Первое попадание было по легкому, оператор наводил FPV-шку под башню, чтобы пригорюнить танк вместе с экипажем сразу и наверняка, РЭБ справился, квадрик чиркнул по борту, мог порвать гусянку, но пронесло. Второй прилёт под башню прошёл, здесь сработала новинка по защите бегемота от дроновой напасти, лента от старого транспортера, что была добыта в недавно зачищенной промке и свисала юбочкой, прикрывая стык башни с корпусом, квадрик тыркнулся и рикошетом отскочил без разрыва. На этом удача не закончилась, осталась с экипажем, хоть и не на сто процентов.

На точку ЗОПа выходили не как правильно, не скрытно, не в сумерках, а по открытке, не прячась. Должны были так. Риск. Большой риск. Надежда только на скорость исполнения, встать на позицию, отработать четыре выстрела — и ходом на нычку. Выглядело выполнимым. Не сложилось. Не очень сложилось. Выбранная позиция для стрельбы не была лучшей, она была единственно возможной. Да, на открытке, но для выполнения задачи, по расчету по дальности, по направлению стрельбы, другой не было. Стороной не зайти, нужно ждать разминирования, усыпано там все. Сумерки, это по времени несколько часов, тоже никак. Штурмов накрыли, прижали, им было не уйти. Поддержка обязана была отработать с тем, что есть, и когда запросили помощь, а не когда станет можно. Без огня с большой коробочки пехоту закопали бы всю. Поэтому и внаглую. На скорость.

С ротного КНП увидели рой FPV-шек, по радио предупредили. Это ничего не меняло, вариантов, кроме как продолжать начатое, не было. Экипаж принял поставленную задачу осознанно, в полной мере понимали, куда шли и на что. Главное, знали зачем. Успели отстрелить два огурца, тут и началось. Худшим попаданием стало то ли четвертое, то ли пятое, дрон с гранатометным выстрелом влетел в башню, кумулятивная струя броню прожгла, на счастье и с Божьей помощью, ушла в никуда. БК не сдетонировал, что уже само по себе почти невероятно. Конечно, где-то обожгло, экипаж затрехсотился, но все ещё могли двигаться сами. Обязаны были терпеть — задача не выполнена. Принять поправку. Корректировка. Как? Да через не могу. Через невозможно и без не бывает. Ещё шестнадцать секунд, ещё два выстрела. Получили подтверждение с КНП, миномётную батарею на той стороне заглушили. Штурмы будут жить. Вот теперь можно и о себе заботиться.

Командир танка проорал покинуть машину. Надеялся, что орал. Был звук или не был, наверно все-таки был, рот у командира открывался знатно, жестко напрягались голосовые связки. Радио там или не радио, он старался как мог, хотя все равно его контуженые оператор-наводчик и мехвод не слышали. Командир продублировал приказ пинком и жестом. Выскочили, ушли в лесополосу. Недалеко вроде, жаль, отработать оттуда не получилось бы, не достали бы по цели.

Эвакуационная группа на квадроцикле рванула практически сразу, после первого прилёта FPV-шки. На КНП происходящее наблюдали четко, поэтому, что будет с танком дальше, было всем ясно без разгадок. Раз рой дронов бегемота зацепил, уйти в таком раскладе нереально, даже на скорости. И своих знали, понимали, пока экипаж огневую задачу не выполнит, машину не оставит, оттого и отправили эвакуационную группу сразу. Непосредственно перед выходом приказ комроты экипажу — выжить! Приказ есть, по уставу приказ подлежит исполнению беспрекословно, за неисполнение боевого приказа… С-с-с-скоты, пусть только попробовали бы не исполнить!

Танк дымил. Боец на квадроцикле с медиком решили проехать рядом, прячась от вражьих птиц в густом чёрном дыме. Вероятность подрыва БК была, но если сразу не произошло, то вряд ли рванет через полчаса, когда квадроцикл проезжал, а вот от дронов в дыму можно укрыться, тем более, увидев копоть над танком, вражеские дроноводы интерес к цели потеряли. Проезжая мимо, успели определить, оказалось, двигатель у машины работал. Что горело, особо разглядеть не получилось. Скорее всего, маскировочная сеть. Прибыв на КНП роты, доложили про раненый, но живой танк. При таких вводных бегемота подлежало вытаскивать, такую героическую машину, с такой удачей на броне нельзя бросать.

Тот же квадроцикл пошёл на новый заход к танку. Выехали командир танка с позывным «Костолом» и мехвод «Гермес». Эти двое грозились и без приказа машину руками утолкать в ПВД, а раз двигатель работал, вообще сомнений в успехе спасения не было. Поехали, поехали — скорость, скорость. Спрыгнули на ходу, мехвод сразу нырнул в механку. Костолом взлетел на броню. На башне маскировочная сеть выгорела практически полностью, но горела не только она, полыхал пластид в активной защите. Горел уже давно; получается, больше часа. Башня раскалилась. Костолом затушил огонь плащ-накидкой и полутора литрами воды, использовал все, что было с собой, но хватило. Наступил на башню, подошва кроссовка оплавилась — значит, внутрь лезть не судьба. Мехвод дернул рычаги, скорее домой.

Заблажила рация, с КНП роты хором все, кто смотрел в экраны на КНП, кричали, руками махали, что должно было помогать кричать громче. Квадрики на подлете, добивать бегемота, раз зашевелился. На мониторах нарисовалась эпичная картина, Костолом, верхом на танке, удерживая равновесие, смягчая колебания движения машины ногами, вел огонь из автомата по подлетающим дронам-камикадзе. Они догоняли, летели не в лоб, не с бортов, заходили с кормы, цель была топливные баки, двигатель.

Спасло три фактора. Первый — не накрыли роем. Подлетали по одному.

Разные, разного размера, разная скорость, Костолом сбивал их методично, на каждый последовательно наводя красную точку коллиматорного прицела. Второй — магазин на автомат Костолом прицепил длинный, на сорок пять патронов. Зачем танкист таскал его с собой, было загадкой, однако сейчас ответ на вопрос нашёлся. И третий — спокойное у него, даже по-деловому рациональное отношение к жизни на войне, к такой вот работе. Ну и мехвод выжал из бегемота куда больше, чем двигатель мог дать.

Последний квадрик, догонял не быстро, но верно, без шансов бегемоту убежать. Вылетевшие две трассирующие пули росчерком подали стрелку сигнал, в магазине в остатке три последних патрона, одна очередь. Перезарядиться шансов никаких. Полторы секунды — это долго. К тому же при перезарядке сдернуть прицел с маленькой подвижной цели и снова её поймать на красную точку коллиматора, оно плюс ещё мгновение. Непозволительно долго. Никак нельзя. Подпустить. Ближе. Ждать. Чтоб наверняка. Какая же долгая секунда, столько всего успел подумать. Ещё ближе. Ещё. Очередь.

Закувыркавшийся камикадзе, обогнал сбоку, по сути, низколетящий, едва касающейся земли гусеницами танк, неуклюже, бесконтрольно вращаясь в трёх плоскостях. Костолом сел на броню. Отпустило. Наверно, должен был закурить. Не смог.

Приказы бывают разные, но все они требуют безусловного исполнения. Без обсуждений и бегом. Ну, или на четвёртой скорости, если на танке. Теоретически можно задавать уточняющие вопросы. Такое не приветствуется, потому как уточняющие вопросы возникают либо из-за неточности формулировок приказа, что невозможно даже представить, либо от бестолковости подчинённого. А это уже норма, которую всё-таки не стоит выпячивать.

Приказ отдается всегда трудный, но выполнимый. Нетрудные приказы отдавать не нужно. Нетрудные приказы могут касаться только незначительных задач, оттого и будут выглядеть глупо, что совершенно недопустимо. Глупо в смысле простоты исполнения, так как не в простоте суть военной службы. Лёгкие задачи подлежат исполнению подчинёнными по их собственной инициативе, без приказа, в силу самого факта очевидности вопроса. К тому же простота исполнения не требует больших затрат времени, то есть отпадает и необходимость придания подчинённым ускорений.

Иногда приказы исполняются лихо, до степени безрассудства. А иногда и с некоторой степенью весёлости, если о веселье можно говорить на войне. Конечно, можно. Есть те, кто не просто говорят, а делают. Обеспечивают себе наличными силами и средствами немного разнообразия в жизни. Цирк не уехал, просто медведи слезли с велосипедов и надели шлемофоны. Теперь их батальон — их честь. Наказание за развлечения на боевых не предполагается при условии успешности выполнения приказа. При всем при этом отдельные отступления от буквы воинского устава допустимы. Стрельба танков с ЗОПов, например. Все будет замечательно, особенно если результат будет. Да такой результат, что потом не стыдно и медали получать. Не вообще неопределенно не стыдно, а перед своими, перед строем стоять и прямо смотреть, в глаза. И улыбаться. И чтобы свои потом обнимали и хлопали по плечам, потому что они точно знают, за что награда и какая у неё цена.

В общем, есть танки, а есть специальные машины, на базе танков спроектированные и выполняющие собственные задачи. Бронированная ремонтно-эвакуационная машина — БРЭМ–80У. Для эвакуации повреждённых танков и землю рыть. Есть другие машины — машины разминирования, яркий пример БМР–3МА «Вепрь». Все специальные машины очень нужны и очень важны для войны. Их всегда мало. Их всегда не хватает. Поэтому нет другого варианта, кроме как использовать вместо них то, что есть под рукой. На передке под рукой в достаточном количестве, как правило, только машины повреждённые, разной степени ремонтопригодности. Но бывает вполне из них можно сыскать что-то подходящее и доработать под конкретную цель. Особенно если припекло.

Видимо, оттого, что интенсивность боестолкновений с участием подразделения была крайне высока, то совершенно случайно и непонятно откуда вдруг возник бегемот с ярко выраженным повреждением ствола. Повреждением — до степени невозможности его дальнейшей эксплуатации. Речь не шла о точности выстрела, требовалась полная ствола замена. Потому что его разорвало. Это было не очень хорошо из-за необходимости поиска причин и правильных объяснений, как такое вообще могло быть. И почему. Так что никто с докладами не торопился. Всё бы было проще, если бы подобное случилось при поддержке штурмовых действий. Но штурмовых задач в тот период времени не обеспечивали, работали с ЗОПов. Отсюда и непонятки, что же случилось с танком. Нет, многие догадывались, но в деталях разбираться не хотелось, видимо, от крайней усталости и загруженности.

С нетерпением ждали трудностей. К счастью, нужный приказ пришёл. Вздохнули с облегчением. Начали готовить технику к исполнению боевого выхода. Повреждённую машину включили в состав броневой группы. Подцепили на неё минный трал, обвесили, как положено машине разминирования и сверх того. Само собой, от дронов-камикадзе — по максимуму. Но бегемот, он же прежде всего всё-таки танк, причем в строю, не списан. После короткого обсуждения в то место, откуда раньше изрыгалось пламя, было воткнуто бревно. От, казалось бы, изначально спорного инженерного решения, воплощённого в жизнь своими руками, в итоге сымпровизированная машина разминирования только выиграла. Не то чтобы увеличилась боевая мощь, но выглядеть она стала куда более грозно. Так решили все присутствующие. Никто не хохотал, все были сдержаны и сосредоточены. Война как-никак. Команда «по машинам!», разбежались — и «вперёд!».

Бой прошёл по плану. Без двести вообще и без триста в составе экипажей. Танк разминирования, так, наверно, он правильно должен был быть назван, возложенные на него надежды оправдал в полной мере. Помимо непосредственной функции — обеспечения прохода через минные заграждения бегемотам и штурмам, принял на себя всё, что летало вокруг и несло на себе взрывчатку, а также заряды ПТУРов и прочей мерзости. Было очевидно, он испугал врага своим неординарным видом, тем и притянул всё внимание именно к себе, позволяя более спокойно другим отработать БК прямой наводкой.

Ни у кого даже мысли не возникло, каким-либо образом принизить смелость и дерзость экипажа чудо-танка, но участники событий отмечали особую роль именно бревна. Оно гордо указывало направление атаки, прямо, без хитростей — только вперёд! Штурмы шли на прорыв воодушевлённые исключительно бревном. Бронегруппа была решительно убеждена в такой интерпретации хода и результатов боя, в том числе как подтверждение правильности ранее принятого инженерного решения. Штурмы не возражали молча.

Хотя потом ни в журнале боевых действий, ни в каких других документах столь неожиданный тактический ход никто и никогда не упоминал. И это естественно, повторяться нельзя, не будет при повторении эффекта неожиданности. Да и где ещё взять танк с разорванным стволом? Так что лучше промолчать.

Лохмотья геройского бегемота были отправлены на СППМ. Конечно, без спорной и до боя поврежденной части, которая была утеряна окончательно. Поставленная задача выполнена, опорник взят, удержан. Соответственно, остались вопросы лишь о наградах, измеряемых в днях отдыха в ПВД.

Поле боя. Сейчас тихо. Отсюда война ушла, пошла дальше. Не так давно. Местами ещё всполохи, открытое пламя. И откуда пламя? Здесь уже сгорело всё. Дерево, что было перекрытием блиндажей. Металл, раньше боевые машины, сейчас рваные ошмётки. Много пепла. Земля теперь пепел. Чёрная сажа от выгоревшего топлива осела хлопьями. Дым разрывов, вонь от пороха, но все перебивает запах от тлеющих сгоревших человеческих останков. Дышать этим невозможно. Они везде. Вперемешку с землёй, железом. Не видно, где наши. Хоронить будут всех. Те, с другой стороны, всё равно своих не забирают, а они люди, хоть и враги.

Танкисты тоже иногда топчут землю пешком, не только гусянкой. И ходят далеко. В разведку. Задача выбрать новые точки для работы с ЗОПов. Фронт впереди, быстро продвинулся, будем догонять. Нужны новые рубежи, новые нычки. Командир обязан пройти всё сам, увидеть не сверху с квадрика, а глазками, как оно есть. Руками потрогать. Точно знать, как бегемоту выходить на работу, а выполнив задачу, куда и как валить. Это жизни экипажей, если командир каждую кочку, где танку надо будет ехать, берцем пнул. Вот поэтому в полной выкладке, по-пехотному, в бронике и с автоматом, со всем запасом, что положено на выход, через позиции, по которым только что, стуки назад, с ЗОПов сами отработали.

Да, конечно, с непривычки ногами шевелить целый день напролёт не совсем дело для танкиста, однако работа есть и такая. Не торопясь, терпимо, в целом нормально. А торопиться и не получится, здесь не разгонишься, какой гадости вокруг только нет. Местами минами-лепестками усыпано ковром, такое обходить нужно, не штурмы мы — танкисты, взгляд опасность не цепляет, на свои навыки надёжи нет, все равно ошибёшься, так что по возможности не ходим там. На опорнике, что был здесь, колокольчики от неразорвавшихся кассет кругом, вообще всякой дряни навалом. Опять же, головой вертишь, широта обзора, оно не через триплекс на мир смотреть. И все-таки танкист на поле боя, пусть и прошлого, без брони с динамической защитой как голый себя ощущает. Зябко, аж поёжился.

Идти ровно нельзя, только короткими перебежками, рваным темпом. Дроны пасут любую цель. Не различишь, кто из них FPV-шка, кто разведка. FPV-шка, без вариантов, как обнаружит, сразу в атаку пойдет, это крайне неприятно, но и с разведкой не всё просто, и миномёт наведут, да и с разведдронами FPV-шки группой отрабатывают, роем. Слышно далеко хлопки. Точно камикадзе по кому-то валит. Бегаем с ускорением. Пройти открытку — и в лесополку, там под листвой вздохнуть два раза — и снова рывок через проплешину, до следующей лесополки. Так, мал-помалу, до Новогродовки. И… наконец-то дождь! Короткий, но сильный. Птицам на базу, а нам как раз поле надёжно перебежать до пятиэтажек, под крышу.

Зашли в подъезд, отдыхаем. Однако здесь была огневая точка. Скорее всего, наши, на запад ориентация. Почему решили, что стрелковая позиция? Обзор вокруг изумительный, и обжито пространство грамотно. Удобно всё расположено, слажено. Долго, видимо, сидели, вот и устроили они себе здесь хоть какой-то комфорт. Для снайпера низко, снайпер бы выше поднялся. Скорее это пулемётный расчет.

Обалдеть! Натюрморт! Конфеты в вазе. Бли-и-ин! Лежал, значит, здесь этот пулемётчик и конфетки кушал. А второй номер поди ещё эти конфеты из фантиков разворачивал и по одной первому впихивал. Сервис! Вот устроили курорт. Хотя фантиков разбросанных вокруг нет. Ну, не в уборную же, в мусорное ведро они их выносили. Ваза полная. Крови вокруг не намазано. Вещей других никаких нет. Ушли. Да и что здесь теперь делать, война далеко впереди. Берём вазу, не с пустыми руками к соседям-штурмовикам, кому завтра в поддержку работать будем, придём.

Вышли из подъезда, ваза конфет, несём. FPV-шек в небе, как мух на помойке. Кабздец! Зацепил, пока оптикой, но зацепил, зараза. Пошёл, пикирует в атаку. Бегом! За угол дома. Оператор дрон нырком в нас, мимо, пока пронесло, но успевает петлей вывести дрон на высоту, пролетел, вираж, на разворот, всё равно всё видит, не отпустит. Бегом! Ещё один угол, у оператора камикадзе тот же маневр. Мы снова на прямом ускорении. В подъезд! Дверь заколочена. Времени возиться нет, дальше, дальше. Звук жужжалки нарастает как-то очень быстро. Разглядывать квадрик совсем не хочется, опять дверь тыркаем. Да что ты будешь делать?! Уже непонятно как, но врываемся в подъезд, откуда вышли, оббежав, получается, дом по кругу. С вазой конфет в руках. Это же надо, ни одной не уронил. Вот великую ценность-то таскал! Тьфу ты! Ещё раз, бли-и-ин, тьфу!

Вазу на место. Точку на карте отметить. Передадим соседям, пусть сами идут за своими конфетами. Мы нашли, но мы не пехота, не тыловая служба, чтобы припасы носить, мы разведка танкового батальона, не нам с конфетинами бегать, вот БК с оказией, то ещё куда ни шло, ну не конфеты. Опять же точку дадим, вот и не пустые пришли, знание — сила, информация — подарок. По карманам распихать? Не, без вазы совсем не то получится, без сюрреализма, что у них шоколада, что ли, нет. Ну, всё, вот и ладненько, себя успокоили, теперь подышать глубоко, чайку сгоношить, перекусить и дальше пойдём, на месте засветло будем, а по сумеркам соседи за вазой и сбегают. Хотели попробовать эти конфеты с чаем, стоили они наших забегов по кругу или нет, но рука не потянулась, посмотрели — и хорош. Глядим на вазу и как будто за стеной она стоит, хоть и прозрачной. Может, из-за чего-то эдакого и оставил их здесь пулемётный расчёт.

Танкисту в полной выкладке непросто. Пехоте тоже не сахар, но они хотя бы не заряжены на то, чтобы на броню заскочить, они тащат все на себе, БК, воду, топливо для генераторов. Не до каждой точки, где пехота окопалась, можно доехать, очень много мест, где только ногами. Навстречу попадались трёхсотые, выходят в санроту. Перевязанные, условно ходячие. Условно им не надо бы ходить, однако выбора особо нет. А нам вперёд, ближе к передку, где уже закрепились-окопались, там нас ждёт взвод БПЛА нашего батальона, будем определять позиции ЗОПов, для обеспечения задач, что штурмовым группам нарезали. До них нужно дойти, встретят, там уже поедем.

От границы Новогродовки, где, скрываясь от дронов, ещё можно перебегать от укрытия к укрытию, вышли к дачам. Впереди, до лесополки, метров двести пятьдесят проплешина, не абсолютно чистая открытка, но близко к этому. Дроны всех типов наблюдаем визуально. Стерегут место. Ждём. Разглядываем, как пройти, в шагах считаем. Здесь важно понимать, что на одном ускорении эти двести пятьдесят не пробежать, вскроют продвижение — зацепят, уйти не дадут. Пасти будут и дальше, и в лесополке. Даже если за листвой и не разглядят, по площади миномёты наведут, а там два варианта: или бойся, чтобы мимо прилетело — не достало, но там будет такая плотность, что боись не боись, а шансов меньше, чем в полный рост на пулемёт идти, остается убегать через открытку, где тебя рой камикадзе уже и ждёт.

Поговорили про миномёт, оно не заставило себя ждать, слева недалеко забухало. Значит, кто-то нарвался, кого-то из соседей разведчик срисовал. Ангела им в помощь. Рой, что был над нами, сместился в ту сторону, влево. Это хорошо, хоть солнце стало видно. Нам пора, короткими ускорениями, рваным темпом, где на карачках, где падая на пузо, с перекатами под куст. Рваный темп очень важен, линейное движение или одинаковые по промежуткам рывки привлекут внимание разведчика, который высоко, самолетного типа, его не видно, но обзор у него очень широкий. Мелкую деталь в виде одинокого танкиста в поле, даже двоих танкистов, но без коробочки, он может обнаружить лишь по движению — бегущий человек, или что можно с этим связать. На упомянутые двести пятьдесят метров ушло полтора часа. Открытку практически прошли, залегли от первых деревьев, метрах в тридцати.

Как только подумали, что проскочили, — началось. Сначала дрон учуяли. Оба, разом. Переглянулись, сразу поняли друг друга. Оно, за нами. Потом услышали сверлящее до боли в сердце нарастающее жужжание. Нет времени разглядывать, что это конкретно. Бегом! Бегом, как последний раз в жизни! До лесополки. Мины? Уже не до мин. Могут быть, могут не быть, а камикадзе, он точно есть и уже пошёл в атаку. Нет, конечно, головой вертишь, под ноги смотришь, но звук догоняющего дрона стимулирует выбрать быстрый бег в ущерб внимательности, заглушает страх наступить не туда.

Забегая в лесополку видим, как неправильно все вокруг. Деревья, много, плотненько, но ни одного листочка. Вообще ни одного. Это же как здесь долбили, это же какая плотность арты здесь должна была быть, чтобы не осталось листьев на деревьях?! Результатов работы арты было много. Много разорванных тел. Ещё с оружием. Видим, в основном с обмотками синим скотчем, но наши тоже есть. Некогда переживать, нам бы выйти из ситуации самим. Чуть дальше от начала лесополки деревья потолще, на границе одни кусты, была бы листва, упал — закатился, оно ещё куда ни шло, но сейчас не вариант.

Добежали до нормальных деревьев. За ствол потолще. Автомат навскидку, ждём, подстрелить камикадзе вполне возможно, если он одиночный, не рой, и в два автомата шансы неплохие. Ловим глазами небо. Не видно. Но дрон рядом. Или дроны. Слышно. Под деревом два тела. Нет, не мы, мы живые, тела нет. У них не получилось от камикадзе отбиться. У нас получится — сто процентов. Рядом валяются обломки FPV-шек. Много. На дереве, на деревьях вокруг — следы разрывов. Зацепили ребят и добили. Земля им пухом. Где наш камикадзе? Что нас срисовал и пасёт.

Звук резко усилился и так же резко прервался. Слава богу! Оператор стал наводить дрон не впрямую нам в спину, тоже понимал, что можем и подстрелить, есть такая вероятность, реализацию которой оператор решил свести к минимуму, виражом завёл птичку сбоку и бросил в пикирующую атаку. Зряче, с высоты точно наблюдал, где мы. Прервался звук оттого, что дрон запутался в ветках соседнего дерева. Оператор не смог разглядеть препятствие в виде веток. Была бы листва, видел бы дерево, без листвы не смог оценить, что ветки образовали, по сути, сеть, в неё дрон и влетел, запутался, завертелся, отлетели винты. Полёт камикадзе тем и закончился.

Тихо. Аж по ушам давить стало. Автоматы за спину, пора уходить, координаты по нам явно переданы другим операторам FPV-шек, будут проверять, решили мы здесь отдохнуть или как нормальные пошли дальше. По рации обозначился командир батальонного взвода БПЛА. Машина ждёт.

Танкисту пешком ходить не положено. Нет такой должности в штате танкового полка — танкист бегающий. Есть в полку пехотный батальон, есть, но всё равно это другое, мы там не служим. Сейчас мы себя убеждаем всё-таки ехать, потому что сегодня ехать хоть и не хочется, но очень даже нужно. Необходимо ко времени возвратиться в штаб батальона, данные, что в разведке собрали, срок их свежести измеряется в часах. Диктовать в эфир — в нашем случае не вариант, разведданные — это мы и есть, кто ногами осмотрел весь передок, где батальону предстоит выполнять задачи. Нам срочно нужно в штаб, так что нам только ехать. Смешанные чувства. Но мы танкисты, поэтому обязаны, и надо быстро, значит — по машинам. Вот именно! В том и вопрос. Ехать нам не в танке, ехать нужно на машине, то есть быть приоритетной целью для миномёта, для FPV-шки-камикадзе. Для ДРГ в засаде машина — желанная цель. В общем, машина на войне — расходный материал. Садись, поехали.

Без колёс воевать никак не получается. На колёсах все время что-то едет. В одну сторону БК, вода, пайки, в другую… раненые, например. Нацисты очень стараются оставить танки без БК, экипажи без воды и еды и даже добить раненых. Поэтому выбивать машины у них цель приоритетная, за машинами целенаправленно идет охота.

Безусловно, есть свои правила, как выживать на дороге, где и когда риск минимизировать. РЭБы — дело хорошее, но их мало. И они только от дронов-камикадзе, и то не всех, а разведчику-корректировщику арты РЭБ особо не мешает. Да и от камикадзе РЭБы ничего не гарантируют. Хорошо на машине ехать в дождь, туман или время выбрать правильное — по сумеркам. Только вот есть задачи, для которых всё равно, что сумерки ещё не настали, что детекторы с ума сходят от количества птиц в небе. Тяжелые триста? Надо ехать, здесь без вариантов. У них один час для выжить, их надо за этот час в тыл по-любому. И БК надо привезти. Бывает, часто бывает, обстановка и расклады не важны, БК для танков подлежит доставить, невзирая на любые опасения и препятствия.

Колёса разные. По видам, по качеству. Достаточно уверенно проявили себя квадроциклы. Хороший квадроцикл малозаметен, юркий, а с нормальным движком и по полю с тележкой прет. Маневренные они. По случаю и спрятать легко. Даже без тележки снаряды танковые тащат. Двух раненых можно за раз увезти. Немного квадроциклов в войсках, нам для разведки не дали, что очень жаль. УАЗ, «Нива» — главные помощники. Долго они не ходят, машина на войне — расходный материал.

Гоним! На уазке. Дорога после боёв не очень сильно отличается от поля слева, поля справа, так что условно гоним. То есть скорость, она скорее по ощущениям, чем в реальности. Хотя даже так, оно всё равно сильно быстрее, чем бегом. Здесь от водилы слишком много зависит, доля секунды, не так руль удержал, мосты оторвёт, не гусянка однако. Наш водитель — ас фронтовых дорог. Он, наверно, уже не помнит, что такое асфальт без воронок. Да и вообще асфальт не помнит. Кузов дырявый — не то слово. Лобовое стекло… оно есть, но через эту сетку трещин, что разошлись во все стороны от дырок, которые наделали осколки и пули, хоть что-либо разглядеть может только наш водила. Гоним! Гоним! Гоним!

Впереди справа на обочине танк. Только отработал с ЗОПа, дёрнулся назад — и тут прилёт, хлопок и резко задымило. Три секунды, экипаж выскочил, повезло, все живы. Нас не видят, перебежали дорогу — и дальше, дальше, в лесополку. Не подхватим. Ну, раз бегом, значит, и не затрёхсотились. Несильно в крайнем случае. Хотя контузило-то по-любому, знаем такое, проходили.

Танк впереди дымит чёрным, густым. Что дальше? При прилёте и подрыве камикадзе БК танка не детонировал. Это не значит, что не будет детонации в следующую секунду. Или через «дцать» секунд. Объехать полем? Для уазки не вариант, не пройдёт по пашне. Ещё хуже, если дёрнемся в сторону и встанем. Раз в большую коробочку камикадзе прилетел результативно, жди рой, будут добивать, убивать с гарантией, с подтверждением. Соответственно, одиноко стоящий в поле уазик сожгут наверняка тоже. Высока вероятность схожих проблем, если тормознуть, пытаясь на дороге пережидать результат горения бегемота.

Обсуждать начали громко. В кабине рев. Мнения разделились. Проскочить? С риском нарваться вблизи на детонацию БК танка, без шансов выжить. Или ждать, что будет дальше, бросив машину, сбежав от неё в лесопосадки? Явно при таком решении с развитием сценария — разглядывать с безопасного расстояния, как уазку раздолбят. А самим дальше как? Задачу выполнять как? Водила молчал. Он поймал кураж. Втопил! Эта бедная буханка ещё не ездила в своей жизни с такой скоростью никогда.

Резкое ускорение автомобиля не прошло незамеченным. Хор голосов с криками «едем!» и «проскочим!» стал более различим, то есть мнение «дави!» начало превалировать, потом превратилось в единственное.

Чёрный тяжёлый дым стелился от подбитой большой коробочки вниз к дороге. Что-либо разглядеть было практически невозможно. Машину почти перестало трясти. Больше скорость — меньше кочек? Всё жёстче. Отскочив от колдобины на дороге, мы уже летели низко над землей, но это точно был полёт. Пронесло. Пролетели, чуть не зацепив раненый танк, который умирал, но, пропуская нас мимо, из последних своих сил не давал БК взорваться, горело топливо в баках, но он держался.

Буханка на всех парах, ловко лавируя между воронок и вздыбившегося дорожного полотна, уходила к горизонту. Мы, сидя внутри, не могли видеть, только отчетливо слышали, как стальной брат принимал на себя один за другим удары. Ему было больно, он ухал, кряхтел, но без подрыва. Не готов он был доставить удовольствие операторам дронов зрелищем отлетающей на сотню метров башни, на фоне фонтана пламени, вырывающегося из-под брони.

Ещё то ли пять, то ли семь FPV-камикадзе по очереди, через равные временные отрезки, врезались в дымящийся на обочине дороги танк. Обрекая себя на гибель, танк как мог старался вытерпеть всё и сделать хоть что-то ещё для нас, пусть последнее для него, но он это мог, поэтому делал. Он выстоял, выполнил свою последнюю задачу, он обеспечил наш отход, принимая в свое тело дроны, предназначенные уазке, дроны-камикадзе, которые добивали его окончательно, без шансов после этих атак для малейшей возможности его вытащить и восстановить. Спасибо тебе, брат, не забудем.

Сегодня в «офисе». Не, в «офисе» вообще не скучно. Есть свои нюансы, особенности, но скуки нет совершенно, это точно. Монотонный труд, с четким последовательным выполнением стандартных операций. Мечта! И кофе всегда под рукой. Да что кофе, воду пить — сколько хочешь. Улыбаюсь, удовольствие получаю от работы. Глаза закрыл, представил — окна на уровне облаков, смотрю вниз, а там интересно — люди, машины такие маленькие, суетятся. Явно все спешат, но всё равно не успевают. На их беготню можно засмотреться и отвлечься от текучки.

Опа! Как неожиданно. Ещё бы, стайка птичек пролетела. Из-за них глоток из кружки получился неуклюжий, даже невзначай язык обжег. Не виртуально обжег, взаправду, хоть и представлял птичек красивых, то ли воробьев, то ли ещё каких, но безобидных, пейзаж заоконный, которого нет, должны были мне разнообразить. Вот есть птицы дюже гадкие, теперь их всегда и ждёшь, но представлял-то я милых, а всё равно обжегся. Рефлекс. Видимо, уже не избавиться. Не каждый после прилёта птиц выживет, даже будучи в танке.

Случилось работать с одним «офисом», который расположился на терриконе Авдеевском. Выражение «бетонная коробка» — это про него. Тот бетон был не в облаках, а наоборот, под землёй. Наш разведчик срисовал его. Как разглядел? Вообще непонятно. А то, профессионал! Прям как мы в танке. Не, ну, вру, не настолько, конечно. Да ладно, опять вру, у каждого своя работа, разведчик свою сделал на пять с жирными плюсами в длинный ряд. Разглядеть настолько качественно замаскированный КП не каждому дано. Помимо выучки и опыта, такой вот вход, лаз или как его, да хоть дырка на КП, но скрытое от всего, чем можно и нельзя разведать, реально опознать только при наличии ярко выраженной генетической предрасположенности быть оператором квадрика. Без врождённого таланта такое не обнаружишь. Этот оператор был лучшим из самых талантливых и срисовал врытый в землю, абсолютно слитый с местностью вражеский КП, который «офис». Точно говорю, не видел он его, учуял.

Дальше разведчик навёл нас и корректировал. Мы с ЗОПа отработали по КП на уже свои пять баллов с таким же длинным рядом жирных плюсов. Оно было гениально. Не просто гениально — изумительно красиво. Эстетично. На десять километров с соседнего холма с превышением высот в пользу вражеского КП, с танковой пушки, восемь выстрелов в одну точку. Не по самоделке какой-то, а фортификационному инженерному сооружению, повторюсь — бетон, зарытый в землю. А мы его — в пыль! Развалили-разметали так, что оператор птички в восторгах изошёлся. Нам, безусловно, приятно, привычно в целом, но всё равно приятно.

На нычку ушли безнаказанно. Видимо, наводить по нам ответку — арту или камикадзе, было уже некому. Уходя, хотели над бегемотом флаг поднять, да вот незадача, барабан в ПВД оставили, что ещё с пункта постоянной дислокации полка с собой возим как память о построениях с парадами. А что, так бы ехали с флагом нашим, чёрным, с медведем в шлемофоне, где написано «Мой батальон — моя честь», и с барабанщиком на башне.

Сейчас мы в «офисе». «Офис» уютный и удобно расположенный, живём в шаговой доступности от работы. В прямом смысле. Столы с мониторами от лежаков ровно в двух шагах, так что, если уснул и по рации вызов пошёл, то кинул рывком ноги вперёд — и уже на рабочем месте. Прямо в тапочках. Без метро или пробок, это кому на чем плохо добираться. Мы экипажем шесть месяцев с боевых из танка под Авдеевкой не вылазили, пока подальше за Тоненькое полк не прошёл. После ротации, как в ПВД отмылись, то сразу на курорт, в «офисе» работать. Обязательно в шлёпанцах, это принципиально.

Море далеко, но все равно курорт. Как определили? Едим часто! Каждый день. Да, всем понятно, не раз в день едим, вообще не раз в день, просто совсем и окончательно. Кого смешить, когда еда на полках напротив — руку протяни. Это мы едим всё, что не съели, когда сутками с ЗОПов работали, а в промежутках штурмам на передке в поддержку ходили. Сначала желание простое было, желудок от позвоночника отлепить. Первое желание исполнили быстро, но вот остановиться не получилось. Короче, образ курортной жизни менять не стали, однако со временем задумались рядом с «офисом» спортивный уголок оборудовать, раз курорт. И чтоб потом в люк танка можно было без помощи пролазить. Оборудовать обязательно на удалении от «офиса», неприятные сюрпризы никому не нужны.

В нашем «офисе» для жизни всё есть. Не только дизель-генератор. Ещё печка газовая, туристическая. Мы не туристы, мы на работе. Сейчас другие на передке, а мы в «офисе». Туристов нет, а плитка туристическая есть. Компактная, вот с собой и удобно таскать. Это нас с туристами и объединяет — требования к размеру и массе оборудования. И посуда даже есть. Теперь у каждого своя тарелка. Ладно, про посуду отдельный анекдот, вот радует монитор нормального размера. «Зародили» мы его, раздобыли, значит, так по-нашему называется способ получения нужного. С монитора увлекательную трансляцию от «птиц» разведки смотрим. На ноутбуке картинка не очень. «Офис» у нас современный, три наката бревен и метр с гаком грунта сверху. Из «офиса» теперь идет управление боем танкового подразделения, вот и нуждаемся мы в нормального размера и четкости мониторах. В чем нуждаемся, то и «зародили», всем спасибо.

Управлять огнём работы танков с ЗОПов, оно сродни искусству. Решение принимаешь и команды раздаёшь как результат сплава расчета математического с предсказанием колдовским. Гарантий, что нужная партия снарядов на войну пришла, нет, соответственно для управления огнем нет иных вариантов кроме предсказаний. Точность выстрела требуется меньше метра на десять километров, вот для этого тебе ночью должны присниться данные, как пришедшая в этот раз партия снарядов на предельных дистанциях выстрела себя поведёт. Нет такой математики до меньше метра скорректировать данные стрельбы танка с ЗОПа на дистанции выстрела дальше, чем предельная, раз параметры заряда в снаряде никому не известны. Ответ один — только твои ощущения. И во-о-от понимаешь, для правильных ощущений высыпаться требуется с запасом. Такого, конечно, не бывает, и никто тебе спать не даст, даже в «офисе», но ведь хочется.

Расчёт выстрела — по науке, а дальше смотри в монитор до рези в глазах, видишь разрыв, и приходит тебе просветление и точно определяешь, какую корректировку давать. Не, не шаман. Два года на войне. Многое пришлось увидеть и распробовать. Всяким стреляли. Поэтому сейчас наше место на КП понимать, куда и как следующий снаряд прилетать будет, и управлять, сверяя расчет с этим пониманием.

Долго бегемот на точке работать не может. Определят, накроют роем квадриков — сожгут, так что времени у бегемота не так и много для БК отстрелять. Да и разведчик птичку держать над позицией вражеской своё ограничение по времени имеет. На перезарядку или там батарею поменять время в минутах рассчитывается, отсюда и задача, с разведанной целью решать нужно крайне оперативно, по секундомеру. Оттого ощущения корректировщика и принципиально важны для результата. Нельзя штурмам ходить на пулемёты. И другие препятствия следует исключить.

В «офисе» работаем. Ждём, пока на передке текучка, когда для таких как мы, задачи определят. Долго наша жизнь в «офисе» продолжаться не будет, надо успеть ещё что-нибудь съесть.

Танки — стальные монстры, факт неоспоримый. Но танк можно и поломать. Узлы, механизмы, усталость металла. От долгого напряжения, перегибов механических вдруг происходит звонкое «цзинь» — всё, вот он, слом. Разрыв. Дырка. Нет, танк не разлетается кусками, не детонация БК, это сильно тише. Конечно, такое не происходит во время боестолкновения, когда у танка вместе с его экипажем нет времени на усталость. Нервы на пределе и все на адреналине, всё заряжено и направлено в одну точку, а мысли нацелены исключительно на выполнение боевой задачи. Нет. Слом от усталости, оно по-другому. Бой закончился. Тишина вокруг. Встали отдохнуть, а дальше с места сдвинуться уже не получается. Физически можно, а заставить себя нельзя. Упёрся триплексом как пустым взглядом перед собой, в никуда, и катки не проворачиваются. Вообще никак.

Износ ствола. Цель. Выстрел. Командир называет себя, но не по имени, сейчас у него нет имени, только позывной. «Ушёл», — кричит. Это он подтверждает, что нормально всё с выстрелом. Давай, командир, загружай лоток, снарядов в карусели много ещё есть. Поправка в прицел. Выстрел. Загружай. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Как там эти, экипаж, не задохнулись? Выстрел! Выстрел! Выстрел! Неплохо так день начался, работаем. Ствол не жалко, ствол заменят. А экипаж пусть тот же остаётся, они свой танк любят. Чистят, маскируют. Украшают, вон мангал какой приварили.

Всё равно устал. Даже не понимаю, кто из нас больше железный — танк или экипаж. Танку баки залили, а сами поесть ещё не садились. Всё им некогда. Не спят третий день. Мне спать вроде и не надо, а им-то надо. Может, они всё-таки точно больше железные, чем я? Раз не спят. БК новый грузят, вприпрыжку бегают — вместо обеда у них такое развлечение, будто вчера на задачу вышли, а не полгода без продыху на боевых. Сколько каруселей отстреляли, всё им неймётся, про ордена, про «мужика» не говорят, не вспоминают, все они про боевых бомжей говорят и к ним торопятся. Боевые бомжи вида жуткого, только вот лезут в места, куда танку ехать нельзя, а эти, экипаж, блин, за штурмами танк тащат, туда же, на рожон им надо, Алёши нашлись. Сиди лучше, смотри, чтобы гранатомётчик «вонючим ветром» не нанёс. И опять, и снова насыпай! Выстрел! Заряжай. Выстрел! Заряжай. Да когда же это закончится! Ну, ладно, ладно, хотя бы когда же сегодня это уже закончится!

Давеча с закрытых огневых работали, только начали свои огурцы раздавать, уже квадрик «матрас» бандерложий срисовал нас. За матрасом дискотека началась. Танк железный, терпи осадки. Когда с неба огнём льётся, молись, экипаж, чтобы прямым не прилетело. Железный танк всё, что рядом упадёт, он стерпит. Он, чтобы его экипаж не пригорюнился, всё стерпит.

А терпеть надоело! Эй, командир, поехали на сборный пункт. Да вообще без вопросов твой танк там примут. Ты же видел, как борта осколками посечены. От активной защиты одни лохмотья остались. Аккумуляторы померли. Про ствол помнишь? Который тебе не жалко, давай ствол поменяем. Да другие, на другом танке, поддержат этих штурмов, не только твой экипаж в полку служит. Эй, командир, давай, завязывай, поехали, я в СППМ, ты с экипажем в ПВД, шаурму поедите. Во! Командир! У тебя же сигареты закончились, а там, в ПВД, стопудово покурить есть.

Не слышит. Заладил своё «выстрел, да», «наблюдаю ушёл», «заряжай, заряжай». Командир, ты другие слова ещё помнишь? Зря его железным называл, да разве он железный, раз все другие слова позабыл. Взгляд стеклянный. Не видит ничего. Ему бы поспать. Или хотя бы пожрать. И поспать, и пожрать хотя бы. Как же мне они надоели. Здесь на ЛБС с вайфаем плохо, в смысле его совсем не бывает. Вайфай только в ПВД, в кафешке есть. Здесь без вайфая им никакой связи с домом. А им из дома видосы шлют, там дети их танцуют, песни поют, жёны слова говорят правильные, что ждут их, скучают. А у этих бошки ошалелые от недосыпа, глаза вампирские, кровью залитые и — выстрел! выстрел! выстрел! выстрел! выстрел! выстрел! выстрел!

Да задолбали вы свой танк! Эй, экипаж! За-дол-ба-ли! Взяли мы этот город. Или это деревня? Да по барабану что это, здесь уже штурмы сапоги пропечатали! Ну есть же! Всё уже! Что вам ещё надо?!

Слышь, командир, ты там что ищешь? Не, нам с тобой не здесь надо прятаться, не-не-не. Ты что, в этих развалинах собрался ночевать? Ты путаешь, командир, здесь танк не спрячешь, здесь передок — чистая открытка, да какие это развалины, здесь мы с тобой все кирпичи с землёй смешали — вычислят на раз и накроют. Какая такая новая задача? Где тебе сектор держать нарезали?

Как же устал. Зачем мне этот экипаж? Надоели. Не видеть и не слышать их совсем. Не хочу больше, чтобы мехвод рычаги дёргал. Хочу в Сибирь. В Омск. На завод хочу. Двигатель хочу новый, он куда мощнее. Комплекс радиоэлектронный против дронов «Волнорез» хочу. А ещё научите меня спать, хочу спать в парке, в ангаре, а не месить грязь траками.

Завтра работаем в смену. Ничего нового. Оно и вчера так было. И позавчера. Если честно, уже много месяцев в смену работаем. Нормальный у нас график, даже иногда отвод в ПВД на отдых обещают. Правда, нам бы сначала непосредственно с передка хотя бы откатиться, но это пока не получается.

Почему работа по графику? Потому что всё строго и вышестоящими командирами утверждается. Определяется он по разведанным целям. Работа у нас каждый день по времени с нуля-нуля до двадцати четырёх. Ну, конечно, не так чтобы работаешь и работаешь, нет, с регулярными перерывами. Между целями. На дозаправку, пополнение БК. А что? На сухих баках и без боезапаса задачу не выполнить, поэтому как расход полный, сразу перерыв, сразу на пункт пополнения. Так что никакой гонки, чтоб сутки напролёт, только с нуля-нуля до двадцати четырёх и не больше.

Ночью, как отработали по двум, максимум четырём адресам, так сразу в норку, там ныкаемся бесшумно. Каждые два часа нужно с норки на новую точку выходить и оттуда отсыпать. Это всё чтобы от нашей работы на той стороне никому скучно не было. Не должны там расслабленными быть, им же завтра от нашей пехоты «концерт» отражать, вот пусть заранее готовятся да по максимуму пятисотятся. Крайне желательно наш концерт им встречать уже печальными, а не радуясь, что ночью не тревожили. И поменьше их там будет, встречальщиков.

По двум, а не четырём адресам работаем не оттого, что мы на экономе, не, мы снаряды не жалеем, чего-чего, этого нам привозят в достатке. Но задержка на рубеже, если надо четыре или к ним плюс адресов, чревата. Ночью по вспышкам просчитают, вычислят и накроют. Так что пока ответку не прислали, лучше по двум — и по-быстрому отдыхать. Откатываемся и в нычке курим.

Курить, курить. С куревом тяжело. Мало его. А нормального совсем мало.

В отстойнике сидим тихо, всяким развлекаемся: если повезёт, то гуманитаркой, а нет, то тушёнкой. Не-не, тушёнка, оно мясо, оно ничего, это здорово. Просто уже столько её съедено, что теперь, дабы проглотить, приходится ложкой далеко внутрь пропихивать и глаза пучить, проглатывая. Так что всё у нас по плану: и цели плановые, и отстойники, и обед по расписанию. Когда есть что есть, тогда всё по расписанию. А по «Киросану» (радиостанция Kirisun) штабные стимулируют желания расписание не нарушать.

Только ночь повернёт к рассвету, мы уже с нетерпением ждём утра. И никаких «баиньки», не до того. С чего это воин должен утром спать? Как утро только собирается прийти, сразу бодренько подпрыгиваем, улыбаемся и с самого ранья на представление выезжаем, на котором обещанный концерт наконец начинается. Партитура на несколько отделений заготовлена. Все цели заранее по координатам точно расписаны, только успевай наводиться. Не забалуешь.

Всем оркестром играем так, что БК еле успеваем пополнять. С самых первых лучиков ласкового солнышка танковую карусель парой-тройкой машин закрутим, залюбуешься, ладоши отобьёшь аплодировать.

Бывают разгильдяи, что всю ночь катаются от точки до норки, потом в другую точку и другую норку, где только едят да курят, и не могут определить вовремя, что стук нехороший, так это не борт по гусянке долбит, а на звёздочке подшипник «тёплым одеялом» накрылся на переднем опорном катке. Нельзя на такой дефектной машине пехоту днём будет обеспечивать. Да и сам не уйдёшь, когда квадрик срисует на позиции, а потом арта начнёт площадь накрывать.

Было и другое. Много раз убегали на своём танке, чтобы в камеру оператора «Бабки-ёжки» не попасть. Гоняли так, будто школьники по коридорам от учителя бегают. Не знаю, почему школьники. Может, потому что весело и задорно, да со смехом и песнями. Или просто другая жизнь вспомнилась, которая ещё без танка.

Бодрым нужно оставаться весь день, а лучше всё время. И вид принять лихой. Нам же с вечера, после дневной, снова в ночную смену заступать. За день, пока мы танковую карусель в поддержку отрабатывали, разведка новые цели по координатам нарисовала. Так что как стемнеет, мы с дневной работы сразу на ночную переключаемся. Точки, рубежи, отстойники-нычки, надо бы вчерашние уже забыть. Их вчера и присмотреть могли. То, что по ним ещё не долбили крупным калибром, не значит, что не вычислили, — может, просто не уверены были. Могли просто принюхиваться до времени, чтоб наверняка поймать. Не нужно подкреплять их надежды. Удивлять их будем.

Да, на СППМ едем, где машины сломанные ремонтируют. Отдыхать будем. Нет, на трале везут. Танк сломался, вот на трале и едем. С чего это мы разгильдяи? Нормальный мы экипаж. Нет, у других тоже танки ломаются, не только у нас. Всякое бывает. На задаче были — были, и раз, танк сломался. А мы не поняли. Отвалилось что-то. Пусть ремонтники разберутся и всё сделают. Да что отвалилось, то и приладят куда надо. Ещё и подшаманят где-нибудь. Мангал, например, покруче приварят, не такой, как мы сами сделали. А тебе какая разница, что у нас отвалилось? Ты что, в танках разбираешься? Ну, скажу я тебе, ты же всё равно не поймёшь. Да ладно, сломалось и сломались. Не-не-не, с той задачи мы своим ходом вышли. Ну да, получается, что у нас не такая уж прямо серьёзная поломка. Конечно, у других хуже. Мы их на тросах и вытаскивали. Ну многих, не многих, вытаскивали короче.

Не, в Бахмуте мы не были, мы в Артёмовске. Блин, что-то я уже лишнее наговорил. Маме не рассказывай про Артёмовск. Ну нет, не одно и то же. Там нюансы есть. Сложно объяснять, в общем. Артёмовск — он наш. Теперь навсегда. Про Бахмут забыли. Да мы там совсем недолго. Нет, не месяц. Месяц на танке это для Артёмовска уже долго. Мы по-быстрому отработали и на отдых. Сломались где? Ну, почти там. Ну да, там. Других тоже оттуда вытаскивали. Как-как? Едем, видим чей-то танк встал — значит точно что-то у них не так пошло. По своей воле танк просто так стоять не будет. Там вообще не надо стоять, будешь стоять, совсем доломают. Окончательно. Мы по шустрому к ним, на трос и в тыл. Конечно, сломанную машину подальше надо в тыл утаскивать. Ближе к СППМ. Как сказать, по правде? Тогда да, не один раз, получается, других вытаскивали. Нет, не много.

Нет, все целы. Ни двухсотых, ни сильно трёхсотых, слава Богу, нет. И не будет. Мы же всё умеем, и мы бдительные, а командиры у нас грамотные. Нам не страшно, танк железный, так что нас не достать, пока мы в танке. Танк ломается, случается такое, устаёт он, вот и ломается. А нам ничего, нам бы лишь бы пешком не ходить да укрытия не копать. Конечно, восьмидесятка скоростной, отработали и моментально откатываемся. Никто даже понять не успевает, откуда мы работали. Поработали, потом прячемся. Не, никто не найдёт. Мы хорошо прячемся. Артиллерию-то чего бояться. Не, арту мы не боимся, мы на месте не стоим, всё время ездим, по нам не попадёшь. Да и танк, он же крепкий! Это на грузовике опасно, в танке не опасно. Он же танк. Мы хитрые, никто нас не увидит, не разглядит. И от птичек скроемся.

ПТУРщики это плохо. Мы их не любим совсем. Не, ещё хуже. А мы к ним близко не будем подъезжать. Обещаю. Да точно говорю, не будем. Нет, не они наш танк сломали. Я же говорю, само отвалилось что-то. У других? Мы не знаем. Пусть сами рассказывают. Мы не видели, как они ломались, у каждого своё. Вытащили и вытащили, какая разница, кто и как им танк поломал. Не наше дело, пусть командиры разбираются. Мы не сильно, мы на ходу как-никак остались. Да, поэтому нас командиры не будут стыдить. Кто задачу выполнил и своим ходом выходит, к тому от командиров претензий не бывает.

Нормальный голос. Нормальный. Не выспался. Работали. Без нас никак. Без нас штурмам совсем плохо. С нами хорошо, танк — это такая штука, одного его вида все боятся. Не путай меня, я же говорю, мы близко не подъезжаем, мы из пушки стреляем, из пушки нужно издалека стрелять. Много пришлось стрелять, поэтому не спали почти совсем. Так пока мы не стреляем, мужикам на штурмовых, там им совсем трудно. Нам надо много стрелять. Работа такая. И ездить много надо, мы везде должны успевать.

Нормально едим. Кто рассказал? Болтает он лишнего. Ну да, были вопросы, не сразу нас нашли пайки подвезти.

Не всегда всего хватает, ну и что? Да всё нормально, нечего ему мелочи раздувать и небылицы рассказывать. А что там терпеть — когда много работы, мало думаешь про то, когда и как поесть. Волонтёрам, «Рукам ангела» спасибо, супы у них очень вкусные. Обязательно передай. Пока танк шаманить будут, мы выспимся и отъедимся. В шашлычную пойдём, всё, что на задаче не доели, там доедим. И выспимся, главное — нужно выспаться, вообще мечта.

Кофепитие. Зачастую вопрос о вкусе кофе несколько шире, и не стоит всё сводить только к сорту и качеству зёрен из Бразилии или Африки, Кении какой-нибудь. Важно понимать, что вкус напитку придаёт в том числе и обстановка, антураж, так сказать. При всей палитре ситуаций, когда приходит время пить кофе, некоторые из обстоятельств влияют на восприятие и послевкусие куда сильнее, чем степень обжарки и размер помола.

На позиции на передке кофе получаешь в составе сухого пайка. Индивидуальный рацион питания, тот замечательный ИРП от «Военторга» включает в себя пакетированный «кофе растворимый» два грамма. ИРП номера от одного до восьми, а хотя, может, и ещё есть после восьми, не суть. Отличается ИРП видами еды, всего, но, кроме кофе и чая, те одинаковые и есть в любом номере. Кроме того, в каждую коробку вкладывают сливки растворимые — два грамма, которые на самом деле не сливки, зато хранятся бесконечно долго, сахар пять грамм, то есть одна ложка, но маленькая.

Если кто против растворимого кофе, он глуп и не был голодным. Нормально вкусный этот растворимый кофе, особенно горячий. Пахнет, да, не как в городской кофейне, но так это пить, а не задыхаться ароматом, глазки закатив. И с кем пить. Лишь бы не с галетами. Почему-то быстрее всего в сухпайке надоедают галеты. Всё время хочется обычного хлеба. Любого. За исключением хлеба подмоченного и с плесенью. Даже сухари, они всё равно хлеб. Только бы не галеты. Ну ладно, мы же о кофе.

Кофе растворимый, поэтому для его пить нужна вода. Вообще здорово, когда вода есть. Про помыться тему не трогаем, нам бы той воды, что для чая или кофе, вообще воды, просто так, без всего, только пить, но вот чтобы сколько хочешь её было, чтоб упиться до выпученных глаз. Вообще отлично, когда вода в достатке. На ПВД, как правило, о таких вопросах не особо задумываешься. Проблемы с водой, они начинаются, когда в ней и больше всего потребность, — в общем, на боевых, на задачах. Нехватка не всегда из-за нормального для войны бардака, просто сами задачи, они сложности создают всем, тыловым службам тоже. Могут не успеть на пункт пополнения подвезти, не найти чего-нибудь. Ну да, всё равно бардак. Но он разный! Бывает понятный, бывает до боли не понятный. Так что радуешься, если вода вообще есть. И той, которая есть.

Для борьбы с твоей печалью насчёт воды умы армейские снабжают военных таблеткой для дезинфекции. Три штуки в коробке ИРП. И вот он, бесценный! Кофе растворимый! Так, вскипятив воду, бросаешь: таблетка, кофе, сливки, сахар, потом всё разболтать. Хотя в отдельных случаях это всё смешивание только после фильтрации имеющейся воды через тряпочку, чтобы мусор в сторону. Но в итоге волшебным образом делаем любую воду пригодной для проглатывания.

Волонтёры привозят кофе «три в одном». Там, если почитать состав, все компоненты те же, что и у кофе из ИРП, но вкус совершенно особенный. То ли «сливки» из другой кукурузы делают, то ли сахар слаще. Но как ни крути, волонтёрский кофе сильно отличается в лучшую сторону. С кофе волонтёры привозят шоколад. В плитках или батончики. Всё замечательно, жаль, летом радость шоколадная уже в дороге тает, шоколад плывёт. Кто опытный, летом отправляют гематоген. Он не шоколад совсем, вообще не замена, у него главное достоинство — не таять на жаре.

Бойцы, все без исключения, рады любому вниманию, но особо тому, которое проявлено со знанием дела, то есть это к гематогену, явно от доброты сердечной, догадались приложить сигареты. К вниманию с пониманием жизни «за ленточкой» — благодарность, прям до слёз. Да кто ж спорит-то! Безусловно, курить вредно. Все знают и согласны, даже те, кто курит. Но курить сигареты из «веников», что только и можно раздобыть без гуманитарки, так, помимо сильной вредности, это ещё и не эстетично. Гламурно курить, по картинке «хоть в кино снимай», на позициях не получается, но очень хочется.

Источая тонкий запах парфюма (а как ещё? ну не пороховыми газами же с керосином пахнуть), в уличном кафе (и совсем не обязательно в белом, убираем штампы, главное — в чистом), внимательно вчитываясь в газете о неурожае топинамбура с маниокой где-нибудь ближе к экватору (явно акции агрохолдинга снизятся), с чашечкой эспрессо и сигаретой, неподдельно озабоченно качаешь головой. Сидишь, вальяжно наблюдая за толпами куда-нибудь спешащих всех. Подходит официант — настало время сменить пепельницу. С благодарностью киваешь ему. О! Это не в лисьей норе в кулак смолить, пережидая, пока перед наступом с той стороны арта «осадки» крупным калибром насыпает. Не всякая обстановка способствует созерцанию. Приходится тебе, куришь ты там или не куришь, время проводить без кофе, что очень даже жаль.

Хорошо с кофе посидеть после выполнения задачи. Особенно без двухсотых и трёхсотых в экипаже, то есть вернулись в полном составе. Но коротать время с кружечкой возможно, если сразу спать не упадёшь. А то случаются казусы: прибыл после того как суток трое исполнял всё, что приказано, и как только загнал танк на нычку, уже по месту, где приклонил голову, там и кроватка с периной. А кофе наслаждаешься потом, когда на ноги подняться смог, глазки разлепил, вот и время влить в себя горячего со сладеньким. Попил вкусненького, стоишь смотришь по сторонам, соображаешь, где танк, а где ты теперь. И тишина по ушам давит.

Счастье привалило, посылку доставили, а там кофеварка гейзерная в комплекте с кофе молотым, который взаправдашний. И с передка на отдых роту отвели. Гейзерная кофеварка на шесть чашек. Чашек шесть, а кружки две получается. Посылка из дома пришла, от родных. Такой кофе самый вкусный, что вообще может существовать в мире. С раннего утра две кружки кофе — и как снова дома побывал. Вот оно — главное кофепитие.

Ничто не предвещало чего-либо. Но назревало. Хотя это уже потом ясно стало, сто процентов, назревало. А с самого начала непонятное висело воздухе, то есть оно было, но такое воздушнонеосязаемое, его ждали, ощущали, скоро всё-таки закрутится. Хотя в действительности до этого «неосязаемого» всем было вообще по фигу. Потому что пока танковая колонна на марше, тебе до непонятных фантазий дела никакого нет. Тем более точно известно, что ничто так вдруг и неожиданно не наступает, как то, чего ждёшь с нетерпением и долго.

Праздничный марш 23 февраля привёл к перемещению полка с ПВД на самую границу, поближе к сопредельному государству, куда прибыли после обеда, уже почти к вечеру. Обустроились на ночлег. Танк после марша ещё не остыл, и этим февральским, не скажу ласковым, вечером хотелось тепла. До дома была далеко, и танкист, в лице меня, командира взвода, расположился, как уже привык, на трансмиссии друга, чтобы через несколько часов встретить утро отдохнувшим и разбираться с ощущениями, чего и кто там не осязал и почему.

Комбат и после изнуряющего марша был бодр — а что делать, должность и звание обязывают. И опыт. На следующий день, который даже ещё минуты не прошло как начался, то есть секундная стрелка только перевалила четыре ноля, все командиры подразделений получали боевое распоряжение, из которого следовало, что нынешняя точка прибытия не завершает продвижения. Дальше путь на запад. На запад! Чернигов. До начала выдвижения на марш следовало получить БК и личное оружие. А как хотели, мы же на танке собрались до Чернигова ехать, а танковая колонна через границу не может без БК ехать — не поняли и не простили бы на той стороне нашей дерзости. После загрузки и проверки машин стартанули. Ну, поехали!

Только буднично как-то это произошло. Совсем не так, что моторы взревели и, сталью отливая, бесконечной рекой… Не-не, моторы уже прогретые были, поэтому и не ревели, и не свистели (мы на Т–80). Вышли до рассвета, так что и без в спину бьющих первых лучей поднимающегося из-за горизонта красного солнца, которые, пробиваясь через разрывы низко висящих облаков, ярким светом слепили врага. Без иллюминации, короче, буднично.

Никто не верил, что война. Да, вот такие военные, на боевых машинах с полным БК, проходя через границу другого государства, и всё размышляют по дороге, а не на войну ли едут? Это всё от недосыпа, с марша на марш. Вера, что началось то самое, к чему готовили в танковом училище, пришла с ракетами. Не сигнальными, я говорил, без иллюминации, значит и без красной или там без трёх зелёных сигнальных в небе. Ракеты были баллистические, они расставили в головах всё на свои места. Что радовало фактом наличия проработанного плана, в общем, не экспромт, и это очень даже было замечательно. Наблюдаемые баллистические ракеты не могут применяться спонтанно, цели для них должны были быть разведаны заранее. Значит, точно не учения. И не пугать едем. Для пугать только бы пусковых установок на старте, со спутников НАТО видимых, хватило бы в полной мере. И мы катались бы вдоль границы, а не перпендикулярно ей.

Границу проскочили днём, в шестнадцать ноль-ноль. Всё, дальше скорость и скорость, без остановок. Нам же до Чернигова задача. Для обеспечения постоянного движения командиры менялись с мехводами за рычагами, большие привалы только для заправок, никаких торможений, по любой причине. Дождь со снегом или снег с дождём, кому что больше не нравится, по мне и то и то мерзость. Но было тогда. Я эту погоду потом полюблю, искренне, всем сердцем, потом, когда дроны-камикадзе на солнце и в тепле роиться начнут. Марш, четверо суток. Люди подходили к пределу возможностей. Нужность длинной остановки после этих четырёх суток движения становилась очевидной.

Не стоило искать, где грани предела возможного, бой мог начаться в любой момент. К счастью, произошёл казус.

Случилось разок, не все люди разобрались с происходящим, был один населённый пункт, народ вышел и перегородил дорогу, не давали проехать. Не военные, просто люди, гражданские. Использовали данную ситуацию для отдыха, ночлега. Поговорили, определились, все и всё поняли, утром снова на марш. Я уже в дозоре полковой колонны. Танковый полк в колонне, со всем обозом, штабом и обеспечением — это без малого десять километров длины. Деревни, городки улетают за спину. Их названия ничего не говорят, да и не вчитываешься в таблички.

Наступила весна. Март. Первые числа. Полк вышел на реку Десна. Сутки на форсирование. До точки, до Чернигова, один рывок. Вот она, Черниговская область. Ягодное. Конечная точка марша — Ивановка, где произошло первое боестолкновение. На Ивановку передовыми шло три наших танка, на подходе в населённый пункт стояли чужих два.

Мы сходу подбили один. Второй не ответил, стоял неподвижно. Экипажи оставили машины незадолго до нашего появления. Но что делать, сожгли и сожгли один, второй молчит, так и проверили, что безопасен проход.

Вышли на окраину Ивановки. В лоб, открыв огонь, выскочил танк противника. Его ответным огнём сразу снесли — скатился на обочину, уткнулся, заткнулся. Потом короткий стрелковый пехотный бой. Не назвать его яростным сопротивлением, скорее враг обозначил своё присутствие. Так, постреляли, объявили, война началась. К вечеру Ивановку заняли полностью.

Утро. Осмотрели машину. Вся левая сторона посечена осколками. Осколки от разрыва вражеского снаряда, того танка. А что, нормально, в бою были. Но всё у нас исправно. Так мелочь, следы на траках и наружные баки повреждены. Жалко было личные вещи, по-походному притороченные снаружи.

Копычёвка, три километра до Чернигова, где бои начались уже по-настоящему.

Был друг. Ну как был, есть он ещё. Точно живой. Хоть и следы его я потерял. Всё равно, воюет он где-то. Мощная железяка. С характером. Столько раз спасал-вывозил. На себя всё принимал. Принимал и терпел. За нас за всех. Номер 384. Когда ему совсем плохо стало, мы его не бросили. Не, друзей не бросают, не в наших генах это. А таких, как он, вытаскивают из любой передряги. Вот мы его и вытащили. Сильно побитый был. Нас закрыл бронёй своей. Совсем ему погрустнело тогда. Но мы вытащили. И в ремонт. Точно воюет сейчас где-то. Свежеокрашенный.

Характер у него был жёсткий. Всё он мог. Но ни в бою, ни на марше никогда своё вперёд не выпячивал. Всегда с экипажем. Всегда вместе. Марши. Там «чихни», стащат на обочину, колонна вперёд уйдёт, догоняй потом. А у него всегда всё в порядке. А он, даже если что-то и было не так, никогда виду не подвал. Уже после, на привале, только прознаешь и латаешь. Удивляешься, как он с этим «не так» мог терпеть так долго. Поэтому и в дозор уходили, впереди колонны полковой. Ему это нравилось. Вперёд смотреть, а не пыль глотать. И вражину встречать первым. Он никогда не жаловался. Просто он тоже выполнял свой долг.

Раз было, только вышли из боя, комбат с вопросом: там пехоту накрыли, надо вернуться за ранеными. Спросил экипаж, кто со мной в пекло, под арту. Сомнений ни у кого не было, ни у мехвода, ни у наводчика. 384-й согласился первым, молча. Зашли в бой, загрузили раненых, цепанули на трос БТР, подорвавшийся на мине, там внутри были мехвод и комбат пехотный, надо было вытаскивать. Жаль, они не выжили. Но остальных 384-й на себе вывез. Пятнадцать жизней вывез.

Второй заход, как теперь говорят «за ленточку», получился тяжелее. Был конец марта. Но снег с дождём, казалось, вообще не прекращался, с того самого февраля. Перед вторым заходом была пауза. Стояли на аэродроме, чинили повреждённую технику. Там больше всего запомнилось — так это местные. Наши местные. Приходили, кормили. Не считали они сухпайки «Военторга» за еду. Приносили горячее. Первое, второе. И компот. Вот этот компот почему-то вспоминается больше всего. По-домашнему было. Очень.

На точку назначения выезжали на тралах. Ехали недолго, часа четыре. По прибытию разместились в лесу. Там и «перинки расстелили» для экипажа, под берёзками. Выспаться получилось вволю. Три часа — и подъём. Не, нормально. Целых три часа, не каждый раз столько дают поспасть. Подъём, и побежали колонну выстраивать. По готовности — вперёд марш! До ЛНР двадцать километров, нам дальше, на ЛБС. Не проехав половины маршрута, передовой танк захандрил. Ну да, не 384-й он. Мы с другом его прихватили на буксир, и дальше, на всех парах, колонну догонять. От двойной нагрузки 384-й грелся, но терпел. Не ворчал, вообще ни слова, просто тащил, раз нагрузили. Пятьдесят километров ехали два с половиной часа. Отдых в лесном массиве, шикарная постель на мягкой траве, и уже долго, почти четыре часа. С солнышком снова в дорогу. Догнали своих, куда нам деваться, конечно догнали — как это, в бой и без 384-го.

Длинный передых, подготовка машин — и вперёд, узнавать всё про войну. На ночном марше срисовали нас, накрыли залпом РСЗО. На тот раз не сожгли, но понятия о ночных маршах вне полигона уложились глубоко в подкорке. Утром разместились в населённом пункте Колодези. Разведка вокруг. Объехали все соседние деревни, Ставки и другие. Арта по нам продолжала работать, не огневой вал, но и не одиночными. Ощущения от постоянных выстрелов были как-то не очень, мы ещё не привыкли спать под обстрелом, оттого удалённые разрывы вызывали беспокойства и переживания.

Так, толком не отдохнув, утром в наступление на Дробышево. И здесь как назло! Повезло или не повезло? Короче, поймали мы «гусянкой» две мины, обе противотанковые. Но друг вытерпел, прикрыл, не горим! Экипаж жив, без ранений. Принял доклады: все целы и по протоколу — из танка вон. Убедился, все покинули машину своими ногами, и мне пора.

Выскочили, а снаружи бой полным ходом, наш танковый полк в атаке, арта работает, как с ума посходили от злобы и ярости. Экипаж сперва заметался по сторонам, но командирским голосом, матерными уговорами собрал всех, забрались на соседний танк — ребята вывезли в ближайшую лесополосу, где без разрывов. С эвакуационной машиной вернулись на поле боя, зацепили и волоком утащили нас с 384-м туда, где вроде безопасней. Но к нам же и сместился огневой вал. Как будто следили, сопровождали и решили все-таки добить. Три снаряда положил рядом с бортом, осколки сплошняком накрыли броню. Друг выдержал. Выждав паузу, эвакуационная машина отбуксировала всех в расположение полка, в ПВД.

За 384-й до слёз. Столько с ним пережили, на маршах километры намотаны сотнями, первый бой, все наши погрехи, всё на свою броню принял, и те прилёты РСЗО, что это мы подсветили, тогда ещё не понимая многого. Но он сделал всё. Он всё делал для нас. Мы его сохранили. Плохо, но как могли. Его восстановили, это точно, я знаю. Теперь он снова на фронте, снова изрыгает пламя и снова бережёт жизни, пусть и другого экипажа. Нельзя такое забыть. Его забывать. 384-й, обязательно увидимся, я найду тебя.

Все устают. Когда усталость накатывает сверх меры, теряешь концентрацию, перестаёшь замечать важное. Жизнь вокруг меняет краски на чёрно-белые. И серые. Больше всего начинает давить именно серость. Такое, ранее тебе нужное, становится крайне неприятным. И ты воображаешь себе, что мир рушится. Просто изнемогаешь от всеобщей несправедливости. Но на работе ты обязан думать о работе, а то сгоришь. Если от перегруза психанул, разбил монитор (ой! хулиган), это очень плохо, но не смертельно. А многие поймут и посочувствуют. Человек горит на работе! Глядишь, кто и рюмку коньяка нальёт. В танке же подлежит быть всегда сосредоточенным предельно. Особенно на ЛБС.

Мало ли какое у тебя настроение, всё равно нельзя дать танку сгореть ни на задаче, ни в ПВД. Поэтому про танк надо помнить всегда. И думать про него только как о самом важном, что есть. Без вариантов. Устал или нет — о танке сначала подумай, уже потом про то, поел ты или спать хочешь. И что у тебя болит, тоже не имеет значение. Тем более если на теле дырок нет, а болит только душа. На душе не спокойно? Залезай в танк, принимай координаты, заряжай, лечи хандру.

Нет, безусловно, главное — так это думать о задаче, которую экипаж обязан выполнить в установленный срок. Никого не интересует, можешь ты или не можешь и какие объективные сложности не позволяют поставленную задачу выполнить. Какие такие ещё препятствия? У тебя же танк! Разве тебе могут дать что-то больше и лучше? Зреет вопрос про экипаж. Ответ на него в том, что задачу нарежут под возможности танка, а не для умных и красивых. Так что заботиться экипажу нужно именно о своём танке, это и есть самый верный и правильный путь — и для выполнения задачи, и вообще.

Полный БК куда ценнее сухпайка. Без БК до обеда экипаж вряд ли доживет. Без сухпайка терпеть можно долго, пробовали, знаем. Без воды, это, да, плохо.

Вода необходима. И сигареты. Не так, как БК и керосин, но тоже очень-очень. Загрузить полный БК в танк, оно как раз больше тонны перекантовать. Экипажу важно уложиться минут за тридцать. Поэтому понятия «устал» и «не могу больше» как категории отсутствуют. Какое же удовольствие снаряды в танк загружать, когда разрывы далеко, больше километра. И бодрит, и мотивирует бегать без остановки: все понимают, быстрота передвижений позволит не сгореть на работе. А как ещё? Точно знаешь, квадрик, он всегда где-то рядом. «Зоркий глаз» как только картинку срисует, огонь перенесут по приоритетной цели, по танку. И уже всё, надо рвать с места, на нычку успевать.

Ехать. Ехать. Чтобы ехать, ты про танк подумал? Следи, кабы баки не были сухими. Танк не утолкаешь. Мечта есть, танковая — всегда на пункте пополнения в наличии топливозаправщик должен быть. Счастье это экипажам, они про «задачи выполнять» только бы и грезили. Подъехал, две минуты — и баки полные. Иначе приходится другим спортом заниматься, наперегонки керосин таскать. Керосин Т–80 кушает, и кушает его много, так что полторы тонны литров, помимо той тонны, что БК, но теперь керосин вёдрами. Это полдня соревнований, кто вперёд. И классно, если не во время «осадков». Если бы хотя бы да без «осадков», то пусть и три тонны. Три не войдёт в баки, но без «осадков» всё равно лучше. Под обстрелом не очень с керосином побегаешь. Но здесь смотреть нужно, какая задача, бегаешь и под «осадками», если штурмов прижали, и они за твой танк молятся.

Штурмы, которым на передке с той стороны в лоб танк с крестами вышел и прямой наводкой их в землю вбивает, трудно им, горят на работе. Они в таком раскладе вгрызаются в грунт глубже и глубже, как могут, поближе к центру планеты стараются. При этом слова вспоминают разные, и не только матерные. А что, они переживают, что свой танк ещё не приехал. А кто-то и радуется, что всё равно скоро приедет и будет ответка по мрази из зверинца. И все в эфир, все в эфир, требуют побыстрее большую коробочку и арту им дай. Эпитеты подбирают забавные, но сам танк ругать никто не мыслит. Экипаж танковый, что медленно бегает, загружаясь и баки заливая, их без вариантов по полной склоняют, хотя, конечно, пока те на передок не выскочили. Но никто и ни за что непосредственно сам танк плохим словом поминать не будет. Ну не должен.

В общем, получается, чтобы не сгореть на работе, все вокруг про танк думают. Всем нужен танк.

Не всякий может быть командиром танка, гордым КТ. Особенно трудно, если нет призвания. Настоящий КТ — это сложно. И ответственно. Отбор начинается с раннего детства. Практически как только сможет в руки ребёнок взять игрушку, всё, отбор пошёл. Если ребёнок любит катать пластмассовый танчик или ползать зигзагом, родители уже видят в нём КТ. А зря, это будущий мехвод. Также как и «зоркий глаз» — лучший оператор-наводчик, а не КТ. КТ — это другое. Совсем. КТ — это философия. Это тактическая математика. КТ — это любить в танке прекрасное. Вдруг «зародилась» у ребёнка под подушкой «Памятка командира 23Т01» — значит это точно будущий КТ. А всё потому, что только будущий КТ в детстве смог раздобыть незнамо где эту памятку и под подушку спрятать. Пока «зоркий глаз» не увидел и в паре с мехводом не утащили, а то не ровён час начитаются эти двое всякого и тоже в КТ решат податься.

Все операторы-наводчики и мехводы хотят быть КТ, но не хотят они учиться и развиваться, как КТ, «Памятку командира 23Т01» наизусть учить. Им бы лишь бы не проводить техническое обслуживание любимого танка в объёме КО и не проверять системы управления огнём перед стрельбой. Оператор наводчик, он во снах видит, как закроет командирский люк, включит освещение, под себя отрегулирует командирское сиденье и начнёт готовить ТКН–3, ВСУ, пушку да проверять исправность систем — приборов к работе, думает, счастье в этом. Ну мечты у наводчиков такие: хотят они мехводами командовать. И самим, когда они решат, включать систему управления огнём, а не по команде. Трудно им. Недоученные они на курсах специальных. Не понимают, что «Памятка командира 23Т01» — книжка важная, но недостаточная для становления КТ.

КТ должен хорошо знать языки всякие, не только русский письменный. Обязан КТ владеть разными языками и наречиями народов России, особенно важно понимать редкие диалекты. А всё ради того, чтобы приобрести навык одним коротким и ёмким словом объяснять мехводу, что выбранные им скорость и направление движения недостаточно оптимальны для данных условий. И это короткое ёмкое слово, не должно обидеть мехвода сильно. Ведь мехвод скорее нуждается в поддержке, чем в обиде.

Хороший КТ он надёжный переводчик с разных языков на известный экипажу. Он понимает, что вышестоящие хотят. Отцы командиры пишут или говорят правильно и точно выражают всякую мысль, но искусство для КТ — уметь предвидеть, что они задумали далеко вперёд. Для этого КТ диалект народности России — вышестоящих командиров, уже вызубрил, всё прознал про тот язык и многое понял.

КТ специальным волшебным словам выучен и экзамен сдал, хоть и не по билетам в кабинете, но всё равно блестяще. Да-да, тем самым коротким и ёмким словам, от которых мехвод сразу точно определяет нужное направление движения и боится сцепление сжечь. Переживает он (от слов правильных) за сцепление и понимает, что КТ его заколдовать может. Не будет порядка в экипаже, если КТ волшебного слова своему экипажу не скажет. Экипаж тоже разные слова пытается говорить, но только КТ знает, как произносить слова грамотно, с должным выражением и экспрессией, именно так обычные слова волшебными становятся.

Сам КТ колдовские слова тоже часто слышит. И от комвзвода, и от комроты. Слова настолько загадочные, что мгновенно придают КТ вид лихой. Но на лице своём КТ не должен от таких слов понимающее выражение делать, иначе не такой лихой вид у КТ будет. А если вид у КТ не достаточно лихой станет от волшебных слов его командира, то командир тот не усмотрит в таком не лихом виде готовность КТ задачу выполнять и вынужден будет искать в своих словарях изречения куда более понятные и доходчивые. Те слова будут уже в два-три уровня заколдованные и заворачивать он начнёт речь свою в причудливые конструкции. А это всё долго. Проще сразу принять правильный вид и идти задачу выполнять. Так что не нужно никого раздражать лицом своим всё понимающим с глазами широко открытыми.

Особенно важно для КТ грамотно объяснить своему экипажу полученную от командиров задачу. Задача, она такая штука, она задумывается в высоких штабах, но пока доедет до комроты, становится такой интересной, что всем сразу хочется её выполнить. Поэтому довести её до экипажа чуть менее вдохновляющим образом — вот задача КТ. Если задачей чересчур вдохновиться, экипаж и без КТ сразу рванёт всё делать. А сразу нельзя, потому что только ты побежал исполнять, всё — эту задачу уже догоняет новая, ещё более вдохновляющая. А так может получиться, вполне даже, что экипажу новую задачу нужно работать в совсем другом месте, куда более занимательном и весёлом. Вот чтобы экипаж не разрывался между разными задачами, и должен КТ найти слова правильные, всё заранее объясняющие, а произнести их своему экипажу торжественно. Про то, как это делать, в «Памятке командира 23Т01» всё сказано, но зашифровано сильно.

КТ знает все особенности у всех задач, поэтому умеет своё вдохновение сдерживать и не бежать впереди других, выполняя все задачи подразделения на неделю вперёд, нагребая на свой экипаж всё самое завлекательное. Для этого выбор позиции и тропинок в отстойник ныкаться в задачах не прописывают, а секретным образом КТ внушают. А как хотели? Ничего в армии без ведома вышестоящих происходить не должно, поэтому отцы командиры и внушают КТ на расстоянии важное, но не высказанное, иначе задача выполнится криво. А что это тогда за экипаж, что задачу нормально выполнить не в состоянии? Одно слово — никудышный экипаж это, позор для КТ.

Так что настоящим КТ быть сложно, ответственно, но всем так хочется.

Танки любят все, здесь даже спорить не о чем. Больше всего танк любит его командир. Иногда командир со своим танком ругается. И это так мило. Даже если грубо ругается. Вот колдует экипаж над движком день, ещё день, а движок, зараза, обороты не набирает или не держит. Это танк так обиделся, разговаривать не хочет. Голос у себя он выключил и молчит движком своим. Обороты низкие еле-еле выдаёт, значит, недовольство своё выговаривает, ворчит. Ну что этой шлёндре надо! Уже мехвод сдался, ушёл. Пусть идёт. Не мехвода, шлёндру надо успокоить. Поговорить с танком по душам. Командир садится на броню и спокойно, вкрадчиво начинает. Про себя рассказывает, про дом, жену, детей. Про звёзды может, если романтик. Стихи почитать. И необязательно стихи про танки, вообще стихи. Завтра всё нормально заведётся.

Танки грязи не боятся, но чистоту любят. Поэтому, когда птички сверху гадят, воспринимают танки такое непотребство как презрение к мощи своей неимоверной. Такого неуважения к себе танки не переносят. Могут прямо на задаче отказаться работать. В отместку. Высокие командиры, они про обиды танковые много знают, приказали всем экипажам полка к машинам с особым почтением отнестись, с подношениями прийти, красоту всякую навесить. И давай каждый экипаж свой танк украшать решётками и сетками маскировочными. Кто-то даже корой дерева ствол пушки обклеил. Стоит танк в укрытии под ветками заваленный, только как бы бревно торчит. Птички летают, не видят куда гадить, забавно, весело танку. Всем обходительность нравится, и танкам тоже. Не нужно их обижать, пусть красивыми будут. Хоть у каждого экипажа и своё представление о танковой эстетике, но точно все делают всё, чтобы их танку не стыдно было перед другими, чтобы не сгорел он от этого стыда на работе.

Танк — вещь страшная. А когда танк в гневе, то вообще ужасная. Это кажется, что машина выходит на позицию под рёв мотора и всё вокруг содрогается. На параде мостовая содрогается. В лесополосе «бегемот» выходит на позицию практически беззвучно, его почти не слышно. Когда выстрелы да разрывы пошли, только тогда пехота понимает, кто пришёл на работу. Реактивные прилёты хорошо слышно: как засвистело, три секунды у тебя определиться, что ты хочешь. С танковым выстрелом сложнее в этом плане. А когда пехота прямо глазами видит, что к ним выкатило, про такое они только матерными ругательными словами могут восклицать. Танк напротив, в прямой видимости, только у ПТУРщика могут быть искорки удовольствия, если опытный и заранее не обделался, но с уже повоевавшими у танка своя романтика, что тоже любовь, хоть и другого рода.

У штурмов почтение к танкам в полной мере присутствует. Когда ненависть, она всё равно про любовь в конечном итоге. С какой стороны «большая коробочка» работает, такая и любовь. Чёрная или в радость. С той стороны вышел танк, совсем хреново, но это не значит, что штурмовики перестают танки любить. Пришёл ты по их зову на своём танке, сжёг вражину, что с землёй их перемешивал, — вот любовь к танкам у штурмов во всей красе расцветает. Так что твой танк не только экипаж, вся пехота теперь обожает.

Или пошли штурмы, упёрлись в опорник, зовут любимый танк. Не тебя зовут, ты-то им зачем? Без танка ты им не нужен, они танк любят. Даже если не видят твой танк, когда ты с ЗОПов работаешь, то всё равно любят. На расстоянии и нежно. Вычистил танк опорник — штурмам дорога легче, а бегемоту уважение и опять любовь. При такой любви у танка даже броня светиться начинает от осознания собственной значимости.

Когда танки работают каруселью, каждый по очереди, отстреливает весь боекомплект, сменами, чтоб обстрел не прекращался. Пока работает «большая коробочка», между его выстрелами, а значит и разрывом, пауза восемь секунд. Это те восемь секунд, которые штурмовик тратит для врывания в землю поглубже, «лисью нору» откопать. И так после каждого выстрела-разрыва. Разрыв — копать! Семь! Вжался и молись! Пронесло? Снова копай и считай до семи.

Время смены машин в карусели тридцать секунд. Но не всегда штурмовик сразу может определить, то ли меняются, то ли сейчас уже всё — стоп, и с той стороны теперь накат пехоты пойдёт. Значит, у него эти тридцать секунд для понять: снова выстрел или всё же пехота двинулась. Смотри по верхам, всё смотри! Карусель из танков может работать долго. Особенно если в карусели три или четыре бегемота: такой расклад — бомбить будут долго. Если в землю зарылся, то вроде ничего, терпеть можно, если зарылся нормально. Но долго ли так просидишь? Вопрос сложный и неоднозначный, в любом случае куда лучше не просто сидеть, а с надеждой скорого подхода своих, на танке.

Все любят танки, каждый по-своему и каждый в танках любит своё. Кто-то любит не видеть их вообще никогда, кто-то зовёт к себе — невтерпёж, не может без танка. Помощь зовёт, голос в гарнитуру рации срывая, и ждёт. Там, когда в помощь танк зовут, у них секунда дольше года. А твой танк они любят даже больше, чем ты сам.

Командир танка, гордый КТ, умеет видеть в математике эстетику цифр и применять поэзию в расчётах поправок для выстрела. Особенно при стрельбе с ЗОПов, когда цель не видима и КТ представляет её только образно. Невидимость цели самому КТ совершенно не мешает, и всё у него точно везде попадает. Оттого у КТ точный выстрел получается, что он мыслью своей снаряд сопровождает. Жёстко держит КТ полёт снаряда в уме, и нет у снаряда вариантов для отклонений.

Бывает, КТ оператор «птички» сильно помогает — тем, что в нужное русло направляет чувства КТ, придаёт ему уверенности в непогрешимости его расчётов. Следит оператор «птичник», чтобы пришло к КТ озарение на выстрел вовремя, мотивирует его похвалами. Смотрит объективом своего питомца на всё, далеко от него происходящее, и восторженно восклицает по рации в наушник КТ: «Ближе — дальше, вправо — влево, там столько-то», а лучше по сторонам света от разрыва ориентирует, чтобы всё это КТ на карту наложил. В общем, с интересом КТ слушает оператора радостные возгласы и своё вдохновение находит в калькуляторе стрельбы, а далее корректирует работу по ощущениям.

Но стрельба это тебе же не так, что получил данные, провёл выверку оптических осей прицела, ввёл параметры и загружай боеприпас, с нетерпением ожидая, когда кнопку выстрела нажать уже можно будет, ну или там с «лапки» выстрел пойдёт. Это слишком просто. КТ должен внутренне быть готов, что в плохо чищенном ресивере может огонь из казённика в обратку в башню пойти и брови с ресницами КТ опалить. А до того ногти плохо постриженные ободрать, если не автомат, а сам, ручками, при заряжении конвейера, в лоток снаряд с зарядом укладываешь. Всё такое оно в радость, но после упражнений физкультурных, когда экипаж весело с шутками и прибаутками достал клин семидесятикилограммовый из затвора башни да по быстрому аккумуляторы в механике поменяли, все четыре всего лишь пятидесятикилограммовых, которые упакованы просто так забавно, что только широкая улыбка и спасает от нелицеприятных оценок инженерной мысли.

И задач у КТ по выстрелам множество. Очень уж интересно КТ ещё и отгадывать, что в стволе пушки происходит, распознавать заряд «затяжной» и отделить такой от кривого. КТ смотреть нужно: есть накол на снаряде и стоит ли пихать его назад в карусель. Интересно, конечно, с «затяжным» в укладке кататься неделю, но про такое приключение лучше у всего экипажа заранее спросить: хотят они или нет с экстримом в башне задачи выполнять.

В общем, для выстрела правильного КТ романтиком нужно быть. Загорятся искрами глазки у КТ, вдохнёт он полной грудью все запахи в башне, посмотрит своим хитрым взглядом в прицел ТКН–3 и сразу в полной мере осознает, что нужна для выстрела философия. Вот оператор-наводчик не понимает, что вдохнуть надо, поэтому и не думает о философии, а КТ думает. Наводчику лишь бы формулы считать для ввода данных. А у КТ философия выстрела на первом месте. Он вслух или про себя произнесёт слово заветное и определит цифру более точную для наведения, тогда только наводчику команду даст. Или сам введёт, если секрет тактический объяснять оператору-наводчику долго и муторно. А всё потому, что КТ вдыхал страстно и смотрел хитро.

Любит КТ, конечно, сам работать с системой управления огнём. Даст КТ команду оператору-наводчику включить СУО, установит на пульте командира переключатель режима «Дубль» в нужное положение, и всё — КТ стал частью своего танка, выбирай дальше хоть пушку, хоть пулемёт, лишь бы контрастность тепловизионного канала была нормально отрегулирована по погоде и сфокусирована по расстоянию до цели. А дальше только цель распознавай да тип боеприпаса выбирай, вот и устанавливай в нужное положение свой командирский переключатель, что у тебя в режиме «Дубль» сейчас, но не забывай контролировать в конвейере длину отката после выстрела.

Танк с правильным командиром завораживает. Если КТ правильный, стиль танка проявляется во всём. Плавность и гармония в движении хоть по дороге, хоть по пересечёнке. И выходит танк на заранее разведанную позицию в строго установленное по задаче время. Даже замаскирован такой танк изящно, не скроешь маскировочной сетью его мощь при таком КТ.

Красив танк на рассвете, когда солнце, пробивая дымку тумана и только отрываясь от линии горизонта, своими первыми красно-золотыми лучами подсвечивает машину, затемняя восприятие в контрсвете силуэт танка, и тем подчёркивает его силу. Экипаж начинает просыпаться. Разжигают костёр, будут варить кофе. Танк-то готов. Он не спал совсем, он железный. Дежурил. Ждёт свой экипаж, ждёт своего КТ. Предвкушает работу.

Кушаю я хорошо. Всего хватает. Каши много. Я теперь люблю кашу. Всякую. С мясом больше. Но вообще всякую. Не хватает только фруктов. Мы редко ездим на рынок. Всё время что-то делаем, на рынок ездить очень нравится и очень хочется, но совсем нет времени. Служба. Но будем стараться что-то придумывать. Питание у нас очень организованное. Мы сначала ходим есть в столовую, потом в блиндаже ещё варим сами. Вечером наоборот: сначала в блиндаже, потом в столовую. Продуктов много, и мы стараемся их съедать, чтобы они не испортились. Сала, что прислали из дома, всё ещё большой шмат, но вы не переживайте, лишним сало не бывает никогда. Хотя, конечно, всем присылают. У всех есть сало. Мы его всё время едим. Так что особенно много у нас сала и тушёнки. Мне тушёнка уже перестаёт нравиться. Я уже не могу её есть просто из банки. Чай пьём со сгущёнкой. Сгущёнки тоже хватает вдоволь, но вы всё равно можете и её присылать. Вот так и едим: каша — сало — тушёнка — сгущёнка. А фрукты редко. Как на рынок съездим, сразу там покупаем фрукты и их едим.

Я высыпаюсь. Хорошо сплю и высыпаюсь. Днём набегаюсь на свежем воздухе, вот и засыпаю быстро. И сплю крепко-крепко. Поэтому и высыпаюсь. В блиндаже спать не холодно. У меня же тёплый спальник. И одеяло тёплое, что от тебя пришло по почте. Да и сплю я в тёплом термобелье, что отец всё-таки запихал мне в рюкзак, правильно и сделал. Носки шерстяные не снимаю. И печку топим всё время. Да, лето настало, но печку всё равно топим, а то вдруг утром холодно будет. Поэтому, как только начинает светать, дежурный сразу топит печку, ещё ни разу ни один дежурный не проспал рассвет. Сквозняков нет совершенно, по этому поводу совсем можешь не переживать.

Утром у нас зарядки не бывает, мы же на задании. Когда на задании, то по утрам на зарядку не бегают. Как просыпаемся, сразу идём чистить зубы и потом на завтрак. Завтрак проспать невозможно, я же говорю, у нас дежурный. Он и за печкой следит, и следит, чтобы мы утром завтрак не проспали. Побриться не всегда успеваю, лучше скорее идти в столовую, пока всё сливочное масло не съели, поэтому и не бреюсь, так борода и выросла. Всё из-за того, что завтрак у нас рано. Умываемся постоянно. Горячей водой умываемся, а как ещё-то, у нас баня есть. В баню ходим регулярно, но по очереди, но сколько хочешь.

Вообще здесь достаточно скучно. С одной стороны, всё время что-то делаем, но это всё одно и то же. Бывает, в разных местах, но одно и то же. Скоро снова поедем на новое место. Там займёмся тем же, что и здесь. Везде всё одинаково. Это же армия. Всё одинаково, всё по распорядку. Потому что дисциплина. Командиры следят, чтобы мы всё время всё делали вовремя. И подсказывают нам, если что не вовремя мы не сделали.

Я чаще всего работаю в штабе, с документами. Все командиры хотят меня видеть в штабе, и я всё время в штабе и оформляю документы. Этих документов здесь очень много, так как во всём скрупулёзный учёт. Учёт и материальных ценностей, и личного состава, и всего другого, такого же для армии полезного. Везде всё строго-строго, оттого в штабе всегда и много работы. Конечно, не всех по очереди отправляют работать в штаб, но меня как-то заприметили и всё время несу службу именно в штабе, поэтому я окопы не копаю, а всё время с бумагами.

Не звонил — здесь связь плохая. Совсем никудышная связь. Была бы связь хотя бы нормальная, я бы звонил два раза в день. Всё время про вас думаю, вспоминаю. Как отправят в место, где связь хорошая, сразу буду звонить чаще и рассказывать всю правду про нашу окопную жизнь.

Атака латной конницы. Рыцарский клин проламывает множество пехотных линий, ощетинившихся пиками, бесполезными против брони всадников и их коней. Да, это сюжет достоин величайших батальных полотен. На переднем плане, конечно, изображён сам император, ну король там или герцог. Обязательно с открытым забралом и мечом. Потому что потомок, ценитель музейного шедевра, должен убедиться, кто лично обеспечил победу, кому те, на дальнем плане, помогали добыть славу, ну те самые, которые фон великого события. Но внимательный взгляд охватывает всё действие целиком, и второй, и третий планы. Запечатлённая кистью великого мастера битва завораживает. Атака латной конницы смотрится восхитительно.

Не всё легко — бывает, и лошадям подбивают ноги, бывает, кого-то цепляют в стыки доспехов, выбивают из седла, но это погрешность. Лава идёт дальше, не замечая сопротивление пехоты. Как раскалённый нож сквозь масло. Танковый кулак, прорвавший оборону на узком участке фронта, выходит на оперативную глубину. Стрелки, зарывшись в землю, может, и выживут, но стальной клин не остановят.

Конная атака, разорвав плотный строй пехоты, рассеяла вражеских солдат по полю, а дальше коли-руби. Руби с плеча сверху вниз, наотмашь в сторону. Конь принимает на грудь острие пики и своей массой, умноженной на массу всадника, ломает древко. Взмах меча, и незадачливый пикинёр обездвижен, он уже под копытами. Остальные врассыпную. Распался и конный строй. Главное, не терять скорость и напор. Шпоры коню — короткий рывок, снова удар меча, никакой щит не выдержит этот удар. Идёт работа.

— Один огонь!

— Я Костолом, один ушёл, наблюдай. Заряжай, заряжай.

А командир танковой роты и наблюдатель-оператор дрона корректируют:

— Я Счетовод, один, огонь, один, огонь.

— Птичник, я Счетовод, один ушёл, один ушёл, наблюдай.

— Я Птичник, наблюдаю, да.

— Я Птичник, лево четыреста, дальше сто пятьдесят один огонь.

— Я Счетовод, лево четыреста, дальше сто пятьдесят, да.

— Костолом, я Счетовод, влево сорок, боковой уровень двести пятьдесят четыре. Два, пять, четыре. Как принял?

— Я Костолом, влево сорок, боковой уровень двести пятьдесят четыре, принял, да.

— Птичник, я Счетовод, выстрел по готовности. Жди, они наводятся.

— Костолом, я Счетовод, выстрел по готовности.

— Птичник, есть выстрел, я Счетовод, наблюдай.

— Я Птичник, наблюдаю, да.

С этими всё, но впереди сбились в кучу трое, один с длинным щитом, двое с алебардами. Рыцарь в чёрном доспехе и с алым пером на шлеме уткнулся в них и увяз. Пытается отбиться, но, нет, пятится назад, аж лошадь присела на задние ноги. Надо помогать. Рывок в его сторону. Выстрел! И пятиэтажка, где в подвале был оборудован опорник (опорный пункт обороны), обваливается, складывается как карточный домик. Тех, кого не снесло ударной волной и осколками, завалило обломками. Дальше пойдут штурмы зачищать, что осталось. Задняя скорость, откат, танку нельзя стоять. Болт из арбалета пробивает нагрудник насквозь. Кованый нагрудник такой надёжный от стрелы из лука, его не берёт даже встречный удар копья, но не арбалетный болт. Поэтому арбалетчиков ненавидели. И не брали в плен. Вот ПТУРщики выцеливают одиночный танк. Управляемая ракета, вылетавшая из ниоткуда, невидимая для экипажа, может жечь железо. Нельзя выжидать. Выстрел, меняй позицию, пока пыль не осела.

Крепостные стены, бетонные надолбы и минные поля исключают успех лобовой атаки бронированной лавы. Крепости берут по-другому. Даже если штурм, то конная атака только в пролом стены или выбитые ворота. Но в поле, при наличии оперативного простора, остановить удар железного кулака может только фланговый удар такой же закованной в сталь конницы. Копьё в копьё, щит в щит, сила против силы. Танковые засады, выводившие Т–34–76 на дистанцию пробития брони тигров и пантер. Именно так, имея менее мощные танковые орудия, с куда меньшей дистанцией эффективного поражения новейших зверей вермахта, на Курской дуге советские воины, удерживая, прогибаясь, но удерживая на линии обороны немецкие танковые атаки, боковыми фланговыми ударами останавливали прорывы. И перемалывали, перемалывали мощнейших тех лет стальных монстров.

Наступление «растопыренными пальцами», когда концентрация атакующей мощи критически не превосходит возможности обороны, потому что размазана. С этим пехота справляется грамотным распределением противотанковых средств: пушек, аркебуз, инженерных препятствий в виде рогаток и траншей.

Но оборона вынуждена распылять, оттого и скудные всегда, свои средства по всей длине удерживаемых рубежей. Искусство полководца — адаптировать наступательный порыв, менять направление главного удара, правильно используя всю мощь накопленных для атаки бронированных сил: именно это не даёт возможности обороне эффективно сопротивляться. Но если нет засадного полка. Множество раз в сражениях засадный полк решал, кому фортуна отдаст своё предпочтение при выборе победителя.

Контратака, пусть меньший по числу отряд, но спаянный в монолит и направленный во фланг атакующего клина своей внезапностью не позволяет противнику развернуться и встретить контрудар прямо, фронтом. Значит и без шансов. Страшен по своей силе такой контрудар, сметающий и рассекающий атакующих. Теперь они, действовавшие до контратаки как единый организм, разбиты на небольшие ватаги и даже отдельные боевые единицы, но без прикрытия, потому куда слабее. С ними уже другие, пешие, могут разбираться самостоятельно, растаскивая крючьями и алебардами рыцарей, потерявших инициативу и ярость, подбираясь к ним с боков, сзади. Танки всегда должна сопровождать пехота. Десант. Оруженосцы.

Яркие плюмажи на рыцарских шлемах, родовые флаги, развивающиеся гордо среди моря врагов, что значит — всадник жив, он ведёт свой бой. Танк на полной скорости, со стягом полка — бравада, дерзость, но красиво. И эпично. Сюжет, достойный величайших батальных полотен.

Видимо, на этом всё, конец войне. Не для всех, только для нас. Правда, нам не домой, нам дорога в небо. Нас пятеро. Один трёхсотый. Сильно. Сюда дотащили, у стены лежит. Не слышит и, похоже, перестал понимать происходящее. Ну и хорошо. Так ему будет легче. Ждём. По нам пулемёт в коридоре бум, бум, бум, бум, бум, бум, бум…

На пятерых два по полрожка патронов. И граната. Граната — спасение, потому что в плен нам нельзя. Мы разведка, возвращаемся с выхода. Не прошли, не получилось. В плен нельзя вообще никак, так что давайте, товарищ сержант, будьте любезны накрутить запал в гранату. Пора, пора, отвоевались. Он эту гранату и экономил для такого случая. Хватит на пятерых? Нужно грамотно расположиться, тогда точно хватит. Все спокойны, руки не трясутся. Запал встал куда положено.

Зацепили нас, обложили, гнали. Лесополку заминированную прошли, под обстрелом миномётным прорывались. Не гладко, товарища там оставили, он двести, вообще без шансов, у меня на руках отошёл. Письмо домой он ещё перед выходом написал прощальное. Придурок. Когда его миной накрыло, я его на руках держал, ну, что от его тела осталось, он то письмо мне отдал. Так ему сильно нужно было письмо отдать, что смог. Даже говорил. Как он эти десять секунд жил, вообще непонятно. Мне отдал, я должен сам его родным, передать должен. Когда ещё в ПВД были, он почуял, для него этот выход последний. Он не хотел идти. Не отказывался, нет, такого у нас не бывает, просто сказал очень тихо, в никуда, что на этот выход не хочет. Потом написал письмо и с собой взял, без имен, без адреса. Вот я сам и должен передать, мне не нужно объяснять, кому письмо. Всё равно нельзя так, нельзя никакие письма писать перед задачей, тем более с собой брать. Запрещено. Категорически. Но он заранее знал, как всё будет… про себя точно. Про нас, наверное, тоже, но думал, надеялся, с нами по-другому. Походу ошибся. Сильно ошибся.

Сначала вроде показалось, вырвались. Но нет, не то. Зажали в доме, в пятиэтажке. Нам оборону не держать, нет такой задачи, мы свою выполнили, следующая задача — к своим живыми выйти, поэтому в огневой контакт не вступили. Как опознали, что вычислили, где мы залегли, сразу рванули дальше. А какие тут сомнения, когда по окнам квартиры, где мы были, пулемётами плотно прижали, у нас других мыслей, кроме как валить бегом вприпрыжку, и не осталось.

На рывке Север получил две пули, одну в живот, вторую в руку, в локтевой сгиб. Он в шоке, только кровь видит, не живот, ещё спросил: «Пацаны, я умираю?» Я ему: «Нет, братишка, ты будешь жить, оно так, на вылет по мясу». Убедил. Вроде успокоился, планы стал строить, что дальше делать, через какую точку выходить будем. Раз так, точно будет жить, если до своих дойдем. Только его затомповали, под руки на плечи вдвоём взяли, по пятиэтажке прилёт. «Хаймарс». Почему сюда? Не знаю, явно не по нам хотели, скорее это наши РЭБом от другой цели отвели, так что сегодня нам день везенья. Прилетело в соседний подъезд. Взрывной волной всех швырнуло об стену. Сознание потеряли, я-то точно. Успели очухаться — и дальше ходом, ходом. Немцы уже в подъезд зашли, мы с ними в метрах разминулись, завалило их рухнувшей стеной. То есть по факту «Хаймарс» нам в поддержку сработал, без этого прилёта из пятиэтажки нам бы не дали выйти.

Следующее здание — трёхэтажка. Там кто-то есть. До него бежать — открытка. Если там не наши, то положат, как в тире. А что делать? Других шансов нет, стволы вверх, бежим. Наши. Штурмовики здание заняли, зачистили, закрепились. Семь бойцов. Обживаются. Нас пропустили, тех, за спиной, отсекли. Сегодня всё за нас, всё ради нас. Почти. Штурмовики в этом здании в окружении. Но вода у них в достатке! Обалдеть, счастье. Штурмы отбиваются уже три дня. Вполне успешно. Жаль, что мы за собой к ним много немцев подтянули, а сами без БК практически.

Могли и артой развалить всю трёхэтажку до основания. Не стали. Не знаю, может, у тех надежда была, что могут кого-то из нас, по случаю, живым взять. Очень даже важно им понять, почему мы в конкретное место на их стороне пришли. Сильно хороший этот выход получился. Мы разведали, навели ракетчиков. Там очень даже прилично накрыло. Крайне результативно. Более того, феерично!

В трёхэтажке, получается, они нас в четвёртый раз обложили. Времени у них нет. Наши не так далеко, метров двести, двести пятьдесят. Но это для тех наши рядом, а нам такая дистанция равна бесконечности. В домах вокруг опорники, простреливают пространство, нос из окна трёхэтажки не высунешь, выйти абсолютно невозможно. В общем, фашисты начали штурм, с огневой поддержкой из соседних домов. Мы держались как могли. Если бы ещё БК хватало, было бы зашибись.

Вход не удержали. Стали откатываться внутрь здания. Метр за метром. Нацистов клали штабелями. Они полностью обдолбанные шли, это не новость, но легче не было. Плохо. Мы каждые три метра сдавали жизнью одного своего. Двадцать метров. Семь пацанов. На сколько разменяли? Непонятно, да оно и по барабану, не та математика, чтобы такой ценой успех мерить. В какой-то момент у укров что-то сломалось. Навал резко прекратился, даже закралось: «Кончились они, что ли?» Нет, без подарков. Перегруппировываются, скоро снова пойдут, а пока не дают расслабиться, с пулемётов без остановки весь коридор простреливают. Как один ленту отстреляет, две секунды на смену, второй в работу. Это все, чтобы у нас идей выскочить не возникало.

Штурмы в этом коридоре полегли все. Все семеро. Нас пятеро. В торцевой комнате по коридору. Один триста. Два полрожка. И спасительная граната, на всех на пятерых. Нам хватит, мы уже всё продумали, кучкуемся. С гранатой не торопимся, на гранату свои секунды найдем, а вот оставшиеся два полрожка требуется не в белый свет — в копеечку, их нужно зряче, в аккурат по цели. Запал до упора довернули, у чеки усики разогнуты, все готово. Ждём. Было бы тихо, если б только вот не пулемёт в коридоре, глухо так, как будто бубен из-под земли бум, бум, бум, бум, бум, бум, бум… Ждём.

Рация! Рация ожила! Командир штурмовой группы! Знаю его. Рыба! Ры-ы-ы-ба-а-а! Ты где! Бл… «ин»! Ходишь. Или он плавает? Ры-ы-ыбба-а-а! Сука! Помогай, вытаскивай нас. Сто процентов, все твои грехи зачтутся! Африку, Бахмут помнишь? Все тебе зачтётся, клянусь, все! Да, я, именно! Угадал, гадатель хренов. Давай Рыба-а-а-а! У тебя нас вытаскивать, на решение секунд сорок у тебя. Как новый навал пойдет, нам остаток БК отстрелять пять секунд, потом, потом, потом только граната, всем пятерым. Ты с тыла зайдешь, не ждут они. Красиво все будет, Ры-ы-ыба-а-а!

Сложно сказать, хороший день или нет. Если по задаче смотреть, день хороший, задачу мы выполнили, здесь без вопросов. И вышли… Почти. Но семь штурмов остались там, в коридоре. Один наш, из разведки, он раньше, ещё в лесополке, когда миномётом утюжили. Трёхэтажку зачистили, и штурмы, новая группа, там закрепились. После все тела забрали. За нашим сходили. Спасибо вам, пацаны, всем семерым спасибо. Товарищу нашему спасибо, на себя мину взял. Рыба, радость моя, в ножки к тебе, ты мне за Бахмут всё вернул, с плюсом. В расчете, короче. Только вот, как мне теперь с моими долгами? Я отдам. Сто процентов. Кому?..

Где он? Вот он, со мной. Нашарил, схватил рукой, сжал. Так спокойнее. Целый. Хорошо. Практически целый. Немного шкурку порвал. Не страшно, зашью. Мишка был на карабине, пристегнут к рюкзаку. Рюкзак пришлось скинуть и бросить в окопе. Когда меня потащили, Мишку схватить успел, но карабин отстегивать времени не было, сорвал, и его плюшевая шкурка не вынесла такого грубого обращения. Немного, маленький треугольник, язычком теперь болтался. Зашить легко. Ему не будет больно.

Группой, вчетвером, в патруле на обход, не передок. Красиво нас подловили. Квадрик не видели. Накрыли миномётами, прилёты пошли, часто, кругом земля вздыбилась. Как засвистело, рванули с обозначенной тропы в окоп, рядом, ещё до первого разрыва. На звук среагировали, поэтому и жив ещё. Может, и сто двадцать. Восемьдесят два — это минимум. До окопа было совсем недалеко, и всё было бы отлично, если бы не мины-лепестки. От разведанной тропы до окопа много этих лепестков рассыпано. Но вариантов не оставалось, на открытке не выжить, вообще без шансов. На земле мины теоретически можно проскочить, смотри внимательно, шагай аккуратно. Если готов на вдумчивость, под миномётным обстрелом. А ведь почти получилось. Жаль, одного прыжка не хватило.

Свой подрыв слышал. Глухой хлопок. Потом толчок, и тело куда-то швырнуло. Сразу боли не было. Вроде сознание не терял. Если и терял, то не помню. Жгут мотал. Или я, или кто моими руками. Я почти со стороны смотрел, как руки турникет накручивают. Даже не понимал, где это происходит и почему именно на ноге. Боль пришла потом, когда эвакуационная группа вытаскивала из окопа. Помню, раскаленным железом стопу прожгло. Не было там никакого раскалённого железа, это понятно, но боль такая. Орал им, просил: «Промедол вколи, бл… блин». Сержант, вроде сержант, говорил: «Уже, первым делом, нельзя больше».

Сука! Как больно. Не сержант «сука», боль — «сука». Вообще «сука!». Нога есть или нет? Едем, не несут, в кузове едем — значит, вытащили, значит, везут в пункт эвакуации, в медроту едем.

— Сержант! Как тебя?

— Миша.

— Мишка? Это зашибись. Вон со мной друг, тоже Мишка. Миша, остальные где? Миша, где остальные? Миша, нога у меня есть? Честно скажи.

Молчит. Почему молчит-то? Рядом лежат. Мои? Живы? А этот молчит. Раз меня вытащили, не могли остальных оставить. Пот глаза залил, мутно всё вокруг, не вижу ни хрена. Но кажется, с кем был, они вот они, все рядом. Уже легче. Нужно ногой пошевелить. Сука-а-а! Больно-то как. Значит, есть. Если бы не было, неоткуда бы быть такой боли. Боль, она, значит, ногу порвало, но она есть. Не, есть, есть. Пусть он молчит.

Сержант наклонился, ослабил жгут. Сразу боль ушла. Так хорошо. Без жгута легче. Даже дыхание выровнялось. Где Мишка? Который плюшевый. Вот он, я его не отпускал. Игрушка. Сын прислал. Мишка, большой, до локтя в длину, в карман не спрячешь, поэтому жил пристегнутый к рюкзаку. Не, не талисман. Он не мог меня хранить, ребёнок ещё, я его хранил. Собой закрывал. Дурак? Нет? Не знаю. Но в окопе, когда под обстрелом, всегда Мишку с рюкзака снимал и прятал, под себя прижимал. Как оно оказалось, вдвоём легче прилёты переживать.

С ним мы часто говорили. Особенно во время отдыха. Любого. Если короткий, то парой фраз перекидывались, длинный — могли долго разговаривать. Про дом вспоминали. Семью. Мы с Мишкой оба по ним скучаем. Очень сильно. Мочи нет скучаем. Мишка в себе хранил тепло. От сына. От жены моей. Она его тоже в руках держала. Целовала. Запах их он на себе хранит. Мишка никогда не пах ни порохом, ни дымом, от него всегда пахло домом. Моим домом. Любимой. Любимыми.

Хорошо было прислониться спиной к стенке в окопе там или к дереву на привале, одной рукой прижмешь плюшевое тело, в другой кружка с горячим. И вспоминать. Рассказывал ему про нас всех. Мишка, он поздний, кто у нас в семье появился, самый молодой получается. Сын, ему три года было, схватил Мишку в магазине, обнял руками, а глаза у самого такие счастливые, нельзя было Мишку не купить. Они стали закадычными друзьями. Спали вместе. Теперь сын мне его оправил. Главное, что у него было из игрушек. Решил мне отдать. Решил, мне нужнее. Доверил. Теперь Мишка со мной. Я за него в ответе. Поэтому и закрываю собой под артой. Поэтому и не мог оставить в окопе том долбанном.

Сука-а-а! Опять боль. Сержант, не надо жгут, дай так полежать. Ну ещё немного, ещё пару вздохов. Терпежу мне больше нет. Дай ещё отдохнуть. Да убери ты свои часы, да не истеку я кровью, обещаю, выживу, только ещё немного без жгута. Ну, пожалуйста, Миша, много не прошу. Бл…! блин, да человек ты или все уже? Прости, сержант. Это боль. Да, понимаю, привык ты здесь к таким, как я, понимаю. Всё равно прости, Миша, не тебя я матом, сам видишь, как мне. Ну и хорошо, что знаешь. Опа, где плюшевый? Так сдавил его, чуть не порвал. Или порвал? Миша, проверь, как там друг мой плюшевый, не порвал я его? Ну и отлично, что целый, это здорово, что он лучше, чем я. А то как потом сыну объяснить, под артой мы выжили, а я его сам порвал.

Не, не сплю, не буду спать. Да, говорить нужно. Да, буду говорить. Миша, я тебе сейчас про сына расскажу. Про жену. Мы тебе сейчас оба будем рассказывать. Да, правильно, за них я пришёл сюда, чтобы там, дома, им без всего этого жить.

Глаза, говорят, зеркало души. Душа не душа, но террикон, господствующая высота Авдеевки, с него все дороги простреливаются, аж дух захватывает от простора, что сверху открывается. Нет смысла лезть в огневой мешок, пока авдеевский террикон не оседлал. Кто сверху смотрит, через прицел, тот и определяет, у кого ротация и снабжение, а кто сам по себе, с тем, что с собой принёс. А бывает душа души? Кто его знает, но у авдеевского террикона точно есть. Был. Или была. Да всё равно, как это обозвать, но опорник «Глаза», если уж не душой, то воротами к террикону был сто процентов. Восемь месяцев. И много жизней. Надо было дело заканчивать. Время его настало. Пора, пора брать «Глаза», террикон, Авдеевку. Задачу отцы командиры поставили, да и так понятно всё это было всем, даже без «политинформации» и наставлений.

На задачу брать «Глаза» обещали выделить «всё что хочешь». Такое счастье для штурмовой роты, прямо как мёд пить большими глотками, зажмурившись от удовольствия, это их «всё что хочешь». Правда то, которое «всё», оно, конечно, только из чего есть в наличии. Хоть и есть много всякого, всё равно оно на «вообще всё» не тянет. Да ладно, и то, что есть, хватит. «Солнцепёк» (ТОС–1) — его дали. А это очень, очень много. И вкусно. Кому-то горько, а когда тебе в поддержку «Солнцепёк» работает, так это и есть почти самое то, которое мечтательное «всё», — в общем, о чём загадано, наверно. Главное для счастья — приданное из другого полка усиление применить максимально эффективно, не профукать счастье своё.

В таком раскладе нет иного варианта, кроме как спланировать выполнение тщательно, разложив задачу по секундам. По шагам и мгновениям. Каждое и каждый пережить, проиграть в голове, сопоставить и раскрутить в обратном направлении, ретроспективно. И снова собрать вместе. Не только за себя. Нужно точно определить, что есть на той стороне. Что у них в загашнике: силы-средства в резерве, когда и как подтянут, в общем, разведки мало не бывает. Думай обо всех и за всех, за тех тоже. Целее будете — и сам, и кто за тобой.

Далее не просто довести, а вложить в головы и сердца, что рассчитал-придумал, тем, кто на штурмовку пойдёт. И проверить, что уяснили. Не выучили-пересказали, а поняли и прониклись, это и есть уяснили. Тогда и двухсотых будет совсем меньше, что есть по главности определяющая часть задачи. Жизни штурмов. Нельзя просчитаться. Ни в БК, ни в «глотках воды», ни в «кусках еды». Телодвижения каждого подразделения, свои, приданные, определить частоты для связи, каналы, последовательность и порядок взаимодействия. Потому что нет ничего второстепенного и нет ничего, что можно будет переиграть потом, по ходу. Малейшая недодумка — она чья-то конкретная жизнь.

Штурм не заканчивается выбиванием противника с опорника, это только часть из много чего другого, что будет происходить. Дальше нужно удержать. Отбить контрнаступ. Не много по суткам. Двое. Трое. Просто у этих суток часы очень длинные, тянутся они бесконечно долго.

Задача считается выполненной, опорник наш, когда подразделение эти бесконечные сутки прожило и удержало позицию, отбили всё, что накатило. Тогда уже рота закрепления вас меняет. Тогда уже честь и слава. И отдых. На перегруппировку. Дней пять или больше. До двух недель. Помыться и выспаться. Домой позвонить. Рассказать всю «правду»: как штаб охраняли, дрова грузили. Какие дрова и зачем? Да, вообще без разницы, пусть не дрова, пусть веники, это тоже далеко от передка. Вот чтобы потом, после боя, все, именно все, могли звонить домой — думай, как оно будет на штурме. За все нюансы. Да, да, да, похоже оно на шахматы. Но разница есть: не всегда знаешь, какие фигуры в игре будут. Хотя с «Глазами» дали возможность свои фигуры повыбирать. Не всякий раз такое. Надо оправдывать.

Ну и ладненько. Карандаши готовы, пять малых (это пять минут пред боем), и доложим: «Поставили чайник» (про готовность к штурму). Всё, двинулось — пошли, пошли. «Завариваем чай» (доложили о начале штурма). «Грады», давай «насыпай горох». Полетели действия по часикам, по пунктикам. Штурмы уже на танках сидят. На танках, на броне и едем-едем. Пошёл в работу «Солнцепёк», в аккурат пока бегемоты с пехотой пятьсот метров не дошли до точки спешивания. И рассчитано, и исполнено изумительно, до метра получилось у всех. Толкнуло в лицо тёплым воздухом. Ай! Какая красота! Это от взрывов боеприпасов «Солнцепёка» эффект такой на большом удалении от места разрыва. Штурмы на броне даже заулыбались.

Танки выскочили на прямую наводку. Зашли своим маршрутом, через Ласточкино. Выстрел! Выстрел! Всего шесть. Больше нельзя, не успеть. Карандаши в берушах, это тоже продумано, их глушить не надо, их работа ещё не началась. На этой задаче, учитывая то самое разрешённое «всё что хочешь», в работу включены пара бегемотов-семь и пара бегемотов-восемь. К обеим парам бегемотов, в поддержку, коробочки, также парами. Время и «чай пить» (начать штурм). Спрыгнули — рассредоточились. По Суворову — каждый номер свой манёвр. Напор! Двадцать минут боя. Молниеносно! Как рассчитано-просчитано, не зазря «голова сломана».

Пятеро пленных из имени их фюрера (президента), без разницы какого конкретно, пусть будут всех по очереди, когда они были фюрерами элитной, грёбаной бригады. Пленные, как обычно, насильно призванные, никто воевать не хотел, раньше бы сдались, да страшно было. Учат их в Британиях «мазаться» на специальных курсах, что ли. Перевязать, напоить. О! Ещё и курить просят. Самим мало, но даём и «элитным» — вон как их тремор бьёт, трясёт отходняк адреналиновый. Боятся по-настоящему. Потому что понимают, что правду мы про них знаем, только вид делаем, что верим.

А они не верят, что мы не как они, вот и боятся.

На сегодня всё. Купаться-обливаться, есть, спать, все удовольствия ПВД за раз поймать. Дома звонка ждут, рассказы про дрова, веники и кто что там ещё придумает. Основное в ПВД — «разбор полётов»: что было, чего не было, но могло быть, чего не сделали, а надо было. Снова думать. Думать и считать применительно к следующей задаче, в другом месте, чтобы все с штурмы в ПВД вернулись и домой звонили.

Замечательная погода. Туман практически полностью закрывает это всё ещё ласковое, пусть и осеннее солнышко. Зима не скоро, но холод мало-помалу накатывает, не торопясь, так, по чуть-чуть. Днём, бывает, светило с неба старается ещё что-то согреть, но этого тепла явно недостаточно высушить слякоть. Почва, напившись влаги, превращается в липкую жижу. Сегодняшним промозглым утром моросит. Ветер, достаточно сильный, нагнал тучку — и мелкий редкий дождик. Порывами ледяные капли врезаются в лицо под прямым углом, покалывает кожу. А ничего, здорово бодрит. Вода, прежде чем упасть вниз, замысловатыми вихрями мечется в воздухе, мокрым становится всё вокруг. Дождь разбавляет землю всё больше и больше, особенно глину, где она есть, — образуется до невозможности скользкий, как будто мылом намазанный слой.

Как же всё чудно складывается! Изумительный будет день! Как же погода радует — улыбку не сдержать. Нет, нет, не хохотать и бегать, раскинув руки, словно под тёплым июльским ливнем на бирюзовом лугу, среди стогов и прочей сельской благодати. Настроение совершенно о другом, совсем не хохотать, именно лишь улыбнуться — так, слегка, по-доброму, уголками губ. Только бы сначала убедиться в правильности сложившихся эмоций. Напряжённый взгляд вдаль, попытка рассмотреть колыхание, уплотнение в тумане, тёмные пятна в белом, что нарушит идиллию пустоты на маршруте. Есть понимание: этот взгляд не все посчитают добрым. Ну, кому как, всем мил не будешь. Неудачно. Или удачно? В общем, ничего нет. Причина улыбки получила своё подтверждение: впереди всё чисто. Вот и ладненько, пора на работу, дождались погоду, любимую у штурмов.

Птицы не летают — ни те, ни эти. Квадрики никто не поднимает. Практически бесполезно. И с позиций на опорниках наблюдение крайне затруднено, оптика не пробивает пелену тумана и завесу дождя. Днём нет такого теплового контраста, как ночью, значит и тепляки не будут эффективны для обнаружения. Шансы подойти по-тихому увеличиваются многократно.

Да, всё понятно: поддержка тяжёлой техники, закошмарить опорник, разбив блиндажи, снести огневые точки, проредить там, за бруствером, личный состав, выждать паузу и накрыть подвоз резерва, сорвав ротацию; уже потом зайти, зачистить — всё логично и правильно. Но куча «но». Не каждый раз схема работает. Не каждый раз сил и средств достаточно, чтобы всего хватало для выполнения задачи как нравится. И нельзя, наработав шаблон, быть уверенным, что и в следующий раз будет как до того получалось. Вообще шаблонами нельзя воевать, неправильно это.

Был опорник, по которому танками долбили с ЗОП месяц. И весь этот месяц, по ночам фиксики-ремонтники приводили к утру опорник в первоначальное состояние. Нет, конечно, его всё равно взяли, и без потерь со своей стороны, но пришлось наращивать усилия, в том числе за счёт приданных подразделений. И горохом насыпали, и «Солнцепёк» отработал, и бегемотов с коробочками было выделено в нужном количестве. В результате задача была выполнена блестяще. Но это же не будет каждый раз, под каждый опорник столько всего полезного. Конечно, тот опорник не был рядовым, и всё же, всё же понятия «рядовой» и «важный» решается в каждом конкретном случае, по приказам и наличию средств.

По традиции пять малых (это так про пять минут), и пошли чай заваривать (штурмовать, значит). Холодно сидеть, не шевелясь, и ждать, особенно непонятного. Мерзко, оно не про продрогнуть — мерзко лежать в блиндаже, когда арта долбит от души, разрывы каждые две секунды, понимаешь, от тебя не зависит ничего, только лежать и, сжавшись, по звуку прилётов угадывать: ближе-дальше, к тебе или от тебя огневой вал движется. Можешь только молиться, чтоб не завалило тонной земли вперемешку с брёвнами. Жутко. Оно когда с квадрика тебя на открытке срисовали, навели и кассетами площадь накрывают. Так что мокрым по грязи ползти в тишине, под защитой тумана с дождём, не-е-е, это совершенно не мерзко и не жутко. И даже не холодно. Почувствовал, замерзать стал? Значит, думаешь про холод, а на задаче должен думать о задаче, тогда и не особо холодно.

Доползли, вышли на точку. Ни одного выстрела. Супер всё, прошли нормально, как должны были — быстро и «не дыша». Вражеский окоп на дистанции рывка. Маневренная огневая группа рассредоточилась, заняли свои позиции. Молча. Каждый карандаш своё место и свой манёвр уяснил. В том и искусство управления командира штурмовой роты, чтобы боец выходил на задачу в полном понимании что, когда он должен сделать. И почему. Главное, почему и «для зачем».

Мотив у бойца должен быть во вражеский окоп зайти с одной целью — нацистов уничтожить. Бесстрашие, оно такое, материя тонкая. Тот, кто ничего не боится, он один из первых кандидатов быть двухсотым и не выполнить задачу. Что очень плохо. Совсем не боится, кто думает, что про войну уже всё знает, что такой он, опытный, всё видел. От усталости это, человек морально выхолощенный теряет чувствительность, вот и перестаёт бояться что-либо. Всего. Становится ему «всё равно». Равнодушие ко всему, абсолютно. И к смерти тоже равнодушие. Нельзя так воевать. Обязан командир роты этих видеть и настраивать их тонко организованную душу на выполнение задачи как положено, по утверждённому плану и профессионально. Импровизируя в нужных местах, удивляя врага нестандартными решениями и гвардейской стойкостью. Такое нельзя делать равнодушно.

До опорника добрались без преодоления встречного пулемётного огня, не нарвавшись на миномётный обстрел, без птиц глазастых и арты. В общем, правильно вышли, скрытно. Работа началась. Гранаты. Подавление огнём с трёх направлений — огневая группа, всё слажено. Заходим. Зачистка. Без потерь. А погода просто изумительная. Туман, дождь — люблю.

Дрон-разведчик, заметил его случайно. Оператор сразу вызвал эвакуационную группу. Он понимал, что они не успеют. Сто процентов, без шансов. Очень далеко. Но это ничего не меняло, группа всё равно дойдёт. Штурмовик дрон увидел, он тоже понял, что за ним пошли и тоже знал, что они не успеют. Сильно далеко. Дрон висел рядом, это всё, что мог сделать оператор. Дать понять брату: не брошен, свои делают что могут. Просто не могут больше ничего. Наверно, штурмовику так должно было быть легче. Да, точно легче. Он «уходил». Тяжело. Но не был один. Не брошен.

Прилёт, взрыв, и осколок, совсем небольшой осколок, пробился, нашёл дырочку и зашёл глубоко в лёгкие. Осколок маленький, поэтому убивал медленно. Разорванные лёгкие заполнялись кровью, каждое новое мгновение дышать было труднее и труднее. Каждый раз любая попытка вдохнуть или выдохнуть шла через боль. Пронзающая как иглой через всё тело. Боль.

От боли выплеснуло адреналином, и штурмовик, сжав зубы, оттолкнулся двумя руками, перевалившись через бок, сел на колени. Боль снова швырнула его на землю. Повторил. Снова сел на колени. Дёрнул за тросик быстрого сброса, освободил завязки с боков, потом рывком скинул бронежилет, подняв переднюю секцию и перекинув её назад, через спину. Это движение отняло слишком много всего. Опять упал. Замер. Три секунды ждал. Набирался сил, последних, которых уже не было.

Перевернулся на спину. Не выдох, хрип. Кровь на губах. Вдохнуть ещё можно, раз или два. Нет, пока не получается. Распахнул, почти разодрал бушлат. Холодный воздух обжог грудь. Всё же, преодолевая невозможное, вдох. Опять нужно переваливаться на бок, встать на колени. Да хоть десять, хоть сто раз, если бы не дикая боль. Он осмотрел себя спереди. Нет, ранение со спины. Взрыв был позади и в стороне.

Вколоть промедол? Лучше закурить. Ещё можно успеть выкурить сигарету. Если отвлекаться, то не успеешь. Надо попробовать закурить. Сел, выправив ноги вперёд. Подтянул рюкзак. Пачка была в кармашке на лямке. Ударом ладони в дно пачки попытался выбить сигарету. Не получилось. Ещё раз. Ещё. Выскочили несколько штук, упали на землю. Он поднял одну. Запихал в рот. Огня нет. Спички. Зажигалка. Голова не помнила, где они. Он вынул сигарету, сломал её пальцами и бросил. Огня уже не надо. Он не успеет закурить. Отпустило. Нет боли. Свет. Время, пора, сейчас.

Оператор разговаривал с ним. Он точно знал: все слова в пустоту, штурмовик его не слышит. Сильно далеко. Но оператор дрона делал всё, что он мог. А он мог только держать рядом «птичку» и говорить.

Тебе пора в Рай, брат. Жди нас, нам тоже туда. Кому-то завтра, кому-то годы ждать. Годы, годы, вспоминаешь годы, что прошли, понимаешь, это был лишь день. И впереди может быть только день. Если тебе дадут целый день. Всем, кто живёт праведно — чистит мир от скверны, всем дорога в Рай. Увидимся там, до встречи, брат!

Есть танки плавающие, но это то ещё железо: и плавают они не особо резво, мягко обругаем их способ передвижения по воде, и броня у них так себе. Есть способы преодоления водной преграды с закупориванием в танке дырочек и вывода трубы-воздуховода на поверхность над водой. Ползучая подводная лодка почти. Плавающий танк и танк подводная лодка в степи — анекдот, но бывает всякое, и корабельная пушка на тракторе воюет. Правда, правда, моряки и придумали.

Танки при поддержке штурмовых действий, то есть когда занимаются своей непосредственной работой, выполняют заложенное конструкторами предназначение, выходят на прямой выстрел. Только когда бегемотов проектировали, птицы сверху гранатами не гадили. Как пришло осознание, что война другая, бойцы начали искать из положения выходы. Кто как, но в целом сначала кустарно-артельно. Решётками обваривать и с боков и сверху. Конструкцию сверху «мангалом» стали называть. Потому что очень похоже, а что правда так выглядит, то так и называют, не в Америках живем, нам прямо говорить можно.

Беда для «больших коробочек» на передке плохая разведка, это само собой, а из технических средств ПТУРы и дроны. Всё дешёвое, но при массовом применении отбиваться трудно. Если для борьбы с ПТУРщиками «карандаши» первые помагайки, то с FPV-дронами только иными техническими же средствами бороться можно, мангал для этого. Станции РЭБ, которые пока на конвейер не пошли, жуть дорогие, вот мало их, компактные, для одного танка — редкость. Ещё есть смекалка, чем русский солдат и воевал всегда.

При групповых налётах дронов-камикадзе риск потерять танк очень высок. Но без поддержки танка штурмам опорник брать — только потери планировать, что категорически неправильно. Надо мыслить, прошлые правила ломать, направить тактику в иное русло. Вот командир штурмовой роты и выдаёт идеи танкистам поддержки. Опыт показывает: при выходе на позицию прямого выстрела танк успевает пальнуть шесть раз. Шесть. Просчитано — доказано. Потом «птички» налетают, не уйдёшь, достанут. Не одна-две, будут долбить толпой, пока не заклюют окончательно.

Когда говорят «танк горит, сгорел, дымит», так это всё обобщения, сводят все внешние проявления к одному знаменателю, что непосредственно глаза видят: огонь, дым, оторванные башни. Но горит не металл, горит топливо. У танка топливные баки есть внутренние, под броней, и наружные — дополнительные. Самое страшное — детонация БК, тогда башни и отлетают, и при таком у экипажа нет вариантов не «пригорюниться». Но если «большая коробочка» выходит поддержать штурмовые действия по захвату опорника на дистанцию прямого выстрела непосредственно перед броском штурмов, то это короткий бой. Опасный, но эффективный до предела, как вообще возможно.

Все известные раскладываем и решаем уравнение, как при тех условиях и средствах, что есть в наличии, штурмов не положить и танкистов не дать сжечь, то есть всё полезное сделать для успешного выполнения боевой задачи. Топлива — только на время работы по задаче. По минимуму. Запасные баки — слить, туда воды (вот вам танки под водой). Ничего, на бой и доехать в пункт пополнения хватит. БК шесть выстрелов. Шесть не больше. Есть вариант попробовать восемь, но это риск. Конечно, можно стараться стрелять быстрее и успеть восемь, но и птички могут быстрее расчётного времени прилететь — значит риск неоправданный. В результате «неизвестные» становятся «рассчитанным». Топливо не горит — нечему, нет его, до внутренних баков, что под бронёй, птичкам не добраться, не сто двадцать пять миллиметров подкалиберный из танковой пушки в борт всё-таки. БК не сдетонирует — его тоже нету, закончился. Можно рисковать, выходить на опорник и перемалывать там в одну кучу стрелков с пулемётами.

Танк отстрелялся, домой пошёл. Вот они прилетели, мрази. И по танку, в корму, там, где должно гореть и детонировать. Второй, четвёртый, восемь! Принял в борта восемь дронов и целый! У этих FPV-дронов не тот калибр, чтобы броню развалить. Так что целый уходит, целый! Нет, конечно, эти восемь птичек что-то там подгадили, но это мелочи в сравнении с отлетевшей башней, потом в СППМ, подлатают. Пока танк в наглую и так эпично работал, штурмы скрытно доползли необнаруженными, прошли самую открытку, где врагом всё пристреляно и простреливается. Дальше рывок — и гранатами в окопы. Потом зачистка. Сегодня без потерь. Есть кому и чем гордиться.

Попасть на острова очень хочется. Как только человек слышит звуки, рисующие в воображении то самое — «острова», неминуемо в глазах блеск и ноги на старт, потому что «острова» — слово волшебное. На опорник «Острова» попасть было очень нужно. Сложно сказать, хотелось или нет, но нужно было так сильно, что стало хотеться до невозможности. «Острова» надо было брать штурмом, иначе на эти никак было не попасть. На данном участке отсутствовало подавляющее огневое преимущество, так, чтобы всё сжечь, взорвать, перемолоть, снести — вынести и всё другое, но такое же. И всё же брать надо было, без вариантов.

«Острова» прикрывали дроны. Много дронов. Задержка на «открытке» перед опорником это будет то самое «всё», которое вконец «всё», уже не выскочишь. Пулемётами прижмут к земле и закидают гранатами с дронов, вызовут арту или миномёты, да то и то вызовут, и перепашут с дронов же корректировкой. Ночь на нынешней войне не тёмное время суток, а время, когда противника обнаруживают с помощью тепловизоров, которых с обеих сторон масса. Даже не стоило надеяться, что на «Островах» тепляка не могло быть. А точнее массы, кучи тепляков, на прицелах, биноклях, да по-всякому.

Немцев на «Островах» следовало чем-то занять. Чтобы не скучно им было совсем, так как от скуки начнут во все стороны местность разглядывать, а увидят штурмов — не понравится, сто процентов не оценят, и начнётся дискотека, той артой и миномётами, с которыми так не хочется знакомиться. Долго отвлекать не надо, но плотненько, чтоб взахлёб, закошмарить наверняка, короче. А кошмар для опорника, прежде всего, танк.

Но дроны! Задача дронов разведки танк «срисовать» и навести по нему уже дроны-камикадзе. Достать танк на ЗОПе артой крайне трудно, нормально только прямой наводкой или управляемым снарядом. Неприятности в большей степени создают дроны-камикадзе. Самые противные из них, наверно, «Бабки-ёжки», гексокоптер — шесть винтов, такой изначально «колхозник», для сельхоз работ, промышленный, тащит много, хоть и визжит громко, но может привалить и сорок килограмм взрывчатки. Навигация продвинутая. Паршивая вещь.

Бывает погода в помощь. Снег, дождь, туман, — всё, что видимость снижает, нелётная погода, всё это в помощь. Безусловно, и танку с ЗОП без корректировки работать сложно. Сложно, не значит нельзя. Только цели требуется вскрыть и координаты определить заранее. То есть разведать при подготовке штурмовых действий. Бывает такая грамотная поддержка на штурме и без корректировки с неба. Раз в туман пошли, всё должно было быть хорошо, но как-то обнаружили, не понятно как, да если бы и поняли, это ничего не меняло по факту, прижали капитально двумя собаками (АГС–17), пришлось вызывать с ЗОПа поддержку. Если бы не заранее разведанные позиции и чётко определённые координаты, вынуждены были бы уходить, с потерями точно. А так мужики с «большой коробочки» по четыре огурца положили на каждую собаку и заглушили препятствие.

В хорошую (точнее плохую, потому что лётная) погоду бегемота надо прятать, иначе он не помощник, а цель. Маскировка и ещё раз маскировка. Танк вышел на позицию заранее, не красовался на прямой наводке, не дразнил. На нашем опорнике «Пауке» закрепился. Заехали в развал стены цеха разбомбленного, и экипаж завалил его мусором, что местность вокруг: куски бетонных плит, кирпич, доски, проф-лист, проволока — хорошо завалили, с горочкой, и сверх того, полностью танк слился с местностью.

И ещё придумали. Вышли на дистанцию от «Островов» на двенадцать километров, предельная дальность выстрела с танковой пушки десять, выше ствол не задрать, не для такой работы танк проектировали. Нельзя поднять ствол — нужно поднять сам танк: набросали побольше кирпичей, на которые танк заехал передними траками, увеличили угол поднятия танковой пушки — так двенадцать километров стали доступны. А это значит что? А это значит, вышли из зоны, где разведка квадриками будет шарить с особой тщательностью.

Началась штатная работа танка с ЗОПа. С изумительной точностью, несмотря на те двенадцать километров. Чем хорошо работать корректировщику с танком с ЗОПа, так тем, что танковой снаряд летит до цели быстрее, чем навесной артиллерийский, — корректировщику работать проще, есть свои плюсы, есть. Вышли квадрики искать раздражителя. Не к штурмам пошли! В другую сторону! Как и было прописано-рассчитано. То висят, то мечутся. Мечутся и мечутся, но не видят ничего! Операторы на той стороне, наверно, с ума сходили. Да не наверно, а точно, как же так, разрывы на «Островах» есть, а стреляющего танка нигде нет. Нет цели — танка, нет ответки.

Ой! Замечательно спрятались. Ой, как умело!

Ветераны Великой Отечественной рассказывали: в атаке, после артобстрела, приходилось, чтобы выжить, успевать добежать до окопов фашистов, пока те не очухались и не организовали ответный огонь. А это девять секунд. Так что сто метров, безопасное от разлёта осколков расстояние от окопа, по которому ведётся артподготовка, следовало преодолеть за эти максимум девять секунд. Вот именно, как раз там и были побиты все и любые мировые рекорды в беге.

Штурмовая группа. Ползком сто пятьдесят длинных метров. Бесконечно длинных, на полувздохе, сливаясь с каждой травинкой на пути, но быстро, как невозможно даже бегом. Вышли на «Острова» с двух сторон. Север и юг. Ждём. Ждём. Как удачно прилетело от танкистов! Ещё! Пора. Команда командиру танка: «Отдохни пока, мы пошли чай пить» (такая команда на штурм). Рывок молнией разящей!

При скрытном выходе к окопам, по которым правильно и эффективно отработал бегемот: развалил, разнёс, подавил, бой скоротечен, минуты, два десятка не больше. Заткнуть огнём, чтобы и мысли не было высунуться, при малейшей попытке ответить забросать гранатами. Заходим — зачистка. Обживаемся, готовимся отражать контрнаступ. Будут пробовать отбить, это уж как завсегда. Но теперь наша задача не проспать и вызвать огонь на подавление, «глушить» всё, что может двигаться вокруг.

Квадрик разведки обнаружил опорник практически сразу. Не особо его маскировали. Овал большой, меньше, тоже овалы, пересекающиеся внутри. Что-то это напоминало. Тойота. Разведчик сказал, опорник будет называться «Тойотой», у него дома машина такая, нравилась ему. Вид сверху вырытых окопов сильно напоминали обозначение именно этой японской фирмы — значит пусть опорник будет «Тойотой». Да никто и не возражал, «Тойотой» больше — «Тойотой» меньше, всё равно.

Дальше за «Тойотой», на голубом озере, расположился опорник «Крым». «Крым» оказался очень большим для опорного пункта, конечно, и вообще необычный на этой войне размер. Без малого два километра, почти сплошная линия обороны, как у дедов, в Великую Отечественную. Взяв «Крым», можно заходить в Авдеевку. Взяв «Тойоту», в «Крым». Большой опорник был к тому же и КП всего района, всех опорников в округе (воевали там наёмники, их нашивки потом в блиндажах «Крыма» и нашли), перекрывающих все направления движения на Авдеевку, практически крепость, настолько добротно закопана в землю и оборудована по уму. Рядом тянулись дачи. В каждом доме, сарае могла быть огневая точка. Вспомогательная сеть укреплений. Так что «Тойота», прикрывая подход через лесополосу, была форпостом «Крыма».

Над всем этим великолепием парили дроны. Много. Очень много. Ну, само собой, не всё время роем, как комары в лесу, но вылетали массово, по любому чиху. Склад бездонный у них на месте, что ли, был. Погода при том совершенно отвратительная. В смысле для штурма. Яркое солнце. Ни облачка, а значит никаких надежд на дождь, нелётную дрон-погоду. Время было, но мало. Никогда на войне нет достаточно времени. Никто не спорит, задачу нужно выполнять с тем, что есть в наличии. И в погоду ту же, что есть.

Будем ломать дух. По первости наводим бегемотов-восемь с ЗОПов. Сутками дискотеку им. Ночью ЗОП «большой коробочки» вычисляется по вспышкам. Отправлять квадрик с тепловизором в поиск в никуда дело малоперспективное, поэтому ночью, для организации контрбатарейной борьбы, необходимо засечь выстрелы по вспышкам и гнать по направлению разведывательный дрон с тепляком, срисовать и уже туда накрывать по площади большим калибром артой или точечно дронами-камикадзе.

Зная всё это, танкисты отрабатывали по «адресу» два, максимум четыре выстрела, но вообще два, и, пока не засекли, уходили на нычку, в это время начинал «выдавать осадки» другой бегемот, с другой точки. Всё повторялось. Всю ночь. Утром отдых. У танкистов. Условно, конечно: пополнить БК, дозаправить танк и экипаж. Ещё раз, отдых у танкистов, а нацистам, их дело ждать штурма. А как же, раз обстрел прекратили, ну не снаряды же у русской армии закончились. Значит точно штурм. Поэтому весь личный состав в ружьё и на позиции. Так каждое утро, с четырёх часов смотреть во все глаза, не смыкая. Штурма нет. Почему? Не понятно. А это нервно. После обеда и до следующего утра не спать. А как спать? Обстрел. После захвата «Тойоты» интересный момент прояснился: удачно танкисты выстрелом дизель генератор разбили, а у раций все батареи были посажены, это нацисты всё время бдели, все на связи были, не отдыхалось им совсем, а подзарядить аккумуляторы нечем. Свою роль сыграл и этот факт.

Чтобы обеспечить заход штурмов на опорник, только танковой карусели (тактика обстрела, смена стреляющих по очереди, без перерыва) оказалось явно недостаточно. Замечательная фортификация всё-таки была. Непосредственно перед штурмом подтянули дивизион арты полка. В лесополосе, напротив дач, расположили две «собаки».

По команде арта включилась в подготовку штурма. Осколочно фугасный снаряд танковый дело хорошее, но по объёму осколков артиллерийскому сильно уступает. Командир роты штурмам команду: «Все в норки, работают колючки».

«Колючки» — так, потому что после серии осколочно фугасных арта начала обрабатывать позиции кассетами и шрапнелью. На «Тойоту» обрушился огненный шквал. Не, «немцы» сначала думали, что кошмар для них танки каруселью делают, не ожидали, что настоящий Армагеддон, он впереди.

Командир штурмовой роты условным сигналом обозначил начало штурма (называет позывные командира артдивизиона, командира танковой роты): «Всё, иди к себе, мы чай поставили, пошли пить».

Собаки затявкали (АГС–17 за этот характерный звук и прозвали «собаками»), плотно закидали дачи гранатами. В ответку по АГС стали бить с дач также собакой. Командир запросил поддержку бегемотов, ответку заглушили быстро. Одну собаку у штурмов посекло осколками. Слава Богу, обошлось без двести и триста. Второй АГС отработала за двоих. После боя, по подсчёту расхода, оказалось, по дачам ушло шестьсот выстрелов. Много, но фланговый огонь по штурмам при заходе на «Тойоту» исключили почти полностью, в общем, боеприпасов не жалели, всем понравилось, кому-то в кавычках.

План боя был выполнен и оправдал себя на сто процентов. Нацисты не выдержали, сломались, бросили оборону, оставив в окопах своих двухсотых, ушли в «Крым», очередь которого была следующей.

Изумительное по красоте, невероятно голубого цвета озеро. Пляж сплошной песок. Место, короче, для отдыхать и наслаждаться, одно слово — «Крым», поэтому опорник так и назвали. Для чего место окопами испохабили? Так именно после взятия «Крыма» открывалась возможность эффективно наступать непосредственно на Авдеевку. Длинная линия окопов, без малого два километра, тянулись по высокому месту, вдоль лесопосадок. За окопами крутой обрыв, далее тот самый замечательный пляж, потом вода.

Укрепили всё, что можно было и как можно по военной науке, фортификаторы (блин, как бы назвать их словом не из окопного лексикона), в общем, нехорошие. Нет, фортификация отличная получилась, а они, те самые, нехорошие. И не просто так в землю врывались — КП всего укрепрайона. С одного края до позиций триста метров открытки. Триста метров — это много, это неприятно. С другого направления, с опорника «Паук», что был взят ранее, сто восемьдесят. Это лучше. Но и люди в окопах знали, что со стороны «Паука» открытка только сто восемьдесят, и с учётом короткого времени для рывка явно и распределили огневые средства в пользу малого плеча.

Вооружение, всё, что удалось у них разглядеть, сплошное НАТО. Два пулемёта, французики вроде. ПТУРы, тоже забугорные. Масса одноразовых гранатомётов, ну и, само собой, бесконечное множество дронов — и камикадзе, и наблюдатели. Висящая постоянно птица — это значит наличие артиллерийской поддержки, с наведением и корректировкой. На счастье, пошёл дождь. Правильный такой, плотный. Любимая погода сделала применением дронов нерентабельным. А что, у них всё строго за доллары, жизни солдат тоже. В дождь будут доллары-дроны экономить. Но при всех прочих, действительно применение дронов в плотный дождь малоэффективно.

Оператор не видит ничего, поэтому и погода у штурмов любимая.

В «Крыму» засели всякие нацисты (разные нашивки потом там разгребали и набирали себе в коллекцию) и ВСУ, и поляки, и французы, ещё кто-то из иностранных наёмников, что говорит о важности пункта обороны. А как же, наёмники просто так на передок не пойдут. Их можно либо случайно подловить, что редкость жуткая, либо объект действительно непростой, как и было с «Крымом».

Учитывая масштаб и сложность укреплений, в атаку готовили две штурмовые группы от двух рот. Заходить должны были с обеих сторон, с севера и с юга. Охват полукругом, дабы не просто взять опорник, выдавив обороняющихся, а ещё и не дать уйти этим защитникам. Задача на уничтожение. Поддержка — бегемоты-восемь, с ЗОПов. Никакого шапкозакидательства, всё воспринималось адекватно, бой сразу планировался как тяжёлый, в том числе с учётом упомянутого качества укреплений, к тому же и долгий. На смену штурмам, в резерв, определили дополнительно ещё группы, чтобы после штурма немедленно обеспечить на позициях закрепление.

Выдали нормальную по плотности и времени артподготовку, при которой танкисты и арта кошмарили опорник как могли, но полностью развалить там всё не получилось. Бой начали штурмовики из лесополосы с длинной стороны, от опорника «Тойота». Первая их задача — обозначить штурмовые действия и обеспечить огневое подавление. Работали стрелковым, пулемётами, две «собаки» (АГС–17 «Пламя»). Ответка со стороны «Крыма» пошла незамедлительно. Каждую минуту жёстче и жёстче. Огонь продолжал усиливаться по нарастающей. Однако чем выше была интенсивность, тем больше чувствовалось, «немцы» не выдерживают, подтягивают на фланг, где завязался бой, всё что могут. И всех. Это было замечательно, пошло как и планировалось.

С другой стороны от «Паука» выдвинулась вторая штурмовая группа. Иногда ползком, но больше короткими перебежками. Рискованно, но залечь, чтоб прижали на открытке, риск не меньше, а учитывая факт: бой в разгаре — на подход по-тихому, ползком надежды не было. Рывком-бегом, короткими перебежками — оправдано вдвойне. Исполнили крайне удачно. Почти всё огневое противодействие на себя нагребли бойцы первой группы. Правда, они понесли потери ещё на подходе: их заметили при выдвижении, накрыли ВСУ артой, вот они сыграли своё, постоянно зависшие в небе наблюдатели. Так случились у группы и «двести» и «триста». Попробовав крови, нацисты зацепились за эту группу и явно посчитали, что, раз закусили, могут добить, а при такой ожесточённости огневого давления ещё и поверили, что штурм «срисованная» группа начала сходу, с этого направления, тем упустили атаку с фланга «Паука».

Всё, вторая группа зашла в окопы. Вырыты правильно, углами, исключив стрельбу вдоль окопа. Здесь «немцы» имели кой-какое преимущество прежде в эффективности бросков гранат. Они отлично знали конфигурацию укреплений, углы, направление изгибов. Штурмовики в целом представляли схему, с коптеров разведка была, но одно дело схемы, совсем другое — обжиться и ногами набегать. Продвижение в окопе, оно же как сначала летит граната, потом штурмовик идёт стрелять. Забрасывать гранату за угол это одно дело, а перебрасывать вдаль, находя броском окоп, сложнее. Да и за угол забрасывать, лучше заранее понимая, где от стены рикошетом граната отлетать будет и куда.

Упорство и выучка в помощь — прошли, преодолевая всё, двигались не торопясь, но и не застревали. При штурмовых действиях в окопах, если испугался и завис в точке, тебя нащупают, определят, а дальше дело техники — гранатами забросают по любому, с рук или с дронов. Нельзя бояться, сидя в одном месте, бойся наступая, продвигаясь вперёд, ну и, конечно, двухсоть «пугальщиков», чтобы некому было в тебя гранатами кидаться.

Заметались вороги, пришло осознание, что за спиной проблемка образовалась, которая для них «сплошной каюк». Пришлось направлять своих стрелков на встречный бой в окопах. Иначе никак. Иначе всё бы закончилось быстро, ударом в спину. Завязался позиционный окопный бой. Врага не видишь. Угадываешь. По выстрелам, по наитию, по расчёту, где он должен быть. Туда гранату, потом ствол и очередь. Если в ответ ничего, ещё гранату, снова из автомата очередь, потом посмотреть, там и решать, двигаться дальше или нет.

Как заметно стих огонь с их фланга, рванула вперёд и первая группа. Зашли со своей стороны. Совсем погрустнели защитники. Но загнанная крыса, она есть крыса крайне опасная, никакого облегчения штурмам с того не случилось — бой ожесточился ещё больше. Всё же с нами Бог, не выдержали нацисты, не за деньги же натовские им умирать, сложно им без духа победителя. Прямой встречный бой и показал, кто есть продолжатель дедов доблести. Что ещё могло передвигаться, решили валить. Выскочили на обрыв, но высоко — метров пятнадцать, не хватило им смелости, куража-азарта или ещё чего, не прыгали, поползли спускаться. С боку их приняла маневренная огневая группа. Положили всех как в тире, никто до воды не дошёл.

Штурм «Крыма» шёл восемнадцать часов. Наконец успокоилось, на позициях разместилась рота закрепления. Штурмовики расселись, отдыхают. Кто курит, кто смотрит в одну точку, отходняк ловит. Воду пьют. Очень много пьют. Устали, не то слово, вымотаны в ноль. Вру. Нагло и беспардонно. Наговариваю почём зря. Командир бы приказал, встали бы и отбили любой контрнаступ. Без вопросов и уточнений. Но командир дал команду на отдых, значит нужно исполнять это. Бойцы роты закрепления что-то спрашивали, им не отвечали или отвечали односложно. Сильно уж расслабляет команда на отход. Удачный штурм, настроение есть, улыбаются даже, но говорить никак не получается.

Иногда что-то, междометьями. Их рассказ закончился там, в окопах, что могли и кому могли, всё сказали, очень подробно, больше просто никак, да ещё этот приказ: отдыхать.

Соседи, бригада, начали вход в саму Авдеевку.

Тепло и яркий свет солнца, в голову лезли мысли. Не сторонние, профессиональные, но всё равно забавные. Какого цвета лучше иметь форму штурмовику? Цифру? Мультикам? Когда штурмы проползли, перебежками пробегали, падая и перекатываясь в бою в окопах, любая форма становится одним цветом — цветом глины. Дождь глину не смывает, она отлично держится толстым слоем, который нельзя водой сбить, ножом только отскребать. Так что, какая бы ни была расцветка лучше, в итоге война всегда в форме цвета «глина», если с погодой повезёт. Глина ни пулю, ни осколок не держит, здесь от неё пользы нет. Но погода антидрон: дождь, снег, туман — всё равно самая лучшая.

День начался хорошо. Квадрокоптер был услышан, потом увиден. Камикадзе с привязанным гранатомётным выстрелом. Это серьёзно. Может танк остановить, а может при удачном попадании и сжечь. Не дай Бог, залетит в блиндаж, вряд ли кто потом сам с этого блиндажа выйдет, если вообще выйдет. Понимаю: пока вижу, нельзя отпускать. Автомат вверх. Прицеливание через мушку очень условно. Мушка закроет такую маленькую цель полностью. Главное — вставка, чёткое и жёсткое удержание оружие по всем параллелям. Жёсткость удержания в меньшей степени позволит уводить автомат вправо вверх при стрельбе очередью. Да, длинную очередь и не удержать, тем более на подвижной мишени. Непредсказуемо подвижной. Только короткими, но часто. Поймал глазами, вставился. Берём упреждение, с проводкой по траектории полёта. Давай, давай, давай. Попал! Коптер перевернулся и начал стремительно терять высоту, затем вообще камнем вниз. Удачное утро, но дальше день не заладился, хотя могло закончиться куда хуже.

Разведчик, вероятнее всего, летал очень высоко. Этого не было ни слышно, ни видно, а квадрокоптер он или самолётного типа, то вообще всё равно. Но непреложным фактом было, что наш опорник срисовали и навели арту.

Переживать артналёт, оно не впервой, штука крайне неприятная, просто есть дискотеки (обстрелы), очень даже запоминающиеся. По поверью, снаряд в одну воронку дважды не попадает, но практика показывает, что бывает всё. Дело в плотности огня, в количестве выпущенных снарядов. Порой им в небе тесно, а разрывы образуют сплошную огненно-земляную стену. Сегодня артналёт был из таких, особенных. Чтобы выжить, бойцы вгрызаются в землю насколько возможно. Даже уже вырытые в полный профиль окопы, с «лисьими норами», очень хочется углубить — дальше, дальше, к центру планеты. Но это всё противоосколочные мероприятия, в том числе окопы и роют зигзагами, чтобы осколки от попавшего внутрь снаряда разлетались в пределах ближайшего поворота. Прямое попадание крупного калибра не держит и блиндаж, если он не в бетон залит.

Страха не было. Только злость. По нарастающей. Оттого что сделать ничего не можешь. Не видишь, кому и что сделать. Отсюда и злишься на всё вокруг, до скрежета зубов. Да, вражьи координаты начали вычислять, своя арта отработает, наверно, и горох насытят. Учитывая плотность выстрелов с той стороны, можно предположить количество привлечённых орудий. Явно не один дивизион. Но пока наши контрбатарейной ответкой заглушат нацистов, нужно делать всё, чтобы самому прожить и пережить.

У входа в блиндаж командира роты лежали ящики БК, случайность. В момент начала обстрела их как раз перетаскивали в блиндаж, чтобы спрятать от таких вот неприятностей. Ну и не на открытой части окопа лежали, уже в блиндаже, вот только недалеко внутри, на пороге практически, то есть не самой глубокой части укрепления. Снаряд попал не в скат блиндажа, а в окоп совсем рядом, в метре. Взрывная волна и осколки пришлись в аккурат в ящики с этим БК. Пожар. Началась детонация. Взрывная волна с осколками от разрыва снаряда и детонирующего БК пошла внутрь блиндажа.

Там бойцы. И командир. Какая длинная мысль. Целых полсекунды. Но ноги её опередили. Ноги бросили тело туда, к мужикам. Взрывы — это не только ударная волна и осколки, это ещё огонь и пороховые газы, выдавливающие весь воздух-кислород и заполняющие весь объём закрытого пространства. Сейчас в блиндаже пламя и газы от взрывов артиллерийского снаряда и БК. Вход перегородило упавшее бревно. Непонятно, сколько оно весило. То ли один килограмм, то ли сто один, но оно было выброшено куда-то в сторону вверх. Кем? Мной? Не помню. По траектории полёта бревна, может, ещё один квадрик сбил? Так далеко улетело. Шутка. Почти. Главное, не дышать, не хватануть раскалённого угарного газа.

Первый был почти у входа. Ему досталось больше всех, он словил разрыв больше. Его и срочно наверх. Конечно, артобстрел ещё не закончен, там, безусловно, опасно, но здесь, в блиндаже, не выжить точно. Дальше снова внутрь. Из-за дыма ничего не видно. Кажется, горит всё. Что не может гореть, всё равно горит. Пекло. Кожа плавится. Это значит, у ребят внутри совсем нет времени ждать. Нырок в пекло. Второго обнаружил по звуку, что-то крикнул. Кто и как, вообще непонятно, вытащить, там разберутся. Третьего и четвёртого уже не осознавал как, всё происходило, будто со стороны наблюдаю. Точнее не понимал, как было внизу, в блиндаже, наверху свет, солнце и судорожный глоток воздуха. Аж в глазах помутнело. Один выдох, один вдох, больше нельзя, нет времени. Очень хочется, но нельзя, там ещё командир, у него нет времени на мои подышать. Вытащил. Думал всё, больше в этой мешанине обвалившейся земли, брёвен и остального непонятно чего найти никого невозможно. Но вариантов не было. Командир был там, обязан его вытаскивать. Получилось у обоих. Один выжил, второй вытащил.

Был награждён орденом Мужества. А также высшей наградой, что может быть, — пять жизней, пятеро братьев.

Иван помнил, как папа собрался идти на войну. Сначала по телевизору стали часто показывать солдат и танки. Там, в новостях, война совсем не походила на другую, тоже войну, но которая в кино. Сам Иван военные фильмы не особо любил, ну если только не война с монстрами, с ними вообще всё было понятно, а без монстров, когда тебе пять лет, всё время приходилось переспрашивать у отца, кто за кого. Папа новости со взрывами никогда не пропускал, всё смотрел и смотрел, хоть они ему и вообще не нравились; про это Ванька сразу понял, как увидел, что взгляд у отца сразу становится жёстким и колючим, поэтому, когда показывали танки и взрывы, он уже с расспросами к отцу совсем не приставал. Как же, пристанешь, если отец смотрит в экран, совсем не моргая. И молчит. Даже когда мама его что-то спрашивала, отец не сразу отвечал. Если вообще отвечал.

Потом папа с мамой стали часто обсуждать эти новости, где пушки, выстрелы и сломанные дома. Папа в этих разговорах с мамой говорил ровно, не повышая и не понижая голос. Он редко говорил именно так: одним тоном и чтобы вообще не шутить. Но, видимо, была причина, по которой в этих разговорах у них с мамой никакого веселья не было. И папа всё повторял, что он кому-то и что-то должен. Иван совсем не мог разобраться, про какой долг идёт речь, а отец всё твердил и твердил маме, что это он должен, вот должен, и всё. Отец про «должен» повторял много раз, хотя мама ему и не возражала совсем. И она была грустная и вообще с папой не спорила, только со всем соглашалась. И убеждала его, что будет всегда с ним. Иван стал подозревать, что им всей семьёй нужно куда-то будет уехать. Но в конце концов выяснилось, папа собирается ехать один, а мама и с этим тоже не спорила. Иван никак не мог сложить картинку, как это так: мама говорит папе, что она всегда с ним, а сама никуда ехать совсем и не собирается.

В те дни папа иногда задерживался, а мама его ждала как-то так, что сама всё время молчала, вообще почти ничего никому не говорила. Ивану было интересно, и он спрашивал её, где папа, но мама отвечала односложно: «В военкомате». Такой мамин ответ Ивану ничем не помогал, он про военкоматы ничего не знал, но мама говорила с таким видом, что не хотелось её переспрашивать. В дни ожидания папы из военкомата мама на них с сестрой совсем не ругалась. Даже если они шкодили. Иван один раз попробовал напакостить, причём совсем не случайно, а специально уронил кружку, а мама его только обняла, прижала к себе и долго гладила по голове, да так, что сестра заревновала, прибежала и лезла к маме, чтобы и её обнимали. Из военкомата папа приходил мрачный. И повторялась одна и та же сцена: мама смотрела на него внимательно и после долгой паузы задавала короткий вопрос «ну как?», а он ничего не рассказывал, только чуть поворачивал головой из стороны в сторону. Так было несколько раз. Много дней подряд.

Но другой день настал, когда папа домой зашёл рывком, что чуть дверь не оторвал и уже не молчал: «Я еду!» Он это как будто прорычал, у него голос сорвался. А мама сказала, что наконец-то и это здорово. Она улыбалась, но Иван видел, что ей вообще не радостно. Это, наверно, было из-за того, что папа затушевался и вспомнил, что теперь ему нужно ехать к его папе и маме, а он не знает, как им это всё рассказать. Иван понимал, что скрыть свою радость отец очень хочет, но ему нельзя, всё равно придётся рассказывать, потому что, когда он уедет, все-все узнают, а он не рассказал сам, это плохо.

Папа ушёл на войну. Видимо, это и было то самое, о чём они говорили с мамой, то самое, что папа был кому-то должен.

Дальше жизнь потекла похожей на обычный порядок. Их с сестрой водили в садик. Иногда они с мамой, хоть уже и без папы, ездили к деду с бабушкой. Ваньке никто ничего не объяснял, но он сам решил: мама, пока папы нет, без него не справится, значит нужно маме помогать; и если вообще не просили, то всё равно помогать. И сестра, глядя на Ивана, стала маминой помощницей. Ну помогала, конечно, как она могла, тарелки или ложки на стол принести, да и только. Но помощь свою маме сестра прямо требовала, наверно никак не хотела от Ваньки отставать. А ему не нравилось, что его считают маленьким и не обращают внимание и он вынужден из-за этого сам всё время напрашиваться, чтобы ему всё-таки дали что-нибудь поделать.

В их новый дом они переехали совсем недавно, и мама, кроме своей работы, занималась ещё всякими разными делами по дому: то забором, которого не было, потому что папа не успел его сделать, только столбы поставил, то холодом. Она им с сестрой объяснила, что не хватало электричества. Тоже не успели чего-то там подключить. Но мама на папу за это совсем не обижалась и говорила, что у него сейчас такая работа, чтобы у его детей вообще был дом и чтобы они вообще были. А эти мелочи, с холодом, они сами решат, и всё хорошо — всего-то надо куда-то там сходить, подписать заявление, купить провода и приборы, ещё там всякого понаделать и тогда специальные работники подключат им много электричества, вот и не будет холодно. И не нужно будет дома на себя много одежды надевать.

Ваня смотрел на всю эту кутерьму у мамы и старался ничего у неё не просить. Ей и так было трудно, она вообще ничего не успевала, иногда даже поесть не успевала. Иван это видел, поэтому ничего у неё не просил. А сестра, может быть, и хотела бы попросить, но она не умела говорить, так что тоже особо ничего не требовала, только то, на что пальчиком своим могла показать.

Они с сестрой очень любили веселиться в детской комнате с горками, сухим бассейном с шариками и всем таким прочим. Мама иногда выкраивала какой-нибудь день только для них, вообще целый день. В такой день они втроём и ездили куда-нибудь в торговый центр, где можно было прыгать на батутах или играть на автоматах. Хотелось чаще, но он понимал, что у мамы происходит и не приставал. Но хотелось. Поэтому, когда они приезжали в гости к деду с бабушкой, потихоньку пытался их подговорить забрать его с сестрой у мамы и отвезти туда, играть. А мама его за это ругала. Правда, ругала только за это и больше ни за что. Он всё никак не мог взять в толк, почему у деда с бабой Татой нельзя просить игрушки и ехать на батуты. Почему не нужно просить у мамы, он знал точно, а почему нельзя у деда с бабушкой этих или других, не мог понять, тем более у дедов и бабушек просить было просто, они всегда соглашались.

Ивану маму было жалко, хоть он никогда и не видел, как она плакала. Но он понимал, что ей хотелось. Он признавался себе, что он бы точно расплакался несмотря на то, что он мужчина, а вот мама держалась. Хотя иногда, когда папа звонил и они с мамой разговаривали, порой буквально пару секунд, после этих разговоров мама убегала в другую комнату. Ничего не было слышно, но он догадывался, что она там плачет. Правда, мама быстро возвращалась, видимо, чтобы их с сестрой не напугать. Он никогда никому не говорил, что на самом деле он знает, что мама плачет.

Прошло уже много времени. За этот почти год Иван повзрослел, причём быстрее, чем сверстники рядом. За этот год он научился молчать, пока тебя не спросили, и не лезть, когда видно, как мама устала. И такому ему взрослому стало казаться, что он понял, как оно должно быть правильно, и решил рассказать маме. Утром, в выходной, за завтраком он ей всё открыл:

— Когда я вырасту и женюсь, у меня будет только один ребёнок.

Мама даже прекратила кушать, так ей стало интересно.

— Это почему?

— Потому что, когда я вырасту и пойду на войну, моей жене с двумя детьми будет трудно, пусть будет один ребёнок.

Мама улыбалась, а в глазах у неё всё-таки заблестели слёзы, но было видно, как ей стало забавно. Иван вообще не понял, что тут такого весёлого, он же прав. Пришлось обидеться и самому уйти в другую комнату.

Хорошо быть маленьким. Хотя четыре года это уже почти взрослый. А ему даже не четыре, скоро вообще пять. Папа ему говорит: большой пацан. Конечно большой, он уже пример для сестры и всегда ей уступает. Вот она, сестра, она маленькая. А он не должен как она. Потому что большой. Папа доброволец. Папа ушёл на войну. Ваньке настало время быть большим.

Когда папа уходил, Ванька ещё не понимал, что происходит. Он даже провожал отца, почти не отрываясь от своей игры. Папа раньше уже, бывало, уезжал, но понятие «надолго» тогда было по-другому. То «надолго» проходило как-то быстро. А сейчас папа уехал и прошёл целый месяц. Потом ещё месяц. И ещё. Уже прошло много этих «надолго», а он всё не приезжал. И на праздники не приезжал. Только иногда звонил. Папа звонит! В доме сразу всё затихало. Все бросали любые дела и собирались вокруг телефона. И говорили, говорили. Но по телефону нельзя было забраться к нему на руки. Трогать его бороду колючую, потому что он не побрился. Папа по телефону не прижимал к себе крепко. И не трепал по голове.

Трудно без папы. Нет, конечно, вроде всё почти как прежде. Игрушки покупают, водят веселиться на батуты. Но особенно по вечерам стало совсем не так, как раньше. Ванька не мог рассказать, что же это не так, он просто чувствовал, что всё уже теперь по-другому. Оно было похоже на как раньше, но всё равно не так, и от этого настроения не было. Очень сильно хотелось, чтобы тебя кидали высоко, к потолку. И совсем не из-за веселья. Или просто смотреть телевизор, завалившись на папу, когда он клал свою широкую тяжёлую ладонь Ваньке на спину.

Хорошо быть маленьким. Ты веришь в волшебство. И даже знаешь, что для волшебства нужно. Волшебство — это когда всё происходит от твоего хотения. Только от твоего хочу, но во что бы то ни стало. Значит хотеть нужно сильно. Очень сильно. Правда, маленьким всё же ещё требуется помощь, что-то именно волшебное. Необязательно палочка. Волшебные палочки, они в сказках больше у фей разных. Мальчишкам лучше штуки-приборы, дающие герою суперсилу. Или ещё что-нибудь для победить сразу и всех разом. Или чтобы случилось такое тебе нужное, но тоже вот сейчас, а не потом. Не когда всему своё время, а когда сам захотел и прямо здесь.

Рыбки. Которые золотые. Самый лучший вариант. Много кто говорил про золотых рыбок. Он и сам по телевизору про них видел. И взрослые ему в книжках читали. Золотые рыбки исполняют желания. Жаль, дома их не было. Но они были у соседки. В другом доме, совсем рядом. Мама их с сестрой иногда отводила туда. Тогда соседка уже была не соседкой, а няней. И там, в круглом аквариуме, жили золотые рыбки. Нужно дождаться, когда мама будет работать, но их поведут не в садик, а в тот дом, с рыбками. Он стал большим, теперь он умел ждать. Каждый день терпеть, ждать.

Он помнил: чтобы сбылось, требуется хотеть очень сильно. А он хотел ещё сильнее. Ванька подошёл к аквариуму. Волшебство должно стать таким же сильным, как его желание. Он знал, как это важно — сосредоточиться. Сжал кулачки и зажмурился. От напряжения мышцы почти окаменели. Открыл глаза, смотрел пристально и говорил не моргая. Это был не крик. Он говорил громко, хоть и немного с обидой в голосе, но это был не крик. Потому что он большой.

— Пусть папа будет дома!

У него даже получилось не заплакать. Почти.

Ванька не плакал. Слёзы же не текли — значит не плакал. Ну, если по правде, то слёзы не текли только почти. Они наполнили глаза, блеском выдавая своё присутствие, но оставались на месте и дальше совсем не двигались. В крайнем случае, пока. То есть по факту всё равно не текли. Хотя повод разреветься был железный: ему присудили поражение. Мужики иногда плачут, тем более проиграв именно так. Мужикам за такое не стыдно. Он боролся отчаянно, честно стараясь из всех своих пятилетних сил. Его не положили на лопатки, ему не провели приём. Он сдержал все на него атаки, всё перекрыл и всё заблокировал. Было трудно, но он бился до самого конца. И почему-то проиграл. Ему говорили про какую-то там «активность». Эту самую «активность» присудили сопернику, а не ему. Он же всё вытерпел, но всё равно получается проиграл. В своих первых в жизни соревнованиях, в первой своей всамделишной схватке.

Обидно было по-настоящему. Он уже больше месяца занимался в секции. Он никогда не отлынивал от упражнений. Баловался? Да, это было, но вместе со всей группой, когда все баловались. Даже когда все вместе они баловались, тренер совсем не строжился, а только смотрел на их младшую группу и улыбался. И никого не наказывал, потому что вся их группа все тренерские команды выполняла сразу. Беспрекословно. Старшие, вот они от тренера «отхватывали», вот это да. А они, младшие, наверно, и были таким послушными, что видели, как старшие отжимаются за разговоры, отжимаются за то, что отвлекались, и вообще старших тренер наказывал за всё, ничего не спускал. А бывало, и покрикивал на них.

Ванька почти научился кувыркаться. У него уже почти стало всё хорошо получаться. Ему ещё маленько потренироваться, и вообще здорово станет кувыркаться. Он на тренировках старательно выполнял все задания, а проиграл из-за этой непонятной «активности», которую они совсем никогда не тренировали. Поэтому Ванька так и не мог понять, из-за чего победу отдали другому. Да, соперник был старше, и мама говорила, пытаясь Ваньку успокоить, что тот мальчик и борьбой занимается куда дольше, ещё что-то там объясняла. Ну и ладно! Руку после схватки подняли всё равно не Ваньке. Значит проиграл. Несмотря на все старания. А было реально трудно.

На самом деле он тренировался больше чем месяц. В прошлом году, когда его на тренировки папа водил, тогда Иван тоже тренировался. Но в прошлом году он был ещё совершенно неуклюжим, и они на тех тренировках совсем не боролись. Ему нравилось, когда папа отвозил его на «драку». Почему-то Иван так называл свою спортивную секцию: на драку. Мультиков боевых насмотрелся, что ли, оттуда и вынес это «на драку». Его отец так же раньше занимался борьбой, вот и Ивана отвёл на борьбу. Вместе с папой «на драку» ездить было очень интересно, отец смотрел, как Ванька тренируется, и тоже, совсем как тренер, очень по-доброму улыбался. И никогда Ивана ни в чём не упрекал, даже если у того вообще ничего не получалось, а только всегда хвалил. Потом папа уехал на войну, и Ваньку «на драку» перестали возить.

Снова на тренировки он пошёл почти через год. И возила его уже мама. Они ездили все вместе, с младшей сестрой, которую девать вечером было некуда. Ванька скучал по отцу, но говорил об этом далеко не всем. И только иногда. И очень тихо. Скучал сильно, потому что крепко помнил всё, как это оно было тогда, когда это всё было вместе с папой. Не то что сестра, которая мало что помнит, но она ещё маленькая, даже говорит мало слов. А может, поэтому Иван так и любил ездить на тренировки на борьбу, чтобы снова побыть в этом всём том, которое как раньше.

Младшая сестра. Они приезжали на Ванькины тренировки всей семьёй, но теперь без папы. Занятия шли вечером, уже после того как мама забирала их из детского садика, вот почему сестру девать было некуда, а значит нужно было брать её с собой. Сестра бегала по спортзалу, тренер разрешал. А что, она была послушная и ни к кому не лезла, никому не мешала. И не кричала, не то что дома. А ещё она так забавно, повторяя за ними, пробовала кувыркаться. И хотя у неё абсолютно всё было не так, над ней не смеялись, она же совсем маленькая.

Ванька окончательно успокоился. Мама сказала, что тренер Ваньку хвалил. Говорил, что Иван совсем молодец. Это его и успокоило. Потом мама долго и обстоятельно говорила, говорила, много про что ещё говорила, он не всё понял. Только вот уяснил точно: нужно тренироваться больше. А главное, что папа обязательно приедет и обязательно будет Иваном гордиться, потому что Иван не сдался и всё вытерпел. И что потом Ванька обязательно победит. Потом, когда папа с войны придёт.

Утром просыпаюсь, открываю свои глазки, потягиваю ручки, встаю. Бегом-бегом к маме. Ух ты! Новости у нас. Стоит, лыбится. Мама меня ещё не видит, а уже подозрительно счастливая. Суетится вокруг этого и тоже улыбается. Конкурент? Нет, на ещё одного ребёнка не похож. Большой сильно, выше мамы. Дядька какой-то. На меня смотрит, довольный такой. Что они все такие довольные? Что случилось? Все чего-то ждут. Нужно быть осторожнее. К маме иду по дуге, строго по радиусу, расстояние от дядьки этого выдерживаю. Там, в ногах мамы, спрячусь, пока в ситуации не разберусь, что это за дядька такой сильно радостный. На меня всё смотрит, даже не моргает. А я не буду на него смотреть. Отворачиваю голову, но глаза от него не отвожу. Нужно потихоньку в его сторону всё-таки подсматривать. Конечно, за дистанцией требуется следить строго.

Брат выбежал из спальни. Сразу стрелой к этому с бородой на руки забрался. Обнимается. Кричит, что папа с войны в отпуск пришёл. Ещё что-то там лопочет скороговоркой. Болтун. Сколько можно болтать? А ещё старший. В общем, не знаю, не знаю, я пока к маме, там точно безопасно. Кто такой этот папа, какая такая война, про что это они с мамой? Раньше, давно-давно, много месяцев назад, больше трёх точно, кто-то такой был. Но я всего не помню. А как вы хотели, для меня много больше трёх месяцев — это почти четверть моей жизни. Помню только, как было, когда мне телефон толкали, но не играть, даже не давали ничего пальчиком нажимать, а всё тыркали: папа тебе звонит, поговори с папой, да поговори с папой, вроде папа там, в телефоне. И из телефона меня кто-то по имени звал. А этот какой-то здоровый, бородатый и здесь. Он точно тот, из телефона? Из-за которого мне не давали ничего нажимать?

Хотя сейчас, со всем этим вокруг, очень даже интересно. Как-то оно необычно. Вчера такого не было. И позавчера. А сегодня что-то у нас в жизни стало происходить. Для чего-то маме с братом этот дядька нужен. Может, что-то им привёз с этой войны? Мама говорит «отпуск». Что это такое? Не, раз мама радуется, должно быть именно хорошее от этого здорового, пусть и говорит он громко и басом. Но для начала следует в его «хорошем» окончательно убедиться. Так, пока никаких решений. Буду ждать развития ситуации. Смотрю на него, голову вниз наклонила. А это чтобы он не понял, что я его разглядываю. Надо бы ещё глазки ручками прикрыть, и он меня совсем не увидит.

Но всё же что-то в нём есть такое, знакомое. Всё-таки, кажется мне, когда-то он уже был. Что-то с ним для меня было, очень нужное и важное. Вспоминай! Вспоминай! Страшно от него, но прямо ужаса ужасного вообще-то нет. Может, даже к нему, к дядьке к этому, наверно, и тянет. Но сейчас страх сильнее. Руки у него большие. Подойти? Потрогать? С братом он, кажется, ничего не сделал. Улыбается брат и хохочет. Нет. К дядьке идти это мамину ногу отпустить. Вот вместе бы с мамой подойти, ну тогда может быть. Но пока однозначно нет. Постою ещё. Понаблюдаю.

Он идёт! Мама не убегает? Нет вроде. Я за неё схватилась. Буду ещё крепче держаться. Брат с мамой продолжают улыбаться, а я не буду. С чего это я должна улыбаться? Я вообще не понимаю, что происходит! От этого не улыбаются. Мама говорит мне, я должна этого дядьку узнавать. Опять своё заладила, что это мой папа. С чего это я должна его узнавать? У того из телефона не было бороды, его вообще не было, он только говорил.

Сама пока к нему не пойду. Рано ещё. Моё доверие нужно заслужить. Руки тянет. Так, смотрим, мама рядом, попробую и я не убегать. Позволю ему меня взять, поднять — конечно, я же смелая. А если что будет не так, я как расплачусь, мама меня у него сразу заберёт. Вообще ничего, в целом нормально. Как-то теплее с ним рядом. Это что за эффект такой? Что за физика процесса? На ручках у него удобно. Я бы даже сказала, где-то, может, и привычно. И с чего такое? Хотя бы почему? Непонятно совершенно. Запуталась я, поэтому и обидно, оттого и насупилась и не радуюсь. Он меня крепко прижал к себе. Совсем стало ласково и приятно. Не-не-не, вырываться, отталкивать его не стану. Короче, всё, буду здесь, у него на ручках, сидеть, мне здесь уютно. Обниму его. Его надо пожалеть, у него чего-то щёки мокрые.

А всё-таки что он привёз, кроме отпуска?

Быть рядом с любимым человеком, о чём ещё мечтать женщине? Прижаться, влиться, ощутить тепло и безмятежность. Закрыть глаза и утонуть в сильных мягких объятиях. Схватить, держать крепко — мой! Вцепиться, чтобы у него даже мысли не возникло быть без меня. Не могу я упустить ни капли нежности. Да, мне тепло. В этих руках так тепло. И так спокойно. Мне всё равно, что будет потом. Мне сейчас так приятно, так ласково. Как жаль, что папа совсем мало бывает дома. Только в отпуск. И почему с войны так редко папу отправляют ко мне. Они там что, про меня совсем ничего не знают? Чего у них там происходит такого, что не могут без моего папы. Совсем они сдурели.

Я понимаю, мама тоже хочет сюда, обниматься. Она, как и я, папу долго не видела, наверно соскучилась. Не-не, она скучает не так, как я, но всё равно, видимо, сильно, иначе бы не грустила. Как она на нас смотрит! Но что делать, сейчас место занято, и ей остаётся только терпеливо ждать. Поэтому грустит? Нет, она улыбается. Значит грустно ей совсем по другой причине, улыбается же. Я не вредная, я вижу, что маме нравится смотреть, как я лежу на папе. И нравится ей смотреть, как он крепко меня прижимает к себе. Проблемка. У него только две ручки, и они сейчас обе для меня. Какая я молодец! Как же ему хорошо. Я всё это чувствую, меня не обманешь. И маме от этого хорошо. А грустно ей совсем от другого, а не от меня с папой. От нас ей только радостно, пусть улыбается.

Все сегодня дома, все мы разлеглись на нашем диване. По телевизору мультики глупые. Их смотрит только старший брат. Он завалился на папу, схватил его своими ручками, как маленький, а он уже вырос, ему самому скоро в первый класс, в школу идти, а туда же, обниматься. Лежит, смотрит свои мультики. А мама телевизор совсем не смотрит, глаз не может оторвать от нас всех. Хорошо ей, что я с папой у неё есть. Ну и брат тоже. Такое мы все у неё счастье! Чего хандрить-то? Мы с братом сегодня молодцы: и кушали, и слушались, и вообще не баловались. И ничего не попрошайничали. Папа приехал, и нам перестало хотеться куда-нибудь ехать и даже про «всё покупать» мы вообще не вспоминаем. Хочется быть дома всем вместе, с папой, чай пить с тортом и телевизор смотреть, пусть там и мультики про роботов, совсем неинтересные, короче.

Я на папе могу долго лежать. Правда, казусы бывают. Как-то уже я лежала, лежала, папа меня гладил, я глазки прикрыла, было так хорошо, даже время стало течь медленнее и стало казаться, что всё это теперь навсегда. Я улыбалась, улыбалась, а потом я вдруг просыпаюсь в своей кроватке и одна. Как так? Тут же соскочила и сразу начала исправлять эту несправедливость. Бегом в кровать к папе с мамой. Ну и что, что солнышко ещё спит за горизонтом, и они пусть спят, только со мной, в их кровати. Я же прибежала не будить-вставать, а лечь всем вместе и ещё поспать. Папе снова будет замечательно хорошо, он опять может обнимать меня.

Как меня папа любит! Ну это естественно, я лучшее, что у него есть, вот я и стараюсь оправдать его ожидания, чтобы ему меня больше доставалось. Забираюсь к нему на ручки и обхватываю его за голову, прижимаясь к его щеке своей. У меня рук не хватает обнять его, зато мы так можем долго ходить, я не буду его отпускать.

Ещё он любит катать меня на шее. Это играть в коняшки иго-го-го, тык-тыг-дык, очень смешная игра! Мы быстро-быстро бегаем, я подпрыгиваю у него на плечах в такт шагов. Смех просто распирает. И ему весело, что я хохочу. Он от этого смеха остановиться не может и бегает, пока я совсем не начинаю захлёбываться. И брат рядом бегает и хохочет. Вообще игра замечательная, а я такая забавная! Все меня любят.

А потом папа резко роняет меня головой вниз! Хоть и крепко удерживает за ноги, но у мамы дух захватывает, она даже говорит «ой!» и ладошками — хлоп. Пугается, вдруг я упаду. А мне вообще не страшно, папа не уронит меня ни за что, я точно знаю. Но дыхание на секунду прихватывает и в следующее мгновение, на выдохе, я кричу, но не от страха, а от восторга и чтобы потом вдохнуть. Брат тоже веселится, как и все. Вот такая радость, и при чём здесь мамино «осторожно»? Если, как мама говорит, осторожно папа будет делать, то дыхание не перехватит и не от чего будет хохотать. Так что всё хорошо у нас, всё здорово и надёжно. Это же наш папа, что она так распереживалась? Вообще непонятно.

Мама сказала, что нам скоро в аэропорт, провожать папу, он опять поедет на работу. Мы снова будем ждать его отпуск. И опять я буду водить деда на кухню, где, сидя у него на ручках, можно разглядывать фотографии-магнитики на холодильнике и вспоминать папу. Буду показывать пальчиком и угадывать:

— Папа — мой!

— Ваня с папой — мой!

— Папа, мама — мой.

И, кстати, так и не могу их понять, если папа «мой», то почему мама не «мой»? Чья она такая «моя»? Короче, отстаньте от ребёнка, мама тоже «мой». И всё равно буду спорить с дедом: «Я сама! И все мой!» А они мне будут объяснять, что слово «ждать» я уже должна научиться говорить, и тот, который «не маленькая и сама», это кто умеет ждать, когда папа придёт с войны. Я уже долго жду, я что, теперь взрослая?

Я научился ждать. Терпеливо ждать. Не лезть с расспросами. Молчать, прикусив губу, когда распирает от желания узнать всё. Научился не приставать, перебивая его по телефону своими вопросами, пытаясь разузнать детали, о чём он не хочет говорить. Он сам знает, что можно рассказать. И когда. Сочтёт нужным — скажет. Только он знает, можно говорить или нет. А что никогда нет. Не всё секретно, не об этом речь. Просто есть вещи для другого, бесконечно далекого от нас мира, который есть реальность у других, в кого стреляют.

Пока ты сам не ощутишь на своём теле ударную волну от разрыва рядом, да так, чтобы только запрыгнуть в ближайшую яму, закрыв голову руками; пока твою щёку не побреет кирпичной крошкой, выбитой из стены, что стояла в метре от тебя ещё секунду назад, тебе нельзя объяснить: бывает тот, совсем иной мир, и как в нём происходит и почему. А если тебе нельзя объяснить, то зачем будоражить ранимую психику? Ради чего тебе пересказывать факты, которые всё равно не станут правдой в твоём не готовом к восприятию этих фактов сознании. Ты, не рывший ногтями землю, стараясь выжить под обстрелом, мечтаешь вообще о другом. Про великое думаешь, про то, как будет у тебя всё замечательно потом, через десять лет. Не про голод и тот батончик, что оставил в блиндаже, позабыв взять с собой на задачу. Не про фляжку, где воды на два глотка осталась. А про мировую инфляцию. И курить тебе вредно.

Конечно, дежурные:

— Как дела?

— Всё хорошо, работаем.

Это у нас завсегда начало разговора при созвоне. У него всё хорошо. Не было ещё ни разу хоть что-то нехорошо. И всё есть, всё в достатке. И кофе по утрам. Тяжёлая у него, нормальная для мужика работа. Реально прям за мир во всём мире.

А у меня свои трудности. Как его раскачать, вытянуть, пусть проговорится, что ли. Ну невозможно терпеть! Как-то я должен угадать, чего у них нет.

— Откуда в блиндаже электричество? Бензогенератор? А где бензин покупаете? Ага! Попался! Покупаете!

Им нужен бензин.

Бред, конечно. Мы ему нужны. Те, кто ждёт.

Смотрю все новости про войну. Не пропускаю никаких и ничего. За день повторяют всё по кругу десяток раз. Всё равно смотрю, а вдруг что-то всё-таки упустил, отвлёкся и упустил. А вдруг ещё будет новое. От прошлого выпуска уже час прошёл, должно быть новое, нужно смотреть.

Авдеевка… Мы там куда-то продвинулись, что-то заняли. То ли деревню очередную, то ли кусок железной дороги. Хотя, нет, железная дорога это про Артёмовск. Но опорный пункт какой-нибудь точно уж взяли. Я не знаю, что за населённые пункты там вокруг Авдеевки, их названия мне ничего не говорят, но я жадно проглатываю любое их упоминание. Мне раньше вообще неинтересно было ни про какой террикон, а сейчас я кожей своей ощущаю, какое там пекло.

Я всё понимаю, зачем и как делают картинку для новостей. Нет никаких иллюзий, про как мы широкой поступью гордо давим и скоро всех порвём. Не об этом новости. Я убеждён, наши новости у нас делают правильно. Там ребята жизнь кладут «за други своя», и не нужно унижать их жалостью, нельзя пережёвывать подробности о крови и грязи. Война, она всегда с таким. Но это ещё и о долге, чести, совести. Там такая их жизнь, она вытаскивает наружу именно глубинное и главное, что есть этот человек. Они достойны той новостной картинки, где только про героев и подвиги. И я не пропускаю новостей, всматриваюсь в экран до рези в глазах.

Как же я хочу, чтобы сын был дома. Как же я горжусь, что он там. Я удавлю любую мразь, кто хоть попытается заикнуться, что сын был не прав, когда решил, что это его война. Как же я хочу знать, что он не под обстрелом. Но так, чтобы точно знать, а не убеждать себя. Я верю ему, я верю, что танк железный и непробиваемый. Я не имею право сомневаться в нём и в его танке. Этот стальной монстр и его машина неуязвимы. Хочу всем вместе сидеть вечером за столом, пить чай и строить планы. Пусть его дети, мои внуки, носятся вокруг, орут и балуются. Нет, ему кофе. Он даже вечером любит пить кофе. Мы дождёмся времени, когда он приедет домой, я заварю ему кофе.

Человек всегда живёт в мире своих иллюзий, который он же и создаёт себе сам. И это здорово, реальный мир сведёт с ума любого. Наверно, хорошо жить сумасшедшим, но лучше среди иллюзий. Через ощущения мы определяем наличие своего существования. Наше сознание отражает действительность как научено. Вот и получается, что живём мы не в самой действительности как таковой, а только лишь выстраивая её подобие в своём сознании. Вне сознания мы, наверно, тоже живём — сложно сказать, мы не знаем про ту жизнь ничего. Нечем нам знать про неё. Да и всё равно нам по большому счёту, какая она, жизнь вне нашего сознания.

Мы понимаем, что действительность для нас не бывает исключительно объективной. Восприятие реальности всегда ограничено способностью чувствовать, образом мыслей. Информацию о мире, существующем отдельно от нас, при её восприятии мы преломляем через наши знания, опыт и многое такое же, в том числе через модель, картину мира, что сложилась у каждого своя посредством накопления представлений, знаний, опыта и, конечно, желаний верить во что-то, а что-то отрицать. Именно верить, так как ничего нельзя объективно доказать. Для нас же есть познанное только то, что отражено в сознании, значит, и самые объективные доказательства, которые хоть и существуют сами по себе, но они всего лишь такое же отражение действительности. И все эти абсолютно объективные доказательства — принимаем мы или отрицаем их — все по нашей вере в конечном итоге, это если пройти всю цепочку «почему и откуда». Так что только собственные иллюзии позволяют человеку жить в объективной действительности. Просто очень важно в иллюзиях не путаться.

Я вполне понимаю тех, которым всё равно. В своём «болоте» оно так комфортно: как же замечательно живётся в придуманной для себя вселенной, это так успокаивает — существовать в иллюзии, что и сейчас всё так же, «как раньше», только бы перетерпеть непогоду. Да, это приятная иллюзия, без учёта факта, что прошлого мира уже нет. И не СВО причина. Многие об этом боятся думать или, если догадываются, то принять не хотят, поэтому не верят. Вот и пытаются следствие — СВО, выдать за причину глобальных изменений внешнего мира, не желая знать, что внедрение к нам и становление другого мира — свершившийся факт, и он необратим.

Хотя и вопрос не в этом. Всё намного проще, когда сомнения закончились. Те, кого в полной мере сегодняшняя реальность окунула в себя, им всё уже понятно, они уже живут иными представлениями о нужном. Потребности стали другими. Хочется совсем не того, что главным было раньше. Две или больше параллельно-перпендикулярных вселенных. Такая нелинейная конструкция, потому что эти вселенные не буднично существуют рядом, они местами причудливо пересекаются, местами совпадают полностью, а порой, искажаясь, бесконечно далеко расходятся друг от друга. Никакая из них неплохая и нехорошая. У этих вселенных законы существования разные. Поэтому и ценности отличаются.

Аня, счастливая женщина, которая живёт в полном достатке. Только она не может позволить себе многого со средних полок в магазине. По доходам она питается. Из своего достатка, который в общем-то обеспечивает все её потребности, она на гуманитарку ребятам, тем, кто сейчас «за ленточкой», каждый месяц передаёт двести рублей. Если строго-строго рассчитать этот полный её достаток, так, чтобы её ужины были без всяких оговорок нормальными, отдавать она должна сто восемьдесят. Но отдаёт двести. Потому что она может двести.

Двести рублей. Пачка сигарет. Не тепловизор, не радиостанция, не «Мавик». Но цена этой пачки очень высока. В окопе, под снегом, или где-нибудь в подвале разрушенного дома, где штурмы пережидают артналёт, эта пачка будет стоить безумно дорого. И ещё как считать. Одна пачка, она целых двадцать сигарет, их хватит покурить целой штурмовой группе. Зажигая огонь, эти штурмы будут точно знать, за кого война, кто там от них так далеко есть. Куда потом возвращается. И ради кого идти вперёд. Такова цена одной пачки.

Аня всегда улыбается. Её мир ярок и лучезарен. Если бы ещё только душа не болела. За мальчишек, которые на передке. Не знаю, насколько велика её вселенная и в полной ли мере она осознаёт тектонические сдвиги планетарного масштаба, которые проходят сейчас в истории. Подозреваю, что её реальность, в которой непосредственно живёт её сознание, очерчена сильно уже, наверно, не больше границ её Родины. И душа болит лишь в этих границах, за тех, на ЛБС.

Почему-то я уверен, что её представления о необходимом для жизни просто сильно ближе к действительности, той самой, что совсем объективна, чем куда более комфортные миры существования, которые отличны тем, что составлены из желаний угодить потребностям другого вида. Изменить свой мир она может легко, но неспособна, ей не позволяют образы, сформировавшие её сознание, образы вселенной, среди которых она росла с самого младенчества. Такой у неё внутренний мир получился из книг, фильмов, песен, уроков истории и литературы, от мамы с папой. И образов мироздания Аниных дедушек-бабушек, родителей её папы-мамы с их строгим набором главных вопросов к себе и ответов к ним. Это всё укоренилось у неё внутри так глубоко и так основательно, что годы, прожитые среди постоянно мутирующих понятий о совести, не изменили её миропонимание совершенно. Поэтому и двести рублей на гуманитарку, а не сто восемьдесят.

Она верит, что это правильно.