Зимой 1942 года в городе Пено Калининской области от рук фашистских оккупантов пали смертью храбрых комсомольцы — Владимир Павлов и Зинаида, фамилия которой осталась неизвестной. Старожилы припоминали лишь, что девушка, рассказывала о том, что жила в нескольких километрах от Москвы в так называемом «городе башмачников». Автор повести отправляется в подмосковный Талдом, чтобы узнать о том, кем была эта отважная девушка, отдавшая свою жизнь ради победы над нацизмом.
1.0 — создание
— Пено, — сказал проводник. — Торопитесь, поезд стоит одну минуту.
Из окна вагона маленький город показался островом, так крепко обняли его огромные голубоватые озера.
Я прыгнул на мягкий, залитый мазутом песок насыпи. И сразу меня обступила пропахшая свежей стружкой тишина.
Город был игрушечный — деревянные тротуары, резные ставни, коньки на крышах… Дул крепкий, пряный ветер с озер.
Я снял комнату в доме у самого озера. Отдыхающих было мало — все ехали дальше, на Селигер.
Ежедневный путь мой на озеро Вселуг лежал через городскую площадь-звезду. Истоптанные, серые лучи-дороги собирал, как в кулак, огромный монумент с двумя башенками традиционных солдатских могил по бокам. Мраморная девушка, прославившая город, была мне хорошо знакома с детства, и не задерживала внимания. Я проходил мимо.
Обычно площадь была пустынная — экскурсантов привозили позже. И не проспи я в одно прекрасное утро, мой отдых благополучно пришел бы к концу, а пыльная площадь-звезда заняла бы в воспоминаниях совсем мало места, так обычна была она для маленького провинциального городка.
Пестрая толпа экскурсантов стояла на моем пути. Их было немного. Пожилые, степенные агрономы и бухгалтеры калининских колхозов, несколько скромных девушек в пестрых платьицах, два заметно подвыпивших парня.
Мужчина с выправкой массовика-затейника, пренебрегая паузами, пересказывал содержание романа Бирюкова «Чайка».
Бухгалтеры слушали с вежливой скукой. Ребята о чем-то таинственно шептались с шофером автобуса, поглядывая на облупленную палатку с надписью «Вино». Девушки подошли поближе и положили к подножию памятника-гиганта охапки васильков, оставив без внимания скромные белые башенки.
Автобус скрылся в клубах пыли. Площадь опустела. Желание рассмотреть поближе маленькие памятники родилось внезапно и было вызвано скорее духом противоречия, чем глубокой заинтересованностью. Они были сделаны из мрамора точно так же, как были сделаны из дерева десятки, сотни, тысячи их братьев, раскиданных на бескрайних просторах от Волги до Эльбы. «Солдатам и офицерам, павшим при освобождении Пено» — было написано на башенке справа, а на левой: «Комсомольцам-разведчикам Володе Павлову и Зине, зверски замученным гитлеровскими захватчиками». Вот и все. Я пошел к выходу. Но что-то мне мешало, что-то на левой башенке было не так.
«Володе Павлову, Зине… А почему без фамилии?
Я вернулся. Так и есть. На памятнике была всего лишь одна фамилия.
Вечером я постучался к хозяйке.
— Заходи, сынок, чайку небось?
— Да нет, спасибо, я хотел вас спросить кое о чем.
— О чем же?
— Вы, Надежда Сергеевна, во время войны здесь были?
— А где же? Здесь, под немцами.
— Что это за памятник у вас на площади?
— А ты разве не знаешь? Лизе нашей Чайкиной…
— Да нет, я не о том, рядом — «Володе Павлову и Зине».
— Володя-то наш, пенский, а вот девушка нездешняя. Не знаю, что и сказать тебе. Мы ее и не знали никто. Даже партизаны. Так и похоронили бесфамильно. А ты зайди к отцу Павлова. Он здесь недалеко живет.
Почти до света я просидел на бревнах. Сидел и курил. Сон не шел. Неужели в Калининской области, в тридцати часах езды от Москвы, мне удастся найти неизвестную героиню? Это было почти невероятно. Ведь через этот сквер на площади ежедневно проходят десятки туристов. Почему же никто до сих пор не обратил внимания на этот обелиск?
В доме остро пахнет высохшими травами. Пучки Иван-чая, чабреца, шалфея разбросаны на подоконниках, развешаны по углам.
— Вот видите, — говорит мне Иван Сергеевич Павлов, — народной медициной увлекаюсь. Время свободное есть. — Пальцы его, почерневшие, узловатые, мнут сухую траву, растирают какой-то желтоватый цветок, осыпают клеенку мелкой, словно махорочной, крошкой.
— Девушку эту, Зину, — Павлов встает, и сразу же горница становится такой тесной, как кабина лифта, — видел я однажды. Не желаете?.. — Иван Сергеевич протягивает мне кисет с крупным, как дробь, самосадом. — Не могу папиросы курить, нет в них вкуса настоящего. Скручиваем по цигарке.
— Коротким было наше знакомство. Видел я ее зимой, в январе сорок второго. Сразу после Нового года. Я вам расскажу, конечно. Только, если старуха придет, о другом говорить будем. Плачет она до сих пор…
Он подходит к окну, долго смотрит на узкую, сжатую заборами улочку. Наконец он поворачивается ко мне.
— Когда немцы пришли, у нас здесь комендатуру сделали. Комендантом Регеля, обер-лейтенанта, поставили. Толстый, рыхлый такой был, с усами. Сметану жрал по утрам. Ему специально трех лучших коров из колхоза привели. Я связным был у партизан. Меня здесь оставили вроде как резидента. Кустарничал потихоньку, сапоги чинил, шил, если материал был, да травами лечил. Регель меня не обижал, звал первым предпринимателем. При комендатуре взвод солдат был. Те воровали, конечно. От безделья и сытой жизни лоснились, что твои коты.
Отряд партизанский у нас был сильный. Но особенно не активизировался. Задание у него было другое, секретное. Володька мой в нем разведчиком был…
Иван Сергеевич замолчал, начал скручивать новую цигарку.
Я отлично понимал его. Чувствовал, что он может рассказать мне немного, почти ничего. В памяти его живет только сын.
— В первый день войны Володька в райком ушел. Потом забежал домой на час, собрал рюкзак и уехал окопы копать. До осени почти мы его не видели, а в сентябре ночью прибежал домой. Худой, грязный. Вымылся, переоделся и ушел на заре. На прощанье сказал только: «Ты, батя, никому не говори, что я здесь, будут спрашивать, скажи, на восток ушел». Потом уж я узнал, что он разведчиком сталь ходил часто через линии фронта. Приводил ко мне ночью каких-то людей. Кто такие сказать не могу, не спрашивал. Помню, пришел один, переночевал. Утром побрился, одеколоном спрыснулся, гляжу, выходит из комнаты в полной немецкой офицерской сбруе. Подмигнул мне, руку пожал и прямо в комендатуру. Я из окна глядел. Идет по улице, спина прямая, мундир как влитой, перчаткой помахивает, ну вылитый фриц. Да… Но ведь вам про Зину надо.
Привел и ее Володя однажды. Зимой сорок второго. Молоденькая, чуть старше Володьки. Веселая, все смеялась. Симпатичная, в общем, девушка. Я ее спросил: «Ты, дочка, здешняя?» «Нет, — говорит, — я из-под Москвы. Наш город от столицы в ста километрах». И название его говорила, только позабыл я. Помню, что смеялась она, мой сапожный инструмент увидев. Все шутила, что город ее издавна башмачниками славен. Так вот пошутили и ушли. Молодые были, дети совсем… Была б моя воля, ни за что от себя не отпустил. Он улыбнулся печально и смущенно, как бы признался в собственной слабости.
Боялся я крепко за своего Володьку. До войны он только десятилетку кончил. В Тимирязевскую академию собирался. Ботанику любил. Вроде как я, травы всякие собирал, гербарии. Поначалу везло ему. Два раза из-под рук у немцев уходил. Однажды взяли их в Осташкове, бросили в сарай. Володька немецкий знал немного, отличником в школе был. Из разговора немцев понял: утром расстреляют. Всю ночь они руками лаз копали — руки все в кровь. Но все же выкопали, ушли.
Второй раз в Ржеве прихватили повели в гестапо. Опять бежал, днем прямо… — Он замолчал, задумался. — И еще раз я Зину видел. Лучше бы и не видеть. Ее и Володьку на санях привезли. Если бы не сказали, что они, не узнал бы. Изрезали всех, ножом глаза выкололи, звезды резали…
Иван Сергеевич встает и отходит к окну. Тишина, только трещит самосад в цигарке…
Дома я достал блокнот и записал все, что удалось узнать о Зине. Оказалось, почти ничего. Кроме Павлова, ее никто не видел в Пено. Правда, был еще один человек. О нем мне тоже говорил Павлов. Его уже нет, он получил полной мерой за все: измену, жестокость, трусость. Остался пожелтевший от времени протокол допроса бывшего начальника вспомогательной полиции Ефрема Тараканова.
«
Следователь. Как они выглядели, в чем были одеты?
Вот и все, что есть у меня.
Но все же я кое-что уже знаю. Я знаю, хотя приблизительно, какая Зина внешне. Знаю, в чем она была одета. И знаю самое главное: есть в ста километрах от Москвы город, который с давних времен славен башмачниками.
Утром я уехал из Пено. Так и не удалось мне на этот раз поудить рыбу в серо-синих холодных озерах.
В Москве я позвонил известному краеведу, специалисту по Подмосковью Овсянникову. Я вкратце рассказал ему историю с памятником и все, что мне известно о Зине…
— Подождите-ка у телефона, — попросил Овсянников.
В трубке что-то шуршало, доносились обрывки разговоров. Время тянулось бесконечно долго.
— Вот что вам я посоветую, — раздался наконец в трубке густой баритон моего собеседника, — под Москвой всего четырнадцать городов, издавна славных башмачниками. Но вы пока остановитесь на трех: Бронницы, Зарайск и Талдом. Они наиболее характерны для этого вида промысла. Желаю удачи, — засмеялся Овсянников.
А мне было не до смеха. Чего проще, казалось в поезде Осташков — Москва, — приеду, позвоню Овсянникову, он назовет город, поеду туда и найду. Но все оказалось сложнее во сто крат.
Поиски Зины начались пасмурным июньским утром на автобусной остановке Серпуховской площади.
В Бронницах я пробыл два дня. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы узнать фамилии и имена всех двадцати двух женщин, призванных в армию с 1941 по 1945 год. Среди них были Клавы, Марии, Ольги, даже попалось такое редкое имя, как Северина, не было только Зинаид.
В Зарайск автобус приходил в час дня. Все учреждения закрывались на обед. У меня был целый час, чтобы разыскать районный архив. Сорок минут я петлял по дощатым тротуарам, наконец на самой окраине города на маленьком покосившемся домике я прочитал полустершуюся вывеску: «Районный архив». На дверях висел здоровый амбарный замок. До начала работы было еще двадцать минут, и я присел на скамейку.
— Вы меня ждете? — раздался у меня за спиной голос.
Я обернулся. Невысокий старичок в старомодном пенсне с черной лентой держал в руке тяжелый ключ с мудреной головкой.
— Если вы работаете в архиве, то вас.
— Вам, видимо, молодой человек, нужна выписка из метрического свидетельства?
— Нет.
— Тогда копия свидетельства о браке?
— Тоже нет.
— Ну тогда вам нужна справка, с какого года наши родители живут в Московской области. Это теперь очень модно. — Старичок подошел к дверям и начал копаться с замком. — Многие берут такие справки. Я понимаю: прописывают стариков, получают большую площадь. Ну что ж, милости прошу.
Я вошел в комнату, в которой с трудом помещался обшарпанный канцелярский стол.
— Вы простите, я не знаю вашего имени-отчества.
— Николай Никитич.
И вот тогда я рассказал ему о Зине.
Узнав о цели моего визита, Николай Никитич разволновался. Шутка ли, впервые он должен был заняться настоящим архивным поиском. Разыскать следы человека, уехавшего из города почти двадцать лет назад.
— Да… Да… Конечно… Я непременно разыщу. Вы не обращайте внимания, что я взволнован. Такая работа предстоит интересная. А то нас, провинциальных архивариусов, не балуют. Ищем старые отчеты, метрики, Бог знает какие мелочи.
Глядя на старика, я понял, что нашел в нем верного и преданного союзника. Мы договорились, что каждый день к вечеру я буду приходить в архив.
Второй и третий вечер был точно таким же, как и первый. Я ничего не спрашивал у Николая Никитича, по его виноватому лицу я понимал, что ничего утешительного нет. Старик искренне огорчался, и я всеми силами старался успокоить добрейшего своего союзника. Правда, я и сам не терял времени даром. Вместе с работниками военкомата я опросил десятки людей, воевавших на Калининском фронте, но и здесь меня ожидали неудачи.
В тот день я только вернулся из колхоза, где гостил у бывшего командира разведроты штаба Калининского фронта. И опять поездка моя была неудачной. Петр Георгиевич Лазарев ничего не знал о Зине. Я сошел с автобуса и пошел к площади в ресторан пообедать. Занятый своими невеселыми мыслями, я не заметил, как чуть не столкнулся с Николаем Никитичем.
— Ну, батенька, я вас по всему городу второй день ищу.
— Нашли, Николай Никитич?..
— Не совсем. В архиве никаких документов нет. Но жена моя подсказала. Дочь соседки нашей, бывшей учительницы Анны Александровны Промысловой, Зина пропала во время войны без вести. Мать ее всегда говорила, что она в тылу у немцев работала.
Такой удачи я даже не ожидал. Оказывается, Зина, моя Зина, жила в Зарайске. Мне хотелось кричать, танцевать, петь, расцеловать этого милого старика.
— Только учтите, Анна Александровна после смерти Зины немного того, — Николай Никитич покрутил пальцем у виска, — так что вы поделикатнее.
— Николай Никитич, дорогой, я понимаю, буду вести себя как ангел. Только скажите, когда пойдем к ней.
— Сегодня вечером в семь.
— В пять, в пять, Николай Никитич.
— Ах, нетерпеливость ваша, в семь, так мы с ней договорились.
Я уж и не знаю, как прожил эти пять часов. Пообедал, не чувствуя вкуса пищи, пошел в кино и, ничего не понимая, глядел, как на экране бывший уголовник по кличке Акула возвращается обратно в лагерь. Потом я полчаса ждал Николая Никитича, и это были самые длинные полчаса в моей жизни. Наконец он пришел. Я даже поначалу не узнал старика.
В темном костюме, старомодном галстуке в горошек, он был необычайно торжествен. Стекла его пенсне сияли, и оглушительно скрипели новые желтые полуботинки. Николай Никитич смущенно и торжественно подошел ко мне и сказал:
— Пойдемте.
И вот мы идем по податливо прогибающимся под ногами деревянным тротуарам. Идем необычайно медленно, как мне кажется.
У калитки дома Промысловых Николай Никитич одернул пиджак, повернулся ко мне.
— Помните наш уговор?
Я молча кивнул.
Мы поднялись на крыльцо, и Николай Никитич повернул ручку смешного бронзового звонка, на котором славянской вязью было написано «Прошу повернуть».
Дверь нам открыла невысокая старушка.
— Здравствуйте, Мария Казимировна. — Николай Никитич снял шляпу. — Анна Александровна дома?
— Дома, дома, проходите.
Николай Никитич еще раз посмотрел на меня, словно говоря: «Помните, о чем я вас просил?» Я кивнул головой.
В большой комнате резко пахло завядшими цветами и какими-то неизвестными мне духами. Свет с улицы с трудом протискивался сквозь темные узорчатые шторы.
Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел высокую женщину, одетую в черное.
— Кто вы такой?
Голос у нее был неприятно резок.
Я начал объяснять цель своего визита.
— Покажите ваши документы.
Я протянул удостоверение. Она взяла его, внимательно прочитала, протянула мне.
— Хорошо. Я вам верю. Я знаю, вы ищете мою дочь. Идите сюда.
Я подошел к большому круглому столу, покрытому стеклом.
Анна Александровна чиркнула спичкой, зажгла свечи, стоявшие в узорчатом медном подсвечнике. На столе под стеклом лежали фотографии. Десять или пятнадцать. Сосчитать я не мог, уж слишком необычна была обстановка. Ребенок, маленькая девочка с огромным бантом, голенастый подросток, наконец, красивая девушка с необыкновенно светлыми волосами.
— Это моя дочь Зина. Когда началась война, она работала В Харькове. Потом пришли немцы. Она осталась там. Вернее, ее оставили работать в подполье. Вот… — Анна Александровна положила передо мной папку, — здесь книги, вырезки из газет и журналов. Не ищите ее фамилию. Ее нет среди подпольщиков. Она, конечно, работала под другим именем. Но я мать, я узнаю свою дочь по поступкам. Так могла поступать только моя Зина. Я сейчас прочитаю вам.
— Анна Александровна, — спросил я как можно мягче, — в каком году и где погибла ваша дочь?
— Погибла? Кто Вам сказал об этом. Она нашлась. Она опять в тылу врага. Вот смотрите.
Анна Александровна положила на стол яркий конверт и фотографию. Несмотря на тусклый свет свечей, я отчетливо различил на конверте почтовый штамп «Квебек». Письмо было из Канады.
Я взял в руки фотографию. Женщина и мужчина на фоне приземистой машины, на заднем плане что-то вроде готического собора. Зина почти не изменилась, только чуть располнела, но лицо осталось таким же молодым и красивым. Я перевернул фотографию. «Милая мама! Я живу хорошо…
Дочитать я не успел. Анна Александровна вырвала у меня фотографию.
— Не смейте, голос ее стал низким, с хрипотцой, — не смейте! Никто не должен знать, где она. Она жива, она опять выполняет задание! — Промыслова почти кричала. Она шагнула ко мне, упала грудью на стол. Подсвечник покатился на пол.
— Верните мне мою дочь! Верните!
В комнату вбежала старушка, остро запахло валерьянкой.
Николай Никитич потащил меня за рукав.
— Вот видите, — сказал он мне на улице, — как плохо-то получилось. Не она?
— Нет, Николай Никитич, явно не она.
— А я, признаться, и не знал, что ее дочь жива. Вы не посмотрели, откуда письмо?
— Из Канады.
— Ай-я-яй! Подумать только. Несчастная Анна Александровна!
Вечером в гостинице я думал о Зине из города Квебека. Кем же была она? Переводчицей, секретаршей в комендатуре, или вышла замуж за немецкого офицера? А может, просто угнали на работу в Германию, а потом страшно было возвращаться домой? Кто знает! А сколько таких же человеческих судеб, искалеченных войной, встречу я на путях моих поисков? Пока что сказать трудно. Но я твердо верил, что если даже мне не удастся найти Зину, то именно сейчас я столкнусь с другой прекрасной человеческой судьбой.
Утром на автобусной остановке я крепко обнял Николая Никитича.
— Я все равно буду искать, найду, напишу вам! — крикнул он вслед тронувшемуся автобусу. В четыре я приехал в Москву, а через час я был на Савеловском вокзале. А через два уже сидел в купе поезда Москва — Ленинград. За три часа пути построил довольно четкий план поиска. Прежде всего горком комсомола, потом военкомат, потом районные архивы, потом… еще десять пунктов.
В Талдомском райкоме комсомола очень внимательно выслушали мою историю. Больше того, мне обещали оказать всяческую помощь, но, к сожалению, никто из молодых ребят не помнил военные годы. Работники военкомата добросовестно несколько дней копались в своем архиве, но никакого упоминания о Зине, погибшей на Калининском направлении зимой 1942 года, так и не нашли. Городские архивы Талдома не располагали нужными мне документами.
Так день за днем проваливался пункт за пунктом казавшийся мне безукоризненным план поисков. Телефонные звонки и беганье по городу стали казаться мне утомительными и никому не нужными. Я перебывал во всех учреждениях, где мне могли помочь, и переговорил с доброй полсотней людей. Это был тупик. Но я не знал тогда, что это был только первый тупик, — и чемодан мой был почти уложен.
Стук в дверь прервал мои сборы.
— Войдите, — сказал я раздраженно.
Вошел немолодой, среднего роста, очень обыкновенный человек.
— Колосов, Иван Иванович. Простите, что помешал — сказал он, протягивая мне руку.
Я сухо пожал его руку и указал на свободный стул. Он сел и сказал:
— Я бывший комиссар Талдомского истребительного батальона. Я знаю почти всех, кто ушел из Талдома на фронт. Расскажите, кого вы разыскиваете?
Мы сидим в номере на проваленном гостиничном диване, и я рассказываю Ивану Ивановичу о своих поисках. Колосов молчит, и я никак не могу понять его отношение к услышанному.
— Ну вот и все, собственно, — говорю я.
— Погодите-ка. — Колосов поднимается, застегивает рубашку. — Пошли.
— Куда?
— Узнаете.
Мы молча идем через пыльную площадь с красными старин ными лабазами, вздрагивающими грустными лошадьми и суетливыми воробьиными компаниями. Мы идем и молчим. И наконец, останавливаемся у зеленого штакетника больницы.
— Подождите меня немного.
Колосов ушел и скоро вновь вернулся, но не один — с ним шла высокая женщина в белом халате.
— Комолова, Клавдия Ивановна, — улыбнувшись, сказала она.
Клавдия Ивановна сидит напротив меня, я вижу, с каким напряженным вниманием она слушает мой сбивчивый рассказ. Она волнуется, я понимаю, что мои слова вновь возвращают ее туда, в 41-й. Я понимаю это, и тоже волнуюсь, и вдруг слышу ее тихий голос. Медленно и нарочито спокойно она говорит:
— Ее звали Зина Галицына. Зинаида Васильевна Галицына. Она была моя самая близкая подруга. Я расскажу вам все, что знаю, приходите вечером ко мне домой. А сейчас простите, мне надо идти.
Она протягивает мне руку и медленно уходит.
Итак, Зина не была больше просто Зиной. Она была Зинаидой Васильевной Галицыной. У нее было детское круглое лицо с круглыми детскими глазами, круглый подбородок, и я знал, что, когда она улыбалась, на левой ее щеке вдруг возникала смешливая ямочка, а от глаз разбегались веселые лучики, а сами глаза из круглых и детских вдруг становились по-женски лукавыми и теплыми.
Я послал фотографию Зины в Пено и четыре дня каждое утро ходил на почту, четыре ночи не мог спать спокойно. Наконец, когда я уже был уверен, что Павлов не отвечает, чтобы не огорчить меня, я получил телеграмму, где было всего лишь одно слово: «Она».
Время поступков
Стол. Облупленный канцелярский стол. За ним человек. Глаза, красные от бессонницы, — погасшая папироса в углу рта, гимнастерка с синими петлицами, на рукаве нашивка, золотой меч. — Фамилия?
— Галицына.
— Имя.
— Зинаида.
— Отчество?
— Васильевна.
— Партийность?
— Комсомолка.
— Образование?
— Среднее.
— Специальность?
— Медсестра.
— Поздравляю, товарищ Галицына, с этой минуты вы боец Талдомского истребительного батальона. Пройдите получите форму.
Так вошла в ее жизнь война.
Надев военную форму, она шагнула из одной жизни в другую, из детства в военную юность. Ей были отпущены сутки на повзросление, сутки с 22 по 23 июня. Успела ли она повзрослеть? Была ли в ее характере та твердость и в то же время упругость, что после сильного сжатия вновь позволяет распрямиться душе?
«Зина Галицына, — говорили мне знавшие, a их вдруг нашлось очень много, — мы знали ее (дружили), встречались (учили), учились вместе…» И дальше шли слова, которые говорят обычно о человеке, желая сказать хорошо, обыкновенные слова.
Я их почти не слушал. Я и сам мог представить ее жизнь, жизнь девчонки восемнадцати лет, в маленьком русском городке, комсомолки, отличницы, общественницы… Но странное дело одинаковыми были не только слова, одинаковым становилось выражение лиц и глаз у всех этих разных и уже пожилых людей. Таким бывает оно при воспоминании юности — особенно ярких и солнечных дней ее. Ясный, не только хороший человек. Иначе все кончилось бы просто словами… «Ей все легко давалось, — говорила учительница. «Она никогда не унывала. И все ей было нипочем. От своего не отступала, — говорили подруги. «Была чрезвычайно собрана и серьезна. Я бы сказал даже, талантлива. Очень обаятельна», — преподаватель хирургии на курсах медсестер, главный врач больницы доктор Алмазов.
«Могла зубрить дни и ночи напролет, а потом танцевать до упаду, — опять подруги. «Ласковая, легкая», — так говорила мать…
Я наконец понял, почему светлели лица. Люди вспоминали человека яркого, бурно жившего скрытой жизнью души, готового к поступкам незаурядным и не совершившего их только потому, что еще не пришло время. Было ей свойственно веселое упорство, редкое и благодатное сочетание качеств, данное немногим. Оно проявлялось во всем. Оно помогло ей при вынужденном повзрослении и потом, когда пришло время поступков.
Солдатский день как вещмешок, в нем нет ничего лишнего. Утром над казармой батальона кричала труба. Она извещала о начале нового дня. Она же и заканчивала его. Теперь весь день был поделен на клеточки, словно дневник. Часы укладывались плотно, как патроны в обойму.
Гремят по булыжной площадке тяжелые сапоги — гых-гых-гых!
Крепко рубили строевой шаг истребители. Кадровые сержанты, командиры отделений спуску не давали. Ежедневно по три, по четыре часа сколачивали батальон. Сначала Зина никак не могла понять, зачем во время войны нужны маршировка, повороты, приветствие старших. Только через неделю она обратила внимание, как изменились ее товарищи по службе. Куда только девалась штатская мешковатость! Движения стали четкими, упругими, уверенными.
— На выпаде остаться! Коли!
Голос у сержанта Ткачука звонкий, с переливами. Команду растягивает, а потом заканчивает резко, словно стреляет.
Ох и нелегкое дело штыковой бой! Особенно это упражнение попробуй постоять несколько минут, вытянув в руках тяжелую трехлинейку.
Но сержант Ткачук все понимает. Идет мимо строя, поглядывает внимательно. Дрожат винтовки в слабых девичьих руках.
— К но-ге!
Откуда может быть у девчонок настоящий штыковой удар?
— Вы, главное, стрелять учитесь как следует, чтобы все пули в десятку! Ясно, девушки?
— Ясно, товарищ сержант!
А сержант молодой совсем, розовощекий. Хмурится для солидности. А сам нет-нет да стрельнет глазами по строю. Хороши девчата. Вздохнет сержант. Что делать, война…
Тяжела наука солдатская. Строевая, ружейные приемы, стрелковый тренаж.
— Взвод! Лежа, три… Заря-жай! Раз, два, три!
Вгоняешь в винтовку три учебных патрона, подводишь прицел под обрез мишени. Рядом пристраивается сержант с артоскопом.
Наконец настал день, когда вместо учебных вогнала Зина в приемник пять боевых патронов.
— Огонь!
«Теперь спуск плавно…» Бух! Ударило в плечо, кисло запахло горелым порохом. Теперь плотнее приклад — еще четыре патрона: раз-раз-раз-раз. Лязгнул затвор, выбросил на траву последнюю дымящуюся гильзу.
— Боец Галицына стрельбу окончила!
— Осмотрите мишени!
«Неужели промазала?»
Сержант Ткачук несет ее мишень, несет прямо к комбату капитану Романову. Капитан подходит к Зине:
— Молодец, Галицына. Все пять в десятке.
На ветру щелкает знамя. На площади застыл батальон. Комиссар батальона Колосов читает слова военной присяги:
— «Я сын трудового народа….
А по площади катится отрывистым и сильным вздохом:
— «Я сын трудового народа…
Слова присяги повторяют дома, улицы, стены, их несет ветер над притихшим городом.
— …Я обязуюсь по первому зову рабоче-крестьянского правительства выступить на защиту Союза Советских Социалистических Республик от всяких опасностей и покушений со стороны всех его врагов и в борьбе за Союз Советских Социалистических Республик. За дело социализма и братства народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни…»
Суровой была эта первая военная осень. В Талдоме ввели военное положение, продукты начали отпускать по карточкам, в городе появились первые раненые. Часто в небе ревели самолеты — немцы шли бомбить Москву.
Однажды у почты Зину окликнул молодой капитан:
— Товарищ боец, где бы здесь пообедать?
— Минуточку, товарищ капитан, я вас сейчас провожу в нашу столовую.
Зина с почтительным любопытством рассматривала своего спутника. Высокий, светлоглазый, на лице свежий, багровый шрам. Совсем молодой, а уже капитан и орден.
— А вот и наша столовая, — сказала она.
— Спасибо, девушка, — капитан улыбнулся.
Она не успела отойти и пяти шагов, как из-за угла выскочил комбат Романов и трое ребят из райотдела НКВД.
— Галицына, — запыхаясь от бега, спросил комбат, — не видела здесь капитана со шрамом?
— Так точно. Видела, он в столовой сейчас.
— В столовой… — Комбат рванул из кобуры ТТ. — Пошли.
Четверо бросились к двери продпункта. Зина не успела опомниться, как из двери вышел капитан без фуражки, с оборванным наплечным ремнем портупеи, с поднятыми руками.
Один из чекистов подталкивал его в спину стволом нагана.
Проходя мимо Зины, капитан криво усмехнулся.
— Ой, товарищ капитан, — подбежала к Романову Зина, — у него же орден…
— Орден, — один из чекистов потрогал затекающий синяком глаз, — орден… Диверсант он, троих наших ухлопал.
Тогда Зина не знала еще, что видела она этого человека не в последний раз.
Его втолкнули в узкую обитую досками камеру. В углу стоял широкий топчан, в зарешеченное окошко с козырьком виден кусочек неба, серого и тоскливого.
Все. Взяли чекисты. Он устало опустился на жесткий топчан. Видимо, к вечеру начнут допрос или сразу отправят в Москву. Черт же его о дернул связаться с этим Рыжовым…
Сначала все шло хорошо. Их самолет прорвался незаметно. Вспыхнула яркая лампочка в кабине. Он встал, пожал руку штурману и прыгнул в клубящуюся облаками темноту. Приземлился он тоже удачно, спрятал парашют, добрался к утру до станции. В вагоне электрички закурил «Казбек» и блаженно вытянул ноги. Задание было не особенно сложным. По указанным паролям связаться с агентурой и организовать диверсионные группы. Их цель указывать ракетами самолетам цель, сеять панику среди москвичей, устраивать и провоцировать погромы и грабежи.
Вот и Мало-Кондратьевский переулок. Дощатые домишки, зеленая палатка «Утильсырья». А вот и вывеска «Часовая мастерская». Он толкнул дверь, звякнул колокольчик. За стеклом с надписью: «Ремонт часов всех систем» сидел рыжеватый человек лет пятидесяти, его могучие плечи еле помещались в узкой клетушке.
Он снял с руки часы, положил на стол.
— Редкая машина, а где покупали? — произнес часовщик начало пароля.
— Мне они достались неделю назад, по наследству.
— Неужели ваш батюшка умер?
— Нет, жив. Велел кланяться.
Пароль был правильным.
Немного позже они сидели в квартире часовщика, фамилия его была Рыжов. Хозяин щедро угощал высокого гостя.
А потом во время бомбежек вспыхивали в небе ракеты, бывшие уголовники, шпана грабили винные магазины, шептались по углам обыватели о скорой гибели Советов.
Он выполнил задание, пора было уходить. Литер и документы на поезд к фронту должен был дать Рыжов.
В переулке умирала рыжая осень. Ветер таскал листья по булыжной мостовой. Необыкновенное чувство покоя охватило все его существо. Еще один день, а потом на лесном маяке он дождется своих. Он закурил, оглянулся по сторонам и шагнул к дверям мастерской. И внезапно почувствовал, что за ним следят.
Он резко повернулся и увидел, как из-за угла вышел человек в синем плаще.
Есть целая система, как сбить «хвост». Для этого годятся трамваи, метро, проходные дворы. Но на этот раз чекист словно прилип к нему.
Он вошел в темный, пахнущий кошками подъезд старенького домика недалеко от Савеловского вокзала. Стал, прижавшись к стене, вытащил из кармана плотный каучуковый кастет.
Сквозь двери на грязный пол падал перекрещенный рамами солнечный свет. Внезапно его полузакрыла тень. Человек в синем плаще осторожно шагнул в подъезд. Удар. Все кончено.
И опять он сидел в вагоне пригородного поезда, и постепенно к нему возвращалась уверенность.
У Яхромы он вышел в тамбур, сунул руку в карман галифе за папиросами. Сзади кто-то крепко сжал его локти, начал выкручивать руку. Он упал, резко, как учили на занятиях по самбо, бросил нападавшего через себя в открытую дверь. Он только услышал короткий вопль, смотреть времени не было. Дверь тамбура распахнулась, на площадку выскочили люди в форме.
Он выстрелил первым — промахнуться было невозможно, три раза, и прыгнул на землю, стремительно летящую навстречу.
Его подбросило, перевернуло, что-то больно ударило по лицу, и он потерял сознание.
Очнулся он от холода, все тело болело, на лице запеклась кровь. Приютила его сердобольная солдатка. Умыла, обстирала, погладила гимнастерку и галифе. Через два дня он окончательно пришел в себя. Правда, все лицо пересекал глубокий свежий шрам, но ничего, легче будет выдавать себя за раненого.
И вдруг арест.
А между тем в доме творилось что-то странное. По коридорам бегали люди, он смог разобрать отдельные выкрики:
«Десант, вот почему всполошились чекисты! Скоро они уйдут все. Точно уйдут, должны уйти. Караулить оставят одного или двух».
Он точно знал, что в Талдоме нет никаких воинских частей. Райотдел НКВД вместе с милицией — человек сорок и истребительный батальон. Все. Он сразу стал спокойным. Теперь, когда появилась конкретная возможность спастись, внутри него словно сработала какая-то автоматическая система: вся воля, ум, нервы были сконцентрированы на одной мысли — бежать!
Его вели через двор. Забор, проволока, уборная в углу. Потом дежурная часть. Тогда там было человек десять. Сейчас наверняка остался один. И еще один, который охраняет его. Значит, нужно попасть во двор. Он застучал в дверь. Послышались шаги, звякнула задвижка. На пороге, сжимая в руке наган, стоял молодой парень с одним кубиком в петлицах.
— Оправиться, что ли?
— Да.
Он оценивающе взглянул на своего будущего противника — крепок, но ничего.
— Пошел, младший сержант отступил в сторону и поднял наган.
Он шагнул в коридор.
— Направо.
Вот и дежурная часть. За столом милиционер с телефонной трубкой, словно прилипшей к уху.
— Рогачево! Рогачево! Милицию мне! Рогачево же, твою мать!
Вот и дверь во двор. Там, должно быть, крыльцо — пять ступенек.
— Иди, — конвоир подтолкнул курком, — только смотри без фокусов.
Он толкнул дверь и зажмурился. Ночь была густая и темная. Он слышал, как захлопнулась дверь и сразу же по ступенькам скользнул тонкий луч фонаря. Придерживая шаг, он споткнулся и сразу же почувствовал, как ствол нагана уперся в спину. И тогда он бросил тело резко вниз, под ноги конвоиру, поймав своими пальцами его невидимую руку.
Наган стукнулся о ступеньки, отлетел в сторону фонарик и погас. Они катались по земле, ломая друг друга, пытаясь дотянуться до горла. Наконец ему удалось перехватить у локтя руку конвоира, и он начал заламывать ее. Руки сержанта разжались, он, слабо охнув, завалился на бок. Тогда он резко рванул его руку к голове и услышал треск ломаемой ключицы.
Он встал, пошатываясь, снял с конвоира пояс с кобурой, пошарил около крыльца, ища наган. Потом тяжело побежал в темноту, к углу забора. Подтянувшись на руках, не обращая внимания на проволоку, рвущую тело, перевалил через забор и упал на траву. Вставать не хотелось, но все же он заставил себя подняться и побежал туда, где по его подсчетам должно было быть полотно железной дороги.
«Батальон! Боевая тревога!» Голоса дневальных разрывали хрупкую паутину снов, выбрасывали бойцов из постелей. Зина, на ходу застегивая гимнастерку, бежала к ружпарку. Тревоги были не в новинку, командир батальона Романов устраивал их несколько раз в неделю. Обычно он с секундомером в руке стоял на плацу возле казармы. Потом были марш-броски, тактические занятия, утомительные и однообразные.
— «Как не вовремя сегодня», — подумала Зина. Она очень хотела спать, вчера ее взвод был в патруле.
Но что делать? Такова солдатская жизнь: винтовку в руку, подсумки с патронами на пояс — и вниз, на плац.
— Товарищи бойцы, — голос комбата был необычайно взволнован. — В лесу за Дубной высадился вражеский десант, наша задача уничтожить диверсантов. Командиры взводов, получите боевое задание.
«Вот оно, первое настоящее дело… Заныло сердце. «Неужели трушу?» — подумала Зина. Она сильнее сжала винтовку.
Один за другим взводы разошлись по маршрутам. Зина попала в группу из пяти бойцов, командовал ею комиссар Колосов.
Они шли гуськом, ломая сапогами тонкий слюдяной ледок в колеях дороги. В группе было три девушки, что очень беспокоило комиссара: кто его знает, как поведут они себя при встрече с врагом? Так вроде девчата боевые, стреляют хорошо, особенно Галицына, но одно дело тир, а другое — бой. Это Иван Иванович знал по собственному опыту еще с финской. Но делать нечего, других бойцов у него нет.
К рассвету добрались до Дубны. Вода в реке была черной, недоброй. Лес встретил их настороженной тишиной и запахом прелых листьев. Первые лучи по-осеннему неяркого солнца разогнали туман. Но он не хотел уходить и, медленно цепляясь за кусты, уползал на дно глубоких оврагов.
Маленький отряд уходил все дальше и дальше в лес. Бойцы шли осторожно, прислушивались. Тишина.
К вечеру погода испортилась. Колючий, мелкий дождь тоскливо застучал по деревьям. Бойцы устали, всем очень хотелось есть.
Колосов расстегнул планшет, взглянул на карту. Зашли далеко.
— Вот что, ребята, — повернулся комиссар к двум бойцам. — Вы идите по гребню оврага, а я с девчатами здесь на вырубке посмотрю, тут кустарник густой, самое место. Встретимся у карьера, он в полутора километрах.
Комиссар подождал, пока утихнут шаги бойцов, и скомандовал:
— Пошли, девчата.
Прошло еще полчаса. Колосов решил пройти еще километра два и поворачивать домой. Видно, на их участке парашютистов не было. Внезапно в овраге гулко хлопнул винтовочный выстрел, потом второй, третий. Зачастили автоматные очереди.
— Галицына, бегом туда, — приказал Колосов. — А я с девчатами в обход вдоль опушки. — Царапая пальцами крышку кобуры, он выдернул наган.
Зина бежала, не разбирая дороги. Тугие холодные ветви кустарника больно били по лицу. Лес поредел, стало заметно светлее. Вдруг Зина увидела, что метрах в пятнадцати по склону оврага поднимается человек в пятнистом комбинезоне. Парашютист изредка оглядывался вниз, туда, откуда еще слышались выстрелы. Он спешил к лесу. Там его надежно укроет темнота. Ему нужно было только перебежать поляну. Немец был высокий, бежал большими скачками, складывая ноги как циркуль.
Зина с колена ударила по нему из винтовки. Парашютист упал. И сразу же на другой стороне поляны ударил автомат. Пули срезали ветки кустарника, хлестнули по деревьям. Она отползла в сторону, как учили на занятиях по тактике, и опять выстрелила. Немец вскочил, и побежал, и, пробежав шага три, опять упал, и опять автоматная очередь. Куски коры больно хлестнули по лицу, тяжелые автоматные пули застучали по дереву. До леса несколько метров!
«Уйдет», — подумала Зина И повела стволом винтовки.
Пот заливал глаза, мушка прыгала, но вдруг весь прицел заслонил темный силуэт человека. Тогда Зина, как на стрельбище, придерживая дыхание, спустила курок.
Немец остановился на секунду, казалось, ударился грудью о невидимую проволоку. Потом шагнул вперед и начал медленно заваливаться на бок. Тогда она выстрелила еще раз.
Зина видела, как он вздрогнул, потянулся и застыл, только пальцы несколько секунд царапали землю. Она перезарядила винтовку и осторожно подошла к убитому. Лица она не видела, только волосы светлые, пшеничные, от крови ставшие как сосульки. У нее заныло в животе, к горлу подкатила сладкая тошнота. Захотелось бросить винтовку и бежать сквозь кусты от этого страшного места. От недавнего возбуждения не осталось и следа. Ноги ватные, непослушные руки и тошнота.
Она опустилась на пенек, уронила винтовку. Неужели это она, Зина, только что убила человека? Она уже забыла слово «враг», «фашист». Перед глазами только слипшиеся от крови светлые волосы.
За спиной затрещали кусты. На поляну выскочил один из бойцов.
— Готов? Молодец, девка! Что ты? Жалко, что ли? Здесь жалеть нечего: или ты его, или он тебя. Это с непривычки. Пройдет! Я, когда в тридцатом на границе первого хлопнул, не делю жрать не мог. Пройдет, Зина. Война ведь.
Он наклонился над убитым, обшарил карманы, снял планшет, пояс с пистолетом.
— Пошли, Зина, домой пора, а от голода живот сводит.
Зина изумленно смотрела на этого уже немолодого человека. Ведь только что был бой. Трудный, очень трудный. Только что он смотрел в глаза смерти. И надо же: думает об обеде.
Утром следующего дня батальон вновь выстроился на плацу.
— Товарищи, — комбат подошел почти вплотную к строю, — мы выполнили свою задачу. Вражеский десант уничтожен. Бойцы батальона вели себя мужественно. От лица командования объявляю благодарность.
— Служим Советскому Союзу!
— Боец Галицына, выйти из строя.
Зина отпечатала три шага и повернулась лицом к батальону.
Романов и Колосов подошли к ней.
— Боец Галицына, за проявленную храбрость командование награждает тебя вот этим трофейным пистолетом. — К Зине подошел Колосов и протянул ей маленький «вальтер» в лакированной кобуре.
Шли дни, похожие друг на друга, как винтовочные патроны.
Караулы у складов и на станции, проверка документов, патрулирование. А фронт все ближе и ближе подходил к Москве. Все больше и больше раненых привозили в Талдом. Под госпитали заняли клуб, школы, местную больницу. Город опустел, остались одни женщины. И сводки с каждым днем все хуже и хуже.
Шли дни. Горькие, трудные. Дни первого года войны.
Зина только что сменилась с поста. Отогревалась у печки в караульном помещении. Можно поспать целых два часа. Лечь на жесткий топчан, укрыться шинелью и спать целых два часа.
— Галицына, — вошел начальник караула, — срочно в райком партии к первому секретарю.
— Меня, к Михайлову?
— Тебя, тебя. Давай бегом!
В кабинете первого секретаря сидел светловолосый старший политрук.
— Товарищ Галицына? — поднялся он навстречу Зине. — Садитесь, пожалуйста.
Зина осторожно присела на краешек стула.
— Вас, кажется, Зиной зовут?
— Да.
— А меня Сергей Иванович, Сергей Иванович Емельянов. Да что это вы на краешек уселись? Вы поудобнее располагайтесь, шинель снимите. Давайте я вам помогу. Вот и хорошо. Значит, вам девятнадцать лет?
— В августе исполнилось.
— Мне тут о вас говорили много хорошего. Смелая девушка. Не страшно было в лесу-то тогда?
Зина никак не могла понять, что хочет от нее старший политрук. А вдруг он проверяющий из Москвы: говорили же, что скоро всех девушек из батальона заберут в тыловые госпитали.
— Если вы меня из батальона хотите забрать, товарищ старший политрук, то я не согласна. Я на фронт просилась, не пустили, а в госпиталь не поеду.
— Ну зачем же так, я вас в госпиталь не приглашаю. Вы мне о себе расскажите, только подробнее.
— А что говорить? Говорить-то нечего. Училась, пионервожатой была, купалась в Дубне, книжки читала. Потом война.
Емельянов слушал ее внимательно, только иногда задавал самые неожиданные вопросы: «Умеете ли вы ездить на велосипеде, управлять машиной? Занимались ли спортом? Кто любимый писатель?»
Постепенно скованность первых минут пропала.
Зина свободно, даже весело отвечала на вопросы своего собеседника.
— То, о чем я хочу поговорить с вами, Зина, должно быть тайной даже для ваших родителей. Комсомол хочет доверить вам очень важную и не менее опасную работу. Работу в тылу…
— В госпиталь, товарищ…
— Не перебивайте, в тылу врага. Подумайте, вы можете отказаться, мы берем только добровольцев.
Емельянов замолчал, достал папиросу. Молчала и Зина.
Работать в тылу! Значит, партизанкой! Сразу же вспомнились выпуски «Боевых киносборников».
— Я согласна.
— Вы хорошо подумали?
— Да.
— Помните, что для всех вы уезжаете в Ташкент, работать в госпитале.
— Хорошо.
— Сбор завтра в семь утра у райкома.
А город был таким же маленьким и грустным, словно ссутулившимся под осенним дождем. И небо было таким же. Серым было небо и по-осеннему неуютным. Все оставалось на местах, только в этот день резко менялась ее жизнь. Прошлое оставалось на этих улицах, залитых дождем, а будущее… Но об этом она не знала.
Рано утром выехала из Талдома старенькая полуторка. В кузове, тесно прижавшись друг к другу, накрывшись брезентом, сидели Зина Галицына, Клава Тишина, Тоня Большакова и Клава Комолова.
— Прощай, Талдом, прощайте, знакомые с детства улицы, прощай, Дубна. Свидимся ли когда-нибудь?
Старенький грузовик увозил их на запад.
«Ночь», которая не наступила
Так мы и уехали. — Клавдия Ивановна наливает стакан воды.
— А дальше что?
Но дальше она не знает. Их привезли в Москву и направили в разные части. Емельянов забрал с собой Зину на Калининский фронт. Клавдия Ивановна попала туда через неделю после смерти Зины. Потом ее ранило, и она уехала в Талдом. Ничего она не знала и о Емельянове.
Я не стал расспрашивать Клавдию Ивановну о заданиях, которые выполняла Зина. Она о них наверняка не знала. Прочитать о Зининых делах можно было лишь в документах с грифом «секретно», рассказать о них мог лишь один человек — Емельянов. Без Емельянова поиск был мертв. Не было главного- деталей. Даже если бы мне посчастливилось найти документы разведотдела Калининского фронта, они ничего не рассказали бы. Мне, непосвященному человеку, невозможно разобраться в закодированных сводках и полузашифрованных донесениях.
Емельянов был необходим. Только он сумел бы досказать конец этой повести, дорисовать портрет Зины Галициной.
Я знал его фамилию, имя, отчество, знал звание старший политрук. Оставалось только одно — писать письмо в управление кадров Главного политуправления Советской Армии.
Ответ пришел неожиданно быстро. С поистине военной лаконичностью мне сообщили, что бывший старший политрук Емельянов в кадрах Главуправления не числится, нет его и в списках погибших. На письме стояла фамилия сотрудника управления кадров, наводившего справку. Я разыскал его по телефону. Меня очень внимательно выслушали.
— История действительно необычная. — Мой собеседник помолчал с минуту. — Не отчаивайтесь. Помните, в 1943 году был ликвидирован институт военных комиссаров? Мне думается, что Емельянов из старших политруков переаттестован в капитаны. Я вам советую обратиться к начальнику военно-научного управления Министерства обороны генералу Платонову. Он вам непременно поможет.
Через несколько дней меня принял генерал Платонов. Он с большим интересом отнесся к моим поискам.
— Вам нужно поработать в нашем архиве. Одному вам будет трудно. Я вам дам в помощь опытного сотрудника — полковника Лесняка.
Несколько дней мы вместе с полковником проработали в архиве в Подольске. Документов удалось найти немного. Они, собственно, еще раз подтвердили то, о чем я уже знал. Да, Зинаида Галицына была разведчицей. Да, она выполняла задание командования. Все. Ничего больше. У меня был скелет. Сухой скелет из фактов. Обрасти мясом деталей ему мог помочь только один человек на земле — Емельянов.
И снова запросы, запросы, телефонные звонки.
Однажды утром мне позвонил полковник Лесняк.
— Не разбудил? Пляшите.
— А что случилось?
— Я же говорю: пляшите. Нашлась пропажа.
— Емельянов?
— Он самый.
Новость была ошеломляющей, и Лесняку дважды пришлось повторить, что Емельянов теперь подполковник, служит в городе Скопине, райвоенкомом. Главное, он предупрежден и ждет меня.
Через час я был на вокзале.
…К оконному стеклу прилип лист. Он медленно съезжает, сопротивляясь тугим потокам воды. На улице хулиганит дождь. Он победно трубит в водосточные трубы, хозяином шагает по крышам, пляшет на подоконниках.
— Вот видите, погода-то какая. Приехали вы неудачно. Была у меня думка свезти вас на рыбалку. Интересуетесь? Я так и думал.
Сергей Иванович подходит к окну.
— Не та погода. Не та.
Он возвращается к столу, садится. Стыдливо запахивает на груди полосатую пижаму с оторванной пуговицей.
— Заболел я. Всю войну не болел, а сейчас нате вам.
У него доброе, распаренное после чая лицо. Светлые глаза, нос, о котором привыкли говорить-типично русский. И весь он большой, добрый, семейный. Уютный слишком.
— Вот ты мне карточку памятника показал. Странно мне, что на нем фамилии Зининой нет. Ведь я же говорил о ней в Пено. Похоронку матери ее Степаниде Степановне писал. Да ты пей чай. Жена придет, мы уж тогда покрепче чего сообразим. Емельянов наливает мне чай. Руки у него большие, с крепкими ногтями. Хваткие руки.
— Я, надо сказать, Зину приметил сразу. Как только документы в Талдоме смотреть начал. Приехал я туда девушек отбирать для работы в разведке. Мне и рассказал комиссар батальона про бой с диверсантами, как Зина одного ухлопала. На первый взгляд кажется — ничего особенного, ну, убила парашютиста. Но давайте поглубже копнем. Это для нас, бывалых солдат, ничего. А тут девушка, первый бой. Да с кем еще… а у нее винтовка-трехлинейка, от которой руки у мужиков-то отваливались. Здесь главное, что она победила страх, сумела драться как нужно. Случись это годом позже, она за такое дело наверняка медаль бы получила.
Вообще она мне понравилась, веселая, искренняя, душевно чистая девушка. Попала она на Калининский фронт в мою группу. Подучили ее немного. Познакомили с трофейным оружием, с минами, а главное — с опознавательными знаками немецких частей да со знаками различия личного состава… Дело трудное, любили немцы цацки всякие. Но память у Зины на удивление была. Схватывала все на лету.
Любили ее у нас. Знаете, на фронте всякие люди бывают. Трудновато девушкам приходилось. Но Зина одного так отшила, водой отливали — угодила ручкой «вальтера» прямо в переносицу. С тех пор никто. Ни-ни.
Жили мы неважно. В сараях, в домах разрушенных. А Зина все уют наводила. Хозяйственная была. Скажешь ей: «Ну зачем ты, Галицына, ведь уйдем завтра. А она смеется, ничего, мол, хоть час, да в чистоте…
В прихожей по провинциальному долго звонит телефон.
— Извини, я сейчас.
Через минуту он вернулся.
— Бумаги на подпись принести должны. Поговорить не дают. Подожди, пойду переоденусь.
Он входит в комнату минут через пять. И я с трудом узнаю его. Нет больше доброго, уютного человека, любящего подсечь язя, выпить рюмку под душистую уху. В комнате стоит высокий, подтянутый офицер с цепким взглядом и властными складками у рта.
В комнате стоит не скопинский райвоенком — стоит старший политрук Емельянов, командир разведгруппы Калининского фронта.
Я еще нахожусь под впечатлением этой перемены, а он снова продолжает свой рассказ, только в глазах еще не угасли искорки скрываемого смеха — доволен впечатлением, которое произвел.
— Что ж, слушай дальше. Я с Зиной на первое задание ходил. Оно несложным было, будничным. Ушли впятером вместе с радистом в тыл. Девушки наши и ребята по деревням разошлись, по дорогам. По опознавательным знакам определяли, что за части к линии фронта идут. Вечером пробирались на базу и сдавали сведения. Мы их по рации передавали, риска никакого эфир забит сигналами полевых авиационных танковых раций. Удачно все прошло. А на обратном пути на полевую жандармерию напоролись. Уходили от них лесом. Крепко досталось.
В лесу деревья снарядами повалены, тропинок нет, снегу по колено. Бежали бегом, выбились из сил, а жандармы уже на пятки наступают. Я решил остаться, прикрыть группу, a Зина со мной. Залегли с автоматами на завал, ждем. Смотрим, показались первые человека три. Идут осторожно, «шмайсеры» наизготовку. Ударили мы по ним длинными очередями. Уложили всех. Но тут остальные подоспели. У них ручной пулемет был. Начали мы с Зиной потихоньку отходить. Сначала она, я ее огнем прикрываю; потом я. В этом бою понял я, что не ошибся в выборе. Мужественная она была девушка, настоящий разведчик.
До сих пор помню: стоит она у дерева на коленях, автомат на сук положила и бьет короткими очередями. Вокруг пули шипят в снегу, а ей весело…
Так мы километра полтора отходили, а там встретили нашу группу прикрытия… Мне предстояло слушать Емельянова еще несколько долгих вечеров. Он рассказывал неторопливо, обстоятельно, с профессиональной любовью к деталям.
Именно его обстоятельность и точность, цепкая память разведчика позволили мне составить довольно ясную обстановку недолгой фронтовой жизни Зины Галицыной. Представить себе ее друзей и врагов.
Полковник не знал его имени, он даже никогда не видел его в лицо. Ему был известен только его псевдоним — Борис, позывные и пароль для связи. Возможно, под этим безликим именем работал его товарищ по академии, а может быть, совсем молодой офицер из новеньких. Но кем бы он ни и был, он был его коллегой-разведчиком, а полковник и сам не всегда сидел в штабе, работал нелегально и под «крышей». Но тогда не было войны, хотя в той же Испании риск был не меньше.
Семь дней радисты разведотдела выскребали эфир. Борис молчал, он не выходил на связь ни в контрольное, ни в положенное время. Всю эту неделю Баранов спал урывками, сам ходил к радистам, слушал эфир. Только на десятый день капитан Симонов, разведчик из партизанского отряда, передал, что радист погиб и Борису срочно нужна связь.
Шли дни, трое связных ушли за линию фронта. Ушли — и пропали. А штаб торопил, готовилось наступление, нужны были сведения. А Борис молчал. У него не было связи. Значит, где-то разорвалась на первый взгляд хорошо налаженная цепочка. Нужно было восстановить пропавшее звено. В тыл должен идти четвертый. И нужно организовать все так, чтобы он непременно дошел. Нельзя упускать главное — фактор времени.
Связного, нельзя пускать одного. Если где-то провалена явка, его надо страховать, чтобы точно определить выпавшее звено. А для этого необходим опытный и мужественный человек.
Ночью Емельянова вызвал начальник разведотдела 32-й армии.
— Садитесь, старший политрук. Можно курить.
Емельянов знал полковника — чем любезнее он встречал, тем труднее было задание. — Прежде всего я хотел бы спросить вас, есть ли в вашей группе человек, способный выполнить очень серьезное задание. Я спрашиваю это потому, что нужна женщина, обязательно женщина. Она меньше внимания привлекает. Понимаете?
— Так точно, товарищ полковник, понимаю. Найдем такого человека.
— Дело очень сложное, товарищ Емельянов. В районе Осташкова появилась команда некоего гауптштурмфюрера Рауха. Задание этой команды неизвестно. Держится в большом секрете, Раух прибыл прямо из Берлина. Известно только, что в СД его считают одним из лучших контрразведчиков. Видимо, готовится серьезная операция. Командованию необходимо знать каждый шаг этого Рауха. Вчера из партизанского отряда Зуева передали, что связи у Бориса нет. Радист погиб. Молчат и те люди, которых мы послали недавно. Причины пока неизвестны. Наш человек должен перейти линию фронта, в деревне Мезиново на явке встретиться с представителем отряда Зуева. Там на месте он и получит инструкцию. Суть задания — быть связной у Бориса. Кого вы думаете послать?
— У меня есть один человек, но…
— Если «но», то не годится.
— Не в этом дело. Решительная, смелая девушка…
— Кто же?
— Галицына.
— Зина, из Талдома?
— Так точно.
— Слишком молода. А если другую?
— Надо подумать.
— Это и плохо, что надо думать. Вот о Галицыной вы сразу мне сказали, Сергей Иванович. А теперь думаете? Не ручаетесь?
— Да как вам сказать? Просто я Зину в деле-то видел. Потом она в тыл два раза ходила. Правда, недалеко…
— Тыл он везде тыл, а в прифронтовой полосе даже опаснее. Вы поймите меня, ведь ей всего девятнадцать. Я, честно говоря, вообще хотел ее в штаб перевести.
— Не пойдет. — Емельянов засмеялся, полез в карман за папиросами. Разрешите курить?
— Да, курите.
— Не пойдет, да и я бы возражал. У нее, если хотите, Павел Петрович, талант к нашему делу.
— Ну это вы уж хватили, Сергей Иванович, талант. Так что же решим?
— Надо ее посылать.
— Ну что ж, быть посему. Только, — полковник встал, — передайте Симонову, чтобы страховал ее всеми средствами и напарника дал.
— Слушаюсь.
Ему приснились горы. Уступчивые и острые, словно сломанные зубья. Они, покачиваясь, снимали дорогу. Он гнал мотоцикл вниз, в долину. Он не ощущал скорости, знал только, что она очень велика. А горы смыкались за спиной с орудийным грохотом. Он крутил ручку газа, и она податливо прокручивалась. Лопнул трос. До моста, которого уже не было, оставалось всего несколько метров. На него стремительно надвигались горы, свистящие дупла ущелий.
Раух проснулся от собственного крика. Мокрая от пота рубашка прилипла к спине. Он встал, зло толкнул ногой кресло. Приснится же такая гадость. В тридцать лет нервы становятся струнами от старого банджо. Чертова Югославия! Чемодан экзотики. Нет, хватит! Он сыт по горло горами, ущельями, Белградом, похожим на декорацию провинциального театра.
Вызов на Принцальбертштрассе обрадовал Рауха. Месяц назад проверяющий штандартенфюрер Гундт намекал ему на перемену места службы. Рауху смертельно надоело возиться с четниками и усташами. Обычно на такой работе терялась квалификация.
Отто Раух считал себя прирожденным контрразведчиком. Если бы кто-нибудь сказал ему, что он жесток, он просто бы пожал плечами. Его работа — бесконечная шахматная партия. Он играет ее с разными партнерами. Главное — замысел, комбинация. Главное — результат партии. Разве важно, кто и как гибнет в этой игре.
Раух не был трусом, он спокойно относился к крови и смерти. Он отлично знал цену каждому неправильному ходу, поэтому всегда старался иметь в запасе хотя бы три. А как бы он добивался этого какая разница! Разведка не Армия спасения.
В тридцать лет он был оберштурмфюрером и имел Железный крест второго класса. Конечно, немного. Но на самом деле он имел гораздо большее: в картотеке СД его личное дело стояло на особой полке, там, где хранились дела лучших контрразведчиков.
Отто приехал утром, переоделся в парадный мундир и стал ждать. Ждать вызова. Но телефон молчал. Молчал весь день, вечер. Около полуночи Раух позволил себе задремать в кресле. И вот надо же, такой идиотский сон. Он начал расстегивать портупею, вальтер уже основательно намял ему бок.
Телефон звякнул и подавился звонком.
— Оберштурмфюрер! Докладывает унтершарфюрер Лескер! Машина у подъезда. Раух затянул ремень. Последний раз взглянул на себя в зеркало. Мундир сидел как перчатка, ни одной складки. Он рванул с вешалки кожаное пальто и вышел.
Шеф заметно пополнел. Брюшко яичком выпирало из-под пояса портупеи. Но привычки остались прежними. Все так же курил французские сигареты «Капораль», все так же собирал японские четки. Без мундира шеф был похож на адвоката или врача со средней практикой. Шеф смертельно не любил ничего военного, мундир надевал редко и чувствовал себя в нем крайне неловко. Раух не знал, как с другими, но с ним он был домашне приветлив. Угощал тягучим дорогим измирским ликером. Злые языки поговаривали, что в Турции шеф специально держит лишнего офицера, который и снабжает его им.
— Вы знаете, Отто, как мне не хочется отпускать вас из Берлина, особенно в Россию, но что поделаешь. У меня нет более опытного офицера. Я очень ценю ваш ум, и мне, право, жаль растрачивать его на одиночные акции. Но вчера меня вызывал рейхсфюрер. Вы понимаете, Отто… Да сидите, сидите. Рейхсфюрер передал, что он очень доволен вами. Рейхсфюрер передал, что за Югославию вы награждены Золотым немецким крестом и вам присвоено звание гауптштурмфюрера.
Отто вскочил и щелкнул каблуками, выкинул правую руку.
— Хайль Гитлер!
— Хайль, — лениво отмахнулся шеф, сидите же, сидите.
Он разлил ликер. Аккуратно отхлебнул из маленькой серебряной рюмки.
— Теперь к делу. В этой папке план операции. Условное название ее «Ночь». Ознакомьтесь с ней, подумайте и доложите мне свои соображения. Для этой щекотливой акции абвер дал нам надежного человека. Он знает русский лучше, чем их Пушкин, был в Москве, бежал из НКВД. Проверен. Исполнителен, умен, смел.
Шеф надавил на кнопку звонка. На пороге вытянулся адъютант.
— Просите.
— Слушаюсь, бригаденфюрер!
Шеф поморщился.
— Ах, Отто, контрразведка — это тишина. При чем здесь грохот каблуков…
Он не успел закончить фразу. Дверь распахнулась, на пороге вытянулся обер-лейтенант.
— Знакомьтесь. Гауптштурмфюрер Раух, обер-лейтенант Франк.
Раух крепко сжал руку будущего напарника. Тот ответил так же крепко, по-мужски.
«Сильный, красивый. Вот только шрам на щеке немного портит, — подумал Раух.
— Ступайте, господа, Вам покажут комнату для работы. Завтра в двенадцать я выслушаю ваши соображения.
Пропустив Франка вперед, Отто медленно пошел к двери. Ему не хотелось уходить из этой комнаты, пахнущей крепким табаком и сладким турецким ликером.
Саперы пришли часов в одиннадцать. Два сержанта и командир взвода, пожилой лейтенант с опухшим лицом. Они скинули автоматы, уселись на нары.
— Ты что такой злой, Воронцов? — Емельянов потащил из планшетки карту.
— А ты покидай всю ночь землю, а потом ползи горшки снимать, тогда узнаешь. Ну, давай показывай, где проходы делать.
Офицеры наклонились над картой. Зина из угла видела, как недовольно морщился саперный лейтенант. Ей было жаль этих измученных до последней крайности ребят, которые весь день без отдыха долбят мерзлую землю, а ночью ползут на нейтралку снимать или ставить мины.
— Ну, дело ясное, — лейтенант встал, перекинул кобуру за спину, — проход сделаем. Пошли, ребята.
Саперы ушли, трое измученных, недовольных, уставших от войны.
— Жалко мне их, — вздохнула Зина.
— Жалко… — Емельянов скинул полушубок. — А мне, думаешь, нет? Всех жалко, Зина. Тебя тоже, ведь идешь не на экскурсию. Ты отдохни пока, поспи. Еще часа два у нас есть.
Зина прилегла на нары. Закрыла глаза.
Печка в землянке раскалилась докрасна. По стенам побежали струйки воды. Было душно и тепло. Она сняла платок, расстегнула пальто. Перед глазами плыли пористые махорочные облака, печка, стол, дремавший Емельянов. Зина вздохнула глубоко, по-детски и провалилась в темноту.
Ей снилась станция. Огромный, гулкий перрон. Мимо шли поезда. Бесшумно, без гудков и стука. Она знала, что сейчас придет ее поезд. Но она не могла больше ждать, она засыпала.
Кто-то сильно тряхнул ее за плечо.
— Что, поезд?
Какой поезд? — усмехнулся Емельянов. — Мирные сны видишь. Пора.
Метель кончилась. Ветер разогнал тучи. В небе повисла луна. Светила нагло и ярко, словно фонарь.
— Вот тебе и на, — Емельянов выругался сквозь зубы, — иллюминация.
… Впереди полз сапер, за ним Зина и Емельянов. Где-то на левом фланге лопнула ракета. И сразу же ожил фронт. Светящиеся красновато-оранжевые следы трассирующих пуль, будто кто-то огненным грифелем чертил на черной доске неба.
«Отвлекают, подумала Зина. Специально имитируют атаку на левом фланге».
Она не помнила, сколько ползла. Десять минут или час? Таял на губах снег, как безвкусное эскимо, да мелькали впереди валенки сапера. Внезапно они оказались у самого лица. Зина подняла голову. Впереди был лес.
Она долго слушала, как скрипит снег. Емельянов и сапер уползли. Зина осталась одна. Наедине с тишиной, наедине с лесом, тревожным и тихим, наедине с луной, повисшей в небе.
Здесь, у первых деревьев, она прощалась с Зиной Галицыной. Не было имени, не было прошлого. Была легенда. В лес вошла Надежда Филатова, бывшая медсестра Кимрской железнодорожной больницы. А где-то в глубине ее сердца, души, там, где еще жило старое имя, пульсировала, пульсировала память! «Запомни, запомни: деревня Мезиново, седьмой дом от леса, Герасим Иванович Терещенко. Запомни, запомни: «У вас нет продажной рыбки», — «Свежей нет, хотите соленую?»
Вот он, первый шаг. Шаг во вражеский тыл. Теперь ты разведчица. Теперь у тебя есть только легенда, пароли и отзывы. У тебя есть задание. Прошлое осталось за линией фронта. А теперь иди и не бойся.
Полицай был нахален и смел. Разведчики из отряда Зуева давно уже не видели такого бравого вояку. Шутка сказать, один зашел так глубоко в лес. Лес, который во всех фельдкомендатурах пользовался репутацией партизанского.
— Отчаянной жизни мужик, — шепнул напарнику Борис Соколов, — может, ловушка? — Да нет, вроде один.
— И прет, главное, точно на базу, хоть бы свернул разок.
Полицаю было жарко. Он расстегнул полушубок, перекинул за спину тяжелую кобуру. Попробуй пройди пять километров по сугробам. Он остановился в трех шагах от дозора, достал зеленую пачку немецких сигарет «Юно», чиркнул зажигалкой.
Борис толкнул напарника: «Пора».
Полицай обернулся на хруст веток, кинул руку за спину и… мягко осел на снег — Борис точно, с правой рубанул его по челюсти.
— Вставай, вставай, паскуда, — Соколов толкнул ногой полицая, — нечего лежать.
Тот медленно начал подниматься.
— Озверел? Живых людей бить. Скулу своротил, паршивец. Я же тебе в отцы гожусь.
— Да я бы такого папашу… Хватит базарить, марш в отряд. — Борис ткнул полицая стволом автомата.
— Ты руки не распускай, сопляк, а то я тебя. — И полицай поднял здоровый кулачище.
— Иди, — побелел Борис, — иди лучше, а то в снегу закопаю, сволочь!
— Тебя Зуев закопает…
— Ишь ты, гад, и Зуева знаешь! А ну пошел!
Полицай, проваливаясь в сугробы, медленно зашагал в глубь леса.
У командирской землянки Борис застегнул полушубок, поправил шапку.
— Подожди, доложу, — бросил он напарнику.
Через минуту дверь землянки приоткрылась.
— Заходи! — крикнул Борис.
Полицай, кряхтя, втиснулся в узкую дверь. Вот здесь-то и пришлось удивиться Соколову. Командир отряда Арсений Иванович Зуев вскочил и крепко обнял полицая.
— Ты что же, Миша? Случилось чего?
— Беда, Арсений, меня самого чуть не загубили. Терещенко предатель. Троих связных с Большой земли завалил. Меня Рауху продал, еле ушел.
— Командир, — из угла вышел на свет высокий человек в офицерском полушубке, перетянутом портупеей, — командир, только что шифровка пришла. К Терещенко сегодня ночью пойдет человек из разведотдела. Завалит.
— Надо предупредить, у тебя его приметы есть, капитан?
— Есть.
— Борис, зови Володю Павлова.
На рассвете Володя подошел к крайним домам Мезинова. Мороз было лютый. Снег по-поросячьи визжал под валенками. Деревня, укутанная в белый пух снега, неохотно просыпалась. Кое-где под крышами начинал куриться дымок. И от этого Володе стало еще холоднее.
«Как же я ее дождусь? А вдруг она задержится? Мыслимо ли столько проторчать на морозе! А что делать? Ведь нельзя же уйти. Нельзя позволить, чтобы предатель выдал разведчицу».
Вчера в отряде капитан Симонов, начальник разведки, дал Володе пароль, отзыв, описал девушку. Он даже назвал настоящее имя ее — Зина.
Володя пошел вдоль плетней. Нужно было искать место, куда спрятаться. Вот и двор Терещенко. Рядом с сараем покосилась полуразрушенная рыбокоптильня. Володя пролез через плетень и юркнул в дверь, висевшую на одной петле. Ожидание было мучительным и долгим. Казалось, мороз остановил время. Навсегда. На всю жизнь. Больше не будет рассветов, не будет весны и солнца. Будет только мороз.
Наконец пришло серое и дымное от мороза утро. Заскрипели полозья саней по улице, неохотно перебрехивались собаки. Володя закоченел. Он попробовал попрыгать, но коптильня была настолько мала, что он с трудом мог вытянуться во весь рост. Уйти было нельзя. Уйти это значило предать человека с Большой земли.
Девушка появилась неожиданно. Среднего роста, в пуховом платке, в пальто со светлым воротником. Приметы совпадали.
Девушка неторопливо шла по протоптанной тропинке вдоль заборов.
— Зина, — позвал Володя, — Зина!
Она остановилась, изумленно подняла глаза.
— Есть только соленая, — вполголоса сказал Павлов. — Иди за мной, Терещенко предатель. Ну иди же, чего ждешь.
Через час они были в лесу.
У первых деревьев Володя сел на снег, стащил валенки, начал растирать ноги снегом.
— Чуть не отморозил, пока ждал, мы на Большую землю дали знать, да поздно, ты уже вышла. Вот какие дела, Надя, — Володя улыбнулся через силу, ноги постепенно отходили, тупая боль медленно поднималась куда-то к сердцу.
Герасим Терещенко был мужиком работящим. Имел грамоты и приз с сельскохозяйственной выставки. Работал он действительно здорово и в колхозе, и у себя на усадебном участке. Вообще, если из Калинина или даже из Москвы приезжали фотокорреспонденты, то вели их прямо к Терещенко. И никто не знал, что подторговывает Герасим ворованными досками вместе с двоюродным братом, завхозом с лесопилки. Деньги Терещенко «засаливал» до лучших времен. Хотел собрать побольше, купить дачку под Москвой, чтоб хозяйство только его собственное было. Под Москвой устроился бы на работу, сторожем куда-нибудь, да торговал бы ягодами.
Война не очень взволновала его. Он вспомнил кадры кинохроники, помнил здоровых розовощеких бойцов в крепких сапогах, в касках со звездами. А танки, а конница! Он не смутился и после того, как потянулись через село отступающие. Ночевали у него командиры. Ребята молодые, веселые.
«Не бойся, папаша, — говорили, — заманиваем мы немца, как француза раньше».
А когда орудийная канонада стала доноситься явственно, Терещенко вызвали в сельсовет. Там говорили с ним инструктор райкома и молодой лейтенант из НКВД.
Он согласился. Получил пароль. Теперь оставалось ждать.
Тугим своим, расчетливым умом он прикинул, что деревушка их глухая, маленькая. Не придут сюда немцы. А выгода для него есть. Прямая выгода. Если прогонят немцев, то за такое дело орден дадут, почет на всю жизнь.
Немцы действительно не пришли. Один раз только приехал на машине усатый офицер, комендант района, с ним охрана на мотоциклах. Немец приказал собрать сход, объявил количество поставок, приказал выбрать старосту. Мужики молчали. Немец ощерился как кот, начал кричать. Мужики молчали. Немец внимательно осмотрел деревню. Остановился на крытом железом доме Терещенко.
— Кто есть хозяин дизе хауз? — комендант ткнул перчаткой в сторону дома.
Герасим снял шапку, шагнул вперед.
— Ой, это мой дом тов… тьфу, господин начальник.
— Ты есть добрый бауэр. Ошень хорош. Ты теперь и есть староста Мезинофа.
Ну куда теперь деться? Всю ночь прокрутился Герасим, заснуть не мог. Что делать-то теперь?
А потом подали ему весточку: мол, ничего, не бойся, даже лучше так. Из нового положения смог Терещенко извлечь кое-какую пользу. Опять «подзасолил» немного денег. Несколько раз приходили к нему, называли пароль. Ночевали и уходили утром. Дело было неопасное: ну пришли, попросились поспать, пустил, кто такие, не знаю. Да его никто и не спрашивал. Немцев не было. Приезжали пару раз за продуктами, пили в избе самогон, закусывали, все дела.
Но однажды подлетели к его избе санки. Богатые, с ковровой полостью, с резьбой на спинке. А кони-то, кони! Разбойники чистые, драконы. Вылез из саней человек в невиданной форме. Герасим взглянул — и обомлел. Брат двоюродный Ефрем! Но другим стал, совсем другим. Рожа красная, гладкая. Из-под широкого черного ремня выпирает сытый живот. Стал Ефрем большой шишкой начальником полиции. Обнялись по-родственному, как подобает. Потом пили водку, настоящую, довоенную, из старых запасов.
— Конец большевикам, крышка. Понял, Герасим? Немцы уже под Москвой. Со дня на день кончится коммуния. Сейчас, брат, дело такое, не продешевиться бы.
Начальник полиции пил, говорил без умолку, хвастал своими связями, доверием немцев. А когда захмелел, показал Герасиму толстые пачки немецких марок, золотишко. И опять Герасим ворочался ночью, все прикидывал, прогадал или нет?
Утром заложил сани и поехал к брату в Пено. Боязно, конечно, рассказывать было, но ведь не чужому. Хоть двоюродный брат, кровь-то одна.
Ефрем сидел в кабинете начальника милиции. Важный сидел, не подступишься. Но родственнику уважение сделал, встал на встречу, всех из кабинета выгнал.
Начал Герасим с опаской. Говорил и поглядывал на Ефрема, тот молчал, сопел только.
— Эх, балда ты, дурень, пенек лесной! Не понял конъюнктуры. — Герасим даже подивился, как Ефремка-то говорить стал книжно. — Не понял и чуть голову свою не положил. Ну черт с тобой, пойду похлопочу по-родственному. Ты здесь пока посиди, покури. — Ефрем вышел, бросив на стол пачку зеленых немецких сигарет.
Терещенко сидел и ждал, затягивался трухлявыми вонючими сигаретами.
Ефрем пришел минут через двадцать. Пришел не один, а с высоким немцем в черной шинели и с черепом на фуражке.
— Пошли, — Ефрем поправил кобуру.
— Куда?
— Увидишь.
Герасим бочком протиснулся в дверь, стараясь не задеть здоровенного двухметрового немца.
— Что ж, это очень интересно. Очень. Вы молодец, господин Тараканов. Курите. — Раух протянул Ефрему пачку в цветной обертке.
Ефрем осторожно вытащил сигарету, прикурил. Ароматный дым приятно защекотал горло.
— Я вами очень доволен. Вы образцовый начальник полиции. А главное — вы учитесь думать. Это очень верная мысль перевербовать вашего брата. Вы очень интересно рассказали о нем. Начертим психологическую схему. Давайте его сюда. Минутку, господин Тараканов. С вами поедет унтерштурмфюрер Бунд. Пусть вашего брата проводят сюда, через подвал. Это поможет нам дорисовать последний штрих психологического портрета вашего родственника…
У школы Ефрем повернул к входу. Герасим хотел пойти за ним.
— Цурюк!
Немец крепко схватил его за руку.
— Лосс!
Он сильно толкнул Терещенко в спину.
— Шнеллер!
Ноги у Герасима стали ватными — пропал!
А немец торопил, подталкивал в спину.
Скользя валенками по обледеневшим ступенькам, спустился Герасим в подвал. Под низким потолком желтела закопченная лампочка. Воздух был сыроватый и затхлый, но в подвале пахло чем-то знакомым. Чем — Терещенко так и не понял. Из распахнутой двери потянуло горелым. Он взглянул — и обмер. У стены человек голый, руки, ноги в кольцах. Двое здоровых немцев в серых рубашках, с раскаленными прутами.
— Ой, мамочки, — зашептал Герасим, зацарапал по слизи стены руками.
Пришел он в себя в комнате. Свет мягкий, табаком душистым пахнет, за столом немец-офицер, сбоку Ефрем.
Здесь уже думать не приходилось. Согласился на все. Только потом, когда с Ефремом домой ехал, вспомнил, чем в подвале пахло: кровью.
Он выдал трех связных и радиста. Сделал это аккуратно, по-крестьянски. Так же аккуратно пересчитывал деньги. Пересчитал и спрятал. Ночью к нему приезжали из зондеркоманды Рауха, предупреждали, инструктировали. Герасиму пистолет дали, мало ли что.
Теперь он знал твердо: не ошибся, правильно выбрал.
Как-то ехал из райцентра по шоссе, встретил колонну. Танки, танки, броневики, огромные машины с солдатами. Сила, техника. Такую, пожалуй, не сломить. Прав Ефрем — конец коммунии.
Он не думал о тех, кого предал. Не думал, что сделают с ними в подвале школы. Он получал деньги и прятал их в обитый жестью ящик, прятал и ждал. Ждал новых людей оттуда, новой улыбки Рауха, ждал ароматных сигарет и денег. Он не знал, что все четверо умирали молча. Никто не назвал адреса человека, к которому шли на связь…
До темноты они пережидали в лесу. От мороза трещали деревья. Казалось, что кто-то балуется, стреляя из пробочного пугача. Разведчики сквозь зубы, чтоб, не дай бог, не услышала девушка, материли мороз, войну и сволочь старосту.
Когда вдалеке подслеповато замелькали огоньки Мезинова Симонов дал команду двигаться. Шли гуськом, след в след сугробы на поле намело до пояса.
На окраине села остановились.
— Стало быть, так, — капитан Симонов снял с шеи автомат, — у тебя, Надя, оружие есть?
— Пистолет.
— Какой?
— TT.
— Отдай его мне. На таком морозе он подвести может. Возьми наган. Умеешь обращаться?
— Умею.
— Ты пойдешь. Назовешь пароль и сделаешь так, чтоб он на улицу вышел. Ну, а если он в хате не один, тогда действуй по обстановке и помни, что у тебя семь патронов. Стреляй и беги. Мы будем во дворе, прикроем. Беги в лес, в бой не ввязывайся. Ясно? Семенов протянул ей наган.
— Ясно. — Зина взяла оружие. — Так я пошла.
— Иди, только помни мы рядом.
Она сделала несколько шагов и словно растаяла в темноте.
— Володя, — Симонов повернулся к Павлову, — иди за ней. В случае чего, если ее ранят или еще что…
— Есть, командир.
… Вечером в ставню постучали — робко, еле слышно. Герасим сидел распоясанный, доедал жареную рыбу. Он чуть не подавился от неожиданности. Матерясь, он встал, пошел отворять.
— Кого еще?..
— Пустите переночевать, господин староста.
На пороге стояла девушка.
— Это тебе гостиница, что ли, дом ночлежный? Кто такая? Зайди-ка в избу.
Он повернулся, шаркая обрезанными валенками, пошел в хату, в сенях оступился…
— Тихо, Терещенко, тихо, — в спину уперлось что-то твердое, — стрелять буду. А ну одевайся! Марш на улицу!
У сарая их ждали. Трое с автоматами.
— Ребята, я ж свой. Свой, ребята, — засуетился Герасим, — в хату пошли, там поговорим.
Вдруг земля завертелась, сама прыгнула на него, он только почувствовал холод снега и потерял сознание.
Пришел в себя Терещенко от резкого запаха спирта. Поднял голову, огляделся. Землянка заброшенная, на столе фонарь горит, разбрасывает по углам причудливые тени. В землянке четверо.
И опять, как в школе, страх стал хозяином всего его существа. И он говорил, говорил, боялся, что не дадут ему рассказать все, что поставит всей его жизни точку черный автоматный ствол. Ничего не утаил Терещенко. И Рауха вспомнил, и Ефрема, и про подвал, и о тех четвертых, и про деньги. Покупал себе жизнь, клялся, божился.
— Все? — спросил его один, в полушубке, перетянутый портупеей.
— Все, да я же…
— Ладно, потом поговорим. — Командир встал. — Пошли.
Встали все четверо.
— Ты, Зина, побудь здесь пока, подожди. Не надо тебе ходить. Погода, — усмехнулся командир.
По тому, как он усмехнулся, как встал, поправил пистолет, Герасим понял: «Конец». Но надежда еще жила. Он будет жить, обязательно будет, пусть в тюрьме, в лагере, но жить, жить! «Жить!» — кричала каждая клетка его большого и сильного тела. И он забился в крепких руках, заскреб снег валенками, он кричал что-то, стараясь укусить вонючую шерсть перчатки, зажавшей ему рот…
Труп Терещенко бросили на дороге, у самой околицы. Всю ночь мела поземка. Утром в город ехал полицай верхом, увидел — торчит валенок из сугроба, откопал. Долго с ужасом смотрел на знакомое лицо с глазами, покрытыми синеватой коркой льда.
Борису нужна была связь. Связь любой ценой. Без связи он становился беспомощным. Он чувствовал, что вся операция, все, что было налажено с таким огромным трудом, постепенно теряет свой смысл. Разведчик без связи — ничто.
Его радиста запеленговали во время сеанса. Но взять не смогли: последнюю пулю радист приберег для себя. По партизанской рации Борис передал, что нужна связь, и начал ждать, но никто не приходил. Он понимал, что где-то выпало звено в хорошо пригнанной цепочке.
Да, Раух был сильный враг. Сильный и умный. Трудно было узнать, что провалена квартира в Мезинове. Но Борис узнал и сумел сообщить об этом в отряд. Теперь оставалось ждать.
Зина проснулась и еще долго лежала с закрытыми глазами. Вставать не хотелось. Уж очень тепло было под тяжелым, кисло пахнущим шерстью тулупом. Наконец она открыла глаза. В землянке пусто. Только маленькая раскаленная печка смотрела из угла красным добрым взглядом.
Вот уже три дня она в отряде. Начальник разведки капитан Симонов сказал ей: «Отдыхай пока».
Зина лежала и думала. Она заново пережила все то, что случилось с ней три дня тому назад. Какой счастливой была она, выйдя на рассвете из леса, когда под ноги лег укатанный санями проселок. Как ей хотелось быстрее добраться до явки, сесть у печи, расстегнуть пальто, почувствовать жар раскаленных кирпичей! Разве могла она подумать, что именно там ждала ее смерть? Только теперь она поняла, что такое работа во вражеском тылу. Любая случайность, один неосторожный шаг и конец. Первое серьезное задание, словно первый экзамен, только оценки здесь ставят пулями.
Ей спасли жизнь ее товарищи. Она вспомнила посиневшее от холода лицо Володи, побелевшие непослушные его губы. Какой он смешной и какой все же хороший парень! Ждал ведь, замерз совсем, а ждал. На такого можно положиться в любом деле. Зина очень обрадовалась, когда узнала, что им предстоит работать вместе.
Заскрипела дверь, в землянку вкатился клуб пара.
— Надя, к капитану! — крикнул кто-то с порога.
«Это меня. Значит, пора».
Землянка капитана была рядом, в нескольких шагах. У ее двери бессменно дежурили разведчики. Навстречу ей поднялся начальник разведки.
— Садитесь. Мы связались с Большой землей. Сегодня вы пойдете на задание. Слушайте внимательно. — Капитан наклонился над картой.
Часа в три в кабинет Рауха ввалился полузамерзший полицай. Гауптштурмфюрер выслушал его сбивчивый рассказ о смерти Терещенко. Он ничем не выдал своего волнения. Только пальцы рук нервно бегали по сукну стола. Раух ждал этого: исчезновение полицая Федосова, в котором Терещенко признал бывшего работника милиции, проливало свет на это убийство. Совершенно ясно, что Федосов был партизанским агентом. Хорош же этот болван Тараканов, принимает в полицию черт знает кого!
Вчера Раух получил шифровку из Берлина. Ему сообщили, что именно здесь работает очень опытный и хорошо законспирированный советский разведчик. Раух без этой шифровки догадывался об этом. Ясно, что радист с Завокзальной улицы был связан с резидентом. Но его так и не удалось взять живьем.
Штурмфюрер Фрике, руководивший задержанием, получил пулю в живот и потерял еще четверых.
Раух был слишком опытным контрразведчиком, чтобы не понять, к кому шли выданные Терещенко люди. У русского резидента нет связи. Он мечется, ищет ее. Ну что ж! Надо ему помочь. Надо заставить разведчика пойти на человека Рауха. Тогда-то и начнется та партия, ради которой его прислали сюда из Берлина.
Раух закурил, встал из-за стола, подошел к окну. День уходил. Заваленная снегом улица становилась неуютной, чужой. Скорей бы разделаться с этим резидентом — и в Берлин. Уютный, пахнущий кофе и табаком ночной Берлин.
«Совсем раскис, — разозлился Раух, — так, пожалуй, и запить можно».
Он подошел к столу, нажал кнопку звонка.
— Обер-лейтенанта Франка ко мне, — бросил вытянувшемуся в дверях шарфюреру. Франк вошел через пять минут. Свежий, улыбающийся, элегантный Счастливчик Франк, как звали его в абвере.
Раух уже не раз мысленно благодарил шефа за такого помощника. Франк оказался большим специалистом в агентурной работе.
— Садитесь, Курт, — приветливо улыбнулся Раух, — садитесь и слушайте. У меня есть план…
Вороньи вопли, однообразные и унылые, плыли над оврагом. Раньше здесь была свалка из снега торчали остатки самых неожиданных предметов: сломанная спинка кровати, жестяная труба и еще что-то, что когда-то носило имя и имело определенное назначение.
Зина с овражьего горба смотрела на город. Он лежал рядом, в каких-то полутора километрах. Она специально вышла именно сюда. Идти дорогой значит встретить полицаев прямо у шлагбаума, на городской заставе. Правда, документы у нее были надежные, но чем черт не шутит, лучше не рисковать зря. Пришлось ей и Володе Павлову прошагать по лесу не один километр.
— Ну, я пошла, — обернулась она к Володе.
— Ни пуха тебе…
— К черту!
— Осторожно, слышишь?
— Aгa.
— Я серьезно…
— Я тоже…
Она осторожно, стараясь не упасть, начала спускаться в овраг. Город пропал, только остов водокачки уперся в зимнее пасмурное небо. Она шла мимо мусорных куч, мимо поваленных заборов и обгорелых или сожженных дотла домов. Шла осторожно, словно хотела втиснуться в стены. Прохожих почти не было. Только раз попался ей навстречу старик в рваном ватнике.
Как же отыскать Первомайскую улицу, нареченную ныне Вермахтштрассе? В голове бился голос Симонова: «Запомни, ты должна вести себя как местная, ни у кого ничего не спрашивай. Выйдешь на площадь, пойдешь по Берлинштрассе, повернешь на Спасскую, и второй поворот налево.
Вот она, площадь. Обыкновенная, такая же, как у сотен других маленьких городков, — разбитые кирпичные лабазы, двухэтажный дом, в котором раньше, видимо, был горисполком. На угловом доме табличка «Берлинштрассе…
«Значит, теперь на Спасскую, а там…»
— Хальт!
Сзади трое. Шинели мышиного цвета, на груди полумесяцами бляхи, руки на автоматах. «Военные жандармы». На секунду, только на одну секунду стало жарко, кровь прилила к лицу.
— Аусвайс, — рявкнул один из жандармов, видимо старший.
Медленно, стараясь сдержать дрожь в руках, расстегнула пальто, достала платок, развязала, показала паспорт и пропуск.
Жандарм медленно рассматривал документы. Уж слишком медленно и внимательно. А сердце отсчитывало секунды. Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!
Наконец он закрыл паспорт, протянул Зине.
— Ber!
По-поросячьи завизжал снег под тремя парами сапог. Зина оглянулась. Они шли уверенно, твердо, как хозяева. Эх, сейчас бы из автомата, длинно, по этим широким спинам, перетянутым ремнями…
Второй поворот налево. Дом номер шесть. Вывеска, написанная плохой масляной краской. «Починка велосипедов, примусов, замков». Стрелка, указывающая на истертые кирпичные ступеньки. Дверь, обитая клеенкой, торчащие клочья войлока. Звякнул колокольчик над дверью. Маленькая комната без окон, гора металлического хлама. В углах горят три керосиновые лампы. Из-за верстака поднимается невысокий старичок. Седенький, глазки быстрые, бородка реденькая.
«Ой, на дьячка похож. Неужели не тот?»
— Здравствуйте.
— Здравствуй, девушка.
— Мне бы Афанасия Никитича.
— Я Афанасий Никитич буду, проходи, садись.
Зина села на испачканный ржавчиной табурет. Старичок молчал, только смотрел на нее цепко, изучающе.
— Чем могу полезен быть? Может, ремонт какой?
— Я, Афанасий Никитич, от вашей тетушки. Она просила передать вам «Днепр-5».
— Значит, «Днепр-5», говоришь? Долго же тетушка привета не передавала. Ну как там, дочка?
— Хорошо все. Скоро наступать начнут, совсем скоро.
— Ну, дай-то бог. Вот что, дочка, на… — Афанасий Никитич протянул Зине маленькую капсулу, — на, там разберут. Только ты ее донеси, слышишь, донеси. Важно это очень.
— Донесу, — Зина протянула руку, — счастливо.
— Тебе счастливо, дочка. А другой раз придешь, неси примус или керосинку какую, поняла?
— Поняла, улыбнулась Зина.
Через час она без приключений добралась до леса.
— Ах, Зина, — обрадованно улыбнулся Володя, — поморозила ты меня совсем опять. Зина посмотрела на него и внезапно расхохоталась звонко и радостно.
Ее взяли у вокзала. Подошли двое, один молча, не глядя, сунул в карман ее документы, второй толкнул в спину.
— Ber!
«Все», — оборвалось где-то под самым сердцем. Почему-то ей стало жарко. Так жарко, словно на улице по крайней мере апрель.
Она шла мимо домов, мимо лабазов на базарной площади. А сзади шла ее смерть, скрипела снегом под сапогами, дымила вонючей сигаретой.
«Вот ты и попалась. Бежать? Да куда побежишь? Сзади немец с пистолетом, на каждом углу полицаи. Только спокойнее, только спокойнее!»
Вот здание гестапо. Замерло сердце. Неужели сюда? Из гестапо не выходил живой никто. Прямо к дверям ведет протоптанная в снегу дорожка. Еще несколько шагов. Раз, два. Три. Четыре. Все.
— Веr!
И опять толкнул немец в спину. Нет, ведут не в гестапо. Так куда же? Ну все равно. Лишь бы не сюда.
Ее привели в комендатуру, заперли в подвале. Как мучительно долго тянется время. В темной бетонной клетушке темнота. Воздух сырой, затхлый. Зина ощупала скользкие от слизи стены. Нет, не выбраться из каменного мешка. Темнота. Мучительная, страшная! А за дверью неизвестность. Ну ничего. Соберись, подумай. Она снова прошла весь свой путь от леса до вокзала. Все правильно, никаких ошибок. Документы у нее надежные. Может быть, провокатор выдал? Нет, этого не может быть. Даже в отряде никто, кроме начальника разведки и Володи, не знает, куда она пошла. Так в чем же дело? Темнота. И неизвестность за дверью.
Где-то совсем рядом капала вода. Если закрыть глаза и не думать о том, где сейчас находишься, может показаться, будто только-только отгрохотал весенний малый дождь и капли, стекая с водостока, глухо плюхаются в большую деревянную бочку, поставленную специально для дождевой воды. Маленькой она очень любила ее пить. Ей казалось, что в дождевой воде свежесть облаков и яркость солнца.
Как давно это было!.. А рядом с бочкой лавочка. Ее сделал Димка, и вечерами они сидели на ней, тесно прижавшись друг к другу. Все-таки самый лучший город на свете Талдом. Он зеленый, приземистый, тихий. Особенно летом, когда над ним висит звенящее знойное марево. Увидит ли она Талдом? Нет, не нужно думать об этом. Еще ничего не известно.
Почему ей так жарко? От волнения? Здесь влажно и жарко, и вода капает. Наверное, это не кладовая. Здесь раньше был душ.
А в Дубне вода зеленая-зеленая. Это от деревьев. Какие мысли глупые лезут! И вдруг она совершенно отчетливо поняла, что случилось непоправимое. В любую минуту распахнется дверь, и шагнет она навстречу своей смерти. А какая она будет, ее смерть? Легкая — выведут к оврагу, и поставит пистолетный ствол точку в конце ее жизни, или пытать будут, мучить? А как она поведет себя? Ведь смерть все-таки. Нет, они не увидят ее страха. Умереть надо молча и гордо. И вдруг ей стало мучительно жаль себя. И глаза стали мокрыми…
За дверью шаги растоптали тишину. Скрипнул заржавевший запор. Тусклый свет, вползший в дверь, показался ослепительно ярким. Она зажмурилась.
— Выходи, — дыхнул перегаром голос.
Она открыла глаза. Они привыкали к свету постепенно, а когда привыкли, то Зина заметила, что зрение ее стало намного зорче, чем раньше. Она теперь замечала крохотные, совсем незаметные вещи. Нет, не вещи даже, а просто штрихи, на которые раньше никогда бы не обратила внимания.
И все увиденные мелочи, будь то растоптанный окурок или едва уловимая щербатина стены, казались ей прекрасными. Прекрасным казался и свет лампы, затянутой паутиной и загаженной мухами, и выбитые ступеньки, и коридор, пахнущий сортиром и карболкой и тем специфическим запахом казенных присутствий, который невозможно ничем вытравить. Все это казалось прекрасным и необычайным потому, что все это: и коридор, и стены, и лампочку — она видела последний раз.
Вот та самая дверь, за которой решится ее судьба.
Комната, стол. За столом маленький человечек с рысьими глазами, в обсыпанном перхотью пиджаке. А за его спиной огромный, в три цвета плакат. Немецкая семья ужинает; папа в жилетке, морда лоснится, мама с затейливой прической, дочка в коричневой формочке, сын-солдат (видимо, в отпуске) и улыбающаяся курносая румяная девушка в русском национальном костюме. Стол от еды ломится. А внизу аршинными буквами: «Мама, мама! Я очень довольна, живу в немецкой семье как родная….
— Не реви, дура! — взвизгнул человечек. — Радуйся, в Германию поедешь. Жить станешь, как люди.
И сразу обмякли ноги. Горячая радость припала к сердцу. Вот в чем дело, ну мы еще посмотрим.
Ее вытолкали во двор. Там уже было сотни две девушек.
Немцы, нещадно ругаясь, строили их в колонну по четыре. Слышались глухие удары прикладов, плач.
— Пошел, — раздалась команда где-то в голове колонны, конвой вывел их на улицу. Шли молча, только всхлипывали девушки да тявкали овчарки по сторонам колонны.
На вокзале у разбитого и наспех залатанного досками перрона товарный поезд. На площадках охрана, на крыше пулемет.
Их начали рассовывать по вагонам. Зине повезло — в ее вагоне было сравнительно свободно. Видимо, немцы «укомплектуют» его на следующей остановке.
Она села на пол. Под потолком тускло горел огарок, везде темные силуэты людей. Зина чисто автоматически пошарила по полу. Что такое? Одна из досок немного отходила. Зина просунула руку, еще не понимая зачем. Решение пришло позже. Она даже не поверила своему счастью.
Поезд тронулся. Тогда Зина стала на колени и потянула доску на себя. Нет, одной не справиться.
— Девушки, помогите!
Теперь уже десяток рук, обдирая ногти, тянули доску. Она медленно начала поддаваться. Скрип оторванной доски показался оглушительным. Они замерли.
— Надо еще одну оторвать. Узко очень, — сказал кто-то.
Теперь весь вагон тянул проклятую доску.
Под ногами клубилась морозная мгла. Ветер вталкивал в вагон грохот колес.
— Нужно спиной к ходу поезда, — сказала одна из девушек. — Кто первый?
Зина села, опустила ноги в отверстие. Еще, еще немного. Внезапно ее рвануло, потащило по земле, она больно ударилась головой о что-то жесткое. И прежде чем потерять сознание, подумала: «Лишь бы не был опущен крюк у последнего вагона». Очнулась она от холода. Поезд давно ушел. Ветер раскачивал в вышине огромные звезды. Она перевернулась на бок, опираясь руками о землю, встала. Пошатываясь, сделала первые шаги, поскользнулась и покатилась под откос, в глубокий снег.
В отряд она вернулась через два дня. А на следующее утро она опять шла в город. Борису нужна была связь. Связь любой ценой.
Сколько раз потом ты приходила на задание? Пять? Десять? Двадцать? Много. Носила в кулаке узенькие ленточки шифровок. Прятала в снегу оврага старый примус. Сколько раз ей приходилось показывать документы жандармам, патрулям, полицаям. Разве можно просто так взять и рассказать, что чувствует человек, ежедневно идущий на смерть? А ведь она разная, смерть на войне. Конечно, страшно подниматься в атаку. Страшно, но легче — ты не один. Разведчик борется, а если надо гибнет в одиночку. Без друзей, без имени. Очень трудно идти на смерть, когда тебе всего лишь девятнадцать. Но… помнишь заявление, которое ты писала, вступая в комсомол? Помнишь присягу на площади в Талдоме? Помнишь. Поэтому и идешь. Днем, ночью — когда прикажут. Идешь на задание. Ведь ты разведчица, ты комсомолка!
Деревня Масловка маленькая совсем. Дворов двадцать. Зимой до нее добраться трудно, метель дорогу заносит. Делится Масловка на две части — низовую и верхнюю. Это потому, что больше половины домов на скате холма.
Евдокиин двор на отшибе стоит. У самой дороги. Дед ее и отец кузнецами были. Заметными в деревне людьми. Потом отец умер, и кузня опустела. Муж ее Семен шофером в колхозе работал. Погиб давно, еще в финскую. А она жила солдатской вдовой. Правда, бывало, пожалеет кого по-бабьи, но это все случайно было и нечасто. Замуж не шла, справлялась с хозяйством одна.
А тут война. До замужества разве, когда все мужики кто в лес к партизанам, кто на фронт. Конечно, плохо одной. Тем более что детей у Евдокии не было. Зимними вечерами тоскливо становилось. Тогда заводила она патефон — все человеческий голос.
Как-то поздно вечером раздался стук в ставню. Время было позднее, страшно стало Евдокии, но ничего не поделаешь, пошла отворять. На пороге стоял мужчина в рваной шинели.
— Пусти переночевать, хозяйка!
— А ты кто будешь?
— Из плена я бегу.
Евдокия посторонилась, пропустила гостя. В горнице рассмотрела его как следует. Худой, оборванный, грязный, обросший. Защемило сердце, жалко стало, больно. Засуетилась, накрыла на стол, Гость ел жадно, чуть не давился, видно было сразу, давно не ел горячего. Уж утром, за чаем, стал о себе рассказывать. Сам, мол, из Москвы, зовут Андрей, старший лейтенант, попал в окружение, потом в плен, бежал. А вот сейчас добирается до линии фронта, а там к своим.
Несмотря на позднее время, Евдокия истопила баньку, дала Андрею белье, чистое, мужнино. А потом ночью несколько раз подходила к его кровати, смотрела на него и вздыхала тяжело. Ой, сколько же горя война эта принесла!
А утром случилась беда. Заболел Андрей, забился в жару. Все стонал, скрипел зубами да команды кричал, воевал с кем-то. Неделю болел. Евдокия совсем с ног сбилась. Поила Андрея отварами, питье ему освежающее готовила. Потом дело на поправку пошло. Но слаб еще был, Андрей, слаб.
Как-то зашла Евдокия к соседу Петру Лукичу Брагину. Рассказала ему об Андрее. Петр Лукич мужик был большого ума, не сказал он соседке ничего. А как смеркать начало, увидела Евдокия, что Лукин к лесу подался. На следующее утро он зашел к Евдокии.
— Ты, соседка, передай своему постояльцу, что с ним кой-какие люди поговорить хотят. Как сил наберется, ты мне скажи.
Немцы приехали в село часов в десять утра. Оцепили. По хатам побежали полицаи. Начали сгонять всех к старой конюшне.
Разведчики зуевского отряда залегли на опушке леса, увидели, как внезапно вспыхнуло село. Сразу с обоих концов.
— Бегом в отряд! — крикнул Борис Соколов одному из бойцов. — Доложи командиру. Борис до крови искусал губы. Нет ничего страшнее видеть, как гибнут люди, и чувствовать собственное бессилие. Из горящей деревни вырвались грузовики с немцами.
— Ушли, гады! — чуть не плача, крикнул Борис. — Бегом, ребята, в деревню.
Человек лежал на снегу в метрах сорока от сгоревшей конюшни. Борис наклонился, перевернул его.
— Жив.
Человек дышал трудно, с хрипом, лицо в копоти, без бровей и ресниц, волосы сожжены. Он был единственный, кто спасся из горящей конюшни. В воздухе до тошноты пахло горелым мясом.
— Ваша фамилия?
— Сиваков Андрей Никитич.
— Звание?
— Старший лейтенант, начальник штаба второго батальона 174-го стрелкового полка 22-й стрелковой дивизии.
— Какое училище вы окончили?
— Одесское пехотное.
— В каком году?
— В 1939-м.
— Идите, я вас вызову. Андрей Сиваков поднялся и вышел из землянки.
— Ну, как думаешь, Арсений Иванович, повернулся начальник разведки к командиру отряда, — врет или?..
— А что гадать? Запросим Большую землю.
— Запросили, все сходится. Действительно, старший лейтенант Сиваков пропал без вести во время июльских боев.
— Тогда давай на деле его проверим. Только ты с него глаз не спускай.
Зина вернулась в отряд на рассвете. Не заходя к себе в землянку, пошла к начальнику разведки. Капитан что-то писал.
— А, Надя, ну как?
— Принесла.
— Молодец! Буду ходатайствовать перед штабом фронта о награде, к ордену тебя представим.
— Ой, спасибо!
— Это тебе спасибо. Ты сколько раз ходила? Десять?
— Девять, товарищ капитан.
— Ну, значит, пойдешь еще один раз, десятый. Радистку к ним проводишь. Ты теперь для другого нужна будешь. А пока иди отдыхай. Скоро работы много будет, наши начинают наступать.
Зина радостно вышла из капитанской землянки. Неужели правда она получит орден? Вот тогда бы вернуться в Талдом, ну хоть под Первое мая. Эх, хорошо бы пройтись в новом платье, что перед экзаменами шила, а на нем орден! А мать-то как обрадуется… Орден — это не шутка. Их сосед вернулся с финской с орденом, так на него народ бегал смотреть.
Внезапно… Нет, этого не может быть. Но откуда же она знает этого человека? Талдом. Конечно, Талдом. Капитан ясноглазый, молодой, с орденом и со шрамом. Вот же он стоит с двумя ребятами из взвода разведки. Так же улыбается, белозубо, весело и глаза такие же. Нет, этого не может быть.
Черт его знает как, но Франк почувствовал чей-то взгляд. Стоп, откуда он знает эту девку? Цепкая память разведчика не могла подвести его. Нет, это девка явно видела его где-то, но где? Он еще раз оглянулся на нее.
…Его ведут мимо нее ребята из НКВД, он также мазнул по ее лицу холодными, как льдинки, глазами, улыбнулся так же криво…
«Ах, черт. Ну конечно, это девка, которая в Талдоме провожала меня до столовой». — Ну, я пошел, — Франк кивнул партизанам, — еще раз спасибо, ребята.
— Ничего, Андрюха, еще повоюем.
Франк спокойно, внешне спокойно пошел к крайней землянке.
«Ну конечно, она его узнала. Теперь надо уходить. Как можно быстрее. Сразу в лес»,
— Ребята, — подбежала Зина к разведчикам, — кто это?
— Андрей, новенький. Всего неделю в отряде.
— Ребята, это шпион. Я его знаю.
— Да брось ты!
Франк был уже в нескольких шагах от землянки. Зина расстегнула кобуру одного из разведчиков, выдернула наган.
— Стой! Стой, стрелять буду!
«Влип… — Франк рванул из кармана «вальтер. Не целясь, вполоборота два раза. Трах-трах! Один из разведчиков охнул и повалился на бок, Франк побежал к лесу. Он знал, что его единственный союзник быстрота. Сзади застучал автомат. Пули, шипя, взбивали вокруг снежные фонтанчики.
Франк бежал легко. Ему не мешал снег, сказывалась долгая тренировка. Но он знал, что такого темпа ему хватит еще минут на пятнадцать. Он не оглядывался, знал, что за ним гонятся. Конечно, они постараются взять его живым. Пусть попробуют.
Он обернулся на бегу, вскинул пистолет, но в это время о его плечо словно сломали бамбуковую палку. Он увидел исполинскую звезду и упал, еще секунду чувствуя лицом приятный холод снега.
— У вас всего лишь две возможности, — начальник разведки тяжело опустился на табуретку рядом с кроватью Франка, — мы имеем право расстрелять вас как шпиона, как русского, предателя Родины. Но есть еще одна возможность: если вы немецкий разведчик, вас отправят в штаб фронта. Выбирайте.
Франк устало закрыл глаза. «Все, вот и кончилась твоя карьера, Счастливчик Франк.
— Пишите, — Франк приподнялся на локтях, меня зовут Курт Франк, я обер-лейтенант абвера, работал в зондеркоманде гауптштурмфюрера Рауха, возглавлял спецотдел проверки русского населения…
Зина шла в десятый раз по знакомой дороге. Только теперь они с Володей вели в город радистку. Когда их познакомили, Зина никак не могла поверить, что это разведчица. Маленькая, тоненькая, как школьница. Рацию они разобрали, положили на дно мешков, сверху продукты. Кто спросит — ходили по деревням, вещи на продукты меняли. Шли опять мимо свалки, оврагом. И вроде все хорошо, как вдруг напоролись на двух пьяных полицаев.
— Эй, стой, кто такие?
— Мы, дяденьки, местные, со Спасской мы.
— Ходили продукты выменивать, — заголосила Зина.
— Спекулянты?
— Да какие мы спекулянты? Мы от голода, дяденьки.
— А ну покажи, что там у вас за продукты, — полицай рванул мешок из Володиных рук.
Зина похолодела вся. «Ну, конец». Она видела, как Володя опустил руку в карман полушубка.
Полицай сунул руку в мешок, вытащил сверток, развернул.
— Гляди, сало.
— А у меня, дяденька, — подскочила Зина, — самогонка есть, я вам ее отдам, а вы уж нас домой пустите, а то там все с голода помрут.
Она вытащила из своего мешка бутылку разбавленного спирта. Второй полицай вырвал ее из рук девушки, откупорил, понюхал.
— Ладно, идите, только еще раз попадетесь… — Он сжал здоровенный волосатый кулак.
Остановились они только улицы через три. Зина расстегнула пальто и прислонилась к стене. Ноги отказали, стали совсем непослушными, по спине ползла горячая струйка. Так она простояла минуты две, потом наклонилась, зачерпнула ладонью горсть снега.
— Пошли, ребята, — повернулась она к своим спутникам.
Войска Калининского фронта начали наступление. Орудия прошли вражескую оборону, танки гусеницами переламывали фашистские пушки, давили дзоты. И как ни сопротивлялся враг, он не мог остановить могучий наступательный порыв Советской Армии.
Для разведчиков наступила самая горячая пора. Штаб фронта требовал данные. Они нужны были ежедневно, ежечасно. Зина и Володя Павлов целые дни проводили в прифронтовых деревнях, выдавали они себя за брата и сестру, пробирающихся к родным в Осташков. Да никто и не спрашивал. Немцам было не до них. Оборона трещала, русские нажимали по всему фронту.
По дорогам шли свежие части, они должны были закрыть порыв. Володя и Зина считали машины, танки, транспортеры, пушки. Внимательно разглядывали опознавательные знаки. Ежедневно они приносили в отряд сведения, так необходимые фронту.
Одну из ночей они провели у Володи дома. Ушли утром, А часа через два около деревни Митино натолкнулись на эсэсовца Рауха. Он сначала отпустил их, но выдал Тараканов.
Их пытали долго и изощренно. Они молчали. Они были сильнее палачей в черных шинелях, сильнее их, вооруженных штыками и автоматами, сильнее боли.
Зина лежала на спине. Все ее существо восставало против мучительной боли. Откуда-то надвигалась на нее бездонная чернота. Шуршали снежинки где-то рядом, совсем близко. Происшедшее отодвинулось далеко-далеко, стало сном. И неожиданно ушла чернота. Солнце позолотило синеву неба. Дубна, зеленая бездонная Дубна здесь, рядом. Подними голову и увидишь крыши родного Талдома.
Но вдруг опять темнота, и на этот раз навсегда.
Так погиб Человек. И не было траурного салюта, не звучал реквием, не было прощальных речей. Сначала было скорбное молчание у запорошенных снегом саней, потом маленький мраморный обелиск на площади, потом улица ее имени, школа ее имени, имя ее в памяти всех…
В основу повести положены подлинные судьбы и события. Но это произведение нельзя расценивать как точно документальное. Наряду с подлинными героями в нем действуют и люди вымышленные. Очень трудно через много лет восстановить картину далекого прошлого. Поэтому автору пришлось, безусловно, прибегнуть к целому ряду художественных домыслов. Но имя героини подлинно. Так же, как подлинна ее короткая, но прекрасная жизнь.