«Бог Загадки» – так называют Содзи Симаду в Японии. Обладатель литературной премии № 1 в Японии – «Японской детективной литературы». Член элитной группы японских писателей Red Circle Authors. «Великий Содзи Симада буквально изобрел целый поджанр "логической загадки"…» – The Guardian. «Симада умеет сочетать совершенно фантастические преступления с логичными и прозрачными решениями этих загадок – и способен завести в тупик самого проницательного читателя».
СОДЕРЖАНИЕ:
ДЕТЕКТИВ КИЁСИ МИТАРАИ:
1. Содзи Симада: Токийский Зодиак (Перевод: Сергей Логачёв)
2. Содзи Симада: Дом кривых стен (Перевод: Сергей Логачёв)
3. Содзи Симада: Двойник с лунной дамбы (Перевод: Сергей Логачёв)
4. Содзи Симада: Дерево-людоед с Темного холма (Перевод: Татьяна Шерегеда)
5. Содзи Симада: Хрустальная пирамида (Перевод: Артем Кривцов
6. Содзи Симада: Голова на серебряном блюде
7. Содзи Симада: Кисть ее руки. Книга 1
8. Содзи Симада: Кисть ее руки. Книга 2
Великий Содзи Симада буквально изобрел целый поджанр «логической загадки».
«Хитроумнейше и захватывающе экзотично».
«Одно из самых оригинальных решений загадки, которые я когда-либо встречал».
Собака, майко, манекены, владелец магазина, туристы, официантки и пр.
Насколько мне известно, это самое странное из когда-либо совершавшихся преступлений. Абсолютно невозможное; ничего подобного, наверное, никогда не случалось не только в Японии, но и во всем мире.
В 1936 году в Токио произошла серия зверских убийств. Никто из причастных к делу лиц этих преступлений совершить не мог, и преступник так и не был найден.
Это запутанное дело, естественно, вызвало большой шум по всей Японии. Следователи ломали голову в поисках преступника сорок с лишним лет, но я не имел никакого касательства к этой загадке до весны 1979 года.
Преступление было задокументировано со всей тщательностью – остались все записи и протоколы, под рукой, казалось бы, все ключи, но загадка все равно самым необъяснимым образом не поддавалась.
Перед тем как дать на нее ответ, данная книга предоставляет читателям возможность поломать голову над ее решением, имея все необходимые для этого сведения.
Я начал писать эти строки для себя, не думая, что написанное попадется на глаза кому-то еще.
Однако постепенно оно приобретало форму, и это заставляло меня задумываться над тем, что когда-то мои записи могут увидеть другие люди. Исходя из такого предположения, я хочу четко обозначить для самого себя, что этот текст представляет собой что-то вроде завещания и одновременно «романтическую повесть».
Если, паче чаяния, после моей смерти данное сочинение возымеет какую-то ценность, как случилось с Ван Гогом, в воле читателей будет правильно воспринять мою последнюю волю и по своему усмотрению распорядиться тем, что останется после меня.
Мной овладел дьявол. Я чувствовал, что где-то в глубине моей сущности поселилась чья-то чужая воля. А мое тело – лишь кукла, которой это
Это
Однажды вечером я увидел в своей комнате огромного, размером с теленка, моллюска. Он полз по полу, вытягивая вперед щупальца и оставляя за собой липкий след. Моллюск неуклюже вылез из-под стола и не спеша втянулся в щель между досками.
В другой день, под вечер, в быстро сгущавшихся из-за металлических решеток на окнах сумерках я заметил, что в каждом углу комнаты притаились по две-три ящерицы. Вот какие живые картины демонстрировало мне засевшее внутри меня
Как-то весной, на рассвете, я проснулся от смертельного, леденящего холода. Сидящий во мне демон хотел заморозить меня. Я слабел, демон нагло забирал мои молодые силы.
Как указывал Цельс[1], чтобы исцелить одержимого дьяволом человека, нужно держать его на хлебе и воде и бить палками.
И как сказано в Евангелии от Марка: «Учитель! Я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли»[2].
Я понял, что еще в детстве в меня вселился демон. Каких только мук я не испытал, пытаясь изгнать его!
В одной книге я прочитал: «В Средние века перед человеком, одержимым бесами, возжигали благовония, обладающие резким запахом. Если с человеком случался припадок, у него выдергивали клок волос, помещали их в бутылку и закупоривали. Считалось, что мучившие несчастного бесы оказывались в ловушке и человек освобождался от них».
Я просил знакомых проделать это со мной, если у меня будет припадок, однако желающих не нашлось. Тогда я попробовал сам, но ничего не получилось. Люди лишь подумали, что я ненормальный. Они списывали являвшиеся мне образы на заурядную эпилепсию.
Те, кто не испытал того, что пережил я, меня не поймут. Мои страдания, не укладываясь в рамки чисто физиологических ощущений, сметали такие психические ограничители, как стыд и честь. В такие минуты я будто падал ниц перед участниками какого-то торжественного обряда, и на меня снисходило восторженное понимание того, что мое существование и все мои чаяния в этом мире суть нечто преходящее, мимолетное.
Сомнений не было: внутри моего тела жил некий паразит, демон с собственной, никак не связанной со мной волей. Живущая во мне сущность принимала форму шара, вызывая ощущение, получившее в Средние века название «глобус истерикус»[3].
Обычно шар спускался в низ живота, к тазу, но периодически через желудок поднимался по пищеводу к самому горлу. Это случалось раз в неделю, строго по пятницам. Подобно тому, как описывает святой Кирилл, я валился с ног как подкошенный, язык сводила судорога, губы дрожали, изо рта шла пена. В такие минуты я слышал оглушительный бесовский хохот и чувствовал, как бесы молотками загоняют в мою плоть острые гвозди.
Черви, змеи и жабы выползали откуда-то сзади меня, комната наполнялась ходячими мертвецами и мертвыми животными, поганые рептилии подползали ко мне, хватали за нос, уши, губы и, пыхтя как паровоз, распространяли вокруг себя отвратительную вонь. Нет ничего удивительного в том, что эти гады – неизменные участники ведьминых шабашей и прочих нечестивых ритуалов.
В последнее время припадки у меня почти прекратились – во всяком случае, пену изо рта я больше не извергаю, – однако каждую неделю с наступлением пятницы чувствую, будто в груди открываются и начинают, словно стигматы, кровоточить раны. В каком-то смысле это еще более тяжкое испытание, чем припадки. Мне кажется, я впадаю в экстаз, как сестра Катарина Чиалина из семнадцатого века или Эмилия Биччиери из Верчелли.
Демон погонял меня, нашептывал разные гадости, заставлял действовать. В результате с его помощью и по его желанию в этом мире появилась идеальная женщина, в каком-то смысле – богиня. Всеведущая и всемогущая, проще говоря – ведьма.
С недавних пор мне часто снится сон. Все время один и тот же. Сон – источник магии. Для магических обрядов годятся и травы, о которых упоминает Плиний, однако я изжариваю на огне ящерицу, пока ее тельце не превратится в пепел, и смешиваю его с превосходным вином. Намазываю себя этим снадобьем. От него хочется спать. И превращаюсь в марионетку, которой демон вертит как ему заблагорассудится. Нет! Не в марионетку, а в самого демона, и идеальная женщина является по ночам в моих видениях.
Я очарован ее красотой, силой и энергией, психической мощью и знаю, что передать на холсте образ этого создания мне не под силу. Я молюсь о том, чтобы увидеть ее воочию хотя бы раз, увидеть и умереть, и не могу побороть своего безумного желания.
Я называю эту женщину Азот. Философский камень алхимиков. Я решил дать ей это имя. О ней, идеальной женщине, которую хотел бы запечатлеть на холсте, я мечтаю тридцать с лишним лет.
По моему разумению, тело делится на шесть частей: голова, грудь, живот, поясница, бедра и ноги.
Западная астрология смотрит на человеческое тело как на своего рода мешок, представляющий собой проекцию Вселенной в миниатюре. За каждую часть тела отвечает определенная планета.
Головой руководит и дает ей силу ♂ (Марс), являющийся правящей планетой созвездия ♈(Овна).
Грудь находится в зоне влияния созвездия ♊(Близнецов) и созвездия ♌(Льва). Ее охраняют в одно и то же время ☿(Меркурий) в Близнецах и ☉(Солнце) во Льве. Если же имеется в виду женская грудь, она находится под контролем и защитой ♋(Рака) и ☽ (Луны).
Живот соответствует созвездию ♍(Девы), которую охраняет ☿(Меркурий).
Поясница – это ♎(Весы). Весами управляет ♀(Венера). Но если имеются в виду чресла женщины, то есть часть тела, отвечающая за половую функцию, ими управляет ♏(Скорпион) или охраняющая это созвездие планета ♇(Плутон).
Бедра находятся в ведении ♐(Стрельца). Соответственно командует ими протектор этого созвездия – ♃(Юпитер).
Ноги – это ♒(Водолей). Над ними царствует управляющий Водолеем ♅(Уран).
Получается, что определенная планета придает силу той или иной части нашего тела. Например, рожденные под знаком Овна отличаются крепким умом. У тех, кто родился под Весами, здоровая поясница. Все эти особенности зависят от положения Солнца в момент рождения. Иначе говоря, сущность того или иного человека определяет какая-то часть тела. Человек на протяжении своей жизни оказывается не в состоянии превзойти себя, выйти за рамки банального существования, потому что благословением планеты-покровителя пользуется лишь одна часть тела.
По миру разбросаны люди с разными достоинствами: у одного хорошо работает голова, у другого – крепкая поясница. А что, если из всех людей выбрать шестерых, чтобы у каждого была сильная сторона – голова, грудь, поясница и т. д., и объединить эти части в одно тело? Что получится?
Родится идеальное создание, танцующее в лучах света. Стоит ли говорить, что оно будет далеко превосходить человека?
Тот, кто наделен силой, как правило, одарен и красотой. Предположим, это светлое создание вберет в себя черты шести непорочных дев. Тогда оно должно представлять собой идеал красоты. Я мечтаю запечатлеть на холсте женское совершенство, и у меня явление такой красоты не может не вызывать восхищения, настолько сильного, что оно граничит со страхом.
По счастью, недавно я совершенно случайно обратил внимание, что те самые шесть дев находятся рядом со мной. Они живут в моем доме, и по чистой случайности все родились под разными созвездиями и отмечены планетами-покровителями. Это помогло моему художественному вдохновению в создании образа Азот.
Как это ни покажется кому-то удивительным, я – отец пятерых дочерей. Самая старшая – Кадзуэ, за ней Томоко, Акико, Токико и Юкико. Кадзуэ, Томоко и Акико – приемные дочери от моей второй жены, Масако. Юкико – наша общая дочь с Масако, а Токико родила мне Таэ, первая жена. Юкико и Токико – одногодки.
Моя жена Масако занималась балетом, поэтому с удовольствием взялась обучать наших девочек танцам и игре на фортепиано. К этому присоединились дочки моего младшего брата Ёсио, Рэйко и Нобуё. В доме, который снимал мой брат, стало тесно, и девочки переехали ко мне. Здесь все время звучат девичьи голоса.
Правда, старшая из моих падчериц, Кадзуэ, вышла замуж. У нее свой дом. Так что со мной остались шестеро: Томоко, Акико, Токико, Юкико, Рэйко и Нобуё.
Кадзуэ родилась в 1904 году под созвездием Козерога, Томоко (Водолей) – в 1910-м, Акико (Скорпион) – в 1911-м, Токико (Овен) – в 1913-м, Юкико (Рак) – тоже в 1913-м. Что касается племянниц, то старшая, Рэйко (Дева), появилась на свет в 1913 году, а Нобуё (Стрелец) – в 1915-м.
Получилось, что в моем доме живут сразу три девушки, которым исполнилось двадцать два года, а всего их шесть. Как по заказу. И у каждой планета благословила какую-то часть тела, начиная с головы и кончая ногами. Нет ни единого повтора. Таких случайностей не бывает. Это предоставленный мне материал. Демон приказывал принести их в жертву. В этом нет никаких сомнений.
Кадзуэ не подходит. Ей уже тридцать один, она гораздо старше остальных, замужем и живет далековато. Токико – Овен – голова, Юкико – Рак – грудь, Рэйко – Дева – живот, Акико – Скорпион – поясница, Нобуё – Стрелец – бедра, Томоко – Водолей – ноги. Получится синтез этих элементов. Конечно, для поясницы я предпочел бы Весы, а для груди – Близнецов, но, как говорится, чего нет – того нет.
Азот – женщина, поэтому нужна не просто грудь, а женская грудь, и не поясница, а женское лоно. Надо благодарить небо за то, что мне так повезло. Небо или демонов?
Сотворение Азот требует строгого соблюдения всех правил и предписаний алхимии. В противном случае мое создание не сможет обрести вечную жизнь. Шесть дев – это металлы из таблицы химических элементов. Пока неблагородные, и мне предстояло их очистить и превратить в золото. Низкие дождевые тучи развеются, и покажется ясное, синее небо. Божественная картина!
Я дрожал всем телом. Как же мне хотелось ее увидеть! Взглянуть хотя бы одним глазком и умереть! Я хотел выразить живущий во мне образ Азот и отдал отчаянной борьбе с холстом тридцать лет жизни. Какая получится красота, если я сумею запечатлеть ее не кистью, а во плоти! Чего еще может желать в этом мире художник?
Это мечта, которую за всю историю не удалось воплотить ни одному человеку. Произведение абсолютного смысла. Разве могут сравниться с Азот черная месса, философский камень мудрецов-алхимиков и все творения скульпторов, пытавшихся во все времена уловить красоту женского тела?
Что касается девушек – материала для моей работы, – то они должны будут прекратить земное существование. Их тела предстояло расчленить на три части (от Токико и Томоко требовались голова и ноги, поэтому с ними будет достаточно одного разреза), взять то, что нужно, а остальное выбросить. Сохранить их жизни невозможно, зато их тела пройдут очищение и станут частью бессмертного существа. Какие здесь могут быть претензии?
Согласно принципам алхимической науки, полагается начать работу в то время, когда Солнце будет в созвездии Овна.
Токико – ♈(Овен) – должна пожертвовать головой. Ее лишит жизни ♂(Марс), в алхимии ассоциирующийся с железом.
Юкико – ♋(Рак), от которой нужна грудь – лишит жизни ☽(Луна), ассоциирующаяся с серебром.
Рэйко – ♍(Дева) с нужным мне животом – умрет, проглотив ☿(Меркурий), который у астрологов ассоциируется с ртутью.
Обладательница поясницы Акико – ♏(Скорпион). Сейчас ее планета – ♇(Плутон), но я стараюсь строго следовать традиции Средневековья, когда Плутон еще не открыли. Поэтому надо, чтобы она умерла от Марса.
Нобуё с бедрами – ♐(Стрелец). Она должна умереть от ♃(Юпитера), ассоциирующегося с оловом.
Томоко с ногами по гороскопу ♒(Водолей). Ее путеводная планета – ♅(Уран). Но Урана в Средние века еще не знали, и его заменял ♄(Сатурн). Так что Томоко может умереть от Сатурна, я возражать не буду. В алхимии эта планета соответствует свинцу.
Если у меня будут тела шестерых, я должен прежде всего очистить их и самого себя. Для этого требуется смешать вино с пеплом.
Затем предстоит с помощью пилы отделить от тел нужные части и разложить их на деревянном кресте. Потом можно прибить их гвоздями, подобно тому, как к кресту приколотили Христа, но мне не хочется, чтобы на теле были ненужные складки и повреждения. Согласно прорицаниям Гекаты[4], я заранее вырежу из дерева фигурку Азот, отполирую ее как следует и украшу маленькими ящерицами.
Вслед за этим надо приготовить «тайный огонь». Фонтанус[5] и многие другие алхимики считали, что речь идет о настоящем огне, и раз за разом повторяли глупые ошибки. «Вода, которой не намочить рук», «огонь без пламени» – эти понятия на самом деле подразумевают определенные соли и благовония.
В полученную смесь добавляются элементы, образующие двенадцать знаков Зодиака: Овен, Телец, Близнецы, Рак, Лев, Дева, Скорпион, Козерог, Рыбы и т. д. Добытые из них плоть и кровь смешиваются с кусочками мяса жабы и ящерицы и ставятся на огонь в золотом тигле – атаноре.
В «Философумене»[6], автором которой был то ли Ориген, то ли святой Ипполит, я нашел такое заклинание:
Готовую смесь надо вынуть из тигля и плотно закупорить внутри «философского яйца». Причем температура яйца должна поддерживаться на уровне температуры снесшей его курицы. Смесь выдерживается в таком состоянии, пока не превратится в универсальное средство, панацею.
Благодаря этой панацее отдельные шесть частей тела Азот сольются в единое целое, во все ведающее и всемогущее создание, которое наконец обретет вечную жизнь в столпе света. И я стану адептом Азот, постигшим все ее тайны.
Люди по ошибке часто принимают результаты этой
Истинная цель алхимии лежит куда глубже. Она заключается в том, чтобы в идеальном смысле воплотить подлинную суть вещей, скрывающуюся за обыденностью. Выразить природу таких возвышенных понятий, как «высшая красота» или «высшая любовь». В ходе этого процесса сознание коренным образом меняется, проходит очищение. Сознание, не имеющее никакой ценности в заурядной повседневности, обретает изысканность и утонченность, подобно тому, как свинец превращается в золото. На Востоке такому состоянию души, наверное, соответствует «дзэн». Таким образом, подлинная цель алхимии состоит в самом процессе творения, что также можно назвать стремлением к «вечной завершенности вещей» или «универсальному спасению».
Возможно, кто-то из алхимиков действительно пытался получить золото, но, скорее всего, эти попытки предпринимались в шутку, или же это было просто жульничество.
Многие из тех, кто не познал главного секрета алхимии, пытались отыскать «первый элемент» в подземных выработках, хотя нужные элементы вовсе не обязательно должны представлять собой металлы или минералы. Разве не говорил Парацельс: «Они всюду, ими играют даже дети»? Настоящий первый элемент – это тело женщины. А где еще он может быть?!
Мне лучше кого бы то ни было известно, что люди принимают меня за помешанного. Возможно, я не такой, как все, но ведь так и должно быть с художником. То, что отличает художника от остальных, по большей части и называется талантом. Когда кто-то создает произведение, мало чем отличающееся от того, что было создано ранее, разве можно это назвать искусством? Творить способен лишь мятежный дух.
Я не считаю себя особо кровожадным. Однако на меня как на художника произвела неизгладимое впечатление картина расчленения человеческого тела. Я никак не могу побороть в себе желания поглядеть на нашу бренную оболочку в разобранном виде. Еще в молодости вид вывихнутой руки вызывал у меня волнение и сильное желание ее нарисовать. Мне нравится наблюдать, как слабеют мышцы умирающего. Впрочем, наверное, все художники не отличаются в этом друг от друга.
А теперь немного о себе. Я увлекся западной астрологией, был буквально пленен ею, не по собственной воле. Меня с ней познакомил человек, которому покровительствовала моя мать. Тогда в Японии астрологи были большой редкостью. Этот человек предсказал все, что произошло в моей жизни. Потом я стал у него учиться. Он приехал из Голландии и был проповедником. Из-за чрезмерного увлечения астрологией его выгнали из проповедников, и он жил за счет гадания. В те годы он, без сомнения, был единственным астрологом западной школы не только в Токио, но и во всей Японии.
Я родился в Токио 26 января 1886 года, вечером, в семь часов тридцать одну минуту. В тот день Солнце находилось в созвездии Водолея; созвездием, восходившим над горизонтом в час моего рождения, была Дева, а в точке восхождения эклиптики находился Сатурн. Поэтому вся моя жизнь протекает под очень сильным влиянием Сатурна.
Это моя путеводная планета, символ моей жизни. Впоследствии я понял, что интерес к астрологии возник у меня потому, что Сатурн ассоциируется у астрологов с «первым элементом» – свинцом, который должен превратиться в золото. И мне хотелось узнать, как обратить в благородный металл мои способности художника.
Сатурн – планета, обрекающая человека на испытания и требующая от него терпения. Предсказатель предрек, что моя жизнь станет историей преодоления комплекса неполноценности, и, оглядываясь назад, я могу сказать, что так оно и вышло.
Еще астролог сказал, что у меня не всё в порядке со здоровьем, что я с детства страдаю от аллергии, и предупредил, что мне надо беречься от ожогов. Надо было прислушаться к его словам. В начальных классах со мной случился припадок (из тех, о которых я уже рассказывал), и я серьезно обжег в классе о печку правую ногу. Шрам от ожога виден до сих пор.
Он предсказал мои тайные романы, которые привели к тому, что в один год у меня появились две дочери от разных матерей – Токико и Юкико.
В момент моего рождения Венера располагалась в созвездии Рыб, поэтому меня тянет к женщинам, родившимся под этим знаком, но в конечном итоге судьба свела меня с «львицей». В двадцать восемь лет мне добавилось семейных хлопот. Моя первая жена, Таэ, по гороскопу «рыба». В то время я увлекался Дега и много рисовал балерин. Одной из моих моделей была Масако, нынешняя жена. Я влюбился с первого взгляда, насильно добился ее, и у нас родилась девочка, хотя Масако была замужем. Девочку назвали Юкико. Примерно в то же время ребенка родила и Таэ. Потом я с ней развелся, отдав предпочтение «львице» Масако. Надо же было такому случиться в двадцать восемь лет!
Сейчас Таэ держит табачную лавку в Хоя[7], в доме, который я ей купил. Нашу дочь Токико я взял к себе, она изредка навещает мать. Вопреки моим опасениям, она замечательно поладила с жившими у меня другими девчонками. Я все время думаю, что поступил с Таэ непорядочно. Хотя после нашего развода прошло уже двадцать лет, чувство вины перед ней не проходит. Если в будущем Азот принесет мне состояние, я готов отдать Таэ все деньги.
Гороскоп, составленный астрологом, предсказывал, что в частной жизни я буду скрытен и склонен к одиночеству, что меня ждет жизнь в изоляции от людей – в больнице или каком-нибудь специальном заведении. Мне предстоит жить в замкнутом мире иллюзий. Все это сбылось на сто процентов. Я редко вижу семью – она живет в главном доме, в основном провожу время в мастерской, под которую переоборудовали старый амбар, притулившийся в дальнем углу сада.
Есть еще одно, самое главное, что угадал астролог, заглянув в мое будущее. В моем гороскопе Нептун и Плутон объединены в девятом доме. Это указывает на трансцендентное существование в мире сверхъестественного, наличие внутреннего откровения и мистической силы. В гороскопе отмечалась склонность к восприятию ересей, интерес к магии и оккультизму. Такое редкое расположение планет знаменовало, что меня ожидают бессмысленные скитания на чужбине, которые в корне изменят мой характер и условия жизни. Судя по движению Луны, я должен был покинуть Японию лет в девятнадцать-двадцать.
Уже сам факт присутствия Нептуна и Плутона в моем гороскопе – вещь довольно оригинальная. Но еще больше усиливает влияние этих планет то, что я родился, когда они обе располагались в девятом доме. Вторая половина моей жизни проходила под знаком этих несчастливых планет. В девятнадцать лет я уехал в Европу и скитался по разным странам, главным образом по Франции. Такая жизнь и привела меня к мистицизму.
В молодости я абсолютно не верил в западную астрологию. Она вызывала у меня естественное отторжение. На подсознательном уровне я пытался действовать вопреки предсказаниям астролога, но все напрасно.
Игрушкой судьбы стал не только я, но вся моя семья, все люди, со мной как-то связанные. Пример тому – окружающие меня женщины. По неведомым причинам они оказались несчастливы в семейной жизни.
С первой женой я развелся. Сейчас женат на второй – Масако. До меня у нее тоже был муж. И она скоро овдовеет, потому что я решил свести счеты с жизнью.
Брак распался и у моих родителей. У бабушки вроде бы тоже. Недавно рассталась с мужем и Кадзуэ, старшая из дочерей Масако.
Томоко уже двадцать шесть, Акико – двадцать четыре. Дом у нас большой, с матерью они прекрасно ладят и выходить замуж, похоже, не собираются. Время сейчас неспокойное, того и гляди начнется война с Китаем, можно без мужа остаться… Уж лучше так, чем быть вдовами, а заняться есть чем – и фортепиано, и балет. Да и Масако военных не любит.
Не хотят замуж – не надо, но мне совершенно не нравится, что Масако вместе с дочками начала проявлять интерес к финансам. Стали наседать на меня: что это столько земли просто так пропадает (у нас участок 600 цубо[8]), давай на ней построим дом и пустим жильцов.
Я сказал Масако, что они могут распоряжаться имуществом как хотят после моей смерти. Мой младший брат Ёсио снимает дом неподалеку от нас и, конечно, ничего против иметь не будет. По закону ему тоже достанется часть наследства.
Если подумать, то у Ёсио есть все основания чувствовать себя обделенным. Ведь я как старший сын получил все права на наш семейный участок. Конечно, я не стал бы возражать, если б Ёсио с женой переехали к нам – дом просторный, места хватит всем, – однако пока они жилье арендуют. То ли Аяко, жена брата, стесняется, то ли они с Масако не могут найти общий язык.
Короче говоря, все в семье хотят построить на свободном месте дом этажа в три, на несколько квартир. Только я один против. Представляю, как они меня клянут. Думая об этом, я с теплотой вспоминаю Таэ. У нее, конечно, нет особых достоинств, разве что кротость, интересов никаких, но она не стала бы так отравлять жизнь, как Масако.
Почему я категорически против дома? Тому есть причины. Я очень люблю свою мастерскую, которую построил в саду на северо-западной стороне. Сад достался мне в наследство от родителей и находится в Охара, в районе Мэгуро. Окна мастерской выходят прямо в сад, где много зелени, что способствует хорошему настроению. А если здесь построят дом, в мастерскую вместо деревьев будет заглядывать много любопытных глаз. Кто не захочет попялиться на чудака, репутация которого закрепилась за мной? Для творчества такое докучливое внимание – самый большой враг. Поэтому я ни за что не соглашусь на это строительство.
В детстве я часто играл в амбаре, стоявшем на месте мастерской. Мне нравился царивший там полумрак. С малых лет я хорошо себя чувствую в закрытых пространствах, мне некомфортно за их пределами. Однако в мастерской не должно быть темно, поэтому я устроил в потолке два больших окна, чтобы дать доступ дневному свету. А чтобы никто ко мне не вломился, поставил прочные металлические решетки.
Решетки я приспособил и на остальные окна, устроил в мастерской туалет, умывальник. Амбар был двухэтажный; рабочие разобрали перекрытия, и получилось типа бунгало с высоким потолком.
Мастерские художников обычно так и устроены. Много воздуха в помещении, высокие потолки дают чувство свободы, вдохновляют творческие порывы. Когда работаешь над большой картиной, низкий потолок – делу не помощник. Конечно, работать можно и под низким потолком, но, бывает, нужно отойти подальше, чтобы взглянуть на свою работу со стороны. Так что лучше иметь помещение попросторнее.
Я очень люблю свою мастерскую. Поставил там железную кровать из военного госпиталя, решил там ночевать. Удобно, что кровать на колесиках – можно свободно передвигать ее куда захочу.
Мне нравятся высокие окна. Осенью, когда день переваливает за половину, солнце расцвечивает пол мастерской световыми пятнами, исчерченными полосками теней от оконных решеток. Падающие на оконное стекло сухие листья кажутся нотами, разбросанными по нотной тетради.
Я люблю смотреть на прорубленное высоко в стене окно; раньше оно было на втором этаже. При этом непроизвольно напеваю себе под нос любимые мелодии – «Остров Капри» или «Орхидею в лунном свете».
На первом этаже окна, выходящие на север и запад, упирались прямо в забор, поэтому я их закрасил, оставив то, что смотрит на южную сторону. Стена с закрашенными окнами стала казаться еще шире. Амбар построили, когда я был совсем маленьким; стены, сложенной из блоков вулканической пемзы, тогда еще не было. С восточной стороны мастерской находится входная дверь и пристройка с туалетом.
Вдоль стены с закрашенными окнами стоят одиннадцать картин, в которые я вложил всю душу. Все они относятся к циклу «Знаки Зодиака». Пока их одиннадцать, скоро должно быть готово двенадцатое полотно.
Сейчас я как раз работаю над Овном. Это труд всей моей жизни; как только я его закончу, тут же приступлю к созданию Азот. Увидев свое творение завершенным, запечатлев в глазах его образ, я могу покинуть этот мир.
А теперь немного о моих странствиях по Европе. Во Франции я познакомился с одной японкой. Ее звали Ясуэ Томигути.
Впервые я ступил на мощенные камнем мостовые Парижа в 1906 году. Я был молод и неутомим. Сейчас, наверное, все изменилось, но в то время у человека, приехавшего из Азии и едва говорившего по-французски, почти не было шансов встретить на парижских улицах соотечественника. От этого становилось тоскливо и одиноко. Бродя вечерами под ясным, подсвеченным луной небом Парижа, я ощущал себя единственным человеком на Земле.
Но постепенно я стал лучше говорить по-французски и привык к тому, что меня окружало. Было уже не так одиноко. А прогулки по Латинскому кварталу доставляли удовольствие.
Осень в Париже – замечательная пора. Мне нравилось, как шуршат под ногами опавшие листья, цвет которых прекрасно сочетался с серым гранитом мостовых.
В это время я открыл для себя Гюстава Моро. Помню металлическую табличку с номером «14» на доме на улице Ларошфуко[9]. С тех пор Моро и Ван Гог стали моей духовной пищей.
Однажды осенним вечером, прогуливаясь по своему обычному маршруту, возле фонтана Медичи я повстречал Ясуэ Томигути. Погруженная в свои мысли, девушка стояла у фонтана, опершись о металлические перила. Росшие поблизости деревья уже потеряли всю листву и тянули острые ветви, напоминавшие кровеносные сосуды старика, к свинцово-белесому небу. В тот день как-то сразу похолодало, и было видно, что она, иностранка, чувствует себя в чужой стране очень неуютно.
Увидев девушку, которая могла оказаться моей соотечественницей, я шагнул к ней. Судя по робкому виду, японка. А может, из Китая?
Я уловил симпатию во взгляде девушки и обратился к ней на французском: «Похоже, зима началась». В Японии не принято так заговаривать с незнакомыми людьми, но когда говоришь на чужом языке, это придает смелости. Однако мой прием не сработал. Девушка с подавленным видом покачала головой и отвернулась, явно намереваясь уйти. Тогда я окликнул ее по-японски: «Кими ва Нихондзин дэс ка?»[10] Она обернулась, на лице ее рисовалось облегчение. Мы поняли, что полюбили друг друга с первого взгляда.
С наступлением зимы у фонтана собирались торговцы каштанами. То там, то тут слышались их призывные голоса: “
Мы с Ясуэ родились в один год. Мой день рождения – в январе, ее – в конце ноября, то есть я почти на год старше. Она была из состоятельной семьи и приехала учиться живописи. Семья могла позволить себе ее причуды.
Мы вернулись в Японию вместе, когда мне исполнилось двадцать два года, а Ясуэ – двадцать один. Спустя несколько лет в Европе разразилась большая война – Первая мировая.
Мы продолжали встречаться в Токио, и я уже собирался сделать ей предложение, но здесь все пошло совсем не так, как в Париже, где мы были предоставлены сами себе. Ясуэ закружилась в компании друзей и знакомых. Угнаться за ней я не мог, и мы расстались, на какое-то время потеряли друг друга из вида. Потом до меня дошли слухи, что она вышла замуж.
В двадцать шесть я женился на Таэ. Она работала в магазине кимоно рядом с муниципальным колледжем (сейчас там Токийский муниципальный университет). Меня с ней в полушутку-полусерьез познакомил Ёсио. О серьезных отношениях я не думал, но как раз в тот год у меня умерла мать, мне было очень тяжело, и я решил жениться. Все равно на ком. К тому времени я уже получил наследство – родительский дом и землю – и был выгодной партией для Таэ.
По иронии судьбы не прошло и пары месяцев после нашей женитьбы, как я вдруг столкнулся на Гиндзе с Ясуэ. Она вела за руку ребенка. Ясуэ рассказала, что разошлась с мужем и держит на Гиндзе кафе-галерею. «Догадайся, как я ее назвала? Помнишь наше место?» – «Медичи?» – догадался я. – «Точно».
Я передал в галерею Ясуэ все свои картины, однако их почти не покупали. По ее совету мы устроили несколько моих выставок. То ли я оказался второсортным художником, то ли сказалось отсутствие регалий, к которым я не особенно стремился, но усилия наши результата не приносили. И еще я никак не мог толком написать свое резюме. Ясуэ навещала меня в мастерской, я писал там ее портреты и неизменно выставлял их в «Медичи».
Ясуэ родилась 27 ноября 1886 года под знаком Стрельца, ее сын – в 1909 году под знаком Тельца. При случае Ясуэ не упускала возможности намекнуть, что Хэйтаро – мой сын. Говорила вроде в шутку, хотя такое вполне могло быть – цифры сходились. Во всяком случае, первый иероглиф в имени мальчика – «хэй» – взят из моего имени. Если он в самом деле мой сын – это судьба.
В живописи я консерватор. Ставшие модными в последнее время Пикассо, Миро и прочие авангардисты мне не интересны. Мою душу питают только Ван Гог и Гюстав Моро.
Я вообще человек старомодный, но мне нравится искусство, в котором можно сразу почувствовать силу. Если в картине нет энергии, это не картина, а кусок холста, измазанный красками. В такой трактовке я могу понять и абстрактное искусство. Мне нравятся некоторые работы Пикассо или Фукаку Сумиэ[12], отпечатывавшего на холсте человеческие тела.
Тем не менее я считаю, что без техники в искусстве делать нечего. Можно, конечно, бросать комья грязи в кирпичную стену, но гарантий, что получится лучше, чем у ребенка, нет никаких. У меня куда больше эмоций вызывают следы автомобильных шин, оставшиеся после аварии на дороге, чем творения какого-нибудь заурядного авангардиста. След от выброса мощной энергии, застывший на мостовой, пятна алой крови, будто просочившейся сквозь камень. Начертанные мелом белые тонкие линии, выглядящие совершенно неуместными на этом фоне. Здесь присутствуют все условия, необходимые для художественного произведения. Вот что после Ван Гона и Моро способно меня взволновать.
Все это так. Но, называя себя консерватором, я имел в виду другое. Вместе с живописью я люблю и скульптуру, но мне больше нравятся куклы, чем творения современных ваятелей. Какая-нибудь штуковина из проволоки, изображающая человека, годится только в металлолом. В общем, любой перекос в сторону авангарда вызывает у меня отторжение.
В молодости я встретил совершенно очаровательную женщину. Она стояла в витрине магазина одежды, находившегося недалеко от муниципального колледжа. Это была не настоящая женщина, а манекен. Я влюбился в нее по уши, каждый день приходил туда и долго глазел на нее. Когда по каким-то делам мне надо было в район привокзальной площади, я непременно норовил пройти мимо этого магазина – бывало, по пять-шесть раз за день, даже если приходилось делать большой крюк. Так продолжалось больше года. За это время я успел познакомиться со всем ее гардеробом – летними нарядами, зимними пальто, весенними платьями.
Мне очень хотелось заполучить манекен, но тогда я был еще почти ребенок, страшно всего стеснялся и так и не решился заглянуть в магазин. Да и денег у меня не было.
Я редко заходил в питейные заведения – мне не нравился стоявший там столбом табачный дым и громкие пьяные голоса, – но, несмотря на это, стал заглядывать в пивную под вывеской «Хурма». Объяснить это просто – в «Хурму» захаживал владелец мастерской, клиентом которой числился тот самый магазин с очаровавшей меня девушкой-манекеном.
Выпивка развязала мне язык, и я заговорил с этим человеком. Наше знакомство привело к тому, что он показал мне свою мастерскую. Токиэ (так я окрестил девушку в витрине) там, конечно, не оказалось, и среди готовых манекенов не нашлось ни одного, в ком содержалась хотя бы сотая часть ее очарования. Трудно объяснить словами, но была какая-то неуловимая разница между куклами из мастерской и Токиэ – то ли в чертах лица, то ли в фигуре. Тем не менее разница была очевидна. Разница качественная, все равно что между перстнем с жемчужиной и колечком из проволоки.
Итак, я стал называть ее про себя Токиэ – так звали популярную тогда актрису, а моя кукла была на нее немного похожа. Я влюбился без памяти. Лицо Токиэ все время стояло у меня перед глазами, и во сне, и наяву. Я посвящал ей стихи, начал писать по памяти ее портрет. Если подумать, не с этого ли я начался как художник?
По соседству с магазином стояла лавка, торговавшая шелком. К ней подъезжала повозка, и начиналась разгрузка. Делая вид, что наблюдаю за ней, я все время косился на Токиэ. Точка была очень удобная. Тонкие черты лица, жесткие на вид каштановые волосы, изящные хрупкие пальцы, стройная линия открытых от колен ног. С тех пор уже минуло тридцать лет, но я и сегодня живо помню лицо и фигуру Токиэ.
Как-то я увидел ее обнаженной. Стоявший в витрине за стеклом человек менял на ней одежду. Пережитый при виде этого зрелища шок я никогда больше не испытывал. Колени мои дрожали, я едва держался на ногах. Тогда вид женских половых органов, волос на лобке надолго потерял для меня интерес и привлекательность.
Жизнь бессчетное количество раз предоставляла мне возможность убедиться в том, какой глубокий след оставила в ней Токиэ, как много она во мне исковеркала. Я стал отдавать предпочтение женщинам с жесткими волосами. Меня также притягивали женщины глухонемые. И еще такие… как бы это сказать… когда можешь представить, как они замирают, как бы превращаются в растение.
Я лучше всех понимал, что подобное мировосприятие никак не стыкуется с моими художественными взглядами, о которых я уже говорил. Меня часто посещают странные мысли. Ярким проявлением моей эксцентричности является отношение к живописи: как одновременно с Ван Гогом и Моро могут нравиться художники совершенно другого направления? Не попадись Токиэ тогда мне на глаза, возможно, я смог бы выработать настоящий художественный вкус.
Таэ, моя первая жена, как раз и оказалась женщиной-растением, женщиной-куклой. Однако вторая моя натура, художника внутренней страсти, подсознательно требовала другой тип женщины – Масако.
Токиэ – моя первая любовь. 21 марта – я никогда не забуду этот день – она исчезла из витрины. Пришла весна. Кое-где уже распускалась сакура.
Потрясение, которое я пережил, не описать словами. Я чувствовал себя совершенно опустошенным, раздавленным и решил уехать в Европу. Почему в Европу? В Токиэ чувствовалась атмосфера французского фильма, который я тогда посмотрел, и мне пришла в голову фантазия: а вдруг я повстречаю во Франции женщину, похожую на Токиэ?
Спустя несколько лет, когда у меня родилась дочь, я дал ей имя Токико. Так вышло само собой, ведь она родилась 21 марта, в тот день, когда Токиэ убрали из витрины магазина. Я видел в этом загадочный знак судьбы.
У меня почти не было сомнений, что Токиэ тоже появилась на свет под знаком Овна. И я поверил: хоть мне и не удалось в свое время завоевать Токиэ, которую отгородили от меня стеклянной витриной, она все равно стала моей, приняв облик Токико. И я знал, что чем взрослее будет становиться дочь, тем больше она будет похожа на предмет моего обожания.
Вот только здоровье у нее подкачало…
Дойдя до этого места, я впервые почувствовал испуг. Токико – моя любимица, и мне хотелось, чтобы совершенным было не только ее лицо, но и тело. Эта мысль подсознательно одолевала меня.
Я действительно очень люблю Токико. Рожденные под знаком Овна отличаются живым нравом, но день рождения Токико пришелся между Марсом и Нептуном, которые соответственно являются планетами Овна и Рыб. А такие люди склонны к маниакально-депрессивным психозам. Когда на Токико накатывает депрессия, я думаю о ее слабом сердце, и душа сжимается от любви. И надо признаться, что в моем отношении к дочери есть нечто большее, чем просто отцовское чувство.
Дочери иногда позировали мне полуобнаженными. Я рисовал всех, кроме старшей, Кадзуэ, и дочек брата, Рэйко и Нобуё. Токико довольно худенькая, на правом боку у нее маленькая родинка. Глядя на нее, я думал: «Как было бы замечательно, если б она имела такое же идеальное тело, как лицо».
Нет, я не считал Токико тщедушной. Мне кажется, на Томоко, Рэйко и Нобуё, хотя дочерей брата раздетыми я не видел, мяса еще меньше. Но именно Токико в моем представлении должна была стать идеальной женщиной.
У меня две родные дочери – Токико и Юкико, так что в моем желании вряд ли можно усмотреть что-то противоестественное.
Мне неинтересно человеческое тело, отлитое в металле, но есть одно исключение. Несколько лет назад я снова побывал в Европе. Лувр не произвел на меня большого впечатления, и я отправился в Амстердам посмотреть выставку не известного публике скульптора Андре Мийо. Именно его, а не Ренуара, Пикассо, не говоря уже о Родене. Выставка буквально раздавила меня, после нее я целый год не мог взяться за кисть.
Творения Мийо можно назвать искусством смерти. Они были выставлены в заброшенном аквариуме.
На телеграфном столбе висел труп мужчины, на обочине валялись две мертвые женщины – мать и дочь. Они уже начали разлагаться, и в помещении стояла страшная вонь. (Конечно, трупы были не настоящие, но до меня это дошло только год спустя.)
Лица мертвецов были искажены ужасом, мышцы напряжены под воздействием мощной энергии агонии. Позы полных отвердевшей силы тел, застывших, будто замороженных, были переданы с тщательнейшей реалистичностью.
Объемность открывшейся передо мной картины, мягкость и гибкость линий заставили меня забыть о том, что тела выполнены из металла и в одном цвете.
Самой сильной работой в экспозиции была сцена утопления. Человека со скованными за спиной руками, обхватив за шею, топил в воде другой человек. Изо рта захлебывавшейся жертвы шли пузыри, тонкой цепочкой поднимавшиеся к поверхности. Действие происходило внутри ярко освещенного на фоне темного зала стеклянного бака и напоминало кадр из кинетоскопа.
Сцена выглядела абсолютно реальной. Она до сих пор стоит у меня перед глазами.
От увиденного я словно впал в ступор, из которого не мог выйти целый год. Я осознал, что мне с моими поверхностными работами никогда не достичь мастерства, с которым я познакомился в Амстердаме. И тогда я решил сотворить Азот. Только такое творение способно превзойти уровень Мийо.
Нужно беречься собак. Зал искусства смерти, который я посетил, был наполнен криками и воплями. Человеческое ухо не в состоянии уловить звук, частота которого превышает двадцать тысяч циклов в секунду[13]. Там, в амстердамском аквариуме, йоркширский терьер, которого несла на руках шедшая передо мной женщина, поводя ушами, определенно слышал вопли, еще не ставшие звуками, и полные смертельной тоски пронзительные голоса частотой тридцать тысяч циклов.
Место, где будет создаваться Азот, следовало определить путем точных математических расчетов.
В принципе, этим местом могла быть моя мастерская, но если одновременно исчезнут сразу шесть девушек и начнется следствие, мастерская попадет под подозрение. Даже если б туда не полезла полиция, запросто могла зайти Масако. Для такого дела требовался другой дом. Место сотворения Азот. И я купил дом. В деревне, по сходной цене. Но поскольку после завершения работы и моей смерти эти записки могут оказаться в чужих руках, точное место я называть не буду. Достаточно сказать, что это префектура Ниигата.
Мои записки – что-то вроде приложения к Азот. Вместе с ней я должен оставить их в центре Японской империи. Они – часть Азот и сами по себе ничего не представляют. Части тел шести девушек, оставшиеся после того, как работа над Азот будет завершена, надо будет развезти по местам, связанным с созвездиями, под которыми девушки родились. Идеальными являются районы, где добываются руды металлов, имеющих отношение к этим созвездиям. То есть, например, территория, где добывают железо, принадлежит Тельцу и Скорпиону, золото – Льву, серебро – Раку, олово – Стрельцу и Рыбам.
Соответственно останки Токико надо доставить в место добычи железа, относящееся к Тельцу, Юкико – туда, где добывают серебряную руду (Рак), Рэйко – ртуть (Дева), Акико – железо (Скорпион), Нобуё – олово (Стрелец) и Томоко – свинец (Водолей). Как только все останки возвратятся по принадлежности, невиданный труд – создание Азот – будет окончательно завершен, и Азот обретет возможность в полной мере использовать заложенную в нее необыкновенную силу. Я должен целиком отдаться этой работе. Довести свою
Для чего я решил создать Азот? Это не моя личная прихоть, рожденная увлечением европейской живописью. Разумеется, для меня Азот – вершина эстетического восприятия, самое заветное из всех моих желаний, моя система измерений. Однако я должен создать ее не для себя, а для будущего великой Японской империи. Наша страна творит историю, двигаясь по ошибочному пути. Наша историческая хронология испещрена искусственными морщинами. Сейчас Япония переживает невиданную деформацию. Приходит время оплачивать счета за промахи, которые совершались на протяжении двух тысячелетий. Один неверный шаг – и великая Японская империя может исчезнуть с лица земли. Кризис, в котором оказалась гибнущая страна, углубляется на глазах. И спасение ей принесет Азот.
Конечно, для меня она – воплощение прекрасного, моя богиня, мой демон. Символ магических практик, магический кристалл.
Если мысленно оглянуться на нашу двухтысячелетнюю историю, можно легко обнаружить персонаж, напоминающий Азот. Разумеется, это Химико[14].
По европейской астрологии Японская империя принадлежит к созвездию Весы. Исходя из этого, японцы должны быть народом веселым и общительным, любящим праздники. Однако в результате господства корейцев и распространения конфуцианства, пришедшего в Японию из Китая, японский национальный характер изменился – люди стали очень сдержанными и в каком-то смысле лишились чувства радости бытия.
Потом Япония приняла буддизм, но не в его исконном виде, а в китайском варианте. Я считаю, что и иероглифическую письменность не надо было брать из Китая. Не стану распространяться на данную тему, это займет слишком много времени. Скажу лишь, что Японской империи следует вернуться к временам Яматай, когда управляла женщина-государь.
Япония – страна божеств. Подтверждение тому – род Мононобэ. А потом японцы отказались от древности, уважавшей и ценившей старинные обряды и молитвы, поддались на льстивые уговоры Сога[15], увлекшихся иностранщиной, и стали почитать лишенное глубины буддийское учение. И расплата наступила, что наглядно демонстрирует дальнейший ход японской истории. А ведь Япония – страна, которой управляли богини.
Что касается национального характера, то у Японии очень много общего с великой Британской империей. Кодекс бусидо ближе всего по духу к традициям британского рыцарства.
Теперь, в отсутствие Химико, к спасению Японскую империю поведет Азот. Она должна стать в самом центре страны. А где он находится? Сейчас наше стандартное время определяется по меридиану, проходящему через город Акаси на 135° восточной долготы. Можно считать этот меридиан центральной линией, пересекающей Японию с севера на юг. Но это полная глупость. Настоящий центр Японской империи находится на 138°48’ восточной долготы.
Японский архипелаг напоминает очертаниями красиво изогнутый лук. Его края определить очень трудно. На северо-востоке он, очевидно, оканчивается островами Тисима[16], граничащими с Камчаткой. Южной оконечностью принято считать остров Иводзима из группы островов Огасавара. И хотя остров Хатэрума из относящегося к Окинаве архипелага Сакисима расположен на более южной широте, Иводзима имеет более важное значение. Этот остров – наконечник стрелы, положенной в лук.
Японской империи покровительствуют Весы, в которых правит Венера, поэтому страну отличает подлинная красота. На карте мира не найти столь же красивой цепочки островов. Она напоминает мне стройную женскую фигуру.
Стрела, положенная на тетиву лука, – это протянувшийся к Тихому океану вулканический пояс Фудзи, а на конце стрелы сверкает драгоценный наконечник – Иводзима. Когда-нибудь японский народ поймет, какое большое значение для империи имеет этот остров.
Однажды эта стрела была выпущена. Миновав слева Австралию и далее мыс Горн, оставив в стороне Южный полюс, она попала в Бразилию, где живет больше всего иммигрантов из Японии. Дальше ее полет проходил бы над британскими владениями и азиатским материком, пока она не вернулась бы домой.
Я могу указать крайнюю северо-восточную точку Японского архипелага. Б
Координаты крайней восточной точки Харимкотана – 154°36’ восточной долготы, северной точки – 49°11’ северной широты.
Теперь двинемся на юго-западную оконечность. Крайний запад Японии – остров Ёнагуни. Самая западная точка находится на 123° восточной долготы.
Крайней южной точкой Японской империи, как я уже писал, считается остров Иводзима, однако это не точно. К юго-востоку от Ёнагуни лежит остров Хатэрума. Его южная оконечность расположена на 24°3’ северной широты, а крайняя точка Иводзимы на 24°43’.
Итак, линия, соединяющая крайнюю точку Харимкотана на востоке и Ёнагуни на западе, пролегает по 138°48’ восточной долготы. Это центральная ось Японской империи, которая проходит через оконечность полуострова Идзу и почти пополам рассекает равнину Ниигата.
Эта линия проходит также по горе Фудзи (138°44’ восточной долготы). Она имеет чрезвычайно большое значение для Японской империи и ее истории. Играя важную роль в прошлом, она будет играть ее и в будущем. Я наделен кое-каким даром предвидения, поэтому знаю, что говорю. Знаю наверняка.
Этот меридиан полон особого смысла. На его крайней северной точке находится гора Яхико, на которой воздвигнут синтоистский храм. Центр магической силы. Там должен находиться священный камень. Яхико, если можно так выразиться, – пуп Японии. С этим местом не считаться нельзя. От него зависит судьба страны. Гора Яхико – единственное место, где я хочу побывать до того, как покину этот мир. Обязательно поеду туда! Если не удастся и я умру раньше, пусть там побывают мои потомки. Я чувствую силу, которую несет в себе этот меридиан и особенно гора Яхико. Эта мистическая сила зовет меня.
На этой линии, рассекающей Японию пополам с юга, – цифры 4, 6 и 3. Если их сложить, получится число 13, любимое число дьявола. Место Азот – в самом центре 13…
– Ну и что все это значит?
Захлопнув книжку, Митараи швырнул ее мне и вытянулся на диване.
– Прочитал?
– Угу. Часть с записками Хэйкити Умэдзавы.
– Ну и как тебе? – живо поинтересовался я.
Митараи, находившийся в минорном настроении, только промычал в ответ, но через некоторое время все же выдавил из себя:
– Будто меня заставили читать телефонную книгу.
– А про его астрологию что скажешь? Много ошибок?
Митараи хорошо разбирался в астрологии, и мой вопрос польстил ему.
– Многовато вольных трактовок. Физические особенности человека зависят не столько от положения солнца в час его рождения, сколько от того, какое созвездие всходило в это время над горизонтом. Судить об этом только по солнцу – это малость того… Хотя в остальном все по большей части точно. Видно, человек понимал, что к чему.
– А про алхимию что думаешь?
– В этом он абсолютно не разобрался. Типичная ошибка старшего поколения. Вот тебе пример. В Японию завезли из Америки бейсбол, и люди здесь стали думать, что эта игра воплощает американский дух, является средством духовного совершенствования. Игроки дошли до того, что были готовы сделать себе харакири, если у них не получался удар. Мне кажется, Умэдзава все-таки на ступень выше людей, считающих, что суть алхимии – в превращении свинца в золото.
Меня зовут Кадзуми Исиока. Я – страстный любитель разных тайн и загадок. Они всегда интересовали меня, превратились в своеобразный наркотик. Стоило мне хотя бы на неделю остаться без чтения каких-нибудь загадочных историй, как у меня начиналась настоящая ломка. Словно сомнамбула, я направлялся в книжную лавку и начинал рыться на полках, пока не натыкался на какую-нибудь книжку, на обложке которой красовалось слово «тайна».
Я прочитал почти все, что можно было найти в жанре детектива и непознанного, в том числе загадки эпохи Яматай и историю о грабителях, похитивших триста миллионов иен и избежавших тюрьмы. Изысканностью мои литературные вкусы не отличались.
Среди множества прочитанных мной историй ни одна не может сравниться по притягательной силе с «убийствами по Зодиаку», которые были совершены в 1936 году, как раз во время неудавшегося военного путча 26 февраля.
У нас с Митараи было несколько не очень серьезных дел, которые начинались с пустяков, но дело, о котором пойдет речь дальше, стало на их фоне самым выдающимся, загадочным и странным. Оно приобрело совершенно невероятные масштабы и упорно не поддавалось разгадке.
Это громкое дело, без преувеличения, всколыхнуло всю Японию. Сорок с лишним лет множество интеллектуалов, соревнуясь друг с другом, ломали над ним голову, но оно и сейчас, в 1979 году, остается нераскрытым.
У меня коэффициент интеллекта, прямо скажем, не самый низкий. Я тоже попробовал было взяться за это дело, но и мне оно оказалось не по зубам.
Оставленные Хэйкити Умэдзавой записки, с которыми читатель уже ознакомился, и документы следствия, обработанные в стиле нон-фикшн, были объединены под обложкой книги «Семейство Умэдзава и убийства по Зодиаку». Она вышла вскоре после моего рождения и сразу стала бестселлером. По всей Японии объявились сотни доморощенных шерлоков холмсов и начались споры. Вокруг этого дела возник настоящий бум.
Запутанное дело, да еще с непойманным преступником, не могло не вызывать интереса, но еще больше людей привлекало то, что это неслыханное по жестокости преступление символизировало мрачные времена, переживаемые Японией накануне начала войны на Тихом океане.
Самое ужасное и загадочное во всем этом то, что шесть девушек были убиты точно так, как описал Умэдзава, и их останки обнаружили в разных районах страны. У каждой отсутствовала какая-то часть тела, и с ними были захоронены предметы из металлов, соответствующих созвездиям Зодиака.
Знаменательный факт: девушки, как посчитало следствие, погибли, когда Хэйкити Умэдзава уже был мертв. У всех остальных лиц, относившихся к числу подозреваемых, оказалось алиби. Причем алиби стопроцентное, никто не пытался придумать себе «отмазку». Таким образом, ни одно из лиц, фигурировавших в записках Умэдзавы, физически не могло совершить это безумное деяние. Получалось, что, за исключением Умэдзавы, больше ни у кого не было ни мотивов, ни возможности для совершения убийств.
В результате возобладало мнение, что убийцей стал кто-то посторонний, не член семьи Умэдзава. Появилось множество теорий насчет того, кто это мог быть, и одно время дебаты приобрели такой бурный характер, что, казалось, миру пришел конец. Учли всё, рассмотрели все варианты, и добавить к ним было нечего.
Впрочем, всерьез люди воспринимали это дело где-то до середины 70-х, а потом споры вокруг него выродились в состязание авторов самых разных версий, одна мрачнее другой. Каждый старался придумать что-нибудь пострашнее, завернуть покруче. В последнее время одна за другой появляются книги на эту тему. Причина ясна – их покупают. Этот «книжный бум» напоминает мне охватившую в свое время Америку золотую лихорадку.
Из наиболее эпохальных «теорий» в первую очередь следует упомянуть версии о причастности шефа Главного полицейского управления и самого премьер-министра. Но это еще ничего. Есть версии еще смелее: например, о нацистах, похитивших девушек на опыты, или даже о пробравшихся тогда в Японию людоедах из Новой Гвинеи.
Откуда-то появились люди, сразу принявшие версию о каннибализме и утверждавшие, что собственными глазами видели танцевавших на улицах Асакуса[17] людоедов, которые чуть было их не съели. Дошло до того, что в одном журнале напечатали беседу этих «очевидцев» с кулинарными экспертами на тему: что можно приготовить из человеческого мяса.
Но первое место все-таки остается за новоявленной версией об инопланетянах, авторы которой ловко воспользовались моментом, – на 1979 год как раз пришелся пик продаж научно-фантастической литературы, чему способствовал бум голливудских фильмов. Через некоторое время искусственный ажиотаж поднялся вновь вместе с модой на раскрученную Голливудом оккультную тему.
Однако у версии «постороннего убийцы» есть один серьезный изъян. Как этот человек смог ознакомиться с записками Хэйкити Умэдзавы и какая у него была необходимость действовать точно по содержащемуся в них сценарию?
Мое предположение таково: кто-то каким-то образом обнаружил эти записки и использовал их для прикрытия своего преступления. То есть некто мог увлечься одной из шести убитых девушек, но она им пренебрегла, и тогда он задумал ее убить. При этом преступник решил запутать следствие и для этого убил всех шестерых, как написано у Умэдзавы.
Но и эта версия при ближайшем рассмотрении рассыпается. Во-первых, полиция, расследуя убийства, пришла к заключению, что мать очень строго следила за дочерями, и романов у них ни с кем не было. Сейчас такое трудно представить, но в 30-е годы родительский контроль был в порядке вещей.
Однако даже если одна из девушек с кем-то встречалась, как преступник решился убить еще пятерых и развозить трупы по всей Японии? Конечно, все можно было сделать быстрее и проще.
Еще вопрос: как этот человек получил доступ к запискам Хэйкити?
Вот по каким причинам мне пришлось отказаться от данной версии. Сразу после окончания войны общественное мнение сошлось на том (с этим согласилась и полиция), что убийства девушек из семьи Умэдзава – дело рук военных спецслужб. Благо что до войны в Японии нередко случались похожие, пусть и не столь запоминающиеся, происшествия, но о них, как и о разных тайных планах и операциях, народу не сообщали.
Военные расправились с девушками из-за Кадзуэ, старшей дочери Масако. Приятель ее мужа, похоже, оказался китайцем, и Кадзуэ заподозрили в шпионаже. Данное предположение выглядит вполне реально, если вспомнить, что на следующий год после этого происшествия разразилась японо-китайская война.
Поэтому, если мы хотим опровергнуть теории предшественников и найти разгадку этого неслыханного преступления, нужно преодолеть главную помеху на пути – общепринятую версию.
Но даже если ответ на загадку найти не удастся, можно хотя бы разрушить эту преграду. Ведь у принятой версии те же слабые места, что у версии о преступнике со стороны. Сомнения остаются: раз в деле замешана могущественная военная контрразведка, зачем ей понадобились записки Хэйкити? Какая была необходимость действовать по плану, составленному человеком, не имевшим никакого отношения к военным? Так или иначе, тайна по-прежнему оставалась нераскрытой…
Весной 1979 года Киёси Митараи, из которого обычно энергия бьет через край, пребывал в крайне угнетенном состоянии духа, совершенно не подходящем для того, чтобы заниматься решением столь необычной задачи.
Ему, как всякой артистической натуре, свойственны чудачества. Он мог ни с того ни с сего прийти в восторг от вкуса купленной зубной пасты и радоваться ему целый день; мог впасть в уныние только потому, что в его любимом ресторане что-то не так сделали со столами, и три дня подряд вздыхать по этому поводу. Польстить ему было трудно, чем-то удивить – тоже. Но за время нашего знакомства в таком мрачном настроении я его еще не видел.
Направляясь в туалет или на кухню выпить воды, Митараи двигался как умирающий слон. Клиентов, изредка наведывавшихся к нему с просьбой погадать, он встречал с такой миной, что кислее не бывает. Со мной он всегда был высокомерен и заносчив, но теперь оставил меня в покое, что, конечно, утешало.
Мы познакомились около года назад. Поводом к знакомству послужило какое-то пустяковое дело, в котором Митараи быстро разобрался. Почти все свободное время я стал проводить на его астрологических сеансах. Взял на себя функции бесплатного помощника, когда к нему в офис приходили ученики и клиенты. Делал это с удовольствием. Как-то раз к Митараи заглянула женщина по фамилии Иида. Как бы между прочим она сообщила, что ее отец был одним из фигурантов того самого нашумевшего дела об убийствах по Зодиаку, выложила на стол документы, которых еще никто не видел, и попросила Митараи попробовать разобраться в том, что произошло сорок с лишним лет назад. Когда я ее услышал, у меня чуть сердце не остановилось. Я благодарил судьбу за то, что она свела меня с Митараи, и с того дня изменил к лучшему свое мнение об этом странном своенравном человеке. Оказалось, что этот мало кому известный прорицатель в определенных кругах имеет кое-какую репутацию.
К тому времени я уже забыл думать об этих убийствах, хотя и не совсем, поэтому освежить в памяти обстоятельства дела особого труда не составило. Какой радостью для меня было заняться этим делом! Митараи же, хотя и увлекался астрологией, ничего об убийствах не знал. Я достал с полки книгу «Семейство Умэдзава и убийства по Зодиаку», стряхнул с нее пыль и принес ему. Тут же пришлось ввести его в курс дела.
– Значит, ты говоришь, что Хэйкити Умэдзаву, который все это написал, убили? – проговорил Митараи со страдальческим видом.
– Совершенно верно. Во второй части книги все подробности, – ответил я.
– Хочешь, чтобы я все это читал? Шрифт такой мелкий, что ослепнуть можно.
– Ну понятно, не детская книжка. Картинок нет.
– Ты же об этом деле все знаешь, так? Лучше расскажи в общих чертах.
– Ладно, попробую… Правда, не знаю, как получится. Я все-таки не такой краснобай, как ты.
– Знаешь что… – завелся было Митараи, но запала, видно, не хватило, и он умолк. Он всегда был хорошим мальчиком.
– То есть ты для начала хочешь полную картину?
– Ну давай же…
– Можно начинать?
– Сколько можно?!
– Ну что же… Так называемые «убийства по Зодиаку» делятся на три эпизода. Первый – убийство Хэйкити, второй – убийство Кадзуэ и третий… э-э… «убийства Азот».
Хэйкити Умэдзаву, автора записок, которые ты прочитал, нашли в собственной мастерской, под которую он перестроил тот самый амбар, двадцать шестого февраля тысяча девятьсот тридцать шестого года, через пять дней после того, как он закончил их писать. Эти странные записи обнаружили в ящике его стола.
Следом за ним была убита Кадзуэ, приемная дочь Хэйкити. Она жила одна в Каминогэ, район Сэтагая, очень далеко от дома и мастерской Хэйкити, которые находились в Охара, район Мэгуро. Судя по тому, что имели место кража и изнасилование, преступником был мужчина. Вполне возможно, что Кадзуэ убил человек, не имеющий отношения к смерти других девушек. Это было просто несчастное стечение обстоятельств. Я склонен думать, что именно так и произошло. Убийство Кадзуэ – это часть трагедии, постигшей семью Умэдзава.
Но смерть Хэйкити и Кадзуэ – только начало. После них последовали серийные убийства, о которых писал Хэйкити. Хотя говорить о серийных убийствах не совсем правильно. Все девушки были убиты примерно в одно и то же время. Речь идет о так называемых «убийствах Азот».
На семью Умэдзава будто наложили проклятие. Кстати, ты знаешь, что произошло двадцать шестого февраля тысяча девятьсот тридцать шестого года, когда обнаружили труп Хэйкити?
– Путч, – с раздражением бросил Митараи.
– Вот именно – военный путч. Надо же, ты тоже выучил кое-что из истории. Кто бы мог подумать? Смотрим дальше.
Как бы тебе объяснить… Для начала разберемся с действующими лицами. В книге есть схема. Смотри. Отношения между этими людьми и без того запутаны, а Хэйкити вдобавок записал их имена другими иероглифами. То есть звучат одинаково, а пишутся по-разному. Чтобы еще больше усложнить картину. Возраст указан по состоянию на 26 февраля 1936 года.
– Даже группы крови указаны.
– Да, и это тоже. Про группы крови дальше будет понятно. Потом они тоже понадобятся.
Хэйкити точно описал людей, имевших отношение к этому делу, и отдельные эпизоды. Я думаю, все так и было.
Этой картине не хватает лишь информации о младшем брате Хэйкити, Ёсио. Он занимался журналистикой и литературой: писал очерки в журналы о путешествиях, печатался в газетах, публиковавших с продолжением его рассказы. То есть оба брата были люди творческие. Когда убили старшего, младший ездил по Тохоку[18], собирал материал для путевого очерка. Где он находился в то время, точно установить невозможно. И все-таки в целом его отсутствие в Токио можно считать за алиби. Дальше на этом остановимся подробнее. А пока поговорим о том, кто из действующих лиц мог совершить убийства девушек.
Надо еще кое-что добавить о Масако. Ее девичья фамилия Хирата. Она из довольно старого рода, пустившего корни в Аидзувакамацу[19]. По родительскому соглашению вышла замуж за Сатоси Мураками, директора торговой компании. У них родились три дочери – Кадзуэ, Томоко и Акико.
– А о Хэйтаро Томита что скажешь?
– Когда произошли убийства, Хэйтаро было двадцать шесть. Он был не женат и помогал матери в галерее «Медичи». Скорее даже вел там все дела. Если Хэйкити в самом деле его отец, значит, он «родил» его в двадцать три года.
– А по группе крови нельзя определить, отец он или нет?
– Не тот случай. У Хэйтаро и его матери нулевая группа, а у Хэйкити группа А.
– О Ясуэ Томита мы знаем только по Парижу. А в тридцать шестом году у них с Хэйкити были отношения?
– Похоже на то, – ответил я. – Хэйкити в основном выходил из дома только за тем, чтобы встретиться с ней. Ясуэ разбиралась в искусстве, и он ей очень доверял. Чего нельзя сказать о Масако и приемных дочерях.
– Чего ж он тогда женился на этой Масако? И какие у нее были отношения с Ясуэ?
– Никаких. При встрече они только здоровались, и всё. Ясуэ часто бывала у Хэйкити в мастерской, а в главный дом даже не заглядывала.
Хэйкити недаром любил свою мастерскую и уединенную жизнь. Видимо, имелась причина. Ясуэ могла попасть в мастерскую через отдельную калитку, не встретив никого из домочадцев. Должно быть, Хэйкити все еще любил ее. Она оставила в его сердце глубокий след, и он не смог выбросить ее из памяти. Он и на Таэ женился только для того, чтобы залечить шрам от несчастной любви. По этой же причине и Масако его быстро окрутила. Воспоминания о той, парижской Ясуэ жили где-то в душе Хэйкити, отсюда и спады настроения.
– То есть Масако и Ясуэ не могли…
– Нет, они ни за что не спелись бы. Это исключено.
– А с первой женой после развода он виделся?
– Ни разу. Хотя их дочь, Токико, часто ездила в Хоя навестить мать. Переживала за нее, ведь Таэ жила одна в своей табачной лавке.
– Суровый человек…
– Да уж. Хэйкити ни разу не съездил с дочерью к жене. Таэ тоже не бывала у него в мастерской.
– И с Масако Таэ отношений не поддерживала?
– Конечно, нет. Для Таэ Масако была разлучницей, которая увела у нее мужа. Она должна была ее ненавидеть. Это же женщина.
– Ого! А ты, оказывается, спец по женской психологии.
– Скажешь тоже…
– Раз Токико так волновалась за мать, чего к ней не переехала?
– Понятия не имею. Я же не специалист по женской психологии.
– А Аяко, жена брата Хэйкити, ладила с Масако?
– Похоже, да.
– Дочерей отправила к Хэйкити, они жили у него в доме, как само собой разумеется, а сама с Масако жить не захотела, хотя места хватило бы всем.
– Не знаю. Может, была какая-то ссора…
– А с Хэйтаро Хэйкити часто виделся?
– Кто их знает… В книжке об этом ничего не сказано. Хэйкити часто бывал на Гиндзе в галерее «Медичи» и, наверное, видел там Хэйтаро. Они вполне могли там сойтись.
– Хорошо. С предисловием вроде как разобрались. Вывод такой: Хэйкити Умэдзава, как многие творческие личности того времени, отличался эксцентричным поведением, что создавало ему много проблем в отношениях с людьми.
– Точно. Ты это тоже имей в виду.
Митараи недоуменно уставился на меня.
– Что я должен иметь в виду? У меня, слава богу, есть моральные принципы, и я таких людей, как Хэйкити, совершенно не понимаю… Короче, предисловие кончилось. Давай теперь со всеми подробностями об убийстве Хэйкити.
– Ну уж в этой теме я знаток.
– Да что ты говоришь? – Митараи шутливо ухмыльнулся.
– Я все наизусть помню. Держи книжку. Ага! Открой-ка страницу с рисунком.
– А ты, случаем, не преступник?
– Не понял.
– Это было бы замечательно. Я бы тебя разоблачил, не слезая с дивана. Протянул руку, набрал полицию, раз – и тайна раскрыта. Может, ты и это дело сотворил?
– Что за чепуха?! Это же сорок лет назад было. Ты что, забыл? Сколько же лет мне сейчас?! «Раз – и тайна раскрыта»… Я не ослышался?
– Не ослышался, не беспокойся. А для чего тогда я слушаю твою скучную лекцию?
Я непроизвольно хихикнул.
– Послушай, это ведь не заурядное дело. Тут даже классному детективу не разобраться.
Митараи громко зевнул:
– Ладно, давай дальше.
– Двадцать пятого февраля, около полудня, Токико вышла из дома Умэдзавы и поехала в Хоя к матери. На следующий день утром, около девяти, она вернулась в Мэгуро. Как раз в эти дни, двадцать пятого и двадцать шестого февраля, в Токио вспыхнул военный мятеж и выпало рекордное за тридцать лет количество снега. Это важное обстоятельство. Вбей это в свою самодовольную голову.
Вернувшись домой, Токико стала готовить завтрак для Хэйкити. Он ел все, что бы она ни приготовила, доверял – все-таки родная дочь.
Токико принесла завтрак в мастерскую без чего-то десять. Постучала, отец не отвечал. Она обошла постройку и заглянула в окно. Хэйкити лежал на полу в луже крови.
Перепуганная Токико позвала из дома мать и сестер. Вместе им удалось сломать дверь. Хэйкити был мертв. Он лежал на боку, затылок был размозжен каким-то тяжелым плоским предметом, возможно, сковородой. У него обнаружили ушиб головного мозга, перелом черепа, повреждение мозговой ткани, кровотечение из носа и рта.
В ящике стола лежали деньги и какие-то ценные безделушки. Преступник их не тронул. Там же, в ящике, обнаружили те самые странные записи.
Вдоль северной стены мастерской выстроились одиннадцать картин, которые Хэйкити называл трудом всей жизни. Никаких повреждений на них не было. Последняя, неоконченная картина стояла на мольберте.
Когда женщины проникли в мастерскую, уголь в печи еще тлел. В то время публика зачитывалась детективными романами, поэтому все были в курсе, что надо делать в таких случаях: под окном лишних следов не оставлять, в мастерской по возможности ни к чему не прикасаться. Так что когда приехала полиция, место происшествия было почти в идеальном состоянии. Как я уже говорил, накануне в Токио прошел сильный снегопад, какого не было три десятка лет, и от мастерской к калитке тянулась четкая цепочка следов.
Посмотри на рисунок. Видишь следы? Это очень важная зацепка. Невероятный ключ к разгадке, который дал снег, выпавший именно в ту ночь.
Следы обуви мужчины и женщины. Однако не похоже, чтобы они шли от мастерской вместе. Потому что один след пересекается с другим.
В принципе, они могли выйти и вместе и идти друг за другом, но это маловероятно. Вот что непонятно: мужские следы вели к одному из окон, где человек, их оставивший, здорово потоптался, а потом вернулся к входу в мастерскую. Что касается женщины, то она сразу же направилась самым коротким путем к калитке. То есть если двое вышли из мастерской в одно время, мужчина шел вторым, ступая за женщиной.
За калиткой была мощеная мостовая, поэтому, когда около десяти часов приехала полиция, за пределами усадьбы она никаких следов не обнаружила. Их стерли автомобили и пешеходы.
– Хм!
– Еще раз хочу обратить внимание на снегопад. В Мэгуро он начался около двух часов дня двадцать пятого февраля. В Токио снег выпадает редко. Никому в голову не могло прийти, что он не сразу растает. Тогда еще не было точных прогнозов погоды. А вышло так, что снег не прекращался девять с половиной часов – до половины двенадцатого. Вот он и остался.
А на следующее утро, в полдевятого, снег пошел опять. Правда, продолжался совсем недолго, минут пятнадцать. Припудрил то, что было.
Следы лишь слегка припорошило. Из этого следует, что двое вошли в мастерскую по меньшей мере за полчаса до половины двенадцатого, когда снегопад прекратился, и вышли из нее в промежутке между половиной двенадцатого и половиной девятого следующего утра. Сначала женщина, потом мужчина. Почему я утверждаю, что они вошли в мастерскую за полчаса до окончания снегопада? Потому что следы были занесены лишь слегка.
Что из этого следует? Можно предположить, что в тот вечер в мастерской встретились обладатель мужской обуви, обладательница обуви женской и Хэйкити. Верно? Судя по следам, ситуация, когда женщина пришла в мастерскую первой, встретилась с Хэйкити и отправилась восвояси, а за ней явился мужчина, убил Хэйкити и ушел, представляется крайне маловероятной. Вот это-то и интересно.
Если наследивший в усадьбе Умэдзава преступник – мужчина, то женщина, посетившая Хэйкити, должна была его хорошо разглядеть. И наоборот: мужчина видел женщину-преступницу. Но такое вряд ли возможно. Мужчина покинул мастерскую после женщины. Странно, если он просто наблюдал со стороны, как женщина убивает Хэйкити, остался на месте преступления после того, как она ушла, и бессмысленно топтался под окном.
А что, если мужчина и женщина действовали вместе? Естественно, такая мысль приходит в голову. И здесь есть один очень непонятный момент. Незадолго до гибели Хэйкити принял снотворное. Оно было обнаружено в его желудке. Доза, конечно, далеко не смертельная; видимо, Хэйкити выпил таблетки, чтобы заснуть. Скорее всего, сделал это сам. И сразу после этого его убили. Получается, он принял снотворное, когда у него были гости.
Странно, правда? Если б гость был один, это еще как-то можно понять. И то если этот человек очень близок к хозяину. Но двое?! Пить снотворное в их присутствии? Неужели эти люди были так близки Хэйкити? То есть, выпив снотворное, он мог извиниться перед гостями и уснуть? Однако Хэйкити трудно сходился с людьми. Были ли у него столь близкие друзья?
Остается лишь один вариант. Полдвенадцатого снег кончился, и женщина ушла. Хэйкити остался наедине с мужчиной. И тогда уже принял снотворное.
Но здесь тоже остаются неясности. Будь женщина одна, Хэйкити, может, выпил бы таблетки и при ней. Но среди мужчин у него не было настолько близких друзей, чтобы при них принимать средство от бессонницы.
Короче, со снотворным нет полной ясности. Споры вокруг убийства Хэйкити не утихают уже сорок лет, вот почему я подробно остановился здесь, хотя сильно голову над этим не ломал.
При этом в истории со следами много странного. Получается так: мужчина, оставивший следы, – единственный преступник, и женщина его видела. Кто была эта женщина, как думаешь?
– Натурщица?
– Ага! Вот-вот! Это могла быть натурщица. И она могла видеть преступника. Полиция несколько раз обращалась к свидетелям преступления с призывом явиться и дать показания, обещая не раскрывать имен. Однако никто так и не пришел. Так что кем была эта женщина, не известно до сих пор, сорок лет спустя.
И опять странное дело: натурщица что, позировала Хэйкити до полдвенадцатого ночи? Если так, то она была с ним в очень близких отношениях. Порядочная женщина на такую работу не согласится.
Остается, конечно, возможность, что женщина явилась к Хэйкити без зонтика и ждала, пока снег не прекратится. Зонта в мастерской не было, хотя хозяин вполне мог сходить за ним в дом.
С учетом вышесказанного многие сомневаются, была ли вообще эта натурщица. Ведь ее так и не нашли. Полиция сбилась с ног, но результата не добилась. Так что есть все основания ставить ее существование под сомнение. Стали даже говорить, что следы на снегу – это уловка. Говорили много и в итоге пришли к следующему: следы, кто бы их ни оставил, вели только в одном направлении – от мастерской. Об этом свидетельствуют глубина и форма отпечатков.
Учли и такой вариант: мог ли некто надеть на руки женскую обувь и пройтись по-собачьи? Но эксперимент показал, что это невозможно, поскольку ширина мужского шага значительно больше женского.
Пожалуй, хватит о следах. Это не самый интересный аспект в убийстве Хэйкити. В его записках сказано, что на окнах – в стене и крыше – были установлены прочные металлические решетки. Хэйкити был человеком очень нервным и решетки подобрал такие, что не сломать. Никто и не пытался это сделать – во всяком случае, следов взлома не обнаружили. Снять их снаружи не представлялось возможным. То есть проникнуть в мастерскую и выйти из нее можно было только через единственную дверь. Именно ею и воспользовался преступник.
Входная дверь была не совсем обычная. Такие двери ставят в Европе. Она открывалась наружу и была снабжена задвижкой. Путешествуя по Европе, Хэйкити мог часто видеть такие двери во Франции, в сельских гостиницах. Наверное, они ему понравились. Дверь закрывалась изнутри на задвижку, которая фиксировалась в пазу в стене. На задвижке висел замок, типа тех, какими запирают саквояжи.
Митараи широко открыл глаза и приподнялся на диване.
– В самом деле? – спросил он.
– Точно. Мастерская оказалась запертой изнутри.
– Но это же невозможно. Замок от саквояжа? Но в таком случае преступник, убив Хэйкити, сбежал через какой-то потайной ход. Других вариантов не остается.
– Полиция там все прочесала. Никакого потайного хода в мастерской не обнаружили. Не через канализацию же убийца просочился. Там и ребенок не пролез бы.
– Уж не знаю, как с задвижкой, но против замка никакие технические штучки не сработают. Его могли навесить только изнутри. И потом, эти следы под окном… Чего этот человек там топтался? Разве не странно?
Далее, необходимо определить предполагаемое время смерти Хэйкити. Она наступила между одиннадцатью часами вечера двадцать пятого февраля и часом ночи двадцать шестого. Снегопад закончился в полдвенадцатого. Это надо иметь в виду.
Что касается места происшествия, то следует отметить два странных обстоятельства. Первое: как видно на рисунке, кровать в мастерской была отодвинута от стены и стояла криво; ноги лежавшего на полу Хэйкити оказались под кроватью. Нам известно, что Хэйкити любил двигать свою кровать по мастерской и спать где заблагорассудится, поэтому в необычном положении кровати, возможно, нет ничего странного. Тем не менее данное обстоятельство может иметь очень большое значение. Зависит от того, как на него смотреть.
Вторая странность: Хэйкити носил усы и бороду, а на трупе бороды почему-то не было. Вот тебе еще загадка. По свидетельству членов семьи Хэйкити, за два дня до убийства борода была при нем. Похоже, он не сам ее отрезал. Значит, это сделал преступник. Бороду не побрили, а именно отрезали. Обкорнали ножницами. Почему я думаю, что это сделал преступник? Потому что остатки бороды были обнаружены возле тела убитого, а в мастерской не нашли ни ножниц, ни бритвы. Странно, правда?
Еще была версия, что вместо Хэйкити убили его младшего брата, Ёсио. Братья были очень похожи, почти близнецы. Но Ёсио бороду не носил. Хэйкити мог пригласить брата к себе, по какой-то причине убить его и оставить тело в мастерской в надежде, что Ёсио примут за него. Или могло произойти наоборот.
Вообразить такое по силам только авторам детективного чтива для малолетних читателей, поэтому сейчас никто не воспринимает эту «версию» всерьез. Хотя домочадцы могли и обознаться – они давно не видели Хэйкити без бороды, и черты его лица от удара по черепу были искажены. Так что полностью исключать возможность подмены я бы не стал. Ведь Хэйкити был настолько одержим своим творчеством, что, наверное, пошел бы на все во имя Азот.
Вот что можно сказать о месте происшествия. Перейдем теперь к действующим лицам и их алиби…
– Подожди минуту, сэнсэй!
– Есть вопросы?
– Ты слишком частишь. Я за тобой не успеваю. Даже вздремнуть некогда.
– Это что за разговоры в аудитории?! – возмутился я.
– Меня интересует запертая мастерская. Следы, по твоим словам, очень активно обсуждали. А о мастерской долго говорили?
– Сорок лет.
– Тогда расскажи о мастерской подробно.
– Может, я сразу все и не вспомню… Постройка изначально задумывалась как двухэтажная, поэтому крыша была очень высоко. До проделанного в ней окна не дотянуться, даже если встать на кровать. Так или иначе, на окне еще стекло и решетка. Ни лестницы, никаких других приспособлений, с помощью которых можно было бы забраться наверх, в мастерской не нашли. Все двенадцать картин оставались на своих местах.
Труба угольной печки была сделана из жести, по такой непрочной конструкции даже Санта-Клаусу не вскарабкаться. Кроме того, огонь в печи еще горел. В стене было отверстие, через которое труба выходила наружу, но такое маленькое, что голова не пролезет. Вот, пожалуй, и всё. И никаких потайных ходов.
– Занавески на окнах были?
– Были. И вот еще что. Рядом с кроватью, у северной стены, лежал длинный, очень тонкий шест, которым раздвигали и сдвигали шторы на окне под потолком. Причем нашли его далеко от окна, в другом конце комнаты.
– Угу. Окна были заперты?
– Не все.
– А окно, у которого кто-то топтался?
– У него шпингалет был открыт.
– Понятно. А что еще было в мастерской?
– Да ничего особенного. На рисунке, считай, вся обстановка. Плюс подушка на кровати, краски, кисти и прочие атрибуты художника; в столе ручки, бумага, та самая тетрадь с записями, наручные часы, немного денег, географический атлас. Вот, пожалуй, и все. Хэйкити намеренно не держал в мастерской ни книг, ни журналов, ни газет. Похоже, он не был любителем чтения. Ни радио, ни патефона. Классическая келья художника.
– Кстати, а что калитка в стене? Она была заперта?
– В принципе, она запиралась изнутри, однако замок вроде был сломан. Достаточно дернуть снаружи – и калитка открыта.
– Довольно опрометчиво.
– Согласен. Хэйкити перед убийством порядком ослабел: почти ничего не ел, мучился от бессонницы, пил таблетки. Напился снотворного, получил удар по затылку, да еще и оказался в запертой комнате… Странно все это. Бессмыслица полная.
– И еще бороду ему отрезали.
– Но это-то тут при чем?
Митараи раздраженно помахал пальцем у себя перед носом:
– Если он погиб от удара по затылку, значит, это точно убийство. Но зачем убийце понадобилось запирать мастерскую? Хотел инсценировать самоубийство?
Я хмыкнул. У меня был готов ответ на этот вопрос:
– Начнем со снотворного. Как я уже говорил, когда рассказывал про следы, Хэйкити принял таблетки в присутствии гостей. Двух – или одного, мужчины. Из этих двух вариантов гораздо более вероятен второй. И конечно же, Хэйкити знал этого мужчину, был с ним в довольно близких отношениях. Это могли быть или его брат Ёсио, или Хэйтаро из галереи «Медичи».
– Выходит, у Хэйкити, кроме фигурирующих в записках лиц, других близких людей не было?
– Были два-три художника, с которыми он познакомился в «Медичи», и несколько завсегдатаев питейного заведения «Хурма», упомянутого в его записках. Не столько близких знакомых, сколько собутыльников. Среди них – Гэндзо Огата, владелец мастерской, где делали манекены, и один из его работников по имени Тамио Ясукава.
Но все эти люди – всего лишь хорошие знакомые, и среди них только один человек был у Хэйкити в мастерской. И то лишь один раз. И уж конечно, его не стоит записывать в друзья Хэйкити. Поэтому даже если в ночь, когда произошло убийство, кто-то из этих людей оказался в мастерской, для него это был первый визит к художнику. Стал бы Хэйкити пить снотворное в присутствии таких людей?
– Да-а… А Ёсио и Хэйтаро? По ним что полиция решила?
– Их признали непричастными к убийству. У обоих оказалось алиби, хотя и не очень надежное. Возьмем Хэйтаро. Двадцать пятого февраля, примерно до половины одиннадцатого вечера, он играл в карты с друзьями в галерее «Медичи» на Гиндзе. Там же присутствовала его мать, Ясуэ Томита. Они собрались посидеть после закрытия галереи. Гости разошлись около двадцати минут одиннадцатого, а в половине одиннадцатого мать и сын поднялись на второй этаж и разошлись по своим спальням. Если Хэйтаро – убийца, он должен был добраться до мастерской Хэйкити за тридцать-сорок минут. Возможно ли было уложиться от Гиндзы до Охара-мати в районе Мэгуро за сорок минут при сильном снегопаде?
А если мать и сын сговорились убить Хэйкити? В таком случае они могли выбежать из «Медичи» сразу после ухода гостей, и у них было около пятидесяти минут, чтобы доехать до мастерской. Счет шел на минуты.
Но даже если так и было, непонятен мотив преступления. Если говорить только о Хэйтаро, полностью отрицать существование у него мотивов для убийства мы не можем. Хотя мотивчики, конечно, так себе. Хэйтаро мог обижаться на безразличие и безответственность отца – если Хэйкити им был. Или на то, что Хэйкити причинил страдания его матери. Однако стоит включить в эту комбинацию Ясуэ, как все запутывается. Она была с Хэйкити в добрых отношениях. Еще их связывала работа. Хэйкити сдавал в галерею Ясуэ свои картины. Убивать его было просто глупо с коммерческой точки зрения. Картины Хэйкити после его смерти, особенно после окончания войны, продавались очень дорого. Но поскольку у Ясуэ не было с ним четкого контракта, она мало что получила от этого.
Так или иначе, следственный эксперимент показал, что доехать от Гиндзы до Мэгуро ночью по заснеженным улицам за сорок минут было невозможно.
– Угу.
– Теперь о Ёсио. В день убийства, двадцать пятого, он уехал в Тохоку и вернулся в Токио поздно ночью двадцать седьмого. Алиби у него не идеальное, хотя точно известно, что он встречался с приятелем в Цугару[20]. Ёсио был в этом городе, тут не может быть сомнений. Говорить о его поездке можно много, но я опущу подробности.
В деле об убийстве Хэйкити у многих лиц алиби, подобно Ёсио, оказалось не стопроцентным. Я бы даже сказал, почти у всех. Взять, к примеру, жену Ёсио, Аяко. Муж был в командировке, дочери – у Масако, а она в ту ночь осталась дома одна. Без алиби.
– А что, если она и была той самой натурщицей?
– В сорок шесть лет?
– Мда-а…
– У женщин, имевших отношение к этому делу, с алиби проблемы. Возьмем для начала старшую дочь Хэйкити, Кадзуэ. Она была в разводе и проживала одна в Каминогэ. По тем временам порядочная дыра. Естественно, алиби она доказать не могла.
Теперь Масако со своими дочками. Как обычно, они – сама Масако, дочери Томоко, Акико и Юкико и племянницы Рэйко и Нобуё – собрались в главном доме обсудить свои женские дела. В десять часов все разошлись по своим комнатам. Отсутствовала лишь Токико, которая в тот день ездила в Хоя к матери.
В доме, кроме кухни и небольшого холла-гостиной, где девушки занимались танцами и музыкой, было еще шесть спальных комнат. Хэйкити в доме совсем не жил, отдавая предпочтение мастерской. У Масако и ее дочерей были отдельные спальни, Рэйко и Нобуё спали вместе в одной комнате.
Может, это не имеет отношения к делу, тем не менее на первом этаже рядом с гостиной располагались спальни Масако, Томико и Акико. На втором этаже, возле лестницы, находилась комната Рэйко и Нобуё. За ней были спальни Юкико и Токико.
Теоретически любая из женщин могла покинуть свою комнату, когда остальные уснут. С первого этажа вообще можно было вылезти на улицу через окно. Но никто этого не сделал. На снегу под окнами не нашли ни одного следа.
Конечно, можно было выйти на улицу через главный вход, пройти вдоль стены, огораживавшей усадьбу, до калитки. Дорожка от входной двери до ворот была выложена каменными плитами. Томоко, проснувшись рано утром двадцать шестого, смела снег с камней. По ее свидетельству, она видела на снегу лишь следы почтальона, который прошел к входной двери и вернулся к воротам, но подтвердить ее слова никто не мог.
Масако сообщила, что, проснувшись, не обнаружила никаких следов, но это тоже лишь ее слова, и, когда приехала полиция, большинство следов уже было затоптано.
Возможность, что кто-то перелез через стену, полностью исключена. В десять тридцать двадцать шестого февраля полиция обследовала стену и не обнаружила около нее на снегу никаких следов.
Кроме того, по верху стены была натянута прочная колючая проволока, поэтому даже сильный мужчина не смог бы перелезть через стену без риска поломать себе кости. По этой же причине пройти по кромке стены тоже не получилось бы.
Остаются еще два действующих лица, у которых проблема с алиби. Это Токико и Таэ, первая жена Хэйкити. Обе свидетельствовали в пользу друг друга. Таэ утверждала, что Токико находилась у нее дома. Среди дочерей Хэйкити только у Токико было алиби, которое кто-то мог подтвердить, но поскольку в ее пользу свидетельствовала мать, алиби Токико нельзя считать стопроцентным.
– То есть с алиби дела обстоят неважно?
– Строго говоря, доказанного алиби нет ни у кого.
– Понятно. Получается, что все на подозрении. А что Хэйкити делал двадцать пятого? Работал?
– Похоже на то.
– Значит, у него могла быть натурщица?
– Да. Разговоры об этом тогда ходили. Полиция тоже считала, что следы на снегу могла оставить натурщица. Хэйкити Умэдзава часто нанимал их в клубе моделей «Цветок лотоса» на Гиндзе. Иногда ему кого-то рекомендовала и Ясуэ Томита. Однако полиция, обратившись в «Цветок лотоса», выяснила, что двадцать пятого никого из натурщиц этого клуба в мастерской Хэйкити не было. Опросили работавших при клубе девушек, ни одна из них со своими подругами художника не знакомила. То же самое заявила и Ясуэ: двадцать пятого февраля никто из ее знакомых с Хэйкити не работал.
Однако Хэйкити сообщил Ясуэ интересную вещь. Двадцать второго он с радостью поделился с ней новостью, что нашел классную натурщицу, именно такую, какую хотел писать. Сказал, что отдаст все силы этой работе, которая станет последней и самой главной в его жизни. Натурщица была очень близка к образу, сложившемуся у него в голове.
– Хм-м…
– Эй! Такое впечатление, будто это тебя не касается. Но это же твоя работа! Я всего лишь твой помощник. Мои слова навели тебя на какую-нибудь мысль?
– Я бы так не сказал.
– Ну и тип же ты! Как же ты раскроешь это дело? Женщина, которую Хэйкити хотел рисовать, и его последняя тема – Овен. Он мог использовать в качестве модели Токико. Ведь она – Овен. Однако есть одна проблема: как Хэйкити мог рисовать свою дочь? Ведь натурщице полагалось быть голой. Поэтому полиция решила, что он нашел натурщицу, очень похожую на Токико.
– Все верно.
– С фотографией Токико полиция прошлась в Токио по всем модельным агентствам. Занимались этим делом больше месяца, но натурщицу так и не нашли.
Если б эту женщину нашли, загадка запертой комнаты была бы решена. Она видела преступника и могла его опознать. После путча двадцать шестого февраля у полиции прибавилось много других дел; тогда-то и решили, что Хэйкити, скорее всего, встретил подходящую девушку где-то на улице или в кафе.
Профессиональная натурщица вряд ли стала бы позировать до полуночи, если только не была с художником в довольно близких отношениях. Весьма вероятно, что девушка, а может быть, замужняя женщина, с которой познакомился Хэйкити, нуждалась в деньгах. Узнав из газет, что художника, у которого она побывала, убили, натурщица испугалась и решила исчезнуть. И это понятно: что сказали бы соседи, если б в газетах написали, что она за деньги позировала голой перед незнакомым человеком?
Полиция неоднократно обращалась к свидетельнице убийства с призывом явиться для дачи показаний, обещая сохранить ее имя в тайне, но никто так и не пришел. И сейчас, спустя сорок лет, никому не известно, кто была эта натурщица.
– Вполне естественное поведение для преступника.
– То есть?
– Предположим, эта женщина и есть убийца. После убийства Хэйкити она могла сымитировать двойной след – покрыть свои следы следами от мужской обуви. И получилось, будто шел мужчина. Ты раньше говорил об этом. Следовательно…
– Исключено. Потому что в таком случае эта женщина, натурщица, должна была заранее приготовить мужскую обувь. Но если при ней оказалась пара ботинок, значит, она предвидела, что будет снегопад. Однако никто не мог знать, что пойдет снег, пока он не начался двадцать пятого в два часа дня. А натурщица, можно полагать, появилась в мастерской около часа. Во всяком случае, по свидетельству дочерей Хэйкити, шторы на окнах мастерской к тому времени были задернуты. Обычно так бывало, когда к отцу кто-то приходил.
Не могу представить, чтобы натурщица, задумав убить Хэйкити, оказалась настолько прозорливой, что запаслась парой мужских ботинок.
А может, она воспользовалась обувью Хэйкити? Однако, как утверждали родственники, у Хэйкити было всего две пары ботинок, и обе стояли в мастерской, в прихожей. Неужели натурщица, попользовавшись ботинками Хэйкити для фальсификации следов, умудрилась потом вернуть их на место? Это невозможно.
Так что натурщица тут ни при чем. Скорее всего, она закончила свою работу и тут же удалилась.
– Если она вообще была.
– Именно. Если натурщица вообще была в тот день у Хэйкити.
– С другой стороны, преступник вполне мог запастись женской обувью, если у него была задумка оставить женские следы.
– Да… такое возможно.
– Хотя если подумать, все это полная ерунда. Если убийца – женщина и она хотела, чтобы подумали на мужчину, ей было достаточно оставить лишь мужские следы. И наоборот: если Хэйкити убил мужчина, который приготовил женскую обувь, ему можно было сымитировать лишь женские следы. Зачем понадобилось оставлять два следа, ума не приложу… Ой!
– Что случилось?
– Голова заболела. Мне от тебя нужны только факты, а ты вместо этого грузишь меня никчемными рассуждениями и догадками. У меня от всего этого башка раскалывается.
– Ну, извини. Может, тогда прервемся?
– Не надо. Давай только факты.
– Понял. На месте происшествия не обнаружили ничего существенного. Хэйкити много курил, и в пепельнице нашли много окурков.
С отпечатками пальцев тоже ничего интересного. Хэйкити работал с несколькими натурщицами; возможно, среди найденных отпечатков были и их «пальчики». Отпечатков загадочного мужчины, оставившего следы на снегу, не обнаружили. Только отпечатки Хэйкити, и никаких признаков, что кто-то пытался стереть свои.
Изучение отпечатков, в общем, ни к чему не привело – преступником мог быть кто-то из домочадцев или неизвестный человек, позаботившийся о том, чтобы не оставить следов.
– Угу.
– В мастерской не обнаружили ничего необычного или похожего на орудие убийства. Там все было на месте, ничего не убавилось и не прибавилось. Единственное – не стало хозяина.
– Мне эта история напоминает американские триллеры. В мастерской двенадцать картин, посвященных знакам Зодиака. Преступник, как любой человек, должен быть связан с одним из знаков. Хэйкити мог бы каким-то образом намекнуть, к какому знаку принадлежал преступник. Оставить на картине отметину, повалить ее на пол. Однако…
– К сожалению, смерть наступила мгновенно.
– Может, он хотел как-то намекнуть на преступника, отрезав себе бороду?
– У него же не было времени. Он умер сразу.
– Да, сразу…
– Ну вот. Я рассказал об убийстве Хэйкити Умэдзавы все, что мне известно. Теперь твоя очередь включать свой дедуктивный метод.
– Погоди! Ведь после смерти Хэйкити были убиты все семь его дочерей и племянниц? Значит, их можно исключить из списка подозреваемых.
– Да, наверное. Однако убийство Хэйкити и «убийства Азот» могли совершить разные люди.
– Конечно. Но что мы имеем с точки зрения мотивов? Желание родных Хэйкити построить дом на участке? Страх за свою жизнь, которую почувствовали девушки из семьи Умэдзава, если им в руки попали записки главы семейства? Желание какого-нибудь торговца картинами нажиться на работах Хэйкити, отправив его на тот свет таким скандальным способом? Вот, пожалуй, и всё… Так или иначе, преступника надо искать среди лиц, упомянутых в записках Хэйкити. Это естественно. Кроме них, мотивов для убийства ни у кого не было. Правильно?
– Согласен.
– Кстати, картины Хэйкити действительно прибавили в цене?
– Еще как! За одну картину метр шестьдесят на метр тридцать можно было целый дом купить.
– Ага! А за одиннадцать картин – одиннадцать домов?
– Именно так. Но столько стоить они стали лет через десять, уже после войны. К тому времени вышла книга «Семейство Умэдзава и убийства по Зодиаку» – и сразу стала бестселлером. Таэ много получила как наследница Хэйкити, Ёсио, видимо, тоже кое-что досталось. А до этого была японо-китайская война, начавшаяся сразу после серии убийств, потом через четыре года – Перл-Харбор. До дела Умэдзава руки не доходили. Полиция была не в состоянии заниматься им серьезно. Неудивительно, что это интереснейшее дело так и осталось нераскрытым.
– Но шумиха вокруг него поднялась громкая. Уж больно много в нем всякой чертовщины.
– Точно. Лишь об этой шумихе можно целую книгу написать. Один убеленный сединами и опытом специалист в алхимии, изучив записки Хэйкити, утверждал, что своими дикими фантазиями тот навлек на себя божий гнев и его смерть в запертой мастерской есть не дело рук человеческих, а результат проявления гнева Всевышнего. Подобных суждений звучало очень много. Это совершенно естественно, когда дело касается нравственности и морали.
С этим делом связано немало скандальных эпизодов. Религиозные фанатики устраивали шумные сборища у дома Умэдзавы, пытались проникнуть внутрь. Как-то в прихожей появилась элегантная женщина средних лет, ворвалась в гостиную и начала длинную проповедь. Со всех уголков страны к дому Умэдзавы стекались люди, желавшие прославиться, – члены сомнительных религиозных сект, монахи, проповедники, богомольные старухи…
– Замечательно! Нет слов! – На лице Митараи промелькнуло выражение нескрываемого возбуждения.
– Все это, конечно, очень интересно, но хотелось бы знать, что ты об этом думаешь.
– Ясно, что преступление не Господь Бог совершил.
– Ну это понятно. Мы имеем дело с интеллектуальным преступлением, и у него должно быть логическое объяснение. Ну так что? Сдаешься? Азот пока касаться не будем. Но как преступник умудрился убить Хэйкити в запертой комнате?
– А-а… ты про это… – страдальчески скривившись, протянул Митараи. – Трудно определить, кто это сделал…
– Я сейчас не о преступнике. Меня интересует способ. Как можно убить человека в помещении, запертом изнутри на замок?
– Ну с этим-то как раз все просто. Достаточно подвесить кровать под потолком.
– Мы знаем, – продолжал Митараи, – что Хэйкити умер от удара чем-то плоским. Это могла быть, к примеру, доска. Тот же эффект имела бы поверхность пола.
С замком нет смысла ломать голову. Хэйкити сам его повесил.
Если подумать, все выглядит вполне логично. В своих записках, которые сам автор просит считать его завещанием, Хэйкити намекает на то, что собирается покончить с собой. Вполне очевидно, что преступнику – или преступникам – было бы удобно представить смерть Хэйкити как самоубийство. А получилось, что смерть наступила от ушиба мозга и удар нанесли сзади. Самоубийство поэтому исключено, и, естественно, начались поиски преступника. Несмотря на существование завещания, тот мог о нем не знать. В таком случае почему он совершил то, что совершил? Тут преступник явно прокололся.
– Здорово! Как же ты так быстро додумался? Полиция тогда не сразу сообразила, как было дело… Почему, интересно?
Митараи молчал, и я решил продолжить за него:
– К кровати, на которой спал Хэйкити, были приделаны колесики. Некто взобрался на крышу мастерской, вынул стекло из окна под потолком, спустил вниз веревку с крюком. Потом прицепил крюк к кровати и подкатил ее под самое окно. Этот человек знал, что Хэйкити примет большую дозу снотворного, чтобы уснуть, и что он не проснется, если действовать осторожно.
Поле того как Хэйкити заснул, с крыши спустили еще три веревки и, так же закрепив крюками, стали поднимать кровать. Спящего подтянули к окну и хотели сымитировать самоубийство – всыпать ему в рот цианистый калий, перерезать вены на руках или еще что-то с ним сделать.
Но вышло не так, как планировалось, потому что делалось все без подготовки, потренироваться возможности не было. Когда четыре человека стали тянуть веревки, кровать под самым потолком накренилась, и Хэйкити вывалился из нее. Упал с большой высоты. Сколько там? Метров пятнадцать, наверное. Шансов выжить у него не было.
– Угу.
– Вот что важно: полиция только через месяц сумела восстановить картину происшедшего.
– Хм-м…
– А что ты скажешь о следах?
– М-м…
– Какие идеи?
– Разве это важно? Если подумать, то… Под окном так натоптано, потому что там стояла лестница. Чтобы поднять кровать, требовались минимум четыре человека. Должен был быть еще один человек, которому предстояло сымитировать самоубийство. Значит, в операции принимали участие пятеро. Спускались по лестнице на снег, отсюда столько следов.
Что касается двойного следа, то будем исходить из того, что женские следы, возможно, оставленные натурщицей, настоящие, а по ним на носках, как в балете, прошли мужчины. Они шли друг за другом, стараясь ступать точно по следам тех, кто шагал впереди. Но как они ни старались, точно след в след пройти не получилось, и шедший последним крупный мужчина всю эту цепочку разрушил.
– Точно! Как ты все разложил… Ну ты голова! Сколько потеряло наше государство от того, что ты сидишь в Иокогаме, как заштатная гадалка!
– Вот как ты заговорил!
– Вообще-то, когда несколько человек слезают с лестницы, трудно всем попасть в один след. Да и от лестницы в любом случае след останется. Вот почему человек, который шел последним, должен был как следует потоптаться на этом месте.
Митараи молчал.
– Итак, – продолжил я, понимая, что надо сделать перерыв, – до этого места все понятно. Вопрос в том, что произошло дальше.
Мои слова, похоже, расстроили Митараи, и он сказал:
– Ладно! Что-то я проголодался. Так и отощать можно. Спустимся вниз, пожуем что-нибудь.
На следующее утро, позавтракав, я поспешил к Митараи в Цунасиму[21], где застал его в офисе поглощавшим им же приготовленную яичницу с беконом.
– Привет! Извини, что помешал.
Увидев меня, Митараи попытался загородить плечом тарелку:
– Что-то ты рано… Свободен сегодня?
– Свободен. Что за вкуснятину ты сварганил?
– Знаешь что? – торжественным тоном проговорил Митараи, не отрываясь от тарелки.
– Что?
– Открой. – Он указал на небольшую прямоугольную коробку.
В коробке оказалась новая кофейная кружка.
– Там еще должен быть пакет с кофе. Буду считать завтрак удавшимся на все сто, если заваришь кофейку, – сказал Митараи.
– И на чем мы вчера остановились? – спросил он, прихлебывая из кружки кофе. Его вчерашняя депрессия, похоже, отступила.
– На убийстве Хэйкити Умэдзавы. Это примерно треть всего дела. Ты раскрыл, как был убит хозяин запертой изнутри мастерской.
– Ага! Но в этом деле есть какое-то принципиальное противоречие. Что?.. Вчера, когда ты ушел, я немного подумал. Тьфу ты! Забыл, что хотел сказать. Ладно! Вспомню – тогда…
– Я тоже забыл тебе вчера сказать, – решительно приступил к делу я. – Это касается Ёсио Умэдзавы. Младший брат Хэйкити в день убийства находился в Тохоку.
Одна из главных причин, запутывающих дело Умэдзавы – я имею в виду не только убийство Хэйкити, но и то, что произошло с его семьей, – состоит в том, что Ёсио и Хэйкити были похожи друг на друга как близнецы. Это раз. И второе: у убитого Хэйкити кто-то отрезал бороду.
Митараи смотрел на меня и молчал.
– Лица, видевшие Хэйкити живым в день убийства, не установлены, однако двумя днями раньше борода была при нем. Есть свидетельства членов семьи и Ясуэ Томиты.
– Ну и что?
– Это же важно! Разве нет? Что, если жертвой оказался не Хэйкити, а Ёсио?
– Тут и говорить не о чем. Ёсио вернулся из Тохоку… Когда это было? Да, ночью двадцать седьмого февраля. Вернулся и стал жить как прежде. Жена, дочери… Встречался в издательствах со знакомыми. Как бы они с братом ни были похожи, как можно обмануть всех этих людей? Нет, это совершенно нереально.
– С точки здравого смысла, возможно, ты и прав. Мне лично возразить нечего. Но когда мы начнем говорить об «убийствах Азот», думаю, ты засомневаешься в четкой картине, которую нарисовал, и поневоле станешь думать: а может, Хэйкити не умер тогда? Я – иллюстратор и часто встречаюсь с людьми из разных издательств. Когда всю ночь просидишь за работой, выглядишь совершенно по-другому. Мне так и говорят: «Что случилось? Ты сам на себя не похож».
– А жена, дети? Тоже не узнают?
– Не знаю. Но если сменить прическу и надеть очки, то обознаться, мне кажется, можно. Тем более что работу в издательствах принимают, как правило, вечером…
– Ёсио Умэдзава после убийства брата стал носить очки?
– Вроде нет…
– В издательствах какой народ сидит? Все близорукие, а многие еще и тугие на ухо. Ты попробуй обмануть жену, с которой давно вместе живешь. Хотя если она твоя сообщница… Но как могла Аяко быть соучастницей преступлений, жертвами которых стали две ее дочери?
– Хм-м… Ёсио пришлось бы обманывать дочерей… Может, поэтому их и убили? Чтобы они не успели открыть правду.
– Давай не будем гадать. Какая выгода от этого Аяко? Квартира в новом доме в обмен на жизни мужа и дочек? – задал вопрос Митараи.
– Хм-м…
– Здесь концы с концами явно не сходятся. Или ты думаешь, что Хэйкити и Аяко давно были в интимных отношениях?
– Нет.
– Неужели братья так походили друг на друга? Может, об их сходстве заговорили из-за «убийств Азот»? Чтобы как-то обосновать предположения, что Хэйкити остался жив?
Мне было нечего ответить.
– Что ни говори, но я исключаю возможность подмены, – продолжал Митараи. – Скорее поверю, что Хэйкити Бог прибрал, как утверждал тот алхимик, о котором ты вчера говорил.
Есть еще такая возможность: Хэйкити заранее подыскал человека, совершенно постороннего и очень похожего на него, и убил его, выдав за себя. Как-то так. Но разве можно найти такого двойника?
Короче, версия с подменой – это бред. Все разговоры вокруг нее пошли из-за того, что у Ёсио не было твердого алиби. Нужно его подкрепить, и тогда, по крайней мере, можно будет закрыть эту дурацкую версию. Правильно?
– Пока в твоих рассуждениях все четко. Сохранится ли твоя уверенность, когда речь пойдет об «убийствах Азот»? Вот вопрос.
– Посмотрим.
– Ты еще не все понимаешь… Хорошо, давай об алиби Ёсио.
– Я правильно понимаю, что ночь, когда убили Хэйкити, Ёсио провел в Тохоку, в гостинице? Значит, его алиби можно было легко проверить?
– Тут все не так просто. Ёсио ехал в Тохоку поездом в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. Доказать это трудно.
Утром он приехал в Аомори[22] и, вместо того чтобы сразу поселиться в гостинице, целый день фотографировал в Цугару океан. До самого вечера, когда, наконец, Ёсио добрался до гостиницы, он никого не встретил. В этом проблема. Гостиницу заранее он не бронировал. Выбрал первую попавшуюся. Была зима, мест в гостиницах полно. С женой на связь он тоже не выходил. Получается, раз он оказался в гостинице только двадцать шестого вечером, у него было достаточно времени, чтобы убить Хэйкити. После убийства брата он мог прыгнуть в утренний поезд на вокзале Уэно и как раз успел бы к тому времени, когда заселился в гостиницу.
Целый день двадцать шестого февраля Ёсио бродил по зимнему Цугару, а двадцать седьмого утром к нему в гостиницу приехал знакомый. Вроде поклонник его творчества на ниве путевых заметок. До этого они встречались только один раз. Первую половину дня провели вместе, а после обеда Ёсио сел в поезд и вернулся в Токио.
– Ясная картина! Снимки, которые он сделал двадцать шестого февраля, и должны подтвердить его алиби.
– Согласен. В Цугару тогда выпал снег. И если Ёсио в ту поездку не делал снимки зимних пейзажей, значит, они были у него с прошлого года.
– Если он вообще сам снимал.
– Но у него не было таких друзей, которые могли бы сделать фото и прислать ему пленку. И это понятно – такие действия означают покрывательство убийцы. А это дело серьезное. Даже если человек сделал такой шаг по легкомыслию, не зная истинной картины, полиция все равно бы им занялась. Людей, до такой степени обязанных Ёсио, которые пошли бы на это, не нашлось. Кроме того, полиция изучила фотопленку, представленную Ёсио, и обнаружила на ней кадры дома, строительство которого закончилось в октябре тридцать пятого года. Таким образом, его алиби было установлено. Это один из самых драматических эпизодов в расследовании убийства Хэйкити.
– Хм-м… Значит, с алиби у Ёсио полный порядок, что полностью развенчивает версию о том, что его якобы убили вместо старшего брата.
– Пока согласимся на этом и перейдем к следующему убийству.
– Поехали.
– Итак, следующей жертвой стала Кадзуэ, первая дочь Масако от Сатоси Мураками, удочеренная Хэйкити. Она была убита в собственном доме в Каминогэ.
Смерть наступила месяц спустя после убийства Хэйкити, двадцать третьего марта, между семью и девятью часами вечера. Орудием убийства стала ваза из толстого стекла, которая была в доме Кадзуэ. Вазу нашли на месте преступления. Смерть, видимо, наступила от удара этой вазой. Я говорю «видимо», потому что ваза – единственный оставшийся необъясненным момент в этом деле. Если она послужила орудием убийства – на ней должна была остаться кровь, однако ее не оказалось. Кто-то тщательно стер все следы.
По сравнению с делом Хэйкити убийство Кадзуэ выглядит не столь загадочным. Как ни ужасно это звучит, но с точки зрения криминалистики его можно считать заурядным преступлением, совершенным с целью ограбления. Комнаты в доме были перевернуты вверх дном, шкафы перерыты, деньги и ценности из выдвижных ящиков пропали. Короче, грубая работа. Зачем преступнику понадобилось стирать кровь с вазы, которая, как любому понятно, является орудием убийства? Значит, была какая-то причина.
Интересно, что преступник не стал смывать кровь под струей воды, а почему-то стер ее тряпкой или клочком бумаги. Полиция сразу установила, что на вазе кровь Кадзуэ.
Если б убийца хотел скрыть улики, он мог просто унести вазу с собой. Это было бы куда надежнее, однако преступник поступил иначе, лишь стерев с нее кровь и бросив в соседней комнате, отделенной от помещения, где произошло убийство, раздвижной перегородкой.
– Что же по этому поводу говорила полиция и расплодившиеся после войны доморощенные детективы?
– Они посчитали, что преступник стирал с вазы отпечатки пальцев.
– Понятно. А если предположить, что ваза не была орудием убийства?
– Это невозможно. Конфигурация раны на голове Кадзуэ полностью соответствует форме вазы. Нет никаких сомнений.
– А что, если убийца – женщина? Она могла инстинктивно протереть вазу и поставить на место. Для женщин такое вполне возможно.
– Есть совершенно четкое доказательство обратного. Убедительнее ничего быть не может. Преступник – мужчина. Кадзуэ была изнасилована.
– Ух ты!
– Похоже, что ее изнасиловали уже мертвую. Сперма, обнаруженная во влагалище, принадлежала мужчине с группой крови 0. Среди лиц, причастных к делу семьи Умэдзава, кроме Хэйкити, еще двое мужчин – его брат и сын Ясуэ, Хэйтаро. У Ёсио группа крови А, у Хэйтаро – 0, но у него надежное алиби на время убийства Кадзуэ.
– То есть смерть Кадзуэ, по-видимому, никак не связана с убийством Хэйкити и последовавшими за ней «убийствами Азот». Ее можно рассматривать как несчастливое стечение обстоятельств, которое произошло примерно в одно время с теми убийствами. Впечатление такое, будто семейство Умэдзава кто-то проклял, и кровь семьи легла на Кадзуэ. Слишком много непонятного во всем этом.
– Плана убийства Кадзуэ в записках Хэйкити не было?
– Совершенно верно.
– Когда обнаружили труп?
– Двадцать четвертого марта, около восьми вечера. Жившая неподалеку соседка-общественница решила заглянуть к Кадзуэ, чтобы передать предписание от квартальной управы. Каминогэ тогда была деревня, дома стояли редко, на приличном расстоянии друг от друга вдоль берега Тамагавы. Поэтому Кадзуэ нашли не сразу.
Вообще-то, ее могли обнаружить и раньше. В первый раз женщина явилась в дом Канэмото (Кадзуэ оставила фамилию мужа) на следующий день после убийства, около полудня. Дверь оказалась не заперта, соседка вошла в прихожую и позвала Кадзуэ. Не дождавшись ответа, она подумала, что хозяйка, наверное, отправилась за покупками, оставила предписание на ящике для обуви и удалилась. Кадзуэ должна была передать уведомление другим соседям, но, естественно, не сделала этого. Когда соседи сообщили общественнице, что уведомление до них не дошло, та снова отправилась к Кадзуэ. Уже темнело, но свет в доме не горел. Женщина вошла в прихожую и, обнаружив предписание там, где его оставила, поняла, что случилось что-то нехорошее. Войти в дом она побоялась и побежала к себе. Дождавшись с работы мужа, вместе с ним вновь отправилась к Кадзуэ.
– Канэмото, за которым была замужем Кадзуэ, – китаец?
– Угу.
– Чем он занимался? Торговлей?
– Нет, ресторанами. Семейный бизнес. У Канэмото было несколько приличных китайских ресторанов на Гиндзе и в Ёцуя[23]. Дела шли успешно и приносили большой доход.
– Значит, у Канэмото в Каминогэ был большой дом?
– Вовсе нет. Самый обыкновенный, одноэтажный. Странно, правда? Поэтому пошли слухи о китайских шпионах.
– Кадзуэ и Канэмото сошлись по любви?
– Похоже на то. Масако, естественно, категорически не хотела, чтобы дочь выходила за китайца. Обстановка тогда не способствовала таким бракам. После свадьбы Кадзуэ даже какое-то время не виделась с родными, но в конце концов Умэдзава вроде бы смирились с ее выбором.
Однако Кадзуэ и Канэмото прожили вместе всего семь лет. За год до ее убийства произошел развод – отношения между Японией и Китаем быстро ухудшались, семейство Канэмото продало свои рестораны и вернулось на родину.
Конечно, Кадзуэ разлучила с мужем война, но несходство характеров тоже сыграло свою роль в их разрыве. Во всяком случае, Кадзуэ ничем не показывала, что хотела бы уехать с мужем в Китай.
Так ей достался дом в Каминогэ. Фамилию после развода она менять не стала, чтобы избежать бумажной волокиты при оформлении имущества.
– Кому достался дом после смерти Кадзуэ?
– Семейству Умэдзава, скорее всего. Из Канэмото в Японии никого не осталось. Детей у Кадзуэ не было, покупать дом, где произошло убийство, никто не хотел, и он, наверное, какое-то время простоял пустым.
– Люди боялись к нему подходить, дом стоял на отшибе, у реки. Идеальное место для создания Азот. Как по заказу.
– Верно. Большинство наших шерлоков холмсов так и подумали.
– Хотя в записках Хэйкити говорилось о Ниигате?
– То есть шерлоки холмсы считали, что преступник убил Кадзуэ, чтобы устроить в ее доме мастерскую, где можно работать над Азот?
– Именно так. И у них были основания так думать. Если посмотреть на последовавшие за смертью Кадзуэ убийства, станет ясно, что преступник хладнокровно воплощал в жизнь тщательно разработанный план. Дом Кадзуэ идеально подходил под мастерскую. Когда случаются запутанные дела, полиция по несколько раз посещает место преступления, но в Каминогэ имело место банальное ограбление, поэтому полицейские ограничились одним визитом.
Немногочисленные соседи, напуганные происшедшим, старались обходить дом Кадзуэ стороной. Умэдзава – единственные родственники Кадзуэ – и подавно. Люди более или менее сообразительные легко поняли бы, что дом, хозяйку которого ограбили и убили, какое-то время будет пустовать.
Можно предположить, что серию «убийств по Зодиаку», жертвами которых стали члены семьи Умэдзава, совершил тот же самый преступник – человек с группой крови 0.
Хотя есть точка зрения, что не следует ограничивать круг подозреваемых лицами, фигурирующими в этой истории, я лично не могу представить, что убийства Азот совершил кто-то, не входящий в их число. Искать преступника, конечно, надо среди уже упоминавшихся персонажей. На эту роль подходит только один человек – Хэйтаро Томита. Так? Ведь только у него группа 0.
Однако есть два обстоятельства, фактически исключающие такое предположение.
Во-первых, у Хэйтаро железное алиби. Во время убийства Кадзуэ он вместе с тремя приятелями веселился в «Медичи». Это подтвердила прислуживавшая им девушка из соседнего бара.
Второе. Если Хэйтаро – преступник, убийство Хэйкити Умэдзавы в Мэгуро тоже дело его рук. Однако тут мы сталкиваемся с большой проблемой: как он мог убить Хэйкити в запертой на замок мастерской?
Предположим все-таки, что Хэйтаро убил Хэйкити после того, как натурщица покинула мастерскую. И опять нестыковка. Хэйкити принял снотворное. Хэйтаро мог прийти к нему, чтобы обсудить покупку его картин или что-то в этом роде. Тогда получается, что Хэйкити выпил таблетки на глазах у сына Ясуэ, с которым у него таких уж близких отношений не было.
Или Хэйтаро, перед тем как убить Хэйкити, угрозами заставил его проглотить снотворное? Цель понятна: убедить полицию, что Хэйкити посетил близкий приятель или друг. Но как в таком случае он один сумел провернуть трюк с запертой мастерской? Мы должны объяснить это, рассматривая версию, что преступником был Хэйтаро.
– Угу. Чем дальше в лес, тем больше дров. Хэйтаро занимался торговлей картинами. А что, если он задумал подписать с Хэйкити контракт на те самые двенадцать картин, которые сам художник называл делом всей жизни, а затем убить его? Ведь это действительно стоящие вещи, если за одну картину можно было купить целый дом?
– Ты прав. Хотя у Хэйкити есть всего одиннадцать работ – да-да, тех самых, – которые можно назвать большими. Я имею в виду, в физическом смысле, размер холстов. Кроме них, его картины в основном небольшого формата. Много этюдов, связанных тематикой с главными работами. Остальное – балерины в стиле Дега. Почти все эти работы взяла в свою галерею Ясуэ, но особой ценности они не представляли.
– Угу.
– Вот такие дела. Если убийство Кадзуэ и преступления против семьи Умэдзава совершило одно и то же лицо, то перед нами предстает образ человека импульсивного и слабовольного. Ничего общего с хладнокровной и интеллектуальной личностью, которую мы себе представляем. Это просто идиот, выставивший напоказ свою группу крови и пол!
– Хм-м…
– Если с Хэйтаро как обладателя группы крови 0 по вышеуказанным причинам снимаются подозрения в убийстве Кадзуэ, то же самое можно утверждать и в отношении убийства Хэйкити – Хэйтаро не мог доехать по снегу от «Медичи» до дома Умэдзавы за сорок минут.
А если мы снимаем подозрения с Хэйтаро, неизбежно встает вопрос о том, что все эти преступления совершил не известный нам человек, не входивший в круг семейства Умэдзава. Конечно, это наполовину лишает интригу остроты, но ведь мы не ради развлечения занимаемся этим делом.
– Да-да.
– Я думаю – вернее, хочу думать, – что убийство Кадзуэ никоим образом не связано с другими убийствами. Это чистая случайность.
– И ты не считаешь, что в доме Кадзуэ находилась мастерская, где создавалась Азот?
– Хм-м… Я не могу представить, чтобы преступник, задумавший совершить серию убийств, убил еще и Кадзуэ, чтобы завладеть ее домом для выполнения своего плана.
Хотя картина вырисовывается очень живописная. В заброшенном доме, где произошло убийство, безумный художник во мраке ночи работает над своим творением. Прямо как в фантастическом романе! Но давай посмотрим на это с практической точки зрения. Во мраке ночи чем-нибудь заниматься невозможно. Нужно хотя бы свечи зажечь. Тут соседи непременно заметили бы свет, и пошли бы разговоры.
Полиция тут же зашевелилась бы. Полицейских, если б они явились, конечно, можно было отшить: мол, дом мой, и если есть вопросы, приходите с ордером. Но я на его месте подобрал бы другой дом, про который никто ничего не знает. В доме Кадзуэ невозможно было спокойно работать. Невозможно по-настоящему оценить свое творение. Требовалось более уединенное место.
– Согласен, – проговорил Митараи. – Однако многие все еще считают, что Азот была создана в том самом доме. Верно?
– Да, они думают, что преступник убил Кадзуэ, чтобы устроить у нее мастерскую.
– Но если у убийцы была группа крови 0 и это не Хэйтаро, значит, мы неизбежно склоняемся к версии о чужаке.
– Совершенно верно. Вот мы и подошли к узловому моменту.
– Как я понимаю, убийство Кадзуэ осталось нераскрытым?
– Точно.
– Почему же полиция не смогла найти грабителя?
– Таких случаев сколько угодно. Предположим, мы с тобой сейчас поедем на Хоккайдо, убьем там одинокую старушку и украдем деньги, которые она хранила под полом. Весьма вероятно, что полиция нас не найдет, потому что нас с этой старушкой ничто не связывает. Очень много преступлений такого рода не раскрывается.
С другой стороны, когда речь идет о предумышленных убийствах, у преступника обязательно есть четкий мотив. Если мотив удается определить, дело, как правило, рано или поздно раскрывают. Обязательно устанавливают алиби замешанных в нем лиц.
Но с убийствами в семействе Умэдзава проблема как раз и заключается в мотивах, вернее, в их отсутствии. В «убийствах Азот» мотива нет ни у кого, кроме Хэйкити Умэдзавы, которого самого убили.
– М-м…
– Но мне совсем не хочется думать о чужаке. Если это сотворил человек, о котором никто ничего раньше не слышал, все напряжение теряется.
– Значит, ты считаешь, что убийство Кадзуэ – чистая случайность?.. Понятно. И все-таки опиши мне место происшествия.
– Хорошо. Вот книга, вот схема. Добавить к ней особо нечего. Самое обычное дело. Кадзуэ нашли на полу. Она была одета в кимоно, но без нижнего белья. Следов борьбы на одежде не обнаружено.
– Интересно.
– Ничего удивительного. В те времена многие женщины ходили без белья. Ящики из шкафов были выдвинуты, содержимое разбросано по дому. Деньги исчезли. В комнате, где лежала Кадзуэ, стояло трюмо, но его преступник не тронул. Створки были аккуратно сложены, на подставке для зеркала никаких следов. Ваза, послужившая орудием убийства, валялась на татами в соседней комнате за раздвижной перегородкой.
Тело Кадзуэ лежало, как показано на рисунке, хотя, возможно, преступник перетащил ее в комнату уже после того, как ударил по голове. Рана на голове глубокая, удар был сильный, но крови на этом месте почему-то не обнаружили. Убийца мог перетащить свою жертву туда, где ему было удобнее ее насиловать. Странно, что полиция не сумела установить, где преступник нанес Кадзуэ смертельный удар.
– Погоди. Ты говоришь, он ее изнасиловал, когда она уже была мертва?
– Ну да.
– Это точно?
– Очень похоже, что так и было.
– Что-то здесь не вяжется. Ты только что сказал, что одежда Кадзуэ была в порядке. Если мы имеем дело со случайным ограблением и преступником, действующим настолько легкомысленно, что он даже не пытается скрыть свою группу крови и пол, неужели он, надругавшись над женщиной, будет приводить в порядок ее одежду?
– М-да… Пожалуй…
– Ну хорошо. Продолжай.
– Хм-м… Странно, что полиция не установила, где Кадзуэ получила смертельный удар по голове. Вряд ли убийство произошло вне дома. Это маловероятно. Хотя есть люди, серьезно рассматривающие такую возможность. Споры идут до сих пор. В принципе, конечно, все может быть, но я не вижу оснований для такой точки зрения. Осматривая место преступления, полиция обнаружила на зеркале трюмо следы крови. Ее стирали очень тщательно, но до конца так и не стерли. Как выяснилось, кровь принадлежала Кадзуэ.
– То есть ее убили, когда она сидела перед зеркалом и красилась?
– Не похоже. Косметики на ней почти не было. Скорее, она причесывалась, когда преступник напал на нее.
– Она была повернута лицом к зеркалу?
– Да, лицом.
– Интересно! Тогда я опять не понимаю. Дом был одноэтажный?
– Да.
– Судя по рисунку, сбоку от трюмо была раздвижная перегородка. Если Кадзуэ сидела лицом к зеркалу, прямо за спиной у нее была еще одна перегородка, отделявшая комнату от коридора. Грабитель мог проникнуть в комнату, где находилась Кадзуэ, либо из соседней комнаты, отодвинув перегородку, либо из-за спины женщины, из коридора. Других путей у него не было.
Предположим, преступник вошел в комнату из коридора. Кадзуэ увидела бы его в зеркале трюмо. И продолжала спокойно сидеть, дожидаясь, пока он ее ударит? Это невозможно. Она непременно вскочила бы и бросилась бежать.
А если грабитель вошел сбоку? Тогда он все равно бы отразился в одной из створок трюмо. Даже если Кадзуэ его не заметила, она почувствовала бы, что в комнату кто-то вошел, услышав звук отодвигавшейся перегородки. Она должна была инстинктивно обернуться. Кстати, удар был нанесен спереди?
– Нет, мне кажется… Подожди минутку. Нет, Кадзуэ получила удар по затылку. Она сидела спиной к преступнику.
– Хм-м… Любопытно! Убийца, конечно, мог влезть в дом через окно, но это еще более маловероятно. Пока он лез в окно, Кадзуэ спокойно расчесывала волосы и ждала, когда он ее пристукнет?
Очень странно! Версия о случайном ограблении явно не прокатывает. Кадзуэ знала своего убийцу. Иначе быть не может. Жертва сидит на стульчике перед трехстворчатым зеркалом. И в таком положении ее спокойно убивают. Она не встает, не пытается спастись, даже не оборачивается. Так и сидит, уставившись в зеркало. Ничего не предпринимает, даже видя, как преступник приближается сзади.
Это был ее знакомый, причем довольно близкий; готов держать пари. Кадзуэ должна была видеть его в зеркале. Я абсолютно уверен, что мы имеем дело не со случайным ограблением и отнюдь не с опрометчивым человеком. Разве такой тип будет тщательно стирать кровь с зеркала? Преступник сделал это, чтобы скрыть близкие отношения с жертвой. Тут не может быть сомнений. Это же такая зацепка!
Жертва и убийца были близки. Даже очень близки. Возможно, даже были любовниками. Разве женщина будет сидеть спиной к мужчине, которого мало знает? Тем более женщина тридцатых годов.
И вот что еще странно. Зачем мужчине понадобилось насиловать женщину, с которой он и без того находился в интимных отношениях? Да еще мертвую? Думаю, он имел достаточно возможностей получить удовольствие, когда Кадзуэ была жива. Секс у них был. Но до убийства.
– М-да… В книге никаких доводов не приводится. Просто сказано, что Кадзуэ изнасиловали, уже когда она была мертва. То есть это такая общепринятая версия. Хотя и странная, я с тобой согласен.
– Выходит, преступник был некрофил? Шизофреник? Так или иначе, он находился в близких отношениях с Кадзуэ. У нее тогда был мужчина? Что известно?
– Извини, но полиция пришла к заключению, что у нее никого не было. Этот вопрос они тщательно проработали.
– Ладно, сдаюсь… Хотя нет, погоди! Ты говорил, что Кадзуэ была ненакрашена?
– Да, а что?
– Женщина за тридцать ждет мужчину и не красится перед его приходом?.. Точно! Это была женщина! Понятно тебе? Женщина!
Нет… Не годится! Женщина неспособна извергать из себя сперму. Но если все-таки это была женщина, все становится на свои места. В присутствии знакомой Кадзуэ могла спокойно сидеть за трюмо, повернувшись к ней спиной. Могла не краситься. Убийца с улыбкой на лице приблизилась к ней, пряча за спиной вазу и… трах! Потому-то жертва и не пыталась убежать, не обернулась.
Но сперма! Как с этим быть? Хм-м… А что, если убийца принесла сперму с собой? Это могла сделать жена Ёсио. Взяла сперму мужа… Не подходит! У Ёсио группа крови А.
– Кроме того, полиция могла проверить сперму на свежесть. Будь она вчерашняя или позавчерашняя, сразу установили бы.
– Твоя правда… У сперматозоидов день пройдет – и хвостики отрываются. Легко можно определить, сколько сперме дней. Раз так, расскажи, как у всех фигурантов обстоят дела с алиби.
– Вообще-то с алиби у всех не очень. Про Хэйтаро мы уже говорили. Твердое алиби только у него.
Его мать, как обычно, была в «Медичи», но как раз в то время, когда произошло убийство, куда-то отлучилась. Сказала, что вышла пройтись по Гиндзе. Так что у Ясуэ алиби нет.
Что касается семьи Умэдзава, то Масако, Томоко, Акико и Юкико были у себя дома, готовили ужин.
Токико как раз в это время опять уехала в Хоя, к матери. Так что у четырех женщин вроде бы имеется алиби, хотя, кроме них самих, подтвердить его некому.
Совсем нет алиби у Рэйко и Нобуё. Они утверждали, что вместе ездили в Сибуя[24], в кино. Картина кончилась около восьми вечера, после чего они поехали к родителям и были у них в девять.
Теоретически преступление могла совершить эта пара. По линии Токио – Иокогама Каминогэ не так далеко от муниципального колледжа. Но ведь Рэйко и Нобуё были еще девчонки – двадцать лет и двадцать два года. Нет, скорее всего, они ни при чем.
Примерно такая же ситуация с Аяко и Ёсио. У них подтвержденного алиби нет.
Так обстоят дела с алиби. Но ведь есть еще и другая тема – мотивы. А в случае с Кадзуэ, в отличие от дела Хэйкити, мотивов нет ни у кого.
Ясуэ Томита, так же как и ее сын, никогда не встречались с Кадзуэ.
С Ёсио и Аяко та же картина. Конечно, они знали Кадзуэ, но были не настолько с ней близки, чтобы у них по какой-то причине возникло желание ее убить.
А девушкам зачем было убивать Кадзуэ? Сестра все-таки…
– Кадзуэ часто бывала в доме Умэдзава? – спросил Митараи.
– Не очень. Ни у кого не было повода ее убивать. Поэтому я и говорил об ограблении. Но, так или иначе, с появлением госпожи Иида делу семьи Умэдзава дан новый толчок. Почему бы нам теперь не перейти к «убийствам Азот»?
У Митараи, видимо, еще оставались вопросы по делу Кадзуэ, но он сказал:
– Ладно, поехали дальше. У меня, правда, есть кое-какие сомнения, но к ним мы вернемся позже.
– Итак, переходим к самому главному, – начал я. – Предельно необычному и загадочному. Я имею в виду то, что называют «убийствами Азот».
Спустя два или три дня после убийства Кадзуэ, произошедшего двадцать третьего марта, состоялись похороны. Поскольку семью Умэдзава явно преследовал злой рок, они решили совершить обряд очищения, изгнать преследовавших их духов. Для этого выбрали гору Яхико, которая находится в префектуре Ниигата, в провинции Этиго. Эта гора упоминается в записках Хэйкити. Записки – это его завещание, последняя воля. Все Умэдзава боялись, что Хэйкити проклянет их, если они не исполнят волю покойного, собиравшегося побывать на Яхико.
– Чья была идея поехать туда?
– Возможно, это предложила Масако, единственная оставшаяся в живых представительница семьи Умэдзава. Но, похоже, они все хотели туда поехать. Двадцать восьмого марта Масако, а вместе с ней Томоко, Акико, Юкико, Токико, Рэйко и Нобуё, которым предстояло принять смерть из-за Азот, отправились из Токио в Ниигату. Они выглядели как ученицы балетной школы, выбравшиеся на экскурсию. В каком-то смысле все воспринимали эту поездку как возможность отвлечься от мрачных мыслей. Вечером того же дня все прибыли на место, переночевали в гостинице и на следующий день поднялись на Яхико.
– А храм на горе они посетили?
– Конечно. Недалеко от Яхико есть местечко Ивамуро с горячими источниками. Ты, верно, о нем не слышал? От Яхико на автобусе – всего ничего. Они приехали туда вечером, переночевали.
Ивамуро расположено в национальном парке Садо-Яхико. Там очень живописные места, поэтому молодежь захотела остаться там еще на день и потом вернуться в Токио.
Не помню, говорил тебе или нет: Масако родом из Аидзувакамацу, который тоже не так далеко от Яхико, и ей захотелось навестить отчий дом. У нее были сомнения, стоит ли ехать туда всем скопом. В конце концов она решила отправиться одна. Девочки уже взрослые, хотят остаться в Ивамуро еще на день – пожалуйста. Масако сказала, что тридцатого марта утром отправится в Аидзувакамацу и они встретятся дома в Токио. Девушки должны были провести тридцатое число в Ивамуро и уехать на следующее утро, чтобы к вечеру тридцать первого быть в доме Умэдзава в Мэгуро.
Масако уехала из Ивамуро тридцатого утром и днем уже была в Аидзувакамацу. Проведя с родственниками два дня, утром первого апреля поехала домой. Думала, что девушки уже вернулись и вечером они все встретятся.
– То есть предполагалось, что девушки будут ждать мать в Токио первого апреля?
– Именно так. Но когда Масако, как и планировала, первого апреля вечером приехала домой, девушек там не оказалось. Судя по тому, что все в доме было как до их отъезда в Ниигату, до Мэгуро они так и не добрались.
Пропавших девушек обнаружили убитыми. Их тела были найдены точно так, как описывал в своих записках Хэйкити: в разных, неожиданных местах, и у каждого тела отсутствовала какая-то часть. Ужасно! А Масако арестовали.
Я сделал паузу и взглянул на погруженного в свои мысли Митараи.
– Арестовали? Не по подозрению в убийстве Кадзуэ, надеюсь?
– Нет, конечно. Подозревали, что она виновна в смерти Хэйкити.
– Полиция установила, что преступники подтянули кровать к потолку?
– Похоже, на эту мысль следователей навели письма. Многие тогда им писали.
Митараи презрительно хмыкнул.
– Желающих написать, думаю, было предостаточно, – продолжал я. – В то время прямо-таки мания такая была. Я читал об этом. Япония вообще продвинутая страна в данном плане. Живи я тогда, тоже обязательно написал бы в полицию про трюк с закрытой комнатой.
Итак, полиция наведалась в дом Умэдзава и никого там не обнаружила. Вывод: обитательницы дома замешаны в преступлении и потому скрылись. И тут появляется Масако. Полиция ее задерживает. Может, с подсказки какого-нибудь доброжелателя, может, нет. Ее заподозрили в убийстве Хэйкити и привязали к ней исчезновение шести девушек, которых она использовала против мужа, а потом решила заткнуть им рты.
Митараи хотел было что-то сказать, но ограничился коротким вопросом:
– Масако призналась?
– Сначала призналась, но потом отказалась от своих показаний. Она до самой смерти утверждала, что непричастна к этим убийствам. Ее прозвали японской графиней Монте Кристо. Масако умерла в тюрьме в тысяча девятьсот шестидесятом году в возрасте семидесяти шести лет.
В пятидесятые и шестидесятые годы вокруг «убийств по Зодиаку» поднялся большой ажиотаж. Все бросились строить догадки насчет того, кто совершил эти преступления. Всеобщий интерес подогревался стойкостью Масако, категорически отрицавшей свою вину, и журналистами, которые подняли шумиху, когда та умерла за решеткой.
– Полиция повесила на Масако только убийство Хэйкити или «убийства Азот» тоже?
– Сказать по правде, полиция была в полной растерянности. Они ничего не понимали. И тут подвернулась Масако, показавшаяся подозрительной. Ее задержали и решили раскрутить – вдруг получится… Вот такая у нас была тогда полиция.
– Импотенты!.. Интересно, ордер на арест в такой ситуации они сумели получить?
– Наверное, всё так расписали, что… Ведь когда есть ордер…
– В то время в подобных случаях можно было обойтись и без ордера. А что говорила прокуратура?
– В книге об этом ничего нет.
– А приговор? Ее судили?
– Смертная казнь.
– Смертная казнь! Значит, посчитали, что и девушки на ее совести… Приговор утвердили?
– Верховный суд утвердил, хотя Масако несколько раз подавала апелляции.
– И ей все время отказывали?
– Да.
– Не могу представить, чтобы Масако убила шестерых девчонок. Половина из них – ее родные дочери. Она же не ведьма.
– Между тем на других людей Масако производила именно такое впечатление. Впечатление человека жесткого и бессердечного.
– Бессмысленно сейчас это обсуждать. Лучше скажи: ты действительно думаешь, что на Яхико у нее было достаточно времени, чтобы убить сразу шестерых?
– Вокруг этого вопроса до сих пор строятся разные предположения, но ответ в итоге получается отрицательный. Масако не успела бы убить девушек до утра тридцать первого марта, как бы ни комбинировала с расписанием поездов. Ведь утром того дня все они были еще живы, что засвидетельствовали сотрудники гостиницы «Цутая» в Ивамуро. Они подтвердили, что Масако вместе с шестью молодыми женщинами действительно останавливалась у них двадцать девятого и тридцатого марта.
После ее отъезда девушки еще раз переночевали в «Цутая» и утром тридцать первого покинули гостиницу, после чего их больше никто не видел. Так что они были живы как минимум до утра тридцать первого марта.
Когда мы говорим об алиби того или иного человека, необходимо установить предполагаемое время смерти жертв. Но именно с этим ясности нет. По двум причинам. Первая – с момента, когда наступила смерть, прошло много времени. Вторая – тела были сильно изуродованы.
Раньше всех нашли Томоко, и время ее смерти удалось определить более-менее точно: тридцать первого марта, между тринадцатью и двадцать одним часом.
Сопоставив разные факты, можно с высокой степенью вероятности предположить, что все девушки были убиты в одном месте в одно и то же время. В указанный промежуток тридцать первого марта и, скорее всего, после того, как зашло солнце. А это говорит явно не в пользу Масако, если иметь в виду алиби.
Родные Масако настаивали, что та приехала в Аидзувакамацу к вечеру тридцать первого марта. Но это лишь свидетельство родственников. Положение Масако усугублялось тем, что из-за шумихи вокруг ее семьи, о которой говорили по всей Японии, она не захотела выходить из родительского дома. Таким образом, никто, кроме родственников, ее не видел. Это обстоятельство, конечно, сильно сыграло против Масако. Получалось, что утром тридцать первого она могла вернуться в Яхико, откуда уехала накануне. Доказательств обратного у нее не было.
– Ха! Но ты сказал, что тела были обнаружены в разных местах, даже в разных районах… Как Масако умудрилась их развезти? У нее были водительские права?
– Нет. Это же тридцать шестой год. Можешь представить себе женщину за рулем, да еще и с правами? Тогда получить автоправа было все равно что сегодня – лицензию летчика. Из всех действующих лиц лишь двое мужчин имели права – Хэйкити Умэдзава и Хэйтаро Томита.
– Выходит, если все убийства совершил один человек, вряд ли это была женщина.
– Ты прав.
– Вернемся к девушкам. Нам известно, что они делали вплоть до утра тридцать первого марта. А что было дальше? Никаких свидетелей нет, как я понимаю. Однако трудно не обратить внимания сразу на шесть девушек…
– И тем не менее никто их не видел.
– Они должны были вернуться в Мэгуро первого апреля вечером. А вдруг передумали и решили провести на природе еще денек?
– Полиция, естественно, подумала об этом и проверила все гостиницы в Ивамуро, Яхико, Ёсида, Маки, Нисикава и даже дальше – в Бунсуй и Тэрадомари, вплоть до Цубамэ. Нигде группа из шести молодых женщин не останавливалась. Или тридцатого марта кто-то из шестерки уже был мертв…
– Погоди! Но в тот день они еще ночевали все вместе.
– А-а, твоя правда! Если б кто-то из них пропал, остальные не остались бы безучастными, побежали бы в полицию.
– А на Садо[25] они не могли переправиться?
– Полиция и это проверила. Тогда паромы на Садо ходили только из Ниигаты и Наоэцу. Оба города далеко от Ивамуро.
– Угу. Если им вздумалось путешествовать так, чтобы не быть приметными, можно было разделиться по трое, ночевать в разных гостиницах, назваться чужими именами. Способов сколько угодно. Можно выбрать гостиницы в стороне от оживленных мест. И в поезде можно ехать по отдельности. Никто не обратил бы на них внимания. Только для чего все это нужно? Зачем им было скрываться?
– Конечно, разделившись, они не так бросались бы в глаза. Но чего им было прятаться, забиваться в какую-нибудь дыру? Не могли же они, в конце концов, сами разъехаться по местам, где их потом нашли мертвыми! Зачем? Чтобы преступнику было легче их убивать?
Может, девушки ночевали не в гостинице, а где-то еще? Но это маловероятно. Если б они остановились у родственников (впрочем, кроме Токио, в других местах родственников у них не было) или знакомых и друзей, никто этого, конечно, скрывать не стал бы, особенно после того, что с ними случилось. Так или иначе, последний раз их видели утром тридцать первого марта в Ивамуро.
– Сорок лет вокруг этого дела не прекращаются разговоры, и никто так и не установил, зачем девушки, никому ничего не сказав, куда-то поехали?
– Совершенно верно.
– Полиция, задержав Масако, так и не освободила ее, хотя та ни в чем не признавалась. Они нашли что-нибудь после того, как допросили ее?
– В доме Умэдзава был проведен обыск. Обнаружили склянку с мышьяковой кислотой и веревку с крюком, возможно использовавшуюся для подвешивания кровати, на которой спал Хэйкити.
– Что?! Откуда она там взялась?
– И что странно, только одну веревку. Все остальное убрали, а ее оставили?
– У меня это в голове не укладывается. Это все равно что сказать: «Вот, смотрите, я его убила». Масако подставили.
– Она так и сказала.
– Кто же мог ее «закопать»?
– Масако заявила, что понятия не имеет.
– Хм-м… Не нравится мне это. Ладно, а что с окном? Следующее, что должна была сделать полиция, – проверить окно. Нашли они признаки того, что стекло вынимали?
– За несколько дней до убийства мальчишки попали камнем в окно на крыше мастерской. В стекле образовалась трещина. Хэйкити это заметил, и стекло заменили, посадив на новую замазку, поэтому полиция не смогла определить, когда вынимали стекло – когда убили Хэйкити или раньше.
– Хитро, ничего не скажешь.
– Хитро что?
– Я думаю, камень бросил не ребенок, а преступник.
– То есть?
– Потом объясню. Но полиции следовало прежде обратить внимание вот на что. Двадцать шестого февраля на крыше должно было скопиться много снега. Все-таки тридцать лет не было такого снегопада. Если б полицейские поднялись по лестнице проверить крышу, они сразу обнаружили бы следы – ног, рук – и поняли бы, вынимали стекло или нет… Погоди!
– Что такое?
– Снег! На оконном стекле должен был лежать снег. Когда обнаружили тело Хэйкити, в мастерской было темно, потому что окно засыпало снегом. Но если из одной створки окна вынимали стекло, а потом вставили обратно, снега на ней должно было быть меньше, и света в мастерской прибавилось бы. Там не должно было быть так темно, правильно?
– В книге ничего на этот счет не сказано. Скорее всего, снег лежал на обеих створках. Хотя…
– Преступник, если он такой предусмотрительный, вполне мог набросать снег на окно после того, как вставил стекло обратно. И потом, утром двадцать шестого февраля до половины девятого снова шел легкий снежок. А лепить новую замазку на мокрой крыше – дело непростое…
– Но Масако арестовали больше чем через месяц после убийства Хэйкити.
– Хм-м… Что-то долго они собирались… Кстати, в хозяйстве Умэдзава была лестница?
– Была. Все время стояла прислоненной к стене главного дома.
– Ее кто-нибудь двигал? Следы нашли?
– Трудно сказать. Ее держали под крышей, и ею пользовался стекольщик, когда менял стекло в окне мастерской. Но я уже говорил, что полный осмотр усадьбы полиция провела спустя целый месяц после убийства Хэйкити. Там все пылью покрылось.
– Если его убила Масако со своими дочками, им нужна была лестница… Но, по твоим словам, на снегу следов от лестницы не нашли.
– Погоди. Лестница стояла возле окна первого этажа. Ее могли через окно занести в дом, вытащить на улицу через главный вход… Хотя зачем? Когда выносили лестницу, еще шел снег, и возникла бы проблема, как вернуть ее на место. Можно было сделать по-другому: вынести лестницу через калитку, обойти усадьбу вдоль ограды по улице, внести лестницу в дом через главный вход и через окно на первом этаже поставить на место. Очень просто.
– Ну да. Изображали что-то вроде трубочистов.
– А как объяснить веревку и мышьяк?
– Да уж, веревка и мышьяк – это аргумент.
– Мышьяковая кислота – сильнодействующее средство, которым убили девушек. В желудке каждой было обнаружено по две-три десятых грамма этой отравы.
– Что?! Но это же ни с чем не вяжется. Начнем с того, что в записках Хэйкити сказано, что Овен должен принять смерть от железа, Дева – от ртути и так далее… Дальше: весьма вероятно, что к вечеру первого апреля девушки уже были мертвы, а склянка с ядом оказалась в доме Умэдзава. Это как понимать?
– Из-за яда Масако и задержали. И ордер на арест получили. Что касается металлов, упомянутых в записках Хэйкити, то во рту и горле жертв их действительно обнаружили. Но причиной смерти явились не они, а мышьяковая кислота. Это смертельный яд, летальная доза – одна десятая грамма. Самый известный яд – цианистый калий. У него смертельная доза – пятнадцать сотых грамма. Мышьяковая кислота более токсична. В книге подробно рассказывается о ней. Можно не читать, наверное?
Оксид мышьяка, о котором я говорил, растворяется в воде, и получается мышьяковая кислота. Чем больше в воде щелочи, тем легче он растворяется. Химическая формула процесса – As2O3 + 3H2O = 2H3AsO3. В качестве антидота используется гидроксид железа – Fe(OH)2, нейтрализующий и абсорбирующий мышьяковую кислоту.
– У-у!
– Яд был во фруктовом соке, которым кто-то напоил жертв. Судя по всему, всех разом, потому что в желудках всех шестерых нашли одинаковое количество мышьяка. Естественно предположить, что девушки были отравлены в одном и том же месте и в одно и то же время.
– Понятно.
– Расправившись таким образом со своими жертвами, преступник вложил в рот каждой вещество, содержащее тот или иной металл. У Томоко – Водолея – в полости рта обнаружили оксид свинца – PbO. Это такой порошок желтого цвета. Средство сильного действия, в воде растворяется плохо. Оно само по себе могло убить девушку, но та, как мы видим, умерла от другого. Вероятно, у убийцы не было возможности использовать разные яды, когда девушки были все вместе.
– Так-так. Блестящий вывод.
– У Акико – Скорпиона – во рту был оксид железа – Fe2O3. По-другому – красная охра. Похоже на грязь красно-коричневого цвета. Ее используют в производстве косметических средств и красок. Совершенно неядовитое и очень распространенное в природе вещество.
Следующая Юкико – Рак. У нее в горле обнаружили нитрат серебра – AgNO3. Вещество бесцветное, прозрачное и токсичное.
Токико – Овен. Ее металл, как и у Акико – железо. Но, в отличие от сестры, она была обезглавлена и вся вымазана красной охрой.
У Рэйко – Девы – во рту найдена ртуть – Hg. И наконец Нобуё – Стрелец. В горле олово – Sn.
В связи со всем этим встает один вопрос: где убийца достал химикаты? Предположим, ртуть можно получить, разбив градусник, но другие-то? Для обращения с ними нужны определенные знания и навыки. И достать их не просто, если только вы не связаны с какой-нибудь университетской лабораторией. Вот Хэйкити как человек, одержимый страстью, может, и собрал бы нужные химикаты, но к тому времени он уже был мертв.
– А не мог он припрятать их в мастерской?
– Не знаю. Хотя мне такая мысль тоже приходила в голову. Однако полиция это отрицает.
– Как же Масако умудрилась раздобыть химикаты?
– Ума не приложу. Так или иначе, преступник – или на полном серьезе, или юмор у него такой, черный – идеально отработал тему алхимии, опираясь на выкладки Хэйкити. Он почти полностью реализовал разработанный Хэйкити втайне план. Но зачем?
– А что люди думали о Масако?
– Думали, что она невиновна.
– Значит, на ее вине настаивала только полиция?
– Ощущение такое, что, кроме Хэйкити Умэдзавы, никто этого сделать не мог. Расчленять девушек, резать тела на части… Для человека, не заинтересованного в создании Азот, это не имеет абсолютно никакого смысла.
Или же преступление совершил какой-то другой художник, очарованный идеями Хэйкити, его восприятием искусства? Однако у Хэйкити не было близких друзей в художественной среде. Ни одного человека.
– Послушай, а Хэйкити в самом деле умер?
Я рассмеялся в ответ.
– Вот как? Я ждал, когда ты это скажешь.
Митараи весь как-то сжался и проговорил, будто оправдываясь:
– Это не то, что ты думаешь.
– Какая же твоя теория? – продолжал наседать на него я.
– Сначала расскажи до конца все, что знаешь, – ответил Митараи, – а потом уж я выскажусь.
– Понятно, – с вызовом ответил я. – Но я свой вопрос запомнил. От ответа все равно не отвертишься.
– А пока скажи: кого из девушек нашли первой? И где? Ближе к Токио, если сравнить с остальными?
– Нет. Первую, Томоко, обнаружили в районе рудника Хосокура в префектуре Мияги. Точный адрес сказать? Префектура Мияги, уезд Курихара, деревня Угуидзудзава, рудник Хосокура. Тело было брошено в лесу рядом с тропинкой. Его даже не присыпали землей. Оно было завернуто в промасленную бумагу, обе ноги отрублены по колено. На Томоко была та же одежда, в которой она отправилась на Яхико. Ее нашел пятнадцатого апреля – через две с небольшим недели после исчезновения – один из местных жителей.
На руднике Хосокура добывали руду, из которой плавили свинец и цинк. Томоко по гороскопу Водолей, и свинец – ее металл. У полиции тут же возникло подозрение, что она имеет дело со сценарием, описанным Хэйкити. Девушки убиты, тела разбросаны по всей стране…
Овну Хэйкити уготовил смерть там, где добывают железо, Рака привязал к серебру. Но и только. В его записках нет указаний на конкретные места. В случае с Токико полиция обыскала все крупные рудники, где добывалась железная руда, – на Хоккайдо, в префектурах Иватэ, Гумма, Сайтама. Юкико (ее металл – серебро) искали на шахтах и рудниках Хоккайдо, в префектурах Акита и Гифу. Но увы! – ничего не нашли. А сколько времени на это ушло, и все напрасно… Остальные тела, как оказалось, были преданы земле.
– Вот это да! Он их похоронил? Получается, одна Томоко осталась непохороненной?
– Точно.
– Хм-м…
– Но есть еще более странная вещь. Все тела были закопаны на разную глубину. Может, это как-то связано с астрологией?.. Ну теперь твоя очередь.
– Нет, ты в деталях расскажи, как было.
– Ну Акико нашли на глубине пятьдесят сантиметров, Токико – семьдесят, Нобуё – метр сорок сантиметров, Юкико – метр пять и Рэйко – полтора метра. Цифры, конечно, приблизительные. И доморощенные шерлоки холмсы, и полиция только развели руками. Никто не смог дать этому убедительного объяснения.
– Угу…
– Конечно, может, никакой особой причины и не было. Может, убийца ничего и не имел в виду: была земля мягкая – копал глубже, шло тяжело – особо не утруждался.
– Все возможно. Однако чтобы закопать тело, достаточно пятидесяти-семидесяти сантиметров. А тут – полтора метра… Слишком большая разница. Невысокий человек поместится в такой яме с головой. Зачем так глубоко? Акико – Скорпион, у нее пятьдесят сантиметров, Токико…
– Овен – семьдесят сантиметров, Скорпион – пятьдесят, Дева – полтора метра, Стрелец – метр сорок, Рак – метр пять. Вот карта.
– Значит, Водолея оставили мокнуть под дождем? По правде сказать, я здесь не вижу связи с астрологией. И вымерять глубину до сантиметра тоже смысла нет. Семьдесят, сорок… Убийца рыл для своих жертв ямы двух типов – полметра и полтора.
– А что тогда означает метр пять?
– Может, ему просто надоело дальше копать, и всё. Вот так. Кого нашли после Томоко?
– Если убийца закопал труп, важно найти его как можно быстрее. Если этот шанс упущен, дождь смоет следы, и на поиски может уйти очень много времени. Раньше в Японии такие преступления раскрывались лишь после признания убийцы, который сам показывал, где закопал свою жертву. Акико нашли больше месяца спустя, четвертого мая. Опять промасленная бумага, одежда та же. Тело было изувечено – отсутствовала поясничная часть, выпилено сантиметров двадцать-тридцать. Его обнаружили в горах, в районе рудника Камаиси в префектуре Иватэ, полицейские собаки. Масако, находившаяся под арестом, опознала оба тела, подтвердив, что это ее дочери.
После этого полиция мобилизовала на поиски пропавших большое количество кинологов. В результате всего через три дня, седьмого мая, на руднике в префектуре Гумма нашли труп Токико. Та же самая картина: промасленная бумага, одежда. Но у тела не было головы, поэтому оставалась некоторая возможность обознаться. Токико опознала уже не Масако, а родная мать – Таэ. Ноги девушки имели некоторые особенности, свойственные тем, кто занимается балетом. Плюс – родимое пятно на боку, которое упоминал Хэйкити.
На поиски остальных пропавших девушек ушло много времени. Это объясняется тем, что убийца похоронил их на большой глубине. Юкико нашли только второго октября. Ее телу досталось больше других. Оно уже частично разложилось от времени, и вдобавок ко всему у девушки была вырезана грудная часть; голова лежала на животе. В остальном почерк тот же: промасленная бумага, одежда, в которой Юкико отправилась в поездку. Глубина могилы – метр с небольшим. Место – заброшенная шахта на руднике Косака в префектуре Акита. Убитую опознала Масако.
Нобуё нашли в конце года, двадцать восьмого декабря. После убийства прошло уже девять месяцев. Нобуё и Рэйко. Стрелец и Дева. Олово и ртуть. В Японии не так много мест, где добывают эти металлы. На Хонсю, пожалуй, это только Ямато в префектуре Нара. Там – ртуть. А олово – рудники Акэнобэ и Икуно в префектуре Хёго. Если б не это обстоятельство, тела последних двух девушек, возможно, никогда не нашли бы. Тем более что преступник вырыл для них самые глубокие могилы.
Труп Нобуё покоился в горах, недалеко от рудника Икуно. У него была вырезана бедренная часть, останки туловища спеклись с коленями. Остальное – как у других: одежда, промасленная бумага. Тело пролежало в земле девять месяцев и частично скелетезировалось. Ужасная картина!
Последней была Рэйко. Ее отыскали десятого февраля тридцать седьмого года. С убийства Хэйкити прошел почти год. У трупа была удалена брюшная полость. Остальное – как у всех. Место, где нашли Рэйко, находится в горах, неподалеку от рудника Ямато, в яме глубиной полтора метра.
Обращаться к Аяко, чтобы та опознала дочерей, не было необходимости. От обоих тел остались фактически одни скелеты, и даже ближайшим родственникам, глядя на них, трудно было бы сказать что-то определенное. И все же Аяко съездила туда, где обнаружили ее дочерей, и видела, что сделал с ними убийца.
– Значит, по лицам опознать их было невозможно? Только по одежде? Но тогда, может, это не Рэйко и Нобуё, а кто-нибудь другой?
– Ну да. Но есть целый ряд фактов. Что касается этих двух девушек, то по костным и кожным останкам можно определить возраст. Рост тоже можно установить достаточно точно. Была также проведена реставрация черепов с помощью специальной глины, и по чертам лица вроде бы определили, что это Рэйко и Нобуё. Еще и группы крови совпали.
Однако решающим доказательством можно считать специфическую деформацию стоп, которая бывает у балерин и возникает от того, что им часто приходится становиться на пуанты. И еще: в то время больше никто не заявлял об исчезновении девушек того же возраста, да еще занимавшихся балетом. Из всего этого на девяносто девять процентов следует, что это были девушки из семьи Умэдзава.
– О’кей. Принято.
– Есть еще одно обстоятельство, на которое следует обратить внимание. Отправляясь на Яхико, девушки взяли с собой какие-то вещи. Сумки, еще что-нибудь… Но полиция ничего не нашла. Только тела. Это может быть важно.
Хочу напомнить тебе: предполагаемое время смерти Томоко – тридцать первое марта, между тремя и девятью вечера. Остальные пять девушек, по указанным раньше причинам, видимо, были убиты в то же время. Хотя были сторонники той точки зрения, что их убили в начале апреля, но это мнение, на мой взгляд, не стоит принимать в расчет.
– На чем основан твой вывод, что этих пятерых убили одновременно с Томоко? На том, что ты говорил раньше?
– Да. О трупах, найденных после Томоко, можно только гадать. Говорить о точном времени смерти Нобуё и Рэйко невозможно. По словам судебных медиков, состояние трупа меняется в зависимости от того, сколько времени прошло после смерти – к примеру, год или три. В зависимости от положения, в котором находился труп, различается и степень разложения тканей. Например, как я слышал, если убийство произошло летом и труп был в теплой одежде, срок, когда можно установить время преступления, ограничивается шестью месяцами. Ну вот вроде и все, что я могу рассказать.
– Теперь я хочу знать об алиби всех действующих лиц на вторую половину дня тридцать первого марта. Если подумать, мы имеем дело с геноцидом в отношении семьи Умэдзава. И идея создания Азот вполне может быть обыкновенным камуфляжем. Маскировкой жажды рубить и резать, чтобы как-то притушить злость. И первая, кто может питать ненависть к клану Умэдзава, это бывшая жена Хэйкити, Таэ.
– Это совершенно исключено. У нее алиби. Таэ, как обычно, провела целый день тридцать первого марта в своей табачной лавке. Где она была, когда посреди ночи убили Хэйкити, неизвестно, но в день убийства Кадзуэ, равно как и в день исчезновения шести девушек, она не отлучалась из лавки, что подтверждается показаниями соседей.
Напротив лавки Таэ находилась парикмахерская, хозяин которой засвидетельствовал, что она просидела за прилавком до самого вечера, а точнее, до половины восьмого, когда пришло время закрываться.
В тридцать шестом году Таэ вообще ни разу не закрывала лавку на целый день. Так говорили соседи. И как сорокавосьмилетняя женщина могла в одиночку развезти по стране шесть трупов? Такое даже представить невозможно. Особенно если учесть, что у нее не было водительских прав. Я уж не говорю о том, что среди убитых оказалась ее родная дочь Токико, которая очень хорошо относилась к матери. Как ни смотри, Таэ совершенно не подходит на роль убийцы.
– И все же… С алиби у нее действительно всё в порядке?
– Да.
– С другой стороны, Масако арестовали, потому что ее алиби не убедило полицию. А Хэйтаро и Ясуэ тогда задерживали?
– Думаю, всех, кто был на подозрении, на какое-то время задержали. Как я уже говорил, в то время полиция имела возможность задерживать без ордера, по одному подозрению. Ёсио, к примеру, задержали на несколько дней. Все зависело от настроения полицейских.
– Даже не умеющий стрелять рано или поздно попадет в цель, – проговорил Митараи, презрительно хмыкнув.
– Так вот, что касается алиби. У всех все в порядке. Ясуэ и Хэйтаро Томита тридцать первого марта, как обычно, были у себя в «Медичи». Это подтвердили обслуживающая их официантка, посетители галереи, знакомые. Галерея была открыта до десяти часов вечера, и все это время Ясуэ и Хэйтаро не отлучались больше чем на полчаса. В тот вечер после закрытия в галерее оставались друзья семьи, которые просидели с хозяевами почти до полуночи. Так что у Томита алиби железное.
У Ёсио Умэдзава тридцать первого марта с часа дня была деловая встреча в издательстве в Гококудзи[26], продолжавшаяся до пяти. После этого он отправился домой в Мэгуро на электричке вместе с редактором издательства по фамилии Тода. Они посидели дома у Ёсио, выпили. Разошлись после одиннадцати.
Что касается жены Ёсио, Аяко, мы точно не знаем, что та делала до возвращения мужа в шесть часов. Однако установлено, что без десяти пять она разговаривала с соседкой. Из чего, видимо, можно сделать вывод, что у четы Умэдзава надежное алиби. И потом, у них, как и у Таэ, пропали дочери. Какой им резон был убивать их?
Кроме пятерых, которых я перечислил, подозревать больше некого. И у всех пяти есть алиби. Кроме Аяко, у которой имеется некоторая пробоина в доказательстве непричастности. Мы не знаем, где были совершены убийства, – весьма возможно, где-то в районе Яхико. В таком случае Аяко должна была отсутствовать в Токио с раннего утра. Поэтому, мне кажется, ее алиби можно считать доказанным. Да и в целом у этой пятерки не было времени, чтобы после убийства возиться с трупами.
– Что же получается? У всех фигурантов твердое алиби? М-да. Значит, чужак?.. Но у Масако ведь тоже фактически было алиби.
– Да, но в ее случае алиби опиралось на свидетельства родственников. А когда стало ясно, что у всех остальных железное алиби, подозрения в адрес Масако резко усилились. И еще эта склянка с мышьяком…
– Угу. Но если предположить, что Масако провернула этот номер с кроватью Хэйкити вместе с дочерями – не знаю, все они в этом участвовали или нет, – почему она не устранила сообщниц в самом начале, а через месяц ни с того ни с сего передумала и решила, что их лучше убрать? Тут есть серьезное противоречие.
– И в чем оно?
– Давай об этом потом. Что же получается: преступник – возможно, спятивший художник – сумел собрать необходимые элементы для создания Азот, о чем мечтал Хэйкити?
– Ответ на этот вопрос ищут до сих пор. Разгадать загадку «убийств по Зодиаку» – главная цель участников споров вокруг этого дела, которые выдвигают разные версии. Согласно одной из них, из частей тел убитых девушек была слеплена некая фигура, чучело, которое было где-то спрятано. Розыск убийцы – это одновременно и розыск Азот.
Как писал Хэйкити, Азот должна быть помещена в «центр тринадцать», в самый центр Японии. Не известный нам художник, похоже, строго следовал начертанному Хэйкити плану. Это дает основания думать, что он поместил Азот именно в то место, которое определил Умэдзава.
Но где оно находится? Где он, этот «центр тринадцать»? Искать преступника, судя по всему, бесполезно, поэтому главная цель сейчас – найти то самое место. Таэ выделила бо́льшую часть полученного наследства на вознаграждение тому, кто отыщет Азот. Думаю, ее завещание действительно до сих пор.
– Подожди! Ты говоришь, преступника искать бесполезно?
– Ого! Раз я слышу такие речи, значит, еще не все потеряно… Настроен ты по-боевому. Думаю, нет смысла еще раз повторять сказанное. У всех, кто имеет какое-то отношение к убийствам Азот, имеется алиби. А Хэйтаро, единственного, кто теоретически мог развезти трупы убитых девушек на автомобиле, с апреля тридцать шестого года каждый день видели в «Медичи».
Итак, Масако арестована. У Ёсио нет водительских прав. У остальных женщин – Таэ, Аяко и Ясуэ – тоже. Можно сказать, к ним нет никаких вопросов. Все стали жить как прежде.
Если так, остается лишь версия о неизвестном, не имеющем прямого отношения к семейству Умэдзава. Верно? И единственное, что мы можем, – это вести поиски Азот.
– Грустная картина. У Хэйкити не было учеников… Но ведь в «Медичи» он с кем-то встречался, наверное?
– У него было пять-шесть знакомых по «Медичи» и «Хурме». Но только знакомых, не более того. Из них, как было установлено, лишь один человек посещал Хэйкити в мастерской. Еще один собирался навестить его, но так и не собрался. Это сказал сам Хэйкити. Остальные заявили, что даже не знали, что у него была мастерская.
– Хм-м…
– Конечно, Хэйкити никогда не говорил об Азот с этими людьми. Ни о ком из них нет ни слова в его записках. Если кто-то и решился совершить «убийства Азот» вместо Хэйкити, этот человек должен был безумно увлечься идеями своего духовного учителя, фактически иметь с ним кровное родство. Такой человек обязательно фигурировал бы в записках Хэйкити.
– Хм-м…
– Остается следующий вариант: некто тайно проник в мастерскую, спрятался там и прочитал записки Хэйкити. Теперь о том самом саквояжном замке. Похоже, Хэйкити, отлучившись на какое-то время из мастерской, повесил замок на дверь снаружи. Дверь можно было отпереть, имея ключ. Хэйкити решил что-нибудь выпить во время прогулки. Кто-то мог выкрасть у него ключ и потом проникнуть в мастерскую. Это надо учитывать, если мы хотим вычислить преступника.
– М-да. В самом деле… Вот уж загадка так загадка.
– И никто не может решить ее уже сорок лет.
– Покажи мне таблицу с датами, когда были обнаружены трупы шести девушек. Что-то мне не дает покоя.
– Вот. Смотри, пожалуйста.
– Обрати внимание – хотя, наверное, так и должно быть: чем глубже похоронено тело, тем позже его находят. Томоко, оставшуюся непохороненной, нашли первой. Может, за этим скрывается какое-то намерение преступника? Если так, какой смысл в порядке обнаружения тел?
Я вижу два варианта ответа на этот вопрос. Первый: преступник таким образом просто заметал следы. Второй: он на самом деле был безумно увлечен алхимией и астрологией. Сначала Водолей, потом Скорпион, затем Овен, Рак, Стрелец, Дева… Нет, с порядком знаков Зодиака не совпадает.
Может, с севера на юг? По мере приближения к Токио? Тоже нет. Похоже, я ошибся. В этом порядке нет никакого смысла…
– Мне тоже так кажется, – согласился я. – Возможно, первоначально преступник собирался выкопать глубокие могилы для всех жертв, но в итоге ему надоело. Ведь может такое быть? Вырытые им могилы становились все мельче, и кончилось тем, что Томоко он просто бросил в лесу. Соответственно, в таком порядке преступник и действовал. Как тебе мысль?
– Глубокие могилы нашли в Хёго и Наре, недалеко друг от друга, но третья – это Акита. Тут уже расстояние значительное.
– Хм-м… Пожалуй. Если б не глубокая могила Юкико в Аките, картинка бы сложилась… Преступник сначала направляется в Хёго и Нару, закапывает Рэйко и Нобуё. Затем переезжает с Токико в Гумму. Оттуда – прямиком в Акиту, где на границе префектуры, в Косаке, хоронит Юкико. Дальше – на юг, в Иватэ; там он роет могилу для Акико. Наконец, еще южнее, в Мияги. На Томоко у преступника терпения уже не хватает – он цинично бросает тело в лесу и спешит в Токио.
– Хм-м… А если дело не в том, что ему надоело возиться с рытьем глубоких могил? Может, его беспокоило, что, пока он колесит по стране, могут найти брошенный им первый труп?
– Ну да, такое тоже возможно. Но если для Юкико он вырыл в Аките глубокую могилу, то для Токико особо не старался. Получается такой порядок: глубокая, глубокая, мелкая, глубокая, мелкая. Было куда проще поменять местами номер три и номер четыре или для номера четыре вырыть могилу помельче.
Можно предположить, что убийца проделал свою операцию в два захода или были задействованы военные спецслужбы, разделившиеся на две группы. Группа А «работала» на западе: сначала в Наре, потом в Хёго и в Канто[27] в Гумме; группа В – на востоке в Аките, Иватэ и Мияги. Первых жертв они старались закопать поглубже. В таком случае все сходится. Версия о спецслужбах исключает теорию об убийце-одиночке, который избавился от трупов в два захода.
– Трудно поверить, что в этом деле были замешаны спецслужбы, – засомневался я. – После войны появилось много свидетельств людей, хорошо информированных о положении дел в армии. Судя по ним, нет абсолютно никаких фактов о проведении специальными органами подобной операции в тридцать шестом – тридцать седьмом годах.
– Ага!
– Но спецслужбы на то и спецслужбы, чтобы проворачивать свои дела втайне.
– Я не очень верю свидетельствам заинтересованных лиц.
– Так или иначе, из того, что преступник закопал Юкико в Аките на большую глубину, можно сделать одно предположение: он жил где-то в районе Канто. Если б убийца проживал, к примеру, в Аомори, Юкико была бы последней на его пути, и именно ее он бросил бы под открытым небом.
– Хм-м… Все может быть. Нет ли еще других зацепок? Рудников и шахт очень много на Кюсю и Хоккайдо, но все тела были найдены на Хонсю. Можно считать это доказательством того, что тела развозили на автомобиле. Туннеля Каммон[28] тогда еще не было.
А не может быть такого, что преступник разбирался с телами жертв по возрасту? Томоко – двадцать шесть, Акико – двадцать четыре… Точно! По старшинству! Сначала самая старшая, и дальше по порядку… Только для Нобуё и Рэйко, найденных последними, порядок нарушен. Могилы у них глубокие, возможно, преступник просто перепутал или нарочно так сделал… Так или иначе, Нобуё, самую молодую из всех, и Рэйко этот художник похоронил позже всех. И может быть, здесь был какой-то смысл. Какой?
– Все это чистое совпадение. Ключ к разгадке искали и в этом направлении, но ничего не откопали.
– Так думаешь? Ну-у, может быть…
– Итак, рассказ мой был долгим. Я передал тебе об «убийствах по Зодиаку» в семье Умэдзава все, что знаю. Ну и как? Хоть какие-то шансы решить эту головоломку есть?
К Митараи вдруг словно вернулась депрессия. Меж бровей залегла морщина, и он принялся массировать веки пальцами.
– Должен признаться: дело оказалось гораздо сложнее, чем я представлял. Сегодня ничего не решить. Мне нужно несколько дней.
– Несколько дней?! – Я чуть не подавился. Может, несколько лет?
– У всех, кто имеет отношение к «убийствам Азот», имеется алиби. Больше того – ни у кого из них нет мотивов для убийства, – негромко проговорил Митараи, будто обращаясь к самому себе. – Возьмем знакомых Хэйкити по «Медичи» и «Хурме». Эти люди не относились к категории близких друзей. Мотивов у них не было. Никто из них не был способен на то, чтобы совершить это абсурдное преступление вместо Хэйкити, и даже не имел возможности прочитать его записи.
В таком случае остается либо чужак, либо спецслужбы. Но они тоже не могли ознакомиться с записками Хэйкити. Зачем спецслужбам понадобилось вместо него заниматься созданием Азот? Я не вижу причин для этого. Кроме того, имеются свидетельства лиц, хорошо знакомых с ситуацией в армейских кругах, о непричастности военных к убийствам. Получается, что преступника как бы не существует…
– А я тебе о чем говорю? Поэтому предлагаю двигаться дальше и заняться поиском Азот в цифрах, о которых писал Хэйкити. Четыре, шесть, три и тринадцать.
– Азот должна находиться в центральной точке Японии.
– Именно.
– Хэйкити указал, где искать эту точку. Она находится на меридиане с координатами 138°48’ восточной долготы.
– Точно.
– Значит, Азот следует искать где-то на этой линии. Почему бы не пройти по ней и не найти ее?
– Хорошая идея. Однако начнем с того, что расстояние придется преодолеть приличное. Примерно триста пятьдесят пять километров, почти столько же, сколько по прямой от Токио до Нары. На пути встретятся горы Микуни и Титибу. Дальше пойдут знаменитые леса на склонах Фудзи, через которые на машине или мотоцикле не проедешь. Я уж не говорю о том, что Азот могли зарыть в землю. Мы же не можем прокопать траншею на триста пятьдесят километров. Непосильная задача.
– Нужно ночь подумать… Этого достаточно… – Митараи заговорил с трудом и так тихо, что напомнил мне пищание комара. Пробормотал еще что-то, но больше я ничего не разобрал.
На следующий день у меня появилась срочная работа, и я не смог прийти к Митараи, хотя вчерашний разговор не давал мне покоя. Он тоже мне не звонил – видимо, целиком погрузился в размышления о цифрах 4, 6 и 3.
В такие минуты я начинаю жалеть, что работаю фрилансером. Работу в сторону никак не отложишь, иначе можно лишиться клиентов. Как-то раз я сказал Митараи, что лучше числиться где-нибудь постоянно, работать с девяти до пяти, как нормальные люди. Услышав мои слова, мой друг вдруг резко поднялся и заявил:
– В саду, заросшем розовыми кустами, проложена извилистая дорожка. Кто-то пробирается к выходу, прорубая сквозь густую растительность путь к дому. Понимаешь, о чем я?
Я понятия не имел, к чему он клонит, но решил кивнуть в знак согласия.
– Это конечная точка большого предприятия, на которое человек поставил свою жизнь. Но если б он взобрался на забор, то увидел бы, что выход тут же, совсем рядом. Он махал топором, потратил столько сил, а оказалось – впустую. У него было впечатление, что он проделал большой путь. Но это всего лишь иллюзия, оптический обман.
– О чем ты толкуешь? Не понимаю, – признал я.
– Очень жаль. Если ты неспособен это понять, значит, даже Пикассо ничего не стоит, – с сожалением заключил Митараи.
Позднее до меня дошло, что он хотел сказать: «Постоянная работа тебе не подойдет». У Митараи такой характер, гордый – не мог же он признаться, что если я буду пропадать на работе, ему будет меня не хватать.
Я появился у Митараи через день. За время пока мы не виделись, настроение его улучшилось. Он уже не был мрачен. Он вообще человек непредсказуемый в том, что касается настроения.
Обычно Митараи встречал меня лежа на диване, напоминая своим видом моряка, чудом пережившего кораблекрушение и дрейфующего на плоту в открытом море. В этот раз он расхаживал по комнате, будто не находя себе места, и голосил во все горло, подражая предвыборным лозунгам, которые доносились из динамиков колесивших по улицам агитационных машин, задействованных в избирательной кампании.
Умело подражая Мансаку Канно (была такая женщина – кандидат в депутаты), Митараи слегка дрожащим женским голосом объявил: «Сограждане! Я призываю вас к сплочению! Иначе мы скатимся в пропасть полной нищеты!» И тут же забасил, как в трубу: «Мансаку Канно! Мансаку Канно! Вы – ее опора! Она машет вам рукой!»
Я догадался, в чем причина его веселья. И он подтвердил мою догадку, заявив: «Я понял, что такое 4, 6, 3!»
Прихлебывая кофе, Митараи продолжал:
– После нашего разговора я сел и стал размышлять, хотя эта чертова агитация доставала, конечно. Нам точно известна средняя точка оси, идущей с востока на запад. Я подумал, что еще надо определить центр оси север – юг.
В записках Хэйкити сказано, что самая северная точка Японии – остров Харимкотан, лежащий на 49°11’ северной широты, а южная – остров Иводзима на 24°43’ северной широты. Получается, что срединная точка – это 36°57’ северной широты. Если взглянуть на карту, то на пересечении двух осей – восток – запад в точке 138°48’ восточной долготы и север – юг в точке 36°57’ северной широты – мы обнаружим горнолыжный курорт Исиути. Это префектура Ниигата.
Пойдем дальше. Хэйкити утверждал, что в действительности самой южной точкой Японского архипелага является остров Хатэрума. Я решил определить срединную точку между этим островом и Харимкотаном. Хатэрума лежит на 24°3’ северной широты, Харимкотан – на 49°11’ северной широты. Центральная точка на линии, соединяющей эти острова, расположена на 36°37’ северной широты. Эта линия пересекает меридиан с координатой 138°48’ восточной долготы в префектуре Гумма, в районе горячих источников Саватари. Дистанция между Исиути и Саватари составляет ровно 20’. Эта цифра может иметь значение.
Гора Яхико, которую Хэйкити окрестил пупом Японии, расположена на 37°42’ северной широты. От Исиути ее отделяют 45’. Ничего общего с цифрами четыре, шесть и три. От Яхико до Саватари 65’, или один градус и пять минут. Тоже ничего похожего.
Тогда я прилег и подумал еще немного. И ту меня осенило! Надо определить координаты рудников, возле которых обнаружили трупы шести девушек. Посмотри, что получилось.
Митараи протянул мне листок, испещренный цифрами.
☽Косака Акита 140°46’ вост. долг. 40°21’ сев. шир.
♂ Камаиси Иватэ 141°42’ вост. долг. 39°18’ сев. шир.
♄ Хосокура Мияги 140°54’ вост. долг. 38°48’ сев. шир.
♂Гумма Гумма 138°38’ вост. долг. 36°36’ сев. шир.
♃Икуно Хёго 134°49’ вост. долг. 35°10’ сев. шир.
☿Ямато Нара 135°59’ вост. долг. 34°29’ сев. шир.
Потом я решил вычислить среднее значение координат. Сначала взялся за долготу. Что, думаешь, получилось? Удивительно, но факт – 138°48’! Точь-в-точь как у Хэйкити. Его центральная точка на оси восток – запад. Значит, все шесть рудников были выбраны заранее!
Затем я вычислил широту и получил 37°27’. Две линии пересекаются к западу от Нагаоки[29]. Сравни с координатой центральной точки на линии север – юг, между Харимкотаном и Иводзимой. Эти две точки удалены друг от друга ровно на 30’. А между точкой 37°27’ и местоположением Яхико, которая расположена немного южнее, дистанция 15’. На меридиане 138°48’ мы имеем четыре точки. Двигаемся с юга на север. Первая точка – посередине между Харимкотаном и Хатэрума, далее на север, в 20’ – срединная точка между Харимкотаном и Иводзимой, еще дальше, в 30’ – средняя координата местоположения шести рудников, и еще в 15’ – гора Яхико. Как мы видим, эти точки расположились на меридиане 138°48’ с интервалами в 20’, 30’ и 15’. Разделим эти числа на пять и получим искомое – 4, 6, 3. А сложив цифры, получим тот самый «центр 13». Он находится на 37°9’30’’ северной широты. Это точка пересечения с меридианом 138°48’ восточной долготы. Она где-то в горах префектуры Ниигата, к северо-востоку от городка Тока. Туда, должно быть, Хэйкити и собирался поместить Азот.
Тебе, верно, такое в голову не приходило? А я вот с самого начала предполагал нечто подобное… О! Кофе исключительный! А сегодня особенно удался. Хорош! Ну как тебе?
– Да, сегодня очень даже…
– Я не о кофе, а о цифрах.
– Э-э… это замечательно, – произнес я с запинкой.
Митараи почувствовал неладное.
– Нет, это действительно большое дело, – продолжил я. – Чтобы за один вечер так продвинуться вперед… Надо иметь исключительные способности.
– Так вот оно что…
– Что?
– Ты хочешь сказать, что я не первый? Кто-то додумался до этого раньше меня?
Наверное, на моем лице он прочитал сочувствие. Жаль, конечно, его расстраивать, но уж лучше сказать все как есть.
– Послушай, Киёси! Ведь сорок лет прошло. За это время даже самый заурядный человек египетскую пирамиду успеет построить.
Главное, что я перенял у Митараи, – это умение выражать свои мысли с иронией.
– У меня никогда не было такого идиотского дела!
Митараи вскочил с дивана, казалось, собираясь закатить истерику.
– Это настоящее свинство! Я голову ломаю, а оказывается, дорожку уже кто-то протоптал. Ты что, собрался меня испытывать?! У тебя давно на руках бумажки с ответами, и ты только отметки мне ставишь? Я такие шутки не люблю, запомни! И в оценках не нуждаюсь! И доказывать, что я кого-то умней, не собираюсь! Ни сейчас, ни впредь!
– Киёси, подожди…
Митараи стоял у окна, отвернувшись, и молчал.
– Ну послушай же…
– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – наконец заговорил он. – Я не считаю себя исключительной личностью и не думаю, что все остальные настолько отличаются от меня, что мне их никогда не понять. И хотя живу самой обычной жизнью, иногда кажется, что я живу на Марсе. У меня даже голова кружится от ощущения, что все вокруг не такие, как я.
Вот в чем, наверное, причина его депрессии, подумал я и сказал:
– Все дело в том, что ты последнее время не очень хорошо себя чувствуешь… Может, тебе лучше присесть? А то всё на ногах…
– Ну почему все так? Не понимаю! – был ответ. – Все мы бьемся как мухи о стекло, хотя любому ясно: мы делаем что-то не то… Напрасный труд, Кадзуми! Напрасный труд! Хэйкити был прав. Заранее известно, что все потеряно. И то, что я делаю, тоже совершенно пустое дело.
Наши маленькие радости, грусть, гнев – все приходит и уходит, как тайфун или ливень. Все предрешено, как цветение сакуры весной. Ничтожные, мелкие чувства движут людьми каждый день и, сколько б мы ни трепыхались, несут всех к одному и тому же месту. И ничто никому не дано сделать, как-то исправить траекторию движения. Идеалы? Ха-ха! Что кроется под вывеской идеалов? Жалкий рекламный плакатик, доказывающий нашу никчемность.
С этими словами Митараи плюхнулся на диван.
– Я тебя понимаю… – начал было я, но мой друг бросил на меня сердитый взгляд.
– Понимаешь? Ха! Как ты можешь это понять?!
И добавил грустно:
– Впрочем, твоей вины тут нет. Извини, Кадзуми. Надеюсь, ты не считаешь меня сумасшедшим? Спасибо. Наверное, ты один из этих людей, но ты намного лучше большинства.
Ну как не поблагодарить за такую высокую оценку.
– Ладно, давай сменим тему, – предложил Митараи. – Значит, в том месте, о котором я говорил, ничего не нашли?
– В каком месте?
– Ну ты даешь! В горах к северо-востоку от Тока. Там, где «центр 13».
– А-а… вот ты о чем!
– Все шерлоки холмсы небось собрались там, как быки на водопое?
– Думаю, так оно и было. Наверное, в Ниигате до сих пор считают этот городок достопримечательностью.
– Печенье «Азот» продают…
– Очень может быть.
– Нашли что-нибудь?
– Ровным счетом ничего.
– Ничего? Совсем ничего?
– Совсем, – я покачал головой.
– Но раз так, должны были появиться другие версии…
– Ну уж в этом-то недостатка нет. Вплоть до самых экзотических. Прямо-таки выставка оригинальных изобретений. Если тебе интересно, в книжке все есть. Можешь ознакомиться.
– Спасибо, не надо. Неохота тратить время на такие развлечения. И так все понятно. У них на любой вопрос ответ найдется. А вот преступник, тот самый таинственный художник, выходит, эту загадку не разгадал? Задумал все исполнить, как написано у Хэйкити, а заключительный аккорд – определить место для Азот – так и не сумел…
Но такого же не может быть! Это не настолько уж трудная задача. Этот тип за вечер ее решил бы. Есть доказательство, что художник был прекрасно осведомлен о плане Хэйкити, как избавиться от трупов, точнее выражаясь, разместить их на местности в определенном порядке. Он узнал об этом плане из его записок.
Хэйкити не указывает точных мест, где должны быть оставлены трупы. В записках нет названий рудников, где их нашли. Однако упомянуты цифры – четыре, шесть, три. Это говорит о том, что Хэйкити уже наметил в голове эти места. Места, выбранные преступником, точно соответствуют указанным цифрам. Иными словами, места, которые определил для себя Хэйкити, и места, которые выбрал преступник, совпадают на сто процентов. Вот тебе и доказательство. Невидимый художник был знаком с планом Хэйкити во всех деталях и знал ответ на загаданную им загадку. С учетом всего сказанного, так и подмывает задать вопрос: а может, преступник и Хэйкити – одно и то же лицо?
– Именно! Как раз об этом я и думаю.
– Могло случиться, что возникло какое-то непредвиденное обстоятельство. Или преступник нашел для работы над Азот более подходящее место… либо закопал ее на большую глубину. Раскопки-то в том районе кто-нибудь проводил?
– Многие копали. Все перерыли так, что место стало напоминать Иводзиму после артобстрела[30].
– Иводзима! Она ведь упоминается у Хэйкити. Значит, так ничего и не нашли… Какая там местность? Может, копатели что-то пропустили?
– Такого быть не может. Место довольно ровное. Там уже сорок лет копают.
– Хм-м… Тогда, может, никакой Азот и не было?..
– В таком случае зачем понадобилось убивать сразу шестерых и пилить их тела на части?
– Возможно, убийца попробовал что-то слепить, но процесс разложения шел быстрее, чем он предполагал, и пришлось ограничиться чучелом. Ходили такие разговоры? Однако чучело сделать не так просто. Люди этому учатся.
– Может, он тайком и учился. Есть книжки по таксидермии, как чучела набивать. Он взял их, начитался и сваял что-нибудь…
– Думаешь?
– Хэйкити об этом не пишет, но если все это сотворил не он, а кто-то другой, мысль сделать чучело вполне могла возникнуть у этого человека. Продержись Азот под воздействием разложения тканей хотя бы день – ее создатель остался бы доволен. И был бы удовлетворен полностью, если б удалось продлить ее «жизнь» на полгода, пусть даже чучело получилось не совсем удачным. Он думал: «Я сделал это!» Такой человек способен на любой, даже самый дикий поступок.
– Хэйкити писал, что если удастся создать Азот, она оживет.
– Ага! Встанет и пойдет. Вряд ли он все-таки думал об этом всерьез… Хотя от сумасшедшего художника можно ждать чего угодно, – сказал я.
– Хм-м…
– Ты прав: все так запутано, что не поддается объяснению. Я считаю, что в отношении «центра тринадцать» ты нашел верный ответ. Но Азот на том месте не оказалось. К тому времени ажиотаж вокруг этого дела заметно спал. Все более-менее стоящие версии были уже озвучены, но разного рода несерьезные теории и догадки все не давали людям покоя. Почему, интересно? Странное дело…
– Мне пришла в голову еще одна мысль.
– Интересно, какая? – спросил я.
– Вся эта история с «центром тринадцать» и 138°48’ восточной долготы вполне может быть фикцией. Обыкновенной выдумкой. Хэйкити решил немного пофантазировать, но всерьез не верил в то, что писал…
– Нет, этого не может быть. Я определенно тебе говорю.
– Ого! И почему же?
– Потому что на этом меридиане – 138°48’ – что-то должно быть.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Митараи.
– Это немного не в тему, но я хочу сказать, что не только Хэйкити упоминал об этой линии на карте. Один известный писатель написал рассказ о ее загадочной силе. Не знаю, как ты – хотя не похоже, – а я очень люблю разные детективные истории. Много всякого перечитал. Знаешь такого писателя – Сэйтё Мацумото? Вот у него есть рассказ – «139 градусов восточной долготы». Читал?
– Нет.
– Я так и думал. Так вот: похоже, этот рассказ как-то связан с историей Хэйкити Умэдзавы. Очень интересно. Издревле, из поколения в поколение, в Японии передаются два способа предсказывать судьбу и будущее – кибоку и рокубоку. Там сам предсказатель, поэтому тебе должно быть интересно.
Рокубоку – это гадание по оленьей лопатке. Брали кость, забивали в нее металлический штырь – такими в старину перемешивали угли в очаге – и по рисунку образовавшихся трещин предсказывали, какими будут охота и урожай в этом году. А в кибоку вместо оленьей лопатки использовали панцирь черепахи. Черепаху было легче поймать, ведь Япония – страна островов, кругом вода.
Кибоку практиковали монахи синтоистского храма Яхико. Почему они выбрали этот способ, понятно: там море рядом. Но есть еще одно место, где гадали по черепаховому панцирю. Это храм Сирахама на полуострове Идзу, на тихоокеанском побережье. Он находится строго к югу от Яхико.
Между этими двумя точками есть еще три храма, где занимались рокубоку. Это Нукисаки в префектуре Гумма, а также Митакэ и Акиру, которые сейчас входят в состав столичной префектуры Токио.
Удивительно, что все пять храмов вытянулись в шеренгу с севера на юг по сто тридцать девятому меридиану восточной долготы. И надо отметить: ни к западу, ни к востоку от этой линии нет храмов, где практиковали бы кибоку и рокубоку.
– Ого!
– А знаешь почему? Ты сейчас упадешь. Если произнести цифры один, три и девять так, как это делали в древности, получится «хи», «ми» и «коконоцу», сокращенно «ко». Вместе получается имя – Хи-ми-ко. Древняя правительница Японии.
– Ух ты, как интересно! Но это может оказаться случайным совпадением. Ведь географические координаты – современное изобретение. Искусственно градуированная сетка, за точку отсчета которой взят Гринвич. И привязывать к этой системе Химико, жившую две тысячи лет назад, – слишком большая натяжка.
– Мацумото с этим не спорит. Но Химико была могущественной шаманкой, обладательницей магической силы и способности к внушению, превосходящими возможности науки. Ее сила впоследствии могла найти свое выражение в цифрах географических координат. Для меня, во всяком случае, это звучит вполне убедительно. В период Яматай Химико, должно быть, занималась предсказаниями с помощью кибоку и рокубоку.
– То есть страна Яматай располагалась на сто тридцать девятом меридиане?
– Нет, в те места переселились духовные последователи Яматай, или их заставили туда перебраться, а первоначально Яматай, скорее всего, находилась на Кюсю. Согласно хронике китайской династии Вэй, возникновение Яматай относится к середине третьего века. В японских документах говорится лишь об императорском дворе Ямато, государства, возникшего в восьмом веке, а о Яматай нет никаких упоминаний. В письменных источниках об этом государстве не найдешь ни строчки. По одной из теорий, Яматай была уничтожена соперничавшим с ней племенным союзом Куна. Или же народом, переселившимся в Японию с континента через Корею. Хэйкити был сторонником второй точки зрения.
Таким образом, по мнению историков, Яматай либо уничтожили, либо присоединили к возникшему позднее центральному правительству, а после образования Ямато двор, возможно, принял решение насильно переселить народ Яматай, в том числе потомков Химико, на восток. Об этом говорится в рассказе Мацумото.
Эта политика нашла отражение в действиях властей в период Нара[31], когда правительство определило район Канто, включая области Кадзуса, Кодзукэ, Мусаси и Каи, как место ссылки беженцев из Кореи, спасавшихся от смут и междоусобиц. Можно предположить, что это решение было лишь копированием политики, уже проводившейся ранее властями Ямато. Мацумото считает, что первым случаем насильственного переселения людей стала как раз высылка населения Яматай.
– Хм-м…
– Яматай вообще загадка. И преинтересная. О его местоположении спорят до сих пор. Кроме Кюсю, есть и другие версии. Но не будем обсуждать эту тему и вернемся к сто тридцать девятому меридиану. А о Яматай при желании можно поговорить отдельно. Я много могу рассказать…
Итак, о храмах, где практиковали кибоку и рокубоку. Долготу, на которой находится храм Яхико, мы уже знаем. Остальные храмы: Нукисаки – 138°38’ восточной долготы, Митакэ – 139°12’, Акиру – 139°13’ и Сирахама – 138°58’.
Все они прилегают к координате 138°48’, отмеченной в записках Хэйкити. А если сдвинуть линию Хэйкити на 12’ к востоку, как раз получится сто тридцать девятый меридиан, о котором писал Мацумото. Группу островов Сакисима в архипелаге Окинава ровно посередине рассекает сто двадцать четвертый меридиан. Эти острова в целом можно считать самой западной точкой Японии. Границей на востоке, если отбросить детали, является сто пятьдесят четвертый меридиан. Он проходит по острову Шиашкотан, который расположен слева от Харимкотана, упомянутого в записках Хэйкити. А сто тридцать девятый меридиан пролегает как раз посередине между сто двадцать четвертым и сто пятьдесят четвертым.
Мы точно не знаем, что думал Хэйкити: или он считал, что точность предсказаний зависит от географических координат и центральная точка Японии – самое подходящее место для гадания, или к этой точке притягивают шаманы, однако сделанное Хэйкити Умэдзавой в тридцать шестом году предсказание насчет важности сто тридцать девятого меридиана, похоже, имеет под собой основания.
– Да-а… Интересно получается.
– Но это еще не конец. Есть еще кое-что.
– Что же?
– Еще одна книга. Роман «Золотой ключ». Автор – Акимицу Такаги. Тоже вещь, полная намеков.
– И в ней тоже об этом меридиане?
– Ну как сказать… У Такаги, в общем-то, не о конкретных цифрах речь. Это история о спрятанном золоте, которое хотели использовать сторонники бакуфу в Эдо во время Мэйдзи Исин[32]. Ограничимся лишь той частью, которая имеет отношение к запискам Хэйкити. На стороне бакуфу, оказавшегося на грани краха, были два деятеля – Кайсю Кацу и управлявший делами правительства Кодзукэносукэ Огури, заслуживший репутацию человека ловкого.
В отличие от Кацу, Огури был настроен решительно и не собирался капитулировать перед объединенными силами княжеств Сацума и Тёсю, оставаясь сторонником вооруженной борьбы. У него был план замечательной операции, которая позволила бы серьезно ослабленным силам бакуфу разгромить армию двух княжеств. Когда вожди этой армии – Такамори Сайго и Масудзиро Омура – узнали о плане Огури, они содрогнулись.
Согласно этому плану, войска бакуфу без боя оставляли Токайдо[33], отступая до самой Сидзуоки[34], открывая путь «восточной армии», и стягивались на линию Хаконэ – Одавара. В районе Хаконэ предполагалось дать отпор противнику, обратить его в бегство и отбросить к городку Окицу, у побережья которого должен был стоять флот бакуфу, состоявший из современных кораблей. Окицу расположен на узкой полоске суши, зажатой между морем, заливом Сагами и горами. Укрыться от артиллерийского огня с боевых кораблей бакуфу там было бы совершенно негде.
Однако даже самые блестящие планы бессильны перед ходом истории. Замысел Огури не поддержал сёгун Ёсинобу Токугава. А если б его удалось осуществить, поражение бакуфу было бы как минимум отсрочено.
Географически Хаконэ и Окицу расположены примерно на одном расстоянии от меридиана 138°48’ к востоку и западу. Задуманное Огури сражение должно было развернуться на этой линии.
На этом же меридиане стоит деревня Гонда, родина Кодзукэносукэ Огури. Туда он бежал после поражения бакуфу, там был схвачен, обезглавлен и похоронен. Место казни Огури и его могила находятся примерно на той же координате – 138°48’ восточной долготы.
Говорят, Огури закопал часть казны бакуфу на горе Акаги, расположенной на 138°12’. В романе Такаги выдвигается предположение, что на самом деле сокровища были спрятаны не на горе Акаги, а где-то на тайных тропах между Мацуидой и Гондой. А это как раз очень близко к долготе 138°48’.
Хочу добавить немного не по теме. Такаги еще писал о планах японского командования накануне капитуляции в тихоокеанской войне[35] продолжать сопротивление американцам уже на территории Японии, и для этого перенести командную ставку из Токио в глубь страны, на юг префектуры Нагано, в Мацусиро. Там есть знаменитое местечко Каванакадзима, где сражались между собой самурайские кланы[36]. Военные собирались устроить в этом месте последний рубеж, надеясь, что им помогут воинственные предки.
Для решающего столкновения с Японией на ее территории американцам надо было высадиться на побережье Кюдзюкюри и в заливе Сагами, чтобы прежде всего захватить район Канто. Задача, прямо скажем, очень сложная. После чего предстояли тяжелые бои с укрепившимися в Мацусиро силами армейского командования и японского правительства. Японская армия планировала создать несколько укрепрайонов вдоль линии Накасэндо с проходящей по горной местности стратегической дорогой, соединяющей город Аннака с перевалом Усуйтогэ. А в центре линии Аннака – Усуйтогэ находится Мацуида и пролегает меридиан 138°48’.
Тебе не кажется, что этот план поразительно напоминает замысел сражения у залива Сагами, который вынашивал Кодзукэносукэ Огури?
В обоих случаях – поворотные моменты в истории государства. Планируются решающие битвы, от исхода которых зависит существование страны. И оба раза планам не суждено осуществиться.
Я, конечно, точно не знаю, но мне кажется, что стоит копнуть глубже – и вскроются новые факты о важных исторических событиях, связанных с этой линией.
Митараи слушал меня невнимательно. Видно, я слишком отклонился от темы.
– Понятно. Я тоже был бы не прочь побродить по тем местам, – бросил он.
– Считается, что там проходит лей-линия.
– Лей-линия? Как в Англии?
– Ты знаешь о них?
– Знаю. Это когда на прямой линии расположены древние курганы и другие захоронения, места, связанные с религиозными культами.
– В Японии тоже такое встречается. Например, 34°32’ северной широты. На этой параллели на протяжении семисот километров расположено много храмов, исторических мест и памятников.
– Хм-м…
– К северо-востоку от императорского дворца в Токио находится целый ряд храмов, включая Ясаки Инари, Хиэ, Исихама, Тэнсо. Строго на север от храма Цуругаока Хатимангу в Камакуре расположен храм Тосёгу в Никко. На линии, идущей с севера на юг, стоит несколько храмов, в которых поклоняются богам – покровителям рудознатцев.
– Ага!
– Похоже, японцы, как и древние жители Британских островов, с давних пор имели представления, в каких местах должны располагаться святилища, и придавали большое значение прямым линиям.
– Выходит, Хэйкити со своей концепцией был не оригинален.
– Думаю, да. Давай-ка теперь посмотрим, что за бумаги принесла тебе Иида-сан. Я собственно за этим и пришел. Все, что об этом деле известно до сих пор, я рассказал. Теперь остается одно: тебе предстоит поломать голову над этим делом, приняв к сведению свидетельства Иида-сан.
Кто заставил Митараи и меня с головой погрузиться в дело об «убийствах по Зодиаку», которому уже больше сорока лет? Отвечу: женщина по имени Мисако Иида. Она неожиданно появилась, когда мы, по обыкновению, сидели и болтали о всяких пустяках в офисе Митараи, где тот давал уроки астрологии своим ученикам. На лекции Митараи ходили в основном гадавшие по руке на улицах тетеньки, для которых было важно получить начальные знания о европейской астрологии. Свободного времени у моего друга оставалось в избытке, и мне казалось, что тратить его особо не на что. Однако, вопреки моим предположениям, к нему приходили и люди, просившие погадать им. Это были главным образом женщины, постоянные клиентки, и все по рекомендации: «Подруги сказали мне, что у этого человека все сбывается». В присутствии этих дам Митараи с важным видом отдавал мне распоряжения: сделай то да сделай это.
Мисако Иида тоже относилась к категории «пациенток» Митараи, но просьба, с которой она обратилась к нему, была совершенно другого рода.
– Это может показаться странным… – начала она нерешительно, – но я пришла к вам не за гаданием. Хотя можно, конечно… Но это не про меня, а про отца.
И она замолчала. Было видно, что слова ей даются с трудом.
На лице Митараи появилось выражение рыбака-одиночки, застывшего в ожидании поклевки. Я с нетерпением ждал, когда он что-нибудь скажет, но его угнетала депрессия. Затянувшуюся неловкую паузу могла бы смягчить сигарета, но Митараи не курил и с презрением относился к тем, кто делает это, зная, что курение – прямой путь к раку легких.
– Вообще-то, – набравшись наконец смелости, продолжала женщина, – это такое дело, что мне сразу надо было пойти в полицию, но наше положение не позволяет… Митараи-сан, вы помните госпожу Мидзутани? Она посещала вас год назад.
– Мидзутани… – протянул Митараи. – А-а! Это по поводу телефонных звонков с оскорблениями?
– Совершенно верно. Она – моя подруга. Тогда госпожа Мидзутани не знала, что и делать, а после встречи с вами все сразу уладилось. Она много раз мне говорила, что у вас большой талант, и не только прорицателя, но и детектива. Голова у вас просто замечательная.
– Ну что вы…
Мисако Иида умела играть на чувствах. Что ни говори, а лесть Митараи любил.
После этих слов женщина еще помолчала и вдруг, будто желая сменить тему, спросила:
– Извините, Митараи-сан, можно узнать ваше имя?
Этот вопрос поставил моего друга в замешательство: зачем совершенно постороннему человеку знать, как его зовут? Хотя мне этот вопрос показался очень своевременным – надо же было как-то развеять возникшую атмосферу неловкости.
– Разве мое имя как-то связано с тем, что вы собираетесь нам рассказать? – осторожно поинтересовался Митараи.
– Что вы! Просто Мидзутани-сан интересуется. Она спрашивала, а вы так и не сказали.
– То есть вы пришли специально, чтобы узнать, как меня зовут?
Митараи в раздражении начинал говорить колкости, и я поспешил вмешаться:
– Его зовут Киёси. Иероглиф – «чистота», «незапятнанность».
Моя роль как раз и заключалась в том, чтобы сглаживать углы, когда Митараи был не расположен нормально разговаривать.
Иида опустила голову, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Митараи, не знаю почему, сидел с таким выражением на лице, будто съел лимон.
– Какое странное имя! – Иида подняла на нас глаза. Щеки ее порозовели.
– У человека, который его придумал, было своеобразное чувство юмора, – моментально отреагировал Митараи.
– Это папа вас так назвал?
Митараи явно стала надоедать эта тема, и он отрезал:
– Точно! Он дорого заплатил за это – умер рано.
Снова повисла тягостная пауза, хотя было заметно, что напряжение у нашей посетительницы спало и она готова приступить к рассказу.
– Как я уже сказала, я не смогла решиться пойти в полицию. Дело в том, что некоторые факты могли бы представить моего отца в неблагоприятном свете. Впрочем, месяц назад отец умер, и теперь, наверное, это уже не имеет значения, но все же я боюсь, как бы не возник вопрос об уголовной ответственности, если дело получит дальнейший ход. Тогда оно будет иметь неприятные последствия и для моего мужа, и для брата. Ведь в нашей семье все мужчины имеют отношение к полиции – и отец, и брат, и муж.
Но если я говорю об уголовной ответственности, это не значит, что мой отец – преступник. Никакого преступления он не совершал.
Мой отец был честнейшим человеком. Я не преувеличиваю. Когда он по выслуге лет уходил в отставку, ему устроили торжественные проводы и наградили благодарственной грамотой за службу. Он не пропустил на работе ни одного дня, за исключением отсутствия по совсем уж уважительным причинам, ни разу не опоздал. Но в последнее время я стала замечать, что было нечто, оказывавшее влияние на его душевное состояние. Желание в чем-то покаяться? Не знаю.
Речь идет об очень известном деле, и если обстоятельства, о которых я хочу рассказать, станут известны брату и мужу, огласки нам не избежать. Муж, вроде моего отца, честный и простой человек, а вот брат… Черствый, думает только о работе. Я постоянно думаю о том, через что пришлось пройти отцу, и не могу довериться брату. Если б только найти решение, от которого не пострадала бы честь отца, его репутация… О большем он бы и не мечтал. Я пришла к вам ради него.
Иида умолкла. Казалось, она пытается отыскать что-то в памяти, набирается решимости продолжить рассказ.
– Не знаю, что сказал бы брат, узнай он, что я все это вам рассказываю. Похоже, наше дело каким-то образом связано с астрологией. Я долго ломала голову над тем, кто бы мог в нем разобраться. Уверена, Митараи-сан, лучше вас никто не справится. Поэтому я набралась смелости и пришла. Для меня будет ударом, если я ошиблась. Отец не имел никаких связей с преступниками. Это совершенно исключено. Но они могли его использовать…
Митараи-сан, вы, верно, слышали об «убийствах по Зодиаку»? Это было еще до войны. Серийные убийства членов семьи Умэдзава.
– Нет, не слыхал, – угрюмо буркнул Митараи. Иида с удивлением посмотрела на него. Она полагала, что Митараи наверняка наслышан о деле, которое вызвало столько шума, да еще было связано с астрологией. Честно сказать, я тоже был удивлен. Мне казалось, что в Японии нет ни одного человека, который не знал бы об «убийствах по Зодиаку».
– Вот как? Я думала, вы в курсе… Тогда, видимо, надо рассказать, что тогда произошло.
Иида начала было излагать нам историю семьи Умэдзава с самого убийства Хэйкити, но я прервал ее, сказав, что знаю обо всем в подробностях и потом поделюсь информацией с Митараи. После этого женщина быстро свернула свой рассказ и перешла к сути.
– Иида – моя фамилия по мужу, а девичья – Такэгоси. Моего отца звали Бундзиро Такэгоси. Он родился двадцать третьего февраля тысяча девятьсот пятого года.
Я уже говорила, что он работал в полиции. Известные события произошли в тридцать шестом году. Отцу тогда был тридцать один год, он служил в полицейском управлении района Таканава.
Меня тогда еще не было на свете, а брат только что родился. Сейчас мы живем в Дзиюгаоке, а тогда у моих родителей было жилье в Каминогэ.
На днях, разбираясь на книжных полках, оставшихся после отца, я обнаружила его записи. На исписанных его почерком листах почтовой бумаги, часто используемых полицией для снятия показаний, излагались происходившие тогда события.
То, что там написано, поразило меня. Я не могла поверить. Ведь мой отец был добрым, мягким и честным человеком… Ему столько пришлось пережить… С ним не могло такое случиться.
Это касается происшествия с Кадзуэ-сан, первой убитой женщиной из семьи Умэдзава. Непосредственно перед ее убийством отец совершил ошибку, недостойную офицера полиции…
Я хочу оставить вам эти записи. Прочитав их, вы все поймете. Поймете, что хотел отец. Вы должны разобраться в этом деле. Если у вас получится, отец найдет успокоение. Потому что пока смерть не принесла ему избавления от страданий. Даже если вы не распутаете все дело, нельзя ли прояснить хотя бы то, что касается отца?
После того как Мисако Иида ушла, мы решили сначала собрать в наших головах все, что было известно о «деле Умэдзава», и уж потом взяться за записки Бундзиро Такэгоси. Трудно передать, какой небывалый интерес и возбуждение я тогда испытывал. Как не благодарить Бога за то, что судьба свела меня с Митараи!
Мой друг тоже не остался безучастным к задаче, которая стояла теперь перед нами, но ограничился неопределенным: «Ну что ж, понятно».
За тридцать четыре года, что я прослужил в полиции, в памяти остались не достижения, а лишь допущенные ошибки и проколы. Все, чего я добился, – благодарственная грамота и чин суперинтенданта, и, конечно, этого недостаточно, чтобы смягчить боль в груди.
Причина не в моей профессии. Человек не склонен исповедоваться перед другими в том, почему он страдает; погрязший в разврате не ведает, какая боль живет в его душе.
Когда в пятьдесят семь лет я решил за выслугой лет уйти в отставку, мои подчиненные не поверили. Некоторые могли подумать, что я позарился на повышение на пятьдесят процентов выходного пособия, но это не так. И хотя я, как и все, опасался потерять боевой настрой, так необходимый сотруднику полиции, и с тревогой думал о приближении старости, больше всего я боялся совершить на своем посту какой-нибудь промах, который трудно исправить. Все двадцать с лишним лет службы меня не оставляло желание поскорее доработать до увольнения и спокойно выйти на пенсию. Страстное, невинное желание, как у девушки, мечтающей стать невестой.
Доверять свои мысли бумаге – дело весьма рискованное, поэтому в душе я твердо решил, что если выйду в отставку без проблем, ничего писать не стану. Однако вот я уже в отставке, живу как все пенсионеры, но мне трудно даже минуту не думать о том, что тогда произошло. Я с теплотой вспоминаю прошлое – сколько листов с показаниями я тогда исписал… А сейчас проходит день за днем – и я вообще не беру в руки ручку и от этого, кажется, старею еще быстрее. Вот бумага. В любой момент можно сжечь все, что я на ней напишу. А в памяти все время всплывает одно и то же…
Должен признаться: я все время боялся своей профессии. Чем выше поднимался по служебной лестнице, чем серьезнее становилась лежавшая на мне ответственность, тем тяжелее мне было нести это бремя. Впрочем, когда это касалось только меня, я еще так сильно не переживал. Но когда мой сын выбрал тот же путь, что и я, и начал свою карьеру, страх стал одолевать меня все сильнее. Я стал думать о том, как бы уволиться со службы.
Конечно, уйти по собственному желанию было бы хорошо, но я так и не решился на это. Какие у меня были основания? Что подумают сослуживцы? Как объяснить им мое решение? Пришлось тогда отказаться от этой мысли. А если б вскрылись все обстоятельства, моя отставка ничего не изменила бы и никак не помогла бы положению сына. Я уж не говорю о том, что мой уход тогда мог вызвать подозрения и инициировать в отношении меня служебное расследование.
Причина разъедавшего меня страха – дело о массовом убийстве в 1936 году членов семьи Умэдзава. Мрачные были времена. Конечно, не такие, как после войны, но серийные убийства и прочие жестокие преступления случались часто. Прежде всего на периферии; некоторые убийства так и остались нераскрытыми.
Делом Умэдзава занималось управление криминальных расследований в Сакурадамон[37]. Я в то время возглавлял следственный отдел в управлении Таканава. Тогда в каждом управлении следователям выплачивали премии по количеству раскрытых дел. Семь, восемь и девять иен[38] в зависимости от звания. Конкуренция была острой, но у меня дела шли хорошо. Недаром в тридцать лет меня назначили начальником отдела.
Мы с женой купили дом в Каминогэ, у нас родился сын. Я был полон энергии и надежд, пока не случилось то, чего я никогда не забуду. 23 марта 1936 года, вечер. Рука не поднимается об этом писать, но это надо сделать…
Мое несчастье началось с происшедшего в Каминогэ убийства Кадзуэ Канэмото. Она стала первой жертвой в серии убийств женщин семьи Умэдзава. После войны об этом деле стало широко известно. Распространено мнение, что смерть Кадзуэ не имеет связи с последовавшими за ним убийствами, но я считаю эту точку зрения ошибочной, о чем будет сказано дальше.
В начале карьеры я поднимался по утрам подчас раньше супруги и бежал на службу, а возвращался, когда она уже спала. Когда меня поставили во главе отдела, я каждое утро уезжал в управление в шесть и приходил домой после семи вечера. Жил строго по часам, так что подстроить мне ловушку, наверное, было несложно.
В тот вечер, сойдя на станции с электрички, я направился к дому. Через пять минут нагнал шедшую впереди женщину в черном кимоно. Кроме нас, на улице больше не было никого. Вдруг женщина скорчилась, схватилась за живот и присела на корточки. Со стоном попыталась выпрямиться, но не смогла.
Помню, женщина извинилась и пожаловалась на острую боль. Я спросил, где она живет. Оказалось, недалеко. Я же полицейский, подумал я, подставил плечо и довел ее до дома. Обняв за плечи, провел в комнату, помог лечь на бок и собрался уходить, но она попросила, чтобы я побыл еще немного, а то ей одиноко. Как выяснилось, она жила в этом доме одна.
Скажу честно: до этого случая, кроме жены, у меня не было женщин. И я не стыжусь в этом признаться. В тот момент у меня не возникло нечистых мыслей. Клянусь. Но когда видишь, что женщине тяжело, да еще подол кимоно у нее задрался, поневоле, к стыду своему, потеряешь контроль.
До сих пор не могу понять, что она тогда думала, зачем ей это понадобилось. Она сказала, что была замужем и овдовела. Вот я ее и пожалел. Она прижалась ко мне, стала шептать на ухо, что чувствует себя страшно одинокой, брошенной, попросила погасить лампу… Когда все произошло, принялась извиняться и сказала, чтобы я не включал свет, а шел домой. «Жена будет волноваться, если поздно придешь. Мне просто стало жутко одиноко. Забудь обо мне, пожалуйста. Я никому не скажу, что между нами было».
Я оделся на ощупь в темноте и, пряча, как вор, глаза, выскользнул за дверь. Шел по улице и думал о том, что случилось. Чувство было такое, будто меня околдовали. Может, она нарочно разыграла этот спектакль с приступом? Очень похоже. Воровки-карманницы нередко прибегают к таким приемам: прикидываются на улице, что им стало плохо, а сами незаметно обшаривают карманы у мужчин, подошедших помочь. Но у меня из карманов ничего не пропало. Так что если это спектакль, цель другая: просто ей захотелось мужика.
Тогда я не чувствовал за собой вины – скорее, даже был доволен, что смог поддержать женщину. Рассказывать о том, что было между нами, она никому не станет. Я, само собой, тоже буду помалкивать, и все обойдется. Но даже если жена узнает, большой трагедии не будет.
Сколько было на часах, когда я вернулся домой, точно не помню. Примерно половина десятого, на пару часов позже обычного. Эта два часа я провел с той женщиной.
На следующий день все было тихо, а 25 февраля, утром, стало известно, что моя случайная знакомая убита. Тогда же из газет я узнал, как ее звали. Кадзуэ Канэмото. Я был в шоке. На фотографии в газете, порядком подретушированной, она казалась другим человеком, гораздо моложе. И все-таки это была она.
Почти бегом выскочив из дома, я приехал в управление и сделал вид, что ничего не знаю об этом происшествии. Признайся я, что мне уже все известно, у сослуживцев возник бы вопрос, почему я по дороге на службу не побывал сначала на месте преступления. Ведь от моего дома до дома Кадзуэ можно было дойти пешком, пусть это и заняло бы какое-то время.
Труп обнаружили накануне в восемь часов вечера. Я как раз только вернулся домой со службы. Но куда больше меня поразило предполагаемое время смерти Кадзуэ. 23 февраля, между семью и девятью часами вечера. Практически в то же самое время я находился в ее доме. Я наткнулся на нее в переулке недалеко от станции Каминогэ. Во сколько точно – не скажу. Мне в голову не могло прийти, что это важно. Около половины восьмого. Может, немного позже, но в любом случае раньше восьми. Тогда Кадзуэ еще была жива, поэтому полчаса не имеют значения. Значит, домой к ней мы пришли около восьми, а ушел я где-то без десяти, без пятнадцати девять.
Кадзуэ ограбили и убили, когда она сидела перед зеркалом. Получается, мы с преступником разминулись совсем ненамного. Он проник в дом сразу после моего ухода. Или уже был там и прятался где-то в ожидании, когда я уйду. Такое тоже могло быть. Я ушел, а Кадзуэ села перед трюмо и стала приводить в порядок прическу.
Больше всего меня взволновало то, что жертва была изнасилована. Выяснили группу крови насильника. Группа 0, как у меня.
На убитой было знакомое мне кимоно. Ваза, которой убили Кадзуэ, когда я выходил, стояла в комнате на столе. Я очень удивился, узнав, что Кадзуэ был тридцать один год. Она выглядела моложе. Может, специально накрасилась, чтобы казаться посвежее… Вместе со страхом я тогда испытывал жалость к ней. Жалость к жертве и желание наказать убийцу. Как же так! Я обнимал эту женщину, и ее убили, стоило мне выйти за порог!
Дело об убийстве Кадзуэ передали другому управлению, и я не имел формальных оснований участвовать в расследовании. Несколько дней ничего не происходило, и вот 2 апреля я получил срочное письмо в коричневом конверте. Оно было отправлено накануне, если судить по штемпелю, и адресовалось мне лично. В самом начале было написано: «По прочтении сжечь», что я и сделал. Привожу содержание письма, как запомнил:
Стоит ли говорить, что это письмо ошеломило и раздавило меня. Тогда же я впервые понял, что будет практически невозможно доказать мою непричастность к убийству Кадзуэ Канэмото.
Мало того, что кто-то мог видеть, как я входил в дом Кадзуэ вместе с ней, а вышел один, так еще ее убили между семью и девятью вечера. Я вошел к ней после половины восьмого. В это время Кадзуэ, естественно, была жива. Я ушел где-то без десяти или без пятнадцати девять. То есть провел с ней бо́льшую часть времени в промежутке, когда ее убили. А те самые десять-пятнадцать минут до девяти – единственное «окно», оставлявшее мне шанс на оправдание.
Кроме того, сразу определят, что у Кадзуэ был контакт с мужчиной. И тут уж мне никак не отвертеться.
Я был в отчаянии, понимая, что моей карьере пришел конец. Единственный путь к спасению – сделать дело так, чтобы «Общество фазана» осталось довольно, но я даже помыслить не мог, как буду решать эту проблему.
Мне доводилось слышать о существовании тайных обществ, связанных со школой Накано[39]. К жизни обычного полицейского, таких людей, как я, они отношения не имели. Если это серьезная организация, есть надежда, что ее люди выполнят данное мне обещание.
То, что я прочитал в письме, сразило меня. Я думал, что тела надо просто похоронить все вместе. Но в письме было сказано иначе: для каждого тела определено свое место, и эти места разбросаны по всей Японии.
Дело предстояло трудное, за одну ночь не справиться. В письме были указаны не только места, где я должен похоронить тела, но также маршруты и даже глубина, на которую их следовало закопать. Все места отмечены на картах, но без подробного описания. Просто: окрестности такого-то рудника. Хорошо, что без деталей, иначе я наверняка запутался бы в поисках. Ведь бывать в тех местах мне прежде не доводилось.
И еще я почувствовал тогда, что люди, планировавшие эту операцию, скорее всего, тоже там не бывали. Если б это было не так, ориентиры на картах были бы обозначены более четко.
До сих пор не могу понять, зачем понадобилось развозить тела по разным районам. Скорее всего, чтобы инсценировать невероятное по своей дикости преступление. Почему они расчленили тела убитых, можно догадаться, – чтобы они поместились на заднее сиденье «Кадиллака», который я смог раздобыть. Иначе я с ними намучился бы. Сделали так, чтобы мне было легче таскать?
На следующий день я не знал, к чему приложить руки. Только думал и думал. Разумеется, к убийству Кадзуэ я никого отношения не имел. Можно, конечно, не переходить опасный мост, на который меня толкают. Наверное, имеются и другие возможности, чтобы выжить в такой ситуации. Но, как я уже говорил, обстоятельства складывались против меня. Пусть я не убивал Кадзуэ, но у меня с ней была связь. Это факт, и его надо честно признать. Одного его достаточно, чтобы начальство сняло с меня стружку за поведение, недостойное сотрудника полиции. Шансов доказать свою непричастность к убийству Кадзуэ Канэмото у меня один на тысячу. Но даже если мне и удастся это сделать, в газетах такого понапишут, что придется оставить службу под насмешки сослуживцев. Я уж не говорю о семье, которая не устоит под таким ударом.
Тогда же меня обожгла одна мысль. В жизни человека может случиться событие, когда он как бы оказывается на грани жизни и смерти. В тридцать лет меня поставили руководить следственным отделом, после чего я смог вздохнуть спокойно, завести ребенка… Я должен поддерживать не только себя, но еще содержать жену и сына. И ради них готов на все.
Стоит ли говорить, что в 1936 году автомобиль я приобрести не мог. Времена были такие: личных машин не было ни у кого – ни у сослуживцев, ни у бывших одноклассников, имевших доход повыше моего. В управлении имелись машины, но за день-два я со своим делом не справился бы, а взять машину на бо́льший срок нечего было и думать.
Где же достать машину? Я всю голову изломал, пока не вспомнил строительного субподрядчика, проходившего у меня по одному делу о мошенничестве. В его фирме было не все в порядке, поэтому он прямо-таки горел желанием мне услужить. Конечно, связываться с таким типом нежелательно, но других вариантов у меня не оставалось.
В управлении я считался сотрудником, с которого следует брать пример, – за все время службы ни одного пропущенного дня. Поэтому когда я обратился к начальству с просьбой дать мне отпуск на неделю, придумав историю о заболевшей жене, которую надо отвезти на лечение на горячие источники Ханамаки неподалеку от дома ее родителей, меня без малейших проблем отпустили. Мой путь действительно лежал в Тохоку. По дороге, подумал я, можно будет остановиться в Ханамаки и купить сувениры для сослуживцев.
4 апреля я сообщил жене, что еду в командировку, и попросил ее приготовить к вечеру рисовых бэнто на три дня. Ночью подъехал к дому, где жила Кадзуэ, выбрал из сваленных там как попало тел два, которые надо было похоронить в первую очередь, завернул их в старую одежду и отправился в Кансай.
В письме содержались строгие указания насчет того, где и в каком порядке хоронить тела. Определять их надо было по одежде и отсутствующим частям, отрубленным или отрезанным. Я будто оказался в морге среди изуродованных трупов.
Надо было спешить, тела могли начать разлагаться, пойдет запах. И потом, в доме Кадзуэ по той или иной причине могли провести повторный обыск. Так что времени оставалось в обрез.
Тогда по ночам машины на дорогах почти не останавливали. Но на крайний случай у меня было служебное удостоверение. Как-нибудь вывернусь. Должен вывернуться.
До рудника Ямато в префектуре Нара в ту ночь я не добрался. Когда начало светать, свернул с шоссе на горную дорогу в районе Хамамацу и немного вздремнул на обочине. Ночи в апреле короткие, для таких дел, как мое, пора неподходящая. Я понял, что в отведенное время могу не уложиться.
Не хочется подробно писать об охватившем меня тогда страхе, хотя я много раз думал, что у меня сердце остановится. Значительную часть пути предстояло преодолеть по горным дорогам, бензина много не сэкономить. Я взял с собой три канистры, но не был уверен, хватит ли этого запаса. Заправок на дорогах тогда было мало, не то что сейчас. Кроме того, на заправке меня могли запомнить, чего мне с таким грузом в машине совсем не хотелось.
После Нары мне предстояло отправиться в Хёго, на рудник Икуно. И дальше по порядку: в Гумму на одноименный рудник, в Акиту, рудник Косака, Иватэ – Камаиси, Мияги – Хосокура.
Позаимствованный мной «Кадиллак» не мог вместить все шесть тел. Сначала я подумывал, не взять ли мне грузовик, но пришел к выводу, что это не самый подходящий вариант для объяснений с полицией, если остановят по дороге. На «Кадиллаке» придется совершить две поездки – на восток и запад от Токио. Если б в первый рейс я загрузил в машину три тела, то после Нары и Хёго одно тело пришлось бы вести в обратную сторону, в Гумму, которая по порядку стояла третьей. В Наре и Хёго я должен был похоронить два тела на большую глубину – полтора метра, а в остальных местах мог копать мельче. То есть по трудозатратам получилось бы примерно одинаково. Вот почему в первый рейс я взял два тела, а не три.
Меня очень тревожил строгий порядок маршрутов, которыми мне предстояло следовать. Нельзя исключать, что по дороге меня могла ждать засада или какая-то западня. Но другого пути все равно не было.
Я добрался до рудника Ямато к двум часам ночи 6 апреля и приступил к работе. Никогда не думал, что выкопать яму глубиной полтора метра – такой тяжелый труд. Управился я только к рассвету и забрался повыше по горной дороге, чтобы поспать.
Ближе к вечеру проснулся от странного чувства. Сердце замерло, когда я увидел перед собой странного человека с обвязанным полотенцем головой, пялившегося на мою машину. В голове невольно мелькнуло: «Всё! Конец!» Вскочив на ноги, я понял, что передо мной слабоумный, который случайно наткнулся на меня. Он посмотрел в мою сторону и побрел куда-то, вяло переставляя ноги. Тела лежали под старым тряпьем и еще не издавали запаха. Место было глухое, и, кроме этого чудака, меня никто не видел. Дождавшись сумерек, я отправился дальше.
В Икуно грунт оказался очень тяжелый. Я долбил его лопатой и убеждал себя: «Потерпи; еще немного усилий, и вторая могила будет готова».
7 апреля я отправился в обратный путь. Избавившись от двух тел, мог ехать днем, без опаски. В Осаке заправился под самую горловину и еще налил полную канистру.
Домой вернулся 8-го после обеда. Пока я разобрался только с двумя телами, потратив на это почти четыре дня. Отпуск кончался 10-го. Надо уложиться в отведенное время. Дома я наспех перекусил, попросил жену ни в коем случае не отвечать на телефонные звонки и ночью, забрав оставшиеся четыре тела, опять уехал. К 10-му нужно было добраться до Ханамаки, откуда я собирался отправить письмо или отбить телеграмму в управление: мол, состояние жены ухудшилось, выйду на связь, когда ей станет лучше. К счастью, 11 и 12 апреля приходились на субботу и воскресенье.
9-го, на рассвете, я добрался до Такасаки. Там не было безлюдных горных дорог, поэтому поспать толком не удалось. Вечером с закатом поехал дальше, глубокой ночью достиг окрестностей рудника Гумма и сразу взялся за дело. То, что мне предстояло сделать, не шло ни в какое сравнение с полутораметровыми могилами, которые я вырыл вначале. Согласно полученным указаниям, в Гумме хватило совсем неглубокой ямы, чтобы положить в нее тело и забросать землей. 10-го, когда еще не рассвело, несмотря на тяжелую дорогу по горам, я прибыл в Сиракаву.
10-го, нет, 11-го в три часа утра я наконец доехал до Ханамаки. В местном почтовом отделении бросил в ящик экспресс-почты письмо в управление, сообщив, что предполагаю быть на службе 15 апреля. Раньше я не успел бы. Телеграмму решил не отправлять.
К рассвету 12-го я завершил дело на руднике Косака в префектуре Акита. Правда, пришлось там немного поплутать.
На следующий день до восхода солнца я разобрался с рудником Камаиси в префектуре Иватэ, а поздно ночью 13-го подвел черту в Хосокура, префектура Мияги. Последнее тело было разрешено не закапывать. Я оставил его в лесу, неподалеку от тропинки и еще подумал, что так его быстро обнаружат. Так оно и вышло, уже 15 апреля.
14-го, на рассвете, я был в Фукусиме. Целую неделю почти ничего не ел и не пил, вздремнуть тоже удавалось лишь изредка. Ближе к концу недели я уже действовал как сомнамбула, не помня себя, плохо понимая, что делаю.
Завершив свою миссию, ночью 14 апреля я вернулся в Токио. Рухнул на постель и мгновенно провалился в сон.
С болезнью жены я придумал лучше некуда. Когда я, как и обещал, появился в управлении, меня было не узнать. Ввалившиеся глаза, впалые щеки, похудел, стал тонкий, как былинка. Жена чуть не упала, увидев меня, сослуживцы и подчиненные не знали что и думать. Все поверили, что я довел себя до такого состояния, ухаживая за больной женой.
В то время я был молод и полон сил, но все равно понадобилась неделя, чтобы оправиться от последствий вынужденного автопробега. Силы были на пределе. Будь тел не шесть, а семь, я бы точно сдвинулся или надорвался. Так или иначе, проблему я решил. Справился со всем благодаря молодости. Сомневаюсь, что мне это удалось бы, свались на меня беда в другое время – раньше или позже. Будь я моложе, не справился бы: кто бы дал отпуск недавно поступившему на службу? Старше – элементарно не хватило бы сил. После того случая, до самой отставки, я больше не пропустил на службе ни одного дня.
Восстановившись физически, я, однако, не избавился от тревоги. Более того, когда я немного успокоился, меня стали одолевать сомнения. Не обвели ли меня вокруг пальца? В письме меня объявили убийцей. Не знали ли его авторы, что я ни к какому убийству не причастен? Не подстроили ли они убийство Кадзуэ специально так, чтобы выставить меня преступником? Использовать меня, чтобы развезти тела убитых по разным районам?
Но даже если все так и произошло, что я мог сделать? Тогда другого пути у меня все равно не было. Я и сейчас считаю так же. После того как в управление поступила информация о трупе, обнаруженном 15 апреля в окрестностях рудника Хосокура, сомнения стали закипать во мне вместе с пронзившей меня острой болью, и чем дальше, тем сильнее становилось это смешанное чувство.
Потом одно за другим стали находить другие похороненные мною тела. При каждой новости меня охватывал такой страх, что того и гляди остановится сердце. Как я и предполагал, сначала пошли тела, которые я закопал неглубоко. Второе тело обнаружили, когда я уже знал, что мне пришлось хоронить жертв серийных убийств, получивших название «убийства Азот» или «убийства по Зодиаку». Я был очень занят по службе и не сразу узнал, что Кадзуэ – сестра убитых девушек из семьи Умэдзава. Мужем Кадзуэ был китаец. Это факт. Но подозревать ее сестер в шпионаже в пользу Китая не было никаких причин. Тогда получается, что «Общество фазана» – это элементарная разводка.
В результате я оказался замешанным в серии убийств. Оснований так думать становилось все больше. Моему достоинству нанесли болезненную рану. Ведь я поверил, что в этой истории мною двигало высокое чувство морального долга перед государством.
4 мая был обнаружен труп в окрестностях Камаиси, 7-го – в Гумме; потом, как я и предполагал, наступила пауза – остальные три тела я закопал глубоко. В Косака труп нашли 2 октября, в Икуно – 28 декабря, спустя девять месяцев после моей поездки, и, наконец, в Ямато – 10 февраля 1937 года.
В управлении только и говорили о серийных убийствах, а я себе места не находил. По иронии судьбы, спасло меня другое дело – дело Сада Абэ[40].
Я хорошо помню, как ее арестовывали. Это было в полшестого вечером 20 мая. Сада Абэ взяли в гостинице у станции Синагава, где она зарегистрировалась под именем Нао Овада. Окрестности Синагавы по территориальной принадлежности входили в зону ответственности управления Таканава. В аресте участвовал наш сотрудник по фамилии Андо. Следствие по делу Сада Абэ поручили вести управлению района Огу, но, несмотря на это, в тот вечер сослуживцы поздравляли отличившегося Андо и выпили за его здоровье. Да и потом в управлении еще какое-то время вспоминали это дело. Оно мне здорово помогло, позволило уйти от мрачных мыслей.
В июне я получил возможность ознакомиться с записками Хэйкити Умэдзавы, размноженные на гектографе копии которых следственные органы разослали для изучения во все полицейские управления. Так что планы Хэйкити по созданию Азот были мне известны, однако насчет их реализации у меня оставались сомнения. Все убитые девушки были небольшого роста, но как человек, развозивший их трупы, я понимал, что, укоротив тела на двадцать-тридцать сантиметров, их легче транспортировать. Преступнику по какой-то причине нужно было развезти тела убитых по разным районам, и чтобы облегчить задачу, он их расчленил. Однако я никак не мог понять, зачем понадобилось разбрасывать трупы по всей Японии.
Эта мысль не давала мне покоя. В конце концов я решил, что все эти убийства совершил маньяк, одержимый идеей Хэйкити сотворить Азот. Ничего другого просто не приходило в голову. Рационального объяснения, зачем надо было расчленять тела и оставлять в разных местах, я найти не мог. Получается, я помогал маньяку!
Но вопросов по-прежнему оставалось много. Выбор мест, где нужно было закопать тела, как-то связан с астрологией, но почему в Ямато и Икуно пришлось рыть могилы глубже, чем в других местах? И почему в Хосокура тело можно было просто бросить, не закапывая? У Хэйкити об этом ничего не говорится, но здесь, видимо, тоже завязана астрология.
Мне вдруг пришло в голову, что преступник хотел поставить время обнаружения тел в зависимость от глубины вырытых для них могил. Однако если это так, зачем ему было нужно, чтобы тела, похороненные в Косака, Ямато и Икуно, нашли позже остальных? На этих телах не было ничего, что их отличало бы. Никаких особенностей или повреждений, которые могло бы скрыть разложение тканей. Я же осматривал тела. Предположим, преступник хотел, чтобы их нашли как можно позже. В таком случае почему бы не похоронить их в других рудниках или где-нибудь подальше? Тогда и глубокие могилы рыть не понадобилось бы. Тела обнаружили сравнительно быстро благодаря запискам Хэйкити. Не будь его записей, отыскать трупы было бы куда сложнее. Даже не закапывая, их можно было спрятать так, что вовек не найдешь. Зачем понадобилось распределять тела по рудникам в строгом соответствии с указаниями Хэйкити? Должно же быть какое-то логическое объяснение. Неужели дело только в фанатичной вере в астрологию, в помешательстве своего рода?
Оставался еще один невыясненный вопрос, еще более важный. Глупо думать, что все женщины из клана Умэдзава – шпионки (Кадзуэ оставим в стороне). Раз так, то человек или люди, назвавшие себя «Обществом фазана», обманом навязали мне грязную работу по уборке трупов. Как с этим связана Кадзуэ? Получается, что именно она заманила меня в ловушку. И это было сделано намеренно. Конечно, нельзя полностью исключать, что преступник мог случайно воспользоваться нашей интимной связью, но такой вариант выглядит совершенно противоестественно. Преступление очень хорошо спланировали. Это видно по всем признакам. С самого начала было ясно, что жертв будет шесть. Потом стали подбирать подходящего человека, который убрал бы трупы. Я на эту роль подходил как нельзя лучше. Водительские права имеются; кому, как не офицеру полиции, легче всего отмазаться, если машину с телами убитых остановят и захотят осмотреть… Никто из гражданских, будь он даже врач или ученый, не смог бы вывернуться. Никому в голову не пришло бы, что полицейский способен на такое преступление. Потому меня и выбрали. Логично полагать, что Кадзуэ была в сговоре с преступником или преступниками.
Но почему тогда ее убили? Чтобы шантажировать меня? Значит, смерть Кадзуэ была запрограммирована с самого начала. Она знала, что будет убита, и, несмотря на это, согласилась пожертвовать собой ради убийцы? Или не подозревала, какая участь ей уготована, и преступник использовал ее, придумав, для чего требуется заманить меня? Что же ему было нужно? Он знал, что будут трупы, и хотел заставить меня убрать улики. Вот какая была цель. То есть мою связь с Кадзуэ он собирался использовать как средство шантажа?
Можно выдвинуть еще одно, оригинальное предположение. Преступницей является Кадзуэ. Она убила девушек, заранее написала письмо, чтобы шантажировать меня, соблазнила и представила дело так, будто убийства совершил кто-то другой. А потом покончила с собой. Я получил лишь одно письмо. Больше писем не было. Прочитав его, я растерялся и даже собрался написать ответ: мол, я ни в чем не виноват. Но на конверте не оказалось адреса отправителя, так что опровержение посылать было некуда. Может, к тому времени отправительницы уже не было в живых?
Впрочем, ничего такого быть не могло. Прежде всего потому, что Кадзуэ умерла от удара по затылку. Следы крови на трюмо, конечно, можно было нанести заранее (хотя на теле Кадзуэ ран, способных вызвать кровотечение, за исключением смертельной, обнаружено не было), но как можно совершить самоубийство, ударив себя по голове сзади? Тем более что орудием убийства оказалась стеклянная ваза. Как ни посмотри, получается, что Кадзуэ убили.
И, наконец, решающий аргумент, подтверждающий этот вывод: день, когда я повстречал Кадзуэ (он же день ее смерти), – 23 марта, между тем как все шесть погибших девушек утром 31 марта были еще живы. Мертвая Кадзуэ никак не могла их убить.
А когда арестовали Масако Умэдзаву, картина стала еще более запутанной. Я даже за голову схватился. Она вроде как призналась в убийствах, но разве женщина способна на такое? Я хотел посетить ее в тюрьме, чтобы поговорить, но подходящего предлога для этого найти не смог.
Судьба сыграла со мной злую шутку. Я оказался втянутым в ужасное преступление, попался в ловушку, подстроенную убийцей. Но каким бы ни было преступление, даже если речь идет о таких громких делах, как дело Симоямы[41] или дело «Тэйгин»[42], с прошествием времени острота его восприятия людьми обычно ослабевает.
Однако с этим делом все получилось наоборот. Спустя некоторое время после окончания войны о серийных убийствах членов семьи Умэдзава заговорили все, появились публикации на эту тему, в следственные органы стала стекаться разнообразная информация, связанная с «убийствами по Зодиаку». Сослуживцам приходилось прочитывать горы писем, и всякий раз, услышав возглас кого-то из них: «Ого! Здесь есть кое-что стоящее!», я вздрагивал. Страх преследовал меня до самой отставки.
Судьба приготовила мне еще одну неприятность – меня прикомандировали к первому отделу департамента криминальных расследований на Сакурадамон, который занимался делом об «убийствах по Зодиаку». Там волей-неволей постоянно приходилось слышать о том, как продвигается следствие. В такие минуты у меня замирало сердце. Я чувствовал себя поджигателем, которому приходится разбирать завалы на месте сожженного им дома.
В то время в первом отделе числилось всего сорок шесть сотрудников. Сейчас мошенничеством, поджогами, хулиганством занимаются отделы № 3 и № 4, а тогда все это вместе с убийствами и ограблениями было делом первого отдела. В управление Таканава замом начальника назначили господина Кояма. Он наблюдал, как я работаю, убедился, что я человек скромный и рассудительный, и перевел меня на вакантное место в первый отдел, где я стал заниматься делами, связанными с мошенничеством.
Шел 1943 год. Военные действия становились все ожесточеннее. Новое назначение тоже было недобрым знаком судьбы. Мне приходилось снова и снова оказывать услуги тому самому субподрядчику, у которого я одолжил «Кадиллак». Моя тревога продолжала нарастать.
Американская авиация безжалостно бомбила Японию. Главное полицейское управление рассредоточили по разным районам. Наш отдел перебрался в Асакуса, в женскую гимназию № 1. Тогда меня посетила мысль, что чем отсиживаться в тылу, лучше, наверное, сложить голову в бою. Многие мои сослуживцы ушли на войну, но меня не взяли – решили, что на своем месте я принесу больше пользы. Чувство вины перед коллегами стало еще одной причиной моих переживаний.
Моему сыну Фумихико тогда еще не было и года. Он пошел той же дорогой, что и я, дочь Мисако тоже вышла за сотрудника полиции. От этого я страдаю еще сильнее.
Но для других я оставался образцом человека, отдающего службе всего себя, не допускающего промахов (впрочем, так оно и было на самом деле). Ради сына я продолжал подниматься по служебной лестнице, успешно сдавал квалификационные экзамены. Перед отставкой начальство пожаловало мне чин суперинтенданта. Со стороны я выглядел состоявшимся профессионалом, идеальным полицейским, которого невзгоды обошли стороной. Но никто не знал, с каким нетерпением я дожидался отставки. Сослуживцы жалели, что я ухожу, но для меня отставка стала освобождением из тюрьмы.
В 1962 году мне стукнуло пятьдесят семь. Прошло тридцать четыре года с того дня, когда по новому набору я пришел на службу в управление и прожил жизнь полицейского инспектора, полную боли и душевных мук.
За два года до моей отставки в тюрьме умерла Масако Умэдзава, приговоренная к смертной казни за убийство мужа и всех домочадцев. Как раз был самый пик ажиотажа вокруг этих преступлений, получивших название «убийства по Зодиаку». Я прочитал все, что можно было достать на эту тему, не пропустил ни одной теле– и радиопередачи, но не узнал ничего нового.
Отдохнув год после многолетней службы, летом 1964 года я почувствовал, что энергия и силы вернулись ко мне. Мне еще не было шестидесяти, способности и навыки розыскника никуда не делись, поэтому остаток жизни я решил посвятить разгадке этой драмы.
Я побывал у Умэдзава дома, посетил галерею «Медичи», переговорил с людьми, имевшими отношение к семье Умэдзава. Это было как раз во время токийской Олимпиады[43]. К декабрю 1964 года из прямых фигурантов дела об убийствах по Зодиаку в живых остались только двое – жена Ёсио Умэдзавы Аяко и Ясуэ Томита. Как я помню, им было соответственно семьдесят пять и семьдесят восемь лет.
Аяко построила на участке Умэдзава дом на несколько квартир и жила там одна. Ни детей, ни внуков у нее не было. Ёсио во время войны не мобилизовали по возрасту – тогда ему было уже за пятьдесят. Незадолго до моего визита к Аяко он умер.
Ясуэ Томита после войны продала галерею на Гиндзе и открыла ее на новом месте, в Сибуя, под тем же названием – «Медичи», потом передала все дела приемному сыну и поселилась одна в Даэнтёфу. Ее родной сын, Хэйтаро, погиб на войне, и она усыновила мальчика своих дальних родственников, оставшегося сиротой после гибели родителей. Он изредка бывал у нее, но это не могло избавить Ясуэ от одиночества.
С Таэ, первой женой Хэйкити, я поговорить не успел. Она умерла буквально за несколько дней до нашей встречи. После смерти Хэйкити она получила свою долю наследства и, судя по всему, прожила остаток дней в относительном достатке. И Аяко, и Ясуэ, и Таэ в деньгах не нуждались, и по тем временам их вполне можно было отнести к категории обеспеченных.
Ни Аяко, ни Ясуэ никак не подходили на роль убийцы. То же самое, на взгляд многочисленных сыщиков-любителей, можно сказать о Ёсио и Хэйтаро. Мне ничего не оставалось, как согласиться с этим мнением.
Еще во время работы в управлении мою душу тайно грела мысль об одном человеке. Я имею в виду первого мужа Масако, которого упоминал в своих записках Хэйкити.
Сатоси Мураками был еще жив и проживал в Синагаве. Мне казалось, что публика, и в первую очередь полиция, по великодушию его почти не беспокоила. Будь у меня возможность, я постарался бы «прокачать» его как следует. До войны полиция работала с подозреваемыми очень жестко, однако в отношении людей с высоким общественным положением имела обыкновение давать задний ход. Между тем у Мураками был мотив: жена поступила с ним плохо, забрала дочерей и убежала к другому. Оставить это без ответа, на мой взгляд, было бы странно.
Я посетил дом Мураками в Синагаве, представившись суперинтендантом полиции в отставке. Естественно, он уже удалился на покой и по-стариковски возился с растениями в своем большом саду. Лысый, колени не разгибаются. Состояние, что называется, по возрасту. Ему было года восемьдесят два или около того. Тем не менее во время нашего разговора взгляд его в отдельные моменты вдруг приобретал остроту, как бы напоминая о большом уме, отличавшем этого человека в годы расцвета.
Должен признать, что меня ждало разочарование. Ничего, кроме жалоб, я от Мураками не услышал: «Как можно было человека моего положения в чем-то обвинять? Тем более если у него алиби. Пусть не идеальное, но алиби».
Как бывшему суперинтенданту полиции мне оставалось лишь изобразить на лице натянутую улыбку и откланяться. Люди, работавшие в следственных органах до войны, оказались куда более дотошными, чем я предполагал. Для меня встреча с Мураками послужила уроком, я понял: если следствие, отработав какого-то человека, пришло к выводу, что он чист, значит, его можно смело исключать из разработки.
В общественном мнении прочно укоренилась версия о причастности к делу Умэдзава спецслужб, активно действовавших в предвоенный период. В связи с этим, возможно, надо было еще раз попробовать выяснить, не стояли ли за порученным мне почти тридцать лет назад делом спецслужбы.
Еще вопрос: если среди людей, которых упоминал в своих записках Хэйкити, есть преступник, являются ли все убийства – Хэйкити, Кадзуэ и шести девушек – делом его рук? Или же преступников было несколько?
Поиски Азот активно продолжаются и сейчас, хотя я смотрю на это весьма скептически. Насколько мне известно, убийства, совершенные кровными родственниками, довольно часто сопровождаются расчленением тел жертв. Особенно много таких случаев в провинции. Наряду с ненавистью, испытываемой убийцами к своим жертвам, за этим стоит практический расчет – расчлененное тело легче перевезти, спрятать. Думаю, «убийства по Зодиаку» не являются исключением. Хотя, конечно, чтобы разобраться с шестью трупами, пришлось как следует поломать голову.
Чрезмерно увлекаться темой Азот, на мой взгляд, не стоит, и тем не менее, если отсутствовавшие у тел убитых девушек части действительно были собраны в одном месте, вряд ли это все устроили, чтобы сотворить из них какое-то чучело, о чем ходило так много разговоров. Вероятно, они были похоронены где-то в родных местах Хэйкити или на кладбище, где находится его могила. Преступником мог быть земляк либо подражатель Хэйкити, устроивший весь этот кошмар ради своего вдохновителя.
Но, побывав на семейной могиле, в которой покоился прах Хэйкити, я увидел тесно поставленные надгробные камни членов его семьи и зацементированную дорожку. Похоронить там еще кого-то не получилось бы. Можно было сделать это поблизости, на свободном месте, но определить что-либо самостоятельно я не смог.
Итак, предположим, что мы имеем дело с идейным последователем. Хэйкити Умэдзава был не из тех, кто легко сходится с людьми, круг его общения ограничивался посетителями галереи «Медичи» и бара «Хурма». В «Медичи» он появлялся относительно часто, в «Хурму» заглядывал где-то раз в месяц и к завсегдатаям этого заведения явно не относился. Бывал он в других местах, в районах Химонъя и Дзиюгаока, но, похоже, предпочитал пить один и не сближаться ни с хозяевами этих заведений, ни с постоянными клиентами.
По данным следствия, чтобы пересчитать людей, перед которыми Хэйкити мог открыть душу, хватило бы пальцев на руках.
Хозяйка «Хурмы» Сатоко на удивление хорошо ладила с молчаливым Хэйкити. Через нее он познакомился с некоторыми завсегдатаями бара. Один из них упоминается в записках Хэйкити. Это владелец фабрики манекенов Гэндзо Огата.
Принадлежавшая ему фабрика тогда находилась в районе Мэгуро, недалеко от бара «Хурма». Работали на ней человек пятнадцать, а сам хозяин считался в округе человеком достойным. В 1936 году ему было сорок шесть, вдовствующей Сатоко – тридцать четыре. Скорее всего, Огата имел какие-то виды на нее, поэтому появлялся в «Хурме» почти каждый вечер около восьми.
Похоже, он заинтересовал Хэйкити, недаром после знакомства тот четыре или пять дней подряд кряду наведывался в «Хурму». Даже побывал у Огаты на фабрике. Именно от него исходила инициатива. Отношения между ними были не настолько близкими, чтобы Огату могли увлечь идеи, вынашиваемые Хэйкити.
Огата имел склонность выставлять себя перед Сатоко человеком редких качеств, смелым и благородным, состоявшимся бизнесменом, который сделал себя сам, и поглядывал свысока на заурядного тщедушного ремесленника, малевавшего какие-то картинки. Представить, что этот тип ради Хэйкити мог пойти на такое преступление, совершенно невозможно. И уж конечно, Хэйкити не стал бы изливать душу этому человеку, выкладывать перед ним самые потаенные мысли и страстные желания, связанные с Азот.
Помимо всего прочего, во время убийства Хэйкити Огата до глубокой ночи находился у себя на фабрике – поступил срочный заказ. Так что у него было алиби. И решительно никаких мотивов убивать Хэйкити. На день убийства Кадзуэ представить алиби он не смог, зато во время «убийств Азот» был либо на работе, либо сидел в «Хурме». Алиби почти сто процентов.
Больше подозрений вызывал работавший у Огаты человек по фамилии Ясукава. Хэйкити познакомился с ним, когда приходил посмотреть фабрику. Спустя несколько дней Огата привел Ясукаву в «Хурму». Там они встретили Хэйкити, вместе выпили. Таких встреч было всего две. Общался ли Хэйкити с Ясукавой где-то еще, кроме «Хурмы» и фабрики, точно неизвестно, и нельзя исключать, что он мог поделиться с новым знакомым своими горячими чувствами к Азот.
Что касается убийства Хэйкити, то, поскольку Ясукава работал у Огаты, ситуация у него была аналогичная. Отсутствие мотивов и почти стопроцентное алиби. По убийству Кадзуэ с алиби тоже был порядок, а вот с «убийствами Азот» оставались неясности.
Возможно, следствию надо было копнуть поглубже, когда шла работа с Ясукавой. Тогда ему было двадцать восемь. Его призвали на войну, он получил ранение, но выжил. Поселился в Киото. Он – один из немногих еще живых персонажей, имеющих отношение к делу семьи Умэдзава. Адрес его я знал. Надо бы с ним повидаться, пока он не умер, думал я.
Был еще один художник, живший недалеко от «Хурмы» и встречавшийся с Хэйкити. Его звали Тосинобу Исибаси. В 1936 году ему исполнилось тридцать – столько же, сколько мне было тогда. Его семья вела торговлю чаем, поэтому живопись для него служила скорее увлечением, чем профессией. Он торговал чаем, а когда позволяло время, писал картины, участвовал в выставках. Мечтал побывать в Париже. За границу тогда мало кто ездил, поэтому Исибаси часто заглядывал в «Хурму» послушать рассказы Хэйкити о Франции.
Исибаси по-прежнему управлял семейным бизнесом. Его магазин находился в районе Какинокидзака, там же, где была «Хурма». Я посетил его, и он рассказал, что прошел войну, чудом остался жив. Живопись забросил, зато его дочь окончила художественную школу. Он только что вернулся из Парижа – города своей мечты – и отыскал там ресторан, о котором ему говорил Хэйкити. «Представляете, он стоит на том же самом месте!» – с волнением сообщил мне Исибаси.
По его словам, он встречался с Хэйкити в «Хурме» несколько раз, однажды заглянул к нему в мастерскую в Охара, но прием ему не очень понравился, и больше он туда не наведывался. Хэйкити был неразговорчив, но случалось, в него будто кто-то вселялся, и он говорил без умолку. У художников такое часто бывает, сказал Исибаси.
Он угостил меня чаем. Его подавала милая круглолицая девушка. Время от времени она заглядывала к нам и почтительно выполняла все, что говорил ей Исибаси. Жена его тоже оказалась очень приятной и душевной женщиной. Невозможно подумать, что такой человек мог быть причастен к страшному, темному преступлению, в котором я пытался разобраться. Мотивов у него не было, с алиби – полный порядок. Исибаси пригласил меня заходить к ним, если выберу время. Мне показалось, что он говорил искренне, а не просто отдавая дань вежливости. И я подумал, что не прочь еще как-нибудь заглянуть к нему.
За исключением Огаты, Ясукавы и Исибаси, с посетителями «Хурмы» приятельских отношений у Хэйкити не было. Из этой тройки подозрения у меня вызывал только Тамио Ясукава.
В число подозреваемых, может быть, следовало включить и Сатоко, но у нее было надежное алиби в двух эпизодах дела из трех, кроме убийства Хэйкити. Однако у Сатоко не было ни малейшего повода убивать своего клиента.
Далее идет кафе-галерея «Медичи» Ясуэ Томиты. Это место стало своего рода салоном для людей, окружавших Ясуэ с юношеских лет. Здесь, на Гиндзе, встречались средних лет художники, скульпторы, натурщики и модели, поэты, драматурги, беллетристы, киношники – люди в беретах, натуры творческие – и вели горячие споры об искусстве. Собирать таких людей было в характере Ясуэ.
Хотя Хэйкити бывал в «Медичи» часто, нельзя сказать, что он чувствовал себя там комфортно. Он терпеть не мог людей, которые лезли с навязчивыми разговорами, и избегал встреч с ними. Особенно часто такие личности попадались среди драматургов и киношников. Из всей компании завсегдатаев галереи Хэйкити доверял от силы трем-четырем.
Среди них самые большие подозрения мог вызвать скульптор Мотонари Токуда. Большущий талант, смотревший на мир глазами, в которых мелькала сумасшедшинка. Токуде перевалило за сорок, он имел свою мастерскую в Митака и имя в среде художников. Хэйкити Умэдзава был очарован работами Токуды, испытал на себе его влияние. Можно предположить, что мысль о создании Азот посетила его под воздействием Токуды.
Естественно, следствие занялось этим скульптором очень серьезно. Случайно мне довелось видеть его в полиции. Впалые щеки, длинные всклокоченные седые волосы… Для создателя Азот вид самый подходящий.
Однако Токуда смог доказать свое алиби, и его освободили. Наверное, при этом большую роль сыграло отсутствие у него водительских прав.
Токуда активно работал до самой смерти. Сейчас в мастерской в Митака музей, где выставлены его работы.
Я собирался встретиться и с Токудой, но в начале 1965 года он скоропостижно скончался. У него совершенно не было мотивов убивать Хэйкити или Кадзуэ, не говоря уже о девушках Умэдзава. В мастерской Хэйкити он не бывал, Кадзуэ никогда в глаза не видел. Что касается «убийств Азот», то у Токуды алиби, которое подтвердила его жена.
Я упоминаю о Мотонари Токуде лишь для того, чтобы показать, какие люди составляли близкое окружение Хэйкити. Конечно же, такой известный человек никогда бы не пошел на такое преступление.
Еще один посетитель «Медичи», которому мог довериться Хэйкити, – художник Годзо Абэ. Он учился вместе с Токудой, только на младших курсах. Абэ – натура широкая, Хэйкити, наоборот, – человек трудный. Может, на почве разницы характеров последний и открылся коллеге?
Абэ был пацифистом и выражал свои идеи в живописи, за что его преследовала тайная полиция. Коллеги отвернулись от него, стали травить. Это сыграло свою роль в его отношениях с Хэйкити, который тоже чувствовал себя одиноким.
С другой стороны, их разделял возраст – Абэ тогда было всего лишь двадцать с небольшим, так что, кроме «Медичи», они больше нигде не общались. Абэ не был у Хэйкити в мастерской и жил очень далеко от Мэгуро – в городе Мусасино, у станции Китидзёдзи.
Абэ родился в Цугару и был земляком писателя Осаму Дадзай[44]. В 30-е годы Дадзай тоже жил в Китидзёдзи и поддерживал с Абэ дружеские отношения. Но «Медичи» Дадзай, похоже, не посещал и, следовательно, с Хэйкити не встречался.
Абэ не имел никаких причин убивать членов семьи Хэйкити, да он, скорее всего, даже его адреса не знал. Но твердо доказанного алиби у него не было, так что рассчитывать на снисхождение со стороны следствия ему не приходилось.
Во время войны художника мобилизовали и отправили в Китай, где ему пришлось по полной хлебнуть тяготы военной службы. Выше рядового он так и не поднялся – не позволил прилепившийся к нему ярлык неблагонадежного. Жена Абэ осталась в Японии. Вернувшись на родину после войны, он развелся и женился на молоденькой, после чего пара на некоторое время уехала в Южную Америку. Абэ умер в Японии в 1955 году, сумев завоевать себе кое-какую репутацию в художественной среде, но большего не добился.
Его вдова держит артистическое кафе «Грелл» в районе Ниси Огикубо. Я побывал там и беседовал с ней. На стенах кафе она повесила картины мужа, письма Осаму Дадзай. О деле семьи Умэдзава она ничего не знает, ведь они поженились с Абэ уже после войны.
В «Медичи» Хэйкити также познакомился с художником Ясуси Ямада. Отношения между ними нельзя назвать по-настоящему приятельскими. Большого влияния на Хэйкити как художник Ямада не оказал. Но он был человек мягкий, и Хэйкити, у которого среди завсегдатаев «Медичи», не считая хозяйки галереи, было лишь два близких ему по духу человека (о них я уже сказал), нашел в лице Ямады хорошего собеседника. Но не более того. Ямаде тогда уже перевалило за сорок, точно не знаю. Он жил на станции Омори. Хэйкити встречался с Ямадой в «Медичи», дважды побывал у него дома. И дело тут, скорее всего, не в самом Ямаде, а в его жене Куниэ, которая очень привлекала Хэйкити.
Куниэ, бывшая фотомодель, писала стихи. Ей было около сорока. Хэйкити нравился Рембо, Бодлер, маркиз де Сад. В мастерской он книг не держал, даже по искусству; эти и другие авторы стояли на полках в главном доме. Судя по всему, Куниэ разделяла его увлечение. Знала она и о работах Андре Мийо, который в свое время произвел огромное впечатление на Хэйкити.
Ни у Куниэ, ни у ее мужа не было мотивов убивать Хэйкити. Они не посещали его мастерскую и имели алиби. Ясуси и Куниэ умерли в середине 50-х, почти в одно время.
Итак, из постоянных посетителей «Медичи» Хэйкити поддерживал приятельские отношения с четырьмя. Прибавив к ним троих приятелей из «Хурмы», всего получим семь человек. При ближайшем рассмотрении надо признать, что никто из них преступником быть не может. Но даже если допустить, что кто-то из этой семерки все-таки является убийцей, то его жертвами могли стать лишь девушки Умэдзава. Намерения убивать Хэйкити или Кадзуэ у этого человека не было. Кадзуэ эти люди даже ни разу не видели. Если говорить об «убийствах Азот», то основания для подозрений могли быть только в отношении Тамио Ясукавы. Следствие недостаточно глубоко работало с ним, допустило снисхождение? Не думаю.
С самого начала было ясно, что искать преступника среди этой семерки, то есть лиц, напрямую связанных с Хэйкити, бесполезно. Это лишь расширяло рамки следствия, но эффекта не давало. В деле семьи Умэдзава были еще, если можно так выразиться, второстепенные персонажи, и если б следствие нашло убийцу среди главных действующих лиц, второстепенными никто заниматься не стал бы.
Хэйкити трудно сходился с людьми, приятелей, кроме уже перечисленных, не имел. Или же он тщательно скрывал каких-то своих знакомых, и в поле зрения следствия они не попали.
Что странно во всем этом деле? Оно состоит из трех эпизодов. Нельзя сказать, что во всех них не было лиц, у которых могли быть мотивы для убийства. Но вот что интересно: через какое-то время они сами уходили в мир иной, становясь жертвами убийц.
Возьмем убийство Хэйкити. Были люди, которые могли желать его смерти. Конкретно – все члены его семьи. Предположим, Масако и шесть дочерей семьи Умэдзава приложили руки к убийству Хэйкити. Прошло немного времени – и все девушки были убиты.
В случае с убийством Кадзуэ мотивов не было ни у кого. Единственная версия – ограбление.
С «убийствами Азот» ситуация наиболее удивительная. Мотив для убийства был только у Хэйкити, которого самого прежде убили.
Так или иначе, вывод из всего этого напрашивается один: во всех трех эпизодах преступление совершено разными людьми, но почерк чувствуется один и тот же.
Возможно, человек, которому Хэйкити был дорог, отплатил убившим его женщинам. Способ мести он позаимствовал из его записок. Все сделал, как написано у Хэйкити. Получилось так, будто автором преступления является дух Хэйкити, что, конечно, запутало следствие. Для того чтобы осуществить свой план, преступнику понадобился дом Кадзуэ. Поэтому она и была убита.
Итак, преступник убил, казалось бы, ни в чем не повинную Кадзуэ. Но ведь доказательств, что та ничего не знала о намерениях убить Хэйкити, тоже нет. Положим, Масако решила убить мужа и подключила дочерей. Было бы неестественным не посвятить в этот план старшую дочь. Если так, убийство Кадзуэ для преступника тоже стало частью мести.
Мне известно об этом деле больше, чем обычным людям, поэтому я должен быть ближе к истине. Отсюда все мои мысли и сомнения.
Однако рассуждения и выводы, к которым я пришел, наталкиваются на одно серьезное препятствие. Это препятствие – Кадзуэ. Нельзя исключать, что она стала соучастницей убийства Хэйкити, но «убийства Азот» и убийство Кадзуэ совершены во имя мести. И все же зачем Кадзуэ подставила меня, зачем втянула в это дело? Ведь она сделала это умышленно.
Ответ ясен: чтобы заставить меня разобраться с телами убитых девушек. Тем самым, выходит, Кадзуэ помогла тому, кто хотел отомстить за убийство Хэйкити, в котором она была замешана.
Одно противоречит другому. Это факт. Но есть еще одно противоречие. Если б Кадзуэ осталась жива, шантажировать меня было бы гораздо сложнее. Неужели она знала, что будет убита, и все равно сделала то, что сделала? Если это так, ради кого Кадзуэ принесла себя в жертву?
Все-таки кто же преступник? Предположим, Хэйкити, по мнению следствия, убили Масако и шесть девушек, живших в его доме. Но кто выступил в роли мстителя? Кто ради Хэйкити совершил убийство сразу шести человек? Могло ли одно лишь сочувствие к убитому художнику подвигнуть на такой поступок? Таэ? Ёсио? Аяко? Если убийства – дело рук кого-то из них, значит, мы имеем дело с детоубийством. А может быть, это Ясуэ? Или Хэйтаро?
Таков основной круг лиц, имеющих прямое отношение к делу. Однако надо учитывать решающее обстоятельство: на время, когда, как полагало следствие, произошли «убийства Азот» – между 15.00 и 24.00 31 марта, – практически у всех из них есть алиби.
Мы имеем две пары – мать и сын Томита, Ёсио и Аяко – и одинокую Таэ. Ясуэ и Хэйтаро провели эти часы в своей галерее, где их видели посетители до самого закрытия в десять вечера. После этого со своими постоянными гостями они веселились почти до полуночи. Отлучались максимум на полчаса.
Ёсио Умэдзава в тот день вместе со своим знакомым, редактором Тода, выпивал у себя дома. Это было во вторник. Ночевать Тода не остался, пробыл примерно с шести до одиннадцати. Они и раньше, бывало, хорошо проводили время вместе. Так что Ёсио и Аяко отпадают.
Таэ просиживала в своей лавке до половины восьмого, но, даже закрыв ее, продолжала торговать через приоткрытые ставни часов до десяти. В день «убийств Азот», в промежутке между половиной восьмого и десятью вечера, она была дома, что подтвердили соседи, покупавшие у Таэ сигареты. Закрыла ставни и легла спать в одиннадцатом часу. Таким образом, к убийству девушек отношения она иметь не могла. Что касается Кадзуэ, то сорокавосьмилетняя Таэ добиралась бы до ее дома больше двух часов – сначала пешком до станции Хоя, оттуда на электричке с пересадками до Каминогэ и потом снова пешком. Так что алиби Таэ можно считать доказанным.
Отдельное положение занимает Масако. Она выехала из Аидзувакамацу поездом в 8.47 утра 1 апреля. Ее родные, разумеется, засвидетельствовали, что накануне весь день она провела с ними.
Теперь о семерке косвенных фигурантов. У Сатоко, Огаты и Исибаси имеется алиби в том, что касается «убийств Азот». У Ясукавы алиби нет. Алиби Токуды и Абэ из «Медичи» подтвердили их жены. Ямада с женой и группой «людей в беретах» из четырех-пяти человек до одиннадцати вечера пробыли в галерее Ясуэ Томиты. От Гиндзы до Каминогэ час езды. Из этой семерки наиболее сомнительная фигура – Ясукава, но он встречался с Хэйкити только три раза – дважды в «Хурме» и один раз на фабрике манекенов.
Знакомство Хэйкити с Огатой длилось около года; о времени его встреч с Ясукавой известно точно. Впервые они встретились на фабрике Огаты в сентябре 1935 года, потом в декабре два раза в «Хурме», то есть между сентябрем и декабрем друг друга не видели. А Хэйкити в 1936 году в «Хурме» вообще не появлялся.
Версия, что преступником является Ясукава, предполагает, что в течение трех месяцев он тайно поддерживал отношения с Хэйкити. В это верится с трудом. Ясукава ночевал в общежитии, от которого до фабрики было минут десять пешком. Если верить коменданту общежития и людям, работавшим с Ясукавой, его жизнь проходила между фабрикой и общежитием. Лишь иногда он заходил куда-нибудь выпить, обычно не один, а с компанией. С декабря по конец марта было всего четыре случая, когда Ясукава куда-то отлучался по воскресеньям и товарищи не знали, где он был. Последний раз это случилось как раз 31 марта, однако Ясукава вернулся в общежитие еще до одиннадцати. Он утверждал, что в тот день ходил в кино. Даже если в остальных трех случаях Ясукава где-то крепил дружеские отношения с Хэйкити, вряд ли он смог в этом далеко продвинуться.
Предположим, что девушек убил все-таки Ясукава. В таком случае логично думать, что у него как у мастера, делающего манекены, должен был возникнуть интерес к созданию Азот. Заниматься этим в общежитии невозможно, требовалось другое место. Однако после того как все произошло, он так и остался в своем общежитии. Значит, такого места у него не было.
Есть еще одно обстоятельство, опровергающее версию о виновности Ясукавы. Нет никаких признаков, что он был знаком с девушками из семьи Умэдзава. Теоретически Ясукава мог оказаться с ними за одним столом в кафе или ресторане и подсыпать им яд в напитки, но его неожиданное появление в компании незнакомых девушек выглядит совершенно неестественно. Такое могло быть, если б Ясукава действовал не один. Известно, однако, что он был человек нелюдимый и приятелей имел только на работе.
Вслед за следствием я вынужден поднять руки и признать, что это дело оказалось мне не по зубам. Преступника установить не удалось. Следствие пришло к выводу, что все, кто входил в круг знакомств Масако и девушек, непричастны к преступлению. Я согласен с таким выводом.
Все десять лет, что прошли после отставки, я не переставал думать о деле Умэдзава. Силы мои убывают, да и соображать из-за возраста стал хуже. Ловлю себя на том, что мысли бродят по кругу.
Жизнь у полицейского тяжелая, я расплатился за нее язвой желудка. Осталось уже недолго. Скоро я опять уйду в отставку, на сей раз вечную, так и не узнав правду об этом деле.
Если задуматься, я прожил жизнь, все время плывя по течению, и ни разу не пробовал идти против потока. Как самый обыкновенный человек, хотел просто пройти свой путь с миром. Самому пожать посеянные семена и вернуться в ту самую землю, из которой вышел. Но я лишь убедился в собственном бессилии. И это, конечно, оставило осадок в моей душе.
Я хочу, чтобы кто-нибудь раскрыл эту загадку. Это необходимо сделать. Стыдно признаться, но мне так и не хватит мужества рассказать сыну о том, что со мной случилось.
Сожгу я эти записи или оставлю – это будет последнее решение в моей жизни. Если после моего ухода в мир иной кто-нибудь прочитает мои каракули, посмеется ли он над моей нерешительностью?
– Интересно, Такэгоси встречался в Киото с Ясукавой? – тихо спросил Митараи.
– Похоже, что нет.
– Из его записок многое становится ясно. Теперь мы знаем, где находились тела, кто и как их развозил по разным местам. Знаем, что преступнику были не нужны водительские права. И об этом во всей Японии известно только тебе, мне и госпоже Иида!
– Точно… Как же мне повезло, что я с тобой познакомился!
– Хм-м. Если у Ван Гога были друзья, они говорили то же самое, даже не зная цену его таланта. В твоей книге есть что-нибудь о Тамио Ясукаве?
– Есть. Но у Такэгоси гораздо больше подробностей.
– У меня впечатление, что он писал все это, чтобы другие люди прочитали. Кстати, в отношении записок Хэйкити такое же чувство.
– Согласен.
– Такэгоси оставил свои записки. Сжигать не стал, хотя и мог бы. Решил так. – Митараи поднялся и подошел к окну. – У него такая печаль в каждом слове… Читаешь и чувствуешь, как человек кается. Вот я устроился здесь, на грязноватой окраине, повесил на углу табличку: «Предсказываю судьбу». И что, думаешь, я слышу? Голоса, полные горя и печали. Я знаю, что этот город, похожий на гору мусора, на самом деле кричит. Я слышу отовсюду сдавленные крики и думаю: «Может, уже хватит только слушать? Надо кончать с этим. Пришло время хоть кому-то помочь».
Митараи вернулся на диван и продолжил:
– Такэгоси не стал сжигать свои записки. Он очень хотел, чтобы кто-нибудь разобрался в этом деле, даже если в результате будет разрушена его репутация, которую он зарабатывал всю жизнь. Мы должны исполнить его последнюю волю, чтобы мужественный шаг, сделанный им под конец жизни, оказался не напрасным. Согласен со мной? Это наш долг, раз мы прочитали его записки.
– Ты совершенно прав.
– Теперь, когда мы получили такую информацию, самое время поработать головой. Конечно, Такэгоси не специалист по убийствам, но все равно он здорово продвинулся. Однако в одном он меня не убедил. Слушая, как ты говорил об обстоятельствах дела, я подумал об этом, а сейчас, за чтением записок Такэгоси, вспомнил.
– Что ты имеешь в виду?
– Такэгоси придерживается общепринятой версии о том, что Хэйкити убили его женщины. Давай вернемся к запертой мастерской, где нашли его труп. Семь женщин… нет, шесть, Токико уехала к матери в Хоя. Впрочем, шесть или семь – не имеет значения. Важно другое: все они – члены одной семьи.
В ту ночь в усадьбе Умэдзава находились только убийцы и их жертва. Посторонних, кого надо было опасаться или ввести в заблуждение, не было. В таком случае какая необходимость подвешивать кровать, хитроумствовать с запертой изнутри мастерской? Достаточно просто сговориться как следует.
– Ну как же! В процессе расследования их ложь могла открыться. Были же следы на снегу и прочее…
– Следы… Подумаешь, какая важность! Следов можно каких угодно понаделать. Например, сделать так. Двадцать пятое февраля, ночь, еще идет снег. Три заговорщицы… Хотя нет! Три многовато: будет лишний шум, и еще неизвестно, принял Хэйкити снотворное или нет. И потом, в присутствии натурщицы троих он мог и не пустить. Поэтому одной достаточно. Она направляется в мастерскую. В двенадцать снег перестает, натурщица уходит, и та, кто пришла к Хэйкити, убивает его. Выходит из мастерской и оставляет на снегу следы от мужской обуви – приносит с собой или надевает ботинки Хэйкити. После у нее будет масса времени, чтобы поставить их на место. Потом она выходит на улицу – естественно, через заднюю калитку, – обходит вокруг и возвращается в главный дом. Запирать дверь мастерской нет необходимости. Утром в десять все заговорщицы идут в мастерскую. Одна из них заглядывает в окно, оставляя на снегу следы. Другая заходит в мастерскую, закрывает за собой дверь, задвигает задвижку и вешает замок. Сделав дело, кричит оставшимся снаружи: «Готово!» Те все вместе наваливаются на дверь и ломают ее. Этого было бы достаточно. Зачем кровать-то подвешивать?
– Ну да…
– Еще один момент. В версии с подвешенной кроватью имеется нестыковка. Использовали лестницу, верно? Без лестницы никакая балерина на крышу не влезет. Но следов, когда несли лестницу, нет. Значит, это было сделано, когда еще падал снег, то есть до половины двенадцатого. Вот следы и замело.
С другой стороны, следы натурщицы, когда она уходила от Хэйкити, остались. Что получается? Семь заговорщиц… ну ладно, пусть не все – приставляют к стене лестницу и взбираются по ней наверх, когда в мастерской еще сидит натурщица?
Вряд ли Хэйкити во время работы включал радио на полную катушку. Он непременно заметил бы, что происходит. Не глухой же. Тем более что ночь на дворе. Никаких звуков, только тихо падает снег. И еще: натурщице, наверное, приставленная лестница показалась бы странной.
– Ну все-таки в мастерской висели шторы. Да и слух у Хэйкити был не как у молодого. Уже пятьдесят стукнуло…
– Скажи это тем, кто полтинник разменял. Посмотрю, что с тобой будет.
– А печка осталась гореть. Если заговорщицы действовали по твоему сценарию, это была очень опасная инсценировка. Им повезло, только поэтому получилось всех запутать. Каким идеальным ни казалось бы преступление, обязательно найдется что-то такое, что может разрушить весь замысел.
Необязательно, чтобы в убийстве участвовал весь женский клан. Его могли совершить Масако со своими родными дочками – Томоко, Акико и Юкико. Вчетвером. Или даже впятером, если добавить Кадзуэ. Остальные девушки, получается, ни при чем, и с ними надо что-то делать, сочинить что-то, чтобы они ничего не заподозрили…
– Если следовать твоей версии, Юкико оказывается в весьма сомнительном положении. Она – единственная родная дочь Хэйкити от Масако, и ты хочешь сказать, что она присоединилась к заговору против отца? Из всей семерки, включая Кадзуэ, только Юкико и Токико ему по-настоящему родные. Девушки почти одного возраста от разных матерей… Интересно, что они чувствовали? Трудно представить. Вполне может быть, что они любили отца. Хотя, конечно, Масако знала девушек лучше всех – ведь она каждый день с ними общалась. И если все обстояло так, как ты предполагаешь, только Масако могла решить, включать Юкико в число заговорщиц или нет.
Я еще вот что хочу спросить: Бундзиро Такэгоси считал, что «убийства Азот» – это месть за убийство Хэйкити. Ты с ним согласен?
– Ну как бы это… Наверное, он прав.
– Тогда, может, не было смысла убивать всех шестерых? По твоей версии так получается. Или преступник ошибался, думая, что они все вместе убили Хэйкити?
– Да… Возможно, преступник хотел сделать так, чтобы убийства казались делом рук Хэйкити или его идейного последователя. Может, в человека действительно вселился злой дух, после того как он начитался записок художника, и у него возникло желание своими руками сотворить Азот?
– Ха! Мне кажется, сама идея с подтягиванием кровати к потолку не работает. Проделать все это ночью, на холоде, когда руки коченеют, женщинам, да еще не зная, когда Хэйкити заснет… Как такое возможно? Нет, это совершенно нереально.
– Погоди! У нас вроде появилась хоть какая-то ясность, а теперь ты говоришь, что все это ерунда? Получается, мы вообще ничего не понимаем! А как быть с веревкой, со склянкой с ядом, которые нашли в главном доме? Подбросил преступник, чтобы подставить женщин?
– Очень может быть.
– Тогда кто это сделал? Вернее, кто мог это сделать? Нельзя категорически отрицать возможность, что преступник – кто-то, кого мы не знаем. Человек, не связанный напрямую с семейством Умэдзава.
Косвенных фигурантов из «Медичи» и «Хурмы», о которых писал Такэгоси, можно исключить. Потому что ни один из семи человек, входящих в эту группу, не был знаком с убитыми девушками. Ясуэ и Хэйтаро тоже ни при чем. Кто подложил веревку и яд? Ёсио? Аяко? Таэ? Кто преступник?
– Возможно, посторонний. Например, какой-нибудь домушник.
– Ты это серьезно?
– Нет. Просто пытаюсь сообразить, кто это мог быть.
– Послушай! Придираться к словам и критику наводить каждый может. Куда сложнее предложить что-то конструктивное. Вполне возможно, что при аресте Масако у полиции были факты, о которых мы не знаем. Ее арестовали после осмотра места преступления, которого мы не видели. Поэтому ничего серьезного ты и не можешь сказать.
Давай пока вернемся к этой троице. Таэ сразу вычеркиваем. После развода вход в дом Умэдзава ей был закрыт. Ёсио и Аяко? Теоретически, конечно, они могли подбросить веревку и яд. Но, как ты уже говорил, у всех троих среди убитых были родные дочери. Как они могли устроить для них ловушку? Представить невозможно.
Даже если кто-то из тройки хотел подставить Масако, подводить родную дочь под подозрение в убийстве?.. Нет, с убийством Хэйкити они никак не связаны. А уж с «убийствами Азот» – тем более. Своих детей убивать? Это кем же надо быть? Нелюдем!
– Тем не менее это совершил представитель рода человеческого. Такой же или такие же, как ты или я.
– В таком случае остается всего два варианта. Первый – это нечто такое, до чего мы не можем додуматься…
– Магия?
– Скажешь тоже! Вот уж куда-куда, а в такие сферы я залезать не собираюсь. Я имею в виду человека извне или какую-то организацию. Возможно, письмо, которое получил Бундзиро Такэгоси, настоящее и эта организация давно положила глаз на семейство Умэдзава и ловко ликвидировала его в полном составе. Если так оно и было, мы ничего не сможем сделать.
– Но мы уже отвергли этот вариант, разве не так? – заметил Митараи.
– Ну… в общем, да… Тогда остается второй вариант. Он интригует меня больше всего. Допустим, Хэйкити Умэдзава не был убит. Как ему это удалось, какой трюк он выкинул – не знаю. Стер себя из жизни. В таком случае все сходится.
Мужские следы на снегу – это следы самого Хэйкити. То, что труп без бороды, тоже понятно. Хэйкити каким-то образом нашел себе двойника, но не заставил его отрастить бороду. Несчастного забили насмерть, у него даже лицо изменилось. Думаю, при опознании семья могла принять его за Хэйкити.
Это объясняет, почему тот последнее время жил затворником, почти не выходя из своей мастерской в глухом углу сада и стараясь не попадаться на глаза домочадцам. Если б он постоянно общался с ними, подмену обнаружили бы сразу. Это была часть плана, который он стал разрабатывать, решив заняться созданием Азот. Для этого прежде всего требовалось исчезнуть.
Замечательно стать призраком, невидимкой! В чем можно заподозрить мертвого человека? Ни в чем, что бы ни случилось. Даже смертная казнь не страшна. После этого можно тайком следить за намеченными жертвами, выбирать благоприятный момент для убийства. А потом, когда дело сделано, – спокойно с головой уйти в работу над Азот.
Исчезнуть – это первая часть плана, который должен был увенчаться появлением Азот. Вот почему Хэйкити, интроверт по натуре, стал активно искать похожего человека, которому предстояло заменить его. В конце концов нашел – и двадцать шестого февраля привел в свою мастерскую, где и убил, инсценировав все так, будто женщины расправились с главой семейства.
Хэйкити боялся, что Масако обнаружит место, где он будет работать над Азот, и успокоился только тогда, когда подстроил ее арест. Вот так! И концы с концами сошлись.
– Что ж, недурно. Поскольку других кандидатов на роль преступника мы не нашли, теория живого Хэйкити легко объясняет все, что связано с «убийствами Азот». Однако есть кое-какие «мелочи», ставящие под вопрос твою версию. Ближайшие родственники не заметили, что тело подменили? Но это же ерунда с точки зрения здравого смысла. Слишком много вопросов остается.
– Какие же?
– Если б он остался жив, то, наверное, захотел бы завершить свою последнюю большую работу. Тебе не кажется? Ты же сам художник. Двенадцатое полотно. Оно должно было подвести итог его жизни.
– Нет… как раз заканчивать эту картину и не следовало. Может, ему и хотелось, но надо было показать следствию, что ему не дали это сделать, убили.
– Ладно, понял… Другой вопрос: зачем понадобилось убивать Кадзуэ?
– Наверное, ему нужно было место, чтобы работать над Азот…
– Ну уж нет! Дом Кадзуэ вроде бы подходит, но только на первый взгляд. У Хэйкити было приготовлено хорошенькое местечко в окрестностях Яхико. В твоей книге об этом сказано. У Кадзуэ было опасно, ведь там произошло убийство. Ты ведь сам говорил, что Хэйкити нашел бы более подходящее место. Помнишь или забыл уже?
Но еще важнее то, что Кадзуэ заманила в ловушку Бундзиро Такэгоси, соблазнив его. Зачем она это сделала?.. Нет, не так! Если ее заставил Хэйкити, то с какой целью? Водительские права у него были, мог бы и сам с трупами разобраться.
– Их же надо было развозить по разным местам, далеко друг от друга. Хэйкити тогда уже был не юноша, вот и решил задействовать кого-нибудь помоложе. А полицейский – вообще идеальный вариант.
– Но как он уговорил Кадзуэ? Все-таки отчим, она ему не чужая… И заставил ее лечь под совершенно незнакомого человека?
– У меня это тоже в голове не укладывается. Но он мог соврать ей что-нибудь.
– Есть еще три серьезных вопроса. Первый – это его тетрадь, записки. Какая необходимость оставлять их в мастерской? Если он остался жив и собирался заняться Азот, этого нельзя было делать ни в коем случае. Понятное дело, что содержание записок должно было насторожить девушек. А после их убийства давало ключ к поиску тел.
Кроме того, если б не записки, тела, закопанные на полтора метра, скорее всего, никогда не обнаружили бы. Ведь так? Почему Хэйкити не унес записки с собой?
– Да, это явный промах, недопустимый для столь тщательно проработанного плана.
– Думаешь, это промах? Но почему Хэйкити ничего не написал о плане найти двойника? В записках нет жалоб на то, как трудно подыскать подходящего человека. Ведь двойник, как ты говоришь, важная часть замысла, цель которого – создание Азот.
И еще один большой вопрос. Как Хэйкити удалось выбраться из мастерской, которая была заперта изнутри? Вот уж проблема так проблема.
– Да, тут есть над чем поломать голову… Если мы ответим на этот вопрос, я буду настаивать на том, что Хэйкити Умэдзава не умер. Ты же сам понимаешь: это единственный вариант, который все объясняет. Если все убийства совершил один человек, это мог быть только Хэйкити. Записки Такэгоси еще больше укрепляют меня в мысли о том, что эти преступления – дело рук одного человека. Кто подходит на эту роль? Хэйкити! И никто другой. Все убийства свершились по его воле… Как ему удался фокус с исчезновением? Я это выясню.
– Надеюсь, – только и сказал Митараи.
Вернувшись вечером домой, я лег в постель, но мысли не оставляли меня. Что бы ни говорил Митараи, объяснить серию убийств в семье Умэдзава можно лишь признав, что Хэйкити остался жив. Есть другое объяснение? Хотелось бы его услышать, хотя я уверен, что другого объяснения быть не может.
Такэгоси, изучая дело семьи Умэдзава, проявил достаточно проницательности, но я хочу попробовать взглянуть на то, что произошло, под другим углом, исходя из предположения, что Хэйкити не умер 26 февраля 1936 года. То есть первое убийство в мастерской совершил сам Хэйкити. Жертвой стал человек, похожий на него как две капли воды. И…
А как же быть с проблемой запертой изнутри мастерской. Ну конечно! Хэйкити подстроил так, что Масако со своими дочками убила не его, а двойника, с которым он заранее поменялся местами! Как они его убили? Подвесив к потолку кровать. Другого способа не было.
Я чуть не подпрыгнул на кровати. Вот оно что! Если Масако и компания отправили на тот свет двойника, у Хэйкити появилась возможность шантажировать этим Кадзуэ. Он сказал: «Твоя мамаша со своим потомством задумала построить в усадьбе дом. Я им мешал, и они решили меня убрать. Но я жив, как видишь. Вместо меня убили другого. Теперь спасти их может только мое молчание…» Хотя нет, этого недостаточно.
Если бы втянуть в это дело полицейского… Вот что он наговорил Кадзуэ! И заставил плясать под свою дудку. Теперь все понятно!
Такэгоси думал, что «убийства Азот» стали местью за убийство Хэйкити. Убийство Кадзуэ не укладывалось в эту схему. А теперь все сошлось. Отчим заставил Кадзуэ подчиниться его воле.
И все же зачем он ее убил? Ведь можно было и без этого обойтись…
Ладно! Хэйкити ненормальный. Может, он решил – зачем ей жить, раз все сестры будут мертвы? Чем гадать, важнее получить доказательства, что Хэйкити не умер. Это в первую очередь.
Наши шерлоки холмсы, отстаивающие версию, по которой Хэйкити не был убит, считают, что он поменялся местами с Ёсио. Но они ошибаются. Выдавать себя за младшего брата не имело смысла. Более того, это было опасно. Если Хэйкити думал заниматься Азот, ему надо было затаиться, и положение невидимки подходило для этого как нельзя лучше.
Сейчас, конечно, бесполезно искать доказательства в пользу моей версии; важнее другое – мне удалось во всем разобраться, думал я. С завтрашнего дня в роли доктора Ватсона будет выступать Митараи, а я буду Шерлоком Холмсом. С этой мыслью я спокойно погрузился в сон.
– Ну что, есть какой-нибудь прогресс? – поинтересовался я у Митараи на следующее утро и услышал в ответ едва слышный стон, из чего следовало, что ни о каком прогрессе не может быть и речи. И это понятно: над «убийствами по Зодиаку» сорок лет ломали головы любители разгадывать тайны по всей Японии. Каких только версий и предположений они не придумали! Разве можно ожидать, что Митараи вдруг разрубит гордиев узел сомнений и установит истину, которую до него никто не смог отыскать? Было бы чудо, если б ему это удалось. Хотя Митараи человек необычный, поэтому я надеялся, что ему хоть в каком-то аспекте этого запутанного дела удастся продвинуться вперед. Уже это стало бы для нас большим достижением.
Учитывая состояние, в котором меня встретил Митараи, я рассказывал ему о посетивших меня мыслях, стараясь сдерживать радостную улыбку. И тут же получил ответ:
– То есть ты по-прежнему считаешь, что женщины смогли подтянуть кровать к потолку? – Голос Митараи звучал устало. – Значит, Хэйкити заранее заманил двойника в мастерскую? Хоть и не знал, когда женщины соберутся подвешивать кровать? Он еще днем туда его привел? А вдруг в мастерскую заглянул бы кто-то из девчонок? Тогда бы весь план рухнул. По твоей теории, ему надо было дождаться, пока у двойника вырастет борода, да еще учить его рисовать.
– А рисовать-то зачем?
– А как же? Ведь Хэйкити художник. Странно, если человек слоняется по мастерской, не беря в руки ни кисть, ни карандаш. Или станет рисовать огурец, а получится тыква… Ужас!
Его рассуждения стали меня раздражать.
– А как быть с Кадзуэ? Можешь найти другое объяснение? Такэгоси, во всяком случае, не нашел. Пока ты не придумаешь ничего подходящего, я буду придерживаться своей версии.
Мне хотелось, чтобы в моих словах звучала ирония, но на Митараи они не возымели действия. Он молчал. Шерлок Холмс находился в растерянности. Я решил продолжать в том же духе:
– Шерлок Холмс на твоем месте давно бы справился с этим делом и уже растолковывал бы доктору Ватсону, что к чему. А ты?.. Ладно, не получается с расследованием, это я могу понять, но все равно надо как-то поактивнее. Нельзя же целый день лежать на диване.
– Холмс? – Митараи изобразил на лице недоумение. – Это тот хвастливый неотесанный англичанин, кокаинист, не способный отличить реальность от своих иллюзий?
Я на мгновение потерял дар речи, не зная, что ответить. Чья бы корова мычала… Я рассердился всерьез:
– Ну конечно! Куда ему до тебя! А я и не знал… Извините! Как можно так говорить о великом человеке, человеке-легенде? С чего ты взял, что он неотесанный? Холмс – настоящий кладезь знаний, ходячая Британская библиотека. И с какой это стати он хвастун?
– Ты рассуждаешь как типичный японец. Знаешь, какое у японцев слабое место? Они всему дают оценки, основываясь на политических концепциях.
– К чему эти речи? Объясни лучше, почему ты решил, что Холмс хвастун, да еще неотесанный.
– Тому сколько угодно доказательств. Вот, например… Какая у тебя самая любимая история о Шерлоке Холмсе?
– Мне все нравятся.
– Но самая любимая?
– Говорю же: все!
– Ну тогда говорить не о чем.
– Хорошо. Это не мой выбор, а самого Конан Дойля, считавшего лучшей вещью из серии о Шерлоке Холмсе именно этот рассказ. Самый популярный у читателей. «Пестрая лента».
– А-а! Вот уж действительно настоящий шедевр… Про змею, что ли? Надо сказать, что если держать змею в сейфе, она задохнется. Предположим, это была особенная змея, которая могла жить без кислорода, но как можно поить ее молоком? Молоком питаются только млекопитающие и кормят им свое потомство. Змеи относятся к классу пресмыкающихся и молоко не пьют, если только это не какие-нибудь мутанты. Это все равно что нас кормить лягушками или жабами.
Пошли дальше. Змея в этом рассказе откликается на свист, которого она слышать не может, потому что не имеет ушей в обычном понимании этого слова. Это в школе на уроках биологии проходят.
Я думаю, все эти небылицы – творчество Ватсона. В свободное от работы время, как говорится, он сидел и слушал, что ему рассказывал Холмс, а потом сочинял истории в приключенческом жанре, не стесняясь расцвечивать их красочными подробностями от себя лично. Впрочем, рассказы Холмса, скорее всего, тоже представляли собой фантазии, навеянные кокаином. Любителям белого порошка часто мерещатся змеи. Поэтому я и говорю: хвастун и фантазер.
– Зато Шерлок Холмс с первого взгляда мог определить, чем человек занимается, какой у него характер… Тебе это не по силам.
– Чего он там угадывал! Не смеши меня! Возьмем историю про желтое лицо. Сцену, где Холмс рассматривает трубку, оставленную посетителем, и рассуждает о ее владельце. Он говорит, что человек, которому принадлежит трубка, очень ею дорожит, иначе он не потратил бы на починку трубки почти столько же, сколько она стоит. Трубка обгорела с правой стороны – значит, владелец левша. У него привычка разжигать трубку не спичками, а от лампы. Он подносит лампу к трубке, которую держит в левой руке. Если трубка так дорога владельцу, почему бы ему не быть поосторожнее и не уродовать ее огнем лампы? И еще вопрос. Вот ты правша. В какой руке ты держал бы трубку? Скорее в левой. Правой мы пишем, что-нибудь делаем… А когда держим трубку, ничего не делаем. Чтобы просто что-то держать, правая рука не нужна. Многие, поднося к трубке огонь, держат ее в левой. Тебе не кажется?
Выходит, мы не можем с уверенностью сказать, был ли посетитель левшой. Только Ватсон мог попасться на удочку Холмса. Ну и что после этого ты будешь мне говорить? Хвастун – он и есть хвастун. Впрочем, очень может быть, что Холмс со скуки просто разыгрывал простодушного Ватсона.
Что еще?.. Холмс считался мастером переодевания. Он часто бродил по городу, нарядившись старухой, – напяливал седой парик, приклеивал густые брови, брал в руки зонтик от солнца. Знаешь, какого роста был Холмс? Почти метр девяносто. Представляешь такую старушку? Это или переодетый мужчина, или какой-то оборотень. В Лондоне все покатывались со смеха, глядя на это зрелище: «А-а! Шерлок Холмс идет!» И только Ватсон ничего не замечал.
Вот до чего доводит кокаин! У Холмса мозги плавились от игры в угадайку. Я еще удивляюсь, как он совсем не спятил. С ним же случались припадки. Ватсон писал, что Холмс был классным боксером, с ним мало кто мог соперничать. Думаю, когда на него находило, он не раз посылал своего друга доктора в нокаут.
А вот Ватсон послать Холмса не мог, потому что тот давал ему материал для историй. Поэтому старался не портить ему настроение, проявлял о нем трогательную заботу. Всякий раз, когда Холмс, замаскированный под старушку, возвращался домой, Ватсон делал вид, что не узнает его, хотя все в округе знали об этом маскараде. Происходило это так. Хозяйка, у которой жили Холмс и Ватсон, заглянув к доктору, объявляла: «Мистер Холмс явился!». Ватсон выходил к своему другу с непонимающим лицом и, услышав: «А вот и я!», изображал неописуемое удивление и бурную радость. Вот что приходилось претерпевать Ватсону… Что с тобой, Кадзуми?
– О боже! Как у тебя только язык поворачивается! Невероятно! Смотри, отсохнет у тебя язык!
– Жду не дождусь… Вот ты сказал, что Холмс лучше меня мог определить, что за человек перед ним, что мне до него далеко. Но ты сильно ошибаешься. Я изучал астрологию, науку, лучше всего разбирающуюся в людях, позволяющую многое узнать о характере человека, с которым прежде ты никогда не встречался. Занимался и более рациональной наукой – психопатологией. Ну и астрономией, конечно.
Самый быстрый способ понять, что представляет собой человек, – выяснить, когда он родился. Но некоторые клиенты не знают, во сколько они появились на свет. Число и год, конечно, знают, а точное время – нет. При общении с ними я могу его определить, это несложно. Ты же сам не раз видел, как я это делаю, верно? А уж располагая этой информацией, в характере человека разобраться можно.
Твой любимый Холмс родился в Англии и в астрологии, извини, разбирался как свинья в апельсинах. Поэтому он и в людях разбираться не умел. Я вспоминаю себя, когда не знал астрологию. Ходил как слепой.
– В психопатологии ты действительно силен, я знаю. А как насчет астрономии?
– С астрономией тоже порядок. Как может быть по-другому у астролога?.. А-а, ты сомневаешься, потому что не видел меня смотрящим в телескоп. Телескоп у меня есть, но что толку в него глядеть? Из-за смога все равно ничего не видно. Тем не менее я владею самой последней информацией. Вот, например: есть в Солнечной системе планеты с кольцами? Кроме Сатурна, разумеется.
– Вроде нет. Только Сатурн.
– Я так и думал! Твои знания находятся на послевоенном уровне. Из учебников, отредактированных пламенем пожаров. Еще там написано про зайца, который на Луне готовит тесто для рисовых лепешек[45].
Я не удостоил Митараи ответом.
– Ты не обиделся? Да ладно тебе, Кадзуми… Просто наука все время развивается. Она не может топтаться на месте. Рано или поздно в начальной школе детей будут учить тому, как распространяются в космическом пространстве электромагнитные волны, как гравитация искривляет пространство и замедляет время, а мы будем казаться детям динозаврами, обитателями дома престарелых.
Вернемся, однако, к кольцам. Кольцо есть у Урана и у Юпитера, только тонкое. Об этом стало известно совсем недавно, буквально на днях. Меня об этом специально проинформировали.
Хотя голос Митараи и звучал серьезно, мне казалось, что он изрядно преувеличивает.
– Все ясно. Что касается Холмса и астрономии, ты большой специалист. И все же кого ты можешь признать авторитетом? Отца Брауна?
– Кто это? К церкви я никакого отношения не имею.
– Фило Ванса?
– Никогда о таком не слышал.
– Джейн Марпл?
– Это что, марка кленового сиропа?
– Инспектора Мегрэ?
– Он служит в Мэгуро?
– Эркюля Пуаро?
– Только с похмелья можно придумать такое имя.
– Ты, кроме Шерлока Холмса, больше никого не знаешь?! И даже его не признаешь! Невероятно! То есть Холмс на тебя вообще никакого впечатления не производит?
– Разве я это говорил? Мы все несовершенны. Такие люди, как Холмс, как раз меня и привлекают. Потому что он – человек, а не компьютер. Я больше всего люблю именно этот тип людей. Он – замечательная личность.
Митараи меня удивил. Я даже был немного тронут. Мой друг был скуп на похвалу, и я впервые слышал от него такие слова. Заметив на моем лице улыбку, Митараи тут же поспешил добавить:
– При этом есть один вопрос, по которому я с Холмсом категорически не согласен. Я имею в виду его работу на британское правительство во время Первой мировой войны. Он оправдывал аресты немецких шпионов, видел в них справедливость. А английские шпионы по определению оставались в стороне. Ты видел фильм «Лоуренс Аравийский»? Там хорошо показана тайная дипломатия Англии в отношении арабов. Англия была очень коварной державой в те годы.
А как англичане себя вели по отношению к Китаю во время Опиумных войн! Как можно считать справедливыми такие действия? Это же чистая политика! Холмс не должен был в нее влезать. Надо было оставаться в стороне.
Скажешь, им двигал чистый наивный патриотизм? Он не разбирался в политике, если верить Ватсону? Но преступления случаются и в политике тоже. Подлинная справедливость должна стоять выше патриотизма. В последние годы Холмс подорвал свою репутацию. Это факт. Лучше б он погиб, когда свалился в водопад с профессором Мориарти. А воскресший Холмс уже оказался другим человеком. Британское правительство создало его тень, чтобы использовать знаменитого Шерлока Холмса в своей пропаганде. Свидетельство тому… Это еще кто?
В дверь кто-то постучал. Стук был какой-то особенный, угрожающий. Не дожидаясь нашего ответа, дверь резко распахнулась, и на пороге возник хорошо сложенный здоровяк лет сорока, облаченный в неброский, скромный костюм.
– Вы Митараи? – обратился ко мне незнакомец.
– Нет, – растерянно ответил я.
Тогда вошедший повернулся к Митараи и жестом, каким скороспелые богачи достают из кармана пачку денег, извлек черную корочку с полицейским значком.
– Моя фамилия Такэгоси, – глухо представился он.
– Редкий гость к нам пожаловал, – невозмутимо отреагировал Митараи. – Кто-то неправильно припарковался? В первый раз вижу настоящий полицейский значок. Можно посмотреть, раз уж выпала такая возможность?
– А ты, похоже, не из тех, кто умеет разговаривать со старшими, – с редко встречающейся у полицейских едкостью парировал нежданный гость. – Нынешняя молодежь не знакома с хорошими манерами и доставляет нам много хлопот.
– Хорошие манеры – подождать ответа на стук в дверь, а не врываться без приглашения. Надеюсь, вы это запомните. Так какое у вас к нам дело? Давайте поторопимся, чтобы не занимать чужое время.
– Ну ты даешь! Хочешь сказать, что не знаешь, кто я? Ты со всеми так разговариваешь?
– Нет, только с такими великими людьми, как
Полицейский, представившийся Такэгоси, явно не ожидал такого приема. Несколько секунд он не мог подобрать слов, чтобы сбить спесь со стоявшего перед ним молокососа. Все это время с его лица не сходило угрожающее выражение.
– Сюда моя сестра приходила? – наконец произнес полицейский. – Я знаю, что Мисако была здесь. – Было видно, что он еле сдерживается.
– А-а! – с насмешкой протянул Митараи. – Так это твоя сестра? Я не сразу понял. Ничего общего. Совершенно другой человек. Вот какое влияние оказывает на людей среда… Скажи, Кадзуми?
– Не могу понять, зачем сестра потащилась к такому недоделанному звездочету. Мисако приносила тебе записки нашего отца? Только не надо отпираться!
– А я и не отпираюсь.
– Мне свояк сегодня сказал. Ее муж. Это очень важный документ для полиции. Прошу вернуть!
– Мы уже с ним ознакомились, так что нет проблем. Только не знаю, как к этому отнесется твоя сестра.
– Ее это не касается, раз старший брат сказал вернуть. Она не будет в претензии. Как я сказал, так и будет. Так что выкладывай поскорее!
– Выходит, мнения сестры ты не спрашивал и все слышал только от ее мужа? Ты ставишь меня в затруднительное положение. Я не знаю, хочет ли она, чтобы я отдал тебе записки. Отвечает ли это воле вашего покойного отца? И вообще, где ты так замечательно научился просить?
– Тебя, конечно, следовало бы поучить вежливости. Потому что ты нахал. Ничего! Есть у меня кое-какие мысли…
– Это какие же? Многообещающее заявление. Очень хотелось бы послушать. Как думаешь, Кадзуми, может, он собирается нас арестовать, заковать в наручники?
– Ну ты и наглый тип, как я погляжу! Что за молодежь пошла… Только и можете хамить.
– Я не такая уж молодежь, как тебе кажется, – проговорил Митараи, позевывая.
– Больше я с тобой шутить не собираюсь. Отец перевернулся бы в гробу, если б узнал, что ты разыгрываешь из себя детектива, используя его записки. Расследование преступления – это не игра. Это тяжелейшая работа, сбор сведений, и всё ножками, ножками, пока подметки не сотрешь…
– Имеется в виду расследование «убийств по Зодиаку»?
– «Убийства по Зодиаку»? Это еще что? Для комиксов название в самый раз. Профаны вроде тебя падки на все, что хоть чуть-чуть попахивает сенсацией, и сразу начинают изображать из себя сыщиков. Детективное расследование – не веселая прогулка, а серьезное дело. Настоящие детективы не жалеют ног, добиваются результата потом и кровью… Короче, эти материалы необходимы для расследования. Это ты способен понять?
– Тебя послушать, так самые лучшие детективы получаются из сыновей сапожников… Но ты забываешь одну вещь. Что самое важное для детектива? Мозги. Судя по тому, что я вижу, ты от их избытка явно не страдаешь. Для таких, как ты, эти записки – бесполезное сокровище. Я подумаю, отдавать их тебе или нет, хотя, бьюсь об заклад, это дело тебе не по зубам, с записками или без них. Как ты собираешься расследовать преступление сорокалетней давности? Ножками, пока подметки не сотрутся? Тебе такие дела еще не встречались. Готов им заняться? Смотри не опозорься.
– Что-о? Кому ты это говоришь?! У нас и подготовка, и опыт. Мы – профессионалы. Дилетантам вроде тебя тут вообще делать нечего.
– Ну сколько можно повторять одно и то же? Разве я говорил, что расследование – ерунда? А вот ты считаешь, что головой работать легче, чем ногами.
– У меня с головой тоже всё в порядке! – прорычал полицейский, явно не собираясь уступать. – Таких уродов, как ты, я еще в жизни не встречал. Ты – типичный люмпен, мелкий гадалишка, которого никто не признает. Только и можешь, что языком чесать, как баба. За счет этого и живешь. А мы себе такого позволить не можем. От нас требуются точные факты, а не болтовня. У нас есть ответственность перед обществом. Если ты такой умный, скажи: ты разобрался в этом деле?
Впервые в этой словесной дуэли Митараи замялся. Я понял: в душе он сожалел, что разговор принял такой оборот.
– Пока нет.
На лице Такэгоси тут же появилось победное выражение, и он впервые улыбнулся.
– Ха-ха! Ничего другого я и не ждал. Только говорить умеешь, и больше ничего. Зелен ты еще для таких дел!
– Ты лучше на себя посмотри, бездарь! Отдам я тебе эти записки, ты их прочитаешь – и что толку? Все равно что дать обезьяне калькулятор и ждать, что она на нем решит задачу. Кончится тем, что ты принесешь записки к себе в управление, и вы всем коллективом станете ломать над ними голову. Ты же на службе, по-другому поступить не можешь… А в управлении народ вроде тебя, особым умом не блещет. И дело, скорее всего, кончится позором для твоего отца. Молодые сотрудники узнают, что с ним произошло. Не вижу в этом никакого смысла. Твоя сестра с ума сходит, думая, как избежать позора. Ваш отец ведь мог сжечь свои записки, но не сделал этого. Выходит, он ошибся.
Записки Бундзиро Такэгоси – ключ к разгадке всего дела, и не будет большим преступлением, если мы их больше никому не покажем. Предположим, сегодня я отдам тебе записки, и ты завтра же побежишь с ними в управление? Опозоришь отца? Несколько дней ничего не решают. Прочитай, что написал отец, и попробуй подумать. Сколько дней ты можешь продержать у себя записки?
– Ну дня три…
– Там много страниц. Едва успеешь прочитать, а подумать времени не останется.
– Неделю. Больше не могу. Кроме свояка, еще есть тип в управлении, который догадывается об их существовании. Так что больше никак невозможно.
– Неделя? Понятно.
– Постой, постой! Ты хочешь сказать…
– Я хочу сказать, что через неделю раскрою это дело. Или, по крайней мере, продвинусь вперед настолько, что можно будет не выставлять записки твоего отца на широкий суд.
– Ничего не выйдет. Ты же понятия не имеешь, кто преступник.
– Ты слышал, что я сказал? Раскрыть дело – это и значит установить преступника. Хотя вряд ли я смогу доставить его к тебе на порог… Сегодня пятое, четверг. Можешь подождать неделю, до следующего четверга?
– Тринадцатого я отнесу записки в управление.
– Тогда не будем терять время. Где дверь, ты знаешь. Кстати, ты родился в ноябре, верно?
– Верно. Это сестра сказала?
– В этом не было необходимости, я и так знаю. Скажу больше: между восемью и девятью часами вечера. Вот бумаги, смотри не потеряй. В следующий четверг мы должны будем их сжечь.
Дверь захлопнулась. Шаги Такэгоси прогрохотали по лестнице и стихли.
– С тобой всё в порядке? Что ты ему наговорил? – встревоженно поинтересовался я у Митараи.
– А что?
– Ты в самом деле собираешься вычислить преступника до следующего четверга?
Митараи молчал. Вид у него был торжественный. Это добавило мне волнения. Иногда из-за чрезмерной самоуверенности ему изменяло чувство реальности.
– Я, конечно, признаю, что голова у тебя работает лучше, чем у этого полицейского. Но что ты имел в виду, когда говорил о ключе к разгадке?
– Понимаешь, еще когда я расспрашивал тебя об обстоятельствах этого дела, меня что-то зацепило и не отпускает. Сейчас не могу сказать, что именно, словами не передать… Но не идет из головы. Что-то напоминает… Что-то мне известное, совсем простое. Если бы вспомнить… Хотя, может быть, я ошибаюсь и все совсем не так… Ну да ладно! Хорошо, что у нас есть неделя. Можно хотя бы попробовать. Кстати, у тебя кошелек с собой?
– С собой, а…
– Значит, деньги есть?
– Ну есть.
– Много? На несколько дней хватит? Я сейчас еду в Киото. Ты со мной?
– В Киото? Прямо сейчас? Но у меня дела, по работе позвонить надо… Так сразу я не могу.
– Тогда пока. Меня не будет дня четыре или пять. Жаль, конечно, что ты не можешь.
С этими словами Митараи повернулся ко мне спиной и вытащил из-под стола сумку, которую обычно брал с собой в поездки. Мне ничего не оставалось, как крикнуть ему в спину:
– Еду! Я с тобой!
Я думаю, что именно с той минуты Митараи занялся этим делом по-настоящему. Как только он чем-то загорался, тут же начинал действовать быстро, как молния. Мы, а точнее я, схватили карту Киото, книжку «Семейство Умэдзава и убийства по Зодиаку» и через полтора часа сидели в вагоне скоростного поезда, направлявшегося в Киото.
– Почему все же этот Такэгоси явился к тебе?
– Думаю, Иида-сан почувствовала угрызения совести из-за того, что показала записки отца только мне, ничего не сказав мужу, и в конце концов все ему рассказала. Мужа, честного малого, тоже стала мучить совесть. Вот он и не стерпел – рассказал свояку.
– Да уж, действительно честный малый…
– Или испугался, что эта обезьяна прижмет его как следует по службе. Ведь муж Иида-сан тоже в полиции служит.
– Этот Такэгоси – надутый индюк.
– «Фараоны» все такие. Думают, стоит помахать у человека перед носом черной корочкой, так тот сразу же упадет на колени и начнет вилять хвостом. Уже двадцатый век кончается, а они все не меняются…
Младшенький догадывался о содержании отцовских записок, и его возмутило, что сестра показала их совершенно незнакомому человеку, почти люмпену, открыв ему позор семьи. Но, так или иначе, у этого типа остались повадки времен тайной полиции, заправлявшей в Японии до войны. Так что у нас сейчас не демократия, а одни слезы.
– Да уж, похвастаться особо нечем. Полиция привыкла чваниться, задирать нос перед простыми смертными…
– Таких еще много осталось, но Такэгоси выделяется даже на их фоне. Редкий экземпляр! Глядя на него, хочешь не хочешь, а вспомнишь,
– Неудивительно, что сестра, как и отец, не хотела ему показывать записки. Я ее понимаю.
Митараи посмотрел на меня.
– В самом деле? Понимаешь? И что же она чувствовала, как думаешь?
– То есть?
– Я хочу знать, что она подумала, прочитав записки отца.
– Разве не понятно? Отдай она их своему заносчивому братцу, тайна Бундзиро Такэгоси стала бы известна в полицейском управлении, и он был бы опозорен. Не зная, что делать, Мисако пришла за советом к тебе в надежде, что дело будет решено тихо, чтобы ее отец покоился с миром.
Митараи презрительно усмехнулся и негромко вздохнул:
– Эх, когда же ты наконец научишься разбираться в людях? Почему все-таки она обо всем рассказала мужу? Сначала показала записки именно ему – вдруг он сможет в одиночку раскрыть это дело… Но у него, понятно, ничего не получилось. После этого Мисако отправилась ко мне, услышав от подруги, что я вроде занимаюсь подобными делами. Расчет был такой: если мне, на ее удачу, удастся разгадать загадку, они могут присвоить успех себе, а не получится – они ничего не потеряют. О позоре их отца никто лишний не узнает, потому что я не такой человек, чтобы звонить о таких вещах направо-налево. Короче, если б мне сопутствовала удача, Мисако планировала представить дело так, будто все заслуги принадлежат ее муженьку. Дело настолько важное, что оно открыло бы этому заурядному типу путь вверх по карьерной лестнице. Вот какой у нее был расчет.
– Неужели… – начал было я и запнулся. – Ты уж чересчур… Чтобы она да так…
– Хочешь сказать, что она не производит такого впечатления? Так в ее плане нет ничего особенно дурного. Для замужней женщины совершенно нормально.
– Тебя послушать – все женщины расчетливы. Это несправедливо.
– А то, что мужики одержимы мыслью, что женщина должна быть воплощением скромности и добродетели, справедливо?
Я не нашел что ответить.
– И спорить на эту тему бесполезно, – продолжал Митараи. – Все равно что пытаться убедить сёгуна Иэясу Токугава в пользе кондиционеров.
– Значит, ты считаешь, что все женщины меркантильны и корыстны?
– Почему же все? Раз на тысячу может попасться замечательный экземпляр, который не только заботится о своей выгоде, но и думает о других.
– На тысячу?! – возмутился я. – Не многовато ли? Может, согласишься на одну к десяти? Не возражаешь?
– Не возражаю, – рассмеялся Митараи.
Мы помолчали. Мой друг был прав: дальше говорить на эту тему не имело смысла. Наконец, оканчивая паузу, он спросил:
– Теперь мы знаем все об этом деле? У нас в руках все необходимые ключи? Как думаешь?
– Думаю, еще не все.
– Мы вроде разобрались с Масако, второй женой Хэйкити Умэдзавы. Она родом из Аидзувакамацу. Когда произошли интересующие нас события, ее родители были живы. О братьях, сестрах и других родственниках информации нет; да, думаю, она нам и не понадобится. А вот первая жена, Таэ… Что ты о ней знаешь?
– Ее девичья фамилия Фудзиэда. Родилась в Сагано, на окраине Киото, в местечке Ракусися.
– Вот так совпадение! Мы как раз в те места едем.
– Единственный ребенок в семье. Ни братьев, ни сестер. Когда Таэ подросла, семья перебралась в Имадэгава в районе Каминогё и открыла лавку традиционных тканей. Однако то ли им не сопутствовала удача, то ли у родителей предпринимательской жилки не оказалось, но дела у них пошли неважно. Стало еще хуже, когда мать заболела и слегла. Помочь было некому – родня жила далеко. У отца семейства был старший брат, но он проживал в Маньчжурии.
В итоге мать Таэ умерла, лавка прогорела, жить стало не на что. Отец повесился, посоветовав перед смертью дочери обратиться за помощью к маньчжурскому дяде. Печальная история. Таэ, однако, не поехала в Маньчжурию, предпочла Токио. Как она разобралась с долгами родителей, не знаю. Ей тогда было двадцать лет.
– Она могла отказаться от права наследования.
– А есть такая возможность?
– Есть. Она предусматривает отказ от любых наследственных прав и обязательств, включая долги.
– Понятно. Я не знал. В Токио Таэ устроилась в магазин кимоно, хозяин которого познакомил ее со случайно заглянувшим туда Ёсио Умэдзавой. Таэ тогда было года двадцать два – двадцать три. Хозяин жалел девушку, очень добрую и порядочную, хорошую работницу. Это лишь мое предположение, но он, видимо, устроил ей смотрины, как бы в шутку. И получилось так, что Ёсио решил познакомить с Таэ старшего брата.
– Казалось, счастье наконец улыбнулось ей, но кончилось все разводом, – заметил Митараи.
– Да, бывают такие несчастливые люди. Рок, что ли, над ними висит? Значит, это ее судьба – всю жизнь продавать сигареты в своей лавчонке в Хоя.
– Так оно и есть. Расположение звезд изначально предполагает, что судьба у людей разная. Что еще ты можешь сказать о Таэ?
– Пожалуй, добавить особо нечего. Впрочем… хотя, наверное, это не имеет отношения к делу… Таэ с детства собирала сингэны – такие маленькие сумочки или кошельки из парчи, которые женщины носят с кимоно. Ну ты знаешь! Они затягиваются шнурком, чтобы из них ничего не выпало. У нее их много набралось. Так вот, говорят, она мечтала делать такие сумочки и продавать. Вернуться на родину, в Ракусися, открыть там магазинчик. Она соседям об этом рассказывала. Судя по всему, все добрые воспоминания у Таэ остались там.
– Но после всех этих убийств и когда кончилась война, ей досталось приличное наследство. Авторские гонорары от проданных картин. Разве не так?
– Таэ этим наследством не очень дорожила. К старости она ослабела, много лежала, редко выходила из дома. На себя почти не тратила. Если ей что-то было надо, обращалась к соседям и никогда не забывала их отблагодарить. Жила как хотела, без родных и близких. Деньги у нее водились. Наверное, она отдала бы почти все человеку, который отыскал бы Азот.
– Но с деньгами она же легко могла открыть в Сагано магазин, исполнив свою мечту…
– Могла, конечно. Но здоровье было уже не то. В Хоя Таэ замечательно сошлась с соседями, и перебираться в Сагано, где у нее никого не осталось, она не решилась. Да и возраст уже не позволял. Так что она никуда не поехала. Так и умерла в Хоя.
– Вот оно как… А что стало с ее имуществом, деньгами?
– О! С этим интересно получилось. Когда Таэ уже лежала при смерти, откуда ни возьмись появилась родственница, внучка того самого брата отца Таэ, который жил в Маньчжурии. Что называется, выбрала подходящий момент. Ей все и досталось. Таэ вроде написала завещание в ее пользу, и та еще успела поухаживать за больной.
Таэ охотно делилась деньгами с соседями. Неудивительно, что многие в округе плакали, когда она умерла.
– Может, ее тоже убили? Кто-нибудь из тех, кому денег не досталось… Шутка! Ладно, с Таэ разобрались. А что еще ты знаешь о Ясуэ Томите, владелице «Медичи»?
– Больше ничего. Известно только, что она из хорошей семьи.
– Тогда расскажи о жене Ёсио Умэдзавы.
– Аяко? Девичья фамилия Ёсиока. Родилась в Камакуре, у нее был старший брат. Ёсио познакомился с ней через своего коллегу, которому был обязан. Этот человек вышел из семьи священника. Что-нибудь еще хочешь знать?
– Думаю, достаточно. То есть ничего драматического в прошлом, верно?
– Ну да. Самая обыкновенная женщина.
Подперев подбородок ладонью, Митараи долго смотрел в темноту за окном экспресса и о чем-то думал. Вагон был ярко освещен, и в темных окнах, как в зеркале, четко отражались и мы, и все, что нас окружало. То, что мчавшийся поезд оставлял позади, разглядеть было невозможно. Прижавшееся к оконному стеклу лицо Митараи с моего кресла напоминало очертаниями вход в таинственную пещеру.
– Всходит Луна, – вдруг заговорил Митараи. – И звезды здесь видны. Стоило только отъехать от города с его знаменитым на весь мир смогом… Видишь рядом с Луной немерцающую звездочку? Это не звезда, а Юпитер. Планеты легче искать, когда Луна на небосводе. Каждый человек ее видит.
Сегодня пятое апреля, и Луна находится в созвездии Рака. Скоро перейдет ко Льву. Юпитер тоже в созвездии Рака, в двадцать девятом градусе, и скоро встанет с Луной в один ряд, близко к ней. То есть Луна движется по небу так же, как планеты.
Мы живем, а у нас над головой, не останавливаясь, движутся планеты. И ты понимаешь, как на этом фоне мелки и незначительны все наши дела и поступки.
Возомнившие о себе бог знает что люди, теряя голову, бьются за то, чтобы стать хоть немного богаче, обойти конкурентов любой ценой. А Вселенная тем временем работает четко и размеренно, словно механизм гигантских часов. Наша планета – всего лишь маленький зубчик в одной из его шестеренок, а люди – не более чем бактерии, приютившиеся где-то в уголке.
Эти никчемные существа радуются, страдают, всю жизнь проводят в непрестанной суете. Они настолько малы, что не могут охватить взглядом часов Вселенной, самодовольно полагая, что никак не зависят от этого механизма. Ситуация комическая! Когда я об этом думаю, меня разбирает смех. Предположим, накопит такая бактерия ничтожный капиталец. А зачем он ей, если она все равно не успеет им попользоваться как следует, умрет раньше? К чему все это бессмысленное мельтешение? – усмехаясь, говорил Митараи.
– И вот одна такая бактерия всполошилась, вскочила в поезд и мчится в Киото, чтобы утереть нос жирной бактерии по имени Такэгоси… – Я громко рассмеялся.
– Человек идет по жизни от одного грехопадения к другому, – констатировал мой друг.
– Что мы будем делать в Киото?
Я сам удивился, почему до сих пор не задал этот важный вопрос.
– Повидаемся с Тамио Ясукавой. Ты ведь хотел бы его увидеть?
– Да, хотелось бы попробовать добраться до него.
– В тридцать шестом году ему было под тридцать, значит, сейчас около семидесяти. Если, конечно, он еще жив. Время-то бежит.
– Да уж… И это всё? Других целей нет?
– В первую очередь – Ясукава. Потом, я уже давно в Киото не бывал, с другом надо встретиться… Хороший малый. Я тебя с ним познакомлю. Мы с ним созванивались недавно. Он должен нас встречать. Он – шеф-повар в ресторане «Дзюнсэй», как раз возле храма Нандзэндзи. Сегодня переночуем у него.
– Ты часто ездишь в Киото?
– Ага. Я там раньше жил. В этом городе мне приходят в голову замечательные идеи.
Выходя из вагона на платформу, Митараи вдруг крикнул во весь голос:
– Эй, Эмото!
Стоявший привалившись к столбу высокий парень будто проснулся и не торопясь двинулся к нам.
– Давненько не виделись, – проговорил он, пожимая руку моему другу. – Как дела?
– Рад тебя видеть. Дела?.. Так себе.
С этими словами Митараи представил меня приятелю.
Эмото было двадцать пять лет. Высокий парень – сто восемьдесят пять сантиметров, с короткой стрижкой, как почти у всех поваров.
– Где твои вещи? Что-то ты совсем налегке…
– Так вышло. Времени на сборы не нашлось.
– В хорошее время приехали. Сакура в самом цвету, – сказал Эмото.
– Что? Сакура? – Было видно, что сакура – последнее, что могло прийти в голову Митараи в этот момент. – Ну да, конечно. Исиока будет рад посмотреть.
Эмото жил в районе Нисикёгоку, в юго-западной части города. Если посмотреть на карту – в левом нижнем углу.
Пока он вез нас к себе, я рассматривал в окно автомобиля вечерний город. Надеялся увидеть типичные для Киото старые улочки, но они остались где-то в стороне. Вместо них мимо проплывали неоновые вывески и современные здания, из окон которых струился мягкий свет. Все как в Токио, ничем не отличается. В Киото я оказался впервые.
Квартира Эмото состояла из небольшой гостиной и двух спален. Мы с Митараи разместились в одной комнате.
– Завтра много дел, надо поспать, – сказал Митараи, ныряя под одеяло.
– Тебе понадобится машина? – поинтересовался из-за перегородки Эмото.
– Нет, – отозвался Митараи.
На следующее утро мы сели в электричку и по линии Ханкю отправились в район Сидзё Каварамати. Из записок Бундзиро Такэгоси мы знали, что Тамио Ясукава жил в двух шагах от станции Каварамати.
– Его адрес: Тюкё-ку, Томинокодзи, Роккаку-агару. Ты знаешь, как в Киото искать дом по адресу?
– Нет. Не так, как в Токио?
– По-другому. Сейчас расскажу. В Киото улицы спланированы как шахматная доска. Дом Ясукавы стоит на улице Томинокодзи, которая идет с севера на юг, а улица Роккаку – с востока на запад. Их пересечение нам и нужно. А «агару» означает, что дом расположен «выше» Роккаку, то есть немного к северу.
– Ага!
– Сейчас сам увидишь.
На конечной станции мы вышли на платформу и стали подниматься по лестнице.
– Сидзё Каварамати – самый шумный и многолюдный район Киото. Все равно что Гиндза и Яэсу в Токио. Особенно если идти от станции в ту сторону. Еще это место мне напоминает Хиросиму. Но те, кто от Киото без ума, его не любят. Считают самым плохим районом после телебашни.
– За что же он такое заслужил?
– Они считают, что район не соответствует традиционному имиджу Киото.
Преодолев ступеньки, мы оказались на улице, и вместо старых деревянных построек я увидел современные здания, напомнившие мне Сибую. Где же старый Киото, который я видел на фотографиях и открытках?
Митараи быстро зашагал вперед, я последовал за ним. Перейдя на перекрестке на другую сторону улицы, мы продолжили путь вдоль узкой речушки, такой мелкой, что можно было пересчитать камни на дне. То тут, то там в потоке колыхались водоросли. Вода в речке оказалась на удивление чистой.
Такого в Токио точно не увидишь. Чистых речушек не найти ни на Гиндзе, ни в Сибуе. Солнечные блики, отражаясь от поверхности воды, весело прыгали по каменистой насыпи.
– Речка называет Такасэгава, – сообщил Митараи.
По его словам, вообще-то это была не речка, а канал, вырытый в старину купцами, чтобы перевозить по нему грузы. Уж больно мелкий канал, подумал я. Погрузишь на лодку три мешка риса, и она уже днищем по дну чертить будет. Или каналом уже давно не пользовались и он из-за этого обмелел?
Митараи вдруг остановился:
– Пришли!
– Что здесь?
– Китайская кафешка. Надо подкрепиться.
За едой я думал о Тамио Ясукаве. Ему сейчас за семьдесят, так что, должно быть, уже удалился на покой. Можно подозревать его сколько угодно, но клейма преступника на нем нет. Живет себе, наверное, старичок тихо-мирно и ничем не заморачивается. Однако в моем воображении он почему-то представал в виде запущенного бродяги, спящего в грязной съемной комнатушке прямо в одежде и в обнимку с бутылкой.
О существовании Ясукавы я узнал из книжки «Семейство Умэдзава и убийства по Зодиаку». Думаю, до нас его посетило немало непрошеных гостей. Это меня не смущало. Я просто-таки горел желанием вытянуть из Тамио Ясукавы доказательство того, что Хэйкити Умэдзава не умер в ту февральскую ночь 1936 года. Интересно, а что хочет спросить у Ясукавы Митараи?
Нужный нам адрес был совсем недалеко от кафе.
– Вот Томинокодзи… В той стороне Роккаку… Значит, где-то здесь, – говорил Митараи. – Туда нам не надо – там уже другая улица. Точно здесь. Жилой дом тут только один… Наверное, он снимает квартиру.
Продолжая говорить, Митараи стал подниматься по металлической лестнице. На первом этаже дома располагался бар под названием «Бабочка». В этот час, конечно, он был закрыт. Выкрашенная белой краской дверь с отслоившимся внизу декоративным шпоном ярко сверкала под лучами утреннего солнца.
Рядом, почти вплотную к дому, была еще какая-то забегаловка. Лестница больше походила на щель, карабкаться по ней приходилось по одному.
Поднявшись, мы оказались в коридоре, где висели почтовые ящики. Мы проверили их, но фамилии Ясукава не обнаружили.
На лице Митараи появилось выражение растерянности – неужели я ошибся? Но он тут же взял себя в руки и с прежней уверенностью постучал в ближайшую дверь.
Реакции не последовало. Наверное, еще спят, подумал я. Стук в следующую дверь – результат тот же.
– Вот черт! – выругался Митараи. – Наверное, думают, что мы хотим им впарить что-нибудь. Сейчас торговые агенты повадились ходить по домам… Давай зайдем с другого конца.
Он направился в дальний конец коридора и постучал еще раз. На этот раз за дверью кто-то зашевелился, дверь приоткрылась и показалась голова.
– Извините. Мы торговлей не занимаемся. Разыскиваем господина Тамио Ясукаву. Пожилой такой. Он в вашем доме не проживал?
– А-а, Ясукава-сан? – протянула обладательница головы, пожилая толстуха. – Так он уже давно съехал.
Митараи бросил на меня быстрый взгляд, как бы говоря: «Я так и думал».
– Вот оно что!.. А куда он переехал, не знаете?
– Хм-м, так это когда было! Вы лучше соседа спросите. Он наш домовладелец. Хотя, может, его дома нет… Тогда ищите его в Кита Сиракава. Там он еще пивную держит.
– А как называется?
– «Белая бабочка». Если он не тут, то там. И наоборот.
Поблагодарив толстуху, Митараи закрыл дверь. Соседа, как и следовало ожидать, дома не оказалось.
– Что ж! Едем в Кита Сиракава. Как зовут этого домовладельца?.. Окава! Поехали.
Пока мы тряслись в автобусе, я смог разглядеть из окна несколько храмов под черепичными крышами. Миновали тянувшуюся вдоль улицы глинобитную стену. Наконец-то я увидел то, что хотел. Старый город. Неплохо было бы пожить тут немного.
Сойдя с автобуса в Кита Сиракава, мы сразу увидели «Белую бабочку». Она находилась совсем рядом с остановкой. Мы приехали вовремя – из двери вышел мужчина лет сорока.
– Окава-сан?
Мужчина сразу остановился и по очереди обвел нас взглядом.
Митараи вкратце объяснил цель нашего визита и спросил, не знает ли Окава, куда переехал Тамио Ясукава.
– М-м… Дайте подумать. Столько времени прошло… Так прямо не скажу. Надо смотреть журнал, а он дома. А вы, случаем, не из полиции, раз спрашиваете?
В Японии, пожалуй, трудно найти людей меньше похожих на полицейских, чем мы с Митараи. Женщин, разумеется, в расчет не берем. Я уловил в вопросе Окавы некую иронию.
Митараи невозмутимо усмехнулся:
– А что, похоже?
– Можно ваши визитки посмотреть?
У меня внутри что-то сжалось, а Митараи нахмурился так, что между бровей залегла складка, и тихо, почти шепотом, проговорил:
– В таких делах, Окава-сан, мы не имеем права раздавать визитки. В иных обстоятельствах, возможно, было бы по-другому. Вам доводилось слышать об Агентстве общественной безопасности? Есть такая контора при кабинете министров…
Лицо Окавы вдруг разом побелело.
– Да я только имя… – выдавил он из себя.
Я впервые слышал о такой организации.
– Я вам ничего не говорил. Забудьте, – многозначительно предупредил Окаву Митараи. – Так когда у нас будет адрес?
Окава переменился в лице.
– Вечером… Да-да, к пяти часам. У меня сейчас неотложное дело в Такацуки. Я должен ехать… одна нога здесь – другая там. В пять нормально будет? Может, раньше получится… Вам удобно будет мне позвонить?
Мы записали его телефон и немедленно удалились. Едва перевалило за полдень, оставалось еще пять часов. Конечно, хотелось получить адрес Тамио Ясукавы поскорее, но что поделаешь?
Мы вышли к реке Камогава.
– Ну ты даешь! У тебя прямо талант. Настоящий аферист. – Мне захотелось подколоть Митараи.
Он усмехнулся в ответ. Было видно, что у него нет ни малейшего желания раздумывать над тем, как он повел себя с Окавой.
– Считаешь, надо было честно признаться ему, что мы частные детективы, да еще визитки вручить?
Шагая по берегу реки, Митараи наверняка тоже думал, что мы теряем драгоценное время. Уже 6 апреля, пятница; не успеешь глазом моргнуть, как неделя пролетит.
– Как ты? – неуверенно спросил я.
– Нормально, – ответил мой друг.
Мы долго шли рядом в молчании, пока впереди не показался мост, по которому торопливо катили машины.
Я узнал высокое здание у моста. Мы вернулись в Сидзё Каварамати, туда, где утром сошли с электрички. Я немного устал – да и в горле пересохло – и собрался уже предложить зайти в кафе, выпить чего-нибудь прохладительного, но в этот момент Митараи заговорил:
– Чего-то во всем этом не хватает. Какой-то очевидной мелочи. – Он опустил глаза, сведя брови к переносице. – Это дело напоминает мне искусство авангарда, гротескную фигуру из металлолома. Ситуация кажется абсурдной, потому что в какой-то точке чего-то не достает. Мы вытягиваем булавки по одной, поэтому топчемся на месте. И всем всё понятно, все довольны.
К этому делу мы с самого начала подошли недостаточно серьезно. Следствие изначально совершило недопустимый промах. Вот именно: изначально! Без этого рокового промаха дело, которое мы пытаемся распутать, не заслужило бы репутацию невероятного, беспрецедентного преступления. Сорок лет детективы всей Японии миллион раз повторяли одну и ту же ошибку. И я – один из них…
Мы сидели в кафе, не спеша потягивая заказанный сок. Торопиться некуда, надо было как-то убить время. До пяти оставалось уже немного. Наконец Митараи резко поднялся и подошел к розовому телефону.
Разговор занял несколько секунд. «Понял!» – бросил мой друг и подошел к нашему столику.
– Перерыв окончен. Пошли! – не присаживаясь, скомандовал он.
Улица была запружена народом – как раз кончился рабочий день. Пробравшись сквозь толпу, Митараи направился к мосту, за которым находилась железнодорожная станция. Теперь нам была нужна другая линия – Кэйхан.
– И где же он живет? – спросил я.
– Префектура Осака, город Нэягава, район Коямати. Линия Кэйхан, станция Кориэн. Нам туда. – Он махнул рукой в сторону станции на том берегу Камогавы.
– Кориэн… Красивое название[46], – заметил я.
Станционная платформа вытянулась вдоль реки. Стоя на ней в ожидании поезда, мы наблюдали, как вода у нас под ногами медленно окрашивалась в цвет вечерних сумерек.
На станцию Кориэн электричка прибыла, когда уже смеркалось. Название станции не имело ничего общего с тем, что мы увидели: сплошной ряд сверкающих огнями и вывесками питейных заведений. Для отработавших целый день наступал час развлечений.
Уже появились первые шатающиеся личности. Их уверенно обгоняли спешившие на работу «ночные бабочки».
Когда мы нашли нужный нам дом, солнце уже скрылось. Постучали в дверь с табличкой «Администрация», ответа не было. Поднявшись на второй этаж, стукнули в первую попавшуюся дверь. Из нее выглянула средних лет женщина, заявившая, что никакого Ясукавы она не знает.
В другой квартире нам повезло больше. «Съехал тут от нас недавно один. Может, он Ясукава и есть, – сказал жилец. – Но я с ним не общался, и куда переехал, не знаю… Спросите лучше внизу у управляющего».
Митараи не скрывал разочарования. Пока нам приходилось только ногами работать.
Мы снова направились в администрацию. Теперь, на нашу удачу, управляющий оказался на месте. Выслушав нас, он подтвердил, что Ясукава уехал из их дома. На вопрос «куда» ответил:
– Я не спрашивал. Они вроде не хотели рассказывать. Чего я буду лезть с вопросами… Им вообще было не до меня, дед-то умер.
Мы воскликнули в один голос:
– Умер?! Тамио Ясукава?!
– Тамио? Ну да, вроде так его и звали…
Итак, Тамио Ясукава мертв. Я почувствовал, как меня покидают силы. Оставалось лишь догадываться, как, уехав из Токио, он прожил эти сорок лет, на которые выпала война. Это старый, выкрашенный растрескавшейся известкой дом в Нэягаве стал его конечной остановкой.
Неожиданно управляющий поведал нам кое-что, чего мы не знали. Выяснилось, что Тамио Ясукава жил не один, а с дочерью, которой было уже за тридцать. Она вышла замуж за плотника, родила двух детей. Один ребенок ходил в школу, другому исполнился то ли год, то ли два.
Лампочка перед входом в помещение администрации то и дело мигала. Пора менять. Управляющий с досадой перевел взгляд на потолок.
Выйдя на улицу, я обернулся и еще раз посмотрел на дом, в котором жил Ясукава. Трудно передать, какие чувства я испытывал. На душе было горько, как в детстве, когда меня наказывали за озорство. Не оставляла мысль, что мы развернули охоту на человека, пытались сквозь щелку подсматривать за его жизнью и тем самым осквернили память о нем.
Митараи тоже, похоже, колебался: стоит ли теперь заниматься дочерью Ясукавы?
Прощаясь с нами, желавший нам как-то помочь управляющий добавил:
– Если вы в самом деле хотите знать, куда они переехали, обратитесь в транспортную компанию, которая их перевозила. Это было месяц назад. Фирма называется «Нэягава унсо». Аккурат возле станции.
– Который час? – обратился ко мне Митараи.
– Десять минут девятого.
– Еще есть время! Летим в «Нэягава унсо»!
Мы вернулись на станцию Кориэн и доехали до Нэягавы. Найти транспортную компанию не составило труда, но рассчитывать на многое не приходилось – было уже поздно.
Митараи подошел к входу и списал с вывески номер телефона. За стеклянной дверью, украшенной надписью: «ПЕРЕВЕЗЕМ БЕЗ ПРОБЛЕМ», теплился рассеянный свет. Мы хором крикнули «Добрый вечер!» и уловили за дверью какое-то движение.
Того, что сказал появившийся на пороге старикан, можно было ожидать. «Ничего не знаю. Приходите завтра утром, у молодых спросите. Может, кто и помнит».
Мы извинились и отправились на электричке в свое гнездышко в Нисикёгоку. Правильно ли мы все делаем? Пятница, 6 апреля, заканчивалась. Наверняка Митараи думал о том же самом.
На следующее утро меня разбудил доносившийся из-за перегородки голос Митараи. Он разговаривал по телефону. Эмото поднимался рано и, судя по всему, уже ушел. Я встал, убрал постель и отправился на кухню выпить кофе.
Когда я вошел с чашкой в гостиную, Митараи как раз положил трубку на рычаг.
– Есть! – сказал он, резким движением вырывая из блокнота листок, на котором только что записал что-то. – Осака, район Хигаси Ёдогава. Точного адреса нет, но где-то рядом с автобусной остановкой Тоёсатотё. Это конечная. Там есть круг для разворота автобусов. От него должно быть видно лавчонку с дешевыми сластями под вывеской «Омития». В сторону по переулку – и там ее дом.
У дочери Ясукавы фамилия по мужу Като. До Тоёсатотё ходит автобус от Умэда. Или можно по линии Ханкю до станции Камисиндзё, а там на автобус пересесть. Едем?
От Нисикёгоку до Камисиндзё – прямая линия, без пересадок. Добравшись на автобусе до Тоёсатотё, мы увидели далеко впереди металлический мост через реку Ёдогава.
Перед нами была неухоженная деревня – заросшие сорняками пустыри, брошенные тут и там использованные автомобильные шины. Дорога, на которой нас высадил автобус, вела в направлении моста. К ней претензий не возникло – асфальт положили совсем недавно, бетонные отбойники по обочинам еще не потеряли белой краски. По округе были разбросаны убогие старые постройки, больше напоминавшие руины и совершенно не вязавшиеся с проложенной рядом новой дорогой. «Омития» ничем не выделялась на их фоне. Мы зашагали к лавке.
Дома тоже бывают поношенными, как старые шины. Обойдя «Омития» сбоку, мы заметили, что задняя стена лавки обита оцинкованным железом.
Тут же теснились жилые дома на несколько квартир. Проверив почтовые ящики, мы без труда нашли фамилию Като.
По видавшей виды деревянной лестнице поднялись на второй этаж. На длинной открытой галерее сушилось белье. Нагибаясь, чтобы не задеть его, мы наконец добрались до двери с табличкой, на которой мелкими иероглифами значилась фамилия хозяев квартиры – Като.
Из приоткрытого маленького оконца, выходящего на галерею, доносились звуки льющейся воды – в квартире мыли посуду – и плач ребенка.
На стук Митараи кто-то отозвался, но дверь долго не открывали. Не иначе как тарелки вытирают, подумал я.
Наконец на пороге возникла женщина, без следов косметики на лице, с растрепанными волосами. Похоже, она махнула на себя рукой. Митараи начал объяснять, зачем мы пришли. С каждым его словом на лице женщины все яснее читалось сожаление, что она открыла нам дверь.
– Мы хотели немного поговорить о вашем отце…
– Не о чем нам разговаривать! – отрезала женщина. – Отец ничего не сделал! Сколько раз к нему приходили… Оставьте нас в покое!
Дверь с грохотом захлопнулась у Митараи перед носом, ребенок за стеной снова заплакал.
Мой друг не сдержался – закатил глаза и простонал:
– Пошли отсюда!
Меня удивило, что дочь Ясукавы говорила на классическом токийском диалекте, без местного кансайского говорка[47], который слышался здесь со всех сторон. Кансай-бэн так сильно резал ухо, что, казалось, все окружающие нарочно ломают язык, уподобляясь актерам-комикам. Я не ожидал встретить в этих местах человека, говорящего нормально.
– В общем-то, другого я и не ожидал, – заявил Митараи, не желавший признавать поражения. – Да мы и вряд ли многого добились бы от Тамио Ясукавы, будь он жив. Чего уж о дочери говорить… Просто я считал, что в Киото съездить надо, раз у Бундзиро Такэгоси не получилось. Так что забудем о Ясукаве и его дочери.
– И что дальше?
– Надо думать.
Мы вернулись на станцию и сели в электричку.
– Ты вроде говорил, что был в Киото только студентом? – спросил Митараи.
Я кивнул.
– Тогда я посоветую тебе сойти на станции Кацура. Она как раз следующая. Там сделаешь пересадку на Арасияму. Посмотри Арасияму и Сагано. Вот тебе путеводитель. Сейчас сакура в полном цвету. А я займусь другими делами. Надо побыть одному, подумать… До Эмото один доберешься?
Я сошел с электрички в Арасияме и, влившись в поток людей, не спеша двинулся вперед. Митараи был прав – сакура в этих местах действительно цвела роскошно.
Открылся вид на реку. В Арасияме Кацурагава была широкой. Через реку был перекинут длинный деревянный мост, где я увидел девушку-майко[48] в компании светловолосого юноши, у которого на груди болтался фотоаппарат. Ее обувь на толстой деревянной подошве (не помню, как она называется) мягко постукивала при каждом шаге.
Перейдя мост, я заглянул в путеводитель. Тогэцукё… «Мост через Луну». Откуда такое название? Наверное, когда в реке отражается лунный свет, у людей возникает чувство, будто они проплывают над Луной.
Возле моста стоял деревянный домик, который я сначала принял за храм. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это телефонная будка. Мне даже захотелось позвонить из нее кому-нибудь, но знакомыми в Киото я еще обзавестись не успел.
До Рокусися было далековато, поэтому, быстро перекусив, я решил прокатиться на трамвае. В Токио трамвай уже не увидишь. Вымирающий вид транспорта.
Я читал в каком-то детективном романе (названия уже не припомню) про одного сыщика, которого в трамвае осенила блестящая идея. У меня такое ощущение, что вместе с исчезнувшим из Токио трамваем канули в Лету и добрые старые детективы.
Куда направляется трамвай, я толком не знал. Сошел на конечной остановке и увидел перед собой железнодорожную станцию Сидзё Омия, от которой начиналась оживленная улица. Пройдя по ней немного, я понял, что уже бывал здесь. Да это же Сидзё Каварамати! Неужели в Киото все дороги ведут в этот район?
Я решил пройти еще немного, посмотреть храм Киёмидзу[49]. «Здорово, что мы сюда приехали», – думал я, шагая к храму по выложенной камнем мостовой улочки Саннэндзака. Потолкавшись в сувенирных рядах, заглянул в чайный домик с низко нависающей крышей, чтобы выпить чашечку сладкого сакэ.
Женщина в кимоно подала мне сакэ и стала разбрызгивать воду по мостовой. Она делала это очень аккуратно, чтобы ни одна капля не попала на стоявшую тут же сувенирную лавку.
Прогулка по Киото порядком меня утомила, и я решил возвращаться в Нисикёгоку.
Эмото встретил меня вопросом:
– Ну как тебе Киото?
– Замечательно!
– Где был?
– В Арасияму съездил, посмотрел Киёмидзу.
– А Митараи куда подевался?
– Не знаю. Мы в электричке расстались. Бросил меня.
Эмото посмотрел на меня с сочувствием.
Мы стали готовить на ужин тэмпура, и в это время на пороге появился Митараи. Взглянув на его отсутствующее лицо, я подумал, что так, наверное, должны выглядеть лунатики. Втроем мы уселись за скромный ужин.
Только тут я заметил, что на Митараи пиджак его друга.
– Может, снимешь пиджак? – обратился я к нему. – Чего ты в нем сидишь? Не жарко?
Митараи будто не услышал моих слов. Он сидел не двигаясь и рассеянно глядел на какую-то точку на стене.
– Да сними ты пиджак! – повторил я, на этот раз громче.
Мой друг медленно поднялся со стула и через несколько минут вернулся. Я посмотрел на него: он был в пиджаке, только теперь в своем собственном.
Тэмпура удалась на славу – Эмото действительно был первоклассным поваром. Однако Митараи, кажется, даже не понял, что он ел.
– Завтра воскресенье, – проговорил Эмото, обращаясь к приятелю. – У меня выходной. Я хотел свозить Кадзуми в Ракухоку. Как вам идея?
Я, конечно, обрадовался, но вида не подал.
– Кадзуми рассказал мне: ты все думаешь, уже голову, наверное, сломал, – продолжал Эмото. – Почему бы тебе тоже не прокатиться? Если, конечно, других планов нет.
Митараи послушно кивнул:
– Хорошо. Только я на заднем сиденье. Посижу, помолчу.
Пока мы ехали в Охару – северный пригород Киото, где расположен храм Сандзэнъин, Митараи, как и обещал, не проронил ни слова. С каменной беспристрастностью он восседал на заднем сиденье, словно Будда.
В Охаре пообедали. Эмото приправлял каждое блюдо остроумными профессиональными комментариями, но Митараи по-прежнему оставался ко всему безразличен.
Мы с Эмото замечательно поладили. Хороший он парень – показал нам университет Досися, университет Киото, замок Нидзё, храм Хэйан, императорский дворец и киногород Удзумаса. Мы объехали с ним почти весь Киото. В Каварамати, как мы ни отказывались (точнее, отказывался только я один), Эмото еще и суси нас накормил, а потом угостил кофе в уютной кофейне, где играла классическая музыка.
Это был замечательный день – воскресенье, 8 апреля. Единственное что – в своем расследовании мы не продвинулись ни на йоту.
Проснувшись на следующее утро, я не застал в квартире ни Митараи – его постель уже была холодная, – ни Эмото.
Проголодавшись, я вышел на улицу, перекусил в кафе и, переходя от одной книжной лавки к другой, миновал станцию, перешел мост, перекинутый через какую-то речушку, и оказался в спортивном городке, в центре которого красовалась бейсбольная площадка. Мимо, переговариваясь между собой, пробежали джоггеры в тренировочной форме. Я вернулся мыслями к делу, которое мы расследовали.
После того как Митараи от меня отделился, мы не сделали ни шагу вперед. Но дело это никогда не выходило у меня из головы.
Дело семьи Умэдзава имело какую-то магическую силу. В посвященной ему книге я прочитал про человека, который потратил все свои сбережения на расследование убийств. Другой на этой почве свихнулся: одержимый женщиной-призраком, он покончил с собой, прыгнув с утеса в Японское море. И я могу понять настроение людей, горевших желанием хотя бы одним глазом взглянуть на фантом, называемый Азот.
Я не заметил, как снова оказался у станции, только на этот раз подошел к ней не с фасада, а с тыла. Окрестности Нисикёгоку я исходил вдоль и поперек. Настала очередь Сидзё Каварамати. Мне понравилось кафе с классической музыкой, куда мы заходили накануне. Плюс там рядом «Марудзэн»[50], где я хотел поискать американский иллюстрированный альманах.
Присев на лавочку на платформе на станции Нисикёгоку, я стал дожидаться электрички в Каварамати. До часа пик было еще далеко. Я поглядел вокруг и увидел всего одну старушку, устроившуюся на освещенной солнцем скамье. Загудели рельсы, я поднял голову в надежде, что подходит моя электричка, однако увидел на приближающемся головном вагоне красные иероглифы «экспресс». Поезд пролетел, закручивая порывы ветра. Со стоявшей на солнце лавочки сорвалась кем-то оставленная газета и перелетела в тень, где сидел я. В эту минуту перед моими глазами неожиданно возник пейзаж, открывшийся перед нами в Тоёсатотё, куда мы с Митараи приехали на автобусе: насыпь вдоль реки, пустыри, валяющиеся тут и там старые шины. Эта неприглядная картина ассоциировалась у меня с дочерью Тамио Ясукавы, ее классическим токийским диалектом.
Чем сейчас занимается Митараи? Впрочем, что бы он ни делал, остается вопрос: как вести дальше расследование, не поговорив с ней? Я вскочил с лавки и перешел по лестнице на противоположную платформу. Теперь мне нужна была электричка до Камисиндзё.
Когда я сошел с поезда, часы на платформе показывали начало пятого. Сначала я думал пересесть на автобус, но в конце концов решил прогуляться по незнакомому месту пешком.
В Камисиндзё признаки оживления можно было наблюдать только на прилегающих к станции улочках. Но стоило отойти немного в сторону, как жизнь сразу замирала. По пути попадались закусочные, где прямо на улице готовили пельмени с вареным осьминогом и лепешки окономияки с самой разной начинкой. Мне вспомнилась Осака, где эта еда считается фирменным блюдом.
До знакомого места пришлось идти прилично. Наконец вдалеке снова показался мост через Ёдогаву. А вот и автобусный круг, а за ним лавчонка со сладостями.
Уверенности, что дочь Тамио Ясукавы захочет со мной говорить, у меня не было. И все же я надеялся, что у нее сохранился хотя бы небольшой интерес к делу семьи Умэдзава. Все-таки ее отец имел к нему некоторое отношение. А если рассказать ей о записках Бундзиро Такэгоси, она обязательно должна откликнуться на мою просьбу. Такой у меня был расчет.
Во-первых, я не полицейский. Во-вторых, для оправдания непрошеного визита можно попытаться схитрить – сказать, что я давний друг дочери Бундзиро и поэтому у меня была возможность прочитать записки ее отца.
Не будет ничего страшного, если я назову имя Такэгоси. Дочь Ясукавы говорила, что из-за отца ей порядком досталось. Так что она имеет право знать содержание записок Такэгоси.
Я хотел заполучить хоть какой-то ключ, любой намек на то, что Хэйкити Умэдзава остался жив. И еще очень интересно, как Тамио Ясукава жил после гибели практически всей семьи Умэдзава. А вдруг между ним и Хэйкити была какая-то связь?!..
На этот раз белья на галерее никто не сушил. Я постучал, дверь отворилась. Увидев меня, женщина помрачнела.
– Э-э… вот… – заторопился я, изо всех сил стараясь протолкнуть в дверную щель несколько слов. – Сегодня я один. У меня есть информация по этому делу, о которой еще никто не знает. Мы узнали о ней случайно, и я хочу вам рассказать…
Вид у меня, наверное, был такой серьезный, что дочь Ясукавы неожиданно улыбнулась и сделала шаг мне навстречу.
– Мне надо посмотреть, чем ребенок на улице занимается. Пойдемте к реке? – предложила она.
Второй ребенок, совсем маленький, сидел у нее за спиной. «Мы всегда здесь гуляем», – сказала она, поднимаясь по насыпи, которая сдерживала Ёдогаву в берегах во время разливов. С насыпи открывался вид на широкое речное русло. Дочь Ясукавы обвела его взглядом, но старшего отпрыска нигде видно не было.
Она замедлила шаг, и я стал торопливо излагать то, что мы узнали от Бундзиро Такэгоси. Ожидания мои не оправдались – мой рассказ особого интереса не вызвал. Она слушала меня молча, и, когда я кончил, заговорила:
– Я выросла в Токио. Мы жили в районе Камата, у станции Хасанума. Камата от нас следующая остановка по линии Икэгами. Мама всегда ходила туда пешком, чтобы не платить за электричку. – Дочь Ясукавы улыбнулась. Улыбка показалась мне горькой. – Что касается отца… это же давно было, до войны, я тогда еще не родилась и мало что знаю. Поможет ли это вам…
Отца после трагедии с Умэдзава забрали в армию. На войне его ранили, повредили правую руку. Когда он вернулся, они с мамой поженились. Отец был добрый, ласковый. Но со временем все изменилось, и кончилось тем, что ему пришлось жить на пособие. Он был игрок, каждый день пропадал в Омори на лодочных гонках или на ипподроме в Ои. Денег стало не хватать, маме пришлось работать.
Постепенно ей все надоело, она не могла больше терпеть. Эту жизнь в двадцатиметровой комнате, побои – отец, выпив, стал поднимать на нее руку. Потом у него с головой начались проблемы – начал выдумывать, что видел людей, которых уже давно не было на свете…
Я напрягся.
– Кого он видел? Кто были эти люди? Не упоминал ли он Хэйкити Умэдзаву?
– Да, я слышала от него эту фамилию. Но мне кажется, он просто хотел, чтобы ему дали денег. К тому же он много пил, а может, еще и морфий употреблял… Так что ему что угодно могло померещиться.
– Однако нельзя совсем исключать, что ваш отец действительно видел Хэйкити Умэдзаву. Значит, тот остался жив. А если так, в этом запутанном деле многое становится ясным, – возбужденно проговорил я.
Становится понятно то, о чем мы много говорили с Митараи: почему у трупа Хэйкити не было бороды, почему Кадзуэ, заманив в ловушку Бундзиро Такэгоси, была убита… И то, что, кроме Хэйкити, больше ни у кого не было мотива убивать девушек.
Но мое воодушевление не произвело большого впечатления на дочь Ясукавы. Ребенок у нее за спиной все время беспокойно возился. Ветер с реки играл ее волосами, выбившимися из уложенного на затылке пучка и падавшими на лоб и щеки.
– А ваш отец говорил что-нибудь об Азот? Что он ее видел, например…
– Вроде что-то слышала, но ведь я тогда маленькой была… Вот про Хэйкити Умэдзаву я от него слышала не так давно, однако мне все это было неинтересно. Не мое дело. Мне это имя неприятно. Добрых воспоминаний у меня с ним не связано.
Как только о деле Умэдзава заговорили, к отцу повалили разные странные люди. Как-то раз прихожу из школы, а у нас дома сидит совершенно незнакомый человек. Ждет, когда отец вернется. В квартире всего одна комната, повернуться негде, а «гость» все сидит и глазеет. Невыносимо! Я до сих пор помню этот момент. Вот почему мы в Киото переехали.
– Да уж… досталось вам, конечно… Я не знал. Извините за беспокойство, пожалуйста.
– Ну что вы! За что тут извиняться… Это вы меня извините, что я вас так приняла вчера.
– А что ваша мама?
– Они с отцом развелись. Для него это был такой удар… Мама хотела забрать меня, но он не отпустил. Я его жалела и решила остаться с ним. Отец был очень добрый, ни разу меня пальцем не тронул. Я очень жалела, что ему пришлось оставить любимую работу. Жизнь у нас была не приведи господь, но тогда все так жили, а некоторые семьи – еще хуже.
– А у отца были близкие друзья?
– На бегах и в пивных он столько знакомых завел! Но близкий друг у него только один. Сюсай Ёсида. Отец не просто считал его другом, он его по-настоящему почитал.
– Что за человек этот Ёсида?
– Он – специалист в китайской астрологии. Предсказывает судьбу. Лет на десять моложе отца. Они познакомились в Токио, в каком-то баре.
– В Токио?
– Да.
– Значит, отец интересовался гаданием?
– Как сказать… Не думаю. В Ёсиде отца привлекало его хобби – изготовление кукол.
– Кукол?!
– Ну да. Они на этом и сошлись. А когда Ёсида-сан почему-то перебрался в Киото, отец последовал за ним.
Итак, появился еще один человек, на которого стоит обратить внимание. Сюсай Ёсида…
– С полицией вы об этом говорили?
– С полицией? Нет, с полицией об отце я не беседовала ни разу.
– То есть полиции о Ёсиде ничего не известно? А частным детективам? Им вы не говорили?
– Я с этими людьми дела не имею. Вы – первый.
Мы шли рядом по берегу реки. В лучах солнца, быстро клонившегося к западу, я мог видеть лишь контур лица женщины, по которому прочитать выражение самого лица было невозможно. Я понял, что разговор надо заканчивать.
– Мне хотелось бы знать ваше мнение. Последний вопрос. Хэйкити Умэдзава действительно умер, как вы думаете? И была ли создана Азот? Что думал об этом ваш отец?
– Даже не знаю, что вам ответить. Мне совсем не хочется об этом думать. А отец? Что ж отец… Когда он пил, смотреть на него было тяжко. Что он мог думать? Я уже говорила: мне кажется, это всё пьяные бредни, и принимать их всерьез… Вы бы меня поняли, если б видели отца в то время… Почему бы вам не поговорить об этом с Ёсида-сан? Ему отец полностью доверял и мог рассказать все.
– Ёсида… Как его имя?
– Сюсай его зовут.
– А где он живет?
– Точного адреса и телефона я не знаю. Я видела-то его всего один раз. Отец говорил, что он живет в северном районе, недалеко от гаража Карасума. Это место вам любой покажет. В самом конце улицы Карасума.
Попрощавшись с дочерью Ясукавы, я прошел немного по насыпи и спустился к реке. Обернулся назад и увидел, как женщина, покачивая младенца, растворялась в сумерках. Она ни разу не оглянулась.
Я решил попробовать пройти через заросли тростника, облюбовавшего себе русло реки. Подойдя ближе, убедился, что тростник здесь рос гораздо выше, чем я предполагал, – верхушки двухметровых стеблей раскачивались у меня над головой. Узкая, протоптанная кем-то тропинка углублялась в заросли, будто в туннель. Земля под ногами становилась топкой. Пахло сухим тростником.
Я неожиданно оказался у самой кромки воды, ласково набегавшей на затверделую черную почву у меня под ногами. Слева вдалеке темнели в сумеречном свете очертания металлического моста, на котором поблескивали фары проезжавших автомобилей.
Я был погружен в мысли, думал о том, что теперь у меня в руках важный ключ, о котором не знают ни полиция, ни Митараи.
Сюсай Ёсида… О чем говорил с ним Тамио Ясукава? Не было ли в их разговоре доказательств того, что Хэйкити Умэдзава, скорее всего, не умер? Такую возможность никто отрицать не может.
Дочь Ясукавы упорно пыталась меня убедить, что упоминание ее отцом о Хэйкити – это пьяный бред. Но у меня не было сомнений: Тамио считал, что Хэйкити остался жив. Вряд ли это пьяные бредни.
Я взглянул на часы. Пять минут восьмого. Сегодня понедельник, 9 апреля. То есть, можно сказать, день прошел. В четверг – крайний срок. Осталось всего три дня. Прохлаждаться времени нет. В пятницу Бундзиро Такэгоси будет опозорен, не побоюсь этого слова, на всю страну. Продираясь сквозь тростниковые джунгли, я ускорил ход.
Дождавшись автобуса, доехал до Камисиндзё, где сел на электричку. Сошел на конечной станции – Сидзё Каварамати, а оттуда – опять на автобус до гаража Карасума. Как потом выяснилось, я выбрал не лучший маршрут и потерял много времени на пересадках. В результате добрался до Карасума, когда было уже почти десять.
Спросить, где живет Ёсида, было не у кого – вокруг ни души. Я прошелся вокруг гаража вдоль сложенной из блоков стены, отгораживавшей его от остального мира, но таблички с именем нужного мне человека так и не увидел. Делать нечего – я вышел на широкую улицу и отыскал полицейскую будку.
Наконец я стоял перед воротами дома, где жил Ёсида. Но было уже совсем темно, и жильцы, похоже, уже спали. Номера телефона я не знал, так что ничего не оставалось, как отложить визит до завтра.
Вообще-то я не ставил перед собой цель обязательно добраться до Ёсиды именно тем вечером. Я особенно не рассчитывал, что он будет бодрствовать в такое время. Сегодня достаточно того, что я нашел, где он живет. А вот завтра утром первым делом сюда. Приеду пораньше, и вряд ли мы с Ёсидой разминемся, даже если он соберется куда-то.
Успев на последний автобус и последнюю электричку, я вернулся в Нисикёгоку. Митараи и Эмото уже спали. Митараи разложил для меня постель. И хотя он сделал это, больше заботясь о себе – чтобы я не шебуршал рядом с ним постельным бельем посреди ночи, чем из сочувствия ко мне, – я все равно был ему благодарен. Стараясь не издавать лишних звуков, я юркнул под одеяло.
Пробудившись на следующее утро, я опять не застал Митараи и Эмото. Тьфу ты, уже ушли! Так я и не рассказал своему другу, что удалось вчера узнать у Като-сан, дочери Тамио Ясукавы. Ну что поделаешь! Подустал вчера, вот и проспал.
Хотя ничего страшного. Все равно мы с Митараи в одной команде.
Я встал, оделся и сразу отправился в Карасума. Скоро я уже стоял перед домом, где, как показало мое вчерашнее расследование, должен проживать Сюсай Ёсида. Часы показывали начало одиннадцатого.
Я отодвинул стеклянную входную двери: «Извините, можно?» Из глубины дома, семеня, появилась одетая в кимоно пожилая женщина – видимо, жена Ёсиды. «Ваш муж дома? Мне к вам посоветовала зайти дочь Тамио Ясукавы».
Услышав в ответ: «Он вчера уехал», я был близок к отчаянию.
– Ой! Куда же?!
– В Нагою. Обещал сегодня вернуться. Думаю, к вечеру.
Я попросил разрешения позвонить, чтобы зайти потом, когда Ёсида будет дома. Женщина продиктовала мне номер.
Я был обескуражен – придется ждать до вечера. Не зная, как убить время, дошел до Камогавы и зашагал вдоль реки на юг до слияния с Таканогавой. Место, где сливаются эти две реки, называется Имадэгава. Где-то здесь родители Таэ, первой жены Хэйкити, открыли лавку, которая потом прогорела.
Все мои ассоциации, естественно, были связаны с делом, которое мы взялись расследовать. Митараи самоуверенно заявил младшему Такэгоси, что раскроет загадку, но пока ничего не понятно. Сумеем ли мы во всем разобраться и вычислить преступника? Не думаю, что Такэгоси удовлетворится, если мы просто укажем на кого-то, кто, по нашему мнению, совершил эти убийства. Во-первых, наше заключение будет трудно доказать. Если даже этот человек еще не умер, что мы можем сделать? Узнаем его адрес и придем к нему, дабы убедиться, что он до сих пор жив?
Между тем наступило уже 10 апреля, вторник. Впереди всего три дня, считая сегодняшний, поэтому если мы сегодня не определим преступника, надежд почти не останется. Преступник может жить где угодно: в Вакканай[51], на Окинаве, а то и вообще за границей. Разве сможем мы отыскать его за два дня?
Времени может не хватить. Что ни говори, а преступления были совершены сорок лет назад. Но если у нас все-таки получится, лучше всего действовать так: вернуться в четверг в Токио, в тот же день рассказать Такэгоси и его сестре,
Что могу сделать я? Предположим, из слов Ёсиды станет ясно, что Хэйкити жив. Из этого следует одно: преступником является именно он. Однако вовсе не обязательно, что мне удастся выяснить его нынешний адрес. Я узнаю, где Ёсида виделся с ним в последний раз, поеду туда, узнаю, где можно найти Хэйкити, и на следующий день отправлюсь на его поиски. Успею ли я до истечения установленного срока? Большой вопрос.
Время тянулось, как резина. Не в силах больше ждать, в два часа я позвонил домой к Ёсиде из телефонной будки. «Он еще не вернулся, – вежливо ответила жена. – Извините, пожалуйста». Я решил не беспокоить ее какое-то время, подождать до пяти.
Немного посидел в парке, разбитом вдоль Камогавы, заглянул в книжный магазин и наконец зашел в кафе, откуда можно было наблюдать за прохожими. Просидел там почти два часа, остававшиеся до контрольного звонка. Не дотерпев до пяти часов минут пять-десять, бросился к телефону.
Сюсай Ёсида был дома. Только вошел. Я сказал, что немедленно еду к нему, и бросил трубку.
Ёсида встречал меня на пороге. По словам дочери Ясукавы, ему должно было быть около шестидесяти, однако мне он показался гораздо старше. Глядя на его отливавшую серебром седую голову, я бы дал ему все семьдесят.
Я начал тут же, в прихожей, многословно объяснять, зачем пришел, но хозяин остановил меня: «Пойдемте в гостиную, там все и расскажете». Присев на предложенный диван, я объяснил Ёсиде суть дела. Начал с того, что у моего старинного приятеля недавно умер отец. Разбирая его кабинет, тот нашел какие-то бумаги. И я кратко изложил содержание записок Такэгоси, не называя его имени.
Я сказал, что хочу разобраться в этом деле во имя отца своего друга, и познакомил Ёсиду со своей теорией, согласно которой Хэйкити Умэдзава остался жив, потому что другого объяснения всего происшедшего быть не может.
– Я встретился с дочерью Тамио Ясукавы и из ее рассказа понял, что Ясукава-сан, похоже, склонялся к мысли, что Хэйкити Умэдзава жив до сих пор. Поскольку он делился своими мыслями с вами, я решил, что нам надо встретиться. Что вы об этом думаете, Ёсида-сан? И еще. Как вы считаете, мог ли Хэйкити в самом деле сделать Азот?
Сюсай Ёсида слушал меня, утопая в удобном, с пастельной обивкой диване. «Очень интересно!» – оценил он мой рассказ. Я посмотрел на него. Серебристая седина, тонкий нос с высокой переносицей, слегка впалые щеки, глаза, то вдруг загоравшиеся пронзительным огнем, то снова наливающиеся мягкостью. В лице Ёсиды чувствовалась какая-то сила, притягивавшая к нему людей. Прямой и стройный, без капли лишнего жира. Я не знал, что он за человек, какой у него характер, но Ёсида не производил впечатления закрывшегося в себе одиночки.
– Я давно и много думал над этим делом, пытался подойти к нему с точки зрения астрологии, но четкая картина у меня так и не сложилась. Здесь где-то пятьдесят на пятьдесят, хотя сейчас, пожалуй, я дал бы шестьдесят процентов за то, что Хэйкити мертв.
Теперь что касается Азот. Я занимаюсь изготовлением кукол. Для удовольствия. Хобби, так сказать. И я бы сказал так: если человек дошел до такого, совершил ради своей идеи столько убийств, он, наверное, довел бы дело до конца.
В этот момент в гостиную вошла жена Ёсиды с подносом, на котором были чай и печенье. Я в смущении поклонился ей несколько раз и тут вспомнил, что пришел в их дом, не купив никакого угощения, как это полагается. Краска залила мое лицо. Неужели я набрался плохих манер у Митараи?
– Извините, что я с пустыми руками. Очень торопился, совсем из головы вылетело…
– Ну что вы, не беспокойтесь.
Теперь у меня появилась возможность осмотреться. Когда я вошел в гостиную, мне было не до того – кровь прилила к голове, как у быка, которому предстоит поединок с тореадором. На полках стояло много книг, судя по корешкам, в основном по астрологии и гаданию, а также целый отряд удивительно реалистично выполненных кукол самых разных размеров, из дерева и синтетической смолы.
Впечатленный качеством работы (куклы и в самом деле были замечательные), я решил немного поговорить на эту тему:
– Это пластмасса?
– Не совсем. Этот материал называется FRP[52], армированный стеклопластик.
– Ого!..
Ёсида меня немного удивил. Он что, английский знает?
– Как получилось, что вы увлеклись куклами?
– Хм-м… Так просто не скажешь. Наверное, это возникло из-за того, что мне интересны люди. Человеку, который не заболел этим делом, объяснить сложновато.
– Вы только что сказали, что на месте Хэйкити Умэдзава сделали бы Азот. Создание кукол имеет такую притягательную силу?
– Наверное, правильнее сказать – магическую. Кукла – это копия человека, его отражение. Это трудно объяснить, но когда делаешь куклу и у тебя получается, чувствуешь, как предмет, которому ты своими пальцами придаешь форму человека, постепенно обретает душу. Я испытывал это чувство много раз. В каком-то смысле в процессе создания куклы заключено что-то пугающее. Ты как будто создаешь мертвую плоть, мертвеца. Так что «притягательная сила» – слишком слабое слово, на мой взгляд.
Японцы традиционно не очень любят делать кукол. Это видно из нашей истории. В древности для погребальных обрядов изготавливали фигурки ханива, которые, по замыслу их создателей, полностью заменяли людей. Это имело лишь символический смысл, не было задачи передать облик человека в скульптуре.
В Японии очень мало статуй и даже портретных изображений людей, в то время как в Греции или Риме они встречаются на каждом шагу, изображая государственных деятелей и разных героических личностей. Статуи, бюсты, барельефы… Облик большинства известных людей сохранен. А наши государственные мужи? Как они выглядели? Ну портреты кое-какие остались, а статуи? Кроме Будды, других статуй в старые времена не ставили.
И дело не в том, что японцы технически не могли их сделать. Они боялись. Им казалось, что статуя или портрет вынимает из человека душу. Поэтому у нас даже живописи так мало.
Изготовление кукол – работа, которую японцы выполняют, стараясь держаться в стороне от чужих глаз. Это не просто увлечение, а серьезный процесс. В нем тело и дух сливаются воедино, и мастер ставит на карту свою жизнь. Когда на изготовление кукол стали смотреть как на хобби? Лишь где-то в конце 20-х годов.
– Получается, Азот…
– Конечно, это чудовищно. Я имею в виду саму идею. Материал для куклы может быть любой, но не человеческое тело. Это совершенно недопустимо. Однако, как я уже говорил, если заглянуть в историю, кукольники изначально работали в мрачном иррациональном духовном мире. Поэтому я понимаю, как мог родиться подобный замысел. Я же японец. Это способны понять люди моего поколения, которым хотя бы раз довелось вложить душу в свою куклу. Понять и прочувствовать. Но совершить такое самому – это совсем другое дело. Для такого должна быть совсем другая мораль… Нет, этот замысел не имеет ничего общего с работой мастера-кукольника.
– Очень интересно, Ёсида-сан. Насчет Азот я понимаю, но почему вы считаете, что Хэйкити умер?
– Я же кукольник. Одно время это дело очень меня интересовало. И потом, я был знаком с Ясукава-сан, который встречался с Хэйкити Умэдзавой, хотя в подробности всей этой истории я не вдавался. Поэтому скажу так: это всего лишь мое предположение. Мне так казалось. А сейчас вы хотите добиться от меня ответа, и мне приходится снова ломать голову… Мне уже нелегко теоретизировать на эту тему, и объяснить вам что-то логически я вряд ли сумею.
Хорошо. Будем исходить из того, что Хэйкити тогда не умер. Но сколько уже лет прошло, а он ведь все это время жил. Вряд ли он умудрился совсем ни с кем не общаться. Даже если укрылся где-то в горах, сделать это гораздо труднее, чем сказать. Человеку нужна еда. Рано или поздно его заметили бы, пошли бы разговоры о каком-то скрывающемся в горах отшельнике. На этом свете человек не может быть свободен. Чтобы не бросаться в глаза, надо жить так, как живут все. Человеку, к примеру, захочется иметь жену, и ее родственники могут что-нибудь пронюхать. Я думаю, в нашей маленькой Японии стать невидимкой невозможно.
Не исключено, что, закончив работу над Азот, Хэйкити сразу же покончил с собой. В таком случае кто-то должен был обнаружить его труп, и тут же пошли бы разговоры. Еще не придумали способ, с помощью которого умерший мог бы утилизировать свое тело. Обязательно нужен еще кто-то, чтобы закопать или сжечь труп. У меня все это в голове не укладывается.
– Ну да, понимаю… А с Ясукава-сан вы говорили на эту тему?
– Говорил.
– И что он сказал?
– Не стал меня слушать. Вообще он был слегка не в себе. Верил, что Хэйкити Умэдзава жив, и нисколько в этом не сомневался.
– А Азот?..
– Он говорил, что Хэйкити сделал ее и спрятал.
– А где, не сказал?
– Сказал, – со смехом ответил Ёсида.
– И где же?
– В Мэйдзи-мура[53].
– Мэйдзи-мура?
– Знаете это место?
– Нет. Только название слышал.
– Это тематический парк, построенный железнодорожной компанией «Мэйтэцу» в городе Инуяма, к северу от Нагои… Вот уж совпало так совпало! Я ведь только что вернулся именно из Мэйдзи-мура.
– Вот это да! И где же Азот? Хэйкити ее где-то закопал?
– Ничего подобного. В Мэйдзи-мура есть здание почты из Удзи Ямада, а в нем музей с панорамой, рассказывающей об истории почтовой службы. Там фигуры почтальонов разных исторических периодов.
– Ну да…
– А в глубине панорамы, в самом уголке, притулилась женская фигурка. Ясукава говорил, что это и есть Азот.
– Что-о?! Это невозможно! Как она там оказалась? Откуда взялась эта фигура?
– Тут какая-то тайна. Хотя я хорошо знаю человека, который в этом участвовал. Да и как мне не знать самого себя…
Я делал фигуры для Мэйдзи-мура. Работал вместе с мастерами фирмы «Овари манекен» из Нагои. Я тогда курсировал между Киото и Нагоей, а команда из «Овари» наведывалась ко мне в мастерскую. Так что фигуры на почте – наших рук дело. Но на открытии экспозиции, к нашему общему удивлению, обнаружилось, что к изготовленным фигурам прибавилась еще одна. В «Овари» о ней ничего не знали. Я – тоже. Мы ее не делали. Во времена Мэйдзи на почте как-то ухитрялись обходиться без женщин. Мы подумали, что женскую фигуру добавили по распоряжению кого-то из организаторов экспозиции. То есть здесь какая-то тайна, что-то неприятное, если не сказать зловещее. Неудивительно, что Ясукаве пришла в голову мысль об Азот.
– Ух, как интересно! Вы из-за этих кукол ездили в Нагою?
– Нет. Навещал друга. Мы с ним давно сошлись на почве увлечения куклами. И еще, мне нравится Мэйдзи-мура. Поэтому даже в моем возрасте я не жалею времени на автобус и электричку, чтобы туда добраться. Мне там как-то спокойно. Мое детство прошло в Токио. Я хорошо помню полицейский участок у Токийского вокзала, железнодорожные мастерские на Симбаси. Добрые старые времена. Мост через Сумидагаву, гостиница «Империал»… Все это теперь там, в Мэйдзи-мура. В будни там посетителей мало, приятно просто спокойно прогуляться. Вот друг туда переехал, и я ему завидую. Токио уже не для меня. По возрасту не подхожу. Киото, пожалуй, в самый раз, хотя Мэйдзи-мура мне больше нравится.
– Там так хорошо?
– Мне нравится. А как вам, молодежи, – не знаю.
– Давайте вернемся к этой фигуре. Мы знаем мнение Ясукава-сан. А что вы думаете? Есть такая возможность, что это Азот?
Сюсай Ёсида снова негромко рассмеялся:
– Это все фантазии. Разве можно относиться к ним всерьез?
– Я слышал, Ясукава-сан последовал за вами, когда вы переехали в Киото.
– Хм-м… Думаете, это он из-за меня?
– Вы же были близкими друзьями, разве не так?
– Он часто ко мне заглядывал. И сюда, и в мастерскую. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но в последнее время он действительно стал очень странный… Убийства по Зодиаку стали у него навязчивой идеей. Она преследовала его неотступно. Возможно, в Японии много людей с отклонениями, но у Ясукава-сан развилась настоящая мания – он искренне верил, что должен во что бы то ни стало установить истину, ибо эта миссия возложена на него небесами. Стоило ему с кем-то познакомиться, как он тут же начинал излагать существо угнетавшего его дела, спорить… Он был уже болен.
Ясукава-сан всегда носил в кармане маленькую бутылочку дешевого виски. Я много раз говорил ему, что пить надо бросать – годы уже не те. Но он отмахивался, говорил: достаточно того, что я не курю. Когда у меня собирались друзья, Ясукава-сан тоже приходил и все время прикладывался к своей бутылке. В итоге все стали его избегать.
Незадолго до его смерти я уже перестал делать вид, что меня все устраивает, и он стал приходить все реже. Но стоило ему увидеть интересный сон, как на следующий день он появлялся и начинал его рассказывать во всех подробностях. Всегда кончалось тем, что сон в его рассказе смешивался с реальностью, и все запутывалось так, что ничего нельзя было понять.
Кончилось тем, что однажды – приснилось ему или еще что-то – Ясукава-сан указал на сидевшего у меня приятеля и объявил: «Вот Хэйкити Умэдзава!» И никто не мог его переубедить. В следующий раз, когда они встретились снова, Ясукава-сан упал перед ним на колени и подобострастно воскликнул: «Как давно мы с вами не виделись!» У моего приятеля над бровью шрам от ожога, что послужило для Ясукава-сан окончательным доказательством его правоты.
– Почему он так решил?
– Понятия не имею. У него была своя, одному ему понятная логика.
– Вы с этим приятелем поддерживаете отношения?
– Конечно. Он даже не приятель, а самый близкий друг. Тот самый, к кому я ездил в Мэйдзи-мура.
– А как его зовут?
– Хатиро Умэда.
– Умэда?!
– Погодите! У Ясукава-сан тоже была такая реакция. Умэдзава и Умэда – первый иероглиф в обеих фамилиях один и тот же. Но разве это что-то доказывает? В Осаке привокзальный район называется Умэда. В Кансае эта фамилия не редкость.
«Все это так, – думал я, – но…» Возбуждение у меня вызвала не фамилия, а имя – Хатиро. «Хати» значит «восемь». Ровно столько жертв в деле об «убийствах по Зодиаку»: Хэйкити – вернее, человек, на него похожий, – шесть девушек и Кадзуэ.
– Насколько мне известно, – продолжал Ёсида, – Умэда-сан никогда не жил в Токио. Кроме того, он младше меня. Молод для Хэйкити.
– Чем он занимается в Мэйдзи-мура?
– Там есть здание седьмого полицейского участка, которое раньше стояло в Киото. Тоже из тех времен. Так вот, мой друг выполняет в нем роль полицейского из девятнадцатого века. У него бакенбарды под Джона Булля, сабля на боку…
Я подумал, что должен непременно поехать в Мэйдзи-мура. Сюсай Ёсида будто читал мои мысли.
– Конечно, вы можете туда поехать, но я хочу еще раз подчеркнуть: Умэда-сан не имеет к Хэйкити никакого отношения. Он по возрасту не подходит, как я уже сказал. Хотя Ясукава-сан считал, что Умэда очень похож на молодого Хэйкити, но просто упускал из виду разницу в возрасте. Я уже не говорю о том, что по характеру они совершенно разные люди. Хэйкити – интроверт, личность мрачная, а Умэда-сан – весельчак, любит пошутить. Для него самое большое удовольствие – рассмешить собеседника. Плюс ко всему Хэйкити левша, а Умэда-сан, наоборот, правша.
Я горячо поблагодарил Ёсиду и стал прощаться. Его жена, кланяясь, вышла меня проводить.
Ёсида, постукивая гэта[54], вышел со мной на улицу. «Если соберетесь в Мэйдзи-мура, учтите, пожалуйста, что они уже работают по летнему расписанию, до пяти вечера. Некоторые, кто едет из Киото или Осаки, добираются до парка только часам к трем-четырем. Смысла нет. Открытие в десять, имейте в виду. Чтобы все посмотреть, минимум пару часов нужно».
Я отвесил низкий поклон и зашагал к автобусной остановке. Солнце садилось, автомобилисты включали подфарники. Вторник, десятый день апреля, подходил к концу. Оставалось всего два дня.
Вернувшись в квартиру Эмото, я застал хозяина дома. Поставив пластинку, он с отсутствующим видом слушал музыку. Я присел рядом, мы немного поговорили о событиях прошедшего дня.
– А где Митараи? Видел его? – поинтересовался я.
– Да, встретил на улице.
– Ну как он? – быстро спросил я.
Эмото замялся.
– Он так на меня посмотрел… Сказал: «Я это дело раскопаю. Обязательно!»
Я помрачнел. Но как бы там ни было, надо биться дальше. Я вкратце рассказал Эмото, как идут дела, и спросил, можно ли завтра позаимствовать его машину, чтобы съездить в Мэйдзи-мура. По скоростному шоссе Мэйсин это много времени не займет. Эмото сразу же согласился.
Завтра подъем в шесть – и в путь, думал я. Накопилась усталость, надо лечь пораньше. Не знаю, как в Киото, а в Токио уже в семь утра на улицах полно машин. Здесь, если выехать в шесть, должно быть свободно.
Совсем не было времени переговорить с Митараи, но тут уж ничего не поделаешь. Он действует по своему сценарию, а я завтра не могу ждать, пока он проснется. На дорогах начнутся пробки. Вернусь из Мэйдзи-мура – тогда и поговорим.
Я расстелил на полу свой футон[55], рядом разложил еще один – для Митараи – и юркнул под одеяло.
То ли я воспринимал все слишком близко к сердцу, то ли по какой-то другой причине, но проснулся, когда только начало светать. Глаза открылись сами собой. На раздвижной перегородке у меня под носом играли янтарные лучи утреннего солнца.
Мне что-то приснилось, но я никак не мог вспомнить, о чем был сон. Осталось лишь какое-то неясное ощущение.
Сон был ни хороший, ни плохой, но то, что от него осталось, будоражило, раздражало. Чувство тяжелое, неприятное, но какое-то неглубокое, несерьезное.
Митараи спал. Выбираясь из постели, я услышал, как он постанывает.
Я спустился по лестнице и вышел на свежий воздух. Утро выдалось прохладное, даже был виден пар от дыхания. И тело, и голова еще до конца не проснулись, но чувствовал я себя превосходно. Спал почти восемь часов, достаточно, чтобы отдохнуть.
Шоссе, как я и думал, оказалось пустым. Я был в дороге уже два часа; перестроился, чтобы обогнать автобус, и, вернувшись в свою полосу, посмотрел налево. Посреди поля стоял большой рекламный щит. Девушка с широкой улыбкой рекламировала холодильник. Ее волосы развевались на ветру. Посмотрев на нее, я тут же вспомнил свой сон.
Морское дно. Обнаженная девушка с такими же длинными волосами колышется в воде, пронизанной зелеными лучами. Ее грудь, живот и колени, сверкающие белизной кожи, туго перетянуты какими-то нитями.
Глаза девушки открыты, она смотрит прямо на меня, и в следующий миг мне кажется, что вместо лица у нее пустое место. Губы не шевелятся, она как бы манит меня рукой и медленно погружается в темноту. Я все вспомнил! Красивый, страшный, непонятный сон…
Я почувствовал, как мое тело покрывается мурашками. Вдруг этот сон дает понять: «Я там, куда ты сейчас направляешься»? Он напомнил мне о Тамио Ясукаве и человеке, который сошел с ума и бросился в Японское море. Неужели я тоже подошел к этой грани?
Хотя я и выехал рано, на парковку Мэйдзи-мура заехал только в одиннадцать. Дорога заняла почти пять часов, потому что, съехав в Комаки со скоростного шоссе, я угодил в пробку.
На парковке выяснилось, что до входа в Мэйдзи-мура надо еще ехать на специальном автобусе. Он полз на подъем по неширокой дороге. По обе стороны рос лес, ветви деревьев скользили прямо по окнам. Кричали вороны. Вскоре деревья расступились, и впереди открылась голубая водная гладь.
По размерам водоем до озера не дотягивал. Он назывался пруд Ирука. Перед ним был разбит парк, где разместился музей под открытым небом – Мэйдзи-мура. Время было еще раннее, и я решил пройти по проложенному для туристов маршруту.
Я шел по улице, выглядевшей как сто лет назад, и у меня возникло странное ощущение, будто я оказался где-то в американской глубинке. Европейская и американская архитектура за прошедший век, в принципе, не очень изменилась, а вот японская трансформировалась весьма заметно.
Взять, к примеру, англичан. Они по-прежнему живут в домах, подобных тому дому на Бейкер-стрит, где квартировал Шерлок Холмс. И мебель в домах осталась та же. В Японии совсем не то. Со времен Мэйдзи образ жизни японцев радикально изменился. Япония сейчас совсем не такая, как сто лет назад.
Вопрос в том, правильный ли выбор был сделан. Бетонные стены, ограды из керамических блоков, безликие неинтересные окна… Впечатление такое, словно японцы вдруг все дружно решили переехать на кладбище.
Стоило ли в период Мэйдзи напрямую копировать европейские и американские образцы? Очевидно, что стиль европейцев и американцев, обеспечивающий личное пространство, не подходит для Японии, где жарко и высокая влажность. И теперь, с распространением кондиционеров, японцы возвращаются в архитектуре к традиционному стилю.
Японская архитектура и городское планирование идут кружным путем. В Мэйдзи-мура мне очень нравилось, я ощущал здесь себя совсем по-другому, в первую очередь потому, что не видел перед собой надоевших оград и заборов из серых блоков. Японцы стали жить в достатке. Во всех домах теперь кондиционеры. Переселимся обратно в традиционные дома – и заборы, наверное, постепенно отомрут. Вот какие мысли навеяла мне прогулка по Мэйдзи-мура.
Пройдя мимо мясной лавки Ои и церкви Святого Иоанна, я поднялся на открытую галерею дома, в котором жили Огай Мори и Сосэки Нацумэ[56]. На табличке значилось, что Нацумэ написал в этом доме своего «Кота»[57]. Мужчина из состава оказавшейся впереди меня небольшой группы туристов, сидя на галерее, громко звал: «Кис-кис-кис!» Будь здесь Митараи, он непременно присоединился бы к этому шутнику. Думаю, услышать в этом месте какие-нибудь другие шутки шансов мало.
Но мне в голову пришел не «Кот», а маленький кусочек из другой книги Сосэки – «Подушка из травы»: «Будешь жить только умом – прослывешь неуживчивым. Будешь вести свою лодку в потоке эмоций – унесет течением. Непросто жить в нашем мире…»
Образец человека, не боящегося прослыть неуживчивым из-за своего ума, – это Митараи. В мире не найдешь человека, который больше, чем он, подходил бы под такое определение.
Противоположный типаж – человек слабый, руководствующийся в жизни симпатиями и эмоциями, – это не иначе как я. Судя по тому, что и Митараи, и я – представители разных человеческих типов – все время сидим без денег, жизнь в нашем мире и в самом деле нелегкая штука.
Бундзиро Такэгоси тоже принадлежал к людям, живущим эмоциями. Я не мог отнестись к его запискам с безразличием. Окажись на его месте, я действовал бы так же. Ему было тоже очень непросто жить в этом мире.
Спускаясь по каменным ступенькам мимо дома Сосэки Нацумэ, я увидел перебежавшего мне дорогу белого кота и улыбнулся. Кто бы ни притащил его сюда – скорее всего, кто-то из сотрудников Мэйдзи-мура, – он точно обладал чувством юмора.
Кошкам здесь, похоже, раздолье, думал я. Машин нет. Место действительно замечательное.
Ступеньки привели меня на площадь, по которой неспешно катил старый, из тех времен, трамвай. Услышав звонкие девичьи голоса, я посмотрел в ту сторону и увидел группу школьниц, фотографировавшихся с немолодым мужчиной щеголеватого вида, в черных брюках с золотым кантом, и, судя по всему, с наклеенными бакенбардами, как у Джона Булля. Но боку у него поблескивала сабля.
Девчонки по очереди, по двое-трое, позировали с ним. Звучали радостные голоса и смех. Человек в черных брюках стоял на месте, стоически перенося выпавшее на его долю испытание.
Это, должно быть, и есть Хатиро Умэда, подумал я и решил, поскольку фотосессия явно затягивалась, пока проехаться по парку. Впрочем, мне хотелось не столько прокатиться на старом трамвае, сколько поскорее увидеть почтовое отделение.
В Мэйдзи-мура, спору нет, есть что посмотреть, достопримечательностей много, однако туристы здесь толпами не бродили. Не знают еще, что ли, люди это место? Работали в парке в основном пожилые (молодежи почти не было видно), которые относились к посетителям очень душевно. Может, потому, что посетителей было немного?
Я забрался в трамвай. Такие вагоны раньше ходили в Киото. Немолодой вагоновожатый прокомпостировал мой билет и со словами «На память!» приложил к нему специальную печать. Как человек, проживший в Токио достаточно много лет, я был поражен: насколько все это отличалось от столичных электричек, где в часы пик тебя все время толкают.
Еще более сильное впечатление произвел старик-кондуктор. Дождавшись, когда трамвай тронется с места, он взял на себя роль гида и говорил не умолкая: «Направо вы видите маяк, который перевезли из Синагава[58], налево – дом, где жил Рохан Кода…»[59] Голос у кондуктора оказался поставленный, как у профессионального чтеца или актера. Не жалея горла, он громко, на весь вагон, рассказывал о достопримечательностях парка. Голос говорил сам за себя – его обладатель уверен в себе.
К сожалению, в трамвай вместе со мной загрузилась группа женщин среднего возраста и довольно диковатых. Следя за объяснениями кондуктора, они метались по вагону от одного окна к другому, как стадо буйволов, от чего древний, заслуженный вагон громыхал, как спичечный коробок.
Старик-кондуктор удивил меня не только своим громогласным голосом. Когда трамвай, преодолев свой маршрут, остановился, кондуктор, до этого сидевший спокойно, вдруг выпрыгнул из вагона, словно заяц, спасавшийся от охотников. Я проводил его глазами через окно: что случилось?
С крыши трамвая, где был установлен пантограф, свешивалась веревка. Щуплый с виду старичок подскочил к веревке, подпрыгнул как лягушка и схватился за нее. Под тяжестью его тела пантограф опустился. Не выпуская веревку из рук, кондуктор обежал вагон, поворачивая пантограф в противоположную сторону, бросил веревку и снова заскочил в трамвай, который сразу отправился в обратный путь с черепашьей скоростью, явно не соответствующей прыти, с которой кондуктор проделал эту операцию.
Не думаю, что у трамвая в Мэйдзи-мура очень строгое расписание движения, как у токийского метро или электричек. Никто и слова не скажет, если он опоздает на несколько минут. Да и есть ли у этого трамвая расписание? Тогда откуда у кондуктора такое рвение? Он поразил меня до глубины души. Вот уж кто совсем не похож на старика.
Но одновременно я и волновался за него. Что сказали бы домашние, увидев, как он себя не жалеет? Раз человек так работает, значит, скорее всего, ему неведома невралгия и он хорошо спит по ночам. Но что, если у него на работе случится сердечный приступ? Может, все-таки не стоит так напрягаться?
И все же это замечательно. Лучше, наверное, умереть, сжимая в руке веревку пантографа, чем превратиться в немощного старика, обузу для детей и внуков. Думаю, любой мужчина предпочел бы такую смерть. Я вспомнил, как Сюсай Ёсида говорил, что завидует своему другу, работающему в Мэйдзи-мура. С ним трудно не согласиться.
Сойдя с трамвая, я прошел железнодорожные мастерские Симбаси, стекольную фабрику Министерства промышленности, которую перевезли из Синагавы, и оказался перед зданием почты. Вот оно! Почтовое отделение Удзи Ямада! Я еле сдержался, чтобы не пуститься бегом.
Поднявшись на несколько каменных ступенек, отделявших улицу от входа, я очутился внутри. Под ногами был пол из светлого, будто полированного или смазанного маслом дерева. Сердце громко забилось.
В помещении ни души, из высоких окон на пол лился свет послеполуденного солнца, в его лучах танцевали пылинки.
Я сразу увидел фигуру разносчика почты. Дальше стоял первый в Японии почтовый ящик, за ним выстроились в ряд другие ящики. В самом конце помещался ящик на красном столбике. Такие я уже помнил. Тут же стояли почтальоны в форменной одежде разного времени. А где же Азот?! Я жадно искал глазами ее фигуру.
Вот она! Я не сразу ее заметил из-за яркого солнечного света, заливавшего помещение. В темном углу стояла женская фигура в кимоно, прямые черные волосы свисали на лоб.
Неужели это Азот?!
С трепетом, словно ребенок, боящийся темноты, я приблизился.
Красное кимоно. Девушка просто стояла, опустив руки вдоль туловища. На волосах и плечах я заметил тонкий слой пыли. В этом было что-то жуткое, намек на события сорокалетней давности. Выглядывавшие из-под челки стеклянные глаза, глубокие как ямы, пусто смотрели на меня. Она совершенно не походила на девушку из моего сна.
Вспомнился фильм об обитателях морского дна, который я видел в детстве, и поразившие меня тогда глаза акулы, неожиданно вынырнувшие из мрака в луче фонаря.
Мне вдруг показалось, что, кроме меня, в этом огромном парке никого нет и я остался один на один с этой куклой (или кто она там!). У меня появилось предчувствие, что окружавшая меня со всех сторон тишина вот-вот трансформируется в такой же всеохватывающий страх.
Надо собрать все мужество, подумал я и облокотился об ограждение, чтобы рассмотреть фигуру поближе. Вытянул шею. Тело словно одеревенело – мне показалось, что стоящее передо мной
Я вытягивал шею все дальше, и все равно между мной и фигурой девушки оставалось еще метра полтора-два. Мне показалось, что я вижу вокруг ее глаз мелкие морщинки. Но глаза у нее стеклянные. Совершенно точно. Руки?.. Нет, это не человеческие руки. Отсюда как следует не разглядишь, но все равно они какие-то ненастоящие. Как у куклы. А вот лицо…
Что с лицом? Эти маленькие морщинки?!
Ничего не видно. Я обернулся на дверь. Никого. Но только я занес ногу, чтобы перелезть через ограждение, как услышал стук, от которого сердце чуть не ушло в пятки. Уборщица! В руках у нее были щетка и металлический совок-ящичек на длинной ручке. Это им она громыхала, так испугав меня.
Женщина начала уборку. Смела в кучку окурки, мелкие камешки, со стуком пододвинула к ней совок…
Мне ничего не оставалось, как выйти наружу. Конечно, зайду сюда еще, думал я, нетвердой походкой спускаясь с холма.
Слева показался киоск, где торговали всякой снедью. Неожиданно я почувствовал, что страшно проголодался. Столовых и кафе в Мэйдзи-мура нет. У главного входа я видел какой-то ресторанчик, но чтобы туда пойти, надо было выходить из парка. Пришлось довольствовать хлебом и молоком, купленными в киоске. Я устроился на скамейке, откуда был виден центральный вход отеля «Империал». Скамейка стояла у моста, который раньше находился в Токио и соединял берега реки Сумидагава.
Я сидел в самом дальнем конце Мэйдзи-мура. Здесь обычно осмотр заканчивался, и посетители поворачивали к выходу. Через пруд был перекинут двухарочный мост, напоминавший своей формой очки. По пруду плавали белые лебеди. Было тихо и спокойно, вокруг ни души. Вдруг над деревьями показалось облачко то ли дыма, то ли пара. Через минуту на мосту, переброшенном через глубокий овраг, показался паровой локомотив, тянувший за собой три вагона.
С точки зрения здравого смысла эта кукла не могла быть Азот. Ее выставили в почтовом отделении на глазах у большого количества людей, везли откуда-то, проверяли… Нужно все узнать: откуда привезли куклу, где и кто ее сделал, а потом уже отрицать возможности. Если выяснится, что ее никак не могли подменить во время транспортировки, тогда об этой кукле можно забыть.
Я встал со скамейки и снова направился к почтовому отделению. Если уборщица ушла, можно будет перелезть через ограждение и рассмотреть куклу поближе. Однако меня ждало разочарование. На этот раз в помещении почты оказалось несколько посетителей, и на подходе я увидел еще людей. Ничего не получится.
Я бросил взгляд на куклу, и мне показалось, что она пристально смотрит на меня через плечо одного из посетителей.
Выйдя из здания почты, я сразу, не глядя по сторонам, поспешил к 7-му полицейскому участку. На площади перед ним Хатиро Умэда подметал щеткой каменные плиты. Школьницы, которые с ним фотографировались, с криками «до свидания» двинулись к выходу. Умэда ответил им тем же и шутливо отдал честь. Чувствовалось, что он хорошо освоился в роли полицейского, которую играл весьма умело. (Хотя, если подумать, мне не доводилось видеть полицейских, отдававших честь простым смертным.)
Подойдя ближе, я отметил про себя, что у Умэды спокойное приветливое лицо, и он производит впечатление человека, с которым легко разговаривать. Поэтому я без опаски обратился к нему:
– Извините, вы Хатиро Умэда?
– Точно.
Судя по тому, что Умэда не удивился, услышав свое имя из уст незнакомца, он считал себя в Мэйдзи-мура личностью известной.
– Мне о вас рассказал Ёсида-сан. Моя фамилия Исиока. Я приехал из Токио.
При упоминании имени Ёсиды на лице Хатиро Умэды промелькнуло удивление. Сначала дочь Ясукавы, потом Сюсай Ёсида, теперь Умэда… В третий раз я начал пересказывать одну и ту же историю, напоминая себе продавца, рекламирующего свой товар.
Не выпуская щетки из рук, Умэда, поддакивая, слушал мой рассказа какое-то время и наконец предложил мне пройти в полицейскую будку. Усадив меня на стул, сам устроился на сером офисном кресле на колесиках и заговорил:
– Так вот вы о ком… Ясукава… Как его звали? Тот самый пьющий старичок… Ну как же, помню, конечно. Но он уже умер. Надо было ему сюда приехать, он бы здесь еще пожил… А что? Воздух чистый, простор, продукты замечательные. Ему бы тут понравилось, а если б еще выпивать разрешали, то вообще рай.
Как вам моя форма? С детства о такой мечтал. Мне страшно нравилась форма, а если еще саблю прицепить, то вообще слов нет. Ради этого я был готов на все, пусть даже только ради рекламы. Поэтому я по-настоящему загорелся, когда мне предложили здесь работать. Можно было вагоновожатым, кондуктором, но я упросил, чтобы меня назначили полицейским.
Слушая Умэду, я не мог избавиться от чувства разочарования. Он не производил впечатления умного человека. Его восторги по поводу полицейской формы… Вряд ли это игра; скорее всего, он говорил искренно. Добрый, жизнерадостный человек, но – да простят меня за такие слова – судя по его интеллектуальному уровню, трудно поверить, что он мог спланировать целую серию кровавых убийств и хладнокровно их совершить. И потом, он слишком молод, ему не дашь и шестидесяти. Или здешние условия его так омолодили?
Я спросил, слышал ли он такое имя – Хэйкити Умэдзава.
– Хэйкити Умэдзава… А-а! Это меня тот самый пьяница так окрестил. Спятил, похоже. Я сказал, что он меня с кем-то перепутал, а он не поверил. Может, я действительно похож, кто знает. Но ведь этот Умэдзава плохой человек, так ведь? Мало радости, когда тебя принимают за преступника. Вот если б я был похож на генерала Ноги или императора Мэйдзи[60], тогда другое дело. Было бы чему радоваться… Ха-ха-ха!
– Скажите, а где вы жили в тридцать шестом году? Я понимаю, уже сорок лет прошло…
– Это вы интересуетесь насчет ари… али… Как оно там?
– Алиби? Вы хотите сказать – алиби? Нет, что вы! Я просто так спросил.
– Сорок лет назад мне было двадцать лет. Еще до войны, значит… Ага! Я еще жил на Сикоку, в Такамацу[61]. Работал в винной лавке. В учениках ходил.
– Вы и родились в Такамацу?
– Точно так.
– А откуда же у вас осакский акцент?
– Потому что я долго жил в Осаке. Пришел с войны, надо было где-то работать, поехал в Осаку. Тогда многие туда ехали. Там тоже устроился в винную лавку, но она прогорела. Потом я много всяких работ перепробовал. Продавал в ларьке лапшу, работал в мастерской, где делали манекены…
– И там вы познакомились с Ёсида-сан?
– Нет-нет. Мы познакомились гораздо позже. Я тогда работал в Осаке охранником. Уже лет десять прошло… нет, наверное, почти двадцать… В нашем здании… ну которое я охранял… снимал помещение один скульптор. Он устроил там свою мастерскую. И еще делал манекены. Он и предложил мне съездить в Киото, где его приятель организовал что-то вроде клуба любителей кукол. Ну я и съездил. Организатором клуба как раз и оказался Сюсай-сан.
Потом я устроился охранником в Киото и стал помогать Сюсай-сан делать куклы. Он говорил, что это для него просто хобби, но он скромничает. В Японии он самый лучший мастер, тут и говорить нечего. Не только я так считаю, все известные мастера вам скажут то же самое. Он любую куклу может сделать. Особенно у него получается европейский тип лица. Куклы как живые. В Японии больше никто так не может. Гарантию даю.
Когда мы с ним познакомились, он только-только переехал из Токио, и я, как мог, помогал ему устроиться на новом месте. Мы с ним по-настоящему подружились, когда он выполнял заказ для всемирной выставки. Да уж, поработали мы тогда, ночами сидели, есть что вспомнить…
Сюсай Ёсида, несомненно, обладал определенной харизмой, иначе как объяснить, что и Тамио Ямукава, и Хатиро Умэда переехали за ним в Киото. Что касается Умэды, он показался мне человеком легким и, судя по всему, прожил такую же жизнь. Интересно, есть у него семья?
– Семья?.. Была когда-то… жена. Давным-давно. Погибла во время войны, попала под бомбежку. Муж повоевал и вернулся, а жену, оставшуюся дома, убили… И вот с тех пор живу один, наслаждаюсь свободой, привык. Была бы семья, разве б я сюда попал? Сидел бы сейчас на Сикоку, забавный такой старичок…
Может, так и вышло бы. А может, как-то по-другому. Я еще молод. Что я могу сказать по этому поводу?
– Ёсида-сан приезжал к вам вчера?
– Было дело. Он часто у меня бывает. Ему здесь нравится. Раз в месяц обязательно навещает. И я всегда ему рад. Места себе не нахожу, если его долго нет.
Чем же Сюсай Ёсида его так приворожил? Тем, что предсказывает судьбу? Художественным талантом? Где он овладел таким мастерством? А с Хатиро Умэдой они не так уж давно знакомы…
– О Сюсай-сан я вам много не скажу. Другие, что ходят в клуб, тоже мало что о нем знают. Слышал, что он из богатой семьи, что еще в молодости у него был свой дом и мастерская. Жил в Токио, а мне какая разница? Для членов клуба он настоящий авторитет. Большой человек. Когда его вижу, у меня душа спокойна. И не только у меня, у всех. Я его просил погадать – и все сходится. Все угадал! Нет, не угадал. Он знает. Он все знает…
«Все знает…» Меня будто молнией поразило. Как я раньше не обратил на это внимания?! Подозревал Хатиро Умэду, когда есть человек куда более подозрительный… Человек с потрясающей харизмой, недюжинного острого ума, превосходно владеющий мастерством изготовления кукол и обладающий даром предсказывать судьбу.
Сюсай Ёсида?!
Если он, то все сходится! Говорит, что ему шестьдесят, а выглядит на все восемьдесят. Но еще важнее его слова, мелькнувшие у меня в голове: «Хэйкити левша, а Умэда, наоборот, правша».
Но ведь даже в книге о семействе Умэдзава и «убийствах по Зодиаку», прочитанной мной от корки до корки, не сказано, что Хэйкити был левша. Откуда же Сюсай Ёсида мог это узнать?!
Как он убеждал меня, что человек, который должен быть мертв, не может быть жив! Когда мы говорили о Хэйкити, он описывал все так живо, будто делился собственным опытом. А его краткий экскурс о куклах в японской истории вполне укладывается в содержание записок Хэйкити…
Теперь Тамио Ясукава. С чего это он метнулся из Токио в Киото вслед за Ёсидой? Не было ли какой-то другой причины, кроме ёсидовской харизмы?
От охватившего меня возбуждения в желудке случился спазм. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.
Между тем Хатиро Умэда, не замечая смены моего настроения, продолжал осыпать похвалами Ёсиду. Теперь, когда стало ясно, что Умэда не преступник, оставалось только расспросить его о загадочной кукле. Поддакивая его славословию, я дождался, когда этот поток наконец иссякнет, и быстро спросил, что ему известно о куклах в почтовом отделении.
– Куклы, что на почте? Их делали Сюсай-сан и ребята из фирмы «Овари»… Ах, вы уже знаете… Что? Кукла, о которой никто ничего не знает? Я тоже не знаю. В первый раз слышу. Сюсай-сан тоже не в курсе, откуда она взялась? Ого! Хм-м… Если хотите разобраться, сходите в администрацию. Там, у главного входа. Найдите директора музея. Муроока его фамилия. Уж он-то должен знать.
Я горячо поблагодарил Хатиро Умэду и ушел. Действительность не совпала с моими ожиданиями – он оказался добрым, отзывчивым человеком. Может, это странно, но мне было жаль с ним расставаться, хотя наше знакомство было таким скоротечным. Скорее всего, мы больше не увидимся. И, похоже, Умэда ни капельки не жалел, что остаток его жизни пройдет в Мэйдзи-мура, где он так и будет изображать полицейского с золотым галуном на форменных брюках и саблей на боку.
В администрации меня проводили в кабинет директора. Получилось неудобно – он протянул мне свою визитку, а у меня карточки не было. Визитки нет, не журналист, куклы не делает… Зачем тогда явился?
Я рассказал директору то, что услышал о загадочной кукле на почте от Сюсай Ёсиды, и спросил, как она попала в Мэйдзи-мура.
Директор рассмеялся и сказал, что никакой загадки тут нет.
– Мы с одним человеком из «Мэйтэцу» осматривали экспозицию перед открытием, и тому показалось, что получилось скучновато. «Возьмем в нашем универмаге манекен и завтра привезем», – сказал он.
Я поинтересовался, как зовут сотрудника «Мэйтэцу» и где я смогу его увидеть. Оказалось, что он работает в Нагое, офис в районе центрального вокзала. Сегодня уже поздно туда ехать. Я покинул Мэйдзи-мура за несколько минут до закрытия.
Я ехал в направлении скоростного шоссе и думал. Фамилия человека из «Мэйтэцу» была Сугисита. Если переночевать в Нагое, нет гарантии, что мне удастся встретиться с ним на следующее утро. Но завтра уже 12-е, четверг – последний день. Ну как я могу не встретиться утром с Митараи? С 7 апреля, когда мы расстались в электричке, у нас никак не получалось толком поговорить, хотя мы каждую ночь спали рядом, в метре друг от друга. Необходимо обменяться информацией, которую мы насобирали в эти дни. Завтра очень важный день, и будет странно, если такой день (пусть даже не весь, а половину) я проторчу в Нагое.
Впереди показался въезд на шоссе. Не раздумывая больше, я направил машину туда. От встречи с Сугисита придется отказаться. Вряд ли он сможет рассказать что-то интересное. Не больше того, что я услышал от директора Мэйдзи-мура.
В последний день ставку надо делать на Сюсай Ёсиду. Именно ему главное внимание. Ёсида что-то скрывает. Подозрительная личность. В любом случае здесь что-то есть.
Дорога вошла в плавный поворот и влилась в скоростную двухрядку. Я ехал в первом ряду вместе с грузовиками, никого не обгоняя, погруженный в раздумье.
Размышлял я о том, что мне удалось выяснить. Сюсай Ёсида допустил оплошность – увлекшись разговором, неосмотрительно обмолвился о том, что могло быть известно только преступнику. Его оговорка свидетельствовала, что он и есть преступник, и что бы он после этого ни говорил, уже ничего не исправишь. Как он так оплошал?
Убийство было подстроено, чтобы Хэйкити мог исчезнуть. Если Сюсай Ёсида и есть Хэйкити, этим фокусом он поставил последнюю точку в деле семьи Умэдзава. Если Митараи, паче чаяния, не продвинется вперед по своей линии поиска, надо будет вместе обо всем подумать и решить, что делать дальше. Ведь Митараи – большой мастак устраивать разные инсценировки и запросто может придумать что-то стоящее.
А вдруг он откажется, предпочтет действовать в одиночку? Главное – выяснить, является ли Сюсай Ёсида преступником, а с куклой из почтового отделения Удзи Ямада и всем прочим можно разобраться потом.
Может статься, что моя поездка в Мэйдзи-мура не имела смысла. Приди мне в голову эта мысль вчера вечером, сегодня я мог бы еще раз встретиться с Сюсай Ёсидой и сэкономил бы один день.
С другой стороны, поездка имела свой резон. У меня был один-единственный ключ – Тамио Ясукава, и я связывал с ним большие надежды. Мне даже казалось, что он должен знать, кто преступник. Ясукава, как с большим трудом удалось выяснить, утверждал, что Азот находится в Мэйдзи-мура, а Хатиро Умэда и есть Хэйкити. Оказалось, что Умэду надо искать в Мэйдзи-мура. Любой на моем месте подумал бы, что Умэда – создатель Азот, что он прячет ее в Мэйдзи-мура и живет там рядом. Как я мог туда не поехать? Все равно в сердце остался бы осадок и не давал мне покоя.
Кроме того, именно после слов Хатиро Умэды я заподозрил, что под личиной Сюсай Ёсиды может скрываться Хэйкити. Основания для подозрений дал наш разговор с Умэдой, сообщившим, что о прошлом Ёсиды никто толком ничего не знает. Все подозрения в отношении него были бы сняты, если б появился человек, который знал его в 1936 году и мог засвидетельствовать, что Ёсида отсутствовал в доме Умэдзава в то время, когда произошло убийство Хэйкити. Судя по словам Хатиро Умэды, такого человека нет. Так что моя поездка в Мэйдзи-мура не была напрасной хотя бы потому, что мне удалось установить этот факт.
На шоссе я попал в затор. Солнце садилось; завершив дневные дела, все возвращались домой. Я решил переждать час пик в придорожном кафе и заодно перекусить.
Мысли не оставляли меня и за столиком кафе. Сюсай Ёсида допустил промашку, но это не значит, что поединок с ним будет легким. Он человек умный, с ним будет совсем не так, как с Хатиро Умэдой. Я должен представить такое доказательство, о котором не знает никто, кроме самого преступника.
Однако у Ёсиды был друг, Тамио Ясукава, который был знаком с Хэйкити. Как много Ясукава знал о Хэйкити, мне неизвестно, но Ёсида всегда может сказать, что слышал о нем от Ясукавы, и возразить будет нечего. Ясукава для Ёсиды очень хороший щит.
Покинув кафе, я двинулся дальше и был в Нисикёгоку в начале одиннадцатого. Митараи еще не возвращался. Эмото в одиночестве смотрел телевизор. Я вручил ему сувенир из Мэйдзи-мура, поблагодарил за машину. Сил подробно рассказывать о поездке не было, глаза слипались. Я отправился в спальню, быстро расстелил два футона и забрался под одеяло.
«Стоит раз проснуться в шесть утра – и что? Теперь всегда так будет?» – думал я, открывая глаза на следующее утро в тот же час, что накануне. И сразу вспомнил: «Сюсай Ёсида!» Спать мгновенно расхотелось. Я повернулся туда, где должен лежать Митараи. Если он уже проснулся, самое время рассказать друг другу о том, что удалось узнать за эти дни. В следующий миг я проснулся уже окончательно. Постель Митараи была пуста.
Надо же! Уже встал и ушел. Вот это человек… Нет, стоп! Футон, который я, уже засыпая, кое-как постелил вчера вечером, так и лежал криво, не тронутый. Где же Митараи, думал я, тупо разглядывая его постель. Понятно, что дома он не ночевал.
Где же он? Неужели вышел на след преступника и попал в беду? Может, его где-нибудь заперли? Прямо какое-то кино получается, честное слово… Не знаешь что и думать.
Все же, наверное, Митараи удалось что-то нарыть. Если он не пришел ночевать, значит, есть на то причина. А причина может быть только одна – Митараи узнал что-то важное. Сегодня 12-е, четверг, последний день. Он это понимает и должен использовать каждую минуту.
А может быть, его вообще нет в Киото. Уехал куда-нибудь еще… Наверняка так и есть. Иначе почему он не пришел ночевать? Я немного успокоился, но желание как можно скорее обменяться с Митараи новостями стало только сильнее. Так много хотелось ему рассказать…
Усилия, которые я потратил за эти дни, были не напрасны. А то, что удалось разведать Митараи, наверняка как-то связано с результатами моего расследования. И если он еще не пришел к окончательному заключению, информация, которой я готов с ним поделиться, вполне может стать ключом к решению стоящей перед нами задачи.
В любом случае Митараи должен позвонить. Надо ждать. Я попробовал снова прилечь, но сон не шел. Надо чем-то себя занять. С этой мыслью я снова поднялся.
Эмото еще спал; до подъема ему оставалось еще около часа. Стараясь его не разбудить, я вышел на улицу. Если Митараи позвонит, ничего страшного. Эмото же дома. А убежит на работу до моего возвращения – обязательно оставит мне записку.
Район Нисикёгоку, где прежде я никогда не бывал, теперь был мне знаком как свои пять пальцев. Дойдя до спортивного парка, я развернулся и двинулся обратно. Эмото уже пора было собираться на работу. Когда я открыл дверь, он как раз чистил зубы в ванной. Митараи не звонил.
В восемь часов Эмото перед уходом спросил меня:
– Что, пойдем вместе?
– Нет, я побуду здесь. Митараи может позвонить.
– Ну как знаешь. Я пошел.
Дверь за Эмото закрылась, я услышал, как он затопал по лестнице. «Ага! Уже на улицу вышел», – подумал я, и тут же громко и тревожно зазвонил телефон. Я схватил трубку.
– Кадзуми… – донеслось до меня. Я узнал Митараи с большим трудом. Его было едва слышно. Он не говорил, а издавал какой-то жалкий хрип. Я даже подумал, что Митараи, по своему обыкновению, решил отмочить глупую шутку.
– Что случилось?! Где ты?! С тобой всё в порядке? – Я не заметил, как перешел на крик.
– М-м… хреново мне…
И после паузы:
– Я сейчас сдохну… приезжай за мной скорее…
Я понял, что дело плохо.
– Ты где?! Что происходит?!
Второй вопрос был глупый. Сначала надо понять, где он находится. Голос Митараи все больше слабел. Я почти не слышал, что он шепчет. Из трубки доносился шум проезжавших автомобилей и голоса детей, направлявшихся в школу. Митараи звонил с улицы, наверное, из автомата.
– Что происходит?.. – прохрипел он. – Я сейчас не могу…
– Хорошо, хорошо! Я еду! Где тебя искать?
– Я у самого входа… Тропа философа…[62] только не со стороны Гинкакудзи…[63] у противоположного входа…
Я был в замешательстве: какая еще Тропа философа? Никогда о такой не слышал. Наверное, Митараи немного не в себе, вот и заговаривается.
– Это улица так называется? Что? Есть такая? Таксисты знают?
– Знают… И по дороге купи какую-нибудь булку и молока… приезжай…
– Булку? Молоко? Куплю, конечно, но зачем тебе?
– Есть… что с ними еще можно делать?..
Что за человек! Еле дышит – и все равно норовит подпустить яду. Такой вредный характер…
– Ты не ранен?
– Нет…
– Хорошо! Еду! Жди там!
Бросив трубку, я выскочил из квартиры и помчался на станцию Нисикёгоку. Что все-таки случилось с Митараи? Такое впечатление, что он при смерти. Временами этот человек становился несносным, но ведь он мой единственный друг! Конечно, он норовит меня уколоть, но это еще не говорит о том, что с ним все в порядке.
В Сидзё Каварамати я купил булочек, молока и поймал такси. «Вам туда, в конец улицы», – сказал водитель, высаживая меня. Схватив пакет с провизией, я пустился бегом под уклон. Ага! Вот камень! На нем иероглифы: «Тропа философа». Тут же был разбит маленький скверик. Вокруг ни души.
Тропа философа начиналась сразу за сквером и шла вдоль реки. Пройдя немного, я увидел скамейку, на которой лежал заросший щетиной бродяга. Возле него, махая хвостом, крутилась черная псина. Я чуть не прошел мимо; мне поначалу в голову не пришло, что этот бомж и есть мой друг.
Я заглянул ему в лицо и услышал: «А-а… это ты?..» Митараи попытался сесть, но силы, казалось, оставили его. Мне пришлось поддержать его за спину.
Когда наконец он принял сидячее положение, я был поражен происшедшей с ним переменой. Отросшая щетина, всклокоченные волосы, провалившиеся красные глаза, впалые щеки. Кожа приобрела серо-зеленый оттенок. Настоящий бродяга, оказавшийся на дне люмпен.
– Поесть принес?
Сейчас это интересовало Митараи в первую очередь. Я быстро протянул ему пакет.
– Я уже забыл, когда ел нормально. Зачем человеку есть, спать? Жалко на это время тратить. Сколько всего можно было бы сделать!
С этими словами Митараи открыл пакет и набросился на булочки.
Плохо дело, подумал я, глядя на него. Мой друг явно был на взводе и никак не мог успокоиться. Когда у него все ладилось, он излучал спокойствие и уверенность в себе. Сейчас я этого не ощущал. У меня появилось нехорошее предчувствие: все ли у него в порядке с головой? Я постарался прогнать эту мысль. Просто он так увлекся расследованием, что забыл о еде.
Глядя, как Митараи, словно недокормленный ребенок, жадно поглощает булочки, я испытывал одновременно разочарование и жалость.
– Когда ты ел в последний раз?
– Как-то не до того было… Вроде позавчера или позапозавчера… Забыл, короче.
Митараи был очень истощен. Нужно, чтобы кто-то был с ним рядом, чтобы напоминать ему вовремя, что надо поесть или поспать, иначе, боюсь, мой друг долго не протянет.
Но несмотря ни на что, мне очень хотелось рассказать Митараи все, что удалось узнать за эти дни, но сначала, решил я, он должен поведать, что с ним произошло. Подождав, пока Митараи доест (я несколько раз просил его жевать хорошенько и не глотать куски), я наконец поинтересовался, смог ли он продвинуться в расследовании. При этом я изо всех сил старался не вызвать у него раздражения.
– Выжимка из вчерашнего дня – вот что такое утро! – вдруг ни с того ни с сего провозгласил Митараи.
Я онемел от изумления.
– Мечешься по Токайдо, по ночам не спишь… но почему, когда все говорят: «Доброе утро!», вспоминаешь только то, что произошло вчера и ушло в прошлое?
Глаза Митараи бегали, он словно помешался.
– Бессонные ночи, если немного, это ничего… Даже полезно. Сопротивляемость организма понемногу снижается, и начинаешь видеть то, что должен видеть. Ага! На поле рапс цветет, поле до самого горизонта… А-а! Город… горбатые крыши как перевернутые обложками вверх книжки. Много книжек. Тормоза скрипят! Скрип отовсюду! Слышишь? Как тебе это?! С ума можно сойти, верно?
А вот и нет! Это космея. Поле космеи. Точно! Космеи. Я хулиганил – шел по полю и рубил цветы деревянным мечом. Без этого я превратился бы в безвредную тварь. У меня ни шипов, ни когтей, ни клыков, и меч куда-то запропастился…
Мох! Я весь порос мхом! Или плесенью. Классное зрелище. Может сфотографироваться? На память…
Крот! Крот… Точно! Надо раскопать это быстрее! Другого варианта нет. Помоги мне. Если быстренько не выкопать яму, мы его не поймаем.
«Всё! Спятил!» Я быстро схватил за плечи пытавшегося встать Митараи, повторяя: «Ты устал, устал! Успокойся!» Он действительно устал. Приговаривая «Я здесь, рядом», я медленно усадил его обратно на холодную каменную скамью.
Покончив с этим делом, я почувствовал, как мною снова овладевает отчаяние; в глазах потемнело. Дело не только в том, что Митараи несет абсолютную чепуху, но и в том, что происходило в реальности. А тут ошибки быть не может: мой друг не продвинулся в своем расследовании
Может, наши усилия с самого начала были обречены на неудачу, потому что все началось с митараевской депрессии? В любом случае соревнование с Такэгоси-младшим Митараи проиграл (конечно, соревноваться пришлось не на равных, но Киёси сам виноват – никто не заставлял его очертя голову лезть в это дело, ни с кем не посоветовавшись).
Эта война была безнадежной изначально. Противнику достаточно было просто ничего не делать, в то время как Митараи принял вызов и взялся за решение загадки, над которой сорок лет безуспешно ломала голову вся Япония. И даже найди мы на нее ответ, толку все равно не будет. Даже если мы установим, кто преступник, времени на его поиски уже не останется. Никто не знает, где он сейчас. Митараи проиграл.
Оставался еще луч надежды – информация, которую удалось собрать мне. Возможность, что Сюсай Ёсида и есть Хэйкити Умэдзава. Вероятность невелика, но я почему-то был уверен в этом шансе. В Ёсиде определенно что-то есть. Проблема в том, что у нас почти не осталось времени. Я должен действовать немедленно, даже если придется оставить Митараи в таком состоянии. Это последняя надежда. У нас есть всего несколько часов.
Стоит ли сейчас, когда Митараи в полном раздрае, рассказывать о моих результатах? Как бы хуже не сделать. Похоже, он всю ночь пролежал на этой скамье. Несет какую-то бредятину… Может, хотел таким образом наказать себя за собственную беспомощность? А если б ночью дождь пошел?
Я посмотрел на часы. Десятый час. Надо же что-то делать, мы не можем просто так здесь сидеть. Если Митараи нельзя оставить одного, надо позвонить Эмото, а самому ехать к Ёсиде. Других вариантов нет. В этот момент Митараи открыл рот и заговорил. Теперь уже членораздельно, понятно для простого смертного.
– Не следовало мне говорить гадости о Шерлоке Холмсе. Ты был прав. За это я и поплатился. Надо знать свое место. Я думал сразу расколоть эту загадку – и почти с ней справился. Во всяком случае, мне так показалось. Не хватало одной маленькой детали, чтобы картинка сложилась и я понял, кто преступник. Всего одной детали! Черт! Я бы распутал этот клубок! Недостает какой-то мелочи. Самой маленькой мелочи…
Митараи обхватил голову руками и продолжал:
– Эх! Ты был прав: во всем виновата моя гордость. У меня губы распухли. Правда! Еле шевелятся, говорить невозможно. Я сбился с шага, от меня никакого толку. Зато с тобой, похоже, всё в порядке. Давай рассказывай. Какие у тебя успехи?
В эти минуты Митараи являл собой воплощение скромности. Что же получается? Человеку время от времени надо испытывать крушение надежд и планов? Но он должен получить большую компенсацию за свой провал. Я не мог допустить, чтобы мой друг встал на колени перед спесивым копом. Митараи надо куда-нибудь спрятаться, а я буду готов в одиночку противостоять младшему Такэгоси.
И я стал рассказывать о том, что мне удалось сделать: о повторном визите к Сато-сан, дочери Ясукавы, рассказавшей мне о Сюсай Ёсиде, о поездке в Карасума для встречи с Ёсидой, о вчерашней поездке в Мэйдзи-мура, где я повстречался с Хатиро Умэдой, которого Тамио Ясукава принял за Хэйкити, и видел куклу, о которой мне рассказал Ёсида.
Пока я говорил, Митараи лежал на скамье лицом кверху и смотрел в небо отсутствующим взглядом, в котором не было ни малейшего интереса. Разве это нормально? Или дело в другом? Митараи сдался, решил все бросить? Было от чего прийти в отчаяние.
Митараи вроде успокоился. Я решил оставить его и отправиться к Ёсиде. Надежды, что этот ход сработает, не было, но что оставалось делать? Что-то да получится. Сегодня же последний день, разве мог я тратить его на пустые разговоры со спятившим человеком?
Неожиданно этот спятивший принял на скамье сидячее положение и проговорил сонным голосом:
– Скоро откроется Някуодзи…
– Някуодзи? Что это? Храм?
– Храм… нет, я не это имел в виду! Вон.
Я перевел взгляд туда, куда указывал палец Митараи, и увидел между деревьями верхушку башенки с часами, выстроенной в европейском стиле.
Тропа философа пролегала по насыпи вдоль русла неглубокой речушки. Насыпь была очень высокая, и все постройки в округе стояли на четыре-пять метров ниже тропы. К башенке с часами надо было спускаться по каменным ступенькам.
– Что там? Кафешка?
– Ага! Мне нужно выпить чего-нибудь теплого.
Я ничего не имел против. Мы поднялись со скамьи и стали спускаться по ступенькам.
Башенка стояла напротив дома, принадлежавшего известному артисту, который выделил под нее часть собственного сада. Одна из стен башенки была застеклена, и, присев внутри постройки, можно было смотреть на сад с каменным колодцем в испанском стиле и несколькими статуями. Лучи утреннего солнца освещали наш столик. Мы оказались единственными посетителями этого очень уютного заведения.
– Приятное местечко, – проговорил я, наслаждаясь спокойствием и заказанным кофе.
– Угу, – рассеянно буркнул Митараи, еще не вышедший из транса.
– Я думаю сейчас поехать к Сюсай Ёсиде. Тому самому. Я тебе о нем рассказывал. Ты как? Может, вместе?
– М-м… Может, и правда… – протянул Митараи после затяжного раздумья.
– Тогда поехали, времени-то нет! Сегодня мы должны определиться – либо черное, либо белое.
Я быстро допил кофе и решительно поднялся, схватив со стола счет. Солнце, проникавшее в помещение через большое стекло, вдруг в одну минуту застлали облака. Я даже ахнул от неожиданности. Только что небо было ясное… Видно, погода портится, подумал я.
Митараи не спеша вышел из кафе первым. Я достал кошелек, чтобы расплатиться, но мелких денег там не оказалось, одни десятитысячные[64]. Кафе только что открылось, и сдачи у официанта не было. Он удалился куда-то разменять деньги, и мне пришлось его ждать.
Я быстро сгреб сдачу – девять бумажек по тысяче и, складывая их по порядку по старой привычке, стал подниматься по каменной лестнице на Тропу философа. Одна из купюр оказалась склеена посредине скотчем. Склейка проходила через правую щеку Хиробуми Ито[65].
Митараи сидел на той же скамье. Неведомо откуда рядом с ним объявился тот же самый пес. Похоже, собаки его любили, считали своим, что ли… Надо ехать в Карасума, сказал я и, подталкивая вперед Митараи, зашагал по Тропе философа. Предстоял последний бой. Внутри у меня все горело.
Запихивая деньги в кошелек, я показал Митараи склеенную тысячу:
– Смотри, какую бумажку мне дали.
– Ого! Матовый скотч? Нет, – заметил Митараи. – Обычный. Тогда всё в порядке.
– Что – в порядке?
– С помощью матового скотча можно подделать десятку. С тысячной не получится, а десятку можно.
– А почему именно матовый?
– Потому что… Так просто не объяснишь. Были бы карандаш да бумага – другое дело. Ну это не совсем фальшивые деньги… Что-то вроде мошенничества… наверное…
Речь Митараи снова стала сбивчивой. Он глотал окончания слов. С ним иногда случалось такое. Симптом депрессии.
«Ну давай же, давай!» – подгонял я про себя Митараи, но, взглянув на него, почувствовал, как у меня по спине пробежал холодок. Никогда прежде я не видел у него такого лица. Налитые кровью глаза вдруг выпучились, излучая безумную энергию. Рот, напротив, был безвольно открыт.
На мгновение я совершенно растерялся, ничего не понимая. Меня охватило отчаяние. Митараи крепко, до дрожи в пальцах, сжал кулаки, протянул руки вперед и завыл во все горло:
– У-у-у!!!
Проходившая мимо пара застыла на месте и обернулась на нас. Собака тоже вопросительно взглянула на Митараи.
Я слышал от моего друга жалобы и ропот бессчетное число раз, но до этого момента он никогда не давал мне повода сомневаться в его высочайших умственных способностях. Я уважал его за скрупулезность и точность. И эти же качества привели его к катастрофе. С отчаянием и грустью я наблюдал за тем, как мой лучший друг погружается в пучину безумия, как умирает его мозг.
– Что с тобой, Митараи?! Приди в себя! – заорал я, хотя этот вопрос не имел никакого смысла. Но разве я мог оставаться безучастным в такой ситуации? Дальнейшие мои действия были банальны – я схватил Митараи за плечи и стал трясти. А что еще можно было сделать?
Но всмотревшись в его лицо, я ощутил странное волнение и замер. Исхудавший, заросший щетиной Митараи, громогласно выкрикивавший что-то, напомнил мне отощавшего, изголодавшегося до полусмерти, но гордого льва, оглашавшего окрестности грозным рычанием.
Вдруг лев умолк и бросился бежать со всех ног. В сильнейшем припадке сумасшествия Митараи будто заявлял во весь голос, что не нуждается ни в чьей помощи. Я припустил за ним со всех ног, а в голове крутилось: «Ага! Наверное, кто-то свалился в речку. Может, ребенок… Вот он и кинулся спасать. Точно!» Хотя нет! Это мне хотелось, чтобы так было. И что странно: я же своими глазами видел, что в реку никто не падал.
Не пробежав и тридцати метров, Митараи резко остановился и бросился в обратную сторону, чуть не налетев на меня. Наблюдавшая эту сцену парочка сорвалась с места и пустилась наутек. Митараи понадобилось всего несколько секунд, чтобы догнать убегавших. Тут он остановился и, обхватив голову руками, уселся на корточки. Черный пес, наблюдавший за метаниями Митараи с дистанции, благоразумно посчитал за лучшее ретироваться в безопасное место.
Что же все-таки с ним произошло, гадал я, нетвердой походкой направляясь к Митараи. Перепуганная парочка с осуждением смотрела на нас. Мой друг устроился на корточках на том самом месте, где несколько минут назад выл, как собака. Что мне оставалось делать? Только ждать, что будет дальше.
Я подошел, Митараи поднял голову, и я увидел на его лице привычное озорное выражение.
– А-а, Кадзуми… Ты где был?
У меня точно камень с души свалился. Как мне полегчало – словами не передать.
«Я понял, что ты быстро бегаешь», – хотел сказать я, но он меня опередил:
– Какой же я идиот!
«Кто бы спорил», – подумал я.
– Болван! Тупица! Искал очки, а они-то на носу! Как можно быть таким кретином! Вот что надо было делать с самого начала! Заблудился в трех соснах. Хорошо еще, что никто не пострадал из-за моей дурости… Слава богу!
– Чего хорошего-то? Хорошо то, что я оказался рядом. А то эта парочка вызвала бы тебе «Скорую».
– Булавка! Одна маленькая булавочка, Кадзуми! Я отыскал ее. Отыскал наконец! Как я и думал! Достаточно выдернуть булавку, и бац! – все встало на свои места…
Все-таки я крутой парень, что ни говори. Но как можно было быть таким болваном? Если б я с самого начала делал что надо, все было бы понятно сразу после твоих объяснений. Это же проще простого! А я что делал? Чтобы добраться до поля с дайконом, принялся, как крот, рыть землю с противоположной стороны шарика.
Ну что скажешь, Кадзуми? Ты должен смеяться надо мной. Смейтесь все, ты тоже смейся. Разрешаю. Глупец! Шут гороховый! Как можно столько биться над этой простейшей задачей?! Она любому ребенку по силам. А теперь надо спешить! Который час?
– Что?
– Что значит «что»? Сколько сейчас времени? У тебя ведь часы на левой руке или как?
– Одиннадцать…
– Одиннадцать! Бог мой! Времени совсем не остается. Когда последний экспресс в Токио?
– В восемь двадцать девять, кажется… А что?
– Отлично! Вот на нем и поедем. А пока поезжай-ка ты в Нисикёгоку к Эмото и жди моего звонка. Времени совсем нет. Пока!
– Эй! Погоди! Ты куда?
Быстро удалявшийся Митараи крикнул на ходу:
– Разве не понятно? На встречу с преступником!
Я смотрел ему вслед, разинув рот.
– Эй! Ты свихнулся? Ты же не знаешь, где преступник.
– Ничего, разберусь. Не беспокойся. К вечеру я его найду.
– К вечеру?! Ты вообще понимаешь, кого ищешь? Это же не зонтик какой-нибудь. А как же Сюсай Ёсида? Нам же надо его увидеть!
– Ёсида? Какой еще Ёсида? А-а! Это про которого ты рассказывал? Нет, он нам не нужен.
– Как же так?
– Зачем? Он же не преступник.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я знаю, кто преступник.
– Постой! Как же…
Договорить я не успел – Митараи уже скрылся за углом.
Я чувствовал страшную усталость, хотя прошло всего часа два-три, как я нашел Митараи. За что судьба послала мне полусумасшедшего друга? Если это действительно судьба, значит, в прошлой жизни я сделал что-то очень плохое.
Теперь, оставшись один, я должен был принять важное решение. Что делать с Ёсидой? Митараи сказал, что ехать к нему незачем. Но насколько можно верить словам такого человека?
Простейшая задача, сказал он? Ничего себе простейшая! По силам любому ребенку? Любому ребенку ясно, что он сумасшедший.
Что же такое обнаружил Митараи? Если он в самом деле что-то обнаружил. Ведь что ни говори, а с ним случился настоящий припадок. Бегал, выл, кричал… Нормальный человек так себя не ведет.
Даже если ему удалось что-то разузнать, отыскать преступника до вечера совершенно невозможно. Люди сорок лет бились над этой загадкой, но так и не сумели ее разгадать. И вдруг за какие-то несколько часов преступник находится. Как зонтик, позабытый в телефонной будке… Если это произойдет, я готов на руках пройтись по всему Киото. Говорить такое может только тот, кто не в своем уме. Это можно утверждать с полной уверенностью. Не будете же вы отрицать, что у человека, сомневающегося в том, что почтовые ящики в Японии выкрашены в красный цвет, не все дома. Это вам каждый подтвердит.
Начнем с того, что Митараи знает об этом деле столько же, сколько и я. Не больше. Впрочем, нет! Гораздо меньше. Ведь ему ничего не известно ни о Сюсай Ёсиде, ни о Хатиро Умэде. И несмотря на это, он заявляет, что знает, кто преступник…
Митараи сказал, чтобы я сидел у Эмото и ждал его звонка. Послушаю его – получится, что я поверил в его бред и готов сидеть и ждать, пока он найдет убийцу.
Поверить в это решительно невозможно. Но вдруг Митараи понадобится моя помощь? Вот ради этого надо, наверное, вернуться в квартиру Эмото.
Итак, сегодня последний день. Что делать, если Митараи в конце концов все-таки проколется? Разве я смогу справиться с этим делом, что-то изменить?
Митараи убежал, ничего толком не объяснив. Оно и понятно – времени не осталось совсем. И потом – его осенила какая-то мысль. Получается, мне надо тихо сидеть и дожидаться, когда он позвонит? Смотреть на небо и ни о чем не думать? А небо между тем заволокло плотными облаками. И в голове у меня тоже сплошной туман.
Существует ли хотя бы небольшая вероятность того, что Митараи удалось раскрыть дело, над которым мы бьемся? Когда с ним случился припадок и он заорал как резаный? Есть! Когда я показал ему склеенную тысячу. Может, здесь кроется подсказка?
Я быстро достал кошелек и посмотрел на купюру. С виду ничего особенного. Обыкновенный прозрачный скотч. Что из этого можно извлечь? Я перевернул купюру. Такой же скотч. Митараи на оборотную сторону даже не взглянул.
Что же он увидел на лицевой? Я внимательно рассмотрел ее, но ничего не обнаружил. С цветом всё в порядке… Хиробуми Ито что-то подсказал? Вряд ли. А может, дело в цифре? Тысяча… Нет, ничего в голову не приходит.
Попробуем еще раз. Купюра, то есть деньги. Какая-то связь с деньгами? Убийства связаны с деньгами? Но это и так ясно. Ничего нового.
Ага! Как он сказал?.. Фальшивые деньги! Фальшивка, подделка… Подделка денег? Под видом «убийств по Зодиаку» скрывается преступление, связанное с изготовлением фальшивых денег? Ведь Хэйкити Умэдзава был художником. Или…
Но как связать эту версию со всем, что нам известно о деле семьи Умэдзава? До сих пор не было никаких признаков или намеков, что оно как-то связано с фальшивомонетничеством.
Хотя я не думаю, что между шумным спектаклем, который устроил Митараи, и словами «фальшивые деньги» совсем нет никакой связи. Это определенно намек на что-то. Но на что именно?
Еще Митараи сказал, что при подделке денег используют матовый скотч. Причем не для тысяч, а для десятитысячных. Почему? У десяток бумага, что ли, лучше?
Ну да! Как я сразу не догадался?! Какой смысл подделывать тысячи? Большой прибыли не получишь. То ли дело десятка. Навар в десять раз больше. Были бы стотысячные купюры, наверняка занялись бы ими. Это понятно.
Но какое отношение к этому делу может иметь скотч? И почему он должен быть матовым? Ведь фальшивые деньги печатают и скотч тут не нужен… Нет, определенно Митараи говорит загадками.
В конце концов я решил ехать к Эмото и дожидаться новостей там. Митараи обещал позвонить к вечеру. Если выяснится, что он провалился, мне останется лишь вскочить и мчаться к Ёсиде. Грань между безумием и гениальностью очень тонкая. И мне не хочется, чтобы она была размыта.
Я решил пока выбросить все из головы, потому что как только я начинал думать о деле Умэдзава, сразу появлялось желание немедленно мчаться к Ёсиде.
Пододвинув поближе телефон, я попробовал прилечь на пол, но никак не мог найти себе места. Хотя следовало радоваться, что мой друг в конце концов пришел в себя и снова полон сил и энергии.
Всю дорогу до квартиры Эмото я ломал голову над тем, как убить время до вечера, до звонка Митараи. Для обеда было еще рано, но я все-таки решил пообедать и старался растянуть трапезу как можно дольше. Однако долго ждать не пришлось. Не успел я как следует устроиться рядом с телефоном – и двадцати минут не прошло, – как раздался звонок. Вряд ли это Митараи, слишком рано, подумал я, но трубку снял:
– Алло! Эмото слушает.
– Кадзуми! Ты? – послышался насмешливый голос Митараи.
– Ты чего так рано? Забыл что-нибудь?
– Я сейчас в Арасияме.
– А-а! Неплохое местечко… Мне там понравилось. Уж больно хороша там твоя «любимая» сакура. Ну как голова? Работает?
– Как никогда! Слушай, ты знаешь мост Тогэцукё? В Арасияме? Как перейдешь его, тут же стоит телефонная будка. Храмик такой, маленький. Помнишь?
– Да, знаю.
– Я как раз из нее звоню. Напротив, через улицу, чайный домик. «Котогики» называется. Здесь такие сакурамоти[66] подают… М-м! Никакой сладкой начинки. Объедение! Давай приезжай сюда. Хочу, чтобы ты кое с кем повидался.
– О'кей. С кем же?
– Приезжай – увидишь.
В такие минуты у Митараи все равно ничего не выпытаешь. Бесполезно.
– Ты очень хотел бы встретиться с этим человеком. Думаю, ты меня не простишь, если я тебя не позову. Только торопись. Человек это известный, занятой. Может уйти, если не поспешишь.
– Уж не кинозвезда ли?
– Хм-м… Пожалуй, так и есть. Человек с большой буквы. И еще. Тут у нас тучи собираются, ветер поднялся… Того и гляди дождь пойдет. Привези зонтик, будь другом. У Эмото в прихожей должна быть пара клеенчатых зонтов. Белые такие, дешевые. Я их купил в прошлый приезд. Захвати, ладно? И быстро сюда, а то поздно будет!
Я вскочил и бросился в прихожую, где за ящиком для обуви обнаружил два зонтика – один действительно оказался белым, другой почему-то был черный, – и пустился бегом на станцию. Сегодня сплошная беготня, подумал я. Зато для здоровья полезно. Но почему Митараи, зная, что у нас каждая минута на счету, вдруг решил организовать мне встречу с кинозвездой, или кто он там еще? Или она… Конечно, если это известная актриса, я ничего против не имею, но какое это имеет отношение к делу?
Я сошел на станции Арасияма. Солнце еще стояло высоко, но небо из-за набежавших облаков потемнело, приобрело кремово-серый оттенок. Чувствовалось приближение сумерек, ветви деревьев шумели под сильными порывами ветра.
Когда я пробегал по мосту Тогэцукё, небо осветила вспышка. Я поднял голову: молния? Похоже, приближалась весенняя гроза.
В «Котогики» посетителей было мало, и я сразу увидел Митараи. Он сидел у окна за столиком, покрытым красной скатертью. Увидев меня, махнул рукой. Рядом с ним, спиной ко мне, сидела женщина в кимоно.
Держа в руках зонты, я подошел и сел возле Митараи. Через окно открывался вид на реку и мост. «Что бы вы хотели?» – услышал я позади голос официантки. «Конечно, сакурамоти», – ответил за меня Митараи и протянул ей несколько стоиеновых монет. Похоже, здесь брали деньги вперед.
Мы с женщиной оказались напротив друг друга, и я смог как следует рассмотреть ее, хотя она сидела, опустив глаза. У нее были изящные, благородные черты лица. В молодости ее наверняка можно было назвать красавицей. На вид лет сорок пять – пятьдесят. Пусть даже пятьдесят, все равно во время, когда произошли «убийства по Зодиаку», ей было от силы лет десять. Не очень понятно, какую пользу она могла принести для нашего расследования. Что собирался у нее узнать Митараи?
Я заметил, что чашка чая и сакурамоти на столике перед женщиной оставались нетронутыми. Интересно, почему она не поднимает глаз, подумал я.
Я не мог понять, видел ее раньше или нет. Если она киноактриса, я должен был видеть ее по телевизору или в кино, но вспомнить не мог.
Присев за столик, я надеялся, что Митараи представит нас друг другу, но он этого сразу не сделал, и за столом повисло неловкое молчание. Я попробовал жестами дать понять Митараи, что надо как-то разрядить ситуацию, но тот лишь сказал: «Вот сейчас тебе принесут сакурамоти», – и снова умолк.
Неловкость развеяла официантка, которая почти сразу поставила передо мной поднос с маленькой тарелочкой и чашкой чая. Митараи тут же нарушил висевшую над столиком тишину:
– Это мой друг, Кадзуми Исиока. Мы вместе работаем.
Женщина мельком взглянула на меня, по ее лицу скользнула улыбка. Я долго не мог забыть эту странную улыбку. Впервые я видел, чтобы пятидесятилетняя женщина так улыбалась. Назвать эту улыбку застенчивой язык не поворачивался, слишком банально звучит. Так улыбаются девушки, которым еще не довелось столкнуться с ложью. В улыбке было не взрослое очарование, а нечто совсем другое.
Митараи медленно повернулся ко мне и произнес странные слова, прозвучавшие для меня как во сне:
– Разреши представить тебе уважаемую госпожу Таэко Судо. Преступницу в деле об «убийствах по Зодиаку».
На мгновение мне показалось, что я теряю сознание. Придя в себя, я понял, что мы сидим и молчим. Молчали долго-долго. Может быть, те самые сорок лет.
Вдруг эту похожую на вечность паузу прорезала яркая вспышка молнии, рассеявшая царивший в чайном домике полумрак. На миг стало светло, как в самый ясный день. И тут же тишину взорвал удар грома. Официантка охнула от неожиданности.
Потом, словно знак с небес, за окном хлынул ливень, мост и река исчезли за завесой струй и брызг. Капли дождя барабанили по крыше с такой силой, что разговаривать стало невозможно. Мы молчали.
Дождь принялся косо хлестать по окнам, в которые я видел мир, где, как в размытой картине тушью, силуэты людей спешили укрыться от обрушившихся на них потоков воды. Несколько человек, с шумом раздвинув двери, вбежали в чайный домик. До меня, словно из другого, далекого мира доносились их громкие голоса.
Из меня будто ушли силы, я чувствовал себя выжатым как лимон. Перед глазами, скручиваясь и рассыпаясь в прах, проплыл горящий лист бумаги.
Наверное, Митараи решил в очередной раз подшутить надо мной. Я уже привык к его бесцеремонным шуткам. Сердито покосившись в его сторону, я заметил, что сидевшая против меня женщина, судя по выражению ее лица, вовсе не склонна шутить.
«Что же это такое?» – подумал я, не в силах больше сдерживать охватившее меня возбуждение.
Таэко Судо? Никогда не слышал этого имени. Совершенно не известный нам человек.
Сейчас ей самое большее пятьдесят; значит, в 36-м было лет десять. Предположим, даже пятьдесят пять… Все равно, что может сделать такой ребенок? Как она могла в одиночку убить Хэйкити, Кадзуэ, а потом еще шесть девушек?
Что же, и письмо с угрозами в адрес Бундзиро Такэгоси – тоже ее рук дело? И девушек тоже она расчленила? И Азот из них слепила? Ни Ёсио, ни Ясукава, ни Аяко, ни Хэйкити, а все она? Одна-единственная?
Какие у нее могли быть мотивы? В каких отношениях она была с семейством Умэдзава? В материалах по этому делу Таэко Судо не упоминается. Где она скрывалась? И как все, не только мы с Митараи, умудрились упустить ее из виду?
Как ребенок смог заманить куда-то шесть взрослых женщин и отравить? И где она раздобыла яд?
Но есть вещи еще менее понятные. Если эта женщина и в самом деле сорок лет скрывала от всей Японии свои преступления, как Митараи отыскал ее за несколько часов? Что он мог успеть за это время? Добраться сюда, после того как мы расстались на Тропе философа, и пообедать?
Утром, когда я оказался на Тропе философа, тайна семьи Умэдзава оставалась тайной. Все было так же неясно, как в 36-м. И тут вдруг Митараи озарило. Что? Как? Почему?
Дождь продолжал лить как из ведра, небо то и дело рассекали молнии, воздух в помещении пропитался влагой. Мы трое сидели молча, словно каменные истуканы. Постепенно ливень стал стихать, струи уже не стучали по стеклу с прежним ожесточением.
Будто дождавшись этого момента, женщина вдруг заговорила:
– Я знала, что когда-нибудь это случится и кто-то меня найдет.
Против моих ожиданий, голос у нее оказался хриплый, надтреснутый и совершенно не вязался с ее внешностью. Судя по голосу, она могла быть старше, чем я подумал сначала.
– Странно, что это тянулось так долго. Сорок лет никто не мог разгадать загадку. Но у меня было предчувствие, что с ней справится кто-то из молодых, таких, как вы.
– Позвольте всего один вопрос, – как бы между прочим проговорил Митараи. – Почему все это время вы прожили там, где вас в любой момент могли разоблачить? Ведь можно было куда-нибудь уехать. С вашим умом было бы совсем нетрудно выучить иностранный язык. Жили бы спокойно за границей…
Желтовато-пепельный фон за окном не рассеивался, дождь моросил не переставая, время от времени в потемневшем небе сверкали молнии.
– Как сказать… Это трудно объяснить. Наверное, я решила ждать. Я была одинока, ведь мне так и не повстречался человек, о котором можно было сказать: «Это он! Тот самый!» Я верила: тот, кто придет ко мне, будет из той же породы, что и я… О, не подумайте! Я не в том смысле, что вы такой же злодей!
– Я понимаю вас, – Митараи кивнул с серьезным видом.
– Я так рада, что мы встретились…
– А уж как я рад – словами не передать.
– У вас выдающиеся способности. Вас ждет большое будущее.
– Благодарю. Хотел бы я знать, выпадет ли мне когда-нибудь дело более важное и интересное, чем ваше.
– Ну что вы! Не говорите так. Вряд ли я заслуживаю таких слов. Вы молоды, у вас еще все впереди. Не стоит слишком гордиться, что вы сумели разгадать мою пустяковую загадку.
– Об этом не беспокойтесь. Хотя я с вашей загадкой набил порядочно шишек. Особенно вначале, – отвечал Митараи. – Надо прощаться, пока у меня не закружилась голова от моего скромного успеха. Мне действительно очень жаль, но сегодня вечером мы возвращаемся в Токио, и завтра я сообщу о вас полиции. Так получилось, я обещал. Инспектору по фамилии Такэгоси, сыну Бундзиро Такэгоси, хорошо вам известному. Этот человек – полный дурак, обезьяна в пиджаке, но я ничего не могу сделать. Таковы обстоятельства. Будь они вам известны, вы бы меня поняли.
Если б не это, расставшись с вами, я бы вернулся в Токио к работе, которую забросил неделю назад. Но я хорошо знаю, что не получил бы от нее такого удовлетворения, как от встречи с вами.
С обезьяной я встречаюсь завтра. И, скорее всего, Такэгоси с компанией своих приятелей нагрянет сюда уже завтра вечером. У вас еще есть время уехать куда-нибудь. Никто вам не помешает.
– Вы не должны помогать преступнику скрыться, даже если срок давности преступления уже истек.
Митараи посмотрел в сторону и рассмеялся:
– Мне много чего довелось испытать, но за решеткой, к несчастью, я еще не бывал. Мне изредка приходится встречаться с людьми, совершившими преступления, но я не могу ничего рассказать им о месте, где они когда-нибудь окажутся.
– Вы молоды и потому бесстрашны. Я тоже была такой.
– А дождь все не кончается… Возьмите зонтик, а то промокнете. – Митараи протянул ей белый виниловый зонт.
– Но я не смогу вам его вернуть.
– Не беспокойтесь по пустякам.
Мы все втроем встали из-за стола. Таэко Судо открыла сумочку и сунула в нее левую руку. Между тем я сгорал от любопытства – у меня было к ней столько вопросов! Но я так и не осмелился открыть рот, боясь нарушить атмосферу, окружавшую Митараи и эту женщину. Я чувствовал себя студентом, попавшим на лекцию по предмету, в котором ему еще не знакомы даже азы.
– Я не знаю, как вас отблагодарить. Вот, возьмите это.
С этими словами Таэко Судо протянула Митараи шелковое саше, украшенное сложным узором из красных и белых нитей. Замечательная вещица!
Митараи поблагодарил ее – сухо, что никак не вязалось с атмосферой расставания, – и, небрежно взяв подарок левой рукой, мельком взглянул на него.
Выйдя из чайного домика, мы с Митараи раскрыли черный зонт и зашагали к мосту. Женщина под белым зонтиком пошла в другую сторону. При расставании она поклонилась сначала Митараи, а потом мне. Я тоже поспешно отвесил ей неловкий поклон.
С трудом помещаясь под маленьким зонтиком, мы дошли до моста, и я обернулся. Как-то само получилось. Одновременно обернулась и Таэко Судо. Взглянула на меня и еще раз поклонилась. Мы поклонились в ответ.
Я смотрел вслед удалявшейся маленькой фигурке и не мог поверить, что эта женщина и есть та самая возмутительница спокойствия, перебаламутившая в свое время всю Японию. Она шла медленно, и никто из проходивших мимо не обращал на нее внимания.
Гроза кончилась, а вместе с ней ушел драматический момент, который мы только что пережили. По дороге на станцию я спросил Митараи:
– Ты мне расскажешь, как все вышло?
– Расскажу, конечно, если тебе интересно.
– А ты думаешь, нет?
– Ну что ты! Просто вдруг ты не захочешь признать, что твоим мозгам до моих далеко.
Я промолчал.
Когда мы вернулись в Нисикёгоку, Митараи позвонил в Токио. Из того, что я услышал, стало ясно, что он говорил с Иида-сан.
– Да… дело раскрыто. Да… конечно, известно. Преступник жив. Я сегодня встречался… Кто? Приходите завтра после обеда ко мне в офис. Как зовут вашего брата?.. Фумихико? Никогда бы не сказал… Очень милое имя. Скажите ему, чтобы он тоже пришел. И пусть захватит записки отца. Передайте, что я настаиваю. Без них ничего рассказывать не буду. Да, завтра я целый день в офисе. Можно в любое время, только позвоните заранее… До свидания…
Митараи положил трубку и стал набирать другой номер. Видимо, решил позвонить Эмото.
Я взял на кухне швабру и принялся убирать комнату. Все-таки мы жили у Эмото целую неделю. Митараи, закончив разговор, так и остался сидеть посреди комнаты, погруженный в глубокую задумчивость, и даже не пошевелился, когда я возил около него шваброй.
Дождь продолжал моросить, и теперь можно было, не боясь, открыть окно.
На вокзале мы поднялись на платформу, держа в руках наш немудреный багаж. Эмото уже ждал нас с двумя коробочками с бэнто.
Дождь наконец прекратился.
– Это вам. В дороге пожуете. Приезжайте еще, – сказал Эмото.
– Спасибо. Ты нам так помог. Даже неудобно как-то, – проговорил я. – Теперь ждем тебя в Токио. Еще раз спасибо за все. Мне здесь очень понравилось.
– За что благодарить-то? Я же ничего не делал. Ко мне часто друзья приезжают, живут у меня… Квартира всегда в вашем распоряжении. Рад, что разобрались с этим делом.
– Я тоже, хотя пока ничего не знаю. Этот небритый гений не изволил пока доложить. – Я указал на Митараи.
– Ага! Значит, это секрет?
– Точно, – подтвердил мой друг.
– Гений не меняется, – вздохнул я. – Разбрасывает по комнатам вещи, а потом найти не может. Забывает. Когда у него проводят генеральную уборку, какого только барахла из разных углов не вытряхивают…
– Ну это обычное дело… Но все же лучше, чтобы он поскорее все рассказал, пока не забыл.
– Да уж, лучше поторопиться.
– Интересно, почему среди предсказателей попадается так много чудаков?
– Да потому, что этим делом в основном старичье занимается.
– Ты хочешь сказать, что, хоть он еще молодой…
– Ну что поделаешь? Жаль, конечно…
– Эй, молодцы! – прервал наш разговор Митараи. – Хватит болтать. Прощаемся. Сейчас поезд разлучит нас и умчит меня и Кадзуми за пятьсот лет отсюда. Мы облачимся в римские доспехи и снова усядемся на белых ослов!
– Ну вот! Он всегда так, – сказал я, обращаясь к Эмото.
– Тяжко тебе с ним, верно?
– Если он мне обо всем расскажет, я напишу тебе письмо. Длинное, со всеми подробностями.
– Буду ждать. Приезжай снова, не откладывай. Летом, когда фестиваль поминовения предков, у нас огни зажигают. Очень красиво.
Дело было сделано. Митараи, мечтавший поскорее добраться до своей кровати, настоял, чтобы мы не дожидались последнего поезда в Токио и уехали пораньше.
Состав тронулся с места, оставляя позади стоявшего на платформе и махавшего рукой Эмото, и, набрав скорость, рассекал поля, погружавшиеся в закатные сумерки. Я повернулся к Митараи:
– Может, хоть как-то намекнешь? Это ведь делу не повредит.
– Намекнуть?.. Вот тебе намек – скотч.
– Ты это серьезно?
– Серьезнее быть не может. Скотч – это даже не намек, а ключ ко всему.
Я растерялся:
– Выходит, Тамио Ясукава, его дочь, Сюсай Ёсида и Хатиро Умэда совершенно ни при чем?
– Ну я бы так не сказал. Просто они нам не нужны.
– Ты имеешь в виду, что у нас есть все необходимые данные, чтобы раскрыть это дело?
– Именно так. Больше ничего не требуется.
– Но подожди… эта Таэко Судо… Мы же не знаем ее адрес. Так ведь?
– Знаем.
– Откуда? Из данных, которые у нас есть?
– Да, из данных, которые есть.
– Но ты же, наверное, еще что-то узнал? Что-то, о чем мне неизвестно. Пока я ездил в Осаку и Нагою.
– Ничего я не узнал. Полеживал на берегу Камогавы, и всё. У нас вся информация была на руках еще до того, как наш поезд прибыл на вокзал Киото. То есть мы могли поехать к Таэко Судо прямо с вокзала. А мы вместо этого стали тупить.
– Но кто такая эта Таэко Судо? Ее действительно так зовут?
– Скажешь тоже!
– Ну я о ней знаю? Знаю или нет?! Кто же она? Как ее звали тогда? Сорок лет назад… Скажи! Что ты тянешь? А как же Азот? Она ее сделала?
– Азот?.. – с раздражением проговорил Митараи. – Она существует. Живет, действует. Она все это и сотворила.
Я подскочил на месте.
– Что?! Но как?!
– С помощью колдовства, понятное дело.
Мое возбуждение мгновенно испарилось.
– Так, да? Шутишь? Верно… такого не может быть… Но сегодня… Кто эта женщина? Кто она?!
Митараи, прищурившись, ухмыльнулся.
– Ты можешь объяснить?! Сколько можно, правда! Сердце сейчас разорвется!
– Да ладно тебе! Ты сам обдумай все хорошенько, а я пока посплю немного, – рассеянно проговорил мой друг, привалившись головой к окну.
– Эх! – вздохнул я. – Тебе-то хорошо, а мне?.. Разве так делают? Ты не считаешь, что у тебя есть обязанности перед верным другом? Мы же с тобой в связке работали. Ты нашей дружбой дорожишь или нет, в конце концов?!
– Это уж чересчур! Ты что такое говоришь? Угрожаешь мне, что ли? Я же не говорил, что не буду тебе ничего объяснять. Так нельзя, честное слово. Я собираюсь все разложить по полочкам и уж потом подробно рассказать что и как. Это во-первых.
А во-вторых, я страшно устал. Душой и телом, как говорится. Дай хоть чуть-чуть передохнуть.
И еще. Если я тебе сейчас все расскажу, завтра придется повторять то же самое этому Фумихико. Кроме того, здесь нет доски – мне надо будет кое-что нарисовать, чтобы ты лучше понял. Поэтому давай перенесем это на завтра. В офисе я все расскажу. Ты что, один день потерпеть не можешь? Кончай на меня наседать и спи.
– Но я не хочу спать.
– Зато я хочу. Две ночи не спал. Мечтаю поскорее сбрить щетину. Колется. Только к стеклу прислонишься… Невозможно заснуть. Вот скажи: зачем мужикам щетина? Ладно… Вот тебе еще одна наводка. Сколько лет Судо-сан, как думаешь?
– Где-то под пятьдесят, наверное.
– Ну ты даешь! А еще художник называется! Шестьдесят шесть только что исполнилось.
– Шестьдесят шесть?! Получается, сорок лет назад ей было двадцать шесть?..
– Не сорок, а сорок три.
– Сорок три?.. Тогда, значит, двадцать три… Все понятно! Она – одна из шести! Выходит, в ее яме было чье-то другое тело?!
Митараи зевнул во весь рот:
– На сегодня хватит. А ты пока подумай: легко было подобрать девушку того же возраста, да еще занимавшуюся балетом?
– Что?! Значит, я не прав?! Черт возьми! А как же тогда?.. Вот дьявол! Я сегодня точно не засну!
– Подумаешь, ночь не поспишь… Зато завтра все узнаешь. Наша дружба стоит одной бессонной ночи, как считаешь? – С этими словами Митараи удовлетворенно закрыл глаза.
– Тебе нравится наблюдать, как я мучаюсь?
– Да не особо. Просто я спать хочу.
Но прошло всего ничего, как Митараи открыл глаза, вынул из сумки саше – подарок Таэко Судо и, положив его на ладонь, принялся рассматривать.
Глядя в окно поезда, трудно было поверить, что несколько часов назад прокатилась гроза. Сгустившиеся сумерки на медленно проплывавшей мимо линии горизонта прорезала багровая полоса заката.
Я возвращался мыслями к семи дням, которые мы провели в Киото. За неделю много всего произошло. Я вспоминал разговор с дочерью Тамио Ясукавы на берегу Ёдогавы, визит в Карасума, к Сюсай Ёсиде, Хатиро Умэду в форме полицейского. И, наконец, последнее – встреча с Таэко Судо всего несколько часов назад, поверить в реальность которой так трудно. Меня не покидало ощущение, что все происшедшее сегодня на самом деле было очень давно.
– Значит, мои поездки в Осаку, в Мэйдзи-мура, все это бесполезно?
Я проиграл. Меня одолевала горечь поражения. А Митараи, поигрывая шелковым саше, заметил с отсутствующим видом:
– Ну я бы так не сказал.
– Почему ты так думаешь? – спросил я, воспрянув духом. Неужели все-таки мои изыскания пошли на пользу дела и навели Митараи на какую-то мысль?
– Ты хотя бы посмотрел Мэйдзи-мура. Теперь знаешь, что это такое.
Митараи перевернул саше и потряс. Ему на ладонь выпала пара игральных костей. Он помешал их пальцем.
– Она думала, что к ней явится кто-то молодой, вроде нас с тобой. Так она сказала?
Я кивнул.
– А это хорошо? Мы оправдали ее надежды?
– Что ты имеешь в виду?
– Да я так… ничего особенного.
Мой друг еще долго не выпускал кости из рук. А солнце тем временем медленно уплывало за горизонт.
– Представление окончено, – подвел черту Митараи.
Что же теперь будет с Таэко Судо? Я плохо разбираюсь в юридических вопросах, но, по словам Митараи, срок давности по таким преступлениям составляет пятнадцать лет. Так что судить и казнить ее не будут.
В Англии и США срок давности по преднамеренным убийствам не установлен. А для нацистских преступников, как я знаю, его вообще нет. Таэко Судо хоть и не нацистка, но в любом случае надеяться на спокойную жизнь ей не приходится.
Ранним пятничным утром 13 апреля я сошел с электрички на станции Цунасима. На улицах было еще тихо, хотя по вечерам этот район залит неоновыми огнями, которыми сияют отели с сомнительной репутацией.
Прошлую ночь я почти не спал, чего следовало ожидать. Все мои мысли были об этом деле; я едва не сломал себе голову, гадая о том, кем может быть на самом деле так неожиданно появившаяся на сцене Таэко Судо. В голове сплошной туман, еще гуще, чем когда я читал книгу об убийствах членов семьи Умэдзава. Тогда мне еще казалось, что я смогу докопаться до сути дела, а сейчас в голове вообще было пусто.
В дверях кафе, куда я раньше заглядывал несколько раз, показался хозяин и повесил табличку с надписью: «Открыто». Я зашел, выбрал что-то из меню и позавтракал. Впереди меня ожидал исторический день.
Когда я вошел в офис Митараи, тот еще спал. Не могу сказать, что это оказалось для меня неожиданностью. Начало дня не предвещало ничего исторического – мне предстояло в безделье провести на диване несколько часов.
Я вымыл чашки, оставленные в мойке, подготовил все к визиту посетителей, которых, по моему разумению, должно было явиться по меньшей мере двое. Сам Митараи ничего делать не стал бы; такой уж он человек. Я поставил пластинку, убавил звук, чтобы не разбудить Митараи, и растянулся на диване. Только задремал, как дверь спальни скрипнула и на пороге показался мой друг.
Митараи зевнул и почесал голову. Вид у него был свежий – судя по всему, накануне вечером он успел принять ванну; щетина исчезла.
– Ну как? Отдохнул? – спросил я.
– Более-менее. Что-то ты рано явился… Не спал, что ли, всю ночь?
– Сегодня же исторический день.
– Исторический? В каком смысле?
– Разве сегодня не будет открыта загадка, которой больше сорока лет? Сегодня твое торжество. Ты же откроешь людям правду. Разве нет?
– Перед кем? Перед этой обезьяной? Ничего исторического я в этом не вижу. Для меня исторический момент уже миновал. Сегодня будет уборка после пира. Но я должен рассказать обо всем тебе. Вот это действительно важно.
– И все же сегодняшняя встреча… она как бы официальная…
– Хорошо. Пусть будет официальная уборка.
– Называй как хочешь. В любом случае у тебя сегодня будет пара слушателей, не считая меня. И через них обо всем узнают сто миллионов.
Митараи издал сухой смешок:
– Захватывающая сцена. Надо бы мне еще зубы почистить…
В его словах и настроении не чувствовалось подъема, который, по идее, он должен был испытывать. Ведь близился незабываемый час торжества, которому мой друг был обязан самому себе. Или его угнетала мысль, что предстоит сообщить о Таэко Судо полицейскому?
– Что бы ты ни говорил, сегодня твой день. Ты – герой.
– Герой? Мне это вовсе не интересно. Дело раскрыто – и конец. Что тут еще можно сделать? Вот если б преступник оказался отморозком, грозившим новыми убийствами, все было бы по-другому. Я бы действовал совершенно иначе.
Вот ты художник. Написал картину, и что дальше? Если картина получилась хорошая – всё, работа окончена. А налепить на нее ценник и впарить какому-нибудь богачу – задача торговца. Так ведь?.. Не хочу, чтобы мне на грудь вешали орден. Будет мешать при беге. Если картина в самом деле хорошая, она не нуждается в роскошной раме. Мне тошно от того, что приходится помогать этой обезьяне. Не будь на кону репутация его отца, я бы ему слова не сказал.
Мисако Иида позвонила почти сразу, как миновал полдень, и сообщила, что будет через час. Все это время Митараи с обреченным видом рисовал в блокноте какие-то схемы.
Наконец раздался стук в дверь.
– Да, входите! – живо отозвался мой друг и предложил вошедшим присесть. И тут же, сделав удивленное лицо, спросил: – А где же Фумихико-сан?
Действительно, вместо верзилы Такэгоси-младшего следом за его сестрой в комнату вошел его полный внешний антипод – невысокий, худой, узкий в плечах мужчина.
– Извините моего брата. Он наговорил вам всякого сгоряча… Характер у него такой. Мне правда очень жаль. У брата сегодня неотложная работа, вместо него пришел мой муж. Он тоже служит в полиции. Я думаю, от такой замены беды не будет.
Муж Мисако Ииды поклонился нам по очереди и пристроился на стуле. Судя по всему, мы произвели на него неплохое впечатление. Вообще-то он больше походил на продавца в магазине кимоно, чем на полицейского.
Митараи был слегка разочарован тем, что Фумихико Такэгоси предпочел не встречаться с ним лицом к лицу, но быстро взял себя в руки.
– Вот как? – проговорил он. – Интересно, нашлась бы у него неотложная работа, если б мое расследование окончилось неудачей… Ну у большого человека всегда много дел. Исиока, дорогой! По-моему, ты собирался угостить нас кофе?
Я заторопился на кухню.
– Итак, мы собрались здесь сегодня, чтобы я сообщил вам о человеке, совершившем преступление, которое оставалось нераскрытым сорок три года, фигуранте дела об «убийствах по Зодиаку»… О, чуть не забыл! Вы принесли записки отца? Ага! Замечательно! Прошу передать их мне…
Могу с уверенностью сказать, что мысль о записках Бундзиро Такэгоси не оставляла Митараи ни на минуту. Когда Мисако Иида передала ему листки, он схватил их так крепко, что на руке вздулись жилы. Митараи словно хотел сказать: «Всё! Больше никто их не получит!» Именно ради записок Такэгоси он отдавался поискам преступника с таким пылом.
– Я назову вам преступника. Это женщина по имени Таэко Судо, владелица магазинчика, торгующего сумочками. Он находится в Киото, в районе Сагано, неподалеку от храма Сэйрёдзи. Называется «Мэгумия». В Сагано других магазинов с таким названием нет, так что найти его очень просто.
На этом мы можем закончить. При желании вы можете во всех подробностях узнать содержание этой истории у Таэко Судо… Что? Хотите, чтобы я рассказал? Хорошо. Но учтите: рассказ будет длинный. Сейчас Исиока-кун[67] принесет кофе, и мы начнем.
Крохотная аудитория с маленькой доской и парой лавок, где Митараи проводил свои астрологические семинары, не очень подходила для его блестящей лекции об «убийствах по Зодиаку». Она была достойна зала, вмещающего тысячу человек. Но слушателей оказалось всего трое. Подавшись вперед и прихлебывая кофе, мы внимательно слушали пояснения Митараи.
– Мы имеем дело с очень простым случаем. Таэко Судо – разумеется, это не настоящее ее имя – одна отправила на тот свет семью Умэдзава. Вот, собственно, и всё.
Встает вопрос: как получилось, что такое простое преступление больше сорока лет оставалось нераскрытым? Объяснение такое – Таэко Судо смогла превратиться в невидимку. Как сказал присутствующий здесь господин Исиока, мы имеем дело с приемами иллюзиониста. Но иллюзионистом оказался не Хэйкити Умэдзава, как полагал Исиока-кун, а Таэко Судо.
Сорок лет Япония пребывала в заблуждении относительно того, кто совершил это преступление. И это вполне объяснимо, потому что человек, его совершивший, все это время скрывался благодаря астрологии или, если хотите, астрологической магии.
В этом и заключается суть дела. Предлагаю поговорить об этом позже, а пока, следуя по порядку, начнем с закрытой изнутри мастерской Хэйкити Умэдзавы и его убийства.
В мастерской на всех окнах стояли металлические решетки, через которые человек проникнуть никак не мог; в доме не было тайных дверей, и единственная дверь была заперта изнутри на задвижку и навесной замок. Кроме того, на улице выпал снег, какого в Токио не помнили лет тридцать, и человек, зашедший в мастерскую, не мог не оставить на нем следов.
Хэйкити, перед тем как его убили, принял снотворное. Подстриг бороду. (Или ему кто-то подстриг?) Не побрил, а именно подстриг, причем очень коротко. Почему он это сделал? И чем? Ножниц в мастерской не обнаружили.
Снаружи на снегу кто-то оставил две дорожки следов – женских и мужских. Причем мужские следы идут за женскими. Снег прекратился вечером в половине двенадцатого; предполагаемое время смерти Хэйкити – около полуночи, с возможным отклонением в час в ту и другую сторону. Еще мастерскую Хэйкити в это время вроде бы посещала натурщица, но найти ее так и не смогли.
Таким образом, приняв к сведению эти обстоятельства, зададим себе вопрос: какие возможны варианты?
Первый. Преступление произошло где-то сразу после одиннадцати. Убив Хэйкити, преступник тут же ушел. Снег не прекращался до половины двенадцатого и успел завалить его следы – и в мастерскую, и из мастерской. Следы, обнаруженные на снегу, принадлежали другим людям.
Второй. Хэйкити убила натурщица, которая была в женской обуви.
Третий. Его убил неизвестный в мужской обуви.
Четвертый. Эти двое действовали вместе.
Еще два варианта могли быть связаны с фальсификацией следов:
Пятый. Натурщица оставила два разных следа.
Шестой. Натурщица покинула мастерскую Хэйкити, еще когда шел снег. Этим воспользовался неизвестный в мужской обуви, заранее приготовивший женскую обувь и оставивший на снегу два следа.
Теперь о версии с кроватью, которую якобы подтянули к потолку, а потом уронили. Она совершенно неправдоподобна, поэтому я ее исключаю. Значит, у нас остается… Сколько? Да, шесть вариантов.
Загадка со следами, конечно, очень любопытна, но она относится к числу тех, ответ на которые трудно найти с помощью логики. Причин тому может быть несколько, но главное состоит в том, что сколько б мы ни рассуждали об имеющихся вариантах, ни один из них никуда не ведет. Из-за этого, в частности, самые известные сыщики Японии сорок лет не могли раскрыть дело семьи Умэдзава. Они оказывались в тупике у самого входа в лабиринт.
Но с другой стороны, именно это обстоятельство и указывает на разгадку.
Разберем теперь по отдельности каждый из возможных вариантов.
Вариант первый выглядит достаточно правдоподобно, хотя, конечно, кое-что кажется странным.
После того как убийца покинул место преступления, там появились другие персонажи – обладатели женской и мужской обуви (хотя, возможно, это был один человек). Они были свидетелями, но почему-то не заявили о себе. Видимо, для этого у них были причины, но какие? Хоть бы анонимное письмо отправили в полицию – ведь оставленные ими следы могли принять за следы преступников. Так что эта версия маловероятна.
Вариант второй – убийство Хэйкити натурщицей в женской обуви – практически исключен. Если исходить из времени окончания снегопада, обладатель мужской обуви и обладательница женской должны были столкнуться лицом к лицу в мастерской Хэйкити. То есть натурщица убивала хозяина, а обладатель мужской обуви спокойно наблюдал за этим. Он даже не пытался ее остановить, а потом не стал сообщать об убийстве. Такое трудно представить.
Вариант третий – Хэйкити убил человек в мужской обуви – тоже теоретически возможен, но в этом случае свидетельницей убийства должна быть обладательница женской обуви. Конечно, такой вариант категорически не мог устроить убийцу. Поэтому он тоже вряд ли возможен.
Вариант четвертый – сговор этой пары – куда более вероятен, чем два предыдущих, но и здесь есть много вопросов. Стал бы Хэйкити принимать снотворное в присутствии посторонних, даже если у него с ними были дружеские отношения? Конечно, его могли заставить выпить таблетки, но какая была в этом необходимость? Разве что для внедрения версии о поднятой к потолку кровати…
Если Хэйкити убила эта пара, убийство Кадзуэ и так называемые «убийства Азот» вполне могли быть делом тех же рук. Но двоим труднее сохранить содеянное в тайне. Будь преступников двое, почерк убийств Кадзуэ и девушек Умэдзава был бы другим, да и Бундзиро Такэгоси не понадобился бы. Нет, все ведет к тому, что преступник был один. И это человек с холодным умом и холодным сердцем.
Вариант пятый – убийство совершила натурщица, и она же намухлевала со следами. У этой версии тоже есть большое «но». Дело в том, что натурщица появилась в мастерской Хэйкити в два часа дня двадцать пятого февраля. В это время никто не знал, что в Токио скоро пойдет снег, не говоря уж о том, что всех ждет сильнейший снегопад за последние тридцать лет. Получается, что натурщица не могла заранее приготовить мужскую обувь и принести ее с собой.
В принципе, она могла позаимствовать обувь Хэйкити. У него было всего две пары. И обе пары оставались в мастерской до и после убийства. В любом случае, если натурщица воспользовалась обувью Хэйкити для фальсификации следов, вернуть ее на место было невозможно.
Как она могла оставить двойной след? Пройти в своей обуви от мастерской до задней калитки, вернуться обратно на цыпочках, нарочно делая большие, мужские шаги. Потом, надев обувь Хэйкити, пройти по приготовленным следам. Но так или иначе, после этого натурщица никак не могла вернуть обувь в мастерскую. Она оставила бы еще следы, а их не было.
И еще вопрос: если натурщица решила подделать следы, почему она оставила свои, хотя могла замаскировать их под мужские? Зачем ей понадобилось два следа? Одного мужского было бы достаточно. Скорее всего, натурщица хотела ввести следствие в заблуждение.
Полицию можно было направить по ложному пути по двум направлениям. Первое – версия с поднятой к потолку кроватью, второе – убийство Кадзуэ. Был сделан ошибочный вывод, что преступник – мужчина. Обнаружив на трупе Кадзуэ сперму Бундзиро Такэгоси, полиция, естественно, решила, что ее убил мужчина. Но чтобы привести следователей к такому заключению, не требовалось двух следов. Вполне хватило бы одного – мужского.
Вариант шестой – здесь, наоборот, преступление совершает мужчина-одиночка. Возможно, этот вариант покажется вам наиболее вероятным. Человек явился в мастерскую спустя какое-то время после того, как пошел снег. Принес с собой женскую обувь и вместе со своими следами оставил женские следы.
Однако здесь возникает тот же вопрос, что и в предыдущем варианте, только наоборот: разве недостаточно одних женских следов? Глядя на два следа, сыщики могли подумать, что женский принадлежит натурщице, а мужской оставил преступник. Кроме того, у Хэйкити не было среди мужчин друга настолько близкого, что он не постеснялся бы выпить снотворное в его присутствии. Все это, вместе взятое, заводит в тупик и эту версию.
Получается, что мы отбросили все шесть вариантов. Если еще раз рассмотреть их внимательно, можно со всей определенностью вычеркнуть варианты первый и четвертый. Второй и третий тоже исключаем. Рассуждая логически, приходим к выводу, что остаются два последних.
У шестого варианта, как я уже говорил, есть принципиальный изъян: зачем преступник рядом с женскими следами оставил мужские? Поэтому в конечном итоге остановимся на пятом варианте.
Почему поначалу мы его отклонили? По двум причинам: 1) натурщица не могла поставить на место обувь Хэйкити, которую использовала, чтобы изобразить на снегу мужские следы; 2) непонятно, зачем она оставила женские следы. Но при ближайшем рассмотрении эти причины превращаются в инструмент, приближающий нас к разгадке.
Итак, этой натурщицей была женщина, в присутствии которой Хэйкити не постеснялся выпить снотворное и которая имела возможность вернуть на место в мастерскую его ботинки, использовавшиеся ею для трюка со следами.
Кто же эта натурщица? Да, вы правы. Это Таэко Судо. Пока она позировала Хэйкити в мастерской, пошел снег, и навалило столько, что никто не ожидал. Времени подумать было достаточно, и у нее созрел план. Ей пришло в голову попросить у Хэйкити его ботинки.
Изначально она задумала устроить ловушку для Масако и ее девушек, представив дело так, будто это они убили Хэйкити, подтянув кровать к потолку и обрушив ее вниз. С этой целью она провела тщательную подготовку – разбила стекло в окне на крыше, чтобы его заменили на новое, и так далее. Однако неожиданный снегопад спутал ей карты.
У Таэко наверняка уже был готов план убийства Кадзуэ, где виновником убийства она хотела выставить мужчину. И Таэко решила подстроить так, чтобы подозрения в убийстве Хэйкити тоже пали на мужчину. Орудием убийства, скорее всего, послужила сковорода, которой был нанесен удар, повлекший смертельную травму мозга. А инсценировано было так, будто Хэйкити получил эту травму от удара головой об пол. Реализации этого плана снег помешать не мог.
Убив Хэйкити, Таэко для маскировки сыпанула ему на голову пыль и сор с пола, а потом подстригла ножницами бороду. Возникает вопрос: зачем? Наверное, чтобы попытаться запутать полицию – ведь Таэко знала, что Хэйкити и его младший брат Ёсио очень похожи. Но тогда уж, наверное, лучше было бы вообще сбрить бороду. Так или иначе, она, конечно, рассчитывала, что пойдут разговоры, что Хэйкити остался жив, и надеялась трюком с бородой поддержать данную версию. Я списал бы такие действия на молодость и неопытность.
Вообще в отношении этого дела сложилось мнение, что преступник действовал хладнокровно и безупречно. Я считаю, что это не так. При внимательном рассмотрении можно заметить мелкие промахи. Лучший тому пример – история со следами.
Таэко Судо убила человека впервые, поэтому в голове у нее царила сумятица. Она слишком много думала о том, как бы замести следы. Отсюда и ошибки. Для чего понадобилось прокладывать две цепочки следов? Достаточно было мужских. Имея мужские следы, следователи направили бы усилия на поиск мужчины-убийцы и не стали бы отвлекаться на установление личности натурщицы. Кроме того, если бы полиция пришла к заключению, что в день убийства Хэйкити у него побывал мужчина, она уделила бы больше внимания версии с подвешенной кроватью, подозревая, что после его ухода Хэйкити могли убить женщины, сумевшие забраться на крышу. Но так как на снегу остались не только мужские, но и женские следы, я с чистой совестью отверг версию с кроватью.
Да, остается еще большой вопрос: как Таэко ухитрилась поставить на место ботинки Хэйкити и запереть мастерскую изнутри? Предлагаю сейчас на этом не задерживаться. Дальше все станет понятно. Хотя, мне кажется, закрыть дверь на задвижку не так уж сложно. Помните, как было натоптано у бокового окна мастерской? Это легко можно сделать при помощи нитки или бечевки. Накинуть петлю на задвижку, потянуть, а потом смотать бечевку.
Перейдем к убийству Кадзуэ. С этим делом больших сложностей нет. Извините, перечисление всех деталей очень утомляет, поэтому начну с конца, то есть с вывода.
Итак, Кадзуэ привела в свой дом Бундзиро Такэгоси в семь тридцать, а ушел он без десяти девять. Предполагаемое время смерти Кадзуэ – между семью и девятью часами. Странно, правда? Ничего странного. Когда Такэгоси переступил порог дома Кадзуэ, она уже была мертва и лежала в соседней комнате. Стоило ему отодвинуть раздвижную дверь, и он увидел бы ту же картину, что зафиксировала полиция при осмотре места преступления.
Бундзиро Такэгоси соблазнила не Кадзуэ, а Таэко Судо. Причина простая – шантаж заставил Такэгоси взять на себя «утилизацию» тел убитых девушек. И еще, Таэко была нужна сперма, чтобы представить убийство Кадзуэ как дело рук мужчины.
После убийства Хэйкити Таэко проложила по снегу мужские следы, поэтому, думала она, даже если Масако и ее дочерей признают непричастными к смерти художника, ей самой разоблачение не грозит, потому что виновным в убийствах Хэйкити и Кадзуэ будут считать неизвестного мужчину.
После секса с Бундзиро Такэгоси она вымазала влагалище мертвой Кадзуэ, лежавшей за стенкой, его семенем, чтобы навести следствие на мысль, что насильник и убийца совершил половой акт с трупом. Этот факт дает понять глубину озлобления, которое переполняло сердце этой женщины. Бундзиро Такэгоси вступил в интимную связь с живым человеком, а ему (пусть анонимно) приписали соитие с трупом.
– Однако, – прервал я Митараи, – если Таэко Судо хотела представить оба убийства делом рук какого-то мужчины, может, тогда не надо было инсценировать ограбление?
– Ты не прав. Не будь ограбления, полиция связала бы это преступление с убийством Хэйкити и могла обратить более пристальное внимание на дом Кадзуэ и в конечном итоге обнаружить в кладовой тела убитых девушек. Вот чего она боялась.
Однако, даже инсценировав ограбление, Таэко не могла быть уверена, что полиция не займется домом Кадзуэ всерьез. Ведь это было не простое ограбление, а ограбление с убийством.
Риск, что полиция может наткнуться на тела в кладовой, был слишком велик, поэтому надо было изо всех сил подгонять Такэгоси. Ей еще повезло, что район Каминогэ в те времена больше напоминал деревню, хотя и входил в столичную префектуру. Местная полиция работала вяло, особо не напрягаясь. Сейчас задуманная Таэко Судо комбинация не прошла бы – уровень следствия уже другой, его не проведешь.
И газетная печать стала более четкая. Увидев в газете фотографию Кадзуэ, Бундзиро могло показаться, что произошла путаница. Но уверенно сказать, что на фото не та девушка, что затащила его в постель, он не мог. Фотография была очень маленькая, да еще подретушированная, и девушка на ней совсем молоденькая.
Идем дальше. Зачем преступница вытерла кровь со стеклянной вазы, которой убила Кадзуэ? Почему она хотела, чтобы Бундзиро увидел чистую вазу? Таэко поставила вазу туда, где та обязательно бросилась бы в глаза Бундзиро, чтобы отпечататься в его памяти, и чтобы он не подумал, что убийство Кадзуэ произошло до того, как он вошел в дом.
Следующий вопрос. Кадзуэ убили, когда та сидела, повернувшись лицом к зеркалу. Это автоматически подтверждает, что Кадзуэ и Таэко были в достаточно близких отношениях. Чтобы скрыть этот факт, Таэко тщательно стерла брызги крови с зеркала и оттащила тело Кадзуэ в другую комнату. Здесь, конечно, она допустила прокол. Если уж разделываться с Кадзуэ, имело смысл сделать это не перед зеркалом и не таскать труп по всему дому.
С другой стороны, Таэко знала, что легче всего застать женщину врасплох, именно когда она разглядывает себя в зеркале. Может, вид любующейся на себя Кадзуэ и побудил Таэко нанести смертельный удар… Но это все мои догадки, я же не женщина, мне трудно судить о таких вещах.
Что толкнуло Таэко на убийство? Мне видятся две возможные причины. Во-первых, озлобление против Кадзуэ. Данный мотив присутствовал и в остальных убийствах. Предлагаю поговорить об этом позже. Во-вторых, убийство Кадзуэ стало актом подготовки последующих «убийств Азот».
Девушки Умэдзава были убиты в доме Кадзуэ. В этом нет сомнений. Место самое подходящее. Они собрались там все вместе, и Таэко отравила их, сложила в одном месте и расчленила. А дальше…
Митараи сделал паузу, и мы наконец смогли перевести дух.
– Теперь переходим к «убийствам Азот». Убийца сорок лет дурачила публику, как это делает в цирке фокусник, демонстрирующий зрителям с двух сторон белый носовой платок. Когда в самом начале мне в общих чертах рассказали об этом деле, я интуитивно почувствовал: что-то в нем есть.
И вот вчера я разгадал эту загадку. Это произошло, когда я вспомнил одно очень похожее заковыристое дельце. А дальше пошло-поехало, и через два часа я уже стоял перед убийцей. В принципе все очень просто. Настолько просто, что никому не приходило в голову, что можно использовать такой прием.
Что же это за дельце? Думаю, люди, имеющие отношение к полиции, о нем помнят. Узнав о нем подробнее, вы сразу поймете, какой трюк был использован в «деле Азот».
Речь идет о махинациях с десятитысячными купюрами. События разворачивались в основном в Кансае года три-четыре назад. Я узнал о них из новостей. Зашел в какую-то забегаловку перекусить, сидел и смотрел телевизор. Это было уже довольно давно, поэтому я точно не помню, что говорил ведущий, но суть его слов примерно такова:
«Сегодня в таком-то городе, в таком-то районе изъяли необычную десятитысячную купюру. У нее была вырезана центральная часть. В результате банкнота стала короче обычной, и две ее половины были склеены матовым скотчем».
На экране телевизора появилась фотография двух купюр – поддельной и настоящей, – чтобы зрители могли собственными глазами увидеть разницу.
«Такие купюры, – продолжал ведущий, – уже встречались раньше в районе Кансай. В Канто фальшивка обнаружена впервые. Еще одно ее отличие – номера в левой и правой частях купюр не совпадают».
Сидевшие за соседним столиком студенты тут же принялись обсуждать, как можно получить лишнюю купюру, отрезая от других по полосочке. По телевизору не стали рассказывать, как это можно сделать, – видно, побоялись, что у них будут неприятности, если кто-то возьмет на вооружение этот метод.
Я мало что понял, слушая разговор студентов, но, придя домой, подумал хорошенько и разобрался, как это делается. На словах объяснить трудно, понятнее будет на схеме. Иида-сан, разумеется, все это знает, а вот Исиока-сан и Мисако-сан – вряд ли. Я объясню…
С этими словами Митараи подошел к доске и начертил на ней много прямоугольников, которые должны были изображать денежные купюры.
– Перед вами двадцать купюр. Конечно, можно попробовать обойтись и десятью, но в таком случае риск слишком велик – купюра получится намного короче настоящей. Безопаснее всего, конечно, иметь тридцать купюр, но тогда прибыль будет невелика. Достаточно где-то пятнадцать-двадцать. Теперь на каждой купюре проведем линию, – говорил Митараи, разлиновывая прямоугольники на доске, – и разрежем их ножницами по этим линиям. Начиная с первой линии, расстояние каждой следующей от левого края постепенно увеличивается. На последней купюре линия проходит почти у самого правого края. Поработав ножницами, мы получаем двадцать купюр, разрезанных на сорок частей.
Пометим каждую часть. При этом Л будет обозначать левую сторону купюры, а П – правую. Получим 1Л, 1П, 2Л, 2П и так далее. Отсюда и начинаются чудеса – или мошенничество, как вам больше нравится.
Купюры разрезаны таким образом, чтобы у каждой следующей левая сторона становилась все шире, пока от правой стороны не останется лишь узкая полоска. Откладываем в сторону часть 1П из купюры № 1, которая стала чуточку короче из-за того, что от нее отрезали полоску 1Л. Затем берем часть 1Л и матовым скотчем соединяем ее с частью 2П – правой частью купюры № 2. Берем полоску 2Л – левую часть купюры № 2 и соединяем с 3П – правой частью купюры № 3. Проделываем то же самое с остальными купюрами. В конце мы соединяем части 19Л и 20П, и у нас остается чуть укороченная (как часть 1П) часть 20Л. Как видите, в результате мы имеем двадцать одну купюру! Странно, правда? Что для этого нужно? Двадцать десяток, ножницы и скотч. Полчаса работы – и десятка чистой прибыли. Забавно, не так ли?
Первая и последняя купюры получатся обрезанными с одной стороны, но если сложить вдвое, никто внимания не обратит. В детстве, помню, я часто видел порванные купюры, склеенные папиросной бумагой.
А теперь – главное. Мы пользуемся этими деньгами, они у нас перед глазами. Двадцать одна десятка. Но на самом деле их двадцать.
Вы понимаете, что я хочу сказать? Вот эта схема и послужила мне ключом к разгадке. Два дела – «убийства Азот» и махинации с десятками – разделяет тридцать с лишним лет, но суть у них одна и та же.
Мы считали, что жертвами убийцы стали шесть девушек, и нисколько не сомневались в этом. А на самом деле только казалось, что их шесть. Это не так. Трупов было всего пять!
Я ахнул.
Так это была иллюзия! Мираж!
Вот оно что! Азот – это башня из тумана!
Супруги Иида тоже застыли от изумления.
«Мираж! Видение!» – кричало все во мне.
В глаза будто ударил пучок яркого белого света, и тут же все заволокло темной пеленой. По спине побежали мурашки.
– Конечно, труп не купюра, скотчем не склеишь, – продолжал Митараи, не обращая внимания на наше замешательство. – Для этого нужен прочный клей. Роль матового скотча сыграл призрак Азот. Эта иллюзия оказалась настолько невероятной и сильнодействующей, что возможность манипуляций с телами никому не приходила в голову. Все думали, что недостающие части тел использовались для создания Азот.
Что? Да, вы правы. Никто и не собирался этим заниматься. Никакой Азот не существовало и быть не могло. Вот и всё. Чего я буду дальше утомлять вас своими россказнями? В остальном вы сами разберетесь, без моей помощи. Так что…
– Подожди! А что же дальше?! – невольно вырвалось у меня.
Сидя напротив Митараи, мы буквально задыхались от охватившего нас возбуждения. Казалось, сердце вот-вот выскочит из груди. Сам же Митараи всем своим видом показывал, что общение с нами ему порядком наскучило.
А я тем временем думал о законах перспективы. Эти два слова пульсировали в голове, стучали в висках. Сорок лет люди пребывали в заблуждении, рисуя себе образ никогда не существовавшей идеальной женщины, столь же таинственной, как создание гения эпохи Возрождения, оставившего нам не разгаданную до сих пор улыбку.
Преступница мастерски использовала законы перспективы, чтобы нарисовать образ Азот, к которому был прикован мой взор, до тех пор пока все линии этой картины не исчезли, будто растворившись в воздухе. Обман и иллюзии, окружавшие Азот, с головокружительной быстротой превратились в точку и развеялись как туман.
Я словно оказался в густом лесу среди деревьев, напоминающих по форме вопросительные знаки. Они гнулись под могучими порывами ветра, яростно шумевшего в ушах.
Так кто же все-таки убийца?!
Зачем понадобилось закапывать трупы на разную глубину?
Тела были похоронены в разных местах, далеко друг от друга. Имеет ли это какое-то отношение к астрологии?
По какому признаку выбирались эти места? Почему именно Аомори, Нара и так далее?
Что означает точка 138°48’ восточной долготы?
Одни тела были обнаружены раньше, другие – позже. Какое это имеет значение?
Какие мотивы были у убийцы?
Где скрывалась преступница все это время?
Наконец, что такое записки Хэйкити? Является ли он их автором? И если не он их написал, то кто?
– Видишь, как тебе все стало интересно, – проговорил Митараи. – А ведь обычно ты меня совсем не слушаешь, даже когда я говорю куда более серьезные вещи.
От моей сегодняшней лекции может сложиться впечатление, что я преклоняюсь перед человеком, совершившим эти преступления. Но преступник есть преступник. Преступления – его работа, а я всего лишь рассказываю, как мне удалось их раскрыть. Если б преступником был я, тоже полагался бы на себя. В таких делах нельзя доверять другим. Так вы хотите, чтобы я продолжал?
Инспектор Иида кивнул, я, естественно, тоже, а Мисако открыла глаза так широко, что, казалось, они того и гляди выскочат из орбит, и отчаянно затрясла головой в знак согласия.
Митараи то ли в шутку, то ли всерьез тяжело вздохнул:
– Ну что поделаешь, поехали дальше… Вот здесь я изобразил, в каком порядке были обнаружены тела.
С этими словами он передал нам заранее приготовленные листочки.
– На рисунке показано, когда были найдены девушки, – продолжал Митараи. – Преступница постаралась устроить так, чтобы их нашли именно в таком порядке, вносящем путаницу в реальную картину. Я предлагаю изменить порядок, исходя из отсутствующих частей тел – голова, грудь, живот и так далее. То есть сначала Токико, по гороскопу Овен, потом Юкико (Рак), Рэйко (Дева)…
Не прерывая своего рассказа, Митараи стер с доски прямоугольники. Вместо них появился новый рисунок с женскими фигурами.
– Тела номер четыре, пять и шесть – Юкико, Нобуё и Рэйко – обнаружили спустя почти год после убийства. Они уже порядком разложились, опознать их по лицам было невозможно. Как можно было установить, кому принадлежало то или иное тело? Остальные тела пролежали два-три месяца, их можно было опознать по лицу, по голове, по одежде. А заключения по скелетизированным останкам, можно полагать, были вынесены на основании записок, которые остались после смерти Хэйкити.
Теперь обозначим тела по именам и, соединив их по диагонали стрелками, определим, кому какая часть тела принадлежала в действительности.
Как видите, каждое тело, за исключением первого, состоит из частей двух разных тел. В каждом случае сочетание этих частей было идентифицировано (теперь мы видим, что ошибочно) как одно тело. То есть использован тот же прием, что при махинациях с денежными купюрами. Взгляните на еще один рисунок. Убийцей были расчленены пять тел. Нижняя часть одного тела была похоронена с верхней частью следующего. В результате получилось как будто шесть тел.
Здесь есть один неясный момент. Узнав, что убийство девушек Умэдзава – дело рук женщины, многие подумают, что одной ей было не под силу совершить такое. Ведь до сегодняшнего дня мы считали, что ей понадобилось распиливать тела десять раз – четыре тела по два раза и два тела по разу. Затем надо было каким-то образом соединить эти останки. С такой тяжкой работой мог справиться разве что мужчина. Да и времени бы сколько потребовалось…
Но теперь, когда мы знаем, как обстояли дела на самом деле, понятно, что преступница потратила не так уж и много усилий. Тел было пять, поэтому ей пришлось поработать пилой лишь пять раз, а развозил и закапывал трупы другой человек. Еще, конечно, надо было повозиться с одеждой, но это уже вполне посильная задача.
Перейдем к местам, выбранным для захоронения убитых. Если б девушек обнаружили всех в одном месте, никакие легенды об Азот не помогли бы. Следователи сразу обо всем догадались бы. Поломав голову над тем, как этого избежать, Таэко решила похоронить тела подальше друг от друга. Вот почему они оказались разбросаны по стране. Ни в какие магические смыслы она всерьез не верила.
Итак, вы, наверное, поняли, что преступление совершила одна из шести девушек. С телом еще можно вводить всех в заблуждение, но только не с головой и не с лицом. У кого из найденных трупов не было головы? У Токико. Значит, она и есть преступница.
Митараи замолчал. Его слушатели будто лишились дара речи. Прошло какое-то время, прежде чем я решился открыть рот.
– Выходит, Таэко Судо на самом деле…
– Токико Умэдзава.
В комнате снова повисла тишина. Мы были в шоке и не могли проронить ни слова.
– Ну что же? Есть еще вопросы?
Из слушателей Митараи хорошо знал его только я. Инспектор Иида вообще видел моего друга впервые и заметно тушевался. Так что роль задавать вопросы ложилась на меня.
– Э-э… вот тела, начиная с четвертого… Я имею в виду Юкико, Нобуё и Рэйко… Их все закопали на большую глубину. А почему? За этим стоял какой-то расчет?
– Конечно, – отвечал Митараи. – В этом и весь смысл. Если закопать тело поглубже, его, скорее всего, быстро не найдут. Очень умный замысел. Был расчет на то, что первые три тела обнаружат весной. Так и случилось. Трупы в наступившей жаре хранить не стали и отправили в крематорий. Япония – не Европа; у нас мертвецов не в землю кладут, а сжигают.
В результате, когда нашли остальные тела, первых трех уже не было, и полиция не имела возможности провести сравнительные исследования. В противном случае, имея перед собой все шесть тел, следователи могли сопоставить разрезы и, обратив внимание на несовместимость, заподозрить неладное.
Токико подстроила так, чтобы первым нашли тело Томоко. Это было совершенно безопасно, поскольку тело действительно принадлежало Томоко, хотя у него и отсутствовали ноги. Требовалось, чтобы ее нашли самой первой.
У тела якобы Токико, которое на самом деле принадлежало Юкико, отсутствовала голова. Токико боялась, что его найдут слишком рано. Обезглавленное тело привлекло бы повышенное внимание следствия. Поэтому было сделано все, чтобы первой обнаружили Томоко, – ее даже не присыпали землей.
Наиболее подходящим вариантом было бы, если б тела обнаружили в таком порядке: сначала Томоко, за ней – Акико и Юкико, а потом, значительно позже, – Нобуё, Рэйко и Токико. В таком случае последние три тела к моменту обнаружения уже находились бы в последней стадии разложения и частично скелетизировались. И ничего понять было бы невозможно, даже если б тела, обнаруженные ранее, были сохранены. Иными словами, тела были разделены на две группы. К тому времени, когда должны были найти тела второй группы, ранее обнаруженные наверняка уже кремировали бы и следователи никогда не догадались бы, что тела собраны из разных частей. Именно поэтому было решено захоронить вторую группу – Нобуё, Рэйко и Токико – поглубже.
Да, я понимаю, что вы хотите сказать. Почему же тогда тело, которое идентифицировали как Токико, лежало неглубоко, в то время как могила Юкико оказалась глубже? Токико и Юкико, которые изначально были в разных группах, как бы поменялись местами. Почему? Потому что преступница не была до конца уверена, все ли сделано для того, чтобы тело без головы приняли за труп Токико. Да, у Юкико, как и у Токико, из-за занятий балетом деформировались пальцы и ногти на ногах, однако одного этого было недостаточно. Оставалась опасность, что из-за отсутствия у тела головы у следствия могут возникнуть сомнения при идентификации. И в ход пошло еще одно фальшивое доказательство. Родимое пятно.
Помните записки Хэйкити? В них сказано, что у Токико то ли на бедре, то ли еще где-то было родимое пятно. На самом-то деле родимое пятно было у Юкико. Токико это знала и использовала. Она вытравила себе такое же пятно и, вероятно, показала его матери, чтобы та позднее могла опознать тело. Тело Токико-Юкико специально не закапывали глубоко, чтобы его нашли пораньше и отличительные признаки – родимое пятно и деформированные ступни – еще не подверглись разложению.
Было еще одно обстоятельство, которое необходимо учитывать. Масако, мать Юкико, естественно, знала, что у ее дочери есть родимое пятно. Поэтому для убийцы было важно, чтобы Масако не увидела труп Токико, а тело Юкико ей могли предъявить уже тогда, когда оно уже порядком разложилось. Таковы причины, почему в конце концов для Юкико была вырыта глубокая яма.
Но к тому времени, когда были обнаружены Нобуё, Рэйко и Юкико, Масако уже арестовали по подозрению в убийстве, и, конечно, ее психическое состояние оставляло желать лучшего. Поэтому даже если б она и заметила что-то странное, полиция вряд ли прислушалась бы к ее словам. И вообще маловероятно, чтобы человеку, находящемуся под арестом, стали показывать труп, разложившийся до такой степени, что даже близкие родственники не могли его опознать. Юкико кремировали, и мать, очевидно, так ее и не увидела.
Другое дело – Аяко, жена Ёсио Умэдзавы. Рэйко и Нобуё были ее дочерьми, и Токико знала, что Аяко немедленно поедет куда угодно, если ей предложат их опознать, и осмотрит их тела очень тщательно. Матери – одержимые существа. И если Аяко заметит что-то подозрительное, она непременно сообщит об этом полиции. Из этого следовало, что части тел, которые должны быть идентифицированы как дочери Аяко, надо закопать как можно глубже, чтобы разложение максимально затруднило их опознание.
Я бы сказал, что главную угрозу для Токико в реализации ее плана представляла не полиция, а матери убитых, потому что материнское чутье может оказаться очень сильным.
Для Токико было важно, чтобы первое тело, у которого отсутствовали ноги, обнаружили вскоре после исчезновения девушек. Полицию надо было навести на мысль, что убийства девушек как-то связаны с планом Хэйкити, касающимся создания Азот. Если б все тела закопали глубоко, полиция могла и через десять лет их не найти или найти только часть. За это время все важные свидетельства – и родимое пятно, и деформация стоп и ногтей – были бы уничтожены. Токико смогла почувствовать себя спокойно только после того, как обнаружили все шесть тел. Ведь на нее могло пасть подозрение, если б ее труп не удалось найти. Все время, пока продолжались поиски, ей приходилось скрываться, и она очень не хотела, чтобы это растянулось надолго.
– Ну и дела… – протянул я со вздохом. – Но как же так? Ведь тела состояли из частей разных людей… А как же группы крови? С этим-то полицию как обманешь?
– По случайному совпадению, у всех оказалась группа А. Тем более удивительно, если принять во внимание, что все они родились под разными созвездиями. Это обстоятельство и подтолкнуло Токико к тому, что она совершила.
В принципе, ты прав. Сегодня такая комбинация ни за что не прошла бы. Что касается определения группы крови, Иида-сан как специалист не даст соврать: кроме общепринятой системы АВО, существуют и другие – MN, Q, Rh и так далее. Используя эти системы, можно классифицировать порядка тысячи групп крови.
Одной кровью дело не ограничивается. Есть и другие методы идентификации биологического материала. В случае с трупом, разделенным на части, сейчас была бы проведена тщательная экспертиза, начиная с хромосомного анализа и исследования костной ткани. И обман сразу раскрылся бы.
– А если полицейский участок где-нибудь в деревне? Там возможна подобная экспертиза?
– В Японии нет такого места, даже в самых глухих уголках, откуда максимум за три-четыре часа нельзя было бы добраться до населенного пункта, где есть большая больница или госпиталь. А если и есть такое место, то все равно судебный медик всегда в пределах досягаемости. В наше время не ограничиваются лишь исследованием по системе АВО.
Хотя надо сказать, что MN, Q и прочие системы были разработаны только после войны. Иида-сан, вы не знаете, когда их внедрили в полиции?.. Ага! Уже порядочно после войны? Значит, в тридцать шестом году использовалась только АВО.
– А хромосомы выделяют из крови?
– Хромосомы содержатся в клетках – следовательно, в крови, слюне, сперме, коже, костях. Поэтому даже если труп сгорел или превратился в скелет, науку все равно не обманешь. В тридцать шестом это еще можно было сделать, сейчас – нет. Если только истолочь кости в порошок. Тогда невозможно определить ни группу крови, ни хромосомы, ни структуру костной ткани. Трудные времена настали для преступников…
– Пока вроде все понятно. Ничего удивительного, что ты зарычал на весь Киото, когда до тебя дошло, как было дело. Но как ты узнал, что Таэко Судо, точнее, Токико, живет в Киото? Как нашел ее адрес?
– Ха! Это просто. Надо лишь подумать, каков мог быть ее мотив.
– Но я не понимаю. Почему она это сделала?
– А ты возьми свою книжку. Ту, что мне давал. «Семейство Умэдзава и убийства по Зодиаку». Там есть что-то вроде семейного дерева. Схема. Мы видим, что Токико была единственной дочерью Таэ, бывшей жены Хэйкити. Среди всех членов этого большого семейства Таэ оказалась самой несчастливой. И я думаю, что Токико задумала отомстить за мать.
Дальше я буду излагать уже свои предположения. Хэйкити был человеком увлекающимся. Познакомившись с легкой и веселой Масако, он отказался от наскучившей первой жены, как ребенок бросает надоевшую игрушку. Конечно, Токико считала Масако и ее дочерей врагами. Она жила с ними вместе, но все время как-то сторонилась их.
Токико была связана с Рэйко, Нобуё и Юкико, но связана через отца, который заставил страдать ее мать. Когда Умэдзава собирались вместе, Токико чувствовала себя чужой в этой компании. Чувство одиночества и обиды с каждым днем становилось все сильнее, перерастая в желание расправиться с людьми, ее окружавшими.
Вчера я не стал расспрашивать Токико об этом. Если б я задал ей вопрос, как у нее созрел этот план, боюсь, ответ занял бы слишком много времени.
В общем, Токико, конечно, хотела отомстить и за себя, но еще больше за мать, которую отец сделал несчастной.
После того как разорились ее родители, Таэ пришлось многое пережить. Черная полоса, казалось, кончилась, когда она сошлась с Хэйкити, богачом по ее меркам, но его увела Масако. Сейчас женщины стали сильнее, лучше разбираются в жизни. Такую, как Масако, они и близко к своему дому не подпустили бы. Но Таэ, воспитанная в старых традициях, была скромна и послушна и ничего сделать не смогла. И с деньгами у нее вечно были проблемы. Токико думала, что, реализовав задуманный план, обеспечит мать хотя бы материально.
Поняв, что двигало Токико, я тут же сообразил, где она могла поселиться. Таэ мечтала открыть магазинчик в Сагано. С этим местечком в Киото были связаны самые теплые в ее жизни воспоминания. Но ничего не вышло – Таэ умерла в Хоя, так и не исполнив своей мечты. Неудивительно, что Токико пожелала это сделать за нее. Раз уж мотивом преступления послужили сочувствие и любовь к матери, логично было искать Токико именно в Сагано.
Я оказался прав. Токико укрылась в Сагано и прожила там все эти годы. Я подумал, что название магазинчика, который она открыла, так или иначе должно быть связано с Таэ. Заглянул в полицейскую будку и спросил, нет ли в округе лавочки, где торгуют сумками. Мне сказали, что такая лавочка есть и называется «Мэгумия». А свое имя Токико сменила на Таэко.
– А записки Хэйкити Умэдзавы? Кто их все-таки написал?
– Токико, разумеется.
– Ты думаешь, натурщицей, которая позировала Хэйкити двадцать пятого февраля, тоже была Токико?
– Конечно.
– Родная дочь – натурщица… А как же закрытая изнутри комната?
– Ну тут все просто. Вы помните, что пока Токико позировала, в городе пошел снег. Это навело ее на мысль устроить фокус со следами. Об этом я уже говорил.
Хэйкити во всем доверял дочери и выпил при ней снотворное. Видимо, Токико притворилась, что уже собирается уходить.
И тут она нанесла ему смертельный удар. Он его, конечно, не ожидал. Токико сдвинула кровать, чтобы казалось, будто ее поднимали на веревках к потолку, а потом уронили, засунула под кровать ноги Хэйкити – полиция должна была подумать, что он свалился с кровати, когда ее тянули наверх, и она упала на него. Остригла бороду. Потом вышла из мастерской, надев туфли и прихватив ботинки Хэйкити. Подошла к окну, под которым оставила много следов, сделала петлю на бечевке или струне и, накинув на засов, задвинула его. Замок снаружи она, конечно, навесить не смогла.
В туфлях Токико дошла до калитки, аккуратно ступая большими шагами, вернулась к двери мастерской, переобулась в ботинки Хэйкити и осторожно, по своим шагам, вышла на улицу.
Идти было некуда. Поехать к матери в Хоя она не могла – автобусы и электрички, скорее всего, уже не ходили. О такси не могло быть и речи – водитель впоследствии мог ее опознать. Наверное, Токико пришлось дожидаться утра на улице. А ведь после сильнейшего за тридцать лет снегопада наверняка было холодно. Орудие убийства она где-то выбросила.
Наутро Токико вернулась в дом Умэдзава. У нее должен был иметься пакет или сумка, куда она спрятала ботинки отца.
Приготовив завтрак, она, как обычно, понесла его в мастерскую. Остановившись у окна, заглянула в комнату, закричала и бросилась за помощью. Перед этим швырнула в окно ботинки Хэйкити. Прибежала Масако с дочерьми и племянницами мужа; стали ломать дверь. Войдя в мастерскую, вряд ли кто обратил внимание на то, что обувь в беспорядке.
Поднялся шум и крик, и в этой суматохе Токико вполне могла тайком повесить на дверь замок. Конечно, кто-то мог заметить, что замок отсутствовал, если б перед тем, как ломать дверь, прибежавшие из главного дома женщины заглянули в окно. Но Токико их к окну не подпустила, сказав, что они могут затоптать следы и уничтожить важное доказательство.
– Понятно, – сказал я. – Потому-то, когда Токико допрашивала полиция, она и сказала, что дверь была заперта на замок изнутри.
– Совершенно верно.
– И ее мать солгала, сказав, что дочь ночевала у нее. Так у Токико появилось алиби.
– Именно так и было.
– А потом Токико убила в Каминогэ Кадзуэ и заманила в ловушку Бундзиро Такэгоси?
– Да, и это самое нехорошее во всей этой истории. Одно дело – Умэдзава; тут, как говорится, личные счеты. И совсем другое – втянуть совершенно непричастного человека. За что Такэгоси полжизни мучился? Сейчас, хоть и с опозданием, у нас есть возможность чуть-чуть облегчить его страдания. Исиока-кун! Принеси, пожалуйста, из той комнаты канистру. Там должен остаться керосин после зимы.
Канистра оказалась легкой – керосин плескался на дне. Митараи ждал возле мойки. Положив туда записки Бундзиро Такэгоси, он плеснул на них керосину.
– Мисако-сан! У вас есть спички или зажигалка?.. А-а, очень хорошо. Дайте, пожалуйста. Что? У тебя тоже есть? – обратился ко мне Митараи. – Оставь в кармане. Воспользуемся спичками Ииды-сан. Так будет лучше.
Чиркнув спичкой, он бросил ее в мойку. Записи Бундзиро Такэгоси тут же охватило пламя.
Мы стояли вчетвером возле мойки и смотрели на маленький костер. Митараи помешал палочкой исчезающие в огне бумаги, их обгоревшие съежившиеся остатки закружились в воздухе.
– Ну вот и всё, – услышали мы шепот Мисако Ииды.
Дело раскрыто, но у меня по-прежнему оставалась куча вопросов. Я был настолько поражен услышанным, что не мог сосредоточиться и вывалить на Митараи свои сомнения, однако, оставшись один, когда сумятица в голове наконец улеглась, я смог четко сформулировать для себя неясные моменты.
Самый главный вопрос: где и как двадцатидвухлетняя девушка достала мышьяк и другие химические вещества? Предположим, ртуть можно собрать, перебив побольше градусников, но азотнокислое серебро и олово есть только в химических лабораториях.
Непонятно, как и где Токико скрывалась сорок с лишним лет. В конечном итоге Митараи отыскал ее в Сагано. И что, она сменила имя и начала там новую жизнь, не чувствуя опасности? Как говорил мне Сюсай Ёсида, человек, которого считают умершим, не может долго жить тайком, не привлекая ничьего внимания.
Еще одно обстоятельство: в мастерскую Хэйкити случайно могла заглянуть одна из девушек, когда Токико позировала отцу. Такая опасность существовала, и пренебрегать ею было нельзя.
Хэйкити не хотел, чтобы Масако, дочерям и племянницам стало известно, для чего к нему ходит Токико, поэтому он закрывал окна, занавешивал их шторами. То есть держал отношения с дочерью в секрете.
Встает вопрос: кто придумал план уничтожения семьи Умэдзава? Токико? Таэ? А может, они вместе?
Если это так, становится понятно, почему Таэ с легкостью пошла на лжесвидетельство, создав таким образом алиби Токико, и не заметила ничего необычного, когда ей представили на опознание тело дочери, на самом деле принадлежавшее Юкико. Такая версия представляется весьма вероятной.
Наконец, откуда Сюсай Ёсида узнал, что Хэйкити был левша? На этот вопрос ответ нашелся быстро. Я позвонил Ёсиде и получил ожидаемый ответ – ему об этом рассказал Тамио Ясукава.
Иида-сан вместе с мужем покинули обитель Митараи, чтобы донести до людей удивительную правду о деле семьи Умэдзава, а мой друг вернулся к своей обычной беспорядочной жизни. Я поспешил домой, но никак не мог прийти в себя и не представлял, как жить дальше после того, что произошло.
Последнюю точку в деле об «убийствах по Зодиаку,» которое тянулось с 36-го по 79-й год, поставило еще одно происшествие.
На следующее утро после того, как Митараи открыл нам глаза, я с душевным трепетом развернул газету, ожидая увидеть крупный заголовок типа: «Дело семейства Умэдзава раскрыто спустя сорок лет». Но нашел совсем не то, что думал.
На четвертой полосе в углу была напечатана заметка о самоубийстве Таэко Судо. Не знаю, как для Митараи, а для меня это сообщение не явилось неожиданностью. Я не исключал подобный конец этой истории, и тем не менее новость потрясла меня.
В заметке говорилось, что тело Таэко Судо обнаружили вечером в пятницу 13-го в задней комнате магазина «Мэгумия» представители полиции, получившие информацию от инспектора по фамилии Иида. Смерть наступила от отравления соединениями мышьяка, теми же самыми, от которых погибли жертвы «убийств Азот». Парой строк ниже автор заметки добавил, что самоубийство, возможно, имеет отношение к групповому убийству членов семьи Умэдзава, которое произошло еще до войны.
Таэко Судо оставила предсмертную записку, в которой просила прощения у двух работавших у нее женщин. По крайней мере, так было написано в газете. К записке прилагались деньги, предназначенные работницам, оставшимся без места. Я обвел заметку карандашом и вышел из дома. Надо срочно поговорить обо всем с Митараи.
Заметка натолкнула меня на мысль. Таэко Судо отравилась мышьяком – наверное, тем же самым, которым убила своих сестер и который сорок лет носила при себе. Я начал понимать, как одинока она была все эти годы. Но почему Таэко решила умереть, не сказав никому ни слова?
Дойдя до станции, я понял, что утром мне принесли, видимо, самый ранний выпуск газеты. Остановившись у газетного киоска, сразу заметил набранный крупными иероглифами заголовок: «Дело об “убийствах по Зодиаку” раскрыто. Преступницей оказалась женщина». Газеты расхватывали, как горячие пирожки. Лежавшая перед продавцом стопка таяла на глазах. Протиснувшись к прилавку, я тоже успел схватить этот номер.
К моему разочарованию, в газете ничего не говорилось о том, как убийца поступила с телами своих жертв. Просто вкратце повторялось, что произошло в 1936 году, и подчеркивалось, что дело было раскрыто «благодаря неустанным усилиям полиции», продолжавшимся сорок с лишним лет. И, конечно, ни слова о Митараи.
Мой друг, как обычно, еще спал. Я влетел в спальню, растолкал его и сообщил, что Таэко Судо умерла. Сев в кровати, он широко открыл глаза и сказал только:
– Вот оно как…
Рука Митараи бегала по подушке; я думал, он еще что-то скажет, и не ошибся.
– Не хочешь сварить кофе?
Прихлебывая из чашки, мой друг погрузился в газету. Покончив со статьей, он бросил газету на стол и усмехнулся:
– Значит, благодаря неустанным усилиям полиции?.. Отпрыску Такэгоси-младшего и его компании понадобилось бы еще лет сто таких усилий, прежде чем они додумались бы до чего-то путного. Сколько ботинок за это время износили бы! Целый обувной магазин.
«Сейчас самое время вывалить на него мои сомнения», – подумал я и начал с вопроса, где Токико достала химикаты.
– Понятия не имею. Зачем ты у меня спрашиваешь?
– Но ты же говорил с ней в Арасияме.
– Мы почти не говорили.
– Но почему?! Ведь ты же столько сил потратил на ее поиски…
– Начни я ее расспрашивать – обязательно пошли бы эмоции. Жалость, сочувствие… И моим неустанным усилиям настал бы конец. Когда я ее увидел, у меня вовсе не было чувства, что ее поиски меня измотали. Детали мне неинтересны.
«Врешь! – подумал я. – А кто чуть не свихнулся в Киото?»
Митараи всегда старался показать, что все просто и дается ему с легкостью, как всем настоящим гениям.
– Мне нечего было у нее спрашивать. Ключевые, самые важные вещи я уяснил. А вдаваться в подробности не видел смысла.
– Объясни хотя бы, где она могла достать химикаты.
– Ну ты даешь! Тоже решил меня доставать неустанными усилиями? Химия, широта и долгота – все это фон, декорация. Первоклассно исполненная декорация. У Токико был настоящий талант: она так точно и реалистично выстроила свою бутафорию, что мы, увлеченно разглядывая ее, забывали смотреть на само здание. А ведь все дело в конструкции. Вот что меня больше всего интересует. В конструкции здания невозможно разобраться, если лишь любоваться декоративными элементами. Возьмем эти самые химикаты. Они нужны тебе позарез; жизнь, можно сказать, от них зависит. Что ты сделаешь? Нарядишься, к примеру, уборщиком и пролезешь в какую-нибудь лабораторию… Это все неважно.
– Ладно. Давай о другом. Могли Таэ и Токико вместе спланировать убийства? Или все задумала Таэ, а Токико лишь осуществила ее замысел? Может такое быть?
– Думаю, нет.
– То есть Токико все сделала сама?
– Думаю, да.
– Я, конечно, не исключаю, что так и было, но почему ты в этом уверен?
– Хм-м… Доказательств у меня нет. Просто я так считаю, и всё.
– Не очень убедительно, скажу я тебе. Доказательств нет; тогда из чего ты исходишь, когда так говоришь?
– Тут логикой ничего не объяснишь. Это вопрос женских эмоций. Можно лишь гадать.
Если преступления задумала Таэ, зачем Токико было менять имя на Таэко и открывать в Сагано магазин? Какая необходимость переезжать туда, зная, что ее могут там найти? В конце концов так и произошло, и Токико умерла. Выглядит так, будто она сознательно шла к самоубийству.
Вопрос второй – деньги. Если Таэ и Токико состояли в сговоре, из денег, полученных Таэ по наследству, половина должна была исчезнуть со счета. Но насколько нам известно (хотя я лично не проверял, поэтому не могу утверждать на сто процентов), никаких операций с этими деньгами Таэ не проводила.
Если Таэ была вовлечена в этот план и получила деньги, когда все кончилось, она, наверное, сразу перебралась бы в Сагано и исполнила мечту насчет магазина. Но не сделала этого, хотя деньги у нее были. Это, конечно, расстроило Токико, которая не испытывала полного удовлетворения от реализации своего плана. Поэтому она решила сама переехать в Сагано и открыть там магазин, о котором мать мечтала всю жизнь. И сделала это, несмотря на риск быть разоблаченной.
– Вот как… – проговорил я уныло.
– Впрочем, это все мои догадки, логического обоснования им нет. Можно возражать, с пылом доказывая, что все происходило совсем не так. Однако Токико умерла, и как было на самом деле, мы никогда не узнаем.
– Жаль… Такой шанс выпадает раз в жизни.
– Ну и ладно.
– А как ты думаешь, могла Токико написать тебе письмо перед смертью? Может, придет через два-три дня, а? – спросил я с надеждой.
– Такого быть не может. Я не назвал ей адрес, даже не представился. Не хотел портить исторический момент. Фамилия у меня больно неподходящая[68].
– Ну-у при чем здесь это… – протянул я, хотя фамилия у моего друга в самом деле не очень. Я даже сочувствовал ему немного.
– А Таэко, точнее, Токико, не говорила, куда она скрылась после?
– Говорила, так, вскользь.
– И куда же?
– На материк уехала.
– В Маньчжурию?.. Вот, значит, как… Это как из Англии раньше преступники бежали в Америку?
– Токико рассказала, что, оказавшись опять в Японии, куда ее репатриировали после войны, она ехала в поезде и смотрела в окно. После необъятных просторов материкового Китая здесь ей казалось тесно, будто до всего можно дотянуться рукой, а горы прямо-таки были готовы запрыгнуть в окно. Япония – маленькая страна. Очень поэтичный образ, скажи? Произвел на меня сильное впечатление.
– Угу…
– Вот были времена! А сейчас? Сколько японцев живет-живет да так и умирает, ни разу не увидев горизонта!
– Конечно, у нас масштабы не те… Однако Токико совершила чудовищное, дерзкое преступление. Как могла девушка в двадцать три года решиться на такое?
Митараи сидел, устремив взгляд в пустоту.
– Да… Что за женщина! Одна дурачила всю Японию целых сорок лет. Я таких прежде не встречал. Снимаю перед ней шляпу.
– Еще бы… Но все же как ты сумел?.. Подсказку дала склеенная тысяча, я понимаю. Но было же и еще что-то! Иначе как ты разобрался во всех этих фокусах? Я рассказал тебе все, что знал об этом деле, но этого совершенно недостаточно, чтобы раскрыть комбинацию с трупами.
– Ты строил свои объяснения исходя из того, что Азот якобы действительно была создана. Сопоставив все факты, я пришел к выводу, что ни у кого из имевших отношение к этому делу лиц не было возможностей заниматься чем-то подобным. Для этого требовалось много времени и особое место, скрытое от посторонних глаз. Впрочем, не так уж важно, существовала Азот или нет. Ключом здесь служат записки Хэйкити. А в них можно найти немало странного, что навело меня на подозрения.
– Что же, например?
– Да много всякого… Начнем с самого главного, где концы с концами не сходятся. Записки, указывает их автор, не предназначены для постороннего глаза. Они как бы часть Азот, и вместе с ней должны быть помещены в самый центр Японии. И в то же время пишет, что если Азот принесет ему деньги, он хочет, чтобы они достались Таэ. Автор явно писал это с расчетом на то, что записки кто-то прочтет.
Во-вторых, убийце, конечно, следовало забрать записки своей жертвы с собой, но почему-то это не было сделано. Они требовались, чтобы обработать Бундзиро Такэгоси и дать ему указания насчет захоронения тел девушек. Чтобы не забыть важные детали, следовало скопировать записки или хотя бы сделать выписки.
Конечно, нельзя полностью исключать того, что убийца мог заранее ознакомиться с содержанием записок и запомнить все, что нужно. Но в любом случае лучше иметь нужную информацию под рукой. Тем не менее записки остались в столе, из чего следует, что Хэйкити вряд ли был их автором.
Еще одна нестыковка: в записках говорится, что на Азот можно заработать капитал. Это тоже странно. Объявлять целью создания Азот спасение великой Японской империи – и думать о прибыли? Да еще писать, что она пойдет Таэ… Одного этого достаточно, чтобы заметить, что тут что-то не так. Уже в этом виден замысел убийцы.
Есть и другие подозрительные моменты. Вот, к примеру… Ты говорил, что Хэйкити был заядлый курильщик. А в записках, по-моему, говорится, что он почти не ходил в питейные заведения, потому что на него плохо действовал табачный дым. Это Токико про себя написала.
Теперь о музыке. Автору записок нравились «Остров Капри» и «Орхидея в лунном свете», хиты тридцать четвертого и тридцать пятого годов. Я интересовался музыкой тридцатых и хорошо в ней разбираюсь. Классные вещи, ничего не скажешь. Была еще одна вещица – «Крутись, крутись!» Карлоса Гарделя… Ну да ладно. Тридцать пятый – это за год до убийства Хэйкити. Мы знаем, что он уединился в мастерской, в основном жил там. Где он мог слышать эти мелодии, как сумел их так запомнить, что даже написал о них в записках? В мастерской у него не было ни радио, ни патефона. А вот Токико, конечно, слышала эти мелодии. Например, дома. Ведь Масако очень любила музыку.
– Да, пожалуй…
Рассуждения Митараи звучали убедительно. Как я не обратил внимания на все это раньше? Я ждал, когда он заговорит о смерти Таэко Судо, и, не дождавшись, решил задать ему вопрос:
– Я все о самоубийстве думаю… Почему она ушла, ничего никому не сказав? Понимаю, что она наделала много шума, перебаламутила всю страну – и все же почему-то даже не попыталась объясниться…
– Объясниться? Какой ответ тебе хотелось бы услышать? Ты же видишь, что пишут в газетах. Поняла, что ее преступление раскрыто, вот и решила покончить с собой. В этом вся причина. Когда способный парень, сдав вступительные экзамены, вдруг решается на самоубийство, что пишут? Что он сломался на экзаменах, что был такой большой конкурс, столько желающих поступить… Все просто и ясно. Чушь! Ерунда! Всё на потребу толпы. А на самом деле, совершая над собой насилие, люди пытаются избавиться от ощущения безысходности и неполноценности, сопровождающего их в серой и тусклой жизни, которую они ведут. Человек жил-жил, а потом решил подвести черту. Таких случаев сколько угодно. Как это объяснить тому, кто жаждет объяснений? Да и нужно ли что-то объяснять? Она выбрала смерть – и точка. Ты хотел знать причину? Теперь ты ее знаешь, верно?
Мне нечего было возразить.
Больше о смерти Таэко Судо Митараи говорить не захотел. Но у меня осталось чувство, что ему известно нечто такое, чего не знает больше никто.
Я понятия не имел, что именно ему известно. Но, как я ни пытался что-то у него выведать, ничего не получилось. Он лениво усмехнулся и посоветовал как следует подумать об игральных костях, которые ему подарила Таэко Судо: «Тогда все поймешь».
Дело об «убийствах по Зодиаку» напоминало мне игру сугороку[69], в которую в детстве я много раз играл на Новый год. Для нас с Митараи были подготовлены разные ловушки – подвешенная к потолку кровать; 138°48’ восточной долготы; цифры 4, 6, 3; наконец Азот, – и мы по очереди бросали кости, как Ядзи и Кита[70], переходя от радости к унынию и наоборот. По пути к финишу я сбился с дороги, в одиночку отправившись в Мэйдзи-мура.
Плохих воспоминаний от участия в этом деле у меня не осталось. Я побывал в разных местах, встретился со многими интересными людьми. Единственное неприятное исключение, пожалуй, – инспектор Такэгоси. По иронии судьбы самое хорошее впечатление у меня осталось от преступницы. Какой же урок я должен извлечь из всего этого?
Как и следовало ожидать, сообщение о том, что дело об «убийствах по Зодиаку» раскрыто, привело общественность в сильное возбуждение. Все только и говорили об этом. Газеты резвились целую неделю, еженедельники вышли со специальными приложениями. Несколько программ посвятило этой теме телевидение. Показали даже инспектора Ииду, державшегося перед камерой очень скромно. Зрители получили возможность познакомиться и с Такэгоси-младшим, хотя это вряд ли доставило им большое удовольствие.
Наиболее смелые издательства, из числа тех, что в свое время осчастливили читателя теориями о людоедстве и похищающих людей инопланетянах, желая выжать последние барыши из этого дела, с поразительной быстротой вывалили на публику целую серию новых опусов.
Инспектор Иида получил повышение в знак признания его заслуг, а Митараи удостоился лишь открытки от Мисако с банальным выражением благодарности.
Из всего обилия печатных материалов не нашлось ни одной страницы, где, хотя бы под микроскопом, можно было разглядеть фамилию моего друга. Его полностью проигнорировали, обошли со всех сторон. Я был возмущен таким предательством.
Но во всем этом обмане была и хорошая сторона. Имя Митараи осталось незасвеченным, дело посчитали раскрытым благодаря «неустанным усилиям» полиции, поэтому о Бундзиро Такэгоси и его записях общественность так ничего и не узнала.
Я был очень рад этому, чувствуя свою причастность к поискам разгадки. Ощущения Митараи, наверное, были еще острее, потому что он сделал больше. И все же мне было обидно за друга, к которому отнеслись с таким пренебрежением.
Однако того, похоже, это совершенно не задевало. Митараи не обращал никакого внимания на поднявшуюся вокруг дела семьи Умэдзава шумиху, сидел и тихонько что-то напевал себе под нос.
– Неужели тебе не обидно? – спросил я его и услышал беззаботный ответ:
– Из-за чего?
– Ну как же?! Кто раскрыл дело? Не ты ли? И что? О тебе даже никто не вспоминает! Делают вид, что тебя нет! Если б тебя показали по телевизору, о тебе узнало бы столько людей… Ты бы мог на этом заработать. Я знаю, что ты о таких вещах не думаешь. Но когда у тебя есть имя, легче живется. И твоей работе это не помешает. Нашел бы получше местечко, перебрался туда со своим офисом, купил диван поприличнее…
– И тогда вместо того, чтобы работать головой, мне придется иметь дело со слабоумными чудаками, которые будут набиваться в мой офис, как селедки в бочку. Всякий раз, когда я буду приходить туда, мне придется разыскивать тебя в этой толпе, крича: «Исиока, где ты?» Может быть, ты еще не понял, но мне нравится моя нынешняя жизнь. По крайней мере, сегодня мне никто не пудрит мозги.
Как я живу сейчас? На завтра работы не намечается – сплю сколько хочу. Могу расслабиться, читать в пижаме газету. Трачу время только на то, что мне интересно, выхожу из дома, когда есть работа, которая меня устраивает. Не нравится мне кто-то – так и говорю. Белое – белое, черное – черное, и я могу сказать об этом любому. Это мое достояние. Мне такая жизнь очень нравится, хотя, по выражению некоторых блюстителей порядка, я люмпен, и никто не захочет иметь со мной дела. А станет скучно, одиноко – у меня всегда есть ты.
В груди у меня вдруг потеплело. «Вот как он обо мне думает! Я должен что-то сделать в знак нашей дружбы». Улыбаясь в душе, я попытался быть серьезным:
– Знаешь что? Я собираюсь написать обо всем, что было, и отнести что получится в издательство. Книгу хочу написать. Только ты не удивляйся.
Митараи скорчил физиономию, как человек, столкнувшийся темной ночью на узкой дорожке с женой, которая сбежала от него давным-давно. Видно было, что он совсем не расположен говорить на эту тему.
– Брось шутить! Сейчас не время!
– Я не знаю, понравится издателям или нет, но многим это будет интересно. Уверен.
– Я все готов от тебя вытерпеть, – серьезно проговорил Митараи, – но только не это. Не надо ничего писать.
– Но почему?
– Я тебе уже объяснял. Есть и другие причины.
– Какие? Скажи.
– Мне не хочется.
Если я что-то напишу, первым, кто это прочитает, будет Эмото. Он так помог нам в Киото… А последним – Митараи. У меня по работе есть много знакомых в издательствах. Всегда могу дать им почитать свой опус.
– Ты представить не можешь, с каким трепетом я всякий раз жду вопроса: «А какими иероглифами пишется ваша фамилия?..» – по-стариковски завалившись на диван, слабым голосом проговорил Митараи. – Ты и меня собираешься вставить в свою книжку?
– А как же! Ведь таких уникумов, как ты, больше нет. Кульминационная фигура.
– Тогда уж придумай мне более подходящую фамилию. Цукикагэхоси…[71] Или что-нибудь в этом роде.
– Нет проблем. Такую хитрость я могу себе позволить, – рассмеялся я.
– Магия астролога…
Однако скоро выяснилось, что это дело для нас еще не закончено. Впереди было еще одно событие, которого мы не ожидали.
Таэко Судо все-таки оставила Митараи прощальное послание. Мы узнали об этом, когда получили копию ее письма спустя полгода из рук… кого бы вы думали? Инспектора Такэгоси!
Как-то в октябре, после обеда, в дверь офиса Митараи кто-то робко постучал. «Войдите!» – отозвался мой друг, не поднимаясь с места, но посетитель, похоже, его не услышал. Митараи сидел далеко от двери и пробурчал свое «войдите!» в пол. После паузы снова раздался стук, неуверенный, словно за дверью стояла женщина, не решавшаяся войти.
– Открыто же! – повысил голос Митараи.
Дверь медленно отворилась и на пороге возникла уже знакомая нам крупная фигура.
– О! Сколько лет, сколько зим! – Митараи вскочил со стула, будто увидел старого друга, с которым расстался лет десять назад. – Какой редкий гость! Исиока-кун, налей нам чайку, пожалуйста.
– Спасибо, не беспокойтесь. Я вас не задержу. – С этими словами мужчина извлек из портфеля большой конверт и протянул его Митараи. – Вот, хотел вам передать… Извините, что так затянули… Правда, это копия… оригинал вам отдать не можем, это важное документальное свидетельство. И вы знаете… понадобилось время, чтобы понять, кому оно предназначено…
Мы никак не могли взять в голову, о чем он толкует.
– Ну вот, передал… – завершил инспектор Такэгоси и повернулся через плечо, показав нам широкую спину.
– Уже уходите? Как же так? Может, поговорим? Столько всего накопилось…
Митараи не скрывал сарказма, но Такэгоси-младший никак не реагировал на его колкости. Он уже вышел в общий коридор и потянул было за ручку, чтобы закрыть за собой дверь, но в последний момент остановился, снова распахнул дверь и сделал шаг в прихожую.
– Я должен это сказать, – пробормотал он, глядя нам под ноги, и, выжимая из себя каждое слово, продолжил: – Я вам очень благодарен. Думаю, и отец тоже. От его имени хочу поблагодарить вас. Спасибо. Я тогда наговорил вам всякого… Извините. Я пошел.
Такэгоси-младший быстро, но аккуратно, без стука, закрыл за собой дверь. За все время он ни разу не взглянул нам в глаза.
– Хм-м… Может, он не такой уж плохой парень, – криво усмехнулся Митараи.
– Пожалуй, – ответил я. – Думаю, он многому у тебя научился.
– Да уж, – согласился мой друг. – По крайней мере, теперь знает, что надо в дверь стучаться.
В конверте, переданном инспектором, оказалось письмо Таэко Судо. Я хочу закончить эту историю, прояснив все оставшиеся детали. Для этого приведу ее письмо целиком.
Я ждала Вас очень долго. Наверное, это звучит странно, но я не знаю, как выразиться по-другому.
Я вообще стала чудная и прекрасно это понимаю. Естественное состояние для женщины, совершившей такое злодеяние, – и все же в охватившей меня тревоге много непонятного.
С тех пор как я переехала в любимый матерью Киото, мне чуть ли не каждую ночь снился ужасный человек, мужчина. Он возникал словно ниоткуда, начинал ругать меня на чем свет стоит, хватал за руку и волок через улицу в тюрьму. И я поневоле возвращалась в те времена. Ужасное чувство доводило меня до дрожи в коленях. Но, несмотря ни на что, я ждала этой встречи.
В реальности передо мной предстал совсем молодой человек, очень приятный. Он не задал ни одного вопроса о том деле, за что я ему глубоко признательна. Я взялась за перо только за тем, чтобы выразить этому человеку свою благодарность.
Благодаря Вашему такту правда об этом деле, взбудоражившем общество, могла бы остаться неизвестной. Но в своей жизни я не сделала ничего хорошего, поэтому хочу объяснить, как все произошло, и принести покаяние.
Жизнь в доме Умэдзава в компании мачехи Масако и ее дочек стала для меня сущим адом. Несмотря на тяжесть совершенных мною преступлений, я никогда по-настоящему не раскаивалась в содеянном. Я была согласна жить где угодно, как угодно тяжело, лишь бы не в их доме. В общем, так и получилось, и вот я дожила до сегодняшнего дня. Хватило наглости.
Мне исполнился всего год, когда отец бросил маму. Она очень хотела, чтобы я осталась с ней, умоляла со слезами, но отец не позволил, сказал: «Куда тебе с таким здоровьем!» Но если у мамы было плохое здоровье, как он посмел бросить ее, запихать в табачную лавку?
Меня воспитывала мачеха. Как же мне от нее доставалось! Я много пишу о мачехе, слишком оправдываюсь, но ведь она мне никогда ничего не покупала, жалела даже мелочь на карманные расходы. Все – игрушки, одежда – было пользованное и ношеное, достававшееся мне от Томоко и Акико.
С Юкико мы вместе ходили в школу. Я была на класс старше и всегда заливалась краской, когда люди говорили, что мы сестры. Юкико щеголяла в новенькой, с иголочки, одежде; мне же приходилось донашивать обноски. Я не хотела быть хуже Юкико и так взялась за учебу, что обошла ее по всем предметам. Чего только не придумывали мои родственницы, чтобы помешать мне заниматься!
Я и сейчас толком не могу понять, почему мачеха не отправила меня к маме в Хоя. Может, боялась слухов, которые пошли бы по соседям, или не хотела лишиться бесплатной уборщицы… С малых лет на мне лежало много обязанностей по дому, и всякий раз, когда я просила отпустить меня жить к маме, получала отказ. Причины находились всегда. Ни соседи (с которыми Умэдзава не сближались), ни мои школьные подруги ничего не замечали. Никто и понятия не имел, что творилось за забором, отгораживавшим наш дом от окружающего мира.
Каждый раз, когда я собиралась в Хоя или возвращалась оттуда, Масако с дочками делали мне всякие гадости. Но я упорно продолжала ездить к маме.
И дело не только в том, что я хотела ее навещать. Еще одна причина, почему мне надо было вырываться из дома, заключалась в том, что я нашла себе работу. На доход от табачной лавки прожить было невозможно, и мама нуждалась в помощи. Она в самом деле не отличалась крепким здоровьем, и что бы мы делали, если б она заболела? Значит, требовались какие-то накопления на врачей.
Кроме того, мне самой тоже были нужны деньги. Мачеха не тратила на меня ни иены – и в то же время, чтобы уколоть меня побольнее, показывала всем, что на родных дочек ей ничего не жалко.
Мне во что бы то ни стало надо было найти работу. Не могла же я тянуть из мамы последние гроши.
Мама прекрасно представляла мое положение. Поэтому, когда кто-то из Умэдзава, желая проследить за мной, звонил ей и спрашивал про меня, она всегда отвечала, что я у нее. Разведай Масако, что я устроилась на работу, просто не знаю, что было бы.
В те времена на работу, даже в бар, женщин принимали только с рекомендациями. На мое счастье, один знакомый подыскал мне место в университетской клинике, куда я ходила раз в неделю. Не хочу называть имени этого человека и клинику, куда он меня определил, чтобы не причинять неудобств ему и его семейству. Кстати, в этой самой клинике я впервые увидела, как производится вскрытие.
Работа в больнице сделала меня нигилисткой. Я поняла, что жизнь скоротечна и мало что стоит, что все мы привязаны к бренному телу. Жить или не жить, быть счастливым или несчастным – все это связано с людской волей, стремлениями человека.
Я стала размышлять о смерти, о самоубийстве. Вспоминая то время, понимаю, что серьезных причин для таких раздумий у меня тогда не было. Не знаю, как сейчас, но в те годы многих девушек привлекала мысль о самоубийстве. Идея уйти из жизни, сохранив себя в чистоте, превратилась чуть ли не в религию.
В университетском городке располагалось отделение фармакологии и естественных наук. Как-то раз я заглянула туда, и коллега показал мне склянку с мышьяковой кислотой, после чего я и решила покончить с собой. Незаметно отлила немного яда во флакон из-под духов и отправилась к маме. Я застала ее дома. Она сидела, согнувшись, возле хибати[72] в лучах солнечного света, и показалась мне такой маленькой…
В тот день я собиралась попрощаться с ней навсегда. Увидев меня, мама протянула мне бумажный пакет. В нем оказались пирожки со сладкой начинкой. Знала, что я приду, и купила.
Мы принялись за пирожки. Я жевала и думала, что не могу сейчас умереть и оставить маму одну. Я много ломала голову над вопросом: для чего человек появляется на свет? Моя жизнь была лишена удовольствий, а следовательно, и смысла. Хотя у мамы ситуация была еще хуже.
Когда бы я к ней ни приходила, всегда заставала на одном и том же месте. Опустив плечи, она сидела у входа в табачную лавку, одинокая и печальная. Изо дня в день одна и та же картина, одна и та же поза. И однажды меня обожгла мысль: а ведь она так и умрет перед дверью своей лавчонки! Разве это жизнь? Чем больше я думала о несчастной маминой участи, тем яснее понимала, что никогда не прощу семейство Умэдзава.
Во мне зрела злость и ненависть к этим людям, переросшие в конце концов в желание расправиться с ними. Никаких других причин для убийства у меня не было. Это желание копилось медленно, по капле, из года в год.
Мачеха любила все показное, поэтому в их доме постоянно звучали музыка и смех. У меня холодела спина, когда я слышала это напускное веселье и представляла, как мама сидит там, в Хоя, одна, на пороге табачной лавки…
На убийство меня толкнул один случай. Однажды в гости к Умэдзава заявилась Кадзуэ. Пришла, села в гостиной и тут же стала ныть, что ей подсунули кривой стул. (Она вообще целыми днями на все жаловалась.) Тогда мачеха вытащила откуда-то маленький тканевый мешочек и бросила его дочери со словами: «Вот, подложи под ножку. Шататься не будет». Это было саше из коллекции, которую любовно собирала мама. Видно, обронила его, когда собирала вещи перед тем, как покинуть дом Умэдзава.
Этот случай переполнил чашу моего терпения. Я уже поставила на себе крест. И если уж умирать, то почему сначала не отомстить и не принести маме хоть немного счастья?
Я вовсе не была уверена в себе, в своих силах. Думаю, именно это самое чувство неуверенности и навело меня на мысль, как и что я должна делать. План рождался как бы сам собой, словно во сне, постепенно обретая очертания. В это время я и познакомилась с господином Такэгоси.
Я искренне раскаиваюсь, что втянула его в это дело. Сколько раз я собиралась открыться ему, рассказать обо всем… Но в итоге решила, что явкой с повинной станет мое самоубийство.
Целый год я по капле собирала яд в отделении фармакологии, а в конце 1935 года бросила работу, никому ничего не сказав. Не думаю, что кто-то захотел меня разыскивать, да если б и попробовали, все равно ничего не добились бы – при устройстве в клинику я назвалась чужим именем и придумала адрес. Пропажи мышьяка тоже не должны были заметить, ведь я украла совсем немного. На работу я обязательно надевала очки, меняла прическу. Боялась случайно столкнуться с кем-нибудь из родственниц. Но мне повезло.
Что сказать про отца? К нему у меня не было ненависти. Можно сказать, что это был человек своекорыстный, думающий только о себе.
Я ударила отца деревянным ящичком, который подобрала в клинике. В такой таре к нам привозили пузырьки с лекарствами. Сработанные на совесть, без зазоров между досками, ящички, которые за ненадобностью выбрасывали, были необычайно прочными. Я приделала к ящичку ручку, положила в него тяжелую металлическую пластину и залила ее смешанным с соломой гипсом, который тоже позаимствовала в университете. Солому добавила для прочности – слышала от кого-то, что так лучше. Ручку постаралась приладить покрепче, но от удара она все-таки сломалась.
Это был самый тяжелый момент. Конечно, отец был прожженный эгоист, но он не издевался надо мной, как его новая супруга. За несколько дней до убийства я сказала, что готова позировать ему без одежды, пообещав, что это останется между нами. Он страшно обрадовался. Прямо как малое дитя. Вообще, в нем было что-то ребячье.
Когда я ему позировала, начался снегопад. Я никогда не видела столько снега. До сих пор вспоминаю, как сидела в мастерской, а снег все валил и валил… Я с трепетом думала: «Уж не велит ли мне само небо остановиться?»
Меня одолевали сомнения. «Сегодня не годится, лучше завтра». Увидев, как отец выпил снотворное, я уже почти решила отложить задуманное, тем более что снег нарушил мой план.
Но откладывать было нельзя. Картина, для которой я позировала, была уже почти готова. На следующий день отец собирался закончить лицо, которое пока оставалось лишь набросано на полотне, и тогда станет ясно, кто ему позировал.
Кроме того, на следующий день, 26 февраля, в среду, у меня были занятия в балетной студии, и я обещала мачехе, что обязательно приду.
И все-таки я решилась и ударила отца по голове. Но удар получился недостаточно сильным, отец упал и стал корчиться от боли. Тогда я схватила несколько листов плотной бумаги, намочила и, прижав к его лицу, держала обеими руками, пока он не задохнулся. Я долго не могла понять, почему полиция посчитала, что отец умер от удара по голове, а не от удушья.
Теперь что касается бороды. Все недоумевали, почему преступник воспользовался ножницами, а не бритвой. Я приготовила бритву и только начала ножницами, а потом хотела сбрить что останется. Но вдруг у отца из носа и рта потекла кровь, я страшно испугалась и бросила ножницы. Как ни старалась быть аккуратной, часть состриженных волосков упала на пол.
После этого я вышла из мастерской, прихватив отцовские ботинки. Поставила их вместе со своей сумкой на крыльцо, куда не нападал снег, и подошла к боковому окну. Через окно с помощью шнурка задвинула щеколду в комнате, прошла в своих туфлях до калитки и выглянула на улицу. Я очень нервничала, поэтому тут же закрыла дверь и повернула обратно. Сделала на носках, как на пуантах, несколько шагов и наступила на новый след подошвой. Как и следовало ожидать, посредине следа осталось небольшое углубление. «Повезло, что я его заметила, иначе…» – с дрожью подумала я.
Надо было замаскировать эти углубления. Сумка осталась у двери, поэтому я собрала побольше снега и быстро вернулась к крыльцу, ступая на носках. Взяла сумку, положила туда снег, но его оказалось явно недостаточно. Тогда я нагребла еще снега с плит, которыми вымостили подход к мастерской, стараясь делать это аккуратно, почти ласково, чтобы не было заметно, и тоже напихала в сумку. Потом надела отцовские ботинки и пошла в них по следу, проложенному на носках, перед каждым шагом закладывая снегом оставленные моими ногами углубления.
Выйдя из калитки на улицу, я вытряхнула из сумки остатки снега и запихала в нее ботинки. Мне повезло – утром был еще небольшой снегопад, прикрывший места, где я собирала снег. Не будь этого, полиция могла заметить, что кто-то там копался, и это навело бы их на подозрения.
Стараясь не попадаться никому на глаза, я направилась к лесу неподалеку от нашего дома, в местечке Комадзава. Пока я шла, мимо проехало несколько автомобилей. Прохожие, к счастью, мне не встретились – все-таки было уже очень поздно.
В лесу у меня было любимое место. В низинке, заросшей бурьяном и колючей травой, протекал ручеек. Трава больно кололась, но лучшего места, чтобы спрятаться от чужих глаз, в округе я не знала. Я решила покончить с собой именно здесь, если мой план провалится.
Я заранее выкопала там яму, закрыв ее досками и замаскировав землей и травой. Бросила туда ящик – орудие убийства, бритву, пучки волос от его бороды. Восстановила маскировку, устроилась на корточках и стала ждать утра. Разгуливать по лесу не решилась, боясь на кого-нибудь наткнуться.
Было жутко холодно; я думала, что не переживу ночи. В голову лезли сомнения, мучили раскаяние и тревога. Я никак не могла решить, ждать ли окончания снегопада и куда идти. Домой? Слишком большой риск. Могла по пути встретить кого-то. А свидетели мне были не нужны. Я сказала мачехе, что останусь ночевать в Хоя. Даже если Масако позвонит туда маме, та все равно скажет, что я у нее.
Записки от имени отца написала я. Они остались в мастерской. Меня одолевали сомнения, правильно ли я все написала. Может, не надо было городить такой дикий план, а просто взять и отравить всех?
Больше всего меня угнетало одно – если полиция меня арестует, мама хлебнет горя по полной, наслушается о себе всякого из-за дочери-маньячки. Нельзя этого допустить, лучше умереть. Я решила открыться маме как-нибудь позже, хорошенько все обдумав. А вот для мачехи смерть будет слишком легким наказанием.
Насчет почерка, которым написаны «записки Хэйкити», я не беспокоилась. Дело в том, что лет с двадцати отец почти ничего не писал – ни писем друзьям, ни открыток, ничего. Образцов его почерка не осталось, и сравнить записки было не с чем.
Почерк отца я видела только один раз – несколько слов, оставленных им в молодые годы, когда он жил в Европе, в альбоме для рисования на одном из набросков. Его почерк оказался очень похож на мой. Помню, я тогда подумала: вот что значит отец и дочь, даже почерк одинаковый.
Для верности я еще подкорректировала свой почерк, взяв за образец письмо одного нашего знакомого – мужчины средних лет; специально писала мягким карандашом для рисования, чуть небрежно, не выписывая каждый иероглиф.
В голову лезли разные мысли. Как нарочно, об отце вспоминалось только хорошее, как он был добр ко мне. Я боялась, что чувство вины и раскаяния сведет меня с ума. Если подумать, я была единственным человеком, кому отец доверял. Поэтому так много и рассказывал о себе. Кроме меня и госпожи Томита из «Медичи», ему не с кем было поделиться. Это и дало мне возможность писать от его имени, так чтобы все поверили, что автор записок – Хэйкити Умэдзава. Отец верил мне, а я его убила…
Как же долго тянутся зимние ночи! Время до рассвета ползло черепашьим шагом. Я теряла сознание от холода. Это было ужасно.
На рассвете я пришла в ужас от другой мысли. Вдруг кто-то из Умэдзава обнаружит мертвого отца до того, как я окажусь дома? Тогда я не смогу поставить на место отцовские ботинки. А Масако и ее дочери наверняка знали, что в мастерской должны быть две пары обуви. Если кто-то из них заметит, что одна пара куда-то делась, мне будет плохо. Скорее домой! Но если я появлюсь там слишком рано, до того времени, когда надо нести отцу завтрак, это может вызвать подозрения. Идти прямо к мастерской, чтобы определить на место ботинки, тоже нельзя – там останутся мои следы, и как их потом объяснишь? Не зная, на что решиться, я не находила себе места.
Появлялись все новые причины для тревоги. Я начала сомневаться: надо ли вообще нести в мастерскую эти ботинки? Они промокли от снега. Вдруг полиции придет в голову сравнить их со следами на улице?
После долгих колебаний я все-таки решила попробовать вернуть обувь на место. Если б обнаружилось ее отсутствие, вышло бы еще хуже. На мое счастье, полиция не додумалась до того, что мужские следы на снегу оставили ботинки отца, а ведь стоило примерить их к следам, и я оказалась бы на волосок от гибели. Мне повезло, что утром выпало еще немного снега и следы стали уже не такими четкими.
Тем не менее полиция была настроена очень серьезно. Я поставила все на карту, подготовилась ко всему, а вот у мачехиных дочек случилась настоящая истерика. Но у меня не было к ним ни грамма жалости; наоборот, их слезы принесли мне облегчение.
Ночь под снегом не прошла бесследно – я подхватила простуду. Во время беседы со следователями меня колотил озноб, а они, видимо, приняли его за признак потрясения, который перенесла девушка, узнавшая об убийстве отца. Это тоже сыграло мне на руку.
Мама твердо заявила полиции, что день, когда был убит отец, я провела у нее. Она подумала, раз я до нее не доехала и не ночевала дома, значит, задержалась на работе. Может, там что-то произошло. Больше всего мама боялась, как бы Умэдзава не узнали про мою работу.
Вот таким святым человеком была моя мама.
Теперь о Кадзуэ. Я побывала у нее дома всего два раза. Ходила на разведку. Больше было нельзя – Кадзуэ наверняка разболтала бы мачехе, что я к ней зачастила.
Такое же кимоно, как у Кадзуэ, я не могла себе позволить, поэтому пришлось снять его с убитой и переодеться. Поджидая Такэгоси-сан на улице в намеченном месте, я увидела на воротнике кимоно кровяное пятно и поспешно перешла туда, где было не так светло.
Я ужасно боялась, внутри меня все дрожало. Ведь мне предстояло осуществить жестокий план, в общем-то, непосильный для молоденькой девушки. Страх и напряжение охватывали меня с не меньшей силой, чем во время убийства отца.
Помню, как кружилась голова, когда я мерила шагами темный переулок и думала о том, что будет, если человек, которого я поджидала, скрываясь от других людей, вдруг именно сегодня задержится на работе. Ведь я убила Кадзуэ, специально подгадав время.
Но это еще не так страшно. А вот если он именно сегодня освободился пораньше и уже прошел по этому переулку? Ноги мои подогнулись, и я чуть было не рухнула на мостовую.
Напряжение не отпускало, и когда мы с Такэгоси-сан вошли в дом Кадзуэ, я тут же уловила острый неприятный запах крови, однако Такэгоси-сан ничего не почувствовал. Помня о пятне на воротнике, я тут же попросила его не включать свет.
Следствие установило, что смерть Кадзуэ наступила между семью и девятью часами вечера. Я узнала об этом потом. Я действительно убила Кадзуэ в начале восьмого, но полиция, очевидно, посчитала, что убийство произошло позднее, потому что это было не простое убийство, а с ограблением. А ограбления обычно происходят, когда на улице уже стемнело.
Кстати, Такэгоси-сан был у меня не первый.
После похорон Кадзуэ я специально испачкала несколько сидушек в ее доме, выстирала с них чехлы и повесила в одной из комнат сушиться. Еще я оставила в доме кое-какой беспорядок, чтобы был предлог всем заехать туда по пути из Яхико.
К тому времени я уже потеряла страх перед убийством, это даже стало для меня чем-то вроде игры. Идея путешествия в Яхико всемером, которая раньше вызвала бы у меня содрогание, теперь казалась весьма привлекательной.
На этот раз, в отличие от убийств отца и Кадзуэ, все прошло гладко, точно по задуманному. Стоило мне только заикнуться о том, что неплохо было бы побывать в Яхико, о котором писал отец (полиция лишь в общих чертах познакомила нас с содержанием его записок, ничего не сказав об Азот), как мачеха тут же согласилась. А на источниках в Ивамуро я лишь намекнула Юкико и остальным, как здорово остаться здесь еще на денек, и Масако сразу заявила, что хочет поехать в Аидзувакамацу, навестить родителей.
Мачеха очень переживала о том, что о ней скажут люди, и ей не хотелось показываться в родных местах со всем своим выводком, разжигая нездоровый интерес соседей к фамилии Умэдзава. Я это хорошо знала. Знала и то, что в Аидзувакамацу она ни разу не выйдет на улицу, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых. Меня волновало лишь одно – мачеха перед отъездом сказала, чтобы я возвращалась домой с дочерьми Аяко, а ее дочки ехали отдельно. Но для меня было важно, чтобы мы возвращались все вместе, и я сделала для этого все возможное.
В итоге мы поехали на одном поезде, разделившись на две группы: в одной – Томоко, Акико и Юкико, в другой – я с Нобуё и Рэйко. Вшестером мы нигде не засветились.
Я предложила всем вместе заехать по пути в дом Кадзуэ, чтобы закончить уборку, однако Томоко и Акико стали отказываться. Говорили: мы устали, без нас, мол, обойдешься. Нашли предлог. При том, что Кадзуэ была их родственницей, а я к ней никакого отношения не имела.
Такие номера были в обычае у этих девиц. Я потеряла им счет. Мы вместе ходили в балетную студию (у Томоко и Юкико танцевальные па выходили на удивление коряво). Если у меня что-то хорошо получалось, они быстро выбегали из зала. Когда я бывала в Хоя, мачеха нередко проводила занятия без меня.
В поезде я принялась всех уговаривать поехать к Кадзуэ вместе. Говорила, что боюсь одна, что напою их там соком. Уговоры подействовали.
Мы вошли в дом Кадзуэ 31 марта, в начале пятого. Я сразу пошла на кухню готовить сок, там налила в него мышьяка. Все пятеро выпили – и тут же отдали Богу душу. Приходилось делать все в спешке, пока не село солнце. Потом пришлось бы включить свет, и соседи впоследствии могли сообщить полиции, что в тот день видели кого-то в доме.
Я узнала, что против мышьяка есть антидот, и хотела заранее принять его, на случай если мне предложат тоже выпить сока, но не смогла достать. Все обошлось – никому из пятерых моих «сестер» не пришло в голову даже заглянуть на кухню, чтобы помочь или хотя бы посмотреть, чем я там занимаюсь.
Я стащила тела в ванную комнату и вернулась в Мэгуро, в дом Умэдзава. Надо было подложить в комнату мачехи веревку с крюком и склянку с мышьяковой кислотой. Да и где мне было ночевать?
На следующий день, вернувшись в дом Кадзуэ, при свете луны я занялась разделкой тел. К тому времени они уже застыли.
Конечно, оставлять на ночь тела в ванной было опасно. Но другого места, где их можно расчленить, не нашлось. Спрятать где-то тела, а на следующий день тащить их обратно в ванную мне было не по силам, поэтому я решила рискнуть. Если тела обнаружат, думала я, моему плану конец. Тогда я выпью яду где-нибудь возле дома Кадзуэ, и у полиции будут основания считать, что все шесть девушек стали жертвами одного отравителя. Я решила так из-за мамы. И вывод следствия будет такой: преступник собирался расчленить тела своих жертв и слепить из них Азот, но ему не повезло – тела обнаружили до того, как он исполнил свой замысел.
К счастью или несчастью, тела не нашли. Поработав пилой, я из пяти тел сделала шесть, завернула каждое в заранее приготовленную промасленную бумагу, сложила их в крошечной кладовой и накрыла одеялами. В день похорон Кадзуэ я тщательно прибралась там и протерла все тряпкой, чтобы к телам не прилипли соломинки или частички земли, по которым можно было что-то определить.
Совершенно случайно выяснилось, что у всех представительниц молодого поколения семьи Умэдзава, включая меня, одна и та же группа крови – группа А. Я узнала об этом, когда мы все вместе сдавали кровь на донорском пункте.
Передо мной встала проблема: куда девать дорожные сумки? Хоть и небольшие, но их шесть штук. Я не могла требовать от Такэгоси-сан, чтобы он взял их и похоронил вместе с трупами. Вместо этого набила сумки камнями и утопила в реке. От пилы избавилась таким же способом.
Письмо для Такэгоси-сан было написано заранее. Переночевав после убийства в доме Умэдзава, рано утром 1 апреля я вышла из дома и опустила его в почтовый ящик где-то в центре. И уже потом поехала заниматься телами. Действовать приходилось быстро, до того как начнется процесс разложения. И Такэгоси-сан нужно было время, чтобы сделать свое дело.
У меня не было на боку родимого пятна, как у Юкико. Мачеха об этом не знала, ей вообще не было до меня никакого дела, но мама-то знала. Надо было что-то придумать. Я взяла железную палку и со всей силы ударила себя по боку, потом сказала маме, что у меня появилось родимое пятно. Она страшно удивилась и даже пробовала стереть след от удара. Хорошо, мне не пришло в голову нарисовать пятно гримировочным карандашом. Когда маме представили на опознание тело Юкико, она по пятну приняла его за мое.
Выполнив свой план, я сменила прическу и одежду и переехала сначала в Кавасаки[73], а потом в Асакуса. Кочевала по дешевым пансионам, подрабатывала где можно, иногда с ночлегом. И все время думала о том, что причинила маме страдания.
В клинике я проработала довольно долго, кое-что удалось скопить, так что на какое-то время на жизнь хватило бы. Но оставаться в Японии было опасно, меня могли вычислить и арестовать. Мне повезло, что в те времена Япония владела заморскими колониями. Я решила уехать на материк, переждать там, пока улягутся страсти вокруг дела Умэдзава.
Конечно, я очень переживала за маму, но, даже оставшись в Японии, я все равно еще долго не могла бы с ней увидеться. Кроме того, моя мама – человек, органически неспособный лгать. Бесчеловечно посвящать ее в мою тайну, взваливать на нее столь тяжкое бремя. Если бы она не сохранила тайну, для нее это было бы еще большим несчастьем, чем для меня. Поэтому я решила не рассказывать ей ни о чем.
Судьба благоволила мне – события развивались по намеченному мной плану. Работая в одной гостинице, я познакомилась с женщиной, которая вместе с жившими в деревне братьями собиралась переехать в Маньчжурию. Я уговорила ее взять меня с собой. Так я оказалась на материке.
Вопреки тому, что говорили тогда в Японии, Маньчжурия оказалась далеко не раем. Земли там в самом деле очень много, но зимой по ночам температура опускалась до минус сорока.
Сначала я работала в поле, но скоро переехала в Бэйань, есть такой город. Женщине в одиночку выжить там очень трудно. Чего только мне не пришлось пережить! Писать об этом подробно не буду, скажу лишь, что мама была права, когда отказалась в молодости переселяться в Маньчжурию. Думаю, все мои страдания на той земле были Божьей карой за то, что я совершила.
После войны я вернулась в Японию, долго жила на Кюсю. Шли годы, а дело об убийствах в семье Умэдзава продолжало интересовать многих. Я прочитала где-то, что маме по наследству перешла крупная сумма, и очень обрадовалась, потому что она получила возможность перебраться наконец в Киото и открыть магазин, о котором так мечтала.
Я думала, что мама исполнила свою мечту, и в 1963 году, не утерпев, приехала в Сагано, где надеялась ее увидеть. За два дня обошла и объехала все окрестности, но ни мамы, ни магазинчика так и не нашла. Оттуда я отправилась в Токио.
Столица изменилась до неузнаваемости. Улицы заполнили автомобили, по городу проложили скоростные автомагистрали; повсюду бросались в глаза баннеры, возвещающие о приближении Олимпийских игр.
В первую очередь я поехала в Мэгуро, чтобы издали взглянуть на место, где жили Умэдзава. За оградой между деревьями возвышался новый красивый дом на несколько квартир. Оттуда я направилась в Комадзава, посмотреть, что стало с моим лесом. Как я слышала, там устроили поле для гольфа. Цела ли низинка, ручей, место, где я спрятала ящик, которым убила отца?
Увиденное поразило меня. От леса и ручья не осталось и следа. Вместо них во все стороны простиралось ровное поле. По нему, натужно гудя, ползали бульдозеры и самосвалы, месившие красную глину, которая встречается в районе Канто повсеместно. Лишь кое-где торчали пучки той самой жесткой травы-колючки.
Я прошла по дороге и увидела большие цементные трубы, куда, наверное, и загнали бедный ручей. А где был мой тайник, даже приблизительно определить не сумела.
Люди на стройплощадке рассказали, что на этом месте сооружаются олимпийские объекты – стадион и спортивный парк.
День выдался жаркий, я раскрыла зонтик, чтобы защититься от палящих солнечных лучей, по лбу стекал пот. Тени от сновавших по площадке полуголых рабочих густели; все вокруг было совсем не таким, как в ту ночь, когда я сидела здесь на снегу и дрожала от холода. Куда подевался призрачный свет нарождавшегося зимнего дня?..
Из Комадзава я отправилась в Хоя. К тому времени уже стало ясно, что мама, скорее всего, так никуда и не поехала. Ей тогда уже исполнилось семьдесят пять. Наследство она получила, когда ей было далеко за шестьдесят. Какой уж тут Киото, какой магазин! Что она могла сделать одна? Как только мне пришла в голову такая глупость!
Всю дорогу до маминой лавки у меня дрожали колени. «Еще несколько шагов вон до того угла, и я увижу лавку, увижу маму… Она, как обычно, сидит сейчас у порога», – стучало в голове.
Я повернула за угол – и никого не увидела. Мамин домик стоял на месте, но сильно постарел и обветшал. Зато все остальные магазинчики и лавки в округе обзавелись красивыми дверями и окнами из стекла и алюминиевыми жалюзи. Улочку было не узнать. На этом блестящем фоне раздвижная дверь маминой лавки с потемневшими от времени деревянными перегородками производила жалкое впечатление и сразу бросалась в глаза.
Сигарет в витрине не было – похоже, торговля уже давно прекратилась. Я отодвинула дверь и переступила порог. На мой голос появилась женщина средних лет, видимо, соседка. Я назвалась родственницей, вернувшейся из Маньчжурии. Женщина впустила меня в дом и ушла.
Мама лежала во внутренней комнате. Одряхлевший, совершенно больной человек. Я села рядом. Наконец-то мы вместе!
Зрение у мамы совсем ослабло, она почти ничего не видела и, конечно, меня не узнала. «Спасибо вам. Вы так добры ко мне», – проговорила она.
Слезы полились у меня по щекам. В этот момент я впервые пожалела о том, что совершила это страшное преступление. У меня не получилось сделать маму хоть немного счастливее, как-то изменить ее жизнь к лучшему. Я совершила ошибку.
Я осталась ухаживать за мамой. Мне очень хотелось, чтобы она узнала меня. На четвертый или пятый день это наконец произошло. «О! Токико! Это ты!» – проговорила мама радостно и заплакала. Хотя, конечно, она вряд ли могла оценить ситуацию как здоровый человек. Но мне это и не требовалось. Достаточно того, что она поняла: перед нею Токико.
Приближались Олимпийские игры, до них оставалось меньше года. Я решила купить маме цветной телевизор, они только поступили в продажу. Но порадовать ее не получилось – мама мало что понимала из происходящего.
Цветные телевизоры были тогда в диковинку, поэтому соседи со всей округи нередко собирались у нас посмотреть это чудо. Мама умерла в долгожданный день открытия Олимпиады, глядя на экран телевизора, где реактивные самолеты рисовали в небе пять олимпийских колец.
Я осталась в большом долгу перед мамой и, чтобы хоть чуть-чуть расплатиться с ней, открыла за нее магазинчик в Сагано. Желание исполнить ее мечту – единственное, что еще удерживало меня на этом свете.
Раскаяния, в общепринятом смысле слова, я не испытывала. Я выполнила то, что задумала. Какой смысл делать что-то, если потом собираешься каяться? Надеюсь, вы меня поймете.
Провести остаток жизни в Киото в довольстве и уюте, занимаясь вместе с двумя молоденькими девушками своим магазином, было бы чересчур хорошо, хотя и приятно, конечно. И я решила сыграть, сделать ставку. Вы как астролог должны меня понять.
Я родилась в Токио утром 21 марта 1913 года, в 9.41. В первом доме гороскопа у меня Плутон, мрачная планета, символ смерти и реинкарнации. Моя склонность к странным, эксцентричным делам и поступкам, должно быть, объясняется влиянием этой планеты.
В каком-то смысле я – человек, родившийся под счастливой звездой. В моем гороскопе большой счастливый треугольник – Венера, Юпитер, Луна. Возможно, именно в этом причина того, что все мои планы были успешно реализованы.
Однако пятый дом, связанный с любовью, семьей и детьми, в моем гороскопе пуст. То же самое в одиннадцатом доме, отвечающем за дружбу и желания. Поэтому я не нажила ни друзей, ни настоящей любви, ни детей.
За всю жизнь у меня было единственное желание. Меня абсолютно не интересовали ни деньги, ни недвижимое имущество, ни положение и почет. Мне был нужен мужчина. Я решила: встречу такого – отдамся ему целиком, душой и телом.
Я поселилась в Сагано и жила там безвылазно в ожидании этого человека. Поставила на то, что он докопается до истины и отыщет меня. Сейчас это звучит странно, но в то время, несмотря на расположение планет, закрывшее для меня любовь, я верила, что с достижением среднего возраста моя судьба естественным образом переменится. Раз уж я родилась под счастливой звездой, надо целиком довериться року, и тогда произойдет что-то необыкновенное, замечательное. Кто бы ни был этот человек, он должен быть весьма неглуп, иначе ему не разгадать моей тайны, а значит, я смогу полюбить его. Пусть даже у него семья, дети. Это не имеет значения. Ему будет известно мое главное слабое место, и мне останется лишь во всем повиноваться ему. Я поверила, что так предписано мне судьбой. Какая глупость!
Время шло, я старела, но никто не появлялся. Даже если такой человек все-таки вдруг возникнет, он уже наверняка будет много моложе меня, решила я. Мой план оказался чересчур совершенным, я поставила на кон слишком много, и ставка моя была бита. Что могло быть для меня б
Хочу заверить: я не питаю к Вам недобрых чувств. Встретившись с Вами, я поняла, что мое поражение оказалось не таким уж страшным. Я бросила кости, и выпали не те очки. Только и всего.
Игра закончилась неудачно, надо подводить итог. В восьмом доме моего гороскопа – счастливый Юпитер, управляющий смертью и наследством. Мне не составит большого труда покинуть этот мир.
С молитвой о Вашем здравии я ставлю последнюю точку. Да сопутствует Вам удача и успех.
© Логачев С., перевод на русский язык, 2019
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019
Кодзабуро Хамамото (68 лет) – председатель совета директоров компании «Хаммер дизель», владелец Дома дрейфующего льда
Эйко Хамамото (23 года) – его дочь
Кохэй Хаякава (50 лет) – домоправитель и водитель по совместительству
Тикако (44 года) – его жена, домработница
Харуо Кадзивара (27 лет) – повар
Эйкити Кикуока (65 лет) – президент компании «Кикуока беаринг»
Куми Аикура (22 года) – его секретарша и по совместительству любовница
Кадзуя Уэда (30 лет) – личный водитель Эйкити Кикуоки
Митио Канаи (47 лет) – директор «Кикуока беаринг»
Хацуэ (38 лет) – его жена
Сюн Кусака (26 лет) – студент медицинского университета «Дзикэй»
Масаки Тогай (24 года) – студент Токийского университета
Ёсихико Хамамото (19 лет) – первокурсник университета «Кэйо», внук старшего брата Кодзабуро
Сабуро Усикоси – старший инспектор управления полиции г. Саппоро
Одзаки – инспектор того же управления
Окума – помощник инспектора управления полиции г. Вакканай
Анан – патрульный полицейский того же управления
Киёси Митараи – астролог
Кадзуми Исиока – его друг
На юге Франции, в местечке Отрив, находится необычное сооружение, известное как Идеальный дворец Шеваля. Его построил в одиночку обыкновенный небогатый почтальон Фердинанд Шеваль. На строительство, завершенное в 1912 году, у него ушло тридцать три года.
У создателя этого сооружения были определенные проблемы с выбором стиля – тот получился эклектичным: здание соединяет в себе мусульманскую мечеть, индуистский храм и пастуший домик в швейцарском духе, пристроившийся у входа, напоминающего ворота средневекового европейского замка. Однако, несмотря на такую смесь, это настоящий дворец, подобный которому видел в детстве каждый ребенок. А глупые и путаные рассуждения взрослых об архитектурных стилях, экономической целесообразности и впечатлении, производимом творением Шеваля, лишь делают их собственные жилища в Токио убогими тесными крольчатниками.
Шеваль, несомненно, был человеком малообразованным. В оставшихся после него записках, полных орфографических ошибок, он с жаром говорит о том, что неведомым образом ему открылось божественное откровение, позволившее воздвигнуть подобное сооружение.
Все началось с того, что Шеваль, занимаясь доставкой почты, принялся собирать в карманы попадавшиеся ему по дороге камни необычной формы. В то время ему было уже сорок три года. Вместе с сумкой почтальона он стал вешать на плечо большую корзину, куда складывал камни, а позже обзавелся тележкой.
Можно представить, как относились жители скучного сельского местечка к странностям своего почтальона. Не обращая ни на кого внимания, Шеваль приступил к закладке фундамента будущего дворца. Материалом ему служили собранные камни и цемент.
Строительство здания заняло тридцать три года. Длина сооружения составила двадцать шесть метров, ширина – четырнадцать и высота – двенадцать метров. После этого Шеваль принялся украшать свое творение выполненными из цемента барельефами с изображением журавлей, леопардов, страусов, слонов, крокодилов и других животных. В итоге ими были покрыты все стены. Фасад дворца Шеваль решил увенчать водопадом и тремя внушительными фигурами великанов.
Почтальон закончил свою работу в семьдесят шесть лет. Поместив внутри дворца на самом видном месте славно послужившую ему тележку, он соорудил у входа в здание маленький домик и жил там, после того как ушел со службы по возрасту, любуясь своим творением. Идея поселиться во дворце, видимо, даже не пришла ему в голову.
На фотографиях кажется, что Дворец Шеваля выполнен из мягкого материала, напоминающего конняку[74]. Фигуры и декоративные украшения из цемента по разнообразию и тщательности исполнения не уступают Ангкор-Вату. При этом, конечно, есть вопросы к общему виду и стенам – строение из-за нарушенных пропорций выглядит причудливо искривленным, несбалансированным. Людям, не питающим интереса к таким вещам, творение Шеваля, на которое он потратил полжизни, возможно, кажется бесполезной диковиной, чем-то вроде груды металлолома.
Односельчане ничтоже сумняшеся называли Шеваля помешанным, хотя его творческий замысел имеет что-то общее с творениями гениального испанского архитектора Антонио Гауди. Идеальный дворец Шеваля – сегодня единственная туристическая достопримечательность местечка Отрив, где больше смотреть нечего.
Еще один пример экстравагантной одержимости архитектурой, о котором не следует забывать, – король Баварии Людвиг II. Он еще широко известен своим покровительством композитору Вагнеру. Баварского короля интересовали в жизни только две вещи – музыка Вагнера, которого он боготворил, и строительство замков.
Главным шедевром Людвига II считается замок Линдерхоф. Многие видят в нем слепое подражание стилю эпохи Бурбонов, однако стоит войти внутрь через сделанную из камня вращающуюся дверь, выходящую на северный склон, и пройти по тоннелю с высоким потолком, как понимаешь, что перед тобой нечто незаурядное.
В замковом комплексе посетители могут увидеть величественный искусственный грот, где на иссиня-черной поверхности водоема красуется лодка в форме огромной раковины-жемчужницы. В гроте устроена разноцветная динамическая подсветка – огни то зажигаются, то гаснут; стоящий на берегу стол украшают ветви искусственных кораллов, одна из стен расписана фантастическими картинами. Вряд ли найдется человек, у которого не разыграется воображение под влиянием увиденного.
Говорят, когда почитаемый королем Вагнер ушел в мир иной, Людвиг II каждый день уединялся в этой сумрачной пещере и обедал за декорированным фальшивыми кораллами столом, с грустью вспоминая встречи с композитором.
В Европе и Америке можно найти много построек с разными сюрпризами. В Японии, к сожалению, подобные объекты можно перечесть по пальцам.
Есть несколько домов ниндзя с потайными ходами, но они имели сугубо практическое применение.
Еще одна относительно широко известная постройка – дом «Нисётэй», сооруженный в токийском районе Фукагава после Великого землетрясения Канто[75]. Лестницы, упирающиеся в потолок; деревянная дверь с отверстием от выпавшего сучка, превращенным в застекленный смотровой глазок; пятиугольные окна над входом. Изображения этих элементов дома сохранились в документах и на фотографиях.
Может быть, в Японии где-то тоже есть свой Дворец Шеваля, но я о нем ничего не знаю. Кроме перечисленных, мне известна лишь одна постройка, стиль которой можно считать экстравагантным. Это Перекошенный дом на острове Хоккайдо.
На Хоккайдо, на мысе Соя, самой северной точке Японии, есть возвышенность, обращенная к Охотскому морю. На ней стоит странного вида здание, которое местные обитатели прозвали Перекошенным домом.
Это трехэтажный особняк в елизаветинском стиле с белыми стенами, оживленный колоннами. С восточной стороны к нему примыкает цилиндрической формы конструкция, стилизованная под Пизанскую падающую башню.
Отличие состоит в том, что поверхность стен башни на Хоккайдо почти сплошь покрыта вставками из стекла, оклеенного зеркальной пленкой, которую получают в результате вакуумного напыления алюминия. В результате в ясную погоду в этом стеклянном цилиндре, словно в зеркале, отражаются все окрестности.
С холма на самом краю возвышенности башня с ее огромными стеклами, точнее сказать, зеркалами, и сам особняк представляют собой фантастическое зрелище.
Вокруг, насколько хватает глаз, не видно никаких признаков человеческого жилья и простирается пустошь, на которой колышется на ветру трава цвета опавшей листвы. Чтобы добраться до ближайшего места, где обитают люди, надо обойти особняк, спуститься вниз и преодолеть приличное расстояние пешком.
На закате солнца башня сверкает в его золотых лучах посреди диковатого пустополья, поросшего травой и продуваемого холодными ветрами. А позади простирается северное море.
Холодные воды тонут в разлитой густой синеве. Если сбежать с холма вниз, к береговой кромке, и опустить руку в воду, пальцы будто окрасятся чернилами. А отливающая золотом громадина башни предстает объектом культового поклонения, не уступающим по величию символам синтоистских и буддийских божеств.
Перед особняком выложена камнем просторная площадка с расставленными на ней скульптурами, есть маленький пруд и каменная лестница. У основания башни – что-то вроде клумбы веерообразной формы. Почему «вроде»? Потому что без людского пригляда она поросла мхом и рассыпалась.
И дом, и башня сейчас пустуют. Особняк уже давно выставлен на продажу, однако желающих приобрести его не находится. И не потому, что место глухое. Причина иная – там произошли убийства.
В этих убийствах много странного и удивительного, особенно для дилетантов. Для таких людей я и должен рассказать об этом деле – убийствах в Перекошенном доме.
Мне не известно ни одного преступления с таким невероятным, идеально подобранным набором инструментов. И сценой его, конечно, стал особняк, стоящий на холодной, открытой всем ветрам возвышенности.
Дом с башней, о котором пойдет речь, ближе к замку Людвига II, чем к Дворцу Шеваля. Потому что построил его тоже король – правда, современный, человек с крупным состоянием и большим влиянием. Этого человека звали Кодзабуро Хамамото, он был председателем совета директоров акционерной корпорации «Хаммер дизель». Но если Шеваль и король Людвиг отличались от рядовых людей своей одержимостью, он был просто человеком увлеченным. И его увлеченность подкреплялась большими финансовыми возможностями, которых лишены простые смертные.
Как часто бывает с достигшими вершин людьми, на Хамамото, вероятно, навалилась скука и меланхолия. Нередко груз свалившегося на голову богатства давит на человека, ломает душу. Такое случается везде, независимо от страны.
В конструкции дома и башни ничего удивительного вы не обнаружите. Внутри, конечно, достаточно всяких переходов и закоулков, но не настолько, чтобы можно было всерьез в них заблудиться. Нет ни вращающихся стенных панелей, ни подземных гротов, ни опускающихся на голову потолков. Интерес к этому зданию вызывал один момент – оно, как говорят местные жители, было изначально построено криво, то есть под наклоном. Соответственно и стеклянная башня была в прямом смысле наклонной.
Что касается дома, то представьте себе спичечный коробок, поставленный на ребро, – то, о которое чиркают спичками. Слегка надавите на коробок пальцем, чтобы он чуть наклонился. Угол наклона от вертикальной оси составляет пять-шесть градусов и почти незаметен со стороны. Но внутреннее устройство здания приводит в замешательство, как только в него войдешь.
Дом наклонен на юг. Его северная сторона, окна, выходящие на запад и юг, – всё как у обыкновенного дома, а вот с восточной и западной стенами есть проблемы. Окна и рамы установлены под нормальным углом к поверхности земли, и, если войти в помещение и присмотреться, возникнет ощущение, что стоит положить на пол вареное яйцо, как оно покатится под уклон. Человек, проведший в этом доме несколько минут, вряд ли разберется, что к чему. А задержишься там подольше – голова начинает идти кругом.
Кодзабуро Хамамото, хозяину Перекошенного дома, доставляло удовольствие наблюдать замешательство, в какое приходили посещавшие его владения гости. Стоила ли эта забава потраченных денег? Пожалуй, сказанного будет достаточно, чтобы дать представление о том, на какой необычной, не укладывающейся в рамки здравого смысла сцене происходили описываемые события.
Хамамото было уже под семьдесят. Жена у него умерла, и он поселился затворником на самом севере Японии вместе со своей славой и известностью. Слушал свою любимую классическую музыку, читал детективные романы, ради удовольствия изучал и коллекционировал западные заводные игрушки и механические куклы; коллекция этого добра, стоившая примерно как небольшая фабрика, хранилась в доме, в комнате номер три, носившей название Зал тэнгу[76], где по стенам были развешены длинноносые маски.
В этом зале сидела большая, в человеческий рост, кукла, которую Хамамото величал Джеком или Големом, имея в виду старую европейскую легенду о глиняном великане, оживавшем по ночам, когда разгуливалась непогода. Именно этой кукле суждено было сыграть главную роль в непостижимых событиях, происшедших в этом особняке.
Если не брать в расчет странное хобби Кодзабуро Хамамото, в остальном он был человеком совершенно нормальным; когда окружающая природа радовала глаз, хозяин Перекошенного дома приглашал к себе гостей и любил поболтать с ними о том о сем. Не иначе как ему хотелось найти единомышленника, родственную душу, однако его желанию не суждено было исполниться. Причину этого читатель поймет, как только поднимется занавес.
Все произошло в рождественскую ночь 1983 года. За Перекошенным домом – нет, вернее будет называть его Домом дрейфующего льда – тогда присматривала супружеская пара: Кохэй Хаякава и его жена Тикако. Они проживали тут же, в особняке. Сад, мощеная площадка перед домом – все, до последнего уголка, было в идеальном порядке и покоилось под толстым слоем снега.
На окрестностях лежала волнистая, как стиральная доска, белая пелена, под которой отдыхала земля цвета сухой листвы. Трудно было поверить, что этот мягкий покров сотворила неистовая снежная буря. Глядя на возведенное руками человека сооружение, выделявшееся на фоне этой белизны, как бы накрывшей все вокруг фланелевой простыней, в голову невольно приходила мысль, что на свете нет больше ничего, кроме этого странного, наклонившегося на одну сторону дома.
Солнце садилось. Из-за линии горизонта, стремясь закупорить погружавшееся во мглу Охотское море, каждый день наплывали дрейфующие льдины, напоминающие огромные листья лотоса. В окрашенном в унылый цвет небе, не стихая ни на минуту, то тише, то громче, звучал похожий на шепот стон холодного ветра.
В доме зажглись огни, в небе снова закружились снежинки; эта картина оставляла в душе горьковатый привкус.
[Рис. 1]
В салоне царила атмосфера наступавшего Рождества, оттуда доносились голоса, смех, шутки.
На фоне искрившегося снежка, тихо падавшего на землю, по холму, погромыхивая надетыми на колеса цепями, поднимался черный «Мерседес» с приглашенными на рождественский вечер гостями.
В прихожей, перед распахнутой настежь двустворчатой дверью, с трубкой в зубах стоял Кодзабуро Хамамото. Благородная седина, нос с горбинкой, ни грамма лишнего жира, на шее яркий аскотский галстук. Хамамото относился к типу людей, возраст которых не поддается точному определению. Вынув трубку изо рта, он выдохнул облачко белого дыма и с улыбкой повернул голову.
Рядом стояла его дочь Эйко в дорогом коктейльном платье. Ее волосы были забраны кверху, открытые плечи зябли. Дочь унаследовала от отца орлиный нос; лицо ее можно было отнести к разряду красивых, даже несмотря на слегка выдающийся подбородок. Высокая, немного выше отца.
На лице девушки было много косметики – обычное дело для женщины в такой вечер, губы плотно сжаты, совсем как у отца в минуты общения с профсоюзными вожаками, предъявлявшими ему претензии.
Автомобиль проехал по ведущей к особняку дорожке, разливая по ней желтый свет фар, и затормозил прямо перед стоявшей у входа парой. Он еще до конца не остановился, как дверь резко распахнулась и на снег быстро ступил высокий, плотный человек с редкими волосами.
– Как я рад, как я рад! Ну зачем вы на улицу вышли? Право же, не стоило, – нарочито громко протрубил Эйкити Кикуока, выпустив изо рта вместе со словами целое облако пара. У него был такой характер: раз открыл рот – надо, чтобы было хорошо слышно. Встречаются такие люди – с врожденной склонностью надзирать за другими и командовать. Поэтому, наверное, и голос у Кикуоки был такой хриплый.
Хозяин дома великодушно кивнул головой, а Эйко, демонстрируя гостеприимство, сказала:
– Большое спасибо, что приехали.
Вслед за Эйкити из машины показалась миниатюрная женщина. Ее появление для хозяев – по крайней мере, для дочери Кодзабуро – стало не очень приятной неожиданностью. В черном платье и небрежно наброшенной на плечи леопардовой шубке, женщина вышла из «Мерседеса», изящно качнув бедрами. Хамамото – и отец, и дочь – прежде ее не видели. Очень миловидная, своими повадками она напоминала котенка.
– Знакомьтесь. Моя секретарша, Куми Аикура… А это Хамамото-сан.
В голосе Кикуоки звучали гордые нотки, которые он не мог скрыть при всем старании.
Сладко улыбнувшись, Куми Аикура вдруг пропищала неожиданно высоким голосом:
– Очень рада познакомиться. Для меня это большая честь.
С трудом вынося ее писк, Эйко поспешила обратиться к водителю – Кадзуя Уэду здесь знали – и стала объяснять ему, куда поставить машину.
Стоявший за спиной хозяина Кохэй Хаякава проводил прибывшую пару в салон и исчез, а Кодзабуро Хамамото добродушно усмехнулся: «Какая же по счету у него секретарша?.. Записывать надо. Эта секретарские обязанности усердно выполняет: и на коленях у шефа посидит, и под ручку с ним по Гиндзе[77] пройдется… Повезло девчонке».
– Папа! – услышал он голос Эйко.
– Да? – отозвался Кодзабуро, не вынимая трубки изо рта.
– Может, хватит уже здесь стоять? Кого еще нет? Тогай и Канаи-сан с женой? Необязательно тебе их дожидаться. Мы с Кохэем справимся. Да тебе и с Кикуокой поговорить надо.
– Хм-м. Может, и правда… Но тебе так холодно будет, нет? Смотри, простудишься.
– Угу. Попроси тетушку, пожалуйста; пусть даст какую-нибудь норку накинуть. А Кусака принесет. Тогай должен скоро подъехать, пусть он его встретит.
– Хорошо. Кохэй, а где Тикако? – Кодзабуро обернулся к слуге.
– Была на кухне… – последовал ответ, и оба пошли в дом.
Оставшись одна, девушка обхватила себя руками и стала прислушиваться к доносившейся из салона музыке Коула Портера. В этот момент на ее плечи мягко легла меховая накидка.
– Спасибо, – едва обернувшись к Сюну Кусаке, холодно бросила Эйко.
– Что-то Тогай опаздывает, – заметил Кусака, очень симпатичный юноша с прекрасным цветом лица.
– Застрял где-нибудь в снегу. Водитель он никудышный.
– Да, наверное.
– Постой здесь, подожди, пока он приедет.
– Ага…
Повисла пауза. Наконец Эйко проговорила безразличным тоном:
– Видел, какая секретарша у Кикуоки?
– Э-э… ну да…
– Ничего у нее вкус, да?
Кусака непонимающе посмотрел на нее.
– Воспитания – ноль. Ты что, не понимаешь?
Эйко нахмурилась, меж бровей залегла морщинка. Ее манеру говорить можно было принять за образец всем, кто хочет скрыть свои эмоции. На парней, увивавшихся вокруг нее, это производило магический эффект.
Послышалось тяжелое пыхтение автомобильного мотора, и на холме показался небольшой седан отечественного производства.
– Похоже, добрался!
Машина подъехала к особняку, и сидевший в ней человек торопливо опустил стекло. Показалось круглое лицо, на котором красовались очки в серебряной оправе. Как ни удивительно, несмотря на холодную погоду, на нем выступили капельки пота. Дверь машины слегка приоткрылась и оттуда послышалось: «Эйко-сан! Спасибо за приглашение». Обладатель голоса, еще сидя за рулем, спешил выразить свою признательность.
– Что ты так опоздал?
– Дорога ужасная! Столько снега! Машину водит туда-сюда. Эйко-сан, ты сегодня просто очаровательна. Прими мой подарок на Рождество.
И гость протянул девушке узкий продолговатый сверток.
– Спасибо.
– О! Кусака! И ты тут?
– Тут. Чуть не замерз, тебя дожидаясь. Отгони скорее свою колымагу. Место знаешь?
– Сейчас-сейчас.
Эти двое часто встречались в Токио, по-приятельски выпивали вместе.
– Давай-давай. Знаешь куда? На старое место.
– Знаю, знаю!
Седан, неуверенно преодолевая снежные заносы, завернул за угол. Кусака вприпрыжку пустился за ним.
Следом за седаном, преодолев подъем, подкатило такси. Из него на снег вышел худой как палка мужчина. Это был Митио Канаи, подчиненный Кикуоки. В ожидании, пока из машины выберется его любимая супруга, он чем-то напоминал изгибом спины приземлившегося на снежную равнину одинокого журавля. Хацуэ, даме, в противоположность мужу, весьма дородной, потребовалось немало усилий, чтобы выбраться на свободу с тесного сиденья.
– Здравствуйте, здравствуйте! Спасибо, что снова пригласили нас, милая, – с улыбкой проговорил Митио Канаи, обращаясь к Эйко. Его лицо будто одеревенело, поэтому улыбка получилась вымученной. Наверное, у него было что-то вроде профессионального заболевания. Стоило хоть немного напрячь мышцы лица, как, независимо от его воли, оно тут же расплывалось в неискренней улыбке. Или мышцы напрягались как раз в тот момент, когда господин Канаи пытался изобразить на своей физиономии что-то еще, помимо улыбки? Кто знает…
Эйко часто думала, что ни разу не видела на лице у этого человека нормального выражения. Легче представить улыбающегося принца Сётоку Тайси[78], которого она никогда не видела, чем вообразить, как может выглядеть нормальное лицо господина Канаи. Вечные морщинки вокруг глаз, выдающиеся вперед зубы. «Неужели у него от рождения такая физиономия?» – задавала себе вопрос девушка.
– А мы вас ждали. Устали в дороге?
– Да ну, ерунда! А наш президент уже приехал?
– Да, уже здесь.
– Эх, опоздали!
Тяжело ступив на снег, Хацуэ с живостью, плохо вязавшейся с ее внушительной комплекцией, окинула взглядом Эйко с головы до пят, в следующий миг расплылась в кривоватой улыбке и, не сводя глаз с ее платья, польстила:
– Ой, какой у вас замечательный наряд!
Теперь все гости были в сборе.
Чета Канаи скрылась в доме. Эйко с важным видом развернулась на месте и направилась в салон вслед за ними. Музыка Коула Портера зазвучала ближе. В походке Эйко чувствовались собранность и уверенность в себе. Так несут себя артистки, направляясь из гримерки на сцену.
В салоне с потолка свешивалась шикарная люстра. На том, чтобы приобрести ее, настояла Эйко, вопреки возражениям отца, говорившего, что такой осветительный прибор не подходит к их дому.
На первом этаже, в холле, у обращенной к западу стены, в углу, располагался круглой формы камин. Рядом, прямо на полу, были сложены ветки для растопки и поленья. Камин венчала большая воронкообразная труба черного цвета, на выложенной по кругу из кирпича полке кто-то оставил металлическую кофейную чашку. Перед камином стояло кресло-качалка, в котором любил посидеть Кодзабуро.
Все гости собрались за длинным узким столом под роскошной люстрой, украшенной целым лесом лампочек-свечей. Вместо Коула Портера теперь звучало попурри из рождественских песен.
Пол в салоне был устроен под наклоном, поэтому ножки у стола и стульев были подпилены так, чтобы они стояли ровно.
Перед каждым участником застолья стоял бокал с вином и свеча. Не сводя глаз со стола, гости с нетерпением ждали, когда заговорит Эйко. Наконец музыка стихла, и все поняли, что настал момент выхода королевы.
– Господа! Благодарю вас, что пожаловали к нам издалека, – зазвенел под сводами салона высокий голос молодой хозяйки. – Сегодня здесь присутствует не только молодежь, но и люди в возрасте. Вы, наверное, чуточку устали. Однако сегодня Рождество, и на Рождество идет снег! Вокруг не вата, не резаная бумага, а самый настоящий снег. И лучше всего встречать Рождество на Хоккайдо, в этом доме. Вы согласны? По этому случаю мы приготовили для вас особую рождественскую елку!
Голос Эйко стих, свет в люстре стал меркнуть и погас. Это где-то в холле повернул выключатель работник по фамилии Кадзивара. В тот же миг зазвучал величественный оркестровый хорал.
Спектакль был отрепетирован заранее. Слуги под руководством Эйко раз за разом повторяли свои действия, пока у них все не стало получаться настолько идеально, что четкости исполнения могли бы поучиться и военные.
– Взгляните в окно, господа!
За столом раздались восхищенные возгласы. На заднем дворе особняка росла большая ель, украшенная бесчисленным множеством разноцветных лампочек. Дерево было готово заиграть своим многоцветьем, стоило только повернуть выключатель. А с неба на ветви ели все падал настоящий снег.
– Свет!
По команде Эйко люстра зажглась снова. Это произошло в одно мгновение; с такой быстротой, наверное, Бог откликнулся на молитвенный вопль Моисея. Снова зазвучали рождественские песнопения.
– На елку потом будет времени сколько угодно. Если не боитесь холода, советую встать под деревом и слушать, как трутся друг о друга льдины в Охотском море. Здесь у нас настоящее Рождество. Разве в Токио такое возможно?.. А теперь послушаем человека, подарившего нам столь прекрасное Рождество. Слово моему отцу, которым я так горжусь.
С этими словами Эйко энергично захлопала в ладоши. Гости поспешили последовать ее примеру.
Кодзабуро Хамамото поднялся со своего места, по-прежнему не выпуская из левой руки трубку.
– Эйко! Договоримся: больше никаких словословий. Ты меня в краску вгонишь.
Все засмеялись.
– Перед гостями неудобно.
– Папа, ну что ты такое говоришь! Все считают за честь быть с тобой рядом. Так ведь, господа?
Гости дружно, словно сбившиеся в стадо барашки, закивали головами, а Эйкити Кикуока – активнее всех. И на то была весомая причина: положение его фирмы всецело зависело от компании «Хаммер дизель».
– Господа! Вы уже не в первый раз навещаете меня в моем доме удовольствий, построенном по стариковскому капризу, и, верно, уже привыкли к наклонному полу. И потому перестали спотыкаться, лишив меня забавы. Значит, надо придумать какой-то другой дом.
Гости откликнулись на эту идею натянутыми смешками.
– Ну да ладно. Сегодня рождественская ночь, самое подходящее время для кабаков по всей Японии как следует подзаработать. А вы приехали сюда – и очень умно поступили. Да! По этому поводу полагается выпить. Вино перегреется. Хотя ничего страшного – достаточно выставить его на холод минут на пять, и будет нормально. Итак, я начинаю…
Кодзабуро поднял бокал, сидевшие за столом тоже быстро протянули руки к своим. После его тоста все как один, движимые меркантильными соображениями, поспешили выразить надежду, что хозяин и в дальнейшем не обойдет их своим вниманием и расположением.
Кодзабуро поставил бокал и продолжил:
– Сегодня многие из вас встретились впервые. Здесь есть и молодежь, и люди, у кого волосы уже побелели. Я возьму на себя труд вас представить… И вот еще что. Кроме нас с дочерью, в этом доме живут люди, которые проделывают здесь очень большую работу. Думаю, пришло время им появиться на сцене. Эйко, хочу представить гостям Кохэя и Тикако.
Эйко сразу подняла правую руку и решительно заявила:
– Я сделаю это за тебя, папа. Кусака-кун[79], позови Кадзивару и Кохэя с тетушкой!
Прислуга собралась и по распоряжению хозяйки выстроилась вдоль стены.
– Кикуока-сан и Канаи-сан уже были у нас летом, и, должно быть, помнят наших помощников, а вот Кусака-кун, Тогай-кун, да и другие тоже, наверное, видят их впервые. Верно? Давайте знакомиться. Пойдем по старшинству. Слушайте внимательно и хорошенько запомните, как кого зовут. Чтобы потом не путать.
Начнем с этого представительного джентльмена. Думаю, господина Эйкити Кикуоку, президента компании «Кикуока беаринг», все знают. Кто-то видел, наверное, его фотографии в журналах. Теперь представился случай посмотреть на него воочию.
Кикуока действительно появлялся на страницах журналов. Дважды. Один раз – когда у него была судебная склока из-за отступных с некоей женщиной. Другой – на фото, где он протягивал руку какой-то актрисе, а та его даже не заметила.
Кикуока, сидя за столом, склонил потерявшую в сражениях значительную часть растительности голову, приветствуя Кодзабуро.
– Не скажешь нам пару слов?
– О-о! Ну да. Уж позвольте… Э-э… Замечательный дом, мне всегда здесь нравится… И место замечательное! Для меня большая честь сидеть в таком доме рядом с Хамамото-сан и пить вино.
– А прекрасно одетая девушка возле Кикуоки-сан – его секретарша, Аикура-сан. Извините, как ваше имя?
Разумеется, Эйко прекрасно помнила имя девушки, просто ей хотелось всем дать понять, что у нее есть сомнения насчет того, настоящее ли это имя.
Куми, однако, это совершенно не смутило, и она промурлыкала медоточиво:
– Куми. Прошу любить и жаловать.
«Да, еще та штучка, – тут же решила для себя Эйко. – По манерам настоящая хостес».
– Ой, какое чудесное имя! Простого человека так не назовут. – И добавила после паузы: – Как у телезвезды или артистки.
– Значит, я своего имени не достойна. – Куми Аикура и не думала менять выбранный ею игривый тон, обращенный к сильному полу. – Такое имя больше подошло бы стильной девушке, а не такой пигалице, как я. Высокой, вот как вы, Эйко.
Эйко была ростом метр семьдесят три, поэтому была вынуждена ходить в обуви на плоской подошве самого простого фасона. Высокие каблуки добавляли ей лишние сантиметры, получалось за метр восемьдесят. У нее не нашлось слов, чтобы парировать такой выпад.
– Следующий – господин Митио Канаи, президент «Кикуока беаринг».
Эйко на миг потеряла контроль над ситуацией и оговорилась.
– Ого! – послышался голос Кикуоки. – Это когда же тебя угораздило стать президентом? – обратился он к подчиненному.
Но, даже услышав эти слова, Эйко не сразу заметила свою ошибку.
Канаи поднялся из-за стола и с фирменной улыбкой на лице принялся напропалую нахваливать Кодзабуро. Не забыл превознести и своего шефа. В общем, выдал небольшую, но замечательную речь. Благодаря своему красноречию он и достиг занимаемого положения.
– А эта роскошная дама – его супруга, Хацуэ, – продолжила Эйко – и тут только поняла, что оплошала.
– Я пропустила фитнес, чтобы сюда приехать, – немедленно отозвалась Хацуэ. Куми, радуясь в душе этому обмену репликами, бросила быстрый взгляд на говоривших. – Я на диете. Может, на свежем воздухе еще сброшу.
Видно было, что Хацуэ принимала эту тему близко к сердцу и ни о чем другом говорить не собиралась.
Эйко снова перешла к мужчинам – и к ней сразу вернулась обычная уверенность.
– Этого симпатичного молодого человека с прекрасным цветом лица зовут Сюн Кусака. Учится на шестом курсе медицинского университета «Дзикэй». Будет врачом, скоро у него выпускной экзамен. Проводит у нас зимние каникулы и одновременно вроде как на практике – следит за папиным здоровьем.
«Как легко представлять мужчин», – подумала про себя Эйко.
– Еда здесь прекрасная, воздух – чудо, телефонными звонками никто не достает. Как можно болеть в таком замечательном месте? Я – медик и хотел бы видеть человека, который умудрится здесь заболеть, – проговорил Кусака.
Кодзабуро Хамамото отличался нелюбовью к телефонам. В Доме дрейфующего льда было не найти ни одного телефонного аппарата.
– Рядом сидит Масаки Тогай, приятель Кусаки. Студент Токийского университета, подает большие надежды. Его отец заседает в парламенте, депутат палаты советников Сюнсаку Тогай. Слышали, наверное?
За столом зашушукались – гостей охватило сладкое возбуждение от запаха больших денег.
– Молодой человек с прекрасной родословной. Можно несколько слов?
Побледневший Тогай встал, жестом, выдававшим волнение, поправил очки в серебряной оправе, сказал коротко: «Для меня большая честь присутствовать здесь. Отец тоже очень рад, что меня пригласили» – и сел на свое место.
– А этот мальчик – видите, как загорел на лыжах, – мой племянник. Точнее, внук папиного старшего брата, Ёсихико. Очень мил, правда? Ему всего девятнадцать. Учится в «Кэйо», на первом курсе. Приехал сюда на каникулы.
Загорелый юноша в белом свитере поднялся и, смущенно пробормотав: «Очень приятно!», тут же сел обратно.
– Что, и всё? Нет, Ёсихико, так дело не пойдет. Надо что-то сказать.
– А что говорить?
– Так просто ты не отделаешься. Много о чем можно сказать. О своих увлечениях, об университете, к примеру… Нет уж, давай, говори!
Но Эйко так и не смогла вытянуть из Ёсихико больше ни слова.
– Ну что же, вроде всех наших гостей я представила. Теперь несколько слов о наших помощниках.
Начну с этой стороны. Кохэй Хаякава. Он работает у нас уже почти двадцать лет, с тех пор когда мы жили в Камакуре. На нем здесь все держится, плюс он еще и водитель.
Рядом с ним – тетушка Тикако. Делает все по дому. Если вам что-то нужно, обращайтесь к ней.
Ближе всех к вам – наша гордость, шеф Харуо Кадзивара. Ему еще нет и тридцати, но у него золотые руки во всем, что касается приготовления пищи. Первоклассный мастер. Мы переманили его из отеля «Охара», откуда его никак не хотели отпускать. В его мастерстве вы сами скоро убедитесь. Ну вроде все… Можете возвращаться к своей работе.
– Теперь все друг с другом знакомы, – продолжала Эйко, обращаясь к гостям. – За этим столом собрались исключительно люди, привыкшие к тому, что дома, на юге, их называют элитой. Уверена, что вы прекрасно запоминаете имена и лица. Пока будет сервироваться ужин, полюбуйтесь елкой, пообщайтесь. Ёсихико, и вы, Кусака и Тогай, зажгите, пожалуйста, свечи на столе. После этого притушим свет в салоне. Желаю приятно провести время, господа!
Вокруг Кодзабуро Хамамото тут же собрались гости постарше. Завязался оживленный разговор. Громче всех, напоказ, смеялась команда «Кикуока беаринг», в то время как сам хозяин дома не выпускал изо рта трубку.
Между тем Эйко из-за пикировки с Куми совершила еще один промах. Забыла представить водителя Кикуоки, Уэду. Он сидел за Тогаем, а тот был парень крупный и закрывал его своим телом. «Надо же, не заметила. Ну ничего страшного», – подумала Эйко. Он всего лишь водитель, в конце концов.
На ужин подали великолепную индейку, и проголодавшиеся за долгую дорогу гости смогли по достоинству оценить мастерство повара, о котором говорила Эйко. Он сумел донести вкус кухни первоклассного токийского отеля до сурового северного края.
После ужина и чая Сюн Кусака встал из-за стола и подошел к окну, чтобы поближе посмотреть на рождественскую ель, усыпанную снегом и одиноко мигавшую огнями.
Присмотревшись, он увидел нечто странное. У стеклянной двери, из которой можно было выйти во двор, из снега торчала тонкая палка или шест. Кто-то воткнул ее метрах в двух от стены. Палка возвышалась из снега примерно на метр; похоже, ее вытянули из кучи дров, сложенной возле камина, специально выбрав попрямее. Днем, когда наряжали елку, ее на этом месте не было.
«Откуда она взялась?» – подумал Кусака, вытирая рукой запотевшее стекло и вглядываясь в темноту двора, и заметил у западного угла Дома дрейфующего льда еще одну палку, едва различимую в клубящемся снегу. Хорошенько разглядеть ее он не мог, но, скорее всего, это была ветка из той же кучи у камина. Точно так же она на метр торчала из снега.
Других палок из окна салона Кусака не увидел. Только две.
Он хотел было подозвать Тогая, чтобы спросить, что тот думает насчет палок, но тот был увлечен разговором с Эйко, а Ёсихико оказался в компании ветеранов – Кодзабуро, Кикуоки и Канаи. Говорили они о делах или просто болтали, было непонятно, но так или иначе Кусака не захотел вмешиваться в чужой разговор. Кадзивары и Хаякавы не было видно – наверное, ушли на кухню.
– Ну что, молодежь? Скучно, наверное, слушать нашу стариковскую болтовню? Может, расскажете что-нибудь, развлечете старика? – неожиданно громко сказал Кодзабуро.
Кусака вернулся за свое место за столом, оставив торчавшие из снега непонятные палки.
Кодзабуро Хамамото надоели льстивые банальности, которые ему приходилось выслушивать от давно крутившихся вокруг него подхалимов. От них у него портилось настроение. Он и построил-то странный дом на далекой северной окраине, чтобы избавиться от всего этого.
Однако льстецы, словно стадо диких животных, настигали его и здесь, за сотни километров. Они были готовы неотступно преследовать его повсюду, расхваливая всё подряд – и кривой пол в доме, и редкие антикварные вещи, даже не рассмотрев их как следует, и доставать его даже на краю света, пока полностью не выветрится витающий вокруг Кодзабуро запах денег.
Хамамото стал больше надеяться на молодежь.
– Хочу спросить: вы любите отгадывать загадки? – начал он. – Я очень люблю. Хочу задать вам одну задачу. Не против? Все вы учились или учитесь в лучших университетах, так что голова у вас должна работать хорошо… Слышали такую историю? Жил в Мексике один паренек. На самой границе со Штатами, недалеко от прииска, где добывали золотой песок. Каждый день он грузил на велосипед мешок с песком и въезжал через границу в Америку. Парень был на подозрении у таможенников. Всякий раз, открывая его мешки, они обнаруживали там обыкновенный песок, и больше ничего. Вопрос: какую контрабанду провозил паренек и как он это делал? Вот такая загадка. Как вам? Кикуока-сан, можете ответить?
– Э-э… Прямо не знаю, что сказать.
– Я тоже не знаю, – сказал Канаи.
Судя по их виду, оба мозги особо не напрягали.
– Ёсихико, а ты?
Ёсихико молча покачал головой.
– Никто не знает? Ну это же проще простого. Парень занимался контрабандой велосипедов.
– Аха-ха-ха! – неестественно громко захохотал Эйкити Кикуока.
– Велосипеды? Ну надо же! – присоединился к нему Канаи.
– Эту загадку Перри Мейсон[80] загадал своему другу Дрейку и секретарше Делле. Хороша шутка, да? Если вы хотите наладить контрабанду велосипедов, лучше всего заняться этим делом где-нибудь недалеко от золотого прииска.
Хотите еще? Но в этот раз подсказок не будет. Значит, так… Когда-то давно этой историей передо мной похвастался мой приятель. Она произвела на меня впечатление, и с тех пор я несколько раз рассказывал ее, выступая перед новыми сотрудниками нашей компании. Произошла она году в пятьдесят пятом.
Сейчас в снежную погоду как на государственных, так и на частных железных дорогах на путях устанавливают портативные обогреватели, предотвращающие накапливание и намерзание снега, а в те времена Япония была бедной, и ни у одной железнодорожной компании такого оборудования не было. И вот в Токио случился небывалый снегопад. За ночь выпало снега на полметра, и наутро все столичные поезда встали. Не знаю, как сейчас с этим обстоят дела, но тогда в Токио, где снега почти не бывает, и машин-то снегоуборочных не было. Все железнодорожники вышли убирать снег, но не справились, и утром в городе случился транспортный коллапс; многие опоздали на работу. Но нашлась одна компания – «Хамакю дэнтэцу», у которой поезда лишь чуть-чуть опаздывали в самом начале, а потом пошли по расписанию. И в час пик проблем не было. Нынешний президент «Хамакю дэнтэцу» – мой хороший друг, тот самый, о котором я говорил. Как это у них получилось?
Благодарить надо моего друга, придумавшую такую штуку; я бы сказал, трюк. Тогда он еще не был президентом, и его положение не позволяло мобилизовать много людей на очистку путей, никаких особых приспособлений в его распоряжении тоже не было. Но за счет своего ума он за один день сделался в компании известной личностью.
– Ого! Бывает же такое! Прямо чудо! – заметил Кикуока.
– Да уж. В самом деле удивительно… – вторил ему Канаи, делая вид, что поражен услышанным.
– Я сам знаю, что удивительно. Я ответ хочу услышать.
– Хе-хе. М-м…
– Может, к первому поезду прицепили такую специальную лопату для уборки снега, и за ним уже остальные поезда пошли?
– Не было такой лопаты, да если б и была, что толку? Снег слишком глубокий. Будь такая возможность, другие компании тоже, наверное, так сделали бы… Нет, никаких спецприспособлений; использовали только то, что под рукой.
– Хамамото-сан, какие у вас друзья! Выдающиеся! – совсем не к месту заявил Канаи, но Кодзабуро уже не обращал на него внимания.
– Понял! – воскликнул Кусака. Тогай недоуменно покосился на него.
– Он с вечера, всю ночь, гонял по линии пустые поезда?
– Ха-ха-ха! В самую точку! Когда начался снегопад, мой друг сообразил, что снега выпадет много, и всю ночь с интервалом в десять минут пускал порожние составы. Нужно было иметь большую смелость, чтобы тогда решиться на такое. Ведь твердолобые начальники есть везде. Но моему другу повезло, и теперь он занимает кресло президента этой компании. Каково? Ну что? Еще хотите задачку?
Услышав эти слова, Тогай, боясь оплошать еще раз, не говоря ни слова, энергично затряс головой в знак согласия.
Кодзабуро задал еще несколько задач, но первым ответ на них неизменно находил Сюн Кусака. И всякий раз, как он начинал бойко объяснять решение, Тогай покрывался то красными, то зелеными пятнами, как стоявшая во дворе елка.
Кодзабуро Хамамото сразу это заметил. Он понимал, чем буквально на глазах оборачивается его причуда. Загадки превращались в борьбу за приз, ценой которой было кругосветное путешествие.
Двое юношей, по крайней мере один из них – Тогай, участвуя в этом состязании, вели борьбу за Эйко. Тогай верил, что победитель получит билет вокруг света под названием «Свадебное путешествие». А по возвращении он может рассчитывать на дом и наследство, которого хватит на всю жизнь.
В глубине души Кодзабуро, естественно, ожидал этого и потому с присущим ему цинизмом, который он взращивал много лет, нарочно подготовил свои головоломки, чтобы посмотреть на реакцию.
– А ты просто-таки молодец, Кусака. Хочешь задачку потруднее?
– Давайте, попробую. – Успехи, видно, раззадорили юношу не на шутку.
И тут Кодзабуро сказал, казалось, совсем не к месту – все даже подумали, что ослышались:
– Ну как, Эйко, уже выбрала себе жениха?
– Что ты такое говоришь, папа?! Ни с того ни с сего… – удивленно воскликнула Эйко.
– Если еще не выбрала, я вот сейчас молодым людям задам задачу – и кто с ней справится, чем тебе не жених?
– Ты все шутишь, папа!
– Вовсе нет. Этот дом и дурацкий хлам, собранный в номере третьем, – все это можно назвать шуткой. Но я сейчас говорю серьезно. Вот здесь с нами два замечательных молодых человека. Я ничего не буду иметь против, если ты выберешь кого-то из них. Здоровье у меня уже не то. А если ты затрудняешься с выбором, попроси меня, не стесняйся. Я выберу. Того, кто решит задачу. Специально для них приберег.
«Вот так, – подумал Кодзабуро. – Теперь посмотрим, кто чего стоит».
– Конечно, сейчас не старые времена. Я вовсе не хочу сказать, что обязательно отдам дочь за того, кто правильно ответит. Просто не буду возражать против такого человека. А уж дочь пусть сама решает.
У парней заблестели глаза. Наверное, у них перед глазами возникла целая гора денег. Кодзабуро усмехался в душе. Его истинные намерения не будут открыты до тех пор, пока не решена задача.
– Меня очень интересует ваша задача, даже безотносительно к Эйко-сан, – заявил Кусака.
– И у Тогая тоже будет шанс реабилитироваться. Что еще хочу сказать… Свою жизнь я прожил в лесу, который сотрясало множество бурь, и стал похож на сухое дерево без листьев. Хватит с меня никчемной возни, сопровождающей людей по жизни. Происхождение, родовитость… Я больше не могу читать эти вывески – зрение не то. Важно, что внутри! Как ни банально это звучит, но с возрастом и положением люди забывают эти всем известные слова. Хочу, чтобы над моей задачей подумали не только Тогай и Кусака. Пусть Уэда с Кадзиварой тоже голову поломают.
– Положим, кто-то отгадает твою загадку, а он мне не нравится, – сказала Эйко. – Тогда уж извини.
– Само собой. Ну скажу я: «Вот тебе парень, живи с ним!» Послушаешь ты меня, как же…
– Если чего другого касается, конечно, послушаю.
– Ты у меня девушка рассудительная, ничего не скажешь. В этом смысле я могу быть спокоен.
– А если я правильно отвечу, могу жениться на вашей дочери? – поинтересовался Кикуока.
– Почему нет? Если она согласится, – расщедрился Кодзабуро, и Кикуока гулко рассмеялся.
Следующие слова Кодзабуро стали неожиданностью для всех:
– Хорошо. Теперь позови Кадзивару. Он проводит всех в мою комнату в башне.
– Что?! – удивилась Эйко. – Зачем это, папа?
– Потому что загадка – в башне, – проговорил Кодзабуро, поднимаясь со своего места, и добавил, будто вспомнил: – Я там все приготовил.
Поднимаясь по лестнице, ведущей из салона, Кодзабуро сообщил следовавшим за ним чередой гостям:
– Вообще-то, эта загадка довольно глупая, но я ее задумал, еще когда строили дом, в надежде, что день для нее придет. Вы, наверное, обратили внимание на клумбу у пристроенной к особняку башни, где я устроил свое убежище. Вам эта клумба не показалась странной? Я имею в виду узор на ней. Вопрос такой: что значит этот узор и почему он здесь? Вот и все, что я хочу спросить…
Лестница, по которой поднимались гости, становилась все уже и в конце уперлась в большущую черную металлическую дверь. Она встала на пути, словно загораживая дорогу в другой мир. Поперек угольного цвета двери были приварены выкованные из металла полосы с орнаментом вроде плетеного шнура, наводящим на мысль о работе скульптора-авангардиста. Не дверь, а огромный монумент из грубого железа.
Гости наблюдали за Кодзабуро: что он будет делать. А тот взялся за висевшую перед ним на стене цепочку, на конце которой было закреплено кольцо, и потянул за него. Дверь пришла в движение с громким скрежетанием, и произошло то, чего никто не ожидал. Все думали, что дверь отворится в их сторону – распахнется на петлях вправо или влево – но вместо этого она стала медленно опускаться вперед.
Выстроившиеся друг за другом на узкой лестнице гости застыли на месте. Лестничные ступеньки были уложены с наклоном вправо, и потолок отлого опускался над головами так, что казалось, будто правая стена лестничного пролета заваливается на людей. В этой необычной геометрии они явно чувствовали себя неуютно.
Дверь двигалась не спеша. Как секундная стрелка огромных часов, она миновала отметку «двенадцать» и пошла дальше, к нижней точке. Здесь зрителей ожидал еще один сюрприз.
По мере того как дверь – или это была не дверь? – опускалась и открывалось отгороженное ею пространство, становилось понятно, что это лишь малая часть большого целого. Гостям стало ясно, что они видят только нижнюю часть, основание высоченной металлической плиты, верхушка которой скрывалась в чернильном мраке и, казалось, достигала небес.
Щель между дверью и стеной становилась все шире; к скрежету цепи, которому, казалось, не будет конца, добавлялся шум гудевшего во мраке ветра, в порывах которого плясали снежинки. Дверь продолжала опускаться, и наблюдавшие за ней затаив дыхание гости наконец поняли, почему она такая большая.
Это был мост, который вел в башню, и стало ясно, что приваренные к двери полосы – вовсе не авангардистское украшение, а вещь вполне практическая – они исполняли роль ступенек. Гости уже преодолели изрядное количество ступенек, поднимаясь по лестнице основного здания, но верхушка башни располагалась еще выше.
Лестница-мост уже почти опустилась до крайней точки, и в трапециевидном проеме открылось пустое пространство, в котором бешено кружился снег, а за снежной пеленой взгляду открывалась верхняя часть башни. Это была величественная конструкция, вид которой вызывал ассоциации с религиозной живописью. Казалось, вот-вот грянет торжественный хор.
Внешне башня в верхней своей части напоминала падающую башню в Пизе. В середине конструкции было круглое помещение, окруженное галереей. Были видны перила и несколько колонн. С края крыши свешивались огромные сосульки; в яростной снежной круговерти они казались грозными клыками, которыми обзавелась зима в этом северном краю.
Сцена из непоставленной оперы Вагнера. Огромная, великолепная декорация, от которой захватывало дух. Фоном декорации служил угольно-черный занавес неба, за которым простиралось невидимое глазу северное море, забитое дрейфующим льдом. Затаив дыхание гости смотрели на зиму, которая открылась перед ними в напоминавшем вход в преисподнюю трапециевидном провале, и им казалось, что время обернулось вспять и они перенеслись из Японии далеко-далеко, куда-то в Северную Европу. Наконец лестница-мост с громким стуком, напоминающим удар швартующегося судна о причальную стенку, опустилась на выступ в башенной стене.
– Мост готов! Здесь довольно крутой подъем, так что будьте осторожны, – проговорил Кодзабуро, оборачиваясь к стоявшим у него за спиной гостям, и те, боязливо хватаясь за перила, стали выбираться на морозный воздух.
Когда вся компания оказалась на лестнице, вдруг показалось, что та перевернется под ногами людей и сбросит их вниз. И они вцепились в перила изо всех сил в надежде, что, если такое случится, это им как-то поможет.
Смотреть вниз было страшно – все-таки высота больше трех этажей. К тому же перила были холодны как лед.
Кодзабуро перешел в башню первым и закрепил лестницу с помощью специального замка. Галерея вокруг башни была чуть больше метра шириной. Козырек не закрывал галерею целиком, поэтому снега на нее намело порядочно.
Прямо возле лестничного перехода в башне было врезано окно, а через пару метров направо по галерее – дверь, которая вела внутрь. В окне было темно. Отворив дверь, Кодзабуро вошел в помещение, включил электричество и тут же вышел обратно. Свет падал через окно на галерею, и теперь можно было не смотреть все время под ноги. Кодзабуро повернул направо и направился дальше по продуваемой всеми ветрами галерее. Группа гостей последовала за ним, стараясь не наступать на скопившийся на галерее снег.
– Мой вопрос очень прост: у основания башни разбита клумба, на ней узор. Что бы он мог значить? Клумба довольно большая; если встать посередине, весь узор окинуть взглядом не получится, а без этого разве что поймешь?
С этими словами Кодзабуро остановился и, перегнувшись через перила, объявил:
– А вот отсюда можно.
Не обращая внимания на сугроб под ногами, он легонько постучал ладонью по перилам. Собравшиеся вокруг него гости посмотрели вниз. Кодзабуро сказал правду – клумбу было видно очень хорошо. На нее падал свет стоявшего в саду фонаря. Еще ее подсвечивали гирлянды рождественской ели и свет из окон салона на первом этаже. В украшении из выпавшего снега она напоминала торт, испеченный на Рождество. На покрытой белоснежным покрывалом поверхности клумбы в игре света и теней рельефно выступал узор (рис. 2).
[Рис. 2]
– Так вот как это выглядит! – подал голос вцепившийся в колонну Сюн Кусака. Гудел ветер, было холодно, и он почти кричал.
– Ух ты! Просто замечательно! – по своему обыкновению прогромыхал Эйкити Кикуока.
– Сейчас зима, снег, и вы не можете насладиться разноцветьем цветов и листьев на клумбе, но могу вас уверить, что там много чего посажено. Все распустится и зацветет в свое время. А узор лучше видно сейчас. Ничего лишнего, ничто не отвлекает, не бросается в глаза.
– Настоящий веер!
– Точно. Похоже на складной веер. Но я не думаю, что все так просто, – заметил Кусака.
– Верно, это не веер, – ответил Кодзабуро.
– Вы хотите сказать, что стали оформлять участок вокруг башни, и в результате получилась такая форма?
– Именно так.
– Ни одной прямой линии…
– Точно! Метко подмечено, Кусака. Можно засчитать тебе очко, – сказал Кодзабуро и, заметив среди присутствующих повара Харуо Кадзивару, обратился к нему: – Ну как, Кадзивара-кун? Понятна задачка? Можешь решить?
– Нет, извините, – не ломая голову, ответил Кадзивара.
– Итак… Что же это такое? Что в этой штуке особенного? Объясните мне, кто понял. Но есть еще одна вещь, о которой я должен сказать. В том, что эта странная клумба разбита возле Дома дрейфующего льда, в этом месте, есть особый смысл. Она должна находиться именно здесь. Вы должны воспринимать ее в единстве с этим домом. Причина, почему дом немного отклонен от вертикальной оси, кроется в узоре на клумбе. Задумайтесь хорошенько над этой связью.
– Дом кривой из-за клумбы? – удивился Кусака.
Кодзабуро молча кивнул в знак согласия.
«Странный узор на клумбе и падающий дом…» – размышлял Кусака, глядя на сыпавшийся с неба снег, который клумба будто всасывала в себя. Он смотрел на белые холмики, образовывавшие замысловатый рельефный узор. Снежинки пронизывали воздух, словно множество маленьких дротиков, летящих к мишени. Кусаке стало казаться, что он теряет равновесие и того и гляди полетит на клумбу. Потому, наверное, что башня, как и главный дом, тоже как бы заваливалась на клумбу.
«Стоп!..» – подумал Кусака. Он вроде начинал что-то понимать. Так, может, дело в этом? Наклон башни, тревога, что вот-вот с нее свалишься… Нет ли здесь связи с этими ощущениями?
Человеческие эмоции? Но если дело в них, то загадку решить будет чрезвычайно трудно. Зыбкие, абстрактные мысли, ощущения… К чему это может привести? Получалась какая-то головоломка в стиле дзэн, вопросы без ответов.
Веер… Классический японский символ. Смотришь на него с высокой башни, и приходит ощущение, что падаешь. Потому что падает сама башня… Что же может символизировать башня, какую идею?.. Может, в этом и заключается загадка?..
«Нет, не похоже. Что ни говори, а Кодзабуро Хамамото – человек европейского склада. Всякого рода эмоциональным порывам он предпочитал задачи, требующие ясного и четкого ответа, так, чтобы, услышав ответ, все разом приняли его и сказали: «Только так и могло быть!» Следовательно, и эта задача должна быть более упорядоченной и остроумной…» – размышлял Кусака.
Если он рассуждал про себя, то Тогай прямо-таки кипел от возбуждения:
– Я хотел бы зарисовать узор на клумбе. Можно?
– А почему нет? Но не сейчас, наверное. У тебя же нет ни карандаша, ни бумаги, – ответил хозяин особняка.
– Холодно, – заявила Эйко. Она, как и все, уже дрожала от холода.
– Думаю, не стоит здесь больше задерживаться. А то простудимся. Тогай-кун! Мост будет открыт, можешь потом прийти сюда порисовать. Я хотел бы пригласить вас к себе, в мои апартаменты, но боюсь, всем там будет тесновато. Давайте вернемся в салон, выпьем горячего кофе, который нам приготовит Кадзивара.
Возражающих не нашлось. Гости, постукивая нога об ногу, чтобы стряхнуть налипший снег, по опоясывающей башню галерее направились к подъемному мосту.
Не спеша спускаясь по ступенькам, ведущим в особняк, они чувствовали, как каждый шаг возвращает их в привычную реальность, а душа обретает спокойствие. А снег все падал и падал.
Наконец снег прекратился, и на небе показалась луна. На верхушке башни ее не было видно. Сквозь шторы на окне пробивались едва различимые, мертвенно-бледные лучи. Мир был погружен в полную тишину.
Куми Аикура уже давно лежала в постели, а сон все не шел. Ей не давала покоя Эйко Хамамото. Думая о ней, Куми чувствовала себя борцом, участвующим в соревнованиях и готовящимся на следующий день выйти на ринг.
Тишины было слишком много, она буквально оглушала, и полное безмолвие начало тревожить Куми. Выделенная ей комната, номер первый, находилась на третьем этаже. Вид из окна открывался великолепный (хотя из соседней комнаты, второго номера, где обитала Эйко, окно которой выходило на море, он был еще лучше). Вообще-то, Куми предпочла бы первый этаж, где все-таки были слышны какие-то звуки.
Для человека, привыкшего к городской жизни, абсолютная тишина почти так же мешает уснуть, как грохот со строительной площадки. Токио все время полон теми или иными звуками, даже посреди ночи.
Куми представила себе промокашку. Вот что напоминал ей снег, покрывший все вокруг толстым слоем. Это он назло ей впитывал все звуки. Даже ветра не было слышно. Что за гадкая ночь!
В этот самый момент до ушей донесся едва слышный необычный звук. Удивительно, но источник был совсем рядом. Похоже, где-то над потолком. Будто кто-то скреб ногтями по грубой доске. Неприятный звук. Куми замерла на секунду в кровати, напрягая слух, но больше ничего не услышала. Звук прекратился.
Что это было?! Куми быстро повернула голову. Который час? Она нащупала часики на столике возле кровати. Циферблат крошечный, да еще темно – толком не разберешь. Вроде начало второго.
Вдруг опять! Как будто краб пытается вылезти из керамического горшка. Тело Куми непроизвольно напряглось в темноте, готовясь к нападению. Точно, над потолком! Там кто-то есть!
Снова! Теперь уже гораздо громче. Сердце у Куми подпрыгнуло почти к самому горлу. Девушка чуть не вскрикнула. Нет,
И опять! Кажется, два твердых предмета трутся друг о друга… Еще и еще! Ближе и ближе! «Помогите! Помогите!» – еле слышно, как мольба, вырвалось у Куми.
Ее охватил невыразимый ужас, стало трудно дышать – горло словно сдавила чья-то невидимая рука, и Куми услышала свой слабый, полный слез голос:
– Нет! Я тебя не знаю! Не подходи ко мне! Зачем ты сюда лезешь? Поворачивай обратно и ползи к кому-нибудь другому!
Вдруг что-то звякнуло, как по металлу. Один раз. Вроде маленького колокольчика… Нет, это не колокольчик! Окно! Что-то твердое коснулось оконного стекла!
Куми, словно подброшенная мощной пружиной, повернулась к окну, хотя ей этого совсем не хотелось. Из груди ее вырвался громкий – настолько, что она сама удивилась, – вопль. Он наполнил комнату и, отразившись от стен и потолка, зазвенел в ушах девушки. Куми показалось, что ее руки и ноги превратились в желе. Девушка даже не заметила, как ее голос наполнился рыданиями.
Не может быть! Здесь же третий этаж, под окном нет ни балкона, ни даже выступа. Просто ровная отвесная стена. И все же в окно, в узкий просвет между занавесками, глазело чье-то лицо!
Да, лицо! Это не было лицо нормального человека. Широко распахнутые немигающие глаза безумца. Кожа, обожженная до угольной синевы. Побелевший, будто отмороженный, кончик носа, под которым торчали редкие усики. На щеках рубцы, как от ожога. Смотреть на это было невозможно. На губах застыла безумная ухмылка. Лицо сумасшедшего лунатика, залитое холодным лунным светом, пялилось на вопящую от ужаса Куми.
Волосы у нее встали дыбом. Девушке казалось, что этот кошмар продолжается бесконечно долго и она вот-вот потеряет сознание, но в действительности прошло, наверное, всего две-три секунды, не больше. Поняв, что его заметили, лицо скрылось.
Оно исчезло, но Куми, сжав руками горло, продолжала пронзительно кричать. В ответ издалека послышался чей-то голос, похожий на звериный вой. Девушка не могла понять, откуда он доносился. Ясно только, что его источник был где-то за окном. Этот кошмарный вой, наверное, привел в трепет весь дом. Куми прекратила кричать и прислушалась.
Сколько это продолжалось? Секунды две-три, не больше, но в ушах по-прежнему звенело, как от сирены.
Вернулась тишина, и Куми истошно закричала. Она совершенно не понимала, что делает и зачем, но ей казалось, что таким образом она хоть как-то спасается от охватившего ее ужаса одиночества.
Вдруг в дверь бешено застучали, и раздался громкий и резкий женский крик:
– Аикура-сан! Аикура-сан! Что случилось? Откройте! С вами всё в порядке?!
Куми тут же умолкла. Села, еле шевелясь, моргнула несколько раз, выбралась из кровати и, подойдя к двери, открыла защелку.
– Что случилось?! – На пороге стояла Эйко в наброшенном халате.
– Кто-то смотрел на меня через окно! Какой-то мужчина! – воскликнула Куми.
– Смотрел?! Но здесь же третий этаж!
– Я понимаю. Но он все равно смотрел.
Войдя в комнату, Эйко решительно подошла к окну, на которое показывала Куми. Резким движением раздвинула наполовину занавески и протянула руку, чтобы распахнуть двустворчатое окно.
Почти все окна в доме были с двумя рамами, от холода. Эйко пришлось немного повозиться, чтобы открыть окно. Наконец она с ним справилась, и в комнату хлынул поток холодного воздуха, затрепетали занавески.
Эйко высунулась наружу, покрутила головой – вверх-вниз, вправо-влево – и, пожав плечами, проговорила:
– Никого нет. Можете сами проверить.
Куми вернулась в постель. По ее телу медленно пробежала дрожь, но причиной тому был отнюдь не холод. Эйко закрыла окно.
– Но я же видела, – настаивала Куми.
– Что это за человек? Какое у него лицо?
– Мужчина. Рожа такая жуткая… Ненормальная. Глаза сумасшедшие. Кожа очень смуглая, темная. На щеках шрамы, вроде как от ожогов. Щетина…
Ее прервал громкий лязг. Куми вся сжалась и задрожала. Если б не Эйко перед ней, она наверняка снова зарыдала бы.
– Папа проснулся, – сказала Эйко.
Куми сообразила, что это гремит опускающаяся лестница, по которой Кодзабуро переходит в дом из своей башни.
– Может, это вам приснилось? – с легкой усмешкой предположила Эйко.
– Ничего подобного! Я точно его видела! Точно!
– Но это же третий этаж! На втором, на окне, нет ни козырька, ни выступа. Внизу, на снегу, никаких следов. Взгляните же!
– Все равно, я видела!
– И потом, в нашем доме нет человека со шрамами от ожогов на лице, с такой устрашающей внешностью. Конечно же, это вам приснилось. Ночной кошмар. Наверняка. Так часто бывает, когда спишь на новом месте.
– Ничего подобного! Уж сон я могу отличить от реальности! Повторяю: это было на самом деле!
– Прямо не знаю, что и сказать.
– И еще звук. Я слышала. А вы нет?
– Какой звук?
– Будто что-то трется.
– Вроде нет.
– А крик слышали?
– Конечно. Вы так кричали…
– Не обо мне речь. Мужской голос! На вой похоже.
– Что случилось?
Эйко обернулась и увидела стоящего в дверях Кодзабуро. Он был не в халате, а в пиджаке, брюках и свитере, под которым еще виднелась пижама. На лестнице, ведущей в дом из башни, было холодно.
– Вот, наша гостья видела какого-то извращенца, – сообщила Эйко.
– Он не извращенец! – всхлипнула Куми. – Кто-то на меня смотрел! Через окно. – Она вытерла слезы.
– Через какое?! Через это? – изумился Кодзабуро.
«Все удивляются, но разве можно это сравнить с тем, что я видела», – подумала Куми.
– Но это же третий этаж!
– Я то же самое говорила, но она настаивает: видела, и всё.
– Но я и вправду видела, – повторила Куми.
– Может, это был сон?
– Да нет же!
– Какого же роста должен быть этот человек? Третий этаж все-таки…
Раздался негромкий стук, все обернулись и увидели на пороге Митио Канаи, стучавшего костяшками пальцев в косяк открытой двери.
– Что здесь такое?
– Вот девушке, похоже, плохой сон приснился.
– Ничего мне не приснилось! Канаи-сан, вы слышали громкий мужской крик?
– А-а… Кажется, я что-то слышал.
– Я тоже вроде бы слышал. Уже почти заснул, – сказал Кодзабуро. – Потому и встал.
Следующее утро выдалось ясным, но холодным. В северных краях, сколько ни топи, зимой по утрам все равно холодно. В такую погоду приятно наблюдать, как, потрескивая, горят в печи объятые пламенем дрова.
Каких только изощренных устройств для обогрева не придумали люди, но разве что-то может сравниться с этим простым, безыскусным приспособлением, в котором пылает огонь? Доказательство тому – люди любят посидеть у печи или камина. Вот и проснувшихся гостей Кодзабуро Хамамото так и тянуло к огню, и они стали собираться у круглого камина.
Куми не могла поверить, что кто-то из собравшихся мог спать и ничего не знать о человеке с жутким, заросшим щетиной лицом, не слышать его воя, от которого волосы вставали дыбом, и ее криков. Эйко еще не спустилась вниз, и Куми решила поведать о пережитых ею ночью кошмарных треволнениях.
Слушателями Куми были супруги Канаи, Кусака и Ёсихико Хамамото, которые, похоже, не верили ее рассказу. Куми чувствовала, что пережитое ею волнение им совершенно не передается.
Впрочем, она понимала, что в этом нет ничего удивительного. Ее история никак не вписывалась в атмосферу наполненного светом утра. Невообразимый кошмар, который она пережила, уже казался дурным сном. На губах супругов Канаи играла скептическая усмешка.
– То есть вы считаете, что тот, кто выл, и тот, со странным лицом, – один и тот же человек? – спросил Ёсихико.
– Ну да… Наверное…
По правде сказать, до этого вопроса Куми как-то не связывала одно с другим.
– Но ведь нет никаких следов, – послышался голос Кусаки. Все повернулись в его сторону и увидели, что он, высунувшись в открытое окно, смотрит вниз, во двор.
– Это как раз под окном вашей комнаты. Ни одного следа. Снег лежит нетронутый.
Куми показалось, что она опять видит какой-то сон. Девушка молчала. Что же все-таки было? Что это за жуткое, нечеловеческое лицо?..
В салон вошел Тогай, который весь прошлый вечер прокорпел в одиночестве над чертежом клумбы. За ним в салоне появился Кодзабуро Хамамото.
– Ого! Славное сегодня утро! Ясное! Погодка хоть куда! – послышался низкий и грубый, как у надсмотрщика, голос Эйкити Кикуоки, возникшего в дверях салона. Теперь вроде все были в сборе.
Как подметил Кикуока, на улице ярко светило солнце. Оно уже поднялось высоко, и лежавшая перед особняком Кодзабуро заснеженная равнина, словно огромный рефлектор, со слепящим блеском отражала солнечные лучи от своей поверхности.
Кикуока тоже не знал о переполохе, поднявшемся прошлой ночью. По его словам, он выпил снотворное и спал как убитый, и Куми, догадываясь, какая может быть реакция, не стала ничего ему говорить.
– Ну что же, давайте завтракать. Прошу к столу, – послышался голос молодой хозяйки, который ни с чьим больше нельзя было перепутать. Она будто отчеканивала каждое слово.
За столом разговор зашел о том, что произошло с Куми. Говорили, пока Кикуока вдруг не заметил отсутствия своего шофера, Кадзуя Уэды:
– Еще спит, молодец!
– Ну что с ним поделаешь! Директором себя считает. Не рановато ли? – поспешил поддакнуть шефу директор «Кикуока беаринг».
Теперь отсутствие Уэды заметила и Эйко, но никак не могла решить, кого за ним послать.
– Пойду его разбужу, – добровольно вызвался Кусака. Он распахнул стеклянную дверь на улицу, легко ступил на девственный снежок и направился к выделенному Уэде под ночлег десятому номеру.
– Что ж, приятного аппетита! А то все остынет, – обратилась к гостям Эйко, и все приступили к еде.
В салоне появился Кусака. Он отсутствовал дольше, чем все ожидали.
– Ну как? Он проснулся? – поинтересовалась Эйко.
– Э-э… – замялся тот. – Что-то непонятно.
Все прервали трапезу и вперились в как-то странно смотревшего Кусаку.
– Он не отвечает.
– Может, ушел куда-нибудь?
– Да нет. Дверь изнутри на ключ заперта.
Эйко встала, с грохотом отодвинув стул. Следом за ней поднялся Тогай. Кикуока и Канаи переглянулись. Потом Эйко и за ней все остальные ступили на покрывавшее двор легкое снежное одеяло. Кроме следов Кусаки, ведущих к десятому номеру и обратно, других следов на нем не было.
– Странно, что он не отвечает. Но тут вот еще что…
С этими словами Кусака показал на западный угол особняка, где находился десятый номер. Там лежало что-то темное, похожее на фигуру человека.
Люди застыли на месте, охваченные трепетом. Если это человек и он долго пролежал на снегу, вряд ли он жив. Значит, труп. Неужели это Уэда?
Все с подозрением посмотрели на Кусаку. Почему он прежде всего об
Кусака заметил косые взгляды, однако смог выдавить из себя только одно слово:
– Но…
Не найдя объяснения поведению Кусаки, гости Кодзабуро Хамамото бросились к лежавшему на снегу трупу. Чем ближе к нему, тем сильнее становилось их недоумение. Вокруг были разбросаны странные предметы. Пожитки его, что ли? При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не совсем так, хотя, строго говоря, они, конечно, относились к нему. Кое у кого, в частности у Кохэя Хаякавы и Куми Аикуры, возникло недоброе предчувствие, и они чуть не застыли на месте.
Подойдя наконец к привлекшему их внимание объекту, гости не поверили своим глазам и все как один воскликнули про себя: «Что это?! Как это понимать?» Стало ясно, почему Кусака вел себя так странно.
Кодзабуро Хамамото, издав громкий крик, опустился на колени и протянул руку к тому, что походило на лежащего на боку человека, полузанесенного снегом. Это была выполненная в человеческий рост кукла, которой он очень дорожил.
Конечно, гости весьма удивились, увидев на снегу экспонат, которому полагалось находиться в третьем номере, где хозяин хранил разные диковины. Но еще больше их изумило то, что конечности куклы были отсоединены и разбросаны по двору. У туловища осталась лишь одна нога, вторая и обе руки валялись рядом. Почему?!
И Кусака, и Тогай, и Кикуока, и Канаи, и прислуга видели эту куклу раньше, поэтому они ее узнали сразу, даже без головы. Так называемая «тэппо-нингё» – кукла-гимнаст. Кодзабуро, когда жил в Европе, купил ее в Чехословакии. Звали куклу Джек или в шутку – Голем.
Голем, кроме рук и ног, был сделан из оструганного клееного дерева. Теперь конечности куклы валялись вокруг, утопая в снегу. Кодзабуро бросился их собирать, осторожно счищая налипший снег.
Кусака подумал, что лучше ничего не трогать, а оставить все как есть, но не решился произнести это вслух. Можно ли это происшествие считать преступлением?
– Голова! Где же голова?! – в отчаянии восклицал Кодзабуро. Все принялись оглядываться по сторонам, надеясь обнаружить потерю, но ничего не обнаружили.
Подобранные хозяином руки и ноги, а также туловище куклы оставили на снегу глубокие следы. Значит, их разбросали здесь, когда шел снег?
– Занесу его в салон, – проговорил Кодзабуро и направился обратно к дому. Кукла была для него ценным экспонатом.
Компания гостей, не дожидаясь его возвращения, стала подниматься на второй этаж по бетонным ступенькам, которые вели в номера десятый и одиннадцатый. На припорошенных снегом ступеньках виднелись лишь следы Кусаки.
Остановившись у номера десятого, Кикуока забарабанил в дверь:
– Уэда! Эй! Это я! Уэда-кун!
Ответа не было.
Заглянули в окно, но разглядеть что-нибудь через дымчатое армированное стекло было невозможно. Помимо всего прочего, окно и стеклянную дверь защищали прочные металлические решетки. Кто-то просунул руку между прутьями и убедился, что дверь заперта изнутри. Занавески на окне были плотно задернуты.
– Придется ломать.
Обернувшись, гости увидели Кодзабуро.
– Дверь открывается наружу? – вскричал Кикуока. Все начали понимать, что там, за дверью, что-то произошло.
– Да. Но дверь так себе. Попробуй разок.
Кикуока навалился на нее всем весом своего массивного тела. Еще раз. Дверь не поддавалась.
– Канаи-кун! Давай-ка теперь ты! – решил поддразнить своего заместителя Кикуока.
– Ой! У меня не получится. Я же легковес. – Канаи испуганно отшатнулся от двери.
По иронии судьбы, самый подходящий для такой работенки человек находился как раз за той самой дверью.
– Ну-ка, кто-нибудь! – решительно скомандовала Эйко.
Тогай, мечтавший продемонстрировать королеве свои возможности, решительно бросился на дверь. От столкновения очки у него на носу высоко подпрыгнули и отлетели в сторону.
Ничего не получилось и у Кусаки, и у повара Кадзивары. Как ни странно, никому из них не пришла в голову мысль, что надо навалиться на дверь всем вместе. Когда усилия объединили Хацуэ и Эйко, под их нажимом раздался треск, и произошло чудо. Верхняя половина двери прогнулась внутрь. Еще несколько толчков – и дверь рухнула.
Хацуэ оказалась в комнате первой, за ней ввалились все остальные. Их взорам открылась страшная картина.
Из груди Кадзуя Уэды торчала рукоятка альпинистского ножа. Нож был вонзен в самое сердце. На пижаме расплылось темное пятно, кровь уже начала подсыхать.
Куми громко вскрикнула и повисла на груди у Кикуоки. Эйко и Хацуэ застыли на месте не в силах проронить ни слова. Из всех мужчин только Кодзабуро издал возглас удивления. Потому что положение тела Уэды было очень странным.
Он лежал навзничь, но не на кровати, а возле нее, на полу, на линолеуме. К его правому запястью была привязана белая веревка, другой конец которой зачем-то обмотали вокруг металлической ножки кровати, и рука погибшего как бы висела в воздухе. Сама кровать стояла на своем месте, у окна. Судя по всему, ее не передвигали.
Левая рука была свободна, но тоже вытянута вверх. То есть обе руки подняты над головой словно в приветствии – одна на веревке, другая просто так.
Еще более странно выглядели ноги. Таз был повернут так, будто Уэда собирался пуститься в пляс, ноги согнуты вправо почти под прямым углом; точнее, правая нога откинута почти под прямым углом, а левая опущена немного ниже – отклонена от тела градусов на сто десять – сто двадцать.
За спиной, на полу, виднелось большое багровое пятно круглой формы сантиметров пяти в диаметре. Похоже, оно было нарисовано кровью четырьмя пальцами (за исключением большого) свободной левой руки. Пальцы были черные от крови и пыли на полу. Это означало, что Уэда нарисовал знак на полу и уже потом по собственной воле поднял над головой левую руку…
Но самым странным было даже не это. Еще одна необъяснимая особенность, привлекшая общее внимание, состояла в том, что к концу рукоятки альпинистского ножа, торчавшего из груди Уэды, был привязан длинный – примерно с метр – белый шнурок. В одном месте, сантиметрах в десяти от рукоятки, шнурок чуть побурел от крови – там он слегка касался кровяного пятна на пижаме убитого. Но кровь уже свернулась. Выражения боли на лице совсем не было.
[Рис. 3]
Уэда мертв, в этом не было сомнений. Тем не менее Кусака, студент-медик, присев на корточки, потрогал тело. «Надо вызывать полицию», – заявил он.
Связаться с полицией вызвался Кохэй Хаякава. Он отправился на машине в деревню, располагавшуюся в километре от особняка, у подножия холма, где в магазине был телефон.
Очень скоро в Доме дрейфующего льда появилась целая группа полицейских в форме. Они протянули веревки перед входом в номер десятый, исчеркали пол мелом, в общем, подняли обычную в таких случаях суету.
Из-за чьей-то оплошности санитарный автомобиль пришлось ждать долго. Тело Уэды уже успело остыть, когда наконец на склоне холма появилась «Скорая помощь» на «обутых» в цепи колесах. К толпе полицейских в черной форме примешались санитары в белых халатах, и Дом дрейфующего льда, бывший убежищем человека, отошедшего от мирской суеты, сразу превратился в место средоточия показных бренных хлопот.
Гости, прислуга и сам хозяин собрались в ожидании в салоне и с тревогой прислушивались к чужим голосам.
Стояло еще раннее утро. Для большинства гостей начался только второй день пребывания в гостях у Кодзабуро Хамамото. А Кикуока и Канаи провели в его доме всего часов двенадцать. Что будет дальше? Это беспокоило всех. Только раз успели поужинать, и неужели теперь придется все оставшееся до отъезда время проводить в компании полицейских? Хорошо, если удастся вырваться отсюда вовремя; а вдруг что-то пойдет не так и придется застрять надолго?
От безликой толпы полицейских отделился и вошел в салон крупный угловатый человек с красными щеками, судя по виду, следователь.
– Окума, управление полиции Вакканая, – важно представился он. Уселся за стол и принялся расспрашивать обитателей дома и гостей. Создавалось впечатление, что вопросы придумывались по ходу дела и потому часто были не по существу.
Покончив с общими расспросами, Окума спросил:
– Так где эта самая кукла?
Кодзабуро уже собрал своего Голема – правда, у него не хватало головы – и поставил в салоне.
– Ага! Эта штука… гм… а где она обычно хранится?
Кодзабуро поднял Голема и повел Окуму в третий номер, где он держал коллекцию старинных диковинок. Коллекция, видимо, произвела на полицейского впечатление, и, когда они вернулись в салон, он какое-то время делился наивными суждениями об антиквариате, в котором ничего не смыслил, потом умолк, будто погрузившись в свои мысли, с видом человека, специализирующегося на раскрытии преступлений и знающего себе цену. Наконец поднес руку ко рту и проговорил почти шепотом, обращаясь к Кодзабуро:
– Мы имеем дело с классическим случаем убийства в запертой комнате. Согласны?
Впрочем, это и без него все понимали с самого начала.
Этого деревенского увальня трудно было воспринимать всерьез. Никто не ждал, что он сможет в чем-то разобраться. Что-то похожее на настоящее расследование началось, когда часа в четыре в Дом дрейфующего льда из управления полиции Саппоро прибыли двое следователей – старший инспектор Сабуро Усикоси, средних лет, и инспектор помоложе по фамилии Одзаки.
Трое полицейских устроились на стульях за обеденным столом, коротко представились, после чего Усикоси с самым беззаботным видом заметил:
– Забавный домишко, однако.
Если младший из этой пары, по крайней мере на первый взгляд, производил впечатление человека сообразительного, то его старший коллега казался более простым служакой и на вид мало чем отличался от Окумы.
– С непривычки можно навернуться на этом полу, – заявил Усикоси, а Одзаки с презрительной миной обвел взглядом салон, но ничего не сказал.
– Ну что ж, господа! – начал Усикоси, не вставая со стула. – Теперь вы знаете, с кем имеете дело. Мы, полицейские, самый скучный в мире народ. Ничего интересного в нас нет. Как нас зовут, вам известно. Теперь ваша очередь рассказать о себе. Хотелось бы узнать самую общую информацию – где живете, чем занимаетесь, что привело вас сюда. О подробностях – например, об отношениях с покойным Кадзуя Уэдой, мы поговорим потом с каждым по отдельности.
Как сказал инспектор Усикоси, в сидевших за столом полицейских действительно не было ничего знаменательного. Ни в форме, ни в манере разговаривать, пусть вежливой, но в то же время становилось понятно, что эти люди никогда не теряют самообладания, какие бы кровавые сцены ни разворачивались перед ними. Выражение их лиц действовало на хозяев дома и их гостей угнетающе, мешало говорить. Поэтому они рассказывали о себе сбивчиво, торопливо. Усикоси время от времени вежливо прерывал их вопросами, но ничего не записывал. Завершив опрос, он, делая акцент на окончании каждого слова, заговорил, показывая всем своим видом: «Вот что я хотел сказать на самом деле»:
– Ну-с, а теперь… Мне не хочется об этом говорить, но ничего не поделаешь – надо. Как я понял с ваших слов, потерпевший, Кадзуя Уэда, в наших краях человек чужой. В этом доме, да не только в доме, а вообще на Хоккайдо, он был всего второй раз в жизни. Если это так, то трудно представить, что здесь у него были друзья или знакомые и кто-то из них навестил его прошлой ночью.
Версию об ограблении исключим сразу. На теле обнаружили деньги – двести сорок шесть тысяч иен. Найти их было легко – они лежали в кармане пиджака. Но к ним никто не притронулся.
Теперь главное – комната заперта изнутри. Проникнуть в нее непросто, даже если незнакомец попытался бы высадить дверь. Предположим, все-таки как-то ему это удалось. В таком случае должны быть борьба, шум. Однако в комнате никаких следов борьбы. Кроме того, Уэда служил в силах самообороны[81], и, наверное, силы ему было не занимать. Он вряд ли уступил бы без сопротивления.
Из этого вытекает, что Уэда был знаком со своим убийцей, и не просто знаком – скорее всего, они были в дружеских отношениях. Но, как я уже говорил, в этих краях у Кадзуя Уэды друзей быть не должно.
Как следует из ваших рассказов и того, что нам пока удалось узнать, Кадзуя Уэда родился в префектуре Окаяма, вырос в Осаке, в двадцать пять поступил на службу в сухопутные силы самообороны, служил в Токио и Готэмбе. Через три года демобилизовался, в двадцать девять устроился в «Кикуока беаринг» и вот, проработал только до тридцати… Плохо сходился с людьми, еще с военной службы. Ни друзей, ни приятелей. У такого человека не должно быть знакомых на Хоккайдо. Трудно также предположить, что кто-то специально приехал сюда из Канто или Кансая[82], чтобы его навестить. Остается одно – человек, с которым у Кадзуя Уэды были дружеские отношения, находится среди вас.
Сидевшие за столом обменялись тревожными взглядами.
– Случись это в Саппоро или Токио – другое дело. Но в этом медвежьем углу незнакомый человек сразу бросился бы в глаза. На всю деревню всего одна гостиница, и та стоит пустая. Никто там вчера не ночевал. Не сезон.
Есть еще более важный вопрос: следы. Мы имеем дело с чрезвычайно хитрым и изворотливым типом. Полиция обычно не распространяется о таких вещах перед посторонними, но раз такой случай… Итак, вот что мы имеем. Смерть Кадзуя Уэды наступила где-то между полуночью и половиной первого. Иными словами, в эти полчаса кто-то – преступник или преступница – вонзил нож в сердце Уэды, а сделать это он мог, естественно, только в его комнате.
Но надо иметь в виду, что, к несчастью для убийцы, снег вчера вечером прекратился в полдвенадцатого! К моменту смерти Уэды снега уже не было. Однако почему тогда на снегу не видно следов преступника? Ни входных, так сказать, ни обратных!
Как известно, в комнату, где был убит Уэда, можно попасть только с улицы. Значит, преступник в момент убийства находился в этой самой комнате… номер десятый, по-моему? Тогда, по крайней мере, должны быть следы, ведущие из комнаты. Если же его там не было, получается, что Уэда-сан сам вонзил себе нож в грудь. Однако ничто не указывает на то, что это самоубийство. А следов все-таки нет. Вот в чем закавыка.
Здесь я хотел бы сделать оговорку: не думайте, пожалуйста, что отсутствие следов и запертая комната ставят следствие в тупик. Следы можно замести веником или метелкой – для таких трюков есть много способов, – а уж о запертых комнатах я и не говорю. Авторы детективных романов каких только вариантов не напридумывали.
Что мы имеем в данном случае? Допустим, кто-то все-таки проник в комнату снаружи. Тогда ему пришлось очень потрудиться, чтобы стереть свои следы от двери десятого номера до самой деревни у подножия холма. Нелегкая задача. Но даже если он такой ловкач, тщательное расследование все равно нашло бы на снегу какие-то следы. Наш эксперт уже все осмотрел самым внимательным образом и ничего не обнаружил.
Снег прекратился в полдвенадцатого, и больше его не было. Но куда ни глянь – что в сторону деревни, что в любую другую, – нигде нет никаких признаков, что преступник каким-то хитрым образом заметал свои следы. Понимаете, к чему я клоню? Неприятно так говорить, но на ум приходит мысль, что кто-то прошел в десятый номер и вернулся обратно из дома – либо через дверь салона, либо из прихожей, либо через черный ход на кухне. Окна первого этажа пока исключим.
Все сидевшие за столом восприняли эти слова как объявление войны.
– Подождите! – раздался голос Кусаки. Он решил от общего имени возразить на доводы детектива. – Вы хотите сказать, что между этими тремя выходами из дома и номером десятым могли быть следы, которые неизвестный уничтожил?
Все напрягли слух. Это был хороший вопрос.
– Послушайте: от салона до десятого номера вы столько натоптали, что определить что-либо сейчас невозможно. Вероятность того, что кто-то заметал следы от остальных двух выходов или под окнами первого этажа, крайне невелика. Снег легкий, пушистый, и, по всем признакам, его не трогали.
– Тогда получается, что против нас так же мало улик, как и против предполагаемого незнакомца? – Возражение Кусаки звучало логично.
– Дело не только в следах. Есть и другое, о чем я вам только что говорил.
– Но в главном доме нет ни метлы, ни веника, – заметила Эйко.
– Верно. Я уже выяснил это у Хаякавы-сан.
– Почему же тогда нет никаких следов?
– Вот если б ночью дул сильный ветер… Снег-то ведь легкий. Тогда, конечно, следы могло замести. Но ветра почти не было.
– Я бы даже сказала, около полуночи совсем не было.
– В этом деле, помимо следов, немало странностей, правда?
– Совершенно верно. Например, шнурок, привязанный к ножу, или неестественная «танцующая» поза убитого.
– Ну, что касается позы, то для нас в этом ничего удивительного нет, – сказал Усикоси. – Получив удар ножом, человек переживает агонию. Уэда-сан испытал страшную боль. Мне известны случаи, когда смерть заставала людей в еще более странных позах. Что касается шнурка… Летом люди одеваются легко, карманов мало, нож особо спрятать некуда. Зато можно закрепить его на теле таким шнурком. Были такие случаи.
«Но ведь сейчас зима», – тут же подумали все.
– А как насчет веревки, которой Уэда привязан к кровати?..
– Хм-м… В этом, пожалуй, в самом деле есть что-то особенное.
– Есть такие прецеденты?
– Ну, ну, господа, – вмешался Окума; было видно, что он жалеет о том, что профессионалы ввязались в разговор с профанами. – Расследование этого дела – наша забота. Так что положитесь на нас. А вас просим оказывать нам содействие. В отведенных для вас рамках.
«В отведенных рамках? В качестве подозреваемых?» – подумал про себя Кусака, но вслух, разумеется, ничего не сказал, ограничившись кивком.
– Вот тут у нас есть схема… – С этими словами Усикоси развернул на столе листок почтовой бумаги. – Когда вы его обнаружили, все было в таком положении?
Обитатели дома и прислуга разом встали со своих мест и, вытянув подбородки, стали рассматривать рисунок.
– Вот здесь должен быть круг, как будто нарисованный кровью, – отметил Тогай.
– Да, да, – коротко бросил Усикоси, давая понять, что такие детские замечания немногого стоят.
– Ну, в общем, вроде всё так, – хрипло проговорил Кикуока.
– А этот стул всегда здесь стоит, Хамамото-сан?
– Ну да. В этом шкафу до верхней полки рукой не достать. Вот стул и поставили там вместо лестницы.
– Вот оно что… А теперь об окнах. Вот это смотрит на запад… На нем металлическая решетка; а то, что выходит на южную сторону… на нем решетки нет. Стекло прозрачное. В других комнатах рамы на окнах двойные, а на этом нет.
– Да. Но это же второй этаж; даже если решеток нет, залезть трудно. Это я про южное окно. А через западное легко можно забраться. Хотя в комнате ничего ценного не имеется.
– Вот здесь на полу ядра. Они всегда здесь лежат?
– О! Я не обратил внимания.
– Обычно они хранятся в шкафу?
– Необязательно, они могут лежать где угодно.
– Ядра несколько раз перевязаны шнурком, и к ним прикреплены деревянные бирки, так?
– Точно. Ядра бывают двух видов – четыре и семь килограммов. Когда их покупали, к каждому привязали бирку с указанием веса. Купить-то купили, но ими так никто и не пользовался. И дисками тоже. Так и лежат без дела.
– Понятно. Но тут вот какой момент – шнурок с биркой «семь кг» что-то длинноват, мне кажется…
– Серьезно? Развязался, что ли? А я и не заметил.
– Нам кажется, кто-то надставил шнурок, чтобы он был длиннее. Его длина до того места, где привязана бирка, метр сорок восемь сантиметров.
– Что?! Вы думаете, это сделал преступник?
– Вполне возможно. И еще одно. Размеры бирки с надписью: «семь кг» – три на пять сантиметров, толщина – примерно сантиметр. К ее краю приклеена полоска скотча три сантиметра длиной. Скотч, похоже, свежий.
– Ого!
– Вы об этом что-нибудь знаете?
– Понятия не имею.
– Это хитрость? Вы думаете, преступник нарочно скотч прилепил? – спросил Кусака.
– Хм, интересно… А здесь есть еще вентиляционное отверстие, сантиметров двадцать, наверное. Оно выходит на эту лестницу, правильно?
– Все верно. Но из дома, стоя в коридоре, через эту дырку в номер десятый заглянуть не получится. Встаньте перед двенадцатым номером и убедитесь, что вентиляционное отверстие десятого номера выведено в стене слишком высоко. В других помещениях – например, в двенадцатом номере, – может, и можно через вентиляцию что-то разглядеть, если на что-то встать, но только не в десятом…
– Я в курсе. Сам уже успел проверить.
– Так или иначе, нельзя сказать, что это классический случай запертой комнаты. Следов нет, значит, преступник как-то использовал вентиляционное отверстие, – сказал Тогай.
– В такую дырку даже голова не пролезет, – заметил Кусака. – Но как же тогда привязанная к кровати рука и эта хитрость с ядром? Для этого надо было проникнуть в комнату.
– А как же следы?
– Понятия не имею. А вот закрыть дверь изнутри, думаю, совсем не сложно.
– Хм, – оживился Сабуро Усикоси. – Хотелось бы послушать.
– Рассказать? – спросил Кусака. Инспектор кивнул.
– Все очень просто. Десятый номер обычно используется как кладовая, и, когда в комнате никто не живет, ее закрывают снаружи на висячий замок. Когда приезжают гости, замок снимают, и дверь запирается изнутри на металлическую защелку. Самую простую; ее приделали, чтобы можно было в этой комнате ночевать. От преступника требовалось лишь приподнять защелку, которая поднимается и опускается, как шлагбаум на железнодорожном переезде, подпереть ее, скажем, снежком и уйти к себе. Через некоторое время снежок растаял, и защелка встала на место, заперев дверь изнутри.
[Рис. 4]
– Невероятно! Здорово! – раздались восхищенные возгласы со стороны представителей «Кикуока беаринг».
Но удивить Усикоси было не так-то легко.
– Мы тоже думали над этим вариантом. Однако металлическая скоба защелки прикреплена к деревянной панели, и она оказалась совершенно сухой. Никаких следов влаги. Так что крайне маловероятно, что преступник применил этот трюк.
– Значит, он действовал не так? – Кусака явно был ошеломлен.
– Выходит, как-то по-другому.
Все замолчали в задумчивости.
– И все же, мне кажется, с запертой комнатой мы как-нибудь разберемся. Не такая уж это трудная загадка. Меня больше другое беспокоит.
– Что же?
– Похоже, придется поломать голову. И все вы должны нам помочь. Ничего не поделаешь, но надо сказать откровенно: маловероятно, что преступник – кто-то из вас.
Послышался негромкий смех.
– Знаю, что это противоречит всему, что говорил до сих пор, но я не вижу среди вас человека, который мог бы быть убийцей. И это ставит меня в тупик. Я имею в виду мотивы. Кто был знаком с Кадзуя Уэдой до вчерашнего дня? За исключением господ из «Кикуока беаринг» большинство – Хамамото-сан, Эйко-сан, супруги Хаякава, Кадзивара-сан, Тогай-сан, Кусака-сан и Ёсихико-сан – видели его только второй раз. Первый раз – летом. Правильно? Общались с ним накоротке, он был нелюдим и очень молчалив. Чтобы возникла мысль убить человека, нужно как минимум быть хорошо с ним знакомым. Но никто из вас не знал его настолько хорошо.
Снова раздался сухой смешок.
– Вообще-то, убийство – дело совершенно невыгодное. Человек с именем и положением, живущий в таком замечательном доме, совершив убийство, может лишиться всего и оказаться в тюрьме. Не могу себе представить, что он настолько безрассуден. То же самое можно сказать о Кикуоке-сан, Аикуре-сан, Канаи-сан и его жене. Я не вижу здесь никого, кто имел бы повод или причину убить Кадзуя Уэду, человека неприметного, простого шофера. В этом и заключается загадка.
«Все верно», – размышляли про себя Тогай, Кусака и Эйко. До Уэды действительно никому не было дела. Будь он, к примеру, посимпатичнее, у него мог бы возникнуть с кем-то конфликт из-за женщины, и тогда об этом ходили бы разговоры; будь он заносчив, задирист, тоже были бы проблемы. Но в том-то и дело, что Уэду, фигуру настолько второстепенную, убивать не было никакой необходимости. Ни денег, ни положения, ни чего-то такого в характере, что могло бы вызвать у кого-то зависть.
Сабуро Усикоси наблюдал за выражением лиц сидевших за столом людей, и у него мелькнула мысль: а не произошла ли здесь ошибка? Мог ли убийца перепутать Уэду с кем-то другим, кого он собирался убить? Может, Уэда – случайная жертва?
Но ведь все знали, что номер десятый выделен Уэде и именно он там ночует. Комнатами он ни с кем не менялся. У номера десятого есть особенность – войти в него можно только с улицы. Невозможно представить, что кто-то собирался проникнуть в номер девятый и по ошибке оказался в десятом.
Картина не складывалась. Кадзуя Уэда совершенно не подходил на роль жертвы. Оставалось только думать, что убить должны были кого-то другого.
– Если все-таки преступник среди вас, советую сегодня ночью пуститься в бега. Поэтому не будем терять времени. Специально для него.
По тому, как Усикоси произнес эти слова, было похоже, что он не шутит. Как бы разговаривая с самим собой, полицейский продолжил:
– Человек ничего не делает без причины. Тем более когда речь идет об убийстве. Убийство без мотива невозможно. И наше расследование будет сосредоточено на поисках мотива совершенного преступления. Перед тем как мы начнем беседовать с каждым из вас по отдельности и задавать неприятные вопросы, хочу спросить у вас еще одну вещь. Не видел ли кто-то из вас чего-нибудь странного прошлой ночью, примерно когда состоялось убийство? Или, может, слышали? К примеру, крик, похожий на крик жертвы… все равно что; любая мелочь имеет значение. Может, мельком заметили что-то необычное? Незначительные на первый взгляд вещи подчас очень помогают в расследовании.
После короткой паузы послышалось:
– Я видела.
Конечно, это была Куми Аикура. Девушка не выпалила это сразу лишь по одной причине: то, что она хотела сказать, не совсем соответствовало параметрам, заданным инспектором. Она никак не могла квалифицировать пережитое минувшей ночью как что-то «замеченное мельком» или «незначительное».
– Э-э… Аикура-сан, если не ошибаюсь? Что вы видели?
– Много чего…
Куми с волнением убедилась, что появился наконец человек, готовый выслушать ее серьезно.
– О! И что же такое вы видели? – Местный детектив Окума, похоже, был ослеплен миловидным личиком Куми.
– И видела, и слышала.
– Можно вас попросить поподробнее?
Куми была готова выложить все в деталях и без этой просьбы. Единственное – она не знала, в каком порядке излагать, поэтому решила не гнать коней с самого начала.
– Я слышала крик. Посреди ночи. Может, это Уэда-сан… То есть голос был мужской. Казалось, ему очень больно. Голос был такой придушенный, не крик даже, а какое-то рычание.
– Так, так! – Усикоси одобряюще закивал головой. – А во сколько это было, знаете?
– Да, я сразу посмотрела на часы. Точно знаю. Пять минут второго было.
На лице Усикоси нарисовалась такая растерянность, что на него жалко было смотреть.
– Что?! Пять минут второго?! Вы уверены? Не ошиблись?
– Сто процентов. Я же специально на часы посмотрела.
– Но… – Инспектор повернулся на стуле, тот накренился, и показалось, что Усикоси сейчас упадет назад. В таком доме следовало быть осторожнее с резкими движениями.
– Но… такого же быть не может! Ваши часы не сломались, случаем?
Куми сняла часики с правого запястья. Она была левша и носила часы на правой руке.
– Вот. Я с тех пор к ним не притрагивалась.
Усикоси почти с благоговением взял протянутые ему дорогущие женские часики и сравнил с дешевым механизмом, болтавшимся у него на руке. Стрелки показывали одинаковое время.
– За месяц они отстают меньше чем на секунду, – решил внести свой вклад в разговор Кикуока. Конечно, это был его подарок.
Усикоси кивнул в знак благодарности и вернул часы Куми.
– Спасибо. Однако… это создает новую проблему. Вы прекрасно понимаете, что предполагаемое время смерти Кадзуя Уэды есть время, когда было совершено преступление. Как я уже говорил, это произошло между двенадцатью и половиной первого. И вы услышали крик, когда Уэда был мертв уже целых полчаса! Ваши показания ставят нас в затруднительное положение… Я хочу спросить у остальных: кто-нибудь еще слышал крик мужчины? Поднимите руки.
Потянулись кверху руки Канаи, его жены, Эйко и Кодзабуро. Увидев поднятую руку Эйко, Куми не поверила своим глазам. В чем дело? Теперь она хочет сказать, что тоже что-то слышала?
– Четверо… С Аикура-сан – пятеро. Тогай-сан, может, вы тоже слышали голос? Ваша комната как раз под десятым номером.
– Нет, не слышал.
– А вы? – обратился инспектор к Кусаке.
– Тоже нет.
– Канаи-сан, ваш номер девятый на третьем этаже, верно? Он не так близко расположен к десятому, но все же… Кто-то может сказать, когда услышал крик?
– Я не смотрел на часы. Услышал, как кричит Аикура-сан, и тут же поспешил вниз, узнать в чем дело, – сказал Кодзабуро.
– А вы, Канаи-сан?
– Дайте подумать. Это было…
– Пять минут второго, – прервала его сидевшая рядом Хацуэ. – А если точно, то шесть.
– Понятно… – недоуменно протянул Усикоси. – Это, конечно, осложняет дело… Кто-нибудь еще что-то видел или слышал?
– Погодите! Я еще не закончила, – заявила Куми.
– Что-то еще? – насторожился Усикоси.
Ей стало немного жаль полицейского. Если он так расстроился из-за крика, что с ним будет, когда он услышит продолжение ее истории? Тем не менее она решила его не щадить и рассказала все, как было. Как и следовало ожидать, Усикоси слушал ее с открытым ртом.
– Неужели вы думали, что я подняла такой крик только из-за того, что услышала, как кричит мужчина? – спросила Куми.
Два приехавших из Саппоро детектива произнесли почти в один голос:
– Это правда? Но это же…
– Может, вам такой сон приснился?
– Мне все об этом твердят. Но я совершенно уверена. На сон больше похоже то, что сейчас здесь происходит.
– В округе живет кто-нибудь, кто подходит под описание Аикура-сан? Со смуглой, как у бразильца, кожей, с большими шрамами от ожогов на щеках?
– И страдающий лунатизмом, – решил вставить непрошеное слово Окума. – Монстр, выходящий прогуляться по снежку, когда взойдет луна.
– Таких людей у нас нет и быть не может! – отвечала Эйко столь категорическим тоном, будто задавший вопрос покушался на ее честь.
– И среди обитателей вашего дома тоже, конечно, нет?
Эти слова Усикоси задели самолюбие Эйко еще больнее.
– Разумеется! – Она фыркнула и погрузилась в молчание.
– В доме проживают только Кодзабуро-сан, Эйко-сан, супруги Хаякава и Харуо Кадзивара. Я правильно понимаю?
Кодзабуро ответил кивком.
– Хорошенькое дело! Аикура-сан, вы ночевали на третьем этаже. Первый номер, да? Под окном первого номера следов нет. И не только под окном, их вообще нет внизу. Получается, что этот самый монстр проплыл по воздуху, чтобы заглянуть в ваше окно?
– Понятия не имею, как он это сделал. И разве я говорила, что это был монстр?
– Вы бы определились, что с вами было – или крик слышали, или урода какого-то видели. Это бы нам здорово помогло, – вновь встрял в беседу Окума.
Куми замолчала, давая понять своим видом, что больше ничего не скажет, если пренебрежительные замечания в ее адрес не прекратятся.
– Еще кто-то собирается вставлять расследованию палки в колеса?
На лицах присутствующих появилось недоумение. В этот момент в салон вошел один из стоявших в саду полицейских в форме и стал что-то нашептывать инспекторам.
Усикоси решил поделиться полученной информацией и обратился к хозяину дома:
– Хамамото-сан, похоже, отыскалась голова вашей куклы. Лежала в снегу, довольно далеко от десятого номера.
Кодзабуро вскочил на ноги:
– Вот уж новость так новость! Спасибо!
– Пройдите с нашим сотрудником. Возможно, эксперту понадобится какое-то время, чтобы с ней поработать. А что вы будете с ней делать, когда ее получите?
– Разумеется, прикреплю к туловищу и поставлю обратно в третий номер, где все хранится.
– Понятно. Можете идти.
Кодзабуро удалился в сопровождении полицейского.
– Итак, больше никто ничего не видел? Тогай-сан, ведь ваша комната как раз под комнатой убитого.
– Э-э… Я лег спать в пол-одиннадцатого.
– И ничего необычного за окном не заметили?
– Занавески были задернуты, да и рамы на окне двойные.
– Однако преступник каким-то образом – неизвестно, с какой целью – перетащил здоровенную куклу из третьего номера в сад за домом. Там он аккуратно разобрал ее и забросил подальше только голову. Расстояние от места, где ее нашли, до того, где лежало туловище, весьма приличное, так что надо было размахнуться во всю силу. Голова провалилась в снег глубоко, следов вокруг нет. Снег перестал около половины двенадцатого. Из положения, в котором была обнаружена кукла, можно предположить, что преступник принес ее в сад вскоре после этого. И положил под самым окном Тогая-сан. Вы уверены, что ничего не слышали?
– Ну… я быстро уснул, сразу после пол-одиннадцатого, и ничего не слышал. Крика Уэды-сан – тоже.
– Удивительно, что все так рано отправились спать.
– Встаем мы рано…
– Черт! – раздался вдруг возглас Кусаки.
– В чем дело? – Усикоси уже устал удивляться.
– Палки! Торчали в снегу! Две штуки. Я видел их за несколько часов до убийства.
– Ну-ка, объясните понятнее…
Кусака рассказал, как, сидя в салоне накануне вечером, увидел в окно в саду за домом две палки.
– Во сколько это было?
– Ужин кончился, попили чаю… Сразу после. В восемь или полдевятого.
– Кадзивара-сан, в этом доме действительно принято оканчивать чаепитие в это время?
– Ну да. В общем, так оно и есть…
– Кто-нибудь еще заметил эти две палки?
Все покачали головой. Кусака вспомнил тот момент, когда он их увидел. Надо было позвать кого-нибудь, показать необычную находку.
– Снег в это время шел?
– Да, был снег, – ответил Кусака.
– Утром, когда вы пошли будить Уэду-сан, как оно было?
– Вы палки имеете в виду? Я только сейчас сообразил, когда вы спросили: утром они исчезли.
– А как насчет следа или какой-то отметины на снегу?
– Точно не скажу, не обратил внимания, но, по-моему, там ничего не было. Одна палка торчала там, где валялись оторванные у куклы конечности. Сегодня утром я стоял на этом месте… Вы думаете, это преступник их воткнул?
– Хм-м… Опять какая-то странная история получается. Хаякава-сан, вы ничего не заметили?
– Вчера мы почти не выходили в сад. Нет, я ничего не видел.
– Они стояли прямо, эти палки?
– Да, прямо.
– То есть перпендикулярно поверхности земли?
– Ну да.
– Значит, они были воткнуты в землю?
– Нет, такого быть не может. Под снегом же в обоих местах должен быть камень.
– То есть?
– Эта часть сада замощена камнем.
– Именно там, где торчали палки? Можете нарисовать?
Усикоси передал Кусаке лист бумаги и ручку, и тот, аккуратно, стараясь не упустить ни одной детали, изобразил схему.
– Ого! Это становится интересным! – проговорил Окума, взглянув на рисунок юноши.
[Рис. 5]
– На каком расстоянии от дома торчали эти палки?
– Метрах в двух, пожалуй.
– А от дома до куклы сколько?
– Примерно столько же.
– Значит, линия между двумя палками проходит в паре метров от стены главного дома и параллельно ей?
– Верно.
– Хм-м…
– Думаете, палки имеют какое-то отношение к убийству?
– Оставим это пока. Обмозгуем как следует, но позже. Может, эти палки вообще никак не связаны с преступлением… Кстати, кто вчера позже всех лег?
– Я, – сказал Кохэй Хаякава. – Перед тем как лечь, я каждый вечер закрываю двери.
– Во сколько?
– После половины одиннадцатого… До одиннадцати все заканчиваю, не позже.
– Не замечали чего-то необычного?
– Да нет. Вроде всё как всегда.
– То есть ничего особенного вы не видели?
– Нет.
– Вы сказали: закрываю двери. Вы имеете в виду выход из салона в сад, дверь в прихожей и черный ход? Их ведь легко можно открыть изнутри, не так ли?
– Ну, в общем, конечно…
– А комната, где хранится та самая кукла… Ее обычно на ключ запирают? – спросил Усикоси, обращаясь к Эйко.
– Да. Однако в комнате есть большое окно, которое выходит в коридор, и оно не закрывается. Так что при желании можно вынести через него. А кукла как раз стояла в углу возле окна.
– Оно выходит в коридор?
– Да.
– Ага! Понятно, понятно… Ну что же, пока на этом закончим. Дальше нам хотелось бы немного побеседовать с каждым в отдельности. Но сначала нам между собой надо кое-что обсудить. Такого большого помещения не требуется; может, есть комната поменьше?
– Тогда библиотека? Вас проводят, – сказала Эйко.
– Спасибо. Времени у нас еще достаточно. Скоро начнем вызывать вас по одному.
– Вот ведь козлы! Просто слов нет! Этот мудрила построил дом с идиотскими полами. Тут из шкуры лезешь, из халупы выбраться не можешь… Придурок! Какой хренью богачи занимаются! Могут себе позволить; у них, видишь ли, хобби! Меня это бесит!
Оказавшись в библиотеке, куда провел полицейских Кохэй Хаякава, инспектор Одзаки вышел из себя. Ветер за окном набирал силу, не просто гудел, а подвывал за окном. Солнце село.
– Ладно тебе, – попробовал успокоить молодого коллегу Усикоси. – У богатых свои причуды. Они наживаются, все силы в это вкладывают, а нам, простым людям, это не нравится. Так уж мир устроен.
Усикоси подтолкнул к Одзаки стул с подпиленными ножками, приглашая сесть.
– Если все в мире будут под одну гребенку, как штампованные, станет неинтересно. Есть богатенькие, вроде этого, есть бедные копы, вроде нас с тобой. Я считаю, это нормально. И потом, деньги не всегда приносят счастье.
– Если уж мы про копов, что мне делать с моими ребятами? – задал вопрос Окума.
– Думаю, можно всех отпустить, – ответил Усикоси, и Окума вышел в коридор, чтобы передать это распоряжение своим подчиненным.
– Что бы вы ни говорили, это не дом, а дурдом. Я уже много чего тут поизучал. – Одзаки продолжал изливать накопившееся у него недовольство. – Вот смотрите – план нарисовал… (См. рис. 1). Это особняк типа как в Европе, и название ему такое дали, причудливое – Дом дрейфующего льда. Особняк состоит из дома, в котором есть цокольный этаж и три верхних этажа, и примыкающей к нему с восточной стороны наклонной башни, вроде Пизанской. В этой башне, в отличие от той, что стоит в Пизе, всего одна комната. На самом верху, где живет Кодзабуро Хамамото. Других помещений под ней нет, и лестницы тоже. Дверь внизу отсутствует, с земли в башню не попадешь и наверх не поднимешься.
Вопрос: как господин Хамамото попадает в свои апартаменты?.. По лестнице, которая сделана вроде подъемного моста на цепях. Забравшись в башню, он поднимает мост. Я же говорил – придурок!
В самом доме пятнадцать комнат. У каждой свой номер. Нумерация идет от верхнего этажа восточного крыла здания, которое ближе к башне. Взгляните на план. Это третий номер, там хранится эта кукла и прочая фигня. Рядом четвертый номер – библиотека, где мы сейчас сидим. Внизу – номер пятый, салон. Дальше, в западном крыле, – номер десятый, где произошло убийство. Там хранят спортинвентарь. Обычно в эту комнату никого не селят. Следующая – номер одиннадцатый, помещение для настольного тенниса.
Что я хочу сказать? За исключением перечисленных пяти комнат, во всех остальных есть ванная и туалет. Здесь вроде как первоклассная гостиница. Пять звезд. Десять номеров для гостей, все оборудовано для отдыха. И бесплатно.
– Хм. Ну да.
В эту минуту дверь открылась, и к инспекторам присоединился Окума.
– Уэде не выделили номер с ванной и туалетом, а поселили в кладовую. Так?
– Верно. Когда собирается много гостей, комнат, наверное, не хватает. Поэтому хозяева поставили в десятом номере кровать. Помещение чистое, все аккуратно. Переночевать вполне можно.
– То есть прошлой ночью номеров с удобствами на всех не хватило?
– Нет, почему же? Пятнадцатый номер остался не занятым. То есть…
– То есть подумали, что какой-то шофер может и в кладовой переночевать… Интересно, кто занимался распределением комнат?
– Должно быть, дочь, Эйко.
– Вот именно.
– В доме четыре этажа, считая цокольный. Они разделены на восточное и западное крыло, то есть всего получается как бы восемь блоков-этажей по две комнаты. В каждом из них комнаты делятся на северные и южные. Всего должно быть шестнадцать комнат, но в салоне объединены две комнаты, поэтому получается пятнадцать.
– Так, так…
– Еще я заметил, что северные комнаты просторнее, чем южные. Объясняется это тем, что лестницы находятся с южной стороны и «съедают» немного площади.
– Угу.
– Поэтому парам выделены северные комнаты, те, что побольше. Пар здесь две – муж и жена Канаи и домоправитель Хаякава с женой. Канаи поселили на третьем этаже, в девятом номере, а Хаякава с самого начала живут в цокольном этаже, в седьмом номере.
Кстати, обратите внимание на лестницы. С ними не всё чисто. Лестницы есть в восточном и западном крыле. Та, что в восточном крыле, ведет из салона прямо на верхний этаж – в номера первый и второй – и еще служит Кодзабуро для подъема в башню. На второй этаж, в номера третий и четвертый, по ней не поднимешься.
– Вот как!
– Зачем надо было такое городить? Не представляю. Какой смысл в лестнице, по которой можно подняться только на третий этаж, а на второй нельзя? И потом, из восточного крыла в цокольный этаж не спустишься. Лестница отсутствует. Лабиринт какой-то! Ходишь-бродишь, прямо зла не хватает…
– Получается, чтобы попасть на второй этаж или спуститься в цокольный, нужно перейти в западное крыло и пользоваться лестницей, по которой мы только что поднимались? А по той лестнице до второго этажа не доберешься, только до верхнего?
– Выходит, так. На второй этаж и вниз – только по западной лестнице. Раз в восточном крыле есть лестница, по которой можно подняться на третий этаж, то можно подумать, что в западном крыле достаточно иметь лестницу только до второго этажа, однако здесь имеется еще одна лестница, ведущая на третий.
– Ого! Тогда живущие на третьем этаже имеют возможность пользоваться сразу двумя лестницами – в восточном и западном крыле?
– А вот и нет. Западной лестницей на третьем этаже могут воспользоваться только номера восьмой и девятый. А восточной лестницей тоже только две комнаты – номера первый и второй. На третьем этаже нет коридора, соединяющего восточное и западное крыло. Поэтому те, кто живет в номерах восьмом и девятом, так просто в гости в номера первый и второй сходить не могут, хотя все с одного этажа. Для этого надо сделать приличный круг – спуститься на первый этаж, пройти через салон и опять подняться.
– Ерунда какая-то!
– Поэтому я и говорю, что это дурдом. Самый настоящий. Я собрался проверить первый номер, где Куми Аикура видела какого-то психа, поднялся по лестнице в западном крыле и, как говорится, носом об стену. Пришлось возвращаться в салон, чтобы спросить, как туда попасть.
– Да уж…
– У этого Кодзабуро Хамамото, похоже, хобби такое: наблюдать, как люди мечутся в замешательстве, и радоваться. Для того он и полы с наклоном устроил. Думаю, люди на них падали, пока не привыкли. А как привыкнешь – попробуешь ориентироваться по окнам в восточном и западном крыле, но все равно будешь путать, в какую сторону наклон.
– Я ничего в этом доме не понимаю. Черт знает что! Но между северными и южными комнатами хоть есть сообщение? Например, из восьмого номера в девятый можно наведаться?
– Это можно. К ним же по одной и той же лестнице надо подниматься. И еще про устройство лестниц в доме. По ним не во все комнаты можно попасть. Лестница в восточном крыле второй этаж игнорирует, западная лестница то же самое – через нее нет доступа к комнатам в западном крыле второго этажа. Это номер десять, где произошло убийство, и номер одиннадцать, где играют в настольный теннис. В них нет доступа из дома.
– Хм-м… Верно, – проговорил, чуть запинаясь, рассматривавший схему Усикоси. Разобраться в ней было непросто.
– Эти комнаты для спорта – для тенниса и хранения инвентаря. Не так уж важно, откуда вход. Снаружи так снаружи, ничего страшного.
– А-а, понял! Тут все продумано.
– В эти комнаты ведет лестница, пристроенная с внешней стороны дома. Вот человека поселили в десятый номер. Чтобы переночевать, ему приходится идти вокруг здания. В это время года, когда холодно, прямо скажем, приятного мало. Но он же шофер, ничего, обойдется…
– На службе всегда тяжело.
– Когда решили селить гостей в десятом номере, надо было решить, где хранить всякую всячину – садовый инструмент, метлы, топоры, серпы. Для этого в глубине сада построили сарайчик. За ним присматривают муж и жена Хаякава.
Итак, Эйко распределяла гостей по комнатам с учетом особой планировки особняка. Прежде всего, надо было куда-то определить Куми Аикуру, на которую западают мужики. В Сакурадамон[83] оперативно сработали, сегодня утром прислали материалы. В компании «Кикуока беаринг», что находится в Отэмати, район Тиёда, нет ни одного человека, кто не знал бы, что Куми Аикура, секретарша президента, по совместительству еще и его любовница. Чтобы избежать всяких шашней в их доме, Эйко поселила их в разных концах – Аикуру в восточном крыле, на третьем этаже в первом номере, а Кикуоку в цокольном этаже западного крыла, в четырнадцатом.
То, что Кикуока остановится именно в четырнадцатом номере, было решено заранее. Вообще-то, это кабинет Кодзабуро Хамамото. Там его личные вещи, ценные книги и прочее. Настенные украшения и светильники из Англии, персидский ковер стоимостью несколько миллионов иен. Хозяин много вложил в это помещение. Сам он там не ночует, кровать для него узкая. Это скорее кушетка, чем кровать. Хотя к подушкам придраться трудно.
Кикуока в этой группе почетный гость, поэтому ему положена самая дорогая комната. Почему Хамамото решил устроить кабинет именно в этой комнате? Потому что она находится в цокольном этаже и самая теплая в главном доме. Другие, хотя в них и двойные рамы, продуваются с улицы, и там прохладно. Кроме того, в помещении без окон можно отвлечься, посидеть, подумать. А когда хочется насладиться видами, можно подняться обратно в башню, где обзор триста шестьдесят градусов. Лучше вида не найдешь.
Что касается Куми Аикуры, то Эйко специально поселила ее рядом с собой (она живет во втором номере), чтобы присматривать за ней. По той же причине она выделила этому зеленому, неиспорченному пареньку, Ёсихико, номер восьмой на третьем этаже западного крыла. Как я уже говорил, Аикуру устроили на том же этаже, в первом номере; этаж тот же, а прямого сообщения между этими комнатами нет, и они друг от друга дальше всех. Думаю, Эйко боялась, как бы приезжая чаровница не соблазнила молодого человека.
Идем дальше. Комнаты номер три, четыре, пять. Гости в них не останавливаются. Мы уже об этом говорили. В номере шестом в цокольном этаже живет Кадзивара, повар. В седьмом – тоже прислуга, муж и жена Хаякава. В цокольном этаже, конечно, тепло, но гостям, приезжающим всего на несколько дней, вряд ли интересно сидеть в комнатах без окон. Поэтому с самого начала, когда строили дом, эти две комнаты в восточном крыле цокольного этажа были отведены прислуге.
Перейдем теперь к западному крылу. Третий этаж: номер восемь – Ёсихико Хамамото, номер девять – супруги Канаи. Уэда – в десятом. Первый этаж: двенадцатый – Тогай, рядом с ним в тринадцатом – Кусака. Четырнадцатый – Кикуока и номер пятнадцатый – пустой. Всё.
– Да-а… Мудрено. С одного раза не проглотишь. Значит, к примеру, Аикура из первого номера и дочь Хамамото вряд ли смогли бы утащить куклу из номера третьего? Ведь из первого и второго номера лестницы на второй этаж нет.
– Совершенно верно. Из комнат восемь и девять западного крыла к третьему номеру, где хранится кукла, можно спуститься сразу, а из первого и второго номера, несмотря на то что третий номер как раз под первым, надо сначала спуститься в салон и пройти через него к западной лестнице.
– И точно так же не получится прямо добраться до номера десятого, где убили человека, из восьмого и девятого номера, хотя десятый находится под восьмым… Правильно ты сказал: лабиринт. Без преувеличения. Есть еще что-нибудь?
– Соседний с нами третий номер все еще называют Залом тэнгу. Вы поймете почему, когда туда заглянете. Как уже говорилось, там полно всякой дребедени, которую Кодзабуро Хамамото скупал по всему миру, а стены увешаны масками, изображающими тэнгу.
– Да ну?
– Красным-красно от этих масок! Особенно густо на южной стене комнаты, прямо от пола до потолка. Да и на восточной тоже хватает. Обе стены сплошные, окон, смотрящих на улицу, на них нет. Так что на них можно много навесить.
В стене на западной стороне окно, которое выходит в коридор, а северная стена наклонена внутрь и как бы нависает над комнатой, так что на нее ничего не повесишь. То есть на северной и западной стенах масок нет.
– Зачем ему столько масок?
– Сакурадамон направил своих людей в главный офис «Хаммер дизель». Он находится в Яэсу, район Тюо. Поговорили там с народом. Вроде бы Кодзабуро Хамамото в детстве больше всего на свете боялся масок тэнгу. Он даже где-то писал о своих детских воспоминаниях. На сорокалетие старший брат в шутку подарил ему маску. После этого Хамамото стал их коллекционировать, искать редкие маски по всей Японии. Он – человек известный, поэтому все, кто знает о его увлечении, наперегонки стараются порадовать его новым экземпляром. Вот у него столько их и собралось. О его хобби несколько раз писали в деловых журналах. Так что среди его знакомых нет никого, кто не был бы в курсе.
– Хм-м… А что с этой куклой, которую кто-то развинтил?
– Сейчас с ней работают эксперты, но говорят, скоро можно будет вернуть хозяину.
– Когда вернут, ее можно будет восстановить? Ну голову, руки, ноги приделать?
– Да.
– Выходит, все это легко отсоединяется?
– Похоже на то.
– Значит, ее не сломали? Что это вообще за кукла?
– Хамамото купил ее в Европе в специальном магазине. Говорят, она восемнадцатого века. А больше я ничего не знаю. Может, потом напрямую у Хамомото спросить?
– Но зачем кому-то понадобилось вытаскивать куклу из хранилища? Хамамото именно ей больше всего дорожит?
– Да не похоже. Там есть много чего подороже этой штуки.
– Хм-м… Не понимаю… В этом деле слишком много странного. Предположим, кто-то заимел на Хамамото зуб, но при чем здесь шофер Кикуоки?.. А! Вот как могло быть… Комната номер десять была заперта, но в восточной стене, в углу, есть маленькое вентиляционное отверстие. Сантиметров двадцать. Оно выходит на лестницу в западном крыле, правильно?
– Правильно.
– Можно было через него что-то сделать?
– Нельзя. Вот посмотрите. Лестница минует второй этаж, где находится номер десять. Если посмотреть вверх из коридора, куда выходит дверь двенадцатого номера (он расположен как раз под десятым), то видно, что вентиляционное отверстие находится очень высоко. Чтобы до него добраться, нужно вскарабкаться по стене двенадцатого номера, а потом еще и десятого. По высоте получится почти как тюремная стена. Не представляю, как это можно сделать.
– И такие дырки для вентиляции устроены во всех комнатах без исключения?
– Совершенно верно. В них должны смонтировать вентиляторы, но пока их нет. Все отверстия выходят на ближайшие лестничные площадки.
И еще несколько слов. Дом спроектирован так, что расположенные в западном крыле номера восемь, десять, двенадцать и четырнадцать как бы стоят друг на друге, как кубики, поэтому вентиляция у всех выведена так же, как у номера десятого, – на восточной стене, в верхнем южном углу.
Что касается номеров девять, одиннадцать, тринадцать и пятнадцать, они точно таким же образом поставлены один на другой, но в этом случае вентиляционные отверстия расположены под потолком южной стены с некоторым смещением к востоку.
В восточном крыле номера один, два, три и четыре на третьем и втором этажах расположены так же, как соответствующие им западные комнаты. Вентиляционные отверстия в номерах один и три прорезаны в южном углу восточной стены, как и в номерах восемь, десять, двенадцать и четырнадцать, а в номерах два и четыре – как в девятом, одиннадцатом, тринадцатом и пятнадцатом.
Остались комнаты шесть и семь, в цокольном этаже. В седьмой отверстие устроено как в номерах втором и четвертом – только в западном верхнем углу южной стены, – а вот в шестом номере по-другому. Это единственная комната в доме, где отверстие находится в южном верхнем углу стены, обращенной к западу. Теперь о салоне. По планировке дома можно предположить, что там оно тоже было бы в западной стене. Но вентиляционного выхода в салоне нет. О комнатах всё. Хотя не думаю, что все это имеет какое-то отношение к нашему расследованию.
Теперь об окнах. В стенах, где имеются вентиляционные отверстия, окон нет. За исключением номера третьего, окна во всех комнатах выходят на улицу, чтобы можно было пустить в помещение свежий воздух. Вентиляционные отверстия и двери обращены внутрь, а окна – наружу. Видимо, в этом заключается главное правило, которым руководствовался планировщик здания.
Правило таково: во внешних стенах – окна, во внутренних стенах, обращенных на лестничные площадки и проходы, – вентиляционные отверстия и двери. Есть еще полы, потолки и межкомнатные перегородки, в которых проделывать дыры никто не станет.
Возьмем, к примеру, нашу библиотеку. В этой комнате дверь по отношению к коридору расположена немного странно, и все же общий принцип здесь соблюден. Смотрите, вон вентиляция! Там, где должна быть: выведена на лестницу в восточном крыле, в стене, обращенной на юг, в верхнем восточном углу. Окна в этой стене нет, потому что она внутренняя. Зато есть два окна во внешних стенах – на северной и восточной стороне.
Расположение двери здесь, как я сказал, не такое, как в номере втором над нами, номере седьмом под нами и номерах девять, одиннадцать, тринадцать и пятнадцать в западном крыле. Она устроена в южной стене и смещена к западу. Это обусловлено положением коридора. Но правило, что дверь должна находиться в стене с вентиляционным отверстием, остается неизменным.
– Ох и мудрено же! Я совсем запутался!
– Однако есть одно исключение. Это номер третий. Единственная комната во всем доме без окна во внешней стене, которая обращена на юг. Зато имеется большое окно во внутренней западной стене. В этой же стене – дверь, а в противоположной, восточной, стене – вентиляция. Видимо, так устроено, чтобы на предметы коллекции, которые там хранятся, не падали прямые солнечные лучи. А чтобы помещение лучше проветривалось, специально было врезано большое окно.
– Хорошо, хорошо. Я вижу, ты здорово поработал. Мог бы архитектором стать. У меня в голове твоя информация не помещается. Ты правда думаешь, что все это может иметь отношение к расследованию?
– Не знаю; может, и нет.
– Не хотелось бы. Уж больно все запутано. Мы в этом доме чудес как студенты-первокурсники: ничего толком не понятно, блуждаем как во сне… А все эти гости ведь уже не первый раз здесь?
– Нет, есть кто и в первый. Куми Аикура, потом Хацуэ, жена Канаи. А сам Канаи вместе с Кикуокой уже отдыхали здесь летом.
– Хм. И все же большинство, наверное, уже привыкли к этому паноптикуму, и кто-то, может быть, ухитрился использовать здешнюю безумную конструкцию, чтобы спланировать и осуществить идеальное убийство. Я все-таки думаю, что с этой дыркой для вентиляции в десятом номере что-то нечисто.
Усикоси помолчал, собираясь с мыслями.
– Ты говорил, что это отверстие очень высоко в стене. Ты смотрел из коридора на первом этаже… э-э… стоя перед двенадцатым номером?
– Ну да.
– А лестница, по которой мы сюда поднимались, металлическая, так?
– Ага.
– Лестница, ведущая из салона, сделана из дерева и покрыта красным ковром, очень красивым. А другие лестницы из металла. Почему, интересно? Даже у нас в управлении лестницы приличнее. Здесь они, конечно, новые, но материал самый дешевый, как в общественных зданиях. Чуть топнешь посильнее – сразу лязг под ногами. Как в Европе, в каком-нибудь средневековом замке.
– Верно. Но ступеньки довольно крутые, так что металл должен быть надежный.
– В самом деле… Действительно крутые. Может, и так. И площадки на лестницах, да и коридоры на всех этажах тоже вроде из металла?
– Точно.
– Коридоры на этажах – первом и третьем, кроме нашего – имеют форму буквы L.
– Да. На третьем этаже восточного крыла то же самое. Только этаж, где мы сейчас сидим, исключение.
– А вот крайние точки буквы L, то есть места, где коридоры упираются в стену… Здесь что-то не так, ошибка проекта?.. Не знаю. Они не примыкают к стенам вплотную; там, на каждом конце, щели сантиметров по двадцать.
– Да уж… Ощущение малоприятное, если прижаться головой к стене и посмотреть в эту щель вниз. Например, вы стоите в конце коридора у номера восемь на третьем этаже и через щели, которые есть на каждом этаже, видно коридор в цокольном этаже. Там, конечно, есть перила, но все равно жутковато.
– Вот потому я и думаю, что щелью могли воспользоваться, чтобы протянуть через вентиляционное отверстие веревку или проволоку, и с ее помощью провернуть какой-нибудь трюк. Ведь в десятом номере эта дырка находится как раз под щелью на третьем этаже. Верно?
– Хм-м… Я тоже об этом думал и, прижавшись к стене, попробовал через щель у восьмого номера просунуть руку вниз и дотянуться до отверстия, но не получились. Расстояние слишком большое. С метр, наверное. Вот если б работали двое… Но все равно это очень сложно.
– И заглянуть в номер десять через отверстие не получится?
– Точно нет.
– Н-да… Хотя там всего-то двадцать сантиметров. Маловата дырка.
– Да-а… Трудно через нее что-то сделать.
На этом лекция инспектора Одзаки о сумасшедшем доме окончилась.
– У вас есть что добавить? – обратился Усикоси к смирно сидевшему рядом Окуме.
– Чего уж здесь добавишь… – тут же отозвался тот. По его виду можно было без труда догадаться, что он инстинктивно сторонится этого запутанного дела.
– Сегодня вечером будет пурга, – поспешил сменить тему Окума.
– Похоже на то. Ветер усиливается, – сказал Усикоси. – Место здесь холодное и глухое. В округе почти никто не живет. Я бы здесь долго не выдержал. Вот в таких местах людей и убивают. Ничего удивительного.
– Правда ваша.
– Как здесь люди живут, не понимаю, – проговорил Одзаки.
– Вокруг богатеньких всегда крутятся подхалимы и прилипалы. Ну им это надоедает, и они от такой жизни готовы сбежать куда подальше, – резюмировал Усикоси с видом человека, разбирающегося в таких делах, и добавил:
– Итак, кого вызываем первым?
– Лично меня больше всего интересуют слуги. Вся эта троица. Попробуем нажать на них, – проговорил Одзаки. – При таком хозяине у них наверняка много чего накопилось. Когда вокруг люди, они держат это в себе, но если с ними говорить поодиночке, можно будет много чего узнать. Они слабаки, тряхнуть их хорошенько – и они расколются.
– У Кохэя и Тикако Хаякавы есть дети?
– Вроде был один ребенок, но умер. Мы пока глубоко не копали.
– То есть сейчас детей нет?
– Ну да.
– А у Кадзивары?
– Он холост. Молодой еще, всего-то двадцать семь лет… Так кого первым?
– Знаешь, давай с прислугой пока погодим. Предлагаю начать со студента-медика. Кусака его фамилия? Не возражаешь?
Полицейские расположились за столом в ряд, как короли подземного мира, а тем, кого они вызывали, было отведено место напротив. Кусака, устроившись на стуле, пошутил, что эта сцена напоминает ему собеседование при устройстве на работу.
– Давайте без лишних слов. Мы спрашиваем – вы отвечаете, – осадил юношу Одзаки.
– Вы находитесь здесь, чтобы следить за здоровьем господина Кодзабуро Хамамото. Подрабатываете. Правильно? – начал Усикоси.
– Совершенно верно.
– У нас к вам три основных вопроса. Какие отношения у вас были с убитым Кадзуя Уэдой? Насколько вы были с ним близки? Сразу хочу сказать, что мы можем легко проверить все, что вы скажете, поэтому не надо ничего недоговаривать, даже если вы хотите сэкономить наше время. Просто говорите как есть на самом деле.
Второй вопрос касается вашего алиби. Я понимаю, что это непросто, но если вы можете доказать, что вчера ночью с ноля часов до половины первого не находились в комнате номер десять, а были в каком-то другом месте, мы вас внимательно выслушаем.
И, наконец, третье – и самое важное. Вы рассказали нам о палках, которые видели в саду. Не заметили ли вы минувшим вечером еще чего-то необычного, странного в чьем-то поведении? Мы знаем, что в подобных обстоятельствах бывает трудно высказываться при всех. Разумеется, мы не будем ни перед кем раскрывать источник полученной информации, поэтому вы можете без опасений поделиться с нами тем, что вам известно. Вот, собственно, и всё.
– Всё понятно. Итак, первый вопрос. На него я могу ответить точно. Я обмолвился словом с Уэдой-сан всего два раза. «Где Кикуока-сан?» О чем второй раз – не помню. Вот где-то на таком уровне пообщались. Раньше я с ним не встречался – ни в Токио, ни где-то еще. Случая такого не было. Так что я его совсем не знаю. Меня с вами больше связывает, чем с ним.
Алиби мне доказать трудно. В девять часов я пошел к себе, надо было кое-что почитать к госэкзаменам – они уже скоро. И больше из комнаты не выходил. И на третий ваш вопрос мне особо нечего сказать.
– Значит, придя к себе, вы даже в коридор не выходили?
– Точно. Туалет есть в каждой комнате, нет нужды выходить.
– У вас номер тринадцать? Вы соседа своего из двенадцатого номера, Тогая-сан, не навещали?
– Как-то заходил к нему, но в этот раз он так увлекся, да и мне надо было позаниматься, так что вечером мы не виделись.
– Вы сказали «так увлекся»; а чем именно?
Кусака рассказал о загадке с клумбой, которую загадал своим гостям Кодзабуро.
– Вот как… – протянул Усикоси, а Одзаки лишь снова презрительно фыркнул.
– Может, вы слышали какие-нибудь странные звуки из своей комнаты?
– Нет… Окна же с двойными рамами.
– Из коридора или с лестницы тоже ничего не слышали? Ведь преступник тащил здоровую куклу из третьего номера мимо вашей комнаты.
– Я ничего не слышал. Мне и в голову не могло прийти, что убили человека. Этой ночью постараюсь быть начеку.
– А когда вы уснули?
– Примерно в пол-одиннадцатого, я думаю.
Допрос Кусаки практически ничего не дал. От разговора с Тогаем тоже было мало толку. Единственная разница в показаниях двух студентов заключалась в том, что Тогай об отношениях с Уэдой высказался еще более категорично: «Я вообще с ним ни разу не разговаривал».
– Он – сын Сюнсаку Тогая, депутата, – сказал Одзаки.
– О-о! Того самого, значит!
– Учится в Токийском университете. Значит, соображает хорошо, – заметил Окума.
– Оба – и Кусака, и Тогай – увиваются за Эйко Хамамото.
– По-моему, единственное преимущество Тогая – что он из богатой семьи.
– Похоже на то.
– Ну что, теперь опросим дружный коллектив «Кикуока беаринг»? У нас есть о них что-нибудь?
– Мы уже знаем, что Кикуока и его секретарша Аикура любовники. Что касается Канаи, то он уже больше десяти лет неотступно, как тень, следует за Кикуокой. Вот и выслужился, в директора вышел.
– А что известно об отношениях между «Хаммер дизель» и «Кикуока беаринг»? Фирма Кикуоки не представляла собой ничего особенного. Такой мелочи полно. Но в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году «Кикуока беаринг» каким-то образом вошла в орбиту планов «Хаммер дизель». Кикуока всем обязан Хамамото. Сейчас почти половина подшипников, используемых в тракторах марки «Хаммер дизель», производится «Кикуока беаринг».
– То есть аффилированные компании?
– Ну да. Вот поэтому их сюда и приглашают.
– В последнее время между компаниями Хамамото и Кикуоки, случайно, не было споров, конфликтов?
– Ничего похожего. И у того, и у другого все замечательно, особенно в экспортных операциях.
– Понятно.
– А между Аикурой и Уэдой ничего не было?
– Никаких данных. Уэда – неприметный, скромный парень. А вот Кикуока – любитель во все влезать, да еще и ревнивый в придачу. Вряд ли его содержанка стала бы рисковать всем ради такого, как Уэда.
– Хорошо. Зови.
Однако команда «Кикуока беаринг» сообщила следователям не намного больше, чем Кусака и Тогай. Куми Аикура виделась с Уэдой по работе, но они практически не разговаривали друг с другом. Это подтвердили другие члены команды, поэтому следователи пришли к заключению, что Аикура, скорее всего, говорила правду.
Канаи и его жена повторили сказанное Аикурой. К удивлению следователей, почти то же самое повторил и Эйкити Кикуока. Тот знал лишь, что Уэда не женат, молчалив по натуре, братьев и сестер не имеет, а отец его умер. Он один у матери, живет она в префектуре Осака, в городе Моригути. Они с Уэдой пару раз выпивали вместе, вот и все отношения.
К трем вопросам, которые были заданы Кусаке и Тогаю, полицейские добавили еще один: «Кто, по вашему мнению, мог желать смерти Уэде?», но результата это не дало. Все как один заявили, что понятия не имеют.
– Канаи-сан, во сколько вы прибежали в первый номер?
– Я услышал крик Аикура-кун примерно пять минут второго и минут десять лежал в кровати, не зная, что подумать.
– А мужской голос вы слышали? Мужчина кричал?
– Да-а, э-э…
– А в окно вы не выглядывали?
– Нет.
– Когда вы вернулись в свою комнату?
– В два, без каких-то минут.
– И вам пришлось два раза пройти через салон, туда и обратно?
– Ну да, конечно.
– По пути вам никто не встречался? Ничего странного не заметили?
– Нет вроде.
Единственное, что удалось выяснить из беседы с Канаи – если, конечно, верить его словам, – это то, что в промежутке между часом пятнадцатью и часом пятьюдесятью пятью никого подозрительного на пути между комнатами номер девять и один замечено не было. Вот и весь улов.
В любом случае никто из этих людей не имел твердого алиби. Они разошлись по комнатам в половине десятого, переоделись в пижамы, и, как люди воспитанные, не могли и помыслить, чтобы выйти в коридор в таком виде (исключение составил только Митио Канаи). После ужина все уединились в своих комнатах, словно залегшие на зиму в берлогу медведи.
В этом доме, где в каждой комнате была ванна с туалетом, гости вели себя как в гостинице. Троим полицейским, которые выросли в несколько иных, не столь комфортных условиях, понять такое поведение было трудновато. В общежитиях полицейской академии по вечерам жизнь кипела главным образом в коридорах, а не в комнатах.
Следующим следователи решили допросить Ёсихико Хамамото, попытаться выяснить у него, почему все гости разбрелись по своим номерам.
– От вас мы услышали то же, что говорили нам другие. Получается, что все с Уэдой почти не разговаривали, из комнат никто не выходил, ничего не слышал и не видел. Поэтому и алиби ни у кого нет. Почему, интересно, все заперлись у себя и нос за порог не высовывали?
– Может, потому, что все захватили с собой только пижамы, а…
– Ну что же вы? Продолжайте.
– …халаты и ночные рубашки не приготовили, – отвечал Ёсихико.
Следователи понимающе кивнули, хотя из такого ответа они уяснили для себя только одно: дом, где они оказались, и в самом деле штука серьезная. Что они сами будут делать этой ночью, не имея даже пижамы?
Следующей вызвали Эйко Хамамото. Усикоси поставил перед ней все те же три вопроса.
– Алиби у меня нет. В промежуток между началом второго и примерно до двух я была с отцом, а потом с Аикурой-сан и Канаи-сан. В номере первом. А вот чем я занималась с двенадцати до половины первого, никто подтвердить не может.
– Хм-м… Наконец нашелся еще один человек, выходивший из своей комнаты. Кроме Канаи-сан. Похоже, у вас-то есть халат.
– Что вы имеете в виду?
– Да так. Это я про себя. Какие у вас были отношения с Кадзуя Уэдой?
– Никаких. Мы с ним даже не разговаривали. Так, несколько слов.
– Ну конечно. Да, собственно, и о чем…
– Какой следующий вопрос?
– Не удивило ли вас чье-то поведение, не слышали ли вы каких-то странных звуков?
– Нет, я ничего не видела.
– Хм-м… То есть вы отправились спать и не выходили из своей комнаты, до того как услышали крики Аикуры-сан?
– Нет. Хотя… один раз все-таки выходила.
– Ага!
– Я проснулась от холода и решила выйти посмотреть, плотно ли закрыта дверь, ведущая к перекидной лестнице.
– И что?
– Нет, она не была закрыта как следует.
– Такое бывает?
– Иногда со стороны башни дверь как-то не очень хорошо закрывается.
– И вы ее закрыли как надо?
– Да.
– И в каком часу?
– Э-э… Минут за двадцать до того, как я услышала крики Аикуры-сан. Или за полчаса… Я не смотрела на часы.
– Значит, около половины первого?
– Думаю, так. Хотя, возможно, и позже.
– Расскажите, пожалуйста, подробно, что произошло, когда вы услышали Аикуру-сан.
– Я лежала в постели, не спала по причине, о которой я вам сказала, и услышала крик. Очень громкий. Подумала: «Что происходит?», стала прислушиваться. Потом послышался другой крик, уже мужской, как мне показалось. Я встала с постели, отворила окно и выглянула наружу.
– Увидели что-нибудь?
– Нет. Уже светила луна, и на снегу было далеко видно, но я не заметила ничего особенного. Потом крик повторился, я вышла и постучала в дверь первого номера.
– Хм-м. И следом появился ваш отец?
– Совершенно верно. А за ним – Канаи-сан.
– А что вы думаете о том, что видела Аикура-сан?
– Думаю, ей все приснилось, – без колебаний заявила Эйко.
Следующим в библиотеку вошел Кодзабуро Хамамото. Выслушав три вопроса Усикоси, он решил с самого начала удивить следователей:
– Мы несколько раз говорили с Уэдой по душам.
– О! А почему? – Усикоси и Окума посмотрели на него с недоумением.
– Почему? Ну как сказать… А что, нельзя было?
– Ха-ха! Ну почему же нельзя? Просто когда слышишь, что такой человек, как вы, личность широко известная и заслуживающая памятника при жизни, вступает в задушевные разговоры с простым шофером, да еще молодым, это производит странное впечатление.
– Ха! А на меня производит странное впечатление, когда такое мнение высказывает сотрудник полиции, которому по долгу службы полагается стоять на страже общественного порядка. Если я нуждаюсь в интеллектуальном стимуле и удовлетворении своих духовных потребностей, то готов вступить в разговор с кем угодно, даже с проституткой. А с Уэдой мне захотелось поговорить, потому что он проходил армейскую службу. Я расспрашивал его о нынешнем состоянии сил самообороны.
– Вот как? Вы общались с ним только здесь, у себя дома?
– Естественно. Где еще может представиться такой случай? Я же никуда не уезжаю из этого дома. Мы построили его год назад, а до этого жили в Камакуре. Кикуока-сан навещал нас там, Уэда уже тогда служил у него водителем. Но там у нас не было случая поговорить.
– А в этом доме Кикуока-сан и Уэда-сан были только дважды – прошлым летом и сейчас?
– Да.
– Летом сколько они здесь прожили?
– Неделю.
– Ясно.
– Что касается следующего вопроса, то я поднялся к себе в половине одиннадцатого. Алиби у меня нет.
– В половине одиннадцатого? Довольно поздно.
– Мы болтали с Эйко. Не знаю, можно ли считать это за алиби, но, как вы знаете, мои апартаменты находятся на самой верхушке башни, и я могу попасть в главный дом только по подъемной лестнице. При ее спуске и подъеме грохот раздается на весь дом. Сейчас зима, поэтому я не оставляю ее опущенной: в таком положении дверь в дом остается открытой и через нее идет холод. И если вы слышали, как лестница сначала опускается, а потом поднимается, и до следующего утра лязга и грохота не было, можете быть уверены, что я и шага не делал из башни.
– Ага, понимаю. Но, конечно, вас никто не подозревает. Какие могли быть основания у человека вашего положения и авторитета для убийства какого-то шофера, с которым, в общем-то, и отношений никаких не было? Убить и поставить все на карту? В котором часу вы опустили свою лестницу сегодня утром?
– Думаю, около половины девятого. Если я поднимаюсь рано, дочка жалуется на грохот. Но вы же понимаете, надеюсь, что преступника в моем доме нет?
– Если так, выходит, Уэда-сан сам решил свести счеты с жизнью. Но из нашего опыта могу сказать: такой способ самоубийства представляется маловероятным. Если же мы имеем дело с убийством, то, как это ни прискорбно, преступник должен находиться в этом доме.
– Что-то не похоже.
– Вы правы. Однако над этим делом работаем не только мы, но и коллеги в Токио, которые, я уверен, раскопают скрытые мотивы и обстоятельства преступления. Кстати, о звуке, который издает ваша лестница при подъеме и спуске. Его по всему дому слышно?
– Звук очень громкий, так что должно быть слышно везде. Кроме подвала, наверное, тут я не уверен. В этом смысле комната, где живет Кикуока-сан, номер четырнадцать, у нас особая. Но в номерах один и два лестницу наверняка слышно.
– А что вы скажете на третий вопрос?
– Имеете в виду, не заметил ли я чего-то подозрительного? Но ведь я живу в башне, можно сказать, от всех изолирован. Так что ничего сказать не могу. Я слышал лишь мужской голос и крик Аикуры-сан. И больше ничего необычного.
– Хм-м… Как вы думаете, что могла видеть Аикура-сан?
– Кроме того, что ей что-то приснилось, ничего представить не могу.
– Но мужской голос вы точно слышали?
– Слышал. Но он был слабый, доносился как бы издалека, не из дома. Я подумал: может, кто-то напился и горланит.
– Понятно. И еще хотел спросить: почему из соседнего с библиотекой третьего номера этого… как вы его называете?..
– Голема?
– Вот-вот. Почему его утащили? Специально?
– Понятия не имею. Кукла стояла у самого окна, так что вытащить ее было легко.
– А как вы думаете, Хамамото-сан: чтобы вас сильно расстроить, достаточно бросить в снег вашу куклу, открутив у нее что-то?
– Нет, конечно. В коллекции есть вещи более компактные, которыми я по-настоящему дорожу. Захотел бы кто-то меня серьезно огорчить, было бы больше смысла расколотить что-то об стену, чем заниматься разборкой. Это можно сделать прямо в хранилище. Зачем на улицу-то выносить?
– Хотите сказать, что кукла вам не особенно дорога?
– Ну да. Так, купил по случаю.
– А почему вы назвали его Големом?
– Так назывался магазин в Праге, где продавали разных кукол. Есть одна необыкновенная история, связанная с этим названием. Не знаю, насколько она может быть интересна полиции…
– А что это за история?
– Люди верили, что этот самый Голем мог ходить сам по себе и его всегда тянуло к воде.
– Ничего себе!
Хамамото рассмеялся:
– Я тоже в эти басни не верю. Но в Европе в Средние века придумали массу нелепых историй. Фольклор у них такой.
– Жутковатая кукла, честно говоря… Зачем вы ее купили?
– Зачем?.. Может, потому такую купил, что куклы-обаяшки, каких делают французы, меня совсем не трогают.
– Если уж говорить о странностях, то ваш особняк, я бы сказал, тоже довольно необычен. Позвольте поинтересоваться: лестницы, коридоры или, точнее, лестничные площадки на каждом этаже сделаны из металла? Даже перила и те металлические… И еще. В конце каждого коридора, а все они имеют форму буквы L, пол не примыкает к стене вплотную. Оставлены щели, отгороженные перилами. Зачем так устроено?
– Эти щели получились по ошибке. Здесь работал молодой архитектор. Он заказал металлоконструкции, их доставили, но не того размера. Архитектор сказал, что все переделает, исправит, но я распорядился, чтобы оставили как есть. Мне так больше нравится. Будто не коридоры, а висящие в воздухе галереи. Но перила все-таки попросил поставить. Лестницы и переходы в доме металлические. Мне вообще нравится такое мрачное свободное пространство с запутанными переходами и перилами, крутыми лестницами, на которых как бы выступает ржавчина. Это можно объяснить тем, что, когда я учился в университете, мне очень нравились гравюры на меди итальянского художника Джованни Баттисты Пиранези. От него осталось много мрачных гравюр с изображением тюрем. Он был мастер изображать эти сооружения. Высоченные потолки во много этажей, темные металлические лестницы, башни, воздушные переходы, ну и, конечно, подвесные мосты… Вот что мы видим на его гравюрах. Мне хотелось, чтобы мое жилище имело именно такой облик. Я даже думал назвать его «Дом Пиранези».
– Ого! – проговорил Усикоси, но Кодзабуро даже не заметил этого. Он был слишком увлечен своим рассказом.
Настала очередь прислуги. Оказалось, что Харуо Кадзивара, кроме кулинарии и телевизора, больше ничем не интересуется. С Уэдой он ни разу не разговаривал, прошлой ночью ничего подозрительного не видел.
Тикако Хаякава сказала то же самое, а вот ее муж произвел несколько иное впечатление. Ему было около пятидесяти, но для этого возраста он был на удивление робок и выглядел намного старше своих лет.
Кохэй Хаякава отвечал на вопросы как политик, которому приходится давать объяснения комиссии по расследованию. Казалось, он лжет в каждом слове. Интуиция подсказывала следователям, что домоправитель что-то скрывает.
– Вы говорите, что практически не разговаривали с Уэдой, что отправились в свою комнату в половине одиннадцатого и не выходили из нее до утра, поэтому у вас нет алиби, и что не видели ничего подозрительного. Так?!
Одзаки говорил на повышенных тонах. Все ответы, которые им приходилось слышать до сих пор, были настолько заурядными, что он не скрывал раздражения.
Кохэй испуганно опустил голову. Интуиция подсказывала умудренным опытом следователям: надавим еще чуть-чуть – и он расколется. Ветер за окном гудел все сильнее, предвещая вьюгу.
Усикоси и Одзаки ломали голову, на какой из трех вопросов Кохэй соврал. Если они в этом разберутся, нажим может сработать. Не угадают – допрашиваемый окончательно замкнется. Усикоси решил сделать первый ход в игре.
– Все, что вы нам здесь скажете, останется между нами. Так вы видели вечером что-то необычное или нет?!
Хаякава резко, будто по ней щелкнули пальцем, поднял голову и ответил:
– Абсолютно ничего.
С этого момента он больше не сказал ничего конкретного, какие бы вопросы ему ни задавали следователи. Усикоси понял, что проиграл, и с кислым видом сменил тактику:
– Хорошо, Хаякава-сан! Как вы думаете, мог ли вчера вечером проникнуть в дом кто-то посторонний?
– Это невозможно. Кадзи-сан все время был на кухне, возле черного хода, а про стеклянные двери в салон и говорить нечего – там постоянно кто-то находился. Я каждый день обхожу дом и запираю все двери перед тем, как все отправятся спать.
– А окно в туалете в цокольном этаже?
– Оно всегда закрыто, и на нем решетка.
– А окна в комнатах – ваша сфера ответственности?
– У меня распоряжение: не входить в комнаты гостей, когда там кто-то проживает, если только не попросят. Но, конечно, молодая хозяйка всегда говорит гостям, чтобы они не стеснялись звать меня, если им что-то понадобится.
– Так-так, – проговорил Усикоси, сообразивший, что вопрос-то он задал не совсем по делу. Какой смысл спрашивать, мог ли в Дом дрейфующего льда пробраться посторонний, чтобы убить Уэду, если в комнату номер десять, являвшуюся целью преступника, можно беспрепятственно проникнуть снаружи? Никакой нужды тайком пробираться в главный дом не было.
А при чем здесь тогда этот Голем? Надо будет еще раз уточнить у Кодзабуро, была ли в самом деле вчера днем эта чертова кукла в номере третьем, подумал Усикоси.
– Спасибо, – сказал следователь, давая понять Кохэю, что тот может быть свободен.
– Метель разыгралась, – с досадой заметил Одзаки, вглядываясь в сумерки за окном. – Ночью, похоже, будет настоящая буря. Боюсь, сегодня мы отсюда не выберемся.
– Метель не хочет отпускать вас домой, – снова несмешно пошутил Окума.
– Не иначе, – рассеянно отозвался Усикоси, погрузившийся в раздумья по поводу бесплодных результатов проведенных следствием изысканий.
Удалось узнать следующее: Уэда относился к категории людей, которых убивать не за что; когда Эйко в двенадцать тридцать – двенадцать сорок пошла закрывать дверь на лестницу в башню, она никого и ничего не видела, иными словами, в это время у номеров первого и второго никого не было; в час пятнадцать и потом в час пятьдесят, когда Канаи следовал по маршруту между девятым и первым номером, он не заметил ничего подозрительного, из чего можно сделать вывод, что преступник уже сделал свое дело и вернулся к себе в комнату. Или убийца услышал шаги и умудрился где-то спрятаться?.. Если, конечно, он является одним из гостей этого особняка.
– Усикоси-сан! Никогда не знаешь, что может случиться. Прикажете вызвать сюда кого помоложе да посвежей? А то, может, ночью кого-нибудь брать придется…
«Лишним, наверное, это не будет», – проговорил про себя Усикоси.
– Есть у меня один человечек. Здоровый малый. Я его в ночное дежурство поставлю. Вызываю?
– Действуйте, Окума-сан. Если есть такой человек, давайте его сюда.
– Есть! Как говорится, береженого бог бережет.
Группа следователей переместилась из библиотеки в салон. Там их появление первой заметила Эйко и объявила громко и четко:
– Господа, внимание! А вот и наши гости из полиции. К ужину все готово, так что прошу всех к столу. Сегодня вечером предлагаем вам отведать замечательные дары нашего северного края!
Это было не пустое бахвальство – блюда, поданные на ужин, действительно оказались превосходными. Ассорти из волосатого краба, гратен с морским гребешком, лосось в сливочном масле, суп из тушеного тофу с каракатицей – лучшие деликатесы Хоккайдо. Окума и Усикоси родились и выросли в этих краях, но такое пиршество видели впервые в жизни. Они, конечно, смутно представляли, что это традиционные блюда местной кухни, однако не имели никакого понятия о том, где на Хоккайдо каждый день такое едят.
Ужин закончился, Эйко решительно поднялась со стула и направилась к стоявшему в углу салона роялю. Салон вдруг заполнили аккорды «Революционного этюда» Шопена; они словно бросали вызов разгулявшейся за окном стихии. Гости обменялись взглядами, как бы говоря друг другу: «Что-то случилось?», и разом перевели глаза туда, откуда звучала музыка.
У Шопена Эйко больше всего нравился именно этот, полный мощи и экспрессии этюд. Слушать она любила и другие вещи, любимых было много (единственно, она почему-то терпеть не могла «Песню расставания»), но когда появлялась охота самой сесть за рояль, она предпочитала или «Революционный этюд», или полонез «Героический».
Энергично ударяя по клавишам, Эйко закончила игру, и тут же за столом зазвучали восторженные возгласы и аплодисменты в знак благодарности за великолепное исполнение, которым почтили королеву гости. Интересно, удостоила ли публика такого горячего приема самого Шопена во время первого исполнения «Революционного этюда».
Слушатели хотели, чтобы Эйко сыграла еще. Под впечатлением момента и замечательного угощения следователи добавили свою скромную долю в общие аплодисменты.
Повернувшись к гостям, Эйко улыбнулась и тихо заиграла один из шопеновских ноктюрнов. Подняла голову и посмотрела в окно. Мело все сильнее, ветер завывал и стучал в стекло, забрасывая его хлопьями шуршащих снежинок.
У Эйко было такое чувство, будто она среди театральной бутафории, приготовленной специально для нее. Снежная круговерть за окном, окружавшие девушку любезные, с хорошими манерами, люди, даже само убийство – все это, казалось, было уготовано ей самим Богом в знак признания ее красоты. Красивые люди, благодаря одному факту своего существования, пользуются правом подчинять себе других, заставлять их пресмыкаться перед ними. Даже стулья и двери должны уступать ей дорогу.
Закончив играть, Эйко встала, оставив открытой крышку инструмента, и, дождавшись, когда стихнут аплодисменты, сказала:
– Еще рано закрывать крышку. Может, кто-нибудь последует моему примеру?
Эти слова острой болью пронзили Куми Аикуру. Ощущение было такое, будто ее ударили ножом в живот. Теперь ей стал понятен замысел Эйко.
– После моего любительского бренчания несложно будет показать настоящий класс.
Конечно, Эйко специально выбрала из своего репертуара самые лучшие вещи и исполнила их безукоризненно. Тем самым она не только разжигала интерес к себе у Кусаки и Тогая, но и целила в добычу, которую упорно преследовала.
Это была захватывающая по своему драматизму сцена. Большой волк неторопливо нарезает круг за кругом вокруг сбившихся в кучу оцепеневших овечек. Весьма впечатляющее зрелище, не уступавшее по экспрессии только что закончившему музыкальному представлению.
– Среди нас есть очаровательная особа, которая, как мне кажется, может показать нам, как надо играть! – воскликнула Эйко, делая вид, будто эта мысль только что ее посетила. – У меня была мечта: сидеть в этом салоне и слушать, как кто-то играет на моем рояле. Как вы насчет этого, Аикура-сан?
За окном завывала вьюга, а гости сидели как на иголках в предвкушении окончания этой сцены.
Судя по тому, как побледнела Куми, как испуганно забегали ее глаза между патроном и Эйко, к игре на фортепиано она никакого отношения не имела. После паузы женщина выдавила из себя едва слышно:
– Я не умею.
Собравшиеся в салоне никогда не слышали, чтобы Куми так говорила. Это был голос совсем другого человека. Однако Эйко было мало одержанной победы. Она так и осталась стоять напротив Куми.
– Этой девушке приходится очень много заниматься. У нее не было времени учиться на пианино. Вы уж ее извините, Эйко-сан, – пришел на помощь своей содержанке Кикуока. Куми по-прежнему сидела, глядя в пол.
– Поиграйте нам еще, Эйко-сан! – воскликнул Кикуока своим грубым скрипучим голосом, напоминавшим рев моржа.
Митио Канаи тут же решил воспользоваться представившейся возможностью заработать несколько дополнительных очков и присоединился к начальнику:
– Эйко-сан! Вы так замечательно владеете инструментом. Так хотелось бы еще послушать…
Эйко ничего не оставалось, как снова сесть за рояль и снова сорвать бурные аплодисменты. Хлопали все, за исключением Куми.
Гости покончили с чаем, который подали после ужина, и в этот момент в Доме дрейфующего льда появился вызванный инспектором Окумой крепкий, пышущий здоровьем полицейский. На форменной фуражке, которую он нахлобучил себе на голову, лежал снег. Окума представил его всем. Фамилия полицейского была Анан.
Эйко предложила Анану и Окуме разместиться в двенадцатом номере. Занимавший эту комнату Тогай удивленно посмотрел на нее и услышал:
– А Тогай-кун переберется к Ёсихико в восьмой.
И Тогай, и Кусака недоумевали: почему Эйко не поселила их вместе в тринадцатом номере, который был просторнее восьмого, и, как им казалось, нашли причину. Скорее всего, она решила: раз они соперничают за ее расположение, селить их в одной комнате не следует. Ее женский ум учитывал каждую мелочь.
Но если так, уж кого следовало переселить в восьмой номер, так это Кусаку. Тот провел ночь в тринадцатом номере, который по площади превосходил соседний двенадцатый, и двоим полицейским было бы удобнее именно в тринадцатом. Может, дело в том, что у Кусаки госэкзамен на носу? Заниматься лучше в отдельной комнате. Эйко считала, что ее обожатели должны расти, совершенствоваться. Это был ее девиз. Она установила для себя такой критерий, чтобы потом, в случае чего, можно было выбрать между врачом, адвокатом и профессором Токийского университета. Избранник, по крайней мере, должен быть человеком известным.
– Усикоси-сан, Одзаки-сан! Я хотела бы предложить вам для ночлега комнату номер пятнадцать в цокольном этаже, по соседству с Кикуокой-сан. Там сейчас всё приготовят.
– Очень вам признательны, – поблагодарил старший инспектор от имени всего состава следственной группы.
– Я полагаю, ни пижам, ни ночных халатов вы с собой не захватили?
– Не-е-т… не сообразили как-то. Но мы обойдемся.
– У нас есть сколько-то пижам, но на всех, боюсь, не хватит.
– Да не берите вы в голову! По сравнению с теми блинами, какие у нас в управлении вместо матрасов, здесь райские условия.
– Зато с зубными щетками нет проблем.
«Прямо как в тюрьме, – пробормотал про себя Окума. – Там тоже заключенным зубные щетки выдают».
– Извините, что доставили вам лишние хлопоты.
– Ну что вы! Вы же обеспечиваете нашу безопасность.
– Мы делаем все возможное.
Поднеся ко рту вторую чашку черного кофе, Кодзабуро Хамамото завел разговор с Эйкити Кикуокой. Тот боялся диабета не меньше апокалипсиса и, конечно, пил кофе только черный и без сахара.
Кикуока долго не мог отвести от окна зачарованного взгляда. По запотевшему стеклу стекали капли, снежные хлопья бешено пролетали за окном, словно разящие смертоносные осколки.
Зимой в этом северном краю такие бурные ночи случались каждую неделю. В такую непогоду невольно возникало желание во весь голос возблагодарить создателя за то, что сидишь в тепле, за двойными рамами, защищающими от холода и ветра.
– Как тебе наша метель, Кикуока-сан?
– Что?.. Поразительно, конечно! Я прежде никогда такого не видел. Чтобы такая буря… Ощущение, что даже дом трясется.
– У тебя никаких ассоциаций не возникает?
– Что вы имеете в виду?
– Ладно. Наш одинокий дом стоит посреди огромной, пустынной равнины. Кто-то сказал однажды, что перед лицом величия природы сооружения, возводимые человеком, всего лишь ничтожные кротовые норы. Беспомощные перед стихией, открытые всем ветрам.
– Ваша правда.
– Войну не напоминает?
– Ой! Что это вдруг?
– Ха-ха! Так, вспомнилось кое-что.
– Война… хороших воспоминаний у меня не осталось… Но такая ночь и в самом деле в первый раз с тех пор, как я тут появился. С летом не сравнишь. Настоящая буря.
– Может, это Уэда мстит, – сказал Кодзабуро.
– Ой, честное слово! Не надо так шутить, пожалуйста. В такую ночь и не заснешь. Этот вой за окном и это происшествие, ночное… Вроде устал, да разве уснешь после такого!
В тот же момент сидевший рядом Канаи открыл рот и выдал такое, что почти обеспечило ему снижение зарплаты:
– А вот как этот Уэда возникнет у вашего изголовья и скажет: «Шеф, подавать машину?»
Лицо Кикуоки побагровело от ярости.
– Ты что несешь, идиот?! Соображай перед тем, как рот открывать! Думай хоть немножко!
– Кикуока-сан? – прервал его Кодзабуро.
– Да.
– Хотел спросить: у тебя остались таблетки снотворного, которые я давал?
– Штуки две есть еще…
– Отлично. Выпьешь на ночь?
– Надо, наверное. Я как раз сейчас об этом думал.
– Правильно. Если что, я у Кусаки всегда возьму еще таблеток. Думаю, тебе лучше сразу пару принять. В такую ночь, думаю, одной не хватит.
– Вы правы. В любом случае лучше, наверное, сегодня лечь пораньше. Тем более что буря все сильнее становится.
– Хорошая идея. Что еще нам, старикам, остается? Будь внимательней с дверью. Замок проверь. Все-таки, как нам говорят, убийца по дому ходит…
– И не говорите! – Кикуока рассмеялся, стараясь показать, что он оценил шутку своего партнера.
– Хотя кто знает? Вдруг я тот самый кровожадный убийца и есть… Смотри, как бы я до тебя не добрался.
– Ха-ха-ха! – залился смехом Кикуока, а между тем на лбу у него выступили капельки пота.
В этот момент инспектор Усикоси подошел к Кодзабуро и сказал:
– Можно вас на минуточку?
– Да-да, конечно.
Разговор с партнером привел Кодзабуро в веселое расположение духа. Он огляделся: трое остальных полицейских сгрудились на одном конце стола и, нахмурившись, что-то тихо обсуждали.
Увидев, что Кодзабуро повернулся к нему спиной и заговорил с Усикоси, Кикуока обратился к Куми:
– У тебя в комнате электрическое одеяло?
Настроение у обычно жизнерадостной секретарши было хуже некуда.
– Да.
Выражение ее лица с широко раскрытыми, будто от удивления, глазами оставалось прежним, но сейчас эти большие, как у кошки, глаза избегали патрона. Она явно на что-то дулась.
– Э-э… Как-то оно не очень, скажи?
– Нормально, – сухо бросила в ответ Куми, что подразумевало: «И ты тоже».
– Мне раньше не приходилось спать под электрическим одеялом. Что-то мне мало показалось. Тепло вроде дает, но… А обычное одеяло у тебя есть?
– Есть.
– А где лежит?
– На стеллаже.
– А какое одеяло?
– Пуховое.
– Ну и дела! А в моей комнате нет одеяла. Может, потому, что она для спанья не предназначена. Кровать такая узкая, что не дай бог повернуться – того и гляди свалишься. Хотя про подушки ничего плохого не скажу. Ты не видела эту кровать? Вот точно этот стул, просто сидушка вперед выдвинута… Что-то вроде кушетки, только в изголовье еще спинка приделана. Странная конструкция, правда.
– Надо же…
Ответы, которыми Куми удостаивала своего начальника, были такими скупыми, что даже Кикуока заметил, что с любовницей что-то не то.
– Что случилось?
– Ничего.
– Нет, что-то не так. Тебя что-то раздражает.
– Разве?
– Конечно. Я же вижу.
Если кто-то слышал этот диалог, сделал бы вывод, что в некоторых случаях Кикуока вполне способен говорить вполголоса.
– А-а! Понял! Пошли ко мне в комнату, поговорим. Я все равно хотел идти ложиться. Сейчас скажу людям: «Спокойной ночи!» и пойду к себе, а ты немного погодя за мной. Надо будет согласовать мое расписание.
С этими словами Кикуока поднялся со своего места. Сидевший в дальнем конце стола Окума заметил его движение и окликнул:
– Эй, Кикуока-сан! Отдыхать пошли? Закройте дверь как следует, и о замке не забудьте. После того что здесь произошло, осторожность не помешает.
– Я больше не могу! Домой хочу! Я же тебе говорила, что не хочу сюда ехать. Терпения моего больше нет, – ныла Куми Аикура, сидя на коленях у Кикуоки.
– Что ты такое говоришь! Знаешь ведь, что никто не может отсюда уехать. После того, что случилось, мы вроде как под домашним арестом. Ну что с тобой такое?
Лицо президента «Кикуока беаринг» было спокойно, как у Будды. Вряд ли кому из его сотрудников доводилось видеть на лице шефа такое безмятежное выражение (даже в 1975 году, когда доходы фирмы разом подскочили вдвое).
– Разве вы можете меня понять?! Вы злой, нехороший!
Подобные речи мужчины слышат от женщин многие-многие годы. И ничего не меняется. Интересно, почему мода на них не проходит?
Куми легонько постучала пальчиком по груди Кикуоки в том месте, где росли волосы, которые являлись предметом его гордости. Это дело требовало деликатного подхода. Пальчиком надо было стучать не слишком сильно, но и не слишком слабо. Куми и не заметила, как из ее глаз закапали слезы. Ей пришлось пережить такое унижение. А теперь само небо посылало ей самое эффективное орудие, с помощью которого можно получить что хочешь.
– Какой вы жестокий! – Куми закрыла лицо руками.
– Я ничего не понимаю из-за твоих слез. Почему ты так горюешь, а? Неужели из-за Эйко?
Девушка тряхнула головой в знак согласия. По ее лицу, как жемчужины, катились слезы.
– Ну-ну! Бедная Куми, моя нежная девочка… Ну что поделаешь: надо привыкать, если живешь в таком мире.
Кикуока говорил искренне, жалея ее как только мог.
Куми – само очарование – снова кивнула.
– Ах ты мой маленький чудик, заинька… Девочка моя хорошая…
Кикуока обхватил Куми руками, надеясь этим решительным жестом предстать в ее глазах надежным защитником, и потянулся губами к ее рту. Если б кому-то повезло стать свидетелем этой сцены, он мог бы подумать, что лицезреет картину поедания огромным медведем своей добычи. Целиком, с головы.
– Нет! – воскликнула Куми, упершись рукой в подбородок Кикуоки. – Не хочу сейчас. Нет настроения.
В комнате повисло неловкое молчание.
– Я же вам говорила, что не хочу сюда ехать! А теперь еще Уэду убили! И еще: я представить не могла, что существуют такие злобные стервозы. Поэтому, папочка…
– Я просил тебя не называть меня папочкой!
Кикуоки разозлился. Если этому не положить конец прямо сейчас, она когда-нибудь может при сотрудниках такое ляпнуть.
– Извините… – Куми поникла головой. – Я вас так люблю и, конечно, очень хотела отправиться с вами туда, где много снега. Я так ждала этой поездки… Но разве могла я подумать, что встречу здесь эту кошмарную стерву? Я просто в шоке.
– Да уж… Та еще штучка.
– Точно! Я такую впервые вижу.
– Ну а чего ты хотела? Дочка шибанутого старикашки, который для развлечения построил себе эти дурацкие хоромы. Она сама малость тронутая. Явно не в себе. Будешь всерьез воспринимать все, что говорит эта придурочная, сама свихнешься.
– Да, но…
– В обществе есть свои правила. Вроде все равны, но положение, какое в нем занимает человек, – это такая штука… от него никуда не денешься. Можно сколько хочешь с этим бороться, только без толку. Как в жизни получается? Кто-то тебя гнобит, оборачиваешься и прямо за собой видишь того, кого можешь гнобить ты. Ну и начинаешь. В жизни так: кто сильнее, тот и первый. Это ж так приятно – гнуть слабого. Для того я и держу при себе разных прихвостней. Что за удовольствие без боли? Не надо быть собакой, побежденной в драке.
В устах Кикуоки эти слова звучали очень убедительно.
– Такова логика нашего бренного мира. Поняла?
– Да, но…
– Ну что за моду взяла современная молодежь! «Да, но…» Все ставите в скобки, во всем сомневаетесь, ничего решить не можете. О чем вы только думаете вашими пустыми головами?! Будьте вы тоже стервозными, в конце концов! Бог создал овец, чтобы питать волков. Успокойся, начни задирать кого-нибудь, кого можно. Я им за это деньги плачу! Сразу энергией подпитаешься.
– Кого же мне задирать?
– Ну можешь начать, к примеру, с этого подхалима Канаи.
– Как?! У него же жена. Я боюсь.
– Боишься? Кого? Его жену?! Не болтай глупости. Если она только пикнет, скажи: «Вы что, хотите, чтобы хозяин вас уволил?»
– Но завтра опять эта противная Эйко будет лезть…
– Да не обращай ты на нее внимания! Просто кивни, когда ее увидишь, и думай, что перед тобой какая-нибудь тыква. Посмотри, как я действую. Кланяюсь Хамамото, а сам думаю: «Какой же ты козел!» Он ценный человек для бизнеса, вот я и делаю вид, что кланяюсь. Так люди устроены.
– Понятно. А давайте в Саппоро гульнем немножко, когда уедем отсюда? Купите мне что-нибудь, чтоб меня порадовать?
Логика у Куми, конечно, хромала, но Кикуока решил не обращать на это внимания и энергично кивнул.
– Конечно, гульнем. Поедем в Саппоро, купим что-нибудь моей малышке… Что бы ты хотела?
– Ура! Чудесно!
Куми обвила руками толстую шею Эйкити и чмокнула его в губы. Настроение у нее явно улучшилось.
– Ну хорошо, хорошо! Ах ты моя зайка! Вы с этой сдвинутой Эйко прямо небо и земля.
– Ой! Не надо меня с ней сравнивать!
– Ха-ха! – хохотнул Кикуока. – Ну не буду, не буду!
И в этот момент, когда инцидент, казалось, был урегулирован самым замечательным образом, в дверь постучали. Куми соскочила с колен шефа в одно мгновение, будто подброшенная электрическим разрядом, а Кикуока подвинул к себе лежавший рядом скучный деловой журнал. Оба продемонстрировали впечатляющую реакцию, понимая, что в их ситуации надо действовать по принципу: чем скорее, тем лучше. На третьем стуке дверь распахнулась с такой силой, будто ее толкнули снаружи обеими руками.
Дверь четырнадцатого номера оборудовали более серьезным запором, чем другие комнаты в доме, но Эйкити, даже несмотря на то, что к нему зашла секретарша, не запер дверь. Все-таки он был не в своем директорском кабинете.
Эйко, выяснив, что Куми нет ни в салоне, ни в отведенной ей комнате, сердцем почувствовала, где она может быть. В голове у нее прочно засела мысль, что в ее доме (ей почему-то ни разу не приходило в голову, что вообще-то этот дом принадлежит отцу) неподобающее аморальное поведение не должно иметь места.
Поэтому, открыв дверь, Эйко первым делом бросила взгляд на кровать. Однако на ней сидел только Эйкити. Он был глубоко погружен в журнал, посвященный проблемам бизнеса. Что касается Куми, то она стояла у стены и с повышенным интересом рассматривала картину, изображающую какую-то непрезентабельную яхту.
Хотя Эйкити и держал журнал правильно, не вверх ногами, прочесть он все равно ничего не мог. Проблема в том, что в салоне, за общим столом, Кикуока обмолвился, что совсем не видит без очков мелкие иероглифы, а сейчас очков на нем не было.
Эйкити оторвался от журнала, будто только что заметил Эйко (впрочем, смысла в этой хитрости не было никакого: ведь он уже поднял на нее глаза, когда открылась дверь).
– А-а! Эйко-сан! – со всем возможным добродушием проговорил Кикуока, выдавая свое желание избежать вопросов со стороны Эйко. – А мы тут разбирались с моим расписанием. Столько дел, знаете ли…
Какое могло быть расписание, если на столе не видно ни документов, ни даже записной книжки, а секретарша с серьезным видом погружена в созерцание висящей на стене картины?
– Я вот заглянула поинтересоваться, всё ли в порядке, не нужно ли чего, – сказала Эйко.
– Что?.. Всё в полном порядке. Комната замечательная. Чего тут еще? Я же здесь второй раз.
– Но есть и те, кто у нас впервые.
– А?.. Ах, вы об этой девушке… О! Не беспокойтесь. Я объяснил ей все, что надо.
– Горячая вода есть?
– Вода? Да, есть.
– А в первом номере?
– Что? В моем? – спросила Куми.
– Кроме вас, там никто не живет.
– Была.
– Замечательно. Вы с расписанием разобрались?
– Да.
– Что ж, если вы собрались отдыхать, я ничего против не имею. Можете идти спать… Первый номер в вашем распоряжении.
Куми молчала.
– Я тоже говорил, что тебе надо лечь пораньше, – проговорил Кикуока, обращаясь к своей секретарше. – Вы уж извините, Эйко-сан, но Куми боится спать одна после всего, что здесь произошло. К ней же в окно ночью заглядывал какой-то чудак, вот она и испугалась. Что вы от нее хотите? Она же еще почти ребенок. Ха-ха-ха!
Объяснение Кикуоки Эйко совсем не понравилось. Ничего себе ребенок! Да ей столько же лет, сколько самой Эйко! Ну, может, на год меньше.
– То есть вы не можете уснуть без того, чтобы папа не почитал вам сказку? – заявила она, не глядя на секретаршу Кикуоки.
Куми повернула голову и уставилась на Эйко. Глаза ее злобно сверкнули, и через несколько секунд, громко стуча каблуками и чуть не задев хозяйку дома, она выскочила в коридор.
На лице Эйко появилась сладкая улыбка.
– Столько энергии у девушки… Думаю, она и одна прекрасно заснет.
С этими словами Эйко вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
– Эй, Хацуэ, ты только посмотри, что творится. Как метет! А вон там, вдалеке, кажется, льдины плывут.
Супруги Канаи покинули шумный салон и вернулись в свою комнату, где их встретил гул ветра, под порывами которого громыхали оконные рамы. Стихия разгулялась не на шутку. Метель превратилась в настоящий буран. Трансформация произошла и с Митио Канаи. Он изменился на глазах, представ в непривычном образе настоящего мужчины.
– Вот она, буря на краю света! В диком поле! Мы в самой северной точке – на берегу Охотского моря! А? Лицом к лицу с первозданной природой. Как же хорошо! Здесь чувствуешь себя настоящим мужиком! А какой вид из этой комнаты! И не важно, что там, за окном, – ясное небо или пурга. А завтрашнее утро будет еще лучше. Будет на что посмотреть. Ну, взгляни же!
Жена господина Канаи плюхнулась на кровать и заявила, давая понять, что она не в настроении и лучше ее не беспокоить:
– Не хочу я ничего смотреть.
– Уже будешь ложиться? Спать хочешь?
Хацуэ не отвечала. Однако, похоже, она не очень хотела спать.
– Но Уэда… – продолжал Канаи. – Вот его убили, а он ведь был славный малый. Когда был живой, он казался мне тюфяком. Неуклюжий какой-то, медлительный…
Канаи не понял настоящую причину молчания жены.
– Надо дверь запереть как следует. Все-таки в доме может прятаться убийца. Скрывается среди нас. Вот что получилось. Очень опасно. Если б мы знали, ни за что сюда не приехали бы. Так что надо соблюдать осторожность. И полицейские тоже говорили: «Закрывайте двери, закрывайте двери!» Будь осторожна. Ты дверь закрыла на запор?
– Я на нее смотреть не могу! Вот ведь зараза!
Таких слов господин Канаи явно не ожидал. На секунду он застыл на месте, но тут же удивление на его лице сменилось кислым выражением «Ну сколько можно?». Если б Эйко сейчас оказалась в этой комнате, она увидела бы на лице Митио Канаи такое богатство выразительных средств, о существовании которых даже не подозревала.
– Ну что, опять? О! Шеф все время себе таких девок в секретарши выбирает, я ж тебе сколько раз говорил.
Хацуэ с недоумением посмотрела на мужа.
– Я не его новую пассию имею в виду, а эту стерву – Эйко!
Разгул снежной стихии, видимо, произвел впечатление не только на мужа, но и на жену, хотя и в другой форме.
– Э?..
– Что она себе позволяет?! Сама кобыла здоровая, а меня толстой обозвала! Идиотка!
– Это ты про вчерашнее? Да ничего такого она не говорила. Не будь ты дурой.
– Именно что говорила! Поэтому тебя все тупицей и зовут! Все рот разеваешь! Чучело! Все над тобой смеются! Знаешь, как тебя называют? Размазней, медузой!
– Что ты такое говоришь?
– Чего, чего!.. Мяучишь, как драный кот! «Ах, как вы чудесно играете, Эйко-сан! Сыграйте нам еще!» Чего ты крутишься перед этой девкой, чего пресмыкаешься? Ты директор компании! Ну и веди себя как положено директору! Мне за тебя стыдно!
– Я и веду.
– Нет, не ведешь! На людях улыбаешься все время, как дурачок. А дома улыбки не выдавишь. Слова лишнего не скажешь, когда мы вдвоем, только тявкаешь на меня. Ходишь как туча, а тут лебезишь перед всеми… Поставь себя на мое место. Почему Эйко ко мне так относится? Потому что думает: раз у нее муж такой, значит, все можно! Понял?!
– Я же на службе! Как ты этого не понимаешь! Иногда приходится…
– Если б только иногда! Тогда бы я сидела и молчала.
– А благодаря кому ты все имеешь?! Что даже можешь мне такие вещи говорить?! Посмотри, как другие жены живут! Квартирка в муниципальном доме, а чтобы куда поехать, в путешествие, там, – и не мечтают даже. А ты себя называешь директорской женой, тебе и дом, и машина, поезжай куда хочешь… Кто тебе это обеспечил?!
– Хочешь сказать, что я всем обязана твоему лизоблюдству?
– Именно!
– Да?!
– А чему ж еще?
– А знаешь, как тебя называют твой шеф-блядун Кикуока со своей шлюхой-секретаршей? Разуй глаза-то!
– И что же придумал этот облезлый?
– Ты для них рыба-прилипала!
– Люди чего только не болтают у тебя за спиной. Невелика цена за годовой бонус…
– Но люди-то это все видят! Как ты перед этим моржом в струнку вытягиваешься. А меня уволь!
– Ты думаешь, мне это приятно? Ради кого я все это глотаю? Ради жены и детей. Стисну зубы и терплю. А ты разводишь тут, вместо того чтобы спасибо сказать… Или, может, не надо было тебя сюда брать, а?
– Здрасьте! Я что, не заслужила изредка бывать в хороших местах, вкусно поесть? Права у меня такого нет? Обычно ты один все удовольствия получаешь.
– То есть у меня, значит, удовольствия?! Ты только что о чем говорила? Что я верчусь волчком перед этим плешивым сморчком! Какое ж тут удовольствие? Ну сколько можно всякую чушь нести?! Еще совести хватает!..
– Эти девки – Эйко и Куми – что хотят, то и делают. Им все позволено. Зачем я только сюда поехала? Как к тебе эта дура Куми относится? Как к подчиненному.
– Вот это да! Ну что ты выдумываешь?
– Ничего я не выдумываю!
– Но в ней и хорошее что-то есть. Она добрая.
– Что-о? – Хацуэ чуть не задохнулась от возмущения.
– А что?
– С тобой бесполезно разговаривать. Ты не знаешь, что она о тебе думает!
– Ну зачем ты перегибаешь?
– Это я перегибаю?!
– Конечно. Ты слишком подозрительна. Так жить невозможно. Нужно держаться. Без стойкости и терпения не проживешь.
– Значит, облизывая своего старого моржа и получая команды от его секретарши, ты проявляешь стойкость?
– А как же?! Разве слабак смог бы целыми днями сгибаться перед начальством? А я могу.
– Все с тобой ясно.
– Что тебе ясно? Я его в упор не вижу. Но у него голова хорошо варит, умеет бабки зарабатывать… Вот я к нему и приклеился, грех не попользоваться. Хотя все время его прибить хочется. Знаешь, что мне приснилось той ночью? Как я его с такой силой по темечку трахнул, что у него башка раскололась. И так мне легко стало…
– А Куми?
– Куми? Ее я не видел. Козла этого видел, а ее нет. Я поставил его на колени, чтобы он прощения просил. Расхохотался – да как врезал ему топором!..
И тут раздался стук в дверь.
– Да? – автоматически отозвалась Хацуэ. Ее супруг забылся в приятных воспоминаниях. Но когда он вернулся в суровую действительность и открыл дверь, перед ним на пороге возник герой его сновидений, тот самый несчастный, кому он раскроил голову топором.
Ноги у Митио Канаи подкосились от страха, он не мог выдавить из себя ни слова. На помощь ему пришла Хацуэ.
– О! Добрый вечер, господин президент! Входите, пожалуйста. Если б вы только знали, какой замечательный вид из нашего окна, – приветствовала она шефа совершенно естественным, обходительным голосом.
– Такое впечатление, что у вас тут состоялся оживленный разговор, – сказал Кикуока, входя в комнату.
– Э-э… м-м… вид отсюда просто потрясающий. И все благодаря вам, Кикуока-сан. Я так счастлива, что могу отдохнуть здесь, перевести дух… Мы оба счастливы.
– Ну да, ну да… А вот из моей комнаты ничего не увидишь. Это, конечно, малоприятно, потому что скучно. Хотя обстановка хоть куда, не придерешься… Ну как там, на улице? Метет?
– Все метет. Правда, дорогой? Настоящая снежная буря.
– Да-да. Метет, и еще как, шеф.
– Комната у вас шикарная. И вид потрясающий. Сейчас, конечно, темновато, толком не разглядишь, но представляю, как отсюда видно утром. Прямо хоть меняйся с вами комнатами.
– Ой! Может, и вправду поменяемся?
– Что? Нет, старик Хамамото, похоже, сам выбрал для меня жилье. Лучше уж я завтра утречком к вам загляну, чтобы полюбоваться из окошка.
– Пожалуйста, пожалуйста. В любое время. Нам с мужем вдвоем скучно. Он человек замкнутый, живого слова от него не услышишь…
– Хо-хо! Как она меня!.. Хотя так оно и есть, чего говорить, – признался Митио.
– Глянь-ка! Вот туда! Льдины? Вон, белое пятно…
– Где? Да, похоже. Говорят, в ясную погоду отсюда можно Сахалин разглядеть.
– Я у тебя про что спрашивал? Про льдины.
– Да-да, конечно. Это лед.
– Льдины плавают. Эйко-сан про это говорила, – отметила Хацуэ.
– Понятно… Ладно, надо спать ложиться. Ночные бдения вредны для здоровья. Еще диабет наживешь, а какая от жизни радость с диабетом? – Кикуока расхохотался.
– Диабет? Вы шутите! Диабет? Вы такой молодой, господин президент… Диабет… скажете тоже, – Митио Канаи натужно засмеялся.
– Какие уж тут шутки… Смотри не заработай, а то жену не сможешь удовлетворять. Хе-хе-хе!
С этими словами Кикуока пару раз стукнул Канаи по плечу и вышел из комнаты. Когда его шаги на лестнице стихли, супруги обменялись кислыми взглядами. Две недели назад в моче Митио обнаружили сахар. Теперь он вместо сахара употреблял какой-то дрянной заменитель, который придумали для диабетиков. Чтобы понять, какая это гадость, надо попробовать.
– Я сейчас зареву. Почему у этого жирного блядуна нет диабета, а у тебя есть? Вот уж кто заслужил диабет, так это он… Тогда б ему не до распутства стало! Ну почему в жизни все так несправедливо?
– Хватит тебе! Давай спать.
– Вот и спи один. А я в ванну пойду.
– Да делай ты что хочешь! Завтра эта чертова мартышка опять будет нам концерты устраивать. Меня это просто бесит! Какой уж тут сон! Почему бы ей не заткнуться? Насовсем!
В дверь опять кто-то постучал. Хацуэ часто, по-звериному, дышала – выяснение отношений с супругом стоило ей больших усилий, – но когда она увидела, кто стоит на пороге, голос ее тут же обрел кротость девочки-подростка:
– Ой, Эйко-сан, это вы?
– Всё ли у вас в порядке? Может, чего-то не хватает? Я обхожу все комнаты. Может, есть какие-то вопросы?
– Нет, что вы! Какие могут быть вопросы? Такая замечательная комната… Я у вас уже второй раз гощу, так что все знаю.
– С горячей водой нет проблем?
– Никаких.
– Вот и славно. Я просто хотела удостовериться.
– Спасибо вам за все. За чудесный вечер, – проговорила Хацуэ. – А как вы играли! Просто нет слов.
– Эйко-сан, это было великолепно! Вы, наверное, долго учились? – На лице Митио Канаи снова появилась фирменная приклеенная улыбка.
– Да, долго. С четырех лет. Но так толком и не научилась. Хвастаться нечем.
– Ну что вы говорите! Восхитительная игра! Мой муж человек скучный, вялый. С ним невозможно отдохнуть душой, и если б не вы…
– Ну, зачем ты так, дорогая!.. Эйко-сан, надеюсь, завтра вы снова нас порадуете?
– Да-да! Пожалуйста, пожалуйста!
– Не получится, к сожалению. Завтра папа хотел представить вам свою коллекцию пластинок.
– Ах вот как?.. Все равно – у вас настоящий талант, Эйко-сан. Как я жалею, что в свое время не училась играть… Только что мужу об этом говорила.
– Ну что вы! Вы меня в краску вгоните. И все же, если что-то понадобится, обращайтесь к Хаякаве или прямо ко мне.
– Конечно, конечно.
– Дверь закройте как следует, пожалуйста. Спокойной ночи.
– Конечно, конечно. Спасибо вам за все. Спокойной ночи!
Куми Аикуре не хотелось идти в свою комнату, и она решила вернуться в салон.
Все гости были еще там, исключение составляли лишь «команда» «Кикуока беаринг» и Эйко, но и она после визита в девятый номер вскоре появилась в салоне через западную дверь.
Супруги Канаи и Кикуока были единственными, кто в этот вечер решил позаботиться о своем здоровье и лечь спать пораньше. Остальные, как и Куми, не могли справиться в одиночку с гнетущим чувством, охватившим их в бурную ночь.
Впрочем, представителей полиции, по-видимому, это не касалось.
– А-а! В сон так и клонит, – протянул инспектор Окума, вставая и сладко потягиваясь. – Прошлой ночью толком поспать не удалось. Работа.
Эйко позвала Тикако Хаякаву, чтобы та проводила полицейского в отведенную ему комнату.
Инспектор скрылся в двенадцатом номере, а Тикако сразу же вернулась в салон. Остальные оставались на местах и не собирались расходиться. Супруги Хаякава и Кадзивара не могли удалиться в свои комнаты на глазах у гостей и, поставив три стула, без лишней суеты расположились в проходе между салоном и хозяйственным помещением.
Часы показывали начало одиннадцатого. Телевизора здесь не было, и обычно к этому времени салон уже пустовал. Эйко подошла к стереосистеме и поставила «Весну священную» в исполнении оркестра с Колином Дэвисом.
Тогай и Ёсихико сидели рядом за столом. Напротив них с учебниками по медицине устроился Кусака.
– Послушай, – обратился к Ёсихико Тогай. – Я хочу спросить про клумбу. Ее оформление, то есть этот узор, где-то заказывали?
– Мне кажется, нет. Дядя Кодзабуро сам сделал набросок, позвали какую-то фирму по садовому дизайну – и всё.
– Он один это нарисовал?
– Вроде да. И когда приехала фирма, он все время стоял в саду и давал указания.
– Ого!
– Но это я только слышал. Сестрица Эйко рассказывала.
– О чем это вы разговариваете? – К ним подошла Эйко и присела рядом с Ёсихико.
– О клумбе.
– А-а… – Эта тема, похоже, ее мало интересовала.
– Страшное дело, если папе что-то придет в голову и он возьмется эту идею зарисовывать. «Подай это, принеси то…» Папа ведь в душе художник. Мне кажется, он никогда не хотел быть президентом компании. Что ему действительно нравится – так это рисовать под музыку Вагнера.
– Прямо так и говорит: «Подай это, принеси то»? – поинтересовался Тогай.
– В таких делах дядюшка настоящий диктатор, – подтвердил Ёсихико.
– Потому что он художник. Тогда собрался делать эскиз на алюминиевой фольге и послал меня за ней к Кадзиваре.
– За фольгой? Он на ней рисовал?
– Наверное. Так вот: фольгу он взял, а обратно не вернул. Кадзивара говорил, что без фольги он не может готовить, просил папу взять сколько надо, а остальное отдать. Но папа ничего отдавать не стал, а вместо этого послал меня за фольгой в деревню. Я пошла и купила в магазине.
– Ух ты! – удивился оторвавшийся от учебника Кусака.
Патрульный Анан аккуратно положил фуражку на стол и, сделав на лице подобающее месту выражение – слегка втянув пунцовые щеки, – занял место в самом углу.
– Можно вас? – тут же обратилась к нему Куми.
– Да, – отозвался полицейский, не пошевелившись и глядя прямо перед собой.
– Ваша фамилия Анан? Необычная какая… Это на Хоккайдо такие фамилии?
Не дождавшись ответа, девушка сделала уже шаг к бильярдному столу и вдруг услышала:
– Мой отец из Хиросимы, а бабка с Окинавы.
– А девушка у вас есть? – Куми захотелось помучить полицейского неловкими вопросами.
– Я не могу отвечать на такие вопросы, – поразмыслив, ответил Анан.
Куми вдруг схватила его за руку и потянула за собой.
– Давайте в бильярд сыграем, – предложила она.
– Я… не могу. Я здесь не для того, чтобы играть в бильярд.
Полицейский упирался, но Куми настаивала:
– Да ладно вам. Можете и играть, и работу свою делать, верно? Ведь вас сюда нас защищать прислали. А не умеете – так я вас научу.
Сабуро Усикоси непринужденно беседовал с Кодзабуро, но при этом время от времени с подозрением поглядывал на бильярдный стол, где начали игру Анан и Куми.
В это время Тогай и Ёсихико встали из-за стола, собираясь удалиться в свою комнату, и подошли к Кодзабуро, видимо, чтобы пожелать ему доброй ночи, но тот по какой-то причине жестом остановил их и тоже поднялся вместе с Усикоси. Потом подозвал Эйко, и все они подошли к бильярдному столу.
Анан, с увлечением гонявший шары, заметив Усикоси, тут же вытянулся по струнке. Кодзабуро рассмеялся и махнул рукой: «Продолжайте, продолжайте!»
Скучавший за столом Одзаки встал, бросил презрительный взгляд на Анана и шепнул Усикоси, что идет спать. Заметив это, Эйко попросила Тикако проводить инспектора в его комнату. Выполнив поручение, та вернулась в салон и снова уселась на свой стул.
Кодзабуро пребывал в хорошем расположении духа и с удовольствием демонстрировал не искушенному в бильярде Анану технику ударов. Усикоси с удивлением смотрел, как ловко Кодзабуро раскладывает шары по лузам. Но когда хозяин дома предложил следователю присоединиться к нему, тот со смехом отказался. Ему ни разу не доводилось играть в бильярд.
– Анан-сан, между прочим, имеет способности к бильярду, – сказал Кодзабуро, обращаясь к Эйко и Ёсихико. – Надо бы вам его потренировать. – Вы можете хоть всю ночь играть, – сказал он Анану. – Соседей у нас нет, да и мне как-то спокойнее, если вы тут будете бодрствовать. А мы завтра посмотрим, каких успехов вы добьетесь. Может, еще и сыграем с вами… Но если вдруг увидите убийцу, тренировку, конечно, придется прервать. Ёсихико! Эйко! Позанимайтесь с ним как следует. Мне кажется, ему ночь потренироваться – и он будет играть вполне прилично. Да вам будет неплохо, наверное, этой ночью побыть рядом с полицейским.
Что касается Усикоси, то он не видел в Анане никаких скрытых талантов, позволявших ему рассчитывать на успехи в бильярде, поэтому предложение Кодзабуро показалось ему необычным.
– Ну что, Усикоси-сан? Может, зайдете ко мне? Поговорим. Я бутылку коньяка припас… Не для какого-нибудь важного гостя, а для человека, с которым есть о чем поговорить. Все-таки после этого убийства чувствуешь себя не в своей тарелке. В такой вечер и коньяк вкуснее, если пьешь с офицером полиции.
– Не возражаю, – сказал Усикоси.
Тогаю, видимо, не хотелось одному подниматься в свою комнату, и он, не зная, куда себя деть, подсел к Кусаке.
Кодзабуро в сопровождении Усикоси уже сделал первый шаг по лестнице, устроенной в углу салона, но остановился, будто передумал, и сказал:
– Эх! Мне надо кое-что сказать Кикуоке-сан. Спит он уже или нет? Вы уж меня извините. Вместе со мной не сходите?
– Не вопрос.
Они пересекли салон и, спустившись по лестнице в цокольный этаж, остановились у двери с табличкой, на которой была выгравирована цифра четырнадцать.
– Не хотелось бы его будить… – пробормотал Кодзабуро и деликатно постучал в дверь. Ответа не последовало.
– Кикуока-сан! Это я – Хамамото. Ты уже спишь? – позвал он негромко. В цокольном этаже особенно хорошо было слышно завывание вьюги. – Не отвечает. Уже спит, наверное.
Кодзабуро покрутил дверную ручку. Дверь была закрыта.
– Ладно, пошли. Спит.
– А ничего? – спросил Усикоси.
– Нормально. Это не срочно, до завтра подождет.
Они покинули цокольный этаж. В салоне Кодзабуро отдал распоряжение Хаякаве: «Ночью будет холодно, так что прибавь отопление».
Затем Кодзабуро и Усикоси поднялись по лестнице, которая вела к «перекидному мосту» в башню. Немного погодя до салона донеслось скрежетание опускавшейся лестницы, смешанное с гулом ветра.
Куми Аикура утратила всякий интерес к бильярду, когда к игре подключилась Эйко, и, как только Кодзабуро ушел, она решила удалиться к себе.
В салоне остались Тогай, рассматривавший свой рисунок клумбы, сидевший за учебниками Кусака и собравшиеся у бильярдного стола Эйко, Ёсихико и Анан. Плюс супруги Хаякава и Кадзивара.
– Да-а. Дом ваш, конечно, необычный, но интересный. Чудесная комната.
[Рис. 6]
– В самый раз для старика, желающего как-то убить время за грешными удовольствиями. Сижу здесь и ломаю голову: а зачем я всю эту глупость построил? Глядишь – и день прошел… А вам уж, верно, здесь надоело?
– Очень много сюрпризов. Буквально сюрприз на сюрпризе… Подождите, я вижу, что и в этой комнате пол устроен под наклоном?
– Я хотел построить башню, напоминающую ту, что стоит в Пизе. То есть сначала только башня должна была быть наклонной. У Пизанской башни угол наклона – пять градусов одиннадцать минут двадцать секунд. У моей башни то же самое.
– Ага…
– Сейчас я что-нибудь закусить организую. Подождите минутку.
– Пожалуйста, пожалуйста. У вас тут и кухня?
– Ну, кухней это не назовешь. Так… мойка, холодильник, микроволновка. Хотите посмотреть?
– Пожалуй. Я в первый раз в таком необычном доме. В будущем пригодится…
Кодзабуро открыл дверь в кухню и включил свет.
– Ого! Сколько окон! И так по всему кругу?
– Точно. В комнате одна дверь и девять окон, из них четыре – в кухне.
– Вид, наверное, отсюда…
– Да, вид, чего уж говорить, замечательный. Сейчас темно и ничего не видно, но утром вон там видно море. Хотите здесь переночевать? Утром картина отсюда открывается самая живописная. Как вам такая идея? Я хотел вам признаться под коньячок, что мне немного не по себе. Так уж получилось, что до того, как здесь обосноваться, я умудрился завести себе врага. Не обошлось без этого. Если убийца кроется где-то здесь, его следующей целью вполне может быть ваш покорный слуга. Я буду чувствовать себя увереннее, зная, что всю ночь со мной в одной комнате будет полицейский.
– Я, в общем-то, не возражаю, только спать на чем? Кровать-то, насколько я вижу, всего одна.
– А вот и нет. Смотрите!
Кодзабуро сунул руку под кровать и что-то выдвинул оттуда. Там оказалась еще одна кровать.
– Вот, пожалуйста. Кровать выдвижного типа. – Хозяин снял подушки со стоявшего у окна дивана и разложил их на кровати. – Матраса у нее нет, иначе под кровать не задвинешь. На все про все пара минут.
– Ха-ха! Еще один сюрприз… Очень рациональная конструкция.
Они уселись на диван и открыли бутылку «Луи XIII». Ветер за окнами бушевал все сильнее, его порывы заглушали позвякивание льда в стаканах.
– А не рухнет ваша падающая башня при такой буре?
– Хе-хе! Не беспокойтесь.
– И дом не развалится?
– Ничего с ним не случится.
– Верю. Но если он все-таки не устоит, плюс тоже будет – преступник погибнет под обломками. – Усикоси рассмеялся собственной шутке.
– Хм-м… А если он где-то там, снаружи, то, верно, уже в ледышку превратился.
– Да уж. Может, выйдем и отогреем его коньяком? Это и есть «Луи Тринадцатый»? Слышать-то слышал, но видеть не доводилось… Тем более пить. Очень вкусно.
– От него нет похмелья. Кстати, Усикоси-сан, вы кого-нибудь подозреваете в этом убийстве?
– Вот вы о чем! Хм-м… Есть ли кто на примете?.. Как сказать… Если откровенно, то пока нет. Дело и в самом деле мутное. Крайне непонятное дело. На моей памяти еще не было случая, когда жертва издает крик спустя полчаса после того, как ее убили.
– Да еще танцует уже в виде трупа…
– Именно. А подозреваемый – лунатик с усами, темной кожей и шрамами на щеках, который то ли существует, то ли нет. Прямо как в фильме ужасов. Полиции тут нечего делать.
– После убийства он легко поднялся в воздух и заглянул в девичью спальню… Можно несколько вопросов задать?
– Задавайте. Постараюсь по возможности ответить.
– Зачем преступник выволок мою куклу в сад, отвинтил руки-ноги и разбросал по снегу?
– Мда… Мне думается, это сделано просто для отвода глаз. На первый взгляд кажется, что это имеет некое значение, но на самом деле цель состоит в том, чтобы поставить следствие в замешательство. Никакого другого смысла я не вижу.
– Почему же Уэда лежал в такой странной позе?
– Это вовсе не важно. Тела убитых нередко находят в странных, нелепых позах. Человек корчится в агонии.
– Что тогда значит круглое красное пятно, нарисованное на полу рядом с телом?
– Я склонен думать, что оно появилось случайно. Уэда агонизировал, скреб пальцами по полу…
– А про палки, которые, как сказал Кусака, торчали в саду, что скажете?
– Ну-у… Если эти палки имеют какое-то отношение к происшедшему, значит, преступник наверняка страдает от какого-то психического расстройства. Преступники, особенно убийцы, когда дело доходит до преступления, часто совершают при этом разные ритуалы, смысл которых нормальному человеку трудно понять. Примеров тому множество. Один вор-домушник, отправляясь на дело, обязательно напяливал дамские чулки. Примета у него такая была. Если в чулках, значит, все пройдет гладко. Поэтому я так думаю…
– Н-да… А что скажете о человеке со следами от ожогов на лице, заглянувшем в окно к Аикуре?
– Человека, соответствующего такому описанию, нет ни в вашем доме, ни в ближайших окрестностях, правильно? В деревне такого типа тоже не видели. Значит…
– Он Аикуре приснился? Но так ли это? Крик, отсутствие следов… Хм-м… Здесь все непросто. А мотивы убийства? Удалось что-нибудь установить?
– В этом-то и вопрос. Сужая круг подозреваемых – как бы сложно это ни было, – чтобы вычленить из обитателей дома одного, мы неизбежно сталкиваемся с этой проблемой. Кого ни возьми, ни у кого мотива нет. Такие вопросы для полиции самые трудные. Но над этим делом не только мы работаем – коллеги в Токио, из главной конторы, тоже подключилась, и я уверен, что какой-нибудь неожиданный мотив обязательно будет найден.
– Да уж, пожалуйста… Кстати, Усикоси-сан, вы давно работаете следователем?
– Двадцать лет.
– Как я слышал, у таких ветеранов очень сильная интуиция в том, что касается поиска преступников. Есть у вас сейчас кто-то на подозрении?
– Нет, к сожалению. Но мне кажется, что виновником окажется человек, о котором никто из нас сейчас не думает… Извините, вы и в самом деле хотите, чтобы я остался здесь на ночь?
– Было бы замечательно.
– Тогда мне надо сообщить Одзаки. Он, верно, ждет меня, дверь не запирает… Схожу к нему.
– Незачем. Сейчас позовем кого-нибудь. Вот кнопка, внизу звенит звонок. В салоне и в комнате Хаякава. Придет Тикако, мы ее попросим. Она сейчас будет.
Через несколько минут, стряхивая снег с волос, появилась Тикако. Кодзабуро попросил ее спуститься в пятнадцатый номер и передать Одзаки, что Усикоси останется ночевать в башне, и поинтересовался, как там внизу. Тикако ответила, что все еще в салоне.
– Посиди там еще полчаса, и можешь идти спать, – сказал Кодзабуро.
Усикоси взглянул на настенные часы. Они показывали десять сорок четыре.
Тикако закрыла за собой дверь, и через несколько минут на пороге возникла Эйко.
– Эйко, как дела?
– Собираюсь спать. Очень устала.
– Угу.
– Может, поднимешь лестницу, раз господин старший инспектор решил остаться в башне? В салоне холодно.
– Ну да, конечно. Кто там еще остался?
– Кусака и Тогай. Ёсихико играет на бильярде с полицейским. Кроме них, еще Хаякава, Тикако и Кадзивара.
– Спать не собираются?
– Вроде пока нет. Кусака и Тогай смотрят, как гоняют шары.
– Аикура-сан уже ушла к себе?
– Она-то? Давно уже.
– Понятно. Ну, и ты тоже иди отдыхай.
Проводив дочь, Кодзабуро закрыл дверь, вернулся на диван и сделал глоток коньяка.
– Лед весь растаял, – на удивление потухшим голосом констатировал он. – Жуткая ночь. Может, поставим музыку? Правда, у меня здесь только магнитола…
На столике возле кровати стояла портативная стереосистема.
– Дочь почему-то говорит, что терпеть не может эту вещь.
Усикоси раньше уже слышал зазвучавший фортепианный этюд, хотя не мог вспомнить автора. Он рассудил, что это вещь известная, раз даже он ее знает, и потому не решился спросить, кто ее сочинил. «Лучше не позориться, это может помешать дальнейшему расследованию», – подумал инспектор.
– Из классической музыки я больше всего люблю фортепиано, хотя ценю и оперу, и оркестровую музыку тоже. А вы, Усикоси-сан, любите музыку? Какая вам больше по душе?
– М-м… э-э… я… – Усикоси резко махнул рукой. – У меня с музыкой как-то не очень. Петь не могу – медведь на ухо наступил. Вон Бетховен сколько всего разного сочинил, а мне все едино.
– Понятно…
Хамамото немного расстроился из-за того, что поговорить на эту тему с собеседником не удастся.
– Принесу лед.
Он взял ведерко для льда и вышел в кухню. Стукнула дверца холодильника. Усикоси, держа стакан в руке, через оставшуюся приоткрытой дверь видел, как Кодзабуро расхаживает по кухне взад-вперед.
– Ну и метет на улице! – громко проговорил хозяин дома.
– Да уж! – отозвался из-за двери Усикоси. Фортепиано все еще звучало, но гул ветра за окном почти заглушал музыку.
Дверь отворилась, и вошел Кодзабуро с ведерком, полным льда. Присел на кровать и положил несколько кубиков льда в стакан Усикоси.
– Спасибо. – Инспектор взглянул на хозяина дома. – Что-то не так? Вы неважно выглядите.
Тот улыбнулся.
– Просто в такие ночи как-то не очень…
Усикоси не очень понял, что хотел сказать Кодзабуро, но переспрашивать не стал. Это было бы глупо.
– Ну давайте выпьем еще. Пока лед не кончится. Составите компанию?
После этих слов Кодзабуро старинные часы на стене пробили одиннадцать.
Через некоторое время Кодзабуро спохватился, что забыл поднять лестницу. Он вышел наружу в непогоду вместе с гостем; вдвоем они стали тянуть за цепь и так продрогли, что, вернувшись под крышу, снова выпили. Спать легли вскоре после полуночи.
На следующее утро оба проснулись, когда еще не было восьми. Хотелось полюбоваться видом, открывающимся из окон. Ветер стих, снежная кутерьма тоже прекратилась. Небо, однако, по-прежнему хмурилось и низко нависало над забитым дрейфующими льдинами студеным морем. Только на востоке светились белизной облака, скрывавшие диск солнца, похожий на горящую за ширмой электрическую лампочку.
Эта картина не могла оставить безразличным никого. Даже тех, кто привык к жизни в этом северном краю. Казалось, кто-то накрыл море белой плитой, скрыв под ней необъятный морской простор. Сколько труда понадобилось, чтобы совершить такое? Природа справилась с этой задачей с необыкновенной легкостью.
Опустили лестницу. Переходя по ней, Усикоси заметил вертикально вмонтированные в стену главного дома металлические скобы. Судя по всему, они выполняли роль лестницы, по которой можно было подняться на крышу.
Кодзабуро и Усикоси появились в салоне в самом начале десятого и застали там лишь Митио Канаи, в одиночестве сидевшего за столом. Трое слуг, похоже, занимались своими делами в хозяйственном помещении. Остальные накануне засиделись допоздна и еще спали.
Поздоровались. Канаи тут же отложил газету, которую читал, Кодзабуро подошел к камину и опустился в свое любимое кресло-качалку. Усикоси устроился рядом на стуле.
В камине горели дрова, дым от которых улетал в огромную трубу воронкообразной формы; окна в салоне запотели, давая понять, что на улице холодно. Обычное для Дома дрейфующего льда утро.
Тем не менее у инспектора Сабуро Усикоси было какое-то странное чувство. Он сразу понял, в чем дело. Одзаки и Окума еще не проснулись. Только он об этом подумал, как дверь резко распахнулась и в салон влетели оба полицейских.
– Прошу прощения. Устал вчера, – извинился Одзаки. – Ничего не произошло?
С этими словами он выдвинул стул и сел за стол. Усикоси поднялся со своего места у камина и подошел к столу.
– Хм-м… Вроде ничего. По крайней мере, на данный момент.
– Вроде так, – согласился Окума. Видно было, что он еще не проснулся до конца.
– Из-за этого ветра я никак не мог уснуть… – продолжал оправдываться Одзаки.
– А что с Ананом?
– Он всю ночь играл, так что вряд ли скоро проснется, – ответил Окума.
Следующей в салон спустилась Хацуэ Канаи, за ней – Эйко, сразу после нее – Куми Аикура. Это был авангард. Оставшихся пришлось дожидаться больше часа.
В ожидании сели за чай.
– Может, пойти разбудить? – спросила у отца Эйко.
– Нет, дай людям поспать.
В это время послышался шум автомобильного мотора. Кто-то поднимался по холму. Через несколько минут из прихожей послышался молодой голос:
– Извините! Доброе утро!
– Минуточку! – откликнулась Эйко и вышла в прихожую. Тут же все услышали ее изумленный возглас. Полицейские изменились в лице, но тревога была напрасной – Эйко вернулась в салон с огромной охапкой ирисов.
– Папа, ты заказывал?
– Да. Подумал, что зимой без цветов тоскливо. На самолете прилетели.
– Папа, ты прелесть!
Машина отъехала. Эйко аккуратно положила цветы на стол.
– Разберите их с Тикако и поставьте здесь и в комнаты гостей. В комнатах должны быть вазы. Если не хватает, где-то есть еще, я знаю. На всех должно хватить.
– Не беспокойся, папа. Мы всё сделаем. Тетушка! Тетушка!
Гости вызвались сами принести вазы. Поделили цветы – и появились Кусака с Тогаем, которые тут же отправились обратно за вазами.
Стрелки часов приближались к одиннадцати. Эйко взяла несколько ирисов и отправилась будить Ёсихико. В этот момент в салон спустился Анан.
Без десяти двенадцать в салоне собрались все, кроме Кикуоки. Никому не приходило в голову пойти и разбудить его. Что ни говори, но Эйкити Кикуока – президент компании.
И все же столь долгое его отсутствие вызывало недоумение. Накануне он ушел к себе раньше всех, еще не было и девяти. Правда, еще заглянул к Канаи, но в любом случае где-то в районе половины десятого уже должен был быть в постели. А сейчас уже двенадцатый час…
– Странно, – пробормотал Канаи. – Может, он плохо себя чувствует?
– Сходим посмотрим? – предложила Куми.
– Но вдруг он еще спит, а мы его разбудим? Он рассердится…
– Надеюсь, с ним… – начал было Окума и осекся. – Хотя в любом случае лучше его разбудить.
– Ладно. Давайте отнесем ему цветы… Эйко, подай-ка вазу.
– Это же для салона.
– Какая разница! В салоне можно и без цветов… Спасибо. Ну что, пошли?
Все дружно встали и направились в цокольный этаж. Кодзабуро постучал в дверь четырнадцатого номера:
– Кикуока-сан! Это Хамамото!
Усикоси вздрогнул и подумал, что вечером он уже наблюдал точно такую же сцену. С той лишь разницей, что тогда стук был не таким настойчивым.
– Молчит… – Кодзабуро обернулся к Куми. – Давайте вы теперь. Может, от женского голоса проснется…
Однако женский голос не подействовал. Гости тревожно обменялись взглядами, а Усикоси побледнел как мел и заколотил в дверь кулаком:
– Кикуока-сан! Кикуока-сан! Что такое! Что с ним?!
Панические крики следователя взбудоражили всех остальных.
– Надо ломать! Можно?
– Да, но… – заколебался Кодзабуро. Это была его самая любимая комната во всем доме.
– Можно попробовать заглянуть в комнату… – Кусака указывал пальцем на маленькое отверстие вентиляции под потолком.
Однако встать было не на что – в коридоре не оказалось ни стола, ни стула.
– Одзаки-кун, что-то было в твоей комнате…
Усикоси не успел закончить фразу, как Одзаки уже бросился в пятнадцатый номер. Принес оттуда прикроватный столик и вспрыгнул на него, пододвинув под вентиляцию.
– Не годится! Слишком низко. Отсюда ничего не видно.
– Стремянка! Кадзивара! В кладовой на улице должна быть стремянка. Тащи сюда! – приказал Кодзабуро.
Пока Кадзивара бегал за стремянкой, время, казалось, ползло как черепаха. Наконец появилась стремянка, Одзаки взобрался на нее и заглянул в дырку.
– Что за!.. – воскликнул он.
– Он мертв?!
– Убили?!
Полицейские ждали ответа на этот вопрос.
– На кровати его нет. Но на ней пятно, похоже на кровь.
– Что? А где же Кикуока-сан?!
– Я его отсюда не вижу. Там, где кровать, его нет.
– Ломаем!
Усикоси не собирался больше дожидаться разрешения хозяина. Другого варианта не оставалось. Вместе с Окумой он навалился на дверь.
– Я не против, но эта дверь очень прочная, – предупредил полицейских хозяин дома. – Замок тоже особенный. Так просто его не возьмешь. И второго ключа нет.
Кодзабуро говорил правду. Даже когда к Усикоси и Окуме присоединился Анан, дверь даже не дрогнула.
– Топор! – вскричал Кодзабуро. – Кадзивара! Беги опять в кладовую. Там есть топор. И быстро сюда!
Кадзивара бегом выскочил из дома.
Когда он вернулся с топором, Анан, расставив руки, стал сдерживать людей, чтобы они не толкались у двери.
Окума взялся за топор. Было видно, что он не первый раз держит в руках этот инструмент. С первых ударов в разные стороны полетели щепки, и в двери образовалась маленькая трещина.
– Так не выйдет. Не туда бьете, – сказал Кодзабуро, отделяясь от остальных зрителей. – Надо сюда, сюда и сюда. В эти точки. – Он ткнул пальцем в трех местах – в верхней, нижней части и в середине дверного полотна.
Окума недоверчиво посмотрел на него.
– Бейте, не сомневайтесь.
В двери сразу образовались три дыры. Окума стал шарить в них рукой. Усикоси протянул ему белый носовой платок, и тот обмотал им ладонь.
– Вверху и внизу должно быть по задвижке с ручками. Поверните их – верхнюю вниз, нижнюю вверх.
Справиться с задвижками было легко только на словах, и Окуме пришлось порядком повозиться. Наконец дверь приоткрылась, полицейские гурьбой рванулись вперед, но дверь со стуком во что-то уперлась. Одзаки со всей силы надавил на нее. В образовавшуюся щель показался диван; он был придвинут к двери и почему-то опрокинут на спинку. Одзаки просунул ногу в щель и пнул его ногой.
– Осторожнее! – предупредил Усикоси. – Так ты нарушишь картину преступления. Нужно только открыть дверь.
Наконец ее открыли, и стоявшие позади полукругом зрители ахнули. Не только диван был перевернут, столик тоже валялся на боку. А рядом лежало облаченное в пижаму грузное тело Эйкити Кикуоки. По всем признакам он сопротивлялся, а теперь лежал лицом вниз. Справа в спине торчал нож.
– Кикуока-сан! – воскликнул Кодзабуро.
– Шеф! – в унисон ему возопил Митио Канаи.
– Папочка! – выдавая себя, взвизгнула Куми.
Полицейские влетели в комнату, и в этот момент у них за спиной раздалось громкое «У-у, черт!». Одзаки обернулся. На пол с грохотом полетела и вдребезги разбилась ваза.
– Ах ты, дьявол!.. Простите ради бога!
Это был Кодзабуро. Поспешив за полицейскими, он зацепился ногой за диван. Ирисы в беспорядке рассыпались по телу Кукуоки. «Это какой-то знак», – подумал Усикоси, но вслух ничего не сказал.
– Еще раз прошу прощения. Убрать цветы?
– Не надо, мы сами. Отойдите, пожалуйста. Одзаки-кун, убери цветы.
Усикоси обвел взглядом место преступления. Крови было прилично – немного на простыне, больше на сползшем с кровати электрическом одеяле и персидском ковре, постеленном в центре паркетного пола.
Кровать была привинчена к полу, поэтому сдвинуть ее с места не представлялось возможным. Из мебели не на своем месте были только диван и столик, лежавшие на боку. Остальные предметы обстановки, как минимум на первый взгляд, оставались в целости и стояли там, где полагается. К камину строители дома подвели газ, но сейчас он не горел, и заслонка была закрыта.
Усикоси осмотрел торчавший в спине Кикуоки нож. Странно! Во-первых, нож сидел в теле очень глубоко, по самую рукоятку. Следовательно, убийца вонзил его в жертву со всей силы. Но что еще удивительнее – это был точно такой же альпинистский нож, как тот, которым был убит Уэда, и к нему тоже был привязан белый шнурок. Пижама убитого пропиталась кровью, но на шнурке следов крови не оказалось.
Нож всадили в спину убитого с правой стороны, значит, тот миновал сердце.
– Он мертв, – констатировал Одзаки.
Значит, скончался от обильной кровопотери?
Усикоси оглянулся на дверь.
– Как такое могло случиться? – непроизвольно вырвалось у него. Невероятно!
[Рис. 7]
Дверь действительно оказалась прочной сверх всяких ожиданий. Усикоси смог в этом убедиться, глядя на нее из комнаты. Дверное полотно было сделано из толстого массива дуба, и запирался кабинет капитально, совсем не то что комната Уэды. На три замка, прямо как сейф.
Первый замок, центральный, запирался нажатием кнопки на дверной ручке. Такие же стояли на дверях в других комнатах. Два других были посерьезнее. Вверху и внизу двери помещались две задвижки. Они представляли собой прочные металлические цилиндры, по три сантиметра в диаметре. Чтобы цилиндры встали на место, требовалось повернуть ручки на сто восемьдесят градусов. Каким бы умелым ни был потенциальный злоумышленник, снаружи с этими замками ничего сделать нельзя. Дверная коробка не уступала по прочности самой двери – во всяком случае, ни с одной из четырех сторон не удалось обнаружить даже миллиметровую щель.
«А как же опрокинутые диван и стол, труп с ножом в спине?! Что здесь произошло?!» – ломал голову Усикоси, стараясь хотя бы внешне сохранять спокойствие.
– Одзаки-кун, проводи всех в салон. Анан, звони в управление!
– А с разбитой вазой что делать? – поинтересовался Окума.
– Соберите осколки и выбросите.
«Вместе с моей репутацией», – пробормотал себе под нос Усикоси, складывая руки на груди.
Вскоре, преодолев подъем, подкатила еще дюжина полицейских, и в доме снова поднялась суматоха. Усикоси все больше одолевало чувство, что он проигрывает в схватке с кровавым маньяком. Откуда тот здесь взялся?! Как без малейших колебаний, в присутствии в доме четверых полицейских, решился на новое убийство? Зачем, не считаясь ни с чем, пошел на это?
И почему снова запертая комната? Ведь не могли эти двое совершить самоубийство! Надо быть ненормальным, чтобы поверить в такую версию. Тем более что у Кикуоки нож торчит в спине.
Его публично унизили. «И я так просто это не оставлю», – думал Усикоси. Но надо признать, что он во многом ошибся – в расчетах, в понимании ситуации. Как офицер полиции он не должен был исключать возможности, что за одним убийством последует второе, что он имеет дело с серийным убийцей. Надо взять себя в руки и начинать все сначала.
К вечеру поступили данные экспертизы о предполагаемом времени смерти потерпевшего. Получалось около одиннадцати с возможным получасовым отклонением в ту и другую сторону. То есть между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого.
– Сразу приступим к вопросам, – обратился Усикоси к оставшимся гостям, хозяевам и прислуге. – Что вы делали минувшей ночью между десятью тридцатью и одиннадцатью тридцатью?
– Мы, – первым отозвался Кусака, – сидели в салоне вместе с господином полицейским.
– Мы – это кто?
– Я, Тогай-кун, потом Ёсихико, Хаякава-сан с женой и Кадзивара-кун. Шесть человек.
– И до какого времени вы находились в салоне?
– До начала третьего. Я посмотрел на часы – было уже два часа, и все быстренько пошли спать.
– Все шестеро?
– Нет, – вступила в разговор Тикако Хаякава. – Мы ушли к себе примерно полдвенадцатого.
– Вы с мужем?
– И я тоже, – добавил Кадзивара.
– Значит, вы втроем проходили мимо четырнадцатого номера около десяти тридцати?
– Нет, не проходили. Когда спускаешься по лестнице, четырнадцатый номер с другой стороны.
– Хм-м… Тогда другой вопрос: не слышали ли вы каких-нибудь звуков с той стороны? Или, может, видели кого-то в коридоре?
– Вы знаете, ветер так шумел, что…
– Понятно.
Усикоси решил, что – по крайней мере, пока – можно исключить эту троицу из числа подозреваемых. Однако тот факт, что в районе половины двенадцатого эти люди находились недалеко от четырнадцатого номера, может иметь большое значение. Мог ли преступник к тому времени уже сделать свое дело и уйти?
– Значит, те, кто остался в салоне, просидели там до двух часов?
– Совершенно верно. Вместе с господином Ананом.
– Анан-кун, это так?
– Так.
«Итак, Кусаку, Тогая и Ёсихико можно смело исключить. Не говоря уж о Кодзабуро, с которым мы были вместе всю ночь», – размышлял Усикоси.
– Хаякава-сан! Вы вчера вечером заперли все двери?
– Да, около пяти вечера. Подумал, что после убийства господина Уэды это не будет лишней предосторожностью.
– Хм-м…
Этот факт подтверждал, что маньяк-убийца находится в доме. Другими словами, он сидел сейчас перед Усикоси среди одиннадцати человек, собравшихся в салоне. Семерых инспектор уже исключил. Оставались Эйко Хамамото, Куми Аикура, Митио и Хацуэ Канаи. И почти все подозреваемые – женщины!
– Хамамото-сан и Аикура-сан, а вы что скажете?
– Я уже отдыхала в своей комнате.
– Я тоже.
– Иначе говоря, свое алиби вы подтвердить не можете?
Две девушки немного побледнели.
– Но… – Куми, казалось, прокручивала в голове какую-то мысль. – Чтобы попасть из первого номера в четырнадцатый, нужно пройти через салон, где в это время находились господин Анан и другие…
– Верно, мне это тоже пришло в голову! Невозможно попасть в четырнадцатый номер, минуя салон. Он находится в цокольном этаже, окон в комнате нет. Даже если выйти наружу, туда все равно не войдешь.
– Да-да.
– Подождите, подождите! Что же получается? Вы нас подозреваете?! Я все время был в комнате, в девятом номере. Жена подтвердит. – В голосе Митио Канаи звучали панические нотки.
– В случае, когда муж и жена…
– Нет, нет! Послушайте! От этого убийства больше всего страдаю я. И жена тоже. Самый жестокий удар смерть Кикуоки-сан наносит по нам. Тут дело такое… не хочется говорить, но придется. В нашей компании существуют разные группировки. Я всегда стоял за Кикуоку-сан. Я его верный сторонник и последователь уже лет пятнадцать. Я и сюда приехал, следуя за ним. Если надо расследовать мой случай, я не возражаю. Расследуйте всё как следует. Какая у меня впереди жизнь без шефа? Один мрак! Представить не могу, что я буду теперь делать… Зачем мне его убивать? Какой резон мне это делать?! Если б я знал, что кто-то собирается его убить, все сделал бы, чтобы защитить его. Ради собственной жизни. Я его не убивал! Да посмотрите на меня! Я же настоящий замухрышка! Можете себе представить, чтобы я сцепился с шефом, да еще справился с ним? Бред! Это не я! Не я! И не жена, конечно. У нее тоже никаких причин нет.
Усикоси вздохнул. А он, оказывается, разговорчивый, если загнать его в угол… Все, что он говорит, очень похоже на правду. Но раз так, подозреваемых вообще не остается. Веселенькая история!
– Хамамото-сан, мы можем еще раз воспользоваться вашей библиотекой? Нам надо посовещаться.
– Да-да, конечно. Она в вашем распоряжении.
– Спасибо. Идемте! – поторопил Усикоси коллег.
– В первый раз сталкиваюсь с таким идиотским делом! – заявил инспектор Окума. – Что это вообще такое? Смерть наступила от ножевого ранения. Подтверждено?
– Подтверждено. Вскрытие показало. В организме обнаружили снотворное, но в малой дозе. Смерть оно вызвать не могло.
– Что же происходит в этом чертовом доме?
– Эксперты обработали четырнадцатый номер, но ничего не нашли. Никаких потайных дверей, шкафов, ничего такого. Как и в десятом номере.
– А потолок?
– С ним то же самое. Самый обыкновенный потолок. Можно, конечно, вскрыть и стены, и потолок. Может, под ними что-то и будет. Но пока в этом нет необходимости. Есть дела поважнее.
– А мне кажется, потолок надо бы проверить, – решил вставить свое слово Окума. – И еще этот шнурок… Зачем его к ножу привязали?
У всех в этом доме на одиннадцать часов есть алиби. Кроме мужа и жены Канаи. Но у них нет мотива. Если убийца – один из тех, кто провел в этом доме прошлую ночь, то у нас выходит как в мистическом триллере. Кто-то заранее подстроил все так, что в одиннадцать часов нож вонзился в спину Кикуоки. Других объяснений нет. Или есть?
– Такую возможность тоже надо иметь в виду, – согласился Усикоси.
– Правильно. А если так, значит, подозрительное место – потолок. Потому что есть шнурок. Что, если кто-то подвесил нож, чтобы в одиннадцать часов тот упал на кровать?
– Значит, потолок? Но там самые обыкновенные панели. Мы их простучали до сантиметра. Там нет ни щелей, ни следов вскрытия. Никаких намеков на какой-то фокус, – возразил ему Одзаки. – И потом, эта версия… Есть как минимум две причины, почему она кажется мне невозможной. Во-первых, высота потолка. Нож вошел в спину Кикуоки по самую рукоять. Он не воткнулся бы так глубоко, если б был подвешен к потолку и падал оттуда. Не факт, что он вообще мог нанести серьезное ранение. Так, что-то вроде укуса пчелы. А мог и плашмя упасть… Мог ли убийца метнуть нож с большей высоты? Но, Окума-сан! Над четырнадцатым номером как раз ваша комната. Для того чтобы нож воткнулся так глубоко, нужно хотя бы два этажа высоты. Хотя и при таком раскладе неизвестно, сколь глубоко он вошел бы в тело. Так или иначе, факт есть факт: с высоты потолка нож не мог проникнуть на такую глубину.
– Да-а… Пожалуй, вы правы, – согласился Окума.
– Вторая причина – одеяло, – продолжал Одзаки. – Нож должен был пробить одеяло. И удар пришелся бы не в спину, а в грудь.
– А если он спал на животе?
– Что ж, такое тоже возможно.
– Я знаю, что эта версия малоубедительна, но ничего другого в голову не приходит. Где-то в этом доме есть еще один человек, некто, кто прячется и кого никто из нас не видел. Иного быть не может, так ведь? Ведь как ни смотри, мы не можем ничего предъявить никому из этой компании!
– Но как такое возможно? – спросил Усикоси. – Мы осмотрели всё, в том числе единственную комнату, где никто не живет. Хотите сказать, кто-то прячет у себя неизвестного?
– Ну не знаю.
– Хм-м. Тогда, наверное, нужно собрать всех здесь и проверить все комнаты в доме. Однако…
– Я считаю, так и надо сделать, – сказал Окума. – В таком доме вполне может найтись потайной уголок, где и прячется этот человек. Вот на чем мы должны сосредоточить поиски. В этом и заключается секрет. От странного дома, где все запутано, можно ожидать чего угодно.
– Из ваших слов, – прервал его Одзаки, – вытекает, что хозяева дома – и Кодзабуро Хамамото, и Эйко – вступили в преступный сговор. Однако если брать в расчет мотивы, то мы в первую очередь должны исключить из подозреваемых Хамамото, его дочь, а также Кусаку и Тогая. Это касается обоих убийств – и Уэды, и Кикуоки.
Когда мы занимались убийством Уэды, выяснилось, что Кодзабуро Хамамото и Эйкити Кикуока отнюдь не старые приятели. Во всяком случае, с детства они точно не дружили. Познакомились, когда стали хозяевами собственных фирм. Отношения начались чисто на деловой основе, между «Кикуока беаринг» и «Хаммер дизель». Было это лет четырнадцать-пятнадцать назад. Особой дружбы между ними не было, каких-либо серьезных трений между их компаниями – тоже. За все время они встречались раз десять, а то и меньше. Приглашать Кикуоку в гости Кодзабуро стал недавно – как построил свою дачу. То есть не такие у них были отношения, чтобы могло дойти до убийства.
– И родились они в разных местах?
– Совершенно верно. Хамамото – в Токио, Кикуока – в Кансае. Люди из их окружения подтверждают, что до того, как их компании начали преуспевать, эти двое не были знакомы.
– Эйко тоже с Кикуокой не встречалась?
– Естественно. Она видела его всего дважды. Первый раз летом, когда он к ним приезжал.
– Хм-м.
– Кикуока бывал в этом доме только два раза. Это подтверждают Кусака и Тогай, а также Ёсихико Хамамото и Харуо Кадзивара. Все говорят одно и то же: сейчас они видели Кикуоку второй раз. С какой стороны ни посмотри, времени слишком мало, чтобы могла возникнуть такая вражда, что дело кончилось убийством.
– Н-да. С точки зрения здравого смысла, с точки зрения мотивов всех вышеперечисленных надо исключать из подозреваемых.
– Что касается мотивов, то конечно.
– И все же во всех убойных делах, которыми нам приходилось до этого заниматься, обязательно присутствовали мотивы, за исключением случаев, когда убийства совершали ненормальные или выродки.
– Это так.
– Есть множество жалких и пошлых причин – зависть, кража, ревность, вспышки гнева, похоть, жажда денег…
– Мы не назвали лишь секретаршу Кикуоки и его протеже с женой. И еще прислуга – муж и жена Хаякава. Как насчет них?
– До вчерашнего дня у нас не было информации о них, но теперь нам кое-что стало известно. У них есть дочь двадцати лет. Этим летом она встречалась с Кикуокой, когда тот приезжал сюда отдохнуть.
– Ого! – Глаза у Усикоси и Окумы загорелись.
– Такая обаяшка – пухленькая, светлокожая, мужикам такие нравятся… Фотографии еще нет. Если нужно, можно попросить у Хаякавы.
– Понял. И что?
– Она работала в Токио, в баре под названием «Химико». Это Асакуса-баси, район Тайто. В августе приезжала сюда. Возможно, Кикуоку девушка заинтересовала. Он был большой любитель поволочиться за женским полом. Все, кто его знал, так говорят.
– Он что, холостяк?
– Кабы так… Жена, двое детей – парень уже в старших классах и девочка классе в шестом.
– Серьезно? Жизнерадостный мужчина…
– Кикуока производил впечатление широкой, открытой натуры, но при этом был человеком довольно хитрым и двуличным. Есть такой тип начальников. Если кто-то в его фирме не сдержит слова или не выполнит обещания, он на людях только посмеется, но потом обязательно все припомнит провинившемуся.
– Ну, что ж поделаешь… Такова уж участь мелких сошек.
– Их дочь зовут Ёсиэ. С ней именно это и произошло. Здесь, на глазах у родителей, Кикуока ничего такого не показывал, но вернувшись в Токио, видимо, стал захаживать в «Химико». Это место, где любит тусоваться молодежь. Устроено все там по-модерновому и при этом недорого. Работали всего двое – хозяйка, завсегдатаи зовут ее мама-сан, и Ёсиэ. И вот президент «Кикуока беаринг», большой человек, стал ходить туда каждый день. Как-то это все неловко выглядело.
– Для таких заведений слюнявые пердуны с деньгами и положением – беда. Хуже бывают только грязные копы, которые занимаются вымогательством.
– У него, похоже, был жизненный принцип: на баб денег не жалеть.
– Хорошее дело.
– Да, уж тут не поспоришь. Денег он и впрямь не жалел, прямо-таки сорил ими. Похоже, у него с Ёсиэ были отношения какое-то время, но в один прекрасный момент Кикуока разом со всем завязал.
– Хм-м…
– По словам мамы-сан, он много чего наобещал Ёсиэ – и квартиру, и спорт-кар, – но ничего так и не купил. Ну и она вроде как на него обиделась. Такая вот история.
– Очень интересно.
– Мама-сан сказала, что Ёсиэ не скрывала радости в ожидании дорогих подарков и была очень подавлена, когда Кикуока исчез. Он ее бросил, на звонки не отвечал. Даже если она как-то добралась до него, он сказал ей, что никаких обещаний не помнит. Не было этого, и всё.
– И что дальше?
– Она совершила самоубийство.
– Что? Она умерла?!
– Нет, выжила. Выпила снотворного, но ей сразу сделали промывание желудка. Вроде хотела так отомстить Кикуоке. И потом, как сказала мама-сан, Ёсиэ, конечно, было стыдно за то, что она обо всем ей рассказала.
– Ну тут уж трудно разобраться, кто что думал… А сейчас как у нее дела?
– Ёсиэ поправилась, однако делом заняться никак не могла, а в начале прошлого месяца погибла в автомобильной катастрофе.
– Она погибла?!
– Эйкити Кикуока никакого отношения к этому случаю не имел, но ее родители никак не могут с этим смириться. Они считают, что это Кикуока ее убил.
– Вот оно как… Да-а, единственная дочь… А Хамамото-сан знает об этой истории?
– Наверняка. Как минимум что единственная дочь Хаякавы погибла в автокатастрофе.
– Так что, Кикуока явился в дом, где живут родители Ёсиэ Хаякавы, и особо не парился по этому поводу?
– Но его же лично пригласил президент «Хаммер дизель». Видимо, он не мог отказаться.
– Да, не повезло мужику, – саркастически заметил Усикоси. – Ясно. Выходит, у Кохэя и Тикако был мотив для убийства Кикуоки? Но вчера они об этом промолчали. А что тогда с Уэдой?
– Здесь по-прежнему полный туман. У родителей Ёсиэ не было никаких причин его убивать. В этом доме они контактировали с ним всего пару раз.
– Хм-м… У них был мотив убить Кикуоку, но не было мотива убивать Уэду. Странно… И в придачу ко всему, у супругов Хаякава – единственных, у кого был мотив совершить убийство Кикуоки, – железное алиби.
Ладно. Пойдем дальше. Митио и Хацуэ Канаи. Есть ли у нас какая-нибудь информация о возможных мотивах для убийства Кикуоки этой парочкой?
– Кое-что имеется. В стиле сплетен из женских журналов.
– О!
– Митио Канаи действительно горячий сторонник Кикуоки внутри компании. Это непреложный факт. Он был у него на подхвате лет пятнадцать. И в дождь, и в ветер, как говорится. И это сработало – Канаи многого добился. Все так, как он так горячо расписывал вчера. Очень похоже на правду. Но есть одна проблема – его жена.
– Жена?..
Одзаки поднес спичку к сигарете. Он делал это не спеша, чтобы еще больше заинтриговать собеседников.
– Ведь это Кикуока их поженил. Почти двадцать лет назад. Но до этого Хацуэ была его любовницей.
– Да-а, покойный, однако, давал жару!
– Прямо плейбой!
– Точно!
– Снимаю шляпу, – сказал Усикоси. – А Канаи-то знал об этом?
– С этим ясности нет. Вида он не подавал, что знает, хотя в душе, может, что-то и подозревал.
– Н-да… Ну и дела! Но даже если он о чем-то и догадывался, достаточно ли этого, чтобы убить?
– Трудный вопрос. Может, и недостаточно. Ведь со смертью Кикуоки Канаи лишился главной опоры. Без него он в компании – пустое место. Он директор только при президенте Кикуоке. Ну узнал Канаи о романе жены, так это когда было… Что, взъярился, убил Кикуоку – и все потерял?
Хорошо. Предположим все-таки, ему так захотелось убить шефа, что он ничего не мог с собой поделать. Было нечто такое, что неудержимо подталкивало его к этому шагу. Как следовало действовать? Наверное, надо сначала перебросить мостик к людям, которые находятся в оппозиции к президенту, чтобы защитить себя после смерти патрона. Однако, как показало расследование, нет никаких признаков, что Канаи предпринимал какие-то шаги в этом направлении.
– То есть он был у Кикуоки прихлебателем до самого конца?
– Получается, что так.
– Понятно.
– Я лично не вижу оснований считать, что у Канаи имелся мотив убить Кикуоку.
– А у жены?
– Жена… Не думаю, что она способна на такое.
– А что можно сказать об отношениях между Канаи и Уэдой?
– Мы уже изучали этот вопрос: никаких отношений между ними не было. И мотивы искать бесполезно, на мой взгляд.
– Теперь Куми Аикура.
– Для сотрудников компании давно не секрет, что она – любовница Кикуоки. Он для нее – фигура, от которой зависит ее существование… Какой ей смысл его убивать? Да если у Куми и была какая-то причина, наверное, имело бы смысл выжать из Кикуоки максимум возможного и уже потом выбрать момент, когда тот соберется ее бросить. Но, по всем признакам, Кикуока все еще был без ума от Куми.
– Что ж, он крутил с Ёсиэ параллельно с Куми?
– Похоже на то.
– Ну он и ходок, я вам скажу!
– Да-а, здоров мужик!
– Но ведь могли быть какие-то обстоятельства, не известные нам, и Куми специально пролезла к Кикуоке в секретарши, чтобы его убить. Нет?
– Маловероятно. Она из префектуры Акита. Там росла и никуда оттуда не уезжала. Ее родители тоже. А Кикуока ни разу не бывал в Аките.
– Хм-м. Понятно. Значит, единственные, у кого есть мотив расправиться с Кикуокой, – это муж и жена Хаякава, так получается? А для убийства Уэды мотива вообще ни у кого нет. И вдобавок ко всему нам подсунули еще одну закрытую комнату… Окума-сан, а вы что обо всем этом думаете?
– Совершенно абсурдное дело. Ничего подобного в моей практике не было. В закрытой комнате, в которую никак не проникнуть снаружи, убивают блудливого старикашку. Мотива сделать это ни у кого не имеется. Единственные люди, на кого можно подумать, во время убийства сидят в салоне вместе с нашим сотрудником!.. Я считаю, что в этой ситуации мы можем сделать только одно – снять все панели на стенах и потолке в четырнадцатом номере. Вдруг за ними скрывается потайной ход или лаз? С камином может быть какая-то хитрость. За ним может что-то быть. Не исключено, что там есть ход в тайную комнату, где скрывается двенадцатый человек, карлик какой-нибудь… Сидит там тихонько. Я не шучу. Потому что ничего другого не остается. Разве не так? Маленький человечек может укрыться где угодно и перемещаться по тесным ходам.
– Камин в четырнадцатом номере не настоящий. Это декорация. Огонь в нем разжечь нельзя. Там установлен газовый нагреватель, только и всего. Трубы, то есть отверстия, которое вело бы наверх, нет. Мы обстучали все панели вокруг камина, проверили швы и стыки – и ничего подозрительного не нашли.
– Усикоси-сан, а вы-то что думаете? – спросил раздосадованный Окума.
– Хе-хе… А ты, Одзаки-кун, что скажешь?
– Я считаю, мы должны рассуждать логически.
– Согласен.
– Что мы имеем? Два убийства в двух закрытых комнатах. Иными словами, убийца выбрал для своих преступлений две закрытые комнаты. В десятом номере он по неведомой нам причине обвязал веревкой запястье убитого Уэды и привязал к лежавшему на полу ядру шнурок подлиннее. В четырнадцатом номере схватился с Кикуокой, опрокинул диван и столик. То есть в обоих случаях оставил неоспоримые следы своего присутствия. Не следует ли из этого, что фокусы с закрытыми комнатами были подстроены убийцей уже после того, как дело было сделано?
– Что ж, очень может быть.
– Но в обоих случаях двери были надежно заперты. Особенно в четырнадцатом номере, где установлен тройной замок – задвижки сверху и снизу и ручка с запорной кнопкой. Дверь в этой комнате сделана на совесть – ни единой щели. Ни сверху, ни снизу, ни сбоку. И она очень плотно прилегала к дверной коробке.
Таким образом, остается двадцатисантиметровое вентиляционное отверстие в стене высоко под потолком, через которое преступник мог осуществлять некие манипуляции, используя для этого, к примеру, шнурок. Однако я осмотрел там все очень тщательно и не обнаружил на полу возле двери никаких выпавших булавок или кнопок, никаких дырок от них в стене или вокруг двери и вообще каких-либо следов, подтверждающих, что кто-то орудовал через это отверстие.
– Хм-м…
– Кроме того, я считаю, что опрокинутый диван и перевернутый столик как-то связаны с трюком с закрытой комнатой. Ведь может такое быть?
– Кто знает… Зачем вообще нужна закрытая комната? Вот в чем вопрос. Какому идиоту придет в голову думать о самоубийстве, когда у жертвы нож торчит из спины!
– Н-да. Но давайте представим, что диван и столик все-таки являются орудием, которое было использовано для манипуляции с закрытой комнатой. Что, опрокинув их, преступник потянул за шнурок и каким-то образом открыл задвижки на двери. Для этого ему понадобился бы очень прочный шнур или веревка, которые потом можно было вытянуть через вентиляцию. Усикоси-сан, вы стучали вчера вечером в дверь четырнадцатого номера?
– Вообще-то, не я, а Хамамото-сан.
– Во сколько?
– Примерно в пол-одиннадцатого.
– А шнурка или веревки из вентиляции не видели, случайно?
– Не было там ничего. На наш стук Кикуока не отозвался, и я, помню, посмотрел наверх, где отверстие. Нет, не видел.
– В это время Кикуока, очевидно, был еще жив и спал, но через полчаса уже превратился в труп. А в одиннадцать тридцать мимо его комнаты прошли к себе трое слуг. Они, конечно, специально на вентиляцию не смотрели, но здравый смысл подсказывает, что веревку к тому времени уже убрали.
Дырка проделана в стене на такой высоте, что через нее мало что увидишь, даже встав на столик. Поэтому конец веревки должен был свешиваться из нее довольно низко, если только преступник не воспользовался высоким стулом или лестницей, чтобы убрать ее. Трудно представить, чтобы он, зная, что совсем рядом могут пройти люди, оставил веревку болтаться на виду в коридоре.
– Ты хочешь сказать, что преступник управился очень быстро, минут за десять, и к десяти минутам двенадцатого все было кончено?
– Точно. Но получилось так, что в полдвенадцатого в цокольный этаж спустилась прислуга. Они не всегда идут спать в это время. Обычно гораздо раньше. И если бы преступник оплошал, слуги вполне могли засечь, как он вытягивает веревку из вентиляции. Это изъян в его плане.
На его месте я бы начал действовать как можно раньше. Чем позже, тем больше была вероятность того, что прислуга пойдет вниз спать.
– Угу. Неудивительно, что, когда я появился перед дверью этой комнаты, все следы уже были устранены.
– Ну да. Но если мы думаем, что у преступника был такой план, это сразу определяет подозреваемых. Мы не можем сдвинуть момент совершения преступления с одиннадцати часов. А кто мог незаметно проникнуть в четырнадцатый номер в это время? Только обитатели девятого номера.
– Хм. Может, и так, конечно… Но у меня есть сомнения насчет того, что преступник планировал совершить убийство именно в это время – в одиннадцать часов. Это слишком рискованно, вам не кажется?
– Я на такое никогда не пошел бы. Мне и в голову не может прийти убить человека.
– Мне кажется, есть еще одна возможность, которую мы должны иметь в виду.
– Ну?
– Я имею в виду трюк, с помощью которого в одиннадцать часов нож оказался в спине у Кикуоки. Если преступник умудрился каким-то образом провернуть этот фокус, он запросто мог в это время играть на бильярде с полицейским или расслабляться за бутылкой коньяка вместе с инспектором полиции.
– Надо же! Я тоже об этом думал! – громогласно объявил Окума.
– Однако организовать убийство в закрытой комнате с помощью веревки – дело, прямо скажем, трудное, – продолжал развивать свою мысль Одзаки. – Прежде всего потому, что преступник не имел возможности проникнуть в четырнадцатый номер, чтобы заранее все подготовить.
Это самая обыкновенная комната, ничего особенного в ней нет – во всяком случае, чтобы устраивать такие фокусы. На письменном столе в углу полный порядок – лишь пузырек с чернилами, ручка и пресс-папье; к книжному шкафу, впечатление такое, никто не подходил. Хамамото, как я слышал, говорил, что все книги как стояли, так и стоят. В стене, справа от камина, встроенный гардероб, но внутри ничего необычного. И дверь его была закрыта.
Если в этой комнате и есть что-то необычное, то это количество сидячих мест. Стул за письменным столом; стоял, задвинутый, на месте. Кресло-качалка перед камином; тоже вроде бы на положенном месте. Мягкая мебель – два кресла и диван. И это не считая кровати, которую тоже можно разложить в кресло. Всего получается пять мест. Может, преступник как-то использовал их при реализации своего плана, хотя те же кресла тоже, похоже, не двигали.
Но важнее всего то, что никто не мог войти в комнату, кроме самого Кикуоки. Второго ключа от четырнадцатого номера нет. То ли забыли сделать, то ли потеряли, то ли хозяин считает свой кабинет сакральным местом и потому не хочет, чтобы был еще один ключ. Так или иначе, факт остается фактом – ключ единственный, и носил его Кикуока. Сегодня утром его обнаружили в кармане пиджака.
– А если б он забыл ключ в комнате и вышел, нажав кнопку на ручке? Дверь закрылась бы, и что тогда делать?
– Ничего страшного. Если нажать кнопку, а потом закрыть дверь, ничего не получится. Кнопка автоматически выскочит, и замок не сработает.
– Вот оно что…
– Нам говорили, что Кикуока, выходя из комнаты, всегда закрывал дверь на все замки, потому что у него там лежали деньги. Это свидетельствует прислуга – Хаякава – и другие.
– То есть попасть в его комнату до того, как произошло убийство, никто не мог?
– Именно так. От всех остальных комнат есть по два ключа. Они находятся у прислуги. Когда приезжают гости, они получают один ключ, а другой хранится у Эйко. Такая система. Четырнадцатый номер – единственное исключение. Поэтому туда и поселили самого богатого гостя.
– Ого!
– Перед всеми в салоне я об этом, конечно, заявлять не буду, но здесь скажу: я поднимаю руки. Потому что, как сказал Окума-сан, преступника нет. Его нет среди одиннадцати человек, о которых мы говорим, – заявил Одзаки.
– Хм-м…
– Этот случай такой же запутанный, как первое убийство. С ним осталось много неясных моментов, которые мы вынуждены отложить пока в сторону. Во-первых, мы не разобрались со следами, точнее, их отсутствием. Замок в комнате Уэды проще некуда, можно делать что хочешь, но снег за дверью остался совершенно нетронутым. Никаких следов ни у выходов из дома, ни вокруг него, ни на лестнице, ведущей в десятый номер. Если все, кого мы опросили, говорят правду и Кусака тоже не врет, снег, лежавший во дворе, по которому они шли к месту преступления, был не тронут. Вот такая проблема.
Дальше – палки, которые Кусака видел вечером накануне убийства Уэды. Не говоря уже об этом уродце Големе… И еще, Усикоси-сан: Уэду убили двадцать пятого ночью. А днем? Мы собирались проверить, была ли днем эта чертова кукла в третьем номере. Проверили?
– Была. Хамамото ее там видел. Кукла сидела на своем месте.
– Вот как? Значит, подозреваемый вытащил ее из комнаты незадолго до убийства Уэды… Погодите минутку! Загляну в соседнюю комнату, мне надо посмотреть на куклу.
Голема уже вернули в Зал тэнгу. Одзаки выскочил из библиотеки.
Окума воспользовался возможностью, чтобы ввернуть несколько слов:
– Я думаю, что в десятый номер тоже никто снаружи, то есть через дверь, не входил. Но там вентиляция выходит внутрь дома. И кто-то запросто мог через эту дырку что-то замутить.
– Да, но отверстие находится слишком высоко.
– Ну или этот тип пролез туда по потайному ходу, или еще как-то.
– Усикоси-сан! – Это был Одзаки. – У куклы на руке, на правой, шнурок!
– Что?!
– Посмотрите сами!
Трое детективов, стараясь обогнать друг друга, рванули из библиотеки. Голем сидел у окна, расставив ноги; на его правом запястье был завязан белый шнурок.
– Черт знает что! – сказал Усикоси. – Пошли обратно. Достали уже своими приемчиками!
– Это как пить дать убийца.
– Может, и так. Эксперты отнесли Голема на место, и вот – пожалуйста. Кто-то с нами в игры играет…
Все трое вернулись на свои стулья в библиотеке.
– Теперь снова о следах. Предположим, их стерли каким-то хитроумным способом. Но какой в этом смысл? С убийством Кикуоки все ясно почти на сто процентов – преступник находился в доме. Если после Уэды он задумал убить еще и Кикуоку, какая была необходимость специально заметать следы?
– Ладно, поехали дальше.
– Возвращаемся к тому, что никаких следов не было и убийца каким-то образом ухитрился совершить убийство, не выходя на улицу…
– А я о чем говорю! – громогласно провозгласил Окума.
– Но как же кукла? Она что, сама на улицу выпорхнула? Сомневаюсь. Убийца находится здесь, в доме. Это понятно. Следов нет, а как много мы узнали бы, если б они были… Прежде всего, поняли бы, мужчина или женщина. По длине шага легко установить рост и пол. Если длина шага показывает, что это женщина, но отпечаток мужской обуви, можно предположить, что женщина намеренно надела мужские ботинки. То есть безопасности ради следы лучше стереть, насколько это возможно.
В этот момент в дверь кто-то постучал.
– Да! – в один голос откликнулись застигнутые врасплох полицейские. Дверь медленно отворилась. На пороге стоял склонившийся в легком поклоне Кохэй Хаякава.
– М-м… Извините за беспокойство. Я хотел сказать, что обед почти готов.
– А-а… Спасибо.
Дверь стала закрываться.
– Хаякава-сан! После смерти Кикуоки вам стало легче? – бросил вслед собравшемуся удалиться домоправителю Усикоси.
Глаза Хаякавы расширились, лицо залила мертвенная бледность. Его рука вцепилась в дверную ручку.
– Что вы такое говорите?! Вы думаете, я имею отношение…
– Хаякава-сан, не следует недооценивать полицию. Мы узнали всё о вашей дочери Ёсиэ. Нам известно, что вы ездили в Токио на ее похороны.
Хаякава опустил плечи.
– Присаживайтесь сюда.
– Да ничего. Я постою… Мне нечего вам сказать.
– Вам сказано: сядьте! – скомандовал Одзаки.
Хаякава медленно подошел к сидевшим за столом полицейским и подвинул себе стул.
– В прошлый раз, когда мы разговаривали, вы сидели на том же стуле – и утаили от нас правду… Ну ладно, это мы проехали. Но если сейчас такое повторится, скажу вам сразу: этот номер не пройдет.
– Господин инспектор, я не собираюсь ничего скрывать. А в прошлый раз… я хотел все рассказать. Уже почти рот открыл. Сейчас Кикуоку-сан убили, а тогда-то ведь пострадал Уэда-сан. Вот я и подумал, что если все расскажу, это покажется подозрительным…
– Ну? А теперь-то мертв Кикуока.
– Господин инспектор, неужели вы меня подозреваете?! Как я мог это сделать? Когда дочь погибла, я возненавидел Кикуоку-сан. Это правда. И жена тоже. Ведь Ёсиэ у нас единственный ребенок. Я ж не отрицаю. Но я не мог его убить, и не собирался даже. Я же там, в холле, сидел, где салон, и в его комнате не был. Как я мог туда попасть?
Усикоси сверлил Хаякаву таким взглядом, словно собирался заглянуть ему в мозг через замочную скважину. После паузы спросил:
– И вы не заходили в четырнадцатый номер, пока Кикуока-сан сидел в салоне?
– Нет, конечно! Это исключено! Эйко-сан специально нас проинструктировала, чтобы мы ни в коем случае не входили в комнаты гостей. А главное – ключ! Ключа-то нет. Как туда попадешь без ключа?
– Хм-м… Тогда другой вопрос. Сегодня утром Кадзивара-сан ходил в кладовую за топором и стремянкой. Она запирается?
– Да.
– Что-то я утром не видел, чтобы он брал ключ.
– Там нужно цифры набирать, висячий такой замок…
– Кодовый замок?
– Да-да.
– И кто эти цифры знает?
– Все в доме знают. Назвать?
– Не стоит. Потом, если вдруг понадобится. То есть гостям код не известен, его знают только Хамамото-сан, Эйко-сан, Кадзивара-сан и вы с женой?
– Да.
– Кто-нибудь еще может знать?
– Да нет же.
– Понял. Ладно, пока всё. Передайте, что мы через полчаса спустимся.
Хаякава поднялся со стула. Видно было, что ему полегчало. Когда дверь за ним закрылась, Одзаки заявил:
– А Уэду-то он вполне мог убить.
– Мог-то он мог, но мотива нет. В этом роковая слабость твоей версии, – иронически заметил Усикоси.
– Но в принципе это возможно. Особенно если он действовал вместе с женой, то есть если имел место сговор. Тем более что домоправитель может знать дом даже лучше хозяина… А что касается мотива, как вам такое? Они хотели убить Кикуоку, Уэда был при нем вроде телохранителя, поэтому требовалось сначала убрать его…
– Маловероятно. Раз так, то в ночь убийства Уэды надо было и Кикуоку за ним отправить. Что это за телохранитель, притом единственный, если его запятили так далеко от босса, которого он должен охранять, в какой-то тесной кладовке? Тут бы им и грохнуть Кикуоку. Все условия для этого были. В такой ситуации преступник не задумываясь убил бы Кикуоку. Зачем ему Уэда?.. И потом, тот был молод и силен – все-таки служил в силах самообороны. А Кикуока уже в возрасте, тучный. Даже Хаякава его одолел бы. Нет, убивать Уэду ему не было никакой нужды.
– Но Уэда мог быть в курсе, что его хозяин крутил с Ёсиэ. С ним потом могли быть проблемы, если ему рот не заткнуть.
– Все возможно, конечно. Но, я думаю, Кикуока все-таки был не настолько болтлив, чтобы посвящать шофера в свои амурные дела. Может, он Уэде ничего не рассказывал.
– Может, и нет.
– Но даже если убийца – Хаякава, я все равно не понимаю эту ситуацию с закрытым четырнадцатым номером. Да и бог с ней, с комнатой. В то время, когда наступила смерть Кикуоки, эти самые Хаякава еще сидели в салоне. И с этим ничего не поделаешь. Так что надо о рассуждениях по поводу мотивов пока забыть и сосредоточиться на том, кто физически мог быть убийцей.
– Да, наверное… а это значит…
– Правильно. А это значит, муж и жена Канаи, и, если хочешь добавить в это дело перца, Куми и Эйко.
– Эйко?..
– Да, есть такой вопрос. И мы должны учитывать все возможности.
– Хорошо. Но как был убит Кикуока? Даже если мы сведем список подозреваемых к минимуму, как произошло убийство? У вас есть идеи, Усикоси-сан?
– Кое-какие соображения имеются.
– И как же?
Напарники перевели взгляд на Усикоси. Глаза Одзаки прямо-таки горели желанием узнать мнение шефа; Окума, напротив, смотрел скептически.
– Значит, так. Дверь в комнату Кикуоки сделана на совесть. Думаю, открыть ее с помощью какого-то шнурка – отодвинуть задвижки и нажать на кнопку, вмонтированную в ручку, – совершенно нереально.
– Не думаете же вы, что жертва сама открыла дверь убийце?
– Нет. Но если комната в цокольном этаже, у нее нет окон, дверь открыть невозможно, и остается только одно – вентиляция.
– Дырка в двадцать квадратных сантиметров?
– Она самая. Единственный вариант – Кикуоку зарезали через это отверстие.
– Но каким образом?
– Вентиляция расположена как раз над кроватью. Убийца мог закрепить нож на конце длинной палки или шеста, чтобы получилось что-то вроде пики, просунуть ее в отверстие и нанести удар спавшему Кикуоке.
– Ага! Однако для этого нужна палка больше двух метров, – отметил Одзаки. – А с такой палкой в коридоре не развернешься. Что с ней делать? Держать в своей комнате? Могли бы заметить. И прежде всего – как пронести в дом?
– Я думал над этим. Преступник мог использовать складную удочку.
– Ага! Понятно.
– Удочку можно раздвинуть на нужную длину и просунуть в комнату, – объяснил Усикоси с гордым видом.
– Но может ли нож, привязанный к удочке, так глубоко войти в тело? Надо было закрепить его очень крепко.
– Конечно. Для этого и понадобился тот шнурок, который был на ноже. Как преступник это сделал, я пока не знаю. Но придумано здорово, ничего не скажешь. Как конкретно он это проделал? Это нам расскажет сам преступник, когда мы его поймаем.
– А в номере десятом было так же?
– Насчет десятого не скажу, не знаю.
– Но в коридоре цокольного этажа нет ничего, на что можно взобраться к окошку вентиляции. Потому я и притащил столик из комнаты, чтобы было на что встать. Но он оказался низковат, всю комнату с него не видно. Чайный столик еще ниже. А прикроватные столики во всех комнатах одинаковой высоты.
– М-м… А если друг на друга поставить?
– С таким полом? Пол-то неровный. В другом доме, может, и получится, но здесь как? И потом, в комнате всего один столик. Да и попробуй залезь на них, когда один на другом. А залезешь – не устоишь.
– Ну-у, преступников могло быть двое. Один встал на плечи другому… да мало ли способов? Почему, вы думаете, я расспрашивал Хаякаву о замке от кладовой в саду? Я думал о стремянке.
– Да, но в доме всего три выхода. К любому из них надо идти через салон, на глазах у тех, кто там сидит. Конечно, можно выбраться наружу через окно – например, то, что на лестничной площадке у первого номера, – но как попасть обратно? Если залезть в то же окно, то к четырнадцатому номеру все равно надо идти через салон. Со стремянкой? Так чего тогда наружу вылезать?
– Я уже начинаю подозревать, что все, кто был в салоне, состояли в сговоре…
– И Анан? Тогда, получается, он тоже замешан.
– Ага! Спросите у них, не заметили ли они, как через салон топает какой-то тип, похожий на художника, и тащит на себе стремянку. Все скажут, что нет, – решил блеснуть остроумием Окума.
И тут Усикоси осенило. «Стоп!» – сказал он себе. Ведь есть еще один способ. Наружу через окна своих комнат могли выбраться и залезть обратно обитатели первого этажа, а именно Кусака и Тогай. Во время убийства Кикуоки оба были в салоне, но Эйко и Куми отсутствовали. Одна из них могла вылезти из окна на той самой лестничной площадке в восточном крыле…
– А может, это какое-то специальное ружье? – прервал течение мыслей старшего инспектора Окума. – Ружье с пружинным механизмом или толкателем из эластичной резины, которое может стрелять ножом. И шнурок там нужен…
– Но остается вопрос, как преступник без лестницы или подставки смог добраться до вентиляции, – выразил сомнение Одзаки. – И как получилось, что диван и столик в четырнадцатом номере валялись на боку. А следы борьбы? Мы не можем их игнорировать. А что касается десятого номера, то там не может быть и речи о том, что преступник действовал дистанционно. Он точно побывал в номере.
Усикоси посмотрел на часы и сказал:
– Да, мы как-то упустили это из виду. Полагаю, надо осмотреть еще раз все комнаты – и гостей, и хозяев, и прислуги. Особое внимание уделяем чете Канаи, а также Эйко и Куми. Ищем удочку или двухметровый шест, что-то вроде особого ружья или пистолета. И еще складную подставку или скамейку. Ордера на обыск у нас нет, поэтому осмотр надо производить только с согласия людей. Студенты возражать не будут. Да и все остальные, думаю, в конце концов согласятся. Ваши сотрудники еще остались? Разделим работу между ними и Ананом. Желательно, чтобы комнаты осматривались одновременно. Пустые помещения не пропускать. Под окнами пусть посмотрят – может, чего выбросили. Проверить вокруг дома – не валяется ли что-то в снегу. Забирать пошире – не исключено, что убийца зашвырнул какой-нибудь предмет далеко. А-а, про камин забыл! Вполне возможно, что преступник сжег улику прямо в салоне. Пусть обязательно проверят… Что ж, спускаемся в салон. После обеда объявим всем об осмотре. И давайте повежливей. Все-таки с высшим светом дело имеем.
После обеда Усикоси и Окума с хмурыми физиономиями вернулись в библиотеку, устроились на тех же стульях и погрузились в наблюдение за тем, как солнце клонится к горизонту. Они не могли избавиться от недоброго предчувствия, что им еще придется наблюдать за закатом и завтра, и послезавтра. Разговаривать не хотелось.
Скрип открывающейся двери, конечно, не остался без внимания Сабуро Усикоси, однако поворачиваться он не стал, пока его не окликнули по имени. Инспектор связывал большие надежды с тем, что сейчас услышит. Не глядя на Одзаки, спросил:
– Ну как?
– Осмотрели все и даже всех. Женщин в составе группы у нас нет, так что из женского контингента, может, кто-то и жаловаться будет.
Речь Одзаки была не такой живой, как обычно.
– И что?
– Ничего не нашли. Вообще ничего. Никаких удочек, ни одной во всем доме. Длинных палок или шестов – тоже. Максимум бильярдные кии. И уж, конечно, никаких ружей.
В камине в последнее время, кроме дров, ничего не жгли. Все вокруг дома прочесали на расстояние броска копья олимпийского чемпиона. Ничего!
Подставок и стремянок тоже не нашли. В комнатах, где живут Кадзивара и чета Хаякава, стоят письменные столы, как в четырнадцатом номере, только не такие шикарные, конечно, но они такие здоровые, что сил не хватит перетаскивать. Да и по высоте они не намного выше прикроватных тумбочек, сантиметров на двадцать от силы.
Потом мне пришло в голову, что длинный предмет, который мы ищем, может быть спортивным копьем, поэтому мы рванули в десятый номер проверить спортинвентарь. Но копья там нет. Лыжи да палки к ним. В кладовой нашли лопату, тяпку, совок, метлу… Притащить что-то в дом? Это то же самое, что со стремянкой. Мы сдаемся.
– Жаль, конечно, но я был к этому готов, – проговорил Усикоси со вздохом. – Есть другие идеи?
– Вообще-то, кое-что приходит в голову, – сказал Одзаки.
– Говори, не томи!
– Например, если веревку заморозить, получится вроде длинной палки.
– Ого! Ну и что?
– Веревки ни у кого не нашли, но в кладовой есть.
Усикоси погрузился в раздумье.
– Это может быть важно. Какая-то длинная палка… В этом доме должно быть что-то такое. Что всегда перед глазами. Наверняка. Что-то такое, из чего получается длинный шест. Повернул – и готово. Где-то должна быть такая штука. Может, в соседней комнате?
– Но мы там всё осмотрели и… ничего.
– Но должно же что-то быть! Без нее, получается, преступник должен был войти, выйти и каким-то образом закрыть за собой дверь. Разборная штуковина, которая превращается в длинный шест… Перила на лестнице не разбираются… дрова в камине… Связал вместе несколько шнурков, чтобы получилась длина?.. Нет, не то! Черт! В соседней комнате в самом деле ничего нет?
– Нет. Можете сами посмотреть.
– Посмотрю.
– И еще одно. Эта кукла, Голем… У нее руки так сделаны, будто она что-то держит. Мне показалось, что нож будет как раз ей по руке, – и я попробовал.
– Ага! Все-таки ты отличный коп, Одзаки! Ну у тебя и хватка! И что получилось?
– Идеальное совпадение! Нож подошел, как соска младенцу.
– Стоит запахнуть горячим – и у тебя сразу чутье срабатывает… Но здесь надо смотреть объективно – простое совпадение, так ведь?
– Так, наверное.
– В этом деле у нас столько пустышек, что единственное, в чем можно быть уверенным, – это отсутствие алиби у Канаи из девятого номера. Хотя бы с этим разочарования не будет, надеюсь, – проговорил Усикоси, словно желая утешить самого себя.
Три детектива с полминуты молчали.
– Что? Хочешь что-то сказать, Одзаки? – Усикоси заметил, что молодой коллега мнется в нерешительности.
– Тут такое дело, Усикоси-сан… Я все как-то не решался…
– Да что такое?
– Даже не знаю, как сказать. Придя вчера вечером к себе, я никак не мог выбросить из головы одну мысль. Кроме нас с Окумой, спать отправились только Кикуока и Канаи с женой. Все остались в салоне, а они ушли. «Зачем? Может, что-то замыслили?» – подумал я и сделал вот что: вышел и средством для укладки волос приклеил между дверями их комнат и косяками по волоску. Как раз под дверными ручками. Чтобы потом можно было понять, открывали дверь или нет. Волос ведь упадет, если дверь открыть. Это, конечно, немного по-детски, поэтому я не набрался смелости сразу…
– О чем речь? Молодец! Сообразительный парень! А кроме комнат Кикуоки и Канаи, удалось еще где-нибудь волоски повесить?
– С другими комнатами не получилось, потому что надо было идти через салон. Сработал только там, где меня не могли заметить. Хотел и другим наклеить, кто живет в западном крыле, – Кусаке, Тогаю и прислуге, – но они все сидели в салоне и не уходили. А я уже страшно спать хотел.
– Во сколько ты проделал эту штуку?
– Сразу после того, как сказал вам, что иду спать. В четверть одиннадцатого или минут в двадцать.
– Хм-м… И что потом?
– Проснулся и пошел проверять эти две комнаты.
– И что?
– Волоска на двери Кикуоки не было. Значит, ее открывали. А вот комната Канаи…
– Ну же?
– Волос был на месте.
– Что?!
– Дверь не открывали.
Опустив глаза, Усикоси какое-то время кусал губы. Потом поднял голову и взглянул на Одзаки.
– Черт! Ну что ты натворил… Вот теперь я вправду сдаюсь. Поднимаю руки!
Утро следующего дня, 28 декабря, ничем необычным не ознаменовалось, что явилось хоть каким-то утешением для следователей. Ночью ничего не случилось, но уверенности, что все прошло спокойно благодаря их присутствию в доме, у них не было. Это оставляло в душе темный осадок.
Обитатели Дома дрейфующего льда начинали понимать, что заседающие с важными лицами специалисты понимают в происходящем не больше, чем они сами, и потому уже не скрывали язвительного отношения к ним. Из трех ночей, которые полицейские провели в этом доме, начиная с рождественской, одна была отмечена убийством, совершенным прямо у них под носом. И горькая правда состояла в том, что все старания этих самых специалистов – определение времени, когда были совершены убийства, снятие отпечатков пальцев и прочее – не принесли ровным счетом никаких результатов.
Солнце село, подводя итоги дня, показавшегося гостям Дома дрейфующего льда бесконечным, а для полицейских пролетевшего незаметно; подошло время ужина. Без большого энтузиазма детективы направились к столу, заставленному разными деликатесами.
Разговор за столом не ладился, что, похоже, беспокоило хозяина. Кодзабуро пытался внести хоть какое-то оживление, но отсутствие в компании человека, громогласно расточавшего льстивые речи и комплименты, чувствовали все.
– Прошу прощения за то, что рождественский отдых, который должен был принести вам только удовольствие, обернулся таким кошмаром, – обратился к гостям Кодзабуро, когда с ужином было покончено. – Я – хозяин, и на мне лежит ответственность за то, что здесь произошло.
– Что вы, что вы! О какой ответственности вы говорите, господин президент, – проговорил сидевший рядом Канаи.
– Да, папа, не говори так! – тут же, почти сорвавшись на крик, вторила ему Эйко.
Наступила пауза, как бы приглашавшая высказаться других.
– Если уж говорить об ответственности, то прежде всего это касается нас, – со смирением проговорил Сабуро Усикоси.
Кодзабуро продолжил:
– Есть одна вещь, которой мы во что бы то ни стало должны избежать. Я имею в виду шушуканье о том, кто убийца. Мы полные профаны в этих делах, и если начнем вести такие разговоры за спиной друг у друга, находиться в этом доме станет невыносимо. Как мы видим, полиция испытывает большие трудности с раскрытием преступления, и всем хочется, чтобы в этом ужасном деле как можно скорее была поставлена точка. Возможно, кто-то из вас что-то видел или может дать какой-то совет сотрудникам полиции?
От этих слов лица служителей порядка на секунду скривились; они как-то подобрались, будто готовясь к обороне. Желающих сразу откликнуться на призыв хозяина дома не нашлось. Возможно, причиной тому было настроение полицейских. Кодзабуро подождал немного и решил добавить к сказанному:
– Кусака-кун, ты же мастер разгадывать загадки. Разве нет?
– Да, есть у меня кое-какие мыслишки, – отозвался со своего места студент. По всему было видно, что он давно ждал этого момента.
– Господа? – обратился к детективам Кодзабуро.
– Давайте послушаем, – сказал Усикоси.
– Сначала о закрытой комнате, где убили Уэду-сан. Кажется, я знаю, как это было сделано. Все дело в ядре.
Полицейские не пошевелились.
– Вокруг ядра обмотан шнурок, на конце которого закреплена бирка. Очевидно, преступник приделал шнурок подлиннее, чтобы с помощью ядра создать видимость, что комната заперта изнутри. Защелка поднимается и опускается, как железнодорожный шлагбаум; ее подперли кверху этой самой биркой, прикрепленной к защелке скотчем. Потом ядро, к которому был прикреплен другой конец шнурка, положили на пол возле двери, и когда убийца закрыл за собой дверь, ядро покатилось по наклонному полу, шнурок натянулся, бирка из защелки вскочила, защелка опустилась, и дверь оказалась заперта.
– Ах, вот оно как! – воскликнул Канаи. Тогай с беспокойством посмотрел на него. Детективы, не говоря ни слова, дружно кивнули.
– Может, еще что скажешь? – обратился Кодзабуро к Кусаке.
– Могу, только я еще не все обдумал. Это касается комнаты Кикуоки-сан. Я не исключаю, что с ней тоже можно проделать трюк, создающий иллюзию, что она заперта изнутри. Начнем с того, что четырнадцатый номер – это не запечатанное наглухо помещение. В нем есть вентиляционное отверстие, пусть и маленькое. Убийца мог ударить его ножом, потом положить кофейный столик боком на диван, закрепить его веревкой, привязать веревку к ручке двери туалетной комнаты и вывести другой конец через вентиляцию в коридор. Из коридора он дернул за веревку, и стол упал с дивана так, что одна из его ножек нажала на входную кнопку… Ну как-то так.
– Конечно, мы об этом думали, – отрывисто бросил Одзаки. – Но ни на дверной коробке, ни на стене нет никаких следов от скобок или кнопок. И потом, какой длины должна быть веревка или шнур, чтобы провернуть такую комбинацию? Во всем доме ни у кого и близко такого нет. Кроме того, преступник не мог знать, когда в цокольный этаж может спуститься Хаякава или его жена. Чтобы реализовать ваш сценарий, понадобилось бы минимум пять минут, а то и десять. А если учесть, что в четырнадцатом номере целых три запора, то вся эта возня наверняка заняла бы еще больше времени.
Кусака не ответил. В салоне воцарилось еще более гнетущее молчание, чем несколько минут назад. Кодзабуро попробовал развеять атмосферу:
– Эйко, поставь какую-нибудь пластинку.
Девушка встала, и через минуту повисшее в салоне уныние нарушили звуки вагнеровского «Лоэнгрина».
Днем 29 декабря салон Дома дрейфующего льда больше напоминал тюремное помещение для приема арестантов. Гости разбрелись по разным углам и сидели не шевелясь, словно мертвые. К нервному перенапряжению и страху, овладевшими всеми, теперь примешивалась усталость. И еще скука, незнание, чем можно заняться.
Видя такую обстановку, Кодзабуро Хамамото предложил супругам Канаи и Куми посмотреть коллекцию привезенных из Европы механических кукол. Прошлым летом он уже показывал ее Митио Канаи и Кикуоке, но Хацуэ и Куми еще не видели его кукол. Кодзабуро собрался пригласить их в Зал тэнгу вскоре после приезда гостей, но волнение и суета, охватившие дом, помешали этому плану.
В коллекции было много старинных экспонатов, и Кодзабуро подумал, что они могут вызвать интерес у Куми. Эйко и Ёсихико успели насмотреться на них раньше и поэтому предпочли остаться в салоне. Тогай, естественно, тоже. А вот Кусака интересовался стариной и, хотя видел коллекцию уже не раз, решил присоединиться.
Пару дней назад, по пути в библиотеку, где ее ждали следователи, Куми заглянула в Зал тэнгу через окно в коридоре. Увиденное ей не понравилось, но, несмотря на дурное предчувствие, предложение Кодзабуро она приняла.
Митио и Хацуэ Канаи, Куми Аикура и Кусака поднялись вслед за Кодзабуро по лестнице в западном крыле и остановились перед дверью Зала тэнгу. Как и в прошлый раз, Куми заглянула в окно. Единственное во всем доме, оно выходило не наружу, а во внутренний коридор. Через огромное окно было хорошо видно все, что находится в помещении.
Справа окно, ширина которого составляла около двух метров, примыкало к южной стене дома, от левого края до входной двери было полтора метра. Окно можно было раздвинуть к центру сантиметров на тридцать с правой и левой стороны. Точно так же открывались стоявшие в зале тэнгу застекленные шкафы.
Кодзабуро достал ключ и отпер дверь. Независимо от того, что можно было увидеть через окно, внутри зрелище оказалось впечатляющим. Прямо у входа стоял клоун в рост человека. Его физиономия светилась на солнце улыбкой, с которой резко контрастировал затхлый запах плесени.
Помещение было заставлено куклами самых разных размеров, большими и маленькими; все они имели одинаково обшарпанный вид. До того старые, что, казалось, вот-вот испустят дух, хотя лица по-прежнему сияли молодостью. Где-то за этими замызганными, с облупившейся краской ликами скрывалось безумие. Стоявшие или сидевшие в задумчивости на стульях куклы загадочно ухмылялись чему-то своему. И улыбки этой обыкновенному человеку было не понять. В Зале тэнгу было подозрительно тихо, словно в приемном покое психиатрической лечебницы, которая может присниться только в страшном сне.
Подобно тому, как время уничтожает человеческую плоть, краска на лицах кукол слезала, как незажившие струпья, обнажая таившееся под ней сумасшествие. Больше всего от всеразъедающего безумия пострадали улыбки на губах, с которых облезала алая краска.
Казалось, вместо улыбок на лицах кукол застыла некая невиданная и загадочная греховная сущность. Их ухмылки заставляли всякого взглянувшего на них вздрогнуть от страха. Разложение! Вот самое подходящее слово. На лицах у этих созданий – не улыбки, а признаки мутации и разложения. Лучшее определение подобрать трудно.
Необоримая ненависть и зависть. Эти куклы явились на свет по людской прихоти и были обречены жить тысячу лет. Поступи кто-нибудь с нашими физическими оболочками таким же образом, нет сомнений, что безумие наложило бы свой отпечаток и на наши лица. В постоянном стремлении отомстить безумие, подпитываемое ненавистью, будет нарастать.
И тут Куми вскрикнула, тихо, хотя, что называется, на полном серьезе. Но что значил ее возглас по сравнению с воплями, готовыми вырваться из приоткрытых ртов многочисленных обитателей этой комнаты!
Южная стена комнаты представляла собой сплошное красное пятно. Висевшие на ней маски тэнгу взирали на компанию кукол множеством сердитых глаз. Длинные носы масок торчали из стены, как деревья на поляне.
Вошедшие гости поняли, зачем в зале так много масок. Их задача была не дать куклам закричать.
Крик Куми немного развеселил Кодзабуро.
– Опять все это вижу и могу повторить: какое чудо! – раздался голос Канаи.
Хацуэ с готовностью поддакнула мужу. Однако банальное славословие Митио никак не вязалось с общей гнетущей атмосферой.
– Мне всегда хотелось устроить собственный музей. Но работа занимала все время, и вот чем кончилось дело – здесь все, что мне удалось собрать, – сказал Кодзабуро.
– Но это и есть настоящий музей! – продолжал льстить Канаи.
Кодзабуро ответил коротким смешком и, открыв ближайший стеклянный шкаф, извлек оттуда куклу полметра высотой – сидящего на стуле мальчика. К стулу был приделан маленький столик; правая рука мальчика держала ручку, левая лежала на столе. Личико у мальчика было милое и не носило следов, наложенных временем на других кукол.
– Какой хорошенький! – воскликнула Куми.
– Это «Пишущий мальчик», заводной автомат. Изготовлен в конце восемнадцатого века. Мне о нем рассказали в свое время. Знали бы вы, каких трудов мне стоило его приобрести!
Гости восхищенно заохали.
– Она так называется, потому что писа́ть умеет? – с легким испугом поинтересовалась Куми.
– Именно так. Он и сейчас сможет написать свое имя. Хотите покажу?
Не дожидаясь ответа Куми, Кодзабуро вырвал из лежавшего тут же блокнота листок и подсунул его кукле под левую руку. Затем завел пружину на спине мальчика и легко коснулся его правой руки. Она тут же неуклюже задвигалась и начала что-то неуверенно выводить на листке. Его движения сопровождались едва слышными звуками, напоминающими скрип шестеренок.
Куми вздохнула с облегчением. Мальчик был очень мил и двигался совершенно натурально; даже нажим руки, водившей ручкой по бумаге, становился то сильнее, то слабее.
– Ух ты! Восхитительно! Хотя и страшновато, – воскликнула Куми.
Все почувствовали некоторое облегчение. Они поняли, за счет чего двигается заводной мальчик и что бояться здесь нечего.
Едва начав писать, автомат неожиданно остановился. Обе руки повисли над листком. Кодзабуро взял его и показал Куми.
– Ему уже двести лет, и, конечно, он уже не тот, что был когда-то. Видите буквы – M, a, r, k? Мальчика зовут Марко. Чуть-чуть не дописал.
– Прямо как настоящая знаменитость… Автографы раздает!
– Ха-ха! В те времена встречались знаменитости, которые, кроме собственного имени, больше ничего написать не умели. Раньше он много чего мог написать, но сейчас это весь его репертуар. Алфавит, наверное, забыл.
– А может, видеть стал плоховато. Все-таки двести лет, как-никак.
– Ха-ха! Прямо как я. Я ему ручку заменил, дал шариковую. Ею легче писать. В его времена не было хороших ручек.
– Поразительно! Он же, верно, больших денег стоил? – последовал вопрос Хацуэ, в которой проснулся женский интерес.
– Не думаю, что мы можем повесить на него ценник. Это экспонат уровня Британского музея. Я не хотел бы отвечать на вопрос, сколько заплатил за него. Не хочу удивлять вас отсутствием здравого смысла.
Супруг Хацуэ охнул.
– Но если уж мы заговорили о деньгах, вот эта вещица еще дороже. Музыкантша. «Герцогиня, играющая на клавикордах».
– Она вместе с этим столом?
– Точно. В столе и в подставке находится механизм.
За похожим на миниатюрный рояль инструментом, стоящим на великолепной подставке из красного дерева, сидела знатная дама, облаченная в длинное платье. Сама кукла была невелика – порядка тридцати сантиметров в высоту.
Кодзабуро что-то где-то подкрутил, и неожиданно зазвучала музыка, против ожидания, громкая. Пальцы куклы зашевелились.
– Клавиш-то она не касается, – заметил Кусака.
– Верно. Ну, это слишком сложно. То есть мы имеем что-то вроде большой музыкальной шкатулки. Шкатулка с двигающейся куклой. А принцип действия тот же самый.
– Но звук совсем другой. У шкатулки какой звук? Трынь-трынь, и всё. А у этой мягкий, сдержанный. Она не только высокие ноты берет, но и басы тоже.
– Правда. Как будто колокола звонят, – согласилась с Кусакой Куми.
– Наверное, потому, что ящик большой. У нее репертуар приличный, не то что у Марко. Мелодий как на пластинке с одной стороны.
– Ого!
– Это творение периода французского рококо… А вот эта вещь из Германии. Говорят, пятнадцатый век. Часы «Рождество Христа».
Кодзабуро показал на часы в форме средневекового замка, сделанные из металла. Их венчала Вавилонская башня. Со сферы, символизирующей космос, свешивался Т-образной формы маятник, в центре которого было изображение Христа-младенца.
– Дальше у нас «Богиня, охотящаяся за оленем». Все двигается – и олень, и собаки, и лошадь… А это «Садовник». К сожалению, вода из лейки больше не льется. Сломалось что-то… Вот настольный фонтан, сделанный в четырнадцатом веке по заказу одного аристократа. К сожалению, с подачей воды тоже проблемы.
Средневековая Европа – шкатулка с волшебными игрушками. Появление этих потрясающих механизмов изменило взгляды людей на волшебство. Какое удовольствие – удивлять людей! Многие века для этого использовались колдовство, магия. Но потом изобрели вот такие автоматы, и они взяли на себя эту роль. Можно сказать, наступило время поклонения механике. Люди стремились создавать механизмы, копирующие то, что есть в природе. Поэтому слова «волшебство» и «механика» какое-то время носили один смысл. Получился такой переходный период. Конечно, это были игрушки, предназначенные для забавы, но они послужили исходной точкой, отправным пунктом движения к современной науке.
– А японских артефактов у вас нет?
– Нет. Только тэнгу.
– А что вы скажете насчет японских заводных кукол? Плохо сделаны?
– Хм-м… Вовсе нет. Есть знаменитый заводной «Мастер чайной церемонии», есть куклы из Хида Такаяма[84], есть Гэннай Хирага[85] и особенно Хисасигэ Танака[86] по прозвищу Гиэмон-кукольник, который делал очень сложные куклы-автоматы. Но эти вещи уже не достать. Причина в том, что Япония испытывала дефицит в металлических деталях. Вот почему Хисасигэ изготавливал шестерни из дерева, а пружины – из китового уса. Сто лет – и ничего не работает. Даже если сейчас вы что-то найдете, то только реплику, копию. Но даже таких изделий сейчас не сыскать.
– И чертежей тоже?
– Да. А без чертежей копию не сделаешь. Остались только рисунки. Японские мастера вообще старались никому не доверять чертежи, предпочитая хранить изготовление механических кукол в секрете. И дело не в мастерстве, не в уровне умения. Вопрос, так сказать, в японском национальном характере. Например, в эпоху Эдо[87] была изготовлена замечательная механическая кукла – мальчик, игравший на барабане и флейте, причем одновременно. Ни кукла, ни чертежи не сохранились. Поэтому я не уставал повторять своим инженерам: если вы разрабатываете новый продукт или технологию, подробно фиксируйте документально весь процесс. Чтобы осталось будущим поколениям.
– Как интересно! – оживился Митио Канаи. – Я слышал, что в нашей стране к таким мастерам относились довольно пренебрежительно. Это так?
– Было такое дело. В Японии эти автоматы считались не более чем развлечением, игрушкой, в то время как на Западе благодаря им пошло развитие часовой промышленности, зародилась автоматизация и в итоге появились компьютеры.
– Все правильно. Так оно и было.
Какое-то время гости бродили по залу, осматривая коллекцию по своему усмотрению. Куми Аикура вернулась к пишущему мальчику и музыкантше, Митио Канаи прохаживался вместе с Кодзабуро, а Хацуэ, оставшись одна, не задерживалась у экспонатов и скоро очутилась в дальнем углу перед сидевшей отдельно от других куклой. При виде ее женщина вдруг почувствовала шок, скорее даже ужас. Страх, который она ощутила в душе, когда входила в этот зал, не просто ожил. Охватившее ее странное зловещее предчувствие нарастало с каждым ее шагом и, казалось, воплотилось теперь в этой фигуре.
Хацуэ чувствовала в себе экстрасенсорные способности, об этом не раз говорил ей и муж. И сейчас, глядя на эту куклу, она улавливала здесь присутствие чего-то постороннего, чужеродного.
Это был тот самый Голем. Хацуэ видела его раньше лежавшим на снегу, потом уже в салоне, где ему прикрепляли открученные руки и ноги. Но там у нее не было возможности посмотреть кукле в лицо. У Голема были широко открытые глаза, усы и борода, он сидел справа от южной стены, увешанной масками тэнгу, вытянув вперед ноги и привалившись к обращенной к коридору стенке, в которую было вделано окно.
Туловище, руки и ноги куклы были из дерева. Голова, похоже, тоже. В отличие от лица Голема, черты которого были вырезаны с большой тщательностью, туловище представляло собой изделие из грубой, необработанной древесины.
Причина, видимо, заключалась в том, что раньше на кукле была какая-то одежда. Во всяком случае, кисти рук выглядели очень реалистично, а ступни ног – наоборот, поскольку их должны были скрывать ботинки. Обе руки сведены так, будто когда-то сжимали тонкий шест или палку. Но сейчас они были пустыми.
Весь облик куклы нес в себе что-то пугающее, предвещающее зло, но сильнее всего это ощущение исходило при взгляде на голову, точнее, лицо, на котором играла усмешка буйно помешанного, еще более ярко выраженная, чем у других кукол из коллекции Кодзабуро. Когда мастер хочет сделать симпатичную куклу, это понятно, но зачем понадобился такой гигант, ростом со взрослого человека, с такой улыбочкой, спрашивала себя Хацуэ.
Тут она заметила, что муж и Кодзабуро стоят у нее за спиной, и, ободренная их присутствием наклонилась, чтобы хорошенько рассмотреть лицо куклы.
Краска сделала его смугловатым, как у араба, и только кончик носа почему-то светился белизной. Щеки, на которых начала отслаиваться краска, напоминали облупившееся яйцо, сваренное вкрутую. Казалось, Голем пострадал то ли от сильного ожога, то ли обморозился. Но улыбка на его губах как бы говорила, что ему нет дела до таких мелочей. Боли он не чувствовал.
– У этой куклы такое лицо…
– Да, вы же его в первый раз видите, – сказал Кодзабуро.
– Э-э… Го… Как, вы сказали, его зовут?
– Голем.
– Угу… а почему у него такое имя?
– Так его называли в магазине, где я его купил. Я не стал менять ему имя.
– Лицо у него ужасно неприятное. Я вот думаю: чему он так ухмыляется? Смотрит и ухмыляется. Прямо мороз по коже…
– Интересный у вас взгляд.
– Ни грамма не симпатичный. То ли дело мальчик, который умеет писа́ть… Зачем ему такую улыбку сделали?
– Наверное, тогдашние мастера думали: раз кукла – значит, должна смеяться.
Хацуэ промолчала.
– Мне самому слегка не по себе становится, как зайдешь иногда сюда один. Ночь, темно, а он сидит.
– Б-р-р…
– Вы знаете, он чувствует.
– Нет, в самом деле, – присоединился к разговору Кусака. – Он все время смотрит на что-то не видное человеческому глазу. Или куда-то. И как будто злорадно посмеивается тайком. Хочется проследить за его взглядом, понять, на что же он смотрит…
– У тебя тоже такое чувство? Мне это пришло в голову, когда комната уже была готова, но в ней еще ничего не было. Первым я посадил здесь Голема. Он сидел, уставившись на стену позади меня; я тогда подумал, что на нее села оса или муха. Ощущение чьего-то присутствия в комнате было очень сильным. Вид у него в самом деле зловещий, так ведь? Словно он замышляет что-то нехорошее, а что именно – по лицу не поймешь. Но сработана кукла просто здорово, ничего не скажешь.
– Но почему она такая большая?
– Да, в рост человека. Скорее всего, раньше кукла держалась за металлическую перекладину, как гимнаст, и использовалась в цирковых представлениях. Или для других развлечений публики. Если посмотреть поближе на ее ладони, увидите маленькие отверстия. В них, думаю, и крепилась перекладина. Суставы рук и ног имеют такую же свободу движений, как у человека. Может быть, эта кукла крутила «солнышко» на перекладине. Хотя это всего лишь кусок дерева, никаких хитростей в ней нет.
– Было, наверное, на что посмотреть. Такой здоровяк вертится на перекладине!
– Да уж, зрелище впечатляющее.
– Почему все-таки куклу назвали Големом? В этом есть какой-то смысл? – задала вопрос Хацуэ.
– Голем – это ведь движущаяся кукла. Про нее какая-то история есть, да? Я помню, Голем все время кувшинами воду носил. Как робот… Или это из другой оперы? – сказал Кусака.
– Голем – это персонаж еврейской мифологии. Искусственный человек. Его история вроде бы уходит своими корнями в библейские времена, в сто тридцать восьмой псалом царя Давида[88]. На протяжении поколений считалось, что светила иудейской веры обладали способностью создавать големов. В Ветхом Завете есть упоминание о том, как Авраам вместе с Шемом, сыном Ноя, создали множество големов и повели их в Палестину.
– Значит, големы – такая древность? Со времен Ветхого Завета?
– Оттуда они берут свое происхождение. Однако о них мало кто знает. Я провел небольшое исследование по этой теме. Голем «воскрес» в Праге примерно в тысяча шестисотом году.
– В Праге?
– Да. В начале семнадцатого века этот город был блестящим центром науки и знаний. Его называли «городом тысячи чудес и бесчисленных ужасов», где расцветали астрология, алхимия и магия; другими словами, тогдашняя Прага была столицей оккультизма и мистицизма, куда стекались различные мистики, философы, маги и фокусники, утверждавшие, что способны творить чудеса. Там-то и произошла реинкарнация големов. Это случилось еще и потому, что в Праге проживала наиболее многочисленная в Европе община евреев.
– Евреев?
– Ну да. Там было еврейское гетто. Раньше евреи приравнивали Голема к Яхве – столпу своей веры. Для этой нации, подвергавшейся притеснениям, он считался богом-хранителем, могучим и жестоким. Он обладал чудовищной силой и потому считался неуязвимым. Никакой влиятельный человек, никакое оружие не могли с ним справиться. С древности евреи были гонимы и обречены на скитания и страдания. Яхве и Голем – плоды их надежд и воображения. Я так истолковываю: Яхве – это божество, Голем – искусственный человек, создателями которого могли быть только духовные лица, отдававшие себя служению Богу, или мудрецы. В иудейской вере есть направление, называемое каббалой, последователи которого самым серьезным образом относятся к мистическим учениям. Считается, что они открывают путь к тому, как стать великими творцами, способными создавать големов. В этом суть учения каббалы.
В двенадцатом и тринадцатом веках во Франции и Германии появились трактаты о големах. Раввин по имени Хасид и французский мистик Гаон оставили детальное описание, как создать голема из глины и воды. В нем подробно сказано, какие нужны заклинания и как проводить ритуал оживления. Это секретная формула, о которой со времен Авраама знали лишь посвященные мудрецы и высшее духовенство. И вот она была изложена на бумаге. Создатели пражского Голема основывались как раз на этом описании.
– Значит, причина, почему именно Прага стала местом, где появились големы, в том, что этот город был центром знаний и там находилась еврейская община?
– Да. И еще в том, что евреев там преследовали. Прага была центром гонений на евреев.
– И кто этим занимался?
– Конечно, христиане. Поэтому у евреев и возникла потребность в големах. Опасность сопровождала их все время. Первого голема создал раввин по имени Лёв Бен Бецалель, глава пражской общины. Говорят, он слепил его из глины, собранной на берегу реки, которая протекает в Праге. Об этом было сложено множество преданий и историй, а потом, значительно позже, еще сняли и немой черно-белый фильм. Сюжет везде один и тот же: раввин, знавший нужные заклинания, создал голема из глины.
– Даже фильм об этом есть?
– И не один. О пражском Големе стало широко известно именно благодаря кино. Талантливый немецкий режиссер Пауль Вегенер сделал целых три фильма об этом Големе. По-моему, в тридцать шестом году – я тогда был молодым – в Японии, помню, показывали фильм Дювивье «Голем».
– И о чем эти фильмы?
– Я толком уже не помню, но в одном из них раввин привел своего голема в королевский дворец. Король хотел посмотреть на его творение. С помощью магии раввин умудрился устроить что-то вроде кино и стал показывать королю историю лишений и скитаний еврейского народа. Во время «киносеанса» королевский шут исполнил шутку, совершенно неподходившую моменту. Собравшиеся в зале знать и танцовщицы покатились со смеху. Иудейский бог разгневался и с чудовищным грохотом начал разносить дворец. В обмен на обещание короля прекратить преследование евреев раввин приказал голему спасти короля и его свиту. Вот такое кино.
– Ого!
– Есть другое. Один раввин задумал создать голема, но из-за того, что был недостаточно опытен и благочестив, голем не захотел ему подчиняться. В придачу ко всему голем получился выше, чем задумал раввин, и его голова пробила крышу дома. Тогда раввин решил уничтожить свое творение.
– Каким образом?
– По тайному закону каббалы при создании голема в самом конце надо написать ему на лбу на иврите слово «эмет». Если этого не сделать, он не оживет. Убрав из этого слова первую букву, получим «мет», что значит «земля». И голем немедленно уберется обратно в землю.
– Вот это да!
– Согласно иудейской вере, слова и буквы имеют духовную силу. Поэтому заклинания, произносимые в ритуале создания и оживления голема, записываются на самом големе. Раввин приказал своему голему завязать ему шнурки на башмаках, и когда тот встал перед ним на колени, быстро стер букву «э» с его лба. По телу великана тут же побежали трещины, и, рассыпавшись, он вернулся обратно в землю.
– Ух ты!
– Голем, которого вы видите здесь, сделан из дерева, но, присмотревшись, вы увидите у него на лбу маленькие буквы алфавита иврита – «эмет».
– Ничего себе! То есть, если он зашевелится, надо стереть букву «э»?
– Совершенно верно.
– Мне тоже как-то довелось читать одну историю о големе, – сказал Кусака.
– О! И какую же?
– В одной деревне пересох колодец, и жители, лишившись воды, мучились от жажды. Они приказали голему взять кувшины и принести воды из речки, которая была довольно далеко. Голем повиновался и несколько дней усердно таскал воду и переливал ее в колодец. В итоге колодец переполнился, и вода полилась в деревню, стала затапливать дома, но остановить голема люди не могли, потому что никто не знал нужное заклинание. Такая история.
– Страх какой! – воскликнула Хацуэ Канаи.
– Искусственный человек несет в себе один дефект – он не умеет приспосабливаться к обстоятельствам. В людях эта черта воспринимается как форма безумия и вызывает страх. Когда глядишь на кукол, возникает похожее чувство, скажи? – обратился Кодзабуро к Кусаке.
– Видимо, вы правы. Это что-то вроде страха перед ядерной войной, вам не кажется? Сначала человек нажимает кнопку, оружие уже задействовано, и сделать ничего нельзя. Можно просить, умолять – бесполезно. Бесстрастность на лицах кукол – сродни такому ощущению.
На Кодзабуро слова Кусаки произвели большое впечатление; он энергично кивнул в знак согласия.
– Это ты хорошо сказал, Кусака-кун. Очень точно. Кстати, сначала у этой куклы было совершенно обыкновенное имя – Джек. Джек-гимнаст. Но, как рассказал мне старик – владелец антикварной лавки в Праге, где я ее купил, в ненастные ночи этот самый Джек выходил в одиночку побродить у воды, там, где колодцы, речушки и всякое такое.
– Ничего себе!..
– Старик обнаружил, что на следующее утро после бурной ночи у Джека всегда был мокрый рот.
– Ха-ха! Ну и дела!
– То есть получается, что он ходил пить воду. После этого его и прозвали Големом.
– Выдумки, наверное?
– Ничего подобного. Я сам видел.
– Что?
– Однажды утром я посмотрел на него и увидел, как с его губ стекают капли воды.
– Правда?!
– Абсолютная! Но в этом нет ничего особенного. Просто конденсат. Такое часто бывает, верно? Стекло ведь запотевает, и у Джека на лице тоже могли появиться капли и стекать по губам.
– В самом деле?
– Во всяком случае, так я объяснил это для себя.
Гости рассмеялись, и в этот миг у них за спиной раздался пронзительный крик. Все подпрыгнули от неожиданности и, обернувшись, увидели Куми. Бледная как полотно, она рухнула на колени. Мужчины бросились ее поднимать.
– Это он! Он смотрел в мое окно! – воскликнула она, указывая на Голема.
Однако этот поразительный новый факт нисколько не продвинул вперед расследование. Детективы, по обыкновению, были чересчур осторожны и полдня мучились сомнениями насчет того, стоит верить открытию Куми или нет. Лишь утром тридцатого декабря они с кислым видом признали, что сказанное девушкой могло быть правдой.
Все это время здравый смысл, каким он был в их понимании, отвергал этот факт как абсурдный. Внутренняя борьба продолжалась в них полдня, пока наконец они не обнаружили лазейку, позволившую признать невозможное возможным. Иными словами, допустили, что некто мог использовать куклу для того, чтобы припугнуть Куми. Но стоило следователям задать себе вопрос, кому и зачем понадобилось пугать Куми, как они тут же оказались в тупике.
Трудно представить, что преступник таким образом покушался на Куми. После этого эпизода ничего плохого с ней не произошло, а убили в ту ночь Кадзуя Уэду.
Вряд ли преступник думал, что, напугав Куми, ему легче будет убить Уэду. Ведь Куми сообщила всем, что видела Голема, спустя полчаса после того, как Уэда был мертв.
Но после этого был еще мужской крик. Что это значит? Голема с оторванными конечностями нашли в снегу возле десятого номера. То есть куклу разобрали после того, как испугали Куми?
Все утро тридцатого декабря детективы с озадаченным видом просидели на диване в углу салона.
– Я уж сколько раз говорил, что более дурацкого дела мне за всю жизнь не попадалось, – понизив голос, чтобы не слышали посторонние, проговорил Окума. – Побыстрее бы закончить и свалить отсюда. У меня ощущение, что над нами просто кто-то издевается.
– У меня тоже, – негромко согласился с ним Усикоси. – Какой-то псих зарезал Уэду, потом вытащил эту куклу, испугав до полусмерти Куми, поотрывал ей руки и ноги и выбросил в снег… Извините, конечно, но с этой шизофренией я не хочу больше иметь дела.
– Первый номер, где живет Куми, как раз под третьим, где хранится кукла, – заметил Одзаки.
– Это, конечно, так, но под окном ее комнаты никакого окна нет. В южной стене Зала тэнгу вообще нет окон, выходящих наружу.
– Но какой смысл в действиях, которые вы описали, Усикоси-сан?
– Вот именно! Искать во всем этом какой-то смысл? Увольте!
– Есть один вариант, как сложить вместе неизвестные части ребуса, – заявил Окума.
– И какой же?
– Свалить все на куклу, – с раздражением бросил Окума. – Это все она. Укокошила и Уэду, и Кикуоку. После убийства Уэды взлетела в воздух, и вдруг ей захотелось заглянуть Куми в окошко, но она малость перестаралась – грохнулась об землю, развалилась на куски и завопила.
Слова Окумы коллеги встретили молчанием. Они понимали, что все сказанное им – вздор и ерунда, но говорить об этом не стали. Им казалось, что в этих нелепостях могло крыться зерно истины.
Окума, похоже, решил добавить своим рассуждениям серьезности:
– Давайте отложим на время мою дикую версию и вернемся к проблеме закрытой комнаты, в которой убили Кикуоку. Нож у него вот так из спины торчал?
– Точно. Вот так, под углом. Скорее всего, убийца всадил его в свою жертву со всего размаха. И нож вонзился слегка под наклоном, – пояснил Одзаки.
– То есть Кикуока стоял, и убийца ударил его сзади?
– Думаю, да. Хотя вполне может быть, что убитый слегка наклонился вперед. Так еще легче было нанести удар.
– Тогда Кикуока не спал, когда его зарезали. Так получается, Одзаки-кун?
– Однозначно утверждать так оснований нет, но ведь нож торчал в спине. Это факт. Если его убили во сне, он бы так и лежал на кровати лицом вниз. Кроме того, и нож вошел бы под другим углом.
– Если он лежал на животе, удар бы пришелся сверху и нож торчал из тела перпендикулярно. Так?
– Думаю, что так.
– Но если Кикуока не спал и двигался по комнате, как тогда объяснить следующее? – спросил Усикоси. – В половине одиннадцатого, точнее в десять двадцать пять, Кодзабуро Хамамото постучал в дверь четырнадцатого номера. Я знаю точно, потому что был рядом с ним в это время. Кикуока на стук не отозвался. Будь он еще на ногах, должен был откликнуться. А если учесть, что смерть Кикуоки наступила где-то спустя полчаса, то, выходит, когда мы ему стучали, он был еще жив. И, должно быть, спал.
А через полчаса он просыпается и впускает в комнату своего убийцу. Как тот смог разбудить Кикуоку? Он знал какой-то другой способ, отличный от того, к какому прибег Хамамото? Но разбудить можно только стуком, другого способа нет. У Кикуоки были соседи – наверху Окума-сан, в соседней комнате Одзаки-кун. Поэтому убийца был вынужден вести себя тихо – не кричать, в дверь не барабанить. Как же он разбудил Кикуоку? Или тот притворялся, что спит, когда Хамамото ему стучал?
– Н-да. Значит, его все-таки убили через вентиляцию, ткнув палкой?
Усикоси скривился, услышав иронию в этих словах. Он уже порядком устал от свалившихся на него загадок.
– Но если Одзаки-кун прав и Кикуоку действительно зарезали, когда тот был на ногах, нельзя ли вычислить рост преступника по углу, под которым нож вошел в тело жертвы? – спросил Окума.
– Это вам не детективный роман. Здесь все не так просто, как кажется. Мы уже говорили, что жертва, возможно, наклонилась вперед. Нож торчал из спины довольно высоко. Чтобы всадить его так, надо иметь рост. Так что низких, пожалуй, можно исключить. То есть женщин. Кроме Эйко. У нее метр семьдесят с лишним…
– Значит, версия о карликах не прокатывает.
– Послушайте! Может, хватит шутить?! – резко бросил Усикоси.
В мгновение ока обстановка между стражами порядка накалилась.
– Так или иначе, – тут же попытался снять напряженность Одзаки, – есть еще вопрос вопросов: почему убийца ударил Кикуоку в спину с правой стороны?
– Сердце ведь не справа, – поддержал его Усикоси. – Может, в спешке?
– Или не хотел в сердце тыкать, – предположил Окума. – Разве поймешь эту публику…
– Вообще-то я имел в виду другое: правша убийца или левша.
Одзаки гнул свою линию – ему хотелось продолжать разговор, но коллегам бесконечное гадание на кофейной гуще порядком надоело.
– Всё! Хватит! – заявил Усикоси, вставая со стула. – Я ничего не понимаю – и умываю руки. Вот сейчас мы поговорим, а потом вдруг случится еще одно преступление, и мы не сможем его предотвратить! Я еду в управление. Надо связаться с Токио, пусть контора высылает подмогу. Есть возражения? Опозоримся, конечно, но других вариантов нет.
Не дождавшись ответа, Усикоси быстро вышел из салона.
– Да-а… Нашими силами с этим делом не справиться. Уж больно оно заковыристое, – проговорил Окума.
Один лишь Одзаки не скрывал разочарования, оно было написано у него на лице.
Нельзя сказать, что взявшиеся за расследование детективы оказалась некомпетентными. Просто методы, твердо усвоенные ими на основе многолетнего опыта, не подходили для свалившегося на них дела.
Утро выдалось бесснежное, хотя пасмурное и хмурое. Остальные обитатели дома держались подальше от занявших угол салона полицейских и тихо беседовали о чем-то. И только по тому, что пробормотал себе под нос Кусака, можно было понять, о чем идет речь:
– С какой стороны ни посмотри, выходит, что эти копы больше всего подходят на роль преступника.
Усикоси вернулся в Дом дрейфующего льда ближе к вечеру.
– Ну как? – поинтересовался Одзаки.
– Говоря одним словом, начальство нами недовольно.
– Что-о?
– Они хотят, чтобы мы поменьше думали о том, как бы сохранить лицо во всей этой истории. Единственный человек, с которым мы нашли общий язык, – это инспектор Накамура. Я познакомился с ним в Токио, в командировке, когда шло расследование дела Юдзо Акаваты. Я ему все подробно рассказал. Он согласился, что дело очень мутное, и посоветовал не предпринимать поспешных действий, раз преступник находится в доме.
Наверное, он прав, но это не тот случай, когда можно просто сказать: вот арестуем подозреваемого – и всё. Главная задача сейчас – ни в коем случае не допустить нового преступления. Во имя этого надо признать ошибки, которые мы совершили до сих пор, хоть это и стыдно.
– Да, конечно.
– Не знаю, как в городах, но в сельской округе таких абсурдных преступлений не бывает. В Токио больше привыкли к подобным случаям.
– Усикоси-сан, а как же честь мундира? Разве мы можем так легко сдаться? Надо как-то разобраться с этим делом. Иначе получается, что мы ни на что не способны. Разве не так?
– Так-то оно так, но вот ты в чем-нибудь разобрался?
– Нет, но…
– Короче, даже если из Токио сюда кого-то и пришлют, это не значит, что нас полностью отстранят от расследования. Будем работать вместе. Что плохого? В конце концов, на кону человеческие жизни. Они важнее нашей репутации.
– Вы думаете, могут еще кого-то убить?
– Мы не разобрались с мотивами, поэтому как я могу ответить?.. Хотя все может случиться.
– Вы так думаете?
– И когда я сказал об этом ребятам в Токио, они ответили: давай вместе думать, как это все распутывать. У них вроде есть идеи.
– Интересно, какие?
– Точно не знаю. Обещали с нами связаться.
– А как?
– Телеграммой, наверное.
– Не нравится мне все это… У меня плохое предчувствие. Как пришлют какого-нибудь Шерлока Холмса с трубкой… Терпеть таких не могу.
– Ха-ха. Если б в Токио был такой известный детектив, я обязательно попросил бы прислать его сюда. Только где ж такого взять?
– Телеграмма!
Услышав голос, Эйко встала со своего места.
Усикоси поднялся следом и направился за ней в прихожую. Через пару минут он показался, держа в руке листок – Эйко шла за ним, – и быстро вернулся на свое место. Уселся рядом с Одзаки и сунул ему под нос телеграмму.
– Может, просветите, что там, – хмуро проговорил Окума, и Одзаки стал читать:
– Э-э… «подходящий для этого исключительного случая человек есть. Вылетел к вам. Лучшего специалиста в Японии нет. Фамилия – Мита…» как это? Митараи? Что это значит? Черт! Они решили послать сюда этого бездаря, корчащего из себя Шерлока Холмса?!
– Что? Этот Мита… как его там? Он из конторы? Из первого отдела? – обратился к Одзаки Окума.
Одзаки знал, кто такой Митараи.
– Он предсказатель будущего, гадатель.
Усикоси и Окума удивленно заморгали и на несколько секунд лишились дара речи. Наконец Усикоси тоном человека, просящего дать ему лекарство от желудочных колик, проговорил:
– Это шутка такая?! Дело, конечно, темное, мы бродим тут как в тумане, но чтобы к гадалкам обращаться… До этого еще не докатились, слава богу.
Окума раскатисто расхохотался:
– Да-а, Усикоси-сан! Этот ваш приятель в Токио – шутник. Подсунул нам помощничка… Хотя, если подумать: а что, если этот прорицатель раскинет свои гадальные палочки и угадает, кто преступник? Тогда в выигрыше окажутся все. И мы лицо сохраним, и парни из Сакурадамон могут сказать, что помогли нам. Самый лучший вариант для всех. Хотя лучше б они вместо предсказателя прислали сюда ищейку. Полицейская собака с чутким носом по-любому лучше какого-то скрюченного старикашки.
– Нет, инспектор Накамура не может быть таким безответственным… Одзаки-кун, ты ведь знаешь этого Митараи? – спросил Усикоси.
– Вы об убийстве семьи Умэдзава слышали?
– А как же! Нашумевшее дело[89].
– То, давнее? Мы тогда еще в детский сад ходили. Которое раскрыли года три-четыре назад? – задал вопрос Окума.
– То самое.
– Говорят, его раскрыл тот самый предсказатель, Митараи, – сказал Одзаки.
– А разве не парень из первого отдела? Во всяком случае, я так слышал.
– Вроде так и было. Но Митараи не устает хвастаться, что это сделал он.
– Таких чудны́х стариков навалом, – заявил Окума. – Можно до седьмого пота гоняться за преступником, поймать его – и вдруг совершенно неожиданно окажется, что какой-то старпер угадал, кто совершил преступление. И он тут же начинает мнить себя оракулом.
– Этот Митараи вовсе не старик, еще совсем молодой. Говорят, пижон, да еще спесивый.
– Накамура, верно, что-то перепутал… Встречаться с этим типом? Нет уж, увольте… – вздохнул Усикоси.
Однако полицейские переполошились бы еще больше, узнай они, чем собирался заниматься предстоящей ночью и далее этот чудак Митараи. Тогда Сабуро Усикоси наверняка не ограничился бы одними вздохами.
До места мы с Митараи могли добраться только к ночи, поэтому было принято решение поужинать в скромном местном кафе и потом уже ехать дальше. Снега не было, но всю пустынную округу окутала плотная завеса тумана.
Мы догадывались, что будем незваными гостями для обитателей Дома дрейфующего льда (особенно для застрявших там полицейских), и вскоре нам представилась возможность убедиться в собственной правоте. В прихожей нас встретили Эйко и три детектива, и по тому, что никто из них не поблагодарил нас за проделанный путь далеко на север, мы поняли, что нас здесь не ждут распростертые объятия.
Однако предположения детективов насчет Митараи не оправдались. Человек он приветливый, и его улыбка располагала к нему людей.
Детективы явно были сбиты с толку и не знали, как вести себя с нами, поэтому после обмена визитками Усикоси с кислым видом объявил одиннадцати обитателям Дома дрейфующего льда, что эти два господина прибыли из Токио для расследования убийств, и представил нам, по одному, хозяев и гостей.
Одни приветливо улыбались, другие сидели с серьезным видом. Под их взглядами я чувствовал себя фокусником, которого вызвали позабавить публику и только и ждали теперь, когда он вытянет из кармана носовой платочек.
Митараи, в отличие от меня, не собирался отсиживаться в тени. Не успел Усикоси произнести: «Это Митараи-сан…», как мой друг взял инициативу в свои руки и заговорил как человек, хорошо знающий себе цену:
– Ну что же, господа. Извините, что заставил вас так долго ждать. Меня зовут Киёси Митараи. Силы человеческие… Когда они уходят, на арене появляются куклы. Работает принцип рычага или качелей.
По мере того как Митараи излагал этот загадочный пассаж, выражение учтивости на лицах полицейских таяло, и от малой толики расположения, которое они испытывали к нему, не осталось и следа.
– До Нового года осталось всего ничего. В Токио сейчас идут распродажи. Пока мы здесь сидим, женщины, сжимая в руках бумажные пакеты с покупками, сметают друг друга, прорываясь к прилавкам. А здесь тишина, как в каком-то другом мире! К сожалению, четвертого января вам снова придется вернуться на передний край. Но вернетесь вы не с пустыми руками. Вы увезете отсюда подарок – история о том, как было раскрыто это дело, думаю, будет весьма необычной.
Двух мертвецов достаточно! Можете быть спокойны. Я приехал, поэтому никто из вас не превратится в холодный труп. «Почему»? – спросите вы. Потому что я уже установил, кто преступник.
В салоне поднялся шум – заговорили все разом. Даже для меня, стоявшего рядом с Киёси, его слова стали неожиданностью; что уж говорить о детективах. Однако они молчали.
– Кто же он? – от имени присутствующих обратился к Митараи Кусака.
– В этом не может быть сомнений. – Все затаили дыхание. – Это тот, кого называют здесь Големом!
Все невольно рассмеялись: «Славная шутка!» Но громче всех вздохнули с облегчением члены следственной группы.
– Не откажусь от чашки горячего чая, чтобы согреться после прогулки по снежку. А потом надеюсь подняться по лестнице и познакомиться с ним.
При этих словах детективы дружно нахмурили брови.
– Спешить некуда. Думаю, он не убежит.
«Так он серьезно» – это был голос Тогая, обращенный к Эйко. «Что это? К чему этот цирк?» – послышались тихие голоса.
– Все присутствующие здесь имеют отношение к этому увлекательнейшему делу. Полагаю, вас уже допрашивали на предмет того, что вы знаете и что видели. Но если кто-то из вас по наивности считает, что эта кукла целый год так и просидела в третьем номере, то советую надеть очки. Это не простая деревянная чурка, а двухсотлетний европеец. После двух сотен лет он оказался в этом доме. Это большая честь для всех вас. Двухсотлетний чех. Это же настоящее чудо. Он бросает вызов вьюге, танцует высоко в небе, заглядывает в окна. Вонзает ножи в людские сердца под самым вашим носом с такой же легкостью, как мы сейчас берем в руки чашки с чаем. Согласно каббале, еврейскому мистическому учению, он пробудился от тысячелетнего сна и получил от небес жизнь, чтобы сыграть в этом акте, в котором ему поручена самая главная роль.
Блеск танцующей куклы, рассчитанной всего на один акт! Только в бурную ночь она поднимается со своего мрачного трона. Протянувшиеся со смоляных небес белые нити, управляющие марионеткой, сверкают во тьме, и кукла исполняет танец, которому тысяча лет. Танец мертвых! Какое яркое мгновение! Первый труп точно так же висел на ниточках, как заколдованный.
История повторяется. Все как было тысячу лет назад. Время встало, как сломавшийся на дороге автобус. И нет сомнения, что для него время, когда он дожидался своего часа, пролетело как одно мгновение.
Прогресс – это иллюзия. Мы просто стали двигаться намного быстрее. Утром я был на Гиндзе, а сейчас дрожу от холода на севере, на самом краю Японии… Но можем ли мы свободно распоряжаться освободившимся временем? Нет, конечно.
Митараи, похоже, был опьянен собственным красноречием и не заметил, как улыбки и фырканье слушателей сменились откровенными смешками. Детективы, в свою очередь, прямо-таки горели желанием поскорее заткнуть оратора, несшего какую-то чепуху.
– Сделали ли машины жизнь людей лучше? Ответ очевиден. Даже объявлению от агентства по сделкам с недвижимостью – три минуты от станции, полчаса от центра города, идеальное окружение и много зелени – можно больше доверять. Не следует с чувством превосходства относиться к нашим собственным творениям. Машины стали выполнять за нас работу по дому, на Хоккайдо из Токио можно добраться за час. Утром меня попросили поехать на Хоккайдо, чтобы к вечеру быть на месте, притом что у меня была другая работа. И вот я здесь. Сейчас человек куда больше занят, чем во времена, когда на Хоккайдо добирались три дня. Книгу почитать некогда. Это же форменное надувательство! Скоро дойдет до того, что полицейские будут покупать преступников в торговых автоматах. А преступники смогут бросить в автомат монетки и получить готовый труп.
– Митараи-сан… – остановил его Усикоси. – Для первого знакомства, наверное, достаточно. Чай готов, и если у вас больше ничего нет…
– А-а, понятно. Я еще должен представить своего компаньона. Мой друг – Кадзуми Исиока.
Больше обо мне он ничего не сказал.
После чая не знавший усталости Митараи спросил:
– Итак, где же Голем?
– Собираетесь его арестовать? – поинтересовался Усикоси.
– Нет, вряд ли это нужно делать сегодня вечером, – с самым серьезным видом отвечал мой друг. – Я всего лишь хочу проверить, является ли он таким маньяком-убийцей, как мне представляется.
– Ну да, ну да, – чуть ли не с восхищением проговорил Окума.
– Тогда позвольте мне вас проводить, – предложил Кодзабуро, вставая.
В Зале тэнгу, куда нас привел Хамамото, посетителей встречал огромный клоун. Он был намертво приделан к подставке и двигаться не мог.
– Ого! Так это клоун из «Сыщика»![90] – воскликнул Митараи.
– О! Вы смотрели этот фильм? – с удивлением, смешанным с восхищением, спросил Кодзабуро.
– Три раза. Зрелищным фильм не назовешь, поэтому критики, наверное, правы, называя его второсортным, но мне он все равно нравится.
– Один из моих любимых. В Англии я еще смотрел эту пьесу в театре. Хорошая постановка. Отчасти под влиянием этого фильма я стал собирать свою коллекцию. Фильм очень красочный, а музыка Коула Портера – просто чудо. Я очень рад, что нашелся человек, который его знает.
– А этот клоун, он так же умеет улыбаться и хлопать в ладоши, как в фильме?
– К сожалению, выражаясь вашими словами, это простая деревянная чурка. Я объехал в поисках всю Европу, но куклу, которая бы это умела бы, не нашел. Скорее всего, для фильма сделали специальный экземпляр, или там была комбинированная съемка.
– Жаль. Но где же
Не дожидаясь ответа, Митараи направился в глубь зала. Кодзабуро зашагал следом, и, пройдя несколько шагов, мой друг ткнул пальцем в угол.
– Ха, вот он… О! Ну разве так можно!
Все с удивлением посмотрели на Митараи: зачем так громко? (Сидевшие в салоне люди почти в полном составе последовали за нами в Зал тэнгу).
– Нельзя же так, в самом деле! Он же у вас голый! Это никуда не годится, Хамамото-сан!
Митараи разгорячился не на шутку.
– А что не так?
– Эта кукла – настоящий сгусток извращенной ненависти. Ее воплощение. Она копилась в ней двести лет. Нет, даже не так. Эта кукла воплощает все обиды и притеснения, которые терпел еврейский народ. Выставлять ее в таком виде – это оскорбление, унижение! Так нельзя, ведь это опасно! В этом и есть причина трагедий, которые произошли в вашем доме. Надо что-то делать, Хамамото-сан! Не могу поверить, как такой человек, как вы, мог такое проглядеть!
– Н-но что я должен сделать? – Господин Хамамото выглядел совершенно растерянным.
– Конечно же, одеть его. Кадзуми, у тебя в сумке вроде есть джинсовый костюм. Ты говорил, что больше носить его не будешь. Тащи сюда скорее!
– Киёси…
Моего друга понесло явно не туда, надо было как-то его остановить.
– А в моем саквояже лежит старый свитер. Его тоже давай.
Я уже открыл рот, но он попросил меня поторопиться. С кислой миной я удалился.
Вернувшись, передал Митараи одежду, и тот живо принялся натягивать на Голема джинсы и свитер. Когда дело дошло до куртки, он застегивал на ней пуговицы, уже мурлыча что-то себе под нос. Выпускники полицейской академии, напротив, наблюдали за действиями моего друга с таким видом, будто каждый из них съел лимон без сахара. При этом они продемонстрировали редкое терпение и не проронили ни слова.
– Значит, преступник – он? – обратился к Митараи Кусака, явившийся вместе со всеми в Зал тэнгу.
– Никаких сомнений. Это жестокое существо.
Наконец Голем был одет. В одежде он имел еще более зловещий вид и напоминал бродягу, неизвестно как пробравшегося в дом.
– То есть вы хотите сказать, что эта кукла лишила жизни двух человек, потому что я оставил ее неодетой? – спросил Кодзабуро.
– Хорошо, если дело ограничится только двумя, – сказал Митараи и быстро добавил: – Нет, так дело не пойдет. Чего-то не хватает.
Он сложил руки на груди.
– Куртка, свитер… Что еще?.. Ага! Шляпа! Ему нужна шляпа. Надо покрыть ему голову. Нельзя оставлять так. Но я не привез с собой шляпы… Господа, есть у кого-нибудь шляпа? Все равно какая. Дайте мне на время. Обещаю потом вернуть.
Митараи оглядел собравшихся. На его призыв откликнулся повар, Харуо Кадзивара.
– Э-э… У меня есть, – запинаясь, начал он. – Кожаная ковбойская шляпа… Как в вестернах.
– Ковбойская шляпа?!
Митараи почти кричал. Обитатели Дома дрейфующего льда были в полном неудоумении – что могло вызвать у этого ненормального такую вспышку эмоций? – и терпеливо ждали, что он скажет дальше.
– Это лучшее, что может защитить нас от насилия! Подарок богов! Несите скорей свою шляпу!
Пожав плечами, Кадзивара направился к лестнице и через несколько минут вернулся.
Митараи прямо-таки светился радостью. Взял шляпу из рук повара и, пританцевывая, водрузил ее на голову куклы.
– Замечательно! Теперь мы в безопасности. Большое вам спасибо! Вы сделали самое главное дело. Лучше этой шляпы ничего быть не может.
Митараи довольно потирал руки, но одетый Голем выглядел еще более зловеще. Теперь казалось, что на полу сидит не кукла, а человек.
На руке Голема все еще болтался шнурок. Митараи посмотрел на него и со словами: «Ну, теперь его можно убрать» – оторвал его. Инспектор Усикоси успел только охнуть.
Все вернулись в салон, завязался непринужденный разговор. Митараи беседовал с Кодзабуро и его гостями. Быстрее всего он нашел общий язык с Кусакой и проговорил с ним до позднего вечера о психических расстройствах. Со стороны казалось, что они просто мирно и откровенно беседуют, однако я не мог избавиться от ощущения, что Кусаку, студента-медика, Митараи интересовал не как собеседник, а как пациент. Хотя надо отдать должное – беседа между психиатром и пациентом протекала спокойно.
Нам с Митараи выделили для ночлега комнату, где был убит Кадзуя Уэда, – десятый номер. Уже по одному этому можно легко понять, как отнеслась к нам хозяйка дома.
Кохэя Хаякаву попросили принести нам раскладушку, потому что в комнате стояла только одна кровать-однушка. Не было ни туалета, ни душа, так что усталость после долгого путешествия пришлось смывать с себя в комнате, куда поселили детективов.
Переночевать в комнате, где совершилось убийство, – неоценимый, уникальный опыт. В турпоездке такого ни за что не испытаешь.
Митараи пришел где-то после полуночи, а я все ворочался, пытаясь заснуть на неудобной кровати.
– Из какого дурдома сбежал этот парень? – Следователь Одзаки не скрывал негодования. – Что это такое, в самом деле?! Они там что, одурели? Зачем прислали к нам этого идиота?!
Поздно вечером все детективы, включая Анана, собрались в пятнадцатом номере.
– Не надо так, Одзаки-кун, – желая успокоить молодого коллегу, сказал Усикоси. – Человек, конечно, не совсем обычный, но ведь его сюда прислал Накамура. А уж он-то знает, что делает. Давайте посмотрим, на что он способен.
– На что способен?! Мы же уже видели. На куклу штаны натягивать!
– И все же, если он каким-то образом поймает преступника, нам же всем лучше будет, – заметил Окума.
– В первый раз вижу такого патентованного идиота… С какой стороны ни посмотри. Пустим козла в огород – он все расследование загубит. Так все запутает, что потом никто не разберется, – с пренебрежением бросил Одзаки.
– Ну то, что он на куклу джинсы надел, расследованию сильно не повредит, пожалуй.
– Он так носится с этой куклой, что если, не дай бог, убьют еще кого-нибудь, еще начнет поливать труп кетчупом.
Усикоси задумался. В душе он тоже не исключал, что Митараи способен и на такой безумный поступок.
– Анан, а ты что о нем думаешь? – обратился инспектор к молодому полицейскому.
– Э-э… Я не…
– Бильярд бросил? – последовал вопрос Одзаки.
– А парень, который с ним приехал, что сейчас делает?
– Он в душе, в двенадцатом номере.
– С виду как будто нормальный.
– Он у этого сумасшедшего вроде компаньона.
– Может, тогда надо попросить их убраться отсюда? – спросил Окума.
– Да. Но все-таки давайте подождем. Если они станут мешать нашей работе, я им скажу.
– Что ни говори, а старик с гадальными палочками был бы намного лучше. Сидел бы себе со своей больной спиной и не ерзал! А молодые, они норовистые… Попробуй сладь с ними. То, что этот тип сегодня исполнял, было похоже на шаманский танец о ниспослании дождя. Вам не кажется? Называется – танец с куклой-убийцей. А дальше он попросит нас развести костер, чтобы мы вокруг него плясали.
Следующее утро выдалось погожее, почти безоблачное. Откуда-то доносился стук – похоже, забивали молотком гвозди. Три детектива снова устроились в углу на диванах.
– Кто это дубасит?
– Две наших леди попросили, чтобы в их комнатах заколотили вентиляционные отверстия. Говорят, им страшно. Поэтому Тогай и Кусака изображают из себя рыцарей с молотками в руках вместо мечей. А Кусака сказал, что и в своей комнате вентиляцию заколотит.
– Что ж, наверное, так и в самом деле спокойнее… Но от этого стука можно сойти с ума. Ну разве можно так под Новый год!
– Одно беспокойство.
И тут в салоне появился человек, от которого беспокойства еще прибавилось.
– Нандаймон-сан! – послышался громкий голос Митараи. Он, видимо, хотел обратиться к кому-то по имени, но забыл, как того зовут, поэтому получилась бессмыслица[91].
Никто не отвечал, в салоне стояла напряженная тишина.
Митараи в недоумении наклонил голову, а молодой полицейский каким-то шестым чувством догадался, что дело касается его, и встал. Молодец! Как он сообразил?
– Меня зовут Анан…
– Ох, извините! Подскажете, как добраться до полицейского управления в Вакканае?
– Да, конечно.
Число, месяц и год рождения Митараи запоминает сразу, а вот с именами у него проблема. Даже не пытается запомнить. Такой уж человек. Какое имя ему в голову придет – то и говорит. И уж если запомнит его, потом всю жизнь будет повторять, сколько его ни поправляй.
Митараи быстро вышел из салона, а вместо него появился Кодзабуро.
– А! Хамамото-сан! – подал голос Окума.
Кодзабуро с трубкой в зубах уселся рядом с ним.
– Куда отправился наш знаменитый сыщик? – обратился к нему Усикоси.
– Он какой-то странный.
– Странный – слабо сказано. Ненормальный.
– Он отвернул Голему голову и сказал, что хочет еще раз показать ее экспертам. Что-то ему показалось подозрительным.
– Вот дает…
– Так он, глядишь, и нам головы поотворачивает, – сказал Окума.
– С таким же успехом могли охранника из универмага прислать.
– Я с этим идиотом позориться не собираюсь, – решительно заявил Одзаки.
– Он нам скоро опять исполнит номер, о котором ты говорил. Психологический этюд. Как вернется, так сразу и начнет.
– Может, уже костер разведем?
– Вообще-то сейчас не время шутить, – сказал Одзаки и с серьезным выражением на лице обратился к Кодзабуро: – А он сказал вам, зачем ему понадобилась голова Голема?
– Ну…
– Не представляю, какая может быть причина.
– Так она мешала ему этюды исполнять!
– Конечно, мне не очень нравится, что он забрал голову, – сказал Кодзабуро, – хотя, может, так надо… Может, он отпечатки пальцев ищет?
– Ума-то у него на это хватит? – сказал Окума, забывая о том, что каждый, и он в том числе, не без недостатков.
– Мы уже проверили отпечатки пальцев, – сказал Усикоси.
– Ну и как? – поинтересовался Кодзабуро.
– Сейчас от этого мало толку. Преступники всё это знают – телевизор-то смотрят… А если преступник находится в этом доме, тем более очень трудно что-либо установить. Ну коснулся человек дверной ручки – и что это доказывает?
– Да, вы правы.
Митараи вернулся в Дом дрейфующего льда, когда было уже далеко за полдень. Вид у него был довольный. Бодрым шагом он пересек салон и остановился возле меня.
– Судмедэксперт подбросил меня обратно. Сказал, что ему как раз по дороге.
– Надо же!
– Я его пригласил чайку попить.
Митараи сказал это так, будто был в этом доме хозяином. В прихожей действительно стоял человек в белом халате. Думая о чае, мой друг гаркнул во весь голос:
– Нандаймон-сан! Не позовете Кадзивару?
По какой-то причине фамилию повара Митараи запомнил хорошо. Анан, стоявший прислонясь к стене, возражать не стал и отправился за Кадзиварой. С новым именем он, похоже, смирился.
Когда пили чай, стоявшие в салоне большие часы пробили три. Кроме нас с Митараи, в салоне находились три детектива, Анан, Кодзабуро Хамамото, супруги Канаи, Ёсихико Хамамото, Кохэй Хаякава и его жена. В кухне я заметил Кадзивару. Таким образом, отсутствовали Эйко, Куми, Тогай и Кусака. С нами еще был судмедэксперт по фамилии Осада.
Вдруг до нас донесся крик. Мужской голос. Хотя крик – не то слово, это был вопль изумления человека, увидевшего что-то невероятное.
Митараи вскочил, отпихнув от себя стул, и бросился туда, где находился двенадцатый номер. Я непроизвольно перевел взгляд на часы. Даже пяти минут не прошло. Три часа четыре минуты тридцать секунд.
Детективы тоже с криками повскакивали со своих мест, но куда бежать, понять не могли. За Митараи? Несолидно и противно как-то. В итоге за ним последовали только Усикоси и Анан.
Кричать могли либо Кусака, либо Тогай – из мужчин только их двоих не было в салоне. Кто из них – пока не ясно. Но Митараи без малейших колебаний рванул к тринадцатому номеру и забарабанил в дверь.
– Кусака-кун! Кусака-кун!
Вытащил из кармана платок, обернул им дверную ручку, покрутил.
– Заперто! Хамамото-сан, есть другой ключ?
– Кохэй! Быстро позови Эйко! У нее должен быть ключ.
Хаякава убежал.
– Эй! Посторонитесь! – скомандовал подоспевший Одзаки и тоже начал колотить в дверь. Безрезультатно.
– Ломаем?
– Нет! Вот второй ключ, – сказал Усикоси, увидев подбегающую Эйко. – Это он? Дайте!
Ключ повернулся в замке, раздался щелчок. Одзаки быстро повернул ручку, но дверь не открылась.
– О! Второй замок заперт, – сказал Кодзабуро.
На двери каждой комнаты под дверной ручкой, из которой торчала кнопка-замок, имелась овальной формы защелка. Достаточно было повернуть ее, и металлический стержень входил в отверстие в дверном косяке, запирая дверь. Открывалась защелка только изнутри.
– Ломаем!
По команде Усикоси Одзаки и Анан навалились на дверь. Несколько толчков плечом – и дверь сдалась.
Кусака лежал навзничь почти посередине комнаты. На столе раскрытый учебник, который он, очевидно, читал. В комнате полный порядок, всё на своих местах.
Из обтянутой свитером груди Кусаки в районе сердца торчал нож, точно такой же, как те, какими были убиты Уэда и Кикуока. С рукоятки ножа свешивался тот же белый шнурок. Главное отличие от прежних жертв состояло в том, что грудь Кусаки неровно поднималась и опускалась.
– Он еще жив! – воскликнул Митараи.
В лице Кусаки не было ни кровинки, но веки, похоже, были чуть приоткрыты.
Войдя в комнату, Одзаки принялся крутить головой во все стороны. Я последовал его примеру, и мы одновременно заметили на стене нечто такое, что пролило свет на природу совершенных в Доме дрейфующего льда убийств. Приколотый кнопкой клочок бумаги.
[Рис. 8]
– Что ты видел?! Что?! Говори! – вцепившись Кусаке в запястье, кричал Одзаки.
Митараи остановил его.
– Нандаймон-сан, на улице в машине есть носилки. Тащи сюда!
– Какого черта! Что ты тут командуешь?! Ты кто такой вообще, чтобы приказы отдавать?! Вали отсюда! Не путайся под ногами! Дай экспертам работать!
– Обязательно. Мешать не будем. Осада-сэнсэй, пожалуйста.
Доктор Осада, протолкнувшись через толпу, вошел в комнату.
– Ему сейчас нельзя говорить. Это опасно. Не надо с ним разговаривать.
Эксперт высказал свое мнение. Тут же, выполняя распоряжение Митараи, Анан внес носилки. Осада и Митараи бережно положили на них Кусаку.
Крови было на удивление мало. Это и кровотечением назвать трудно. И только Осада и Анан подняли носилки, чтобы вынести их из комнаты, как произошло неожиданное. Эйко Хамамото с плачем вцепилась в носилки.
– Кусака-кун! Не умирай!
Тогай, материализовавшийся неведомо откуда, безмолвно наблюдал за этой сценой.
Оставшись в комнате, Одзаки осторожно снял со стены приколотый листок. Сомнений не оставалось – преступник оставил послание. Конечно, тогда Одзаки не передал нам его содержание, он показал записку позднее. Она была совсем коротенькая:
К Одзаки вернулось его привычное профессиональное хладнокровие; будучи следователем, он не в первый раз сталкивался с ситуацией, когда человек оказывался на грани жизни и смерти, и такая ситуация была для него естественной. Оглядевшись, он убедился, что не только дверь тринадцатого номера была надежно заперта. То же самое касалось обоих окон, стекла на них не имели повреждений. Одзаки быстро и тщательно проверил встроеный шкаф, буфет, заглянул под кровать, в ванную комнату, убедившись в том, что там никто не прячется. Он вообще не обнаружил ничего необычного.
Надо особо отметить (это отличало данный случай от убийств, которые произошли раньше), что единственное окошко – вентиляционное отверстие площадью двадцать четыре квадратных сантиметра – было наглухо забито куском толстой фанеры. То есть мы имели дело с полностью изолированной комнатой. Дверь плотно входила в дверную коробку, никаких зазоров или трещин не было.
Дверь взломали два сотрудника полиции; именно они первыми переступили порог комнаты. Это произошло на глазах большого количества наблюдателей. Таким образом, ни у кого не было ни времени, ни возможности проникнуть в комнату и устроить там какой-то трюк. Единственная надежда – может, Кусака что-то видел.
Примерно час спустя, когда все сидели в салоне, пришла телеграмма: Кусака умер. Экспертиза показала, что ножевое ранение, ставшее причиной смерти, он получил после пятнадцати часов.
– Господин Тогай, где вы находились в это время? – негромко обратился Усикоси к Тогаю, которого попросил присесть с ним рядом в углу салона.
– Я вышел прогуляться. Погода была неплохая, захотелось подумать.
– Кто-нибудь может это подтвердить?
– Боюсь, что…
– Вот так, да? Как бы это выразиться… Вы же не можете сказать, что у вас не было мотива для убийства господина Кусаки?
– Это ужасно… Его смерть потрясла меня сильнее всех.
Куми и Эйко утверждали, что сидели в своих комнатах, и в их показаниях не было ничего необычного. Зато свидетельство Кадзивары, которого расспрашивал Усикоси после них, заставило похолодеть даже видавших виды следователей.
– До сих пор я не придавал этому значения, поэтому не рассказывал. Я не про убийство Кусаки-сан, про другое. Вечером, когда убили Кикуоку-сан, я стоял у себя на кухне, прислонясь к колонне, и услышал сквозь гул вьюги за окном какое-то шуршание. Звук, как будто ползет змея. Я точно его слышал.
– Змея?!
Детективы чуть было не повскакивали со своих мест.
– Когда это было?! В каком часу?
– Думаю, около одиннадцати.
– Как раз когда его убили.
– Еще кто-нибудь слышал этот звук?!
– Я спрашивал Кохэя и Тикако, но они сказали, что не слышали. Тогда я подумал, что мне послышалось. Вот я ничего и не сказал. Вы уж меня извините!
– Какой это звук? Подробнее можете описать?
– Прямо не знаю… Ш-ш… и еще вроде женских всхлипов… Было едва слышно. А когда Кусаку-сан убили, ничего такого не слышал.
– Женские всхлипы?
Детективы обменялись взглядами. Прямо рассказ о привидениях.
– А когда был убит Кадзуя Уэда?
– Не слышал ничего. Извините.
– То есть вы слышали этот звук только в вечер убийства Кикуоки?
– Совершенно верно.
Детективы опросили по отдельности всех остальных обитателей дома о странных звуках, и оказалось, что, кроме Кадзивары, никто больше их не слышал.
– Что же это в самом деле? Может такое быть? – обратился Окума к своим коллегам. – Ну сколько можно?! С ума сойти! И что теперь?
– Ума не приложу.
– Я начинаю верить, что здесь поселился какой-то злой дух. Или сам дом тот самый злой дух и есть. Такое впечатление, что это место живет по собственной воле и убивает людей! Особенно убийство Кусаки. Явно не человеческих рук дело. Такое мог сделать только этот дом!
– Или же мы имеем дело с какой-то дикой, совершенно невероятной мистификацией, – предположил Одзаки. – С какими-нибудь механическими устройствами, которые срабатывают в комнатах в нужный момент, с летающими ножами… или черт знает еще какими штуковинами, которые все переворачивают…
– В таком случае преступником должен быть не один из гостей, а кто-то из хозяев… – пробормотал Усикоси.
Окума решил развить эту тему:
– Нет, вряд ли. Если вы спросите, на кого я думаю из этих одиннадцати, отвечу: на Аикуру. Она наплела нам, что кукла заглядывала к ней в окно. Что за дичь? Это невозможно. Выдумки! Все она врет. И алиби у нее нет. По всем трем случаям.
– Однако, Окума-сан, тут есть одна странность, – заметил Одзаки. – Эта самая Куми впервые увидела Голема в третьем номере только двадцать девятого декабря. Но в ее показаниях описание рожи, которую она видела в окне, во всех деталях совпадает с физиономией этой куклы.
Окума наморщил переносицу и с тяжелым вздохом произнес:
– Что ж, значит, преступника среди тех, с кем мы сталкиваемся здесь нос к носу, нет. Он где-то прячется. И делает это очень умело. Тогда давайте разбирать стены и потолок, в первую очередь в комнатах номер тринадцать и четырнадцать. Ничего другого не остается! Согласны, Усикоси-сан?
– Пожалуй. Завтра Новый год, и мне совсем не хочется этим заниматься, однако не думаю, что преступник решит взять себе выходной, и нам, наверное, придется это сделать.
В этот момент мимо них прошел Митараи. Окума решил уколоть его и окликнул:
– Так что же произошло, господин прорицатель? Не вы ли говорили, что трупов больше не будет?
Митараи ничего не ответил, но было видно, что чувствует он себя неважно.
Первого января 1984 года мы с Митараи с самого утра засели в библиотеке. Мой друг думал, что потерял лицо из-за убийства Кусаки, и замкнулся в себе. Все мои попытки завязать разговор ни к чему не приводили. Он сидел, складывая из пальцев то треугольник, то квадрат, и что-то бормотал себе под нос.
Со своего стула в дальнем углу библиотеки я видел северное море, на поверхности которого толкались льдины. Я наблюдал за ними какое-то время, пока не стихавший грохот долота и молотков, доносившийся из цокольного этажа, не вывел меня из состояния оцепенения.
– Поздравляю! – сказал я Митараи.
– Угу, – с отсутствующим видом ответил он.
– Я тебя поздравляю, – повторил я.
Наконец он удосужил меня взглядом и с нескрываемым раздражением спросил:
– С чем?
– Да сегодня вроде Новый год. Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый.
Митараи простонал в ответ, как бы говоря: ну что ты лезешь ко мне с всякими мелочами?
– Мне кажется, ты порядком расстроен, – сказал я. – Ничего удивительного, после представления, которое ты устроил… Но чем так сидеть, сходи лучше посмотри, как полиция громит потолки и стены в тринадцатом и четырнадцатом номере.
Митараи презрительно рассмеялся.
– Ты думаешь, они что-нибудь найдут? Тайные переходы, секретные комнаты? – спросил я.
– Бьюсь об заклад, к вечеру эти ребята выбьются из сил, будут сидеть в салоне и дуть на честно заработанные мозоли. Особенно этот молодой специалист – Одзаки. Могу поспорить, он сейчас там больше всех суетится. А вечером будет тише воды ниже травы. Хотел бы я на него посмотреть.
– То есть ты считаешь, что в тринадцатом и четырнадцатом никаких хитростей нет?
– Конечно, нет.
Я помолчал, раздумывая, откуда у него такая уверенность, но так ни до чего и не додумался. Решил спросить еще:
– Тебе, похоже, уже все понятно?
Моему другу точно кипятку на спину плеснули. Он поднял глаза к потолку и тихо простонал. Странно!
– Хочешь сказать, что уже разобрался с этим делом?
– Если б так… Пока много тумана, – негромко прохрипел в ответ Митараи. У него что-то случилось с голосом.
– Но ты хотя бы понимаешь, в какую сторону смотреть?
Митараи как будто вздрогнул и пристально посмотрел на меня.
– Вообще-то это вопрос…
Меня охватило странное беспокойство, а потом страх. Нет! Надо попробовать как-то поднять боевой дух.
– Может, мне с ними поговорить, а? Хоть какая-то польза от меня будет…
– Бесполезно. Надо сначала разобраться, а потом говорить… Нет, это слишком сложно. У лестницы есть низ и верх. Где же он все-таки стоял?.. Вот в чем проблема. Ответа может и не быть. Надо сыграть…
– Ты о чем?..
Такая манера разговаривать, конечно же, раздражала, и невольно возникала мысль, что Митараи поворачивает не туда, куда нужно. У меня в таких случаях возникало впечатление, что он, того и гляди, свихнется.
– Ладно, – сказал я. – Ответь мне на такой вопрос: почему тело Кадзуя Уэды лежало в такой позе, будто он танцует?
– А-а! Думаю, мы поймем это, если проведем целый день в этой комнате.
– В этой комнате?!
Я огляделся по сторонам. Сплошные книжные полки и больше ничего.
– Ты можешь выражаться яснее? Хорошо, давай так. Вчера убили этого Кусаку. Ты чувствуешь свою ответственность, и тебя это угнетает. Мне кажется, ты просто наудачу ляпнул, что трупов больше не будет, не разобравшись в этом деле…
– Тут ничего нельзя было поделать! – Голос Митараи выдавал боль и смятение. – Кроме него… но… нет, этого не будет… а сейчас…
Похоже, мой друг был явно не в ладах с реальностью. Но, как бы ни складывались обстоятельства, я никогда прежде не слышал от него эту фразу – «ничего нельзя было поделать», – если речь шла об убийстве.
– Знаешь, что я подумал… – сказал я. – А вот сейчас, слушая тебя, понял, что я прав. Мне кажется, Кусака покончил с собой.
Мои слова произвели на Митараи большое впечателение. Я бы даже сказал, мой друг был порядком потрясен. Помолчав несколько секунд, он медленно проговорил:
– Самоубийство… угу… Я об этом не думал. Такой, значит, вариант?..
Митараи сник и подавленно опустил плечи. Еще бы! О такой простой вещи не подумать… Я представил, какое у него сейчас настроение. И тут…
– Если мы скажем, что это было самоубийство, мы им еще больше тумана напустим.
Я разозлился:
– Киёси! Ты что, решил всех развести? Не понимаешь, что происходит, и корчишь из себя знаменитого сыщика? Ну ты даешь! Если не знаешь, лучше прямо так и сказать: не знаю. Профессиональные следователи мозги себе наизнанку вывернули, но так и не разобрались, что к чему. Дуришь людей и не краснеешь… Потом ведь позора не оберешься.
– Что-то я устал. Отдохнуть надо.
– И все-таки ты послушай!
Митараи молчал, и я стал излагать ему свои мысли. Я много думал над этим делом и имел о нем собственное мнение.
– Даже если мы признаем версию самоубийства, все равно ничего не понятно. Возьмем записку, приколотую к стене…
– Ага.
– Написана очень плохо. Автору явно недостает литературного таланта.
– То есть?
– Ну кто так пишет!
– Разве плохо?
– А ты считаешь, хорошо?
– Можно было по-другому? Не думаю.
– Человек заявляет, что будет мстить. Это же целая драма. А написано как? Третий сорт! Неужели нельзя покрасивее изложить?
– Например?
– Стиль должен быть литературный, высокий. Как-нибудь так… «Я дал себе обет лишить тебя жизни», или «Я буду мстить и не успокоюсь, пока не исполню свое предназначение», или «К тебе прискачет всадник на коне цвета алой крови».
– Очень поэтично!
– Можно еще много чего придумать. Вот, к примеру…
– Спасибо, достаточно. Что ты сказать-то хочешь?
– По поводу мести я хочу сказать следующее: версия, что преступник – Кусака, не прокатывает. У него не было причин мстить Хамамото. Познакомились они совсем недавно, и отношения у них были очень хорошие. И потом, вместо того, чтобы убить Хамамото, Кусака покончил с собой. Какая же это месть? Или он придумал некий трюк, от которого Хамамото лишится жизни уже после его смерти?
– Этим сейчас занимается полиция. Сказали, что комнату в башне тоже будут проверять.
– А убийства Уэды и Кикуоки… При чем здесь месть Хамамото?
– Явно ни при чем.
– Но если мы отбрасываем версию, что убивал Кусака, остаются трое слуг, Эйко, дочь Хамамото, Куми Аикура, муж и жена Канаи, Ёсихико и Тогай. Среди них нет никого, кто мог бы испытывать к Хамамото чувство мести.
– Точно.
– Я повторяюсь, но убийство Кусаки действительно никак не затрагивает Хамамото.
– Согласен.
– Или же, если предположить, что Кусака нравился Эйко, его убийство причинило ей страдания, а через нее и отцу. Уж больно замысловатая комбинация для мести.
– Здесь сам черт ногу сломит! Сплошные непонятки – ухмыляющаяся кукла, две палки в снегу…
В этот момент дверь в библиотеку резко распахнулась, и на пороге появились Эйко Хамамото и Куми Аикура. С невозмутым видом они направились к окну. Однако, приглядевшись, можно было понять, что спокойствие их показное и они охвачены возбуждением, граничащим с чувством потерянности. Девушки были настолько увлечены собой, что даже не заметили, что в библиотеке находятся еще два человека, с замиранием сердца смотрящие на них.
– Ты развила здесь слишком бурную деятельность, – с равнодушным видом заявила Эйко. Обычно таким тоном говорят о погоде.
– Это ты о чем? – осторожно полюбопытствовала Куми. Действительно интересный вопрос, подумал я и из последующих слов Эйко понял, что она имела в виду. Ее соперница пыталась завоевывать симпатии мужчин – Кусаки, Тогая, Кадзивары, – и у нее это неплохо получалось.
– Зачем понапрасну тратить время? Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – продолжала Эйко со сладкой улыбкой, как бы между делом.
– Извини, конечно, но я ничего не понимаю, – отвечала Куми в том же духе. Я затаил дыхание.
– Что касается всех остальных – пожалуйста. Ты вся такая мягкая и пушистая, у тебя такое отношение к жизни. И на здоровье. Но я не ты. Я – другая. Я, как ты, не могу. Кусаку я тебе никогда не прощу. Поняла?
– Какое же у меня отношение к жизни? Ты говоришь, что не можешь, как я, а сама наверняка не хуже меня знаешь, как и что делается.
– Значит, отвечать ты не хочешь?
– Это же я тебе вопрос задала.
– Тебе же лучше будет. А то смотри. Хочешь, чтобы я всем рассказала, какая у президента Кикуоки была секретарша?
Куми не нашлась что ответить. В библиотеке повисла леденящая тишина.
– Какого черта тебе надо? При чем здесь Кусака?
Самообладание оставило Куми. Она больше не могла следить за словами, тем самым частично признав свое поражение.
– Ты все прекрасно знаешь. – Тон Эйко вдруг чудесным образом смягчился, стал медоточивым. – Как ты пускала в ход свои профессиональные приемчики, чтобы соблазнить невинного мальчика.
– Погоди! Какие еще профессиональные приемчики?
– Так ведь твоя профессия – под мужиков ложиться. Скажешь, нет?
Куми отреагировала благоразумно – не стала кричать, оправдываться. Сумела удержать в себе готовые сорваться с языка бранные слова и с вызовом рассмеялась:
– То-то ты бросилась на носилки, на которых уносили Кусаку. Прямо бабочка, вцепившаяся в клиента, как клещ… Милая получилась сценка!
Теперь дара речи лишилась Эйко.
– «Не сметь соблазнять моего Кусаку!» Ты совсем дура или как? В каком веке ты живешь, мозги твои плесневые? Если хотела его захомутать, надо было сразу аркан накидывать!
Казалось, сейчас произойдет взрыв эмоций, который сметет на своем пути все и всех. Мы с Митараи почувствовали, что дело плохо, и уж было приготовились сорваться с мест, чтобы унести ноги, но, к счастью, Эйко, считавшая себя выше соперницы, постаралась взять себя в руки.
– Я считаю ниже своего достоинства разговаривать с такими, как ты.
– Охо-хо! – издевательски рассмеялась Куми. – Какое у тебя достоинство? Ты бы лучше похудела, перед тем как про достоинство говорить.
Эйко опять понадобилось какое-то время, чтобы продолжить.
– Тогда прямой вопрос. Это ты убила Кусаку?
Куми совершенно растерялась.
– Я… Что?
Взгляды соперниц скрестились.
– Ты совсем дура?! Как я могла убить Кусаку? Какая у меня могла быть причина?
– Уж как ты это сделала – не знаю, но мотив у тебя был.
– Какой?
– Чтобы Кусака не достался мне.
Куми снова засмеялась, на сей раз не ограничивая себя в децибелах. Однако глаза ее не смеялись, что пугало, и пристально смотрели на Эйко.
– Ой! Не смеши меня! С чего это мне понадобилось его убивать? Из-за того, что он мне нравился, но был влюблен в тебя по уши? Так, что ли? Не смеши! Мне до твоего Кусаки не было никакого дела, а уж ему до тебя и подавно. И я вдруг его убила… Отлично! А может, это ты его зарезала, а на меня свалить хочешь? Он уже ко мне стал подкатываться.
– Чушь! Что ты несешь?!
Дело приобретало угрожающий оборот.
– Такой грязной потаскухе нечего делать в моем доме! Вон отсюда! Вон из моего дома!
– Я только об этом и мечтаю! Как только полиция разрешит, ноги моей тут не будет. Ничего себе домик!.. Людей убивают, хозяйка – кобыла здоровая, истерики закатывает, визжит как резаная… С меня хватит!
За этим последовал поток взаимных оскорблений и такой площадной брани, какую я не возьму на себя смелость передавать. Мы с Митараи затаили дыхание и даже съежились от страха.
Хлопнула дверь. С такой силой, что задрожали стены, и Эйко осталась одна. Какое-то время она стояла в растерянности, словно контуженая. Наконец, придя в себя после развернувшейся на наших глазах жесткой схватки, девушка решила оглядеться по сторонам и, естественно, обнаружила притулившихся в углу, словно бедные родственники, зрителей, пребывавших в полном замешательстве от только что увиденного и услышанного. Кровь в одно мгновение отлила от лица Эйко, губы ее задрожали.
– Добрый день! – набравшись решимости, подал голос Митараи.
– Вы все время были здесь? – с напускным спокойствием спросила Эйко, хотя ответ был очевиден. Или она думала, что в самый разгар схватки мы просочились в библиотеку через окно? – Почему же не сказали об этом?
– Ну… как-то побоялись подать голос.
Довольно глупо сказано, но, к счастью, Эйко настолько потеряла хладнокровие, что, похоже, не понимала смысла услышанных слов.
– Могли бы как-то его подать… Очень некрасиво с вашей стороны! Значит, вы сидели и слушали?
Митараи поглядел на меня, как бы говоря: «Ну что ты молчишь? Помоги!» и еле слышно проговорил:
– У нас в мыслях не было вас подслушивать.
– Но мы очень беспокоились… – Мне хотелось вложить всю душу в эти слова.
– О том, чем все закончится… – поспешил добавить Митараи.
– И чем это должно было кончиться, по-вашему? – резко оборвала его Эйко. Плечи ее задрожали. – Зачем вам это понадобилось? Слушать наш разговор?
Слово «разговор» показалось мне неподходящим, но я ничего не сказал. Побоялся, что Эйко перейдет на крик. Моя попытка оправдаться не показалась мне неудачной, и по некоторым признакам я на подсознании чувствовал, что атмосфера в библиотеке разрядится. Была уверенность, что я смогу что-то сделать для этого. Наверняка сделал бы, будь я один. Но когда у тебя друг, скажем так, с отклонениями… Короче, сидевший со мной рядом человек открыл рот и произнес фразу, самую неожиданную и неподходящую в этом положении, сведя на нет мои попытки снять напряженность.
– И… кто же победил? Как думаете?
Дрожь в плечах Эйко тут же прекратилась, и она выдавила откуда-то, из самой глубины себя, два слова:
– Вы ненормальный!
– Ха! Я уже привык к этой характеристике, – произнес Митараи с улыбкой. – Я хоть и ненормальный, но до последнего времени считал, что библиотека – это место, где читают книги.
Я ткнул его в бок и шепнул тихо, но решительно: «Прекрати!» Однако было поздно что-либо исправлять, ситуация складывалась хуже некуда. Эйко больше ничего не сказала, только пристально взглянула на Митараи и не спеша направилась к двери.
Отворив дверь, она на секунду обернулась с таким видом, будто подыскивала самое радикальное проклятие, чтобы обрушить его на наши головы, но подходящего, судя по всему, не нашла и, так ничего и не сказав, вышла.
Наступила моя очередь стонать. Отведя душу в стенаниях, я сказал:
– Ужас какой-то… У тебя здравый смысл, в общепринятом смысле этого слова, на нуле.
– Я слышал это тысячу раз.
– А я устал это повторять! Ну и Новый год ты устроил…
– Но изредка я ведь могу себе такое позволить?
– Изредка?! Почему же я все время нарываюсь на это твое «изредка»? Было хоть раз, чтобы ты, выйдя из дома, не создал бы какую-нибудь проблему? Не могу припомнить такого раза! Вот ты поставь себя на мое место. Что я могу чувствовать в такой ситуции? Всякий раз, когда изо всех сил стараюсь скруглить углы, ты обязательно влезешь и все испортишь. Просто так, из интереса посмотреть, что получится, для забавы…
– Я все понял, Кадзуми. В следующий раз постараюсь сдерживаться.
– В следующий раз? Ха-ха! В следующий раз, говоришь? В следующий раз, если такое случится, я знаю, что сделаю.
– И что же?
– Это будет конец нашей дружбы.
Наступило неловкое молчание. Я подумал, что сейчас не самый удачный момент для выяснения отношений.
– Ладно. Давай вернемся к нашему делу. Справишься с ним, как думаешь?
– Да вот тут… – обессиленно пробормотал Митараи.
– Соберись! Если ты решишь ночью свалить отсюда, на мою компанию не рассчитывай. Я не собираюсь замерзнуть здесь насмерть. Однако кое-что стало ясно, не так ли? Похоже, этих двух дамочек можно убрать из списка подозреваемых, – сказал я.
Стук молотков внизу прекратился.
– А мне еще одна вещь стала понятна, – сказал Митараи.
– Какая? – спросил я с надеждой.
– Еще какое-то время нам не выбраться из этой дыры.
«Тогда надо было вести себя помягче, раз уж ты это понял», – подумал я.
В тот вечер, вопреки моим опасениям, нас все-таки обеспечили ужином.
Гости, целую неделю безвылазно сидевшие в Доме дрейфующего льда, уже были не в состоянии скрывать, до какой степени их утомила вся эта история. Они имели все основания для тревоги и недовольства. Ведь где-то совсем рядом (а может быть, и среди них) находился маньяк-убийца. Теперь в этом не было сомнений. И каждый жил под страхом того, что может быть следующим, в чью грудь или спину вонзится нож с привязанным к нему белым шнурком.
Но в тот вечер самыми вымотаными, как они ни старались это скрыть, выглядели сотрудники полиции. Вид у них был в десять раз более замученный, чем предрекал Митараи. Одного взгляда на их опущенные плечи хватило бы, чтобы испытать к ним сочувствие. За едой и после того, как все встали из-за стола, никто из них не проронил ни слова. Да и что они могли сказать? Только то, что уже было повторено за день сотню раз.
Мне приходилось все время быть настороже, чтобы Митараи, не дай бог, не ляпнул в их адрес что-нибудь типа «Хотя бы крысиное гнездо нашли?».
– Ну, и что теперь делать? – Эта фраза прозвучала в сто первый раз, на этот раз из уст Окумы.
Никто не ответил. Одзаки и его коллеги потратили столько сил на поиски, что еле руки могли поднять. Да и что мог сказать Одзаки, даже если б захотел?
– Мы не знаем ничего, – чуть ли не шепотом произнес Усикоси. – Надо это признать. Почему к ножам привязаны белые шнурки метровой длины? Почему в ночь первого убийства в снегу торчали две палки?
Мы имеем три запертые изнутри комнаты. Ситуация совершенно непонятная, особенно что касается двух последних. И с каждым новым убийством понять, как так получилось, становится все труднее. Как совершить убийство в помещении, проникнуть в которое нельзя? Это невозможно. Мы вскрыли все, что можно, – стены, потолки, даже полы. И ничего не нашли! Нигде никаких следов какого-то вмешательства, и в трубах отопления тоже.
Нам ничего не известно. Ничего выяснить не удалось. Остается лишь поверить в злого духа. Каждый день надо писать отчеты в управление, пропади они пропадом. Если есть человек, способный найти здравое объяснение всей этой дикости, я низко поклонюсь ему и выслушаю все, что он скажет. Но существует ли такой человек?
– Сомневаюсь, – буркнул Одзаки, разминая правое плечо.
Это было единственное слово, произнесенное им в тот вечер.
Мы с Митараи сидели и разговаривали с Кодзабуро. За несколько дней, что мы провели в его доме, Хамамото постарел лет на десять. Хозяин был не слишком словоохотлив, но стоило заговорить с ним о музыке и искусстве, как к нему вернулась прежняя живость. Митараи, то ли потому, что решил прислушаться к моей критике, то ли из-за потери уверенности в себе, избавил детективов от своих глупых подкалываний и пребывал в смиренном состоянии духа.
Когда разговор зашел о музыке, оказалось, что у Митараи и Кодзабуро на удивление много общего. Они почти целый час обсуждали показную театральность Рихарда Вагнера.
– Вагнер опередил свое время. Он первый, кто своей музыкой нарушил устоявшиеся нормы, гармонию. Он – подлинный революционер, – говорил Кодзабуро.
– В то время в Англии и других странах его музыка воспринималась как настоящий авангард. Даже сейчас она звучит очень современно, – согласился Митараи.
– Именно. И он был более последовательным, чем Лола Монтес в отношениях с Людвигом Первым. Бескорыстный Людвиг Второй приблизил Вагнера к королевскому двору, чего композитор и добивался. Он многим обязан покровительству Людвига.
– Считать так есть основания. Вагнер постоянно выпрашивал у короля деньги. Крупные суммы. Не будь Людвига, не было бы «Кольца нибелунга» и других вагнеровских шедевров. Вагнер не вылезал из долгов и бегал от кредиторов по всей Европе. Если б Людвиг не спас его, он, вероятно, доживал бы свои дни в безвестности в какой-нибудь деревушке.
– Да, вполне возможно. Но все равно писал бы музыку.
– Вы тут упоминали гармонию…
– Мне кажется, в городах Европы перед появлением Людвига и Вагнера была достигнута определенная гармония. Например, сложился баланс применения в строительстве материала – камня, стекла и дерева.
– Ну да.
– Тогдашняя концепция идеального города напоминает гигантскую сценическую декорацию. Иными словами, город представлял собой театр, в котором повседневная жизнь горожан устроена как театральное представление.
– Хм-м…
– При этом появление в результате развития технологий стекла как строительного материала стало важнейшим фактором архитектурных решений, добавило им нарядности. Но и только. Наклонную башню, которую я здесь построил с использованием стекла, невозможно было соорудить в то время. Точно так же во времена конных экипажей не мог появиться автомобиль. Не только архитекторы и специалисты по планировке городов, но и художники, и музыканты – все осознанно работали на сохранение гармонии. И вот вместе с технологиями производства прочных металлоконструкций, листового стекла и поездов в Баварии появился этот загадочный гигант – Вагнер.
– Очень интересно. Он явился как разрушитель совершенной гармонии готического периода.
– Совершенно верно. С тех самых пор в Европе начались проблемы, которые продолжаются и сейчас.
– И какую роль во всем этом сыграл молодой и бескорыстный Людвиг Второй? Он дал приют Вагнеру, подражая французскому королю Людовику? Он что, просто пустышка, легко поддающаяся моде?
– Нет. Я считаю, это была общая для Баварии того времени тенденция. Общество хотело сделать из Людвига Второго ненормального, поэтому критерии «нормальности» изменились. Но Франции подражал не только Людвиг Второй. Людвиг Первый, копируя Париж, соорудил в Мюнхене никому не нужную триумфальную арку.
– Но больше всего сейчас меня интересуете вы, Хамамото-сан.
– Я?
– Вы не кажетесь мне Людвигом Вторым. Все-таки ваш дом – не дворец Херренкимзе. Человек вашего ума не стал бы строить дом на краю земли без веской причины.
– А вы меня не переоцениваете? Или может быть, переоцениваете японцев в целом? Ведь в Токио есть не менее уродливое сооружение, чем Херренкимзе. Я имею в виду дворец в Акасаке – Дом приемов.
– То есть ваш дом – это своего рода дом приемов?
– Да. Полагаю, что так.
– Мне так не кажется.
– А вы не кажетесь просто пустышкой, с моей точки зрения. Это то же самое.
Они помолчали.
– Вы загадочный человек, Митараи-сан, – сказал Кодзабуро. – Я не могу представить, о чем вы думаете.
– Неужели? Полагаю, понять меня немного сложнее, чем обосновавшихся у вас полицейских.
– Вы думаете, они что-то уразумели?
– У них в головах ничего не изменилось. С чем приехали, с тем и сидят. Эта команда – украшение готического фасада. Дом не развалится, если их здесь не будет.
– А вы?
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, что здесь произошло. Вы понимаете? Имя убийцы вам известно?
– Если вы говорите об убийце, то он у всех перед глазами.
– Ого! И кто же это?
– Разве я не говорил? Та самая кукла.
– Не могу поверить, что вы это серьезно.
– И вы тоже? Так или иначе, мы имеем дело с весьма изощренным преступлением. И игра, похоже, уже идет полным ходом. Мастер, который ее придумал, будет оскорблен, если не доведет свой замысел до эффектного конца.
После записки с угрозами в адрес Кодзабуро стало ясно, что ночевать ему одному в башне слишком опасно, и вечером первого января было решено перевести его в двенадцатый номер и приставить к нему охрану в лице Окумы и Анана. Согласия по этому вопросу удалось достичь не сразу, и, чтобы не загружать свой рассказ лишними подробностями, я воздержусь от их описания.
На следующий день, второго января, ничего страшного не случилось. Полицейские целый день безуспешно пытались ликвидировать последствия разгрома, учиненного ими в доме накануне.
С Митараи следователи практически не разговоривали, зато моим мнением инспектор Усикоси посчитал нужным поинтересоваться. Рассчитывать на поддержку Митараи не приходилось, поэтому, обдумав имевшуюся информацию, я отметил четыре момента, требовавших объяснения.
Во-первых, странная скрученная поза, в которой нашли Кадзуя Уэду, с руками, раскинутыми над головой в виде буквы V.
Во-вторых, нож в спине Кикуоки торчал не с левой, а с правой стороны. Был ли в этом какой-то особый смысл?
В-третьих, убийства Уэды и Кикуоки произошли одно за другим, с интервалом меньше суток. Очень странно. Времени у преступника (или преступницы) было сколько угодно, но создается впечатление, что он (или она) страшно торопился. Было бы лучше сделать паузу после убийства Уэды, подождать, пока полицейские потеряют бдительность. Логичнее было бы дождаться этого момента.
Вскоре после убийства Уэды в доме появились четверо полицейских, которые остались на ночь. Прошло бы дня два-три, и как минимум Анана отослали бы обратно. Почему преступник не захотел ждать? Ведь на следующий день после убийства Уэды полиция была не просто начеку, а в состоянии сверхбдительности. Значит, у преступника была какая-то причина, раз он решился на второе убийство в самый опасный момент. Что это за причина? Нехватка времени? Но после убийства Кикуоки никто Дома дрейфующего льда не покидал.
И, наконец, четвертое. У этого дома специфическая планировка – есть две лестницы, в восточном и западном крыле. Теоретически, чтобы попасть из номера первого или второго в номер тринадцатый или четырнадцатый, нужно обязательно пройти через салон. Правильно? Эта аксиома от многих отвела подозрения в причастности к убийствам. Но не упускаем ли мы здесь что-то?..
Вот какие сомнения я изложил в разговоре с Усикоси. Однако осталась у меня еще одна мысль, о которой я следователю не сказал. При здравом размышлении совершить убийство в четырнадцатом номере, и особенно в тринадцатом, было невозможно. Может быть, жертвы через отверстия в стене увидели нечто, внушившее им такой страх, что они вонзили нож себе в сердце – какое-то изображение, которое неведомым образом проецировалось в их комнаты, – или услышали какой-то звук…
Но такого просто не могло быть. Стенные панели в комнатах были сняты и тщательно изучены. Не нашли ни проектора, ни динамиков и громкоговорителей. Ни каких-либо других подобных электронных приборов.
С утра третьего января в доме появились рабочие – человек пять-шесть, – чтобы привести в порядок стены и потолки, разрушенные полицией. Дверь десятого номера к тому времени была уже отремонтирована, теперь настал черед дверей от тринадцатого и четырнадцатого номеров. После того как их отремонтировали, нам с Митараи разрешили перебраться в тринадцатый номер.
Около полудня полицейский в форме доставил голову Голема, над которой поработали эксперты. Митараи принял голову, поблагодарил полицейского, воссоединил голову с телом, дожидавшимся в третьем номере, и надел на нее шляпу.
Окума и Усикоси с нетерпением ожидали отчета экспертов, но ничего хорошего от них не услышали. Ни в ножах, ни в веревке, ни в шнурках не обнаружили ничего необычного. Все это можно купить в обычном магазине.
После обеда погода начала быстро портиться, повалил снег. К двум часам в доме потемнело так, что, казалось, уже наступил вечер. По всем признакам, к вечеру могла разыграться метель. Драма с убийствами, случившаяся в этом странном доме на северной оконечности Японии, близилась к удивительному финалу.
Перед тем как мы перейдем к финалу, я должен упомянуть о двух вещах. Первое. Куми Аикура утверждала, что на заходе солнца третьего января она слышала слабое человеческое дыхание, доносившееся откуда-то с потолка ее комнаты. А по словам Хацуэ Канаи, она видела сквозь повисшую за окном снежную пелену зыбкий силуэт мертвеца. Чуть с ума не сошла.
Оба эти случая имеют одну общую причину – страх, обуявший обитателей Дома дрейфующего льда, становился невыносимым.
А теперь о еще одном случае, вполне материальном. За ужином третьего января все стали свидетелями досадного происшествия. Собравшиеся за столом имели бледный вид, аппетита ни у кого не было. Женщины, не притронувшись к столовым приборам, прислушивались к шуму разыгравшейся непогоды. Эйко положила левую руку на правую руку сидевшего рядом Тогая и прошептала: «Мне страшно». Тогай тут же ласково накрыл ее холодную руку своей левой.
За столом сидели все оставшиеся в живых обитатели дома, включая четверых полицейских. И в этот момент… С лестницы в салон проник клуб белого дыма. Миратаи заметил его первым.
– Пожар! – воскликнул он.
Следователи побросали вилки и бросились вверх по лестнице. Кодзабуро побледнел – а вдруг это третий номер? – и последовал за ними.
Возгорание удалось потушить до того, как дело приняло серьезный оборот. Горела кровать Эйко во втором номере. Кто-то облил ее керосином и поджег. Но, естественно, никто понятия не имел о том, кто это сделал и зачем. Повторю еще раз: когда произошел пожар, за столом находились
Теперь каждый из присутствовавших был убежден в том, что, кроме них, в Доме дрейфующего льда таится еще кто-то – незнакомец, которого никто никогда не видел, или чудовищный невидимый злой дух, обуреваемый жаждой убийства. И многочисленные попытки отыскать этого человека или духа, предпринимавшиеся полицией, ни к чему не привели.
Но в случае с поджогом дверь во второй номер не была заперта, окно, выходившее на лесничную площадку, – тоже, так что никакой загадки в преступном умысле не было. Тем не менее вопрос о том, кто совершил поджог и с какой целью, оставался открытым.
От разбушевавшейся метели в доме поднялся такой стук и грохот, будто кто-то вцепился в оконные рамы и тряс их изо всех сил. Стихия заперла в доме дюжину беспомощных людей, съежившихся от страха.
Антракт заканчивался, все было готово к заключительному действию, наступила последняя ночь.
Перед тем как поднимется занавес финального акта, надо упомянуть еще об одном. К чему некоторые читатели уже привыкли. Эти слова хорошо передают истинные чувства автора. Те же, кто услышит их впервые, возможно, будут в растерянности. Однако автор не может побороть в себе искушения и не включить в эту историю знаменитые слова, чтобы скрестить мечи с читателями:
Я бросаю вам вызов.
Все ключи к этому делу собраны.
Дело за вами – сумеете ли вы установить истину?
Ёсихико Хамамото вышел из своей комнаты в восьмом номере на третьем этаже и стал спускаться по лестнице.
Усикоси заглянул к Митараи в тринадцатый номер, они о чем-то разговаривали. Все остальные находились в салоне. Ветер за окнами завывал все сильнее, и, как и в ночь убийства Кикуоки, никто не спешил расходиться по своим комнатам.
Когда человек спускался по лестнице со второго этажа на первый из коридора, куда выходила дверь Зала тэнгу, его взгляд упирался в высокую преграду, возвышавшуюся словно баррикада. Это были стены двух комнат, расположенных одна над другой, – номеров двенадцатого и десятого.
В этой массивной составной стене не было ни одного окна, и единственная дверь на первом этаже – от двенадцатого номера. Из-за этого она производила гнетущее впечатление. Кроме двери, имелись еще два вентиляционных отверстия, тоже одно над другим. И всё. Освещение на лестнице было тусклым.
Ёсихико уже почти спустился на первый этаж – и в этот момент почему-то поднял голову. Вентиляционное отверстие в верхнем углу стены принадлежало десятому номеру, где убили Кадзуя Уэду, и было обращено на лестницу.
Отверстие располагалось довольно высоко. Ёсихико не знал, почему именно в этот момент ему пришло в голову взглянуть на него. Никаких особых причин для этого у него не было. Он провел взглядом по стене, напоминавшей нависшую отвесную кручу, и у него прехватило дыхание. Прямо над головой мелькнул и погас маленький квадратик света, отпечатавшись на сетчатке глаз Ёсихико.
Юноша застыл на месте перед высокой мрачной стеной. Его охватило предчувствие, что ветер, гул которого жутко отдавался за окном, ворвется сейчас в пространство под высоким потолком, оставляя за собой длинный след, и устроит безумную пляску.
Ёсихико вдруг почудилось, что он оказался один в безлюдной пустыне. Завывание ветра казалось ему стенанием душ людей, умерших в этом доме и взывавших к отмщению. Не одной, не двух, а бесчисленного множества душ, навеки оставшихся в этом северном краю.
Ёсихико пришел в себя и понял, что столкнулся с реальностью, в которую трудно поверить. Надо стряхнуть с себя этот морок, крикнуть, позвать кого-то, думал он.
В десятом номере сейчас никто не живет, там никого не должно быть. Митараи и Усикоси заседают в тринадцатом, все остальные – в салоне. Откуда тогда этот свет в вентиляции? Ведь он видел его собственными глазами. Значит, там кто-то есть? Или что-то?
Ёсихико бросился в салон, с силой распахнул дверь.
– Пойдемте, кто-нибудь! – закричал он.
Все обернулись, повскакивали с мест. Кодзабуро, Эйко, супруги Канаи, Тогай, Куми Аикура, муж и жена Хаякава, Кадзивара, Окума, Одзаки, Анан обступили Ёсихико. Он обвел всех глазами – не хватало лишь Митараи и Усикоси.
– Что случилось? – спросил Одзаки.
– Сюда!
Ёсихико повел всех в коридор, к тому месту, откуда было видно вентиляционное отверстие десятого номера. Остановившись, указал рукой на стену.
– Я только что видел свет в вентиляции!
– Что?! – в один голос испуганно воскликнули все.
– Чушь! – заявил Окума.
– В чем дело, господа?
Услышав шум, в коридоре появились Усикоси и Митараи.
– Усикоси-сан, вы заходили в десятый номер? Или Митараи-сан? – спросил Одзаки.
– В десятый? – искренне удивился Усикоси. – Что нам там делать? Мы все время сидели в тринадцатом.
Ёсихико и Кодзабуро по тону и выражению лица Усикоси поняли, что тот не лжет.
– Вроде бы только что там, в вентиляционном отверстии, видели свет.
– Ерунда какая-то! Здесь же все, кто есть в доме, все шестнадцать человек! Так? – заявил Усикоси.
– Это было всего мгновение. Но я точно видел: свет сразу погас, – настаивал на своем Ёсихико.
– Может, в дом пробрался зверь? Орангутан какой-нибудь? – предположил Окума.
– Прямо как в «Убийстве на улице Морг», – заметил Кодзабуро.
Все не знали что сказать. И лишь обычно молчаливый Кадзивара открыл рот:
– Э-э, знаете…
– Что? Продолжайте.
– В холодильнике… мне кажется, пропало немного ветчины.
– Ветчины?! – изумились сразу несколько человек.
– Э-э… да, ветчины. И еще немного хлеба…
– И бывало у вас такое раньше? – поинтересовался Окума.
– Хм-м… Думаю, нет… хотя…
– Так что вы думаете?
– Точно не скажу. Извините.
Повисла неловкая тишина.
– Так давайте же проверим, что там, в десятом номере. Что толку здесь стоять, – предложил Одзаки.
– Что там проверять, – со скучным видом проговорил Митараи. – Ничего там нет.
Тем не менее полицийские набрались смелости и вышли на улицу, где разгулялась непогода. Мы с Митараи, женщины, Кодзабуро, Канаи и Ёсихико остались в доме. И через несколько минут в вентиляционном отверстии мелькнул свет.
– Ага! Вот! Я же говорил! – крикнул Ёсихико.
Проверка и в этот раз ничего не дала. Как сообщил Одзаки, на двери десятого номера замок, покрытый налипшим снегом; в комнате холодно, никаких признаков чьего-то присутствия. Ёсихико просто показалось.
– А ключ от этого замка у кого? – спросил Одзаки.
– У меня, – ответил Кохэй Хаякава, – но я его никому не давал. Хотя сам замок какое-то время висел у входа на кухню.
– Это было, когда та комната была занята?
– Да, именно так.
На всякий случай детективы еще раз осмотрели дом, кладовую в саду и помещение Кодзабуро в башне, но ничего необычного не обнаружили.
– Ничего не понятно! Откуда тогда мог появиться свет? – по обыкновению расписались в собственном бессилии детективы.
Примерно через час дверь салона отворилась, показалась Хацуэ Канаи и направилась к лестнице в западном крыле здания. Ей что-то понадобилось в ее комнате.
Ветер завывал все сильнее. Поднимаясь по ступенькам, Хацуэ непроизвольно кинула взгляд через перила на коридор цокольного этажа. Она была уверена, что обладает экстрасенсорными возможностями, и, возможно, именно благодаря им увидела то, что увидела. То, чего не должно быть.
Хацуэ глядела вниз, и ей казалось, будто под ее взглядом в плохо освещенном пространстве коридора поднимается могильная плита, скрывавшая под собой склеп. В одном из углов склепа она различила зыбкое белесое световое пятно, постепенно принявшее форму человеческого тела.
Все живые обитатели дома находились в салоне. Хацуэ знала это точно, поскольку только что вышла оттуда.
Ужас парализовал Хацуэ, она не могла оторвать взгляд от открывшейся картины, к которой ее притягивало, как мощным магнитом. Смутный белесый силуэт человека (если человека) почти бесшумно (издававшийся им звук можно было сравнить разве что с шелестом листа бумаги, упавшего на пол) двигался по коридору будто ползком, направляясь к четырнадцатому номеру, где был убит Кикуока. Он словно стремился на сбор всех призраков, обитавших в этом доме.
Как по недоступному человеческому уху сигналу, дверь четырнадцатого номера отворилась, и силуэт исчез в комнате. Перед тем как раствориться во мраке, светящаяся фигура стала медленно поворачивать голову вбок и остановилась, только когда голова совершила оборот на сто восемьдесят градусов. Всего на одно мгновение Хацуэ открылось лицо таинственного создания, и она встретилась с ним глазами. Перед ней была ухмыляющаяся рожа деревянного Голема!
Волосы на голове Хацуэ встали дыбом, все тело покрылось гусиной кожей. И она услышала свой крик. Казалось, голос принадлежал не ей, а кому-то другому. Это был не крик, а вопль ужаса. Он звучал долго, не переставая, как бушевавшая за стенами буря, подчиняясь не ее, а чужой воле. Нервное истощение лишало сил, Хацуэ теряла сознание. Крик звучал в ее ушах все тише, пока наконец не превратился в едва слышное эхо.
Хацуэ очнулась на руках своего мужа. Со всех сторон на нее смотрели лица. Времени, похоже, прошло совсем немного. Все обитатели дома собрались вокруг Хацуэ. Худые руки мужа, обычно слабые и беспомощные, сейчас держали ее надежно.
Какое-то время Хацуэ отвечала на сыпавшиеся на нее вопросы, рассказывая, какой ужас она только что наблюдала. Ей казалось, что она объясняет все четко и ясно, но до слушавших ее людей ее слова не доходили.
«Ну как можно быть такими бестолковыми! – возмущалась Хацуэ в глубине души. – Хватит с меня этого дома ужасов!» А изо рта у нее вырывались лишь нечленораздельные звуки.
– Принесите воды! – крикнул кто-то.
Хацуэ пить совсем не хотелось, но поднеся ко рту стакан с водой, она почувствовала странное облегчение.
– Может, приляжешь на диван, здесь, в салоне? – заботливо поинтересовался муж. Хацуэ еле заметно кивнула.
Однако, как только она улеглась на диван и принялась еще раз рассказывать все, как было, даже не пытаясь дать волю воображению, муж снова превратился в твердолобого, ограниченного обывателя.
– Кукла не может ходить! Тебе это привиделось. – Никакого другого вывода ожидать от него было нельзя.
– Но там, на лестнице, что-то не так! Там кто-то есть! – упорствовала Хацуэ.
– Это с тобой что-то не так в последнее время, – вынес заключение Митио, игнорируя протесты жены.
– Ну, ну! – вмешались в диалог супругов детективы. Они предложили всем пройти сначала в третий номер и проверить, на месте ли кукла, а потом заглянуть в четырнадцатый, хотя было очевидно, что словам Хацуэ они не верят.
Остановившись перед третьим номером, Кодзабуро открыл дверь, а Одзаки тут же повернул выключатель и включил свет. Голем сидел на своем обычном месте, прислонясь спиной к стене с окном, выходящим в коридор, возле стены, увешанной масками тэнгу.
Одзаки быстро прошел в комнату и остановился у вытянутых ног куклы.
– Это лицо вы видели? – спросил детектив.
Оставшаяся в дверях Хацуэ не могла себя заставить посмотреть на куклу. Впрочем, в этом не было необходимости.
– Я уверена. Это он!
– Посмотрите, пожалуйста, внимательнее. Точно это лицо? – еще раз спросил Одзаки с кривой усмешкой.
– Сто процентов – он!
– Но кукла же здесь, на своем месте.
– Я не знаю, как так получилось!
– Она была в шляпе и в этой одежде? – подключился Усикоси, стоявший рядом с Хацуэ.
– Хм-м… Я не помню. Но лицо-то это. Гадкая, ухмыляющаяся рожа. А шляпа… Нет, шляпы вроде не было…
– То есть кукла была без шляпы?
– Ну не знаю я! Не помню точно.
– Вот я и говорю, что у тебя с головой не всё в порядке, – встрял в разговор Митио Канаи.
– Умолкни ты! – крикнула Хацуэ. – Что бы ты запомнил, если б увидал такое! Какие детали?
Детективы молчали. У Хацуэ были основания так говорить. Никто не знал, что сказать дальше. Никто, кроме моего друга.
– Ведь я же говорил! – торжествующе заявил Митараи. Одзаки и другие детективы закатили глаза: «Опять старая песня!». – Он и есть убийца. У него лицо куклы, но он всех нас дурачит. Все это время он совершенно спокойно передвигается по дому. Отсоединив суставы, он способен проникать в маленькие отверстия. Убивает хладнокровно, не испытывая жалости. Он – жестокий убийца. Вы собирались проверить четырнадцатый номер? Действуйте. А когда закончите, я расскажу вам обо всем. О совершенных им многочисленных злодеяниях. Господам из полиции я бы советовал не трогать его – если вам дорога жизнь, конечно… Кадзивара-сан! По-моему, вы собирались подавать чай. Попросите, пожалуйста, Хаякаву-сан помочь вам и принесите чай в четырнадцатый номер. Думаю, это идеальное место для нашего разговора.
Митараи посмотрел на детективов. Взгляд его излучал уверенность в себе.
Настенные часы в четырнадцатом номере показывали ровно полночь. Кадзивара и Хаякава с женой принесли подносы с чаем. Страдавшие от безделья люди – а их в комнате собралось около дюжины – не спеша разбирали чашки.
Митараи взял с подноса сразу две, одну передал мне, а вторую с почтительным видом вручил оказавшейся рядом Эйко. Такими же быстрыми движениями он раздал блюдца и только потом взял чашку себе. Продемонстрировал несвойственную ему живость.
– Обслуживание просто на редкость, – заметил я.
– Зато со стороны нашей королевы претензий не будет, надеюсь, – парировал Митараи.
– Не могли бы вы поскорее пролить свет на это непонятное дело? Раскрыть секрет, так сказать. Если, конечно, вы его знаете, – решил рубануть сплеча Тогай, стоявший с чашкой чая в руках. Его слова выражали общее чувство, потому что все, словно по команде, тут же обратили взоры на Митараи.
– Раскрыть секрет? – рассеянно протянул мой друг. – А никакого секрета нет. Как я уже говорил, все эти убийства совершила кукла – Голем, одержимый духом мертвых.
Мне было больно это слушать. К Митараи вернулся его обычный несерьезный издевательский тон.
– Я изучил кое-что, и оказалось, что до начала строительства дома на этом месте лежала равнина. И вот как-то вечером, давным-давно, с отвесного берега, на котором сейчас стоит этот дом, бросился паренек-айну[92].
Так начал свой рассказ Митараи, но мне было ясно, что он только что выдумал эту историю. Не зная его намерений, я думал, что мой друг просто хотел потянуть время.
– У этого паренька была девушка, которую звали Пирика. Они любили друг друга. Узнав о смерти любимого, девушка следом за ним прыгнула с обрыва. – Митараи явно пересказывал где-то услышанную сказку. – И вот с тех пор каждую весну на этом месте расцветают ирисы, алые как кровь.
Я вспомнил, что кафе, в котором мы с Митараи ужинали перед приездом в этот дом, называлось «Пирика». На стене кафе висела фотография ирисов, а под ней – какие-то стихи, посвященные этим цветам. Но те ирисы были самые обычные. Красных ирисов я ни разу в жизни не видел и не слышал о таких.
– Влюбленных разлучили бессердечие и расчет жителей их деревни. На Пирику положил глаз сын предводителя местного клана, который пообещал односельчанам одарить каждый двор тачкой, если Пирика ответит на ухаживания сына. Доведенные до отчания, парень и девушка покончили с собой. С того времени их горькая обида на жителей деревни, накопившаяся злость укоренились в этой местности. А со строительством этого дома эти чувства нашли здесь пристанище. Души погибших…
– Ах! – прервал Митараи чей-то возглас. Я увидел, как стоявшая рядом Эйко, прижав руку ко лбу, сползла на корточки. – Чашка… – проговорила она.
Я едва успел забрать чашку из ее рук, и в следующий момент Эйко тяжело опустилась на пол. Тогай и Кодзабуро подбежали к ней.
– Перенесите ее на кровать! – воскликнул Усикоси.
– Похоже на снотворное, – нагнувшись к Эйко, сказал Митараи. – Если дать ей поспать, завтра утром проснется, будто ничего и не было.
– Вы уверены, что это снотворное? – спросил Кодзабуро.
– Абсолютно. Послушайте, как она ровно дышит.
– Но кто это мог сделать?! – скорее простонал, чем проговорил Кодзабуро, оглядываясь на прислугу.
– Понятия не имеем! – ответили все трое.
– Преступник здесь! – громко и резко, совсем не по-стариковски, заявил Кодзабуро. – Эйко оставаться тут опасно. Отнесем ее в комнату!
Кодзабуро говорил тоном, не допускающим возражений. В этот момент каждый мог легко представить, каким он был в молодые годы.
– Но кровать в комнате Эйко обгорела, – напомнил Одзаки.
Хамамото будто током ударило – такое у него было выражение лица.
– Если это снотворное, наверное, лучше оставить вашу дочь здесь, – предложил Усикоси.
– Да-да! Но здесь же эта дырка. Надо ее заколотить!
– Но тогда придется встать на кровать…
– А снаружи это сделать нельзя?
– Поймите, если начать колотить молотками прямо над головой человека, выпившего снотворное, наутро она проснется с чудовищной головной болью, – предупредил Митараи.
– Но оставлять ее здесь просто так опасно!
«Почему? Не опаснее, чем, например, в десятом номере или тринадцатом», – подумал Митараи, хотя вслух не высказался. Ведь в случае с Кусакой, которого убили в тринадцатом номере, вентиляционное отверстие было забито наглухо. Какой смысл сейчас заколачивать вентиляцию? В душе, видимо, все думали так же, как Митараи.
Кодзабуро стоял, сжав кулаки и опустив голову.
– Раз вы так беспокоитесь за свою дочь, я могу на всю ночь поставить здесь охрану. Разумеется, наш человек не станет спать вместе с Эйко-сан в этой комнате. Он запрет дверь на ключ и будет сидеть на стуле в коридоре до самого утра. Как вам такой вариант? – предложил Усикоси. – Анан-кун! Хочу попросить подежурить вас. Если тяжело всю ночь, скажите – Одзаки вас сменит.
От этой комнаты только один ключ? Дубликата нет? – продолжал старший инспектор. – Тогда, думаю, лучше, если ключ будет у вас, Хамамото-сан… Анан-кун, мы не знаем, кто преступник. Возможно, это один из здесь присутствующих. Поэтому кто бы ни появился у двери, не пускайте никого. Даже меня, даже Окуму-сан. До тех пор, пока завтра утром мы снова не соберемся здесь. Вас это устраивает, Хамамото-сан?.. Давайте так и поступим, господа. А теперь прошу меня извинить. После сказки, которую рассказал нам уважаемый господин предсказатель, меня клонит в сон. Конечно, очень хочется услышать продолжение, но боюсь, как бы не заснуть прямо здесь. И потом, не годится шуметь, когда наша хозяйка отдыхает. Давайте спать. Время позднее. Продолжение истории послушаем завтра.
Все согласились с инспектором. Все, кроме Кодзабуро, пробормотавшего себе под нос: «Как можно сохранять спокойствие, когда непонятно как, в закрытых комнатах, убили столько людей?».
Дом дрейфующего льда погрузился в сон; лишь только ветер хозяйничал в покинутых людьми темных и тихих коридорах и пространствах, распевая свои безумные песни.
Замок в двери третьего номера еле слышно щелкнул, дверь медленно отворилась. Бледно-мутный луч из коридора проник в комнату, смутно высветив лица кукол – обитателей Зала тэнгу. И среди них – ухмыляющееся лицо Голема.
Кто-то на цыпочках вошел в комнату. Ступая осторожно, будто по тонкому льду, приблизился к Голему. Когда этот человек подошел к окну, падавший из коридора свет упал на его лицо, обращенное в профиль.
Это оказался Кодзабуро Хамамото. Ключ от Зала тэнгу был только у него.
Кодзабуро даже не взглянул на Голема, который, как всегда, сидел на полу с вытянутыми ногами. Все его внимание было сосредоточено на стене, увешанной масками. Подойдя к ней, Кодзабуро занялся странным делом – одну за другой начал снимать маски!
Он складывал их на пол по десять штук, пока в центре южной стены не образовалось округлое пустое пространство. Оказалось, что стена выкрашена белой краской, которую за масками было практически не видно.
И в это время произошло нечто поразительное. Вытянутые ноги Голема конвульсивно дернулись!
Скрипя деревянными суставами, кукла стала постепенно подтягивать ноги к туловищу. На ее лице по-прежнему играла кривая усмешка.
Медленно встав на ноги, Голем сделал шаг в сторону Кодзабуро. Его движения были неуклюжи, как у заводной куклы.
Неспешно, словно секундная стрелка часов, Голем поднял вверх обе руки и сложил ладони так, будто хотел обхватить ими шею Кодзабуро.
Тот уже освободил половину стены, и, не выпуская пару масок, которые держал в руке, нагнулся, чтобы подобрать кирпич, лежавший в углу комнаты. Взяв его в правую руку, медленно обернулся. И увидел стоявшего перед ним Голема.
Дрожь пробежала по телу Кодзабуро. Он был сражен, на лице застыла гримаса страха. Под завывания ветра Хамамото едва сдержал рвущийся из груди крик. Маски выпали из его рук, следом с тупым звуком на пол приземлился и кирпич.
И в этот миг, словно разряд молнии, мигнули люминисцентные лампы, и в комнате стало светло как днем. Кодзабуро инстинктивно повернулся к выходу. В дверях стояли детективы в полном составе.
– Стоять на месте! – Этот возглас принадлежал не кому-то из полицейских, направлявшихся к Голему, а самому Голему.
– Зачем вы снимаете маски, Хамамото-сан? – произнес Голем. – Объяснение лишь одно. Вы – единственный, кому известно, что эти тэнгу убили Эйкити Кикуоку.
С этими словами Голем снял с себя шляпу и поднес руки к своей ухмыляющейся физиономии. А когда они опустились вниз, эта вызывающая отвращение полуулыбка-полугримаса исчезла, и все увидели улыбающееся лицо Митараи.
– Как же так, Хамамото-сан? Вы забыли стереть буквы с его лба, – сказал он. – Как вам моя маска? Здорово сделана, правда?
В руках моего друга была маска, в точности копирующая лицо Голема.
– Извините за маленькие хитрости. Пришлось научиться у вас.
– Ага! Вот почему вы одели куклу! Теперь понятно. Замечательно! Высший класс, Митараи-сан! Вынужден признать свое поражение. Я всегда говорил себе: борьба должна быть честной. Я проиграл. Это я убил Уэду и Кикуоку.
– Если подумать… – начал Кодзабуро Хамамото, держа в руке курительную трубку. За обеденным столом сидели Усикоси, Окума, Одзаки и мы с Митараи.
– Эта ночь очень подходит для необычного признания, которое я хочу сделать. Та, кому не следует слышать мои слова, сейчас спит под воздействием снотворного.
В салон стали заходить люди. Наверное, шестое чувство подсказывало им, что они могут услышать что-то важное. В итоге собрались все, кроме Анана и Эйко. За окнами продолжал бушевать ветер. Заснуть никто не мог. Большие часы в углу салона показывали без десяти три.
– Если вы хотите, чтобы было поменьше народа, можем куда-нибудь переместиться, – предложил Митараи.
– Не стоит… мне все равно. Я не в таком положении, чтобы здесь командовать. Из-за меня люди жили в страхе, и у них есть право выслушать, что я собираюсь сказать. У меня всего одна просьба. – Кодзабуро на секунду замялся. – Чтобы дочь…
– Мы не сможем разбудить Эйко-сан, даже если захотим. Снотворное очень сильное, – заметил Митараи.
– Вот оно что! Теперь я понял. Это вы дали ей снотворное и подожгли кровать? Как вам это удалось? Вы вроде все время были вместе со всеми. Не понимаю…
– Всему свое время. Давайте по порядку. Если я в чем-то ошибусь или что-то выпущу, прошу меня поправлять.
Обитатели дома стали устраиваться за столом в надежде, что убийства раскрыты и их страхам пришел конец.
– Я все понял. Но, скорее всего, в этом не будет необходимости, – сказал Кодзабуро.
– Мне пришлось порядком поломать голову, прежде чем я сообразил, каков был мотив для убийства Уэды, – сообщил Митараи. Он говорил энергично, с пылом, как бы стремясь поскорее выложить все, что ему известно. – Впрочем, этим не ограничивалось. По правде сказать, мотивы было установить трудно во всем этом деле. Но с Уэдой особенно. У вас не было никаких причин его убивать.
С Кикуокой я все сразу понял. Именно его вы хотели убить. Поначалу вы так и планировали. Именно ради этой цели потратили столько денег и времени, чтобы соорудить этот «хитрый» дом. Только чтобы убить Кикуоку. Но дело в том, что намерение убить его было и у Уэды тоже. Вы отрабатывали свой план, а Уэда мог объехать вас сбоку и опередить. Это стало бы для вас ударом. Я прав?
– Кикуоку должен был убить именно я. Для этого существовали причины. В противном случае я не исполнил бы свой долг, – ответил Кодзабуро.
Некоторое время тому назад я заметил странности в поведении Кохэя и Тикако. Это было, когда они вернулись с похорон дочери. Я стал их расспрашивать, очень настойчиво, и в конце концов они признались, что наняли Уэду убить Кикуоку.
Я занервничал и сказал Кохэю и Тикако, что верну им деньги, заплаченные Уэде, если они откажутся от договоренности с ним. Я им верил – и думаю, что Кохэй-сан сделал бы, как я просил. Но Уэда не пожелал отойти в сторону. Он был человек упрямый и в то же время имел понятие о чести и благородстве. Он сам страшно ненавидел Кикуоку и тоже имел с ним счеты.
Получалось, что Кикуоку ненавидели со всех сторон.
– Из-за чего счеты? – решил уточнить следователь Усикоси.
– Нам это может показаться неважным. Кикуока как-то оскорбил мать Уэды. Его мать живет в Осаке, и у нее возник конфликт с соседом, из-за земли. В соседском доме случился пожар, сгорел забор, разделявший два участка, и граница между ними как-то растворилась. Мать Уэды вроде как устроила на спорной земле парковку для соседских авто и брала за это деньги, и сосед подал на нее в суд. Она уперлась, уступать не захотела. Ввязалась в тяжбу, а чтобы судиться, нужны деньги. Кикуока назвал ее «упрямой старой вешалкой» и добавил еще что-то в этом роде. Вот Уэда на него и обозлился, хотя вряд ли до такой степени, что захотел убить. Впрочем, не мне рассуждать о таких вещах…
– И вы решили убить Уэду. Подумали, почему нет, раз можно использовать это убийство для тщательной подготовки расправы над Кикуокой. И следствие можно запутать… Для этого вы и шнурок к ножу привязали. Так?
– Верно.
Я бросил взгляд на супругов Хаякава. Тикако уставилась в пол, а ее муж не сводил глаз с хозяина.
– Репетируя главное убийство, вы привязали шнурок к ножу – точнее, к рукоятке, – которым зарезали Уэду, хотя никакой необходимости в этом не было. Раз провернув этот трюк, решили прибегнуть к нему снова, когда убили Кикуоку. Но я не могу понять одного: зачем вы привязали Уэду веревкой к кровати за правую руку?
– Я и сам толком не знаю. Потерял голову, был не в себе. Это точно. Я никого прежде не убивал ножом, представить не мог, что получится. Боялся: а вдруг он, полуживой-полумертвый, выберется из комнаты. Хотя нет, я уже потом об этом подумал…
– Как же вы в одиночку справились с таким здоровяком? Он же в силах самообороны служил, – задал вопрос Окума.
– М-м… Пришлось прибегнуть к хитростям. Мы много раз говорили с ним о силах самообороны, он мне доверял, но, сколько бы я ни усыплял его бдительность, все равно шансов одолеть его у меня не было. Думаю, их даже специально обучали отражению неожиданного нападения.
Я понимал, что после убийства меня может кто-нибудь случайно увидеть в коридоре, поэтому специально надел куртку, чтобы скрыть следы крови, которая могла забрызгать свитер. Но у куртки было и другое предназначение. Войдя в комнату Уэды…
– Как вы туда проникли? – спросил Усикоси.
– Просто постучал в дверь, назвался, и он меня впустил. Все просто. У него не было причин думать, что я собираюсь убить его и Кикуоку. А Кохэй не говорил ему, что я имею какое-то отношение к отмене заказа на Кикуоку.
– Хм… Ладно, продолжайте, – сказал Окума.
– Я вошел, снял куртку и взглянул на Уэду. Если б мог, я сразу ударил бы его ножом, но это было совершенно невозможно. Уэда – настоящий здоровяк с сильными руками, и особенно я опасался его правой. Я не знал, как поступить, в голове все смешалось. Нож лежал у меня в кармане, и я думал лишь об одном: будет гораздо легче, если правая рука Уэды будет привязана к кровати. И, подумав как следует, я решил реализовать свой план.
Я протянул ему куртку, сказав, что она мне велика и я отдам ее ему, если придется впору. Уэда надел куртку, застегнул пуговицы, но, конечно, она оказалась мала. «Да, тесновата», – сказал я и перепрятал нож в правый рукав свитера. Потом взял его за воротник и раздвинул обшлага куртки, как бы желая снять ее. Уэда стоял спокойно. Стянув куртку с плеч, я резко дернул ее вниз. Куртка была ему тесна, и на секунду обе руки Уэды оказались скованными. Но и в этот момент он еще не понял моих намерений. Я вытряхнул из рукава нож и изо всех сил всадил его в левую сторону груди Уэды. Наверное, он подумал, что нож пронзил его насквозь и вышел из спины. Я до сих пор помню, с каким изумлением Уэда смотрел на меня.
Стянув с него куртку, я надел ее на себя. Свитер был темный, и кровь на нем в глаза не бросалась. И на руки, к счастью, почти не попала.
Свитер я спрятал в своей комнате, в нижнем ящике платяного шкафа. Мне повезло – при осмотре комнаты сотрудники полиции были очень вежливы и не стали рыться в моих вещах. Впрочем, на свитере практически нет следов крови.
Неудивительно, что я чуть с ума не сошел после того, что совершил, а придя в себя, понял, что привязал уже мертвого Уэду за правую руку к спинке кровати.
Рассказ Кодзабуро, похоже, поверг всех его слушателей в глубокий шок.
– Убийца, даже всадив нож в сердце жертвы, вовсе не чувствует себя спокойно. А вдруг она не умерла? Что, если еще жива? У меня не было времени на устройство трюка со снежком. Я хотел покинуть комнату Уэды как можно скорее.
– И вы решили использовать ядро, чтобы запереть комнату? Сделали так, как говорил нам студент? – спросил Усикоси.
– Совершенно верно.
Далее слово взял Митараи:
– Хоть вы и потеряли голову, как утверждаете, но, привязав руку Уэды к кровати, вы ясно дали понять, что преступник побывал внутри запертой комнаты. Однако в комнату, где произошло второе убийство, которая тоже была заперта изнутри, вы не заходили. Благодаря этому вам удалось основательно запутать следствие.
Умиравший Уэда сообразил, что лежит с задранными кверху руками, и попытался оставить предсмертное послание. Поднятые в форме буквы V руки в японской семафорной азбуке означают слог «ха». В японской азбуке большинство слогов обозначаются двумя взмахами сигнальщика, и только «ха» изображается одним.
Однако проблема в том, что «ха» может указывать не только на Хамамото, но и на Хаякаву. Поэтому Уэде надо было изобразить хотя бы что-то похожее на «ма». Но этот слог требует два движения – правая рука горизонтально отставлена в сторону, левая опущена по диагонали, на тридцать-сорок градусов от уровня правой, и перекрещивание флажков в одной точке над головой сигнальщика. Соединить эти две отдельные позы в одну невозможно, не говоря уже о том, что руками Уэда уже подавал сигнал «ха».
Но у него еще были ноги. Семафорная азбука – это передача текстовых сообщений с помощью флажков, которые держит в руках сигнальщик. Ноги при этом остаются свободными. И Уэда старался изобразить слог «ма» ногами. Вот почему его ноги застыли в такой позе. А точку пересечения флажков он нарисовал кровью на полу рядом с собой. Вот вам разгадка нарисованного кровью круга и странной «танцующей» позы трупа. В библиотеке я взял энциклопедию и проверил сигналы семафорной азбуки.
Теперь переходим к убийству Эйкити Кикуоки…
– Погоди, Киёси! – сказал я. – По первому убийству еще столько вопросов осталось!
В салоне произошло движение; видно было, что остальные слушатели согласны со мной. Это типично для Митараи – когда он сам уже во всем разобрался, нормальное объяснение из него надо клещами вытягивать.
– А как же те две палки? Как они оказались в снегу?
– А кукла, которая заглянула ко мне в окно?
– А как объяснить крик, раздавшийся спустя полчаса после убийства?
– Вот вы о чем! – удивился Митараи. – Ладно. С чего начнем? Хотя все это, конечно, связано. Кадзуми, ну с этими палками ты, надеюсь, разобрался? Чтобы на снегу не оставались следы, можно пятиться назад в согнутом положении и стирать их руками. Притом что возвращаешься тем же путем, по которому шел. Но этот способ никуда не годится, потому что сразу понятно, как это сделано. Каков же выход? Очень простой. Надо, чтобы снова выпал снег. Достаточно только над тем местом, где остались следы.
– Но как это сделать? Бога молить? Да еще чтобы прошел там, где следы… Это же невозможно, – засомневался я.
Митараи посмотрел на меня с недоумением:
– Надо сделать наоборот. Пройти там, где может выпасть снег.
– Что? Откуда же он упадет?!
– С крыши, разумеется. Надо, чтобы он упал с крыши. По счастливому стечению обстоятельств, выпавший раньше снег был пушистым, легким. Обычно с крыши он падает вертикально, прямо под карниз, если его не сдувает ветер, конечно. Но мы имеем дело с домом, имеющим наклон, поэтому снег соскальзывает с крыши и падает метрах в двух от карниза.
– Ух ты! – раздался возглас Усикоси.
– Снег мог упасть лишь параллельно линии крыши, и пройти можно было только по этой линии, не отклоняясь от нее. Желательно было заранее как-то ее обозначить, чтобы пройти по ней туда и обратно. Но как это сделать? Прочертить направляющую? Вдруг пойдет снег и ее станет не видно… Вот тебе и причина. Понял?
– Нет, не понял. Палки-то зачем втыкать?
– Это же метки! Воображаемая линия между двумя палками как раз проходит под самым краем крыши. То есть именно туда падал снег, и именно по этой линии надо было пройти. Он отошел подальше, чтобы видеть весь дом, провел воображаемые линии от края крыши до земли и поставил в этих точках палки. Ночью, бывает, плохо видно под ногами. А так все четко. Ориентир туда – палка у западного края дома, обратно – та, что у восточного края. На обратном пути он, как смог, замел следы. А под конец убрал палки и сжег в камине… Конечно, этой головной боли можно было избежать, если бы после убийства Кадзуя Уэды снег не прекратился. Но он прекратился, и пришлось прибегнуть к фокусу.
– Ты хочешь сказать, что, убив Уэду, он забрался на крышу и сбросил с нее снег?
– Точно. Устроил небольшой снегопад.
– Вот оно что…
– Пошли дальше…
– Постой! А что же кукла? Зачем ее расчленили и разбросали возле десятого номера? В чем причина?
– Ну это же очевидно. Туда он не мог насыпать снега. Слишком далеко от крыши.
– Что? То есть… опять следы…
– Что касается ступенек, ведущих в десятый номер, то у него была возможность не оставить на них следы. Для этого надо было перелезть через перила на внешнюю сторону и пройти по самому краешку лестницы. Проблема состояла в том, что делать со следами от западного угла дома до лестницы и у самых ступенек. Поэтому он бросил на снег куклу и перешел по ней.
– Ага!
– Но расстояние от лестницы до места, где он мог замаскировать следы, сбросив снег с крыши, было великовато, поэтому он разобрал куклу, разбросав ее руки и ноги так, чтобы, ступая по ним, добраться до угла дома.
– Ого!
– Вот почему была выбрана кукла, у которой можно отсоединить конечности.
– Эх! Почему мы об этом не подумали, ведь все так просто!.. Но ведь… Кукла заглянула в окно Аикуры-сан. Это произошло до?.. или?..
– Нет, это была только голова. Если подумать, зачем это понадобилось…
– Позвольте, я сам объясню, – изъявил готовность помочь разбирательству его поступков Кодзабуро, заметив, что многочисленные вопросы начинают раздражать Митараи. – Как только что было сказано, части разобранной куклы сыграли роль камешков, по которым можно перейти через ручей. С их помощью я выбрался на свои следы, отмеченные вешками, и, кое-как сровняв их со снегом, вернулся в дом. В руках у меня была голова Голема. Я собирался отнести ее в третий номер и, спрятавшись там или в соседней библиотеке, тихо дождаться утра.
Для всех я уже лежал в постели в своей комнате в башне, поэтому громыхать подъемным мостом было нельзя до утра, когда, услышав этот звук, все могли подумать, что я проснулся и направляюсь в главный дом. Я хотел дождаться семи часов и, пока никто не встал, опустить и поднять лестницу, сымитировав ранний подъем.
Голова куклы все еще оставалась у меня в руках; бросить ее на ночь на снегу я не решался, боялся, что влага и холод ей повредят. Поначалу хотел отнести ее в третий номер, но поскольку еще предстояло идти туда, чтобы переждать ночь, подумал, что меня может кто-нибудь увидеть, если я буду сновать туда-сюда. И я потащился с ней на крышу по лестнице, вмонтированной в стену возле моего перекидного мостика. А перед этим я заранее оставил дверь, ведущую на мост, слегка приоткрытой, чтобы можно было протиснуться через эту щель.
Сбросив снег, я спустился с крыши с уверенностью, что дело сделано, но, на мое несчастье, Эйко проснулась и захлопнула дверь. Снаружи она не открывается, и если б даже я попытался как-то с ней справиться, бесшумно это сделать было невозможно. Меня могли увидеть, и тогда я наверняка попал бы под подозрение. Ведь Уэда был уже мертв. Я не мог допустить, чтобы меня арестовали до того, как я убью Кикуоку.
Оказавшись запертым на продуваемой ветром крыше, я стал ломать голову в поисках выхода. На крыше установлен резервуар с водой, на котором закреплена трехметровая веревка. С ее помощью техники залезают на резервуар для проверки и ремонта. Веревка слишком коротка, чтобы спуститься по ней на землю. По лестнице я мог спуститься только к мостику в башню, а толку-то… Привязать веревку к нижней ступеньке лестницы? До земли все равно оставалось слишком много. Но даже если б я оказался на земле, что дальше? Перед тем как лезть на крышу, я запер дверь салона изнутри. Таким образом, путь в главный дом и в мою башню был заблокирован, и подозрение в убийстве тут же ложилось на меня. Тут я наконец обратил внимание на то, что все еще держу в руках голову Голема, и мне пришла в голову мысль: нельзя ли, используя голову куклы и трехметровую веревку, как-то вернуться в дом? И ответ на этот вопрос нашелся.
Мой расчет был таков: привязав веревку к перилам, установленым по периметру крыши, я спущусь по ней до окна Аикуры-сан. Увидев в окно Голема, та испугается и поднимет крик. Эйко только что закрыла дверь, по которой я мог попасть в дом, и вряд ли успела заснуть. Услышав крик Аикуры-сан, она наверняка вскочит. А я, рассчитав время, поднимусь обратно на крышу, отвяжу веревку и закреплю ее на перилах над комнатой Эйко. После этого останется только громко крикнуть. Я надеялся, что Эйко подойдет к окну и, отперев его, выглянет наружу. Она девушка решительная, так что у меня были все основания так думать.
Что бы она сделала, не увидев ничего под окном? Наверняка бросилась бы в комнату Аикуры-сан – узнать, в чем дело. Если повезет, в спешке она забудет закрыть окно, и я смогу спуститься по веревке в ее комнату. А перед этим заброшу голову Голема как можно дальше от западного края крыши.
Если Эйко войдет к Аикуре-сан в первый номер, я сумею выскользнуть из второго, где живет дочь, и быстро опущу перекидной мост, сделав вид, что поспешил на крик из своей комнаты в башне.
Но Эйко может не заходить в комнату Аикуры-сан и выяснять, что там произошло, стоя в дверях. В таком случае мне придется спрятаться в платяном шкафу и сидеть там до утра. И если она зайдет в первый номер и выйдет оттуда в тот момент, когда я буду опускать мост из главного дома, объяснить, как так получилось, будет очень трудно. Кроме того, Эйко может вообще не открыть окно, или Канаи могут увидеть, как я влезаю через окно в ее комнату. Короче, пан или пропал. Но я хорошо знал характер Эйко, поэтому шансы на то, что мой план сработает, были достаточно высоки. И в итоге все прошло как по маслу.
– Да уж, голова у вас работает! – чуть ли не с восхищением заметил Усикоси. – Я бы на вашем месте постучал дочке в окошко и попросил меня пустить.
– Я тоже об этом думал. Была такая мысль. Но ведь я еще не сделал того, что собирался сделать.
– Не убили Кикуоку… – уточнил Митараи. – Усикоси-сан, я чувствую, вы удивлены. Но послушайте, что произошло дальше. У вас ноги подкосятся от удивления. План просто замечательный. Я снимаю шляпу перед его автором.
– Убийство Кикуоки… Но мы были вместе, когда оно произошло. Сидели и пили коньяк. Как такое могло быть?.. – недоумевал Усикоси.
– А сосулька? Когда мы сюда приехали, я взглянул на башню. Как и следовало ожидать, на ней висело множество большущих сосулек.
– Сосулек?! – в один голос восклинули удивленные детективы.
– Но разве это был не нож? – крикнул Окума. – Кикуоку убили ножом!
– Ножом в сосульке, – проговорил Митараи, будто печатая каждое слово. – Нож был подвешен на шнурке под карнизом, и получилась сосулька, на конце которой торчало острие ножа. Правильно?
– Все верно, – отвечал Кодзабуро. – Здесь, на севере, вырастают гигантские сосульки. Больше метра бывают. После того как моя сосулька выросла, я опустил ее конец в горячую воду, обнажив лезвие ножа. Оружие готово. Я хранил его в холодильнике.
– Вот оно что! Теперь понятно, откуда взялся шнурок… Ловко, ничего не скажешь! Но…
– Да, вы правы. Однако сделать из сосульки оружие оказалось не так просто. Чтобы получилось то, что мне нужно, времени понадобилось изрядно.
– Но почему обязательно сосулька? Зачем понадобилось прилеплять к ножу сосульку? – спросил Усикоси, опередив меня. Я собирался задать тот же вопрос. – Точнее, я понимаю, как вы изготовили свое оружие, но каким образом вам удалось…
– Конечно же, с помощью силы скольжения.
– Но как?! – непроизвольно восклинули в один голос несколько человек, и я в том числе.
– Спустил эту штуку вниз по лестницам. Как вы помните, в восточном и западном крыле дома есть по лестнице. Если опустить перекидной мост в башню, то от окна кухни в башне до вентиляционного отверстия в четырнадцатом номере можно провести совершенно прямую линию. Получится что-то вроде длинной крутой детской горки. Вот для чего были спроектированы эти странные лестницы, делящие дом на две части.
– Э… минуточку! – невольно вырвалось у меня. Чего-то в объяснении Хамамото недоставало. – Вы сказали, что спустили вделанный в сосульку нож с этой горки… Он же должен был застрять где-нибудь на лестничной площадке.
– С какой стати? Между лестничными площадками и стеной двадцатисантиметровые щели.
– Вы были уверены, что сосулька в них проскочит? Но ведь лестницы довольно широкие. Откуда у вас уверенность, что нож полетит как надо? А вдруг он попал бы в середину лестницы? Почему вы думали, что он обязательно проскользнет с краю?.. А! Я, кажется…
– Именно так. Исключительно ради этого я и построил дом с наклоном. Если покатость имеет дом, значит, лестницы тоже. За счет этого длинная горка превращается, выражаясь фигурально, в подобие воронки между лестницей и стеной. Дом наклонен на юг, поэтому нож обязательно должен был проскользнуть по южному краю лестницы.
[Рис. 9]
– Вот это да!
Я не мог скрыть своего восхищения, впрочем, как и все остальные. Будь с нами Эйко, какие хвалебные слова она нашла бы для отца, которым так гордилась?
– Вы говорите, что сосулька наверняка проскочила бы в двадцатисантиметровую щель между лестничными площадками и стеной, – включился Усикоси. – Я представить себе не мог, что кто-то специально построит целый особняк, чтобы убить одного человека. Тем более кривой… Однако есть вопрос. Выходит, сосулька влетела в четырнадцатый номер через вентиляционное отверстие? Но…
В голосе Усикоси послышались страдальческие нотки:
– Пришлось изрядно поэкспериментировать, прежде чем проделать вентиляционное отверстие в нужном месте – чтобы, пустив сосульку с самого верха перекидной лестницы, без применения дополнительной силы угодить ею прямо в четырнадцатый номер. Правильно?
Я понял, что хочет сказать Усикоси.
– Однако как раз посередине этой длинной горки расположен третий номер, Зал тэнгу. И там нет никаких направляющих, по которым могла бы проскользнуть сосулька!
– А вот и есть!
– И что же они собой представляют?
– Носы тэнгу.
– Что-о?! – Возглас удивления вырвался сразу у нескольких человек, у меня в том числе.
– Южная стена, на которой висят маски, находится в глубине комнаты. Окно постоянно приоткрыто сантиметров на тридцать. Как говорят, для вентиляции, хотя в ней, по большому счету, нет необходимости. Вам не показалось это странным?
– Вот оно что! Среди этих многочисленных тэнгу должны быть носы, выстроенные по диагонали и служащие как бы продолжением лестницы. Но на стене, сверху донизу увешанной масками, эта линия незаметна… Камуфляж! Хитро придумано, ничего не скажешь.
– Сколько же времени понадобилось, чтобы все это наладить?
– Да, пришлось изрядно повозиться. Каждая маска должна быть на своем месте. Все зависит от скорости движения сосульки… Приходилось принимать во внимание массу всего… Просто не хочу хвастаться.
– Нет уж, рассказывайте всё, – сказал Усикоси.
– Так или иначе, времени у меня было достаточно. Под разными предлогами я посылал за чем-нибудь Кохэя и дочь и, оставшись один, продолжал эксперименты. Меня беспокоило, не расколется ли сосулька по пути вниз, не растает ли от трения. Все-таки ей предстояло преодолеть приличное расстояние. Конечно, можно было вырастить сосульку и длиннее, и толще. Это не проблема. Но в таком случае оставшийся в четырнадцатом номере лед мог бы не растаять полностью за ночь, включи я отопление даже на полную мощность. Если б на полу осталось слишком много воды, тоже была бы проблема. Мне требовалась сосулька по возможности тонкая и короткая, но способная долететь до четырнадцатого номера, не растаяв по дороге. Мои опыты показали, что сосульки достигают цели в считаные секунды и, против ожидания, почти не тают от трения.
– Но вас, наверное, беспокоила проблема воды, выделяющейся при трении?
– Совершенно верно. Я всерьез подумывал, не сделать ли сосульку из сухого льда. Но его надо было где-то купить, а это могло вызвать подозрения. Пришлось отказаться от этой мысли. А чтобы на воду от растаявшей сосульки не обратили внимания, я опрокинул на тело Кикуоки вазу с цветами.
Вообще из-за воды пришлось изрядно поломать голову, когда я проводил испытания сосулек. Во-первых, немного воды оставалось на лестницах. Во-вторых, когда сосулька влетала в четырнадцатый номер, капли падали в коридор цокольного этажа и на стену под вентиляцией, и кто-то мог их заметить. Впрочем, освещение в коридоре было неважное, и я надеялся, что к утру в теплом доме вода испарится. Ведь ее было совсем немного.
– Ну с этим все понятно. Но больше всего меня удивили носы тэнгу, – заявил Митараи. – И я вспомнил дискуссию об экспорте масок тэнгу.
– Это ты про что? – спросил я.
– Как-то, довольно давно, Америка заказала в Японии большую партию таких масок. Изготовителям это принесло солидную прибыль. Воодушевившись, они наделали много масок окамэ и хёттоко[93] и отправили их за океан, но те там не пошли.
– Почему же?
– Американцы использовали маски тэнгу в качестве вешалок. Глядя на нос тэнгу, наверное, только японцам не приходит в голову, что на него можно что-то повесить.
– Однако на отрезке от лестницы до вентиляционного отверстия для ножа нет никакой направляющей, – заметил Окума.
– Вы правы. Но там нож летит на такой скорости, что ему не надо никакой опоры. А на выходе из Зала тэнгу перед вентиляцией есть лепное украшение – выступающие из стены узлы, – по которым сосулька может скользить дальше.
– Понятно. Сосулька проскользила по носам через Зал тэнгу, а на второй лестнице уже не было проблем, – сказал я.
– Так вот почему в четырнадцатом номере такая узкая кровать, да еще привинченная к полу… – Это были первые слова детектива Одзаки, с тех пор как все перешли из Зала тэнгу в салон.
– За счет этого обеспечивалось такое положение тела жертвы на кровати, при котором нож попадал прямо в сердце. И еще тонкое электрическое одеяло. Его специально подложили в четырнадцатый номер, чтобы нож легко прошел сквозь него. Будь вместо него футон или толстое одеяло, план убийства вряд ли сработал бы… Реальность – странная штука. В данном случае имело место как совершенно неожиданное везение, так и несчастное стечение обстоятельств.
– Что вы имеете в виду? – в унисон вырвалось у Окумы и Усикоси.
– В чем гениальность замысла? Сосулька тает, остается один нож, и складывается впечатление, что человека зарезали. К тому же перед этим с ножом в груди находят Кадзуя Уэду. В результате все начинают думать, что оба убийства совершены одним и тем же способом.
– Так, и что?
– Чтобы лед гарантированно растаял, Хамамото-сан распорядился включить на ночь отопление посильнее. И это помогло реализации его плана – Кикуоке стало жарко, и во сне он скинул с себя одеяло. Нож вошел в него как в масло. А невезение состояло в том, что он заснул лежа ничком. Согласно замыслу, нож должен был поразить спавшего на спине Кикуоку в самое сердце. Однако у него была привычка спать на животе, поэтому нож угодил ему в спину с правой стороны.
Но вслед за неудачей последовала новая удача. Наверное, можно сказать, совершенно неожиданная. Кикуока… как бы это выразиться… был трусоват. Убийство шофера так его напугало, что, запершись на все три замка, он не успокоился и еще подвинул к двери диван, а на него взгромоздил кофейный столик. После того как в него вонзился нож, тяжелораненый, он попытался выбраться из комнаты в коридор, но не сумел. Нож не попал в сердце, и, не воздвигни Кикуока эту баррикаду, он вполне мог бы добраться до салона. Последних сил хватило лишь на то, чтобы оттолкнуть столик и перевернуть диван. Он рухнул на пол, и преступление приобрело черты, схожие с убийством Уэды, на что Хамамото-сан не рассчитывал, – преступник оставил в комнате следы.
– Вы правы. Мне очень повезло. Был всего один неудачный момент, и вы за него ухватились.
Казалось, Кодзабуро ничуть не расстроен тем, что разоблачен.
– О! Вспомнил! – воскликнул на весь салон Усикоси. – В тот вечер, когда умер Кикуока-сан, в одиннадцать часов, мы пили в башне коньяк, и вы завели одну мелодию. Как она…
– Это была «Песня расставания».
– Вот-вот.
– Дочери не нравится этот этюд, а это была первая вещь Шопена, которую я услышал.
– И я тоже, – сказал Усикоси. – Хотя, кроме нее, я так больше ничего и не запомнил.
– А эту, наверное, со школы помните, – предположил Окума.
– Эх, почему я вспомнил название этой мелодии в тот вечер? – с сожалением проговорил Усикоси, а я подумал: «Если б тогда он действительно докопался до сути, исход этого дела оказался бы не таким любопытным».
– Я понял, как было дело, услышав, что Голем заглядывал в окошко Аикуры-сан, – сказал Митараи, поднимаясь с места. – Сразу сообразил, что это дело рук кого-то, кто часто пользуется перекидным мостом между главным домом и башней. Никто другой не смог бы реализовать план, связанный с доступом к этому мосту, который является территорией Хамамото-сан.
Однако установить обстоятельства, в которых были совершены преступления, еще не значит установить личность преступника. С помощью эксперимента можно легко объяснить, как действовал преступник, но определить, кто он… ведь им мог быть не только Кодзабуро Хамамото.
Эта мысль заставила всех погрузиться в раздумье.
– Чтобы не растекаться мыслью по древу, скажем так: кроме него, убийство могли совершить обитатели первого и второго номеров, а также Тикако Хаякава, если она побывала в комнате в башне в то время, когда было совершено преступление.
До сих пор мы исходили из того, что сосулька была пущена с самого верха. Но нельзя исключать и другого варианта: например, кто-то сильным толчком запустил ее с более низкой точки – с лестницы, по которой с цокольного этажа можно подняться к третьему номеру, уже за Залом тэнгу. Поскольку мотив преступления был мне не ясен, я допускал, что каждый мог изготовить орудие убийства, вырастив сосульку у себя за окном; ведь на улице – холодильник. И я подумал, что не остается ничего другого, как услышать объяснения от самого преступника. Иначе говоря, надо было придумать способ припереть его к стене, чтобы он признался в содеянном и описал все в подробностях. Лично я против грубых методов воздействия, чтобы добиться чего-то от человека. Это не в моем характере.
Митараи покосился на Одзаки.
– Я уже догадался, кто убийца, и решил вывести его на чистую воду, якобы нацелившись на самое дорогое, что у него есть, – жизнь дочери. Заставил его думать, что кто-то собирается убить ее тем же самым способом, которым сам он расправился с Кикуокой. Единственное, как это можно было сделать, – оставить ее спать на той же кровати в четырнадцатом номере. Отец не мог рассказать полиции, почему и как некто собирается убить его дочь, не раскрывая следователям, что он сам убийца, поэтому решил защищать Эйко в одиночку. Условия были самыми подходящими – ненастье разыгралось не на шутку. Э-э… а метель-то вроде кончилась.
Ветер действительно стихал.
– План убийства Кикуоки зависел от погоды – чтобы заглушить звук, который издавала скользящая по лестницам сосулька, требовался аккомпанемент ветра.
– Ага! Так вот почему Кикуока был убит сразу после убийства Уэды! – сказал я.
– Правильно. Преступник не мог не воспользоваться разыгравшейся в ту ночь непогодой. Иначе пришлось бы ждать следующего снегопада, а когда он будет, никто не знал… Впрочем, полностью погасить подозрительные звуки не смогла даже метель. Стоило приложить ухо к дверной раме или балке, и…
– Шуршание змеи! Женские всхлипы! – воскликнули детективы.
– Трюк с сосулькой можно исполнить только зимой. Это абсолютно необходимое условие. Для меня же не имело никакого значения – буря за окном или тихо, как на кладбище. Для реализации моего плана было все готово.
Конечно, Хамамото-сан не знал, кто собирается убить его дочь, и не мог никому довериться. Но ему было известно, как погиб Кикуока, и он боялся, что ему хотят отомстить тем же способом, полагая, что роль мстителя может взять на себя кто-то из подчиненных Кикуоки.
Хамамото-сан рассуждал так: если дверь на перекидной мост в башню закрыта, открыть ее без шума практически невозможно, поэтому можно предположить, что предполагаемый убийца пустит сосульку пониже моста, с верхней точки лестницы в восточном крыле дома.
Дальнейший ход мыслей Кодзабуро-сан угадывался с трудом. Что он предпримет? Стопроцентной уверенности у меня не было. Направится в восточное крыло, на лестницу, чтобы оказаться лицом к лицу с преступником? Выберет он этот путь или предпочтет занять позицию на западной лестнице и попытается остановить смертоносное оружие? Хотя такое трудно себе представить. Он мог действовать несколькими способами. Положить на западной лестнице кирпичи и направиться к восточной. Однако в конце концов я пришел к выводу, что Хамамото-сан будет действовать совершенно иначе. Пойдет в третий номер и поснимает со стены маски тэнгу.
Со всех сторон в который уже раз раздались возгласы удивления.
– Конечно, я не был уверен на все сто, что будет именно так. Он мог оставить маски на месте и попытаться остановить сосульку другим способом. Здесь как в азартной игре – можно было делать ставки. До утра оставалось еще много времени; Хамамото-сан не знал, когда появится преступник. Так или иначе, лучше было не мозолить людям глаза. Положив кирпичи на лестнице, он не мог быть уверен, что они остановят сосульку, а торчать на лестнице всю ночь, поджидая убийцу, тоже не вариант.
Решающее значение имели маски тэнгу с торчащими носами. Сняв некоторые их них, он мог их сжечь или отломать им носы и таким образом почти наверняка блокировать нападение со стороны восточной лестницы. Я решил, что именно так он и поступит.
Если мы застанем Кодзабуро-сан снимающим со стены маски, ему не отвертеться, думал я. К тому времени я уже убедился, что это он провернул фокус с убийством Кикуоки в собственной постели, но решил действовать самостоятельно, пока не привлекая полицию. Может, и не следует это говорить, но недолюбливаю я ее, что поделаешь… Хамамото-сан подумал, что его дочь оказалась в опасности, но не обратился к полиции за помощью или советом. Конечно, это показалось мне неестественным. Почему он этого не сделал? Причина могла быть только одна – потому что он сам преступник.
Но как накрыть его с поличным? Это была самая трудная задача. Укрыться и ждать в соседнем помещении – в библиотеке? Но Кодзабуро-сан, перед тем как войти в третий номер, скорее всего, проверил бы библиотеку. Там он застал бы кого-то из нас, и в этом не было бы ровным счетом ничего противоестественного. И неважно, что к тому времени я уже разгадал трюк, с помощью которого был убит Кикуока. Конечно, как заказчик постройки такого странного кривого дома Кодзабуро-сан оказывался в очень непростом положении, однако он мог спокойно утверждать, что все случившееся в доме произошло совершенно случайно и он лично не заметил изъяна в планировке лестниц, который, как оказалось, мог привести к убийству людей.
Я уже не говорю о том, что ему куда лучше, чем мне, известны все уголки в доме, где можно спрятаться. Ведь этот дом Кодзабуро-сан спроектировал сам. В соперничестве с ним у меня не было ни малейшего шанса на победу. Предположим, я поднялся бы по лестнице спустя какое-то время после него и застал его с масками в руках, которые он только что снял. Толку от этого было бы мало. Он сказал бы, что, страдая от бессоницы, решил заглянуть в Зал тэнгу и обнаружил, что кто-то проник туда и сбросил маски на пол.
Таким образом, надо было застать Кодзабуро-сан в тот момент, когда он снимал маски со стены. Во избежание всяких последующих разговоров и толкований и для внесения полной ясности в ситуацию требовалось, чтобы он сам все подтвердил. А для этого я должен был подыскать подходящее место, где бы спрятаться. И такое место, самое лучшее во всем доме, было найдено.
– Блестящий замысел! Просто великолепно! – Кодзабуро не скрывал эмоций. – Но как вы смогли сделать маску Голема? Времени же совсем не было. Где вам удалось ее раздобыть?
– Я же забрал голову на экспертизу. И попросил своего знакомого художника сделать маску.
– Можно посмотреть?
Митараи передал маску Кодзабуро.
– О-о!.. Замечательная работа. Всё до последней царапинки. Чувствуется рука мастера. Вы на Хоккайдо его нашли?
– Я думаю, такие мастера есть только в Киото. Маску сделал наш с Кадзуми общий приятель, известный в Киото мастер-кукольник.
– О! – невольно вырвалось у меня. «Тот самый!»[94]
– Как же вы успели съездить в Киото?
– Вечером тридцать первого я съездил в деревню и позвонил ему оттуда. Он сказал, что сможет сделать маску к утру третьего января, не раньше. Вот почему итог этого дела был подведен в ночь с третьего на четвертое.
– Целых два дня работы… – История с маской явно произвела на Кодзабуро большое впечателение.
– Из Киото маску доставила полиция? – поинтересовался я.
– Разве я могу просить полицию о таких вещах?
– Но я что-то не заметил… Когда ты получил готовую маску?
– Какая разница? Это же мелочь. Вы лучше объясните, как в запертом тринадцатом номере убили Кусаку, – обратился к Митараи Окума. Я не имел ничего против.
– Мне до сих пор не понятно лишь одно, – сказал мой друг. – Мотив. Только это. Не могу представить, чтобы человек вашего положения убил кого-то просто так, забавы ради. Я не вижу причин для убийства Кикуоки, с которым вы даже не были толком знакомы. Не могли бы вы объяснить?
– Подожите! А как же убийство в тринадцатом номере? Еще так много моментов требует объяснений, – сказал я.
– Тут нечего объяснять. – Митараи отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.
– Давайте все же я объясню, – спокойно предложил Кодзабуро.
– Раз так, надо позвать сюда еще одного человека, у которого есть право это услышать, – промолвил Митараи.
– Вы Анана имеете в виду? – спросил Окума и, встав со своего места, направился в четырнадцатый номер.
– Окума-сан! И еще… – Слова Митараи заставили инспектора остановиться и обернуться. – Не могли бы вы позвать сюда из тринадцатого номера Кусаку-сан?
Сказать, взглянув на лицо Окумы, что он ошеломлен услышанным, значит не сказать ничего. Даже если б перед самым его носом приземлился НЛО и оттуда выскочил пришелец о двух головах, он вряд ли удивился бы больше.
Никто, однако, над ним не смеялся. На лицах всех сидевших за обеденным столом, включая меня, наверняка было такое же ошарашенное выражение.
Кусаку, вошедшего в салон в сопровождении Анана, встретили негромкие приветственные возгласы. Все были обрадованы тем, что череду мрачных событий последних дней нарушила хотя бы одна хорошая новость.
– А вот и воскресший Кусака-кун, – радостно объявил Митараи.
– Так вот кто ездил для тебя в Киото! – догадался я. – Он же призрак Голема, которого увидела Хацуэ-сан, он же поджигатель кровати Эйко-сан…
– Он же поедатель хлеба и ветчины. – Митараи живо усмехнулся. – И еще самый подходящий кандидат на роль трупа. Он все-таки студент-медик, поэтому мы обошлись без лишнего кетчупа вместо крови. Он знает, сколько сердце ее качает.
– В эти дни я ничего не ел и не пил, скрывался в десятом номере или бродил по округе. Потом прятался в шкафу во втором номере. Еще немного, и из меня получился бы настоящий труп! – живо описывал свои злоключения Кусака. Он вообще парень жизнерадостный. Собственно, поэтому Митараи и выбрал его на ту важную роль, которую в итоге и сыграл Кусака.
– Все ясно. Невозможное в теории убийство в запертой комнате было невозможно, потому что его не было, – констатировал я.
– Логике надо доверять. Иначе… – Митараи не закончил.
– Но почему ты не послал в Киото меня?
– Я мог бы это сделать. Но, по правде сказать, из тебя плохой актер. Что было бы, если б кто-то, увидев у тебя в груди нож, догадался, что ты притворяешься? Хлопнул бы тебя по плечу и сказал: «Вставай, хватит дурака валять!» Этим дело и кончилось бы. И потом, «убить» надо было кого-то из гостей Хамамото-сан. Это на него сильнее подействовало… Мне, правда, казалось, что больше, чем на Хамамото, «убийство» Кусаки подействовало на его дочь.
– Значит, записка с угрозой в адрес Хамамото-сан – тоже ваших рук дело? – спросил Усикоси. – Хорошо, что я не провел экспертизу почерков всех, кто был в этом доме!
– Вот кто был готов сделать это за меня, – сказал Митараи, хлопая меня по плечу.
– Но уж нас-то не следовало вводить в заблуждение, – заявил детектив Одзаки, в чьем голосе звучало раздражение.
– Хм! Хотите сказать, раскрой я вам свой план, вы тут же его одобрили бы? – с иронией в голосе проговорил Митараи.
– Так вы, значит, в нашем управлении у шефа добро получили… – с нотками восхищения в голосе проговорил Окума.
– Так ведь это был самый сложный момент во всем деле.
– Да уж.
– Пришлось долго уговаривать по телефону Накамуру-сан из главного управления, чтобы тот убедил ваше начальство. Еле уговорил.
– Да-а, у Накамуры-сан глаз наметанный, – пробормотал Усикоси. Расслышал его слова только я.
– Ну, больше вроде добавить нечего, так что…
Митараи прервал Усикоси:
– Точно! Теперь понятно, почему вы в ночь убийства Кикуоки настойчиво рекомендовали Ёсихико и Эйко остаться и поиграть в бильярд. Ведь с ними остался полицейский, а более надежного алиби придумать невозможно.
Кодзабуро кивнул, не произнеся ни слова. Отцовская любовь… Роковая слабость, из-за которой он угодил в ловушку, поставленную моим другом.
– Усикоси-сан, вы слышали что-нибудь от этого человека насчет того, что он собирается делать? – тихо спросил Одзаки.
– Слышал. Имя подозреваемого и так… в общих чертах. Я сказал, пусть он действует по своему плану.
– То есть возражать не стали, промолчали?
– Ну да. А ты считаешь, я неправильно решил? Парень-то оказался головастый.
– Вы думаете? Я лично не уверен. По-моему, он только строит из себя. На эффект давит, – с досадой выдавил из себя Одзаки и замолчал.
– С разными людьми он ведет себя по-разному.
– А-а… вот еще что. Волосок, который я приклеил на двери четырнадцатого номера. Когда вы пошли вместе с Хамамото и покрутили ручку, он, наверное, упал? – вспомнил Одзаки.
– Ну да… надо думать. И еще. Я подумал о шнурке, выпачканном в крови, когда убили Уэду. Кровь в него впиталась. А в случае с Кикуокой ничего такого не было, хотя в обоих случаях шнурки касались крови. Я должен был заметить…
– Ну что ж, если больше ничего нет, я хотел бы получить ответ на вопрос, который интересует меня больше всего.
В манере Митараи говорить – бесстрастной, деловой – чувствовалось что-то бездушное, от чего кололо в груди. Стиль у него такой в подобных ситуациях. Однако, в отличие от полиции, установив преступника, он никогда не смотрел на него свысока. Кодзабуро Хамамото был достойным противником, и Митараи относился к нему с уважением до самого конца.
– Да, конечно… С чего бы начать?..
Кодзабуро говорил с трудом. Было видно, что он подавлен, удручен.
– Полагаю, все задаются вопросом, что толкнуло меня на убийство Эйкити Кикуоки, с которым у меня не было тесных отношений. Вопрос резонный. Мы с ним не росли вместе, не знакомились в молодые годы. У меня не было к нему личной неприязни или какой-то обиды. И тем не менее я не раскаиваюсь, потому что у меня была причина убить его. Единственное, о чем я сожалею, – это убийство Уэды. В нем не было никакой необходимости. Это все мой эгоизм.
Я расскажу, почему мне пришлось убить Кикуоку. Эта история некрасивая, не стоит искать в ней желания восстановить справедливость. Это расплата за ошибку, совершенную в юности.
Кодзабуро прервал свою речь, будто пытаясь перетерпеть боль. На его лице появилось выражение человека, мучимого угрызениями совести.
– История начинается почти сорок лет назад, еще когда фирма «Хаммер дизель» называлась «Мурата энджинз». Постараюсь покороче. В то время «Мурата энджинз» состояла из простенькой конторы с прихожей с земляным полом и рядом столов и мастерских, представлявшей собой барак, построенный на руинах сгоревшего Токио. Мелкая лавочка на задворках. Я был уверенный в себе молодой человек, благодаря этому качеству из учеников дорос до старшего клерка. Хозяин в меня верил, и, как я считаю, без меня фирма ничего бы не добилась.
У хозяина была дочка. Был еще и сын, но его убили на войне. С дочкой мы сразу поладили. Ничего серьезного между нами возникнуть не могло – время было такое, – но она дала понять, что я ей нравлюсь, и получила одобрение отца. Не стану отрицать, что я хотел бы жениться на хозяйской дочке и наследовать бизнес. Амбиции у меня были, но я думал об этом с чистыми намерениями. Родители мои погибли под бомбежкой, пока я был на войне, и никто не стал бы возражать против того, чтобы я вошел в семью жены.
И тут появился человек по фамилии Хирамото. Он был вторым сыном одного политика и учился в школе вместе с Томико (так звали дочь хозяина). Похоже, он уже давно положил на нее глаз.
Могу утверждать, что этот Хирамото был патентованный мафиозо, якудза. Тогда он уже жил с одной женщиной сомнительной репутации. Если б он был хорошим человеком, думаю, мы поговорили бы по-мужски и как-то разрулили ситуацию, потому что я желал Томико только счастья, все равно с кем. Остаться ли ей со мной или с приличным человеком с влиянием в обществе, как скажется ее решение на отце и его фирме – конечно, я не мог судить об этом объективно, но был готов отступить, если от этого будет польза их семье. Но вся беда в том, что Хирамото был никчемный бездельник, беспутный человек и совершенно не подходил Томико. К сожалению, ее отец стал склоняться к тому, чтобы выдать дочь за этого типа.
Я не мог принять этого решения, тяжелые мысли не оставляли меня день и ночь. Но, сам став отцом, я стал понимать его лучше. Ведь когда дочь уходит к человеку, которому отдается душой и телом, у отца где-то в глубине души возникает желание сопротивляться этому.
Мной овладела мысль, что я должен во что бы то ни стало не допустить гибели моей любимой Томико, к которой привел бы ее брак с Хирамото. Ради этого я был готов принести себя в жертву. Могу поклясться, что я собрался сделать это вовсе не для того, чтобы завоевать Томико. Мне это даже в голову не приходило.
Тогда-то я и встретился со своим старинным приятелем по фамилии Нома. Совершенно случайно. Мы дружили с детства, и я считал, что он погиб на фронте в Бирме. Мы оба обрадовались встрече, выпили как следует и долго разговаривали. Нома превратился в настоящего доходягу – худой, кожа да кости, слабый, лицо красное.
Скажу лишь о главном. Нома разыскивал одного человека, потому и появился в Токио. Этот человек был моложе его на несколько лет, но на войне командовал частью, в которой служил Нома. Он отличался необыкновенной жестокостью. Моему приятелю как-то удалось выжить, но он до сих пор не мог забыть, как командир заставлял его пить кипяток.
Таких рассказов мне довелось слышать много. Но история Номы отличалась от других тем, что его командир стал причиной гибели его друга и девушки, которую он любил. Во время войны этот тип получал удовольствие от издевательства над своими починенными. У него это вошло в привычку, стало обыденным делом, вроде поедания риса на обед. Некоторых фронтовых товарищей Номы он сделал инвалидами.
Во время войны Нома влюбился в бирманскую девушку, необычайно красивую, и решил после войны, если выживет, жениться на ней и остаться в Бирме. Но, к несчастью – а на войне они случаются часто, – по приказу командира Номы эту девушку арестовали как шпионку. Нома знал, что никакая она не шпионка, отчаянно старался защитить ее, но на все у командира был один ответ: «Все красивые бабы – шпионки». Железный аргумент, ничего не скажешь. Девушку объявили военнопленной и обращались с ней с нечеловеческой жестокостью.
В итоге военное счастье отвернулось от Японии, пришлось начать отступление. Перед этим командир приказал расстрелять всех пленных. Потом, когда Япония капитулировала, он заткнул рот своим подчиненным – оккупационные власти не должны были узнать о его приказе. Получилось так, что товарища Номы казнили за то, что он выполнил этот приказ, а отдавший его офицер остался в живых. Его ненадолго задержали и отпустили.
Ному всегда тянуло к учению, к науке; физически он был совсем не богатырь. Мой друг жил лишь одним – желанием отомстить бывшему командиру, и это его разрушало. Он начал кашлять кровью. Глядя на него, я понимал, что дни его сочтены. Нома говорил мне, что совершенно не страшится смерти, но если ему суждено умереть сейчас, он умрет с сожалением. Дело в том, что за несколько дней до нашего разговора он наконец отыскал того офицера.
Нома тайком носил при себе заряженный пистолет всего с одним патроном. Говорил, что больше патронов достать невозможно. Но когда он встретился со своим врагом лицом к лицу, сердце его даже не дрогнуло.
Как выяснилось, после демобилизации офицер потерял почти все, что имел, и превратился в беспробудного пьяницу. Держа в руке бутылку дешевого сакэ, он посмотрел Номе в глаза и сказал: «А-а, это ты? Ну давай, стреляй. Только прямо в сердце». Увидев, что Нома заколебался, добавил: «Мне терять больше нечего. Зачем держаться за жизнь? Смерть будет для меня избавлением».
Нома не смог просто так убить его. Эта смерть была бы слишком легкой на фоне страданий, испытанных Номой, девушкой, которую он любил больше всего на свете, и его другом. Когда он рассказывал об этом, по лицу его текли слезы.
Наверное, есть много подобных историй, но эта произвела на меня тяжелейшее впечатление. Я буквально кипел от возмущения и даже подумал, что должен отомстить этому мерзавцу вместо Номы. Тогда он спросил, как живется мне, и я рассказал ему обо всем, хотя понимал, что мои переживания в сравнении с тем, что пришлось пережить ему, ничего не стоят.
Нома выслушал мой рассказ, глаза его засверкали, и он сказал: «Знаешь, дай мне использовать последний патрон на этого Хирамото. Он перестанет тебе мешать, и ты сможешь жениться на своей девушке. Мне все равно недолго осталось. А если придет время, когда у моего гада появится что терять, ты убьешь его вместо меня». Это говорил мой близкий друг, который в буквальном смысле слова харкал кровью.
Я не знал, что делать. Без Хирамото я бы спокойно смог взять в жены Томико и получить в свои руки «Мурата энджинз». Как ни посмотри, такой исход стал бы наилучшим не только для меня, но и для моего хозяина, и для Томико тоже. Я молод, трудолюбив, верю в свои исключительные способности. Было бы совершенно нелогично не дать мне возможности проявить себя в большом стоящем деле. Я был уверен, что смогу расширить дело; уже родились конкретные планы, как это сделать…
Не буду вас утомлять подробностями о том, что было дальше и каких трудов мне стоило добиться задуманного. Достаточно будет того, что Хирамото умер, а я женился на любимой женщине и взял управление фирмой в свои руки.
Это было время, когда ни на что не способные демобилизованные солдаты бродили по пепелищам разбомбленных городов, где дети каждый день умирали от голода, и никто ничего не мог сделать.
Я работал как вол, чтобы маленькие заштатные мастерские превратились в компанию «Хаммер дизель», какой вы ее знаете сегодня. И я горжусь проделанной работой. Но сколько бы ни менялись мои пиджаки, становясь все моднее и дороже, в нагрудном кармане у меня всегда лежало старое фото того офицера, переданное мне Номой, и клочок бумаги с его адресом. Думаю, нет нужды говорить, что этим офицером был Эйкити Кикуока.
Кодзабуро сделал паузу. Я бросил быстрый взгляд на Куми Аикуру. На ее лице не дрогнул ни единый мускул.
Люди рассказывали, что дела у фирмы, которой владел Кикуока, пошли в гору, но вступать с ним в контакт я не собирался. Моя компания процветала, хороший доход стали приносить капиталы, которые я вкладывал за рубежом. Постепенно Нома и его история стали казаться дурным сном, увиденным в молодости. Я сидел в дорогом костюме в своем президентском офисе, и, как это ни странно, мне стало казаться, что дорога, по которой я хожу, кресло, в котором сижу, стали совсем не такими, как раньше, что мир, где я живу, полностью переменился. О возвращении во времена, когда я был беден, не могло быть и речи. Я тешил себя иллюзией, будто добился своего положения исключительно благодаря собственным усилиям. Однако если б Хирамото не умер, «Мурата энджинз» так и осталась бы мастерской на городских задворках, а я – простым, ничего собой не представляющим работником. Напомнила мне об этом смерть жены.
У жизни свои законы. Жене было не так много лет. Она умерла от болезни. В чем была причина, так и осталось неясным. После ее смерти я почувствовал, что должен исполнить волю покойного Номы и сделать это поскорее.
Фирма Кикуоки вышла на орбиту. Я вступил с ним в контакт, постаравшись, чтобы все выглядело совершенно естественно. Думаю, он воспринял это как неожиданно свалившуюся на него удачу.
Остальное вам известно. Я отошел от дел и построил этот сумасшедший дом. Все смотрели на него как на каприз сдвинувшегося старика и не подозревали, что он служит совершенно определенной цели.
Я совершил преступление, однако кое-что вынес из этого. Понял это вчера, слушая Вагнера. Я прожил столько лет, храня свою тайну, не позволяя себе говорить о ней во весь голос. А в это время рядом громоздились горы лжи. Они росли, будто покрывая меня слоем цемента, и твердели. Вокруг толпились подхалимы, поддакивавшие каждому моему слову. От них я слышал лишь лесть, от которой сводило зубы. Но мне все-таки удалось прорваться сквозь это кольцо и вернуться в молодость, туда, где я жил по правде, жил честно. Вы говорили о Джеке-гимнасте, помните?
– Да, о кукле, – подтвердил Митараи.
– Короткая правда деревянного прыгуна?.. Это не Голем, это я сам. Последние двадцать лет жизни я играл роль своего рода куклы. Что-то представлял собой в самом начале, когда был созидательный порыв и многое удавалось, но потом превратился в снеговика. В последние годы я не создал ничего заслуживающего внимания.
И мне захотелось снова стать самим собой, пусть совсем на короткое время. Таким, каким я был прежде: ясным и чистым парнем, способным на крепкую дружбу. Ради этого я и исполнил свое обещание. Обещание, данное Номе сорок лет назад, когда я был настоящим человеком, самим собой.
Все молчали. Задумались, какую суровую цену приходится платить за успех…
– Я бы на вашем месте не решился на такое, – раздался вдруг голос Митио Канаи. Эти слова были вполне в его духе. Я со своего места заметил, как жена ткнула его в бок, но он не обратил на это внимания. Решил, должно быть, что здесь самое подходящее место, чтобы продемонстрировать мужской характер.
– Я бы не смог так поступить. Я не человек долга. Мир, где мы живем, полон обмана. Люди все время обманывают друг друга. Я не имею в виду, что только в плохом смысле. Обман в порядке вещей и в искусстве, и в делах. Не соврешь – лишишься работы. Половина клерков так живет. Я серьезно. А что, не так, скажете?.. Возьмем, к примеру, врача. Он знает, что у пациента рак желудка, а говорит ему, что у него язва. Можно его в этом винить? Пациент все равно умрет, но будет думать, что это обострилась язва. И умрет с мыслью: как повезло, что у меня нет этого ужасного рака…
То же самое произошло с вашим другом, Хамамото-сан. Он умер спокойно, с верой, что друг уничтожит его врага. Какая тогда разница между ним и раковым больным? А Хамамото-сан надо было стать президентом «Хаммер дизель», и он им стал. В этом деле нет проигравших.
Я был вынужден подлаживаться под Кикуоку, притворяться, что уважаю его. С каким бы удовольствием я придушил этого слизня! Сколько раз представлял эту картину… Но наш мир лжив. Я планировал использовать Кикуоку до конца, пока он не окочурится, обглодать его до костей. Потому что это было мне выгодно. И вы должны были сделать то же самое. Таково мое мнение.
– Канаи-сан! – отозвался Кодзабуро. – Сегодня вечером… странно… мне кажется, все как бы сострадают мне. Я ни разу не испытывал такого чувства по отношению к себе, когда сидел на работе у себя в кабинете… Возможно, вы правы. Но я должен сказать, что Нома умер не в больнице, а на тюремной койке, завернутый в тонкое одеяло. Стоило мне об этом подумать, как сама мысль о том, что мне придется спать на шикарной кровати до конца дней своих, вызывала у меня содрогание.
Ночь незаметно миновала, уже было совсем светло. Ветер стих, и было так тихо, что извне в дом не проникало ни звука; от снежной бури не осталось и следа, и в оконах салона сверкало синевой небо без единого облачка.
Гости Дома дрейфующего льда посидели немного и стали расходиться. Покидая салон, они низко кланялись Кодзабуро и шли в свои комнаты, готовиться к окончанию этих необычных зимних каникул.
– Митараи-сан! – Кодзабуро будто что-то вспомнил.
– Что? – вяло отозвался мой друг.
– Хотел спросить… С загадкой, которую я задал Тогай и другим… про клумбу… вы разобрались? Они говорили вам о ней?
– А-а, вот вы о чем…
– Разобрались?
Митараи сложил руки на груди со словами:
– А-а, с этой… Нет, не разобрался.
– Хо! Что-то не похоже на вас. Если это так, я не могу считать свое поражение полным.
– Вот как? Так, может, оно и к лучшему?
– Если вы из сочувствия, то не нужно. Это не принесет мне удовлетворения.
– Ну что ж… Господа детективы, готовы ли вы утром прогуляться до холма?
Кодзабуро усмехнулся и хмыкнул:
– Я так и думал. Рад, что судьба свела меня с таким человеком, как вы. Я не жалею, что проиграл. Жаль, мы не встретились раньше. Тогда бы жизнь не была такой скучной. В самом деле, жаль.
Мы поднимались на холм; пышные белые облачка дыхания таяли в морозном воздухе. Мы оказались на вершине в тот момент, когда всходившее справа солнце осветило плавучие льды. Дом, на несколько дней ставший нам прибежищем, словно мягким хлопковым одеялом, был окутан легким туманом, окрашенным лучами утреннего светила, которое одаряло теплом все вокруг.
Все повернули головы туда, где стоял Дом дрейфующего льда и справа от него высилась стеклянная башня, сверкнувшая на солнце золотом так, что сделалось больно глазам. Заслонив глаза рукой, Митараи пристально смотрел на них. Я подумал, что он любуется открывшимся перед ним видом, но ошибся. Мой друг просто ждал, когда это золотое сияние прекратится. Наконец он сказал:
– Это хризантема?
– Верно, – ответил Кодзабуро. – Сломанная хризантема.
Я ничего не понимал:
– Где? Какая?
– Стеклянная башня. Вон хризантема, видите?
– О-о! – радостно выдохнул я. С приличным запозданием послышались негромкие возгласы удивленных детективов.
На стеклянном цилиндре красовалась огромная сломанная хризантема. На башне словно висело грандиозное развернутое какэмоно[95]. Причудливый узор клумбы, разбитой у подножия башни, отражался в цилиндре в форме хризантемы. Хризантемы, лишенной цвета.
– Будь здесь ровное место, этим видом можно было бы насладиться только с вертолета, – заговорил Митараи. – Встав на середину клумбы и подняв голову, отражения вы не увидите. Для этого надо отойти подальше и взглянуть сверху. По счастью, здесь оказался холм. Но его высоты оказалось недостаточно. Поэтому построили башню, которая была слегка наклонена в эту сторону. И теперь отсюда все хорошо видно. Ведь именно для этого вы соорудили ее таким образом?
Кодзабуро лишь кивнул, не произнеся ни слова.
– Вот оно что! – вырвалось у меня. – Хризантема – значит Кикуока![96] А то, что она сломана, – это знак вашей клятвы убить его!
– У меня в мыслях не было отказаться от обещания, данного Номе. Я жил с тем, что рано или поздно окажусь в тюрьме. Потому что полная фальши жизнь, которую я вел, была мне ненавистна. Но я всегда надеялся, что когда-нибудь найдется человек, способный разобраться в грехах моей жизни. И я построил башню, хотя в этом не было никакой нужды.
И еще одно. У родителей Номы было цветочное хозяйство. Отец выращивал хризантемы и достиг в этом высот. До войны он делал для выставок кукол из цветков хризантемы. Нома мечтал, вернувшись с войны, наследовать отцовское дело и тоже выращивать хризантемы. У людей моего поколения эти цветы вызывают особые чувства. В конце концов, эта башня – дань уважения моему другу. Все-таки признаюсь: мысль забыть о своем обещании меня посещала. И если б меня окружали другие люди, может, я и смог бы…
Кодзабуро прервал свою речь и горько рассмеялся.
– Митараи-сан! Можно вопрос напоследок? Зачем вы так долго, до самого конца, разыгрывали клоунаду?
Мой друг помялся и ответил:
– Да я не разыгрывал. Просто у меня такой характер.
Я кивнул в знак согласия.
– Я так не думаю. Вы усыпляли мою бдительность. Стоило вам с самого начала продемонстрировать остроту ума, которой вы обладаете, я был бы более осторожен и вы не смогли бы меня провести. Подозрение закралось у меня вчера вечером, когда Эйко вдруг так захотела спать. Мелькнула мысль, не поставили ли вы мне ловушку. Это я теперь не жалею о своем поражении, но тогда в тревоге за Эйко просто места себе не находил.
Кодзабуро умолк и рассеянно посмотрел на Митараи.
– Кстати, а что вы думаете о моей дочери?
Митараи задумался. На его лице появилось выражение, будто он кого-то подозревает.
– Хорошая пианистка, очень хорошо воспитанная девушка, – наконец осторожно проговорил он.
– Хм-м. И?..
– Она – убежденная эгоистка, зацикленная на себе. Пожалуй, такая же, как я.
Кодзабуро Хамамото отвел глаза от Митараи и криво усмехнулся.
– У нас с вами много общего, но в данном вопросе мы расходимся принципиально. Хотя сейчас мне кажется, что вы правы…
Митараи-сан, я очень рад, что встретил вас. Сначала хотел просить вас объяснить все моей дочери, но потом подумал, что это будет слишком эгоистично с моей стороны.
Кодзабуро протянул правую руку.
– Для этого есть более подходящие люди, – пожимая ее, сказал Митараи.
– Имеете в виду тех, кто больше вас любит деньги?
– Тех, кто знает, на что их потратить. Ведь вы как раз к таким и относились?
После короткого рукопожатия они разошлись, чтобы больше никогда не встретиться.
– У вас мягкая рука. Непривычная к физическому труду.
Митараи усмехнулся.
– Если не будешь все время грести руками деньги, кожа не загрубеет.
Я стою на холме на том же самом месте; кажется, что это было только вчера.
Лето на исходе, а в этом северном краю можно говорить, что уже наступила осень. Ветер прижимает к земле сухую траву, еще не покрытую снегом; сине-фиолетовое море еще свободно ото льда.
Вселявший в нас страх дом, где были совершены преступления, сильно обветшал и превратился в огромный пылесборник, давший убежище паукам, устроившим в нем свои гнезда. Никто туда не ходит, никто не собирается в нем жить.
Женились Кусака или Тогай на Эйко Хамамото? Об этом ничего не слышно. Равно как и о том, что стало с Митио Канаи. Нам с Митараи пришло по почте уведомление, что Куми Аикура открыла бар в районе Аояма, однако ни он, ни я там еще не бывали.
В заключение этой истории Митараи поделился со мной исключительно важным обстоятельством, которое, я считаю, необходимо здесь изложить.
Однажды ни с то ни с сего он спросил у меня:
– Ты считаешь, Кохэй Хаякава заказал убийство Кикуоки у Кадзуя Уэды, только чтобы расплатиться за дочь?
– А что, есть еще какая-то причина? – спросил я.
– Думаю, да.
– Какие у тебя для этого основания?
– Все очень просто. Представь себя: Кодзабуро Хамамото отрабатывает свой удар сосулькой, которая скользит по лестницам. Одному это сделать невозможно. В то время как он регулировал положение масок на стене Зала тэнгу, кто-то должен был пустить сосульку с самой верхней точки. Кто бы это мог быть?
– Кохэй Хаякава?
– Именно. Только он, и никто другой. Так что Хаякава знал, что хозяин собирается убить Кикуоку, и…
– Попытался это предотвратить!
– Точно. Он думал спасти человека, которого считал почтенным и уважаемым, от бесчестия, каким покрывают убийц.
– Вот как?.. Но не получилось. Хамамото был полон решимости совершить задуманное, чего бы это ему ни стоило.
– Скорее всего, Кодзабуро-сан отправился в тюрьму, так и не узнав, как предан был ему его слуга. И, со свойственными ему добротой и благородством, до конца настаивал, что подготовил и осуществил операцию один, без помощников. Хаякава тоже никому ничего не сказал, все хранил в душе́.
– Но почему? Если он так уважал хозяина, почему не признался, что помогал ему экспериментировать с сосулькой?
– Думаю, из-за Эйко. Хаякава понимал, что значила для Кодзабуро дочь. Его вина как соучастника подготовки преступления была гораздо меньше, чем вина Хамамото. Хаякава предвидел, с какими трудностями может столкнуться по жизни оставшаяся сиротой Эйко, и знал, что понадобится человек, чтобы приглядывать за ней.
– Наверное, так оно и было.
Дом дрейфующего льда постепенно дряхлеет, и крен, заложенный при строительстве, приобретает символический смысл. Выполнив свою роль за отведенную ему очень короткую жизнь, он стремится вернуться в землю. А еще на фоне простирающегося за ним моря дом напоминает огромный корабль, медленно погружающийся в воду.
Недавно мне довелось побывать там, на севере, и ноги сами принесли меня на этот холм, с которым связано столько воспоминаний.
Солнце садится. Странное беспокойство охватывает меня. Высохшая трава шуршит под ногами. Ей осталось недолго; скоро ветер выбелит это место, покрыв траву толстым снежным одеялом и погрузив ее в сон…
С трудом разлепив глаза, я сообразил, что сижу на скамейке.
Страшно болела спина, голова раскалывалась. Похоже, я проспал очень долго. Усевшись на скамейке поудобнее, огляделся вокруг. Оказалось, что я на заброшенном пустыре, со всех сторон окруженном повернутыми ко мне задом малосимпатичными строениями; судя по наличию жавшихся друг к другу качелей и детской горки, пустырь, видимо, считался здесь сквером. Во всяком случае, люди, поставившие на этом месте горку и качели, наверное, так считали.
Со стороны, где проходила главная улица, доносился слабый шум проезжающих автомобилей и звуки людской толчеи. Но в парке стояла тишина. Я снова прилег на скамейку – передохнуть – и заснул. Расслабился.
Было холодно. Отбрасываемые домами тени вытянулись и поглотили «насест», на котором я устроился. Уже вечер?
Неужели? Сморило на солнышке? Что ж, надо топать к машине. Сколько же я проспал? Угораздило же так разоспаться!
«О! А как там моя машина?» – встрепенулся я, поднимаясь со скамейки. Ноги слушались плохо – видно, я и вправду залежался. Может статься, пока я тут сплю, машину увозят на штрафстоянку… Лучше эвакуаторам на месте десятку[97] выложить. Надо прибавить шагу.
Я быстро зашагал в направлении главной улицы. Шум усилился, в проулки между домами можно было видеть спешивших по делам пешеходов и проезжавшие автомобили. На улице сгущался сумрак, и я шел, испытывая ощущение человека, выбирающегося из темного подвала. В то же время по какой-то причине во мне загоралось чувство чего-то такого, что мне дорого, чего мне давно не хватало.
Разволновавшись, я повернул направо и ускорил шаг. «Должна быть здесь». Правая рука непроизвольно нашаривала в кармане ключ, чтобы прыгнуть в машину и сразу дать по газам.
Но машины на месте не оказалось.
«Ого! – непроизвольно вырвалось у меня. – Куда же она делась?! Ведь здесь же стояла! Похоже, я еще не проснулся до конца. Вроде я улицу-то переходил… Или надо в другую сторону? Налево надо было».
Я развернулся и почти бегом двинулся обратно. Тревога все сильнее охватывала меня. Неужели все-таки эвакуаторщики утащили?! Вот ведь черти! Значит, надо найти место, где стояла машина, – там должна быть метка мелом. Досадно, конечно, но ничего не поделаешь.
В другом месте машины тоже не оказалось. Ни машины, ни пресловутой метки.
Что за дела? Я недоуменно застыл на месте. Моя машина исчезла. Словно сквозь землю провалилась. Но я же точно оставил ее на этой улице.
Точно? Так ли было на самом деле?
У меня вдруг голова пошла кругом. Да что со мной такое! Я стукнул себя по лбу. С чего это я засомневался? Я припарковался на этой улице. Ошибки быть не может.
Что со мной, в самом деле? С чего это я разоспался на скамейке? Идиотизм! Как такое могло случиться?
Я еще раз быстро обошел окрестности. Машины нигде не было. Может, я оставил ее где-то там, в другой стороне? Я занервничал. Что происходит, в конце концов? Что за дурацкая ситуация!
Ладно. Абсурд, конечно, но прежде всего надо вспомнить, где я поставил машину. Так, откуда я приехал?..
Но вспомнить это почему-то тоже не получалось. Поразительно! У меня что-то с головой. С самого начала я где-то допустил ошибку, отсюда полная неразбериха. Главное – не психовать, внушал я себе. Просто в голове какой-то непонятный туман.
Так… Надо вспоминать, как я парковался. Я всегда паркуюсь задом. Нахожу свободное место, чуть проезжаю вперед и сдаю назад. Какая машина стояла рядом, когда я парковался? Или позади… ведь я смотрел в зеркало заднего вида? Тьфу ты, черт! Не может такого быть! Не могу вспомнить! А мостовая? Я же на мостовой парковался. Должна быть прерывистая желтая линия – габарит дороги… Странно, но я совсем ничего не помнил ни о мостовой, ни о разметке на ней.
Ага! Вот оно в чем дело. Я оставил машину не на широкой улице, поэтому в памяти и нет никаких ассоциативных связей с мостовой. Правильно! Бросил машину где-то в переулке и решил поспать маленько? Ну да, как же! Надо было еще эвакуаторщиков попросить: «Забирайте тачку»…
Значит, переулок. Точно! Я рванул на шум дороги, хотя, как пить дать, машину поставил где-то возле сквера. В переулке. Наверняка. Я всегда так делаю. Припарковался в пределах видимости и присел отдохнуть. Так что машина должна быть где-то рядом. Просто я торопился, прошел мимо и не обратил внимания.
Бегом я пустился обратно. Вот он, переулок. Вдоль домов ровно, как послушные дети, выстроились в цепочку малолитражки. Моей машины среди них не было.
Где? Почему? Где моя машина? Личная машина… О чем я! Это моя личная машина. Моя! Не корпоративная, а личная.
Ключ! Я должен был вынуть ключ из зажигания. Заглушил двигатель и вынул ключ… Клю-юч! Я лихорадочно стал шарить по карманам. Где он? Нет ключа?! Не может быть! Но даже если я найду машину, что с ней делать без ключа?
Найду? А вообще, что я ищу? Марка какая?
Да что ж такое! Марку тоже не могу вспомнить!
А цвет? О черт!.. Белая? Я никогда не любил этот казенный цвет. Черная? Не такая уж у меня шикарная машина. Красная? Синяя? Не помню. Да что ж такое?! Что за дурацкие шутки…
Надо успокоиться. Спокойно! Хватит! По какой-то невероятной причине у меня что-то случилось с головой. Сдвинулось в одно мгновение. И спокойствие тут не поможет. Если так дело пойдет, глядишь, вообще все забуду… Имени своего не вспомню!
В этот миг меня будто окатили ледяной водой, с макушки до самых пят. Такое было ощущение. Ноги сделались ватными; я и охнуть не успел, как упал на четвереньки словно подкошенный. Какие уж тут шутки! Я ничего не могу вспомнить!
Меня охватил дикий страх!
Кто я?! Что это за место?!
Я еще раз огляделся: вокруг стояли дома, которые я прежде не видел, совершенно незнакомые люди пересмеивались, обмениваясь только им понятными шутками; я метался по не моим, безвестным улицам.
Не зная, кто я есть на самом деле, я стоял на карачках на мостовой словно маленький ребенок, которого бросили одного на чужой планете.
Я оказался в воронке, выкопанной личинкой муравьиного льва. Со мной такое случалось и прежде. Достаточно оступиться на какой-нибудь мелочи, споткнуться на ерунде, как в голову начинает лезть черт знает что, под тобой будто бы осыпается песок и разверзается яма. Начинаешь биться, метаться – и проваливаешься в нее.
Еще раз представим ситуацию. Тесный переулок. Останавливаю машину… Нет, не может быть. Я обегал весь переулок и не могу вспомнить, чтобы я здесь останавливался.
Нельзя все время об одном и том же. Надо, наверное, как-то отвлечься. Подумать о чем-то другом. Вдруг все возьмет и уладится? А то можно зайти слишком далеко, откуда уже нет возврата.
Скамейка, сквер… Нет, стоп! Кто я?
Нет, нет. Не так. Надо начинать с того, что мне известно.
Мужчина? Женщина? Мужчина. Ведь юбки на мне нет.
Но это все, что я о себе знаю.
Хе-хе-хе. Меня против воли стал разбирать смех. Он накатывал волнами, хотя спина похолодела от страха. Плечи сотрясались от смеха, из глаз текли слезы.
Наверное, так и сходят с ума. Все представляется глупой комедией.
Если подумать, что такое память? Нечто неопределенное, размытое. Можно ли на нее полагаться? Это не бутылка с колой, которую если схватил, уже не выпустишь. Только надо держать крепче – и порядок. Но с памятью не так. Тебе хочется, чтобы что-то прошло, осталось в прошлом? Не получится при всем желании. Единственное, что возможно, – убедить себя, что это тебе не интересно, после чего всегда наступает успокоение.
Что такое повседневность? Пассивная форма бытия, в которой нет ничего определенного. Она не может существовать без памяти, однако люди убеждены в том, что повседневность, подобно их собственной тени в солнечный день, никуда не девается.
Так кто же я, в самом деле? Что я здесь делаю? Я оказался здесь по работе? Закончил дела? Что это за работа? Какой сейчас месяц, какое число? Где я вообще?
Человек, утративший память, – загадочное создание. При потере контакта с окружающим миром исчезает и сама человеческая личность. Человек существует как представитель этого мира, ощущает себя его частью. Показывая на себя, он говорит «я»…
Ладно, хватит!
Какой бы нелепой ни казалась ситуация, в которую я попал, но это реальность. И ничего с этим не поделаешь. Скоро сядет солнце. Что-то ведь надо делать… Должно же быть какое-то место, куда я должен вернуться!
Попробуем порассуждать.
Так, что у нас в карманах? Если найдется удостоверение личности или другой документ, все просто. Были бы адрес и имя – память легко вернется.
Я достал бумажник. Деньги. Несколько банкнот, на которых какие-то коричневые пятна. Масло, что ли? И больше ничего. Даже визитных карточек нет. А в других карманах?
Я полез в грудной карман пиджака. Ого! Чехол для ключей. Один ключ вроде бы от машины, другой, похоже, от квартиры. То есть ключ от машины у меня есть…
Если так, она должна быть где-то рядом? Но найти ее не получилось. Да и как я мог это сделать, не понимая, что именно разыскиваю? Ни один детектив не смог бы угадать мое имя только по чехлу для ключей и бумажнику. Обе вещи из черной кожи, довольно безвкусные, никаких инициалов на них не было. Они мне ни о чем не говорили. С таким же успехом они могли принадлежать другому человеку.
Я решил пройтись и подумать на ходу. Но чем больше думал, тем сильнее становилось мое раздражение. Более идиотской истории трудно придумать!
Уверен, что до самого последнего времени я жил самой обыкновенной жизнью, без всяких проблем. И вот оставил где-то автомобиль на такой же улочке, и пошло-поехало – забыл вообще все. Как так могло получиться?! Не надо было дрыхнуть на этой чертовой скамейке…
От таких раздумий на меня обрушилась волна злости, непонимания и страха. Смесь, отдающая помешательством.
Всё, стоп! Успокойся. Начало всей этой дурацкой неразберихе дал какой-то толчок. И раз она так неожиданно началась, может так же быстро и кончиться. Я подошел к табачной лавке купить газету. Меньше десяти тысяч у меня не было, и сидевшая за прилавком бабуля скорчила недовольную физиономию. Но, кроме недовольства, я заметил в выражении ее лица и что-то похожее на нежность и печаль.
Я посмотрел, за какое число газета. 18 марта 1978 года, суббота. Мне это ничего не говорило, ни о чем не напомнило. Хотя раз сейчас 18 марта, значит, всего три с небольшим месяца назад был Новый год. Но у меня нет никаких ощущений, связанных с Новым годом. Нет, и всё тут! Не помню. Даже вчерашний день вспомнить не могу.
Попробуем по-другому. Надо попытаться вычислить по одежде, в какой среде я вращался и чем занимался по работе.
Чем прежде всего я отличаюсь от проходивших мимо меня? Отсутствием галстука. Сарариманы[98] даже по субботам нередко выходят на улицу в галстуках. Выходит, я не добропорядочный сарариман, раз на мне нет галстука.
Я попробовал представить, как завязываю галстук. Ничего не получилось. Значит, я это делать не умею.
Я лишился памяти! Глупая история, конечно, но наконец я это понял. Неужели это началось с того, что я забыл, где оставил машину?
Это называется «потеря памяти». Бац, и готово – ничего не помню. О таких случаях не раз рассказывали по телевизору, но я не думал, что нечто подобное может случиться со мной. Вот как оно происходит, оказывается…
Стоп! А может, я из больницы сбежал? Пациент с потерей памяти! Замечательная болезнь – потеря памяти… Ничего странного, если я с ней оказался в больнице.
Больница?.. Что-то такое вроде зашевелилось в голове. Белые стены и потолок, передвижная скрипучая металлическая кровать, на которой я лежал…
Стоп. Не будем ломать голову. Со временем, возможно, вспомнится. Получается, я удрал из больницы и заснул в сквере на скамейке? Тот еще пациент…
Ну нет! Странно получается. Почему в таком случае на мне нет больничной пижамы? Вместо нее джинсы и джемпер. В такой одежде в больницу не положат.
Кто обычно так одевается? Какие люди? Одежда чистая. Студент? На рабочего не похоже. Кожа на руках вроде свежая, молодая…
Я шел не спеша. Наконец увидел впереди станцию. Ускорил шаги и прочитал на вывеске: «Коэндзи».
«Коэндзи»? Ну, это-то я знаю! Станция на линии Тюо. Но, к моему удивлению, на этом все и кончилось. Мысль моя больше не продвинулась ни на шаг.
Постепенно темнело, на платформах и у турникетов включили освещение. Людей на станции было не так много – возможно, из-за субботы. Стало холодно. Белый свет флуоресцентных ламп, казалось, излучал тепло, и меня потянуло внутрь.
Я побродил по станции, останавливая взгляд на вывесках, висящих на стенах постерах, станционных служащих у турникетов. Никакого результата. Память возвращаться не хотела.
Совершенно идиотская ситуация (сколько уж раз я себе это говорил!). Если дальше так пойдет, придется ночевать в каком-нибудь рёкане[99]. Придется искать новое жилье, а денег нет. Может, завтра получится вспомнить, где я живу…
Наверное, надо обратиться в полицейский участок, подумал я, но, увидев полицейского, почему-то расхотел с ним разговаривать. Это стало для меня неожиданным открытием.
Пройдясь по станции, я собрался было сесть в электричку, но передумал: куда я поеду? Раз здесь все началось, то и причина где-то здесь же. И я должен ее найти.
Пошатываясь, я прошел под эстакадой и оказался на узкой улочке, сияющей неоновыми вывесками. Двинулся по ней, рассчитывая отыскать какой-нибудь дешевый рёкан, где останавливаются парочки.
Солнце только село, а на улице уже появились первые нетвердо стоящие на ногах личности. Я обходил их стороной, и в душе поднималось необъяснимое смятение.
Оно возникло впервые с тех пор, как я открыл глаза на той скамейке. В голове вихрем кружились мысли. Вспомнился старый сон? Или со мной что-то случилось раньше и сейчас я переживаю это вновь?
Я вижу полную, сильно накрашенную женщину, стоящую возле лампы с бумажным абажуром; она что-то говорит. Через приоткрытую дверь сочится лиловый цвет. Чуть дальше в помещении видна полка, на которой стоят бутылки с вином. Трудно поверить, но все это я
Странное ощущение. Из головы полностью улетучилась информация о том, кто я такой, откуда приехал, чем занимался; зато теперь я знаю, что происходит сейчас и что произойдет через несколько минут.
Память закружилась в водовороте. Ага, вот оно! За углом стоит молоденькая девушка. С ней парень. Она пытается вырваться из его рук. Наконец ей это удается, и она бежит ко мне.
Веселая улочка, полная питейных заведений, закончилась, и я оказался в закоулке, освещенном редкими фонарями.
В самом темном углу между двумя фонарями громко выясняли отношения мужчина в солнечных очках и молодая женщина в мини-юбке. Сцена малоприятная. Вокруг ни души. Я остановился и стал наблюдать.
Глядя перед собой пустыми глазами, женщина упала перед мужчиной на колени. Потом села на поджатых ногах на черный асфальт. В следующее мгновение она, собравшись с решимостью, вскочила на ноги и бросилась в мою сторону. Подчиняясь рефлексу, мужчина с силой схватил беглянку за левую руку, но тут же отпустил. Двигаясь по инерции, женщина рухнула мне под ноги.
В голове стоял непрерывный звон. Этот звук опустошал меня. Непостижимым образом я утратил всякое желание что-либо делать, что бы ни творилось у меня на глазах. Даже пальцем шевелить не хотелось. Не знаю, как объяснить это состояние.
И все же я медленно протянул руку к лежавшей передо мной женщине и наклонился, но увидел не ее, а того парня в солнечных очках.
Позади послышался звук быстро приближавшихся шагов. Похоже, какой-то добропорядочный гражданин, увидев, что происходит, спешил на помощь к девушке.
Мне было все равно, кто я такой. В то же время оставаться безучастным к девушке я не мог. Она была хороша собой. Я
Подбежавший молодой парень обнял девушку. Невысокий и кругленький, с короткой стрижкой, обычно так стригутся повара. Девушка, извиваясь всем телом, стряхнула с себя его руки. Потом бросилась ко мне и повисла на груди.
Я вдруг почувствовал боль. Она пронизала тело, как только голова девушки коснулась моей груди.
Парень в черных очках пристально наблюдал за происходящим, потом повернулся и удалился прочь.
Толстячок с прической повара стоял и какое-то время смотрел на нас. В его взгляде я заметил сожаление.
– Извини, – со слезами проговорила девушка.
– Ну и к чему это все? – выкрикнул парень и тоже покинул сцену.
Знакомый, наверное, подумал я.
И в этот момент мне все стало ясно. Я лишился памяти. Иными словами, ничего не помнил из прошлого. Но зато я знал
Понимание этого факта принесло много открытий. Во-первых, меня охватила глубокая апатия. Ноги сделались ватными. Ощущение было таким, будто я еду на конвейерной ленте. Меняется пейзаж, течет время. И мне предстоит убедиться в том, с чем предстоит столкнуться.
Передо мной появилось лицо девушки. Белая кожа, длинные ресницы, рост ниже среднего. Ее волосы легли на мое плечо.
Нос с горбинкой. Полноватые губы. Маленький рот. Губы шевельнулись:
– Извини, – сказала она еще раз.
В моей голове вслед за ее лицом сразу всплыло лицо другой девушки. Два лица соединились в одно.
Девушка, что возникла в моем уме, тихо улыбнулась.
– Не бросай меня, – проговорила она.
Реальная девушка, что была у меня перед глазами, улыбнулась и сказала то же самое:
– Не бросай меня.
– Может, погуляем? – сказала первая.
– Может, погуляем? – повторила вторая.
Девушки похожи как близнецы. Симпатичные. Не красавицы, но очень милые, и как бы это сказать… похожи на эльфов, что ли. Такой тип.
– Отдохнем здесь?
Два женских голоса звучали одновременно, отдаваясь эхом в ушах. Впереди показалась кафешка. Сознание куда-то удалялось, колени мои подогнулись. Бах! Я почувствовал, что ударился задом обо что-то твердое. Подо мной была каменная лестница.
Придя в себя, я понял, что лежу на диване, в дальнем уголке кафешки.
– А-а… – непроизвольно протянул я и приподнялся.
– Лежи, лежи! Не вставай, – сказала девушка.
Я не сразу сообразил, что со мной случилось, пока в голове не прояснилось.
Не обращая внимания на слова девушки, я снова привстал и огляделся. На мое счастье, посетителей в кафе не оказалось.
– Ну что? Как себя чувствуешь? – спросила девушка, когда хозяин кафешки поднес мне чашку. – Я попросила горячего молока. Думаю, это как раз то, что тебе надо.
Я поблагодарил девушку, чувствуя, что краснею.
– Мы с хозяином занесли тебя сюда. Что случилось? Устал, наверное? – глядя на меня ясными глазами, спросила она.
Выпрямившись, я сел на диване.
– Как ты?
– Нормально. Похоже, устал немного.
– Выпей, – сказала девушка.
– Какой-то странный день сегодня… – проговорил я, отхлебнув из чашки.
Меня вдруг затошнило, скрутило желудок. Странное чувство, до сих пор такого не было. Медленно откинувшись на спинку дивана, я попытался вспомнить, как меня зовут. Безрезультатно. Ну кто же все-таки я такой?
– Мы раньше встречались? – обратился я к девушке.
– Нет. В первый раз, – беззаботно отвечала она.
Наконец я смог рассмотреть ее как следует.
Лицо, пожалуй, все-таки кругловато. Горбинка на носу. Очень большие глаза. На веках коричневые тени. Губы розовые, зубы ровные, красивые. Подбородок чуть заостренный, кожа будто выбеленная. Красивая, симпатичная, как хотите назовите. В любом случае ужасно очаровательная.
Девушка наклонила голову и поморщилась. Подняла колено, положила на него правую руку. Чулок у нее был порван, на нем расплылось пятно крови.
– Вот, поранилась, – проговорила она. – Может, чулок снять?
Я молчал, не зная толком, что сказать.
– Как твое имя? – вдруг спросила девушка.
– М-м… – запнулся я, не ожидая такого вопроса. Проснувшийся во мне дар пророчества испарился.
– Имя…
Я задумался. Собрался было выдумать какое-нибудь имечко, но голова совсем отказывалась работать.
– Ну да. Мы же еще не знакомы. Меня зовут Рёко Исикава, а тебя?
– Э-э… ну…
– Ну?
– Ты не поверишь… я забыл.
Девушка рассмеялась. Подумала, что я шучу.
– А кем работаешь?
– По правде говоря, не знаю.
Девушку все больше разбирал смех.
– Хочешь угадаю?
– Давай.
Может, и правда – пусть попробует…
– Инженер-строитель? Угадала?
– Может, и так.
– Тогда интерьер-дизайнер?
– М-да… если судить по одежде…
– Ну правда, кто ты?
– Я же говорю: забыл.
– Чудной ты какой!
– Пусть. А этот хмырь в очках, он тебе кто? Муж?
– Еще чего! Я еще не старуха.
– И сколько тебе?
– Девятнадцать.
– Девятнадцать? Молодая, действительно…
– А тебе сколько?
– Мне? Ну, это…
– Тоже забыл?
– Ну да.
– Вот я и говорю: чудик! Подозрительный какой-то.
После недолгих колебаний девушка набралась смелости и призналась, что тип в солнечных очках – ее парень. Вообще-то они уже разбежались, но он все не хочет слезать с ее шеи.
– Работает где-нибудь?
Девушка отрицательно покачала головой.
– Я за него работаю. В баре. А он ни черта не делает. Днем сидит в патинко[100], вечерами у него маджонг, по ночам пьет-гуляет. Обычное дело.
Я несколько раз кивнул и вдруг почувствовал, как в голове снова поднимается туман. Голос девушки звучал словно эхо, то приближаясь, то удаляясь.
«Я из префектуры Мияги, из Мацусимы, – вещала она. – После школы сразу уехала в Токио, который манил меня как магнитом, и попала в мир, где вроде все легко и приятно, но попробуй достань, что тебе хочется».
– Что? – спросил я. Ее слова до меня толком не дошли.
– Спаси меня, пожалуйста.
– Что? – рассеянно переспросил я.
Мне показалось, что я снова очутился в том сквере, сплю на скамейке. Может, так оно и есть. Не похоже это все на реальность.
– Что случилось-то? Ну и видок у тебя…
По правде говоря, мне и в самом деле было очень паршиво.
– Правда? Схожу-ка я в туалет. В зеркало погляжу.
– Туалет там. Сам дойдешь? Может, проводить тебя?
– Не надо. Все нормально.
Я еле поднялся. Тряслись ноги, голова, все тело. В голове ожила боль, желудок все никак не мог успокоиться.
Держась за стену, я направился к двери с надписью «ТУАЛЕТ» и отворил ее.
Слева висело зеркало. Опершись обеими руками об умывальник, я посмотрел на свое отражение.
О, ужас! Я никогда не забуду того, что увидел. У меня вырвался вопль. Точнее, мне так показалось. На самом деле ужас лишил меня голоса. Вырвавшийся из горла звук напоминал скрип бешено вращавшихся вхолостую шестеренок.
Из зеркала на меня смотрело странное существо, не похожее на человека. Нет, обличье у него было человеческое, но там, где полагалось находиться лицу, была втиснута пунцового цвета дыня, украшенная по поверхности замысловатым рисунком, который напомнил мне разбегающиеся по листу дерева жилки.
От неожиданности я плюхнулся на пол и почувствовал, что волосы на голове встали дыбом. Это происходило со мной на самом деле. Я знал.
Я не мог смотреть на открывшуюся мне в зеркале картину, это было невыносимо, и все равно она стояла передо мной как живая. Как я ни старался ее прогнать, она не пропадала. Рвотные позывы накатывали все сильнее. Я сдерживал их изо всех сил. Слезы и слюна текли по щекам и подбородку. Рухнув на четвереньки, я уперся лбом в грязный пол.
Тут же раздался стук в дверь.
– Эй! Как ты там? Живой? – С неба на меня обрушился мужской голос. Хозяин кафе.
– Ничего. Поскользнулся просто.
– Тебе бы домой поскорее, – посочувствовал хозяин.
– Ты как там? – раздался звонкий женский голос. У меня опять закружилась голова. От зрительной галлюцинации зарябило в глазах. Я увидел со спины сидевшую на корточках женщину. Она медленно встала, повернула голову в мою сторону. Это…
– А-а-а! – вырвалось у меня. – Вытащите меня отсюда! – закричал я.
Хозяин и Рёко Исикава потащили меня к выходу, подхватив под руки.
Хозяин придержал дверь, а девушка достала из кармана юбки сложенную вдоль тысячную купюру. Я рассеянно посмотрел на нее. Тысяча?..
Со странным ощущением, вновь охватившим меня, я спустился по лестнице.
– Ну как? Доберешься до дома? – спросил хозяин.
– Ничего… – быстро ответил я.
Подошла Рёко и, чтобы поддержать, снова взяла меня под руку. Хозяин кафешки удалился. Эта маленькая девушка оставалась моей единственной опорой.
А дальше… Почему я сказал это, обращаясь к ней?
– Пошли отсюда скорей. К тебе пойдем.
Рёко взглянула на меня с удивлением. И это понятно. Вообще-то это нахальство. Ведь она впервые меня видит.
– Почему? – спросила девушка рассеянно. – Почему ко мне?
– Извини, пожалуйста. Конечно, это наглость с моей стороны, но мне показалось, ты так скажешь… Извини, правда.
– Да ничего, но…
Однако я почувствовал, что ей как-то неловко, что-то ее беспокоит.
Рёко Исикава жила не так далеко от скверика, где началась вся эта дурацкая неразбериха. Ее комната была на первом этаже двухэтажного деревянного дома; в коридоре висела тусклая люминесцентная лампа.
Вставив ключ в замок, девушка отворила дверь; мягко колыхнулись опущенные перед входом занавески в красно-белую клетку.
Рёко торопливо проскользнула под ними, и через пару секунд в комнате зажегся свет. Похоже, она быстро наводила в комнате порядок. Наконец послышалось: «Заходи!» Я разулся и вошел в комнату.
При свете лампы оглядел комнату. Шторы на окнах и покрывало на кровати были в красно-белую клетку, коврик – красный, мебель – вся белая; в комнате стоял едва уловимый аромат духов. На полке сидела панда, сшитая из лоскутков. Короче, типичное девичье жилье.
– Садись, пожалуйста. – Рёко указала на котацу[101] посреди комнаты. По правде говоря, я был очень ей благодарен за это предложение и рухнул на пол как подкошенный.
– Давай-ка, приляг.
– Что-то мне нехорошо, – проговорил я и, плюнув на приличия, повалился набок. Я и вправду чувствовал себя хуже некуда. Где-то в груди возникла странная боль, как от ушиба.
Я чуть не уткнулся носом в лежавший на полу мужской журнал.
– Включу телик?
Рёко нажала кнопку на черно-белом телевизоре. Шел какой-то ковбойский фильм. Я увидел полку с бутылками, какого-то мужчину…
Я вспомнил лицо того парня в солнечных очках. В тот же момент меня охватил страх. А что, если он заявится сюда? В таком состоянии мне с ним, конечно, не справиться. Может, эта девчонка собралась меня здесь защищать? Сила-то у нее откуда возьмется?
– Есть хочешь?
– Не-е, не хочу.
Хотя в животе было пусто. Но тошнота не проходила, и есть совершенно не хотелось.
– Врешь ты все. Голодный, конечно… Что тебе приготовить? В знак благодарности.
– Благодарности? – Какая может быть благодарность, ведь я ничего не сделал. – Ладно тебе. Скажи лучше: тот парень к тебе сюда ходит?
– А-а, все нормально, – беззаботно ответила Рёко, но уверенности в ее словах я не почувствовал. – Пойду-ка куплю что-нибудь. Может, посмотришь, как я готовлю, и аппетит появится… Подожди, скоро вернусь.
С этими словами она сорвала красную салфетку с прислоненного к стене предмета. Что-то блеснуло, отражая свет свисавшей с потолка лампы. Я непроизвольно отвернулся, чтобы не видеть стоявшего на подставке зеркала. Какой ужас! Я вспомнил,
Девушка, судя по всему, подправила макияж и легким движением вернула салфетку на место.
– Скоро вернусь! Подожди немного, – живо бросила она и вышла. Из коридора донесся громкий стук ее каблучков.
Послышался выстрел. Стреляли в телевизоре. Я взглянул на экран. Заняться было нечем, и я стал наблюдать за происходящим. Незаметно на меня накатил сон.
На какое-то время я задремал. Открыв глаза, увидел, что к потолку поднимается пар из стоявшей поверх котацу кастрюли. Рёко Исикава с серьезным видом помешивала в ней.
– Эй! – подал голос я и осторожно, стараясь не задеть котацу, приподнялся.
– А, проснулся, – сказала Рёко. – Я курицу приготовила.
– О! Вкусно пахнет.
– Поешь?
– Да, наверное.
Странная у нас получилась трапеза. Вроде я сидел за столом с женщиной, с которой уже давно живу вместе и которая мне хорошо знакома, – и в то же время совершенно чужой и непонятно о чем думающей.
Мое собственное психологическое состояние не поддавалось объяснению. В обычной ситуации только бы радоваться. Рядом девятнадцатилетняя девчонка, хорошенькая, позвала к себе, стол накрыла, кормит… Чего тебе еще надо? Однако внутри что-то противилось происходящему. Засело чувство, что вся эта благодать мне не подходит и что впереди ждет еще много чего. Вероятно, еще и по этой причине аппетит никак не хотел просыпаться. Откуда же такое чувство? Так или иначе, надо поскорее решить вопрос с ночлегом.
– Почему ты со мной возишься? – спросил я.
– М-м-да, почему? – ответила девушка, и то, как она это сказала, как-то сразу развеяло свербевшее во мне, как заноза, чувство. – Вообще-то я кое-что задумала…
– Задумала?
– Ну да.
– Что же?
– Хочу завтра съехать отсюда.
– Серьезно?
– Ну да. Одна я не справлюсь. Помощник нужен.
– То есть я?
– Других знакомых парней у меня нет.
– Прямо завтра? С чего такая спешка?
– Хочу убежать от одного человека.
Что ж, звучит убедительно.
– Ты грузовик водить умеешь?
Автомобиль… Я попытался представить, что видит перед собой водитель. Руль, педали, рычаг коробки передач… Вроде помню. Значит, должен уметь рулить. Смущало только одно: прав-то у меня нет. Потерял, похоже.
– У меня права пропали. Обронил, что ли, где…
Рёко как-то странно взглянула на меня и хихикнула.
– Ничего, справишься как-нибудь.
Мне сразу тоже стало все равно.
– Точно.
– Класс!
– Ну, спасибо за угощение. Мне еще надо найти где переночевать.
– А чего искать? Оставайся здесь.
– Здесь?!
– Ну да.
– А можно?
– Можно, – с легкостью ответила Рёко.
– А ничего?
– А чего такого-то?
Я уже еле ворочал языком.
– Ложись здесь.
– А ты?
– Я могу к подруге пойти.
– А у тебя есть подруга?
– Тогда, может, вместе ляжем?
У нее точно с головой не в порядке, подумал я. Хотя из уст Рёко все эти слова прозвучали совершенно естественно.
Снова возникло ощущение, будто я сплю. Да, ничего удивительного, это сон, в котором все предстает в удобном для меня виде и отражаются мои желания…
Открыв глаза, я понял, что лежу на красном ковре под ватным одеялом. Голова на двух сидушках, заменявших подушку, слегка побаливает. Однако настроение стало намного лучше.
«Что с памятью?» – промелькнула мысль, как только в мозгу прояснилось. Вчерашние события вспомнились сразу, однако что происходило со мной до того, как я проснулся в скверике, по-прежнему было покрыто непроницаемой завесой. Мое прошлое скрывалось во мраке. Похоже, болезнь оказалась серьезной.
Я поднялся, оглядел комнату. Рёко куда-то ушла. На часах было еще только начало девятого, но мне казалось, что проспал очень долго. Что происходило накануне вечером, я помнил примерно часов до девяти. В углу лежал мой сложенный джемпер.
Я заметил на котацу листок, на котором круглым детским почерком было написано: «Я пошла в магазин. Дождись меня обязательно. Рёко».
Та-ак. Значит, вчерашний вечер, встреча с девятнадцатилетней девушкой – это не сон.
Подожду ее возвращения; может, она мне кофе сварит… На завтрак – тосты, омлет и красивая девушка. Недурно, а? Окружавшая меня реальность ощущалась как фантазия, которую я воплощаю с помощью собственной воли. То чувство еще жило во мне. Ощущение, что прошлое неясно и понятно только будущее. Что же это в конце концов означает?
По бетонному полу коридора зацокали босоножки. Рёко вернулась. Ключ повернулся в замке – значит, уходя, она меня заперла. Я бы все равно ее дождался.
Распахнулась дверь. В комнату ворвался легкий ветерок, еле слышно задребезжали створки шкафа и оконное стекло.
– А, проснулся? – услышал я.
Босоножки застучали громче; наконец она вошла в комнату с бумажным пакетом в руках и плюхнула его на котацу. В пакете оказались сэндвичи и салат.
– Кофе или чай? Что будешь?
– Все равно. Как скажешь.
У меня как-то странно защемило в груди. Возникло предчувствие, что происходящее обязательно принесет этой девушке боль.
То есть?.. Я задумался. Может, у меня есть жена, дети?
В тот момент перед моими глазами возникла чашка с дымящимся кофе, и меня сразу охватило невыразимое спокойствие.
– Замечательно!
– Правда?
Такие разговоры заводили меня в непроходимые дебри. В том беспомощном состоянии, в котором я находился, сидевшее передо мной создание – это спасение. Девушка по имени Рёко неотступно, все глубже проникала в сознание.
Кто она? И кто я такой? Как получилось, что мы так сблизились? Почему? Потому что ей нужно съехать отсюда? А когда это произойдет, я стану уже не нужен? Неужели переезд закончится и мы больше никогда не увидимся? Меня опечалила эта мысль. Какая тоска снова остаться одному!
– Ну что, переезжать будем? – невольно вырвалось у меня.
– Будем, – ответила Рёко, не вставая из-за котацу. – Ты готов?
– Готов.
– Тогда поехали.
Завтрак кончился, и вскоре мы уже тряслись в электричке по линии Тюо. Название линии сразу всплыло в голове; я вспомнил, откуда идет наша электричка и куда. Электричку вспомнил, а имени своего – нет. Странно все это…
– Куда мы едем? – поинтересовался я у Рёко Исикавы.
– Толком не знаю. Думаю поискать на линии Тоёко, – сжимая в руке ремешок, ответила она.
– А там что?
– Комнату поискать хочу.
– Комнату? Ты еще не знаешь, куда переезжаешь?
– Ну да.
– Дом еще не выбрала и даже район?!
– Ага.
– И сегодня собралась переезжать?
– А что, нельзя?
– Да нет, почему… А грузовик-то где возьмем?
– В Коэндзи есть заводик, где делают строительные блоки. Дядечка – хозяин – обещал мне дать. Если брать напрокат, станут проверять – то да сё… Дядечка сказал, что в воскресенье грузовик свободен. Ты с ним справишься?
– Надеюсь… хотя права-то я потерял.
– Подумаешь, какая важность.
– И то правда, – поддаваясь ее настроению, я беззаботно кивнул.
В Сибуя[102] мы пересели на желтую ветку – линию Тоёко. Рёко сказала, что ей нравятся поезда на этой линии, в них она чувствует себя богачкой.
Ехали мы довольно долго. Чем дальше от Сибуя, тем свободнее становилось в вагоне. Мы сидели рядом, разговаривали, а когда разговор прерывался, рассматривали открывавшуюся из окна незнакомую панораму.
– А, здесь! На следующей сходим! – неожиданно воскликнула Рёко.
Так я впервые очутился с ней в совершенно не знакомом мне месте – Мотосумиёси[103]. На абсолютно ничем не примечательной станции. Район Коэндзи по крайней мере был мне знаком; тут же не было ничего, что могло вызвать хоть какое-то чувство.
Пройдя через турникеты, мы очутились в подземном переходе. Поднялись по лестнице на улицу. Первое, что бросилось в глаза, была кондитерская. Напротив – контора по сделкам с недвижимостью. Рёко быстро толкнула стеклянную дверь и вошла внутрь. Казалось, эта совсем молоденькая девушка ничего не боится. Она действовала смело, временами даже нагловато.
А вот я, очутившись на этих незнакомых улочках, все сильнее испытывал одиночество, чувствовал себя здесь чужаком. Мне хотелось покрепче схватиться за хрупкую руку девятнадцатилетней девушки. От того места, куда меня занесло, до Коэндзи расстояние очень приличное. Так что тому типу в солнечных очках до Рёко не добраться.
Жилье мы нашли сразу. Комната дешевая и очень хорошая, расхваливал товар старичок, вызвавшийся проводить нас до места. Дом, деревянный, двухэтажный, оказался в семи-восьми минутах ходьбы от станции.
Со стороны улицы он был покрашен коричневой краской, а позади совсем рядом проходила линия Тоёко. «Да-а, электрички тут, конечно, покоя не дают», – подумал я. Смотревшую на железную дорогу заднюю стену дома отделали оцинкованным железом, выкрашенным в бледно-зеленый цвет.
В Мотосумиёси многие дома почему-то обивали железом и красили зеленой краской. На линии Тюо такого не было. От подобной архитектурно-цветовой гаммы пахло бедностью. Однако это ощущение каким-то странным образом звучало в унисон с моими грустными мыслями. А мысли были о том, чтобы поселиться затворником где-нибудь на окраине Токио.
Слева от дома находилась автомобильная развязка с выездами на скоростное шоссе. Под развязкой проходила линия Тоёко. Поверху грохотали грузовики. Дом, где собиралась поселиться Рёко, наполовину закрывала тень от эстакады, под которой приютился крошечный сквер: песочница, лазалки, качели, скамейки. Вот это мне понравилось. Солнце под эстакаду, конечно, не заглядывало, но все же при доме какой-никакой, а скверик.
С трудом отодвинув в сторону стеклянную входную дверь, мы сняли обувь, поднялись по пристроенной справа от входа скрипучей лестнице и, повернув направо, остановились у первой двери. За ней оказалась комната на шесть татами[104] и кухонька на три татами. Ни туалета, ни ванной, стены старые, запачканные. Хотя все-таки просторнее жилья Рёко в Коэндзи.
Позади железная дорога, рядом транспортная развязка, по которой грохочут грузовики. Неудивительно, что желающих снять жилье в таком доме днем с огнем не сыскать. По словам сопровождающего, свободные комнаты имелись и на первом этаже, но со второго этажа вид куда лучше.
Недолго думая, Рёко быстро подписала договор. Видимо, ей очень хотелось уехать из Коэндзи как можно скорее.
Вернувшись в Коэндзи, мы пообедали на скорую руку и сразу отправились на заводик, где лепили стройблоки. Хозяин – знакомый Рёко – оказался свирепого вида мужиком, лицом напоминавшим краба и, судя по всему, большой любитель женского пола. Он стал бесцеремонно поглаживать Рёко по плечам, рукам и талии. Оригинальный стиль работы с клиентами, желающими взять в аренду грузовик.
Рёко сказала, что познакомилась с этим типом в заведении, где она работала. Можно представить, что это за заведение, если там такие клиенты. «А это мой брат», – представила она меня, даже не покраснев от своего вранья.
Как я и думал, в управлении грузовиком ничего непонятного не оказалось. Но стоило мне взяться за руль, как вдруг я, по непонятной причине, почувствовал отвращение. Захотелось поскорее выбраться из кабины. Начала болеть голова, подступила тошнота.
Внутри закипело; меня охватило настоящее бешенство, объяснения которому я найти не мог. Я так распалился, что представил себя чуть ли не якудзой.
– Ну как? – заглядывая в окно грузовика, спросил хозяин с видом человека, принимающего всех за идиотов. Я чуть не врезал ему по физиономии.
Стоявшая рядом Рёко помогла мне справиться с гневом, проворковав:
– Спасибо вам большое. Тогда мы забираем машину?
В этот момент мне впервые пришла в голову мысль, что я не хочу, чтобы память вернулась. Потому что раньше я все делал неправильно. Мы проехали уже прилично, миновали несколько поворотов и светофоров, но злость все никак не отпускала.
Хоть Рёко и говорила, что в комнате у нее ничего нет, вещей набралось порядочно. Пользованную посуду она решила не брать и щедро одарила ею соседку. Разное барахло, в том числе какие-то мужские вещи, свалила в пластиковые пакеты для мусора, туда же отправилась тряпичная панда. Было решено везти на новое место только крупные вещи, а мелочь раздарить или выбросить. Благодаря этому мы выехали из Коэндзи раньше, чем предполагали.
Для человека, которому некуда возвращаться, сидеть за рулем грузовика – не самое плохое занятие. Мне начинала нравиться такая жизнь.
Рёко, сидевшая на пассажирском сиденье, время от времени сверяла наш маршрут с картой. Вид у нее тоже был довольный. Чем дальше мы удалялись от Коэндзи, тем веселее она становилась. Видно, приятных воспоминаний от этого места у нее не осталось.
– А как же твой бар? – спросил я, и веселье прекратилось. Похоже, Рёко вспомнила ссору накануне вечером, свидетелем которой я стал.
Рёко прокладывала маршрут; дорога пошла берегом Тамагавы[105]. Смеркалось. Солнце уже опустилось на крыши домов, стоящих на той стороне реки на удалении от берега.
Вчера, в это же время, я проснулся на скамейке в парке. Тогда все и началось. Прошли всего сутки, а казалось – целая неделя…
Задувал приятный ветерок. Было совсем не холодно. Волосы Рёко растрепались под порывами ветра.
– Останови-ка, – попросила она. – Давай сходим к реке.
– А как же вещи?
– Да кому они нужны, – рассмеялась девушка.
Я остановил грузовик на обочине, и мы, осторожно ступая по поросшей травой насыпи, спустились к реке. Шедшая позади меня Рёко протянула руку, и я сжал ее, чтобы поддержать девушку.
Она не убрала руку, когда мы подошли к воде. Это был миг счастья.
Рёко больше не спрашивала, как у меня с памятью. Не иначе, по-прежнему думала, что я пошутил. Я сделал глубокий вдох и подумал: «Как же хорошо!» Все мои вчерашние муки словно ветром сдуло.
А ведь, если подумать, я и вправду счастлив сейчас. С прошлым меня ничто не связывает. Следовательно, страдать не по чему. Я будто только что появился на свет. Я абсолютно свободен. Рядом прелестная девушка. И я вроде ей не безразличен. Я все больше начинал думать, что потеря памяти – это вовсе не плохо.
Этим мыслям я был обязан Рёко. Не встреться мы, пришлось бы ночевать в затхлом дешевом рёкане, а наутро снова пуститься на поиски собственного прошлого. И какие безрадостные думы одолевали бы меня сейчас, когда снова приближается ночь… Какое отчаяние охватило бы меня, останься я один! При этой мысли по телу пробежала дрожь. Как же я должен благодарить Рёко! Она мне нужна. А может быть, она во мне тоже нуждается, и не только для переезда… Как здорово, если так! Когда она рядом, на сердце тепло. Я не хочу расставаться с ней. К тому, что мне довелось пережить в том сквере, возврата нет. Всего за один день эта девушка глубоко вошла в мою душу. Что бы ни случилось, я с ней не расстанусь. И готов на все, чтобы быть с ней вместе. На все.
Вода в реке постепенно окрашивалась золотом. На этом фоне между стоящим на приколе катером и берегом маячил силуэт Рёко Исикавы. Откуда-то послышался скрип, напоминающий звук, когда выдирают гвоздь из доски.
А-а, это чувство… Не первый раз я его испытываю. Однако что же ожидает нас впереди? Именно сейчас наступает критический момент. Но почему-то я уже перестал думать и гадать, что будет дальше, хотя бы через день.
– Эй! – услышал я громкий окрик. Силуэт застыл на месте. У меня в душе тоже все замерло.
Рёко робко двинулась мне навстречу. Началось! Назад уже возврата не будет. Вот он, решающий момент. Я хочу удержать ее любой ценой. Я не могу потерять ее! Как найти слова, чтобы она поняла это?
– Послушай: ты веришь, что я потерял память? – спросил я.
– Верю, раз ты так говоришь, – проговорила она и замолчала. Я ждал в надежде, что она еще что-то скажет.
– Я… сейчас… один остался… друзей нет… – выдавил я из себя и осекся. Как-то это не по-мужски – жаловаться на тоску и одиночество. Так дело не пойдет. По-другому надо.
Я решил сменить тон:
– Ты веришь в любовь с первого взгляда?
– Верю, – сразу отозвалась она.
– Вот, со мной случилось.
– Правда?
– Да.
– И когда же? – Взглянув на меня, Рёко стыдливо опустила глаза.
– Вечером.
Я закрыл глаза. Это было как вылить воду в песок. «Какое счастье!» – говорило сердце. И в то же время я остро чувствовал, что душа моя будто высохла. Быть может, в моем прошлом случилось что-то? Я этого не знал, но ощущение пустыни в душе не покидало. Зато теперь все будет иначе. Да что там! Не будет, а уже есть.
«Боже, благодарю тебя!»
Груди коснулось что-то нежное, мягкое. Я приоткрыл глаза – это были волосы Рёко. Ее рука ласково гладила меня по спине.
Выгрузив вещи, мы поспешили обратно в Коэндзи – надо было вернуть грузовик. Хозяин добивался от Рёко, чтобы она сказала, куда переехала, но та ловко перевела разговор на что-то другое и ничего ему не сказала.
Потом мы впрыгнули в последнюю электричку на линии Тоёко и всю дорогу переглядывались и чуть не до упада бессмысленно смеялись. Рёко, видимо, думала, как ловко ей удалось скинуть со своей шеи того парня в солнечных очках, а я радовался, что мы успели на последнюю электричку.
Скоро мы были в Мотосумиёси. Поезда уже не ходили, но шум от автомобильной магистрали превосходил все наши ожидания. Всякий раз, когда по эстакаде проносился большегрузный грузовик, вся комната начинала ходить ходуном. При желтом свете голой лампочки стены комнаты не казались такими грязными, как днем. Для нас это новое жилище – маленькая крепость, где мы будем жить особняком, не обращая ни на кого внимания, – было раем.
Наступила ночь. Устроившись на привезенных вещах, мы залили кипятком лапшу и поели. Посуды не было, поэтому ели прямо из кастрюли. Сталкивались над ней лбами и смеялись.
Какими словами выразить вкус этой лапши? Знали бы вы, как здорово простая лапша успокаивает разлад в душе! Человеку, не испытавшему ничего подобного, этого не понять. Из-за охватившей меня эйфории на секунду стало нечем дышать. Я был готов на все ради этой девушки.
Потом наступила неделя, где каждый день был как сон. Память возвращаться не собиралась, да я уж и перестал об этом жалеть.
Наши перемещения ограничивались станцией, ее окрестностями и маршрутами вдоль шоссе, по которому гоняли грузовики, и железнодорожной линией. Но скучно нам не было. Никогда прежде мы не бывали в этом месте, никогда прежде не видели людей, с которыми встречались теперь и иногда обменивались парой слов. Наведывались в торговые заведения в поисках самых стоящих вещей – приценивались в маленьких недорогих бутиках, делали покупки в супермаркетах, обходили местные кафешки, по одному в день. Каждый день у нас было новое яркое приключение.
Имени своего я не помнил, поэтому решил называться Исикавой. Рёко меня вроде как усыновила. Эти наши прогулки, естественно, привели к тому, что у нас кончились деньги. Надо было думать о заработке.
Рёко увидела объявление «Требуются продавцы» и устроилась в кондитерскую рядом со станцией. Я еще какое-то время шатался без дела, встречая ее с работы, но скоро до меня дошло, что я мало чем отличаюсь от халявщика в солнечных очках. Надо идти работать, заглянуть в бюро по трудоустройству, подумал я. Но там понадобится копия регистрационной карточки. Пока суд да дело, прошла еще неделя.
Как-то мы возвращались с Рёко после ее работы и услышали, что на каком-то заводике – всего десять минут электричкой – набирают людей. Рабочие нужны срочно, поэтому вроде как берут без официальной анкеты.
– Гоэмон Исикава[106]… Как тебе? – спросил я Рёко.
– Не годится, – отвечала она со смехом.
Мне нравятся имена, оканчивающиеся на «сукэ»[107], и я решил: пусть буду Кэйсукэ. Так я стал Кэйсукэ Исикавой.
Заводик находился в Кикуна[108]. На следующее утро я поехал туда, и меня сразу взяли на работу. Видно, хозяевам были очень нужны рабочие руки. Правда, для начала меня взяли на почасовую оплату, но выбирать не приходилось. Попробуй еще найди такое место, где принимают без анкеты и даже фотографии.
Рёко по этому поводу купила шампанского, и мы отпраздновали нашу удачу. В нашей комнате был порядок; после разведки окрестностей, которую проводили несколько дней подряд, мы хорошо освоились в Мотосумиёси, где нам стал знаком каждый уголок.
Однако оставалась одна проблема, с которой у меня никак не получалось справиться. Зеркала. Почему-то я не мог смотреть в зеркала. Увидев зеркало на улице, отводил глаза. Не мог заходить в кафе, где были зеркала. Поворачивался спиной к зеркальному туалетному столику Рёко.
Конечно, я чувствовал себя перед ней неловко, но ничего не мог с собой поделать – мне становилось страшно, когда зеркало было повернуто ко мне. Однажды туалетный столик исчез. Рёко отдала его соседке. Когда я спросил, как же она теперь без зеркала, Рёко ответила, что вполне обойдется зеркальцем в пудренице.
В остальном наша жизнь протекала тихо и мирно.
С Рёко было все в порядке, тот тип в солнечных очках в Мотосумиёси не появлялся.
Как-то прохладным утром, когда от дыхания еще был виден белый парок, мы с Рёко, прижавшись друг к другу, направлялись на станцию. В толпе торопившихся на электричку сарариманов идти не хотелось, и мы выбрали кружной путь тихими переулками.
Улочки еще дремали, шторы и ставни в домах были опущены. Городок выглядел не таким открытым и безобидным, как днем. Вода, разлитая на бетоне, ослепительно сверкала под утренним солнцем у нас под ногами.
На станции у турникетов мы расстались. Рёко на работу было еще рано, а я купил билет и вышел на платформу. Конечно, расточительство с моей стороны… ну ничего, на обеде сэкономлю.
Я вышел на улицу, что вела к заводику. Постепенно людей на ней стало прибавляться, все они шли туда же, куда и я. Звуки шагов участников этого шествия, сливаясь воедино, отдавались отрывистым эхом. Я молча шагал вместе со всеми. Люди шли, не говоря ни слова, даже не пытаясь заговорить друг с другом. Мне было хорошо одному в этой толпе. В такой жизни меня все устраивало. Прохладный утренний воздух покалывал кожу. Белый пар от дыхания поднимался кверху.
И все это благодаря тому, что я повстречал Рёко. Не будь ее, все выглядело бы совсем иначе – тяжко и мрачно. Был бы просто парень, которому ничего не остается, как стиснуть зубы.
Работа на заводе оказалась несложной. В моем цеху делали витрины. Переодевшись в драные серые робы, мы готовили акриловые панели для витрин. Из больших листов акрила нарезали заготовки, сгибали, прижав к нагревателю, сдирали защитную бумагу, зачищали кромки. Через шприцы скрепляли панели клеем, потом приклеивали к опорным трехгранным призмам.
Когда листы заканчивались, приходилось таскать эту тяжесть со склада. Готовые витрины загружали в машины. Иногда приходилось сопровождать груз в Токио.
Ровно в пять работу сворачивали. Переработок почти не было. Я шел до станции Кикуна и возвращался на электричке в Мотосумиёси. Там, на станции, прислонясь к колонне, меня каждый день дожидалась Рёко. По обыкновению она держала в руках небольшую коробку с пирожными, которые оставались нераспроданными в кондитерской.
Плечом к плечу мы шли домой и заходили по дороге куда-нибудь выпить кофе. Наш общий доход был весьма скромным, и, понятно, ходить каждый день в кафе – это порядочное расточительство, но отказаться от этого маленького удовольствия было нелегко.
Приятно все-таки было заглянуть куда-нибудь вечерком после однообразного рабочего дня. Чтобы не лишиться этой радости, я старался на работе не чесать языком и не филонить. Конечно, когда живешь в одной комнате, в кафе можно и не ходить, но мы все равно ходили – скорее всего, потому что у нас с Рёко не было медового месяца. Мы жили вместе, и любовь наша продолжалась.
Грязноватые улочки, резкие запахи, сопровождавшие нас до самого дома, где мы поселились, меня не особо раздражали, но стоило нам войти к себе, откинуть занавеску при входе и закрыть дверь, как сразу становилась видна разница. Это была другая вселенная, теплая, пахнувшая Рёко.
В комнате висели те же занавески, что и в Коэндзи. Рёко развесила их на единственном окне, на шкафу, у входной двери. Так как-то спокойнее, говорила она. И была права. Время от времени комната начинала ходить ходуном от проходившей мимо электрички, но нас совершенно не смущало, что мы отделены от нее всего лишь куском ткани.
Усевшись рядом с Рёко у котацу, я обнимал ее за плечи и думал, что мог бы вот так и умереть. У нее был очень милый профиль. Никогда я не испытывал такого счастья. Вряд ли со мной было что-то подобное до потери памяти.
В постели Рёко часто говорила мне: «Хорошо бы наше счастье продолжалось и дальше». Я отвечал, что так и будет, но при этом меня не оставляло ощущение, что я говорю неправду. Где-то в самых потаенных уголках души поселилось мрачное чувство, подсказывавшее мне: «Такая жизнь не по тебе». Видимо, здесь была какая-то связь с потерей памяти.
Прошло уже два месяца, как мы стали жить вместе. Был день накануне майской зарплаты. Закончив работу, я отправился в раздевалку и стал собираться домой. Ко мне подошел начальник нашего отдела и по-приятельски стукнул меня по плечу.
– Ты как, свободен вечером? – тоном, исключающим возражения, спросил он.
Среди людей, причисляющих себя к начальству, полно таких, кто любит демонстрировать свое расположение с помощью поглаживания по спине или похлопывания по плечу. Наш начотдела по фамилии Отакэ был классическим представителем этой породы.
Вот черт! Небось потащит меня в кабак. Такие люди без выпивки ни о чем говорить не могут. А темы у них можно представить какие: женщины, азартные игры, попса какая-нибудь… Наборчик, который от меня в тысячах световых лет. Такие беседы для меня мучение.
Я угадал: начотдела показал жестом – дескать, пойдем опрокинем по стаканчику. В душе мне очень хотелось отказаться, и я сказал ему, что не могу. Но он заявил, что надо поговорить о работе. Тут уж я не мог отказаться. Шеф добавил: «Да ты не дрейфь, ничего плохого я тебе не скажу». Делать нечего – я позвонил в кондитерскую и предупредил Рёко, что задержусь, чтобы она меня не встречала и ждала дома.
Как я и ожидал, разговор, который состоялся между нами в погребке, куда он меня затащил, получился непростой, хотя и начался мирно. Отакэ поведал, что наша бригада в последнее время работает очень хорошо. Поэтому завтра, в день зарплаты, нам должны выплатить дополнительный бонус. Он за нас похлопотал и выбил премию. Так что завтра все должны не забыть печать[109]. Ну и, конечно, отблагодарить его за старание.
Зарплату нам перечисляли на счет в банке, а такие специальные бонусы выдавали на руки, поэтому и требовалась печать. Которой у меня, естественно, не было. Но на печатях выгравирована только фамилия, так что для этого случая подойдет та, что есть у Рёко. Наверняка валяется у нее где-нибудь, думал я про себя.
– И вот еще что, – подчеркнуто чванливо проговорил начотдела; алкоголь уже начал туманить ему мозги. Пьяные, они такие липучие… Привыкнуть к этому невозможно.
Я поглядывал на него время от времени. Коротко остриженная голова, вытянутое лошадиное лицо, узкий, изрезанный морщинами и покрасневший от постоянных возлияний лобик. Глаза большие; на веках, под глазами, у наружных уголков глаз сеть бесчисленных мелких морщинок. Не лицо, а сплошные морщины. Они служили начотдела средством выражения таившихся в нем эмоций и мыслей. Становились то мельче, то глубже, расстояние между ними то расширялось, то сужалось. Его мимика была красноречивее всяких слов. Этот тип напоминал мне пронырливого краснорожего моллюска. Глядя на него, я чувствовал себя все хуже. Он был мне физически противен. Чуть не до тошноты.
– Что-то ты вроде как не в себе, а? Ходишь один, как белая ворона…
«Так вот он о чем», – подумал я и, отведя глаза, уперся взглядом в декоративную фанерную перегородку, богато украшенную масляными пятнами.
– Все за тебя переживают.
«По какому поводу, интересно?» Я не испытывал к нему ничего, кроме неприязни.
– Все к тебе по-доброму… Так что ты нос особо не задирай. У нас коллектив. Мы все кореша. Всё по-душевному. Так ведь? Или я неправильно говорю?
Такие вот резоны – ни «да», ни «нет» не скажешь.
– Если у тебя что-то не так, я всегда чего-нибудь присоветую. Ну что? С бабой что не так? Или денег нет?
У таких типов других мыслей не бывает. На другое фантазии не хватает.
– Вроде всё в порядке. Просто у меня характер такой – неразговорчивый, – сказал я.
– Так не пойдет, Исикава-кун. Ты с людьми живешь, а раз так, значит, и в начальство тебе захочется, и семьи, и подчиненных…
Вот уж о чем я не думал!
– Еще все говорят, что ты в зеркало смотреть не любишь. Так?
Кто говорит? Выходит, все знают? Я непроизвольно избегал зеркал, и они, наверное, заметили.
– Может, у тебя с нервами что?
– Да ничего такого.
– Тогда слушай сюда. Начальника вашего участка переводят в Кансай[110]. Я думаю рекомендовать тебя на его место, – чванился начотдела.
– Вот как? – только и ответил я.
Удивлению начотдела не было предела. Он, верно, думал, что каждый, кто услышит такие слова, должен подпрыгнуть от радости и завилять хвостом, хотя ему заранее было известно, как я могу отнестись к его предложению. Он просто хотел посмотреть на мою реакцию на предложенную вкусную приманку. Его цель – поймать жертву, систематизировать ее, наклеить ярлык и на этом успокоиться. У таких личностей начинает рушиться вся система ценностей, когда они оказываются рядом с людьми, которым нет дела до выпивки, женщин, денег и карьеры. И их тут же охватывает тревога.
– Вот, значит, какое дело… Поэтому я должен разобраться как следует, что ты за тип. Правильно? Я ж твой начальник. Ты чего не пьешь? Пей! – распорядился начотдела.
Вообще-то у начальника нет оснований заставлять подчиненного пить. Ведь человек выпивает для удовольствия, но начальник имел на это свой взгляд: должно быть по-моему, и точка.
Начотдела словно прочитал мои мысли.
– Нет, парень, так не пойдет, – гнул он свою линию. Вместо «Исикавы-кун» я стал просто «парень». – Ты вообще о чем думаешь? Не хочешь по-людски жить? Отгородиться от всех собрался? Понты будешь разводить? Уж меня-то на это не купишь.
Начотдела понес околесицу. Что значит «по-людски»? Пить каждый день, мучиться похмельем и похабные истории друг другу рассказывать?
Он закурил и выпустил дым мне в лицо.
– Это все по молодости. Зелен ты еще, парень. Вашего брата хлебом не корми, дай только поболтать, порассуждать красиво… А вот я могу тебя одним словом без зарплаты оставить. Что тогда делать будешь?
Я перестал его слушать. Молча разглядывал гитару, висевшую тут же, на расстоянии вытянутой руки, посматривал на входную дверь. И думал, как бы поскорее вернуться домой и погреться у котацу вместе с Рёко, обняв ее за плечи.
Тут вдруг дверь распахнулась, и в погребок влетел человек. Увидев его мокрые волосы, я понял, что на улице пошел дождь. И почему-то сразу почувствовал огромное облегчение. Будто кто-то неизвестный пришел мне на помощь.
– Эй! Слушай сюда! – раздался голос начотдела. Его лицо уже успешно прошло стадию покраснения и почти приобрело цвет баклажана. – Дурак ты, парень. Жизни не знаешь. А у нее свои правила. Давай-ка разберись с этим!
Он разозлился.
– Ладно! Пойду отолью… Ой! Выпивка кончилась!
Взял опустевшую бутылочку из-под саке и удивленно потряс ее у меня перед носом. Надо было это сказать официанту, а не мне…
– Вернусь из сортира, и продолжим.
Начотдела с шумом отодвинул столик, поднялся и исчез в туалете. Я заказал еще саке, снял со стены гитару, положил левую руку на гриф… и меня будто что-то толкнуло. Похоже, я что-то вспомнил!
Пальцы привычно прижали струны к грифу, я тренькнул большим пальцем по струне, извлекая звук из инструмента. Пробежал пальцами по грифу. Получается! Я умею играть на гитаре?
В голове стал подниматься туман. Что-то проникло в цепочку моих мыслей. Исчезнувшее прошлое? Хорошо, если так…
– Эй! Давай «Элегию Юномати»[111]! Спой-ка, а? – раздался вдруг у меня над головой чей-то голос. Его обладатель с трудом ворочал языком. Я поднял голову и увидел стоявшего передо мной крупного средних лет дядьку, который до этого сидел за соседним столиком. Хватило беглого взгляда, чтобы понять, что он относится к той же породе, что и мой начальник.
«Элегия Юномати»?.. Никогда не слышал. Я брал аккорды совсем другой мелодии.
Вернулся из туалета начальник. Сел передо мной и спросил:
– Ну как? Подумал?
Я вернул гитару на место.
Может, надо четче сказать, что я обо всем этом думаю? Хотя все равно это будет пустая трата времени. Я вовсе не собираюсь делать карьеру на заводе или что-то там копить. Я хочу лишь поскорее вернуться домой и увидеть Рёко.
– Ничего, пройдет малость времени – все поймешь.
Начотдела сунул мне под нос свою пустую чашечку. Я спокойно наклонил бутылочку, чтобы налить ему саке.
– Ни черта ты не соображаешь. И воспитание у тебя на нуле – старших не уважаешь… Хоть это-то ты понимаешь? Ни карьеры у тебя не будет, ни баб.
– Можно я скажу, шеф? – сказал я. – Я ведь никому не мешаю. Просто стараюсь работать как следует. Изо всех сил.
Начотдела посмотрел на меня. Похоже, он был удивлен.
– Ты это к чему, парень? Удивить меня хочешь? Ты ж зарплату получаешь, значит, должен работать как надо.
Он залпом осушил чашечку с саке и снова протянул ее мне. Я не стал ему подливать. Раз он так, надо, наверное, ответить.
– А я так и работаю. Может, я не слишком разговорчивый, может, не люблю в зеркало смотреть, но разве я кому-то этим мешаю? А то, что пью мало…
Закончить я не успел, потому что кто-то вдруг постучал мне по голове. Часто-часто, как стучатся в дверь. Это оказался тот самый дядька лет пятидесяти, что просил сыграть ему «Элегию Юномати». Он опять встал из-за стола и стоял рядом со мной.
– Что за человек без выпивки? А без корешей? Вам, соплякам, лишь бы поспорить! – орал он, явно намереваясь еще раз стукнуть меня по голове.
Вставая с места, я выбросил вперед правую руку и закатил кулаком прямо в красную рожу верзилы. Тот чуть не повалился на спину своего приятеля, сидевшего, сгорбившись, на стуле, и растянулся на столе. Тарелочки и бутылочки из-под саке со звоном полетели на пол.
Сидевшие вокруг люди повскакивали с мест. Похоже, все они – одна компания. Один из них схватил гитару и движением дровосека, работающего топором, обрушил ее на мою голову. Я поднял руки, чтобы защититься, и тут же получил удар в живот. Гитара развалилась на куски, струны лопнули. Обломки гитары приземлились на каменный пол с дурацким звуком, напомнившим бой стенных часов.
– Ах ты гад! – вырвался у меня крик, и я не узнал своего голоса. Мелькнула мысль: «Раздвоение личности!» Где-то в глубине меня, видимо, живет еще один человек, который резко просыпается и начинает действовать, когда ему заблагорассудится. Он и бросился, как таран, на поверженного, коротко остриженного верзилу. Врезал ему раз, другой, третий…
Кто-то сзади просунул руки мне под мышки и соединил их в замок на шее. В борьбе этот прием называется двойной нельсон. В ответ я (или он, другой человек?) с остервенением саданул соперника локтем и тут же почувствовал удар по голове слева. Это уже был перебор. Кто-то добавил мне еще стулом, и я потерял сознание.
Очнулся на мокром черном асфальте. Голова, плечи, волосы – все было мокрое. Шел дождь. Собрав все силы, я приподнялся, встал на четвереньки. Меня что, вышвырнули из этого кабака? Я подумал тут же вернуться туда, но понял, что явно не в форме для такой операции.
– Ну и мудель же ты! – послышался презрительный голос начотдела. Он стоял под козырьком у сухой стены здания.
Я перевел взгляд с него на мокрую мостовую и почувствовал специфический солоноватый вкус крови в разбитом рту. Вместе с ним вернулось то самое ощущение. Ощущение мрачной злобы и жестокости, будившее предчувствия и бередившее память. И в то же время полное безнадежности и отчаяния.
Помню! Я помню эти ощущения, этот вкус крови. Выходит, я жил в таком мире. Как же это! Честный, порядочный… это не про меня! От этой мысли у меня сразу скрутило живот. Желудочный сок потек в обратную сторону и подступил к самому горлу, будто кто-то наступил мне на желудок башмаком. А потом этот сок хлынул изо рта, закапал с кончика носа.
Я повалился на мостовую; вид у меня был самый жалкий. Нос забила слизь, изо рта длинными нитями тянулась липкая кислая слюна.
Капель из носа прекратилась, но свисавшие с губ до асфальта тонкие нити не обрывались. Они навек привязали меня к земле.
Дождь лил не переставая, размывая исторгнутую мною рвоту. «Странно, а почему вода красная?» – подумал я и понял: это кровь. Глядя на покрасневшую воду, сел, поджав под себя ноги. Голова раскалывалась. Заболело все тело. Это был настоящий парад боли, поразившей голову, живот, каждую клетку тела, не пощадившей и душу.
– Ну что поделаешь… – Начотдела небрежно поводил рукой по моей спине туда-сюда. Судя по голосу, он порядком перетрусил.
– Ничего, – сказал я. – Нормально. Один справлюсь.
Он убрал руку – и исчез. Я остался сидеть в той же позе.
Вспомнил, как впервые увидел Рёко в Коэндзи. Тогда она так же сидела на асфальте. Был ли у нее такой же жалкий вид? Но она хотя бы не выпивала с начальником. У меня есть Рёко. Чего мне еще желать?
Завтра должны заплатить бонус. Обязательно куплю Рёко что-нибудь. А сейчас надо поскорее домой. Я медленно поднялся, бросив взгляд на оставшееся после меня грязное пятно. Дождь уже размыл его, оставив на асфальте лишь какие-то мелкие частички, как свидетельство мучившей меня боли.
Кое-как я добрался до Мотосумиёси. Дождь все не кончался; каждый шаг отдавался болью во всем теле. Осторожно ступая, я медленно прошел по платформе, с большим трудом спустился по лестнице. Подниматься куда легче.
Хватаясь то за грудь, то за плечо, я подошел к турникетам. Стоявший тут же контролер с недоумением посмотрел на меня.
Я прямиком направился к выходу и заметил краем глаза маленькую фигурку, пристроившуюся на корточках у колонны.
– Кэйсукэ! – услышал я голос Рёко. С трудом обернувшись, увидел ее. Рёко бросилась ко мне. «Принесла она зонтик?» – мелькнуло в голове. Но зонтика в ее руках я не увидел.
Дождь начался два часа назад. На станции не было даже лавочки.
Рёко обрадовалась, увидев меня, но, приблизившись, моментально переменилась в лице.
– Что случилось?
Я не ответил.
– Подрался?
Рёко будто была смущена чем-то. Она сморщилась, из глаз брызнули слезы. «Ну чего плакать-то», – подумал я.
Она потянула меня за руку и, поддерживая, повела вверх по лестнице. Губы ее шевелились; видно, она хотела что-то сказать, но я уловил только одно слово – «извини».
Дома нас ждали торт и свечи на столе. Рёко стянула с меня промокшую одежду, обтерла полотенцем, продезинфицировала ссадины и синяки.
– Все. Спасибо тебе. А торт по какому случаю?
– У меня сегодня день рождения. Двадцать лет, – удивила она меня.
– Почему раньше не сказала? Я бы никуда не пошел.
Угораздило же меня в такой день попасть в такую передрягу! Рёко двадцать лет. Важная дата. День совершеннолетия[112]!
– Ничего страшного. Ты же по работе встречался, правда? С меня торта вполне достаточно.
Нет, так нельзя. Работу можно сменить, а Рёко – нет. Она единственная, кого я знаю во всей Японии.
– Завтра мне заплатят бонус. Хочу подарок тебе купить… Что бы ты хотела?
– Кэйсукэ! Помнишь, я говорила, что хочу стерео? Вот и купи. Я правда очень хочу.
– Стерео, говоришь? А еще что?
– Даже не знаю… К стерео ведь пластинки нужны?
– Нужны. Что тебе хочется?
– Мне Дебюсси нравится. Я бы «Арабески» послушала.
Про Дебюсси я слышал, а вот про «Арабески» не приходилось. Как и про «Элегию Юномати».
– Сегодня какое число?
– Двадцать четвертое мая.
– Двадцать четвертое? Значит, ты Близнец, – неожиданно для себя заявил я.
Рёко тоже удивилась.
– Точно. Ты все знаки Зодиака знаешь?
Знаю. Оказывается, я разбираюсь в астрологии.
Но, как я ни пытался, вспомнить свой день рождения и созвездие, под которым я родился, не получалось. Хотя я явно перешел какую-то грань, сразу связав двадцать четвертое мая с Близнецами. Как это получилось?
Я стал вспоминать, какие еще есть созвездия. Рак, Лев, Дева, Весы…
Весы?! Почему-то от Весов я впечатлился сильнее всего. Уж не под этим ли созвездием меня угораздило родиться?
И тут меня осенило. Блеск идея, чтобы попробовать порыться в памяти. Но Рёко пока ничего говорить не буду, подумал я. Начни я копаться в прошлом, она сразу засуетится, а это меня совсем не радовало. Она боялась, что наша нынешняя жизнь рухнет. Я понимал это и страшился того же. Вдруг в результате моих копаний выяснится, что у меня есть семья? Это же будет настоящая трагедия.
Эта мысль никогда не покидала меня, вселяла страх. А если в оставленном в Токио прошлом у меня была жена и дети? Хоть я еще молод – Рёко считает, что мне лет двадцать пять, – такую возможность исключать нельзя.
Сейчас единственная женщина, которую я люблю, это Рёко, размышлял я. Если вдруг передо мной предстанет какая-то незнакомка и назовется моей женой, у меня что, вспыхнет к ней чувство?
Случись такое – проснись любовь и чувство ответственности, – что станет с моими чувствами к Рёко? Неужели они исчезнут? Быть такого не может. Они никуда не могут деться. Значит, остается только ждать, наступит трагедия или нет. Лучше оставить все как есть.
Но если к прошлому вопросов нет, если там все нормально, очень хотелось бы узнать, как и что было. Нельзя же всю жизнь так прожить. А уж если трагедии все-таки суждено случиться, может, чем скорее, тем лучше?
С улицы доносился шум дождя. В комнате было тепло. Боль в голове и теле не стихала, но разве это проблема, когда я дома?
Перед глазами возник мокрый черный асфальт и круглое грязное пятно на нем. А здесь у нас полный рай.
В желудке было пусто, и я без усилий над собой съел кусок торта. Рёко обхватила руками колени и, уперев в них подбородок, маленькими кусочками ела торт и смотрела на меня.
– Может, съездим в воскресенье в Йокогаму? – предложила она.
– Хорошая мысль. Поедем, – ответил я.
Вот бы так жить и жить. Да будь я до потери памяти хоть сынком владельца корпорации «Мицубиси», все равно не был бы счастлив так, как сейчас.
Однако уже на следующий день занавес трагедии начал медленно подниматься…
Открыв на следующее утро глаза, я почувствовал, что боль разыгралась не на шутку. Вставать совсем не хотелось; я сказал Рёко, что мне на работу после обеда, и отправил ее по магазинам.
Полежал в надежде снова уснуть, но из этого ничего не вышло. Тем более что было уже почти десять часов. Собравшись с духом, я встал, оделся и пошел на электричку. Как ни странно, чем энергичнее я двигался, тем слабее становилась боль.
Погода стояла отличная. На улицах не осталось никаких следов дождя, прошедшего накануне. Идея, посетившая меня, когда вечером я подумал о созвездиях, была связана с маленькой вывеской, которую я видел из окна электрички, возвращаясь с работы. На ней было написано: «Курсы по астрологии 御手洗». Я хорошо запомнил эту вывеску из-за необычной фамилии то ли владельца, то ли директора.
Теперь я был уверен, что более-менее разбираюсь в созвездиях, под одним из которых – под Весами – я, похоже, родился, поэтому стоило, наверное, поговорить со специалистом. Может, это что-то и даст. Вдруг я получу хоть какой-то намек, который может привести меня к прошлому… Да и астрологу наверняка будет интересен такой клиент. Ведь люди с потерей памяти не так уж часто встречаются. Может статься, мой визит и его чему-то научит.
Табличку эту я заметил возле станции Цунасима. Оказалось, что отыскать эти курсы не так-то просто. Мало того, что от станции пришлось порядочно пройти, вывеска еще пряталась от меня в улочках, хотя из электрички ее было видно хорошо. Она висела на стене какого-то обшарпанного здания, но оно словно провалилось сквозь землю. Спрашивал у прохожих – бесполезно, об астрологических курсах никто не знал.
Побродив так в недоумении, я наконец заметил табличку с фамилией 御手洗 на одном из почтовых ящиков на первом этаже видавшего виды дома. Произошло это в тот самый момент, когда я уже было решил прекратить поиски и отправиться на работу. Судя по табличке, помещение, которое занимали астрологические курсы, находилось на пятом этаже. Лифт я не обнаружил. Делать нечего – пошел по лестнице. Дом оказался совсем древний; и с каждой ступенькой ветхость все больше бросалась в глаза и достигла своего апогея у двери, на которой красовалась дощечка: «Курсы по астрологии 御手洗».
Сама дверь была какая-то перекошенная, петли проржавели. Даже не антиквариат, а настоящий реликт, археологическая находка. Я никак не мог набраться смелости постучать в такую дверь. Боялся, что она рухнет от одного прикосновения.
Я стоял перед дверью и думал. Может, ну его, этого астролога? Кто живет за этой дверью? Мне стало жутковато. Окажись за дверью бомжеватый туберкулезного вида старикан, еще куда ни шло, но я не удивлюсь, если там прячется старуха-колдунья с магическим кристаллом или вампир с торчащими клыками.
– Ладно, – тихонько пробормотал я, скомандовал себе: «Кругом!» и начал спускаться по лестнице. Прошел несколько ступенек и услышал за дверью покашливание, как у привередливого старика. Легче от этого не стало, но все же, поняв, что за дверью обыкновенный человек, я немного успокоился и даже приободрился – может, все-таки постучать? Уж больно мне не хотелось ехать на завод.
Набравшись смелости, я все-таки постучал.
– Да-а-а, – послышался хриплый, как у старика, голос.
Увижу, что это муть какая-нибудь, повернусь и уйду, подумал я, зажмурился и отворил дверь. Открыв глаза, к своему удивлению, увидел стоявшего ко мне спиной молодого человека, который, как я понял, готовил себе кофе. Я непроизвольно поискал глазами обладателя хриплого голоса, но, кроме этого человека, больше никого не обнаружил. Помощник, наверное, решил я.
Как читается фамилия на табличке? Полной уверенности у меня не было. Три иероглифа, которые красовались на почтовом ящике и дощечке на двери, можно прочитать по-разному. Митараи? А может, Тэараи? Ну, это маловероятно[113]. Отараи? Онтэараи? Как-то слишком старомодно.
– Э-э… – Я быстро выдавил из себя что-то среднее между Отэараи и Отараи, – … – сан можно видеть?
– Ну, я. – К моему удивлению, его слегка хрипловатый голос прозвучал необыкновенно бодро и больше походил на крик.
Человек обернулся, и я уловил некоторое напряжение в его лице.
– Значит, ваша фамилия?..
– Фамилия – не более чем символ, условное обозначение, – неожиданно объявил человек. Он оказался высок ростом. – Цепляться за такие вещи – это обывательщина. Фамилия – то же самое, что номерок на обувь в общественной бане!
– Ну да… – протянул я, наклонив голову.
– Я – Митараи. Если нет особых возражений, зови меня так.
– А-а… извините.
Астролог раздраженно махнул рукой.
– Впрочем, можешь звать как хочешь. Вообще-то я думал написать фамилию на вывеске катаканой[114], чтобы понятно было, но не поместилось…
Голос его становился все слабее. Кончилось тем, что он плюхнулся на стоявший рядом стул, закрыл глаза и надавил на веки изящными пальцами.
Странный тип. На вид совсем молодой, не дашь и тридцати. Когда он говорил живо и энергично, то выглядел настоящим соколом, словно молодой университетский профессор, – особенно в профиль. Но внезапно вся его энергия будто куда-то испарилась, и он словно заснул на своем стуле. Ошеломленный таким приемом, я стоял и ждал, что будет дальше.
Астролог, похоже, недавно проснулся. Волосы всклокочены, глаза опухли. Вот почему его голос показался мне стариковским – он только-только вылез из постели.
– Выпьешь со мной? – Астролог широко открыл глаза и резко поднялся со стула.
– Что? А… нет, я…
– Я уже налил. Ты чего, кофе не любишь?
– Люблю.
– Ну, тогда не стесняйся. И можешь пока называть меня как нравится. Отараи так Отараи, – согласился он грустно. – Ладно, садись сюда… А-а! Сахар, сахар… сахар… сахар… Ах ты черт! Подожди-ка!
С этими словами астролог быстро исчез в глубине своих апартаментов. Интересно, вернется он или нет, подумал я. И потом, как человек, не знающий, где у него сахарница, может разобраться в моем прошлом?
Я взглянул на диван, на который мне было предложено сесть. По правде сказать, на площадках, куда жители сваливают ненужные вещи, можно увидеть мебель приличнее. Однако комната, где я оказался, была, против ожиданий, довольно чистенькой, особенно по сравнению с коридором, по которому мне пришлось пройти, и входной дверью.
У окна стояла такая крутая стереосистема, что у меня при виде ее чуть ноги не подкосились. Она совершенно не подходила для такой комнаты. Возле усилителя я заметил небрежно брошенную пластинку Чика Кориа, на конверте которой гарцевал на лошади человек в рыцарских доспехах, напомнивший мне Дон Кихота[115].
Стеллажи были заставлены книгами и журналами по астрологии. На стене висел диск, сделанный из пробки. Интересно, для чего он? На угловом столике какая-то антикварного вида штуковина – то ли глобус звездного неба, то ли Земли.
В комнате появился астролог, отыскавший наконец сахарницу.
– Вот сахар! – торжественно провозгласил он, как Ньютон, открывший закон всемирного тяготения.
– Ага, – только и сказал я.
– Зачем только люди кладут в кофе сахар? В чай ведь не кладут. Вот и приходится каждый день искать эту сахарницу… Но почему она все время куда-то девается, стоит только кофе сварить?
С этими словами он сыпанул себе сахара. В чашку в лучшем случае попала половина.
Я сделал глоток. Что это? На кофе не похоже. То ли крепко заваренный чай, то ли жидкое какао. Секрет открыл сам астролог, признавшийся, почему у него проблемы со вкусом. Развалившись на стуле и вытянув ноги, он протянул:
– У-у… никак не проснусь.
Но я-то уже давно проснулся, поэтому сразу понял, что с кофе что-то не так.
– Выпью-ка я еще чашечку… Тебе налить?
Я отрицательно затряс головой. Не исключено, что со стороны моя реакция походила на судороги. Я и одну-то чашку выпил с большим трудом, что уж говорить о второй…
– Да, а какое у тебя дело-то? – с сонным видом поинтересовался молодой астролог.
В самом деле! Этот Митараи так поразил меня своей эксцентричностью, что я совсем забыл, зачем явился.
После того, что я увидел, надежда что-то узнать оставалась слабая, однако при взгляде на этого прямодушного и раскованного парня возникала иллюзия, будто передо мной старый приятель, которого я знаю давным-давно. А что, если это и в самом деле так? Что означает его мимолетное замешательство, когда он меня увидел?
И я рассказал ему почти все. Вообще-то я не собирался раскрываться перед ним, но, начав негромко излагать свою историю, незаметно для самого себя разговорился и выложил все, что произошло со мной с того момента, когда я повстречал Рёко, и до нашей с ней общей жизни в Мотосумиёси. Окажись Митараи другим человеком, я не стал бы рассказывать ему о Рёко. Мне показалось, что впервые за последнее время мне встретился человек, с которым у меня есть хоть что-то общее. Конечно, это не могло не радовать.
Начав свой рассказ, я опасался, что Митараи станет клевать носом, однако постепенно – видимо, сказывалось действие кофе – лицо его приобретало все более человеческое выражение.
– Не мог бы ты посмотреть по звездам? – Я тоже решил перейти на «ты». – Почему я потерял память? Какая жизнь у меня была до этого? Когда я родился?
– Ничего не получится, – отрезал Митараи. – Астрология работает по трем параметрам в таком порядке: день, месяц и год рождения, время и наконец место рождения. Тогда можно что-то узнать о человеке. Иначе – пустое дело.
– Но я знаю, что, скорее всего, родился под Весами, – сказал я, вспомнив о своей вчерашней догадке.
– Весы, говоришь? Ага! Значит, время рождения, очевидно, одиннадцать утра. Может, ты какая-нибудь знаменитость… Человек с именем, так сказать. А год рождения не знаешь?
– В том-то и дело. А как ты время узнал?
– По лицу понял. Похоже, ты восходящий Стрелец. Как и я. Мы похожи? Как тебе кажется?
– Ну, понимаешь…
По правде говоря, мне не очень хотелось, чтобы у меня была такая же невыспавшаяся физиономия.
– Знаешь, давай поговорим, если время есть.
Заметив промелькнувшую на моем лице неуверенность, он продолжил:
– Ты что, думаешь, платить придется? Давай-ка по-простому, по-приятельски. Какие могут быть счеты между приятелями? Одно дело – астролог, другое дело – врач. Если мы пообщаемся как следует, я и дату рождения определить смогу.
Услышав предложение подружиться, я почувствовал, что краснею. Ведь мне хотелось того же самого. В первую очередь меня интересовала его стереосистема.
Отвечая на мой вопрос, Митараи сообщил, что с ума сходит от музыки. Я непроизвольно хмыкнул. Если он сейчас такой, что будет, если его лишить музыки?
Я спросил, как он относится к Чику Кориа. Митараи сказал: «Давай послушаем». Звук у шикарной системы астролога оказался удивительно мощный. С тех пор как лишился памяти, я впервые слышал такую громкую музыку. Впрочем, я вообще слышал музыку в первый раз.
Когда на меня хлынули волны звука, я понял, что где-то во мне живет совершенно забытое, покрывшееся пылью ощущение. Эта часть меня принимала резкую, но красивую мелодию и медленно открывала себе дверь наружу. Я чувствовал внутренний жар; меня наполняли какие-то забытые импульсы, мешавшие найти себе место. Каждая музыкальная фраза пианиста пробирала до костей, туманила голову, а на глаза наворачивались слезы. Я помню! Тело помнило это ощущение. В глазах потемнело. Да! Мне это нравилось!
Охваченный беспричинным весельем, я повернулся к астрологу и воскликнул: «Как здорово!» Но музыка играла так громко, что он, поднеся руки к ушам, ответил что-то невпопад. Я не помнил себя от радости и был готов низко кланяться ему.
Мы прослушали пластинку с обеих сторон. Потом Митараи поставил Джима Холла, а я встал со стула, подошел к окну и посмотрел вниз. Грязный городишко! Все пространство передо мной занимали серые крыши. Одежда проходивших мимо людей почти сливалась с мостовой. Любимая цветовая гамма Отакэ – нашего начотдела.
Но эта комната, отделенная от улицы стеклом, немного отличалась от открывшейся мне из окна картины. Единственное помещение, помимо нашей с Рёко комнаты, которое мне нравилось. И ни одного зеркала.
Познакомившись с Митараи и сравнивая себя с ним, я понял, насколько оторвался от окружающего мира. Хорошо бы послушать Чика вместе с Рёко; надо будет купить его пластинку, подумал я. В Мотосумиёси есть музыкальный магазин, но вдруг там нет Чика… И я попросил пластинку у Митараи. На время, конечно.
– Вернешь, когда приедешь в следующий раз, – несколько раз повторил астролог. – В любое время.
Похоже, я тоже ему понравился. Хорошо, что я сюда пришел. Я уходил от Митараи воодушевленным.
Бережно держа в руках пластинку, я отправился на станцию, размышляя, как бы поскорее купить домой стерео…
Тьфу ты, черт!
Ведь начальник вчера сказал, что бонусы будут выдавать на руки и надо принести печать. Отсюда до завода совсем недалеко. Надо было сначала найти у Рёко печать и с ней уже ехать к астрологу.
Я поспешил в Мотосумиёси. От станции помчался домой самой короткой дорогой. Хотел забежать в кондитерскую к Рёко, но передумал – решил сэкономить время. Дома пошарил в ящиках маленького комода, в ящичке буфета с посудой. Печати нигде не было.
У Рёко была привычка запрятывать вещи, даже какую-нибудь ерунду, в самые невероятные места. Как я у нее не спросил! Я уже почти решил бежать в телефон-автомат, чтобы позвонить ей в кондитерскую, и тут печать нашлась в самой глубине ящика буфета.
Подгоняя себя, я достал оттуда коробочку, где лежала печать вместе с красной штемпельной подушечкой. Под коробочкой оказался расшитый цветами носовой платок, в который было что-то завернуто. Предмет на ощупь был прямоугольным, вроде кожаной обложки. В чужих вещах копаться нехорошо, но меня разбирало любопытство. Я положил платок на ладонь и развернул.
Вот это находка! До сих пор не могу забыть испытанное мной тогда чувство. Из платка на ковер выпало портмоне. А в нем оказалось мое водительское удостоверение.
Я плюхнулся на котацу и какое-то время не мог прийти в себя. Что же это такое?!
На правах, естественно, была фотография, имя и фамилия – Сюдзи Масико. Вот как меня зовут, оказывается…
Дата рождения – 18 ноября 1951 года. Значит, не Весы, а Скорпион. Место регистрации рождения – префектура Ямагути, город Хаги, Таруя-мати 14. Это мне ни о чем не говорило. Я как будто ни разу не бывал в тех местах. А адрес? Где я живу?
Токио, район Аракава, Нисиогу, 1-21-18, «Сакура хаус», номер 4.
Сердце громко забилось. Меня переполняло возбуждение – ведь теперь я смогу поехать по этому адресу и узнать о своем прошлом. В то же время у меня возникло чувство недоверия к Рёко. Она видела мои права – стало быть, знала, как меня зовут. И молчала… И даже раздумывала, какое новое имя мне придумать.
И еще я боялся, что нашей с Рёко жизни придет конец. Вдруг окажется, что по тому адресу живет моя жена, а то еще и дети…
При этой мысли я понял, что может быть в голове у Рёко. В чем я могу ее упрекнуть? Ведь она должна защищать эту жизнь.
Но когда мои права попали к ней? Об этом надо будет спросить ее сегодня вечером, думал я. Без этого я ничего не узнаю.
Положив права в карман куртки, я вышел из дома. По дороге заглянул в книжный магазин, посмотреть карту Токио. Выяснилось, что район Нисиогу расположен вдоль линии городской электрички Аракава. Дойти до моего дома можно либо от станции «Мияномаэ» этой линии, либо от «Табата» линии Яманотэ, либо от «Огу» линии Тохоку-хонсэн. Идти примерно одинаково от всех трех станций.
Я колебался, стоит покупать карту или нет. Без нее можно заблудиться. С ней, конечно, лучше, но я не хотел показывать ее Рёко. И все же купил карту. В крайнем случае, можно будет потом выбросить, чтобы она не увидела.
Я ехал в электричке и думал. Думал о встрече с Рёко, о том, как сильно в нее влюбился, просто по уши. Люди, глядя на нас, наверняка так и говорили. Последнее время я жил, совершенно не вспоминая, как проснулся в том маленьком скверике в Коэндзи. Теперь у меня новая наполненная жизнь, которой я доволен, и задумываться над тем, что происходило до нее, никакой нужды нет. Но если поразмыслить спокойно, все случившееся со мной тогда не поддается объяснению. Одно с другим никак не стыкуется. Можно ли точно сказать, в какой момент я потерял память?
Я очнулся на скамейке часа в четыре или в пять (точнее не скажу, так как часов на мне не было). Предположим, в четыре. Означает ли это, что я потерял память именно в это время?
Есть во всем этом одна странность. В квартире в Мотосумиёси, где мы поселились с Рёко, нет ванной, поэтому я периодически бываю в платной бане. Сходив туда в первый раз, я обнаружил у себя на теле синяки. Нажатие на них оказалось весьма болезненным.
Проснувшись на скамейке, я почувствовал, что резкие движения причиняют мне боль. Если синяки остались от ушибов, я должен был где-то приложиться, причем очень сильно. Трудно представить, что между ними и потерей памяти не было никакой связи.
В памяти отпечаталось смятение, охватившее меня, когда я по какой-то совершенно дурацкой причине забыл, где припарковал машину. Но разве так бывает? Это иллюзия, галлюцинация такая. Все это должно быть связано с синяками. Как же мне досталось, раз остались такие синяки! Результат – потеря памяти. Вполне естественное предположение, правда?
Синяки пропали, все зажило, Рёко так ничего и не узнала. Но если я действительно лишился в тот день памяти около четырех, значит, буквально за несколько минут до этого я обо что-то ударился или кто-то крепко намял мне бока. Но такого быть не могло. Конечно, я испытал сильный психологический шок. Это понятно. И все же я должен был обратить внимание на ссадины на теле, однако ничего такого не заметил. Отсюда вывод – к тому времени они уже зажили. Получается, эти «подарки» я получил несколькими днями раньше? Что-то концы с концами не сходятся… Куда подевались мои воспоминания на отрезке между моим падением, избиением или дракой, как хотите назовите, и моментом, когда я отключился на скамейке в скверике?
И как я там оказался? Пешком пришел? На машине приехал? Тогда у меня не было сомнений, что я припарковался где-то рядом. Выходит, все-таки на машине?
Если потеря памяти случилась при таких обстоятельствах, как я думаю, получается, что условия были одинаковы и до того, как я заснул на скамейке, и после пробуждения. Однако что происходило до того, как я проснулся, я почему-то совсем не помнил.
Или после того, как меня избили, память еще оставалась и почему-то пропала, только когда я заснул в скверике? То есть, хотя физическое воздействие и послужило толчком, импульсом к потере памяти, сама она произошла не сразу, а какое-то время спустя?
Было ли все так на самом деле? А что еще оставалось думать? Другого объяснения не было.
Надо ехать в Сугинами[116], в управление полиции, и спросить, эвакуировались ли 18 марта из того района какие-то машины. Возможно, людей, отвечающих за эвакуацию, я не найду, но вдруг моя машина стоит в управлении на заднем дворе. Прошло уже два месяца, но если машина еще там, можно поговорить с кем-нибудь из сотрудников. Спросить в транспортном отделе, там должны быстро ответить.
Я заглянул в купленную карту. Полицейское управление Сугинами находилось неподалеку от станции «Асагая». Я решил не ездить туда специально, а попробовать выяснить по телефону. Позвонил с вокзала Сибуя и получил ответ: у них такой случай не зарегистрирован.
Часы на вокзале показывали три. В шесть Рёко или придет на станцию «Мотосумиёси», или будет ждать меня недалеко от станции в кафе «Лэмп хаус», где в последнее время мы часто встречались. Обнаружив свои водительские права, я, не раздумывая, рванул в Токио, но, поразмыслив как следует, пришел к заключению, что ехать сейчас по моему адресу – это большая авантюра. Вдруг я столкнусь там с женой… тогда сегодня вечером нашей с Рёко жизни наступит конец. К тому же ключи, которые были со мной, когда я проснулся в Коэндзи – один, похоже, от квартиры, другой от машины, – лежали у меня в шкафчике на заводе.
Может, все-таки съездить и посмотреть издалека? К шести успею вернуться. Я стоял, как столб, посреди вокзальной суеты и думал. Нет, это тоже рискованно. Вдруг какой-нибудь сосед или знакомый меня окликнет… Вовсе не обязательно сейчас туда ехать. До завтра ничего не изменится.
В первую очередь надо купить стерео. Сейчас можно ехать на завод за бонусом. Тогда к шести я вернусь в Мотосумиёси, и мы с Рёко сходим в магазин электротоваров. Возьму на заводе день и поеду домой. Что обо мне подумают – неважно. В конце концов я не собираюсь там работать всю жизнь.
Не выходя из вокзала, я вернулся на платформу линии Тоё. На заводе встретил начотдела, который захотел было узнать, как я себя чувствую после вчерашнего, но, поняв, что я приехал за деньгами, только ухмыльнулся. Теперь уж точно разговоров насчет повышения по службе от него не услышишь, подумал я – и оказался прав. Карту Токио я запер в своем шкафчике, ключи после недолгих колебаний оставил там же.
Рёко ждала меня в «Лэмп хаус». Напротив кафе, через дорогу, находился банк. Перед ним была устроена зеленая изгородь, обнесенная кирпичной стенкой. Усевшись на нее, я помахал Рёко рукой: «Выходи!» У нас была договоренность: если ее нет на станции – значит, она в кафе.
Мы вместе пошли в магазин и выбрали стерео. На покупку ушел почти весь бонус, но какое это имеет значение? Премия свалилась неожиданно, и на эти деньги мы все равно не рассчитывали. Доставка полагалась на следующий день, но мы упросили сделать для нас исключение и привезти в тот же вечер. Мы просто не могли ждать целый день.
Через три дома от магазина, где мы купили стерео, был магазин пластинок. Заглянув туда без особой надежды, мы нашли диск с «Арабеской № 1». На конверте было написано: «Исполняет Петер Франкл».
Услышав имя исполнителя, Рёко обрадовалась.
– Большинство исполнителей играет «Арабески» в быстром темпе. А я не воспринимаю, когда быстро. А этот Петер играет медленнее других. Я его раньше слышала, поэтому знаю.
Тут же нам попался магазинчик одежды. Мы купили Рёко маечку на лето, и от моего бонуса ничего не осталось. Он продержался в кармане всего полчаса.
Вернувшись домой, мы быстренько освободили место для стереосистемы и стали ждать. Каждый раз, когда на улице раздавался шум мотора, Рёко подходила к окну и смотрела вниз. Наконец из-за угла появился грузовичок, который привез наше приобретение. Мы встретили его радостными возгласами и бросились вниз по лестнице навстречу грузчику.
Пока доставали систему из коробки, присоединяли провода и приходили в себя от радости, наступила ночь.
Рёко аккуратно достала из конверта пластинку Дебюсси и, включив проигрыватель, поставила иглу на начало «Арабески № 1». Я присел на кровать, откинулся назад и, опершись о правый локоть, приготовился слушать.
Тихо зазвучало фортепиано, и в квартире, погруженной в тишину ночи, которую время от времени разрывал ужасный грохот грузовиков, зазвучал голос далекого мира. Такую музыку я слышал впервые. Она вызывала ассоциацию с яркими световыми бликами. Представлялась разлитая на асфальте вода, в которой отражается утренний свет, мелкие осколки стекла…
Стекло? Разбитое зеркало?! На меня неожиданно нахлынула волна страха. Мелкие осколки зеркала, разбросанные на камнях…
– Будто море, правда? – услышал я вдруг голос Рёко, и всплывавшие перед глазами видения в мгновение ока улетучились.
– Море?.. Да, похоже.
– Когда я училась в начальной школе, какое-то время ходила в школу по дороге, откуда открывался вид на море. Когда жила в Мацусиме[117]. Ну да, я жила там до окончания средней школы[118] и никуда не ездила. Я шла на уроки и видела море. Особенно оно запомнилось мне зимой. Еще не было восьми, когда я выходила из дома на обледенелую горную дорогу. Морская гладь ослепительно сияла под лучами солнца. Зимой солнце там необыкновенно яркое. Такое, что долго смотреть на море невозможно. И в то же время солнце такое доброе, ласковое. Теплое. А утро зимнее, холодное… Хотя в воспоминаниях всегда все красиво… Когда я в первый раз услышала эту вещь, у меня сердце так и зашлось – перед глазами встало утреннее море. Я увидела эту картину четко-четко. А ведь, казалось, все уже забыто… Я давно об этом не вспоминала. Странно так… Я полюбила эту музыку. Она – утреннее море в Мацусиме. Для меня это так. Зимнее море, переливающееся на солнце…
Зимнее море Мацусимы? А ведь и в самом деле, слушаешь, закроешь глаза и видишь простирающееся вдаль водное пространство, по которому будто рассыпан искрящийся золотом порошок. Музыка глубоко тронула меня. Действительно прекрасная вещь. Когда она кончилась, Рёко предложила послушать еще раз. А получилось не раз, а целых четыре.
Встав с кровати, я потрогал свою куртку, в нагрудном кармане которой лежали мои права. Быстро вынул их, сложил обложку так, что карточка с позолоченными иероглифами «Водительское удостоверение» оказалась с наружной стороны и, подняв ее повыше, окликнул Рёко.
Она повернулась ко мне и увидела, что у меня в руке.
На лице Рёко появилась гримаса ужаса. Глаза ее широко распахнулись, рот приоткрылся, но я так и не дождался ни слова. Она опустила голову.
– Откуда это? – спросил я.
– Откуда? Из твоей куртки.
– Из куртки? Значит, оно в куртке лежало?
– Когда мы встретились в Коэндзи, ты ночевал у меня. Когда уснул, я стала складывать куртку, и оно выпало из кармана. Даже если б мы тогда расстались, у меня был бы предлог снова с тобой увидеться, чтобы отдать права. Поэтому я их и спрятала. Прости меня, пожалуйста…
– Ладно, не бери в голову.
Вот оно что! Тогда все понятно. Потому-то Рёко и не беспокоилась из-за прав, когда мы перевозили вещи на грузовике. Не иначе, они у нее были с собой. Когда я ей сказал тогда, что потерял права, она как-то странно на меня посмотрела. Хотела подшутить надо мной? Думала, если нас остановит полиция, раз – и достанет права: «Вот, пожалуйста»?
Рёко поджала под себя ноги, коснулась обеими руками пола и, выпрямившись, робко подняла голову. На лице ее была нескрываемая тревога.
– Я хотела сразу тебе отдать, – еле слышно проговорила она, – но, услышав там, на Тамагаве, что ты потерял память, решила их припрятать, чтобы ты, Кэйсукэ, остался со мной. Я испугалась, что ты уйдешь.
Я слушал ее молча. Почему она так думает? С чего решила, что я ее брошу?
– Ты ездил туда… по адресу, который на правах?
– Нет. Доехал до Сибуя и повернул обратно. Чего ты так боишься?
– Прошу тебя! – Рёко почти кричала. – Не езди туда пока! Подожди хотя бы неделю, хоть пять дней, хоть денек! Прошу! Тогда ничего не случится!
Рёко впилась в меня взглядом. В ее широко открытых глазах закипали слезы.
А фортепиано все звучало, не считаясь с нами.
– Ладно… но ничего же не изменится, что бы ни случилось. Ни наша жизнь, ни мое отношение.
Рёко опустилась на пол и обхватила мои колени.
– Не бросай меня! – Она произнесла это так, будто жить без меня не могла. Удивительно! Я и во сне не мог представить, что это ее так напугает.
– Конечно, – ответил я. Рёко уткнулась мне в нос головой, там, где пробор. По ее телу пробежала дрожь.
Почему она думает, что я ее брошу? И Рёко, и наша с ней жизнь – это уже часть меня. Если взять и разрубить, кровь польется.
– Я тебя никому не отдам, – сказал я. – Никогда.
Кому придет в голову разделить собственное тело надвое? Однако Рёко в ту ночь не сомкнула глаз.
Жена из Рёко получилась в общем-то замечательная. Было только одно «но» – готовила она не очень. Умела отлично приготовить омлет – и всё. Она делала его как-то по-особому, выдавливая на тарелки лимон… Но на этом ее репертуар заканчивался. Приготовление любого другого блюда, кроме омлета, становилось для нее настоящим вызовом.
Часто можно было видеть такую картину: Рёко раскрывала на полу кулинарную книгу, одолженную у хозяйки кондитерской, где работала, начинала двигать кастрюли, потом присаживалась перед книгой на корточки, что-то в ней вычитывала, вставала и, бубня себе под нос, снова гремела кастрюлями. Выражение лица у нее в эти минуты было такое отчаянное, что любую попытку заговорить с ней она просто не воспринимала.
Но потом Рёко делала все, чтобы я был доволен. Массировала мне плечи, когда я приходил домой, всегда старалась приготовить что-нибудь вкусненькое. Получалось, правда, не всегда, и если она понимала, что из ее стряпни не вышло ничего хорошего, отбирала у меня тарелку: «Не ешь, не надо».
Рёко, похоже, была убеждена, что в Нисиогу, по адресу, указанному в водительском удостоверении, живет моя жена. Больно было смотреть, как она бьется, чтобы удержать меня от поездки в Нисиогу и не уступить моей невидимой жене. Я жалел ее – и в то же время испытывал эгоистическую радость от того, как она меня обихаживала.
Наличие водительского удостоверения имело много плюсов с точки зрения работы на заводе, однако объяснять там ситуацию – целое дело, поэтому я решил оставить все как есть: останусь Кэйсукэ Исикавой. Рёко, хотя и знала теперь мое настоящее имя, по-прежнему называла меня Кэйсукэ.
Наступило воскресенье, 28 мая. В этот день мы договорились поехать в Йокогаму. Рёко поднялась пораньше, приготовила онигири[119] и, завернув в фольгу, положила в корзинку.
От Мотосумиёси до Йокогамы можно доехать по линии Тоёко без пересадок. Мы миновали станцию «Цунасима»; мимо проехала запутавшаяся в улочках маленькая неприметная табличка «Курсы по астрологии 御手洗» с трудноопределяемой фамилией.
Ага! Теперь, когда известна дата моего рождения, можно будет съездить к Митараи. Скажем, завтра. Пластинку-то надо вернуть, думал я.
Проехали Кикуна. Дальше для меня начиналась неизведанная территория. По крайней мере, она стала таковой, когда я потерял память.
Мы сошли на «Сакурагитё»[120], и Рёко сказала, что хотела бы поехать сначала в Ямасита-коэн[121]. Мы не знали, какой автобус туда ходит, и решили пойти пешком. Пройти пришлось изрядно. Часть пути проходила по улице Басямити, очень красивой.
– Раньше приезжавшие в Йокогаму иностранцы селились в районе Каннай. Из портового квартала Хатоба ездили в Каннай в повозках по этой самой дороге[122]. Погляди-ка! Что это? Поилка для лошадей. В те времена здесь останавливались повозки, когда надо было напоить животных.
– Ого!
Сохранившаяся поилка находилась немного в стороне от Басямити, а напротив стояло сложенное из красного кирпича здание в европейском стиле.
Мы прошли еще порядочно, пока наконец впереди не показалась яркая живописная аллея Ямасита-коэн. Народу в парке было немного, наверное потому что было воскресенье и время еще раннее. Мы взялись за руки и, пересекая лужайку, направились к берегу.
Почему так приятно смотреть на воду? Думаю, нет человека, который мог бы прожить год, ни разу не взглянув на воду. Мне, например, доставляло большое удовольствие смотреть на канал, проложенный возле нашего завода; зайдя в парк, я вздыхаю с облегчением, если вижу перед собой пруд. Поэтому для меня возможность взглянуть на море – это награда.
В море выдавалась площадка в форме полукруга. Мы подошли к краю, уселись на перила и стали наблюдать, как волны вяло накатывают на каменную ограду. Сквозь удивительно прозрачную воду хорошо просматривалось дно, усыпанное черными камнями.
Справа от площадки стоял на вечном приколе «Хикава-мару»[123]. Рёко стала рассказывать об этом судне, хотя я и без нее знал, что этот старый лайнер больше никогда не отправится в плавание и поставлен здесь как украшение парка.
После экскурсии по «Хикава-мару» мы отправились по заливу на прогулочном катере. Наступил полдень. Откуда-то с моря до нас донесся сигнал поверки времени. До начала июня оставалось всего несколько дней, поэтому кое-кто из пассажиров был одет по-летнему. На море царило безмятежное спокойствие, было солнечно и тепло, даже, пожалуй, жарковато. Соответственно, и настроение было замечательное.
Сидевшая рядом Рёко вдруг вскрикнула и указала на что-то пальцем за бортом. Медузы! В море вокруг, насколько хватало глаз, плавало бесчисленное множество белых, словно пластиковые пакеты, полупрозрачных медуз. Невероятное количество! Жутковатое зрелище. Катер продвигался вперед, раздвигая носом эту живую массу. Я представить не мог, что в море бывает столько медуз.
Послышался усиленный динамиком голос. Под влиянием теплой погоды и хорошего настроения пассажиры как зачарованные внимали рассказу экскурсовода. Он говорил об истории Ямасита-коэн. Простиравшийся перед нами в обе стороны вдоль берега парк возник на этом месте после Великого землетрясения Канто[124]. Здесь прямо в море сваливали обломки разрушенных кирпичных зданий и на насыпанном участке суши разбили парк. Это первый приморский парк в Восточной Азии.
В этот момент откуда-то донесся звук, напомнивший мне скрип выдираемого из доски гвоздя. Что это? Я посмотрел вокруг. Видимо, послышалось.
Экскурсовод перешел к рассказу о промышленном поясе Кэйхин[125]. Я уже приготовился слушать, как вдруг услышал приятный голосок Рёко: «Вставай, приехали!» «Что она говорит? Ничего не понимаю», – подумал я, – и в изумлении подскочил на месте.
– Ты как увидел этих медуз, так сразу же заснул. Даже храпеть начал, – рассмеялась Рёко.
Сонливость у меня как рукой сняло. Ого! Экскурсия по заливу окончена! Я тоже рассмеялся, но неприятное чувство после плохого сна не отпускало.
Сойдя с катера, мы пересекли парк, поднялись на Марин-тауэр[126], потом заглянули в Морской музей. После осмотра покрытых пылью карт и макетов судов мне показалось, что я вот-вот должен что-то вспомнить. Музей Уэно?.. Почему-то вдруг именно это всплыло в голове.
У подножия Марин-тауэр разместился своего рода птичий зоопарк, где в огромных клетках-вольерах содержатся редкие птицы, собранные в разных странах мира. Можно купить корм на сто иен, насыпать на ладонь и ждать, когда прилетит какая-нибудь яркая тропическая птица и станет клевать прямо с руки. Рёко так понравилось кормить птиц, что мы потратили на это удовольствие триста иен.
Перейдя через дорогу, вернулись в Ямасита-коэн и, устроившись на пустой скамейке, съели приготовленную Рёко еду – завернутые в фольгу онигири и замечательный омлет. Кроме нас, никто в парке на скамейках не трапезничал. Большинство предпочло ближайший ресторан, у которого образовалась очередь. Кое-кто на нас, конечно, поглядывал, но в основном до сидевшей на скамейке парочки никому не было дела.
Покончив с едой, мы снова взялись за руки и, выйдя из парка, решили прогуляться вдоль канала. Проходившие мимо иностранцы оглядывались на Рёко. Вообще на нее многие заглядывались.
В канале в темной неподвижной воде стояли на приколе несколько списанных посудин. Отдав себя в полное распоряжение воде, они не подавали никаких признаков движения. На палубе сушилось белье; следовательно, на этих посудинах кто-то жил.
Мы прошлись по торговой улице Мотомати. Здесь чувствовалось заграничное влияние. Все первые этажи были отодвинуты вглубь от мостовой, а вторые нависали над ними, и люди, пришедшие сюда за покупками, двигались по улице как бы под крышей, не рискуя промокнуть под дождем. Хорошая идея.
Свернув в Мотомати направо, мы немножко побродили по запутанным переулкам и, поднявшись по пологой каменной лестнице, вышли к иностранному кладбищу. Возле черной чугунной ограды кладбища возвышалось выкрашенное в салатовый цвет деревянное здание.
– Какой красивый домик…
– Правда замечательный? На первом этаже можно кофе попить… Давай заглянем.
Рёко потянула меня за руку; мы пересекли замощенную камнем мостовую и велосипедную дорожку и вошли в здание.
Устроившись за маленьким столиком у окна, мы смотрели на чугунную ограду и вычурные, в западном духе, надгробия. За ними был виден конец кладбища, а еще дальше, с холма, взгляд захватывал и кусочек простиравшихся вдаль улиц Йокогамы, там, где мы недавно были, Мотомати и канал. А посередине, как карандаш, торчала Марин-тауэр.
– Хорошее место выбрали, чтобы хоронить иностранцев, – проговорил я, поглядывая на парочку, которая стояла к нам спиной, прислонившись к чугунной решетке. Парень и девушка изучали стенд с информацией об иностранном кладбище.
– Ага! Это называется холм Яматэ. Здесь полно иностранцев живет.
– Вот бы посмотреть.
– Ты хотел бы здесь пожить? А, Кэйсукэ?
У меня вырвался смешок. Я об этом совершенно не думал. Мне даже в голову такое не приходило. Приехать сюда, погулять… с меня вполне достаточно.
– Это ж элитный район, и многие местные считают себя высшей кастой. Не каждый йокогамец может позволить себе здесь поселиться, – категорически заявила Рёко. В лице ее, обращенном ко мне в профиль, появилась жесткость.
Выпив кофе, мы вышли на улицу и прошли до расположенного рядом парка. Он был разбит на холме, и со смотровой площадки открывался вид на океанский простор, Марин-тауэр, краешек Ямасита-коэн и «Хикава-мару».
– Ты здорово знаешь Йокогаму.
– Да так… раньше лучше знала.
– Хорошее место.
Рёко ничего не ответила. Выражение ее лица что-то мне напоминало…
Мы были все равно что муж и жена, и тем не менее если подумать, я ничего о ней не знал. И она о себе не рассказывала. Получается, мне неизвестно не только свое прошлое, но и прошлое моей подруги. Это, конечно, тревожило меня. Я знал, что она работала в каком-то баре в Коэндзи. Что у нее был парень, лентяй и паразит. Что она родом из Тохоку[127], из Мацусимы. Вот и всё. Но с меня этого было довольно. Раз нам так хорошо вместе, значит, нас свела судьба.
Я поднял взгляд и увидел в море прогулочный катер, ярко сверкающий под солнцем, разбросавшим свои лучи до самого горизонта. Отсюда, с холма, поверхность воды казалась зеркалом. Но там плавал студень из медуз. С высоты все смотрелось красиво, и чтобы понять, как оно на самом деле, надо быть там, на месте.
Попрощавшись с парком, мы спустились с холма и снова вышли к каналу.
– Давай еще сходим в Чайнатаун, – предложила Рёко.
– А я бы хотел немного вдоль канала прогуляться…
– Серьезно? – удивилась она.
– Там скоро поверху хайвей проложат.
– Ну да.
Значит, эта болотная вода и стоящие на плаву посудины останутся без солнечного света.
Мы шли вдоль канала, солнце садилось. Стоячая вода быстро темнела, поспешно окрашиваясь в цвета ночи. Мы уже засобирались домой – и вдруг увидели джаз-кафе с вывеской «Минтон хаус», светившейся в сгущавшихся на улице сумерках.
Толкнув тяжелую деревянную дверь, мы вошли внутрь; дощатый пол скрипнул под ногами. Закрепленные на потолке молочно-белые пластиковые плафоны, закрывавшие лампы дневного света, были покрашены из баллончиков в коричневый цвет, из-за чего в помещении стоял полумрак, как в подсобке.
Звучали скупые переливы джазовой гитары. Мы сделали несколько шагов, будто раздвигая собой этот звук и окружавший нас буро-коричневый полумрак, и, устроившись за пустым столиком, стали ждать, когда тело и душа освоятся в джазовой среде.
Луч точечного светильника был направлен на стену, на которую проецировался конверт пластинки, звучавшей в кафе. На нем была фотография чернокожего человека. Кончилась одна пластинка, зазвучала другая. Тоже гитара. Но теперь она звучала в быстром ритме, весело и энергично. Конверт на стене сменился. Вместо темного фона возник розовый. По ритму и состоянию записи я понял, что это ранний джаз.
Чарли Крисчен?.. Так было написано на конверте. Гитара звучала громко и беззаботно, но оставляла странное чувство. Передавала ощущение чистой, словно пропущенной сквозь фильтр, грусти. Как странно, думал я, чувствуя, что эта музыка мне близка и я воспринимаю ее без малейшего труда. Похоже, я разбирался в джазе, и на то, скорее всего, была какая-то причина.
Рёко любила классику и, видимо, не очень понимала джаз. Она пила кофе и рассеянно смотрела перед собой. Глядя на ее профиль, я чувствовал легкие угрызения совести. Мне хотелось как-то развлечь ее, доставить больше удовольствия. Кроме прогулок по улицам и заходов в кафе, я ничего не мог придумать, и от этого становилось грустно. Интересно, а какие способы есть у людей, у которых в кармане больше денег, чем у меня? Что бы такое придумать, чтобы ее побаловать?
Мы вышли из «Минтон хаус», когда солнце уже село. Рёко все-таки потянула меня в Чайнатаун. Пройдя через традиционные китайские ворота, покрытые красным лаком, мы оказались на улице, сияющей неоновыми огнями и красной краской. По обе стороны тянулись китайские рестораны и магазинчики со всякой всячиной. Знаменитый йокогамский Чайнатаун. Толпы людей, многие целыми семьями, перемещались по узким тротуарам.
Рёко завела меня в один магазинчик. Обойдя его, остановилась в углу и заявила: «Хочу эту игрушку». Игрушка была сделана из жести в форме цветочного бутона, посаженного на подобие стебля, устройство которого напоминало шприц. Стоило нажать на упор на конце «стебля», как раздавалось жужжание, и бутон начинал вращаться. Еще одно нажатие – и бутон вращался быстрее и под воздействием центробежной силы с хлопком раскрывался. Внутри цветка сидел маленький птенчик. То есть бутон был как бы яйцом, из которого он вылуплялся. Вещица оказалась дешевой, и мы ее купили.
После этого решили перекусить и зашли в ресторанчик, как мы решили, средней руки. Однако заведение оказалось с претензией – и интерьер, и персонал. Только мы устроились на стульях с высокими спинками, как перед нами развернули меню, которые больше походили на альбомы. Я пробежал его глазами. К моему удивлению, там совсем не было фотографий блюд, так что понять, что они собой представляют, я не смог. Я не знал, что заказать.
В этот момент я впервые ощутил себя бедным человеком. Ничтожный работяга, живущий в дешевой квартирке, рядом с которой грохочут электрички и грузовики. У меня нет возможности ходить в такие места, и в китайской кухне я знаю только лапшу, пельмени и тяхан[128].
Совсем другое дело Рёко. Бросив мимолетный взгляд на меню и ничего у меня не спрашивая, она быстро сделала заказ. Я вздохнул с облегчением, но в то же время меня не оставляли сомнения.
– Ты часто здесь бывала?
– Раньше, иногда.
Ответ, как обычно, последовал уклончивый.
Мы провели в Йокогаме целый день и немного устали, поэтому решили раскошелиться на такси, чтобы добраться до Сакурагитё. В электричке Рёко всю дорогу вертела в руках свою игрушку с птенчиком. Похоже, она действительно ей очень нравилась.
Игрушка жужжала на весь вагон, но Рёко, не обращая на это никакого внимания, раз за разом крутила яйцо и наблюдала, как птенчик обретает свободу.
На следующий день после работы я с пластинкой в руках явился к Митараи.
Постучал, но ответа не услышал. Повернул ручку, дверь отворилась. Уже вечерело, в комнате стоял полумрак. Я подумал, что хозяина нет дома, – и тут же увидел его. Астролог развалился на диване, вытянув ноги, и спал.
– Митараи-сан! – окликнул я его. Он тут же вскочил, как подброшенный пружиной. Я даже подумал, не спутал ли он меня с назойливым кредитором, явившимся, чтобы потребовать долг.
– А-а, это ты? – произнес Митараи, как мне показалось, с облегчением. Голос у него хрипел после сна. Интересный парень! Всегда спросонок, когда ни приди…
– Давай, заходи, – пригласил он, хотя я уже стоял перед ним в его комнате. – Э-э… Хорошо, что пришел, Исикава-сан.
– Я вовсе не Исикава. Масико моя фамилия. Водительские права нашлись. И вот, возьми. Большое спасибо.
Я протянул ему пластинку. Может быть, этому человеку и впрямь все равно, как его называют, раз он сравнивает имя с биркой в общественной бане…
– О’кей. Права нашлись? Они у тебя с собой?
– Дома оставил.
– Угу. Так это хорошо. С правами можно на машине ездить, – сказал Митараи, хотя это и без него было ясно.
– Ну да…
– Как тебе
–
– Нет, группа. А пластинка – «Романтический рыцарь»… Хотя какая разница! Ты ведь теперь знаешь, когда родился? Потому и пришел?
– Ну да.
– Значит, Весы?
– Нет, Скорпион.
– Скорпион?
– Точно. Восемнадцатого ноября тысяча девятьсот пятьдесят первого года.
– Значит, Скорпион под четвертой звездой[129]. Получается, ты родился утром между семью и восемью…
– Неужели даже время рождения можно узнать?
– Э-э… теоретически можно высчитать. С виду ты типичный Стрелец, поэтому…
– Подожди! Я же Скорпион.
– Ну да. Солнце в Скорпионе, но я сейчас говорю о восходящем знаке. От него зависит, какое у человека лицо, фигура… Дай-ка уши посмотрю. Ну точно: мочки большие. Стрелец. Ошибки быть не может. Восходящий знак – Стрелец, да еще Солнце в Скорпионе. Получается, Солнце стоит выше линии горизонта. Двенадцатый или одиннадцатый дом, то есть время – между семью и восемью часами. Вот такой расчет.
Я ничего не понял из этих рассуждений.
– Хорошо! Садись сюда. Сейчас кофе налью.
– Кофе?!
Митараи обернулся и недоуменно посмотрел на меня.
– Ты что, кофе не любишь?
– Ну почему… Скорее наоборот.
Чашка в день. Если я ее не выпью, не успокоюсь. Но именно кофе, а не этот ужасный напиток. Я не мог найти предлог, чтобы от него отказаться. Видно, моя судьба – пить эту бурду.
– Митараи-сан! – обратился я к астрологу, делая вид, что прихлебываю кофе. – Ты этой штукой пользуешься, когда гадаешь по звездам? – Я указал на вещицу, похожую на глобус звездного неба, на которую обратил внимание в прошлый раз.
– Нет, это так, для красоты, – сдержанно ответил Митараи.
– Значит, не пользуешься?
– Не пользуюсь.
– Смотришь на звезды в телескоп из окна…
Митараи сделал удивленное лицо.
– Ты большой романтик, я смотрю. Из этого окна, кроме смога, ничего не разглядишь.
– Ха-ха!
Что бы он ни говорил, все у него получалось с каким-то вывертом. Ведь мог бы просто сказать: «Отсюда звезд не видно, а про смог я пошутил…»
– А как ты тогда гороскопы составляешь?
– Вот чем я пользуюсь.
Митараи поднялся и принес большую тетрадь в серой обложке. Когда он ее раскрыл, я увидел какие-то непонятные значки и сплошные ряды цифр, напомнившие мне расписание электричек.
– Что это?
– Эфемериды. В этих таблицах подробно описаны небесные координаты планет и других объектов.
– А те, что со мной связаны, можете определить?
– Сделаем как-нибудь, – ответил астролог.
Интересно, а почему сейчас нельзя? Не в настроении он, что ли? Прямо артист, честное слово… Какое-то время мы молчали, сосредоточившись на кофе.
– Митараи-сан…
– Что?
– Ты гаданием и астрологией на жизнь зарабатываешь?
– Ну-у… в общем да.
– То есть клиенты прямо сюда приходят?
– Приходят. Еще я веду страничку в одном журнале, выращиваю астрологов.
– Как это?
– На улице часто встречаются гадатели на бамбуковых палочках или хиромантки. Видел? Их много, как и людей, разбирающихся в астрологии. Но есть люди, ничего в ней не понимающие, но желающие понять. Почему? Да потому что это весьма удобно. Астрология, в зависимости от даты рождения, может очень точно определять особенности человека. Достаточно спросить, когда человек родился, и уже можно о нем что-то сказать. Эти цифры – ключ к прорицанию судьбы. Недаром в последнее время гадалки по руке часто спрашивают дату рождения.
– Вот оно как…
– Поэтому люди, занимающиеся гаданием, собираются здесь, и я ввожу их в астрологию.
– Выгодное дело, наверное.
Зачем я задал этот вопрос, не знаю. Видимо, где-то в глубине меня жила мысль, как бы заработать побольше, чтобы Рёко было лучше рядом со мной. Астролог резко поднялся; на лице его я увидел выражение легкого презрения.
– Выгодное? Что ты имеешь в виду? Более дурацкого вопроса не придумаешь. Напечатать на листочках цифры – десять тысяч, тысяча, – засучить рукава и собирать денежки? Так, что ли? Я еще могу понять людей, коллекционирующих таблички с именами или детали от паровозов, но собирать бумажки, на которых напечатаны какие-то цифры, – это верх вульгарности… Приведу в пример этот музыкальный центр. Если слушать его целый день на полную громкость, станет совсем невесело. Чтобы музыка оставила впечатление и принесла удовольствие, достаточно двух-трех часов. Пахать целыми днями, как ломовая лошадь, во имя того, чтобы положить на стол пачку денег… Что это такое? Что это меняет? Мир человека вот где.
И Митараи быстро прижал указательный палец к виску.
– И это для человека всё. А деньги, сколько их ни накопи, все равно в гроб с собой не унесешь… Ты знаешь, что это такое? – Он указал на окно.
– Окно вроде бы. А разве не так?
– Ой-ой-ой! Что ты видишь за окном? Море! Море, мой дорогой! Пепельно-серые волны. Серые крыши, словно развернутые и положенные вверх обложками книги. Море крыш, простирающееся в бесконечность. А люди – рыбы, живущие на глубине и плавающие у самого дна. Бóльшая часть из них слаба умом и не в состоянии оторваться от дна, подплыть хотя бы к этому окошку. Вон смотри, морской черт плывет…
Внизу медленно проехал автомобиль с включенными фарами.
– И что, ты думаешь, делают эти глубоководные рыбы, заработав немного мелочи? В тени пучков морской капусты и среди бегающих рачков строят себе жилища, желательно лучше, чем у соседа. Это же просто курам на смех, правда? Стоит рядом махнуть хвостом киту, от их нор ничего не останется.
Митараи расхохотался и, едва сдерживаясь, добавил:
– Забавно, верно? Какой-то рачок отчаянно обороняет свою крошечную норку и готов отдать за нее жизнь по самой бросовой цене…
Он подался вперед и, потирая руки, продолжал хихикать:
– Хе-хе-хе! Все это и плошки риса не стоит. Всем счастливым семейством любоваться на какую-нибудь хреновину, вроде вырезанного из консервной банки значка или селедочной головы, передающейся по наследству из поколения в поколение, и молиться о загробном блаженстве… Ну разве это не смешно? Ха-ха-ха! Чудак ты, однако! Нет, право слово, я больше не могу. Аха-ха-ха-ха!
Держась руками за живот, он повалился на диван.
Я не мог заставить себя даже улыбнуться. Да-а, с головой у него явно что-то не так.
– Ну что? Может, опять пластиночки послушаем? Хочу тебе продемонстрировать, как эта штука звучит по-настоящему.
Вот это было бы здорово, подумал я.
– Звук у твоей системы классный.
Скажу откровенно: в душе я подосадовал, сравнивая его аппаратуру с тем, что мы с Рёко купили на мой бонус.
– Как называется?
– Ты про колонки? – Митараи обернулся ко мне. Похоже, аппаратура была от разных производителей.
– Ага.
– JBL 4331.
Мне это ровным счетом ни о чем не говорило.
Поняв, что в его стереоаппаратуре мне все равно не разобраться, я рассказал Митараи, как мы вчера ходили в Йокогаме в «Минтон хаус». И слушали джазовую гитару с пластинки в черном конверте.
– А-а! «Минтон хаус»! Раньше я часто туда заглядывал. На конверте гитара на черном фоне? Вот, Уэс Монтгомери.
– Точно! Тот самый конверт.
Митараи достал пластинку из конверта и передал его мне. Поставил диск на вертушку и аккуратно опустил иглу.
Зазвучала уже знакомая мне гитара. Я посмотрел на конверт – композиция называлась
Перед глазами вдруг возник погруженный в сумерки канал. Вывешенное на просушку белье, почерневшее дерево гниющих на вечном приколе посудин. Стоячая вода, в которой растворяются краски ночи. На доске, перекинутой с тротуара на борт списанного катера, пустая банка от «Кока-колы». Эта картина на миг ожила передо мной, слившись со звуками гитары, окрашенными в красно-коричневые тона.
Я положил конверт на стол. Усидеть на месте было трудно, и я встал с дивана. Медленно пересек комнату, подошел к окну и открыл его. Серые улицы погружались в густую синеву.
Музыка за спиной зазвучала громче. Митараи прибавил громкость.
Мы выпустили в море Уэса Монтгомери. Слушайте, рыбки!
Я предупредил Рёко, что, наверное, задержусь, поэтому она должна была ждать меня дома. Я возвращался после визита к Митараи, бережно держа в руке Уэса Монтгомери. Открыв дверь, увидел Рёко. Она сидела на корточках с наушниками на голове спиной ко мне и слушала Дебюсси, единственную пластинку, которая была в нашем доме. И не заметила, как я вошел.
– Что ты так сидишь? Через колонки лучше слушать, – проговорил я, касаясь ее спины.
– А! Испугал… Привет!
– Через колонки лучше, – повторил я.
– Так ведь если отсоединить наушники, ничего не слышно.
Вот оно что… У нашего музыкального центра был переключатель колонок. В положении «ON» звук шел одновременно и через наушники, и через колонки. А в положении «OFF» при отключении наушников звуковой сигнал на колонки не подавался.
Накануне поздно вечером, слушая через наушники радио, я отключил колонки. Рёко этого не знала и включить колонки не сумела, потому что в технике разбиралась плохо. «Какая она слабая и уязвимая», – думал я, глядя на нее. Вдруг у меня перехватило горло – я понял, как сильно ее люблю, и крепко обнял за плечи. В тот час я впервые понял, что сильное чувство к противоположному полу очень хорошо сочетается с печалью.
На другой день я снова отправился к Митараи. На следующий день тоже побывал у него. Он оказался славным парнем, хотя и со странностями. Встречал меня тепло. И что удивительно, каждый день выглядел как-то по-особому, несмотря на то, что всегда был одет одинаково.
Единственное, я не знал, что делать с его ужасным кофе, поэтому, собираясь уходить, предложил ему выйти вместе со мной и попить где-нибудь кофейку. По дороге к Митараи я заметил рядом симпатичную кафешку.
Митараи оказался заядлым домоседом. Он стал говорить непонятные для меня вещи, типа: для меня валяться на диване в своей комнате уже само по себе работа, радиоволны, исходящие от обывателей, нарушают мою чувствительность, – но я продолжал настаивать, и в конце концов он согласился.
Нам принесли по чашке кофе. Я подождал, пока Митараи сделает глоток, и спросил: «Ну как?» Очень было интересно, как ему обывательский кофе.
– Да так себе, – последовал ответ, поставивший меня в тупик. По сравнению с этим кофе совершенно неудобоваримый напиток, которым потчевал меня Митараи – лечебный отвар или подкрашенный кипяток, – был настоящей бурдой. Удивительно, как я обошелся без расстройства желудка, отведав его пойло.
В глубине кафе за столиком сидело трое, с виду сарариманы. Они громко возмущались тем, что эвакуаторы утащили их машину. Услышав этот разговор, я опять вспомнил охватившее меня смятение, когда очнулся в сквере. Тогда весь день, да и на следующий день тоже, меня одолевала навязчивая мысль, что мою машину, которую я не помнил, где оставил, увезли на эвакуаторе.
– Послушайте меня! – раздался вдруг громкий голос. От неожиданности я чуть не свалился со стула. На секунду так растерялся, что перестал понимать, что происходит.
Митараи поднялся со своего места. Я испуганно посмотрел на него.
– Что такое эвакуация автомобиля? Она осуществляется, когда владелец оставленного с нарушением правил авто не спешит реагировать на наклеенное ему на стекло требование убрать машину. Первоначально эвакуации подлежали автомобили, брошенные на повороте, из-за чего возникает препятствие движению крупногабаритного транспорта, или машины, блокирующие въезд или выезд из переулка или на парковку. Это экстренная мера; ведь если быстро не убрать мешающие движению транспорта автомобили, город встанет.
Однако служба эвакуации – коммерческое предприятие, имеющее целью извлечение прибыли, и в ее составе появляется все больше малолитражек для мониторинга ситуации. Теперь нет задачи как можно скорее убрать машину, владелец которой нарушил правила парковки. Это не главное. Водителю выписывается штраф и выставляются счета за транспортировку и хранение его авто. Просто так машину не увозят. Разве такой способ наказания не напоминает методы нацистов, которые взимали с родственников уничтоженных евреев расходы, связанные с казнями?
Почему не следует парковать машины на дороге? Потому что они создают опасность для проходящих мимо детей. Если машина стоит на краю дороги, ребенок может оказаться в «мертвой зоне», и водитель проезжающего мимо автомобиля рискует его не заметить. И кто будет виноват в первую очередь? Водитель, неправильно припарковавший машину? Нет. Автомобиль – это техническое средство. Это предполагает, что, начав движение, он рано или поздно остановится. Ведь здесь же не автодром, и машины по сорок шесть часов без остановки не гоняют. В нашем случае бесспорно виноваты власти. По какой-то причине они не устроили тротуар. Там, где тротуар и широкая дорога, все нормально. И припаркованные машины проблем не создают. Другими словами, власти свои упущения замалчивают, а отдуваются за них простые граждане.
Идем дальше. Естественно, большие «мертвые зоны» создают крупногабаритные автомобили. Чем меньше авто, тем меньше «мертвая зона». А если так, служба эвакуации, по идее, должна в первую очередь увозить большие машины. В этом суть. Но в действительности, исходя из того, чем занимаются фирмы-эвакуаторы, получается ровно наоборот. Мне ни разу не приходилось видеть, чтобы эвакуировали четырехтонный самосвал или автобус. А вам? Нет, наверное. Вот так.
Положение с дорожным движением у нас ужасное. Возьмем, к примеру, парковочные счетчики. Что это такое? Эти штуки пришли к нам из-за границы, прежде всего чтобы как-то пополнить городские бюджеты. Но зачем подражать странам, рекламирующим лживые добродетели и думающим только о том, как бы побольше выжать из народа? Стоиеновые монеты из парковочных счетчиков сыплются в чьи-то карманы.
В один прекрасный день в местах, где запрещена парковка, вдруг появляются парковочные счетчики. Неправильно припаркованные машины подвергают опасности пешеходов и затрудняют движение транспорта. Как можно нормализовать движение с помощью счетчиков, пихая в них стоиеновые монеты? Это же просто комедия. И вам, господа, следует возмущаться громче. Япония – редкое явление, настоящий рай для черного нала. А люди наши, все как один, с самого рождения, постоянно, своим поведением лишают себя уверенности в собственных силах.
Сарариманы затаили дыхание и не сводили с Митараи глаз. Они даже слегка побледнели, слушая его длинную тираду, будто испугались этого странного человека.
Все, кто сидел в кафе, чувствовали себя неуютно и не дыша смотрели на Митараи, гадая про себя, пьяный он или с отклонениями.
– Поэтому, господа, вы не в состоянии заметить анекдотичность ситуации, на которой основывается этот редчайший феномен, – продолжал свою речь мой приятель.
– Митараи-кун… – тихо произнес я и испуганно потянул астролога за рукав.
– У нас отсутствует мораль. Справедливость отдыхает! Все с лживыми улыбками лебезят друг перед другом, а на дорогах черт знает что творится.
– Послушай…
– Все требуют только сиюминутных выгод, ради них готовы из кожи вон лезть. Высшие понятия сейчас в дефиците, умерли давным-давно. Трагедия! Это же настоящая трагедия!
– Ну пойдем же!
– Господа! У меня к вам только одна просьба. Сделайте парковочный счетчик в виде руки и прорезь для монеток не забудьте. Для приема черного нала.
Я распахнул входную дверь и, сильно потянув Митараи за руку, вытащил его наружу.
– Счастливо оставаться, господа! – Он сунул голову в дверь, самым любезным тоном попрощался с посетителями кафе и закрыл дверь за собой.
Я тащил этого сумасшедшего за руку метров сто. Хотелось побыстрее отойти от кафе подальше. Я больше никогда не смогу туда зайти. Лицо горело, его словно кололи горячими иголками.
Придя в себя на малолюдной улице, я замедлил шаг.
– Ты что, спешишь куда-то? – с невинным видом поинтересовался Митараи. В глубине души я, конечно, был ошарашен сценой в кафе и молчал довольно долго, пока наконец не сказал:
– У тебя вроде слабость – речи произносить…
– Ну разве это речь была? Я всего лишь высказал свою мысль.
– Я так и понял. Однако…
– Если б я не сказал, они бы не поняли.
– Может, и так, конечно, но для этого есть много других, более мирных и спокойных способов. Вместо того чтобы нагонять страх на простых смертных.
– Как я мог нагнать на них страх? Я просто высказался. Всего-навсего.
Я пристально посмотрел на Митараи и по его лицу догадался: он, похоже, в самом деле полагал, что в сцене, которая произошла в кафе, нет ничего особенного.
– Ты же в первый раз видел этих людей и так с ними…
– А что, надо было с ними о погоде побеседовать? Потом наговорить взаимных комплиментов на предмет того, как стильно мы одеты, поинтересоваться, сколько лет деткам… И вообще, вместо серьезного разговора молоть всякий вздор?
– Но ведь…
– Манера общения может быть какой угодно. Проблема в содержании, качестве разговора.
– Я твои резоны понимаю, однако…
– Выходит, мы не сошлись во мнениях. Спор закончился ничем.
– Да нет между нами никакого спора. Только ты один споришь.
– Ну хорошо. Будем считать, что дискуссия пошла на пользу нам обоим. А эти ребята из кафе дальше не только будут ныть и жаловаться на штрафы, но и смогут привести мозги в порядок и начать возражать.
Я решил не возражать больше и умолк.
Чем больше я общался с Митараи, тем больше убеждался в том, что он не от мира сего. Похоже, он на полном серьезе считал себя исключительной, по-настоящему великой личностью. И, может быть, из-за этого у него не было ни одного друга.
Я много раз заглядывал к нему по вечерам, чтобы узнать, как он живет, и никогда не видел у него посетителей, просивших составить гороскоп или погадать. К тому же Митараи демонстрировал полное равнодушие к деньгам; брать их с меня он тоже явно не собирался. При этом оставался хорошим парнем.
Он превратился для меня в единственного друга на чужой территории, на которой я оказался, поэтому после работы, по дороге домой, я через день навещал Митараи. Постепенно мои визиты стали ежедневными. У него в «офисе» был телефон, но я заходил к нему вечером без предупреждения и неизменно заставал его лежащим на диване. Он тепло встречал меня, мы вместе слушали музыку, и я уезжал домой с какой-нибудь пластинкой.
3 июня, в субботу, я работал до обеда и с завода поехал к Митараи. Я застал его у радиоприемника, что бывало очень редко; он слушал новости. Я поинтересовался, в чем дело. Как выяснилось, в тот день имело место соединение Марса и Сатурна, из-за чего в мире должно было произойти что-то нехорошее: убийство какого-нибудь деятеля международного масштаба, авиакатастрофа или землетрясение. «Тебе тоже следует быть осторожным», – предупредил Митараи, добавив, что потеря памяти у меня случилась под влиянием Марса. По его словам, Марс и Сатурн – недобрые планеты, и их соединение – очень редкое явление.
– Можно в следующий раз я приведу Рёко? – спросил я. Мне хотелось показать ее своему, в некотором смысле, забавному приятелю. Я уже несколько раз говорил о ней с Митараи.
– Она – девушка, а девушки обычно интересуются астрологией…
– Приводи, – не вдаваясь в разговоры, бросил Митараи и, усевшись на диван, лениво сцепил ладони.
В тот день он выглядел настоящим джентльменом. Если подумать, к его внешности нельзя было предъявить ни единой претензии. Впечатление от нашей первой встречи оказалось обманчивым. Тогда он только проснулся, поэтому лицо его показалось мне опухшим.
В облике и характере Митараи, если присмотреться внимательнее, был целый набор индивидуальных черт, что отличало его от типичных японцев. Тонкий, безукоризненной формы нос, чуть впалые щеки, курчавые волосы. Теперь он казался мне на удивление симпатичным: длинноногий, высокого роста… Я даже засомневался: стоит ли знакомить его с Рёко.
– А ты не женат?
– Нет.
– И не собираешься?
– Я похож на ненормального?
У Митараи была такая манера: если ему что-то интересно, он хоть на улице был готов произносить речи, а на все остальное, что не интересно, ему было наплевать.
Мы сидели у радиоприемника и слушали новости, но так и не услышали ничего такого, о чем предупреждал Митараи. Вечером, правда, пришло сообщение о землетрясении в Тохоку, но это было не серьезное происшествие, а так, мелочь.
Митараи был подавлен.
– Странно… ведь землетрясение – это Уран…
– Но землетрясение все-таки произошло, – попробовал я утешить его, но он явно был расстроен тем, что его прогноз не сбылся.
Когда я вернулся от Митараи, Рёко была дома. Она сидела и читала письмо. Возле нее лежала коробка с посылкой.
Я не раз говорил Рёко о новом приятеле-астрологе, однако она не проявила к нему никакого интереса. Мне казалось, что все женщины интересуются астрологией, но Рёко, похоже, была исключением.
– Откуда посылка?
– Из дома. Недавно принесли.
– Ого! – невольно вырвалось у меня. Значит, Рёко сообщила своим наш адрес. А я не знал.
Я заглянул в коробку. Морская капуста, продукты в целлофане, ароматические палочки от комаров. И картонная коробка, в которой лежал чугунный чайник.
– Называется тэцубин. Иватэ[130] такими славится, – проговорила Рёко, не отрываясь от письма. Я заметил, что у нее что-то не в порядке с большим пальцем правой руки, в которой она держала письмо.
– Симпатичный чайничек. В первый раз такой вижу. Что у тебя с пальцем?
– Вывихнула. На работе.
Сложив письмо и поместив его в конверт, Рёко под влиянием сентиментальных чувств, охвативших ее после прочтения письма, завела речь о своей родине – Мацусиме.
О Мацусиме я кое-что знаю. Например, четверостишие Басё[131] о красоте здешних мест… Если я так легко вспомнил Басё, почему у меня не получается вспомнить прошлое? Не помню даже школы, где выучил его стихи.
– Летом там хорошо, но самое лучшее время – это зима, – сказала Рёко. – Зимой там ходит прогулочный катерок с котацу для обогрева. Как я мечтала в детстве на нем покататься! Приходила на пристань посмотреть, как туристы, бывало, семьями садились на катер. Хотя я родилась и выросла в тех местах, впервые прокатиться на нем мне удалось только в восемнадцать лет. Всего один раз. Зато как я была счастлива! В отличие от катера в Йокогаме, морская прогулка в Мацусиме длится намного дольше, и катерок берет всего четыре-пять человек. Там в море разбросано множество мелких островов. Есть такой островок – Сэнкандзима. Я хотела бы его тебе показать…
Рёко опустила голову. Я заметил, что ее глаза полны слез.
– Что такое? Ну что ты!.. Давай зимой вместе туда съездим. Будет здорово.
Я провел рукой по ее волосам, ожидая, что она прижмется ко мне, обнимет, но почему-то этого не произошло.
Рёко рассказывала, что у нее есть брат, намного моложе ее. Он родился слабеньким, и ее мать очень переживала из-за этого. Родители недавно умерли, остался старший брат, который работал и кормил семью. Включая Рёко, в семье было четыре человека. Когда родители умерли – это было два-три года назад, – Рёко уехала в Токио, стала работать в баре и присылала деньги домой. Вот что я от нее слышал.
– Я хочу написать ответ, но из-за вывиха не могу держать ручку. Был бы другой палец, а то большой… Не мог бы ты написать за меня?
– Конечно. А твои не удивятся, что почерк незнакомый?
– Не страшно. Я и про тебя написать хотела. Про палец тоже напишем. Одним выстрелом двух зайцев уложим.
Рёко встала, принесла бумагу и конверт.
– Я хочу побольше написать. Ничего?
– Давай, конечно.
Письмо в самом деле получилось длинное и бессвязное, обо всем подряд. О жизни в Токио, о работе – не в баре, а в кондитерской. «У меня всё в порядке. Как у вас? Недавно ездила в Йокогаму, посмотрела на море из Ямасита-коэн. Там красиво. Прокатилась на катере по заливу, там было полно медуз. По красоте море здесь с Мацусимой не сравнить. Я встретила хорошего парня, он мне нравится, и мы, наверное, приедем к вам весной вместе. Он очень хороший и обязательно понравился бы маме. Я вывихнула палец, и он пишет это письмо за меня». И все в таком духе. Получилось десять с лишним страниц.
Я писал – и вдруг почувствовал беспокойство. А что будет, если все-таки у меня есть жена?
Я положил письмо в конверт, написал адрес. Потом – адрес отправителя. Осталось «от кого». После некоторых колебаний Рёко решила, чтобы на конверте было только ее имя. Она поблагодарила меня и положила письмо в сумочку, сказав, что завтра отправит его.
Дело сделано. Рёко встала, чтобы приготовить кофе, а я в очередной раз завел речь о Митараи.
– А-а, это тот парень с забавной фамилией? – без всякого интереса отреагировала Рёко.
– У него не только фамилия забавная, он сам по себе человек любопытный. Тебе было бы интересно с ним познакомиться.
– Да ну, неинтересно.
– Почему? Тебе он обязательно понравится. С ним можно посмеяться…
– Меня больше интересует, почему ты в последнее время поздно приходишь домой.
– М-м?
– Ты каждый день ходишь к этому Туалету-сан?
– Туалет-сан…
– Тебе с ним приятнее, чем со мной?
– Что ты говоришь! Нет, конечно. Разве можно сравнивать?
– Кто тебе дороже – я или он?
После этих ее слов я замолчал, инстинктивно ощущая повисшую в воздухе угрозу. Какое-то время сидел в растерянности, не говоря ни слова, и вдруг понял одну вещь. В такой прекрасной, похожей на сон, нашей с Рёко жизни что-то произошло. Теперь нам было не о чем разговаривать. Не стало общих тем.
– Попробую заварить чай. – С этими словами я вытащил из коробки чугунный чайник.
– Нет! – раздался резкий окрик.
Я застыл от удивления, а Рёко выхватила чайник из моих рук, запихала его обратно в коробку и с грохотом сунула в шкаф. Она вышла из себя. Тяжело опустилась на котацу и громко всхлипнула:
– Я не могу так!
Понятно, что истерика у Рёко случилась из-за письма, полученного из дома. Наверное, с домом, с семьей у нее были связаны не самые лучшие воспоминания. А может, это Марс, о котором говорил Митараи, на все наложился?
Я лег в постель и стал думать о Мацусиме. Там должно быть очень красиво, раз Басё так восхитился. Хорошо бы зимой туда съездить… Почему Рёко расплакалась? Или с младшим братом что-то случилось?
Потом мои мысли переключились на Митараи. Почему я стал ездить к нему каждый день? Отчасти потому, что он мне нравился. Но была еще одна причина: от монотонных перемещений между заводом и Рёко искушение съездить по адресу, указанному в водительском удостоверении, становилось все сильнее. Я смотрел на Митараи как на самоуверенного комедийного актера, мне с ним было нескучно.
Он вел себя странно – совершенно не спрашивал, ездил я по тому самому адресу или нет, и если не ездил, то почему. Похоже, другие люди были ему не интересны. Если говорить об отсутствии интереса, почему Рёко совершенно не интересовал Митараи и его гороскопы? Она не верила в астрологию? Получается, Рёко тоже со странностями, почти как Митараи? Возможно. С этими мыслями я заснул.
В том, что Митараи чудак, сомнений не было. Однако, продолжая с унылой регулярностью день за днем ходить на работу, я открыл для себя неожиданный факт. Оказалось, на заводе на меня тоже наклеили ярлык этакого оригинала-сумасброда.
Хотя, если подумать, это вполне естественно. Ведь за целый день на заводе – с прихода до ухода – от меня нельзя было услышать ни единой шутки. Я очень тяжело сходился с людьми и не предпринимал попыток завести с кем-нибудь дружбу. За все время я всего раз выпивал с коллегой по работе – тот самый раз, когда меня вытащил в пивную начотдела Отакэ. Тот вечер произвел на меня такое впечатление, что повторять подобный опыт совсем не хотелось.
Вот и всё. Неудивительно, что на заводе на меня смотрели как на чудика, так же, как я смотрел на Митараи. С напарниками я не ладил, людей не любил. Хотя это не имело ничего общего с реальностью. Напротив, мне очень хотелось иметь друзей. Еще никогда я так в них не нуждался. Но сколько бы я ни хотел, найти таких людей на заводе шансов не было.
По способности чувствовать, воспринимать действительность я отстоял от других рабочих на десятки тысяч световых лет. На заводе было мало молодежи, парней моего возраста, но и те немногие каким-то непонятным образом умудрялись ладить с теми, кто старше.
У меня и у них были совершенно разные жизненные принципы, интересы, словарный запас. Даже если б я очень постарался, меня все равно не хватило бы на то, чтобы смеяться над громкими низкопробными шутками, вызывавшими смех у них. И я никак не мог понять, чем могут тронуть человека попсовые «звездочки», от которых на заводе тащились все. В сущности, я оказался одиночкой, затерявшейся на чужой территории. Конечно, я проживал с этими людьми часть своей жизни, но смотрели мы на разное и видели тоже разное.
Весьма вероятно, что на заводе меня называли придурком; я мог отвечать тем же. А как иначе, если мы во всем разные? То, что интересует их, не интересно мне. Я был совершенно уверен, что могу отличить настоящее от дешевки и халтуры, как бы вижу ценность истины лучше, чем те, кто смотрит на вещи мутными от выпивки глазами и легко может не заметить важного. Размышляя об этом, я понял, что представлял собой Митараи. Возможно, думал я, он хорошо видит то, что упускаю из виду я – и мне подобные. Примерно половина из того, о чем он говорил и в чем был абсолютно уверен, воспринималась как поток сознания пациента психиатрической больницы. Но когда я ложился в постель и возвращался мыслями назад, как-то вдруг становилось понятно, о чем вел речь Митараи. Он убеждал меня в своей правоте. И такое случалось часто.
Митараи очень вредил себе такой манерой изъясняться. Говори он немного проще, менее эксцентрично, запинаясь и с грустным видом, его слова убеждали бы каждого и не заставляли людей обливаться холодным потом. Какой бы сократовской мудростью ни были наполнены его глубокие философские речи, они все равно воспринимались как бред сумасшедшего. Но, несмотря на все это, Митараи казался мне неведомым магом-отшельником, поселившимся на вершине скалистой горы, которой мне представлялась его обшарпанная пятиэтажка, и бесстрастно взиравшим на простиравшийся внизу мир.
Я уже подходил к «офису» Митараи, как начал накрапывать дождь. Я пустился бегом, и, когда влетел в подъезд его дома, дождь полил сильнее. Поднимаясь с этажа на этаж, я видел в маленьких окошках на лестничных площадках, как по стеклу струятся потоки воды. Когда я вошел к Митараи, дождь уже лупил с такой силой, будто за окном бушевал тайфун.
Навещая его почти каждый день несколько недель подряд, я уже начал путаться, где работаю – на заводе или у Митараи в «офисе». Я боялся, что мои регулярные вечерние визиты вызывают у него раздражение, однако лицо его неизменно оставалось спокойным.
– Мне кажется, я умею играть на гитаре, – сообщил я Митараи в один из своих визитов. Я регулярно, в подробностях, докладывал ему о том, что вспомнил, на что обратил внимание. Мой приятель посмотрел на меня с видом главврача психиатрической клиники.
– Принести гитару? – спросил он, открывая дверь в другую комнату, где, как я уже знал, была его спальня.
Митараи вышел с двумя гитарами – большой и маленькой, которую передал мне и предложил попробовать.
– Боюсь, так сразу не получится, – смутился я. – Предположим, что-то я умею, но классику вряд ли потяну.
– Подожди, тут у меня ноты есть…
Митараи вытащил из ящика стола большую нотную тетрадь. Я увидел много-много тонких линеек, испещренных мелкими черными значками – нотами. Сверху от руки было наскоро написано название:
– Ох!.. Не шути так. Я ничего в этом не понимаю, – робко промямлил я.
– Да ну!
– Скорее, какую-нибудь песню подыграть или что-то в этом роде… Попроще.
Единственное, что я знал точно: попса – это не мое. А смогу ли я изобразить что-нибудь в духе Уэса Монтгомери – это вопрос.
– Аккорды ты хоть знаешь?
– Да вроде знаю…
– И какие?
Я пробежался пальцами по грифу гитары; прижимая струны, взял аккорд, потом другой, третий…
– Вот как-то так…
– А вот такие блюзовые можешь?
Митараи сыграл несколько аккордов, двигая в такт плечами и притопывая правой ногой. Я знал, что он играет, и присоединился к нему. Наши гитары зазвучали в унисон.
И хотя ловко, как Митараи, мизинцем пользоваться не получалось, что-то мы все-таки сыграли. Мой партнер остановился, аккорды стихли, и вдруг Митараи завернул такую импровизацию…
Я был поражен и смотрел на него широко открытыми от изумления глазами. Пальцы его левой руки летали по грифу с невероятной скоростью. Ничего подобного мне раньше видеть не доводилось. Он по-настоящему потряс меня своим мастерством.
В каждой паузе, в обрыве музыкальной фразы было слышно, как шумно дышит Митараи. В отдельные моменты в его игре чувствовалась такая сила, что, казалось, струны вот-вот оборвутся и со звоном лопнут. Я в первый раз в жизни видел такое исполнение так близко, прямо под самым носом, и не мог и подумать, что на акустической гитаре можно так играть.
– Ну ты даешь! Просто нет слов! – вырвалось у меня, когда маленький сейшн в исполнении Митараи закончился.
– У тебя тоже ритм неплохой. Нормально. А импровизацию сыграть сможешь?
– Да ты что! Куда мне! Я и понятия не имею, как это можно сделать.
– То есть, похоже, джаз и рок-н-ролл ты всерьез не играл?
– Нет, конечно. А вот ты – просто мастер! Виртуоз! Бесплатно такое услышать… Мне даже неудобно. Ты настоящий гитарист, честное слово!
Митараи с задумчивым видом что-то буркнул и отмахнулся от меня рукой.
– Нет, правда, я слушал сейчас настоящую музыку. Она рождалась прямо у меня на глазах. На этом доме можно повесить еще одну табличку: «Школа игры на гитаре Митараи». Только на этот раз фамилию стоит написать катаканой, чтобы люди не путались.
– Думаешь, этим можно зарабатывать на жизнь?
Митараи по-прежнему пребывал в раздумье. Но я был настолько впечатлен его игрой, что упорно продолжал его нахваливать. Вот почему у него так много дисков джазовых гитаристов…
Сначала Митараи отвечал на мои слова неопределенным мычанием, но постепенно они возымели на него действие, и в конце концов он стал реагировать на них более внятно. В Японии настоящих гитаристов не сыскать, говорил он. Те, которые есть, только струны перебирать умеют. Между их жизнью и тем, что они играют, нет никакой связи. Это такая болезнь. Оказалось, Митараи весьма падок на лесть.
– А ты фолк или что-то в этом роде играл? Хотя у меня таких пластинок нет. «Битлз» только.
Митараи поднялся и достал со стеллажа пластинку в белоснежном конверте. Что-то в ней было знакомое.
– Это самый лучший их диск, – сказал он, ставя пластинку на проигрыватель. И тут меня словно током ударило.
Вот оно! Я слышал эту вещь раньше! Я ее помню! И я начал тихонько подпевать. Слова знакомые. Взялся за гриф – аккорды тоже вроде знаю. Точно! Я пел эту песню. Зазвучал следующий трек. Он тоже был мне знаком. Вот только название вспомнить не получалось.
Митараи заявил, что у него полное собрание «битлов». Он снимал со стеллажа пластинки, и мы слушали их одну за другой в обратной хронологии – к начальному этапу их творчества. Постепенно я вспоминал все больше и больше. Вспоминал с чувством нарастающего нетерпения, почти граничащим с раздражением. После такого долгого перерыва я снова мог слушать эту музыку, снова загружая ее в память. Чувство – не передать словами. Я просто сгорал от нетерпения, буквально разрывавшего мне душу.
Да, музыка замечательная, и, очень может быть, именно она разбудила во мне забытые ощущения. Я сказал об этом Митараи. Он удалился в спальню и откопал там целую пачку нот «Битлз». И мы стали распевать битловские песни. Все слова я не знал, конечно; пел, что смог вспомнить. Чувство было такое, словно корабль в кромешной тьме ночи, лишенной луны и звезд, наконец увидел впереди свет маяка. Некоторые песни я помнил. Одна эта мысль доставляла мне ни с чем не сравнимую радость. Хотелось громко закричать: «Какое счастье!» Чтобы чувствовать себя счастливым, мне достаточно Рёко и Митараи. Слезы навернулись на глаза.
Митараи подпевал «битлам» тихим голосом, но стоило мне сказать: «А ты, оказывается, и петь мастер», как он сразу включился на полную и грянул в пять раз громче меня. Его низкий грубый голос, думаю, слышали даже на станции Цунасима. Время было уже позднее, петь Митараи в конце концов надоело, и он предложил попить кофейку. Пение кончилось, но голос его гремел по-прежнему. Он явно был из тех, кто относится к любому делу с полной отдачей и не беспокоится о том, что о нем могут подумать.
Что это было: щедрость или недостаток здравого смысла? Не знаю. Но я возвращался домой с подарком – той самой маленькой гитарой. Я попросил ее у Митараи на время, чтобы попрактиковаться, а он мне ее просто подарил. Настоящую «Гибсон J200». Вот какие люди бывают!
Только я вышел с гитарой на улицу – и пошел дождь.
Рёко сидела дома одна. Последнее время она уже не дожидалась меня с работы у станции.
– Опять был у своего Туалета?
– Чем он тебе так не угодил? Интересный парень. Давай завтра вместе к нему съездим. Он обязательно тебе понравится. Встретимся вечером на станции «Цунасима». Он посмотрит, что там у тебя по звездам, гороскоп составит…
– Я почему-то боюсь, – призналась Рёко. – Что он нагадает, астролог твой? Вдруг скажет, что я завтра умру… И еще о моем прошлом все узнают.
– Ну ты даешь! – рассмеялся я. – Да не беспокойся ты. Что бы он ни напророчил, я даже не вздрогну. Вот на гитаре у него гадание отличное получается. Любо-дорого послушать. Ну, нагадает тебе какую-нибудь ерунду – вместе посмеемся… Скучно точно не будет.
В общем, наговорил ей всякого.
На следующий день я приехал на станцию «Цунасима» первым и стал ждать Рёко. Не прошло и пяти минут, как она появилась, но до последнего момента продолжала колебаться, идти к Митараи или нет.
Накануне я не говорил ему, что приведу с собой Рёко. Вот он удивится, думал я, радуясь в душе, пока мы шли к его дому по улочкам Цунасимы. Как бы его посильнее удивить? Но больше ничего придумать я не успел, потому что мы уже пришли.
Мы постучали и отворили дверь. Митараи не спал, а сидел на диване, все такой же растрепанный, как обычно, и читал газету.
– А-а… – только и сказал он и снова уткнулся в газету. Подумал, что я один явился. Но вслед за мной в комнату вошла Рёко.
– Здравствуйте! – сказала она.
Митараи вздрогнул и оторвался от газеты.
– Ага! Рёко-сан? Приветствую вас! Спасибо, что заглянули в мою келью. Он мне о вас каждый день говорит.
Рёко обвела взглядом невзрачное жилище Митараи, напоминавшее склад аудиотехники.
– У вас очень мило, – не смущаясь собственной лжи, польстила она хозяину.
Митараи на секунду задержал на ней взгляд. Со мной он никогда о женщинах не заговаривал, но в Рёко было очарование, которое, похоже, даже его не оставило безразличным, и я невольно заважничал в душе.
– Вы родились утром, примерно полдесятого, верно?
– Да вроде… Мне так говорили, – рассеянно ответила она.
Ничего себе! Получается, он иногда все-таки попадает в точку, подумал я. Митараи зарабатывал себе очки, и я почувствовал укол ревности.
– Откуда вы знаете? – спросила Рёко с испугом.
– Сэнсэй читает по лицу. Он на этом собаку съел, – бесцеремонно встрял я в их разговор.
Мне сделалось как-то неспокойно. Митараи встал со словами: «Может, кофе? Как вы живете с этим страшным человеком?» Видно, решил мне отомстить. Рёко, наслышавшаяся от меня об ужасном напитке, который Митараи выдавал за кофе, усмехнулась.
– Так значит… – проговорил он и добавил, особо не задумываясь: – Может, вода была плохая. На этот раз я приготовлю растворимый.
– Митараи-сан! – обратилась к нему Рёко, прихлебывая кофе.
– Слушаю?
– Митараи… вас правда так зовут?
– Да.
– Интересная фамилия.
– Фамилия как фамилия.
В этот момент Рёко вдруг чуть не перешла на крик:
– Но почему такая? Я хочу знать! Очень! Слушай, ты же тоже вроде хотел спросить? Ведь интересно же!
– Может, и ты кофейку выпьешь? Растворимый, – предложил мне Митараи, пытаясь увести разговор в сторону.
– Да уж, просвети нас. Мне тоже интересно.
Митараи вздохнул с видом человека, уставшего от жизни, и сказал:
– Время. Время было тяжелое. Сильно повлияло на мой характер в отрицательную сторону. В Японии есть такая поговорка: название или имя раскрывает сущность.
Мы слушали его со всем вниманием.
– Но эта поговорка никак не раскрывает сути. Если привязывать к имени все свое существование, то Юкико не может купаться в море, а Курода должен перебираться на Таити[132].
– Замечательная речь!
– Меня, между прочим, зовут Киёси[133], – быстро проговорил Митараи с оттенком печали в голосе. Мне показалось, ему не очень хотелось открывать свое имя.
При этих словах плечи Рёко дрогнули, волосы колыхнулись, она опустила голову, но в ту же секунду прыснула от смеха. Глядя на нее, беззаботно рассмеялся и я.
На этом фоне Митараи, видно, решил заняться мазохизмом и пустился в откровенные воспоминания о своем детстве.
– В школе, в младших классах, когда наступало время решать, кто из учеников будет убирать туалет, все тут же поворачивали головы в мою сторону. Потому что добровольно заниматься этим делом никто не хотел. И все громко кричали хором: «Киёси! Киёси!» А учитель после слов: «Ребята! Не надо так говорить» все равно выводил на классной доске: «Ки-ё-си»… Надо сказать, что в то время уборка туалетов считалась среди школьников самой унизительной работой. Когда я вспоминаю своих одноклассников, во мне просыпается зверь. Они наделили меня лишенным всякого благозвучия прозвищем – Говночист.
С тех пор, стоило мне в чем-то опростоволоситься, допустить какой-то промах, что может случиться с каждым и должно вызывать сочувствие – например, зимой надеть подштанники задом наперед или замешкаться в туалете, – как тут же на меня сыпались насмешки: «Алло, Говночист! Алло!» Чего еще можно ждать от говночиста? Вот такая логика. Поразительная, с ней не поспоришь. Я задавал себе вопрос: сколько жестокости может выдержать человек? Моя детская душа была растоптана.
День и ночь я проклинал всех и вся – отца, наградившего меня этой идиотской фамилией, мать, приятелей, учителей, школу, все туалеты на свете, – и спрашивал: почему в мире должно быть вот так?! Каждый день плакал в туалете. По иронии судьбы другого места, где можно было побыть одному, не нашлось! И это продолжалось все годы учебы в школе. Тяжелый случай, правда?.. Ой, Рёко-сан! Вы плачете? Да, в самом деле грустная история. Настоящая расовая дискриминация, как с неграми к Америке. Вот почему еще в школе я стал разбираться в джазе.
Рёко уже было не до смеха, она плакала. Да, у каждого в прошлом есть тяжелые страницы.
Когда дело дошло до астрологии, на Рёко почему-то напала робость. Она напомнила мне ребенка, которого привели в больницу на укол. Митараи, заметив ее колебания, сказал: «Ну, тогда как-нибудь в следующий раз», но я настаивал, и Рёко неохотно согласилась.
– Итак, год, месяц и день рождения?
– День рождения?
– Ну да.
– Как это… двадцать четвертое мая, – с обреченным видом сообщила Рёко.
– Если я не буду знать год, ничего не получится. Я не смогу составить таблицу.
– Пятьдесят восьмой.
– Пятьдесят восьмой… Точное время рождения знаете? – спросил Митараи, делая запись в блокноте.
– Мама говорила, утром, после девяти, но раньше полдесятого. Может, в девять двадцать пять или девять двадцать.
– Значит, между девятью двадцатью и двадцати пятью? Место рождения?
– Мацусима.
– Угу. То есть недалеко от Сэндая[134].
Митараи принялся выписывать из уже знакомой мне серой тетради значки и числа и что-то высчитывать на калькуляторе. Закончив расчеты, вынул из выдвижного ящика лист специальной бумаги, которой пользуются астрологи. Посередине листа был типографским способом напечатан большой круг. По всей окружности были вписаны многочисленные значки, судя по всему, обозначавшие планеты и созвездия. Митараи по линейке соединял их друг с другом красными и синими линиями. Сколько я ни просил его составить мне такую схему, ничего не добился. А девушке сразу сделал… Как ребенок, честное слово.
– Ого! Вот это да! – заявил Митараи, закончив работу. – Луна и Уран соединяются в восходящей точке. Временами возникает склонность к аномальным импульсивным действиям и поступкам. Нужно быть очень осторожной. В противном случае все может быть, – будто налагая печать, произнес он.
Такой Рёко я еще ни разу не видел. Она как бы спрашивала взглядом: «Неужели? А может, это ошибка?» Теперь уже на ее лице было озабоченное выражение.
– Ваша судьба изменчива. Я бы сказал, все довольно серьезно. Когда Солнце войдет в одиннадцатый дом, ваши мечты исполнятся. У вас должно быть много друзей. Что касается дел любовных, то на этом фронте не очень хорошо. Перспективы, по всей вероятности, не блестящие. Ага… ну это… Если уж выкладывать все начистоту, не скрывая негатива, возможно, еще придется побороться за имущество.
Надо соблюдать осторожность, чтобы избежать насильственной смерти. Марс в восьмом доме, Нептун в четвертом, да еще такой куспид[135]… В довершение всего существует опасность умереть на больничной койке. Требуется очень большая осторожность. Очень большая.
Далее. Вас угнетает некая тайна, связанная с чем-то, что произошло в вашей семье, когда вы были совсем молоды, и которой вы не можете поделиться ни с кем. Какая-то непонятная, трудно объяснимая ситуация. Возможно, это связано с Плутоном во втором доме.
Теперь о материальном, финансовом положении. У вас свойство строить материальное благополучие за счет других, обчищая их дочиста. Есть вероятность того, что вы очень быстро, в одночасье, разбогатеете. Вы не стесняетесь в средствах ради денег. Вас легко втянуть в темную сделку или еще какую-нибудь махинацию, однако планеты так расположены, что подобные дела могут привести к столкновению с законом и наказанию. Лучше в эти дела не влезать. Так безопаснее.
А во всем остальном все хорошо. Даже очень. Тяга к знаниям. Поездки за границу. Много приятного. Голова у вас замечательная. Вам бы журналисткой стать, вы бы многого добились.
О! Вот еще что. Планеты говорят, что у вас могут быть трудные роды. Надо бы, наверное, какие-то меры принять…
Всю дорогу до дома Рёко не проронила ни слова. Когда мы вошли в квартиру, я спросил: «Он угадал?» «Кое-что», – последовал ответ.
У нас еще оставалась пластинка, которую мне дал послушать Митараи. Она нравилась нам обоим, поэтому мы решили еще немного ее подержать.
«Невероятная джазовая гитара Уэса Монтгомери». Именно ее мы слушали в «Минтон хаус» тогда, в Йокогаме возле канала. На такое местонахождение кафе удивительным образом намекал понравившийся нам лейбл на диске –
– Может, еще раз туда сходим? – предложил я. И Рёко согласилась:
– Давай в следующее воскресенье.
Начался сезон дождей, с неба лило, почти не переставая, но я брал зонтик и все равно шел к Митараи. Когда мы с ним на пару пели битловские песни, временами перед глазами будто возникала комната, где я жил до того, как потерял память. Музыка непроизвольно открывает глубины человеческого восприятия. А где-то рядом, вероятно, прячется и зрительная память. Под воздействием музыки пробуждаются воспоминания, хранящие зрительные образы. Это непередаваемое ощущение постоянно заявляло о себе откуда-то из глубины души, однако никак не складывалось в четкую картину, словно этому мешала какая-то стена.
И опять мне не давала покоя мысль об адресе на водительском удостоверении.
Я попал под очарование «настоящего». И к Митараи стал ходить именно потому, что «настоящее» захватило меня. Жизнь с Рёко уже превратилась в обыденность. Находясь внутри банальной повседневности, устоять перед желанием узнать, что там по этому адресу, становилось все труднее. Знакомство с этим странным малым, Митараи, крепко привязало меня к «настоящему», но оно же вело к столкновению с повседневной жизнью.
Видимо, я боюсь вещей, доставляющих беспокойство, и избегаю их, думал я. Если у меня есть жена, как она сейчас живет? Я – муж и имею перед ней обязательства, и они никуда не деваются, независимо от того, потерял я память или нет. Я понимаю это, но делаю вид, что не замечаю. Не знал бы я адрес – куда ни шло, но ведь я его уже знаю…
Сейчас у меня есть Рёко. Даже если память вернется, не могу представить, чтобы я бросил ее и вернулся к прежней жене. Однако жена этого не знает, и ей ничего не остается, как ждать возвращения мужа. Поэтому и для нее, и для меня будет лучше встретиться, обсудить, что случилось, и развестись. Иначе получается подло, непорядочно, и вопрос этот надо решать, как бы тяжело ни было. А я все тяну время, пытаюсь избежать неизбежного… Судя по моему возрасту, жена должна быть еще молодая, и, если мы разведемся, она вполне сможет найти хорошего человека. А я буду спокойно жить с Рёко дальше. Если подумать, то чего я боюсь? Почему бы не разобраться с этим скорее? Эта мысль одолевала меня все сильнее.
Почему я этого не делал? Из-за Рёко. Отчаяние, которое я видел на ее лице, заставляло меня, как трамвай по рельсам, строго следовать по одному маршруту – между заводом и домом, не отклоняясь от него ни на шаг. И все же, думая о Рёко, я не мог не думать и об этом адресе, и о том, что может последовать дальше.
Рёко теперь часто бывала в подавленном настроении. Мне показалось, что Митараи при встрече ей понравился, однако стоило мне лишь заикнуться о нем, как она стала просить, чтобы я больше к нему не ходил. На вопрос: «Почему?» ответила: «Много строит из себя, душа к нему не лежит. А ты перед ним как шестерка». Вот даже как! «Ревнуешь, что ли?» – «Еще чего!» Хотя ясно было, что ревнует, иначе откуда эти капризы: кто для тебя дороже – я или Митараи?
Последний день июня выдался погожим. Я не стал заезжать к Митараи; мы с Рёко, как прежде, встретились на станции «Мотосумиёси» и направились к дому. Рёко предложила пойти в обход, прогуляться.
На эстакаде, переброшенной через железнодорожную линию Тоёко, рядом с домом, где мы поселились, Рёко остановилась и облокотилась о перила. Стояла и смотрела на рельсы. Я остановился рядом. С этого места был хорошо виден наш дом.
Рёко была вся в своих мыслях и за все время не промолвила почти ни слова. Я тоже молчал, стоял рядом, опершись спиной о перила, и ждал. Перед глазами проносились спешившие куда-то автомобили, в разрывах этого непрерывного потока показалась отошедшая от станции электричка. Ее серебристые вагоны сверкали в лучах вечернего солнца и скрывались под эстакадой.
Держась за перила, я повернулся в другую сторону. Прямо из-под моих ног один за другим выскакивали вагоны с жутко грязными крышами и, проносясь мимо нашего убогого жилища, устремлялись дальше. Наша комната, скучавшая в ожидании хозяев, должно быть, ходила ходуном.
Можно ли считать настоящим домом ненадежную коробку, в которой мы ютились? Наша комнатушка площадью в шесть татами, которые мы воображали себе местом «лучше не бывает», где всегда тепло и куда мы будем вечно возвращаться, сотрясалась, как пустая коробка из-под торта. Выражаясь языком Митараи, это бамбуковая клетка, куда нас – пару убогих зверьков – запихали вместе с нашей любовью.
– Знаешь, поезжай туда! – резко, будто выплеснув что-то скопившееся в груди, заявила Рёко и посмотрела мне прямо в глаза.
– О! С чего это вдруг? – сразу отреагировал я. В последние дни я постоянно думал о поездке в Нисиогу.
– Завтра суббота? Ты же работаешь только до обеда; вот и съезди.
Рёко говорила громко, стараясь перекрыть шум дороги. Вид у нее был страдальческий. Я подошел ближе. Глаз почти не видно, цвет лица никудышный. Она знала, что выглядит ужасно, и потому сказала:
– Не смотри на меня.
Рёко ни разу не заикалась о том, что у меня может быть семья. Жена, дети… таких слов я от нее не слышал. Но следы страданий на ее лице свидетельствовали сами за себя. Излишне говорить, что мое пребывание на чужой территории тоже имело предел.
– Что бы ни было, ничего не изменится, – повторил я уже сказанные прежде слова.
– Не бросай меня, – следом за мной исполнила знакомую партию Рёко.
– Не брошу, ни за что… Пусть даже в Нисиогу у меня семья. Я решил это для себя.
Для такого решения были все основания. Я понял это потом, много позже. Очень может быть, что чувство, возникающее между мужчиной и женщиной и называемое любовью, – это иллюзия, порожденная бесчисленными ошибочными представлениями и недоразумениями.
Между мной и Рёко в самом деле было много недопонимания. Можно сказать, я все время делал ошибки. Не мог верно оценить ни одной ее мысли. Конечно, легко списать все на молодость, но вины с меня это все равно не снимало. Что только не пытаются оправдать ссылками на молодость! Я даже не удосуживался прислушаться к тому, что говорила Рёко.
Горько усмехаясь, я смотрел вниз на рельсы, и мне вдруг захотелось испытать, что значит страдать по-настоящему. Что требуют друг от друга мужчина и женщина? Их запросы и претензии все равно что рельсы на железнодорожном пути. Два рельса совсем рядом один от другого. Достаточно руку протянуть. Но они никогда не сходятся. Мы разные – и в рождении, и в воспитании. Совершенно чужие люди поселяются вместе и ждут друг от друга такого взаимопонимания, какого не бывает даже у кровных родственников. Такова незавидная участь мужчин и женщин, кого судьба свела вместе.
Электричка проехала, стало тише, и я как-то по-дурацки громко выкрикнул:
– Я ни за что тебя не оставлю, Рёко! Потому что ты мне нравишься. Я люблю тебя, Рёко!
Интересно, грохот электрички, что ли, подействовал… Я много раз говорил Рёко, что она мне нравится, но вот в любви признался впервые.
Занятый думами о предстоящей поездке по адресу, указанному в водительском удостоверении, я почувствовал сзади прохладное прикосновение. Обращенными к Рёко словами, признанием в любви я заполнял пробел в наших отношениях, компенсировал свое невнимание к ней. Рёко прижалась головой к моей груди.
Через ее плечо я видел, как электричка цвета нержавеющей стали, издав прощальный гудок, медленно удалялась и как ее потряхивало на стыках. Издалека она напоминала серебристый корабль. И подобно этому кораблю, по рельсам, которые никогда не сходятся, уплывала та самая иллюзия, называемая любовью между мужчиной и женщиной. А когда солнце скроется за горизонтом, она соскользнет в ночь.
По округу Нисиогу в районе Аракава проходит кольцевая линия Яманотэ. Электрички делают остановку на станции «Табата». Еще поблизости находятся станция «Огу», это линия Тохоку-хонсэн, и «Мияномаэ» городской электрички линии Аракава. Но поскольку я понятия не имел, где можно сесть на Тохоку-хонсэн или Аракаву, было заранее решено, вооружившись картой, добираться туда по Яманотэ. Хотя от всех трех станций до Нисиогу, 1-21-18, где стоял мой дом, идти было примерно одинаково.
Раньше на заводе я доставал из своего шкафчика карту и начинал составлять в голове план поездки в Нисиогу. Занимался этим, как только выдавалась свободная минута. В итоге прозвище «Чудила» закрепилось за мной окончательно.
Суббота выпала на первый день июля. Снова шел дождь. Я взял зонтик и вышел из дома. Поработал до полудня, потом сел на электричку линии Тоёко. Проехал «Цунасиму», «Мотосумиёси». В «Сибуя» сделал пересадку на «Яманотэ» и, проехав почти полкольца, сошел на станции «Табата». Постоял на платформе, упершись взглядом в стенку из черного камня. По камню барабанили капли дождя. Некоторое время я наблюдал эту картину. Каменная стена и напоминала о чем-то, и в то же время казалось, что прежде такого я никогда не видел. Заметив табличку с надписью «Огу-мати» и стрелкой, я поднялся по лестнице, прошел через турникет и еще раз сверился с картой.
Идти надо было направо. Передо мной лежало широкое шоссе, по которому, беспокойно работая «дворниками», катило множество автомобилей. Дождь зарядил с самого утра и не думал прекращаться. Я раскрыл зонтик.
Шагая от станции по тротуару, перешел по мосту линию Яманотэ. Дальше налево спускалась под гору улочка.
На станции сразу чувствовалось, что ты в большом городе. Кругом понатыканы здания, большие и маленькие. Мотосумиёси и Цунасима по сравнению с окрестностями Табаты – просто деревня. А сколько железнодорожных путей – и линия Яманотэ, и Кэйхин-Тохоку! Не сосчитать. Рельсы блестели под дождем, словно вымытые.
Спустившись с горки, я еще раз повернул направо, удаляясь от железной дороги под прямым углом. Перешел на светофоре улицу. Там было много машин, а вот людей на тротуарах, чем дальше я удалялся от станции, становилось все меньше.
Городской ландшафт изменился. Пошли дешевые кварталы с типичной застройкой, магазинами и лавками торговцев разным товаром. Новые здания и жилые многоэтажные дома исчезли; вместо них потянулись деревянные оштукатуренные домики в два этажа. В таких строениях на первом этаже обычно располагается лавка, на втором живут хозяева. Потемневшие замызганные стены под дождем казались еще непригляднее. Перед многими домами стояли ящики из пенополистирола, в которых красовались горшки с растениями.
Пройдя под мостом, по которому ходили электрички линии Тохоку-хонсэн, я заметил, что надписи на табличках с адресами на домах поменялись: было «Табата-синмати», а стало «Нисиогу». Сердце мое заколотилось, его бешеные толчки передавались всему телу до самых кончиков пальцев ног. Я чувствовал себя как приговоренный к смерти заключенный, которого ведут на эшафот.
При этом место, где я оказался, не вызывало в памяти абсолютно никаких ассоциаций. Мне представлялось, что стоит только оказаться в Нисиогу, как память тут же вернется. К счастью или несчастью, ничего подобного не произошло.
Я на секунду закрыл зонтик и поднял голову. Небо было будто затянуто белым экраном, из которого, словно маленькие камешки, сыпались бесчисленные дождевые капли. Они с невероятной частотой барабанили по лицу. Я снова раскрыл зонтик и наклонил голову, пряча от них лицо.
У цели я оказался незаметно для себя. Совершенно неожиданно. Хотя думал, что придется поплутать.
В тот же миг меня охватил жуткий страх. В душе я еще не был готов к тому, что могло ожидать меня здесь. Сунул руку в карман и нащупал ключ. Тот самый, что оказался со мной, когда я проснулся в скверике. Все это время он лежал в моем шкафчике на заводе. Собираясь в Нисиогу, я взял его с собой. Это, скорее всего, ключ от дома.
Взгляд уперся в норэн[136], на котором красовались иероглифы: «Домашняя кухня «Сакура». Рядом на столбе была прикреплена маленькая зеленая табличка с цифрами 1-21-18. «Здесь!» – сообразил я.
Сбоку от входной стеклянной двери находилась пристроенная деревянная лестница, которая вела на второй этаж, где было темно. Судя по всему, там жили люди. Табличек с фамилиями я не увидел, но сомнений не оставалось – это и был «Сакура хаус». На первом этаже – столовка, на втором – жилье.
Значит, вот она, жизнь, которую я оставил? И здесь сейчас живут моя жена, дети? Я застыл на месте, прислушиваясь к ударам сердца, отдававшимся в горле. Хорошо, что сегодня дождь, или нет? Странное, наверное, я произвожу впечатление, маяча тут с зонтиком так долго…
Я повернулся и зашагал в обратном направлении по той же улочке. Остановился. Оглянулся. Еще раз оглядел старую забегаловку, перевел взгляд на второй этаж. До оживленных кварталов отсюда далековато. Людей почти не видно. Машины проезжают редко.
А вдруг сейчас из какого-нибудь окна меня увидит жена? Вот будет номер! Даже если не узнает, подумает: что за подозрительный тип там отирается? Может, ее угораздит броситься вниз, ко мне. Наверняка у жены, которую бросил муж, нервы должны быть напряжены до предела.
«Стоп!» – решительно сказал я себе. Так не пойдет. Надо во всем этом разобраться, иначе толку не будет. Нужно рискнуть. Я опять двинулся к дому.
Подошел к «Сакуре»… Нет! Надо подумать хорошенько. Согласится ли жена на развод, если есть ребенок?
Что же будет? Жена ни в чем не виновата. Однако и мужа, который завел женщину в Мотосумиёси, после того как потерял память – а это особая причина, согласитесь, – тоже трудно в чем-то обвинить. Мужчина, который пропал и встретил другую женщину, и жена, которой он сделал ребенка… Тяжелая ситуация, ничего не скажешь.
Предположим, жена согласится с разводом. Но тогда встанет большая проблема – надо будет давать матери деньги на воспитание ребенка. А у меня нет возможности каждый месяц платить алименты. Ведь я всего-навсего простой рабочий.
Мои размышления прервала машина, резко затормозившая рядом и остановившаяся возле «Домашней кухни». Одно из окон быстро поехало вниз, и я услышал громкий голос: «Извините!».
На меня непроизвольно накатилась волна щемящего испуга. Это ко мне? Вдруг это кто-то знакомый! Даже если не так, все равно мне совсем не хотелось разводить с кем-то разговоры у самого дома.
Оправившись от неожиданности, я юркнул налево, в ближайший переулок, делая вид, что не услышал оклик. Можно сделать кружок и вернуться обратно. Я услышал шум мотора – машина уехала.
Однако пока я совершал намеченный круг, моя решимость вернуться к «Сакуре» рассеялась. Только не сегодня! Я еле сдержался, чтобы не выкрикнуть эти слова. Какими бы предлогами я ни прикрывался, это было бы предательством по отношению к Рёко. Вот выйдет жена, начнутся обнимания, слезы… Что мне делать? И что будет, если я увижу своего ребенка? Что тут скажешь?
Вдруг окажется, что там и родители жены ночуют… Беспокоятся о дочке… А если она еще своим подружкам начнет звонить, которых я знать не знаю, и они набегут поглазеть на объявившегося мужа? И меня волей-неволей опять затянет в жизнь, которую я оставил?
Все произойдет в мгновение ока. Я и охнуть не успею. Начнут обо всем расспрашивать, копаться в моей нынешней жизни… Рассказывать родителям жены и всем прочим о Рёко, конечно, не годится, но как избежать этой темы?
Поеду домой! Сегодня не получится. Приеду в другой раз. Пока я не готов связываться с этой компанией. Отложим дело. На сегодня хватит. Дом я увидел. Ничего особенного не случилось. Я ничего не вспомнил, ничего не изменилось. Дальше можно начать прямо с этого места. Потом, хотя можно и завтра. Сегодня здесь делать больше нечего. Домой, к нашей с Рёко беззаботной жизни.
Я быстро, чуть ли не бегом, пустился прочь. Да не чуть ли, а побежал по-настоящему. Бросился, как стрела, подальше от воображаемых проблем.
Вернувшись в Мотосумиёси, я открыл дверь квартиры и тут же столкнулся взглядом с Рёко, которая с тревогой смотрела на меня. Просто смотрела, не говоря ни слова. Одного этого взгляда было достаточно, чтобы понять: нервы ее готовы лопнуть, как перетянутые струны. Я не услышал от нее: «Ну как?» Она не могла произнести эти слова. Я стоял и ждал, боясь услышать от нее нечто такое, что поразит меня.
Настрой у нас был совершенно разный, что меня, конечно, тяготило. Я был преисполнен покоя, вернувшись домой после того, как отложил решение угнетавшего меня вопроса. А Рёко в то же время была готова взорваться от напряжения.
– Я не пошел туда, – произнес я и протянул руку, будто собираясь вложить в ладонь собеседницы монету.
На лице Рёко тут же появилось спокойствие, но в глазах, как ни странно, по-прежнему была настороженность. Она не сводила с меня взгляда. Я невольно смутился и добавил:
– Точнее, я подошел к самому дому, но решил вернуться. Побоялся разрушить нашу с тобой жизнь.
Но что такое? Выражение лица Рёко не изменилось. Глаза ее широко округлились, словно у человека на грани помешательства, в них, как символ безумия, стояли слезы.
– Ну почему?! – плачущим голосом воскликнула Рёко. Прошло несколько секунд. Она опустила глаза – самообладание постепенно возвращалось к ней – и теперь уже спокойно произнесла: – Почему ты не пошел?..
Охватившее Рёко предельное напряжение отпускало ее с каждым вдохом, сдувалось как воздушный шарик. Поэтому взрыва и не последовало.
– Почему же ты не пошел? – повторила она так, будто хотела добавить: «Ну и дурачок же ты».
Этот момент как бы стал рубежом, за которым Рёко изменилась. Весь следующий день, воскресенье, мы провели дома вместе, и я видел, что это ее угнетает. Состояние Рёко беспокоило меня, и надо было как-то поправить ситуацию, чтобы она чувствовала себя как прежде. Шансов, что я еще раз поеду в Нисиогу, становилось все меньше.
Не скажу, что я совсем отказался от мысли выбраться туда еще когда-нибудь, но испытать повторно обуявший меня испуг, когда сердце колотилось в горле как бешеное, я был готов только после того, как живое впечатление от того дождливого дня еще немного ослабеет.
«Так что же случилось?» – захотелось крикнуть мне. Я ломал себе голову, все больше раздражаясь, и не находил ответа на этот вопрос. Сначала Рёко говорила, что не надо туда ездить. А теперь вдруг отправляет в Нисиогу, коря за то, что я вернулся, не достигнув поставленной цели… Что означает эта перемена в ней? Сколько я ни думал, ответа так и не нашел. И у нее сколько раз спрашивал, но так ничего и не добился.
Простой каприз? Возможно. А может, и была какая-то причина… Что бы это могло быть? Неужели ей что-то известно о моем прошлом? Я не могу себе такого представить, но даже если это так, почему сначала она говорила «нет», а вчера сказала «да»? Непонятно.
В понедельник я отправился на завод, где меня прозвали Чудилой, на обратном пути заглянул к настоящему чудику, потом отправился домой и обнаружил, что там никого нет.
Послушав в одиночестве Уэса Монтгомери, я сообразил, что такого раньше не было, и вздрогнул. Раньше мне ни разу не доводилось сидеть в квартире и ждать Рёко. Я не знал, куда себя деть. Книг у Рёко было всего несколько штук, нотами, чтобы поиграть на гитаре, я пока не обзавелся. Если подумать, за несколько месяцев, что мы здесь прожили, я и нескольких строк не написал. Пойдет так дальше – я не только без памяти останусь, но и иероглифы забуду. С этим что-то надо делать. А то ведь я теперь мало отличаюсь от парней с нашего завода, которые только и ждут конца рабочего дня, чтобы разбежаться по пивным.
Часы уже показывали одиннадцать. Очень странно! Наверное, что-то случилось. Я тут же представил того самого альфонса в солнечных очках, которого видел в Коэндзи. «Только этого не хватало! Надо идти искать», – подумал я, поднимаясь с дивана, и в этот момент услышал, как на первом этаже открылась стеклянная входная дверь.
Кто-то поднимался по лестнице. Рёко! Но шаги были какие-то странные, нетвердые. Дверь комнаты распахнулась, занавеска затрепыхалась…
Да, это была Рёко. Вся красная. Глаза блуждают. Волосы растрепаны.
– Ты где была?
Рёко ничего не ответила и рухнула на кровать как подкошенная. Она была совершенно пьяна. Я наклонился над ней, от нее несло перегаром. И накрасилась она сильнее обычного.
Наступило лето, и Рёко перешла на мини-юбки. Я взглянул на ее бесстыдно раскинутые ноги, прикрытые куском ткани, который и юбкой не назовешь.
– Что случилось?
– Выпила! Ну и что?
Это и так было ясно. Спросил, по какому поводу, и тут же понял, что ответа ждать бесполезно. На вопрос, с кем, Рёко вроде пробормотала какое-то имя, но я его не разобрал. Впрочем, какая разница, с кем…
Что же все-таки произошло? Я в растерянности присел на край кровати. Слава богу, ее вроде не мутит. Заснула. Надо, что ли, в пижаму переодеть, подумал я и, начав стаскивать с нее одежду, заметил голубые жилки вен на бедре. Кожа выглядела не так, как обычно. Лицо и плечи красные, видимо, от выпивки, а ноги почему-то иссиня-белые… Мне стало не по себе.
Все время до этого самого дня я во всем полагался на Рёко. Потеряв память, я не мог разобраться, где право, а где лево. Вроде школьника-малолетки, который на экскурсии следует за учительницей как хвостик. Поэтому такое поведение учительницы буквально ошеломило меня.
На следующий день Рёко опять явилась пьяная. И пошло. Подчас она даже не могла дойти до дома и засыпала на скамейке в скверике под эстакадой, а однажды я увидел ее в детской песочнице. Выглянув из окна, похолодел от страха при виде этой картины и бросился вниз. Молодая женщина спала, выставив голые ноги на всеобщее обозрение.
– Легла хотя бы на скамейку, – с упреком выговорил я.
– На скамейке жестко, – отвечала она, будто речь шла о чем-то вполне естественном.
Я стал поднимать ее. Рёко была вся в песке – и руки, и ноги, и волосы.
– Надоело в кондитерской, – продолжала она. – Хрень, а не работа! Тоска! Мужики не ходят. То ли дело в баре… Хочу туда обратно.
Я чуть не упал.
– Ты серьезно?
– Прости, я тебя обманывала. Мне жизнь такая нравится. Такая вот я, – с трудом ворочая языком, пробормотала Рёко. – Приличная жизнь не для меня. Без выпивки не могу, так привыкла.
Пока я нес ее домой, она голосила во все горло:
– Прощай, приличная жизнь! Прощай!
Кровать в эту ночь была вся в песке.
Рёко стала совсем другой. Из простой милой девушки она превратилась в совершенно неуправляемую, страдающую алкоголизмом хостес[137]. Домой возвращалась не раньше десяти. Каждый вечер я обходил питейные точки на станции в поисках Рёко. Моя функция свелась к тому, чтобы раздевать ее, когда она возвращалась пьяная в дым, и переодевать в пижаму.
В те редкие дни, когда Рёко пребывала в трезвом состоянии, все попытки разговорить ее оканчивались неудачей. Она ничего не отвечала и ныряла под одеяло. Как-то раз она начала что-то бубнить в постели. Я напряг слух и услышал:
– Хостес – это кайф. Хочу обратно.
Я спросил, не случилось ли что в кондитерской, и получил ответ:
– Нет!
– Может, тебе деньги нужны?
– Нужны, – ответила Рёко после паузы. – Я всегда хотела стать хостес.
– Может, тогда поработаешь немного в баре? – предложил я.
Помолчав еще, она бросила: «Ты дурак!» и повернулась ко мне спиной. Больше я ничего от нее не добился.
К несчастью, мы с Рёко заканчивали работу примерно в одно время, поэтому, как бы я ни торопился, застать ее в кондитерской шансов не было. Спрашивать у хозяйки, куда направилась после работы Рёко, смысла я не видел. Все равно правду она не сказала бы.
Откуда она берет деньги на выпивку, думал я. Ведь каждый вечер пьет. Хотя для женского пола это не проблема. Стоит девушке с такой внешностью, как у Рёко, промурлыкать что-нибудь, вряд ли найдется мужик, который устоит и не купит ей выпивку.
Сначала я думал, что Рёко сошла с рельсов из ревности – потому что я часто заезжал к Митараи. Однако, скорее всего, причина была не в этом. В последнее время я каждый день по окончании работы спешил домой, в Мотосумиёси, и Рёко должна была знать об этом. Может, она, как человек мягкий, просто поддалась настроению? Нет, причина была в чем-то другом.
Через какое-то время местные развлечения Рёко удовлетворять перестали. В Мотосумиёси модных питейных заведений, где собиралась бы молодежь, не было. Получается, она ездила на другие станции, а то и в Сибуя. Что она могла брать такси, я тогда не сообразил.
Один раз я увидел ее в снек-баре на станции «Хиёси» за выпивкой в компании парней с коками на голове, по виду байкеров. Один, сидевший справа, поглаживал хохотавшую Рёко по коленке.
Войдя в бар, я взял ее за руку, чтобы увести. Байкеры поднялись было со своих мест с угрожающим видом, но, прикинув ситуацию, отпустили ее с кривыми улыбочками.
Когда мы вышли на улицу, Рёко стала отбиваться от меня изо всех сил и наконец уселась на корточки на краю тротуара, сдвинув колени. Плечи ее дрожали. Почему она себя так ведет? Ответ на этот вопрос я не находил. Мне показалось, что Рёко плачет, но она не плакала.
– Тебе плохо? – спросил я.
Она отрицательно покачала головой.
Женщина по имени Рёко начала казаться мне странным, не укладывающимся в мою голову существом. Еще в Коэндзи я вознамерился разобраться в ней как следует, понять, но мне удалось это в лучшем случае на одну десятую. То есть я практически ничего не понял или понял неправильно. Я смотрел на нее и думал: неужели Рёко – существо из ночного мира, постичь которое я не в состоянии? Сидевшая на корточках девушка напомнила мне рыбку, которую вернули в аквариум. Она так же ловко растворялась в окружавшей нас «ночи», как рыбка – в привычной для себя среде. Мне стало грустно; ведь это еще раз говорило о моей неспособности что-либо сделать, изменить…
Рёко, похоже, успокоилась, встала и торопливо зашагала прочь.
– Не будешь злиться, если я пойду следом? – спросил я.
Мой вопрос вывел ее из себя. Рёко остановилась, обернулась и уставилась прямо мне в лицо.
– Какого черта ты молчишь?! – истерически взвизгнула она.
Когда мы вернулись домой, я осторожно обнял Рёко за плечи, но она чуть ли не с яростью сбросила мои руки.
– Что ты меня оглаживаешь! – И снова пустилась с истерику. – Будь ты мужиком, в конце концов! Нечего меня оглаживать!!
– Ну-ну… Соседи услышат. Можешь тише говорить?
– Мужик ты или нет? Так и будешь мямлить? Размазня! Тряпка! – не унималась Рёко.
– В каком смысле?
При этих словах ее лицо неожиданно смягчилось, и она рассмеялась похожим на кудахтанье смехом.
– Можно тебя поздравить! Твоя женщина вертит хвостом перед другими мужиками, а тебе и сказать нечего?
– А ты, значит, хвостом вертишь?
– А ты не видел?!
– Ну вот… Тебе со мной скучно? Угадал? Это беда. Прости. Как нам быть, чтобы опять было хорошо? Прежде всего ты должна бросить пить. Ты же гробишь свое здоровье. Разве не знаешь?
Рёко вдруг схватила меня за ворот рубашки. Я и охнуть не успел, как следующим движением она рванула его на себя. Пуговицы брызнули в разные стороны, забарабанив по стенам. Я тоже вскрикнул.
– Ты мне приказывать будешь?! Козел! Вали отсюда к себе! Не на такую напал, голубок!
Ошеломленный, я стоял как вкопанный посреди комнаты, в разорванной рубашке, наполовину голый.
На следующий день после долгого перерыва я отправился к Митараи. Предсказания его сбылись. Рёко определенно сошла с рельсов, и я понятия не имел, что с этим делать. Кроме Митараи, посоветоваться было не с кем. Поскольку этот человек предугадал происшедшую в Рёко перемену, может, он предложит что-то…
– Ну, это разговор очень серьезный, – выслушав меня, проговорил Митараи с беззаботным видом. – Тут мое дело – сторона. Это ваша с ней проблема, так ведь? И решить ее можешь только ты.
Мои надежды на приятеля не оправдались.
Июль перевалил за половину. Я тупо сидел один в комнате, изнывая от жары, и ждал прихода Рёко. Лето началось. Может, в этом дело? Рёко продолжала пьянствовать. Вентилятором мы обзавестись не успели, и даже ночью в комнате стояла духота.
Постепенно во мне накапливалось раздражение. Почему я должен все это от нее терпеть? Что я такого сделал? Я ей надоел? Она хочет, чтобы мы разбежались? Тогда пусть так и скажет…
Я ломал себе голову, пока меня вдруг не осенило. А вдруг Рёко думает, что я разлюблю ее, если она будет так себя вести, и тогда смогу уйти туда, где жил прежде, по тому самому адресу? И она специально пустилась во все тяжкие, чтобы заставить меня вернуться? У нее вполне может быть такой расчет. Она считает, что делает это для меня. Милая, трогательная Рёко!
С улицы донеслось вызывающе громкое рычание мотора, смахивающее на рев байкерского мотоцикла. Звук приближался и стих прямо под нашим окном. Я весь напрягся и навострил уши.
– Прощевай, дорогуша! – послышался мужской голос. Ответа не последовало. Потом другой голос прокричал что-то, и сразу несколько человек заржали во все горло. Взревел мотор, громко взвизгнули шины, и машина умчалась.
Такие молодчики напоминали мне тараканов, которые при запахе еды впадают в ажитацию и лезут из всех щелей, – они носом чувствовали Рёко и увивались вокруг нее.
Внизу открылась стеклянная дверь, и на лестнице послышались шаги – на этот раз, против ожидания, твердые. Отворилась дверь. Из-за жары мы убрали висевшую у входа занавеску. В дверном проеме стояла Рёко.
Я мог вообразить всякое, но такое… Что у нее был за вид! Едва прикрытые задравшейся юбчонкой белые ноги в грязи. Колени содраны, грязь на них стала коричневой от крови.
Лицо тоже было грязное, но больше всего меня удивила грудь. На футболке у Рёко ножницами или ножом были вырезаны два кружка, из которых высовывались груди, тоже перепачканные грязью. Эту футболку купил ей я, когда получил бонус на заводе.
Рёко молчала. Пораженный увиденным, я встал, подошел к ней и спросил, быстро закрывая за ней дверь:
– Что они с тобой сделали? Как ты?
Рёко не реагировала.
– Тебя изнасиловали?
Она еле заметно кивнула.
В глазах у меня засверкали белые искры. Мысли спутались. Понадобилось изрядно времени, чтобы успокоиться, взять себя в руки и сказать:
– Хорошо хоть жива осталась.
Рёко медленно подняла голову и пробормотала себе под нос:
– Ну и что ты…
– Что?
– Я тебя терпеть не могу! – выкрикнула она мне в лицо и, увернувшись от моих рук, направилась к двери.
– Куда ты в таком виде?
Я бросился за ней, обхватил сзади, коснувшись рукой груди. Та показалась мне необычайно холодной.
– Ну что с тобой?! Объясни наконец. Что со мной не то, что ты бесишься?
– Отвяжись от меня! – Рёко вырвалась из моих рук и разрыдалась. – Ты меня достал! Достал, понимаешь?!
Опять истерика. Что с ней такое! Что я делаю не так?
Я с силой привлек Рёко к себе. Передо мной затряслись груди, которые напоминали два карикатурных глаза, выглядывавшие через дыры в футболке. Эта картина была как-то совсем не к месту.
– А ударить меня не сможешь!
Рёко что-то мучило. По всей видимости, она хотела заставить меня вернуться в Нисиогу. Но это уже перебор… Разве не так?
– Ненавижу! Ты ни черта во мне не понимаешь!
– Очень даже понимаю.
По крайней мере, теперь я понимал, что Рёко страдает. Понимал, как ей тяжко.
– Ой, не смеши! Понимает он! Ты бы хоть попробовал понять-то! Что ты носишься со мной как с маленькой, придурок? Вот, видишь? Твоя майка. Ты подарил. Я ее нарочно искромсала!
– Не беда.
Рёко фыркнула и снова ринулась к двери. Я кинулся за ней как одержимый, обхватил за талию – и тут заметил, что у нее под юбкой ничего нет.
– Пусти!
– Ты куда собралась?
– Тебе какое дело?!
– Есть дело!
Извиваясь всем телом, Рёко вдруг впилась зубами в мою руку. Совсем как дикое животное. Я на миг выпустил ее, она выскочила в коридор и бросилась вниз по лестнице. Шаги разносились по всему дому. Уйдет! Я помчался за ней.
Босиком Рёко выскочила на улицу и побежала к скверу. Я нагнал ее возле песочницы и крепко схватил за руку.
– А-а! Спасите! Помогите выбраться отсюда! – прокричала Рёко в тишину ночи. У меня перед носом будто раздвинули черный занавес.
Отсюда? Откуда? Из нашей с ней жизни?! Но почему?! Я ведь стараюсь изо всех сил, а ей все не так!..
Я повернул ее к себе; она уставилась на меня и снова заорала:
– Ты – полный отстой!
Я вспомнил тот день в Коэндзи и парня в солнечных очках. Теперь я – это он. Вот оно как…
– Ну давай, ударь меня!
Так хочешь? Получай! Разум отключился, и я отвесил Рёко пощечину.
– А-а! – закричала она. – И все?! Бей еще! Слабó? Не можешь даже толком ударить… Ну бей же! Можешь вообще убить! Не ударишь – я еще такое сделаю! И завтра, и послезавтра…
Вне себя от злости я ударил еще раз. Не сдерживаясь, что называется, от души. Правую руку пронзила острая боль. Черт! Рёко грохнулась на землю, как отброшенное полено. Лежала на боку и слабо стонала, жалко поджав перепачканные грязью босые ноги.
– О!.. Рёко! Ты как?!
Похоже, она не могла отвечать. Ударилась животом, когда падала. «Надо «Скорую», – инстинктивно мелькнула мысль. Присев на корточки, я приподнял ее и прижал к себе.
– Прости… – с трудом пробормотала Рёко. «Слава богу! Пришла в себя», – подумал я.
– Я тут полежу. Оставь меня, – послышался ее шепот. Поколебавшись немного, я осторожно опустил ее на землю.
– Больно?
– Ничего…
Мне показалось, что я просидел возле нее довольно долго – полчаса или даже час, хотя на деле прошло, наверное, всего минут пять.
– Отойди, – приказала Рёко. – Сядь на ту скамейку.
– Почему?
– Отойди… не надо меня жалеть…
Чуть помедлив, я подчинился.
Рёко медленно приподнялась, села, поджав под себя колени, но тут же подалась вперед и уткнулась головой в землю.
– Прости… – повторила она в такой позе. Острая боль ушла, Рёко успокоилась. – Хочу здесь побыть. А ты иди домой.
– Что ты говоришь! Разве так можно?
– Здесь, что ли, останешься?
– А как иначе? Извини… я тебя ударил.
– Не извиняйся! – твердо сказала Рёко и повторила еще раз: – Это ты меня прости.
Наступила долгая пауза. Я сидел на скамейке и смотрел на Рёко, которая все так же сидела, уперевшись в землю лбом.
Прошло еще порядком времени, пока она не сказала:
– Ты знаешь, какая у меня была жизнь? Я моделью работала, натурщицей, голая…
– Но это же было раньше.
– Совсем недавно это было. Женщинам верить нельзя. Они все грязные.
Рёко говорила и говорила, опустив голову, и разобрать ее слова было непросто.
– Таких грязных, как я, еще поискать. Так что я тебе не пара.
Так продолжалось еще долго. Наконец она подняла голову.
– Пошли домой.
Мы встали и пошли. Уже начинало светать.
После этого случая Рёко немного успокоилась. Горький опыт на нее подействовал, что ли? Не знаю. Так или иначе, жизнь дальше потекла тихо-мирно. Какое-то время меня угнетала мысль, что Рёко ублажала кого-то другого, но потом я пришел к выводу, что это не столь уж высокая плата за наступивший между нами мир.
Мы как раз заговорили о том, что неплохо было бы съездить куда-нибудь искупаться, как пришло письмо от родственников Рёко. Состояние ее младшего брата ухудшилось.
На следующий день Рёко отпросилась у себя в кондитерской на четыре дня и сообщила, что едет в Мацусиму. Я быстро помог ей собраться, и мы вместе пошли на станцию.
Я собирался проводить Рёко в Токио, до вокзала Уэно, но она сказала, что страшно не любит сцен на вокзале.
– Мне кажется, мы расстанемся в Уэно и больше не встретимся. Давай лучше выпьем чаю в «Лэмп хаус».
Мы давно не были в этом кафе, хотя раньше, когда все было хорошо, часто туда заглядывали. Поднимаясь по лестнице, я взглянул на часы. Уже почти семь.
– Времени уже много, – заметил я.
– Ничего, – ответила Рёко.
Мы устроились за своим любимым столиком у окна.
– Правда, прости меня за все, – не глядя на меня, проговорила она.
– Ну что ты! Не думай об этом. Поезжай спокойно домой. Мне кажется, ты устала. И про меня своим расскажешь…
В ту ночь Рёко упрекала меня: ты, мол, понятия не имеешь, что я из себя представляю, и не пытаешься понять. Похоже, у нее было довольно бурное прошлое, и она, видимо, считала, что такая испорченная женщина не вправе дальше жить со мной, продолжать нашу пусть заурядную, но уютную жизнь, которая нас вполне устраивала. Однако суть не в этом. Характер у Рёко, конечно, вспыльчивый, но в душе она добрая, сердечная девушка, и проблема совсем не в ее прошлом.
– А Нисиогу… что будет? – услышал я. Голос Рёко, смотревшей вниз на улицу, звучал не очень четко, но решительно.
– Съезжу туда. До твоего возвращения.
Произнеся эти слова, я хотел ее успокоить, однако Рёко тут же прицепилась к ним:
– Не езди!
Опять? Сколько уже раз она говорила мне: поезжай, поезжай… Прошел почти месяц и снова – не езди? Да, спокойствие – вещь непостоянная. Впрочем, в этот раз до серьезного разговора дело не дошло.
Так или иначе, я решил вечером, когда буду один, хорошенько все обдумать.
– У меня такое чувство, что мы больше не встретимся, если ты туда поедешь. Мои предчувствия часто сбываются. Мы больше не сможем вместе ходить по этим улицам, пить здесь кофе… Ничего такого не будет. Для меня это ужас.
По левой щеке Рёко покатилась слеза.
Такая перспектива мне не нравилась. Если так случится… Если так случится, то что? Скорее всего, жизнь продолжится, но мне будет тяжко.
Мне вдруг стало не по себе. Захотелось встать, крепко прижать Рёко к себе. Прильнуть губами к ее губам. Так захотелось, чтобы это чувство передалось и ей! Но в кафе такое было невозможно.
– Я первой пойду, а ты потом, – сказала Рёко, взяла сумку и встала. Ничего не говоря, я кивнул и посмотрел на нее. Она отвела глаза, повернулась и пошла к кассе. А я перевел взгляд на улицу, ожидая, когда Рёко выйдет из кафе.
Вот она появилась и неверной походкой направилась к станции. Вдруг остановилась. Забыла что-то? Но тут же двинулась дальше к турникетам, к которым надо было спуститься по ступенькам. Перед тем как ступить на лестницу, остановилась еще раз и, давая мне знак, приподняла раздутую от вещей сумку. Я помахал в ответ рукой. Рёко долго, так долго, что я даже удивился, оставалась на одном месте, глядя в мою сторону. Наконец повернулась спиной, шагнула на лестницу и исчезла из виду. Был вечер пятницы, 28 июля.
На следующий день, в субботу, после работы я решил не заезжать к Митараи, а вернуться домой пораньше. Надо было хорошенько все обдумать, пока Рёко отсутствовала.
Думал я, конечно, о Нисиогу. Рёко попросила туда не ездить, но я для себя почти все решил. Нельзя это дело оставлять как есть. Надо подвести черту. Поехать и отбросить прошлое, что бы ни случилось.
Мои размышления прервал стук в дверь. Не иначе, хотят газетную подписку навязать, подумал я, не спеша поднимаясь и открывая дверь. В коридоре стоял человек, которого я совсем не ожидал увидеть. Митараи.
– Здорово! Жарковато сегодня, да? Что-то тебя не слышно последнее время… Вот, решил проверить: не случилось ли чего.
– Ну, удивил! Ты же прекрасно знаешь, как у нас тут.
– Астрология, астрология… А ты в нее не верил.
– Если и дальше будет, как ты говоришь, это потрясно. Просто фантастика какая-то.
Не спрашивая разрешения, Митараи переступил порог, по прямой пересек комнату и уселся у окна. Я пристроился рядом. Поговорили о том о сем, о стереоаппаратуре, и, хотя Митараи в ней здорово разбирался, на этот раз, к моему удивлению, он говорил без вдохновения, был рассеян и невнимателен. И вдруг спросил о Рёко. Получила письмо от родных и поехала к себе в деревню, ответил я. Митараи угукнул и спросил:
– Ну а вообще, как она?
Я поведал ему, насколько посчитал возможным, какие номера Рёко откалывала совсем недавно.
Услышав, что сейчас все успокоилось, он без всякого интереса протянул:
– М-да… очень любопытно.
Когда я упомянул о чугунном чайнике, который нам прислали, Митараи неожиданно оживился. Оказалось, его давно интересуют изделия местных промыслов. Он попросил показать полученный от родственников Рёко подарок.
– Нет проблем, – сказал я, вставая. Выдвинул ящик и стал в нем копаться, стараясь вытащить чайник.
– Что? Никак? Давай помогу. А-а, вот он… Ох, хороша вещь! Тяжелый. Таким пользоваться одно удовольствие, – говорил Митараи. Насколько он разбирался в таких вещах, не знаю. Но мой приятель поднес чайник к глазам, заглянул внутрь, перевернул, стал рассматривать донышко.
– Значит, Рёко-тян[138] из Мацусимы? Замечательные там места, я тебе скажу. Бывал я там в свое время. На машине можно легко доехать. По шестому хайвею. Вот и почтовый штемпель – «Мацусима», – заметил он, разглядывая коробку, в которой пришла посылка. – Письмо, говоришь, получила и поехала в деревню? А ты письмо читал?
– Нет.
– Что же это все-таки за письмо?
– Рёко его с собой увезла. А что?
– Да так… Слушай, жарко у тебя. Пойдем на станцию, выпьем где-нибудь кофейку со льдом.
С этими словами Митараи быстро встал.
Мы шли с ним рядом по торговой улочке Мотосумиёси, когда Митараи спросил, вспомнил ли я что-нибудь. Вообще ничего, ответил я и рассказал ему, как ездил в Нисиогу по своему адресу, хотя раньше мы вроде уже говорили об этом.
– Мне казалось, что стоит войти в дом, где я жил раньше, как память вернется. По крайней мере, я считал, что это очень вероятно. Но я испугался. Когда мы у тебя слушали «битлов», у меня перед глазами будто вставала смутная картина моего прежнего жилья. Я как бы вспоминал его. Но ничего не вышло. Может, есть какой-то способ восстанавливать память постепенно, шаг за шагом? А не так разом: вошел и – бац! – все вспомнил. Я испугался резкого прыжка в прошлое. Если погружаться в него мало-помалу, такого шока, наверное, не будет. Как лучше сделать, не знаешь?
– Хм-м… У тебя дисфункция воспроизведения, – заявил Митараи.
– Чего-чего?
– Нарушение воспроизведения. То есть ты пытаешься воспроизвести воспоминания, а не получается.
– А подробнее нельзя?
– Когда-то я очень интересовался медициной. Я не спец, конечно, но скажу так: даже новейшая медицина плохо разбирается в том, что творится в мозгу и душе человека. Белых пятен полно остается. Это все еще области, где властвуют поэты и философы. Но кое-что в психологии я все же понимаю. Давай зайдем куда-нибудь, выпьем кофе – может, получше будет, чем у меня, – и поговорим.
В «Лэмп хаус» я присел на стул, на котором накануне сидела Рёко. Митараи занял мое место.
– Ну давай, рассказывай.
– Сначала скажи: ты вон того типа не помнишь, случаем?
– Какого?
Я повернулся туда, куда указывал Митараи, и увидел чудного вида паренька в круглых очках.
– Нет, а что?
– Да ничего. Просто ты все время на него косишься, вот я и подумал: может, твой знакомый… Так о чем мы? Ага! Потеря памяти? В медицине нет такого термина. Это, можно так сказать, литературное выражение. У медиков это называется диссоциативная амнезия. «Я потерял память…» Это как-то чересчур поэтично, скажи? Слишком расплывчато.
– Ну да…
– Итак, для начала зададим вопрос: объяснен ли и доказан с медицинской точки зрения феномен памяти? Ответ отрицательный. Можно ли предположить, что обрывки памяти оживают как результат происходящих в мозгу человека физических и химических изменений? Когда начинается восстановление – иначе говоря, когда человек хочет что-то вспомнить, – эти самые обрывки всплывают где-то на задворках сознания.
– Ага!
– Дальше, наверное, будет сложновато, но ничего не поделаешь. Как объясняет медицина, психическая функция запоминания включает в себя четыре стадии. До недавнего времени говорили, что их три, но сейчас считается, что все-таки четыре. Воспроизведение, о котором я сказал, – термин, относящийся к этим процессам. Так вот, первая стадия – «запись». Это операция, когда некое впечатление или образ фиксируется и отпечатывается в мозгу. Вторая – «сохранение», когда идет сохранение отпечатавшегося образа. Третья – «воспроизведение» или «восстановление». Сейчас это так называется, а раньше это было «воспоминание». Сохраненный образ вновь возникает в сознании. И четвертая стадия – «распознавание». Это когда мозг подтверждает, что воспроизводимое воспоминание или образ соответствует тому, что было «записано». Вот такой процесс из четырех элементов.
Можно объяснить проще. Что такое запись? Это когда мы вырезаем на камне, к примеру, букву А. Хранение? Чтобы вырезанная буква не стерлась под воздействием дождя и ветра, мы оборачиваем камень тряпкой. Дальше – воспроизведение. В зависимости от ситуации, мы выбираем именно камень А, а не В и кладем его перед собой. И наконец, распознавание. Мы убеждаемся, что написание буквы А на камне аналогично написанию, которое мы зафиксировали на стадии «записи». Ну как? Пока понятно?
– Понятно.
– Вызов из памяти каких-то событий и образов – феномен, представляющий собой прохождение этих четырех стадий, одну за другой. В то же время эти процессы можно рассматривать как четыре причины возможного нарушения воспроизведения. Что такое нарушение воспроизведения? Если можно так выразиться, это неисправность функции, которая есть у человека. Нарушение произошло в одном из четырех элементов, или в двух, или во всех сразу. Это почти как неисправность в магнитофоне.
– Ага! Вот оно что!
– У этих четырех причин есть едва заметные отличия в симптоматике. То есть по проявившимся симптомам можно попытаться понять, в чем причина. Хотя разобраться в этом очень трудно. Человеческая психика – вещь тонкая. Это не магнитофон, здесь не так все просто. С лечением, конечно, проблема, если только мы не имеем дело с ярко выраженным слабоумием.
– Интересно.
– Давай подумаем, какая может быть причина у тебя. Какая из четырех? Одну можно смело исключить. Четвертую – нарушение узнавания. Наверняка. Почему? Потому что эта дисфункция обычно сопровождается ложными воспоминаниями. Это когда воспоминания следуют чередой, но не имеют ничего общего с реальностью. У тебя ведь такого нет?
– Нет.
– Вот и я о том же. Значит, мы это исключаем. Теперь дисфункция сохранения. В этом случае обычно правило таково: старые события и образы в памяти сохраняются, а новые, наоборот, не задерживаются. С этим у тебя как?
– Я помню все, что произошло со мной, с тех пор как я проснулся в Коэндзи. То есть как все, как обычные люди.
– Та-ак, понятно… А до того, как ты очнулся в том скверике в Коэндзи, что-нибудь помнишь?
– Ничего. Ни когда мне было двадцать, ни детства, совсем ничего.
– Это называется полная амнезия. Полностью исключать, конечно, нельзя, но, похоже, дело все-таки не в нарушении функции сохранения.
Идем дальше. Нарушение функции записи. В принципе это тоже не имеет отношения к твоему случаю. Не может быть воспоминаний о том, что изначально не записано на подкорке. Этого нельзя вспомнить. Например, самая простая причина, как такое может быть. Человек заснул, поэтому ничего не помнит. Это же совершенно очевидно. Или другой пример: человек без сознания, значит, записи в мозгу не происходит. Запись предполагает наличие ясного сознания. При замутненном сознании нет оснований для возникновения воспоминаний.
Однако невозможно представить, что нарушение функции записи касается всего прошлого, которого ты сейчас не можешь вспомнить, и распространяется на школьные годы или детский сад. Если б это было так, ты был бы не в состоянии приспособиться к повседневным обстоятельствам. Не смог бы ни водительские права получить, ни жилье снять. Соответственно, проблема заключается в нарушении функции воспроизведения. Другого не остается.
– Так получается…
– Ты понимаешь, что это такое? Это когда ты не можешь воспроизвести что-то в памяти. Например, человек вдруг начисто забывает какой-то пустяк. Сразу вспомнить не получается, но как только психологическое напряжение спадает, раз! – и вспомнил. Так бывает в жизни.
Но в твоем случае остается проблемный фактор, связанный с нарушением функции записи. Я имею в виду возможность помутнения сознания. В результате вызванного им шока и происходит нарушение функции воспроизведения. На мой взгляд, достаточно велика вероятность того, что с тобой произошло именно это.
– Мудрено как-то все… А из-за чего случается это самое помутнение?
– Помутнение сознания – это когда в голове туман и неразбериха, смятение. Причины могут быть самые разные. Автомобильная авария, пережитое физическое насилие, прием лекарств…
– Вот как…
– Причины нарушения функции записи тоже бывают разные, но многие из них к тебе не применимы. Например, слабоумие, вызванное нарушениями мозговой деятельности – врожденными или приобретенными, – совсем не имеет отношения к твоему случаю. Еще… э-э… нарушение функции записи может наступить под влиянием перевозбуждения или опьянения. Такое с каждым может случиться, но это не вызывает дисфункции воспроизведения.
Бывают и нарушения функционирования промежуточного мозга. Эта штука расположена в средней части человеческого мозга и управляет эмоциями. Есть такой синдром Корсакова. Может, слышал? Нет? Это когда происходит резкое ослабление памяти. Но у тебя-то другая вещь – полная потеря памяти. Симптомы разные, можно так сказать.
– Хм!
– Выходит, проблема заключается исключительно в нарушении воспроизведения. У меня сомнений нет. Хотя остается еще вопрос, не послужила ли в качестве спускового крючка дисфункция записи, но это вопрос спорный.
– Значит, нарушение воспроизведения…
– Ну да.
– А какая может быть причина?
– Раз мы пришли к такому заключению, то девять шансов из десяти, что причина носит эмоциональный характер. Нарушение памяти из-за дисфункции воспроизведения еще называется «психогенным выпадением памяти». Хороший пример – это когда, как я сказал, человек начисто что-то забывает. Типичное явление. А нарушение функции воспроизведения, грубо говоря, представляет собой одну из его вариаций.
– Эмоциональная причина…
– Это может быть некое очень неприятное событие или испытание. У женщин, например, изнасилование; у мужчин что-то, связанное с насильственными действиями, или неудачная попытка самоубийства. То есть нечто такое, о чем тяжело вспоминать. Часто такие события запускают в мозгу реакцию, которая приводит к сбою функции воспроизведения.
Что-то вздрогнуло у меня внутри, в глубине сознания.
– В большинстве случаев, когда человек переживает что-то неприятное, утрачивается память только об этом моменте, но иногда, довольно редко, встречаются случаи так называемой «обратной психогенной амнезии», когда утрачивается память обо всем, что предшествовало перенесенному психическому потрясению. Вот как у тебя.
– Хм!
– И вот еще на что надо обратить внимание. Мозг человека – это такая штука… У него есть бессознательный защитный механизм, который временами исключает из сознания неприятные воспоминания. Своего рода бегство в забвение. Это происходит независимо от воли человека.
Я снова ощутил инстинктивный импульс в самом сокровенном уголке души.
– Ну, короче, у тебя нарушена функция воспроизведения. Вызвано это либо психическим потрясением, либо помутнением сознания. Так или иначе, дисфункция воспроизведения.
– Вот оно что… Трудно, конечно, но в общих чертах вроде понял. И какое есть лечение?
– Никакого.
– Никакого?! Как так? Здорово, ничего не скажешь! Ты так спокойно об этом говоришь… И зачем-то рассказал мне во всех подробностях. Почему раньше этого не сделал?
– Ты же не просил.
– Хм…
– И вот еще что. Память, в самом общем смысле, бывает двух типов – так называемая «чистая» память и пользовательская память. Например, человек изучает английский язык. Со временем он начинает понимать смысл; для этого достаточно видеть буквы и последовательность, в которой они расставлены в тексте. Такую память еще можно назвать знанием. Это и есть «чистая» память. В то же время у человека могут возникать воспоминания типа: «А-а! Где-то когда-то я это учил». Это пользовательская память.
В «чистую» память информация врезается глубже, чем в пользовательскую, поэтому воспроизведение и распознавание должно проходить легко. Ты сейчас живешь обычной жизнью, осознаешь существование этой кафешки, этого стола, стакана, и при этом тебе кажется странным, что ты не можешь вспомнить события, происходившие в прошлом. Вопрос в том, насколько глубоко записана информация. Твоя память хранит информацию о жизни, которая у тебя была до того, как с тобой что-то случилось, поэтому ты и смог адаптироваться к повседневной реальности.
Расставшись с Митараи, я вернулся домой. Что такое нарушение функции воспроизведения, я кое-как для себя уяснил. Если суммировать то, что он говорил, получалось, что я потерял память, лишившись сознания из-за физического воздействия или повреждения. Хотя «потерял» – слишком расплывчатое слово. Точнее будет сказать: «утратил возможность воспроизведения памяти». А может, и под влиянием какого-то психологического потрясения. Если вспомнить синяки на теле, здесь, скорее, первое, хотя, возможно, было и то, и другое.
Что меня беспокоило, так это – как там сказал Митараи, был какой-то термин, я его не запомнил – бегство в забвение. Могло быть так, что я, сам того не сознавая, отключил память, не желая будить неприятные воспоминания. Когда Митараи произнес эти слова – «бегство в забвение», – у меня внутри все похолодело. Старая рана? Я не желаю, чтобы она свербела у меня в душе, хочу, чтобы она подсохла, покрылась коркой. Не хочу играть роль героя. Пусть прошлое, которое откроется мне в Нисиогу, окажется самым обыкновенным. И тогда оно легко сольется с нашим с Рёко житьем. Уже со следующей недели.
Пока я сидел в раздумьях, за окном стемнело. Заканчивался первый день из четырех, которые Рёко отвела на поездку в Мацусиму. Она сказала, что вернется утром 2 августа. Вроде обещала в тот день после обеда выйти на работу. Может, к ее возвращению все как-нибудь образуется… Если выяснится, что я холостой, мы сможем с ней официально расписаться. Устроить в какой-нибудь маленькой церкви в Йокогаме скромную церемонию только для нас двоих. Можно будет пригласить Митараи. И всё. Правда, он, наверное, не захочет, скажет, что терпеть не может такие мероприятия… Ничего, уж как-нибудь уговорим, куда он денется. В церкви-то он вряд ли станет речи толкать. Это будет зрелище – Митараи в черном костюме, с торжественным видом… Кроме того, может, замужество повлияет на эмоциональное состояние Рёко, она успокоится и станет такой, как прежде. Во всяком случае, надежда на это есть.
Так или иначе, я не собирался больше оставаться в подвешенном положении. Рано или поздно все равно придется ехать. Не может же это продолжаться всю жизнь. Завтра! Еду завтра. И если даже там что-то пойдет не так, подумаешь, какое дело! Как-нибудь вырвемся и убежим. Все равно хуже, чем сейчас, не будет. Недалеко от дома сразу несколько станций. Маловероятно, что меня там кто-то ждет, но если все-таки что-то покажется подозрительным, прыгну в такси и рвану на другую станцию. А там на электричку – и домой. Все! Решено! Время действовать.
По счастливому стечению обстоятельств, следующий день – тридцатое – выпал на воскресенье. Когда я сошел с электрички на станции «Табата», часы на платформе показывали одиннадцать. До обеда было еще далеко. Я подкрепился сэндвичами, купленными в пристанционном киоске, и решительно, как в наступление на позиции противника, двинулся по адресу: Нисиогу, 1-21-18.
В отличие от того дня, когда я приезжал сюда в первый раз, погода стояла хорошая, и даже от неспешной ходьбы на лбу выступил пот. В воскресенье улицы выглядели иначе, чем в будни. Торговая галерея была погружена в дремоту, зато в жилых кварталах, напротив, царило оживление. Лица своего я уже не прятал, потому что решился действовать, что бы ни случилось.
Перейдя через мост, повернул налево и пошел по улице, спускавшейся под уклон. Подождав на светофоре, перешел еще одну улицу, нырнул под другой мост, по которому проходила линия Тохоку-хонсэн. Чем дальше шел, тем сильнее ощущалась атмосфера торговых кварталов.
Скоро я оказался у того самого дома, украшенного вывеской: «Домашняя кухня «Сакура». Путь от станции показался гораздо короче, чем в первый раз, когда я вроде шел вдвое дольше. Может, дождь был виноват.
Магазины и лавочки отдыхали. Воскресенье. Темно-синие занавески, которые в будни вывешивали у входа, виднелись сквозь дымчатые стеклянные двери. Я встал в тени электрического столба, перевел дух и решительным шагом направился к дому. Ступил на деревянную лестницу и, отметая колебания, стал медленно подниматься по ступенькам. Лестница была старая и с каждым моим шагом скрипела все сильнее. Пахло пылью.
На площадке второго этажа было сумрачно. Лампа дневного света под потолком перегорела. Свет мигал только в конце коридора. Откуда-то слышались радостные детские крики. На стене в ряд висели деревянные почтовые ящики, такие же древние и почерневшие, как лестница. Однако ящика с фамилией Масико среди них не оказалось. Что же получается? Я даже не удосужился приладить на ящик табличку со своей фамилией? Где же четвертый номер? Сердце колотилось в груди так, словно вот-вот разорвется. Стало трудно дышать. Отсчет начинался из глубины коридора. Первый номер, второй, третий… А вот и четвертый. Прямо перед моим носом.
Правая рука, которую я держал в кармане, коснулась того самого ключа. Подойдет ли он к этой двери? Неужели за ней, за замызганным дверным полотном, живут моя жена и ребенок? Меня охватил жуткий страх. Сразу захотелось развернуться, броситься вниз и со всех ног бежать прочь.
Я достал руку из кармана. Она совсем затекла, стала как не моя. В ладони были зажаты два ключа. Они провалялись в ящике на заводе в Кикуна несколько месяцев. Первый, похоже, от машины. Второй – дверной. И вот я стою рядом с дверью. За ней тихо, ничего не слышно. Набравшись смелости, я сую второй ключ в замочную скважину…
А он не вставляется. Не лезет, и всё. Я перевернул ключ – толку никакого.
Неужели не тот?
Что за дела?! Я так и застыл на месте. И тут у меня словно зазвенело в ушах. Нет, на звон не похоже. А что тогда? Стрекот цикады?
Стоило так подумать, как послышался еще один звук – то ли скрип, то ли лязг, от которого чуть не остановилось сердце, – и дверь стукнула меня по сжатой в кулак правой руке.
– А-а! – вырвалось у меня.
Дверь приотворилась. Я быстро отпрянул в сторону. Дверь открывалась все шире, пока не уперлась в меня.
Из-за двери выглянуло лицо женщины. Недовольное и мрачное. Волосы на голове были сколоты маленькими черными заколками. Маленького роста. На вид – за пятьдесят.
Снова навалился страх – но уже другого рода. Неужели это моя жена? Не может такого быть! Она мне в матери годится.
Женщина повернула голову и подозрительно посмотрела на меня. На ее лице мелькнуло удивление.
– Что вам нужно? – сухо спросила она. – Если вы с подпиской на газеты, то мы уже получаем.
– Нет, я по другому вопросу.
Язык заплетался от волнения, по всему телу выступил пот. Что я говорю? Как объяснить совершенно постороннему человеку невероятную ситуацию, в которой я оказался?
– Есть один человек… фамилия Масико… – запинаясь, начал я.
– И что? – Женщина явно ждала продолжения. Губы ее шевелились. Она что-то жевала.
– Похоже, тут раньше жил… – наконец выговорил я.
Женщина смотрела так, будто хотела спросить: «Вы о чем, вообще?»
– Кто?
– Я.
– Вы?
– Угу.
– И что?
– Понимаете… – Слов не хватало. – Э-э… мой вопрос может показаться странным… – Я решил сменить подход.
Женщина молчала в ожидании, что я скажу еще.
– Вы давно живете в этой квартире?
– Да нет. В январе въехали.
– А-а, в январе… Полгода назад?
– Ну да.
– А про того, кто здесь жил до вас, что-нибудь слышали?
– Да жил какой-то чудак… Постойте, это вы, что ли?
– Ну как сказать…
– А! Масико-сан? Вспомнила. Тут такое дело было, вот он и съехал.
– Дело?
Грудь сдавила резкая боль. Значит, что-то было! Но что?
– Вы уж меня извините, но не могли бы вы рассказать об этом? Все, что знаете.
Женщина недовольно посмотрела на меня.
– Так это вы тут жили?
– Нет…
Я запнулся, беспокойно покрутил головой. Что бы такое придумать?
– Не-е, это не я, а мой младший брат. Он пропал. Вроде жил в этом доме, в четвертом номере. Вот я и зашел…
– Вот какое дело…
Вроде прокатило. Неплохое объяснение придумал. Судя по быстрой реакции, она поверила, и, похоже, ей эта тема интересна.
– Хочу найти брата. Может, вы мне поможете? Куда он подевался, после того как покинул этот дом? Буду благодарен за любую информацию. Очень вас прошу.
– Хм! Да я особо ничего и не знаю, – сказала женщина и продолжила, понизив голос: – Как сказать… Тут кое-что случилось, вот он и съехал. Масико-сан.
– Вам об этом кто-то рассказал?
– Угу. Хозяин. То есть домовладелец.
– А что случилось-то?
Сердце колотилось прямо у горла.
– Ну что… с женой вроде.
– С женой?
Уф! Слово, которое я боялся больше всего, сорвалось с уст женщины с необыкновенной легкостью.
– Так у меня… тьфу! то есть у брата есть жена?
– Ну да. Была вроде.
Была? Ничего себе!
– А что произошло-то? Ведь жена, ребенок…
– Да они вроде того…
– Того… Что значит, того? Умерли? – Я чуть не кричал.
– Да, вроде.
– И жена, и ребенок? Оба?
– Да, говорят…
– Как? Почему? Их что, убили?
– Нет, говорили вроде самоубийство.
– Самоубийство! – Что же это такое?! – Жена убила ребенка, а потом сама?..
– Выходит, так.
У меня мелко задрожали колени. Что она такое говорит! В голове не укладывалось. Я будто лишился дара речи и застыл на месте. Такой силы был удар. У меня была жена, был ребенок. И они умерли. Неудивительно, что я лишился памяти. Произошло бегство в забвение.
– Брат, кажется, где-то работал. Он сарариман, не знаете? – прохрипел я, не узнавая своего голоса.
– Да вроде работал.
Значит, сарариман…
– А в какой фирме?
– Вот чего не знаю, того не знаю.
– Да-да…
Наверное, все-таки сарариман.
– Знаете, я тут недавно слышала такой разговор, что страшно стало.
– Страшно?..
– Ага! Про эту квартиру. Ведь ее сдают дешевле, чем остальные.
– Арендная плата ниже?
– Почти наполовину. Странная квартира, я вам скажу.
– Э-э…
Страх сковал, скрутил душу. Пропал голос.
– Говорят, она прямо тут и повесилась. На притолоке. Жена то есть. Да и ребенок тоже здесь умер. Рассказывали, «Скорых» понаехало… Жуть!
Я опустил голову, в поле зрения остались лишь носки моих ботинок. Вот она, реальность… Почему я должен в нее верить?
– Меня просто жуть от всего этого берет. Понятно, почему дешево, но от этого ведь не легче. Я вот думаю съехать отсюда. Подыскиваю сейчас что-нибудь подходящее.
Ага! Переезд! Я тоже смотался отсюда, съехал. Так ведь получается. А что, мне век надо было тут сидеть после того, что произошло?
– Вы говорите, жена покончила с собой… Почему? В чем причина?
– Понятия не имею.
Наконец я обрел дар речи и выдавил из себя:
– А куда мой брат уехал после этого? Не знаете случайно?
– Нет, не знаю, хотя… – Женщина призадумалась. – Хотя, когда мы сюда въехали, из корзинки для мусора, что стояла на кухне, вывалилась бумажка, на которой было наспех что-то написано. Вроде адрес какой-то.
– Что?! – Голова тут же поднялась, будто сама по себе. – А-а… она сохранилась?
– Ой, маловероятно.
– Не могли бы вы поискать? Это очень важно. Или, может, вы помните, что там было?
– Да куда там… Лучше пойду гляну. Я тогда подумала: а вдруг это важная бумажка, и он за ней потом явится. И вроде сунула ее в выдвижной ящик под мойкой. Подождите, вдруг она еще там…
– Очень прошу.
– Стойте здесь, сейчас поищу.
Женщина скрылась за дверью. Вот разговорились – оказалось, хороший человек, пусть и не очень любезная. Я стоял и молил бога: хоть бы нашла. Через приоткрытую дверь заглянул в комнату. Старые, почерневшие от времени балки, раздвижной шкаф, весь в бурых пятнах. Нужда чувствовалась во всем. Но я ведь тоже так жил.
– Нашла! – Женщина появилась на пороге и протянула мне помятый листок.
Это был не просто листок. Последний удар. В самое темечко. Перед глазами все словно заволокло туманом. Ноги затряслись по-настоящему. Развернув листок, я обнаружил на нем мой почерк. Никаких сомнений. Это мои кособокие иероглифы.
«Район Сумида, Кухиро, 5-10-4».
И всё. Больше на листке ничего. Сумида… Адрес ничего мне не говорил, но, судя по всему, именно туда я переехал из этого дома. Жаль, нет названия дома[139]. Сразу не найдешь, придется поискать. Вот какие мысли кружились в голове.
– Желаю вам поскорее найти брата.
Это она сказала или мне послышалось? Стряхнув оцепенение, я увидел, как дверь передо мной закрылась, и остался стоять столбом в коридоре этого потрепанного многими бурями дома с зажатым в руке клочком белой бумаги.
Время, казалось, шло скачками. Его обрывки мелькали, точно световые вспышки в стробоскопе, скакали друг за другом. Следующий момент, открывшийся моему взору, – я медленно спускаюсь по лестнице. Осторожно, боясь оступиться.
Следующий кадр – иду по тротуару к станции.
Время вокруг меня нарушило ход.
Слова этой женщины, ее лицо казались чем-то призрачным, иллюзорным. Точно! Это брат! Ветвь нашего дерева, но не я. Вот почему я с такой легкостью лгал ей о брате. Хотя никакая это не ложь. Я иду по следу одного из близнецов. Так мой мозг спасается от реальности.
Я сидел на скамейке напротив станции «Табата» и думал. Итак, у меня были жена и ребенок. Жена убила ребенка и покончила с собой. Могло ли быть так, что эти две смерти не имели никакого отношения к мужу, то есть ко мне?..
Не могло. Если подумать, такое просто невозможно. Скорее напротив – весьма вероятно, что все это произошло из-за него, то есть меня. Само собой разумеется. Если муж ни при чем, жена бы ему что-нибудь рассказала, посоветовалась бы. На то он и муж. Почему же не обратиться к нему за помощью? А раз она этого не сделала и не нашла другого выхода, кроме как умереть, значит, к этому шагу ее подтолкнул муж.
Что же это? Отчаяние переполняло меня. Грудь налилась тяжестью. Казалось, она набита пропитанной водой ватой. Хотелось выкашлять из себя эту массу. Конечно, предчувствия у меня были нехорошие, но я и подумать не мог, что так обернется дело. Не в такое прошлое я хотел вернуться. Неужели я убийца?
Как умерла жена? Повесилась на притолоке… Как она умирала? Долго ли мучилась? Но самое главное – а самоубийство ли это? Может, это я ее убил?
Понятно лишь одно – мне ничего не остается, как забиться в какой-нибудь угол и сидеть там, съежившись, как серая крыса. Я долго сидел так, обхватив голову руками, глаза словно заволакивали мрачные тучи. В пробелах между ними солнечные лучи, как маленькие молнии, мерцали на асфальте, по которому проходило бесчисленное множество ног. Стоило зажмуриться, как за закрытыми веками начинали взрываться белые искры.
– Эй, послушайте! – послышался откуда-то сверху чей-то голос. Не обращая на него внимания, я продолжал сидеть, не шевелясь и не говоря ни слова. Тогда обладатель голоса бесцеремонно схватил меня за плечо и сильно тряхнул.
Я медленно поднял голову и вздрогнул, увидев перед собой полицейского в форменной фуражке и с грубым бесстрастным лицом.
– Что с вами? Вы так долго здесь сидите…
Я пришел в себя, огляделся по сторонам. Что происходит? Солнце уже начало клониться к горизонту. Я посмотрел на часы. Чудеса, да и только! Уже пятый час. Я просидел на скамейке четыре с лишним часа. И даже не заметил.
– Нет-нет. Со мной всё в порядке. Извините.
– Может, что случилось?
Я живо поднялся.
– Да ничего такого. Просто немного заболела голова. Уже все хорошо, не беспокойтесь.
Отвернувшись от полицейского, я быстрым шагом направился на станцию, к билетным автоматам. Голова действительно слегка побаливала. Стоило сказать это – и сразу почувствовал…
Затолкав в щель автомата несколько монет, я вслепую ткнул кнопку и взял выскочивший билет. Куда теперь ехать? Не имея ответа на этот вопрос, я тем не менее прошел через турникет.
Спустился, пошатываясь, по лестнице, и тут же подошла электричка. Линия Яманотэ, поезд следовал в Уэно и Акихабару.
В электричке я снова думал. Узнав о судьбе жены и ребенка, я испугался, что причина их смерти во мне. А вдруг все не так просто? Вдруг я виноват совсем по-другому, не так, как думаю? Есть вариант еще более страшный. Что, если это я убил их, подстроив так, будто все сделала жена?
Душа моя содрогнулась, пришла в смятение от этой мысли. Вот от чего я скрывался в забвении. Бегство в забвение… Какие неприятные слова; от них невольно цепенеешь, впадаешь в ступор. Найдутся ли среди людей, потерявших память, такие, кого они не пугают? Эти слова для лишившегося памяти человека, чувствующего себя одиноким и беспомощным, все равно что меч, которым можно отрубить то, чего больше всего не хочется касаться.
Обшарпанное убежище Митараи в Цунасиме казалось теперь райским садом, удаленным от меня на несколько световых лет. Вернусь ли я туда когда-нибудь?
Я очень завидовал Митараи. Как уверенно и комфортно он себя чувствует, позволяя себе в открытую насмехаться над людьми и всем видом показывая, что без него Японии не выжить. Что же в нем есть такое, что позволяет ему так себя вести?
Я стоял в вагоне у дверей и смотрел в пол, охваченный отчаянием и ничего не чувствуя. Надежды как-то разрешить проблему до возвращения Рёко рухнули. Мне и в голову не приходил такой расклад. Что мне теперь со всем этим делать? Да и что, собственно, я мог в такой ситуации?
Я сунул руку в карман, там что-то брякнуло. Ключи. От машины один, от квартиры другой. Рука коснулась клочка бумаги с адресом: район Сумида, Кухиро, 5-10-4.
Значит, из четвертого номера «Сакура хаус» я перекочевал туда? Тогда ключом, что лежит в кармане, можно отпереть квартиру в Кухиро?
Но если я перебрался в другое жилье, кто за него платил все это время? Ведь, должно быть, я уже изрядно задолжал. И домовладелец наверняка злится. Хотя, может, туда уже пустили другого жильца…
А что, если съездить туда, по новому адресу? Хотя, может статься, это всего лишь координаты транспортной компании. Глупо получится. Только время потеряю.
За окном, как световые импульсы стробоскопа, мелькали городские виды. Время опять полетело скачками.
Я вдруг сообразил, что электричка стоит. Двери открыты, звучит сигнал отправления. Поддавшись секундному порыву, я вышел на платформу.
Электричка уехала; передо мной висела табличка с названием станции. «Акихабара». Пошатываясь, я спустился по лестнице, миновал турникеты и оказался в «электрическом городе»[140]. Мне нужен был книжный магазин.
Отыскав его, я вошел внутрь и остановился у полки с картами Токио. Своей карты у меня с собой не было. Сумида, Кухиро… Это недалеко от станции «Аракава». Если добираться от «Акихабары» – до «Хираи» по линии Собу, и там еще надо пройти прилично. Другой вариант – по той же линии доехать до «Асакусабаси», там пересесть на метро, линия Асакуса, и до «Осиагэ». Там еще одна пересадка – на линию Кэйсэй Осиагэ и до станции «Аракава». А от нее уже близко.
Я свернул карту и вернул на полку. Так все-таки ехать или не ехать? Странно как-то все сошлось, если подумать… Еще там, на «Табате», я решил, что надо бы съездить по тому адресу, который мне дала женщина. И сошел с электрички на «Акихабаре», хотя еще не знал, как туда ехать. А ведь именно на «Акихабаре» есть пересадка на линию Собу. Как так получилось, что я оказался именно на «Акихабаре»? Выходит, не просто так. Это знак, что ли, мне такой: поезжай, мол?
Когда я добрался до «Аракавы», солнце уже клонилось к дамбе, возведенной вдоль реки. Выйдя из станции, я спустился с дамбы и, вспоминая карту, зашагал в ту сторону, где в моем представлении должен был находиться жилой район. Дома там оказались небогатые, такие же я видел в Кавасаки. С той разницей, что оцинкованное железо не так бросалось в глаза. Больше походило на то, что я видел в Нисиогу.
Решив пробираться закоулками, я натыкался все время на детей, в большом количестве собиравшихся стайками в переулках. Обычная картина, подумал я, глядя на погружавшиеся в сумерки дома, и остановился, вдруг почувствовав, что это все мне знакомо. Я уже видел эту картину!
Простояв на месте довольно долго, борясь с охватившим меня страхом, я наконец быстро направился дальше. Проходя мимо детей, думал, что знаю их – игравших в «классики», сидевших на краю дороги, – помню их лица.
Минут через десять передо мной открылось большое поле. Звенели цикады. Поле пересекала узкая дорожка; я двинулся по ней, ища глазами хоть какую-нибудь табличку с адресом.
Я отыскал ее на покосившемся телеграфном столбе на краю поля. «Кухиро, 5-11». А мне нужно 5-10. Значит, где-то рядом.
Пошел дальше. По полю были разбросаны маленькие домишки, окруженные деревьями. Впереди на столбе висела табличка – «5–9». Я как-то пропустил, что искал.
Как так получилось? Значит, нужный мне адрес там, в поле, среди этих домишек… А я искал что-то посолиднее, потому и прошел мимо.
Не зная толком, куда идти дальше, я повернул назад. Участок 5-10, судя по всему, очень большой – в него входило все поле. Запаришься, пока найдешь нужный дом. Да и все дома здесь – крестьянские дворы. Не очень подходящее жилье для такого типа, как я.
Дорожка, на которую я ступил, больше напоминала тропинку на меже. Вокруг ни души. Сумерки сгущались, но жара не спадала, окна во всех домах были закрыты. Хозяйства хоть и не богатые, но везде кондиционеры.
Почти возле каждой постройки были высажены маленькие рощицы, которые облюбовали стрекочущие цикады. Было тихо, как на кладбище в самый полдень. Какой резкий контраст с переулками, где играли дети. Люди куда-то исчезли; остались лишь трещавшие на всю округу цикады да струившийся по лицу пот, от которого волосы липли ко лбу. Я чувствовал, как меня охватывает непонятная тревога. Лоб, покрытый потом, похолодел, все тело, казалось, онемело.
Точно! Окружающий пейзаж что-то мне напоминал. Не так давно я уже стоял на этой тропинке. И в груди была такая же тревога; я стоял и вроде обдумывал какой-то мрачный план.
Явилось давно забытое ощущение, далекое, как сон. Ощущение, что все вокруг меня нереально. Такое же чувство посетило меня, когда я встретил Рёко. Тогда я услышал звук – точно где-то выдирали гвоздь из доски. Я застыл на месте. Сознание вдруг стало как бы отступать, удаляться от меня. Пот струился по всему телу, и в то же время я чувствовал, как холодеют ноги. Сразу потемнело в глазах. Надо взять себя в руки, иначе я свалюсь без памяти прямо на этом месте.
Мне удалось овладеть собой. Впереди я видел бамбуковую рощу. Небольшую, как мне сначала показалось, но, приблизившись, я понял, что ошибся. Роща оказалась не так уж мала. Стебли бамбука, росшего по обе стороны дорожки, смыкались над головой наподобие туннеля, когда я проходил под ними. В зарослях бамбука стоял скромный домик. И в этот момент что-то сдавило мне грудь.
В конце бамбукового коридора дорожка стала шире и продолжилась между двумя рядами невысоких деревьев, названия которых я не знал. Пройдя еще какое-то время между ними, я увидел впереди довольно широкую дорогу, по которой туда-сюда сновали автомобили.
На всякий случай я дошел до дороги, однако никаких домов там не оказалось. Опять я прошел мимо объекта своих поисков. Придется идти обратно. Не хочется, но ничего другого не остается. И в этот миг меня осенило. Инстинкт, что ли, подсказал или подспудная память включилась?
Домик в бамбуковой роще!..
Нехорошие предчувствия по большей части сбываются. Я стоял перед этим мрачным деревянным сооружением, и меня била дрожь. Возле маленькой двери, украшенной редкими клочками проросшего зеленого мха, пульсировали бледные пятна света, пробивавшегося сквозь смыкавшиеся над головой листья бамбука. На покривившейся от старости стене, обитой досками, резко выделялся единственный новый предмет – выкрашенная зеленой краской металлическая табличка с надписью: «Кухиро, 5-10-4».
Фамилия на табличке отсутствовала. Рядом с домом оказалось что-то вроде садика, хотя называть его так язык не поворачивался – он весь зарос сорняками. Судя по вмятинам от шин, здесь парковался небольшой автомобиль. Сорняков и на «парковке» было достаточно.
Вокруг стояла тишина, какая бывает в середине лета. Покой нарушали только цикады, обрушившие на меня свою «музыку». Их стрекотание становилось все громче и в конце концов переросло в многоголосый хор. Никогда не думал, что цикады могут так верещать. Просто невообразимо. Причем звук все нарастал, наполняя уши непрерывным громким звоном. Захотелось зажать уши. Долго слушать этот концерт было невозможно.
Надо издать какой-то звук, сказать что-то, чтобы услышать свой голос. Иначе, мне казалось, я провалюсь в дыру, ведущую в другой мир, откуда нет возврата. Услышав себя, я смогу сравнить и определить, как громко стрекочут цикады. Я уже собрался открыть рот – и замер. А ведь это ловушка. Стоит мне только попробовать что-то произнести, и у меня невольно вырвется вопль ужаса.
Я покрутил головой. В этом заброшенном месте, как на кладбище, где меня погребла цикадная какофония, по-прежнему не было заметно никаких признаков человеческого присутствия. Домик не походил на обитаемое жилище. Судя по всему, в нем никто не жил. Странное дело: хотя кое-что из увиденного здесь показалось знакомым, стоя у входа в это жилище, я совершенно не чувствовал, что вернулся домой. Я застыл на месте без движения. Никак не желавшие умолкать цикады не давали сосредоточиться; их назойливое стрекотание изматывало душу.
Ах да! Ключ! Еще неизвестно, мой это дом или не мой. Ведь, кроме клочка бумаги с адресом, который нашелся там, где я жил когда-то, ничего нет…
Рука, которую я сунул в карман, чтобы достать ключи, дрожала, подчиняясь чьей-то другой воле.
Сначала я нарочно поднес к замочной скважине на маленькой входной двери автомобильный ключ, хотя понимал, что он не подойдет. Теперь второй ключ. Дверь, отделанная декоративным шпоном с выщерблинами внизу, заржавевшая замочная скважина… Ключ, несколько месяцев провалявшийся в моем ящике на заводе, плотно вошел в нее. Дыхание перехватило, по всему телу пробежала дрожь, не имевшая ничего общего ни с отчаянием, ни с удовлетворением.
Ключ повернулся, послышался щелчок. Этот четкий звук будто развеял все мои сомнения. Замок открылся, а вместе с ним отворился и какой-то уголок моей души, остававшийся за семью печатями до этого самого момента. Что-то закончилось, и начиналось нечто другое. Опасное. От такого предчувствия я задрожал еще сильнее.
Дверь сама подалась вперед, приоткрывшись на сантиметр. Не пришлось даже поворачивать ручку. Я решительно распахнул дверь.
В доме было еще жарче, чем снаружи. На свободу вырвались и ударили в нос запахи плесени и какой-то тухлятины.
Сумерки заполняли дом, такие густые, что на расстоянии вытянутой руки было трудно что-то разглядеть. С порога казалось, что в доме темно, как в преисподней. Похожее чувство, наверное, человек испытывает, когда отодвигается надгробный камень и разверзается могила.
Могила?! Именно! Вспомнил! Для меня это место должно было стать могилой. Я выбрал его, чтобы свести здесь счеты с жизнью. Соединиться с женой и ребенком.
Я вошел в прихожую и медленно затворил за собой дверь. И в тот же миг сердце заколотилось как бешеное, подпрыгивая чуть не к самому горлу. У меня это верный признак какого-то ужасного предчувствия.
Во дворе шумел бамбук. Мириады цикад наполняли округу пронзительным металлическим скрежетанием. В сгущавшихся сумерках воздух был наполнен липкой застоявшейся влагой. Будто упакованная в него, душа с непостижимой энергией словно низвергалась в неведомые беспредельные глубины и тут же поднималась на поверхность.
«А как же?.. – вдруг пришла в голову мысль. – А как было с похоронами? Как их похоронили? Мою жену и ребенка».
Что это за запах?
О боже! Неужели?..
Меня охватил ужас. Глаза выпучились, лицо свело судорогой от охватившей меня безграничной тревоги. Напряжение было такое, что хотелось плакать и кричать во все горло. Вспоминай! Вспомни хотя бы это! Отчаяние и ужас овладели мной.
Черт! Не выходит! Не могу вспомнить! Устраивал я панихиду или нет? Не помню! Неужели?!.
Сгорая от нетерпения, я скинул обувь, влетел в комнату и принялся шарить вокруг. Вокруг – означало две комнатушки, крошечную обитую фанерой кухоньку и древний туалет, устроенный над выгребной ямой. Ванной не было.
Что же я искал? Жену и ребенка. Их тела.
Заглянул под мойку, в дырку в уборной, все облазил на корточках. На кухне в фанерных стенах красовались отверстия, закупоренные вставками ромбовидной формы, куда, отковырнув вставки, можно было вставить палец. Я заглянул в эти отверстия. Ну и запашок! Но это был запах плесени и влажной земли. Слава богу! Воняло где-то под полом. Но это не такой запах. Трупы так не пахнут. У меня отлегло от сердца, хотя я по-прежнему не мог успокоиться.
Присев посередине комнаты, я обхватил колени руками и замер. Тени от шелестевших за окном листьев падали на татами и постепенно растворялись в окутывавших округу сумерках.
Двери между комнатами заменяли раздвижные перегородки – фусума. Они были раздвинуты, и со своего места я мог окинуть взглядом весь дом, достаточно было повернуть голову. Но я сидел тихо и не шевелился.
Итак, тел не было, однако полного покоя я не добился. В воздухе по-прежнему пахло ужасным преступлением. В этом домишке царил некий дух… не обиды, не ненависти, а чего-то другого.
Бамбук шумел, не утихая, зато цикады вдруг разом смолкли. У любого человека, даже самого толстокожего и бесчувственного, пребывание в этом доме вызвало бы душевное смятение. Смятение, заставляющее барабанные перепонки слегка вибрировать еще до того, как они уловят звук. Тревожный, как звенящая струна, крик. Не крик, а плач еще не рожденного младенца в утробе матери. Вздымающиеся в душе волны-призраки, способные убедить любого: между тем, что было до рождения, и тем, что будет после смерти, есть связь; они расходятся кругами, прокатываются через пространство, от которого захватывает дух.
Что это?! Кто-то заглянул в окно или мне показалось?
После секундного колебания я решительно поднялся и подошел к окну. Окошко было малюсенькое, составное – из трех стекол прозрачное только одно. Я прильнул к стеклу. Во дворе никого. Солнце уже почти скрылось. Только густо разросшийся бамбук, колыхаясь, чернел за окном и протягивал тонкие стебли к стеклу. Вот в чем дело. Бамбук, качаясь на ветру, скреб по стеклу.
Наконец я успокоился. Но страх остался. Он по-прежнему сидел в душе, хотя постепенно характер его менялся.
Эти замызганные стены, многолетняя пыль, въевшаяся в белую кафельную плитку вокруг мойки, с трудом открывающееся окно… Да, я помнил, что это окно так просто не откроешь.
Выходит, правильно сказал Митараи. Это бегство в забвение. Какую бы цену я ни заплатил, вспоминать не хочу. Была бы возможность, я забыл бы все, закрыл глаза и уши и жил себе самой обыкновенной жизнью. Вот чего мне хотелось. Жить как спать. Это меня вполне устроило бы. А проснешься – придется возвращаться. В этот дом…
Страх, тревога, отчаяние, смерть. И еще преступление, ненависть и другое зло… Все это живет в этом доме, покрывает пятнами его стены, как делает дождь через протекающую крышу. Хоть и недолго, но я жил в этой невзрачной комнатушке. Проводил здесь один мучительный день за другим с ощущением, будто у меня где-то открылось кровотечение.
Но я вспомнил пока не все. В этом и заключалось мое спасение. Смогу ли я остаться в здравом уме, когда память восстановится полностью?
Чем больше я смотрел на эту комнату, тем безрадостнее она мне казалась. Она была какая-то неживая, без признаков человеческого тепла. Стол и стулья. И ни одной книжки. Только несколько потрепанных журналов, в беспорядке валявшихся на столе и татами.
В другой комнате тоже почти не пахло присутствием человека. Судя по всему, я ею почти не пользовался. Не комната, а склад вещей. Грязная дорожная сумка «Бостон бэг», маленький комод с одеждой и нижним бельем. В кухне – умывальные принадлежности. В шкафчике под мойкой небольшой запас порошковых супчиков и лапши быстрого приготовления. Я уронил полотенце, а подняв его, заметил на полу четкий след. Он был из того времени, из мирной, безмятежной жизни в Мотосумиёси.
Я открыл шкаф. Там лежали подушки и одеяла, и пахло каким-то маслом. «Интересно, что это за запах?» – подумал я и приподнял лежавший там же матрас. Под ним оказалась какая-то продолговатая штуковина в картонной коробке. И еще что-то небольшое, завернутое в носовой платок.
Я примерно предполагал, что это за находки, поэтому был спокоен. Завернутый в тряпку длинный предмет оказался дробовиком с обрезанным стволом. А из носового платка я извлек увесистый альпинистский нож.
Память неотвратимо возвращалась ко мне, раскалывая сознание. Ее пробуждение напоминало движение огромного ледника, сметающего все на своем пути и дробящего скалы, или плавный поворот водопроводного крана, выпускающего на свободу струю воды. Остановить это невозможно. Это действовало как щипцы, которыми колют орехи. Тонкая, не способная к сопротивлению скорлупа, называемая потерей памяти, от поворота крана легко лопается, и прошлое, настолько тяжелое, что лишило меня сознания, прямо на глазах беспрекословно выбирается на свет божий.
В ящике стола я обнаружил коричневый бумажный пакет, будто нарочно спрятанный в стопке журналов. Я уже ничему не удивлялся. В пакете лежала тетрадь.
Тетрадь была дрянная, в обложке мышиного цвета. Поменьше тех, в которых пишут студенты, но гораздо больше записной книжки.
Открывать ее не хотелось. Я пока не созрел для этого. Да и в комнате уже сделалось так темно, что ничего не разобрать.
Эта невзрачная серая обложка – последняя дверь для меня. Если я так и не открою ее, положу тетрадь обратно в ящик и быстро сделаю отсюда ноги. Тогда все останется как есть, ничего не будет. Нет! Уже слишком поздно.
Вот из-за этой самой тетради я все время не находил себе места, был в растерянности. Все, что творилось у меня в душе, было связано с ней.
Сумерки все сгущались. На кладбище цикад наступала ночь, от которой не было спасения. Электричество включать нельзя. Дом хоть и на отшибе, но свет сразу сказал бы соседям, что хозяин вернулся. Если я снял этот дом, может явиться арендодатель и потребовать с меня деньги, которые я задолжал. Конечно, оставлять так шкаф вместе с содержимым не хотелось – все-таки дело серьезное, – но я все же решил пойти к реке, на дамбу, и почитать, что там, в тетради. На дамбе наверняка есть фонари.
Сунув тетрадь в тот же пакет и убедившись, что у дома никого нет, я осторожно открыл дверь, вышел в темноту и с мрачными мыслями направился к Аракаве. Узкая темная дорожка без единого фонаря и единого встречного отвечала моему настроению.
На дамбе, к счастью, тоже не было ни души. Зато горели фонари. Я устроился прямо на траве и с трепетом раскрыл тетрадь. Пальцы мои дрожали.
На первой странице было только три слова: «Для Тикако и Нана». В один миг я постиг все свои ужасные предчувствия, даже самые кошмарные, как сама смерть. Я водил глазами по страницам, исписанным мелкими иероглифами, и в памяти все воскресало. Вот такое ощущение я испытывал. Весь мрак, объявший меня, когда я делал записи в этой тетради, возвращался ко мне. Моя жизнь с Рёко до последнего дня, легкое общение с Митараи – все это было теперь где-то далеко-далеко, за сотни миль.
Тетрадь была исписана мелко и убористо, четко по абзацам. Писал человек, не испытывавший никаких сомнений. Несомненно, это мой почерк… Шок, который я испытал, проснувшись в Коэндзи, – ничто в сравнении с потрясением от этой тетради. Вот что в ней было.
Я возвращался домой, когда навстречу мне проехала «Скорая помощь». Кого-то в больницу повезли, подумал я. «Скорая» промчалась мимо на бешеной скорости. Значит, точно не порожняком едет. Я никогда раньше не видел, чтобы «Скорые» так гоняли. Повернув налево, не спеша поехал дальше. Когда «Скорая» проносилась мимо, я успел разглядеть сидевшего в ней мужчину в белом халате, склонившегося над кем-то. Похоже, человек был в тяжелом состоянии.
Я хотел проехать мимо «Сакура хаус» и поставить машину на парковку, но увидел у входа в дом людей. Их было так много, что они перегородили улицу. С включенными фарами я подъехал ближе и хотел было нажать на гудок, как в свете фар мелькнуло лицо знакомого старичка. Он у нас в доме был вроде консьержа. Старичок испуганно посмотрел в мою сторону и, видно, узнал машину. Обошел ее спереди и подошел к стороне водителя.
Настроение в тот день у меня было хорошее, и я жизнерадостно поинтересовался, что случилось.
– Масико-сан! – заговорил старичок с трагическим видом. – Такая беда… Жена ваша повесилась. Ребенка, говорят, спасти не удалось. А супруга вроде еще жива. Ее на «Скорой» в больницу увезли. Вам сначала сюда надо. Здесь народ собрался, вы тут проходите. Главное, чтоб обошлось… Сюда, сюда…
В машину заглядывали чьи-то лица. Лица, лица… Они смотрели то на меня, то на коробку с тортом на пассажирском сиденье.
Я взбежал по ступенькам, расталкивая толпившихся на лестнице людей, и распахнул дверь нашей квартиры. Следы ног на ковре и какой-то странный запах. Резкий, невыносимый. Рвота?!
Кровь застыла в жилах. В комнате беспорядок, вещи разбросаны. На полу веревка. Из кухни возник полицейский в форме:
– Вы муж?
В больнице ко мне вышел доктор и сказал: «Нам очень жаль…» Все! Конец истории!
Я позвонил родителям Тикако, они приехали и занялись организацией похорон. А я сидел в комнате, как бесчувственный манекен, и тупо смотрел перед собой.
Миновало несколько дней после похорон, а причина самоубийства Тикако так и оставалась неясной. А Нана… Она ничего не поняла, ведь ей еще и годика не исполнилось. Хотя разве от этого легче?
Не могла же Тикако свести счеты с жизнью из-за того, что на ее счете в банке почти ничего не осталось, потому что куда-то исчезли миллион шестьсот тысяч иен. Понятия не имею, на что могла потратить эти деньги Тикако; не помню, чтобы она мне что-то говорила о них. Ну не могло это заставить ее наложить на себя руки! Миллион шестьсот не стоят того, чтобы умирать. Ведь Тикако прекрасно играла на электрооргане, у нее был диплом второй степени, который просто так не получить. И при желании она могла бы спокойно заработать эти деньги, преподавая игру на органе или устроившись куда-нибудь исполнительницей. Так получилось, что из-за рождения ребенка семью содержал я и, поднапрягшись, мог закрыть образовавшуюся в нашем бюджете дыру за год, а то и меньше. Собственно, Тикако до нашей свадьбы решила, что мы будем жить так.
И еще что странно – на Тикако, когда ее вынимали из петли, была надета только комбинация. Неужели решение покончить с собой пришло к ней, когда она переодевалась? Может, и так, конечно, хотя захочет ли женщина умирать в комбинации, это вопрос. Тикако была человеком хорошо воспитанным и имела о себе довольно высокое мнение. Принять смерть в таком неприглядном виде? Не могло ей такое прийти в голову.
Однако полиция без малейших колебаний заключила: самоубийство. Потому что есть предсмертная записка. «Прости меня. Я решила умереть». Вот что в ней написано. Растрата миллиона шестисот тысяч – чересчур простое объяснение происшедшего, хотя упрекать полицию особо не в чем. Как я потом узнал, она располагала сведениями, что у самоубийства Тикако могла быть и другая причина.
На ее теле вроде обнаружили следы полового контакта. Тикако мне изменяла. И, извиняясь в своей записке, она имела это в виду. Зная ее характер, я думаю, что эта причина куда вероятнее, чем деньги. Но я не могу поверить в ее измену. Почему полиция не прорабатывает версию изнасилования?
Однако у них есть свои доводы. Ладно, если бы с Тикако что-то случилось на улице, в темном переулке. Но она была дома. На двери цепочка, глазок. Тикако была очень осторожна и никогда не пустила бы к себе незнакомого мужчину. И если бы кто-то накинулся на нее, в соседней квартире должны были услышать крики и шум. Тем более что соседка как раз была дома.
И что еще плохо: полиция, опрашивая жильцов нашего дома, вроде бы установила, что они несколько раз видели заходившего к нам мужчину средних лет в плаще с поднятым воротником и скрывавших лицо темных очках, который старался остаться незамеченным. Есть свидетель, видевший в день самоубийства Тикако похожего человека, который спокойно удалялся от нашего дома. Я узнал об этом во время визитов в полицию и разговоров со следователем. Уточнять личность этого человека полиция, как мне показалось, не собирается.
И все же сомнения меня не оставляют. Не такой Тикако человек, чтобы черкнуть пару слов на прощание, разбросать все по комнате и полуголой, в одной комбинации, полезть в петлю. Люди просто не знают, какая она, вот и воображают всякую ерунду.
При всем том, мне еще на работу надо ходить, и я не знаю, с чего начать, чтобы попробовать в этом разобраться. Если б не дневник Тикако, все, наверное, так и осталось бы. Именно поэтому я уехал из нашего дома и поселился в районе Аракавы. Чтобы не забывать о ненависти, я решил вырвать часть страниц из дневника Тикако и вклеить их в эту тетрадь. Оставшуюся часть дневника сожгу, потому что вспоминать о хорошем, добром времени нельзя. Тетрадь тоже просуществует ровно столько, сколько времени мне потребуется, чтобы отомстить за Тикако и Нана. Когда все кончится, я сожгу ее перед их могилой. Только так я, глупец, смогу искупить свою вину перед ними.
Какой же я был идиот! Ведь «Скорая», которую я тогда встретил, увозила Тикако и Нана. Пропустив ее, я поехал к дому, что-то беспечно насвистывая. Я единственный ребенок в семье, у меня ни братьев, ни сестер, а родители умерли совсем недавно. На деньги, что они мне оставили, я обзавелся ветхим домиком в Кухиро. Квартира, где мы жили с Тикако, нам больше не нужна. Я обратился в риелторскую фирму, и через какое-то время мне предложили дом на том берегу Аракавы, совсем рядом с рекой, в Кухиро. Я его купил. Думая о Тикако и Нана, мебелью решил сам не заморачиваться и попросил риелтора что-то подобрать. Как пить дать, дальше мебельной свалки он не пойдет. Даже если месть будет стоить мне жизни, печалиться обо мне некому. Да и я сам жалеть себя не буду.
Тикако повесилась – нет, была повешена! – пять дней спустя, в понедельник, 14 ноября. После длинной записи, датированной 9 ноября, в дневнике шли лишь пустые страницы.
Когда я закончил чтение, в глазах у меня потемнело от ярости. Мне в самом страшном сне не могло присниться, что кто-то посмеет так жестоко надругаться над моей женой. Это какой-то кошмарный сон, думал я в надежде, что он вот-вот кончится. Но этого не произошло.
Из дневника следовало: Тикако, даже если допустить, что она покончила с собой, не собиралась убивать Нана. Она так эмоционально описывает, как отучала дочку от груди, что мысли о ее убийстве и быть не может. Нана уже стала узнавать отца. Смеялась, увидев меня…
Из дневника не ясно, кто убил Тикако – Ихара или Ямаути. Но это не имеет никакого значения. Я, маленький человек, живущий обывательскими заботами, не способный даже на самого себя положиться, должен пожертвовать жизнью и показать смотрящей на меня с небес Тикако, на что способен мужчина. Если, конечно, решусь на это. Я проживал свою жизнь как обычный сарариман, склонив голову. Так проходил день за днем. Но жизнь не лишила меня клыков, не заставила пресмыкаться перед начальством.
Эти два сумасшедших отморозка, прикидывая, что будет после смерти Тикако, посчитали, что ее запишут в самоубийцы. Поэтому и убили ее. То есть сдвинулись на почве секса до такой степени, что не побоялись риска разоблачения.
Однако с дневником они просчитались. Он лежал в холодильнике под ящиком для овощей. Ни полиция, перевернувшая квартиру вверх дном, ни Ихара его не заметили. Тикако придумала для дневника идеальное укрытие.
Может статься, что она – не единственная жертва этих уродов. Вдруг на их счету еще несколько женщин, задушенных таким же способом… Насколько мне известно, было немало случаев, когда без следа пропадали девушки, связавшиеся с увеселительными заведениями. Но эти извращенцы подняли руку на порядочную замужнюю женщину. С ней им не повезло. Они больше не смогут никого убить. Потому что умрут.
Я, как и Тикако, не подозревал, что в огромном Токио существовали такие подонки, хуже всяких микробов. Не думаю, что уничтожение микробов стоит доверять полиции. И никто не сможет остановить меня, заставить меня простить этих нелюдей. Не знаю, какую казнь я им устрою, но одно для меня абсолютно понятно: просто созерцать и ждать правосудия, передав дело полиции, не буду, не смогу уже жить как прежде, потому что должен сам выпустить ненависть и ярость, которые меня раздирают. Да, я расправлюсь с ними сам. Все сделаю собственными руками.
Они повесили Тикако, как тряпичную куклу. И когда она умерла, повесили ее и задушили Нана, невинного ребенка, чтобы создать видимость самоубийства. Скорее всего, все продумали заранее. Для этого и нужна была предсмертная записка. На уже мертвую Тикако через ноги натянули комбинацию и спокойно удалились. Кто мог в чем-то заподозрить Ихару и Ямаути? Оба жили совсем в другом районе, далеко от дома своей жертвы, и никак не были с ней связаны. А если еще слегка замаскироваться – скажем, надеть плащ и темные очки, – то и подавно никому до них дела не будет. Другое дело, если бы кто-то хорошо запомнил их лица, но и в этом случае им ничего не грозило. Никто никогда не узнал бы, что Тикако взяла кредит в «Френд лоун», если б не ее дневник.
Ихара и Ямаути ушли, и всего минут через двадцать-тридцать хозяйка соседней квартиры решила зайти к Тикако – что-то ей понадобилось, – и так как дверь оказалась не закрыта, заглянула к нам и увидела Тикако в петле. Или она заметила что-то необычное. Скорее всего. Домашние хозяйки любопытны по природе. Уж такая порода. И соседка заглянула в надежде: может, скандал какой…
Старик-консьерж, которого я встретил в тот день по дороге домой, или ошибся, сказав, что Тикако еще жива, или просто хотел меня как-то утешить. Все получилось, как задумали преступники, – смерть жены посчитали самоубийством импульсивного типа.
Сообщать полиции я ничего не буду. Не хочу выставлять Тикако на позор. Даже если мои противники – прожженные якудза, не факт, что я не смогу справиться со старичьем. Ведь им уже за пятьдесят. И никакая охрана из уличной шпаны им не поможет. Своими руками убью этих подонков.
Сегодня я уволился с работы. На улице звучит
Сегодня наведался в «Френд лоун». Офис, как писала в дневнике Тикако, находился напротив магазина «АбАб». Стоя у магазина, я увидел в окне седьмого этажа буквы: «Френд лоун». Поднялся на лифте и оказался перед большой стеклянной дверью, сквозь которую можно было заглянуть внутрь. Там стояли несколько столов; за ними сидели девушки. Мужчин средневозрастной категории, к которой относились Ихара и Ямаути, я не заметил. Впрочем, я бы все равно не смог точно определить, они или не они, ведь в лицо я их не знал.
Я спросил у вышедшего из двери мужчины, – похоже, клиента фирмы, – не знает ли он, кто здесь генеральный директор. Ответ был отрицательным. Тот же вопрос я задал еще двум-трем посетителям, но тоже без успеха. Оставалось только попробовать установить контакт с кем-то из сотрудников фирмы.
В глубине помещения, которое я мог видеть со своего места, была еще одна дверь. За ней время от времени скрывались девушки из канцелярии или сотрудники фирмы. Может, там и заседал Гэнъитиро Ихара. Мне очень хотелось увидеть его рожу, но долго стоять у входной двери было нельзя. Со стороны фирма выглядела совсем неплохо.
За стойкой секретаря по приему клиентов сидела круглолицая девушка добродушного вида. В моем случае другого пути нет. Можно, конечно, попробовать законтачить с кем-нибудь из мужского состава, но времени на это уйдет больше. Я хорошенько запомнил лицо девушки, чтобы, подождав, когда рабочий день кончится, подкатиться к ней. Но сначала надо узнать, есть у нее парень или муж. Окажется, что есть – придется искать другую.
Я занял позицию и стал наблюдать за входом в «Ядзима билдинг», дожидаясь, когда появится девушка. Наконец она вышла и свернула в переулок, направляясь прямиком к вокзалу Уэно. Вряд ли на свидание. Я зашагал следом. Чтобы не потерять ее в толпе народа, устремившегося к вокзалу после окончания работы, приблизился и шел прямо у нее за спиной. Похоже, она торопилась на электричку. Не отставая ни на шаг, я вместе с ней быстро вошел в здание вокзала и, сунув в автомат стоиеновую монету, купил билет.
Девушка прошла через турникет по проездному и, поднявшись по лестнице, села на электричку линии Яманотэ. Был час пик, и нас так прижали, что мы оказались рядом, касаясь друг друга плечами. Она была маленькая. Метр пятьдесят, может, чуть больше.
Сошла в Мэдзиро. Завернула в пристанционный супермаркет, что-то купила. Я ждал ее у выхода, прислонившись к стене. Наконец она вышла с бумажным пакетом и направилась к жилым домам. Я – за ней.
Подойдя к оштукатуренному деревянному дому, девушка стала подниматься по металлической лестнице. Я стоял, привалившись к столбу, делая вид, будто кого-то дожидаюсь, и наблюдал за домом, пока на втором этаже, во втором с краю окне не загорелся свет.
Подождав еще немного, я, стараясь ступать бесшумно, поднялся по лестнице и остановился перед второй по счету дверью, на которой была маленькая карточка с фамилией – «Ито». Из маленького окошка возле двери доносился стук ножа по разделочной доске – та-та-та-та. Может, мужа дожидается – готовит что-то… Спустившись, я выбрал место, чтобы наблюдать за лестницей и дверью. Однако больше в квартиру девушки по фамилии Ито никто не зашел.
Порядком проголодавшись, я заглянул в снек-бар, через окно которого был виден объект. Взял что-то поесть и продолжил наблюдение. Результат тот же. Может, она замужем… Я бы не удивился. Возраст для этого самый подходящий. Но, похоже, мужа все-таки нет. Такие девчонки – не бросающиеся в глаза скромницы – часто не могут найти себе парня.
Сегодня у меня большой улов. Заполучил фотографию этого Ихары. Подошел к «Ядзима билдинг» за несколько минут до окончания рабочего дня, дождался девушки и по дороге заговорил с ней. Она почти не ломалась, сразу пошла на контакт.
Мы зашли в кафе, поболтали о том о сем: чем она увлекается, где работает. Обычный разговор при первом знакомстве. Как-то само собой заговорили про ее начальство, и она рассказала, что про директора «Френд лоун» в еженедельнике «Джи» напечатали.
На вопрос, встретимся ли мы завтра, заколебалась, и я, взяв инициативу в свои руки, сказал, что буду ждать ее здесь в то же время. Я подумал, что она обязательно придет. Сегодня лучше больше ее не расспрашивать, чтобы она не сообразила, что я интересуюсь вовсе не ей, а ее начальником.
Я зашел в книжную лавку и купил журнал. Торопливо открыл вкладку с фотографиями. Все так, как написала Тикако: лоб с залысинами, мягкие, как пух, редкие волосы на темени. Плоская физиономия, коренастый, он сидел за большим столом и доброжелательно улыбался в камеру, скрывая за улыбкой свою сущность.
Я чуть не задохнулся при виде этой рожи.
«Гэнъитиро Ихара, ростовщик-трудоголик». На четырех страницах под заголовком «Нелегкие будни владельца ростовщической конторы» был опубликован фоторепортаж. На второй и третьей страницах я нашел целую подборку мелких черно-белых фотографий. Среди запечатленных на них людей мое внимание привлек коротко стриженный тип с неотесанной физиономией. Может, он и есть Ямаути?
Надо будет завтра поинтересоваться у девушки из «Френд лоун». Вообще-то, если подумать, я о ней ничего не знаю – ни имени, ни откуда родом. Ничего не спросил.
Дождался ее в том же кафе, где мы сидели накануне, и, показав фотографию в журнале, спросил, что это за личность мафиозного вида. «Так ведь это Ямаути. Говорят, один из учредителей нашей фирмы». Больше расспрашивать о нем не имело смысла.
Я по-прежнему жил в нашей квартире в районе Аракава, в Нисиогу. Мою новую знакомую звали Акико. Акико Ито. Родилась в префектуре Фукусима, в городе Сиракава. У нее такой говорок, слегка провинциальный. Не замужем, парня нет. Когда я спросил, сколько ей лет, она застеснялась, но потом все-таки сказала, что с 51-го года. Выходит, ей двадцать шесть? А на вид можно дать больше.
Я сразу купил журнал, о котором рассказала Акико, и она приняла это за проявление интереса к ее персоне. Судя по тому, как она сморщилась, когда я спрашивал ее о начальнике, работавшие в «Френд лоун» девушки его не жаловали. «Он лживый» – вот как Акико характеризовала Ихару, хотя на настоящего якудзу, как ей казалось, он не тянет.
Похоже, я произвел на Акико впечатление. Посмотрим, как дальше пойдет, а то, глядишь, через нее я и адрес Ямаути узнаю. Но прежде надо поближе с ней познакомиться, иначе неестественно все это будет. Придется переходить в наступление. Завтра суббота, сказал я Акико, и предложил покататься на машине. И добавил: «Если боишься, можешь с собой подругу взять». Чем больше девчонок из этого гнезда, тем легче будет выудить нужную мне информацию.
Акико, понятное дело, заявила, что завтра у нее какие-то дела, а вот послезавтра – пожалуй. Договорились встретиться в том же кафе в воскресенье, в два часа.
Акико много мне порассказала. Ихара все время домогается девчонок, которые у него работают. Но Акико это не касается. Каждые полгода секретарш меняет, со всеми спит. И это всем известно. Он и к ее подружке подкатывался, только она его отшила. Соврала, наверное.
Акико предложила съездить на Касумигауру[151]. Я в нерешительности – какую линию поведения выбрать, чтобы выудить дополнительную информацию по интересующим меня людям: ничего не делать или все-таки переспать с Акико? Только вот не хочется. Сделать несчастной другую женщину ради того, чтобы поквитаться за Тикако? Сомневаюсь, что это будет справедливо.
Сидя за рулем по дороге на Касумигауру, я окончательно решил, что спать с Акико не буду. Должен же я чем-то отличаться от Ихары и Ямаути. Хотелось бы, чтобы Акико видела, что перед ней другой человек.
Однако мое равнодушие к ней, наоборот, вызвало у Акико подозрение. Стоило мне остановить машину и взять ее за руку, как она закрывала глаза, причем с таким видом, будто все решено заранее. Мы целовались, и всё. В Токио вернулись довольно поздно. Я отвез ее домой, в Мэдзиро. Больше между нами ничего не было.
Решив, что мы уже достаточно сблизились, я стал расспрашивать Акико о Ямаути. Акико тоже подозревала, что фирма, в которой она работает, связана с криминалом. Ямаути – один из вожаков банды якудза. Добрых чувств к этому бандиту Акико не испытывала; говорила, что уволилась бы из «Френд лоун», если б нашла приличное место.
Судя по всему, сказанное Акико – правда. Не попросить ли ее в таком случае разведать адрес Ямаути? Подумав, я отказался от этой мысли: вдруг у нее настроение испортится, и она обо мне расскажет… Такой вариант исключать нельзя. Итак, мне остается выяснить, где живет Ямаути и какие у него с Ихарой планы на ближайшие два-три месяца. После этого часть работы, вгонявшей меня в хандру, можно считать выполненной.
«Как бы мне побольше разнюхать про этого типа, – со смехом обратился я к Акико. – Он здорово насолил одному моему приятелю». – «И что твой приятель будет делать, когда узнает про Ямаути?» Я замялся: «Ну, наверное, попробует как-то припереть его к стенке». «Не обманывай. Ведь это тебе нужно, да?» – резко спросила она. У меня выступил холодный пот. Я, конечно, ответил, что совсем ни при чем. А что толку? Теперь Акико запросто может про меня рассказать. Да и ответ у меня какой-то странный получился, если подумать. Выходит, я ради приятеля к ней подкатил… Как-то так вышло, что девушка, с которой я встречаюсь, работает в той самой фирме, к владельцу которой – Ямаути – у моего приятеля возник интерес. Чудесное совпадение, по-другому не скажешь.
Однако Акико больше допытываться не стала. Я повез ее в Мэдзиро, по дороге мы заехали в ресторан. Когда подъехали к ее дому, она сама меня поцеловала. Я положил руку ей на колено, но большего позволять себе не стал.
Неожиданно, к великому удивлению, я получил от Акико адрес Ямаути. Она нашла его в списке сотрудников и сняла копию. Что хочешь, то и думай. Адрес, похоже, в тех краях, где он родился. Префектура Нагано, город Хиёси, Кайда, Дзихигасино, 1307. Токийский адрес в списке почему-то не указан. Впрочем, это не имеет значения. Важно другое – Ямаути, до того как народ начнет разъезжаться из Токио на новогодние праздники, собирается поехать на родину числа двадцать второго – двадцать третьего, встретить там Новый год и четвертого или пятого января вернуться. Он сам об этом рассказывал, когда приходил в офис.
Это же отличный шанс. Лучшего и пожелать нельзя. Потому что в Токио его как пить дать охраняют молодцы из якудзы. Одному любителю в моем лице не устоять перед несколькими бойцами-профи. А у себя в деревне Ямаути, вполне возможно, будет один. Уж по крайней мере, без профессиональных охранников. Народу там мало, и убить его будет куда легче, чем в городе, где со всех сторон дома и люди, даже по ночам. В деревне достаточно часто совершаются убийства ради ограбления.
Предумышленные убийства в девяноста девяти процентах случаев раскрываются из-за мотива. То есть преступником оказывается человек, которому это убийство выгодно. В большинстве случаев преступников устанавливают методом исключения, исходя из наличия или отсутствия алиби. А если находятся свидетели или очевидцы, дело раскрывают быстро. Это характерно для преступлений, совершаемых в городах. Но если, например, простой сарариман, работающий в Токио, приедет в воскресенье туда, где дома отстоят друг от друга на приличном расстоянии, укокошит какого-нибудь одинокого старика, заберет у него все деньги, а в понедельник как ни в чем не бывало выйдет на работу, кто его поймает?
Если я убью Ямаути, устрою у него дома погром и выгребу из ящиков все деньги, это и будет тот самый случай убийства с ограблением. Об алиби заботиться не надо, даже если кто-то что-то заметит. Может оказаться, что «малая родина» Ямаути – место населенное, но все равно сделать то, что я задумал, будет не так уж трудно. Тем более что делом придется заниматься местным полицейским. В принципе, они, конечно, могут послать какой-нибудь запрос в Токио, в Главное полицейское управление, а то и этого делать не будут, когда станет ясно, что убийство совершено на почве ограбления. И уж, конечно, у них не будет никаких причин считать, что у меня – одного из десяти миллионов забившихся по своим щелям токийских хомячков – могут быть мотивы для убийства Ямаути.
На что способна полиция, которая сразу, ничтоже сумняшеся, определила причиной смерти Тикако самоубийство? Если ей придет в голову, что у гражданина Масико мог быть мотив для убийства, в тот же момент обрушится ее версия о том, что Тикако покончила с собой. Полиция не установила, что средних лет мужчина (или мужчины) в темных очках и плаще, которого видели опрошенные жильцы нашего дома в Нисиогу, – это Ихара или Ямаути из фирмы «Френд лоун», что находится в Уэно. Никаких отношений между мной и Ямаути нет – по крайней мере, пока следователи не обнаружат какую-то связь. В тот момент, когда я услышал, что Ямаути собирается уехать из Токио на Новый год, у меня сразу созрело решение: покончить с ним у него на родине, даже если место окажется людным. Так оно и получилось.
Акико с тревогой смотрела на меня. Заметила, видно, как я побледнел, приняв для себя решение. Я вез ее домой в Мэдзиро. По пути мы поужинали в уже знакомом ресторане, и потом я впервые оказался у Акико в квартире. Устроившись у котацу, выпил чашку кофе. Этим и ограничился. Акико изъявила желание в следующий раз побывать у меня. Хорошо, ответил я.
В телевизоре кружился пластмассовый снег – показывали рождественскую программу. Глядя на экран, я думал о Ямаути. «Скоро Рождество», – сказала Акико. Я видел снег, а думал совсем о другом. «Давай отметим у меня». Я согласился. Рождество? В этом году мы впервые должны были встречать его втроем – Тикако, Нана и я. Теперь об этом можно забыть.
Акико, совершенно очевидно, ждала от наших отношений большего. Женщину можно легко превратить в игрушку. Для этого достаточно малость поднапрячься во вранье и обмане, как это сделали Ихара и Ямаути.
Я не мог смотреть Акико в глаза. Белая кожа, носик пуговкой, сильно накрашенные глаза. Страшненькой ее, конечно, не назовешь, но очарования в ней мало. Внешность не запоминающаяся. Единственное, на что сразу обращаешь внимание, – это ноги, как ни странно. Белые, полные, такие домашние, в коротких шерстяных носочках, они виднелись из-под фартука, своим видом демонстрируя, как они подходят для работы по дому.
Сегодня вечером я опять позволил себе только поцелуй. Акико сказала, что будет ждать меня в нашем кафе послезавтра. Я как ни в чем не бывало вновь заговорил о ее начальнике. Она ответила, что на Новый год Ихара из Токио вроде никуда ехать не собирается. Из каких он мест, ей не известно.
На этом, пожалуй, достаточно, подумал я. Все, о чем надо было спросить, я выяснил. Эта часть работы, заставляющая меня краснеть перед Акико, выполнена. Теперь мне предстоит исчезнуть, и Акико не сможет меня отыскать. Ведь мой адрес она не знает. Послезавтра напрасно будет ждать меня в кафе… Конечно, я поступил с ней не по-человечески, но как можно было сделать по-другому?
Я собрался было написать ей покаянное письмо, но все же решил не оставлять улик. Сказав, что немного беспокоюсь за припаркованную перед домом машину, я встал и ушел.
В субботу на Амэёко было не протолкнуться. Я нацепил темные очки, причесался и оделся не как обычно, и, пройдя по улице, купил альпинистский нож.
Как раз в это время Акико напрасно дожидалась меня в кафе, но, как ни странно, меня это не волновало, хотя я хотел свести к минимуму действия, которые могли бы ее ранить. Я понимал, что спешка может навести Акико на подозрения, и все равно старался выкачать из нее информацию о шефе как можно быстрее, чтобы наша с ней связь не растянулась надолго.
В последние дни я приучал себя ложиться спать на рассвете, а ночью бодрствовать. Потому что убивать Ямаути придется ночью. Вот я и привыкал к ночному режиму.
Фотографию Ямаути я вырезал из журнала и хорошо запомнил его лицо. Единственное – фото было мелковато, хотя такую рожу ни с кем не спутаешь.
Любой план должен быть максимально прост. Никто не знает, что может произойти в тот или иной день. Если расписывать планы в деталях, то с ситуацией можно и не справиться, если что-то вдруг изменится.
План убийства Ямаути тоже проще некуда, хотя кое-какие вопросы остаются. Если окажется, что там не глушь какая-нибудь, на чужака могут обратить внимание. Надо как-то так одеться, чтобы не очень выделяться на фоне местных. Ни в коем случае не садиться в такси, ни у кого не спрашивать дорогу. Если же Хиёси окажется дырой и на местной станции, кроме своих, редко кто появляется, от моего плана придется отказаться. Потому что на станции, когда я сойду с поезда, меня могут запомнить. Если туристов в Хиёси мало, в гостиницу лучше не селиться. На меня сразу обратят внимание, если я буду маячить там один. Но ведь лыжники должны туда ездить.
Приехать в Хиёси с толпой пассажиров, затеряться в потоке, сделать вечером или ночью свое дело, дождаться где-нибудь – только не в гостинице – утра, сесть вместе с народом в поезд и вернуться в Токио. Это в идеале. Осторожность, конечно, очень важна, и сделать надо все как можно быстрее. Ненависть придает мне силы, я уверен, что справлюсь.
Думал я и о том, не поехать ли в Хиёси на машине, но тех мест я совсем не знаю. Предположим, тело обнаружат быстро, тогда полиция может сразу же выставить по округе кордоны. И если мою машину и номера кто-нибудь запомнит, установить владельца – раз плюнуть. И хотя до моего мотива вряд ли кто докопается, все равно идея с машиной – глупость. Так что этот вариант не пойдет.
Решил ехать завтра. Мест тех я не знаю, так что сначала изучу обстановку, а дело – как получится, может, и придется перенести на несколько дней. Если мой план до конца не сработает и я окажусь в лапах полиции, значит, это будет последняя запись в моем дневнике.
В этот раз не получилось.
Начну с начала. 25-го, в десять утра, на вокзале Синдзюку под порядком надоевшие
Я выбрал воскресенье, рассчитывая, что в этот день пассажиров будет больше. И угадал. Городок оказался больше, чем я думал. В станционном туалете переоделся в синий, не бросающийся в глаза джемпер. Изучив на информационном щите перед станцией план окрестностей, нашел автобус до Кайды и сел в него. В сумке у меня лежал нож.
Снега не было, хотя поля уже покрылись тонким белым покрывалом. В автобусе меня никто не рассматривал, значит, я особо ничем не выделялся. На мое счастье, в Кайду автобус прибыл, когда уже смеркалось.
Отыскать нужный адрес – Дзихигасино, 1307 – оказалось непросто. Это тебе не Токио, подумал я. Пришлось порядком поплутать, то и дело сталкиваясь с кем-то из аборигенов. Местечко, против ожиданий, оказалось весьма оживленным. Было холодно. Крестьянские дворы расползлись по обширной территории, и пришлось долго бродить от дома к дому, проверяя таблички с фамилиями владельцев. Не обращаться же в полицию, чтобы показали дорогу к дому, где я намереваюсь совершить убийство…
Белую керамическую табличку с надписью: «Котаро Ямаути» я обнаружил уже ближе к ночи. Она красовалась при входе в большой, крытый соломой деревенский дом. Я немного удивился, увидев на табличке имя того самого человека, которого искал. К тому времени я уже так пал духом и промерз до кончиков пальцев, что еле брел. Действительность получалась совсем не такой, как мне представлялось в Токио.
Яркий лунный свет отражался от покрывавшего землю снега; было светло, почти как днем, и очень тихо. Ночь будто впитывала в себя все звуки и тени. Обойдя дом Ямаути, я обнаружил примыкающий к нему амбар. Мне повезло – из ближнего к амбару окна лился свет и слышались голоса. Я втиснулся в щель между домой и амбаром. Снег под ногами подмерз и затвердел. Следов от моих ног на нем не оставалось. Стояла тишина, и можно было разобрать каждое слово, доносившееся из дома. Человек, которого я принял за Ямаути, говорил так громко, что напрягать слух не было необходимости.
Как я понял, Ямаути разговаривал с женой и взрослой дочерью. Еще один голос, старческий, видимо, принадлежал его матери. Ямаути разговаривал во весь голос, смеялся. Человек – душа нараспашку.
Что же делать? Не могу же я его порешить на глазах у семьи или всю их компанию перерезать. Спать он наверняка пойдет с женой. Единственный вариант – напасть, когда он будет на улице, один.
И тут я услышал интересную вещь.
Говорили жена и дочь Ямаути: 31 декабря в храме по соседству будут отмечать проводы уходящего года, и женщины, все втроем, должны пойти туда, чтобы помочь организаторам. Ямаути решил побыть один. Женщины сказали, что уйдут после обеда и пробудут в храме до шести утра 1 января.
«Отлично!» – подумал я и решил, что надо уходить. Но ноги буквально онемели от холода, отказывались подчиняться, и я невольно привалился к стене амбара. Послышался громкий скрип, голоса стихли, и я схватился за лежавший в кармане нож. Через несколько секунд разговор возобновился. Я стоял весь мокрый от пота.
Автобусы, разумеется, уже не ходили, пришлось идти до станции пешком. Ни много ни мало – три часа.
Я решил, что на сегодня хватит, и, посмотрев на станции расписание, нашел поезд до Нагои. Он отправлялся в пять минут пятого. Из Нагои полно поездов в Токио. В Нагое я пересел на линию Токайдо и вернулся домой.
Эта ночь совершенно не подходила для выполнения моего плана – меня видели слишком много людей. Наверное, на обратном пути надо было где-то затаиться в ожидании, пока на станции прибавится пассажиров. Но встречать одному снежный рассвет, даже имея такую штуку, что лежала у меня в сумке, – дело не простое. Холод зверский, можно отдать концы. Интересно, после того как я убью Ямаути, будет по-другому?
Так или иначе, диспозиция мне понятна. Дело свое я сделаю как надо.
Я убил Ямаути.
Расписывать нечего. Есть результат, и этого достаточно. К чему вообще все эти записи? Ведь, кроме меня, их никто не прочитает. Я убил человека, и какой толк от того, что я стану расписывать в тетрадке, как это сделал.
И все же в память о Тикако я напишу, как все было.
Поскольку диспозиция была ясна, я выбрал поезд, который прибывал в Хиёси вечером. Попутчиков оказалось более чем достаточно, так что на этот счет можно было не беспокоиться. В туалете я переоделся в джемпер и, выйдя на улицу, сел в автобус. Там тоже пассажиров хватало. Все как в прошлый раз, с той лишь разницей, что теперь я приехал поздно и все проходило куда более гладко.
В Кайду автобус прибыл по расписанию – в одиннадцатом часу. В это время людей на улице уже было мало, и я добрался задами до дома Ямаути, по пути никого не встретив.
Шагая по промерзлой тропинке, вдруг вздрогнул: как же я буду убивать его ножом? Нож – такая штука, к нему привычка нужна… Смогу ли я свалить Ямаути одним ударом? Не уверен. Вряд ли противник станет безропотно дожидаться, пока его убьют, и тихо умирать, если я его раню. Начнет цепляться за меня в отчаянии, громко кричать… Не говорю уж о том, что у этого якудзы есть опыт военной службы и он побывал во всяких переделках.
Я остановился в рощице за домом Ямаути и ломал голову, что делать, – и тут увидел на снегу металлический штырь сантиметра три в диаметре. Один конец заостренный, другой согнут крючком, чтобы к нему можно было привязать веревку. Я надел перчатку и взялся за крюк. Тот хорошо лег в ладонь. Штырь показался мне удобным оружием, которое благодаря крюку хорошо держалось в руке, когда я махнул им несколько раз. Об отпечатках пальцев можно особо не беспокоиться, хотя в таком деле осторожность лишней не бывает.
Я сунул нож за пояс и со штырем в руке осторожно подошел к дому. Вокруг ни души. Со стороны находившегося неподалеку храма доносились звуки праздника. Но вокруг дома было на удивление тихо. Заглянув сквозь запотевшее стекло в заднее окошко, я разглядел знакомую спину одетого в кимоно Ямаути. Он сидел возле очага и смотрел телевизор. Тот орал на всю громкость. Сначала я думал прорваться в дом через окно, но вряд ли это получилось бы у меня быстро и неожиданно. Вполне может быть, что у Ямаути дома есть какое-то оружие. Самурайский меч, к примеру… Почему бы и нет?
Я сидел на корточках под окном, прислушиваясь к тому, что происходит в доме. Вдруг кто-то остался с хозяином? Но мне нужен только он. Против его родственников я ничего не имею и не собираюсь никому причинять вряд. Похоже все-таки, что он один. Больше никого в доме нет. Я решил проникнуть туда через дверь, пройти по коридору и подобраться к Ямаути сзади.
Оглянулся – и в голове мелькнула тревожная мысль: следы! На снегу остались мои следы. Снег слежался и подмерз, но кое-где следы были видны. Но что я мог с ними сделать? Стереть их все равно нельзя. Я был в кроссовках – надел на всякий случай, если вдруг придется спасаться бегством. Вряд ли они оставляют какие-то особые следы.
Подойдя к входной двери, я убедился, что вокруг никого нет, и тихонько надавил на стеклянную дверь. Она оказалась не заперта. Я очень медленно приоткрыл ее, всего лишь чтобы протиснуться внутрь. Оставив дверь приоткрытой, прокрался в коридор. Половицы подо мной поскрипывали, но телевизор грохотал так громко, что Ямаути вряд ли мог что-то услышать. С каждым моим шагом звук становился все громче. По телевизору показывали какую-то юмористическую передачу. Я вошел в комнату, за которой была еще одна, довольно просторная, где, укутавшись в кимоно на вате, ко мне спиной сидел Ямаути. Как-то легко все получается, пронеслась мысль. Ноги, однако, у меня дрожали.
Убить его сразу, без предупреждения? Это слишком просто. Но что будет, если Ямаути громко закричит? И я подумал: будь что будет. Сердце бешено колотилось в груди, и казалось, что его удары эхом наполняют комнату. Вспомнился дневник Тикако – и тут я взял себя в руки, стал спокоен, как скала. Я сделаю то, что должен сделать.
Я вошел в комнату. Теперь меня отделяло от Ямаути два-три шага. Он все еще ничего не замечал. И в этот миг впереди, в оконном стекле, показалось смутное отражение – Ямаути и мое. Я растерялся на секунду и приготовился к худшему.
Сдавленным голосом я позвал: «Ямаути!» и сам себя не узнал. Это был хриплый, совершенно чужой полуголос-полушепот. Ошарашенный Ямаути резко обернулся – улыбка не успела сойти с его лица. В тот же миг я со всего размаха ударил его штырем. Звук получился, как от удара по кочану капусты. Ямаути повалился на бок, задев правой рукой очаг. Оттуда взметнулось облако пепла. Осталось еще только глаза запорошить! Я наклонился к Ямаути.
По татами расплывалась лужица крови. Я бросил штырь. Теперь надо всадить нож в сердце. Я должен быть уверен, что этот гад мертв. Но рука меня подвела. Нож будто наткнулся на доску и лезть в грудь Ямаути не хотел. Тогда я налег на него всем телом. Плоть подалась. Ощущение было мерзкое. Из раны брызнула кровь, и я отпрянул в сторону.
Когда кровь остановилась, я сунул руку за пазуху своей жертвы и вытащил бумажник. Запихал в карман его содержимое, а бумажник бросил на пол. Выдвинул наполовину все ящики буфета, не обращая внимания на их содержимое. Потом выскочил в прихожую и, оглядываясь по сторонам, тихонько закрыл за собой стеклянную дверь. Пальцы дрожали от напряжения, сердце громко стучало. Быстрым шагом я направился прочь, а в рощице перешел на бег. Скорее! Подальше от этого места!
В рощице я вдруг сообразил: что-то не так. Странное ощущение. Чего-то недоставало. Я шел с пустыми руками. Сумка! Ее нет! Где я мог ее оставить?
Я присел на корточки, чтобы успокоиться. Точно! Я положил ее на землю, когда подобрал штырь. По сумке сразу определят владельца. Вдруг ее уже кто-то забрал? Какой же я кретин! Бросился туда, где нашел эту железяку, и – о, чудо! – сумка оказалась на месте. Я быстро схватил ее, опустил на дно перепачканный кровью нож и, сам того не замечая, пустился бегом. Совсем голову потерял.
Через несколько минут я почувствовал дрожь в ногах и перешел на шаг, еле передвигая ноги. Вот что значит – убить человека… Постепенно успокоился. Осмотрел одежду; крови на ней не заметил, хотя было темно. Можно не переодеваться. Надел очки, и тут же пошел легкий снежок. Душа пела: «Дело сделано!» О следах я и думать забыл.
Пройдя, пошатываясь, еще немного, я помрачнел. Чувство было такое, что душа наполовину мертва. Даже больше, чем наполовину. Я стал убийцей – и поэтому больше не могу считаться честным человеком. Ощущение было такое, словно я блуждаю где-то в незнакомых чужих краях. От отчаяния, ужаса и холода меня била дрожь. Дальше я идти не мог и присел на обочине на корточки, обхватив себя руками.
Прошло некоторое время, я успокоился. Встал и пошел дальше. Быстро же я управился с Ямаути. За пару минут. Прекрасный результат для любителя. Однако все получилось слишком просто. Скорее всего, Ямаути не понял, из-за чего умер. Но справился бы я с ним, если б сообщил, почему пришел его убивать? Не уверен. Судя по всему, он не раз становился участником кровавых стычек, я на его фоне – сосунок. Так что выбора у меня не было.
Я решил посчитать, сколько денег мне досталось. Четыреста семьдесят тысяч. Несколько купюр были запачканы кровью. Странное чувство. Это плата за грязную работу, которую я только что выполнил… И я заплакал, не раскаиваясь и ни о чем не жалея.
Я добирался до станции три часа. По пути мне встретились несколько человек, но вряд ли кто из них успел разглядеть мое лицо – все-таки шел снег, да и темно было. Без зонтика, когда снег в лицо, и глаз-то нормально не откроешь. Я чувствовал чудовищную усталость. Пару раз упал, поскользнувшись на снегу.
То, что я увидел на станции, меня удивило. Полчетвертого утра, а народу полно. Из-за Нового года, наверное. При ярком свете я еще раз проверил одежду – нет ли крови. Снял джемпер, захотел убедиться, что на спине тоже нет подозрительных пятен. Во всяком случае, невооруженным глазом ничего разглядеть не удалось. Что ни говори, а день я выбрал удачный. Смешавшись с толпой, прошел через турникет. Когда мать, жена и сестра Ямаути в шесть часов вернутся домой, меня в этом городке уже не будет, думал я, садясь в поезд, отправлявшийся в пять минут пятого. Тот самый, на котором я возвращался из первой поездки в Хиёси.
В тепле вагона я снова почувствовал себя человеком. Смотрел в окно на светлеющее небо, и то, что произошло несколько часов назад, казалось дурным сном. Избитое выражение, но у меня и в самом деле было такое ощущение. Будто не я это сделал. Чем выше поднималось солнце, тем сильнее становилось это чувство.
На следующий день и через день ни одна токийская газета не написала об убийстве в Хиёси. Но к ножу, лежавшему в сумке, прилипла черная кровь. Она говорила мне: «Это произошло на самом деле». Сколько я ни пытался ее оттереть, ничего не получилось.
Сегодня я зашел в оружейный магазин в Сибуе. Ихара, видимо, уже знает об убийстве Котаро Ямаути. «Френд лоун», должно быть, уже возобновила работу после новогодних праздников.
Если Ихара сообразит, что убийство его компаньона связано с Тикако, он вполне может навести справки и узнать, что муж Тикако уволился с работы и съехал с квартиры. А я где-то обронил листок, на котором записал свой нынешний адрес. Очень может быть, что на старой квартире…
А раз так, то нельзя исключать, что Ихара со своими дружками из якудзы наведается ко мне по новому адресу. Сомнительно, что мне удастся отбиться от них с помощью одного только ножа. Будет куда спокойнее, если под рукой будет обрез. А дойдет до самоубийства, опять же обрез – самая подходящая штука. Раз – и готово.
В магазине мне сообщили, что ружье так просто не купишь. Требуются разные формальности – удостоверение личности, свидетельство о наличии специального сейфа для хранения и так далее. «Значит, сегодня не получится», – подумал я и направился к вокзалу. Но по пути меня догнал какой-то тип уголовного вида, который вроде бы отирался в магазине, когда я расспрашивал продавцов. «Братан, тебе что, обрез нужен?» – услышал я и кивнул в ответ. «Есть несколько штук. Старье, конечно, но один ствол – как молодой. Незарегистрированный, обрезан как надо, забирай и неси, никто внимания не обратит. Пушка не прицельная, конечно, так ведь это обрез, ему без нужды». «И сколько?» – спросил я. «Сотня. И без торга». – «Беру». – «Жди вон в том скверике. Через час буду». Риск – благородное дело. Деньги все равно краденые, обманет – так обманет, подумал я.
Продавец явился в назначенное время. Придя домой, я обнаружил, что против ожидания со мной поступили по совести – к обрезу прилагалось десять пачек патронов, по дюжине штук в каждой.
Дождавшись ночи, преодолевая сомнения, я направился к переброшенному через Аракаву мосту Ёцугибаси. Под мостом, убедившись, что вокруг никого нет, дождался грохочущей электрички и произвел контрольный выстрел. Обрез сработал как надо.
С Ихарой вряд ли пройдет так же легко, как получилось с Ямаути. Я посмотрел, как живет Ихара. Не дом, а настоящий особняк с великолепными воротами. В лицо он меня не знал, в этом мое большое преимущество, хотя при желании легко может раздобыть мое фото. В компании, где я работал, осталась моя фотография – сотрудников снимали на командировочные удостоверения. Ихара припугнет кого-нибудь из моих бывших коллег и получит, что ему нужно.
Утром, стараясь оставаться незамеченным, я наблюдал издалека за домом Ихары, чтобы понять, по какому распорядку он живет. Занятие довольно рискованное. Мимо толпой валили на работу сарариманы. Утро выдалось ясным, и при солнечном свете меня можно было хорошо разглядеть. Район жилой, без намеков на какое-нибудь кафе или закусочную.
Я понимал, что рискую, маяча на улице, но все равно стоял и смотрел на дом Ихары. Наконец появилась девушка, с виду прислуга, и с громким стуком отворила металлические ворота, из которых выехал «Краун»[152]. За рулем сидел водитель, на заднем сиденье расположились Ихара и еще какой-то тип. По всей видимости, они направлялись в Уэно.
Я вернулся домой пешком, а вечером, после пяти, снова направился к дому Ихары. Пройдя мимо ворот, заглянул во двор, где был устроен навес из металлических конструкций с пластиковой крышей. Машины под ним не оказалось. Значит, хозяин еще не вернулся. Постояв немного на углу возле выложенного из блоков забора, я понял, что больше тут находиться нельзя.
После убийства Ямаути Ихара должен быть настороже. Он может нанять местную шпану, чтобы те наблюдали за окрестностями и докладывали обо всем подозрительном. Конечно, главное – убить Ихару. Наплевать, что будет после, но торчать здесь долго не годится. Слишком многим я мозолю глаза, потом эти люди могут дать на меня показания.
Можно, конечно, устроить наблюдательный пункт в машине, но она тоже будет бросаться в глаза. Здесь почти никто не паркуется. Так что мою машину и номера могут запомнить. Поэтому этот вариант оставим на крайний случай.
Надо придумать какой-то другой способ, подумал я – и в этот момент появился возвращавшийся домой «Краун». Все было как утром. Единственное отличие – ворота открыла не прислуга, а вышедший из машины водитель. Рядом с Ихарой на заднем сиденье сидел все тот же тип. Я постоял еще немного, но те двое, что приехали вместе с Ихарой, из ворот так и не вышли. Получается, домой не собираются? Ночевать здесь будут?
Оба – крепкие ребята. Запросто могут быть телохранителями. Ихара, узнав о смерти Ямаути, вызвал их, чтобы они круглые сутки находились рядом. Позаботился о безопасности. Наверное, сразу, как стало известно, что Ямаути убит. Вряд ли он стал бы возвращаться домой так рано, если б не боялся за себя.
Интересно, сколько он будет держать охрану? Вполне вероятно, не меньше месяца. Зависит от того, какую версию смерти своего подельника он примет.
Я шел и думал. У Ихары может быть всего три версии убийства Ямаути. Первая: глубинка, горы, убийство с целью ограбления. Ямаути – случайная жертва. То есть преступник выбрал его потому, что он приехал из Токио, а значит, с деньгами. Но, скорее всего, Ихара сразу отбросит эту версию.
Вторая версия: убийство Ямаути – месть за злодейство, которое он совершил вместе с Ихарой. Так оно и есть. В таком случае для Ихары лучшая оборона – это нападение, и есть вероятность, что он доберется до меня. Хотя пока никаких тревожных сигналов я не замечаю. Значит ли это, что Ихара не рассматривает эту версию?
Маловероятно. Вряд ли я один хочу поквитаться с Ихарой и Ямаути. Тикако – не единственная их жертва; есть другие люди, у которых имеются причины их ненавидеть. Я не знаю, сколько еще преступлений на их совести, но и без этого ясно, что они подонки. Ихара может думать, что кто-то решил с ним рассчитаться.
Третья версия: с таким же успехом можно считать, что Ямаути отомстили за какое-то черное дело, которое сотворил он один. Если Ихара придет к такому выводу, вполне возможно, что охрана при нем надолго не останется. Оставалось только надеяться, что Ихара примет эту версию. Но такое может быть лишь при условии, если он не знает, что муж убитой им женщины, то есть я, съехал с квартиры и уволился с работы.
Хотя, если подумать, для обычного добропорядочного сараримана самоубийство жены, которая, перед тем как повеситься, еще и ребенка своего задушила, достаточно весомая причина, чтобы сменить место жительства и работу.
Короче, сегодня я увидел, как Ихару перевозят из дома на работу и обратно, вроде голубя в клетке. Просто так его не достанешь. Возможно, он куда-то выходит из офиса, выезжает по делам, однако тоже вряд ли делает это без сопровождения. Получается, если я захочу попробовать убить Ихару, сделать это можно только ночью.
Надо понимать, что попытка разобраться с Ихарой у него дома, куда необходимо каким-то образом прокрасться, будет стоить мне жизни, и, если я не готов, убив его, погибнуть сам, остается только одно – набраться терпения и дожидаться, пока Ихара в одиночку выйдет погулять вокруг дома или вечером надумает отправиться куда-нибудь подальше в город. Так что пока я ничего не могу сделать. Рабочий график Ихары мне не известен. Как он пережил смерть Ямаути, я тоже не знаю. Будь у меня хоть кто-то в его фирме…
В голове мелькнула мысль об Акико… Нет, с ней уже ничего не получится. Да и нельзя так. Может, познакомиться с кем-нибудь из прислуги в доме Ихары? Но у меня не было ни малейшего желания идти по второму кругу. Так что же делать?
Слоняться вокруг особняка Ихары было опасно, поэтому я продолжил наблюдение из кафе, откуда просматривался вход в «Ядзима билдинг», периодически меняя дислокацию. Утром, пока кафе еще не открылись, постоял, прислонившись к стене, у «АбАб». «Краун» Ихары подъехал к «Ядзима билдинг» примерно в 9.30. Ихара вышел вместе с телохранителем, перешел дорожку и исчез внутри здания. Машина отправилась на стоянку.
Следить за Ихарой, не отрываясь, до конца рабочего дня я не мог, но, судя по всему, наружу он не выходил. И его черный «Краун» к зданию не подъезжал.
Когда в половине шестого из здания показалась Акико, в груди у меня слегка защемило. Минут через тридцать к другим дверям, расположенным прямо возле лифта, подъехал «Краун». Еще минут через десять из лифта вышел Ихара и с ним еще двое. Все сели в машину и укатили. К Ихаре поехали, точно. Жизнь птички в клетке пока продолжается.
Сегодня все было как позавчера. Переходя из одной кафешки в другую, я вел наблюдение за «Ядзима билдинг». Боюсь, мои усилия не имеют смысла. Но ничего умнее придумать не могу.
Сегодня опять все то же самое. Так у меня деньги кончатся. Те, что я забрал у Ямаути, тратить на жизнь не хочется. А вот если я изо дня в день буду сидеть в одних и тех же кафе, работникам это покажется подозрительным, и они могут стать свидетелями против меня.
У «Ядзима билдинг» не один вход-выход. Есть лифтовый блок с двумя лифтами, рядом лестница. Выйдя из лифта, оказываешься в вестибюле первого этажа, где парадные двери на главную улицу. Но есть еще и задний ход. Через него тоже можно выйти из здания, но на очень узкую улочку. А если на ней остановится машина, то протиснуться можно с большим трудом. Поэтому Ихара всегда выходит на главную улицу. Почтовый голубь пока еще летает.
Я впал в какое-то оцепенение, ломая голову, что делать. Может, просто встать у лифта, дождаться, когда откроется дверь, и шарахнуть из обреза по Ихаре и его телохранителю? И дело с концом. Следить исподтишка за Ихарой и высматривать, куда он поехал, мне смертельно надоело. Выстрелить и броситься оттуда со всех ног через задний ход, вскочить в оставленную поблизости машину и умчаться.
Однако при таком раскладе я убью не только Ихару, но и телохранителя. Могу представить, что за тип этот громила, но ведь он не причинил мне вреда. Как быть с совестью? Плюс к тому, в «Ядзима билдинг» работает много людей, лифтами пользуются все, у Ихары персонального нет. Поэтому в кабине вместе с ним могут оказаться и посторонние. Нельзя вмешивать их в нашу разборку.
Я же не мафиозо, мне не хочется этого делать. Но если другого выхода не будет, если я решу пожертвовать своей жизнью ради мести, я это сделаю. Разумеется, только в самом крайнем случае. Я, как неопытный одинокий волк, предпочитаю действовать ночью.
Так или иначе, у меня нет желания доставлять хлопоты нашей полиции. Я хотел бы незаметно исчезнуть и мирно жить дальше, если получится. Должно же быть у меня такое право. В этом и заключается справедливость. За что меня сажать в каталажку, если я никому, кроме двух гадов, не сделал ничего дурного?
Есть, конечно, еще один способ, как поступил бы обыкновенный обыватель. Можно решить, что с Ихарой одному мне не справиться, поэтому надо передать его в руки полиции. Доказательство – дневник Тикако.
Но, конечно, даже под страхом смерти я не соглашусь на такой вариант. Действовал и буду действовать сам, в одиночку. Скрывать я ничего не собираюсь, потому что знаю: Ихару, даже если его признают виновным, необязательно повесят. Суд может вынести и другой приговор. Но если все-таки вздернут, я не получу удовлетворения, потому что исполнителем буду не я, а кто-то другой. А адвокаты в суде будут юлить – придумают, что у подсудимого была любовная интрижка с пострадавшей, что он ее уморил нечаянно…
Я решил посмотреть, как у «Ядзима билдинг» обстоят дела в субботу. Оказалось, всё как в будние дни. Около шести вечера Ихара уехал с работы домой. Впрочем, не исключено, что не домой, а еще куда-то, где я мог бы его достать. Но как мне в одиночку это узнать?
Поехать за ним? Но они наверняка предусмотрели такой вариант и засекут машину и номер. А это хуже не придумаешь. Машину поменять я не могу. Может случиться, что они заманят меня в узкую улочку и там со мной разберутся.
Завтра воскресенье, Ихара, видимо, из дома носа не высунет. Наверное, надо подождать хотя бы месяц и пока больше не ломать голову… А через месяц все повторится снова.
Деньги кончились, и сегодня мне в голову пришла мысль, от которой стало не по себе. Что бы я делал на месте Ихары? Вдруг он сразу решил, что убийство Ямаути – моих рук дело. Тогда, подумав, какими могут быть мои действия, он мог легко предположить, что я слежу за ним и ищу момент, чтобы напасть. Следить за «Ядзима билдинг» можно только из кафе, а их там не так уж много. Почему бы ему тогда не нанести упреждающий удар? Он запросто может это сделать. А это уже опасно. Странно, что он еще не добрался до меня. О чем он все-таки думает?
Оставшись без денег, я все же решил сделать паузу на какое-то время и устроился на подработку в небольшое издательство в Асакусе, в районе Таварамати. Увидев объявление о найме работников, сразу побежал устраиваться. Работа заключается в том, чтобы развозить на фургончике по книжным магазинам связанные веревкой пачки журналов. Сегодня вышел в первый раз. В фургончик ко мне посадили работника типографии. То ли не очень мне доверяют, то ли хотели, чтобы он мне объяснил, что делать и куда ехать.
Работа меня полностью устраивает. По характеру в самый раз. Мне нравится катить куда-нибудь и слушать FEN[153]. Конечно, город я знаю не очень хорошо, приходилось и чуть-чуть поплутать. Я собираюсь проработать тут месяц.
Я легко себя чувствую за рулем. Купил несколько еженедельников и нигде не нашел упоминаний о происшествии в Хиёси. Я даже начал сомневаться, убил ли я Ямаути на самом деле.
Так или иначе, все прошло, как я предполагал. Так что бояться нечего. Идеальное преступление. Я не ожидал, что получится так просто.
А что случится, если мой дневник попадет в чужие руки? Его можно будет напечатать под заголовком «Записки дьявола ужаса». Если публика узнает, что лежит в подоплеке двух убийств, совершенных автором записок, пожалуй, это будет увлекательное чтение. Может, бестселлер получится…
Публика своенравна. Она может посчитать жестоким преступлением то, что я совершил, но разве любой человек, окажись он на моем месте, не поступит так же? Он обязан так поступить. Разве нет?
Почти целый месяц изо дня в день жил спокойно. Уже успел отвыкнуть от такой жизни. Забыв на какое-то время о том, что пролил чужую кровь, забыв о жестокой мести. В издательстве меня приняли, просили еще поработать, но, получив сегодня зарплату, я больше туда не пойду. Боюсь надолго погружаться в мирную жизнь, как бы запал не прошел. Завтра воскресенье, а в понедельник собираюсь вернуться к «Ядзима билдинг», посмотреть, как там дела.
Просто не знаю, что делать. Не знаю, как утром, я там не был, но вечером, в конце рабочего дня, я увидел, что совершенно ничего не изменилось. Одно из двух: или Ихара страшно напуган, или он и раньше так уезжал из офиса, и происшествие с Ямаути не имеет к этому отношения.
Хотя совсем не похоже, что Ихару и раньше так возили. Ведь до Нисиогу, скорее всего, он самостоятельно добирался на машине. Так что он трусит и поэтому настороже.
Завтра надо бы проследить за ним с утра, но надеяться, что мне предоставят шанс сделать свое дело засветло, не приходится. Только когда станет темно. Так что заниматься слежкой есть смысл после того, как Ихара уедет из офиса.
Что делать? Караулить его завтра вечером у дома?
Как я и думал, голубь все еще сидел в своей железной клетке. В начале восьмого автомобиль Ихары подкатил к дому. Сопровождавшие хозяина мордовороты, судя по всему, никуда уходить или уезжать не собирались. Машину поставили под навес, где, по всем признакам, она останется до утра. А сам Гэнъитиро Ихара как пить дать забился в своем доме в самый дальний угол и сидит там, дрожит.
Стемнело. Может, эта катавасия полгода будет продолжаться. Или год, или два. И все это время я буду терпеливо дожидаться своего шанса? Если меня такой вариант не устраивает, что остается? Совершить налет на дом Ихары? А там как карта ляжет?
Сегодня произошло совершенно неожиданное событие. Я попался на глаза Акико Ито. Сидел в кафе, наблюдал за «Ядзима билдинг» и думал, что только зря теряю время, как вдруг услышал: «Масико-сан!» От удивления я резко обернулся и увидел Акико. Настроение у меня в этот момент было ни к черту, но я неожиданно для самого себя сказал: «О! Это ты? Давно хотел тебя увидеть».
Акико обо всем догадывалась. Или почти обо всем. Присев напротив меня, она проговорила шепотом: «Ямаути-сан умер. Ты его убил?» Со смятением в душе я ответил: «Дружки, наверное». «Нет, ты. Я знаю», – сказала она.
Акико влюбилась в меня и вряд ли побежит доносить в полицию. Я это сразу понял. И уж, конечно, она не агент Ихары. И я открылся перед ней, рассказал практически все. Посчитал, что мне так даже будет выгодно. Нет, нельзя сказать, что у меня совсем нет гордости. То, что я делаю, – справедливо. Я верю в справедливость. Но я все время был один, и, по правде сказать, внутри у меня жило желание открыться перед кем-то. Начав говорить, я это понял.
У меня убили жену и ребенка. Подробно об убийстве Ямаути я рассказывать не стал, но теперь на свете еще один человек, который знает о моем деле. Я немного жалел, что втянул в него Акико, зато ей можно доверять. Я начал было извиняться, но услышал: «Не надо. Я тебе помогу». И она мне много всего рассказала.
Похоже, Ихаре известна настоящая причина смерти Ямаути. Об этом проговорился его охранник. У Ихары есть поговорка: «Мужик – это сила; если он ее теряет, то теряет все». Боится, чтобы это с ним не случилось, поэтому страшно озабочен своими физическими кондициями. Не было случая, чтобы он хоть раз пропустил визит в гольф-клуб. У него есть карты в фитнес-центр, теннисный клуб, бассейн. Но после того, что произошло с Ямаути, он вдруг разом перестал заботиться о своей силе. Трусливый заяц! Только перед женщинами смелый.
«Вот придет лето, и Ихара начнет бегать марафоны. Он каждый год этим занимается в окрестностях своего дома. Бегает вдоль Аракавы. И в этом году обязательно будет. Надо дождаться июля», – сказала Акико. Но я не могу столько ждать. Мы с ней снова встретились. И встретились мирно. Я должен благодарить за это Бога. Потому что в одиночку мне не справиться. А с ее появлением у меня снова появляется шанс.
Акико очень хотела снова меня увидеть и часто заглядывала в кафе, где мы прежде встречались, и в другие кафешки недалеко от ее работы. То есть она догадывалась о том, что я делаю. И сегодня тоже зашла в кафе в надежде увидеть меня.
Ихара точно знает, почему умер Ямаути, что это моя работа. Сегодня суббота, днем мы встретились с Акико, пообедали и пошли погулять в парк Уэно. Ихаре понятно, кто его враг, но он не может ко мне сунуться. Весь прошлый год дела в его конторе шли плохо, деньги из «клиентов» выбивались самыми грязными способами – достаточно вспомнить подставу, устроенную Тикако. Заваривать еще одно дело для Ихары слишком рискованно – полиция может докопаться до его прежних афер и преступлений. Разумеется, он ломает голову над тем, как убрать меня так, чтобы полиция осталась в стороне, но сделать это трудно. Ихара какое-то время вынужден сидеть тихо, не высовываясь, и такая ситуация дает шанс мне.
Однако после 31 мая, когда, как рассказала Акико, «Френд лоун» сдаст балансовый отчет и налоговую декларацию, Ихара, весьма вероятно, попробует взять реванш. Хотя он осторожничает и после этой даты будет ждать еще месяц. Почти наверняка. На подготовку разных документов тоже уйдет время. Но не надо думать, что по прошествии этого времени Ихара не будет предпринимать никаких действий.
Он старается избегать контактов с мафией. Люди, нанятые им в охрану, может, как-то и связаны с Ямаути, но работают исключительно за деньги. Поэтому, если Ихару убьют, вряд ли их «команда» соберется мстить. Разумеется, при условии, что я никого из них не раню. Это та мафия, которая занимается бизнесом, сарариманами. «Свободные художники».
Смеркалось. Мы сидели в парке у пруда. Акико взглянула на меня и закрыла глаза, но поцеловать ее я так и не смог.
Сегодня мы с Акико снова встретились. С Ихарой всё без изменений. Выпить никуда не заезжает, с женщинами не встречается, сразу едет к себе домой, на Аракаву.
Он, судя по всему, холостяк. Наверняка у этого свихнувшегося на сексе подонка много молодых содержанок, которых по очереди привозят к нему домой. Может, та молодая прислуга, которую я видел раньше, тоже из их числа. Хотя вряд ли… Простовата она для этого, видно, что из деревни.
Распорядок Ихары по-прежнему без изменений. Он даже поездки отменил. Ведь были, наверное, планы…
Гад трусливый! Вечером на улицу без охраны носа не высунет. Прямо как школьница. И как же мне прикончить этого труса, который собрался поквитаться со мной за Ямаути?
Наконец у меня появился какой-то шанс. Спасибо Акико. Она узнала, что на следующей неделе, в пятницу, 17 марта, вечером, состоится встреча выпускников школы, где учился Ихара. Вроде он собирается туда пойти. Место – Гиндза, ресторан «Хамано», за универмагом «Мацудзакая». Акико записала точный адрес и номер телефона ресторана и принесла мне.
Район Тюо, Гиндза, 6-11-8. У их классного руководителя 17 марта день рождения, и ученики каждый год собираются в этот день на встречу, если только не мешают какие-то особые обстоятельства.
По словам Акико, обычно гульба в «Хамано» продолжается где-то до часа ночи. После этого все разъезжаются по домам. Владелец ресторана вроде тоже учился в том же классе. Ихара сказал, что домой вернется на такси.
Да, это настоящий шанс. Не думаю, что он потащит на встречу своих мордоворотов из якудзы. Явиться с телохранителями – значит опозориться перед однокашниками. Охрана, конечно, может проводить его до ресторана, но у входа он ее отпустит, чтобы не вызвать насмешки товарищей. Или попросит их где-то подождать. В этом случае у них получится изрядная переработка, потому что ждать придется до глубокой ночи.
Поздно вечером провел рекогносцировку у ресторана «Хамано». Довольно большое заведение. Ограда из бамбука, ворота. Выход на оживленную улочку. Это, конечно, нежелательно.
Наилучший для меня вариант – чтобы Ихара после вечеринки один пошел на Сёва-дори[154] ловить такси. Рассчитывать на это не стоит. Во-первых, можно вызвать такси к ресторану, но если он этого не сделает, вряд ли двинется на Сёва-дори. Там трудно поймать такси. Скорее всего, направится к стоянке такси, и не один, а с приятелями.
Хорошо, если по пути окажется темный переулок. Это то, что мне надо. В освещенном месте такое дело без шума не провернешь. Кто-нибудь из приятелей закричит, и останется только уносить ноги. Бежать придется далеко, расталкивая людей.
И все равно я решился. Тяжело или легко – не важно. Разве есть какой-то другой вариант? Таиться и изучать обстановку еще несколько месяцев? Нет, с меня хватит. И хорошо, что 17-е – пятница, а не суббота. В пятницу вечером людей на улицах меньше.
Но все это – поездка Ихары на такси – было в прошлом году. А теперь, возможно, у ресторана его будет дожидаться тот самый черный «Краун». Или он, когда все кончится, вызовет его по телефону. Это очень даже вероятно. Тогда мой план не сработает.
Само по себе ничего не начнется, сколько ни думай. В любом случае 17-го вечером я буду там, а дойдет до дела или нет – посмотрим. На мою удачу, рядом с «Хамано» есть кафе, открытое до двух часов ночи. Из него хорошо просматривается вход в ресторан. В таких местах снимают хостес, встречаются с ними после закрытия клубов. Буду сидеть там. Заранее положу на столик деньги за кофе без сдачи и буду ждать. И как только увижу выходящего из «Хамано» Ихару и решусь действовать, выскочу оттуда.
Тащить в кафе обрез не годится. Палить из него в самом центре Гиндзы… Представляю, какой будет грохот. Остается нож. Появится «Краун» – сыграю отбой, не появится – действую по обстоятельствам.
Даже если Ихара выберет такси… Может, они всей толпой пойдут на стоянку. При таком раскладе ничего не получится, но если двое-трое – плевать! Я свое дело сделаю.
Без шума, конечно, не обойтись. Окружающие могут броситься на помощь Ихаре и убить его не удастся. Что ж, буду ждать другого случая. А он пусть мучается в страхе в ожидании следующей попытки. Это укладывается в план моей мести.
Мне знакомо ощущение, когда альпинистский нож пронзает человеческую плоть. Я уже не новичок в этом деле. Ошибок не будет. Если просто ткнуть в напряженную мышечную ткань, нож не войдет. Держа его в правой руке, надо еще прижать сзади левой, перенося на нее вес тела, и надавить. И всё.
Машину можно оставить на стоянке, чтобы не думать о времени. Не то что с парковочным счетчиком – только и следи за лимитом. Я подыскал подходящую парковку – от «Хамано» и стоянки такси, правда, далековато, зато людей вокруг мало; парковка на углу, можно сразу выскочить на Сёва-дори. Вот там и поставлю машину. От «Хамано» бегом минуты четыре. Разберусь с Ихарой – и во все лопатки туда. Дверь в машине запирать не буду. Приготовил черные очки.
Целый день я думал и пришел к выводу, что завтра у меня может не получиться. Ведь это же город. Решил действовать тем же способом, что убил Ямаути. Не надо забывать и о том, что погода стоит холодная, и Ихара, вероятно, явится в плотном пальто. Ножом его не возьмешь. Какая часть тела открыта в любое время года? Только голова. Самое уязвимое место. Хорошо бы найти такой же металлический штырь. Нашел. Почти такую же железяку, сантиметров сорок длиной. Только потяжелее. Как раз то, что надо. Достаточно одного хорошего удара. Второй или третий не понадобится. Раз! И с места в карьер оттуда.
Надо размозжить голову одним ударом. Смертельным. В себе я уверен. Опыт уже есть, что ни говори. Значит, завтра ночью. И с делом будет покончено.
Шок. Нет другого слова, чтобы описать мое состояние. Самый настоящий шок. По-другому и не скажешь.
31 июля, в понедельник, я весь день думал на работе о том, что прочитал в тетради. Ни о чем другом думать было невозможно.
Как же я молил Бога на дамбе Аракавы, когда ночью, как во сне, перелистывал при свете фонаря свою тетрадь, чтобы не увидеть этих слов: «Я убил Ямаути».
Они стали знаком, определившим мое нынешнее положение. Железный штырь, размозживший голову Ямаути, одновременно выбил жизнь из меня тоже. В отчаянии я осознал, кто я есть на самом деле, понял, как должен жить. «Бегство в забвение». Наконец мне стал ясен истинный смысл этих слов.
В этой самой обыкновенной тетрадке в пепельно-серой обложке было скрыто мое прошлое. Я и помыслить не мог, что оно такое. Выходит, маячившая где-то в глубине памяти человеческая фигура, медленно бредущая во мраке по горной дороге под мерцающим снегом, – убийца.
Дневник обрывается накануне той ночи, когда я должен был отправиться на Гиндзу, к ресторану «Хамано», чтобы прикончить Ихару. После этого я очнулся в Коэндзи. Между двумя временными точками по-прежнему остается белое пятно.
Дневник кончается 16 марта. Я открыл глаза в скверике в Коэндзи 18-го, после обеда. Поздно вечером, 17-го, я должен был поехать на Гиндзу. Вспомнить, что произошло в ту ночь, пока не получается. Разрыв в десять часов. Что же все-таки случилось за это время?
В обеденный перерыв я никуда не пошел; сидел в раздевалке, обхватив руками колени, и думал. Как мне кажется, могло произойти следующее.
17-го, поздно вечером, я приехал на Гиндзу. Штырь спрятал под пиджаком. Из окна кафе стал наблюдать. «Крауна» видно не было. Машина не появилась, и когда из дверей «Хамано» показался Ихара. Он был навеселе. В тот момент я принял решение действовать и двинулся за ним следом. Ихара, как я и рассчитывал, распрощался с приятелями и свернул в темный переулок. Сжимая в руке свое оружие, я стал приближаться к нему с тыла. И… попал в ловушку. Не успел подойти к Ихаре, как сзади на меня навалились его телохранители.
Догадки оживляли память прямо на глазах. Вот оно как получилось… Акико, скорее всего, тоже замешана в этом деле. Предположим, она человек хороший и зла мне не желает. Но, напрасно прождав меня тогда в кафе, могла рассказать обо мне на работе кому-то из подруг, а те передали шефу. Или она сама донесла Ихаре? Я этого уже не узнаю. Наверное, она так и не смогла простить меня за то, что я не откликнулся на ее нетерпение?
Я сам оттолкнул ее от себя. Тогда, у пруда в парке Уэно, когда она хотела, чтобы я ее поцеловал, а я так и не смог. Возможно, это и послужило спусковым крючком. Во всяком случае, меня не покидает такое чувство, когда я возвращаюсь к тому дню. Неужели тогда Акико и решила рассказать обо мне Ихаре?
Но почему Ихара не убил меня? Зачем оставил в живых и пристроил на скамейку в скверике Коэндзи?
Потому что до 31 мая ему не нужны были лишние проблемы. Вот он и подарил мне жизнь. В ту ночь на задворках Гиндзы, услышав возню у себя за спиной, он просто удалился, сделав вид, что это его не касается.
Но как получилось с памятью? Они что, нарочно мне ее отбили? Есть такие способы? Если есть, зачем они это сделали? Или просто так получилось из-за того, что меня избили?
Так или иначе, теперь, когда ситуация прояснилась, многое стало понятно. Например, что с машиной. Когда я очнулся в Коэндзи, у меня не было сомнений, что моя машина припаркована где-то поблизости. Когда меня избили до потери памяти, она была совсем недалеко, на стоянке, где я ее оставил. И этот факт долго сидел у меня где-то в подсознании.
Отыскав свое убежище в Кухиро, машины в заросшем сорняками тесном дворике я не обнаружил. Лишь следы от шин. Получается, моя машина с 17 марта стояла на той самой парковке на Гиндзе. Не думаю, что она до сих пор там. Скорее всего, ее отбуксировали куда-нибудь на задний двор полицейского управления в Симбаси или Синагаве[155]. Или с ней разобрались телохранители Ихары? В любом случае тот, кто убил человека, не полезет к полицейским искать у них свою машину. По незнанию я думал пойти в управление полиции района Сугинами. Хорошо, Бог не попустил…
Вчера ночью, прочитав до конца тетрадь, я, стараясь ступать бесшумно, вернулся в окруженный зарослями бамбука мрачный домишко, спрятавшийся от соседей, и, не зажигая света, проверил все ящики стола. В самом нижнем нашел конверт с деньгами. Ровно триста тысяч.
Я покрутил головой. Все сходится. Это деньги, которые я выгреб из бумажника Ямаути. Всего было четыреста семьдесят тысяч. Когда я пришел в себя в скверике, у меня оказалось семьдесят. На купюрах остались пятна крови. Хотя я только вчера ночью понял, что это кровь. За обрез отдал сотню. Если все сложить, как раз получается четыреста семьдесят. На жизнь тратил из собственных накоплений, которые 17 марта как раз кончились.
В тетради, кроме скрепленных степлером страничек дневника Тикако, еще лежали сложенные вчетверо схема, на которой был отмечен дом Ихары, и вырезанная из журнала черно-белая фотография. Только фото, без подписи, крупное. Лицо точь-в-точь как описывала Тикако. Широкоскулое, круглое. Лысоватый, большие глаза с двойными веками, крупный приплюснутый нос. Густая щетина, редкие волосы прикрывают плешь. На первый взгляд – эдакий весельчак, дамский угодник. С виду – актер-комик, а по натуре – зверь.
За спиной у Ихары, привалившись к стене, стоял короткостриженый тип, Котаро Ямаути. Его больше нет на этом свете. И убрал его я.
Как во сне, я закончил работу и, замешавшись в толпу рабочих, разъезжавшихся по домам, по линии Тоёко вернулся в Мотосумиёси. В голове засел вопрос: каким путем следовать дальше?
Впрочем, как мне представляется, есть только один вариант. Ничего не предпринимать, затихариться на окраине Кавасаки и жить. Ничего другого я не хотел.
Судя по тому, что я прочел в тетрадке, шансов, что меня обвинят в убийстве Ямаути в Хиёси, практически нет. Так что надо сидеть тихо. Ничего не должно случиться. Будем и дальше жить вместе с Рёко, как жили.
«Нет! – возразил я самому себе. – Будет ли так на самом деле? День подачи налоговой декларации! Как сказала Акико, месяца через два после этой даты от Ихары можно ожидать всего… Два месяца. С 31 мая два месяца – это 31 июля. Сегодня!»
Что бы я стал делать на месте Ихары? Оставил бы я в покое человека, который убил моего компаньона и покушался на мою жизнь? Нет. И никто, наверное, не оставил бы. Мне под ноги будто подкатилась граната с выдернутой чекой.
Возможно, он хотел выиграть у меня эти два месяца и потому каким-то образом лишил памяти. Не об этом ли говорил Митараи? Это можно сделать с помощью фармакологии. Как вам такая мысль? Разве Ихара не должен был думать о том, чтобы обезвредить врага на время, пока он не может с ним разобраться? В общем, операция прошла успешно. Ровно два месяца я не предпринимал никаких попыток напасть на Ихару.
Что касается моего положения, то оно совсем не завидное. Я оказался в полном одиночестве. Семьи нет, братьев и сестер нет, родителей – тоже. Даже где живет Сюдзи Масико, никто не знает. На заводе все смотрят на меня, как на чудака, не умеющего ладить с людьми. Ко всему прочему, я еще и живу под чужим именем. Кэйсукэ Исикава. Прихлопнуть меня проще простого.
Я один-одинешенек в этом необъятном мире. Без друзей, которые могли бы встать на мою защиту. Можно выдать убийство за самоубийство и пустить тело вниз по Тамагаве. Никому до этого дела не будет. Вряд ли кому-то интересно искать причину смерти человека без имени, разбираться, что за всем этим стоит. То есть фактически сейчас я подобен человеку, который держит над собой табличку «Можете убить меня, когда вам удобно» и безропотно ждет, когда с ним это сделают.
По спине пробежал холодок. Убийство – дело чрезвычайно серьезное и хлопотное, потому что потенциальную жертву обычно окружают родственники и многочисленные друзья-приятели. У меня же – никого.
Черт знает что! Я тряхнул головой, возвращаясь к реальности. Я был дома и сидел посреди комнаты, обхватив колени руками. Странно, что люди Ихары до меня еще не добрались. Сейчас мне нечего им противопоставить.
Я поднялся, как автомат, и, подойдя к двери, напряг слух и сосредоточился. Потом приоткрыл дверь. В коридоре никого не было.
Пересек комнату и встал у окна. Глянул вниз – на улице тоже ни души.
Сделал выдох. Плохо дело. Хуже не придумаешь. Теперь до конца своих дней придется бояться убийцы. Правда, остается возможность, что люди Ихары не знают, где я сейчас. Но насколько можно на это надеяться? Узнать – не велика проблема, это всего лишь вопрос времени.
«А-а!» – вырвалось у меня. Митараи. Когда позавчера мы сидели в «Лэмп хаус» и я выслушивал его объяснения насчет потери памяти, он указал на молодого парня и спросил, не помню ли я его. Это и есть человек Ихары. Они уже у меня на хвосте сидят!
Я содрогнулся. Из этой ситуации просто так не выбраться. Затаиться как мышь и жить затворником не получится. Можно даже не мечтать.
А раз так, я должен добраться до Ихары раньше, чем он до меня. Получится ли? Вот в чем вопрос.
Если подумать, ничего другого мне не остается. Слишком глубоко я увяз. Как ни странно, в этот момент я почувствовал физический подъем. Я в отличной форме. Если действовать, то сейчас. Потому что сейчас – самое подходящее время. По следующим причинам.
Первое – Ихара наверняка думает, что я еще не опамятовался. Именно поэтому он настроен оптимистически и на меня не нападает. И я должен этим воспользоваться. Есть основания надеяться, что охрана Ихары потеряла бдительность и расслабилась – и может пропустить неожиданный удар.
Второе – завтра начинается август. Если верить Акико, каждый год летом, утром или вечером, Ихара бегает марафон на дамбе Аракавы. Он вполне может забыть обо мне на время и захотеть побегать без охраны. Большего и желать нельзя. Задача еще проще, чем с Ямаути.
Третье – это Рёко. Ее сейчас нет, и это тоже дает мне шанс. Я ограничен в свободе действий, когда она рядом. Пришлось бы придумывать какое-то объяснение, куда я собрался на ночь глядя. Надо сказать, Рёко – мое главное слабое место. Если враг хочет меня убить, нет ничего проще. Достаточно взять в заложницы Рёко. И я беспрекословно явлюсь туда, куда скажут, чтобы умереть.
То есть я должен поставить точку в этом деле до того, как Рёко вернется из поездки. Сегодня третий день, как она уехала. Сказала, что едет на четыре дня. Значит, послезавтра, 2 августа, должна быть обратно.
Получается, сегодня вечером или завтра? У меня всего два дня?!
Впрочем, я и без Рёко приперт к стене. Ихара нанесет свой удар в течение ближайших двух-трех дней. Буду сидеть сложа руки – меня накроют, и конец истории. Но если мне удастся их опередить, какая может найтись связь между простым рабочим, каких в огромном городе как соломинок в стоге сена, и Гэнъитиро Ихарой? Кроме меня, достаточно других людей, испытывающих ненависть к этому негодяю. Полиция будет где-то искать преступника. Работа нанятых за деньги телохранителей со смертью нанимателя будет окончена, и они быстренько уберутся восвояси. И мы с Рёко сможем жить спокойно.
И еще есть у меня одна манящая идея. Я про тот дом в Кухиро. Какое-никакое, а имущество. Если там как следует прибраться, дождаться, пока все успокоится, можно продать его и купить где-нибудь маленький светлый домик, где мы с Рёко могли бы жить спокойно. Почему бы и нет? И ничего больше не надо.
Я все думал и думал. Как все сложится на дамбе? Будут там люди, когда Ихара направится на пробежку? Если там никого не окажется, прекрасно. Но сначала надо бы предварительно ознакомиться со сценой, где будет происходить действие. Это нужно сделать в первую очередь, независимо от того, соберусь я в конечном итоге разобраться с Ихарой или нет. Быть или не быть, решу потом. Ведь нельзя исключать, что в этом году он откажется от своего марафона. Если я боюсь смертоубийства и пока не готов, лучше пойти туда вечером без ножа. Да, так и надо сделать, убеждал я себя.
На часах одиннадцать. Пошел третий час как я залег у дамбы на траве неподалеку от моста Ёцугибаси. По мосту одна за другой грохотали электрички. Стояло лето, поэтому особых неудобств я не испытывал; комары не зудели. Мой наблюдательный пункт находился совсем рядом с домом Ихары. Отсюда должно быть хорошо видно, как он выйдет из дома и пустится бегом по дамбе. Я рассчитывал, что он побежит в сторону моста по течению реки. Под мостом темно, и, догнав его, я смогу всадить в него нож.
Бить надо в спину, слева. Нож в правой руке, вес тела переносится на левую, которая давит на рукоятку сзади, и дело сделано. Сейчас лето, так что для бега Ихара, вероятно, наденет тонкую майку. Нож войдет легко. Это не зима, когда все ходят в толстой одежде. Сердце во время бега активно качает кровь, так что, если нож угодит прямо в него, ее должно быть много.
И что дальше? В отсутствие телохранителей все просто. Тяжело раненный, Ихара гнаться за мной не будет. Если поблизости никого не окажется, скрыться под покровом темноты труда не составит.
Но пройдет ли все так гладко? Вдруг с ним будет охрана? Что делать в таком случае? Тогда лучше дать обратный ход. Не исключено, что второй такой шанс не представится, но другого варианта просто нет. В одиночку против нескольких многоопытных профи у меня ноль шансов. Уже август, так что скоро я буду плавать в Аракаве.
А если Ихара выйдет на пробежку не вечером, а рано утром? Это дела не меняет. Летом по утрам на дамбе очень оживленно. От свидетелей никуда не денешься. Даже если повезет и на какой-то момент рядом никого не окажется, на крик тут же сбегутся люди. И меня увидят…
Вот он!
Кто-то бежал по дамбе в мою сторону. Мертвенно-белое лицо мелькало в свете фонарей, мимо которых пробегал человек. Кроме него, вокруг не было ни души.
Лицо промелькнуло еще несколько раз; я не верил своим глазам. Как по заказу! Я хорошо запомнил это лицо. Гэнъитиро Ихара. Упитанный здоровяк, лоб с большими залысинами. Лицо из журнала. Одет в темно-синий спортивный костюм.
Я не мог поверить – Ихара один. И никаких признаков охраны. Ни велосипедов, ни треска мотоцикла. Ни прохожих, ни джоггеров. Вообще никого.
Ничего не подозревавший Ихара приближался и скоро пробежал прямо над моей головой. Ночь была такая тихая, что я отчетливо слышал его тяжелое дыхание. Я немного приподнялся, чтобы окончательно удостовериться, что это Ихара. Мужик здоровый. Бежит медленно. Я прикинул расстояние. Вот сейчас можно выскочить, догнать и всадить в него нож! Ихара уже должен лежать на земле.
И тут в голове всплыла фраза из моего дневника:
«Все получилось слишком просто…»
Что за… Но ведь это даже ребенок сможет сделать.
Ловушка? Неужели снова ловушка?! Что Ихара летом занимается джоггингом, рассказала мне Акико. Но это было до той нашей встречи у пруда в парке Уэно…
Ихара побежал дальше, растворяясь в темноте. Глядя ему вслед, я поднялся на дамбу и медленно пошел в обратную сторону. Спустился с дамбы примерно в том же месте, где на нее поднялся Ихара.
Пройдя по дороге, которая шла вдоль дамбы, вскоре я оказался возле большого особняка. Прошел мимо вдоль бетонной ограды, выкрашенной в цвет слоновой кости, и увидел на столбе табличку с фамилией «Ихара», пластиковую крышу в углу садовой лужайки и под ней черный «Краун».
Вот как! Однако Ихара ведет себя неосмотрительно, уверовав, что я не нападу на него. Похоже, он и в самом деле считает, что память ко мне еще не вернулась.
Во вторник, 2 августа, я поехал на завод. Оснований брать отгул у меня не было. На работе меня не оставляли те же мысли, что и вчера. Но решение для себя я уже принял.
Вернувшись домой, достал нож, сжал его в правой руке. Левой ладонью уперся в рукоятку сзади и надавил ножом на свою рабочую робу, которую я повесил на крюк на стене. Проделал эту манипуляцию несколько раз, втыкая нож в левую сторону груди. Потренировался.
На закате я вышел из дома. Никак не мог успокоиться – видно, засиделся дома. Стемнело, а свет включать не хотелось. Если мне удастся покончить с этим делом, нам с Рёко надо будет поскорее переехать в другую квартиру. Поэтому все должно быть решено сегодня ночью.
Побродив немного по улочкам Сибуи и убив тем самым время, я отправился к Аракаве. Спрятался в темноте под мостом, как наметил накануне вечером. Темно-синий пиджак снял и положил на траву – на случай, если на меня попадет кровь. Надену пиджак, и ничего видно не будет. Майку специально надел черную, выбрал джинсы потемнее. Ноги сунул в теннисные туфли.
Взглянул на часы, циферблат которых был хорошо виден в свете фонаря. Без двух минут одиннадцать. Ихара, наверное, уже вышел из дома. Эх, если б это от меня зависело!
Стрекотали насекомые. В небе висел месяц; создавалось впечатление, что стрекотание исходит от его лучей, падавших на землю. Через какое-то время я перестал различать, то ли это насекомые, то ли звон в ушах.
Правая ладонь, в которой я держал нож, намокла от пота. Напряжение нарастало. Я это чувствовал. Кровь стучала в висках. Ко всем этим звукам присоединялись горячечные толчки сердца, которые, по моим ощущениям, шепчущим эхом разносились над рекой.
Я чувствовал, что в руках вот-вот начнется дрожь. В ногах тоже. Тело вдруг стало чужим, как-то размякло. Справлюсь ли я с Ихарой в таком состоянии? Хотя с Ямаути все прошло гладко. Видно, жизнь с Рёко подействовала на меня успокаивающе, подорвала боевой дух.
Я огляделся по сторонам. Никого. Как и вчера. Под светом луны все вокруг словно замерло. Затаив дыхание, я думал только об одном: смогу ли вонзить нож в сердце Ихары.
У ночи тысяча глаз. Металлические голоса крошечных насекомых бесконечно смешивались, накладывались друг на друга; зрение стало острым как тысяча игл. Они впивались в мозг, парализовали душу.
Я повернулся на траве вполоборота, глубоко вздохнул. По телу струился холодный пот. «Все! Ничего не выйдет!» – готово было сорваться с языка. Подняв голову, я посмотрел на дорожку, проложенную по дамбе. И… понял, что уготовано мне судьбой.
По дорожке размеренным шагом бежал Гэнъитиро Ихара. Его лицо возникало из темноты в свете фонарей, мимо которых он пробегал. Такое впечатление, будто я просматривал вчерашнюю видеозапись. Тот же синий тренировочный костюм, тот же неспешный бег – молодежь пешком быстрее ходит. Все как прошлым вечером.
Для меня все складывалось как по заказу, а вот для человека, который нетвердо бежал в лунном свете навстречу смерти, эта высокая дамба стала последней «дорогой цветов»[156]. Я лежал на траве на боку; звук шагов Ихары приближался, отзываясь в моем сердце. Он тяжело, прерывисто дышал. Такое впечатление, будто не бежал, а агонизировал.
За ним никого. Ни велосипеда, ни машины, ни мотоцикла. У реки у меня за спиной тоже ни души. Я проверял. Как и вчера, телохранителей с Ихарой не было.
Я чувствовал, что у меня вот-вот затрясутся поджилки, и тут услышал собственный голос: «Это судьба! Судьба!» Я не могу этого не сделать. Если я не убью этого человека, жизни нам с Рёко не будет. «Ну давай же! Будь мужиком! Раз! – и все. Даже девочка справится. Дело в характере. Не для себя. О Рёко подумай! Если не убить здесь этого гада, ее жизнь окажется в опасности. Если любишь Рёко, сделай это во имя любви. Поставь на кон жизнь. Ты сможешь, сможешь!»
Шаги Ихары прошуршали у меня над головой сантиметрах в двадцати и стали удаляться. Невероятно, но в тот же момент дрожь в руках прекратилась. У меня получится! Это судьба! Я должен это сделать, иначе нам с Рёко не жить! О боже!
Я вскочил на ноги. Ихара меня не заметил. Я побежал за ним, его широкая спина быстро приближалась. Вот она скрылась в тени моста. Стараясь ступать неслышно, я приблизился к нему, крепче сжав в руке нож. Все готово. Сейчас…
В тот же миг я громко вскрикнул. Крик получился резкий, как у женщины, так кричат от испуга. Кто-то обхватил меня сзади, просунул руки под мышки.
Конец! Какой ужас! Теперь они меня изуродуют. Ловушка? Какой же я идиот! Опять угодил в ловушку! Кто-то крепко держал меня борцовским приемом. Я проиграл! Перед глазами всплыло лицо Рёко. Я снова закричал, отчаянным движением извернулся и, не переставая вопить, изо всей силы ткнул ножом себе за спину.
Послышался тошнотворный звук. Нож во что-то вонзился. Есть! Попал! Он один?! Значит, я не умру, буду жить?!
Стон. Меня больше никто не держал. Голос какой-то детский. Совсем молоденький! Я выдернул нож. Брызнула кровь. Я совсем потерял голову.
Резко обернулся и увидел согнувшуюся почти пополам фигуру. В самом деле, один. Стоны не прекращались. Стоит на коленях. Правой рукой зажимает рану, левой – опирается о землю. Поднялась голова, и я увидел перекошенное болью лицо.
Бледный холодный свет стоявшего в отдалении фонаря освещал его сбоку. Боль, видно, была такая сильная, что падавшие на лицо длинные волосы колыхались.
И тут мне показалось, что мир накренился. Я тоже упал на колени. Кровь отхлынула. Вдруг моя душа низверглась в преисподнюю. Темнота вокруг подхватила меня и стала стремительно подниматься вверх. Как смерч, взлетела к самому небу.
Женщина?!
– Кэйсукэ, – услышал я полный страдания голос.
Что происходит?! Рёко! Это же Рёко! Она должна быть в Мацусиме! Но она здесь! Как?! По ее щекам катились слезы боли. Почему?! Что же это?! Тут только до меня дошло, что я наделал.
– Рёко! Как?.. Почему?!
– Кэйсукэ…
Сбоку появилась чья-то фигура. Ихара! Он стоял рядом и заглядывал Рёко в лицо. И…
– Ты?!
В то же мгновение во мне взорвалась ярость. Я ткнул в лицо Ихаре ножом, но только рассек воздух. Он оказался на удивление прытким и успел отскочить. Направил удар в живот. Опять мимо! От пережитого шока мои движения стали вялыми.
Ихара пустился от меня во всю прыть. Я бросился за ним. «Я тебя достану!» – мелькнуло в голове. Догнать его не составит труда. «Это из-за тебя я зарезал Рёко! Из-за тебя! Убью!»
– Не надо! – послышался сдавленный крик. Это Рёко. Я обернулся и увидел, что она лежит на черной земле. Остановился. Что делать?!
– Не надо! Хватит уже! – услышал я крик, смешанный со слезами. Крик отчаянный, сдавленный. Она любой ценой, даже с риском для жизни, старалась остановить меня. Поэтому я вернулся к Рёко. Кинулся к ней со всех ног, потому что дороже ее у меня ничего нет.
Пока она корчилась от боли, тело немного сползло с дорожки по насыпи дамбы. Я спустился к ней и подхватил под поясницу, чтобы она не съезжала дальше. Наклонился к самому ее лицу.
– Не делай этого, – задыхаясь, проговорила Рёко почти шепотом. Из глаз ее то ли от боли, ли от тоски одна за другой катились слезы. Она хватала ртом воздух. Я тоже ничего не мог произнести. Губы шевелились, а голоса не было. Рёко задрожала всем телом, потом собралась силами и крикнула:
– Обещай мне!
Я сжал ее правую руку и в отчаянии кивнул.
– Я понял! Все понял! – Мои слова прозвучали громким шепотом и растворились в ночи.
– Прости меня, – так же шепотом проговорила Рёко.
– Простить тебя? За что?! Это я должен у тебя просить прощения! – воскликнул я так громко, что перехватило горло. За что она просит прощения? Может, у нее что-то с головой?!
Я поднялся. Меня мучило раздражение от того, что я ничего не понимаю; внутри клокотала ярость. Казалось, тело вот-вот разорвет на части.
– Я вызову «Скорую». Подожди. Только не умирай, прошу! – прокричал я и бросился было искать телефон-автомат.
– Подожди… – опять зашептала Рёко. Она хотела что-то сказать. Протянула ко мне руку. Похоже, ей было совсем худо – я едва мог разобрать, что она говорит. С ее языка срывались обрывки каких-то слов. Я быстро встал на колени и наклонился к ней.
– Вернешься… в нашей комнате… вернешься… в буфете… в ящике, где нашел права… там… посмотри…
Я встал.
– Понял, понял. Подожди. Я сейчас позвоню в «Скорую». Лежи, не шевелись.
Я взбежал на дамбу и пустился бегом со всех ног. Как такое могло случиться? «Невероятно! – повторял я про себя. – Ужас! Вот этой самой рукой я пырнул ножом самого дорогого мне человека. Подумать только! Я зарезал свою любимую Рёко!»
Я бежал как сумасшедший. В голове кипели ярость, отчаяние, тоска. Я не мог ни о чем думать.
В бешеном темпе промчался километра два. Помню, прошлой ночью я где-то видел на дамбе телефон-автомат. Или поискать где-то поблизости будет быстрее? Голова отказывалась работать. Или тот телефон – один во всем в мире?
Сердце колотилось как в лихорадке, легкие наполнял какой-то противный запах. Ноги заплетались, но я продолжал бег, пока не упал. Прополз чуть-чуть, поднялся, побежал дальше.
Ввалился в телефонную будку, постоял немного, цепляясь за полочку и стекло. Я задыхался, тело сводили судороги, рот наполнился слюной, которая стекала с губ на пол длинными нитями. Щеки были мокры. От пота? От слез? Не пойму.
Я набрал 119[157], сказал, что есть раненая. Куда ехать «Скорой», сразу понятно. Будь это другое место, где-нибудь в переулках, я не смог бы объяснить.
– Аракава… дамба в районе Кацусика, под мостом Ёцугибаси…
Уже положив трубку, я раз за разом повторял эти слова. Хотя меня уже никто не слышал. Слова продолжали крутиться в голове. Как поцарапанная или расколотая пластинка.
Толкнув дверь, я вывалился из будки. Ноги подогнулись, и в следующий момент я обнаружил, что лежу на насыпи. Свалился с дорожки. Лежал на траве, не двигаясь, согнувшись почти пополам, и плакал.
– Рёко! Не умирай!
Сквозь слезы я тысячу раз повторял эти слова. Больно, тяжко… нет! не то. Все чувства и эмоции были сметены, порушены. Мозг упорно сверлила мысль: «Если Рёко умрет, мне тоже не жить».
Сколько это продолжалось? Судорожно бившееся в груди сердце незаметно вернулось в обычный ритм. «А-а! Будешь жить, куда денешься», – застучало в голове. Как это жестоко! Жизнь заставит жить дальше. «Как жесток этот мир! Хоть я не хочу, не хочу!»
Я приподнялся и пополз по откосу вверх. Все суставы скрипели. Казалось, мое тело принадлежит не мне, а кому-то другому.
Я выбрался на дорожку, проложенную по верху дамбы. Шатаясь, побежал вперед. Ноги заплетались, но я все равно бежал.
К горлу подкатила тошнота. Я присел на корточки, тут же упал на четвереньки, и меня вырвало. Встал, обтер рот и, едва держась на ногах, побежал дальше. Впрочем, вряд это можно назвать бегом. С такой скоростью я не опередил бы и пешехода. Все мои мысли были о том, чтобы добраться до моста, поскорее вернуться к Рёко. Но бежать быстрее я не мог.
Когда впереди наконец показался мост, я увидел машину «Скорой помощи» с мерцающим красным фонарем. Противно загудела сирена. От этого звука у кого хочешь станет тревожно на душе.
«Подождите!» – хотел закричать я, но из горла вырвался лишь хрип. Нет голоса?!
«Скорая» удалялась. Колени подогнулись сами собой, и я опустился на землю. Красный фонарь становился все меньше. И я подумал о своей нелепой судьбе. На этом автомобиле с мигалкой на крыше женщина, которую я люблю, увозила с собой все, что у меня было.
Так я просидел довольно долго, пока не стало немного легче. Я заковылял туда, где остановилась «Скорая». Трава на том месте, где лежала Рёко и откуда ее забрали, была примята. По другую сторону дорожки, на склоне, я разглядел в темноте валявшийся на земле синий пиджак. Лег на траву, где лежала Рёко, чтобы проверить, хранит ли еще она ее тепло. Однако трава была холодна. Палец левой руки коснулся чего-то скользкого и липкого. Мне не надо было говорить, что это такое.
Ниже на склоне тускло сверкнул какой-то предмет. Не вставая, я долго смотрел на него, потом медленно сполз за ним.
Это был нож. Я поднял его и поднес поближе к светившему фонарю. В свете ртутной лампы кровь казалась фиолетовой, она уже начала засыхать. Кровь Рёко. Я лизнул нож и почувствовал, как немеет язык.
Потом я расспрашивал людей о больницах поблизости. Их оказалось две; в них следов Рёко я не обнаружил. В обеих не было отделения скорой помощи.
В ходе ночных поисков я оказался в каком-то закоулке. Стоял там, не шелохнувшись. Неожиданно для себя успокоился. Меня охватила растерянность – я не представлял, как искать больницу, куда увезли Рёко. Дурь какая-то! На карте посмотреть? Но карта осталась дома, в Мотосумиёси. Туда, что ли, ехать?
На электричке и такси я вернулся на вокзал Сибуя. Последняя электричка уже ушла. Я вышел на вокзальную площадь, сел в такси и погрузился в раздумья. Как Рёко там оказалась? Откуда ей стало известно, что я собираюсь убить Ихару на дамбе Аракавы? Ведь она должна была быть в Мацусиме и вернуться только завтра…
И еще одна вещь меня зацепила. Заглянув в лицо Рёко, Ихара воскликнул: «Ты?!» Будто знал ее раньше. Что за идиотизм! Не может этого быть! Может, перепутал с кем-то?
Ага, понял! Тетрадь! Я забрал из дома в Кухиро свою тетрадь и конверт, в котором лежали триста тысяч иен. Оставлять их в шкафчике на заводе не годится. Решил, пусть полежат у нас на столе, пока Рёко не приехала. А она почему-то вернулась на день раньше, увидела тетрадь и прочитала…
Ночь. Меня дома нет. Значит, я пошел на Аракаву убивать Ихару. Вот Рёко и подумала, что меня надо как-то остановить. И вот результат! Я зарезал Рёко. Хотя и затеял все это дело ради нее…
Дома я обнаружил, что тетрадка на столе лежит не так, как я ее оставил. Однако сумки, с которой Рёко поехала в Мацусиму, в квартире почему-то не оказалось. «Странно», – подумал я и заглянул в ящик буфета, о котором говорила Рёко, но ничего интересного там не нашел. Повыдвигал друг за другом остальные ящики – и тоже ничего нового не обнаружил.
Я опять растерялся, не зная, что и подумать. Что это все значит? Зачем Рёко сказала о ящике? Просто так? Без всякого смысла?
Не находя себе места, я сел посреди комнаты. Если попробовать описать мои чувства, можно, наверное, обойтись словами: я переживаю за Рёко, но это было бы слишком просто. Казалось, я схожу с ума. Как передать все то, что смешалось у меня в душе – невыносимое чувство вины, тревога за то, серьезно ли ранена Рёко, ужас, охватывающий меня при мысли, что она умрет? И все это из-за меня…
Открыв карту районов Токио, я обнаружил, как много в городе больниц. И ведь это только крупные, раз им нашлось место на карте. Больница Мукодзима Общества спасения человеческих жизней, хирургическая лечебница Хикифунэ, больница Ёцуги, больница Синкоива, госпиталь Канамати, клиника Мацунага, клиника Аото, хирургическая лечебница Кобаяси, больница Комацугава, больница Хираи… И это не все. Среди перечисленных нет двух больниц, в которых я уже побывал. Потому что они маленькие. Так или иначе, я не думал, что больниц так много.
Я вышел из дома. Пошатываясь, перешел через мост, на улице Цунасима-кайдо поймал такси и, как только переехали Тамагаву, сошел. Заглянул в снек-бар, который еще работал, несмотря на поздний час, и попросил телефонную книгу. На нашей стороне Тамагавы, в ночном баре в Мотосумиёси, телефонной книги двадцати трех муниципальных районов Токио не оказалось. Я начал обзванивать больницы. Где-то не брали трубку, а там, куда дозвониться удалось, говорили, что пациенты, нуждающиеся в неотложной помощи, к ним не поступали. Записав номера неохваченных больниц, я решил подождать до утра.
После этого вернулся домой и снова развернул карту города. «Скорая» могла доставить Рёко прежде всего в одну из больниц прилегающих к мосту Ёцугибаси районов – Кацусика и Сумида. Хотя надо расширить радиус поиска до пяти-шести километров. Тогда, кроме этих двух, она будет включать и другие районы – Эдогава, Кото, Аракава, Адати… С ума сойти! Неужели придется все больницы обзванивать? Но другого пути нет. Остается сидеть и звонить.
«Начнем с окрестностей Ёцугибаси, обведем круг диаметром десять километров. Внутри круга двадцать восемь больниц. Вычеркнем те, куда удалось дозвониться».
Я глянул в окно. Уже занимался рассвет. Летом ночи короткие. Я прилег, надеясь немного поспать, но сон не шел.
Дождавшись восьми, я выскочил на улицу к телефону-автомату. Больше ждать было невозможно. Обзвонил все больницы, до которых не добрался накануне. Трудно поверить, но ответ везде был одинаков: «Такой пациентки у нас нет».
В Мотосумиёси в телефонных будках, естественно, не было справочников по всем районам Токио. Поэтому я сел на электричку и снова поехал в снек-бар, где такая телефонная книга имелась. Выписал номера всех больниц в радиусе пятнадцати километров, позвонил во все без исключения и везде получил одинаковый ответ: Рёко к ним не привозили.
Вспомнилось, что можно позвонить в 119. Но рука не поднималась набирать эти цифры. У меня от них дрожь, как и от 110[158]. Все же я снял трубку, но позвонить так и не решился. Вдруг начнут отчитывать, что мешаю работать…
Я вообразить не мог, что найти больницу, куда увезли Рёко, будет так трудно. Надо было поехать вместе с ней на «Скорой».
Сидеть дома и ничего не делать я тоже не мог. Так и умом недолго подвинуться. Решив поехать в Аракаву, я снова отправился на станцию Мотосумиёси.
Купил билет и вдруг увидел выходящего через турникет на пристанционную площадь человека. Митараи! Только этого еще не хватало, подумал я и хотел спрятаться за колонной, но было поздно.
– Эй, Масико-кун! – услышал я знакомый язвительный голос. Отвечать не хотелось, и я молчал.
– Ты куда собрался? Что случилось? Чего так торопишься?
– Да вот, спешу… Давай в другой раз.
Митараи с удивлением на лице застыл на месте. Я быстро прошел через турникет мимо него, но тут же обернулся:
– Послушай!
Митараи сделал несколько шагов в мою сторону, я тоже – ему навстречу. Мы стояли друг против друга, разделенные турникетом.
– Если человек ранен, его ведь в хирургию везут, правда? Не к терапевту, не к педиатру?
– Не обязательно, – ответил Митараи. – От случая зависит. Все студенты медицинских колледжей до выпуска слушают одни и те же лекции. А специализацию – хирург, терапевт и так далее – выбирают после государственных экзаменов. Так что неотложную хирургическую помощь может оказать и дерматолог, и гинеколог.
– Вот оно что!
Его ответ удивил меня. А я думал, что Рёко могли доставить только в хирургию, поэтому выписывал только хирургические отделения и медицинские центры. Может, в этом моя ошибка…
– А что случилось-то?
– Да ничего особенного. Потом расскажу. – С этими словами я прыжками взбежал вверх по лестнице.
Сойдя на станции «Аракава», зашел в кафе и попросил телефонный справочник. Начал выписывать из него все подряд – терапевтов, дерматологов, гинекологов. Потом стал звонить. Как ни удивительно, опять безрезультатно. Ни в одной больнице пациентки по имени Рёко Исикава не оказалось.
Выйдя из кафе, побрел наугад, не отдавая себе отчета куда. По пути стал расспрашивать прохожих, нет ли поблизости больницы. Кто-то показал мне дорогу, и я отправился в регистратуру, нимало не смущаясь, что, возможно, уже звонил сюда. Мне было все равно. Я толком не понимал, как действовать дальше, но делать что-то надо. Совершенно невероятная ситуация. Как я ни старался – все напрасно. «Скорая», которая увезла Рёко, растворилась в запутанном лабиринте под названием «Токио». Возникла откуда ни возьмись и спрятала ее от меня.
Когда я добрался до дамбы, возведенной вдоль Аракавы, ноги уже стали как палки и жутко болели. Каждый шаг давался с трудом. Когда наконец это до меня дошло, я присел на траву. Солнце уже садилось, пейзаж сменился – теперь я видел вдалеке улицы района Сумида.
Что-то мне напоминала эта картина… Ага, вспомнил! Мы переезжали с Рёко в Мотосумиёси. Остановили грузовичок на дамбе, спустились к Тамагаве. Был такой же закат. Кажется, с тех пор прошло так много времени… Столько всего случилось… На десять лет хватит. Грусть в душе человеческой запечатлевается на всю жизнь. Совсем не так, как радость.
Я встал и, пошатываясь, добрел до станции. Сел в электричку, обратно в Мотосумиёси. Я был вне себя, проклиная собственное бессилие. Потом вдруг вспомнил, что целый день ничего не ел. Но аппетита не было никакого. Больше того – даже мысль о еде вызывала тошноту.
Окружающее представлялось в каком-то странном виде. Я будто смотрел черно-белое кино. Почему, интересно? И тут мне стало ясно, в чем дело. Я не слышал звуков. Пассажиры безмолвно рассаживались по местам, электричка слегка покачивалась по ходу поезда, и я вместе с ней, однако шума поезда слух не улавливал. Какие-то люди, судя по всему, громко разговаривали, но звук голосов ушей не достигал.
У меня на глазах один пассажир медленно сполз на пол вагона. Тоже бесшумно. И так же, не издавая звуков, исторг из себя содержимое желудка. Рвота растеклась по полу прямо мне под ноги. Я не сводил глаз с этой немой сцены.
Огляделся по сторонам и понял, что стою на платформе в Мотосумиёси. Чудеса, да и только! Почему я здесь? Должен же я что-то помнить, хотя бы на уровне физических ощущений… Или что-то зовет меня сюда? А может быть, кто-то? Почему я должен сюда возвращаться?
Это место для меня чужое. Сомнений быть не может. Но я возвращаюсь сюда снова и снова.
Я миновал турникет. Точно так же я много раз приезжал сюда с работы. Как странно! Из горла вдруг с клекотом вырвался смешок. Неужели то, что произошло со мной, – действительно моя жизнь? Почему? Как так получилось? Как я мог жить в чужом, совершенно не знакомом мне месте и ни в чем не сомневаться?
Все дело в Рёко. В этой необыкновенной, невероятной девушке. Сколько раз, стоя на этом самом месте, я видел ее фигуру в тени колонны… Зачем она приходила сюда каждый вечер? Когда все было хорошо, с какой радостью она прижималась ко мне. Говорила: «А теперь пойдем в «Лэмп хаус». У этой самой колонны прождала меня на корточках два с лишним часа в тот дождливый вечер, когда я вернулся после работы пьяный.
Я поднялся по лестнице, и вдруг мой взгляд уперся прямо в это наше кафе. Помню, Рёко сидела там у окна. Я жестом позвал ее: «Выходи», она встала с чеком и пошла к кассе на выход. Так было.
Трудно поверить. Неужели это правда было?
Кто-то грубо схватил меня за руки, поднимая. Вроде поставили на ноги, но колени подогнулись, и я снова повалился на прохладные каменные плиты. Так удобно. Однако меня опять подняли и, поддерживая, вывели в переулок.
Я оглянулся по сторонам. На меня смотрели лица. Лица проходивших мимо людей. Карман что-то оттопыривало. Бумажник, наверное. Покопавшись в нем, я понял, что несколько тысячных не хватает. Плата за выпивку.
С трудом держась на ногах, я выпрямился. Обернулся и понял, откуда меня выставили. Это была та самая пивная в Мотосумиёси, куда я несколько раз заглядывал, разыскивая Рёко. Вспомнил! Я зашел в это заведение и здорово набрался.
Я побрел по переулку. Перед глазами все плыло. Несколько раз пришлось хвататься за стены трясущимися руками, чтобы не свалиться. Но чувствовал я себя неплохо. Бог знает, что будет дальше, но в тот момент выпивка в самом деле казалась мне спасением.
Мимо, не издавая звуков, несся поток машин. Яркий свет фар слепил глаза. И вдруг по ушам ударил сигнал клаксона. Я хотел отскочить в сторону, но тело не подчинялось, шевелилось еле-еле.
Я пошел дальше. Шел и шел, не останавливаясь. Хотелось идти так до самого края земли. Ведь здесь все равно чужая мне территория, так что какая разница, куда идти…
Спасибо алкоголю – ноги теперь не ощущали ни усталости, ни боли. Наверное, со стороны люди думали: вот идет пьяный, качается, – но меня это совершенно не беспокоило. Кому какое дело, шатаюсь я или нет.
Неожиданно оживленная улица кончилась, и я очутился на задворках. По краю узкой улочки сквозь щели в бетоне пробивались до смешного ровные полоски сорной травы. Она была неестественного фиолетового цвета. Или мне так показалось. Я двинулся вдоль этой полоски.
Завернув за угол, я обнаружил, что по обе стороны переулка тянутся выложенные из блоков стены, которые, подобно ширмам, скрывают от чужого взгляда то, что находилось за ними. Я шел будто по каменному коридору, залитому лунным светом. Он, как сахарная пудра, покрывал все вокруг. Я сложил ладони ковшиком, и они наполнились белым лунным серебром.
Я покрутил головой, и тут же перед глазами возник сотканный из лучей света пояс. Колышась словно кусок ткани на ветру, он обмотался вокруг моего тела.
Голова закружилась, и, пошатнувшись, я крепко приложился к каменной стенке. Веки сомкнулись, опустив на глаза черный занавес, на котором, образуя петлю Мёбиуса, плясали белые и фиолетовые ленты. Тяжело дыша, я наблюдал эту картину.
Приоткрыл глаза и уставился прямо перед собой. Веки затрепетали, захотелось открыть глаза пошире. Зачем только я это сделал?..
Меня вдруг посетила иллюзия, что стенка, к которой я привалился, не стенка вовсе, а каменный пол. Поле зрения сместилось вбок на девяносто градусов. Лунный свет теперь лился справа, как луч прожектора.
И вдруг… Побродив по этой чужой для меня территории, я увидел картину совершенно невероятную. Не укладывающуюся в рамки происходивших вокруг меня странных и неожиданных событий.
В тени, лежавшей на каменном полу, неожиданно нарисовалась тощая фигура. Фигура парня с сухими растрепанными волосами. Длинными, как у поэта, вернувшегося из дальних странствий.
Я не верил своим глазам. И не должен был им верить, ибо то, что я увидел, было невозможно. Однако я смотрел на
Это был «я». Прямо передо мной стоял я сам и тоже смотрел на меня.
Сколько продолжались эти гляделки? Минуту? Десять секунд? Час?
Я будто видел себя в зеркале, а отражение смотрело на меня. Однако позы у нас были разные. Я стоял, привалившись к стене, а мое второе «я» не нуждалось в опоре и просто застыло на месте.
Тишина. Ни человеческих шагов, ни жужжания или стрекотания насекомых. Единственный тонкий отупляющий металлический звук, исходящий из неведомого источника. Из лунного света?
Вдруг я открыл рот и тихо сказал:
– Я к себе.
И добавил:
– Ну что, домой?
Слова прозвучали еле слышно, почти шепотом. Поэтому, кроме меня, их вряд ли кто услышал. Впрочем, мне было все равно. Потому что он – тоже я.
– Да, – ответил он. – Там письмо.
– Письмо?
Он энергично кивнул и растворился в тени каменной ограды так же быстро, как возник.
Я долго не мог пошевелиться. Наконец медленно выпрямился и неверной походкой побрел дальше.
Блуждал как в тумане, как в зыбком сне, пока незаметно для самого себя не вышел к обнесенной проволочными заграждениями железнодорожной линии, которая словно погрузилась в сон. Пройдя вдоль нее, я оказался у нашего дома. И железную дорогу без признаков движения, и дом окружала мертвая тишина. Такая бывает на кладбище летней ночью.
Открыв стеклянную входную дверь, я подошел к висевшим на правой стене почтовым ящикам с номерами квартир. В нашем ящике лежал конверт с красной линией экспресс-почты. На нем были видны иероглифы: «Господину Кэйсукэ Исикаве». Хороший почерк, принадлежит взрослому человеку. Состояние непонятного транса, в который я был погружен, кончилось. Отправительницей значилась Такако Исикава. Я взял письмо и, нетвердо ступая, поднялся по лестнице.
Здравствуйте, господин Кэйсукэ!
Извините, что я вдруг к Вам обращаюсь. Просто Рёко, когда на днях побывала у нас, так много о Вас говорила, что прямо кажется, что Вы нам не чужой. Сколько раз сказала, какой Вы замечательный человек, надежный, как ей хочется поскорее снова быть с Вами… Я еще с Вами не знакома, но раз Рёко так говорит, значит, Вы такой и есть.
Никак не могла решиться, чтобы обратиться к Вам. Уж больно тяжело рассказывать о позоре нашей семьи. Долго сомневалась, будет это на пользу Рёко или нет. Но мне кажется, с дочкой случилось что-то ужасное, вот я и набралась смелости Вам написать. Решилась все-таки, хотя очень боюсь, не ранит ли то, что я пишу, Ваши чистые чувства. Дело в том, что Рёко какое-то время была в содержанках у одного богача по имени Гэнъитиро Ихара. Совсем недолго. Не подумайте, что она бесстыжая.
У меня, кроме Рёко, есть еще один ребенок, мальчик. Осаму. У них четырнадцать лет разница. Сын от рождения… как бы это сказать… отстает в развитии; немного не такой, как все дети. Кроме того, он очень слабенький. Может, им наказал меня Бог за грехи в прошлой жизни. Кара такая… Кроме того, когда сын родился, умер муж, отец Рёко и Осаму, и мне пришлось работать, чтобы держать дом.
Из-за этого Рёко не пошла дальше учиться, ей тоже пришлось искать работу. Как раз в это время срочно понадобились деньги на операцию Осаму. Я, конечно, догадывалась, какая в Токио у Рёко может быть работа, но что я могла сделать? Однако даже с ее деньгами – а присылала она много для ее-то возраста – мне не хватало, чтобы свести концы с концами. И тогда, наверное, она познакомилась с Гэнъитиро Ихарой.
В Мацусиме, в нашей глуши, люди привыкли жить делами и заботами семьи. Для нас это главное. Поэтому, узнав о том, что этот Ихара взял Рёко под опеку, я скорее обрадовалась. Вы, наверное, смеяться будете. Я не оправдываюсь, но в моей молодости у нас в Тохоку, где-нибудь в захолустье, еще бывали случаи, когда девушек продавали в проститутки.
Однако, как оказалось, с Ихарой вышла ошибка. Оказалось, этот человек страшно груб с женщинами. Рёко несколько раз писала, что он доводит ее до слез. Она слишком хорошо знала, какие дела у нас в семье, чтобы выдумки сочинять. Чего только не пережила, бедняжка!
Конечно, это счастье для Рёко, что она с Вами встретилась. Тут и говорить нечего. Но из разговоров с дочкой я поняла, что Ихара что-то задумал и решил Вам ее подставить. Зачем ему это понадобилось, не знаю. Может, Рёко ему надоела, и он в виде компенсации решил свалить ее на Вас. А в результате она встретила свое счастье, разозлилась на Ихару и освободилась от него.
Теперь оказывается, что Рёко серьезно ранена. Как это получилось, из-за чего, не знаю. Она сейчас вроде у Ихары в особняке. Звонит мне сегодня утром – плачет. Мне кажется, она в отчаянии. Говорила: «Ихара меня убьет! Спасите меня!» Что даже, если поправится, ни за что больше не станет жить с Ихарой. Лучше умереть. Сейчас я ничего не могу для нее сделать – мне не на кого оставить Осаму. Конечно, я хочу поехать в Токио, но это зависит от того, найду ли я кого-нибудь посидеть с сыном.
Вот я и решила Вам обо всем сообщить. Даже после того, что я рассказала, Вы не бросите Рёко в таком положении. Я сужу по ее словам – не такой Вы человек.
В Токио у нас ни одной родной души. Чего я только не передумала, вся извелась, не зная, что делать, и поэтому написала Вам… Места себе не нахожу. Чем больше думаю, тем больше схожу с ума. Мужчина на моем месте обязательно что-то сделал бы. Похоже, рана у Рёко серьезная, она совсем пала духом и говорит, что долго не проживет. Я точно знаю, что дочка хочет Вас видеть, хотя, конечно, об этом не говорит. Бедная моя доченька! За что ей все это?! Спасите ее, умоляю Вас.
Я напугана страшно, поэтому пишу как курица лапой. Извините меня. Всего Вам доброго.
«Так вот оно что!» – воскликнул я про себя. От вспыхнувшего гнева стал выветриваться хмель. Я только сейчас заметил, что читал письмо стоя. Не находя себе места, заметался по комнате. Меня всего трясло от возбуждения.
Если Рёко у Ихары, искать ее по больницам можно сколько угодно! Вот тебе и разгадка ее таинственного исчезновения… Загадка решилась просто – этот гад ее похитил. При этой мысли ярость закипела во мне еще сильнее.
Однако одним словом «ярость» моих ощущений не передать. Всем телом – от волос на голове до ногтей – я чувствовал, как ярость внутри меня полыхает огнем, словно расплавленное железо. Я рассвирепел так, что самому стало страшно.
«Убью! – подумал я. – Убью, чего бы это ни стоило». На жизнь свою мне наплевать. Я готов с ней расстаться хоть завтра.
Все стало понятно. И возглас Ихары: «Ты?!», когда он заглянул в лицо Рёко, и брошенный мне ею когда-то упрек: «Хотя бы попробуй меня понять», и ее слова: «Знаешь, какая у меня была жизнь?», сказанные в ту ночь, когда она вернулась домой после того, как какие-то подонки ее изнасиловали. Была ли она любовницей Ихары? Какой же я идиот! И Тикако, и Рёко, обе женщины, с которыми я связан, стали жертвами Гэнъитиро Ихары!
Теперь ясно, почему Рёко уговаривала меня не ездить в Нисиогу. Она не только боялась, что наша с ней жизнь рухнет. Причина была еще и в том, что, возможно, она знала, для чего Ихара ее ко мне приставил.
Дело не в том, что он хотел дать Рёко отступные. У него была другая, особая причина. Расчет был на то, чтобы лишить памяти человека, угрожавшего его жизни, подставить ему женщину и дом, который он должен защищать, чтобы это стало для него главным, и таким образом ослабить у него желание мстить.
Очень может быть, что сам Ихара и приказал Рёко не пускать меня в Нисиогу. Хотел с ее помощью сделать из меня бесхребетника, подавить во мне желание отомстить ему.
Какая сволочь! Я обязан его убрать. Теперь уже не только ради Нана и Тикако, но и ради Рёко тоже. В какой-то момент она сказала мне: «Поезжай в Нисиогу». Тогда она и решила изменить Ихаре. А почему? Из-за любви? Не много ли я о себе возомнил?
Ихара приставил Рёко к юнцу, которого он ненавидел, а она в него влюбилась. И, наверное, Ихара из ревности решил ее наказать. Надо вырвать Рёко из лап этого монстра. Это можно сделать, только убив его.
На какое-то время у меня потемнело в глазах от злости. Постепенно вернулось самообладание, а вместе с ним – и твердая холодная решимость покончить с Ихарой. Скрестив руки, я задумался. Простить его я не могу, да и необходимости в этом нет. Из-за Ихары я лишился жены и дочки, потерял дом, семью, работу и поставил себя вне закона, совершив убийство. Если переживу все это, буду дальше жить тихо, сторонясь окружающего мира. Ведь в итоге я сам, собственными руками, разрушил спокойствие, которое мне удалось поймать, как птицу, в одном из закоулков Кавасаки, хотя его так трудно обрести. И все это из-за тебя, Ихара! Я покажу тебе, на что способен человек, готовый пожертвовать жизнью.
Когда грозит тюрьма и виселица, тебе ничего не страшно. Я могу хоть днем ворваться в его шикарный особняк и выстрелом из обреза превратить его сердце в решето. Если кто-то отважится мне помешать, его постигнет та же участь. Спасу Рёко, а если не получится и станет ясно, что лучше умереть, выстрелю себе в сердце. Жалеть об этом нелепом мире не буду. Ихара! Мы вместе отправимся в преисподнюю.
Я взял нож, которым ранил Рёко, и быстро вышел из дома. Луна еще ярко светила. Перейдя эстакаду, я вышел на Цунасима-кайдо и поймал такси. Взглянул на часы – было еще только два.
До своего дома в Кухиро не поехал, вышел из машины недалеко от станции «Аракава» линии Кэйсэй и дальше двинулся пешком. Не надо оставлять за собой лишних следов. Кроме того, мне хотелось немного пройтись, чтобы полностью протрезветь.
Хмель выходил из меня, подгоняемый ветерком, и я снова вздрогнул, вспомнив о странном явлении, посетившем меня какой-то час назад.
Под светом луны я встретил самого себя. Письмо матери Рёко настолько меня поразило, что я даже забыл, что случилось. Это правда было? Или пригрезилось под алкогольными парами? Однако это видение – встреча с самим собой – навело меня на письмо. Что же все-таки произошло? Я шел по дороге, по сторонам ничего не было видно. Я будто оказался в камере-обскуре и мог разглядеть только кончик своего носа. Казалось, меня заманивают в преисподнюю.
Я повернул ключ, открыл дверь и вошел в дом, ступая на цыпочках. Напихал в карманы патронов, сколько влезло; нож, на котором еще оставались следы крови Рёко, заткнул за пояс. Завернутый в тряпку обрез сунул под мышку и вышел из дома. За спиной у меня шуршал бамбук.
Шагая по дамбе, я выбросил тряпку от обреза. Переломил двустволку, вставил патроны, одной рукой закрыл ствол. Я знал, как обращаться с ружьем. Надо было прошлой ночью взять его вместо ножа, но я побоялся, что кто-то услышит звук выстрела. Зато ружье гораздо надежнее в таком деле. Тогда и Рёко не пострадала бы.
Я взглянул на часы. Луна светила ярко, стрелки было хорошо видно – пятнадцать минут четвертого. Наверняка окна в особняке Ихары плотно закрыты – ночь все-таки. Я решил перелезть через ворота, разбить окно и ворваться в дом. На свою жизнь мне было наплевать. Ведь даже в идеальном варианте – если такой откровенный налет завершится так, как я задумал, – полиция вряд ли останется в неведении, и может получиться, что из этой передряги мне живым не выйти.
Впереди виднелась каменная стена особняка Ихары, выкрашенная в кремовый цвет. При свете луны она казалась мертвенно-белой. Повернув обрез дулом кверху и крепко обхватив его, я прижался спиной к стене и медленно стал подбираться к воротам.
Когда до висевшего у ворот фонаря оставалось метров десять, я заметил темную тень, привалившуюся к привратному столбу. Я похолодел от страха. Охранник! Но я уже ничего не боюсь. Просто этот человек первым отправится к дьяволу.
Я решительно бросился к воротам, не упуская из вида дом Ихары. Широко расставил ноги и направил обрез на охранника.
Охранник реагировал на мои телодвижения на удивление спокойно – наверное, передо мной был испытанный боец. В бледном свете луны он отделился от столба и преградил мне путь. «Он что, ненормальный? – подумал я. – Голыми руками собирается защитить Ихару от заряда дроби?!»
– Масико-кун! – услышал я тихий знакомый голос, выдававший в его обладателе человека настроения.
– Митараи?! – непроизвольно вырвалось у меня. Что происходит?! Почему он здесь?! Передо мной стоял единственный, кроме Рёко, человек, кому я мог верить после того, как пришел в себя в Коэндзи. В его долговязой, обычно выглядевшей комично фигуре, освещенной лунным светом, сейчас неожиданно ощущалось нечто зловещее, угрожающее. Весь его вид говорил о том, что он совершенно не боится направленного на него обреза. Он неторопливо поднял руку, как бы отдавая команду.
– Все-таки ты пришел. Вовремя. Я ждал тебя.
Я стоял, разинув рот от удивления, не в состоянии объяснить, как здесь оказался Митараи. Что он здесь делает?
– Брось. Это бессмысленно, – отчетливо произнес он тоном учителя, старающегося донести до ученика учебный материал. Чувство реальности вдруг снова покинуло меня, ушло куда-то далеко.
«Что – бессмысленно? – шепнула чья-то, не принадлежавшая мне воля. – Ты что-то знаешь!»
– Что бессмысленно? – быстро повторил я вслух, будто кто-то меня подгонял. Обрез по-прежнему был направлен в грудь Митараи. – А-а! По-онятно! – прошептала мне ненависть. Голос был не мой – тихий, полный злобы и враждебности. – Ты с ними заодно, Митараи. Сообщник, значит. – Они оба – и Рёко, и Митараи – подручные Ихары. – Если не так, ты бы не знал, что я сюда приду.
Он не должен был вычислить, что я сюда приду, и поджидать меня здесь. И Митараи, и Рёко действовали по указанию Ихары, которому нужно меня остановить.
– Сообщник? – удивленно пробормотал Митараи.
– Именно! На Ихару работаешь!
Мой голос дрожал от ярости. Это тот самый Митараи? Зачем только я ходил к нему столько дней подряд! Да потому что поверил… думал, что нашел на чужой территории единственного друга, которому можно открыть душу! Вот уж предатель!
– А ведь я тебе верил, Митараи. Даже начал тебя уважать… Отойди, если не хочешь стать покойником. Я тебя убивать не хочу. Ты с Ихарой заодно, ну и Бог с тобой. Твое дело. Ты меня многому научил, помог в тяжелую минуту. Я тебе за это благодарен, а сейчас давай разойдемся.
– Многовато мне чести будет. Не по заслугам… Ладно, благодарить потом будешь. А пока ты малость запутался. Я пока не до конца уловил причину, почему ты охотишься за Гэнъитиро Ихарой, а вот какая причина у противоположной стороны, уже разобрался.
– Что ты несешь? – Меня охватило смятение, я просто вышел из себя. – У меня нет времени на твой бред и выяснение отношений. Рёко может умереть, пока мы тут стоим. Отойди! А то правда выстрелю! В сторону! Ну!
Я надавил указательным пальцем на спусковой крючок. Как жаль, что на моем пути оказался именно этот человек…
– Масико-кун, разуй глаза. Это не больница. Что здесь делать твоей Рёко? Приди в себя.
– У меня точная информация, вот я и пришел. Ты ничего не знаешь!
– Это кто ничего не знает? Ты сначала меня выслушай, а потом иди и убивай его. Опусти ружье! – Митараи протянул руку и, взявшись за ствол, потянул его вниз.
– Они там убьют Рёко! Пусти! – Я толкнул моего приятеля в правое плечо, вырывая у него обрез.
– Кто ее убьет?
– Ихара! Ты не знаешь, он с ней спал раньше. И у него есть причины ее ненавидеть. Отойди! Отойди, говорю!
Мы сцепились прямо перед воротами. Митараи не уступал. Я снова крикнул:
– Они убьют Рёко!
В этот момент мой приятель, как обухом по голове, произнес слова, от которых из меня сразу ушла вся сила.
– А что, если Рёко-тян – дочь Ихары?!
Ловя ртом воздух, я бежал по дорожке, поднимавшейся на дамбу.
Слова Митараи произвели на меня гипнотическое действие – я легко выпустил обрез из рук.
– Идиот! Что это он такое ляпнул?! – бормотал я. – Большой мастак языком трепать… Как он может знать об этом деле больше, чем я?
Я побежал дальше по дамбе. С каждым шагом дышать становилось все труднее, непривычно тяжело. Скоро закололо в груди, ноги начали заплетаться. «В чем дело?» – подумал я и сразу сообразил: это из-за выпивки. Теперь я протрезвел окончательно. В этот самый момент нога зацепилась за кочку на обочине, я упал и свалился с дорожки.
Я лежал ничком на склоне дамбы и никак не мог отдышаться. Страшно болела голова. Обхватил ее обеими руками в надежде перетерпеть боль. Тут же подкатила поднявшаяся из желудка тошнота. Поняв, что меня сейчас вырвет, я встал на четвереньки в ожидании рвотных спазмов, и они не заставили себя долго ждать.
Стало немного легче, и я лег на траву навзничь. С реки задувал прохладный ветерок. В небе висела молодая луна. Только она одна в природе оставалась неподвижной. А жизнь вокруг не стихала – насекомые стрекотали вовсю. Но я лишь сейчас это заметил.
Опьянение будто снова возвращалось, веки закрывались. В мозг, казалось, вонзаются длинные иглы, тело немело. Лунный свет звенел уже знакомым, пронизывающим тело слабым металлическим звуком.
Откуда-то послышался тихий, едва слышный голос. Он называл мое имя. Я не отреагировал. Голос позвал меня снова. Я покрутил головой. Ничего и никого. Лунная магия?
Снова мужской голос. Откуда он? С дамбы? Я посмотрел вверх и снова увидел
На дамбе медленно нарисовалось волшебное порождение лунного света – второй «я». Сделав несколько шагов,
Одолеваемый одновременно и страхом, и любопытством, я не сводил глаз с этой фигуры. Наконец она подняла правую руку и поманила меня к себе. Согнув колени и подтянув правую ногу, я приподнялся. На меня будто опять действовал гипноз. Кое-как, на четвереньках, поднялся по склону.
В ушах, не переставая, отдавался не звон лунных лучей, не стрекотание насекомых, а тот самый слабый металлический звук. Он обволакивал меня, направлял, куда двигаться, какую принять позу. Отнимал силы, лишал воли.
Я почувствовал под ногами гравий дорожки, тянущейся по дамбе. С трудом выпрямился и встал.
Мой двойник стоял в лунном свете напротив меня. Щеки его были мертвенно-бледны. Кожа на них конвульсивно дергалась, с губ были готовы сорваться слова. И я услышал сдавленный голос и приказ:
– Ихара спит у себя дома. Убей его.
Ко мне протянулась рука, державшая маленький кинжал. И рукоятка, и ножны были цвета некрашеного дерева, и освещенный луной этот предмет напоминал струганую палку, непонятно как оказавшуюся в темных морских глубинах.
Гипноз продолжал действовать – я покорно принял кинжал. Пошарив у пояса, обнаружил, что нож куда-то делся.
Я получил оружие для убийства Ихары от своего зеркального изображения. От своего второго «я», готового действовать решительно.
– Убей его.
Эти слова вместе с лунным светом постепенно проникали в мой мозг. Да! Я это сделаю! Какие могут быть колебания? Ничего другого не остается, разве не так? Иного пути в жизни у меня нет. И потом, один раз я уже убил человека…
Откуда-то донесся еще один слабый звук. Он стал смешиваться с другими и вытеснять уже знакомый тонкий металлический звон. Звук был резкий, какой-то вызывающе нахрапистый. И постепенно нарастал. Что это?
На лице стоявшего передо мной двойника мелькнуло что-то похожее на испуг. Ему явно было не по себе. Его одолевала тревога.
Вдруг окрестности разорвал оглушительный, сокрушающий все вокруг грохот. Он возник посреди темноты, прямо под дамбой. Когда этот громоподобный звук достиг пика, в пространстве за моим двойником возник огромный одноглазый фантом. Из его единственного глаза вылетел белый световой луч, протянувшийся высоко, до самого неба. Но продолжалось это, наверное, всего секунду.
Стоявший прямо передо мной двойник испуганно втянул голову в плечи и оглянулся. Краем глаза я увидел нечто невероятное.
Это был огромный одноглазый мотоцикл. Я в одно мгновение взбежал на дамбу по склону. Эта устрашающая картина разом разрушила гипнотические чары, и я пришел в себя.
Взревел двигатель, из-под колес полетел гравий. Шум был такой, что хотелось заткнуть уши. Потом раздался резкий металлический скрип. Тормоза! Громко взрыли землю шины.
Вызвавший весь этот жуткий шум мотоцикл резко остановился прямо передо мной, подняв тучу пыли. Ночной ветер трепал волосы восседавшего на металлическом коне человека. Он поднял кверху какую-то штуковину вроде палки. Что это у него? Не успел я подумать, как палка со страшным грохотом выплюнула из себя огонь. Красный огненный столб поднялся к небу, больно резанув по глазам.
– Эй! Масико-кун! Ты куда? – окликнула меня загадочная фигура на железном коне.
Тут только я заметил спину своего двойника, решившего покинуть сцену. Но сделать это незаметно не получилось – свет фары выхватил силуэт из темноты и не хотел отпускать. Я подумал, не догнать ли его, но отказался от этой мысли. Теперь фара светила на меня, прямо в лицо. Я поднял руки, защищаясь от слепящего луча.
– Есть еще один Масико-кун… Ты ведь так думаешь, да? Ладно, закоперщик сбежал. Придется мне все тебе объяснить. Глянь-ка в зеркало. Как следует посмотри. Ну, похож ты на Масико?
– Митараи?! – вырвалось у меня.
– Ну что, открыл глаза? Ладно… Давай, вдохни и погляди.
Он продолжал светить мне в лицо фарой.
Митараи, превратившийся в моих глазах в черный силуэт, держал в руке маленькое прямоугольное зеркальце. В нем отражалось мое лицо, ярко освещенное фарой. Я придвинулся ближе. На меня смотрел незнакомый мне человек.
– Понял? Вот твое лицо. Запомни его хорошенько.
С этими словами Митараи выключил двигатель мотоцикла. Потушил фару, и в округе вновь наступила тишина, в которой жили только звуки насекомых и лунный свет.
Спустя десять минут я сидел на мотоцикле позади Митараи, не имея представления о том, куда мы направляемся. Разговор, начавшийся на дамбе, не получился, превратившись в спор и пререкания. Митараи это надоело, и он, заявив: «Потом поговорим, а пока садись», чуть ли не насильно заставил меня сесть на мотоцикл.
Переехав Аракаву, мы помчались по тихим ночным улицам. Митараи, у которого даже шлема на голове не было, гнал как сумасшедший. Ветер свистел в ушах. Мне стало страшно, и я крикнул:
– Давай потише!
– Не тебе, тупому, меня учить! – донесся из-за спины Митараи громкий голос.
Наконец мотоцикл остановился на углу квартала, застроенного высокими зданиями. Фу, обошлось! Чудо, что эта бешеная гонка закончилась без жертв. Митараи так петлял по улицам, что я никак не мог сообразить, где мы оказались.
– Ты куда меня завез?
Митараи перевесил на плечо болтавшийся на груди обрез и, слезая с мотоцикла, нервно бросил: «Да какая разница!» – и подтянул веревку, один конец которой был привязан к дулу, а другой – к прикладу обреза.
– Как звали твою покойную жену? Тикако? – решил он вдруг продолжить прерванный на дамбе разговор. – А ты день рождения ее помнишь?
– Ты тут собрался ее гороскоп составить? – с раздражением спросил я.
– Забыл? День рождения жены забыл…
– Ну-у… забыл.
Митараи кивнул с победным видом.
– Ладно. А у Нана-тян когда день рождения?
– Моей девочке гороскоп уже не поможет.
– Гороскоп тут ни при чем. Так когда она родилась?
– В мае. Когда зацветает овощная рассада. Потому мы и назвали ее Нана[159].
– О! Ты меня удивляешь. Прямо поэт… Тогда еще один вопросик: ты из своего дома в Нисиогу на работу куда ездил? Как фирма называется?
– М-м… не могу вспомнить. Куда ты клонишь? Какое это имеет отношение к делу? Я хочу знать, что с Рёко. Ты сказал, что в доме Ихары ее нет.
– Нет! Голову даю на отсечение, – уверенно кивнул Митараи. Мы шли по тротуару, я смотрел на него в профиль.
– Где же она тогда? Я все больницы в округе прошерстил. Ни в одну из них Рёко не привозили. Кроме дома Ихары, директора «Френд лоун»…
– Масико-кун, смотри, это «АбАб». – Митараи остановился и указал рукой на здание, в котором находился магазин. – На той стороне улицы адрес такой: район Тайто, Минами Уэно, 2-25-28. А теперь, Масико-кун, будь добр, объясни, где находится «Френд лоун»?
Я посмотрел туда, куда указывал Митараи. Это место часто упоминалось в дневнике Тикако, и в моих записках тоже. Если это «АбАб», то вот там, выходит, «Ядзима-билдинг»? На окне седьмого этажа должны быть крупные буквы «Френд лоун»…
Где же они?! Я не верил своим глазам. Поискал вокруг глазами – никаких следов, ничего похожего. Что за черт!
– Что… ну… наверное, не та улица. Может, там, на той стороне…
Мы перешли на другое место. Я сам не заметил, как перешел на бег. Но и там никаких признаков знакомых букв не обнаружилось.
Что же это такое?
– Ничего не понимаю… Как это? Переехали, что ли?
– Никто никуда не переезжал, Масико-кун. Просто ничего этого не было изначально, – донеслись из-за моей спины поразительные слова Митараи, смешавшиеся со звуком его шагов.
– Не было?..
– Точно. Не было с самого начала. Это все иллюзия.
– Иллюзия?
– Именно. Вспомни свои слова. Ты не знаешь ни даты рождения жены, ни названия фирмы, где работал. То есть ты пока так ничего и не вспомнил. Вот эти тетрадки, тобой прочитанные, создали оптический обман, за которым скрыто твое прошлое.
Я был потрясен. Стоял на тротуаре перед «АбАб» и не мог пошевелиться. Слова застревали в горле.
– Но… однако… но… мне… ты говоришь, но… помню, как я ковылял по заснеженной дороге… жил с женщиной…
– Ну, такое с каждым случается – и зима, и женщины… За двадцать-то с лишним лет можно накопить опыт. Это все иллюзии, оптический обман, Масико-кун. Всё, гипноз окончен! Разуй глаза!
Я резко повернулся к нему. Все во мне кипело.
– Ты бредишь, Митараи! Ненормальный! Что ты говоришь? Это все твои фантазии!
– Не фантазии, Масико-кун, а логические умозаключения.
– Идиотские фантазии. И доказательств тому полно.
– Ну, давай, рассказывай.
– Полно, я тебе говорю. Сколько хочешь. Например, моя тетрадь. В ней все мое – и мысли, и манера выражения, и действия. Никто другой этого знать не может. Копировать бесполезно. Так что я все сам.
– Было бы время…
– Бред сумасшедшего! Как можно подделать Тикако, Нана, наш дом в Кухиро, ту тетрадь?! Откуда ты знаешь, что это подделка?
– Не было у тебя никакой жены. И женщина по имени Тикако, и младенец по имени Нана, и жестокие сексуальные маньяки, и якобы убитый тобой человек… Ты думаешь, это правда? Ничего этого не было. Одни выдумки.
– Чушь! Вот тебе главное доказательство. Ты так говоришь, потому что не видел моей тетради. Это и есть главное доказательство – ее написал я. Почерк мой! Мой! Это я писал! Мой почерк трудно подделать. У него есть особенности…
– И все-таки подделали, Масико-кун. Любой почерк можно подделать. А особенности… особенный почерк еще легче подделать.
– Ну, не такой уж он у меня особенный… Хочешь сказать, кто-то смог подделать такую большую тетрадь? Кто? Ерунда! Никогда не поверю. Такого быть не может. Зачем? Чушь собачья!
Во-первых… да, во-первых, с чего они копировали? На заводе много работы, и в последнее время я вообще не написал ни строчки. Где можно было взять образец моего почерка, какой-нибудь написанный мною текст, чтобы с него копировать?
– А ты, случайно, не забыл одну вещь? – Было в спокойном тоне Митараи что-то неприятное, действующее на нервы.
– Что именно?
– Ты письмо от имени Рёко писал?
– А-а…
По спине будто пробежал электрический ток. Я не сразу понял, в чем причина. Услышал ли я в словах Митараи отзвуки неоспоримой правды? Или это был шок от моего поражения?
Нет. В тот момент я сопротивлялся услышанному всем своим существом. Его слова вызывали у меня чувство, близкое к физическому отвращению. Ведь стоило мне принять то, что говорил Митараи, как все пережитые мной мытарства теряли смысл. Я это инстинктивно чувствовал.
– Стой! Подожди! Ты хочешь сказать, что это Рёко? Так получается?
Это единственное, что я не мог для себя принять. Все остальное можно было признать, но только не это. Ведь сострадание, испытываемое к Рёко, служило единственным основанием моих действий, в которых я поставил на карту свою жизнь. Ради Рёко, исключительно ради нее, я отказался от всего. И ставить ее под подозрение – слишком жестокий прием.
– Ты не должен этого говорить! Кто?! Кому понадобилась такая сложная комбинация?! Чтобы написать за меня столько, ушло бы больше месяца!
– Вовсе нет, Масико-кун, – как бы между делом заметил Митараи.
Я чуть не подавился. Что на это сказать? Хотя справедливости ради прошло уже больше месяца, как я написал письмо в Мацусиму от имени Рёко…
– Больше не хочу ничего слушать! – воскликнул я, чувствуя, как закипают слезы. Не верю! В это невозможно поверить. – Митараи, как ты там оказался? Как узнал, что я буду у дома Ихары?
«Вот она, точка прорыва», – подумал я. Митараи поджидал меня у дома Ихары, потому что он с ним заодно. А теперь пытается мне впарить всякую чушь, защищая Ихару… Хотелось верить, что так оно и есть.
– Хороший вопрос, Масико-кун. Я бы тебя там не ждал, если б руководствовался бредовыми фантазиями. Но это логические умозаключения.
– Чепуха! И ты сразу все понял?
– У меня материала для размышлений больше, чем ты думаешь. И поэтому…
– Всё! С меня достаточно! Так где же все-таки находится Рёко?
– В больнице, надо думать.
– Ну, тогда давай! Где твои умозаключения? Раз ты у дома Ихары меня подловил, то определить больницу вообще, должно быть, раз плюнуть.
– В принципе, так оно и есть. Вот только, к сожалению, в этот раз не получится. Насколько я понимаю, это ты ранил Рёко ножом?
Я молчал.
– Допустим, девушку разыскивают якудза, охотятся за ней. Тогда о ее местопребывании ни больницы, ни служба «Скорой помощи» не дадут никакой информации.
– Надо же! Выходит, ты не знаешь!
– Точно.
– А у тебя такой вид, будто тебе известно все, что только можно.
– Тебе так кажется.
– Значит, ты не знаешь. Плохо.
– Согласен. Пока дело темное. Но я тебе точно скажу: если ты покажешь мне свою тетрадку, все станет ясно. Я смогу тебе все объяснить.
– Сколько же в тебе самоуверенности… Даже противно, правда! Ты что о себе возомнил? Ты что, бог?
Митараи, ничего не говоря, смотрел на меня.
– Считаешь, что можешь играть чужими чувствами? Люди страдают, а тебе все равно… Я представить не мог, что ты такой жестокий!
– Масико-кун, к сожалению, ты не знаешь всего, поэтому не можешь понять. Я делаю это не ради тебя. Не тебя ранить боюсь.
– Ого! – От изумления я лишился дара речи. – А кого? Кого ты боишься ранить? То есть ты не меня сейчас режешь на куски?! Так кого же ты все-таки имеешь в виду?
– Рёко-тян.
– Рёко?
– То, что я делаю, – ее желание. Ты этого не понимаешь.
Я постоял, раздумывая над его словами, но так ничего и не понял.
– Хватит. С меня довольно. Давай разойдемся.
– И куда ты сейчас?
– Не знаю.
– То есть, как все было, ты узнать не хочешь?
– Пока нет, не хочу! Сыт по горло. Хочу попрощаться с тобой, и всё.
– Попрощаешься – и куда?
– Буду искать больницу, где лежит Рёко.
– Ты понял, что в доме Ихары ее нет. Это уже само по себе большое дело. Может, еще шажок сделаешь? По больницам ходить бесполезно. Я уже объяснил тебе, почему. Есть только одна возможность узнать, в какой она больнице. Если она сама или кто-то из тех, кто ее окружает, решит тебе об этом сказать. А пока лучше вернуться домой, в Мотосумиёси.
– Тебя послушать – получается, дело гиблое…
– Тебе только так кажется. Денег-то на такси небось нет? Тогда давай опять садись сзади. Подвезу.
Митараи указал правой рукой на стоявший неподалеку мотоцикл. Тот был весь в грязи и ржавчине. Не мотоцикл, а одно название.
– Только не гони.
– Договоримся? Ты мне тетрадку – я сбрасываю скорость.
Шутник! Какие у него нервы… Не понимаю. Отвечать я не стал. Слишком устал от всего.
Каким-то чудом мы добрались до Мотосумиёси невредимыми. Я вошел в подъезд; Митараи последовал за мной, говоря что-то подобающее случаю. В итоге он оказался вместе со мной в квартире, хотя мне и хотелось его прогнать.
Общаясь с Митараи, не скажешь, что он человек, который умеет слушать. Однако мой приятель так ловко вел разговор, что я в конце концов рассказал ему все – начиная с того, как встретился в Коэндзи с Рёко и как мы переехали в Мотосумиёси, и кончая трагедией, происшедшей на дамбе Аракавы. Как я ни злился на Митараи, но все равно все ему выложил. Зачем? Не в том ли дело, что в глубине души мне хотелось с кем-то поделиться наболевшим?
Выслушав мой рассказ до конца, Митараи увидел на столе тетрадку и письмо от матери Рёко – и начал читать. Читал долго, не спеша. Будто что-то вспомнив, перечитал письмо матери Рёко еще раз, затем снова вернулся к моей тетради. Теперь ему было известно, как я убил человека. Моя дальнейшая жизнь – проведу ли я ее за решеткой или на воле – всецело зависела от Митараи.
Прошло больше часа. Я сидел в безделье, прислонившись к стенке, и смотрел на Митараи, с серьезным видом перелистывавшего тетрадь. Наконец он захлопнул ее, громко вздохнул и хрипло сказал:
– Я впечатлен. Правда хорошая работа. Серьезный труд. И большой талант. Тут не ты один, а большинство людей задергались бы. Так что тебе стыдиться нечего. Но есть одно «но». В дневнике написано, что двенадцатого октября О сделал хоум-ран.
– И что?
– В тот день я был у одного человека на дне рождения. Мы сидели у него дома и смотрели игру «Гигантов». Все ждали от О хоум-рана, но в тот день у него не получилось. Я это хорошо помню.
– Видимо, Тикако что-то перепутала.
– Ты опять за свое?.. Ладно, а как насчет этого? Ты налетел на Ихару на Гиндзе в ночь с семнадцатого на восемнадцатое марта, а очнулся на скамейке в скверике в Коэндзи в четыре часа дня восемнадцатого. Получается, что тебя избили до потери сознания и в тот же день днем ты уже разгуливал по городу как ни в чем не бывало?
– Ну, боль все-таки была. И потом, при нарушении сознания ее не чувствуешь… И вовсе не обязательно, что я потерял память из-за того, что меня били. Могли вколоть какую-нибудь гадость. Средство какое-то…
– Не бывает таких средств. Но если все было так, значит, Ихара специально лишил тебя памяти и бросил в Коэндзи. Так получается?
– Н-да…
– А почему тогда водительские права не забрали?
Я молчал.
– Странно как-то. И если Рёко тебе подсунул Ихара, кто тогда тот парень из Коэндзи в солнечных очках?.. А так называемый дневник твоей жены? Она вроде собиралась снять в банке «Дайити Канда» в Уэно только проценты. А зачем в таком случае встала в очередь к операционистке? Почему не воспользовалась карточкой?
– Ну… не знаю.
– Ответ прост: потому что хотела забрать все деньги – три миллиона.
– Прекрати! Я устал. Зачем ты меня мучаешь?..
– Понял. Я скажу тебе, что думаю. Это даже не мысли, а изложение, как было на самом деле. Прочитав эту тетрадку, я все понял окончательно. Кое-что остается неясным, но это так, мелочи. Рассказ получится длинный, но я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал. Возможно, твой враг и дальше будет прибегать к махинациям, пытаясь воздействовать на тебя. Ты должен знать правду, чтобы дать ему отпор. Понимаешь?.. Ты устал. Тебе ведь важно уловить суть, так что постараюсь покороче, опущу подробности, как я добрался до истины. Говорить буду только об установленных фактах. Ну что, поехали? Дело очень запутанное, поэтому я и хочу, чтобы ты меня выслушал…
После такого предисловия Митараи начал свой удивительный долгий рассказ. И, конечно, тогда мне невозможно было принять то, что я услышал.
– Гэнъитиро Ихара, который живет у Аракавы, не имеет ничего общего с негодяем-развратником, директором ростовщической конторы. Немного вверх по Аракаве, в городе Кавагути, есть небольшой завод, который делает ротационные машины и разные болты, шурупы. Ихара – его директор. Что касается фотографий, то сотрудники еженедельника «Джи» просто вырезали их из районного журнальчика «Растет наш Кавасаки», который Ихара как-то посетил, и слепили из них «фоторепортаж» о суровых буднях ростовщика.
У этого человека была жена и трое детей. По старшинству – Сюдзи, Рёко и Осаму. Жену зовут Такако. Ее девичья фамилия – Исикава. Муж и жена оба из Тохоку. Можно сказать, что Гэнъитиро выбился из провинции, добился в жизни успеха, а вот с семьей сложилось, скажем так, не гладко. Самый младший – Осаму – родился умственно отсталым. А у Гэнъитиро как раз в это время появилась молодая пассия, и он взял и разошелся с Такако. Но на развод она согласия не дала и оставила фамилию мужа – Ихара.
Со старшим сыном все было в порядке. Учился хорошо, поступил на медицинский факультет Токийского университета. Но случилась авария – он задавил человека, тот, к несчастью, умер, и все надежды Сюдзи стать врачом рухнули. Врачи имеют хороший доход, поэтому Ихара посчитал, что старший сын будет много зарабатывать, и со спокойным сердцем ушел от жены. И вот после аварии главная опора в жизни Такако рухнула…
Такако и Сюдзи надо было как-то доставать деньги. Не только на жизнь, но и на выплату компенсации семье погибшего. Денег требовалось много.
Ближайший источник средств – Ихара, его состояние. От него можно получить и алименты, и деньги на компенсацию. Проблема в том, что Ихара, не жалевший денег на женщин, не имел охоты тратиться на семью. Такако с детьми, у которых денег кот наплакал, стали добиваться своего и даже готовы были обратиться в суд.
В общем, отношения между сторонами сложились неприязненные. У Такако и ее детей, сколько бы они ни работали, не имелось шансов выбраться из нужды, и они были готовы на все, даже на убийство своего бывшего мужа и отца, лишь бы добраться до его денежек. И тут-то им как раз подвернулся подходящий человек. Им оказался ты.
Мать – видимо, по совету Сюдзи – устроилась сестрой-сиделкой в больницу. В ее обязанности входило постоянно – и днем, и ночью – находиться с пациентом в его палате и ухаживать за ним. Для женщины ее возраста и без специального образования – самая лучшая работа. Больше она нигде не заработала бы.
Как-то Такако получила направление в хирургическую клинику «Ямада» в Огикубо[160] ухаживать за мужчиной после автомобильной аварии. Травмы у него были не очень серьезные, однако из-за шока и сотрясения мозга он потерял память. В клинике «Ямада» каким-то образом оказался Сюдзи – то ли мать его провела, то ли дело у него какое-то было… Когда он увидел пациента, ему в голову пришла блестящая идея.
Суть ее заключалась в том, чтобы заставить этого пациента убить Ихару. А для этого – заменить память, то есть вместо его собственной памяти вложить ему в голову выдуманную, но правдоподобную историю. Это искусственное прошлое должно было толкнуть его на убийство. Понятно, надеюсь, что этим пациентом был ты.
Но сказать проще, чем сделать. Толкнуть на убийство обыкновенного человека – задача особенная. Надо думать и думать. Чтобы подвести человека к такому шагу, лучше всего, пожалуй, вложить в него мысль о том, что в прошлом он уже убил кого-то. Я тебе это говорил тогда, когда мы стояли у «АбАб».
Чтобы создать чужое прошлое, требуется время. Надо было внимательно наблюдать за тобой, изучить твой характер, манеры речи; придумать историю, которая не противоречила бы реальной личности. Планомерная, систематическая работа. Такую за месяц или два, конечно, не сделаешь.
Еще один момент, который было необходимо учитывать. Эта компания не могла допустить, чтобы ты побывал там, где жил до потери памяти, раньше, чем будет окончательно готово твое новое прошлое. Чтобы ты понял, где жил. Окажись ты в тех местах, память наверняка вернулась бы – и конец их плану.
Так или иначе, надо было представить тебе картину твоего прошлого, манипулируя твоим старым адресом. Для этого требовалось аккуратно выбрать подходящий момент. Ведь задача ставилась нешуточная – заставить тебя совершить убийство. Да и об их алиби надо было позаботиться. Можно было сравнительно легко контролировать весь процесс, правильно выбрав время, когда должно было «найтись» твое водительское удостоверение.
Решили, что самую важную и сложную работу – наблюдение за тобой, контроль над тем, чтобы ты не добрался до своего прежнего адреса раньше времени, выбор момента, чтобы «нашлись» твои права, подталкивание тебя к тому, чтобы ты съездил по старому адресу – должна выполнить Рёко. Идеальный вариант для этого – начать сожительствовать с тобой.
Кроме того, надо было переселить тебя подальше от того места, где ты жил, от привычной среды обитания. Это многократно снижало вероятность того, что к тебе вернется память. Вот причина, почему тебя загнали в Мотосумиёси, на совершенно чужую территорию. А Рёко в обеденный перерыв могла регулярно встречаться со старшим братом и подробно докладывать ему о результатах наблюдения за тобой.
Нет, ты выслушай до конца. Сам подумай. Твое знакомство с Рёко уж больно похоже на постановку. Такую наспех сочиненную драму.
А они действительно очень спешили. Потому что в Токио в любое время могли явиться твои родители. Пребывание в больнице не следовало затягивать еще и потому, что оно могло оставить след в твоем мозгу. Чтобы замутнить эти воспоминания, тебе в воду добавляли малые дозы бромизовала или другого снотворного. Поэтому ты все время пребывал в состоянии полусна.
Как они вытащили тебя из больницы? Скорее всего, вкололи снотворное и тайком выкатили ночью через черный ход. Хотя Сюдзи как врач и не состоялся, но с этим делом справился без труда. В это же время они подменили ключи – вместо тех, что от твоей квартиры, повесили на брелок ключ от того самого дома в Кухиро. Сделать это было не сложно – больница маленькая, и Такако знала, где что лежит. Естественно, ты в этом доме никогда не жил.
На следующее утро Такако прибежала к главврачу и с плачем стала извиняться: ночью, пока она спала, пациент куда-то пропал. Говорила, что это она во всем виновата, что ее надо прогнать и так далее. Но поскольку Такако не относилась к медперсоналу, серьезно наказывать ее за халатность не стали.
В общем, они быстренько свели тебя с Рёко. Разве человек, потерявший память и потерянно бродивший по улицам, мог оттолкнуть такую милую девушку? Все получилось так, как они задумали.
Когда мы с тобой встречались, ты говорил, что в твоем мозгу как бы сами собой рождаются какие-то смутные образы и картины. Но, скорее всего, в это время ты, находясь в полузабытьи, слышал, как Сюдзи и Рёко договариваются о деталях своего плана. Возможно, на бессознательном уровне ты понимал, что вокруг тебя происходит.
Так или иначе, заговорщикам надо было как можно скорее привязать тебя к Рёко. Тогда они могли бы и дальше шлифовать свой план. Из-за этой спешки знакомство между вами получилось немного неуклюжим.
Ты, наверное, думаешь, что, когда очнулся в скверике, водительские права были при тебе, лежали в пиджаке? Ничего подобного. Их у тебя давно выудили и передали Рёко. Нельзя было допустить, чтобы они сразу оказались у тебя в руках – тогда ты тут же поехал бы по указанному в них адресу. Сюдзи рассчитал так, что они должны были всплыть только после того, как разработка плана будет завершена.
Но тут случилось непредвиденное. Тебе понадобилась печать с фамилией Исикава, и ты нашел спрятанные Рёко права. Да, это было чрезвычайное происшествие.
С правами история довольно запутанная, так что слушай внимательно. Говоря «происшествие», я имею в виду Рёко. Это действительно стало для нее полной неожиданностью, к которой она была не готова. И подумала, что нужно каким-то образом удержать тебя от поездки по тому адресу. Рассудив так, она и действовала соответственно.
Рёко и сейчас, наверное, считает, что ты нашел в ящике настоящие права. Свои то есть. Я сначала тоже так думал. Однако как-то странно получается. Когда ты наконец навестил прежнее место жительства, то увидел, что твоя старая квартира занята. Женщина, которую ты там застал, была Такако Исикава. Этого ты, понятное дело, знать не мог. Она ждала там, выполняя роль посредницы в передаче тебе того дома в Кухиро и придуманного твоего нового прошлого. Хотя как-то трудно представить, что ее поселили в твою бывшую квартиру, чтобы она сидела и ждала твоего прихода.
Что-то здесь не увязывалось. Я долго ломал над этим голову, пока меня вдруг не осенило. Этот Сюдзи – головастый малый, я им восхищаюсь. Было так. Выслушивая рассказы Рёко о твоих привычках, он обратил внимание, что ты избегаешь смотреться в зеркало, и задал себе вопрос, в чем причина. Почему человек, потерявший память, не хочет смотреть на себя в зеркало? Не в том ли дело, что он не помнит свое лицо?
Если это так, как можно это использовать? И Сюдзи подумал: а не сгодятся ли в такой ситуации его собственные права?
Что ни говори, голова у него соображает отлично. Слушая, что рассказывала Рёко о тебе, он пришел к выводу, что этот номер вполне может пройти. Не предупреждая ее, Сюдзи подменил права. Можно предположить, что у него был ключ от вашей квартиры и он часто сюда заглядывал.
Кстати, о боязни зеркал. У тебя она могла возникнуть либо от какого-нибудь снотворного, которое тебе давали или кололи, либо от применения галлюциногенных веществ.
Замена водительского удостоверения была очень выгодна Сюдзи. Что ни говори, но если б ты каким-то образом оказался в тех местах, где жил до аварии, память могла бы к тебе сразу вернуться. Для Сюдзи и его плана это было чрезвычайно опасно.
Понятно, что поселиться в твоей квартире и ждать тебя там они не могли. Зато это было возможно по адресу, указанному в правах Сюдзи. Сперва ему показалось, что комбинация с заменой прав слишком рискованна, и он от нее отказался, но, узнав о твоей боязни зеркал, все-таки решил ее провернуть и быстро подсунул свои права. Причем сделал это, не поставив в известность сестру. Скорее всего, не по забывчивости, а намеренно. После этого уже можно было позволить тебе съездить по адресу, что указан в правах, но Рёко была не в курсе замены и какое-то время отговаривала тебя от такой поездки.
Итак, кое в чем мы разобрались, хотя появился новый непонятный момент – фамилия в правах Сюдзи. Хоть он и брат Рёко, но записан не как Исикава или Ихара, а как Масико. Как же так получилось?
А получилось так. Оставшись с матерью после ухода отца, Сюдзи с ее помощью должен был скоро окончить медицинский факультет. Оценки у него были отличные, и госэкзамены он сдал бы наверняка. Многие не прочь получить в семью будущего врача, человека доходной профессии. Это может быть и отец, который сам, будучи практикующим врачом, хочет удачно выдать дочь, и врач, не имеющий сына, и человек, никак с медициной не связанный. По семейным обстоятельствам Сюдзи пошел на такой шаг, женился, ушел в семью жены и взял ее фамилию – Масико. Но после аварии семейство Масико к нему резко охладело, и он один переехал в тот самый дом в Нисиогу. Вот такие дела. Права он подменил и положил в ящик в вашей с Рёко квартире, вызвал мамашу Такако, поселил ее в Нисиогу и стал дожидаться, когда ты туда явишься.
Теперь, если подумать, становится понятно, как тебе пригрезился двойник. Конечно, это был не второй «ты», а человек с фотографии в водительском удостоверении, то есть Сюдзи Масико. В зеркало на себя ты смотреть не мог и, глядя на фото на документе, стал думать, что ты такой и есть. Поэтому, увидев Сюдзи, ты решил, что это ты.
Не думаю, что он просчитал эту вашу встречу. Скорее всего, просто занервничал, опасаясь, что его план провалится, и решил, как говорится, предстать перед тобой воочию.
Ну как? Понятно пока?
О’кей. А вообще-то ты оказался прав в отношении Рёко. Не такая уж она плохая. Согласен. Твоя искренность и порядочность так ее впечатлили, что в процессе она стала относиться к тебе по-серьезному. Поначалу, конечно, влезла в аферу, придуманную братом и матерью, стала жить с тобой, но мысль, что из тебя хотят сделать убийцу, мучила ее все сильнее, и она решила сорвать этот замысел. Помнишь ее слова: «Поезжай туда»? Они подтверждают это ее решение.
Тогда Рёко не знала, что права подменили. Скорее всего, не знает этого и до сих пор. Поэтому она думала, что, согласившись, чтобы ты навестил свой прежний дом, адрес которого указан в правах, сорвет план своих родственников. Но здесь Сюдзи Масико, молодец, просек ситуацию – просчитал, что сестра может пойти на такой шаг. Потому он и не сообщил Рёко, что подменил права. После этого трюка тебя можно было не бояться. Хочешь поискать свой дом? Пожалуйста! Адрес имеется.
Теперь о тебе. Ничего не зная о намерениях брата и сестры и о том, что они у них различаются, ты вышел из этого дома и отправился туда, куда вел адрес на правах. Но в «свою» квартиру заглянуть так и не отважился. Рёко была страшно разочарована твоей нерешительностью. Она ведь упрекала тебя за это, верно? Но при этом открыться перед тобой не могла, ведь тогда ты узнал бы, что тебя обманывают. А Рёко, конечно, боялась этого. Но есть еще один факт – она понимала, что ее больной брат нуждается в деньгах. Обстоятельства не позволяли ей активно действовать наперекор «семейному плану». Она видела, что ты считаешь ее чистой и милой девушкой, и ее нестерпимо мучили угрызения совести. И Рёко захотела, чтобы ты изменил о ней свое мнение. Вот почему она так вела себя тогда, мучила тебя… Все ее страдания проявились в этих поступках. Ты всей душой переживал за происходившие с Рёко перемены и ее поведение, которым она будто хотела сказать: «Я не такая, как ты думаешь», и тебе было не до того, чтобы ехать проверять, что там по тому адресу. Из-за этого Рёко страдала еще больше.
Пока суд да дело, пришла посылка из Мацусимы. Это был сигнал, что нужен образец твоего почерка – «твою» тетрадь уже написали, теперь требовалось переписать ее «набело», – и одновременно повод для Рёко попросить тебя написать вместо нее ответ ее родным. Для этого она притворилась, что вывихнула палец.
Я заходил к тебе, чтобы взглянуть на штемпель на посылке. Насчет того, что мне нравятся такие чайники, что вам прислали, я, конечно, соврал. Понятия не имел, что за штуковина лежит в коробке. Для проформы подержал коробку, похвалил. А штемпель действительно оказался из Мацусимы. Очевидно, Сюдзи специально съездил туда, чтобы отправить посылку. Вот молодец!
Потом пришло письмо. Думаю, через него Рёко давали понять, что тетрадь окончательно готова. Тут, надо полагать, штемпель на письме стоял токийский, но проверить это я не мог.
Теперь заговорщикам было надо, чтобы ты обязательно поехал в Нисиогу и зашел в «Сакура хаус». Ты так и сделал. В квартире тебя встретила «новая жиличка» – Такако Исикава. То есть ты уже познакомился с матерью Рёко.
На этом Сюдзи Масико не успокоился. Следил за нами, когда мы с тобой сидели в «Лэмп хаус». Помнишь, что я у тебя там спросил? Странный парень в круглых очках в кафе, жиголо в черных очках, которого ты видел в Коэндзи, – это и есть Сюдзи Масико. Автор сценария цепи событий, в которые тебя вовлекли. Сам сочинил пьесу – сам ее исполняет… Мастер на все руки, честное слово. Людей ему не хватало, все приходилось делать самому. Тебе, наверное, кажется, что ты сражаешься с целой армией, а на деле получается, что, если не считать Рёко, у тебя всего двое противников. Больного ребенка в расчет не берем. Рёко на эти дни отправилась не в Мацусиму, потому что родня там уже не живет. По всей вероятности, она понадобилась, чтобы посидеть с больным братом, пока мать с сыном будут действовать.
Что еще осталось неясным?.. Да! Дом в Кухиро. Скорее всего, там жила Такако Исикава с Осаму. Сюдзи обитал в «Сакура хаус» в Нисиогу, Рёко-тян, похоже, тоже жила отдельно, но часто навещала мать и младшего брата.
Ихара, бросая Такако и детей, оставил им домишко в Кухиро, еще кое-что по мелочи – и выставил на улицу. Возможно, эту хибару он получил в зачет долга. За несколько дней до того, как ты туда явился, Такако эвакуировалась оттуда, перебралась к Сюдзи в «Сакура хаус» и стала ждать, когда ты покончишь с Ихарой. Разумеется, дробовик и нож приготовил Сюдзи и спрятал в шкафу в доме в Кухиро.
И уж конечно, никакого Ямаути ты не убивал. Человека по имени Котаро Ямаути, как и ростовщической конторы «Френд лоун», в природе не существовало. Как ты мог убить невидимку? Акико Ито – тоже плод воображения Сюдзи Масико.
В ночь, когда ты собирался зарезать Ихару, к твоему удивлению, у его дома не оказалось ни одного охранника. Но удивляться тут нечему, потому что до той самой ночи вокруг Ихары ничего экстраординарного не происходило.
Теперь о Рёко. Мне кажется, она была готова умереть. Ты прятался на дамбе, и чтобы тебя остановить, достаточно было подойти поближе и просто окликнуть тебя. Поступив так, как она поступила, Рёко думала искупить свою вину. Надо сказать, поступила в своем духе. Так что тебе винить себя не в чем. Это самоубийство. Будь здесь сейчас Рёко, она наверняка согласилась бы с моим мнением.
Митараи прервал свою речь. Я пребывал в растерянности, не в состоянии выдавить из себя ни слова. Но в душе моей царила такая паника, какой не бывает даже во время сильного землетрясения.
Во мне бушевала настоящая буря – я не мог поверить в то, что говорил Митараи; мне все еще казалось, что меня дурачат. Как тогда понимать фразу из письма матери Рёко: «Рёко какое-то время была в содержанках у Гэнъитиро Ихары». Что означает это признание?
– Задумки Сюдзи Масико, призванные нас удивить, на этом не кончаются. Сейчас расскажу, от чего я по-настоящему восхитился его умом и сообразительностью. Когда твое нападение на Ихару закончилось неудачей и ты ранил Рёко, Такако и Сюдзи, надо думать, были озабочены созданием для себя алиби и не сразу догадались, что их дочь и сестра ранена. И все же Сюдзи каким-то образом очень быстро про это пронюхал. Может, под чужим именем позвонил в дом Ихары… Думаю, звонок был частью его плана, позволяя узнать, удалось покушение или нет. Если Ихара подойдет к телефону, значит, у тебя не получилось. В придачу исчезла сестра, из чего Сюдзи сделал вывод, что причина неудачи – Рёко и что она может быть серьезно ранена. То есть он сразу догадался, что случилось.
Дальше Сюдзи действовал так, как может только неординарная личность. Он рассчитал, куда теоретически могли отвезти Рёко, и по телефону определил ее местонахождение. Действовал быстро и сумел тебя обогнать. Сообщил в больницу и «Скорую помощь», что Рёко пырнули ножом хулиганы, сводя с ней какие-то старые счеты, и попросил, если будут звонить и справляться о ней, никому ничего не говорить. Зачем он это сделал? Подумал, что, если сестру изолировать, можно использовать новую ситуацию, перестроиться на ходу и, сыграв на твоих чувствах к ней, еще раз заставить тебя сплясать под его дудку. До чего умен, подлец! Вот ведь голова работает у человека! Жаль, его мозги и таланты нельзя употребить на что-нибудь хорошее…
Ладно, не будем вдаваться в детали. Разобравшись с больницей, Сюдзи предусмотрел еще одну вещь. Зная характер Рёко, предположил, что она могла оставить здесь для тебя письмо. Исходил из того, что передать его тебе прямо в руки она не решилась, поэтому с большой вероятностью могла оставить письмо дома, где ты смог бы прочитать его спокойно. Поэтому Сюдзи прыгнул в такси и помчался сюда. Опередил тебя, пока ты бродил по Аракаве, разыскивая больницу, куда доставили Рёко. Нашел письмо и забрал. После чего поднял занавес второго акта драмы под названием «Смерть Ихары». Вот перед тобой экспромт автора: письмо Такако Исикавы. Гляди-ка! Марку еще можешь использовать. Сюдзи ее только наклеил, а штемпеля нет. Потому что письмо он привез сам, в почтовый ящик бросать не стал. По-другому не получалось. От тебя всего можно ожидать, уж чересчур ты прыткий, поэтому времени, чтобы ехать в Мацусиму и отправить письмо оттуда, у него не было.
Эта операция увенчалась успехом. Ты взъярился, сунул под мышку дробовик и отчаянно ринулся в бой. Задуманная Сюдзи новая комбинация вполне могла закончиться не только убийством Ихары, но и твоей преждевременной кончиной. Двух зайцев одним выстрелом – и никаких хлопот.
А теперь подумай, что было бы. Из-за Рёко кровь ударила тебе в голову. Ты выскочил из дома и, попадись тебе на глаза Ихара, сразу спустил бы курок. И что потом? Рёко ты не нашел бы, а пока обшаривал дом, лазил по шкафам и чердаку, по вызову соседей приехал бы отряд полиции. Посреди ночи началась бы перестрелка. Если б тебя угораздило застрелить хотя бы одного полицейского, живым ты оттуда вряд ли вышел бы. А еще в доме Ихары были горничная и его молодая любовница. Попади случайно кто-то из них под выстрелы, ты наверняка застрелился бы… Так что все было на грани. Держу пари, Рёко сейчас в одной из больниц, которые ты обзванивал. Думаю, в одной из крупных.
Митараи умолк. Послышался перестук колес первой электрички.
– План Сюдзи и в самом деле был хорош, – продолжил мой приятель. – Люди, потерявшие память, подсознательно предполагают, что это произошло по какой-то драматической причине. О простой автоаварии никто не думает. Причем сам Сюдзи ничем не рискует. Допустим, ты живешь в Мотосумиёси, и к тебе вдруг возвращается память. Сюдзи невозмутимо отменяет свой план – и всё. Ну да, мужчина и женщина. Между ними были какие-то отношения. У тебя остались бы лишь воспоминания о странной девушке, и больше ничего. Даже письма нет.
Во рту стоял вкус крови. Неужели это все из-за простой аварии?
– То есть ты… – хрипло попробовал что-то сказать я, и у меня тут же закружилась голова. – Ты хочешь сказать, что семейство Исикава, включая Рёко, задумало убийство из-за денег и сделало меня своим орудием?
– Ну, если это не слишком обидное выражение…
– Обидное, не обидное… ну при чем здесь… Мы с Рёко так друг к другу… мы жили вместе… и теперь наши отношения…
– А разве не бывает так: супруги, про которых все говорят, что они любят друг друга, замечательная жена – и оказывается, что она вышла замуж по расчету, ради материального благополучия или из тщеславия? И эту самовлюбленность и эгоизм люди называют любовью и другими высокими словами. Нынешние жены, будь у них возможность откровенно высказаться, скажут, что мужья им нужны, чтобы зарплату приносить да полки дома по воскресеньям вешать.
Болтовня Митараи действовала мне на нервы.
– Как убийство могло принести деньги? Если бы я убил Ихару.
– Такако Исикава перед тем, как устроиться патронажной сестрой, работала страховым агентом. Наверное, у нее остались знакомые в этом бизнесе. Если кто-то из бывших коллег проявил сочувствие к ее тяжелому положению и удалось подключить к делу знакомого врача, то Такако могла тайно оформить страхование жизни мужа. Есть разные нюансы, ими надо заниматься, но в принципе такое возможно. Я проверял.
– Ну, и на сколько они его застраховали? На сто миллионов? Или, может, на двести?
– Нет, это нереально. Во-первых, если страховка на сто миллионов, месячный страховой взнос больше трехсот тысяч. Тогда убивать надо как можно скорее. Но по договору, если смерть наступает раньше чем через два года, проводится тщательная проверка. И потом, когда фигурирует такая сумма, требуется подробное заключение о состоянии здоровья страхуемого, личная проверка со стороны топ-менеджера страховой компании и все такое. Так что сочувствием страхового агента в таком деле не обойдешься.
– И до какого уровня ничего этого не требуется?
– До тридцати миллионов.
– Тридцать миллионов?! Всего-то?!
– Да.
– Ну а если сразу в нескольких компаниях попробовать?
– Ты удивишься, какие тесные связи существуют между страховыми компаниями. Так что этот номер не пройдет.
– Ну, вообще!.. Они задумали убийство человека ради тридцати миллионов?! – Я больше не мог сдерживаться. – Придумать этот идиотский план, чтобы получить какие-то тридцать миллионов? Ты что, смеешься?
– Ты забываешь одну вещь. Такако все еще носит фамилию Ихара и формально остается женой Гэнъитиро. Она – Такако Ихара. И если Гэнъитиро умрет в обстоятельствах, к которым семья Такако не будет иметь отношения, ей достанется очень солидное наследство.
Слова застряли у меня в горле. Я все еще не хотел верить. Но что можно возразить?
– Наследство? Но разве не лучше было бы набраться терпения и ждать, чем попытаться перейти по такому опасному мосту? Ведь развода Такако мужу не дала, поэтому, когда пришло бы его время, все равно ей досталось бы все. Разве нет? Возможно, ждать пришлось бы долго, а пока старшие дети могли бы как-то поднапрячься, если уж так нужны деньги для лечения Осаму, взять на себя эту заботу…
– А завещание? Завещание! Вот в чем опасность. У Ихары сейчас есть гражданская жена, эта девица живет у него дома. Нет сомнений, что она будет давить на Ихару, чтобы тот завещал ей все. Конечно, без гроша Такако не останется, но может оказаться так, что ей удастся отщипнуть лишь самую малость. Поэтому, пока Ихара не задумался о завещании, надо было сделать так, чтобы он погиб от руки хулигана.
Слова Митараи звучали правдоподобно и убедительно, но мне не хотелось это признавать. Какое-то время я молчал, а потом неожиданно для самого себя взорвался:
– Это все твои предположения! А доказательства где?! Одни разговоры. Не верю я в это!
Митараи отреагировал на мою вспышку спокойно.
– Так, значит? Понимаю. Конечно, проще всего начать раскапывать эту историю, но тогда до Такако и Сюдзи дойдет, что ты начал действовать. И они начнут подозревать Рёко. Поэтому я наводил справки в клинике «Ямада». Ограничился местом, с которым у Такако связи оборвались навсегда.
– «Ямада»? Всё! Хватит! Ты не понимаешь! Ты не жил с Рёко! – закричал я, кипя от злости. В тот момент я не осознавал, что Митараи вряд ли заслуживает, чтобы я изливал на него свою злость. – Ты с ней не жил, поэтому и вещаешь теперь с таким видом, сохраняя спокойствие. А я жил. Она тоже меня любила. Вот почему мы были вместе. Только в этом причина. Никто не может этого оспорить, ни ты, ни кто-то другой. Рёко на этом самом месте раскладывала поваренную книгу, вычитывала в ней рецепты, чтобы приготовить мне рагу… И ты мне хочешь сказать, что это все ложь, постановка?!
В душе в который раз поднялось смятение. Поздний вечер, дождь. Рёко на станции, сидит на корточках у колонны. Она ждала меня там два часа. И это тоже была ложь?!
– Черт! Что ты можешь понимать? Посторонний человек!
Я снова перешел на крик и бросил взгляд на Митараи. Он молчал и смотрел на меня. В его глазах я не увидел ни колебаний, ни замешательства. Это разозлило меня еще сильнее. Митараи как бы бросал мне вызов. Откуда у него такая уверенность в деле, касающемся других людей? Все-таки у него явно с головой не в порядке!
– Она всегда ждала меня с работы у турникетов, держа в руках коробочку с пирожными из кондитерской. Как радостно прижималась ко мне, когда я выходил… Как махала мне рукой, сидя у окна в «Лэмп хаус», и как я махал в ответ… Тоже ложь? А воспоминания о поездке в Йокогаму? А прогулка на катере по заливу? Чушь! Что ты понимаешь! Ты когда-нибудь любил?! Чувствовал себя частью единого целого с любимой?! А я чувствовал. Чувствовал, как в наших с Рёко телах течет одна кровь. Врял ли ты поймешь, что это за чувство. Она для меня – жизнь, она ради меня жизнью рискнула. Бросилась на нож. Ты не воспринимаешь женщин, они для тебя лишь предмет насмешек. Ты холоден, безразличен. И тебе никогда не понять, что значит любовь.
– Стоять под дулом дробовика было не очень приятно. Выражаясь твоим языком, тоже ради тебя. И чувства Рёко, подставившей себя под нож, я хорошо понимаю. – Глаза Митараи пронзительно сверкнули. – Рёко спасла тебя, не дала стать убийцей и получила удар ножом. А ты опять полез на Ихару, теперь уже с дробовиком… Убил бы его – и жертва, которую принесла Рёко, оказалась бы напрасной. Разве не так?
Голова у меня шла кругом. Мне в голову не приходило, что появление Рёко на дамбе имело такой смысл.
– Неужели?! Точно! Но я не хочу тебя сейчас благодарить. Не хочу. Понимаешь? А теперь уходи! Я не хочу сейчас тебя видеть. Не хочу чернить образ Рёко. Я ее никому не отдам. Никому. Даже тебе.
– Так я вроде и не прошу.
– Рёко – моя. Она готовила мне еду. Два часа ждала меня на станции. Как она согревала мое сердце! Тебе не понять. Я не так самоуверен, как ты. Я был одинок и тосковал. До того, как встретил Рёко. Ты никогда не поймешь это чувство. Жизнь с Рёко для меня все, и ты не представляешь, как мне тяжело, когда ее мешают с грязью.
– Послушай, вообще-то уж кто одинок – так это я.
– Ты совсем ничего не понимаешь! После того как я обнаружил ту тетрадь, в моей жизни произошли головокружительные перемены. Я не знаю, чему верить!
– Ты устал, – пробормотал Митараи.
Эти два слова заметались по комнате. Вокруг, устраивая передо мной представление, заплясали какие-то виртуальные картины. Сияющие зловещие видения.
Я зарезал Рёко. Специально выбрал в этом фантасмагорическом спектакле единственное реальное, живое существо – и зарезал.
– Уходи! Я хочу остаться один! Побыть вместе с Рёко, с воспоминаниями о ней…
Выслушав меня, Митараи печально произнес:
– Ясно. Ухожу. Думаю, тебе захочется извиниться передо мной. Так что я хочу сказать: не переживай, не бери в голову. Сегодня вечером и завтра весь день я буду дома.
Митараи встал, вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Я с размаху заехал в дверь стаканом. Да, наша квартира оказалась довольно шумной…
Я сел посреди комнаты, обхватил руками колени. Вдали затихал грохот драндулета, на котором уезжал Митараи.
Я не мог поверить в то, что услышал, упрямо не желал с этим соглашаться. Сидел, обняв колени, чувствуя, как отступает ночь за окном. Нет, это полный идиотизм! Не может такого быть. Ну ладно брат, а то ведь мать приносит дочь в жертву, подкладывая ее под чужого человека… Это представить невозможно. Чепуха, абсурд!
Издалека послышался треск мотоцилетного двигателя. Он остановился где-то рядом. Но это не Митараи, у его «зверя» звук другой. Кто-то подъехал на чем-то менее габаритном.
Внизу открылась дверь подъезда, раздался скрип досок – похоже, кто-то поднимался по лестнице.
Я закрыл глаза и вдруг услышал стук, скорее, грохот. Звук был раз в десять громче, чем я ожидал. Стучали мне в дверь, и тут же грубый голос, от которого, казалось, задрожал весь дом, по-казенному гаркнул:
– Вам телеграмма!
Рёко тяжелом состоянии срочно приезжай больницу благотворительного общества мукодзима
В полной растерянности я смотрел на телеграмму и почему-то никак не мог сосредоточиться. Прошло какое-то время, прежде чем я сообразил, чего от меня требуют эти полторы строчки.
Следующая мысль, пришедшая в голову, была о том, не является ли эта телеграмма, как ни печально, третьей ловушкой Сюдзи Масико. До последнего времени я постоянно находился в состоянии крайнего возбуждения, а сейчас чувствовал себя как выжатый лимон. У меня не возникло горячего желания немедленно вскочить и выбежать из квартиры; в голове была лишь одна мысль: как печально, что меня угораздило родиться в этом мире и переживать здесь все это.
Я выгреб из выдвижного ящика все деньги; там были и те самые триста тысяч. Начинало светать. Выбежав из дома и оказавшись на Цунасима-кайдо, я остановил такси.
– Больница «Мукодзима»! Гоните быстрее! – бросил я водителю.
– Это далеко. Ловите другого, – недовольно ответил тот, явно не собираясь трогаться с места.
– Человек умирает. Нечего брюзжать. Быстро вперед, – проговорил я не приказным, а скорее спокойным тоном. Машина сорвалась с места.
За окном пролетали предрассветные улицы Мотосумиёси. В первый раз я так разговаривал с незнакомым человеком. Возникло ощущение, что для меня закончился какой-то этап жизни, что я безвозвратно лишился чего-то. Не той ли части себя, которая называется чистотой и целомудренностью?
Мы ехали очень долго. Водитель несколько раз останавливался, чтобы спросить дорогу. Наконец машина подкатила к главному входу большого здания, в котором размещалась больница «Мукодзима». Я вспомнил, что звонил сюда.
Бросив на переднее сиденье то ли две, то ли три десятки, я, не оглядываясь, взбежал по ступенькам в вестибюль. На улице уже рассвело, но в помещении стоял наводящий тоску полумрак, который создавали преграждавшие путь свету шторы на окнах, и только стойку регистратуры освещала одинокая лампа, напоминавшая о минувшей ночи.
– Рёко Исикава… – начал я.
– Палата четыреста семь.
Наверное, я никогда не забуду эти цифры. Повторяя нужный мне номер, я пустился бегом по неприветливому больничному коридору к лифту.
Я постучал и, не дожидаясь ответа, отворил дверь палаты. Рёко лежала одна на белой кровати. Я даже не заметил, что вокруг стоят несколько человеческих фигур. Лицо Рёко было неестественно бледным, в зафиксированной руке у запястья я увидел катетер, к которому была подсоединена капельница. Из парившей в воздухе маленькой стеклянной емкости через резиновую трубку ей в вену, капля за каплей, поступал физраствор.
Я смотрел на Рёко как на возлюбленную, с которой не виделся несколько лет. Обоняние раздражал специфический запах больницы, ассоциирующийся у меня с отчаянием и смертью.
Я опустился у кровати на колени на холодный линолеум, бысто обхватил обеими руками свободную руку Рёко, сжал ее тонкие пальцы. Они были так же холодны, как пол под моими коленями.
– Ты пришел…
Губы Рёко чуть шевельнулись, голос ее был еле слышен. Все мышцы моего тела свело, будто от удара током. Я не представлял, что все может быть так плохо. Я не сводил глаз с обескровленного лица Рёко. Не верю, не верю. Не могу поверить.
– Я думала… с самого начала… не получится…
По ее белой как бумага коже потекли слезы.
Не верю. Неужели это моя Рёко? Не верю.
– Прости меня. Прости. Прости… – повторяла она раз за разом.
– Ладно тебе, – сказал я, делая вид, что того и гляди рассержусь на нее. – Не думай ты об этом. Только не умирай, хорошо? Я не смогу без тебя. Правда не смогу. Прошу тебя, прошу, прошу…
Как же я устал! Ну почему именно в такой момент на меня обрушилась эта трагедия? Насколько было бы лучше, если б дух мой был крепок в такие минуты!
Я, как ребенок, продолжал твердить одно и то же:
– Прошу тебя, прошу, прошу…
В голове было абсолютно пусто. Я не мог вспомнить больше ни одного слова. Как же так?!
Я сильно тряхнул руку Рёко, одеяло немного съехало, и я увидел, что лежало у нее под боком. Это была та самая жужжалка с птенчиком, которую я когда-то купил ей в Йокогаме.
Неведомо откуда вдруг возник человек в белом халате и отстраненным, обыденным голосом произнес:
– Она умерла.
Меня охватило смятение. Ощущение невозможности происходящего все усиливалось. Почему я оказался втянут в такие события?
Найдется ли на Земле человек, которого одолевала бы такая же неизбывная тоска, как меня? Есть ли такой, кто испытал жуткий момент, когда рука самого дорогого на свете человека постепенно теряет остававшуюся малую толику тепла, холодеет в твоей руке?
«Прости», – последнее слово, сорвавшееся с губ Рёко, до того как они застыли. Навек…
Не выпуская руки Рёко, я огляделся по сторонам в надежде опереться на кого-то, найти человека, который помог бы, поддержал… Но помощи не дождался.
Стоя у кровати на коленях, я твердил свое глупое заклинание. Повторял, пока не охрип.
Никто не плакал. Я понял, что прошло много времени. Его заняла безмолвная смерть, видимо не имеющая никаких рамок и пределов. И еще я заклинал выпавшую на мою долю непостижимую судьбу.
Я положил руку Рёко на одеяло. Пожал ее. Пройдет много, очень много времени, и душа моя, застывая, постепенно раскроет свою сущность, имя которой – безумие.
Что это? Кошмарный сон? Чья-то трагическая инсценировка? Вот в чем вопрос, думал я. До сих пор я был маленьким зверьком, раз за разом попадавшимся в поставленные на него ловушки. Больше на эту удочку я не попадусь. Не дождетесь!
– Ва-а-а!
Я медленно обернулся на этот бессмысленный звук и увидел перед собой странное создание. Передо мной стоял уродец с деформированной головой. Тот самый ребенок. Причина всей трагедии. Голова его тряслась без остановки из-за каких-то непонятных мне эмоций. Я понятия не имел, что он стоит у меня за спиной.
И вот ведь какая штука. Меня спас этот ребенок. Потом я много раз думал об этом. Если б он не оказался рядом, за спиной, я точно сошел бы с ума.
Я обернулся на скрип двери и увидел спину выходившего в коридор парня, судя по всему, Сюдзи Масико. Дверь за ним медленно затворилась.
Я повернул голову обратно. Уродливый мальчишка цеплялся за руки женщины средних лет. Той самой, с которой я когда-то встретился в Нисиогу, в «Сакура хаус». В ее глазах не было слез. Одна сухая пустота.
Мужчины в белом халате не было видно, медсестер тоже. Шторы в палате были подняты, лучи мягкого утреннего света падали с затянутого облаками неба на белое лицо и шею лежавшей на кровати Рёко. Откуда-то доносилось щебетание птиц и слабое стрекотание цикад.
Я поднялся с колен. Мать и братья Рёко, оставшиеся за моей спиной, больше не вызывали у меня ни ненависти, ничего. Вообще никаких эмоций. Бездонная, бесконечная усталость вытеснила острые и глубокие чувства – злость, скорбь, печаль.
Я еще раз взглянул в лицо Рёко и обратился к ней в уме, не подавая голоса:
«Я должен идти. Я ухожу, Рёко. Взгляни на меня еще разок».
Рёко была, что называется, «все при ней». А теперь щеки ее ввалились, вся она как-то осунулась. Пугающая красота восковой куклы завладела ее лицом. Я любил ее, готов был отдать за нее жизнь, гордился ею…
Я медленно подошел к двери и открыл ее. Ноги онемели, я их почти не чувствовал. Еще раз оглянулся. Теперь лицо Рёко выглядело спокойным, избавленным от страданий. Она будто спала. Я, как во сне, взялся за дверную ручку и тихо закрыл за собой дверь, разделившую нас навсегда.
В коридоре мне встретился человек в белом халате. Тот самый врач. Я решил спросить, какова причина смерти Рёко.
– Нож повредил кишечник, – сказал врач.
Я смотрел на его изрядно отросшую щетину, шевелящиеся губы.
– Мы сразу сделали операцию, удалили проникшее в брюшную полость содержимое кишечника, зашили его, но, как и предполагалось, оказались повреждены кровеносные сосуды на спине. Здесь операционное вмешательство ничего не дало бы. Случилось то, чего мы боялись, – внутреннее кровоизлияние, породившее перитонит.
– Да-да, – поддакнул я. Голос мой раздавался словно за много километров от больничного коридора.
– Мы рассмотрели возможность повторной операции, но пациентка была так слаба… знаете, есть классификация физического состояния… она находилась на четвертой стадии… она не перенесла бы операции.
Низко опустив голову, я попрощался с врачом. Миновав коридор, добрался до лифта, прошел еще по одному коридору к выходу. Спустился по отлогому дугообразному пандусу. Присел на бордюр цветочной клумбы и увидел парня, дымившего сигаретой. Лицо его в профиль было мне знакомо. Человек, которого я принимал за себя. Сюдзи Масико.
Я сделал несколько шагов, он заметил меня и быстро сунул руку в карман. Я равнодушно посмотрел на него, и парень протянул мне белый конверт.
– Зачем? – Этот вопрос прозвучал у меня в голове, но произнес ли я эти слова вслух, вспомнить не могу. – Мне ничего от тебя не надо, – все-таки выдавил я, чувствуя, как во мне потихоньку оживает гнев.
Проходя мимо него, совсем близко, я опустил руку в карман и, нащупав лежавшую там пачку денег – те самые триста тысяч, – швырнул ее в лицо Масико. Она ударила его в висок, и десятитысячные купюры взлетели в воздух, раздуваемые легким ветерком. Масико не шелохнулся. Потом почему-то криво усмехнулся и слегка пожал плечами.
Я зашагал по тротуару к станции. В ранний час прохожих почти не было. И тут я увидел знакомую личность. Навстречу, покачивая толстым животом, шел Гэнъитиро Ихара. Я опустил глаза.
Узнал он меня? Похоже, нет. Нервно-торопливым шагом Ихара прошел мимо. Наше первое свидание на дамбе состоялось глубокой ночью. Он и лица моего как следует не разглядел.
Возвращаться одному в опустевшую квартиру не хотелось, и я, сам того не заметив, сошел на станции «Цунасима».
Солнце уже поднялось. Смешавшись с утренней толпой пассажиров, я прошел через турникет. Я так измучился, что ноги подкашивались, но о сне и подумать не мог. Даже в голову не приходило как-то передохнуть.
Поднявшись по длинной мрачной лестнице, я постучал в простую замызганную дверь. Один раз я уже стучался в эту дверь, и человек, которого я встретил за ней, помог мне.
Митараи не спал. Мне не приходилось бывать у него в столь ранний час, но, так или иначе, прежде таким бодрым я его не видел. Что касается меня, то я никогда не посещал его в состоянии такого физического и душевного раздрая.
И если мой нынешний визит отличался от предыдущих, то у Митараи ничего не изменилось – он встретил меня с обычной безмятежностью. Казалось, он совершенно забыл о том, как я с ним разговаривал в Мотосумиёси каких-то несколько часов назад. Митараи, скорее всего, сам никогда не поймет, как успокаивающе подействовал на меня его прием. Лучше всяких утешений.
– Извини меня, – сказал я таким голосом, будто обращался к соседу за стенкой. – Прости. – Сразу вспомнилось, что Митараи знал заранее, что я буду извиняться.
– Ну что стоишь как столб… Присаживайся. Сейчас сделаю кофе.
Я медленно опустился на диван и в полном изнеможении от пережитой безнадежности стал ждать. Вскоре Митараи протянул мне кружку. Я взял ее, поставил на стол – пить пока не хотелось. Над кружкой поднимался легкий белый парок. Я смотрел на него, не в состоянии отвести глаз.
– Всю ночь думал? Или что изменилось?.. – Митараи испытующе посмотрел на меня. – Случилось что-то?
Я вяло кивнул. Ощущение такое, будто я лишился всякой чувствительности. И надо сказать, это было совсем не плохо.
– Сегодня Рёко умерла, – сказал я. Ответа не последовало, и я медленно поднял глаза на Митараи.
Встретившись со мной взглядом, он наконец произнес:
– Как же так?..
Видно было, что это известие и для него стало ударом.
– Как же теперь без нее? – проговорил Митараи, поднимаясь с места. – Насильственная смерть… Я же говорил: надо быть очень осторожной. Что же это? – выдохнул он.
– Думать об этом невыносимо, – пробормотал я. – Просто нет слов, в голове пустота. Ради чего тогда все? Зачем этот завод с этими рожами, на которые смотреть тошно? Сколько я там мучился!.. Все ради Рёко. Я был готов терпеть что угодно, лишь бы она радовалась, лишь бы мы с ней мирно жили… И вот плата за все.
Я тихо вздохнул и попробовал улыбнуться. Но улыбка, наверное, получилась жалкой.
– И что бы ни случилось дальше, я всегда буду ей благодарен. Как замечательно мы с ней жили! Ходили в кафе, ели пирожные…
Я говорил без остановки, словно одержимый, и сам не мог понять, почему меня так прорвало. У меня появилось какое-то опасное предчувствие.
– Мы вместе гуляли по Йокогаме. Прокатились на катере, ходили в птичий зоопарк. Нам было хорошо. Ни одного дурного воспоминания у меня не осталось. Поэтому я благодарен Рёко. И дальше буду жить с этим чувством благодарности. Что я нес у нее в палате!.. Только и повторял, как дурак «не умирай» да «не умирай»… Как дитя малое. Полная бессмыслица. Если подумать, на самом деле я хотел сказать только одно: «Спасибо тебе, Рёко»…
«Черт возьми! Поверить не могу!» – беззвучно закричал я. Меня вдруг охватило звериное отчаяние. Из глаз брызнули слезы. Лицо уродливо скривилось, будто попало под мощную струю воды. Я стал колотить себя по голове руками. Овладевшая было мною прострация вдруг разом, без всякого предупреждения, сменилась ощущением жуткого несчастья.
Я свалился со стула на пол, оскалился, стоя на четвереньках, и завыл, как маленький жалкий звереныш. А слезы тем временем катились из моих глаз непрерывным потоком, как шелковые платки, вылезающие из шляпы фокусника.
– Сволочь! – снова оскалив зубы, восклинул я, не понимая, зачем и против кого этот крик. Мои гнев и негодование, о которых не знал никто, в первую очередь были адресованы самому себе. Не передать словами, как я был зол на собственную молодость и незрелость. Разозлился так, что готов был себя убить. В голове крутилась мысль: дойду ли я до самоубийства?
Сколько продолжались мои рыдания? Через какое-то время я поднял голову и увидел на полу, прямо под носом, маленькую лужицу. Я усмехнулся. Попробовал сделать вдох. Раз, другой, третий – и обнаружил, что с каждым вдохом желание плакать становилось все слабее. Становилось лучше прямо на глазах. Ощущения после слезливой истерики напоминали то, что чувствуешь после рвоты. Я смущенно поднялся и слегка улыбнулся. Снова взгромоздился на стул и, покраснев, взглянул на Митараи. Тот с важным видом копался в стеллаже с пластинками, пока не выбрал одну.
– Давай послушаем что-нибудь спокойное, – предложил он.
Утерев слезы со щек, я кивнул в знак согласия. И, слушая Бенни Гудмена, решил спросить о том, что не давало мне покоя.
– Откуда тебе известно про все эти махинации? Как ты понял, что я направляюсь к дому Ихары?
В ответ на мои вопросы Митараи, как я предполагал, должен был поступить, как ему свойственно, а именно: разразиться длинной речью. Я выпрямился, собираясь слушать внимательно, не пропуская ни одного слова, но он лишь досадливо махнул передо мной рукой:
– Да ладно… Может, бог с ним?
Чего не ожидал, того не ожидал. Я вопросительно наклонил голову набок.
– Будем считать, что астролог как-то угадал по звездам.
– Подожди! Так дело не пойдет. Ты говоришь только о том, что случилось, поэтому волей-неволей я начинаю в тебе сомневаться. Потому что знать все могут только, если можно так выразиться, участвующие стороны.
– Вовсе не обязательно. Когда человек на виду, можно разглядеть и механизм его действий, скрытые мотивы и уловки. Ничего особенного тут нет, и у меня нет желания сейчас во всем этом копаться и рассказывать тебе.
– Как это ничего особенного? Для меня это какая-то магия. Другого слова не подберешь. Ты же предотвратил большую беду.
Ведь так оно, по сути, и есть. Беды удалось избежать, замысел Сюдзи Масико провалился. Сначала Рёко, потом Митараи… Если б не они, меня сейчас не было бы в живых.
– Да ничего особенного. Не забивай голову. Просто возле тебя оказался я. Вот и всё. Так получилось.
Митараи замолчал, но все-таки решил продолжить:
– Я люблю думать. Имею такую привычку. Разгадать головоломку во много раз легче, чем ее придумать. Не может быть загадок, в которых разгадчику требуется больше способностей, чем авторам. А если все-таки такие есть, это случайный продукт, ситуация, когда чья-то неожиданная помощь помогает с ней справиться. Если говорить в данной области о подлинных мастерах всех времен и народов, то это, конечно, не такие деятели, как Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро, а преступники, решившиеся на то, чтобы задумать и осуществить свои грешные планы. Но несмотря на это, с давних пор повелось гоняться за преступниками и изображать великими талантами тех, кто после долгих натужных копаний сподобится наконец разгадать какую-нибудь загадку. Так уж устроено. Из соображений морали, разумеется.
Я слушал его молча.
– В нашем деле, если кто и проявил талант, то только Сюдзи Масико. Моя же роль – самая скромная, ее можно сравнить с ролью уборщика в театре… Ну ладно, тогда слушай.
Митараи поднялся, убавил звук стереосистемы. И опять вернулся за стол.
– Сказать по правде, подозрения у меня появились с самого начала. Они возникали не раз. Например, когда ты сказал, что по гороскопу ты не Весы, а Скорпион. Мне тогда надо было взглянуть на твое водительское удостоверение, но у меня голова была забита работой… Хотя это, конечно, не может служить оправданием.
Помнишь, как позавчера ты убежал от меня на станции «Мотосумиёси»? Был очень взволнован и страшно торопился. Но успел спросить у меня: «Если человек ранен, его ведь в хирургию везут, правда?» По твоему отчаянному выражению я догадался, что ты спешишь, потому что кто-то ранен и нуждается в хирургическом вмешательстве. А из твоего вопроса насчет хирургии стало ясно, что ты не знаешь, в какую больницу отвезли раненого.
Кто мог быть этим человеком, о котором ты так переживал, хоть и не знал, в какую больницу его доставили? Только Рёко. Так что загадка оказалась простой.
Ты знал, что Рёко ранена, но не знал про больницу. Очень странно. Ты страшно волновался, значит, ранение наверняка тяжелое, думал я. Если о ранении Рёко тебе кто-то сообщил, он сказал бы и в какой больнице она лежит. Если же по какой-то причине название больницы ты еще не знал, логично было сидеть спокойно дома и ждать новой информации, а не бежать куда-то сломя голову. Какой из всего этого можно сделать вывод? К ранению Рёко ты имеешь непосредственное отношение. И в больницу ее отвез не ты, а кто-то другой.
До этого любой мог бы додуматься. Логические рассуждения, не более. А вот дальше уже включилась моя голова. Когда мы сидели у тебя и я рассказывал, как было дело, мне оставалась до конца непонятной одна вещь, не дававшая мне покоя. Она в конце концов и стала ключом к разгадке. Я имею в виду водительское удостоверение.
Как я уже говорил, Сюдзи Масико тайком подменил твое удостоверение, которое Рёко спрятала в ящике, своим. Он решился на это, потому что у тебя к потере памяти добавилась еще эйсоптрофобия – боязнь зеркал. Однако Рёко не знала о подмене, в этом нет никаких сомнений. Она решила сорвать разработанный братом план. Иначе зачем ей было посылать тебя домой?
И тут начинается самое интересное. Трудно представить, чтобы Рёко, отправляя тебя восвояси, сказала: «Поезжай-ка ты туда, как у тебя в правах написано». Она видела твои настоящие права и вполне могла запомнить, какой в них адрес. Должно быть, назвала район, куда тебе ехать. Почему же в таком случае тебе не показалось странным, что сказанное Рёко не совпадает с тем, что указано в водительском удостоверении Сюдзи Масико? Я не мог этого понять.
Думал-думал, но найти этому объяснение никак не получалось. Это было для меня самое непонятное. Адреса совпадать не могли. Совершенно исключено. Тот же район, где ты раньше жил? Но, с точки зрения Сюдзи, такой вариант чреват слишком большим риском. Оказавшись там, ты мог все вспомнить. А такого расклада он допустить не мог. Зачем тогда было подменять права?
Я всю голову изломал, но здравый смысл ничего мне не подсказывал. Вывод, к которому я пришел, мне самому показался диким и невероятным. Однако никакого другого логического объяснения не существовало, и ничего не оставалось, как принять этот вывод.
Выслушав Митараи, я сглотнул и непроизвольно подался вперед.
– И до чего же ты додумался?
– Названия районов, указанных в двух удостоверениях – Сюдзи и твоем, – могут звучать похоже.
Я чуть не поперхнулся. Неужели это так? Разве бывают такие совпадения?
– Я взял карту районов Токио и стал искать названия, похожие на Нисиогу. И нашел.
– Что?!
– Это Нисиоги.
– Нисиоги? – вырвалось у меня. В одно мгновение в голове будто закрутились темные облака. Я помню это название! Точно помню!
– Нисиоги территориально расположен недалеко от Коэндзи, где ты пришел в себя. Это зацепка, подумал я и отправился в Нисиоги – это район Сугинами. Стал обходить все дома подряд, надеясь отыскать такой, где в марте этого года пропал жилец. И нашел. Нисиоги, пятый микрорайон, апартаменты «Ёсино», квартира двести один.
Страх перед прошлым, которое вдруг стремительно надвинулось на меня, не давал слова сказать.
– Как мне рассказали люди, к которым я обращался, тот жилец в марте попал в автомобильную аварию и был доставлен в ближайшую хирургическую клинику «Ямада». Откуда бесследно исчез, что наделало много шума.
После этого я направился в клинику «Ямада». Там сказали, что к пациенту была приставлена патронажная сестра по фамилии Исикава. Она признала, что пациент исчез по ее недосмотру, и из-за этого уволилась.
Дальше – агентство, поставляющее больницам патронажных сестер. Там были не очень расположены со мной разговаривать, зато у одной женщины, хорошо знакомой с этой самой сестрой, удалось выведать много интересного: и о Гэнъитиро Ихаре, и о старшем сыне – Сюдзи, которого все считали очень одаренным, и о том, как он учился на врача и чем дело кончилось, и о Рёко и младшем сыне – Осаму, и даже о прошлой профессиональной деятельности Такако на ниве страхового бизнеса. Узнал я и о том, что Ихара тиранил жену и детей. Что он оставил им гроши, из-за чего Такако и дети так нуждаются, что находятся на грани коллективного самоубийства.
Я задумался, что сам стал бы делать, оказавшись в положении людей, которым надо что-то делать. Пищу для размышлений дала твоя жизнь в Мотосумиёси, и ответ пришел сам собой – использовал бы тебя.
С какой целью? Понятное дело – чтобы семья получила деньги. Но ведь это не ботинки у Ихары стащить, для этого нужны время и усилия. Речь могла идти о плане, задача которого – завладеть всем имуществом Ихары. План с большой долей вероятности мог быть таков: устранить, то есть убить, Ихару чужими руками.
Потом я связал свои рассуждения с паническим состоянием, в котором увидел тебя тогда на станции. Если был план заставить тебя убить Ихару, то твое смятение могло означать, что ранен человек, помешавший его реализовать. И таким человеком, как я уже говорил, могла быть только Рёко. В какой она больнице – неизвестно. За этим может стоять Сюдзи. Если так оно и есть, какую цель он преследует? Поставив себя на место Сюдзи, я все понял. Он воспользовался сложившимися обстоятельствами, чтобы срежиссировать второй акт драмы с убийством.
То есть можно было ожидать нападения на дом Ихары. Я побывал на заводе Ихары в Кавасаки и, представившись сотрудником отдела районной администрации по учету населения, получил там его адрес. Потом поехал к тебе, но уже не застал. Значит, ты собирался напасть на Ихару в его доме, подумал я и решил мчаться туда. На электричке или такси я не успел бы, поэтому без разрешения позаимствовал у соседа мотоцикл и отправился к месту событий. Я умею быстро ездить, когда требуется. Успел вовремя. Единственное, о чем я пожалел, – это то, что не смог обстоятельно поговорить с Сюдзи Масико. Ничего не поделаешь. Зато я избавил от серьезных неприятностей дорогого друга.
В этот момент раздался стук в дверь.
– Да! – громко крикнул Митараи. Дверь отворилась, и на пороге появился… Сюдзи Масико.
Тут даже мой приятель оторопел и несколько секунд молча смотрел на непрошеного гостя. Придя в себя, он поднялся и гостеприимно предложил:
– Пожалуйста. Налить кофе?
– Не беспокойтесь. Я пришел, только чтобы передать это, – тихо и мрачно проговорил Сюдзи Масико. – Раньше хотел это сделать, но вы не взяли. – С этими словами он протянул мне белый конверт, тот самый, который хотел вручить тогда, у больницы «Мукодзима». Увидев, что я не хочу его брать, положил на стоявший рядом столик.
– Ты специально за этим сюда пришел? – решил поинтересоваться Митараи.
– Я подумал, что это нужно сделать, – таким же мрачным голосом ответил Сюдзи Масико. Без очков, длинные тусклые волосы, неопрятная бородка. «И этот человек заварил всю эту кашу?» – думал я, глядя на стоявшего передо мной худощавого парня. Я уже ничего к нему не испытывал: ни враждебности, ни уважения. Кроме усталости, у меня вообще не было никаких чувств. И в этом незваном госте чувствовалась та же усталость.
– Можно узнать, как вас зовут? – спросил Масико, обращаясь к моему приятелю.
– Киёси Митараи, – ответил тот.
– Киёси Митараи… Хорошо, я запомню. Тогда позвольте…
Масико повернулся и направился к двери, которая оставалась приоткрытой.
– Подожди минутку, – окликнул его Митараи.
Масико обернулся и быстро проговорил:
– Вы можете делать что угодно. Но у вас больше нет доказательств.
– Мне так не кажется, и решать это буду не я. Послушайте, Сюдзи Масико… или, может, быть, Кэйсукэ Исикава?
Сюдзи бросил быстрый взгляд в мою сторону. Я медленно покачал головой.
– Не хочу изображать из себя полицейского, но все-таки хотел бы с тобой поговорить, – продолжал Митараи.
– А я вот совсем не расположен, – сказал Масико на прощание и отворил дверь.
– Всего одно слово. Как настроение? – бросил Митараи вслед уходящему, не желая отставать. Тот остановился. – Злишься на меня?
Масико обернулся к нам – похоже, раздумал уходить.
– Я не злюсь на Рёко. Поэтому не злюсь и на вас.
– Ну-ну.
– Я лишь хотел узнать, как ваше имя. Только и всего.
– Какая честь! А можно спросить? Когда у тебя день рождения?
– Восемнадцатое ноября тысяча девятьсот пятьдесят первого года, – помолчав, ответил Сюдзи Масико.
– Вот как? Просто хотел уточнить. Давай так: ты запомнишь мое имя, я – твой день рождения… Что будешь делать дальше?
– Да ничего особенного. Умирать ведь – сразу не умрешь, тоже дело хлопотное. Буду жить обыкновенно, день за днем.
Масико снова повернул к выходу. Митараи быстро опередил его и, как дворецкий, провожающий важную персону, почтительно распахнул перед ним дверь.
– Может, еще увидимся, Масико-кун, – держась за дверную ручку, сказал он таким тоном, будто обращался к дорогому другу.
– Мне бы этого не хотелось, – сухо бросил Масико и сделал еще шаг к двери. Но вдруг остановился и снова взглянул на Митараи. – Вы спрашивали, какое у меня настроение?
Тот кивнул.
– Я по жизни – человек невезучий, от макушки до кончиков ногтей. На меня все шишки валятся. Что-то вроде собаки, если хотите, на которой кишат блохи. Все время приходится чесаться задней лапой. Но если все блохи куда-то денутся, я забуду о том, что я собака.
Сюдзи Масико криво усмехнулся – видимо, над самим собой – и вышел в коридор, где был набросан разный мусор. Митараи прикрыл за ним дверь.
Я взял лежавший рядом конверт, оставленный Сюдзи Масико. Вряд ли ему хотелось сюда идти, но он все-таки явился. Что же он мне написал?
Я раскрыл конверт и вынул несколько листков почтовой бумаги.
«Дорогой Кэйсукэ» – увидел я маленькие аккуратные иероглифы. Знакомый милый почерк Рёко. Это было ее письмо, не Масико.
Дорогой Кэйсукэ!
Я тебя обманула. Ты потерял память, и был план использовать тебя, чтобы убить нашего бессердечного папашу. Придумал его мой старший брат, а я ему подпевала.
Наш отец в самом деле человек страшный. Переехав в Токио, он заработал много денег. Несмотря на семью – маму, братьев и меня, – у него постоянно жили какие-то девицы, а то, бывало, и две сразу. Для них даже сделали отдельный вход.
Девицы, естественно, мечтали о том, чтобы выжить из дома «посторонних», и при каждом удобном случае поднимали крик, начинали рыдать и жаловаться отцу. В памяти о том времени, когда я была девчонкой, остались пронзительные крики девиц и хмурое лицо матери.
Отец легко распускал руки, даже когда был виноват. Мать оглохла на левое ухо – от его оплеухи лопнула барабанная перепонка.
Человек не должен убивать. Это против его природы. Сейчас, познав любовь, я никак не могу поверить, что однажды у меня появилась мысль убить человека, с которым я к тому же связана кровными узами. Это невозможно. Я думаю, что больше не способна никого полюбить. У меня больше ничего не осталось. Я все отдала тебе.
У меня есть брат, намного младше. Он – инвалид с задержкой психического развития. На его содержание и лечение нужны деньги. Ты ведь понимаешь такое. Надо было мне обо всем рассказать; слова уже были готовы сорваться с языка, но я так и не смогла их произнести. Сколько раз думала открыться перед тобой, разрушить этот ужасный план и во всем положиться на тебя…
Мой старший брат чертовски умен, он разработал свой план до мельчайших деталей. Рассказал, что делать, если за четыре дня моего отсутствия ты так и не съездишь в Нисиоги, если перед тем, как отправиться по адресу, указанному в правах, решишь сходить в районную управу, и так далее. Я всегда гордилась, что у меня такой умный брат, но со временем стала ужасно бояться его.
Это письмо я кладу в ящик комода. Просто отдать его тебе не хватает смелости.
Я верю в то, что нагадал мне Митараи-сан. У меня такое чувство, что я умру. И если план брата сработает и я не сумею тебя остановить, жить все равно не буду. Поэтому я решила застраховать свою жизнь. Так что если план сорвется, о деньгах можно будет не беспокоиться.
Конечно, я испорченная. Такое у меня в жизни было… Но я не жалею, не говорю: «Ах, какой кошмар!» С каждой женщиной может случиться такое, был бы случай или предлог. А я даже подгоняла брата, придумавшего этот план, когда он начинал сомневаться в успехе. Как я могла? Сейчас я не могу в это поверить. У меня с нервами тогда было не в порядке, я с ума сходила.
Наша с тобой жизнь вернула светлое состояние души, которого у меня не было уже несколько лет, оживила чистые чувства, пусть ребяческие, незрелые. Я снова стала искренней, настоящей. Но для брата и матери это стало несчастьем.
До того как мы приступили к реализации плана, брат не раз мне об этом говорил. Упрекал меня в слабости, твердил, что я обязательно выживу из ума. Я презрительно смеялась над его словами, но так и не решилась поговорить с ним, чтобы он отказался от своего плана.
До нашей с тобой встречи мне все время, начиная с отца, попадались какие-то уроды, и я поневоле стала думать, что все мужики одинаковые. Потому я сначала и согласилась с планом, который придумал брат, чтобы им отомстить. Хотя чему удивляться? Все естественно: если я оказалась в этом «веселом мире», какой еще у меня мог быть круг общения? Когда долго ведешь жизнь хостес, мужчины, все до одного, начинают казаться похотливыми козлами. Я представить не могла, что у меня может возникнуть к ним что-то вроде симпатии, не говоря уж о любви. Это просто невозможно. Я давным-давно позабыла о том, что это за чувство такое – любовь.
Но ты совсем не такой, как они. Ты увидел во мне человека, полюбил меня. Мы с тобой жили так, что это уродское, коверкающее душу состояние, в котором я находилась, постепенно развеялось. Все благодаря тебе. Как здорово, что я тебя встретила! Сколько ни благодари, слов все равно не хватит. И если б из тебя сделали убийцу, жизнь моя была бы кончена.
Я не прошу прощения. Но сделаю все, чтобы тебя остановить.
Я говорила тебе, что жила в Мацусиме до окончания средней школы. Это неправда. И отец, и мать – оба из Сиогамы[161]; в начальной школе я училась в Мацусиме, но отец нашел работу в Токио, и в следующий класс я пошла уже в столице. Помню, отец тогда говорил: «Сколько можно без толку торчать в деревне? Поедем в Токио, построим большой дом, заживете на широкую ногу».
Помнишь, как-то мы сидели у нас дома, слушали «Арабески», и я говорила про Мацусиму. Вот когда надо было все тебе рассказать.
В Токио дела у отца пошли в гору, но нам с матерью в Мацусиме жилось гораздо лучше. Отец выставил нас из дома после рождения Осаму, когда стало ясно, что с ним не всё в порядке. Четыре-пять лет назад. Брат учился на медицинском, подрабатывал на медосмотрах, и в принципе этих денег на семью хватало.
Но на брата все это сильно подействовало: он стал каким-то диким, гонял на машине как сумасшедший и в итоге сбил человека. Он был очень в себе уверен, но в тот раз сел за руль нетрезвым, да еще скорость прилично превысил. Пешеход, на которого он наехал, тоже был неосторожен, но брату это не помогло. Чего только он не наслушался от родственников пострадавшего… После этого характер у него совсем испортился.
Матери, которая до этого только иногда подрабатывала при случае, пришлось включаться на полную. Я только начала ходить в старшую школу, но после этого случая сразу бросила, как мать ни уговаривала меня этого не делать. Пошла работать. Думать об этом не хочется. Гадко, неприятно. Если стану об этом писать, получится, что вроде оправдываюсь.
И все-таки напишу. Думаю, после этого ты меня скоро забудешь. Я была и хостес, и моделью, и содержанкой. Какое-то время жила с американцем в Йокогаме, в районе Яматэ. Мы там с тобой гуляли, когда ездили в Йокогаму. Но тогда я себя не жалела, не считала такой уж разнесчастной. Не знаю, как сказать… мне даже нравилось, что я вроде себя в жертву приношу.
Однако брат и мать, похоже, думали по-другому. Они оба злились на весь белый свет за то, что жизнь, люди или судьба так с ними обошлись, и, наверное, думали когда-нибудь отомстить за это. Хотя нет, может, просто пришли в отчаяние. Но это было особое отчаяние, холодное, особенно у брата. Похоже, он решил: раз мы до такого докатились, можно делать все, что угодно, потому как ниже падать уже некуда.
Вообще-то брат уже давно с презрением относился к людям, смотрел на них как на никчемные существа, лишенные воли и благоразумия. Поступив на медицинский, он стал относиться к людям еще хуже.
Но он неправ. Когда я работала хостес, тоже думала: а может, так оно и есть? Но встретив тебя, поняла, что на свете много замечательных людей. Таких, как ты, как Митараи-сан.
Единственное радостное воспоминание – это как мы с тобой жили. До этого ничего хорошего в моей жизни не было.
О жизни в Мацусиме добрых воспоминаний тоже почти не осталось. И все же есть один эпизод, который я помню до сих пор.
Мы окончили начальную школу. После этого многие из нашего класса должны были перейти учиться дальше в другие школы, поэтому нам устроили прощальный вечер. На него пришел один учитель из другого класса, которого мы очень любили. И он нам сказал, что у девочек на мизинце привязана невидимая красная ниточка; она соединена с человеком, за которого девочка когда-нибудь выйдет замуж.
Не знаю, как кого, но его слова глубоко тронули меня, крепко запали в душу. С ними я и отправилась на поезде в Токио. Может быть, там живет тот самый парень, с которым меня соединяет тянущаяся от мизинца невидимая красная ниточка… Нет! Не может быть, а точно, подумала я.
Но жизнь в Токио оказалась совсем не сладкой. Отцу повезло – дела шли хорошо, а мы с матерью, наоборот, прямо на глазах опускались на дно. Жизнь становилась все хуже, превращаясь в ад.
Когда живешь в бедности и нет денег, времени на размышления не остается. Я совсем забыла слова учителя и не вспоминала о них, пока не встретила тебя. Какое счастье, что то чистое время ожило в памяти до того, как я превратилась в чудовище!
Теперь я думаю, что та красная ниточка связывала меня с тобой. Если б ты только знал, как я рада! Как жаль, что я не встретила тебя раньше…
Мы прожили с тобой так мало, всего четыре месяца, но это было настоящее счастье. Благодарю тебя и Бога за то, что мы вместе с тобой встретили день моего совершеннолетия, когда мне исполнилось двадцать. Спасибо, спасибо большое.
Думаю, ты мне не поверишь. Ведь я участвовала во всем этом ужасе. Но мне все равно. Потому что я прекрасно понимаю, что к чему.
Я люблю тебя. Если мы больше не увидимся, будь всегда здоров. Пусть у тебя будет замечательная жизнь. Живи за себя и за меня.
Что со мной? Никогда не считал себя особо сентиментальным, но к концу письма слезы застилали глаза и я с трудом разбирал написанное.
Почему все так? Почему я, мужчина, не сумел предотвратить эту трагедию? Теперь мне всю жизнь раскаиваться, но никаким раскаянием не искупить свою вину. До конца дней я буду с молитвой вспоминать это письмо и так же плакать от раскаяния, как сейчас.
Я до смерти устал, в душе – пустота; мысли были лишь о том, что из-за собственной глупости и неосмотрительности я лишился сокровища, которым обладал до вчерашнего дня.
Выйдя из долгой слезливой прострации, я вдруг подумал о Сюдзи Масико, который принес письмо Рёко, и его слова: «Вы можете делать что угодно. Но у вас больше нет доказательств».
А письмо разве не доказательство? Почему же тогда Сюдзи, понимая, что письмо сестры, где она так откровенно написала обо всем, работает против него, не озаботился тем, чтобы просто порвать его? Понимая, что оно представляет для него опасность, он все-таки пришел сюда, во враждебный лагерь. Пришел один… Получается, в этом парне живет рыцарский дух?
Я вздыхал и думал: что ж, выходит, в этой истории нет злодеев? И несмотря на это, появился такой ужасный план и произошла трагедия. Что же это такое? Какие уроки я должен извлечь из того, что случилось?
– Там есть еще что-то, – проговорил Митараи, изучая конверт. Я вяло протянул руку и нащупал в конверте что-то вроде книжечки. Потряс конверт; из него на мою ладонь выпал сложенный вдвое кусочек картона.
Водительское удостоверение с фото. Теперь это была моя фотография. В графе «Домашний адрес» было написано: район Сугинами, Нисиоги, Кита, 5-й микрорайон, 1-15, апартаменты «Ёсино», квартира 201. Дата рождения: 9 октября 1950 года. Я быстро перевел взгляд на графу «Имя, фамилия» и увидел: Кадзуми Исиока.
– Теперь наконец-то мы знаем, как тебя зовут, Исиока-кун, – шутливо проговорил Митараи, заглядывая через мое плечо в водительское удостоверение.
И в этот момент я сразу все вспомнил. Как называется дом, где я жил, что есть вокруг, свою квартиру, оставшуюся где-то далеко-далеко, и всю свою жизнь.
Я чувствовал, как окружавший меня мир, окрашенный в серый цвет, постепенно обретает многоцветье. Яркие, живые оттенки как бы заново заполняли поле зрения. И это ощущение не вызывало отторжения.
Одновременно наша с Рёко жизнь, продолжавшаяся до вчерашнего дня, стала казаться сладким ночным сновидением, рожденным моими желаниями и мечтами. Долгим-долгим сном.
Я спасен…
Эта мысль давала понять: ты будешь жить дальше. До самого последнего дня я нисколько не сомневался, что мне скоро конец. А раз жизнь продолжается, то острота моего горя, какова бы ни была его тяжесть, когда-нибудь спадет. Потому что вся эта история – сон, который мне довелось увидеть.
А где же друг, который появился у меня на чужой территории? Неужели он тоже исчез, растворился, как сон? Ведь он и в самом деле человек, далекий от реальности. Персонаж из тех, что являются в сновидениях.
На мое счастье, Митараи стоял рядом. До него можно было дотронуться рукой.
Понадобилось много времени и мучительных переживаний, чтобы понять, что значила для меня происшедшая трагедия. Больше всего меня разбирала досада на собственную молодость и незрелость, с которой я ничего не мог поделать. Не будь я глупцом, я легко справился бы с заговором и спас Рёко. Возможностей для этого существовало достаточно. Это правда. Рёко все время была рядом, в нашей тесной квартирке, стоило только руку протянуть. А я только наблюдал за ее страданиями, как человек, смотрящий в бинокль с расстояния в несколько километров…
Потом я много думал об этом. Изводил себя, задавая вопрос: что ждала от меня Рёко? Добрые слова? Грубые объятия? Когда налетела буря и меня понесло течением, я лишь оглашал окрестности громкими криками и не предложил Рёко ничего, чем мог бы гордиться.
И все же эта история заставила меня немного повзрослеть; я увидел нити, которыми пронизан мир. Множество переплетенных и перепутанных нитей. Они разные – бывают красивые, бывают грязные, и человек вынужден всю жизнь, перебирая их наугад, ткать из них шелковое полотно.
Оглядываясь назад, я понимаю, что был никчемной, ни на что не способной марионеткой, которую подчинили чужой воле и заставляли исполнять танец смерти, дергая за протянутые из прошлого искусственные нити.
Но в полотне, сотканном автором плана, объектом которого сделали меня, оказалась одна ниточка, не входившая в его расчеты. И она перепутала бесчисленные приводы, обеспечивающие безукоризненное функционирование этого плана. Если б не красная ниточка Рёко, не Митараи – в одиночку сражавшийся за меня Дон Кихот, с которым я случайно повстречался на чужой территории, там, на дамбе, – я превратился бы в преступника. Сейчас я думаю, что ниточка на мизинце Рёко и в самом деле связывала ее со мной. Но она оказалась слишком тонкой – спасла меня и оборвалась.
Такова моя печальная история. Второй раз рассказывать ее я не буду. Ни за что. Нынешнее мое настроение можно передать словами Митараи: «Давай послушаем что-нибудь спокойное».
«Арабески» Дебюсси я слушать больше не мог. Поехал в Йокогаму и утопил диск в том самом канале. На похороны Рёко не пошел. С меня достаточно воспоминаний о тех днях, когда она была жива.
Ни полиция, ни страховые агенты на горизонте так и не появились, чему я, конечно, очень благодарен. А вот смогло ли семейство Такако получить страховку за Рёко, это вопрос. Причина смерти – ножевое ранение, так что у страховой компании могли появиться вопросы. Или головастый Сюдзи и тут что-то придумал и сумел разрулить ситуацию?
Конечно, я был готов отправиться в полицию, чтобы все рассказать, пойти куда угодно, – но обошлось без этого. Рёко хотела, чтобы после ее смерти родные получили страховку. Это было ее завещание. Поэтому меня долго не оставляла мысль, была ли исполнена ее воля, получила ли семья деньги.
Вместо Дебюсси я часто слушаю диск «Романтический рыцарь», который когда-то брал у Митараи. Он до сих пор у меня один из самых любимых. Когда, после спокойного неспешного начала, каждый музыкант исполняет свое соло, а венчает композицию фортепиано Чика Кориа, мне вспоминается Киёси Митараи, возникший тогда посреди ночи на дамбе Аракавы на бравом стальном скакуне.
Soji Shimada
Kurayamizaka no Hitokui no Ki
© Шерегеда Т. С., перевод на русский язык, 2022
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022
Шел апрель. Вдали от Японии, в горах на окраине деревни Фойерс в Шотландии, что на севере Британских островов, мужчина в одиночку неустанно строил причудливый дом.
Сперва он строил его вместе с отцом, втайне от жителей деревни выкладывая кирпичи по периметру стального каркаса, но, состарившись, отец решил поручить отделку сыну, удалившись спокойно доживать свои дни в деревенском доме у всех на виду, – поэтому жители деревни и не подозревали о строительстве тайного жилища в горах.
У необычного дома не было ни единого окна, хотя с вершины холма открывался прекрасный вид: стоя у входа, сквозь рощу буковых деревьев вдалеке можно было разглядеть вытянутое озеро.
В столь туманном регионе озеро можно было увидеть лишь в течение нескольких солнечных дней в году, но тогда оно было подобно блестящему ожерелью, достойному королевы, – сияло так, словно в его воде были спрятаны бриллианты, а стоило закатному солнцу опуститься, как его поверхность становилась золотой.
Мужчина не хотел, чтобы жители деревни, находящейся в получасе ходьбы от озера, знали о его секретном жилище, поэтому строил его глубоко в лесу, в удалении от горной дороги. Он намеренно выбрал заросли буковых деревьев, сквозь которые даже с воздуха невозможно было что-либо разглядеть. Мужчина осмотрительно не прокладывал дорогу к единственному входу – чтобы не протоптать ее по склону холма. Снова и снова приходя к дому, он специально каждый раз подбирался к нему с разных сторон.
Мужчина был застенчивым и скрытным, поэтому не очень ладил с жителями деревни. Особенно тяжело ему давалось общение с женщинами – единственными его подругами могли стать разве что девочки лет десяти.
Мужчина был еще молод, ему только исполнилось тридцать, но он не испытывал нужды в деньгах – в Лондоне, большом городе на юге, у него была своя фирма, которой он управлял вместе с приятелем. И мог, не раздумывая, тратить любые суммы на подарки для знакомых детей.
Устав от строительства дома, мужчина, бывало, спускался с холма к озеру, чтобы отдохнуть. Каждую субботу туда на велосипеде приезжала девочка Клара, что жила вместе с матерью в деревне Даллес в десяти километрах оттуда. Она собирала редкие цветы, что росли у озера, чтобы к возвращению отца из города Инвернесс воскресным утром поставить их у окна.
Мужчина был поражен красотой девочки. Ее блестящие золотистые волосы вились, пушок на щеках и на шее также отливал золотом на солнце, даже ее длинные ресницы казались золотыми. У Клары была белоснежная кожа, нежные розовые губы и большие зеленые глаза, как у многих девушек этой северной страны.
Подружившись с девочкой, мужчина каждую субботу, прихватив с собой подарки и разнообразные угощения, отправлялся на встречу с ней на поляну у озера. И девочка со временем тоже стала с нетерпением ждать этих встреч.
Но мужчине этого казалось мало. Девочка была так мила и притягательна, что он хотел обнять ее и не отпускать, мирно спать рядом с ней… казалось, он был готов съесть ее.
Поэтому однажды мужчина убил Клару прямо в том самом лесу – он не мог даже подумать о том, чтобы попрощаться с ней до следующей субботы. Час разлуки приближался, а он не готов был с ней расстаться.
Утопив велосипед Клары в озере, он забрал ее тело, теперь принадлежавшее лишь ему одному, в свой секретный дом, что он строил на склоне холма. Той ночью он спал в обнимку с бездыханным телом девочки.
На следующий день он захотел еще крепче обнять златовласую головку Клары, поэтому отделил ее от туловища. Прижав голову к себе, он снова и снова гладил ее по волосам, целовал ее холодные щеки.
Затем он снял с нее всю одежду, разрезал ее живот и вынул все внутренние органы. Мужчина страстно хотел узнать ее секрет – понять, что же именно так привлекало его в этом маленьком беззащитном существе. Он полагал, что, изучив все ее части и потаенные места, он сможет понять, чем она так очаровала его.
Однако, чем дольше и тщательнее он рассматривал ее тело, тем меньше понимал причину своей страсти. Разделенное на маленькие отдельные кусочки плоти, оно все больше походило на тушки кроликов или собак, не вызывавших у него особых чувств.
Тогда мужчина, использовав нож, с большим трудом вынул зеленые глаза девочки. Ведь, возможно, именно в них крылась причина его безумия?
На какое-то время это его удовлетворило. Он был счастлив петь и танцевать в одиночестве, бережно держа глазные яблоки Клары в руках, но постепенно улыбка стала исчезать с его лица – чистые зеленые глаза, так привлекавшие его своей красотой, помутнели и потеряли цвет.
Впав в уныние, мужчина полдня просидел без дела. Однако было необходимо как можно быстрее закончить строительство дома, чтобы успокоить отца. Кроме того, труп девочки, пропавшей без вести, нельзя было оставлять вот так – ее родители и полиция могли заявиться к нему, ведя поиски.
Мужчина решил спрятать останки в стене дома, который он строил. Стоит залить тело цементом – и о нем никто никогда не узнает!
Сперва мужчина смешал с цементом всю кровь, вытекшую из тела девочки. Затем пригвоздил ее останки к северной стене дома – он заново собрал ее тело из частей, постаравшись установить его вертикально, а голову присоединил к телу, намотав волосы на забитые в стену гвозди. Ему хотелось повторить особенно полюбившуюся сцену: прекрасная Клара, стоящая одна среди цветов на берегу озера.
Разместив тело девочки таким причудливым образом, мужчина отступил назад, чтобы хорошенько все рассмотреть. Он был впечатлен, уловив загадочную, странную красоту в открывшемся ему зрелище: девочка стала похожа на искусно изготовленную куклу, неживую и неспособную двигаться, но все же прекрасную. Она была подобна пригвожденной к стене бабочке с распростертыми крыльями, во много раз более впечатляющей, чем живая бабочка, летающая в поле.
Мужчина остался доволен результатом. Целый день он любовался Кларой, а потом принялся заливать ее останки цементом. Один толстый слой за другим, тщательно и аккуратно, пока труп девочки окончательно не пропал из виду.
Минуло десять лет, и беспорядки мировой войны утихли. Полицейский из деревни Даллес тщетно пытался выяснить, куда исчезла Клара, каждую субботу ездившая на озеро за цветами. Снова и снова прочесывая окрестности, он наконец нашел дом мужчины, скрытый глубоко в лесу.
Странный дом на склоне холма удивил полицейского. Зайдя внутрь, он был ошеломлен: в доме без единого окна царила кромешная тьма.
Обшарив весь дом с фонариком, полицейский не обнаружил ни единого намека на тело девушки.
Отчаявшись, он вернулся в Даллес и той же ночью, лежа в постели, вдруг подумал о той стене, где могли быть спрятаны останки.
На следующий день, прихватив с собой товарищей, полицейский вернулся в таинственный дом, чтобы разломать цемент в северной стене.
Но как же обстояло дело? Тело девочки попросту исчезло! Кто-то действительно спрятал тело Клары в стене давным-давно, но за десять лет оно окончательно испарилось, подобно дыму.
Однако полицейский из деревни Даллас не догадывался об этом, поэтому, пробив дыру не только в северной стене, но и в остальных трех, он, разочарованный, вернулся восвояси, коря себя за ошибку.
В конце концов пропавшую Клару так и не нашли, а похитивший ее преступник остался непойманным. Преступление не было раскрыто, и никто из людей, не раз тщетно пытавшихся разгадать эту запутанную загадку, так и не смог узнать ответ.
Шел сентябрь 1984 года. Лето только закончилось, а в воздухе уже разливались освежающие запахи осени. В то время в Йокогаме частный детектив Киёси Митараи был никому не известен, поэтому дома у нас клиенты не появлялись. Заказов на расследования совсем не было: стоило появиться хоть какому-нибудь интересному заголовку или газетной статье, как Митараи, казалось, был готов сам выйти на улицы и начать разнюхивать. У меня тоже было довольно много свободного времени.
Возможно, дело было в обыкновенной осенней хандре, но в тот год я почувствовал себя особенно одиноким – не приглашая никого из друзей, бесцельно бродил в одиночестве по улицам Йокогамы, берегу моря и старым складским районам. Я мог часами рассеянно наблюдать за волнами, приближающимися к каменной набережной у моих ног, за опавшими листьями, покрывавшими поверхность воды, за струйками фонтана, неуклонно поднимавшимися, чтобы обрушиться вниз.
Вспоминая о том времени, я думаю, что был подавлен и испытывал некоторую ностальгию, возможно, из-за отсутствия в моей жизни любимой женщины. Слово «ностальгия» верно лишь отчасти – ведь Йокогама сперва была, так сказать, местом, вызывавшим именно горькие воспоминания. Стоило моему другу заговорить о переезде в Йокогаму, как я готов был кричать, что поеду куда угодно, только не туда.
Со временем мои душевные раны затянулись, и места, куда, как я думал, больше не смогу ступить при жизни, стали производить совсем иное впечатление – я был удивлен, как скоро смог спокойно ходить по дорогам вдоль городского канала и рядом с главным иностранным кладбищем. Подобно тому, как алкоголь из горького пойла, от которого воротишь нос, постепенно превращается в сладкий нектар, эти места, порождавшие болезненные воспоминания, стали вызывать у меня теплые чувства.
В конце концов, я был очень благодарен Митараи, заставившему меня переехать в этот район, – без этой шоковой терапии я, возможно, не смог бы до конца своих дней даже приблизиться к Йокогаме.
Однако это была не единственная причина, по которой осенью 1984 года я бесцельно бродил по улицам. Сейчас я осознаю, что, возможно, чувствовал себя одиноким, потому что в кругу моего общения вообще недоставало женщин – чем старше я становился, тем отчетливее ощущал страх одиночества. Подсознательно я ждал, что, гуляя вот так по старым улицам этого приморского города, я встречу женщину – фантазия, порожденная прочитанными мной романами. Я был так молод тогда, что попросту не мог этого осознать.
Кроме того, я всегда страшно завидовал своему другу. Митараи словно существовал вне рамок обыденности – ни отсутствие женщины, ни однообразная повседневность не волновали его; не было даже видимости того, что он тосковал по любви.
Я мог дни напролет проводить в кресле, читая журналы или рисуя карикатуры, в то время как он спорил сам с собой о том, меняется ли вес волчка, если вращать его по часовой стрелке, а не против[162]. Или же посреди рассказа о пя́деницах[163], ползущих наперегонки по поверхности листа, он мог вдруг громко запеть непонятную песню на иностранном языке и удалиться к себе в комнату.
Видя друга в таком состоянии, я стал еще глубже впадать в депрессию и все чаще слонялся по городу, не желая возвращаться домой.
Однажды вечером, когда мой друг был занят уборкой, а я в одиночестве слушал музыку, зазвонил телефон.
Звонки крайне редко предназначались мне, поэтому я сперва окликнул Митараи, чтобы тот поднял трубку, но он, похоже, не услышал, полностью поглощенный мытьем посуды после ужина. Я был вынужден подняться и ответить.
– Алло, это дом господина Исиока? – вежливо спросил тихий женский голос.
Меня обычно не называли по фамилии «Исиока». К осени 1984 года я написал только две книги о работе Митараи, но даже его имя было куда известнее моего. Честно говоря, и теперь по фамилии меня мало кто зовет, разве что мои редакторы да собеседники помладше.
Кроме того, я никак не ожидал телефонного звонка. Что-то в этом женском голосе показалось мне странным, и я взволнованно задрожал.
– Верно, – ответил я неуверенно.
– Вы – Кадзуми Исиока? – спросила женщина.
– Это я.
Стоило мне ответить, как голос продолжил:
– Я – ваша преданная поклонница. Хотела бы узнать, можем ли мы как-нибудь встретиться за чашкой чая…
Ее слова меня осчастливили.
– Что ж, премного благодарен. У меня сейчас довольно много работы с книгами – заказы на иллюстрации, которые нужно закончить на этой неделе, – но, возможно, на следующей неделе мы могли бы…
В 1984 году я еще занимался иллюстрацией.
– А мы не могли бы увидеться раньше? Мне неловко вас торопить…
– Что ж, тогда в воскресенье…
– А пораньше?
– …в субботу…
– …раньше?
– …в пятницу?
– Как насчет завтра? Мне очень неловко просить, но я как раз свободна завтра…
– Нет, не стоит… Завтра? Ну хорошо.
– Простите, пожалуйста! А в котором часу?
– Когда вам будет удобно?
Я был крайне взволнован предстоящей встречей с незнакомой женщиной.
– Я встречусь с вами в любое время.
Ее голос звучал спокойно, но настойчиво.
– А где вы живете?
– В Исэдзаки-тё.
– Исэдзаки-тё? Это же совсем рядом!
– Да, поэтому я читаю все ваши книги. И иллюстрации тоже люблю…
– Благодарю. Тогда как насчет пяти часов вечера? Я прогуляюсь до Исэдзаки-тё.
– Простите, но можно в три часа?
– В три? Что ж… Наверное, да, могу. Куда мне подойти в три часа?
– Господин Исиока, вы женаты?
– Женат? Нет.
– А дети?
– Нет.
Затем мы поговорили о зодиаке и прогнозах. Митараи немного обучил меня разным способам толкования гороскопов, поэтому по опыту я знал, что женщина, вероятно, будет рада поговорить о любом гадании.
Она оказалась Скорпионом, и, сперва запутавшись в годе рождения, призналась, что родилась в конце 1951 года. Я повесил трубку в приподнятом настроении. Отправился на кухню, чтобы заварить чай, как будто желая налить и ей чашку. Впервые с самого моего рождения мне позвонила поклонница моих книг, моя поклонница!
– Кто звонил? – спросил меня вытиравший посуду Митараи, когда я уже собирался ставить чайник на огонь.
– Читательница. Призналась, что она – моя поклонница и хотела бы встретиться, – ответил я, будто пропев себе под нос.
Митараи вытер руки и переспросил:
– Хотела бы встретиться?
Полчаса спустя он, совсем как англичанин, держа блюдце в левой руке и поднося чашку к губам правой, уточнил:
– Значит, завтра?
Я подтвердил и пересказал ему недавний телефонный разговор.
Митараи поставил чайную чашку на стол и облокотился на спинку кресла. Он холодно смотрел на меня, нахмурившись и приподняв правую бровь. Его губы исказились в усмешке, правый уголок рта пополз вверх.
Такое выражение лица я видел только у Митараи – всякий раз, когда он искренне считал собеседника идиотом.
– Опыт – лучший учитель[164]. Поэтому, Исиока-кун, сейчас я, пожалуй, промолчу.
Произнеся лишь это, он принялся обсуждать со мной недостатки системы здравоохранения – тему, волновавшую нас обоих. Хотя, признаюсь, я его не особенно слушал.
На следующий день я отправился к назначенному времени в кофейню в Исэдзаки-тё, на встречу с позвонившей мне женщиной. Обнаружив, что она еще не пришла, решил подождать ее, достав принесенный с собой журнал. Был ветреный и холодный вторник. Сквозь окно кафе я мог наблюдать за людьми, идущими по каменному тротуару у торгового центра Исэдзаки: их теплая одежда с длинными рукавами была наглухо застегнута, но они, похоже, все равно мерзли.
После двадцати минут ожидания я решил несколько раз обойти небольшой торговый центр. Женщина упомянула, что видела мое лицо на обложке книги и сможет узнать меня, придя на встречу.
– Простите, Исиока-сэнсэй[165]? – спустя полчаса ожидания раздался надо мной женский голос, и я поднял глаза от журнала. Передо мной стояла симпатичная пухленькая молодая женщина.
Я поспешно поднялся, а она коротко поклонилась мне и села напротив.
– Сэнсэй, вы выглядите намного моложе, чем на фотографии!
У нее была светлая кожа и большие выразительные глаза, розовая помада и ямочки на щеках, появлявшиеся, стоило ей улыбнуться.
– О, правда? – переспросил я.
Она достала из сумочки экземпляр «Дома кривых стен»[166], вышедшего совсем недавно, положила на стол и попросила его подписать. Я торопливо расписался своей любимой ручкой.
– Так жаль, что я не знала о другой вашей книге, той, что про зодиак, – смеясь, протараторила она.
Я был удивлен. «Токийский зодиак»[167] был куда известнее «Дома кривых стен» – многие читатели приняли его лучше, а о следующей книге даже не слышали. Впервые все было наоборот. Может, она и не поклонница вовсе?
– А сколько денег получает Исиока-сэнсэй после издания книги? – вдруг спросила женщина.
– Десять процентов от выручки с продаж, – ответил я.
– Всего десять процентов? – удивленно спросила она, округлив глаза.
– Да, десять.
– А гонорар за рукопись?
– Книга издана недавно, поэтому я пока не получаю за нее денег.
– Вот как… – Она, кажется, была разочарована.
– Гонорар за рукопись перечисляет журнал, если, например, перед выходом книги печатает у себя отрывок, совсем как статью. Это гонорар от журнала.
– Вот как… – Ее тон не изменился.
– Верно.
– Сколько же вам может заплатить журнал?
– А?
– Сколько платят автору за одну страницу?
Я не смог удержаться от смеха.
– Хотите стать писателем?
– Нет, просто хочу вас расспросить.
– Ну, в моем случае это около трех тысяч йен.
– Три тысячи йен… значит, если напишете сто страниц, то это триста тысяч йен…
– Да.
– Вы же сможете написать сто страниц в месяц, верно?
– Ну, смогу, наверное.
– Хм… – Она задумалась.
– Простите, но я не знаю ваше имя…
– О, правда? Извините. Меня зовут Марико Мори.
– Мори-сан, а вы пишете?
– Пишу? Ну, разве что эссе…
– А романы?
– Романы – это слишком. Я знаю, у меня нет таланта.
– Неужели?
Мы говорили еще какое-то время. Похоже, Марико ничего не знала о моих работах в еженедельных журналах или последних иллюстрациях. Все сводилось к тому, что она прочла «Дом кривых стен» и обратила внимание на то, что я жил недалеко от ее дома, вот и всё. А ведь сперва мне показалось, что она мечтает стать писателем и пришла расспросить меня о реалиях литературного бизнеса…
– Вы работаете?
– Да, в универмаге «Сэкигути» здесь, в Йокогаме.
– В универмаге?
– Да, в отделе женской одежды. Сегодня у меня выходной.
– Должно быть, там хорошо и весело?
– Сэнсэй, вы меня так испугали! Когда я опоздала, вы разозлились и сделали такое страшное лицо…
– Что? Нет, не может быть! Простите, если вам так показалось.
– Я – единственный ребенок, сейчас живу с пожилыми родителями, они тоже зависят от моего дохода…
– Хм…
Я подумал, что она слишком быстро меняет тему разговора.
– Господин Исиока, вы сейчас встречаетесь с кем-нибудь?
– Встречаюсь? Вы имеете в виду с женщиной?
– Да.
– Нет.
– А что насчет бывшей любовницы или жены?
– Нет таких.
– Ясно.
– А вы замужем?
– Нет.
Затем мы перешли к зодиаку. Я не смог ответить подробно, что в этом году ждет Скорпиона, родившегося в 1951 году, но, вспомнив, как и что в таких случаях обычно говорил Митараи, пробормотал что-то уместное.
Когда Марико спросила, какова ее совместимость со мной, рожденным 9 октября 1950 года, я понятия не имел, что ответить, но, не желая обидеть ее, заключил, что я – довольно хороший партнер. Тогда она вдруг спросила, подходит ли ей сентябрьский мужчина 1946 года рождения.
Вопрос звучал как заранее заготовленный, и я решил, что речь, должно быть, идет о ее нынешнем мужчине.
– Мы уже расстались, – ответила она. – Встречались какое-то время, но ничего не получилось.
– Не сошлись характерами?
– Это плохо?
– Ну, я бы не сказал…
Решив, что дальше расспрашивать неприлично, я сменил тему. Еще немного поболтав ни о чем, мы решили переместиться в заведение, где подавали пиво и легкие закуски.
Заняв один из круглых столиков, стоявших в просторном помещении бара, мы заказали по стакану пива. Стоило им наполовину опустеть, как язык у Марико окончательно развязался, и она поделилась подробностями.
Мужчину 1946 года рождения, с которым она встречалась, звали Фудзинами Таку; он жил в многоквартирном доме, что был построен на месте американской школы в районе Тобэ-ку. Решив купить себе небольшую машину, она отправилась в сервисный центр первого попавшегося производителя, находившийся неподалеку от места ее работы. Менеджером, имевшим с ней дело, оказался Фудзинами – так они и познакомились.
Марико не сказала об этом прямо, но парень, кажется, был высокий и довольно красивый. Он был хорошо образован, добр, никогда не лгал ей и многому успел научить. Я спросил, как долго они были вместе, и Марико сказала, что скоро будет семь лет.
– Вы не задумывались о свадьбе?
– Нет; я сразу поняла, что мы не подходим друг другу.
– Почему?
– Он из тех мужчин, что не подпускают к себе близко. Это же обычное дело для умных людей, верно?
– Хм… – Я невольно кивнул.
– Он холоден, эгоистичен, ай-кью у него сто пятьдесят два. Он отличный спортсмен, но добрый и честный…
Я снова кивнул. Судя по ее словам, Фудзинами казался просто идеальным мужчиной.
Однако стоило заказать вторую кружку, как тон ее изменился.
– Я думала, что он приезжает из Синагава[168]. Он всегда так говорил! Но как-то я увидела адрес в его записной книжке – Ниситобэ-тё, Ниси-ку, Йокогама. Я была очень удивлена, а он заявил, что всегда говорил о Йокогаме.
– Ооо…
– Он еще говорил, что живет с другом в большом особняке, доставшемся от отца. Будь это действительно так, ничего бы не случилось, приди я к нему в гости, верно?
Марико опьянела – ее щеки раскраснелись, а речь стала путаной.
– А потом он заявил, что живший с ним друг открыл в доме школу английского языка для детей, так что теперь прийти я уж точно не могу. Странно, не правда ли?
Я неопределенно кивнул. Она была совершенно пьяна, глаза ее воинственно сверкали.
– Как-то однажды я все-таки решила сходить в этот дом. Я не собиралась входить, просто хотела посмотреть на дом снаружи. И вот, когда он был на работе… Вы же знаете холм Кураями в районе Ниси-ку?
Я не знал, поэтому отрицательно покачал головой.
– Правда? Один из склонов холма почти как скала; на нем растет огромное дерево, крона которого нависает над дорогой – из-за этого там темно даже днем. Говорят, в эпоху Эдо там была тюрьма.
Возможно, на склоне холма под большим деревом когда-то и находилась тюрьма, но еще каких-то десять лет назад в этом месте стояла школа для детей иностранцев. Даже сейчас там оставались деревянные постройки тех времен, но рядом построили жилой дом, похожую на дом с привидениями баню, которая сейчас была закрыта, и автостоянку.
– Рассмотрев имена на почтовых ящиках, я нашла «Фудзинами», поднялась на лифте до его квартиры и нажала на кнопку домофона.
– Что, он разве жил не в большом особняке? – удивился я.
– Да, он заявил, что раньше на том месте был особняк, а теперь многоквартирный дом.
– До того, как там открыли школу?
– Верно, а до этого там был стекольный завод.
Я смутился. К тому моменту я окончательно запутался во времени.
– В общем, я была в шоке, услышав по домофону женский голос. Решив, что это точно его жена, я попросила впустить меня, чтобы немного поговорить.
– О, да вы отважная…
– Да, в чрезвычайных случаях готова на все. Мы поговорили, а когда он вернулся домой, то признался, что уходил рыбачить.
– Что? Он не был на работе?
– Тогда я узнала, что он давно уволился.
Похоже, этот Фудзинами оказался человеком, который не говорил ни слова правды.
– Он удивился, застав меня, и спросил, что произошло.
– Ох… И что случилось потом?
– Мы сели и поговорили втроем, а потом я ушла.
– Как он себя повел?
– Сказал, что давно хочет расстаться с женой, у которой не всё в порядке с головой. Спровадил меня, заявив, что она не дает развода, а он не знает, что и придумать. Но они непременно разведутся.
– Хм… С тех пор прошло три года?
– Ага.
– И что, есть изменения?
– Мы виделись позавчера, он принес документы о разводе.
– О!
– Он очень похож на вас, Исиока-сэнсэй! Действительно хороший человек, добрый, – заключила Марико.
Когда вечером я вернулся домой и рассказал обо всем Митараи, он, расслабленно облокотившись на спинку дивана, одарил меня своей уникальной презрительной усмешкой. Я не встречал другого человека во всей Японии, способного состроить такое выражение лица. Когда мой друг смотрел на меня вот так сверху вниз сквозь полуприкрытые веки, скривив уголки губ, казалось, он видит меня насквозь – хотелось скорее закрыться и спрятать лицо в ладонях.
– Итак, что ты о ней думаешь? – спросил Митараи насмешливо.
– Ну…
Я не спешил с ответом, стараясь быть осторожным. Любая небрежно сказанная фраза могла стать добычей для Митараи.
– Ты же не совсем дурак, чтобы попасться в ловушку, расставленную женщиной, по телефону представившейся твоей фанаткой, чтобы вытащить тебя в бар и охмурить, верно? – Митараи вытаращил глаза. – Исиока-кун, это серьезно. Я обязан тебя расспросить. Так что?
– Я думаю, что она на самом деле хочет стать писателем, поэтому хотела встретиться с кем-то вроде меня, у кого есть опыт публикаций, и расспросить о реалиях писательского мира – гонорарах и прочих литературных заработках.
– О, понятно… Значит, поэтому она не спросила тебя о том, какую бумагу и письменные принадлежности лучше выбрать или как работать с издательством, а при первом же телефонном разговоре уточнила, не женат ли ты или, может, разведен, так?
– Что?
– Неужели так важно быть неженатым, чтобы стать писателем?
– Митараи-кун, что ты пытаешься сказать?
– Что ж, она, должно быть, сообразительная… Выведала у тебя все, что хотела.
Как всегда, я так и не понял, что именно он имел в виду.
– Если она так хотела стать писателем, то зачем рассказала тебе о том мужчине, который все время ей лгал?
– Нет, Фудзинами Таку все же оказался хорошим человеком. Его ай-кью, кажется, равен ста пятидесяти двум – и я сразу же вспомнил тебя… Но, думаю, она правильно сделала, решив расстаться с ним.
В ответ Митараи вздохнул.
– Она же позавчера встречалась с ним снова?
– И?..
– Выходит, они не расстались. Эта женщина сейчас в очень опасном положении.
Митараи сидел, опираясь на спинку дивана, словно сильно утомился.
– Ты получил приглашение на второе свидание?
– Нет, это же была наша первая встреча. К тому же женщина не может вот так пригласить мужчину на свидание. Она скромная женщина, живет с родителями…
На лице Митараи промелькнуло странное выражение. Он резко зажмурился, взъерошил пальцами свои кудрявые волосы и, зевнув, поднялся.
– Что ж, приму ванну и лягу спать. Доброй ночи.
– Эй, Митараи, подожди. Что ты думаешь? Объясни, пожалуйста! – Я подскочил к нему.
Митараи быстро вошел в ванную, заткнул слив пробкой и повернул кран с горячей водой. В процессе он продолжил говорить, обернувшись назад и глядя на меня.
– Очень скромная женщина сама неожиданно звонит по телефону и спрашивает, женат ли ты; затем приглашает выпить; едва познакомившись и не дожидаясь второй встречи, уточняет, нет ли у тебя детей или любовниц. Опоздав на встречу на полчаса, сперва заявляет, что ты скорчил страшное лицо, а потом сразу выпытывает гонорар за рукопись… Какая скромная барышня, не так ли?
Я лишился дара речи. Казалось, он все обернул худшим для меня образом.
Митараи вышел из ванной и вернулся на диван.
– Сегодня, в первый же день, она получила от тебя довольно много информации – у мужчины, например, на это ушло бы не меньше недели. Она действительно способная. Не теряй времени, спроси у нее напрямую, чего она хочет.
Я помолчал и спустя мгновение обессиленно пробормотал:
– Так значит, она…
– Однозначно ясно то, что она не собирается становиться писателем.
– Но почему…
– Это так банально, даже объяснять не хочу! – Сказав это, Митараи уставился в потолок, словно ему все надоело. Однако затем подался вперед и продолжил: – Для меня это очевидный пустяк. Но для нее это очень важно, и, может быть, для тебя тоже. В общем, как я уже сказал, ей сейчас нелегко. Она стоит на краю обрыва и вот-вот потеряет себя. К сожалению, в нашем мире женщины часто становятся жертвами общественных устоев. Вспомни дату ее рождения. Скорпиону, родившемуся в пятьдесят первом году, в этом году исполнится тридцать три года. Женщина, должно быть, потеряла рассудок из-за необходимости наконец связать себя узами брака – такое давление общества! Будучи в отчаянии, она вряд ли осознаёт, что делает. Очевидно, то, что она просто встречалась с Фудзинами в течение семи лет, оставалась с ним, не задумываясь о браке, – наглая ложь. Но все в итоге сложилось именно так, как тебе сказали. Поэтому она и решила подыскать себе другого мужчину. Неважно, хочет ли она действительно выйти за него замуж или просто оказать давление на Фудзинами – другой мужчина ей просто необходим! Видимо, в ее окружении не нашлось высокого и красивого мужчины с ай-кью, равным ста пятидесяти двум, способного превзойти ее бывшего любовника. Да и будь такой рядом с ней, он все равно не смог бы конкурировать с Фудзинами! Кроме того, пусть тот и обещал бросить жену и свой уютный дом, он никогда этого не сделает – и она прекрасно об этом знает. Поэтому так страдает. Да она сна и отдыха лишилась от этих переживаний. Как ей быть? Вот и позвонила тебе!
– Почему?
– Как человек, написавший книгу и более или менее известный, для нее ты, должно быть, особенный. Возможно, способный превзойти Фудзинами.
– Превзойти?..
– Начав встречаться с тобой, она, вероятно, будет увлечена и даже сможет отвлечься от постоянных мыслей о Фудзинами.
– Как…
– Здесь нужен взгляд со стороны! Ей важен твой доход. К тому же у тебя сейчас нет любовницы и ей не придется конкурировать с другой женщиной; нет бывшей жены или ребенка, которым ты должен регулярно выплачивать алименты. Поэтому это было первое, о чем она расспросила.
– Но как же так… – Я почувствовал себя скверно. – Она же сказала, что она – моя поклонница…
– Возможно, это не совсем ложь. Она, быть может, действительно недавно прочла книгу, в предисловии к которой случайно наткнулась на имя мужчины, нарисовавшего иллюстрации. И книга, наверное, ей не обязательно понравилась.
– Но все же… зачем так прямолинейно… такие дела требуют времени… так глупо, зачем настолько…
– Ну же, Исиока-кун; если собаку не кормить неделю, она будет готова сожрать пустую коробку из-под собачьего корма!
– Так значит, я – пустая коробка?! – Я совсем загрустил.
– Успокойся, Исиока-кун. Это не ты плохой. Просто она под таким давлением, что не понимает, что делает. Совершенно потеряла рассудок.
– Но в этом же нет ничего ужасного! Просто внезапно спросить о моей личной жизни…
– Исиока-кун, это обыкновенное сватовство. Просто она сама провернула то, что для нее сделали бы посредники.
– Ох… – вздохнул я.
– Ты еще молод, Исиока-кун. Не знаком с суровым миром женщин, способных коня на скаку остановить[169]. Победа или поражение, всё или ничего! Проще говоря, завидное счастье не приходит к людям само, его надо вырвать собственными руками! Поэтому стоит женщине почуять одинокую старость, как простого сочувствия ей станет мало. Женщины инстинктивно чувствуют, когда можно поступиться моралью.
Я поник и опустил голову. Кажется, я окончательно разочаровался в женщинах.
– Тогда, выходит, я…
– Ты – это ты. В этом не сомневайся.
– Нет, для Марико Мори я…
– Да, это так. – Митараи довольно улыбнулся. – Могу сказать тебе вот что: если б ты правда прошел ее «прослушивание», тебя сразу пригласили бы на второе свидание… Ой, вода переливается!
Митараи прытко подскочил с места, словно гимнаст, и продолжил говорить на пути в ванную:
– У их племени прямо в ДНК закодирована особая генетическая информация. Они даже чертей не боятся. Будь ты хоть президентом демократического государства или какой знаменитостью, стоит тебе встретиться с кем-то из их числа, как сам факт твоего счастливого существования начинает зависеть от того, сможешь ли ты опуститься до общего уровня. Не хочу тебя наставлять, но, как по мне, куда безопаснее ни с кем не встречаться.
Затем мой друг приоткрыл дверь в ванную и, по-прежнему держась за дверную ручку, продолжил с жалостью:
– Я же говорил, Исиока-кун, опыт – лучший учитель!
На этих словах он исчез в ванной, уже успевшей заполниться паром.
Все случилось именно так, как предрекал Митараи. После нашей встречи от Марико Мори не было никаких вестей, и следующие десять дней я провел в скверном настроении.
Итак, история дерева-людоеда с Темного холма Кураями началась для меня самым пренеприятным образом.
Допускаю, сперва может показаться, что я пишу о произошедшем с некоторой насмешкой – ведь начало истории действительно весьма похоже на комедию. Однако сложно представить себе нечто более кошмарное и пугающее, чем случившееся осенью 1984 года. И читатель со мной непременно согласится, стоит ему прочесть о страшном инциденте на Темном холме в Йокогаме, потрясшем всю Японию.
Я не преувеличиваю, когда говорю, что никогда не хотел писать о случившемся. Я невзначай упомянул об инциденте в одном из своих эссе и, несмотря на многочисленные призывы читателей поскорее изложить свою точку зрения, мне как-то удавалось хранить молчание до настоящего времени. Во-первых, я сам отчаянно пытался забыть о случившемся. Во-вторых, я все же обещал одной из сторон публично не упоминать произошедшее до 1989 года.
Теперь, в 1990 году, когда запрет наконец снят, я берусь за ручку, чтобы изложить свой взгляд на случившееся, и начинаю дрожать от охватившего меня страха. Это было слишком жестоко и странно, но, более всего, очень загадочно – я никогда не слышал ни об одном подобном случае. Признаюсь, сейчас даже «дело о Токийском зодиаке» кажется мне куда более простым и понятным.
Представляя миру свой взгляд на произошедшее, я боюсь, что мне, возможно, тоже не удастся избежать общественного осуждения. Не подумайте, что я намеренно нагоняю страх, это далеко не так.
По правде говоря, полицейский департамент региона Тохоку и полиция префектуры Канагава также до последнего держали случившееся в секрете от общественности и средств массовой информации. Однако шумиха все равно поднялась, несмотря на все их усилия.
Пусть она давно утихла, но истина так и осталась скрыта от нас. Все это время, пока я хранил молчание, разгадка оставалась в тени.
В последнее время Япония добилась невероятного экономического роста и развития, став одним из передовых государств мира, хотя когда-то, еще совсем недавно, она была бедной второсортной страной, проигравшей в разрушительной войне. Тогда-то и произошло это ужасное событие, бывшее порождением той темной послевоенной эпохи. Невозможно понять случившееся, не учитывая то особенное время.
Делая инцидент достоянием гласности спустя годы, я все же попытаюсь минимизировать ущерб, который может быть нанесен непосредственным участникам произошедшего. По этой причине в будущем я буду излагать факты, учитывая их интересы, воздерживаясь от ненужных оценок. Прошу читателя проявить понимание и быть ко мне снисходительнее.
Перед магазином игрушек у холма Кураями выстроилась группа солдат в военной форме. Один из крутившихся вокруг мальчишек, что минуту назад играли в войнушку на обочине дороги, желая подольститься, затянул военную песенку: «За сотни верст отсюда, в Маньчжурии далекой…»[170].
Казалось, Япония давно наполнилась сухим безжизненным воздухом. Радио не передавало веселых песен, комедий ракуго[171] и несерьезных передач – эфир был заполнен строгими речами военных командующих, рассказами о смертельном оружии и отчетами о позициях японской армии на материковом Китае.
То же самое касалось и книг с журналами. Юмористические книги и увлекательные детективы исчезли с полок книжных магазинов, вытесненные серьезными учебниками и патриотическими романами – вроде той истории о юноше, изобретающем чудесное орудие, позволившее разгромить врага.
Все детские забавы теперь были посвящены игре в солдат и войну. Над ребенком с бейсбольной битой и мячом все смеялись, но стоило ему продеть под ремнем на штанах короткую палку или прихватить с собой водный пистолет, с которым он раньше играл только летом, как его охотно принимали в ряды детской армии. А уж если он выносил из дома пустую коробку и, проделав в ее дне дырку, залезал внутрь, то ему сразу жаловали звание танкиста.
Однако девочкам не всегда были по нраву мальчишеские игры. Дзюнко-тян[172] напрасно просила Тэруо-тяна, увлеченно игравшего в танки с друзьями, хоть немного поиграть с ней, например в классики или в старые добрые прятки. На холме Кураями, где росло много больших деревьев, не было недостатка в местах для пряток. Дзюнко-тян – воспитанная девочка с милым личиком, всегда была в центре внимания, поэтому очень любила играть со старшим братом и его друзьями. Но теперь, после начала войны Японии с Китаем на континенте, мальчики играли только в страшные игры про убийства и не звали Дзюнко в свою компанию. Однажды брат даже накричал на нее:
– Отстань, глупая девчонка! Иди отсюда!
Тогда обиженная Дзюнко-тян в одиночку поднялась на холм и побрела к стекольному заводу.
В ту ночь она не пришла домой к ужину. Мать плакала, а отец, сообщив в полицию, всю ночь рыскал вокруг дома в поисках. Поднялась большая шумиха. Тэруо тоже беспокоился о своей единственной сестре. Он изо всех сил старался помочь отцу с поисками, но те не увенчались успехом. Когда мальчика наконец отправили спать, он действительно пытался, но никак не мог уснуть. Он представил, что сестренку могли похитить или, как боялись мама и папа, ее где-то сбила машина. Его глаза наполнились слезами, окончательно прогнавшими сон. Он горько сожалел о том, что в очередной раз отказал сестре, когда она попросила его поиграть с ней.
Прошла ночь. Наутро Тэруо, проснувшись на футоне[173], вскочил и скорее побежал на кухню.
Он правда хотел, чтобы прошлая ночь оказалась страшным сном, а кухня с утра была наполнена веселым смехом мамы и Дзюнко-тян, но кухня оказалась пуста. Тэруо застал маму в той же одежде, что и вчера; ее волосы растрепались. Отца не было видно – должно быть, он до сих пор пытался разыскать Дзюнко в окрестностях, – но вместо него на кухне стоял мужчина в полицейской форме. Тэруо никогда и представить такого не мог – невероятно, но его сестренка Дзюнко так и не вернулась.
Во время школьных уроков и даже на перемене Тэруо не переставал думать о сестре, не в состоянии был сосредоточиться на учебе. Он даже осторожно заглянул в класс сестры, решив, что та, возможно, с утра сразу пошла в школу без ведома родителей, но ее парта была пуста.
Остановившись под дзельквой[174] на школьном дворе, Тэруо вдруг вспомнил о большом камфорном лавре[175], растущем рядом со стекольным заводом на холме Кураями. Его тут же сковал страх.
О том дереве ходила страшная легенда. Говорили, что под ним обезглавили множество преступников. Стоя рядом с этим огромным лавром, своим толстым жутким стволом походившим на монстра, можно было легко поверить, что он сотни лет рос, питаясь кровью убитых под ним людей.
Согласно легенде, гигантское дерево впитало в себя все людские обиды и ненависть. Стоило взобраться по нему, словно по скале, и прислушаться, приложив ухо к отверстию в стволе, можно было услышать голоса преступников, стонущих, неспособных выбраться из кипящих кровавых котлов ада. А если прислушаться еще внимательнее, то можно было различить не только голоса взрослых мужчин, но и плач ребенка, причитания женщины и проклятия старухи, вперемешку с криками невиданных животных.
Многие утверждали, что им доводилось лично слышать эти голоса. Друзья Тэруо, кажется, тоже их слышали. Как-то раз летом, с наступлением сумерек, они предложили ему самому подняться на дерево и приложить ухо к стволу. Однако, как его ни дразнили, Тэруо ни в какую не соглашался карабкаться вверх. Он не мог пошевелиться от страха. В этом не было ничего постыдного: даже те его друзья, что хвастали, рассказывая, как прикладывали ухо к дереву, на самом деле боялись и ничего подобного никогда не делали. Они когда-то слышали страшные рассказы местных старожилов о дереве на холме и решали соврать, чтобы прослыть храбрецами.
Об этом дереве ходило много страшных историй. Как-то рассказывали, что однажды ночью, проходя по дороге под деревом, люди заметили в его ветвях самурая с мечом на поясе. Его лицо тускло светилось в темноте, словно покрытое флуоресцентной краской.
Также поговаривали, что один человек сделал снимок на фоне дерева, а проявив пленку, обнаружил, что в тени кроны, на концах искривленных веток и на толстом стволе можно разглядеть отрезанные человеческие головы. Их рты были приоткрыты, а веки сомкнуты, совсем как у спящих.
Оказалось, что в период Эдо головы казненных под деревом людей часто выставлялись на всеобщее обозрение прямо рядом с платформой, где преступников перед этим публично обезглавливали. Поэтому дерево наполнилось обидами множества людей, встретивших под ним свой конец. К злости убитого преступника присоединялись скорбные голоса его родных, плач его детей, родителей, братьев и сестер. Приложив ухо к отверстию в стволе, можно было до сих пор услышать проклятия страдавших людей.
Вот о чем вспомнил Тэруо, стоя под дзельквой на школьном дворе. По его спине пробежали мурашки.
Он пока не понимал, почему вдруг вспомнил о камфорном лавре у стекольного завода, но не мог отделаться от мысли, что исчезновение его сестры как-то связано с тем жутким деревом.
Обычно черный грузовик владельца овощной лавки приезжал к холму Кураями через день, чтобы торговать для местных жителей. Дядюшка-зеленщик останавливал грузовик, в большом кузове которого были навалены разнообразные свежие овощи, прямо посреди склона, и, соскочив с водительского сиденья, сперва подпирал передние колеса двумя треугольными стопорами. Даже если б ручной тормоз не удержал тяжелую машину, та не скатилась бы с холма.
Затем зеленщик вынимал из кузова деревянный поддон, весы и корзины и торговал овощами прямо рядом с грузовиком. Обычно он оставался до тех пор, пока не продаст все, поэтому иногда даже поздним вечером его можно было застать на привычном месте. Как правило, после захода солнца он возвращался домой.
Местные женщины знали, что зеленщик приезжает по понедельникам, средам и субботам, и с самого утра с нетерпением ждали его грузовик у склона холма, чтобы купить свежие овощи.
В тот день было облачно, и от легкого дуновения ветерка листья дерева издавали тихий жужжащий шелест. Это было время, когда Япония постепенно заполнялась отравленным воздухом военного насилия и самоуправства, и никто – ни политики, ни народ – не мог этого остановить. Даже в центре Токио солдаты отказывались подчиняться указаниям местной полиции или соблюдать правила поведения на улицах – об их безнаказанности трубили все газеты.
По всей Японии уже никто не пытался вразумить или контролировать военнослужащих – слишком силен был страх перед их авторитетом. Даже повзрослев, японцы навсегда остаются маленькими детьми, которых когда-то задирали хулиганы, – такова их национальная черта. Теперь это был мир военных. Ходили слухи, что армия дальше будет воевать не только с Китаем, но и с Британией и США.
Внешняя политика никогда должным образом не разъясняется общественности: военные сперва действуют, а затем уже ждут одобрения народа, на их взгляд, слишком глупого, чтобы понять деяния великих людей. Но это никогда не сдерживало людскую молву, поэтому и теперь женщины ждали зеленщика и делились друг с другом своими страхами. Америка – очень большая страна, а Япония, какой бы сильной ни была ее армия, – слишком маленькая. У нее не хватит денег, нет природных ресурсов. Даже женщина способна прикинуть, стоит ли затевать войну с Америкой, когда не можешь достойно ответить. Но если сказать об этом открыто, за тобой придет полиция, поэтому остается лишь вполголоса обсуждать свои опасения с соседками.
Даже качество овощей в последнее время ухудшилось. Повсюду заканчивались еда и предметы первой необходимости. Говорили, что в экономике начался спад, а в Исэдзаки-тё и Коганэ-тё стало много бродяг и попрошаек, и даже появились дети, погибающие от голода. В Токио стекались страждущие. Ситуация была настолько печальной, что, казалось, вот-вот разгорится гражданская война. Даже после отъезда зеленщика, пока еще было светло, женщины продолжали стоять на склоне и переговариваться. С наступлением сумерек налетел беспокойный ветер, вторивший суматохе в их сердцах.
Чем ниже опускалось солнце, тем сильнее становились порывы холодного осеннего ветра. Долго простояв на одном месте, женщины начинали мерзнуть. Одна из задержавшихся на холме соседок решила вернуться в город, чтобы успеть купить масла и приготовить ужин. Прощаясь друг с другом, женщины поспешно кланялись.
В этот момент, стоило одной из них склониться в поклоне, как что-то упало сверху и задело ее по волосам.
Женщина удивилась и, присев, подняла предмет, упавший на землю. Это была лента. Небольшая красная лента из фланелевой ткани.
Женщина рассмеялась:
– Смотри-ка, ленточка!
Она не могла понять, как эта лента упала ей на голову.
Переложив ленточку в левую руку, она заметила, что на пальцах осталось странное липкое пятнышко красного цвета.
Рефлекторно задрав голову, женщина решила, что лента упала откуда-то сверху.
Соседки, последовав за ней взглядами, увидели ветви камфорного лавра, листья которого, словно волны в океане, поднимались и опадали от усилившегося ветра. Высоко в центре раскидистой кроны можно было заметить что-то темное. Было невозможно понять, что это, но, обнаружив странный большой предмет в столь неожиданном месте, женщины тут же замерли и испуганно отвели взгляды. Они никогда раньше не видели этот предмет, теперь висящий на дереве высоко над их головами. Что же это могло быть?
Вокруг уже совсем стемнело, а листья дерева перекрывали обзор, но постепенно глаза женщин привыкли, и они смогли рассмотреть его.
Сперва они решили, что это кукла. Ленточка, без сомнения, могла принадлежать кукле, верно?
Странно. Слишком большая для куклы, да и цвет темно-красный. Кукла все же по форме напоминает человека, а этот предмет скорее походил на изорванный на куски футон, из которого то тут, то там свисали обрывки ткани…
– Ааа! – вдруг закричала одна из женщин.
Вторая прижала ладонь ко рту, тоже наконец поняв, что это. Третья так и стояла, озадаченно глядя вверх и не понимая, что перед ней, – возможно, из-за плохого зрения. Но вот и она напрягла глаза – крик так и застыл в ее горле. Все они наконец поняли, что висело на дереве.
Будто старое тряпье омерзительного цвета. Кое-где плоть была разорвана или лопнула, словно мякоть переспелого граната; потемневшая кровь покрывала мясо, свисавшее темно-красными лохмотьями.
Маленькие ручки были странно изогнуты и висели плетьми. Но больше всего женщин, зашедшихся криком, напугала голова.
Потребовалось какое-то время, чтобы понять, что это голова – она совершенно утратила свою первоначальную форму. Возможно, из-за волос, насквозь пропитанных кровью и прилипших к лицу. Было невозможно понять, где находился затылок; не только из-за волос – шея была невообразимо вывернута.
Голова на тонком лоскуте плоти свисала так низко, что будто прилипла к груди – шея была практически оторвана от туловища и странным образом вытянулась. Нет – круглый объект, принятый ими за голову, свисал так низко, что почти касался живота.
Теперь, благодаря проекту города будущего «Минато-Мираи»[176], Йокогама приобретает черты современного интернационального мегаполиса, но еще в 1984 году она была простым провинциальным городком.
Медленнее всего менялся район вокруг холма Кураями, что располагается к юго-западу от станции Тобэ по линии Кэйхин[177]. Название этому холму с довольно крутым склоном, идущим до Исэ-тё, было дано довольно давно, а потому было доподлинно неизвестно, почему этот холм прозвали Темным. Одновременно существовало несколько теорий на этот счет.
Самой очевидной причиной виделось то, что склон в буквальном смысле был темным. Сейчас по нему проходит унылая асфальтированная дорога, но в 1984 году на нем еще можно было найти следы эпохи Эдо: по правую сторону от вершины сохранилась потемневшая от времени старая стена из красного кирпича и росло большое лавровое дерево, возраст которого насчитывал сотни лет, а гигантские ветви и густая крона создавали тень даже в дневное время, ночью укрывая землю кромешной тьмой.
Сейчас повсюду используются ртутные фонари[178], но в 1984 году их и в помине не было, и единственное, что освещало склон холма, – это огни соседних домов и лунный свет. Естественно, что во времена Эдо здесь стояла угольно-черная тьма, в которой невозможно было ничего различить дальше своего носа[179].
Кроме того, ходили слухи, что в эпоху Эдо на склоне холма находилась тюрьма, повлиявшая на выбор странного названия. После казни отрубленные головы преступников выставлялись на всеобщее обозрение. Тюрьма, где грешников обрекали на вечные страдания во тьме, для местных жителей прослыла настоящими вратами ада.
В старые времена, остановившись на склоне в дневное время и прислушавшись, можно было различить рыдания и крики приговоренных к смерти преступников, заточенных в тюрьме на вершине холма. Люди всегда боялись этого места и старались не приближаться к нему. Даже если у них были дела поблизости, они все равно делали крюк, чтобы обойти этот склон. Легко поверить в то, что страхи местных жителей и стали причиной столь жуткого названия.
На склоне под раскидистыми ветвями гигантского дерева до 1984 года стояло овитое виноградной лозой старое здание в европейском стиле. Из-за соседства с лавром в доме почти всегда было темно.
Он был построен очень давно. Сначала это был дом директора стекольного завода, работавшего еще до войны. Годом основания завода значился 1932-й – значит, зданию было уже больше пятидесяти лет.
После войны здание завода выкупил богатый шотландец по имени Джеймс Пэйн и открыл здесь школу для детей иностранцев, которая просуществовала до 1970 года. Дом, увитый виноградом, стал жильем директора школы, а участок, занятый заводом и складскими помещениями, расчистили, чтобы возвести школу с видом на город, открывавшимся с вершины холма.
Однако в 1970 году школу по неизвестной причине закрыли, после ее сноса оставив только дом директора; рядом построили небольшой двухквартирный жилой дом и баню.
Говорили, что непосредственной причиной закрытия школы стал развод директора с его женой, японкой Фудзинами Ятиё, хотя в отказе от руководства школой не было особой необходимости.
К 1984 году баня уже три года как не работала: окошки опустевшего здания были разбиты, черепица осыпалась, а все вокруг поросло травой.
Два года назад на месте двухквартирного дома возвели пятиэтажный дом Фудзинами Хэйм[180] с множеством квартир, а часть участка сдали в аренду под парковку. Стекольный завод, школа для иностранцев, общественная баня, квартиры и их жильцы со временем сменяли друг друга, и единственное, что оставалось неизменным, – это наблюдавшие за головокружительными переменами овитый виноградной лозой дом и гигантский камфорный лавр.
21 сентября 1984 года на Йокогаму обрушился сильный тайфун. Первоначально ожидалось, что он двинется через Тихий океан на север, задев разве что Хоккайдо, но внезапно тайфун сменил курс у полуострова Миура[181] и ударил по префектуре Канагава[182]. Поэтому до утра 22 сентября в городе бушевал шторм. Дождь лил не переставая весь день и всю ночь.
К рассвету 22 сентября Темный холм Кураями весь промок, а по его склонам были разбросаны листья и поломанные ветки камфорного лавра.
В полвосьмого утра Рёитиро Токуяма, владелец магазина игрушек, построенного у подножия холма Кураями, открыл стеклянную дверь главного входа, сперва сняв деревянные ставни, защищавшие ее от бури. Пройдя внутрь и включив свет, он обнаружил, что сильный дождь всю ночь заливал магазин через небольшую щель под старой плохо закрепленной ставней. Дверной косяк был сделан из потемневшего от времени дерева, а не алюминия, поэтому не остановил воду, и весь пол теперь был абсолютно мокрый. По телевизору обещали сильные ливневые дожди – и, судя по луже на полу магазина, не обманули!
Защитить витрины с игрушками виниловыми пластинами все же было отличной идеей – на их поверхности скопилось довольно много водяных капель.
Токуяма убрал ставни в специальный короб тобукуро[183], а стеклянную дверь оставил открытой. Сняв виниловые пластины, он аккуратно вынес их на улицу и слил воду. Бетонная дорожка у магазина была вся покрыта листьями лавра вперемешку с мокрыми газетами, обрывками бумажных и пластиковых пакетов, принесенных сюда бурей. Окрестности были наполнены влажным мягким запахом растений – освежающим и успокаивающим, но немного странным и пугающим, свойственным только утру после сильной грозы.
Взяв из подсобки бамбуковую метлу, Токуяма принялся энергично сметать листья у входа в магазин. Потратив каких-то пятнадцать минут, он собрал все листья, принесенные бурей, в одну кучу у склона холма. Прислонив метлу к стене магазина, хорошенько потянулся и встал подбоченившись.
Токуяма всегда вставал рано; вероятно, эта привычка появилась с тех времен, когда он подрабатывал разносчиком газет в старшей школе.
Еще одной его привычкой было что-то вроде утренней гимнастики: делая круговые движения, он разминал руки и ноги, пока его взгляд блуждал по сторонам. И вдруг – вспомнил!
Он не мог сказать, почему вдруг вспомнил странный сон, который приснился ему прошлой ночью. Возможно, сон был таким необычным из-за звуков тайфуна, бушевавшего всю ночь. Дом Токуямы был довольно старым, окна и двери давно повело, и деревянная постройка сильно скрипела. В такие ночи из-за беспокойства Токуяма не мог крепко спать.
Во сне он видел дом семейства Фудзинами, что находился напротив, на вершине холма.
На крыше здания, выстроенного в европейском стиле, было кое-что необычное. Бронзовая фигура петуха, помещенная прямо на крышу, – как, например, флюгер, привычный для домов на Западе, или феникс с крыши павильона Кинкаку-дзи[184].
Однако это не было простым украшением. На самом деле петух был сложным механизмом, достижением европейской технической мысли. Раз в день, ровно в полдень, он взмахивал крыльями и качал головой взад-вперед. В этот момент играла тихая причудливая мелодия, похожая на музыку из заводной музыкальной шкатулки.
Механического петуха можно было с легкостью назвать здешней достопримечательностью, пусть он и работал всего около десяти лет. Музыка пропала и того быстрее.
Токуяма, который родился и вырос недалеко от холма Кураями, помнил, как в детстве пару раз видел хлопающего крыльями механического петуха.
В период учебы в начальной школе он не мог наблюдать за ним, ведь школа для японских детей располагалась в другой части города. А по воскресеньям уроков не было. Механический петух просыпался только в дни занятий, поэтому Токуяма мог видеть птицу, танцующую под странную мелодию, разве что когда пропускал школу по болезни или во время какого-нибудь праздника.
К моменту, когда Токуяма окончил среднюю школу, петух уже лишился музыкального сопровождения, а затем и вовсе перестал двигаться – вероятно, из-за поломки механизма. Поскольку не нашлось японца, готового его починить, петух замер навсегда. Токуяма унаследовал магазин родителей и продолжал вести торговлю по соседству с домом Фудзинами, поэтому, часто поглядывая в сторону холма, уже и забыл о его существовании.
Прошлой ночью ему приснилось, что покрытый ржавчиной и потемневший от времени механический петух взлетел в темное ночное небо, густо усыпанное звездами.
Действительно, странно. К чему вообще мог присниться подобный сон? Ему, как владельцу игрушек, были очень интересны различные механизмы, однако стоило ему проснуться, как память о сне улетучилась. Мужчина вспомнил о нем только сейчас, закончив уборку листьев.
Верхушку холма и дом Фудзинами можно было увидеть от дверей магазина, поэтому Токуяма потянулся, сделал несколько шагов вперед и посмотрел вверх. Из-за разбросанных на дороге веток можно было спокойно выйти на проезжую часть, не опасаясь проезжающих у подножия холма автомобилей.
Токуяма был поражен. Неужели это был не сон? Петух исчез! Петуха на крыше дома Фудзинами не оказалось!
Однако больше его удивило другое. Он особо не разглядывал дом в последнее время, поэтому украшение могли попросту убрать без его ведома. Он был удивлен тем, что на месте того петуха увидел совсем другой объект.
С первого взгляда было ясно, что это фигура человека. Тот сидел на треугольной крыше верхом, словно на лошади.
Заподозрив неладное, Токуяма прикрыл дверь магазина и направился вверх по склону холма. С возрастом у мужчины развилась старческая дальнозоркость, из-за которой он стал лучше видеть вдаль, но крыша дома Фудзинами все же была слишком далеко, и он решил подойти поближе.
Кому могло прийти в голову лезть на крышу в такую рань? Сперва он подумал, что человек на крыше пытается снять фигуру петуха или даже починить ее. Но тот, казалось, совсем не шевелился. Просто сидел. Словно вместо обездвиженного петуха на крыше установили человеческую фигуру.
Тело человека было зеленого цвета. Судя по всему, на нем был зеленый свитер, оттенок которого поразительно походил на цвет листьев камфорного лавра, растущего по соседству.
И поза была странная. Сложно представить, что человек первым делом прямо с утра полезет работать на крышу, да еще и в одиночку.
По мере того как Токуяма поднимался по склону холма, неприятное предчувствие усиливалось. Чем ближе он подходил к крыше, тем больше был уверен в том, что видит на ней настоящего человека. Это точно был мужчина, неподвижно сидевший на крыше верхом, словно игрушечный всадник.
Изредка по холму проносились порывы сильного ветра, напоминавшего о пронесшейся буре и шумящем ветками лавре на склоне. С каждым шагом сердце Токуямы билось все чаще, будто на пробежке. Тайфун, казалось, еще не миновал, тихо кружась высоко в небе.
Если подойти слишком близко к дому, то его каменная ограда перекроет обзор и скроет таинственную фигуру на крыше. Токуяма взобрался на холм и обогнул дом со стороны аллеи, однако не смог разглядеть крышу из-за густых зарослей в саду. Он ходил кругами у дома Фудзинами, но так и не смог рассмотреть фигуру, поэтому вернулся обратно к дороге перед магазином.
Наверное, фигуру на крыше дома Фудзинами можно было хорошо рассмотреть с веранды или с крыши пятиэтажного дома по соседству, но тот едва ли был ближе, чем дорога, на которой сейчас стоял Токуяма. Поэтому он и вернулся на прежнее место у магазина.
Еще раз взглянув на крышу, мужчина обнаружил, что таинственный человек в зеленом так и остался сидеть на крыше в прежней позе, словно с уходом бури время для него остановилось. Однако теперь можно было разглядеть бледный цвет его лица и лишенный выразительности взгляд.
Токуяма какое-то время продолжил стоять у дороги, глядя на крышу, когда прогуливавшийся рядом пожилой мужчина решил проследить за его взглядом. Он тоже посмотрел на крышу – и тут же застыл в оцепенении.
Проходившие мимо люди останавливались один за другим, и вскоре вокруг Токуямы собралась толпа, не отрываясь смотрящая на крышу дома Фудзинами. Поднялась паника. Кто-то узнал в человеке в зеленой одежде члена семьи Фудзинами.
Заключив, что человек за все это время странным образом ни разу не двинулся, собравшиеся решили немедленно направиться в дом Фудзинами и сообщить в полицию.
– Смотри, Исиока-кун! – крикнул мне Митараи, читавший газету за столом на веранде.
Его голос прозвучал необычайно серьезно, поэтому я решил, что произошло нечто, и вышел к нему. Это было утро 23 сентября 1984 года.
Заинтересовавшая его статья была совсем небольшой по объему. При невыясненных обстоятельствах на крыше частного дома в Ниситобэ-тё, Ниси-ку, был обнаружен труп мужчины. Тело найдено одетым и в странной позе – будто оседлало крышу. Я решил, что инцидент, должно быть, заинтересовал Митараи, но он позвал меня по другой причине.
– Прочти-ка имя погибшего! – и указал пальцем на часть газетной статьи. Я наклонился поближе и прочел вслух:
– «Безработный… господин Таку Фудзинами…»
Я не сразу понял. Прошло уже десять дней с тех пор, как я пару раз слышал это имя в разговоре.
– Таку Фудзинами… Ого!
Теперь я все вспомнил. Человек, по которому Марико Мори, представившаяся моей поклонницей, тоскует вот уже семь лет… Умный, привлекательный, но бессовестный лжец… Он умер?!
Потрясенный, я вырвал газету из рук Митараи.
– «Господин Таку Фудзинами, безработный, проживающий в Ниситобэ-тё, Ниси-ку, был обнаружен мертвым на крыше дома своей матери, госпожи Ятиё Фудзинами, ранним утром 22-го числа…» Что с ним случилось?
– Сердечный приступ.
– Но как… не могу в это поверить. Это же парень Мори-сан… Она, должно быть, в шоке… – растерялся я. – Но с чего вдруг он полез на крышу и умер? Его обнаружили вчера утром?
– Предполагаемое время смерти – позавчера, десять часов вечера.
– Позавчера бушевал тайфун. В самый его разгар!
– Верно.
– Зачем он в такое время полез на крышу…
– Исиока-кун, внимательно прочти статью целиком. Там сказано, что господин Таку Фудзинами был одет в тонкий зеленый свитер и вельветовые брюки, при нем не было ни пальто, ни дождевика. Легко одетый, без зонта, он поднялся на крышу. Но только посмотри: к задней стене дома, рядом с дверным проемом, всегда была прислонена старая лестница. Однако 22 сентября в семь сорок утра ее следов там не обнаружили.
Митараи довольно потер ладони.
– Что это значит? – спросил я.
– Итак! – энергично начал мой друг. – Если у вас не хватает всех нужных ингредиентов, то вы вряд ли сможете начать готовить. Сейчас я могу сказать только, что это крайне необычное происшествие! Почему бы, Исиока-кун, нам не приготовиться к выходу? Нет нужды готовить завтрак, поедим где-нибудь в Исэдзаки-тё.
– Что, поедем на место преступления? – Я вернулся в комнату за верхней одеждой.
– Нет, спасибо! Там сейчас полно полиции и прессы, так что следы преступления давно втоптаны в землю. Уже поздно. Поедем в Исэдзаки-тё!
– Зачем нам в Исэдзаки-тё?
– Эй, Исиока-кун, только не говори, что ты забыл о существовании своей поклонницы!
Я остолбенел.
– Не может быть… ни за что…
– Встретимся с госпожой Мори. Ты же переживал, что бедняжка в шоке.
– Я не хочу с ней встречаться!
– Так не пойдет. Ты обязан ее поддержать.
– Но я…
– Жду тебя внизу. Выключи газ, закрой дверь и спускайся!
И Митараи быстро вышел.
Марико Мори говорила, что работает в универмаге, поэтому часы ее работы наверняка отличались от распорядка дня обычного офисного сотрудника. Сейчас она могла быть дома, а не на работе. Но у меня не было ее точного адреса или телефонного номера, поэтому узнать об этом заранее мы не могли.
– Исиока-кун, впредь спрашивай у своих поклонниц хотя бы номер телефона. Кто знает, что может произойти потом…
– Знай я, что так будет, не стал бы тебе ничего рассказывать, – ответил я.
– Можешь не рассказывать. Такой ловелас, как ты, даже месяц ничего скрывать не сможет.
– С чего это вдруг?
– На всех твоих пластинках – молодые певицы, в любимых фильмах – красавицы героини. У изголовья стопки книг о красивых женщинах и известных актрисах, и в кафе ты ходишь только если там симпатичные официантки. Странно, не правда ли? Кажется, она говорила, что живет рядом с рестораном М. Наверное, это ее здание?
Митараи ускорился, завернув за угол. По мере приближения к цели он становился все нетерпеливее.
Дом он нашел сразу. Такой друг весьма полезен, когда ты находишься в активном поиске. Зная совсем немного, он может с легкостью привести тебя домой к женщине. Хотя подобные люди сами редко бывают бабниками.
Квартира Марико Мори находилась на первом этаже многоквартирного дома. На мой взгляд, у такого жилья много недостатков, однако здесь со стороны веранды располагался небольшой сад, явно приходившийся по нраву жильцам. Сейчас растения уже увяли – к тому же недавно прошел тайфун, поэтому сад производил удручающее впечатление.
На двери в конце коридора с оштукатуренными стенами висела табличка с фамилией «Мори». Нам повезло, и стоило мне нажать на звонок, как Марико Мори сама открыла нам дверь, даже не задавая вопросов по домофону.
– Госпожа Марико Мори? Простите за беспокойство. Вы, должно быть, помните моего друга… – Митараи указал на меня.
Марико потрясенно уставилась на мое лицо.
– Эммм, вы… это… – промямлила она.
Митараи вытаращил глаза, а потом, улыбнувшись, подмигнул мне и спросил:
– Мори-сан, недавно вы читали очень интересную книгу – «Дом кривых стен», не так ли?
– «Дом кривых стен»? Эээ… – Нахмурив брови, она задумалась. – Ах, да, я вспомнила!
– Тогда вспомните, пожалуйста, человека, который написал эту книгу, и шута, что в ней фигурировал.
– А, Исиока-сэнсэй! Вы же Исиока-сэнсэй? Простите, не сразу поняла, я без контактных линз… Ах! Тогда, выходит, вы – Митараи-сэнсэй?
– Что ж, это заняло много времени. Вы вспоминали целую вечность… На самом деле, мы ожидали, что вы пребываете в расстроенных чувствах, поэтому подумали, что можем быть полезны.
– О чем вы? Все это так неожиданно…
– Вы понимаете причину нашего визита? Это из-за господина Таку Фудзинами.
Митараи внимательно следил за Марико Мори.
– Фудзинами?.. Ах, Исиока-сэнсэй, мы говорили о нем, об этом нехорошем человеке… Так что с ним? – быстро протараторила Марико Мори, ее пухлые щеки порозовели.
– Вы ничего не знаете? – спросил Митараи, пристально глядя на девушку.
– Нет, а что? – На ее губах промелькнула улыбка.
– Его тело обнаружили вчера утром.
– Что?! – Улыбка исчезла с ее лица, а щеки мгновенно побелели. Удивленный голос стал глухим и слабым, и больше походил на шепот.
– Вы ничего об этом не слышали?
– Нет, ничего… это что, правда?
– Правда. Напечатано в утренней газете. Поэтому я и хотел расспросить вас немного, Мори-сан.
Марико никак не отреагировала на слова Митараи. Она был так удивлена и напугана, что, казалось, вот-вот лишится чувств. Я растерянно потоптался на месте.
– Мне очень…
– В торговом центре «Исэдзаки» есть кофейня под названием P. В ней вы встречались с господином Исиока на прошлой неделе. Мы подождем вас там, пока будем завтракать. А вы сейчас должны успокоиться. Во сколько начинается ваша смена на работе?
– Сегодня выходной…
– Как удачно! Что ж, до встречи.
– Да…
Убедительно поговорив с Марико Мори, Митараи поклонился и вышел. Женщина так и осталась стоять, рассеянно держась за дверную ручку. Я ощутил острую боль в груди.
Мужчина в одиночестве рисует на стене при тусклом свете масляной лампы. Необычная картина. В центре композиции – большое дерево; его толстый ствол похож на человеческое тело – он подобен длинному вытянутому туловищу.
Посередине ствол расколот надвое, из разлома вывалились человеческие скелеты. Все кости на месте – один, два, три – всего четыре скелета.
Верх ствола разверзнут, как пасть крокодила. В нем, наполовину увязнув, борется человек. Сверху виднеется только нижняя часть его тела, словно огромная змея начала пожирать его с головы.
Разверзнутая пасть дерева усеяна устрашающими неровными зубами. Дерево пожирает людей. От человеческих трупов, покинувших его желудок, не осталось ничего, кроме голых костей.
Рядом с деревом стоит старое здание в европейском стиле. На его крыше сидит мужчина, словно всадник на лошади. Он, не отрываясь, смотрит вниз, на дерево, пожирающее людей.
Что это за картина? Почему рисующий ее человек так серьезен? Один в темной комнате, он, не отводя взгляда от стены, решительно орудует кистью.
Мы уже закончили с завтраком, когда Марико Мори наконец пришла. По ее красным глазам я понял, что она плакала. Далеко не такая энергичная, как на прошлой неделе, женщина неловко придвинула стул и села с нами. Митараи продолжал дерзко смотреть прямо на нее.
– Исиока-кун хотел вас видеть, – вдруг сказал он.
– В самом деле? – обессиленно спросила Марико. Однако на ее губах промелькнула улыбка.
– Все это время он думал о вас, неважно, во сне или бодрствуя. Просыпался с вашим именем на губах. Думаю, вы – самая добрая и очаровательная девушка, которую он когда-либо встречал. Поэтому с таким нетерпением ждал новой встречи с вами.
Как не стыдно было ему так нагло врать! Мне стало совсем горько, но я промолчал, решив, что от этого Марико могла почувствовать себя хоть немного лучше.
– Ваши слова мне очень льстят. Но разве вы не разочаровались при первом знакомстве со мной?
– Нет, что вы, напротив! Видите, как Исиока-кун нервничает, до сих пор ни слова не сказал… Итак, извините, что отнимаю ваше время, но, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, я хотел бы расспросить вас о господине Фудзинами.
– Для меня это потрясение…
– У вас есть соображения насчет того, почему он погиб?
– Нет, совсем нет.
– Не волновался ли он из-за чего-то? Или, может, был так увлечен, что забыл о сне и отдыхе?
– Нет, не думаю… я точно не знаю…
– Но я слышал, что вы были в длительных отношениях – целых семь лет…
– Мы не виделись каждый день. К тому же он не любил говорить о себе.
– Он легко сходился с женщинами?
– Нет. Так говорили, но все было наоборот. Думаю, женщины его мало интересовали.
– Однако он был довольно популярен, не так ли?
– Это потому, что он был привлекательный. И высокий. Не думаю, что Фудзинами искал себе женщину.
– Но между вами были близкие отношения, верно?
– Ну, мы пару раз встречалась на улице или в универмаге. Бывало, пили чай… так и сблизились.
– Ездили вместе кататься на автомобиле?
– Да, на моей машине. У него не было водительских прав.
– Угу. А каким господин Фудзинами был по характеру?
– Характер у него был необычный…
– В каком смысле?
– Он был довольно заносчивым и, казалось, смотрел на окружающих свысока. Как все умные люди, наверное…
– Понятно. То есть, можно сказать, он был весьма неприветливым?
– Думаю, да. Он неохотно сходился с людьми, а временами… ох, нет, мне не стоит говорить лишнее…
– О чем это вы?
– Нет, о мертвых или хорошо, или ничего.
– Мори-сан, у моего интереса есть веская причина. Были ли у господина Фудзинами проблемы с сердцем?
– Нет, я об этом не слышала.
– В таком случае, что вы думаете о случившемся? Мог ли он добровольно ненастной ночью подняться на крышу в одиночку и умереть там от сердечного приступа?
– Ну… – Марико задумчиво склонила голову.
– Известны ли вам причины столь странного поведения?
– Ну, я…
– Он мог подглядывать за кем-то? Хотя что можно увидеть, поднявшись на крышу ночью во время тайфуна?..
– Нет, он был не из тех, кто стал бы подглядывать.
– В таком случае, мы не можем отбросить возможность того, что господин Фудзинами был убит.
– Убит?.. – Марико запнулась.
– Я не знаю официальной версии полиции, но, думаю, вероятность этого довольно высока.
– Ах, вот как… – слабым голосом произнесла женщина. – Но как можно убить кого-то на крыше? К тому же, чтобы жертва осталась сидеть…
– Верно, Мори-сан! Это загадка! – радостно вскрикнул Митараи. – В любом случае вы ведь тоже хотите узнать правду и найти преступника?
– Ну конечно!
– Тогда расскажите нам что-нибудь. Любой пустяк, любая постыдная на первый взгляд мелочь может в конечном итоге облегчить нашу задачу.
– Да… но, поверьте, это ерунда… он, кажется, не очень любил животных.
– Животных? Кошек там, собак?
– Да, верно. Как-то раз мы гуляли в парке, и я испугалась – он всерьез пытался ударить большим камнем карпа, плававшего в пруду.
– Карпа в пруду? В шутку?
– Да, сперва можно было так подумать, но, увидев его лицо, я поняла, что он действительно хотел его убить.
– Что-то я проголодался; надо заказать сасими из карпа, Исиока-кун… Что-то еще, Мори-сан?
– …но я любила его, так тосковала…
– Я вас прекрасно понимаю! – Митараи энергично закивал.
– Поэтому я боюсь наговорить плохого. На свиданиях со мной он был холоден, но все же добр и очень вежлив. Он был очень умен, поэтому все на его фоне казались легкомысленными… да, они могли оттолкнуть его, но не думаю, что окружающие ненавидели его или завидовали.
– То есть господин Фудзинами никогда не говорил, что его ненавидят или обижают, так?
– Никогда. В первую очередь потому, что он не сходился с людьми. Его не за что было ненавидеть – он ни с кем не был настолько близок, чтобы вызвать негативные чувства.
– Не было ли у него долгов?
– Кажется, его нельзя было назвать терпеливым работником. Трудно работать в мужском коллективе, когда ты так популярен среди женщин. Похоже, он часто менял работу… доход его был непостоянным. Но проблем с деньгами не было. Он хорошо одевался и ел в дорогих ресторанах. Я никогда об этом не задумывалась… наверняка человек с его интеллектом мог купить ценные бумаги или выиграть в патинко[185]. Если подумать, то его квартира выглядела дорого.
– Как насчет версии о мести отвергнутой женщины?
– Не думаю, что это может оказаться правдой. Встретив его, я было решила, что он вообще не обращает на женщин внимания.
– Совсем не плейбой?
– Совсем нет.
– И, конечно же, у вас тоже нет обиды на господина Фудзинами? – Сказав это, Митараи сверкнул глазами.
– Мне не на что жаловаться…
– И он вас ни разу не обманул?
– Было дело, но тут ничего не попишешь. Разве есть на свете люди, которые совсем не врут? К тому же это не страшнее, чем… – пробормотала Марико.
– Чем что?
– Чем рассказы об убийствах животных.
– Животных?
– Да, собак и кошек…
– Он убивал собак и кошек?
– Он говорил, что, будучи ребенком, ловил соседских кошек и вспарывал им животы… или на веревке подвешивал к дереву и бил битой, чтобы убить.
– Ого… – протянул Митараи.
– Но ведь многие дети так делают, особенно мальчишки.
– Не могу согласиться. Впрочем, не думаю, что это была месть за убитую собаку или кошку.
– Да? – Марико странно посмотрела на Митараи.
– И все же, Мори-сан, вы были близки с господином Фудзинами и могли бы даже выйти за него замуж, так?
– Нет, я никогда не думала о свадьбе.
– Но хотели бы, чтобы он расстался с женой?
– Верно, но я была не вправе что-либо требовать…
– Однако вы все время о нем думали, – безапелляционно продолжил Митараи.
Увидев, как Марико кивнула в ответ на его слова, я решил, что женщина попросту загипнотизирована.
– Ну… – протянула она.
– И вы с подозрением относитесь к смерти близкого вам человека – Таку Фудзинами, верно?
– Да.
Я не выдержал и постарался прийти ей на выручку:
– Пожалуйста, не заставляйте себя понапрасну.
– Нет, я не заставляю, – резко ответила Марико. – Все именно так, как сказал Митараи-сан. Я очень растерялась, услышав от вас о смерти Фудзинами, но в газетах так и написано. Сейчас все становится яснее. Вы правы: я хочу знать, почему он умер. А если Таку действительно был убит, как вы и сказали, то я хочу найти виновного.
– Рад слышать, – ответил Митараи, медленно кивнув. – Сейчас однозначно ясно лишь то, что господин Фудзинами скончался от сердечного приступа. Полицию не интересуют причины, по которым он оказался на крыше один в разгар бури.
– Что должна сделать я?
– Самое простое – это попросить человека, сидящего перед вами, выяснить правду.
– Но передо мной вы, Митараи-сан…
– Я и Исиока-кун.
– Ооо… – Марико выглядела удивленной. Она ненадолго задумалась. – А вы можете это сделать? Но как…
– Просто скажите «да» – и узнаете.
– Но что насчет оплаты…
– Что ж, Исиока-кун обязательно сделает из этой истории книгу, так что в счет оплаты просто купите один экземпляр. А сейчас почему бы нам не отправиться к склону холма Кураями? – предложил Митараи и поднялся из-за стола.
Мы втроем вышли из Тёдзямати[186], пересекли реку Оока и отправились на станцию «Хинодэ-тё» на линии Кэйхин. Оттуда на поезде приехали на станцию «Тобэ». Холм Кураями находился в Ниситобэ-тё, Ниси-ку, – на юго-западе от Тобэ.
Пройдя торговый квартал, мы вышли на широкую дорогу и на первом же светофоре повернули направо по указателю «Госёяма-тё». Путь пролегал между торговым и жилым районами. Можно было взять такси, но Митараи настоял на том, чтобы идти пешком. Мы были недалеко от центра Йокогамы и станции «Сакураги-тё», и я был удивлен, насколько старыми оказались постройки в этом провинциальном городе. Многоэтажек совсем не было, дома обветшали, а вывески – покрыты старой выцветшей краской. Атмосфера была приятной, но я чувствовал себя скорее неловко, словно до этого места пришлось весь день ехать на поезде. Прожив в Йокогаме больше трех лет, я и представить себе не мог, что поблизости могут быть такие районы. Даже сама Йокогама в сравнении с Токио казалась мне провинцией.
– На прошлом светофоре, кажется, был указатель на Госёяма-тё? – севшим голосом сказала Марико, идущая между мной и Митараи. Слушая ее слова, я мельком посмотрел на небо: небо было пасмурным, с низкими облаками.
– Фудзинами-сан как-то рассказал мне одну историю. Район Госёяма-тё на той стороне перекрестка получил название из-за большого особняка и могилы человека по имени Госё-но-Горомару. Кажется, он был героическим военачальником в эпоху Ёситоси[187]. Раньше местная молодежь верила, что в его могиле спрятаны сокровища, поэтому ее даже пытались раскопать. Позднее на месте захоронения построили дом, а лежащий без дела надгробный камень местный зеленщик решил использовать вместо прилавка: положил на него доски, а сверху – овощи и начал вести торговлю. Как-то раз ночью у постели зеленщика возник призрак военачальника и запретил заниматься торговлей на его надгробии, приказав вернуть его на прежнее место. Удивленный зеленщик проснулся и понял, что это был всего лишь сон. Однако стоило ему как ни в чем не бывало продолжить торговлю, как заболел и умер его сын, потом слегла с неведомой болезнью жена, а только что собранные свежие овощи тут же начинали гнить. Зеленщик был в отчаянии, но не подумал, что всему виной мог быть его отказ перестать торговать на этом месте. А однажды с вершины утеса упал большой камень и убил его. Когда покрытый кровью этого несчастного торговца камень перевернули, то увидели на нем выгравированные иероглифы «Госёяма». Соседи были крайне напуганы, поэтому вернули надгробие на его законное место и пригласили монаха отслужить панихиду – проклятье тотчас развеялось, и жена торговца излечилась. С тех пор эта местность и носит название «Госёяма-тё».
Так, очень небрежно, Марико Мори рассказала эту жуткую историю. Дул легкий ветерок – еще один след вчерашнего тайфуна. Вокруг попадались сломанные деревья, сорванная кора, сломанные жестяные вывески.
– Здесь много старых и страшных легенд.
– Прямо неизведанный район Йокогамы! – пошутил Митараи.
– Темный холм там, впереди, в старину был местом, где отрубленные головы преступников после казни выставляли на обозрение на специальных платформах, чтобы они не упали. Прямо там, в темном лесу – жуткое место! Раньше местные старались не подходить к темному склону. Говорят, если пойти туда ночью в одиночку, то можно встретить маленького мальчика с фонарем. Милый мальчишка будет идти перед тобой, периодически оборачиваясь и широко улыбаясь. Только это не мальчик вовсе, а демон кицунэ[188]! Говорят, такое часто случалось до войны. Местные старожилы много раз видели этого духа.
– Вы так много знаете! – заметил Митараи.
– Мне рассказывал Фудзинами. Его младший брат исследует местный фольклор, – тихо ответила Марико.
Чем больше историй я слушал, тем страшнее мне становилось.
Впереди по ходу движения тянулась длинная торговая улица, начинавшаяся у знака с надписью: «Торговый квартал Фудзидана».
– Темный холм вон там! – Марико указала влево.
Слева от дороги, по которой мы пришли, начиналась извилистая дорожка к вершине холма, у подножия которого мы остановились.
Склон был довольно крутым. Я представлял себе пустынный холм, на котором нет жилых построек, но по обе стороны от дороги были выстроены частные и многоквартирные дома. Среди них не было ни одной новой постройки. Все дома выглядели очень старыми: в ряд выстроились здания, построенные до войны или сразу после.
Их провинциальный вид был неплох, но почему-то казался излишне мрачным. Отчасти потому, что со склона не было видно жильцов, придомовых садиков и прочих признаков жизни. Не было похоже, что здесь кипит жизнь, – создавалось ощущение, что на склоне холма остались лишь старые пустующие дома.
Еще каких-то сто лет назад подъем на этот холм означал для любого преступника скорую смерть, и даже сейчас по какой-то причине склон больше походил на город-призрак.
У самого подножия холма справа стоял магазин игрушек; его старая стеклянная дверь была закрыта, но сквозь нее можно было разглядеть витрины. Слева от магазина находился просвет между домами, сквозь который виднелась небольшая поляна с двумя старыми зданиями, похожими на общежития. Позади них одинокая, словно корабль посреди травяного моря, – крыша частного дома.
Мы продолжили подъем по длинному крутому склону. В стародавние времена он был тяжелым участком пути для повозок и путников с багажом.
По левую сторону от дороги был установлен большой камень, на котором хираганой[189] было выгравировано: «Кураями-дзака».
– Должно быть, это здесь? – наконец спросил Митараи.
Сразу за камнем начиналась старая стена, напоминавшая руины средневекового замка. Она была сложена из вулканического камня оя[190], разрезанного на части и уложенного наподобие кирпича.
Долгое время противостоявшая ветру и дождю стена сильно потемнела: я узнал камень, только подойдя совсем близко. Издалека она была абсолютно черной. Примерно половина этой мрачной стены была скрыта виноградной лозой, усыпанной зелеными листьями.
Однако нас удивила не стена, а огромный камфорный лавр, растущий по соседству. Его ветвей хватило бы на небольшой лес, и даже осенью на них были великолепные зеленые листья.
Кроме лавра, поблизости росло еще несколько деревьев, но они выглядели подобно детям, собравшимся у ног великана-отца. Это камфорное дерево нависало своими густо покрытыми листьями ветвями над склоном, создавая мрачное впечатление. Действительно, я воочию убедился, что это «темный» холм.
В стороне от камфорного лавра виднелось здание в европейском стиле с двускатной крышей, покрытой черепицей. Со склона я не мог увидеть все стены здания, закрытые садовыми деревьями, но заметил, что стены также были увиты виноградной лозой, покрывшей все, кроме окон.
– Это дом матери господина Фудзинами? – спросил я.
Марико подняла голову и медленно кивнула.
– Выходит, прямо на той крыше… – нехотя продолжил я, и она снова грустно кивнула.
Человек в зеленом свитере, неподвижно сидящий на крыше этого мрачного здания посреди темного холма, – должно быть, странное зрелище. Подняв голову, я представил себе эту сцену и содрогнулся от охватившего меня ужаса.
Мы шагнули в полумрак у корней камфорного лавра, раскинувшего свои ветви над каменной стеной. Подъем был долгим, и я уже успел запыхаться, поэтому на мгновение остановился перевести дыхание. Заметив это, Митараи тоже встал. Марико присоединилась к нам, и мы втроем посмотрели наверх.
Влажный запах растений. Запах старого промокшего камня. После бури у наших ног были разбросаны бесчисленные веточки и листья: одни были зелеными, а другие – коричневыми и увядшими.
– Какое удивительное дерево, Исиока-кун! – произнес Митараи, опустив подбородок. Он был впечатлен.
Я кивнул в ответ и посмотрел на друга. Не припомню, чтобы мне раньше доводилось видеть такое огромное дерево.
На минуту мы замерли посреди темного склона под гигантским деревом. Это было весьма символично – ведь камфорный лавр еще сыграет ключевую роль в нашем расследовании.
Выйдя на вершину холма – там, где за потемневшей от времени стеной и огромным камфорным деревом заканчивался склон, – мы наконец оказались на ровной площадке.
Именно там, чуть правее от каменной стены и камфорного лавра, когда-то находилась школа Пэйна, о которой пока не знали ни я, ни Митараи. Марико, вероятно, могла когда-то о ней слышать, но все сведения о Темном холме, известные нам на тот момент, мы почерпнули из ее короткого рассказа. А она, в свою очередь, вряд ли многое узнала от Таку Фудзинами.
Площадка оказалась довольно большой: кроме дома в европейском стиле и каменной стены, укрытых ветвями камфорного дерева, там разместились заброшенная общественная баня, современный многоквартирный дом и даже парковка, окруженная унылой растительностью.
На крыше дома в европейском стиле, разумеется, никого не было. С момента страшного происшествия минуло всего два дня, но вокруг дома Фудзинами было на удивление тихо – ни следа зевак, полиции или прессы.
Здание в европейском стиле было окружено невысокой оградой из красного кирпича и живой изгородью. Один раз обойдя вокруг дома, видного со склона холма, мы убедились в том, что живая изгородь защищала дом и сад от посторонних взглядов. Ведущая к дому дорога, должно быть, была специально проложена по земле, принадлежащей семье Фудзинами.
Со стороны главного входа путь преграждали черные кованые ворота с украшением в виде львиной морды. Только оттуда можно было разглядеть сад и само здание. Сад был весьма причудливым, и почва в нем блестела, словно обсыпанная серебряной пудрой. Меня это заинтересовало, но Митараи, казалось, внимательно изучал само здание в европейском стиле.
Это было трехэтажное здание с синей шиферной крышей. Как это часто бывает в европейских постройках, прямо под крышей были установлены панорамные окна, поэтому на третьем этаже, судя по всему, располагалась мансарда.
– Если он сидел на крыше лицом в ту сторону, значит, смотрел на лавр, – бормотал Митараи, держась за металлическую дверь.
От его слов я вздрогнул, вспомнив о страшной причине нашего визита.
– Но что вообще можно увидеть, сидя там? Вот бы подняться и сесть, как труп тогда… – продолжил Митараи, нисколько не заботясь о приличиях; зато стыдно стало мне. – Оттуда виден только камфорный лавр. За ним ничего не разглядеть – мешают толстые ветки. Очевидно, он и вправду забрался туда, чтобы увидеть дерево. Но почему господин Фудзинами поднялся на крышу в такую ненастную ночь? Мори-сан, у вас есть идеи?
– Ну, я не… – Марико покачала головой.
– Не было ли у него странностей?
– Он был необычным человеком, но точно не сумасшедшим!
– Ага, – Митараи кивнул. – Зачем же такой обыкновенный человек в ненастную ночь забрался на крышу, откуда видны только ветви камфорного дерева? Что ж, хорошо, стоит мне добраться до причастных к этому людей, и мы узнаем правду! – заключил он, подошел к железным воротам и остановился перед ними. – Мори-сан, единственный член этой семьи, с которым вы познакомились, – это супруга Таку Фудзинами?
– Да… – На мгновение застыв, женщина осторожно кивнула.
– Знаете ли вы кого-то еще из причастных к произошедшему?
– Нет, не знаю.
Митараи, задумавшись, сделал шаг в сторону.
– Неужели мне нужно снова встретиться с госпожой Фудзинами? – робко спросила женщина.
– Боюсь, у нас нет выбора. Мы здесь никого не знаем, и в полиции Йокогамы у нас знакомых нет.
– Да… – Марико угрюмо кивнула.
– Будет достаточно, если вы представите нас хотя бы одному человеку; мы сделаем все остальное. Как зовут жену господина Фудзинами?
– Кажется, Икуко-сан.
– Икуко Фудзинами? Понятно. Их квартира там, верно? – Митараи оглянулся и указал на пятиэтажный дом, возвышавшийся за зданием заброшенной бани.
– Да, там, – шепотом ответила Марико.
Многоквартирный дом выглядел очень современным благодаря открытым верандам.
– Давайте сперва немного пройдемся, – предложил мой друг и окинул взглядом окрестности.
Чуть южнее ограды дома Фудзинами, на крыше которого обнаружили мертвеца, находилась общественная баня с высоким дымоходом. В отличие от здания в европейском стиле баня не была обнесена забором. Казалось, ее возвели прямо на цементном квадрате фундамента.
С обеих сторон по краям двускатной крыши, обычной для зданий бань, были помещены фигуры сятихоко[191] – совсем как на крыше замка, – но само здание выглядело абсолютно заброшенным. Когда-то выкрашенные в белый цвет стены были покрыты надписями и граффити, а пропускавшие в помещение солнечный свет высокие окошки были разбиты. Может быть, местные ребятишки соревновались в меткости, бросая в них камни?
Над главным входом, наглухо заколоченным досками, было написано: «Бани Фудзидана-ю». Подойдя к западной двери, мы обнаружили, что она сломана, и при желании сквозь щель можно было легко протиснуться внутрь.
Обширное пространство с полом, выложенным белой плиткой, производило странное впечатление. Краска на стене, где была нарисована гора Фудзи, стала неразличимой из-за разъевшей ее красно-черной ржавчины. Мне, как художнику, было больно на это смотреть. Живописец вложил душу и время своей жизни в это изображение – лишь для того, чтобы оно так бесславно пропало.
Тусклый луч света упал на пол, подсветив белую плитку. Как я и думал, она была усеяна бесчисленными отпечатками детской обуви. Пол местами потемнел от пыли и грязи, повсюду были разбросаны осколки плитки и деревянные щепки. По полу бежали трещины, через которые пробивались трава и сорняки. Посеребрение сошло с выстроенных в ряд кранов, оголив их латунные части, кое-где побелевшие от времени. Через треснувшее дно купели также обильно прорастали сорняки.
– Прямо древнеримские руины, – пробормотал Митараи. – Похоже, здесь была своя маленькая империя…
Стоило нам выйти на улицу, как ветер ударил мне в лицо. По левую руку высился огромный дымоход. Мы подошли к трубе вплотную, и Митараи какое-то время смотрел наверх.
У основания дымоход был таким широким, что даже втроем, взявшись за руки, мы не смогли бы его обхватить, а его верхушка терялась высоко в небе. Огромный столб перед нами очень напоминал трубу крематория.
Рядом с трубой стоял сарай. Дверь была незаперта, и Митараи, взявшись за ручку, легко открыл ее.
– Ого, тут много дров и угля! Странно, обычно бани отапливали мазутом…
Мой друг подошел к металлической двери печи и заглянул внутрь. Я тоже было хотел посмотреть, но остановился. Мы собирались нанести визит семье Фудзинами, так что лучше было остаться чистыми.
Участок между баней Фудзидана-ю и оградой участка дома Фудзинами не был заасфальтирован – дорожку насыпали мелким гравием. Его, казалось, нанесли сюда случайно, с большой стоянки за зданием бани. На парковке, окруженной низенькими деревьями, похожими на камфорные лавры, стояло много автомобилей, припаркованных по долгосрочному контракту. Мое внимание привлек один из них – красный «Порше 994». Казалось, эту парковку построили прямо за заметной с темного склона каменной стеной, увитой плющом.
Обойдя всю вершину холма, мы обнаружили, что площадка имеет довольно интересную форму. Большой участок земли, включающий резиденцию Фудзинами и пятиэтажный жилой дом Фудзинами Хэйм, по форме был максимально приближен к треугольнику, а не к трапеции, как я думал ранее. На этом странном участке когда-то стоял стекольный завод. Затем его сменила школа для иностранцев, а теперь – парковка. Однажды я слышал от товарища, учившегося на архитектурном факультете моего университета, что, с точки зрения геологии, треугольник – зловещая форма.
Гуляя по окрестностям и вдыхая терпкий запах растений, я не мог забыть об этих словах, хотя, возможно, дело было в погоде после страшного тайфуна или в том, что неподалеку при таинственных обстоятельствах обнаружили тело погибшего мужчины.
На Темном холме царила странная необъяснимая атмосфера – казалось, сам воздух на нем был другим. Возможно, из-за того, что мы не встретили ни одного человека. Или из-за непрестанного гула ветра в кронах деревьев.
– Парковка прямо посреди леса – приятное место, – вдруг произнес Митараи, идя по усыпанному гравием пустырю. – Кстати, Темный холм Кураями в Йокогаме, вместе с лесом Судзуга-мори и равниной Кодзукаппара[192], в эпоху Эдо был известным местом публичных казней. Никто точно не знает, сколько преступников было обезглавлено здесь сто с лишним лет назад. Тут должно бродить множество злых духов, лишившихся голов. – От этих слов мне стало жутко. – В период открытия границ в эпоху Мэйдзи на этом темном склоне иностранцы сделали больше фотографий казненных, чем даже в Судзуга-мори.
– Прекрати, пожалуйста. Мне не по себе, – попросил я.
Митараи усмехнулся и замолчал.
– Пусть тебе это не нравится, но я чувствую, что произошедшее абсолютно точно связано с историей этой местности. Исиока-кун, мы будет изучать историю! – сказал он, спрятав руки в карманы. – Дом Фудзинами и баня Фудзидана-ю очень старые. Общественная баня буквально превратилась в руины. Говорят, что дом, на крыше которого обнаружили тело, был построен еще до войны, а камфорный лавр рос на холме со времени основания японского государства! Стоя на этом месте, можно ощутить течение времени… Исиока-кун, время – это ключ к разгадке любой тайны. Каждый божий день мы вынуждены страдать, не понимая, где найти ответы на вопросы, всплывающие на поверхность, подобно волдырям на коже. Но все наши действия – не более чем мазь, снимающая симптомы. А мы сами – всего лишь пятнышко на кончике мизинца огромного гиганта истории! Сущность любой тайны в том, что ее невозможно разгадать, не вступив в лабиринт пространства-времени – только тогда наши самоотверженные усилия будут отмечены одной из морщинок, тонкой линией годичных колец, отпечатком ископаемого наутилуса в мраморе… Все мы – словно прозрачные пузырьки, плавающие в потоках воды… В любом случае этот многоквартирный дом Фудзинами Хэйм выглядит совершенно новым. Будем надеяться, что хозяйка согласится с нами поговорить. Мори-сан, вы не знаете, сколько у Таку Фудзинами братьев и сестер и каковы были их отношения с родителями?
– Да, кажется, он говорил, что у него есть брат… Мы всего пару раз говорили с ним о его семье.
– Что ж, значит, об этом нам ничего точно не известно. А еще он сначала живет в Синагаве, а потом вдруг переезжает в Йокогаму. И на месте его дома располагался сначала стекольный завод, а затем – фамильный особняк. Но на самом деле, оказывается, здесь построен новый многоквартирный дом.
– Ну…
– Скажем так, впредь будем делать выводы, только собрав показания всех вовлеченных сторон! – заявил идущий впереди Митараи и решительно направился к главному входу дома Фудзинами Хэйм.
Зайдя через парадный вход в лобби, мы поискали среди почтовых ящиков, висящих в ряд у дальней стены, фамилию Фудзинами. На ящике номер 401 было написано: «Таку Фудзинами» – должно быть, его квартира была на четвертом этаже.
Когда мы направились к лифту, Марико замедлила шаг и, оглянувшись, сдавленно прошептала:
– А… мне обязательно туда идти?
– Неужели вас что-то гложет? – сухо спросил Митараи.
– Да, ведь…
– У господина Фудзинами нет детей?
– Нет, не думаю… он говорил, что нет.
Нажав на кнопку вызова лифта, мой друг отметил, что не стал бы полностью доверять словам Таку Фудзинами.
– Но я была там лишь однажды, хотя по обстановке не было похоже…
– У его супруги суровый характер?
– Нет, она вела себя спокойно и показалась мне хорошим человеком. Но…
– Учитывая, при каких обстоятельствах погиб ее муж, теперь она может быть не такой спокойной. Поручите это мне! Трудно сказать, в каком состоянии сейчас близкие Фудзинами. Вовсю идет подготовка к похоронам: в доме, должно быть, полно народа, они могут и не заметить посторонних. Решим, как действовать, исходя из ситуации. По возможности постарайтесь первой не заговаривать с его женой, хорошо? – сказал Митараи и, подтолкнув Марико в спину, завел ее в открытые двери лифта. Всю дорогу в лифте женщина молчала, должно быть, из-за сильного волнения.
В коридоре на четвертом этаже стояла тишина. Не было слышно разговоров – никаких следов того, что семья Фудзинами готовилась к похоронам.
Нужная нам квартира оказалась угловой с северо-западной стороны. Входная дверь справа по коридору, рядом с дверью аварийного выхода, внешне отличалась от других на этаже. Над домофоном висела карточка с именем «Таку Фудзинами».
Мурлыча что-то себе под нос, Митараи направился прямиком к двери квартиры человека, найденного мертвым на крыше дома Фудзинами. Кажется, он напевал отрывок из произведения Моцарта «
– Да? – раздался в динамике домофона тихий женский голос.
Митараи прекратил напевать и сказал:
– Простите за неожиданный визит; я – частный детектив по фамилии Митараи. Я хотел бы задать несколько вопросов о покойном Таку Фудзинами…
– Извините, я не готова ни с кем говорить. Я вешаю трубку.
– Я прекрасно вас понимаю, но мы должны торопиться, чтобы не упустить убийцу вашего мужа…
– Убийцу?
– Верно. Икуко-сан, вы не знали, что вашего мужа убили?
– Нет. Это правда?
– Полиция вам не сообщила?
– Нет, они говорили, что это несчастный случай…
Митараи высунул кончик языка.
– Что ж, для них это обычное дело – скрывать правду от родственников. Вам отдали тело Таку?
– Нет, его должны вернуть сегодня. Неужели моего мужа вправду убили?
– Да. И я привел свидетелей, чтобы вы в этом убедились.
– Кого?
– Откройте дверь – и сами все узнаете.
Домофон умолк. Митараи застыл и, не отрываясь, смотрел на дверь. Ее явно заменили после переезда в квартиру: в отличие от стандартных металлических дверей она была изготовлена из дорогого дерева. Но в этой двери не было глазка.
Зазвенела дверная цепочка, и дверь приоткрылась. Женщина выглянула в коридор и осмотрела нас троих. Увидев рядом со мной Марико Мори, она удивленно вскрикнула. Две женщины, вновь встретившиеся при столь печальных обстоятельствах, поклонились друг другу.
– Не могли бы вы нас впустить? Уверяю вас, мы действуем в интересах господина Фудзинами. Обещаю, вы не пожалеете о нашем сотрудничестве.
Немного поколебавшись, Икуко Фудзинами все же сняла дверную цепочку и открыла нам дверь, толкнув ее указательным пальцем.
– Мори-сан, вы хотите сказать, что у вас есть доказательства того, что мой муж был убит? – первым делом спросила она, глядя на Марико.
– У
План Митараи был гениален. Он действительно умел забросить наживку, чтобы добыть нужную ему информацию.
– Меня зовут Митараи. А это – мой друг Исиока. Мы занимаемся расследованием по просьбе этой госпожи. У Мори-сан есть основания подозревать, что господина Таку убили.
– Не хотите ли вы сказать, что у нее на это больше причин, чем у меня, его законной супруги?
– Фудзинами-сан, у вас есть подозрения? Разве, выслушав версию полиции, вы не согласились с тем, что ваш муж сам забрался на крышу дома и умер от сердечного приступа?
– Ну… это…
– У вас есть подозрения?
– Да.
– Вы хотели бы раскрыть эту тайну?
– Да, но разве Мори-сан может это сделать? Это ведь обязанность жены.
– И я так думаю. Что ж, не стесняйтесь, рассказывайте. Об оплате не беспокойтесь.
Икуко Фудзинами была элегантной женщиной около тридцати. С серьезным лицом она обратилась к Митараи:
– Вы действительно уверены в том, что это убийство?
– Абсолютно уверен! Мори-сан тоже. Несмотря на то что она, придя сюда, рискует собственным семейным счастьем, пусть лучше
От удивления я не мог вымолвить ни слова. Марико тоже изумленно застыла. Однако выражение лица Икуко Фудзинами изменилось: она смягчилась, на ее лице возникла легкая усмешка.
– Вы выходите замуж?
– Время не ждет, госпожа Фудзинами… Кстати, не стоит нам разговаривать в таком месте, где всюду посторонние. Разрешите войти?
Митараи уже стоял в дверном проеме, практически зайдя в квартиру. Икуко Фудзинами, кивнув, отошла в сторону и пропустила его.
Интерьер был слишком роскошен для обычной квартиры. Пройдя в прихожую-гэнкан[194], мы увидели отполированный деревянный пол. По обе стороны ведущего в квартиру коридора выстроились межкомнатные двери. На первый взгляд казалось, что комнат не меньше четырех.
Хозяйка открыла дверь справа и пригласила нас войти. Это была гостиная квартиры Фудзинами. Ковер на полу, свежевыкрашенные стены и потолок – все выглядело абсолютно новым. Госпожа Фудзинами вышла, чтобы заварить чай, а мы втроем остались сидеть на диване.
– Зачем ты так сказал? – шепотом я обратился к Митараи.
– О чем это ты?
– Про свадьбу!
– А разве нет? Мори-сан, вы же разговаривали с госпожой Фудзинами об этом в этой самой гостиной?
– Да, наверное, – Марико напряженно кивнула. Потрясенная странным поведением Митараи, она покраснела.
Необычная дверь со вставкой из матового стекла открылась, и в комнату вернулась госпожа Фудзинами с чайными чашками на подносе. Поставив перед нами чашки, она наконец села. Митараи, не в силах больше ждать, выпалил:
– Полиция заявила, что у Таку Фудзинами был сердечный приступ, верно?
– Да, сразу, как обнаружили тело, и потом по телефону…
– Уже после вскрытия?
– Да.
– Ваш муж всегда испытывал проблемы с сердцем?
– Никогда такого не было.
– Возможно, у вас есть соображения относительно того, почему он скончался от сердечного приступа?
– Нет, совсем нет.
– Нас устроит любая догадка. Любая незначительная мелочь, касающаяся повседневной жизни господина Таку.
– Полиция меня уже расспрашивала, но я правда не знаю, что к этому добавить. Моего мужа не за что было ненавидеть. Он был не такой, как все, но я не припомню у него странностей или необычных хобби.
– Мог ли он сам залезть на крышу?
– Полиция спрашивала об этом, но я не знаю причину…
– То есть вы не знаете?
– Да, понятия не имею.
– Он когда-нибудь до этого взбирался на крышу дома?
– Не припомню такого.
– Ага, понятно. – Митараи с сожалением кивнул, не сводя глаз с Икуко Фудзинами.
– Муж говорил, что боится высоты… Точно не был экстремалом. Он обычно молчал, любил читать книги или рыбачить в одиночестве. Зачем ему было лезть на ту крышу…
– Простите, а давно вы женаты?
– С семьдесят шестого года.
– Ясно. Это был брак по договоренности[195]?
– Да, можно сказать и так. Мой начальник в банке Y. Как-то спросил, не хочу ли я познакомиться с мужчиной, и привел его…
– То есть вы начали встречаться, еще когда работали в банке?
– Верно.
– Получается, вы были женаты почти десять лет?
– Верно, – ответила женщина угрюмо.
Кажется, ей стало грустно: ее глаза заблестели от слез. Однако Митараи был из тех мужчин, которые не в состоянии понять женские эмоции, поэтому он продолжил жутко прозаичным тоном:
– Значит, за это время вы хорошо его изучили. Подскажите, за последние девять лет он ни разу не поднимался на крышу того дома?
– Нет, никогда.
– И даже не пытался?
– Я никогда ничего подобного от мужа не слышала.
– Это дом его детства? Там все еще проживают его родители?
– Да, но… – Из-за подступивших слез слова Икуко Фудзинами резко оборвались.
– Не проживают?
– Нет, всё так…
Митараи ждал, плотно сжав губы.
– Так вы не знаете? Честно говоря, его родители…
– Что вы хотите сказать?
– В доме живет только его мать – Ятиё Фудзинами.
– А отец?
– Отец моего мужа – англичанин по имени Джеймс Пэйн.
– А? – удивленно вскрикнула Марико. – То есть он – ребенок от смешанного брака[196]?
– Да, это так, – холодно ответила Икуко Фудзинами.
– И что же мистер Пэйн?
– Я слышала, что его родители развелись и его отец вернулся в Англию.
– Кто еще проживает в том доме?
– Свекровь повторно вышла замуж.
– За кого?
– Его зовут Тэруо-сан. Фамилия, кажется, Мицумото.
– Этот многоквартирный дом, баня и парковка тоже принадлежат семье Фудзинами?
– Да. Раньше все это было территорией школы Пэйна.
– Понятно. И поэтому земля принадлежит семье Фудзинами?
– Да.
– Насколько большой этот участок?
– Это треугольный участок, окруженный дорогами и каменной стеной у подножия Темного холма. Все это раньше принадлежало школе.
– Это огромное состояние! Директором школы был отец господина Таку?
– Верно. Это была школа для детей иностранцев.
– А до этого?
– Слышала, что раньше здесь был стекольный завод.
– А правда, что еще раньше здесь было место публичных казней?
– Я точно не знаю. Жуткая история… Вам лучше спросить у Юдзуру, он изучает подобные вещи.
– Юдзуру-сан?..
– Это младший брат мужа.
– А где его можно найти?
– Да в этом же доме.
– Номер квартиры?
– Триста один. Этажом ниже.
– То есть это квартира прямо под вашей?
– Да.
– Сколько братьев и сестер у вашего мужа?
– Двое.
– Юдзуру-сан и?..
– Еще младшая сестра, Рэйна.
– Рэйна-сан… Какое необычное имя!
– Вы не слышали о ней? Она – известная модель…
– Нет.
Митараи обычно не смотрел телевизор, поэтому его познания в современной массовой культуре близились к нулю.
– Так она – знаменитость?
– Сейчас ее многие знают…
– Тогда позже я обязательно расспрошу о ней моего друга, – ответил Митараи, бросив на меня странный взгляд.
Честно говоря, услышав это имя, я почувствовал, что мое сердце вот-вот остановится.
– Рэйна-сан известна под псевдонимом Леона Мацудзаки, верно? – спросил я.
– Верно.
Для меня это запутанное дело сразу стало в разы интереснее. Леона Мацудзаки была моделью и просто красавицей, мелькавшей на обложках журналов и в популярных программах на телевидении.
– Как?.. Леона Мацудзаки – его сестра? – удивилась Марико. Кажется, она услышала об этом впервые.
– Леона-сан тоже живет в этом доме? – спросил я.
– Да, в квартире на пятом этаже. Но она редко здесь появляется… кажется, у нее жилье в Токио.
– В кондоминиуме Минами Аояма… – начал было я, но Митараи меня прервал.
– Хватит о ней. Подробности мне расскажет мой друг. Вы знаете даты рождения каждого из них?
– Юдзуру родился в сорок седьмом году.
– А месяц и число?
– Этого я не знаю.
– Леона, кажется, в шестьдесят третьем или четвертом…
– Весьма приблизительно.
– Да.
– У госпожи Фудзинами есть дети от второго мужа, Тэруо?
– Нет. Они поженились в семьдесят четвертом году, а Ятиё двадцать третьего года рождения…
– Брак после пятидесяти.
– Верно.
– При каких обстоятельствах?
– Я не знаю.
– А сколько лет господину Тэруо?
– Кажется, он родился в тридцать втором году.
– Из какой он семьи?
– Я точно не знаю; по-моему, местных пекарей.
– Юдзуру-сан женат?
– Нет.
– Убежденный холостяк?
– Да.
– Разве мать Фудзинами не настаивала на женитьбе сыновей?
– Ей это было совершенно безразлично. Кажется, моего мужа она никогда не торопила с созданием семьи. Даже его коллеги встретили новость о нашей свадьбе радостнее, чем она. Нет, она не уговаривала Юдзуру жениться.
– Женщина с правильными взглядами на жизнь! – Митараи, кажется, был впечатлен.
– Свекровь – очень странная женщина. Она никогда не спрашивала нас, когда мы собираемся завести детей.
– Ого!
– Кажется, советовала мужу не заводить их…
– Женщина, родившая троих детей, и даже вышедшая второй раз замуж после пятидесяти?
– Да, – Икуко с горькой усмешкой кивнула. – Я не очень хорошо понимаю свою свекровь… насколько мне известно, она не пыталась устроить брак для Юдзуру.
– То есть у Юдзуру сейчас нет женщины?
– О, есть! – Икуко странно рассмеялась. – Они сейчас живут вместе.
– Уже давно?
Икуко Фудзинами посмотрела прямо на Митараи и сказала:
– Вы имеете в виду его нынешнюю женщину?
После неловкой паузы мой друг спросил:
– О, то есть он все время живет с разными женщинами?
– С момента моего переезда в квартиру мужа сменилось уже трое.
Митараи довольно потер руки. Он обожал такие неприличные истории.
– Выходит, он – дамский угодник?
– Можно сказать и так. Но свекрови все равно, она не лезет в его дела.
– Детей нет?
– У Юдзуру? Нет.
– Хоть кто-то из младшего поколения Фудзинами завел детей?
– Нет. У нас с мужем, к сожалению, тоже не было.
– Но, если вы хотели ребенка, может, стоило попробовать…
– Не хочу об этом, – резко выпалила женщина.
Митараи, словно не услышав ее, продолжил:
– А каких женщин предпочитает господин Юдзуру?
– Женщин несолидных профессий, если вы понимаете, о чем я…
– Ооо, понял! Но ведь это влечет за собой так много расходов! Все равно что держать карпа за миллион йен в частном пруду. Затраты на содержание, должно быть, непомерные! – Митараи, видимо, решил, что это подходящее сравнение.
– Вот поэтому… – Икуко Фудзинами вдруг остановилась. Однако было очевидно, что она непременно продолжит свой рассказ. Все-таки Митараи умеет завоевывать доверие женщин.
– Возможно, мне не стоило бы говорить об этом, но у мужа с его братом были конфликты из-за денег… Например, случай с парковкой. Прибыль обычно делили поровну на двоих, но поскольку Юдзуру был управляющим, он несколько раз спускал все до последней иены…
– Понятно. На своих женщин?
– Да, верно.
– А что насчет этого здания?
– Дом еще новый, пока вся прибыль уходит на погашение долгов по строительству. Боюсь, проблемы начнутся, когда появятся свободные деньги…
– Как зовут женщину, которая сейчас проживает с господином Юдзуру?
– Тинацу-сан.
– Какая она?
– Любит выпить.
– Вот как… – Словно соглашаясь с чем-то, Митараи кивнул. – Чем занимается Юдзуру-сан?
– Раньше работал в лаборатории частного университета Y., но потом пошли слухи о его связи с кем-то из студенток, и он лишился работы.
– То есть сейчас он безработный?
– Кажется, у него собственный кабинет в доме матери, где он может заниматься своими исследованиями.
– Что он изучает?
– Обычаи, историю, в общем, все, что связано со смертной казнью…
– Смертная казнь?
– Да, думаю, он заинтересовался этим потому, что раньше на этом месте была знаменитая тюрьма.
– Выходит, Юдзуру-сан часто надолго оставался в доме матери?
– Да, верно.
– А Таку-сан?
– Он практически не бывал там.
– А кто занимался помощью по хозяйству – стиркой, уборкой?
– Тэруо-сан. И семейная пара по фамилии Макино из фотоателье по соседству. Они регулярно приходили помочь. И дочка Тэруо-сан заходила после школы.
– Вы о его дочери от первого брака?
– Да.
– Ее имя?
– Миюки-сан.
– А возраст?
– Она родилась в шестьдесят восьмом году, так что сейчас ей, должно быть, шестнадцать.
Отличительной особенностью Митараи было то, что, задавая вопросы, он никогда не делал никаких заметок или записей.
– Миюки-сан – единственный ребенок Тэруо-сан от первого брака?
– Верно.
– А что случилось с его первой женой?
– Она скончалась.
– Тэруо-сан и его дочь всегда находятся в доме?
– Миюки – старшеклассница, так что она ходит в местную школу.
– На данный момент только у Леоны-сан есть работа за пределами города?
– Да, даже по работе надолго не отлучаются. Леона хоть и непостоянная особа, но, бывает, по месяцу не уезжает из своей квартиры.
– Номер ее квартиры?
– Пятьсот один.
– В этом доме нет свободных квартир?
– Хотите здесь поселиться?
– Мой друг хочет.
– Соседняя до недавнего времени пустовала, но мы уже нашли жильцов, очень жаль… Теперь весь дом заселен.
– Действительно, жаль. Исиока-кун, придется тебе поискать себе жилье у станции Басямити или в Исэдзаки-тё. Кстати, Фудзинами-сан, еще кое-что… Не было ли у вашего мужа причин задумываться о самоубийстве?
Икуко Фудзинами уставилась на репродукцию картины на противоположной стене. Кажется, это был кто-то из импрессионистов. Помолчав немного, она медленно и осторожно произнесла:
– Мой муж был очень умным человеком.
То же самое говорила о нем Марико.
– У него, наверное, были какие-то заботы, которых я не понимала. Нормальная работа в офисе с девяти до пяти… возможно, такая жизнь была не для него. Может, что-то беспокоило его, но он ничем таким не делился. Господин детектив, вы ведь тоже умный человек – наверное, понимаете, о чем я говорю?
– У меня вообще нет никаких забот, – с гордостью ответил Митараи.
– Вот как? – грустно ответила супруга Таку Фудзинами.
– Кто первым обнаружил тело вашего мужа?
– Местный житель.
– Кто он?
– Я слышала, что первым его обнаружил владелец магазина игрушек у подножия холма. Называется, кажется, «Львиный чертог».
– Да, мы видели этот магазин по пути сюда. Знаете ли вы фамилию его хозяина?
– Токуяма-сан.
– Значит, Токуяма-сан, ага… А на момент обнаружения тела рядом правда не обнаружили лестницы?
– Лестница… а что?
– Лестница, которую использовали, чтобы подниматься на крышу дома. Я слышал, что с утра ее не было на месте.
– Да? В самом деле? Впервые слышу.
– Понятно… – Митараи выглядел немного разочарованным. – Итак, я узнал многое о семье Фудзинами. Извините, что отняли у вас так много времени. Мы сможем застать Юдзуру-сан, если спустимся к нему сейчас? – Мой друг, кажется, больше всего заинтересовался братом погибшего.
– Ох, не знаю… Он наверняка в больнице.
– Что за больница?
– Неподалеку есть клиника общего профиля Фудзидана. А вы не слышали?..
– Нет, а что с ним случилось? Он пострадал?
– Нет, не Юдзуру… а свекровь.
– Ваша свекровь, Ятиё-сан?
– Да.
– Что с ней?
– Вдавленный перелом черепа, она была буквально на грани смерти! Сейчас пришла в сознание; ее поместили в клинику Фудзидана. К сожалению, у нее паралич и нарушения речи…
– Но как это случилось? – Митараи смотрел на женщину очень внимательно.
– Я точно не знаю… Поговорите лучше с Юдзуру и другими членами семьи. Спросите у них напрямую. Не знаю, могу ли я говорить об этом…
– Неужели на нее совершили нападение? – резко спросил мой друг.
Икуко Фудзинами прикрыла глаза и немного замялась:
– Да, именно так.
Вероятно, она не хотела говорить о случившемся, считая это позором для себя и своих близких. Однако не винила ли она кого-то из них в этом ужасном происшествии?
После этого, как ни старался Митараи, Икуко Фудзинами отказывалась говорить о нападении на свекровь. Митараи и я заметили, как тяжело ей было сохранить решимость. В какой-то момент я поймал взгляд вдовы Фудзинами, до этого смотревшей только вниз. Словно мгновенно устав, она откинулась на спинку дивана.
– Я вас понял. Как я и думал, это непростое дело. Мы еще можем столкнуться с трудностями в будущем. Еще раз простите за беспокойство. Возможно, мы еще встретимся, но, если что-то изменится и вы захотите поговорить, то позвоните по этому номеру на визитке, хорошо? – Вставая, Митараи вынул из нагрудного кармана визитку и протянул ее женщине. – И последнее. Где вы были около десяти часов вечера 21 сентября?
– Здесь.
– Какое настроение было у господина Таку в тот вечер?
– Он вышел в восемь часов, не сказав, куда собирается.
– Такое часто случалось?
– Довольно часто.
– Может быть, ему кто-то звонил перед этим?
– Телефон действительно звонил, и муж поговорил с кем-то, но я не знаю, кто это был и какова была причина звонка, извините.
– Во сколько был звонок?
– Около семи часов.
– Понятно, – Митараи кивнул.
– Исиока-кун, я знаю, с кем ты хотел бы встретиться следом, но давай сначала наведаемся к господину Фудзинами, – насмешливо сказал Митараи, нажимая на кнопку третьего этажа. – Если мы его застанем, чувствую, разговор будет не из легких. Увлеченный исследованием смертной казни ловелас с множеством любовниц, приударивший за ученицей и лишившийся работы… Все равно что моряк, высаженный с корабля из-за морской болезни, или летчик с паническим страхом высоты, или писатель, не знающий ни одного иероглифа. Где же на самом деле правда?
Двери лифта открылись, и Митараи пошел по коридору, продолжая рассуждать.
– Хотя, если подумать, моряку, ненавидящему море, только и остается, что стать философом… О, это здесь!
– Извините… – начала было говорить Марико, но Митараи тотчас предупреждающе поднял правую руку.
– Мори-сан, я хотел бы, чтобы вы остались с нами ненадолго. Выдержите сегодняшний день? Попрошу вас снова выступить связующим звеном между мной и объектами нашего допроса. А я уж, как повар, доведу этот суп до готовности! – Митараи явно был в приподнятом настроении.
Он даванул кнопку дверного звонка, затем оперся о стену правой рукой и принял расслабленную позу.
Стояла тишина. Под кнопкой располагался небольшой динамик, однако он молчал. Митараи нажал на звонок еще раз.
И снова ничего. Мой друг по-дурацки выпучил глаза и бросил на меня взгляд.
Когда он в третий раз потянулся к кнопке, уже решив было, что дома никого нет, раздался щелчок замка.
Дверь с легким скрипом приоткрылась. На ней не было цепочки, но в очень узкий проем было видно только копну кудрявых волос, растрепанных после сна. Ее положение было ниже, чем я ожидал, – значит, хозяин квартиры был невысокого роста, практическим миниатюрным.
– Да? – послышался хриплый голос. Было неясно, мужчина это или женщина – голос был низким и очень тихим.
– Я ищу господина Юдзуру… – Митараи наклонился, протянув визитную карточку.
– Нет его.
– Он сейчас в клинике Фудзидана?
– Ага… Эй, детектив, что ли? Ты-то? – Тон голоса стал выше. Судя по всему, это была женщина.
– Все верно.
– О, в Японии, оказывается, тоже есть… Покажись-ка. Плохо вижу твое лицо. Забыла контактные линзы… – сказала женщина, уставившись на Митараи.
Это была очень заметная женщина. У нее было красивое лицо, но густо покрытое макияжем, со старомодными накладными ресницами. Возможно, я что-то неправильно понял, но ресницы почему-то были наклеены только на одном глазу.
Стоило ей пошевелиться и приблизиться ко мне, как я чувствовал сильный запах алкоголя. Похоже, недавно она выпила виски.
– Какой ты славный парень! – подойдя к Митараи так близко, что между их лицами оставалось не больше двадцати сантиметров, выдала она комплимент, достойный женщины легкого поведения. – Так значит, ты – детектив? Небось, бабник?
– Почему вы так решили?
– Да я сто раз в кино видела! И с женой клиента переспал, и со спасенной похищенной девушкой обжимается…
– Так делают только коррумпированные американские сыщики.
– А ты не такой?
– У нас разделение труда; такое вот по его части, – Митараи указал на меня.
– О, еще один? – Маленькие глаза с накладными ресницами впервые посмотрели на меня. – Ты вроде тоже ничего… Зайдешь выпить?
– Звучит отлично! – ответил Митараи и быстро вошел в квартиру, не дожидаясь остальных. Я хотел было остановить его, но упустил момент, поэтому последовал за ним.
В отличие от квартиры брата этажом выше жилье Юдзуру выглядело довольно простым. Сразу за входом начиналась кухня с тяжелым деревянным столом и приставленными к нему стульями – из всей мебели только этот гарнитур выглядел дорого. Остальная кухонная утварь совсем не казалась роскошной.
– Садитесь, вы…
Она выдвинула три тяжелых стула, затем открыла стеклянную дверь буфета, достала три стакана, загребла лед из холодильника. На столе уже стояла открытая бутылка виски «Уайт хорс». Кажется, женщина даже не заметила Марико, поэтому достала стаканы только для себя и нас с Митараи.
– Кампай[197]! – Она подняла стакан и, не дожидаясь остальных, отхлебнула. Похоже, эта особа любила шумные застолья. – Не знаю, кто вы такие, но выпьем! – На этот раз женщина опустошила стакан наполовину.
Визитная карточка Митараи упала на пол.
– Кстати, Тинацу-сан, расскажите нам немного о господине Юдзуру.
Женщина округлила глаза.
– Откуда ты знаешь мое имя?
– Вы своего рода знаменитость, – ответил Митараи.
Женщина обняла его за шею, продолжая держать стакан в правой руке.
– Я так рада-а-а…
– Тинацу-сан, Тинацу-сан, давайте лучше с ним.
– Не-а, ты мне больше нравишься! – ответила она.
– Исиока-кун, не поможешь мне? – обратился за помощью Митараи.
– Что я могу сделать?
– Как-то отвлеки ее на себя.
– Категорически отказываюсь! – ответил я.
– Тинацу-сан, нам не стоит расстраивать господина Юдзуру. Я пришел только поговорить! Расскажите мне о Юдзуру… – Митараи наконец выпутался из ее хватки.
– Да мне плевать на этого извращугу! – практически закричала женщина.
– Извращугу?
– Да, он извращенец! Вообще больной!
– Про меня тоже так говорили… Что вы имеете в виду?
– Да он помешан на смертной казни в Японии и мире. Ууу… Как жутко! Так он и меня убьет, наверное…
– Он что-то с вами сделал?
– Да щас! Я ни за что не разболтаю при этих двоих. Но… это… когда останемся наедине, я тебе, так и быть, скажу. – Рассмеявшись, Тинацу снова повисла на Митараи. Похоже, он действительно приглянулся женщине. Сам Митараи все это время сидел с напряженным лицом – это было выражение боли.
– Ему нравится причинять боль другим и убивать животных. Он как-то прямо у меня на глазах убил птичку!
– Птичку?
– Ага! Угадай как? Ооо, меня совсем развезло, хахаха… – Тинацу смеялась, срываясь на крик. Казалось, она тоже обезумела. Может, дело было в алкоголе.
– Вы знаете, что господин Таку умер?
– Таку-сан?.. А, старший брат Юдзу, отвратительный говнюк!
– Ого, так он был плохим человеком? – совершенно равнодушно спросил Митараи, взглянув на Марико.
– Да, еще один извращуга! Вечно угрюмый, будто сам лучше всех… А на самом деле дальше своего носа не видел! И любил только себя, вот серьезно! Нет уж, спасибо. Мне такого не надо!
– Вам такие не по вкусу?
– Мне по вкусу ты-ы-ы!
– А каким он был по характеру?
– Коварный, как змея! Вот какой.
– Ого…
– Да в этой семье все такие, все сумасшедшие! Такие все умные, презирают всех и каждого! Юдзуру еще на их фоне нормальный, добрый! Единственный добрый человек в их доме.
– Они вас обижали?
– Обижали, как же… просто относились как к мусору! Иди туда, сделай это, вот такие они люди.
– Вам, наверное, поэтому тяжело без алкоголя…
– Здесь все равно лучше, чем в клубе в Кавасаки; там вечно затаскивали в туалет и мацали за грудь! А тут особняк. Здесь всяко лучше!
– И Леона-сан тоже?
– Эта баба самая ненормальная! Действительно сумасшедшая! Гордая, эгоистка… никто, кроме себя, ее не заботит.
– А что супруга господина Таку?
– Та еще лицемерка! Выглядит прилично, но невозможно понять, о чем она на самом деле думает. Муж ее помер, поглядите-ка… Уж как она старалась от него избавиться, а сейчас сидит как ни в чем не бывало.
– У семьи Фудзинами приличное состояние. Что скажете о госпоже Ятиё Фудзинами?
– Не знаю. С переезда ни разу с ней не разговаривала. Что тут скажешь, она своим детям под стать!
– А господин Тэруо?
– Да вроде приличный… Нормальный мужик.
– Что скажете о его дочери – Миюки?
– Хорошая девчонка! Пока молодая, всего лишь ребенок. В том доме нормальные люди только она да ее отец. Без них все развалилось бы.
– Вы не знаете причину, по которой Ятиё-сан вышла замуж за господина Тэруо?
– Не, не знаю. Просто женщине нужен мужчина, вот и всё.
– Что знаете о Джеймсе Пэйне – первом муже госпожи Ятиё?
– О, говорят, он был настоящим джентльменом! Моралист, одаренный учитель, ко всем был добр, жил скромно… Вроде бы он всегда выходил на прогулку в одно и то же время, – так вот, соседи, завидев его, все как один подводили стрелки часов.
– Есть такие люди. Все решают заранее, от времени приема пищи на неделю вперед до температуры воды в ванне. Они успевают позаботиться обо всем: и о расходах на собственные похороны, и о размере могилы. И всегда беспокоятся об окружающих.
Госпожа Тинацу снова рассмеялась. Казалось, она изголодалась по смеху и веселью.
– Ты так интересно рассказываешь, ох, смешно!.. Давненько я так много не смеялась. В хостесс-клубе[198] в Кавасаки, где я работала, не было таких парней, как ты!
Это был сомнительный комплимент, но Митараи действительно был разговорчив.
– Мистер Пэйн был родом из Шотландии, кажется?
– Вроде да.
– Что вы слышали от них о Шотландии?
– Кажется, слышала о каком-то «Ивэрнэссе», но точно не скажу. Юдзуру об этом не особо рассказывал, вечно болтал об убийствах!
– Об убийствах людей? – переспросил Митараи. – Или о смертной казни?
– Конечно о ней. Но эти его рассказы об убийстве животных и гибели растений…
– Растений?
– Да, я плохо помню, но было что-то такое…
– Значит, мистер Пэйн развелся с госпожой Ятиё и вернулся в свой родной город, «Ивэрнэсс»?
– Нет, он из Шотландии, но, вернувшись из Японии, поселился в пригороде Лондона.
– А поточнее?
– Да не знаю я! Спросите Ятиё.
– А получится? Она же парализована, нет?
– Ах, да, верно…
– Кто, кроме госпожи Ятиё, хорошо знал о Пэйне?
– Да никто, наверное… Таку знал, но он умер.
– А как же Юдзуру?
– Да он мало чего знал.
– Когда родители развелись, Юдзуру, должно быть, было двадцать три года… должен знать хоть что-то. Кстати, Тинацу-сан, что думаете о нападении на госпожу Ятиё?
– Что думаю?..
– Что на самом деле случилось? Ее хотели убить? Это не те травмы, которые можно получить, просто оступившись.
– Эээ… ну да!
– Как она получила такую травму?
– Не знаю я! Не хочу, чтоб меня арестовали, если сболтну что-то не то.
– Но я не полицейский, не переживайте об этом. Когда она получила травмы?
– В ночь тайфуна, конечно.
– То есть в ту ночь, когда погиб господин Таку?
– Да.
– А где?
– Да прямо под камфорным деревом!
– Под лавром? В саду у дома?
– То огромное дерево с жуткими корнями! Она упала во время дождя, и ее нашел Тэруо. Говорят, найди он ее немного позже, она бы точно умерла.
– Но почему там?
– Да не знаю я! – возмутилась Тинацу, продолжая прихлебывать виски.
– В котором часу?
– Да вроде в районе десяти. Так детектив сказал.
– В десять? – Выражение лица Митараи стало серьезнее, глаза заблестели. – Это совпадает с предположительным временем смерти господина Таку… Значит, он в то время уже сидел на крыше и был мертв, верно?
– Но это… Тэруо и Миюки, как нашли Ятиё, сразу позвонили в клинику Фудзидана, и они вроде как смотрели на крышу…
– Смотрели? И?! – разгорячился Митараи.
– Не было там никого.
– Не было? Никого не было?! – В глазах Митараи заискрились молнии, и он в волнении поднялся с места. Подвинув стул, подошел к стене и уткнулся лбом в обои. – Значит, Таку забрался на крышу уже после…
Мой друг оторвался от стены и по своему обыкновению принялся ходить по комнате взад-вперед.
– Странная смерть Фудзинами Таку и травмы его матери не кажутся мне простым совпадением. В текущей версии Ятиё избивают до полусмерти, а чуть позднее Таку поднимается на крышу и умирает. И оба инцидента произошли рядом с камфорным лавром. Поэтому… эти два инцидента точно как-то связаны с гигантским деревом, – не прекращая, бормотал себе под нос Митараи. Вдруг он остановился и спросил Тинацу: – Какие отношения были между ними в последнее время?
– Ну, не знаю… Типа обычные.
– Хочу осмотреть камфорный лавр. С этим деревом что-то не так.
– Да, точно. Это дерево жуть какое страшное!
– Страшное дерево?
– Да, Юдзуру как-то говорил, что в нем живут злые духи, убивающие людей.
– Убивающие людей? Это как? – Митараи остановился и закусил губу.
– Ой, не знаю! Юдзуру говорил, у него и спрашивай. Но все местные об этом знают!
– А вы не знали?
– Ну, я ж недавно здесь. Знаю только, что это жуткое дерево!
– Хм… что еще случилось с госпожой Ятиё той ночью?
– Приехала «Скорая», увезла ее в клинику, там сделали операцию, и благодаря этому она выжила.
– Понятно. – Митараи встал, глядя в потолок. Затем он перевел взгляд на госпожу Тинацу и спросил: – Юдзуру был здесь, когда неизвестный напал на госпожу Ятиё и серьезно ранил ее?
– Полиция тоже об этом спрашивала.
– Ну так что?
– Я, наверное, должна была бы сказать, что он был здесь, со мной…
– Как его супруга…
– …но я не его супруга, поэтому…
– Его не было, верно?
– Я все время была здесь, но в девять часов вечера он куда-то ушел. Наверное, в кабинет в доме матери.
– Понятно, – Митараи кивнул.
Раскаленный солнцем летний день, наполненный голосами цикад.
Япония, втянутая в разгоревшуюся за морем войну, все еще вела боевые действия, но на островах было довольно тихо – жизнь шла своим чередом.
Детям не было дела до войны. Вокруг холма Кураями было много полей, ставших для них игровой площадкой. Война принесла с собой бедность, отобравшую у детей замысловатые игрушки, но мальчишек это не беспокоило – они пока сохранили детский дар находить для себя увлекательные приключения в обыденности.
Особенно популярным местом для детских игр стали развалины бывшего стекольного завода.
Широкая площадка была окружена стеной из камня и темным забором из оборжавленного железа, в котором кое-где виднелись проломы. Матери настрого запрещали детям ходить туда, но разве могут железный забор или цепи на дверях стекольного завода сдержать напор скучающих мальчишек? К тому же прогнать их оттуда было совсем некому.
В здании фабрики стояла тишина. Пластины из оцинкованного железа, покрывавшие стены и потолок, насквозь проржавели и приобрели коричневый цвет.
Когда-то работавшее фабричное здание заполнилось спертым воздухом. Расставленные повсюду машины и станки, предназначение которых теперь невозможно было угадать, навсегда остановились и заржавели.
Вокруг станков всегда клубилась белая пыль, из-за которой лучи полуденного солнца, проникающие сквозь дыры в крыше, словно прочерчивали белые линии, пронизывающие пространство.
Когда Рёитиро и его брат Кодзи вошли в здание, они заметили на поддоне на бетонном полу сосуды с подкрашенной водой. Должно быть, чуть раньше здесь играли девочки постарше.
Рёитиро жил на склоне холма Кураями недалеко от завода и знал о нем все. Он много раз ходил сюда вместе со старшим товарищем, жившим по соседству и бравшим его на прогулки.
На территории было много интересного. Например, в конце участка находилось помещение с несколькими печами. Над одной из печей высилась огромная дымовая труба. Рёитиро мог легко поместиться в печь – в четыре года он был совсем небольшого роста.
В темной печи было тепло даже посреди зимы – можно было запросто улечься там спать и не замерзнуть. Возможно, всё потому, что в нее не задувал ветер; даже пол вокруг казался куда теплее, чем в других частях завода.
Длинная труба дымохода тянулась прямо над головой Рёитиро. Мальчик любил подолгу смотреть наверх – на кусочек голубого неба, круглого, подобно луне. Как странно! Если приглядеться, то даже в дневное время через трубу можно было разглядеть тусклые звезды.
Рёитиро сделал это открытие, в очередной раз придя сюда с соседским товарищем по играм, который, кажется, даже не подозревал об этом. С тех пор они часто вместе сидели в печи.
«Сперва ты пугаешься, оказавшись в темной тесной печи, но ко всему можно привыкнуть. Пока ты внутри, кажется, что это такая секретная игра, о которой никто не догадывается, и становится очень весело!»
Так Рёитиро рассказал об этой игре своему двоюродному брату Кодзи, который был старше его на три года. Тот сперва не поверил, что звезды можно увидеть в дневное время. Рёитиро почувствовал досаду и решил объяснить все брату получше.
«Белые облака медленно пересекают кружок голубого неба, похожий на полную луну, и, честное слово, я много раз видел маленькие звездочки, мерцающие между ними».
Но Кодзи ни за что не хотел верить младшему брату на слово, поэтому было принято решение пойти прямиком к печам.
Стояло лето 1945 года. Возможно, всему виной был запах какого-то реагента, использовавшегося на стекольном заводе, но, казалось, что голоса цикад затихли, а ветер прекратился, стоило мальчикам переступить порог развалин.
Это был самый разгар лета, и солнце сильно разогрело воздух. Несмотря на жару, благодаря ветру день был на удивление приятным. Однако к вечеру ветер утих, и вместо прохлады пришли летний зной и высокая влажность.
Стоявшие у печи мальчишки сильно вспотели. Пот сочился по их спортивным майкам, перепачканным грязью, стекая с голых худых рук и плеч.
Им не хотелось сегодня играть в узкой печи, ведь в ней наверняка было еще жарче. Какое-то время они стояли бок о бок, глядя на высокий дымоход и раздумывая, найдется ли для них занятие поинтереснее. На заводе и правда было полно любопытных вещей.
Отойдя от печи, мальчишки окинули помещение взглядом и заметили кое-что крайне интересное – это были обломки крыльев самолета.
Очевидно, что это был не игрушечный, а самый настоящий самолет! У него были большие крылья, на каждом из которых красовался красный солнечный круг[199].
Но это была не «Фиолетовая молния»[200] или истребитель типа «Зеро»[201], которые они часто видели в детских книжках с картинками. Оказалось, что крылья были покрыты не металлом, выкрашенным зеленой или серебряной краской, а тканью красновато-коричневого цвета. Возможно, это был какой-то незнакомый им учебный самолет. Кто же мог бросить его здесь?
Найдя крылья, мальчишки решили, что где-то непременно должны быть фюзеляж и кабина. Вот бы найти кабину с лобовым стеклом и рычаг управления! Они были жутко взволнованы. Пусть на крыльях не было пулеметов, но уже просто сидеть в кабине самолета для любого мальчишки – невероятное счастье.
Они тщательно обыскали завод в поисках фюзеляжа или кабины и очень расстроились, ничего не обнаружив. Наверное, какой-то солдат просто принес крылья сюда и бросил их.
Тем временем солнце садилось, стало совсем темно и прохладно, поэтому мальчики решили еще раз сходить к печи с дымоходом, прежде чем возвращаться домой.
В темноте найти нужную им печь было сложно, поэтому Рёитиро сперва открыл первую дверь наугад.
Внезапно дверь справа от Рёитиро и Кодзи резко распахнулась, издав дребезжащий звук. Мальчики испугались так, что их сердца чуть было не остановились. Они отбежали от источника звука на несколько шагов, а повернувшись, увидели, что из открывшейся двери выскочила маленькая грязная фигурка с обритой наголо головой.
Рёитиро решил, что ребенок в потрепанной рваной одежде был примерно его возраста. Он был таким грязным, что на первый взгляд было неясно, мальчик это или девочка. Выпрыгнув из печи, он сразу бросился наутек.
Рёитиро и Кодзи непроизвольно бросились бежать вслед за удаляющейся тенью, прошмыгнувшей за их спины.
Трое детей бежали по развалинам стекольного завода, пропахшим ржавчиной, химикатами и гнилью.
В северной части участка располагалась небольшая роща, где сохранилось здание в европейском стиле – бывший дом директора стекольного завода. Когда-то дом был современным и чистым, но теперь опустел – в нем больше никто не жил.
Маленькая тень, преследуемая мальчиками, помчалась в сторону деревьев. Врезавшись в стену здания, обогнула его правый угол и метнулась к большому лавровому дереву, растущему на склоне холма.
Мальчики тут же остановились. Их напугал не размер дерева: Рёитиро часто рассматривал его вблизи, а Кодзи видел холм Кураями из окна своего дома. Их удивило то, что корпус самолета, который они искали, оказался прислонен к толстому стволу дерева с раскидистыми ветвями. Ткань на фюзеляже была разорвана, оголив каркас, напоминавший останки динозавра, которые мальчики раньше видели на картинках.
Бритоголовая фигура, ни мгновения не колеблясь и не останавливаясь, вцепилась в каркас самолета. Затем принялась карабкаться вверх по нему, словно по лестнице, ловко переставляя ноги.
Мальчики не двигались с места, молча наблюдая за разворачивающейся на их глазах опасной ситуацией. Ребенок с бритой головой не произносил ни слова, не кричал и не плакал, поэтому было совершенно непонятно, зачем он карабкается ввысь.
Наконец фигура достигла приплюснутого носа самолета, прислоненного к стволу лавра. Перепрыгнув на верхушку дерева, она присела и замерла, пристально глядя на мальчишек.
В одно мгновение со всех сторон на них обрушились голоса цикад. Солнце село, и округу накрыло тьмой. Маленькая фигурка, присевшая на стволе лаврового дерева, казалось, окончательно слилась с ним, став неразличимой в темноте, совсем как маленькая кошка. Но мальчики продолжали неподвижно смотреть туда, где притаилась фигура.
– Ааа! – раздался вдруг громкий крик, и мальчики наконец поняли, что бритоголовая фигурка принадлежала девочке. Ее тельце дергалось в темноте, обе руки были высоко подняты. Что-то произошло, и теперь нижняя часть ее тела была как будто вдавлена в ствол.
– Помоги-и-и! – кричала девочка, пока ее тело медленно погружалось в дерево.
Мальчики осторожно приблизились, не отводя глаз от происходящего.
Руки девочки отчаянно дергались; она не переставая кричала.
Мальчишки бросились прочь. Они были так напуганы, что хотели поскорее сбежать оттуда.
От страха сорванцы едва не лишились сознания. Как бы долго они ни бежали, крики и плач девочки преследовали их. Борясь с желанием заплакать, мальчики проползли сквозь первую попавшуюся дыру в каменном заборе. Они изо всех сил бежали вниз по склону холма – в ужасе, что их нагонит и проглотит страшное чудище.
Рёитиро прибежал домой и, задыхаясь, первым делом осмотрел себя в тусклом свете электрической лампочки. Его руки и ноги были покрыты ужасными царапинами, наверняка полученными, когда он полз сквозь дыру в стене. Удивленный и растерянный, он смотрел на кровь, смешавшуюся с грязью и потом, – и только сейчас ощутил нестерпимую боль.
Покинув многоквартирный дом Фудзинами Хэйм, Митараи направился прямиком в дом Фудзинами. У меня не было выбора, кроме как последовать за ним, поэтому я шел на небольшом отдалении, глядя на Марико Мори.
Очевидно, что у Митараи голова шла кругом. Ни слова не говоря, он прошел мимо трубы дымохода, обогнул здание бани и пошел к трехэтажному дому Фудзинами. Миновав живую изгородь, подошел к черным металлическим воротам с украшением в виде львиной морды и положил на них обе руки. Слегка подергал ворота, но они не поддались. Посмотрев внимательнее, он обнаружил защелку, поверх которой был прилажен добротный висячий замок.
К стойке ворот был прикреплен довольно старый, успевший проржаветь домофон. Митараи нажал на кнопку, но ответа не последовало.
– Неужели сломан? – разочарованно произнес он.
Честно говоря, из-за мрачных гранитных столбов у входа и ржавых металлических ворот с местами потрескавшейся и отвалившейся черной краской, здание в европейском стиле, увитое виноградной лозой, больше походило на заброшенный дом. С каждым порывом ветра виноградные листья, почти полностью покрывавшие стены, принимались дрожать и шелестеть, будто перешептываясь. Даже стоя за воротами здания, я ощущал отдаленный аромат старины, заполнивший дом.
Отчасти из-за темных тонов интерьера, видневшегося через стеклянное окно во входной двери, казалось, что в доме катастрофически не хватало солнечного света. Говорили, что дом построили еще до войны. Выкрашенная в белый цвет дверная рама с толстым стеклом выглядела обветшалой. Были ли довоенными гранитные столбы и металлические ворота? Подобные элементы часто встречались в западных домах, но в японских обычно не использовались. Я, как и Митараи, сперва не был уверен в том, что домофон на воротах исправно работает. Сложно было представить, что в этом доме до сих пор кто-то живет.
Митараи снова потряс ворота. Полушутя предложил просто перемахнуть через них, и я занервничал. Ворота действительно доходили нам максимум до груди, и при желании перелезть через них не составило бы труда.
– Черт, а лавр отсюда не видно, – сказал Митараи с сожалением, и я наконец понял, что придумал мой друг. Он хотел увидеть вблизи камфорный лавр, растущий на территории у дома.
– Хочешь оттуда посмотреть на дерево? – спросил я. За крышей здания виднелись только густые ветви огромного лавра.
– А ты разве нет, Исиока-кун? – переспросил Митараи, глядя в сторону дома. – Этот лавр – дерево-убийца! Я встречал множество людей-убийц и даже животных, но растение – впервые! Определенно хочу его увидеть.
– Мы должны выяснить, связано ли это дерево с покушением на Ятиё Фудзинами и убийством ее сына Таку.
Митараи посмотрел на меня в упор:
– Исиока-кун, говорю тебе: они связаны, точно связаны!
Он снова нажал на кнопку домофона, затем, сложив ладони рупором, трижды прокричал: «Извините!»
– Бесполезно. Похоже, никого нет. Госпожа Ятиё в больнице, ее муж Тэруо рядом с ней, а его дочь Миюки в школе. Не хочу, чтобы меня арестовали за проникновение на частную территорию перед таким интересным расследованием. Давайте отложим прыжки через забор. Сперва опросим соседей или наведаемся в больницу, – предложил Митараи и неохотно отошел от ворот.
Спускаясь по темному склону к клинике Фудзидана, я ощутил легкий голод и сообщил об этом Митараи. Тот слегка раздраженным тоном спросил у Марико:
– Мори-сан, а вы голодны?
Женщина ответила не раздумывая:
– Нет.
– Не хотите есть?
– Не думаю, что вообще сейчас смогу что-то съесть…
Митараи бросил на меня презрительный взгляд, а я смиренно поднял правую руку в знак согласия. Мой друг был из тех людей, что напрочь забывали о еде, когда что-то занимало их ум. Я прекрасно знал об этом, но все равно решил попытать удачу.
С левой стороны у подножия холма стоял магазин игрушек со старой жестяной вывеской, на которой черной краской на белом фоне было написано название: «Львиный чертог». Старомодная стеклянная дверь с деревянной рамой была открыта настежь, перед входом громоздились коробки и витрины с игрушками, словно владелец вел торговлю прямо на улице. Кроме этого магазина, у склона Темного холма не было других заведений.
Похоже, что это и был магазин человека, первым обнаружившего мертвеца на крыше. Действительно, пройдя чуть влево от входа в магазин и поднявшись по склону, я разглядел и потемневшую от времени каменную стену, укрытую виноградными листьями, и раскинувший темно-зеленые ветви камфорный лавр, и виднеющийся за ними кусок черепичной крыши дома Фудзинами. Каково же, наверное, было удивление владельца магазина, когда он заметил неподвижно сидящего на крыше человека!
– Выходит, это и есть тот самый Токуяма из «Львиного чертога»… Давайте зайдем ненадолго и расспросим его, – пробормотал Митараи, словно ни к кому конкретно не обращаясь, и зашел в тускло освещенный магазин игрушек.
Я сперва хотел присоединиться, но, уже устав от общения с двумя женщинами, решил все же остаться снаружи вместе с Марико. Та, застыв, как статуя, молча стояла на склоне холма и не сводила глаз с камфорного лавра и дома Фудзинами. Она выглядела опечаленной. На крыше дома ничего не было, но она, вероятно, представляла себе восседавшего на ней мужчину, которого когда-то любила.
В обычных обстоятельствах я, не имея опыта расследования подобных таинственных происшествий, не смог бы достроить этот образ. Да и Марико наверняка тоже. Как ни странно, сейчас, увидев старый дом семьи Фудзинами, построенный еще до войны, и гигантский камфорный лавр, возраст которого насчитывал сотни лет, я смог с легкостью представить себе мужчину в зеленом свитере, оседлавшего крышу. Все дело было в особой атмосфере Темного холма Кураями и ореоле, окружавшем семью Фудзинами, способствовавших работе воображения.
Митараи вышел из темного помещения магазина в сопровождении невысокого, но крепкого мужчины средних лет. Должно быть, это был господин Токуяма. Мужчина покачивал выставленной вперед правой рукой, указывая в направлении дома Фудзинами, и не сразу заприметил нас с Марико, стоящих выше по склону. Спустившись, мы познакомились и поприветствовали друг друга.
– Это – Исиока-кун и Мори-сан. Это Токуяма-сан – именно он первым обнаружил тело. Подскажите, никто до вас не обращал внимания на господина Фудзинами, сидящего на крыше?
– Нет, никто. Это я его заприметил, а потом уж все собрались и начался шум-гам…
– Вы удивились?
– Не то слово! Я сперва было решил, что ошибся. Однако, чем выше я поднимался по склону, тем больше он походил на человека, но почему-то совсем не двигался. Тогда-то я заподозрил неладное, мне стало совсем жутко – вот и решил узнать, зачем он залез на крышу.
– Это было вчерашним утром, верно?
– Ага, а после грозы это было еще более странно. На дороге полно опавших листьев, сломанных веток, газет и бумажных пакетов, откуда-то ветром принесло вывеску… И вот в такое прекрасное утро… аж мурашки по коже!
– А какое было выражение лица? У мертвеца на крыше…
– Ох, жуткое зрелище! Я поднялся на самый верх холма, обошел забор вокруг дома и…
– Так как он выглядел?
– Лицо бледное, ничего не выражающее. Как маска театра Но[202], с пустыми глазами!
– А гримаса боли? Или, может, какие-то повреждения на лице?
– Что?
– Не был ли он поцарапан, например?
– Нет, на первый взгляд он был в полном порядке.
– А где была лестница?
– Лестница?
– Лестница, по которой господин Фудзинами поднялся на крышу. Она висела на стене дома Фудзинами? – спросил Митараи.
– Нет, я же, когда его нашел, сперва обошел дом по кругу, и лестницы нигде не было!
– Нигде не было, – спокойно отреагировал Митараи. С момента прочтения статьи мой друг, казалось, был очень обеспокоен этой нестыковкой, поэтому я ожидал, что он будет реагировать более бурно.
– Да, не припомню, но я специально и не искал. К тому же с восточной стороны и со склона сам дом не видно из-за изгороди. Разве что со стороны бани Фудзидана-ю… В общем, заднюю часть дома отсюда не увидать.
– То есть лестница могла находиться в месте, не видном с дороги?
– Точно так.
– Но на крышу этого дома без лестницы попасть не так уж просто. В японских домах в случае необходимости на крышу можно без проблем выбраться через окно на чердаке.
– И то правда, – Токуяма кивнул.
Митараи реагировал на удивление сдержанно. Казалось, что пропажа лестницы перестала его волновать.
– По округе ходит много страшных слухов, – продолжил он.
Токуяма снова кивнул.
– Верно. Про дом этот и дерево давно говорили разное, а местные старожилы еще и на своей шкуре всё испытали.
– Что говорили?
– Нууу…
– Так что?
– Это… не хочу говорить всякое о чужом доме. Найти бы вам лучше какого местного старика, который знает больше моего…
– Уверяю, я никому не передам информацию, которой вы поделитесь, – немедленно заверил его Митараи.
На худом лице господина Токуямы промелькнула горькая усмешка, быстро исчезнувшая, будто он испугался своей собственной реакции.
– Ну, местные все об этом знают… – тихо сказал владелец магазина игрушек у Темного холма Кураями и сухо засмеялся странным дребезжащим смехом. – Нам с самого детства твердили, что земля за каменной стеной на холме – страшное место. Особенно этот лавр, это проклятое дерево! Я много раз в детстве слышал, что лучше обходить его стороной.
– Ого…
Я заметил, что мышцы на лице мужчины слегка дрожали, как при спазме. Наконец я понял, что его смех звучал так странно от охватившего его ужаса.
– Есть одно предание… по большей части выдумка, не иначе. С такими историями никогда не знаешь, откуда пошла людская молва, – все концы давно в воду канули! В общем, я слышал, что лавр вырос таким огромным потому, что питался кровью казненных возле него преступников. Мол, один толстый корень тянулся до самого дна ямы, куда сбрасывали тела. Так вот, ходили слухи, что однажды отрубленная голова какого-то разбойника – раз, да и взлетела вверх, и застряла посреди ветвей дерева. Как ее ни пытались оттуда снять, всё без толку – оставили, пока сама не отсохла. В детстве я так боялся, что вообще не ходил на этот склон холма, а если вдруг надо было пройти под ветвями этого одержимого злыми духами дерева, переходил на другую сторону дороги и огибал его по левую сторону. Сейчас-то я уже старик и не верю в такое, а если б и верил, то точно не смог бы жить рядом с таким местом!
– Разумно, – охотно согласился Митараи.
– Но ведь точно, помню, был один странный случай! Я тогда только родился, сам не помню, но, говорят, в ветвях нашли труп повешенной девочки лет пяти-шести…
– Повешенной? Каким образом?
– Ну, подробностей я не знаю. Своими глазами не видел, только слышал от людей. Местные все это помнят. Это было большое событие! Все газеты о нем трубили, в новостях крутили по телевизору; кажется, даже экстрасенсы приехали, всякие исследователи природы, животных и растений… Такой шум тут подняли! Сейчас бы преподнесли как историю о призраках, как его… паранормальное явление, вот.
– А причину смерти ребенка установили?
– Точно не знаю, но, кажется, по всему телу были ужасные раны и отверстия…
– Отверстия? Как от укусов?
– Точно. Как следы от зубов или клыков. Только вот у дерева-то зубов не бывает…
– Хотите сказать, это сделало дерево?
– А кто вообще на такое решится? Совсем маленький ребенок, пяти-шести лет. Для грабителя слишком мал, нападать на него незачем, да и мстить ему не за что…
– Хм…
– Да и убийство было слишком… грязным. Шея растерзана так, что голова вот-вот оторвалась бы, да прилипла к туловищу. Лицо изуродовано, все тело покрыто кровью…
Марико тихо застонала, отвернулась и отошла от нас на несколько шагов. Слегка наклонившись, она выглядела так, будто отчаянно боролась с тошнотой. Я думал было подойти и помочь ей, но жуткая история господина Токуямы так увлекла меня, что желание остаться и дослушать победило.
– Вся ее одежда была изорвана, сквозь дыры торчали потемневшие куски красного мяса. Было видно, что она мертва уже пару дней, ведь ее пальчики и внутренние органы кое-где как будто оплавились.
– Оплавились?
– Да.
– Почему так произошло?
– Потому что дерево уже успело их переварить.
– Дерево успело переварить?.. Иными словами, этот лавр пытался съесть девочку?
– Да, всё так. Но ему не удалось – ведь ее нашли раньше.
– Дерево, пожирающее людей? Это, должно быть, шутка?
– Ну, да, если рассудить здраво, то похоже на шутку, но ведь преступника так и не нашли… поэтому все хоть раз слышали эту историю.
Митараи скрестил руки на груди и вызывающе скривил губы.
– И как тогда лавр ест людей? Рта же у него нет, так ведь?
– Ну так ведь ствол дерева сверху немного приплюснут, и в том месте открывается пасть! – категорично заявил Токуяма, будто видел все своими глазами.
– И это его рот? – шутливым тоном переспросил Митараи. Должно быть, ему на ум пришла какая-то идея. Он понял, что сидевший на крыше дома Фудзинами господин Таку как раз мог видеть пасть камфорного лавра перед смертью!
– Всё так! А вокруг этого рта – похожий на зубы зигзаг, и на нем было много крови!
Мой друг бросил на меня недоверчивый взгляд. Мужчина продолжил:
– У этого дерева несколько таких отверстий в стволе.
– И сколько же?
– Ну, не так много, но два точно есть. Помню, как в детстве дети заглядывали туда. Но они так высоко, что нужно сперва забраться повыше… жуть как страшно! Прикладываешь ухо к дыре – и слышишь стоны душ, съеденных деревом! Я боялся, но уже в старших классах… послушал, а потом заглянул внутрь…
– И что произошло? – спросил Митараи.
– Ох, давно это было, никто уж и не поверит…
– И все же?
– Я правда их слышал! Крики множества людей, словно застрявших внутри дерева! Прямо там, в его омерзительных внутренностях…
Я и Митараи молчали.
– Мне часто это снилось. Что же это было такое?.. Но нет, ни за что повторять не буду, хоть и жутко интересно, что же это все-таки было… – не глядя на нас, продолжил господин Токуяма, скривив губы.
– Действительно, это очень необычный камфорный лавр. Редкое дерево! – сказал Митараи.
– Об этом лавре есть еще одна легенда. Говорят, это переродившийся великан.
– Великан?
– Да. Говорят, что давным-давно на эти земли пришел один из древних монстров и поселился на холме под этим деревом.
– Поэтому оно и ест людей?
– Да, поэтому и ест.
– Но как дерево может
– Да вот так, между ветками…
– То есть ветки – как бесчисленные руки? Или щупальца…
– Да. Венерины мухоловки ведь едят мух – ловят их, поливают пищеварительными соками, растворяют и едят…
– Одно дело – мухи да сороконожки, и совсем другое – человеческий ребенок.
– Так ведь если есть мухоловка для насекомых, то и ребенка можно точно так же поймать и съесть…
– Кхм… То есть тело девочки застряло между ветками?
– Как я слышал, некоторые ветки были мягкие, как лианы, обвившие тело ребенка и поднявшие его высоко-высоко…
– Хм…
Рассказ владельца магазина игрушек действительно удивил Митараи. Он отвернулся, скрестив руки и задумавшись.
– Кто первым обнаружил девочку?
– Местные хозяюшки, вышедшие за покупками.
– …вышедшие за покупками. Действительно? – Митараи внимательно изучал худое лицо господина Токуямы. – Разве это не местный фольклор?
– Нет, все это знают! В детстве я много раз слышал эту историю.
– В каком году это произошло?
– В сорок первом году, в год моего рождения.
– В сорок первом открылся Тихоокеанский фронт[203].
– Да, как раз перед Пёрл-Харбором[204] в декабре того же года. Кажется, все случилось осенью. А я родился летом, за месяц-два до этого.
– Осень сорок первого года… В то время на холме ни бани, ни стоянки не было…
– Да, именно. И школы Пэйна еще не было, ее построили уже после войны. Значит, тогда здесь был стекольный завод.
– Остались ли на холме постройки того времени?
– Только камфорный лавр да старый дом Фудзинами. Остальное перестроили.
– Что ж, это весьма странная история. Но с тех пор дерево больше никого не ело?
– Насколько я знаю, последний случай был до войны. Но, может, и еще что происходило…
– Хм…
– Ну, есть еще множество жутких историй. Говорят, под самый конец войны группа уцелевших японских офицеров скрылась в здании стекольного завода и совершила массовое самоубийство. Поэтому этот завод и был долгое время заброшен – говорили, что там бродили призраки солдат, даже фотографии остались! Местные взрослые и дети были жутко напуганы и обходили его стороной. Так вот, купили землю под школу для своих детей иностранцы. Ни один японец не решился бы строить на той земле! А уж тем более – водить туда своих детей в школу…
– Так вот почему вы не сильно удивились, обнаружив тело человека на крыше дома Фудзинами?
– Нет, я, конечно, удивился, просто не был уверен до конца! Чтобы в таком месте, и мертвец…
– Вы делали уборку после прошедшего тайфуна и случайно обнаружили его, выйдя на дорогу?
– Нет, это всё из-за сна. Мне накануне приснился странный сон…
– Сон?
– Да.
– О чем он был?
– С тех самых пор как в дом после войны въехал директор школы Пэйн, на крыше всегда был бронзовый механический петух.
– Петух?
– Да. Этот петух в школьные дни, ровно в полдень, принимался махать крыльями. Лет десять назад он сломался, но, даже когда школы не стало, все равно оставался на крыше, неподвижный.
– Ага.
– Мне с детства нравились подобные механизмы, поэтому я любил на него смотреть. Вот и в последнее время, как появлялся повод, я смотрел на крышу, чтобы проверить, на месте ли он.
– Вот как?..
Слушая, я невзначай взглянул на крышу дома Фудзинами, но сейчас там ничего не было.
– В ту ненастную ночь мне приснился петух, хлопающий крыльями высоко в ночном небе.
– Надо же…
– Сон казался таким реальным, что я сперва решил, что он был вещим… Подметал перед магазином и, вдруг вспомнив, вот так же бросил взгляд на крышу дома Фудзинами… – Господин Токуяма показал жестом. – И вот, значит, петух пропал, а вместо него – зеленый человек! Я не поверил своим глазам, вот и пошел по склону с этой стороны… – Мужчина сделал несколько шагов вверх по склону и оглянулся.
Митараи кивнул, рассеянно глядя в небо. Не поймав его взгляд, Токуяма повернулся ко мне. Окончательно запутавшись, я также кивнул владельцу магазина игрушек.
Минуло тринадцать лет с того инцидента, что произошел на Темном холме Кураями одной летней ночью во время войны.
К 1958 году территория вокруг холма изменилась до неузнаваемости. Бедные районы стали опрятнее, а на торговых улочках закипела жизнь. Исчезли бродяги и осиротевшие дети, а дома снова наполнились оживленными разговорами и смехом.
Однако больше всего изменилась площадка, на которой когда-то находились развалины стекольного завода. Ржавые красно-коричневые руины, больше походившие на свалку или дом, населенный привидениями, были снесены, а на их месте возвели школу, выкрашенную свежей белой краской.
Начальная школа предназначалась не для японских ребятишек, а для детей американцев и англичан. Само здание школы, спортзал и ворота были новыми и чистыми. Не только ученики, но и учителя были иностранцами, поэтому казалось, что в Йокогаму перенесли кусочек другой страны.
Здание в европейском стиле, изначально служившее домом директора стекольного завода, полностью отремонтировали, обновили, установили большие светлые окна. Снаружи по стенам вилась виноградная лоза.
На крышу установили красивую фигурку петуха. На первый взгляд подобное украшение могло показаться странным, но петух в действительности был сложным механизмом. Каждый день в полдень он начинал размахивать крыльями и шевелить перьями. Постепенно механический петух на крыше приобрел известность в округе, став местной достопримечательностью.
Как только он просыпался в полдень, чтобы помахать крыльями, начинала играть необычная мелодия, похожая на звук музыкальной шкатулки, однако довольно быстро что-то в механизме сломалось, и музыка перестала играть.
Бывший дом директора завода теперь принадлежал мистеру Джеймсу Пэйну, директору иностранной школы. Вокруг дома многое поменялось, вместо сорняков на облагороженных клумбах теперь росли цветы. После уборки перед домом выкопали небольшой пруд. Кажется, даже деревья, раньше росшие беспорядочно, пересадили, поставив между ними каменные статуи. Территорию вокруг дома превратили в прекрасный сад.
Но одна деталь не изменилась – это огромное дерево позади здания в европейском стиле. Кажется, ужасный лавр рос на склоне холма Кураями со времен эпохи Эдо, когда рядом еще располагалась тюрьма.
Рёитиро вырос, перешел во второй класс старшей школы. Он не мог забыть о дереве, растущем на склоне холма Кураями, а значит, не мог забыть и о загадочном происшествии лета 1945 года. Что же на самом деле произошло в ту летнюю ночь, когда ему было четыре года? Со временем воспоминания детства становятся все более ненадежными…
Но впечатление тем временем оставалось чрезвычайно сильным. Он забыл о других событиях детства, однако то происшествие забыть не мог. Казалось, случившееся, покинув его воспоминания, постоянно стояло у него перед глазами.
Это загадочное событие можно было легко принять за страшный сон. Вряд ли что-то подобное могло произойти в действительности. Может, это была галлюцинация?
Для Кодзи, ставшего студентом колледжа, все сложилось так же. Из-за работы отца они не виделись больше десяти лет, но когда наконец встретились, то сразу заговорили о случившемся в их детстве.
На летних каникулах 1958 года Кодзи решил навестить Рёитиро.
– Значит, и ты об этом помнишь? Выходит, все было взаправду… – сказал он. Пережитое постепенно превратилось для него в фантом.
Затем молодые люди поделились друг с другом воспоминаниями о том летнем дне. Несмотря на небольшие расхождения, они помнили об одном и том же случае.
– И завода больше нет, – сказал Кодзи.
– Я недавно шел по склону – удивительно, но вместо развалин там теперь школа.
– Верно, школа Пэйна.
– Теперь там красиво, но лавр по-прежнему на месте.
– Да, только это дерево и не изменилось.
Они проговорили до поздней ночи, когда Кодзи вдруг предложил сходить к дереву. Он заявил:
– Я больше не хочу гадать, что случилось с той девочкой тринадцать лет назад. Почему она так кричала?
– Да… – поддержал Рёитиро.
– В темноте мы вряд ли что-то разглядим. Но я точно не успокоюсь, пока не увижу его снова.
– Да, но…
– Жаль, что на дворе ночь.
– Японцев не пускают на территорию школы днем, так что нам придется пробраться туда тайком.
Рёитиро сопротивлялся. Прежде он не раз думал об этом, но был слишком напуган. Сегодня же он был не один, и мысль об этом помогла ему наконец принять решение.
Прихватив карманные фонарики из магазина родителей Рёитиро, они тихо прокрались по склону холма Кураями и перелезли через проволочный забор школы. Рёитиро знал, что школьная охрана всегда делает ночной обход территории около полуночи.
В тени выстроившихся на школьном дворе деревьев крались два молодых человека. В окнах дома директора все еще горел свет, поэтому они старались не слишком к нему приближаться.
Подойдя к лавровому дереву, Рёитиро почувствовал, как ноги перестали его слушаться. Он уже давно не стоял так близко к дереву, теперь казавшемуся ему еще больше и гротескнее.
Они молча стояли в темноте подле камфорного лавра, стараясь не споткнуться о торчащие из земли жуткие корни. Повсюду раздавался стрекот насекомых. Лавр походил на безмолвного великана, подпирающего небеса. Из-за огромной кроны, закрывающей небо, ствол казался еще темнее. На небе не было ни звездочки. Каждое дуновение ветра поднимало ветви, заставляя листья зловеще шелестеть.
Кодзи осветил ствол фонариком: маленький кружок желтого цвета затрепетал на черной шероховатой кроне. Конечно же, никаких следов обломков самолета, прислоненных к дереву тринадцать лет назад, не осталось.
Кружок света остановился на одном месте, где в стволе было небольшое дупло. Кодзи явно волновался.
– Может, заберешься туда и посмотришь? – прошептал он над самым ухом Рёитиро.
Его голос заметно дрожал. Рёитиро не мог вымолвить ни слова, парализованный страхом, поэтому не ответил.
– Оттуда наверняка можно увидеть, что внутри ствола. Так что… – сказал Кодзи и сглотнул слюну. – Если дерево действительно съело ту девочку, в нем до сих пор могут быть доказательства. Надо только заглянуть внутрь…
Рёитиро вдруг понял, что его волосы стоят дыбом. Не только на голове – каждый волосок на теле встал торчком.
– Прекрати. Пойдем лучше домой! – убеждал он, но Кодзи его уже не слышал.
– Мы не сможем снова сюда прийти. Давай все же заглянем туда сегодня. Не переживай, ничего страшного не случится! Давай сделаем это! – продолжил Кодзи дрожащим голосом. Он все никак не мог успокоиться.
Рёитиро был так напуган, что, казалось, вот-вот заплачет. Но все же кивнул. Он хотел знать правду, несмотря на сковавший его страх.
Положив фонарик в карман, Рёитиро принялся карабкаться по стволу, изо всех сил стараясь не шуметь.
Запах влажной древесной коры смешался с запахом гнилых листьев. Стоило задуматься об источнике этого запаха, как грудь сдавливало от страха и неприятного предчувствия.
Они с трудом добрались до отверстия в стволе. Кодзи приложил к дуплу левое ухо. Рёитиро наблюдал за ним.
Выражение лица Кодзи внезапно изменилось. Рёитиро был готов поклясться, что даже в кромешной тьме разглядел, как тот побледнел от ужаса.
– Послушай… – дрожащим голосом наконец позвал Кодзи. От страха и неожиданности его рот приоткрылся.
Испуганный Рёитиро приблизил к дереву правое ухо, как вдруг…
– Ооо! – послышался крик где-то вдалеке.
На него накатила волна ревущих голосов, смешавшихся с низким животным рыком.
– Что… – одними губами прошептал Кодзи.
Затем он выхватил фонарик, включил его и направил луч света в полость ствола.
Ожидая увидеть страшное зрелище, оба они разом заглянули внутрь. Их сердца бешено колотились, а руки задрожали.
– А-аа! – закричал кто-то из них.
Они увидели влажную склизкую внутреннюю часть ствола, жуткую, будто наполненную внутренними органами.
Им показалось, что внизу виднеется потемневший от времени человеческий скелет.
В страхе Кодзи инстинктивно выключил фонарик. Их поглотила тьма. Оглушающий шелест листьев, казалось, окружал их со всех сторон, грозя нападением.
На дрожащих ногах они соскользнули со ствола дерева. Колени отказывались гнуться, и Рёитиро приземлился на пятую точку.
Остальное он помнил плохо. Они быстро пересекли школьный двор и перемахнули через забор. Нужно было как можно скорее сбежать от этого жуткого дерева, как можно дальше…
В памяти ожило все случившееся тринадцать лет назад. Все оказалось правдой! Все воспоминания были правдивыми! Девочка все это время оставалась внутри дерева! Оно съело ее. Ее съело дерево!
Рёитиро бежал, снова и снова прокручивая эти мысли в голове.
Вернувшись домой, он расстелил футон и лег спать рядом с Кодзи, чтобы больше никогда не заговорить о случившемся. Казалось, стоит им снова вспомнить об этом, как злобный дух дерева найдет их!
Следующим летом Кодзи трагически погиб в автокатастрофе, катаясь на мотоцикле.
Услышав об этом, Рёитиро решил, что брата настигло проклятие дерева, пожирающего людей. Все случилось именно из-за того, что Кодзи предложил вскарабкаться наверх и заглянуть в отверстие в стволе!
Он принял решение никогда больше не думать об ужасном лавре, не говорить о нем и постараться забыть случившееся. Пусть несчастная девочка, съеденная деревом и по сей день покоящаяся в его чреве, останется тайной, известной лишь одному Рёитиро. И он решил хранить эту тайну до самой своей смерти.
Клиника Фудзидана находилась у самого подножия холма. Нам пришлось спуститься к главной дороге, повернуть налево, пройти насквозь по торговой улице Фудзидана и, повернув направо, снова подняться к холму.
Старомодное здание, похожее на дом Фудзинами в европейском стиле, с четырех сторон было окружено потемневшей от дождя и ветра бетонной стеной, по низу которой уже начал карабкаться синеватый мох.
В регистратуре Митараи спросил номер палаты госпожи Ятиё Фудзинами. Нам ответили, что она находится в палате 212. Часы посещений заканчивались в восемь вечера, и у нас оставалось предостаточно времени для позднего обеда в ресторане морепродуктов, который я заприметил по дороге в больницу. На маленьком циферблате над окошком регистратуры было четыре часа.
Ресторан был очень чистым и аккуратным, и выглядел по-европейски – видимо, стоял здесь с тех самых пор, как Йокогаму открыли для иностранцев. Дощатые стены деревянного здания были выкрашены в синий цвет. Мы заняли столик в эркере у большого окна с белоснежной рамой; сам эркер был заставлен разными корабельными приборами и механизмами из латуни.
Взяв в руки тяжелую медную лампу, я внезапно вспомнил слова Митараи о моряке, который из-за морской болезни прощается с морем, чтобы стать философом. Интересно, как ему приходят на ум подобные вещи? Иногда я думаю, что моряк с морской болезнью или пилот со страхом высоты – это сам Митараи.
– Исиока-кун, как я и думал, это идеальное дело! – глядя на меня и упираясь левым локтем в оконную раму, заявил Митараи. После чего приступил к салату с морепродуктами.
– А по-моему, это ужасное происшествие, – ответил я, поднеся к губам дымящийся кусочек морского окуня в вине. У Марико, кажется, по-прежнему не было аппетита, поэтому она взяла только кофе и теперь молча сидела, глядя на чашку, к которой ни разу не прикоснулась. – Тот загадочный случай сорок первого года тоже имеет отношение к этому делу?
Митараи, опираясь щекой на руку, задумался, а затем наконец тихо ответил:
– Думаю, что да. Такое чувство, что это дерево всегда находится в центре всего, происходящего в Кураями, а не только в этот раз. Все точно связано!
– Но событие в сорок первом году – это же было так давно!..
– Верно, – пробормотал Митараи.
– Это не более чем история о призраках. Вряд ли мы найдем рациональное объяснение. Почему ты решил, что нас вообще подпустят к происшествию довоенного времени и мы каким-то образом сможем его раскрыть? – спросил я.
– Мужчина, оседлавший крышу здания в европейском стиле и уставившийся на дерево, по слухам пожирающее людей, пожилая женщина, упавшая под этим деревом и получившая вдавленный перелом черепа, изуродованный труп девочки, найденный на дереве сорок три года назад… это не может быть совпадением! Источник один и тот же. Как в притче о слепых и слоне[205]. Говорю тебе, Исиока-кун: я разгадаю эту загадку. Чтобы найти решение, нужно всего лишь вывести на свет всего слона. Могу сказать одно: мы вряд ли сможем раскрыть наше дело, не разгадав тайну, последние сорок лет скрытую во мраке, – заявил Митараи.
Выходя из лифта на втором этаже госпиталя Фудзидана, я почувствовал характерный для больницы запах лекарств. И напрягся еще сильнее, вспомнив, где нахожусь, когда перед нами, подобно заведенному роботу, проковылял, толкая перед собой ходунки с колесиками, бритоголовый пациент в черном металлическом корсете, доходившем ему до шеи.
– А… можно я подожду вон там, на диване? – слабым голосом спросила Марико.
По левую сторону от нас действительно расположились четыре диванчика с виниловыми сиденьями; рядом находились пепельницы, два телефона-автомата и торговый автомат с напитками вроде сока и молока. Было похоже на маленькую комнату ожидания.
Марико выглядела очень бледной, и, казалось, нам больше не стоит заставлять ее следовать за нами. Если подумать, она весь день была вынуждена иметь с нами дело, лишенная возможности должным образом погоревать. Видимо, подумав о том же, Митараи кивнул в знак согласия.
Оставив Марико на диванчике, мы вдвоем пошли дальше по коридору больницы, наполненному запахом дезинфицирующих средств, высматривая палату с номером 212. Митараи все еще был в приподнятом настроении, хоть и перестал напевать.
Мы постучали в белую дверь с номером 212, но ничего не произошло. Ответа не последовало. Я рассеянно смотрел на запáсный выход в конце коридора. Митараи снова постучал.
– Да? – послышался мрачный мужской голос, глухой, словно со дна могилы.
Митараи открыл дверь. Нас накрыл другой запах, совсем не такой, как в коридоре. У дальней стены одиночной палаты на кровати спала женщина со специальной дыхательной трубкой, вставленной в нос. Ее веки были приоткрыты, словно она пребывала в полусне. Шторы были новыми, рядом с кроватью стояла тумбочка, а сама палата оказалась очень опрятной и хорошо оборудованной – все здесь говорило о состоятельности пациентки и уважении к ней. Но воздух в палате был спертым и казался угрюмым, даже враждебным. Запах, отличавший палату от коридора, показался мне запахом старости и смерти – его источником являлась женщина, неподвижно лежащая на больничной койке. А вот источником враждебности, по всей видимости, были двое мужчин, сидевших на стульях в разных концах палаты.
Справа находился пожилой на вид седовласый мужчина с крупным ртом и свирепым взглядом. Он не двигался и казался невысоким и стройным. Именно он ответил, когда Митараи постучал в дверь, – это ему принадлежал мрачный низкий голос.
По другую сторону сидел крупный упитанный мужчина. У него были пухлые губы и нос картошкой; из-за редких волос он выглядел явно старше, чем был на самом деле – кожа у него на щеках и на лбу не несла ни единой морщинки. Он смотрел прямо на нас округлившимися глазами из-за толстых стекол очков, не собираясь заговаривать первым.
Митараи никак не отреагировал на наполнявший палату ужасный запах, вызвавший у меня желание немедленно сбежать. Сохраняя прекрасное расположение духа, он спросил:
– Вы, должно быть, муж госпожи Ятиё, Тэруо-сан? А вы – младший брат господина Таку, Юдзуру-сан? – Он говорил, попеременно глядя на мужчин справа и слева. Я тоже смог понять, кто есть кто. Седой мужчина был Тэруо, а круглолицый в очках – Юдзуру.
Мужчины не спешили отвечать и просто молчали, не сводя глаз с Митараи. Но это было не осторожное молчаливое наблюдение – я явственно ощутил чувство их превосходства; именно так элита обычно смотрит на людей более низкого положения. Находиться здесь стало еще неприятнее.
– Позвольте мне выразить глубочайшие соболезнования по поводу произошедшего с госпожой Ятиё и господином Таку, – словно высмеивая надменных мужчин, нарочито вежливо произнес Митараи, жеманно склонив голову набок и поджав губы. – Итак, известно ли вам что-то о плотоядных растениях? – вскинув руку, преувеличенно бодро продолжил он. – Например, непентес[206] – очень красивое растение, обитающее в тропиках, но в Киотском университете тоже есть экземпляр. Он имеет специальную ловушку для насекомых, которая сверху закрыта от попадания в нее дождевой воды специальным лепестком. С виду эта ловушка, представляющая собой видоизмененный лист растения, напоминает сосуд с водой, поэтому его еще часто называют кувшиночником. Крапинки на прекрасном лепестке источают сладкий медовый аромат – источниками этого запаха служат яблочная и лимонная кислоты, заполняющие лист-кувшинчик. Многоножки, тараканы и бабочки, привлеченные сладким запахом, садятся на скользкий край отверстия и не могут на нем удержаться – упав в кувшинчик, они уже никогда не выберутся наружу. Приятно пахнущий кислотный раствор, меняя свою концентрацию и вязкость, начинает переваривать жертву, в процессе этого издавая просто ужасный запах. Говорят, иногда кувшин вырастает в глубину до 25 сантиметров, с горлышком диаметром до 10 сантиметров, и тогда он может привлечь и переварить небольших птиц и мышей, которые также становятся пищей для растения.
Просто удивительно, что растение способно расщеплять и усваивать белки в качестве питательных веществ! Обычно таким правом владеют только животные – они много двигаются, поэтому им необходимо потреблять белковую пищу. Из всех природных веществ больше всего энергии содержится в белках и жирах. Даже люди за три с половиной миллиарда лет эволюции не так далеко ушли от пресноводных гидр – те же вытянутые тела, но уже с отдельно выделенными органами пищеварения и всасывания. Однако люди все же смогли стать высшими организмами с развитым интеллектом и высокой двигательной активностью; именно благодаря подобной специализации органов и появлению системы пищеварения мы приобрели возможность расщеплять и усваивать белки.
Но это очень сложный и затратный процесс, ведь желудки животных тоже состоят из белка. Пытаясь переварить мясо, можно переварить и сам желудок! Например, у человека это небольшой орган с тонкими стенками всего около пяти миллиметров. Так почему же этого не происходит? При попадании мясной пищи в желудок человека она подвергается воздействию специальных пищеварительных ферментов – соляной кислоты и пепсина, в то время как сами стенки желудка покрыты специальной защитной слизью. Переваривание белка человеческим желудком возможно именно благодаря такому чудесному сочетанию факторов, пусть сперва это и кажется невозможным. Все продумано, иначе мы давно прожгли бы себе дыру в желудке!
Однако с растениями все иначе. В отличие от животных растения, способные переваривать белки, невосприимчивы к пепсину и кислотным растворам с водородным показателем ниже двух.
– Надо же, – вдруг отреагировал на нарочито театральную речь Митараи крупный мужчина в очках.
– Ты еще кто? – холодно спросил муж госпожи Ятиё. Я уже привык к безумному поведению Митараи, но его реакция была вполне ожидаемой. – Кто ты? Что тебе надо? – Мужчина говорил очень резким тоном.
– А кого вы перед собой видите? – отчеканил Митараи.
Господин Тэруо рассмеялся и резко выдохнул через нос.
– Нам не до ваших глупостей. Оставьте нас в покое! – Его ответ напомнил мне манеру общения полицейских.
– Вы, должно быть, врач. Столько всего знаете, – снова подал голос Юдзуру.
Его предположение, кажется, несколько напугало господина Тэруо – он склонил голову, осознав, что мог нагрубить врачу этой больницы. Я же не смог отказать себе в удовольствии наблюдать за комическим эффектом появления Митараи и выражением лица господина Юдзуру, удивленно округлившего глаза за очками в дорогой оправе. Я вспомнил госпожу Тинацу, с которой нам довелось побеседовать ранее.
– Врач?.. Что ж, вы очень сообразительны! Настоящий ученый. Можно сказать, я действительно занимаюсь врачеванием, однако лечу я не пациентов этой больницы.
На лице господина Тэруо промелькнуло выражение облегчения.
– Врач частной практики? – предположил Юдзуру.
– Можно и так сказать. Моя забота – это не прикованные к постели люди и их болезни; я искореняю зло повсюду в этом городе, в этой стране.
– Заговорили, как проповедник, – сказал Юдзуру, зачем-то сложив ладони вместе.
Мой друг тут же протянул ему визитку.
– Меня зовут Митараи; теперь я часто здесь буду появляться, поэтому хотел бы должным образом познакомиться с господином Юдзуру. Я буду очень польщен узнать о результатах ваших исследований.
– Киёси Тэараи[207]? Необычное имя.
– Мне часто так говорят.
– Я все же боюсь, что вы – частный детектив. На кого работаете? – спросил господин Тэруо, даже не взглянув на визитку, протянутую Митараи, сразу же отложив ее на столик.
– Я буду ждать вас в зале ожидания; приходите, пожалуйста. Я – близкий друг вашего брата Таку.
– Зачем? Есть основания полагать, что он умер не по естественным причинам? – Юдзуру говорил быстро, высоким женственным голосом.
– Основания? А есть хоть кто-то, кому его смерть не показалась бы странной? – ответил Митараи.
– Кто он? Кто вас нанял?
– Я мог бы назвать имя, но оно вам ни о чем не скажет. Если вы не возражаете, то давайте выйдем из палаты, и я вас представлю. Буду рад, если Тэруо-сан к нам присоединится. Не хотелось бы беспокоить пациентку, – сказал Митараи, встав у входа и указав рукой на коридор. Он, кажется, был единственным, кто мог побеспокоить женщину на больничной койке, но двое мужчин все же неохотно встали.
Когда мы вчетвером вышли в коридор, Митараи аккуратно закрыл дверь в палату.
– В каком состоянии Ятиё-сан? – спросил он.
– В весьма печальном, – быстро ответил Юдзуру. – Ее мозг сильно поврежден; нам сказали, что он никогда полностью не восстановится. Можно ожидать паралич и другие серьезные последствия.
На первый взгляд Юдзуру выглядел как обычный городской повеса, но его манера речи и изложения фактов указывала на образованного человека незаурядных способностей.
– Она успела что-то рассказать?
– Вчера или позавчера пыталась, но… у нее несвязная речь. Бóльшую часть времени она провела без сознания.
– Вы обнаружили ее после падения у корней камфорного лавра около десяти вечера 21 сентября, верно?
– Верно. Той ночью был ужасный тайфун.
– Ее нашел Тэруо-сан? – Митараи оглянулся на Тэруо, который собирался было вернуться в палату.
Мужчина промолчал.
– Ятиё-сан часто выходила на улицу в столь позднее время?
– С чего вдруг мы должны отвечать? – тихо сказал Тэруо.
– Это было нападение?
Тэруо молчал.
– Не находили ли вы рядом с ней какое-нибудь оружие или что-то, чем были нанесены удары?
– Ты что, меня не расслышал? Не собираюсь я тебе ничего отвечать. С чего нам говорить с шарлатанами?[208] – Муж госпожи Ятиё определенно злился.
Митараи поднял правую руку к губам и вздохнул.
– Что ж, если вы и полиции ничего не сказали, то дело, должно быть, серьезное.
– Никакого орудия рядом не обнаружили, – ответил Юдзуру. – Да и решение матушка приняла спонтанно, у нее не было привычки гулять. Она обычно сидела дома и редко покидала свою комнату.
– К тому же в такую ночь, с проливным дождем и ветром…
– Да, я тоже был удивлен!
– А зонт или дождевик? При ней что-то было?
– Для зонта ветер был слишком сильным, но она надела непромокаемый плащ.
– Был ли капюшон, закрывающий голову?
– Был.
– Значит, удар пришелся поверх него?
– Похоже, что так.
– Ну, а следы обуви преступника… их наверняка не осталось.
– Еще бы, такой ливень!
– А другие улики? Раз уж следов не осталось…
– Полиция ничего не нашла.
– Полиция, хм… Комната госпожи Ятиё находится в трехэтажном доме в европейском стиле?
– Верно.
– Она обычно проводит время там?
– Да. Слушает музыку, читает книги или смотрит телевизор.
– Там есть телефон?
– Есть.
– Хм… – Задумавшись, Митараи кивнул. – Ее комната на первом этаже?
– Верно. С возрастом ей стало сложно подниматься по лестнице, поэтому ее комнату перенесли на первый этаж. Там она и жила.
– Тэруо-сан проживал вместе с ней?
– Нет, он спит на втором этаже или в общей гостиной… Я не знаю подробностей, но матушку можно назвать эксцентричной женщиной.
Мы пришли в зал ожидания. В нем одиноко сидела Марико. Когда мы подошли, на ее бледном лице отразился ужас.
– Позвольте представить. Это Марико Мори, она была близка с господином Таку. Мори-сан, это младший брат Таку – Юдзуру-сан, а это его отчим – Тэруо Фудзинами.
– Рада знакомству, – тихо ответила женщина. Она выглядела больной. Юдзуру и Тэруо кивнули и сели напротив нас на диванчике в пустом уголке для ожидания.
– Выходит, на первом этаже располагается только общая гостиная и комната госпожи Ятиё?
– Есть еще кухня, туалет и ванная, кладовая…
– Вы обедали в общей гостиной?
– Верно.
– Кто отвечает за готовку?
– Семья Макино из фотоателье по соседству, мы давно знакомы. Матушка и слышать не хотела ни о ком постороннем, поэтому им иногда помогала Миюки-тян.
– Вы всегда обедали все вместе?
– Я часто ел с семьей, а брат обычно брал еду с собой, ел в квартире.
– А ваша сестра?
– Она приходила только если готовили что-то, что было ей по вкусу… так что сестра бывала у нас редко.
– Как насчет Тинацу-сан?
– Она всегда была со мной, если я приходил. Вы что, с ней встретились?
– Да, недавно.
– Уже навеселе?
– Ну… я не заметил. Юдзуру-сан, ваша лаборатория ведь тоже находится в доме?
– Да. Понимаете, квартира слишком мала, чтобы вместить все мои материалы и книги, поэтому я оставил их в своей комнате в старом доме.
– Только у вас осталась собственная комната в доме матери?
– Это не так.
– Правда? – Митараи сделал удивленное лицо.
– У каждого из троих детей была своя комната, мы выросли в этом доме! Но в нем было так тоскливо, да и каждый в первую очередь думает о своем удобстве… Комнаты брата и Леоны по-прежнему там, но они ими не пользуются.
– Они на втором этаже?
– Моя – да. Комната брата тоже там, а еще одна принадлежала Тэруо. Комната Леоны на третьем теперь пустует. Есть еще кладовая и комната Миюки-тян – весь третий этаж раньше был чердаком.
– На каждом этаже по три комнаты?
– Верно.
– В пустых комнатах – только пыль и паутина?
– Нет, Миюки-тян отвечает за уборку.
– Для меня было бы большим удовольствием иметь возможность увидеть вашу лабораторию! Буду счастлив, если расскажете о своих наблюдениях.
– Я уже рассказал вам достаточно о нашей семье; думаю, теперь ваша очередь.
– Но мне неизвестна вся правда…
– Однако я хочу услышать.
– И все же еще несколько вопросов. У вас есть какие-нибудь предположения о причине смерти господина Таку?
– Ну… я понятия не имею.
– Господин Таку раньше когда-нибудь забирался на крышу?
– Кажется, нет.
– А вы?
– Никогда.
– Даже в детстве?
– Думаю, в детстве тем более…
– Может быть, вы выбирались на крышу из окна комнаты сестры на третьем этаже?
– Это же опасно! Там высоко для ребенка, поэтому на третьем этаже глухие окна.
– Глухие окна? – довольно громко переспросил Митараи. – Выходит, из-за их устройства окна на третьем этаже не открываются?
– Не открываются.
Митараи встал и принялся расхаживать из стороны в сторону. Один раз обойдя диван, он вернулся на место и спросил:
– То есть окна не открываются во всех комнатах?
– Не открываются окна, выходящие на крышу, – ответил Юдзуру.
– Окна, выходящие на крышу?
– В остальных комнатах окна можно открыть.
– А, обычные боковые окна на стенах дома…
– Да. Недавно переустановили все окна в комнатах на третьем этаже – заменили рамы на алюминиевые. Хотели поставить открывающиеся, но дом старый, поэтому отдали предпочтение глухим окнам – они как-то надежнее. Вместо стекол в них жалюзи. Можно повернуть ручку и открыть жалюзи для проветривания, но в окно никто не пролезет.
– А если снять все пластины жалюзи по одной?
– Незачем. Человек все равно не пролезет.
Митараи покачал головой и снова начал ходить. Обойдя вокруг диванов дважды, он остановился и снова заговорил:
– Тогда нам понадобится лестница. Нельзя ли забраться на крышу дома, не используя лестницу?
– Ну, разве что воспользоваться веревкой и вскарабкаться по ней… Иначе никак. Но лестница была.
– Была?
– Когда нашли брата на крыше, лестница стояла рядом.
– Где? Где была лестница?
– Рядом с дверью в кладовую на первом этаже. Ее обычно хранят внутри, так что, возможно, брат достал ее и прислонил к стене дома.
– С какой стороны дома вход в кладовую? Со стороны холма Кураями? Или со стороны бани?
– Со стороны бани.
– Значит, ее должно быть хорошо видно с позиции, откуда владелец магазина игрушек заприметил вашего брата… – громко сказал Митараи; видимо, лестница, по его мнению, снова стала важна для расследования. – Юдзуру-сан, откуда вы узнали о теле вашего брата на крыше? Вам кто-то сообщил?
– Да, мне позвонили из дома…
– Тэруо-сан, когда вы нашли тело Таку, то лестница… ах, нет, вы, наверное, не можете рассказать…
– Что ты имеешь в виду?! – возмутился Тэруо.
– Простите, я просто размышляю… – отмахнулся от него Митараи и продолжил ходить. Покружив по залу некоторое время, он сел рядом со мной. – Вопрос с лестницей пока не закрыт. Юдзуру-сан, вы были удивлены тем, что ваш брат Таку забрался на крышу по собственной воле?
– Да, я удивился.
– По какой причине он мог бы это сделать?
– Понятия не имею.
– Это весьма внезапный и нелогичный поступок, согласны?
– Ну… полностью согласен.
– Какой вид открывается с крыши?
– Наверное, оттуда видны только ветви камфорного лавра.
– Вот как… – Задумавшись, Митараи наклонил голову. – Я хотел бы поскорее подняться на крышу. Кстати, не было ли в последнее время признаков того, что господин Таку искал что-то? – подняв глаза, спросил он.
– Искал?..
– Не скажу, что именно, но, может, вы слышали о чем-то, скрытом вокруг дома…
– Не знаю, в курсе ли вы, но в последнее время мы с братом не общались…
– Да, я слышала, – неожиданно для всех заговорила Марико.
– А что именно вы слышали? – Митараи повернулся к женщине.
– Неделю… нет, дней десять назад… он говорил, что в его доме есть кое-что интересное…
– Интересное? – Митараи оперся на диван.
– Да, что он хочет разгадать какую-то загадку и ищет кое-что… но Таку говорил об этом лишь однажды, так что это, наверное, неважно.
– Нет, Мори-сан, это очень важно! Что он говорил? Какую загадку хотел разгадать?
– Я не очень поняла… Он тогда выпивал и вдруг заговорил о…
– Это не имеет значения. О чем же он говорил? – Митараи выставил вперед правую руку.
– Кажется…
– Кажется?..
– …о петухе вроде.
– О петухе? Точно, петух! Юдзуру-сан, куда подевался петух?
– Нууу… – Юдзуру склонил набок голову.
– Теперь на крыше дома нет петуха? – уточнил Митараи.
– Действительно нет. Он внезапно исчез.
– Когда именно?
– Точно не знаю… – Юдзуру явно без особых ожиданий посмотрел на Тэруо, но тот лишь угрюмо покачал головой.
– Кажется, вы не сильно интересовались петухом на крыше…
– Честно говоря, нет.
– Но он был там до 22 сентября, когда было обнаружено тело Таку?
– Ну… думаю, да.
– Был, был, – тихо ответил Тэруо и кивнул.
– Был? – громко переспросил Митараи.
– В день, когда пришел тайфун, я обходил дом снаружи. Тогда я посмотрел на крышу, и, точно помню, он был там.
– Вы – внимательный человек, Тэруо-сан. И все же он исчез, а вместо него появился господин Таку. Упорхнул петух!
Тэруо и Юдзуру оба молча кивнули.
– Выходит, что петух, который был на крыше последние тридцать лет, внезапно в одночасье исчез?
Оба снова синхронно кивнули.
– И его до сих пор не нашли?
– Получается, так, – ответил Юдзуру.
– Дом и участок обыскали целиком?
– Обыскали, и не только сад, но и дороги в окрестностях, даже участок у каменной стены, – пояснил Тэруо.
– И ничего не нашли? А что говорит полиция?
– Да ничего конкретного, – ответил Юдзуру.
– Наверное, они не видят в этом проблемы, – подытожил Митараи. – Однако исчезновение этой медной статуи и труп господина Таку на крыше наверняка связаны… Уверен, господин Таку забрался на крышу именно из-за этого петуха. Но куда же он исчез? Кто-то забрал его? Мори-сан, он говорил вам еще о чем-то? Похоже, что он искал статую?
– Ну… еще… говорил, что бродил вокруг дома… ах, да!
– Что же?
– Однажды он сказал, что слышал музыку.
– Музыку?
– Да, какую-то музыку…
– И что это была за музыка?
– Нет… я не помню.
– Значит, музыка? – Митараи замер, глядя в потолок.
– В любом случае он поднялся на крышу для того, чтобы разгадать эту загадку. Но почему в такую ненастную ночь? И так поздно… Что думаете, Юдзуру-сан?
– Я не знаю.
– А вы, Тэруо-сан?
Мужчина молча покачал головой.
– Вы говорили с Таку до десяти вечера 21 сентября?
Оба снова отрицательно покачали головами.
– Другие члены семьи с ним разговаривали?
– Не знаю.
– Юдзуру-сан, где вы были в это время?
– Читал книгу в своей комнате в доме матушки.
– Тэруо-сан, а вы?
– Также был в доме.
– Вы можете еще что-нибудь рассказать о петухе, музыке или господине Таку, бродившем вокруг дома в поисках разгадки?
– Абсолютно ничего, – ответил Юдзуру.
Тэруо снова покачал головой из стороны в сторону.
Вскоре мы покинули больницу вместе с Тэруо и Юдзуру Фудзинами и направились в дом на холме Кураями. Утренний обход и замеры температуры, а также послеобеденная капельница были позади, так что господин Тэруо не видел необходимости в их присутствии до завтрашнего дня.
Митараи поинтересовался, всегда ли мужчины ходят к пациентке с кем-то вдвоем, и, получив утвердительный ответ, повернулся ко мне и прошептал:
– Довольно разумно.
Действительно, сохранялась высокая вероятность того, что преступник, убивший Таку и серьезно ранивший Ятиё, был членом семьи Фудзинами – это мог быть Юдзуру, Тэруо, Миюки, Икуко, Тинацу или Леона. Оставшись наедине с Ятиё в больничной палате, он мог довести дело до конца. Вот почему для Митараи идея не оставлять ее наедине с кем-то казалась разумной – каждый из членов семьи присматривал за другими.
– То есть, Мори-сан, вы подозреваете, что моего брата убили? – громко спросил Юдзуру Фудзинами, спускаясь к торговой улице Фудзидана.
– А? Ну, да… я… – отвечая, девушка беспомощно искала глазами Митараи. Неудивительно, что она была растеряна – утром узнав о смерти Таку Фудзинами, не успела как следует погоревать и пережить состояние шока, в которое ее повергла эта новость. Митараи, в свою очередь, лишь использовал ее, чтобы сунуть свой нос в это запутанное дело.
– Извините, а в каких отношениях вы были с братом? – спросил женщину Юдзуру.
– Мы были друзьями.
– Должно быть, работали вместе?
– Нет.
– Тогда…
– Друзья.
– Но разве просто друг станет нанимать частного детектива для расследования? – не сдавался Юдзуру. – Возможно, у вас есть какие-то предположения на этот счет? Например, вы кого-то подозреваете и желаете отомстить?
– Правильно мыслите, Юдзуру-сан. Я хотел бы задать вам тот же вопрос. Вам не кажется, что вашего брата убили?
– Что? Мне? – почти закричал Юдзуру. – Я понятия не имею! Я доверяюсь мнению экспертов.
– Экспертов? Полиции, что ли? – с усмешкой спросил Митараи.
– Верно.
– Они – эксперты разве что в кражах со взломом да поимке бандитов, отобравших у кого-то зарплату. В делах вроде убийства вашего брата они помочь бессильны.
– Да? – Юдзуру удивленно округлил глаза. – Так чем, по-вашему, сейчас заняты полицейские?
Митараи довольно потер руки и улыбнулся.
– Все очень просто. У господина Таку, забравшегося на крышу, случился сердечный приступ, и он умер. Скорее всего, при вскрытии врачи не смогли найти во внутренних органах следов отравляющих веществ. Поэтому причиной смерти назвали давние проблемы с сердцем. А пропажа петуха их не волнует, верно? Я прав?
– Мы ничего такого от них не слышали…
– Я уверен, что у вас еще будет такая возможность. Вы согласны с официальной версией полиции?
– Если нет другого правдоподобного объяснения… А вы с ней не согласны?
– Иначе меня здесь не было бы.
– О, тогда поделитесь с нами!
– Уже скоро.
– Полицейские – дураки! – словно выплюнул Тэруо. – А как же нападение на Ятиё?
– Наоборот, они слишком разумны! Разум и логическое мышление для человека порой все равно что повязка на глазах. Можно с уверенностью сказать, что сейчас их больше заботит нападение на госпожу Ятиё. Я слишком давно их знаю, знаком с их методами работы. Мне известно, о чем они думают. Сперва можно счесть, что госпожа Ятиё получила травму, просто упав, но перелом настолько серьезный, что это вызывает подозрения. Затем можно предположить, что кто-то напал на нее, а ее сын Таку, наблюдавший за этим с крыши, испытал сильный шок, вызвавший сердечный приступ… Но по времени не сходится – Таку поднялся на крышу уже после того, как Ятиё обнаружили под деревом. Так что полиция в тупике. Держу пари, сейчас они размышляют над тем, как связать одно с другим.
Тэруо молчал, а Юдзуру пробормотал:
– Может быть…
– В этот раз они снова хотят раскрыть дело, вооружившись здравым смыслом. Таковы их убеждения, основанные на опыте. Поэтому они и зашли в тупик – это дело крайне необычное.
– Мне кажется, официальная версия выглядит правдоподобной, – сказал Юдзуру.
– Неужели? – переспросил Митараи. – А как быть с делом сорок первого года, когда на дереве было обнаружено изуродованное тело девочки? С таким подходом его точно не раскрыть! – он усмехнулся.
Тем временем мы дошли до торговой улицы Фудзидана у подножия холма и заметили двух голубей, клевавших объедки на обочине дороги. Голуби были повсюду – на тротуарах, проводах и крышах окрестных магазинов.
– Кстати, о голубях, – вдруг сказал Юдзуру. – Вы когда-нибудь рассматривали голубя? – обратился он ко мне. Его голос стал очень высоким, речь ускорилась. Я покачал головой, и он снова затараторил: – Глаза у голубей безумные! Глаза сумасшедшего! И смотрят так пристально, с мерзким выражением… Круглые, совершенно безумные глаза! – повторял он снова и снова.
Я был очень удивлен – ведь в этот момент глаза самого Юдзуру были точно такими же. Его глаза были широко распахнуты за толстыми стеклами очков, а зрачки, будто маленькие маятники, непрестанно двигались из стороны в сторону. Щеки раскраснелись и блестели, словно покрытые потом; за толстыми губами, влажными на вид, постоянно мелькал язык. Мужчина говорил очень быстро.
– Вы когда-нибудь путешествовали по Европе?
Когда я снова покачал головой, он продолжил:
– В Европе много голубей. И таких нахальных! Не улетают, даже если за ними бежать, и садятся совсем близко. Поэтому, когда я езжу там на машине, по брусчатке или вниз под горку, то разгоняюсь – и ррраз! – Юдзуру дернул правой ногой, желая пнуть голубей на обочине; птицы, испугавшись, взлетели.
– Когда голуби сидят на дороге перед автомобилем, я резко нажимаю педаль газа, поворачиваю руль и давлю их! Всмятку, ха-ха-ха! – Громкий смех Юдзуру походил на крик обезьяны. Он весь затрясся, наклонившись вперед, словно не мог на ногах устоять от смеха. Когда его приступ миновал, он продолжил громко говорить, подавляя смешки, как икоту: – Шмяк! Помереть можно! Прямо шинами их, шмяк! Так приятно! А-ха-ха-ха! – Мужчина продолжил смеяться. Лицо его все больше краснело, по вискам градом катился пот.
Марико в шоке глядела на Юдзуру. Тэруо спокойно шел вперед, его лицо не выражало ровным счетом ничего.
А затем я увидел выражение лица Митараи. Он с интересом наблюдал за поведением Юдзуру, наморщив лоб. Ощутив на себе мой взгляд, изогнул левую бровь и многозначительно посмотрел на меня.
– Извините, я… – тихо сказала Марико, остановившись перед темным склоном холма. – Я неважно себя чувствую; можно, я вернусь домой? Простите…
– Да, конечно, я не против, – весело ответил Митараи; видимо, она была больше ему не нужна. – Пожалуйста, будьте осторожны и берегите себя! Когда отчет будет готов, мы свяжемся с вами по телефону и назначим встречу.
Казалось, она не знала, как отреагировать на слова Митараи, поэтому молча поклонилась, медленно отвернулась и пошла прочь по направлению к станции «Тобэ». Я недолго проследил за ее одинокой удаляющейся фигурой.
– Госпожа Ятиё получила только травму головы? – спросил Митараи, поднимаясь по склону.
– Нет, еще две трещины в ребрах и травму позвоночника. По словам врачей, даже если она выживет, то навсегда останется прикованной к инвалидному креслу в силу своего преклонного возраста, – ответил Юдзуру.
– Прискорбно, – сказал Митараи.
– Похоже, нападавший ударил ее по голове, повалил и несколько раз пнул ногами, потому что она была вся в синяках.
– Это точно поступок человека, затаившего обиду на вашу мать. Что скажете, вам приходит на ум кто-нибудь?
– Чтобы кто-то затаил обиду… нет, никого не припомню. Я был так поглощен своими исследованиями… не знаю даже, были ли у матушки проблемы… по крайней мере, не помню, чтобы она о чем-то таком говорила. Понимаете, мне все это неинтересно.
На мой взгляд, у этого мужчины все же было много общего с Митараи.
– Какая Ятиё Фудзинами по характеру? – спросил Митараи.
На середине подъема по левую сторону цепочка домов прерывалась: с холма открывался прекрасный вид на город и закатное солнце. Само солнце уже скрылось за домами на горизонте, но небо на западе было окрашено в багровый цвет. Поднялся небольшой ветер, к вечеру похолодало.
– Характер у матушки, мягко говоря, упрямый. Могла днями сидеть у себя в комнате, ни с кем из домашних не разговаривая, думая о чем-то своем. Наверное, найдутся люди, которым она не нравилась…
– А каким человеком был ваш отец – Джеймс Пэйн?
– Ну, он – стопроцентный англичанин, образцовый британский джентльмен. Все по стрелочке, по правилам, сдержанный, но было сложно понять, что у него на уме, – ведь он мало говорил, с людьми сходился тяжело… Но был хорошим человеком. Мне он нравился. Он казался холодным, но был добрым. Высокий и всегда в идеально выглаженной одежде, вот такой.
– Он говорил по-японски?
– Нет, язык не знал. Вот и на родину вернулся по-английски – ни слова никому не сказав. И ведь как-то умудрился завести в Японии детей…
– Чем он занимается сейчас?
– Наверняка встретил счастливую старость где-нибудь в Англии. Страна, идеальная для пенсии.
– Кем он был по профессии? Чем занимался на родине?
– Отец, кажется, сначала был художником. Он прибыл в Японию вместе с Вооруженными силами США в сорок пятом году, заработав целое состояние с начала войны, благодаря моему деду, очень вовремя взявшемуся за производство боеприпасов. Кажется, в детстве я часто слышал, что он всегда восхищался Японией, ее культурой и женщинами. Уже приехав в Японию, он повстречал матушку в ресторане в Исэдзаки-тё и сразу женился – это была любовь с первого взгляда… С другой стороны, отец был дальновидным бизнесменом, поэтому решил побыстрее открыть школу для детей из семей расквартированных здесь экспедиционных войск. Ему понадобился участок под строительство, желательно неподалеку от центра Йокогамы. Земля здесь хорошая, но после войны ее удалось урвать за бесценок – владелец, кажется, погиб во время авианалета… Так вот, отец купил землю, построил школу и дом директора, где и поселился с матушкой.
– Понятно. А как он справлялся с управлением школой?
– Прекрасно справлялся. Студентов было много, поэтому работали без убытков. Преподаватели подобрались талантливые, репутация школы была отличной!
– Почему школа внезапно закрылась в семидесятом году?
– Отец попросту устал жить в Японии и захотел вернуться в Англию. Принял решение – и, кажется, сразу уехал.
–
– Его отъезд выпал на мои студенческие годы. Я тогда учился в университете в Сэндае, брат жил в Токио, а сестру госпитализировали с туберкулезной инфекцией. Приехав на каникулы домой, я спросил у матери, куда он подевался, и она сказала, что отец вернулся в Англию, вот и всё. Тогда я удивился, конечно, но сейчас не вижу в этом ничего необычного – отец был не из тех людей, кто близок с собственными детьми.
Кажется, Зибольд[209] как-то сказал, что дальневосточные страны – что-то вроде игровой площадки для европейских мужчин. Приехать в далекую Японию, пожить с гейшей, сделать ей детей – не о таком ли приключении мечтают все мужчины?.. Да, он поступил безответственно, но, уехав из дома, оставил семье все имущество. Нам было все равно, мы ни в чем не испытывали нужды. Матушка, кажется, и не вспоминает о нем – ни разу не намекнула, что хочет встретиться с ним или поехать в Англию. Думаю, она просто рада, что не пришлось до конца жизни работать в том ресторане в Исэдзаки-тё.
– Неужели можно так просто развестись и сразу же покинуть страну? Не будет ли проблем с регистрацией? – спросил я.
Юдзуру отрицательно покачал головой.
– Я точно не знаю, но, кажется, у них там не ведут посемейные списки – семья в Японии попросту не считается. Даже доказать наше родство будет нелегко. Так что, наверное, это все отцовская кровь виновата – из-за нее я до сих пор не остепенился. – И Юдзуру пронзительно засмеялся.
Ноги сами привели нас к камфорному лавру. Нас тотчас накрыло громким шелестом листьев, накатившим, словно то и дело набегающие на берег волны.
Я невольно посмотрел вверх. Митараи тоже смотрел в небо. В лучах закатного солнца темная крона дерева нависала над нами мрачной тучей.
Меня охватил ужас от мысли, что на дереве могло притаиться нечто зловещее. Но, к счастью, в кроне ничего не было.
Подойдя ближе к гранитным столбам у ворот, я заметил, что висячий замок исчез, защелка отодвинута, а ворота приоткрыты в сторону сада. Должно быть, дочь Тэруо Миюки уже вернулась из школы.
– О, какой чудесный сад! – сказанные Митараи слова больше походили на лесть. Придомовая территория, на которую мы до этого могли посмотреть только из-за ворот, действительно выглядела как ботанический сад. В воздухе стоял неповторимый аромат редких растений.
Сад оказался больше, чем я представлял. От самых ворот до увитых плющом стен здания в западном стиле шла узкая каменная дорожка, окруженная густыми насаждениями. Справа высокие деревья росли так плотно, что их нависающие ветви превращали дорожку в тоннель, петляющий сквозь темные заросли.
Тоннели в саду тоже были. Окрашенные в белый цвет металлические полукруглые каркасы были до самого верха увиты виноградом и цветущими плетистыми розами.
Между деревьями нашлось даже пространство для газона и небольшого пруда. Повсюду были расставлены каменные статуи; я заметил солнечные часы. Сад нельзя было назвать скучным – над ним явно потрудился настоящий мастер, вдохновившийся работами Моне или Ренуара.
Листья деревьев разом задрожали на ветру, усилившемся с приходом сумерек, словно приветствуя нас своим шелестом. Раздувшиеся ветви походили на вздыбившую шерсть кошку, с недовольным шипением встречающую непрошеных гостей. Наслушавшись историй о камфорном лавре, растущем позади этого дома, я начал было думать, что растения и правда способны выражать эмоции, подобно людям.
Мы прошли мимо деревьев ко входу в дом по узкой каменной дорожке, похожей на мощеные улочки европейских городов. Теперь, когда Марико Мори вернулась домой, мы передвигались быстрее.
– Эти каменные дорожки были проложены до войны? – спросил Митараи.
– Нет, кажется, отец специально вызывал мастера из Англии.
– Ого.
– Он облагородил и сад, и сам дом; все это стоило больших денег. Но я тогда еще не родился, так что всего не знаю. С моего рождения здесь ничего не меняли.
Мы постепенно приближались к дому в европейском стиле – с наступлением сумерек он выглядел еще загадочнее. Старинное здание с выкрашенными в белый цвет стенами, большей частью покрытыми виноградной лозой с пышными листьями, все больше напоминало дом с привидениями. Я и представить себе не мог, что подобный дом может встретиться мне в родной Йокогаме – его словно поместили сюда, выкрав из далекой страны.
Солнце еще не село, но окна первого этажа уже наполнились желтоватым светом. Петуха на крыше по-прежнему не было, только телевизионная антенна и по три трубы дымохода на каждом торце крыши, совсем как сятихоко. На одной из сторон виднелся небольшой пьедестал из цемента, где, вероятно, раньше и находилась статуя петуха, хлопавшего крыльями.
– Земля здесь выглядит так, словно ее посыпали серебряной пудрой, – заметил Митараи.
Еще из-за ворот мы обратили внимание на серебряный порошок на участках земли по обочинам дорожки.
– Кажется, это осталось со времен стекольного завода. Похоже, какие-то химические вещества, долгое время применявшиеся для производства стекла, по какой-то причине осели в почве, поэтому так вышло, – ответил Юдзуру.
Со стороны металлических ворот слегка накренившееся здание в европейском стиле благодаря своей форме походило на морского ската. Главный вход выделялся двумя величественными колоннами, по бокам от него были неприметные узкие двери, выкрашенные в белый цвет, – они выдавали преклонный возраст здания.
– Прошу, – сказал Юдзуру, поднявшись по двум каменным ступенькам и направившись к входной двери.
– Подождите, пожалуйста, – ответил Митараи. – Позвольте мне сперва взглянуть на тот самый камфорный лавр.
– А, лавр, – спокойно повторил Юдзуру и повернулся: – Тогда вам сюда.
Тэруо тем временем прошел в дом не оглядываясь.
Мы втроем проследовали вдоль стены дома по направлению к камфорному лавру. Ветер усилился, заставляя трепетать бесчисленные виноградные листья, покрывавшие дом. Солнце практически село, на смену ему пришел туман. Приближаясь к углу дома, я все отчетливее слышал бешеный стук своего сердца – я вот-вот должен был увидеть лавр, убивший и съевший человека.
Мы завернули за угол здания, борясь с накатившим волнением. Я перевел дыхание.
– Ооо… – вырвалось из моего горла.
Больше всего меня испугало не само дерево, а земля под ним. Казалось, что на земле позади дома извиваются бесчисленные змеи. Подобное ужасающее зрелище любого заставит остолбенеть от страха! Стоило присмотреться получше, и становилось понятно, что это были замысловатые корни огромного дерева, заполнившие весь задний двор. Между похожими на кровеносные сосуды волнистыми корнями густо рос папоротник. Задержав дыхание, я внимательно рассматривал загадочный пейзаж, и постепенно он перестал быть столь пугающим. Ужасные – на первый взгляд живые – змеи у наших ног на самом деле не двигались.
Но стоило мне медленно поднять взгляд от влажной земли под нашими ногами, как я снова удивленно протянул:
– Ого-оо…
Это и было то самое дерево? Все, как я себе представлял!
Казалось, узловатый ствол гигантского дерева на самом деле был вырублен из камня. Перед нами возвышалась огромная черная скала, занявшая бо́льшую часть заднего двора.
– Это потрясающе… – наконец произнес я. Мне было страшно подходить ближе.
В древности считалось, что в больших деревьях обитают боги и духи. Подобные священные деревья[210] можно встретить по всей Японии. Я наконец понял, за что их обычно почитают, – камфорный лавр выглядел поистине величественно! Громадный толстый ствол с узлами и шишками, похожими на сжатые кулаки, напоминал свирепое животное. Я боролся с желанием опуститься перед ним на колени. Толщина ствола казалась невозможной: даже взявшись за руки, мы втроем все равно не смогли бы его обхватить. Впервые в жизни я видел настолько удивительный экземпляр.
– В самом толстом месте у корней он достигает двадцати метров в обхвате, – уточнил Юдзуру. – Удивлены? Еще до войны власти префектуры Канагава признали его памятником природы. Вероятно, это самый большой камфорный лавр в Японии и точно самое большое и старое дерево всего региона Канто.
– Сколько лет этому лавру? – спросил Митараи, не скрывая своего удивления. Он медленно приближался к дереву, осторожно переступая через его многочисленные корни.
– Сюда приезжал чиновник, чтобы провести осмотр. По его словам, возраст дерева – где-то две тысячи лет!
– Две тысячи?! – Митараи округлил глаза. – С незапамятных времен он наблюдал за историей человечества и по сей день остается здесь…
– Действительно! Сменялись эпохи – Дзёмон, Яёи, Нара, Хэйан, Камакура, Муромати, Сэнгоку… это дерево живет очень долго. Дерево, которому две тысячи лет, – это не просто редкость, это загадка! Из-за этого редкого дерева в нашем дворе я очень много узнал о растениях в целом. Я написал много статей и даже всерьез задумывался о том, чтобы заниматься ботаникой.
– А его размеры вы, должно быть, знаете наизусть? – спросил Митараи.
– Конечно знаю. Высота дерева – около двадцати шести метров, ширина кроны с востока на запад – двадцать шесть метров, с севера на юг – тридцать один. Верхние ветви и ствол увиты разными растениями, в основном паразитами, – например, чешуекучником, бирючиной японской, сумахом сочным, восковым плющом, смолосемянником, японским перцем Зантоксилум и другими, – продолжил свою экскурсию Юдзуру.
Я никак не мог прийти в себя. Никогда и представить себе не мог, что дерево может вырасти до таких размеров!
Казалось, ствол лавра – это застывшая лава, извергнутая из разлома в земле под ним. Или грибовидное облако от атомного взрыва. Еще он был похож на столб черного дыма, поднимающийся от пожара на нефтехранилище. Ужасный, раздувшийся ствол был будто до краев наполнен таинственной силой, непостижимой для простых смертных вроде нас.
Дерево было действительно пугающим. Могучий лавр с огромными шишками вовсе нельзя было назвать приятным на вид. От поднимавшегося на высоту в несколько десятков метров ствола отходило множество ветвей – толстых и тонких, извивавшихся во все стороны. С толстых ветвей свисало нечто похожее на сталактиты или сосульки – они, конечно же, тоже были частью дерева.
Верхняя часть ствола действительно была приплюснута, а пасть с зазубринами по краям распахнута. Я сразу вспомнил рассказ владельца магазина игрушек у подножия холма и внимательно осмотрел ствол в поисках второго отверстия в складках коры. Оно было похоже на распахнутый в ужасном крике рот. Чем дольше я на него смотрел, тем больше участок вокруг него казался мне похожим на человеческое лицо.
Казалось, я был готов признать, что, прислушавшись к дереву, можно расслышать плач заточенных в нем бесчисленных душ.
Необыкновенное дерево! Даже просто стоя рядом с этим гигантским лавром, я ощущал его безмолвное давление на своих плечах. Скрученный и изгибающийся ствол хотелось назвать уродливым. Казалось, его изгибы символизируют собой все зло, что есть в этом мире.
С того момента, как зашел за угол дома в западном стиле, я словно попал в другое измерение – таинственное, странное. Ветер затих. С наступлением сумерек густой туман постепенно окутывал нас и этот гигантский лавр. Я старался побороть ощущение, что все мое тело сковало холодными цепями.
Я подался вперед, с трудом переставляя ноги. Потянулся к крепкому толстому стволу и коснулся его странной обветренной коры ладонью – она была влажной, как земля под ногами. В воздухе висел слабый, неприятный запах гнилой рыбы. От корней по стволу взбирался густой зеленый мох.
С этим деревом точно было что-то не так. Я это почувствовал. Этому обиталищу злых духов было уже две тысячи лет. Просто стоя рядом с ним, можно было потерять сознание от головокружения.
– Так вот, в Японии, – продолжил Юдзуру высоким, почти женским, голосом, – насколько мне известно, есть еще три гигантских лавра. Камфорный лавр растет в основном в Западной Японии, а еще таких деревьев особенно много на острове Кюсю. Сам иероглиф «камфорный лавр» состоит из двух частей: «дерево» и «юг». Выходит, это буквально дерево, растущее в теплых южных регионах. Например, в парке Табару-дзака в префектуре Кумамото есть одно знаменитое дерево. Во время Сацумского восстания[211] его сухие ветки использовали не только как дрова, но еще и как оружие. А ведь по сравнению с нашим деревом оно еще совсем юное! Каких-то триста лет, и ствол в обхвате всего около шести метров…
Есть еще дерево в Такэо, префектуре Сага. Благодаря ему камфорный лавр стал символом префектуры. Его окружность у основания ствола – двадцать пять метров, на высоте четырех метров уже меньше – всего двенадцать с половиной; крона с севера на юг – двадцать девять метров, а с востока на запад – двадцать четыре. Высота дерева – двадцать шесть метров, почти как наш великан. И возраст насчитывает тысячу лет! Его еще называют «лавр Каваго», по названию протекающей рядом реки, а местные прозвали его «лесом одного дерева» и поместили у корней святилище богини Инари[212]. На Кюсю и в Ямагути часто можно встретить такие «леса» из одного дерева. На коре некоторых встречаются изображения Ачалы[213]; ведь люди издревле верили, что в огромных деревьях обитают могущественные духи – как злые, так и добрые. Для японцев неважно, добрых или злых богов почитать. Гневному духу они поклоняются еще охотнее, отдавая дань уважения и стараясь не разозлить.
– Вы правы, – согласился Митараи.
– Еще одно дерево есть в Атами, на полуострове Идзу. Служители святилища Киномия, у которого оно растет, утверждают, что ему две тысячи лет. Оно очень большое! Кажется, будто два ствола переплелись в один, окружность которого достигает пятнадцати с половиной метров, а высота – около двадцати. С этим деревом в святилище Киномия связана одна странная традиция. Вокруг ствола неспроста обвязана соломенная веревка симэнава[214] с тысячей бумажных журавликов. Говорят, что если обойти вокруг дерева по тропинке, то оно продлит твою жизнь еще на один год. Так что я тоже раз десять обошел лавр!
– Значит, будете жить долго, – подпел Митараи.
– Так что в Японии есть еще такие деревья, но их всего три. Четыре, включая этот лавр. Камфорный лавр растет только в теплых краях, поэтому-то их много на Кюсю и в Атами. А вот то, что настолько большой экземпляр вырос здесь, в Йокогаме, – очень необычно. Для ботаников это тоже загадка!
– Действительно! Я как-то слышал, причина в том, что он питался кровью казненных здесь преступников.
– Ну, конечно! Напился крови преступников и вырос таким огромным… не смешите! Хи-хи-хи! – Юдзуру снова странно рассмеялся. Его смех разнесся по заднему двору, теперь заполненному густым туманом, как радостный крик какого-нибудь ёкая[215]. Находиться там было жутковато.
Резко поднялся ветер, и разом зашумели в ответ листья окружавших нас растений. Наполненный этом звуком мир, казалось, лишился цвета и совершенно утратил признаки животной жизни, обратившись в мир бездвижных растений.
– Но все-таки интересно. В Токио, в районе Минато, где я учился в школе, тоже было большое дерево каштанника – такое сильное, что корнями вздыбило землю. Я долго думал, почему же он вырос настолько большим, а недавно узнал, что в период Эдо там была резиденция семьи Хосокава[216].
– Хосокава? – переспросил я.
– Вы могли слышать о ней в «Предании о сорока семи ронинах»[217] – в этом особняке заговорщики встретили смерть, достойную самураев.
– Ооо… – Я почувствовал, как по телу побежали мурашки.
– Именно в нем второго февраля тысяча семьсот третьего года один за другим совершили ритуальное самоубийство семнадцать ронинов[218], включая Ёсио Оиси[219]. Говорят, тогда у дерева и появилось странное свойство – впитав человеческую кровь, оно поглотило еще и их духовные силы и стало таким огромным!
Потрясенный, я лишился дара речи.
– Кстати, полицейские тщательно обыскали сам дом и территорию вокруг него? – спросил Митараи.
– Зачем? – не сговариваясь, одновременно спросили я и Юдзуру.
– В поисках петуха! – раздраженно ответил мой друг. – Бронзовой статуи петуха с крыши.
– А, петух!.. Да, похоже, полицейские его искали, – ответил Юдзуру.
– Но не нашли?
– Нет, не нашли.
– Интересно, насколько тщательно… они искали на камфорном лавре?
– На дереве?!
– Да.
– Но почему там?
– Звучит неразумно, но вряд ли в нашем случае стоит полагаться на здравый смысл. Нам стоит поискать там.
– Нет, на лавре точно не искали.
– Предлагаю завтра, как рассветет, залезть на дерево и поискать. Сейчас уже совсем темно.
– Эй, Митараи…
– Что такое?
– Ты что, собираешься залезть на дерево?
– А как еще можно на нем поискать?
Я открыл рот, но ничего не ответил. И о чем он только думает? Одна только мысль об этом приводила меня в ужас!
– Не стоит, это опасно!
Я думал о раскрытой пасти дерева, готовой проглотить очередную жертву.
– Почему? Думаешь, меня съедят? – ухмыльнулся Митараи, его белые зубы мелькнули в сумерках.
Сейчас мой друг казался мне безрассудным и легкомысленным смельчаком. Неужели он забыл об ужасных событиях, с которыми было связано это дерево? Нельзя было с уверенностью сказать, что лавр не виноват в смерти Таку. Нет, я был практически уверен, что он как-то в этом замешан! На этот раз нашим главным подозреваемым был не человек – нельзя было предугадать, что могло произойти!
– Я хотел бы подняться на крышу, но солнце уже село, а в темноте это лишено смысла. Юдзуру-сан, не могли бы вы пока что показать нам дом изнутри? – весело сказал Митараи, но его голос прозвучал весьма странно.
Прихожая гэнкан оказалась довольно просторной. Ровный пол был выложен гладкой окатанной галькой, залитой цементом. Справа от входа стоял большой старый шкаф для обуви, гэтабако[220]; из-за него прихожая выглядела очень по-японски. Перед тем как пройти в дом, нужно было снять обувь и надеть тапочки. Я заметил деревянную ширму с росписью – нихонга, изображавшей величественного тигра. На первый взгляд она казалась старой, пространство между досками совсем потемнело, но сама ширма была отполирована и блестела.
Пока дом принадлежал директору стекольного завода, в него, должно быть, приходило много рабочих – именно по этой причине прихожая была широкой, как в отеле. Да и после этого, когда в доме поселился директор школы, поток гостей вряд ли уменьшился.
В прихожей прямо напротив гэтабако висел на стене традиционный пейзаж тушью. На стенах коридора, уходящего вправо, куда нас проводил Юдзуру, также были гравюры и картины, написанные тушью. Хоть дом и был возведен в западном стиле, в его интерьере было заметно сильное японское влияние.
Всюду висели люминесцентные лампы, но, как мне и показалось снаружи, внутри было очень темно. Обои в мелкий цветочек были старыми и выцветшими, местами покрылись коричневыми пятнами. Деревянный пол в коридоре скрипел у нас под ногами: трое взрослых мужчин шли друг за другом, и каждый их шаг порождал целый хор громких скрипов.
Юдзуру открыл дверь с матовым мозаичным стеклом – стеклянная пластина задрожала внутри деревянного каркаса цвета сепии, издавая неприятный резкий звук. В верхней части было написано кистью слово «Приемная».
Все в этом доме напоминало мне о детстве – скрипучие полы, запачканные обои, дрожащие двери со звенящим стеклом. Я ощутил приступ ностальгии – казалось, что я снова стал непослушным учеником средней школы, которого вызвали в кабинет директора.
Приемная была очень просторной. Посреди комнаты стоял большой прямоугольный стол, а вокруг него дюжина деревянных стульев с резьбой на высоких спинках. Вокруг стола давно никто не собирался – комната казалась неприветливой и холодной. В том году лето было прохладным, стоял уже конец сентября, недавно прошел тайфун – короче, холод был вполне реальным. Солнце успело сесть, температура за окном упала, а огонь еще не развели, поэтому большая приемная успела промерзнуть.
У одной из стен возвышался каменный камин. Рядом с ним стоял широкоэкранный телевизор, чуть в стороне – журнальный столик, накрытый белой скатертью, два небольших диванчика и кресло-качалка. Внутренняя часть камина почернела от копоти, выдавая холодное время года – камин определенно недавно использовался, хотя сейчас пламени не было.
Юдзуру, указав правой рукой, предложил нам сесть на один из диванов.
– Немного холодно, да? – заметил мужчина. – Дом довольно старый, в нем сильные сквозняки… Позвольте, я разожгу камин.
– Нет, не нужно! Я привык к холоду, – ответил Митараи. – Привыкшие к бедной жизни часто вынуждены мириться с холодом.
Однако Юдзуру, который и сам замерз, все же достал из кармана зажигалку, свернул в рулон лежавшую рядом газету, поджег ее и бросил в камин, оставив поблизости бутылку с жидкостью для розжига.
– С ней куда проще разжечь огонь, – отметил он.
Я без стеснения оглядел всю комнату. Потолок, казалось, был сделан из гипса – углы и места, где он переходил в стены, были закруглены. Первоначально потолок был белым, но со временем сильно запачкался и приобрел странный серовато-желтый цвет, а местами закоптился или потрескался.
Стены, похоже, были сделаны из многослойной фанеры. Присмотревшись, можно было заметить, что они слегка искривлены. Светло-зеленый цвет, в который они были выкрашены, показался мне довольно удручающим – сложно было представить, что он мог кому-то понравиться. Такой оттенок часто использовали для стен вокзалов на старых станциях японских железных дорог. Блестящую краску накладывали множеством слоев, так что, казалось, можно было на ощупь почувствовать ее толщину.
В японских домах, как правило, есть большая стеклянная дверь или подобие террасы, выходящей во внутренний двор, но у этого дома, построенного в европейском стиле, было лишь несколько маленьких окошек с видом на сад. На каждом из них висела занавеска с мелким цветочным узором, который выцвел и стал почти неразличимым.
Комната освещалась люминесцентной лампой, висевшей под потолком, – ее, скорее всего, установили уже в более поздний период. На потолке остались следы старых осветительных приборов. По верху стен висели старомодные светильники, похожие на газовые лампы, но они давно не использовались.
Прямо под одним из светильников висела небольшая картина маслом, в пыльной громоздкой раме. Картина выглядела очень старой и темной – было неясно, что на ней изображено.
– Кошмар, согласитесь? – заговорил Юдзуру. – Весь дом – одна сплошная музейная реликвия, которую я постоянно ремонтирую и крашу. Дом ведь довоенный, слишком старый…
– Это работа мистера Пэйна? – спросил я, указывая на темную картину на стене.
– Нет. Это картина японского художника, висит здесь с момента постройки дома. Никто так и не потрудился найти ей замену. Художник неизвестный, скорее всего, любитель. Явно была по вкусу предыдущему владельцу дома – директору стекольного завода.
– В доме остались картины мистера Пэйна? – спросил Митараи.
– Нет, ни одной, – ответил Юдзуру, округлив глаза за стеклами очков. Пламя горящего камина окрасило его пухлые щеки в оттенки оранжевого. – По какой-то причине в доме не осталось ни одной его работы. А ведь он, похоже, был довольно известен на родине, в Британии.
– Ни одной? – Митараи, кажется, даже привстал с дивана.
– Он совсем не рисовал, пока жил в Японии. Даже набросков не осталось.
– Странно! Художнику – не рисовать, музыканту – не прикасаться к инструменту, писателю – не писать ни строчки… это же пытка! Должно быть, он был очень занят работой…
– Нет, отец, конечно, был директором школы и владельцем бизнеса, но на деле был абсолютно свободен.
– Трудно поверить, что, имея свободное время, художник ничего не создает. Так ведь, Исиока-кун?
– Верно. Все равно что выпустить голубя из клетки, но запретить ему летать.
– Согласен. Юдзуру-сан, вы же занимаетесь своими исследованиям всегда, когда есть возможность?
– Да, можно сказать и так. Отца можно назвать чудаковатым, но каждый его день был расписан по часам. С утра вставал в шесть сорок пять, шел на получасовую прогулку, после завтрака отправлялся в школу, а по возвращении находился здесь, в этой комнате, строго до определенного времени – так и жил.
В дверь постучали, и в комнату вошла молодая девушка, которая принесла поднос с чашками и медленно поставила его на стол перед нами. Девушка была довольно миловидной, со светлой кожей и круглым личиком. Для старшеклассницы она выглядела моложе своих лет.
– Это Миюки, – сказал Юдзуру и представил нас: – Это – господин Митараи, известный сыщик, а это – его помощник, господин Исиока.
Девушка поклонилась и широко улыбнулась – на ее щеках проступили ямочки. У Миюки были большие выразительные глаза с двойным веком и темные брови.
Расставив чашки, девушка прижала поднос к груди, быстро развернулась и собиралась уйти. Ее движения были энергичными и придавали ее облику живость. Митараи остановил ее:
– Миюки-сан, подождите минутку…
– Да? – Девушка снова резко обернулась. Ее движения напоминали народный танец, а их амплитуда добавляла ей юношеского очарования.
– Я хотел кое-что у вас спросить. Не присядете буквально на пять минут? – Мой друг указал на свободное место рядом со мной, и я поспешно подвинулся в сторону.
Подойдя ко мне, девушка слегка поклонилась, а затем села рядом.
– Что вы хотели узнать, господин детектив? – спросила она, пристально глядя на Митараи.
Тот казался немного удивленным.
– Неужели вы привыкли к беседам с детективами? Это не первый раз?
– Это впервые. Я просто видела такое в кино и по телевизору.
– Понятно. – Митараи был удовлетворен ее ответом. Большинство людей обычно считали его и ему подобных странными персонажами, но эта девушка общалась с ним очень естественно и непринужденно. – Мы озадачены неожиданной гибелью господина Таку, поэтому, если вам что-то известно, расскажите, пожалуйста!
– Я ничего не знаю. Я не видела его на крыше, и, как я понимаю, это все равно бы не помогло.
– Что вы думаете о возможной причине его смерти?
– Я верю, что это все проклятие дерева на заднем дворе. Разве не оно убило его? – ответила Миюки очень будничным тоном.
– Вы тоже так считаете? Убило, как и ту девочку раньше…
– Да, в сорок первом году.
– Тогда это дерево убило много людей…
– Да, такое уж это дерево.
– Вам не страшно жить рядом с таким деревом?
– Мне – нет.
– Нет? Почему же?
– Оно обещало не убивать меня.
– Дерево обещало?
– Да.
– Вы говорили с деревом?
– Ну, иногда. Часто, лежа ночью в постели и пытаясь уснуть, я разговариваю с ним.
– И о чем же вы говорите?
– Оно рассказывает мне о былых временах. Когда оно еще было животным и бродило при лунном свете, питаясь кусками мяса, мясным фаршем…
– Фаршем?
Девушка продолжила, ее глаза взволнованно блестели.
– Да. Говорит, фарш такой вкусный, что оно хочет съесть все живое, перемолов в фарш! А еще, что лунной ночью оно часто разговаривает с другими деревьями о людях. И что я – его друг!
Митараи продолжал молча смотреть на Миюки.
– Я слышал, на крыше дома раньше была декоративная статуя петуха?
– Да.
– Но теперь ее нет?
– Да, пропала куда-то.
– Дерево ничего не рассказывало о петухе?
– Рассказывало.
– И где он?
– Далеко. Там, где много воды, – у большой реки или в море…
– А что говорят полицейские?
– Этого я не знаю.
– Вы искали петуха?
– Я пыталась, но нашла только ботинки Таку.
– Ботинки?
– Да, мужские кожаные ботинки.
– Где?
– Один – у бани Фудзидана-ю, а другой – на заднем дворе, у корней дерева.
– Но почему так далеко друг от друга? – Митараи встал и принялся снова ходить туда-сюда по комнате между диванами и окном. – Юдзуру-сан, разве господин Таку не был обут, когда его нашли?
– Нет…
– Он был босой?
– Нет, в носках. Похоже, он специально снял обувь.
– Но зачем? Сначала один ботинок, а потом отдельно другой – и так далеко друг от друга! Зачем? Миюки-тян, вы, наверное, не помните, где лежал правый ботинок, а где – левый?
– Кажется, правый был у бани… но я точно не помню.
– Юдзуру-сан, а вы?
– Наверное, так. Но я не помню все детали…
– Так зачем? Для чего он снял их? Надевал ли их кто-то другой? А если так, то с какой целью? – Митараи остановился и замолчал. Немного подумав, он продолжил: – Маловероятно, что он разулся перед тем, как забраться на крышу, – в носках гораздо легче поскользнуться. Тогда он и носки снял бы… Хм…
Мой друг посмотрел наверх. Затем наклонился к окну и отодвинул край занавески.
– Отсюда можно увидеть Фудзинами Хэйм, хотя деревья немного мешают. Веранда квартиры четыреста один освещена – должно быть, супруга господина Таку сейчас дома. В квартире триста один тоже горит свет. А в пятьсот первой – нет; значит, Леона не дома. С третьего этажа обзор лучше?
– Думаю, да, – ответил Юдзуру.
– Сев на крышу так же, как господин Таку, я буду повернут спиной к дому, а лицом – к лавру. Интересно, может быть, господин Таку пытался поговорить с деревом… что думаете, Миюки-сан?
– Ну, не знаю…
– Вы знаете, зачем Таку забрался на крышу?
Миюки отрицательно покачала головой.
– Понимаю. Если у вас есть еще какие-то идеи, то прошу, поделитесь, – сказал Митараи и вернулся на свое место.
– Митараи-сан? – Миюки обратилась к нему, больше не пытаясь уйти.
– Что?
– Вы сможете разгадать эту тайну?
– Да, собираюсь это сделать.
– Здорово. Я вам помогу!
– Да, прошу вас.
– Таку действительно кто-то убил?
– Это кажется мне весьма вероятным.
– Но кто? И почему?
– Я должен это выяснить.
– Верно.
– Миюки, займись ужином! – вдруг вмешался Юдзуру.
– Хорошо. Митараи-сан, вы останетесь на ужин?
– Если не возражаете…
– Да, пожалуйста! В этом доме так одиноко, к нам редко заходят гости…
– Макино уже пришли? – спросил Юдзуру.
– Да, уже здесь. Тогда до встречи, господин детектив. – Миюки поднялась, быстро поклонилась и вышла.
– А Макино-сан – это?.. – спросил Митараи.
– Работник фотоателье по соседству. Родители давно знакомы с этой семьей, еще со времен школы Пэйна. Теперь ателье занимается их сын, и у супругов Макино на пенсии появилось свободное время. Матушка часто просила их помочь по хозяйству – она может доверить им что угодно.
– И где они живут?
– Совсем недалеко, в паре минут ходьбы отсюда. Они все-таки пожилые, им должно быть легко сюда приходить.
– У склона холма, кажется, был магазин игрушек…
– Да, его владелец – Токуяма-сан.
– Какие у вас отношения с его семьей?
– Похоже, родители были с ним знакомы, но мы лично не общаемся.
– Вот как? С какими же местными семьями у вас сложились хорошие отношения?
– Кроме семьи Макино, наверное, никого нет. Но они заработали на фотографии неплохой капитал, благодаря школе Пэйна – знаете, на школьных выпускных, спортивных соревнованиях, экскурсиях и фестивалях…
– Это была начальная школа?
– Да, верно. Кстати, Митараи-сан, вам не показалось, что Миюки – довольно странный ребенок?
– Она, похоже, одаренная.
– Странная девочка. Не такая, как все. Митараи-сан, вы расскажете нам, что произошло с нашей семьей?
– Именно это я пообещал Миюки-тян.
– Загадочная гибель моего брата… А что насчет таинственного дела сорок первого года? Ведь, не раскрыв его, нашу тайну не разгадать, верно? – сказал Юдзуру и едва было не рассмеялся своим смехом бабуина – из его горла вырвался сдавленный смешок. – Довольно многообещающе! Мне правда интересно, справитесь ли вы. В любом случае я хотел бы найти того, кто напал на матушку… Однако трудно поверить, что вы раскроете тайну убийства из прошлого; такие загадки либо разгадывают в течение первого часа, либо…
– Мне часто так говорят, пока сами всё не увидят, – уверенно заявил Митараи, усевшись поудобнее. Юдзуру снова округлил глаза. – В моей практике были случаи куда более загадочные и диковинные.
Юдзуру снова странно рассмеялся. Я не мог понять, какие именно эмоции способны вызвать подобный смех.
– Не могу представить более диковинного случая! Я каждый день читаю газеты вот уже двадцать лет, и мне ни разу не попадалась на глаза статья о чем-то подобном.
– От прессы многое скрыто. Диковинные и загадочные дела могут держать в тайне, пока они не будут раскрыты. Поверьте мне, разгадка по-настоящему большой тайны никогда не появится в обычной газете. К тому же в моей практике не было ни одного случая, когда, начав расследование, я не доводил его до конца. И сейчас не планирую делать исключение!
Юдзуру был в восторге. Он продолжил смеясь:
– Надеюсь, ваша самоуверенность оправдается. Надеюсь, что вы сможете и дальше так говорить, даже после инцидента в Кураями, Йокогама, в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. – Из-за его издевательского тона казалось, что он желает в точности обратного.
– Можете надеяться, но лучше будет помочь.
– С чем?
– Прежде всего, в поисках петуха. Откуда он?
– Отец привез его из Англии.
– Привез, когда впервые приехал в Японию?
– Нет, кажется, купил его где-то во Франции и долгое время хранил в английском доме. Когда перевозил сюда плотников, механиков и дизайнеров интерьера, захватил и петуха, чтобы установить в новом доме.
– Значит, его сделали во Франции?
– Нет, кажется, в Италии.
– По какому принципу он работает?
– Это как часовой механизм. В коробе управления нужно закрутить колесо винта и установить переключатель на то время, когда вы хотите, чтобы петух двигался, вот и всё.
– Где находится этот короб?
– На третьем этаже, прямо над нами. В комнате, над которой разместили петуха.
– Пока школа работала, петух двигался каждый день?
– Верно.
– Кто за него отвечал?
– Сам отец. Он приходил из школы в одиннадцать пятьдесят, заводил механизм и запускал петуха, потом оставался обедать. Он был чрезвычайно дисциплинированным человеком.
– Прирожденный педагог, верно?
– Да, точно. У англичан и японцев есть кое-что общее – они любят жить и работать по четким правилам. Как жаль, что я совсем не такой!
– Мистер Пэйн приобрел фигуру петуха, потому что она ему понравилась?
– Да, конечно. Отец очень любил изобразительное и прикладное искусство, сам охотился за японскими гравюрами, картинами и антиквариатом. Каждый день после четырех часов он отправлялся в город на поиски. В кабинете отца, который сейчас занимает матушка, очень много образцов каллиграфии и антикварных вещей. Стенной шкаф больше похож на хранилище в магазине антиквариата. Интерьер этого дома спроектировал отец – так же, как и бо́льшую часть здания школы и спортивный зал. Деревья в саду тоже высадили по его оригинальному замыслу.
– Действительно, он же был художником… Но почему же тогда бросил живопись?
– Для меня это тоже загадка. Кажется, в Англии он писал по несколько больших картин в год, а набросков делал во много раз больше! Но, приехав в Японию, он больше не рисовал.
– Обычно бывает наоборот… Сколько было людей, по приезде в Японию начавших писать, хотя раньше они и кисть в руках не держали! Это все тоска по родине… Эдвард Морс[221] – отличный пример. Что обычно рисовал мистер Пэйн, пока жил в Англии?
– Здесь ничего не осталось, но его стиль, кажется, походил на работы художника-графика Бёрдсли[222]. По крайней мере, я часто слышал от него это имя.
– График? Разве ваш отец писал не маслом?
– Кажется, писал…
– Но вы не видели красок или художественных инструментов?
– Думаю, в его кабинете было много всего для масляной живописи и не только…
– Не только?
– Должно быть, я что-то не так понял, но в детстве всегда чувствовал странный маслянистый запах от отца, когда тот приближался. Я только недавно задумался, что это мог быть вовсе не запах краски…
Митараи нахмурился, а у меня на мгновение перехватило дыхание.
Когда Юдзуру по телефону пригласил ее на ужин, Тинацу была мертвецки пьяна. Встретив ее в прихожей, мужчина был вынужден подставить свое плечо: ввалившись в открытую дверь, она была не в состоянии передвигаться самостоятельно. Положив руку Юдзуру на талию, покачиваясь, обошла с ним вокруг стола и заняла свое место. Пошарив вокруг глазами, заметила Митараи.
– О, господин детектив все еще здесь! – Она рассмеялась своим необычно высоким смехом.
– Я пока не нашел виновного, – холодно ответил Митараи.
– Может, справитесь быстрее, если я вам помогу…
С таким помощником, как она, дело наверняка довольно быстро зайдет в тупик. В кино женщины часто навязываются сыщикам помогать с расследованием.
– Не переживайте, у меня уже есть помощники.
– Эй, а мне помочь не хочешь? – возмутился Юдзуру. – Или я недостаточно для тебя хорош?
– Да ну тебя, даже выпить со мной не можешь!
– Я так с тобой цирроз печени заработаю! – ответил мужчина и, посмотрев на меня, зашелся своим смехом бабуина.
– Мог бы быть и поласковее…
– Ласковее некуда… Вот, позвал тебя на ужин. Дай тебе волю, ты одним сакэ[223] питалась бы! Это вредно для здоровья. Я, вообще-то, о тебе забочусь!
– …к тому же…
– Что еще?
– Не женишься на мне!
– Ну вот, опять… С такой женой, как ты, я быстро разорюсь на одной выпивке! – И Юдзуру снова рассмеялся.
Миюки принесла большой горшок набэ[224] и поставила на эмалированное блюдо на столе. Подняв голову, она бросила короткий взгляд на Тинацу, затем развернулась и ушла на кухню.
Дверь в приемную с легким дребезжанием закрылась, затем снова открылась. В комнату зашла госпожа Икуко, вдова Таку. Женщина замерла в дверном проходе, держась за дверную ручку и слегка улыбаясь, и смотрела вслед только что вышедшей Миюки. Затем повернулась к нам, и улыбка тут же исчезла с ее лица. Должно быть, причиной было присутствие Тинацу.
Было очевидно, что Икуко уже пожалела о том, что пришла на ужин. Она явно раздумывала, стоит ли ей сесть за стол, или, может, найти какое-нибудь оправдание и вернуться к себе в квартиру.
– О, Икуко-сан, проходите! Не переживайте так, я скоро уйду, поэтому садитесь вон там! – заговорила Тинацу.
– Спасибо, у меня нет аппетита. Я просто думала, может, нужна моя помощь… – Икуко сделала несколько шагов и остановилась.
– Тогда стоило прийти пораньше! Еда-то уже вся готова! – расхохоталась Тинацу.
Икуко, не говоря ни слова, открыла дверь и вышла в коридор. Теперь я мог легко представить, как вела себя Тинацу во времена работы в хостесс-клубе в Кавасаки.
– Эй, ты, тут тебе не клуб! Она не твоя подружка! – отчитал ее Юдзуру.
– Девушки в клубе еще хуже. Забрали зарплату – и поминай, как звали! – продолжила Тинацу, еле ворочая языком.
Юдзуру понял, что беседа зашла не туда, поэтому просто промолчал. Я тоже вполне мог себе представить, какими будут ее следующие ответы.
– И часто она здесь? Эта?.. – спросила Тинацу, пристально глядя мужчине в глаза. – Ну, не впервые же она пришла? Вот так, вдруг!
Юдзуру молчал, словно пытался вспомнить. Похоже, она была права, ведь он боялся ответить. Женщина продолжила:
– Теперь она осталась одна, и ей придется ладить с другими членами семьи, чтобы не лишиться того, что она имеет. Все время сидела у себя в квартире, а тут, надо же, заявилась! Раньше она пряталась за мужем да подстрекала его, а теперь-то как? У нее своя семья есть? Сейчас-то она при деньгах…
Вот теперь я видел не милую улыбку Тинацу, а ее настоящее лицо.
В коридоре послышался грохот. Миюки открыла и придержала дверь, чтобы пожилой мужчина, лет семидесяти на вид, вошел, толкая перед собой кухонную тележку.
– О, простите, Макино-сан! – сказал Юдзуру.
– Нет, нет, ничего. – Пожилой мужчина сморщил лицо и дружелюбно улыбнулся. На тележке лежали тарелки, вилки, прочая посуда и бутылки вина. Судя по всему, ужин должен был пройти по высшему разряду.
Следом вошла пожилая женщина с хлебной корзинкой – похоже, его супруга; за ней шел господин Тэруо. Он, как обычно, выглядел недружелюбно и быстро сел на свое место.
Пока пожилая пара расставляла тарелки и приборы напротив каждого гостя, в комнату вошли Миюки и Икуко – и тоже начали помогать с расстановкой блюд.
Когда приготовления были окончены и перед каждым из нас появился бокал с белым вином, Юдзуру поднялся, чтобы произнести тост.
– Итак, несмотря на череду несчастий, случившихся с нашей семьей, давайте не будем падать духом! Сегодня в нашем доме особенный гость – знаменитый сыщик Митараи-сан! Так выпьем же за то, чтобы он раскрыл это загадочное дело! Кампай!
Мы подняли наши бокалы, а Миюки поднесла к губам стакан с соком, как только закончился тост. Вдруг оказавшись за этим превосходным столом, я почувствовал напряжение. Икуко, Миюки и даже пьяная Тинацу были очень привлекательными женщинами.
– Митараи-сан, это господин Макино и его супруга. У них свое фотоателье, – представил пожилую пару Юдзуру.
Оба они молча поклонились.
– Вы открыли его до войны? – спросил Митараи.
– Верно. Этим занимался еще мой отец. Наше ателье передается по наследству вот уже три поколения, – ответил мужчина, улыбаясь.
– У вас есть внуки?
– Да, есть, – тихо ответил Макино.
– Если они продолжат ваше дело, будет уже четыре поколения!
– Ох, нет, – грустно ответил мужчина и засмеялся. – Фотография никому не нужна. Ее время прошло; сейчас куда популярнее восьмимиллиметровое видео, остальное невыгодно.
– Неужели? – удивился я.
– Тогда дедуле тоже надо снять видео! – сказала Тинацу. – Нанять молодую красотку, наснимать обнаженки…
– Что ты несешь?! – взорвался Юдзуру.
– У вас есть фотографии камфорного лавра на заднем дворе?
– Конечно есть. Я много его снимал, есть и чужие фото. Мои в основном со времен школы Пэйна, когда здесь жил господин директор…
– Я слышал, на фото встречаются потусторонние вещи?
– А… ну да… было такое.
– Сколько у вас таких фотографий?
– Две или три.
– И что же на них?
– Ну, например, тени от листьев, похожие по форме на человеческую голову, что-то такое…
– Нет ли у вас фотографий этого холма тех времен, когда здесь была тюрьма? Что-то с конца Эдо и до эпохи Мэйдзи.
– И такие есть. Старые серебряные дагеротипы[225] с изображениями крестов и отрубленных голов. Коллекционеры древностей и люди с телевидения, бывает, приезжают на них посмотреть.
– Это весьма ценные материалы! Как вы их заполучили?
– Мой дед тоже увлекался фотографией, собрал очень много таких вещей. Я тоже решил сохранить и передать сыну.
– Обязательно сохраните! Оно того стоит, – с серьезным лицом ответил Митараи. – Вы не могли бы позже показать нам фото?
– Конечно, приходите в любое время!
– Благодарю! Обязательно свяжусь с вами. У вас есть визитная карточка?
– Вот, – мужчина достал из кармана твидового пиджака с заплатками на локтях визитку и протянул ее Митараи. На ней стояло имя «Сёдзиро Макино. Фотограф».
– Митараи-сан, если вас интересуют такие фотографии, то у меня они тоже есть, – сказал Юдзуру.
Господин Макино утвердительно кивнул.
– О, правда? А где? В вашей квартире?
– Нет, здесь, в кабинете. Если хотите, то позже поднимемся туда вместе.
– Да, с радостью!
– Кстати, детектив, я не против таких разговоров, но, может, у вас есть какая-то история, подходящая для нашего сегодняшнего застолья? Что-нибудь из вашего богатого опыта расследований! – попросил мужчина.
– Да-а, хочу послушать! – присоединилась Миюки.
– Рассказы о расследовании преступлений лучше оставить на потом, они не подходят для ужина. К тому же мой приятель-писатель непременно напишет обо всем в своих книгах. Не хочу, чтобы он потом упрекнул меня в разглашении секретной информации…
Одно могу сказать точно, половина всех преступлений связана с работой той части человеческого мозга, что неподвластна нашему сознанию, а значит, и логическому объяснению. Человеческий мозг – загадочная вещь, не так ли? Мы наделены способностью мыслить, но часто наши суждения служат средством самозащиты, проявлением инстинкта самосохранения. Например, мы не будем переходить дорогу, заметив красный сигнал светофора. Подобные связи – лишь малая часть возможностей нашего мозга.
Когда поведение людей регулируется и контролируется извне, словно они – всего лишь доски, плотно подогнанные друг к другу, их самостоятельность и свобода воли попросту сходят на нет, а мозг используется с одной-единственной целью – самосохранения. В японской литературе есть целый жанр социального детектива – в нем можно найти множество примеров преступлений, порожденных этой функцией человеческого мозга. Одна из причин, несомненно, бедность. Бедность довольно сильно ограничивает свободу действий человека. В таких условиях мозг просто неспособен проявить свой поистине огромный потенциал. Но что будет, если человек станет богаче? На что способен пресытившийся человек? Примером могут послужить леденящие кровь преступления европейских аристократов. Можно подумать, что в Японии их нет из-за расовых и культурных различий, но это не так. Дело в том, что наша страна была очень бедной с самого момента ее открытия для иностранцев. Трудно представить, что будет, когда японцы станут настолько богаты, чтобы ради забавы бросать монеты в океан!
– Что, например? – спросил Юдзуру.
– Например, в Париже на берегу Сены, недалеко от Французской академии есть темная улочка – улица Нивер. В тринадцатом веке там была построена Нельская башня[226] с террасой, выходящей на Сену. В башне заточили жену известного аристократа Маргариту Бургундскую. Она была крайне любвеобильна – из тех женщин, что неспособны уснуть, не разделив ложе с мужчиной, – но, к сожалению, у нее был законный супруг. Когда он прознал о ее многочисленных изменах, то заточил жену в высокой башне.
Однако аристократка и тут нашла способ видеться с любовниками – очаровывая проходивших мимо башни мужчин, она подкупала слуг, и те приводили их в ее покои. Для аристократки любовники, все простолюдины, были все равно что животные. Закончив с ним, она снова звала слуг, чтобы те связали более не нужного ей любовника, засунули в мешок и сбросили в Сену. Все узнали о ее похождениях после того, как один из мужчин чудом выжил. Мужчина по имени Жан Буридан[227] вынес из этого опыта очень ценный урок, поэтому усердно учился, стал теологом и философом и даже занял пост ректора Парижского университета.
Юдзуру громко расхохотался:
– Забавно! За каждым философом обычно стоит ужасная женщина… Слышала, Тинацу?
– Позже его расспросили о Маргарите Бургундской, и он, кажется, ответил, что она была очень хорошей женщиной.
Юдзуру снова рассмеялся.
– Были аристократы, ради забавы сажавшие людей на кол прямо у себя в саду, или те, кто каждую ночь убивал молодых и красивых девушек, чтобы жена искупалась в их крови и стала моложе. Подобные преступления стали возможны из-за изобилия – мозг наконец смог раскрыть свой чудовищный потенциал. А мозг рядового японца – это, как правило, мозг бедняка.
– Действительно.
– Прогремевшая в Европе революция уничтожила аристократию как класс, и все эти безумие и похоть поровну распределились между простыми людьми. У ограды сада Тюильри, выходящей на площадь Согласия в Париже, построили ресторан, из которого можно было наблюдать за казнью на гильотине. Как гласит примечание в их меню, обедая за одним из столов, Робеспьер наблюдал за казнью Дантона. А чуть позднее ему самому было суждено совершить последнюю прогулку до гильотины. Имена обоих теперь есть на страницах меню того ресторана, открытого по сей день.
Митараи закончил свой неподходящий для ужина рассказ, и за столом воцарилась тишина.
– Мы в Японии уверены, что такое бывает только у каннибалов, но и японские солдаты когда-то отрезáли кисти рук у поверженных во время японо-китайских конфликтов врагов и мастерили ожерелья, надевая отрезанные части тел противников на проволоку. Все люди одинаковы. В этом – вся сущность совершаемых ими преступлений, – сказал мой друг и с важным видом зачерпнул из тарелки суп.
Когда пришло время вечернего чаепития, Митараи вдруг попросил показать ему механизм на третьем этаже, отвечающий за движения петуха.
– Я покажу! – вызвалась было Миюки, но ее предложение тут же отклонили – ей нужно было убрать посуду после ужина и сделать домашнее задание.
Нас должен был проводить Юдзуру, но, поскольку Тинацу совсем не стояла на ногах от выпитого, он отлучился отвести ее в квартиру и уложить спать. В результате нашим единственным проводником все же стала Миюки.
Митараи и я прошли вслед за Миюки по коридору, пол которого протяжно скрипел от наших шагов. Рядом с холлом на первом этаже была комната с тяжелой дверью, закрытой на замок, – комната Ятиё с множеством ценных вещей внутри. В конце коридора начиналась лестница на второй этаж – она оказалась гораздо ýже, чем я ожидал. Я представлял себе просторный холл и широкую лестницу, по которой запросто могли пройти сразу несколько человек, резные перила, похожие на детскую горку, как это часто бывает в иностранных фильмах. Однако лестница была довольно узкой – наверняка у хозяев были проблемы с тем, как поднять крупногабаритную мебель на верхние этажи. Лестница, как и весь дом, была старой – ступеньки от каждого шага издавали пронзительный скрип.
Обои на втором этаже были с рисунком из коричневых вертикальных полос на кремовом фоне, переплетающихся с цветочным узором, и прекрасно сочетались по стилю с обстановкой первого этажа.
На стенах лестничной площадки висели потемневшие от времени газовые светильники. Квадратные плафоны были сделаны из стеклянных пластин желтого цвета – это были единственные пятна светлого желтоватого цвета в узком сумрачном пространстве.
На ощупь обои были мягкими – возможно, из-за их возраста. Их цвет тоже потемнел со временем – похоже, когда-то они были белыми.
Под лампами на каждой стене висела картина, рисунок тушью или старая фотография с видами Йокогамы. Все это наверняка приобрел Джеймс Пэйн. Мне, как художнику, было по вкусу такое хобби. Однако казалось странным, что, вернувшись на родину, он оставил всю свою коллекцию в Японии. Если б я купил понравившуюся мне картину, то непременно забрал бы ее с собой. Неужели мистер Пэйн больше не желал их видеть?
На обоях, как и на первом этаже, повсюду были коричневые разводы, но выше второго этажа стены становились чуть чище. Выходит, следов от рук больше всего было там, где чаще бывали жильцы.
– Лестница есть только с этой стороны? – спросил Митараи.
– Верно. Только в южной части дома, – ответила Миюки, идя чуть впереди.
– На каждом этаже по три комнаты, верно? – продолжил Митараи.
– Да.
– Я заметил несколько дымоходов. Камин есть в каждой комнате?
– Во всех, кроме той, что посередине.
– А в комнатах по бокам?
– В них есть камины. Только на первом этаже камин есть в холле, на втором и третьем этажах камины установлены в боковых комнатах. Поэтому комнаты посередине сейчас пустуют – там никто не живет.
– Зимой, должно быть, холодно без камина?
– Точно, с ним определенно лучше! – весело ответила Миюки.
– И то правда. Если живете в старом доме, вам определенно захочется иметь камин или печь для обогрева.
Мы поднялись на третий этаж. Потолок стал заметно ниже.
Коридор тоже отличался. Крыша была треугольной, поэтому покатый потолок с правой стороны доходил до пола, а коридор из-за этого был смещен в левую сторону. В этом не было необходимости, но мне все время хотелось наклониться. Коридор был широким, но пространство казалось очень маленьким. По правой стороне были эркерные окна; шторы по обе стороны каждого окна были собраны, открывая вид на растущие на темном склоне деревья. Этим вечером их освещал яркий лунный свет. Окна, как нам и говорили, оказались глухими.
– Он в этой комнате, – Миюки указала на одну из дверей. Все двери были выкрашены в белый цвет, но краска выглядела желтоватой – из-за освещения или, может, от старости.
– Сюда, пожалуйста. – Девушка взялась за медную ручку, повернула ее и толкнула дверь от себя. Митараи первым ступил в темное помещение, я прошел следом.
Внутри было темно – я видел лишь два окна, через которые лился лунный свет. Вошедшая за мной Миюки нажала на выключатель, и под потолком задрожал свет флуоресцентной лампы, осветившей комнату, – теперь я мог рассмотреть ее как следует.
Помещение было небольшим: большая часть третьего этажа была занята коридором, поэтому расстояние от двери до окна оказалось куда меньше, чем на первом этаже. Внутри было полно старинной мебели, деревянных ящиков, картонных коробок – они занимали почти все пространство. Комнату явно использовали как кладовую.
Обои в цветочек, которыми были оклеены стены, отличались не только дизайном; коричневые пятна были намного заметнее и покрывали бóльшую площадь – видимо потому, что комната находилась прямо под крышей, куда регулярно попадала вода.
Мы оказались на чердаке. Темно-коричневые потолочные балки из дерева выглядели очень старыми. На стене прямо рядом с дверью был прикреплен большой черный металлический короб с механизмом внутри. Из нижней части короба, скрывавшего множество пружин и шестеренок, к полу опускались две трубки, служившие опорой.
– О, вот и он! Тот самый механизм, что позволял петуху танцевать… – Митараи выглядел счастливым.
Он начал ощупывать бесчисленные большие и маленькие шестеренки, покрытые красной ржавчиной, и стальную пружину, присоединенную к железному каркасу короба, прикрученного к стене, – его размер был с две моих ладони. От короба к потолочным балкам тянулась тонкая металлическая цепь.
– Впечатляюще! – Митараи любил подобные механизмы. – Но все уже проржавело и покрылось пылью; надо приложить руку, чтобы что-то заработало…
– Да.
– Будь я владельцем дома, давно починил бы его и смазал, – продолжил Митараи с сожалением.
– Но петуха больше нет, – заметил я.
– Ты прав, – согласился мой друг. Он был так увлечен механизмом, что напрочь позабыл обо мне. – Пружина заводится здесь, – показал рукой. – Ребенку сюда не дотянуться, женщина тоже должна быть выше обычного. Мистер Пэйн был высоким мужчиной, верно?
– Да, где-то метр девяносто.
– В самый раз! Но здесь нужен винт с барашком, чтобы вставить и повернуть, верно?
– Кажется, он был где-то в ящике стола… нашла! – сказала Миюки.
Открыв выдвижной ящик очень старомодного стола, стоявшего в углу комнаты, она вынула ржавый винт с барашком и протянула его Митараи.
– Спасибо! Но я не смогу завести пружину, не починив механизм, поэтому верните его на место, пожалуйста, – ответил он, вернувшись к механизму. – Хммм… усилие, раскручивающее пружину, передается на вот эту шестерню, увеличивающую крутящий момент, а затем на коленчатый вал, который, поворачиваясь, передвигает верхнюю цепь… А это, наверное, выключатель? Он нужен, чтобы удерживать шестеренки, Исиока-кун. Прекрасная работа, просто великолепная!.. Значит, изготовлен в Италии? Смотрите, эта шестерня отличается по цвету. И вот здесь. Они изготовлены из другого материала. Думаю, эта часть механизма износилась и перестала работать, поэтому изготовили новые детали на замену. А вот масленка! Она из Англии. Должно быть, мистер Пэйн регулярно смазывал механизм… – Митараи был полностью поглощен изучением механизма. – А вот это странно! Похоже на вакуумную трубку… – Он нахмурился, пристально разглядывая короб. – В подобных механизмах вакуумная трубка не нужна. Миюки-сан, тот стул не сломан? – указал на деревянный стул в углу.
– Что? А, да, он в порядке… – испуганно ответила девушка.
– Можно поставить стул здесь и встать на него? – спросил Митараи, глядя в потолок.
– Ну… да, хорошо! – Миюки побежала за стулом.
– Спасибо.
Мой друг взял у нее стул и встал на него. Он внимательно изучал механизм, буквально засунув голову в короб.
– О, я понял. Это усилитель! Слышишь, Исиока-кун? Но зачем такому древнему устройству усилитель? А это? – Митараи засунул палец в заднюю часть короба. Я беспокоился, как бы он не повредил палец или не сломал что-нибудь важное в механизме. – А, он так проржавел, что я не сразу понял… Это барабан. Выходит, что эта шестеренка, вращаясь, приводит его в движение. У барабана по краям выступы, похожие на когти, – приспособление чем-то похоже на металлический ксилофон. Все это – одна большая музыкальная шкатулка! – взволнованно продолжил Митараи. – У этого ксилофона есть звукосниматель – микрофон, иными словами, усилитель звука, а еще… на крышу выведены провода. Значит, где-то сверху должен быть динамик. Миюки-тян, петух ведь двигался под музыку из этой шкатулки, так?
– Да, кажется, так…
– Но музыка быстро пропала, и он двигался сам по себе, верно?
– Верно… мне так рассказывали.
– Кажется, я понял! Посередине не хватает шестеренки. А если ее нет, то и барабан не будет вращаться. Поэтому музыка и не играла. Да еще и шнур питания усилителя… Миюки-сан, в доме есть ящик с инструментами? Гаечные ключи, отвертки, плоскогубцы – все это мне очень пригодилось бы.
– Да, есть. Мне принести?
– Пожалуйста. И захватите еще фонарик.
– Хорошо, будет сделано!
Миюки вышла в коридор.
– Эй, Митараи, ты собираешься разобрать его?
– Музыка, все дело в музыке! Здесь должна играть мелодия. Нам не разобраться в механизме, не разобрав его. Но, просто посмотрев на механизм, я не смогу понять, что за мелодию он играл. Придется раскрутить его и сыграть на ксилофоне в том же порядке, что и когти барабана. – Митараи энергично спрыгнул со стула и сел на него, чтобы объяснить мне.
– Но что нам даст эта мелодия? Может, это обычный школьный звонок? – спросил я.
– Может, и так. Но вспомни, о чем говорил покойный Таку. О петухе и музыке! Поэтому мы здесь. Так что, друг мой, не отговаривай меня.
Миюки вернулась, держа в обеих руках тяжелый на вид красный ящик с инструментами. Митараи подскочил с места, взял у девушки ящик и, открыв крышку, стал изучать содержимое.
– Так, этого хватит… Миюки-тян, у вас дома есть пианино? – спросил он.
– В соседней комнате есть старенькое пианино, на котором играла Леона. Оно, наверное, расстроено – на нем давно никто не играл.
– А мистер Пэйн тоже играл на пианино?
– Нет, но Леона и Ятиё-сан немного играли…
– Соседняя комната сейчас не занята? Она не заперта?
– Нет, на этом этаже нет запертых комнат.
– Покажите нам ее, пожалуйста.
Митараи открыл дверь и, отойдя в сторону, слегка подтолкнул Миюки вперед, в коридор. Я вышел вслед за ними. Сделав несколько шагов, Миюки взялась за ручку двери соседней комнаты. Она с легкостью открыла дверь и сразу же включила свет, нажав на выключатель сбоку.
Эта комната отличалась от соседней, где находился механизм танцующего петуха, одной деталью – справа на стене было окно. В щель между занавесками виднелась огромная ветвь камфорного лавра, в лунном свете похожего на чудовище.
Митараи, заметив дерево, кажется, заинтересовался и, подойдя к окну, посмотрел на лавр.
– Это не глухое окно, оно открывается! – сказал он.
– Да, это потому, что отсюда нельзя выбраться на крышу.
– Да, это так…
Справа от окна был выход в коридор, а слева – камин, гораздо меньшего размера, чем камин в холле первого этажа.
– Отсюда отлично виден камфорный лавр. Смотрите-ка, некоторые ветки прямо напротив окна… Ах, да! Пианино!
Митараи осмотрелся и нашел пианино. Инструмент стоял вплотную к стене с левой стороны, общей с комнатой, где висел механизм для петуха.
– Пыли совсем нет.
– Да, я иногда здесь убираю.
– Какая вы молодец! Завидная невеста, – небрежно сказал Митараи и поднял крышку пианино. Петли слегка поскрипывали, но гладкие, выстроившиеся в ряд клавиши выглядели очень красиво.
Митараи пробежал пальцами по клавишам слева направо – от низких басовых до высоких звуков, выстроив красивую гамму. Я был приятно удивлен.
– Митараи-кун, ты умеешь играть на пианино?
– А что тебя удивляет? Я умею играть на всех инструментах. Оно, конечно, расстроено, но для наших целей подойдет!
Внезапно Митараи начал играть мелодию, похожую на буги-вуги, топая в такт правой ногой в тапочке. Комната сразу превратилась в место действия фильма о Диком Западе.
– Ого, господин детектив, вы так здорово играете! – вскрикнула Миюки, когда Митараи остановился.
– Музыка – моя самая сильная сторона. И только потом – расследования преступлений. Итак… – Митараи закрыл крышку инструмента, подошел к окну и прикоснулся к нему, дабы убедиться в том, что оно не глухое. Затем он вышел на середину комнаты и, запрокинув голову, уставился на покатый потолок.
– Миюки-тян, я, пожалуй, приступлю к работе. К тому же, боюсь, вас еще ждет домашнее задание. Есть ли в доме свободная комната для этого человека? – Митараи, как обычно, хотел побыстрее избавиться от меня и взяться за дело.
– Комната на втором этаже по центру как раз отведена для гостей. Раньше она принадлежала Таку, но теперь свободна…
«Комната мертвеца», – сразу подумал я.
– Большое спасибо.
– В ней как раз две кровати… Пойду всё приготовлю.
– Извините, присоединюсь позже.
Выключив свет, мы вышли в коридор. Миюки поспешила вниз, а мы вернулись в соседнюю комнату к механизму. На удивление пол третьего этажа почти не скрипел.
– Милая девочка, не то что ее отец, – сказал Митараи, зайдя в комнату и нажав на выключатель. – Кстати, если будет возможность, постарайся выяснить, что случилось с ее матерью, и чем раньше занимался ее отец, Тэруо.
– Зачем?
– С ним явно что-то не так. Он родился и вырос здесь? Как он связан с семьей Фудзинами и школой Пэйна? – продолжил Митараи, подойдя к стулу и начав разбирать механизм бронзового петуха.
– Что, разломаешь его? – спросил я.
– Не ругайся раньше времени. Я хочу убрать только эту часть – музыкальную шкатулку. Она все равно уже сломана и не отвечает за движения петуха, – слова Митараи прозвучали крайне безответственно. – Как я уже говорил, это надолго. Я справлюсь в одиночку. Может, пойдешь пока на второй этаж и вздремнешь? – сказал он, не глядя на меня.
– Но мы не собирались оставаться, поэтому я даже пижаму не взял.
– Спать можно и без пижамы.
Я колебался. Представил выражение лица Тэруо, отца Миюки, – он точно не приглашал нас остаться на ночь. И тут раздался стук в дверь.
– Да! – ответили мы хором и повернулись к двери, ожидая, что это Миюки. Но в комнату вошел Юдзуру.
– О, господин детектив, чем это вы заняты?
– Я думал починить здесь все, чтобы петух, вернувшись, мог махать крыльями, – холодно ответил Митараи.
– Да бросьте вы, он все равно проржавел! А где Миюки?
– Кажется, в своей комнате, ведет борьбу с домашним заданием. Кстати, Юдзуру-сан, в начальных классах вы ходили в школу Пэйна?
– Верно. Я никогда не опаздывал, было весело, – и мужчина снова разразился своим странным смехом.
– И Таку с Леоной тоже?
– Леона – нет. К этому моменту школа уже перестала существовать. Ее отправили в миссионерскую школу в Яматэ.
– Не помните, когда вы ходили в школу Пэйна, играла ли мелодия, под которую двигался петух?
– Мелодия?.. А! Точно! Но я ее слабо помню… это было давно, и механизм быстро сломался.
– Вы помните эту мелодию?
– Нет, совсем нет.
– А не осталось ли кого-нибудь, кто помнит?
– Не думаю, слишком много времени прошло…
– Не осталось ли записи или, может быть, нот?
– Точно нет. По крайней мере, я не слышал об этом. Сейчас уже и не найти людей, которые помнят, какая там была мелодия. И правда, она ведь играла всего несколько месяцев… Я попросту забыл, а вспомнил об этом только сейчас, когда вы сказали. Всегда думал, что петух просто размахивал крыльями.
– Выходит, Исиока-кун, – заметил Митараи, – этого помощника можно списать со счетов…
– Вы, кажется, хотели посмотреть фотографии Темного холма времен Эдо, когда здесь еще была тюрьма, – напомнил Юдзуру. – Хотел показать вам мои исследования, раз вы здесь, но, похоже, я только мешаю…
– К сожалению, я занят расследованием. Но вместо меня пойдет Исиока-кун, он очень заинтересован, – не отрываясь от работы, сказал Митараи.
– Исиока-сан, вы согласны? – спросил меня Юдзуру.
– Да, если можно, я с удовольствием, – ответил я.
Мне просто не оставили выбора.
– Госпожа Тинацу в порядке? – спросил я, когда мы остались вдвоем.
– Она в квартире, уже спит, – спокойно ответил Юдзуру. – С ней всегда так. Я давно перестал переживать из-за этого.
Комната Юдзуру находилась в северной части дома на втором этаже, прямо под комнатой с пианино.
В коридоре по пути в его комнату я столкнулся с Миюки, выходившей из спальни для гостей.
– Кровати готовы! – радостно сообщила она.
– Большое спасибо, – поблагодарил я, склонив голову.
Девушка быстро поднялась по лестнице на третий этаж. Юдзуру указал на дверь комнаты, из которой она только что вышла.
– Комната посередине была моей, когда я был ребенком, а нынешняя принадлежала брату. Но после постройки многоквартирного дома Фудзинами Хэйм брата по моей просьбе переселили. Комната куда больше подходит для кабинета или лаборатории, ведь в ней есть камин… Проходите, пожалуйста! – Юдзуру толкнул дверь и пропустил меня вперед. Свет уже был включен.
– Какой прекрасный интерьер! – невольно вырвалось у меня.
Эта комната действительно отличалась от других в этом доме. Обои были не белыми, а темно-красными, с золотыми линиями и мелким узором, – возможно, именно из-за темного цвета пятна от влаги на них были незаметны; гардины на окнах из тяжелой ткани того же цвета, с золотой бахромой. Размер комнаты был намного больше, чем у любой на третьем этаже.
По левую сторону от входа стоял встроенный книжный шкаф высотой до самого потолка, заполненный книгами. Большинство из них были иностранными.
В стене напротив находился камин, огонь в нем уже развели. Перед камином стояла темная металлическая сетка, похожая на ширму, по бокам от которой лежали дрова и жидкость для розжига. Справа от камина располагались окна, из которых наверняка тоже был виден лавр, но гардины были плотно задернуты.
Пол был застелен узорчатыми персидскими коврами в оттенках обоев, а между окнами встал великолепный письменный стол. У книжного шкафа находился небольшой диванчик с изящными ножками в стиле рококо, на котором вполне можно было вздремнуть.
Коллекционирование антиквариата – неплохое хобби. Что, это было у Юдзуру в крови благодаря безупречному вкусу отца-англичанина? Может, это в крови у всех англичан?
Но мое внимание почти сразу привлекло другое. Стена с камином, пространство между окнами, стена по обе стороны двери – все они были завешаны рамами разных размеров, в которых были картины и фотографии, сильно отличавшиеся от изображений на первом этаже, лестничных площадках и в коридорах.
Меня буквально потянуло к изображению над камином.
– Это что, фотография? – испуганно спросил я.
– Да, о ней я и рассказывал вашему другу. Эту фотографию сделал англичанин по имени Фэликс Бито в 1869 году. На фото, кажется, грабитель, напавший на ломбард и убивший владельца…
– Снимали здесь?
– Да, в тюрьме на холме Кураями. Думаю, он случайно забрел туда.
На фото я увидел распятие. Из дерева был построен каркас в форме огромного слога катаканы «ки», напоминающего крест с двумя поперечными перекладинами, к которому были привязаны конечности молодого человека.
Кажется, с момента казни прошло несколько дней. Запястья мужчины были странно вывернуты. Но самой странной деталью была его голова – она была помещена под углом в девяносто градусов к телу, зафиксированному на столбе ровно вертикально. Голова покоилась на левом плече – вероятно, из-за того, что шейные позвонки были сломаны.
– Кажется, профессор права Асатаро Окада нашел этот снимок в ярмарочном киоске на празднике Бисямона[228] в Усигомэ-Кагура-дзака. Купил всего за тридцать пять сэн[229] еще в период Тайсё[230]. На обороте была надпись «год Змеи», поэтому это мог быть либо 1857, либо 1869 год. В итоге было решено, что снимок был сделан сразу после эпохи Кэйо, в 1869 году, британцем по имени Фэликс Бито.
– Но это пугающее фото… Неужели даже в 1869 году подобное можно было встретить прямо здесь, в Йокогаме… – Я лишился дара речи.
Но Юдзуру, подойдя ближе, заглянул мне прямо в глаза.
– Вас пугают эти головы? Да? Ха-ха-ха! Но у смерти, хе-хе-хе, есть своя уникальная красота! – с жаром говорил он, пискляво посмеиваясь. – Посмотрите на эту!
Мы перешли к следующей фотографии.
– Говорят, ее тоже сделали на склоне холма Кураями. Это подставка для голов перед воротами тюрьмы, а на ней три головы выстроены в ряд. Три головы в ряд! Это снимок из ателье Макино. Думаю, его сделали в одно время с распятием, недалеко от него.
На заднем плане стояли два бумажных фонаря, орудия для поимки преступников и корзины для голов, а здесь, похоже, в кадр попала сторожка и особый забор – бамбуковый тын. Все это выносили каждый раз после публичной казни.
Толстые губы Юдзуру стали влажными и блестели.
– Головы опасных преступников из камер смертников после казни выставляли на всеобщее обозрение на подставках, подобных этой. По бокам их подпирали глиной, чтобы ровнее стояли. Увидев подобное на обочине дороги, путешественник вроде Бито наверняка удивился. Такое возможно только в Японии! Японцы – потрясающий народ; они способны создать произведение искусства из такой будничной вещи, как смерть. Японское обезглавливание, пожалуй, лучшее в мире, в нем не может быть ошибок. На Западе головы рубили топором – и есть много примеров, когда все шло не по плану. Полно историй о промахах. После первого удара преступник продолжал мучиться, с криками заливая все вокруг кровью, и был готов сам броситься на топор, чтобы окончить свои страдания. Начинались волнения и беспорядки из-за зевак, никакого изящества! Вот почему практика рубить головы вручную не прижилась на Западе, и в конце концов им пришлось построить странную машину для убийств – гильотину. А виной всему руки не из того места, ха-ха-ха! Отсечь человеку голову – это вам не шутки, европейцу такое не по силам, хоть из кожи вон лезь. Смотрите сюда! – Речь Юдзуру становилась все быстрее и путанее. – А вот гравюра с изображением казни клана Канадзава – разрубание на три части! Настоящее мастерство обезглавливания, которое есть только в Японии. Божественная техника! Метод заключается в том, чтобы, связав руки преступника у него за спиной, подвесить край веревки к одной из ветвей высокого дерева. Под собственной тяжестью голова и ноги свисают вниз, верно? Мастер медитирует с занесенным над головой мечом и в момент духовного просветления с чувством разрубает туловище прямо пополам! Голова перевешивает, и верхняя часть туловища, лишившись равновесия, поворачивается в воздухе – теперь голова оказывается внизу. В этот самый момент голову отсекают одним точным ударом меча! Преступника делят на три части! На дереве остается висеть только верхняя половина тела, а голова и ноги падают на землю. Все происходит мгновенно! История гласит, что впервые эту казнь провели публично, чтобы продемонстрировать изысканное мастерство исполнителя. Шедевр, согласитесь? Хи-хи-хи! Есть записи, которые гласят, что из разрубленной шеи приговоренного могла выпасть гречневая лапша, представляете? Это все потому, что заключенный мог попросить что угодно на свою последнюю трапезу, и многие часто просили лапшу соба[231]. А свидетели казни, наверное, потом долго не могли есть лапшу после такого-то, хи-хи-хи!
Пока я слушал его рассказ, мое лицо кривилось в гримасе ужаса.
– Люди – это существа, действительно наслаждающиеся моментом убийства! И на Западе, и в Японии публичные казни всегда были многолюдны. Говорят, публичная казнь на гильотине, прошедшая в период Парижской всемирной выставки 1889 года[232], была куда популярнее Эйфелевой башни!
– А здесь что? – превозмогая себя, спросил я, указав на следующую картину. На первый взгляд казалось, что это карикатура или поучительная картинка, случайно затесавшаяся среди пугающих фотографий, но, к сожалению, я ошибся.
– А-а, это называется «колесование». Эта гравюра появилась в Швейцарии, кажется, в 1548 году. В Европе людей, приговоренных к смерти, раздевали догола, как здесь, иногда оставляя набедренную повязку, и привязывали к клиньям, вбитым в землю на определенном расстоянии. Затем брали большое колесо, здесь – в половину человеческого роста, с металлическим тяжелым ободом вокруг него. Подняв его высоко над приговоренным, колесо резко опускали на его голени. Кости ног, естественно, ломались. Все конечности приговоренного ломали одну за другой, пока не наносили последний смертельный удар – прямо по шее или в грудь, в сердце.
Я с трудом сглотнул.
– Такое существовало на самом деле?
– Конечно, это исторический факт! Но это еще не конец. Обмякшее тело преступника привязывали к колесу и устанавливали на высокий шест обращенным прямо в небо! Иногда те, кому не посчастливилось умереть от удара, вынуждены были страдать, умирая долго и мучительно. Более того, тела долго не убирали, оставляя на растерзание хищным птицам и воздействию непогоды, дожидаясь, пока останки не превратятся в голые кости. И подобное случалось довольно часто, хи-хи-хи-хи!
Свет от камина отражался в капельках пота, выступивших на висках Юдзуру.
– Посмотрите сюда! Это гравюра XVII века. Пример смертной казни в Италии, для которой устанавливалась вот такая деревянная конструкция в форме буквы П. Правые руку и ногу преступника привязывали к верхней перекладине этой конструкции, оставляя несчастного умирать, терзаемого воронами и ветром, пока тело окончательно не распадалось и не отваливалось от перекладины. Хе-хе-хе!.. А вот еще шедевр. Иллюстрация из той же швейцарской газеты тысяча пятьсот сорок восьмого года, изображение казни еврея. Этот вид казни часто применяли по отношению к евреям в Европе. Заключенных, ожидавших смертной казни, привязывали вверх ногами к деревянной конструкции, аналогичной предыдущей, – тоже походит на букву П. Затем с обеих сторон от него подвешивали за задние лапы живых собак – те, взбесившись и паникуя, кусали и царапали осужденного, принося ему неимоверные страдания, к огромному удовольствию всех наблюдателей. В одном из случаев – кажется, в Шаффхаузене – еврей, подвешенный вместе с собаками, прожил три дня и все это время говорил с женой и детьми! А во Франкфурте еврей прожил семь дней, а собаки, собаки умерли раньше его! А-ха-ха-ха-ха!.. Практику подвешивания вверх ногами, похоже, применяли в основном к евреям, стараясь провести различие между ними и христианами. Да и идея подвешивать грешников вместе с волками изначально носила религиозный смысл – они были своего рода искупительной жертвой Богу, – но когда волков стало сложнее поймать, вместо них стали вешать обычных собак, чтобы восполнить недостаток.
– Неужели такая жестокость действительно имела место в реальной жизни? – спросил я, не в состоянии справиться с потрясением.
– Это только начало! Вот, например, четвертование, или разрыв деревьями. Четыре ствола деревьев пригибали к земле таким образом, чтобы привязать к каждому руку или ногу преступника, а затем деревья отпускали разом, разрывая человека на части… Но и это еще не самое замечательное, хи-хи-хи! Вот здесь приговоренного раздевали догола и привязывали к доскам, сколоченным в форме креста, а палач внезапно вспарывал несчастному живот и грудную клетку!
– Пока тот был еще жив?
– Конечно жив! Поочередно ломали все ребра и, достав один за одним внутренние органы, бросали их на землю, пока зеваки осыпали преступника оскорблениями и проклятьями. Тело клали на бревно и отрубали голову, после четвертовали и прибивали к столбам на разных участках дороги всем на потеху, хи-хи!
Я с трудом мог поверить, что цивилизованные люди могли быть способны на подобную жестокость, пусть даже во имя справедливости.
– В Средние века были казни, во время которых по очереди вынимались все внутренности осужденного или же внутренности вынимали и жарили на огне, хе-хе-хе… Еще удивительнее было, когда с дерева снимали кору, а потом, вспоров живот еще живого преступника, вытаскивали его кишки и обматывали ими ствол дерева! Смотрите, вот работа Лукаса Кранаха, немецкого гравера эпохи Возрождения, который оставил изображение этого крайне изобретательного наказания. В прошлом люди относились к деревьям с магическим благоговением. В Англии до начала девятнадцатого века любой, кто умышленно срубил дерево, считался виновным в тяжком преступлении! Не просто считался виновным, а непременно преследовался по закону. А все потому, что в прошлом люди по какой-то причине полагали, что в деревьях обитают духи умерших, хи-хи-хи…
В комнате стало тяжело дышать. Юдзуру, в отличие от меня, похоже, наслаждался – он действительно любил убийства и кровопролитие! Мне было невыносимо находиться рядом с ним – даже едкий запах камина вызывал у меня чувство тревоги. Я надеялся сменить тему разговора, но Юдзуру продолжал оживленный рассказ высоким, странно женственным голосом, то и дело облизывая свои толстые влажные губы:
– Люди так эгоистичны, не думаете? Деревья не двигаются и не говорят, поэтому находятся в полной власти людей. Если б их считали куда важнее жизни любого человека, то не стали бы вырубать так активно и жестоко для освоения территории или жилой застройки. Конечно, такие древние деревья, как наш камфорный лавр, обладают индивидуальностью, характером, своей волей! В нем все это есть! Древние люди хорошо это понимали, поэтому были готовы даже на такой страшный поступок, как убийство одного из своих. Так или иначе, деревья живут куда дольше людей, поэтому любой, кто не испытывает перед ними трепета – бесчувственный глупец! Знаете, я слышал множество подобных историй… Один мой друг, американский ботаник, рассказывал, что в болотах Флориды есть растение семейства росянковых, которое здесь называется «Хаэ-дзигоку» – это «ад для мух» по-японски. Это ловушка для насекомых, похожая на захлопывающуюся пасть с зазубренными зубами по краям…
Юдзуру крепко прижал запястья друг к другу и согнул пальцы так, чтобы их кончики слегка касались друг друга.
– Когда муха или другое насекомое пролетает между створками, те захлопываются, удерживая жертву внутри. Даже если насекомое попытается выбраться из ловушки, у него ничего не выйдет, ведь створки слишком близко прилегают друг к другу. Мой друг давно выращивает их в университетской лаборатории, а недавно ему начали сниться странные сны об этих растениях. Это удивительно, но в одной из ловушек каким-то образом застрял кусочек ракушки, не давая растению закрыться как следует. Поэтому «ад для мух» хотел, чтобы люди достали его, заставив их видеть об этом сны! Мой друг говорил, что у растений не просто есть чувства, некоторые из них обладают сверхспособностями. Тому есть множество доказательств! Возможно, вы слышали, что кактус будет расти куда лучше, если включить его любимую музыку, или что-то в этом роде… Помню, был еще эксперимент, показанный по телевидению. Десять человек стояли рядом с горшком с растением эпипремнум[233], но только один из них рвал на нем листья. Затем к растению подвели электроды, соединенные со звукоизлучателем, – при прохождении через него тока он начинал шуметь. Затем люди по одному подходили к горшку с эпипремнумом, и звукосниматель сработал тогда, когда рядом оказался сорвавший листья человек!
– Правда? – спросил я.
– Правда! Это известный эксперимент. В общем, у растений – нет, вернее, у некоторых из них – явно есть чувства. Так что представления древних людей были верными. Даже сегодня многие японцы верят в это. Но, знаете, люди хотят заработать все больше денег, поэтому вырубают леса, вот и пытаются себя убедить, что у деревьев нет души. Иначе они не занимались бы вырубкой! Люди – эгоистичные существа. Мне тоже много раз, пока я жил здесь, снился камфорный лавр…
– О чем были эти сны?
– Нет, это ерунда; вы будете смеяться надо мной, если я расскажу.
– И все же?
– Будто у дерева есть большая пасть на верхушке ствола, как ловушка у «ада для мух», и когда она закрывается, то заглатывает ребенка и переваривает его, хи-хи-хи.
Мне было не до смеха.
– Понимаете, это все из-за тех историй, что рассказывают люди, поэтому такие образы и возникают в моей голове… Но, знаете, эгоизм людей, он повсюду. Взять хотя бы гильотину!
– Гильотину? – Я испытал отвращение, поняв, что разговор снова вернулся в прежнее русло.
– Когда голову человека отрезáло гильотиной, то она падала в специальную корзину. Окружающие не видели, как выглядит голова, хи-хи-хи. Кроме того, еще несколько часов после казни никому не позволялось прикасаться к ней или вынимать из корзины, так что все это время нельзя было увидеть выражение лица преступника. Знаете, люди думают, что при обезглавливании человек умирает мгновенно. Нет, они, наверное, хотят так думать, чтобы чувствовать себя в безопасности! Возможно, чтобы не ощущать вину. Но, как вы думаете, действительно ли жизнь мгновенно прерывается, когда голову отрезают? – Юдзуру посмотрел мне прямо в глаза, придвинув свое потное лицо вплотную к моему.
Я ужаснулся, внезапно задавшись вопросом, о котором никогда раньше не задумывался. По спине у меня пробежал холодок.
– Нам некого спросить, что человек чувствует после обезглавливания, ведь медицине не известны случаи, когда кто-то вернулся после этого к жизни! Но мозг не может умереть мгновенно; доказано, что смерть наступает через минуту или две, когда кислород перестает поступать в мозг. Это научный факт. Значит, мозг остается живым и продолжает мыслить! Однако западные ученые предпочитают не говорить об этом из соображений морали, хи-хи-хи-хи! – Юдзуру странно двигал головой взад-вперед. – Разве вам не хотелось бы взять только что отрубленную голову и спросить ее, жив ли мозг? Я изучил множество произведений литературы и научных исследований, полагая, что должны быть врачи и писатели, которые думают так же, как и я. И они есть! Я нашел записи об экспериментах, пусть и немногочисленных.
Мне было тяжело слушать рассказы Юдзуру о казнях, но, должен признаться, смерть и тайны, что ее окружают, обладают некоторой притягательностью.
– В 1875 году два врача во Франции получили разрешение осмотреть голову казненного на гильотине, но они не обнаружили каких-либо признаков жизни – ведь прошло более пяти минут. Примерно через год другой врач спустя три часа после казни закачал в голову кровь, перелитую от живой собаки. Лицо стало красным и напряженным, а губы и брови подергивались несколько секунд! Но все же уже успело пройти целых три часа после казни… А вот самый замечательный эксперимент! В 1905 году наконец удалось осмотреть голову сразу после казни. Согласно отчетам, после ампутации голова удачно приземлилась строго вертикально, поэтому не было необходимости в ее правильном расположении, хи-хи-хи! Брови и губы казненного мужчины заметно подергивались в течение пяти или шести секунд, затем мышцы его лица расслабились, веки приоткрылись так, что стали видны белки глаз. Когда врач позвал человека, пребывающего будто в полусне, по имени, его веки слегка поднялись! Хи-хи-хи! Преступник уставился прямо на врача. Тот описал его глаза, как глаза живого человека… Глаза постепенно закрылись, а когда врач назвал имя еще раз, то слегка приподнялись брови, хи-хи-хи! В третий раз тот уже не откликнулся, а когда врач поднял его веки, то глаза выглядели остекленевшими. Согласно отчету, прошло каких-то тридцать секунд! Хи-хи-хи! Итак, получается, что голова полностью осознает, что произошло, – при условии, конечно, что вы достаточно сильны духом. Хи-хи-хи!
В этот момент я услышал звуки пианино. Звучала странная мелодия – уникальная, незнакомая музыка, непохожая на западные или японские мелодии, к которым я привык.
– О… – неожиданно отреагировал Юдзуру. – Эта мелодия… Исиока-сан, вы же слышите пианино?
– Да, – я кивнул.
– Звучит смутно знакомо…
Короткая мелодия повторилась дважды.
– Должно быть, Митараи извлек музыкальную часть из механизма наверху. Поднимемся туда ненадолго?
Я двинулся в сторону коридора. Меня радовала возможность наконец сменить тему.
Юдзуру тоже заинтересовался и проследовал за мной в коридор. По пути мы снова услышали звуки пианино. Игравшие мелодию пальцы, похоже, наловчились, и звучание стало более плавным и похожим на связную музыку. Митараи находился не в комнате с механизмом для танцующего петуха, а в соседней детской, в окна которой стучали ветви камфорного лавра.
Мы быстро пошли по коридору. В конце его виднелось небольшое окно. Шторы на нем были опущены, но я знал, что снаружи должно было быть гигантское дерево – сейчас мы с Юдзуру шли прямо к его стволу. Позавчера, прямо над нашими головами, сидя на крыше, погиб Таку Фудзинами.
Оказавшись у двери в комнату с пианино, я постучал. Митараи, вероятно, был так поглощен игрой, что не ответил. Я открыл дверь.
Мой друг сидел за пианино, не отрывая глаз от записной книжки, раскрытой на пюпитре. Он раз за разом играл мелодию в две руки – ноты менялись, перескакивая между высокими и низкими, не переставая.
На полу лежали почерневшие от масла и пыли детали, извлеченные из механизма в соседней комнате. Латунная пластина с прорезями и металлический цилиндр, грязный и ржавый, покрытый похожими на когти шипами, лежали отдельно. Рядом были разбросаны инструменты, болты и гайки, настолько грязные, что к ним не хотелось прикасаться.
Я подошел к Митараи и заглянул в записную книжку, изрисованную двумя нотными линейками со скрипичным и басовым ключами на них.
– Юдзуру-сан, вам знакома эта мелодия? – спросил Митараи, не оглядываясь.
– Да, я сразу понял, как услышал ее. Я помню, что уже слышал ее в детстве. Она играла в обеденное время. Это навевает воспоминания, – высоким голосом ответил Юдзуру.
– Весьма необычная мелодия, не так ли? – спросил я.
– Похоже на народную музыку из Африки или с Ближнего Востока.
– Верно, – сказал Митараи и, убрав руки с инструмента, обернулся. – Есть что-то еще, что вы можете вспомнить?
– Что-то… еще? – переспросил Юдзуру.
Мой друг не отвечал, глядя в потолок.
– Что ты имеешь в виду, Митараи?
– Возможно, это фрагмент какого-то известного музыкального произведения или мелодия, хорошо известная или близкая членам семьи Фудзинами, наделявшим ее особым смыслом…
– Нет, не припоминаю ничего такого. Я запомнил мелодию только потому, что слышал ее каждый день на протяжении около шести месяцев, когда мне было три или четыре года. Но больше я ничего не помню, – ответил Юдзуру.
– Похоже, что ее сочинил мистер Пэйн. Юдзуру-сан, не говорили ли вы с отцом об этой мелодии?
Юдзуру скрестил руки на груди и задумался.
– Не-ет… – ответил он спустя какое-то время. – Не помню такого.
– Понятно, – ответил Митараи, тоже скрестив руки.
– Почему ты спрашиваешь об этом? – спросил я.
– Потому что в мелодии есть какая-то тайна, – ответил он, бросив на меня косой взгляд.
– Но какая?
– Трудно сказать наверняка, все слишком запутанно.
– Но почему же эта мелодия привлекла ваше внимание… что в ней такого? – спросил Юдзуру. – По-вашему, она звучит странно, и поэтому не нравится?
– Нет, дело не в этом, – задумчиво ответил Митараи. – Если вам не по душе сутры, то это ваше личное дело. Их религиозный смысл не обязательно связан с вашими эмоциями. Но, будь то китайская народная музыка или окинавские песнопения, каждый композитор создает свои произведения, опираясь на музыкальный вкус и принципы гармонии. Мелодия может звучать странно, только если автор использует нестандартные принципы или особую тональность в качестве основы для своей музыки. Однако, Исиока-кун… – Митараи снова подошел к пианино и сыграл странную мелодию. – Какой композитор мог бы сочинить такую мелодию? В ней нет эмоций, лишь абсолютно механические звуки.
– Но ты правильно ее подобрал? – уточнил я.
– Правильно. Вот… – Митараи поднял с пола латунную пластину с прорезями, к которой все еще был прикреплен шнур. Затем взял шариковую ручку и постучал по пластине, демонстрируя издаваемые ею звуки. – Вот мелодия, которая звучит при вращении этой пластины. – Указал на нотный стан, нарисованный на странице записной книжки: – Я не был до конца уверен, что у меня получится сыграть ее на самом деле. На первый взгляд это очень странная мелодия. Но это именно то, что нужно. Бывший художник Джеймс Пэйн написал ее… Юдзуру-сан, в каком году?
– Думаю, мелодия появилась, когда мне было три или четыре года, так что, вероятно, это было в пятидесятом или пятьдесят первом…
– А до этого?
– Петух просто хлопал крыльями в тишине.
– Хм…
Митараи положил пластину обратно на пол и, обхватив голову руками, почерневшими и покрытыми маслом, присел, чтобы подумать. Спустя какое-то время он поднял голову и сказал:
– Не понимаю. Мистер Пэйн поместил на крышу механического петуха, но в пятидесятом или пятьдесят первом году вдруг решил добавить к нему эту мелодию. Он хотел, чтобы каждый день в полдень вся округа – школа и Темный холм Кураями – слышала эту музыку. Странная мелодия, обращенная ко всем и каждому… так? – сказал Митараи, поднимаясь на ноги. – Люди вокруг – его соседи, японцы. Люди в школе – иностранцы и англоговорящие дети. Кто именно? Юдзуру-сан, в школе все говорили по-английски?
– Да. И дети, и учителя были из Великобритании и Штатов.
– Говорил ли кто-то на французском или немецком?
– Думаю, что нет.
– Каждый день люди слышали эту мелодию. Но зачем?
– Митараи, если она создана по не известным тебе музыкальным канонам, то что это такое?
– Полагаю, что это послание, – ответил мой друг, откинувшись назад в кресле. – Это не ноты, а слова.
– Слова?
– Да, думаю, что это шифр, созданный мистером Пэйном. Но пока не знаю, что он пытался тайно сообщить окружающим… В любом случае сегодняшнюю ночь я планирую провести, пытаясь разгадать это шифр, – глядя на меня, ответил Митараи.
Глубокой ночью заиграла мелодия для пианино. Загадочная, монотонная, ничем не примечательная мелодия. Которую не услышишь больше нигде в мире.
Мелодия, сочиненная не человеком. Музыка, созданная дьяволом.
Пианино играло в комнате на третьем этаже дома Фудзинами; музыка лилась из окон прямо на камфорный лавр.
Заслышав мелодию, лавр начал шуметь. Каждая веточка и бесчисленное множество его листьев громко шелестели.
Одна из веток дерева вдруг начала расти. Казалось, она медленно тянулась к окнам дома, увлеченная музыкой…
Я резко проснулся. Первым, что я увидел, были круглые коричневые пятна, покрывающие белый оштукатуренный потолок.
Находясь на границе между сном и явью, я сперва решил, что коричневые амебообразные пятна медленно растут и раздуваются. Все они были абсолютно разные – некоторые круглые, другие похожи на морские звезды, неровные, слегка волнистые по периметру. Они расширялись и сжимались, соединялись друг с другом и снова делились, наслаждаясь своим тайным танцем. Их поведение напоминало движение бактерий под микроскопом.
Я расслышал тихое журчание. Неужели дождь? Кажется, на улице идет дождь…
Наконец я осознал, где нахожусь. Это была спальня на втором этаже дома Фудзинами.
Соседняя кровать была пуста – похоже, в ней никто даже не спал; свернутое одеяло лежало на том же месте, что и перед моим отходом ко сну.
Сквозь занавески в комнату просачивался бледный, рассеянный свет. Снаружи доносились тихие голоса. Внезапно вся комната содрогнулась от оглушительно громкого шума. Кажется, что-то ударилось о стену дома! Я осознал, что проснулся как раз из-за звука удара.
Встав с кровати, я надел тапочки и подошел к окну. На улице стояла пасмурная погода – небо покрыли тяжелые облака, дул сильный ветер. Я смотрел на зеленый сад, заброшенное здание бани с дымоходом – все было окутано белой дымкой. Присмотревшись, я понял, что это даже не туман, а мелкая морось.
Облака в небе беспрерывно двигались, постоянно меняя свою форму, – выходит, ветер наверху был очень сильным. Странно, но на секунду мне показалось, что я сам смотрю вниз с большой высоты – сквозь плывущие, меняющие форму облака рассматриваю крошечные, словно игрушечные, постройки внизу. Йокогама, где я жил все это время, вдруг стала очень маленькой и совсем пустой. Неужели это хмурое утро породило у меня такие печальные ассоциации?
Снова громкий удар! Я, изогнувшись, насколько смог, посмотрел влево в поисках источника звука, но мокрое от дождя оконное стекло мешало обзору. Тогда я открыл окно. Влажный холодный воздух проник в комнату. На мне была лишь рубашка на голое тело – тут же замерзнув, я обхватил себя за плечи.
Высунувшись из окна, я почувствовал аромат виноградных листьев, смешанный с запахом дождя. На увитой лианами стене висела серебристая лестница.
– Эй, Митараи! – удивленно закричал я.
– Доброе утро, Исиока-кун! Я было думал, что ты все расследование проспишь! – неожиданно близко раздался голос Митараи. Он уже взбирался по лестнице на крышу.
– Будь осторожнее!
– Всё в порядке. Если тоже хочешь подняться, стоит вставать пораньше!
Митараи уже миновал второй этаж и лез выше. На земле без зонта стояли Юдзуру и Тэруо, пристально глядя вверх. Получается, Тэруо сдался и решил сотрудничать? Я кивнул им в знак приветствия и поспешно закрыл окно.
Когда я наконец оделся и, одолжив у Миюки зонт, вышел на улицу, Митараи уже расхаживал по крыше.
– Смотри под ноги! – крикнул я.
Услышав меня, мой друг поднял правую руку и двинулся вперед.
Тэруо приложил ладонь козырьком ко лбу и, нахмурившись, снова посмотрел вверх сквозь моросящий дождь, а затем повернулся и пошел под навес у входной двери.
Я подошел к Юдзуру и, встав рядом, поделился с ним зонтом.
– Доброе утро! – поприветствовал я.
Тот в ответ поклонился и спросил:
– Хорошо выспались?
– Да, – коротко ответил я.
Мы вместе посмотрели на крышу, где, подобно наезднику на лошади, восседал Митараи.
– Да, именно так он и сидел… – вдруг сказал Юдзуру, добавив: – Давайте отойдем чуть дальше, чтобы лучше видеть. – Повернувшись, он слегка подтолкнул меня в грудь.
– Здесь? Таку сидел здесь? – кричал Митараи.
– Почти так, еще чуть вперед! – закричал в ответ Юдзуру.
Митараи, не вставая, прополз немного вперед. Теперь его штаны, должно быть, сильно испачкались.
– Здесь?! – снова крикнул он. Прямо перед ним был бетонный постамент для статуи петуха.
– Да, хорошо, только еще немного вперед! – громко ответил Юдзуру.
Продвинувшись еще вперед, Митараи коснулся постамента. Перед ним в ряд стояли три оранжевых цилиндра – дымоход. Издалека выглядело так, словно они выходят прямо из бетонного постамента. До края крыши оставались считаные сантиметры – с этой стороны стены дома касалась покрытая густой листвой ветвь камфорного лавра.
За спиной Митараи остались телевизионная антенна и еще один бетонный постамент с оранжевыми трубами дымохода.
– Эй, Митараи-сан! – послышался женский голос. Обернувшись, я увидел Миюки-тян в школьной форме. Она держала белый виниловый зонт и светло-синюю школьную сумку. – Не раскрывайте это дело, пока я не вернусь!
– Хорошо, но и ты не задерживайся! – крикнул Митараи с крыши.
Миюки слегка поклонилась в ответ и убежала прочь.
– Слушай, Исиока-кун, если хочешь написать книгу, то тебе определенно нужно подняться сюда! – крикнул мне Митараи, но я промолчал. – Поднимайся, вид отсюда прекрасный!
– Нет уж, спасибо, сам мне потом расскажешь! – крикнул я в ответ.
На самом деле я всегда боялся высоты. Дом Фудзинами был трехэтажным – гораздо выше обычного японского дома. Кроме того, шел дождь – крыша наверняка слишком скользкая. Оступившись и упав вниз, можно было лишиться жизни. К тому же мне совсем не хотелось подниматься туда, где совсем недавно был найден труп.
Услышав мой отказ, Митараи поудобнее устроился на крыше и стал смотреть прямо перед собой. Интересно, что он видел?
– Да, вот так, давай… – жутко бормотал стоявший рядом Юдзуру. – Таким мы и нашли труп моего брата.
Слушая его, я снова посмотрел на Митараи. Он замер, из-за чего зрелище стало пугающим. Соседи, должно быть, были в ужасе, обнаружив Таку на крыше.
– Эй, Митараи! – забеспокоившись, позвал я.
Тот не двигался, совсем как неживой, и меня охватило волнение. Он не реагировал.
– Митараи, эй! Эй! – испуганно крикнул я.
– Что такое? – ответил мой друг.
Я почувствовал облегчение. Хорошо, он жив.
– Спускайся скорее! У меня плохое предчувствие.
– Скоро буду. Пока позавтракай, – крикнул Митараи.
– А ты?
– Я уже поел!
«Вот как!» – подумал я. Похоже, я слишком долго спал. По всей видимости, из-за накопившейся усталости.
– Он странный, ваш приятель, – сказал мне Юдзуру, которого тоже сложно было назвать нормальным.
Но даже по его меркам Митараи был необычным человеком.
– Да, я это часто слышу.
– Он очень смелый! Никто из полицейских даже не попытался забраться на крышу и сесть вот так. Неужели ему совсем не страшно сидеть на краю?
– Да… верно.
– Значит, у брата было плохо с сердцем? И он просто забрался туда и не выдержал от страха?.. Ничего необычного.
От его слов я покрылся холодным потом. Это было очень похоже на правду.
– Эй, Митараи, спускайся скорее! – снова закричал я.
– Не мешай! Иди уже и поешь! – устало ответил мой друг.
– С ним все будет в порядке! Сегодня точно ничего не произойдет. Зайдем внутрь и перекусим? – спросил Юдзуру.
Я все еще переживал за друга, но направился к входной двери. Зашел в столовую, где мы ужинали прошлым вечером, и госпожа Макино из фотоателье любезно принесла мне черный чай и яичницу.
Однако даже за едой мне не стало спокойнее. Я переживал из-за своего друга, под дождем работающего на крыше третьего этажа. Он запросто мог поскользнуться, учитывая, что, похоже, не спал всю ночь. Завтрак вставал поперек горла, стоило лишь представить, как Митараи навернулся с крыши.
Откусив от тоста, я услышал громкий глухой звук удара. Побледнев и с куском хлеба во рту я вскочил, выбежал в коридор, быстро обулся и буквально вылетел в сад.
– Эй, Митараи! – крикнул я.
Огляделся вокруг, но, к счастью, не увидел своего приятеля, упавшего на землю и стонущего от боли. Отойдя подальше от дома, я посмотрел наверх. На крыше его тоже не было!
– Другая сторона, – сам себе сказал я и, обогнув дом, оказался по другую сторону. Камфорный лавр, окутанный моросящим дождем, выглядел пугающе – земля у его корней вздымалась, словно клубок змей. Я быстро прошел мимо, стараясь не смотреть на извивающиеся корни и задержав дыхание.
Между обнаженными корнями дерева на заднем дворе густо рос папоротник, а земля под ногами почернела, впитав дождевую воду.
– Митараи, эй, Митараи! – отчаянно звал я.
– Что? – раздался голос Митараи прямо за моей спиной. Удивленно оглянувшись, я увидел спокойное лицо своего друга. – Что случилось, Исиока-кун?
– Ты в порядке?
– Что? Что за шум? Принес поесть?
Только теперь я заметил, что все это время держал в руке тост.
– Ты как? Не упал?
– Упал? Кто, я?!
– Тогда что это был за звук?
– А, это… Там авария на склоне холма – столкнулись две машины. Такая перебранка! Я все видел из-за забора позади лавра. Ты так побледнел… я уж было решил, что произошло еще одно убийство.
– Значит, авария… А я подумал, что это ты упал с крыши.
– Вот как, Исиока-кун… Не думал, что звук аварии будет слышен в доме.
– Я так волновался! Если бы ты пострадал…
– Меня положили бы в больницу к Ятиё-сан. Давай скорей доедай свой хлеб, – сказал Митараи и вернулся к забору, оставив меня наедине с лавром.
Какое загадочное дерево! Казалось, оно живет своей отдельной таинственной жизнью.
Подобные деревья нельзя рубить, ломать, а порой даже просто трогать. Я вспомнил историю, рассказанную Юдзуру, – историю о человеке, приговоренном к смерти из-за того, что тот повредил дерево. Я легко мог в это поверить! Жизнь одного такого дерева равна жизни десятерых людей – разве это не убийство?
Вернувшись в столовую, чтобы закончить с завтраком, я встретил Юдзуру, собравшегося в больницу, чтобы узнать о состоянии госпожи Ятиё. Не дождавшись возвращения Митараи, я снова вышел в сад.
Дождь тем временем усилился. Я нашел своего друга среди деревьев в саду. Держа в руке зонт и раскрыв свою записную книжку, тот смотрел в нее и ходил кругами.
– Что такое? – спросил я, догнав Митараи на тропинке между деревьями.
– Карта этого сада, – ответил он, показывая мне блокнот. – Я нарисовал ее, осмотрев сад из окон третьего этажа и с крыши. Мы сейчас здесь. Вот здесь – пруд. Дорога идет в этом направлении. В итоге получается такая форма – английская буква В, только перевернутая.
– Что это означает? – спросил я.
– Наверняка не скажу, но какой-то смысл точно есть. Смотри, Исиока-кун, здесь – фигура кота. Там – игральная карта. Отличный сад!
– Да, здесь много зелени. Такой приятный запах…
– Ты понимаешь значение этой фигуры?
– Нет.
– Она из книги «Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Значит, владелец этого сада – остроумный человек, любящий тайны и загадки. И, скорее всего, англичанин.
– А, понятно, – ответил я, идя рядом с Митараи под дождем.
– Я нашел много чего интересного, но петуха нигде нет, – сказал он.
– А с крыши что-нибудь видно?
– Лавр, – серьезно ответил Митараи. – Видна его пасть, которой он пожирает людей.
– Что?
Я решил, что Митараи шутит. Однако, вопреки ожиданиям, выражение его лица было абсолютно серьезным.
– Это шутка? – набравшись смелости, переспросил я. По моей спине пробежал холодок.
– Разве похоже на то, что я шучу?.. Нет, я серьезно. К тому же на это указывает мелодия.
– Ты о шифре? Разгадал его?
– Да. Бился над ним всю ночь.
– Расскажи!
– Исиока-кун, кажется, в кладовой, где стояла лестница, был старый ледоруб. Наверное, кто-то здесь увлекался альпинизмом. Не мог бы ты принести его?
– Ледоруб?.. Зачем он тебе?
– Принеси и увидишь.
– Ты мне не скажешь?
– Ничего не скажу секретарю, который боится высоты и не может сам подняться на крышу, – отвернувшись, сказал Митараи.
– Ты злишься?
– Я не всерьез… Принеси поскорее! Я кое-что придумал.
Тут Митараи резко остановился и сунул правую руку в карман.
– Погоди, Исиока-кун. Возможно, я ошибся. Это дело куда запутаннее, чем мне казалось. Нас могут ждать неожиданные открытия. Возможно, нам стоит лучше подготовиться.
– О, кто у нас тут? Очередной детектив-дилетант! – раздался хриплый голос.
Обернувшись, я увидел двух высоких мужчин в одинаковых светло-коричневых плащах. Им было тесно под одним зонтом – их плечи полностью промокли, и ткань плащей стала красновато-коричневой. Один был очень спортивным, второй – немного упитаннее. Они окинули нас свирепыми взглядами.
– Молодые люди, что привело вас сюда с утра пораньше? Идите домой, вы мешаете расследованию! – сказал спортивный мужчина.
На вид ему было около пятидесяти, волосы были собраны в хвост на затылке.
Митараи засмеялся.
– Эй, что смешного?! – закричал мужчина, раздувшись, словно рыба-шар, встретившая опасность.
– Забавно слышать такое от вас в нынешних обстоятельствах. Проявите благоразумие и не мешайте любителям заниматься делом, – ответил Митараи, продолжая смеяться. – Нет, прошу прощения! Большие шишки вроде вас всегда появляются в самый неподходящий момент… Вы – детективы из полиции префектуры Канагава? Пришли вернуть тело господина Таку после вскрытия? Или услышали о появлении двух парней, играющих в сыщиков на месте преступления, и у вас закипела кровь?
Оба детектива молчали.
– Вы всегда поначалу злитесь, а когда мне все удается, удивляетесь и охотно прислушиваетесь к моему мнению… Могу ли я узнать ваши имена?
– С чего это мы должны?!
– О, конечно! Ничего страшного. Тогда спрошу еще раз минут через десять. Что показало вскрытие?.. Хотя вы наверняка не ответите. Но я и так знаю ответ. Вы слишком легкомысленно относитесь к расследованию. Узнали примерное время смерти, не обнаружили никаких следов отравления… Слизистую во рту наверняка не проверяли… Исиока-кун, пойдем за ледорубом. – И Митараи направился в кладовую.
– Эй, стоять! – Детективы двинулись следом за нами.
– Дальше будет допрос? Надеюсь, вы понимаете, что наши имена и адреса, записанные в записную книжку, никак не помогут в расследовании этого дела? Дальше вы скажете что-нибудь о воспрепятствовании осуществлению правосудия. Почему бы вам вместо этих глупостей не пойти домой пораньше? Неужели больше нечем заняться? Тело вернули, членов семьи опросили… Исходя из всего, что вы выяснили, версия, должно быть, следующая: Таку Фудзинами погиб от сердечного приступа, а травма Ятиё получена в результате ограбления, да? Я не ошибся? – ответил Митараи, не останавливаясь.
Дождь, кажется, еще больше усилился.
– Что за чушь, дилетант?
– Прошу прощения, господа профессиональные детективы!
Митараи сложил зонт и открыл дверь кладовой. Зайдя внутрь темного помещения, он спустя какое-то время вышел. За его спиной виднелся успевший покрыться ржавчиной ледоруб. Митараи ничуть не смущало присутствие детективов. Лестница все еще была прислонена к стене дома.
– Имели наглость залезть на крышу?
– Верно. Как быть, если вы на это не способны? Боитесь высоты?
– Не говори ерунды! Что увидел оттуда? Появились идеи, а?
– Смотри-ка, вы уже начали интересоваться моим мнением…
Открыв зонт, Митараи подхватил ледоруб и двинулся прочь от кладовой. Детективы пошли следом.
– Никто не спрашивал твоего мнения! Мы просто вынуждены слушать болтовню…
– Видимо, у вас полно свободного времени. А я занят, поэтому не мешайте мне работать, пожалуйста!
– Ээ? Что?! Что ты увидел?
– Говорю же, я занят. В любом случае полицейские вряд ли мне помогут, поэтому, как всегда, придется все делать самому… Исиока-кун, присоединяйся!
– Эй! Что ты узнал? Я тебя спрашиваю! Отвечай!
– Какой же вы приставучий… Мне придется до вечера читать вам лекцию, чтобы рассказать обо всем, что вы упустили.
– Скажи хоть что-то! Ответь на вопрос!
Услышав слова детектива, я невольно вскрикнул.
– Хоть что-то, да? Ну, вот, например, камфорный лавр…
Мы вчетвером успели обогнуть стену дома Фудзинами и вышли на задний двор. Перед нами возвышался, словно огромная гора, лавр. Каждый раз при встрече с ним у меня перехватывало дыхание.
– И при чем здесь этот огромный камфорный лавр? – Детектив очень точно описал дерево.
– Я выяснил, что это дерево пожирает людей.
– Чего?!
– Как я и сказал, буквально ест людей. Разве он хоть немного похож на обычное дерево? – обратился к детективам Митараи.
Вокруг резко потемнело. Дождь превратился в настоящий ливень. Казалось, что виной всему было изменившееся настроение этого жуткого дерева, растущего на заднем дворе дома Фудзинами. Страшное предчувствие! Меня окончательно сковал ужас. Что же задумал Митараи?..
– Исиока-кун, не мог бы ты принести сюда лестницу?
– Лестницу, прислоненную к стене дома?
– Да, я кое-что придумал. Если ты снимешь фиксатор и потянешь за веревку, то лестница станет вдвое короче. Поторопись, прошу!
Я побежал к кладовой. Найдя лестницу, сложил ее вдвое, взвалил на плечо и с трудом вернулся к дереву.
– Детективы, если вы всё же желаете послушать мою лекцию, то подержите пока мой зонт. Исиока-кун, давай лестницу!
Бросив ледоруб, Митараи забрал у меня лестницу и прислонил ее к толстому стволу дерева, не поднимая слишком высоко.
– Исиока-кун, поднимись со мной! Здесь не так высоко, как на крыше.
Сверкнула молния. От страха и неожиданности я втянул голову в плечи. От низкого раската грома даже земля под ногами содрогнулась.
Мой друг начал подниматься по алюминиевой лестнице.
– Митараи, это опасно, остановись!
– Всё в порядке. Лезь за мной! Неужели ты не хочешь увидеть все своими глазами? Будешь писать книгу с моих слов?
– Ты собрался смотреть в пасть дерева?
– Нет, в отверстие ниже.
Добравшись до полости, Митараи остановился, дожидаясь меня.
– Исиока-кун, приложи сюда ухо.
– Ну уж нет!
– Все будет в порядке… Просто наклонись поближе!
Отверстие в стволе было около двадцати сантиметров в диаметре и напоминало широко открытый рот.
– Исиока-кун, нам не нужен твой зонт, брось его.
Громкий шум дождя, яростно стучавшего по листьям у нас над головами, оглушал, но вода почти не попадала на нас и на растения у корней дерева: крона лавра походила на огромный зонтик, способный защитить от самого сильного ливня.
Я поднимался вверх, ступенька за ступенькой, смело приближаясь к полости.
Сквозь звуки дождя до меня донеслись странные стоны и вой, похожий на голоса жутких чудовищ. В одиночку я не справился бы. От ужаса у меня кровь застыла в жилах.
– Что это? Эти голоса…
Выражение лица Митараи было очень серьезным.
– Исиока-кун, поднимись чуть выше и загляни сюда, в полость.
Охваченный ужасом, я все же поднялся выше, на один уровень с ним.
– Смотри.
Я заглянул внутрь – в кромешную тьму.
– Темно.
– Подожди немного, – ответил Митараи.
Ждать долго не пришлось. Снова сверкнула молния. На мгновение стало светло, как днем.
Вот тогда мне показалось, что я заметил нечто пугающее в глубине полости.
Что это было? Фантом? Иллюзия? Я не мог ответить.
На дне я увидел длинные черные растрепанные волосы и потемневший от времени коричневый череп.
Раскат грома медленно прополз над землей. Нас снова окутала темнота. Ничего не было видно.
Я был растерян. В это было так сложно поверить! Как теперь быть? Я беспомощно взглянул на Митараи. Мои ноги, стоящие на лестнице, начали бесконтрольно дрожать.
Я первым спустился по лестнице и встал перед двумя детективами. Я был все еще весьма рассеян, не в состоянии сфокусировать взгляд на мужчинах передо мной: меня не держали ноги, а колени предательски дрожали.
Митараи спустился вслед за мной.
– Что за шумиха вокруг дерева?! – Мужчина с убранными в хвост волосами, повернувшись к Митараи, говорил так громко, что все вокруг содрогалось будто от грома и молнии. Он выглядел как типичный детектив из сериалов про сыщиков.
– Господа детективы, вы же знаете, что говорили о том дереве? – спросил Митараи.
Они не ответили. Возможно, они и правда не знали – и боялись показаться некомпетентными, – или же попросту не хотели усугублять конфликт. Детектив, стоявший поближе, просто молчал, а его напарник явно был в ярости.
– Вы когда-нибудь заглядывали внутрь дерева через отверстие? – спокойно продолжил Митараи.
– С чего это вдруг?! – разозлился детектив.
– Что ж, бóльшая часть моего расследования здесь завершена. Пожалуй, не будем мешать профессионалам и вернемся домой, Исиока-кун, – обратился ко мне Митараи. Я рассеянно кивнул, не в состоянии осмыслить происходящее.
– Эй, подождите! Что с деревом? В чем там дело? Какое еще отверстие?!
– Через него можно увидеть, что у страшного дерева внутри. Заберитесь на крышу и посмотрите вниз – оттуда как раз разглядите отверстие в верхней части ствола.
– Т-так, стоп! Объясните нормально, что к чему!
– Говорят, что если к отверстию в стволе приложить ухо, то можно услышать крики и плач людей, полные ненависти и горя. Не хотите попробовать?
– Не несите ерунды! В наш век господства науки…
– Так почему бы тогда вам самому не послушать?
– Не собираюсь я слушать! Быть такого не может!
– Тогда откуда взялись все эти истории?
– Просто страшилки, которыми пугают детей! Какие еще голоса? – грозный голос детектива все больше напоминал раскаты грома, низкий грохот отдаленных раскатов, приходящий с опозданием. Кажется, грозовые тучи надвигались все ближе.
– Это голоса несчастных, съеденных деревом. Старый камфорный лавр пожирает людей.
– Идиотизм! – голос детектива ни в чем не проигрывал оглушительным громовым раскатам. – Что ты вообще несешь?! Это бред сумасшедшего, тебя пора упрятать в больницу!
Митараи в ответ ухмыльнулся.
– Вы плохо подготовились. Совсем не изучили местные истории о дереве. А если б изучили, то не спешили бы называть идею осмотреть отверстие в стволе глупой! Вам и в голову не пришло залезть на крышу, дабы понять, что делал на ней погибший Таку Фудзинами… Наверняка вы видели на крыше бетонный постамент, но понятия не имеете, для чего он. Явно не в курсе, что в нем скрыт динамик. Могли слышать, что петух когда-то махал крыльями, но точно не знали, что он делал это под музыку. А то, что в мелодии на самом деле спрятан шифр, вы и вообразить не могли! На вашем месте я не обзывал бы всех вокруг дураками, а постарался приложить хоть какие-то усилия, чтобы раскрыть это дело. Вы ничего не знаете. Ничего не предпринимаете. Все, что вы можете придумать, – это кичиться и грозить попусту! Вы не круче детсадовского задиры и за сто лет не сможете разгадать загадку, подобную этой.
Я был готов к тому, что детектив с хвостиком набросится на моего приятеля, но, к моему удивлению, тот спокойно спросил:
– Какая мелодия? Шифр от чего?
Кажется, куча информации, которую на него вывалил Митараи, подействовала отрезвляюще.
– Мелодия содержит шифр, указывающий на то, что камфорный лавр – существо, пожирающее людей. Странно, не так ли? – говоря это, Митараи медленно снял лестницу и уложил ее на мокрую траву.
Двое детективов, стоящих вместе под одним зонтом, некоторое время молчали. Затем тот, что с хвостиком, заговорил:
– Всё без толку. Они просто раздувают из мухи слона. А этот – вообще сумасшедший! Только время зря потратили. Пошли отсюда! – обратился он к стриженному под машинку коллеге и демонстративно повернулся к нам спиной.
– Как знаете, – весело сказал Митараи, поднимая с мокрого газона ледоруб.
– Хватит, Митараи! – закричал я.
Собравшиеся уходить детективы остановились. Мой друг зачем-то поднял ледоруб над головой и грозно потряс им.
– Ты с ума сошел, Митараи?! Это же просто дерево! Обычное дерево! Хватит! – пытался я докричаться до него, когда понял, что он целился в лавр.
Ударила молния. Дождь пошел с новой силой. Было похоже на то, что камфорный лавр почувствовал опасность и пытался остановить его!
– Да ты выжил из ума! Ты – сумасшедший, Митараи! Ты будешь проклят!
За мгновение до того, как я вцепился в плечо моего приятеля, Митараи ударил ледорубом по огромному стволу камфорного лавра, похожего на величественного монстра. Раздался треск, и в стороны разлетелись влажные щепки. Через секунду по саду прокатился оглушительный раскат грома.
Ствол у корней полностью покрылся мхом, а кора уже начинала рассыпаться. Дерево местами прогнило. Ледоруб в руках Митараи с легкостью вошел вглубь ствола.
Мой друг вытащил ледоруб и снова замахнулся.
– Эй, парень! Лучше отойди от него. Он сбрендил! – послышался голос детектива за моей спиной.
– Не переживай, Исиока-кун. Выживших там нет… – бормотал Митараи.
Несмотря на мои мольбы, он снова ударил ледорубом по дереву. Раздался звук сильного удара, и большой участок коры разлетелся вдребезги.
Вспышка молнии! Раскат грома! Звук становился все громче и громче. Гроза подходила все ближе. Я был больше не в силах справляться с завладевшим мною плохим предчувствием.
Сейчас мне уже не казалось, что Митараи в порядке. Размахивающий ледорубом, в свете молний он выглядел дьявольски устрашающе. Я вынужден был согласиться со словами детектива: поведение моего друга выглядело как приступ безумия.
Он снова замахнулся ледорубом. Еще один энергичный удар – и…
Кора в основании ствола раскололась, открыв полость площадью около одного квадратного метра.
– Ого! – не смог я сдержать удивления.
– Эээ… Что?! – закричали детективы позади меня.
Митараи отбросил ледоруб, опустился на колени перед раскрывшейся полостью и изо всех сил потянул за куски дерева по бокам от образовавшейся дыры. Ствол был старый и, как выяснилось, полностью прогнил.
Дождь усилился. Бесчисленные дождевые капли яростно колотили по листьям над нашими головами. Все остальные звуки словно исчезли.
Молния. Все вокруг на мгновение стало ослепительно ярким.
Все мы как один не могли оторвать взгляды от зияющей в стволе дыры.
Земля вокруг вдруг задрожала. Неужели это был раскат грома?
Молния сверкнула совсем близко, прямо у нас над головами. Раскаты грома – это был гнев гигантского камфорного лавра!
Снова молния. Вспышка света ненадолго осветила внутреннюю часть ствола.
Нам открылось странное зрелище.
Внутри во всех направлениях, по горизонтали и по вертикали, тянулись странные белые волокна, походившие на кровеносные сосуды. Они были повсюду – вились по вздутой и влажной внутренней стороне ствола, по кускам дерева, разбитым ледорубом.
То, что было переплетено этими бесчисленными, похожими на сосуды нитями, оказалось человеческими останками.
Вокруг маленького темно-коричневого черепа, вокруг больших глазниц, вокруг костяных ноздрей, вокруг рта, застывшего в вечном крике, между потемневших зубов – жуткие белые сосуды проросли везде. Соединенные между собой кости влажно блестели.
Мокрые черные волосы облепили потемневший от времени череп.
Скелет, казалось, сидел на корточках. Когда-то покрытые плотью липкие кости рук, ног, грудной клетки были обмотаны чем-то влажным и темным. Вероятно, это была одежда, наброшенная сверху, как тряпка.
Нижняя часть тела была погружена в густую жидкость, сочившуюся из ствола камфорного лавра. Неужели это был пищеварительный сок, полностью переваривший мягкие ткани, оставив только голые кости?
– Н-не могу поверить. В дереве… – пробормотал детектив с хвостиком, опустившись на колени рядом с Митараи.
Мы буквально наблюдали за внутренними органами этого причудливого дерева.
– Кто? Кто это? – спросил детектив у Митараи.
– Тело не одно! Есть еще! – вдруг заговорил второй детектив, присев рядом. Зонт, с которыми пришли мужчины, был отброшен в сторону.
Я протиснулся между ними и заглянул в открывшееся отверстие. В нос мне ударил странный запах.
Действительно, тел было несколько. Внутри дерева было ужасно грязно и темно, но нам удалось насчитать как минимум три черепа. Три человека? Мы нашли три черепа. Но сколько их было до этого? Это огромное дерево могло проглотить куда больше людей!
– Бред… Это же бред… Как такое вообще возможно? – слабым голосом бормотал детектив.
– Кто это? Чей это скелет?! – буквально набросился на Митараи второй детектив, забыв о всяких приличиях.
Мой друг, не касаясь ничего руками, приблизился к открытой полости и внимательно все рассмотрел.
– Пока не знаю… Но через пару дней у нас будет ключ к разгадке. Сейчас могу сказать только, что это скелеты детей, а не взрослых.
– Как? Детей? – переспросил детектив с короткой стрижкой.
– Верно. Не старше десяти лет. Здесь останки троих детей возрастом около десяти… – Он встал и отступил назад на несколько шагов.
Молния. Раскат грома.
Два детектива, толкаясь плечами, боролись за первенство – каждый хотел первым внимательно рассмотреть находку.
– Рассказы оказались правдой… – тихо прошептал я.
В этот момент детективы громко вскрикнули и повалились назад, спинами на мокрую траву. С резким хрустом из дерева вывалился еще один скелет.
– Четыре тела! И это только пока… – не двигаясь, бормотал Митараи у меня над головой.
Я лишился дара речи. Меня поглотила давящая тишина, прерываемая разве что звуками дождя.
– Слушай, а с крыши дома правда можно увидеть отверстие в стволе дерева? – спросил я.
Мы остались вдвоем в столовой дома Фудзинами, в то время как детективы были заняты осмотром тел, найденных в дереве, и обзвоном коллег и криминалистов.
Фудзинами Юдзуру, Тэруо и супруги Макино тоже собрались в доме – детективы вызвали всех членов семьи. Возможно, Митараи стоило бы присоединиться к ним, но он, по его словам, уже узнал все необходимое для своего расследования.
– Да, конечно. Для этого нужно всего лишь проползти чуть ближе к краю крыши, за дымоходом.
– Ты обнаружил все это, забравшись наверх?
– Что «все это»? – спросил Митараи.
– Тела. Внутри дерева.
– А… Нет, не совсем. – Митараи вытянул промокшие и замерзшие конечности к камину.
– Тогда как ты узнал?
Мы остались наедине, поэтому могли говорить абсолютно свободно.
– В это сложно поверить… – Мой друг задумчиво посмотрел на потолок.
Мне было не по себе от того, что я не знал, что с ним происходит.
– Я все понял благодаря песне петуха.
– Песне петуха? Механизм на третьем этаже заработал?
– Да.
– Ты понял, что это шифр, и сыграл его вчера на пианино?
– Верно. Пусть я пока не нашел петуха, но этот шифр раскрыл мне тайну дерева.
– А что шифр? Как ты его взломал? – Я придвинулся ближе.
– Для его понимания необходимы базовые знания в теории музыки.
– Какие знания?
– Есть фортепианное произведение «Карнавал» Роберта Шумана. Он сам назвал его «Миниатюрными сценами на четырех нотах». Это были ноты «ля», «ми бемоль», «до» и «си»… Кстати, когда Шуману было двадцать лет, он состоял в бурных романтических отношениях с семнадцатилетней девушкой Эрнестиной фон Фриккен. Когда ее отец, барон фон Фриккен, узнал об этом, он поспешно сослал дочь в их родной город. Не в силах забыть ее, Шуман отправился в маленький городок Эш на границе между Богемией и Саксонией, чтобы быть ближе к девушке, но та отказала ему, и он женился на другой. Его избранницей стала Клара, из-за которой он впоследствии почти сойдет с ума и бросится в реку Дунай… Если записать «ля», «ми», «до» и «си» при помощи их латинских обозначений, то получатся буквы A, S, C и H. Из них можно собрать ASCH – название города, где жила девушка, разбившая композитору сердце.
Таких примеров в мире классической музыки великое множество. В «Струнном секстете номер два» Иоганна Брамса есть небольшая часть, где зашифровано имя его возлюбленной Агаты – A G A T H E. Короткий кусок в конце первой части. Еще один пример – Ференц Лист и его «Бах. Прелюдии и фуги». Иными словами, музыку довольно просто зашифровать, и произведения, написанные таким образом, нельзя назвать скучными. Поэтому мне пришла идея применить этот метод к мелодии из механизма на третьем этаже, когда другие варианты оказались неэффективными.
В Европе гаммы часто записывают при помощи латинских букв и сочетаний. Основной тон гаммы – «ля» – обозначается как A, «до» – это C, «ре» соответствует D, «ми» – это E, «фа» будет F, а «соль» – буква G, затем снова «ля» – A. Пока все просто.
В немецком языке для «си» используют H. Значит, в Германии «до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до» станет C D E F G A H C. Вот почему Шуману в свое время удалось зашифровать название города A S C H. Но в современной музыке это невозможно. В Америке для обозначения «си» используют букву B, а в Японии – вообще слоги годзюон[234].
Получается, что для использования этого шифра важно хорошо разбираться в музыке. Сперва нам нужно понять, кто мог ее сочинить.
Кажется, это мог быть только Джеймс Пэйн. Юдзуру сообщил нам, что мелодия еще играла в пятидесятом или пятьдесят первом году. Больше мне на ум никто не приходит.
Но тогда насколько хорошо мистер Пэйн разбирался в музыке, ведь он был в первую очередь художником? На пианино он, кажется, не играл. Получается, что это обычный перестановочный шифр, не задействовавший теорию музыки. Кроме того, количество букв сильно ограничено шкалой C D E F G A B C, и сообщение, которое необходимо зашифровать, может быть разве что именем человека или названием города – целого предложения не получится. Нет других букв – I, J, K, T или U.
Сначала заменим «до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до» на C D E F G H I J. На октаву выше получится J K L M N O… это расширяет возможности. С другой стороны, на октаву ниже «до-си-ля-соль» получается C B A, но ниже октавы уже нет, – значит можно начать с Z, получится Z Y X W V U… Используя шкалу примерно в три октавы, все двадцать шесть букв алфавита можно передать нотами. Вот так, – Митараи открыл свой блокнот и показал мне. Буквы латинского алфавита были написаны рядом с тремя октавами. – Таким образом, мы получаем перестановочный шифр, удобный для человека, не разбирающегося в музыке.
Теперь давай воспользуемся им, чтобы расшифровать мелодию петуха на крыше.
Первая нота – «си» нижней октавы. В нашем шифре она соответствует букве U.
Следующая выше почти на две октавы, «соль». Перепишем ее при помощи шифра и получим N.
Что дальше? Резкое падение до «ре». Это, несомненно, D.
Следом «ми» – буква E.
Далее понижаем больше, чем на октаву, до басового ключа – и «фа» превращается в R.
Потом, кажется, низкая «ля» – получается T.
Следующая нота «ля» на октаву выше – буква H.
«Ми» – это снова E, уже во второй раз.
Спустившись вниз, до «ля» в басовом ключе, мы получим вторую Т.
Затем низкая «фа» и уже знакомая нам буква R.
И, наконец, два раза играет «ми» – это третье и четвертое появление буквы Е. В самом конце – Е Е.
Всё, конец. Затем мелодия проигрывается снова. Много раз повторяется одно и то же послание.
Буква Е встречается четыре раза. Здравый смысл подсказывает, что она может служить ключом к расшифровке всего текста методом переноса на английский алфавит. В английском тексте буква Е встречается чаще всего – поэтому его и стоит применить к символу, с наибольшей частотой появившемуся в зашифрованном сообщении. Даже для нашего короткого шифра эта теория оказалась правдивой!
Давай расшифруем мелодию и расставим буквы по порядку. Получается «UNDER THE TREE», что значит «Под деревом», – спокойно и небрежно закончил Митараи.
Я внимательно слушал, задержав дыхание. От волнения я буквально забыл, как дышать. Наконец взволнованно произнес:
– Под деревом должно что-то быть… так ты и нашел тела внутри лавра!
Митараи молча кивнул. В отличие от меня он выглядел спокойным.
– Это потрясающе! Очень круто. Ты разгадал этот шифр всего за одну ночь!
– Шифр совсем не сложный.
– Но никто не мог разгадать его больше тридцати лет!
– Просто никто не заметил, что это – криптография.
– Верно, никто не заметил!
– Однако из-за этого у нас возникла другая проблема.
– Какая?
– Получается, что Джеймс Пэйн использовал мелодию, чтобы зашифровать информацию о местонахождении тел, верно?
– Ага, – я кивнул. – Согласен.
– Но зачем ему это делать? Этого я пока не могу сказать наверняка, но мумифицированные останки там не так давно; вряд ли их поместили внутрь дерева раньше сорок пятого года.
– И что это значит?
– Эти останки появились там уже после войны. Дети погибли уже после того, как появились школа Пэйна и эта мелодия.
Я задумался, пытаясь подобрать слова.
– Неужели это правда?
– Вполне вероятно. Поэтому я и не понимаю… мелодия уже разносилась над Темным холмом Кураями, когда в глубине дерева еще не было тел. Так о чем же говорит эта мелодия?
– Хм…
– Может быть, среди тел есть и очень старые останки…
– Хм…
– Это пока загадка. Но останки странные. Действительно странные.
– Что ты имеешь в виду?
– Естественно, с момента гибели прошло очень много времени – с первого взгляда сложно сказать, сколько именно, – но, кажется, черепа и кости тел слишком разные: их состояние слишком сильно различается.
– Как это? Я не понимаю.
– Я повидал много трупов, но эти явно особенные. Кожа и подкожный жир налипли на все кости от шеи и ниже тонким слоем, а кости черепа оголены – ни единого волокна. Почему?
Меня охватил ужас.
– Не осталось ни следа от кожи, будто ее полностью содрали с черепа или растворили в кислоте. А вот волосы почему-то остались на месте… Это крайне необычно для трупа.
Мой мозг отказывался воспринимать сказанное. Я впервые слышал от Митараи нечто столь ужасное.
– Есть еще кое-что непонятное. Кому принадлежат эти останки? Они детские, поэтому на ум сразу приходят ученики школы Пэйна, но, если бы пропали сразу четверо, то поднялась бы шумиха. В школе ничего подобного не происходило. Случись нечто подобное, рассказы непременно дошли бы до наших дней. Кто же они? Японцы или иностранцы? Похоже, у нас нет иного выбора, кроме как поручить местным детективам самим копать в этом направлении.
Я снова кивнул. Дождавшись, когда ко мне вернется ясность рассудка, медленно произнес:
– То есть ты собираешься рассказать детективам о шифре?
– Сами они точно не разберутся, – быстро ответил Митараи, будто я сморозил глупость. – Я не планирую рассказывать им, пока они сами не поймут, что в мелодии есть загадка. С такими высокомерными глупцами не стоит прикидываться скромником – они первым делом выставят тебя дураком. Их слова и дела навсегда останутся на уровне насекомых. Одомашненная и живущая в квартире собака по сравнению с этими парнями – просто философ.
На этих его словах дверь в столовую распахнулась, и в комнату зашли два человека, застрявшие на уровне насекомых. Они несли в руках промокшие от дождя плащи.
Митараи холодно поприветствовал их. Полицейские молча остановились посреди комнаты.
– Если вы не возражаете, назовите свое имя, пожалуйста, – обратился Митараи к одному из детективов.
Тот было шевельнул губами, но продолжил стоять молча.
– Понимаю, – весело сказал Митараи. – Тогда, наверное, можно называть вас Хвостик и Прилизанный?
– Я – Тангэ, – быстро сказал детектив с хвостиком, – а это – Татэмацу. А вы?
– Митараи, а это – Исиока. Итак, Тангэ-сан, похоже, мы имеем дело с беспрецедентным преступлением. Я разделяю ваше беспокойство и хочу заверить, что я не из тех, кто принижает работу рядовых полицейских или намеренно выставляет их дураками. – Митараи, казалось, говорил искренне и совсем забыл о перепалке, произошедшей чуть ранее. – Видите ли, вам выдалась уникальная возможность чему-то научиться у любителей – надо всего лишь отказаться от иллюзии собственного всезнания. Работая над таким делом, мы находимся в равных условиях. Сегодня идеальный день для сыщиков-любителей и профессиональных полицейских, чтобы стать друзьями! – Митараи говорил очень дружелюбно, не переставая улыбаться.
Тангэ сперва состроил кислую мину, но потом заговорил:
– Ну, звучит неплохо. У вас есть рекомендации?
Митараи скривил губы и иронично усмехнулся.
– Если есть необходимость, вы можете написать моему приятелю в полицейское управление Сакурадамон. Но я всегда думал, что для дружбы рекомендации не нужны.
– Понятно. У вас есть приятель в Сакурадамон.
Митараи дерзко смотрел на собеседника, словно раздавал указания.
– Конечно есть. И вы, несмотря ни на что, тоже станете моим другом. Если вам это не нравится, то давайте не будем тратить время – каждый пойдет своей дорогой. Но я буду готов в конце поделиться с вами разгадкой, – сказал он, откинувшись на спинку дивана.
Тангэ беззвучно засмеялся, обнажив ряд мелких белых зубов. Его улыбка, которую я видел впервые, выглядела натянутой.
– Никогда в жизни не встречал человека, подобного вам, – настолько уверенного в себе и своих силах… Понимаю. И простите мне мою грубость. Впредь я смягчу свое отношение. Позволите присесть?
– Пожалуйста.
– Позвольте задать несколько вопросов. Как вы узнали, что тела будут там?
– Это довольно трудно объяснить. Вот мой друг точно знает. Расспросите его позднее, пожалуйста. У Исиоки тяжелый характер, но если вам повезет и он будет в хорошем расположении духа, то поделится с вами.
– Мы обнаружили четыре тела. Чьи они?
– Я приступил к расследованию только вчера, и пока еще многое неясно. И это – один из секретов. Но я уверен, что мы найдем подсказку в этом доме. Позже я пройду по дому с господином Тэруо и, если мне дадут осмотреть кабинет мистера Пэйна, смогу рассказать вам больше.
– Есть еще одна нестыковка. Мы тщательно обследовали лавр и не обнаружили в его стволе достаточно больших отверстий.
Я внимательно слушал детектива Тангэ, не понимая, к чему он клонит.
– Мы полагали, что кто-то убил четырех человек, а затем затолкал их тела в дерево, чтобы спрятать. В верхней части ствола была небольшая дырка, но в нее не мог пройти и один труп, тем более четыре. Как же это получилось? – Тангэ замолчал и посмотрел на Митараи. Тот не ответил.
– А через то отверстие?.. – тихо спросил я.
– Нет, в такое маленькое отверстие не смог бы пройти даже череп. Все тела были аккуратно размещены в полости и ровно усажены без единого повреждения, все четыре.
– Значит, их съело дерево, – вдруг заговорил Митараи. – Повремените пока с этим вопросом. Нам не хватает важных деталей для его решения. Давайте заключим сделку? Вы будете расследовать то, о чем я вам сейчас расскажу. В результате разгадка может прийти раньше, чем вы можете представить!
– О чем вы? – спросил Тангэ, достав из кармана блокнот.
– Внутри камфорного лавра было четыре трупа, так?
– Верно.
– Сперва нужно узнать предполагаемую дату гибели каждого из них. Прошу вас непременно приложить к заключению судебно-медицинской экспертизы сведения о том, что на черепах не было ни мышц, ни кожи, притом что волосы сохранились превосходно.
– Что дальше?
– Нужно выяснить, являются ли эти дети японцами или нет. Выясните, не пропадал ли кто из детей иностранцев во времена работы школы Пэйна. Если вы подтвердите, что обнаруженные сегодня останки принадлежат японцам, то расследовать версию со школой нет необходимости. На мой взгляд, первая версия более жизнеспособная… Узнать что-то о школе будет непросто. Осмотрев кабинет мистера Пэйна, мы можем найти списки учеников и выпускные альбомы тех времен, но большинство выпускников давно вернулись на родину… И еще один момент. Мы должны как можно больше узнать о господине Тэруо, супруге госпожи Ятиё Фудзинами, и о его жизни до встречи с ней.
Тангэ, нахмурившись, делал записи в блокнот.
– Это всё?
– Возможно, у вас есть, что добавить. Что показало вскрытие тела Таку Фудзинами?
Тангэ снова состроил кислую мину, с которой начинал разговор.
– Собственно, ничего особенного, – ответил он недружелюбно.
– Были травмы или переломы?
– Обнаружили несколько трещин в костях.
– Где?
– Кости бедра, таза и так далее.
– Таз? А еще что-то?
– Да нет…
– Следы удушения?
– Нет, но…
– Но?
– Левое колено вывихнуто.
– Вывих, значит? – Кажется, Митараи такого не ожидал. Он задумался, прижав кулак ко лбу.
– Тогда на этом всё? – осторожно спросил Тангэ, словно боялся побеспокоить моего друга.
– Нет, еще кое-что. Носки Таку были испачканы? – спросил Митараи.
– Нет, они были чистыми.
Митараи, скривив лицо, медленно кивнул.
– Не могли бы вы попросить господина Тэруо дать нам возможность осмотреть комнату, которую сейчас использует госпожа Ятиё, – личный кабинет мистера Пэйна? Думаю, тогда у нас появится больше важных зацепок для расследования.
На улице продолжал идти дождь. К дому стянули множество полицейских и патрульных машин; звуки беспокойных шагов людей смешались с шумом дождя.
Тэруо Фудзинами вел себя благоразумно и был вежлив с наводнившими его дом полицейскими. Я был поражен столь резкими переменами – еще пару часов назад он и знать нас не хотел, а теперь отвечал на вопросы с вежливой улыбкой, шутил и был любезен. Даже Митараи, стоявший рядом с детективом Тангэ и его коллегами, похоже, заслужил вежливое обхождение – казалось, Тэруо признал в нем настоящего следователя.
Мой друг наклонился ко мне, довольно улыбаясь:
– Благоразумные люди быстро меняются.
Больше всего Митараи интересовал кабинет госпожи Ятиё, сейчас находившейся в больнице. Комната, раньше принадлежавшая директору школы мистеру Пэйну, располагалась на первом этаже дома Фудзинами, рядом с гостиной. В ней хранилось множество ценных вещей, поэтому она всегда была заперта на замок, ключ от которого доверили господину Тэруо. Детектив Тангэ передал ему просьбу Митараи, и кабинет открыли специально для нашего расследования.
Звук открывающегося замка эхом разнесся по темному коридору дома Фудзинами, наполненному шумом дождя. Тэруо толкнул тяжелую дверь красновато-коричневого оттенка живой древесины – она единственная не была окрашена в белый цвет.
Сделав шаг за порог комнаты, я ощутил запах пыли и хорошо знакомый всем заядлым посетителям антикварных лавок аромат старины.
Шторы были открыты. Тусклый свет, пробиваясь через квадратное стеклянное окно, падал на дорогой персидский ковер на полу. Капли дождя, стекая по окну, заставляли свет преломляться и трепетать, и медленно изменяющийся узор проецировался на пол слабо освещенной комнаты.
– Какая впечатляющая коллекция! – обрадовался Митараи.
Я согласился с ним. В комнате было собрано буквально все, что всегда интриговало и привлекало жителей Запада в Японии. Помимо этого, комната в европейском стиле вмещала письменный стол, стул, телевизор, телефон и два небольших дивана.
Темно-коричневые стены были почти полностью покрыты свитками с образцами каллиграфии и картинами японских художников. Было странно видеть свитки с традиционными восточными пейзажами на дощатой стене европейского дома. Бóльшая часть работ была нарисована чернилами и кистью, но я заметил среди них и гравюры, похожие на укиё-э[235]. Часть картин, не поместившихся в кабинете, видимо, была развешана в коридорах и на лестнице.
На тяжелом письменном столе стояла бронзовая фигурка дракона. В бамбуковой корзине рядом с ней были небрежно свалены несколько курительных трубок и футляров для именных печатей, предположительно относящихся к периоду Эдо. Чуть поодаль – черный стационарный телефон.
Больше всего меня удивила стена с окном. Прямо перед окном в ряд стояли три небольших стола, полностью заставленных японскими куклами самых разных размеров. Подойдя ближе, я понял, что куклы были собраны не просто из любопытства, а по четко заданному критерию – каждая из них была невероятно реалистичной.
Часть кукол была помещена в стеклянные витрины, другие же просто стояли на столе. Их объединяла поразительная точность и достоверность исполнения. Должен признаться, что раньше никогда не видел таких реалистичных кукол. Я испытал восхищение мастерством японских ремесленников.
Они решительно смотрели перед собой: куклы с большими европейскими глазами и куклы с азиатским разрезом глаз, вокруг которых виднелись маленькие морщинки; куклы с аккуратно выступающими носиками, складочками на поджатых мягких губах бантиком, плавными линиями подбородка – каждая выглядела настолько реалистичной, что казалась живой!
Джеймс Пэйн определенно был не простым обывателем, он обладал наметанным глазом и уникальным опытом коллекционирования. Каждая из кукол, тесно стоящих на поверхности стола, обладала своим характером и отличительными чертами, словно маленький человек. От многочисленных взглядов, направленных на нас, мне стало не по себе.
– Совсем как в зале Японии в Британском музее, Исиока-кун. Можно только удивляться обилию реализма в работах японских художников, – отметил Митараи.
Действительно, художник-англичанин заботливо отобрал в свою коллекцию антиквариата исключительно реалистичные произведения японского искусства – несведущему человеку, осматривающему ее, японский стиль показался бы воплощением реализма.
Двум детективам определенно было скучно стоять среди всего этого.
Митараи же энергично приступил к работе. Внимательно изучив коллекцию кукол, он решил прочесть названия на корешках книг, заполнявших большой книжный шкаф, встроенный в стену позади стола. Названий на японском почти не было, только в самом низу стояли в ряд несколько книг. Они, вероятно, принадлежали госпоже Ятиё. Японская традиционная одежда, цветочные композиции икебана[236], художественные романы. Остальное – книги на английском. Детективы не проявили к ним никакого интереса.
Рассмотрев книги, Митараи открыл двери необычного шкафа справа. Он оказался очень глубоким, до самого верха заполненным полками. Внутри было очень темно. На полках стояли картонные коробки разных размеров с английскими надписями на них. Взяв ближайшую коробку, Митараи снял с нее крышку – внутри лежали черные мужские ботинки. В следующей коробке были собраны какие-то бумаги – кажется, страницы английских газет и журналов. Быстро закрыв крышку, он поставил коробку на место. Странно, но в шкафу не было ничего, что могло бы принадлежать Ятиё.
В самом низу стояли три плетеных чемодана с ручками. Открыв один из них, Митараи обнаружил несколько упакованных свитков, плотно сложенных внутри.
Еще один чемодан был закрыт на замок. Именно он заинтересовал Митараи больше всего.
– Тэруо-сан, можно ли открыть этот чемодан? – расстроенно спросил он.
– Ну… может, в ящике того стола…
Митараи подошел к столу и один за другим открыл выдвижные ящики. Один из них не поддался. В самом нижнем ящике он нашел связку ключей, вернулся к шкафу с чемоданом и попробовал все по очереди – ни один не подошел.
Вернувшись к столу, Митараи начал подбирать ключ к замку на закрытом выдвижном ящике. Один из ключей подошел, и тот открылся.
Мой друг осмотрел ящик стола в поисках ключа от чемодана. Два детектива, занявшие один из диванов, явно предназначавшихся для посетителей, внимательно за ним наблюдали.
Митараи достал из ящика книгу, похожую на Библию, и быстро пролистал – в страницах книги был спрятан маленький ключ. Мой друг с гордым видом поднял его и показал мне.
Ключ подошел к замку на чемодане. Когда замок был снят, а крышка открыта, детектив Татэмацу встал и подошел к Митараи.
Внутри чемодана лежала темно-синяя тряпка. Развернув ее, мы обнаружили две записные книжки в черных обложках. Митараи пролистал каждую, исписанную мелким почерком по-английски, бегло изучая их, а затем сказал:
– Похоже на дневники. Личные записи на память.
Рядом лежал сверток фуросики[237] с орнаментом рольверк[238]. Он развернул его, и на пол выпало кое-что необычное – небольшой кусочек дерева белого цвета.
– Это кусок куклы, – сказал Митараи.
Внутри оказалось много разных кусков. Мой друг пошевелил их пальцами правой руки и взял кукольную шею. Фрагментов было очень много.
– Расчлененное тело японской куклы, – мрачно пошутил Митараи. – Подозрительно много шей. Фрагментов туловища почти нет. И одежда отсутствует, странно… Конечностей мало. Кажется, здесь в основном шеи. Возможно, мистер Пэйн тоже занимался изготовлением кукол? Или же разбирал их на части? – Митараи положил сверток обратно в чемодан. – Ага!
Он вдруг резко встал, словно ему пришла в голову какая-то идея, и вытащил все три чемодана из шкафа. Затем поочередно наступил на разные участки пола в шкафу, проверяя свое предположение.
– Странно, вот здесь пол немного пружинит… Смотри, Исиока-кун. Появляется небольшая щель, всего в пару миллиметров, – заметил Митараи и начал энергично ползать по пыльному полу, наблюдая за движением досок. Его голос немного повеселел. – Посмотрите на эти доски, вот здесь! Возможно, удастся подцепить половицу и поднять…
– А что, если мы их вытащим? – спросил я.
– Нужна рукоятка, чтобы потянуть. Точно! Думаю, я смог бы поднять эту доску и придержать ее. Сейчас она прибита… Ага! Вот, все четыре угла на гвоздях и прочно закреплены. Исиока-кун, извини, ты не мог бы принести мне ящик с инструментами из комнаты на третьем этаже? – попросил Митараи.
Я поспешил наверх. Мигом поднявшись по лестнице, миновал коридор третьего этажа и, прихватив ящик с инструментами, снова спустился вниз. От моих шагов дом задрожал. События развивались с бешеной скоростью, но мне самому казалось, будто я двигаюсь очень медленно.
Когда я вернулся в кабинет на первом этаже, Митараи выхватил у меня из рук ящик, словно я заставил его ждать слишком долго.
– Исиока-кун, помоги мне вытащить этот гвоздь. А я займусь тем.
В ящике лежал лишь один гвоздодер, но нашлись молоток и большая отвертка. Процесс занял довольно много времени. Двое детективов тоже пришли на помощь, и мы смогли, приложив усилия, достать все гвозди, на которые указал Митараи, кроме одного.
– Гвозди совсем проржавели, а значит, были забиты давно. Да, действительно… Взявшись за шляпку, как за ручку, я смогу приподнять край доски. Сейчас я подниму ее, поэтому отойдите вглубь комнаты, пожалуйста. Не ты, Исиока-кун, – останься и помоги мне. По моему сигналу… давай!
Митараи потянул за гвоздь, и половица поднялась с громким скрипом. Нас окатило потоком влажного воздуха. Запах был характерным для темных, плохо проветриваемых мест, заполненных пылью и плесенью. Два детектива тоже присоединились; вместе приподняв половицу на десять сантиметров от пола, мы с легкостью оторвали ее окончательно.
– Ах, как же так! – разочарованно закричал Митараи.
Ожидания были так высоки, что разочарование стало серьезным.
Я представлял себе как минимум таинственную лестницу, ведущую во тьму глубоко под землей, но под досками оказался потемневший от времени цементный пол. Митараи попрыгал на нем в тапочках, но звук оказался глухим – маловероятно, что под полом осталась пустота или полость; цемент был залит в нее и утрамбован на большое расстояние в глубину.
– Я так разочарован! Думал, на этот раз мы что-то найдем… Тэруо-сан, вы знали о пружинящих досках в шкафу?
– Нет, я удивлен не меньше вашего. Раньше такого не было.
– То есть никто не разбирал шкаф с того момента, как вы поселились в этом доме?
– До моего переезда здесь всё поменяли. Кажется, припоминаю, жена мне об этом говорила… Раньше здесь действительно был подвал, оборудованный как бомбоубежище, но опасность миновала, поэтому после войны вход в подвал убрали. Выходит, вот где он был, да…
– Ох, не стоило его заливать! Нельзя так рушить мечты людей… Тэруо-сан, возможно, были еще и другие входы, кроме кабинета?
– Нет, я ни о чем таком не слышал.
– Какое разочарование! Тогда нет смысла искать здесь. Вернем всё на место! Медленно опускайте…
Мы положили доски на прежнее место.
– Тэруо-сан, в каком году вы женились на госпоже Ятиё и переехали в этот дом? – спросил Митараи, вытирая ладони одна об другую.
– В семьдесят четвертом.
– Значит, подвал был разрушен до семьдесят четвертого года… Тогда нам остается задача попроще – подробно изучить ценные предметы, собранные в этой комнате. Одна деталь кажется мне подозрительной. Исиока-кун, ты тоже художник, – ответь. Собрав на чужбине настолько обширную коллекцию произведений искусства, захотел бы ты забрать их с собой, уезжая на родину?
– Без сомнения, – ответил я.
– Собранные здесь предметы японского искусства определенно соответствовали строгому эстетическому вкусу мистера Пэйна. Даже музей японских кукол вряд ли может похвастаться экспонатами подобного уровня!
– Согласен.
– Такая коллекция требует много денег, времени и усилий. Не могу представить, чтобы кто-то мог просто вот так ее бросить, – заметил детектив.
– Тангэ-сан, мой друг-художник так и сказал. Это загадка. Я думаю, что ключ к ее разгадке находится здесь, в этой комнате. За оставшуюся часть дня я хотел бы обследовать кабинет – в нем так много тайн и намеков… Если вы не возражаете, я готов поделиться с вами результатами сегодня вечером или завтра утром. Документы на английском, которых здесь предостаточно, вас вряд ли сейчас заинтересуют.
Раздался стук в дверь, и в комнату заглянула госпожа Макино.
– Извините, обед готов, – объявила пожилая женщина.
– Почему бы нам сперва не пообедать? – спросил Тэруо.
Не было похоже, что Митараи успел проголодаться, но он, ничего не ответив, кивнул.
Митараи ловко использовал двух полицейских, чтобы получить доступ в закрытый на замок кабинет мистера Пэйна, и избавился от них, как только они стали ему не нужны. Его тактические маневры всегда были весьма впечатляющими!
Все то время, что мой друг просидел в гостиной с куском хлеба во рту, его мысли были где-то далеко. Он не отреагировал ни на один мой вопрос. Я не успел съесть и половины того, что было на тарелке, как он встал и быстро пошел в кабинет, заявив, что планирует оставаться там до захода солнца.
Я ненадолго присоединился к нему, на случай, если смогу чем-то помочь, но Митараи молча читал книги на английском, которого я не понимал, поэтому в моем присутствии не было необходимости – я лежал на диване, иногда выходя в гостиную посмотреть телевизор. В кабинете тоже был телевизор, но я не включал его, чтобы не помешать моему другу.
Тем временем из школы вернулась Миюки – обрадовалась, застав нас дома. Я серьезно сказал, что Митараи сейчас очень занят в кабинете госпожи Ятиё, и его не стоит беспокоить. Затем мы немного поболтали, в основном о школе. Девушка рассказала, что состоит в клубе садоводов и после школы ухаживает за цветами.
После небольшой паузы она поделилась воспоминаниями о детстве и родителях.
– Я родилась и выросла в этом городе. Мы жили за храмом Гандзё-дзи, недалеко от торговой улицы у склона холма. Я с детства хорошо знала этот дом и камфорный лавр за ним – часто играла здесь, и отец мне про него рассказывал.
– И что же?
– Говорил, что дерево Фудзинами – страшное.
– Да, сегодня мы нашли в нем человеческие останки.
– Да, я слышала… Это так ужасно!
– Ты не выглядишь слишком удивленной.
– Правда? Но я удивлена. В детстве я слышала, что внутри дерева люди, – может, поэтому вам так показалось…
– Взрослые так говорили?
– Да, довольно часто.
– Кто же?
– Соседи, мой отец… Когда-то давно младшая сестра моего отца была съедена деревом.
– Что?! Правда? Это… – Я был ошеломлен.
– Правда. Вот почему отец постоянно говорил об этом дереве. Он хотел отомстить.
– То есть девочка, найденная мертвой на дереве в сорок первом году…
– Да, это сестра моего отца. Она была бы моей тетей.
– Ого, я не знал… Должно быть, господин Тэруо затаил жуткую обиду на это дерево.
– Вы правы. Хотя в последнее время он почти не говорил о
– А что твоя мама?
– Мама умерла от рака, когда мне было четыре года. Рак почек.
– Это, наверное, очень тяжело…
– Да, но, думаю, отцу было тяжелее. Он должен был заботиться обо мне, кормить, а еще управлять магазином.
– Твой отец управлял магазином?
– Да, пекарней. Ею до сих пор занимаются родственники. Отцу сначала помогал его младший брат, теперь он – владелец.
– Продает хлеб?
– Да, печет и продает. Я там иногда подрабатывала. Там очень жарко, и работа тяжелая… но зимой хорошо!
– А как твой отец познакомился с Ятиё?
– Похоже, они давно знали друг друга.
– Давно?
– Да, со времен школы Пэйна.
– Но как они познакомились?
– Раньше именно его семья пекла и хранила хлеб для школьных обедов.
– Вот как? Понятно… Но как они встретились снова и решили пожениться?
– Всегда найдутся любопытные тетушки, желающие побыть сводницами. Все вокруг говорили, что неплохо сложить состояния двух семей. А отцу было все равно, кто и что говорит.
– Ясно.
Пока мы беседовали, за окном совсем стемнело. Раздалось дребезжание стеклянной панели, и спустя мгновение в гостиной появился Митараи. Он выглядел усталым.
– А, Миюки-тян… Ты не видела господина Макино? – спросил он.
– Думаю, он на кухне.
– Есть ли в фотоателье Макино копировальный аппарат?
– Нет, но он есть в магазине канцтоваров у подножия холма. Что-то нужно скопировать?
– Да, я нашел несколько интересных рисунков.
– Хотите, я схожу?
– Что ж, наверное, придется тебя попросить.
– Что именно нужно?
– Они в кабинете. Давай зайдем туда? – сказал Митараи и вышел в коридор.
Мы двинулись следом.
Когда я вошел в кабинет мистера Пэйна, то с удивлением обнаружил, что за один день он стал похож на комнату Митараи в нашей квартире на Басямити. То есть был полностью захламлен.
– Смотри, вот здесь. Я весь день читал разные книги – и нашел вот это. Рисунок с форзаца книги «История Британии», небольшой эскиз.
Это был довольно интересный рисунок, сделанный перьевой ручкой, который немного походил на чертеж: четыре куклы, стоящие на платформе, под которой было спрятано замысловатое зубчатое колесо. Рисунок был аккуратным и выглядел очень профессионально.
– Здесь стоит подпись мистера Пэйна. Тот, должно быть, сам нарисовал его. Очень интересный механизм!
К рисунку прилагалась небольшая инструкция по работе с механизмом: нужно было повернуть ручку на боковой стороне коробки. Небольшой вентилятор начинал вращаться, создавая поток воздуха, который проходил через небольшую трубку, разделяющуюся на четыре трубки поменьше. Воздух, поднимаясь по каждой из них, встряхивал язычок на конце, производя звук, видимо, похожий на свист дудочки.
Звук выходил изо рта каждой из четырех кукол, стоящих на платформе. Вращение ручки передавалось на шестеренки, по отдельности поднимающие каждую из кукол на небольшое расстояние над платформой. Куклы двигались вверх и вниз, как поршни в двигателе; при подъеме их рты открывались, медленно закрываясь, стоило им опуститься. Когда рот был закрыт, клапан на трубке, над которой находилась кукла, тоже закрывался, перекрывая воздух, – в этом положении свисток замолкал.
– Интересное приспособление, нечто вроде маленького аккордеона. Должно быть, мистер Пэйн любил подобные механические устройства.
Если механизм действительно был построен по этому чертежу, то это могло бы объяснить большое количество сломанных японских кукол, найденных в кабинете. Думаю, мистер Пэйн пожертвовал многими из них, пытаясь его построить.
– Хм… – задумался я. – Если предположить, что это действительно так… – Митараи посмотрел на меня, улыбаясь. – Мы могли бы найти эту машину?
– Действительно, Исиока-кун! Я тоже так думаю. Считается, что во время проживания в Японии Пэйн регулярно создавал такие механизмы. Где же он мог его построить? Конечно же, в этом доме, где же еще! Но точно не в кабинете или спальне на третьем этаже. Ни в гостевой комнате наверху, ни в гостиной я его не видел. Миюки, ты где-нибудь видела такой аппарат?
– Точно нет, – уверенно ответила девушка.
– Он не обязательно выглядит именно так. Это может быть большая неприметная коробка с крышкой. Интересно, может, она в спальне твоего отца или где-то еще в доме, как думаешь?
– Ничего подобного не видела. В доме его точно нет, – заявила Миюки.
– Исиока-кун, тебе интересно, где может быть механизм?
– Да уж… – Я снова задумался.
Миюки тоже замолчала, затем произнесла:
– Я правда впервые слышу о такой машине.
– И всё же мы нашли много поломанных кукол. Может, машину так и не построили, но, по крайней мере, начали создавать. Инструкция написана очень непонятным почерком, совсем как у да Винчи. Здесь сказано, что Пэйн заказал детали у подрядчика в Англии, – радостно продолжил Митараи. – Механизм пропал, как и петух на крыше. Может быть, мистер Пэйн оставил все коллекционные предметы искусства, но забрал с собой в Англию этот «аккордеон»?
– Но есть те, кто знает, куда делся петух, – раздался незнакомый женский голос.
Обернувшись на него, мы увидели потрясающей красоты девушку, стоящую у двери в коридор. Я был так поражен, что буквально застыл на месте. Впервые в жизни я видел перед собой такую красавицу! Ее каштановые волосы мелкими завитками падали на плечи и струились по спине. На стройной фигуре был джемпер с геометрическим узором из шерсти оливкового, черного, серебряного и других оттенков. Талия девушки была настолько тонкой, что я, казалось, мог бы обхватить ее двумя ладонями. Высокая грудь гордо выставлена вперед.
На девушке была черная кожаная мини-юбка. На длинных стройных ногах – домашние тапочки, но казалось, что девушка стоит на десятисантиметровых каблуках. Такие красивые ноги редко встретишь у японских женщин.
Но больше всего меня впечатлила красота ее лица. Большие карие глаза с двойным веком, длинные густые ресницы. Она уверенно и укоризненно смотрела на нас. Тонкий нос был аккуратным, с высокой переносицей, а пухлые губы были изогнуты в немного надменной улыбке.
Она выглядела совсем как иностранка. Кажется, даже по-японски говорила неуверенно. Было странно видеть, что эта девушка дышит и движется: она больше походила на куклу или изящный рисунок.
По правде говоря, я слишком хорошо знал это лицо – много раз видел его на страницах журналов, в телетрансляциях показов мод и во множестве японских, французских и итальянских сериалов. Но стоящая передо мной девушка была во много раз красивее!
Леона Мацудзаки. Закрыв за собой дверь, она величественно подошла к нам – я впервые видел походку настоящей модели. Митараи и Миюки, сидевшие на ковре с книгами в руках, тут же поднялись, чтобы поприветствовать знаменитость.
Речь девушки была плавной и экзотичной. Она свободно говорила на английском. Митараи тоже отвечал ей по-английски. Боюсь, я не смогу передать здесь содержание этого разговора, потому что совершенно не понял его смысл. Я просто молча смотрел на ее гладкую светлую кожу, помаду на нежных губах правильной формы, тени на ее веках. Да, звезды действительно отличаются от простых людей…
– Ваши знания английского впечатляют, – похвалила Леона моего друга. – Если вы настолько же хороши в расследовании, то наверняка найдете все необходимое в этой комнате.
– Значит, я прошел прослушивание? – ответил Митараи.
Его ответ явно показался Леоне забавным.
– Я слышала, вы умеете то, что не под силу полиции…
– Да, но и я кое-чего не могу. Например, начать уголовное преследование.
Леона рассмеялась.
– Наконец-то в этом доме появились приличные гости! Не доверяю людям, не знающим английский.
Митараи продолжил:
– У меня тоже есть знакомые, для которых не говорящие по-английски люди не лучше животных. Их попросту не слушаются!
– Кто же?
– Его зовут Фриц, это пес моего друга из Англии.
Леона молча посмотрела на Митараи своими прекрасными глазами, затем медленно кивнула.
– Кажется, у вас необычный взгляд на жизнь.
– Вы правы. Я вот, например, не доверяю никому в этом городе, кто говорит по-английски… Но вы, кажется, сказали, что знаете, где находится механический петух?
– В своем выступлении по радио я невзначай упомянула, что с крыши моего дома пропала бронзовая статуя петуха. Со мной связался слушатель и сообщил, что нашел ее.
– И где же? – поинтересовался Митараи.
– Не люблю говорить с людьми, у которых необычный взгляд на мир, – язвительно сказала Леона.
– А я тогда схожу и сделаю копии, пока магазин не закрылся. – Миюки взяла папку из рук Митараи.
– Достаточно этих страниц, – уточнил тот, и девушка быстрым шагом вышла из комнаты. – Милая девочка, – заметил мой друг.
– Очень послушная, – добавила Леона. – Послушная девочка.
Митараи хотел было что-то сказать, но, похоже, опасаясь завести разговор не туда, промолчал.
– Услышав, что в дом приехали детективы и нашли скелеты внутри камфорного дерева на заднем дворе, я сразу же пришла, чтобы рассказать им обо всем, что известно только мне. Но, я вижу, в этом нет особой необходимости…
– Тем, кто расследует такие сложные преступления, всегда нужна помощь других людей.
– Но только не вам! Те, кто нуждается в помощи других, куда более смиренны.
– На самом деле я очень смиренный! Но смиренному проповеднику не под силу исправить ошибки заблудшего агнца.
Я был удивлен. Леона, на мгновение замолчав, наконец спросила:
– По-вашему, я – заблудшая овечка? – Она вызывающе смотрела прямо на Митараи своими красивыми глазами.
– Нет, это вы должны решить сами.
– Мне показалось, что мне уже вынесли приговор!
– Может, поговорим об этом позже? Расскажите лучше, что вам известно об этом деле. Будут поразительные откровения?
Красивые губы Леоны растянулись в презрительной усмешке. Кажется, это было ее привычное выражение.
– Я гарантирую, что смогу вас удивить.
– То есть вы расскажете не только о петухе?
– Конечно, не только о нем, – Леона медленно кивнула.
– Что ж, тогда будьте добры, поделитесь с нами, прошу! – Митараи раскрыл правую ладонь.
– Это будет не бесплатно. Ведь за все нужно платить, верно? Если вы хотите получить водительские права, то сперва идете в автошколу; если хотите на ком-то жениться, то первым делом посылаете девушке цветы или ведете ее на свидание в кино…
– Женитьба! – Митараи ехидно рассмеялся.
– Это всего лишь пример. Вы не из тех, кто о чем-то просит других?
– Я отличаюсь от большинства людей, поэтому мое поведение часто вызывает неодобрение. Прошу прощения, если вам оно показалось неуважительным.
– Не хотите присесть на диван и поговорить? – сказала Леона и первая села на один из диванов. Мы с Митараи последовали ее примеру и сели напротив. – Сначала расскажу о петухе. Похоже, его выбросило на берег реки Тама. Один из моих слушателей случайно нашел его во время прогулки.
– Река Тама? Статуя до сих пор там?
– Нет, ее принесли на радиостанцию. Сейчас она в моей квартире; приходите позже, если хотите на нее посмотреть.
– Непременно. Вам удалось узнать, как она там оказалась?
– Да, конечно. В Японии полно детективов, кроме вас. На одном из берегов реки находится транспортная компания, у них в парке несколько грузовиков для перевозок. Водители часто сбрасывают излишки земли и песка на берег реки. Мужчина, который принес статую, неоднократно видел, как они это делают, поэтому решил, что петух попал туда из грузовика этой компании. Он зашел к ним и выяснил, что вечером двадцать первого сентября водитель, перевозивший картонные коробки и прочую макулатуру на целлюлозную фабрику, обнаружил поверх них петуха. Он принес его в офис компании на берегу реки Тама, но не нашел ему там применения, поэтому бросил петуха на берегу возле офиса.
– То есть никто не знает, когда именно его выкрали?
– Верно; водитель просто погрузил картон в кузов и уехал.
– Где происходила погрузка?
– Он объехал несколько мест, но последним пунктом была Йокогама. До этого момента статуи в кузове не было. Водитель обнаружил петуха, уже приехав на фабрику.
– То есть он проезжал неподалеку от дома Фудзинами?
– Да, кажется, проезжал вниз по склону Темного холма.
– Спустился по темному склону… а в котором часу?
– Около десяти часов вечера.
– Тайфун! В это время он набирал силу.
– Да.
– Время совпадает с предположительным временем смерти Таку.
– Верно.
– Во время тайфуна на темном склоне при загадочных обстоятельствах погиб Таку Фудзинами. В это же время мимо проезжал грузовик транспортной компании. Статуя петуха, украшавшая крышу дома, каким-то образом оказалась в кузове грузовика. А затем и вовсе пропутешествовала на берег реки Тама… – Митараи задумался.
– Грузовик могли припарковать прямо на Темном холме? – спросил я, наконец воспользовавшись возможностью поговорить с Леоной Мацудзаки. Мое сердце бешено колотилось.
– Нет, – ответила Леона, глядя прямо на меня. – По его словам, он только проезжал мимо. Конечно, он не мог остановиться посреди холма, там даже нет светофора.
Она уже долго смотрела на меня, не отрывая взгляда. Я так нервничал, что в горле пересохло.
– Выходит, кто-то просто забросил петуха в кузов, – сказал я.
Леона кивнула и посмотрела на Митараи, но тот молчал.
– Митараи, ты уверен, что петуха положили в кузов именно здесь? – спросил я.
Мой друг тоже кивнул.
– Однако это кажется мне весьма символичным.
– Символичным? Что именно?
– Не могу отделаться от мысли, что эта небольшая деталь прольет свет на все произошедшее, – продолжил Митараи.
Леона рассмеялась.
– Почему вы смеетесь? – спросил я.
– «Не могу отделаться от мысли, что эта небольшая деталь прольет свет на все произошедшее…» – Леона, скорчив невинную рожицу, подражала тону Митараи. – Типичная реплика для детектива. Это кажется мне весьма символичным, поэтому, Ватсон, передайте мне виски с содовой.
Митараи, не реагируя на ее слова, молчал.
– Прекрасный вечер! Мне выпал шанс лично выслушать умозаключения великого детектива… Не хотите ли поучаствовать в моем шоу на радио?
– С петухом все понятно. Вы говорили, у вас есть другие поразительные истории? – спросил Митараи.
– Желаете послушать? – с вызовом произнесла Леона.
Мой друг молчал.
– Тогда попросите, как следует!
Леона снова перешла на английский. Кажется, она повторила фразу из «Приключений Шерлока Холмса», но Митараи прервал ее:
– Леона-сан, будьте серьезнее, пожалуйста. Ваш брат умер.
Лицо Леоны исказилось гримасой, словно она изо всех сил пыталась сдержать смех.
– И что с того, господин детектив?
– Вы же хотите установить личность убийцы?
– Хотите сказать, что моего брата убили?
– Да, верно.
Леона торжествующе улыбнулась.
– Мне очень жаль… Это вовсе не так, господин детектив. Ведь я нашла предсмертную записку моего брата!
– Что? – Митараи выглядел удивленным.
– Я же говорила, что удивлю вас.
– Где она была?
– Готовы признать свою ошибку?
– Простите, но не готов. Это определенно убийство. Где вы нашли предсмертную записку?
– В моей квартире.
– В вашей квартире? Туда есть доступ посторонним? Разве квартира не заперта?
– Но мой брат не посторонний. У него были ключи от моей квартиры. Я часто забываю вещи или беспокоюсь о пожаре, поэтому иногда просила его проверить или принести мне что-то. Старший брат всегда приходил мне на выручку, я не могла попросить кого-то еще.
– Значит, он написал записку, адресованную только вам?
– Да, именно так. Хоть вам это и не нравится.
– Вы были настолько близки? Вы и господин Таку?
– Не больше, чем с другими.
– Вам, похоже, это нравится.
– А что, мне нужно было плакать целыми днями? Вы, оказывается, такой скучный!
– А где именно вы нашли предсмертную записку?
– В компьютере. Я распечатала ее. И сохранила на дискету, так что, если выключат электричество, она не исчезнет.
– Полагаю, вы не трогали компьютер?
– Думаете, на нем остались отпечатки пальцев убийцы? Но это самоубийство! Кроме того, я лишь распечатала записку и больше не прикасалась к компьютеру.
– Мудро с вашей стороны… В записке значилось ваше имя?
– Нет. Кстати, вот она, – Леона достала из кармана своей юбки сложенный листок бумаги.
Митараи взял его. Я тоже заглянул. К счастью, она была на японском.
«Простите мне мой последний шаг. Я решил покончить с собой, спрыгнув с крыши. Я своими руками сделал все для своей смерти. Таку».
Закончив читать, Митараи нахмурился. Он протянул листок мне, чтобы я прочел все еще раз, а сам уставился наверх.
– Записка все еще в вашем компьютере?
– Да, я не выключала его несколько дней.
– У Таку не было своего компьютера?
– Наверное, нет.
– Поэтому он зашел к вам в квартиру и напечатал это на компьютере… хотя мог бы написать от руки.
– Наверное, это потому, что в его квартире находилась жена или что-то в этом роде… они не очень ладили.
Митараи молчал.
– В записке сказано, что он хотел спрыгнуть.
– Да, записка странная, ведь он так и не спрыгнул с крыши… Возможно, не смог переступить грань, отделявшую его от смерти.
Митараи внезапно схватил ее за правое запястье и пристально посмотрел девушке в глаза.
– Надеюсь, эта предсмертная записка – не сфабрикованная вами подделка?
– Нет, это не так, – серьезно ответила Леона. Ее взгляд был прикован к моему другу.
– Я вернулась в квартиру после поминок брата, чтобы поработать на компьютере, и нашла ее.
– А что вы хотели напечатать на компьютере?
– Возможно, вы не знали об этом, но я пишу стихи…
Я знал об этом. Когда-то даже читал одно из ее стихотворений.
Митараи поднялся.
– Почему тогда он сам не распечатал записку? Почему не положил в карман? К тому же совсем необязательно было использовать компьютер. Прыгнуть и покончить с собой? «Я своими руками сделал все для своей смерти»? О чем это он? Действительно странная предсмертная записка!
– Действительно… Господин детектив, вы не понимаете смысл этой записки?
– У меня есть на этот счет версии.
– Буду рада услышать.
Митараи некоторое время пристально смотрел на Леону, а затем сказал:
– Есть два объяснения.
– Так расскажите! – настаивала Леона.
– Есть девушка, которая, застав в бывшем кабинете своего отца человека, с серьезным видом изучающего личные документы, обращается к нему на английском, чтобы проверить, насколько хорошо он понимает язык, – холодно ответил Митараи. – Она могла решить поиздеваться над этим человеком, считающим себя сыщиком, подделав записку от имени погибшего и показав ему, чтобы посмеяться, когда он сделает неверные выводы.
Леона энергично закивала.
– Вы такой недоверчивый! Я же сказала, что ничего такого не делала.
– Все детективы недоверчивы. Куда неприятнее встретиться с ними лично, чем читать о них в книгах, верно?
– Вы правы. Но я ничего такого не делала!
– Согласитесь, какой смысл в том, чтобы пробраться в квартиру младшей сестры и, используя компьютер, с которым ты не знаком, написать непонятную предсмертную записку, а затем умереть, не держа ее при себе? – Митараи засмеялся, а Леона глядела на него с недовольством.
– С радостью выслушаю вторую версию. Если вы, конечно, не против зайти ко мне позже.
– Она заключается в следующем. Господин Таку планировал совершить самоубийство, спрыгнув с веранды вашей квартиры, поэтому и пришел туда. Но ему стало жаль умирать, не попрощавшись, поэтому он решил написать предсмертную записку. Письменных принадлежностей не нашел, но, оглядевшись, увидел ваш компьютер. Он смог написать письмо, но не знал, как его распечатать. Пока Таку раздумывал, что делать, он передумал прыгать и направился обратно к дому, где забрался на крышу и умер от остановки сердца.
Леона, казалось, была впечатлена его словами.
– Вы и правда отличный детектив… Удивлена, что вы способны так быстро придумать подобное объяснение.
– Благодарю вас за комплимент, но это было первое, о чем я подумал, когда вы рассказали о записке, – сказал Митараи, обведя взглядом комнату.
– Однако ваши рассуждения меня не убедили.
– Почему же? Мне показалось, они весьма хороши.
Я был с ним полностью согласен.
– Но это не объясняет, почему Таку умер, сидя на крыше дома. Непонятно, зачем он вообще туда забрался. Мы также не знаем, из-за чего он передумал прыгать.
Митараи поднял правую руку и остановил нас.
– Я понимаю ваши чувства. Но расследование – сложное занятие. Все детали должны быть связаны, как подземные реки. Наши разговоры – не более, чем черенок без корней. Они бессмысленны. И еще кое-что. «Я своими руками сделал все для своей смерти» – как думаете, к чему это относится?
– К многоквартирному дому Фудзинами Хэйм, – уверенно сказала Леона. – Разве нет?
– Я тоже сперва так подумал, – ответил Митараи. – Но вряд ли это так.
– Почему же? На сегодня дом еще не окупил затраты на строительство, но, когда это произошло бы, то все доходы достались бы двум моим братьям. В некотором смысле дом был создан моими братьями. «Я сам сделал…» может описывать Фудзинами Хэйм, так ведь? – спросила Леона, глядя на меня и словно спрашивая моего согласия. Я в ответ кивнул.
– На первый взгляд это так. Но разве вам не кажется, что в словах этой записки присутствует сожаление о том, что дом не послужил никаким иным целям, кроме как самоубийству Таку? – спросил Митараи.
Леона молчала. Вероятно, это было похоже на правду.
– Но в доме много жильцов, он служит пристанищем для людей. Это же не площадка для самоубийств!
– Однако… что может быть скрыто в этой записке? Неужели недостаточно простого упоминания дома?
– Думаю, прежде чем вести дискуссии, мы должны найти ответ на более важный вопрос.
– И какой же?
– Вам, его младшей сестре, господин Таку не казался способным на самоубийство?
– Ну… мой брат был замкнутым человеком; окружающим было трудно понять, о чем он думает.
– И все же вы были близки настолько, что доверили ему ключ от своей квартиры.
– «Близки» – не совсем правильное слово… я просто чувствовала, что Таку – родственная мне душа.
– Родственная душа?
– Видите ли, мне всегда было сложно вписаться в круг моих коллег, друзей и других людей. Кажется, я видела в Таку ту же особенность. Он был совсем как я. У нас не имелось общих увлечений, мы не проводили время вместе и не особо ладили, но… понимаете, о чем я? Вот почему я оставила ему ключ от квартиры.
Митараи несколько раз кивнул. Он действительно понимал, о чем она говорила. В конце концов, он сам был таким человеком.
– Таку мог думать о самоубийстве? – спросил Митараи.
– Ну, как минимум… – Леона замолчала на мгновение, рассматривая свои ухоженные ногти. – Найдя его предсмертную записку, я не ощутила особого дискомфорта.
– Понятно, – ответил Митараи.
– Брат по натуре был тихим и замкнутым; я ясно видела, как ему тяжело работать в автомобильной компании. Я тоже заставляю себя участвовать в радио– и телепередачах, это дается мне нелегко.
– Неужели?
– Уверена, вы понимаете, о чем я, детектив.
– Понятия не имею. Мне не приходится себя заставлять.
– Уверена, человеку с выдающимся умом сложно изо дня в день иметь дело с большим количеством людей. Я поняла это, глядя на своего брата. Он был очень умным.
– Похоже, что так.
– Брат был создан для того, чтобы целыми днями молчать, размышляя, – рыбачить, например, или читать книги.
– Пожалуй, соглашусь с вами. Однако разве он не бросил работу, чтобы заниматься подобной рутиной? Не было нужды умирать.
– Но мужчине вроде него, наверное, было тяжело жить так день за днем.
– Ваши слова так консервативны…
– Я – старомодная женщина. Настоящая японка.
– Ха-ха, а по вам так не скажешь!.. Кстати, вы рассказали госпоже Икуко о записке?
– Нет, только вам.
– Это большая честь! И в полицию пока не сообщили?
– Нет.
Раздался стук в дверь.
– Да? – ответила Леона.
Дверь открылась, и в ней возникла сияющая от радости Миюки.
– Господин детектив, я сделала копии! – сказала девушка.
– Большое спасибо, – отозвался Митараи.
– Но… – собиралась было продолжить Миюки, когда дверь позади нее распахнулась, и в комнату вошли два детектива.
– Всем доброго утречка! Что за рисунки вы решили нам не показывать? – Тангэ держал в руке ксерокопии.
– Это механизм, который хотел построить Джеймс Пэйн, – ответил Митараи.
– Он правда его построил?
– Неизвестно. Но есть признаки того, что он над ним работал. Под иллюстрацией указано, что он заказал детали в Англии.
– Правда? Где же механизм?
– Мы не смогли его найти. Миюки, положи, пожалуйста, книгу на пустое место на полке. Спасибо… Мы не нашли механизм, но знаем, где петух.
– Петух? И где же?
– В квартире этой девушки.
– Леона-сан, добрый вечер! Это… ну, Татэмацу-кун, ваш большой поклонник! Как нашелся петух?
– Его бросили на берегу реки Тама. Один из слушателей моей радиопередачи нашел его и принес в студию, – объяснила Леона.
– Река Тама?
– Прежде, чем мы продолжим, Тангэ-сан, каково было заключение судебно-медицинской экспертизы, проведенной с четырьмя найденными телами? – прервал их Митараи.
– А, это… – Тангэ достал из нагрудного кармана зеленый блокнот и открыл его на странице, заложенной спичкой. Вынув ее, он немного подумал, куда ее деть, и в конце концов зажал в зубах. – Все четыре трупа принадлежат детям от четырех до пятнадцати лет, все девочки.
– Девочки… – пробормотал я. Мне казалось, что это ключевая деталь в этом пугающем деле.
Тангэ посмотрел на меня, а затем снова опустил взгляд на блокнот и продолжил:
– Сложно установить точное время смерти. Но точно не менее десяти лет назад и не более тридцати, – слова Тангэ прозвучали крайне неопределенно. – То есть не раньше сорок четвертого года, но не позже семьдесят четвертого.
– То есть диапазон где-то в тридцать лет? – уточнил Митараи. – При таком широком разбросе будет сложно опознать их.
В любом случае кое-что из предсказаний Митараи сбылось с поразительной точностью: тела были значительно старше того времени, когда над холмом раздавалась загадочная мелодия.
– Разве криминалист не сказал, что велика вероятность того, что их убили до пятьдесят пятого года?
– Верно, он так и сказал. Но почему вы так думаете?
– В пятидесятых мир уже успел успокоиться: последствия войны не были столь ужасающими, а крайняя бедность в Японии была практически искоренена.
– И что?
– Иными словами, Йокогама уже жила обычной жизнью. Если б в городе пропал ребенок, то, независимо от обстоятельств его пропажи, люди точно подняли бы шум.
– Да-а… – как-то неуверенно согласился Тангэ, словно не поняв его слова до конца. Он даже выронил изо рта спичку. – Кроме того, все тела принадлежат японцам.
– Так и знал! – Митараи радостно хлопнул в ладоши. – Это значительно упрощает наши поиски. Нужно всего лишь проверить записи о сиротах войны, пропавших в городе около пятьдесят пятого года.
– Сироты войны? Около пятьдесят пятого года?.. По-прежнему весьма размыто.
– Знаю, это трудная задача. Но другого способа нет. Однако наверняка есть записи при приютах или где-то еще… У вас есть еще какие-нибудь новости?
– Да, есть еще кое-что странное.
– Что именно?
– Волосы на всех четырех трупах были приклеены к черепам после смерти при помощи желатина.
– Желатина?! – удивился Митараи.
Мой друг выглядел растерянным.
– Желатин… – повторил он. – А есть ли какое-то объяснение отсутствию кожи на черепах?
– Да, кожа на черепах действительно отсутствовала полностью.
– Есть версии почему?
– Нет. По словам экспертов, она просто отсутствовала.
– То есть убийца полностью снял кожу с лица и остальной части черепа, чтобы потом приклеить волосы на место при помощи желатина? – уточнил Митараи.
Я был в ужасе. Зачем это могло кому-то понадобиться? Никогда не слышал чего-либо более ужасающего.
– Известны ли вам другие случаи, когда у трупа самостоятельно исчезала кожа лица и головы, не затронув тело? – спросил Митараи. – Нет! – незамедлительно ответил он сам. – Процесс разложения происходит одновременно со всеми частями тела – и с головой, и с туловищем. В голове нет ничего особенного. Только если она не была отделена от туловища, как при казни у тюрьмы на Темном холме, и затем подвергнута специальной обработке.
– Только голова растворилась под воздействием пищеварительных соков камфорного лавра, – заметил я.
Тангэ продолжил:
– Действительно, есть признаки обезглавливания.
– У всех четырех? – спросил Митараи.
– Верно, – детектив кивнул.
Я снова вздрогнул, вспомнив, что Юдзуру рассказывал мне вчера о традиционных казнях на Западе и на Востоке.
– Тангэ-сан, полагаю, у вас есть результаты лабораторного исследования внутренних органов Таку Фудзинами из отдела судебной медицины? – вдруг спросил Митараи.
– Лабораторного исследования? С какой целью его проводить? Не думаю, что органы там вообще изучают по отдельности.
– Внутренние органы обычно извлекают из тела, дренируют и пропитывают парафином, затем делают тонкие срезы и наносят на них пигменты и реагенты, чтобы изучить изменения тканей[239].
– И что таким образом можно узнать?
– Например, изменения в тканях можно обнаружить, если в организме присутствовал какой-нибудь токсин.
– Думаете, что странная смерть Таку была вызвана употреблением яда?
– Вы ведь пока не исключили такую возможность?
– Вскрытие провели по всем правилам!
– Отрабатывали версию отравления через рот?
– Нет, он же умер от сердечной недостаточности…
– Нет, сердечная недостаточность – это просто признание собственной некомпетентности. Если причина неясна, то всегда можно выбрать этот вариант… В конце концов, сердце ведь действительно остановилось.
– Нет, как еще мог погибнуть человек на крыше? Даже если он был отравлен, то как, если не через рот? Мы внимательно изучили тело на предмет следов от уколов.
– Похоже, вы предполагаете, что это было самоубийство. Я думаю, что пока рано говорить об этом. Существует множество способов отравить человека без оставления следов. Есть яды, убивающие людей не всегда понятным для науки способом. Таким образом, версию с отравлением отметать нельзя.
– Мы не можем снова изучить тело – его вернули родственникам для проведения поминок и похорон.
– Тогда на этом всё.
– Но вы все равно настаиваете на том, что это было убийство?
– Нет, что вы, я не настаиваю.
– Разве речь сейчас шла не об останках, найденных в дереве?
– Конечно! Но в случае с подобным таинственным стечением обстоятельств мы не можем допустить небрежность ни на одном из этапов – это непременно скажется в дальнейшем. Дело непростое. Мы собираем головоломку, строим сложный механизм, в котором все переплетено и связано, как шестеренки разных размеров. Зáмок не сможет выстоять, если все каменные стены не будут достаточно крепкими.
Сделав вид, что внимательно слушает Митараи, детектив Тангэ перевел взгляд на меня и записку в моей руке. Слова моего друга были по-своему убедительны, но даже я, увидев сверхъестественную силу камфорного лавра, начал сомневаться в его правоте. Смерть Таку должна была быть результатом козней страшного дерева!
– Так, а это что за письмо? – спросил Тангэ, выхватив листок у меня из руки.
– Леона нашла это в своем компьютере. Похоже на предсмертную записку, – ответил я.
Пока Тангэ читал текст, его лицо налилось кровью.
– Чего?! «Простите мне мой последний шаг. Я решил покончить с собой, спрыгнув с крыши. Я своими руками сделал все для своей смерти…» Леона-сан, кто решил покончить с собой?
– Там стоит имя моего брата, – спокойно ответила девушка.
– А-а, и правда… Вот видите, как я и говорил, это было самоубийство! Но почему записка была на вашем компьютере? Разве квартира не заперта?
– Заперта, но у брата был ключ.
– А, ясно.
– Тангэ-сан, ключ от квартиры Леоны был в кармане господина Таку? – спросил Митараи.
– Нет.
– Леона-сан, брат мог обронить ключ где-то у вас в квартире?
– Нет, его там не было.
– Вы хорошо искали?
– Я хорошенько прибралась в квартире, после того как приехала на похороны. Меня долго не было, и накопилась пыль.
– Как? Прибрались? – разочарованно сказал Митараи. – Не заметили ничего необычного?
– Вроде бы нет… разве что кресло на веранде было перевернуто.
– Кресло?
– Да, я использую его, загорая на солнце. Должно быть, оно перевернулось во время тайфуна.
– Входная дверь была заперта?
– Да. И дверь на веранду тоже заперта изнутри.
– Возможно ли как-то закрыть входную дверь без ключа?
– Выходя из дома? Да, можно. Нужно нажать на кнопку в дверной ручке с внутренней стороны и захлопнуть дверь, чтобы сработал замок.
– Все ясно! Таку хотел совершить самоубийство, спрыгнув с крыши дома Фудзинами, – воскликнул Тангэ. – Вот почему он поднялся по лестнице под проливным дождем на верхушку крыши!
– Сейчас мы, пожалуй, посетим квартиру Леоны-сан. Тангэ-сан. Вы с нами? – спросил Митараи.
– Нет, мы уже там были.
– Тогда, Леона-сан, будем только мы.
– Знаете что? Мы все же сходим с вами посмотреть на бронзового петуха, – поспешно добавил Тангэ.
Вечером Миюки снова засела над домашним заданием в своей комнате. Когда я, Митараи, Леона и детективы вышли на улицу, дождь уже кончился и выглянула луна. Из-за облаков звезд было почти не видно, ветер после дождя оставался сырым и холодным.
Квартира Леоны выглядела впечатляюще: интерьер был совсем не роскошным, но его простота отражала прекрасный вкус девушки.
Белая металлическая дверь изнутри была выкрашена в черный цвет. В прихожей нас встретили ширмы в китайском стиле, загораживавшие просторный холл с плиткой с шахматным узором.
– Проходите прямо в обуви, – сказала Леона.
Черная современная мебель: столы и стулья, диваны серебряного цвета и барная стойка у стены вдоль веранды, сбоку от которой стояли белое пианино и большой телевизор. Соседняя стена была полностью зеркальной. Дверь в туалет также была выкрашена в черный. Черно-белая квартира напоминала дорогой бар или модную танцевальную студию.
Но я нигде не заметил компьютера.
– А где же компьютер?
Леона открыла еще одну дверь, также выкрашенную в черный. За ней была еще одна комната с кружевными занавесками на окнах и деревянной мебелью. Сразу было понятно, что это комната девушки. Я заметил большое антикварное зеркало. В отличие от первой комнаты, обставленной восточными ширмами, эта выглядела очень по-европейски.
В углу, сбоку от двери в ванную комнату, располагалась необычная односпальная кровать: с потолка над ней свисала кружевная занавеска, которую нужно было отодвинуть, чтобы лечь спать. Совсем как в спальне арабской принцессы!
– Нужно разуться? – вежливо спросил Митараи.
– Нет, пожалуйста, – ответила Леона.
Почти вплотную к изголовью кровати стоял антикварный оргáн, украшенный искусной резьбой. Старый и местами поцарапанный корпус инструмента, представляющего большую ценность, был покрыт поблекшими узорами и надписями на английском.
Рядом стояла старая гитара. На крышке органа сидела кукла, над головой которой с потолка свисало украшение из засушенных цветов.
В наполненной причудливым антиквариатом комнате была одна современная вещь – маленький настольный компьютер.
– Я обнаружила его с закрытой крышкой, но включенным. Когда открыла его, то увидела текст на экране. Поняв, что это письмо, я сохранила его на дискету и распечатала, – рассказала Леона.
– Компьютер всегда стоит здесь? – спросил Митараи.
– Нет, я переношу его по всему дому. Оставила его здесь, на крышке орга́на, потому что часто использовала, лежа в постели.
– Ха, в постели, – сказал Тангэ, словно собирался пошутить.
– То есть это вы положили его на крышку оргáна? Или человек, написавший записку?
– Я оставила его там перед последним отъездом в Токио.
– Он был подключен к электрической сети все время?
– Нет, думаю, я его отключала.
– Получается, что это человек, написавший предсмертную записку, вставил вилку в розетку?
– Погодите, вы все повторяете «человек, написавший записку»… Полагаете, что это был не Таку? – спросил Татэмацу.
– Это мог быть не только господин Таку. Мы даже не можем утверждать, что это предсмертная записка. Советую вам проверить компьютер, розетки в комнате и веранду на предмет отпечатков пальцев.
– Но мы найдем отпечатки только членов семьи, – заворчал Тангэ.
Митараи кивнул.
– Вероятно, да. Но я все равно настаиваю. А теперь – на веранду!
Он быстро вышел в соседнюю комнату. Я на некоторое время задержался, рассматривая спальню Леоны Мацудзаки. Меня взволновала мысль о том, что героиня моих грез засыпала и просыпалась в этой комнате.
– Леона-сан, у вас есть жилье в Токио? – спросил Татэмацу, явно желавший поговорить с девушкой.
– Да, есть в Минами Аоки. Мне нужна квартира в Токио для работы, – холодно ответила Леона.
– Конечно! – сказал Татэмацу.
Митараи, обернув руку носовым платком, открыл стеклянную дверь на веранду. Стоило ему сделать шаг, как подошвы его ботинок щелкнули: пол веранды был покрыт плиткой с шахматным узором – такой же, как в комнате.
– Темно? Я включу свет, – предложила Леона и прикоснулась к стене.
Над головой задергались флуоресцентные лампы, а на перилах загорелся круглый шарообразный светильник.
Здесь не было обычных для веранды металлических перил; вместо этого цементная конструкция, выкрашенная в белый цвет, полностью скрывала нижнюю часть тела от взглядов прохожих. Здесь вполне могли бы снять любовную сцену с главной героиней какого-нибудь романтического фильма.
Митараи подошел к белым перилам и оперся на них обеими руками. Из-за его плеча я хорошо видел огромные темные руины бани Фудзидана-ю, пугающе близкий силуэт дымовой трубы. Вероятно, их было так хорошо видно из-за того, что широкий участок перед домом был пуст. Камфорный лавр и слабо освещенный дом Фудзинами тоже просматривались с веранды дома.
Свет в окнах первого этажа указывал на то, что супруги Макино, вероятно, готовили еду. На третьем этаже освещенной была только одна комната: Миюки все еще делала домашнее задание. В одной из комнат на втором этаже, наверное, принадлежавшей Юдзуру, свет не горел. Отсюда казалось, что жизни людей в доме Фудзинами были целиком в наших руках. Может, именно отсюда мы сможем разглядеть ключ к разгадке этой пугающей тайны?
Темный жуткий силуэт лавра возвышался над домом, подобно великану. За ним сквозь редкие просветы между ветвями виднелись огни домов, словно присыпанные легкой пылью. Однако огней было значительно меньше, чем в других районах Йокогамы. Вид на город из окон нашей с Митараи квартиры на Басямити был гораздо ярче.
Прекрасный вид. Ветер, переносивший слабый аромат растений, коснулся моей щеки. Мне казалось, что вид с веранды этой прекрасной квартиры был чем-то недоступным для простого человека вроде меня. Возможно, всё из-за осознания того, что здесь жила настоящая звезда – Леона Мацудзаки.
– Высоко! И темно, – заметил Митараи, глядя вниз.
Леона стояла бок о бок рядом с ним, разглядывая, что там внизу. Детективы Тангэ и Татэмацу стояли рядом.
– Так, погодите! – сказал Тангэ. – Разве Таку Фудзинами не планировал спрыгнуть отсюда?
– Ага! – подхватил Татэмацу. – А потом передумал и пошел к дому Фудзинами.
– Это – то самое кресло? – обратился Митараи к Леоне.
В углу стояло белое виниловое кресло – из тех, что часто ставят у бассейнов для желающих прилечь и вытянуть ноги. Белая лента оплетала металлический каркас.
– Оно было перевернуто?
– Да, – ответила Леона.
– Не могли бы вы продемонстрировать, как именно? – попросил Митараи.
Девушка передвинула кресло на середину веранды и опрокинула его на бок.
– Ага. На этой веранде больше ничего не было, совсем как сейчас?
– Верно.
– Когда вы вернулись сюда и обнаружили кресло?
– Я вернулась сразу, когда узнала о смерти брата. Это был день после тайфуна, двадцать второе сентября.
– День, когда тело вашего брата обнаружили на крыше?
– Да.
– Не возражаете, если я спрошу, где вы были около десяти часов вечера двадцать первого сентября?
– В квартире в Минами Аоки.
– Кто-то может это подтвердить?
– Нет, я была одна.
– Понятно… Можете поставить кресло на место. Были ли другие повреждения, вызванные тайфуном?
– Нет. Думаю, только это кресло.
– Странно… Здесь ветрозащитные перила, и я не думаю, что кресло могло опрокинуть потоком ветра. Возможно, его задел и опрокинул господин Таку, когда раздумывал насчет самоубийства.
– Да, наверняка… – ответила Леона, слегка прикусив нижнюю губу. В этот момент она выглядела удрученной, словно Митараи описал произошедшее с ней самой.
– Итак, на веранде ключ тоже не обнаружили. Леона-сан, не могли бы вы наконец показать нам бронзового петуха, размахивающего крыльями? – сказал Митараи, прислонившись спиной к перилам прямо рядом с ней.
– Простите, совсем забыла! – испуганно ответила девушка.
Она выглядела взволнованной, совсем растеряв свое привычное самообладание. Возможно, это и была скрытая сторона, о которой она говорила раньше?
– Сюда, пожалуйста, – сказала Леона, зайдя обратно в квартиру. Она подошла к двери напротив спальни, за которой, по всей видимости, скрывались еще комнаты. – Сюда. Извините, там может быть грязно. Это вроде гардеробной или кладовой…
За дверью находилась небольшая комната без мебели и окон. Первым, что я увидел, когда включился свет, была модная разноцветная одежда, развешанная на металлических перекладинах, прикрученных к стенам по всему периметру, совсем как на складе модного бутика. На полу вдоль стен стояла разнообразная обувь, а в дальней части комнаты – манекен и ростовое зеркало (вероятно, для переодевания и подбора комплектов). В углах я заметил картонные коробки и чемоданы. Пространство было настолько гламурным, что даже коробки выглядели стильно. Мы были в жилище звезды! Мое сердце трепетало от волнения.
На полу посреди комнаты была расстелена газета, поверх которой лежал темный грязный объект – это был петух с расправленными крыльями.
– Ого, а он большой! – заметил Тангэ.
Я подумал так же. Когда все говорили о танцующем петухе, я почему-то представлял себе маленького цыпленка, помещающегося в ладонях. Сейчас перед нами был впечатляющий монумент, черный и тяжелый, совсем как статуя какого-нибудь известного человека. Петух был ужасно грязным: зеленовато-голубой цвет состарившейся бронзы почти весь скрывался под комьями земли.
Митараи присел рядом, чтобы рассмотреть статую. У основания каждого из крыльев были тонкие подпорки; надавив на них, мой друг сложил крылья птицы. Управляемые его рукой крылья плавно поднялись и опустились. Металлический стержень, торчащий из сломанных лап птицы, выдвигался вперед и втягивался обратно.
– О, интересно! – сказал Митараи. – Он весь заляпан грязью, но если его очистить, разобрать и смазать детали, то можно заставить механизм работать. Не думаю, что он сложнее шестеренок в коробке на третьем этаже.
– Почему же он пропал с крыши? – спросил я.
– Посмотрите, здесь следы поломки, – Митараи указал на ногу птицы. – Кажется, его с силой оторвали. Хрупкий и окисленный метал просто сломали – край не очень чистый, на срез не похоже.
– Брат мог это сделать? – спросила Леона.
– Полагаю, это был именно он, – легкомысленно ответил Митараи. Этот тон был для него обычным, когда он хотел съязвить или пошутить.
– Думаю, у него мог быть сообщник. – Тангэ говорил о господине Таку так, словно того признали преступником.
Митараи молчал.
– Выходит, Таку забрался на крышу дома, чтобы украсть статую петуха? – с сомнением произнес Татэмацу.
– Кто-то хотел совершить самоубийство, спрыгнув с веранды этой квартиры, но передумал и поднялся на крышу дома, чтобы выкрасть петуха? – вмешался я.
Подобное поведение казалось мне нелогичным. Тангэ на мгновение замолчал, поняв, что рассуждения зашли в тупик. Затем детектив заговорил хриплым голосом, казалось, исходящим откуда-то из желудка:
– В любом случае, если б Таку хотел украсть петуха, он приставил бы лестницу к стене дома и забрался бы наверх. Затем, крепко схватив статую петуха… – Тэнгэ присел рядом со статуей и обхватил ее руками за крылья, – подергал бы ее вот так, оторвал и бросил вниз. Стоящий внизу сообщник поднял бы ее. Тут нужны двое!
– Но зачем нужен кто-то еще? Можно просто взять и спуститься с ней по лестнице, – предположила Леона.
– Согласен. К тому же бросать такой тяжелый предмет вниз может быть весьма опасно, – сказал я.
– Да, наверное, – ответил Тангэ и простонал: – Так или иначе, весьма вероятно, что, пытаясь достать петуха с крыши, господин Таку скончался.
Такая вероятность действительно существовала. Однако это была старая версия, мы не выяснили ничего нового.
– Почему тогда господин Таку написал о самоубийстве? – продолжил детектив. – И зачем полез на крышу в такую ненастную ночь? Если он хотел украсть петуха, то мог сделать это в любое время.
– И почему он умер таким странным образом? – добавил Митараи. – Осталось очень много тайн. Мы даже не уверены, что записка подлинная и была написана самим Таку. Поэтому нельзя с уверенностью сказать, что он пытался покончить с собой. Даже если Таку действительно хотел спрыгнуть, мы не знаем, поднимался ли он на веранду именно для этого. Неизвестно, была ли смерть на крыше результатом самоубийства. Может быть, это было убийство? Мы и причины смерти не знаем. Как думаете, мы можем прийти на поминки и снова поговорить с Икуко-сан? Я хотел бы открыть крышку гроба и заглянуть в рот господина Таку.
– Ни в коем случае! Вы не врач, и я не даю своего разрешения! – сердито заявил Тангэ.
– Тогда, полагаю, на этом всё, – сдавшись, ответил Митараи.
Время от времени я тоже гуляла вместе с ним. По непонятной причине прекрасным зеленым районам Джеймс Пэйн предпочитал грязные трущобы по берегам каналов в Коганэ-тё или Хинодэ-тё – именно туда он регулярно отправлялся на прогулки. По пути мог наведаться в книжный магазин или в антикварную лавку.
Район Коганэ-тё находился в двадцати минутах ходьбы от Темного холма Кураями, поэтому был логичным выбором для прогулок, однако после войны женщине там не стоило появляться одной даже в дневное время. Черные от грязи бродяги, улегшиеся вдоль обочин или едва двигающиеся, кричащие, больные и голодные, тяжелораненые и умирающие… Многие в конце концов погибали. Тела этих несчастных целыми днями оставались нетронутыми, пока на них не появлялись личинки, или их сбрасывали в канал, где от скопившихся в их желудках газов они раздувались и плавали на поверхности, как воздушные шары.
Конечно, среди слабых и умирающих встречались и здоровые люди, но они крепко подсели на алкоголь и наркотики[240]. У принявших наркотик людей был абсолютно безумный взгляд, они без конца говорили очень странные вещи, не имеющие абсолютно никакого смысла.
В то время вокруг каналов остались только выжженные поля, на которых построили бараки для бедных. На небольших пустырях разжигали костры; на них варили что-нибудь в черных от копоти кастрюлях. Вокруг каждого в два или три ряда сидели грязные женщины и дети.
Сейчас каждый ребенок знает хоть парочку песен, но в те времена детских песен не было слышно. Пели разве что пьяные мужчины.
Трущобы пропахли гарью от пожарищ. И кислым воздухом, выдыхаемым местными пьяницами. Это были запахи нищеты и болезни. Каждый раз, когда я в компании Джеймса Пэйна оказывалась в этом районе, я ощущала запах тех, кто потерпел поражение в войне.
Гуляя там, я думала только об одном. Мужчины, не спрашивая разрешения, начали эту войну. Несчастные женщины, молча переносящие все тяготы нищенского существования на этом пустыре, – всего лишь жертвы. Совсем как я.
Однако одной из опасностей этого района для меня были как раз подобные женщины. Даже в таком ужасном месте среди бела дня бродили бесстыдные девицы, завлекавшие разодетых иностранцев. Они сразу меня замечали и не спускали глаз, пока я окончательно не исчезала из виду. Без Пэйна я не могла бы гулять, не рискуя быть облапанной или грязно обруганной.
Нет, даже когда Пэйн был рядом, они показывали на меня пальцем, визгливо кричали и смеялись надо мной. Ведь я была милой и опрятной. В такие моменты мне было жаль несчастных женщин, влачивших нищенское существование.
Я спросила Пэйна, почему он гуляет в подобных местах. Они таили опасность не только для меня, но и для него. Пэйн был родом из страны-триумфатора и поэтому, должно быть, являлся неприятным зрелищем для местных. Я часто опасалась, что, молча окружив Пэйна, местные мужчины могут избить его.
А вот сам Пэйн был более беспечен и ни разу не показал, что напуган или смущен. Как истинный англичанин, он всегда был горд и величественен. На мой вопрос он ответил так:
– Я – учитель. Мне важно знать, каково это – быть на дне.
Его ответ впечатлил меня. Думаю, он был настоящим учителем, просто выдающимся.
У него была и другая причина для гордости: иногда он одаривал бедняков деньгами. Приносил консервы и ветчину в дома больных и калек, неспособных подняться с постели. Они всегда благодарили его, встав на грязный футон в своих темных домах и сложив руки так, словно поклоняясь Будде. В такие моменты, несмотря на их удручающее положение, от гордости в моей груди разливалось тепло.
Джеймс Пэйн старался помочь всем, но больше всего его трогали дети. У него в карманах всегда были шоколадки и жевательная резинка, которые он раздавал грязным детишкам, поэтому, зайдя в трущобы, в ту же секунду оказывался окружен ими со всех сторон.
Меня поражало то, как Пэйн любил детей. Детей пустошей трудно было назвать милыми. Щуря хитрые глазки, они были робкими только когда знали, что получат конфеты; но стоило тем закончиться, как дети начинали искать, что бы ценного украсть. Завидев меня, они начинали выкрикивать неприличные слова и обзываться. Должно быть, их этому научили местные девицы[241].
Иногда дети сбивались в шайки, промышляющие карманным воровством. Не умудренный опытом ребенок мог просто подойти и с милой улыбкой похлопать по карманам брюк мистера Пэйна. Монеты ведь всегда можно узнать по звуку! Увидев шанс обогатиться, ребенок засовывал в карман грязную ручку и крал несколько монет.
Но даже тогда Пэйн ничуть не сердился, а лишь, улыбаясь, говорил мне:
– Еще один проблемный ребенок.
Я даже сомневалась в том, способен ли мистер Пэйн испытывать гнев. Я решила, что, возможно, такими были все англичане.
Было еще кое-что, всегда поражавшее меня в Пэйне. Когда шел сквозь толпу японцев или вдруг решал сойти с дороги, он не просил прощения и не ждал, что ему уступят дорогу, а подняв трость, касался ее концом тела идущего перед ним человека и двигал вправо-влево, как бы расчищая себе путь. Подобные действия больше походили на команду для скота, и мне, как японке, становилось немного обидно. Однако я быстро привыкла к этому жесту, решив, что он, должно быть, вполне естественен для представителя нации, захватившей колонию.
Пройдя через трущобы к рынку и торговым улицам, я испытала облегчение, услышав популярную песенку, доносившуюся из одного из магазинов. Но даже в этом месте было много маленьких негодяев, чинивших нам всякие неприятности. Завидев мою чистую одежду, они обливали меня мутной водой, зачерпнув ее из лужи бамбуковой корзиной, или кидали галькой мне в голову. Иногда могли просто тыкать пальцем и выкрикивать всякие гадости.
Я грустила из-за того, что отличалась от других детей, учившихся в школе Пэйна. Все они были иностранцами. Однажды я с тревогой спросила его, не ненавидит ли он японских детей. В ответ Пэйн, с улыбкой протянув грязной японской девочке несколько монеток, повернулся ко мне и сказал:
– У этой девочки очень симпатичное личико, совсем как у японской куклы. Положи ее в ванну и сотри грязь губкой, и она обязательно станет милым ребенком.
Когда двое детективов вернулись в дом, Юдзуру сидел за обеденным столом, и они решили расспросить его о самочувствии госпожи Ятиё.
– Она пришла в сознание, – одновременно ответили Юдзуру и Тэруо.
– Смогла встать и даже немного пройти на костылях, – продолжил Тэруо. Похоже, оба мужчины ходили в больницу.
– Отлично. Она заговорила? – спросил я.
– Она не может говорить, но, кажется, может писа́ть, – ответил Юдзуру.
Похоже, Ятиё медленно шла на поправку.
После обеда Митараи спросил у супругов Макино о мистере Пэйне. Они хвалили его, были благодарны за заботу во времена работы в школе. По их словам, он был вежлив, внимателен и всегда выполнял свои обещания.
Несмотря на то что Пэйн был представителем нации, одержавшей победу в мировой войне, он не испытывал к японцам презрения, уважал японскую культуру и был очень добр – полагаю, в этих словах могла быть какая-то доля лести. Однако, возможно, он действительно был хорошим человеком.
Во время своих прогулок Пэйн часто заглядывал в фотоателье, чтобы похвастаться найденными редкими фотоснимками. Иногда просил скопировать и перепечатать некоторые из них. Он совсем не говорил по-японски, но его спокойный и терпеливый характер позволял вести разговор без переводчика.
Господин Макино вспомнил еще кое-что. Несмотря на то что Темный холм Кураями часто называли так из-за недостатка солнца, его родной дед рассказывал ему, что на название повлиял оборот «кура-га-яму» – «остановить седло», то есть, буквально, остановить лошадь.
Существовала легенда, что Минамото-но Ёритомо[242], отправившийся в дальнюю поездку верхом, остановил коня на вершине холма и долго смотрел на открывающийся с него вид. Дед часто повторял, что по этой причине запись названия холма иероглифами была неправильной. Об этом господин Макино также рассказал Пэйну.
Митараи заперся в кабинете мистера Пэйна и приступил к изучению огромного количества записей и документов. Он заметил, что у англичанина была привычка делать записи на полях прочитанных книг, а также на титульных листах и форзацах. Стоило набраться терпения – неизвестно, какие ценные сведения и материалы удастся обнаружить в итоге!
Леона и Миюки, быстро закончив с уборкой после обеда, присоединились к Митараи. Юдзуру наверняка предпочел бы также прийти в кабинет мистера Пэйна вместо того, чтобы присматривать за пьяной Тинацу.
Сложно представить, что расследование столь страшного преступления могло заинтересовать молодых девушек, но рядом с Митараи они были переполнены энтузиазмом – как океанологи, изучающие редких морских звезд. Митараи это явно раздражало, но Леона, страстно желая побольше узнать о Джеймсе Пэйне, не отходила от него ни на шаг.
– Эй, Митараи! – обратился я к другу, читавшему книгу, стоя на четвереньках на ковре.
– А? – раздраженно ответил он.
– Я многого не понимаю. Прошу, объясни, как внутри дерева оказались четыре тела? Как они попали туда, если в стволе нет достаточно большого отверстия? Неужели их действительно съел камфорный лавр? Таку умер по естественным причинам? Ты говорил о возможном убийстве, но кто мог его совершить? И госпожа Ятиё… Кто мог напасть на пожилую женщину и нанести ей такую тяжелую травму? Без твоих объяснений я не смогу написать книгу.
– Тогда делай заметки, – сухо ответил Митараи. – Я просил детектива Тангэ и его коллег выяснить, кому принадлежат эти тела, так что в течение дня-двух должны появиться какие-то сведения. Но надеяться на конкретные имена и адреса не стоит…
– Но как это связано с делом? Ты же говорил, что…
– Отстань! – Митараи поднялся с ковра и теперь уселся по-турецки. – Естественно, все связано.
– Тогда кто наш преступник? Тот, кто спрятал четыре тела внутри дерева, убил Таку и нанес серьезные травмы Ятиё… тот же человек, что убил девочку еще в сорок первом году?
– Я сейчас этим занимаюсь. Не могу пока сказать наверняка, но вероятность высокая.
Я задумался о том, мог ли камфорный лавр быть главным подозреваемым. А если не он, то кто?
Но откуда тогда мог взяться клей? Вряд ли дерево могло приклеить волосы к черепам.
Возможно ли это? Я продолжил размышлять. Волосы, приклеенные к черепу, кажутся чем-то искусственным, но в соках дерева вполне могло быть какое-нибудь клейкое вещество, из-за которого они оказались приклеены абсолютно случайно. Можно ли по ошибке принять природный фермент за желатин? Мне это казалось невозможным.
Поздним вечером Миюки ушла к себе в комнату делать уроки, ведь завтра предстоял ранний подъем. Я сильно устал и хотел спать, но, боясь, что Митараи упрекнет меня в том, что я оставил его в одиночестве и предпочел сон, принял решение остаться с ним в кабинете. Мне было сложно изображать бодрость, поэтому я все же прилег на диван.
Леона тоже осталась с нами в комнате. Сев на край второго дивана, она что-то читала. Присмотревшись, я понял, что это сценарий – фильма или, может быть, радиопередачи. Читая, она тихо проговаривала свои реплики вслух.
– Леона-сан, – внезапно Митараи позвал ее по имени, нарушив долгую тишину, затянувшуюся на несколько часов.
– Да? – удивленно ответила девушка.
Митараи приблизился к Леоне, аккуратно, стараясь не задеть сваленные на полу книги, толкая перед собой стул на колесиках, стоявший у письменного стола. Похоже, спустя часы кропотливого изучения записей на полях он наконец что-то осознал: его глаза, красные от напряжения и усталости, заблестели.
Я встал с дивана, желая узнать, что же произошло.
– Леона-сан, не могли бы вы рассказать о мистере Пэйне? Что вы о нем помните? – спросил Митараи.
– Да не о чем говорить; ведь отца уже не было рядом, когда я достаточно подросла, чтобы как следует познакомиться с ним.
– Подойдет и общий образ, воспоминания…
– Скромный, строгий, прирожденный учитель. Всегда аккуратно одет, высокий, красивый. Англичанин, любящий Японию. Об этом мне рассказала мама и другие люди.
– Понятно. И ваши воспоминания совпадают с их рассказами?
– В принципе, да. Он, казалось, жил четко по часам: время подъема, прогулок и приемов пищи, даже меню зависело от конкретного дня недели! В понедельник всегда одно, а во вторник – другое. Мама говорила, что соседи, завидев отца на прогулке, принимались подводить стрелки часов.
– Совсем как робот…
– Да, наверное. Думаю, отец всегда следовал четким моральным принципам. Он не курил, даже трубку, не пил алкоголь, не бегал за женщинами. Вся его жизнь заключалась в чтении книг, воспитании детей и коллекционировании японского искусства.
– Серьезный человек.
– Да.
– Вы, должно быть, уважали отца?
– Ну… да, ведь моя мать и все вокруг уважали его.
– Помните разговоры с отцом?
– Это было очень давно, я была совсем маленькой, поэтому не вспомню содержания…
– Совсем ничего не помните?
– Говорили о растениях в саду. Он рассказывал, что в такой плодородной земле, как в Японии, растет много прекрасных цветов.
– А что насчет камфорного лавра на заднем дворе?
– Он говорил, что это – монстр.
– Монстр?
– Да. И если его обидеть, то оно прольет чью-то кровь. Да, он часто говорил, что это страшное дерево.
– На японском?
– Нет, на английском. Отец вообще не говорил по-японски.
– Совсем ничего не понимал?
– Нет, думаю, понимал на слух, но не мог говорить.
– Правда? Он очень любил японскую культуру и искусство, был добр ко всем японцам, но совсем не пытался научиться языку?
– Да, наверное, интересы моего отца были весьма специфичны… Что вы хотите сказать, детектив?
– Мне интересно, что же заинтересовало мистера Пэйна в Японии… Поехав во Францию для изучения культуры, вы первым делом возьметесь за язык, так ведь?
– Возможно, но разве интерес простого обывателя не может отличаться от подхода ученого?
– Мистер Пэйн все же был педагогом. Он наверняка знал, что для понимания культуры страны просто необходимо хоть немного изучить ее язык.
– Но разве это не просто мнение? Не думаю, что отец отказывался от изучения языка из-за чувства превосходства, – ответила Леона.
Митараи внимательно посмотрел на нее.
– Вы любите своего отца так же, как он любил японскую культуру?
– Не знаю. Никому не понравится, если кто-то вдруг начнет обвинять его отца, не так ли?
– Думаю, это вопрос гордости и самолюбия.
Леона промолчала. Казалось, она ненадолго о чем-то задумалась, широко раскрыв глаза.
– Папа же здесь ни при чем?
Митараи не ответил.
– Вы действительно странный… Впервые разговариваю с кем-то подобным.
– Я не нашел подозрительных или странных записей в его журналах и дневниках, но есть много интересных заметок на полях многочисленных книг, – Митараи указал на стопку, сложенную на ковре. – Например, о том, что он заказал килограмм ртути у британской компании. Для чего вообще ему могло понадобиться столько ртути?
– Разве ее не используют для химических опытов в школьной лаборатории?
– Разместил ли он заказ как директор школы? Это убедило бы японского поставщика, не было бы необходимости заказывать за границей.
– Но почему он не мог разместить заказ в Англии?
– Думаю, он хотел скрыть этот факт от местных жителей и работников школы. Вы не знали всей правды. Вы когда-нибудь слышали от него рассказ о доме в Шотландии и похищении девушки?
– Нет. О чем вы?
– О таинственном рассказе, не похожем ни на сказку, ни на художественный роман, – о странном доме в той местности, где вырос мистер Пэйн. И о похищении прекрасной молодой девушки.
– А, это… Не более чем выдумка моего отца. Не думаю, что это как-то связано со случившимся.
– К сожалению, я не могу этого гарантировать… Итак, Исиока-кун, завтра я отправляюсь в Великобританию. Ты со мной?
От удивления я даже приоткрыл рот.
– Что? Куда ты едешь?
– В Шотландию. Соберись побыстрее!
– Эй, ты уверен? За границу?
Здесь нечем гордиться, но на тот момент я никогда еще не покидал Японию. Митараи раздраженно цокнул языком и поднялся, опершись о мою руку.
– Верно. Нам понадобится время на сборы, ехать далеко. Прямо сейчас возвращайся в нашу квартиру на Басямити и начинай собираться!
– Так… Так, значит, Шотландия? Так скоро…
– Всего-то в Шотландию. Это не полет на Луну или Марс, каких-то три-четыре дня. Помнишь, я просил тебя в прошлом месяце оформить загранпаспорта? Вот они и пригодились!
– Но это так скоро… Мне нужно собраться с мыслями… – Я был совершенно растерян.
– Зато стоит нам сесть в самолет – и можно расслабиться! Впереди нас ждет полет часов на двенадцать.
– Подождите-ка! – откуда-то сбоку резко воскликнула Леона. – Детектив, вы готовы зайти так далеко?
Митараи повернулся и посмотрел на девушку сонными глазами.
– Я одного не понимаю… С чего это вы решили, что можете вот так свободно расхаживать по моему дому?
– О-о… – Митараи выглядел озадаченным. – То есть вы отказываетесь помогать в расследовании?
– Отказываюсь! – решительно ответила Леона.
– Спасибо за вашу честность. Странно, что вы отказываетесь помогать нам в расследовании, когда вокруг вас становится все больше трупов…
Должно быть, это обидело Митараи. Не припомню, чтобы какое-нибудь другое происшествие так интересовало моего приятеля.
– И тем не менее я отказываюсь от дальнейшего расследования.
– Хотите защитить репутацию отца? Или дело в вашей гордости…
– Я не собираюсь спорить! – резко оборвала его Леона. – Я отказываюсь от расследования, если вы не возьмете меня с собой в Шотландию!
Тишина. Леона улыбнулась.
– Предлагаю сделку, детектив. Неужели вы откажетесь от нее и поищете другое дело?
– Похоже, вам интересна работа детектива… Хотите бросить свою актерскую карьеру и стать женщиной-сыщиком?
Девушка закатила глаза и усмехнулась.
– А неплохая идея! Женщина-сыщик…
– Однако не советую. У меня редко бывают интересные дела. А если их нет, то каждый день – сплошная скука!
– Ничего. Работа актрисы тоже скучная. Ну так что, договорились?
– А как же ваша работа?
– Я свободна еще где-то неделю. И очень хочу побывать на родине моего отца. Возможно, я даже смогу встретиться с ним, верно?
– Правда?
– Что?
– Вы правда свободны целую неделю?
– Правда.
– Тогда скопируйте до завтра все страницы этой книги, отмеченные стикерами.
– Что? Скопировать? Так много?!
– Ну, если не хотите… Тогда можете не ехать в Шотландию.
– Что? Я правда могу поехать с вами?!
– Я готов вытерпеть любые пытки. У меня редко бывает настолько интересное дело, – с горечью в голосе заметил Митараи.
Я тоже вдруг очень захотел поехать в Шотландию.
Погода окончательно испортилась: казалось, надвигался очередной тайфун. Мы с Митараи какое-то время не читали газет и не смотрели телевизор, поэтому не могли точно сказать, так ли это было на самом деле.
Все стало куда серьезнее к моменту нашего вылета из аэропорта Нарита на «Боинге Джамбо Джет»[243]: капли дождя не успевали упасть на землю, их уносило прочь шквальным штормовым ветром.
Честно говоря, я впервые путешествовал за границу и впервые в жизни летел на самолете. Всю дорогу в поезде Митараи подтрунивал надо мной, но я так сильно волновался, что попросту не обращал внимания на его издевательства. Воздержусь от детального описания своих переживаний, ведь книга совсем о другом. Возможно, я вернусь к ним, когда мы вместе сможем посмеяться над этим.
Мы летели эконом-классом, а Леона купила билет в первый класс. Она много раз уговаривала нас присоединиться к ней, но Митараи, по какой-то причине любивший эконом-класс, вежливо отказался.
Я представлял себе что-то вроде койки на нижнем этаже парома, но реальность оказалась роскошнее моих ожиданий. Нам предоставили индивидуальные наушники для прослушивания музыки, а на экранах в спинках сидений стоящих перед нами кресел можно было смотреть кино.
– Итак, Исиока-кун, мы можем наконец спокойно поговорить без этой эгоистичной дамочки. Откинься на спинку и расслабься, – заговорил Митараи после того, как напряженный взлет закончился и погасли индикаторы «не курить» и «пристегните ремни». Все вокруг казалось мне непривычным, а соки и шампанское, которые мне настойчиво предлагали стюардессы, стояли поперек горла. Можно сказать, я испытал настоящий культурный шок.
– Это дело сильно отличается от всего, с чем мы сталкивались раньше. Все не так просто: думаю, я не смогу размотать этот клубок разом. До прибытия в Гатвик хотелось бы повторить все известные нам факты с моим доверенным… Эй, Исиока-кун, ты слушаешь? Всё в порядке?
– В порядке. Самолет так трясет…
– Это тебе не автобус… Когда поток воздуха свободный, его будет трясти не больше, чем любой другой транспорт. В самолете можно расслабиться – делать записи или даже сыграть партию на бильярде.
– И ты всегда расслабляешься?
– Обычно да. Но как-то раз нас закрутило в небе над Москвой – самолет в один момент упал на сотни метров – так, что бумажный стаканчик врезался в потолок!
– Прекрати пугать меня!
– Надеюсь, на этот раз мы не попадем в турбулентность. Стоит пережить нечто подобное при первом полете – и никогда больше не сможешь летать. Придется всюду путешествовать по морю.
– У меня… морская болезнь…
– О, тебе стоило родиться в период самоизоляции Сакоку[244]! Тогда абсолютно все участники этого таинственного дела были бы японцами – тебе не пришлось бы вот так тащиться на другой конец земного шара.
– Верно, Шотландия далеко… Поверить не могу, что я лечу в небе! Кажется, здесь всегда светло, независимо от времени суток.
– И дождя здесь не бывает… Двадцать шестое сентября 1984 года – воистину памятный день! Кадзуми Исиока впервые поднялся в небо. Впервые пересек море. Впервые на чужбине. Если, конечно, самолет не разобьется…
– Смотри не накликай! – Я жутко боялся, поэтому обиделся. – Так что мы будем делать в Англии?
– Не в Англии, а в Шотландии. Англия и Шотландия входят в состав Соединенного Королевства Великобритания, а королева Елизавета каждое лето проводит в Эдинбургском замке, но англичане, шотландцы и ирландцы считаются отдельными народами. Леона, похоже, сама до конца не разбирается в этом вопросе.
– Что мы будем делать в Шотландии? – спросил я. Мы не могли поговорить об этом раньше, ведь я был занят приготовлениями к поездке.
– Кажется, Джеймс Пэйн родился в деревне Фойерс на берегу озера Лох-Несс, на окраине города Инвернесс в Шотландии. Среди его документов в кабинете нашелся странный рассказ, действие которого происходит именно там.
– Странный рассказ?
– Да. Я хочу знать, был ли рассказ плодом писательской фантазии или реальным воспоминанием сумасшедшего, совершившего непоправимое.
– По-твоему, это не выдумка?
– Не могу сказать точно. Не уверен после того, как мы видели скелеты в дереве за домом семьи Фудзинами. Леона, похоже, очень уважает отца. Его образ, существовавший лишь в ее воображении, со временем становился все краше. Так что при ней говорить честно не получится. Думаю, и твои читатели воспримут его как образец нравственности – благовоспитанный джентльмен, прирожденный педагог…
– А это не так?
– Думаю, он – сломленный человек с раздвоением личности.
– С раздвоением личности?
– Да, как в истории с доктором Джекиллом и мистером Хайдом. Под личиной благонравного человека скрывалась жестокая и пугающая личность, не так ли?
– Ты хочешь сказать, что скелет в камфорном лавре на заднем дворе – дело рук мистера Пэйна?
– Не могу сказать наверняка, но вероятность этого высока.
– Выходит, дерево ни при чем? Разве не лавр пожирает людей?
– Все выглядит так, но дерево точно ни при чем.
– Надо же… – Друг не смог меня переубедить; я считал, что на этот раз он ошибается. – И все же я не убежден до конца. Начать с того, что внутри огромного камфорного лавра не было достаточно места, чтобы вместить четыре тела, пусть даже принадлежащих детям.
– Да, – Митараи кивнул.
– Во-вторых, как быть с трупом девочки, обнаруженным на дереве в сорок первом году? Еще до войны! В то время мистер Пэйн еще не успел приехать в Японию.
Митараи, продолжая удовлетворенно кивать, посмотрел на меня.
– Очень хорошо, Исиока-кун, твои навыки заметно улучшились! Действительно, эти моменты вызывают вопросы. Но, думаю, фокус в том, что на этот раз нам не обязательно находить объяснение всему произошедшему.
– Как это?
– Мне пока не хватает информации, извини.
– Нужная тебе информация находится в Шотландии?
– Думаю, мне вполне хватит тамошних сведений, чтобы окончательно понять, на что способен мистер Пэйн.
– И на что же?
– Похоже, отец мистера Пэйна построил на склоне холма недалеко от деревни Фойерс бомбоубежище на случай авианалета…
– Бомбоубежище?
– Именно. Я понял это, изучив множество разрозненных материалов. Внешние стены из трех рядов кирпича, внутри – толстый слой цемента. Дом квадратный, как игральная кость, без единого окна.
– Но от каких бомб он собирался прятаться?
– От немецких.
– Я слышал об авианалетах на Лондон, но разве кто-то бомбил Шотландию?
– Нет, но отец мистера Пэйна был осторожным и осмотрительным человеком. Шотландия, в конце концов, тоже могла подвергнуться бомбардировкам, ведь целью Гитлера было захватить все Британские острова.
– Хм…
– Воздушные налеты на Лондон усилились, а затем появилось новое оружие – «Фау-1»[245]. Думаю, ты знаешь, что эта ракета, запущенная из Германии, могла с легкостью долететь до Лондона. Однако в то время скорость ее полета не превышала скорости истребителей, и при наличии необходимых навыков и меткости ее можно было сбить со «Спитфайра»[246], например. А потом появилась «Фау-2»[247] – ее скорость превышала скорость звука, и простой истребитель не мог ее перехватить. Жителям Лондона ничего не оставалось, как по ночам прятаться в бомбоубежищах и тихо молиться. Вероятно, узнав об этом, мистер Пэйн решил, что «Фау-2» сможет долететь до Шотландии, и больше не чувствовал себя в безопасности. Сейчас, спустя годы, это кажется нам странным, но жителям Шотландии в то время это отнюдь не казалось излишней предосторожностью. Гитлер не остановился бы… Но с «Фау-2» Германия все же опоздала. Если б ее разработки завершились до вторжения в Польшу, немцы сровняли бы всю Европу с землей, без наступления пехоты! Америка лишилась бы шанса вступить в войну[248]. Вот почему его отец воздвиг огромное бомбоубежище в горах неподалеку. В детстве он был подмастерьем на стройке, многому научился, поэтому смог построить здание самостоятельно.
– Хм…
– Если б началась бомбежка, то в убежище, где есть еда, вода и оружие, можно было бы прожить несколько дней. Да, в нем не было электричества и водопровода, его не провели в горы. И в туалет пришлось бы ходить на улицу.
– Как в походе…
– Да, что-то вроде каменной палатки. Но, как нам уже известно, планы Гитлера провалились. Германия капитулировала, а дом в горах с видом на озеро Лох-Несс так и не использовался по назначению, оставшись бесполезной каменной палаткой.
– И он все еще там?
– Думаю, да. И мы едем на него посмотреть… Кстати, мистер Пэйн, похоже, руководил финальными этапами отделки, ведь его отец к тому времени уже состарился. Поручив управление лондонской компанией по производству боеприпасов доверенным людям, он бросил все силы на свой секретный дом в Шотландии.
– Ого…
– Все эти факты я узнал, изучив его личные записи и дневники. Для их понимания крайне важны исторические события того времени. Внимательно прочитав все стихи и заметки, я наткнулся на довольно странный рассказ. – Митараи вынул из дипломата пачку бумаг, скопированных у Леоны, и принялся одну за другой перелистывать страницы, скрепленные степлером с правого края: – Вот и он! Не знаю, может, это отличительная черта всех шотландцев или его личное изобретение, но его почерк даже британцу покажется абсолютно нечитаемым, – заключил мой друг, хлопнув ладонью по пачке бумаги.
Текст был следующим:
«О, милая Клара, мое прекрасное создание! Твоя грустная улыбка, тонкая шейка, твое серьезное личико, когда ты слушала мои слова! Твои зеленые глаза, подобные воде в озере Лох-Несс, переливающейся в солнечный день.
На дне озера можно заметить камни. Черные круглые камни. Среди них – я. Там, в глубине твоих глаз, навсегда погребено мое сердце.
Твои нежные ресницы, отливающие золотом, мягко накрывают глаза, как дымка поверх озера.
Твои прекрасные вьющиеся волосы! Ты – не человек! Ты – кукла, созданная Богом. Поэтому ты не должна взрослеть, нет. Ты не можешь стать взрослой женщиной! Тогда озеро в твоих глазах навсегда исчезнет. Что же еще спрятано там, в глубине твоих зеленых глаз?
Даже ты сама не знаешь об этом. Даже тебе это неизвестно. Это большая тайна! В глубине твоих глаз таится истинное сокровище. Бог, сотворивший тебя, спрятал там прекраснейший из драгоценных камней!
Позволь мне достать его. Неизвестно, что ждет меня там, на дне – драгоценная корона или ужасный монстр, – но я не смогу жить, не узнав этот секрет!
Подобно тому, как ты навечно заняла все мои мысли, я навечно спрячу тебя от чужих глаз. Этими самыми руками.
Я жажду целовать тебя, хочу исследовать глубины твоего маленького тельца. Хочу распороть твой живот и вынуть все кости, обыскать пальцами все внутренности. Хочу рассмотреть каждый сантиметр твоего прекрасного рта, заднюю часть твоего нежного горла. Хочу исследовать ушные раковины, спуститься по дыхательным путям. Я хочу узнать твой секрет! Хочу раскрыть тайну твоей притягательности!
Похитив тебя, в этом тайном доме я смогу наконец узнать твой секрет. Под слабым светом лампы я разрублю твое прекрасное тельце на маленькие кусочки.
Больше всего я хочу добраться до маленьких зеленых шариков, спрятанных под золотыми ресницами. Воспользовавшись ножом, я медленно выковыриваю эти драгоценные камни. Они помещаются в мою ладонь. Я аккуратно перекатываю их. Целую. Пробую языком.
Это восхитительно! Водная гладь озера Лох-Несс блестит, серебряный серп луны прочерчивает дорожку света, упирающуюся в буковую рощу. Это всё проделки луны.
Маленькие драгоценные жемчужины в моих руках во много раз загадочнее этого озера. Мое сердце трепещет от счастья!
Прекрасно! Осторожно держа их в руках, я начинаю танцевать.
Закончив, я спрятал твои останки в северной стене своего дома похищений за толстым слоем цемента. Теперь ты только моя. Навечно».
Митараи, переведя написанное на японский, зачитал мне вслух неотличимый от художественного рассказа или стихотворения пугающий текст, от которого каждый волосок на моем теле встал дыбом.
– Уверен, что дом, о котором идет речь, – это бомбоубежище, построенное отцом мистера Пэйна в деревне Фойерс. Однако нам еще предстоит выяснить, является ли написанное здесь простой фантазией или страшной реальностью. Наверное, стоит тщательно осмотреть северную стену на первом этаже. Уже сейчас вероятность того, что он описал реальное событие, чрезвычайно высока.
Несомненно, сообщать о подобном, пока он был на родине, было весьма опасно, поэтому Пэйн сперва уехал далеко на Восток, чтобы наконец свободно написать о своих наклонностях. Правда, почерк он все же сделал почти нечитаемым.
Извращенный преступник, несомненно, желал скрыть свое злодеяние от общественности, но в то же время он странным образом жаждал разоблачения! В этом кроется извращенная двойственность любого преступления. Им движет это странное волнение, трепет предвкушения, не позволяющий отвлечься на скучные каждодневные дела. Преступник ничего не может с собой поделать. Подобно художникам, мечтающим о том, чтобы их картины выставлялись в галереях на суд широкой публики, он хочет, чтобы его аморальные действия были замечены и оценены вне моральных рамок. Поэтому этот страшный текст и мелодия с шифром для преступника обладали общим качеством – были своего рода подсказкой, нитью.
– И правда… – Я был в ужасе.
– Если мы действительно найдем останки бедной девушки Клары, спрятанные в северной стене бомбоубежища в Шотландии, станет ли это, мой недоверчивый друг, прямым подтверждением виновности мистера Пэйна?
– Да…
– Все будет решено, если тела девочек будут обнаружены не только в Японии, но и в его родной Шотландии.
– Выходит, Таку тоже был убит мистером Пэйном? Тогда он тайно вернулся в Японию и…
Митараи в ответ кивнул.
– Убил своего собственного сына. Но почему? И разве Ятиё-сан не его жена, которую он когда-то любил? – спросил я.
– Когда мы приедем в дом в Фойерсе, то сомнений не останется. Нам непременно нужно было поехать в Шотландию! – заключил Митараи.
Я погрузился в раздумья. Возможно ли, что Таку и Ятиё знали обо всех преступлениях мистера Пэйна? Ведь Таку что-то упорно искал в особняке… Неужели Пэйн просто заставил их замолчать?
Мое нервное напряжение достигло наивысшей точки в момент приземления в аэропорту Гатвик. Это было мое первое в жизни зарубежное путешествие. Темный предрассветный пейзаж, открывавшийся из иллюминатора самолета, холодная посадочная полоса, молча выполнявшие свою работу сотрудники аэропорта – все это, казалось, излучало немую враждебность по отношению к чужакам.
Когда мы наконец поднялись, отстегнув ремни безопасности, и прошли по траволатору в вестибюль аэропорта, рядом появилась Леона:
– Привет! Хорошо выспались?
Похоже, она ничуть не устала и не нервничала, ибо привыкла путешествовать. Я бессильно улыбнулся, не зная, что сказать в ответ. Честно говоря, я совсем не спал. Циферблат моих наручных часов, все еще показывавших японское время, отражал свет утреннего солнца – а ведь дома день уже клонился к вечеру. Мы приземлились около семи часов утра. Нас встретил холодный, пока еще полупустынный аэропорт. Мой организм странным образом продолжал жить по японскому времени – это был мой первый опыт резкой смены часовых поясов.
Прохождение таможни стало еще одним испытанием. Выстроившись в очередь, люди поодиночке заходили в специальный бокс, где отвечали на вопросы о причинах въезда в страну. И Митараи, и Леона, вероятно, привыкли к поездкам за границу, но для меня это стало новым незнакомым опытом. Чем ближе подходила моя очередь, тем быстрее билось мое сердце. Митараи прошептал мне:
– Все будет хорошо; просто скажи «
Однако все прошло не так гладко: инспектор, к которому я попал, довольно долго говорил со мной по-английски. Конечно же, я не понял ни слова, только беспомощно повторял
Пять минут показались мне часом. Наконец инспектор пожал плечами и пропустил меня. Я весь вспотел и принял решение никогда больше не ездить за границу. Я всегда мечтал хоть раз побывать в Англии, но уже первых впечатлений мне было более чем достаточно!
После того как мои спутники обменяли йены на фунты, мы позавтракали бутербродами в ужасном ресторанчике самообслуживания. Из аэропорта ходил автобус до терминала, откуда можно было сесть на поезд до Лондона. Оттуда нам предстояла еще одна утомительная поездка в Шотландию.
Когда наш поезд тронулся, снаружи уже наступили сумерки, похолодало и зарядил моросящий дождь. Старый каменный город, как большое коричневатое пятно, постепенно исчез из виду. Вид из окна сильно отличался от Японии – даже бедные дома и маленькие деревни выглядели как книжные иллюстрации. На тусклых каменных стенах и заборах не было ярких вывесок. Морось понемногу намочила крыши домов. Я напрочь забыл о своих переживаниях и впервые обрадовался тому, что приехал сюда.
Сельские дома, затерянные среди густой зелени, суровые здания Лондона, оставшегося позади, – казалось, что это был просто сон, порожденный моим утомленным перелетом сознанием. Я словно оказался на страницах книги с картинками.
– Исиока-сан, вы впервые в Англии? – спросила Леона.
Я неохотно кивнул. Глупо было пытаться это скрывать, поэтому я честно признался:
– По правде говоря, я вообще впервые за пределами Японии.
Это был мой первый полет, да еще и в компании международной красавицы звезды… Я был готов потерять сознание.
– Не переживайте, я тоже впервые в Англии, – сказала Леона.
– Что? – удивился я. Кто бы мог подумать!
– Я часто путешествую, но в основном в Америку. А в Европе была не везде: четыре раза во Франции, дважды в Италии и по одному разу в Голландии, Бельгии, Венгрии и Австрии. А, и в Германии, кажется, три раза. Но в Англии – ни разу, хотя всегда хотела здесь побывать. Я так рада! А вы, Митараи-сан?
– Я раньше жил в Лондоне.
– Значит, для вас все привычно… Мне кажется, вся Европа похожа на японскую глубинку, – сказала Леона так, будто одной поездки в Англию более чем достаточно.
Для меня все было в новинку. Я впервые видел столько иностранцев. В то же время еще одним открытием стало то, что Митараи и Леона, в Японии сильно выделявшиеся среди соотечественников, приехав в другую страну, совершенно слились с окружением! Леона, несомненно, выглядела как иностранка, но Митараи, похоже, удивительным образом подстроился под окружающую среду. В Японии мой приятель слыл чудаком, но за границей выглядел предельно спокойным и мог легко затеряться в потоке местных. Вероятно, он был создан для того, чтобы жить здесь.
– Интересно, смогу ли я встретиться с отцом? Мечтаю об этом с шести лет! – сказала Леона.
Потом была пересадка на каком-то вокзале, названия которого я не запомнил; я просто следовал за Митараи.
Помню, что меня крайне удивили двери в поезде: они были не автоматические, и пассажиры могли сами открывать их, заходя на станции, но с внутренней стороны ручка по какой-то причине отсутствовала. Чтобы выйти, нужно было открыть окно, высунуть руку и с большим трудом повернуть ручку снаружи. Подозреваю, что это был пережиток прошлого: когда-то по прибытии на перрон все двери из вагона открывал кондуктор. Даже с новыми поездами эта система осталась неизменной. В этом вся Англия!
Поезд двигался на север Британских островов. Стоило нам покинуть центр города, как за окном сразу замелькала сельская местность. Я завороженно смотрел в окно всю дорогу – от английских пейзажей захватывало дух!
Я часто слышал, что природа Англии прекрасна, но не ожидал, что настолько. Она совершенно не походила на японскую! Должно быть, когда-то давно наши пейзажи были такими же красивыми, но сейчас все определенно изменилось. Да, японские города были современными, но слишком безликими – у меня не возникало желания рассматривать их из окна поезда.
Кажется, вид на английский пригород не изменился со времен Шерлока Холмса. Невысокие холмы, покрытые густой зеленой травой, как на ухоженном поле для гольфа, уходили далеко к горизонту. Без гор вдалеке Англия казалась одной большой равниной.
На переднем плане были разбросаны маленькие очаровательные домики, похожие на игрушки. Были дома из камня, дома из дерева, окрашенные в белый цвет – абсолютно у всех были одинаковые белые оконные рамы. Благодаря этому пейзаж за окном напоминал страницу из детских книжек с картинками.
У домов стояли машины, росли деревья. Я нигде не увидел рекламных вывесок. Весь пейзаж был буквально пропитан прохладным воздухом, заполнившим эту северную страну.
Рядом с железнодорожными путями вилась дорога, но на ней почти не было машин. И пробок тоже! Даже в центре Лондона не было такого интенсивного движения, как в Токио.
Англия казалась куда более провинциальной, чем любой городок в окрестностях японской столицы. И машин, и людей мало. Не было современных высотных зданий. Если долго ехать на север, вся страна могла показаться сплошной сельской местностью. Но я не ощущал чувства превосходства, ведь эта сельская местность была воистину великолепна! Красивая, умиротворяющая… Здесь было, чем гордиться, чем дорожить и что защищать.
Погода в этой стране была дождливой. Дожди шли постоянно, а густые облака нависали, полностью закрывая небо.
По мере продвижения на север облаков становилось все больше, они опускались все ниже и, гонимые ветром, беспрерывно двигались, обрушивались вниз, обильно поливая траву, землю и одинокие деревья, словно из огромной мягкой лейки.
Но они двигались быстро, и ненастье сменялось чистым небом. В голубом небе я видел солнце, постепенно клонившееся к западу.
Иногда вдруг появлялась прекрасная радуга.
Я продолжал внимательно рассматривать пейзаж: мне хотелось взять в руки альбом для рисования и кисть, чтобы навсегда сохранить его в памяти – этот дождь и яркую радугу после его окончания. Пейзаж, который был полностью забыт японцами. Пейзаж, оставшийся нетронутым здесь, на другом конце земного шара. Великолепный пейзаж. Я был искренне благодарен Митараи за то, что он привез меня сюда. Сколько еще прекрасных впечатлений ждало меня в этом путешествии в Европу?
– Тебе понравилось, Исиока-кун? – тихо спросил Митараи. – Я хотел показать тебе все это, поэтому мы поехали на поезде.
Леона дремала, прислонившись своей прекрасной головкой к стеклу. Она пропустила все красоты природы. Я задумался над тем, не может ли сон быть пустой тратой времени?
– Прекрасно, просто прекрасно! – ответил я, совершенно забыв о стрессе, пережитом в аэропорту. Я был настолько впечатлен пейзажем, что пребывал в приподнятом расположении духа. – Англия – красивая страна.
Митараи довольно кивнул.
Я проголодался, но был очень доволен. Теперь я еще сильнее полюбил Шерлока Холмса, отца Брауна и Эркюля Пуаро, ставших воплощением этой далекой страны.
В Инвернесс мы прибыли поздно ночью.
Ступив на безлюдную платформу, я почувствовал на щеках дуновение холодного ветра – явный признак того, что мы оказались на северной оконечности Британских островов. Спускаясь по каменным ступеням в помещение вокзала, похожего на старинный каменный театр, освещенный тусклыми желтыми лампами, и направляясь к выходу, мы не встретили ни одного человека.
От ощущения нереальности происходящего у меня закружилась голова. В Японии подобное было невозможно: там крупные станции, совсем не похожие на старинные театры, были заполнены пассажирами даже в самое позднее время. А маленькие вокзалы на местных линиях – например на Хоккайдо, с небольшим пассажиропотоком, – походили скорее на ветхие бараки.
Наверное, в этом была вся Англия. Или уже Шотландия? Даже для небольшого количества пассажиров возвели такое великолепное каменное здание вокзала… Возможно, это показатель богатства страны?
Мы подошли к главному выходу в город. Звуки наших шагов тотчас поглотила тьма, окутавшая северный город с приходом ночи. Словно холодный дым, под ногами стелился густой туман.
Я удивился, когда, выйдя на мощенную камнем главную улицу, ощутил сырость на лице и шее.
Дождь прекратился. Величественные строения из темного камня окружили нас со всех сторон, насколько хватало глаз. Мы определенно прибыли в крупный город, по неизвестной причине казавшийся городом-призраком: перед вокзалом не было прохожих, освещение в окнах зданий было совсем скудным, а идущая от вокзала главная улица была полностью скрыта густым туманом. Мое воображение, утомленное длительным перелетом с востока на запад, тут же принялось рисовать очертания таинственных чудищ, скрывавшихся во мраке ночи.
Иногда в тумане мелькал длинный белый луч света – значит, мимо изредка все же проезжали машины. Впервые в жизни я видел настолько густой туман!
В этой стране было все, о чем мы, жители современных городов на Дальнем Востоке, успели позабыть. Этот северный уголок мира стал для меня воплощением Англии – возможно, потому, что мы довольно быстро покинули Лондон.
Думаю, эта страна подходит для писателей. Неспроста в ней родилось так много гениальных детективных и фантастических романов! Теперь звуки моих шагов отдавались эхом, пока я ступал по тротуару этого незнакомого города в поисках отеля.
Даже звук собственных шагов показался мне необычным и впечатляющим. Я жил в крупном городе Японии, став частью безликого потока его жителей, и совсем забыл о том, как прекрасно слышать ритмичный стук ботинок, встречающихся с каменным тротуаром. В этой стране самый бесчувственный человек легко мог исправиться. Окажись я здесь один, меня наверняка захлестнуло бы волной саморефлексии.
– Вот это туманище! Настоящий английский туман, – вдруг сказала Леона.
– Кажется, что вот-вот появится Джек-потрошитель, – ответил Митараи.
Дальше мы довольно долго шли молча.
– Туман приходит с Северного моря и озера Лох-Несс. Город Инвернесс находится как раз на реке Несс, впадающей в озеро.
– Ого, – ответил я.
– Давайте перекусим в отеле и ляжем сегодня пораньше, а завтра рано с утра возьмем напрокат машину и отправимся в Фойерс – деревню на берегу озера Лох-Несс.
– Интересно, мы увидим Несси[249]? – вдруг спросила Леона.
– Думаю, мне стоит приодеться на случай, если мы ее встретим! – весело ответил Митараи.
Следующим утром мы проснулись в шесть часов по местному времени. В Японии было довольно поздно, около двух ночи. Я ни за что не смог бы уснуть, если б до смерти не устал от перелета накануне.
Встретившись в коридоре, мы втроем спустились в ресторан внизу. На улице было еще темно: на севере в сентябре рассветало поздно.
Время завтрака еще не закончилось, но ресторан оказался абсолютно пуст – у шведского стола не было ни единого человека. Я зверски проголодался, потому что днем ранее не поел как следует.
Наш отель был небольшим, в нем не было возможности арендовать машину, поэтому мы пешком пошли до пункта проката автомобилей. Расстояние было недостаточно большим для вызова такси, но все же прогулка вышла весьма утомительной.
Я был удивлен тем, что Леона, будучи настоящей знаменитостью и, должно быть, привыкшей к роскошной жизни, ни разу не пожаловалась. Я ожидал, что по приезде она потребует отель подороже, завтрак побогаче и такси вместо пешей прогулки. Но Леона делала все, о чем ее просил Митараи, не говоря ни слова и не жалуясь. Как и говорила ранее эта девушка, будучи британкой снаружи, она все же оказалась весьма скромной и покорной японской женщиной.
Мы вышли из отеля около восьми утра, однако по-прежнему стояли сумерки. Было светлее, чем в момент нашего приезда, но, казалось, что весь день останется таким же тусклым. Туман, нисколько не рассеявшийся, полностью скрывал все на расстоянии пятидесяти метров вдаль.
Я был удивлен тем, что пункт проката автомобилей работал в такую рань, но Митараи специально заранее позвонил туда, чтобы убедиться в этом.
Мы арендовали «Форд Эскорт» – эта модель часто встречалась на улицах Южного Лондона. Похоже, она была популярна у англичан.
На водительское сиденье сел Митараи, ведь у меня не было международных водительских прав. Но когда он завел двигатель и включил фары, Леона тут же попросилась за руль.
– У меня есть еще права категории А, – сообщила она.
– В таком случае меняемся, – ответил Митараи. – Только пообещайте не разгоняться сильно.
– Обещаю, – ответила девушка.
Выбравшись с водительского сиденья и пересев на пассажирское, Митараи развернул дорожную карту. Никто лучше него не разбирался в картах: дорогу на Лох-Несс и расположение деревни Фойерс найти было весьма сложно, поэтому я был рад, что за рулем оказался другой опытный водитель.
– Здесь направо, – указал Митараи.
– О’кей, – ответила Леона, продолжая вести автомобиль. Получалось у нее довольно неплохо.
На лобовом стекле появились мелкие капли – начал моросить дождь. Леона включила «дворники».
– О, вы надели очки? – спросил Митараи, оторвавшись от карты.
– Да, я близорука. Без них дорогу вижу плохо, – ответила девушка.
– Вы хорошо управляете автомобилем. Часто водите в Японии? – спросил я.
– В Йокогаме я вожу «Порше 944». Видели его на парковке? – ответила Леона.
– А, красный? – вспомнил я.
Леона продолжала вести машину сквозь густой туман, следуя указаниям Митараи.
Мы покинули черту города. Каменные здания исчезли – началась типичная для этих краев сельская местность.
Мы двигались по асфальтированной дороге, которая, казалось, пролегала где-то среди гор. По обе стороны от дороги то и дело мелькали выкрашенные в белый цвет деревянные заборы, заброшенные старые дома, ручьи и каналы: они возникали внезапно и снова исчезали в густом тумане. Я, словно во сне, наблюдал за ними с заднего сиденья.
Дорога была проложена сквозь леса и рощи, выглядевшие совершенно дикими. Южная Англия была, несомненно, красива, но шотландская природа отличалась особой прелестью – до самого горизонта тянулся впечатляющий пейзаж.
Слева вдруг появился ручей; дорога петляла вдоль него. За ним тянулся белый деревянный забор. Все постройки и сооружения были тщательно спроектированы – так, чтобы не нарушать естественный ландшафт. Человеческая деятельность здесь становилась незаметной частью природы, сохраняя ее естественную красоту. К сожалению, в Японии такое теперь редко встретишь. В любой части японского архипелага вы найдете лишь одинаковые, неотличимые друг от друга города.
Светало. Интересно, мистер Пэйн вырос в таком же прекрасном месте? Как он мог в окружении восхитительной природы взрастить в себе столь безумные фантазии и идеи, до основания разрушившие его личность?
То же можно было сказать и об озере Лох-Несс. Известные легенды о чудовищах, обитающих в глубинах озера на севере Британии, возникли в условиях впечатляющей, прямо-таки магической красоты. Красота и ужас часто сосуществуют!
Ручей по левую сторону от дороги становился все шире. В некоторых особо широких местах я заметил пришвартованные к берегу лодки и катера.
Наконец он стал настолько широким, что противоположный берег скрылся в тумане. Темный лес, очертания которого лишь слегка проступали сквозь туман, больше походил на призрачное наваждение.
Окончательно рассвело, и заполнивший окрестности туман поглотил все солнечные лучи, заставив восточную часть неба тускло светиться.
Горизонт слева заполнился силуэтами гор и лесов. Спокойная поверхность озера справа покрылась легкой рябью. Все вокруг накрыл туман. Над поверхностью воды он казался особенно плотным, становясь прозрачнее, чем выше я смотрел.
– Это озеро Лох-Несс, Исиока-кун, – пояснил Митараи.
– Это оно? – удивилась Леона.
– Ах, вот оно какое… – отозвался я.
То самое всемирно известное озеро, где обитают чудовища!
Озеро Лох-Несс казалось бесконечным; мы ехали по длинной дороге, идущей вдоль его берега. Вдалеке в тумане проступали очертания деревьев, растущих на противоположном берегу. Озеро оказалось вытянутым, по незнанию его легко можно было бы принять за реку.
– Можно, я заеду на парковку вон там? Хочу тоже посмотреть на озеро, – спросила Леона.
Митараи кивнул.
Машина съехала на гравий, и ее заметно затрясло. Казалось, мы въехали на пустырь. Дождавшись, когда Леона выйдет, я сложил ее сиденье и вышел следом.
– Прекрасное озеро! – сказала девушка, протянув руки вперед. – Согласны? – обратилась она ко мне.
– Правда, прекрасное! – ответил я. – Так ведь, Митараи?
Мой друг смотрел на озеро, по-прежнему держа в руках развернутую карту.
– Не обязательно спрашивать мнение каждого, – сухо ответил он.
Действительно, не было необходимости решать вопрос о красоте природы большинством голосов.
Митараи поторопил нас. Вернувшись в машину, мы продолжили путь. Мой друг был занят поисками дома, озеро его мало интересовало.
– Здесь помедленнее, – давал он указания с заднего сиденья. – Тут следуйте указателю и поверните направо.
– Здесь?
– Да, дальше все время прямо. Можно убрать карту и…
– Здесь есть какой-нибудь ресторан?
– Ресторан?
– Да.
– Ты уже проголодался?
– Нет, но не хотелось бы голодать…
– Как предусмотрительно!.. Думаю, рестораны здесь вряд ли хорошие.
– Откуда ты знаешь?
– До твоего приезда здесь не было писателей-гурманов, – серьезно ответил Митараи.
Дорога пошла вверх – поднимаясь, она то и дело резко поворачивала в сторону, словно мы направлялись в высокогорные районы. Звук двигателя становился громче. Пока мы ехали по дороге вдоль озера, нам хоть иногда попадались встречные автомобили; здесь же не было ни единой машины, кроме нашей. Вскоре вдалеке показалась окутанная туманом деревня с каменными постройками.
– Мы на месте, детектив. Что будем делать сначала?
– Почему бы не спросить, где у них ресторан?
– Будьте же серьезнее!
– Я серьезно. Выпьем чаю и обсудим наши планы.
Митараи опустил окно и что-то сказал по-английски проходившему мимо пожилому мужчине. Тот указал куда-то за спину – очевидно, ресторан был там.
– Он сказал, что есть только один ресторан впереди по левую сторону, – объяснил Митараи, поднимая окно.
Ресторан, над дверью которого висела старинная деревянная вывеска с надписью «У Эмили», выглядел довольно хорошо. Прямо напротив большого окна с деревянной рамой стоял широкий стол. Скорее всего, было еще слишком рано, поэтому в помещении совсем не было посетителей.
Мы заняли места за широким деревянным столом; за моей спиной тут же вспыхнул огонь в камине. На полке над ним стояли декоративные расписные тарелки, оловянная посуда и игрушки. Глинобитные стены были увешаны множеством маленьких рамок – некоторые из них были очень старыми и местами потрескались. Вся комната, казалось, сошла с картин Эндрю Уайета[250].
Высокая элегантная женщина средних лет, ступая по полу из обожженного кирпича, подошла принять наш заказ. Похоже, это и была хозяйка заведения – Эмили. Митараи, кажется, спросил, какое у них меню. Описание происходившего дальше дается мне с трудом: беседа велась на английском, а я его совсем не знаю. Я мог бы написать о содержании разговора, используя только свои догадки и то, о чем Митараи рассказал мне позднее.
– У них есть малиновый пирог. Хочешь, Исиока-кун?
– Хочу, – ответил я.
– Будьте добры, две порции и еще два черных чая.
Леона-сан?
– Мне только чай. Слежу за фигурой.
Митараи сделал заказ и продолжил о чем-то беседовать с женщиной. Я не знал, о чем они говорят, но, как только заказ принесли, она, к моему удивлению, взяла еще один стул и села рядом с нами. Полагаю, он попросил владелицу ресторана подробно рассказать о доме семьи Пэйн и дальнейшей судьбе Джеймса Пэйна.
Сперва они, кажется, обменялись приветствиями. Затем Митараи представил меня и Леону. Удивленно посмотрев на девушку, женщина широко улыбнулась.
Некоторое время они беседовали. Я, не участвуя в разговоре, молча сидел в ожидании. Вдруг Леона удивленно вскрикнула. Митараи повернулся ко мне и сказал:
– Удивительно! Она сказала, что семья Пэйн здесь больше не живет.
– Что? Нет?
Для Леоны эта поездка в одночасье лишилась всякого смысла.
– Да, все уже умерли. Родители мистера Пэйна, его братья и сестры. Некоторое время семейный дом пустовал, а затем его снесли.
– Тогда где мистер Пэйн?
– Она сказала, что он давно уехал в Японию и больше не возвращался.
– Не возвращался?
– Да. Они получали от него письма какое-то время и были уверены, что он остался в Японии. Они удивлены не меньше нашего.
– В Лондоне ведь есть компания, которой управляет его семья, верно?
Митараи снова повернулся к женщине и спросил о чем-то. Затем обратился ко мне:
– Это не совсем семейный бизнес. Им по-прежнему управляет человек, который был партнером отца мистера Пэйна. Люди из деревни работают в его тракторной компании. Мужчина приезжал на похороны Эдриана, старшего брата мистера Пэйна. Так что в правлении компании в Лондоне нет ни одного члена семьи Пэйн.
– Значит, его брат тоже умер… Осталась ли у него семья?
– Нет, похоже, он был эксцентричным холостяком. Именно поэтому само дальнейшее существование семьи Пэйн сейчас под вопросом, и это только если считать, что Джеймс Пэйн жив.
Митараи снова повернулся к владелице ресторана и продолжил разговор.
Я невольно пробормотал на японском:
– Но куда же делся мистер Пэйн?..
– Я в шоке… – прошептала Леона.
Она проделала весь этот путь в надежде, что спустя столько лет увидит отца.
– Вы никогда не наводили справки о его местонахождении? – спросил я.
– Нет, мама велела мне поскорее забыть человека, оставившего нашу семью.
– Не пробовали даже написать ему?
– Нет, но если б отец сам написал мне, то я непременно отправила бы ответ. До вчерашнего дня я даже не знала, что он родом из деревни Фойерс!
– Неужели вам не было интересно?
– Нет, я бы не сказала, что мне было все равно. Поймите, у меня тогда уже появился новый отец…
Я мог понять, о чем она говорит. Но куда, в конце концов, делся мистер Пэйн после развода с Ятиё? Может быть, тайно вернулся в Англию? Или все еще скрывается где-то в Японии?
– Хмм… – промычал Митараи.
Женщина поднялась и ушла в подсобку.
– В чем дело?
– Я спросил, не знает ли она о каком-нибудь «доме похищений», но она ничего такого не вспомнила.
– Его больше нет?
– Нет, ниже по склону холма есть похожее строение. Но они называют его «Дом великанов».
– «Дом великанов»?
– Многие любопытные искатели приезжают сюда из Лондона, чтобы посмотреть на него. Есть легенда, что в нем обитало чудище ростом более пяти метров.
– Пять метров?!
– Да, с этим домом точно что-то нечисто! Лестницы под странным углом, гигантский камень, похожий на лавку. Одна из комнат – практически пещера, в нее не попасть без лестницы. Сейчас туда ведет металлическая лестница, но, кажется, нужно быть ростом не меньше четырех метров, чтобы забраться в комнату без нее!
– Как это? – удивился я. – Этот дом построил мистер Пэйн? Неужели это то бомбоубежище, о котором ты говорил?
– Я тоже сперва так решил, поэтому расспросил подробнее. По ее словам, это кирпичный куб без окон, стены изнутри зацементированы. В здешних краях нет больше ни одного похожего строения… Скорее всего, ты прав.
– Тогда почему с ним связана такая легенда? Почему это не «Дом похищений»?
– Сейчас это не более чем туристическая достопримечательность. Вести о доме разносятся, приезжает все больше людей. О нем пишут стихи и романы! Есть даже иллюстрированная брошюра, сейчас нам принесут один экземпляр.
Рисунок в брошюре, которую принесла нам хозяйка ресторана, был действительно странным – здание, похожее на игральную кость. Было абсолютно невозможно догадаться, что у него внутри. Постройку венчала довольно необычная крыша.
Митараи задал еще несколько вопросов, пока рассматривал рисунок. Затем он повернулся ко мне и сказал:
– Говорят, что он был построен на склоне холма и наполовину закопан в землю, чтобы быть более устойчивым и лучше противостоять разрушительному воздействию бомб.
– Да, бомбоубежища обычно подземные… Выходит, это тоже что-то вроде бомбоубежища, – ответил я.
– Входить нужно не сбоку, а сверху. Похоже на спуск на дно глубокой ямы. Ко входу ведет небольшая тропинка, с нее можно попасть прямо на лестницу, вот здесь. Сверху крыша, защищающая от дождя, – без нее вода будет попадать внутрь и скапливаться там. А лестница, говорят, просто огромная. Высота каждой ступеньки примерно четыре фута – больше метра и двадцати сантиметров, спускаться и подниматься крайне опасно! Чтобы взобраться по ней, человек должен быть очень высоким, поэтому и появилась легенда о жившем там великане.
– Но все ведь знали, что мистер Пэйн строит неподалеку бомбоубежище? – спросил я.
– Кстати, никто из местных об этом не знал. Хозяйка ресторана сегодня впервые услышала, что странный дом построили старший Пэйн и его сын. До сих пор было неизвестно, кому он принадлежал. Конечно, ходили слухи, но об этом доме их ходит много, поэтому непонятно, какие из них правдивы.
– Возможно, смысл в том, чтобы держать существование бомбоубежища в секрете, а то во время воздушной тревоги туда бросится вся деревня, и хозяин не сможет попасть внутрь…
– Да.
– Вместимость строения ограниченна. Кроме того, не стоит забывать о похищенной девушке, замурованной в стене… – начал я, совершенно забыв о Леоне. Она не должна была знать, что ее отец замешан в чем-то таком, – это навсегда запятнало бы его образ! Девушка изменилась в лице.
– Ничего страшного, Исиока-кун. Рано или поздно нам придется об этом рассказать. Мы проделали весь этот путь и не можем просто молчать до самого возвращения.
Митараи, достав копии записей и рисунков из портфеля, стоявшего у его ног, протянул их Леоне и объяснил на японском:
– Вы приехали сюда, чтобы найти своего отца, но у нас другая цель. Пожалуйста, прочтите. Конечно, прошу вас не показывать это жителям деревни.
Взяв бумаги, девушка ответила, что не сможет их прочесть. Однако Митараи уже вернулся к расспросам хозяйки ресторана. После короткого разговора она снова скрылась в подсобке.
– Хозяйка позвонит единственному полицейскому в деревне. Нам нужно его разрешение, чтобы осмотреть постройку.
– Хм… – мрачно ответил я.
Я с сожалением вспомнил о детективе Тангэ и его коллегах в Йокогаме. Здесь мы были незваными гостями из далекой восточной страны, желавшими разрушить стену единственной местной достопримечательности, не имея на это ни прав, ни полномочий. Думаю, нас ждало много неприятностей. Сперва нас, наверное, заставят заполнить множество документов, на случай если полицейские решат привлечь нас к ответственности, а затем и вовсе постараются задержать на неделю, пока не обработают документы и не получат официальное разрешение от начальства.
– Отверстия с неровными краями по обе стороны от лестницы, ведущей от входа, нарисованы не просто так – это реальные проходы, которые кто-то проложил целенаправленно. Неясно, были ли они там с самого начала, или кто-то сломал стены позднее. Есть аналогичные отверстия в стенах по обе стороны от лестницы внизу. В этой комнате по обе стороны от лестницы есть большие дыры в полу, из-за которых на трех стенах получаются выступы, похожие на сиденья или лавки. Но до пола больше четырех футов, поэтому спуститься вниз или подняться практически невозможно, а если сесть на них и свесить ноги, то покажется, будто сидишь над пропастью. Поэтому из-за устройства эту комнату называют «лавками великана». В стене на высоте пятнадцати футов над полом торчит крюк, на который, похоже, что-то подвешивали, но до него невозможно добраться без лестницы. Весь дом – сплошная загадка!
– А что насчет металлической лестницы на стене?
– Очевидно, что жители деревни установили ее позднее. По их словам, в настолько глубокую яму невозможно спуститься иначе. Помещение вот здесь, которое сверху выглядит как две комнаты, на самом деле является цельным внизу. Если спуститься с восточной стороны дома, то можно выйти с западной, и наоборот.
– Но… зачем? Почему они построили такой странный дом? Неужели таким и должно быть бомбоубежище?
– Возможно, это своего рода предосторожность против разрушения. В любом случае хочу поскорее увидеть его вживую… Леона-сан, вы закончили читать?
– Это просто фантазия! – уверенно ответила девушка.
Митараи кивнул.
– Понимаю, это может шокировать. Пока сложно понять, как это интерпретировать, но мы сможем вынести вердикт, когда осмотрим стены, – непринужденно ответил он.
Хозяйка ресторана снова вернулась, и Леона возобновила с ней разговор, оставив меня в стороне.
– Она позвонила, и полицейский обещал скоро быть здесь, – объяснил мне Митараи.
Я задумался о том, какие они – полицейские в Британии? Леона продолжила расспрашивать женщину о своем отце. Та рассказала, что родилась сразу после войны и никогда не встречалась с ним лично, но, по словам окружающих, он был тихим и вежливым человеком.
Дальше Леона спросила об Эдриане, брате ее отца. Женщина сперва молчала, глядя в потолок – казалось, ее захватили неприятные воспоминания, – но затем быстро заговорила. Митараи бросил на нее обеспокоенный взгляд.
– Что такое? – тут же спросил я у друга.
– Говорит, что Эдриан был немым.
– Немым?
– Похоже, она не хочет об этом говорить. Возможно, было что-то еще, может быть, какой-то серьезный недуг, – быстро объяснил мне друг.
Судя по всему, семья Пэйнов была не слишком удачливой.
В этот момент за дверью послышалось пение, а затем веселый свист – в ответ на него раздался лай собаки.
Звон колокольчика известил о том, что дверь ресторана открылась. Мы повернулись в ее сторону и увидели высокого плечистого мужчину. Его лицо было сложно разглядеть из-за головного убора. На первый взгляд он был не намного выше любого англичанина. Это был пожилой мужчина с седой бородой, на голове которого была впечатляющая шляпа – почти как у охранника Букингемского дворца.
Сняв шляпу, он зажал ее под мышкой и заговорил таким громким голосом, что тот эхом разнесся по всему ресторану. Я решил, что он, вероятно, глуховат.
Митараи встал и любезно поприветствовал его, пожав ему руку. Полицейская собака легла на ковер, покрывавший пол из обожженного кирпича.
– Он спросил, не тот ли я детектив, что проделал весь этот путь ради изучения «Дома великанов», – объяснил Митараи, повернувшись ко мне.
Леона также протянула руку, но пожилой мужчина грациозно опустился на одно колено и, перевернув ладонь девушки, поцеловал ее. Затем сказал еще что-то.
– «Я слышал, что в Японии прекрасные автомобили, но, как я вижу, женщины еще лучше», – перевел Митараи.
Точное описание дальнейшей беседы было бы слишком трудоемким, поэтому ниже я приведу только то, что мне сообщили Митараи и Леона.
Мой друг сказал:
– Я проделал весь этот путь через полмира, чтобы рассказать вам кое-что.
– Хорошо. Главное, не спрашивайте меня, где Несси!
– Тогда спрошу в следующий раз. Сегодня поговорим о «Доме великанов».
– О, неужели вести о нашем «Доме великанов» добрались до самой Японии?
– Мой друг – писатель, и он обязательно напишет о нем книгу, сделав дом еще известнее… Присаживайтесь, пожалуйста. Красивая собака, как ее зовут?
– Феникс. Таких собак вы в своей стране не найдете. Она пока не знает японского, только французский, итальянский и испанский! Она – мой лучший друг, без нее мне не жить.
– Действительно, прекрасная собака! Но вы, кажется, забыли ее знание английского?
– Нет, в английском она не очень хороша.
– Ха-ха!
– Но все же понимает английский лучше, чем моя покойная жена. Та обычно не понимала ни слова из того, что я ей говорил, ха-ха! – Мужчина явно был в хорошем настроении.
Митараи еще какое-то время говорил о Несси, не затрагивая интересную нам тему. Затем они наконец представились друг другу по имени. Офицер сообщил, что его зовут Эрик Эмерсон.
Хозяйка магазина принесла чашку чая для мистера Эмерсона и снова удалилась в подсобку. Митараи, проводив ее взглядом, показал полицейскому копию записей мистера Пэйна.
Мужчина, казалось, никак не мог их прочесть – он то подносил листок к носу, то наклонял его, чтобы осветить светом из окна, то высоко поднимал над собой, глядя сквозь него.
– Вы когда-нибудь встречали Джеймса Пэйна? – спросил Митараи.
– Да, очень давно, – ответил полицейский.
– Каким человеком он был?
– Любезным, тихим человеком. Говорили, что он отправился в Японию ради возлюбленной гейши.
Похоже, слухи о цели его путешествия оказались весьма достоверными.
Я рассмотрел брошюру о «Доме великанов». В левой части рисунка было напечатано длинное предложение на английском, похожее на стихотворение. Я изо всех сил старался понять его смысл, но без словаря это было невозможно.
– Это стихотворение о жизни великана из легенды. Он был ростом около шестнадцати футов, похищал с берегов озера Лох-Несс маленьких девочек и съедал их.
– Ого…
Я вспомнил о камфорном лавре на склоне Темного холма Кураями. Совпадение?
– Он долго жил в этом доме, но, когда ему все надоело, уплыл далеко на Восток, где превратился в огромное дерево.
Я удивленно посмотрел на Леону. Этот рассказ вполне мог описывать дерево на заднем дворе дома Фудзинами. Миюки тоже говорила, что камфорный лавр когда-то был живым и охотился на зверей в лесу. Еще одно совпадение? Возможно, из-за своего прошлого дерево предпочитало есть людей, причем именно женского пола…
– Откуда это? – спросил полицейский, держа копию записей Пэйна.
– Мы нашли их на книжной полке гейши, на которой он женился. Записи на полях книги.
– Я никак не могу прочесть этот рассказ – почерк слишком неразборчивый, а я стал терять зрение…
– Это рассказ о девочке с зелеными глазами и светлыми волосами. Ее звали Клара. В конце есть часть, где преступник рассказывает о ее убийстве и о том, что спрятал тело в стене «Дома великанов».
– Что?! Это важно! Кто это написал?
– Живший в этой деревне Джеймс Пэйн.
– Как?.. Это серьезное обвинение! Мы должны немедленно разобрать стену и проверить ее. Вы готовы мне с этим помочь?
– Будем рады помочь. Больше всего на свете я люблю помогать полиции, – убедительно ответил Митараи.
– Так, Феникс, давай-ка, беги к дому, а мы за тобой… Ох, ты же не понимаешь по-английски!
– Мне сказать это по-испански?
– Нет, разберемся в следующий раз. Сперва зайдем ко мне за инструментами. Эмили, дорогая, спасибо за отличный чай! В следующий раз захвачу домашнее варенье. На сегодня всё. – Пожилой полицейский встал и надел шляпу.
– Исиока-кун, нужно заплатить…
– Я заплачу, – сказала Леона, быстро достав кошелек из сумочки.
– Вы точно не возражаете? – осторожно спросил Митараи.
– Нет, ничуть. Только обещайте, что поедете со мной в Лондон за покупками.
– Боюсь, не могу дать такое обещание… Исиока-кун, разделим счет.
– Я пошутила!
Когда мы вышли на улицу, туман почти рассеялся, но начал моросить дождь. Солнце скрылось высоко за облаками, и деревня погрузилась в характерный для севера сумрак. Мы с Леоной решили взять зонты: дождь был не очень сильным, но японцы не любят мокнуть.
Эрик Эмерсон, ни минуты не раздумывая, вышел под дождь в своей удивительной шляпе, словно тот его совершенно не заботил, и начал петь – так же громко, как и на подходе к ресторану. Феникс послушно следовал за ним.
В Британии дождь идет по несколько раз в день, поэтому британцы, вероятно, совсем не боятся промокнуть. В их домах полы не застланы циновками татами, а комнаты с древних времен оборудованы каминами и другими способами отопления. Японцы же действительно не любят мокнуть под дождем. Но есть одно исключение – Киёси Митараи. Этот эксцентричный японец не задумываясь вышел под дождь и, подхватив песню, присоединился к полицейскому. Они шли плечом к плечу, как давние друзья. Митараи, похоже, ладил с шотландскими полицейскими куда лучше, чем с их японскими коллегами.
– Эй, Митараи! – позвал я.
Они оба замолчали и резко обернулись, заставив меня вздрогнуть. Но Эрик тут же продолжил петь как ни в чем не бывало; мужчина казался мне слегка пьяным.
– Что? – спросил меня друг.
– Ты уверен? Разрушить стены единственной туристической достопримечательности деревни…
– Местный вот не против, так почему бы и нет?
– Что, если мы найдем скелет?
– Он тоже станет туристической достопримечательностью, – ответил Митараи и вернулся к пению.
Дом Эрика Эмерсона был старым и живописным. Обойдя свое жилище, мужчина направился в конец сада к сараю, сложенному из круглых камней. Выбрав один из ключей на связке с пояса, он открыл им навесной замок и распахнул деревянную дверь. Внутри была кромешная тьма: электрического освещения, похоже, не было – с потолка свисала одинокая масляная лампа, покрытая копотью.
Мужчина скрылся в темноте сарая, то напевая, то насвистывая. Наружу он вышел с ледорубом, лопатой, большим молотом и зубилом в руках – и отбросил их в сторону. Я хотел было взять их, но он попросил подождать. Затем, выкатив из сарая тачку, попросил меня сложить все это в нее.
Толкая тачку, загруженную инструментами, я шел к «Дому великанов». Митараи и пожилой полицейский, неразборчиво напевая, шли чуть впереди; Феникс время от времени принимался лаять, присоединяясь к ним.
Я вдруг представил, что давно живу здесь и мы вместе идем работать в поле. Эта фантазия не была пугающей или неприятной: глядя на без стеснения распевающего песни Митараи, я радовался тому, что он смог найти себе подобных на другом конце света.
Наш путь был довольно длинным – преодолевать его без пения было бы весьма утомительно. Дорога постепенно сужалась, пока наконец не стала довольно крутым подъемом в гору. Толкать тачку стало трудно, поэтому Леона решила помочь мне. Митараи, пожилой полицейский и Феникс как ни в чем не бывало продолжали идти впереди.
Пройдя выше по тропинке, я увидел гладкую поверхность озера Лох-Несс, похожую на тонкий серп на дне темной рощи, и белую дымку в воздухе на ней. Все-таки описание мистера Пэйна оказалось весьма точным!
Северный воздух был холодным и влажным от моросящего дождя, но мое лицо успело покрыться тонким слоем пота. Я ненадолго остановился, чтобы посмотреть на озеро, и сделал глубокий вдох.
– Вы – молодец! – сказала Леона, вытирая салфеткой пот, стекавший по моим вискам. – А ваш друг просто бессердечен.
– Вы совершенно правы. Неудивительно, что его не любят женщины.
– Разве у него нет девушки? – спросила Леона.
– Конечно нет! Хотел бы я взглянуть на женщину, которой он может быть по вкусу, – уверенно ответил я.
Митараи не был популярен даже у моих читательниц – он не получил ни одного письма от поклонницы.
– Исиока-кун, посмотри!
Я посмотрел наверх и увидел Митараи, бежавшего вниз с холма; за ним радостно следовал Феникс. Мой друг указывал в направлении, откуда мы пришли. С холма открывался панорамный вид на деревню Фойерс.
– Дорога походит на букву В, совсем как в саду у дома Фудзинами!
– Ого! – одновременно воскликнули я и Леона. Митараи тем временем направился обратно к полицейскому.
Дорога пошла вниз. Идти стало еще тяжелее. Грунтовые тропинки, промокшие под дождем, были очень скользкими. Если б я вдруг упал и отпустил тачку, то весь наш комплект инструментов летел бы до самого озера Лох-Несс далеко внизу.
Мы спускались еще добрых десять минут. Сквозь просвет между деревьями показались красные кирпичные стены и серая шиферная крыша, выделявшиеся на фоне зелени.
– Вот и он, «Дом великанов»! – сказала Леона.
Мы вышли на просторный склон, покрытый густой травой. «Дом великанов», стоявший посреди склона, наполовину утопал в зелени. Узкая тропинка вела вниз прямо ко входу. К этому времени Митараи наконец задумался о том, как тяжело может быть его лучшему другу в одиночку спустить тачку, и вернулся, чтобы прийти мне на помощь.
«Дом великанов», или «Дом похищений», оказался довольно странным. Он был построен еще во время Второй мировой войны и поэтому, конечно, выглядел старым, но почерневшее и грязное строение все же производило очень мрачное первое впечатление.
Думаю, что это было похоже на впечатление, производимое Куполом Гэмбаку[251] в Хиросиме, бывшими военными объектами на острове Сарусима в Токийском заливе и самым ужасным местом, где я еще не бывал, – лагерем Освенцим. Ощущения в этом месте были очень далеки от светлой, радостной атмосферы мирной повседневной жизни. Эта огромная каменная коробка без окон мгновенно напомнила мне о войне сорокалетней давности – в других обстоятельствах никто в мире не подумал бы о строительстве такого пугающего сооружения в отдаленных горных районах.
Существовало множество теорий о происхождении этого сооружения, но все же идея о бомбоубежище казалась мне наиболее убедительной. Ни одна из других целей, кроме защиты в военное время, не могла привести к созданию подобного хитроумного дома. Я был уверен в этом.
Южная часть огромной каменной коробки была покрыта серой шиферной крышей – она выглядела совсем новой по сравнению с самим строением. Возможно, жители деревни Фойерс установили ее значительно позднее.
Под крышей находилась деревянная дощатая конструкция, похожая на ограду, с большой дверью посередине, на которой висел прочный навесной замок. Доски были выкрашены в белый цвет, а на двери черной краской было написано «THE HOUSE OF GIANTS»[252]. Рядом стоял указатель: «Dangerous, Keep out»[253].
Неужели опасные великаны, пожирающие людей, все еще были внутри? Соседство этого несуразного здания с фантастически прекрасным озером Лох-Несс вряд ли могло подарить облегчение людям, стоящим у его дверей.
Эрик снова поднял связку ключей, выбрал один из них и снял навесной замок.
– Ну, вот и «Дом великанов». Мои японские друзья, не стесняйтесь, заходите. Будьте осторожны, строительные леса опасны! Раньше жители деревни, найдя это строение, не раз по неосторожности падали на дно ямы и ломали ноги. Поэтому нам пришлось поставить ограду и повесить замок.
Полицейский говорил так, словно это был его собственный сарай. Взяв зажигалку, он запалил масляную лампу, висевшую прямо над дверью.
Идти было опасно. Сразу за дверью начиналась лестница, каменные ступени которой были пугающе крутыми: высота каждой из них была не меньше метра двадцати сантиметров, как и говорилось в брошюре из ресторана, поэтому ни у кого не получилось бы легко спуститься вниз. Делать это нужно было осторожно, по одной ступеньке зараз, как будто вы спускаетесь с обрыва.
По обе стороны от лестницы открывалось почти квадратное по форме пространство с большим отверстием посередине – внутри не было видно дна, только кромешную тьму. Случайно упав в такую дыру, человек, как и говорил полицейский, наверняка сломал бы себе что-нибудь.
Пожилой полицейский достал из кармана фонарик. У Митараи тоже был фонарь, который он прихватил с собой.
– Ждите здесь, – сказал полицейский и первым спустился на первую ступеньку лестницы, аккуратно опустив ногу. Затем присел и медленно опустил вторую ногу на следующую ступеньку.
Это не могла быть простая человеческая лестница. С легкостью преодолеть ее было под силу разве что гиганту ростом более пяти метров.
– Возможно, девушке стоит пока остаться там с Фениксом! – крикнул полицейский из дыры внизу.
– Всё в порядке, на мне джинсы! – крикнула в ответ Леона.
Митараи спустился следом за полицейским. Осторожно, не торопясь, я дал ему достаточно времени и последовал за ним. Когда дно дыры подо мной тускло осветилось, спускаться стало заметно легче. Видимо, полицейский, добравшись до самого низа, зажег масляную лампу.
Внутри стоял свойственный старым каменным зданиям запах сырости, плесени и гниения.
Каждый раз, когда мой ботинок касался очередной ступеньки, казавшейся такой далекой, вокруг разносился в несколько раз преувеличенный эхом звук.
Запах спертого застоявшегося воздуха усиливался по мере приближения к дну, к нему примешивался запах масла из лампы.
Пол внизу был усеян обломками цемента. Митараи и пожилой полицейский стояли рядом в темноте узкого помещения.
– Вон там следы от костра – должно быть, сюда проник какой-то бродяга. Тут комната с огромными лавками по периметру, – сказал полицейский и посветил фонариком, чтобы Митараи мог пройти сквозь дыру в стене.
В стенах по обе стороны от ступеней были большие дыры, через которые легко мог пройти крупный мужчина. Полицейский, а следом и Митараи прошли в одну из них.
Наконец спустившись, я хотел последовать за ними, но сделал неожиданное открытие. Пол оказался шире, чем представлялось сверху. Комнаты по обе стороны начинались метра на полтора выше от пола этого помещения: наклонившись, можно было легко пролезть в пространство под ними, заваленное обломками стен, сильно мешавшими проходу.
Какое необычное строение! Стоя на полу и глядя наверх на огромные отверстия в стенах комнаты, я начал думать, что подобное сооружение не могло быть делом рук человека – ему просто не может прийти в голову настолько странная идея.
Я вспомнил американский фильм «Чужой». Дом вдруг показался мне космическим кораблем, случайно наткнувшимся на неизвестную форму жизни. Подобно космическому кораблю, это строение появилось из непостижимых для нас идей, далеко выходящих за рамки человеческих представлений.
Подождав, пока Леона с трудом спустится, я помог ей подняться в соседнее помещение, где уже стояли полицейский и Митараи.
Рядом оказалась еще одна странная комната. В ее центре находилось большое отверстие, похожее на очаг ирори[254]. Вокруг него лежали три огромные подушки – любую из них можно было использовать как целую кровать.
– Похоже, великан сидел на этих подушках, – объяснил полицейский, словно проводил нам экскурсию.
Я попробовал свесить ноги, чтобы нащупать пол внизу. Однако это не имело смысла: не было ни малейшей вероятности, что я смогу достать ногами до дна, если останусь сидеть.
Спрыгнув вниз, я пригнулся и, аккуратно обойдя обломки, вышел в помещение с лестницей, где мы были мгновение назад. Затем вернулся в комнату с лавками по бокам, подпрыгнул и подтянулся на руках. Леона помогла мне подняться. Казалось, что я совсем как муравей или игровая фигурка размером в несколько сантиметров. Это действительно был «Дом великанов»!
Пожилой полицейский направил луч своего фонарика вверх и осветил стену над нами. На ней находился небольшой выступ.
– Смотрите, это крюк, на который великан мог повесить свою шляпу. Он так высоко, что мы не сможем дотянуться до него, даже встав друг другу на плечи! – громкий голос мужчины гулко отдавался в странном покрытом цементом помещении.
Озеро Лох-Несс скрывалось за северной стеной дома. Площадь здания была небольшой, и предполагаемое место захоронения тела девочки было ограничено еще и высотой, на которую мистер Пэйн – человек нормального роста – мог подняться, чтобы залить стену цементом.
Решив поскорее приступить к работе, мы вышли наружу и вернулись с молотом, ледорубом и лопатами. Закрыли носы платками и принялись за работу. Тут-то нас и подстерегала неожиданность!
Я представлял себе унылую, тяжелую работу, как в великолепном рассказе «За гранью возмездия»[255], где герой копал туннель в скалистом грунте. Но бетон оказался очень хрупким, словно успел окислиться за сорок лет. Возможно, его состав был несбалансированным из-за перебоев с поставками во время войны, или же в нем было слишком много песка. Но ледоруб входил в стену неожиданно легко, без необходимости прикладывать большие усилия.
Во-вторых, к нашему удивлению, слой цемента оказался очень тонким. Наверное, будь он потолще, наша работа была бы сложнее, несмотря на его хрупкость. Ледоруб практически сразу натыкался на кирпичную стену на расстоянии в каких-то десять сантиметров.
Митараи был удивлен – ведь десяти сантиметров было явно недостаточно для того, чтобы скрыть труп. Их не хватило бы даже на один детский череп.
Из-за слишком тонкого слоя цемента возможность сокрытия тела в этой стене исключалась. Сложно было представить, что толщина слоя цемента меняется на разных участках стены. Наша работа оказалась куда проще, чем мы ожидали.
Была еще одна подозрительная особенность. В стене имелось множество старых царапин и отверстий, вероятно, просверленных в прошлом. Наверное, кто-то уже исследовал ее до нас, затем наскоро заделав дыры цементом.
Для проверки мы пробили дыру в середине стены на значительной высоте. В заметках на полях книги говорилось о центре северной стены, поэтому слой кирпича мог быть тоньше в том месте, чтобы поместить в стену тело девочки. Но и здесь нас ждало разочарование.
Тогда Митараи проверил толщину всех остальных стен: южной, восточной и западной. К своему удивлению, он обнаружил, что толщина слоя цемента на всех четырех стенах не превышала десяти сантиметров.
Была еще одна комната, которую мы хотели осмотреть. Нужно было подняться вверх по крутой лестнице, а затем спуститься вниз по металлической, установленной в стене с восточной стороны от ужасного глубокого отверстия. Пол комнаты был завален огромным количеством обломков.
В западном направлении на нашем пути вставала стена с отверстием около полутора метров в высоту, через которое, пригнувшись и пройдя около трех метров, можно было попасть в соседнюю комнату.
Полицейский зажег масляные лампы в соседних комнатах и поставил их на пол. Мы проверили северные стены в каждой из них: слой цемента там составлял всего три сантиметра.
Остальные стены нас тоже разочаровали: на них цемент лежал слоем в десять сантиметров.
Мы проверили даже лестничную клетку и сами ступени – нигде слой не был достаточно толстым, чтобы скрыть тело.
О чем же на самом деле был тот рассказ?
Митараи выглядел ужасно разочарованным. В темноте я видел его погрустневшие глаза.
– Неужели это всего лишь выдумка? – бормотал он. Очевидно, все его ожидания только что разбились о реальность.
Поиски тела в «Доме великанов» оказались не слишком трудными, но за ними мы провели все утро, а когда, вернув инструменты в сарай у дома Эрика, пришли обратно в единственный ресторан в деревне «У Эмили», на часах было уже три. Дождь прекратился, но из-за густых облаков и легкой дымки тумана казалось, что скоро может начаться очередной ливень.
Мы были очень голодны после тяжелой работы, поэтому решили пообедать. Я забыл названия заказанных блюд, но, думаю, это была традиционная шотландская еда: рыбный суп, тушеная курица, свежий хлеб и простой салат. Мы заказали эль, чтобы поднять тост за хорошо проделанную работу.
Для Митараи этот ужин, должно быть, был прискорбным мероприятием – ведь он напрасно проделал весь этот путь на крайний север Британии, чтобы отыскать тело девушки, которую Джеймс Пэйн убил и замуровал в стене.
По мнению моего друга, вероятность найти тело девочки в стене «Дома похищений», как его называл мистер Пэйн, также известного как «Дом великанов», была очень высокая, если не стопроцентная. Он не говорил об этом открыто, но я слишком давно его знал и мог понять, что он в чем-то уверен.
Леона, с другой стороны, определенно почувствовала облегчение. Она проделала весь этот путь, чтобы увидеть своего отца, бросившего ее в шестилетнем возрасте, которым она была сильно разочарована. Она не встретилась с ним, к тому же узнав, что он был ужасным извращенным детоубийцей. Но все же доказательств этому найдено не было.
Я, конечно, сочувствовал Митараи, но, хорошо понимая расстроенные чувства девушки, был рад за Леону. И не мог отделаться от мысли, что в этой истории Джеймс Пэйн – таинственный иностранец из далекой страны – мог быть своего рода отвлечением внимания. Ни у кого не осталось сомнений, что камфорный лавр, фигурировавший в серии убийств в Йокогаме, обладал какими-то мистическими силами. В конце концов, Таку Фудзинами погиб, сидя на крыше и глядя на загадочное дерево, – об этом факте не стоило забывать.
– Сегодня хорошенько отдохнем, а завтра вернемся и залатаем все дыры, которые наделали в стенах, – сказал Митараи. – У мистера Эмерсона, кажется, был цемент. Его дом вообще похож на комбини[256].
Весь вечер мой друг выглядел очень задумчивым. Наверное, перепроверял все свои доводы и умозаключения, пытаясь выяснить, куда закралась ошибка. Я, подражая ему, тоже рассуждал. В северной стене «Дома великанов» не было тела девочки. Так был ли он тем самым «Домом похищений», о котором мистер Пэйн писал в рассказе? Или это все же совсем разные вещи?
Вероятно, Митараи думал о том же – ведь он спросил, нет ли в окрестностях другого необычного дома, похожего на «Дом великанов». Пожилой полицейский энергично покачал головой и заверил его, что в окрестностях озера Лох-Несс, а точнее, к северу от Эдинбурга, есть лишь одно странное здание.
Митараи в одночасье лишился цели. Теперь, когда тело девочки не удалось обнаружить в северной стене дома, построенного мистером Пэйном, всю теорию было необходимо кардинально пересмотреть.
Если мистер Пэйн не убивал детей, пока жил в Шотландии, то четыре тела, найденные в чреве камфорного лавра у дома семьи Фудзинами в Йокогаме, вполне вероятно, тоже не были делом его рук. По крайней мере, я сделал такой вывод.
По словам жителей деревни Фойерс и всех знавших его жителей Йокогамы, Джеймс Пэйн был тихим, воспитанным и сдержанным человеком, педагогом от природы. Возможно, в какой-то момент в его сознании могли возникнуть опасные фантазии, но и они были не более чем образами, пришедшими на ум писателю. Если б это считалось преступлением, то писатели и поэты поголовно сидели бы в камерах смертников.
Все произошедшее было страшной волей двухтысячелетнего камфорного лавра. Другого виновника быть не могло. Джеймс Пэйн, шотландец, прирожденный педагог, лишь случайно оказался рядом с ним. Моя уверенность в этом все больше крепла.
– Я немного переживаю о доме и работе. Попробую позвонить в Йокогаму и узнать, не звонили ли из офиса. – Леона, сощурившись, всматривалась в циферблат часов, висевших на стене в ресторане.
Она и вправду была близорука. На часах было три часа двадцать минут.
– Двадцать минут четвертого… сколько сейчас в Японии? – спросила Леона.
Мои часы все еще показывали японское время, я не перевел их. На часах было одиннадцать двадцать.
– Одиннадцать двадцать, – ответил я.
– Вечера? Или утра?
– Почти полночь, – уточнил Митараи.
– Выходит, там все спят… – Леона отодвинула свой стул.
– Собираетесь позвонить в Йокогаму? – спросил я.
– Да.
– В чей дом?
– После смерти брата мне больше не на кого положиться. Если звонят из офиса, а я не отвечаю, то обычно следом звонят в дом матери. Поэтому мне нужно поговорить с Тэруо, – ответила девушка и встала.
Телефон висел на стене прямо рядом с дверью на кухню. Леона сняла трубку и набрала номер.
Наблюдая за ней, я подумал, что такой знаменитости, должно быть, очень сложно выкроить целую неделю из напряженного рабочего графика, пусть она и сказала, что проблем не было.
Повесив трубку, Леона вернулась на свое место. Она аккуратно расположила остатки салата и хлеба на тарелке перед собой.
Хозяйка ресторана вышла забрать нашу посуду. Леона, улыбнувшись, обратилась к ней, и та поблагодарила ее в ответ – видимо, девушка сделала комплимент еде. Деревенская еда оказалась не такой плохой, как говорил Митараи.
Мой друг все еще беседовал с пожилым полицейским; тот, в своей огромной шляпе, надвинутой на глаза, о чем-то оживленно рассказывал. Его собака, прижав уши, спала на ковре у его ног. Интересно, о чем мужчина так хотел рассказать Митараи, которого встретил впервые?
Принесли чай. Его подавали в большом керамическом чайнике, полностью закрытом тканевым чехлом с изображением кошки.
Поставив перед нами предварительно подогретые чашки, женщина удалилась на кухню. Леона подняла чайник и налила чай в мою чашку – это был жест, достойный воспитанной японской девушки.
Снаружи послышался какой-то шум. Я обернулся, чтобы посмотреть, что происходит, и увидел только скользящие по стеклу капли дождя. В этой стране дожди были частым явлением.
Когда я повернулся к Леоне, вдруг зазвонил телефон.
– Должно быть, это меня. Международный звонок, – сказала девушка и поставила чайник на стол.
Я взял его и продолжил разливать чай по чашкам Митараи и полицейского, на дне которых уже было молоко.
– О, Миюки-тян, ты еще не спишь? – голос Леоны прозвучал удивленным.
В тишине ресторана были хорошо слышны стук дождевых капель и треск дров в камине. Девушка говорила шепотом, поэтому я не мог расслышать, о чем она говорила: дождь полностью заглушил ее голос.
Я вернулся на свое место, поставил чайник на стол и, взяв свою чашку, поднес ее к носу и вдохнул аромат. У этого напитка был уникальный запах, которого я не встречал у японских чаев. Я аккуратно придерживал блюдце левой рукой, совсем как делал Митараи за чаепитием в нашей квартире на Басямити. Мой друг часто игнорировал правила этикета и такт, поэтому не принимал чаепитие всерьез, однако его обычное поведение сегодня было очень уместным.
Сделав глоток чая с молоком, я испытал приятное удовлетворение после тяжелого рабочего дня и приятного ужина. Впервые в жизни я сидел в ресторане без музыки. Неторопливо путешествуя по Британии, я, кажется, начинал лучше понимать свои собственные чувства и эмоции.
Роскошные рестораны и высокая кухня – это прекрасно, но впечатления от красивых пейзажей и чистого воздуха без выхлопных газов шумных автомобилей куда ценнее, чем претенциозные развлечения, и намного дольше сохраняются в памяти.
Можно ли испытать нечто подобное, путешествуя по сельской местности в Японии? Куда бы ни отправились, вы столкнетесь с копией Токио и докучливыми взглядами прохожих. Откуда в шотландцах этот гуманизм невмешательства в чужие дела? Это, вероятно, результат воспитанной в них уверенности в себе.
Размышляя, я не сразу заметил, что Леона вернулась к столу. Ее тонкая талия находилась прямо перед моим лицом. Очень медленно я поднял глаза вверх, стараясь не упустить прелесть от созерцания, а затем вздохнул.
Выражение лица Леоны изменилось – она, кажется, была обеспокоена: губы приоткрыты, глаза слегка затуманены.
Митараи тоже заметил ее присутствие.
– Что-то случилось? – спросил я, поставив чашку на стол.
Пожилой полицейский замолчал и посмотрел на девушку.
– Моя мама и Юдзуру, мой брат Юдзуру… – едва слышно прошептала Леона.
– Ваша мать и Юдзуру? – спросил я.
– Они мертвы.
– Что?! – вскрикнул я.
– Похоже, его убили… – продолжила девушка.
– Убил, но кто? – спросил Митараи.
– Это все лавр… – ответила Леона.
Митараи замолчал.
– Лавр убил их обоих? – спросил я.
– Да, да…
Леона оперлась о спинку стула руками, а затем рухнула на колени прямо на каменный пол. Я, вскочив с места, подбежал к девушке, чтобы поддержать ее. Она вся побелела, как лист бумаги.
Митараи объяснил все пожилому полицейскому, затем громко позвал Эмили и подошел к Леоне.
– Наверху есть кровать, дадим ей отдохнуть там. Исиока-кун, отнеси ее на руках, – сказав это, Митараи направился к лестнице в углу зала.
После того как Леона смогла немного прийти в себя, она рассказала нам обо всем, что произошло на Темном холме за время нашего отсутствия. Рассказ был настолько пугающим, что моя кожа тут же покрылась мурашками. Случившееся ужасало, но в то же время лишь укрепило мою уверенность – моя догадка оказалась верной!
Сразу после нашего отъезда в Йокогаму пришел еще один тайфун – сильный шторм бушевал всю ночь. На следующее утро, когда буря утихла, жители дома Фудзинами были обречены на ужасающую находку на заднем дворе, где тайфун оставил заметный след.
Похоже, Тэруо первым вышел в сад. Наутро после тайфуна он нашел свою жену Ятиё у корней гигантского камфорного лавра бездыханной. В черном пальто, вся промокшая, она лежала лицом вниз на земле. Ее голова была повернута к дереву, а костыль отброшен и валялся в стороне. Кость правого плеча была раздроблена, как в результате жестокого избиения, а на правой стороне лица виднелись ужасные синяки. Все выглядело как повторение жуткого нападения, произошедшего несколькими днями ранее.
Связавшись с больницей, Тэруо выяснил, что на кровати в палате Ятиё была обнаружена записка. Неразборчиво, сильно дрожащим почерком был написано:
«Меня кое-кто ждет, я отлучусь ненадолго, но скоро вернусь».
Женщина так и не вернулась в палату.
Рядом с окном в ее палате находилась пожарная лестница, по которой нельзя было подняться и войти снаружи, но, в случае пожара или эвакуации, пациенты легко могли открыть замок на окне и выбраться на улицу. По словам лечащего врача, Ятиё Фудзинами успела немного восстановиться и могла встать без посторонней помощи, но у нее не хватило бы сил самостоятельно преодолеть большое расстояние. Это означало, что кто-то заставил женщину открыть окно и проник в палату, а затем вынес ее на спине и увез из больницы.
Была еще одна пугающая деталь. Прибыв на место преступления, детектив Тангэ поднял тело женщины с земли и обнаружил под ним нацарапанные прямо поверх грязи слова «Леона» и «мужчина», по всей видимости, оставленные самой Ятиё.
Похоже, это было ее предсмертное послание. В пользу этого говорил и тот факт, что под ногтями пальцев на ее правой руке было обнаружено много забившейся грязи.
Слова, очевидно, были лишь частью более длинного послания, продолжение которого было утрачено. Была ли вторая часть смыта дождем, или у женщины просто закончились силы, неясно, но начальный фрагмент чудом сохранился. Ятиё из последних сил закрыла собой послание, пытаясь сохранить написанное.
Для Леоны все складывалось наихудшим образом. Всем известно, что в своем предсмертном послании жертва часто оставляет имя своего убийцы. Неужели Ятиё обвинила дочь в своей смерти? Это, должно быть, шокировало девушку.
К счастью, мы могли выступить свидетелями защиты. Леона, все это время путешествовавшая вместе с нами, находилась на другом конце света. Она была невиновна!
Послание выглядело очень загадочным. Кроме имени девушки, там был еще иероглиф «мужчина» – но зачем? Каким могло быть продолжение?
Однако и это было не все. Нас ужаснула еще одна смерть, произошедшая, пока нас не было в Японии. Тело Юдзуру было обнаружено при крайне странных обстоятельствах, повергших нас в шок.
Обнаружив тело Ятиё, Тэруо собирался было вернуться в дом и вызвать полицию, но его внимание привлек камфорный лавр. Среди ветвей в густой кроне гигантского дерева, растрепанного бурей, виднелось что-то странное.
Кажется, это были мужские брюки.
Мужские брюки, висящие в форме буквы V.
Пошатываясь, Тэруо направился к дереву. По мере того как он шаг за шагом приближался к лавру, его сердце билось все быстрее и громче. Глаза мужчины расширились, и он громко закричал.
Из верхушки ствола торчала нижняя часть тела мужчины. Ноги в черных брюках были направлены в небо, как будто недавно выросшие ветки, в форме латинской буквы V. Обуви на ногах не было, только черные носки.
Что до части тела выше пояса, то… ее просто не было. Верхняя половина тела была полностью погружена в ствол камфорного лавра, который был расколот посередине и теперь напоминал огромную пасть крокодила. Все выглядело так, словно гигантская змея успела заглотить только половину человеческого тела – от головы до пояса.
Киёси Митараи сидел на одном из корней камфорного лавра на заднем дворе дома Фудзинами. Он сложил ладони вместе, оперев локти о колени, и не отрываясь смотрел на дерево.
После тайфуна по саду были разбросаны ветки и листья, а земля была сырой из-за проливного дождя. Из-за прошедшей бури все деревья в саду теперь выглядели иначе. Сад напоминал мне женщину, которая всегда опрятна, но ее прическа слегка растрепана сильным ветром.
Только камфорный лавр, казалось, ничуть не изменился – он не сдвинулся ни на сантиметр, и его толстый ствол, подобно крепкому бессмертному великану, прочно стоял на земле.
Митараи выглядел так, словно собирался всю ночь просидеть на корнях камфорного лавра. Кажется, даже он, всегда веривший только в логику, наконец признал силу этого таинственного дерева и решил бросить ему вызов.
Глядя на то, как серьезен и молчалив мой друг, я подумал, что на этот раз он может проиграть. Ведь Джеймс Пэйн, как выяснилось, ни при чем, во всем виноват камфорный лавр!
Митараи сидел на корнях несколько часов; солнце уже давно село. Сперва я оставался рядом с ним, но, решив не мешать ему думать, вернулся в комнату с пианино, которая раньше служила детской для Леоны. Из окна я мог хорошо видеть Митараи, одиноко сидевшего на заднем дворе.
Он предупредил Леону, чтобы она ни за что не оставалась одна, поэтому сейчас девушка сидела со мной в комнате. Поставив стул у окна, из которого открывался вид на сад и Митараи, она положила руки на подоконник и принялась смотреть вниз. Я глядел на нее, сидевшую так без движения, и вдруг заметил, что мое первое впечатление о ней немного изменилось.
Мои часы показывали два часа ночи. Только что вернувшись из поездки в Шотландию, я был абсолютно измотан. Будучи девушкой, Леона наверняка устала еще больше. Но, когда я предложил ей немного отдохнуть, она ответила, что Митараи, вероятно, устал куда сильнее нас.
Леона была права, однако мой друг, поглощенный сложным делом, становился невероятно выносливым и выглядел бодрым, независимо от того, сколько километров он прошел без отдыха или сколько ночей подряд не спал.
– Он часто остается наедине со своими мыслями? – спросила Леона.
– Да, – ответил я. – Ко мне он возвращается, уже придя к какому-то выводу и найдя решение. Если же ему нужно подумать, то он предпочитает быть один.
– Одинокий человек, – сказала девушка. – Но это признак его таланта. Он как слон, случайно оказавшийся среди кошек: для всех вокруг он – всего лишь несуразная серая глыба.
На обратном пути в самолете Леона плотно разговаривала с Митараи. Рассказывала ему о своей семье, братьях, но особенно о трудностях, с которыми столкнулась ее мать Ятиё, – будто иначе не могла справиться с тяжестью обрушившихся на нее обстоятельств.
Она осталась совсем одна. Таку умер, Юдзуру умер, ее мать тоже погибла. Икуко, Тинацу, Тэруо и Миюки не были членами семьи Фудзинами. Если Джеймс Пэйн не выжил, то во всем мире у Леоны больше не осталось кровных родственников.
Печаль, одиночество и, прежде всего, злость на неизвестного преступника подтолкнули ее на отчаянную откровенность. Я понимал это болезненное чувство. Невыносимую печаль и гнев можно немного облегчить, если признаться в них окружающим. Я хорошо помнил лицо Юдзуру, который, несмотря на наше недавнее знакомство, с энтузиазмом рассказывал мне о смертных казнях в разных культурах. Мне было грустно от мысли, что его больше нет с нами. Он был чудаком, но не злодеем. Поэтому его родные, должно быть, ужасно опечалились.
У Леоны был стойкий характер: девушка ни разу не показала нам своих слез, однако я не сомневался, что трагедия, с которой она столкнулась в столь юном возрасте, являлась одной из самых ужасных за всю ее жизнь. Она больше не была той уверенной в себе и энергичной Леоной Мацудзаки, которую мы встретили несколько дней назад. В своем горе девушка начинала терять себя настоящую и, подобно тонущему человеку, старалась найти кого-то, на кого можно было опереться.
Я сидел в своем кресле, сортируя в уме полученную за день информацию.
Тело Юдзуру, перевернутое и помещенное вверх ногами в отверстие в стволе дерева, было сильно повреждено: голова разбита, кости лопаток, плеч, рук и ребер сломаны как минимум в десяти местах. Тело было покрыто синяками, мышцы порваны, а кости кое-где торчали наружу сквозь кожу. По словам детектива Тангэ, нужно было дождаться результатов вскрытия, чтобы узнать точное время смерти и ее причину.
Я не гадал, кто и с какой целью мог убить Юдзуру настолько извращенным способом. Убийцей, по моему мнению, был не кто иной, как камфорный лавр!
Меня не отпускало странное чувство. Чем больше подробностей я узнавал, тем больше убеждался в том, что смерть Юдзуру была повторением убийства Таку, произошедшего несколько дней назад. Несмотря на некоторые различия, эти два инцидента были похожи как близнецы. Но на этот раз появилась крайне странная деталь.
В кармане брюк Юдзуру нашли предсмертную записку следующего содержания: «Простите мне мой последний шаг». Записка напоминала послание Таку и была написана карандашом, а почерк, по всем признакам, также принадлежал Таку Фудзинами.
История становилась все запутаннее. Мог ли старший брат, оказавшийся в загробном царстве чуть раньше, заботливо оставить записку для Юдзуру?
Один из ботинок Юдзуру был найден у дома Фудзинами, второй – у здания бани Фудзидана-ю. Совсем как в случае с его братом Таку!
Проанализировав эти факты, я пришел к следующему выводу. Юдзуру, так же как и его старший брат, забрался на крышу дома и смотрел на камфорный лавр. Таку умер, сидя на крыше, но Юдзуру поднялся на ноги. Зачем же? Он прыгнул на верхушку дерева. Нырнул головой вперед в отверстие в верхней части ствола.
Как он мог решиться на это? Все дело было в пугающей волшебной силе камфорного лавра – она полностью контролировала волю мужчины! Это объясняло не только многочисленные травмы на теле Юдзуру, но и текст записки, оставленной Таку на компьютере в квартире Леоны. Тот тоже намеревался спрыгнуть с крыши дома Фудзинами, но умер, не успев этого сделать.
Смерти двух братьев были поразительно похожи. Пусть обстоятельства обнаружения тел и были разными, оба они в конечном итоге пытались сделать одно и то же. Младший брат довел дело до конца, а старший остановился на полпути, вот и всё.
Однако имелось несколько довольно серьезных вопросов. Во-первых, непонятно, как записка, написанная почерком Таку, оказалась в кармане Юдзуру. Во-вторых, от крыши дома до верхушки дерева большое расстояние; спрыгнуть прямо на камфорный лавр весьма затруднительно. Если вы действительно решитесь на это, то придется прыгать очень далеко.
Допустим, ему это все же удалось, но с какой силой нужно было упасть, чтобы верхняя часть туловища при столкновении расколола ствол надвое? К тому же даже в случае такого столкновения тело вряд ли получило бы подобные повреждения. Остается только предположить, что тело Юдзуру было сброшено с гораздо большей высоты вертикально прямо на ствол. Получалось, что логические размышления загадочным образом приводили к выводу, противоречившему здравому смыслу!
Еще одно несоответствие касалось лестницы, которая должна была остаться у стены главного дома, ведь без нее забраться на крышу невозможно. Однако лестница все это время оставалась на своем месте – в кладовой! Это также вызывало недоумение.
Я вдруг вспомнил про великанов. Великан, который добрался до Японии из самой Шотландии! Имела ли легенда о великанах отношение к делу? На первый взгляд казалось, что да… Но нет, я не готов был это принять! Быть того не могло, это всего лишь сказка! Это не стало бы правдой, даже если б я искренне поверил в это.
Мои размышления снова зашли в тупик. Обстоятельства гибели братьев Фудзинами были поразительно схожи: оба погибли в бурную ночь, обоих обнаружили только на следующее утро, оба раза тяжелые травмы получила их мать. Во второй раз травмы оказались несовместимы с жизнью.
Эти факты неизбежно наводили на мысль о том, что все три смерти были вызваны странными, сверхъестественными силами, выходящими за рамки человеческого понимания и лишенными человеческих чувств. Пугающие силы заставляли людей идти навстречу своей смерти. Я не мог придумать никакого другого источника этих сил, кроме гигантского камфорного лавра.
Вдруг я услышал странный звук. Это было жалобное всхлипывание. Я поднял глаза.
У окна рыдала Леона. Она закрыла лицо руками. За окном раскачивались, словно маня к себе, ветви огромного камфорного лавра. Я ощутил необъяснимую тревогу.
– Мне нужно вниз… – сказал незнакомый голос. Я его никогда раньше не слышал. Присмотревшись, я понял, что говорила Леона – ее губы шевелились, но голос был совсем другим. Это был не ее обычный низкий, уверенный голос – он стал выше и звучал по-детски капризно. – Я иду вниз, к дереву, – детским голосом продолжила девушка.
Я встал. Подойдя к Леоне, увидел, что по ее щекам бегут дорожки слез, а лицо полностью преобразилось – это было лицо ребенка!
– Мне нужно, мне нужно идти! – повторяла она.
Жуткие ветви за ее спиной продолжали манить нас.
Кровь в моих венах словно застыла. От кончиков пальцев ног вверх по телу пробежали мурашки. Дерево наконец показало себя. Убив обоих ее братьев, оно нацелилось на разум их оставшейся в живых младшей сестры!
– Перед деревом… – голос девушки зазвучал еще выше.
Я постарался удержать ее, когда она собиралась уйти.
– Нет, это небезопасно! – закричал я.
Посмотрев ей через плечо, заметил, что Митараи встал и пошел ближе к стволу дерева. Еще немного, и он скроется из виду.
– Эй, Митараи! – хотел крикнуть я, но голос подвел меня.
Все вдруг осветилось лунным светом. Проклятая магия лавра! Он манипулировал Леоной, заглушил мой голос и теперь захватил Митараи!
Леона вскрикнула. Она все время просилась вниз и теперь начала вырываться. Я держал ее изо всех сил, стараясь, чтобы она не навредила себе.
Наконец ее тело обмякло в моих руках, и она перестала сопротивляться.
– Вы устали, вам нужно поспать, – очень тихо сказал я девушке, наклонившись прямо к ее уху. Затем подставил свое плечо и проводил ее в коридор, планируя довести до спальни наверху.
Тук-тук-тук. Мои глаза расширились от ужаса. По левой стене прямо у нас на пути выстроились в ряд три окна. Ветви камфорного лавра постукивали по стеклу. Они звали Леону.
Я приобнял ее покрепче, стараясь быстрее провести по коридору мимо ветвей дерева. Затем уложил Леону на кровать в комнате для посетителей, которую выделили для меня. На шум к нам пришла разбуженная Миюки. Это было очень кстати, и я попросил ее присмотреть за Леоной, кажется, понемногу сходившей с ума. Если б у меня был ключ от спальни, то я просто запер бы ее, но, к сожалению, единственным местом, которое можно было закрыть на замок, оставался кабинет мистера Пэйна.
Я положил девушку на кровать прямо в одежде и накрыл одеялом. Она полностью ушла в себя и горько плакала. Миюки, пришедшая наверх в одной пижаме, выглядела очень растерянной. Оставив их вдвоем, я спустился вниз.
Стало прохладнее, дул легкий ветерок. Деревья в саду у дома Фудзинами выстроились в ряд в лунном свете, напомнив мне о стране на другом конце света – далекой Шотландии. Силуэты деревьев выглядели непривычно и удручающе.
Я подбежал прямо к камфорному лавру. У корня дерева, где еще недавно сидел Митараи, остался лишь один его ботинок.
Испуганный, я позвал друга по имени. Ответа не последовало: мой голос, словно бросая мне вызов, заглушил шелест ветвей гигантского лавра.
Не моргая, я искал Митараи в темноте. Мне вдруг показалась, что я остался совсем один. Мне хотелось кричать от ужаса!
Обыскав все вокруг огромного дерева, я поднял взгляд наверх. На высоте около трех метров над землей в ветвях дерева висела куртка моего друга. Я подпрыгнул, схватил ее за край и стянул вниз.
Куртка упала на папоротник, растущий между корнями дерева. Я вспомнил об обуви Таку и Юдзуру – их ботинки тоже были разбросаны в разных местах, один далеко от другого: первый нашли у дома Фудзинами, а второй – у развалин бани Фудзидана-ю. В обоих случаях. Один из ботинок Митараи я нашел здесь. Неужели второй сейчас у бани?
Сам не отдавая себе в этом отчета, я бросился бежать. Ветер свистел в ушах, пока я бежал через освещенный луной сад, созданный по образцу шотландский деревни Фойерс.
Я распахнул металлическую калитку и ступил на гравийную дорожку перед домом. Вдалеке высилось огромное здание общественной бани, освещенное зловещим лунным светом. Образы толстой трубы дымохода, которая, кажется, росла прямо из земли, печи под ней и сарая с топливом – все это постепенно приближалось ко мне. Я продолжал бежать. А добежав…
– А-аа! – в отчаянии закричал я.
Я нашел ботинок. Он лежал у старого здания бани. Это точно был ботинок Митараи. Я так и знал!
В это мгновение я понял, что мы зашли слишком далеко. Мы слишком глубоко проникли в эту тайну. Вот почему лавр нацелился на Митараи!
Я быстро оглянулся на дом Фудзинами. Свет в его окнах погас, а позади виднелся лишь темный силуэт дерева. Луна светила достаточно ярко, чтобы рассмотреть сад. Я взглянул на крышу, подозревая, что Митараи мог быть там.
К счастью, на крыше дома никого не было.
Я сильно разозлился. Во всем виновато это проклятое дерево! Сам Митараи, возможно, тоже уже где-то в его чреве…
Оставив ботинок на месте, я помчался обратно к дому. Захлопнув калитку, быстро пересек сад и открыл дверь сарая. Нырнул в темноту и на ощупь отыскал ледоруб. Схватив его, побежал вдоль дома прямо к камфорному лавру. Снова бросил взгляд на куртку и ботинок Митараи, лежавшие у корней.
Внезапный порыв ветра заставил ветви камфорного лавра и деревьев за ним зашуметь – и звук этот подозрительно напомнил человеческий голос. Я вздрогнул. Свет луны на мгновение померк. Она скрылась за облаками? Пространство вокруг погрузилось во тьму.
Я взглянул на небо, стараясь отыскать там луну.
Тучи закрывали почти все небо целиком, звезд не было видно. Луна тоже только что скрылась за облаками.
Воздух был наполнен влажным запахом растений, напоминавшим о недавней буре.
– Что?.. – пробормотал я, напрягая глаза и вглядываясь в даль. Даже в лунную ночь силуэт дымовой трубы бани Фудзидана-ю выглядел нечетко. С дымоходом что-то было не так.
Не отводя взгляда, я смотрел на трубу. В облаках появился просвет, и на небе снова возникла луна.
Стояло полнолуние. Белая полная луна парила в небе над трубой дымохода, освещая ее верхушку.
Та выглядела странно – она была будто закруглена.
Бросив ледоруб, я побрел обратно в направлении бани, не отдавая себе отчета в своих действиях. Мой взгляд был прикован к верхушке трубы вдалеке.
Я подошел ближе. Это была человеческая фигура. Кто-то сидел на верхушке трубы дымохода.
Зачем? Там же так высоко! Это невероятно опасно! Безумие! Кто это?!
На ум пришел лишь один человек, способный на такой нелепый поступок.
Я снова побежал. Нахлынули эмоции: облегчение, гнев, радость, волнение, неловкость… Я не мог описать все чувства, одновременно захватившие меня. Они были совсем как шелестящие на ветру листья. Их все постепенно заглушило облегчение. Митараи в безопасности! Я думал лишь о том, чтобы он не сорвался оттуда и благополучно добрался до земли.
Добежав до трубы, я сильно запыхался, устав от пробежек туда и обратно, и не мог произнести ни слова – мне нужно было перевести дыхание. Затем заглянул в дымоход.
– Митараи! – кричал я. – Митараи! Эй, Митараи!
Я кричал очень громко, но ответа не получил. Отступив назад, посмотрел наверх. Я отходил все дальше, продолжая кричать; все шел и шел назад, чтобы лучше разглядеть верхушку дымохода.
Фигура, сидевшая наверху, не шевелилась, совсем как статуя. Я был в ужасе. Мне сразу вспомнился Таку: мужчина сидел на крыше дома Фудзинами, неподвижный, как статуя. Ведь на тот момент он был уже мертв.
Ботинки, по отдельности лежавшие у камфорного лавра и за зданием бани…
– Митараи!
Я сложил руки рупором и снова закричал. Ветер низко и непрерывно гудел. На темном склоне росло много деревьев. Их листья, далеко и близко, шелестели, накрывая меня волнами звука.
Зачем Митараи было забираться так высоко на трубу дымохода?
Фигура не отвечала на мой призыв. Возможно, была другая причина? Что, если это был не Митараи? Но тогда кто?
– Ах! – облегченно выдохнул я.
Фигура на верхушке трубы медленно пошевелилась. Человек был жив! Слава богу! С меня точно хватит покойников.
Медленно, очень медленно фигура спускалась вниз по металлической лестнице на внешней стороне трубы. Я осторожно приблизился к дымоходу.
На землю спускался целый и невредимый Митараи. Без куртки и босиком, но наконец в безопасности. Он жив!
Мой друг спустился на крышку печи, затем спрыгнул вниз и нетвердыми шагами, будто во сне, медленно подошел ко мне.
Даже при свете луны я видел, что его волосы всклокочены, щеки впали, а под глазами залегла глубокая тень. Всего за несколько часов он совсем ослабел. Похоже, мой друг израсходовал все свои силы.
– Эй, Митараи!
Я хотел спросить, в порядке ли он, но Митараи резко поднял правую руку, чтобы я замолчал, и произнес тихим голосом:
– Теперь мне все ясно.
Он даже не посмотрел на меня – его взгляд был прикован к камфорному лавру, возвышавшемуся вдалеке.
– Есть буквально пара деталей, которые мне пока не ясны, – сказал Митараи и сдвинулся с места.
Ступив вслед за ним на гравий и подняв один ботинок, я сказал:
– Может, наденешь обувь? Давай, я принесу? – Второй ботинок был далеко.
Митараи продолжил свой путь босиком – похоже, обувь его мало волновала. Я шел рядом с ним, подставив свое плечо.
– Они оба сняли свою обувь. Оба брата – Таку и Юдзуру.
Я медленно кивнул. Все верно. Меня смутило то, что Митараи последовал их примеру.
– Хочешь сказать, это связано с дымоходом?
– Верно. Из-за дымохода, – Митараи кивнул.
– Чтобы карабкаться?
– Нет. На ржавой металлической лестнице в обуви может быть опасно, нужно лезть без нее. Было небезопасно, – слова Митараи звучали неясно.
– Я не очень хорошо понимаю, но, получается, что Таку и Юдзуру тоже поднимались на дымоход?
– Да нет же! – Митараи раздраженно помотал головой из стороны в сторону. – Все наоборот! Они никогда не поднимались на дымоход.
– Что?
Я все больше терялся, не в силах уловить смысл его слов. Голова у меня шла кругом.
– О чем ты говоришь?
– Хватит, Исиока-кун, я устал. Поговорим позже. – Митараи поднял с земли второй ботинок, затем достал из кармана носки, засунул их вовнутрь и, держа обувь в руках, продолжил свой путь к главному дому босиком.
– Зачем ты вообще поднялся наверх? Просто из прихоти?
У Митараи часто бывали перепады настроения, если вдруг не хватало идей.
– Это страшный дымоход, Исиока-кун, – заметил мой друг. – Проходящие мимо люди понятия не имеют, насколько он опасен. Это оружие страшнее любого ножа.
Пройдя через калитку, оставленную открытой, мы вернулись во владения семьи Фудзинами. Перед нами стоял увитый виноградной лозой дом. В это мгновение он показался мне заброшенным домом на кладбище, наполненным предчувствием смерти.
Я много раз смотрел на него, но раньше не замечал ничего подобного. Этот дом наконец заговорил со мной: то было старое надгробие, построенное над бесчисленными могилами грешников.
Я все понял. Я увидел назначение этого дома. Митараи, выглядевший смертельно уставшим, как всегда, осознал это раньше меня.
Перед этим огромным надгробием, увитым виноградными лозами с трепещущими на ночном ветру листьями, стояла женская фигура, освещенная лунным светом. Девушка стояла к нам боком. Я хотел подойти к ней ближе, но Митараи удержал меня за руку:
– Тссс!
Мы остановились и перевели дыхание.
Это была Леона. Она медленно шла мимо дома, ее точеный профиль нежно подсвечивала голубоватая луна. Девушка направлялась к холму, в сторону камфорного лавра. Гул ветра и шелест листьев. Шаги девушки казались беззвучными – Леона словно плыла по воздуху. Мы наблюдали за ней, замерев на месте.
Леона медленно шла перед стеной, словно сотканной из виноградных листьев. Ее лицо ничего не выражало. Мы проследовали за ней до угла дома. Слегка покачиваясь, девушка повернулась к нам спиной, и теперь стояла прямо у камфорного лавра. Это был конец ее пути.
Мы держались на небольшом расстоянии от нее, стараясь не производить шума. Я заметил на земле один ботинок Митараи и его куртку, которую я снял с ветвей дерева.
Леона что-то говорила. Я приблизился к ней. Высокий, детский голос, похожий на пение или крик, – я не мог разобрать слов, словно это был не японский язык. Может, английский? Нет, это был не английский. Странный язык, непонятный. Митараи, похоже, тоже ничего не понял.
Внезапно девушка подбежала к лавру и ударила ладонями по его стволу. Она изо всех сил толкала дерево, а потом неожиданно зарыдала в голос: чем громче становились ее рыдания, тем менее членораздельной была речь. Не переставая плакать, она била кулаками по стволу дерева – сильнее, потом слабее – казалось, бесконечно. Вдруг тот открыл свою черную пасть, обнажив большую полость, в которой были обнаружены четыре тела.
Девушка разговаривала с камфорным лавром. Или, может, мне так показалось? Плача и колотя руками по стволу, она говорила с ним на непонятном языке.
Мы должны были помочь? Я вопросительно посмотрел на Митараи, собираясь задать этот вопрос. Мой друг стоял с мрачным выражением лица. Из-за отсутствия эмоций его часто можно было принять за холодного человека, но на этот раз я заметил, как сильно он хотел окликнуть девушку и заставить ее прекратить; как больно ему было, как он беспокоился о ней.
Леона упала на землю и заплакала. Изнеможенная, она сидела между обнажившимися корнями. Затем, немного отступив назад, встала на колени и, к нашему удивлению, принялась рыть землю.
Я вспомнил тонкие, красивые пальцы и ухоженные ногти девушки, которыми любовался во время нашей поездки в Шотландию. Леона сошла с ума. Должно быть, что-то овладело ею.
Митараи сдвинулся с места. Подойдя к девушке сзади, он обхватил ее обеими руками.
От неожиданности все ее тело конвульсивно сжалось, как от удара током. Она громко закричала и еще сильнее заплакала – совсем как маленький ребенок, не испытывая стыда или стеснения.
Митараи, присев позади девушки, встряхнул ее несколько раз. Леона медленно обернулась, вытирая слезы со щек тыльными сторонами ладоней. Кончики ее пальцев почернели от грязи.
Увидев лицо Митараи, она на мгновение перестала плакать, а затем, округлив глаза, будто от удивления, крепко обняла его и снова расплакалась.
Митараи ненадолго замер, словно у него не было выбора. Он несколько раз неловко похлопал Леону по спине и беспомощно посмотрел на меня, как бы говоря: «Ничего не поделаешь». Затем медленно поднялся, продолжая удерживать девушку, и, взяв ее за плечи, с силой отстранился.
– Что случилось? Придите в себя! Очнитесь, пожалуйста, – сказал мой друг, глядя Леоне в глаза.
Та отвернулась и замерла.
– А, детектив…
Это был голос, к которому я привык. Похоже, Леона наконец вернулась.
– Исиока-кун, моя куртка, – сказал Митараи.
Я поднял ее с земли и протянул другу, но тот достал из кармана носовой платок и предложил Леоне. Девушка взяла его и вытерла глаза. На мгновение воцарилась тишина. Затем Леона неожиданно рассмеялась. Я был ошеломлен. Она точно сошла с ума! Я посмотрел ей прямо в глаза.
Митараи был спокоен. Смех девушки оказался весьма заразительным, и на его губах появилась улыбка. Я не мог понять, что происходит.
– Похоже, вы снова в порядке. Мы отведем вас домой, – сказал Митараи, слегка подталкивая Леону.
– Да, но мне нужно взять ключи, – ответила она. Ее голос окончательно вернулся к своей обычной низкой тональности.
– В этом нет необходимости, – категорично заявил мой друг. На его губах все еще сохранялась улыбка.
– Но дверь заперта, – сказала девушка.
– Не переживайте, мы сможем войти, – уверенно продолжил Митараи, вызвав у меня сомнения. Леона пришла в себя, но теперь он ведет себя весьма странно!
– Исиока-кун, что здесь делает ледоруб? – Митараи поднял инструмент с земли.
Я с некоторым смущением объяснился.
– Ну, я решил, что если ты внутри этого ужасного камфорного лавра, то я смогу спасти тебя, пробив отверстие еще больше…
– Тогда давай так и сделаем! – радостно ответил Митараи.
Я замер, не веря своим ушам.
– Что?
– Это отличная идея! Не надо сомневаться. Давай сломаем его! Сломаем это чертово дерево!
– Что ты такое говоришь?
Крона зашелестела. Глаза Митараи наполнились безумием. Похоже, на этот раз он действительно сошел с ума. Или безумие перешло к нему от Леоны? Девушка тоже удивленно смотрела на Митараи.
– Сделай это, Исиока-кун. Сломай дерево.
– Не говори ерунды. Это страшное дерево, но так нельзя! Неизвестно, что еще мы можем обнаружить…
– В этом-то вся суть! – отбросив ледоруб, продолжил Митараи. – Все знают, что с ним что-то не так, но все слишком боятся к нему прикоснуться. В этом дереве столько важных и удивительных секретов, но никто не отваживается их раскрыть!
– Не понимаю, о чем ты. Это, в конце концов, опасно, нельзя рисковать. Ты же видел, что случилось с девушкой?
Я наклонился и поднял ледоруб. Пожалев, что принес сюда такой опасный инструмент, я хотел как можно скорее спрятать его обратно в сарай.
– Ничего я не видел, – прозвучал у самого моего уха голос Митараи, и мой друг резко выхватил ледоруб.
– Эй! Нет!
С ледорубом в правой руке Митараи, подобно ветру, побежал к лавру. Он сошел с ума. Митараи сумасшедший!
Размахнувшись, он нанес удар по стволу дерева. Во все стороны полетели куски коры, зашумели листья. Ветер задул с новой силой. Митараи снова замахнулся перед следующим ударом. Я подбежал к нему сзади и попытался сдержать.
– Остынь! Ты сходишь с ума! Хочешь быть проклят? – кричал я.
– Тогда отойди, Исиока-кун. Если мне суждено быть проклятым, то лучше уж я буду один, – ответил Митараи.
– Нет! – снова закричал я.
– Леона-сан, займитесь моим другом.
Девушка растерянно смотрела на нас обоих, но затем подошла ближе и тоже схватила Митараи.
– Нет! Ты же умрешь! Это опасно!
Потребовались наши совместные усилия, чтобы остановить Митараи. Я вдруг вспомнил историю о том, как людей казнили за порчу деревьев.
– Не мешайте! Просто смотрите!
– Нет, ни за что!
– Нет! – тоже закричала Леона.
Митараи опустил ледоруб, повернулся к нам лицом и резко оттолкнул нас обоих. Я приземлился на пятую точку.
– Отвернитесь, вы оба! Если так боитесь проклятья, то держитесь подальше! Может, вернетесь в свои постели? Что плохого в проклятии? Я не против. Если этого не сделаю я, то дело никогда не раскроют! Просто оставьте меня.
– Эй, Митараи!
Митараи повернулся к дереву и взялся за ледоруб, поднял его и снова опустил. Меня сковал ужас. Я мог лишь молча наблюдать за очередной вспышкой его безумия.
Мой друг взмахнул ледорубом под сердитый шелест ветвей. Очередной кусок дерева откололся, по стволу побежала трещина.
Раздался треск – а затем произошло нечто странное. Толстый ствол, уходящий высоко в небо, раскололся надвое – левая его половина сильно накренилась. Удар, еще удар – ствол отклонялся все больше, пока окончательно не рухнул на ограду сада.
Правая половина ствола продолжала стоять. Митараи, изменив позицию, ударил ледорубом по уцелевшей части. Со скрипом правая часть тоже накренилась. Еще удар. Следом новый. С каждым ударом угол наклона увеличивался. Полость, в которой обнаружили останки, постепенно превратилась во вмятину, контуры которой были видны в правой части дерева.
Я не понял, что произошло дальше. Расколовшийся ствол должен был уже окончательно развалиться, но дерево продолжало стоять. Неожиданно я заметил внутри широкого ствола еще один – черный, мокрый и блестящий.
Правая половина тоже рухнула с громким треском. Шелест листьев прекратился.
Однако перед нами по-прежнему стоял камфорный лавр. Представьте, что, расколов яичную скорлупу, вы обнаружили внутри еще одну.
– Что? Это… – пробормотала Леона.
– Какого черта?! – закричал я.
– Он искусственный, Исиока-кун, – раздался напряженный голос Митараи. Его голос мог убедить любого в реальности даже самого невероятного события.
– Искусственный? – спросил я.
– То, что все до сих пор считали стволом камфорного лавра, оказалось всего лишь подделкой, искусно изготовленной английским мастером. Настоящий ствол был закрыт большим дорогим чехлом. – И Митараи ткнул кончиком пальца в мокрую кору, теперь обнажившуюся целиком.
Мы с Леоной были так поражены, что лишились дара речи. Молча стоя в темноте глубокой ночи, мы сравнивали потрескавшийся бутафорский ствол дерева с настоящим.
Я подошел и коснулся фальшивки рукой. Она была сделана очень хорошо – выглядела неотличимой от дерева!
– Сработано на славу. Совсем как настоящий, – пробормотал я.
Кора подлинного лавра почернела, вся внутренняя часть дерева была покрыта густой склизкой субстанцией. Интересно, сколько лет или даже десятилетий она была сокрыта от лучей солнца? Казалось, мы наблюдали какую-то патологию развития растения.
В желеобразном веществе было множество похожих на нити волокон неизвестного происхождения. Я вдруг подумал, что такая странная особенность могла появиться после того, как внутреннее устройство дерева наконец подверглось воздействию солнечных лучей – все его капилляры проступили на поверхности ствола.
– Отлично сделано… такая качественная подделка…
– Это мог сделать только мистер Пэйн, – решительно сказал Митараи.
– Но когда именно?
– Не думаю, что это случилось уже после открытия его школы. Люди, каждый день смотрящие на него, заметили бы, что дерево изменилось.
– Тогда примерно сорок пятый или сорок шестой год…
– Скорее всего. Думаю, подделку создали сразу после того, как снесли стекольный завод, или одновременно с его сносом.
– Тогда все ученики школы решили бы, что дерево всегда было таким.
– Как и дети семьи Фудзинами. Таку, Юдзуру и Леона выросли, полагая, что эта подделка – часть настоящего ствола камфорного лавра.
Я посмотрел на Леону. Девушка медленно кивнула.
– Итак, всех обманывали более сорока лет… основа держалась все это время, подвергаясь воздействию дождя и ветра…
– Думаю, эту часть коры забальзамировали, но она все равно почти сгнила и разваливается на глазах. Поэтому она так легко сломалась от удара ледоруба. Ствол мог бы сломать любой, но все боялись дерева больше, чем следовало бы.
– То, что выглядело как внутренности дерева, на самом деле было настоящим стволом, спрятанным внутри… Удивительно! Как ты догадался?
– Иначе и быть не могло. Все дело в обыкновенной логике.
– Но для чего… неужели, чтобы прятать тела? Сейчас нам нужно вернуть все на место, чтобы скрыть настоящий ствол дерева.
– Это ни к чему, – категорично ответил Митараи. Он скрестил руки на груди и ссутулился. – У этой подделки была совсем иная цель. Думаю, тела в дереве спрятали уже позже.
– Но зачем изначально была создана подделка?
– Сперва мне нужно проверить кое-что. Исиока-кун, Леона-сан, сейчас мы вернемся в Фудзинами Хэйм, – сказал Митараи, подтолкнув меня в спину.
Выйдя из лифта на последнем этаже, мы подошли к двери квартиры Леоны. У девушки не оказалось с собой ключа, поэтому, пока я гадал, как нам быть дальше, Митараи достал из кармана темный металлический предмет, вставил его в центр дверной ручки и отпер замок. Открыв дверь, произнес:
– Прошу, Леона-сан, входите, не стесняйтесь.
Мой друг сказал это так, словно квартира принадлежала ему.
– Что это? Ключ? – спросил я.
– Я подобрал его. Леона-сан, прошу, идите вдоль этой стены, – Митараи направил девушку, только что включившую свет в прихожей.
– Откуда он у тебя? – возмутился я. В конце концов, ключ был от квартиры Леоны.
– Я расскажу тебе позже. А пока зайди внутрь, только не ступай по центру прохода! – быстро сказал Митараи и вдруг улегся прямо на пол. Он осмотрел поверхность, то поднимаясь, то снова ложась на живот и отползая в сторону. Это повторилось несколько раз.
– Что вы делаете? – с легким отвращением в голосе спросила Леона.
– Изучаю следы воды. Как я и думал… След капель идет через середину комнаты от самой входной двери, – бормотал Митараи, оставаясь на полу.
– Откуда у тебя ключ от квартиры? – снова спросил я.
Происходящее казалось мне крайне неуместным.
– Нашел на земле за баней Фудзидана-ю.
– Откуда ты узнал, что он от этой квартиры?
– Иначе и быть не могло. Все дело в обыкновенной логике. Хорошо, осталось только…
Митараи быстро поднялся с пола. Казалось, он немного восстановил свои истощенные силы. Я всегда удивлялся тому, как мой друг непостижимым образом загорался энтузиазмом.
– Леона-сан, вы приглашали сюда полицейских после возвращения из Шотландии?
– Нет, – девушка покачала головой. – Вы – первые гости. Да я и сама здесь впервые, все это время жила в доме матери…
– Отлично! Место преступления совсем как сасими[257] – чем свежее, тем лучше! Осталась еще веранда, – сказал Митараи и направился на веранду.
– Митараи-сан, вы хотите сказать, что моя квартира – место преступления?
– Именно это я и пытаюсь сказать.
– Вы, наверное, шутите?! Почему?
– Верно, Митараи! Мы далеко от лавра и дома Фудзинами, – добавил я.
– Исиока-кун, со слепыми зонами всегда так, – ответил Митараи, стоя перед стеклянной дверью на веранду. – Заперто… – Обмотав руку носовым платком, он осторожно взялся за ручку и повернул ее, сдвинув дверь влево.
– О боже!.. – вскрикнула Леона. Мне стало не по себе. Белое кресло на веранде было опрокинуто.
Знакомая картина. Все было точно так же, как и после первого тайфуна: Леона обнаружила подобную сцену, приехав на похороны Таку.
– Все так же, как и в тот день, когда умер мой брат, – отреагировала девушка. Точная копия цепочки событий, произошедших сразу после смерти господина Таку. Оба брата Леоны погибли, оба раза в город приходил тайфун – и кресло снова опрокинуто!
– Можно его поправить? – спросила Леона.
– Если не возражаете, оставим всё как есть. Когда господин Тангэ осознает важность этого места, то непременно захочет увидеть все сам… Нет, я передумал. Можете поправить. Они все равно не узнают, если я сам им об этом не скажу.
Митараи, смеясь, обошел кресло и подошел к перилам. Затем потер кончиками пальцев поверхность бетонных перил и замер, глядя на дом Фудзинами вдалеке. Свет в окнах не горел, дом освещался только лунным светом. Силуэт камфорного лавра был темным и пугающим.
– Стекло не разбито. Леона-сан, осмотрите, пожалуйста, спальню, ванную комнату и шкафы. Проверьте, нет ли чего необычного. И компьютер, конечно! Сообщите мне, если что-то обнаружите.
Митараи слегка откинулся назад, опираясь на перила; он не отрываясь смотрел на бывшее место казни на склоне холма. Вокруг шумел ветер.
Я хотел было что-то сказать Митараи, который, как зачарованный, глядел вдаль, но вдруг понял, что в квартире звонит телефон. Интересно, как долго он звонил? Из-за ветра я не сразу услышал звук.
– Ничего необычного, – послышался из глубины квартиры голос Леоны.
Телефон внезапно перестал звонить.
– Да? – сказала она и сразу же перешла на английский – похоже, звонил иностранец.
Митараи присел, оперев затылок о перила. Сложив ладони вместе, он отрешенно смотрел на меня с хмурым выражением лица.
– Это, должно быть, сообщение для меня. Звонит Эрик Эмерсон из Шотландии.
– Что? – удивился я. – Ты звонил ему?
Митараи кивнул в ответ.
– Пока все идет по плану. Все, как я и ожидал. Этот звонок тоже даст нам некоторые ответы относительно того, в чем я был не до конца уверен… Леона-сан, это был Эрик, верно?
– Да, – ответила девушка.
Она выглядела очень бледной. Я обеспокоенно посмотрел на нее.
– Эрик Эмерсон просил меня передать вам, что тело девочки примерно десяти лет, спрятанное в стенах того странного дома, принадлежит Кларе из деревни Даллес, которая исчезла во время войны. Он уверен в этом. Эрик очень благодарен вам за раскрытие одного из самых сложных и запутанных дел прошлого. Он еще сказал, что вы – Шерлок Холмс из Токио.
Митараи, прослушав данное сообщение, не выглядел особенно воодушевленным. Он несколько раз кивнул и просунул большие пальцы рук под ремень, как бы говоря, что эти слова – нечто само собой разумеющееся.
– Я думаю, вы очень довольны собой. Ваши обвинения в адрес моего отца доказаны, – грустно заметила Леона.
– Это всего лишь ваш отец. Вы здесь ни при чем.
– Но он – мой отец!
– Он всего лишь поучаствовал в вашем зачатии. Его не было рядом с тех пор, как вам исполнилось шесть, – сказал Митараи.
– Где его нашли? Тело… В «Доме великанов»? – спросил я. Мне по-прежнему не хватало информации. – Мы ведь тогда проверили все стены?
– Верно. Даже лестницу, – подтвердила Леона.
– Тело нашли в другом доме?
– Нет, именно в «Доме великанов», – ответила девушка.
– Тогда где-то снаружи дома?
– Нет, внутри. Тело было спрятано внутри, – ответил Митараи.
– Но как? Что ты…
– Об этом мы поговорим позже, Исиока-кун. Мы давно знакомы, и, как тебе прекрасно известно, я люблю все раскрывать в конце. Кстати, Леона-сан, у меня будет еще одна просьба… – И, повернувшись к девушке, Митараи заговорил совсем другим тоном.
Мы с Митараи, сидя в гостиной дома Фудзинами, размышляли, не пора ли нам отойти ко сну, когда вдруг услышали громкий топот – кто-то быстро спустился по лестнице и выбежал в коридор. Дверь распахнулась, громко задребезжала стеклянная панель. В комнату влетел побледневший Тэруо. В пижаме, седые волосы взъерошены, а глаза опухли – только со сна, он был сам на себя не похож.
– Что случилось? – спросил Митараи.
– Миюки… Вы знаете, где Миюки? – ответил мужчина.
– Разве не у себя в комнате?
– Нет, там пусто. Я заглянул туда и… вместо нее на кровати записка. Она на английском, я не могу прочесть. Не могли бы вы… – Тэруо протянул листок бумаги, который сжимал в руке. Текст был написан человеком, явно умевшим бегло писать по-английски.
– «Дорогой Тэруо, Миюки-сан собирается совершить самоубийство, спрыгнув с крыши. Прошу, простите ей ее непослушание и то, что она умрет раньше своего отца. Дж. П». Дж. П.?
– Самоубийство? – закричал Тэруо. – Это что, шутка?! С чего это, черт побери, ей прыгать? У нее нет никаких забот! Эй, ты, ведь ты детектив, верно? Откуда она может спрыгнуть? Эй! Где здесь достаточно высоко, чтобы разбиться насмерть?!
– Ответ будет таким же, как в случае Таку и Юдзуру. Получается уже третье самоубийство члена этой семьи…
– Крыша этого дома! – выкрикнул Тэруо и, резко повернувшись на месте, выбежал в коридор.
Мужчина ринулся на улицу, мы поспешили за ним.
Порывисто схватив пару сандалий в гэнкане, Тэруо надел их и, распахнув входную дверь, выбежал на улицу. Когда мы вышли вслед за ним, то застали мужчину на каменной дорожке в саду: он беспокойно рассматривал крышу.
– На крыше никого… даже лестницы нет… – отрешенно бормотал Тэруо, когда мы приблизились.
– Расскажите по порядку. Что произошло? – спросил Митараи.
– На телефон в моей комнате позвонили… незнакомый мужской голос. Скрипучий, старческий голос. Я не мог ничего понять, ведь он говорил на иностранном языке. Сколько бы я ни пытался его расспросить – одна тарабарщина! Но он несколько раз повторил имя «Миюки», поэтому я помчался в комнату дочери, дабы убедиться, что она дома, но нашел на ее кровати только это письмо! Кровать, кажется, была еще теплой… Где же она?! Скажи мне, где она может быть? Здесь? – Взволнованный Тэруо быстро побежал в сторону камфорного лавра на заднем дворе дома.
Воздержавшийся от ответа Митараи последовал за ним.
– И здесь ее нет! А с ним что случилось?! – Вскрикнув, Тэруо упал, увидев знакомый ствол дерева, расколотый пополам.
Он замер ненадолго, но, не переставая думать о дочери, поднялся и обошел задний двор, беспокойно озираясь по сторонам; казалось, мужчина совсем обезумел от страха за жизнь своей единственной дочери.
Ветер немного усилился – доносился слабый шелест листьев.
– Что такое Дж. П.? – спросил я у Митараи.
– Джеймс Пэйн, – непринужденно ответил мне друг.
– Что? Так значит, он жив?! – закричал я.
– Очевидно, да. – Митараи говорил негромко, его взгляд был прикован к перемещениям Тэруо.
Мужчина окончил свои поиски в темноте и вернулся к нам; подпрыгивая, он старался рассмотреть верхушку камфорного лавра. Миюки, будучи школьницей, явно стала бы более подходящей добычей для дерева-людоеда, нежели Таку или Юдзуру. Мы тоже посмотрели наверх сквозь темноту, но там никого не было.
Тэруо, оттолкнув нас, ринулся в сторону сада.
Небо на востоке начало слегка светлеть. Светало.
Митараи задумчиво пошел следом, засунув руки в карманы брюк. Похоже, он догадывался о местонахождении Миюки. Мне было очень страшно.
– Митараи, уже трое людей погибли. Спаси хотя бы одного! – сказал я.
– Не волнуйся, спасу, – уверенно ответил мой друг.
Пройдя через сад, он открыл металлические ворота и вышел на дорожку перед домом. Остановился и посмотрел в сторону трубы дымохода у здания бани.
– Тэруо-сан! – крикнув, он махнул рукой, приглашая Тэруо подойти. Тот быстро выбежал в ворота и встал около Митараи.
– Тэруо-сан, что это там? – Тот указал на верхнюю часть трубы.
Я проследил взглядом за его рукой и вскрикнул.
Верхушка трубы слабо светилась в темноте, подобно светлячку. Выглядело это неожиданно красиво.
Митараи медленно пошел к руинам бани Фудзидана-ю. Постепенно ускоряя шаг, он наконец перешел на бег. Я старался не отставать. Тэруо последовал за нами. Мы втроем подошли довольно близко к печи.
– Как странно! Тэруо-сан, смотрите, из трубы дымохода свисает веревка…
В темноте было сложно разглядеть, но вверх по дымоходу действительно тянулась веревка. Я некоторое время вглядывался в темноту и, когда мои глаза привыкли, тоже увидел ее.
– А веревка, похоже, идет до одной из террас дома Фудзинами, вон туда, – продолжил Митараи, а я начал искать глазами на том участке неба, куда он указывал пальцем. Что же это было? Это…
– Странно. Не хотите проследить за этой веревкой? – предложил Митараи.
Седая голова Тэруо яростно вертелась из стороны в сторону.
– Не время для этого! Нужно найти Миюки! – ответил он и убежал в темноту к зданию бани Фудзидана-ю.
Распахнув дверь, он позвал дочь по имени: – Миюки! Миюки!
Митараи, опустив взгляд, стоял неподвижно, держа руки в карманах. Я стоял рядом, глядя вверх и размышляя о назначении пущенной по трубе дымохода веревки. В этот момент…
Раздался громкий звук удара – земля вокруг, казалось, задрожала.
– Что?! – закричал Митараи. Он вынул руки из карманов и огляделся в поисках источника звука.
Дом Фудзинами. В просвете между деревьями, в единственном видном нам окне на первом этаже сиял большой шар багрового пламени, медленно разрастающийся от пола к потолку.
Митараи побежал. Тэруо тоже бросился к дому, продолжая кричать:
– Миюки!
Я, как во сне, бежал наперегонки с Митараи. Толкнув металлические ворота, вылетел на дорожку у дома. Горячий ветер с силой ударил мне в лицо.
Остановившись у главного входа в дом, я ничего больше не мог сделать. Первый этаж, насколько было видно через стекла окон, был весь охвачен огнем, внутри ничего не разглядеть. Жар и рев пожара ошеломил нас. Стекла треснули, и пламя вырвалось наружу – словно окна пробило яростным ударом кулака. Казалось, над нами, высунув красный язык, смеялся сам дьявол!
Пламя перекинулось на второй этаж, а затем на третий. Стекла окон разлетались одно за другим, будто в воздухе, широко улыбаясь, кружил злой дух, орудуя молотком. Я мог с легкостью это себе представить.
Вся коллекция Пэйна, хранившаяся в его кабинете, тоже горела. От листьев плюща поднимался белый дым. Огонь быстро распространялся – даже для такого старого деревянного здания это было необычно. Даже мне было очевидно, что произошел намеренный поджог.
Вдруг я понял, что рядом, отталкивая друг друга, борются двое мужчин. Тэруо и Митараи! Я никак не мог понять, что именно происходит.
– Исиока-кун, помоги! – крикнул мне Митараи.
– Прости меня! Миюки! – повторял Тэруо.
За что его нужно было простить? Выходит, это он…
– Исиока-кун, не стой! Помоги. Он же сгорит! Хватай его руку!
Я наконец понял, что Митараи, заведя руки мужчины за спину, пытался остановить Тэруо, который отчаянно хотел забежать в дом.
– Миюки!
– Миюки-тян там нет! Кто еще был внутри? – кричал Митараи.
– Миюки! – обезумев, продолжил Тэруо. Сейчас до него было невозможно докричаться.
– Папа! – раздался высокий голос.
– А? – Тэруо повернулся спиной к пламени. Его измученное лицо, покрытое пóтом, было совсем как у демона асуры[258].
– Папа!
– Миюки, ты жива!
Они крепко обнялись.
– Супруги Макино, – ответила девушка на вопрос Митараи.
– Макино? Если они и были внутри, мы уже не сможем их спасти, – сказал Митараи.
За нашими спинами послышались голоса. Вокруг собирались люди. Сад заполнился звуками беспокойных шагов. Я услышал слабый звук сирен: приближались пожарные машины.
Наступил рассвет. Небо на востоке побелело, а горизонт окрасился в красный цвет – цвет пламени.
Дом с грохотом начал рушиться. Мы услышали громкий треск – крыша дома местами проседала. Толпа зевак испуганно отступала, завидев искры.
– Все ли в порядке? – раздался пронзительный голос.
Обернувшись, я увидел Икуко в халате. Позади нее стояла сонная Тинацу.
– Да, все в порядке, – ответил я.
– Итак, Исиока-кун, нам пора домой на Басямити. Оставим остальное пожарной бригаде. Расследование окончено, – сказал Митараи и быстро направился к воротам, прокладывая путь среди зевак.
Пожарные сирены стали такими громкими, что ушам было больно – машины остановились на дороге прямо перед домом. Поднялась шумиха – окончательно смешались в общую какофонию крики, рев двигателей и топот тяжелой обуви.
Я прошел через толпу следом за Митараи.
– Подождите, – крикнула идущая за нами Леона, расталкивая людей. – Митараи-сан, что произошло?
Как же Джеймс Пэйн? Теперь его можно оставить в покое?
– Все кончено. Его можно оставить в покое. Миюки жива, ей нужно просто выспаться, – ответил Митараи, положив руку на плечо девушки.
Я нахмурился. Он должен был успокаивать Миюки, а не Леону. А как же Джеймс Пэйн? Я не мог расспросить его – вокруг было слишком людно.
С тех пор, по не известной мне причине, Митараи больше не упоминал о расследовании убийств членов семьи Фудзинами на холме Кураями и практически сразу же приступил к расследованию нового дела. Он не отвечал на мои вопросы и, казалось, полностью потерял интерес к дереву-людоеду с Темного холма. В его понимании инцидент был полностью исчерпан.
Я был крайне удивлен. Митараи, на моей памяти, никогда раньше не начинал работу над новым делом, не расследовав и не прокомментировав до конца предыдущее, – видимо, этот случай был и вправду особенным.
Я был в замешательстве. Я не знал, что произошло, понятия не имел, кто и как это сделал, не был уверен, жив ли Джеймс Пэйн, и стоит ли оставить его в покое; что, в конце концов, за слабый свет мы видели в дымоходе в последнюю ночь, и почему веревка вела в многоквартирный дом Фудзинами?
Нет, еще очень многое было неясно! Почему ствол камфорного лавра на заднем дворе дома Фудзинами был больше сорока лет закрыт муляжом? Почему тело несчастной Клары, покоившееся в стене «Дома великанов» в Шотландии в течение сорока лет, не было обнаружено в ходе нашего расследования? Кто был тем преступником, который поместил истерзанное тело девочки на дерево в сорок первом году? Кем были девочки, чьи тела мы нашли внутри камфорного лавра? И почему волосы были приклеены к черепам? В чем была причина подозрительного поведения Леоны в последнюю ночь в доме? Почему сгорел дом Фудзинами, и кто виновен в поджоге? Я не помню другого подобного случая, вокруг которого осталось бы столько загадок и тайн. Пусть Митараи и сказал, что дело закрыто, оно до сих пор свежо в моей памяти и беспокоит меня.
Некоторые факты о пожаре все же просочились в газеты.
Сильно обгоревшие тела господина Макино и его супруги были обнаружены в практически полностью уничтоженном пожаром доме Фудзинами. Согласно показаниям их сына и невестки, теперь владевших фотоателье у склона холма, Сёдзиро Макино долгое время страдал от почечной недостаточности и трижды в неделю обязательно проходил диализ. Эти тяготы очень беспокоили его, поэтому было решено, что именно тяжелая болезнь стала причиной его самоубийства. Похоже, что госпожа Макино добровольно согласилась разделить эту участь с мужем.
В доме Фудзинами для готовки использовали газ пропан, который, по мнению пожарной инспекции, полностью заполнил первый этаж непосредственно перед возгоранием.
Но почему они выбрали местом для самоубийства чужой дом? Конечно, это странное решение, но рядом с домом в западном стиле не было других строений, а значит, не было опасений, что пожар перекинется на них. Такие дома – большая редкость. С наступлением ночи мы обнаружили пропажу Миюки, поэтому Тэруо и мы, гости этого дома, вышли на поиски. Тогда, должно быть, и произошло возгорание.
– Эй, Митараи! Не хочешь мне ничего рассказать? – в очередной раз начал я наступление.
– Разве не здорово хоть иногда оставлять разгадку в тайне? – ответил Митараи.
– Слишком много загадок! Я не смогу написать книгу, – настаивал я.
– Сможешь! Ты и сам заметил, что в дереве что-то есть. Об этом деле можно рассуждать логически, но доля загадки все же остается. Думаю, все дело в Темном холме и зловещем камфорном лавре.
– В любом случае нельзя писать книгу о загадке, пока нет разгадки!
– Для этого и нужна литература. Человеческая жизнь полна непростых загадок. Среди них есть множество действительно неразрешимых – ведь люди, погрязшие в самолюбовании, в большинстве своем слепы! Они будто загипнотизированы предшественниками, в своих книгах рассуждавшими о жизни, как о чем-то непостижимом. Если ты напишешь книгу, где все тайны будут раскрыты, то тебя попросту поднимут на смех, а роман окрестят дешевым детективом или детским комиксом.
Теперь я на собственном опыте убедился в правоте Митараи, но в восемьдесят четвертом году был возмущен его заявлением. Его слова вызвали у меня отторжение.
– О чем ты говоришь? Что за тайны без разгадки? Раскрой мне хоть одну. И я смогу приступить к рукописи.
– Исиока-кун, тебе не следует публиковать ее какое-то время. Влияние на выживших членов семьи будет слишком велико. Нужно подождать минимум пять лет. Все остынут и смогут объективно взглянуть на произошедшее. Просто любопытствующие устанут ждать, а непосредственные участники начнут новую жизнь, повзрослеют и станут независимыми.
В то время я не обладал достаточной проницательностью, чтобы понять истинный смысл его слов. Дело было таким странным и увлекательным, что я потерял голову от желания наконец докопаться до истины.
– Расскажи хотя бы о Таку. Почему он оказался на крыше и как именно погиб?
– Ага! Об этом я предпочту не говорить. Лучше пусть останется тайной. Если мы раскроем истинную причину, то люди, посмеявшись, все равно нам не поверят и не оценят наши усилия. Могу поспорить, Исиока-кун, некоторые даже назовут нас мошенниками! Давай лучше послушаем «Патетическую симфонию» Чайковского в интерпретации фон Караяна[259], она очень забавная! – закончил Митараи.
В конце года детективы Тангэ и Татэмацу нанесли нам неожиданный визит. Вместе усевшись на диван, они попросили Митараи поделиться своими мыслями о том деле. По всей видимости, его сложность завела их в тупик.
– Дело закрыто, – хмуро ответил Митараи.
– Закрыто? Вы уверены? – выразил свои сомнения Тангэ.
– Разве нет? – спросил мой друг.
Тангэ долгое время молчал, тщательно подбирая слова, а затем заговорил медленно и тихо. Его поведение стало скромнее и лишилось прежнего высокомерия.
– Вы упоминали о необходимости осмотреть ротовую полость Юдзуру Фудзинами, и мы это сделали. Обнаружили незначительные повреждения мягких тканей и кровоточивость десен.
– Отчего же они возникли?
– По словам экспертов, велика вероятность, что это последствия инъекции между зубами и деснами.
– Но это не так, – возразил Митараи. – Он сам случайно нанес себе повреждения зубочисткой.
Он говорил так уверенно, что детективы растерялись. Я был удивлен. Впервые я видел откровенно лгущего Митараи.
– Что вы имеете в виду? – после паузы переспросил Тангэ. – У меня все же остались вопросы. Разве Таку, Юдзуру и госпожа Ятиё не были убиты?
– Почему вы спрашиваете об этом меня – абсолютно постороннего человека?
Я не верил своим ушам! Не думал, что Митараи скажет что-то подобное.
– У вас не осталось гордости? Я – всего лишь любитель. Откуда мне знать что-то, не известное вам, профессионалам…
– Митараи-сан, – Тангэ прервал его, решительно выставив руку вперед, – я хочу принести извинения, если наше прежнее отношение показалось вам неприятным или как-то обидело вас. Но поймите и нашу позицию! В нашей работе мы часто встречаем дилетантов, которые притворяются великими сыщиками, чтобы вмешаться в ход расследования. Малейшее промедление с нашей стороны – и они поднимут такой шум!.. Мы не можем позволить себе выслушивать аргументы каждого. Это тоже часть нашей работы.
– Прекрасная мысль! Так почему бы вам не довести дело до конца? Я тоже простой дилетант.
Тангэ, тяжело вздохнув, посмотрел на напарника.
– Митараи-сан, в чем в действительности дело? Вы же так смело выступали против нас… Если вы были уверены, что так легко раскроете это дело, то вы, приятель, просто самоуверенный хвастун!
Митараи медленно кивнул. Затем уверенно ответил:
– Вы правы. Тогда я попросту красовался.
Тангэ словно ударили под дых.
– Нет, нет. Это не про вас. Вы что-то знаете, знаете и скрываете! Сохраните лицо. Что на самом деле случилось? Кто убил этих людей столь ужасным способом? Это же убийства, верно?
– А сами как думаете?
– Спрашиваю, потому что не знаю!
– Да, их убили.
– Кто?
– Камфорный лавр.
Тангэ молча уставился на Митараи.
– Больше не буду спрашивать! – возмущенно сказал он и встал.
Мой друг продолжил сидеть нога на ногу и не двигаясь, наблюдая за уходом двух детективов. Проводив их, я сел на диван, с которого они только что встали, и спросил:
– Что происходит? О чем ты только думаешь, Митараи?
Тот повернулся ко мне боком и произнес:
– С меня хватит.
– Что?
– Почему я должен делиться ответами с полицией? Они сами не справятся? Я вечно им помогаю, но что они сделали для меня? Поймав виновного, даже письма с благодарностью не отправят! Я ничего не получаю взамен. – Он поднялся.
– С каких пор тебя это волнует? Я думал, ты всегда делал свою работу, не требуя вознаграждения…
Митараи ничего не ответил и скрылся у себя в комнате. Я услышал, как он принялся играть на гитаре. Детективы Тангэ и Татэмацу больше никогда не появлялись в нашей квартире на Басямити.
Мир был взбудоражен. Знаменитости, писатели и ищейки-любители выдвигали множество различных догадок. Некоторые мужские журналы даже выпустили специальные номера, посвященные их версиям. Это напомнило мне дело «Токийского зодиака», которое мы раскрыли когда-то давно.
Дело само по себе было весьма интригующее, но тот факт, что все это произошло с семьей знаменитости, Леоны Мацудзаки, волновал людей не меньше, чем красная тряпка – быка. Возникло множество бредовых теорий, которые я не стану здесь приводить – среди них не было ничего, достойного внимания.
Леона, кажется, сбежала от всей этой суеты в конце 1984 года, уехав в Америку. К счастью, не было ни единой статьи с упоминанием «Дома великанов» в Шотландии – японские журналисты не смогли разузнать о загадочной постройке в далекой стране.
Два года пролетели как один миг, и к 1986 году общественность начала наконец забывать о случившемся.
Тинацу, любовница Юдзуру, после получения приличной суммы отступных переехала из квартиры в доме Фудзинами и начала работать в Гиндзе. Тэруо и его дочь, лишившись крова, переселились в их опустевшую квартиру. Икуко, похоже, по-прежнему жила одна.
Леона тем временем стала еще популярнее, снявшись в совместном японо-американском фильме «Ойран», вышедшем на широкие экраны в 1986 году. Картина рассказывала о романтических отношениях между американским офицером, посетившим Японию в конце периода Эдо, и ойран[260] из Йокогамы, и имела огромный успех. Улыбающееся лицо Леоны смотрело на нас с обложек журналов и экранов телевизоров.
В марте того же года Леона триумфально вернулась на экраны в программе о своей жизни – она приобрела особняк с бассейном в Беверли-Хиллз, в Голливуде, и была выше облаков, недосягаема для простых людей вроде меня.
В этой программе Леона рассказала о родном доме на склоне Темного холма Кураями. Она планировала вернуться в Японию и, расчистив участок, построить на месте дома в Йокогаме студию кино и музыки.
Когда я рассказал об этом Митараи, выражение его лица меня смутило.
Было прекрасное воскресное утро 11 мая 1986 года. Мы поздно встали и закончили свой завтрак с тостами. Раздался нетерпеливый стук в дверь. Я по привычке предоставил Митараи шанс ответить, ведь такой стук – обычное дело для иностранцев.
– Войдите, – сухо ответил мой друг, переворачивая страницы журнала.
Дверь открылась.
–
Услышав английскую речь, я встал и готов был уйти, чтобы заняться мытьем посуды. Но, повернувшись к двери, тут же застыл на месте.
В дверном проеме стояла прекрасная женщина, будто явившаяся из другого мира, прямо с рекламного плаката. Женщина с безупречным стилем и широкой уверенной улыбкой. На ней была зеленая блузка и коричневая юбка, облегавшая ее прекрасные ноги. Она направилась прямиком к нам. Я не мог поверить в реальность происходящего – казалось, я очутился в сцене из фильма.
– Ничего себе, сколько лет, сколько зим! Прошу, присаживайтесь. Есть еще какое-то дело для нас? – сказал Митараи.
Леона опустилась на диван, закинув ногу на ногу. Сумку она поставила на пол, а солнцезащитные очки подняла на голову. Она даже вела себя как кинозвезда. Потрясающее зрелище! Девушка совсем повзрослела: ее юношеская хрупкость, заметная два года назад, окончательно исчезла, а на смену ей пришли жесткость и динамичность уверенной в себе женщины.
– Небольшой сувенир из Америки. Надеюсь, придется вам по вкусу. – Леона достала из сумки бумажный пакет и положила его на стол. – Исиока-сан, прошу, не стесняйтесь. Присаживайтесь рядом.
– Да, спасибо, – ответил я, польщенный тем, что она помнит мое имя. Но сперва я заварил чай.
– Митараи-сан, – заговорила Леона совершенно незнакомым голосом, – вы были холодны со мной по телефону, я злилась на вас за это и все такое, но… Я была всего лишь ребенком. Не могла в полной мере оценить ваши старания и глубокие мысли. В конкурентном мире Америки я повзрослела, стала сильнее и теперь лучше понимаю этот мир. Я вам очень благодарна!
Митараи демонстративно закатил глаза. Даже мне ее слова показались преувеличенными и крайне неуместными.
– Вы меня переоцениваете. Только ваши способности позволили вам сняться в «Ойран».
Леона выразительно покачала головой из стороны в сторону.
– Я столкнулась с множеством отказов. Думайте, что хотите, но я не создана для шоу-бизнеса! Если мне предложат уволиться, сделаю это прямо завтра.
Митараи рассмеялся.
– И кто же вам это предложит?
Леона молча смотрела прямо в глаза Митараи – ее прекрасные глаза были наполнены грустью. Я вздрогнул, хотя она смотрела не на меня. Я, кажется, наконец понял слова мистера Пэйна, которыми он восхвалял красоту Клары.
– Может, вы?
– Нет, не предложу, – мягко ответил Митараи.
– А если я скажу, что выхожу замуж и хочу завести детей?
Митараи молча кивнул, затем медленно произнес:
– Решать только вам.
Леона вздохнула. Я поставил пустые чашки на поднос и унес их на кухню.
– Спасибо, Исиока-сан, – поблагодарила Леона, а затем продолжила, не обращаясь ни к кому из нас – ни ко мне, ни к Митараи: – Я была глупым ребенком, не переставала думать о произошедшем и наконец поняла, насколько ужасным было то, что случилось с моей семьей. Я осознала, насколько продуманными были ваши действия, и была готова признать свою слабость. Но все изменилось. В двадцать три года я уже преуспевающая актриса, уважаемый человек. Ради своего будущего я хочу навсегда покончить с этим инцидентом. Иначе не смогу полностью посвятить себя работе.
Митараи пристально всматривался в выражение лица Леоны, словно пытаясь оценить ее прогресс.
– Сегодня воскресенье. Снос бани Фудзидана-ю пока приостановлен. Простите за прямоту, но сегодня – мой единственный выходной, – сказала Леона.
– Завтра приступаете к новому проекту? Сможете ли справиться с сильнейшим потрясением, полученным сегодня?
– Два года назад я, скорее всего, не справилась бы. Но сейчас все изменилось. Я готова к любым потрясениям. Мир, в котором я теперь живу, куда сложнее, чем вы думаете.
– Хорошо. Исиока-кун, мне нужны все свечи, которые ты сможешь найти, большой фонарь и пара сапог, – сказал Митараи, повернувшись ко мне.
– Свечи и сапоги?! – воскликнул я.
Стоял невыносимо жаркий солнечный день. На небе не было ни облачка, и только приятный приморский воздух обдувал улицы у станции Басямити.
По указанию Митараи я надел свои самые старые джинсы, которые давно собирался выбросить, и резиновые сапоги – наряд, больше подходивший для похода на рыбный рынок Цукидзи[262]. Митараи был одет так же, поэтому мы, в компании всемирно известной актрисы, были едва ли не самой заметной троицей на улицах современного города Йокогамы. Мы быстрым шагом направились к «Мерседесу» Леоны, припаркованному недалеко от станции. В наплечной сумке я нес большой фонарь, свечи и еще одну пару обуви – предметы, о которых попросил Митараи.
Еще в лифте Леона надела солнцезащитные очки и, сев на водительское сиденье, не стала их снимать. Как только она начала движение, к машине, показывая пальцем, направились несколько молодых мужчин и женщин.
– Ох, как жаль, нам даже в кафе не посидеть спокойно, – холодно заметил Митараи, глядя через окно автомобиля на собравшуюся группу людей. – Может, они решили, что идут съемки фильма? Исиока-кун, похоже, можно больше не утруждаться написанием книг.
– Не шути так! Чем мне тогда зарабатывать на жизнь? – возразил я.
– Лишь бы на еду хватало.
– Леона-сан, а чем знаменитости занимаются в свободное время? – спросил я.
– Вечеринки и встречи с друзьями, – не отрываясь от руля, ответила девушка. – Строят отношения и проводят время вместе.
– Ха-ха, вы делаете так же? – спросил я.
Леона недовольно помотала головой.
– Ни за что! Ненавижу вечеринки. Жизнь и так слишком коротка, хочу проводить время со смыслом. И отношения я заведу только с тем, кто сможет сделать меня лучше! – твердо заявила девушка.
Тем временем мы свернули к Сакураги-тё.
– Я часто вспоминаю, как мы путешествовали по Шотландии…
– Да, я тоже, – ответил я.
– Прошло два, нет, полтора года? Столько всего произошло после этого, что кажется, будто это произошло когда-то очень давно… На дорогах Японии так много машин, ездить совсем невесело!
– А что стало с вашим «Порше»?
– В моем новом контракте был пункт, запрещающий мне водить спортивную машину. Поэтому пришлось пересесть на эту.
– Невыносимо! Я бы уволился на третий день, – заметил Митараи.
– Вы правы. Каждый раз на Новый год я даю себе обещание уйти через двенадцать месяцев, но все равно продолжаю работать.
– Чем хотите заняться, когда уволитесь? – спросил я.
– Собираюсь написать книгу. Стихи или, может, рассказы для детей. А еще сочинять музыку, снимать кино… да много чем хочу заниматься. И, конечно же, стать женщиной-детективом!
– Ах да, точно…
Управляемый Леоной «Мерседес-Бенц E300» проехал мимо станции «Тобэ»; в окне промелькнуло здание полицейского участка. В поле моего зрения попал транспарант «Соблюдайте правила дорожного движения», висевший над входом в участок. Детективы Тангэ и Татэмацу, должно быть, как раз внутри. Я задумался, не стоит ли в такой важный день взять с собой представителей власти?
Я посмотрел на Митараи. Его глаза были сощурены, губы скривились; он безразлично кивнул несколько раз.
Я не заметил, как мы оказались на дороге, идущей по склону Темного холма. Машина двигалась по дороге с односторонним движением мимо магазина игрушек и здания бани Фудзидана.
– А?! – невольно вскрикнул я.
Темный холм Кураями повидал на своем веку предостаточно. Казни бесчисленных грешников в период Эдо сменились стройными рядами солдат оккупационных войск, отрубленные головы и патриотические песни проложили путь строительству стекольного завода, иностранной школы и бани, уступившим свое место многоквартирному дому и заасфальтированной парковке.
Вид на холм сильно изменился. Огромное заброшенное здание бани Фудзидана-ю окончательно превратилось в груду обломков: целыми остались только дымоход, печь и сарай для дров.
Когда машина выехала на гравийную дорогу между зданием бани и домом Фудзинами Хэйм, я увидел гигантский камфорный лавр. Главный дом семьи Фудзинами снесли. Участок земли, когда-то принадлежавший Джеймсу Пэйну, превратился в опустевшую поляну с несколькими деревьями на ней. Со времени нашего расследования прошло не больше двух лет, но перемена была настолько разительной, что, казалось, все случилось очень давно.
Припарковав машину и выключив двигатель, Леона сказала, что зайдет домой переодеться в джинсы. Она предложила нам сходить с ней, но Митараи незамедлительно отказался, сказав, что подождет у машины.
Она уже собиралась уйти, как вдруг спросила:
– Мне позвать Тэруо и Икуко?
– В этом нет необходимости, – ответил Митараи, – мы сделаем это втроем. Остальные смогут прочесть книгу, когда Исиока ее напишет.
Кивнув, Леона ушла к себе в квартиру, оставив нас в автомобиле. Я смотрел за ее удаляющейся фигурой – происходившее напоминало сцену из кинофильма.
– Леона не упомянула Миюки, – заметил я.
– Она учится в университете в Токио, – ответил Митараи.
Я посмотрел на небо. Погода была по-прежнему отвратительно прекрасной – ни облачка. Полтора года назад, в наш прошлый приезд, не было ни дня хорошей погоды: тайфуны, пасмурно и мелкий дождь. Хорошая погода была большой редкостью в этих краях. С момента нашего путешествия в Шотландию стоял первый ясный день – как раз, когда все должно было закончиться.
Приятный ветерок, подхвативший запах растений, ласкал мое лицо, пока я стоял, прислонившись к серому «Мерседесу». Вдалеке был виден обгоревший фундамент дома Фудзинами – бóльшая его часть заросла густыми сорняками. Прошло много времени, и произошедшее все больше походило на сон. Я стал сомневаться, вправду ли здесь случилось нечто столь ужасное. Неужели во время войны здесь высились руины стекольного завода, похожего на дом с привидениями, а в период Эдо по всему холму разносились крики преступников, многие из которых должны были быть обезглавлены? Сегодня в это было особенно трудно поверить. Казалось, те времена унеслись вместе с порывами ветра. Будет ли настоящий момент похожим на сон спустя несколько лет? Смогу ли я, простой человек, за отведенное мне короткое время стать свидетелем этой перемены? Или подобного удостоен только он – гигантский камфорный лавр?
– Простите за ожидание, – раздался голос Леоны.
Девушка вернулась, переодевшись в джинсы и переобувшись в красные резиновые сапоги. Митараи, взяв сумку, вышел из машины и, не издавая лишнего шума, закрыл дверь.
– Детектив, куда вы хотите меня отвести?
– Мы пойдем к камфорному лавру. Вы никого не встретили по пути?
– Нет, никого.
– Очень хорошо. Исиока-кун, не мог бы ты принести пару палок с развалин бани? – попросил Митараи.
Искусно изготовленный муляж, когда-то закрывавший дерево, куда-то исчез – вероятно, сгорел во время пожара. Настоящий ствол – раньше он был черным, мокрым и склизким – высох и стал похож на обычное дерево. Все это время находившийся на открытом воздухе, теперь лавр выглядел вполне привычно – с шишками в разных местах, с отверстиями, пусть и не такими большими, как на поддельном стволе.
Корни, кажется, разрослись еще сильнее. Обнаженные, они скользили по земле, словно толстые змеи. Земля между ними высохла, папоротника видно не было – вместо него все заросло сорной травой. Было ли это связано с пожаром? Или, возможно, с отсутствием ухода за садом?
Фундамент, на котором стоял дом Фудзинами, почти целиком утопал в сорняках. Пока я подбирал палки, Митараи стоял в высокой траве, рассматривая камфорный лавр.
– Это дерево совсем не изменилось, да? Оно начало немного гнить, но наверняка протянет еще тысячу лет… Бедняга, – сказал мой друг, словно подтрунивая над деревом. – Исиока-кун, неси их сюда. Спасибо. Зажгите эти свечи. Пора отправиться в Страну чудес!
– Что? Куда?
– В царство Аида. В лучший музей редкостей, доступный человечеству. Нам несказанно повезло. Мы – те немногие, кто сможет стать свидетелями работы гения! – сказал Митараи, воткнув палку в землю у корней дерева.
Затем он вытащил ее и воткнул снова. Так повторилось несколько раз. Это походило на то, будто мой друг доставал сорняки, покрывавшие мягкую землю. Я изумленно наблюдал за его действиями, подозревая, что он снова сходит с ума.
– Не мешкай, Исиока-кун, свечи! – сказал Митараи, пиная землю носком ботинка.
Я достал свечу и поднес к ней зажигалку. Свечей было около десяти, я зажег четыре.
Митараи с силой воткнул палку в землю и хорошенько налег на нее всем телом.
Раздался странный звук, словно камни терлись друг о друга. Земля у нас под ногами задрожала, донесся слабый рев ветра. Митараи приложил еще больше усилий, и бетонная плита размером около одного квадратного метра слегка приподнялась над уровнем земли, сдвигая сорняки.
– Что это?
– Помоги, Исиока-кун, – сказал Митараи.
Я схватил край плиты и потянул вверх.
– Подними выше! Тогда мы сможем отодвинуть ее к дереву… вот так, хорошо!
В земле, прямо у подножия ствола гигантского камфорного лавра, раскрыла свой черный зияющий рот дыра площадью примерно в один квадратный метр.
Раздался гул. Спутанные тонкие корни дерева, свисая вниз, преграждали путь, похожие на потрепанные старые кружева.
– Это…
– Спустимся вниз. Осторожнее со свечой. В воздухе могут быть опасные газы, нельзя использовать открытый огонь.
Митараи достал из кармана лист бумаги и поджег его от пламени свечи. Затем он бросил горящий лист в отверстие – крохотный язычок пламени, освещая себе путь, медленно опустился на дно и коснулся его, продолжая гореть.
– Судя по всему, скопления метана там нет. Спускаемся, – сказал Митараи и смело, держа по свече в каждой руке, опустил ногу в отверстие. Он с большим трудом начал спускаться, расчищая дорогу от корней. Вот уже и его голова скрылась в отверстии.
На первый взгляд пространство внизу уходило в сторону главного дома, прочь от дерева. Я набрался смелости и, взяв фонарь, пошел следом. Я не мог позволить Леоне идти передо мной.
Ступив в дыру, я оказался на склоне, и меня потащило вниз. Опираясь на левую руку, я медленно сполз на дно – в нос сразу ударил аромат прелой земли и сильный, влажный запах, напоминавший о рыбе или гниении.
Внизу царила кромешная тьма. Фонарь освещал небольшой участок вокруг меня: я увидел лишь затылок Митараи. Не имея представления, куда идти дальше, я хотел было повернуть назад. Меня охватило чувство тревоги. Было неясно, насколько далеко нас заведет этот узкий подземный лаз. Сперва я думал, что мы шли по петляющему коридору целую вечность – путь оказался куда длиннее, чем я ожидал. Интересно, Митараи совсем не боялся идти вот так в неизвестном направлении? Или он точно знал, какова была цель его пути и что ждало нас в конце?
За мной шла Леона. Обернувшись, я бросил взгляд на ее красные сапоги и, сказав себе, что пути назад нет, твердо решил пройти весь путь до самого конца.
Мы долго шли по коридору, пока Митараи наконец не остановился; я чуть было не столкнулся с ним. На полу лежал обгоревший листок бумаги, который Митараи бросил в отверстие. Внезапно раздался громкий хлопок. Я вжал голову в плечи, решив, что на нас сейчас обрушится потолок.
Митараи исчез во тьме! Раздался плеск воды. Пока я соображал, что могло произойти, к моим ногам хлынула вода – я стоял абсолютно невредимый на ровном твердом полу, покрытом ее тонким слоем.
Посветив фонарем себе под ноги, я заметил повсюду вокруг темную, покрытую рябью поверхность воды. Влажность заметно повысилась. Я находился в большом просторном помещении. Было темно, поэтому я не мог оценить его размеров. Подняв фонарь выше, я крикнул:
– А-а!
Потолок выглядел ужасающе – спутанные корни дерева покрывали его полностью, свисая вниз, подобно костлявым пальцам. Казалось, я попал в утробу великана!
Снова раздался хлопок, и рядом появилась Леона – сидя на полу и шаря лучом фонаря по сторонам, она беспокойно оглядывалась.
Я помог ей подняться на ноги и громко спросил:
– Митараи, что это?
– Это подвал дома Фудзинами. Он был заполнен водой. Свечи не гаснут, значит, с воздухом всё в порядке, – эхом в темноте разнесся голос Митараи.
– Подвал? Леона-сан, вы знали о нем? – спросил я.
Девушка энергично покачала головой в темноте подземного пространства, освещенного лишь нашими фонарями.
Я ступал осторожно, опасаясь чудовищ, скрытых под поверхностью воды. Шум воды, многократно усиливаясь, заполнил все пространство. Каждый шаг заставлял меня дрожать все сильнее.
Я подошел к Митараи, стоящему неподвижно. Перед ним был деревянный стол на четырех тонких ножках, полностью накрытый непромокаемой тканью.
Подождав, пока мы с Леоной подойдем ближе, Митараи сказал:
– Исиока-кун, держи за этот конец ткани, а я возьму тот. Аккуратно поднимем его и переложим на тот жестяной короб. Готов?
Отдав фонарь Леоне, я взялся за край брезента правой рукой.
– Поднимаем, – скомандовал Митараи.
Леона фонарем посветила на наши руки.
Успевшая затвердеть водонепроницаемая ткань медленно поднялась вместе с облачком пыли. Из-под нее показались довольно миленькие куклы. Японские куклы. Я ощутил облегчение – ведь готовился к чему-то куда более пугающему.
Положив ткань на стоявшую поблизости жестяную коробку, мы вернулись к столу.
Четыре очаровательные японские куклы довольно большого размера стояли в ряд в ящике черного цвета в полтора метра шириной и метр в высоту. Глубина ящика составляла около шестидесяти сантиметров.
Бледное личико каждой куклы, размером чуть больше кулака, было скрыто длинными волнистыми волосами. Все четыре куклы были примерно одного роста, около пятидесяти сантиметров. Они были одеты в кимоно – яркие, но покрытые таким толстым слоем пыли, что было абсолютно невозможно угадать их цвета.
– Это тот самый музыкальный механизм, чертеж которого мы нашли в одной из книг. Мистер Пэйн все-таки построил его, – тихо сказал Митараи.
Я кивнул.
– Исиока-кун, поставим свечи на стол. – Мой друг опустил две свечи по углам стола, с них на деревянную поверхность капнул воск.
Я разместил еще две свечи на противоположном конце, чтобы источники света окружали кукол с четырех сторон.
– Сбоку должна быть ручка, повернув которую, мы заставим кукол петь, – сказал Митараи, нащупывая ручку.
Однако мы не услышали пения, когда он ее повернул. Механизм был слишком старым, и воздух с трудом просачивался сквозь щели внутри ящика. Куклы, купаясь в мягком свете свечей, поочередно поднимались и опускались, подобно поршням в двигателе, приоткрывая рты. Впечатляющее зрелище!
Я посмотрел на Митараи. Похоже, тот ожидал сделать куда более пугающее открытие. Думаю, Леону он тоже предупредил. Но разве могли нас напугать эти куклы?
– Такие милые, правда? Что здесь…
Я заметил, что Митараи резко поднял правую руку. В тишине послышалось тихое шипение ветра.
– Действительно милые, Исиока-кун, – Митараи говорил только со мной. – Но только это не куклы.
– Что? Что ты хочешь сказать? Почему это не куклы?
– Ааа! – Темноту подвала заполнил пронзительный женский крик.
Кричала Леона. Я не мог понять, что ее напугало.
Пока Митараи не сказал бесстрастно:
– Это человеческие лица, Исиока-кун.
– Человеческие?! – закричал я. – Что? Это же не… – мой голос сорвался на шепот.
– Маленькие, как куклы. Их лица сделаны из человеческой кожи, вот почему они так похоже открывают и закрывают рты.
Я ощутил холод, словно кровь во всем моем теле мгновенно застыла. И простоял молча не меньше минуты, лишившись дара речи от потрясения.
– Но, но, но… – бормотал я. Все мое тело дрожало.
Леона не произнесла ни слова.
– Головы совсем маленькие, как кукольные. Если вынуть кости черепа и поместить внутрь твердый объект меньшего размера – например, камень, – то кожа со временем тоже сожмется; тогда можно заменить объект на другой, поменьше, и так далее. Кожу можно обработать над огнем. Повторить так несколько раз. Голова будет все уменьшаться. Чем меньше объект внутри, тем больше садится кожа. Вот как это сделали. Племена каннибалов в Южной Америке до сих пор коллекционируют головы своих врагов. Встречаются записи о белых миссионерах, которых приносили в жертву и сохраняли, как напоминание или сувенир. Мистер Пэйн наверняка слышал об этом, поэтому и применил этот метод к своим куклам на музыкальной шкатулке. – Митараи объяснял все спокойно, не проявляя эмоций.
Меня сковал шок. Я пытался подавить страх, не сводя глаз с четырех маленьких лиц передо мной. Их блестящие глаза-шарики смотрели на меня в ответ. Это был пустой взгляд кукол, но морщинки вокруг глаз, пухлые носики и губки были слишком точными – даже самый искусный мастер не смог бы достичь такой достоверности! Голова у меня кружилась; я хотел присесть на землю, чтобы справиться с охватившими меня ужасом и омерзением. Неужели человек правда способен на такое? Захлестнувшее меня отвращение к человечеству заставило усомниться, смогу ли я жить дальше с самим собой. От мысли о том, что как человек я способен на нечто столь же ужасное, волосы у меня встали дыбом.
– Смотри, Исиока-кун, это нечто большее. Если забыть о морали, то это – великое искусство! Искусство смерти.
Митараи направил луч фонаря в темноту, осветив другой причудливый объект.
На первый взгляд стоявший в воде объект походил на человека, но я решил, что это может быть пластиковая анатомическая модель, используемая в школьных классах биологии или учебных лабораториях. Туман в моей голове сгущался, я терял способность логически мыслить.
Я медленно двинулся к нему, чувствуя, как не переставая дрожат мои колени.
Невысокий, он не доставал даже до плеча Митараи.
– Ааа!.. – удивленно вскрикнул я.
Мне вдруг вспомнилась поверхность потолка этого подвала. Весь объект тоже был опутан сложной, похожей на корни паутиной. Кровеносные сосуды, похожие на прожилки листьев, плотно прилегали к костям и тонкой мумифицированной плоти, тесно переплетаясь между собой. Поверхность воды, играя бликами, отражала мягкий свет свечей.
– Это… настоящее?
– Настоящее тело ребенка. Вот, смотри. – Митараи поднес фонарь поближе к черепу. Из потемневших глазниц на нас смотрели черные стеклянные глаза.
– Что это? Кровеносные сосуды?!
– Да, верно. Все артерии и вены прекрасно видно. Ценнейший экспонат для студентов-медиков любой медицинской школы! На нынешнем уровне технологий пока довольно сложно получить такой образец кровеносной системы.
– Сложно получить? – спросил я, тут же пожалев об этом. – Тогда как это стало возможно здесь?!
– Это чудо. Чудо, которое не должно быть позволено совершить ни одному человеку.
Я не понимал, о чем он говорил, – это чудо было прямо передо мной!
– Причина, по которой это невозможно, заключается в том, что, как бы вы ни старались, бальзамирующий раствор нельзя доставить в каждый уголок тела, в каждый сосуд, если сердце уже остановилось.
– О… – Я кивнул, до конца не понимая, к чему он клонит.
– Однако есть один способ. Он известен с незапамятных времен.
– …
Меня парализовал страх. Я знал, что сейчас услышу нечто ужасное.
– Пока человек еще жив и его сердце активно бьется, в артерии вводят большое количество ртути, чтобы та… Исиока-кун, держи! – крикнул Митараи, но я растерялся, не понимая, что произошло.
Раздался плеск воды. Митараи присел рядом со мной. Леона упала в обморок!
Мой друг поднял девушку из воды. Я взял фонарь и осветил ее лицо.
Ее прекрасное, как произведение искусства, лицо было измазано грязью. Даже белые зубы, слегка выглядывавшие из-под полураскрытых губ, были испачканы. Это было жуткое зрелище!
Митараи приподнял ее и усадил на жестяную коробку – это было единственное сухое место, на которое тут можно было присесть.
Леона, вытерев лицо носовым платком, перевела дыхание.
– Вы в порядке? Не хотите подняться наружу? – спросил Митараи.
– В порядке, – тихо ответила девушка. Ее глаза наполнились слезами. Соленые капли стекали по ее испачканным грязью щекам, словно омывая их. Слезы текли все сильнее, и девушка, задрожав, разрыдалась, крепко стиснув зубы. Я понял, что именно такой реакции и боялся Митараи.
– Не стоит нам оставаться здесь надолго. Мы оставили вход открытым; кто-нибудь может нас обнаружить, – пробормотал Митараи. – В таком случае Леона Мацудзаки, безусловно, окажется втянутой в громкий скандал, который явно не ограничится одной только Японией.
Думаю, Леоне было все равно. Этот невообразимый акт жестокости, результат которого мы наблюдали собственными глазами, был делом рук ее родного отца. Никто в мире, каким бы стойким человеком он ни был, не смог бы избежать потрясения.
– Простите, Митараи-сан, Исиока-сан, – сказала девушка, вытирая слезы платком. – Всё в порядке. Я уже успокоилась. Помогите мне, пожалуйста… Давайте покончим с этим поскорее.
Продемонстрировав чудеса выдержки, Леона встала, опершись на руку Митараи. Тот, мельком взглянув на Леону, передал ее руку мне и вернулся к стоящему в воде телу. Я притянул девушку к себе, приобняв за плечи. Запах ее духов и мелкая дрожь, постепенно сходящая на нет, успокаивали и меня тоже. Рябь от шагов Митараи распространилась по поверхности воды, касаясь наших ног.
Круг света от фонаря в его руках, освещая пространство впереди, упал на другой пугающий объект.
Мумия, облаченная в изорванную одежду.
Насмотревшись в тот день на разные ужасы, я должен был, наверное, уже выработать иммунитет. Но от вида этого
Все дело было в причудливой позе. Одна нога стояла в воде, вторая была согнута и поднята вверх, руки вытянуты, а голова откинута назад. Казалось, что мумия застыла в танце.
Я не понимал, как человек вообще мог стоять в подобной позе. Тело не было прислонено к стене и ни на что не опиралось – просто стояло в воде, как чучело.
При ближайшем рассмотрении я обнаружил свисающий с шеи изорванный галстук и ребра, выступающие по бокам от него. Голова окончательно превратилась в потемневший от времени череп. Рот был широко распахнут, словно в бесконечном крике, обнажая два ряда зубов. Вместо глаз были темные отверстия; из одного из них, подобно змее, свисал корень дерева.
Тело было полностью опутано корнями, приподнимавшими его над полом, как большую марионетку. Невероятно! Камфорный лавр, растущий на заднем дворе дома Фудзинами, имел корни, уходящие глубоко под землю и питающиеся человеческими трупами! Слухи не врали. Это было ужасное дерево!
Митараи, ни секунды не колеблясь, подошел к танцующей мумии. Неожиданно та оказалась с ним почти одного роста. Значит, это было тело взрослого. К тому же он был слишком высоким для японца.
– Это Джеймс Пэйн, – спокойно сказал Митараи, коснувшись рукой подбородка мумии, словно перед ним был живой человек.
– Что?! – закричал я. – Но… ведь он жив! – Голова у меня снова закружилась.
Мое поле зрения постепенно сужалось. Казалось, все вокруг мчалось по кругу с бешеной скоростью. Было слишком темно, чтобы я смог хоть что-то разглядеть.
В какой-то момент я засомневался, не закрыты ли мои глаза вовсе. В ушах стоял металлический звон. Сознание покидало меня. Место, где я находился, и ужасы, которые я обнаружил, перестали казаться мне реальными. Это все был сон. Пугающий и опасный сон. Ловушка, постепенно затягивавшая меня в безумие. Какое-то неврологическое расстройство. Я должен был оставаться сильным. Я должен был выбраться оттуда!
– Исиока-кун!
– Исиока-сан!
Вернувшись к реальности, я обнаружил, что сижу на полу, прямо в воде. Надо мной склонились два лица. Меня медленно подняли на ноги.
– Раз и ты не выдержал, значит, дела совсем плохи, – заметил Митараи.
Я, пошатываясь, поднялся, борясь со смущением.
– Подойди сюда, осторожно.
Митараи отошел в сторону. Борясь с подступающей тошнотой, я приблизился к мумии, постепенно различая корни, поддерживавшие тело мистера Пэйна на весу. Я ощущал слабый запах. Возможно, это был запах смерти?
Обойдя мумию, я подошел к противоположной стене и увидел старую бетонную лестницу, идущую вверх. Митараи, поднявшись на три ступеньки, стоял над водой.
– Эта лестница ведет наверх, в кабинет мистера Пэйна. Но входа в дом больше нет, он зацементирован. – Митараи направил фонарь в потолок: несколько кусков цемента затвердели, струи застывшего раствора стекали по стенам на ступени. Вокруг крышки, подобно сталактитам, свисали вниз бетонные сосульки. Очевидно, никто не беспокоился о красивом виде из подвала – крышку явно зацементировали в спешке.
– Это вход в подвал. Тот, кто зацементировал его снаружи, думал, что сделал достаточно. Но он не знал, что у корней камфорного лавра есть еще один вход. Это приводит нас к еще одному важному выводу. Джеймс Пэйн не был похоронен здесь заживо. Будь он жив, мужчина спасся бы через запасной вход, который мы использовали, чтобы проникнуть сюда. Пэйн был либо убит здесь, либо убит и сброшен сюда позднее.
Я задержал дыхание. Леона молча застыла.
– Не могу в это поверить… – пробормотал я. – Значит, подвал оставался нетронутым с момента пожара…
– Намного дольше. Вероятно, он оставался запечатанным, как капсула времени, с 1970 года.
– И во время пожара…
– Это место наверняка напоминало ад. Грунтовые воды закипали, наполняя подвал горячим паром.
– Это грунтовые воды?
– И вода из шланга пожарной бригады, – серьезно продолжил Митараи. – Я давно знаю о существовании этого пространства под домом и планировал спуститься сюда, но неожиданно случился пожар – пришлось ждать неделю или около того, чтобы место остыло. Пока я ждал, успел передумать. Его все равно не найдет никто, кроме меня. Поэтому я был готов подождать год и больше. И вот мы здесь, полтора года спустя, когда лучшим детективам города надоела игра в угадайку, и они отчаялись раскрыть это таинственное дело об убийствах на склоне Темного холма Кураями.
Я вздохнул, ощутив сильный приступ головной боли. Может, воздух здесь все же был отравлен чем-то? Пламя свечи мерцало и становилось все слабее.
Закончив рассказ, Митараи прошел мимо мумии и двинулся в сторону выхода, через который мы пришли сюда. По пути он открыл крышку жестяной коробки, заглянул внутрь и, неразборчиво бормоча, положил ее на место. Похоже, мой друг решил изучить здесь все, чтобы не упустить ни одной мелкой детали.
Я следил за его движениями, крепко сжимая в руке фонарь.
– Митараи, что в коробке?
– В ней инструменты. Скальпель, пила, шприц, какие-то ампулы с лекарствами и камни разных размеров. А еще волосы и ногти. Похоже на Освенцим. Здесь есть еще мобильный крематорий, а это – банка с желатином.
– Желатин! Значит, ненужные ему тела, найденные внутри дерева, были с черепами, покрытыми желатином и волосами?
– Да.
– То есть в поддельный ствол дерева он прятал все части тел, которые были больше ему не нужны…
– Именно. Используя тот запасной выход.
– Но кто эти дети?
– Полагаю, в основном это сироты войны, их в городе после сорок пятого года было достаточно. Никто не заботился об этих детях, пропавших без вести, убитых и изуродованных… бедные несчастные души! У них не было родителей. А другие взрослые отчаянно пытались выжить сами. Это было тяжелое время для нашей страны. Самое подходящее время для того, кто любил красть и убивать детей.
Я с трудом выдохнул.
– Надеюсь, мы видели все ужасы, что можно найти в этом месте? – спросил я. Хотелось как можно скорее выбраться оттуда. В том страшном месте, наполненном смрадом смерти, у меня начинался приступ клаустрофобии.
– Еще кое-что, – ответил Митараи. – Вот.
Он сместил круг света от фонаря так, что тот теперь освещал одну из стен. Мои мысли окончательно перепутались, поэтому я не мог определить, куда смотрела эта стена – на север или юг.
– Ааа! – одновременно закричали Леона и я.
На стене была величественная фреска, написанная умелой рукой человека, достигшего определенного мастерства в своем деле. Смелые мазки точно принадлежали не любителю.
– Это дерево, дерево-людоед! – разнесся по подвалу эхом мой крик.
Снова гигантский камфорный лавр. Это изображение поразило меня.
Ствол камфорного лавра был разрезан посередине, совсем как живот человека на операционном столе хирурга; из дыры вывалились человеческие тела. По моим подсчетам, их было четыре. Весьма точное изображение реальности!
В верхней части ствола находился еще один человек; часть его тела от головы до пояса утопала в стволе, торчали лишь ноги, расставленные в форме латинской буквы V.
Еще удивительнее был тот факт, что рядом с деревом был нарисован главный дом семьи Фудзинами, на крыше которого в позе наездника сидел человек, смотрящий вниз на ужасное дерево!
– Что это?!
– Да, невероятная картина. Фреска была написана мистером Пэйном в сороковых годах, а значит, это – пророчество о ряде страшных событий, которые произойдут спустя… сорок лет.
Воистину. Пророчество. Конец всего. Неужели фреска была инструкцией к осуществлению всех этих ужасных событий?
На изображении не было многоквартирного дома Фудзинами Хэйм или здания бани. Неудивительно, ведь в сороковых их еще не построили. Я стоял, затаив дыхание, изучая фреску под звуки свистящего вдалеке ветра.
На небе были нарисованы облака – длинные, рваные, словно из ваты. Форма у них была странная и напоминала свернутые в брюшной полости кишки. Облака, похоже, были нарисованы белой или светло-серой краской, но небо не было голубым. Я смотрел на фреску, используя лишь рассеянный свет фонарика, но мне показалось, что его цвет был коричневым.
Фигура на крыше была в одежде грязно-розового цвета, а торчащие из ствола брюки были темно-зеленым. Цвета не гармонировали с другими объектами. По всей видимости, чувство цвета у мистера Пэйна отличалось от других людей. Возможно ли, что он страдал дальтонизмом?
– Вот еще одна, – сказал Митараи, переведя круг света на противоположную стену.
– А! – снова вскрикнул я.
Нашим взглядам предстала ностальгическая картина.
Некрасивое, похожее на игральную кость здание, казалось, было сложено из кирпича. Со всех сторон его обступал густой лес.
Цвета тоже казались странными. Кирпичи были темно-зеленого цвета морских водорослей. Листья на деревьях, к моему удивлению, выглядели вполне нормально.
У подножия холма была изображена поверхность озера в форме полумесяца. Это было озеро Лох-Несс. Несомненно, на фреске представала деревня Фойерс в Шотландии.
– На этой стене он изобразил свой родной край. Именно этот дом теперь известен как «Дом великанов». Посмотрите сюда. Это портрет светловолосой девушки. Ее руки, ноги, шея и голова отделены от тела, между ними пространство в несколько сантиметров. Она словно пригвождена к стене.
Это изображение является прямым доказательством непосредственной причастности мистера Пэйна к трагедии в «Доме великанов». Только он знал об убийстве Клары во всех деталях. Это – его тайное признание!
– Ты сам говорил об этом, Исиока-кун. Для художника находиться в чужой стране и не брать в руки кисть – невозможно жестокая пытка! Каждый день он тайно спускался в этот подвал в определенное время суток и писал фрески. Или создавал свое искусство смерти. Каждый день он проживал четко по часам, потому что не хотел, чтобы кто-то застал его в эти ужасные часы безнравственности, чтобы кто-то обнаружил все это. Установив время, которое он проводил один в своей комнате, Пэйн обеспечил себе алиби – никто не подозревал о его истинном местонахождении. Все ждали, когда он снова выйдет из комнаты. Это ли не лучший способ спрятаться, будучи у всех на виду?.. Ладно, пришло время вернуться наверх. Вы видели всё, что нужно. Мы трое еще слишком молоды, чтобы оставаться в этом царстве смерти, – сказал Митараи и направил круг света на отверстие, через которое мы вошли.
– Эй, Митараи! – крикнул я.
– Ах! – тоже закричала Леона.
Стена, освещенная моим фонарем, медленно менялась: словно масло, просачивавшееся сквозь японскую бумагу васи[263], белые области постепенно поглощали изображение. Фреска исчезала у нас на глазах!
Я коснулся стены. Мы были не в силах ее спасти. Белые участки, пожирающие причудливые краски изображения, покрыли весь открытый участок стены. Ветер свистел все громче.
– Это воздействие сухого воздуха, – с сожалением пробормотал Митараи.
Я сделал шаг назад. Чудесные фрески конца света исчезли, превратившись в обычные серые стены. Никто никогда не поверит в то, что на них были прекрасные изображения, предсказывавшие будущее на сорок лет вперед.
Я перевел свет фонарика на противоположную стену. Шотландский пейзаж померк, превратившись в безвкусную бело-серую поверхность. Чудеса исчезли. Бесследно исчезли. Навсегда.
– Исиока-кун, ты ничего не можешь поделать. Просто продолжай помнить картину, что была здесь нарисована, – тихо сказал Митараи.
С большим трудом я выбрался на поверхность, и солнечные блики сперва на время ослепили меня. Когда мои глаза наконец привыкли к свету, я обнаружил, что вокруг не было никого из посторонних – к счастью, обошлось без свидетелей.
Солнце успело опуститься к горизонту. Стоял прекрасный сухой и солнечный день.
Объединив усилия, мы втроем поместили бетонную крышку на место, плотно закрыв вход. Затем засыпали ее землей, набросав сверху сорняки и траву, и аккуратно притоптали. Из-за разливавшегося вокруг теплого солнечного света трудно было поверить в то, что происходящее было реально – казалось, что перед нами не что иное, как коллективная галлюцинация.
Я присел на один из оголенных корней, чтобы немного отдохнуть. Поток сухого ветра коснулся моего лица. Перед глазами все плыло.
– Но почему… – не выдержал я. – Почему никто до сих пор не заметил? Почему никто не знал о входе в подземный туннель?
– Потому что над ними было фальшивое дерево, – небрежно ответил Митараи.
– Точно, вход был внутри фальшивого ствола!
– Это так, – смеясь, подтвердил мой друг.
– Действительно, получается, что муляж дерева должен был скрыть вход в подвал…
– Наконец-то понял, Исиока-кун? – раздраженно ответил Митараи.
Как обычно, я соображал куда медленнее, чем он.
– Но тогда для чего…
– Подозреваю, что это мог быть просто запасной выход на случай чрезвычайной ситуации. Думаю, мистер Пэйн был очень осторожным человеком, поэтому заранее построил аварийный выход на случай, если окажется заперт в подвале.
Вот почему в тот дождливый день, когда я на глазах детектива Тангэ ударил ледорубом по муляжу ствола, тот так легко сломался – его как будто изготовили специально для этих целей. Он разлетелся на куски, потому что был изготовлен таким образом, чтобы его можно было быстро открыть, надавив изнутри. Таким и должен быть запасной выход!
– Наконец понимаю, – сказал я. Я был впечатлен.
– Мистер Пэйн вынес ненужные ему тела из подвала и сложил у выхода. Вот и всё. Либо его эстетика не позволяла ему оставлять трупы в подвале, либо это была простая предосторожность на случай незваных визитов в подвал. Но те два тела, что остались внизу, обработаны так искусно, что никто, мельком увидев их в тусклом освещении, не смог бы понять, что они настоящие и когда-то принадлежали людям!
– Ого… – Я вздохнул.
Леона, не говоря ни слова, в ответ скривилась – то ли от шока, то ли от усталости.
– Между муляжом и настоящим стволом остался небольшой зазор, в который задувал ветер – если приложить ухо к дуплу, то раздававшийся свист можно было легко принять за далекие крики людей.
– И правда… Но как ты узнал, что здесь есть вход… вернее, запасной выход?
Митараи скорчил гримасу.
– Исиока-кун, кажется, ты забыл о мелодии механического петуха?
– Шифр! Точно!
– В нем говорилось «под деревом». Не внутри, а именно под ним. Пэйн объявил всем вокруг о своей главной радости и гордости – омерзительном музее удивительных редкостей, который он построил под камфорным лавром! И местонахождение четырех выброшенных тел здесь ни при чем.
У меня снова сильно закружилась голова, и я чуть не упал.
Из окна квартиры Леоны открывался вид на разрушенный дом Фудзинами. Над руинами возвышался величественный камфорный лавр, превзойти который по высоте могла лишь труба дымохода на переднем плане. Я устроился у барной стойки. Мои джинсы были очень грязными, но пластиковые сиденья барных табуретов потом можно было легко очистить, просто протерев.
Леона принесла пиво. Она налила нам по бокалу и поспешила в душ.
– Что будем делать с подвалом? Его могут в итоге обнаружить.
– Это не так легко. Сейчас давай просто выпьем, – ответил Митараи, взяв стакан.
– Не будем дожидаться Леону?
– Не думаю, что она сейчас в настроении. Мы хорошо потрудились, Исиока-кун. Это было сложное дело.
– Да, и весьма далекое путешествие!
– Верно.
Мы подняли бокалы.
– А как же мумия мистера Пэйна и его ужасные работы? – спросил я.
– Вытащить их наружу все равно нет никакой возможности. Туннель слишком узкий, на пути два поворота.
– А, да… его ведь спустили вниз через вход в кабинете, который теперь замурован.
– Вход у корней камфорного лавра был оборудован бетонными подпорками, потолок тоннеля тоже укреплен в нескольких местах. Если сломать подпорки и расширить тоннель, то тела можно будет вынести. Но это стоит больших денег – нужно нанимать подрядчика, а это значит, что секрет перестанет быть секретом.
– Но ведь нельзя оставить все так?
– Не знаю. Думаю, если Леона захочет скрыть находку, то ей это удастся. В Европе множество тайных подземных ходов и захоронений, которые давно забыты. Почему в Японии не может быть чего-то подобного? Если когда-нибудь в будущем, уже после смерти Леоны, Миюки и Икуко, подвал обнаружат, то это никому не причинит вреда. Мы тоже можем забыть о том, что видели сегодня.
– Хм…
– Лучше, чтобы никто не узнал об этой тайне.
– Мы, наверное, тоже не узнали бы о нем, если б не шифр.
– Думаю, что, не подозревая о существовании подвала, мы не смогли бы найти его у корней дерева, просто обнаружив вход, – он был слишком хорошо запечатан.
– Да, верно… Но я не могу до конца понять ход мыслей мистера Пэйна, пошедшего на подобные ухищрения, чтобы при помощи шифра сообщить всем вокруг о своем опасном секрете.
– А я могу. Подозреваю, что он любил ощущение опасности. Если б он погиб, то подвал остался бы заблокированным, и его искусство кануло бы в безвестность. Пэйн хотел скрыть свои преступления, но в то же время жаждал признания. Любопытные люди давно могли расшифровать код, обнаружить его работы – и наконец оценить его талант! И ты, и Леона были так поражены – вы полностью оправдали его ожидания. Он, наверное, радуется в аду!
– Вот как… Кстати, ты собираешься объяснить мне разгадку?
Митараи кивнул, скривив губы в привычной усмешке.
– Если пожелаешь.
– Разве не стоит пригласить сюда Тэруо, Миюки, Икуко и детективов Тангэ и Татэмацу? Они тоже имеют право узнать правду.
– Ни у кого из них нет такого права, – слова Митараи прозвучали резко.
– Значит, мы не будем их приглашать?
– Не будем.
– Но преступник… разве в этом запутанном деле нет виновного?
– Конечно есть.
– И ты готов назвать его имя?
– Конечно.
Мое сердце бешено забилось.
– Тогда… мы должны будем его арестовать?
– В этом нет необходимости.
Я задумался. Вероятно, у его слов была какая-то пока не известная мне причина.
– Неужели… – Меня посетила страшная мысль. Голос начал дрожать. – Ты хочешь сказать, что мы не будем звать никого из этих людей, потому что среди них нет виновника?
– Да, – спокойно ответил Митараи.
Шум льющейся в душе воды внезапно прекратился. Мое сердце билось все сильнее – я боялся, что оно вот-вот разорвется. И был слишком напуган, чтобы произнести следующие слова – они просто застряли у меня в горле! Я пытался произнести их, но ничего не выходило.
– Неужели… это… – бормотал я, в ужасе глядя на Митараи.
Его лицо было лишено какого-либо выражения. Он не боялся и, казалось, был абсолютно безжалостен.
– Леона… – начал я, когда дверь резко распахнулась и в комнату вошла Леона в желтом банном халате. Она вытирала волосы оливково-зеленым полотенцем.
– Извините за ожидание. Я решила помыть голову. Исиока-сан, Митараи-сан, не хотите принять душ?
– Нет, у него на это нет сил. А у меня – настроения. Хотелось бы побыстрее покончить с расследованием, – быстро ответил Митараи.
Я взглянул на Леону. Мокрые волосы, отсутствие макияжа. Девушка была ослепительно красива. Необыкновенная красота! Сейчас она проживала самое прекрасное время в своей жизни. Что же в ней такого, в чем секрет ее великолепия? Я впервые почувствовал, как опасна ее красота. Полагаю, это было сродни зловещему предчувствию.
– Мне очень страшно. Но я готова, – нервно, но твердо сказала Леона.
– Если желаете чего-нибудь выпить, то сходите на кухню и возвращайтесь к нам, – предложил Митараи.
– Пожалуй, выпью диетическую колу… – Леона, подойдя прямо к барной стойке, открыла маленький холодильник под ней. Налив темный напиток в стакан, она села на противоположной от меня стороне, рядом с Митараи.
– Теперь вы успокоились?
– Да, всё в порядке. У меня до сих пор от слез болит голова, я будто побывала в фильме ужасов, – ответила девушка.
– С чего бы начать… Исиока-кун, что с тобой?
Я был так растерян, что не ответил.
– Понимаете, мой друг встревожен несколько больше, чем я. Он не привык к подобным вещам.
– Я тоже не привыкла к такому. Но готова постараться, – прошептала девушка.
Слушая ее голос, я молча молился, чтобы все закончилось не так ужасно, как я ожидал.
– Леона-сан, что вы желаете узнать первым делом? Имя убийцы членов вашей семьи?
Строгий тон Митараи смутил девушку, продолжавшую молча вытирать волосы.
– Нет, о «Доме великанов»… – ответила она.
Я был согласен с ней. Хотелось узнать, почему тело Клары так и не было обнаружено, хотя мы тщательно осмотрели все стены. Где оно могло быть спрятано?
– Вам интересно, где было тело Клары? Это легко. Посмотрите на этот рисунок. – Митараи достал из кармана план «Дома великанов», который он получил в ресторане «У Эмили» в деревне Фойерс. Развернув его, мой друг разложил план на барной стойке. – Это не «Дом великанов», а просто глухое строение в форме куба. Однако оно по воле случая превратилось в дом, рождающий легенды о страшных чудовищах. Репутацию этому дому немного подпортил природный катаклизм.
Митараи замолчал, как бы проверяя, понимаем ли мы его слова. Я ничего не понял, Леона тоже молча смотрела на рисунок.
– Я понял этот простой трюк только в самолете по дороге домой. Все это время меня слишком отвлекало дерево-людоед… Главный ключ к разгадке был прямо перед нами, когда мы прибыли к дому. Строя убежище противовоздушной обороны, вы наверняка спрятали бы его среди деревьев в лесу. Враг в небе – это не всегда ракеты. Но этот дом был построен на склоне, где рядом не растет ни единого дерева…
– Ах! – отреагировала Леона. Затем она сказала что-то по-английски.
– Вы догадались? Верно! Дом сперва стоял среди деревьев. Но, вероятно, уже после войны случился оползень. Большинство деревьев были повалены или выкорчеваны – остался только покрытый травой склон. Дом тоже зацепило оползнем, он покатился и опрокинулся вот так, набок, – объяснил Митараи, повернув план на девяносто градусов влево. – Вот так он выглядел, когда был построен. Таким он был в воображении мистера Пэйна и его отца.
– Ах! – воскликнул я. – Я понял! Понял, о чем ты!
– Именно так. Рисунок правильный, если смотреть на него под этим углом. Изначально это двухэтажный дом с довольно пологой лестницей от входа.
– Ага, так вот почему она казалась такой крутой!
– Да, пологая лестница, повернувшись вот так, стала смехотворно крутой и крайне неудобной.
Вот о каком слепом пятне говорил Митараи. Достаточно было немного поменять угол зрения… Но кто бы мог подумать, что целый дом можно повернуть на девяносто градусов? Ни один здравомыслящий человек не додумался бы до такого!
– Значит, эта дыра в стене, вот здесь… просто обвалилась вниз…
– Верно, изначально это была дверь. Но отверстие было слишком узким, чтобы попасть в дом сверху. Бродяги в поисках ночлега, должно быть, понемногу ломали стену, чтобы было проще зайти внутрь. Отверстия по обе стороны от лестницы – тоже их рук дело; думаю, они разрушили часть стен, в которых изначально не было дверей. Выходит, что вход в «Дом великанов», к которому хозяин подходил, спустившись по склону холма, то есть единственный предусмотренный планом вход, оказался наверху. Косая крыша была установлена позже жителями деревни Фойерс, как и деревянное ограждение с калиткой и замком.
Я не мог до конца поверить в произошедшее.
– Удивительно, – задумчиво произнесла Леона.
– Получается, что северная стена на самом деле…
– Да, в итоге она оказалась полом! Дом покатился на север, поэтому она оказалась под ногами. На втором этаже вот здесь или на первом этаже. Я позвонил Эрику Эмерсону и попросил проверить мою догадку, ведь я не был уверен на сто процентов. А результат… Вы и сами слышали.
– Я поражена, – восторженно ответила Леона. – Более тридцати лет все ошибались. Как и мы, нашедшие дом жители Шотландии просто не догадались!
– Легенда о великанах была такой поэтичной, что вы, должно быть, разочарованы. На этом с тайнами Шотландии покончено. Пришла очередь японских загадок! – сказал Митараи.
Я почувствовал жажду и допил остатки пива.
– Еще пива? – спросила Леона, но мы с другом оба жестом остановили девушку.
– У меня еще есть, – ответил Митараи. – О чем хотите узнать дальше, Исиока-кун?
Я задумался на некоторое время, затем ответил:
– Так много вопросов… тогда… это правда были убийства?
– Да, – ответил Митараи.
– Таку убили уже на крыше, усадив его, как наездника, а Юдзуру погиб от удара о ствол дерева? Или же их сперва убили, а потом поместили в такие странные позы? Для этого нужен сильный мужчина…
Но был ли такой мужчина среди оставшихся в живых? Может, это был тот самый великан?
– Почему они выглядели именно так? У этого есть скрытый смысл? – спросил я.
Мой друг, похоже, размышлял над ответом.
– Причудливые позы и обстоятельства смерти обоих братьев были частью замысла убийцы? – добавил я.
Митараи медленно покачал головой в ответ.
– Нет.
– Как же так?
– Это было непреднамеренно. Случайное совпадение.
– Совпадение? – возмутился я. – Но мы видели в подвале доказательства того, что обе смерти были предсказаны еще за сорок лет до этого!
Митараи, сложив руки на груди, продолжил:
– Сперва стоит понять, не было ли все увиденное нами иллюзией. Существовали ли фрески на самом деле?
– О чем ты?! Мы все их видели! Ты их видел!
– Однако их больше нет… Возможно, это была всего лишь галлюцинация.
Леона, сидевшая рядом с Митараи, кивнула.
– Честно говоря, фрески были самой удивительной деталью этого расследования. Я не могу найти им объяснения. Все дело – череда удивительных совпадений. Сперва я решил, что эти изображения – плод моей собственной фантазии. Удивительно, что вы тоже видели их.
– Череда совпадений?
– Верно. Но обо всем по порядку. Убийца по определенной причине решил убить Таку. В ночь бури этот человек договорился о встрече с ним в этой самой квартире.
– В этой квартире? Но как?
Митараи только что буквально назвал убийцей Леону! У кого еще мог быть ключ от ее квартиры?
– У убийцы были на это свои причины. Итак, его здесь усыпили…
– Как?
– Усыпили, используя шприц, – ввели некое вещество между зубами в десны.
– Что?! Откуда ты знаешь?
– Я нашел шприц. В нем был яд, который вызывает онемение и затуманивает сознание где-то на час или около того.
– Где ты его нашел?
– В металлическом контейнере, спрятанном в топливном сарае с углем. После того как мужчина потерял сознание, у преступника возникла гениальная идея. Никто в истории до подобного не додумался!
– Какая идея? – спросил я, подавшись вперед и затаив дыхание. Бешеный стук сердца отдавался эхом в моих ушах.
– Гениальный маневр, чтобы обеспечить себе алиби и избежать ответственности.
– И…
– Лучший способ – заставить Таку убить себя самому.
– То есть преступник инсценировал самоубийство?
– Да.
– Но каким образом?
– Таку должен был спрыгнуть с высоты. Поэтому преступник оставил в компьютере записку от его имени.
– Спрыгнуть с крыши дома Фудзинами?
– Нет, – Митараи покачал головой. – Спрыгнув оттуда, невозможно погибнуть.
– Тогда откуда?
Мой друг крутанул барный табурет и оказался лицом к стеклянной двери на веранду. Затем указал на единственное оставшееся целым рукотворное сооружение на холме Кураями.
– Оттуда.
Мы смотрели на дымоход бани Фудзидана-ю.
– Труба дымохода?! – закричал я.
Леона молчала.
– Да, господин Таку собирался покончить жизнь самоубийством, спрыгнув с верхушки трубы дымохода… – Митараи медленно повернул голову в сторону барной стойки. – Если учитывать этот факт, то текст предсмертной записки обретает смысл, верно? «Простите мне мой последний шаг. Я своими руками сделал все для своей смерти». Думаю, он говорил о том, что даже настолько бесполезное сооружение, как дымоход бани Фудзидана-ю, послужило его ужасной цели.
– Действительно… Теперь этот дымоход полезен разве что для самоубийства. Но зачем писать о прыжке, если Таку был без сознания? Неужели его тело подняли наверх по металлической лестнице, чтобы сбросить вниз?
– Даже такой способ не обеспечил бы убийце алиби.
– Но… что же тогда произошло?
– У преступника был изощренный план. Вы не будете разочарованы! – Митараи посмотрел прямо на меня. Я узнал этот озорной взгляд – он возникал каждый раз, когда мой друг хотел добиться театрального эффекта. – Идея настолько поразительна, что причина, по которой она пришла на ум преступнику, даже для меня остается загадкой. Пожалуй, можно предположить, что у убийцы уже был подобный опыт. Насколько я могу судить, он закрепил две перекладины по окружности трубы дымохода, повесив на них сетчатые мешки…
– Что? – я повысил голос, не понимая, о чем говорит Митараи. Я решил, что это очередная шутка. – Ты, наверное, не всерьез?
– Я серьезно, Исиока-кун. Все претензии предъявляй преступнику. Понимаю, здравомыслящим людям вроде тебя сложно в это поверить…
– Я требую объяснений! – почти кричал я. Я сильно переживал за Леону, которая все еще не произнесла ни слова.
– На каждой из перекладин на верхнем конце трубы висел крепкий мешок, загруженный углем, насколько это было возможно.
– Углем?
Мне захотелось потрогать лоб Митараи, чтобы удостовериться, что у того нет жара. Это звучало как натуральный бред.
– Уголь, Исиока-кун. В печи было много недогоревшего угля, какие-то запасы остались в сарае. Им вполне можно было торговать.
– Хочешь сказать, что убийца поднялся на верхушку дымохода, неся с собой два тяжелых мешка, нагруженных углем?
– Они не слишком тяжелые. Думаю, закрепив перекладины и повесив на них мешки, преступник понемногу поднимал наверх уголь, наполняя мешки до краев никем не замеченный. Он потратил довольно много времени, но начал приготовления сильно заранее.
– Зачем?
– Чтобы не пришлось самостоятельно поднимать тело Таку наверх.
– …Что ты хочешь этим сказать? – Я не мог понять, как ни пытался.
– Убийца построил лифт. Если мешки с углем весят больше тела Таку, то с их помощью можно легко поднять его наверх. Тело привязали бы к противоположному концу веревки, идущей вверх, к мешкам, а затем сломали бы перекладину. Мешки упали бы в дымоход, а тело Таку вытянуло бы наверх за счет натяжения веревки. Тело не нужно было бы нести на себе, забираясь наверх, – оно само поднялось бы на верхушку дымохода. А ослабив узел, можно было сделать так, что тело упало бы на землю, как и во время прыжка. Любые несоответствия или следы можно было бы скрыть, если выбрать дождливый день. Такой была логика убийцы! Веревка и мешки с углем, согласно этой логике, падали вниз по трубе дымохода и приземлялись в печи – их можно было убрать позднее. Но, даже если б преступник не смог этого сделать, никто не заметил бы разницы, ведь в печи была настоящая свалка. Уголь при падении высыпался бы из мешка, скрывая все следы. Здесь понадобился бы очень эксцентричный следователь, способный установить связь между углем в печи и трупом снаружи!
Митараи замолчал. Я совсем растерялся: идея по-прежнему казалась мне невероятной. Даже если таков был замысел преступника, почему тело Таку не побывало в дымоходе?
– Но труп Таку нашли не у основания трубы дымохода! К тому же… тело нужно было принести сюда, обвязать его веревкой, а другой конец поднять на верхушку трубы…
– Нет, Исиока-кун. Здесь нет сложной связи. Преступник всего лишь отказался от всех этих трудностей, выбрав путь полегче.
– Какой?
– Вот.
Митараи резко встал, пересек комнату и открыл стеклянную дверь. Затем вышел на веранду.
Мне стало интересно, что он собирается делать. Митараи поднял кресло и положил спинкой на перила.
– Вот как действовал преступник. Положив тело Таку на шезлонг так, чтобы его ноги были наверху, на перилах, он обвязал его длинной веревкой, свесив свободный конец веревки вниз с балкона. Затем запер стеклянную дверь на веранду, вышел из квартиры, закрыв ее на ключ, спустился вниз и взялся за конец веревки. С ней он полез на дымоход и привязал к двум мешкам с углем.
– Нужны были два мешка?
– Не думаю, но таково было его решение.
– Потом он сломал перекладину…
– Исиока-кун, так не пойдет! Ты не сможешь обеспечить себе алиби. Если в момент маневра преступник не находится в другом месте на глазах свидетелей, то это все не имеет смысла… Господин Таку все еще находился под действием инъекции, лишь на время затуманившей его сознание, – он должен был погибнуть, разбившись о землю.
– Но как это вообще возможно?
– Нужно было обеспечить себе небольшую фору, запас времени. Например, аккуратно поджечь перекладины на верхушке трубы.
– О…
– Преступник предварительно облил перекладины бензином или спиртом, затем поджег их и быстро спустился вниз, чтобы вернуться в дом к своей обычной жизни. Перекладины же, прогорев, сломались спустя какое-то время.
Слушая, я задержал дыхание.
– Но, конечно, столь безумный замысел не мог сработать. Произошли сразу несколько вещей, которых преступник совсем не ожидал, а значит, и последствия оказались совершенно иными. Например, тело Таку нашли на крыше. Невероятное совпадение! Тело приземлилось не у основания трубы дымохода – возможно, веревка была слишком длинной. Труп какое-то время покачивался на верхушке дымохода, пока сильные ветры тайфуна не подхватили его и не перенесли на крышу дома Фудзинами.
– Что?! – Я хотел знать больше. – Получается, что его поза на крыше…
– Чистое совпадение, Исиока-кун. Он просто упал на крышу в такой позе.
– Как глупо!
– Проделки богов, не иначе… Он также случайно сбросил статую петуха, а та, подхваченная ветром, упала в кузов грузовика, проезжавшего мимо по склону холма. Звучит абсурдно, но здесь есть смысл, не так ли? Когда я услышал о петухе, летающем над склоном холма, то понял, что господин Таку тоже летал по воздуху. Именно это потрясение вызвало у него сердечный приступ, и он умер.
Митараи указал на руины главного дома, постепенно исчезающие в сумерках.
– Невероятно! Как ты до этого додумался? – наконец сказал я, тяжело вздохнув.
– Правда всегда страннее выдумки.
– Тогда Юдзуру…
– Да, его тело перелетело через крышу дома Фудзинами и приземлилось на ствол камфорного лавра. Это было чудо – произошло именно то, что было изображено на фреске мистера Пэйна.
Невероятно! Я ни за что не поверил бы в это, услышав рассказ из уст любого, кроме Митараи.
– И Таку, и Юдзуру убили одинаково. Сперва усыпили в квартире при помощи инъекции, затем положили тела на кресло на веранде, обвязав вокруг ног веревку, ведущую к мешкам с углем на верхушке дымохода, где закрепленные на стенках палки подожгли заранее. Изначально обе смерти хотели представить как самоубийства, но ни один из них не упал с трубы дымохода. Они приземлились далеко от нее – у главного дома и у камфорного лавра. Думаю, больше всех удивился сам преступник.
– Неудивительно, что лестница не понадобилась… – пробормотал я.
– Верно. Тэруо приставил ее к стене дома уже после того, как тело обнаружил владелец магазина игрушек. Он, наверное, хотел проверить состояние Таку, поднявшись наверх, но передумал. Тэруо почему-то не рассказывал нам об этом.
– А что насчет полиции?
– Полиция не интересовалась лестницей.
– Понятно, – я кивнул. – Получается, что преступник с самого начала планировал убить обоих братьев таким сложным способом? Поэтому и провел такую подготовку?
– Нет, не совсем так. Преступник хотел убить их обоих, но лишь один Таку должен был спрыгнуть с дымохода. На Юдзуру у него были другие планы. Однако здесь в дело вмешались две вещи. Одна из них – неожиданная случайность.
– О чем ты?
– Вернемся к барной стойке.
Митараи вернул кресло на место, вошел в комнату и закрыл стеклянную дверь. Затем он занял свое место за стойкой. Леона последовала его примеру и молча села на соседний табурет.
– Одна из случайностей – из двух мешков с углем в трубу упал только один, ведь дождь потушил пламя на одной из перекладин. Второй мешок остался нетронутым. Вторая случайность…
– Тяжелая травма преступника, – сказала Леона, которая упорно молчала все это время.
Митараи, глянув на девушку, медленно кивнул.
– Верно. Поднимаясь и спускаясь по трубе под таким сильным дождем, преступник, в силу своего преклонного возраста, оказался в опасности – поскользнулся и упал с лестницы. Убийца получил серьезные, почти смертельные травмы!
Я принялся лихорадочно соображать – и наконец пришел к умозаключению, от которого у меня волосы встали дыбом. Получается, что виновником была…
– Это… Ятиё Фудзинами.
– Верно, Исиока-кун. Она не верила, что сможет выжить. Ей нужно было алиби не потому, что она хотела избежать наказания. Она должна была похоронить Таку, убить Юдзуру, а потом удостовериться, что Леона тоже не выживет. Ятиё не могла умереть или быть арестованной, пока не совершит задуманное. Для этого она придумала столь странный маневр. Однако женщина была смертельно ранена. Она ползла к главному дому, чтобы оказаться как можно дальше от места преступления. Я не знаю, почему Ятиё выбрала именно камфорный лавр.
– Вся жизнь моей матери была связана с этим деревом. Видимо, она хотела умереть перед ним.
– Как она была связана?
– Я расскажу позже. Прошу, закончите с объяснением.
– Остальное вы знаете. Госпожа Ятиё пришла в себя и выздоровела так быстро, что удивила врачей. У нее все еще было задание, которое было необходимо выполнить до ее смерти, поэтому она призвала все свои силы.
– Для убийства Юдзуру?
– Да, она хотела убить Юдзуру и, если сможет, еще и Леону. Но этого, к счастью, не произошло, и череда убийств закончилась на вашем брате.
– Но зачем Ятиё было убивать собственных детей?
– Она также убила своего мужа, мистера Пэйна. Ятиё узнала о его ужасающих наклонностях. У нее не было выбора, ведь он был опасен для общества.
В первое десятилетие после войны мистер Пэйн все еще был выходцем из страны-победителя, респектабельным и богатым мужчиной. Японцы же, зажатые в тиски нищеты, задыхались в попытках вернуть себя. Он мог безнаказанно похищать и калечить детей, когда ему вздумается. Подобным людям нет места в этом мире. Поэтому Ятиё убила его, бросила тело в подвал, залила вход цементом и приколотила половицу. Затем заняла кабинет мистера Пэйна, охраняя вход, чтобы избежать разоблачения. Но на этом ее история не закончилась. Время шло, и худшие опасения Ятиё стали реальностью – по крайней мере, так решила сама женщина. Отклонения мистера Пэйна со временем стали проявляться в его детях.
– О… – я кивнул.
– Не знаю насчет вас, Леона-сан, но Юдзуру точно со временем продемонстрировал отклонения, напугавшие его мать. Она чувствовала свою ответственность и мучилась от мысли о том, что должна была совершить. Сперва потребовала, чтобы дети не женились. Однако Таку был настолько хорош собой, что женщины не оставляли его в покое. Ваш брат женился, несмотря на возражения матери. Конечно, свадьба еще ничего не значила – до тех пор, пока у Таку не было детей, прóклятая кровь его отца не наследовалась дальше. Поэтому Ятиё умоляла сыновей не заводить детей. Но их жены и любовницы наверняка не готовы были пойти на это. Икуко, например, мечтала о ребенке. Ятиё боялась не переставая. Не было никаких гарантий, что кто-то из женщин не забеременеет в любой момент. И тогда она решилась на убийство. Даже ценой своей собственной жизни эта женщина была готова убить своих детей!
История была настолько пугающей, что я ощутил озноб. Все оказалось правдой. Таку и Юдзуру были детьми необычных родителей. Я мог бы сразу догадаться, кто преступник.
– Мы уже говорили об этом после убийства Таку: у брата был ключ от вашей квартиры. Ятиё, встретившись с сыном здесь, забрала ключ и позднее смогла без труда попасть внутрь.
Когда она немного восстановилась, то проверила содержимое печи и заметила лишь один мешок с углем. Приняв это за знак, Ятиё решила убить Юдзуру тем же способом, что и Таку. Она также поняла, что одного мешка достаточно. К тому же у нее заканчивались силы, она не могла сделать это иначе.
Ятиё отравила сына, сделав укол через щель между его зубами, и с трудом уложила тело на кресло на веранде. В карман положила предсмертную записку, подготовленную заранее для Таку. Ей даже удалось подделать его почерк!
Причина, по которой записка сохранилась, заключалась в том, что после убийства Таку Ятиё заметила компьютер в соседней комнате и решила использовать его. Почерк все же был поддельным, и женщина опасалась, что это смогут установить. В итоге она не смогла понять, как распечатать текст, поэтому просто оставила компьютер включенным.
Из-за этого предсмертная записка от имени Таку, написанная как бы его почерком, осталась у нее. Ятиё использовала ее при убийстве Юдзуру – ведь она была слишком слаба, чтобы написать новую. Теперь понимаете, почему записка в кармане брюк Юдзуру была написана почерком его брата Таку?
Случилось непоправимое. Ослабевшей пожилой женщине было не под силу подниматься и спускаться по трубе дымохода. Она вновь сорвалась и упала. Собрав последние силы, добралась до камфорного лавра – и на этот раз скончалась. У женщины осталось единственное сожаление: выжил один из ее детей. Поэтому, умирая, она оставила адресованное вам, Леона-сан, послание: «Леона мужчина и дети не для тебя!»
Я был поражен. Так вот в чем было дело! Теперь все тайны были раскрыты. Впрочем, нет, еще не все…
Стыдно признаться, но, впервые услышав об этом послании, я было подумал, что Леона на самом деле мужчина. Такой абсурд!
На мгновение все мы замолчали. Небо за окном окончательно потемнело.
– Если б Ятиё выжила и увидела последние минуты жизни Юдзуру, то ее, наверное, парализовало бы от страха. Юдзуру умер в точности как мужчина, изображенный на картине мистера Пэйна. Но Ятиё не узнала об этом.
– О…
Я был так поражен, что, кажется, лишился способности ясно мыслить. Это все больше походило на рассказы о призраках!
Мне было сложно угнаться за мыслями Митараи, но я наконец вспомнил вопрос, который хотел задать все это время.
– Еще кое-что. В ночь пожара с верхушки дымохода свисала веревка, конец которой был переброшен на веранду этой квартиры. А изнутри трубы шел слабый свет. Что это было?
– Я думал об этом. Я не мог исключать, что Тэруо тоже замешан, хотя вероятность этого была предельно низкой. Сестра Тэруо погибла в ветвях камфорного лавра в сорок первом году. На самом деле это был несчастный случай, а тело оказалось на дереве случайно. Я не отбрасывал мысль о том, что он хотел отомстить за нее, убив всех членов семьи Фудзинами по очереди. К тому же, когда они все погибнут, его дочь сможет унаследовать этот дом и все их состояние.
Выяснить, несет ли мужчина ответственность за смерть двух братьев – Таку и Юдзуру, – было довольно просто. Нужно было всего лишь спрятать его родную дочь Миюки и воссоздать ту же ситуацию, что и в момент смерти мужчин, чтобы Тэруо ощутил неподдельный страх. Будь он убийцей, сразу понял бы, что означает свет в трубе и веревка. Он понял бы, что кто-то планирует отомстить ему тем же способом! Тэруо немедленно принял бы меры, забравшись на трубу дымохода или сюда, на веранду квартиры Леоны. Однако он был равнодушен к веревке и свету, идущему из трубы. Очевидно, он ничего не знал о способе убийства братьев Фудзинами. Поэтому я смог исключить его из числа подозреваемых.
– Понимаю. – Я, как обычно, был весьма впечатлен работой Митараи. – Поэтому ты тогда сказал, что узнал все, что нужно, и готов вернуться на Басямити?
– Да.
– Но где была Миюки?
– Здесь, со мной, – ответила Леона.
– Она присмотрела за девушкой по моей просьбе. А еще написала записку на английском с угрозой для Тэруо. Я также попросил Леону, предварительно записав на кассету угрозы, позвонить ему по телефону в определенный момент, чтобы передать мое сообщение. Еще вопросы? – Митараи говорил быстро, словно стараясь скорее покончить с этим. – Если нет, то давайте поедим. Я ужасно голоден!
Наконец освободившись от груза мыслей, мой друг снова ощутил голод.
– Я знаю неплохой ресторан в китайском квартале… – предложила Леона.
– Что? Вы тоже пойдете? Китайская кухня, да? Мне хотелось поесть морепродуктов… Помнишь, Исиока-кун, мы ходили туда с Марико Мори? Не слишком изысканный, поэтому вам, Леона-сан, он вряд ли придется по вкусу, – сказал Митараи, дразня девушку.
Леона ответила, что готова сопровождать его всюду, куда бы он ни отправился.
Когда Леона скрылась за дверью ресторана, Митараи задержался и шепнул мне на ухо:
– В следующий раз, когда соберемся ждать отправившуюся в душ актрису, чтобы вместе пообедать, стоит прихватить с собой бэнто[264], а то обед имеет все шансы быть отложенным до ужина. Который сейчас час? Половина шестого? Хорошо, если мы наконец поедим хотя бы в восемь вечера!
Однако Леона пришла на встречу, опоздав всего на пятнадцать минут. Она по-прежнему носила очки в черной оправе и почти не красилась.
Столик у окна в ресторане морепродуктов, расположенном на склоне холма на полпути к клинике Фудзидана, снова был свободен. Из-за плохого освещения в заведении и скрывавших пол-лица очков никто не узнал в девушке, сидевшей с нами, всемирно известную Леону Мацудзаки.
Заняв место за столом, девушка отложила сумочку в сторону.
– Кто такая Марико Мори? – первым делом спросила она.
Митараи демонстративно молчал, поэтому я неохотно объяснил. Леона рассмеялась в ответ. По ее поведению казалось, что она не сильно пострадала от произошедшего. Я, в свою очередь, почувствовал облегчение: все закончилось и мои ужасные опасения не оправдались.
Я искренне наслаждался ужином. Когда солнце село, освещение в ресторане приглушили: зажглось пламя в латунных фонарях за окнами.
В ресторане играла тихая музыка, а за белыми оконными рамами открывался вид на тихое, темное святилище через дорогу и заросли бамбука по обе стороны от его каменных ступеней. Это напомнило мне о темном склоне холма в период Эдо. Прохожие, втянув головы в плечи, быстрым шагом спускались с холма.
Отвернувшись от окна, я посмотрел на Леону Мацудзаки. Интересно, будет ли это последний вечер, когда мы вот так, по-дружески, обедаем? Ведь она – всемирно известная знаменитость…
Долгое расследование подошло к концу. Все это казалось мне бесконечным кошмаром – долгий сон, пугающий, но в то же время прекрасный. Сможет ли он когда-нибудь превратиться в радостное воспоминание, например о поездке в Англию? Мне бы очень этого хотелось.
– Спасибо за все, что вы для меня сделали! – закончив с заказом блюд, Леона неожиданно поблагодарила нас с Митараи и поклонилась.
– Что? Мы же были непрошеными гостями, – ответил мой друг.
– Вы спасли мне жизнь.
– Не припомню такого. Это была воля Небес.
– Нет, – девушка покачала головой. – Я не просто выжила, вы буквально спасли меня из пучины отчаяния!
Митараи с молчаливым восхищением смотрел на Леону. Маленькое желтое пламя фонаря за окном мерцало, освещая серьезное лицо девушки.
– Весь мир сходил с ума от произошедшего; вы могли бы собрать толпы репортеров, журналистов всех мастей и стать настоящим героем, рассказав им всю правду!
Слушая Леону, Митараи закатил глаза.
– И правда, а я и не подумал…
– Я из тех людей, которые не умеют скрывать то, что у них на уме. Мне это никогда не удавалось. Это расстраивает до слез.
– Тогда вам не стоит и сейчас об этом говорить.
– Нет, сейчас я хочу рассказать! Я почувствовала, что пожалею, если промолчу на этот раз. Все благодаря вам. Если б вы той осенью рассказали журналистам всю правду, бесчувственные СМИ ополчились бы на меня, начали преследовать и осуждать – и я наверняка покончила бы с собой! В конце концов, это было последнее желание моей матери…
В этот момент я все понял. Я наконец осознал истинные причины поведения Митараи. Если бы правда вышла наружу, то Леона не смогла бы жить спокойно. Сегодня она была обычной девушкой, а не мировой знаменитостью. Митараи скрыл правду от Тангэ и Татэмацу, чтобы защитить девушку от преследований возмущенной общественности.
– Очевидно, вы знали, кто преступник, – предположил Митараи.
Леона кивнула.
– Да, я узнала это на прошлой неделе. Мне в руки попал дневник, который вела моя мать. Директор больницы Фудзидана хранил его для меня, но на прошлой неделе он скончался. В его предсмертной записке содержалось поручение передать мне надежно запечатанный конверт. И я прочла обо всем. Я была потрясена! Узнав, что моя собственная мать хотела убить меня, потому что в моих жилах течет кровь моего психопата-отца, я поняла, что не смогу дальше жить. Самоубийство казалось мне единственным выходом… Но я всего лишь слабая женщина, мысль о самоубийстве пугала меня. Я боюсь смерти! От мыслей о том, что мне все же придется умереть, у меня началась жуткая депрессия. Несколько дней я не могла подняться с постели. Казалось, я осталась совсем одна в кромешной тьме – совсем как в том ужасном, заполненном пугающими вещами подвале, который я видела сегодня… Но ваши героические действия помогли мне наконец встать на ноги. Оставшись совсем одна, я проклинала свой дом, свою семью и родную страну; собиралась уехать в Соединенные Штаты, где обрекла бы себя на еще большее одиночество. Именно ощущение общности с такими людьми, как вы, помогло мне выбраться из непроглядной тьмы одиночества!
Сидящему рядом Митараи явно было не по себе. Мой друг молчал, но, зная его много лет, я мог представить, что он сейчас чувствует.
– Отношение людей к идее наследственности – крайне увлекательная штука! – Тон Митараи выдавал осторожность, с которой он говорил. – Я написал несколько работ на эту тему. Например, в послереволюционной России отвергалась и высмеивалась идея о том, что выведение сельскохозяйственных культур может происходить лишь медленно и постепенно – ее объявили удобным аргументом капиталистов, пообещав совершить революцию в генетике. Человек по фамилии Лысенко[265] не был великим ученым, но обладал даром убеждения. Его идеи пришлись по вкусу Сталину, который поставил его во главе советской сельскохозяйственной академии. С этого момента прогресс в советской генетике остановился, а один ученый, Вавилов, и вовсе был убит[266]. Подобное происходило и при нацистском режиме в Германии. В то время существовало множество теорий о расовом превосходстве. Европейцы, отдаленно похожие на горилл, были готовы признать азиатов, на их взгляд, имеющих сходство с шимпанзе, менее развитой расой, чем они сами.
Митараи скрестил руки.
– Иными словами, даже сейчас человечество мало что знает о наследственности. На вооружении до сих пор остаются классические теории Дарвина, не подозревавшего о существовании ДНК. Такие фундаментальные вопросы, как роль мутаций в процессе эволюции, остаются неразрешенными, несмотря на все усилия передовых специалистов в области генной инженерии. Поэтому так легко было манипулировать данными в угоду политической идеологии. Разговоры о генетике дают много свободы человеческой фантазии. Получается, госпожа Ятиё тоже любила пофантазировать об этом.
Эти слова Митараи, кажется, обрадовали Леону: на ее лице наконец появилась улыбка. Митараи, обычно говоривший очень прямолинейно, умел в нужный момент скрыть сложные эмоции и найти очень правильные для собеседника слова.
– Вы готовы начать работу завтра? – спросил я.
– Конечно. Благодаря вам у меня появилось столько сил! Раньше мне казалось, что я родилась, чтобы страдать и испытывать боль…
– Но такие люди всегда вдохновляют других, – заметил я.
– Сомневаюсь в этом. Мне всегда казалось, что окружающие только и ждут, когда я умру.
– Как будто на вас натравили кредиторов.
– Кредиторов?
– У вас есть талант, – сказал Митараи. – Но вы получили его, собрав, как налог, с множества обычных людей – безымянных и безголосых – небольшими порциями. Ваш талант – это долг. Вы должны жить, чтобы отплатить всем этим людям.
Леона задумалась.
– О… Досадно, что я не в состоянии понять то, о чем вы сейчас говорите. Но, уверена, однажды я смогу понять! Вот бы вы могли спасать меня время от времени… В конце концов, я унаследовала ужасные черты своего отца, а это…
– Это всего лишь ваше воображение. У современной науки нет доказательств подобных идей. Не более чем фантазия. ДНК – весьма стабильная структура, которая редко меняется: ошибки при ее копировании возникают с частотой один на десять миллиардов раз! Это и есть вероятность естественной мутации. Однако если посмотреть на эволюцию живых организмов, то видно, что они не меняются с такой скоростью. Значит, вполне вероятно, что мутации могут не передаваться следующим поколениям.
Леона медленно кивнула.
– Я планирую исполнить последнюю волю матери. Я не выйду замуж и не заведу детей.
– Решать только вам, – заключил Митараи.
Закончив ужин и выйдя на улицу, мы обнаружили, что поднялся ветер – легкий ветерок, не слишком холодный, освежающий после приятного ясного дня. Я шел, перекинув через плечо сумку с обувью и прочим барахлом.
Спускаясь по склону Темного холма, я вспомнил о Марико Мори. Где она сейчас? Леона не хотела выходить замуж. А Марико Мори, одержимая мыслями о скором замужестве, вряд ли сможет найти себе пару, пока будет помнить о Таку Фудзинами, погибшем при таких ужасных обстоятельствах. Я стал немного понимать, как тяжело в этом мире быть женщиной.
Мы прошли торговую улицу Фудзидана; впереди показался перекресток у станции «Тобэ». Когда-то мы расстались здесь с Марико Мори, чтобы подняться по склону вместе с Тэруо и Юдзуру.
Леона предложила подбросить нас обратно на Басямити, но Митараи отказался – он хотел пойти домой пешком. Было решено попрощаться здесь.
Леона достала из сумки слегка потрепанную тетрадь.
– Ее оставила мне мать. Думаю, это прольет свет на оставшиеся тайны. – Она протянула тетрадь Митараи.
– Вы позволяете нам прочесть?
– Я бы хотела, чтобы вы оба прочли ее дневник. Но у меня все же есть просьба. Не могли бы вы не публиковать правду о произошедшем еще три года? Потом моя нынешняя работа подойдет к концу, и жизнь окончательно нормализуется.
– Понимаю. Думаю, Исиока-кун сможет вам это пообещать, – ответил Митараи.
– Конечно обещаю! – сказал я.
– Большое спасибо за вашу помощь! Я никогда этого не забуду, – сказала Леона и пожала руку Митараи.
Затем была моя очередь. У нее была тонкая, изящная рука. Коснувшись ее, я вдруг вспомнил ночь пожара в доме Фудзинами, когда Леона вела себя странно. Плача, как ребенок, она не переставая твердила, что хочет пойти за дерево и спуститься вниз. Я тогда решил, что в нее вселился злой дух. Что же это было?
Ночью на Темном холме стояла непроглядная тьма. Уличных фонарей почти не было, мы никого не встретили по пути. В магазине игрушек было тихо, ставни плотно закрыты.
Леона, переставляя свои стройные ноги, пошла вверх по склону. Глядя на нее, я думал, что эта прекрасная девушка, должно быть, была не из нашего мира. Некоторое время мы провожали ее взглядами, затем развернулись и пошли к станции.
– Митараи-сан! – раздался сзади голос Леоны.
Мы остановились. Девушка стояла немного позади магазина игрушек.
– Я не сдамся! – гордо заявила она, стоя у подножия холма. Затем резко развернулась и убежала прочь.
Я не видел выражения лица Митараи в тот момент. Было темно. Небо усеялось звездами, но луны не было видно.
В дневниках госпожи Ятиё Фудзинами были записи о ней самой и о ее жизни с бывшим мужем – Джеймсом Пэйном. В них можно было встретить некоторые описания жизни мистера Пэйна в Шотландии, но это, вероятно, были не более чем ее собственные домыслы, основанные на его немногочисленных рассказах. Маловероятно, что он добровольно рассказал своей молодой японской супруге об убийстве девушки Клары, которое он совершил в молодости. Однако ее догадки, изложенные в этих записях, на самом деле не сильно отличались от действительности.
Ятиё начала вести дневники уже после того, как убила своего мужа и заняла его кабинет. В тексте встречалось много упоминаний камфорного лавра. Должно быть, все дело в том благоговении, которое люди ее поколения испытывали к этому старому дереву. Стоит отметить, что Ятиё была довольно умелым писателем.
Ее план заключался в том, чтобы после расправы над мужем и убийства своих детей уничтожить эти записи и расстаться с собственной жизнью. Однако в ночь, когда Ятиё покинула больничную палату, чтобы убить Юдзуру, она не была уверена, что выживет, поэтому запечатала блокнот с записями в конверт и передала его директору больницы Фудзидана – человеку, которому могла доверять.
Если б она умерла, это значило бы, что Леона выживет. Тогда записи отдали бы ей, чтобы донести до нее всю серьезность ситуации, и убедить девушку не заводить детей. Если б Ятиё удалось вернуться в палату живой, то она, конечно же, попросила бы конверт обратно.
По какой-то причине директор больницы не отдал конверт Леоне после смерти ее матери, а хранил его в течение полутора лет. Он вспомнил о нем лишь на смертном одре, решив наконец передать его девушке. Вероятнее всего, он сам прочел записи и не решался исполнить последнее желание Ятиё. Но, в конце концов, записи оказались у Леоны. И теперь попали к нам.
Фрагменты этих записей я уже понемногу включил в свой текст. Решив, что имеет смысл изложить не только мою точку зрения на произошедшее и оставить назидание будущим поколениям, я включу в текст книги истории других людей, хорошо понимавших ситуацию, – это повысит достоверность моего рассказа.
В конце этого длинного и затянувшегося повествования я представлю все, что осталось от записей госпожи Ятиё Фудзинами. Для этого я оставляю целую главу. Похоже, она делала записи время от времени, начав довольно давно. Очевидно, что последние страницы были втайне написаны уже в больничной палате, с большим трудом, не слушавшейся ее рукой. Почерк в них настолько нечеткий и искаженный, что его едва можно разобрать. Я с содроганием думаю о мучениях, через которые прошла госпожа Ятиё, заставляя себя продолжать писать.
По мере того как дорога приближалась к морю, погода вселяла все меньше энтузиазма. Дело шло к закату, и окрестности за окном «Кадиллака Флитвуд Элеганс», покрытые пасмурной пеленой, помрачнели.
— Сейчас точно дождище хлынет.
Как только Билл, сидевший за рулем, произнес эти слова, по широкому ветровому стеклу застучали крупные капли. Дождь на глазах усиливался.
— Просто жуть! — Включив дворники, он отхлебнул пива. — Будем петь и веселиться под дождем! Закрой окно, Джуди, в машину нальет.
Потом он громко запел. Сидящая рядом Джуди присоединилась к нему.
— Как жарко! — почти прокричала она.
Дождь снаружи барабанил так громко, что разговаривать, не повышая голоса, не получалось.
— Духота какая, прямо как в бане… Но все-таки лучше, чем мокнуть под дождем, согласна?
— Включи кондиционер.
— Прости, Джуди, но кондиционер в этой машине сломан. Поэтому жадина-отец мне ее и одолжил. При условии, что я починю кондиционер не позже, чем через три дня.
Джуди взвизгнула — через слегка приоткрытое окно с силой влетели крупные капли.
— Ой, я вся промокла!
— Только не испорти кожаные сиденья, отцовскую гордость.
— Даже если дождь их не достанет, они скоро пропитаются нашим по2том… Билл, сколько еще ты собираешься сидеть в этой духовке? Давай куда-нибудь заедем, отдохнем.
— Вечер пятницы, Джуди. Мотели во всем Новом Орлеане забиты под завязку.
— И по всей Америке тоже.
— Ага, никому и в голову не приходит заняться чем-то другим… Без упорного труда японцев не победить. Вот и разгоняют печаль в постели.
— Я кое-что придумала, Билл; давай развлечемся совсем по-другому.
— Как по-другому? Снова играть в бридж с твоей толстухой-матерью неохота.
— Нет, гораздо веселее; вон там поверни налево. Эта дорога должна вывести к скалам на берегу.
— Эй, что ты собираешься делать в такой дождь на берегу?
— Тебе не жарко? Я промокла до белья. А там есть безлюдные местечки… Солнце скоро зайдет, давай поплаваем в Мексиканском заливе.
Билл некоторое время ехал с удивленным выражением на лице.
— Да, пожалуй, все равно уже под дождем промокли… Так давай действительно поплаваем. А купальник у тебя есть?
— Зачем он нужен! — ответила Джуди весело. — Плавать ведь хотим мы, а не наши купальники.
Билл осторожно вел машину к берегу по узкой дорожке, вьющейся между скал. Когда они добрались до места, откуда наконец перед их глазами предстала гладь моря, он нашел поросшую травой площадку, где мог поместиться их «Кадиллак», и с трудом заехал на нее задним ходом. Ведь под проливным дождем и при заходящем солнце видно было очень плохо.
Остановив машину и выключив двигатель, они больше ни секунды не могли оставаться внутри и с радостными криками выскочили наружу, распахнув обе двери. Запереть их уже не хватило терпения. С воплями они спустились по скалистой тропинке к прохладным волнам Мексиканского залива. Под проливным дождем гавайская рубаха Билла и футболка Джуди моментально прилипли к телу, обрезанные выше колен одинаковые джинсы заметно потяжелели.
Они спрыгнули с большой скалы на песок, по которому лупил дождь, — сначала Джуди, за ней Билл. Здесь уже начиналась линия прибоя. Пахло дождем и морем.
— Давай, Билл, сюда! — крикнула Джуди и побежала дальше. Забежав под скалу, нависшую козырьком над пляжем, она с ходу плюхнулась задницей на оставшийся только здесь сухим песок. — Ну как? Правда, здесь здорово? Повсюду отвесные стены из скал, а тут чудесный персональный пляжик!
Говоря это, Джуди стянула с себя и выжала футболку, а потом энергично вытерла ею лицо и волосы. Билл тоже снял гавайскую рубаху и последовал ее примеру. Молодая грудь Джуди обнажилась, но в темноте ее было плохо видно. Они торопливо обнялись и поцеловались.
— Действительно, отличное место, Джуди. Как будто специально создано, чтобы заниматься этим… Только с кем это ты здесь бывала?
— Не ревнуй, Билл. Скрывать не буду, — сказала Джуди, оставаясь в объятиях любимого. — Первые буквы — Б.Т.
— Б.Т.? Парень из школы? Или коллега по офису?
— Отпусти, хочу поплавать, — сказала Джуди.
— После того как ответишь.
Но она вырвалась из его рук, вышла из-под скалы и под дождем направилась к волнам. Приостановилась, сняла джинсы и трусы и бросила их в сторону Билла.
— Бетти Томпсон, подруга по отряду герлскаутов!
Прокричав это, она нырнула в море. Билл тоже быстро снял одежду, сложил ее на сухом песке и последовал за Джуди.
Под проливным дождем они проплавали почти полчаса. Их еще недавно раскаленные тела за это время простыли до дрожи. К тому же и солнце совсем зашло.
Ливень сменился мелким дождиком, но небо все так же покрывали плотные тучи, так что звезд не было видно. Шоссе проходило далеко, и отблеск фар сюда не доставал. Однако в небе слегка отражались огни недалеких пригородов Нового Орлеана, и в этом неверном свете можно было немного оглядеться.
— Что-то холодно стало, — прокричала Джуди. — Вылезаю, надо обсохнуть.
Аккуратно обходя выступающие кое-где камни, она медленно выходила из моря. На ней не было одежды, но видеть это мог только один Билл. Джуди шла, внимательно глядя в темноте себе под ноги, но когда вода стала ей ниже коленей, подняла голову. Билл все еще оставался у нее за спиной в темной воде.
Сначала она подумала, что это черный камень. Не было заметно, чтобы он хоть немного двигался. Но для камня слишком стройные очертания, а главное, Джуди почувствовала то особое беспокойство, которое вызывает только направленный на тебя человеческий взгляд. Шаги ее стали неуверенными, и наконец она отчаянно закричала.
Торчавший из воды предмет, который она приняла за камень, сделал небольшое движение. Все-таки человек!
Однако не похоже на человека. Время проходило, а она все не могла понять, что это за существо. Его лицо, или то, что должно было быть на месте лица, повернулось в сторону огней Нового Орлеана.
Это не было человеческим лицом. Цвет кожи как у белого человека, но на верхней части головы нет волос, а ото лба назад шла глубокая борозда. Лоб узкий. Прямо под ним темные углубления, выглядевшие, как глаза. Глаза большие, круглые, и, если они действительно были глазами, казалось, что они широко открыты и рассматривают тело Джуди.
Носа в обычном смысле этого слова не было. Отсутствовала переносица, нижняя часть лица сильно выдавалась вперед, как у волка, а на том месте, где должен быть нос, чернела большая дыра.
Ниже носа было нечто вроде рта. Но он еще больше отличался от человеческого. Щель между тонких губ подобно глубокой ране пересекала щеки и доходила до ушей. Но и ушей, похожих на человеческие, тоже как будто не было. Два куска плоти, похожие на человеческие уши, обожженные в пожаре, свисали, едва держась на коже, зато вместо них торчали, достигая верхушки головы, крупные уши, как у собаки. Всем своим обликом, не считая ушей, он напоминал крокодила с белой кожей. Вертикально стоящего крокодила.
Голову поддерживала толстая шея, ниже было белое тело, очень похожее на человеческое. Тело было мужское, но все его, словно прилипшие водоросли, густо покрывали черные волосы, мокрые от дождя и морской воды.
Это чудовище стояло в море под дождем и пристально разглядывало обнаженное тело Джуди.
Она продолжала кричать.
Со стороны моря послышался плеск воды — это Билл быстро плыл к берегу.
— Джуди, что случилось? — громко окликнул он.
Чудовище, подергиваясь, зашевелилось. Округлило спину, но потом снова распрямилось, раскрыло свой рот от уха и до уха и издало звук, похожий на скрип шестеренок. Стали видны ряды острых, как зубья пилы, белых зубов. У Джуди волосы по всему телу стали дыбом.
Чудовище с плеском бросилось в море. Джуди увидала на его спине что-то похожее на черный плавник.
С удивительной мощью разрезая воду, чудовище еще некоторое время плыло по поверхности, а потом нырнуло в глубину. Вода успокоилась, и не осталось ничего, что говорило бы о его присутствии. Насколько хватало взгляда, расстилалась тихая морская гладь, на которую продолжал лить небольшой дождь. Можно было подумать, что виденное только что ею — всего лишь ужасный кошмар.
Тишину нарушил плеск воды от шагов Билла.
— Что произошло, Джуди?
Не зная, как объяснить, девушка неподвижно стояла. Даже она сама не могла в это поверить. Наконец поняла, что больше не кричит. Но все тело ее дрожало, будто охваченное страшным холодом. Джуди и правда сильно продрогла. Дрожь никак не утихала. Из глаз неудержимо текли слезы.
Через четыре дня после этого, 15 августа 1986 года, на далеко выдающемся в Мексиканский залив мысе Бич-Пойнт был обнаружен труп одного известного американца.
Обнаружили его на скалистом островке, торчащем из моря прямо напротив оконечности Бич-Пойнт. На этом непрерывно омываемом волнами Мексиканского залива крохотном островке диаметром всего пятьсот метров стоит странная каменная башня высотой немногим больше тридцати метров. На самом верхнем, седьмом этаже этого сооружения и был обнаружен мертвый человек, принадлежащий к одному из богатейших промышленных кланов Америки.
Примчавшиеся по вызову на рассвете 16 августа Декстер Гордон из полицейского управления Нового Орлеана и Нельсон Макфарен из ФБР, увидев труп, не могли скрыть удивления.
Верхняя часть тела покойного была неестественно вывернута, правая рука вытянута вперед, левая — назад, как будто он только что плыл кролем.
Поражали его глаза. Они были широко открыты, чуть не выпадая из орбит, белки налиты кровью. Это выглядело так, будто покойник был чем-то смертельно напуган, и этот ужас навсегда застыл на его мертвом лице.
Выяснили, что он захлебнулся. Умер от того, что был полон морской воды, которая находилась на тридцать метров ниже места, где его обнаружили.
Ничто никогда не озадачивало американскую полицию так, как эта смерть в августе 1986 года и необъяснимое место обнаружения трупа. Вход в башню, на верхнем этаже которой обнаружили тело, был закрыт надежной железной дверью. Дверь открывалась вовнутрь и в закрытом виде плотно прилегала к металлической раме, так что между ними невозможно было просунуть даже нитку. Между дверью и рамой по всему периметру стоял резиновый уплотнитель.
В двери отсутствовало отверстие для ключа. Вверху и внизу двери установлены два засова. Дверь открывалась горизонтальным перемещением засовов. К тому же имелся еще вертикальный засов, отодвинуть который можно было только изнутри. Манипулировать им снаружи с помощью веревки или проволоки — невозможно. Да и нигде рядом с дверью не было щели, через которую их можно было бы просунуть.
В комнате, поодаль от двери, виднелись два небольших вентиляционных отверстия, но их, естественно, надежно закрывали крепкие металлические решетки, и, сверх того, со стороны комнаты к ним были привинчены стальные рамы с противомоскитной сеткой. Через нее тоже невозможно просунуть даже нитку. В комнате не было ни водопровода, ни канализации.
Помимо этого, в комнате имелось еще одно маленькое окно, но его закрывало толстое стекло, армированное стальной проволокой. К тому же располагалось оно на значительном расстоянии от металлической лестницы, спиралью охватывающей внешние стены башни, и поэтому производить через него какие-нибудь манипуляции было невозможно.
Неясным оставалось, почему комната была закрыта. Покойный захлебнулся. Это не могло быть самоубийством. Для чего тогда понадобилось закрывать комнату?
Далее, если вся эта история с запертой комнатой — дело рук преступника, каким образом он ухитрился задвинуть оба засова на двери?
Есть и другие загадки, связанные с этим происшествием. В десять часов утра 15-го числа три человека слышали раздававшийся из комнаты голос пострадавшего: «Голова раскалывается, дайте мне еще немного поспать!» С этого времени и до вечера, когда был обнаружен труп утопленника, несколько человек непрерывно наблюдали за этой комнатой наверху башни. Никто подозрительный к башне не приближался, и, насколько можно было судить снаружи, в комнате на верхнем этаже ничего подозрительного не происходило.
15 августа с самого утра стояла отличная погода. Как могло случиться, что в такой вот день в закрытой комнате, расположенной на большой высоте, утонул человек?
А еще накануне возле башни видели странное существо с торчащими как у волка ушами, большими круглыми глазами и ртом, разрезающим щеки от уха до уха. Чудовище, видимо, поздно ночью появилось из моря.
В марте 1984 года в четырехстах километрах на юго-запад от находящегося на восточном берегу Австралии города Брисбен посреди бескрайней пустыни был обнаружен сгоревший дотла «Форд Мустанг».
«Форд» принадлежал брисбенской компании по прокату автомобилей «Гертц». Случилось это в продуваемой пыльным ветром дикой местности с торчащими кое-где кустами, вдалеке от шоссе, поэтому автомобили проезжали там редко. Сочли, что до момента обнаружения сгоревшая машина простояла там по меньшей мере сутки.
В машине обнаружили обгоревший до черноты труп мужчины. Было похоже, что он забрался в глубь пустыни, обильно полил бензином салон и самого себя, а затем поджег.
Установили, что это был белый мужчина около пятидесяти лет. Права сгорели, так что имя выяснить не удалось. Но по документам, оставшимся в офисе компании «Гертц», установили, что это был гражданин США Пол Алексон.
В верхнем течении Нила, посередине русла, есть место, где за сотни и тысячи лет засохшие стебли тростника, зацепившиеся за деревья, образовали большой остров.
Там живет около пятидесяти человек — потомки тех, кто из поколения в поколение рождался и умирал на этом острове. В центре острова — деревня, состоящая из маленьких тростниковых лачуг, в которых ютятся эти люди. Маленькая милая деревушка. Между лачугами много деревьев. Они выросли там, хотя остров плавает посреди реки — настолько толстый слой земли покрывает этот плавучий остров. Наверняка корни этих деревьев, насквозь проросшие сквозь почву, омываются нильской водой.
Берега острова покрывают густые заросли тростника. Добираться туда, где тростник становился реже, нужно с большой осторожностью, чтобы не провалиться в воду — там еще не образовался надежный слой почвы.
Пробиравшейся по тростниковому берегу шестнадцатилетней островитянке показалось, что между слоями упавших листьев мелькнул большой черный ящик. Она остановилась. Осторожно сняв с головы кувшин с водой, опустилась на колени и, согнувшись, попыталась разглядеть, что там между листьями.
Солнце начинало понемногу склоняться к западу. Подул ветерок, принесший с собой особый запах влажных тростниковых зарослей на берегу, запах воды, аромат растущих на острове фруктовых деревьев. На небе, как всегда, не было ни облачка, в воздухе — никакой влажности, но если наклониться в прибрежных зарослях тростника, то неизменно ощущался сырой запах.
Девушка завернула подол выше колен и осторожно приблизилась к ящику. Тот был испачкан грязью и водорослями, но ей показалось, что на нем нарисованы какие-то прекрасные изображения.
Наверное, его принесло течением и прибило к тростниковым зарослям у острова. Девушка размышляла, что это за ящик. Сейчас он испачкан до черноты, но если его отмыть, он, несомненно, будет очень красив.
Чем ближе она подходила к ящику, тем красивее он ей казался. В некоторых местах ящик блестел золотом под солнечными лучами. Присмотревшись, девушка заметила, что на нем изображены женщины в красивых одеждах, каких она никогда раньше не видела. В руках у них были невиданные музыкальные инструменты и трости необычной формы. Наверное, этим чудесным ящиком владел царь какой-то неизвестной страны. Нет сомнения, что принадлежавшую знатному человеку вещь по какой-то причине унесла река.
Сердце девушки застучало. Она до сих пор ни разу не покидала тростникового острова, на котором родилась, но точно знала, что кроме него есть большой мир, где живет много людей. И ящик приплыл из этого мира.
Раз в несколько дней к острову приставало судно, шла торговля. Когда наступал сезон сбора растущих на острове фруктов, судно приходило каждый день. Бывало, что люди из других мест останавливались на острове на несколько дней. В таких случаях девушка подходила к ним и старательно расспрашивала о внешнем мире.
Ей говорили, что внешний мир несравнимо просторнее ее острова, там много людей, стоят прекрасные дома, гораздо роскошнее, чем здесь, но есть и места, где только один песок, очень сухие и опасные. А поскольку людей очень много, не прекращаются раздоры и кражи. И часто под конец сообщали, что на острове спокойно и безопасно, поэтому лучше его не покидать.
Девушка думала, что внешний мир — наверное, тоже остров, только гораздо больше этого, но понемногу поняла, что это не так. Он гораздо, гораздо больше, там нет ни капли воды, а земная поверхность простирается до того места, где вечером заходит солнце — огромная, беспредельная страна. Там нет воды, поэтому все постоянно испытывают жажду и от этого раздражены. Раз нет воды, то нельзя в любой момент наудить рыбы, и фруктовые деревья не растут. Нельзя помыться, когда захочешь, и кожа покрывается трещинами.
Зато там есть женщины в красивой одежде, дарующая людям хорошее настроение вода под названием «вино», приятно звучащие музыкальные инструменты, чарующая музыка, высокие каменные здания, достающие до неба, удивительно красивые города и магазины, где продается что угодно.
Сразу поверить в это девушке с острова было трудно, но зато она могла представить в мечтах все, о чем ей рассказывали. Потому что, если встать на восточном или на западном берегу острова, там, за безбрежными водами Нила, видна густо покрытая зеленью земля. И от далеких истоков до низовья реки тянулись эти зеленые берега.
Что там? В детстве она сомневалась, что там живут люди, но приплывавшие на остров суда, похоже, приходили оттуда. Значит, именно там красивые женщины, достающие до неба здания, магазины, в которых продают что угодно…
Девушка спрашивала у мужчин, приплывавших на остров, и ей отвечали, что хотя там правда есть смертельно опасные места, покрытые одним песком, но большинство людей живут в красивых городах, расположенных ниже по течению.
Тогда девушка впервые услышала слово «город». До того она знала только слово «страна».
С тех пор ей стало ужасно хотеться попасть в место под названием «город». Хотелось когда-нибудь поехать в города, расположенные ниже по течению. По мере того как она росла, это желание только усиливалось.
Ящик с невиданными, ослепительно прекрасными рисунками наверняка попал сюда из того города, чувствовала она, и восторг при виде этой роскошной вещи наполнил ее решимостью.
Тут девушка вскрикнула от испуга. Ноги ее глубоко провалились, вода доходила до пояса. Она второпях вылезла, вернулась на твердое место и решила пойти позвать кого-нибудь из мужчин, но передумала. Ведь не страшно немного побаловаться в воде, не снимая платья, тем более что оно быстро высохнет.
Девушка вошла в воду и медленно поплыла к ящику.
Добравшись до него и коснувшись обеими руками, она поняла, что он гораздо больше, чем казалось. Девушка собиралась принести его домой и использовать вместо стула, но для этого он был слишком велик, и дотащить его в одиночку вряд ли вышло бы. Все-таки она решила подтянуть ящик к берегу. Раздвинула тростниковые заросли и, гребя правой рукой и ногами, левой стала толкать его перед собой к суше.
Следовало действовать осторожно, чтобы не снесло потоком. Стараясь держаться в стороне от течения, девушка продолжала двигаться к берегу, толкая ящик. Мешали заросли тростника, и продвигаться вперед не очень получалось.
Когда край ящика уже почти коснулся берега, откуда-то послышался негромкий хруст. Она не придала ему значения, решив, что это ящик трется о стебли тростника, но потом это показалось ей странным. Ведь она уже добралась до места, где тростника почти не было, но хруст не прекращался.
Она вдруг испугалась, с криком подпрыгнула и, оставив ящик в воде, выскочила на берег. Ей почудилось, что в ящике скрывается какое-то жуткое чудовище.
Оказавшись на берегу, девушка не отрывала взгляда от ящика, откуда хруст слышался все чаще. Сначала он раздавался время от времени, а сейчас звучал уже непрерывно. Постепенно хруст перешел в стук. Ошибки быть не могло. Звук шел из ящика.
— Здесь кто-нибудь есть? — крикнула девушка.
Ответа не было.
— Кто там в ящике? Человек? — крикнула она еще раз. Но никакой реакции так и не последовало. Спустя некоторое время вместо ответа раздался слабый звук, похожий то ли на писк, то ли на хриплый стон.
— Кто вы, ответьте! Человек? — прокричала она опять.
И вот…
— Да, человек. Выпустите меня отсюда, — пробормотал сдавленный мужской голос.
Испуганная девушка подумала было позвать кого-нибудь из деревни, но голос из ящика зазвучал снова:
— Скорее выпустите меня, я умираю, скорее…
Услышав это, она не могла бросить все, как есть. Быстро вернулась в деревню, взвалила на плечи веревку, которая, как она помнила, висела на дереве, выдернула табличку с именем владельца дерева, торчавшую между его корней, подобрала лежавший рядом камень и быстро вернулась к ящику.
Снова зашла в воду, с трудом привязала веревку к ящику и, вернувшись на берег, потянула ее изо всех сил. Но в одиночку затащить ящик на берег ей не хватало сил. Вытянув его наполовину, девушка решила осмотреть крышку.
Чем больше она на него смотрела, тем красивее казался ей ящик. Он был покрыт тончайшей резьбой с невиданными орнаментами, загадочными знаками, фигурами красивых женщин и раскрашен в яркие цвета. Но на крышке нигде не было ручек, она не поддавалась никаким попыткам ее сдвинуть или приподнять. И неудивительно — при более тщательном изучении оказалось, что по всем четырем сторонам ее прибили множеством гвоздей.
Девушка постучала по ящику.
— Вы там?
— Да, скорее выпустите! — ответил мужской голос. Он звучал еще слабее, чем раньше. «Как ужасно с ним поступили, — подумала девушка, — засунули живого человека в ящик и забили гвоздями…»
Она торопливо взяла кол и попробовала просунуть его заостренный конец в щель между ящиком и крышкой. Потом стала забивать его глубже принесенным камнем. Когда-то на острове не было ни одного камня, но они понадобились для сооружения хижин, и островитяне год за годом покупали камни у людей из внешнего мира. И теперь они валялись повсюду.
Девушка била изо всех сил. Постепенно гвозди стали поддаваться, и между крышкой и ящиком появилась щель. Она просунула в нее пальцы и попыталась поднять крышку, но сил не хватало, чтобы сдвинуть ее хоть немного — гвозди были забиты надежно.
Тогда девушка просунула кол в щель немного в другом месте и снова стала забивать его камнем. Как только щель расширялась, она снова била камнем. Пройдя всю крышку по кругу, просунула кол поглубже и навалилась на него всем весом.
Крышка медленно поддавалась с громким скрипом — и наконец приподнялась с одной стороны. Гвозди уже начали ржаветь и держались некрепко.
Девушка перешла на другую сторону, где гвозди еще не давали крышке отделиться от ящика, и еще раз изо всех сил нажала на кол.
И вот крышка открылась полностью. Пока девушка занималась этим, солнце сильно склонилось к западу.
Когда крышка с всплеском упала на берег, пошел неприятный запах, как от гниющих фруктов и мяса. Девушка быстро заглянула вовнутрь и увидела лежащего там молодого мужчину в белой одежде, который как будто только что проснулся. На безымянном пальце левой руки у него было кольцо с большим синим камнем.
— Вы в порядке? Держитесь! — крикнула ему девушка. Но молодой человек некоторое время не двигался, словно мертвый. Его руки, ноги и щеки исхудали, как у мумии. Наконец его тонкая, как ветка дерева, коричневая правая рука двинулась к лицу и бессильно надавила на веки.
— Глаза ничего не видят, ничего. Слепит… — проговорил мужчина, и чуть позже: — Воды, воды…
Девушка взяла стоявший рядом кувшин с водой, набрала немного в ладонь и поднесла ее к губам мужчины. Но он даже не попытался привстать, и она осторожно вылила воду ему на лицо, стараясь, чтобы хоть немного ее попало между приоткрытых губ. Мужчина, издавая чмокающие звуки, пошевелил губами.
Девушку это очень порадовало. Она подумала, что, может быть, его удастся спасти. А ведь в первый момент показалось, что надежды нет…
— Еще, еще попьете? — спросила она. Но ответа не последовало. Тогда она снова набрала воды между ладоней и налила ему между губ. Затем повторила это несколько раз.
Мужчина закашлялся, поперхнувшись водой.
— Простите, — сразу извинилась девушка. Она поила его слишком поспешно.
Солнце опускалось все ниже, ветер стал прохладнее. Ящик был сделан крепко, и мужчина в нем не промок, но оставлять его тут было опасно.
Девушка вспомнила, что рядом стояла старая хижина, которую не использовали для жилья, а хранили там рыболовные снасти. Она подумала, что там ему будет хорошо. Там его никто не увидит, и он сможет отдохнуть.
— Эй, скоро ночь настанет… Здесь нельзя оставаться. Рядом есть домик, пойдем туда. Сможете встать? Из ящика выберетесь?
Но мужчине было очень плохо. Казалось, что его веки, волосы и шея совсем иссохли.
— Нет сил… Еще воды, — пробормотал мужчина.
Девушка снова набрала воды в руку и вылила ему на губы.
— Так не получится, слишком мало… Помогите мне подняться.
Он мучительно пытался приподняться. Девушка опустилась на колени и, просунув руки ему за голову и под спину, помогла сесть.
От этого ящик, все еще находившийся наполовину в воде, стал раскачиваться. Напоить мужчину в таком положении не было никакой возможности.
— Вылезайте сюда. Сможете?
Мужчина, пошатываясь, встал и, держась за край ящика, с огромным трудом перекатился через него наружу. Раздался всплеск, и он оказался сидящим на краю берега. Девушка сразу же подала ему кувшин. Он принялся жадно пить.
— Сейчас чуть полегчало, — сказал мужчина. — Почему земля так пружинит?
— Она из листьев тростника, — ответила девушка.
— Тростника? Правда? Где это мы?
— На Мардху.
— Мардху? Никогда не слышал. А там Нил?
— Да.
— Это остров?
— Ага, все так говорят. Остров.
— Все говорят? Значит, ты сама отсюда никогда не уезжала?
— Никогда.
Ответив так, девушка немного погрустнела.
Приглядевшись, она заметила, что, несмотря на измождение, у мужчины очень правильные черты лица. Безжизненные пересохшие волосы слегка шевелил ветерок.
В этот момент мужчина вдруг упал плашмя.
— Что с вами?
Девушка присела возле мужчины, приподняла его голову и положила себе на колени.
— Сил не хватает… Дай немного так полежать. Но мне уже лучше, лучше… Уже не умру. Я должен отомстить тем, кто сделал это со мной. Гиза отсюда далеко?
— Гиза? А что это?
— Не знаешь? Это город.
— Город? Про город знаю. Мне рассказывали. Хочется когда-нибудь туда поехать.
— Лучше не ездить, — быстро сказал мужчина, поморщившись, как от боли.
— Но ведь там красивые женщины, красивые одежды, много прекрасных домов, разве нет?
Мужчина кивнул.
— Там много магазинов, где продают что угодно, веселая музыка. Все так говорят. Там есть каменный зиккурат высотой до неба. Нарядные богачи. Самое роскошное место в мире. — Девушка с любопытством потрогала ткань, из которой была сделана одежда мужчины. — Правда ведь? Как чудесно, я никогда не видела такой красивой ткани… Там много такой одежды? В этом городе?
— И грязных заговоров тоже! Насквозь прогнившие властители, тошнотворные политиканы, продажные женщины, преступники, готовые подставить подножку товарищу, чтобы захватить богатство и власть… Вот что такое город. Этим нельзя восхищаться. Ты гораздо красивее, чем разряженные жены богачей. Как тебя зовут?
— Микул.
— Микул? Странное, но красивое имя. Микул, прекрасно… Микул, прошу тебя, не говори больше о городе. А то мне опять станет плохо. Там свалка. Все прогнили. И даже если встретишь что-то приятное, знай: это ловушка дьявола.
Выговорив все это на одном дыхании, мужчина потерял сознание. Не иначе в городе, называемом Гиза, с ним произошло что-то ужасное.
Микул снова смочила губы мужчины водой и положила его голову на мягкую тростниковую поверхность. А потом с трудом вытащила на берег полегчавший, но все еще тяжелый ящик.
Мужчина в спортивном костюме из белой фланели, только что яростно крутивший педали велосипеда, остановился, утер пот и подошел к Джеку Вудбеллу, занимавшемуся на тренажере греблей. Стоя рядом, он некоторое время наблюдал за его успехами.
Вудбелл перестал грести и, тяжело дыша, обратился к наблюдающему за ним мужчине:
— Хотите попробовать на этом?
— Нет-нет. Просто смотрел, как это делается. Извините. Я уже немолод, немного устал…
— Да вы в отличной форме. Давайте, попробуйте.
Вудбелл встал.
— Нет, пожалуйста, продолжайте.
— Мне уже достаточно.
— Правда? Ну, попробовать, что ли, немного…
Мужчина сел на гребной тренажер вместо поднявшегося Вудбелла и с серьезным видом несколько раз взмахнул веслами, но тут же перестал.
— Вот ведь, он совсем новый, в отличном состоянии… Нам, британцам, сейчас надо больше тренироваться. Мы же британцы. И здесь все новое, дорогое. Отовсюду пахнет деньгами…
Он встал. На вид ему было лет пятьдесят, щеки до подбородка покрывали полуседые бакенбарды. В поведении мужчины, державшегося с особым достоинством воспитанного англичанина, были видны манеры завсегдатая закрытых лондонских клубов.
— Прямо как в лучшем спортивном клубе Лондона… Вы видели электрического верблюда? Конечно, это дамская игрушка, но такие спортивные тренажеры, как и электрическую лошадь, я на корабле вижу впервые. Я немного вспотел. Не хотели бы вы выйти на шлюпочную палубу немного проветриться? Не составите мне компанию?
— С удовольствием.
Они вместе вышли из тренажерного зала и отправились на палубу.
— Отличный ветер! — произнес англичанин.
Морской ветер теребил его бакенбарды. Опершись на поручни, мужчины смотрели на блестящую под солнечными лучами до самого горизонта спокойную гладь Атлантического океана. Плавный изгиб горизонта был частью внешней границы этой планеты, на которой находились двое попутчиков.
— Достойный корабль. Вон за нашими спинами полукруглые окна спортивного зала, где мы только что потели — прямо как у зданий на площади Пиккадилли… А взгляните на воду внизу — голова кружится! — Британец резко отстранился от поручней. — Как будто смотришь вниз с верхнего этажа самого высокого лондонского здания. Ведь здесь от ватерлинии и до верха трубы высота как у одиннадцатиэтажного дома.
— Да, кажется, так. Я тоже перед тем, как сесть на этот корабль, перечитал о нем все. Что ни говори, рекламных материалов о нем масса, наберется на целый приличный том.
— Совершенно верно.
— Водоизмещение — сорок шесть тысяч триста двадцать девять тонн, длина ватерлинии — восемьсот девяносто одна целая девяносто девять сотых футов, или двести шестьдесят восемь метров восемьдесят три сантиметра. Максимальная ширина — девяносто две целых сорок девять сотых фута, или двадцать восемь метров восемнадцать сантиметров, высота от киля до верха четырех труб — сто семьдесят пять футов, или пятьдесят три метра тридцать четыре сантиметра. Я все это накрепко запомнил. Сейчас это самое большое транспортное средство на земле. Масштаб как у египетских пирамид.
— Соглашусь с вами. Продукт тщеславия, созданный господствующей над миром Британской империей.
— Здесь есть чему удивиться. Прежде всего, холл первого класса…
— В стиле Людовика Четырнадцатого, — сказал мужчина с бакенбардами, подняв вверх палец.
— Именно, отделан по образцу декора в Версальском дворце.
— Там жены предпринимателей великой Британской империи, осознающие, что они господствуют над миром, пьют чай, развлекаются игрой в карты, ведут пустые беседы, читают книги. В этом позолоченном зале они в который раз подтверждают свою уверенность, что именно британцы правят миром.
— Следующее достойное удивления место — ресторан первого класса. Самое просторное и роскошное помещение на корабле. В нем могут разместиться пятьсот человек, есть отдельные кабинеты, белые стены и потолок с мозаичным узором.
— Прямо целый дворец. Видели, какое там меню? Устрицы и фуагра, утка под яблочным соусом… У Марии Антуанетты вряд ли были такие роскошные обеды.
— Абсолютно верно. Даже если б нас на следующий день ожидала гильотина, придраться было бы не к чему.
— Ну, если вам нравится все французское, то после обеда добро пожаловать в «Кафе Паризьен», скопированное с парижских кафе, — усмехнулся Вудбелл.
— На корабле есть даже «парижская улочка».
— А две каюты «люкс» длиной пятнадцать метров на палубе «В»?
— Фахверк [269] в тюдоровском стиле! — снова быстро ответил мужчина с бакенбардами.
— Я чувствую себя участником викторины.
— При этих каютах «люкс» есть своя прогулочная палуба, и каждая каюта первого класса оформлена в своем стиле, от рококо до Анны Стюарт — прямо каталог вкусов знати. У кают первого и второго классов свои отдельные лифты. В турецкой бане роскошный бассейн, а вон там виден лестничный холл, самый роскошный и большой корабельный холл в мире. Для чего нужно было строить такой корабль и пускать его по волнам? Все равно что соорудить еще один Букингемский дворец и отправить в Атлантику, — сказал Вудбелл, грустно усмехнувшись.
— Видимо, британцы хотели перед всем миром похвастаться своей силой и богатством.
— Подобно Древнему Риму… Кстати, а вот об этом вы знаете? Об этих шлюпбалках? На них можно подвесить до тридцати двух спасательных шлюпок. Но когда, прогуливаясь тут, я их пересчитал, оказалось, что их всего шестнадцать. А это значит, что если корабль утонет, то половина из его двух тысяч богатых пассажиров пойдет ко дну вместе с ним.
— Но ведь этот корабль не может утонуть?
— Так же как непотопляемая слава нашей великой империи? Все только и кричат об этом. А вот ни судостроители, ни компания «Уайт Стар Лайн» ни слова не сказали на эту тему.
— Но я слышал, что если построить еще один «Титаник» и устроить их столкновение, то корабли останутся на плаву. Расположенные в самом низу трюмы разделены множеством переборок, и по одному нажатию кнопки с капитанского мостика двери между ними будут мгновенно задраены, так что вода не просочится. Ваши опасения преувеличены.
— Хорошо бы, если так… Будем на это надеяться. Между прочим, если вы плывете на этом корабле, как будто построенном из фунтовых ассигнаций, не один ли вы из тех, кто правит мировым финансовым рынком из своего лондонского офиса?
— Почему вы так решили? Я всего лишь скромный литератор. Мне пришло в голову написать роман, действие которого происходит на самом большом в мире корабле, так что я под причитания жены накопил денег — и вот оказался здесь.
— О, так вы писатель!.. Неудивительно, что у вас на лице нет высокомерия. Там, в спортивном зале, я подумал, что наконец нашел подходящего мне человека. Я уже в отчаяние пришел от хвастовства богачей и военных с их бесконечными рассказами что в салоне, что в гостиной.
— Вы тоже писатель?
— Нет, у меня другое занятие, но общее у нас с вами то, что мы оба пишем книги. Я преподаю археологию в Лондонском университете. Разрешите представиться, Уолтер Уайт.
— Археологию? Прекрасная наука! — воскликнул писатель.
— Интересуетесь археологией?
— Очень интересуюсь. Если б я не был писателем, то, наверное, махал бы лопатой на каких-нибудь руинах.
— Это скучная наука, но преподносит много уроков.
— Скучная?
— За целую жизнь может случиться всего несколько удач, волнующих кровь. А обычно мы изо дня в день во мраке Британского музея поливаем водой шумерские глиняные таблички и перерисовываем с них в свои тетради клинописные знаки, чтобы потом их расшифровывать. Многие ученые, подобно мне, всю жизнь терпеливо занимаются этой работой, и все же на то, чтобы расшифровать все глиняные таблички из Британского музея, легко уйдет еще двести лет.
— Двести лет?
— Представьте! И это по самым благоприятным расчетам. Единственный раз работа меня взволновала, это когда на табличках было обнаружено повествование, как две капли воды похожее на библейское предание о великом потопе. Вот это и правда хорошее воспоминание.
— Несомненно.
— Достигнув расцвета, любая цивилизация впадает в гордыню. Гордится — и после этого уходит в небытие. Так же как Солнце, которое никогда не будет двигаться по небосводу с запада на восток, цивилизации будут повторять этот несложный путь, появляться и исчезать в истории.
— Вы специалист по восточным цивилизациям?
— Все, что оказало влияние на нашу цивилизацию, пришло с Востока. Но больше всего я люблю заниматься Египтом. Вы недавно упомянули в разговоре пирамиды. Я готов положить жизнь на их изучение. Едва услышав, как кто-нибудь упоминает Египет и пирамиды, я готов тут же собрать чемодан и мчаться в любую точку мира. Ну конечно, чаще всего я бывал в Каире. Люблю египетский табак, уже раз пятьдесят видел каирскую постановку «Аиды». В плавание на этой пирамиде британской цивилизации я отправился еще и потому, что здесь обещали показать спектакль по древнеегипетской пьесе «Драма мертвецов». Благодаря этому и жена моя нехотя дала согласие на поездку. Интересно, вот почему женщины так любят дорогие вещи?
— Загадка.
— Вы, как писатель, что об этом думаете?
— Может быть, дело в том, что женщины подобны промокательной бумаге. Впитывают и носят в себе чернильные пятна.
— А мужчины?
— Мы, мужчины, как перо со сломанным концом: всюду брызгаем чернилами и оставляем свои следы.
— Да, очень писательская мысль… Можно узнать, как вас зовут?
— Извините, не представился сразу. Джек Вудбелл.
— Джек Вудбелл? Вы пишете детективы, не так ли?
— Да, это так. Счастлив узнать, что вы обо мне слышали.
— «Следственная машина» [270] — это ведь ваша книга?
— Для меня большая честь…
— Это я должен сказать. Позвольте пожать вашу руку. Теперь воскресенье четырнадцатого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года навсегда останется для меня памятным днем. Что ни говори, а в Лондоне не найдется любителя литературы, который не знал бы имени Джек Вудбелл. Мне всегда хотелось хоть раз встретиться с вами. Меня страшно интересует ваша работа.
— Я могу сказать то же самое. В том, что касается изучения пирамид, я готов принять участие в любой момент, сразу же отложив перо. Не могли бы вы немного рассказать об успехах в вашей работе?
— Это совсем не сложно… Но между тем стало прохладно. Если не возражаете, давайте спустимся в каюты по этой лестнице, которой гордится вся Британская империя, переоденемся и встретимся в курительной комнате на нижней палубе А. Покурим и не торопясь поговорим об исчезнувшей цивилизации.
— Согласен.
Детективный писатель и археолог отошли от поручней верхней палубы, о которые опирались спинами. Уходя, писатель бросил взгляд на большую спасательную шлюпку, подвешенную на шлюпбалке.
Через некоторое время мужчина пришел в сознание, и Микул, на плечо которой он опирался, довела его хижины с рыболовными снастями.
Оставив мужчину отдохнуть, она быстро сбегала домой, взяла фруктов и дала ему. Еще она принесла ему козье молоко и вяленную на солнце рыбу. Ночью у мужчины немного поднялась температура.
Хижина была только с трех сторон окружена сплетенными из тростника стенами, но места в ней хватило, чтобы мужчина мог лежать.
Вернувшись домой, Микул без задней мысли спросила родителей, нужно ли помогать человеку, если он приплыл на остров из другого места и плохо себя чувствует, и в ответ услышала, что с незнакомцем ни в коем случае нельзя связываться — это может быть опасно, потому что неизвестно, что у него на уме. Микул удивилась, но оставить мужчину одного было невозможно. И со следующего утра ей пришлось ухаживать за ним тайно.
На следующее утро, как только оранжевые лучи солнца проникли в комнату сквозь щели между листьями тростника, Микул вскочила с постели, быстро сложила простыню, под которой спала, и, захватив фрукты, поспешила к хижине, где оставила мужчину.
Добежав до места, откуда просматривалась рыболовная хижина, она увидела, что мужчина вышел наружу и расслабленно сидит на краю потока, обхватив колени руками. На левой руке у него было кольцо с синим камнем.
— Что случилось? Не спится? — спросила Микул.
Мужчина испуганно обернулся.
— А, это ты!.. Привет! Не в этом дело. Я слушал шум текущей воды. Он так успокаивает душу! Утром Нил шумит не так, как вечером.
Мужчина, конечно, был все еще слаб, но выглядел немного веселее. Микул протянула ему принесенный инжир.
— Вот спасибо! Благодаря тебе я чувствую себя гораздо лучше. А ты сама не будешь есть?
Микул решительно помотала головой.
— Нет, поесть я всегда могу.
— У тебя всегда такие большие сияющие глаза! Полные любопытства, прямо смотрящие на человека без малейшей тени подозрительности… — В голосе его одновременно звучали восхищение и легкая грусть. — Ты нежна и прекрасна, как этот утренний воздух. Всегда оставайся такой. Я сейчас думал, что творится в душах жителей Гизы. В городе нет ни одного человека с такими глазами, как у тебя. Их души затуманены деньгами и жадностью. Может быть, раньше там было лучше, но сейчас они безнадежны. Если в городе человек внимательно на тебя смотрит, значит, он нацелился на содержимое твоего кармана. Эх, какое ужасное место!
Мужчина вздохнул. Микул присела рядом с ним и положила руки на его колени.
— Эй, не надо вздыхать! Держитесь бодрее!
Она посмотрела мужчине в глаза. В них стояли слезы.
— Хорошо, я с тобой согласен. Ты очень хорошая. Ты… Не знаю, как это сказать… Ты просто чудо. Мне очень повезло встретиться с тобой. Здесь… Как ты назвала это место… Мардху? Мардху — прекрасное место, рай на земле.
— Лучше расскажи что-нибудь приятное.
— Тебе лучше отсюда не уезжать. Если будешь так класть руки на колени мужчинам, тебя примут за проститутку.
Микул с удивлением отдернула руки.
— Ничего, ничего, сейчас можно. Я очень рад, когда ты так делаешь. Мне сейчас хорошо. Расскажи мне про это место.
— Очень маленькое. Если идти вдоль воды, то скоро вернешься туда, откуда вышел. Показать вам? — Микул вскочила на ноги.
— Да, я бы с радостью, но сейчас ничего не выйдет. Сил наберусь, тогда…
— Ладно, когда поправитесь. А как ваше имя?
— Имя? А, мое имя? Если я его назову, ты можешь удивиться, ты ведь его, наверное, знаешь… Или постой, возможно, здесь оно и неизвестно. Мизор… Слышала когда-нибудь?
Микул покачала головой. Мужчина рассмеялся.
— Не надо так энергично качать головой. А имени фараона ты тоже не знаешь? Ха-ха-ха! Какое замечательное место! Мое имя Дикка.
— Дикка? Красивое имя.
— Правда? А мне самому не нравится.
— Дикка, расскажи про город.
— Про город? В городе все пересохло. Все пересохло добела. Все черствое, как души живущих там людей. Это и самое прекрасное место на земле, и самый ужасный ад. В центре города стоят иссушенные каменные дворцы. Входы занавешены разноцветными полотнищами от солнца, а внутри в полумраке женщины пьют чай.
— Здорово! А женщины эти красивые?
— Некоторые из них. Знатные женщины носят белые одежды и танцуют под музыку, которую исполняет оркестр из невольников. — Мужчина соединил ладони и немного изогнул туловище, показывая, как это выглядит.
— Я тоже немного умею танцевать.
— У тебя наверняка очень хорошо выходит… А мужчины пьют вино и мечтают о войне с соседними нубийцами.
— О войне?
— Да, о войне, об убийстве. Такая глупость! Но вот это и есть город. Если какое-нибудь место процветает, людям в другом месте тоже начинает этого хотеться. Нет сомнения, пройдут тысячи лет, а люди будут делать это снова и снова.
— Они договариваются, как не проиграть войну?
— Не только. Победят или проиграют, не в этом дело. Они беспокоятся, чтобы на войне не появились герои.
— Герои? Почему?
— Тебе не понять. Все боятся, что кто-нибудь из друзей станет героем. Если появится герой, его вот так заколачивают в ящик и сбрасывают в Нил.
— Как же так?!
— В который уже раз праздновали победу над нубийцами, все обнимались… И я тоже. Я уже был сыт по горло пением и танцами восточных красавиц, редкими нубийскими винами. Наверное, когда-нибудь с Нубией будет большая война. Не то время, чтобы постоянно праздновать.
В это время один знатный человек по имени Меф, войдя в зал, повелел рабам внести редкостной красоты ящик. Его крышку и четыре стенки украшала прекрасная резьба и роспись. Меф сказал, что он велел изготовить ящик своему любимому резчику, чтобы преподнести фараону, но сегодня передумал и решил подарить его тому, кто точно поместится в ящике.
Все по очереди ложились в ящик, но кому-то он был великоват, кому-то маловат. Подошла моя очередь. Я лег, и ящик оказался мне точно по размеру, как будто делался на заказ. И тут Меф, тряся животом, закричал: «Дикка, этот ящик твой!»
Крышку мгновенно закрыли и забили гвоздями. Это был спектакль, в котором участвовали все они. Затем ящик отвезли к верховью Нила и сбросили в воду. Но что-то пошло не так, и ящик приплыл сюда, где ты меня и спасла.
— Вот ведь как ужасно поступили эти люди!
— Наверное, все хотели, чтобы я исчез. Ведь ящик подошел мне не случайно. Его специально сделали по моей мерке. Прогнившие сволочи… М-м, какой вкусный инжир! * * *
Мужчина был молод и быстро пошел на поправку. На следующее утро Микул с опаской проводила Дикку к жителям деревни, но она боялась зря — те встретили его доброжелательно и собрались вокруг.
Дикка обладал даром располагать к себе людей и к тому же был хорошим собеседником, поэтому сразу же сделался знаменитостью. Все жители деревни собирались послушать его рассказы о далеком городе Гиза, играли на музыкальных инструментах приветственные мелодии. Трое молодых ребят разыгрывали спектакль, большинство мужчин и женщин пели хором, девушки танцевали. Микул, умелая танцовщица, танцевала вместе со всеми. Дикка, прихлебывая чай, хлопал в ладоши, хохотал и радовался всему.
Ему выделили гостевой домик возле причала. Некоторое время он там жил, по утрам плавал вместе с рыбаками на их лодках, помогая ловить рыбу, но в конце концов сел на один из причаливших к острову кораблей и уплыл в город.
Прощаясь, Дикка снял с безымянного пальца левой руки кольцо с синим камнем и протянул его Микул.
— Я первый раз в жизни встретил такую симпатичную девушку, как ты, — сказал он. — Думаю, лучше тебе не ездить ни в какую Гизу, но если все-таки очень захочется приехать, навести там меня. У меня самый большой дом в городе, ты его легко найдешь. Охране у входа скажи, что хочешь встретиться со мной, и покажи это кольцо. Я обязан тебе жизнью. Это кольцо теперь твое.
Сказав это, он пожал Микул руку, обнял за плечи и поцеловал. Затем, грустно помахав рукой, поднялся на корабль и уплыл вниз по течению.
В воскресенье 10 апреля 1912 года «Титаник» вышел из английского порта Саутгемптон и, зайдя вечером того же дня во французский Шербур, 11 апреля прибыл в Куинстаун в Ирландии. Отсюда началось его первое плавание через Атлантику, в Нью-Йорк. Уже четыре дня оно проходило без каких-либо происшествий. Командовал кораблем капитан Эдвард Смит, ветеран, за плечами которого были сотни трансатлантических рейсов.
Писатель Джек Вудбелл не торопясь поднялся по роскошной главной лестнице в носовой части корабля. Верхняя часть лестницы, выходящая на палубу А, вызывала совершенный восторг. Сверху ее накрывал белый купол, спроектированный таким образом, чтобы днем пропускать свет снаружи. Стены и колонны изготовлены из самого лучшего дуба. Поручни и портал лестницы покрывала искусная резьба, с часами в центре. Ажурная нижняя часть поручней выполнена из металла. На первой ступени лестницы стояли бронзовые скульптуры мальчиков с фонарями в поднятых руках.
Такое роскошное убранство вряд ли можно встретить даже в самых дорогих домах Лондона. В будущем, когда этот корабль отслужит свой срок, все эти скульптуры попадут в Британский музей как выдающиеся произведения британского искусства первой половины ХХ века. Так думал Вудбелл, поднимаясь по лестнице.
Курительный салон первого класса тоже напоминал о самых привилегированных клубах лондонских богачей. Резные стеновые панели в стиле Георгианской эпохи из красного дерева с искусной инкрустацией перламутром, в центре — замысловатые витражи и зеркало в раме с богатой резьбой. На полу линолеум с арабесками, белый потолок украшен лепниной, к нему подвешены люстры замысловатого дизайна.
По всему салону группами расставлены кожаные диваны и столики на искусно сделанных металлических ножках; нарядные мужчины и женщины, куря трубки и тонкие сигареты, о чем-то оживленно болтают. Из променада первого класса доносятся легкие мелодии Коула Портера в исполнении оркестра.
Джек Вудбелл обошел зал, ища Уолтера Уайта, но того нигде не было. Да и салон был так искусно декорирован, что он не столько думал о поисках археолога, сколько любовался лучшими произведениями английского искусства 1912 года.
За спиной Вудбелла вдруг раздались аплодисменты и громкие восклицания. Они предназначались двум джентльменам, вошедшим в салон. Один из них, весьма симпатичный мужчина, выглядел довольно молодо. Но обоим было уже за сорок. Первый был инициатор строительства «Титаника» Джозеф Брюс Исмей; второй, симпатичный, — конструктор корабля Томас Эндрюс. Исмей носил закрученные вверх черные усы, у Эндрюса лицо было гладко выбрито. Где бы ни появились на «Титанике» эти двое, их неизменно встречали аплодисментами и рукопожатиями. В королевстве под названием «Титаник» они были героями, воплощением гордости Британии.
Вокруг них моментально образовалась толпа, женщины осыпали их восторженными восклицаниями. Обмен знаками уважения продолжался еще долго. Вудбелл наблюдал за этим со стороны, но потом ему стало интересно, о чем идет разговор. Разумеется, раздавались банальные комплименты, но между ними могли звучать и остроумные шутки по поводу зенита британского процветания.
Когда он подошел поближе, ему удалось увидеть лица этих двоих мужчин, рассыпающих улыбки в окружении восторженных леди. Знакомая картина напомнила ему появление популярного американского киноактера в лондонском клубе.
— Мистер Исмей, вам известен роман американского писателя Моргана Робертсона «Глупость» [271]? — спросил откуда-то из толпы голос, показавшийся знакомым.
— Простите… повторите, пожалуйста.
Исмей повернул голову в направлении говорившего. Толпа чуть расступилась, чтобы не мешать диалогу между Исмеем и человеком, задавшим вопрос. Уолтер Уайт, переодевшийся в костюм, держал под мышкой толстую книгу.
— «Глупость» Моргана Робертсона. Издана в Америке четыре года назад.
— Простите, это роман?
— Роман.
— О чем там? — спросил, улыбаясь, Эндрюс.
— Значит, вы не знаете… Жуткий роман. Надо быть сумасшедшим, чтобы говорить о его содержании в присутствии леди.
— И все же, прошу вас, — приветливо сказал Исмей. — Здесь собрались солидные люди, которых так просто не смутишь. Даже если вы расскажете, как Англия тонет в водах Атлантики, они воспримут это как забавное представление.
Раздался смех.
— Там говорится о роскошном английском корабле под названием «Титан».
— Я где-то слышал это название.
Снова смех.
— Этот корабль в апреле выходит в свое первое плавание по Атлантике. Там он сталкивается с айсбергом и тонет.
— Надо же!
— Но это еще не все. На этом «Титане», строительство которого обошлось в огромную сумму, спасательных шлюпок оказалось недостаточно, чтобы разместить всех пассажиров и команду. И хотя корабль, на котором плыли больше двух тысяч человек, уходил под воду очень медленно, из-за этого больше тысячи человек оказались на дне морском. «Титан» имел больше восьмисот футов в длину, восемьдесят футов в ширину и около ста футов в высоту, его строительство обошлось в полтора миллиона фунтов — точь-в-точь наш «Титаник». И по количеству спасательных шлюпок тоже.
По курительному салону первого класса прошел ропот.
— На нашем корабле — тоже на две тысячи двести двадцать пассажиров — шлюпок только на тысячу человек.
— Очень интересная история, — весело сказал Исмей, — только наш корабль отличается от того, что описан в романе. Прежде всего тем, что «Титаник» не тонет.
— Но я слышал, что айсбергов и правда много. Говорят, что от проходивших рядом судов нам по радио поступило несколько предупреждений об айсбергах, — сказал писатель; он узнал об этом от знакомого члена команды.
— В апреле айсберги не такая уж редкая вещь. Сообразительному романисту проще всего придумать столкновение именно с айсбергом, — все так же весело ответил Исмей.
— Принципиальная разница в том, что «Титаник» не утонет от какого-то столкновения с айсбергом, — уверенно вмешался в разговор конструктор. — Корабль спроектирован таким образом, что, даже если в случае прямого столкновения с препятствием его носовая часть окажется вмята на пятьдесят футов, течь будет остановлена. На нашем корабле имеется шестнадцать отсеков, разделенных водонепроницаемыми переборками. Конструкция предусматривает многоступенчатую систему блокирования воды в случае течи, и если вода попадет в первый отсек, она будет остановлена во втором, в крайнем случае в третьем. И даже если окажутся затоплены четыре отсека, корабль не утонет. В случае столкновения с айсбергом вода попадет максимум в первый отсек. Именно поэтому я не стал бы оспаривать распространенные среди моряков слухи, что «Титаник» непотопляем. К тому же мы не единственный корабль, плывущий через Атлантический океан. Вокруг много других судов. Мы постоянно поддерживаем с ними связь по радио. И если представить, что в корабле образовалась пробоина и он начал тонуть — имейте в виду, мы говорим о случае, вероятность которого не более единицы на миллион, — корабль сразу не утонет и нас спасут проходящие рядом суда. Так что тысяча человек никак не может оказаться на дне морском, как вы выразились… Хорошо — если что-то произойдет, я до последнего останусь на корабле и после спасения расскажу этому романисту, как трудно утопить корабль, спроектированный для двух тысяч человек. Наверное, этому американцу вскоре придется переписать свой роман.
Послышался смех.
— Да и Господь никак не может допустить, чтобы такое количество влиятельных людей, представляющих целую эпоху и олицетворяющих вершину цивилизации, просто так оказались в опасности посреди Атлантического океана, — твердо заявил владелец корабля, — и я благодарю вас за забавную историю, так соответствующую духу нашего приятного плавания. А у нас есть еще кое-какие дела, так что разрешите на этом откланяться.
Судовладелец и конструктор, обнявшись за плечи, неторопливо покинули курительный салон первого класса. Другие пассажиры неприязненно поглядывали на Уайта и Вудбелла, и им не оставалось ничего другого, кроме как отправиться за самый дальний столик курительного салона.
— Ох-ох, опять опозорился… Никак не могу привыкнуть к великосветскому этикету. В мире науки не нужны ни комплименты, ни предупредительность.
— Отлично вас понимаю. Клеопатре тоже не было нужды притворяться и скрывать свой возраст перед Цезарем.
— Вот именно. Но меня особенно заинтересовал этот корабль, потому что один человек навел меня на эти мысли. В Саутгемптоне произошла следующая история. Утром десятого апреля я вместе с женой ждал посадки на корабль в пассажирском зале, когда туда вошла бедно одетая старая женщина. Она внимательно огляделась, и, заметив меня, направилась прямо в мою сторону.
— Ваша знакомая? — спросил писатель.
— Совершенно неизвестный мне человек. Загадка, почему она выбрала меня, а не кого-нибудь другого. Возможно, почувствовала в моем облике что-то общее по духу с собой… Поняла, что говорить будет проще, чем с людьми из высшего света. Так или иначе, она подошла ко мне и сразу спросила, не собираюсь ли я плыть на «Титанике». Я ответил, что собираюсь, и тогда она сказала, что от плавания надо отказаться.
Мы с женой удивились и ответили, что сейчас это сделать уже невозможно. Женщина с выражением глубокого сожаления на лице повернулась, чтобы уйти. Меня заинтересовали ее слова, и я ее остановил. Попросил сесть на свободное место рядом с нами и поинтересовался, почему она так думает. На что она спросила, знаю ли я об астрологии. Астрология зародилась в междуречье Тигра и Евфрата, и иметь о ней представление необходимо для моих научных исследований, поэтому я кое-что о ней знаю. Когда я сказал ей об этом, женщина объявила, что, с точки зрения астрологии, этот корабль обречен.
— Вот как! — Заинтересовавшись, писатель подался вперед. — Женщина, значит, гадала по звездам?
— Именно.
— Она выглядела достойным человеком?
— На мой взгляд, ей вполне можно было верить. Выглядела она довольно потрепанной, но свет в ее глазах и твердое выражение лица не вызывали подозрения, что она пытается заработать своими выдумками.
— И что она сказала про «Титаник»?
— Сказала, что этот корабль подвергнется суду Божию за гордыню человеческую.
— Ничего себе!
— Можно было бы посмеяться над этим пророчеством, но я, опираясь на опыт своей работы, услышал в них отзвук истины.
— Что именно?
— Всю свою жизнь я занимаюсь изучением достижений цивилизаций междуречья Тигра и Евфрата, Аравийского полуострова, Египта. Большая часть этого региона сейчас находится под властью Османской империи. Наша Британская империя строит крупные планы в отношении этих арабских территорий.
Писатель кивнул. Он уже давно заметил то, о чем сказал собеседник.
— Наша империя пытается отобрать этот регион у Турции. Залить его кровью, завладеть землей, где родились все безграничные научные достижения, которыми мы сейчас пользуемся. В ближайшем будущем там может начаться большая война. Наша цивилизация гордится тем, что оскорбляет арабскую нацию. Гордость, не уважающая никого. Бог принадлежит не нам одним, как полагает, судя по его словам, владелец нашего корабля. Эти мысли порождает самонадеянная уверенность, будто мы — главная движущая сила истории. Слова той женщины совпали с этими моими давними мыслями, и я с ней внутренне согласился.
— А конкретнее она ничего не объяснила?
— Объяснила. По ее словам, в момент спуска на воду «Титаника» со стапелей судостроительного завода компании «Хартлэнд и Вулф» тридцать первого мая одиннадцатого года Марс был в оппозиции к Асценденту, а Меркурий в соединении с Сатурном образовали оппозицию к Юпитеру.
— А что такое оппозиция, соединение и прочее?
— Оппозиция — это наихудшее взаимное расположение звезд, на сто восемьдесят градусов. Соединение — когда звезды расположены совсем близко или даже накладываются друг на друга. Асцендент — восходящий знак на восточном горизонте; здесь это сам корабль.
— Понятно.
— Кроме того, в полдень того самого десятого апреля, в момент, когда «Титаник» отошел от Британии, Асцендент (само судно) был в оппозиции к Урану (резкие перемены) и в оппозиции же к Луне. Нептун, правитель моря, стоял в двенадцатом доме (неожиданное несчастье и скрытый враг) в квадратуре с Солнцем (опасный аспект для Асцендента).
— Так-так.
— К тому же в гороскопе капитана корабля Эдварда Смита Нептун в восьмом доме смерти, а Уран (катастрофа) — в девятом доме, означающем долгое плавание. Уран в точной оппозиции к Луне и в соединении с Солнцем.
— Я не знаю астрологию, так что не очень понимаю… — сказал писатель. — Но, похоже, это не предвещает ничего хорошего?
— Не просто ничего хорошего, это очень плохое предзнаменование.
— Ясно.
— Есть несколько фактов, подтверждающих это плохое предзнаменование. До последнего дня Смит был капитаном «Олимпика», корабля такого же класса, что и «Титаник», но гораздо более скромного. Так вот, двадцатого сентября прошлого года этот «Олимпик» столкнулся с крейсером «Хок» британского военно-морского флота.
— Правда?
— Это факт. Из-за его ремонта назначавшееся на двадцатое марта первое плавание «Титаника» перенесли на десятое апреля.
— Ничего не скажешь, непростые мысли все это навевает… И вы, несмотря на совет гадалки, все-таки сели на «Титаник»?
— Слова жены о том, что деньги, заплаченные за билет, уже не вернуть, звучали гораздо трезвее. Я убедил себя, что такие разговоры — не редкость. Должно быть, множество судов пришли в порты, несмотря на такие же мрачные предзнаменования, и, наоборот, немалое число людей и кораблей, которым звезды предсказывали светлый путь и удачу, ожидали несчастье и смерть.
— Вы так считаете?
— Да, я так думал. Я не специалист по таким проблемам. Но был уверен, что дело именно так и обстоит. Однако скоро пожалел об этом.
— Что вы имеете в виду?
— Не знаю, известно ли это вам, но когда в полдень десятого апреля «Титаник» точно по расписанию отдал швартовы в Саутгемптоне и буксир отвел его от причала, волны, поднятые громадным кораблем, оборвали швартовый трос стоявшего рядом судна «Нью-Йорк», корма которого, двигаясь по дуге, прошла от «Титаника» всего в каких-то четырех футах. Буквально в волоске! Из-за этого отплытие «Титаника» задержалось еще на час.
— О, я не знал.
— Какое символичное название! Кораблю, отплывавшему в Нью-Йорк, пытался помешать другой корабль с именем этого города.
— Да уж…
— Что-то я опять о грустном… Хорошо, если со смехом вспомним об этом в каком-нибудь нью-йоркском кафе, — усмехнулся археолог.
Но писатель даже не улыбался и, казалось, погрузился в собственные мысли. Заметив это, археолог меланхолично продолжил:
— На борту этого корабля мне встретился примечательный человек. Обитатель каюты первого класса Роберт Алексон. Английский богач, живет в Америке, подозрительно мрачный персонаж. Казалось, что его очень утомляет постоянно находящийся рядом друг Дэвид Миллер, который, как он сказал, насильно затащил его на этот корабль.
— И что?
— Когда я встречаю Роберта Алексона, он всегда пьян, как будто у него каждый день несчастье. Распространяя запах дорогого виски, он пытался пригласить меня к себе в каюту.
— В каюту? У него что, жены нет?
— Он всегда был один. На мой вопрос он ответил, что жена тоже тут, но всегда куда-то сбегает. Судя по его виду, мотивы ее поведения нетрудно понять.
— Так вы были у него в каюте?
— Был.
— И что? Алексон вам что-то показывал?
— Несколько стеклянных бутылей. Узкие, плотно закрытые сосуды. Заспиртованные препараты, какие не редкость в университете или в школьном кабинете биологии.
— Что за препараты?
— Сначала я не понял. В желтоватой жидкости плавали какие-то непонятные тела, очевидно, животных. Когда я спросил, он сказал, что это мышь. И морская свинка.
— То есть у него были препараты мыши и морской свинки?
— Вроде бы да. Но выглядели они совсем не так. У этих животных была… как бы получше сказать… какая-то пугающе искаженная форма.
— Искаженная?
— То, что он назвал мышью, совсем не было похоже на мышь. Глаза чуть не вываливались из орбит, правая и левая стороны рта были расположены относительно друг друга не по прямой линии, справа и слева от носа видны какие-то выступы. Разрез рта гораздо больше, чем у обычной мыши, расходясь далеко вправо и влево, зубы расположены странно. Лапы с одной стороны короче, чем с другой, в некоторых местах на теле нет шерсти.
— Какая-то деформация в процессе развития?
— Я тоже так думаю. Морская свинка тоже представляла собой нечто подобное. Среди препаратов, которые он столь бережно взял с собой в путешествие на «Титанике», не было ни одного, выглядевшего как известные нам животные… Это единственный раз, когда я был в каюте Алексона. На столике из красного дерева играл луч вечернего солнца, падавший через иллюминатор. И в свете этого луча он, совершенно как ребенок, радостно хвастающийся своими игрушками, расставлял большие бутыли с препаратами, которые извлекал из черного чемодана, где они лежали, укутанные в толстый слой марли.
— Да, довольно странное увлечение. Действительно, подозрительный человек, — сказал археолог, явно заинтересовавшись рассказом.
— Выставив в ряд препараты, он взял в руки один из них, которым, видимо, особо гордился, и показал мне. Это была самая большая бутыль, содержимое которой меня поразило.
— Что там было?
— Алексон сказал буквально следующее: «Это человек будущего».
— Человек будущего?
— Да. «В будущем человечество будет выглядеть именно так, — изрек он уверенно, как мессия, обращающийся к
пастве. — Наша проклятая цивилизация будет бесконтрольно развиваться — и в конце концов создаст таких людей».
— И что это было?
— Препарат младенца. Человеческого. Препаратов «людей будущего» у него было много, побольше и поменьше. Видимо, и только что родившиеся, и еще находившиеся в утробе матери.
— Но это были не обычные младенцы?
— Они совсем не походили на людей. У них были руки и ноги; они находились в привычной позе младенца, но выглядели как гротескные, болезненно искаженные куски плоти.
Археолог оставался все с тем же напряженным выражением лица.
— У некоторых младенцев были расколоты черепа, так что мозги вышли наружу. У одних они занимали почти весь объем бутыли, как раздувшийся воздушный шарик; у других, наоборот, в середине головы был провал, и лица не были похожи на человеческие. Глаза навыкате, губы странно вывернуты, будто растянуты в стороны, словно в не слышном нам крике.
— Где же он все это взял?
— Я спросил, но он не стал говорить. Только твердил, что это люди, что это истинный облик людей.
На этом писатель прервал свой рассказ.
— Да, люди собирают не только марки и старинные монеты, но и еще много чего.
С тех пор прошло два года. Микул подросла и стала лицом и фигурой походить на взрослую. Она уже обращала на себя внимание мужчин из деревни, и некоторые за ней ухаживали.
Как-то ее отец отправился на рыбную ловлю и не вернулся. Рыбаки с другой лодки, ловившие вместе с ним, рассказали, что лодка перевернулась и отца унесло течением, но мать сказала, что его вынесло на берег. Она после этого ходила расстроенная и часто грустила одна.
Микул принесла в свое жилище ящик, в котором сидел Дикка, и использовала его как лежанку, но иногда подолгу в одиночку разглядывала картины на нем.
Там были дворцы, построенные из камня, перед ними танцевали женщины. Они были в головных уборах; на лбах, плечах и руках сверкали золотые кольца. Кольца были и на вскинутых в танце ногах. Их лица и одежды были невиданной красоты. Микул думала, что это, наверное, и есть то замечательное место, которое называется городом.
Однажды к Микул пришел незнакомый мужчина в такой же белой одежде, как Дикка. Он сказал, что Дикка прислал с ним письмо и деньги.
Микул не умела читать и попросила рассказать ей, что написано в письме. Мужчина сказал, что Дикка хочет с ней увидеться и спрашивает, не собирается ли она в Гизу. А если собирается, пусть возьмет эти деньги на дорогу.
Микул спросила, что такое деньги, и мужчина объяснил, что за деньги можно получить все, что ей захочется.
Микул охватило волнение. Она ответила, что все это очень сложно — у нее здесь мама, ее нельзя оставить одну. Услышав это, мужчина сказал, что раз так, Дикка очень опечалится, и ушел.
После этого прошло пять дней. Мама Микул неожиданно сказала, что уезжает с острова — собирается замуж за мужчину с Большой земли. Микул удивилась, но она знала, что на острове и раньше бывали такие случаи.
— Ты очень симпатичная, и найдется немало мужчин, которые позаботятся о тебе. Счастье — как птица; его надо ловить, когда оно рядом.
И вот она села на корабль и уплыла. Микул осталась одна.
После этого деревенские парни стали соперничать за руку Микул, и двое даже пострадали в этих схватках. Стало ясно, что, если она и примет ухаживания кого-то из деревенских, дело миром не кончится. Девушек на острове не хватало.
Микул отправилась на причал и спросила у старика-сторожа, когда придет корабль. Выяснилось, что на следующее утро ожидается лодка с кукурузой, но она уйдет сразу же после разгрузки.
Еще старик сказал ей, что лодка пойдет в Пуке, в свой порт приписки ниже по течению. А когда Микул поинтересовалась, далеко ли оттуда до Гизы, сторож замолчал. Казалось, он погрузился в далекие воспоминания.
— А, Гиза… Есть такой город. Самое красивое место на земле. Но он очень, очень далеко. Нужно долго плыть по этой реке, почти до самого моря. Гораздо дальше, чем Пуке.
— Я хочу туда, в Гизу.
— Это долгое путешествие. Девушке в одиночку не по силам.
Микул настаивала, что все равно хочет туда добраться, и тогда старик предположил, что в Пуке должны быть корабли, направляющиеся в Гизу, и что там, уже на месте, нужно поискать такой корабль. А потом он сказал: «Если б ты была моей дочерью, я бы тебя ни за что не отпустил».
Ночью в своем доме, где она теперь осталась одна, Микул глубоко задумалась. Остаться на этом острове и выйти замуж за кого-нибудь из местных — или выбрать полное приключений путешествие в Гизу?
Но как только она закрыла глаза, перед ее мысленным взором предстало красивое лицо Дикки, появившегося два года назад из ящика. А потом она представила лица мужчин из ее деревни. Не то чтобы кто-то из них был ей неприятен, но ей казалось невозможным выбрать кого-нибудь из них себе в мужья, хотя в последнее время ей все чаще предлагали это сделать. Все они нравились ей одинаково. Но не больше того. И только при воспоминании о Дикке в груди у нее что-то сжималось и немножко хотелось плакать.
Так Микул решилась ехать в Гизу. Встретиться с Диккой, а потом можно вернуться в деревню и выйти за кого-нибудь замуж.
Надев на безымянный палец левой руки кольцо с синим камнем, которое подарил ей Дикка, взяв привезенные мужчиной деньги, бананы и вяленую рыбу, Микул в своей самой любимой одежде ждала на причале, когда подойдет лодка с кукурузой.
Она поздоровалась с подошедшим стариком-сторожем.
— Ну что, все-таки решила ехать? — спросил тот, глядя на нее с обеспокоенным выражением на коричневом от солнца морщинистом лице.
Микул кивнула.
— В большом мире много нехороших людей, никогда не открывай душу незнакомцам. И поскорей возвращайся на наш мирный остров. — Старик похлопал ее по плечу.
В утренней дымке появилась лодка под белым парусом. Она шла против течения, так что двигалась не очень быстро. Пока подошла к причалу, прошло немало времени. С лодки бросили канат. Старик подхватил его и крепко привязал к стволу дерева.
— О, как удачно, сегодня тебе и девочка помогает? — крикнул лодочник в белой повязке на голове, заметив Микул. — Мы торопимся.
— Подбросишь эту девочку до Пуке? — спросил старик.
— Давай. Тогда помоги с разгрузкой.
После разгрузки Микул поднялась на борт. Парус был спущен. Солнце уже совсем поднялось, начинался очередной день под палящими лучами.
— Отдать швартовы! — прокричал лодочник, не обращая никакого внимания на взволнованную Микул.
Старик закинул канат через борт, лодочник оттолкнулся длинным шестом от берега, и лодка легко отошла от причала. Лодочник с грохотом кинул шест на дно, взял багор и принялся им орудовать. Он, несомненно, был уверен, что Микул уже не раз уплывала так с острова.
На самом деле девушка впервые в жизни оказалась на лодке, впервые в жизни расставалась с островом.
Едва она помахала в ответ старику, как остров стал удаляться. Некуда было спрятаться от бивших прямо в голову солнечных лучей. Откуда-то доносились птичьи голоса.
Остров становился все меньше и меньше. Шли вниз по течению, поэтому не было нужды ставить парус — лодка и так шла быстрей больших кораблей.
Скоро весь остров можно было охватить одним взглядом. Место, где Микул провела восемнадцать лет своей жизни с самого рождения… Постепенно он стал походить на какой-нибудь листок дерева, плывущий по поверхности реки. Это искренне удивило Микул. Мардху был для нее целым миром. Здесь она с детства играла, плавала, лазила по деревьям, пела песни, танцевала — и вот все это оказалось таким крохотным местечком!
Напротив, река была очень, очень широка. Как же далеко от одного берега до другого! Вплавь перебраться никак невозможно. И как далеко протянулись эти берега! Сколько по ним ни иди, конца не видно. Иногда между деревьями, растущими на берегу, можно было увидеть нечто странное.
— Что это? — спросила она.
— Верблюды, — ответил лодочник.
Девушка знала это слово. Говорили, что люди на верблюдах путешествуют по суше, но Микул ничего не знала о животных. На Мардху не было не то что верблюдов — даже собак и кошек. Разве что иногда можно было увидеть птичек на деревьях или на крышах хижин.
По пути они разминулись с несколькими другими лодками. Каждый раз лодочники приветствовали друг друга зычными голосами. Все встречные лодки шли под белыми парусами. После того как, отойдя от острова, они вышли на середину реки, ветер постепенно усилился, и встречные лодки с туго надутыми парусами легко бежали против течения. Паруса хлопали на ветру.
Все лодки, идущие к верховьям реки, поднимали паруса. А тем, что, подобно лодке, на которой плыла Микул, шли вниз по течению, паруса были не нужны, их просто несла река. И никто на них парусов не поднимал.
Когда лодка приблизилась к берегу, ветер донес оттуда женские голоса. Они что-то пели. Микул разглядела на прибрежной отмели группу полных женщин, которые, кто наклонившись, кто присев, стирали. Так, за стиркой, они и напевали все вместе.
Когда ее родные места совсем скрылись из виду, Микул захотелось плакать от грусти и волнения, вызванных мыслями о предстоящем ей долгом путешествии, но в мире за пределами ее островка было столько удивительного, что слезы сами собой исчезли. Она, как зачарованная, вертелась по сторонам, стараясь разглядеть все вокруг.
— Зачем ты едешь в Пуке? — спросил лодочник, который сейчас уже не был занят работой.
— Я не в Пуке еду, — ответила Микул.
— Тогда куда же?
— В Гизу.
— В Гизу? Это очень далеко, в самом центре мира… Надо плыть и плыть в сторону моря. Что ты там будешь делать?
— Хочу встретиться со знакомым.
— С родственником или еще с кем-то?
Микул немного заколебалась, но, решив, что не стоит волновать человека, просто кивнула. Слегка смутившись от того, что солгала, она перевела взгляд на далекие пейзажи и тихонько вздохнула.
Поднимая рябь на зеркальной поверхности воды, в отдалении плескалось несколько белых птиц. Запах раскаленной солнцем лодки и сухой парусины, принесенные ветром ароматы далекой земли и влажный запах воды смешались воедино. Этот незнакомый до сих пор запах был для Микул запахом внешнего мира. На Мардху везде был запах сырости. Она думала о том, что наконец вырвалась в большой мир. И ее снова охватило беспокойство, правильно ли она поступила. До сих пор ей и в голову не приходило, что можно выйти за пределы своего мирка. Она никогда не сомневалась, что останется там до самой смерти.
— Это хорошо, что у тебя есть там родня, — раздался голос лодочника. — Город — страшное место, девушке без знакомых одной туда ехать совсем не годится.
Все в один голос говорили ей одно и то же.
— А вы бывали в Гизе?
— Да, был один раз, — кивнул лодочник, — в молодости, еще мальчиком.
— И как там?
— Что сказать… — Лодочник вдруг рассмеялся. — Для нас, простых деревенских жителей, это рай, который невозможно и вообразить на земле. Центр мира. Самое красивое, блистательное место. Даже не верится, что на земле существует такой рай. Я тогда решил, что ни на шаг не двинусь оттуда. Но сейчас я думаю по-другому. У каждого из нас есть предназначенное ему место. Место, где человеку дано родиться и жить. Ты, может быть, не поймешь этого, но как бы ни очаровала тебя городская красавица, человеку из деревни не подобает на такой жениться. Это несчастье для обоих. На красивых женщин лучше смотреть издали… Да, а ты знаешь, на чем поплывешь в Гизу?
Микул помотала головой.
— Молодой девушке не стоит отправляться в такое путешествие… Ладно, я найду тебе подходящий корабль. Выберем хозяина, который не сделает тебе плохого.
— Большое спасибо. — Микул склонила голову. * * *
После целого дня плавания, когда послеполуденное солнце стало клониться к Западу, они прибыли в Пуке. Микул увидала множество лодок, привязанных у причала, и по мере того как они приближались, ее сердце билось все сильнее. Ей предстояло впервые ступить на землю вдалеке от Мардху.
У причала толпилось много людей. У всех на головах были белые, черные или синие повязки. На Мардху такие никто не носил. Еще она увидела нескольких крупных верблюдов. С близкого расстояния казалось, что они упираются в небо, и становилось страшно. Стоял ряд шатров, сооруженных из нескольких бревен, на которые вместо стен и крыши была натянута грубая ткань. В них чем-то торговали. Еще в лодке Микул услышала зычные вопли торговцев из шатров, крики верблюдов, звонкий смех женщин. На Мардху не было такого количества людей, и подобный городской пейзаж она тоже увидела впервые. Ей казалось, что от всего этого у нее остановится дыхание. Направляемая умелым хозяином, их лодка протиснулась между двумя такими же и с глухим ударом уткнулась в причал.
— Ого, быстро ты вернулся! — крикнул работник с причала. — И симпатичную девушку привез… Давай руку, красавица!
Он крепко взял протянутую руку Микул и с силой втянул ее на причал. Микул вскрикнула и упала на колени. Поверхность была непривычно твердой. Поднявшись, она, прихрамывая, перебралась с прибрежной скалы на песок, но и он был не мягче. В ногах было странное ощущение. На Мардху поверхность земли всегда была мягкой, а здесь каждый шаг отдавался ударом в коленях. Микул показалось, что эта земля не хочет ее принимать, и расстроилась.
— Девушка, можешь сегодня переночевать у меня дома. У меня там жена и много детей, так что нет нужды беспокоиться. Я сегодня же найду корабль, плывущий в Гизу, и завтра спозаранку сможешь поплыть. Если получится, послезавтра будешь на месте, — сказал лодочник. — Ну, пошли.
Он взял Микул за руку и повел за собой.
Кругом масса народу. Девушка впервые видела такую толпу, и от этого голова немного кружилась. Они шли, пробираясь между кричащих людей. С обеих сторон выстроились лавки, торгующие разным товаром. Торговцы наперебой что-то выкрикивали.
Отовсюду доносились незнакомые странные запахи. Она чувствовала, что может задохнуться от такого количества людей. И ощущение от ходьбы не изменилось, вызывая боль в ногах.
— Сколько людей! — заговорила Микул. — Здесь всегда так?
— Всегда. Здесь ведь порт, приходят корабли из разных мест… Не видала раньше такого?
Микул кивнула; она, как зачарованная, оглядывалась по сторонам.
— А Гиза больше, чем этот город?
Лодочник засмеялся.
— Дорогая, да это всего лишь деревня. С Гизой и сравнить нельзя.
Микул, пробираясь сквозь толпу, широко раскрыла глаза от удивления. Такого она и представить себе не могла.
— Трудно представить себе, сколько разного народу собралось на этом корабле… Да и понятно, ведь это своего рода пирамида.
Сказав это, археолог раскрыл толстую книгу в кожаном переплете.
— Это книга шотландского ученого Кеннета Киплинга, который перевел работу французского исследователя Франсуа Шуваля, путешествовавшего в составе египетского экспедиционного корпуса Наполеона, и издал ее, добавив свои комментарии. Эта книга нравится мне тем, что она разрушает многие стереотипы. Кроме того, здесь на полях много моих собственных записей. Так с чего мы начнем? Какие ассоциации вызывает у вас, Вудбелл, слово «пирамида»?
— Треугольное сооружение из камня.
— Точнее будет сказать, четырехугольное. А где находится пирамида, о которой вы говорите?
— Недалеко от Каира…
— В Гизе?
— Да, я имею в виду ее. А много ли пирамид существует?
— Насчитывают несколько десятков. Сколько их точно, сейчас еще неизвестно. До сих пор никто не проводил систематических исследований. Под песками пустыни должно быть скрыто много полуразрушенных пирамид. Но обычно мы представляем себе три знаменитые пирамиды в Гизе, рядом с которыми стоит сфинкс с головой человека и телом льва. Сейчас в почти первозданном состоянии сохранились только эти три.
— Как вы думаете, Вудбелл, с какой целью сооружались эти пирамиды?
— Я думал, это усыпальницы царей.
— Да, это разумное объяснение. Оно, скорее всего, справедливо в отношении второй и третьей, то есть пирамиды Хафра [272] и Менкаура [273]. Их с самого начала проектировали как усыпальницы фараонов, и как усыпальницы они и были построены. Не больше и не меньше. Но я считаю, что с первой пирамидой — фараона Хуфу [274] — дело обстоит иначе. И не только я — некоторые другие ученые, обладающие достаточной смелостью, чтобы не бояться обвинений в отсутствии здравого смысла, считают так же.
— То есть вы утверждаете, что это не усыпальница?
— Нет. Я думаю, что фараон Хуфу, увидев уже готовую пирамиду, решил приспособить ее под свою гробницу. Или, возможно, уже после смерти фараона кто-то из его приближенных предложил использовать для захоронения царя каменное сооружение, которое перестали использовать.
— Я впервые об этом слышу.
— То, что пирамида Хуфу является усыпальницей царя — это не более чем самая разумная, спокойная и беспроблемная на сегодняшний день версия. Но, если говорить честно, на самом деле ведущие египтологи совершенно не понимают, что она собой представляет.
— Вы меня удивили. Это правда?
— Совершенно верно.
— Но ведь все три…
— Нет, не так. Тот факт, что рядом находятся не вызывающие сомнений усыпальницы Хафра и Менкаура, многих вводит в заблуждение. Из трех пирамид Гизы настоящей пирамидой является только одна — пирамида фараона Хуфу. Остальные две — фальшивки. Думаю, вполне вероятно, что они были сооружены гораздо позже в подражание стоящей рядом пирамиде Хуфу.
— Значит, все эти пирамиды были построены в разное время?
— По моему личному мнению, в разное. Вернее, время постройки пирамид Хафра и Менкаура отличается не сильно. А пирамида Хуфу относится к другой эпохе.
— Вы говорите, пирамида Хуфу древнее?
— Да. Если точнее, то я предполагаю, что, весьма вероятно, нижняя половина пирамиды Хуфу относится к совершенно другому, более древнему периоду.
— Нижняя половина? Что это означает?
— Это моя собственная, несколько отличающаяся от других взглядов теория, и на ее объяснение потребуется много времени. Если совсем вкратце, мне представляется, что только у пирамиды Хуфу нижняя половина долгие годы использовалась сама по себе, имея форму некоего пьедестала с плоским верхом.
Джек Вудбелл потер руки и засмеялся.
— Извините меня. Сегодня такой удачный день! Я и не мечтал услышать такой уникальный, фантастический рассказ о пирамидах, которыми давно интересуюсь. И для чего же использовалась эта нижняя часть пирамиды?
— Честно говоря, даже не представляю, — ответил Уайт и тоже рассмеялся. — Я давно занимаюсь пирамидами и не предполагал, что приду к такому выводу. Сам удивляюсь. Но есть причины, заставляющие меня верить, что первоначально пирамида Хуфу существовала только в виде своей нижней половины.
Писатель, положив левую руку на подлокотник, некоторое время молча смотрел на археолога.
— И на Востоке, и в Мексике существует много каменных сооружений такой формы. Они были и в Вавилоне, и в Индии. Эту же форму имеет пирамида ацтеков в Мексике. В Древней Индии возле такого сооружения поднималась каменная лестница, которая почему-то обрывалась на полпути. Некоторые говорят, что это древние обсерватории, но на самом деле никто не знает, какой цели они служили. Хочется предположить, что они как-то связаны с религией, но, сказать по правде, ученые просто убедили себя, что они были нужны для отправления каких-то неизвестных нам религиозных обрядов.
— Что-то вроде Вавилонской башни? — спросил писатель.
— Воистину! Ведь вполне можно вообразить что-то подобное этой богоборческой башне в столице Древнего Вавилона.
— Что же дает основание считать, что пирамида Хуфу принципиально отличается от двух других?
— Причин для этого много. Прежде всего то, что, помимо комнаты царя, там есть комната царицы. Древние египтяне, как и мы, считали, что территория мертвых находится под землей. Разбросанные по всему Египту царские могилы, включая знаменитую могилу Рамзеса Второго, находятся под землей. В пирамидах Хафра и Менакура камеры для гроба царя тоже устроены ниже уровня земли. Проход, ведущий от входа к камере с гробом, идет наклонно вниз. И это естественно. А вот в пирамиде Хуфу он ведет вверх под углом двадцать шесть градусов. И комната царицы, и комната царя относительно поверхности земли как бы висят в воздухе. Комната царя находится на целых пятьдесят ярдов выше поверхности. Это совершенно необычно. Подобных царских могил больше нет. Могила фараона Хуфу — единственная.
— То есть во всех других пирамидах погребальные камеры расположены под землей?
— Да. Можно это утверждать. Правда, есть и такие, где они находятся на уровне земли. Погребальные камеры в пирамидах Снофру, Сахура и Униса сооружены на уровне поверхности. То есть даже там, где камеры находятся высоко, они все равно не приподняты над землей. Только у Хуфу все отличается от остальных.
— Помнится, вы говорили, что пирамида Хуфу долго использовалась без верхней части.
— Да, говорил.
— Почему вы так думаете?
— Пол поднятой над поверхностью комнаты царя расположен на высоте тридцать пятого, если считать снизу, слоя каменной кладки. Только в этом слое камни толще остальных слоев на целых двадцать дюймов. Ясно, что этот слой имел какое-то особое значение. Кроме того, исследователи считают, что в процессе строительства этой пирамиды ее проект неоднократно изменялся. Если предположить, что с этого уровня пирамида надстраивалась в более позднее время, то это объясняет причины изменения проекта.
— Понятно.
— Такие вещи вовсе не редки на очень древних и почитаемых развалинах. Можно даже сказать, это бывает довольно часто. Например, Стена плача в Иерусалиме. Сейчас ее высота шестьдесят девять футов, или двадцать один метр, нижние семь рядов кладки из крупных камней относятся к периоду Второго храма [275], следующие четыре ряда добавлены в Римскую эпоху, а самая верхняя часть кладки из мелких камней — это уже мамлюкский Египет [276]. Ниже уровня земли находятся еще семь рядов кладки периода Второго храма. Многие колоссальные древние сооружения, которые мы видим сейчас, строились в течение долгих лет усилиями разных поколений.
— Ясно.
— Или вот место расположения больших пирамид — как хорошо видно на этом плане, оно находится в словно циркулем определенном на карте центре дельты Нила.
Далее, Гиза, где находятся большие пирамиды, находится в точке с координатами тридцать градусов восточной долготы и тридцать градусовсевернойшироты, и если сделать карту мира с центром в этой точке и провести через Гизу линии, делящие карту по диагонали, то общая площадь суши в правой верхней и левой нижней, а также в левой верхней и правой нижней частях карты будет одинаковой.
— Здорово!
— Есть вероятность, что для сооружения больших пирамид на Земле специально было выбрано такое место. Именно поэтому у меня есть сильное предчувствие, что в недалеком будущем настанет день, когда скрытое в пирамидах послание будет расшифровано — и сильно нас удивит.
Сказав это, археолог ненадолго прервал свою речь. Так, сидя молча, они оба чувствовали под ногами легкую вибрацию от машины этого самого роскошного в мире корабля. Наверное, они могли бы слышать и сам звук машины, напоминавший сердцебиение холодной Атлантики, но его перекрывала мелодия, доносившаяся из салона первого класса. Погрузившись в роскошную атмосферу курительного салона под веселые звуки кларнета, Джек Вудбелл и Уолтер Уайт и думать забыли о том, что находятся посередине апрельского Атлантического океана. Казалось, что они сидят на диване в мужском клубе у Гайд-парка.
— А что изначально обозначает слово «пирамида»? — спросил писатель.
— Есть разные мнения. Самое распространенное сейчас состоит в том, что в этом слове «пир» взято от греческого «pyro», что обозначает «огонь» или «жар», а «мид» произошло от «mesos», тоже греческого, имеющего значение «существующий» или «близкий к центру». Следовательно, слово «пирамида» значит «горящий в середине огонь».
— Горящий в середине огонь… В этом должен быть какой-то символический смысл.
— Наверное, тут подразумевается и «нечто блистательное». Может статься, греки переиначили на свой манер древнееврейское «урим мидден». Это значит «нечто светящееся».
— Как же их называли древние египтяне?
— Это загадка. Вечная загадка.
— Я слышал, некоторые называют пирамиды священным писанием в камне; что вы об этом думаете?
— Я знаю об этом. Первым мессианскую трактовку пирамид в духе греческой церкви предложил шотландец Роберт Мендис. Он утверждал, что большой коридор означает эпоху Христа, восходящий проход — эпоху Моисея. Но еще задолго до Мендиса исследователи Библии писали, что в ней написано о «высшем смысле», присущем пирамидам. Они говорили, что во многих местах Библии аллегорически упоминаются пирамиды. Поэтому многие исследователи пирамид считают их каменной Библией.
— Как же так? Что могут сказать пирамиды о Христе, спасителе мира, который родился много лет спустя после их сооружения…
— Примерно двадцать два века спустя. Однако здесь есть кое-что, над чем не стоит смеяться.
— Где же об этом сказано в Библии?
— Например, в Книге Исайи, глава девятнадцатая, стих девятнадцатый, есть такие слова: «В тот день жертвенник Господу будет посреди земли Египетской, и памятник Господу у пределов ее». Можно предположить, что, как «памятник», здесь было переведено слово «мастаба», как назывались в Древнем Египте захоронения царей в форме усеченной пирамиды. Поэтому нет никакой натяжки в том, чтобы понимать слово «памятник» как указание на пирамиду.
— Действительно.
— Считается, что и слово «жертвенник» имеет значение «памятник». Эта путаница проистекает из того, что в Библии говорится о двух различных видах жертвенников — для молитвы и для пророчеств, — и если читать Книгу Исайи с этих позиций, то получается, что где-то в центре Египта сооружен жертвенник, а неподалеку от него — совершенно отдельно — каменный памятник. Но фанатики исследования пирамид считают, что такая трактовка ошибочна и что в Библии два сооружения суть одно и то же.
— Несомненно, Гиза — политический и экономический центр Египта, и географически она расположена в точке, откуда начинается пустыня Сахара, так сказать, на рубеже.
— Действительно, так. Есть еще несколько мест, которые свидетельствуют об образной связи между пирамидами и Христом и трактуют о божественности пирамид; об этом в девятнадцатом и двадцатом стихах второй главы Послания к Ефесянам говорится так: «Итак, вы уже не чужие и не пришельцы, но сограждане святым и свои Богу, быв утверждены на основании Апостолов и пророков, имея Самого Иисуса Христа краеугольным камнем».
— Любопытно… — Писатель задумался. — Получается, что между Библией и пирамидами есть связь; по крайней мере, это значит, что наша Библия была написана под влиянием существования этих огромных сооружений?
— Да, поэтому многие исследователи Библии стремились в Гизу и старались проникнуть в глубь пирамид по коридорам.
— И о чем же написано в этом каменном священном писании?
— О событиях, которые произойдут в нашей истории.
— То есть о том, что для нас уже в прошлом?
— Есть разные трактовки того, до какого момента истории простирается хронология пирамид, но многие исследователи считают, что в ней описаны события до сентября две тысячи первого года. То есть в данный момент то, что касается событий до четырнадцатого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года, — это описание прошлого, но все последующее — уже о будущем.
— Так это же пророчество! — Глаза писателя округлились от удивления.
— Выходит, так. Получается, что пирамиды — это гигантская книга пророчеств, изваянная в камне, разве нет?
— И что же в ней написано? — Джек Вудбелл подался к собеседнику.
— Это вопрос трактовки. Есть разные версии, но единого мнения пока нет. Поэтому я, будучи всего лишь одним из исследователей, не могу выступать от имени всех, кто изучает пирамиды, но скажу, что до сих пор обычно весь восходящий проход делят на отрезки длиной в один дюйм, и, принимая дюйм соответствующим одному году, пытаются обнаружить какие-то откровения на стенах или потолке. Однако совсем недавно, в девятом году, канадец Уильям Либ из Торонто опубликовал брошюру, в которой изложил небезынтересное мнение, что каждый дюйм большого коридора следует принимать соответствующим одному месяцу. Тогда так называемые пророчества пирамид можно обнаружить простым линейным измерением.
— Я правильно понял, что восходящий проход соотносят с эпохой Моисея, а большой коридор — с эпохой Христа?
— Вы правы. Вот схема. Это наиболее подробная схема, и она немного сбивает с толку. От входа коридор идет вверх и переходит в восходящий проход, здесь начинается библейская эпоха; а когда он заканчивается, начинается большой коридор — это рождение Христа.
— Значит, наша история движется под углом двадцать шесть градусов? Ведь именно таков угол подъема восходящего прохода?
— Именно так.
— Двигаясь в сторону комнаты царя?
— Да.
— Тогда граница комнаты царя — это конец истории?
— Исследователи расходятся во мнениях — может быть, это просто конец хронологии, а может, и конец истории.
— Судя по схеме в вашей книге, эта хронология в камне начинается с Адама и Евы.
— Точка, где пирамида касается земли, это сотворение и падение Адама.
— Место входа соответствует Потопу. Таким же образом места поворотов соответствуют большим историческим событиям…
— Или важным поворотным моментам в Библии.
— В этом коридоре тоже есть знамения?
— По мнению пирамидологов, их можно увидеть.
— Каким образом?
— Например, не все камни одинаковы. В комнате царя и в большом коридоре использовался гранит. По мнению пирамидологов, гранит — это священный камень и олицетворяет собой духовное, святое. А другие камни — это люди и их руки, то есть материальное измерение. То есть большой коридор и комната царя — это самый центр церкви, священное место, наподобие того, где совершают поклонение. Когда на самом деле идешь по этому восходящему проходу, пробираешься по нему, как по узкому лазу в погребе, сжавшись и склонив голову; а выйдя в большой коридор, с облегчением выпрямляешься, и тебя охватывает торжественное ощущение, как в храме.
— В большом коридоре высокий потолок?
— Очень высокий. Около восьми ярдов, почти семь метров. Высоко вверху можно увидеть плотные ряды камней, образующих потолок. По мере приближения к верхней точке камни с каждой стороны становятся меньше, и в самом верху они совсем маленькие. Это чрезвычайно загадочное пространство, как будто огромная расселина в скале. Попав туда, начинаешь понимать, почему пирамидологи уподобляют это место церкви.
— Понятно.
— Но существуют не только такие расплывчатые трактовки. Пьяджи Смит обнаружил конкретное указание в двух тысячах ста семидесяти дюймах, или пятидесяти пяти целых двенадцати сотых метра от места пересечения восходящего и нисходящего проходов.
— Какое указание? — спросил Вудбелл с нажимом.
— Простую линию, прочерченную вертикально под прямым углом к полу. До Смита ее никто не замечал. Сейчас пирамидологи утверждают, что эта линия соответствует двадцать первому марта две тысячи сто сорок первого года до нашей эры.
— И что же тогда произошло?
Уолтер Уайт поднял обе руки.
— Я не знаю.
— И какие предсказания относительно будущего записаны, начиная с этой точки?
— В части, соотносимой с тысяча девятьсот четырнадцатым — восемнадцатым годами, произойдут большие перемены.
— Четырнадцатым? Это через два года.
— Верно. Мы сами сможем проверить. А после этого огромные перемены предсказаны на тридцать шестой — сорок пятый годы.
— Огромные перемены?
— Время скорби и испытаний.
— Что это значит?
— Может быть, стихийное бедствие, а может быть, большая война. А дальше, согласно этим записям, с семьдесят девятого по девяносто первый, из-за изменений в земной коре изменится положение земной оси и мир сдвинется со своего места. С девяносто пятого по две тысячи двадцать пятый годы появится новый вид человека, и будет построено «царство духов».
— Царство духов… — Озадаченный этим непонятным словосочетанием, Джек Вудбелл задумался.
— Наверное, нет смысла воспринимать это так прямолинейно. Все это проистекает из постулатов христианской цивилизации. Сейчас меня больше всего беспокоит не это.
— А что?
— Беспокоит пророчество, что в двенадцатом году кончится эпоха.
— То есть в этом?
— О том и речь. — И археолог мрачно кивнул.
Дом лодочника был не таким, как тростниковая хижина, в которой родилась и выросла Микул. Комнаты были отделены друг от друга надежными каменными стенами, потолок опирался на толстые деревянные брусья. Этого уже хватило бы, чтобы удивить Микул, но еще он был очень просторным, целых три комнаты. В доме Микул на Мардху не было отдельных комнат, он состоял из одного-единственного помещения. Но все-таки в семье было четверо детей, которые все время бегали по дому, и ни о каком покое нечего было и думать.
У детей была своя комната. Для Микул выделили отдельную, но в ней не было окон; каменные стены и надежный потолок не пропускали свет, поэтому когда закрыли занавеску на входе, в ней стало совсем темно, и она не могла заснуть от страха.
К тому же и стены, и постель, и весь дом казались очень жесткими. На Мардху, где она выросла, все было мягким. И опоры дома, и стены, и пол были сплетены из тростника, и даже дорожка снаружи — все как будто нежно обнимало жителей острова.
На следующее утро она в своей темной комнате и не поняла, что взошло солнце, но когда дети пришли ее будить, Микул уже сидела на постели.
Жена лодочника была очень добра, она принесла Микул бурдюк с козьим молоком и вяленой рыбы. Вся семья отправилась в порт проводить ее. Микул удивлялась, почему все говорили ей только об опасностях путешествия, хотя вокруг так много хороших людей.
Хозяин направлявшегося в Гизу корабля, с которым сговорился лодочник, был совсем еще молодым человеком и выглядел почти как мальчик. Звали его Камаль [277]. Поднимаясь на борт, девушка поздоровалась с ним, и в ответ он, не говоря ни слова, кивнул.
Она дала лодочнику деньги, которые оставил ей посланец Дикки, но тот удивленно взял лишь одну монету, а остальные вернул Микул.
— Не делай так, трать понемногу, — посоветовал он.
Когда корабль отошел от берега, семья лодочника все еще махала ей руками. Микул тоже долго махала в ответ. Владелец корабля хранил молчание. Судно уже вышло на середину реки и двинулось по течению, набирая скорость, но он так и не произнес ни слова. Молчаливый был юноша. На вид он был ровесником Микул. Судно его было загружено маленькими ножичками, дудочками и барабанчиками. Когда много позже она спросила про этот груз, он сказал, что везет все это своему знакомому в Гизе, у которого там магазин. Разговор на этом и кончился. Лишь после долгого молчания он сказал, что на обратном пути повезет из Гизы в Пуке папирус.
Это было очень долгое и скучное путешествие. Юноша не был склонен разговаривать. Но он не выглядел плохим человеком.
Микул рассеянно смотрела на зеленые равнины, расстилающиеся по берегам Нила, на работающих там людей и животных. Солнце миновало зенит, когда Микул выпила козьего молока и поела вяленой рыбы, которые ей дала с собой жена лодочника из Пуке. Она предложила поесть и молодому лодочнику, а тот в ответ угостил ее фруктами и вяленой бараниной. Микул взяла одну из множества дудочек, лежащих на дне лодки, и попробовала подуть; тогда юноша, протянув руку, попросил дать дудочку ему.
Как только он приложил ее к губам, зазвучала очень грустная мелодия. Слушая ее, Микул вдруг подумала, что она чувствует настроение и мысли Камаля, понимает, как он жил и рос. Он ничего ей не говорил, но ей показалось, что Камаль достаточно рассказал этой мелодией.
Река текла тихо-тихо, и лодка Камаля так же тихо двигалась вперед, просто подчиняясь этому течению. Иногда из воды выпрыгивала рыба. Когда солнце стало склоняться к закату, как всегда, задул ветерок. И над всем этим разносились негромкие звуки дудочки Камаля.
Микул молча слушала, а потом протянула руку и подняла с полу маленький барабанчик. Постукивая по нему кончиками пальцев, она некоторое время подбирала ритм, а когда это получилось, стала медленно подыгрывать дудочке, осторожно, чтобы не помешать мелодии.
Камаль, продолжая играть, некоторое время смотрел на Микул и наконец удовлетворенно улыбнулся. Звуки инструментов, на которых они играли, далеко распространялись над поверхностью Нила.
Когда солнце опустилось уже совсем низко и порхавшие в небе птицы начали возвращаться в свои гнезда, Камаль направил лодку к ближайшему берегу и причалил. Потом велел ей ложиться спать на носу. Сам он собирался лечь на корме.
Перед сном Микул решила взобраться на не знакомый ей темный берег. Там не было ничего примечательного, не видно было ни людей, ни животных, и только до самого горизонта, за которым едва скрылось солнце, расстилались пески. Девушка поняла, что это и есть та самая пустыня, о которой она знала только по рассказам. Прошло уже два дня, как Микул плыла вниз по Нилу, оставив Мардху, — и вот оказалась в этой неизведанной местности… Нил становился все шире, и сейчас, в сумерках, противоположного берега уже не было видно. Интересно, далеко ли еще до Гизы? Она впервые осознала, из какой дали приехал Дикка.
Покончив с приготовлениями ко сну, Микул вернулась на лодку Камаля, пробралась на нос и завернулась в парус.
— Послушай, сколько еще до Гизы? — спросила она, прежде чем улечься.
— Пока далеко, — ответил Камаль, — но если отплывем завтра с восходом солнца, то к вечеру должны быть там.
Размышляя, как же далеко еще плыть, Микул легла на спину прямо на жесткой палубе. Она ощущала, как покачивается корабль. Слышался плеск волн, ударяющихся о борт. На небе появилась россыпь звезд.
Глядя на них, Микул вспоминала мелодию, которую Камаль играл сегодня на дудочке.
Вспомнилось ей и улыбающееся лицо Дикки. Она никогда не забудет ощущение от его поцелуя перед самым прощанием.
Микул подумала, что очень приятно спать так, под открытым небом. В ее доме на Мардху звезды и луна всегда были видны между листьями тростника, покрывавшего крышу. Если звезд не видно, почему-то становится неспокойно, и никак не заснуть. * * *
Она резко проснулась от прохладного дуновения, коснувшегося ее щек. Морщась от боли в спине после ночи, проведенной на жестких досках, приподняла голову. Над поверхностью Нила нависла дымка, только-только начинало светать.
Корабль все так же покачивало, откуда-то доносилось птичье пение.
Медленно привстав, девушка с некоторым трудом выбралась из-под паруса и присела на борт, беззаботно подставляя голову утреннему ветерку. Она старалась не раскачивать лодку, но, видимо, почувствовав ее шевеление, спавший на корме Камаль потянулся и тоже встал.
— Прости, что разбудила, — окликнула его Микул.
— Ничего. Это и к лучшему, я как раз хотел отплыть пораньше. Надо бы добраться до Гизы засветло.
Камаль умылся нильской водой, и, отшвартовавшись, они поплыли сквозь утренний туман. Только значительно позже медленно появилось солнце. Но, раз показавшись, оно с нарастающей мощью стало взбираться по небосклону.
Микул глубоко вздохнула и потянулась обеими руками, Камаль молился, повернувшись к светилу.
— Ты не поклоняешься солнцу? — спросил он.
Микул слегка смутилась.
— Бог солнца Ра в облике человека находится в Гизе, — пояснил Камаль.
Услышав это, Микул подумала, что надо выразить свое почтение богу, и помолилась.
Предстояло еще долгое-долгое путешествие, на весь день. Но это последний день пути. Душа Микул пела от мысли, что сегодня она окажется в Гизе, куда так стремилась. А там уж встретится с дорогим Диккой…
Может быть, он стал другим? Нет, он ведь уже взрослый и не должен особенно измениться с тех пор. «Это я изменилась, — думала она. — И подросла, и фигура стала женственней… Понравлюсь ли ему я взрослая?» От этих мыслей Микул так разволновалась, что захотелось куда-нибудь спрятаться. «Если я не понравлюсь Дикке — все кончено. После такого долгого путешествия с Мардху… К тому же Дикка — единственный знакомый в Гизе человек. И если я ему не понравлюсь, то останусь в далеком неизвестном краю одна-одинешенька…»
Солнце поднялось высоко, тени исчезли. Лодка сильно нагрелась, и теперь от нее исходил специфический запах горячего дерева. Пришел полдень. Почувствовав голод, Микул снова выпила козьего молока и поела вяленой рыбы, поделившись с Камалем. Тот дал ей вяленой баранины.
По берегам опять широко расстилалась зеленая равнина. Среди этой зелени были видны неизвестные черные животные, которые медленно брели, подгоняемые людьми. Они не были похожи на верблюдов. На вопрос Микул Камаль ответил, что это волы. Он объяснил, что здесь земля по обоим берегам Нила принадлежит фараону, и так, с помощью волов, возделывают пшеницу.
Нил становился все шире. И вместе с этим на его поверхности становилось все больше лодок. Микул взглянула в сторону, куда показал Камаль, и чуть не вскрикнула, увидев огромный роскошный корабль, который с удивительной мощью шел вверх по течению.
Громадный корпус корабля венчала роскошная надстройка, похожая на дворец. На палубе были видны несколько человек, явно высокого положения, в дорогой одежде. В отличие от лодок, подобных тем, на которой плыла Микул, корабль выглядел очень энергично. С его бортов в воду были спущены длинные весла, которые ритмично двигались в такт громкой песни. Но гребцов видно не было.
Весел было несколько десятков. Корабль двигался с впечатляющей энергией. Все весла поднимались и опускались совершенно синхронно, в такт раздававшейся команде. Когда весла опускались в воду, слышался громкий всплеск. И такой же всплеск было слышно, когда они одновременно поднимались из воды.
Под лучами солнца корабль сверкал золотом. Весь его корпус был покрыт золотой краской. Присмотревшись, поверх нее можно было рассмотреть затейливые узоры.
Над кораблем был поднят белый парус, и на нем тоже были узоры и незнакомые Микул знаки. Они очень походили на узоры и знаки, виденные ею на деревянном ящике, в котором Дикку прибило к Мардху.
Микул смотрела, открыв рот. Она никогда раньше не видела такого большого красивого корабля. И никогда не видела, чтобы корабль шел так быстро, влекомый таким множеством весел. От его вида становилось страшновато, как от вида огромного неведомого чудища. Наверное, на таких кораблях должен плавать Ра, бог Гизы.
Большой корабль прошел мимо и постепенно растаял вдали. Оставшиеся поблизости лодки по сравнению с этим большим и быстрым кораблем казались всего лишь листьями деревьев на поверхности воды. Придя в себя после захватившего ее зрелища, девушка почувствовала, как их лодка раскачалась на поднятых кораблем волнах.
— Это корабль из Гизы, — сказал Камаль.
— Какая красота! Каких только кораблей нет на свете! — откликнулась Микул и слегка улыбнулась Камалю.
— Многие рабы гребут на таких кораблях.
— Рабы?
Камаль объяснил ей, что значит это слово. И добавил, что они сами в любой момент могут стать рабами, хотя и неизвестно, когда.
Облик Нила, да и его берегов, сильно изменился — все стало куда оживленнее, чем до сих пор. Вокруг были не только поля, появились ряды домов. Лодок на реке заметно прибавилось. На реке неожиданно хорошо были слышны звуки с берега — разговоры и песни людей, крики верблюдов. Даже на лодке было понятно, что они приближаются к незнакомому Микул блистательному месту.
Девушка была под впечатлением от увиденного роскошного корабля, от оживленных звуков, доносившихся с берега, когда к ней обратился Камаль:
— Микул, у тебя глаза, как ночь.
Микул удивленно посмотрела на юношу и увидела, что его сверкающий взгляд устремлен на нее.
— У тебя огромные темные глаза. Они, кажется, полны неизбывной грустию. Но на дне этой темной ночи что-то сверкает. Сверкает страстью.
Микул не знала, что ответить, и молча смотрела на Камаля. Ее поразило, что он, не проронивший до сих пор ни слова, вдруг сказал такое.
— Ты красивая, очень красивая и милая, Микул. Город как точильный камень, он отшлифует тебя, и ты засверкаешь, словно драгоценность. Только внимательно меня послушай. Это вовсе не ради тебя самой, просто такова магическая сила города. Запомни хорошенько. В этом городе так продолжалось сотни лет, с тех пор как пришли люди с Востока. Он отшлифовал массу людей, украсил их, совершенно как жертву перед закланием, — а потом впился в их горло и стал пить их кровь. Никогда этого не забывай. Город, который ты увидишь сегодня вечером, захватит тебя своей неземной магией, но, даже опьяненная ею, помни то, что я тебе сейчас сказал. Это страшное место. Проклятый множеством людей, из которых он высосал кровь, город уже обречен на смерть. Время процветания прошло, грядет упадок. Но никто этого не замечает, и все стремятся сюда. И мы тоже. Не зная, что из нас выпьют кровь. Ты никому не должна показывать это кольцо с синим камнем, спрячь его куда-нибудь.
Микул послушалась этого совета, но спрятать кольцо было некуда, и она просто повернула его вокруг пальца так, что камня не стало видно.
— Нужно сменить и твои сандалии, и одежду. По ним сразу будет понятно, что ты приехала издалека. Все, что тебе нужно, есть в лавке, куда я привез этот товар, так что доверься мне. Когда сойдем на берег в Гизе, не отходи от меня первое время.
Микул кивнула.
Кораблей и лодок вокруг становилось все больше. Были среди них и небольшие красивые лодки с навесом. Отовсюду доносились разные звуки — в основном музыка, игра на инструментах и пение. Музыка лилась не только с берега, она слышалась и с соседних лодок.
Чаще стали попадаться большие корабли, вроде того, который они уже видели утром. Когда они проплывали мимо одного из них, Микул подняла голову, и он показался ей громадным, как гора. Такие же корабли проплывали то с одной, то с другой стороны от их лодки. На их палубах тоже играла веселая музыка.
Голова Микул кружилась от этого мелькания и шума. Мужчины с небольших лодок, деловито шнырявших между крупных кораблей, заметив Микул, окликали ее. Ее сердце забилось чаще. На Мардху не было принято так запросто обращаться к незнакомым людям. Жесты и голоса окликавших казались ей изысканными. Их одежда и лица были не менее красивы.
— Ах! — невольно воскликнула Микул. Они выплыли из тени большого корабля, и ее взгляду предстало что-то невероятное.
Таким во сне она видела рай. Большой голубой каменный дворец. Он стоял у самой кромки воды.
В глаза сразу бросились каменные стены до самого неба. На них были высечены или изображены красками красивые женщины и незнакомые ей животные, вроде тех, какие украшали ящик, в котором был заточен Дикка. Все это выглядело как гигантская картина в огромной раме. Две голубые стены, казалось, плыли над плещущейся водой.
Между стенами располагалась широченная каменная лестница; на верху ее стояли бесчисленные каменные колонны, образуя просторное, продуваемое ветром пространство. Каменная лестница вела от площади к самой воде. По обеим сторонам лестницы выстроились огромные скульптуры животных.
Как раз в это время множество людей таскали вверх по лестнице рыбу — гора ящиков с ней уже стояла на площади. На этой мощенной камнем площади у подножия колонн танцевала женщина в красивом наряде. Вокруг сидели люди и, подбадривая ее выкриками, хлопали в ладони. Среди толпы расположился и оркестр, исполнявший оживленную музыку. Музыканты играли на неизвестных Микул инструментах с красивым громким звучанием.
Лодка под звуки музыки медленно продвигалась к подножию этой каменной лестницы. «Вот он какой, город», — подумала Микул. И город этот показался ей похож на во много раз увеличенный красивый ящик, в котором она нашла Дикку.
Стоявший у края воды каменный дворец был не единственным. Вдоль реки стояли еще несколько дворцов, и дальше, за их колоннадами, без края виднелись еще и еще каменные дворцы.
На танцевавшей во дворце женщине была красивая темно-красная юбка, на плечи накинута светло-голубая шаль.
Музыка все приближалась. Она слышалась не только с берега, но и с плывущих рядом кораблей. Однако музыка с каменной площади, где было много народа, звучала громче и ярче всех.
Микул плыла стоя. Она теперь знала, что город всегда наполнен музыкой. Сердце ее сильно билось, и не было никакой возможности спокойно стоять на месте.
Лодка со стуком уперлась в лестницу, с обеих сторон к ней подбежали молодые люди. Камаль что-то громко сказал, но Микул не услышала. Она ухватилась за протянутую руку и ступила на каменную лестницу.
Камень был твердым и прохладным. Но ощущение от него было совсем не такое, как в Пуке. Лестница была тщательно отполирована, ее ступени уходили глубоко в реку, но и там их было хорошо видно в прозрачной воде.
Микул, почти теряя сознание, пошла вверх по ступеням. Эта лестница вела в рай. Круг танцующих приближался.
— Ах! — снова воскликнула Микул.
Танцевавшая босиком на каменных плитах женщина была невиданной красоты. Глаза ее были подведены черным, веки подкрашены коричневым, поверх этого сверкали блестки золотой пудры. Между красивыми, правильной формы губами сияли белые зубы. Время от времени она что-то напевала.
На лицах наблюдавших за танцем мужчин тоже было немного косметики.
Молодые мужчины показались Микул похожими на женщин, только немного повыше ростом — очень уж красивыми выглядели. Глядя на танцовщицу, они иногда улыбались, показывая белые зубы.
За спинами толпы лежал каменный город. Солнце немного склонилось к закату, и косые лучи солнца падали на широкую мощеную улицу. Камни мостовой сверкали под заходящим солнцем. По улице гуляло много красивых людей.
Микул впервые видела улицу, выложенную камнем. Но кроме этого, ее взгляду предстало еще много удивительного. И прежде всего — бесконечные вереницы каменных домов, протянувшиеся по обе стороны мостовой. Она никогда не видела таких красивых зданий. Все дома в этом городе имели строго прямоугольную форму и были построены аккуратно и тщательно, как тот деревянный ящик.
Вход в каждый дом был обрамлен красивым цветным узором и скульптурными украшениями, а если присмотреться, можно было увидеть и резные символические знаки. И все дома в этом городе напоминали ей ящик, в котором она нашла Дикку. Над входами были устроены небольшие матерчатые навесы от солнца. Они были сделаны из разноцветных красивых тканей. Поэтому все дома казались Микул маленькими сияющими дворцами. Эти выстроившиеся рядами дворцы не поддавались счету. Они стояли друг за другом, насколько хватало взгляда.
А прямо перед собой она увидела нечто поразительное, от чего замерло дыхание.
Гигантское, огромное настолько, что голова шла кругом, сооружение, напоминающее платформу.
Она подумала, что люди не могли такое построить. Наверняка это творение Ра, бога солнца, о котором недавно рассказывал Камаль.
Ведь сооружение это замыкало собой улицу из каменных домов и, казалось, закрывало полнеба. Своей громадой оно упиралось в небосвод. Солнце как раз готовилось спрятаться за него. Не в состоянии оторвать от него взгляда, девушка так разволновалась, что на глазах выступили слезы.
На его ровной платформе вечернее солнце лежало, как некий плод на подносе. Наверное, в направлении этого заходящего солнца и построили каменную лестницу.
Почему? Каким образом здесь появились эти невероятные вещи? Да, все так и есть, как рассказывали люди. Город — это действительно необыкновенное место. От этих мыслей Микул почувствовала дрожь во всем теле.
Оглядываясь по сторонам, она посмотрела перед собой и увидела впереди слева громадную скалу. Непохоже, чтобы ее специально соорудили, она была здесь от природы.
— Это Львиная скала, — подсказал ей мужской голос. Обернувшись на него, Микул увидела стоявшего рядом Камаля. — Хочешь, подойдем поближе? Она — символ этого порта. Видишь, какая у нее необычная форма, напоминает спящего льва…
Микул согласилась, и они пошли к скале.
Вокруг скалы построек не было. Они прошли по мощеной дороге, ведущей от порта в окружении дворцов, и приблизились к скале, стоявшей на песке, чуть ниже уровня дорожных плит. У подножия скалы лежало множество мешков с фруктами и зерном. С дороги они увидели двоих мужчин, которые, опираясь спинами на эти мешки, играли на арфах.
— Ну что, смотри, Микул, похожа эта скала на спящего льва? Вот там голова — видишь, круглая?
Действительно, казалось, что кто-то положил сверху на скалу огромный шар. В нижней части он несколько сужался, подобно шее, а потом скала снова становилась шире. И впрямь похоже на спящее животное, которое случайно создала природа.
Только вот Микул не представляла себе, как выглядит лев, и сказала ему об этом.
— Он похож на кошку. На громадную кошку, — пояснил Камаль. Но Микул толком не знала и про кошек и спросила, похожи ли они на буйволов, которых она видела с лодки по дороге сюда.
— Вон, смотри, — сказал Камаль и показал в сторону мощеной дороги. Ее как раз неторопливо переходило маленькое животное на четырех лапах.
— Это кошка? — спросила Микул. Она сообразила, что, устроившись спать, кошка примерно так и должна выглядеть.
Обойдя вокруг Львиной скалы, они пошли по Гизе. Микул впервые шла по мощеной дороге и также впервые слышала звук собственных шагов.
Весь город наполняли песни и танцы. В сознании Микул они тоже были частью города. Она подумала, что город — это место, где много музыки.
Солнце зашло, каменный город погрузился в сумерки, из окон каменных домов сверкали отблески факелов. Это выглядело красиво, как во сне.
— Микул, ты не проголодалась? — спросил Камаль. Девушка рассеянно кивнула, и он, взяв ее за руку, повел в один из домов.
Войдя внутрь, они попали в комнату, наполненную дымком, где незнакомо, но приятно пахло. Пройдя через комнату, они оказались во внутреннем дворике, ярко освещенном факелами. Неожиданно Микул услышала веселую музыку. Здесь тоже царила музыка, а в углу двора на возвышении танцевали две красивые женщины. Они были почти без одежды. Казалось, что этот танец в клубах белого дыма и свете факелов она тоже видит во сне.
По сторонам сцены несколько человек играли на музыкальных инструментах. Флейтист иногда переставал играть и громко пел.
По всему двору стояло множество столов, и Камаль усадил ее за один из них, в самом дальнем ряду. Повсюду вокруг сидело множество людей.
Приятно было почувствовать прохладу камня, оперевшись локтями на стол. Девушка вся горела от возбуждения. Она подумала, что в городе все сделано из камня.
— Что будешь есть? — спросил Камаль, и только тогда Микул сообразила, что сюда приходят поесть. Сначала она было решила, что тут показывают танцы.
Девушка помотала головой. Она не знала, как называется городская еда, и, не обученная грамоте, не могла прочитать названия блюд, развешанные по стенам из саманного кирпича [278], которые выхватывал из темноты свет факелов.
Пока она осматривалась, на каменном столе появились деревянные сосуды. В свете факелов Микул разглядела в них какую-то красную жидкость. Она взглянула на Камаля, и он сказал, что это надо пить. Попробовав, она ощутила очень сладкий опьяняющий вкус.
Потом на золоченом блюде принесли мясо, жаренное на вертеле, и большой мягкий хлеб.
— Шиш-кебаб [279], — сказал Камаль. Микул впервые видела и шиш-кебаб, и золоченое блюдо.
— Ты откуда, девушка? — спросил сидящий поблизости мужчина, стараясь перекричать громкую музыку.
— Мардху, — ответила она.
— Мардху? — На его лице отразилось сомнение.
— Это далеко вверх по течению Нила, — пояснила она.
— А, я слышал, — сказал он. Затем предложил ей свою большую трубку и выдохнул клуб белого дыма. Микул наконец поняла, откуда взялся этот белый дым в комнате и во дворе.
Камаль пытался ее остановить, но Микул, не обращая на это внимания, вдохнула — и чуть не задохнулась. Вкус ей не понравился, но запах был неплохой.
Когда, поужинав, они с Камалем вышли на улицу, высоко в небе сияла полная луна. Каменный город сверкал, залитый синим светом.
Повернули на немощеную улицу, но Микул все равно слышала звук своих шагов. Сеть улиц походила на лабиринт, бесконечно тянувшийся со своими поворотами направо и налево. По пути иногда попадались лавки под открытым небом, беседовавшие о чем-то компании стариков.
Вышли на главную улицу. Прохожих стало поменьше. Но все же у некоторых домов горели факелы, и под навесами от солнца все еще чем-то торговали. Дома, показавшиеся ей сначала дворцами, оказались лавками, где продавали разный товар. Микул удивлялась и роскоши городских лавок, и тому, что они не закрываются даже ночью. Она была уверена, что с наступлением темноты все ложатся спать.
В конце улицы все так же возвышалась гигантская платформа. В лунном свете четко вырисовывался ее черный силуэт. Над ним белым светом блистала луна.
— Что это?
— Зиккурат, — объяснил Камаль, — место, где обитает бог.
Микул сделала несколько шагов к этому огромному сооружению. Ноги ее ступали неуверенно.
— Ноги не слушаются.
— Это потому, что вина выпила.
— Вина?
— Да, вина. Это такой напиток, который дает людям хорошее настроение. Вон те люди тоже пьяны от вина.
По обе стороны мощеной улицы, на которую указал Камаль, там и сям сидели люди. Подойдя поближе, можно было услышать, как они напевают себе под нос какие-то грустные песни. На Мардху ей не приходилось видеть, чтобы кто-то себя так вел.
— Хочешь, пойдем к зиккурату? — спросил Камаль.
Микул согласилась.
— А эти люди кто?
На каменные стены домов опирались темные фигуры. Они тоже были повсюду. Разные женщины, и толстые, и худые.
— Шлюхи, — коротко ответил Камаль.
— Что это — шлюхи?
Этот вопрос, похоже, привел его в затруднение. Он не отвечал. По такому его поведению Микул примерно догадалась о занятии женщин. Она не могла поверить, что женщины могут делать это ради денег.
Чем ближе они подходили к зиккурату, тем больше он становился, тем выше поднимался над ними во мраке. Как огромная гора. Вблизи он был так бесконечно громаден, что Микул почувствовала страх.
Неожиданно они вышли к широкой реке. Берег ее порос высокой травой, из которой слышалось стрекотание насекомых. Белая луна отражалась в поверхности воды. На противоположном берегу реки было видно каменную стену поразительной высоты. Стена тянулась вдаль и, по-видимому, окружала зиккурат. И широкая река делала здесь петлю параллельно стене.
Через реку был перекинут мост, а за ним стояли крепостные ворота с горящим рядом костром. Костер и луна очень красиво отражались в реке. Чтобы попасть к зиккурату, надо было преодолеть мост и пройти через ворота на территорию, огороженную стеной.
Со страхом добравшись до середины моста, Микул увидела, что костров оказалось два, по одному с каждой стороны ворот, а рядом с ними на песке стояли двое стражников. В руках они держали длинные копья; на головах их были странные уборы с вырезами над ушами.
— Что здесь? — спросила Микул.
— Вход в дом царя. Там, в глубине, живет бог Ра. Близко подходить запрещено.
— Значит, Дикка наверняка там.
От этих ее слов глаза Камаля округлились.
— Ты сказала Дикка?
— Да, мой знакомый.
— То есть ты приплыла сюда для того, чтобы встретиться с Диккой?
— Ну да! Ты его знаешь?
— Это второй сын фараона.
— Как это?
— Он сын бога. Ты ничего не путаешь?
— Я толком не знаю. Но ведь это самый большой дом в Гизе?
— Да, это так…
— Я сейчас спрошу у этих людей.
— Не вздумай — опасно.
Несмотря на слова Камаля, Микул перешла мост и приблизилась к стражникам. Костры громко загудели от налетевшего порыва ветра. Этим звуком они, казалось, хотели отпугнуть пришельца.
— Здравствуйте, — окликнула Микул стражников, — Дикка здесь живет? Я хочу с ним увидеться.
Потом она сняла с безымянного пальца левой руки кольцо с синим камнем и протянула его стражнику.
Высоченный стражник выглядел свирепо. Он помолчал, потом неторопливо взял кольцо и внимательно рассмотрел его, подставляя под отблески костра и луны. Наконец выражение его лица изменилось, и, велев Микул подождать здесь, он оставил своего напарника и ушел за ворота.
Услышав звуки шагов по песку, девушка сообразила, что сзади осторожно подошел Камаль. Микул подозвала его жестом.
— Я познакомлю тебя с Диккой — он очень хороший человек, — сказала она.
— Микул, мне хотелось подольше побыть с тобой, погулять вместе…
— Конечно, мы погуляем, — ответила она.
— Ты мне нравишься. Что бы ни случилось, не забывай то, что я говорил тебе на лодке. Я останусь жить в Пуке. Но иногда буду привозить в Гизу товары и зерно.
Все это он сказал совершенно неожиданно. Микул с сомнением посмотрела на Камаля. Пламя костра придало его лицу красноватый оттенок.
— Эй, сюда! — крикнул вернувшийся стражник. В руке он держал факел. Как только Микул подошла, копье второго стражника опустилось за ее спиной.
— Тебе нельзя, только она, — сказал первый стражник и свободной рукой потянул за собой Микул.
— Нет, нет, он вместе со мной! — закричала Микул. Но стражник молчал. Он тянул ее за собой, тяжело ступая по песку. Девушка оглянулась и увидела Камаля, путь которому преградило копье. Подняв правую руку, он прокричал ей вслед:
— С тобой было здорово! Завтра я возвращаюсь в Пуке! Надеюсь, мы еще встретимся там!
Стражник тянул Микул за руку, но она все продолжала смотреть на отдаляющуюся фигуру Камаля. Однако люди, находившиеся с внутренней стороны стены, закрыли ворота, и он быстро пропал из виду.
Крепость, через которую ее тянули за руку, оказалась очень просторной; всюду стояло множество колонн. Освещенный светом факела, который нес охранник, вход в крепость остался позади. Повсюду горели костры, вокруг было много мужчин в шлемах, вооруженных копьями и мечами. На них были одинаковые новенькие одежды, и Микул сообразила, что это солдаты. В руках они держали факелы.
Ее провели в комнату, вход в которую прикрывал легкий занавес, колеблющийся от ночного ветра. Пол был выложен полированным камнем, и шаги ступавшей по нему Микул отражались эхом от стен и потолка.
Стражник указал ей на каменную скамью, устроенную в углу. Она должна была подождать здесь.
Сев, девушка почувствовала холод камня, ощутила запах масла, горящего в небольших светильниках на стенах, и слабое гудение огня. Тот приятный аромат, который привлек ее внимание в лавке, где они ужинали с Камалем, исходил, наверное, от дымящихся благовоний — их использовали, чтобы заглушить запах горевшего в факелах масла.
Всю поверхность стен в комнате занимали нарисованные на них картины. Лодки, плывущие по Нилу, разнообразные животные, птицы, нарядные женщины. В этом городе повсюду была музыка и красивые росписи. И вкусная еда, роскошные фрукты, красивые люди…
Занавес на входе резко поднялся. Вошел, слегка наклонившись вперед, красивый мужчина в белой чистой одежде и направился к Микул прямым, уверенным шагом.
— Микул, это правда ты? — произнес мужчина.
Девушка встала со скамьи.
— Дикка…
Тот ничем не походил на того ослабевшего юношу, которого она знала. Четкие движения, абсолютная уверенность в себе, ощущающаяся в каждом жесте.
— Микул, — еще раз произнес Дикка, взял ее за руку и неожиданно обнял. Потом, слегка отодвинувшись, положил руки ей на плечи и, наклонившись, посмотрел в лицо. — Дай мне тебя рассмотреть хорошенько… Какая ты стала красивая! Добро пожаловать!
У самого Дикки было гладкое загорелое лицо, правильной формы нос, блестящие вьющиеся волосы.
— Микул, дорогая чистая Микул, как же мне хотелось тебя увидеть! Здесь у всех души прогнили… Ты посмотрела город?
— Да, он очень красивый.
— Нет, Мардху гораздо красивее… Пойдем, я покажу тебе крепость.
Дикка повел Микул за руку. Откинув занавес, они ступили на песок внутреннего двора. Пройдя немного, снова вошли в каменный коридор. Его каменные стены уходили вдаль.
Неужели это дом? Он выглядел, скорее, как город под крышей. Повсюду горели костры, и коридор все продолжался, как лабиринт. Они снова попали во внутренний двор. Дикка подошел к одной из дверей и открыл ее, позволив заглянуть внутрь комнаты.
— Смотри, здесь хранится зерно. Эти мешки набиты ячменем.
Мешки заполняли всю просторную темную комнату от пола до потолка.
— Эту часть крепости занимают склады. Здесь ячмень и пшеница. Там овощи и фрукты. Оливки, инжир, кукуруза — здесь есть любые плоды. Что-то привозят издалека, что-то растет в крепости. Доставляют по Нилу в лодках на пристань, которая за этой стеной. Там, в глубине, разные масла — и сливочное, и растительные… Ах да, чуть не забыл! Это кольцо принадлежит тебе.
С этими словами он снова надел ей на левую руку кольцо с синим камнем, которое она отдала стражнику у ворот.
— И еще. Дарю тебе это кольцо с зеленым камнем. Таких в нашей стране пока нет, эту редкость привезли с Востока. — Взяв руку Микул, он надел ей на палец кольцо.
— Дикка, я забыла сказать, что хотела…
— Что же?
— Я тоже очень желала увидеться.
— Правда?.. Какая ты добрая! Трудная была дорога?
— Длинная. Но сейчас мне кажется, что ничего особенного.
— Микул, я сделаю все, чтобы ты не пожалела об этом. Вот, посмотри…
Дикка открыл другую дверь. В темной комнате стояло множество столов.
— Это школа. Здесь люди учатся читать и знакомятся с мыслями мудрецов. Все, кто занимает важное положение в этом замке, учились тут. Я считаю, что талантливые женщины тоже должны получать образование. Ты ведь хочешь научиться читать?
— Хочу.
— Хорошо, завтра начнешь здесь учиться. Есть классы для простых горожан, но я определю тебя в отделение для знати.
— Выучиться читать трудно?
— Просто. Но это только начало. С твоей головой ты быстро научишься читать надписи, которые повсюду встречаются в Гизе. А вот дальше — безграничные глубины… Пойдем со мной.
Дикка подвел ее к еще одной двери. Среди других она выделялась размерами и украшавшей ее богатой резьбой. По обеим сторонам стояли грозные охранники. Увидев Дикку, они моментально преклонили колени. Дикка открыл дверь.
— Микул, заходи сюда.
За дверью был какой-то особый запах. Немного похожий на запах земли или пыли, это был запах старинных вещей.
— Вот здесь и находится мозг Гизы. Правда, ночью, в темноте плохо видно. Это называется библиотекой. В нашей крепости она не единственная. Посмотри сюда.
Дикка достал с ближайшей полки камень, такой большой, что его едва можно было удержать в руке. Он имел скругленные углы и формой напоминал расплющенное яйцо.
— Это глиняная табличка. Посмотри на ее поверхность.
Поверхность эту плотно покрывал мелкий узор из вмятин. Строки из больших и маленьких заостренных треугольников были вырезаны по всей поверхности.
— Это неизвестная нам восточная письменность. Кладовая драгоценных знаний, которые оставили нам далекие предки с Востока. То, что здесь записано, гораздо глубже и обширнее наших сегодняшних представлений. И весь этот город, и зиккурат, который ты видела сегодня, созданы на базе этих знаний. Говорят, на Востоке на вершине такого же гигантского, как наш, каменного зиккурата сооружены огромные висячие сады.
Дикка бережно вернул табличку на полку.
— А там папирусы, на них написаны знакомые тебе наши иероглифы. — Он показал на другую полку. — Так вот, судя по папирусам, там, где мы сейчас стоим, раньше был остров посреди озера… В этой комнате есть все что угодно. На разных языках написано обо всех тайнах мира, которые открыло человечество. Здесь можно узнать о самом разном — о жизни, о человеческой глупости, о страстях и желаниях, а еще о загробном мире, обо всем, что есть на земле и на небе. Разве это не прекрасно, Микул?
Девушка, подавленная этими словами, медленно кивнула.
— Этот мир полон загадок. Почему мужчина тянется к женщине? Откуда приходит ветер? Куда исчезает заходящее солнце? В какой мир попадает человек после смерти, может ли он возродиться вновь? А если может, то когда? Ты взволнована, Микул?.. В этих книгах все это есть. Здесь, в темноте, они, затаив дыхание, ждут часа поделиться с нами своей мудростью. Ведь что такое история? Выжившие цивилизации, исчезнувшие цивилизации — вот что это такое. Сокровищница уроков, которые нужно извлечь. Но для этого нужно изучить множество языков. Среди них и языки погибших цивилизаций. Клинопись, которую ты сейчас видела, — это шумерское письмо, ассирийское письмо, вавилонское письмо. Чтобы овладеть знаниями предков, надо знать все эти языки. Пойдем, Микул. Ты снова вернешься сюда, когда окончишь школу и научишься читать.
Они покинули библиотеку и пошли по песку внутреннего двора.
— Вон то здание — ткацкая мастерская. Там — изготовляют оружие, а дальше — глиняную посуду. Все эти ремесла пришли к нам с Востока. Это тоже своего рода великая школа, Микул. С завтрашнего дня ты будешь здесь учиться. Набирайся побольше знаний. А теперь я покажу тебе твою комнату.
Дикка повернулся и пошел вперед. Торопясь за ним, Микул повернула голову. В белом свете полной луны возвышался огромный зиккурат.
В 11:45 утра 14 апреля капитану Эдварду Смиту, находившемуся на мостике «Титаника», принесли телеграмму с парохода «Балтика». Ее принес первый помощник Уильям Мердок.
Взяв ее, капитан быстро пробежал текст глазами. В телеграмме значилось следующее: «Поступило сообщение, что сегодня греческий пароход “Афины” в точке 41° 54’ СШ и 49° 52’ ЗД наблюдал айсберг и многочисленные ледяные поля. Желаю успеха “Титанику”».
Уильям Мердок продолжил доклад:
— Кроме этой телеграммы, сорок минут назад голландский пароход «Ноордам» прислал из той же точки предупреждение о большом количестве айсбергов. Такое же предупреждение поступило сегодня в девять утра от парохода «Карония» компании «Кунард». Вчера мы также получили предупреждение о плавучих льдах от парохода «Раппаханнок». Этот пароход получил пробоину при прохождении льдов.
— Надо же… — Капитан сложил телеграмму и спрятал в нагрудный карман. — Тебе еще что-то нужно? — спросил он, глядя на стоящего по стойке «смирно» помощника.
— Прошу извинить, но мне кажется, стоит проявить осторожность, — ответил тот.
— Во льдах в апреле нет ничего удивительного, — негромко сказал Смит, глядя вперед. С мостика было видно морскую поверхность, блестевшую, как зеркало под апрельским солнцем. Никакой дымки. Мердок подумал, что никогда не видел такого спокойного моря.
— И все же мы идем почти на полной скорости, — пробормотал помощник.
— Ты хочешь, чтобы лучший корабль Британии метался, как мышь? — спросил капитан уверенным басом. Мердок поклонился и сделал поворот кругом.
Вскоре после этого диалога капитан Смит ушел с мостика пообедать. Послышался звук трубы, возвещавшей о приближении времени обеда.
Идя по прогулочной палубе, он встретил владельца компании «Уайт Стар Лайн», инициатора строительства «Титаника» Брюса Истмея. Они некоторое время стоя разговаривали в этом уединенном месте, куда доступ был разрешен только пассажирам первого класса.
Истмей поинтересовался условиями плавания. Капитан заверил его, что все в норме. С полудня субботы до полудня воскресенья корабль прошел 546 морских миль. Это рекордное расстояние, пройденное за один день плавания.
Исмей предложил завтра хоть на короткое время развить максимальную скорость 23 узла. Капитан Смит кивнул. Когда он так кивал, окружающие обычно воспринимали это как непререкаемое решение, принятое высшим авторитетом.
Эдварду Дж. Смиту было шестьдесят два года, и первое плавание «Титаника» стало кульминацией его блестящей карьеры в компании «Уайт Стар Лайн». После успешного завершения этого путешествия он должен был уйти в отставку с церемониями, подобающими его достижениям. Импозантная фигура, усы с проседью и бакенбарды на щеках, неторопливые манеры и спокойная речь — все вселяло в окружающих уважение и уверенность.
Они поговорили и о погоде, которая долгое время оставалась спокойной. Прогноз на 14 апреля 1912 года не представлял опасности для капитана с большим атлантическим опытом. Почти попрощавшись, капитан передал Исмею телеграмму, которую он только что получил от старшего помощника. Исмэй небрежно сунул ее в карман.
В этот момент айсберг находился примерно в 250 морских милях впереди «Титаника».
Потом в 13:45 на «Титанике» получили телеграмму с немецкого корабля «Америка», в которой снова сообщалось об айсберге в точке 41° 27’ СШ и 50° 8’ ЗД. На мостик о ней не доложили.
Наконец наступил вечер. Температура резко упала. Это был явный признак приближения к морскому участку с дрейфующими льдами. В 17:50, с наступлением темноты, капитан Смит приказал немного изменить курс к югу, чтобы обойти ледяные поля.
В 19:30 знаменитый американский миллиардер Джордж Уайднер с женой устроили в ресторане ужин. Почетным гостем был капитан Смит. Присутствовали знаменитости из высшего света Филадельфии. Присутствовал со своей супругой Роберт Алексон, переехавший из Англии в Америку и владеющий успешным оружейным бизнесом, их друзья, мистер и миссис Дэвид Миллер, также богатый военный, майор Батт. Писатель Джек Вудбелл также присутствовал на ужине со своей женой. Была там и супружеская пара Доннер, известна как один из самых богатых производителей трамваев. Их двадцатисемилетний сын тоже был за столом.
Когда капитан вошел в ресторан в своем черном капитанском мундире с золотыми галунами, с белоснежной фуражкой, которую он снял и держал под мышкой, мужчины в темных костюмах встали; за ними последовали женщины в коктейльных платьях, аплодируя капитану.
Белоснежные скатерти были заставлены сверкающей серебряной посудой и выстроенными в безупречном порядке бутылками с самым лучшим шампанским и винами.
После первого тоста миссис Уайднер обратилась к капитану с вопросом:
— Вы больше всех достойны роли хозяина этого лучшего в мире корабля. Он как дворец. А вы исполнены достоинства и уверенности.
— В отличие от вас, господа, я скромный агнец со многими горестями.
— Нет-нет, по количеству горестей мы вам не уступаем. Нам надо учиться у вас держаться с таким достоинством.
На это капитан отвечал без улыбки:
— Вы управляете миром. А я управляю всего лишь этим кораблем, который немного больше других, но всего лишь обыкновенный корабль. Поэтому вы можете понять, насколько свободен я в своих действиях.
— Значит, особенных горестей у вас быть не должно.
Взгляды богачей сосредоточились на капитане.
— Как же без горестей! Самая большая в том, что, как только мы прибудем в Нью-Йорк, у меня уже не будет никакого корабля.
Женщины захихикали.
— И что вы будете тогда делать?
— Может быть, напишете автобиографию или роман?
— Ну, тогда вы мой конкурент! — быстро вставил Джек Вудбелл.
— Это будет сильный конкурент, — сказал майор Батт и обратился к капитану: — Я уверен, что вы отлично знаете этот корабль, а вот как насчет Атлантического океана? Он ведь куда больше!
Капитан кивнул.
— Вы совершенно правы, несравненно больше. Нелепо возражать. Только ведь и Лондон, и Филадельфия — очень большие города. Для незнакомого с ними путешественника эти города — как море. Но если жить там долгое время, вы будете хорошо знать каждый закоулок.
— Ну, это трюизм. Так значит, Атлантика знакома вам так же, как нам Филадельфия?
Капитан уверенно кивнул.
— Для нас, новичков в Атлантике, это звучит успокаивающе.
— А как обстоит дело с айсбергами? — быстро спросил Вудбелл.
Капитан ответил совершенно спокойно:
— В море, как и в городе, есть свое население. В нем живут и рыбы, и айсберги. И так же как вы не удивитесь, встретив на улице Филадельфии негра, меня не поразит вид айсберга в океане.
В то время, когда капитан был в ресторане, радист Гарольд Брайт доставил на мостик еще одну телеграмму с предупреждением об айсбергах. Она поступила с парохода «Калифорниан», шедшего впереди «Титаника» чуть севернее. Капитан «Калифорниан» Стенли Роуд сообщал, что в трех морских милях южнее его курса он наблюдал три больших айсберга. Но капитану Смиту об этой телеграмме так и не доложили. Около половины восьмого вечера «Калифорниан» трижды передал на «Титаник» предупреждение о больших айсбергах. Пока капитан ужинал с филадельфийскими знаменитостями, айсберг приблизился к «Титанику» на расстояние всего в пятьдесят миль.
В 20:40 температура морской воды подошла к точке замерзания, и второй помощник Чарльз Хабард Лайтоллер приказал проверить систему водоснабжения на корабле.
В 20:55 капитан Смит покинул ресторан и поднялся на мостик. Там с шести до десяти вечера находился на вахте Лайтоллер.
Они обсудили перемену погоды. Резкое снижение температуры могло свидетельствовать о приближении зоны айсбергов. Оба они знали, что айсберги находятся прямо по курсу. Лайтоллер сообщил капитану, что из-за падения температуры воздуха приказал принять меры, чтобы не допустить замерзания воды в корабельных водопроводах. Он также доложил, что незадолго до этого первый помощник Уильям Мердок приказал закрыть передние иллюминаторы, чтобы свет из них не мешал впередсмотрящему.
Оба моряка внимательно следили за погодой. Море было все так же спокойно. Волн не было, словно по поверхности разлили масло. Не было и ветра. За долгие годы службы капитан Смит впервые видел такую тихую, но при этом безлунную, ночь. В морской поверхности, будто покрытой лаком, отражались россыпи звезд. Это не позволяло точно определить положение горизонта.
Они понимали, что в такую безлунную ночь непросто заметить айсберг впереди по курсу.
В 21:20 капитан приказал Лайтоллеру информировать его о любых происшествиях и направился в свою каюту.
«Титаник», как и подобает лучшему в мире кораблю, шел почти с максимальной скоростью. Но в 1910-е годы даже при наличии сообщений о присутствии айсбергов было обычным делом идти полным ходом по спокойному морю, пока айсберг действительно не попадет в поле зрения.
В 21:30 Лайтоллер отправил шестого помощника Муди к впередсмотрящему, находившемуся на площадке на мачте, с приказом внимательно следить за айсбергами, особенно небольшими.
Все меры против айсбергов, предпринятые командирами «Титаника», свелись к смещению курса на юг, закрытию иллюминаторов в носовой части и приказу впередсмотрящему внимательнее следить за ледяными глыбами. Они были уверены, что на двоих впередсмотрящих вполне можно положиться, чтобы избежать столкновения.
На мостике царила надменная уверенность в том, что какой-то там айсберг — совершенный пустяк для лучшего в мире корабля.
После этого «Титаник» еще дважды получал предупреждения об айсбергах.
В 21:40 поступила телеграмма с парохода «Месаба»:
«“Месаба” “Титанику”. С 42° до 41° 25’ СШ и с 49° до 50° ЗД обнаружен крупный айсберг и ледяные поля. Погода ясная».
Этот айсберг находился точно по курсу «Титаника». Среди выживших в катастрофе никто не мог сказать, была ли эта телеграмма доставлена на мостик.
В этот момент добавилось еще одно трагическое обстоятельство. «Титаник» был переполнен богачами. А у них всегда много срочных дел, и личных, и служебных, так что в радиорубке скопилась буквально гора их телеграмм, ждущих отправки. После девяти вечера в зону связи вошла радиостанция мыса Рейс на юго-востоке Ньюфаундленда, и радиорубка «Титаника» целиком переключилась на отправку телеграмм пассажиров. К тому же один из двух радистов, Гарольд Брайт, ушел к себе в каюту поспать, поэтому второй, Джек Филлипс, уже не мог справиться с этой работой.
Последнее предупреждение поступило на «Титаник» в 22:55. На расстоянии от 10 до 19 морских миль к северу от «Титаника» дрейфовал в окружении айсбергов пароход «Калифорниан», который передавал предупреждения всем кораблям в округе.
Радист с «Калифорниан» вызывал радиста «Титаника». Это был уже четвертый вызов с «Калифорниан». В ответ он услышал крик Джека Филлипса:
— Заткнись! Я занят! Ты мешаешь работать! Я на связи с мысом Рейс.
Радист «Калифорниан» еще какое-то время слушал радиообмен «Титаника», а потом, в 23:30, выключил радиостанцию и пошел спать.
В этот день «Титаник» получил семь предупреждений об айсбергах, в которых вновь и вновь повторялось, что примерно в 78 милях впереди по его курсу находятся огромные ледяные поля.
В 23:40 впередсмотрящие «Титаника» Фред Флит и Реджинальд Ли ожидали окончания своей вахты. Смена должна была произойти ровно в полночь, и они собирались,
освободившись, спуститься вниз, выпить горячего чаю и забраться в теплую постель.
Воздух был ледяной, и уже несколько минут назад они заметили впереди что-то вроде дымки, растянувшейся слева направо на две мили.
Как ни удивительно, на наблюдательной площадке не было бинокля. Его забыли взять на борт при отправлении из Саутгемптона.
Все произошло неожиданно. Флит заметил что-то впереди. Оно становилось все больше и быстро приближалось. Флит срочно связался с мостиком, подал три сигнала колоколом и поднял трубку. На мостике трубку взял шестой помощник Джеймс Муди, несший вахту под руководством первого помощника Мердока, который в десять часов сменил Лайтоллера.
— Ты что-то заметил? — спокойно спросил он.
— Прямо по курсу айсберг, — ответил Флит.
Офицеры были хорошо подготовлены и хорошо знали, что делать в такой ситуации. Мердок сразу же подошел к телеграфу и приказал остановить машину, потом, обращаясь к рулевому, крикнул: «Лево руля, до отказа!»
Затем он потянул за рычаг и закрыл водонепроницаемые переборки в трюме. Корабль стал медленно поворачивать влево.
Выспавшись в отведенной ей комнате, Микул открыла глаза с первыми лучами солнца и почувствовала, что рядом кто-то есть. Поднявшись, она поняла, что это ей не показалось — у входа стояла женщина в роскошном платье.
На вид ей было лет пятьдесят. Микул подумала, что женщина старше ее матери. Крупный орлиный нос, горящие, глубоко посаженные глаза.
— Это ты знакомая Дикки? — спросила женщина.
— Да.
— Какие у тебя с ним отношения? — снова спросила она. Было непонятно, что на это ответить. — Если ты ему и понравилась немного, не радуйся. У Дикки уже есть девушка.
Сказав это, она быстро повернулась и ушла. Дверь осталась открытой, и через нее был виден освещенный солнцем песок двора.
Микул неподвижно сидела на кровати, когда вошел Дикка и пригласил ее пойти с ним поохотиться на болоте поблизости. Он дал ей новое белое платье и предложил переодеться. Платье было из такой красивой ткани, что захватывало дух. Надев его, Микул, волнуясь, последовала за Диккой.
С этого дня у нее началась жизнь, похожая на сон.
На охоту они поехали на боевой колеснице. Ее тянуло быстроногое животное, которое называлось лошадь. Вдвоем с Диккой они добрались до просторной болотистой местности возле Нила. За ними следовали воины на трех других колесницах.
Микул поняла, что воины подчинялись Дикке. На своих колесницах они везли много всякой еды.
Подстрелив из лука болотную птицу, ее сразу же разделали и зажарили на вертеле на костре. Поели фруктов, выпили вина. Дикка сказал, что ему хотелось разок съездить с ней на охоту.
На следующий день она поступила в школу.
После утренних занятий чтением и письмом они с Диккой, бывало, ездили на охоту. Та была для Дикки чем-то вроде работы. Он объяснил, что нужно каждый день тренироваться, чтобы хорошо владеть оружием на случай войны. А когда не было охоты, Дикка вместе с подчиненными оттачивал приемы фехтования на мечах.
К Микул приставили служанку, девушку примерно ее возраста, по имени Рой. Об этом тоже позаботился Дикка. Микул не хотелось, чтобы ей прислуживали, но она была рада появлению подруги.
Рой ни за что не соглашалась войти в класс, как бы Микул ее ни звала. Она всегда ждала окончания занятий снаружи. Микул это было неприятно, и она просила ее вместе ходить на уроки, но та говорила, что она — дочь раба, что не любит учиться, и всячески избегала школы. Тогда Микул решила, что каждый день будет сама учить Рой знакам письменности, которые ей объяснили на занятиях.
У Рой была белая, как мрамор, кожа и густые золотистые волосы. Не особенно красивая, но обладала хорошим характером. После занятий девушки ходили в ткацкую и швейную мастерские — вот этим ей заниматься хотелось. Дочери раба вход туда не запрещался, и они часто сидели рядом за ткацкими станками.
Еще можно было ходить к подножью зиккурата. Он располагался в границах крепости.
Первое время, подойдя к нему, Микул, напуганная его размерами, непроизвольно опускалась на колени, но постепенно, видя его перед собой каждый день, привыкла.
На зиккурате была устроена длинная-длинная лестница, ведущая на верхнюю площадку. Но, конечно, подниматься по ней было запрещено, и у входа на лестницу всегда стояли два воина с копьями.
Микул удивляло, что у подножья зиккурата раскинулись просторные поля, фруктовые сады и рощи. Пшеница на этих полях, оливы и фиги в садах давали обильный урожай. Все злаки и фрукты, которые вкушал фараон, произрастали в пределах крепости.
Зиккурат окружали не только съедобные растения — там были и цветы, украшавшие собой любое время года. Эти разнообразные цветы расцветали по очереди со сменой сезона.
Удивительно, что такие же сады раскинулись и на вершине зиккурата, как будто высоко в небе. Многие об этом говорили, да и издали, если посмотреть днем, там можно было заметить зелень деревьев. Дикка называл их висячими садами; он рассказал, что такие же есть и в городах Востока.
Это казалось совершенно невероятным, словно в сказке. Ведь в Гизе не бывало дождей, и на такой высоте воде неоткуда было взяться. Оставалось верить, что на зиккурате обитает бог. Только бог мог вырастить деревья в этом безводном месте.
Как бы то ни было, но благодаря этим фруктовым садам и цветочным рассадкам ветер всегда разносил по крепости сладкие ароматы.
Вместе с Рой они часто гуляли по улицам Гизы. Прислонившись спинами к Львиной скале, разговаривали о Мардху и о Пети, деревне, где выросла Рой.
Иногда Дикка брал Микул с собой прокатиться или поохотиться, а вечером они обычно ужинали вместе. Девушка была очень довольна своей нынешней жизнью. Она считала, что совершенно правильно поступила, бросив все и приехав в Гизу.
Микул быстро совершенствовалась во всем, чем занималась. Она могла свободно читать и писать знаки — по крайней мере те, что попадались на улицах Гизы, — научилась легко управляться с ткацким станком.
Иногда, в прекрасную лунную ночь, Дикка в сопровождении четверых охранников приглашал ее на прогулку, а потом, оставив охрану сзади, они гуляли по берегу Нила.
Во время одной такой прогулки он сказал ей так:
— Микул, мне никогда не понравится ни одна девушка, кроме тебя. Ты умная, я сразу это понял.
Дикка всегда вел легкие разговоры, а про Микул никогда ничего особенного не говорил, но она понимала, что на сердце у него тяжело.
Однажды Дикка сказал Микул, что кое-что придумал.
— Надо сделать твою скульптуру, чтобы навсегда сохранить здесь твою красоту и чистоту.
Микул оторопела, но Дикка, уже приняв решение, велел позвать в крепость скульптора.
— Делать каменную скульптуру девушки не принято, но можно сделать скульптуру фараона. А лицо будет твое. Ты будешь знать, что это твоя скульптура. А позировать скульптору можно и попозже.
После этого во внутреннем дворе рядом с комнатой Микул постоянно раздавался стук молотков каменщиков.
Микул целиком отдавалась учебе и работе на ткацком станке, а в те дни, когда они не встречались с Диккой, она часто ходила в хлев, кормила лошадей вместе с рабами, а потом, усевшись с ними в кружок, учила их танцам и азбуке.
Рабы в замке были чернокожие и белокожие. Волосы у них были и светлые, и черные, и длинные, и коротко остриженные — самые разные. Девушка никогда не напускала на себя строгость, с которой ее учили в классе, и с шутками объясняла своим ученикам, как писать знаки, поэтому они любили Микул и просили учить их грамоте и песням еще и еще. Она с удовольствием общалась с рабами, которые понимали и любили шутки.
К ее ежедневным делам добавилась обязанность позировать скульптору. Каждый день после занятий Микул теперь некоторое время стояла перед художником.
Завершив все дела, она возвращалась в свою комнату, а Рой шла к Дикке узнать, какие будут распоряжения, и обычно приходила обратно с приглашением поужинать вместе.
Как-то вечером Дикка после ужина пригласил Микул в библиотеку, которую уже показывал ей. Он велел стражнику открыть двери и зажечь светильники, развешанные по стенам. Затем отправил стражника за дверь и позвал Микул к полкам, где хранились папирусы.
— Иди, посмотри. Здесь лежат книги, рассказывающие, что происходит с человеком после смерти.
С этими словами Дикка взял с полки свиток, завернутый в чехол.
— Это «Книга мертвых», написанная на папирусе. Ее полагается класть в гроб умершего человека, который занимал высокое положение при жизни. А этот экземпляр хранится здесь как образец. Иди сюда.
Он подошел поближе к свету факела и, присев, развернул свиток на полу. Одного толчка оказалось достаточно, чтобы свиток развернулся во всю длину, образовав от темного угла до середины комнаты дорожку из папируса, разрисованную загадочными картинками.
— Смотри. Когда человек умирает, он попадает в ад; это там, где заходит солнце. В аду его встречают слуги.
Дикка указал на странное существо с краю картинки, освещенной факелом. У того было тело мужчины с обнаженным торсом и голова невиданного животного. Низкий лоб с провалом посередине. Острый взгляд глаз, выступающие челюсти, разрез губ от уха до уха, заостренные зубы. Уши расположены не в том месте, где у человека, а торчат, подобно звериным. Человек с головой то ли волка, то ли крокодила.
— Мне страшно… Такие люди правда бывают?
— Не знаю. Ведь оттуда никто не возвращался. Когда человек попадает в страну мертвых, слуги ада ведут его к огромным небесным весам. Около весов его спрашивают, не совершал ли он проступков при жизни. Все отвечают, что никогда не лгали и не обманывали. Потом из тела, которым он пользовался при жизни, извлекают его сердце и кладут на весы. Если проступков не было, сердце остается легким, но если человек вел себя неподобающе, то оно становится тяжелым, и чаша весов опускается. Тогда по знаку слуги на него набрасывается этот зверь, ожидающий у весов, и пожирает покойника.
Микул задрожала от страха.
— Но, если чаша не смещается, слуги ада ведут человека к Осирису, который дарует ему вечную жизнь.
С этими словами Дикка стал свертывать свиток. Голос у него стал совсем тихим.
Микул продолжала дрожать. Здесь, в темноте библиотеки, при свете факелов, эта картина привела ее в ужас.
— Даже фараон не может избежать загробного мира и этого суда. Но смерть временна. Если будет доказано, что при жизни человек делал добрые дела, он будет жить вечно.
Свернув свиток, Дикка поднялся на ноги и направился к полке положить его обратно.
Микул недоумевала. Почему он вдруг решил показать ей «Книгу мертвых»?
— Только вот что именно служит мерой хорошего и плохого при жизни? Сейчас я этого не знаю. Если порадовать одного, может заплакать другой. Для того чтобы все в Гизе жили мирно и счастливо, надо убить много врагов. У этих врагов тоже есть семьи. Они так же думают об этих семьях, как я думаю о тебе.
Спрятав свиток на полку, Дикка повернулся и обнял Микул.
— Не уходи от меня. Ты для меня все. Не бывает даже короткого момента, когда я чувствовал бы покой. И зачем только я родился сыном фараона!
Он поцеловал ее в губы. Микул тоже замерла от нахлынувшего на нее ощущения счастья.
— Микул, обещай, что никуда не уйдешь. Скажи, что всегда будешь рядом. — Отодвинувшись, Дикка пристально посмотрел ей в глаза. — Ну, обещай! Сейчас же!
Микул, как во сне, кивнула. О чем тут говорить! Она ведь не могла больше представить свою жизнь без Дикки.
— Как замечательно! Теперь я ничего больше не боюсь.
Прошептав это, Дикка вновь обнял ее. И благодарил, благодарил… * * *
Расставшись с Диккой, Микул вернулась в свою комнату и стала готовиться ко сну, когда дверь открылась. Но пороге стояла невысокая женщина.
— Рой? — позвала Микул. Со спины женщину освещал огонь факела, горевшего в коридоре, и против света ее лица не было видно. Она решила, что ушедшая к себе Рой за чем-то вернулась.
— Ты Микул, деревенская девушка с верховьев Нила?
Женщина вошла в комнату, и лунный свет из окна осветил ее лицо. Стали видны ее большие глаза и высокий нос. Очень красивая смуглая женщина.
— Я пришла предупредить тебя. Я думала, что же это за девушка, в которую Дикка так влюбился, что велел сделать каменную скульптуру… — Она рассмеялась. — Просто глупая деревенская девушка!
— Предупредить о чем? — тихо спросила Микул.
— Обо всем! Всего и перечислить невозможно…
Впав в истерику, женщина громко кричала:
— О чем предупредить?! Ну-ка, покажи свое тело!
Она с криком вцепилась в платье Микул и резко потянула. Пояс разошелся, и девушка в одно мгновение оказалась совершенной голой.
Не отпуская платья, женщина молчала, словно в изумлении. Микул стояла ошеломленная, прикрывая наготу руками.
— Зачем вы?.. Почему?..
— Так ты… — пробормотала женщина и залилась истерическим смехом, похожим на пронзительный крик. — Так ты, ха-ха-ха… не носишь белья? Ха-ха-ха, и правда деревенщина… В наше-то время!
— Верните мою одежду, пожалуйста.
— Для деревенщины так даже лучше! — Она швырнула платье на пол. — Когда-нибудь я превращу тебя в рабыню, чтобы неповадно было носить такие платья. Запомни! Все шло так хорошо, пока ты не появилась…
Микул торопливо наклонилась, схватила платье и прикрылась им спереди.
— Фу, что у тебя за грудь! А эта тощая задница… Ты думаешь, с таким хозяйством сможешь родить Дикке здоровых детей? Откуда у тебя это модное платье? Дикка подарил?.. Дай сюда, вот что я с ним сделаю!
Женщина вырвала у Микул платье, вцепилась в него зубами и разорвала. Потом бросила на пол и стала топтать ногами. При этом она громко кричала, а когда подняла голову, в лунном свете заблестели слезы, заливавшие ее лицо.
Снаружи послышались крики, топот идущих строем воинов, звон оружия, ржание лошадей.
— Тебе интересно, что там происходит? Смотри! Смотри, говорю! — Женщина подбежала к двери и кричала, обернувшись к Микул: — Дикка уезжает. На войну! Он совсем перестал приглашать меня к своему столу; он идет на войну, чтобы убежать от меня. Смотри быстрее сюда, смотри!
Женщина кинулась к ней, схватила за волосы Микул, прижимавшую к груди разорванное испачканное платье, и потащила к двери.
— Иди сюда, смотри, что ты наделала! Никто не будет смотреть на тебя голую. Сюда иди!
За дверью Микул увидела воинов, выстроившихся во внутреннем дворе. Часть воинов уже двинулась маршем за пределы крепости.
— Выступать маршем посреди ночи! Это безумие!
Она толкнула Микул на пол.
— Слушай внимательно! И вспоминай. Все, что ты натворила здесь. Ты подружилась с рабами, научила их священным писаниям. Ты не знаешь, что письмена — это драгоценность? Наши мудрые предки, рискуя жизнью, получили их от бога. Ты же хочешь превратить это в ничто. Ты думаешь, что если тебя высекают из камня, то ты стала богиней? Ты пытаешься разрушить порядок. Ты как чума. Дьявол. После твоего появления все идет прахом. Тебя подослали рабы? Дикка должен был быть со мной. Дикка меня любил! Пока ты не приехала! После твоего приезда он стал редко со мной ужинать. Перестал брать на охоту. А ты что делаешь? Пользуясь доверием Дикки, разрушаешь здешний порядок… Почему тебя пустили в школу для благородных? Почему с тебя, простой девчонки, делают каменную скульптуру? Я никогда не слыхала ничего подобного. И ты еще пыталась затащить в класс рабыню Рой… Даже ходила в жилище рабов, изображая из себя учителя! В Совете каждый день тебя обсуждают. И Дикка всегда тебя покрывал. Из-за тебя он поссорился с Советом. У него появилось много врагов. Дикка изгнал и перебил всех до единого, кто тогда сместил его, но и без них врагов у него достаточно. Ты как будто его преследуешь… Дикка тебе об этом не рассказывал?
Женщина замолчала, и топот снаружи стал явственней.
— Я ничего не знала. Дикка мне ни слова не говорил.
— Очень похоже на него… Он все трудности всегда переносит сам. Если б он посоветовался со мной, то утопил бы тебя в Ниле. У него не осталось другого выбора, кроме как начать войну с Нубией, одержать в ней победу и этим восстановить свой авторитет. А после этого он собирается, не слушая никого, взять тебя в невесты… Какая глупость! Сейчас не самое лучшее время для войны с нубийцами. В пустыне ночи холодные. Воды мало. Будут большие потери. Совет единогласно был против, потому что Нубия сейчас настороже, но Дикка пошел всем наперекор. Он упрямый! Это так глупо! Кто ты такая, чтобы из-за тебя так рисковать жизнью? Из-за тощей деревенской девки! Из-за тебя он потерял рассудок. Несется, как взбесившаяся дикая лошадь, совершает поступки с необратимыми последствиями… Все из-за тебя! Лучше б ты умерла! Тогда все исправилось бы!.. Как я тебя ненавижу! Что со мной станет?! Что я буду делать, оставшись одна? Кто мне поможет, когда Дикка меня оставил!
Женщина упала на колени у входа и зарыдала, закрыв лицо обеими руками.
Микул в оцепенении лежала голая, свернувшись на полу. Она и представить себе не могла ничего подобного. Почему это произошло? Она поняла только, что ради нее Дикка взвалил на себя непомерный груз.
Микул смотрела невидящим взглядом на освещенный лунным светом угол комнаты. Женщина поднялась, задержала на Микул ненавидящий взгляд горящих, опухших от слез глаз и вышла из комнаты. * * *
На следующее утро из рассказов Рой и рабов, с которыми она успела подружиться, Микул узнала, кто была эта женщина.
Ее звали Семетопетес, она была единственной дочерью своей матери из аристократического восточного рода, и еще в детстве окружение определило ее в невесты Дикке. Но в последнее время тот передумал и отдалил ее, еще и потому, что она была другой веры. Семетопетес стала настолько неприятна Дикке, что он хотел изгнать ее вместе с матерью из крепости, но не нашел для этого подходящего предлога.
Семетопетес недавно потеряла отца, которого убили вторгшиеся иноземцы, и, несмотря на знатное происхождение, положение ее стало незавидным. У Дикки уже не было причин обязательно брать ее в жены. Но в этой стране матери с дочерью не у кого было искать поддержки, кроме Дикки, поэтому Семетопетес пришла в такое бешенство. Когда-то у них было много вассалов и рабов, но их становилось все меньше, к тому же на Востоке у них больше не было дома, куда они могли бы вернуться, отчего они обе стали впадать в безумие.
Но правда и то, что Дикка попал в опасную ситуацию. Поэтому он, ни слова не сказав Микул, отправился воевать.
В 23:30 вечера писатель Джек Вудбелл и археолог Уолтер Уайт с женами Нэнси и Джейн болтали в курительном салоне первого класса. Как всегда, из ресторана доносилась веселая музыка, пассажиры за соседним столиком развлекались карточной игрой. Рядом в углу салона стоял еще один диван, на котором сидел порядком набравшийся управляющий Лондонской биржи Эндрю О’Брайан, по обыкновению отпускавший свои язвительные замечания.
Хотя О’Брайан и принадлежал к лондонскому высшему обществу, это был довольно своеобразный человек. Он родился в семье небогатого инженера в Бирмингеме, в одиночку перебрался в Лондон и упорным трудом достиг своего нынешнего положения.
Попивая вино, выдерживавшееся в бочках еще с прошлого века, О’Брайан испытывал жажду, как будто только что выплыл из водоворота биржи, и вполне ожидаемо скоро устал. Он говорил, слегка распустив галстук:
— «Титаник» похож на многоярусный торт.
Джек и Уолтер повернули головы на его голос. Управляющий продолжал, преувеличенно жестикулируя, как актер шекспировского театра:
— На этом корабле собрались богачи с множеством слуг и горами багажа. У их жен ящики платьев, ящики обуви, ящики драгоценностей для ежевечерней демонстрации мод в салонах и ресторанах. Но в этой плывущей по Атлантике пирамиде в поту и угольной пыли работают кочегары и другие члены команды. Им, чтобы купить на свою зарплату билет первого класса даже в одну сторону, понадобятся долгие годы. Прямо над ними — пассажиры третьего класса. Бедняки из Британии, Франции, Ирландии, проигравшие в жизненной схватке, едут с последней надеждой начать все сначала в новом раю. Палубой выше — каюты второго класса. Люди среднего достатка — учителя, торговцы, различные специалисты, нажившие хоть какое-то имущество и живущие более-менее пристойно. И наконец, самая вершина, фрукты со взбитыми сливками. Здесь разместились богачи и знаменитости с шеями в крахмальных воротничках. Это про вас.
— Нет, я совсем другой, — сказал археолог.
— У меня тоже нет с собой ни ящиков с платьями, ни одного слуги, — добавила Нэнси Вудбелл.
— Все равно, в разрезе этот железный торт — карикатура на общество Великой Британской империи образца двенадцатого года.
— Согласен, — прореагировал Уолтер Уайт.
— А вы не думаете, что процветание нашей империи долго не продлится?
— Не могу согласиться, — сказала жена писателя.
— Ну-ну… А вы как полагаете, мадам? Очень хотелось бы услышать ваше высокое мнение.
— Вы просто пессимист. Критика в адрес цивилизации нашей Великой Британской империи подобна критике убежденного холостяка в адрес женщин; она — плод вашей интровертности.
— О, это интересный психологический анализ… Доктор, продолжайте, пожалуйста.
— Одна страна выглядит процветающей в сравнении с другими. Допустим, что у нашей британской цивилизации нет большого будущего, но тогда кто будет процветать вместо нас? Франция? Италия? Австрия? Ответ — нет. Эти цивилизации уже сейчас подобны древним старухам.
— А как вам новый свободный рай, Америка?
Нэнси рассмеялась.
— Куда там! У них не получится. Эта страна, наверное, будет очень богатой, но она не может создать свою цивилизацию. Скорее всего, появятся и другие страны с огромными деньгами, но не так много государств, которые на эти деньги способны вырастить такой хрупкий цветок, как цивилизация. Чтобы взрастить его, одних денег мало, нужны традиции. В Америке традиций нет.
— Конечно, в этом есть определенная логика. Но когда-то ведь и мы, с точки зрения Великой Римской империи, были убогой страной пиратов на далекой окраине.
— К тому же Америка продолжает эксплуатировать рабов. Они торгуют привезенными из Африки людьми, как скотом. Были даже случаи, когда наниматели клеймили приехавших по контракту рабочих из Англии и превращали их в рабов. Вы считаете, что такая варварская страна может создать цивилизацию?
— Действительно, история показывает, что цивилизации, построенные на страданиях множества людей, существуют недолго, — сказал Уолтер Уайт, — но Америка сейчас подобна новорожденному ребенку. Луизиана, Небраска и Канзас недавно куплены у Франции, Калифорния и Невада взяты у Мексики, полуостров Флорида — у Испании, а остальные — у Англии. Только недавно сформировалась единая страна, а в детстве даже люди порой делают довольно жестокие вещи.
— Все равно это ужасно.
— Мадам, истории неизвестна ни одна цивилизация, в которой не было бы рабства. Греция, Рим, Египет… Цивилизация — это просто другое название свободного времени, которое добывается за счет рабского труда, — сказал Эндрю О’Брайан. — И я говорю не о древней истории. Речь о нашем двадцатом веке. Декларация об отмене рабства была принята сорок с лишним лет назад, но разве неофициально оно потихоньку не продолжает существовать?
— Нэнси, люди глупы, — сказал писатель жене. — Ни одна цивилизация и ни один народ не смогли избавиться от бессмысленного стремления к богатой жизни и тщеславия. Вот даже мы, разве не плывем мы сейчас на этом роскошном корабле?
— Но послушай, у меня ведь никогда не было никаких рабов.
— Однако наше нынешнее благополучие, возможно, зиждется на неоправданных жертвах каких-то несчастных в каких-то неизвестных нам странах.
Говоря это, Джек Вудбелл почувствовал, что пол под его ногами вздрогнул.
— А все же ты… — начала возражать Нэнси.
Но писатель сдался, подняв руки.
— Нэнси, ты не почувствовала сейчас толчка?
— Нет. — Она покачала головой.
Вудбелл посмотрел на Эндрю О’Брайана и супругов Уайт.
— Нет. — Археолог с женой прореагировали так же.
— Ну, все эти рассуждения о рабстве на диванах в дорогущем салоне роскошного корабля выглядят несколько неубедительно, не так ли, мадам? Условия на кораблях, перевозивших рабов, были ужасны. Из-за чрезвычайной антисанитарии невольничьи корабли шли на слом после трех рейсов через Атлантику.
— Говорят, что вонь от невольничьих кораблей доносилась до других судов за несколько миль, — подтвердил Вудбелл.
— На них свирепствовали оспа и глазные болезни; бывало, из-за воспаления глаз слепли все, кто был на борту, и тогда корабль превращался в призрак, болтающийся по волнам, — продолжал Вудбелл.
Женщины смолкли.
— Мы плывем на роскошном корабле по тому же морю в ту же страну. Хорошо, если не навлечем этим на себя гнев Господа, — сказал Эндрю.
В этот момент в курительный салон вбежал мужчина.
— На палубу обрушились тонны снега! — прокричал он.
— Снег пошел? — спросил Эндрю, повернувшись к мужчине.
— Корабль зацепил айсберг, — ответил тот.
Эндрю широко развел руки.
— Это здорово, утром в снежки поиграем! — обрадовался он. — Классно придумал капитан, устроить снежки в апреле! Там, где я вырос, снега не бывает.
Все, сидевшие за столиком, еще некоторое время обменивались шутками, но, заметив, что число посетителей в салоне уменьшилось, тоже встали.
— Музыка в ресторане стихла. Ну что ж, давайте перед сном подышим ночным воздухом на шлюпочной палубе, — предложил Эндрю. После длительного пребывания в жарко натопленном салоне щеки горели, поэтому никто ему не возразил, и все вышли на палубу через верхнюю площадку роскошной лестницы.
— Какое замечательное звездное небо! — восхитилась жена археолога.
— Вот только луны нет, — поддержал ее муж.
Воздух был обжигающе холодным. Однако обитателей кают первого класса это лишь приятно бодрило.
— Но звезды прекрасны! Я впервые вижу так много звезд сразу.
— Море спокойно, и тумана нет, — заметил Джек Вудбелл.
— Правда… Как романтично: мы посередине Атлантики, вокруг — ни клочка обитаемой земли, — сказала его жена.
— Странно, дамы и господа, но не кажется ли вам, что машина не работает? — спросил Эндрю.
И действительно, под ногами не ощущалось никакой вибрации; не чувствовалось и потока встречного воздуха, рассекаемого кораблем.
На носовой части палубы стояла черная толпа. Джек подумал было, что игра в снежки уже началась. Пробравшись через толпу, к ним не торопясь подошел офицер в форме.
— Почему стоит машина? — обратился к нему Эндрю. — Кочегары заснули?
— Вы правы, машина остановилась, — тихо ответил тот.
— Почему? Забастовка?
— Прошу дам занять места в шлюпках.
Эндрю чуть не поперхнулся словами.
— Какие шлюпки? Ты в своем уме? Спасательные шлюпки? С чего это?
— Прошу меня извинить, но примерно через час с небольшим этот корабль затонет.
Слышавшие это потеряли дар речи.
— Что вы сказали? Это шутка?
— Как ни печально, но это факт. Я должен еще предупредить других господ, разрешите идти.
Офицер отдал честь и пошел в сторону кормы. Пятеро знакомых, остолбенев, еще некоторое время оставались стоять на безветренной шлюпочной палубе.
Когда глаза привыкли к темноте, впереди стало видно нечто расплывчато-белое, вроде дымки. Это была группа айсбергов.
— Что произошло? Этого не может быть! — закричала Нэнси Вудбелл. На морозе изо рта у нее шел пар.
— Мы что, столкнулись с айсбергом? Когда? Я ничего не почувствовал, — пробормотал Эндрю.
— Разве нам не говорили, что этот корабль не может утонуть? — спросил писатель. * * *
Лобового столкновения удалось избежать, но корабль притерся к айсбергу правым бортом, и удар пришелся под углом.
На мостике Мердок и Муди смотрели на айсберг, скользивший по правому борту. Особого шока у них не было — с высоты мостика все выглядело так, будто корабль избежал опасности без ущерба. «Титаник» только слегка вздрогнул и продолжал скользить вдоль айсберга, а потом, через несколько минут, спокойно остановился. Айсберг остался в темноте далеко позади.
Большинство пассажиров не почувствовали не только того, что корабль получил смертельную рану, но не заметили даже толчка от столкновения. Холодный воздух загнал пассажиров во внутренние помещения, а многие уже легли, готовясь ко сну.
Некоторые, услышав негромкий царапающий звук, прервали игру и выбежали на палубу, но увидели только исчезающую в темноте за кормой огромную белую гору и множество осколков льда, упавших на палубу. Поскольку, кроме этого, ничего необычного видно не было, все вернулись к игре и выпивке.
Совсем иначе обстояло дело в кочегарке, расположенной в самом низу. Главный кочегар услышал грохот, как от пушечного выстрела, и был сбит с ног мощным потоком ледяной воды, ворвавшимся через боковую стену. Из последних сил он взобрался по лестнице и оказался на относительно безопасной палубе Е.
Разбуженный капитан Смит вместе с подбежавшим главным конструктором Томасом Эндрюсом срочно стали обходить помещения корабля. В почтовом отделении на нижней палубе было полно воды, посылки и конверты плавали по всей комнате.
На «Титанике» было пятнадцать водонепроницаемых переборок, которые делили его на шестнадцать секций. Утонет корабль или нет, зависело от того, дойдет ли вода до четвертой секции. Корабль остался бы на плаву при затоплении максимум четырех секций. При затоплении пятой секции надежд на это не оставалось. И вот в этой-то пятой секции вода прибывала на глазах.
Томас Эндрюс был потрясен. При лобовом столкновении с айсбергом корабль не должен был утонуть. Но скользящее столкновение бортом привело к разрушению обшивки, которая, как он осознал, оказалась значительно слабее, чем было запроектировано. Ведь стремясь избежать столкновения, корабль обязательно повернет в самый последний момент. И рассчитывать на прямое лобовое столкновение было нереалистично.
Через двадцать минут после столкновения капитан Смит был вынужден признать, что сложилась наихудшая ситуация. Оставалось только ждать, когда самый роскошный в мире пассажирский корабль пойдет ко дну. Эндрюс сообщил капитану, что корабль продержится на плаву еще час, от силы полтора.
Это была настоящая трагедия. На корабле находились 2200 человек, но спасательные шлюпки могли принять максимум 1178 из них. И все же на «Титанике» было гораздо больше шлюпок, чем предусматривалось правилами Торговой палаты Великобритании. По этим правилам, исходя из водоизмещения корабля, его шлюпки должны были быть в состоянии взять на борт 962 человека.
Паника среди пассажиров была очевидна. Тысяча человек были приговорены к медленной казни. Капитан был обязан максимально ее оттянуть.
В пять минут первого капитан Смит приказал старшему помощнику Генри Уайлду расчехлить спасательные шлюпки, а Мердоку — собрать пассажиров на шлюпочной палубе. Но делать это надо было совершенно спокойно.
После этого Смит по левому борту направился к корме, зашел в радиорубку, расположенную в восемнадцати метрах, и лично приказал передать сигнал о помощи. Для этого использовали сигнал SOS, который тогда только начал применяться.
Четвертый помощник Боксхолл определил координаты точки бедствия — 41º 46’ СШ и 50º 14’ ЗД.
Капитан разрешил Боксхоллу стрелять белыми сигнальными ракетами в направлении ближайших судов. Начиная с 00:45 ночи выстрелы этими ракетами производились каждые пять минут.
Затем капитан приказал сажать в шлюпки в первую очередь женщин и детей.
Это было утром, через неделю после того, как Дикка отправился в поход. Воздух был еще прохладен, и утреннее солнце, проникавшее через окно, не слишком припекало, когда дверь в комнату Микул рывком распахнулась.
Испуганная девушка села на кровати, еще плохо соображая спросонья, а комнату уже заполнила целая толпа и угрожающе окружила ее. Среди нее были Семетопетес и ее мать, бывшие аристократки с Востока. Сейчас на них были одежды священнослужительниц.
В центре толпы стоял человек в страшной голубой маске. Вся маска была усыпана кусочками голубого камня, а в руках он держал голубой посох. В том месте, где должны быть глаза, в маске зияли две зловещие дыры, словно у черепа. Тело покрывала белая одежда священника.
— Радуйся, дева! Ты отправишься на алтарь бога Солнца. Иди и утешь бога Солнца. Благодари небо, что такая высокая честь досталась человеку твоего происхождения. — Потом он сделал шаг вперед, высоко держа в руках красивую белую одежду. — Сейчас никто не может поручиться, что солнце, скрывшись на западе, завтра снова покажет свой лик на востоке. Дева, не мешкай, омой свое тело и надень эти одежды, — с достоинством изрек священник.
Ничего не понимая, Микул встала на кровати. В окружении толпы она надела белое платье и вышла во внутренний двор, где жившие в крепости женщины выстроились, образовав коридор из цветов. Сбоку гордо стояла законченная статуя Микул.
Цветочный коридор тянулся и тянулся до самого подножия зиккурата.
На площади перед лестницей, ведущей на зиккурат, собралась еще большая шумная толпа. Когда Микул вслед за священником приблизилась, разговоры в толпе мгновенно смолкли, и до слуха Микул долетели только слова:
— Армия Дикки разгромлена!
— Враги взяли Дикку в плен!
— Наверное, его уже убили!
Микул замерла. Дикка погиб?!
Неожиданно раздались громоподобные звуки. Это заиграл выстроившийся на площади оркестр фараона.
Этот грохот испугал Микул. От страха она взмахнула руками, и кольцо, подаренное Диккой, упало на песок. Девушка попыталась быстро поднять его, но священник толкнул ее в спину, и кольцо исчезло в песке.
Микул удивил и вид музыкальных инструментов. Музыканты оркестра, одетые в форму, очень похожую на военную, держали в руках инструменты, каких она раньше не видала. Было много труб, деревянных или глиняных. При игре одни из них издавали звуки, похожие на свист ветра, другие — на плеск воды, третьи — на шум прибоя. После них вступили другие инструменты, поражавшие слушающих звучанием, подобным вою и реву животных.
Исполнив свою музыку, оркестр расступился в обе стороны, и прямо пред глазами Микул открылся вид на зиккурат и уходящую в небо бесконечную лестницу. Сегодня охранников по ее сторонам не было.
Но Микул не слышала музыки, не видела залитой солнцем широкой лестницы зиккурата.
«Дикка погиб?!» Только эти слова крутились у нее в голове. * * *
К подножию Львиной скалы приблизился худой старик на осле.
Тень от осла и сидевшего на нем человека легла рядом с Рой, игравшей у Львиной скалы в песок с друзьями — такими же детьми рабов. Та остановилась и подняла голову взглянуть, откуда упала тень.
— Рой? — хрипло спросил мужчина, выглядевший стариком. Рой не знала этого человека и, не решаясь ответить, молча смотрела на мужчину на осле. Солнце освещало его со спины, и поэтому лица было не разглядеть.
По-стариковски неторопливо мужчина слез с осла и тяжело оперся обеими руками о скалу. В этот момент Рой заметила, что на руках у него только по три пальца. На его голове не было волос, поэтому он выглядел стариком. Но если присмотреться, тело его было молодым. Все лицо покрывали следы ожогов и морщины.
— Господин Дикка? — Рой от удивления широко открыла глаза. Произнеся это имя, она так испугалась, что больше ничего не могла сказать.
Как все изменилось! Хотя прошло меньше года с тех пор, как Дикка ушел из Гизы на войну, он стал совершенно другим. Его красивое лицо было обожжено, волос почти не осталось.
— Удивилась, Рой? Год был ужасный. Неудивительно, что ты меня не узнала. Лицо стало совсем другим? А с телом еще хуже. В Нубии меня пытали. Я чудом остался жив. Ни за что не хотел умирать. Выжить любой ценой, выжить, что бы ни случилось, и вернуться в этот город — вот о чем я думал. Только это стремление меня и поддерживало. Четыре дня назад появился шанс. Едва живой, я смог убить охранника и сбежал. Четыре дня я стремился сюда, ни минуты не отдыхая, украл коня, украл верблюда и, наконец, добрался… Знаешь, почему мне удалось выжить? Рой, ты должна понять, что я чувствую.
— О, господин Дикка, простите меня. Спрашивать у меня такое…
— Рой, что ты говоришь! Наверное, видя меня в таком обличье, ты думаешь, что я сошел с ума? Не беспокойся.
— Господин Дикка, давайте я принесу воды. Вы, наверное, хотите пить…
— Рой, все в порядке, не беспокойся.
Дикка нажал руками на плечи пытавшейся встать девушки и усадил ее на песок.
— Тогда фруктов. О, господин Дикка, прикажите что-нибудь…
— Рой, ничего этого не надо. По дороге у меня было много и фруктов, и воды. Пойми, я изо всех сил стремился выжить только ради Микул. Только благодаря мечте еще раз встретиться с ней, еще раз увидеть ее улыбку я безмолвно прошел через все испытания и муки, решив выжить во что бы то ни стало… Почему, Рой, почему ты плачешь? Ты меня жалеешь? Не надо. Я ослаб, но меня переполняет радость. Я живым вернулся в Гизу. В этот город, где она ждет меня. Она снова вдохнет жизнь в мое слабое тело. Рой, где она? В крепости? Почему ты здесь одна?
— Господин Дикка, простите меня… Я не могу вам рассказать, что произошло.
— Почему? В чем дело? Что случилось?
— Ужасная вещь! Невозможно себе представить такое, это дело рук язычников…
— Что произошло? Что они с ней сделали? Что случилось с Микул? Не может быть, Рой! Ее уже нет в живых?
— Язычники принесли ее в жертву. Это так страшно… Я больше ничего не могу сказать.
— Говори! Ты уже ничем меня не удивишь.
— Больше я ничего не в состоянии рассказать. Спросите, пожалуйста, у других.
— Кто это сделал? Семетопетес?
— Да, они, и священник Хармавахит.
— Они втянули Хармавахита!.. Решил, что я умер, и примкнул к группировке моего бездарного старшего брата!
— Простите меня…
— Рой, ты ни при чем. Ступай, Хармавахит идет. Как удачно он появился… Спрошу напрямую. Пусть эта дорога в порт, дорога у Львиной скалы, станет его дорогой в преисподнюю.
— Господин Дикка, поберегитесь! Нельзя выступать против бога Солнца!
— Ра не будет этого терпеть! Жрец извратил волю бога в свою пользу. Он напрасно думает, что бог поддержит его во всех трусливых поступках. Он насквозь прогнил. Рой, тебе пора уйти. Ты ничего не слышала. Уезжай быстрее из этого прогнившего города, возвращайся к родителям. Найди себе мужа и живи, может быть, и небогатой, но достойной жизнью. Иди!
Взмахнув левой рукой, Дикка отослал девушку и крикнул, стоя под Львиной горой:
— Хармавахит!
Шедший по верхней дороге священник обернулся на голос.
— Кто там?
— Не узнаёшь? Это Дикка. Спускайся сюда.
— Господин Дикка? Вы так изменились… Поспешу к вам.
Священник с тремя сопровождающими спустился с Львиной скалы на песок.
— Как я рад видеть вас в добром здравии!.. Это благодаря силе бога Солнца. Я каждый день от всего сердца молился за вас.
— А не ты ли обратился в ересь Семетопетес?
— Что вы говорите!.. К тому же их вера — не ересь. В далекой древности у них и у нас были общие боги… Но не лучше ли скорее в крепость? Я позову слуг.
— Нет нужды.
— Госпожи вас ждут.
— Мне нет дела до этих грязных женщин.
— Что вы такое говорите? Они денно и нощно беспокоились о вашем благополучии.
— Потому что без меня им будет нечего есть.
— Ни в коем случае!
— Что с Микул?
— Забудьте об этой девушке. Она не может быть вам полезна.
— Вы убили ее?
— Что?
— Принесли в жертву? С каких это пор бог Солнца Гизы стал требовать человеческих жертв? В далекой древности фараон строго запретил приносить человеческие жертвы. Это языческий обычай. Нечистый.
Священник отвечал спокойным голосом:
— Вы устали, господин Дикка. От кого вы услышали эту ложь?
— Тогда я хочу увидеть Микул. Приведите ее сюда.
— Эта девушка нарушила порядок, установленный в крепости. Эти нарушения уже нельзя было больше терпеть. Она — деревенщина, не знающая городских обычаев.
— Она просто не следовала дурацким правилам, придуманным прогнившим сбродом. И из-за этого ее убили?
— Вернули в деревню. И дали с собой все, что ей было нужно для счастливой жизни до конца дней.
— Ложь! У всех на виду ее затащили на зиккурат, связали руки и ноги и утопили в воде. Потом сняли кожу с ее тела, и мать Семетопетес плясала, надевши ее на себя. Из ее черепа сделали кубок, из которого пьет Семетопетес!
Это кричала Рой, свесившись с верхней дороги.
Лицо Дикки исказилось от гнева.
— Это непростительное злодеяние! Хармавахит, ты совсем свихнулся!
— Нет, я не знал, что мать с дочерью пойдут на такое… Я не желал этого… Господин Дикка, что вы делаете?!
Дикка вытащил меч и погнался за священником.
— Эй, остановите его, дураки! — крикнул священник своим охранникам, которые тут же окружили Дикку.
— Разойдитесь, порублю!
И Дикка глубоко вонзил бронзовый меч в спину Хармавахита, пытавшегося взобраться на Львиную скалу.
Охнув, священник скатился на песок у подножия скалы. По песку быстро растекалась кровь. Бывшие с ним люди с криками разбежались и бросились к дороге.
Вокруг Львиной скалы образовалась толпа. Люди издалека с ужасом наблюдали за этой трагедией.
В салоне первого класса снова заиграла прекратившаяся было веселая музыка. Создавая атмосферу вечеринки, музыка не давала людям впасть в полное отчаяние. После столкновения прошел уже час, но большинство пассажиров еще не осознавали всей серьезности ситуации. Хотя уже было заметно, что нос корабля несколько опустился и появился крен на правый борт.
Б
В 00:45 первую шлюпку спустили на воду. Многим женщинам и детям казалось, что оставаться на палубе все-таки безопаснее, и они не хотели садиться в спасательное судно. Из-за этого в 65-местную шлюпку погрузилось только 28 человек. В час ночи уже всем было понятно, что носовая часть «Титаника» накренилась. Шлюпки стали спускать в ледяное море в окружении айсбергов одну за другой. Но в каждой из них женщин и детей было меньше половины того количества, на которое они были рассчитаны. Ведь многие жены не хотели покидать своих мужей.
Из всех шлюпок, спущенных той ночью в море, впоследствии больше всего споров вызвала шлюпка № 1 с правого борта. Хотя все шлюпки остались не заполненными полностью, в этой, рассчитанной на сорок человек, оказалось всего двенадцать пассажиров.
Музыканты оркестра сначала играли в салоне первого класса, а потом перешли на шлюпочную палубу, прямо сразу возле парадной лестницы, и продолжили играть там. В том, что пассажиров удалось удержать от паники, огромная заслуга этих героических людей, подбадривавших всех своей жизнерадостной музыкой.
Под свежие ритмы с палубы продолжали регулярно пускать сигнальные ракеты, извещавшие о бедствии. А тем временем нос корабля медленно, но неудержимо продолжал уходить под воду.
Бродившие по корабельным коридорам пассажиры начали наконец понимать, что «Титаник» обречен. Корабль был настолько роскошен, что до последнего момента людям казалось, будто они находятся на твердой земле.
Постепенно шлюпочная палуба наполнилась людскими возгласами, криками женщин и детей. Многие женщины не хотели расставаться с мужьями.
Джек Вудбелл и археолог Уолтер Уайт пытались посадить своих жен в шлюпки. Они уже сняли вечерние наряды и надели спасательные пояса поверх свитеров.
— Только женщины, только женщины и дети! — не уставал повторять распорядитель. — Пожалуйста, поторопитесь! Только женщины и дети!
— Я не могу тебя оставить! — кричала Нэнси, обняв мужа.
— Я мужчина, — сказал ей Вудбелл. — Как-нибудь все сложится. У меня много сил.
— Такой ледяной океан!
Вудбелл не знал, что на это ответить. Мысль об этом заставила его вздрогнуть, и не только от холода.
— Нужно, чтобы выжили хотя бы те, кто может выжить.
— Не говори так. Что же это за корабль такой!.. Прости меня, не надо было уговаривать тебя ехать.
— Перестань, — сказал Вудбелл.
Он смотрел, как Нэнси и жена археолога с помощью матросов садятся в шлюпку.
В этот момент Джейн Уайт вернулась из шлюпки на палубу.
— Ты что-то забыла, Джейн? — спросил Уолтер.
— Мадам, поторопитесь! — сказал ей матрос.
— Нет, я останусь, — отрезала она.
— Отправляйтесь!
В этот момент шлюпка приподнялась и отделилась от палубы.
— Я всегда гордилась твоей работой, — сказала жена археолога, — мы так долго были вместе; я и дальше пойду вслед за тобой.
Они сели на скамью на палубе и стали вместе смотреть на море.
Палуба наклонялась все круче. В шлюпки стало садиться больше людей. И все же они заполнялись не до конца.
Как ни странно, не было видно ни одного человека, похожего на пассажира третьего класса; большинство — из первого, в крайнем случае из второго. Пассажиров третьего класса проигнорировали, и им было сложно даже выйти на шлюпочную палубу.
Началась посадка в следующую шлюпку. Подошел полковник Джон Джейкоб Астер в сопровождении молодой жены. Когда та села, он задал вопрос члену команды:
— Я тоже могу сесть?
— Извините, но, по распоряжению капитана, только женщины и дети, — вежливо ответил распорядитель.
Полковник кивнул и низким голосом попросил назвать ему номер шлюпки. Распорядитель ответил, и шлюпка отделилась от палубы. Полковник приподнял правую руку, и когда шлюпка скрылась в темноте, долго продолжал смотреть в ее сторону, а потом тихо пошел в сторону кормы.
Джек Вудбелл, осторожно ступая по наклонившейся палубе, попробовал вернуться в курительный салон первого класса. Дело шло к концу.
Его глазам предстала неожиданная сцена. За столиком в пустом помещении сидели майор Батт с двумя мужчинами. Совершенно не обращая внимания на происходившее снаружи, они тихо расположились в креслах. На них не было спасательных жилетов, одеты они были в форму.
— Раз пришла смерть, умрем, как подобает джентльменам, — сказал один из них, когда Вудбелл подошел поближе.
Он прошел в ресторан, отделанный в стиле Якова Первого, но там, в ярком свете фонарей, не было видно ни души. * * *
У самого дна, в машинном отделении главный машинист изо всех сил старался поддержать пар во второй и третьей котельных. Это было необходимо, чтобы продолжало гореть корабельное освещение, но главным образом, чтобы не остановились дренажные насосы.
В 01:40 наклон палубы увеличился настолько, что удержать на ней баланс можно было только ценой немалых усилий.
Когда стали спускать шлюпку № 14 с сорока пассажирами, несколько мужчин попытались запрыгнуть в нее. Пятый помощник сделал два предупредительных выстрела из пистолета, и шлюпку успешно спустили.
Радисты в радиорубке продолжали передавать сообщения с просьбой о помощи.
01:25.
— Размещаем женщин и детей в шлюпках.
01:35.
— Вода проникла в машинное отделение.
01:45.
— В машинном отделении вода поднялась до котлов.
В 01:50 Джек Вудбелл снова вернулся на шлюпочную палубу. Все шлюпки с правого борта уже были спущены на воду, складную шлюпку С как раз прикрепляли к шлюпбалке. Продолжалась посадка женщин и детей. Вудбелл заметил, что Брюс Исмей помогает им садиться.
Старший помощник Уайлд крикнул, не осталось ли больше женщин и детей, и поскольку ответа с палубы не последовало, приказал спустить шлюпку.
В тот самый момент, когда та была готова отделиться от палубы, Исмей без колебаний запрыгнул в нее. Лодка стала опускаться вместе с ним. Вудбелл горько улыбнулся.
02:05. Носовая часть корабля полностью ушла под воду, не спущены были только три шлюпки. На палубе и в помещениях корабля еще оставалось больше полутора тысяч человек. По приказу второго помощника Лайтоллера, члены экипажа, взявшись за руки, выстроились вокруг шлюпок, чтобы не дать мужчинам занять их.
Наконец все шлюпки были спущены.
На палубе «Титаника» наступила странная тишина. Неразбериха и возбуждение прошли, и оставшиеся пассажиры, движимые инстинктом, перешли на возвышающуюся кормовую часть палубы.
В это время капитан Смит зашел в радиорубку и сказал радистам, что они выполнили свой долг. Он распорядился всем действовать по своему усмотрению. А сам направился в капитанскую каюту ждать конца.
Конструктор «Титаника» Томас Эндрюс после того, как помог женщинам погрузиться в шлюпки, стоял в курительном салоне первого класса, бессмысленно глядя в пространство.
Минут через пятнадцать после того, как ушла последняя шлюпка с левого борта, из уст оставшихся на борту раздался ропот. Вода уже подошла к мостику и плескалась в дверных проемах.
На круто торчащей из воды задней части палубы Вудбелл снова встретил супругов Уайт. На палубе еще горел свет, но музыка прекратилась.
— А, мистер Вудбелл! — заметил его археолог, крепко державшийся за поручни вместе с женой. — С тех пор как мы с вами встретились в гимнастическом зале, я начал понимать, что так случится. Это судьба. Ее ничем не остановишь. Мы разделяем судьбу нашей цивилизации. Это почетная миссия. * * *
Нэнси, сидя в спасательной шлюпке, повернулась назад. Под безоблачным, безлунным звездным небом, по блестящей, как зеркало, поверхности моря беззвучно тонул громадный «Титаник», весь в огнях, как рождественский торт. Маленькие огоньки иллюминаторов красиво отражались в морской глади. Нос корабля полностью погрузился под воду. Корма, наоборот, поднялась вверх, обнажив огромные винты.
Из четырех труб все еще поднимались, покачиваясь, клубы белого дыма. Белый пар поднимался и от дыхания женщин в шлюпке, слышались всхлипывания. Женщины гребли, плача и задыхаясь.
С иллюминаторами, сверкающими оранжевым светом, «Титаник» напоминал тихо лежащую даму, усыпанную бесчисленными драгоценностями, или тихо уходящий под воду огромный дворец.
Еще одна эпоха подходила к концу.
Дикка стоял на вершине зиккурата у края каменной лестницы. Руки его были связаны за спиной; вокруг выстроилась вся знать, жившая в крепости.
Посередине плоской верхней площадки зиккурата стояла каменная кумирня с остроконечной крышей. Ее нижнюю часть украшало каменное изваяние головы крокодила с открытой пастью.
С четырех сторон кумирню окружал большой глубокий пруд, а от края лестницы к ней вела мощеная дорога. По краям прямой, как стрела, дороги выстроились деревья. Несмотря на то что росли они высоко над поверхностью земли, тропическая зелень их была свежа и обильна. По всем четырем сторонам вершины зиккурата обильно росли фруктовые деревья и пальмы.
Люди внизу казались похожими на маленьких скорпионов. Домики вдоль улиц выглядели игрушечными. Крошечными казались и бесчисленные лодки, плывущие по далекому Нилу, и дворцы в порту. И несмотря на такую высоту зиккурата, на его плоской вершине густо росли деревья, и углубления поверхности заполняла вода.
Перед аллеей стоял высокий мужчина в роскошных одеждах фараона. Справа и слева расположилась многочисленная свита. Лицо фараона покрывал грим, в руках он держал золотой скипетр. Открывающий уши головной убор и нагрудное украшение, сделанные из золота, ярко сверкали на утреннем солнце.
Среди окружавшей его свиты мелькнули лица Семетопетес и ее матери.
— А, очередной царственный фарс! — бросил связанный по рукам Дикка своему единокровному старшему брату. — Когда же ты прекратишь изображать великого деятеля при всей своей некомпетентности; разве что ростом вышел…
Подул ветер. На вершине зиккурата к сухому жаркому ветру пустыни добавился легкий аромат фруктовых деревьев.
— Дикка, ты совершил грех, — торжественно изрек брат Дикки, фараон, — грех неуважения к этому великому городу.
— Предупреждаю тех, кто стоит за этой куклой и заставляет ее говорить: этому миру недолго осталось существовать! — прокричал Дикка, перекрывая ветер.
— Дикка, разве не эта цивилизация смогла создать эти сады здесь, высоко над землей? Посмотри вокруг! Сверкающие здания, масса прекрасных вещей. Красивые корабли, плывущие по Нилу. Есть ли где-нибудь еще что-то подобное? Вот это и есть цивилизация. Это свидетельство того, что здесь живут боги. Здесь центр мира. Никто не в силах возразить что-то против этого величия.
— Цивилизация? Боги? Ты хвастаешься, что они всегда рядом с тобой? Ты полагаешь, что все это всегда будет у твоих ног, как собака, виляющая хвостом? Какая самонадеянность… Ты думаешь, что все это сооружение из детских кубиков будет существовать вечно?
— Дикка, перестань хулить бога. Ты пытаешься сказать, что все эти достижения, расстилающиеся у моих ног, завтра исчезнут?
— Если ты хочешь стать настоящим фараоном, иди в библиотеку. Прочитай глиняные таблички, которые сложены там от пола до потолка. На них запечатлена история. Тогда ты увидишь сколько угодно примеров того, как слава гордецов, подобных тебе, мгновенно исчезает, как пена на нильской волне. Ты услышишь голоса тщеславных дураков, поглощенных подземным царством. Силен тот, кто по-настоящему осознаёт свою слабость. У того, кто не учится, не может быть сильного духа. Тот, кто не познал самого себя, кто опьянен сиюминутной эфемерной властью, ничем не лучше слепого носорога.
— Дикка, можешь сказать свое последнее слово. Сегодня мы позволяем тебе говорить. Но нет ни одного человека, который согласится с тобой. И ты утверждаешь, что кто-то когда-нибудь превзойдет наше беспредельное процветание?
Со стороны свиты послышался смешок.
— Этого никто не может знать, — сказал Дикка.
— Дикка, то, что ты говоришь — всего лишь поэтические мечтания. Эти видения опьянили не одного человека. Но они совершенно беспочвенны. Слишком далеки от реальности. Они никого не убеждают и могут вызвать лишь насмешку, как только что. Потому что это фантазии, абсолютно оторванные от действительности. Никто, кроме нашего народа, не в состоянии построить подобную цивилизацию, города которой наполнены бесчисленными картинами, прекрасными зданиями, берущей за душу музыкой. Посмотри на соседние народы. Они ведут такую же жизнь, как и тысячу, и десять тысяч лет назад. Это просто первобытные люди, в жизни которых незаметно ни малейших признаков прогресса. И через тысячу лет они будут жить точно так же. Ты должен был бы знать это лучше других.
— Почему только наш народ смог создать цивилизацию?
— Потому что бог избрал нас. И сейчас он снизошел в мою плоть.
— Это большое дело. Значит, для тебя содрать кожу с бедной девочки… — голос Дикки превратился в бормотание, — и лишить жизни человека все равно что раздавить скорпиона?
— Что ты цепляешься за эту девчонку? Таких повсюду полно.
— Выдуманная цивилизация, которой ты гордишься, рано или поздно вымрет. Если вы меня убьете, я восстану из мертвых, буду жить вечно и увижу ее конец.
— У тебя есть что еще сказать? Готов тебя выслушать. Выскажи все без остатка. Воззови к этому миру!
— Мне больше нечего сказать! — крикнул Дикка. — Разве что сообщить, что я похороню всех вас до единого, людей с прогнившим нутром, особенно Семетопетес с ее матерью. Я утоплю этих тварей, вырву их сердца, сдеру с них кожу. Берегитесь, если встретитесь мне когда-нибудь на этой земле!
— Дикка, это всё?
— Да.
— Тебя сейчас заточат в зиккурат. И накрепко замуруют камнями и глиной.
— Таково и мое желание. Мне ничего не нужно на этом свете, где правит корысть. Именно в загробном мире спасение души. В покое вечной темноты я лучше познаю вашу кухню.
— Мое терпение подходит к концу. Ты, к сожалению, тоже сын фараона и должен знать, что нужно делать внутри зиккурата. Тебе дадут факелы и кресало. Вот папирус с инструкцией. Если хочешь хоть немного облегчить свое сердце в царстве мертвых, надо хотя бы это делать правильно.
Затем Дикку со все так же связанными руками схватили с двух сторон и принудили спускаться с зиккурата по лестнице спиной вперед, лицом к фараону.
Ближе к поверхности земли в лестнице был сделан вход. От него начинался туннель в глубь зиккурата. У подножия лестницы был виден оркестр и толпа рабов, ждавших начала работы.
Дикка, нисколько не сопротивляясь, гордо вошел в туннель. По сторонам туннеля приготовили ряд больших камней, чтобы замуровать за ним вход.
Оркестр заиграл трогательную и торжественную мелодию. Повинуясь приказу, рабы поднялись по лестнице. Из рук в руки они передавали бревна, которые должны были служить в качестве роликов. Другая группа рабов подняла полозья для перемещения камней.
В глубине туннеля четверо крепких мужчин сняли путы с рук Дикки. Почувствовался сильный запах масла.
После освобождения от пут Дикке передали кожаный мешок с факелами и кресалом и инструкцию от фараона.
— Конец близок. Хотите ли вы что-нибудь сказать? — спросил один из мужчин у Дикки.
Дикка спрятал мешок и папирус под одежду и некоторое время стоял молча, пока ему зажигали факел. Затем он заговорил:
— Вы, наверное, считаете Микул всего лишь песчинкой в песках пустыни, но мне она дороже этого золотого кольца; она — драгоценность, которую ни на что нельзя променять. Когда вы отняли эту маленькую сверкающую жизнь с легкостью, с которой режете баранов, я убедился, что цивилизация идет к концу. Люди когда-нибудь создадут мир, где все жизни будут цениться одинаково. Может быть, вам кажутся совершенно невероятными разговоры о мире, где нет ни фараонов, ни рабов, но когда-то должен кончиться мир, в котором можно без стыда убить драгоценное безвинное существо, как какое-нибудь насекомое. Пока живет искреннее стремление двигаться вперед, и человек, и цивилизация развиваются. Но появление гордыни означает начало упадка. Прощайте. Я ухожу в подземное царство. И, как написано в «Книге мертвых», обрету вечную жизнь и вернусь на землю. И каждый раз буду появляться в момент кончины очередной цивилизации. Каждый раз в такой момент множество людей будет погибать в водах. Смерть цивилизации — это всегда потоп. Мой образ всем будет уроком и предупреждением. Хорошо запомните эти мои последние слова.
Четверо глубоко поклонились Дикке и двинулись к выходу из туннеля.
Во тьме зиккурата все еще была видна фигура приговоренного с факелом в руке.
Вместо мужчин в туннеле появились рабы. Они укладывали в туннеле бревна на равном расстоянии друг от друга и, подбадривая себя криком, вкатывали по ним большие каменные блоки. За ними фигуру Дикки уже было не видно. Он навсегда остался в каменном мраке.
Джек Вудбелл шел по коридору первого класса, устланному великолепным ковром. Угол наклона пола понемногу увеличивался.
Дверь в каюту Роберта Алексона, где он однажды побывал, была приоткрыта. Когда Вудбелл подошел ближе, дверь распахнулась целиком. В ярко освещенной каюте первого класса не было ни души. В углу на полу лежал открытый большой чемодан, наполненный разнообразной одеждой. Прямо напротив двери на столе из красного дерева выстроились в ряд уже знакомые сосуды с препаратами.
Вдруг каюта резко наклонилась, и из коридора раздался резкий металлический звук, похожий на вопль из ада, который, казалось, должны были услышать даже в Лондоне.
Сосуды с препаратами заскользили к краю стола. Остановить их было невозможно, и они, падая, разбивались один за другим.
На линолеуме лежали залитые водой причудливые трупы младенцев. Из-за толчка казалось, что их конечности дергаются.
Писатель торопливо захлопнул дверь и поспешил отойти по коридору подальше от нее. Младенцы, появившиеся из разбитых сосудов, стояли у него перед глазами и, казалось, двигались в его сторону из-за закрытой двери.
Наконец Вудбелл добрался до верхней площадки парадной лестницы. Несмотря на сильный крен, он стал медленно спускаться по этому роскошному сооружению, желая запечатлеть в своей памяти этот лестничный холл, который произвел на него огромное впечатление и который уже не будет шанса увидеть снова. Вряд ли когда-нибудь смогут построить что-то столь великолепное.
По мере того как он с трудом спускался с палубы А на палубу В, стал отчетливее слышен звук бурлящей воды.
На палубе Д коридор возле танцевального зала походил на затопленный овраг.
Вудбелл остановился, широко раскрыв глаза. Его взгляду предстало нечто необычное.
На затопленной лестнице по колено в воде стояло странное существо.
У него были большие круглые глаза. Узкий лоб. В верхней части головы ото лба к затылку пролегла глубокая борозда. Нижняя часть лица сильно выступала вперед, и там, где должен был находиться нос, зияла черная дыра. Прямо под ней начинался рот, губы растянулись от уха до уха. Между губами виднелся ряд острых белых зубов. По сторонам головы ушей не было, зато сверху нее торчали заостренные уши, подобные собачьим.
Почувствовав присутствие Вудбелла, чудовище медленно повернулось. Некоторое время они смотрели друг на друга, стоя по краям потока. * * *
Эндрю О’Брайан прыгнул в море с передней части палубы. Он плыл изо всех сил, пытаясь добраться до спасательной шлюпки, но в ледяной воде все его тело онемело, и он стал терять сознание.
С поверхности воды сияющий огнями корабль был похож на огромную скалу. Вода уже достигла основания первой трубы, и оставшаяся на корабле толпа бросилась к корме.
Из глубины корпуса доносился грохот — это вода срывала с оснований котлы и машины. Но он не мог перекрыть крики людей, бегущих к корме.
Неожиданно корпус корабля лопнул, издавая ужасающий, заставляющий думать о конце света звук. Огромная труба, окруженная снопом искр, с грохотом упала в море рядом с тем местом, где находился Эндрю О’Брайан. Его с непреодолимой силой стал затягивать водоворот, который вызвала тонущая труба. Эндрю отчаянно пытался отплыть в сторону.
Под аккомпанемент страшного грохота нос корабля стал быстро тонуть. Корма резко вздыбилась. Три огромных винта в водопаде брызг взметнулись высоко в небо. Казалось, что прямо перед глазами возникла Ниагара. Вода бесновалась в ночи облаками белого дыма.
Ярко горевшие огни, на мгновение вспыхнув, разом погасли. Наступила полная тьма.
Стоящая дыбом палуба слегка повернулась в сторону Эндрю. Стало видно множество людей, цеплявшихся за нее, как рой пчел, чтобы не упасть в воду. Где-то люди держались группами, где-то поодиночке, и все они постепенно падали в воду.
Когда угол наклона кормы достиг 65–70 градусов, дальнейшее движение на время прекратилось, и корабль в таком положении оставался на плаву несколько минут. Затем, будто для того чтобы скрыть от Эндрю ужасные события на палубе, корма медленно повернулась к нему днищем, показав винты.
Корабль, видимо, треснул ровно посередине. Остаток корпуса снова с шумом пришел в движение, и корма медленно опустилась, как бы пытаясь вернуться в прежнее положение. Это продлилось несколько мгновений — и корабль торжественно затонул.
Вместе с грохотом образовался гигантский водоворот, в который стало затягивать и Эндрю, и несколько спасательных шлюпок, находившихся на довольно значительном расстоянии.
Подняв в небо громадный столб воды, самый роскошный корабль мира с нарастающей скоростью ушел под воду. Многих людей, державшихся вокруг на поверхности, водоворот затянул в морские глубины.
Когда корабль исчез и наступила тишина, во мраке стали слышны крики людей, выброшенных в море. Голосов было много, они звучали все отчаяннее, сливаясь в единый трагический хор.
Но еще задолго до наступления рассвета смолкли и эти голоса. * * *
Ощущение ужаса от на мгновение вспыхнувших и разом погасших огней «Титаника», от напоминающего о конце света грохота, с которым корабль пошел ко дну, охватило шлюпку, где укрылась Нэнси.
Единственный в шлюпке мужчина — матрос с «Титаника» — призывал пассажирок повернуть назад, где на поверхности моря оставались их мужья. Но женщины продолжали молча грести, ему никто не ответил.
— В чем дело, дамы? Мы должны их спасти! — возбужденно кричал матрос.
Но женщины, даже не представляя, в каком направлении они должны двигаться, молча работали веслами, стараясь куда-нибудь скрыться от несчастных.
— Там вокруг много шлюпок, — сказала одна, посмелее.
Воцарилась неловкая тишина.
— Дамы, ведь вы же не хотели сильно удаляться от корабля, — сказал матрос. — Сейчас как раз и надо им помогать.
— Но этому не будет конца, — сказала Нэнси. — На шлюпку накинется обезумевшая от страха смерти масса мужчин, и она тут же перевернется. Хотя бы мы должны остаться в живых, и я благодарна мужьям, которые ради этого пожертвовали собой.
После некоторого молчания матрос снова заговорил:
— Запомните, дамы, что я скажу. Если выжить суждено будет мне одному, то я предпочел бы этому смерть посреди моря.
В ту ночь ни одна шлюпка не вернулась, чтобы помочь тонущим мужчинам. Погибли капитан Смит, Томас Эндрюс, Джек Вудбелл, Уолтер Уайт с женой, Роберт Алексон с женой, Дэвид Миллер с женой, Эндрю О’Брайан, полковник Астер, майор Батт, пятеро музыкантов, продолжавших героически играть до самого конца. Среди немногих выживших мужчин оказался Брюс Исмей, но Морган Робертсон не изменил ни одной строки в своем романе «Глупость» [280].
Штат Луизиана на юге Америки, где произошло много трагических событий с чернокожими рабами, насильно привезенными из Африки в прошлом веке.
Там, где в Мексиканский залив впадает могучая Миссисипи, текущая сюда из глубины континента, чтобы напоить хлопковые плантации, стоит город Новый Орлеан. Много южнее его находится скалистый мыс Бич-Пойнт. Он расположен далеко от основных шоссе, плавать там особенно негде, и мало кто сюда заезжает.
На Бич-Пойнт, в окружении вечно волнующегося моря, есть место, далеко вдающееся в Мексиканский залив, напротив которого из моря торчит скалистый островок. Расстояние от конца мыса до островка едва ли больше двадцати метров, но глубины в этом месте большие, и во время прилива в этом крохотном проливе поднимается волнение и образуются водовороты. Под шум бьющихся о скалы волн с белыми барашками здесь несколько раз в день разворачивается шоу, пугающее прохожих.
В радиусе десяти миль от острова нет никакого жилья, но те, кто знает о существовании этого острова, называют его между собой Иджипт-Айленд — Египетский остров. Это потому, что на скалистом острове возвышается необычное строение. Пирамида. И это не простая пирамида. Она прозрачная, построенная из железа и закаленного стекла.
Но прозрачна она не вся. Нижняя ее половина, как в Египте, аккуратно сложена из камня, а вот верхняя, как уже было сказано, прозрачна и представляет собой остекленный железный каркас.
По слухам, человек, который недавно приобрел это сооружение, нанял работников отполировать верхнюю часть, и стало понятно, что она сделана из стекла, а до этого долгое время она была покрыта пылью, и при беглом взгляде об этом невозможно было догадаться.
Поговаривают, что пирамиду построил какой-то странный ученый, который давно куда-то исчез и, по слухам, умер где-то за границей. Никто не знает, для чего он построил это здание на скалистом берегу вдали от людского жилья. В Новом Орлеане пирамиду считают уникальным плодом творчества безумца.
Иджипт-Айленд около Бич-Пойнт со стоящей на нем пирамидой привлекает поэтически настроенных людей, пытающихся хоть ненадолго оторваться от рутины будней.
Весь Бич-Пойнт представляет собой сплошную скалу, через него не пролегает автомобильных дорог к морю, и желающим посмотреть на Иджипт-Айленд и пирамиду ничего не остается, как, бросив машину в отдалении, с трудом пробираться к морю по серым скалам, кое-где поросшим травой.
На пути встречаются крутые подъемы и спуски, очень узкие проходы, поэтому пронести на себе за один раз необходимые вещи сложно, как и невозможно использовать багажную тележку. Любопытствующим приходится класть на дорогу не менее получаса.
Не проще ли подплыть к острову по морю? Нет, весь остров окружают скалы, между которыми бушуют волны, и пристать некуда.
Но говорят, что ради вида, открывающегося с оконечности мыса, стоит совершить трудный переход по скалам.
Утром море сверкает, как будто по нему рассыпали тысячи монет, волны с белыми гребешками, набегающие на берег внизу, напоминают белое полотно, обшитое кружевами, а на вершине скалистого острова возвышается стеклянная пирамида. Она господствовала над окружающим пейзажем, разрезая голубое небо своими острыми гранями — и сейчас, очищенная от пыли, отбрасывает во все стороны солнечные блики, подобно хрустальному сосуду, поэтому и известна как Хрустальная. Во время отлива на скалистом берегу на разной высоте образовываются озерца самых причудливых форм, и в каждом из них отражается по маленькой сверкающей пирамиде.
Место пустынное, ничто не напоминает о присутствии человека, только свободно гуляет морской бриз, свистя в ушах на разные лады. На каждого, кто задерживается на скалах подольше, это производит такое впечатление, что невозможно оторваться от вида, который создавался вовсе не в расчете на посторонних зрителей. Это не музей и не храм, но кажется, что в мире больше негде увидеть создание человеческих рук, столь близкое к божественному.
Внутри прозрачной пирамиды, подобно редкой драгоценности в витрине, почему-то помещается черная скала. Рядом стоит еще одно странное каменное сооружение. Судя по расположенным там и сям маленьким оконцам, оно предназначалось для жилья, но если смотреть издали, то кажется, что это увеличенная копия индейского тотемного столба.
Наверху башни видны поручни и крыша — видимо, она служила смотровой площадкой. К площадке ведет открытая лестница, спиральной лентой обвивающая башню по внешней стене. Эта спиральная лестница служит единственным украшением неприветливого тотемного столба.
Двери на лестнице были сделаны, видимо, в тех местах, где она пересекается с устроенными внутри межэтажными перекрытиями. Поэтому открываются они с разных сторон башни.
Подвесной мост соединяет смотровую площадку на башне с серединой пирамиды, примерно на том уровне, где начинается ее стеклянная часть. Пользуясь этим мостом, судя по всему, можно ходить между пирамидой и каменной башней, не спускаясь на землю.
Остров представляет собой голую скалу, на которой нет ни деревьев, ни травы. Сооруженные на таком тесном островке огромная пирамида и каменная башня почти не оставили вокруг себя свободного пространства. Но если б оно и было, на скалах не получилось бы устроить газон или разбить уютный сад.
И вот этот самый Иджипт-Айленд соединяет с Бич-Пойнт мост несколько странного вида. Он, подобно японским мостам, имеет форму сильно выгнутой вверх дуги. Из-за этого стоило бы больших трудов пройти по нему с грузовой тележкой, если б ее удалось дотолкать до этого места.
Было время, когда не только лирически настроенные персонажи, но и просто живущие неподалеку люди сильно интересовались пирамидой и часто сюда заглядывали. Дело в том, что по улицам Нового Орлеана поползли слухи, будто в пирамиде спрятаны огромные сокровища, не уступающие богатствам фараонов.
В 1984 году пирамида с башней долгое время пустовали и стояли запертыми, поскольку их строитель куда-то пропал. Между поручнями у входа на японский мост повесили цепь и железную сетку. Говорили, что построивший эти странные сооружения эксцентричный ученый-египтолог, приходившийся наследником магнату Алексону, приехавшему в конце прошлого века из Англии и разбогатевшему на производстве железа и оружия, через два года после начала стройки спятил. Подобно знаменитому сумасшедшему королю Баварии [281], он готов был спустить на подобные развлечения свое безмерное состояние.
И вот он пропал. Нет ничего странного в том, что возник слух, будто в сооружении, на которое он потратил все свое личное состояние, спрятана часть богатств семьи Алексон. На юге семьи, разбогатевшие на работорговле, нередко прятали сокровища под полом своих домов. Его увлечение Египтом, проявившееся в любви к пирамидам и мумиям, могло вызвать в памяти людей воспоминания о таких историях.
В 1984–1985 годах пирамида и каменная башня на Иджипт-Айленд серьезно пострадали от грабителей. Цепь и сетку у входа на мост разрезали, железные двери на фасаде пирамиды беззастенчиво взломали. В пустой, как авиационный ангар, пирамиде обшарили каждый угол, нарыли ям в полу.
В башне тоже взломали все двери; многочисленные искатели сокровищ обследовали каждую комнату.
После этого они перебрались по мосту к пирамиде и взломали ведущую туда решетчатую, наподобие львиной клетки, дверь. Конструкции, сделанные из закаленного стекла и не поддававшиеся даже ударам молота, остались целы.
За дверью обнаружилось неожиданное — пустынное пространство, покрытое щебнем, словно поверхность Луны. Выглядело это так, будто сюда принесли камни с окрестных скал и залили цементом.
Дорожка, начавшаяся от подвесного моста, продолжалась внутри пирамиды в виде углубления между каменных обломков и заканчивалась, уперевшись в нависшую над ней скалу.
На скальной поверхности от большой скалы к мосту пролегали две пугающие параллельные трещины, и, если со всеми предосторожностями подойти и заглянуть в них, можно было увидеть пол первого этажа, засыпанный песком африканской пустыни.
В стеклянной пирамиде всего два этажа — первый, засыпанный по полу африканским песком, и второй, сформированный скальными камнями. И, несмотря на усилия множества людей, нигде не удалось обнаружить ни сокровищ, ни драгоценностей.
Январь 1986 года. Появилась группа людей, которая в течение нескольких дней активно разрушала каменную кладку северной стены пирамиды в двадцати метрах выше поверхности земли.
У этих людей были с собой каски с фонарями, аккумуляторы и электрогенераторы, электрические отбойные молотки, и работали они круглые сутки без перерыва, ломая кладку в тех местах, где ее характер отличался от основного массива пирамиды. Там было два слоя камней, сложенных в виде треугольной крыши, и выглядело это как вход, ведущий в глубь пирамиды.
Очень похожее на это место есть на одной из сторон Великой пирамиды Хуфу в Египте. Это место известно как вход в коридор, ведущий к находящимся внутри пирамиды комнате царя, комнате царицы, подземной комнате.
Только вот в Великой пирамиде этот главный вход так и не был открыт, и не через него туда попадали исследователи. Он был долгое время загорожен сложенными перед ним камнями, и никто не знал, что за ними строители соорудили подлинный вход.
Известный нам сейчас вход в пирамиду называется «пролом Аль-Мамуна»: его в девятом веке пробил человек с таким именем, движимый своей интуицией. По случайности этот пролом совпал с восходящим коридором внутри пирамиды, и именно он стал известен во всем мире. Сейчас и туристы, и исследователи попадают в пирамиду именно через этот пролом Аль-Мамуна. Есть предание, что Аль-Мамун многократно докрасна раскалял камни огнем, а затем поливал их уксусом, чтобы было легче ломать. Через обнаруженный им таким образом коридор вышли к подлинному главному входу, который сейчас расчищен от закрывавших его камней.
Но здесь, в новой пирамиде на Иджипт-Айленд в США, нет пролома Аль-Мамуна. За исключением этого пролома, она полностью воспроизводит нынешний вид Великой пирамиды со снятой каменной облицовкой и разобранной защитной кладкой главного входа.
Люди, пришедшие сюда с отбойными молотками, не были обременены детальными знаниями о пирамиде Хуфу (сомнительно, чтобы они вообще понимали, что при сооружении стеклянной пирамиды из многочисленных египетских пирамид за образец была взята именно эта), но они каким-то образом догадались, что единственное место, где на одной из ее сторон камни сложены треугольником, может быть входом вовнутрь. Поэтому они на неделю отвлеклись от своего основного занятия — сноса старых зданий — и втроем принялись за пирамиду.
К тому времени сюда приезжало уже много искателей из Нового Орлеана, но они так ничего и не нашли. Поэтому троица пришла к выводу, что если в пирамиде и спрятано сокровище, то оно может быть только внутри каменной кладки. Трое приятелей договорились, что если найдут драгоценности, то поделят их между собой поровну; может быть, купят на них яхты во Флориде и все такое.
— Ты видел египетские пирамиды? — спросил один из них у приятеля, выключив отбойный молоток.
— Нет, — ответил тот. — Если б я мог поехать за границу, то отправился бы, скорее, не в Египет, а в Японию, на гейш посмотреть. Хотя неплохо и в Бразилию.
— Я никогда не слышал, чтобы в Египте были классные девчонки, — подключился к разговору третий.
— Пора передохнуть, — сказал первый, положил инструмент, вышел наружу на освещенное луной пространство и сел на камни двумя ступенями ниже. Двое приятелей последовали за ним. — Да езжай ты куда хочешь — в Бразилию, в Японию. Но вот если найдем сокровища, можем мы их взять себе?
— Если что-то нашел, можешь положить себе в карман. Думаешь, есть в мире такой болван, который понесет в полицию сто долларов, если найдет их на улице? Это заброшенный дом, а на такие ни у кого нет прав.
— Но этот-то дом построил спятивший ученый из семьи нашего американского оружейного магната, нет? Права на дом принадлежат этой семье.
— Да не о чем тут беспокоиться. Ладно, если есть тут сокровища, никто ведь об этом не знает, кроме спятившего ученого, который их спрятал… Найдем их, увезем в Южную Америку — и заживем.
Над пирамидой, у подножия которой они сидели, сияла полная луна. Она отражалась в небольших заводях поодаль от пирамиды, оставшихся после отлива.
— Так ведь поговаривают, будто семья магната Алексона проклята. Будто в доме этого деятеля из Филадельфии, который перебрался к нам из Англии, до сих пор бродят призраки.
— С чего бы это?
— Да вроде в их дом каждую ночь приходят призраки индейцев, негров, солдат-северян, убитых оружием, которое сделал Алексон… Рассказывают, что поэтому в их доме коридоры устроены, как лабиринты, — чтобы души умерших не могли найти пути.
— Ты что, сам это видел?
— Да это точно, я тебе говорю. На той неделе по телевизору показывали. Кто-то из семьи сошел с ума и застрелил горничную. И поэтому к ним в горничные никто идти не хочет.
— Я тоже про это слышал. Вроде бы Роберт Алексон, сын основателя фирмы, утонул в Атлантическом океане на «Титанике». У него тоже с головой было не все в порядке. Вся их семья проклята.
— Да это все давнишние истории. Сейчас никто не убивает индейцев и негров, — сказал первый.
— Алексоны и на вьетнамской войне сильно нажились. Выпускали оружие массового поражения. Его с самого начала применяли во Вьетнаме и поубивали массу народу. Слышали про гербициды? Их тоже выпускала компания Алексона.
— От них нет спасения! — подвел итог собеседник.
Вдалеке послышался шум начинающегося прилива.
— Вот и получается, что в этой семье все прокляты и один за другим сходят с ума, и кто-то начинает сооружать такие странные конструкции. Хорошо, что мы не богачи.
— Богатых ненавидят. Но почему Египет?
— Может, из-за проклятия? Ведь оно грозит всякому, кто разорит могилу египетского царя. Вон, из-за этого проклятия умерли ученые и их покровители из английской знати, которые разрыли могилу Татунхамона, или как его там звали…
— Ладно, хватит этих жутких историй, надо дело поскорее закончить. Через пару часов пора возвращаться в палатку, поспать малость.
Троица поднялась на ноги. Включили фонари на касках, углубились в туннель и запустили свои инструменты. Мертвую тишину ночи, властвовавшую над окрестностями, сотряс грохот отбойных молотков.
Они уже довольно далеко продвинулись вглубь. Двое рабочих выбрасывали наружу обломки камня и подпирали потолок железными опорами, чтобы он не обвалился.
Глубина туннеля достигла нескольких ярдов. Но стоило раздробить один камень и вытащить обломки, как за ним оказывался следующий.
— Эй, ты говорил, что внутри пирамиды есть коридор, — сказал один из них, выключив отбойный молоток и утирая пот.
— Так было сказано в книге, которую я читал в школьной библиотеке.
— Но никакого коридора тут нет. Сколько ни долбим, а вокруг одни камни.
— Если подумать, эта пирамида внутри должна быть пустой, как консервная банка. Там достаточно места, чтобы построить коридор, — сказал другой.
Темноту туннеля наполняла каменная пыль, и никому не хотелось в ней долго торчать. Свет фонарей на их касках превратился в узкие белые лучи.
— Давай еще немного подолбим. Я заметил, что звук молотка изменился. Наверняка впереди пустота.
— Точно?
— Коридор там или нет, наверняка не скажу, но пустота есть точно.
— Гарантируешь?
— Пожалуй.
— Ладно, пройдем еще один камень. Но если за ним снова такой же, то на сегодня хватит.
Он поднял отбойный молоток. Товарищи приготовили железные трубы для опор. Обломки камня грузили в тачку и, вывезя из туннеля, сбрасывали под уклон.
— Звук изменился! — крикнул мужчина, орудовавший отбойным молотком. — Что, мужики, готовы стать миллиардерами?
Приятели воодушевились и заработали активнее.
— Ого!
Шедший первым мужчина чуть не упал вперед. Ударник его отбойного молотка провалился в пустоту.
— Вот оно! Мы сделали это! — закричал мужчина, вдыхая пыль.
Остальные двое тоже издали радостный крик, заплясали и ударили по рукам.
— Спокойно, спокойно! — сказал сам себе мужчина с отбойным молотком. Обломки камня сыпались под ноги. — Это надо вытащить наружу. Дайте-ка железяку, скорее…
Выключив молоток и опустив его к ногам, он с силой сунул стальной стержень в отверстие и, используя его как рычаг, попытался вывернуть камень наружу.
— Дай сюда, я попробую.
Двое, стоявшие сзади, схватились за стержень. Сейчас, когда цель оказалась перед глазами, они не могли стоять спокойно.
— Набрось канат. Я потяну отсюда.
Мужчина с молотком просунул канат в щель и закрепил вокруг камня. Двое ухватились за оба его конца и с криком потянули изо всех сил.
В результате их общих усилий часть расколовшегося на три куска камня с грохотом вывалилась вперед. На его месте открылось отверстие, через которое мог бы пролезть разве что младенец, и в лица мужчин со свистом ударила волна сырого воздуха.
Воздух был холодный и нес легкий запах моря. К нему примешивался запах гниения. От этого вида и запаха в душах мужчин появилось неспокойное предчувствие, что сейчас что-то произойдет.
— Ладно, это надо вытащить наружу. А потом расширим дыру, чтобы мы могли туда влезть.
Мужчина снова взялся за отбойный молоток. Его воодушевляла мысль, что их многодневный труд наконец вознагражден. Он был уверен, что в глубине этого хода, который они все-таки нашли, спрятана часть сокровищ семьи Алексон, проклятых производителей оружия.
Шум отбойного молотка снова отозвался громким эхом в глубине хода, и когда молоток на мгновение останавливался, его отзвуки возвращались через пролом, словно из глубин земли.
Под напором отбойного молотка и железного рычага осколки камня падали на пол, и наконец образовалось отверстие, через которое мог пролезть взрослый мужчина.
— Так, готово. Осталось вытащить эти камни наружу, и мы — флоридские яхтсмены.
Друзья грузили обломки камня на тачку и вывозили наружу, с грохотом сбрасывая их вниз по склону. Наконец от входа до полости получился хоть и узкий, но проходимый туннель.
Только сама полость была еще у2же туннеля. И явно не природного происхождения. Стены ее были образованы вертикально разрезанными, как слоеный торт ножом, бесчисленными камнями, поверхности пола и потолка — аккуратно выложены. Ширина и высота были примерно одинаковы, и весь коридор уходил вниз под довольно значительным углом.
— Эй, Бобби, как ты и говорил. Коридор-то есть! Только куда он ведет? Бобби, что про это сказано в книжке, которую ты читал?
— В конце коридора должны быть комнаты царя и царицы.
— Далеко?
— Не знаю, забыл.
— Если драгоценности есть, они должны быть там. Узко тут… Придется пригнуться. Кто пойдет первым?
— Ты, наверное.
— А кто читал в библиотеке про пирамиды? Кроме тебя, здесь никто не знает, что там, в конце коридора.
— Нет, не хочу, чтобы меня прокляли.
— Проклянут всех троих разом… Эй, погоди, погоди! Не слышишь? — Мужчина остановил приятелей, расставив руки в стороны.
— Не может быть…
— Тсс…
Они напрягли слух. И точно, из глубины коридора доносился какой-то шум.
— Слышите?
— Ерунда, померещилось.
— Ты что, правда не слышишь?
— Точно, какие-то звуки…
— Что, ты думаешь, у всех троих галлюцинации?
От испуга они перешли на шепот.
— Мы все устали, а из-за этих разговоров про богатства Алексона и проклятие египетских царей крыша немного поехала. Ведь не может быть, чтобы за этой стеной, которую мы долбили столько дней, кто-то жил? Другого-то входа сюда нет…
Вдруг в глубине темного туннеля появился слабый отблеск света. Сначала он выглядел как огонек сигареты, но постепенно, подрагивая, увеличился в размерах и стал приближаться.
— Что за черт! — пробормотал один из них, вглядываясь в темноту коридора расширившимися от ужаса глазами. — Дьявольщина какая-то…
Свет продолжал приближаться. Похоже, это было пламя. Кто-то с горящим факелом в руках двигался по темному коридору в их сторону.
— Что это? — дрожащим голосом проговорил кто-то из них.
Ничего не понимающих друзей охватил страх. Звуки шагов несущего факел были необычны. Они напоминали хлюпанье или чавканье, как будто он тащил что-то мокрое. Друзей моментально охватило ощущение, что к ним движется не человек.
Свет факела был уже совсем близко. Лучи от фонарей на касках осветили приблизившееся к ним существо. В туннель, по которому пятились искатели сокровищ, вошло чудовище. От него пахло сыростью и гнилью.
Трое с широко открытыми в крике ужаса ртами едва могли стоять на ногах. Никто из них не мог предположить такого поворота событий.
Освещенное пламенем факела и фонарями на касках лицо существа не походило на человеческое.
Огромные, как стеклянные шары, глаза сверкали, на темени не было ни волоска, а посередине его проходила глубокая борозда. Челюсти выступали далеко вперед, на месте носа виднелась темная дыра. Прямо под ней была щель, внутри которой сверкал ряд белых зубов; разрез рта пересекал обе щеки, доходя до ушей. Но там, где должны были быть уши, выступали только небольшие куски плоти, а заостренные, как у волка, уши торчали по сторонам наверху головы. И странным образом все это было совершенно мокрым.
Когда огромный, похожий на рану рот широко открылся и раздался похожий на скрип голос, ужас людей достиг предела. Один из них с воплями побежал прочь, двое остальных рефлекторно помчались за ним.
Выскочив из туннеля, они кубарем скатились по каменному склону пирамиды. Отбежав на порядочное расстояние, обернулись. У вырытого ими входа на середине пирамиды виднелось небольшое пламя от факела, который, видимо, подняло над головой чудовище. Прямо над ним на небе сверкала полная летняя луна.
На бегу один из мужчин вспомнил звуки, которые они только что услышали. И ему показалось, что этот скрипучий голос, исходивший из огромного рта чудовища, произнес какие-то слова. Произнес тихо, и разобрать их было сложно, но они походили на испанские: «Пор фин эстой либре» — «Наконец я свободен». * * *
Потом пробитый ими вход в пирамиду обследовала полиция Нового Орлеана.
В конце его начинался узкий туннель, который вел в южном направлении с уклоном 26 градусов.
Тщательно построенный ход имел гладкие стены, гладкий пол и потолок, но через десять ярдов он заканчивался тупиком. Двигаться по нему дальше не позволяла стена из камней, скрепленных цементом.
Внутри пирамиды было абсолютно пустое просторное помещение, и стены, сложенные из камня, не могли быть особенно толстыми. Поэтому полиция сочла вполне естественным, что ход заканчивается в этом месте.
Но тогда получается, что чудовище, которое видели мужчины, несколько лет скрывалось в этом небольшом, окруженном камнями пространстве. К тому же в коридоре не было даже маленького отверстия для допуска воздуха.
В коридоре не обнаружили никаких следов длительного пребывания живого существа. Значит, если чудовище все-таки живое существо, оно провело долгие годы в тесном помещении не дыша, без воды и пищи, подобно личинке цикады.
Это, само собой, ни у кого не укладывалось в сознании. Поэтому городская полиция вынесла вполне естественно в такой ситуации заключение. А именно, не поверила показаниям мужчин, решив, что им все почудилось.
Хотя в проходе длиной десять ярдов не обнаружилось никаких следов пребывания живого существа, на стене справа от конца тупика нашли следующую надпись на испанском:
После этого стали появляться показания людей, видевших чудовище в разных местах Бич-Пойнт.
— Леона [282], это дом человека по имени Мандинго, — сказал Ричард Алексон своим специфическим хрипловатым голосом.
Они расположились на заднем сиденье «Кадиллака Флитвуд Элеганс».
Под пасмурным небом возвышались руины большого особняка с шестью огромными каменными колоннами. Окна его были разбиты, крыша провалилась, входная дверь за грязными колоннами отсутствовала.
— В период расцвета от въездных ворот к особняку вела дорога длиной в километр. А сейчас, как видите, через двор проложили шоссе, и на дом можно посмотреть из окна машины. Сто лет назад в усадьбе Мандинго был целый город, здесь стояли хижины множества чернокожих рабов. Сейчас этого уже невозможно представить.
Сказав это, Ричард Алексон неторопливо поднес зажигалку к своей сигаре.
— Вы позволите? — спросил он, хотя зажигалка была уже в сантиметре от кончика сигары.
— Я это не очень приветствую, но вы, кажется, большой любитель сигар, так что — пожалуйста.
— Извините, но я без сигар «Фигаро» жить не могу. У меня крепкие легкие, и даже мой доктор Дилейни разрешает мне курить. Все-таки японки привыкли считать терпение достоинством. Вот и вы, знаменитость, такая же… Это меня просто трогает. Именно поэтому у вас в стране могут делать такие чудесные полупроводники. Ваша страна — угроза моей компании.
Ричард выпустил в окно струйку дыма от своей «Фигаро».
— Это была не главная дорога, которая проходила через скромное поселение африканцев, а конная аллея, ведущая от ворот к главному входу с колоннадой в греческом стиле. Сейчас усадьба, как видите, обветшала. Ее растаскивают, по колоннам вьется плющ. Это труп. Труп еще одной цивилизации.
— А что с потомками этой семьи?
— Потомков нет. Все умерли. Из-за того события.
— Что за событие?
— Это получится долгий рассказ. Ник, выпусти нас… Здесь все ее знают. Коротко говоря, белая жена родила черного младенца. Молодой муж разозлился и убил того негра, бросив в котел с кипятком. Увидевшие это другие рабы попытались его остановить, и началась резня. Отняв у молодого господина ружье, из которого он стрелял без разбора, рабы застрелили и его, и старого хозяина, а потом и нескольких белых охранников. Местный отряд самообороны не мог смириться с этим бунтом, и всех чернокожих перебили. Вот такая жуткая история.
— А что стало с младенцем?
— Черного младенца убили сразу, как только он родился. Молодая хозяйка после этого исчезла, и семья Мандинго перестала существовать. Но остатки славного дома дотянули до сих пор.
— Младенцев смешанной крови всегда убивали? В книжках, которые я читала, об этом почти ничего не сказано.
— Убивали, когда белая госпожа рожала черного ребенка. Если наоборот, то такого не было, — улыбнулся Ричард. — То есть если черная женщина рожала белого ребенка.
— Но ведь так или иначе, рождался ребенок смешанной крови?
— Леона, дело не в том, кто родился. В то время невозможно было найти хоть немного симпатичную черную женщину старше пятнадцати лет, которая не забеременела бы.
— От кого?
— Конечно, от белого хозяина. Белые хозяева, покупая рабынь, обычно делали их сожительницами.
Леона вздохнула.
— Невероятно.
— Да, тут особо восторгаться нечем.
— И все эти дети появлялись на свет?
— Появлялись.
— И росли они на полях, принадлежавших их отцам?
— Нет, их куда-нибудь продавали.
— А мать как же?
— Мать тоже продавали. Зачавшие этих детей продавали их из уважения к своим белым женам. Ведь если их не продать, им пришлось бы бить кнутом на своих фермах своих собственных детей, а их белым детям — бить своих кровных братьев и сестер.
— Какой ужас, кошмар! — произнесла Леона с презрением.
— Сто лет назад тут это было обыкновенным делом. Еще с тех пор, когда это место называлось по-французски Нувель Орлеан и принадлежало Франции, в городе было огромное количество чернокожих рабов. Говорят, что белые женщины даже страдали от того, что белые мужчины не хотели на них жениться, поскольку могли иметь сколько угодно черных рабынь. Они просто не знали, как обращаться с гордыми белыми женщинами. А в Японии как было с рабами?
— Их просто не было.
— Леона, нет такой страны, в истории цивилизации которой не было бы рабов.
— Но в Японии рабов не было.
— Так ли это? Я не могу поверить. Вам стоило бы повнимательнее почитать учебник истории.
— Таких ужасных фактов не было. Такого издевательства над женщинами. Того, о чем вы только что рассказали. Японцы избежали соблазна использовать рабов, чтобы облегчить себе жизнь. Вот почему мы смогли создать превосходные полупроводники.
— Получается, что они превратили в рабов самих себя.
— Нет, это не так.
— Ладно, Леона. Это не та тема, которую стоит обсуждать с такой красивой женщиной, как вы. Давайте сменим предмет разговора. Как насчет Хрустальной пирамиды на Бич-Пойнт? Вас заинтересовала эта история?
— Гораздо больше, чем крушение семьи Мандинго и наследие работорговли.
Ричард Алексон усмехнулся.
— Ну что ж, для меня большая честь вызвать у вас интерес.
— Красивое здание. Очень поэтичное. Отблески заходящего солнца на стеклах, запах моря, рыбки в оставшихся после отлива заводях, буй с колоколом, раскачивающийся на волнах, и иногда доносящиеся звуки этого колокола… Здесь даже зимний ветер будет казаться теплым. Это все реквием по тяжелому прошлому.
— Ах да! Я вспомнил, что, прежде чем стать звездой, вы писали стихи… Ваши слова прекраснее, чем пейзажи Бич-Пойнт.
— А кто построил эту пирамиду? — спросила Леона.
— Мой старший брат, Пол Алексон.
— Он был художником?
— Как вам сказать, — резко ответил Ричард. — Художники всегда малость сумасшедшие, и в этом смысле ему подходит такое определение. Но он был эксцентричен, при смене настроения становился нелюдим, не находил общего языка с другими.
— Вот как, это же мой любимый тип! — сказала Леона с веселым смехом и посмотрела в лицо Ричарду.
— Тогда жаль, что он больше не появляется ни на Бич-Пойнт, ни в Филадельфии. С тех пор как он исчез, прошло уже два года. Были слухи, что он перебрался в Египет, а может, его уже и нет в живых…
— Значит, он был ученым?
— Он был одним из самых умных людей в нашей семье. Сначала. Но постепенно сдулся. Окончив старшую школу в Англии, обосновался в Гарварде, где занимался археологией, проигнорировав совет отца продолжать учебу по линии химии или экономики.
— Он был, видимо, увлеченный человек.
— Это была просто фанатичная одержимость. Наверное, вы тоже такая?
— Одержимой я не была. Но знаменитой стать хотела.
— А как сейчас?
— Сейчас я чувствую себя как танцовщица кабаре. Хочется поскорее спрятаться за кулисы.
— Брат был не такой. Он совсем спятил на пирамидах. Твердил, что обязательно разгадает их тайну. Его за уши невозможно было оттянуть от книг и документов. Во Франции и Англии много хороших материалов по пирамидам, вот он и уехал в Европу или Египет, и связь с ним прервалась. Потом неожиданно вернулся и начал строить эту самую пирамиду на Бич-Пойнт. Как раз в это время он получил наследство.
— Он что-нибудь говорил, для чего строит пирамиду?
— Особенно не распространялся. Говорил, что это эксперимент.
— Эксперимент? Какой?
— Не знаю; нам, нормальным людям, не понять. Но для этого ему нужна была копия пирамиды в Гизе, точно соответствующая ей. И еще он говорил что-то о широте и долготе. Больше об этом здании я от брата ничего не слышал. Мы с ним никогда не были особенно близки.
— Говорят, что пирамида внутри совершенно пустая, а пол засыпан песком. Этому есть какое-то объяснение?
— Не знаю.
— А зачем рядом с ней здание в виде трубы?
— Это дело рук сумасшедшего, откуда мне знать… Построил он это дурацкое громадное здание наподобие гаража, а спать ему было негде. Наверное, нужно было место для сна.
Услышав это, Леона задумалась. Они почти подъехали к Бич-Пойнт; за окнами не был видно жилых домов.
— Вы интересуетесь архитектурой?
— Интересуюсь. Хотела бы быть архитектором. Но сейчас уже поздно.
— А женой архитектора?
— Женой… — Леона задумалась. — Все-таки нет. Я хочу сама работать.
— Если вы станете женой такого человека, то и сами сможете проектировать здания.
На эти слова Ричарда Леона ничего не ответила.
— А как насчет съемок? Не начали еще? — сменил тему предприниматель.
— Пока только готовлюсь. Еще ни минуты не сняли.
— Это будет что-то о Египте?
— Некая фантазия. Действие происходит в Америке в наши дни. Вы ведь знаете знаменитую оперу «Аида»? Это, собственно, ее современный вариант. Название — «Аида — восемьдесят семь».
— А какой сюжет? Расскажите, если можно. Или это коммерческая тайна?
— Нет никакого секрета. Сам сюжет вполне банален. Вы знаете сюжет «Аиды»?
— Помню, что видел ее, но сюжет подзабыл.
— Это будет музыкальный фильм о несчастной любви между летчиком — героем вьетнамской войны и дочерью лидера Вьетконга.
— Дочь лидера Вьетконга — это вы?
— Да. Война во Вьетнаме начинается, когда я учусь в американском университете и за мной начинает следить ЦРУ. Но еще до этого у меня был любимый, военный летчик. А он по настоянию родителей помолвлен с дочерью крупного политика.
— То есть с вашей соперницей.
— Да. Мы верили, что эта война скоро кончится, но она затянулась, завязла в болоте; его в конце концов сбивают, и он попадает в плен к вьетконговцам. Вот такой сюжет.
— Получается, что ни Египта, ни пирамид там не будет.
— В Америке я училась балету и эстрадным танцам. В качестве выпускного спектакля мы должны были ставить оперу «Аида» в современном прочтении. Танцы были поставлены в эстрадном стиле, музыка — фьюжн. Поэтому для фильма мне пришлось много заниматься танцами. С января почти все время на это уходит. Поскольку я из вражеской страны, реакционеры чинят мне всяческие препятствия, но, несмотря на враждебность соперниц, я получаю роль главной героини, а когда поднимается занавес и начинается представление, на сцене все меняется и древнеегипетские персонажи превращаются в реальных современных американцев. Такая вот сказка. Я понятно рассказала?
— Интересный сюжет, обязательно пригласите меня на премьеру.
— Продюсер будет рад вас пригласить. Но интересно, понравится ли это публике.
— Прозаически настроенный предприниматель жаждет мечты… — Ричард высунулся в окно и посмотрел на небо. — Ветер теплый; похоже, будет дождь. Может быть и ураган, надо поторопиться.
— Вот для этого меня и позвали. Нужна сцена с бурей.
— Мощный ураган, обрушивающийся на пирамиду на юге Соединенных Штатов, построенную сумасшедшим археологом, — весьма драматическая картина.
— Я тоже очень хочу на это посмотреть.
— Премьера в начале следующего года?
— Да.
— Это будет самый обсуждаемый фильм года.
— Хочу на это надеяться. * * *
Отправив машину в Филадельфию, Леона и Ричард вдвоем шли по скалам Бич-Пойнт к Иджипт-Айленд. Тучи становились все мрачнее, и, хотя не было еще и четырех часов, стало сумрачно, как перед закатом. Задул ветер, и пробивавшиеся кое-где между скал стебельки травы трепетали под его порывами.
В темном небе слышались завывания ветра, казавшиеся рассерженными окликами богов, а когда они подошли к берегу моря, уже вовсю звонил колокол на буе, предупреждая о приближающейся опасности.
— Это колокол на буе звонит? — спросила Леона, перекрикивая ветер и прижимая растрепанные им волосы.
— Да, в открытом море. При сильном волнении он звонит. — Ричард вынул носовой платок и вытер пот.
— Кто его установил?
— Скорее всего, брат его заказал и поручил установить в море.
— А как он устроен?
— Устройство совсем простое. На верхушке буя подвешен колокол, а вокруг него — четыре молоточка. Если буй в покое, то молоточки до колокола не достают, а если буй качается, они по нему ударяют. Чем сильнее волнение, тем сильнее удары по колоколу. Таким образом, по этим звукам можно понять, насколько силен шторм. Если колокол трезвонит, как сейчас, значит, на море буря… Смотрите.
Они как раз взошли на небольшой холм, откуда все море было как на ладони. Широко разведя руки, он указал Леоне на море. Ей была хорошо видна его бушующая под навесом туч поверхность. Море дыбилось, выбрасывая высоко вверх гребни волн, которые под порывами ветра моментально покрывались белой пеной. И только в одном месте, вдалеке от берега, луч солнца падал на бушующую воду.
На дальнем конце тропы, виляющей между скал вдоль моря, виднелся Иджипт-Айленд, омываемый высокими волнами. На вершине его стояла стеклянная пирамида, которую наверняка постоянно обдавало морскими брызгами, и башня из белого камня.
Был полный прилив, и вокруг Хрустальной пирамиды и башни яростно плясали увенчанные пеной волны, словно окутывая их белым дымом. То же самое творилось под так называемым японским мостом. Там, под мостом, волны, должно быть, разбивались сейчас со страшным грохотом. При одной мысли о том, что нужно пройти над этими взбесившимися волнами, охватывал страх.
Дальше, за островом, то появлялся, то скрывался между волнами бешено раскачивающийся во все стороны буй. Звон его колокола звучал, как крик ужаса. Леона почувствовала сострадание к его взывающему о помощи одиночеству.
— Когда съемки?
— Мне сказали, что завтра. Но, может быть, и сегодня вечером. Все зависит от готовности, от режиссера и от погоды.
Ричард несколько раз кивнул.
— Жесткие у вас условия работы. Очень жесткие. Может быть, даже тяжелее, чем у нас, предпринимателей.
И это говорил президент одной из трех крупнейших оружейных компаний США.
По мере приближения к острову звон колокола и грохот волн достигли апогея. От этого становилось еще страшнее. Они перешли через японский мост, выбирая момент, когда опустится волна, совсем так, как ловят нужное положение скакалки, чтобы прыгнуть через нее. Вымочив льняные брюки и сандалии, Леона добежала до восточного портала пирамиды и постучала в дверь.
Поскольку ее стук не произвел никакого эффекта, Ричард еще раз от всей души стукнул кулаком. Но в перекрывавшем все вокруг шуме этот удар был почти неслышен.
Вокруг пирамиды царила пустота, не было заметно никаких признаков присутствия съемочной группы из Голливуда. Господствовали завывания ветра и грохот волн, предвещавшие, казалось, приближение конца света. Истерический звон колокола на буе добавлял беспокойства в душе Леоны. Не попав в пирамиду и слыша грохот, напоминающий о гневе морского бога, она испытывала ужасный страх, как будто ее саму собираются принести в жертву.
Актриса взглянула на небо. Низко нависали тяжелые тучи. Все вокруг заполнила своим грохотом начинающаяся буря, но еще не упало ни капли дождя.
Кажется, открывается дверь… Там, за большой дверью, точно есть люди. Выдвигают засов. Беспокойство, державшее Леону в напряжении, отступает.
Одна из двух больших створок входной двери открылась вовнутрь. И их взорам предстала странная картина. Прежде всего в глаза бросалось безграничное пустынное пространство, засыпанное песком. Внутри пирамида походила на огромный спортивный зал.
Покрывавший пол песок в некоторых местах отливал золотом. Такой эффект создавал падавший на него свет прожекторов.
В дальней от входа стороне песчаной пустыни возвышался колоссальный алтарь цвета слоновой кости. По сторонам алтаря помещались большие каменные скульптуры со слегка раздвинутыми коленями, сидящие на скамьях. Между ними располагалась каменная сцена, на которой стояли два толстых столба. Скульптуры уставились на вошедших своими широко открытыми глазами.
Алтарь, похоже, был вырублен в естественной скале. Скульптуры и оба столба были испещрены иероглифическими надписями, и между столбами открывался темный вход в глубь алтаря.
Леона и Ричард подошли к алтарю. Под ногами у них расстилался песок.
Каменные стены, окружающие с четырех сторон рукотворную пустыню, устремлялись в небо. Над головами вошедших нависали скалы.
Изнутри пирамида представляла собой огромную пещеру, вырубленную в скале. И пол ее выглядел как огромное пространство пустыни, от размеров которого захватывало дух.
Огромные деревянные двери закрылись за спинами вошедших. Судя по светлому цвету досок, они были сделаны совсем недавно.
Как только двери плотно закрылись, сразу же не стало слышно шума волн и страшного завывания ветра снаружи. Они как будто оказались в совершенно другом мире. Ветра не было, чувствовались тепло прожекторов и запах нагретого песка. Можно было подумать, что по туннелю в каком-то другом измерении они попали в Египет.
Входные двери за ними закрыли трое мужчин в костюмах. Они поклонились Ричарду Алексону.
— Ну как, господа, какие впечатления от Голливуда, приехавшего к нам в гости?
С этими словами предприниматель обратился к троим своим охранникам, которых он отправил на Иджипт-Айленд, чтобы остаться вдвоем с Леоной.
На песке, рядом со скалами, уже смонтировали высокую конструкцию из железных труб, на самом верху которой установили множество прожекторов. Из-за этого пирамида изнутри стала похожа на крытый стадион для бейсбола. Повинуясь движениям пальцев мужчины, который управлял компьютером, стоявшим прямо на песке, множество прожекторов одновременно поворачивались то в одну, то в другую сторону, словно хорошо натренированные солдаты. Их яркий, как полуденное солнце, свет поочередно освещал то скалистые стены в вышине, то каменный алтарь посередине, то сцену у его подножия с каменными скульптурами по сторонам.
Ричард Алексон остановился на песчаной поверхности и посмотрел вверх. Свод помещения образовывали грубые скалы, но его прорезали две слегка изгибающиеся параллельные трещины. Через них можно было разглядеть стекла, обрамленные стальным каркасом, а за ними — на глазах темнеющее неспокойное вечернее небо. В погожие дни, когда здесь не было такого мощного искусственного освещения, сквозь эти трещины на сумрачный песок падал солнечный свет.
— Сколько же народу здесь работает, — сказал Ричард, глядя на мужчин, деловито снующих по песку и железной башне, — целый завод!
— Ничего подобного, это минимальное количество персонала для натурных съемок. Если б снимали в студии, было бы в разы больше людей. И все же вы правы, это завод по производству целлулоидных грез.
— О, Леона! Вернулась? Ты же без охраны, я уже волновался… — К ним подошел улыбающийся мужчина в светло-коричневой куртке из оленьей кожи и в очках в черной оправе.
— Привет! — ответила Леона, и все, работавшие на песке и на башне, на минуту приостановились и посмотрели на исполнительницу главной роли.
— Твоя уборная за алтарем. Вагончик сюда не затащишь, так что получилось слегка скромновато. Как вам, мистер Алексон, понравилось быть гидом у величайшей звезды Америки?
Режиссером фильма был Эрвин Тофлер. Обращаясь к Алексону, он взял его за руку.
— Это редкое везенье. Я будто прикоснулся к истории американского кино. Завидую тебе.
— Не стоит, в нашей работе много своих сложностей. Готов в любой момент с тобой поменяться. — Он подмигнул Леоне, ища ее поддержки. — Как тебе декорация алтаря?
— Прекрасно. Как будто с небес сюда спустился. Даже дверь резную заказали… Ты не собираешься потом снять ее и увезти обратно в Голливуд?
— Не волнуйся, оставлю ее тут. Как здесь прекрасно! Это лучше любых декораций, придуманных самым отчаянным мечтателем. Словно специально для нашего фильма. Увидев все это на экране, никто в мире не поверит, что это реальный пейзаж. Это мир мечты, появляющийся только в воображении. Само существование этого здания — фантастика.
— Приятно слышать, что оно понравилось лучшему режиссеру мюзиклов в Голливуде. А если понравится и исполнительнице главной роли, то это двойная честь.
— Конечно, мне здесь нравится. Я первый раз буду работать в таких прекрасных декорациях.
— Шеф-повар нашей группы скоро подаст скромный ужин. Уже семь часов. А до этого можете здесь понаблюдать за нашей работой или отдохнуть в вашей комнате в башне.
— Я бы предпочел приятную беседу с исполнительницей главной роли.
— Я немного устала… Эрвин, сегодня будем снимать?
— Если ветер будет все так же усиливаться, как сейчас, и польет дождь, ну, а самое главное, если ты согласишься, сегодня могли бы снять сцену сто двадцать три, в которой ты вбегаешь сюда снаружи. По прогнозам синоптиков, такой бешеный ураган с дождем будет только сегодня вечером. Ответственного за небесные трюки подождать не попросишь.
— Видите, мистер Алексон, мне сейчас надо читать сценарий и учить роль, приводить себя в порядок и гримироваться… Так что расстаюсь с вами до ужина.
— Обидно слышать, но посторонним придется удалиться. Побуду здесь немного, а потом позволю себе пойти в свою комнату в башне.
— Тогда до ужина!
— Ужин будет прямо здесь, на песке. Столики поставим перед алтарем. Ну, увидимся!
Распрощавшись с предпринимателем, Тофлер обнял Леону за спину, и они пошли к алтарю.
— По словам моего старшего брата, нет ничего удивительного в том, что в Южной Америке существуют пирамиды. Более того, он утверждал, что было бы странно, если б их там не было.
Это говорил своим особенным скрипучим голосом Ричард Алексон, поднося ко рту ложку супа за одним из покрытых белыми скатертями столом, которые выстроились прямо на песке.
— Интересно, — поддержал разговор режиссер Эрвин Тофлер. Перед ним уже стояла чашка послеобеденного кофе.
— Если верить Полу, то дело обстоит именно так. Побережье Мексиканского залива — это зона культуры пирамид, не уступающая Египту. В Мексике, как раз напротив нашего Бич-Пойнт, есть место, где пирамид множество… забыл его название.
— Теотиукан. Еще ацтеки, майя… — сказала Леона. Без малого сорок человек, сидевшие за ужином, с удивлением уставились на нее.
— Да, да, именно так. Именно это я слышал от брата, — подтвердил предприниматель.
— В рамках этой древней городской цивилизации сосуществовали несколько десятков народов, говоривших на разных языках, и каждый из них строил здания и создавал произведения искусства в своем собственном стиле. Но все-таки все вместе они образовали единое цивилизационное пространство. Его обычно называют Центральноамериканским. Там было высоко развито сельское хозяйство, и на этой экономической основе народы региона построили огромные города и достигли процветания, но, удивительное дело, до появления испанцев, добравшихся сюда через Атлантику в эпоху Великих географических открытий, они прекрасно жили, не имея никакого представления о металлах.
Сидевшие за столами люди слушали Леону, держа в руках кто вилку, кто ложку, кто металлическую кофейную чашку, но вдруг они дружно положили все это на стол и разразились аплодисментами.
— Господа, дослушайте до конца! — Подняв руки, Леона попросила перестать аплодировать. — Главная особенность центральноамериканской цивилизации в том, что, оставаясь в каменном веке, она создала высокоразвитую культуру. И еще важный момент — в центре каждого из их городов стояла каменная пирамида. С этой точки зрения получается, что из всех районов, входящих в сферу цивилизации Мексиканского залива, пирамид нет только в США.
Снова раздались аплодисменты.
— Еще одно, еще одно важное замечание, джентльмены. Все центральноамериканские пирамиды имели религиозное значение, и среди них нет ни одной, которая служила бы царской гробницей.
— Браво! Как жаль, что брат не встретился с человеком, который мог бы стать его другом на всю жизнь… Или, вернее будет сказать, вам не довелось познакомиться с тем, кто разделял ваши увлечения. Будь брат здесь, он заполнил бы весь вечер разговорами о пирамидах, и до съемок дело не дошло бы. Так что мистеру Тофлеру повезло. Брат говорил совершенно то же, что и вы. Среди мексиканских пирамид нет ни одной гробницы. При этом и у египетских, и у мексиканских пирамид общие корни. Это как человек и обезьяна — словно две реки, вытекающие из одного источника.
— Вот как, — сказала Леона.
Ричард вдруг поднял указательный палец.
— Еще вспомнил из того интересного, что он говорил. Эта пирамида — копия Великой пирамиды в Гизе, и ту тоже изначально строили на острове.
— На острове? — хором спросили Леона, режиссер и оператор.
— Да, Великая пирамида Гизы была построена на острове посереди большого озера, насколько я помню рассказы брата.
— Леона, а в Мексике есть пирамида, стоящая посреди озера? — спросил режиссер.
— Да, есть такая. В семьдесят восьмом году ее случайно откопали при прокладке водопровода в центре Мехико. Известно, что до испанского вторжения на месте Мехико была столица империи ацтеков под названием Теночтитлан, которая стояла на плоском острове посередине огромного озера на горной возвышенности.
— Правда?
— В центре города возвышалась пирамида высотой сорок метров. Остров с берегом связывало несколько дорог, и по одной из них был проложен водопровод.
— И ты говоришь, что у них не было металлических орудий труда?
— Не было.
— И эта пирамида тоже не была усыпальницей?
— Нет. Но вокруг мексиканских пирамид-алтарей обычно было много захоронений. Так же, как вокруг Великой пирамиды в Гизе. Ведь к западу от нее много гробниц-мастаба, — пояснила Леона.
— Тогда, Леона, согласны ли вы, как и брат нашего хозяина, с теорией, что у тех и других пирамид общие корни? — спросил главный художник Эрик Бернар.
Леона пожала плечами.
— Не знаю. Я не специалист по пирамидам; просто знаю, что пирамиды встречаются по всему свету, и могу сказать только, что сейчас существует непризнанная точка зрения, будто все они созданы наследниками одной цивилизации, существовавшей, например, на некоем исчезнувшем континенте.
— Вы верно говорите. Поэтому брата и отлучили от мира авторитетных ученых. На него смотрели так же, как на тех типов, которые утверждают, что раскрыли тайну пирамид, поддерживая связь с инопланетянами с НЛО. Но это в той или иной степени судьбы всех членов нашей семьи Алексон. Я вот считаюсь еретиком в мире предпринимателей, а брат испытал на себе то же самое в мире, к которому он принадлежал. Основателя компании «Алексон» в свое время изгнали из лондонского высшего света, и он перебрался в Америку. Нам с братом еще повезло, что нас не сожгли на костре.
— Где сейчас ваш брат? — спросил главный оператор Брайан Уитни.
— В восемьдесят четвертом он неожиданно исчез. С тех пор от него нет никаких вестей.
— А когда построили эту пирамиду? — спросил главный художник Эрик Бернар. Его, как человека, руководившего сооружением декораций, это, видимо, интересовало с профессиональной точки зрения.
— Должно быть, в восьмидесятом.
— Ваш брат ведь говорил, что строит ее для какого-то эксперимента?
— Да, так он объяснял.
— Что же это за эксперимент?
— Он не слишком об этом рассказывал. Говорил только, что строит эту стеклянную пирамиду для какого-то эксперимента и что она будет точной копией Великой пирамиды в Гизе. По его словам, центральная часть всех четырех сторон основания пирамиды в Гизе слегка вогнута внутрь, и в его пирамиде это сделано точно так же.
— Что же за эксперимент он планировал? — пробормотал, повернувшись к режиссеру Тофлеру, Эрик, которого, по-видимому, интересовал Египет.
— Наверное, с помощью этой точной копии он хотел подтвердить правильность своих утверждений, — сказал режиссер.
— Каких, интересно…
— Раз даже Леона не знает, то я тем более, — ответил Тофлер.
— В нашем разговоре одна тайна уже раскрылась. Я все думал, зачем понадобилось строить на острове копию сооружения, стоящего в пустыне, а оказалось, что Великая пирамида Гизы тоже раньше была на острове посередине озера, — сказал Эрик.
— Только не забывайте, что это особое мнение непризнанных ученых. Когда-то Ньютон сказал, что не следует привносить научную истину в религию, иначе религия станет ересью. Точно так же нельзя привносить религиозную истину в науку, иначе наука превратится в пустые мечтания.
— Великая пирамида в Гизе тоже стоит на скале, — неожиданно сказала Леона.
— Может быть, в древности там, как и здесь в наше время, был скалистый остров в озере.
— Слово «эксперимент» наводит на мысли. Алтарь, стоящий у нас за спиной, на самом деле — уменьшенная в соответствии с размерами помещения копия алтаря Рамзеса Второго, известного как Абу-Симбел, который находится выше по течению Нила. У Абу-Симбела есть интересная особенность. Он спроектирован так, чтобы солнечные лучи падали на него под прямым углом.
После этих слов главного художника все повернулись к огромному пластиковому алтарю, стоявшему недалеко от стола. Они ужинали прямо у ног огромных каменных изваяний, лица которых можно было разглядеть, только задрав голову.
— Сейчас этот алтарь перенесли на вершину холма, чтобы его не затопило водохранилище Асуанской плотины, а раньше он был рядом с Нилом. Прямо напротив этого вырубленного в скале алтаря, над противоположным берегом Нила, восходит солнце. По мере того как оно поднималось вверх, тень, отбрасываемая горами на противоположном берегу, опускалась ниже и ниже, словно с алтаря медленно спадало покрывало, и он постепенно освещался солнечными лучами. Наконец, солнце полностью освещало алтарь, но представление на этом не заканчивалось. Алтарь был рассчитан таким образом, что с подъемом солнца угол падения лучей изменялся, они через вход постепенно проникали внутрь, и в определенный момент освещали статую воплощения бога солнца Рамзеса Второго, сидящую во внутреннем зале. Рамзес просыпался от падавших на него лучей, и в Египте начинался день. Это было чудесное представление с участием солнечного света. Ведь в Египте не бывает дня, чтобы солнце не появилось на восточном небосклоне.
— Эрик, вы очень хорошо рассказали об Абу-Симбеле. А как он связан с пирамидами?
— Мы упускаем из виду, что древнеегипетские постройки часто имели функцию неких устройств. Я не археолог, поэтому подробно рассказать не смогу, но все же… Я чувствую, вполне вероятно, что Великая пирамида некоторым образом… не знаю, как сказать… была устройством, выполнявшим функцию вроде управляемых компьютером прожекторов.
— Эрик по гороскопу Рыба, так что есть смысл прислушаться к его предчувствиям. Я тоже думаю, что пирамида Хуфу — это не просто усыпальница царя, — сказала Леона.
— Если Пол тоже думал, что Великая пирамида — это какое-то устройство, но при этом не мог использовать ее для эксперимента, поскольку она — собственность правительства Египта, то можно предположить, для чего он построил здесь ее копию.
— Эрик, Леона, это замечательная трактовка. Только прислушайтесь и к мнению режиссера, — сказал Тофлер. — Мы не исследователи пирамид, а съемочная группа. Как мы и хотели, на улице начинается дождь. По прогнозу, через час это будет сильнейший ливень с ураганом. У нас не будет более подходящего вечера, чтобы снять сцены сто двадцать три, сто двадцать один и сто двадцать пять. Так что, господа, срочно начинаем готовиться.
— Как и предполагалось, осталось неясным, что же такое пирамиды, — сказал предприниматель. — Только, Леона, один момент очевиден: вы — редкая для Голливуда интеллигентная суперзвезда.
— Точно, Леона. Полностью согласен, — сказал, поднимаясь, Эрвин Тофлер. * * *
В половине десятого Леона Мацудзаки в сопровождении троих членов съемочной группы стояла на скалистой поверхности посреди ливня с ураганным ветром и пляшущих вокруг волн.
Все заглушал грозный рев урагана. Продолжительные завывания ветра. Громкий стук дождя по камням. Грохот волн, беспрерывно бьющихся о скалы. Из-за всего этого говорить можно было только крича прямо в ухо собеседнику.
Невозможно было отличить бьющие по щекам и ногам крупные капли дождя от срывающихся с гребней волн брызг морской воды.
Все работники были в виниловых плащах. Раскрывать зонты, разумеется, не было смысла. Капюшоны и полы плащей развевались под напором дикого ветра; казалось, их вот-вот совсем сорвет. Несмотря на грохот бури, Леона слышала, как плащи хлопают по промокшим джинсам коллег.
— Как только я подам знак, поверни за тот угол и беги к входу в пирамиду. Поосторожней с волнами. Еще немного терпения!
Члены съемочной группы бегом скрылись за углом пирамиды. Двое побежали к входу, где стоял режиссер, один остался около угла. Встав боком к Леоне, он с портативной рацией, прижатой к уху, следил за режиссером в ожидании его сигнала.
Леона осталась одна в абсолютной темноте, наполненной завываниями бури и отдающимися в животе ударами разбивающихся о скалы волн.
Буря и мощный дождь терзали Леону, не считаясь с ее звездным статусом. Лицо и плечи болели от бивших по ним тяжелых капель.
Хотя стоял август, все ее тело дрожало от холода, а может быть, и от страха. По сигналу она должна была выбежать из-за угла и очутиться в свете направленных на нее прожекторов, увидеть улыбающиеся лица мужчин из съемочной группы. Но пока она оставалась за кулисами, приходилось в одиночку терпеть окружающую ее тьму.
Леона терпеливо ждала, пытаясь согреться, обхватив себя обеими руками, в то время как бурный ветер вокруг нее играл струями ливня, которые с грохотом рушились на камни, словно кто-то выплескивал водопады воды из огромных ведер.
Буря разыгралась не на шутку. Казалось, что, если не пригнуться и не переступать постоянно обеими ногами, ветер может отбросить ее в сторону. Хорошо еще, если отбросит к пирамиде; а если в море, в бушующие волны, то это конец.
Если хоть немного поддаться страху, губы тоже начнут дрожать вместе с телом. Она подумала, что крупным планом в этой сцене ее снимать не будут, но все-таки лучше, чтобы губы не дрожали.
На Леоне было только платье из тонкой белой ткани, наподобие тех, которые надевали древнеегипетские танцовщицы. С плеч на грудь спускалось крупное ожерелье. Залитое водой, оно казалось непомерно тяжелым для продрогшего тела.
Легкая ткань платья, промокшая под ливнем, плотно облепила ее фигуру. Леона понимала, что через нее все просвечивает. Волосы совершенно намокли, и по ним в рот постоянно стекала то ли дождевая, то ли морская вода. Туфли тоже были полны воды. Ногам было неприятно чувствовать прикосновение их промокшей кожи.
Ей почудилось, что ее готовятся принести в жертву. Ее одну оставили стоять здесь, посреди бешеного дождя, ветра и морских волн, как жертву во имя всего человечества.
Достаточно было чуть ослабить самоконтроль, и она расплакалась бы в любую минуту. Привыкшая к постоянным похвалам звезда, впервые столкнувшаяся с таким обращением, она начинала злиться и уже готова была заплакать.
Но Леона хорошо понимала, что и ее звездная жизнь, и восхищение со всех сторон были сплошной ложью. Это словно выигрыш в лотерею. Окружающие превозносят тебя, когда главный приз в твоих руках. Она всегда говорила себе, что, пока эта ситуация продолжается, нужно самой создать что-то действительно настоящее.
Вспомнив об этом, Леона даже испытала некоторое удовлетворение от того, что она, человек сильной воли, подвергнувшись таким испытанием, столкнулась с чем-то настоящим. Оказавшись в мире кино, она испытала такие же ощущения, как и сейчас, выйдя под удары урагана. Ей хотелось столкнуться с тяжелой ситуацией. Не настолько тяжелой, чтобы она грозила риском для жизни, но такой, чтобы заставила отбросить гордыню и смириться.
Да, она хотела именно такой ситуации. Многие актрисы для съемки подобных сцен используют дублеров, но Леона не желала этого делать. Если так подходить к работе, то какой смысл быть актрисой? Это как если б на фронте за солдата стрелял кто-то другой.
Сигнал все не подавали. Барбара Стрейзанд на ее месте уже кипела бы. Но Леона готова была ждать сколько угодно.
Промокшая и дрожащая, она медленно перевела взгляд вверх, к далекой вершине пирамиды. Слагавшие ее бесчисленные камни безмолвно принимали удары проливного дождя. Где-то в темноте их сменяло стекло.
Поднимая и опуская глаза, она оглядела пирамиду и решила повернуться, чтобы увидеть поливаемую дождем каменную башню, и в этот момент все ее тело окаменело. Она почувствовала, как волосы встали дыбом и мышцы разом напряглись.
За ее спиной, в каких-нибудь пяти метрах, тихо, затаив дыхание, стояло нечто ужасное.
У него не было волос на голове, мокрая от дождя белая кожа блестела. Большие круглые глаза, моргая, пристально смотрели на Леону. Нос и рот сильно выдавались вперед, в щели приоткрытого рта белел ряд острых треугольных зубов. Разрез рта шел от уха и до уха, но на положенном месте самих ушей не было, они стояли торчком по обеим сторонам головы — заостренные, как у волка.
Существо протянуло к Леоне правую руку и сделало шаг в ее направлении. К Леоне приблизилась его кисть, на которой было только три пальца.
Актриса громко закричала. Но на фоне сотрясающей весь мир бури ее голос был едва слышен. Ночь, наполненная грохотом ветра, воды и прибоя, впитала звук ее голоса, как промокательная бумага впитывает чернила. К удивлению, в этот момент неистовавший колокол на буе вдруг затих.
Леона, глядя на чудовище широко открытыми глазами, стала медленно терять сознание. В последнее мгновение она услышала, как чудовище произнесло скрипучим голосом: «Микул…» * * *
Когда она открыла глаза, над ней с озабоченными лицами склонились режиссер Эрик Бернар, Ричард Алексон и кто-то еще.
— Где я? — раздался ее шепот.
За их головами была грубая поверхность скалы, пространство вокруг заполнил туман.
Вдруг перед ее глазами всплыло лицо чудовища, и Леона с криком вскочила.
— Лежи, лежи, тебе нужно отдохнуть, — остановил ее режиссер, придержав за плечо.
Леона медленно повернулась на бок. Спиной и затылком она чувствовала прикосновение песка. Грудь и спина ее были покрыты полотенцем. Вдруг все ее тело затряслось от гнева. Губы тоже дрожали против ее воли.
— Ты вышла остыть после репетиции, и тело не выдержало ударов холодного дождя. Прости, пожалуйста, что мы так задержались с подготовкой, — сказал режиссер.
Леона осмотрелась вокруг. Она лежала на песке внутри пирамиды. Что, ее занесли сюда, когда она потеряла сознание? Наверное, когда она вбежала сюда во время съемки, дымомашина наполнила пирамиду этим туманом… Так она объяснила себе, почему все вокруг скрыто дымкой.
— Сколько времени я…
Она коснулась своих волос и тела. Они все еще были совершенно мокрыми.
— Сколько пролежала в обмороке? Каких-нибудь минут пять, — сказал режиссер, и остальные кивками подтвердили его слова.
Это было неожиданно. Ей казалось, что прошло гораздо больше времени.
Она медленно села. Ричард помог ей, поддерживая за спину.
— Все в порядке? — спросил он.
— Все хорошо, нормально, — ответила Леона.
Если долго так лежать, можно и вправду почувствовать себя больной. Ураган не будет ждать, а сегодня вечером надо снять сцену № 123. Похоже, что ветер снаружи еще усилился: внутри пирамиды были слышны его завывания и стук дождя по стеклу.
Сев, Леона осмотрелась. Она искала помощника режиссера, который должен был быть рядом, когда она потеряла сознание. Он действительно стоял у нее за спиной, все еще держа в руках портативную рацию.
— Боб, ты не видел ничего странного?
— Странного? — Пожав плечами, он посмотрел на нее с беспокойством.
— Чудовища!
— Чудовища?
— С головой как у волка, с человеческим телом. Это чудовище стояло прямо у меня за спиной. Ты его не видел?
— Нет.
Выражение его лица было все так же совершенно серьезно. Он покачал головой, не отводя взгляда, стараясь понять Леону. Его беспокоило, не пострадал ли рассудок исполнительницы главной роли от физического и психологического стресса.
— Не видел? Как же так?
— Я никого не видел.
— Леона, на тебя повлиял стресс, — сказал режиссер.
— Ничего подобного, я сильная и от каких-то там стрессов в обморок не падаю. Я видела чудовище. От этого и шок. Что же это такое? Никто не видел?
Она оглядела стоявших вокруг. Никто ее не поддержал.
— Леона, может быть, это из-за жуткой погоды тебе привиделось? — предположил режиссер.
— Да нет же! — крикнула Леона, ударив кулаком по песку. — Ничего не привиделось, он был там на самом деле.
Мужчины молчали, не возражая. Наконец извиняющимся тоном заговорил Тофлер:
— Прости, пожалуйста, Леона, мы потребовали, чтобы ты все бросила и срочно приехала, поэтому…
— Эрвин, дело не в этом. Я совершенно не устала. Да ведь и всем понятно, что урагану не скажешь «по плану съемки завтра, сегодня не приходи». Меня срочно вызвали по телефону, сказав, что мы снимем сцену сто двадцать три, а до следующей сцены будет время посидеть, это ведь кино… — Леона кричала, дрожа всем телом: — Мне все равно легче, чем пожарным, спешащим на вызов! Я не какая-нибудь капризная актриска!
— Я всегда тебе за это благодарен, Леона, — сказал режиссер.
— Да ладно, Эрвин, мне не это сейчас нужно от тебя услышать. Я лишь хочу сказать, что дело совершенно не в напряженном расписании. Я вовсе не устала, как какая-нибудь иностранная старушка-королева. Не беспокойся об этом. Я здорова. Я упала в обморок не от усталости. Я видела… Невообразимое чудовище. Поверьте мне! Почему, кроме меня, его никто не видел? Боб, почему? Ведь оно было совсем рядом со мной!
— Леона, позволь тебе немного возразить, — сказал режиссер. — Представим, что чудовище появилось рядом с тобой, как ты и говоришь. Но ведь мы на острове. Здесь только пирамида и каменная башня, крохотный островок. У японского моста стоял Саймон. Саймон, по мосту проходил кто-нибудь подозрительный?
— Нет, мистер Тофлер. — Стоявший поодаль Саймон помотал головой.
Снова повернувшись к Леоне, режиссер продолжил:
— Как ты слышала, Леона, он говорит, что по мосту никто не проходил. Тогда откуда же появилось это чудовище? Из моря?
Кончив говорить, он развел руки в стороны. Ни Леона, ни кто-нибудь другой не могли ему возразить. Воцарилось молчание; было слышно, как за дверями бушует ураган.
— Я понимаю, Эрвин, у меня тоже нет ответа. Мне неизвестно, откуда оно появилось. Но если, кроме моря, ему неоткуда было взяться, то, значит, из моря.
— В такую бурю?
— Поэтому-то я и говорю, что не знаю. Но я его видела. Кто бы и как бы мне ни возражал, но это правда. Даже если меня сожгут на костре, я не отрекусь от своих слов! — прокричала Леона.
— О’кей, Леона, мы недостаточно о тебе позаботились…
— Ладно, хватит про чудовище. Было оно или нет — бог с ним. Сейчас мы стоим перед одним совершенно неоспоримым фактом — ураган нас ждать не будет. Давайте поторопимся, надо снять сцену.
— Справишься?
— Торопитесь, пока я не передумала, — решительно сказала Леона. — Но только на этот раз пусть кто-нибудь все время будет рядом со мной.
— Договорились. Боб, не отходи от Леоны, даже если наступит конец света. Том, включай дымомашину! — прокричал режиссер.
Леона не торопясь встала. * * *
В тот вечер она снова вышла в объятия бури и успешно закончила съемку сцены № 123. Съемки сцены № 125, где Леона сквозь туман пробегала по песку и поднималась на каменную площадку дворца, и съемки ее крупного плана на фоне бушующего моря тоже завершились удачно.
В сцене № 125 использовали новый прием, которым гордилась группа, готовившая для Тофлера натурные съемки. Небольшая камера начала снимать с нижней точки, почти с уровня песчаного пола пирамиды, следуя за бегущей Леоной, затем уходила назад и поднималась, держа ее фигуру в кадре, и, наконец, взлетала под самый скалистый потолок — впечатляющая работа оператора. Для этого использовали длинный гидравлический кран и направляющие, проложенные от песка до скал в вышине, при этом движением автоматической камеры полностью управлял компьютер. Но как бы ни было все это автоматизировано, второй оператор Стив Миллер один стоял на скале и контролировал все перемещения камеры.
Ни Леона, ни кто-нибудь из съемочной группы ни разу не видели чудовища.
Назавтра, в десять часов утра 15 августа 1986 года, в Хрустальной пирамиде проявился поразительный замысел, заложенный еще при ее сооружении. Через щели в скальном потолке яркие солнечные лучи прошили еще остававшуюся после работы дымомашины легкую пелену и упали на песчаный пол, создав впечатляющий узор из полос.
На песке выстроилась в ряд целая дюжина палаток на двух-трех человек — в них спали члены съемочной группы. Бо2льшая часть из них работала до рассвета, и утром они поднялись поздно. Нанятые для обслуживания группы официанты начали накрывать трапезу в тени алтаря.
Художник фильма Эрик Бернар выполз из своей палатки, упираясь в песок руками и коленями, и не торопясь встал на ноги.
Большая входная дверь была открыта нараспашку. В ее прямоугольном проеме, как на картине, спокойно сверкали воды Мексиканского залива, как будто и не было вчерашней бури. Его посветлевший образ наводил на мысль об алкоголике с раздвоением личности. И если задать ему вопрос, он, кажется, ответил бы, что ничего не помнит о вчерашнем.
Эрик медленно вышел наружу. Окрестные скалы были еще мокры, напоминая о ночном дожде, но верхушки камней уже высохли добела.
Эрик стоял у угла пирамиды. Его слепило августовское солнце, и набегавшие на скалу волны были спокойны, как кошка, трущаяся о ноги хозяина. Он неожиданно для себя улыбнулся этой неожиданной перемене.
— Доброе утро! — окликнул его главный оператор Брайан Уитни. — Погода-то какая — изменилась, прямо как сердце красавицы!.. Зубы, что ли, сходить почистить?
С этими словами он удалился в свою палатку внутри пирамиды.
Эрик тоже заглянул в палатку и, захватив зубную щетку и полотенце, направился в сторону башни.
Оба эти строения на Иджипт-Айленд как жилье никуда не годились. По сравнению с ними хижина Робинзона Крузо показалась бы роскошным особняком. Несмотря на это, эксцентричный археолог Пол Алексон сумел прожить здесь три года.
Прежде всего ни в пирамиде, ни в башне не было электричества. И следовательно, не было, конечно, ни телевизора, ни радио, ни стиральной машины, ни пылесоса, а главное, не было электрического света. Для освещения использовали исключительно керосиновые лампы. В общем, жили, как в прошлом веке.
Да и лампы эти стояли далеко не везде. В пирамиде их не было вообще. В башне количество ламп тоже было сведено к минимуму, в комнатах каждого из пяти этажей висело всего по одной. Поскольку археолог жил здесь один, он вряд ли каждый вечер обходил все помещения, чтобы их зажечь. Похоже, он постоянно пользовался керосиновыми лампами только в двух комнатах — на самом верхнем этаже, в спальне, откуда открывался хороший вид на окрестности, и на первом — в туалете. Сейчас, при осмотре всех комнат, оказалось, что на остальных лампах почти нет копоти.
На третьем этаже располагалась библиотека, заваленная невероятным количеством книг, тетрадей, документов. Висевшая в ней лампа тоже была почти новенькая. Поскольку ученый вряд ли мог обойтись без того, чтобы читать и писать, он, вероятно, занимался этим в дневное время при свете солнца.
На первом этаже находился скромный туалет, а рядом с ним — чулан. В нем стоял японский электрогенератор на бензине, но, похоже, его занесли сюда и оставили без дела, поскольку никаких следов его использования не обнаруживалось. В стоявших рядом пластиковых канистрах не было бензина, только керосин. В пирамиде туалета вообще не предусмотрели, так что этот, в башне, был единственным на весь остров.
Рядом с туалетом разместился умывальник. Наверху был устроен бак для сбора дождевой воды, откуда она подводилась к крану. В бак вода попадала через полукруглую воронку снаружи башни, так что наполнялся он только дождями. Разумеется, эта вода не предназначалась для питья.
Возле умывальника была душевая с той же дождевой водой. Но, как ни удивительно, ванны не было.
На втором этаже была маленькая кухня. Поскольку на полу там стояли бутылки с минеральной водой, пивом и соком, для питья здесь, видимо, использовали только их.
В кухне находилась плитка, работавшая на баллонном пропане. В мойке для посуды тоже использовалась дождевая вода, подведенная от воронки снаружи башни. Перед мойкой, возле небольшого окна, стоял неказистый обеденный стол из дерева, рядом с которым столик учителя средней школы из депрессивного региона показался бы роскошным предметом мебели. Видимо, археолог ел здесь всегда один, поскольку стул в кухне тоже был единственный. И никто его не навещал.
Рядом с мойкой поместился электрический холодильник, но он наверняка не использовался, поскольку электричества не было, а на генераторе лежал толстый слой пыли.
Повар, обслуживавший съемочную группу, пользовался этой кухней, но и баллоны с газом, и множество тарелок и стаканов, и кастрюли для готовки пришлось привезти с собой. Душевую кабину и воду для душа, предназначавшиеся специально для Леоны, на остров, сменяя друг друга, доставили несколько мужчин. Поставили ее в пирамиде, за пластиковым алтарем.
Чем же питался археолог? Если представить, что он ездил отсюда покупать продукты, то ему приходилось бы полчаса идти до шоссе по извилистой тропинке через скалы, а потом еще столько же ехать на машине, поскольку ближе не было ни магазина, ни аптеки.
Кстати, была ли у Пола машина? В это что-то не верилось. Тогда как же он запасался провизией? Может быть, заказывал доставку? Но есть ли поблизости магазин, предоставляющий такую услугу? А если и есть, то делать это он мог только от случая к случаю.
С учетом этого получается, что на протяжении долгих трех лет Пол Алексон каждый день понемногу ел продукты длительного хранения, вроде консервов или концентратов. И верно, в углу кухни и вокруг башни валялось множество пустых консервных банок. Жизнь у приговоренных к пожизненному заключению и то лучше.
Сколько же ему было лет? С этим неясно, но раз он старший брат холостяка-плейбоя Ричарда, которому около пятидесяти, можно предположить, что Пол разменял полвека. А если под шестьдесят, то ему оставалось недолго до старости.
Представляя фигуру старого археолога, одиноко, словно бродяга, живущего вдали от людей, невольно испытываешь жалость.
Покончив с туалетом и чисткой зубов, Эрик Бернар стоял на скале и глубоко дышал морским воздухом. Члены съемочной группы один за другим выходили из пирамиды чистить зубы.
Эрик подошел к подножию пирамиды, присел на камень нижнего ряда кладки и, достав из кармана маленькую губную гармошку, заиграл отрывок старой итальянской песни. Эрик смотрел на спокойное, несмотря на ветер, море и членов съемочной группы, по очереди выходивших на скалу чистить зубы после умывания.
Картина была исключительно мирной. Благодаря самоотдаче исполнительницы главной роли вчера вечером удалось снять все, что не получилось бы сделать ни в какое другое время. Ничего не упустили. Режиссер Тофлер, наверное, тоже проснулся в наилучшем расположении духа. Сейчас предстоял завтрак, а если вечером получится снять сцену с сотней танцовщиц на площадке у каменного алтаря и эпизод с танцами на песке прямо перед ним, то завтра уже можно будет вернуться в город с первоклассными клубами и комфортабельным отелем.
Место, где они сейчас снимали, появлялось в фильме в воображении Леоны, представившей себя Аидой, и было достаточно снять только одну ее. Среди известных актеров многие склонны к капризам, поэтому группе очень повезло, что терпеливая Леона была единственной звездой на площадке.
Эрик поднял взгляд на башню. Она была высотой с семиэтажный дом. Кажется, на верхнем ее этаже спал Ричард Алексон. Сегодня утром его пока не было видно. Возможно, он пошел куда-нибудь прогуляться, а если нет, может быть, все еще не вставал.
Была причина, по которой Ричард специально поднялся переночевать на самый верхний этаж этой башни, в которой не было лифта. В башне, а точнее, на всем острове, включая пирамиду, это было единственное уютное и чистое место.
Эксцентричный археолог устроил на верхнем этаже свою спальню. В круглой, подобно трубе, башне и комната на седьмом этаже тоже была круглой. Уютно в ней было потому, что только там пол, стены и потолок украшала роскошная гранитная отделка. Естественно, что Ричард, привыкший ко всему дорогому, определил ее местом своей ночевки.
Этот гранит был тщательно отполирован и к тому же натерт мастикой, и вчера, когда Эрик попросил показать ему эту комнату, она сверкала, как зеркало. Потолок, пол и, само собой разумеется, стены были отполированы так, что, глядя на свое отражение в них, можно было бы бриться. Сегодня Эрик бриться не стал, но всерьез подумал, что, если захочет это сделать, можно бы побриться в этой комнате.
Вроде бы археолог отделал седьмой этаж своего замка полированным гранитом потому, что царская комната Великой пирамиды в Гизе была построена именно из полированного гранита. Его брат Ричард говорил, что, ложась спать в такой же комнате, как у хозяина той пирамиды, он рассчитывал получить вдохновение для раскрытия ее тайны.
Эрик вспомнил, что где-то читал об этом. В Гизе он еще не бывал, но уже давно интересовался и пирамидой Хуфу, и могилой Тутанхамона, и алтарем Абу-Симбел, поэтому знал о них больше, чем обычно знают люди. Готовясь к этим съемкам, он еще раз освежил свои знания.
Подобно тому, как в простом прямоугольном пространстве царской камеры пирамиды Хуфу установлен каменный гроб, в отделанном полированным камнем круглом помещении спальни археолога на верхнем этаже башни стояла железная односпальная кровать. Кроме нее, не было никакой мебели — ни шкафа, ни гардероба, ни комода. Скромная комната, как для японской чайной церемонии, с одной только железной кроватью посередине. Не хватало лишь копии картины знаменитого художника на широкой стене.
Единственное развлечение — окно в сверкающей черной стене, открывающее вид на море. Но и оно очень невелико по размеру: где-то около метра в высоту и едва ли сантиметров сорок в ширину.
К тому же стекло в этом окне вделано намертво. В душную ночь невозможно приоткрыть его хотя бы на миллиметр, чтобы впустить свежий воздух. Стекло прочное, с металлической сеткой внутри. Поэтому любоваться закатом над Мексиканским заливом было невозможно, но если хотелось посмотреть на море и пирамиду, можно было сделать это, открыв дверь и поднявшись еще на один этаж по железной винтовой лестнице. На этаж выше спальни была площадка на крыше, откуда открывался панорамный вид на все 360 градусов. Оттуда сколько угодно можно было смотреть и на пирамиду, и на Мексиканский залив, и на скалы Бич-Пойнт.
Однако если такой минимализм и мог бы порадовать современного художника, то пользоваться этой комнатой как спальней было крайне неудобно. Куда девать одежду после того, как переоденешься в пижаму? Куда повесить вешалку с пиджаком? А белье? Носки? И как быть с любимой сигарой?
Оказавшись в этой спальне, Эрик Бернар вспомнил зал «Кувшинки» в музее Оранжери в Париже. Там в совершенно пустой круглой комнате на стене висела только одна картина — «Кувшинки» Моне.
На самом деле переодеваться надо было на шестом этаже. Он служил гардеробной старому археологу, жившему в мире, отставшем от моды на несколько световых лет. Половину комнаты занимал большой старый гардероб, весь в царапинах, да в грязных деревянных ящиках были в беспорядке навалены клетчатые рубахи, которые любят носить южане, и вышедшие из моды поношенные джинсы. Не было ни одного хорошего костюма, чтобы надеть на прием, и в целом количество предметов одежды было меньше трети того, что захватила с собой на остров Леона Мацудзаки.
И все-таки Ричард Алексон, как он сам сказал вечером киношникам, решил послушно повиноваться правилам жизни, установленным в башне, и намеревался переодеться на шестом этаже в привезенную с собой дорогую шелковую пижаму, потушить сигару и в обуви направиться в спальню на седьмом этаже в позаимствованной у съемочной группы виниловой накидке с изображением логотипа «Парамаунт пикчерз».
Скорее всего, предприниматель так и поступил. На шестом этаже были относительно чистые простыни, подушки и другие постельные принадлежности, и он сам, видимо, застелил кровать. Единственным увлечением Ричарда были женщины, из-за чего в свои почти пятьдесят он оставался холостяком. Поэтому он сам вполне справлялся с мелкими бытовыми делами, что нетипично для богатых мужчин среднего возраста.
Так обстояли дела на седьмом и шестом этажах. На шестом этаже стояли гардероб и деревянные ящики с одеждой, обувью, дождевиками, спальными принадлежностями — одеялами, простынями, подушками. Кроме того, здесь хранилось некоторое количество книг, и места, где мог бы лечь человек, не оставалось. Конечно, если всерьез взяться за расстановку мебели и ящиков, что-то унести на нижние этажи, вполне можно было бы устроить тут место, пригодное для жизни, но заниматься этой тяжелой работой во время вчерашнего урагана не хотел никто, включая Ричарда.
На первом этаже туалет и умывальник, на втором — кухня, на третьем — склад; свободны были только четвертый и пятый этажи. Да и то, что было там, нельзя в полном смысле слова назвать комнатами — так, пустые пространства, где из стен выпирали бетонные блоки, между которыми выступали слои цемента, а пол, заваленный коробками и бутылками, не потрудились выровнять — помещения куда хуже, чем одиночная камера в тюрьме. Охранники Ричарда ночевали там в спальных мешках — двое на пятом этаже, один на четвертом.
Если б кто-то подозрительный задумал пробраться к Ричарду на седьмой этаж, у него для этого было два пути. Первый — бесшумно пройти мимо дверей четвертого и пятого этажей, где спала охрана, и просто подняться по лестнице на седьмой этаж. А другой — перебраться на башню с пирамиды по подвесному мосту.
Однако приходится признать, что для человека второй способ нереален. Потому что попасть на подвесной мост можно, только взобравшись по построенным внутри пирамиды искусственным утесам, поднявшись на вершину скалы, пройдя по узкой тропинке к башне и открыв решетчатую дверь, как в клетке для зверей. Подняться по утесам на плоскую площадку на вершине скалы физически невозможно. Искусственный утес, поднимаясь вверх, загибался внутрь, постепенно переходя в потолок.
Более того, дверь, ведущая к подвесному мосту, была заперта, и ключ от ее замка имелся только у Ричарда. Да и к тому же внутри пирамиды находилась многочисленная съемочная группа. И если б кто-то предпринял такие подозрительные действия, его наверняка заметил бы кто-то из группы.
Еще один вариант — вскарабкаться по внешней стене пирамиды прямо на подвесной мост, но и здесь человек столкнулся бы с непреодолимыми сложностями. Дело в том, что мост начинался на пять метров выше того уровня, где кончалась каменная кладка. Дальше шла стеклянная стена, по которой сплошным потоком стекала дождевая вода, и подняться по ней человеку было совершенно невозможно.
А как насчет того, чтобы забросить на подвесной мост веревку и, цепляясь за нее, доползти от верхнего края кладки до моста? Но и дальше подстерегало препятствие. Подвесной мост был, словно паутиной, плотно обмотан колючей проволокой.
Трое охранников решили, что по этим причинам можно исключить из рассмотрения вариант с проникновением на крышу башни по подвесному мосту, и остались ночевать на четвертом и пятом этажах. К тому же сейчас никто не угрожал жизни Ричарда Алексона. Но нельзя утверждать, что в этих обстоятельствах внимание троих профессионалов не могло слегка ослабнуть.
Из пирамиды послышался звон колокола, извещавшего, что еда готова. Услышав его, Эрик Бернар поднялся и спрятал губную гармошку обратно в карман джинсов. Кинув взгляд на башню, он увидел, что трое охранников стоят у двери Ричарда Алексона.
Происходило это далеко наверху, поэтому деталей было не разобрать, но казалось, что охранники через дверь разговаривают со своим хозяином. Они стояли на площадке железной винтовой лестницы, какие были устроены на каждом этаже башни перед входной дверью. Было видно, что двое из них стоят непосредственно у двери, а третий оперся задом о перила. С места, где находился Эрик, казалось, что верхняя половина его тела висела над землей, что немного пугало. Но самого охранника это, видимо не беспокоило.
Охранники пошли будить Ричарда и о чем-то говорили. Съемочная группа знала, что охочий до женщин предприниматель заинтересовался Леоной Мацудзаки. Говорили, что он дал какую-то сумму на производство этого фильма и что, узнав о сюжете «Аиды-87» и решив, что египетские постройки, оставшиеся от его брата на острове, идеально подойдут в качестве съемочной площадки, срочно привел остров в порядок, потратив на это немалые деньги. И все из интереса к Леоне. Был слух, что они уже находятся в близких отношениях…
Эрик засунул руку в карман джинсов и, неторопливо шагая по поверхности скалы с кое-где оставшимися мелкими лужами, вернулся к входу в пирамиду. Вступив на ее песчаный пол, он увидел стоящий перед алтарем, как и вчера вечером, длинный стол под белой скатертью и Леону, сидящую в середине него, словно Иисус Христос во время Тайной вечери. Стулья справа и слева от нее были пусты — режиссер Тофлер пока не появился.
Главный оператор Брайан Уитни уже пришел. Помощники художника, подчиненные Эрика Стивен Олсон и Харрисон Тайнер, тоже были тут. Ассистенты группы уже разобрали стоявшие на песке небольшие палатки, спрятали их в специальные матерчатые мешки и сложили в кучу у скалы в углу. Значит, режиссер еще не мог спать в одной из них, так что, скорее всего, либо был в туалете, либо ходил по острову в поисках натуры для съемок.
— Эрик, все в порядке? — окликнул его главный оператор Брайан Уитни со своего места.
— Да, все неплохо, — отвечал ему Эрик, пробираясь по песку к стулу, на котором сидел вчера.
— У тебя такой вид, будто ты не спал ночью, — пошутила Леона.
— Я так выгляжу?.. Да нет, спал как убитый. Сегодня ведь групповые танцы снимаем, приедет много танцовщиц, верно? Сегодня вечером решающий момент. Надо отдохнуть, иначе никакой работы не выйдет. А ты как себя чувствуешь? Не простудилась? Если не сможешь танцевать — беда.
— Все в порядке, отлично выспалась в палатке. Вечером температура немного поднялась, но сейчас все в норме. Сил в избытке. Я же ради этого до самого вчерашнего дня уроки брала. Иначе нельзя — как же я уступлю профессиональным танцовщицам!
— Ты меня успокоила. — С этими словами на каменной площадке алтаря появился режиссер Эрвин Тофлер. Неторопливо спустившись по каменным ступеням, он сел слева от Леоны. — Вашими, ребята, стараниями вчера получилось снять очень хорошие кадры. Сколько бы пожарных насосов и ветродуев мы ни задействовали, все это не идет ни в какое сравнение с настоящим ураганом. Я думаю, все вы с нетерпением ждете просмотра отснятого, особенно сцен сто двадцать три, сто двадцать четыре и сто двадцать пять. Если ваши мысли не заняты едой, а руки свободны, давайте вместе поаплодируем главному оператору Брайану Уитни, оператору первой камеры Эдварду Фринблу, его ассистенту Дональду Осману, второму оператору Стиву Миллеру и его ассистенту Ферису Тайлеру, третьему оператору Джеймсу О’Коннелу, ассистентке Иоланде Фриман и, наконец, Леоне Мацудзаки за их мужество.
За столом раздались бурные аплодисменты.
— О, а Стива Миллера еще нет? И, коллеги, примите мои аплодисменты благодарности всем тем, кто вчера упорно работал, несмотря на дождь. Спасибо! — Режиссер зааплодировал один. — А теперь давайте поедим. Ветер кончился, но наша битва сегодня вечером продолжится.
В этот момент к столу подошли три охранника Ричарда Алексона и сели на те же места, что и вчера вечером. Но место их начальника справа от Леоны оставалось пустым.
— Кого-то поздравляем? — спросил самый старший из охранников, Рикки Сполдинг.
— Празднуем окончание урагана. Надо бы открыть шампанское, но отложим это до вечера. Кстати, где ваш босс?
— Говорит, у него голова раскалывается. Просил дать ему поспать.
Леона сделала круглые глаза.
— Это Ричард-то, который хвалится, что он самый крутой бизнесмен на Восточном побережье? «Голова раскалывается»? Как какая-нибудь школьница…
— Может быть, возраст уже, — сказал Тофлер. — У него бывают головные боли?
Сполдинг сложил толстые губы в подобие грустной улыбки.
— Позвольте мне не давать лишних комментариев, — серьезно сказал он, не меняя мягкого выражения лица. — В нашем мире молчание — золото.
Тут к столу один за другим подошли второй оператор Стив Миллер, костюмер Леоны Маргарет Фостер и реквизитор Том Гейли.
— Ребята, принимайтесь за завтрак. Наедайтесь, набирайтесь сил. Вечером опять в бой, — обратился к ним Тофлер.
Неторопливо поев, члены группы разбрелись по своим местам и принялись за работу. Трое охранников, слегка подкрепившись, вышли наружу и, выбрав место так, чтобы в поле зрения попадал верхний этаж башни, уселись на камни и стали смотреть на спокойное море.
В отдалении покачивался красный буй. Громыхавший вчера колокол сегодня молчал.
В августе на юге Америки солнце всегда печет сильно, а сегодня, когда после урагана на небе не осталось ни облачка, было вообще как в Африке. Время перевалило за два часа, и еще недавно блестевшие там и сям лужи на глазах исчезли. Влажные камни высохли и теперь сверкали белизной.
Главному художнику Эрику Бернару оставалось еще договориться с исполнительницей главной роли Леоной о сегодняшней вечерней сцене. Никак не получалось свести к общему знаменателю мнения трех разных людей — его самого, Леоны и режиссера — о том, каким должно быть ожерелье героини, чтобы гармонировать с декорациями каменного алтаря, и какой использовать грим.
Расхождения во взглядах на эту сцену, появлявшуюся в видениях героини, обозначились еще при запуске картины, но еще больше обострились после того, как Эрик построил каменный алтарь. В такие моменты Леона становилась страшно упрямой, поэтому режиссер Тофлер сдался и заявил, что подчинится решению, которое примут они вдвоем.
— Смотри, цвет моря — синий, — говорил, показывая на море, Эрик Леоне, которую специально вытащил из пирамиды. Разговаривая, они шли в сторону башни. — В цивилизациях Древнего Востока, так же как и у нас, синий вызывал самые яркие цветовые впечатления. Отталкиваясь от этого, я изготовил многие предметы реквизита и декорации, в первую очередь сам алтарь. Элизабет Тейлор, играя Клеопатру, обильно накладывала голубые тени. В искусстве Древнего Египта обязательно использовали яркий синий.
— Но Эрик, наш фильм — фэнтези. Нет необходимости делать точную научную реконструкцию, с которой согласились бы египтологи. Я хочу создать свой Египет. Мне не идет синий.
— Леона!..
— Знаю, что я эгоистка. В других вещах я иду на компромисс. Но меня надо показать красивой, насколько возможно. Это ведь главное?
— Одно никак не связано с другим.
Эрик замолчал и, отведя взгляд от Леоны, посмотрел вокруг. Он заметил охранников Ричарда Алексона, которые сидели на основании кладки пирамиды.
— Подневольным всегда тяжело. Я — это те три человека, сидящие на камнях, ты — бизнесмен, храпящий в башне. В итоге и мне, и режиссеру придется согласиться с твоими требованиями…
— Но наши с тобой отношения длятся гораздо дольше, чем у них. Ричард только что их нанял. Поэтому им приходится вот так ждать его, как сторожевым собакам.
— А почему он нанял их лишь недавно?
— У Ричарда скверный характер, и он меняет телохранителей одного за другим.
— Вот оно как!
— Он как тиран Нерон. Поэтому они, бедные, не успев попасть на службу, каждый день трясутся, как бы их не уволили.
— Наверное, поэтому-то они ничего не знают о своем боссе.
— Про Ричарда они знают только, что он хорошо платит — и что вспыльчив, часто увольняет своих охранников. Поэтому они еще не знают его привычек. Пока только точно исполняют, что им сказано, и учатся понимать босса.
— Зачем он их так часто меняет? Что, к нему на работу попадают только какие-то бандиты, которые ему не по нраву?
— Да нет же! Он не хочет, чтобы становились известны его секреты и скандалы, поэтому и меняет телохранителей, когда придет в голову. Если о них кто-то узнает, велика вероятность шантажа, понимаешь? Это общая черта всего рода Алексонов.
— Речь о женщинах?
— В случае с Ричардом это важное соображение. Он остается начеку даже с женщинами, и даже когда идет с ними в постель, сажает охрану в соседней комнате, а в результате телохранителям известны все его скандальные истории.
— Понятно. Все его связи с актрисами и моделями оказываются на виду. Но когда у него было свидание с тобой, свою охрану он оставил здесь.
— Он считает, что в Новом Орлеане безопасно. Но его беспокоят не только скандалы, связанные с женщинами. У клана Алексонов и сейчас много секретов, о которых неизвестно в мире.
— Гм…
— Как бы то ни было, отношения между нами совсем не такие, как между Ричардом и охраной. У нас нет никаких секретов. Вот сейчас мы немного столкнулись, но только из-за того, что хотим сделать хороший фильм. Это как мать и дочь спорят, кто из них будет печь пирог на день рождения, — сказала Леона.
— Пирог на день рождения, да, — поддержал Эрик.
Они пошли к входу в пирамиду, а трое охранников продолжали смотреть на башню, не двигаясь, словно каменные изваяния.
В четыре часа вечера, весело напевая, прибыли танцоры. Их было ровно сто человек. Три четверти из них были женщины, а мужчин было только двадцать пять. На острове был всего один туалет. После начала съемок у Эрика Бернара и двоих его сотрудников дел было немного, поэтому им поручили составить для прибывших график посещения туалета.
Всем танцовщикам выдали по бутылке питьевой воды, которую в большом количестве завезли на остров, включили стоявшую до сих пор без дела систему громкого оповещения, зазвучала, наконец, музыка, и под руководством постановщика танцев началась массовая репетиция.
Из-за быстрых танцев, которые развернулись по всей площади песчаного пола, внутреннее пространство пирамиды моментально наполнилось пылью.
Чтобы три камеры могли полностью зафиксировать все движения танцовщиц, несколько раз проверили очередность исполняемых па. Шесть человек, работавших с камерами под руководством главного оператора, в пыли и поту отрепетировали все несколько раз.
Эрик Бернар поскорее сбежал из пирамиды наружу. Там постепенно темнело. Небо над западным горизонтом окрасилось в цвета заката.
Усевшись спиной к морю на скалу у входа в пирамиду таким образом, чтобы видеть происходящее внутри, Эрик смотрел, как движутся тела танцующих в оранжевых лучах прожекторов. В этот момент они были еще в шортах из обрезанных джинсов и футболках, без съемочных костюмов. Исполнительница главной роли Леона пока не присоединилась к танцам, оставаясь в своей уборной за алтарем.
Эрик наслаждался прохладным ощущением ветерка на своем лице, когда кто-то позвал его: «Господин Бернар!» Из-за доносившейся из пирамиды ритмичной музыки было трудно разобрать, что именно сказал этот тихий низкий мужской голос.
Эрик обернулся и увидел в сумерках массивную фигуру Рикки Сполдинга.
— Что случилось? — спросил Эрик.
— Нет ли у съемочной группы молотка и лома? — неожиданно спросил Сполдинг.
— Молоток есть, а насчет лома не знаю, — ответил Эрик.
— Длинная железная труба тоже подойдет… — Голос охранника звучал печально.
— Что-нибудь произошло? — снова спросил Эрик. Его немного раздражало, что Сполдинг говорит таким неразборчивым тихим голосом.
— Видите ли, с мистером Алексоном что-то не так. — Охранник говорил, упорно глядя на носки своих ботинок.
— Что значит «не так»?
— Да вот… — Он замолк. Потом приблизил лицо к Эрику, и его стало лучше слышно. — Мы стучим, но он не отвечает. Конечно, может быть, он спит, но никакого храпа не доносится. Стало темнеть, а керосиновую лампу в комнате не зажигали.
— Может быть, он крепко уснул? А раз спит, то и свет не зажигает.
— Уже пять вечера. С тех пор как мы ходили его будить утром, прошло уже шесть часов. Даже если он крепко уснул, это слишком долго.
— Это правда, но…
Бернар, работа которого проходила отнюдь не по размеренному графику, не сразу согласился с сомнениями охранника. У него самого часто бывало, что, проработав всю ночь, он не просыпался даже в пять вечера.
— Совершенно непонятно, почему он не отзывается, когда мы его зовем. Не знаем, что делать, как горничная у тугоухой старушки, — самоуничижительно сказал он. — Но ведь нельзя оставить все как есть.
— Поэтому вы хотите взломать дверь молотком и ломом? Если мистер Алексон прекрасно себя чувствует, то он здорово разозлится.
— Тогда что же делать? Ждать до утра, ничего не предпринимая?
— Может быть, он принял снотворное и спит?
Когда Эрик говорил это, силуэт черной каменной башни отчетливо вырисовался на фоне заката. Никакого света в окне на седьмом этаже действительно не было. На винтовой лестнице у седьмого этажа виднелись сидящие фигуры двоих подчиненных Сполдинга.
— Ладно, представим, что он все еще спит, но ведь если попросить Леону позвать его, то он может и проснуться, — сказал Эрик с шутливой интонацией.
Поднявшись на нижнюю площадку винтовой лестницы, он стал неторопливо подниматься наверх рядом с Рикки Сполдингом.
С каждым витком лестницы вокруг башни они оказывались все выше. Когда они удалялись от каменной кладки пирамиды, их взглядам открывалось розовое небо на западе и колыхавшиеся в темноте воды Мексиканского залива. Неподалеку в море виднелся черный силуэт буя с колоколом. А потом за спиной снова, но теперь уже ниже, появлялось сложенное из камней строение.
По мере того как они поднимались, солнце уходило за горизонт, и морской ветер становился все прохладнее. Ветер, казалось, усиливался. Вместе с ним и волны становились выше, временами позванивал колокол на буе. Появился шум от набегавших на остров волн. В нем тонули доносившиеся из пирамиды звуки современной ритмичной музыки и топот сотни танцевавших в такт людей. Над головами Эрика и Рикки через верхнюю стеклянную часть пирамиды пробивались отсветы оранжевого света, заполнившего все помещение.
Наконец они добрались до места, где с удрученным видом сидели на ступенях и поручнях двое охранников.
— Ну как, ничего нового? — спросил Эрик.
— Ничего, — ответил один из них, помотав головой.
Протиснувшись между ними, Эрик Бернар подошел к железной двери седьмого этажа и дважды сильно стукнул по ней кулаком. Удары отозвались глухим звуком. Эрик подумал, что так звучал бы проржавевший гонг.
— Мистер Алексон! — несколько раз громко позвал он.
Ответа не было. Эрик обернулся на Сполдинга, стоявшего у него за спиной. В сумерках было видно, как здоровенный охранник пожал плечами.
— Мистер Алексон, мистер Алексон! — крикнул он снова еще громче. Еще раз сильно постучал кулаком по железной двери. Пока они так стояли, солнце все глубже пряталось в Мексиканский залив, и окрестности на глазах скрывались под ночным покрывалом.
На винтовой лестнице не было света. Но через стеклянный верх стоявшей рядом пирамиды проникали отблески освещавшего танцоров на первом этаже яркого света, который окрашивал в желтый видневшуюся под прозрачным колпаком вершину скалы и всю четырехгранную стеклянную конструкцию. Этот свет достигал и до лестницы и подсвечивал дверь в комнату Алексона.
— Вот, разве не странно? — сказал Рикки Сполдинг. Эрик, не говоря ни слова, дважды кивнул, выражая свое согласие.
Он взялся за круглую ручку двери и попытался ее повернуть. Ручка легко повернулась, но дверь не шелохнулась, будто ее приварили.
— Закрыта на задвижку изнутри, — сказал Сполдинг, — поэтому не открывается. Когда вчера вечером я проводил мистера Алексона до этого места, то попросил разрешения осмотреть комнату, и все хорошо помню. На двери был огромный засов.
— А как мистер Алексон выглядел вечером? Не заметили в нем чего-то необычного?
— Да все было нормально. Не в настроении немного, это да, но не слишком. В общем, как всегда.
— Который был час?
— Он перед этим все смотрел, как снимают кино, так что ближе к двум.
— Вы все втроем его провожали?
— Втроем. Двое держали над его головой виниловую пленку, с зонтиком здесь неудобно.
— Два часа, говорите? Самый разгар урагана…
— Да уж, лило как из ведра. Я такой жуткой бури в жизни не видал. Даже эта каменная башня дрожала.
— Точно, ураган был что надо. И вы тогда не договаривались, во сколько его разбудить утром?
— Шел вроде разговор, что съемочная группа собирается вставать часов в десять. И мы, и мистер Алексон это слышали, и само собой получилось, что назначили это время. Мистер Алексон сам так и сказал.
— Ясно… До чего прочная дверь! Как в банке, — сказал Эрик.
Из пирамиды время от времени доносилась веселая музыка.
— А в комнатах, где вы ночевали, такие же надежные двери?
— Нет, только в его комнате. На всякий случай, наверное.
— Уж очень толстая. И нигде ни щели, куда бы хоть отвертка пролезла… Дело непростое. Чтобы сломать ее, придется попотеть, — поделился Эрик своими впечатлениями после того, как обстукал и ощупал всю дверь сверху донизу. — Так просто ее не взломаешь. Но Алексон действительно там внутри? Вы не ошибаетесь? Может быть, он сейчас где-нибудь там, идет в нашу сторону и машет рукой? — сказал он, показывая пальцем в темноту у основания башни.
— Не ошибаемся. Куда ему идти? Это точно, мистер Алексон там внутри.
— Тогда почему не реагирует? — спросил Эрик.
Охранники не ответили.
Поведение Рикки Сполдинга стало странно ленивым и заторможенным. Это означало, что он был действительно расстроен. Этот человек хорошо знал темные стороны американской жизни — и предполагал самые непростые возможности развития ситуации. Но Эрик, привыкший к мирному течению жизни, с сомнением относился к возможности того, что за этой ситуацией, когда Алексон уже целый день как находится в запертой изнутри спальне и не отвечает зовущим его людям, таится что-то кроме шутки или глубокого сна.
— Так что, молот и лом?.. Не выйдет; чтобы взломать эту дверь, нужен газовый резак. У нас нет ничего подобного. Придется поехать в город и одолжить в какой-нибудь авторемонтной мастерской. А окно? Хотя бы внутрь заглянуть…
— Окно выходит в сторону моря, футах в пятнадцати над лестницей. Даже жираф не сможет туда заглянуть, — сказал Сполдинг, поднявшийся по лестнице чуть выше.
Эрик изо всех сил ударил по двери.
— Как же это меня бесит! Узнать бы только, внутри мистер Алексон или нет…
Музыка в пирамиде прекратилась. Сейчас танцовщики переоденутся в костюмы, готовясь к съемке. Но перед генеральной репетицией должен быть еще ужин.
— И нам тоже, мистер Бернар. Да только уже ничего не выйдет. Солнце зашло, и в комнате полная темнота.
— Да, это верно. — Эрик Бернар скрестил руки на груди и подумал, что в любом случае об этом надо рассказать Тофлеру. * * *
Обеденный стол был впечатляющим и шумным, как толпа на Манхэттене. Ведь к съемочной группе присоединилась сотня танцовщиков. Количество ужинающих сразу же увеличилось втрое. Танцоры — видимо, по профессиональной привычке — вели себя очень оживленно и шумно. Они то пели, то покатывались от смеха, громко шутили, аплодировали шуткам коллег, топали ногами. Шуму было вдвое больше обычного, словно пространство внутри пирамиды разом превратилось в актовый зал школы.
Но и в этом шуме они время от времени смотрели на сидевшую в центре стола Леону Мацудзаки и понижали голоса, словно школьники, то и дело украдкой поглядывающие на лицо директора школы.
— Эрвин. — Эрик наклонился к режиссеру и заговорил с видом, будто хочет сообщить какой-то секрет. Но он тут же заметил, что нет никакой необходимости понижать голос. Танцоры так шумели, что, даже обсуждая секреты, надо было кричать друг другу.
— В чем дело? — спросил режиссер, поднося ко рту кусок хлеба. Рядом с режиссером сидела Леона, а с другой стороны от нее стул оставался незанятым.
— Это касается Ричарда Алексона…
Начав так, он бросил взгляд на Рикки Сполдинга. Тот держался необычно тихо. На этом острове, отрезанном от цивилизации, не было телефона, и он ничего не мог поделать, так что при любом развитии ситуации ему ничего не оставалось, кроме как готовиться к увольнению.
— Что, головная боль Алексона обернулась тяжелой болезнью? — спросил режиссер.
Пропустив мимо ушей эту фразу, Эрик стал рассказывать о событиях, в которых он только что принимал участие. Командующий отрядом в сто с лишним человек прекратил есть и, сдвинув брови, стал внимательно слушать.
— Нельзя заглянуть вовнутрь через окно?
— Никак. — Эрик медленно покачал головой. — Окно расположено слишком высоко над лестницей. К тому же солнце село. Даже если б у нас на спинах выросли крылья, или шеи были длинные, как у жирафа, в комнате совершенно темно и ничего не видно.
— Эрик, слушай внимательно, — режиссер приблизил к нему лицо и понизил голос, — никому об этом не говори.
— Но, Эрвин… Я как раз хотел посоветоваться, сообщать ли полиции, потому и начал этот разговор…
— Эрик, ты слышал, что я сказал? — Режиссер, подняв руку, прервал главного художника. — Ни полиции, ни кому-либо еще.
— Но дело ведь может быть очень серьезное. Если на самом деле произошло то, чего мы опасаемся, мы сами…
— Эрик, Эрик… — Эрвин снова с раздражением прервал его поднятием руки и продолжил с нажимом: — Не заставляй меня повторять одно и то же. Я здесь за все отвечаю. Главное — пока не сообщать полиции. Приедут десятки полицейских, начнут распоряжаться: «Эдвард, отойти от камеры! Боб, положи хлопушку на землю! Всем построиться вдоль стены в шеренгу! Выходить по одному по вызову для допроса». Это не шутки! Ты представляешь, все сцены со сто тридцатой до сто сорок первой, которые мы так тщательно отрепетировали, пойдут прахом. Задержка натурных съемок всего на один день обойдется в двести тысяч долларов. Ты готов вместо меня объяснить это руководству студии? Из-за того, что зевака по имени Ричард Алексон немного проспал, мы вызвали полицию и сорвали съемку сцен? Гарантирую, что следующие два года работы у нас не будет.
— Но все-таки…
— Займись сам этим, вместе с охранниками. Осмотрите комнату Алексона.
— Каким образом? — Эрик широко развел руки, но говорил по-прежнему приглушенным голосом. — Ты видел эту мощную дверь? С молотком и ломом там делать нечего. Нужно проделать дыру газовым резаком.
— Тогда делайте дыру. Отправляйся за резаком.
Эрик молча смотрел в лицо режиссера.
— Поезжайте в Новый Орлеан, там у моего знакомого есть авторемонтная мастерская. Когда выйдете на шоссе, увидите телефонную будку и оттуда сразу ему позвоните. Мы с ним давние приятели; сошлитесь на меня, и резак с баллоном ацетилена он вам одолжит. Да, имей в виду: нашим радиотелефоном воспользоваться не получится — сломался.
— Ты в своем уме? А если окажется, что это убийство? Ответственность ляжет на нас.
— Пожалуй… — Режиссер задумался. — Тогда займись и поисками преступника.
Эрик подавленно молчал. Кинорежиссеры — особая порода людей, они не в состоянии думать ни о чем, кроме фильма, который сейчас снимают. Даже если на съемках погибнут один-два человека, они могут не обратить на это внимания. Но без этих качеств стать крупным режиссером невозможно.
— К тому же нет гарантии, что Алексон там внутри. Может быть, он вспомнил о срочном деле и уехал ночью в Филадельфию…
— Бросив тут охрану?
— Или просто забыв выдать реплику «уволены»? У него же нет режиссера. Решил, например, что в Филадельфии наймет других, лучше этих…
— Хорошо, можно прямо сейчас пешком отправиться к шоссе, а там на машине съездить в город и доковылять сюда с резаком и газовым баллоном, если их удастся заполучить. И что дальше? Здесь нет электричества. Притащить еще и генератор?
Режиссер молча кивнул.
— Надо затащить баллон и генератор на крышу, а оттуда протянуть провод; если не дотянется, придется делать удлинитель.
— У нас есть мастера по реквизиту.
— Потом с ходу запустить двигатель и зажечь резак? Так мы доберемся до спальни мистера Алексона только утром.
— Наконец ты сказал что-то дельное, — сказал режиссер. — А теперь слушай внимательно. Это приказ режиссера. Во сколько бы вы ни управились, ни в коем случае не открывайте дверь, пока мы не кончим снимать сцену сто сорок один. Мы должны за сегодняшнюю ночь кровь из носа снять весь десяток сцен.
Эрик Бернар вдвоем с Рикки Сполдингом перешли японский мост и пробирались по скалистой тропе в направлении шоссе. Хотя ночь была лунной, тропу приходилось освещать карманными фонариками.
Почти не разговаривая, они вышли к шоссе, сели в стоявший под деревьями фургон съемочной группы и завели мотор. Сполдинг помнил, где есть телефонная будка, поэтому мужчины направились на север.
Добравшись до будки, они позвонили в мастерскую, где им, как и говорил Эрвин Тофлер, согласились одолжить резак и баллон. В телефонной трубке на том конце провода слышались детские голоса и звуки телевизора. Им подробно объяснили, как добраться до мастерской в Новом Орлеане.
Хозяин мастерской Сэм Хокинс выглядел несколько грязновато по сравнению со щеголем Тофлером, с которым они были одного возраста. Видимо, познакомились в студенческом возрасте. Значит, хорошую карьеру сделал только один из них.
Получив резак, маску и два баллона с газом, они вернулись к Бич-Пойнт и пошли по скалистой тропе на
Иджипт-Айленд. Луна поднялась выше, и все небо усыпали звезды.
Рикки Сполдинг положил баллоны себе на плечи и молча шел вслед за Эриком. Тому подумалось, что при угрозе его хозяину этот немногословный мужчина так же молча вступил бы в схватку и так же безмолвно умер. Убежденный, что в этом состоит его работа, он мужественно шел своим путем.
Через полчаса ходьбы с тяжело дышащим за спиной Сполдингом наконец запахло морем и послышался шум прибоя. Они вышли на высокое место.
В спокойном темном море отражалась луна. Они видели и возвышавшуюся над островом прозрачную пирамиду. Отсюда уже можно было идти вдоль моря, ориентируясь на нее.
Это был фантастический пейзаж. В середине него, вобрав в себя всю скалу, возвышалась пирамида, стеклянная верхушка которой напоминала некое авангардистское осветительное устройство. Стоящая на черном каменном основании, она освещала все вокруг своим желтоватым светом.
Они вернулись на верхний этаж башни, когда уже перевалило за одиннадцать. Проходя перед входом в пирамиду, заметили, что дверь плотно закрыта, но изнутри по-прежнему слышится веселая музыка, которую ветер доносил до самого верха башни.
На седьмом этаже не было никаких перемен. Света в окне не появилось.
Оставив принесенные инструменты перед дверью, Эрик и Сполдинг пока поднялись на крышу. Сполдинг остался там, чтобы отдышаться.
Как и было приказано, когда они уезжали, на крыше поставили небольшой генератор и комплект ламп для освещения. Там же ждали ассистенты Эрика Стивен Олсон и Харрисон Тайнер. Рядом, облокотившись на перила, стояли двое подчиненных Сполдинга.
— О, какой вид! — сказал, забравшись наверх, Эрик, который оказался здесь впервые. — Отсюда открываются все окрестности на триста шестьдесят градусов. Мы на самой крыше. После окончания съемок выпить здесь пива самое оно, даже если дождь пойдет.
— Мистер Бернар, подойдите сюда, пожалуйста, — обратился Стивен Олсон к Эрику, поднимавшемуся, держась за перила. Махая ему рукой, сам он быстро направился к подвесному мосту, ведущему к пирамиде.
— А, подвесной мост… — пробормотал Эрик, следуя за ним, и осветил карманным фонариком весь мост до самого конца.
Перед ним возвышалась огромная пирамида, освещающая все вокруг желтоватым светом. Подсвеченная снизу, внутри нее мрачно возвышалась скала. От верхушки башни в ее сторону тянулся металлический подвесной мост. Он немного шел на подъем в сторону пирамиды. Его пол и стены были сделаны из металлических листов. В ширину он был метр тридцать — метр сорок и выглядел как большая труба квадратного сечения, только без верхней стенки.
Естественно, поручни вокруг верхней площадки башни прерывались в том месте, где к ней примыкал мост. Ступеней не было. Если подняться по этому проходу из железных листов, можно подойти к видневшейся в конце него решетчатой металлической двери, напоминающей тюремные ворота. За дверью — выход на испещренную трещинами вершину скалы внутри пирамиды, но, на взгляд Эрика, попасть туда было не так просто. Дело в том, что весь подвесной мост был плотно обмотан колючей проволокой, без единого просвета.
С места, где стоял Эрик, подвесной мост выглядел как узкий туннель. Если ползти по нему на животе, поднырнув под колючую проволоку, можно пролезть до двери в пирамиду. Но из-за проволоки встать перед ней на ноги невозможно. А следовательно, нельзя дотянуться и до дверной ручки. То есть передвигаться ползком по подвесному мосту можно, но сделать это получится только со стороны башни. А ползти по ней со стороны пирамиды совершенно нереально, потому что от решетчатой двери существует только один ключ, и хранится он у Ричарда. К тому же дверь открывается наружу; очевидно, что открыть ее помешает колючая проволока.
— Мистер Бернар, взгляните! — Стивен присел перед подвесным мостом. Из-за колючей проволоки дотянуться до него ногами не получалось.
Подошел Харрисон Тайнер.
— Харрисон, займись генератором, — сказал Стивен.
— О’кей, — ответил тот и вернулся к генератору. Вслед за Стивеном Эрик тоже присел на краю крыши перед подвесным мостом.
Наклонная поверхность подвесного моста начиналась сантиметров на тридцать ниже уровня крыши. За своей спиной Эрик слышал, как Харрисон заводил генератор, дергая трос стартера.
— Смотрите, мистер Бернар, здесь есть маленькое окошко.
Стивен показывал на участок стены между краем крыши и началом моста. Эрик направил луч фонарика в ту сторону, куда указывал Стивен.
— Правда? — спросил он напряженным голосом. Если так, то это огромное открытие. Возможно, оттуда удастся заглянуть в комнату.
Эрик почти лег на живот и с трудом просунул голову под колючую проволоку. Определив, где находится окошко, он осветил его фонариком.
Эрик Бернар разочарованно щелкнул языком. Окошко действительно было — в высоту сантиметров двадцать, в ширину около метра. Но его закрывала прочная металлическая решетка из прутьев толщиной миллиметров в пять. Было понятно, что она даже не вздрогнет от удара. И промежутки между прутьями были меньше сантиметра, так что, если попытаться заглянуть внутрь, осветив комнату фонариком, вряд ли получится что-нибудь разглядеть.
Решетка была установлена в двадцати сантиметрах в глубь толстой стены. Интересная подробность — на внешней стороне стены были тонкие металлические дверцы, которые прижимались установленными сверху и снизу направляющими. Чтобы закрыть эти дверцы, их надо было сдвинуть к середине по направляющим, но сейчас они были полностью раздвинуты.
Послышался звук генератора.
— С карманным фонариком ничего не выйдет, — крикнул Эрик.
— Да, это точно, только…
Не обращая внимания на слова Стивена, Эрик крикнул ему принести большую лампу. Он думал только о том, чтобы увидеть, что там, внутри комнаты.
Лампу принесли. Взяв ее и стараясь не обжечься, случайно приложившись щекой, Эрик направил свет в окно. И опять разочарованно щелкнул языком. Лампа ничего толком не изменила. Толстая решетка блестела в свете лампы, и разглядеть что-нибудь внутри не получалось.
Он попытался еще больше приблизить лицо к решетке, не боясь запачкаться. Но понял, что с того места, где он находился, это не получится.
Вернув лампу на крышу, Эрик ногами вперед пролез под колючую проволоку. Заползая все глубже, он наконец оказался лицом перед решеткой. Взял лампу из рук Стивена и плотно прижал ее к решетке. Мощный свет от киношной лампы не шел ни в какое сравнение с фонариком, но даже он не позволил ничего толком разглядеть в комнате. В ней царила темнота. Эрик покачал головой.
Наконец стало ясно, почему в комнате ничего не было видно. С той стороны прочной решетки оказалось натянуто тонкое полотно, которое мешало обзору снаружи. Видимо, вместо сетки от комаров.
Тем не менее, если изо всех сил напрячь зрение, глаза постепенно могли привыкнуть и к темноте, и к завесе.
Наконец внизу, под окном, удалось очень расплывчато разглядеть белый прямоугольный предмет. Эрик задумался, что бы это могло быть. В комнате, служившей спальней, не должно находиться ничего, не относящегося к этой функции. Следовательно, белый прямоугольник — это кровать, заключил Эрик.
Однако сколько он ни вглядывался, не увидел на этой кровати человеческой фигуры, которая могла бы принадлежать Ричарду Алексону.
Эрик попытался разглядеть что-нибудь на полу вокруг кровати, но из-за темноты ничего заметить не удалось.
Завершив осмотр, он выполз по подвесному мосту на крышу башни. Из-за разницы в уровнях между мостом и крышей для этого пришлось преодолеть очень узкую щель.
— Видел, кажется, кровать, — сообщил Эрик ждавшим его подчиненным и охранникам, — но разглядеть человеческую фигуру не удалось. Темно, толстая решетка, свет лампы не освещает углы комнаты. Да еще за решеткой натянута сетка от комаров. Так что, кроме как разрезать дверь, ничего не остается.
Эрик стал спускаться с крыши, поручив подчиненным передвинуть генератор ближе к лестнице. Лестница начиналась прямо напротив того места, где к крыше примыкал подвесной мост.
— Когда ты обнаружил окно, железные дверцы на нем были раздвинуты? — спросил Эрик у Стивена Олсона.
— Я к этим дверцам не прикасался. Они так и были раздвинуты, когда я их заметил, — ответил Стивен.
Эрик, таща за собой провод, спустился с лампой по лестнице к двери на седьмом этаже и осветил ее целиком. Ее подробный осмотр снова вызвал удивление.
— До чего же крепкая дверь… Мистер Сполдинг, она открывается вовнутрь?
— Да, в комнату.
— Тут не только в щель отвертку не просунешь — по всему ее периметру проложен резиновый уплотнитель. И замочной скважины нет… А это что?
В центре двери, несколько ближе к ручке, был U-образный выступ.
— Это для того, чтобы снаружи задвигать или отодвигать засов. Полагаться на одну только ручку небезопасно, поэтому, когда выходите из комнаты, этот выступ надо передвинуть в сторону ручки. Если он сдвинут до конца влево, засов закрыт, если вправо — открыт. Мистер Алексон вчера так объяснил, — ответил Сполдинг.
— Так ведь это небезопасно. Любой посторонний, добравшись сюда, заметит этот выступ.
— Нет. Внутри, примерно здесь на двери, — Сполдинг потянулся всем своим крупным телом и постучал правой рукой по верху двери над ручкой, — есть еще один засов; он задвигается в отверстие в потолке. Его можно передвинуть только изнутри.
— Понятно.
— У того засова есть маленькая ручка; когда дверь плотно закрыта, засов с ее помощью легко двигается. Его надо задвинуть в отверстие наверху и повернуть. Тогда дверь полностью заперта. Маленькая ручка ложится на специальный упор на двери и фиксируется. Чтобы открыть дверь, нужно, наоборот, повернуть засов за ручку на пол-оборота, засов упадет вниз, и дверь откроется.
— Ясно, ясно… Сейчас этот выступ в правом положении. Это ты сделал?
— Да, сегодня утром, когда приходили его будить.
— Гм, засов сдвинут вправо, но дверь не открывается… Значит, внутренний засов сейчас поднят вверх, верно? — сказал Эрик, поворачивая дверную ручку.
Рикки Сполдинг кивнул.
Никто не был до конца в этом уверен, но никто и не решался сказать, что дверь может не открываться по какой-то другой причине.
— Ладно, значит, надо вырезать кусок двери. Это ведь как таинственная запечатанная дверь в детективных романах. Металлическая дверь с резиновой прокладкой плотно прилегает к стене. По обеим сторонам, снизу и сверху. Так, что иголка не пролезет. И этот выступ под стать. Сам маленький, он так плотно соединен с засовом внутри, что негде нитку просунуть.
— Итак, резать будем в этом месте, рядом с верхним засовом. Возражений нет? — спросил Эрик у окружающих, постукивая по верхней части двери.
Других мнений не было.
— Хорошо, Стивен, дай сюда резак и маску, — приказал Эрик.
Эрик поджег резак и убавил пламя. Оно стало голубым и загудело на высокой ноте. Передав резак Стивену, он мелом нарисовал на двери квадрат, обозначая место, которое предстояло вырезать. Снова взяв резак в руки и надев маску, провел острым, как игла, концом пламени по меловой линии. Звук от горелки снова изменился. Стивен Олсон и Харрисон Тайнер по очереди держали лампу, освещая Эрику место работы.
Работа была долгой. Когда рука уставала держать резак, он на некоторое время останавливался и гасил пламя. В эти моменты изнутри пирамиды, где, видимо, шли съемки, доносилась музыка и топот танцоров.
На песке внутри пирамиды танцоры в который раз повторяли одни и те же движения, пока не удавалось исполнить их так, чтобы остался доволен руководивший ими Эрвин Тофлер. И даже если танец шел как надо, но снимавшие его камеры не поспевали, приходилось все повторять сначала.
Снимать сцены массовых танцев сложно — требуется много времени, чтобы добиться полной синхронности движений от множества людей. С другой стороны, если репетиция слишком затянется, танцоры устанут. Усталость у разных людей проявляется по-разному. Бывает, что на съемки сцены продолжительностью всего в одну минуту уходит целый вечер. Раньше, когда господствовал жанр киномюзикла, это было обычным делом. Но сейчас такое своеволие на площадке не допускается. Бюджет, выделяемый на съемки одной сцены, строго ограничен.
Послушав немного музыку, которую доносил ветер, топот сотен ног, звуки прибоя, Эрик снова вернулся к работе. Пламя резака медленно двигалось по верхней части двери, и за ним оставался разрез около сантиметра шириной.
Продвинувшись сантиметров на двадцать в горизонтальном направлении, Эрик повернул под прямым углом и продолжил разрез на двадцать сантиметров вниз. Потом опять поворот под прямым углом и разрез на двадцать сантиметров влево. Затем еще поворот, и резак стал подниматься вверх, поглощая оставшиеся двадцать сантиметров. Огненные искры обильно падали на пол, красные шарики расплавленного железа плясали у ног мужчин.
Как ни крепка была металлическая дверь, вырезать в ней дыру газовым резаком оказалось все-таки не такой уж тяжелой работой. Когда огненному скальпелю оставалось до первоначальной точки последние пять сантиметров, Эрик остановился, бросил маску на пол и выключил огонь.
— Ребята, я вспомнил приказ режиссера, — сказал он. — Эрвин запретил открывать эту дверь, пока не кончатся сегодняшние съемки. Харрисон, сходи вниз, взгляни, что там на площадке.
Харрисон Тайнер кивнул и стал бегом спускаться по железной лестнице.
Рикки Сполдинг закурил сигарету. С удовольствием вдохнув дым, он разом выпустил его в сторону крыши. Возможно, хотел успокоиться, а может быть, собирался что-то сказать, но сдержался.
— Говорят, потребуется еще пара часов! — крикнул Харрисон Тайнер снизу.
В этот момент Рикки Сполдинг бросил на пол только что зажженную сигарету, затоптал ее и заговорил глухим голосом:
— Мистер Бернар, нас в любом случае уволят. Но напоследок мы хотим четко исполнить свою работу. Неясно, в безопасности ли наш наниматель; осталось сделать совсем немного, чтобы открыть его комнату — и в такой момент мы должны бездельничать до тех пор, пока девочки кончат танцевать?
Эрик кивнул. После секундной паузы он крикнул вниз: «Хорошо, Харрисон, спасибо! Поднимайся!» После этого снова зажег резак. В момент, когда Харрисон добрался до седьмого этажа, оставалось перерезать маленькую перемычку. Наконец квадратный кусок металла с грохотом упал внутрь комнаты на полированный пол. Эрик погасил резак.
Положив резак и маску на пол, он, на мгновение обернувшись, собрался просунуть руку в отверстие. Сполдинг быстро протянул ему платок.
— Может возникнуть вопрос с отпечатками пальцев; лучше обмотать руку вот этим.
Эрик кивнул, обмотал правую руку, просунул ее в отверстие и, встав на цыпочки, попытался нащупать засов.
Поняв наконец, где находится, он снова кивнул, вынул руку и опустился на пятки. Не снимая платка, взялся за ручку двери и повернул ее. Слегка оперся на дверь, и та сразу же открылась вовнутрь.
— Открылась, — удивленно пробормотал Стивен Олсон, продолжая держать лампу над головой.
Они были в напряжении. Никто не мог произнести ни слова, все затаили дыхание.
Эрик медленно открывал дверь, и вырезанный кусок металла, подталкиваемый ее нижним краем, громко царапал пол. Но потом дверь без задержек прошла над ним.
Сцену внутри комнаты все они представляли себе со страхом. Эти опасения наполовину оправдались, наполовину — нет. То, что предстало глазам шестерых мужчин, было еще более странным, чем кто-то из них мог вообразить.
— Это что за чертовщина! — невольно закричал Эрик.
Лампа, которую держал Стивен, освещала начинавшую лысеть голову Ричарда Алексона. Он лежал в шикарной синей пижаме на полу лицом вниз, головой к двери. Но тело его приняло какою-то странную позу; торс был вывернут так, что взгляду открывалась грудь. Эрику в нос ударил отвратительный запах сырости.
На мгновение показалось, что он лежит без одежды. Наверное, из-за тонкой ткани пижамы.
Президент одной из трех крупнейших американских компаний-производителей оружия лежал в странной позе, как будто загребал воду, плывя кролем. Правая рука вытянута вперед, левая — назад. Все десять пальцев согнуты, словно в попытке схватить что-то невидимое. Ноги слегка расставлены, как при беге, но лодыжки тесно прижаты друг к другу. Казалось, что он в отчаянном порыве продолжает плыть по поверхности пола.
Рикки Сполдинг сохранял завидное спокойствие. Бросив взгляд на всех, находившихся на площадке, он быстро вошел в комнату и присел рядом со своим боссом. Левой рукой обхватил его запястье, правой дотронулся до шеи. Он был уверен, что сейчас его время действовать.
Потом медленно повернулся к Эрику и слегка покачал головой.
— Тело совершенно холодное, — сказал он и поднялся на ноги, — трупное окоченение уже началось. Со времени смерти прошло много времени…
Продолжая светить на труп лампой, которую он держал в руках, Стивен стоял, как окаменевший. Эрик и Харрисон были в таком же состоянии.
После секундного замешательства Эрик взял у Стивена лампу и, поворачивая ее, осветил все помещение. Луч света по очереди выхватывал из темноты пространство над кроватью, потолок, пол. Кроме трупа в пижаме, они увидели только его туфли, валявшиеся на каменном полу, как будто хозяин сбросил их второпях.
Кроме этого, в комнате не обнаружилось никаких посторонних предметов. Потолок и пол блестели полировкой. Усыпальница бизнесмена была простой и чистой, как у фараона.
Эрик Бернар поручил Стивену Олсону связаться с полицией. Эрвин Тофлер сказал, что его радиотелефон сломался, но Эрик не знал, правда ли это. Если пешком добраться до шоссе, доехать на машине до телефонной будки и оттуда позвонить в полицию и если сразу после этого полицейский в Новом Орлеане разбудит дежурную бригаду и она тут же выедет на вызов, на все это понадобится не меньше двух часов, как и хотел режиссер.
Поручив людям на башне охранять место происшествия, Эрик думал честно доложить, что дверь удалось открыть только за два часа до окончания съемок, и тем самым оправдать свои действия. Так же как Тофлеру было необходимо доснять сцену № 410 сегодня вечером, трое охранников во главе со Сполдингом должны были исполнить свой служебный долг.
Эрик хорошо понимал, что на месте происшествия нужно оставить все как было и ни до чего не дотрагиваться. Поэтому когда Стивен спустился с башни, направляясь в дальний путь к телефонной будке, Эрик, не трогая ничего руками, осмотрел каждый уголок комнаты, светя себе лампой. Отодвинув дверь обратной стороной ладони, чтобы не оставить отпечатков, он заглянул и в щель между дверью и стеной.
Собираясь доложить обо всех фактах режиссеру, Эрик решил быть поосторожнее. Своему подчиненному Харрисону Тайнеру он мог доверять, но заслуживают ли такого же доверия трое охранников?
Иногда он почитывал детективные романы и участвовал в съемках нескольких фильмов такого рода, в том числе и телевизионных. И помнил, как трудно было снимать сцены, где преступник, находясь снаружи, пытался запереть дверь изнутри с помощью двух кусков проволоки. Трудно было прежде всего преступнику. В нынешнем же случае было очевидно, что комната была заперта, и ему не хотелось никому оставлять возможность для подозрительных манипуляций до того, как он передаст комнату полиции.
Что касается запертой комнаты в романах, то дело не заканчивается тем, что комнату запирают, когда преступление совершено. Есть много примеров, когда после того как третье лицо вскрывает комнату, имеет место множество различных действий. Например, бывают случаи, когда пострадавшего убивает тот, кто первым его коснулся. Также нужно со всей серьезностью относиться к следующей возможности: когда преступника, прятавшегося в щели между стеной и открытой дверью, уже почти обнаружили, он в последний момент быстро убегает.
Поэтому Эрик в первую очередь проверил пространство за дверью. Еще проверил, нет ли в комнате других мест, где преступник мог долго прятаться, пока все не уйдут. Таких мест не оказалось. В комнате, кроме жертвы, совершенно точно не было других людей. Учитывая аскетизм спальни, утверждать это можно было совершенно уверенно.
Что до Сполдинга, первым дотронувшегося до тела Ричарда Алексона, чтобы проверить его пульс, то он лишь слегка прикоснулся к шее и запястью и не делал ничего, что могло бы привести к смерти.
Поскольку нельзя было просто так принимать на веру слова Сполдинга о том, что с момента смерти Ричарда Алексона прошло уже много времени, Эрик, передав лампу Харрисону, сам склонился над телом и коснулся пальцами щек и шеи.
Он подумал, что тело походит на восковую скульптуру. Скульптуру под названием «Плывущий человек». Щеки плейбоя-предпринимателя, с которым они еще вчера вечером дружески болтали, были слегка небриты, холодны, как камень, и тверже, чем окорок.
На всякий случай он попробовал приподнять правое запястье, изогнутое, как при плавании кролем. При попытке с усилием подвинуть его чувствовалось, как скрипят суставы. Трупное окоченение не вызывало сомнения, и было очевидно, что смерть наступила не десять и не двадцать минут назад.
«Что это?» — подумал Эрик. Кончики его пальцев были слегка испачканы черным. Потерев друг о друга большой и указательный пальцы, он понял, что на кончиках пальцев прилипло немного черного порошка. Что за порошок, понятно не было. Присмотревшись внимательнее, он заметил, что все тело Ричарда Алексона испачкано чем-то черным, хотя настолько незначительно, что с первого взгляда это было незаметно.
Убедившись и твердо запомнив, что труп лежит на животе головой к двери, он решил отправить на доклад режиссеру Харрисона.
Тот не стал возражать. Эрик велел ему внимательно оценить обстановку у входа в пирамиду и ни в коем случае не мешать, если идет съемка. И кроме того, срочно привести сюда двух-трех свободных от работ человек.
Обстановка внутри пирамиды была такой, как и представлял себе Эрик. Он много раз говорил об этом с режиссером. В момент, когда танцующие на песке мужчины и женщины разделяются на две группы, Леона выбегает между ними в центр и поднимается на каменную сцену. Там она исполняет сольный танец. Танцовщики быстро подбегают к сцене, становятся на колени и сопровождают ее танец только руками. Наверное, как раз сейчас и режиссер, и Леона сосредоточены на этом моменте.
Режиссер задумал, чтобы камера, двигаясь по горизонтали и по вертикали, охватила все пространство и запечатлела всю сцену сразу. Ему нужен был один волшебный кадр. Эрвин в крайнем напряжении ждал, что и оператор, и танцоры, и Леона, и осветители будут двигаться абсолютно синхронно. Эрик не хотел, чтобы Харрисон ворвался в момент, когда это произойдет. Он полагал, что во время съемки у входа поставят охрану, но ни в коем случае не хотел создать помех и рассердить Эрвина. Если думать о дальнейшем развитии событий, это было бы неправильно. Ведь Эрик открыл дверь, проигнорировав распоряжение режиссера.
Послав Харрисона, Эрик в ожидании прихода коллег решил оставаться в комнате и не ослаблять внимания. Не то чтобы Рикки Сполдинг ему не нравился, но он совершенно не знал, о чем думают эти трое. В настоящий момент было совершенно непонятно, где находится враг, то есть кто тот преступник, который убил Ричарда Алексона. Не было гарантии, что это не один из троих охранников.
И правда, разве не велика вероятность того, что преступник — один из них? Невозможно было предположить, что убил кто-то из съемочной группы. А может, это сговор всех троих? Если это сговор троицы, то Эрик не удивился бы, если б они сейчас сбросили с башни его самого. Так что находиться на лестнице возле поручней было опасно.
Однако не было признаков того, что Сполдинг и двое его молчаливых соратников вынашивают подобные замыслы. Все они, как крупные птицы, тихо стояли на лестнице, опершись на поручни поодаль друг от друга, и курили. Молчаливость коллег Сполдинга навела Эрика на мысль, что они иностранцы и не знают английского языка.
Но если, предположим, эти трое убили Ричарда (или один из них), то как они заперли комнату?
Поставив лампу на пол, Эрик сел на камень и обнял колени. На крыше все еще гудел генератор. Его уже можно было выключить, но Эрик инстинктивно опасался остаться в полной темноте. Находиться рядом с трупом было не очень приятно, однако все же намного безопаснее, чем опираться на поручни на высоте тридцати метров над землей.
Прервав свои размышления, Эрик снова поднял лампу и еще раз осветил тело бизнесмена. Ему пришло в голову, что он еще недостаточно подробно осмотрел труп, чтобы делать какие-то умозаключения. Эрик внимательно осмотрел шею, но не заметил странгуляционной борозды, которая свидетельствовала бы о сдавливании веревкой. Он не знал, как должен выглядеть труп, если его душили двумя руками, но, так или иначе, на шее не было заметно ни малейших следов кровоизлияния, и на непрофессиональный взгляд смерть наступила не от удушения.
Осветив лицо, Эрик впервые в жизни почувствовал, как волосы у него на висках встают дыбом. При первом осмотре он не заметил, что глаза бизнесмена широко открыты.
Когда он еще до этого касался щек и запястий, свет от лампы, которую держал Харрисон, не падал на лицо Ричарда. Да и сам Эрик не стремился разглядеть выражение лица покойника. Сам тот факт, что человек, с которым он еще вчера вечером мило беседовал, теперь лежал перед ним в таком виде, вызвал у него сильный шок.
Мертвое лицо бизнесмена, который наверняка побывал в постели со многими женщинами, не могло не испугать любого, кто его увидит. Белки широко раскрытых глаз были навыкате. Из-за того, что прошло уже много времени, они стали высыхать и уже походили на сморщенные абрикосы. Губы слегка приоткрылись, обнажив передние зубы, поскольку начавшая сохнуть верхняя губа приклеилась к основанию клыков.
Выступающие, как у зверя, пытающегося напугать врага, передние зубы, глаза, раскрытые настолько широко, что казалось, будто глазные яблоки вот-вот вывалятся и покатятся по полу, — все это оставляло впечатление, что покойник был охвачен ужасом. В дополнение к странной позе пловца выражение мгновенного ужаса, способного вызвать остановку сердца, застыло на лице Ричарда.
Эрик, не будучи патологоанатомом, не мог понять, о чем говорит эта необычная поза и выражение лица. Возможно, на основании этого выражения можно было строить догадки о причинах смерти, но в этот момент он мог только предположить, что смерть наступила не от удушения.
Эрик продолжил осматривать труп и заметил еще несколько необычных моментов. Во-первых, волосы были слишком неестественно спутаны. Это выглядело несколько странно для Ричарда Алексона, слывшего при жизни большим модником. Он всегда щепетильно следил за своей прической.
Растрепанные и скрученные волосы как бы приклеились ко лбу, щекам и ушам. Вместе со странным выражением лица это создавало впечатление, что труп принадлежал не Ричарду, а какому-то другому человеку.
Продолжая осмотр, Эрик отметил, что к трупу пристали не только волосы, но и пижама. Она плотно прилегала к телу, словно была намазана изнутри чем-то клейким. Именно поэтому в момент обнаружения тела Эрику на мгновение показалось, что Алексон лежит без одежды.
— Что это? — невольно пробормотал Эрик.
Он обнаружил еще кое-что. Из-за того, что пижама плотно прилегала к телу, были ясно видны очертания предмета, лежащего в ее левом кармане.
Через слой шелковой ткани Эрик узнал этот маленький черный предмет. Даже не трогая его руками — а он, даже если б и захотел, ни за что не стал бы этого делать, — Эрик догадался, что это такое. Будь на его месте кто-то другой, он мог бы и не догадаться. Но ему, как главному художнику фильма, Ричард заранее в мельчайших деталях показал оба стоящих на острове сооружения, и поэтому понять, что это такое, Эрику было нетрудно.
Это совершенно точно был ключ. Ключ от чего? Ключ — крупный и довольно необычной формы — явно не от спальни в башне. Ее дверь не оснащена замком, который открывался бы ключом через замочную скважину. Ключ от пирамиды. От той двери, через которую, пройдя по подвесному мосту, можно было попасть на скалистый второй этаж. Осторожный Ричард, даже ложась спать, держал этот ключ в кармане пижамы, чтобы не допустить чьего-либо проникновения из пирамиды в башню.
Однако ведь ту железную дверь из пирамиды, снабженную металлической решеткой, невозможно было открыть из-за намотанной вокруг подвесного моста колючей проволоки. И сам Ричард ему это сказал, хотя и не показал на месте.
По правде сказать, после этого Эрик по построенным внутри пирамиды лесам из металлических труб взобрался на скалу, дошел до видневшейся поодаль двери с железной решеткой и увидел намотанную на подвесной мост вплотную к двери колючую проволоку, которая, как и говорил Ричард, не позволила бы двери открыться. Он убедился, что, судя по положению дверных петель, она могла открываться только наружу, то есть в сторону колючей проволоки, намотанной на мост.
Однако, несмотря на это, бизнесмен, похоже, не мог успокоиться. Если б ключ был в кармане одежды, оставленной на шестом этаже, его могли украсть, поскольку дверь на шестой этаж не запиралась. Видимо, он не мог игнорировать опасность того, что кто-то принесет с собой клещи и, просунув в дверь только руку, раскусит колючую проволоку, а затем, открыв дверь, дойдет до башни, раскусывая витки колючей проволоки один за другим.
Как бы то ни было, Эрик вернулся к своему первоначальному предположению, что трое находившихся снаружи охранников могли быть причастны к убийству своего хозяина. Способ убийства был неясен, но, возможно, кто-то из троих пробрался сюда и убил Ричарда Алексона.
Оставив труп здесь, в центре комнаты, он вышел наружу. Закрыл металлическую дверь. Взялся за ручку, повернул, закрыл дверь, а потом передвинул U-образный выступ снаружи и запер ее.
Так, что дальше? Нужно как-то изобразить, что комната заперта изнутри. То есть, находясь на лестнице снаружи перед закрытой дверью, каким-то способом вдвинуть верхний засов в отверстие на потолке.
Классическим способом с использованием иголки и нитки или проволокой? Однако, какой бы из этих способов он ни выбрал, нельзя оставлять нитки или проволоку в комнате.
Эрик снова поднял лампу и осветил нижнюю часть двери и пол вокруг нее. После того как они вырезали отверстие и вошли в комнату, он тоже их осмотрел. Ни тогда, ни сейчас на полу не валялось ни нитки, ни проволоки.
— Что это?
Он сделал еще одно открытие. В полутора метрах справа от двери, почти над самым полом, в стене обнаружилось маленькое окно, сантиметров десять в высоту и двадцать в ширину. Смотровое окно? Или вентиляция? Инстинкт подсказывал Эрику, что через него, может быть, проделали какие-то манипуляции.
Но, рассматривая окно в свете лампы, он был вынужден сразу же отбросить это предположение.
Это окно в стене было расположено напротив другого маленького окна высотой двадцать сантиметров и шириной один метр, выходящего на подвесной мост и открывающегося в комнату под самым потолком. И если размером окна существенно отличались, то их устройство оказалось очень похоже. Оба окна закрывали крепкие металлические решетки из толстой проволоки, а перед ними со стороны комнаты была натянута ткань, возможно, от комаров. Ткань закрепили на металлических рамах, привинченных к стене. Если б они закреплялись снаружи, то еще куда ни шло, но рамы были закреплены изнутри, поэтому все манипуляции могли производиться только в запертой комнате. Всего из-за одного куска ткани любые манипуляции снаружи с ниткой через окно оказывались невозможны. Нитку через ткань не просунешь. Возможно, если приложить большие усилия, она и пролезла бы, но если ее тянуть в разных направлениях, в ткани образуется большая дыра или зацепы. Ткань же в обоих окнах была нетронута.
Металлические решетки также были закреплены винтами с внутренней стороны. Эрик, приблизив лампу, внимательно осмотрел их и обнаружил, что на стене в местах крепления решеток и рамок с тканью по периметру окна сделаны порожки.
В углубление по периметру окна сначала вставлялась и закреплялась винтами металлическая решетка. Затем на шаг выше вставлялась рамка с туго натянутой тканью. То есть рамка с тканью была несколько больше решетки, чтобы после ее установки натянутое полотно образовывало со стеной единую плоскость. Через полотно можно было рассмотреть головки винтов, которыми крепилась решетка.
Эрик встал и, захватив лампу, точно так же изучил окно, выходящее на подвесной мост в промежутке между его полом и крышей. Рассмотреть его было трудно, потому что расположено оно было высоко на стене, но он убедился, что и окно под потолком, и окно у пола были устроены одинаково. То есть и на этом окне были сделаны порожки, в которые упирались решетка и рамка с тканью — сначала решетка, а потом рамка с туго натянутой тканью от комаров, которые были установлены последовательно.
Что касается окна над подвесным мостом, то ни решетку, ни ткань нельзя было удалить снаружи, если только не ломать стену. Чтобы проверить это, Эрик решил выйти из комнаты.
Он двигался несколько неосмотрительно, так что чуть не ударился головой о керосиновую лампу, висевшую посередине комнаты. Та висела на проволоке в геометрическом центре круглого потолка. Грубая ржавая проволока совсем не гармонировала с полированной гранитной отделкой комнаты. Она проходила через металлическое кольцо в потолке и образовывала замкнутый круг. Концы ее были просто скручены друг с другом.
Было понятно, что и отсоединить эту лампу, и снова подвесить ее к потолку, чтобы осветить комнату, достаточно просто. Видимо, именно так и поступал Пол Алексон, который, наверное, использовал эту лампу вместо карманного фонарика, освещая себе дорогу по той же лестнице.
В комнате действительно не обнаружилось карманного фонарика или чего-то подобного. Еще более странным было то, что там не нашлось ни зажигалки, ни спичек, чтобы эту лампу зажечь. Как же Ричард обошелся с ней вчера вечером перед тем, как лечь спать? Эрик предположил, что ее зажгли охранники.
Еще он подумал, что два вентиляционных окна в комнате для того и сделаны, чтобы можно было постоянно использовать керосиновую лампу. Естественно, от нее сильно пахнет керосином. Некоторым этот запах кажется неприятным. Чтобы от него избавиться, и нужны вентиляционные окна.
Два этих окна расположены примерно в противоположных концах комнаты — одно под потолком, другое над полом. Видимо, такое их расположение было избрано для того, чтобы ветер, проникая через окна, обеспечивал максимально эффективную вентиляцию спальни.
Бич-Пойнт — место теплое, и даже при постоянно открытых окнах комната не должна остывать; а как в дождливые зимние дни? Не холодно ли здесь спать? Размышляя над этим, Эрик вспомнил, что на внешней стороне верхнего окна имеются раздвижные металлические дверцы. Наконец он понял, зачем они нужны. Видимо, их закрывали на зиму или в особо холодные дни.
Если так, то и на нижнем окне должно быть похожее устройство.
Он быстро вышел наружу, спустился по железной лестнице и остановился там, куда, по его предположениям, выходило маленькое окно. Там оно действительно и было. Это окно также закрывалось снаружи. Но, в отличие от верхнего, оно было поменьше и закрывалось одной-единственной металлической дверцей, сдвигавшейся в сторону, поэтому выглядела та, скорее, не как дверца, а как крышка. Так или иначе, она была до упора сдвинута вправо, оставляя окно открытым.
Подтянув провод, Эрик высоко поднял лампу и попробовал посветить в окно. Оно выглядело совершенно так же, как верхнее, только размером поменьше.
Стены башни были достаточно толстые, и на углублении примерно двадцати сантиметров от внешней поверхности видно было прочную металлическую решетку. Она была частая, так что просунуть сквозь нее руку казалось сложным. Находясь снаружи, невозможно было снять решетку и ткань от комаров, это даже не стоило и проверять. Исключались также любые манипуляции внутри запертой комнаты с иголкой и ниткой.
Эрик попробовал закрыть окно, двигая дверцу за маленькую ручку. Эта металлическая дверца тоже была закреплена металлическими направляющими, установленными в верхней части. Оказалось, что она поддается с большим сопротивлением, и чтобы сдвинуть ее, потребовалось приложить силу. Возможно, из-за ржавчины. Но когда Эрик с усилием передвинул ее до упора, дверца прилегла к вертикальным боковым ограничителям настолько плотно, что полностью исключалась возможность какого-нибудь сквозняка.
Передвигая дверцу в прежнее положение, он сообразил, что касался ручки пальцами, и пожалел, что не учел возможности снятия отпечатков пальцев и не обмотал руку носовым платком.
Поднимаясь обратно по лестнице, Эрик увидел фигуру спокойно курящего Рикки Сполдинга.
— Кто зажег лампу в комнате, когда вы вчера вечером провожали мистера Алексона? — спросил Эрик.
— Я, — ответил Сполдинг. — Мистер Алексон взял за правило не курить сигар перед сном, так что зажигалки у него не было.
Эрик подумал, что в комнате действительно не было ни пепельницы, ни окурков. Он не курил по соображениям здоровья или опасался пожара из-за курения в постели? Рассуждая об этом, он еще раз осмотрел комнату от входа и вновь отметил, что на двух стеклянных окнах не было занавесок.
В таких условиях после восхода солнца здесь было невозможно спать. Эрик, которому часто приходилось работать по ночам, подумал, что он никогда не выбрал бы эту комнату для спальни. С учетом этого можно было гораздо раньше почувствовать неладное, когда Ричард не вышел из комнаты, но для Пола Алексона, странноватого ученого-отшельника, который ложился с заходом солнца и вставал на рассвете, это, возможно, подходило. Однако Ричарда, если б он решил тут пожить, такое не должно было устраивать. Раз он не велел повесить занавески, значит, не собирался использовать башню в качестве загородного дома. Размышляя таким образом, Эрик вошел в комнату и подошел к стеклянному окну.
Потом, обернувшись к кровати, он снова увидел труп Ричарда Алексона. Тот все так же продолжать плыть по полу.
Эрик выдохнул через нос и неожиданно для себя самого рассмеялся. «Все, хватит, хватит», — подумал он. Какой смысл размышлять о том, что произошло в запертой комнате? Загадку этой странной позы и выражения на лице трупа так все равно не разгадать.
Что значит это странное выражение на лице плейбоя-предпринимателя? Непохоже, чтобы этот случай был заурядной загадкой с убийством в запертой комнате.
Пока Эрик Бернар рассуждал об этом, глядя на море через маленькое окно, вернулся Харрисон Тайнер в сопровождении мастера по реквизиту Тома Гейли. Их стало уже трое, и, чтобы не наследить на месте происшествия, Эрик вышел из комнаты и закрыл дверь. Лампу он, конечно, тоже вынес наружу и велел Харрисону выключить генератор на крыше. Он поручил также отнести на крышу газовый резак и маску. Ведь было ясно — когда полиция приедет и поймет, что произошло незаурядное убийство, здесь будет суетиться множество полицейских и станет тесно. Только лампу Эрик оставил лежать на площадке. Отдав все распоряжения, он решил дожидаться прибытия полиции перед дверью.
Когда он спросил, как прореагировал режиссер Тофлер, ему сказали, что, услышав об обнаружении трупа, тот был несколько обескуражен, но только кивнул, не говоря ни слова.
Прошло уже полтора часа, когда у основания башни послышался какой-то шум. Ездивший звонить в полицию Стивен Олсон вернулся с большой группой полицейских и криминалистов. Даже без сирен и красных мигалок любой догадался бы, что прибыла полиция.
Несколько человек с уверенным топотом стали подниматься по винтовой лестнице. В пирамиде все звучала музыка — съемки еще продолжались. На вопрос, много ли осталось, Харрисон ответил, что все может закончиться в любую минуту. Эрик решил, что об этом сразу надо сказать полиции. Ни в коем случае нельзя мешать съемкам. Его наручные часы показывали час сорок.
Из-за изогнутой стены показался крупный мужчина. Несмотря на темноту, было понятно, что на нем узорчатая рубашка и коричневые брюки. За ним следовал мужчина в очках, белой рубашке с галстуком и серых брюках.
— Труп мистера Алексона тут? — задал прозаический вопрос мужчина в узорчатой рубашке.
Эрик кивнул.
— Это мистер Ричард Алексон из «Алексон компани»?
Эрику пришлось кивнуть еще раз.
— А вы кто?
Человек в узорчатой рубашке был небрит, у него были круглые щеки и подбородок. На мясистом лице блестел пот. Говорил он негромко и в целом относился к тому же типу, что и Рикки Сполдинг.
— Главный художник Эрик Бернар.
— Главный художник — это не то же самое, что главный режиссер?
— Главный режиссер еще занят на съемках в том здании. Но скоро они закончатся.
— Кто обнаружил?
— Я, — ответил Эрик.
Человек в узорчатой рубашке многозначительно кивнул.
— Я Декстер Гордон, начальник полиции Нового Орлеана.
Декстер отцепил от пояса и показал, подняв в правой руке, крупный полицейский значок на черной кожаной подкладке, подтверждавший его личность.
— А это Нельсон Макфарен, специальный агент ФБР. Я попросил его тоже приехать, раз дело связано с большой шишкой из Филадельфии.
Макфарен, в свою очередь, показал значок ФБР.
— А кто эти господа?
— Я Харрисон Тайнер из команды художника. Стивен, наверное, уже представился. Это Том Гейли, реквизитор. А те трое — охранники мистера Алексона. Представьтесь, пожалуйста, — сказал Эрик.
— Рикки Сполдинг.
— Родриго Граппели.
— Джозеф О’Коннор.
— Ясно, — кивнул Декстер.
В этот момент на лестнице показался пожилой человек с черным портфелем в правой руке.
— Коронер Чарли Рупертон, — сказал Декстер, показывая на мужчину.
— Эй, Чарли, где остальные ребята?
— Уже идут. Покойный здесь? — торопливо спросил Чарли Рупертон и потянулся к ручке на железной двери, но остановился. — Можно?
— Мы ее уже много раз трогали, — виновато сказал Эрик.
Чарли кивнул, решительно взялся за ручку и распахнул дверь.
— О, так тут дыра! Прямо как взлом сейфа… Дек, дай фонарик.
Декстер подал ему переносную лампу.
Когда дверь открылась и в комнату вошел коронер, раздалось удивленное восклицание.
— Что это еще такое? Я уже тридцать лет работаю, но ни разу не видел труп в такой странной позе.
На его крик Декстер Гордон и Нельсон Макфарен бросились в комнату, отталкивая друг друга. Эрик понял, что при виде покойного они замерли, затаив дыхание.
— Что это значит? Он как будто танцует, — сказал Нельсон Макфарен.
— Наверху есть генератор и съемочная лампа. Включить? — спросил у них Эрик.
— В этом доме нет электричества? — удивленно спросил Декстер.
Эрик отрицательно покачал головой:
— Вообще нет. Только керосиновые лампы.
Как только он сказал это, рядом раздался крик Чарли:
— Дик, лампа не годится. В ней полно воды, не зажечь.
Эрик удивился. Керосиновая лампа висела на проволоке в центре круглого потолка. Он до сих пор и не предполагал, что в ней могла быть вода. Проверив, убедился, что лампа до верха полна водой. Прямо как аквариум.
Что это, дождевая вода после вчерашней бури? Но почему в таком количестве? Что, Ричард снимал лампу с проволоки и выходил с ней под дождь? Но даже если и так, воды было слишком много.
Тут он вдруг вспомнил, как странно спутаны волосы на голове трупа и что пижама прилипла к его телу. Это говорило о том, что покойник промок до нитки. Если он промок, а потом упал и обсох, то волосы и пижама должны были выглядеть именно так.
— Хорошо, прошу вас… — Эрик вздрогнул от голоса Нельсона Макфарена.
— Что?
— Генератор и лампу, здесь карманным фонариком не обойтись, — повторил начальник полиции.
— Да, извините. Харрисон, давай, включай генератор, — приказал он.
Харрисон пошел вверх по лестнице.
— Я такого не ожидал. Чтобы в Новом Орлеане было место, куда не подведено электричество! — сказал Декстер.
— Так ведь это остров, — отреагировал Эрик, — и поблизости никаких поселков. Кстати, хотел вас попросить об одной вещи. Сейчас внутри пирамиды идут съемки. Они скоро закончатся. Мы, снаружи, готовы помогать вам во всем, но тех, кто внутри, я просил бы не беспокоить до окончания работы, еще минут тридцать или около того. После этого можете допрашивать их сколько угодно.
— Постараемся, — ответил Декстер.
С крыши раздался звук заработавшего генератора. Одновременно с этим загорелась лампа, лежавшая на полу возле комнаты. Ее поднял стоявший рядом Стивен.
— Может, прикрепить ее к перилам снаружи? — предложил Эрик следователям.
— Да нет, она, наверное, понадобится Чарли… Чарли, что скажешь?
— Да. Только выйдите все из комнаты и закройте дверь. А ты, Нельсон, останься здесь, будешь держать лампу. Свети на труп, — крикнул Чарли хриплым голосом.
Эрик с Декстером вышли наружу, как им было сказано, и дверь закрылась у них перед носом. Но из-за провода осталась узкая щель.
— Ну и что делала охрана в то время, когда хозяин умер? — обратился Декстер к Сполдингу с иронической интонацией.
Похоже, начался неизбежный допрос. Сполдинг был не из тех людей, кто отлынивает от работы, но в случае смерти хозяина охранникам приходится терпеть обращение в таком тоне.
— А в котором часу умер мистер Алексон? Не зная этого, я не могу ответить на ваш вопрос, — возразил Сполдинг. Это было логично.
— Во сколько вы ушли от этой комнаты?
— Мы не сводили с нее глаз, как наседка с яиц. Утром, когда мистер Алексон сказал, чтобы мы дали ему еще поспать, мы сели там, возле пирамиды, и все время следили за комнатой. Если бы приблизился кто-то подозрительный, мы не могли его не заметить.
— Это факт, — поддержал его Эрик.
— С десяти часов утра ни сюда, ни к этому этажу никто не приближался.
— Мистер Алексон сказал вам это сегодня утром? Чтобы вы дали ему еще поспать?
В это время раздались чьи-то шаги, поднимавшиеся по лестнице.
— Да, правильно, — ответил Сполдинг.
— В котором часу?
— Примерно в десять утра.
— Шеф, у входа в то здание ребята пытаются войти внутрь, но их не пускают, — доложил, поднимаясь по лестнице, полицейский в форме.
— Прошу вас, мистер Гордон, — сразу же обратился к нему Эрик.
— Хорошо, пока я не подам сигнал, ждите у входа. А ребятам передай, что мы готовы подождать, когда кончится их работа, но взамен просим, чтобы, пока мы не кончим свои дела, никто ни на шаг не покидал этот остров без моего разрешения.
Полицейский кивнул и затопал вниз на лестнице.
— Кроме той большой двери, есть еще выходы из этого здания? — спросил Декстер у Эрика.
— Вон там, — кивнул тот.
Там, куда он показал, виднелась дверь с железной решеткой, которая выходила на подвесной мост, торчащий как копье, воткнувшееся в стеклянную пирамиду. Начальник полиции повернулся и внимательно посмотрел в ту сторону.
— Вижу, — пробормотал он. На лице его было такое выражение, словно ему не нравилась предложенная сценография.
— Но та дверь заперта, и единственный ключ от нее, похоже, лежит в кармане пижамы мистера Алексона.
— Вы прикасались к трупу?
— Нет, ключ было видно на просвет. Поэтому я не могу утверждать ничего с полной уверенностью. К тому же эта дверь открывается наружу, и она уперлась бы в колючую проволоку, намотанную вокруг моста, и поэтому не могла бы открыться. Значит, не будет ошибкой утверждать, что выход из здания только один, через ту большую дверь.
— Ага.
Начальник полиции имел привычку шмыгать носом, сталкиваясь с непонятной проблемой. Реальные происшествия не имеют ничего общего с детскими историями из детективных романов, хотелось сказать ему.
— Итак, мистер Сполдинг, на чем мы остановились? В десять утра вы видели лицо своего нанимателя мистера Алексона. То есть вы убедились, что он был жив.
— Нет, не так. Мы слышали его голос через дверь. «Голова раскалывается, дайте мне еще немного поспать!» — крикнул он.
— Значит, слышали только голос… Раньше такое бывало?
— Нет, это впервые. Да нас ведь и наняли только три недели назад.
— Понятно. И вы пока толком не знали, страдает ли глава корпорации «Алексон» мигренями?
— Точно так.
— Откуда взялась эта дыра в двери?
— Я проделал ее газовым резаком, — вставил Эрик.
— Газовым резаком? А другого способа не было? — спросил без смущения фэбээровец.
— Да, мы решили, что другого способа нет. В этой комнате три окна. Все они маленькие, а в два из них даже голова не пролезет. Третье — размером двадцать на двадцать сантиметров, тоже тесное. К тому же оно расположено слишком высоко над лестницей.
Эрик пальцем показал воображаемое положение окна на стене.
— И еще: эта дверь надежно сделана из толстого железа, в ней нет замочной скважины, пригнана она очень плотно. Упирается в железную раму, закрепленную по периметру, причем между дверью и рамой имеется резиновая прокладка, так что даже нитку не просунешь. Классическая запертая комната.
Услышав столь любимое непрофессионалами словосочетание — «запертая комната», — начальник полиции хмыкнул.
— Связаться с нами, прежде чем дырявить дверь, в голову не пришло?
— А если б мистер Алексон просто принял снотворного, вы бы нам почетную грамоту выдали? «Выражаем благодарность охраннику Рикки Сполдингу за то, что он доверил полицейскому управлению Нового Орлеана разбудить своего хозяина»! — быстро отреагировал Сполдинг.
— Ладно, признаю2, что решение вырезать дыру в двери было обоснованным, но вот то, что не было другого способа…
— Был! Подложить динамит и высадить дверь — это, наверное, полиция больше бы оценила. А, ребята? — ответил Сполдинг, вызвав усмешки у остальных охранников.
— Тут же не война во Вьетнаме, — сказал Джозеф О’Коннор, и на этом, похоже, препирательства между охранниками и полицией завершились. Полиция никогда не ладила с охранниками.
— Наверное, придется отправлять на вскрытие, но из такой глухомани доставить труп в больницу то еще развлечение.
Как только начальник полиции проворчал это, на лестнице появились четверо мужчин. Двое из них, в белых халатах, принесли что-то, выглядевшее как смотанное полотно, прикрепленное к длинным палкам. Это были носилки. Спустить отсюда тело Алексона и доставить его до шоссе было совершенно точно непростым делом. Вертолеты обычно предпочитают не летать ночью. Да если б один и прилетел, сесть на острове было негде.
Тут как раз открылась железная дверь и появились Чарли Рупертон с Нельсоном Макфареном из ФБР.
— Мы закончили, — сказал коронер.
Кивнув в ответ на эти слова, мужчины с носилками зашли в комнату и развернули их на полу. Свернутое в носилках одеяло пока отложили в сторону.
Мужчины присели с двух сторон от тела Ричарда Алексона и стали клеить к полу белую ленту по его контурам. Покончив с этим, они медленно подняли труп и перенесли его на носилки. И даже на носилках он продолжал плыть.
— Еще раз скажите этим там, внизу, чтобы на мост никого не пускали, — с нажимом сказал Декстер Гордон мужчинам.
Они кивнули и, с трудом вписываясь в поворот лестницы со своими носилками, стали осторожно спускаться. Покойник лежал на носилках не в обычной позе, поэтому мужчинам пришлось быть вдвойне аккуратнее.
Пока все смотрели, как выносят тело, двое других мужчин уже зашли в комнату и стали повсюду распылять алюминиевый порошок для снятия отпечатков пальцев.
— Этот странный покойник умер уже довольно давно. Даже внутренние органы совершенно остыли. Смерть в духе всего их проклятого клана, — сказал Чарли Рупертон.
— Насколько давно?
— Точно сказать можно будет только после вскрытия. Но по крайней мере целый день прошел.
— Говорили, в десять утра был совершенно в порядке, — сказал начальник полиции, — так докладывали его гениальные охранники.
— В десять утра? — спросил ветеран-коронер удивленным голосом.
В это время от подножия башни раздался оживленный шум, как в момент окончания рабочего дня на Манхэттене. Съемки завершились, и танцовщики высыпали из пирамиды, торопясь подышать свежим воздухом и добраться до туалета. У начальника полиции Декстера Гордона и Нельсона Макфарена из ФБР на лицах одновременно появилось суровое выражение, и, опираясь на поручни, они посмотрели вниз.
Эрик хорошо понимал, о чем думает Декстер, — чтобы его подчиненные сработали четко и никто не покинул остров.
— А чем не нравятся десять часов? — спросил фэбээровец.
— Сейчас сколько? — задал Чарли встречный вопрос.
— Четверть третьего ночи, — ответил Нельсон Макфарен. Из-за шума внизу ему пришлось говорить громче.
— Гм… — хмыкнул Чарли и стал что-то вычислять, уставившись в пространство, — значит, прошло порядка шестнадцати часов. Не могу утверждать, что это совершенно не сходится, но…
— Что именно? — с нажимом спросил Декстер, ухватившись за эти слова.
— В таком случае он должен был сразу после этого срочно умереть, иначе не успел бы, — сказал Чарли как бы с некоторым внутренним сопротивлением.
— Не успел бы? Это в каком смысле?
— С момента смерти прошло больше десяти часов. Он должен был умереть самое позднее в десять утра.
— То есть он умер сразу после разговора!
Декстер почти кричал. Лицо его было, как и прежде, невозмутимо, но голос окреп, и, видя, как он энергично потирает руки, можно было понять, что начальник полиции пребывает в прекрасном расположении духа.
— Ну что ж, круг сужается? Да, Чарли? Алексон умер сразу же после того, как эти гении охраны слышали его голос… Ну же, отвечайте немедленно — что и где вы делали сразу после того, как слышали голос мистера Алексона?
— Завтракали в этом здании, — мрачным голосом ответил Рикки Сполдинг.
— Завтракали? То есть ели, что ли?
Чем грубее говорил Декстер, тем становилось заметнее, как улучшается его настроение.
— Да, ели. А что, охране есть не полагается?
— А кто говорил, что вы следили за этой комнатой, как наседка за яйцами? Мистер Сполдинг, когда наседка сидит на яйцах, она ничего не ест.
Сполдинг молчал.
— Сколько времени вы ели?
— Минут тридцать.
— Все втроем?
Сполдинг кивнул.
— А после этого сразу же отправились на тот камень и стали наблюдать?
— Да.
— Ну, ясно! Все произошло в эти тридцать минут, — закричал Декстер.
— Это как сказать, — скромно вставил Эрик. — Никто не сидел и не ждал, пока все соберутся в зале, чтобы начать есть.
— Что вы хотите сказать? — спросил начальник полиции, в упор глядя на Эрика.
— В течение этих тридцати минут рядом с башней все время был кто-то из съемочной группы. В десять утра мы только начали просыпаться. Накануне работали допоздна. Так что здесь под башней было много народу — кто зубы пришел чистить, кто по нужде, кто просто на море смотрел… Думаю, это потом стоит проверить.
— Вы хотите сказать, что пока эти охранники отсутствовали, кто-то следил за комнатой вместо них? — сказал Декстер разочарованно.
— Следил или нет — не знаю, но если бы появился кто-то подозрительный, способный убить мистера Алексона, то невозможно, чтобы этого кто-нибудь не заметил бы.
— Я там был, — сказал реквизитор Том Гейли.
— Ты был один? — спросил Эрик.
— Нет, кроме меня была помощница оператора третьей камеры Иоланда, Иоланда Фриман.
— А, Иоланда!.. То-то я ее не видел, когда завтракал.
— Там еще много было другого народа. Например, Ферис или Дональд. Но на протяжении всего времени, с момента, когда мистер Сполдинг с товарищами вошли внутрь пирамиды на завтрак, и до того, как вышли и сели на камни, около башни были только Иоланда и я, — сказал Том.
— И вы все время смотрели на эту комнату? — спросил Декстер издевательским тоном.
— Да нет… — ответил Том. — Не помню, чтобы я на нее хоть раз взглянул.
— Ну вот!
— Только я все время стоял прямо под этой лестницей. Спуститься из комнаты можно только по ней. И если б кто-то спускался, я бы сразу заметил.
— Значит, никто не спускался? — спросил Нельсон Макфарен.
— Никто. — Том помотал головой.
— Получатся, что вы с охранниками следили за комнатой по очереди. И вы не заметили, чтобы кто-то подозрительный приближался к этой комнате или спускался по лестнице?
— Не видели ни души, — твердо сказал Сполдинг. — Нам нечего было делать, сидя на камнях. Если б мы заметили что-то необычное, то с удовольствием сразу же побежали бы.
— Значит, ничего не было? — уточнил Макфарен.
— Сегодня весь день все было спокойно.
— И вы просидели весь день без дела? — вставил Декстер, помешав налаживанию мирных отношений между ФБР и охраной. — Хорошая у вас работенка. Не знаю, сколько вы за нее получаете, но готов с вами поменяться… Так, и когда вы почуяли, что дело неладно?
Эрик с сочувствием посмотрел на Сполдинга. Тому не хотелось отвечать, и поэтому он решил сказать сам:
— Около шести вечера он подошел спросить, нет ли у нас лома, чтобы открыть дверь.
Когда Эрик сказал это, взгляд начальника полиции стал сосредоточенным.
— Около шести? Вы что, тоже спали? Около шести — это значит, что вы восемь часов просто так смотрели на комнату? Хотя там лежал ваш мертвый хозяин? Что же вы за охранники такие? Я такого никогда не слышал!
Когда Декстер начал свои издевательские комментарии, заговорил, подняв правую руку, Чарли Рупертон. Выглядело это так, что ему надоело слушать издевки начальника полиции.
— Ладно, я с вами прощаюсь. Нужно присутствовать на вскрытии трупа. А сейчас я должен сказать только одно: мы еще многое узнаем, но только после вскрытия.
— Ты о чем?
— Весь труп покрыт угольной пылью.
— Угольной? Почему?
— Не знаю. И не только труп. На простынях ее тоже много. Я просто ее заметил, а вот откуда она — не знаю.
Начальник полиции молчал. За свою долгую службу он впервые услышал такой доклад от коронера.
— Может быть, как-то попал дым из какой-нибудь трубы? — пробормотал Декстер.
— Внутрь комнаты? Я сейчас не могу ничего утверждать, но это была очень странная смерть. Такой странной смертью мог умереть только член клана Алексонов из Филадельфии. Рекомендую опечатать эту комнату и никого сюда не пускать. Я чувствую, что ключ к этой загадочной смерти находится в комнате, она будет очень важна для расследования. Но это уже не мое дело. Счастливо оставаться.
Держа черный портфель под мышкой, коронер повернулся своей сутулой спиной, собираясь уйти.
— Подожди, Чарли. Что значит — странная смерть? — спросил Декстер.
— Пока ничего определенного сказать не могу. То есть сейчас сказать могу очень немного.
— Пусть немного. Говори все, что можешь, — напирал начальник полиции, словно на подозреваемого.
— Подожди хотя бы до вскрытия.
— Не могу ждать. Здесь нет телефона. Патрульная машина тоже очень далеко. Мне сейчас надо заниматься допросом такого количества людей, что голова идет кругом. Не зная, что это было — убийство или самоубийство, — допрашивать их невозможно.
Это, в общем, было логично.
— Ты хочешь, чтобы я решил, убийство это или самоубийство? — спросил Чарли Рупертон с удивлением. — Зайди в комнату. Она вся из камня; есть только маленькие окна, затянутые решетками. Дверь как у сейфа, большая, крепкая, нет ни малейшей щели. К тому же и замочной скважины нет. Окна накрепко закрыты стеклом или тканью. И в этой комнате, запертой на засов, который можно двигать только изнутри, лежит мертвый человек. Это ты должен определить, убийство это или самоубийство. Не я.
— Если послушать то, что ты сказал, получается, что счесть это убийством может только дурак.
— Ты ведь тоже так думаешь, Декстер. Не будь я патологоанатомом, я бы тоже так сказал.
— Что ты имеешь в виду?
— Я ведь говорил, что смерть странная, нет? Он умер смертью, не поддающейся логике.
— Какой логике она не соответствует? — раздраженно крикнул начальник полиции.
— Может, вы считаете меня каким-то комиком — и пусть даже я так и выгляжу, — но сам я считаю себя ученым и говорю только о достоверных фактах. Поскольку на трупе нет никаких внешних травм, о нем можно точно сказать, что он не был зарезан холодным оружием и не был убит ударом тупого предмета.
— Гм, но ведь это не исключает возможности самоубийства? — вставил Декстер.
— Не было и удушения руками или веревкой. На трупе нет ни странгуляционной борозды, ни других видимых признаков смерти от удушья.
— Гм.
— Кроме того, сейчас очень мало оснований предполагать и смерть от отравления. На трупе совершенно не заметно признаков отравления каким-либо из известных ядов. Конечно, другое дело, если речь идет об использовании яда, которого мы еще не знаем… Но я такую возможность не рассматриваю.
— Почему?
— Не хотел говорить, но дело в том, что умерший наглотался воды.
— Что?! — закричал Декстер. — Ты что такое говоришь? Ты не со спиртным перепутал?
— Вода, вода, не спиртное. Он наглотался воды. А раз это совершенно очевидно, надо очень здорово поломать голову, чтобы придумать другую причину смерти.
— Ты хочешь сказать…
— Именно, это утопление. Я хотел сказать это тебе с полной уверенностью после вскрытия. Но здесь не может быть ошибки. Восемьдесят девять процентов — такова вероятность, что это труп утопленника. Он умер, имея внутри огромное количество воды.
Рупертон говорил совершенно спокойно.
— Чарли, не говори глупостей! Только… подожди, а что это за вода?
— У меня еще нет ее анализа. Но на губах и ноздрях мистера Алексона имеются следы соли. Следовательно…
— Чарли, ты шутишь!
— Я всегда воспринимаю смерть человека как серьезный факт, поэтому никогда не шучу по этому поводу. Поэтому и не хотел ничего говорить до получения полной ясности. Да, Дик, это морская вода. Это может тебе не нравиться, но мистер Алексон утонул в морской воде. Умер, наглотавшись морской воды. Хоть он и находился в комнате, запертой на засов изнутри, это не самоубийство. Ведь не мог же он спуститься к морю, нырнуть в него и утопиться, а потом снова подняться сюда по лестнице, закрыться в комнате и задвинуть засов. Следовательно, самоубийство невозможно.
— Ну, Чарли, перестань! Ты разве не знаешь, что здесь седьмой этаж? Не морское дно! Если забыл, вспомни — мы на самом верху башни! Как здесь можно утонуть?!
— Да не знаю я! На этом прощаюсь. Больше до вскрытия ничего не скажу, даже под дулом пистолета. Вряд ли мне в жизни придется еще раз говорить что-то подобное. В паршивое дело ты ввязался, Дик, сочувствую… Ну, пока!
Декстер Гордон, что-то бормоча про себя, уставился на Рикки Сполдинга. Тот ответил ему тем же. Стало ясно, что их недавние препирательства потеряли всякий смысл.
Оба следователя, вытянув руки, одновременно толкнули дверь. Трупа там уже не было — на каменном полу остался только очерченный белой лентой человеческий силуэт, — но перед глазами всех, присутствовавших в комнате, живо предстал облик бизнесмена, распластавшегося на полу в странной позе плывущего человека.
Прочесав комнаты на всех этажах башни, полиция добралась до пирамиды. Ни в одной из комнат никаких подозрительных следов не обнаружили.
В пирамиде собрали всех, и, как несколько часов назад и предсказывал режиссер Эрвин Тофлер, начался долгий и неприятный допрос, в котором главную роль играл Декстер Гордон. Он не отличался тонкостью, и было понятно, что суть дела оставалась для полиции в совершенном тумане.
Ветеран полиции Нового Орлеана совершенно очевидно столкнулся с делом, не похожим ни на что, виданное им раньше. Он допрашивал огромное количество людей так, словно впервые в жизни бросился вплавь через бескрайнее море.
У японского моста дежурили двое полицейских в форме, которые не выпустили бы с острова никого, причастного к делу. Однако никто и не пытался пуститься во все тяжкие, чтобы сбежать с острова.
Эрик Бернар не думал, что среди этого множества людей, занятых в киносъемках, кто-то мог убить Ричарда Алексона. Точнее, не то чтобы думал, а просто чувствовал, что среди съемочной группы, включая и троих охранников Рикки Сполдинга, не было никого, кто мог бы это сделать.
Короче говоря, никакие попытки найти объяснение этого дела не давали результата. Совершенно не поддавались пониманию ни поза, в которой обнаружили труп, ни причины смерти Ричарда Алексона. Да и преступнику просто неоткуда было взяться. В голове Эрика Бернара, равно как и в головах у всех остальных, включая сотрудников полиции, царила полная неразбериха.
Если полностью доверять словам коронера Чарли Рупертона, получается, что бизнесмен Ричард Алексон «утонул» в своей надежно запертой спальне на седьмом этаже каменной башни.
Однако с любой точки зрения это совершенно невероятно и нереально. Если покойник в запертой комнате действительно «утонул», то при самом изощренном воображении это нельзя было объяснить ничем, кроме убийства. Никаких иных возможностей не оставалось. Тем не менее все произошло в надежно запертой комнате. Если преступник планировал именно утопление, то это было крайне странное мероприятие, смысл которого не поддавался пониманию.
А может быть, за всем этим таится какая-то рациональная причина? Если это и так, то Эрик никак не мог ее понять.
К тому же около десяти утра 15 августа 1986 года Рикки Сполдинг слышал голос Ричарда, который кричал: «Голова раскалывается, дайте мне еще немного поспать!» Этот момент был решительно непонятен. Тогда получается, что Ричард Алексон «утонул» после десяти утра.
Вдобавок утонул он в морской воде. Значит, оставалось думать, что после того как ураган кончился, кто-то при ясном свете дня насильно спустил его с башни и сбросил в море, но после десяти утра в течение, по крайней мере, тридцати минут два человека — Том Гейли и Иоланда Фриман — находились у подножия башни, где кончается лестница, а в половине одиннадцатого трое охранников во главе с Рикки Сполдингом сели на камни у башни и в шесть глаз пристально наблюдали за местом наверху башни, где позже обнаружили труп. Никто из этих пятерых человек не видел после десяти утра никаких подозрительных событий или людей.
О том, что Рикки Сполдинг дополнительно рассказал полиции о произошедшем, Эрик узнал уже позже. Он — наверное, стыдясь детскости своего поведения — ничего не говорил Эрику, но в ночь, когда бушевал ураган, он не закрывал свою дверь и, оставив щель, пропустил через нее шнурок, один конец которого привязал к поручням лестницы, а второй — к своему ботинку.
Так он, по своему представлению, выполнял свой служебный долг.
Потом Эрик Бернар и Декстер Гордон проверили действенность этого способа. Улегшись на цементном полу четвертого этажа на спальный мешок, позаимствованный у съемочной группы, попробовали привязать один конец шнурка к ботинку, а второй, приоткрыв дверь, — к перилам лестницы.
Стало ясно, что если шнурок не слишком провисал, он помешал бы любому, кто попытался бы тайно пробраться на седьмой этаж. Он висел слишком низко, чтобы пролезть под него, и слишком высоко, чтобы переступить. К тому же был ураган. Любой, кто вышел на улицу, надел бы виниловый плащ. Переступить шнурок в плаще было еще труднее.
Но и это только в том случае, если подозреваемый был болезненно осторожен. Естественно было предположить, что обычный человек в полной темноте, в ураган, зацепил бы протянутый на четвертом этаже лестницы шнурок и разбудил Рикки Сполдинга.
Учитывая все это, можно считать крайне маловероятным, чтобы кто-то поднимался по лестнице на седьмой этаж между двумя и десятью часами 15 августа мимо четвертого этажа, где спал Рикки Сполдинг после того, как проводил на седьмой этаж Ричарда Алексона.
Но, конечно, это нельзя было гарантировать на сто процентов. Оставалось пять или десять процентов — точную цифру назвать трудно — вероятности того, что чрезвычайно осторожный человек мог заметить этот контрольный шнурок и, ловко его обойдя, поднялся по лестнице.
Было и еще одно свидетельство, которое довело почти до головной боли ветерана новоорлеанской полиции и опытного спецагента ФБР. Это были показания единственной знаменитости, связанной с инцидентом, — Леоны Мацудзаки.
Ее слова, в противоположность силе впечатления, которые они произвели на следователей, были крайне просты. Она уверенно заявила, что между половиной десятого и десятью часами вечера 14 августа она видела около башни чудовище.
Следователи потеряли дар речи. Волосы на голове у чудовища отсутствовали, глаза были большие и круглые, рот от уха до уха, а сами уши стояли по сторонам головы, как у волка. И еще можно было подумать, что оно только что появилось из бурного моря.
Леона была совершенно уверена, что это чудовище может иметь отношение к необъяснимой смерти Ричарда Алексона.
Полицейские, привыкшие мыслить логично, не знали, как поступить с этим заявлением, но поскольку все дело не поддавалось никакому пониманию, в таком его объяснении чувствовалась определенная привлекательность. Однако ни трезвомыслящий Декстер, ни Макфарен не могли позволить себе признать это вслух.
На вопрос, жил ли Ричард Алексон на этом крохотном острове, режиссер Эрвин Тофлер предположил, что прошлой ночью он ночевал здесь впервые. По словам режиссера, Ричард провел их вдвоем с Эриком Бернаром по всем закоулкам обоих зданий, но было похоже, что сам он не слишком хорошо их знает.
Эрвин Тофлер бывал в этом здании в сопровождении Ричарда чаще, чем Эрик, но каждый раз Ричард и Тофлер ночевали в гостинице в Новом Орлеане.
Честно говоря, до недавнего времени Ричарда совершенно не интересовали эти здания, построенные его старшим братом, но на одном из приемов в Голливуде его познакомили с Леоной, которая рассказала ему о планах съемки этого мюзикла. Он понял, что одно из принадлежащих ему зданий как нельзя лучше подойдет для натурных съемок, и срочно приказал привести их в порядок. Бизнесмен ничего не знал об исследовании пирамид, которым занимался брат.
Таким образом полиция узнала о старшем брате потерпевшего, нелюдимом Поле Алексоне. Узнала о его странностях и о теме научных исследований.
Нельсон Макфарен хотел знать и об истории этого клана, и о составе семьи, включая братьев Пола и Ричарда. Но в тот день на Иджипт-Айленд среди массы людей не оказалось никого, кто располагал бы достоверными сведениями на этот счет. Ничего толком не знали и охранники.
Кроме Пола и Ричарда, был еще один младший брат Грэм, который, подобно погибшему Ричарду, занимал директорский пост в корпорации Алексонов. Их отец Уильям Алексон умер в 1979 году в возрасте 84 лет, и компанией «Алексон» фактически управлял Ричард. Жена Уильяма, то есть мать троих братьев, Мэри, жила в Филадельфии, и ходили слухи, что она страдает умственным расстройством.
Компания, как и их усадьба, находилась в Филадельфии. На территории усадьбы было и небольшое озеро, и холмы. У каждого из братьев был свой дом на берегу озера, но все они предпочитали жить в городских квартирах.
И это все, что было известно о семье Алексон. Даже сотрудники самой компании не знали ничего, кроме этого. Правда, существовали и другие кровные родственники Алексонов, но все они, по общему мнению, имели умственные отклонения. Никто не знал, где находились эти люди. Кто-то говорил, что их держат в усадьбе, кто-то — что в сумасшедшем доме.
После завершения поголовного опроса пришли к выводу, что, поскольку женщины прибыли на остров позже основного состава съемочной группы, вечером 15 числа, маловероятно, чтобы они были причастны к преступлению.
Женщины должны были ночевать в гостинице в Новом Орлеане. Задержать их на острове было нельзя, поскольку палаток на них не хватало.
Остальных членов съемочной группы Декстер с коллегами попросил остаться, так что им предстояла еще одна ночь в палатках. Когда стемнело, все уже привычно разбили палатки на песке. Одна из них, побольше и пороскошнее, предназначалась Леоне. Ее палатку поставили довольно быстро, и актриса все время находилась там в одиночестве.
По просьбе Декстера Гордона и Нельсона Макфарена Эрик Бернар с Эрвином Тофлером проводили их на второй этаж пирамиды, на скалу. Они поднялись сначала по лесам из железных труб, сооруженным для осветительной аппаратуры, а потом по веревочной лестнице. Зацепить ее было не за что, поэтому веревку намотали вокруг верхушки скалы, и лестницу подвесили к ней.
Следователей интересовал подвесной мост, начинавшийся от верхушки скалы, и ведущая на него дверь. Они хотели сами во всем убедиться.
— Слишком много народу. Не понимаю, зачем столько людей, — ворчал Декстер, взбираясь по лестнице.
С трудом поднявшись по ступеням, они вчетвером протиснулись по узкой расселине и оказались на поверхности скалы, напоминавшей врата в ад. Оба следователя внимательно оглядели это широко открывшееся пространство.
В дальнем его конце виднелась металлическая дверь с железной решеткой, какие бывают на клетках с дикими зверями. Дверь находилась в конце тропы, похожей на канаву, которая тянулась через все каменистое пространство. Они стояли на камнях над этой тропой, и чтобы дотронуться до двери руками, им пришлось спрыгнуть вниз примерно с высоты роста школьника. Решетка на двери свободно пропускала воздух, и они ощущали на своих шеях прохладное дуновение, доносившееся снаружи, где уже начинало светать.
Нельсон Макфарен взялся за ручку, повернул ее, подергал дверь, но та не поддалась. Он присмотрелся к замочной скважине слева, в середине двери, и понял, что дверь крепится к раме толстым и прочным на вид засовом.
Как и в спальне на седьмом этаже башни, дверь была сделана очень надежной, и чтобы открыть ее без ключа, пришлось бы прибегнуть к помощи газового резака.
Подвесной мост начинался сразу за этой дверью и вел прямо на верх башни, видневшейся поодаль. Если смотреть с пирамиды, вершина башни находилась ниже. То есть место, где они стояли, располагалось выше, чем вершина башни, а значит, ведший туда подвесной мост шел к ней с довольно заметным уклоном.
Подвесной мост, напоминавший те, которые делают для игрушечной железной дроги, был плотно обмотан колючей проволокой. Эта колючая проволока со стороны башни начиналась сразу от того маленького окна, а здесь доходила вплотную до двери с решеткой. Она совершенно точно не позволила бы открыть дверь.
Между прутьями решетки можно было бы просунуть наружу палец, но ладонь все равно зацепилась бы за колючую проволоку, и ухватить ее изнутри было бы совершенно невозможным трюком.
— Где ключ от двери? — спросил Декстер Гордон.
— В кармане покойного, Чарли его так и увез, — ответил Нельсон Макфарен.
— Копию этого ключа не делали? — спросил начальник полиции у режиссера.
Тот, отрицательно покачав головой, ответил:
— Мистер Алексон не одобрял этого. Он считал, что делать копию не нужно. Поэтому ключ от этой двери существовал в единственном экземпляре, который мистер Алексон всегда носил с собой.
Потом все снова взобрались на скалистую площадку и стали ее осматривать.
— В последнее время по телевизору часто рассказывают про людей, которые уже почти умерли и стояли на развилке между раем и адом, а в последний момент возвращались на этот свет. Так вот, эти люди видели, наверное, какой-то подобный пейзаж, — пробормотал Макфарен, глядя на нагромождение камней в конце скалистой канавы. — Суровые здесь скалы…
Когда они со всеми предосторожностями спустились со скалы на песчаную поверхность, веревочную лестницу сняли и начали быстро разбирать леса из железных труб. Декстер Гордон выглядел недовольным, но леса были имуществом съемочной группы, и полиция не могла им распоряжаться. Ему не оставалось ничего, кроме как мрачно наблюдать за процессом разборки. На этом съемки на Иджипт-Айленд завершились.
Сон стал смаривать даже самых стойких. Декстер поумерил свое красноречие. В этот момент в пирамиду вбежал полицейский в форме. Подойдя к Декстеру Гордону, он что-то сказал ему на ухо.
— Что?! — закричал Декстер так, что работники, укладывавшие оборудование в ящики, повернулись в его сторону. — Ну, Чарли, ты и облажался!
— В чем дело? — подошел с вопросом фэбээровец.
— А в чем оно может быть? В трупе Ричарда Алексона.
— Что с ним произошло? Он умер не от утопления?
Полицейский в форме ушел.
— Нет, информация не такая приятная. Утопление не вызывает сомнения. Умер он все-таки от того, что ему пришлось заглотнуть слишком много морской воды. Дело во времени!
Ни Эрвин Тофлер, ни Эрик Бернар, не проронив ни слова, пристально смотрели на ветерана сыска, напоминавшего сейчас медведя гризли.
— Эй, Рикки, Рикки Сполдинг! Да, ты, давай сюда! — закричал Декстер, найдя взглядом массивную фигуру охранника. Тот, тоже похожий обликом на медведя с Аляски, неторопливо подошел.
— Ну, охранник, хорошенько послушай и отвечай внимательно. Соберись!
— Я всегда собран, — мрачно сказал Рикки.
— Ты говорил, что слышал голос мистера Алексона сегодня утром? Через дверь.
— Говорил. — Сполдинг кивнул.
— Дело важное; крепко подумай, а потом отвечай, — подчеркнул Декстер. — Это точно был голос мистера Алексона?
— А я-то думал, что это вы собираетесь сказать… — Губы охранника скривились в усмешке.
— Хватит болтовни, — строго сказал Декстер. — Ты меня не зли, отвечай — да или нет.
— Хорошо, я тоже скажу прямо. Вы ведь не спутаете с кем-то голос мистера Макфарена? Ведь, кажется, давно вместе работаете… И я тоже не мог ошибиться. Готов голову заложить. Это был голос мистера Алексона. У него голос немного хриплый, скрипучий, очень необычный. Спутать невозможно. Спросите у других. Эй, Родриго, Джозеф, идите-ка сюда! Тут начальник полиции Нового Орлеана чушь говорит…
Оба охранника сразу же подошли.
— Ну-ка, скажите, голос, который мы слышали сегодня утром, мог принадлежать кому-нибудь, кроме мистера Алексона?
Услышав это, охранники было замерли, а потом громко рассмеялись.
— Какая тут может быть ошибка! Это голос мистера Алексона. Только он один говорил таким необычным голосом, — сказал Родриго.
— Хватит, понял. Уходите! Ложитесь спать! — крикнул Декстер Гордон, прогоняя охранников.
— Что произошло? В чем дело? — поинтересовался Макфарен.
— Да то и произошло, что я ничего не понимаю. Первый раз такое странное дело! — огрызнулся Декстер. — Чарли Рупертон что-то попутал: он говорит, что на всем теле Ричарда Алексона есть признаки того, что смерть наступила тридцать часов назад.
— Тридцать часов? — спросил Нельсон Макфарен с сомнением.
— Ерунду какую-то он говорит. Тридцать часов — это значит четырнадцатого августа! Мистер Тофлер, когда ваша команда прибыла на остров?
— Днем четырнадцатого.
— Ну вот. Тогда получается, что мистер Алексон каким-то образом умер еще до этого!
Режиссер усмехнулся этим воплям Декстера.
— Так мы ведь вместе с мистером Алексоном приехали на этот остров. Договорились встретиться в Новом Орлеане. Потом он поехал в аэропорт встретить Леону, а после обеда показал ей город. Это что, его призрак был? — сказал он.
Позже расследование дела перенесли в Голливуд. Это пришлось сделать потому, что съемочная группа фильма «Аида-87» во главе с Эрвином Тофлером и Леоной Мацудзаки, покинув Бич-Пойнт, переместилась в голливудскую киностудию «Парамаунт».
В «Аиде-87» снималось довольно много народа, но звезд было всего две — Леона и исполнитель главной мужской роли Майкл Руни. Поскольку с убийством на Бич-Пойнт была связана только Леона, когда у нее появлялось свободное время, все, кто имел отношение к делу, часто собирались вместе с ней в студии или в ресторане на территории кинокомпании и обсуждали не поддающееся их пониманию событие.
Эти встречи они назначали не по собственному желанию, а по просьбе Нельсона Макфарена из ФБР и специально приезжавшего из Нового Орлеана в кинематографическую столицу Декстера Гордона.
Каждый раз, когда следователи приезжали в студию, Леона и Тофлер ждали, что расследование продвинулось, но эти ожидания неизменно оказывались обмануты. На встречах неизменно звучали только отрывочные рассказы о ходе следствия и случайные вопросы.
На взгляд киношников, полиция вела абсолютно стандартное расследование. Искала мотив убийства Ричарда Алексона и старалась подтвердить алиби всех, кто был на острове на предполагаемый момент смерти.
Однако такой подход, который копы считали ключом ко всем загадкам, в данном случае не давал никаких результатов. Ведь никто из съемочной группы, кроме режиссера Эрвина Тофлера, исполнительницы главной роли Леоны и главного художника Эрика Бернара, до того дня не встречался с погибшим Ричардом Алексоном. Для выяснения этого следователи потратили много времени, а в результате всего лишь подтвердили очевидный факт.
Из упомянутой тройки до происшествия с Алексоном встречались: Тофлер — пять раз, Эрик — два раза и Леона — четыре раза. Никто не был с ним близок настолько, чтобы захотеть его убить. В кинематографических кругах не было человека, у которого имелся бы мотив убить Ричарда Алексона.
Дальше — алиби. Прежде всего, время смерти Ричарда было неясно, но и если ограничить его периодом между десятью утра и вечером 15 августа, и если признать возможным, что смерть произошла 14 августа, в любом случае все фигуранты видели друг друга в эти промежутки времени. В съемочной группе очень много людей. Много и работы, которую приходится выполнять совместно. Так что времени на то, чтобы кто-то сделал нечто подозрительное в одиночку, просто не остается.
Леона тоже всегда находится в окружении помощников, стилистов и гримеров. До 14 августа рядом с ней постоянно был и менеджер, который, правда, не сопровождал ее на Бич-Пойнт. Она никогда надолго не оставалась одна.
То же самое можно сказать и о режиссере, и об Эрике.
Таким образом, исходя из обычных методов ведения следствия, всю голливудскую группу, включая Леону, стоило исключить из числа подозреваемых. И искать человека, убившего влиятельного филадельфийского предпринимателя Ричарда Алексона, следовало среди тех, с кем он раньше был связан по работе. Рассматривать ли в качестве таковых Рикки Сполдинга и других двоих охранников, зависело от решения следователей.
Все это, в общем-то, уже было установлено во время долгих и скучных допросов внутри пирамиды на Иджипт-Айленд. И то, что, несмотря на это, следователи продолжали регулярно приезжать, Тофлер и Эрик тайно объясняли либо абсолютно тупиковым состоянием расследования, либо их желанием хорошенько познакомиться с достопримечательностями Голливуда.
Как бы то ни было, в отчете следователей 21 августа были упомянуты некоторые результаты. А именно, Нельсон Макфарен, заглядывая в блокнот, торжественно сообщил, что построивший стеклянную пирамиду Пол Алексон умер в Австралии в марте 1984 года.
— Его тоже кто-то убил? — спросил Эрик Бернар.
— Нет, это было самоубийство, — ответил Нельсон Макфарен.
— Значит, старший брат не мог убить Ричарда Алексона, — остроумно подметил Тофлер.
Нельсон Макфарен с удивлением посмотрел на него. В этом деле каждый старался быть проницательным следователем.
— Мисс Леона, извините, но… — начал спецагент с видимым затруднением. — Это в связи с чудовищем, которое вы наблюдали у подножия башни в десять часов вечера четырнадцатого августа.
От одних этих слов Леона пришла в уныние.
— Вы до сих пор об этом… — спросила она. — Это настолько важно?
— Очень важно. Ведь, кроме вас, его никто не видел.
— Я не понимаю, в чем смысл ваших слов.
— Вы же знаете, в этом деле много непонятного, — через силу продолжил Декстер, — масса загадок, от которых голова идет кругом. И среди них главная, не доступная обычному пониманию, — это тот странный субъект, которого вы, как говорите, видели.
— Что произойдет, если я и дальше буду настаивать на этом? Ведь не арестуете же вы меня? — сказала Леона.
— Нас больше всего беспокоит возможность связи между этим чудовищем и смертью Ричарда Алексона, — сказал представитель ФБР.
— Так, пожалуйста, расследуйте. Спрашивать у меня не имеет смысла. Я ведь всего лишь его видела, — ответила
Леона.
— Мисс Леона, трудно об этом говорить, но, если честно, ваши показания об этом чудовище в некоторой степени мешают проведению следствия.
Леона поразилась.
— Каким образом?
— Смотрите, с тех пор мы упорно работаем уже почти неделю. Съездили в Филадельфию, проверили студенческие связи Ричарда Алексона, узнали, как он вел дела в компании, говорили с его подчиненными, посетили его родной дом, напоминающий небольшое суверенное государство, встретились и с матерью, и с младшим братом. Но, все ноги истоптав, узнали только, когда родился Ричард Алексон и что в детстве он страдал от лихорадки неизвестного происхождения, считался психически неуравновешенным и сообщал своему доверенному секретарю странные вещи.
— Какие именно странные? — спросила Леона.
Следователи посмотрели друг на друга.
— Ничего важного, мисс Леона, — ответил Макфарен. — Я просто хотел сказать, что урожай у нас невелик.
— Ну, если ничего важного, то мне, наверное, это можно сказать?
На некоторое время воцарилось молчание.
— Хорошо, мисс Леона, мы расскажем вам все, ничего не скрывая. Но и вы, пожалуйста, ничего от нас не скрывайте.
— Что вы имеете в виду? Хотите сказать, что я утаиваю…
Было видно, что Леона начинает заводиться. Макфарен попытался ее успокоить.
— Нет, нет, я этого не говорю, но ваши показания у нас как кость в горле.
— Что это за слова секретарю? — поинтересовался Тофлер.
— Сейчас это выглядит уже как завещание, но имеется указание на то, что Ричард Алексон смутно предчувствовал произошедшее. В последний год он не раз говорил на эту тему со своим секретарем. Вот его слова: «Если со мной что-то случится, то это произойдет при необъяснимых обстоятельствах. Ключ к этой загадке будет за пределами здравого смысла, и обычному человеку ее не разгадать. Так что позовите тогда лучшего сыщика в Америке».
Все на время замолчали.
— Да, получилось так, как он завещал, — сказал Тофлер.
— Позвали знаменитого сыщика?
— Сейчас такие вещи уже не в моде, — прямо сказал Макфарен. — Мистер Холмс с трубкой, Эллери Куин [283] в пенсне… Сейчас другое время. Это сказки для читателей.
— Но вы ведь и правда в большом затруднении.
— Если б такой лучший сыщик действительно существовал, мы не против его позвать. Но ведь его нет? Где он? А вас, мисс Леона, хоть и неприятно об этом говорить, мы можем в случае чего попросить пройти психологическую экспертизу. Имейте это в виду.
— Психологическую экспертизу? — Оскорбленная Леона почти кричала.
— Психологическая экспертиза — это уж слишком, вы так не считаете? С точки зрения людей, которые работают с Леоной, с ее психологическим состоянием все в порядке, она абсолютно уравновешенна, — сказал режиссер как бы от имени всей группы.
— Но вы специалисты по производству кинофильмов, а не по криминальной психологии, — резко сказал Макфарен.
— Вы говорите, криминальная психология? Это неподходящее слово.
— Не будь вы актрисой, мы об этом и не подумали бы. Но, к несчастью, вы актриса. Ваша профессия — говорить о любой небылице так, как будто это произошло на самом деле.
— Ну и при чем тут криминальная психология?
— Мы просто хотим понять, соответствует действительности то, что вы сказали, или нет.
— Так ведь это шантаж! Вы собираетесь задавать эти вопросы до тех пор, пока я не скажу, что не видела чудовища с пастью от уха до уха, так?
— Мисс Леона, поймите нас правильно…
— Уже поняла. Вы просто хотите втиснуть это дело в рамки привычной для вас схемы. Поэтому для начала пытаетесь спрятать в психушке за семью печатями мои показания, которые вам мешают это сделать. Но, к сожалению, я это видела. Я не могу говорить, что не видела того, что видела на самом деле.
Спецагент ФБР, казалось, хотел что-то сказать, но Леона, тут же остановив его жестом руки, продолжила:
— Но даже если заставить меня замолчать, выставив пациенткой сумасшедшего дома, и сделать вид, будто чудовища не существовало, никуда не денется тот факт, что Ричард Алексон почему-то утонул в комнате за запертой сейфовой дверью, которая к тому же все время была на виду у множества людей. Хочу посмотреть, как вы выкрутитесь.
— Ох, мы, кажется, рассердили знаменитость, — произнес Нельсон.
— Вы считаете, я должна благодарить за то, что меня назвали сумасшедшей и велели идти на осмотр к психотерапевту? — отрезала Леона.
— Да уж больно странно то, что вы видели, — неуклюже попытался сгладить ситуацию Декстер.
— Очевидцы НЛО в лучшем положении, у них по всей Америке единоверцы.
— Если б вы не были актрисой, мы, может быть, этого не подумали бы.
— Вы уж прямо скажите, если б я не была иностранкой! Давайте, не стесняйтесь!
— Это тоже можно рассматривать как возможную причину. Вы кого-то покрываете и пытаетесь отвлечь наше внимание на какое-то небывалое существо.
— Вас самих надо отправить к психотерапевту! — Леона впала в истерику. — Где же тот, кого я должна покрывать?! И почему вы подозреваете только нас? Мы к этому не имеем отношения. Мы приехали на этот остров только для того, чтобы снимать кино. А не чтобы кого-то убить! Если б вы дали себе труд подумать, то, вместо того чтобы пытаться изобразить нас преступниками, должны были бы заняться друзьями Ричарда.
— Мы в этом направлении сделали уже все, что возможно. Но не нашли никого конкретно, у кого мог бы быть мотив. К тому же у всех у них есть надежное алиби.
— Я и не знала! У нас, оказывается, алиби нет!
— У вас тоже, в общем, есть алиби. Но оно не такое надежное, подтверждается только показаниями друзей.
— Так же, как и у вас самих. Очень хотелось бы знать, у вас на те дни августа есть алиби, более надежное, чем у нас?
— Похоже, мы вас очень рассердили… Ну что же, теперь мне легче сказать следующее. Приказываю с сегодняшнего дня прекратить съемки фильма «Аида — восемьдесят семь»!
— Что вы сказали?! — настала очередь режиссера кричать.
— Продолжение съемок может привести к уничтожению важных улик.
— Это бред какой-то! На каком основании вы делаете такие заявления? Я отказываюсь понимать. Какой-то сумасшедший дом! Съемки остановить, исполнительницу главной роли — в психушку… Даже инквизиция до такого не доходила! Пытаетесь перевалить вину за свою беспомощность на других?
— Нам следовало принять это решение сразу после окончания натурных съемок на Бич-Пойнт. Если б мы это сделали, то подниматься на второй этаж пирамиды было бы куда проще.
— Если вы о лесах, то…
— Я вам вот что скажу. На этом распоряжении стоит подпись заместителя помощника президента. Если вы его не исполните, то и киностудии, и вам самим очень не поздоровится, — жестко сказал представитель ФБР.
— Если «Аида» не выйдет на экраны на Новый год, компания потеряет огромную прибыль. Вы не в своем уме!
— Я не сказал, что съемки прекращаются навсегда. Когда дело будет раскрыто, их можно будет возобновить.
— Ради чего? Вы думаете, что, если остановите съемки, мы станем лучше с вами сотрудничать?
— Можете понимать как угодно.
— А что делать, если раскрытие дела затянется на год?
— Это просто, — заговорил Декстер. — У меня есть хорошее предложение — фильм можно назвать «Аида — восемьдесят восемь».
Он захохотал, но больше никто не смеялся.
— Мир шоу-бизнеса не так прост. Музыкальный фильм или ужастик нельзя выпустить, когда заблагорассудится. Они должны выходить в определенное время. Мы запустили этот проект только после проведения исследования, затратив немалые деньги, — сказал Тофлер. — Если этот фильм не выйдет на Новый год, мы потеряем свои позиции. Вы пытаетесь отнять нормальную жизнь у тех, кто здесь находится.
Слова режиссера выражали мнение всей группы.
— Ну, в этом у нас похожая ситуация. Из-за того, кто замешан в этом деле, о нем стало известно по всей Америке. Если оно так и зайдет в тупик, то наши перспективы тоже будут довольно печальны, — сказал Декстер. — И вы, и мы вместе потеряем лицо. Так что мы в одной упряжке.
— Не надо нагнетать трагедию. Мы должны и дальше помогать друг другу, — сказал спецагент ФБР.
— Если так, то вы приняли ошибочное решение, превратив нас во врагов.
— Ой-ой…
— Мы подадим иск. Официально, от имени компании.
— Это как хотите. Только осторожно, чтобы дело не дошло до «Аиды — восемьдесят девять», — сказал Макфарен, засовывая блокнот в карман.
— Леона? Это Эрвин. Кое-какие неприятности.
Голос режиссера в трубке выдавал его возбуждение.
— Что случилось?
Леона была у себя дома в Беверли-Хиллз. Она быстро выскочила из бассейна и взяла трубку беспроводного телефона.
— Стив Миллер пропал. Он не появился на встрече. Ферис пошел за ним в вагончик, а там пусто. Куда девался — неизвестно.
— Стив?
— Да, недавно звонил продюсер. Он подал заявление в полицию на розыск. Полиция считает, что он мог покончить с собой.
— Почему? Почему это Стив исчез?
— Не представляю…
— Это как-то связано с делом Ричарда?
— Этого я тоже не знаю. Ничего не понять. Я сейчас готовился к битве с полицией из-за приказа о прекращении съемок, но из-за этого наши шансы на победу сократились. В собственной команде по неизвестной причине пропадает нерядовой оператор, неизвестно, жив ли он… Съемки придется прервать.
— Да, наверное…
Леона вздохнула. Стив Миллер был оператором на второй камере и участвовал в съемках на Иджипт-Айленд 14 и 15 августа. Это был молчаливый человек, Леона почти не слышала, чтобы он разговаривал. Почему именно он должен был пропасть?
Разговор, похоже, мог затянуться. Леона взяла махровый халат и накинула его на мокрое тело.
— Я сейчас расспрашиваю операторов и ассистентов — нет ли у них соображений о причинах исчезновения. Правда, полиция скоро тоже будет их расспрашивать об этом…
— И что они говорят?
— Говорят, что ничего не приходит на ум.
— А почему ты считаешь, что он пропал? Может быть, просто поехал что-то купить…
— В его вагончике нашли надпись краской из баллончика: «Все сволочи! Я кончаю с собой». Почерк похож на Стива.
У Миллера была квартира в Сан-Франциско, но когда появлялась работа в Голливуде, он ставил вагончик у моря и жил в нем, а оттуда ездил на студию на мотоцикле.
— Леона, у тебя нет никаких идей? Съемки на две трети закончены. Через месяц, максимум через пять недель нужно завершить монтаж «Аиды», а то не успеем к концу года. Если так случится, то с работой можно будет попрощаться, — пожаловался Тофлер. — Как снимать, если на натурных съемках произошло убийство, а потом пропал оператор? Макфарен и компания победили. Ничего не остается, кроме как остановить съемки. Точно, как с убийством Шэрон Тейт [284]. Если б у нас был фильм ужасов, можно было бы хоть использовать это для рекламы.
— Не вешай нос, Эрвин. Ты же говорил, что будешь бороться.
— Но как? Я говорил о юридической стороне. В Голливуде много сильных адвокатов, многие из них умеют обойти закон. Нет недостатка и в знаменитых сыщиках. Я уже предпринял все возможные шаги. Связался через компанию со всеми лучшими частными детективами Западного побережья. Но клан Алексонов скрыт плотным покровом тайны. Семью окружили дымовой завесой умелые адвокаты и сыщики, которых наняли за большие деньги, и к ней никак не подобраться. За три дня я узнал только, в какую начальную школу ходили Пол и Ричард Алексоны, что оба они учились в колледжах и в университетах Англии, что их семейным врачом был человек по имени Тимоти Дилейни, что Ричард был холост, а Пол женился на женщине, которую звали Энн. Она была способным химиком и работала в исследовательском институте компании Алексонов, однако по какой-то причине сошла с ума и умерла. Вот и вся информация.
— Информация интересная, но ведь это и так общеизвестно.
— Все это можно узнать, если расспросить завсегдатаев двух-трех баров в Филадельфии.
— Я думаю, что нет смысла выяснять такие вещи.
— Почему?
— Я не смогу хорошо объяснить, но мне кажется, что таким способом тайну этого убийства не разгадать и за сто лет. У него есть какая-то совершенно необыкновенная причина.
— И что же делать? Леона, я у многих занял деньги на этот фильм. Я заложил свой дом в Беверли-Хиллз. Если б готовый фильм не прозвучал, это еще туда-сюда, но разориться, так ничего и не сняв, — это полный конец.
— И отложить выпуск тоже нельзя?
— Нельзя. Подойдет время возвращать долги, а я уже взял квоту на рекламную кампанию под Новый год. Если упустить время, то отдача от рекламы уменьшится в десять раз. Этот проект запускался в расчете на сезонный спрос. Ты ведь и сама знаешь, последняя сцена в фильме происходит на рассвете первого января восемьдесят седьмого. В фильме три новогодние песни. Переделка песен обойдется очень дорого.
— Да, действительно…
— И твой офис, Леона, понесет большие потери. Совсем не знаю, что делать. Уже десять лет работаю режиссером, но ничего подобного никогда не бывало.
— Эрвин, какой у тебя запас времени?
— Запас времени? Никакого! С самого начала работали по предельно напряженному графику. Вот и у тебя с октября другая работа начинается…
— Эрвин, будь реалистом. В любом случае до окончания расследования снимать не получится. Когда крайний срок возобновления съемок, чтобы успеть выпуститься по плану?
— Да уже прошел крайний срок. Мы опаздываем на три дня.
— Если продолжать сидеть без движения, то опоздаешь еще больше. Через сколько дней нужно снять следующую сцену, чтобы успеть выпустить «Аиду»?
— Если монтировать и озвучивать без сна и отдыха, то дней через пять.
— Пять дней — слишком короткий срок.
— Что будем делать, Леона? Ну, максимум шесть дней, больше — никак. На седьмой день я застрелюсь.
— Сегодня двадцать четвертое. То есть до конца месяца?
— Так-то оно так, но что успеют сделать криворукие сыщики за шесть дней? Могу их выпороть, и больше ничего.
— Завернуть.
— Что?
— Этих криворуких сыщиков завернуть немедленно. Хоть один из них говорил, что хочет увидеть Иджипт-Айленд?
— Никто не говорил. А что, есть какой-то способ?
— Есть. Я знаю единственного человека, который сможет раскрыть это преступление за шесть дней. Ты сейчас быстро забронируешь студию на первое сентября для съемки сцены сто пятьдесят один. Некоторое время со мной нельзя будет связаться, я сама свяжусь с тобой.
— Куда ты собираешься?
— За границу. Эрвин, сколько ты дашь, если преступление будет раскрыто до конца августа?
— Если учесть, сколько я могу потерять, то пятьдесят тысяч будет недорого.
— Пятьдесят тысяч долларов, — произнесла Леона, и режиссер на том конце провода на мгновение замолчал.
— Я готов заплатить их после того, как первого сентября дам команду начать съемки сцены сто пятьдесят один. Уговорю компанию.
— Ты обещал.
— Подожди. Ты сама собираешься ехать? К этому сыщику?
— Именно так.
— Достаточно ведь менеджера послать.
— Тот человек его слушать не будет.
— Что же это за фигура, что его должна приглашать лично знаменитая Леона Мацудзаки?
— Когда-нибудь ты его увидишь… Ладно, мне еще собираться надо.
Леона повесила трубку и стала торопливо вытирать мокрые волосы.
К концу лета 1986 года Киёси Митараи, как вспоминается сейчас, был не в лучшей кондиции. В последнее время появились люди, которые собирают и изучают сведения о его жизни, поэтому я все же напишу об этом, хотя самому Митараи это вряд ли понравится. Он, собственно говоря, был в тяжелой депрессии.
Я стал свидетелем депрессии моего друга во второй раз. Однако, в отличие от 1979 года, в 1986 году причина депрессии была очевидна. Маленькая собачка, к которой он привязался и любил, умерла у него на коленях. Эта собачка была свидетельницей того, как Митараи добился успеха в своей работе, с каким трудом достиг нынешней своей известности.
Хозяйка этой собачки, жившая в Цунасиме, очень любила собак, но у нее неожиданно обнаружилась сильнейшая астма, из-за чего врач посоветовал ей отдать кому-нибудь животное, и она приехала к Митараи с просьбой подержать ее у себя. Тот дружил с этой женщиной уже лет десять и с радостью согласился.
Только вот собачке исполнилось уже двенадцать лет, и сердце у нее было очень слабое. Ей было трудно подниматься и спускаться по лестнице, и приходилось либо пользоваться лифтом, либо нести ее на руках. А если при этом неосторожно сжать ее грудь, собачка мучительно кашляла.
Митараи говорил, что из-за слабого сердца кровь начала застаиваться у нее в легких. В течение следующих двадцати дней собачка заметно исхудала. Митараи не отпускал ее от себя ни на минуту.
Он отвез ее к ветеринару, ей сделали укол, но это не помогло, и когда дело стало совсем плохо, Митараи, не смыкая глаз, всю ночь просидел на диване, держа ее на коленях.
Собачка свалилась на диван, из носа пошла кровавая пена. Но в следующий момент ей как будто стало лучше, она поднялась и, стоя на дрожащих лапах, посмотрела на Митараи и помахала ему хвостом.
Я вызвал хозяйку по телефону, но прежде чем та пришла, собачка жалобно завыла, вытянулась и замерла на коленях у Митараи. Из пасти и носа у нее пузырями пошла кровь.
Мой друг мужественно держался перед плачущей хозяйкой, но было понятно, что он испытал сильное потрясение.
Митараи принес от соседей пустой картонный ящик, труп положили туда и на следующее утро отвезли на кладбище для животных, где прошла кремация. Все это время Митараи почти не разговаривал.
Вернувшись в Басядо [285] после скромной похоронной церемонии, он поделился своей мыслью.
— Со смертью человека гораздо проще. Можно вспомнить про него сколько угодно неприятного.
На тот момент он все-таки сохранял бодрость.
Но с течением времени мой друг начал вести себя все более непривычно. Было видно, что чувство пустоты все сильнее овладевает им. После смерти собаки это чувство пустоты с течением времени не только не ослабевало, а наоборот, усиливалось. Возобновлялась депрессия, не беспокоившая его семь лет. Он целыми днями сидел в своей комнате, а если и выходил в гостиную, то подолгу не шевелясь сидел там, как старик, на диване.
Это случилось 25 августа, во время сильного дождя. Вернувшись поздно ночью домой, насквозь промокший, не закрывая двери и не вытирая мокрых волос, Митараи вдруг обратился ко мне:
— Исиока, я думаю, что, живя со мной, ты интеллектуально деградируешь.
Я изумился.
— Интеллектуально деградирую?
— Жизнь со мной точно не идет тебе на пользу. Меня это очень беспокоит.
Это было как удар по голове. Он впервые сказал мне такое. Я ясно почувствовал, что Митараи собирается со мной расстаться. Видимо, я стал раздражать его тем, что не пытаюсь расти над собой.
Человек в состоянии депрессии не осознает, что невольно вовлекает других в свое мрачное расположение духа. Голова Митараи, подобно высокоточному прибору, давши сбой один раз, продолжает работать во все более неправильном направлении. Всегда веселый и уверенный в себе, Митараи из-за этого становился крайне похож на пациента с тяжелой формой аутизма. Ни дать ни взять, идеально отлаженный механизм, где достаточно разболтаться одному винтику, чтобы возникла цепная реакция, из-за чего детали начинают скрипеть и болтаться, и в конце концов вся машина приходит в негодность.
В тот вечер Митараи дошел до самого дна. В любой сфере есть моменты благоприятные и неблагоприятные для начала работы, но ни до, ни после того не было худшего вечера. Неблагоприятные моменты можно сравнить с ситуацией, когда путешественника настигает песчаная буря. Тогда Митараи надо было, не принимаясь ни за какие дела, переждать, пока ветер успокоится. Но получилось совсем не так.
— Привет! — раздался веселый женский голос, и в проеме открытой двери появилась невероятно красивая женщина.
Я не мог произнести ни слова. Все мы люди, но почему женщины так отличаются от нас? Она была не просто красавица. Знаменитые люди обладают способностью создавать вокруг себя зону притяжения, подобно сильному магниту. Увидев ее в дверях своего дома, я не мог понять, что происходит.
Вслед за ней в нашу комнату вошли два крепких блондина. Один из них прижимал к груди большой зеленый сверток. Она что-то сказала по-английски, и мужчины, поставив пакет на пол в прихожей, куда-то ушли.
— Госпожа Леона, что случилось? Как вы здесь оказались?
Леона Мацудзаки, ступая красивыми стройными ногами, какие нечасто встретишь в Японии, приблизилась ко мне и запросто протянула руку для рукопожатия. Этот жест был настолько красив и элегантен, что я, не привыкший к таким вещам, не мог решить, нужно ли мне ее поцеловать, или достаточно просто поклониться, — и застыл в растерянности. От нее исходил неизвестный мне легкий аромат, к которому примешивался слабый запах дождя.
— Господин Исиока, сколько же мы с вами не виделись! Как ваши дела?
Потом, повернувшись к Митараи, актриса еще раз поздоровалась с ним. Митараи как был, во всем мокром, продолжал сидеть на диване как неживой и, казалось, не осознавал, что кто-то пришел.
— В чем дело? — обратилась ко мне Леона.
— Вы пришли в очень неудачное время, госпожа Леона, он сейчас не в лучшем состоянии.
Леона, с которой мы не виделись три месяца, стала еще красивее. С ее идеальных губ моментально исчезла улыбка, выражение лица стало серьезным. Быстро повернувшись, она села на диван напротив Митараи и взяла его за руку.
— Не знаю, что произошло, но вы должны поскорее взбодриться.
Всем своим видом она уверенно говорила: «Я приехала, поэтому все будет хорошо». В ее присутствии любой мужчина, как бы он ни был расстроен, почувствовал бы прилив сил. Но с Митараи этого не получилось.
— А, это ты? В Японию приехала… — только и произнес он, а потом снова склонил голову.
Видя такое невероятное поведение, Леона бросила взгляд на меня. Я не знал, что ей ответить.
— Господин Митараи, — позвала она, и поскольку это не произвело никакого впечатления, обошла вокруг столика и села рядом с ним. — Послушайте, пожалуйста. На вас вся надежда. Я прилетела из Америки с чувством, что хватаюсь за последний спасательный круг. — Она потрясла его за плечо. — Слушайте. Вы меня слышите? Есть работа, лучше которой вы не можете себе и представить. В запертой комнате на верхнем этаже башни убит знаменитый миллионер Ричард Алексон. И никто не в состоянии эту загадку…
Леона еще не договорила, но Митараи раздраженно замотал головой.
— О чем ты говоришь, какая-то тривиальная загадка, — произнес он с отвращением. — Зачем вам я; любой, наверное, сможет ее разгадать.
— Кроме вас, ни у кого не получается. Лучше послушайте, а потом решите, — сказала Леона, наклонившись к нему.
— Меня больше не интересуют мелкие преступления. Подумаешь, кого-то убили в запертой комнате… Фу! — Митараи издевательски хмыкнул. — Проверьте мотивы всех причастных, проверьте алиби, немного напрягите мозги и шаг за шагом объясните незрячим несложные трюки. И вот — ты, ты, в очках, ты и есть преступник. Эй, полиция, давайте наручники! Вот так!
Митараи повернулся, как пьяный, и безвольно оперся на подлокотник.
— Почему я должен заниматься такой ерундой? Найдется немало других охотников. Разве мало по-настоящему удивительного? Есть ли что-нибудь общее у закона тяготения, определяющего порядок во Вселенной, и закономерностями наследственности у живых организмов? Скорость света постоянна. А что такое свет? И как скорость света связана с генетической динамикой? Подчиняется ли сущность необратимой истории, которая кружится и мчится сквозь время и пространство, тому же закону, что и ДНК, кружащаяся и копирующаяся внутри клетки? Луна и яблоко падают на Землю, подчиняясь одному и тому же закону. Сложная работа Вселенной в итоге сводится к той же простой формуле, в соответствии с которой движется парусный корабль. А раз так, можно ли выразить эмоции всех симфоний и фильмов меняющимися математическими формулами? Мир полон божественных кодов. С какой целью Бог создал этот мир? Это проявление зла или простое озорство? Что было у Бога на уме? Тебе не хочется это узнать? И это касается не только устройства Вселенной. Ответ на этот вопрос таится в истории. Если найти формулу, объясняющую появление и падение цивилизаций, именно в ней будет тот самый хрустальный ключ. Он идеально подойдет и для Вселенной, и для наследственности, и для всяческих катастроф, и для заносчивости цивилизаций, и для геноцида, и для всех замочных скважин, бесчисленных дыр во времени и пространстве. Времени осталось не так много. Мы всего лишь заключенные, ожидающие смерти в клетке времени. В первую очередь нужно разгадать загадку Бога. А вы об убийстве в запертой комнате?.. Фу!
Митараи откинулся на спинку дивана.
— Кроме вас, никто не сможет… — сказала Леона глубоким грудным полушепотом. — Все уже сдались, съемки нашего фильма остановили. Если никто не поможет раскрыть это преступление, мы не сможем снимать дальше.
— Извини, но мне это неинтересно, — холодно ответил Митараи.
— Хорошо, сколько вы заработаете, разгадав загадку Бога? А если разгадаете нашу, мы заплатим сто тысяч долларов. Пятнадцать миллионов иен!
Митараи медленно перевел взгляд на Леону. В этом взгляде сверкало презрение. Актриса взгляд выдержала, но все-таки сломалась.
— Извините, это американский подход. Я вовсе не собиралась завлечь вас деньгами. Знаю, что вы работаете не ради денег. Но хотя бы как знак благодарности… Это поможет покрыть расходы на исследования, которыми вы сейчас занимаетесь. Осталось всего пять дней. Вы ведь сможете разобраться с этим делом за пять дней! А потом вернуться к вашим любимым исследованиям… Считайте, что это подработка на текущие расходы.
Митараи даже не пытался посмотреть в лицо Леоны. Наверное, своим предложением денег она нанесла болезненный удар его самолюбию.
— Когда все в Америке сдались, я поняла, что в мире есть только один человек, способный раскрыть это дело, и живет он в Японии. Все смеялись. Но я была уверена. Нисколько не сомневалась в этом. Потому что хорошо знаю, как вы работаете. И вы допустите, чтобы я так опозорилась?
Митараи раздраженно покачал головой.
— Неинтересно.
— Покажите, на что способен японец! Сейчас хороший случай для этого!
— Национализм был детской болезнью человечества, когда еще не появились НЛО.
— Но все же позвольте объяснить, что произошло. Вас это наверняка заинтересует. Ладно?
Митараи никак не прореагировал, и Леона стала в общих чертах рассказывать о деле. Мне оно показалось достаточно интересным. Если б Митараи был в порядке, он наверняка крикнул бы мне срочно заняться билетами до Нового Орлеана и выбежал из комнаты впереди Леоны. Но сейчас он только пробормотал непонятный набор цифр:
— Сорок шесть, запятая, один-пять-один-девять-два-три-ноль-четыре.
— Господин Митараи… — сказала Леона.
— Митараи? — спросил тот. — Кто это? А? Разве это не квадратный корень из двух тысяч ста тридцати?
Митараи говорил с совершенно серьезным выражением.
Леона встала и подошла ко мне, стоявшему без дела в центре комнаты. Митараи, не глядя на Леону, неподвижно сидел на диване. В повисшей тишине был слышен шум дождя на улице.
— Господин Исиока, в чем дело? Он прямо-таки болен.
Я не знал, что ответить, и промолчал.
— Извините, — с трудом проговорила она.
Вид моего напряженного лица, наверное, показался Леоне забавным, и она рассмеялась. Под влиянием ее смеха я тоже улыбнулся. Я попытался рассказать о смерти собачки, к которой он был привязан десять лет, но не смог продолжить. На глаза Леоны накатились слезы. Она заговорила плачущим голосом:
— Я думала, он железный человек. Но оказалось, что он очень слабый… Жаль видеть его таким, напоминающим сломанный компьютер.
Потом она быстро повернулась к Митараи.
— Наверное, нет смысла вам это говорить, но я вами гордилась. Благодаря вам я, живя в Америке, могла с достоинством говорить, что я японка. Мне совсем нетрудно было напряженно работать даже одной среди множества людей. Все смеялись, когда я сказала, что сейчас же полечу за вами в Японию, а у меня не было сомнений. Я верила, что стоит мне с вами встретиться, и самое трудное дело будет раскрыто… Нет, я и сейчас верю. Что случилось? Объясните. Что вывело вас из строя? Это не могла быть женщина. Только на это и надежда. Но что бы ни случилось, до первого сентября я просто так в Америку вернуться не могу. Я вами гордилась. И уверена, что совершенно права. Не хочу искать никаких других способов. Вы — моя последняя надежда. Последний спасательный круг! Если вы так и будете в нокауте, пока рефери досчитает до десяти, то мне останется только упасть рядом. Я буду стоять там под окном до тех пор, пока вы не скажете: «О’кей, Леона, едем в Америку вместе».
Шум дождя на улице не стихал. Одежда Леоны была совершенно сухая. Наверняка ее привезли сюда те двое охранников. Не успел я подумать, есть ли у нее зонтик, Леона, стуча каблучками, вышла в коридор.
Я не знал, что сказать, и просто стоял молча. Митараи все так же по-стариковски сидел на диване, и когда Леона покинула наше скромное жилище, его захватила ночная тишина, нарушаемая только тихим шумом дождя. Я даже почти всерьез стал сомневаться, а была ли здесь эта красавица, влетевшая и исчезнувшая подобно порыву ветра. Только у двери как свидетельство ее визита остался большой сверток в оливково-зеленой бумаге, который она принесла с собой…
Я растворил окно, протиснулся мимо колонки и вышел на балкон. И тут увидел Леону, одну, стоящую без зонта на противоположной стороне улицы.
Она стояла прямо под уличным фонарем. Освещаемые холодным светом ртутной лампы капли дождя выглядели некой белой пылью, осыпавшей одну лишь Леону. В лучах голубовато-белого света они плясали на ветру. Но промокшие волосы актрисы не шевелились. С места, где я стоял, было отчетливо видно, как намокают под дождем ее дорогой льняной пиджак и свободные темно-синие брюки.
И даже видя это, я, как ни странно, не верил, что все происходит в действительности. Фигура Леоны выглядела настолько утонченно, что, казалось, я смотрю какой-то фильм. Просматривая женские иллюстрированные журналы, можно было заметить, что в последнее время молодые японки подражают прическам и одежде Леоны, и никто не поверил бы, что эта похожая на Леону Мацудзаки, девушка, которая стоит на тротуаре в Басядо, только что приехала из Голливуда. Она, покорившая весь мир, отбросила гордость и продолжала стоять под дождем ради совершенно неизвестного по сравнению с ней Митараи… Сердце сжималось от этой картины.
Я вернулся в комнату и сказал Митараи, что она там стоит и мокнет.
Мой друг никак не прореагировал и продолжал сидеть как статуя. Леона приехала в самое неудачное время, которое только можно было себе представить.
Поскольку Митараи не отвечал, я снова вернулся на балкон и, стоя на пороге между комнатой и балконом, по очереди смотрел на промокшую под дождем Леону и сидящего на диване Митараи. Понимая, что ничего не поделаешь, я пошел в свою комнату, взял стул и принес его на балкон, решив, что с него буду хотя бы следить, чтобы Леоне не грозила какая-нибудь опасность.
Пока я сидел на стуле, опершись локтями на перила балкона и чувствуя на руках холодные дождевые капли, Леона так и стояла под тем же холодным дождем, промокшая насквозь. Так прошел час.
Под светом фонаря Леона стояла не шелохнувшись, как кукла. Стало совсем поздно, и прохожих было мало, что и к лучшему, иначе она привлекла бы к себе внимание.
Прошел еще час. Редкие прохожие, все без исключения, оборачивались на Леону. Водители при ее виде тоже притормаживали и пытались разглядеть, в чем дело. Я волновался, чтобы к ней не подошел какой-нибудь пьяница. Так миновал и еще один час.
Я вернулся в комнату и встал перед все так же сидящим на диване Митараи. Не зная, с каких слов начать, я просто стоял, размышляя. Излишне говорить, что меня злила холодность Митараи. Думая, что ему сказать, я понимал, что избежать осуждения его бездушного поведения не получится. Я уже было открыл рот, чтобы произнести первое, что придет в голову, когда мой взгляд упал на сверток у входа. Подумав, что начать разговор будет не поздно и после того, как я узнаю, что там внутри, я подошел к свертку и присел на корточки.
Аккуратно развязав шикарную ленту явно неяпонского происхождения и аккуратно, чтобы не порвать, развернув оливково-зеленую бумагу, я обнаружил большой черный ящик, бархатистый на ощупь. На верху ящика была щель. Я подцепил ее ногтями и потянул. Передняя стенка ящика откинулась, и появилась фигурка Пьеро, стоящего на руках посреди карусели.
Это была роскошная композиция из фарфора и металла. Осторожно попробовав ее приподнять, я понял, что она очень тяжелая. Раньше мне не доводилось видеть таких прекрасных и дорогих игрушек.
Предположив, что обычно игрушки такого рода бывают подвижны, я поискал и обнаружил за зеркальным туннелем, через который бежали деревянные лошадки, маленький ключик.
Немного повернув его и сдвинув торчавший рядом с ним рычажок, я услышал неожиданно тихую мелодию, как из музыкальной шкатулки. Деревянные лошадки стали плавно вращаться, поднимаясь и опускаясь. Они выстроились в два круга, один внутри другого, и вращались в противоположных направлениях.
Пьеро, делавший стойку на руках на параллельных брусьях в центре круга, стал медленно опускать ноги и наконец коснулся ими земли. Потом он снова начал делать стойку на руках.
Но больше всего меня удивила мелодия. Мне сразу показалось, что я где-то ее слышал, но названия вспомнить не смог. А был это «Airegin» [286].
Три месяца назад Леона спросила меня, какая музыка нравится нам с Митараи. Мой друг любил джаз, и я, помнится, назвал тогда Леоне «Airegin».
Эта мелодия была не так уж популярна. И вряд ли в Америке повсюду продавались музыкальные шкатулки с «Airegin». Оставалось предположить, что Леона специально заказала эту шкатулку, чтобы доставить нам удовольствие. Трудно представить, чтобы такие большие и сложные шкатулки выпускались в массовом порядке. Значит, это не был расхожий голливудский сувенир, купленный второпях перед отъездом, чтобы подарить Митараи за согласие приняться за работу.
Я встал и вернулся к моему другу. Шкатулка продолжала играть на полу.
— Прекрасно знаю, что ты хочешь сказать, Исиока, — первым через силу заговорил Митараи.
— Да уж наверняка, — сказал я. — Ты всегда заранее знаешь, что я собираюсь сказать. Моя голова не сравнится с твоей. А мои умственные способности еще и снижаются, признаю это. Но я не так бездушен, как ты. Ты что, ничего не почувствовал, услышав эту мелодию?
— Почувствовал. Раздражающая музыка. Как детская погремушка.
— Она прилетела в такую даль из Америки, потому что рассчитывает только на тебя. И сейчас, отбросив гордость, мокнет под дождем снаружи. У тебя душа не болит?
Митараи встал, пошатываясь. Я думал, он пойдет на балкон, но мой друг направился к своей комнате. Я был потрясен и схватил его за руку.
— Ты что, не собираешься заниматься этим расследованием?
— Давай представим, что ты профессор университета, — сказал Митараи, — и идешь в университет читать лекцию по физике. Тебе надо пройти три перехода со светофорами, и на каждом переходе стоит слепой. Если каждому из троих дать руку и помочь перейти, то опоздаешь на лекцию. Что ты сделаешь?
— Вот что ты хочешь сказать… — начал я не торопясь, но Митараи с раздражением перебил:
— Да, это и хочу сказать. Лекцию по физике может прочитать только этот профессор. А помочь слепому может любой хоть немного вежливый человек.
— То есть, услыхав ее рассказ…
— Я ничего не слушал!
— Ты считаешь, что раскрыть это дело — все равно что перевести слепого через улицу?
— Не знаю пока, но если это сделал человек, то когда-нибудь все будет раскрыто. Хочу, чтобы ты понял. Мне не надо объяснять, что помогать слепым переходить через улицу — правильно. Я это и сам знаю. Но если на сотне переходов будет стоять сто слепых, так и весь день пройдет. В конце концов кого-то можно и проигнорировать.
— А ты что, читаешь сейчас лекцию по физике? Просто сидишь без дела на диване.
— Вот я и собираюсь запереться у себя в комнате, и ты мне не мешай.
Митараи резко вырвал свою руку и ушел к себе, стукнув дверью.
Я со вздохом взял зонт и спустился на лифте на улицу.
Леона все еще стояла там. Задул ветер, капли дождя со стуком били сбоку. Леона была мокрая насквозь, как будто ее окатили из ведра. Я раскрыл над ней зонт, но Леона как будто не заметила этого. Она стояла, опустив голову и закрыв глаза. С кончика ее носа капала вода. И с подбородка тоже. Совершенно мокрые волосы прилипли ко лбу и щекам.
— Может быть, зайдете в комнату? — спросил я.
— Это он сказал? — Голос Леоны дрожал.
— Нет, не он, но пойдем внутрь. Я его обязательно уговорю. А то вы заболеете.
— Тогда оставьте меня. Это принципиально.
— Но если вы простудитесь…
— Пожалуйста, — сказала Леона твердо, — оставьте меня в покое.
Я ничего не стал говорить. Постояв так еще какое-то время, я уже собирался сдаться, но вдруг заметил, что Леона почему-то подняла голову. Точно так же реагировала собачка, когда слышала, что Митараи возвратился домой.
Она наморщилась, протянула руки вперед и попыталась бежать, но продрогшие ноги не слушались.
Позади меня стоял Митараи. Она пыталась броситься к нему на грудь, но он, крепко взяв Леону за руки, остановил ее буквально в сантиметре от себя. Она, к удивлению, закричала по-английски: «Люблю, люблю, люблю!», и даже я это понял.
— Люблю вас так, что слезы наворачиваются. Готова плакать сколько угодно!
С этими восклицаниями Леона пыталась припасть к его груди, но Митараи крепко держал ее за руки, не давая ей это сделать. От расстройства Леона громко плакала. В конце концов она надломилась, сползла вниз, упала на колени и, обхватив ботинки Митараи, свернулась клубком у его ног прямо на тротуаре. И громко плача, проговорила:
— Не будьте так безразличны, прошу вас…
Я, честно говоря, был тронут. Я и не подозревал, что Леона настолько любила Митараи.
Мой друг наклонился и, взяв под руки лежавшую под дождем Леону, медленно потянул ее вверх.
Послушно поднявшись, актриса, улучив момент, попыталась снова его обнять. Но и на этот раз Митараи не позволил ей это сделать.
Леона громко вскрикнула и попыталась стукнуть в грудь Митараи обоими кулачками.
— Слушай внимательно, — сказал мой друг, — я не хочу иметь дело с такими людьми, как ты.
— Почему?
— Ты опасный человек.
— То есть как?
— Ты уверена, что если пожелаешь, то любой мужчина будет вилять перед тобой хвостом и делать все, чего тебе захочется. Тебя все время надо учить, что мир не будет вертеться так, как нужно тебе.
— Как вы можете! — крикнула Леона, удерживаемая за обе руки. — Может быть, с кем-то и так, но о вас я думаю совершенно иначе. Поэтому…
— Мы живем в разных мирах.
— Нет, неправда! — воскликнула она. — Скажите, какие книги читать. Начну прямо сегодня вечером и буду запоминать. Через месяц экзамен. Проверим, что осталось в голове.
— Сценарий и книга по генетике — не одно и то же.
— Прикажите мне бросить работу актрисы — я сейчас же брошу. Я в любой момент готова пойти по вашему пути. Мы не настолько разные, как вы думаете. У меня хорошая голова.
— Я такого приказа давать не буду. Мой приказ — это всего лишь два билета.
— Почему? Почему вы всегда так? Против чего вы возражаете? Против надежды, с которой я приехала сюда? О чем вы сейчас сказали?
— Два авиабилета. Для меня и для Исиоки.
— Получается…
— Да. Сделаю. Что там, утопление в запертой комнате на башне?.. Забавно, займемся.
Лицо Леоны на мгновение застыло. Потом она взорвалась радостными восклицаниями.
— Какое счастье! Огромное спасибо! Значит, вместе с охранниками пять… Срочно.
— Нет, мне нужны два билета до Каира.
— До Каира? Почему?
— Поеду через Каир. Там надо кое-что выяснить. Хорошо бы еще и в Брисбен заехать, но на это нет времени.
— Тогда я вместе с вами.
— Нельзя. Сейчас же возвращайся в Америку и приготовь три комплекта оборудования для подводного плавания. Еще надо срочно выяснить, какая компания строила пирамиду на Бич-Пойнт по заказу Пола Алексона и кто такие предки Стива Миллера, из какой он семьи. Как только узнаешь, сразу же сообщи по телефону в отель «Мена Хаус Оберой» в Гизе.
— Мне совсем нельзя с вами?
— Ты же говорила, что у нас только пять дней. Если можно потратить больше времени, то, пожалуйста, поедем вместе.
— Я буду мешать?
— Да, дело именно в этом, — без обиняков ответил Митараи.
— Хорошо, Африка все равно не полезна для кожи. Но почему Каир?
— Гиза. Ты ведь сказала, что труп Пола Алексона обнаружили в четырехстах километрах к юго-западу от Брисбена. Координаты этой точки — сто пятьдесят градусов восточной долготы и тридцать градусов южной широты. А Бич-Пойнт — это приблизительно девяносто западной долготы и тридцать северной широты. Сто пятьдесят восточной и девяносто западной — это две линии из трех, делящих земной шар по вертикали на три равные части. Тебе понятно, что я говорю?
— В основном понятно. А еще одна линия?
— Молодец! Еще одна линия — тридцать градусов восточной долготы.
— Это в Африке?
— Вот именно. В точке тридцать восточной — тридцать северной стоит пирамида Хуфу. В Гизе.
— Вот это да!
— Если поняла, сразу же за дело. Как раз завтра в десять утра вылетает единственный за неделю рейс «JAL» [287] в Каир. Встретимся в восемь у стойки «JAL» в Нарите [288].
— Понятно, спасибо большое!
Леона улыбнулась.
Похоже, уйдя в свою комнату, Митараи читал не книгу по физике, а смотрел карту мира и расписание авиарейсов.
На борту летевшего в Каир самолета Митараи был неразговорчив. Хотя признаки депрессии постепенно отступали, он еще не вернулся в свое обычное состояние.
С мрачным выражением на лице мой друг произнес:
— Почему женщины хотят обязательно со мной встретиться? Никак не пойму. Ведь я-то совершенно не хочу встречаться.
— Гм… — Я задумался. — Может быть, потому что сыщики — большая редкость? Я, конечно, знаю, что ты не только сыщик, но…
Женщины обращали внимание только на ум Митараи и отточенность его молниеносных действий в момент движения к цели, но совершенно не хотели замечать, что он постоянно манипулирует окружающими и причиняет им неудобства.
— Сначала приходят посмотреть на меня из любопытства. Потому что потом можно рассказывать, что, мол, знакома. А как доходит до третьего или четвертого раза, начинают сравнивать меня со своими ухажерами и выискивать мои недостатки.
— Наверное, это не ко всем относится. Вот Леона совсем не такая.
— Да, она действительно отличается… Как тигр в стае кошек. Если расслабишься, может съесть. Встречаться с такой можно только полным энергии.
— Она-то, наверное, не сравнивает тебя с мужчинами из своего окружения.
— Конечно, те, что вокруг нее, не ходят каждую пятницу по кабакам, чтобы повыпендриваться там, обругать свою компанию и наблевать на тротуаре на обратном пути. Но все равно — я и с ней встречаться не хочу. В конечном счете она такая же, как остальные женщины. Женщины думают, что они больше, чем кто-либо, заслуживают сочувствия. Считают, что только они делают что-то самое важное в мире. Хотя все женщины вокруг делают одно и то же. Найти женщину, думающую иначе, невозможно.
Лицо Митараи выражало предельное раздражение.
— Я страшно устал. Я это сам понимаю. Иногда то, чем я занимаюсь, становится совершенно бессмысленным, и раз в несколько лет накопившаяся усталость прорывается. Когда я полон сил, могу врать сколько угодно. Но не в такое время. Скажу без стеснения: мне никогда не понравятся такие люди. Да и самим-то себе они нравятся? Если так, то это просто странно. Несовершенные, многого не замечающие, крайне ненадежные… Не имеющие никакого систематического мировоззрения. И при этом без всяких оснований полные самоуверенности, готовые любого поставить в дурацкое положение, издеваться над людьми…
Я не мог снова не подумать, что Леона другая. Она, стоя за колонной, внимательно провожала нас взглядом, пока мы на эскалаторе спускались к таможне. Актриса совершенно не думала о своем статусе звезды и была готова на любые личные жертвы, так что обвинения Митараи в эгоистичности, на мой взгляд, не соответствовали действительности.
Я не отрицаю, что в последнее время попадаются женщины вроде тех, о которых говорил Митараи, но они не все такие. Мой друг заблуждался.
— Исиока, неправильно думать, что женщины бывают двух сортов. В зависимости от обстоятельств женщина может обернуться кем угодно.
— Хочешь сказать, что это зависит от мужчины?
— Это очень упрощенно и поверхностно, но сказать так не будет большой ошибкой. А если выражаться более точно, видя возможность получения выгоды в ближайшем будущем, женщина может обернуться и хорошим человеком. Но только если эта выгода вырастет в разы.
Митараи был в гораздо худшем расположении духа, чем я мог представить.
— Ладно, давай прекратим этот бессмысленный разговор о совершенно очевидных вещах. Поговорим о пирамидах. Ты в этих вещах дока; послушаем, что ты думаешь.
Я поднял лежавшую у меня на коленях книгу, приготовленную для такого случая.
— Я знаю только о Великой пирамиде Хуфу в Гизе. А мои знания о пирамидах вообще — не больше, чем у обычного человека.
— Пусть так, — кивнул Митараи, — это не важно. Говорили, что пирамида Бич-Пойнт построена по образцу пирамиды Хуфу. Так что этого будет достаточно.
— Хорошо, начну с того, что представляет собой пирамида Хуфу и для чего она была построена.
Я открыл лежавший на коленях небольшой блокнот.
— Наиболее распространенная версия, вполне естественно, утверждает, что это гробница царя. В Египте насчитывается около восьмидесяти пирамид, включая засыпанные песком, и совершенно ясно, что их строили в качестве могил. Но на самом деле это всего лишь самая распространенная и безобидная точка зрения. Если считать, что это захоронения, то в пирамиде Хуфу для этого слишком много странного. Прежде всего в комнате, которую называют царской, мумию Хуфу не обнаружили. В ней стоит только саркофаг. И у него нет крышки.
— Украли, наверное?
— Такая возможность есть, но ни крышку, если она существовала, ни саркофаг невозможно вынести к выходу по восходящему коридору — я потом покажу рисунок — по проходу. Так написано в книге, которую я читал. Проход слишком узкий.
Митараи кивнул.
— Конечно, их можно было бы вынести, разбив на части, но тогда какой смысл красть, например, ту же крышку? Поэтому есть мнение, что крышки никогда и не существовало. Но ведь не бывает гробов без крышек. Считается, что каменный саркофаг поместили в комнату в ходе строительства пирамиды, пока не был сооружен потолок. К такому выводу пришли исследователи. Иначе сделать это физически невозможно.
Далее, недавно японские ученые опубликовали мнение, что саркофаг слишком мал, чтобы вместить останки фараона. Поместиться в саркофаге мог человек ростом максимум метр шестьдесят, а если добавить зазоры над головой и под ступнями, то еще меньше. Поскольку в исторической науке принято считать, что фараон в Древнем Египте должен был быть представительным, красивым мужчиной, полагают, что если старший наследник трона был ниже ростом, чем его младший брат, то его убивали и наследником становился младший. В те времена фараон считался живым богом, поэтому при появлении перед большой толпой народа высокая фигура смотрелась лучше.
Так вот, по этой причине предполагают, что подлинное захоронение Хуфу находится в каком-то другом месте, а не в пирамиде. Группа исследователей из японского университета Васэда заявила, что будет искать эту настоящую могилу Хуфу.
В любом случае, существует множество предположений относительно того, что же такое пирамида Хуфу, если не место захоронения. Начну с наиболее обоснованных. Четыре треугольные грани пирамиды Хуфу сориентированы четко по сторонам света, в ее северной грани устроен вход.
В настоящее время он закрыт камнями, и все — как ученые, так и туристы — попадают внутрь через находящийся ниже так называемый пролом Аль-Мамуна. Но давай предположим, что вход открыт. Наиболее глубоко расположенная подземная комната соединена с входом прямым коридором, поднимающимся под углом двадцать шесть градусов. Этот наклонный коридор направлен строго на Полярную звезду. Значит, стоя в подземной комнате, через квадратное отверстие в противоположном конце коридора можно было, как через гигантский телескоп, увидеть Полярную звезду. Или, если разлить воду на полу этой комнаты, Полярная звезда отразилась бы в ней. На этом основана версия, что в древности пирамида служила обсерваторией. Одно время такая версия считалась наиболее вероятной, поскольку известно о существовании подобных сооружений, предназначенных для наблюдения за небесными телами, и в Древней Индии, и в Вавилоне.
— Хорошо. Только с какой именно целью за Полярной звездой нужно было наблюдать таким способом?
— Да, это вопрос…
— Трудно поверить, что такое гигантское сооружение построили только за этим.
— Что сказать? Возможно, какое-то гадание… Но есть еще вот что. Версия, что это было «зернохранилище Иосифа» на случай голода. Как гласит легенда, человек по имени Иосиф, один из родоначальников еврейского народа, был приглашен в Египет в качестве министра. Он пророчествовал, что скоро эту землю поразит голод, и повелел на сей случай соорудить хранилища для запасов зерна.
Митараи нехотя кивнул.
— Но в этих сооружениях нет никакого зерна.
— Вот именно. Для склада нужно большое свободное пространство. А в пирамиде есть только коридор и три маленькие комнаты. И коридор настолько узкий, что перемещать по нему груз крайне затруднительно. Есть другая похожая версия, что в пирамиде были склады продовольствия на случай наводнения. При разливе Нила уровень воды мог сильно подниматься, поэтому вход в пирамиду устроили достаточно высоко, чтобы вода не попала внутрь.
Митараи ничего не сказал, но было видно, что он не заинтересовался этой версией. Она лишь объясняла, почему вход в пирамиду находится так высоко, но оставался без ответа вопрос, почему в пирамиде нет помещений, удобных для устройства склада. Внутри нее было слишком тесно.
— Есть еще и такая версия; она немного похожа на историю про Полярную звезду. В дни весеннего и осеннего равноденствия лучи солнца проникали через коридор в подземную комнату. Из этого следует, что пирамида была огромным календарем или неким астрономическим инструментом, а некоторые считают ее своего рода солнечными часами.
— Угу, — нехотя пробормотал Митараи.
— Дальше — еще одна версия. Она гласит, что Великая пирамида была построена, чтобы передать следующим поколениям божественное пророчество. В Библии есть место, где говорится именно о пирамиде, и там сказано, что на этом каменном монументе высечено пророчество Господа. И действительно, при тщательном осмотре на стенах коридора можно заметить высеченные отметины.
— Во всех этих версиях речь в основном идет о внутреннем коридоре. А есть ли такой наклонный коридор в пирамиде Бич-Пойнт?
— Кажется, нет. Говорили, что вход в нее пробили отбойными молотками, но наклонный коридор заканчивается тупиком всего через несколько метров.
Выслушав меня, Митараи задумался. Затем заговорил:
— Раз неизвестно, для чего сооружена пирамида в Египте, то неизвестна и цель сооружения ее копии в Америке. Однако человек, построивший пирамиду Бич-Пойнт, вряд ли рассчитывал на этом как-то заработать. Но он не был и любителем, который наивно восхищался пирамидами. Это был ученый, серьезно изучавший пирамиды. Следовательно, надо полагать, что он построил пирамиду для каких-то своих исследований.
Естественно думать, что этот человек хотел поставить какой-то опыт на настоящей пирамиде, а поскольку получить на это разрешение не было никакой возможности, то он решил построить и использовать для опыта ее точную копию. Но может ли настоящего исследователя интересовать любая пирамида, помимо подлинной? Думаю, не может. Не может его интересовать никакая копия сама по себе, только эксперимент.
Если исходить из такого предположения, то это должен быть крупномасштабный, грозящий разрушением ценного исторического памятника, безумный эксперимент, на который египетское правительство ни за что не даст разрешения. Однако построить такую копию стоит огромных денег. Не будь очень серьезных причин, он постарался бы как-то обойтись подлинной пирамидой. Ведь обходятся же ею все египтологи в мире.
В этой сооруженной для эксперимента полномасштабной копии нет внутреннего коридора, до сих пор вызывающего многочисленные споры. Почему так? Значит ли это, что для его эксперимента коридор не был нужен?
Получается, что ему нужна была только внешняя форма. Хотел ли он, наблюдая за тенью, проверить версию о солнечных часах? Это было бы слишком глупо. Никто не станет с такой целью выбрасывать массу денег на сооружение огромной пирамиды, для этого вполне достаточно настоящей.
Говоря это, Митараи продолжал размышлять. Будь это в Басядо, он сейчас ходил бы по комнате. Но то ли из-за того, что все происходило в самолете, то ли под влиянием депрессии, мой друг продолжал спокойно сидеть.
— Какие еще отличия между пирамидой в Гизе и американской копией? Верхняя часть сделана стеклянной. Внутри имеется большое свободное пространство, рядом стоит похожая на круглую трубу башня, копия построена на острове, который окружен морем… Так… Окружен морем? Вокруг пирамиды вода… Пока мы не увидели настоящую пирамиду, ничего сказать невозможно. Но в любом случае не понимаю, почему внутри нет коридора… Ладно, Исиока продолжай свой рассказ.
— Да больше никаких достойных внимания версий нет. Кто говорит, что это капсула времени для выживания человечества, кто — что это сооружение тайной религии, существовавшей в Древнем Египте, своего рода храм. По правде говоря, в Египте до сих пор в разных местах сохранились тайные религии. Или, например, пирамиду называют монументом, сооруженным, чтобы сообщить нам, землянам, законы мироздания. Считают, что это ориентир для приземления НЛО. Такие вот научно-фантастические идеи. Попытки их распространять окончились неудачей, и в конце концов все вернулись к версии с захоронением фараона.
Митараи пару раз слегка кивнул. Было понятно, что эти версии он не принимает во внимание.
— Только вот применительно к Великой пирамиде в этих фантастических версиях есть моменты, которые не стоит отбрасывать со смехом. Я сейчас поясню…
Сказав это, я закрыл свой блокнот и достал другую книгу. Поскольку пирамиды интересуют меня давно, за годы собралась целая библиотечка на эту тему. Но я подзабыл кое-что и перечитал прошлой ночью.
Брифингуя таким образом друга, я вспомнил про убийства по Зодиаку [289], хотя было это почти десять лет назад. Тогда я так же рассказал Митараи о сути дела, и с этого начался долгий путь к разгадке его тайны. В то время он тоже страдал от тяжелой депрессии. Почему-то депрессия всегда преследует Митараи перед началом большого расследования.
Я был в отчаянии. Ведь он даже сказал мне, что я умственно вырождаюсь. Дело серьезное. Я хотел доказать другу, что он ошибается.
— Загадочна не только цель постройки, с пирамидой связано много математических загадок. Например, если высоту пирамиды умножить на десять в девятой степени, то получится сто сорок шесть миллионов девятьсот сорок четыре тысячи километров, что точно соответствует расстоянию от Земли до Солнца.
— Это правда? — спросил Митараи, прищурившись.
— Вроде правда. И таких загадок много. Если сумму длин всех четырех сторон пирамиды у ее основания разделить на ее же удвоенную высоту, то получится число «пи». То самое число, которое ты наизусть помнишь до двухсотого знака. Разве не странно? А кто открыл число «пи»?
— Греки.
— Именно. А здесь оно появляется за целых две с половиной тысячи лет до этого. Есть еще одна интересная вещь. Если начертить окружность с радиусом, равным высоте пирамиды, то ее длина точно совпадет с суммой длин всех четырех сторон. Как, забавно?
И это еще далеко не все. Существует несколько явных подтверждений того, что Великая пирамида Гизы представляет собой огромный монумент, который олицетворяет нашу планету под названием Земля. Например, средняя плотность пирамиды составляет пять целых семь десятых килограмма на кубический сантиметр, средняя плотность Земли — пять целых пятьсот семьдесят пять тысячных, и эти цифры чрезвычайно близки.
Дальше — масса. Общая масса Земли равна пятидесяти трем тоннам, умноженным на десять в двадцатой степени, а масса пирамиды — пятьсот тридцать тысяч тонн, ровно в одну тысячу триллионов раз меньше.
Или средняя высота над уровнем моря на Земле. В последнее время с развитием геофизики и повышением точности измерений, с появлением компьютеров такие вычисления стали возможны. Буквально десять лет назад это не поддавалось вычислению. Так вот, средняя высота — сто тридцать восемь целых восемь десятых метра. А высота пирамиды — сто тридцать восемь целых шесть десятых метра. Цифры очень близкие. И вряд ли это может быть случайным совпадением.
На этот раз Митараи почему-то не стал кивать.
— Еще. Средняя температура на Земле составляет двадцать градусов Цельсия, а в пирамиде Хуфу, в царской комнате, такая же температура сохраняется неизменной несколько тысяч лет. Вот таблица. В ней сведены воедино все совпадения между Землей и Великой пирамидой.
Далее, подножие пирамиды расположено на пятьдесят девять метров выше среднего уровня Мирового океана, а удвоенный диаметр круга, который можно вписать в квадрат, образуемый сторонами пирамиды, составляет пятьдесят девять метров шесть сантиметров; опять очень близкие цифры.
Митараи криво улыбнулся.
— Вот еще. Размер пирамиды. Единица измерения, применявшаяся при проектировании пирамиды Хуфу, называется «царский локоть». Не так давно было установлено, что один царский локоть точно равен одной десятимиллионной радиуса Земли. Тридцать с лишним лет назад появилось сообщение, что геофизикам удалось наконец точно измерить земной радиус. То есть он равен десяти миллионам царских локтей. Это гораздо точнее и логичнее, чем наша метрическая система, основанная на том постулате, что четверть окружности Земли составляет десять миллионов метров. Царский локоть делится на двадцать пять пирамидных дюймов. И этот пирамидный дюйм, как ни странно, по длине почти не отличается от дюйма, используемого сейчас в Англии и других странах. В этих единицах измерения общая протяженность всех четырех сторон основания пирамиды равна тридцати шести тысячам пятистам двадцати четырем целым двенадцати десятым дюйма. Прямое расстояние от вершины пирамиды до пола царской комнаты составляет три тысячи шестьсот пятьдесят две целых четыреста двадцать три тысячных дюйма.
Если представить себе горизонтальное сечение пирамиды на уровне пола царской камеры, то расстояние до внешней стены от ее центра, то есть от той точки, где вертикаль, проведенная от вершины, пересекается с этим полом, составит три тысячи шестьсот пятьдесят две целых четыре десятых дюйма. Посмотри на рисунок. Видишь? Количество знаков в этих числах различно, но последовательность цифр — три-шесть-пять-два-четыре — одинакова. Ты, конечно, и сам знаешь, что средний период обращения Земли вокруг Солнца составляет триста шестьдесят пять целых двести сорок две тысячных суток. Думаю, у нас нет оснований сомневаться, что нам предназначено послание, содержащее геофизические данные, которые заложены в размерах построенной пять тысяч лет назад Великой пирамиды, включая и самые современные.
Пирамида, о которой мы говорим, стоит в городе Гиза. Это географическое название имеет глубокий смысл, и на арабском языке оно означает «граница», «край». А точка, где построена пирамида, находится строго в географическом центре дельты Нила, впадающего в Средиземное море.
Далее — и это совпадает с твоей мыслью, — Гиза имеет географические координаты тридцать градусов восточной долготы тридцать северной широты. На этом рисунке изображена карта Земли, на которой Гиза поставлена в центр, и тогда края карты приходятся на сто пятьдесят градусов западной долготы. Если на этой карте провести линии в направлениях меридианов и параллелей так, чтобы они образовали крест с Гизой в центре, то площадь суши в правой верхней части карты будет примерно равна площади суши в ее левой нижней части. Точно так же площадь суши в левой верхней части карты будет примерно равна площади суши в ее правой нижней части. Удивительно! Разве из этого не следует, что эта точка была специально выбрана для строительства Великой пирамиды? Вот почему ее называют великим монументом.
Ну как? Невероятно?.. Кроме этого, одно время оживленно обсуждался вопрос о силе пирамиды. Например, оставленные в пирамиде использованные лезвия для бритвы снова становились острыми, розы не вяли и фрукты долго не портились, коньяк становился вкуснее, у людей улучшалось настроение и тому подобное. Но я пока избавлю тебя от объяснения этого феномена, если только ты этого не потребуешь.
При строительстве пирамиды было использовано два миллиона пятьсот пятьдесят две тысячи пятьсот семьдесят кубических метров камня. Из него можно было бы построить тридцать таких зданий, как Эмпайр стейт билдинг в Нью-Йорке. Ее высота равна ста тридцати восьми целым пяти десятым метра, что соответствует высоте небоскреба в сорок восемь этажей. Много еще такого можно рассказать о пирамиде — одном из семи чудес света, — но я не буду этого делать, тебе это неинтересно. Так что это весь мой рассказ. — Я одну за другой закрыл несколько книг, лежавших у меня на коленях. — Что, скучная получилась лекция?
— Нет, — холодно сказал Митараи.
— Какие впечатления?
— Я сейчас собираюсь разгадывать не загадки пирамиды, а тайну странного убийства на Бич-Пойнт. Поэтому в первую очередь думаю, какое отношение это может иметь к убийству Ричарда Алексона.
— Послушай, мне просто самому интересно, что ты думаешь обо всех этих загадках. Уже давно хотелось узнать твое мнение по этому поводу. Самому мне все это представляется крайне удивительным.
Лицо Митараи, как это часто у него бывает, приняло пренебрежительное, насмешливое выражение. Это позволяло думать, что его депрессия понемногу отступает.
— Сейчас такие вещи меня не особенно интересуют.
— Не отказывайся, до Каира еще есть время.
Я продолжал настаивать. Я действительно уже давно хотел расспросить его об этом.
— Я не хочу принимать здесь чью-то сторону. Готов приветствовать все эти сверхъестественные откровения. Но я смотрю на вещи хладнокровно. Прежде чем восхищаться, нужно проверить многие обстоятельства.
— Проверить обстоятельства?
— Ага.
— Какие?
— В том, что ты говорил, есть небольшая хитрость.
— Что ты имеешь в виду?
— Пирамиды с давних пор занимали людей. Они вызывали интерес и у образованных, таких как ты. Все прошедшие годы многие соревновались в том, чтобы отыскать в пирамиде Хуфу еще одну загадку, которая любого заставила бы затаить дыхание. Мы все несколько заблуждаемся, считая, будто удивительные загадки, о которых ты говорил, сопровождали пирамиду всегда, на протяжении всего ее существования. На самом деле это не более чем список результатов гонки в поисках новых загадок, которая затмила глаза людям во всем мире.
— Я не понимаю. Значит, это ерунда?
— Нельзя упускать из виду, что все, что находится вне поля зрения, не принимается в расчет. Например, кому-то пришло в голову, что высота пирамиды сколько-то раз укладывается в расстояние от Земли до Луны. Он начинает вычислять. Но ничего не выходит. Поэтому он просто молча отбрасывает эту идею. А как с расстоянием до Марса? А до Меркурия? А до Полярной звезды? А в сравнении с диаметром Солнечной системы? Наконец, с расстоянием до Солнца? В итоге с Солнцем получилось. Вот так это выглядит на самом деле. Именно в этом и хитрость. Никто не знает, какое огромное количество таких неудачных попыток предшествовало «открытию». Говорят только о расстоянии до Солнца — так, как будто это было очевидно с первого взгляда. Просто для того, чтобы удивить людей.
— Вот как… — Я задумался, мне до сих пор не приходило в голову взглянуть на это с такой точки зрения. — А как насчет совпадения высоты пирамиды и средней высоты суши над уровнем моря?
— Исиока, здесь тем более подходит ответ про хитрость. Я помню, ты говорил, что средняя высота суши над уровнем моря — сто тридцать восемь целых восемь десятых метра. Высота пирамиды очень близка к этому числу — на две десятых меньше.
— Говорил.
— А расстояние до Солнца составляет сто сорок шесть миллионов девятьсот сорок четыре тысячи километров. Это соответствует высоте пирамиды, умноженной на десять в девятой степени, то есть если убрать девять нулей, то высота пирамиды получится сто сорок шесть целых девятьсот сорок четыре метра, так? А разве в ней только что было не сто тридцать восемь метров с хвостиком?
— Нет, — забеспокоился я, — это сейчас ее высота такая: самые верхние камни были украдены. Но если б они были на месте, как и все облицовочные камни в соответствии с проектом, то высота была бы сорок шесть метров.
— Если так, то сравнить со средней высотой суши уже не получается? Не годится пользоваться двойными стандартами.
— …
— Это подтверждает, что ситуация именно такова, как я предполагал. Таблица, что ты мне показывал, — это свод результатов соревнования по выдвижению идей. В ней перечислены достижения наших предшественников, которые, чтобы удивить как можно больше людей, страстно стремились извлечь что-нибудь из утвердившегося постулата о необъяснимой загадочности пирамиды. Чтобы подкрепить свои идеи, они использовали подходящие к случаю цифры, а когда все эти открытия собрали в одной таблице, противоречия стали очевидны. Пирамида была покрыта облицовочным камнем, но он осыпался. Более того, за пять тысяч лет и основная кладка могла разойтись. Это продолжается и сейчас. А раз так, легко предположить, что разговоры о точных размерах довольно условны. Ведь никто не видел проект почти пятитысячелетней давности. Поэтому, с учетом условности размеров, вполне возможно, что в будущем сделают еще немало подобных открытий. Например, что пирамида равна какой-то части Японского архипелага, или размеры ее частей как-то сочетаются с размерами каких-то частей фасада Парламента Японии.
Меня эти слова не слишком порадовали.
— Типичный случай эта история про среднюю высоту суши над уровнем моря. Если допустимы такие вымученные построения, как сравнение с удвоенной длиной диаметра круга, вписанного в основание пирамиды, то в случае неудачи сравнивать можно с чем угодно — с диаметром или радиусом окружности вокруг пирамиды, взятыми столько-то раз, с длиной окружности, имеющей радиус, равный половине высоты пирамиды, или с окружностью, радиус которой во столько-то раз больше высоты пирамиды… Способов хоть отбавляй. Какой-нибудь из них и подойдет по цифрам. Так что все сделано уж слишком грубо.
— Тогда как с числом «пи»? Почему в размерах пирамиды появляется оно?
— Исиока, не хочу исходить ни из здравомыслия, ни из догматизма. Я хотел бы вместе с тобой упиваться тайнами пирамиды. Но я часто нахожусь в окружении загадок. В данном случае делаю только первые шаги, а уже вижу скрытые механизмы… Жаль, конечно. Вопрос с «пи» тоже очень прост. Это особенно характерно для жарких мест.
— Для жарких мест?
— Исиока, ты знаешь, как определяют дистанцию для марафона? Ее меряют, катя колесо по поверхности земли. Исходя из того, что один оборот колеса равен определенному количеству метров. Использовать для этого карту или лазерный дальномер иногда не имеет смысла. На дороге есть небольшие подъемы и спуски, на поворотах спортсмены бегут по изогнутой линии, поэтому логично измерять маршрут непосредственно. Таким образом отмеряют марафонскую дистанцию в сорок два километра сто девяносто пять метров.
— И что же?
— Для измерений на пирамиде наверняка использовался такой же способ. Расстояние меряли, катя колесо. Мерная лента из ткани быстро изнашивается, металлическая — удлиняется на жаре, и поэтому они ненадежны. Если размеры пирамиды определяли с помощью колеса, то, вполне естественно, в вычислениях с использованием размеров пирамиды появится «пи» [290].
От удивления я не знал, что сказать.
— Вон оно как!
— Очень жаль, но все оказалось так просто…
— А плотность? Масса Земли?
— Мне не очень хочется все время говорить только на эту тему. Можно же и самому сообразить! Чтобы определить настоящую массу, пирамиду нужно разобрать на части, взвесить каждый камень, а потом аккуратно посчитать общую сумму. Этого до сих пор никто не сделал. Но если после всех усилий не удастся обнаружить никакой связи с массой Земли, то придется просто молча отбросить эту идею.
— А плотность?
— Та же история. Пирамида построена из самого распространенного на Земле материала [291].
— Что скажешь про разделение карты мира на сектора и площадь суши?
— Это не более чем предположение. На самом деле, если получить такие цифры путем тщательного компьютерного анализа, то, как я подозреваю, получится, что это предположение более чем приблизительно. Все это из-за того, что пирамида Хуфу загадочнее всех остальных. Если б существовал какой-то другой объект, который так же привлек бы внимание людей всего мира, для него, вероятно, составили бы такую же таблицу загадок. Только, Исиока, я не держу зла на этих пирамидологов. Скорее, даже сочувствую им. Если загадки действительно существуют, это не влияет на мою позицию. Я сам хотел бы в них верить, насколько это возможно.
— А как с последовательностью три-шесть-пять-два-четыре? — продолжил я упрямо. Я полагал, что против этого не сможет возразить никто из сторонников здравомыслия.
— Так ты вот о чем!.. Исиока, мне жаль, но это опять не в твою пользу.
— Почему?
— Какой угол наклона пирамиды Хуфу? — задал Митараи неожиданный вопрос.
— Подожди, у меня тут есть материалы… Э… Вот! Угол наклона пятьдесят один градус пятьдесят одна минута четырнадцать целых три десятых секунды. Ты об этом?
— Запомни эти цифры. Ты говорил, что длина перпендикуляра от вершины пирамиды до пола царской камеры составляет три тысячи шестьсот пятьдесят две целых четыреста двадцать три тысячных дюйма. Верно?
— Верно.
— Теперь. Расстояние от точки пересечения этого перпендикуляра с полом царской камеры до внешней стены пирамиды — три тысячи шестьсот пятьдесят две целых четыре десятых дюйма. То есть две стороны появляющегося здесь треугольника имеют равную длину. Так, Исиока?
— Разумеется.
— Таким образом, над поверхностью пола царской камеры образуются два равнобедренных прямоугольных треугольника с общей стороной. Или нет?
— Все так, все верно.
Я смотрел на схему с нарастающим беспокойством.
— Следовательно, угол наклона должен быть равен сорока пяти градусам. А никак не пятидесяти одному. Как и во всяком равнобедренном прямоугольном треугольнике.
— А…
Слова застряли у меня в горле. Два равнобедренных прямоугольных треугольника… Вот как… Действительно, так получается. До сих пор я об этом не думал. Как же так?
— Исиока, здесь все так же, как и в предыдущем случае. Длина вертикали — это расстояние от пола царской камеры до верха пирамиды с
В аэропорт Гелиополиса прибыли вечером 27 августа.
Смешавшись с другими пассажирами, прилетевшими тем же самолетом, мы шли по пустому коридору терминала. Воздух здесь был совершенно другой. Приятно ощущалась его сухость, несмотря на жару.
Двигаясь в толпе смуглокожих людей, подошли к таможне. Здесь без проблем продавали визы. Митараи отметил, что приехать в Египет можно запросто, как только это придет в голову.
Пройдя мимо на удивление веселых служащих аэропорта, мы вышли в вестибюль, где царила совершенно другая атмосфера. Были и опрятно одетые джентльмены в костюмах, и люди в белых одеждах до пола. Пахло по2том и одеколоном.
Само собой, у всех был темный цвет кожи. Но негров было немного. Все эти люди оживленно разговаривали, громко и часто смеялись.
При нашем появлении разговоры прекратились, и все уставились на нас — слишком уж мы выделялись в толпе светлым цветом кожи. Перед нами появился мальчик, который, пробравшись через толпу, принялся демонстрировать нам разнообразные бусы и браслеты, во множестве висевшие на его худых руках. Он что-то кричал, очевидно, предлагая нам их купить.
Подошла девочка с ожерельями из множества мелких белых цветов в руках. Оценив наши взгляды, она попыталась повесить их нам на шеи.
Все они были в белых или пестрых балахонах до щиколоток. Видимо, это национальная одежда местного населения, вроде юката [292] или кимоно в Японии. У нас кимоно постепенно исчезает из повседневной жизни, а здесь национальное платье с гордостью носят каждый день. К тому же в этих жарких местах такая легкая одежда очень соответствует привычному укладу жизни.
Я вспомнил первую сцену, с которой начинаются приключения в фильме «Убийство в “Восточном экспрессе”» [293]. Нарядные английские дамы, пробираясь сквозь толпу таких же вот бедных торговцев, гордо идут по платформе вокзала… В таких местах нельзя держаться слишком скромно. Если не демонстрировать должную степень высокомерия, этим воспользуются.
К нам пробрались еще двое-трое мужчин среднего возраста, которые, видя, что я не понимаю их язык, попробовали завязать диалог с Митараи. По-видимому, это были таксисты. Нам нужно было, миновав Каир, ехать прямо в Гизу. Поэтому мы, раздвигая толпу, вышли из вестибюля и направились к выходу из здания аэропорта.
Перед выходом располагалась просторная стоянка. Солнце едва зашло, и расставленные по всей площади фонари включили, видимо, недавно, поэтому они еще только разгорались оранжевым светом.
Было жарко, но когда мы вышли на стоянку, подул ветерок. Сухой воздух был приятен для кожи.
К ветру примешивался характерный для южных стран аромат. От аэропорта не видно было ни пустыни, ни городских домов, но в воздухе ощущался слабый запах пыли.
Фонари слабо освещали территорию аэропорта; это были не ртутные светильники, и горели они оранжевым светом.
Перед зданием аэропорта стояло много машин такси; все автомобили были не первой свежести, грязные, кое-где поцарапанные и помятые. В Японии таких машин уже больше не встретишь.
Видя все это вокруг, мы ясно чувствовали, что преодолели огромное расстояние и попали в мир совершенно не знакомой нам раньше культуры, в место, где зарождалась цивилизация.
— Исиока, поехали! Садись в это такси, как будто только что извлеченное из раскопа.
Даже в веренице неприглядных машин, выстроившихся перед зданием аэропорта, этот «Фиат» выглядел особенно печально. Бока помяты, краска местами облупилась, стекла остались только спереди и сзади. Заднюю дверь удалось открыть с большими усилиями, при этом она отчаянно скрипела, и я был уже готов к тому, что она оторвется и рухнет на асфальт.
После долгого кряхтения стартера мотор проснулся, и, страшно дрожа всем корпусом, машина тронулась.
Оглядевшись внутри, я отметил местами торчащие из сидений пружины и обрывки желтой губчатой прокладки. Внутренняя обивка дверей полностью отвалилась, и ручки для открывания окон, разумеется, отсутствовали. Но это совершенно не создавало неудобств, так как стекол в них все равно не было. Отсутствие стекол никак не беспокоило. Во-первых, в этих местах нет холодного сезона, а во-вторых, здесь никогда не идет дождь. Так что без стекол сухой египетский ветер продувает машину, и ехать так даже приятнее.
Митараи стал посмеиваться.
— Симпатичная машинка. Выставить ее где-нибудь на Гиндзе [294], так все решат, что это произведение искусства… Исиока, на Юге таких машин много.
Я успокоился. Митараи стал понемногу выздоравливать. Для него дурацкие события и люди были лучшим лекарством от депрессии.
Я вспомнил, как протекали его приступы депрессии раньше. Когда у него развивалась депрессия, изо рта Митараи вылетали бессмысленные обрывки слов и чисел; точно так же сломанный компьютер непонятно с чего извергает огромное количество чистой перфоленты. И это приводило меня в дрожь. Я не знал, что делать в такие моменты; оставалось только молиться, чтобы эта отчаянная буря прошла. Каждый раз, когда я видел, как Митараи съезжает с катушек, я думал, что человеческий мозг подобен не имеющему границ механизму. Перед моим внутренним взглядом в такие моменты неизменно возникала картина компьютерного зала, где из точнейшей вычислительной машины, в которой что-то пошло не так, начинает вдруг подниматься белый дым.
Такси энергично миновало Гелиополис, на окраине которого стоит аэропорт. Это довольно ухоженный городок, оставляющий приятное впечатление. По словам Митараи, здесь живет много богатых людей. Насколько можно было судить из окна машины, тут много новостроек. Прохожих на тротуарах мало.
Но когда, проехав Гелиополис, мы въехали в Каир, впечатление резко изменилось.
На улицах начались бесконечные пробки, повсюду раздавались звуки клаксонов. По тротуарам текли потоки не всегда опрятно одетых людей. Некоторые, кто шагом, кто бегом, перебегали улицу впереди и позади нашей застрявшей в пробке машины. Рядом был автобус; в его салоне горели желтые фонари. В их свете было видно прижатых друг к другу пассажиров, держащихся за поручни. И все они смотрели на нашу машину.
Автобус тоже был грязный, но забившие всю улицу и беспрестанно гудящие машины были еще грязнее. Однако грязнее всего были выстроившиеся по обеим сторонам улицы дома.
— Все они построены больше ста лет назад.
Постройки, на которые указал Митараи, представлялись мне какими-то историческими памятниками. Черные, подобные некоей скале. Редко в каких окнах горел свет. В большинстве было темно. Окна в домах где-то разбиты, где-то открыты нараспашку. Они как будто рассказывали мне о тревогах иной цивилизации.
Откуда-то послышался протяжный, как будто присущий самой этой земле звук. Едва я рассеянно прислушалась к нему, как машина бешено помчалась. Ветер засвистел в окнах.
Водитель, как на гонках, стал, резко маневрируя, обгонять идущие впереди машины. Стоявшие на разделительной линии люди, которые собирались перейти улицу, вихрем пролетали мимо вплотную к дверям. Фигуры в долгополых одеждах и тюрбанах исчезали позади.
— Ты когда-нибудь видел дождь? — спросил Митараи у водителя по-английски.
— Дождь? Что такое дождь? — глядя вперед, громко ответил тот. Звук мотора заглушал все.
Митараи подмигнул мне.
Дома в Каире такие до черноты грязные потому, что дождей здесь не бывает. А мы-то не замечаем, что дожди моют наши города…
Раздолбанный «Фиат» мчался, беззастенчиво оставляя позади толпы бедняков на площадях, торговавших чем-то мальчиков и девочек с тюрбанами на голове, придорожные лавки с желтыми огнями, грустные звуки местной музыки. Здесь много пробок, так что, когда появляется возможность ехать, водители мчатся быстро, насколько можно, пытаясь скорее преодолеть максимум расстояния.
— Смотрите, Нил! — сказал водитель по-английски с сильным акцентом. — Октябрьский мост, — назвал он мост, по которому мы проезжали.
Отличный мост. В Каире много таких новых сооружений, разительно отличающихся от старых почерневших домов.
На берегу Нила стоит несколько современных многоэтажных зданий. На крышах сверкают неоном названия отелей.
Может быть, после долгой дороги или из-за того, что мы увидели его протекающим через город, Нил, вскормивший самую древнюю из мировых цивилизаций, показался мне совершенно заурядным. Впечатление от него было не сильнее, чем от реки Сумида в Токио.
— А там что? — спросил я через некоторое время, показав на здание, выглядевшее современным. Его венчала характерная для местной архитектуры луковка, рядом возвышалась стройная башня.
И до этого нам попадалось несколько похожих зданий. У всех них были островерхие крыши, и выглядели они так, будто строительство закончилось неделю назад.
— Это мечеть, — сказал Митараи, — исламская церковь.
Я понял. В этих местах много мечетей, но нет ни одной христианской церкви.
Дома вдоль дороги становились ниже. Стало меньше и придорожных лавок, освещаемых желтоватыми лампочками без плафонов. На тротуарах было все еще много народу, но толпа понемногу становилась реже. Мы выехали из Каира. Скоро Гиза.
Митараи сказал, что отель в Гизе называется «Мена Хаус Оберой». Это известное место, где не один раз проходили важные политические переговоры.
И прямо за этим отелем стоят три знаменитые пирамиды Гизы, которыми я был очарован с детства. Я наконец увижу настоящие пирамиды — это казалось сном. Три дня назад я не мог и подумать об этом. Шанс появился совершенно неожиданно, когда ничто этого не предвещало. Я весь дрожал от возбуждения, не веря до конца в происходящее.
Интересно, каким будет первое впечатление от пирамиды Хуфу? Потрясет ли меня ее величие? Или просто покажется треугольной кучей камней?
Дорога вроде пошла на подъем.
— Смотри, Исиока! — Митараи показал пальцем в окно.
— Ой! — вскрикнул я невольно и затаил дыхание. Передо мной расстилался пейзаж из «Тысячи и одной ночи».
В небе огромным серпом висел молодой месяц. Внизу, казалось, была темная морская гладь. Крыши домов выглядели волнами легкого прибоя. Огней в окнах было немного, и они напоминали мерцание воды.
Дух у меня захватило от вида выглядывающих из этого черного моря мечетей. Их видневшиеся в разных местах характерные округлые крыши с заостренными навершиями создавали особую картину, отзывающуюся в душе путешественника.
Я, несомненно, оказался в мире сказок «Тысячи и одной ночи». Пейзаж, который я в детстве много раз видел в книжках с картинками, овеваемый сухим ветром, тихо расстилался передо мной.
— До чего красиво! — сказал я.
— Да, пейзаж как будто специально создали, чтобы изобразить на картинке, — поддержал Митараи.
— В мире до сих пор сохранились красивые пейзажи. Красивые города, возникающие в результате постоянного соперничества с природой, безмолвные насекомые во мраке ночи, голоса духов. Музыка, стихи, скромные истории, которые когда-нибудь освежат губы людей подобно соку, наполняющему созревшие фрукты. Как, наверное, благосклонно смотрит на это Всевышний, пронзающий взглядом время и пространство. Любое место, охваченное сейчас городской цивилизацией, еще каких-то десять лет назад было лакомым кусочком. Странный вид, Исиока. Остается признать, что он, должно быть, хорош на вкус. Только и лист салата, и кружок помидора на глазах уподобляются пропитанному водой клочку бумаги. Многозначительное вращение, пустое вечное движение… Щенок, что пробегает много километров в погоне за собственным хвостом… Небо нашептывает мне, что абсолютное количество удовольствия, получаемого людьми, всегда постоянно — и во времена, когда люди жили в пещерах, радовались цвету неба и деревьев, наслаждались журчанием ручья, и сейчас, когда у них есть лазерные диски и персональные компьютеры. Количество энергии, вызывающей человеческую радость, почти неизменно.
Митараи говорил с некоторым затруднением. Конечно, он еще не совсем поправился.
Такси на полном ходу спустилось с холма и двигалось теперь по широкой прямой дороге. Временами то справа, то слева за окнами пролетали просторные низкие здания с неоновыми вывесками.
— Что это? — спросил Митараи у шофера.
— Ночные клубы! — прокричал тот в ответ. — Очень дорогие, вам лучше туда не ходить.
Для Митараи это был излишний совет.
— Так кто же туда ходит?
— Богачи из Саудовской Аравии и Ливии.
— На свои нефтедоллары?
Почувствовав в нас единомышленников, шофер живо кивнул.
— Да, господин, дурацкие заведения для типов, не знающих цену деньгам. Их деньги — это не те деньги, которые мы накопили трудом. Они всего лишь нашли их у себя под ногами.
Хотя мы ехали по широкой дороге и пешеходов стало меньше, количество беззастенчиво перебегающих улицу людей не изменилось. Они совершенно спокойно выискивали промежутки между довольно быстро едущими машинами и перебирались на другую сторону. Таксист без тени замешательства проезжал вплотную к их длинным одеждам.
— Вон там справа отель «Оберой», — сказал шофер.
Зная, что это известная гостиница, я ожидал увидеть многоэтажный комплекс на берегу Нила. Но это оказалось приземистое здание, окруженное забором цвета слоновой кости.
— А где пирамиды? — спросил я. По-японски, но шофер уловил во фразе знакомое слово.
— Вон там, — он указал вперед.
Однако впереди, во мраке темной ночи пригорода Гизы, ничего не было видно.
В следующий момент я громко вскрикнул от неожиданного зрелища.
Я не мог себе представить, как будут выглядеть пирамиды. Впереди было только темное ночное небо, и я усердно напрягал зрение. Надо учесть и то, что переднее стекло было крайне грязное.
И вдруг я увидел на фоне темного неба проступающий во мраке плотный серый треугольник громадного размера. Поистине гигантский, он прятался в ночи, как на загадочной картинке. Его невозможно было заметить, не напрягая глаз.
По первому впечатлению пирамида была гораздо больше, чем мне представлялось. Я предполагал, что она окажется намного дальше, и искал взглядом маленький треугольник у края ночного неба. Но в действительности она была в десять раз больше. Поэтому когда я ее наконец разглядел, то удивился совершенно искренне.
Следующее впечатление — треугольник выглядел гораздо более острым, чем я ожидал. Я много раз видел фотографии пирамиды, но в реальности угол его вершины меня удивил. Мне он показался похожим на копье.
— Наконец-то я увидел пирамиду, — пробормотал я.
— Ну как, поедем в гостиницу или будете смотреть? — перевел Митараи вопрос шофера.
— Смотреть! — закричал я с заднего сиденья.
Так что таксист проехал мимо гостиничной ограды и стал подниматься по некрутой извилистой дороге.
Наша машина приближалась к пирамиде Хуфу сквозь приятную прохладу ночи. По остаткам облицовочного камня и по другим признакам я понял, что это именно она.
Пирамида за окном становилась все больше и выше. Когда верхушка скрылась в ночной темноте, машина остановилась в каких-то пятидесяти метрах от ее подножия.
Я, не в силах больше ждать, открыл дверь, навалившись всем телом. Водитель выключил мотор и тоже вышел.
Под ногами у меня была твердая скала без какого-нибудь покрытия. При ходьбе по ней раздавался стук. Но уже совсем неподалеку начиналась пустыня.
Летние ночи в Египте прохладны. Откуда-то доносилось пение. Присмотревшись, я увидел на третьем ряду каменной кладки несколько мужчин и женщин, сидевших рядком. Они пели хором.
Тихо, но величественно возвышавшаяся пирамида встречала нас в приятной ночной прохладе, под пение молодых людей. Как уже давно было сказано, она громадна. В темноте от одного края другого не увидать. Пирамида подавляла своими размерами, но мысли о когда-то занимавших меня многочисленных цифровых загадках вызывали дискомфорт. Может быть, из-за того, что облицовочный камень обрушился, а сами каменные блоки были пригнаны неидеально, создавалось впечатление, что сложены они неожиданно неаккуратно.
Подошедший шофер о чем-то заговорил. Его смуглое лицо с роскошными черными усами тонуло во мраке ночи.
— Он говорит: невероятная работа, — пояснил Митараи.
— Действительно, потрясающая, — согласился я, оглядываясь.
Вокруг было совершенно безлюдно. Пугающая ночная пустыня. Не видно было даже сувенирных лавок. В Японии такую всемирно известную достопримечательность не оставили бы без внимания. Все было бы переполнено магазинчиками с сувенирами и какими-нибудь пирамидальными пирожками. А здесь только ветер разносил по безлюдным просторам песню, которую хором исполняли несколько мужчин и женщин. Наверное, все было так же, как когда сюда пришла армия Наполеона. Нет сомнения, что и тогда, и сейчас пейзаж выглядел совершенно одинаково. Люди, строившие эту пирамиду в глубокой древности, стояли на тех же камнях, что и мы. Хотя иначе и быть не могло, мне верилось в это с трудом.
Послышались шаги по каменистой поверхности, и к нам подошел человек в форме, очевидно, полицейский. Я насторожился, ожидая его расспросов, что мы делаем в этом месте в такое время, но наш шофер окликнул его и начал что-то говорить, похлопывая полицейского по плечу. Полицейский со смехом отвечал ему.
— Идите сюда, — позвал шофер, махая нам рукой.
Мы с Митараи последовали за ним к пирамиде, оставив полицейского. С близкого расстояния стало еще виднее, насколько велики камни, складывающие пирамиду. Так велики, что непросто было бы взобраться даже на один.
— Сюда. — Шофер рукой указывал нам дорогу. Тут при свете луны я разглядел вырубленные в камне ступени.
Он стал подниматься первым. Так мы вышли к горизонтальному проходу. Проход тоже вырубили в каменной глыбе. Поручней не было.
Пение становилось все громче. Мы приближались к людям, сидящим на камнях, и наконец оказались прямо у них за спинами. Они перестали петь, а одна из девушек с большими черными глазами обернулась в нашу сторону и рассмеялась.
— Вот вход, — сказал шофер.
Это был пролом Аль-Мамуна. Когда я сказал об этом, шофер спросил, кто такой Аль-Мамун.
Похоже, египтян не очень интересуют такие вещи.
Лунный свет не проникал в глубину пролома. Мы с жутковатым чувством вошли вовнутрь и, осторожно продвигаясь вперед, уперлись в решетчатую железную дверь. Она была заперта на замок.
— Завтра сможете войти, — сказал шофер.
Снова пройдя за спинами поющих на камнях людей и спустившись по каменным ступеням, на пути к такси я решил обойти камни и пошел по песку. Оказавшись впервые в жизни на африканском континенте, я хотел хоть немного почувствовать прикосновение пустыни. Песок был сухой, совершенно не такой, как на пляже в Эносиме [295].
Я немного отдалился от Митараи и шофера и медленно шел по песку, слыша за спиной пение молодых египтян. Вдруг почувствовал, как чего-то коснулся ногой.
Я поднял этот предмет. Кольцо с большим камнем. Смахнув песок и сдув пыль, я разглядел крупный синий камень, поблескивавший в лунном свете.
Металлическая оправа была исцарапана, но без следов коррозии. Я попробовал примерить его на тонкий мизинец левой руки, и оно точно подошло по размеру. Наверное, его сделали для женщины или ребенка.
Даже если это была просто детская игрушка, мне стало жалко бросать его обратно в песок, и я, не снимая кольцо с пальца, поспешил к стоящему у края дороги такси. * * *
Отель «Мена Хаус Оберой» выглядел красиво. Мы въехали через ворота в ограде цвета слоновой кости и двинулись по дорожке, ведущей к центральному подъезду. Гостиница стояла на просторном участке с тропическими деревьями, растущими кое-где среди газона.
Мы зарегистрировались на стойке администратора, оформленной в национальном стиле. Идти к нашим номерам оказалось довольно далеко, через сад. Нас проводил служащий гостиницы, крупный негр в форменной темно-красной ливрее с желтой оторочкой на воротнике и рукавах. Похоже, это был именно чернокожий африканец, а не египтянин.
Мы вошли в вестибюль флигеля и сели в старомодный лифт, стенки которого изнутри целиком отливали золотом.
Лифт с трудом пополз вверх и очень долго добирался до третьего этажа, где остановился с металлическим стуком. Дверь как бы нехотя отворилась, и мы оказались в красивом коридоре. По обеим сторонам его выстроились покрытые белым лаком колонны, пол был выстлан красивым ковром с арабесками, поверх которого лежала еще и ярко-красная ковровая дорожка. В конце коридора виднелась дверь в арабском стиле, покрытая изящной резьбой, которую на таком расстоянии нельзя было разглядеть в деталях. Двери номеров прятались за белыми колоннами.
В каждом номере был балкон; за увитыми плющом перилами в прохладном ночном воздухе виднелась пирамида Хуфу, у которой мы только что побывали.
Ночью мне приснилась красивая смуглая девушка. Она стояла прямо перед пирамидой Хуфу — в белых одеждах, с шеи опускалось на грудь характерное египетское ожерелье, черные вьющиеся волосы покрывали плечи.
Ветер поднимал мелкую песчаную пыль. Он распахнул спереди тонкую белую ткань, под которой оказалось платье кирпичного цвета.
Вокруг пирамиды открывалась панорама красивого города с каменными домами. Стены домов были покрашены в разные цвета; тут жило много людей, которые весело пели и общались друг с другом.
Единственную пирамиду окружал широкий ров, а вдалеке, за зеленым лугом, плыло несколько кораблей под белыми парусами. Вокруг рва шла каменная стена, которую кое-где украшали рельефные изображения огромных животных. Рельефы были обрамлены прямоугольными бордюрами, окрашенными ярко-синей сияющей краской.
Я смотрел на это, восхищаясь красотой представшей моему взгляду картины. Прямо рай на земле.
Девушка, смеясь, пошла по песку. На ногах у нее были кожаные сандалии. Мне казалось, что я где-то видел эту горделивую, немного игривую походку. Ну а смеющееся лицо у нее было в точности как у Леоны…
Я попытался позвать ее по имени — и проснулся.
Взгляду предстал белый потолок. Я не сразу осознал, что со мной происходит и где я нахожусь. Пока неторопливо размышлял об этом, до меня вдруг дошло, что мы добрались до самых пирамид и поселились в гостинице в Гизе.
Я стал оглядываться и понял, что за цветастыми шторами ярко светит солнце. Через узкую щель между ними был виден сверкающий зеленью газон.
Я вскочил, восклицая про себя: «Гиза! Пирамиды!»
Вышел на балкон. Пирамида стояла, как и следовало ожидать, неподалеку. В контровых лучах солнца она выглядела черной. Да, мы действительно около пирамиды, снова порадовался я. До того, что так меня очаровало, было рукой подать. Я подтащил стоявшее у стены плетеное кресло и сел на него. Протирая заспанные глаза, я не мог оторвать от нее взгляда. Ее верхушка все так же казалась мне гораздо более острой, чем я представлял.
В голове моей царила абсолютная пустота, и вдруг мне вспомнился ночной сон. Подумалось, что снилась мне не эта местность. То, где я сейчас находился в действительности, слишком сильно отличалось от сновидения. Наверное, снился мне не Египет, а Междуречье. Какое-то красивое место на Древнем Востоке.
Говорят, людям не снятся цветные сны, но я думаю, что это неправда. Я не раз видел яркий цветной сон. В сегодняшнем сне тоже светило яркое солнце, и одежда девушки, и паруса кораблей были ослепительно-белыми. Больше всего меня впечатлили рельефы с изображением животных на каменной стене и яркий синий цвет обрамляющих их бордюров. Так выглядел райски красивый древний город. Откуда взялась в моем подсознании его столь реальная картина? Она была слишком подробна, чтобы оказаться просто плодом моего воображения…
Зазвонил телефон, резко прервав мои размышления. Они сменились испугом — ведь если заговорят по-английски, я не смогу ответить. Я с опаской поднял трубку, моля бога, чтобы это был Митараи, но из нее послышалась не понятная мне быстрая английская речь.
— Ай донт ноу, ай кант спик инглиш, — выдавил я из себя, покрываясь по2том.
— Исиока, что ты будешь делать, если, например, заблудишься? — последовало по-японски. — Ты, к тому же, услышав английский, даже голос друга не в состоянии узнать.
— Ну, Митараи, если я умру раньше срока, то только из-за тебя… Больше не устраивай со мной таких шуток, от которых сердце останавливается!
— Быстро завтракать, и поедем. Я тоже хочу поскорее увидеть пирамиду. Думаю, надо торопиться. Вчера наша своевольная девушка не позвонила. Я сам ей позвонил, но не застал дома. Вот поэтому я и не хочу заниматься актерской работой… Если ты до сих пор в холодном поту, быстро принимай душ и спускайся. Встречаемся через пятнадцать минут в вестибюле. Пока.
Он бросил трубку. Такие друзья, как Митараи, ждать не будут. То, находясь в депрессии, он заставляет о нем волноваться, то, выздоровев, обижает вот таким образом… Некогда дух перевести.
Накануне вечером я принял ванну, так что в душ не пошел — только умылся, оделся, собрал сумку и направился по дорожке через ярко-зеленый газон в вестибюль. Митараи еще не было. Приятный запах зелени наполнял помещение.
Я поставил сумку на пол и устроился, опершись на колонну. В этот момент, торопясь, появился Митараи.
— Что, Исиока, ждал меня?.. Давай быстро выписываться.
Он направился к стойке и о чем-то заговорил с администратором. Я подошел к ним и следил за действиями друга, рассчитывая научиться, чтобы при случае справиться с выпиской одному.
Вдруг администратор, спросив, он ли господин Митараи, протянул ему трубку телефона. Мой друг взял ее и приложил к уху.
— Привет, — разобрал я женский голос на том конце провода.
Леона. Митараи заговорил на понятном мне японском:
— Что, вчера куда-нибудь на дискотеку ходила? Похоже, забыла, сколько у нас еще дней в запасе?
— Собирала информацию про Стива Миллера и про подрядчика, строившего пирамиду на Бич-Пойнт.
— И что?
— Где Стив, до сих пор неизвестно, никаких подвижек. Материалы о его семье получила. Про подрядчика выяснила, но есть проблема. Подрядчик из Мексики. Вроде бы американские подрядчики не брались доставить такое количество стройматериалов и кран — слишком большой риск. И не могли гарантировать сроки. Я не очень понимаю язык, но, похоже, тут было несколько подрядчиков.
— А кто проектировал?
— Говорят, сам Пол Алексон. У него было архитектурное образование.
— Так. Здесь ничего не поделаешь… Тогда имена, адреса и послужные списки всех членов команды, приезжавших на Бич-Пойнт.
— Все это у меня готово, передам при встрече.
— Нет, нужно прямо сейчас. Времени нет. И информация про Стива Миллера тоже нужна… Подожди, спрошу про факс у администратора.
— Есть более надежный способ. — Говоря это, она хихикнула.
— Что за способ такой?
— Привет!
Перед носом Митараи появилась пачка документов. А рядом с нами, весело смеясь, стояла Леона в солнечных очках.
Мой друг неторопливым движением вернул трубку администратору. Посмотрев в сторону, откуда появилась Леона, он увидел ряд телефонов-автоматов.
— Как ты сюда попала? Значит, в Америку не возвращалась?
— Возвращалась. Только что прилетела оттуда.
— Ведь нет такого рейса.
— Не знали, что я умею летать? Кларк Кент [296] — мой дядя по отцовской линии.
— Так почему бы не поручить расследование этому дяде?
— Он занят на съемке сериала. На самом деле я прилетела на частном самолете одной большой звезды.
— Остается признать, что Земля сжалась до размеров приусадебного участка… Пожалуйста, если убьешь кого-нибудь в Японии, не устраивай себе алиби таким способом. Японская полиция это ни за что не распутает.
— Давайте заключим сделку. Если мы сейчас вместе позавтракаем, посмотрим пирамиду, вечером поедем в круиз по Нилу и там поужинаем, то я обещаю не устраивать убийств в Токио.
— Согласен. Только если мне не надо будет в этом месяце расследовать убийства, — сказал Митараи.
— Я забронировала билеты на рейс в девять вечера. Нормально, вы справитесь.
— Хотел бы только внести ясность в один момент. Я не сыщик, нанятый Голливудом. Если мне повяжут веревку на шею и будут таскать туда-сюда, как заказной автобус, то я твердо отказываюсь от этой работы.
— Если вам нужно что-то еще посмотреть, я отменю бронь.
— Я хотел бы отменить круиз по Нилу.
Леона немного помолчала.
— Ладно, сделаем, как вы говорите, — сказала она смиренно.
Слегка перекусив в гостинице, мы втроем вышли на улицу, где нас ждал «Мерседес» цвета синий металлик с удлиненной колесной базой; крыша и стойки обтянуты белой кожей.
— Ну как, красивая машина? Мне один египетский актер одолжил, — сказала Леона.
— Ты же не собираешься ехать на такой машине к пирамидам и сфинксу, — ответил Митараи.
— А что, нельзя?
— Ты впервые в Африке?
— Да, и что?
— Подъехав к какой-нибудь достопримечательности на такой машине, станешь добычей негров. Тебя забросают грязью жители соседних деревень. Сколько денег ты им ни дашь — не поможет. Запомни хорошенько: в здешних местах нам, иностранцам, для передвижения лучше пользоваться самыми раздолбанными машинами.
— И что же делать?
— Мы могли бы втроем помять ее как следует. Но поскольку этого делать нельзя, попросим гостиницу дать нам какой-нибудь рыдван.
— Я поеду.
— А где охранники?
— Оставила их в Америке, — беззаботно сказала Леона в коротких льняных брюках, придерживая белую шляпу.
Итак, мы разместились в дряхлом внедорожнике и направились к пирамиде. У внедорожника была хотя бы крыша.
Под яркими лучами солнца громада пирамиды снова произвела на меня подавляющее впечатление. Вокруг, в пыли, шагали множество туристов, среди которых попадались и местные жители с верблюдами и лошадьми.
Как только машина остановилась, несмотря на ее потрепанный вид, нас окружила толпа смуглых мальчиков. Все они что-то кричали и протягивали испачканные руки. Леона дала им конфет из своей сумки, поэтому они от нас уже не отставали.
Купив билеты в похожем на сарай доме, мы направились к пирамиде. За нами увязались не только дети, но и несколько взрослых. Если б мы приехали на той машине, что ждала нас у гостиницы, подтянулись бы и люди из ближайшей деревни.
Когда мы поднимались по камням пирамиды, люди в форме — видимо, здешние служащие — отогнали детей.
После вчерашней разведки мы уже знали, куда идти. С трудом расходясь на узкой дорожке со спускающимися группами туристов, добрались до пролома Аль-Мамуна.
Старик в пестром одеянии и в тюрбане взял три билета, которые Леона держала в руке, и, слегка надорвав, вернул обратно.
Было ощущение, что мы входим в пещеру. Но туннель, по которому вполне можно было идти, слегка наклонив голову, скоро кончился. Попав в так называемый восходящий проход, я, при всех своих знаниях, вздрогнул.
Проход оказался ужасно узкий, а подъем крутой. «Какой же это проход?» — подумал я. Куда там выпрямить шею — приходилось продвигаться чуть ли не ползком. Пол был застлан досками. К этим доскам через каждые несколько десятков сантиметров прибиты поперечные бруски, чтобы можно было упереться ногами. К стенам прикреплены поручни, над головой горят голые лампочки без абажуров, освещая узкий ход. Не будь их, приключение стало бы довольно жутким.
Подъем в двадцать шесть градусов на поверку оказался серьезным препятствием. Приходилось двигаться, согнув ноги, словно на какой-то специальной тренировке. Я уже стал думать, что проход этот не предназначался для людей.
Внутри было жарко. Идти приходится на скрюченных ногах, так что весь покрываешься потом. Люди, продвигавшие версию, что пирамиды служили зерновыми складами, здесь точно никогда не бывали.
Наконец мы добрались до просторного помещения. С каким удовольствием мы распрямили плечи и шеи! Это был большой коридор. Он гораздо больше и в ширину, и в высоту прохода, по которому мы пробирались. Устроены и поручни, вдоль которых должны подниматься мы, туристы. Было видно, как кто-то движется по этому пути.
Потолок довольно высоко, но стены сложены так, что расстояние между ними постепенно сужается по мере подъема, и на уровне потолка оно уже совсем небольшое. За сотни и тысячи лет стены дочерна закоптились от дыма факелов, с которыми приходили сюда люди.
Электрические лампочки своим желтоватым светом придавали пространству загадочный вид. Создавалось ощущение, будто мы попали в маленькую церковь или какую-то необычную часовню.
Еще не добравшись до большого коридора, мы, наклонив головы, нырнули в начинающийся около него горизонтальный проход, ведущий в сторону. По горизонтальной поверхности идти было несколько легче, чем до этого, но передвигаться приходилось, все так же наклонившись.
Некоторое время мы продолжали этот нелегкий путь, после чего снова оказались в просторном помещении. Это была комната царицы, тщательно отделанная полированным камнем.
— Комната царицы, — сказала Леона.
Огромные камни, из которых были сложены ее стены, плотно прилегали друг к другу по прямой линии так, что между ними, наверное, не удалось бы просунуть даже кредитную карточку. Не верилось, что это сделано тысячи лет назад.
Потом мы вернулись обратно по горизонтальному проходу, вышли в большой коридор и пошли по нему на подъем. По краю пола вдоль стены тянулась ровная вереница бесчисленных квадратных отверстий. Ученые многие годы ломали головы над тем, что это за отверстия. Поднявшись до конца, мы опять наклонились, чтобы пролезть в комнату царя.
Она была отделана еще более роскошно, чем комната царицы. Между камнями на черных гранитных стенах не было дальше крохотных щелей, и отполированы они были так, будто это вестибюль каирского отеля. Поверхность стен, тщательно отполированная пять тысяч лет назад, до сих пор сохранила часть своего блеска.
На полу комнаты стоял единственный во всей пирамиде каменный объект, который можно было бы передвинуть, — саркофаг; по крайней мере, таковым его считают современные ученые. Хотя, например, японские исследователи возражают против этого мнения, полагая, что для саркофага он слишком мал.
Митараи, пробираясь сквозь толпу туристов, тщательно изучил и саркофаг, и каждый уголок комнаты, словно проводя осмотр места преступления. Мы ни о чем не говорили, но, похоже, до того как увидеть американскую копию, он хотел что-то узнать о подлиннике. Поэтому специально и прилетел сюда перед тем, как ехать в Америку.
— Ну, как впечатление от посещения пирамиды? — спросил я.
— Там внизу есть еще комната, — ответил он.
Я удивился. Ничего подобного не было написано в книгах, которые я прочел. Хорошо известно, что выше этого помещения находится вентиляционная камера, состоящая из нескольких слоев плоских камер.
— В полу есть вентиляционный канал.
— Это колоссальное открытие, — сказал я.
Мой друг помотал головой и неохотно предположил, что канал проделала какая-нибудь группа исследователей.
Спустившись по большому коридору, мы продолжили спуск по узкому проходу, напоминавшему канализационный сток. Хотелось зайти еще и в подземную комнату, но туристов сейчас туда не пускали.
Выйдя наружу через пролом Аль-Мамуна, мы некоторое время не могли открыть глаз из-за яркого солнечного света.
Все вокруг казалось снежно-белым. Белым сверкал и песок, и скальная порода у подножия пирамиды. Бродили предназначенные для катания туристов верблюды, стояли и прохаживались вокруг местные жители в тюрбанах и в белых или пестрых балахонах. Пахло раскаленным сухим песком и пылью. Я вспомнил сон, который видел утром. Голова слегка кружилась из-за разницы во времени и недосыпа. Было ощущение, что могут начаться галлюцинации.
Каменный склон, на который мы вышли из пролома Аль-Мамуна, был в тени. Мы втроем присели на камни, как певшие здесь вчера молодые люди, и наслаждались ветерком.
— Господин Исиока, что это за кольцо? — спросила Леона.
— Это я вчера здесь подобрал, — сказал я, сняв кольцо с пальца и подавая его Леоне.
— Красивый камень. Агат?
У Леоны на руке уже было несколько колец. Она сняла их, надела на другие пальцы, а кольцо с синим камнем надела на безымянный. Вытянув руку, некоторое время его разглядывала.
— Дарю, — сказал я.
— Правда? Спасибо большое! Господин Митараи, подарите мне тоже что-нибудь на память о поездке в Египет, — сказала она в шутку.
Митараи над чем-то размышлял и раздраженно отмахнулся. Леона, пожав плечами, повернулась ко мне.
Мы поднялись, сели в машину и отправились к сфинксу. Мне очень хотелось его увидеть.
На машине от Великой пирамиды до сфинкса рукой подать. Двигаясь по тряской асфальтированной дороге, можно увидеть еще пирамиды Хефрена и Менкаура. Все три пирамиды стоят рядом. Неподалеку расположен также музей, где выставлены «солнечные лодки», которые были обнаружены при раскопках около Великой пирамиды.
Когда мы остановились около сфинкса, нас окружила толпа местных гидов, которые стали нахваливать нашу одежду. Отказать было невозможно, и Митараи нанял сопровождающим мужчину, у которого было самое лучшее английское произношение.
Он прежде всего подвел нас к самому сфинксу и начал рассказывать. Мы смотрели на сфинкса с небольшого возвышения. Он тоже был огромен. Интересно, что в древности значило это изваяние?
Человеческая голова в характерном головном уборе, открывающем уши, возвышалась над телом лежащего льва. Полагают, что этот лев с человеческой головой охранял могилы фараонов.
На носу сфинкса были видны повреждения, нанесенные солдатами Наполеона, который использовал его в качестве мишени для тренировки своих артиллеристов. Существует легенда, что у сфинкса была еще и борода.
Считается, что фигура эта была вырублена из массива песчаника, который изначально находился в этом месте. На животе сфинкса можно увидеть характерный слоистый рисунок осадочных пород.
От места, где мы стояли, начиналась дорога ко второй пирамиде — Хафра. Двигаясь в ее сторону, можно заметить следы существовавшего здесь когда-то прямого пути.
— Здесь находился прибрежный алтарь, — сказал гид. Леона перевела мне на японский. — Алтарь стоял на берегу реки. Пять тысяч лет назад здесь протекал великий Нил. А тут была пристань.
Я был поражен и не знал, что сказать. Я впервые слышал об этом. Сейчас Нил течет через город, на приличном расстоянии отсюда. Нет, правильнее сказать, что сейчас вдоль течения Нила построили город. Получается, что сфинкс и все другие памятники появились здесь потому, что Нил орошал эти места…
Я стал внимательнее смотреть вокруг. Но вокруг не было совершенно ничего примечательного — только дикая пустыня. Город, существовавший здесь тысячи лет назад, исчез. Если верить словам гида, то там, где было речное дно, сейчас стояли только несколько убогих лавок, торгующих сувенирами.
Я представил себе прошедшие тысячелетия как одно мгновение. Они обладают силой, способной изменить течение великой реки.
Потом гид повел нас к группе каменных зданий, наполовину засыпанных песком.
— Здесь до сих пор делают новые открытия, — с гордостью сказал он.
Мы заглянули в ближайшую постройку. В глубине каменного входа было видно почти заполненное песком помещение. Когда-то здесь жили люди. Или это была просто мастаба?
Все эти каменные постройки были одноэтажными. Или, возможно, они просто так выглядели и их нижнюю часть поглотил песок.
Мы брели по мягкому песку, а мне представлялось, что это улица древнего города. Если Нил орошал эти места, то вряд ли каменные здания могли быть гробницами. Наверное, все-таки это остатки древних жилищ.
Если посмотреть в сторону пирамид, то видно, что бо2льшая часть домов засыпана песком. В древности здесь был город, но со стороны далеких пирамид пришел песок и похоронил его. Все превратилось в руины. Если б удалось расчистить весь песок, то мы наверняка увидели бы этот величественный древний город.
Хотелось бы мне заняться этим делом… Вспомнились Шлиман, поверивший в легенду о Троянском коне и откопавший легендарный город, нашедший могилу Тутанхамона Картер… Я бы тоже хотел посвятить свою жизнь такой работе.
Я снова вспомнил свой сон. Может быть, так выглядело тогда это место?
Как ни странно, я не мог избавиться от ощущения, что мое предчувствие оправдается. Как будто кто-то шептал мне на ухо: «Так и будет, так и будет!»
Повернув голову, я посмотрел на пирамиду Хуфу. С места, где я находился, было видно, что она стоит на возвышении. Раньше ее окружал ров. Если тогда Нил протекал поблизости, то это вполне возможно. Вода меняет мир. Достаточно было прорыть канал и направить в него воду.
Во сне пирамида была почему-то только одна. Почему — я не понимал. Но снова подумал о прошедших пяти тысячах лет. Изменилось течение реки, величайший город мира превратился в руины. Пока Нил орошал эти места, человек мог сопротивляться наступлению песков. Но влага безжалостно покинула их. И человеку пришлось отступить. Рассказать об этом можно одной-двумя строчками, но сколько понадобилось времени, чтобы произошли такие перемены?
Мы спустились пониже, к передним лапам сфинкса.
Казалось, что мы находимся на дне высохшего бассейна — со всех сторон нас, словно стены, окружали каменные возвышения.
Леона оперлась спиной на правую лапу сфинкса. Митараи, стоя на песке, продолжал о чем-то размышлять. Я, подражая Леоне, оперся на левую лапу и пытался представить себе отрезок времени продолжительностью в пять тысяч лет. Гид посмотрел на нас и сделал перед своим лицом жест, как будто нажимает затвор фотоаппарата.
— У вас нет камеры? — спросил он.
Я помотал головой. Действительно, камеру стоило захватить. Можно было бы сделать хороший памятный снимок у сфинкса, да еще со знаменитой кинозвездой… Но мы улетали в такой спешке, что про камеру я просто забыл. Наверное, на взгляд гида, мы были довольно странными туристами.
— У сфинкса тоже есть свои загадки, — вспомнив, начал я.
Митараи поднял голову и посмотрел на меня. У него есть привычка реагировать на слово «загадка» так, как насекомые реагируют ночью на свет.
— Эти загадки давно мучают египтологов. Прежде всего вон та дорога.
Я говорил, обернувшись к Митараи и указав пальцем на возвышение, где мы до этого стояли.
— Основания всех трех пирамид точно сориентированы по частям света. Дороги, ведущие к первой пирамиде — Хуфу, и к третьей пирамиде — Менкаура, проложены точно по направлению восток-запад. Если б раньше тут протекал Нил, то первая дорога не могла бы существовать — бо2льшая ее часть оказалась бы на дне реки.
Однако начинающаяся от сфинкса дорога ко второй пирамиде не параллельна оси восток-запад. Ее начальная точка отклоняется на юг. То есть эта дорога идет с юго-востока на северо-запад. Этим она отличается от двух остальных. Кроме того, центральная ось сфинкса тоже сориентирована по направлению восток-запад, что совпадает с ориентацией прибрежного алтаря. Однако при этом центральные оси сфинкса и алтаря не совпадают. Центральная ось алтаря проходит несколько южнее центральной оси сфинкса. Таким образом, дорога ко второй пирамиде, сфинкс и центральный алтарь смещаются все южнее по мере приближения к Нилу. Исследователи пирамид долго пытались понять, почему. Японские ученые выдвинули версию, что ось сместили либо для того, чтобы сфинкс не загораживал вторую пирамиду смотрящим со стороны алтаря, либо чтобы дать возможность наблюдать с алтаря заход солнца южнее второй пирамиды.
Поясняя, я начертил на песке простенькую схему.
— Что ты думаешь об этой загадке? — спросил я у Митараи, отряхивая руки от песка. Леона тоже посмотрела на него.
— Здесь должны быть соблюдены несколько условий, и быстро ответить на этот вопрос можно только предположительно. Но у нас нет выбора, поэтому скажу пока только об условии. Эта загадка становится загадкой, только если все три пирамиды, сфинкс и прибрежный алтарь были построены в одно и то же время.
При этом условии возникает вопрос, почему египтяне выбрали такую странную планировку. Это не похоже на древних египтян, которые знали и применяли симметрию по сторонам от центральной оси, симметрию по сторонам света и прочие геометрические закономерности. Поэтому тут видят загадку. Но это заблуждение современного человека. Мы считаем, что история — это документы. Что она начинается с момента, когда появилось книгопечатание. Но в действительности история началась задолго до появления нашей куцей хронологии, и неизвестная нам история в сотни, тысячи раз больше того, что мы знаем. И тогда люди тоже радовались, страдали, сражались, рискуя жизнью.
Все это происходит из-за не подвергаемого сомнению предположения, что вся эта зона, включающая три большие пирамиды, прилегающую группу малых пирамид, мастабы и сфинкса была спланирована на одном-единственном чертеже как некое кладбище. Однако и в Мексике, и в Вавилоне зиккураты были такими же символами городов, как сейчас Триумфальная арка или Токийская телебашня. Загадка, о которой ты говоришь, заставляет меня думать об этом месте Гизы не как о кладбище, а о том, что здесь мог быть город. Кладбищем это место стало много позже, когда Нил ушел и город умер. Если здесь был город, то ответить на твой вопрос не так уж трудно. Город всегда беспорядочно растет. Город — это живой организм. Возьмем, к примеру, Токио. Он просто растет, как придется. А раз так, то незачем думать, что только тут, в Гизе, все было по-другому. Когда-то в древности здесь появился поселок, и на протяжении сотен и тысяч лет он, как Токио, понемногу разрастался. Естественно было бы думать, что и три пирамиды, и сфинкс, и прибрежный алтарь создавались отнюдь не в соответствии с единым планом, а понемногу добавлялись на протяжении, может быть, нескольких тысяч лет. Что-то было построено, когда здесь был город, что-то — потом, когда город умер. Если б это было иначе, то обошлось бы слишком дорого. Остатки города сейчас исчезли. После того как он умер, отсюда куда-то увезли огромное количество строительного камня, и остались стоять только зримые символы священной земли.
Мне снова вспомнился мой утренний сон. В нем тоже был город, пирамида стояла только одна, а сфинкса нигде не было видно.
— Исиока, если рассуждать так, как я сказал, то никаких загадок тут нет. Раньше всего появились те три пирамиды, а сфинкса соорудили значительно позже. То, что центральная ось сфинкса случайно совпала с направлением восток-запад, ввело всех в заблуждение.
Дальше я скажу кое о чем более веселом. Когда Гиза превратилась в кладбище и появилась потребность в сооружении дорог с восточной стороны к каждой из трех пирамид, кто-то придумал в случае со второй пирамидой использовать эту большую скалу. В разных местах Африки встречается довольно много подобных скал, напоминающих фигуру лежащего льва. Я думаю, это результат естественного выветривания. И возможно, эту скалу жители города называли «Львиной скалой». Тогда-то и решили доработать эту напоминающую лежащего льва скалу, чтобы получилась статуя сфинкса. Таким образом, этот огромный монумент был сооружен здесь, в священном месте захоронения многих поколений правителей, значительно позже того, когда здесь существовал процветающий город с пирамидой в центре. Однако Львиная скала расположена с некоторым смещением к югу от оси восток-запад второй пирамиды. Поскольку вторую пирамиду уже нельзя было передвинуть южнее, можно предположить, что для компенсации решили изменить направление дороги, ведущей к пирамиде, и проложить ее под некоторым углом.
— Убедительно, — кивнул я. Такое объяснение действительно выглядело единственно правильным.
— Мы, разумеется, не можем полностью осознать, что такое отрезок времени продолжительностью почти в пять тысяч лет. Время, прошедшее от сооружения пирамид до рождения Христа, гораздо дольше, чем от рождения Христа до наших дней. Известная нам история состоит в основном из рассказов, одобренных тогдашними правителями. Убийства, происходившие в кругу влиятельных личностей, занимают в истории крохотное место. Настоящая история — это история деятельности людей. А она почти не отражается на страницах исторических сочинений.
Продолжая говорить, Митараи отошел на пару шагов назад и посмотрел на сфинкса, запрокинув голову.
— Перед взглядом этой скалы прошло много времени. Она видела и то, как благодатные воды Нила отошли на восток. Исиока, вот это и есть история. Страдания, перенесенные людьми, не описаны ни в одном историческом сочинении. Может быть, на этом самом месте, где ты так беспечно стоишь, когда-нибудь в прошлом кого-то убили…
После этого мы заглянули в сувенирную лавку, стоящую на том самом месте, где когда-то протекал Нил, и посмотрели, как делают папирус. Затем, вернувшись в «Мена Хаус Оберой», пересели в «Мерседес», который достала Леона, и отправились в Каир.
Вела машину Леона. Она утверждала, что любит управлять автомобилем больше, чем играть в кино.
Время у нас было, поэтому мы решили посетить Каирский музей. Это было пожелание Леоны. Митараи, видимо, там тоже что-то интересовало, и он не возражал.
Когда видишь кварталы Каира, освещенные солнечными лучами, создается впечатление, что и улицы, и люди пропитаны сухой белой пылью, но дома выглядят так, будто, ни разу за долгие годы не омытые дождем, они целиком покрылись темной маслянистой копотью. Только стоящие в разных местах мечети почему-то кажутся новенькими.
Через громкоговорители этих мечетей иногда доносится странное пение, которое мы слышали и около сфинкса. Для японского уха оно звучит похоже на всем известную мелодию, которую поют продавцы бамбуковых шестов. Оказалось, что это стихи знаменитого Корана.
Если знаешь об этом, то в пении становится слышен глубокий молитвенный настрой, вызывающий чувство благоговения. Люди исламского мира, слушая эти строки Корана, пять раз в день возносят молитву, обратясь в сторону Мекки.
Сегодняшний Египет ничем не напоминает об эпохе фараонов. Когда общаешься с местными жителями, складывается впечатление, что современный Египет без слов настаивает на отсутствии у него чего-либо общего с пирамидами и фараонами. Поэтому древние руины — это для ученых и туристов, а живущим здесь сейчас людям достаточно одного Аллаха.
— Здесь как будто две страны — Египет Древний и Египет сегодняшний, — сказала Леона, что совершенно совпадало с моим впечатлением.
Как я понимаю, история Египта делится на три слоя. Древняя эпоха фараонов, затем — получивший крещение от Греции и Рима непродолжительный период близости с христианской церковью и, наконец, нынешняя эпоха в составе исламского мира. Задача Каирского музея — рассказать нам об этих эпохах.
Экспозицию Каирского музея можно охарактеризовать единственным словом — величественная. Чтобы подробно осмотреть ее целиком, понадобится несколько дней. И это всего лишь остатки того огромного количества добытых на раскопках предметов, которые были вывезены в Англию, Францию, Германию.
Проходя по двору музея, видя падающие сквозь окна на пол залов солнечные лучи, я все время чувствовал, что вокруг стоит лето.
Здешнее лето совершенно не такое, как в Токио. Конечно, под солнечными лучами потеешь, но стоит зайти в тень, как кожа сейчас же остывает. Воздух сухой. Я сентиментально подумал, что это экзотическое лето со временем превратится в болезненное воспоминание, от которого будет сжиматься сердце. Точно так же, как хранящиеся в этом здании реликвии оплакивают невозвратные времена своей былой славы…
Прекрасен самый притягательный экспонат музея — золотой саркофаг Тутанхамона, который я много раз видел на фотографиях. Стеклянную витрину, в которой хранится эта знаменитая реликвия, окружает толпа туристов. Замечательны и парные фигуры воинов, охранявших саркофаг. Их тела покрыты черным лаком, набедренные повязки и ремни сделаны из золота.
Красота искусства фараонов — это красота золота. Фараоны всегда окружали себя неподвластным времени золотом, чтобы сохранить в веках свое великолепие. А с другой стороны, в этом могло отражаться и осознание бренности своего земного тела. По иронии судьбы получилось, что вечным оказалось только их искусство, хранящееся в стеклянных витринах ХХ века.
Мы вышли в светлый коридор. Я негромко вскрикнул. Ноги отказались идти дальше.
Каменная скульптура Египта, в отличие от восточной, очень реалистична и производит большое впечатление даже на наших современников. В коридоре стояла каменная скульптура фараона, превосходящая красотой все, что я видел до сих пор.
Фараон изображен стоящим во весь рост, правая нога на полшага выдвинута вперед. Наверное, метра три высотой. Грудь расправлена, подбородок слегка приподнят. Лицо тоже смотрит немного вверх. Руки отсутствуют, так же, как и часть подбородка. Но красота скульптуры поражает.
Я невольно замер. Красивые большие глаза, высокий нос, немного полноватые, красиво очерченные губы. Грудей нет, так что изображен, наверное, мальчик, но лицо, скорее, женское. Я первый раз в жизни видел такую красивую скульптуру.
Среди египтологов своим царственным достоинством славится бюст Нефертити, но мне он почему-то не кажется красивым. А эта скульптура покорила меня своей необъяснимой силой. Я не мог сделать ни шагу, как будто мои ботинки намертво приклеились к полу. Постепенно я пришел к убеждению, что моделью для этой скульптуры служила женщина.
В чертах ее лица читалось что-то восточное. Глаза и брови широко расставлены, и форма лица была не совсем европейской. Может быть, это из-за того, что она очень молода. Лицо тинейджера. Я в который раз вспомнил свой сон. Эта девушка немного походила на ту, из сна.
Леона и Митараи смотрели на мою замершую фигуру с удивлением. Я посмотрел на табличку у ног скульптуры и прочитал, что ее обнаружили во время раскопок в Гизе, но никаких подробностей на табличке не было.
— Что случилось, господин Исиока? — спросила Леона.
Я пришел в себя.
— Эта скульптура настолько реалистична… Не знаю, как правильно сказать…
Я не мог подобрать слов, чтобы выразить свои мысли.
Сейчас, пытаясь спокойно вспомнить свое состояние, я думаю, что, наверное, тогда должен был сказать следующее: «Эта скульптура наполнена живыми эмоциями ее создателя. В ней отчетливо читается стремление автора создать такое выдающееся произведение».
Можно утверждать, что почти все древнеегипетские скульптуры спокойны, формальны и сдержаны. По многим из них видно, что они создавались по заказам архитекторов для украшения зданий. А эта — совершенно иная. Мне казалось, что она — порождение ничем не сдерживаемого воодушевления художника.
Занимаясь раньше коммерческим искусством, я очень хорошо научился распознавать эмоции автора. Хорошо помню, как приходилось мучиться, пытаясь совместить пожелания заказчика и свое видение создаваемой картины.
Но говорить об этом тогда не было никакого смысла, и я сказал только, что скульптура очень похожа на Леону. В ней действительно было что-то такое. Леона, ставшая немного ребенком.
Мы пошли дальше по коридору. Оглянувшись, я вновь увидел удаляющийся профиль фараона, похожего на девушку. Я не понимал, почему такую скульптуру выставили в коридоре. Может быть, ее считали не таким уж важным памятником? Но меня просто поразило осознание того, что в Древнем Египте существовало настолько реалистическое искусство. Интересно, при каких обстоятельствах создавалось это произведение?
В конце коридора мы повернули в зал направо. В отличие от других залов, он оказался невелик. Стены были покрыты лаком, на полу в углу помещения лежало квадратное пятно падавшего из окна солнечного света.
Казалось, Леоне мешает кольцо на левой руке. Похоже, оно причиняло ей боль. Взглянув на нее, я увидел кольцо с синим камнем, которое подарил ей накануне.
Здесь в витрине были выставлены сравнительно небольшие предметы, обнаруженные при раскопках: украшения, оружие, разнообразные сосуды. Леона с заинтересованным видом внимательно разглядывала их, двигаясь вдоль витрины. Кроме нас, посетителей в зале не было.
Митараи, похоже, это было неинтересно, и он быстро пошел вперед, но, дойдя до угла комнаты, обернулся и громко сказал:
— Смотрите, тут «Книга мертвых».
Я подошел к нему. Леоне не захотелось менять маршрут, и она осталась на своем прежнем месте.
— Вот, папирус с описанием страны мертвых.
Под стеклом, куда указывал Митараи, лежал длинный папирус с жуткими картинками. Получеловек-полуживотное с волчьей головой, женщина с лицом и руками зеленого цвета, животное с головой крокодила и тому подобное.
— Когда мертвец попадает в подземный мир, эти слуги ведут его к богу Осирису. Его допрашивают, правильно ли он вел себя при жизни. Это своего рода суд. Верили, что такого суда не может избежать даже фараон. На суде, естественно, все отвечали, что вели себя правильно. Тогда из тела, которым они пользовались при жизни, извлекали сердце и клали на одну чашку весов. На другую клали перо страуса, и если чашки уравновешивались, это доказывало правильность поведения покойника при жизни и ему даровалась вечная жизнь. Но если сердце оказывалось тяжелее и чашка весов с сердцем перевешивала, то считалось, что покойник солгал, и его тут же отдавали животному, похожему на крокодила, которое его сжирало.
Я кивнул.
— А этот, с зеленым лицом, — Осирис?
— Да.
— А этот жуткий? — Я показал на фигуру получеловека-полуживотного, управлявшегося с весами. У него были огромные глаза, нижняя часть лица с носом выдавалась вперед, разрез пасти шел через все щеки от уха до уха. Но уши были не человеческие, а волчьи, стоявшие торчком по обе стороны головы.
За моей спиной раздался короткий вскрик. Я вздрогнул и обернулся.
Там стояла Леона с побелевшим лицом.
— Простите! — сказала она. — Но… той дождливой ночью на Иджипт-Айленде я видела это…
В изумлении я снова уставился на «Книгу мертвых» в витрине. Там было изображено животное с телом человека и головой волка, которое сейчас просто не могло существовать.
— Это Анубис, Исиока. Его имя Анубис, — сказал Митараи.
Время еще осталось, а поскольку нужно было где-то поесть, мы в конце концов сели на нильский круизный корабль.
Корабль был роскошный. Корпус его сверкал золотом, как у кораблей фараона, снаружи и внутри все было украшено прекрасным декором. В остекленном салоне стояли ряды столиков под белоснежными скатертями. В носовой части располагалась сцена, небольшой оркестр настраивал инструменты.
Леона, не снимая шляпы и солнечных очков, села у окна, мы с Митараи устроились напротив нее. Но Леона попросила меня пересесть к ней. Сначала я не понял, почему, но потом сообразил, что она хочет спрятаться за мной от посторонних взглядов.
На ужин были дары моря — креветки и камбала. Суп тоже был рыбный. Я вспомнил, как в мае мы втроем обедали в ресторане «Курамидзака» [297].
Оркестр исполнял романтическую песню. Через плечо Леоны в приближающихся сумерках было видно спокойное течение Нила.
Когда стали подавать чай, на сцене появилась танцовщица в расшитом блестками бикини. Это была чуть полноватая женщина восточного типа. Бросив на нее взгляд, Леона не предполагающим возражения тоном пригласила нас выйти на палубу.
Солнце только что опустилось за берег Нила. Сумерки на глазах сгущались и должны были вот-вот смениться ночной темнотой. Ветер с реки, прохладней, чем на берегу, слегка теребил наши волосы.
Оставив кварталы Каира позади, корабль уже довольно высоко поднялся против течения; высоких зданий на берегах не осталось. Мы приближались к местам, где Нил оставался таким, каким он был раньше, но все скрывалось в ночной темноте.
В салоне продолжала играть музыка. Видно было, что пассажирам она доставляла удовольствие, и на палубу никто не выходил. Других кораблей тоже не было видно. Только иногда навстречу попадались подобные нашему плавучие рестораны.
— И вот такая большая река переместилась сюда от Гизы… Невероятно, — сказала Леона, садясь в плетеное кресло в углу палубы. Она переоделась в белую мини-юбку, талию охватывал тонкий пояс. На обоих запястьях были большие золотые браслеты.
— Я кивнул.
Корабль стал разворачиваться налево. Мы направлялись обратно в порт.
— В то время вот так же плавали в Гизу. Когда она приближалась, смотрели во все глаза. На том берегу медленно появлялись пирамиды, гигантский сфинкс… Точно так же мы сейчас заходим в порт Нью-Йорка. Как только появляется огромная статуя Свободы, возникает чувство, что ты прибыл в центр мира. И тогда люди тоже думали, что прибыли в центр блистательной цивилизации.
— Совершенно верно, — сказал я. Я был с ней согласен.
— Только Нил больше уже не покажет таких пейзажей. Русло изменилось. Как изменяются русла рек, меняются и центры цивилизации.
— На Запад, — сказал Митараи, опиравшийся на поручни. — Китай, Индия, Вавилон, Египет, Греция, Рим, Париж, Лондон, Нью-Йорк — центр цивилизации всегда и неуклонно перемещается на Запад. И никогда — в обратную сторону.
История Америки — это тоже история продвижения от восточного побережья к западному. Из всей Римской империи выжила только западная часть, где находится Париж. Точка в разделении Германии тоже будет, скорее всего, поставлена поглощением Западом восточной части. Города по всему миру развиваются в западном направлении. «Тысячелетний рейх» хотел вернуть центр цивилизации из Америки на Восток, но ничего не вышло.
— Да, действительно выходит так. А почему?
— Это связано с эффектом Кориолиса, то есть с суточным вращением Земли. Если появится гений, способный решить эту проблему, используя методы квантовой механики, электродинамики и генной инженерии, то он получит Нобелевскую премию. И все-таки великий гений мог бы появиться только там, где ему нечего было бы делать со всеми этими премиями. Это странно, но такова истина. В конце концов, движущая сила истории — это воображение десяти миллиардов человек.
— Не очень понятно. Объясните еще немного. Мне кажется, это имеет отношение и ко мне, — сказала
Леона.
— Вы правы, быть звездой мирового масштаба — все равно что оформить заявку на безумие.
— Это я понимаю. Среди голливудских звезд нет счастливых людей.
— Это то же самое, что динамика денег. Если Америка освобождает Освенцим [298], доллар растет, если предпринимает бессмысленные усилия на Корейском полуострове или терпит поражение во Вьетнаме — падает. В конце концов, история последовательно развивается там, где приложены усилия большого количества людей… Ладно, этот разговор продолжим когда-нибудь потом. Сегодня двадцать восьмое августа, и этот день прошел. Осталось еще три, и надо подумать об убийстве на Бич-Пойнт.
Я заметил, что у Митараи слегка бледное лицо. Хотя держался он бодро, его психическое состояние еще не окончательно пришло в равновесие.
— Честно говоря, хотелось бы проплыть вверх по Нилу до Луксора и Асуана. Но сейчас нет времени; давайте как-нибудь снова съездим сюда, господин Митараи.
— Так Африка же не полезна для кожи, — ответил Митараи.
— Я погуще намажусь кремом от солнца. Тогда оно не принесет вреда. — Леона похлопала себя по щеке.
— Пол Алексон много раз ездил в Асуан. — Митараи бросил взгляд на актрису.
— В Асуан? Много раз?
— Да. В первый раз он участвовал в команде ЮНЕСКО, которая обследовала памятники перед затоплением. А потом приезжал за свой счет.
Мой друг задумался.
— Господин Митараи, лучше скажите, что там за Анубис.
Но тот молчал, погруженный в свои мысли. Нильский ветер трепал его волосы. Леона снова пожала плечами и посмотрела на меня.
— Что ты сказала? Анубис? Это посланец подземного царства. Загробного мира, — сказал Митараи с некоторым раздражением и зашагал по палубе.
— Я его видела. На Иджипт-Айленд. Во время урагана, мокрый насквозь, он стоял и смотрел на меня. Ему неоткуда было взяться, кроме как из бушующего моря. Он был настоящий. Я хорошо знаю, как делается спецгрим. Это был не грим. Настоящее, живое тело. Анубис и вправду существует?
— Пока ничего не понимаю, — сказал на ходу Митараи.
— Никто не верит, а я его видела. Но ведь все знают, что я никогда не лгу, и, наверное, в глубине души начинают верить. Все начинают верить, что наше необъяснимое убийство совершило это странное чудовище.
— Даже с пастью от щеки до щеки и со стоящими ушами невозможно утопить человека в комнате на верхнем этаже башни на виду у целой толпы людей. Если, имея не такое, как у всех, лицо, было бы возможно совершить необъяснимое преступление, то все люди со шрамами обладали бы сверхспособностями.
— Но ведь то был Анубис? Посланец подземного царства?
— Сбежавший из «Книги мертвых» при помощи древнеегипетского заклятия и воскресший Анубис? Гм, поэтому-то все так запутано!
— Он убийца. Не знаю, почему, но он хочет отомстить.
— Кому? За что? — Митараи остановился и сунул руки в карманы.
— Я этого не знаю, но мы слишком навредили цивилизации фараонов.
Мой друг свернул в сторону и снова зашагал.
— Попросил бы воздержаться от таких историй в голливудском вкусе. Лучше помолчать о том, чего до конца не понимаешь.
— Но все же…
Встретившись взглядом с повернувшимся к ней Митараи, Леона притихла и заговорила, понизив голос:
— Простите. Но ведь совершенно точно, что Анубис — убийца. Ричард больше других ругал фараонов, смеялся над цивилизацией пирамид… В этом мире он верил только в свой банковский счет. Если б я была Анубисом, то захотела бы его убить.
— Если это так, то мой противник — уникальный убийца, о каких не слыхивали до сих пор, — сказал Митараи, продолжая ходить.
28 августа мы на «Мерседесе» с Леоной за рулем ехали по улицам Нового Орлеана, направляясь на Бич-Пойнт. Вокруг было много видавших виды белых деревянных домиков, на дороге там и сям играли группы чернокожих детей. Вид был совершенно такой, каким мы представляем себе юг Америки.
Вслед за нами неотступно следовал бежевый «Форд». Из нашей машины было видно, что в нем сидели двое мужчин в солнечных очках. Кажется, это были те, кто приходил в нашу квартиру в Иокогаме.
— Ты всегда берешь их с собой на прогулку? — спросил Митараи с заднего сиденья.
— Я могу свободно перемещаться максимум четыре дня в неделю. Сверх этого ездить без сопровождения будет нарушением контракта.
— Так-так…
— Можно устроить гонки, но они все равно знают, куда мы едем, так что нет смысла.
— Ты и сама не знаешь, куда мы сегодня поедем, — сказал Митараи загадочно.
— Разве не на Иджипт-Айленд на Бич-Пойнт? — спросила Леона, поглядывая в зеркало заднего вида.
— Это только одна из остановок. Наша цель находится гораздо дальше, в мире, который даже ты не можешь себе представить.
Леона широко открыла глаза.
— Прекрасно! А где это?
— Это в совершенно другом мире. Возможно, там несколько опасно. Я вот думаю, стоит ли тебя туда брать…
— Я еду! И не говорите, что оставите меня.
— Очень хочется это сказать, но ты, к сожалению, там нужна.
— Здорово! Приятно услышать это от вас.
Митараи замолчал. Может быть, подумав, что продолжать этот разговор с Леоной опасно, он отвернулся в сторону.
«Мерседес», миновав кварталы Нового Орлеана, выбрался за город. Перед нами развернулся удивительный сельскохозяйственный пейзаж. Домов видно не было, кое-где на полях паслись белые стада. Удивительным я назвал этот пейзаж потому, что он производил первобытное впечатление.
Местами стояли группы старых деревьев, с которых устрашающе свисали лианы, как лохмотья одежды со скелетов. Открылся вид на просторную заболоченную местность, где до сих пор могли бы водиться древние животные. Из болота тоже торчали многочисленные деревья. Заблудившись в таком болоте, вряд ли найдешь путь обратно на асфальт.
Только я об этом подумал, как за окном машины появилась бесконечная ограда из колючей проволоки. На участке за ней, окруженный зарослями сорняков, стоял заброшенного вида завод с грязными стенами, из труб которого поднимался дым.
Вот такая она, Америка. Ничего общего с рафинированными сельскими пейзажами Англии. Эту местность всего какие-то двести лет назад начали упорным трудом осваивать поселившиеся здесь люди.
Но, наполненный зеленью, этот пейзаж был еще неплох. По мере приближения к морю зелени становилось меньше, и постепенно вокруг остались одни скалы, как будто мы въехали во владения дьявола. Скалы были в основном серые, но кое-где попадались и красновато-коричневые. Меня беспокоило, что пропали какие-либо признаки присутствия человека.
— Как тут с продуктами, не стоит ли немного запастись на рынке? — спросил я Леону.
— В сумке с аквалангами есть кое-что съестное, — ответила она.
За окном справа от машины тянулись скалы, но наконец впереди появилась площадка со стоявшим на ней большим одиноким деревом. Леона притормозила, свернула на нее и остановилась в тени.
Когда мы вышли из машины, местность вокруг напомнила Ониосидаси в Оку-Каруидзаве [299]. Отсюда до Иджипт-Айленд предстоял долгий путь пешком. Подоспел, поднимая пыль, и «Форд» охранников.
— Привет, друзья! Мужчинам всегда достается тяжелая работа. Приходится терпеть до самого смертного дня! — прокричал Митараи по-английски, как только двое охранников в белых пиджаках вышли из «Форда». — Не хотели бы поработать у меня, когда контракт с ней закончится? Я бываю только дома и в библиотеке. Один может дежурить в комнате, другой — в библиотеке.
Казалось, что Митараи говорит это всерьез. Но, на мой взгляд, у охранников была бы совсем не такая работа. Мой друг может спокойно сидеть за чаем в Басядо, а в следующий момент уже лететь на Северный полюс.
Митараи больше всего на свете ненавидит быть зависимым. Поэтому он не понимает, как такая женщина, как Леона, может мириться с сегодняшними обстоятельствами.
Охранникам было поручено нести две большие сумки, которые Леона достала из багажника. Им еще не сказали, что находится внутри.
Мы впятером отправились на пикник. Южное солнце пекло не хуже, чем в Африке, пот стекал на глаза. Посочувствовав охранникам, Митараи предложил им снять пиджаки и вызвался их нести, но тут же всучил мне.
В бескрайних скалах не было слышно ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Это было мертвое побережье. Утешали только раздававшийся время от времени шум ветра и легкий запах моря.
Извилистая дорога по скалам изобиловала крутыми подъемами и спусками. К тому же тропинка то расширялась, то сужалась настолько, что двоим было не разойтись. Местами росла скудная трава, а кое-где и мелкие цветы, но в целом местность не сильно отличалась от египетской пустыни. Во время этого сорокаминутного похода с носовым платком в руке откуда-то все время доносились удары колокола, похожего на церковный.
— Здесь есть церковь? — спросил я.
— Нет, это буй, — засмеялась Леона, помотав головой.
— Буй?
— Неподалеку от берега в море плавает буй с колоколом. Вокруг него подвешены четыре молотка. Когда на море шторм, буй раскачивается, молотки ударяются об колокол и издают звук.
— Понятно. Значит, чем чаще удары…
— Тем сильнее волнение на море.
Мы вскарабкались на возвышенное место. Бриз резко усилился и приятно обдувал наши вспотевшие тела.
Я, наверное, долго не забуду это впечатление. Перед нашими взорами расстилался бескрайний Мексиканский залив. Его простор сверкал синими блестками. То ли из-за сухости воздуха, то ли из-за сильного сияния солнца это выглядело совсем не так, как приглушенный блеск моря в Японии. Долго смотреть на это сверкание было невозможно.
Остановившись для отдыха и подставляя лицо морскому ветру, я медленно повернул голову вправо. Тут у меня вырвался тихий вскрик.
Вдалеке над морем блистало нечто прекрасное и величественное. Там, на острове, окруженном белой каймой прибоя, стояла прозрачная пирамида. Нижняя ее часть была сделана из камня, подобно первой пирамиде Гизы, которую мы недавно видели. Зато верхняя, стеклянная, сверкала вдали, как драгоценный камень.
— Хрустальная пирамида, — сказал Митараи по-японски. — Она как волшебный шар предсказателя. Перед этой стеклянной пирамидой цивилизация обнажит свою сущность.
Вокруг пирамиды не было никаких признаков присутствия человека, и не приходилось ждать, что нас окружит толпа страждущих гидов, как в Гизе. Я чувствовал, что это красивое сооружение, существующее не для показа кому бы то ни было, олицетворяет подлинные ценности этого мира, никак не связанные ни с жаждой славы, ни со страстью к наживе, заключает в себе квинтэссенцию любознательности, честолюбия и научного поиска ученого-египтолога. Это сознание тронуло мою душу.
— Так, друзья, хватит отдыхать. Пошли! Там нас ждет все то, что надо отыскать, — сказал Митараи.
Говорят, что подъем на гору Фудзи долог из-за того, что все время видишь ее вершину. С нами было то же самое. Мы поднимались и спускались по скалам, кружили по расселинам, продвигались то вправо, то влево по ведущей к берегу тропе, но стеклянная пирамида почти не становилась ближе.
Тяготы нашего пути сглаживал вид маленьких рыбок, резвящихся в попадавшихся там и сям лужах, оставшихся после отлива.
Наконец наша группа добралась до так называемого японского моста. Из-за отлива поверхность воды была у нас далеко под ногами. Темные от влаги, густо обросшие ракушками и водорослями скалы обнажились, и волны со зловещим шумом вздымались и опускались между ними.
Если, переходя мост, смотреть на пирамиду Пола Алексона, она создает совсем не такое впечатление, как настоящая, в Гизе.
Прежде всего пирамида Гизы стоит на светлой скале, покрытой белым песком и пылью. А эта, на Бич-Пойнте, построена на темно-серой скале и производит довольно аккуратное впечатление.
Затем, если кладке в Гизе уже пять тысячелетий, то с момента постройки этой прошло всего несколько лет, и поэтому, естественно, складывающие ее камни выглядят совершенно новенькими. Египетская сооружена из белого камня, а здесь камень, скорее, серый. Углы еще не стерлись. Видимо, камни разной породы. Наконец, поскольку верхняя часть пирамиды — из стали и стекла, она смотрится безжалостно модерново.
Японский мост подводит к пирамиде с севера. Соответственно, спустившись с моста, мы оказались с северной стороны пирамиды, напротив ее восточного края.
Мне говорили, что эта пирамида — точная копия пирамиды Хуфу в Гизе. И действительно, видя ее перед собой, испытываешь очень похожее ощущение давящей массы. Ее ширина с востока на запад тоже точно соответствует оригиналу. Только вот в ее северной грани нет пролома Аль-Мамуна. Вместо него на довольно большой высоте виден открытый главный вход.
Если приехать сюда, не видев подлинника, наверняка будешь сильно поражен. Самая новая в мире пирамида занимает бо2льшую часть этого маленького скалистого островка, который из-за нее прозвали Иджипт-Айленд — Египетским островом.
Если идти вдоль восточной грани пирамиды на юг, в ней будет большая деревянная дверь, как в средневековом замке. Такой в Гизе нет. Пройдя ее и оказавшись у южного края, можно увидеть круглую каменную башню. От ее верха к стеклянной грани пирамиды ведет металлический подвесной мост.
— Сначала посмотрим место, где умер Ричард, — сказала Леона. Митараи кивнул.
Две большие сумки, которые тащили охранники, поставили в комнате на втором этаже, служившей, очевидно, кухней. Мы стали неторопливо подниматься по металлической винтовой лестнице, обвивавшей башню.
С каждым витком перед нами раскрывался все более широкий обзор, и вид пирамиды тоже изменялся. В кино бывают сцены, снятые камерой, движущейся на кране, что позволяет мгновенно менять изображение; и здесь происходило совершенно то же. Я подумал, что человек, организовавший здесь строительство, специально соорудил башню, чтобы с нее любоваться стеклянной пирамидой. Ведь, кроме нее, на Иджипт-Айленд не было возвышенностей.
Зашли в комнату на шестом этаже.
— Здесь большой гардероб, — отметил Митараи. Он подошел к нему и открыл дверцу. — Одежды немного. Почти пусто. Очень удобно прятаться.
По мере подъема по лестнице шум ветра и, как ни странно, плеск прибоя становились громче. Место преступления на седьмом этаже было буквально наполнено этими звуками.
— Дверь должна быть не заперта. Итак, джентльмены, это место, где произошло самое громкое убийство в запертой комнате восьмидесятых годов. Отпечатки пальцев уже сняли, так что об этом можно не беспокоиться. Здесь был обнаружен труп утонувшего Ричарда Алексона, — сказала Леона в манере, в которой принято объявлять о начале банкета.
— Эту дыру проделал Эрик Бернар газовым резаком? — спросил Митараи, показывая на черную металлическую дверь.
— Да. Чтобы сдвинуть внутренний засов, уходящий в отверстие в потолке.
Леона объясняла, открыв дверь вовнутрь комнаты. Гидом в этом новом туробъекте служила блестящая кинозвезда.
— Установлено, что в день обнаружения трупа Ричард Алексон находился в этой комнате живым, по крайней мере, до десяти часов утра. После этого прошло несколько часов, и вечером…
Митараи, замерев на месте, с изменившимся лицом повернулся к Леоне.
— Говоришь, до десяти утра он был жив?
— Да, охранники Ричарда слышали его голос через дверь: «Голова раскалывается, дайте мне еще немного поспать!»
— К десяти часам буря уже прошла?
— Прошла.
Митараи хмыкнул.
— Какой необъяснимый случай! Более чем странно!
— Я же говорила!
Митараи слегка усмехнулся и с раздражением махнул рукой.
— Нет, я не в этом смысле.
Леона замолчала. Такое поведение Митараи ее, очевидно, обидело. Но мой друг, не обращая на это никакого внимания и наклонившись, продолжил свои наблюдения.
— На рукоятке этого засова, которая выходит наружу, есть крохотная царапина, как будто от иглы. Металл блестит из-под краски. И с этой стороны, на поручнях площадки, есть такая же тонкая царапина. Это очень важный факт, ребята… Так, а теперь внутрь.
Митараи вошел в комнату.
— Запертая комната из черного гранита. Сильно напоминает царскую комнату, хотя форма другая. Три маленьких окна, открывающихся наружу. Одно на уровне подвесного моста, другое ближе к полу. Все затянуты тканью от комаров, которая надежно закреплена винтами с внутренней стороны. Снять их снаружи невозможно… Еще одно окно — квадратное, примерно двадцать на двадцать дюймов, наглухо закрыто стеклом. А это что?
Митараи стал внимательно осматривать стекло, потом обернулся ко мне.
— Исиока, человек-птица тоже тут был — за стеклом видны следы человека, шедшего по стене.
— Что ты сказал?
Но Митараи уже переключился на другое.
— Бог с ним пока. А кровать? Ее не трогали после обнаружения трупа? Не передвигали?
— Незаметно, чтобы ее передвинули после того, как я ее увидела. А увидела ее я сразу после того, как нашли труп.
Митараи опустился у кровати на колени и, почти уткнувшись носом в простыню, принялся тщательно ее осматривать.
— На простыне много черного порошка. Леона, простыня и одеяло тогда были мокрые?
— Ну, это… не знаю, ничего об этом не слышала.
— Полицейские на эту тему ничего не говорили?
— Не помню. Думаю, что нет.
— Печально, печально, — презрительно сказал Митараи и встал. — Невозможно разгадать загадку, упуская такие важные моменты. Я думал, только в Японии полиция столько сил тратит на хвастовство, что доходит до идиотизма… О, это мощно! Керосиновая лампа, как аквариум для золотых рыбок. Процентов на восемьдесят полна водой. Леона, а гении местного сыска брали эту воду на анализ?
— Нет, но…
— Это не дождевая вода? Анализа не делали? Ты это хочешь сказать?
Леона молчала.
— Покойник снял эту лампу с проволоки и вышел в бурю, используя ее как карманный фонарик. Он стоял с ней под дождем, пока огонь не погас и лампу доверху не залило водой, — сказал Митараи весело. — Стены очень чистые. На ткани, натянутой на окнах от комаров, нет ни малейшей дырочки. Нет и признаков, что ткань сдвигали. На полу есть небольшие следы скотча. Вот в такой странной позе умер знаменитый бизнесмен… Ладно, все, что нужно, я увидел. Теперь подвесной мост.
— Подождите, господин Митараи. Вы, гениальный сыщик, заметили много такого, на что мы, простые люди, не обратили внимания; но посмотрите сюда, на мое лицо…
Леона повернулась к нему в профиль. Потом быстро закинула голову, при этом ее правая бровь поднялась вверх, а левая осталась внизу, уголки губ немного изогнулись, придав лицу очень необычное выражение.
— Печально, печально, вы, ребята, как слепые. Так и за сто лет не разгадать загадку… — проговорила Леона низким голосом.
Я неожиданно для себя зааплодировал. Выражение ее лица было точно как у Митараи.
— Вспоминая про вас, я тренировалась перед зеркалом.
— Переигрываешь, это плохо… Исиока, ты ведь не будешь утверждать, что это на меня похоже?
Я отвечал ему, с трудом сдерживая смех:
— Один в один.
— Вы, наверное, сами не замечаете, но очень часто на лице у вас такое выражение, словно вы насмехаетесь над окружающими. Я, конечно, признаю ваше превосходство. Но попробуйте встать на место человека, на которого все время так смотрят.
Я усердно закивал головой. Мне захотелось встать перед Леоной на колени, поцеловать ей руку и искренне поблагодарить за очень уместные слова.
Митараи несколько расстроился. Он посмотрел на меня и начал было что-то говорить, но Леона его опередила.
— Я женщина гордая, — сказала она.
— Похоже на то.
— Был бы на вашем месте другой, я бы здорово рассердилась.
— Потому-то я и рекомендую не слишком со мной сближаться. В присутствии таких, как ты, я сбиваюсь с ритма.
— Не поймите меня неправильно. Если мы что-то проглядели и заслужили ваше презрение, мы примем его спокойно. Но только не двигайтесь дальше без объяснения. Что вы скажете о кровати и о воде в лампе?
В отличие от меня Леона всегда говорила то, что хотела.
— Ты требуешь, чтобы я изменил свой привычный порядок работы. Исиока, прежде чем браться за дело, надо было подписать контракт. И указать, что наниматель ни при каких обстоятельствах не станет вмешиваться в то, как я работаю.
— Работа на сто тысяч долларов. Казалось бы, я могу рассчитывать на более внимательное отношение.
При этих словах правая бровь Митараи поднялась, губы изогнулись.
— На этом все!
Повисла тишина.
— Простите! Я прошу извинить меня за то, что сказала о деньгах. Но хоть немного объясните. Возможно, я могла бы вам помочь…
— Ни разу в моей работе не было случая, чтобы я полагался на чужую помощь. И не будет… Ну да ладно. Если настаиваешь, немного объяснить могу. Но если б я был таким гордым, я не стал бы слушать подобные объяснения. «Вот это называется небом, оно голубое. А на нем облака, они белые!»
Леона с раздражением закрыла глаза.
— Поняла, очень хорошо поняла. То, что вам кажется до глупости очевидным, мне с моими слабыми мозгами не понять, пока не объяснили. Ну так что с кроватью?
— Кровать была насквозь мокрой, и вода в лампе была соленой, — сказал Митараи с раздражением.
— Соленой? — воскликнула Леона. — То есть в воду была подмешана соль?
— Точнее говоря, хлористый натрий. Но не только он. Хлористый магний, сернистый натрий, хлористый кальций, бикарбонат натрия, бромид калия, борная кислота, стронций — все это было в воде.
— Зачем? Это все преступник сделал?
— Как бы ты ни возражала, я думаю, так и есть.
— А как же он все эти вещества, которые еще надо где-то достать, туда…
— Ну, это как раз просто. Всего этого полно вокруг нас. Надо только зачерпнуть.
— Что это значит?
— Морская вода.
— Морская вода?
— Если я не ошибаюсь, в лампе морская вода.
Мы с Леоной ошеломленно посмотрели друг на друга. На некоторое время воцарилась тишина. А Митараи, прошмыгнув мимо стоявшей в дверях Леоны, пошел на крышу.
— Если это так, то неудивительно, что нас презирают, — прошептала мне Леона.
Мы впятером стояли на крыше. Это было круглое, как банка для чая, пространство. Над ней был такой же круглый навес от дождя. Его поддерживали пять опор, установленных на перилах.
Доносился шум прибоя. Сила его звука не зависела от высоты. Иногда ветер с моря прорывался между крышей и каменной башней.
Мы стояли, повернувшись к пирамиде. У наших ног начинался подвесной мост, который упирался другим концом в стеклянную часть пирамид, чуть выше ее середины. Как будто мифический великан воткнул в нее свое гигантское копье.
Подвесной мост был окрашен черной краской. Он спускался к пирамиде под небольшим углом. Но пройти по нему был невозможно — он был обмотан колючей проволокой с шипами, как на розовом кусте. Обмотан основательно, а кое-где проволока была протянута еще и вертикально. Так что было очевидно: человек вряд ли мог пролезть между ее витками.
Мы попробовали присесть. Нашему взгляду открылся довольно тесный туннель, ограниченный сверху колючей проволокой. Он был у2же, чем восходящий проход в первой пирамиде Гизы. Если ползти на животе, то добраться по нему до пирамиды можно. Но войти в нее все равно не получится — на входе в пирамиду установлена решетчатая дверь, вроде той, что стоит в пирамиде в Гизе. И ключа от нее, естественно, нет. Я не мог понять, почему Пол Алексон установил эту решетчатую дверь в своей американской пирамиде. Потому, что такая есть в Гизе? Алексон, несомненно, не один раз бывал в пирамиде Хуфу.
— Я много раз просила ключ у охраны, однако всегда получала отказ. Поэтому, к сожалению, сегодня не смогу проводить вас туда через этот вход. Но большая дверь на входе должна быть открыта, и мы можем войти на первый этаж, где песчаный пол. У этой пирамиды два этажа; на первом песок, а на втором, за решетчатой дверью, искусственная скала. Там очень просторно. На всех это производит большое впечатление. Жаль, что не могу вам это показать…
— Да ладно, как-нибудь решим эту проблему, — сказал Митараи.
— Хотите посмотреть? Второй этаж? — удивилась Леона.
— Хочу посмотреть все. Для этого сюда и приехал. Иначе загадку не разгадать.
— Но с первого этажа туда не подняться. Скалы на первом этаже чем выше, тем больше наклоняются вовнутрь, и на них никак не взобраться. По обычной лестнице тоже не залезть, нужно вызывать пожарную машину. Это очень высоко. Мы построили леса, от них протянули веревочную лестницу и только так взобрались.
— Понятно, — сказал Митараи с холодком, даже не пошевельнувшись.
— Даже если б вы были чемпионом мира по скалолазанию, ничего не вышло бы, ставлю сто долларов.
— На всех скалах есть маршруты, которые никто не замечает.
— Нет! У нас в группе были опытные альпинисты. Они все обыскали и пришли к выводу, что без сооружения лесов взобраться невозможно.
— Я и говорю, что они проглядели.
— Ставлю двести долларов. Идет?
— Не люблю спорить на деньги. Не хочется вводить тебя в убыток.
— Да ну, не стоит беспокоиться. — Леона довольно улыбнулась. — Может быть, о чем-то другом у вас есть основания так говорить, но только не об этом. Вы проиграете. Двести долларов, согласны? Если не сможете заплатить, я вам одолжу. Ну как?
— Если ты так настаиваешь, то как хочешь. Ставка — двести долларов на фоне ста тысяч.
— Ха-ха! — Леона весело рассмеялась.
— В конце подвесного моста есть маленькое окошко. Я думаю, в этом суть, — пробормотал Митараи, присев на корточки. — Ладно, здесь достаточно, показывай пирамиду.
— Давно пора! — весело сказала Леона.
— Нет, не внутри, сначала осмотрим главный вход, — сказал Митараи.
На этом мы спустились с башни и, обойдя пирамиду, довольно высоко поднялись по каменной кладке к главному входу. Вокруг него валялись обломки камня, как на строительной площадке.
— Этот туннель пробили в январе.
— Для чего? — поинтересовался я.
— Ходили слухи, что в пирамиде спрятана часть сокровищ клана Алексонов, ну и вот…
— Понятно.
Митараи вошел первым. Мы последовали за ним. По туннелю можно было пройти всего несколько метров, пригнув голову. Дальше был тупик.
Судя по валявшимся обломкам камня, работы в тупике бросили на полпути. В преграждающей дорогу стене было овальное отверстие высотой в полтора и шириной в один метр. Из-за темноты нельзя было понять, насколько далеко она тянется.
— По слухам, когда рабочие пробили стену до этого места, на них выскочило чудовище с факелом, и они спешно убежали. Поэтому, как видите, работу не довели до конца.
У меня по спине пробежал холодок.
— Что за чудовище? — спросил я.
— Деталей я не знаю, но, скорее всего, то же самое, что видела я. Вряд ли таких чудовищ много. Анубис, которого мы видели в «Книге мертвых» в Каирском музее.
— Не может быть…
— Попробуем войти.
С этими словами Митараи просунул в дыру верхнюю часть туловища и правую ногу.
— Эй, остановись, опасно!
— Почему? Эта дыра ведь сразу заканчивается… Охрана, одолжите зажигалку.
И, светя себе слабым огоньком зажигалки, Митараи вошел в узкий туннель. За ним — Леона. Третьим пошел я.
Внутри туннель очень походил на восходящий коридор, который мы видели в Гизе. Даже жара в нем стояла такая же. Но здесь камни были поновее, а покрытие на полу, поручни и электрические лампочки отсутствовали.
Спускаясь на полусогнутых ногах по коридору, я через плечо Митараи вскоре увидел крепкую каменную стену. Прошли мы метров десять.
Митараи ощупал стену ладонью, постучал кулаком. На боковой стене обнаружилась надпись, которую он прочитал, подсвечивая зажигалкой. Потом осмотрел все четыре угла стены, также поднося к ним зажигалку, и поводил по ним кончиками пальцев.
— Ладно, выходим, — наконец объявил он.
Я, полуприсев, с трудом развернулся и направился наружу вдохнуть свежего воздуха.
Почувствовав под ногами пол наклонного коридора и ощутив дуновение ветра, я, как и в Гизе, вздохнул с облегчением. Оказалось, что у меня легкая клаустрофобия. В тесном туннеле я чувствовал себя некомфортно. Видимо, вполне естественно, что пирамиды и в Египте, и в Америке оставляли у их исследователей одинаковое ощущение.
— Пойдем дальше, внутрь пирамиды, — сказала Леона бодрым голосом. — Я давно жду этого.
— Согласен, — пробормотал Митараи, кивая. * * *
Оказавшись перед большой деревянной дверью входа — словно подошли к какому-нибудь горному замку в Японии, — мы навалились на нее, и она легко открылась. Засов изнутри не был заперт.
У меня перехватило дыхание от увиденного внутри. За эту поездку мне уже не раз приходилось испытывать подобные ощущения. Так и сейчас. Я чувствовал себя, как глубоко верующий человек, который давно мечтал оказаться в главном храме своей религии, и вот его мечта сбылась.
Нам открылось сюрреалистическое зрелище. Я использую это выражение потому, что когда-то занимался живописью, но представившаяся картина показалась мне неким видением из прошлой жизни.
Первый этаж выглядел как пустыня. Пол огромной площадки, не уступающей размерами крытому стадиону для бейсбола, покрывал песок.
Вокруг возвышались красновато-коричневые скалы, которые, склоняясь вовнутрь по мере подъема вверх, соединялись в вышине и образовывали нечто вроде перевернутой вверх дном гигантской миски для салата, вырубленной из скальной породы. А мы впятером выглядели как заблудившиеся в этой миске насекомые.
Прямо перед нами стоял огромный каменный алтарь, совершенно явно скопированный с Абу-Симбела. Если б я заранее не слышал об этом от Леоны, то удивился бы еще больше. Он был выполнен очень тщательно, так что не приходило и мысли, что это имитация, сделанная из пластика. Казалось, что сюда привезли огромные каменные глыбы, долгие годы высекали из них фигуры и строили этот алтарь — настолько естественно он выглядел в этом нереальном пространстве. Я готов был восхищаться художником фильма, придумавшим соорудить здесь такие декорации.
Но самое большое впечатление на меня произвели не песчаная пустыня, покрывавшая весь пол, не каменные изваяния по обе стороны алтаря, а лучи света, падавшие на песок через трещины в скальных сводах потолка. Огромное пространство наполнял нежный туман. Была ли это тонкая песчаная пыль или водяной пар? Проходя через пелену тумана, солнечные лучи создавали в нем как бы белый голографический узор и освещали песчаную поверхность.
Подавленные этой ни с чем не сравнимой торжественной атмосферой, мы прошли по песку несколько метров и невольно остановились. Только Леона, привычная к этому виду, одна продолжала идти вперед и в драматических потоках света выглядела как Иисус или Мария. Она обернулась к нам в своем будто светящемся белом льняном платье и развела руки в стороны.
— Итак, господин великий сыщик! — Ее высокий, полный уверенности голос отдавался под сводами. — Смотрите внимательно. Здесь со всех четырех сторон такие скалы. Наверху они постепенно сближаются и переходят в потолок. Если где-то тут есть маршрут, по которому можно взобраться наверх, не медлите, покажите, пожалуйста, как это сделать.
Засунув руки в карманы, Митараи не торопясь двинулся по песку. При этом постоянно смотрел вверх. Я таким же образом последовал за ним.
Мы стояли под величественными скалами, от вида которых захватывало дух. Высоко над собой мы видели скалистый потолок. Только центральная часть его опускалась ниже и зловеще нависала над нами.
Если стоять в центре, в восточной и западной сторонах потолка были видны параллельные щели, через которые слегка проглядывало солнце и голубе небо. Сквозь эти щели и проникали в пирамиду лучи, торжественно освещавшие ее огромное пространство.
Мне казалось, что на этот раз Митараи проиграл. Даже новичок, обведя взглядом эти скалы, сразу понял бы, что взобраться по ним невозможно.
Мой друг направился к лестнице пластикового алтаря.
— Вы, кажется, думаете взобраться с крыши алтаря, — крикнула Леона в спину Митараи, — но из этого ничего не выйдет. Даже если вы с трудом залезете на декорации, то крыши не найдете. Наверху там большая дыра, и стоять негде.
Митараи, не слушая Леону, быстро поднялся по лестнице, встал перед входом, где была устроена сцена, и повернулся к нам. Он выглядел как актер шекспировского театра, готовящийся начать эпический спектакль.
— Ну, великий сыщик, — крикнула Леона с песка, — декорации готовы, мы ждем признания вашего поражения.
Митараи скрестил руки и задумался, как будто не услышав слов Леоны. Потом он медленно спустился по лестнице.
— Что же это такое: вы стояли на сцене, а текст не произнесли?
— Леона, я не обещал, что заберусь прямо сейчас, — громко сказал Митараи.
— Мне очень жаль.
— Но до конца дня заберусь.
— Вы хитрите. Собираетесь принести лестницу?
— Где же эта лестница? Я не собираюсь ей пользоваться.
— Посмотрю, что у вас выйдет.
— Ты уже приготовила двести долларов?
— Нет нужды. Забраться туда без лестницы или веревки невозможно.
— Леона, не хочется об этом говорить, но ты проиграла. Когда мы сюда вошли, я укрепился в своем мнении. Я не ошибался. Остановимся на этом. Потом покажу, как забираться.
— С голыми руками? Без костылей, молотка и веревок, которыми пользуются скалолазы?
— Ни костыли, ни молоток не нужны. Достаточно пары рук и ног. Но оставим это развлечение на потом. Пора приступить к приключениям. Нам предстоит гораздо более важное обследование. Ради него я и попросил тебя приехать. Без него ты ждала бы дома в Голливуде.
— Что? Куда мы отправляемся?
— Для начала на башню. Возвращаемся туда.
Митараи заторопился. * * *
На кухне на втором этаже башни стояли две большие сумки, которые мы принесли с собой. Из них извлекли оборудование для подводного плавания.
— Леона, теперь твоя очередь. Ты ведь давно занимаешься подводным плаваньем? У нас такого опыта нет. Прошу, когда навесишь на себя все эти штуки и погрузишься в море, будь осторожна.
— Вы собираетесь нырять сейчас? — В голосе Леоны звучало удивление.
— Солнце еще высоко. Для этого я и попросил привезти три тяжеленных баллона.
— Энергии вам не занимать, господин Митараи… Только прилетели из Африки — и сразу, не передохнув, собираетесь нырять в Мексиканский залив!
— Что касается лично меня, то сегодня я предпочел бы не торопясь осмотреть Новый Орлеан, насладиться мексиканской кухней, а нырять завтра после обеда. Но ты же настаиваешь! Кто требовал собрать всех послезавтра и объяснить, что же произошло на самом деле? Время дорого. Так что давай, инструктируй поскорее.
— Хорошо, я поняла. Для меня объяснять вам что-нибудь — большая честь. Но поскольку вы вряд ли собираетесь всю жизнь заниматься подводным плаванием, подробности я опущу.
— Вот за это спасибо!
— Твердо запомнить нужно совсем немного, жизненно важны всего два момента. Первый — продувка ушей.
— Продувка ушей? — переспросил я.
— Да, так это называется. Плавание с аквалангом — это борьба с нарастанием давления, которое оказывает вода на ваше тело по мере увеличения глубины. Когда вы погружаетесь, чувствуется боль в ушах. Тогда надо вдохнуть ртом, зажать нос и попытаться выдохнуть через него. Тогда воздух выйдет из ушей. Понятно? Если этого не сделать, могут лопнуть барабанные перепонки, вода попадет в полукружные каналы, появится тошнота и другие нарушения. Так что с этим повнимательнее.
Меня передернуло.
— Даже надев эту маску, нос можно зажать, поскольку она сделана из мягкого пластика. Продувать уши надо понемногу, с ростом водяного давления.
Получив из рук Леоны маску, я насторожился. Я плаваю как топор, и нырять мне в жизни никогда не приходилось.
— Эй, Митараи, мне тоже, что ли, нырять? — спросил я на всякий случай.
— А ты разве не собираешься писать книгу про это приключение? — ответил он.
— Еще одна важная вещь касается всплытия. Если с глубины резко подняться на поверхность, задержав дыхание, то можно повредить легкие. Это как если поднять на поверхность пластиковый пакет, надутый на глубине. Господин Исиока, что, по-вашему, станет с этим пакетом?
— Сожмется, нет?
— Наоборот. Лопнет.
Меня опять передернуло.
— Человеческие легкие — это два мешка, и если с ними так поступить, то и результат будет такой же. Важно всплывать постепенно, давая телу привыкнуть к изменяющемуся давлению. При этом ни в коем случае нельзя забывать дышать.
Слушая эти инструкции, я совершенно не мог поверить, что скоро мне придется проверять их на собственном опыте. У меня было такое состояние, что я мог потерять сознание от страха.
— Если вдруг выйдет из строя регулятор или октопус и потребуется быстро всплыть, нужно до самой поверхности моря подниматься с открытым ртом, крича: «А-а-а!». От этого будет непрерывно происходить выдох, и тогда легкие не пострадают. Но в целом если вы будете повторять все действия за мной, то больших проблем возникнуть не должно.
— Все понятно. Ну, пошли нырять. — Митараи нетерпеливо схватил акваланг.
— Подождите, вы знаете, как надевать подводный костюм? Под душем, который есть в нижней комнате. В мокром виде он наденется легче.
— Вот как! Исиока, пошли!
— А что такое регулятор и октопус?
— Господа, подождите! — вдруг заговорил тихо дремавший до этого охранник. Он взял Митараи за обе руки и смотрел по очереди на него и Леону. — Мисс Мацудзаки тоже будет нырять?
— Конечно, их одних отпускать опасно, — ответила Леона по-английски.
— Она опасается отпускать нас одних, — сказал мне Митараи и повернулся к охранникам. — Если вы беспокоитесь, следуйте за нами в глубь моря. Только баллонов я вам не дам.
После этих слов он стал быстро спускаться по лестнице. * * *
Держа в руках акваланги, мы в резиновых костюмах сидели в ожидании Леоны. Та появилась со стороны лестницы в потрясающем бикини золотого цвета.
На вопрос Митараи, почему она без подводного костюма, Леона ответила, что у нее большой опыт, и так ей удобнее.
— Кстати, а что мы будем делать на глубине? — спросила она.
— Хочу посмотреть, что там, вокруг острова, — сказал Митараи, указав пальцем себе под ноги.
— Здесь сразу же большие глубины. И много скал, опасно для начинающих. Давайте зайдем оттуда, где более полого и осталась отмель после отлива.
Митараи недовольно взглянул на меня. Итак, мы в резиновой обуви для плавания перешли японский мост и добрались до оставшейся после отлива отмели. Некоторые из них уже были захвачены морем, и становилось понятно, что прилив начался. Леона посадила нас, новичков, на скалы и объяснила, как прикреплять грузы, завязывать балансировочные жилеты, вешать на спину акваланг, надевать ласты, пользоваться загубником. В общем, мы получили еще один урок подводного плавания от Леоны.
Регулятор — это устройство, которое уменьшает давление воздуха, поступающего из баллона, и подает его в загубник, а октопус используется в экстренных случаях, например, если у погрузившегося вместе с вами человека кончился воздух.
Кроме этого, Леона подробно рассказала о других устройствах для погружения, об азотном отравлении, но я их опущу как не имеющие отношения к сюжету.
Увешанные тяжелым оборудованием, сначала мы чувствовали себя неуверенно. Осторожно, чтобы не повредить ноги, шагая по уступам скалы, зашли в воду по грудь. В ногах путались водоросли.
— Прежде чем надеть маску, смочите ее водой, — посоветовала Леона.
— Я признаю2, что ты наш тренер, но когда приблизимся к острову, следуй моим знакам, — сказал Митараи, стоя в воде.
— Но далеко не отплывайте.
— Понятно. И еще, Исиока: что бы ты ни увидел, не пугайся. Если растеряешься, то конец, на сушу не сможешь вернуться. Это немного опасное приключение.
Мы обернулись лицом к суше. Двое охранников с тревогой смотрели на нас.
— Я готов оставить тебя тут, — сказал мой друг Леоне.
— Ни за что, — быстро ответила она.
— У нас только два фонаря. Нужно было три приготовить. Исиока, не удаляйся от меня.
— А мне можно удаляться?
— И ты держись рядом. Ну, пошли.
Митараи надел маску и взял в рот загубник. Я последовал его примеру и вслед за ним решительно нырнул. По пути в неизвестный мир меня сопровождали громкое бульканье и специфические запахи резины и сжатого воздуха.
Сначала впереди ничего не было видно из-за мелких обломков ракушек, колышущихся водорослей, белой пены и поднимающейся со дна подобно дыму песчаной мути. Но после нескольких движений ластами видимость улучшилась.
— Ого! — невольно вскрикнул я, так что в рот попало немного воды.
Вид был прекрасный. Наверху сверкала шелком плавно колеблющаяся поверхность моря. Проникающие сквозь нее солнечные лучи создавали золотые блики в синем подводном мире и, падая на подводные черные скалы, заставляли их сверкать золотом. Подобные световому дождю лучи вращались в хороводе, причудливо преломляясь под влиянием танцующих наверху легких волн. На песчаном дне перед моим взглядом они складывали непрестанно меняющиеся узоры.
В этих лучах плыла полуобнаженная Леона. Ее голые руки и белые, словно из слоновой кости, бедра в лучах морского солнца казались видением из другого мира.
Она повернула ко мне лицо в маске, обрамленное колышущимся ореолом длинных каштановых волос, и позвала меня жестом. В своей ослепительной красоте Леона казалась русалкой.
Как-то получилось, что Митараи уплыл уже далеко. Он виднелся впереди небольшой черной рыбкой. Значит, Леона просто торопила меня, чтобы я не отставал.
Почувствовав боль в ушах, я продул их, как учила Леона. Это оказалось неожиданно просто.
Мне хотелось не торопясь насладиться этой первой в моей жизни подводной прогулкой. Морское дно, конечно, предназначено для глаза художника. Эта красота, наполненная голубым светом, многократно превосходила все, что я мог представить в своем бедном воображении.
На дне я увидел неизвестное мне морское растение, похожее на круглый камень или сосуд. Его поверхность казалась белой, но, присмотревшись, можно было разглядеть массу торчащих из нее мелких веточек, образующих сложный узор.
Среди этих веточек пряталось несколько мелких рыбок.
Я заметил стаю рыб, плывших перед продвигающимся вперед Митараи. Когда он приблизился к ним, они резко свернули в сторону.
Рыбы серебристо поблескивали, и издали это выглядело так, будто одновременно включили множество фотовспышек, осветивших этот кусочек бескрайнего подводного мира.
Вода была нехолодная, скорее комфортная. Я готов был сколько угодно долго участвовать в таком приятном приключении.
Морское дно уходило все глубже. Как будто, летя в небе, смотришь на горные хребты на поверхности земли. Я чувствовал себя Суперменом. Настроение у меня было прекрасное. Не думал, что в этом мире так весело. Каким же я был дураком, когда совсем недавно боялся войти в воду!
Впереди, напоминая Бэтмена, парил Митараи. Леона объясняла, что это называется зависанием. Регулируя количество воздуха, набранного в грудь, можно найти такое положение, при котором долго висишь на одной глубине, не опускаясь и не всплывая.
В правой руке Митараи держал большой фонарь. Он включил его. Потом помахал фонарем нам — видимо, приглашал подплыть ближе. И довольно настойчиво. Как будто кричал: «Срочно сюда!»
Леона, красиво плывшая чуть левее впереди, тоже стала подгонять меня жестами свободной руки.
Что это Митараи так торопится? Ведь он устроил наше погружение с какой-то целью… Я решил, что стоит поспешить, и двинулся к зависшему в пространстве Митараи, усердно работая ластами. Фигура моего друга, облаченная в темно-серый подводный костюм, быстро приближалась.
Митараи наклонился всем телом и стал настойчиво показывать вперед указательным пальцем. Проследив взглядом за направлением его жестов, я снова удивился.
Там расстилался невероятно красивый, как из другого мира, пейзаж морского дна. Оказалось, что все, виденное мной до сих пор, было только началом. Там, куда указывал Митараи, вид был еще красивее. Сознание мое словно помутилось, и мне показалось, что я во сне.
На чистом морском дне стоял огромный каменный храм с гигантскими изваяниями по обе стороны. Он выглядел не менее величественно, чем сооруженный из пластика внутри стеклянной пирамиды Абу-Симбел.
Вспомнился «Затонувший собор», музыкальное произведение Дебюсси. Что же это такое? Что за волшебство?
Я понял, что Леона тоже удивлена. На некоторое время она зависла в толще воды, а потом, как в танце, загребая воду, опустилась обеими ногами на дно.
Все мы обменивались удивленными взглядами через стекла своих масок. Через некоторое время Митараи сделал нам приглашающий жест рукой. Потом он снова показал пальцем вперед. Там, на глубине, были две огромные сидящие скульптуры из камня, а между ними чернело квадратное отверстие — видимо, вход.
«Туда? Ты хочешь туда войти?! — мысленно закричал я. — Ты в своем уме?»
Это выглядело очень опасным. Кто знает, что там внутри… И прежде всего непонятно, почему это огромное сооружение оказалось на дне моря.
Митараи делал странные жесты, то прижимая кончики пальцев к груди, то отводя их обратно. Леона тоже качала головой, показывая, что не понимает, чего он хочет. Наконец мой друг развел обе руки в стороны. Затем, делая правой рукой зовущие жесты, поплыл вперед.
Давно зная Митараи, я понял смысл его жестов. Он хотел сказать, чтобы мы были осторожны и не отдалялись от него. Мы с Леоной, держась рядом, поплыли вслед за ним.
Зловещий храм, возвышающийся на морском дне, понемногу приближался. В моей голове опять зазвучала мелодия «Затонувшего собора» Дебюсси — басовые вибрации, вызывающие у людей беспокойство и страх.
Чем ближе к храму, тем выше казались каменные статуи. Огромные глаза, открытые на глубине. Головные уборы, не закрывающие ушей. Они сидели, чуть расставив колени, колоссальные ступни сдвинуты вместе. Высотой не меньше десяти метров. Головы и туловища черны от водорослей и ракушек. Но, несмотря на это, не оставалось сомнения, что статуи изображают древнеегипетских фараонов.
Их лица трудно было разглядеть из-за многочисленных косяков рыб, напоминающих птичьи стаи. На плечах и груди лучи солнца, проникающие сюда с далекой поверхности моря сквозь толщу воды, образовали колеблющиеся золотистые пятна.
Вход находился в центре, между гигантскими статуями, на уровне их ног. В высоту он был порядка трех метров, но в ширину не более двух. Внутри стояла тьма, как бы подчеркивая, что здесь — обиталище монстров, и мне стало понятно, почему Митараи сказал, что следовало захватить три фонаря. До сих пор дно было хорошо освещено, и не ощущалось никакой нужды в фонарях.
Мне недоставало смелости проникнуть внутрь. Я неторопливо осматривался вокруг. Не может быть, чтобы здесь находились остатки Атлантиды, затонувшей после землетрясения. Размышляя таким образом, я заметил, что по дну, на котором играют лучи солнца, проходит множество геометрических линий. Может быть, это остатки древней дороги?
Я убедился, что на морском дне идет своя жизнь, о которой я раньше не догадывался. Между водорослей, в тени скал обитают жители этого мира, охраняя свою территорию. Точно так же, как мы у себя на поверхности гуляем по городу или направляемся на шопинг, они перемещаются по дну моря с какими-то своими целями. А значит, неизвестно, не выбрало ли какое-то неведомое существо этот каменный храм своим жилищем. И нет никакой гарантии, что там, во тьме, не живет какое-нибудь чудовище.
Никогда не знавший страха Митараи совершенно спокойно вплыл головой вперед в темную щель. Леона — вслед за ним. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ней.
У Митараи и Леоны были фонари. В глубине тьмы они осветили обветшалый коридор. По сторонам нависали каменные стены, и мы втроем, как мотыльки, порхали под его потолком, продвигаясь вперед. Со стен свисали приросшие к ним водоросли, и их стебли мягко касались наших тел.
Слева показался небольшой проход. Митараи, изогнувшись, направился туда. За ним — Леона, а потом занырнул и я.
Тут была полная темнота. Крупные рыбы бросались в сторону, побеспокоенные лучом света от фонаря Митараи. Он водил лучом, выхватывая из темноты стоящие вдоль почерневших стен статуи, напоминавшие древнеегипетские.
Потом мой друг всплыл повыше и осмотрел потолок и прилегающую к нему часть стен. Потер стену рукой. От этого в воде, подобно дыму, заклубилась черная грязь, и под ней обнаружилась удивительно яркая цветная роспись.
Картина изображала плывущий по Нилу корабль. Справа от него мы увидели фигуры крестьян, склонившихся за уборкой урожая, внизу — изображение группы молодых египтянок, стоящих рядом и смотрящих в левую сторону. Митараи, как большая летучая мышь, плавал из конца в конец просторной комнаты и осматривал потолок и углы. Даже в акваланге на дне моря он оставался таким же подвижным, как обычно.
Перехватив фонарь левой рукой, Митараи правой пригласил нас на выход и первым, изогнувшись, занырнул в проход, по которому мы вошли.
Таких комнат оказалось еще три. Это походило на необыкновенный музей, закрытый для посетителей. Мы в темноте заходили в каждую комнату, осматривали углы и потолок и, стирая грязь со стен, рассматривали спрятавшиеся под ней росписи. Затем снова вернулись в коридор. Митараи плыл дальше и дальше. Освещаемые его фонарем стены и полы становились все темнее от загрязнений и выглядели как природные скалы.
На самом деле мы, возможно, и вправду оказались в естественной пещере. Стены были неровные, с многочисленными впадинами и выступами, и следовало внимательно следить, чтобы не поцарапаться.
Путь Митараи преградила черная неровная скала. Осматривая ее, он поплавал вверх и вниз. Потом, медленно перевернувшись, оказался лицом к нам с Леоной. Склонив голову набок, он как будто хотел сказать: «Так не должно быть».
В такие моменты под водой очень неудобно. Невозможно поговорить. Мы совершенно не понимали, что он думает.
Хотя, возможно, и на суше ничего не изменилось бы. Если Митараи сам этого не захочет, он даже под давлением не скажет, о чем думает. Такой уж это человек. Так или иначе, морское дно — мир абсолютного молчания, где любые слова превращаются лишь в бессмысленное бульканье.
Митараи направился было в коридор, по которому мы сюда попали, но Леона сразу же остановила его — схватила за предплечье и, проверив какой-то прибор, прикрепленный у него к поясу, кивнула. Мне даже показалось, что я услышал ее голос: «Все в порядке, можно идти».
Митараи отплыл немного обратно и вернулся в только что обследованную комнату слева. Мы поплыли за ним. Мой друг стал быстро кружить по комнате. Было видно, что его тренированное тело совершенно освоилось с аквалангом. Не слишком ловкий в искусстве человеческих отношений, в таких делах это был одаренный человек.
Леона подплыла ко мне и заглянула в маску. В ее глазах читался вопрос: «Что это он делает?» В ответ я только покачал головой.
Нас осветил его фонарь. Леона посветила на него в ответ. Прицепившись к углу потолка подобно летучей мыши, Митараи энергично манил нас правой рукой. Мы подплыли к нему, и в свете фонаря Леоны стало видно, что он указывает на угол потолка. Поза его была весьма выразительна. «Ну что, нашел ведь», — как бы хвастался он перед нами.
«Неужели он собирается туда?» — подумал я. В углу потолка темной комнаты на дне моря был узкое отверстие — видимо, выход вентиляционного канала. Мне захотелось поскорей вернуться на безопасную сушу.
Но Митараи вовсе не собирался поступать так, как нравилось мне. Толкнув крышку внутрь, он быстро заплыл туда. Крышка, похоже, была железная, но всю ее плотно покрывали ракушки, и поэтому ее трудно было отличить от окружающей поверхности.
Внутри, как я и предполагал, был довольно узкий проход, вроде канализационного водостока. Если там дальше нет более широкого места, развернуться будет негде. Хорошо еще, что вплавь двигаться немного легче, чем ползком. Стараясь не упереться головой в ласты Леоны, я следовал за ними.
Меня не отпускало ощущение, что мы обследуем громадный затонувший корабль. Окружающие стены, испещренные красновато-коричневыми неровностями, казалось, покрыты шершавыми листами ржавого железа, и мне подумалось, что Леона сейчас жалеет о своем решении погружаться без подводного костюма.
Проход стал подниматься вверх. Только я это заметил, как начался поворот влево. Потом появилась развилка. Мы словно попали в лабиринт. Митараи как будто немного заколебался, но потом выбрал левый проход. Затем он очень осторожно заработал ластами и двинулся дальше. Благодаря этому я смог снова видеть, что там, впереди. На близком расстоянии ласты поднимали со дна муть, закрывавшую обзор.
Во всем теле у меня стало появляться странное ощущение. Сначала я не понимал, отчего это происходит. Но сообразил, что оно вызвано уменьшением давления воды.
Я заметил, что проход теперь все более круто поднимается вверх. Подняв голову, я увидел там, впереди, за фигурами Леоны и Митараи, странное колеблющееся пятно слабого света. Что бы это могло быть? В этот момент моего слуха достиг плеск воды. Тело мое стало быстро всплывать, и я уперся головой в ласты Леоны. Движения Митараи стали какими-то странными. Он остановился. Прекратила двигаться и Леона.
Мне казалось, мы находимся под водой в полной темноте, но вокруг стало немного светлее, хотя фонари Митараи и Леоны погасли. Бросив взгляд вверх, я увидел небольшой колеблющийся над ними лоскут поверхности моря.
Митараи, стараясь не поднимать шума, быстро двинулся к этому лоскуту. Немного выждав, Леона сделала то же самое. А через некоторое время пришла и моя очередь.
Митараи вытащил меня за руку. Взглянув на меня, он приблизил свое лицо с прилипшими мокрыми волосами и приставил указательный палец к губам. Как только я снял маску, он, помогая освободиться от акваланга, прошептал: «Не разговаривай. Здесь опасно».
Я огляделся вокруг.
Место, откуда мы появились, напоминало глубокий колодец. Вокруг были скалы, колодец закрывала маленькая железная крышка. Митараи открыл ее, и она лежала под ногами. Находясь здесь, на поверхности, совершенно не хотелось снова возвращаться в эту воду.
Я снял ласты и грузы и положил их вместе с аквалангом и маской у стены. Там же лежало снаряжение Леоны и Митараи.
Леона расчесывала мокрые волосы. Наверное, ей не хватало полотенца, чтобы вытереть лицо. Но и мокрая с ног до головы, она выглядела неплохо.
Все вокруг хорошо освещал непонятно откуда попадавший сюда свет. Когда глаза привыкли, удалось разобрать, что мы находимся в довольно небольшой пещере. Красноватые, как бы ржавые скалы образовали стены и потолок. Справа был узкий вход с дверью из тонких дощечек, но она была открыта. Свет лился через нее.
Митараи медленно двинулся к входу, держась у стены. Выставив наполовину голову, он изучал то, что находилось с внешней стороны двери. Убедившись в безопасности, махнул нам рукой и вышел наружу.
Там оказалось необычное пространство. Оно имело форму веера. Это было помещение в скале, напоминающее коридор, плавно изгибающийся вправо, подобно краю веера. В стене слева виднелся ряд маленьких, как бы проделанных мизинцем отверстий. Через эти отверстия проникал солнечный свет и доносился отдаленный шум волн.
Справа выстроились удивившие меня предметы. На первый взгляд, это были непримечательные потемневшие каменные скульптуры, но они имели человеческие тела и головы животных. У скульптуры рядом со мной была голова леопарда или льва без гривы, дальше виднелась скульптура с головой крокодила. Видимо, образцом для скульптур послужили персонажи «Книги мертвых» из Каирского музея.
Но больше всего удивили меня стеклянные сосуды, стоявшие на столике справа в глубине помещения. Это были высокие стеклянные цилиндрические емкости, которые встречаются в биологических лабораториях. Их закрывали круглые стеклянные крышки с ручками, напоминавшие формой колпак Санта-Клауса.
— Ой, — тихонько проронила рядом со мной Леона, как будто подавила вскрик.
В каждой из бутылок находился зародыш. И это не были обыкновенные зародыши. Во всех стоявших рядом четырех сосудах в желтоватой жидкости плавали слегка сгорбленные трупики с какими-нибудь уродствами. У них были маленькие головы утопленников, разрез рта от уха до уха. Веки сомкнуты, рты раскрыты словно в беззвучном крике. На руках не было обычных пяти пальцев — они, скорее, напоминали тюленьи ласты.
— Что же это такое… — пробормотал я.
— Исиока, тут не музей. Не шуми. Мы без спроса забрались в чужой дом.
— Чей дом? — шепотом спросила Леона.
— Того, с кем ты уже встречалась, Леона. Анубиса.
— Анубиса? Он здесь живет?
— Тихо, сейчас его, кажется, нет дома.
— Значит, он все-таки существует…
— Конечно, — подтвердил Митараи полным уверенности голосом.
— А эти дети в колбах? — спросил я.
— Это все Анубисы, — ответил мой друг. — В этом необычном деле они, возможно, главный элемент. Кое-что еще неясно, но велика вероятность, что все дело в них.
Мы медленно двинулись вдоль правой стены в глубь веерообразной комнаты. Она была устроена так, что по мере продвижения взгляду открывались все новые картины.
Дальше стоял небольшой деревянный стул. Он был сделан из брусков и узких дощечек. Таких стульев было еще несколько штук. Они стояли вдоль правой стены, и в некоторых местах между ними в стене были темные входы в пещеры. Судя по всему, жилище Анубиса имело довольно сложную планировку.
— Возможно, для жилья использовали никому не известное древнее сооружение. Довольно комфортное жилье. Здесь удобно и предаваться размышлениям, укрывшись от посторонних… Исиока, ты не заметил кое-что интересное? Здесь нет мебели из крупных досок. Только тонкие бруски и маленькие дощечки.
— И что это значит?
— Что вход и выход тут только один, через который мы сюда попали. А через него нельзя занести крупные предметы… Леона! Где Леона?
Я обернулся. Леоны нигде не было.
Митараи громко закричал:
— Черт, я же говорил, держись рядом!
Вдруг где-то раздался крик.
— Господин Митараи! — звали издалека.
— В какой-то из этих пещер. Исиока, давай разделимся. Ты — туда. Найдешь — кричи.
Я бросился бегом. Добежав до столика со стеклянными сосудами, вошел в одну из пещер. Но она тут же закончилась тупиком, только с правой стороны был узкий подъем. В темноте я ничего не видел. Быстро вернулся к месту, где мы оставили акваланги, захватил два подводных фонаря и возвратился в пещеру.
Освещая путь фонарем, я стал подниматься. Чувствовался странный запах. Сначала я не мог понять, чем это пахнет, но вдруг вспомнил, что в детстве так пахло на ночном рынке от ацетиленовых фонарей.
Внезапно я оказался в просторном помещении. Выглядело оно очень странно. На площади размером с небольшой спортзал стояли леса из железных труб, на которых в нескольких местах горело голубовато-белое пламя. Я на всякий случай выключил фонарь.
На каменном полу лежало множество газовых баллонов. Большие и маленькие, эти баллоны с неизвестным содержимым занимали весь угол комнаты. Еще там была пирамида из маленьких цилиндров, напоминавших консервные банки.
Вдруг я снова услышал голос Леоны и посмотрел вверх. Там я увидел мост из труб. Посередине него стояла Леона. Сзади ее обхватила какая-то странная фигура. Из-за темноты и большого расстояния мне было не очень хорошо видно, но показалось, что это мужчина в необычной маске. Волос у него на голове не было, по сторонам лица торчали уши, как у волка.
Мост висел довольно высоко. Я заметил, что он почему-то трясется, и тут увидел, что по левой опоре моста карабкается вверх Митараи. Я хотел окликнуть его, но передумал. Раз мой друг двигался так, чтобы странный субъект его не обнаружил, то не следовало выдавать его присутствие.
Но мост продолжал трястись, и, как мне показалось, и мужчина, и Леона почувствовали приближение моего друга, поэтому я все-таки решил его позвать.
— Митараи, осторожно!
— Все в порядке, — крикнул он в ответ. — Исиока, подойди ближе и смотри! И освети Леону фонарем!
— Не опасно? Ты ведь без оружия!
Я включил фонарь и осветил Леону и мужчину. Как ни странно, тот даже не пошевельнулся.
— Порядок! Я понял, чего он хочет.
Митараи наконец добрался до моста и, перепрыгнув через перила, оказался на нем. Мост качнулся сильнее, и Леона снова вскрикнула.
— Тише, тише, Леона… Если ты не будешь бояться, он ничего не сделает, — сказал Митараи, понемногу двигаясь вперед с поднятой рукой. — Продолжай светить на Леону, Исиока! Не шевелись, стой спокойно.
Тут монстр что-то закричал. Пытаясь лучше разглядеть его лицо, я стал взбираться к мосту, при этом продолжая светить на лица Леоны и монстра.
Добравшись до вершины лесов, я оказался метрах в десяти от них. Держа фонари в обеих руках, поднял их повыше и, как осветитель в театре, направил на монстра лучи.
В этот момент тот издал нечленораздельное рычание. Я почувствовал, что волосы на моем теле встали дыбом.
Вид монстра с широко открытой пастью заставил меня содрогнуться. Широко открытые глаза, похожие на громадные стеклянные шары, узкий лоб, в середине черепа глубокий провал, сильно выдвинутая вперед нижняя часть лица и открытая пасть от щеки до щеки.
Это был Анубис. Прямо передо мной стоял Анубис, которого я видел в витрине Каирского музея.
— Видите, он существует! — закричала Леона.
Митараи начал выкрикивать какие-то непонятные слова. Возможно, это были и не слова вообще. Так или иначе, изо рта моего друга лился бесконечный поток каких-то странных звуков, смысла которых я совершенно не понимал. Для меня они звучали как заклинания экзорциста.
Затаив дыхание, я следил за развитием событий. И на крайний случай искал поблизости какое-нибудь оружие, чтобы при необходимости прийти на помощь Митараи и Леоне в борьбе с монстром. В качестве такого оружия подошла бы одна из труб, которую можно было оторвать от лесов.
Похоже, заклинания Митараи не дали результата — в ситуации не произошло никаких изменений. В пещере стояла влажная жара, наполненная неприятным запахом ацетилена. Я чувствовал, как под резиновым костюмом по моему телу текут потоки пота.
Митараи все еще что-то кричал. Я не могу описать, что это был за крик. Не было ни малейшего шанса разобрать не только смысл слов, но и произношение.
И тут случилось чудо. Монстр отпустил Леону. Та, плача, бросилась было к Митараи.
— Стой! — крикнул тот, выставив вперед правую руку.
От этого крика Леона моментально остановилась, как будто уткнувшись в невидимую стену. Лицо ее было обращено к Митараи. Даже с места, где я стоял, было видно, что она буквально задыхается от ужаса.
Подвесной мост некоторое время продолжал раскачиваться от резкого движения Леоны.
— Леона, не двигайся! Делай, что я тебе скажу. Иначе будет опасно, поняла?
Услышав слова Митараи, Леона чуть кивнула и осталась стоять, слегка наклонившись вперед и держась руками за поручни. Она находилась ровно на полпути между Митараи и монстром.
Мой друг снова стал кричать какие-то непонятные заклинания.
— Исиока, теперь свети только на Леону!
Я быстро перевел оба луча на нее. Было видно, как сильно она вспотела. Волосы до сих пор были мокры от морской воды. Щеки блестели то ли от пота, то ли от слез.
— Леона, медленно повернись к нему, — сказал Митараи, указывая пальцем ей за спину.
Актриса, словно не веря своим ушам, с полуоткрытым ртом уставилась на Митараи. В следующий момент она яростно, как в конвульсиях, затрясла головой и закричала:
— Не хочу!
Но Митараи был спокоен.
— Леона, ты обещала слушать, что я скажу! Делай, как тебе сказано, если хочешь выйти отсюда живой. Убегать от него гораздо опаснее.
— Я боюсь!
— Смелее, я рядом.
— Хорошо… Но с таким лицом!.. Грима нет, волосы спутаны…
Бормоча эти пустяки, чтобы подбодрить себя, Леона медленно повернулась к монстру.
— Господин Исиока, не светите на него, мне страшно.
— Я ясно сказал! Свет только на Леону! Леона, распрямись, ты же звезда!
Как по щелчку, Леона приняла привычную осанку, ее красивая грудь поднялась.
— Хорошо. Так, повернись к нему. Только не торопись.
— Что? Это дефиле?
— Повернись, как сказано. Вот, вот… Медленно.
После этого Митараи снова стал произносить какие-то непонятные заклинания. И тут — о чудо! — изо рта монстра раздались точно такие же звуки, какие издавал Митараи. Я замер. Мой друг разговаривает с монстром? Когда он успел изучить этот язык?
— Леона, еще раз медленно повернись. Да, да, вот так. Если в Голливуде что-то не заладится, сможешь работать фотомоделью.
— Само собой! Вы что, издеваетесь? Я была лучше всех, когда учили правильной походке!
Митараи опять сказал что-то на непонятном языке. На мой слух это звучало так, будто он о чем-то молился.
— Лифчик, может, снять? — спросила Леона.
— Так далеко можно не заходить. Спятила, что ли?
— Ха-ха-ха, для меня честь услышать это от вас. Я всегда…
И тут Леона завизжала. Монстр медленно направлялся к ней.
Митараи опять произнес какие-то заклинания. Бормоча, он тоже неторопливо двинулся вперед. Его заклинания возымели эффект — монстр замер, не дойдя до Леоны чуть больше метра. Остановился и Митараи. Леона повернулась ко мне. Монстр и Митараи опять оказались на равном расстоянии от Леоны, смотря друг на друга.
У меня вспотели ладони. В этой ситуации невозможно было предположить, что произойдет в следующий момент. Я был готов в случае чего подняться наверх и вступить в схватку с монстром.
— Дальше я отказываюсь, сделайте что-нибудь скорее!
— Еще рано. Веди себя спокойно, не двигайся. Пока я не скажу, что можно.
— Сколько еще ждать?
— Пока не услышишь команду «Снято!».
И опять непонятные заклинания на каком-то космическом языке.
Леона опять завизжала. Монстр медленно сделал еще один шаг к ней.
— Не двигайся, Леона! Ты что, мне не веришь?
— Верю!
— Тогда не двигайся.
Монстр сделал еще два шага. Он был так близко, что Леона должна была слышать его дыхание. Продолжая смотреть в мою сторону, она на этот раз не стала кричать, только тихонько плакала. Митараи не двигался.
Монстр вытянул руку и коснулся плеча Леоны. Его ладонь была немного короче нашей, тонкая, как лопатка, и всего с тремя пальцами.
Леона взвизгнула и разрыдалась. Своей трехпалой ладонью монстр погладил ее по голой спине. Я уже почти закричал, но, видя, с каким спокойным выражением наблюдает за этим Митараи, остановился и продолжил выполнять свои обязанности осветителя.
— Можешь закрыть глаза, но надо повернуться к нему.
— Я не могу!
— А надо; это не опасно.
Я позволил своему возмущению вылиться наружу.
— Осветитель, не шуми! — осадил меня Митараи. Леоне ничего не оставалось делать, кроме как, крепко закрыв глаза и подняв подбородок, повернуться к монстру своим дрожащим беззащитным телом.
Монстр вытянул к ней обе руки, и слегка касаясь кончиками пальцев, погладил Леону по животу. После этого опустил руки и, не предпринимая никаких действий, стоял, глядя на нее.
Митараи опять прокричал что-то непонятное. Монстр неторопливо ответил. В потоке его непонятной речи я уловил слово, похожее на «грасиас», «спасибо» по-испански.
— Все, Леона, достаточно. Иди сюда. Обниматься будем потом. Подожди тут. Осветитель, направь фонарь на него.
И мой друг, протянув вперед правую руку, пошел к монстру.
— Митараи, ты в своем уме?! — закричал я.
— Не делайте этого! — крикнула Леона.
— Не шумите! Исиока, посвети на него.
Митараи прикоснулся рукой ко лбу монстра. Тот тут же перешел в наступление. Он взмахнул рукой и с силой ударил моего друга в бок. Митараи слегка застонал и упал на колени.
Леона с криком бросилась к нему; я тоже, решив, что и мне пришла пора вмешаться, рванулся к мосту.
— Не подходите! Беспокоиться не о чем, — сказал Митараи решительным тоном. Поистине, этот человек не знал страха.
Нетвердо поднявшись на ноги, мой друг снова стал произносить свои непонятные заклинания. А потом снова протянул руку к лицу монстра.
— Перестаньте, он вас убьет! — закричала Леона.
— Прекрати, Митараи, брось эти глупости! — крикнул я.
Я не мог и подумать, что же произойдет, если его убьют или серьезно покалечат в этом непонятно где находящемся месте. Спастись отсюда невозможно.
— Ладно, хватит, ребята. От вас слишком много шума. Возвращайтесь, откуда пришли, надевайте акваланги и ждите меня. Я сразу за вами! — прокричал Митараи, обернувшись к нам.
— Брось эти шутки! Как мы уйдем, оставив тебя одного? — ответил я.
— Это невозможно, — поддержала Леона.
— Я же сказал, что приду туда сразу за вами. Леона, делай, как я говорю!
— Вы правда придете?
— Да приду же.
— Сразу?
— Сразу!
На некоторое время повисло молчание. Митараи стоял лицом к лицу с монстром всего лишь в каком-нибудь метре от него. А тот больше не пытался нападать.
— Хорошо, я пойду, и вы побыстрее приходите, — сказала Леона и сделала мне знак глазами. Но я не мог успокоиться. Возможно, я доверял Митараи не так безоговорочно, как Леона.
Я вернулся к началу моста, и Леона, взглянув на меня, скрылась в тени скалы, как артист, уходя со сцены, скрывается за кулисами.
Я погасил фонарь и снова посмотрел на Митараи и монстра, стоявших на мосту. Они стояли там, как добрые друзья, радующиеся встрече. Было непохоже, что они снова сцепятся, и, молясь, чтобы Митараи удачно разрешил ситуацию, я неохотно ушел.
Спустившись с лесов, я снова попал в тесную пещеру, прошел вниз по наклонному коридору, оказался в веерообразной комнате и столкнулся с Леоной.
Она обняла меня. Я удивился и стоял, не двигаясь. Ее тело мелко дрожало, Леона была мокрой от пота, но пахла очень приятно.
Наконец актриса отошла от меня.
— Ужасно страшно было, — сказала она.
— Пойдем, — ответил я, мимоходом подумав, что вряд ли какому-то другому японцу повезло оказаться в объятиях Леоны. Я понимал, что она обняла меня вместо Митараи, который не позволил бы это сделать, но все равно мне было приятно.
Выйдя через вход с деревянной дверью, мы вернулись к колодцу. Вокруг было гораздо темнее, чем когда мы оказались здесь в первый раз. Видимо, солнце начало уже клониться к закату. Мы закрепили грузы, надели акваланги, ласты и даже маски — и стали ждать.
Леона во всем снаряжении села на плоский выступ скалы, обхватив колени. В этой позе она была похожа на обыкновенную симпатичную девушку, каких много повсюду. Может быть, так казалось потому, что за это время мы стали ближе друг другу. Актриса ничего не говорила, сидя с опущенной головой. Я подумал, не плачет ли она. Леона все еще дрожала, хотя было совсем не холодно, и я не мог представить, какие чувства владеют ей. Но понимал, что при всей силе воли она обладает незаурядно тонко организованной нервной системой.
Если б меня спросили, что за человек Леона, я бы ответил, что она соответствует идеалу женщины в представлении Митараи — внешне достаточно привлекательна и при этом совершенно противоположна тем эгоисткам, кто, изображая внимание к ближним, не поступится ни одной иеной.
В любых обстоятельствах Леона держалась, расправив плечи и стараясь показать себя сильной женщиной, даже когда ей грозила смерть от рук монстра. Но внутри она ранима и слаба. Выйдя со сцены за кулисы, сбросив напряжение и страх, Леона не могла избавиться от дрожи.
Митараи всегда говорит, что, взрослея, женщина начинает думать только о том, где она может приобрести, а где — потерять, и избегает мест, грозящих потерей. Но Леона всегда была готова на жертву. Мне казалось, что ее не интересуют мелочные подсчеты прибылей и убытков. Если б она, как звезда, хотела защищать только собственные интересы, то должна была бы вести себя несколько иначе.
— Господин Исиока, — обратилась ко мне Леона, подняв лицо со сдвинутой на лоб маской, — он совсем не интересуется женщинами?
— Он — это Митараи? Ну, как сказать…
Я запаниковал. Мне до сих пор не было известно ни одного случая, когда Митараи проявил бы личный интерес к женщине. По крайней мере, мне он об этом никогда не говорил.
— Он гей?
— Что?
— Между вами такие отношения?
— Вы о чем?!
— Прошу, скажите мне! Если так, то я сдаюсь. В моем окружении много таких людей.
— Чем занимаетесь, ребята? — С этими словами в комнате появился Митараи. — Поторопимся, солнце уже садится.
Говоря это, он надевал акваланг и ласты.
— Я спрашивала, гей ли вы, — сказала Леона.
— Что?! — На лице Митараи появилось грозное выражение. — Кто пришел ко мне в слезах, прося раскрыть убийство до конца месяца? Кто шумел, что если фильм не выйдет к Новому году, то многие разорятся? Людей против их воли втянули в расследование, и оно стало продвигаться, мы добрались до его сути, встретились с Анубисом, который тебя мучил, — и в это время твоя голова занята рассуждениями, гей я или нет?
— Да, я ненормальная женщина! — крикнула Леона.
— Может, лечь подлечиться? Я подскажу хорошую психбольницу в Японии.
— Ответьте!
— Что за глупости!.. Надо торопиться, а то он снова придет. Пошли!
— Воздуха осталось только на полчаса.
— Этого достаточно, давайте за мной.
Митараи надел маску, взял загубник, забрал у меня один фонарь и нырнул в воду вниз головой. Я хотел нырнуть за ним, но решил, что нужно пропустить Леону вперед.
Когда Леона нырнула, я на некоторое время остался один. Обернулся — и с ужасом увидел появившуюся в проеме двери фигуру Анубиса.
По всему телу у меня пошли мурашки, и я, едва удержавшись от крика и сдерживая дрожь в ногах, в панике бросился в воду. Видимо, выглядел я в этот момент достаточно неуклюже.
Один фонарь остался у меня. Вода была теплой. Включив фонарь, я неожиданно почувствовал облегчение, двигаясь, как рыба. Я и не думал, что в воде мне станет так комфортно.
Я обернулся и посветил фонарем назад. Меня не оставлял страх, что Анубис может погнаться за нами. Это было как в страшном сне. Напряжение последних дней лишило мой разум чувства реальности.
Сзади никого не было. Я успокоился и энергичнее заработал ластами, чтобы догнать Митараи и Леону.
Глубина росла, и вместе с ней повышалось давление. Оно сказывалось болью в ушах, и я продул их, как учила Леона. Чувствовалось, что с увеличением глубины вода становилась холоднее. К шуму выдыхаемого воздуха добавились какие-то странные звуки. Что это, шум в ушах? Или пульсация крови в мозгу?
Стараясь выдыхать побольше воздуха, я спускался по заполненному водой длинному туннелю и наконец добрался до знакомой развилки. Поднимаясь, мы попали в этот туннель справа. Если продолжить спуск, взяв правее, то скоро он выведет в комнату подводного храма, похожего на дворец дракона.
Однако Митараи почему-то повернул налево. Удивившись, Леона остановилась. Она быстро протянула руку, чтобы ухватить его за ласты, но промахнулась. Митараи уплыл уже довольно далеко вперед. Но Леона не двигалась и держалась на одном месте. Она ждала, что мой друг оглянется. Ей показалось, что он оглянулся, и она замахала левой рукой, показывая, куда надо плыть. Я осветил ее руку фонарем.
После нескольких попыток Леона сдалась и поплыла по левому проходу, догоняя Митараи. Я последовал за ними — не плыть же одному направо.
Этот новый для нас туннель очень походил на тот, который вел к жилищу Анубиса. Похожие на ржавые листы железа красновато-коричневые скалы выступали со всех сторон, и плыть надо было очень осторожно, чтобы не получить травму. Только этот туннель был почти горизонтальным. Поэтому плылось по нему гораздо легче.
Мы проплыли метров сто. Под водой расстояние чувствуется хуже, потому что ласты позволяют за несколько взмахов уплыть довольно далеко.
Неожиданно мы уткнулись в тупик. Каменная стена, поросшая кое-где водорослями, преградила Митараи путь.
«Ну и дела», — подумал я. Воздуха осталось мало. Надо бы быстро вернуться, но развернуться в этом узком туннеле проблематично.
Леона, должно быть, думала то же, что и я.
В это время фигура Митараи стала подниматься вверх. Теперь видны были только его синие ласты, но и они скрылись. Оказалось, что туннель изогнут в форме буквы «L», и отсюда начинается вертикальный подъем. Леона тоже поплыла наверх.
Настала моя очередь. Стараясь не удариться головой о стену, преграждавшую нам путь, я посмотрел вверх. Мои спутники всплывали почти вертикально, как со дна колодца, окруженные облаком воздушных пузырьков от аквалангов. Я, изгибаясь, тоже пробрался в колодец и набрал в легкие побольше воздуха для всплытия. Слегка цепляясь за скалы, активно заработал ластами и стал подниматься, догоняя спутников.
Подъем длился недолго. Я чувствовал, как по мере подъема давление воды на мое тело уменьшается. Поверхность была уже близко. Моя голова снова уперлась в ласты Леоны.
Послышался плеск воды. Митараи всплыл на поверхность. Ожидая, пока Митараи выйдет из воды, Леона остановилась. Я посмотрел вверх. Вода опять стала теплее. Но сейчас наверху было темно, и характерного мерцания водной поверхности, похожей на лоскут шелка, не было видно.
Дождавшись, пока спутники выйдут из воды, я тоже поднялся. Митараи, как и в прошлый раз, вытащил меня за руку. Он уже снял маску и акваланг. Леона тоже только что положила их на пол и закалывала мокрые волосы.
— Где мы? — спросила она.
— Да, интересно… — сказал Митараи и посветил фонарем вокруг. Место было похоже на тесную пещеру в скале с неровными черными стенами. В отличие от той, откуда мы приплыли, сюда снаружи не попадало никакого света. Если погасить фонарь, наступит полная темнота. Возможно, сказывалось и то, что солнце уже село.
— Значит, ты привел нас неизвестно куда? Надеюсь, здесь не живет еще какое-нибудь чудовище? — сказал я, кладя акваланг. В нос ударил странный запах масла.
— Здесь никто не живет. А если хочешь знать, где мы находимся, то это Египет. Гиза.
— Опять шутишь, — сказал я.
— Идите сюда. Будет небольшая тренировка.
Митараи с трудом полез в тесное отверстие в нижней части черной скалы, Леона — за ним. Прежде чем последовать их примеру, я осмотрел место, в которое мы попали. Оно выглядело совершенно так же, как то, откуда мы прибыли.
Двигаясь вслед за спутниками, я все явственнее ощущал маслянистый запах. Ход был в точности как канализационный канал, гораздо у2же, чем подводный туннель, по которому мы сюда добрались. Луч фонаря освещал совершенно черный потолок и стены длинного хода, который к тому же шел на подъем. Леона пыталась расспросить, что же это был за монстр, но ее голос становился все тише.
Сколько же мы прошли? Распрямиться во весь рост было невозможно, от этого усталость только нарастала. Плавание под водой дает очень большую нагрузку на человеческий организм, и я временами чувствовал головокружение. Да еще и этот сильный запах. К тому же под ногами была неровная поверхность. Весь пол покрывало что-то вроде черной грязи, вязкой, как на заливном рисовом поле.
Временами я останавливался отдохнуть. Леона то и дело, вздыхая, поступала так же. Только Митараи — что за сердце у этого человека — продолжал двигаться вперед как ни в чем не бывало.
— Эй, Митараи, подожди немного! — крикнул я.
— Давайте быстрей, — только и отвечал он, не думая останавливаться.
Нам ничего не оставалось, кроме как торопиться за ним.
Я направил луч фонаря вперед — и поразился. Митараи исчез. Перед нами встала стена, преграждавшая путь.
— Эй, Митараи, ты где?!
— Господин Митараи!
Мы с Леоной кричали в один голос.
— В чем дело, что вы кричите? — послышался откуда-то его голос.
— Где ты?
— Поверните, не доходя до тупика. Вам осталось еще немного.
Похоже, коридор делал здесь поворот.
Мы добрались до него. Я рассчитывал, что дальше пойдет ровная дорога, и с разочарованием увидел, что за поворотом продолжался тот же тесный подъем.
Продвигаясь дальше по неудобному проходу, я понял, что это за вязкая субстанция у меня под ногами. Это был пепел. Скорее всего, от сгоревшего здесь дерева. Кто-то разводил костры по всей площади коридора, а потом залил их водой. Значит, в коридоре пахло копотью с примесью бензина.
Копоть покрывала потолок и стены. На стенах она была немного влажная.
Я продолжал подъем, наклонив голову. Где мы оказались, что тут происходило?
Меня охватило странное ощущение. Чувство дежавю. Как будто я не в первый раз иду по этому коридору. Когда-то это уже со мной происходило…
Впереди раздался вскрик Леоны. Она стояла во весь рост, выйдя на более просторное место. Я поспешил вперед. И вскрикнул совершенно так же.
Мы вышли в странную просторную комнату с высоким-высоким потолком. Стены ее были наклонены вовнутрь и сходились у потолка. В свете наших с Митараи фонарей мы увидели, что они густо покрыты копотью.
— Так это же большой коридор! — закричала Леона.
— Верно, это выглядит совершенно так же, как большой коридор пирамиды Хуфу.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы заметить это, потому что вдоль обеих стен стояли два ряда черных столбов. Из-за них общий вид помещения производил несколько иное впечатление, чем настоящий коридор в пирамиде. Столбы были деревянные, и все, как один, обгоревшие дочерна.
Большой коридор и туннель, по которому мы только что поднимались, ничем не отличались от тех, что мы видели в Гизе. Вот откуда у меня появилось чувство дежавю.
— Да, это похоже на Гизу…
— Добро пожаловать.
С этими словами к нам из дальнего угла коридора неторопливо подошел Митараи. Он шел не по несколько приподнятому краю коридора вдоль стены, а по углублению в его середине. Поэтому идти приходилось медленно из-за загромождавших проход остатков сгоревшего дерева. Здесь под ногами было заметно суше, чем в туннеле, но выглядело все так, будто в этом месте бушевал сильный пожар. Влажная копоть под ногами превратилась в густую грязь.
Леона, осторожно ступая между обломков на полу, подошла к правой стене. Я беспокоился, что она в одном купальнике, но пол покрывали только остатки сгоревшего дерева, которые не могли ранить ее босые ноги.
— Если я правильно рассуждаю, то стены здесь стеклянные, — сказал Митараи, разгребая пепел на полу ногой в обуви для подводного плавания.
— Стеклянные?! — закричал я, как безумный.
Что значит стеклянные? Мы попали сюда, пробираясь по длинным туннелям в скалах, и откуда здесь взяться стеклу?
— Стекло! — крикнула Леона, повернувшись ко мне. — Гладкая стеклянная стена! Она прозрачная?!
Леона рукой стерла со стены копоть. В этом месте та была уже сухая.
— Была.
— За ней что-нибудь видно? — Она усердно продолжала вытирать копоть.
— Нет, ничего не видно.
— Совершенно ничего не понятно! Что происходит? Где мы?
— Я же сказал, в Гизе. Подробности позвольте объяснить позже.
— А монстр?
— Это тоже потом. Здесь должна быть комната царицы. Но она забита сгоревшим деревом, и войти не получится.
— То есть здесь все устроено так же, как в пирамиде в Гизе?
— Только из стекла.
— Почему?
— Исиока, не заставляй меня по нескольку раз повторять одно и то же. Все объяснения потом. Иди быстрее сюда. Осторожно, смотри под ноги. По приподнятой части вдоль стены не пройдешь, там в дырах в полу установлены деревянные столбы. По углубленной части идти тоже тяжело, но все-таки лучше.
Митараи пошел вперед, прокладывая путь по углублению в середине большого коридора, то переступая через обгоревшее дерево, то давя головешки ногами. Я, подражая Митараи, двинулся вслед за ним, впереди босой
Леоны.
От головешек, по которым мы шли, поднималась новая волна запаха горелого дерева. Леона молча шла следом по проложенной нами тропе.
Копоть покрывала стены неравномерно. В некоторых ее слой был толстым, а кое-где сквозь нее проглядывала поверхность стены. В этом тоже была какая-то загадка. Если огонь горел здесь повсюду, то и копоть должна была лежать всюду одинаково. Но в некоторых местах на черной стене просматривались следы, как от прибоя. Откуда взялась такая разница?
Мы завершили подъем по большому коридору. Меня не покидали мысли о том, что, проплыв в водолазных костюмах над красивейшим морским дном, мы, попав в какой-то сдвиг пространства и времени, вернулись в Египет.
Впереди должна была быть царская комната. Митараи, согнувшись, вошел в ведущий к ней туннель. Под резиной на его ногах скрипели головешки.
И в коридоре, который вел к царской комнате, и в ней самой повсюду были следы большого пожара. Мы втроем вошли в комнату с черными от копоти стенами. Мы с Митараи осветили своими фонарями углы, потолок и заваленный слоем сгоревшего дерева пол помещения. От запаха начинала болеть голова.
— Митараи, объясни хоть немного, — сказал я.
— Как видишь, здесь горело, — ответил мой друг, светя себе под ноги.
— Горело, и что?
— Это следы костра.
— Кто мог устроить костер в таком месте? — спросила Леона. Вопрос был совершенно логичный. Я тоже хотел бы получить на него ответ.
Митараи присел над полом, покрытым влажными головешками, и ответил нам с издевательским выражением:
— В мире много странных людей. Некоторые думают о том, не геи ли их знакомые, в то время, когда их хватает ужасный монстр. По сравнению с этим не так уж и странно развести костер в туннеле.
— А почему здесь все мокрое? — спросил я.
— Может быть, хотели залить огонь водой, — сказал Митараи явно несерьезным тоном.
— А где вода?
— Была.
Митараи встал. В испачканных черным руках он держал покрытую черной копотью толстую палку. Стукнул ей по стене. Раздался металлический звук. Палка оказалась железной.
— Леона, не посветишь ли моим фонарем сюда? И ты, Исиока, свети.
Говоря это, Митараи стал тыкать палкой в нижнюю часть стены напротив нас. Через некоторое время он поднял какой-то странный предмет. Это был квадратный кусок ткани размером метр на метр, разумеется, совершенно черный.
— Здесь таких много. К тому же здесь есть проволочная сетка. Придется ее сломать. Держитесь подальше.
Не успев закончить, Митараи ткнул куда-то железной палкой. Потом принес кусок прочного деревянного бруса, подсунул его и с силой надавил на палку. Раздался треск.
Митараи еще потыкал палкой. Через некоторое время он поднял из грязи тяжелую на вид металлическую раму с сеткой, ухмыльнулся и отбросил ее в сторону.
— Ну вот, теперь часть этой стены… — Он просунул палку в низ стены и с силой надавил. — Помогайте; не думал, что такая прочная. Тут где-то еще такие палки должны валяться.
Я поискал, но ничего не нашел. Митараи сказал, что они точно должны быть в боковой части большого коридора. Я спустился туда и принес две палки для себя и Леоны.
Мы просунули их, куда указал Митараи, и навалились втроем. Но стена не дрогнула.
— Митараи, ты не заблуждаешься? Это же стена.
— Ошибки нет, Исиока. Все говорит мне, что эта часть стены должна двигаться. Голову готов положить!
— Господин Исиока, подналяжем!
Мы, подбадривая себя дружными криками, постарались нажимать на палки одновременно.
— Митараи, ничего не выходит! Не движется, это ведь стена!
— Ладно тебе, поднажми!
И тут случилось чудо. Раздался громкий скрип, и часть стены сдвинулась сантиметров на десять.
— Сдвинулась!
— Еще одно усилие, навались!
Начав двигаться, стена поддалась и дальше. Мы втроем, наклонившись и стукаясь головами, продолжили давить, и в нижней части стены открылся проход, откуда в нашу комнату проникли загадочные золотистые лучи.
Что это был за свет? Может быть, мы неожиданно проникли в сокровищницу? Свет, возможно, был очень слабым, но после долгого нахождения в темноте он слепил, как зажженная перед самым носом электрическая лампочка.
— Ну, пошли, — бодро сказал Митараи.
— Пошли куда? — спросил я.
— В мир, наполненный светом! Или вы хотите еще посидеть в темноте?
Сказав это, Митараи взял инициативу в свои руки и без колебаний пополз по черной грязи. Он быстро пролез в узкую дыру, не расставаясь с железной палкой. После того как мы надели водолазные костюмы, раз за разом повторялось одно и то же. Из пещеры в пещеру, из туннеля в туннель — мы практически превратились в кротов.
После того как Митараи исчез из виду, еще некоторое время доносились звуки отодвигаемых им камней. И после каждого такого звука золотистый свет становился ярче.
— Исиока, давай сюда, — раздался издалека его голос, и я с опаской пополз в узкое отверстие.
Туннель оказался коротким, всего лишь метр с небольшим длиной. Я влез в него только на половину своего роста, а Митараи уже потянул меня за руку. Встав на ноги, я затаил дыхание.
Передо мной открылся необыкновенный просторный мир. Я стоял на дне впадины, а на уровне моих глаз расстилалась бескрайняя скалистая поверхность.
— Где это мы?
Пустынную скалистую поверхность заливал золотистый свет. Я не мог понять, откуда это яркое сияние, не позволявшее до конца открыть глаза.
— Ну как? — сказал Митараи удовлетворенным тоном и наклонился. Он помогал Леоне, вытаскивая ее за руку. Оглянувшись, я увидел ее, медленно поднимающуюся, с испачканным черной грязью голым животом. Как и я, она щурилась на ярком свету.
— Ну как, двести долларов готовы?
Я не понял значение этих загадочных слов Митараи.
— Ах, так мы здесь! — воскликнула Леона.
Я снова обернулся к ней.
— Невероятно! Это ведь второй этаж!
— Какой второй этаж? — спросил я, не понимая, почему она так сильно удивилась.
Леона, уперевшись обеими руками в край скалы, запрыгнула на нее. Я последовал за ней.
Митараи еще некоторое время оставался на дне впадины, осматривая проход, по которому мы пришли, и подножие скалы.
— Если орудовать железной палкой как рычагом, то с этой стороны сдвинуть камень гораздо легче, чем изнутри, — бормотал он.
Мы стояли на россыпи камней. Прямо под ногами у нас с Леоной шла глубокая трещина, через которую внизу виднелся кусок пустыни.
— Второй этаж, господин Исиока, это второй этаж пирамиды! — крикнула Леона.
Услышав это, я огляделся. Сзади нас возвышалась скалистая стена, вершина которой доходила до мощного стального каркаса, поддерживающего бесчисленные стекла. За ними, еще выше, виднелось начинающее синеть небо, западная часть которого уже окрасилась в цвета заката. Вдалеке видно было и подсвеченную заходящим солнцем круглую башню.
До меня наконец дошло, что мы на втором этаже пирамиды.
— Оказывается, есть и такой маршрут, — пробормотала Леона.
— Маршрут подъема, который проглядели профессионалы, — сказал появившийся рядом с нами Митараи.
Действительно, мы поднялись на второй этаж пирамиды, не пользуясь ни лестницей, ни канатом, ни костылями, ни молотком.
— Вы это знали, господин Митараи? — спросила Леона.
— Конечно, знал. Иначе это противоречило бы логике.
— Вы точно гений! — сказала Леона, не сумев сдержать своих чувств.
Митараи хмыкнул.
— Эти восхваления совершенно ни к чему. Я сам знаю, что обладаю необходимыми мне способностями. А двести долларов?
— Я с удовольствием заплачу!
— Пожалуйста. Эрику Бернару.
— Что?
— Обещанный срок кончается послезавтра. Так что прошу заранее зарезервировать место, где все смогут собраться. Исиока, извини, но я все объясню только там. Только, Леона, перед этим я хочу встретиться с Эриком. Сразу, как мы выйдем отсюда, свяжись с ним и организуй нам встречу завтра пораньше.
— Почему с Эриком?
— А вот это я расскажу послезавтра.
— Вы во всем разобрались?
— Иначе я не стал бы этого говорить.
— Поразительно! Но все-таки… Эрик? Может быть, он…
— Не надо об этом беспокоиться. Тебе ведь главное, чтобы съемки возобновились первого сентября.
— Эрвин Тофлер наверняка так и скажет.
— Так вот, я выполняю это свое обещание.
Я безучастно смотрел через огромное стекло на величественный вечерний пейзаж. Стоял, окруженный со всех сторон стеклянными стенами, на просторной скалистой площади.
— Можно кое-что спросить? — сказала Леона. Они с Митараи, оказывается, успели подойти к решетчатой железной двери вдалеке.
— Нельзя, — твердо ответил Митараи и пошел обратно в мою сторону. — Исиока, надо возвращаться. Запас кислорода не безграничен. Надо побыстрее, не то охранники сойдут с ума.
— У меня очень простой вопрос. Для вас это был простой случай?
Но Митараи, проигнорировав эти слова, молча пополз обратно в узкую дыру у основания высоченной скалы.
В два часа дня 31 августа мы, пообедав, прибыли в сопровождении менеджера Леоны в павильон «G» кинокомпании «Парамаунт». Как мы поняли, здесь Леона имела статус небожительницы, и самой показывать друзьям территорию студии было ниже ее достоинства. Это выглядело бы примерно так же, как если б королева Елизавета сама водила посетителей по Букингемскому дворцу.
Студия «Парамаунт» расположена в южной части Голливуда на Мелроуз-авеню. Если быть немного точнее, «Парамаунт пикчерз» занимает целый квартал, ограниченный с четырех сторон Мелроуз-авеню, бульваром Санта-Моника, Гауэр-стрит и Ван-Несс-авеню. К северу от Гауэр-стрит на склоне горы установлена знаменитая белая надпись «HOLLYWOOD».
У «Парамаунт» очень обширная территория, можно сказать, целое королевство. На ней выстроились похожие на гигантские ящики многочисленные павильоны, где прямо сейчас снимаются фильмы, которые соберут массу зрителей по всему миру. Мы с Митараи гуляли по дорожкам между этими сооружениями, а мимо нас с озабоченным видом пробегали многочисленные киношники.
Здание цвета слоновой кости, в которое нас проводили, снаружи имело довольно скромный вид, но внутри оно напоминало настоящий театр. На просторной сцене, освещенной фонарями, были расставлены складные стулья, на которых уже сидели коллеги Леоны и ждали нашего появления. Но самой Леоны мы не увидели.
Помещение показалось мне похожим на театр потому, что у края сцены стояли декорации, изображающие, очевидно, комнату в одном из небоскребов Манхэттена. Это, наверное, была кухня. Ее осветили особенно ярко, а за окнами установили фотографии ночного Манхэттена, в которые вмонтировали огромное количество крохотных лампочек.
На большом мраморном столе стоял великолепный макет, явно изображающий пирамиду Иджипт-Айленд. Его прикрывал прозрачный акриловый чехол. И сама пирамида, и круглая башня рядом, и скальное основание, и даже волны на море были выполнены очень тщательно.
Пока мы шли по студии, дверь в стене с другой стороны от мраморного стола с макетом резко отворилась, и вошла Леона. Видимо, она репетировала какую-то зимнюю сцену, поскольку была в коричневом платье-мини. Ткань платья покрывал узор из завитков, по всей его длине тянулись две — золотая и серая — вертикальные полосы.
— Господин знаменитый сыщик, добро пожаловать в мою манхэттенскую квартиру!
Леона говорила на английском, на котором только что репетировала. В гриме она выглядела совершенно другим человеком, и вся сцена напоминала кадр из фильма, так что казалось, что все это снимается на камеру.
— Итак, господа, знаменитый сыщик из Японии! Прошу ваши аплодисменты!
Подчиняясь словам знаменитой звезды, присутствующие единодушно зааплодировали.
— Господин, который вошел первым, — знаменитый сыщик Киёси Митараи, за ним — его помощник Кадзуми Исиока. Сегодня они расскажут о раскрытии загадки убийства на Бич-Пойнт, которое принесло нам столько проблем. Проходите, пожалуйста, сюда, занимайте места рядом со столом. Стулья для зрителей развернуты в эту сторону. Садитесь, я представлю вам группу.
— Приветствую, дамы и господа!
Как всегда полный уверенности, Митараи не торопясь повернулся к публике. Говорил он, разумеется, по-английски.
— Какая громадная у вас компания! Прямо отдельное государство… Есть глубокий смысл в том, что для рассказа о раскрытии преступления выбрали именно это место. Потому что именно здесь находится Вавилон.
Раздался шквал аплодисментов. Не понимая причины этого, я решил тихо сидеть на своем месте возле стола.
— Различные цивилизации — всего лишь крупицы в великой реке времени. Не больше, чем отдельные пузырьки пены. Неожиданно просыпаясь, как подводный вулкан, они какое-то время извергают пламя, а потом быстро тонут в потоке истории. Где сейчас самый блистательный центр нашей цивилизации? Где море черепичных крыш на особняках свидетельствует о процветании, где возвышается Вавилонская башня? Сейчас, когда Греция и Рим ушли в историю, это не Париж, не Лондон и не Нью-Йорк. Этот центр сейчас здесь, в Голливуде. В Голливуде, где целлулоидные грезы возвышаются надо всем, пронзая облака.
Раздались крики «Браво!», началась овация. Митараи обладал редким умением овладевать сердцами толпы.
— Мистер Холмс, прекрасная речь! Вам нужно выдвигаться на пост президента! — сказала Леона.
Снова раздались аплодисменты.
— Садитесь, пожалуйста, сюда. Я задам несколько вопросов. Нынешнее дело оказалось простым?
— На этот вопрос ответит мой помощник.
Глубоко поклонившись, как после спектакля, Митараи сел на стул. Леона задала мне тот же вопрос по-японски.
— Умерла его любимая собака, поэтому, думаю, было трудно.
Я ответил откровенно. Леона перевела мой ответ на английский, из публики послышались грустные вздохи.
— Это, должно быть, очень тяжело, — произнес кто-то.
— Не хотелось бы пережить это снова. Все мы знаем, какое горе несет утрата любимых. Это горе сравнимо с исчезновением целой цивилизации. Жить — значит, все время подвергаться ударам.
Митараи встал и заходил по сцене.
— Те, кто знает, что наша жизнь — непрестанная борьба, не боятся прямого выстрела. По-настоящему страшен удар со стороны близкого, которого ты не ожидал. Шелест деревьев, качающихся за окном, разговор с другом ни о чем, приглушенный шепот в ночной тишине — когда это все исчезает в одно мгновение, кончается весь мир.
— Перестаньте, господин Митараи, — сказала Леона по-японски, — вы произносите горькие слова. Я от этого не смогу говорить.
— О’кей, оставим этот разговор, — любезно сказал мой друг. Этой мягкости он тоже научился после смерти любимого существа. — Но так я сказал потому, что это имеет отношение к нашему делу. Будь это тысячу раз необыкновенное явление, для большинства людей оно выглядит всего лишь таким, каким оно им представляется. Для тех, кого это коснулось, нет ничего, кроме печали, которая затмевает все остальное. Люди эгоистичны. И цивилизация часто развивается, руководствуясь этой эгоистичностью.
— Разрешите представить вам нашу группу. Режиссер Эрвин Тофлер, — сказала Леона.
Мужчина, сидевший в кресле, поднял руку.
— Мистер Митараи, в ваших словах чувствуется сила.
— Рядом с ним помощник режиссера Боб Элоиз. Дальше — главный оператор Брайан Уитни.
— Привет! — Тот тоже приподнял руку.
— Главный художник Эрик Бернар, вы с ним уже знакомы.
— Обещал показать музей, — сказал Эрик.
— Этот макет сделан замечательно! — сказал Митараи.
— По соседству с ним его помощник, Стивен Олсон, потом Харрисон Тайнер.
Таким же образом Леона представила всех членов съемочной группы.
— Там, в углу, со злобным лицом сидит начальник новоорлеанской полиции Декстер Гордон, а рядом с ним — специальный агент ФБР Нельсон Макфарен. Скорее всего, комментариев от них мы не дождемся.
— Почему же, мисс Мацудзаки? — веско сказал Декстер, крупный мужчина, похожий на персонажа с рекламы «Кей-эф-си». — Я не знаю, насколько вы хороший сыщик, но здесь не Токио. Хочу сказать только одно — если он нас не убедит, то съемку я не разрешу.
— Что за зануда! Он всегда такой, — сказала Леона по-японски.
— Полицейские всюду одинаковые, — ответил Митараи тоже по-японски.
— И еще одно: я терпеть не могу сыщиков, — продолжил начальник полиции.
— Отличный прием, — сказал мне Митараи со смехом.
— Трое в том углу — охранники убитого Ричарда Алексона Рикки Сполдинг, Родриго Граппели и Джозеф О’Коннор. Все они пятнадцатого августа были с нами на Бич-Пойнт. Если не учитывать сто человек танцоров, тут не хватает только Ричарда Алексона и Стива Миллера.
Я подумал, что все трое выглядят неприветливо, не сильно отличаясь от полицейских, но, похоже, я ошибался. Рикки Сполдинг, едва умещавшийся на складном стуле, подал голос с самого заднего ряда:
— А мы очень любим частных сыщиков.
Митараи картинно поклонился.
— Здесь все занятые люди, так что не будем терять времени. Я после этого тоже собираюсь отправиться в небольшое путешествие. Итак, начнем. Сегодня у нас будет необычная игра в суд. Прокуроров двое, судьи нет, все зрители — присяжные; вы должны будете внимательно следить за моими объяснениями и экспериментами, а потом вынести решение… Итак, что же за событие произошло на богом забытом скалистом острове?
Он заложил руки за спину и продолжил, глядя на носки своих ботинок:
— Видный представитель американских деловых и политических кругов, отличавшийся своей эксцентричностью, умер в необычном здании, которое построил его брат, египтолог-оригинал, сгоревший посреди австралийской пустыни. Произошло это на седьмом этаже каменной башни; причина смерти, как ни странно, — утопление. Дата происшествия — пятнадцатое августа восемьдесят шестого года. Комната была плотно заперта, так что нитку не просунуть. Накануне вечером прошел ураган.
Так вот, убийство ли это? Только как это возможно — утопить мужчину в запертой комнате на седьмом этаже башни? Да еще в морской воде…
Накануне вечером присутствующая здесь госпожа Леона видела у подножия башни странное существо. Монстра с ушами, торчащими по сторонам головы, как у волка, и пастью от уха до уха. Его имя — Анубис, он описан в древнеегипетской «Книге мертвых»; это посланец подземного царства. Многие трезвомыслящие люди долгое время сомневались в существовании монстра, которого, по словам Леоны, она видела, но сейчас, когда реальность этого персонажа установлена, становится совершенно ясно, что мы не можем просто так отмахнуться от подозрения в его прямой причастности к загадочной смерти бизнесмена на верхнем этаже башни.
Таким образом, это происшествие не могло быть заурядным убийством. Это месть цивилизации, достигшей своего расцвета в глубокой древности, другой возгордившейся цивилизации, которая находится сейчас на пике экономического процветания.
После этих слов Митараи в павильоне повисла тишина. Стал слышен тихий звук работающего кондиционера. Леона тоже села на стул в кухне и внимательно слушала. Не зная английского, я скучал, но, чувствуя установившуюся в зале атмосферу, сидел молча, не шевелясь.
— Процветавшая в глубокой древности цивилизация, о которой я упомянул, это, как вы догадываетесь, существовавшая на берегах Нила несколько тысяч лет назад цивилизация Древнего Египта — и Анубис, которого видела Леона ураганной ночью, был посланцем этой цивилизации.
— Значит, он все-таки замешан в этом деле? — спросила Леона.
— Если вы спрашиваете, был ли Анубис тем преступником, который своими руками убил Ричарда Алексона, то я отвечу «нет». Он — всего лишь символ. Всего лишь ключ, помогающий нам понять, что суть произошедшего — месть одной из восточных цивилизаций другой цивилизации.
— Кто же он? — спросила Леона. — Я всем уже рассказала, что мы с ним встретились, что он поселился в подземелье Иджипт-Айленд. Кто он? Человек?
— Ты сначала это хочешь узнать? Понятно, отвечаю. Он человек. И имя у него есть. Роджер.
— Роджер? Какой Роджер?
— Алексон.
— Алексон? Роджер Алексон? — зашумели присутствовавшие.
— Что это значит? Член клана Алексонов?
— Да, Леона, именно так. Он — сын Пола Алексона, который построил пирамиду и каменную башню.
— Сын? У него есть сын? А жена…
— Была и жена. Ее звали Энн. Она работала химиком в оружейном исследовательском центре Алексонов. Но она уже умерла.
— Это как-то связано с тем, как выглядит Роджер?
— Очень тесно. Трудно поверить, но это абсолютный факт, и я прошу всех, пусть и через силу, принять его к сведению. Этот факт — самая строго охраняемая тайна семьи Алексонов, поэтому храните его как можно глубже. Новейшее оружие, которое разрабатывала Энн, — это гербициды, их применяли во Вьетнаме.
— Гербициды?
— Да. Американские войска обожглись на борьбе с Вьетконгом, развернувшим с ними партизанскую войну в джунглях. Компании Алексонов было поручено в срочном порядке разработать химическое оружие, которое превратило бы вьетнамские джунгли в высохшее поле. И их исследовательский центр быстро такое оружие создал. Для этого использовали диоксин. Возможно, вы слышали это название.
— Диоксин? — повторила Леона.
— Да, диоксин. Недавно стало известно, что он в пять тысяч раз более ядовит, чем цианистый калий; это самое сильное отравляющее вещество. Смертельная доза — всего одна десятитысячная грамма. К тому же, попав в организм человека, он не выводится. Раньше в природе не существовало яда такой силы. Он в больших количествах применялся при производстве дефолиантов [300], которые использовали во Вьетнаме. Это очень стабильное вещество, не растворимое в воде и практически вечного действия. Такой сильный яд был необходим, чтобы за короткое время с деревьев осыпались все листья. Если говорить о диоксине подробно, мне не хватит целого дня. Но хотя в то время о силе отравляющего действия диоксина было известно, человечество не знало о некоторых его других необычных свойствах.
Митараи прервал свою речь и окинул взглядом сидящих перед ним американцев.
— Но такая уж это вещь — цивилизация. Мы повсюду пользуемся благами, которые дает нам электричество, однако при этом никто не знает, что это такое. Мы просто из своего опыта усвоили, что если сделать то-то, то результат будет таким-то. Мы не думаем об изобретателе такого достижения цивилизации, как мотор. Но изобретатель существует. Мотор был изобретен, когда к проводнику по ошибке подключили ток и он начал вращаться [301]. На самом деле наша цивилизация все еще находится на таком уровне.
То же самое и с диоксином. Его использовали для дефолиации лесов во Вьетнаме, и только гораздо позже заметили его страшные побочные действия. Диоксин обладает свойством, попав в человеческий организм, воздействовать непосредственно на ДНК и разрушать ее. При копировании спираль ДНК делится на две, как если бы расстегнули молнию, и в пространство между ними попадает диоксин… Ну ладно, объяснять это сейчас нет большого смысла. Скажу о главном — под влиянием диоксина скачкообразно увеличивается количество детей, рождающихся с уродствами. Во Вьетнаме появилось на свет огромное количество таких младенцев — без головного мозга, без некоторых конечностей, с двумя головами, с двумя торсами. Большинство из них умерли, но некоторые выжили. Они — дети нашей цивилизации, решившей использовать диоксин.
Конечно, дети с врожденными уродствами встречаются и в природе. И этим сначала пытались оправдать применение дефолиантов. И что же? Дети с уродствами рождаются только во Вьетнаме? Нет, ваш бог не мог допустить такой несправедливости. В Америке они тоже есть. Таким ребенком оказался и Роджер Алексон.
В студии воцарилась удушливая тишина, вызванная отчаянием. Для американцев это было сильным ударом.
— Есть свидетельства, что и у американцев, служивших во Вьетнаме, рождались дети с уродствами, хотя это и скрывали. Война — это временное помешательство. Развязавшие войну из-за какого-то мелкого повода власть имущие через десять лет снова подружатся и легко забудут, что воевали всего несколько лет назад. Это политика. Цивилизация строится на тотальной игре. Здесь действует только механика денег, а мораль — не более чем лицедейство. Запасы оружия на складах, которое произвели, затратив большие деньги, надо продать, как молоко или сахар. У всех товаров путь один. Америка — крупнейший в мире военный завод. И одновременно — технологический лидер цивилизации. Вот только простые люди, у которых родились дети-уроды, никуда не исчезают с концом игры. Им приходится продолжать жить в страданиях, о которых никто не догадывается.
— И Роджеру тоже…
— Совершенно верно, Леона. Ему придется прожить всю жизнь, избегая других людей. Он всю свою жизнь будет расплачиваться за чужие грехи, в которых никак не виновен. В этом одна из тайн строительства того странного сооружения на Иджипт-Айленд. Где бы ни был Роджер, его могли увидеть. Отец, жалея сына, поселился вдалеке от людей, построил подземную резиденцию для сына и собирался ухаживать за ним всю жизнь.
— Боже мой!
— Организм сына совсем не подходил для жизни на поверхности, но у него неожиданно открылись способности к плаванию и погружению на глубину. Строение тела очень подходило для нахождения в воде. Своего рода возвращение к биологическим предкам.
— Почему он хотел до меня дотронуться?
— Его умственные способности не уступают обычному человеку, а может быть, и выше. Он не злодей. Вы, господа, наверное, не можете и представить такого, но он ни разу в своей жизни не видел женщину.
— Боже мой!
Присутствующие закивали.
— Он знал только одного человека — своего отца Пола, и тот был для него всем. Когда он увидел тебя рядом с собой под дождем, ему показалось, что он видит божественное чудо необыкновенной красоты. Он сказал мне, что неожиданно для самого себя произнес эти слова.
— Да, он не допускал никаких грубостей…
— Он и не мог. Мы судим по его страшному внешнему виду и безосновательно считаем его грубым животным. Но дело обстоит совсем наоборот. Он боится этого мира больше, чем кто-либо другой. Он очень слаб. Мускулы его рук и наполовину не так сильны, как у нас.
— Вы правы. Значит, тогда он только хотел рассмотреть меня, то есть женщину, человека женского пола…
— Вот именно. Только, к сожалению, он вряд ли проживет долго.
— Надо было с ним поближе познакомиться… А на каком языке он говорил?
— На испанском.
— Испанском?
— Да. Не знаю, почему, но отец, Пол, научил его испанскому.
— Значит, это был испанский язык… Но странно, господин Митараи, откуда вы все это знаете? Как вам удалось за такое короткое время выяснить такие подробности?
Мой друг усмехнулся.
— Почему ты об этом спрашиваешь? Это же просто. Я спросил у Роджера.
— Как же…
— Он не монстр. Такой же человек, как мы. Спросить у него самого гораздо надежнее, чем неделями опрашивать других. Разве нет?
— Да, конечно.
— Я сказал ему, что я врач, и он дал осмотреть его лицо и кожу. На самом деле он был в очень затруднительном положении. Подходит к концу все, что оставил ему отец, — баллоны с воздухом, топливо, аккумуляторы, пища, вода, витамины и кальций, разные питательные добавки… В обмен на мое обещание пополнить его запасы он поделился некоторой информацией. Я оказался для него этаким ангелом-спасителем.
— Вы способны подружиться с кем угодно!
Митараи слегка улыбнулся.
— Кроме дебилов.
— Подождите, а почему Роджер так похож на Анубиса?
— На этот вопрос у меня нет ответа, — сказал Митараи. — Такова была воля истории. Ответа нет ни у кого. История — как божественная память. Преодолев пространство и время, некоторые явления воспроизводятся вновь. Наша задача — понять волю неба и направить развитие цивилизации в правильном направлении, чтобы насколько возможно отсрочить ее конец.
Послышался глубокий вздох. Вздыхал Эрвин Тофлер.
— Мистер Митараи, слушая вас, я чувствую себя, как будто пришел в церковь. Вспоминается также эпический фильм «Нетерпимость» [302] великого создателя Голливуда Гриффита. Вы затронули мои чувства гораздо глубже, чем воскресная проповедь.
— Бог существует в пространстве. И обращается к нам через кого-нибудь из людей. И этот кто-то не обязательно священник, — сказал Митараи.
— Мистер Митараи, значит, Роджер — не преступник? — спросил Эрик Бернар.
— Нет.
— Из вашего рассказа я понял, что хотя он и выглядит по-другому, но в остальном ничем не отличается от нас с вами. Он не сверхчеловек, верно?
— В нашем происшествии нет никаких сверхлюдей.
— Но, тогда как же удалось утопить человека в запертой комнате на седьмом этаже башни? Кто, если не сверхчеловек, мог это сделать? — сказал Брайан Уитни.
— Это сделал человек с точно такими же способностями, как и у нас.
— Каким образом?
— Я сейчас об этом расскажу, — уверенно сказал Митараи. — Что представляет собой модернистская пирамида на Бич-Пойнт? Амбициозное творение авангардного архитектора? Туристическую достопримечательность? Замок Нойшванштайн [303] сумасшедшего ученого? Ничего подобного. Пол Алексон, человек, обладающий блестящим умом, был выдающимся исследователем пирамид. В результате многолетних исследований он пришел к совершенно новым, уникальным выводам о целях сооружения пирамиды Хуфу в Гизе.
— Уникальным? — спросил главный режиссер.
— Именно так. Очень жаль, что здесь не присутствует никто из специалистов по Египту или пирамидам. Это совершенно необычная трактовка пирамид.
— Мисс Мацудзаки очень хорошо разбирается в пирамидах, — сказал Эдвард Фримпл.
— Ты? Правда?
— Вы не поверите, но я очень много о них читала.
— Вот как! Тогда ты, наверное, поймешь, насколько новая теория Пола Алексона ломает все шаблоны. Он считал, что пирамида Хуфу является насосом.
Леона молчала, приоткрыв рот. У большинства присутствовавших киношников была такая же реакция. В павильоне повисло особое молчание людей, застигнутых врасплох.
— Что вы сказали? Что вы сейчас сказали, господин Митараи? Насосом?
— Да. — Мой друг кивнул.
— Я совершенно не могу понять смысл ваших слов. Насос, вы говорите? Я прочла сотню книг о пирамидах. Там было очень много различных теорий о пирамиде Хуфу. Но ничего подобного я не видела. В смысле, про насос.
— Американское археологическое сообщество отреагировало точно так же. Так что Пола успешно выгнали из академического мира и посоветовали лечь в психиатрическую больницу. Представления здравомыслящих людей повсюду одинаковы. С такой же бедой столкнулся Галилей, который делал дурацкие заявления, будто перо и молоток падают с одинаковым ускорением и что Земля вращается вокруг Солнца.
— Объясните яснее! Хватит фраз вокруг да около в голливудском стиле. Эта его новая теория касается всех восьмидесяти или девяноста пирамид, которые есть в Египте?
Митараи медленно покачал головой.
— Совсем нет, госпожа Мацудзаки. Только одной пирамиды Хуфу в Гизе.
— Почему? В чем тут дело?
— Только в одной пирамиде Хуфу усыпальница фараона находится на высоте пятидесяти метров над уровнем земли. Такого нет ни в одной другой пирамиде. Во всех других пирамидах, с самого начала строившихся как усыпальницы фараонов, саркофаг помещали либо под землей, либо на уровне земли. Только в пирамиде Хуфу комната, в которой должен был стоять саркофаг, находится на пятьдесят метров выше поверхности. Но на самом деле в этой комнате нет останков фараона, только маленький пустой саркофаг. В течение многих лет это было загадкой для ученых. И вот еретик-египтолог Пол предложил совершенно уникальный ответ на эту загадку.
— Значит, он считал, что только пирамида Хуфу — не усыпальница? — спросила Леона.
— Совершенно справедливо.
— Я с этим согласна.
— Он считал, что пирамиду Хуфу построили в гораздо более древние времена, чем мы себе представляем, потом ее долго достраивали, в результате чего она приобрела свою нынешнюю форму, а фараон Хуфу в один прекрасный день решил сделать ее своей усыпальницей.
— Понятно. Но тогда получается, что пирамида Хуфу — самая старая из всех.
— Часть пирамиды Хуфу.
— Это означает, что пирамида Хуфу сначала строилась с совсем другими целями, не так ли?
— Пол считал так. Ее построили с целью, которая нам и в голову не может прийти, и форма ее изначально была совсем не такой, как сейчас.
— Какой же?
— По его мнению, первоначально пирамида Хуфу напоминала формой Вавилонскую башню. До сих пор сохранилось немало сделанных им набросков.
— Где? — спросил Эрвин Тофлер.
— Под землей на Иджипт-Айленд. Роджер до сих пор тщательно хранит исследования отца.
— Вы что, потом снова туда отправились? Один? — с
изумлением спросила Леона.
— Я готов сделать все, что угодно, чтобы найти истину. Для этого и жизни не жалко. Когда-то пирамида Хуфу была второй Вавилонской башней, построенной на нильских землях. Тысячу лет ее перестраивали, ремонтировали, какие-то части сносили, какие-то достраивали, и наконец она приобрела нынешнюю форму.
— Форма ее отличалась от той башни, что на Востоке?
— Вавилонская башня и пирамида Хуфу с течением времени стали все больше отличаться друг от друга и по форме, и по целям, с которыми они использовались.
— А при чем тут насос? — подал издалека голос Боб Элоиз.
— Господа, вам известна легенда о висячих садах Семирамиды в Вавилоне?
Митараи снова неожиданно сменил тему. Это был его излюбленный прием. Кое-кто из присутствующих уверенно закивал, но большинство не ответили.
— А тебе, госпожа Мацудзаки?
— В общих чертах знаю. Наверху высокого здания из необожженного кирпича был целый лес садов, вы об этом?
— Да, я об этой легенде. Никто эту башню не видел. Но когда мы думаем о столь далекой от нас цивилизации Вавилона, в глубине сознания всплывает именно ее облик. Кстати, если в Вавилоне действительно существовали висячие сады, возникает очень простой вопрос, разве нет? Господа, и Египет, и Ирак находятся в пустыне. Дождей крайне мало. Когда мы слышим о висячих садах, нам кажется вполне естественной идея устроить сад на крыше. Потому что в наших странах идут дожди. Но в Вавилоне дождей почти нет. Как же они поливали свои висячие сады?
Когда Митараи замолчал, стало понятно, что многие слушали его, затаив дыхание.
— Итак, что там про насос? — спросила Леона тихо.
— Теория Пола Алексона полностью перевернула существовавшие до той поры представления египтологов, археологов и исследователей пирамид. Вполне естественно, что многие трезвомыслящие ученые постарались удалить его из научного сообщества. Господа, представьте, что все вы — уважаемые члены американского сообщества исследователей пирамид, и у многих ли хватило бы мужества серьезно отнестись к фантазии Пола Алексона?
Но если подумать, его догадка не была такой уж необычной. Пирамида Хуфу — самая древняя в Гизе и существовала еще до расцвета цивилизации в дельте Нила. Поэтому он считал, что во время ее сооружения здесь было сильно влияние цивилизации Междуречья Тигра и Евфрата. Это вполне логичное суждение. Многие цивилизации постепенно, шаг за шагом, выросли из очень примитивных первоначальных культур. Они созревали медленно, день за днем. Не бывает так, чтобы в один прекрасный день ниоткуда появилась цивилизация в законченной форме. Семена других цивилизаций попадают на ее территорию, как семена одуванчика. Пол Алексон считал, что и египетская цивилизация пирамид возникла так же.
Но, так или иначе, он лишился своего места в научных кругах. Но он не собирался так просто отказываться от своих убеждений. И, что ни говорите, в нем текла кровь клана Алексонов. К счастью или к несчастью, в то время умер его отец, и Пол получил немалое наследство. К тому же после смерти супруги у него остался драгоценный сын Роджер. Младшие братья Ричард и Грэм, разумеется, сочувствовали ему и, должно быть, оказали существенную финансовую поддержку. С учетом всего этого Пол Алексон предпринял надлежащие действия. Он купил на юге землю вдалеке от жилья и поселился там вдвоем с сыном. Если б он поселил его в Филадельфии, в королевстве Алексонов, там сына беспокоила бы прислуга и посетители, и слухи о Роджере просочились бы наружу. Поэтому Пол избрал жизнь затворника. Так он укрыл от посторонних взглядов своего необычного сына и соорудил огромную площадку для эксперимента, которым хотел подтвердить свою теорию.
— Это и есть стеклянная пирамида?
— Настоящей-то он не мог воспользоваться… Да, ему было необходимо построить копию. Чтобы избежать распространения слухов в Америке, он пригласил мексиканскую строительную компанию. И сына тоже учил не английскому, а испанскому языку.
— Почему?
— Он пришел к этому решению после долгих размышлений. Решил, что сыну будет лучше, если он не сможет общаться с обыкновенными американцами. Конечно, место у моря он выбрал потому, что организм Роджера был лучше приспособлен к жизни в воде, а чтобы в море можно было окунуться когда угодно, нашел, где потеплее. Но кое-что для Пола было всего важнее. Это чтобы вокруг всегда была вода. Иначе у него не получилось бы провести опыт, подтверждающий возможность использовать пирамиду как насос.
И еще одно. Новый Орлеан расположен на той же тридцатой параллели, что и Гиза. А это значит, что климатические условия здесь не слишком отличаются от древнеегипетских. Если б они были другими, результаты эксперимента оказались бы не такими убедительными.
Далее. Это что-то вроде его суеверия. Гиза находится примерно на тридцатом градусе восточной долготы, а Новый Орлеан — на девяностом градусе западной долготы. Если земной шар разрезать по вертикали на три равные части, то Гиза и Новый Орлеан окажутся на двух из этих трех линий разреза. Я думаю, в данном месте он испытывал особое вдохновение. Так что у выбора Бич-Пойнт около Нового Орлеана в качестве места для сооружения стеклянной пирамиды было несколько причин.
— А третья линия? — спросил режиссер.
— Это сто пятидесятый градус восточной долготы. Он приходится на район города Брисбена в Австралии. На этой долготе, на тридцатом градусе южной широты, в марте восемьдесят четвертого года Пол Алексон покончил с жизнью через самосожжение.
Раздались удивленные вскрики.
— Пол был не только ученым-теоретиком, но и человеком, придававшим большое значение магическим смыслам, — сказал Митараи. — Наконец мы добрались до объяснения того, для какого же эксперимента была построена стеклянная пирамида на Бич-Пойнт.
После этих слов Митараи, пройдя у меня за спиной, остановился у кухонного стола со стоящим на нем макетом.
— Это макет стеклянной пирамиды, который господин Эрик Бернар изготовил по чертежу Пола Алексона. Макет получился замечательный, смотрите…
С этими словами он взялся обеими руками за половину пирамиды, обращенную к зрителям, и отодвинул ее. Пирамида стала видна в разрезе. Были видны знакомые по многим книгам восходящий проход, нисходящий проход, комната царя, комната царицы и чуть более широкий большой коридор, точно воспроизведенные в уменьшенном масштабе.
Довольно запутанная система коридоров выглядела как ходы в муравейнике, построенном в треугольном сосуде, заполненном песком. Коридоры были сделаны из прозрачного стекла и почему-то набиты множеством щепок и белой ватой. Нижняя ее часть, как и в настоящей, была аккуратно засыпана песком.
— Пирамида на Бич-Пойнт — так же как и оригинал в Гизе, на который ориентировался Пол, — изменяется с годами. Первоначально сооружение Пола Алексона выглядело так, как представлено на этом макете. Восходящий и нисходящий коридоры, за исключением подземной части, изготовлены из ударопрочного стекла. Это для того, чтобы можно было собственными глазами наблюдать явления, которые, по предположению Пола, должны были произойти во время эксперимента. Для еще лучшего обзора всю верхнюю часть пирамиды он сделал стеклянной. Это позволяло вести детальные наблюдения в свете проникающих внутрь солнечных лучей. Ведь электричества там нет.
Как мы видим, нисходящий коридор пирамиды уходит глубоко под землю и соединяется с подземной комнатой. В пирамиде Хуфу эта подземная комната, в отличие от расположенных в верхней части комнат царя и царицы, сделана достаточно грубо, и причина этого давно мучает ученых. По общепринятому мнению, первоначально останки фараона предполагалось захоронить в подземной комнате, как это сделано в других пирамидах, но фараон, приехав ознакомиться с ходом строительства, выразил желание быть похороненным повыше и распорядился подготовить для себя помещение около комнаты царицы. Однако та была уже готова, поэтому комнату царя пришлось строить еще выше, и, таким образом, их стало три. В центре подземной комнаты есть колодец. В Гизе это просто бездонный колодец, а на Бич-Пойнте он, как видите, переходит в туннель и соединяется с морем.
На этом наше обследование места события завершается. На данном макете из-за недостатка времени не воспроизведен алтарь, доставленный из Асуана и установленный по частям на морском дне у Иджипт-Айленд. В потолке одной из комнат алтаря есть отверстие, за которым начинается туннель, тянущийся под островом и соединяющийся с колодцем в подземной комнате. На макете это видно. Такой стеклянный коридор именно этой формы есть и в пирамиде на острове. Мы это проверили. Сейчас он скрыт от взглядов, как будто его и не существует. Он обмазан цементом и выглядит как скала. Так что даже находясь в пирамиде рядом с ним, невозможно догадаться о его существовании. К тому же через несколько метров от начала, примерно здесь, главный вход перекрыт камнями и цементом, чтобы создать впечатление тупика. Но эту перемычку совсем недавно — конкретнее, в начале этого года — соорудил Роджер. Причина в том, что главный проход проломили строители из Нового Орлеана и открылся ход в коридор.
Коридор внутри пирамиды — это часть подземного жилища Роджера Алексона. Чувствуя угрозу и опасаясь, что его жилье и он сам будут обнаружены, он отпугнул рабочих и сразу же построил здесь стену. И создал иллюзию, что главный вход с самого начала имел длину всего несколько метров. Рассказывать о форме этого коридора сейчас не имеет смысла, просто взгляните на макет. Это точная копия подлинного коридора в Гизе. Если смотреть изнутри пирамиды, комната царя снаружи обмазана цементом и обложена камнем, поэтому смотрится как огромная скала. Перед ней, вот здесь, — ровная скальная поверхность. Я думаю, что сразу после того, как сооружение устройства для эксперимента было закончено, из нее торчали только углы стального каркаса. Для эксперимента этого было достаточно.
На этом симпатичном макете, как вы видите, сделан и второй этаж с ровным скалистым полом. Воспроизведена и комната царя, замаскированная под скалу. Перед этой скалой начинается несколько углубленная дорожка, ведущая к двери с железной решеткой.
Митараи поводил указательным пальцем над макетом. Даже не зная языка, я в этот момент чувствовал, о чем он говорит. Макет был разрезан надвое примерно в середине этой дорожки, и зрители видели его сечение, прикрытое прозрачным виниловым листом.
— Дальше, за решетчатой дверью, начинается подвесной мост. Он под небольшим углом спускается к башне.
На макете подвесной мост был сделан из прозрачного акрила. Вчера Митараи вместе с сотрудниками Эрика Бернара целый день занимался изготовлением этого подробного макета.
— Подвесной мост дотягивается до верха башни. Но, точнее говоря, он несколько не достает до уровня ее плоской крыши и упирается в стену сантиметров на двадцать ниже. И в этом месте, между крышей и мостом, в стене сделано маленькое вентиляционное окно. А внутри башни…
Говоря это, Митараи коснулся пальцем передней части башни, и, к всеобщему удивлению, она так же раскрылась на две половины. Часть зрителей подошла поближе, чтобы рассмотреть башню в разрезе, который тоже был закрыт листом прозрачного акрила. Из всех помещений наиболее точно была воспроизведена только комната на седьмом этаже, в ней даже стояла кровать.
— Внутри там все выглядит таким образом. На макете представлена только комната на седьмом этаже, но нам этого достаточно. Дверь, ведущая в эту комнату, прочная, как люк на подводной лодке, по периметру проложен резиновый уплотнитель. Сбоку от двери, вот здесь, на уровне пола есть еще одно маленькое вентиляционное окно. На этом окне, так же как на втором, которое находится под потолком, есть металлические дверцы, открывающиеся снаружи. Это важный момент, поэтому хорошенько его запомните.
Сейчас же опять вернемся к пирамиде. Еще раз внимательно посмотрите на прозрачную верхнюю часть и на наклонный коридор. Вы, наверное, заметили, что здесь много обрезков дерева, щепок и ваты. Этот горючий материал обильно пропитан бензином. Сейчас я его подожгу. Не возражаете?.. Смотрите внимательно.
При этих словах публика заволновалась, и, застучав стульями, пододвинулась поближе. Леона еще раньше переместилась на место, откуда макет был хорошо виден.
— Тише, господа, тише, пожалуйста. С какой стороны лучше поджечь?.. Давайте отсюда.
Митараи протиснул сложенные вместе большой и указательный пальцы во второй этаж пирамиды, в то место у скалы, откуда начиналась дорожка. Это то место, подумал я, куда мы выбрались по черной грязи.
Мой друг взялся за крохотную ручку в виде палочки, вытащил за нее один блок и поднял его над головой.
— Это отверстие для розжига гигантского очага, а этот блок — его крышка. Понятно? Господа, Леона, есть спички?
Леона автоматически похлопала себя по карманам.
— Нет.
— А у меня есть, — сказал Эрик Бернар и передал Митараи коробок.
— Спасибо. Итак, начинается эксперимент. Повторить его, думаю, не получится, так что, господа, ничего не пропустите.
С этими словами Митараи оглядел аудиторию и уверенным движением чиркнул спичкой. Маленькая деревянная палочка в его руке с характерным шипением вспыхнула оранжевым огоньком. Митараи быстро сунул ее в отверстие у подножия скалы.
Раздался хлопок, и внутри прозрачной комнаты царя загорелось оранжевое пламя. Митараи моментально схватил блок с ручкой и заткнул им отверстие.
На глазах у людей, следивших за этим, затаив дыхание, огонь быстро распространялся по стеклянному проходу. Вскоре загорелись оранжевым и обрезки дерева, которыми в замысловатом порядке был плотно набит большой коридор.
Огонь перекинулся на комнату царицы, спустился по восходящему коридору и, повернув, проник и в нисходящий коридор. За доли секунды он добрался до подземной комнаты.
Увидев все это, я теперь воспринимал все проходы внутри пирамиды Хуфу как единую систему. Эта система, олицетворяющая загадку пирамиды, предстала теперь окрашенной в цвет оранжевого пламени. Послышались взволнованные голоса зрителей.
Пламя продолжало гореть в прозрачных трубах на глазах у множества людей. Эти трубы сейчас выглядели как оранжевые неоновые трубки.
Перед лицом возбужденной публики, стоя рядом с макетом, Митараи бросал взгляд то на охваченные пламенем коридоры, то на удивленные лица присутствующих. Среди них лишь один человек сохранял спокойствие. Это был Эрик Бернар. Только он уже знал от Митараи, для чего сделали макет.
Пламя горело минут десять. За это время никто не оторвал взгляда от сверкавшего огнем макета, и я в том числе. Митараи ничего не сказал мне о том, зачем он сделал этот макет, и я, не представляя себе, что последует дальше, мучился от любопытства.
Через некоторое время я заметил, что пламя слабеет. Сверкавшая, как авангардистский светильник, желтым светом пирамида начала постепенно темнеть.
Только я подумал, что пламя стихает, раздались удивленные голоса. Сидевший в задних рядах Боб Элоиз вскочил на ноги. Пытаясь понять, что случилось, я тоже встал со стула и постарался рассмотреть, что происходит в прозрачном коридоре.
— Ничего себе, — сказал я по-японски.
Огонь начал гаснуть снизу. Так и должно было быть. Я не поверил своим глазам. Подземная комната наполнилась водой.
— Как же это может быть?
Из колодца в полу поднималась вода. Прямо на глазах подземная комната превратилась в бассейн.
Свет тускнел, становилось темнее, пламя ослабевало и наконец совсем погасло.
Раздались удивленные голоса. Зрители один за другим вставали со своих стульев. Наконец стояли уже все. Я тоже поднялся и встал на колени перед макетом.
Уровень воды на глазах поднимался. Наполнив подземную комнату, вода пошла выше, по нисходящему проходу. Проход поворачивал под острым углом. Вода поднялась выше, теперь уже в восходящий проход. Митараи не отходил от макета. Он знал, чем закончится эксперимент.
Между тем уровень воды продолжал повышаться, она уже заполнила комнату царицы и пошла дальше, в большой коридор. Тут пространство стало больше, и скорость подъема воды замедлилась. Но она все равно продолжала подниматься.
Комната царицы тоже превратилась в бассейн. Водой туда занесло обгоревшие деревяшки и остатки ваты, из-за них вода казалась совершенно черной. Наконец наполнился и большой коридор.
Это было удивительно. Напор воды не уменьшался. Она добралась уже до комнаты царя. И ее уровень все рос. Она начала затапливать комнату царя.
Здесь напор воды стал ослабевать. Но она не перестала подниматься. Шум в публике усилился. Люди вели себя как посетители ночного клуба при виде неожиданных трюков фокусника. Зрители собрались в первом ряду, перед макетом. Те, кто был ближе остальных, сели на холодный бетонный пол.
Вода вроде бы перестала подниматься. Но до потолка комнаты царя оставалось всего несколько миллиметров, и все прозрачные ходы в пирамиде были полны воды. В это было трудно поверить.
— Подъем воды прекратился. Из-за активного горения давление воздуха в проходах сильно снизилось. А сейчас — главная часть эксперимента. Смотрите внимательно. Готовы?
Митараи снова взялся большим и указательным пальцами за рукоятку блока, которым он недавно закрыл отверстие около начала дорожки, и резко его поднял.
— Ах! — раздалось вокруг.
Из отверстия у подножия скалы забил фонтан воды. Вода быстро залила дорожку, проложенную в углублении. Вот как! Это углубление оказалось водоводом!
Уровень воды в комнате царя стал медленно понижаться. Часть воды через колодец в подземной комнате возвращалась в море, окружавшее макет, а другая сбегала по водоводу, проложенному по скальной поверхности второго этажа, и беспрепятственно проникала за решетчатую дверь.
Вода бодро бежала под уклон по подвесному мосту. Под удивленные крики зрителей она добралась до башни и потекла в комнату на седьмом этаже.
— Вот оно что! — воскликнул я по-японски. Стало ясно, в чем дело. — И это плотно запертая комната?
Вода продолжала течь в комнату и на глазах заполнила ее. Башня-то намного меньше пирамиды, и комната на ее седьмом этаже намного меньше комнаты царя.
Когда наконец вся вода ушла из комнаты царя, комната на седьмом этаже, наоборот, превратилась в заполненную до краев цистерну. Еще остававшаяся на наклонном подвесном мосту вода продолжала бежать к башне и стекала вниз по ее внешним стенам.
Все потеряли дар речи. В вакууме, к всеобщему удивлению возникшем в ходах внутри пирамиды, уровень воды медленно понижался. Вода вокруг макета стала мутнеть от попадавшей в нее сажи.
Присутствующие были озадачены и взволнованы. Вода без единого всплеска уходила. Никто не мог поверить в то, что увиденное ими произошло в действительности. Наконец пирамида полностью опустела, а вода вокруг макета приобрела черноватый оттенок. Только комната на седьмом этаже была еще полна. В ходах внутри пирамиды остались только черные головешки, и, кроме них, ничего не говорило о том, что здесь что-то произошло.
— Думаю, что после этого никаких дополнительных объяснений не требуется. Факт, свидетелями которого все вы стали, полностью опровергает возможность существования каких-либо иных версий. Вот как оказалась устроена стеклянная пирамида Бич-Пойнт. Как видите, вода целиком, без остатка, заполнила комнату на седьмом этаже башни, и воздуха в ней совсем не осталось. Она дошла до самого потолка. Потому что ей был заполнен и подвесной мост. В таких условиях утонуло бы любое существо, кроме рыбы.
Присутствующие потрясенно молчали.
— Однако, чтобы это убийство, безусловно, удалось, нужны были еще некоторые усилия. Прежде всего, естественно, нужно было открыть это окно около подвесного моста, а окно в комнате на уровне пола, наоборот, плотно закрыть. Еще один момент. Если комнату начнет заливать вода, находящийся в ней человек, разумеется, попытается выбежать через дверь. Чтобы он не смог этого сделать, нужно накрепко привязать выходящую наружу ручку внутреннего засова к поручням железной лестницы. И сделать это надо обязательно до того, как в комнату попадет вода. Остались совершенно явные следы того, что преступник так и поступил. К его счастью, все эти действия можно было предпринять, находясь снаружи.
Зрители, включая и меня самого, были поражены.
— Таким образом, после убийства преступнику надо было все убрать. Снять проволоку, связывавшую засов и поручни лестницы? Это само собой. Но и сделать еще кое-что. Вот это.
Митараи подошел к макету и, с трудом просунув пальцы, открыл ближнее к полу окно комнаты. Вбок забил симпатичный фонтанчик, напомнивший о фигурке писающего мальчика в Брюсселе. Окружившие макет зрители, замерев, смотрели на эту струйку, как на фокус.
Вода из комнаты быстро стекла. Затаившие дыхание безмолвные зрители смотрели на макет здания с налипшими кое-где внутри головешками. Потом последовал общий глубокий вздох.
— Итак, эксперимент с необычной пирамидой-насосом завершен. Разумеется, Пол Алексон строил ее не как орудие убийства — просто хотел подтвердить свою нешаблонную версию относительно пирамиды Хуфу. Он считал, что сначала она имела форму постамента и представляла собой устройство для полива растений, посаженных среди скал.
Митараи говорил безразличным голосом. Ну, это его обычная манера.
— Но спустя тысячу лет египтяне забыли о ее изначальной функции, навалили сверху камней и придали пирамиде ее нынешнюю форму. Потом один властитель придумал использовать ее как место захоронения. Собственно, Пол и хотел это подтвердить. Но однажды, в восемьдесят шестом году, один человек сообразил, что это воздвигнутое ради эксперимента устройство можно использовать в качестве гигантского орудия убийства. И что он сделал? Стараясь, чтобы в спальню в пирамиде по возможности не попала сажа, установил многослойные тканевые фильтры на пути воды из комнаты царя и заменил дверь, ведущую к подвесному мосту, на решетчатую, чтобы вода протекла беспрепятственно. Хотя, возможно, эта дверь с самого начала была такой.
Митараи снова прервал свою речь. Аудитория по-прежнему безмолвствовала.
— Ко всему прочему, ваши съемки, господа, добавили еще одно очень важное условие, позволившее привести в действие это орудие убийства.
— Какое? — спросила Леона севшим голосом. Она давно уже ничего не произносила.
— Нужно было, чтобы на все это устройство обрушился мощный ураган.
В павильоне послышался удивленный шум.
— Проверить действие этого насоса можно было и в солнечный полдень, но дело в том, что убийства надо совершать скрытно. Поэтому необходимо было заглушить взрывоподобный звук вспыхнувшего пламени, чтобы никто не обратил на него внимания. Звук поднимающейся по проходу воды, шум потока на подвесном мосту, удары водопада, обрушившегося на пол комнаты на седьмом этаже, и отчаянный крик находившегося в ней человека. Для всего этого был необходим страшный грохот. И лучше всего было положиться в этом на природу.
Митараи говорил, обращаясь к Леоне. Затем он неспешно повернулся к остальным зрителям.
— Но самая большая проблема — вот эта. Вы только что видели струю воды, вытекающей наружу из нижнего окна спальни. Нет другого способа скрыть ее от посторонних глаз, кроме как выбрать для преступления ночь с дождем и ветром. Вот так. Это всем понятно?
Митараи задал свой вопрос тихим голосом и сел на место. Он окончил рассказ. Присутствующие, кажется, только сейчас заметили, что они, встав со своих стульев, окружили стол. Со смущенным видом все вернулись на свои места. Митараи, сидя со скрещенными ногами, внимательно наблюдал за этой сценой. Это был короткий отдых после сильного напряжения. Я тоже сел на свой стул.
— Вы меня очень удивили, я просто поразилась, — нарушила тишину Леона. — Огромный сифонный кофейник! Значит, Пол Алексон настаивал, что изначально у пирамиды Хуфу была такая функция?
Митараи кивнул, ничего не говоря.
— Можно задать несколько вопросов? В разных помещениях пирамиды Хуфу — и в середине коридора, и в комнате царя, и в комнате царицы — есть несколько вентиляционных ходов, выходящих наружу. Но ведь для нынешнего эксперимента необходим вакуум. Все должно быть плотно закрыто. Тогда как же эти вентиляционные ходы…
— Их можно замазать глиной, — равнодушно ответил Митараи.
— Понятно. При необходимости их достаточно закупорить. А тогда для чего большой коридор в пирамиде Хуфу сделан таким широким?
— В большом коридоре есть идущий вдоль стены несколько приподнятый «тротуар». В нем проделан ряд квадратных отверстий. Как сказал мне мой друг, долгое время не понимали, для чего эти отверстия нужны. Пол считал, что в эти отверстия вставлялись деревянные брусья, которые служили опорами для сооружения гигантской деревянной конструкции, заполнявшей все помещение. Через равномерно расположенные щели этой конструкции воздух и пламя могли распространяться беспрепятственно. На макете нам удалось довольно точно ее воспроизвести. То есть Пол считал, что большой коридор представлял собой огромную печь. Другие проходы были для этого слишком тесны, и огонь не мог разгореться в них с достаточной силой и распространяться так, как это было нужно. Поэтому предусмотрели это расширение. Этим же целям служили комнаты царя и царицы.
— Теперь это совершенно очевидно, правда? Пирамида Хуфу сначала служила насосом. Пол предложил самую верную трактовку, — сказала Леона.
— Это понятно. А решетчатая дверь? — пробормотал оператор третьей камеры Джеймс О’Коннел.
— Чтобы вода легко проходила…
— Кто же это сделал? — громко крикнул сзади главный оператор Брайан Уитни.
— Это самый главный вопрос, господин Митараи: кто преступник?
— Вопрос простой. Если суммировать все сказанное, вывод очевиден. Это тот, кто в ночь урагана был рядом с печью. С точки зрения логики, это единственно возможный вывод. Пробка, закрывающая печь, есть только в одном месте. Этому человеку нужно было иметь физическую возможность открыть пробку, поджечь горючий материал, быстро снова закрыть пробку и, рассчитав время, когда пирамида полностью заполнится водой, опять открыть пробку.
— Это тот, кто в процессе съемок в помещении во время урагана поднимался на второй этаж, — робко сказал первый оператор Эдвард Фринбл.
— Там был только один человек. Всего один член группы поднимался туда, чтобы проверить работу второй камеры, управляемой компьютером, — произнес Джеймс О’Коннел.
— Это же Стив Миллер, — тихо, но уверенно сказал главный оператор Брайан Уитни.
— Надо же, Стив Миллер, — тоже тихо сказал режиссер Тофлер.
— Стив Миллер… — пробормотала Леона.
— Значит, Стив… — произнес Эрик Бернар.
Их голоса, даже говори они еще тише, услышал бы любой. Такая установилась тишина. Речь шла о единственном отсутствующем здесь члене съемочной группы, о единственном человеке, от которого не было никаких вестей, — о втором операторе Стиве Миллере. Этот вывод ни у кого не вызвал сомнения. Значит, поэтому он пропал!
— Так получается, что Ричарда Алексона убил Стив Миллер. Но почему? — Режиссер Тофлер задал Митараи вопрос, который интересовал всех членов группы. — Почему этот тип вдруг убил мистера Алексона?
— Вот генеалогическое древо Стива Миллера.
Митараи развернул материалы, которые Леона привезла ему в гостиницу «Мена Хаус Оберой».
— Миллеры были весьма обеспеченной семьей, владели особняком в Филадельфии. Судя по этому генеалогическому древу, они происходили из английской знати. Им принадлежали четыре угольные шахты в Уэльсе, леса, а также виноградники на юге Франции. Однако прадед Стива Миллера в самом расцвете сил, когда ему было за тридцать, утонул на «Титанике» в Атлантическом океане. С этого момента начался упадок семьи, забастовки рабочих на шахтах и виноградниках происходили одна за другой, бизнес покатился под гору, и к тридцатым годам Миллеры лишились большей части своего состояния. Стив вырос в бедной квартире в Новом Орлеане и окончил кинематографический институт, живя на стипендию и случайные заработки. Между прочим, его прадед Дэвид Миллер не собирался плыть на «Титанике». Ему прислал билеты и уговорил присоединиться к путешествию другой переселенец в Филадельфию, приятель по английскому высшему обществу Роберт Алексон. Роберт — дед Ричарда.
— И что же? За это? — раздались удивленные голоса коллег-операторов. — Он отомстил за прадеда, которого даже в глаза не видел? Или это было возмездие за горе, которое испытывали его родители?
— Не могу поверить, чтобы из-за этого он убил человека, — сказал Эдвард Фринбл.
— Но той ночью он и правда действовал один. Хотел подняться на второй этаж во время съемки и совершенно очевидно избегал работать вместе с нами. Может быть, один поднимался на башню и незаметно готовился, — сказал Джеймс О’Коннел.
— И что, он в одиночку провел всю эту подготовку? Обнаружил ходы внутри пирамиды, о существовании которой никто и не подозревал, притащил туда дерево, поменял дверь на втором этаже на решетчатую, облил все бензином… — сказал Эрвин Тофлер.
— Если он собирался это сделать, то времени на подготовку у него было достаточно, — сказал Брайан Уитни. — Решение снимать на Бич-Пойнт, да еще и в бурю, приняли за пару месяцев до начала сезона ураганов. Если в этот момент он знал о существовании внутренних проходов, то мог потратить на подготовку кучу времени.
— Невероятно! Такой тихий человек… — снова сказал режиссер.
— Но мистер Алексон действительно умер. И умер от утопления. Как ни трудно в это поверить, но это факт. Остается только признать это, — сказал Эдвард.
Режиссер кивнул.
— Подождите, пожалуйста, — раздался голос сзади. Все разом повернулись на его звук. Говорил Рикки Сполдинг. — Получается, что Ричард Алексон умер в самый разгар урагана. Так ведь?
Митараи уважительно кивнул, чтобы было видно в заднем ряду.
— До того как его обнаружили, прошла целая ночь и день, в комнате было совершенно сухо, а постель и пижама господина Алексона были только слегка влажными. Одна подвешенная к потолку керосиновая лампа была единственным бессловесным свидетельством того, что комнату до самого потолка наполняла вода, — сказал он.
— Значит, это было ночью четырнадцатого августа или утром пятнадцатого?
Митараи опять кивнул.
— А обнаружили его после одиннадцати вечера пятнадцатого.
— Но это странно. Мы не можем поверить. Скажу, почему. Примерно в десять утра пятнадцатого августа мы через дверь слышали голос мистера Алексона своими ушами.
Все головы, смотревшие на Рикки, мгновенно повернулись к Митараи. Он встал, посмотрел под ноги и заходил по сцене.
— Если так, то все это произошло после того, как вы слышали этот голос. И пожар внутри пирамиды, и затопление комнаты Алексона, — сказал Брайан Уитни.
— Не говори глупостей, — сказал Тофлер. — После десяти утра море было как зеркало, стояла полная тишина. Если б это случилось тогда, этого не мог бы кто-нибудь не заметить. Шум вспыхнувшего пламени, потоки воды, крики мистера Алексона… Наконец, вода, текущая из окна его комнаты. Это было невозможно после того, как ураган прошел. Все это он мог проделать только под проливным дождем.
— Да и если б вода залила комнату после десяти утра, — заметил Эрик Бернар, — думаю, что к моменту обнаружения трупа комната не могла бы высохнуть.
— Само собой. Убить Ричарда Алексона надо было во что бы то ни стало ночью, в разгар урагана, — сказал Эдвард Фринбл.
— Тогда что за голос я слышал?
— Это был призрак. — Митараи наконец вмешался в дискуссию. Он сказал это так уверенно, что шум в студии моментально стих.
— Что вы сказали? — спросил Рикки Сполдинг.
— Вы слышали голос призрака.
Грузный охранник раскрыл рот.
— В Японии известно много случаев психических явлений такого рода, — сказал Митараи с иронией, — и в Америке они часто встречаются. Ведь, говорят, в доме Алексонов в Филадельфии даже устроен лабиринт, чтобы запутать призраков, которые появляются там слишком часто. А вы всего лишь слышали голос.
— И что, вы хотите сказать, что все мы трое одновременно слышали голос призрака? — не выдержав, закричал Сполдинг.
Однако в глазах начальника полиции Нового Орлеана такое развитие событий выглядело очень даже неплохо. Он неожиданно одобрительно улыбнулся Митараи и затрясся всем своим грузным телом.
— Да ладно, Рикки; вот если б ты только один слышал, это была бы проблема. Повезло, что приятели были с тобой. Разве нет? Но вы классные охранники! По приказу призрака целый день просидели на камнях, как пугала…
— Откуда здесь мог взяться призрак?! Это что, фильм ужасов?! — снова крикнул Сполдинг.
— Может быть, Ричард тогда еще не понимал, что он умер, — сказала Леона, — вот и влез по ошибке…
Сполдинг молчал. На лице его застыло удивление.
— Когда расследуешь громкие загадочные убийства, не обязательно удается раскрыть все детали. Иногда, как и в нашем случае, на некоторые вопросы не находится ответов. Мотив преступления очень давний, он берет начало еще от крушения «Титаника». Место — тщательно скопированная древнеегипетская пирамида с поселившимся в подземелье «посланцем подземного царства». Ничего похожего на этот случай раньше не происходило. Так что прошу снисходительно отнестись к такой детали, как голос призрака, — сказал Митараи со смехом.
Аудитория встретила эти слова аплодисментами. * * *
Вечером того же дня Митараи в одиночестве вылетел куда-то из аэропорта Лос-Анджелеса, а Леона с Тофлером получили разрешение на возобновление съемок «Аиды-87». Полиция и ФБР дали свое согласие.
Стива Миллера объявили в розыск, и с учетом того, что он с большой вероятностью мог скрыться за границей, направили документы в Интерпол.
Я остался еще на пару дней в Голливуде и осматривал разные кинокомпании и виллы звезд в Беверли-Хиллз, передвигаясь по стандартному маршруту, разработанному для приезжих зевак. С Леоной, занятой на съемках, встретиться не было никакой возможности, и я, сообщив ей по телефону, куда перевести сто тысяч долларов, наконец вернулся в Японию.
Мне хотелось взять с собой на память макет, построенный Эриком Бернаром, но он был слишком велик, и управиться одному с таким большим багажом оказалось не под силу. Леона обещала взять его к себе на хранение до премьеры «Аиды-87», и я не стал возражать. После завершения работы над фильмом она собиралась снова пригласить нас с Митараи в Америку. Я понял, что ее обещание хранить у себя макет продиктовано желанием дать нам лишний повод для приезда. Ей очень хотелось показать Митараи — а может быть, и мне — свою готовую работу.
Я пообещал обязательно привезти Митараи на премьеру и пожелал Леоне успехов в работе. Она ответила по телефону, что эта ее картина останется в истории кинематографа и она сделает для этого все. Предчувствие успеха давало ей уверенность в том, что съемки идут удачно. Я тоже не сомневался, что она всего добьется.
Леона относилась к числу женщин, у которых все получается. Она обладала настойчивостью, молодостью и даром осуществлять любые мечты. Единственно, чем у нее не получилось завладеть, был Киёси Митараи.
После возвращения в Басядо прошло уже четыре дня, как я погрузился в свою обычную жизнь, наполненную посещением кладбища для животных, редактированием скопившихся заказных рукописей и написанием открыток с благодарностями в ответ на письма читателей, когда Митараи позвонил из аэропорта Нарита. Он сообщил, что вернулся в Японию.
На следующий день мне не представилось случая спросить у Митараи, куда он ездил. К нему пришел человек с просьбой о помощи в новом расследовании, и мы завертелись в круговороте дел. Таким образом, осталось загадкой, что делал Митараи целую неделю после того, как рассказал в павильоне «Парамаунта» о завершившемся расследовании. На вопросы отвечать он не собирался. Но по тому, что на его чемодане появился новый стикер с сидящей на дереве коалой, я предположил, что он ездил в Австралию.
Потом от Леоны пришло авиапочтой письмо, в котором она сообщала, что съемки проходят удачно, но из-за того, что они выбились из графика, ей не хватает времени даже для сна, и все-таки остается надежда успеть в срок и провести в декабре просмотр для прессы. Поэтому, мол, обязательно приезжайте вдвоем на этот просмотр, авиабилеты будут вам присланы.
Кроме того, она благодарила за расследование убийства и подробно сообщала, что Стива Миллера еще не нашли и что, по слухам, семья Алексонов создала специальный фонд для поддержки живущего на Бич-Пойнт Роджера.
К письму был приложен листок с пожеланиями от всех звезд, с которыми мы познакомились во время своего путешествия. В середине него почерком Эрвина Тофлера было написано: «Всемирно известному сыщику Киёси Митараи. С уважением».
Кончив читать письмо, я бросил взгляд на подаренную Леоной карусель, которая стояла на письменном столе перед левой колонкой. Эта музыкальная шкатулка вместе с изготовленным Эриком Бернаром макетом большой пирамиды на Бич-Пойнт послужат отличным напоминанием об этом незаурядном деле.
В одном из недавних читательских писем я увидел предложение подумать над созданием музея Киёси Митараи. Автор письма предлагал помочь нам с землей и деньгами, если мы согласимся построить музей в провинции. Конечно, пока мы еще молоды, не так уж знамениты и не готовы сразу же принять подобное предложение, но когда мы постареем и оно каким-то образом осуществится, шкатулка и макет займут в музее самое лучшее место рядом с пожеланиями звезд и портретом Леоны.
Вслед за письмом на наш банковский счет поступили сто тысяч долларов от «Парамаунта».
Я первый раз в жизни увидел в своей банковской книжке число с пятью нулями. Вот так завершилось расследование «Дела Хрустальной пирамиды» на Бич-Пойнт.
Два следующих месяца с небольшим я провел с ощущением, как будто приходил в себя утром после фантастического сна. День за днем становилось все холоднее, и время текло в воспоминаниях о пережитом нами необыкновенном лете.
Торговцы в вестибюле аэропорта Гелиополиса, египтяне в длинных, до пят, одеждах, освещенные утренним каирским солнцем. Запах пыли и иссушенной солнцем земли. Белые, давящие своими размерами пирамиды и сфинкс. Каменная статуя красивой девочки, которую я увидел в коридоре Каирского музея. Леона, обдуваемая вечерним речным ветром, на палубе круизного корабля. Сверкающие на ее запястьях крупные золотые браслеты, играющий на ветру тонкий пояс, синий подводный мир Мексиканского залива. Возвышающийся на морском дне каменный алтарь, внутри которого — стены с росписями. Заполненный водой туннель, начинающийся под потолком подводного зала и кончающийся похожим на пещеру жильем монстра…
Стоит только начать, и конца нет этим воспоминаниям. Сейчас, когда я вернулся к тихой жизни в нашем иокогамском доме, трудно было поверить, что все это действительно существует. В голове все смешалось, как при алкогольном или наркотическом опьянении. Я чувствовал себя словно больной, который не может встать после того, как слишком долго пролежал в горячей ванне.
То, как Митараи устроил эксперимент с макетом пирамиды и разгадал тайну преступления, произвело на меня по-настоящему шокирующее впечатление. И до этого мне множество раз доводилось становиться свидетелем его расследований. Каждое вызывало мое удивление, но ни одно из них не может сравниться по силе с нынешним.
Демонстрация эксперимента с макетом одновременно очаровала и опустошила меня. То, что мне показали, было неоспоримой реальностью. В этот раз Митараи давал пояснения по-английски. Для меня это тоже было сломом шаблона. И хотя в этой ситуации я, казалось бы, не должен был ничего понимать, мне все стало ясно в тот момент, когда начался эксперимент и потекла вода.
Я осознал, что эта беспрецедентная, абсолютно потрясающая трактовка пирамиды Хуфу должна заставить переписать существующие учебники истории. Мы совершенно неожиданно напали на золотую жилу. Я не мог понять, почему Митараи не написал на основе этой трактовки научную статью и не начал прорабатывать с учеными возможность ее публикации. Наверное, он не считает себя специалистом в этой области. Жалко просто так бросить в неизвестности это удивительное свойство пирамиды. Но раз Митараи не шевелится, это теперь моя обязанность. Хотя бы ради этого мне нужно срочно приняться за описание этого случая, убеждал я себя.
Однако, по мере того как опьянение от приключений развеивалось, мое рвение тоже начало остывать. Острые воспоминания стали, наоборот, повергать меня в грусть. Это как неприятные ощущения в животе, которые приходят вскоре после веселых возлияний.
Невероятные приключения в странах, чей язык ты не понимаешь. Потом, Леона. Молодой человек — урод, родившийся из-за воздействия диоксина. Это выходило за рамки того, что допускало мое воображение.
К тому же неожиданно для меня Митараи снова утратил свою обычную бодрость. Нынешнее дело, принесшее нам огромный гонорар в сто тысяч долларов, далось ему, видимо, непросто.
Конечно, я говорю не о самой работе. Будучи бодр, как обычно, он и бровью не повел бы, если б работа заставила его мотаться по всему земному шару. Но на этот раз начало расследования застало его не в самой лучшей форме. Его силы были в упадке, и ему следовало бы хотя бы месяц отдохнуть. Несмотря на это, он начал действовать, пытаясь усилием воли вернуться к своему обычному состоянию. И на протяжении сентября и октября мне пришлось быть свидетелем последствий этого, отражавшихся на его психическом состоянии.
При простуде надо соблюдать покой, и тогда она пройдет быстрее. А если слишком усердствовать, то она только осложнится и лечение затянется. Я не знал, может ли осложниться депрессия, но беспокоился, чтобы этого не произошло с Митараи.
Только это одно и беспокоило меня в связи со здоровьем друга. Организм у него был крепкий. Его не беспокоили никакие проблемы, свойственные работникам умственного труда, не было никаких профессиональных болезней, и если он и болел, то только простудой раз в год. Увлекшись чем-то, мой друг и не думал ложиться спать. Питался скромно — никакого интереса к деликатесам, ни разу за всю жизнь не напился. Часто приходится слышать, что европейских сыщиков раздражает отсутствие черной икры или дорогого вина, а Митараи вполне удовлетворялся хлебом с чаем. С одной стороны, он мог быть привередлив, с другой — совершенно неприхотлив, потому не мог навредить своему организму обжорством или пьянством и заставлял окружающих волноваться лишь из-за своего расположения духа. Но повлиять на это не было никакой возможности.
Вот в таких обстоятельствах я приступил к наброскам рукописи о «Деле Хрустальной пирамиды». В это время пришли письма от Леоны и Грэма Алексона из Филадельфии. Господин Алексон прислал вежливую благодарность, Леона приложила к письму билеты в Лос-Анджелес. Работа над «Аидой-87» наконец завершилась, на тридцатое ноября назначили премьерный просмотр. Она очень просила нас приехать. На обратной стороне бледно-розового конверта Леона каллиграфически вывела иероглифами свое имя.
В повседневности немудреного иокогамского существования казалось невероятным, что вдали, на той стороне Тихого океана существует шикарный Голливуд, где прямо сейчас звезды живут жизнью, похожей на сон. Я снова стал ощущать себя обычным скучноватым и провинциальным японцем. И даже приключения прошедшего лета казались далеким сном, слишком роскошным и экстравагантным. Но письмо Леоны напоминало, что все произошло на самом деле, и приглашало вернуться в этот сон.
— Приглашает на предварительный просмотр, говоришь? — удивленно спросил Митараи, выслушав мой рассказ о письме Леоны.
— Ты разве не хочешь посмотреть? — ответил я.
— Немного подождать, и его покажут даже в кинотеатре в Исэдзаки-тё [304]. Можно будет пешком дойти. Зачем лететь на самолете?
— Там же люди, связанные с делом, которым ты занимался… Не хочешь еще раз увидеться?
— Хочу. Когда снова появится похожее дело.
— Но, Митараи…
— Исиока, жизнь коротка. Может быть, сейчас мы быстро движемся к какой-то цели. Время на работу ограничено. Некогда отвлекаться на цветочки у дороги.
— Может быть, ты и называешь это цветочками у дороги, но для одной женщины это — дело жизни.
— Поэтому я и не сказал, что не стану смотреть. Я говорю, что глупо идти на банкет с разряженными женщинами и принимать участие в дурацких разговорах.
— Но ведь книга об этом деле…
— Ты, надеюсь, не собираешься писать об этом книгу?
— Что? — Тут настала моя очередь удивляться. — Ты не хочешь, чтобы я писал книгу?
— Не очень.
— Почему? — непроизвольно крикнул я. — Где ты еще видел такой интересный случай? Сделать о нем книгу стоит хотя бы ради того, чтобы мир узнал об этой революционной трактовке пирамиды Хуфу. Ты с этим не согласен?
— История — это официально одобренная ложь. Достаточно, чтобы истину знал узкий круг людей.
— Да что ты такое говоришь…
— Это не я, Исиока. Это наше мерзкое общество.
— Ну и что, что говорят в обществе? Это моя работа!
Лицо Митараи приняло выражение, которое когда-то пародировала Леона.
— О, Исиока, ты так думаешь?.. Ты порядком вырос, но все равно ничего пока не понимаешь.
— Наверное, это так, но писать я буду. Я так решил, и сделаю это, несмотря ни на какое давление с твоей стороны, — уверенно заявил я.
Я никогда не понимал, что думает Митараи. И сейчас не понимал его настроения, но, по крайней мере, понял, почему он не склонен ехать в Америку.
— Дело расследовано. Больше никаких проблем не возникнет, — сказал он.
На следующий день утром позвонила Леона. Это был день рождения Митараи, и в коридоре образовалась горка из писем от его поклонниц. Было ясно, что и Леона звонит его поздравить.
По телефону он дал такой же расплывчатый ответ, что и мне, но, как это всегда бывает в его день рождения, мы с Митараи пошли в английский бар, выпили шампанского, съели торт, испеченный его поклонницами, и, в конце концов, на следующий день сели в самолет, направляющийся в Америку. Мы летели в такую даль не ради нового необыкновенного расследования, а просто чтобы посмотреть новый фильм Леоны Мацудзаки. Ничего удивительного, что нерадостное выражение не покидало лица Митараи, который считал, что побудительным мотивом любого его действия должен быть прежде всего творческий интерес.
Из аэропорта Лос-Анджелеса мы, сев в присланный Леоной темно-коричневый лимузин, поспешили в кинокомпанию «Парамаунт» на Мелроуз-авеню в Голливуде.
Мы считали, что знакомы с Леоной близко, как соседи по лестничной площадке, и предполагали, что она встретит нас если не в зале прилетов аэропорта, то, по крайней мере, в вестибюле «Парамаунта», который находится сразу за воротами Мелроуз-гейт у въезда на территорию кинокомпании. Но Леона, популярная в Америке еще больше, чем в Японии, не могла здесь позволить себе такого простого поведения. Так что в этот день, 29 ноября, мы смогли увидеться с ней только после многократных проверок охраны в приемной в глубине здания кинокомпании.
Приемная была замечательная. Гобелены отражались в полу и стенах из полированного мрамора, в аквариуме плавали яркие тропические рыбки. Диваны, обитые серой кожей, столики из красного дерева… Если не принимать во внимание стиль, то по роскоши она не уступала салону первого класса на «Титанике», который погиб в Атлантическом океане.
— Привет!
Леона вошла через дверь в дальнем углу просторной комнаты. Она была в черных обтягивающих брюках из кожи и плотном шерстяном жакете. Его украшал геометрический рисунок, вышитый черными и золотисто-коричневыми нитями. Каштановые волосы завиты, на губах коричневая помада.
Она прежде всего обняла Митараи, вставшего с дивана, потом слегка приобняла меня. Стройная, хрупкая фигурка, и при этом хорошо развитая грудь. Аромат дорогих духов.
— Выпьем сначала по бокалу в баре, а потом — прошу на первый просмотр, — пригласила Леона.
Бар тоже оказался прекрасным — ничего кричащего, никакого шумного оркестра. Мы сели за стойку, окруженную деревянными панелями в английском стиле, и подняли бокалы с шампанским. Здесь в присутствии единственной женщины — Леоны — мы почувствовали себя непосредственными участниками важного события в истории американского кино.
— Я дважды обязана вам своим спасением, — сказала Леона, осушив бокал. — В Японии ведь говорят — что было дважды, повторится и в третий раз. Может быть, будет и третий такой случай…
— Желаю, чтобы этого не случилось. За тебя! — сказал Митараи.
— Почему же?
Мой друг надул губы, и лицо его приняло слегка игривое выражение.
— Потому что я желаю тебе добиться еще большего успеха и стать поистине олицетворением Голливуда. Желаю, чтобы на твоем пути больше не встречалось таких препятствий.
— Вы говорите не то, что думаете.
— Я говорю искренне.
— Я не боюсь трудностей. Из жизни, текущей по прямой к пункту назначения, под полными парусами и с попутным ветром, сделать кино не получится. Я люблю препятствия.
— Теперь хочешь попасть в объятия Кинг-Конга? — прохладно спросил Митараи.
Леона ответила после небольшой паузы:
— Почему бы и нет? Мохнатые руки уносят меня в чащу джунглей. Я кричу изо всех сил, рыдаю, зову. И тут рыцарь на белом коне является мне на помощь. Мне нравятся такие средневековые сказки.
— Сочувствую этому рыцарю. Если ориентироваться на тебя, то придется быть наготове двадцать четыре часа в сутки, как пожарным. Зов может раздаться из разных концов света — сегодня из Африки, завтра с Северного полюса… Так и помереть недолго со своим любимым конем.
Леона мягко засмеялась и помотала головой. У нее был благородный смех, как и подобает звезде.
— Ничего такого я делать не собираюсь. В первую очередь я позабочусь о рыцаре. Я постепенно это усвоила. Ради него я готова умереть. * * *
Просмотровый зал тоже был в разы лучше того, что я видел в Японии. Конечно, мы ведь находились на родине киноиндустрии. Сам экран был небольшой, красный занавес еще не открывали. Вместо кресел в зале стояли ярко-красные диваны, а сбоку — даже буфеты из красного дерева. Голливуд — точно Вавилон нашего времени.
В зрительном зале мы были только втроем. Все сели на диван, Леона в центре, мы — по краям. Свет погас. Не горело даже табло «No smoking»; в зале наступила полная темнота, как в лаборатории для проявки пленки.
Раздвинулся занавес, и на экране появился заснеженный горный пик — эмблема «Парамаунта», а из больших динамиков полилась мелодия главной музыкальной темы фильма.
Теперь экран заполнило море облаков. Интересно, как его снимали? С самолета? Рваные тучи приближались и исчезали, поле обзора на экране расширялось.
Между белых облаков появилась надпись: «ЛЕОНА МАЦУДЗАКИ в роли АИДЫ». Быстрая ритмичная музыка — аранжировка «Аиды» Верди в современном духе. Титры с именами актеров. Камера немного наклонилась, в просветах облаков стала видно пустыню и пирамиды, и в этот момент на экране возник титр с именем режиссера.
На экране появилась новая картинка. В ночной темноте кое-где горели факелы — древнеегипетская армия вела бой в пустыне. Вдалеке выстроился ряд двуконных колесниц, под звездным небом летели бесчисленные стрелы со сверкающими наконечниками.
На песке — множество раненых солдат. Лицо наблюдающего за этим молодого мужчины, видимо военачальника.
Следующий кадр — на экране безоблачный полдень, древнеегипетские воины идут триумфальным маршем под музыку духового оркестра. Во главе них тот же молодой человек.
Прохладная каменная усадьба у подножия пирамиды. В окнах колышутся легкие занавеси. В просторном зале весело танцуют женщины. Камера постепенно приближается, и в центре кадра появляется Леона со смуглой кожей и золотыми тенями вокруг глаз. С густой подводкой на веках она необыкновенно красива. Пронзительный взгляд черных глаз, способных видеть людей насквозь. Она в золотых одеждах. Я бросил взгляд на сидевшую рядом Леону. Неужели эта неприступная красавица на экране и живая светлокожая женщина возле меня — один и тот же человек?
— Это призрак, не я, — прошептала мне в ухо Леона, видимо, почувствовав, о чем я думаю. От этого нежного шепота в голове моей все смешалось. Я не совсем понимал, где нахожусь.
Молодой человек наблюдает за танцем Леоны с места для почетных гостей, но рядом с ним — другая красивая женщина. Из разговора становится понятно, что они помолвлены.
Однако потом он держится со своей невестой холодно и встречается только с Леоной, из-за чего невеста устраивает заговор, и его заточают в каменную темницу.
Во мраке он встает на ноги, но оказывается, что Аида уже там. Они бросаются друг к другу, обнимаются и целуются.
Леона внимательно смотрела на профиль Митараи.
— Нет смысла ждать, что он будет ревновать, — проговорила она.
Неожиданный ракурс с высокой точки. Над бескрайними джунглями поднимается шар оранжевого пламени. Взрыв. Еще один, потом еще.
Над джунглями в боевом порядке летят реактивные самолеты. На крыльях эмблемы американской армии. Это Вьетнам. Крупным планом лицо молодого пилота в шлеме, сжимающего ручку управления.
Следующий кадр — статуя Свободы. Пасмурно. Холодная поверхность воды. Стая белых чаек заслоняет статую. Камера следует за птицами.
Деревянный причал выдается в море, на его краю ресторан со стеклянными стенами. Профиль Леоны, сидящей в одиночестве у окна и смотрящей на волны. Сейчас у нее светлая кожа. Длинные, слегка вьющиеся черные волосы. Белые пальцы. Та самая Леона, которую мы видели прошедшим летом. Хотя она сейчас сидела рядом со мной, я тосковал по той, летней.
Дальше — наезд камеры на ресторан с моря, как бы с палубы приближающегося к причалу корабля, звучит фортепиано. Леона начинает петь, опершись локтями о стол:
«Я жду тебя в кафе на пляже. Мы не договаривались встретиться, но я хочу увидеть тебя…»
Боковым зрением я заметил, что губы Леоны движутся в такт мелодии. Леона на экране и Леона рядом со мной — обе они пели одну и ту же песню о любви. «Сделай меня своей сегодня. Объяви мне свой приговор. Быть твоей до конца дней…»
В этот момент я увидел, что из огромных глаз настоящей Леоны закапали слезы. В них отразился отблеск моря с экрана, и капля на ее щеке сверкнула драгоценным сапфиром.
Леона идет по дорожке вдоль моря. С двумя подругами она, смеясь, катается на роликах в гимнастическом купальнике. Поет, танцует, меняет костюмы, как на показе мод. Повсюду ее образ, образ королевы, властвующей с вершины шоу-бизнеса. Она настолько ослепительна, что на нее невозможно было долго смотреть, как на сверкающую рябь Мексиканского залива. Но сидящая в нескольких сантиметрах от меня Леона совсем не выглядела счастливой. Она добилась всего и в то же время не владела ничем. У нее не было и кусочка того, чего она желала больше всего.
Сам сюжет фильма был довольно тривиальной историей любви. Возродившаяся в Нью-Йорке Аида в исполнении Леоны проходит через разные испытания, чтобы в январе 1987 года в Америке найти любовь, которой она не смогла добиться пять тысяч лет назад.
Как когда-то сказал Митараи, в течение пяти тысяч лет центр цивилизации смещался к западу, поэтому Аида и Радамес не могли в двадцатом веке не появиться в Нью-Йорке. Египет теперь превратился в заброшенную станцию, которую поезд цивилизации давно проехал. Если задуматься, мюзикл, изображающий реинкарнацию героев, был в широком смысле слова своего рода иллюстрацией к одной из цивилизационных теорий.
Пока, погруженный в эти мысли, я продолжал смотреть фильм, Леона сказала Митараи удивительную для меня вещь. В это время появился кадр с видом какой-то улицы. Весь экран заняла огромная вывеска.
— Смотрите, реклама японской компании. Неоновая вывеска японского производителя бытовой техники. И эта машина тоже сделана в Японии. Там — японская компания недвижимости, это — принадлежащий японской фирме ресторан. И Голливуду, который вы назвали Вавилоном, тоже недолго осталось. Все это королевство скоро скупят японские компании, и придет время, когда без японского капитала будет невозможно снять ни один фильм.
Меня до глубины сердца поразили эти слова Леоны, адресованные Митараи. Неужели правда придет такое время? Я не мог в это поверить. Но их произнес человек, досконально знающий мир Голливуда.
Тогда-то до меня дошел истинный удивительный смысл этих слов. На запад от Америки нет ничего, только Япония.
После Америки наступит эпоха Японии? Может быть, именно сейчас совершается этот переход от американской эпохи к японской?
Я ничего не мог произнести. Просто смотрел этот новейший американский фильм. Главную роль в нем исполняла японская актриса Леона Мацудзаки. Только сейчас действительность открылась мне этой стороной.
Но в этот момент «Аида-87» начала разворачиваться перед моими глазами с новой энергией.
Когда-то я видел немало добрых старых танцевальных фильмов. Главные роли в них исполняли Фред Астер и Джин Келли. Но почти не смотрел новые мюзиклы — «Волосы» и те, что вышли позже. Поэтому этот фильм с Леоной в главной роли показался мне свежим и трогательным. Я изголодался по такому кино, музыкальному и легкомысленному.
На экране приближалась развязка, шли кадры, снятые на Бич-Пойнт. Все вокруг возродившейся спустя пять тысяч лет Аиды, то есть Леоны, сверкало золотом. И Леона великолепно танцевала под стать этому золотому сиянию.
Она говорила, что это результат длительных репетиций, но я был уверен, что все дело в ее прирожденном таланте. Леона не просто повторяла движения, которым ее научили. Если б это так, то неизбежно была бы заметна неестественность. А ее движения были свободными, как у бегущего леопарда, она танцевала так, как подсказывала ее натура.
Массовый танец переместился на покрытую песком площадку алтаря Абу-Симбел, и Леона была в самом центре.
И тут вдруг — просторная круглая сцена в Голливуде, окруженная роскошными декорациями. Леона бежит на роликах по этой сцене в древнеегипетском одеянии, сопровождаемая кордебалетом на заднем плане, и поет песню в быстром ритме. Ее платье, расшитое блестками, сверкает, подобно волшебному видению.
Натанцевавшись и напевшись, Леона бросается на грудь Радамесу, преобразившемуся в двадцатом веке в летчика-истребителя. Обнимаясь и целуясь, они выходят наружу.
Снаружи начинается рассвет, солнце поднимается над морем. Камера отъезжает, и становится видно, что они стоят перед пирамидой Бич-Пойнт. Видимо, это комбинированная съемка. В стеклянной верхушке пирамиды отражаются лучи восходящего солнца, и благодаря специальным техническим приемам вся пирамида сверкает, как драгоценный камень.
— Прямо как хрусталь, — шепчет Радамес.
— Хрустальный рассвет, — соглашается Леона.
— Начало нового года!
Играет главная тема, начинается их медленный танец в честь начала нового года, идут титры с именами членов съемочной группы.
Леона бодро вскочила с дивана, повернулась к нам и, приложив руку ко лбу, шутливо поклонилась.
Мы с Митараи — ну, я-то уж точно — разразились бурными аплодисментами. Не знаю, как мой друг, но я был совершенно искренен. Фильм получился великолепный. Я обожаю фильм с Джином Келли «Поющие под дождем», после него — «Дорогу на Бали», и мне показалось, что «Аида-87» не уступает «Поющим под дождем».
— Этот шедевр останется в истории кино! — воскликнул я абсолютно честно.
Леона упала на диван и невинно обняла меня. От этого мое восторженное впечатление от фильма только усилилось. Наверное, я никогда теперь не забуду эту картину.
Митараи, все так же развалившись на диване, взял Леону за руку.
— Это шедевр. Родилась новая звезда мюзикла! — сказал он.
Леона вскочила на ноги.
— Я так рада! — воскликнула она. — Теперь меня не будет волновать, что напишут брюзгливые критики. Я старалась только ради вашей похвалы. Я так рада, спасибо! Больше мне ничего не надо!
С этими словами она плюхнулась на диван и, к моему удивлению, закрыла лицо руками. Но через несколько секунд снова поднялась.
— Ну, раз вы так похвалили меня, тогда еще по бокалу шампанского, — весело сказала она.
В душе у меня все сжалось. Как ни странно, я заметил это только сейчас. Каких бы успехов она ни добилась в Голливуде, у нее не было близких, которым она могла бы о них рассказать и кто мог бы ее похвалить. Родители умерли, два брата оставили этот мир. Леона старалась изо всех сил, потому что ей очень хотелось, чтобы ее похвалил именно Митараи. И сейчас ее усилия были полностью вознаграждены. Я до глубины души был рад, что этот момент наступил. Радовался этому моменту больше, чем успешному расследованию убийств на Бич-Пойнт и холме Кураями [305]. Впервые я видел, чтобы Леона так искренне радовалась.
К подъезду подкрался «Роллс-Ройс Силвер Шедоу», швейцар открыл заднюю дверцу, и оттуда показалась Леона в шубе из чернобурки.
Раздались дружные аплодисменты, засверкали вспышки фотографов. Леона с улыбкой во все лицо элегантной походкой направилась к входу в отель. По обеим сторонам короткой дорожки толпились поклонники, старающиеся хоть одним глазком взглянуть на знаменитую звезду.
Мы с Митараи оказались в задних рядах. Моему другу, не большому любителю такой шумихи, было, видимо, скучно, но он все-таки сдался и с саркастической улыбкой аплодировал вместе со всеми. Видимо, «Аида-87» его действительно тронула.
— Дамы и господа, мисс Леона Мацудзаки! — объявили через громкоговоритель.
— Леона, вы довольны своей работой?
Ответ Леоны, усиленный микрофоном, был слышен даже в самых дальних рядах толпы.
— Да, очень довольна.
— В вашей игре как-то отразилась японская культура? — спросил интервьюер.
— Это трудная тема. Наверное, никогда не появится человек, который сумеет отразить японскую культуру, играя в американском мюзикле. Между ними очень большое расстояние. Но я очень довольна, ибо в этот раз сделала все, что возможно. И заслужила похвалу даже от самого придирчивого критика в мире.
— Кто этот критик? Как его зовут?
— Как зовут? Шерлок Холмс.
— Ну-ну, — сказал Митараи.
Вслед за этим подкатил лимузин исполнителя главной мужской роли Майкла Руни. * * *
В банкетном зале мы снова встретились с членами группы Тофлера.
— Привет, мистер Холмс, — сказал Эрик Бернар. — Хотите шампанского?
Мы взяли по бокалу с подноса подошедшего официанта.
Встретились нам и Брайан Уитни, Боб Элоиз, Стивен Олсон, все в темных костюмах. Не видно было только Декстера Гордона из полиции Нового Орлеана и Нельсона Макфарена из ФБР.
— Фильм видели? — спросил Эрик.
— Видели, — спокойно ответил Митараи.
— Леона хороша!
— Она блистала.
— Такой талант, как и у нее, редко встретишь даже здесь, в Голливуде. Познакомьтесь, мистер Митараи, мистер Тимоти Дилейни.
Маленький человек рядом с Эриком поднял шляпу и схватил Митараи за руку. Он носил пенсне, у него был высокий острый нос и борода с проседью от щек до подбородка.
— Вы мистер Митараи? Я слышал, что вы великий детектив из Токио. Для меня большая честь познакомиться с вами. Я слышал, что вы очень быстро раскрыли сложнейшее убийство Ричарда Алексона на Бич-Пойнт. Я был очень близок с ним, когда он был жив, и благодарю вас от его имени, — сказал он писклявым голосом типичной для американцев скороговоркой.
— Он был врачом мистера Ричарда Алексона.
— Очень хотел познакомиться с вами, мистер Холмс. Вы немного напоминаете Холмса в молодости.
— Это он похож на меня, — сказал Митараи. Тимоти Дилейни хрипло засмеялся.
— Может быть, и так. Я люблю старые детективы, особенно с Холмсом и Пуаро. Каждый раз, когда доходит до места, где они театрально раскрывают тайну преступления, это необыкновенно захватывает. Я хотел бы услышать от вас о гениальном трюке преступника, использовавшего эту стеклянную пирамиду Бич-Пойнт. Очень хочется узнать, как вы догадались об этом.
За толстыми очками деловито двигались его добродушные глаза. Я подумал, что люди такого склада встречаются везде, и внимательно следил за выражением лица господина Дилейни. Обычно они хорошо образованы, имеют статус и деньги и просто обожают знаменитостей. Он из тех людей, для которых цель жизни — сближаться с людьми, добившимися хотя бы небольшого успеха, и хвастаться перед другими этими знакомствами. Пока я гадал, что он собирается делать, Митараи, казалось, неожиданно проникся симпатией к этому доктору.
— О, я не возражаю. Расскажу вам все что угодно, — сказал он приветливо.
В этот момент раздались бурные аплодисменты. Под звуки оркестра на сцену поднимался Эрвин Тофлер. Оркестр сыграл несколько тактов и смолк.
На сцене появился ведущий и спросил Эрвина о фильме.
— Не спрашивайте меня, удачный ли получился фильм, — сказал режиссер. — Вон там стоит много страшных критиков, это вопрос к ним.
— Я слышал, что съемки были очень тяжелыми? — продолжал ведущий.
— Я снял двадцать четыре фильма, и каждый раз съемки были тяжелыми.
— Но в этот раз особенно? Я слышал, что тут примешалось дело об убийстве.
— Кто вам это сказал?.. У меня в группе предатели! Найду и срежу зарплату!
— Но все кончилось благополучно?
— Да, когда мы окончательно застряли, из Токио появился Шерлок Холмс и сразу все решил.
— Шерлок Холмс?
— Подозреваю, что прямо сейчас он где-то тут пьет шампанское.
— Да где же он? Мистер Холмс! Меня беспокоит разлад с женой. Покажитесь, посоветуйте, что мне делать.
Барабанщик оркестра застучал дробь, и американцы, заполнившие зал, стали, беспокойно оглядываясь по сторонам, искать Митараи. Тот, похоже, был не в восторге от того, что его называли Холмсом. Он нехотя поднял руку, на него сразу направили прожектор, и барабанная дробь завершилась ударом тарелок.
— Извините, мистер Холмс, вас вызывает Уотсон, выходите.
Заиграл оркестр, людское море расступилось, освобождая путь, и мой друг неохотно пробрался на сцену.
— Прошу вас, покороче, меня ждет следующий клиент, — неприветливо сказал он.
— Возможно, это банальный вопрос, но было ли это дело сложным?
— Вопрос действительно банальный, — сказал Митараи.
Послышался смех.
— Госпожа Мацудзаки спросила меня то же самое. Что сказать: раскрыть его было проще, чем режиссеру поставить «Аиду».
— Впереди какие-нибудь другие сложные дела?
— Разные дела будут.
— Мы хотели бы поподробнее услышать о деле Бич-Пойнт…
— Не стоит об этом говорить — шампанское в горло не польется. Мой друг, вероятно, напишет об этом книгу.
— Она выйдет в Америке?
— Это зависит от американского издателя.
— Если книга будет хорошо продаваться в Америке, я сниму по ней фильм, — сказал Тофлер.
— Это правильно, а Леона исполнит в нем роль танцующего и поющего детектива, — сказал Митараи.
— Хорошая идея, — поддержал режиссер. — Давайте оформим заявку на фильм пораньше, пока идею не похитил Спилберг.
Раздался смех.
— Мистер Холмс, пожалуйста, назовите свое имя.
— Я ждал этого вопроса. Меня зовут Митараи, а не Холмс.
— Мистер Митараи, в чем суть инцидента на Бич-Пойнт, в двух словах?
— В двух словах? Типичный американский вопрос. Залейте его горячей водой, подождите три минуты, и вы увидите полную картину происшествия.
— А-ха-ха! Да, прямо как свежеприготовленные спагетти, не переваренные и не слишком твердые.
— Гибель цивилизации, — сказал Митараи.
— Гибель цивилизации?
— Да. Даже кажущиеся бессмертными цивилизации имеют свою продолжительность жизни. Взошедшее утром солнце обязательно уйдет за горизонт, погаснут сверкающие на небе звезды, упокоится на дне могилы храбрый воин, казавшийся бессмертным. На Бич-Пойнт погибла цивилизация. Как мы знаем из легенды о Ноевом ковчеге, смерть цивилизации всегда связана с затоплением.
В зале стало тихо.
— Я вижу, ваши слова несут много смыслов… Поаплодируем поэту, прибывшему к нам из Токио!
Затем под бурные аплодисменты Митараи сошел со сцены и подошел ко мне и Тимоти Дилейни.
Внезапно началось энергичное представление. И режиссер, и ведущий скрылись за кулисами. Вместо них на сцену выбежала Леона в золотом костюме. Раздались громкие аплодисменты, свист, выкрики. Леона запела песню из «Аиды-87».
— Хорошее выступление, мистер Митараи. В такой краткой речи вы прекрасно показали сущность времени и цивилизации, — сказал Дилейни.
— Это так прозвучало? — сказал Митараи. — Вы меня не так поняли. Я лжец, не заслуживающий прощения.
— Вы говорите что-то странное, — в изумлении сказал Дилейни. Он был слишком прямодушен, чтобы привыкнуть к ядовитой манере моего друга. Доктор медленно показал на сцену. — Эта девушка — тоже лицо времени. Звезда — это фокусник, который превращает обычную целлулоидную ленту в фильм и возвышает его до искусства, просто показав свое лицо на экране. Все они таковы. Мэрилин Монро, Софи Лорен, Кларк Гейбл. Недостаточно быть просто красивым. Надо олицетворять музу. И она такая же. Восходящая муза! — прокричал Дилейни, заглушая пение Леоны.
Митараи кивнул и сказал по-японски тихим голосом, который мог слышать только я:
— Да, но муза несчастная.
К нам подошел Эрвин Тофлер. Он чокнулся с Митараи и поблагодарил его за помощь. Потом обратился к Тимоти Дилейни, и некоторое время они говорили о Ричарде Алексоне. Господин Дилейни, как я понял, был достаточно близок с Алексоном и очень много знал о нем. Знал не только о состоянии его здоровья, но и о том, какие женщины ему нравились и какую марку сигар он предпочитал.
После того как Леона исполнила две песни, на сцене снова появился ведущий и заговорил с ней. Говорили о трудностях, с которыми пришлось столкнуться на съемках, об изнурительных занятиях в танцклассе, об удовлетворении от работы, о желании сняться еще в паре фильмов с песнями и танцами, о Японии. Вспомнили и о поездке в Гизу. Казалось, Леона готова ответить на любой вопрос ведущего. Я подозревал, что, если бы ее спросили, какой тип мужчин ей нравится, она ответила бы, что это Киёси Митараи.
На вопрос, какую следующую роль она хотела бы сыграть, Леона ответила, что, как уже сказал режиссер, лучше всего была бы роль женщины-сыщика, которая поет и танцует. Она говорила, как хороша была режиссура Тофлера, хореография Антона Попоса. И работа художника Эрика Бернара была замечательна. Леона заботилась о том, чтобы не упустить никого из съемочной группы, которая обеспечила ее успех.
Затем появился Майкл Руни, и они спели дуэтом. Я впервые в жизни попал на шикарную голливудскую вечеринку. Поскольку это была редкая возможность, я хотел пробыть тут до конца, но видел, что Митараи вот-вот скажет, что пора домой. Ведь я не знаю языка, поэтому никуда не могу пойти один. Не остается ничего другого, кроме как передвигаться, держась возле Митараи.
Леона и Руни удалились, и на сцену вышли более десятка танцоров и танцовщиц, сыгравших в фильме роли второго плана. Они исполнили динамичный танец в ритме рок-н-ролла. Танцевальное шоу продолжалось долго. Танцовщики были высшего класса, какой только может представить американский шоу-бизнес; таких не увидишь даже в самых лучших ночных клубах Токио. Но Митараи явно заскучал. Было ясно видно, что он думает о том, как бы вернуться в свой гостиничный номер и почитать книгу.
В такие моменты пытаться убеждать его бесполезно. Его чувства не задевают вещи нетворческие, явления, которые он видел раньше. В такие моменты мой друг никого не слушает и быстро переключается на другую мозговую деятельность.
Митараи повернулся ко мне, и как только я подумал, что время уже пришло, подошел служащий отеля в белой униформе и дотронулся до его руки. Он протянул розовый конверт. Тот был мне знаком.
Митараи открыл его. Это, конечно, было письмо от Леоны. Она писала на японском языке. Леона одинаково владеет двумя языками, и на японском пишет очень неплохо.
«Мистер Холмс, я вижу, вы скучаете. Возможно, это не в вашем вкусе, но тут Голливуд. Мне тут тоже скучно, если не считать представления. Выходите скорей и ждите меня на перекрестке Ла Сьенега и Мелроуз. Я скоро приду. Поедем ко мне домой и выпьем хереса. А еще я знаю хороший суси-бар. Не стесняйтесь, берите с собой своих друзей. Леона».
— Прямо как американский солдат, которого переводят с европейского фронта на Тихий океан, — сказал Митараи, передавая мне письмо. — Что ж, господин
Дилейни, поедем, выпьем хереса со знаменитой актрисой?
— Я тоже? Вы уверены? — Глаза бывшего врача Ричарда Алексона загорелись. И неудивительно. Для человека такого типа, как он, это был редкий подарок, запоминающийся на всю жизнь. — Но мисс Леона только вас… — сказал он скромно.
Взяв пальто в гардеробе и выйдя из вестибюля, мы увидели на улице небольшую толпу любителей кино, которые все еще ждали через дорогу, кто стоя, кто сидя на пожарных гидрантах, и смотрели в нашу сторону. Начался дождь, что случалось редко, но на мокром асфальте они все еще чувствовали остатки тепла, разлитого проходившими здесь звездами.
Мы надели пальто и пошли по тротуару. Естественно, никто не обратил на нас внимания. Не было даже провинциала, который перепутал бы Митараи с Майклом Руни и протянул ему листок для автографа. У них есть опыт общения с публикой, и я хорошо знаю, как работает мозг фаната.
— А поклонников еще много осталось. Что Леона собирается делать? Ей лучше сюда не выходить, — сказал я.
— Может, она собирается переодеться и выйти через черный ход? — предположил Митараи.
— У черного входа, наверное, тоже поклонники.
— Тогда, возможно, она убежит на мусоровозе… В любом случае, Леона умеет хорошо маскироваться. Не нам об этом беспокоиться.
Повернув налево, мы двигались вдоль отеля на север, подняв воротники и медленно шагая, сжавшись от холодного ветра.
В это время я случайно заметил, что с Митараи что-то не в порядке. Он был не так энергичен, как обычно, лицо побледнело, а правая рука, которую он сунул в карман, слегка дрожала.
В Лос-Анджелесе в последний день ноября было холоднее, чем в Токио. Такое нечасто случается в этом южном городе. Кое-где над улицами были протянуты гирлянды, попадались наряженные елки, кое-где украшали витрины — подготовка к Рождеству была в самом разгаре. Декабрь начал вступать в свои права, но все-таки холода, которые заставили бы жаловаться Митараи, еще не наступили.
На углу Мелроуз-авеню было здание с вывеской «Коллекция ковров». Перед ним на тротуаре стояла женщина в шерстяной шляпе, простом пальто и в очках, продававшая сборник собственных стихов. Она держала в руках черный пакет с пачкой книг и, переступая с ноги на ногу, явно страдала от холода.
— Хотите купить мои стихи? — спросила женщина пьяным голосом, когда мы проходили мимо. — Десять долларов, у меня прекрасные стихи, — продолжила она.
Мы сделали вид, что не слышали, и направились к пешеходному переходу.
— Ведь их использовали в «Аиде» с Леоной Мацудзаки.
Удивленный, я обернулся и увидел смеющуюся Леону с очками на носу.
— Что-то вы задержались, я уже три сборника продала, — сказала Леона, поправляя очки. — Привет, мистер Дилейни, и вы пришли!
— Как я мог отказаться! Для меня честь встретиться с вами. Я уже уезжаю из Америки, поэтому на прощание хотел бы пообщаться с приятным человеком.
— Значит, вы уже знакомы? — спросил я по-японски.
— Как сказать, видимся всего второй раз. Он приходил ко мне с рекомендательным письмом от покойного мистера Алексона… — Леона продолжила по-английски: — Дождь прекратился, и, раз мы сбежали со скучной вечеринки, давайте прогуляемся до моего дома.
— Мне казалось, вы приехали на вечеринку на машине…
— Я просто немножко шиканула. Здесь легко дойти пешком, — сказала Леона.
Она первой начала переходить улицу. Возможно, из-за холода никто из прохожих не узнавал ее в образе бедной поэтессы.
Леона начала петь. Сначала потихоньку, а потом все громче и громче. Митараи и Дилейни присоединились к ней, а я подпевал без слов, поскольку пели на английском.
Это была длинная и веселая прогулка. Мы поднялись по крутому склону на бульвар Сансет, перешли его и продолжили подъем по Миррор-драйв. Дождь прекратился, и внизу начал открываться вид на Лос-Анджелес. Дом Леоны стоял на холме.
Зелени было много, окрестности походили на лес. Дома вокруг выглядели все богаче. Каменные изгороди цвета слоновой кости, шаровидные фонари у ворот, пальмы, проглядывающие между деревьев, бассейны, в воде которых отражались причудливые садовые светильники. Ни прохожих, ни машин не попадалось. Приятно пахло зеленью. Вся улица была в нашем распоряжении.
— О, какой сегодня приятный вечер… Здесь я свободна. Какое приятное чувство! — крикнула Леона, когда песня кончилась. Большая работа завершилась, и теперь она наслаждалась чувством свободы. — Вот мой дом. Заходите, пожалуйста. Устроим настоящую вечеринку в нашей скромной компании.
— Вы королева, — сказал господин Дилейни на удивление тихим голосом. — Более того, свободная королева. Вы живете во дворце на этом холме и каждый день смотрите свысока на жизнь внизу. В истории было много королев, но они не были такими свободными, как вы.
Леона остановилась на полпути вверх по склону и непонимающе посмотрела на господина Дилейни. Она порядком выпила. В этот момент я наконец понял это.
— Приятно было встретиться с вами, мисс Леона. Это будет хорошим воспоминанием о моей последней ночи в Америке. Удачи вам, мистер Холмс из Токио, и, если не возражаете, и вам, мистер Уотсон. Меня ждут друзья. К тому же надо собираться в поездку. Прощайте!
— Куда вы, вечеринка только начинается! — воскликнула Леона, держа под мышкой пакет с книгами.
— Пожалуйста, наслаждайтесь в компании знаменитостей. Простолюдин уходит. Удачи…
Дилейни повернулся спиной.
— Господин Дилейни, пожалуйста, скажите мне несколько слов на прощание о Ричарде Алексоне, который был вам близким другом, — сказал Митараи.
— Ричард… — сказал Дилейни. Посмотрев некоторое время в пространство, словно ища что-то в своей памяти, он слегка улыбнулся. — Старый друг, но я уже начал забывать об этом… Хороший, богатый был человек. На тяжелую жизнь не жаловался, но… был шутом.
Митараи кивнул. Но вдруг я услышал болезненный вздох, сорвавшийся с губ моего друга.
— А что скажете о Роджере?
— Он — жертва Америки, — пробормотал Дилейни. — Нет, он жертва кризиса либерального общества. Дефолиант… Какой грех… Но это было нужно ради свободы.
Он приподнял шляпу и повернулся спиной.
Затем случилось нечто ужасное. За все долгие годы моего знакомства с Митараи я никогда не был так напуган.
— А как насчет… — начал было говорить мой друг — и внезапно повалился на мокрый асфальт.
— Митараи!
— Господин Митараи!
Мы с Леоной склонились над лежащим. Пакет со стихами полетел на землю. Отошедший уже на несколько шагов Дилейни тут же вернулся.
Митараи изо всех сил сжимал зубы и беспрестанно стонал, обхватив голову обеими руками. Было видно, как он страдает.
— Голова! — бормотал Митараи по-английски сквозь стон. Ноги его судорожно дергались.
Я подумал, что это результат переутомления. Ведь Митараи не был в своей обычной хорошей форме. Не следовало заставлять его заниматься этой работой даже за сто тысяч долларов. Ведь ему так не хотелось за нее браться…
— Доктор! Что с ним? — кричала Леона.
— Голова сейчас расколется! — продолжал стонать Митараи.
— Не надо, господин Митараи, не говорите так! Вы сильный! — плакала Леона, прижимая руки к груди. — Доктор, осмотрите его! Быстрее!
— Но как здесь…
— Несите его в мой дом! Поднимайте! * * *
В другом случае я смог бы описать усадьбу Леоны, вспоминая изящные кованые ворота, прекрасный сад в южном стиле, легкую рябь на поверхности просторного бассейна, а за ним двор с ухоженным газоном, но в тот момент я от отчаяния ничего не соображал и ничего не видел вокруг. Я держал Митараи за плечи, Дилейни — за ноги. Мы несли его вдоль бассейна, мимо белых скамеек, по выложенной камнем дорожке на газоне — и наконец оказались в доме Леоны, похожем на маленький белый дворец.
Мы прошли через прихожую с двумя рядами колонн в греческом стиле. Дальше, когда Леона зажгла свет, за дверью оказался вестибюль, просторный настолько, что в нем впору было бы продолжить вечеринку, с которой мы сбежали.
— Положите его туда! Я сейчас включу отопление.
Бросив стихи на пол и стягивая пальто, Леона указала на роскошную кушетку в стиле рококо. Мы быстро отнесли его туда и постарались положить как можно осторожнее, но все-таки Митараи застонал от этого еще громче.
— Это под голову. — Леона прибежала с атласной подушкой.
Я, приподняв голову моего друга, крепко сжимавшего зубы, подсунул подушку под нее. Дилейни расстегнул на Митараи одежду и ощупал руками его шею и голову.
— Это тоже, — снова прибежала Леона, теперь с одеялом.
Сняв шляпу, очки и пальто, она осталась в изящном золотисто-коричневом трикотажном платье до щиколоток.
— Господин Митараи, может быть, вам приложить холод к голове? Доктор, что еще мне сделать? — крикнула Леона Дилейни, стоя на коленях у кушетки.
— Вызовите «скорую». Это лучше всего. У меня с собой нет никаких инструментов, без них трудно что-нибудь сделать. А сейчас меня ждут друзья, извините.
— Доктор! — закричал я.
Я хотел, чтобы он остался хотя бы до приезда «скорой». Вдруг после его ухода состояние ухудшится? Даже если он ничего не может сделать, нам было бы спокойнее сознавать, что врач рядом.
— Так нельзя, доктор, задержитесь еще немного!
— Лучше быстрее звоните. Я должен идти.
— Доктор, не двигайтесь! Иначе о вашем секрете будут знать не только три человека, господин… Ричард Алексон!
Уже двинувшийся к двери доктор мгновенно замер. Потом он медленно повернулся к нам. Его добрые глаза за стеклами очков округлились от ужаса.
Митараи неторопливо встал с кушетки.
— Господин Митараи!
— Митараи! Как твоя голова? — оправившись от испуга, закричал я. — Что все это значит?
— Напугал? Сядь на стул, Исиока, и приди в себя.
— Ричард Алексон, говорите? — Леона осталась стоять, остолбенев.
Я обессиленно упал на кушетку. Перед глазами прыгали искры, все вокруг кружилось. Может быть, под влиянием выпитого шампанского я не очень понимал, что сейчас произошло, и был готов свалиться вместо Митараи.
Превозмогая головокружение, я попробовал оглядеться вокруг. На столике передо мной стоял сделанный Эриком Бернаром макет пирамиды Бич-Пойнт.
— Нет, так нельзя, господин Митараи! Вы все это разыграли? — Леона стукнула его в грудь.
— Ну как, я прошел кастинг? Может быть, сыграем с тобой вместе в следующем фильме?.. Я хотел увести доктора в тихое место подальше от посторонних глаз. Садитесь, господин Тимоти Дилейни, или Ричард Алексон, хотя, кажется, вам не нравится, когда вас так называют. Если уж вы представляетесь доктором, надо бы немного заняться медициной, хотя бы научиться измерять пульс.
— Ричард? Ричард Алексон? В самом деле?
— Мистер Холмс, у вас жар? Я Тимоти Дилейни. Тридцать лет живу на Огаст-авеню на окраине Филадельфии и давно веду медицинскую практику. Есть и врачебная лицензия.
— Лицензия, которую вы купили за кругленькую сумму. И документы господина Дилейни тоже. Но вы же не собираетесь провести остаток жизни врачом?
— Не собираюсь! Мне уже много лет. Уйду на покой и уеду за границу. Больше не могу переносить запах формалина.
— Здорово вы говорите, господин Дилейни, хорошо у вас получается. Но это не так. Потому что вы никогда и не пробовали работать врачом.
Дилейни рассмеялся.
— Холмс, с вами что-то не в порядке. Чрезмерно умны, наверное…
— Уже достаточно, господин Алексон. Я все прекрасно знаю. И говорю это не под влиянием случайной догадки. Все проверено точно. Я присяду, и вы тоже берите стул. Исиока, если ты не заснул, принеси-ка сюда тот столик. Госпожа Леона ведь знает, какие сигары по вкусу господину Алексону? Если есть запас, предложите ему.
— Да, есть сигары «Фигаро».
— Отлично. Наконец-то вы сели, потомок английских лордов… Вы меня недооценивали, господин Алексон. Думали, что Холмс — бездарный актеришка, играющий по вашему сценарию?
— Вы о чем?
— Исиока, спасибо большое. Поставь столик туда. Леона, положите на него сигары. И сядьте оба, пожалуйста.
— Господин Митараи, но Ричард умер, мы видели его труп. Он не может быть жив, — убежденно сказала Леона.
Тимоти Дилейни, которого помешавшийся Митараи почему-то называл Ричардом Алексоном, горько усмехнулся.
— Мисс Леона, скажите честно: у мистера Холмса от перенапряжения что-то стало с мозгами? У настоящего Холмса в Лондоне тоже такое бывало. У того-то от кокаина — а этот им балуется? — Ненадолго задумавшись, он засмеялся.
— Как насчет сигары? Вы же, господин Алексон, очень любите «Фигаро». Не стесняйтесь! — Митараи протянул ему сигару.
— Если вы так настаиваете, я закурю, но это будет первый раз в моей жизни.
Врач осторожно взял сигару и поджег ее спичкой.
— Господин Митараи, вы устали, — произнесла Леона. — Я своими глазами видела труп Ричарда.
— Я долго сомневался. Дело раскрыто. Никому не интересно, что за ним скрывается. Если вы устроили все это только для того, чтобы порвать с кланом Алексонов, который терпеть не можете, я готов закрыть на это глаза. Когда мы встретились на вечеринке, я сразу же понял, что это вы. Поскольку знал, что вы обязательно там появитесь. Чтобы устроить всю эту клоунаду. Как я и предполагал, вы пришли. Пожали мне руку. И гордо продемонстрировали результаты дорогой пластической операции и трехмесячных занятий по изменению голоса. Ведь как приятно ни от кого не прятаться… Уважая ваше упорство, я уже готов был закрыть на это глаза. И ваши прощальные слова о Ричарде Алексоне были неплохи. Если б не последняя фраза о Роджере, я бы помахал вам рукой и проводил в новую жизнь.
Пока Митараи говорил, Тимоти Дилейни с беспокойным видом смотрел в сторону и курил сигару.
— В дефолиантах не было необходимости. Не было никакого кризиса либерального общества. Было только своеволие цивилизованной державы и страшное оружие, заполнившее склады и ждавшее применения.
Митараи говорил с напором. Голос его отдавался эхом в холодном вестибюле. Потом воцарилось молчание.
— Поэтому Роджер не должен был родиться.
Молчание затянулось. Мы втроем сидели в холоде.
Врач протянул правую руку с зажатой в ней сигарой и стряхнул пепел в пепельницу. Поколебавшись, оставил сигару на ее краю.
— Вот-вот. Можно вытерпеть многое, но сигара — другое дело. Эти сигары довольно редкие, надо было поменять марку.
Я раскрыл рот. Произошло что-то невероятное. Перед носом пролетела искра от зажженной спички.
— Ричард! Все-таки Ричард?! — закричала Леона.
— Закурив «Фигаро», я как будто заново родился… Леона, я больше всего беспокоился из-за вас. Мы так тесно общались с вами, и я опасался, что вы меня узнаете. Поэтому не хотел к вам слишком приближаться. А в итоге вы не обратили на меня большого внимания.
И он рассмеялся своим характерным смехом.
— И наоборот, я совершенно не опасался этого сыщика. Да, я вас действительно недооценивал. Снимаю рубашку, как говорят в Испании. Я хотел поселиться там навсегда… У нашей великой цивилизации нет никакого будущего.
— Что за невероятный день сегодня, — прошептала
Леона.
Нарушив подавленное молчание, я заговорил по-японски:
— А чей же труп был на седьмом этаже башни?
Леона спросила то же самое по-английски.
— Это, разумеется, был Пол, — сказал Митараи.
— Пол? Пол Алексон?! — вскрикнула Леона.
— Считается, что над семьей Алексонов висело проклятие, и она была вынуждена многое скрывать от посторонних. На нее свалилось множество несчастий.
— Это касается и братьев Пола и Ричарда?
— В нашем деле есть немало факторов, которые сложились только потому, что речь идет о семье Алексонов, окруженной завесой тайны. То же самое и с братьями. Считается, что Пол — старший брат, а Ричард соответственно младший, но так сложилось потому, что в детстве Ричард страдал от какой-то неизвестной тяжелой болезни и пошел в школу на два года позже брата. Однако на самом деле они были близнецами. У старшего, Пола, всю жизнь была борода. К тому же он носил очки. Поэтому никто из посторонних не замечал, насколько они похожи. Но внимательный человек вполне мог уловить сходство их лиц, если представить Пола без усов и очков.
— Но, подожди, Митараи, — я хотел крикнуть, но сдержался и произнес это спокойно, — я не могу понять. В голове все перепуталось! Что тогда с этим масштабным трюком? Ведь пирамиду как насос использовали и воду на седьмой этаж завели? В результате умер старший брат Пол, а младший…
— Исиока, мне жаль тебя разочаровывать, но все это чистая ложь, — сказал Митараи тоном, в котором можно было уловить извиняющиеся нотки.
— Что вы сказали? Почему? Эксперимент был обманом? — воскликнула Леона.
— Если б я его не устроил, то возобновить съемки «Аиды» было бы очень проблематично. Если б я тогда рассказал правду, в нее никто не поверил бы.
— Значит, вы устроили это ради возобновления съемок?
— Именно так. Кто заплатил сто тысяч долларов? Все ждали от меня только одного. Чтобы «Аида» вышла на экраны на Новый год. Больше ничего. Как обстояло дело с убийством на самом деле — не все ли равно? Или я не прав? Так что я целиком исполнил всеобщее пожелание.
— Потрясающе!
— Конечно, были и другие цели. Хотелось встретиться с Ричардом Алексоном. Я тогда еще не был уверен, что он находится здесь. И если б я тогда рассказал все как есть, то ему пришлось бы исчезнуть, и мы бы никогда не встретились. Правда ведь, господин Алексон?
Ричард Алексон кивнул.
— Поэтому, — заявил Митараи, — мне пришлось произносить реплики и актерствовать в соответствии с заготовленным сценарием, как иногда это делаешь ты.
— Что вы имеете в виду? — спросила Леона с растерянным выражением.
— Наш сценарист объявил набор актеров на исполнение ролей в спектакле, в котором я играл тридцать первого августа в студийном павильоне. Он узнал о теории брата о том, что пирамида служила насосом, узнал, что брат построил стеклянную пирамиду на Бич-Пойнт как экспериментальное устройство для подтверждения этой теории, и позаботился, чтобы вместо него самого версию об убийстве Ричарда Алексона при помощи этого невероятного устройства изложили вполне здравомыслящие люди.
Поэтому Ричард Алексон потратил массу времени на то, чтобы оставить в районе преступления огромное количество улик и свидетельств того, что на Бич-Пойнт действительно произошло это невероятное убийство. В том числе поэтому он и выбрал запертую комнату на седьмом этаже.
Но здравомыслящим людям ничего такого в голову прийти не могло. Ричард предполагал, что они могут не обратить внимания ни на одну из улик, столь изощренно подброшенных им. Такой вариант был даже наиболее вероятен. И они действительно прошли мимо тех фактов, что постель была мокрая, что в керосиновой лампе оказалась вода. Поэтому он, пока еще оставался Ричардом Алексоном, настойчиво говорил окружающим, что, если с ним что-нибудь произойдет, нужно пригласить лучшего детектива. Поскольку только нестандартно мыслящий детектив вроде Эллери Куина мог обратить внимание на теорию про пирамиду-насос, додуматься, что убийство совершили именно таким способом, и заметить все разнообразные улики.
Молчание. У нас не было слов. И что в такой момент могли сказать мы, простые люди?
— Мой спектакль в павильоне пошел на руку по крайней мере двум силам. Голливуду и отпрыску крупнейшей в Америке оружейной компании. Нужно было только представление, а факты никого не интересовали. Этой беззастенчивой выдумкой удалось удовлетворить всех, и никому и в голову не пришло искать какую-нибудь другую версию. Но сам я чувствовал себя не очень приятно. Моя работа была похожа на то, как если бы мне поручили подобрать разбросанные радиодетали и собрать примитивный радиоприемник, вроде тех, которые собирают в средней школе на уроке физики. Издевательский подход к человеку.
Несмотря на это, я не могу особенно жаловаться. В то время, когда я участвовал в этом балагане за сто тысяч долларов, я еще не до конца понял замыслы и роль господина Дилейни. Если б я прошелся по компании Алексонов и поспрашивал там, то смог бы разобраться в ситуации, но я знал, что это невозможно. Наверняка ее секреты охраняют лучшие адвокаты Америки.
Итак, где же искать? Ясно, что оставался только один путь. Роджер. В процессе расследования я понял, что ему известно все. Пол умер. Тогда кто же доставляет ему продукты? Никто, кроме Ричарда. Но и Ричард умер. Стал другим человеком. Если же этот другой человек не привезет еду, то Роджеру, о существовании которого никто не знает, останется только умереть. Если Ричард не хотел этого допустить, то есть дал Роджеру себя увидеть, то Роджер в итоге должен знать все. Поэтому я, выяснив в Австралии обстоятельства смерти Пола, еще раз отправился на Бич-Пойнт и встретился с Роджером. Мне удалось подтвердить свои догадки и выяснить все необходимое.
Мы все еще хранили молчание. Сказать нам было нечего, поэтому Митараи продолжал:
— Но я вовсе не собирался предавать все это огласке. Мне было достаточно собрать радиоприемник. То, что произошло сегодня, — выбор Ричарда.
— Я не рассчитал, что может найтись ненормальный, который пойдет допрашивать монстра, — пробормотал Дилейни.
— А что с затоплением комнаты на седьмом этаже? — спросил я по-японски. К этому времени я начал в общих чертах понимать, о чем они говорят по-английски.
— Готов заключить пари, никто комнату на седьмом этаже не затапливал, — ответил Митараи.
— Не затапливал? — вскрикнула Леона. — А как же головешки в проходах пирамиды? Запах бензина?
— Остались от эксперимента, который давно устроил Пол Алексон.
— Значит, верно, что он построил пирамиду для подтверждения своей версии с насосом?
— Это факт. Осталось множество его статей на эту тему. Ричард Алексон воспользовался его идеей про насос, чтобы организовать свое феноменальное исчезновение. И все это прекрасно реализовал.
— И убил своего брата?
— Это тонкий вопрос. Убил ли Ричард Алексон Пола или это был несчастный случай? Господин Тимоти Дилейни, расскажите, как было дело. Убил ли ваш старый друг
Пола? Хотелось бы услышать об этом от вас, — спросил Митараи.
— Вы недавно гордо сказали, что не вы похожи на Холмса, а Холмс похож на вас. Если хотите это доказать, не перекладывайте дело на меня, расскажите сами.
На эти слова Митараи ответил обезоруживающей улыбкой.
— Я не против. Если вы настаиваете… Это гораздо легче, чем устроить фокус с исчезновением человека. Так что, тяжело быть членом семьи Алексонов?
Ричард все еще посасывал сигару и, услышав вопрос Митараи, заговорил после небольшой паузы:
— Да, пожалуй. Убив самого себя пятнадцатого августа, я всплыл на поверхность. Буря кончилась, был вечер, и весь мир представлялся мне в розовом цвете. Уходящее за горизонт вечернее солнце золотом освещало мой дальнейший путь. Переодевшись, я остановил попутную машину и смеялся всю дорогу до Филадельфии. Я свободен, свободен! Мне в этом мире больше нечего бояться.
Мы безмолвно слушали это необыкновенное признание. Я очень жалел, что многого не понимаю.
— Никто, кроме Алексонов, не может понять это чувство. Как ни сдерживался, я не мог перестать смеяться и, кажется, здорово напугал мексиканца, который согласился меня подбросить. Не могу описать эйфорию и облегчение, которые ощущал. Очень жаль, что невозможно выразить это чувство словами. Леона, когда вам впервые дали главную роль в Голливуде, вы, наверное, были счастливы, правда?
— Да.
— Я уверен, что испытывал близкое к этому чувство. Мне казалось, что сняли груз, который десятилетиями лежал на моих плечах. В самом деле, я был освобожден от проклятия. Вы мне не поверите, если я скажу, что клан Алексонов преследовали сотни миллионов мстительных духов. С тех пор как наш предок, приехавший в Америку, изобрел пистолет Алексона, мы уже более ста лет убиваем людей. Ну, не мы сами, а орудия убийства, созданные нашей семьей, — прямо сейчас кого-то где-то убивают, и так по всему миру. Никто не может понять эту боль. Убийство человека и уничтожение неодушевленных предметов — не одно и то же… — Голос Ричарда постепенно превратился в тихое бормотание.
— Поскольку вы об этом просили, я готов начать, — сказал Митараи. — Все началось в марте восемьдесят четвертого, когда Пол Алексон отправился в Австралию. Он ехал в Брисбен на восточном побережье. Любопытно, что целью его поездки было порошковое пиво, которое тогда изобрели и начали продавать в Австралии. Сообщали, что если это порошкообразное пиво растворить в воде и оставить на неделю, то оно по вкусу не будет отличаться от обычного. Пол решил, что порошок идеально ему подходит, так как он может запасти его под землей на Иджипт-Айленд на многие годы. Он уже давно был полон решимости прятать своего сына-урода в подземелье на острове до конца своей жизни, поэтому очень внимательно следил за появлением новых продуктов питания, пригодных для длительного хранения. Узнав о появлении где-то нового вида консервов или эффективных витаминов, Пол ездил по всему миру и закупал их для сына. Тогда, весной восемьдесят четвертого, он отправился за пивом.
В это время и произошел некий инцидент, в который он оказался вовлечен. В Брисбене, в дешевом баре под названием «Карибы» Пол познакомился с бродягой, который назвался Джей Ди. Видимо, это был мужчина за пятьдесят. Его данные сохранились в городском вытрезвителе. Он был не особенно разговорчив, бродил по городу без цели и не мог похвастаться широким кругом знакомых. То есть это был один из тех людей, кто в одиночестве доживает свою жизнь, не привлекая к себе никакого внимания. У меня нет фактов, которые помогли бы понять, почему такой человек заинтересовал Пола Алексона; возможно, это был какой-то сиюминутный каприз. А может быть, в наплевательском отношении Джея Ди к своей жизни он нашел что-то созвучное своим настроениям. Так или иначе, археолог Пол Алексон со скуки много говорил с этим отщепенцем о бессмысленности жизни, выпивал, угощал и в конце концов пригласил его вместе поехать через пустыню на арендованной машине. Видимо, тот пришелся ему по вкусу.
Как вы знаете, Пол с детства любил пустыни. Он с уважением относился к Лоуренсу Аравийскому [306], тоже англичанину, и часто повторял его любимую фразу — «В пустыне царит чистота». С детских лет он путешествовал по американской пустыне — Долине смерти. Возможно, из этой любви вырос и его интерес к пирамидам. Когда «Мустанг», арендованный Полом Алексоном у прокатной компании «Гертц» в Брисбене, добрался до пустыни, произошло одно событие. Джей Ди, который на переднем сиденье прихлебывал виски из маленькой бутылочки, умер от сердечного приступа. Это была внезапная смерть, и спасти его было невозможно. Когда растерянный Пол собирался вернуться в Брисбен с намерением сообщить о смерти Джея Ди в полицию, в его голове мелькнула блестящая идея.
В этот момент Митараи усмехнулся.
— Как интересно… Пол подумал о том же, о чем и вы. Или, лучше сказать, позднее вы подумали о том же, о чем и Пол. Он решил похоронить себя в австралийской пустыне и избавиться от этого беспощадного мира, в котором его, египтолога, отлучили от научного сообщества. Настолько тяжелым бременем для всех вас было сознание того, что вы — члены семьи Алексонов. На его удачу, у Джея Ди не было ни родственников, ни семьи, никто не обращал на него внимания, и он был ровесником Пола. Думаю, именно поэтому последний принял такое важное решение. Место — австралийская пустыня, где редко проезжают машины. Даже если громко кричать, никто не заметит. В радиусе нескольких километров вокруг нет ни души. Он оставил в машине свои водительские права, слил бензин из топливного бака, облил им машину и труп Джея Ди и поджег. Проделав все это, он ушел из этого места пешком, переоделся, попутешествовал автостопом и вернулся в Америку призраком, которого как бы не существовало. Вот почему Пол исчез из стеклянной пирамиды и из жилища в башне на Бич-Пойнт. Однако на самом деле после этого он все время находился на Иджипт-Айленд. Поскольку Пол Алексон умер в Австралии, он начал там новую жизнь под землей, практически никогда не выходя на поверхность.
Возможно, отчасти его решение похоронить себя было продиктовано желанием остаться с сыном, который жил один в подземелье, но они могли бы жить и в надземном здании. Никаких соседей там нет. Думаю, что Пол сделал это потому, что, так же как и вы, хотел сбежать от тяжелого бремени — быть членом семьи Алексонов. Но Пол время от времени поддерживал связь с вами, своим братом. После того как он «умер», вы стали для него еще важнее. Теперь надо было поставлять еду для двоих. Значит, вы были единственным человеком, который знал эти тайны — что ваш брат Пол все еще живет на Бич-Пойнт, что у него есть сын-урод и что подземелье Иджипт-Айленд стало большим жилищем. Таким образом обстояли дела на момент принятия в июне решения о съемках в августе восемьдесят шестого года нового голливудского фильма в пирамиде Бич-Пойнт.
Теперь ваша очередь рассказывать; у меня осталось еще несколько вопросов. Первый — реконструкция пирамиды на Иджипт-Айленд. Когда это было сделано? Сначала эта стеклянная пирамида была просто площадкой для эксперимента, без особого внимания к ее внешнему виду. Всюду торчали стальные конструкции, в которые было вставлено закаленное стекло. Стекло было и внутри. Комната царя и комната царицы также были из голого стекла, как гигантские лабораторные трубки. Теперь, однако, они покрыты цементом и окрашены, чтобы выглядеть как пещеры, скрывающие коридоры. Кто же это придумал, когда происходило это строительство? Это вы сделали после того, как было решено снимать «Аиду» там? Данный момент чрезвычайно важен. Потому что если это сделали вы, то убийство Пола Алексона — преднамеренное преступление, а вы являетесь убийцей.
Митараи замолчал.
— Вам самому не смешно, мистер Холмс? — начал Ричард Алексон.
— Чтобы убийство Ричарда выглядело как утопление, нет нужды маскировать стекло коридоров. К тому же стеклянные коридоры с большей вероятностью подвели бы тупых полицейских к раскрытию происшествия. Но при прозрачных стенках многочисленные члены съемочной группы увидели бы, что внутри горит огонь или поднимается вода. Наоборот, нужно было все скрыть, чтобы создать впечатление, будто происходило то, чего на самом деле не было.
— Да, я понимаю… — согласился Ричард и замолчал.
Митараи внимательно наблюдал за его выражением лица.
— Вы отличный актер, господин Алексон. Если б вы попали в Голливуд, то могли бы составить конкуренцию этой большой актрисе. Вы сейчас прекрасно разыграли неудачу, чтобы подсунуть мне пищу для размышления.
Ричард смотрел Митараи в глаза. Они столкнулись друг с другом взглядами так, что, казалось, летят искры.
— Если то, что вы только что сказали, понимать буквально, получается, что зацементировать коридор — не ваша идея. Однако…
— Почему бы хоть иногда не воспринимать реальность такой, какая она есть, мистер сыщик? Иначе спектакль, который вы только что разыграли, однажды перестанет быть игрой. Человеческий мозг не настолько безотказен.
Митараи, помолчав, дважды медленно кивнул.
— Ну, может быть, и так. Небо послало вам этот великолепный инструмент убийства для реализации «побега из дома Алексонов», и совершенно случайно он оказался так ладно скроен, что вам ничего не понадобилось к нему добавлять.
— Нет, кое-что потребовалось…
— Тканевые фильтры.
— Да.
— А то, что Пол Алексон утонул прямо перед прибытием съемочной группы, было просто несчастным случаем.
— Наверное, многие не поверят в это, но, извините, это правда. Это Пол залил цемент, а не я. Бог дал мне шанс сбежать от Алексонов, и я его не упустил, только и всего. Пол погиб в результате несчастного случая с аквалангом, когда мы вместе были в воде. У меня не было октопуса. Но даже если б он был, Пола все равно не удалось бы спасти. Я был далеко. Смерть человека — неприемлемая вещь. Все, что я могу сказать, это то, что Бог мгновенно забирает жизнь у тех, кто прошел ее до конца. Я не могу смириться с этим! Понимаю, что чувствовал брат в австралийской пустыне. И опять подумал об этом, когда услышал вашу историю.
— Я не хочу обманывать сидящих здесь друзей. Мне нужно только знать правду, — сказал Митараи.
— Это абсолютная истина, говорю, как перед Богом. Пол усердно работал над тем, чтобы превратить подземелья Иджипт-Айленд в крепость для своего бедного сына. Огромная установка для опреснения морской воды. Мощный электрогенератор. Брат начал создавать маленький подземный сад. И кинозал, и библиотеку. Думаю, вы знаете, что кое-что из этого было почти завершено. Пол был готов на все ради своего несчастного сына, которому недолго осталось. В отличие от меня он не обращал внимания на женщин. Он был из тех ученых, кого могла заинтересовать только умная женщина. Мы с ним часто шутили на тему, что мы такие разные, хотя и близнецы. Моя любовь к женщинам, вероятно, была вызвана лихорадкой, которой я болел вскоре после рождения.
Единственной женщиной, в которую влюбился Пол, была Энн Боринг. Она в буквальном смысле была скучной [307], по крайней мере, с моей точки зрения. Вся жизнь для нее заключалась в книгах и лабораторном оборудовании. Это мать Роджера. На нее по неосторожности попал диоксин, и она родила такого ребенка. Мой брат любил Энн. Настолько, что ни одна женщина не могла заменить ее. Роджера он тоже любил. Даже в случае смерти Пола он не должен был умереть. Подземный дом на Иджипт-Айленд был наполовину готов. Думаете, я бы убил такого брата? Я не шучу! Наоборот, я мог бы совершить убийство, чтобы спасти его вместе с сыном.
— Тогда поясните это. Раньше вы говорили секретарю и окружающим: мол, если с вами что-то случится, то это будет очень загадочное происшествие. Нормальному человеку разгадать ее окажется не под силу, поэтому нужно будет поручить расследование самому лучшему сыщику. Несмотря на то что по вашему утверждению это была случайность, каким образом вы заранее знали, что возникнет не поддающаяся пониманию ситуация? — спросил Митараи.
Ричард на некоторое время замолчал. Наконец ответил:
— Попали в больное место. Вы, наверное, мне не поверите… Это я так шутил. Я все размышлял, как мне отделиться от Алексонов. Но не думал, что когда-нибудь осуществлю это на практике. Признаюсь, я даже представлял себе ситуацию, когда мой брат умрет. Эти фантазии давали своего рода отдых моей голове, когда случались перерывы в работе. Я не прошу вас верить мне, но это факт. Вот почему я часто шутил таким образом. Я придумывал разные варианты действий на случай, если брат умрет на Бич-Пойнт, как обдумывают ходы в шахматной партии. Нетрудно было предвидеть, что возникнет сложная ситуация. В конце концов, следовало представить дело так, будто умер я. И моя фантазия вдруг стала реальностью. Прямо накануне прибытия съемочной группы. Я был готов проклясть свою судьбу. Мне было бы по душе более спокойное развитие ситуации. Я не хотел так торопиться. Но Бог послал мне такое испытание… Ну как? Вы мне верите?
Во взгляде Ричарда Алексона впервые показалась мольба.
— Хорошо. Четырнадцатого августа неожиданно появилось тело утонувшего мужчины, который, как предполагали, умер два года назад. И это был ваш близнец. В то время вы думали совершенно так же, как ваш брат в австралийской пустыне.
— Правильно. Пока я смотрел на мертвое лицо моего брата, идея постепенно сложилась. Сначала я подстриг его бороду ножницами, затем через расческу побрил японской электробритвой. Это выглядело так, словно у человека, не носящего бороды, за ночь выросла щетина. Волосы я тоже постриг и нанес средство для укладки, чтобы он выглядел точно так же, как я. У меня хорошо получилось, потому что я всегда делаю это сам. Как будто моя душа отделилась и занялась моим телом. Оказалось на удивление похоже. Мне даже самому стало неприятно. Когда я принял решение, у меня в запасе оставалось достаточно времени. Было еще пол-одиннадцатого утра, а встреча в ресторане с режиссером Тофлером намечалась в час. Я отнес тело на шестой этаж башни, одел в свою пижаму и оставил в странной позе плывущего человека. Кроме того, приготовил ведро морской воды с большим количеством растворенной в ней сажи и спрятал его в большом гардеробе на шестом этаже. Там же спрятал труп брата после окончания окоченения. Ну, а что было дальше, вы знаете.
— После того как телохранители ушли к себе на пятый и четвертый этажи, вы во время шторма перенесли труп Пола Алексона на седьмой и вылили ведро воды на кровать, тело, стены и пол, а ведро бросили в море. Но здесь возникает вопрос: как вы заперли комнату изнутри? Металлическая дверь запирается засовом, который двигается снизу вверх. Невозможно задвинуть его снаружи ниткой, проволокой, магнитом или чем-то подобным. А маленькое окно закрыто тканью.
Ричард с вызовом посмотрел на Митараи.
— Эта невозможность закрыть засов должна была подтвердить версию наводнения и использования пирамиды в качестве насоса. — Он удовлетворенно кивнул. — Вы догадываетесь, мистер Холмс?
Митараи облокотился на ручку дивана и медленно оперся головой на левую руку.
— Эту дверь, надежную, как в банке, невозможно запереть снаружи. Здесь не о чем спорить. Значит, вы должны были сделать это изнутри. Но как вы сбежали после этого? Ни на стенах, ни на потолке нет никаких секретных устройств. Вы же не призрак, чтобы проходить сквозь стены или потолки.
— Правильно, мистер Холмс, — сказал Алексон и стал ждать.
Митараи помолчал.
— Тогда все, что осталось, — это поцарапанное окно.
Ричард поджал губы.
— Окно со странными царапинами и едва заметными отпечатками обуви.
Выражение лица Ричарда не изменилось.
— Это до смешного просто. Как утверждал Пол, именно простота вводит в заблуждение. Трудно поверить, что вы сбежали через окно. Оно было надежно закрыто. С другой стороны, могло быть так. Стекло можно было вынуть из стены вместе с рамой. Никто не пробовал это сделать, но если достаточно сильно нажать, оно могло оторваться от стены и упасть на лестницу.
Я снова раскрыл рот. Как просто! Никто раньше об этом не говорил.
Мне кое-что не нравилось в этой закрытой комнате. Конкретно говоря, засов на двери, который нужно было поднять вверх, чтобы ее запереть. Если б Ричард Алексон устроил там утопление, маленький вертикальный засов должен был быть опущен, даже если б основной засов не двигался. Потому что тот, кто находился внутри и изо всех сил пытался выбраться, должен был открыть его в первую очередь. Но засов оставался запертым. Меня очень смущал этот момент.
— Вы сняли оконное стекло вместе с рамой и опустили его на лестницу внизу. Именно в этот момент получились царапины. Далее вы ухватились за приготовленную заранее веревку, которая свисала с перил на крыше, и спустились. А окно подняли и вставили его обратно в стену. Для надежности вы вдавили его ногами, поэтому на внешней стороне стекла остался слабый отпечаток ботинка. Затем снова спустились на лестницу и забрались на крышу. Так что создать видимость запертой изнутри комнаты оказалось очень просто. Потом вы, разумеется, отвязали веревку. Остальное понятно. Утром, ровно в десять, Рикки Сполдинг с остальными охранниками, как вы им и поручили, пришли вас разбудить. Вы лежали на животе на подвесном мосту, ожидая их прихода. Когда они стали стучать, вы крикнули в верхнее вентиляционное окно: «Голова раскалывается, дайте мне еще немного поспать!»
Господин Алексон, этот трюк в вашем мастерском исполнении был смелым шагом. Вы влюбились в свои актерские способности. То, что вы были живы в десять утра, сделало загадку еще более трудной, но помешало версии со Стивом Миллером и пирамидой-насосом, на которую вы рассчитывали. Потому что работа огромного насоса, сопровождающаяся ревом, могла происходить только в ненастную ночь. В противном случае она привлекла бы внимание всех, кто находился внутри и снаружи пирамиды, кроме слабослышащих. Ваш трюк с голосом из-за двери означал, что вы остались живы после попытки убийства пирамидой-насосом. Вот и все. Мне с трудом удалось преодолеть эту нестыковку во время фальшивого раскрытия тайны преступления в павильоне «Парамаунта». Но это говорит о хаосе в вашей голове, а также дает понять, что у вас не было времени, вы не успели спокойно обдумать свой трюк. В этом обстоятельстве заключено сейчас ваше спасение. В любом случае, эта ваша ошибка вселила в меня уверенность в том, что вы останетесь жить.
Итак, после того как трое телохранителей спустились вниз, вы поползли по подвесному мосту, открыли зарешеченную дверь запасным ключом и вошли в пирамиду. Колючая проволока вокруг воздушного коридора была просто намотана вокруг него, но не приварена. Если немного отодвинуть всю проволоку в сторону башни и открыть дверь, то можно протиснуться внутрь пирамиды через открывшуюся узкую щель. А закрыв дверь, вернуть колючую проволоку в исходное положение, подцепив ее крючком. Так вот, подготовка к съемкам закончилась, и в скальном пространстве на втором этаже никого не осталось. Незаметно для персонала, обедающего на песке внизу, вы открыли потайную каменную пробку, чтобы войти в комнату царя, и пробрались внутрь, стараясь не выпускать сажу наружу. Затем закрыли пробку обратно и привинтили проволочную сетку и фильтровальную ткань. Прошли по коридору, взяли приготовленный там набор черпаков, зашли в жилище Роджера, взяли бак и вернулись, поливая коридор и комнату царя морской водой. Возможно, в это время вы разлили и бензин. Затем вернулись в свое убежище и стали ждать вечера. Когда солнце начало садиться, вы снова надели свой акваланг, вышли, выбрались на берег в безлюдном месте и поехали автостопом обратно в Новый Орлеан, а потом в Филадельфию.
Вы все рассказали одному знаменитому адвокату — не буду называть его имени — и попросили его помочь вам исчезнуть. После этого адвокат начал действовать. Он сделал все приготовления с пластической операцией и тренировкой голоса. Именно этот блестящий адвокат купил личность Тимоти Дилейни за целое состояние, поговорил со Стивом Миллером и договорился с ним о цене. Между прочим, он знает секреты многих американских сановников. Если б он решил открыть СМИ все, что знает, я думаю, государство могло бы пошатнуться. Именно поэтому вы выбрали его. Вы, наверное, считали, что ваша великая тайна будет незаметна в тени еще больших национальных тайн. Что скажете?
Митараи остановился. Снова повисла тишина.
— Вы хотите, чтобы я восхищался вашими способностями? Они очень хороши. Вы не уступаете выбранному мной адвокату. Я просил пригласить лучшего сыщика, и совсем не обязательно такого, как вы. Меня устроил бы и кто-нибудь попроще.
— Не в этом дело. Я спрашиваю, не пропущено ли что-нибудь в моем объяснении.
— Может, и пропущено, но я уже забыл детали. Я получил слишком большое потрясение.
Потрясение, которое получили мы с Леоной, было не меньше. Мы были так ошеломлены, что потеряли дар речи и долго молчали. К дому Леоны на вершине холма машины почти не подъезжают, так что было очень тихо. Так тихо, что это даже вызывало беспокойство у людей, привыкших к жизни в японском городе.
— Господин Митараи… — Леона, похоже, наконец нашла, что сказать. — Я поняла, что насос не использовался для убийства Ричарда Алексона… То есть для утопления Пола Алексона. Очень хорошо поняла. А Пол доказал свою теорию о том, что пирамида Хуфу в Гизе была гигантским водяным насосом?
— Это вопрос не ко мне, а вот к нему, к родственнику.
— Это тайна, Леона. Абсолютная тайна. Мой брат никогда не упоминал об этом. Я был очень занят на работе, Пол целиком отдавался устройству подземного жилища, но, так или иначе, когда мы время от времени встречались, всегда обменивались краткими сообщениями о том, как идут дела, и быстро расставались. Поскольку мы оба занятые люди, у нас не было времени на легкую болтовню, так что об этом мы не говорили ни разу. Но мне очень хотелось бы это знать. Господин Митараи, а вы что об этом думаете?
— Это очень сложный вопрос. В какой-то момент я фактически потерял всякий интерес к этому делу. Меня стало интересовать только то, сработала ли теория относительно пирамиды-насоса и удался ли эксперимент Пола Алексона.
— Но, господин Митараи, как быть с этим? — Леона указала на макет пирамиды, сделанный Эриком Бернаром, который стоял на столе поодаль. — Эксперимент с этой моделью тогда удался, не так ли?
Именно это и я хотел сказать.
Митараи поднял обе руки и откинулся назад.
— А, ты об этом! — Затем он с большим достоинством встал со стула и медленно пошел к макету. — Вы все еще верите в такие фиктивные эксперименты? — спросил мой друг, оглядываясь назад.
— Вы хотите сказать, что теоретически это возможно, но на самом деле маленькая модель и реальная гигантская пирамида — совершенно разные вещи?! — воскликнула
Леона.
— Даже теоретически это совершенно разные вещи. Это все ради вашего фильма. Чтобы получить разрешение на возобновление съемок, у меня не было другого выбора, кроме как обмануть копов, которые уже несли полную чушь.
Говоря это, Митараи взял макет и перенес его на наш стол.
— Значит, вы говорите, что это даже теоретически невозможно? В статье моего брата было подробно описано, как это сделать… — сказал Ричард Алексон.
Митараи осторожно опустил большой макет на стол.
— Я хочу сказать одно. Если б вы действительно решили совершить убийство с помощью этого насоса, то потерпели бы неудачу.
— Почему?! Пол тоже не верил в это? — настаивал Ричард.
— Никак! Можно допустить, что первая его догадка привела к такому недоразумению. Но он археолог, а не физик, и школьный курс физики успешно забыл. Но его жена — химик, и если б он ее спросил, то сразу понял бы свою ошибку.
— Что вы имеете в виду? Объясните. Не томите меня!
— Это элементарная физика. В процессе горения расходуется кислород, содержащийся в воздухе, и всосаться может ровно столько воды, сколько израсходовано кислорода. Вот экспериментальное устройство для демонстрации этого явления. Хотите еще раз попробовать? Леона, тут есть немного бензина…
Митараи достал из кармана маленькую бутылочку. Леона кивнула с обеспокоенным выражением.
Как и тогда, мой друг снял переднюю крышку пирамиды, отодвинул ее в сторону и вынул блок-пробку у подножия скалистой горы на втором этаже. Потом слегка наклонил макет и залил в отверстие бензин. Он делал это осторожно, не торопясь.
— Так, готово. Леона…
Актриса уже держала в руке коробок спичек. Она включилась в подготовку эксперимента и действовала быстро.
— Готовы, господа? Тогда я поджигаю.
Митараи чиркнул спичкой и бросил ее в комнату царя. С небольшим хлопком пламя заполнило ее целиком и резво устремилось по коридору.
Митараи закрыл пробку и посмотрел на нас насмешливым взглядом.
Прошло пять, потом десять минут, и вот пламя стало уменьшаться.
Я наблюдал за подземной комнатой. Все было так же, как тогда. Вода начала просачиваться в подземное пространство.
Я посмотрел на лицо Митараи. Он оставался неизменно спокоен и невозмутим.
Огонь погас. Вода заполнила подземное пространство и начала подниматься по нисходящему коридору. Дальше она должна была продолжить подниматься, наполняя царскую комнату. Но… Вода резко остановилась на середине нисходящего коридора. Она не достигла даже восходящего. Я не мог поверить своим глазам. Леона и Ричард подались вперед. Вода стояла на месте и нисколько не двигалась.
— В чем дело? Не хватило огня? — воскликнула Леона.
Я посмотрел на лицо Митараи.
— Ты не поняла?
— Ну да, недостаточно огня!
— Не в этом дело, Леона. Реальность в том, что горение потребляет только кислород. А на него приходится только пятая часть объема воздуха. Поэтому уровень воды и поднимается лишь на одну пятую.
— Что ты сказал?! Не может быть! — крикнул я.
— Бо2льшую часть оставшихся четырех пятых составляет азот, Исиока. А он никуда не девается при горении.
Мы открыли рты. Как же тогда эксперимент 31 августа?!
— Во время предыдущего эксперимента вода ведь поднялась в царскую комнату? — воскликнула Леона.
Митараи молча возился с основанием макета. Он открыл крючок, а затем поднял всю пирамиду.
— Ах!
— Для чего это?!
Под пирамидой оказалось спрятано маленькое устройство — мотор и компактная батарея.
— Для вакуума, — сказал с ухмылкой Митараи. Затем он вернул пирамиду в прежнее положение. — А вот и выключатель.
Мой друг щелкнул чем-то сбоку пирамиды, и вода начала подниматься по нисходящему коридору под тихое жужжание электромотора.
— Маленький мотор в пирамиде высасывает воздух из царской комнаты, поэтому вода поднимается вверх. Вот такая маленькая хитрость.
Наши рты открылись еще шире.
— Вы всех обманули! Ужасно!
— Американцы слабы против таких выдумок, — сказал Митараи. Он отпустил выключатель, и вода перестала подниматься. — Но благодаря этому маленькому устройству съемки «Аиды» успешно завершились. Правда, Леона?
— Ну и человек! Снимаю шляпу! — Леона откинулась на спинку стула.
Митараи отошел от макета и вернулся на свое место. Как всегда, по его виду невозможно было понять, что он задумал.
А мы снова были обречены на долгое молчание. Крутые повороты сюжета продолжались, и я совершенно не мог предположить, чем все завершится.
— Значит, Пол Алексон потерпел неудачу… — Молчание, как всегда, храбро нарушила Леона.
Митараи снова покачал головой.
Как только мне начинало казаться, что мы пришли к выводу, этот вывод от меня ускользал. С поисками правды всегда так.
— Образованный человек сразу понял бы, что это невозможно.
— Значит, я необразованный человек?
Я мог бы задать такой же вопрос.
— Не стесняйтесь себя винить. Ощущение нехватки образованности — источник прогресса.
— А как же Пол, образованный человек?
— Я тоже захотел это знать. Я перечитал все бумаги и материалы, которые он оставил в подземелье Иджипт-Айленд. Но в конце концов не смог найти ничего, кроме этого. Во всех статьях — и на английском, и на испанском, и на латыни — описан только метод с использованием горения. Но была еще работа, написанная египетскими иероглифами.
— И что в ней?
— Я не умею читать эти иероглифы.
— Все-таки есть вещи, которые даже вы не можете сделать! Это обнадеживает. Но, возможно, Пол верил, что этот метод сработает?
— Этого не может быть. Даже младшие школьники знают, что это нереально.
— Я хуже, чем младший школьник, — грустно сказала Леона.
— Не грусти по любому поводу. Есть способ сделать концепцию пирамиды-насоса возможной. Один из способов — вызвать некоторую химическую реакцию для превращения азота в вещество, растворяющееся в воде. Или заблаговременно заполнить помещения горючей жидкостью легче воды. Тогда при сгорании она будет замещена водой.
— А это возможно?
Митараи покачал головой.
— К сожалению, в настоящее время мы не знаем вещества, которые соответствуют этим условиям.
— Тогда…
— Кроме того, одного этого недостаточно. Когда дело доходит до такой огромной пирамиды, ситуация совершенно иная, чем в случае маленького экспериментального устройства. Даже если теоретически в коридоре будет получен полный вакуум, я не думаю, что вторгшаяся вода поднимется выше определенного уровня из-за своего собственного веса.
— Вот как?!
— Я думаю, что с точки зрения механики — да.
— Насколько же поднимется?
— Все зависит от размера коридора, и чтобы это узнать, необходимо сделать расчеты. Грубо говоря, наверное, около десяти метров. Так что, конечно, в дополнение к вышеперечисленным условиям необходима была бы помощь какого-то механизма. Если б пирамида Гизы действительно использовалась как насос, можно предположить, что такой механизм был бы установлен между комнатами царя и царицы. Если б этот механизм имел достаточную мощность, то потребность в таких химикатах уменьшилась бы, — осторожно сказал Митараи.
Похоже, Леона не совсем поняла эти объяснения и замолчала. Наступила долгая тишина.
— Митараи, — робко прервал я, — а как насчет вопроса с долготой? Долготой, по которой Земля делится по вертикали на три равные части?
— То, что Джей Ди умер на сто пятидесятом градусе восточной долготы, наверное, случайное совпадение. Бог иногда совершает подобные шалости.
Снова тишина.
— Ну ладно, — заговорил Ричард Алексон, — похоже, речь закончилась. Можно мне теперь уйти или на меня все равно повесят эту неприятную историю?
Мы быстро посмотрели на лицо Митараи. Право принятия решения находилось в его руках.
— Уходите, но с условием.
— Вы хотите, чтобы я покаялся за Вьетнамскую войну?
Митараи тихо усмехнулся.
— За ваших братьев-японцев?
— Я не буду говорить ничего подобного. Это касается Стива Миллера, — сказал Митараи.
— А, об этом не беспокойтесь. Он был вне себя от радости. Он всегда чувствовал, что Голливуд ему не подходит. Я заплатил ему достаточно денег, чтобы он мог прожить жизнь в свое удовольствие, если не будет совсем уж транжирить.
— Пожалуйста, запишите здесь его нынешний адрес. Если Миллер действительно живет так, как вы говорите, я никогда больше не назову вас господином Алексоном.
— Спасибо большое, очень на это надеюсь.
Достав из кармана блокнот, Ричард быстро записал адрес, вырвал листок и положил его под макет пирамиды. Митараи достал записку, прочитал ее и указал на дверь.
— Отлично. Выход там.
Ричард вскочил на ноги.
— Леона, было приятно с вами познакомиться. Я никогда не забуду вечер, который мы провели вместе. Где бы я ни был, пока длится эта жизнь, я буду смотреть все ваши фильмы. Мистер Холмс… Простите, мистер Митараи, пожалуйста, используйте свои способности, чтобы помочь людям жить. Не убивать, как я. Всего наилучшего и вашему приятелю. На этом прощаюсь.
Он немного приподнял шляпу. Тимоти Дилейни, врач из Филадельфии, большими шагами пересек холл, медленно открыл большую стеклянную дверь и вышел на холодную улицу.
Даже после того, как я проводил его взглядом и он исчез из вестибюля, мое ошеломление прошло не сразу. Долгий утомительный процесс все-таки подошел к концу. Я наконец мог с уверенностью сказать, что «Дело Хрустальной пирамиды» действительно подошло к концу.
В Лос-Анджелесе шел легкий снежок, что в этих местах большая редкость. Отметив окончание дела хересом и хорошенько пообедав в ресторане, мы поднялись по ступеням художественного музея и остановились на небольшой возвышенности, увенчанной колоннами, напоминающими о Парфеноне.
Леона была в шубе из чернобурки и без очков. Гостиница, в которой мы остановились, стояла в конце улицы, идущей от музея вниз по склону.
Может быть, от холода, а может, из-за волновавших ее мыслей, Леона обратилась ко мне дрожащим голосом:
— Господин Исиока, оставьте меня с ним ненадолго.
Я кивнул, засунул руки в карманы пальто и стал ждать, прислонившись к каменной колонне музея.
Леона взяла Митараи за руку и отвела его немного в сторону от меня, под легкий кружащийся снег. Вдруг она припала к ему груди.
— Хоть немножко, позвольте хоть немножко так побыть… — услышал я ее голос.
Кажется, смирившись с этим, Митараи стоял не шевелясь. Возможно, он чувствовал себя виноватым из-за того, что продолжал отталкивать ее. Их тени, слившись в одну в снежном кружении, долго стояли неподвижно. Потом Леона медленно подняла лицо от его груди и пристально смотрела на Митараи.
— Поцелуй меня, — послышался слабый голос.
Но Митараи не пошевелился, словно заледенел.
— Пожалуйста, больше никогда не буду просить. Только один раз, один раз поцелуй… Пожалуйста…
Леона, кажется, плакала. Страсть переполняла ее. Я очень хорошо понимал ее состояние.
Митараи медленно наклонился к Леоне и поцеловал ее в лоб.
— И только? Я ничего больше не могу попросить?
— У мужчин есть свои правила. Их не так просто изменить, — сказал Митараи.
Леона повернула голову в сторону и снова прижалась к нему.
— Вы всегда видите гораздо дальше, чем я. Ваши ответы всегда удивляют. И в конце концов всегда убеждают. Наверное, так и на этот раз… — сказала она как бы для того, чтобы самой услышать эти слова. — Но все-таки я рада. Я ведь считала себя бесчувственной. Речь не о постели. Я думала, что я бесчувственна по отношению к самым разным вещам в этом мире. Я была как солдат, которого волнуют только сражения. И очень удивилась, что полюбила кого-то.
Опять молчание.
— Я очень благодарна за это. Я очень вас люблю. Люблю, люблю, люблю бесконечно. Дыхание перехватывает. Вы, наверное, не можете этого понять… Для женщины это очень важно. Поэтому… Благодарю вас… Спасибо.
Потом, постояв в объятии еще минуту, она отодвинулась. Наверное, ей было этого достаточно.
— Прежде чем мы расстанемся, можно я спою одну песню? Она вошла в наш фильм, и ее слова я написала, думая о вас. Она нравится мне больше всех песен в «Аиде».
И она запела под снегопадом. Это выглядело совершенно как кадр из фильма.
Позднее я купил компакт-диск с ее песнями. Там была и эта. К диску был приложен перевод текстов песен, и, я думаю, стоит привести здесь целиком перевод этой.
Кончив петь, она обняла его еще раз.
— Хорошая песня, — тихо сказал Митараи.
— Понравилась?
— Очень.
— Посвящаю ее вам. Большое спасибо, что вызвали во мне эти чувства.
Леона отошла от Митараи.
— Это я должен благодарить. Хорошо было бы, если б я мог ответить на твои чувства…
— Ничего. Женщине в Голливуде приходится как-то расплачиваться за свой блеск. Я должна справиться со своим невезением.
— Леона! — позвал Митараи.
— Что? — Она повернулась к нему.
— Я очень рад, что познакомился с тобой, — сказал мой друг, и Леона остановилась на середине лестницы.
— И я тоже.
— Если у тебя будут проблемы, звони в любое время. Приеду тебя спасать, где бы ни был. — Немного помолчав, он продолжил: — Как рыцарь из старинной сказки.
— Спасибо, большое спасибо, господин Митараи. Всего вам доброго.
Леона поклонилась, стоя на середине каменной лестницы. Митараи, приложив руку ко лбу, поклонился в ответ.
Прислонившись к колонне, я смотрел на фигурку первой в Голливуде японской кинозвезды, растворяющуюся в пелене снегопада.
— Исиока! — позвал меня Митараи. — Извини, что задержал тебя. Пошли быстрей в гостиницу, попьем горячего чаю.
Я тихо вышел из-за колонны.
– Раз за разом я вижу один и тот же сон.
– Да? И какой же? – спросил психиатр Пол Дрисдейл спокойным голосом.
– Не то чтобы он снится мне каждую ночь… Напротив, сны я вижу самые разные. Но один из них все время повторяется. И даже когда я вижу другие сюжеты, они все равно часто связаны с ним. Ужасающая картина…
– Опишите ее.
– Из моего лица фонтаном хлещет кровь.
– У вас появляются раны?
– Нет. Кровь течет из пор и покрывает мое лицо.
– И всегда в ваших снах фигурируют столь пугающие сцены?
– Но это не всё. Происходит еще много чего. Не знаю почему, но чаще всего в первой части сна мне радостно. Я веселюсь за каким-нибудь занятием…
– А что вы делаете? Просто смеетесь или…
– В одном из последних снов я ела сэндвичи вместе с подругой на лужайке. Вдруг перед глазами у меня возникло зеркало. Я удивленно поняла, что все мое лицо в отражении покрыто красными точками, похожими на божьих коровок. Затем точки быстро раздулись и превратились в сплошное полотно. Оно медленно начало сползать по коже. Как сейчас я помню ощущение стекающей крови и ее мерзкий запах… У меня вырвался крик. Я схватилась за лицо руками, и они испачкались в липкой крови. Вдруг я вспомнила, как мы ссорились с подругой, сидящей возле меня. Мы всегда были очень близки, но сейчас я вдруг поняла, как сильно она меня раздражает… Тут я вздрогнула, потому что сэндвич начал хрустеть. Присмотревшись, поняла, что сэндвичи в корзинке набиты камешками. Подруга, с которой мы делили обед, каким-то образом переместилась на верхушку высокого дерева и глядела на меня оттуда со злобным оскалом. Я выплюнула сэндвич в окровавленные руки. Но оказалось, что скрипели у меня во рту не камешки, а собственные зубы. Я испуганно попыталась выплюнуть их, и они падали мне в ладони. В конце концов во рту у меня остались лишь голые десны.
– Любопытно…
– Только прошу вас, доктор, оставим в стороне банальную аналитику. Я тоже читаю кое-какие книги по психологии и догадываюсь, что у меня за состояние. Есть у меня, как у актрисы, один большой страх. И я предпочла бы умереть, нежели столкнуться с этой ситуацией. Думаю, этот страх и сказывается на моих снах.
– Менструальный цикл у вас в норме?
– Не совсем, но серьезных отклонений нет.
– Кровь на лице и выпадение зубов – это всё?
– Еще все время выпадают волосы. На висках они остаются, а вот на макушке блестит гладкая лысина.
– На ней есть кровь?
– Нет. Кровь у меня только на лице. Очень редко мне снится, как выпавшие зубы скапливаются во рту, а с пальцев отслаиваются ногти. Зато я постоянно вижу кровавое лицо и лысую голову. В самых разных снах у меня всплывают такие сцены, и тогда я в ужасе просыпаюсь посреди ночи или на рассвете.
– Может, вы вскакиваете с кровати или принимаете сидячее положение?
– Нет, такого не бывает. Я просто лежу с широко раскрытыми глазами. По лицу текут слезы, и я в страхе думаю, что это кровь. Осторожно дотрагиваюсь до кожи пальцами, смотрю на них и облегченно вздыхаю. Ощупываю щеки и лоб – ничего. Тогда я уже окончательно успокаиваюсь. В такие моменты я твердо обещаю себе быть сильной, что бы меня ни ждало в будущем. Думаю, после снов, где с моим лицом происходят такие ужасы, я выдержу что угодно.
– И вам удается следовать этому обещанию?
– Сложно сказать. Я быстро забываю про сон. Но позже эти образы опять навещают меня.
– То есть не только по ночам, в кровати?
– В последнее время не только ночью. Бывает, и когда я не сплю…
Воцарилось молчание. Дрисдейл с вопросительным видом ждал, когда пациентка продолжит. Но Леона откинулась на кушетку, напоминавшую кресло в кабинете стоматолога, прикрыла глаза и больше не собиралась говорить.
– Леона, прошу вас ответить мне. Вы принимаете наркотики?
Та промолчала.
– Леона, я не полицейский. Я не пытаюсь уличить вас в чем-то плохом. И я не просто так задаю этот вопрос.
Открыв глаза, Леона тихо сказала:
– Наркотики я люблю. По крайней мере, больше, чем секс.
По лицу психиатра было видно, что он ждал такого ответа.
– Мне хорошо понятно, в чем дело. Сейчас я чувствую себя загнанной в тупик. И мучительная тревога, что гложет меня, проистекает от моей слабости, от чувства стыда – главным образом от того, что без наркотиков я жить не могу. Уверена, доктор, именно это вы и хотели сказать, так что я это сделала за вас.
– Амфетамин употребляли?
– Это что?.. Про него я не слышала. И, если можно, я не хотела бы говорить, что за наркотики пробовала. Для меня вещества – все равно что секс. Это как если бы мне сказали перечислить имена мужчин, которым я отдавалась. У меня нет желания объясняться за свое аморальное поведение. Двигал ли мной, как и другими голливудскими актрисами, мимолетный интерес? Жажда приятных ощущений? Отчасти да, но причина не в праздном любопытстве. Как бы это сказать… Это моя естественная потребность – словно у цветов в воде. Сам факт моего существования вызывает у меня крайнее чувство беспокойства. Даже не так – страх и чувство вины. Я ощущаю себя человеком, которому нельзя дозволять свободно жить в обществе. Мне очень сложно объяснить…
Леона замолчала. Психиатр терпеливо ждал, никак не пытаясь ей помочь.
– Как бы точнее выразиться… Ни в английском, ни в японском, ни в других известных мне языках подходящих слов нет. Сама удивляюсь, отчего мне так трудно. От одной лишь мысли об этом я чувствую себя в западне, и вот уже хочется плакать. Мне кажется, будто я понимаю причину своего состояния, и в то же время сознаю, что все это совершенно пустые, неверные догадки. Это просто невыносимо. Думаю, вы и сами видите, каково мне от одних визитов к психиатру. А когда я остаюсь дома в одиночестве, мне становится совсем тяжко. Настоящая мука… Но я вам еще не все рассказала. Наверное, таких пациентов, как я, вам до сих пор не встречалось. Уверена, я редкий случай. Сама не понимаю, что творю, пугаюсь – и в результате подсела на вещества…
– Но расплата за наркотики – утрата собственного «я». В результате вы становитесь все более склонны к насилию и не можете контролировать саму себя.
Помолчав с минуту, Леона ответила:
– Все верно. Об этом я тоже размышляю. Дела идут все хуже и хуже. Я конченая наркоманка.
– Возникают ли в вашей голове те самые образы во время принятия веществ?
– Нет. Иногда они возникают, когда действие наркотика уже начинает спадать.
– А молодой человек у вас есть?
– Если вы имеете в виду, связывают ли меня с кем-то не только чувства, но и телесная близость, то нет.
– Есть ли в Голливуде мужчины, которые вызывают у вас уважение?
– Вокруг полным-полно красивых мужчин. Но все они пытаются вести со мной игру, причем очень опасную. Как если б это был покер со множеством джокеров. Но я изначально неполноценна, чтобы меня пригласили за покерный стол для белых людей.
– Вы уверены, что не преувеличиваете, называя это «опасной игрой»?
– Уверена. Взять хотя бы секс – сплошные опасности.
– Вам он неприятен?
Леона призадумалась.
– В чем-то да, в чем-то нет.
– Вас привлекают женщины?
– Я и сама не понимаю. Порой мне кажется, что да. Иногда я подозреваю, что мое нынешнее беспокойство связано с моим воздержанием от сексуальных связей. Лучше уж наркотики, чем мужчины.
– Позвольте, я выскажу свое мнение. Вы пытаетесь сбежать от чего-то к наркотикам. И наша задача – без лишних промедлений установить, что это. Заметно, как всякий раз, произнося слово «наркотики», вы противопоставляете их сексу.
– А ведь и впрямь… – Леона выглядела ошеломленной. – Вы правы. Видимо, я выбрала наркотики как средство держаться подальше от секса.
– Определенно. Вот мы и продвинулись на шаг вперед. Осталось всего ничего: вы сказали, что сами не понимаете, что делаете, и оттого испытываете страх. По моему мнению, ваша боязнь себя и бегство от секса – взаимосвязанные вещи.
Леона приоткрыла рот, словно ей не хватало воздуха.
– Вы очень суровы, доктор. Словно препарируете меня. Но я понимаю, о чем вы.
– На мой взгляд, под ваш случай очень хорошо подойдет всем известный Фрейд. Ведь многие эмоции, что не дают вам покоя, уходят корнями в сексуальную сферу.
– Все от секса… Быть может, и так. Основной инстинкт, как-никак.
– Вы испытываете удовольствие во время полового акта?
Леона не сразу ответила.
– В такие моменты я всегда представляю себе пустую матку. Так что нет.
– Но у вас возникают образы, способные вызвать у вас наслаждение?
Леона закусила губы. Сначала у нее задергались кончики пальцев, но постепенно затряслось все ее тело – настолько сильно, что даже психиатр это заметил.
– Я… – Леона изо всех сил пыталась скрыть дрожь в своем голосе, – я страшная женщина. И я знаю почему. Но сейчас не спрашивайте меня об этом. Мне кажется, если я буду настолько откровенна с вами, то распадусь на части.
– А какие образы вызывают у вас приятные ощущения? – Врач был неумолим.
– Я не садистка. Мне невыносимо наблюдать, как страдают другие – особенно когда виновата в этом я. Мне хочется ладить со всеми и не хочется, чтобы меня кто-либо ненавидел. Но в такой клетке я, пожалуй, никогда удовольствия и не почувствую.
– Так как же быть?
Леона не отвечала.
– Немного изменю вопрос: вы сказали, что, занимаясь сексом, видите перед глазами пустую матку. Верно?
– Да.
– Это наводит на мысль, что матка, принимающая в вашем сознании образ пещеры, мешает вам получать удовольствие.
Леона молчала.
– Не возникает ли у вас во время близости чувства, что если постучать по вашей матке, то она издаст какой-то звук?
– Иногда мне кажется, что она отзовется протяжным звуком.
– Понятно. Вы, сами того не осознавая, хотите распахнуть свою матку. Как если б вы открыли гараж для автомобиля, который неизвестно когда приедет, но ни за что не хотели бы впускать в него другую машину, – объяснил психиатр, пристально смотря Леоне в глаза. От его взгляда не ускользнуло, что она вот-вот расплачется. – Могу доказать это, зайдя с другой стороны. Вы сказали, что чувствуете влечение к женщинам.
– Нет… – хотела было отрезать Леона, но запнулась. Немного подумав, она продолжила: – Не думаю, что я лесбиянка. Напротив, такие женщины вызывают во мне отвращение.
– Однако это отвращение превратится в удовольствие, когда вы сами окажетесь на их месте.
Поджав губы, Леона медленно кивнула.
– Думаю, это справедливо для любой женщины. Все зависит от партнера.
– В любом случае важно, что вместе с женщиной почувствовать удовольствие вы сможете. Ведь нет опасности, что она сможет вторгнуться в вашу матку.
– Верно… – Леона вновь казалась пораженной.
– Подсознательно вы хотите оставить свою матку «открытой» для кого-то. Но именно это лишает вас сексуального наслаждения.
Леона запрокинула голову, пытаясь удержать слезы в глазах.
– Леона, вы любите детей?
– Не знаю. Пожалуй, сейчас я как раз-таки ненавижу их. Становиться матерью я не планировала. Но, возможно, всему виной то, что я слишком много думаю и со страхом пытаюсь представить себе материнство.
– Есть ли причины, по которым вы не можете иметь детей?
– Есть.
– Это причины физического характера?
– Нет. Со здоровьем – в том числе женским – у меня всё в порядке. В любом случае сейчас я не хочу об этом говорить.
– Чрезмерная решимость в том или ином вопросе непременно сказывается на человеческой психике. И когда кто-то поднимает на нее руку, она всегда будет защищаться с еще большей силой. Кончится все тем, что у вас пробудится нездоровое внимание к детям, появившимся на свет из чужой утробы. У многих женщин подобное чувство принимает форму враждебности. Бывает, доходит и до порывов к убийству.
Леона слушала, тяжело дыша.
– И все же есть образ, способный дать вам удовольствие. Что это, по-вашему?
Ответа не последовало.
– Позволите мне сказать? Вашему удовольствию мешает идея жизни. Но ведь вызывает удовольствие у вас именно идея смерти?
Леона медленно кивнула.
– Верно. Я и впрямь ощущаю его, глядя на чью-либо смерть. Убивай я сама, удовольствие стало бы еще сильнее.
– А вы точно знаете, что такое оргазм? Уверены, что правильно себе его представляете?
– Да, уверена.
– Ясно…
– Думаю, своему успеху я обязана силе моего воображения. Мой метод состоит в том, чтобы постоянно представлять себе, чего я хочу добиться. Когда я это делаю, в скором будущем все так и получается.
Тело Леоны прекратило дрожать.
– Только вот отношения и секс с мужчинами не выходят так, как я их себе воображаю, – усмехнулась она. – Разные цели требуют разного количества времени. На мужчин его уходит много. Знаете, я с самого детства представляла себе, какой буду во взрослом возрасте. И то, какой я стала сегодня, полностью совпадает с моими детскими ожиданиями. Но и мои нынешние страхи тоже родом из детства. Я уже сбилась со счета, сколько раз образы, которые я описала вам вначале, приходили ко мне по ночам. Так что в ближайшем будущем эти картины непременно оживут в реальности. Я уверена в этом, потому что до сих пор все выходило именно так. У образов, что я вижу, очень четкие контуры. И я хорошо чувствую, какие вещи станут явью, а какие нет… Может, мною завладела какая-то сила? Древний вампир? Дух злодейки?
Не знаю, что об этом думают другие, а я считаю, что вампиры действительно существуют. Эти создания появляются в качестве вымышленных персонажей на страницах книг из разных эпох, однако люди со склонностью пить чужую кровь жили на свете с ветхозаветных времен. И не просто жили, но обитали бок о бок с нами. Впрочем, мы этого не замечаем – ведь обычно они, как и мы, едят гамбургеры с картошкой и пьют пиво. И все же мы принадлежим к разным мирам, поэтому они не станут шепотом на ушко предлагать вам осушить вместе с ними бокал с кровью девственниц.
Однако в главе 12, стихе 2 Второзакония есть такие слова: «Только строго наблюдай, чтобы не есть крови, потому что кровь есть душа: не ешь души вместе с мясом».
Важным это предписание считают и свидетели Иеговы, христианская секта, сделавшая своим девизом неукоснительное следование каждому слову в Библии как воле Божьей. Даже при тяжелых заболеваниях их последователям запрещено соглашаться на переливание крови.
Но отчего тогда в Библии сохранился фрагмент, когда на Тайной вечере Иисус Христос говорит апостолам: «Кровь Моя есть истинное питье»?[308]
Возможно, Христос провел такое сравнение, поскольку в те времена по земле разгуливало немало людей, питавшихся чужой кровью? Мораль, правившая миром в ветхозаветную эпоху, была не столь единообразной, как сегодня. Кровососы пользовались этим отрадным положением дел и в результате скрывались гораздо меньше, чем сегодня.
Понятное дело, что и трудностей у них было не так много. Голодные времена становились раем для тех, кто кормился кровью. Не зная, чего ожидать завтра, люди продавали своих детей ради собственного выживания. Упыри же могли купить их и высосать у них столько крови, сколько захочется. Не в силах равнодушно взирать на это, Господь оставил в Библии увещевание.
Впоследствии христиане последовали этому предписанию и постепенно уничтожили вампирские гены. ДНК, толкающая людей пить кровь, была сожжена в пламени костров инквизиции. Лично я рассматриваю охоту на ведьм как исторический процесс, в ходе которого большинство уничтожило ДНК населения с иными жизненными процессами. Будь мы в меньшинстве, уже вампиры отправляли бы нас на костры.
Однако сожжений нам, нормальным людям, показалось мало: мы не забывали запугивать и вампиров, скрывавшихся в глуши, дабы не позволять их натуре вырываться наружу. Классическим примером можно считать историю Соуни Бина и его семейства, описанную британским писателем Колином Уилсоном в книге «Энциклопедия убийств».
Сын бедного земледельца, Соуни Бин родился около 1360 года[309] в Восточном Лотиане, что в окрестностях Эдинбурга. Женившись, он порвал со своей семьей и вместе с супругой поселился в удаленной прибрежной пещере в графстве Голуэй. На их удачу, пещера находилась вдалеке от человеческих поселений. Вход в нее напоминал замысловатый лабиринт и располагался ниже уровня моря, а температура в ней была настолько низкой, что ее можно было использовать как природный холодильник. Пространства внутри было предостаточно, поэтому их потомству было где разместиться.
Один за другим у пары рождались дети. Целых двадцать пять лет супруги Бин не приближались к людским селениям, и за это время произвели на свет восемь сыновей и шесть дочерей. В результате кровосмесительных связей между детьми семья разрослась до пятидесяти человек.
Не имея средств к существованию, они промышляли разбоем, убивая проходивших мимо редких путников и похищая их деньги и вещи. Затем перерезали жертве горло и все вместе жадно напивались ее кровью. Тела они расчленяли и съедали, а оставшееся мясо вялили, коптили или засаливали и хранили его в своей «холодильной комнате».
Так бы они и дальше жили, но в один день от них сбежал пленник, пока они упивались кровью его жены. Избежавший страшной участи мужчина добрался до Глазго и поведал людям о случившемся. Его рассказ всполошил город, и к пещере направили отряд из четырехсот человек со множеством охотничьих собак.
Семью Бинов взяли под стражу и под конвоем доставили в Эдинбург. В 1435 году их без суда казнили в портовом городке Лите. Мужчинам сперва отсекли конечности, превратив их в подобие гусениц, и только затем предали смерти. Женщин сожгли заживо. Наверняка эта показательная казнь заставила вампиров содрогнуться от страха.
Если же говорить о суперзвезде в мире вампиров, то вряд ли кто-либо будет оспаривать титул Влада Цепеша, господаря Валахии, прозванного Дракулой. Однако я считаю его еретиком от мира вампиров. Лично мне кажется, что, будучи правителем с абсолютной властью в воинственную эпоху, он, напротив, не замечал собственных наклонностей.
Обычно вампиры ведут себя тихо, довольствуясь кровью живых людей, и не забивают подземелья своих замков обескровленными трупами. Однако история склонна запоминать самых эксцентричных представителей их породы. Разумеется, на свете бывают вампиры, которые во всеуслышание кричат о своих бесчинствах, но это либо те, кто сошел с ума, осознав свою сущность, либо обладатели огромной власти. В этом смысле они ненамного отличаются от людей – среди них есть как отъявленные негодяи, так и ничем не примечательные фигуры.
Перейдем к небольшой лекции о личности этого знаменитого дьявола во плоти.
Название «Румыния», всемирно известной родины вампиров, означает «страна римлян». Спустя некоторое время после раскола Римской империи на западную и восточную части Восточная Римская империя приняла в качестве государственной религии греческое православие. Это христианское направление развивалось в первую очередь в Константинополе, нынешнем Стамбуле, и распространилось в Восточной Европе и России. Православие с его мистицизмом и почтением к ритуалам оказалось вполне благотворной средой для вампиров.
В XV веке, во времена Влада Цепеша, Балканский полуостров раздирали междоусобицы. Румынии как единого королевства еще не существовало, и на ее будущей территории располагались два маленьких княжества – Молдавия и Валахия.
В пятнадцатом столетии на Балканском полуострове, находившемся на перепутье Европы, России и Ближнего Востока, схлестнулись три мощные силы. Первой из них была уже упомянутая Восточная Римская империя, с давних пор имевшая влияние на этих землях, – то есть византийская, православная культура. Однако в ту эпоху военная сила византийцев была уже на исходе. Теперь на сцену вышла могущественная мусульманская держава – Османская империя, встретившая отпор в лице держав Центральной Европы из католического культурного ареала. В центре же столкновения этих трех сил находилась Валахия, полузависимое от Трансильвании княжество в холмистой местности. Именно здесь, на вершине неприступной горы, взирающей на реку Арджеш, располагался замок Поенарь, принадлежавший Цепешу.
Отец Влада также славился своей деспотичностью, однако сын его превзошел. Определенную роль в этом сыграли унижения, пережитые им в Турции, где он находился в статусе заложника с тринадцати до пятнадцати лет. Отец Влада был смертельно отравлен в 1447 году, а на следующий год между войсками Турции и Валахии произошло сражение. Пленение принца закончилось, и он наконец-то стал господарем Валахии.
Как-то раз в замок Влада нанес визит посланник османской армии. Из-за того что он явился в тюрбане, Влад обвинил его в неуважении. Посланник ответил, что обычаи его страны дозволяют не снимать тюрбан перед людьми. В ответ Дракула предложил прибить ему тюрбан к голове, чтобы он с нее больше никогда не упал, – и действительно сделал это.
По приказу Цепеша турецких пленников живьем сажали на кол. Такими казнями он часто расправлялся не только с вражескими солдатами, но и с собственными подданными. Тем, кто осмелился пойти наперекор его воле, безжалостно отсекали уши, носы и гениталии. Раз за разом он придумывал новые казни и пытки вроде сдирания кожи живьем или вколачивания гвоздей по всему телу. Сожжение заживо, сварение в кипятке, погребение заживо, оставление связанных людей в чистом поле, скармливание птицам и диким зверям – устроить все это проще простого. А вот что характеризует его изощренность лучше всего – это наказание людоедством, когда плоть казненных вражеских пленников готовили и подавали их товарищам.
Во время подобных развлечений Цепеш наполнял пролившейся кровью бокал и либо сразу же ее выпивал, либо макал в нее хлеб и съедал его.
Однако гораздо больше меня интересует не Дракула, а его дальняя родственница – графиня Эржебет Батори.
Дабы описать эту удивительную женщину, которая всегда меня восхищала, оставим прозаический тон и обратимся к несколько драматическому стилю изложения.
Эржебет Батори родилась в 1560 году – так же, как и Дракула, в венгерской части Трансильвании. Трансильванские горы можно назвать восточноевропейскими Альпами: сегодня они расположены главным образом на территории Румынии, но в те времена их часть принадлежала венгерскому королевству.
Дом Батори был известным трансильванским родом с длинной родословной – у них даже было полунезависимое владение в Трансильвании. Один из дядьев Эржебет был фанатичным дьяволопоклонником, ее тетя Клара Батори была лесбиянкой, а брат погряз в разврате.
Эржебет выросла в прекрасную девушку, однако ей не давали покоя порочный образ жизни ее родственников и темная кровь, текшая в жилах у представителей ее рода.
В 1575 году состоялась пышная свадьба Эржебет и Ференца, наследника дворянского рода Надашди. Мнения самой девушки не спрашивали: помолвка была устроена, еще когда они были детьми. Эржебет было пятнадцать лет, а Ференцу – двадцать шесть. После свадьбы она стала зваться графиней Батори – в те времена у женщин не было принято менять фамилию при вступлении в брак.
Молодожены обосновались в Чахтицком замке. Окруженный лесом, он располагался на возвышении, и из окон и с террасы замка можно было наблюдать за домиками у его подножия. Юной графине нравилось выходить на террасу, вдыхать ароматы цветов и ослепительно-зеленых растений, наблюдать за женщинами, занятыми работой у окон домишек, и деревенскими мужчинами на повозках, разъезжающих по тропинкам. А завидев таких же, как она, юных девушек, Эржебет не могла оторвать от них взгляда.
Б
– Торко, видишь девушку возле дома? Ту, что грузит поленья на повозку? Она ведь моя ровесница? – спросила Эржебет. Заслышав голос своей госпожи, Торко подошел к ней чуть поближе. – Она все время так занята, а я дни напролет бездельничаю… Разве это справедливо? Я тоже хочу заняться какой-нибудь работой.
Почтительно склонив голову, Торко ответил:
– У графини и работа должна быть под стать титулу.
– И какая же это? Уже два года, как я вышла замуж, а ничем до сих пор не занимаюсь. Муж в отъезде по делам и совсем не бывает дома, мы с ним почти не видимся… Неужели это можно назвать браком?
Во время ночей с супругом Эржебет даже не испытывала удовольствия. Впрочем, она и не знала, что это может быть поводом для разочарования. Смутно, может, и чувствовала его, однако посоветоваться ей было не с кем – она думала, что таким и должно быть замужество.
– Господин Надашди дни и ночи усердно охраняет порядок в своих владениях. Благодаря его стараниям жители окрестных земель могут трудиться, не беспокоясь за свою жизнь. А ежели они будут просить слишком много, то будут наказаны.
– Я тоже хочу быть полезной своему мужу.
– Именно то, что вы, госпожа Эржебет, ждете его в добром здравии в замке, и позволяет ему работать, ни о чем не волнуясь.
– Насколько сильно он занят, настолько же праздно я провожу время, Торко…
Выслушав ее стенания несколько раз, слуга стал понемногу рассказывать Эржебет о тайном колдовском искусстве, передававшемся в их семье из поколения в поколение. Разумеется, он даже не думал, насколько сильное влияние окажут его истории на юную графиню. Поначалу он пересказывал ей обычные легенды в подражание «Тысяче и одной ночи», надеясь тем самым разогнать ее скуку, однако госпожа не выказала ни малейшего интереса к ним. Зато стоило ему обмолвиться о кровавых магических обрядах, как ее глаза наконец-то загорелись. И чем больше в них было чудовищных подробностей, тем больше они завораживали Эржебет. Принимая это за глупое ребяческое влечение к страху, Торко постепенно перестал ей рассказывать что-либо другое.
В один из тех дней Эржебет писала мужу:
Читая письмо от жены в походном шатре, Ференц криво усмехался. Он буквально видел перед глазами Эржебет с ее блестящими карими глазами и невинным выражением лица, пишущую это пламенное послание. Тогда он отправил ей следующий ответ:
Прочитав это письмо у себя в замке, Эржебет разочарованно вздохнула:
– Ах, но это колдовство можно использовать и против слабых врагов! Пусть противник и несильный, почему бы не опробовать этот способ? Разве я не права, Торко?
Я ничуть не пытаюсь обелить Эржебет. Она была хорошо воспитанной девушкой с белоснежной полупрозрачной кожей, благородными манерами и чистым, невинным сердцем. Ее неизменное беспокойство, что она станет такой же, как и многие ее родственники, придавало ее поведению скромный, жертвенный характер. Это вполне устраивало ее свекровь Оршойю.
Однако неудивительно, что подобная натура делала Эржебет привлекательной для многих мужчин. В пору, когда ей было двадцать три года, ее несколько раз приглашал на прогулку по замку граф Ланжела, посещавший Чахтицкий замок во время отсутствия ее мужа. Ланжела, обладатель природной красоты и искусный чтец поэзии, был младше Ференца на два года. Всякий раз, как им удавалось встретиться наедине тайком от Торко, он начинал хвалить красоту Эржебет.
Та, не забывавшая о долге верной жены, выказала некоторое сопротивление:
– Граф, мне лестны ваши слова, но мои лучшие годы уже позади…
– О чем вы? К чему скромность, не имеющая ничего общего с действительностью? Вы – благоухающий цветок, что будет становиться все прекраснее и прекраснее. Ваши лучшие дни только впереди.
– Вы так говорите, потому что не видели моего тела. У меня и грудь, и бедра уже не такие упругие.
– Вы заблуждаетесь.
– Отнюдь, граф. Раньше перед женскими днями грудь у меня набухала, соски приподнимались; сейчас же такого больше не бывает.
От столь откровенного признания граф потерял дар речи. «Не иначе как пытается меня соблазнить», – подумал он. Однако для Эржебет разговор подобного рода был более чем естественным. Как аристократка, получившая самое простое воспитание за семью замками, она не знала ни искусства любви, ни норм приличия. Она лишь попросту радовалась любезности, которую высказывали в ее адрес все без исключения мужчины, наносившие визиты в замок. Эржебет даже не задумывалась, что причиной тому были ее молодость и красота, – обычно ей казалось, что это лишь знак почтения к ее титулу.
С улыбкой граф сказал:
– Вы еще молоды. Как вы представляете себе увядание?
Стоял май, и по двору древнего замка разливались запахи влажных камней, мха и цветов. Эти ароматы приподняли настроение Эржебет и сделали ее разговорчивой. Она расхохоталась так сильно, что ей стало трудно дышать, и приложила руку к животу, туго затянутому корсетом.
– Это когда волосы иссыхают, так что расческа застревает в них, руки толстеют, а живот обвисает.
Граф рассмеялся в ответ.
– До чего же вы наивны! И этого вы боитесь? Да, эти вещи случаются со всеми женщинами, но вы юны и прекрасны. Все это вы себе напридумывали. Бывают женщины, в сотни раз более уродливые, чем вы описали. Толще, чем то каштановое дерево, и с заплывшим жиром животом. С толстыми ногами, на которых они могут ходить лишь пошатываясь. С сухой, коричневой, как замша, кожей на лице и ладонях, покрытой сеткой морщин…
Слушая это, Эржебет мертвенно побледнела. Ее плечи мелко затряслись.
– Боже мой… – прошептала она едва слышно. – Как же так!.. Я даже и не задумывалась, что так бывает…
Некоторое время она молчала, закусив губы. Наконец молвила:
– Если все и вправду так, я лучше умру.
– Все будет хорошо, Эржебет, я с вами. Идите ко мне.
С этими словами граф Ланжела сжал ее в объятиях и попытался поцеловать.
– Нет! Я не могу! – закричала Эржебет. Многие мужчины говорили ей лестные слова, но ни одному из них она до сих пор не позволяла подобного.
– Вы ведь не хотите становиться уродливой? Если нет, то доверьтесь мне.
– Неужели я стану уродливой, если не буду этого делать, господин Ланжела?
– Да, Эржебет.
Его уверенный тон заставил Эржебет призадуматься.
– Раз так, то я ваша.
Граф прикоснулся к ее губам.
– У меня такое чувство, словно я обнимаю дерево. Неужели вы ничего не чувствуете? Быть может, я недостаточно вас привлекаю? Что ж, попробуем еще раз…
Ланжела привлек ее в укромное место под лестницей и в этот раз во время поцелуя положил ей руку между грудей.
– Ах, что вы делаете? Мне больно, я не могу дышать! – Эржебет попыталась оттолкнуть графа.
– И где же она у вас не такая упругая? И ваша грудь, и ваши бедра великолепны.
– Это потому, что она приподнята корсетом. Мне очень больно. Из-за исподнего я не могу дышать!
– Вы прелестны, Эржебет. Я уже в вас влюбляюсь. Забудьте о бессердечном Ференце, оставившем вас одну. Забудьте, и мы с вами насладимся друг другом. Тогда вы будете вечно прекрасны. Идемте же в мою опочивальню!
– Не могу! – закричала Эржебет, пытаясь высвободиться из рук графа. – Муж будет в ярости!
– И как же он узнает? Разве вы не хотите оставаться красивой?
– Если я отдамся вам, то не превращусь в уродину?
– И грудь у вас будет упругой, и бедра. Даю вам слово.
Так началась игра Эржебет с огнем. Между мужчинами пошла молва из уст в уста. Как пчелы на мед, в Чахтицкий замок стали съезжаться дворяне из окрестных земель. Отчего-то в те редкие дни, когда Надашди возвращался в замок, гостей в нем видно не было. Справедливости ради, не со всеми из них Эржебет делила ложе. Из-за девичьих грез о романтике порой она лишь наслаждалась утонченностью и чувственностью этих знатных мужчин.
Ни Торко, ни дворецкий и ее правая рука Янош Уйвари, ни многочисленные служанки – никто не давал Эржебет советов. И все же она побаивалась предаваться распутству, к которому были склонны многие члены их рода. Как девушка религиозная, она все еще не настолько погрязла в грехе.
Только вот все сильнее становилось ее влечение к сверхъестественным силам. В собственных комнатах в замке поселились ведьма Доротья Сентеш, которую Эржебет представил Торко, и некая Дарвулия, назвавшаяся лесной колдуньей. Иногда они спускались в темное подземелье, захватив с собой хрустальный шар и медный котелок, и устраивали для Эржебет колдовские представления: подвешивали к потолку животных, обезглавливали их, собирали их кровь в котелок, добавляли в него жаб, череп курицы и сомнительного вида лекарственные травы и варили эту смесь в котелке, приговаривая заклинания.
Причудливые запахи и звуки булькающего котелка, эхом отражавшиеся от влажных стен мрачного подземелья, сводили Эржебет с ума. В обычной ситуации такое беспутство не потерпели бы, однако поскольку хозяина в замке обычно не бывало, то и некому было предупредить его о происходящем. Постепенно Чахтицкий замок стал напоминать закулисье бродячего цирка в глуши.
В замок вновь собрался валашский граф Ланжела. Эржебет готовилась к его встрече, а заодно собиралась провести особый магический обряд.
Ей не давало покоя, что шторы в приемном зале выцвели и потеряли свой первоначальный вид, и с помощью служанок Эржебет решила их поменять. Такую работу следовало поручить прислуге, однако графиня лично взялась за нее. Шторы были сняты, и она уже собралась повесить новые, но тут руки помогавшего ей Торко остановились.
– Торко, ну-ка подержи… Что такое?
Обернувшись, она увидела, что он настороженно застыл. Его бледное, заросшее щетиной лицо сделалось еще бледнее.
Со стороны коридора послышался тяжелый топот. Шел не один и не два человека. Было такое чувство, будто по коридору шествует военный отряд.
Неужели вернулся муж? «Надо выйти и встретить его», – подумала Эржебет и бросила штору к ногам. В этот самый момент в комнату вбежала служанка.
– Госпожа Эржебет… – только и успела она произнести, как в комнату, придерживая подол платья, решительной поступью вошла женщина средних лет. Высокий нос, худое лицо, обвисшая кожа под подбородком, как у курицы под клювом, плотно сжатые губы, обрамленные глубокими морщинами. Это была Оршойя, свекровь Эржебет. Она взмахнула худой рукой, словно пытаясь отогнать муху, и служанки с поклоном сделали шаг назад.
– Матушка, – улыбнулась Эржебет и мелкими шажками пошла к свекрови.
Однако на лице Оршойи не было и тени улыбки. Сощурив и без того морщинистые веки, она неотрывно смотрела на Эржебет.
Оршойя преградила ей путь. Тут в зал промаршировала толпа стражников и выстроилась у свекрови за спиной. В зале вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь трепетом птичьих крыльев и чириканьем за окном. Оршойя не произносила ни слова.
Раздался женский крик, а вслед за ним звуки учащенного дыхания и беспорядочных шагов. Под руки в зал ввели Доротью и Дарвулию.
Оршойя была невысокой женщиной. Когда к ней подвели также невысокую Доротью, то Оршойя ростом едва доходила ей до плеч. Однако это не мешало ей держаться с привычным для нее холодным достоинством.
– Эржебет, – вымолвила она хрипловатым голосом, – я тебе доверяла. До сих пор я никак не вмешивалась в твою жизнь и позволяла тебе жить в замке как заблагорассудится.
Эржебет пересеклась взглядом с наполненными ужасом глазами Доротьи. Обе колдуньи уже прекратили кричать.
– Я относилась к тебе как к взрослой, но, очевидно, то было ошибкой. Кто эти простолюдинки?
– Это… – Эржебет принялась было объяснять. Но язык как будто не слушался ее. Она чувствовала, что даже если б смогла все внятно рассказать, то тем самым только ухудшила бы свое положение.
– Я… – Доротья попыталась было прийти ей на помощь.
– Тихо! – оборвала ее Оршойя. – Я спрашиваю Эржебет.
– Они колдуньи. Я лишь хотела быть полезной мужу…
– Хочешь сказать, что если приводить уличных фокусниц и тратить на них деньги, то это поможет Ференцу?
– Матушка, они владеют великой магией. Удивительной магией, принесенной цыганами с далекого Востока. Если вскипятить в котелке кровь принесенного в жертву животного, а затем окропить этой кровью врага, то можно без боя…
– Молчать! – Мощный голос Оршойи эхом прокатился по залу. – Я не желаю слышать твою околесицу! Как же глупо было с моей стороны считать тебя взрослой женщиной… Ты вышвырнешь этих двоих за пределы замка, и на этом все закончится. Вместе со всеми безделушками, которые наверняка лежат в подземелье.
– Умоляю, одумайтесь! Если так с ними поступить, то точно случится что-то дурное!
– Она говорит правду! Если хоть пальцем притронешься к моему хрустальному шару, то я наложу на тебя смертельное проклятье! – прокричала Доротья, извиваясь в руках стражников.
– Погодите. – Оршойя приостановила солдат, собравшихся было увести Доротью и Дарвулию. Быстрым шагом она приблизилась к Доротье и наотмашь ударила ее по щеке. Та взвыла от боли.
– Уведите их. Считайте милосердием, что не получите телесного наказания. А теперь твоя очередь. – Оршойя повернулась обратно к Эржебет.
– Матушка, завтра сюда прибудет валашский граф Ланжела. Мне нужно подготовиться к его встрече. Как раз этим мы сейчас и занимались.
Тут Оршойя отчего-то громко выкрикнула:
– Стража!
Солдаты, выволокшие Доротью в коридор, обернулись в сторону зала.
– Еще кое-что. Сейчас же отправьте в Валахию гонца с посланием, что вчерашним вечером графиня Батори занемогла и не может никого принимать, – приказала Оршойя, не сводя глаз с Эржебет.
– Будет сделано, госпожа.
– Эржебет, ты, часом, не делала ничего, чем могла бы опозорить Ференца?
Эржебет перепугалась:
– Матушка, с чего вы вдруг…
– Ты удивлена, что я внезапно заговорила об этом? Но я тоже внезапно узнала об этих слухах.
– Простите мне мою непочтительность, но вы забываетесь. Как же это так, перед толпой людей…
– Об этом и так известно всем! Единственная, кто остается в неведении, – это ты, Эржебет. Люди судачат. И ведь граф Ланжела далеко не единственный!
Оршойя вдруг отчего-то усмехнулась.
– Все же яблочко от яблони недалеко падает… Когда я узнала о твоих проделках, у меня все поплыло перед глазами. Своим поведением ты опозорила меня, как никто раньше. Но больше всего мне жаль сына. Веря в порядочность своей жены, он денно и нощно трудится не покладая рук. А ты за спиной у него, не зная никаких забот, предаешься развлечениям в замке… Долг жены – смиренно ждать возвращения мужа.
– Именно поэтому, матушка, я и…
– Все, что ты сделала, – это впустила бродяжек за священные стены замка, чтобы играть с ними, как малое дитя, – резко перебила ее Оршойя. – Но и это не все. Ты занималась непотребствами с молодыми людьми, приходившими сюда! Совсем стыд потеряла!
– Да кто же вам такое сказал! – Эржебет обвела взглядом людей вокруг. И тут она выловила в толпе служанку, старательно отводившую взгляд. Ту девчонку звали Бесс. «Она», – вмиг догадалась Эржебет. В ней тотчас вспыхнула ярость. С ненавистью разглядывая побледневшее лицо Бесс, она задумалась, что бы такого учинить над ней, когда свекровь вернется к себе.
Вдруг она поняла, что видит суровое морщинистое лицо свекрови прямо перед собой. Оршойя схватила ее за плечо. Пальцы сжимали ее все крепче и крепче.
– Матушка, что вы…
Пальцы Оршойи потянулись к Эржебет и начали одну за другой расстегивать пуговицы на ее одежде.
– Что вы делаете?! – закричала Эржебет. Пытаясь избавиться от пальцев свекрови, она отшатнулась назад.
– Эй вы, помогите! – раздраженно бросила Оршойя выстроившимся позади нее стражникам.
Трое из них с озадаченным видом подошли к сцепившимся женщинам.
– Ну-ка, придержите ее…
Двое стражников крепко схватили Эржебет. Расстегнув последние пуговицы, они сняли с нее бархатное платье. На пол упал каркас из китового уса.
– Матушка! – зарыдала Эржебет, оставшись в одном исподнем.
– Это тоже снимаем, – провозгласила Оршойя. Стражники испуганно взглянули на нее.
Сначала свекровь медленно расстегивала пуговицы, но затем с резким звуком сорвала с нее исподнее и дернула за тугой корсет, из-под которого обнажилась пышная грудь Эржебет. Закрыться она не могла из-за стражников, державших ее с обеих сторон.
– Вы куда собрались?! – рявкнула Оршойя в сторону Торко и служанок Эржебет, собравшихся было уходить прочь. – Всем оставаться здесь и смотреть. Это приказ. Графиня, которой вы беспрекословно подчиняетесь, выглядит как взрослая женщина. Однако сейчас я докажу вам, что в действительности она совершенное дитя, незрелая девица, которой еще очень долго до того, чтобы называться взрослой. После этого определитесь, как вам держаться с ней, – говорила Оршойя служанкам, попутно развязывая шнуровку на спине Эржебет. Затем она с яростью сорвала последнее, что на ней оставалось.
От такого унижения перед прислугой Эржебет покраснела с головы до пят и содрогнулась от плача. Теперь на ней оставалось лишь ожерелье.
– На колени, – приказала Оршойя. Трое солдат приклонили Эржебет к полу. Ее бедра приподнялись, а волосы почти соприкоснулись с полом.
– Подайте кнут.
Только солдаты протянули его, как Оршойя изо всех сил замахнулась и опустила кнут на обнаженные бедра Эржебет.
По залу прокатился душераздирающий вопль. Не успел звук стихнуть, как Оршойя нанесла второй удар. Прорезав воздух, кнут глубоко врезался в кожу Эржебет. Зал сотряс очередной крик, перетекший в громкий плач.
Порка была долгой. Оршойя раз за разом безжалостно хлестала Эржебет по спине и бедрам. Наконец на ягодицах Эржебет проступила кровь. Однако Оршойя неумолимо продолжала изо всех сил бить ее по окровавленной коже, да так, что вокруг летели красные капли.
Казалось, она нанесла уже с тысячу ударов. Когда Оршойя отдала кнут обратно своим людям и солдаты ослабили хват, у Эржебет уже не было сил подняться на ноги. Съежившись на каменном полу, как затравленный зверек, она слабо провела рукой по окровавленным бедрам. А затем горько разрыдалась, как маленькая девочка.
– Я великодушна, – услышала Эржебет самодовольный голос Оршойи, не сводившей с нее глаз. Приподняв залитое слезами лицо, она пересеклась взглядом с Бесс. – Поэтому мы не будем продолжать твое наказание. Но не думай, что на этом все кончено. Отныне я запрещаю тебе встречаться с мужчинами наедине. С этого дня я тоже буду жить в замке и следить за тобой, не спуская глаз.
С этими словами Оршойя громко удалилась, поманив за собой стражу. Несколько служанок последовали за ними. Разумеется, в их числе была и Бесс. Теперь прислуга разделилась на два лагеря.
По-прежнему нагая, униженная, испещренная рубцами, Эржебет продолжала сидеть на коленях, содрогаясь от стенаний. Она медленно приподнялась, и ее бережно накрыли мягкой широкой тканью. Посмотрев наверх, она увидела, что это Торко укутал ее новой шторой, которую они только что вместе пытались повесить.
Вернувшись в замок, граф Надашди великодушно простил жене неверность. Возможно, отчасти тому поспособствовало чувство вины за страшное наказание, которое учинила Эржебет его мать. На самом деле граф был человеком большой души и имел терпеливый характер. Но, пожалуй, больше всего его разжалобил прелестный облик его жены.
Однако мать Ференца все еще не забыла того, что сделала Эржебет. Держа свое обещание, она переехала в Чахтицкий замок с мебелью и скарбом и поселилась с невесткой под одной крышей. Отныне Эржебет жила под надзором сварливой свекрови.
Конечно, самолично Оршойя не наведывалась в спальню Эржебет. Зато тех служанок, что приехали с ней или встали на ее сторону, она заставляла не только присматривать за Эржебет, но и докладывать об ее жизни в мельчайших подробностях. И наибольшим расположением среди соглядатаев у Оршойи пользовалась Бесс – та самая девушка, которую тогда заприметила Эржебет.
Отныне собственная жизнь казалась Эржебет адом. В поведении слуг также произошли перемены – казалось, они начали обращаться с ней как с ребенком. Не желая мириться с этой ситуацией, Эржебет попросила мужа что-нибудь сделать, однако лишь на это мягкий по натуре Ференц ответил ей отказом. В такой обстановке и прошли для Эржебет все последующие двадцать лет. Единственной, с кем она так и не обмолвилась за эти годы ни единым словом, была Бесс.
Первый ребенок Эржебет появился на свет, когда ей уже было слегка за тридцать[310], – виной всему были частые отлучки мужа. Благородная задача воспитания потомства значительно развязывала Эржебет руки и давала ей некоторую власть. На роль кормилицы, чуть ли не самой важной фигуры в их схватке с Оршойей, нужно было выбрать кого-то, кто не был под влиянием свекрови. Ею стала женщина по имени Илона Йо, которую представил Эржебет один из родственников.
Почувствовав, что с появлением детей ее положение в замке будет мало-помалу вновь укрепляться, Эржебет произвела на свет второго, а затем и третьего ребенка. Чутье ее не подвело – став матерью троих детей, она вновь сравнялась в силах со свекровью.
Однако, достигнув середины третьего десятка, Эржебет неожиданно для себя столкнулась с врагом еще более сильным, чем Оршойя. Начала увядать ее красота.
Бледная, буквально просвечивающая кожа Эржебет начала покрываться пятнышками, напоминавшими грязные капли. На кистях рук и у глаз появились мелкие морщинки наподобие водной ряби от дуновения ветра. Грудь и бока стали гораздо более дряблыми, чем она боялась в юности. Вся ее кожа, словно повинуясь закону земного притяжения, медленно начала обвисать. Она с ужасом обнаружила, что поникли уголки ее больших глаз, красоту которых она раньше даже не осознавала – столь естественной она ей казалась. Взгляд потихоньку угасал.
Но наибольший страх у нее вызывали мешки под глазами. Теперь здесь образовались странные бугорки, напоминавшие опухоль. Эржебет не понимала, отчего ее лицо так изменилось. Щеки у нее тоже стали шероховатыми, и порой ей казалось, будто она становится все более похожей на простолюдинок, живущих за стенами замка. Для Эржебет это было страшнее конца света. Она даже не сомневалась, что знатное происхождение убережет ее от подобной участи.
Увядание кожи было особенно заметно наутро, после бессонной ночи. В те вечера, когда, лежа в кровати, Эржебет не могла отделаться от волнения, что не заснет, так и выходило. Случившиеся с ней перемены были отчасти связаны с тремя беременностями, но на них ее вынудила пойти вражда с Оршойей. Из-за злобы на свекровь ей было все труднее и труднее засыпать. Именно сейчас до Эржебет действительно дошел смысл слов, которые ей некогда сказал граф Ланжела. До сего момента Эржебет, родившаяся в аристократическом семействе, даже и не задумывалась, что постареет.
Однажды утром приключилось нечто, потрясшее Эржебет до глубины души. За годы своего плена она уже и забыла, каково это – смеяться. Однако этот случай впервые за долгое время порадовал ее сердце.
Все началось с того, что свекрови пришлось ненадолго вернуться к себе домой по неотложному делу. Оршойя об этом никогда не упоминала, но, судя по всему, со здоровьем у нее было не все в порядке. Эржебет подозревала, что виной тому стало сильное перенапряжение от надсмотра за ней. Именно об этом она и размышляла, когда взглянула в зеркало, собираясь прихорошиться. Сама того не замечая, она улыбнулась. Внезапно в глазах у нее потемнело, и в следующий миг Эржебет оказалась на полу.
Казалось, она на мгновение потеряла сознание. Некоторое время сидела на полу, пытаясь прийти в себя. Увиденное в зеркале четко отпечаталось у нее в голове. Эржебет даже не подозревала, что ее наружность изменилась
Тогда Эржебет было тридцать восемь лет. В запасе еще оставалось немного времени до сорока. Но как же возможно, чтобы у нее появились настолько глубокие морщины?..
Не вставая с пола, Эржебет взглянула на кисть руки. Полупрозрачная кожа потускнела, приобрела желтоватый оттенок и, словно тонкая бумага, покрылась маленькими складочками. Еще хуже было то, что между ними можно было разглядеть множество темно-коричневых пятнышек, словно от уколов иголкой.
«Это все из-за рождения детей», – подумала Эржебет. В этот момент она всей душой прогневалась на Господа за эту ошибку. Как может Бог так отплатить женщине, достойной всеобщего восхищения? Она заслуживает становиться только красивее и красивее и ни за что не стерпит такой конец!
Так Эржебет возненавидела собственных детей, а затем и все вокруг. Возненавидела свекровь, которая молча потребовала от нее произвести потомство, и напрямую причастного к этому мужа.
Отныне Эржебет стала разговаривать со служанками столь же властным тоном, как Оршойя. В пору, когда ей было двадцать с небольшим, она часто думала, что не сможет обращаться так с верными ей людьми. Сейчас же совершенно не понимала, отчего ей так казалось.
Все, что делали служанки моложе ее, вызывало у нее злобу. В отличие от нее, никакими важными делами они не занимались, и лица у них были гладкими, а грудь под бедным одеянием – упругой. Но даже при этом они не ценили свое положение и при каждой удобной возможности отлынивали от работы.
Как и ожидала Эржебет, на завтрак свекровь не явилась. Похоже, она спешно выдвинулась в путь, так и не поев. Кормилица сообщила, что некоторое время Оршойя будет отсутствовать. Эржебет попыталась забыть о своих морщинах, но отражение в зеркале намертво врезалось в память и ни на миг не оставляло ее. Во время завтрака она видела перед глазами собственное уродливое лицо, расплывшееся в улыбке.
И тут ей пришла на ум необычайно хорошая идея: устроить телесное наказание ненавистной Бесс.
Сообщив о своих намерениях одной из служанок, Эржебет отправила ее в поселение возле замка на поиски Доротьи Сентеш и Дарвулии. С тех событий минуло уже более двадцати лет, но, по слухам, обе до сих пор жили на территории Трансильвании. Последующие два дня Эржебет сидела с детьми, ожидая возвращения служанки.
Вечером третьего дня девушка возвратилась в замок с ведьмами. И Доротья, и Дарвулия совсем состарились – последнюю было правильнее назвать дряхлой старухой. В комнате Эржебет все трое крепко обнялись. Дарвулия совсем растрогалась и заплакала, вслед за ней заплакала и Эржебет. Графиня отвела им прежние комнаты и внешне старалась ничем не выдать их присутствия. Однако, разумеется, у нее были свои расчеты. То, что она старательно кого-то прячет, никак не могло уйти от внимания шпионки свекрови – остроухой Бесс.
В тот вечер Эржебет заранее попросила своих верных Торко и Яноша спрятаться в тени подземелья. Затем втроем, с Доротьей и Дарвулией, с горящими факелами в руках они спустились в подземелье. Про хрустальный шар и медный котелок тоже не забыли. Здесь они решили разыграть сцену, будто в отсутствие Оршойи графиня вновь привела ведьм в замок и вместе с ними предается колдовским играм. Бесс не удержалась бы и обязательно пришла взглянуть на творящееся, чтобы доложить Оршойе. Для нее это была редкая возможность заручиться еще большей благосклонностью.
Эржебет нарочно поставила стол в самой глубине подземелья. Расставив на нем несколько светильников, она сделала вид, будто проводит на нем сомнительные ритуалы. Вдобавок возле входа они поставили несколько больших ящиков, за которыми Бесс было бы удобно спрятаться. Торко и Янош укрылись во мраке по бокам от каменной лестницы.
Ловушка была готова. Эржебет факелом развела на полу огонь, поставила на него котелок и, притворяясь, что проводит тайный обряд, начала ждать жертву. И впрямь, спустя примерно час Торко подал сигнал, напоминавший крик совы. В ту же секунду позади ящиков послышался резкий звук.
– Лови ее, Торко! – крикнула Эржебет. Схватив факел, она подбежала к ним и увидела Бесс, которая вырывалась из рук Торко и Яноша. Совсем как Эржебет в тот день, когда в замок с маршем вошла Оршойя.
– Вы только посмотрите, какая крупная крыса к нам попалась! – ехидно сказала Эржебет, приподнимая факел. Вот и пришел тот день, когда она наконец скажет пару слов Бесс.
– Молю, графиня, пощадите! Я здесь по поручению…
Эржебет звонко рассмеялась.
– Упражняешься сочинять небылицы? Надо же, что ты умеешь придумать за секунду… И какие же дела у тебя в подземелье?
– Я пришла забрать одежду для госпожи Оршойи и…
– Посреди ночи?
– Да, она наказала мне поторопиться…
– Звучит правдоподобно. Не будь ты такой находчивой, шпионки из тебя не вышло бы.
– Прошу вас, поверьте мне, госпожа!
В голове Эржебет обрывочно всплывали воспоминания, как Бесс разглядывала ее, раздетую догола во время порки.
– Торко, Янош, снимите с нее всё. Лживой крысе человеческая одежда ни к чему.
– Прошу вас, госпожа, не надо… Нас ждут неприятности, – попытался образумить ее Янош. – Госпожа Оршойя рано или поздно возвратится в замок.
– Она говорила, что вернется совсем скоро! – пронзительно закричала Бесс.
Этот крик вывел Эржебет из себя.
– Вы что, не расслышали? Живо раздеть ее! – сдавленно проговорила она. В ней начинала бурлить свирепая жажда мести.
После того как Бесс осталась в чем мать родила, они связали ей запястья веревкой и подвесили к потолку. Глядя на тело служанки, свисающее в полумраке, Эржебет начала терять самообладание от гнева.
Наверное, Бесс была ее ровесницей. Однако она не рожала, поэтому живот у нее нигде не провисал, грудь и бедра были упругими и, в отличие от Эржебет, желтоватых участков на ее коже не было.
Эржебет уверяла себя, что все дело в темноте и легкой склонности Бесс к полноте. Может, отчасти это было и так, однако графиню по-настоящему потрясло, что тело служанки может быть привлекательнее ее собственного, и это немыслимое открытие привело ее в бешенство. Знатная дама должна выглядеть красивее прислуги, таков порядок вещей. А потому тело этой девки следовало привести в убогий вид, подобающий ее происхождению.
Эржебет подобрала с пола заранее припасенный кнут. С первым, решительным ударом Бесс оглушительно завопила. Ее крик распалил Эржебет, и она принялась нещадно хлестать Бесс куда попало. На вопли служанки она не обращала никакого внимания.
Однако из-за того, что Бесс висела слишком высоко, удары приходились ей в основном на бедра. Эржебет хотелось задеть ее грудь.
– Ну-ка опусти ее пониже, Торко! – крикнула она через плечо. Но вдруг ощутила сильный толчок в щеку, да такой, что завалилась назад и резко приземлилась на грязный пол. Переведя глаза вверх, она поняла, что это Бесс пнула ее высвободившейся ногой.
Мгновение она не понимала, что случилось. Эржебет даже и помыслить не могла, что служанка осмелится ударить ее. Из-за боли она некоторое время не могла пошевелиться.
– Простите меня, госпожа, я не знаю, что на меня нашло!.. – закричала Бесс сквозь слезы.
Щека горела. Думая, что завтра на ней появится синяк, Эржебет вконец утратила власть над собой.
– Меч сюда, быстро! Торко, меч!
– Нет, госпожа! Нам не сойдет это с рук! – воскликнул дворецкий.
На этот раз Торко тоже остановился.
– Меча нигде нет.
– А вон там что? – указала Доротья.
В углу подвала притаился пыльный меч. Эржебет кинулась к нему со скоростью молнии и, вытащив его из ножен, сделала выпад в темноту.
– Не приближайтесь!
Одновременно с выкриком рука Эржебет с мечом слегка дрогнула. Из-за его веса она не могла прочно стоять на ногах.
– Только попробуйте встать у меня на дороге – я и вас зарублю!
Ее свирепый вид заставил Торко и Яноша попятиться назад. Оба решили не вмешиваться.
Сжимая меч, Эржебет рванулась вперед. Она потеряла рассудок и уже плохо понимала, что делает.
Истошный, пронзительный, как трель флейты, крик Бесс превратился в предсмертный вопль, а затем в бессвязный поток звуков. Налетев на нее всем телом, Эржебет глубоко всадила ей меч в солнечное сплетение. Тело служанки крупно задрожало.
Эржебет вытащила лезвие, и кровь хлынула потоком, брызгая ей на лицо и руки. Но, словно не замечая этого, она продолжала снова и снова беспорядочно протыкать тело Бесс. Всякий раз, как она вытаскивала меч, кровь обильно выливалась из отверстий, попадая и на нее саму.
Дальше она принялась размахивать мечом из стороны в сторону и кромсать живот и бедра служанки. Кровь из изрезанной плоти струилась по телу Бесс, корчившейся в муках. Она мучительно стонала, то что-то выкрикивая, то глухо бормоча страшные проклятья.
Тяжело дыша, Эржебет еще долго била мечом по трясущемуся куску мяса.
Бесс уже больше не кричала. Ее некогда белое тело превратилось в темно-красную массу, которую было невозможно отличить от звериной туши. На полу под ее ногами расползалась большая лужа крови.
Четверо подельников Эржебет стояли как громом пораженные, неотрывно наблюдая за обезумевшей графиней. Вдруг она начала вопить, временами срываясь на плач. От изнеможения ее руки с трудом держали тяжелый меч, и она вот-вот поранилась бы, если б Янош не подхватил ее со спины.
Эржебет всю трясло. Ее руки совсем обессилели и вряд ли уже смогли бы держать меч. Она лишь с лязгом волочила его по каменному полу. Торко взял ее за окровавленные запястья и попытался забрать у нее меч. Но хотя руки Эржебет продолжали бешено дрожать, она по-прежнему крепко сжимала рукоять ледяными пальцами. С помощью ведьм они вчетвером наконец разомкнули ее пальцы.
Эржебет отрешенно смотрела в никуда с приоткрытым ртом. Ее волосы растрепались, желваки на скулах подрагивали. Все ее лицо, запачканное кровью, сводило судорогой.
Следующим утром, проснувшись в своей кровати, Эржебет ощущала спокойствие с какой-то примесью горечи. Понемногу она вспомнила события прошлой ночи. Вскочила на ноги – но не от осознания, какое страшное злодеяние она совершила, и не от глубокого чувства вины. Нет, она волновалась, не распухла ли у нее щека от удара, нанесенного ей служанкой.
Эржебет встала перед зеркалом. Поразительно… Щека совсем не опухла. Наоборот, кожа выглядела здоровее, светлее и нежнее обычного.
От странного наплыва чувств Эржебет замерла на месте. «А я красивая сегодня», – подумала она. Ей показалось, будто она помолодела. Но в чем дело? Наверняка все благодаря тому, что ненавистной Бесс больше не было. Ничего другого на ум не приходило.
Эржебет сняла с себя ночное белье. Конечно, ее грудь была уже не такой крепкой и пышной, как у Бесс. Живот после трех родов тоже потерял прежнюю форму. Утешало, что хотя бы Бесс больше не было.
Взглянув на левую кисть, Эржебет ахнула. Как такое возможно?! В лучах утреннего солнца кожа на руках сияла белизной! На вид она вновь стала чуть более упругой, а коричневых пятнышек было гораздо меньше.
И тут Эржебет наконец поняла, в чем же дело.
Эржебет впала в ступор.
Вот где крылось ее спасение!
Торко и Янош тайком избавились от трупа Бесс. Однако, судя по всему, слухи дошли и до Ференца, ведь через два дня он сорвался с нового места дозора и примчался домой.
Еще через день, невзирая на плохое самочувствие, в замок вернулась Оршойя. Эржебет успела отправить Доротью и Дарвулию обратно за пределы замка, однако, само собой, ее положение было очень опасным. Оршойя пришла в бешенство и заявила, что такой женщине нельзя доверять воспитание наследника знатного рода.
Казалось, Эржебет было не избежать наказания, однако Ференц вмешался и сделал все возможное для умиротворения матери. Он пообещал, что отныне будет проводить в замке как можно больше времени и следить за женой, а детям нехорошо расти без матери, и разлука с ней не пойдет на пользу их роду. Он взывал к рассудку Оршойи, повторяя, что после смерти Бесс Эржебет вздохнула с облегчением, а значит, теперь будет вести себя смирно.
Тогда Ференцу уже почти исполнилось пятьдесят. Он порядком устал от походной жизни и рассудил, что пришло время осесть в замке. Ему хотелось, чтобы распря между двумя женщинами как-нибудь да уладилась и в семье установились мир и согласие.
Что же до Оршойи, то упадок сил из-за болезни было нечем остановить, и наконец она сдалась. Эржебет была помилована. Решающую роль сыграло сословное различие между ней и Бесс. Так что в некотором роде происшествие закончилось так, как если б Эржебет убила любимую собаку свекрови. Однако последующие события показали, что подобный исход никоим образом не пошел графине на пользу.
Прошли два ничем не примечательных года. Можно сказать, это был период затишья. Ференц безвылазно сидел в замке, Оршойя почти не вставала с постели в выделенной ей комнате, дети быстро росли. Эржебет с готовностью посвящала себя воспитанию потомков, но иногда могла по нескольку часов вести себя так отстраненно, что казалось, она и вовсе забыла об их существовании. Но на то у нее была веская причина.
Эржебет наконец исполнилось сорок. Она уже почти утратила прелесть, заставлявшую мужчин из соседних земель собираться в Чахтицком замке. Без белил было видно, что кожа на ее лице огрубела, а между светлыми участками появились желтоватые и коричневатые пятна. В уголках глаз и над губами пролегли морщины – где-то глубокие, где-то сеточка мелких. Улыбаться она уже даже не пыталась. Кожа под подбородком стала дряблой и, к ее ужасу, начала обвисать, как у свекрови. Сморщенные груди, казалось, приклеились к ребрам и напоминали бурдюки без воды. Ягодицы тоже обвисли и понемногу покрывались неровностями, как дыни.
В моменты ступора Эржебет размышляла об изменениях в своем теле. Она изо всех сил пыталась о них забыть, но ей это никак не удавалось, и тогда она принималась твердить самой себе, что она не Эржебет Батори. Но в таком случае нужно было забыть и про жизнь в роскоши, и про многочисленные привилегии. Тогда ей не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в реальность, где она была женщиной средних лет с обычной для ее возраста внешностью.
Идеального выхода из ситуации не было, и это раздражало ее. Стороннему наблюдателю она могла показаться старше, чем ее ровесницы, и, разумеется, виной тому были беременности в прошлом. Перед глазами Эржебет часто оживало воспоминание о том, как кожа в окропленных кровью местах на утро следующего дня сияла белизной. В такие минуты она не могла спокойно сидеть на месте. Пока она ничего не предпринимала, ее тело неуклонно продолжало стареть. Надо было спасать себя. Ей все еще было сорок, и она могла повернуть время вспять. Нужно было снова умыться кровью, и тогда ее кожа вновь наполнится жизнью.
Она задумалась. Вряд ли красоту ей могла вернуть кровь мужчины. Нет, ее омолодила бы только кровь другой женщины. И не всякой – лучше всего подошла бы кровь юной девушки.
А если б она сейчас полностью окунулась в девичью кровь, то ее кожа приобрела бы благоухающий вид. Пока что она напоминала лепестки цветка, начавшего засыхать в отсутствие воды. Эржебет никак не давала покоя мысль, что сегодня она еще может что-то сделать, но завтра будет уже поздно. Со стороны могло показаться, будто она пребывает в спокойном расположении духа, но внутри у нее разыгралась настоящая буря.
Медлить было нельзя. Времени почти не осталось.
Пока эти мысли целыми днями мучили Эржебет, Ференц, уставший от ожесточенной борьбы двух женщин, слег и вскоре испустил дух. Он действительно был хорошим мужем. Опечаленная Эржебет проплакала два дня кряду. Однако от слез ее лицо опухало, поэтому на третий день она уже не плакала.
Вечером на третий день после смерти мужа, не дожидаясь окончания траура, Эржебет созвала служанок и велела им перенести в свою комнату китайский фарфор, который Ференц хранил у себя.
– Аккуратнее переносите! Это всё памятные подарки от мужа! – сурово приказывала Эржебет. – Если появится хоть царапина, всыплю вам тысячу ударов!
Трясущиеся от страха девушки стали по очереди переносить крупные кувшины, чайные сервизы и курильницы.
– Сюда несите. Сервиз поставите на камин, – прикрикнула Эржебет. Ни малейший огрех не остался бы без ее внимания.
Однако когда запугиваешь слуг сверх меры, то они, напротив, делают что-то не так. У одной из девушек, ставившей курильницы на каминный портал из мрамора, соскользнула рука. Раздался звон. Эржебет, нервы у которой были натянуты как струна, не могла не прибежать на этот звук. Резко дернув головой, она сорвалась с места к камину.
– Прошу вас, извините меня, госпожа! – От страха девушка упала на колени и заплакала.
Эржебет схватила курильницу. Она думала, что ничего страшного с вещицей не случилось, однако, против ожидания, на ней образовалась трещина.
– Ты что натворила, дура?! – страшно завопила Эржебет.
Прикрыв уши руками, девушка прижалась лбом к полу.
– Умоляю вас, сжальтесь!
– Торко, неси кнут! И оголи ей спину.
– Раздеть ее?
– Нет, мне нужна только спина.
Эржебет больше не хотелось видеть девичью наготу. Ей казалось, что от ее созерцания она вполне могла бы даже убить служанку.
Откинув волосы с голой спины девушки, Эржебет медленно взмахнула кнутом. Не останавливаясь ни на секунду, она принялась бить служанку со злобными выкриками. Как только та от слишком сильной боли попыталась приподняться и сбежать, Торко прижал ее обратно к полу.
– Что уставились? Пошли вон отсюда! – заорала Эржебет, повернувшись к застывшим на месте служанкам. Сбившись в кучу и пытаясь опередить друг друга, они гурьбой бросились за дверь.
Когда в комнате остались только Торко и три служанки, Эржебет снова принялась махать кнутом. Ужасающие звуки чередовались с криками девушки. Только когда на спине проступила кровь, удары стали слабее.
Эржебет поймала себя на мысли, что, размахивая кнутом, хотела добраться до крови, подобно горняку перед золотым рудником. Прекратив удары, она отшвырнула кнут и окунула ладони с обеих сторон в теплую кровь, растекавшуюся по горящей спине девушки.
– Все, пошла с глаз долой.
Скрючившись, чуть ли не на корточках, девушка выбралась из комнаты.
– Ты тоже иди, Торко.
Выставив обоих за дверь, Эржебет поспешила к зеркалу и нанесла кровь на щеки, подбородок, лоб, нос, губы и шею. Теперь в зеркале отражалось окровавленное лицо, и ей захотелось слегка улыбнуться. До сих пор она сдерживалась, но вечером, с кровью на лице – почему бы и нет?
Издав сначала короткий смешок, она уже не могла остановиться. Эржебет от всей души хохотала, да так, что на глазах проступили слезы. Вдоволь насмеявшись, она попробовала кровь с пальцев на вкус. Хотя та была солоноватой, ей она показалась вкуснее вина. Глаза Эржебет округлились. Надо же, она даже и не подозревала!
На следующее утро кожа и впрямь выглядела красивее обычного. Свежая кровь действительно помогала. Однако продолжаться вечно это не могло. Вряд ли от крови будет какой-то толк, когда окончательно придет старость. Нужно было как можно скорее улучшить этот метод, потому что в следующем году будет уже поздно. Эржебет вновь отправила свою верную служанку за Доротьей и Дарвулией, и та тайно провела их в замок.
К этому времени Оршойя уже не вставала с постели, и ей было все труднее отдавать приказы страже и прислуге. Почти ничто не мешало Эржебет действовать, как ей заблагорассудится.
Она спросила Доротью и Дарвулию, нет ли у них какого-нибудь действенного яда, и те раздобыли мышьяк. Подергав за ниточки и подговорив Торко, Яноша и служанок, Эржебет стала понемногу подмешивать свекрови отраву в еду и лечебные отвары. Полгода спустя Оршойя не могла даже приподниматься на кровати. Что-то ей подсказывало, что это дело рук ее невестки. Понимая, что так она прикончит ее, свекровь задумалась о том, чтобы покинуть замок.
– Марлене! – позвала она с постели свою верную служанку. Однако ей уже еле удавалось выдавить из себя голос. – Марлене!
Но служанка все не появлялась.
– Марлене не придет, матушка, – послышался громкий голос. В спальню вошла Эржебет.
– Эржебет… – прошептала Оршойя. Говорить она могла лишь приглушенно.
– Как ваше самочувствие? Вам нехорошо? – сочувственно спросила Эржебет. – Подождите, сейчас вам полегчает… – Она медленно расстегнула пуговицы ночной сорочки Оршойи. – Нельзя надевать такую тесную одежду.
С наслаждением Эржебет медленно раздела старуху, уже почти не способную сопротивляться. Ей хотелось внимательнейшим образом рассмотреть одряхлевшую плоть ненавистной ей женщины, из-за которой она потеряла лучшие годы своей жизни.
Все тело Оршойи, возраст которой приближался к восьмидесяти[311], потемнело и усохло. Ее кожа приобрела не столько коричневый, сколько синюшный оттенок. Ребра были четко очерчены, груди превратились в два скомканных мешочка. Живот так ввалился, что казалось, приклеился к позвоночнику. Бедра и голени, на которых почти не осталось мышц и жира, напоминали голые кости, а на ногах выпирали коленные чашечки, покрытые морщинистой кожей. Пристально рассмотрев Оршойю, Эржебет перевернула ее тело на живот. Ягодицы у нее тоже совсем усохли, так что не скрывали задний проход.
Думая, насколько чудовищна старость, Эржебет задрожала. Однако, даже разглядывая немощную свекровь, она понимала, что накопившаяся за двадцать лет ненависть никуда не ушла. Было ясно, что если старуха продолжит жить, то помешает ей осуществить свои замыслы. В любом случае Оршойя должна была отправиться на тот свет прямо сейчас.
Эржебет захватила с собой кнут. Она думала устроить свекрови такую же порку, как когда-то та устроила ей. Однако при виде тела, напоминавшего высохшее дерево, ей как-то расхотелось это делать.
– Вы хорошо постарались, матушка. Из-за вас я тоже уже состарилась. Но ваша история подошла к концу. Оставьте меня в покое и спите спокойно.
С этими словами Эржебет, надавив Оршойе на затылок, вжала ее лицо в подушку.
Дряхлое тело старухи едва заметно сопротивлялось, но лишь недолго. Однако Эржебет не теряла бдительности и даже после того, как Оршойя затихла, еще не скоро опустила ее. Вряд ли свекровь выжила бы, но было даже страшно представить, что случилось бы при таком исходе.
«Ты просчиталась. Надо было покинуть замок сразу же после кончины сына. Но ты возомнила, что замок принадлежит тебе, и сама же укоротила себе жизнь. Собственная алчность погубила тебя», – размышляла Эржебет, пока убивала Оршойю.
Она заказала свекрови роскошный гроб, но для погребения намеренно облачила ее в лохмотья. Ради приличия выдавила из себя слезу перед соседями, однако про себя жалела, что приходится тратить свое драгоценное время на похороны. Скорее бы умыться кровью!
Все, о чем Эржебет могла думать во время траура, – это у кого бы взять кровь и как нанести ее на кожу. Все же кровь была редкостью, и, к какому бы сословию ни относился ее обладатель, раздобыть ее было не так-то легко. Даже если это удалось бы сделать, использовать ее следовало до последней капли. Она не должна была пролиться, как тогда на пол в подвале. Хорошо бы собрать ее в большой сосуд, а затем оросить ею тело…
Хотя нет. Лучше всего налить кровь в ванну. В тот раз она попала Эржебет лишь на лицо и руки, но и этого хватило для удивительного преображения. Какое же чудо произойдет, если окунуться в нее целиком!
Эржебет томилась в предвкушении. Ей хотелось сделать это прямо сейчас.
Вечером того же дня ее волосы расчесывала служанка Роза. Эржебет вновь ощутила острое желание опуститься в ванну, наполненную кровью юной девушки.
Голова начала зудеть от сильной боли, и у Эржебет невольно вырвался низкий стон. Вспыхнув от ярости, она резко развернулась и увидела испуганное лицо служанки. Между зубьями гребня, который она сжимала в руках, застрял клок волос.
К этому моменту волосы тоже не давали ей покоя. Расческа застревала в них, они сильно выпадали, уже были не такими густыми и блестящими. Кое-где даже начали появляться седые прядки. Не хотелось терять ни единого волоска.
Эржебет не сомневалась, что служанка знала о ее переживаниях и намеренно расчесывала ее так, чтобы позлорадствовать.
Развернувшись, Эржебет отвесила девушке звонкую пощечину. Та сжалась на полу и заплакала, а графиня бросилась за кнутом и жестоко избила несчастную. Затем она кликнула Торко, и они вместе потащили рыдающую девушку в подвал. Раздев Розу, подвесили ее к потолку точно так же, как Бесс.
– Думаешь, я не знаю, что все вы говорите у меня за спиной? – грозно сказала Эржебет в лицо служанке.
– Смилуйтесь, графиня! Рукам больно!
– Не указывай мне, что делать!
– Чем я вам не угодила? Я всегда верно служила вам…
– Это все притворство. Втайне ты вела себя под стать этой мерзкой Оршойе и шепталась у меня за спиной.
– Это совсем не так, госпожа!
– Не надо мне лгать, тварь! Я слышала, как вы злословите, что я густо покрываю лицо белилами, чтобы скрыть морщины, как я только и делаю, что издеваюсь над девушками из зависти… И ты думаешь, я не знаю?
С этими словами Эржебет нанесла хлесткий удар. Служанка закричала.
– Говорите, я завидую молодым девушкам? Не смеши меня! Кто будет завидовать таким телам, как у вас? Это же надо быть такими узколобыми!
Еще удар. Служанка взвыла и разразилась слезами.
– За что, госпожа?! Я, напротив, желаю, чтобы вы всегда были молоды и красивы!
– Ты нагло врешь!
Удар.
– Я говорю правду! Прошу вас, поверьте!
– Тогда почему же ты выдирала мне волосы?
– Молю вас, простите! Я виновата, больше такого не повторится!
– Врешь! Все вы знаете, каково мне. Как я слежу за тем, чтобы у меня не выпало ни одного лишнего волоса…
Она продолжила беспорядочно избивать девушку. От досады и изнеможения у самой Эржебет тоже проступили слезы на глазах.
– Торко, позови Яноша. Вдвоем принесете сюда мою ванну.
– Принести что?.. – Торко не поверил собственным ушам.
– Ванну. Поторапливайся!
– Хорошо, будет сделано.
На то, чтобы перетащить ванну в подвал, у них ушло около часа. В ожидании Эржебет уселась на один из ящиков и разглядывала тело девушки, качавшееся под потолком. Больше она ее не била. Служанка пару раз взывала к ней, плача, что у нее болят руки, но Эржебет не обращала на нее никакого внимания.
– Поставьте под ней, – холодно приказала она, когда ванна была доставлена.
Стоявший в недоумении Торко изменился в лице. Теперь и он начал понимать, что собралась сделать Эржебет.
– Госпожа Батори, как же так можно…
– Вы непричастны к этому. Ставьте.
– Прошу вас, графиня, не знаю, что вы задумали, но…
– Роза, ты ведь желаешь, чтобы я всегда была молода и красива?
– Да…
– И поклялась, что не лжешь?
– Да, я сказала вам чистую правду!
– Тогда ты должна пожертвовать собой. Твоя кровь поможет мне оставаться молодой.
Роза вмиг переменилась в лице.
– Вы чудовище!
– Смотрите-ка, показала свое истинное лицо, – хмыкнула Эржебет.
– Нет, нет, не трогайте меня! Помогите же кто-нибудь! Графиня сошла с ума!
– Вы все и вправду лгуны. – Эржебет направилась к мечу.
– Нет, нет! На помощь! Она безумна! Спасите!
Однако Эржебет это не остановило. Вытащив меч из ножен, она одним ударом хладнокровно пронзила грудь девушки.
Крик вышел негромким. Роза смогла лишь сдавленно прохрипеть и уже скоро затихла, но не умерла. Стоило Эржебет вытащить меч из ее тела, как из раны заструилась кровь.
– Что стоишь, Торко?! Мы теряем драгоценную кровь! – рявкнула Эржебет. Однако оба слуги не пошевелились. Тогда Эржебет сама начала толкать ванну под ноги девушки. Дикое желание немедленно омыть свою дряхлеющую кожу придало ей сил.
Алая кровь Розы капала на белое дно ванны. Тогда Эржебет проткнула ее еще дважды, и кровь хлынула рекой.
– Что же вы задумали, госпожа? – ошеломленно вымолвил Янош.
Эржебет не ответила. Тяжело дыша, она вытащила клинок из тела Розы и продолжила протыкать его. Вдобавок она рубила служанку мечом по бокам в надежде собрать как можно больше крови. Но ей не хватало сил нанести смертельный удар девушке, терпящей невыносимые мучения.
– Прошу, скорее убейте меня… – взмолилась Роза на последнем издыхании.
Не в силах больше выносить это зрелище, Торко забрал меч из рук своей госпожи и, вонзив девушке клинок в сердце, одним ударом прервал ее муки.
Стоны Розы прекратились, и в подвале повисла тишина. Эржебет тоже затихла и прислонилась к ближайшему ящику с отсутствующим видом.
– Всё, идите… – пробормотала она.
Но оба застыли как вкопанные, и тогда Эржебет почти сорвалась на крик:
– Вы что, тоже хотите посмеяться над моим увядающим телом? Пошли вон! И передайте служанкам, чтобы приготовили мне горячую ванну наверху!
Торко и Янош некоторое время стояли в оцепенении, но наконец с мрачным видом ушли вверх по лестнице.
Оставшись в одиночестве, Эржебет сбросила с себя одежду и опустилась в ванну под окровавленным телом служанки, которая еще недавно расчесывала ей волосы.
Ей лишь удалось погрузить бедра на пару сантиметров. Однако из трупа Розы продолжала стекать теплая кровь, и Эржебет поднесла к ней щеки и нос. Несколько капель попало ей в рот, и графиня Батори жадно ее проглотила. Так она впервые насладилась кровавой ванной.
На следующее утро, когда Эржебет предстала перед прислугой, ее облик и манеры источали уверенность в себе. В привычных ее жестах ощущалось достоинство, и все это действительно сделало ее красивее – по крайней мере, в глазах окружающих.
Современная медицина не может точно сказать, есть ли эффект от подобных процедур. Но даже если это и так, вряд ли хоть одному врачу на свете хватит смелости заявить об этом. Как бы то ни было, вполне возможно, что вера Эржебет в это и ее уверенность в себе делали ее прекраснее. Я, как обыкновенный человек, понимаю ее историю именно в таком ключе.
Отныне главной обязанностью Торко и Яноша было тайком избавляться от трупов девушек, павших от рук Эржебет. Какое бы высокое общественное положение ни занимал человек, если бы останки попались кому-то на глаза, то людская молва бы не утихала. Эти двое выполняли свою работу на отлично: в течение последующих десяти лет никто из жителей близлежащих земель даже не подозревал о чудовищных безумствах, что происходили в замке.
Какое-то время после купания Эржебет чувствовала себя помолодевшей, однако через неделю ей уже вновь казалось, что кожа стала дряблой, морщины – глубже, а цвет лица – хуже. Три-четыре месяца спустя она убеждалась, что если ничего не предпринять, то она будет стареть с неумолимой скоростью, и снова поддавалась безумию. Скорее окунуться в кровь, омыть ею лицо, испить ее!
Стоило этой навязчивой идее прийти ей в голову, как она начинала рвать на себе волосы. О том, чтобы потерпеть, не было и речи, и тогда она начинала ждать, как кто-нибудь из прислужниц допустит хотя бы незначительную ошибку.
Временами Эржебет и сама подталкивала их сделать что-то не так. Истеричным голосом она начинала кричать на девушку, поторапливая ее с порученным делом. Когда дрожащая от страха служанка, например, разбивала что-нибудь ценное, Эржебет вспыхивала от гнева – про себя ухмыляясь – и вместе с Торко тащила девушку в пыточную под землей.
Чтобы собрать кровь, она всегда раздевала девушку догола и подвешивала к потолку. Причины на то у нее были разные. По натуре Эржебет была, как сейчас говорят, садисткой, и созерцание женщин в таком виде наверняка доставляло ей удовольствие. Но, помимо этого, были у нее и чисто практические мотивы.
Во-первых, если б девушка оставалась в одежде, то часть желанной крови впиталась бы в ткань. Во-вторых, врожденное чутье подсказало Эржебет, что лучше всего для ее кожи подойдет кровь девственниц. Опытным путем она поняла, что вид оголенной гладкой кожи и симметричных форм юного тела разжигал в ней сильное желание убивать. Отчего-то смотреть на мужские тела Эржебет не хотелось.
Не стану описывать в подробностях, что затем делала Эржебет. Поначалу после одной ванны эффект сохранялся месяц или два, однако когда возраст Эржебет приблизился к пятидесяти, свежая кровь уже плохо помогала. Она стремительно старела, и ванны стали требоваться чаще. Достаточно было увидеть лучики морщин в уголках глаз или глубокие складки возле губ, чтобы в ней проснулась жажда крови. Всякий раз Эржебет призывала на помощь Торко и Яноша. Она даже не осознавала, насколько важную роль они играют в ее страшных деяниях.
Сначала эти двое тайно относили тела за пределы замка и хоронили в соседнем лесу. Однако трупов стало слишком много, поэтому теперь им пришлось относить их подальше. Когда же им стало казаться, что люди могут обнаружить их, им ничего не оставалось, кроме как зарывать их на заднем дворе замка.
По деревне стали ходить слухи, будто бы каждую ночь под покровом темноты из замка выезжает темная повозка с гробами. Якобы кучер заезжает глубоко в лес с горящим факелом и вытворяет какие-то бесчинства.
Из-за того что теперь останки прятали во дворе, могли насторожиться служанки из соседних поселений, трудившиеся в замке. Девушкам сказали, что их подруг, которых Эржебет на самом деле убила и обескровила, отправили домой из-за оплошностей. Но очень скоро они стали шептаться, будто бы те девушки так и не вернулись в родительский дом. На следующее утро, после того как тела закапывали на заднем дворе, любому в замке было очевидно, что землю в том месте потревожили. Поэтому вскоре Торко и Янош прекратили это делать. У них оставался последний вариант – отвести под трупы комнату в подземелье и укладывать их там один на другой. Из-за этого подвалы замка превратились в колдовской зал, откуда все время исходил такой запах разлагающейся плоти, что волосы вставали дыбом. Почти всем людям в замке было запрещено входить туда. Справедливо сказать, что именно Торко и Янош помогали Эржебет в безумных ритуалах красоты больше всех остальных.
Зимы в Трансильвании холодные. Иногда всю ночь напролет бушует метель, от одного порыва которой начинают шелестеть деревья у стен замка и лес вдалеке. Именно в одну из таких зим кожа Эржебет иссохла, огрубела и безмолвно просила еще больше заботы, чем в теплое время года. Графиня ежедневно обдумывала, как еще улучшить свои приспособления в подземелье. Сейчас это грязноватое темное пространство стало для нее самым важным в замке.
Чтобы можно было находиться здесь без одежды зимней ночью, Эржебет велела соорудить в двух местах печи. Хранилище трупов теперь устроили в прохладной комнатушке на северной стороне, расположенной дальше всего от печей. Установили и механизм подачи горячей воды. Изначально Эржебет окуналась в прохладную кровь, но со временем она задумалась о том, чтобы нагревать ее прямо здесь.
В подземелье разместили изысканные светильники, обновили убранство, вычистили каждый уголок и поставили сделанную на заказ ванну. Эржебет постоянно экспериментировала, пытаясь собрать как можно больше крови. Обнаженную рыдающую жертву заковывали в цепи, присоединенные к четырем углам помещения, и в горизонтальном положении подвешивали за конечности над полом. Под телом размещалась ванна с низкими бортиками и бесчисленными иголочками, протыкавшими кожу. Однако, что бы они ни делали, крови становилось ненамного больше.
К тому времени Эржебет уже почти не могла сопротивляться желанию окунуться в кровь всем телом. Порой одной жертвы уже не хватало. Бывало, на одну ванну требовались две или даже три девушки. И всякий раз соучастниками этого хлопотного жестокого ритуала становились Торко с Яношем.
Я нахожу удивительным, что они долгое время столь покорно помогали обезумевшей графине в ее черных делах. Сейчас уже невозможно сказать, что толкало их на это. Быть может, это был дух феодальной эпохи с ее недостатком свободы или же их нежелание оставлять в одиночестве сошедшую с ума графиню. А может, Эржебет устроила все так, что они не могли выйти из дела, или же сами в конечном счете почувствовали, что их влечет к этой дьявольщине.
Перешагнув рубеж пятидесяти лет, Эржебет утратила немногие остатки здравомыслия, и количество трупов резко увеличилось. Мертвецкая переполнилась до потолка, так что даже начала разрушаться стена соседней с ней кладовки для угля. Садистские наклонности окончательно поглотили сущность графини, заставляя ее продумывать изощренные орудия пыток, единственным предназначением которых было причинять невыносимые мучения юным девушкам и лишать их жизни. Самым известным из них была «птичья клетка». Оно представляло собой тесную железную клетку, внутри которой с трудом могла поместиться одна девушка. На внутренней стороне прутьев располагалось множество заостренных шипов. Запихнув в клетку донага раздетую девушку, устройство подвешивали к потолку и начинали хорошенько раскачивать во все стороны. Жертве не удавалось сохранять устойчивое положение тела, и иголочки со всех сторон впивались в ее кожу. Тем временем Эржебет, стоя под клеткой, наслаждалась кровавым душем.
Теперь эти жуткие игрища уже совершенно точно приносили графине удовольствие. К тому моменту Дарвулия уже умерла, но Доротью она трижды вызывала в замок. К ним присоединялась и кормилица Илона Йо, так что забавляться пыткой с раскачиванием клетки под адский хохот они могли уже без помощи Торко и Яноша. В голове не укладывается, что подобными действами мог развлекаться кто-то еще, кроме Эржебет. Видимо, в каждом из нас кроется такая дьявольская сторона.
Другим известным пыточным устройством, которое использовала Эржебет, была «железная дева». Его предложил графине некий немецкий изобретатель. У Эржебет загорелись глаза, и она тайно заказала его. Думаю, подобные бесчеловечные механизмы вызывают любопытство у многих людей.
Снаружи оно выглядело как металлическая кукла с неким подобием рыжих волос на голове. Когда к ней толкали девушку, то руки куклы крепко обхватывали ее и удерживали на месте. С помощью хитроумного механизма устройство тут же открывалось, а руки «девы» начинали прижимать жертву к себе все плотнее, словно обнимая. Изнутри кукла была усеяна острыми гвоздями, и при соприкосновении с ними на теле девушки моментально появлялось множество проколов. Из них потоками начинала хлестать кровь, стекая из нижней части куклы в поддон, а из него поступая в личную ванную графини. Затем она доводилась до умеренно теплой температуры.
Поначалу Эржебет страшно волновалась, что подогрев крови ради бо́льшего удобства может снижать действенность процедуры. Однако через несколько процедур она поняла, что кровь не только не теряет целительные свойства, но, напротив, помогает еще лучше.
Эти обряды невероятно преобразили ее. Окружающим казалось, что пятидесятилетняя Эржебет выглядит на тридцать с небольшим. Заставляя других жертвовать собой ради нее, она преисполнилась чувства собственной важности, которое действительно меняло ее внешность в лучшую сторону. В минуты, когда Эржебет ощущала себя прекрасной, она была ласкова и даже умела проявлять сочувствие.
День за днем графиня проводила свои омолаживающие процедуры, и наконец в замке попросту не осталось молодых девушек. Даже если и удавалось заманить кого-то на службу из соседнего поселения, Эржебет нещадно убивала новую жертву, поэтому даже с террасы замка было видно, что в деревне не осталось ни одной юной девушки.
Вместе со своими подручными Торко и Янош рыскали по округе в поисках жертв, но их возможности уже были на исходе. Жители окрестных земель тоже неохотно отпускали своих дочерей на службу в замок. Ходили недобрые слухи, будто никто из служанок не возвращался в отчий дом. Люди начали с опаской поглядывать на Чахтицкий замок, величая его логовом вурдалаков.
Однако Эржебет не придавала этому никакого значения. Ее ничуть не смущал гнилостный запах, постоянно исходивший из заваленного останками подземелья. С рассветом она, озабоченная состоянием своей кожи, отправляла Торко и Яноша за новой добычей, а если им не удавалось никого разыскать, начинала рвать и метать.
Графиня окончательно выжила из ума. Конечно же, она тронулась рассудком гораздо раньше, однако в прежние времена ее беспокоили лишь собственная красота и вражда со свекровью. К тому же она была достаточно разумна, чтобы не распускать слухи. Теперь же это ее больше не волновало.
Торко объяснил ей все как есть, но Эржебет уже не желала ничего слышать. Было ясно, что она тащит себя в пропасть. Ни в замке, ни тем более за его пределами некому было ее удержать. Оставалось лишь ждать, когда дело получит огласку и в замок придет кто-нибудь более влиятельный.
Торко и Янош были столь же безумны, раз по собственной глупости даже не замечали тревожных признаков в самом замке. Повинуясь деспотическим приказам Эржебет, они не колеблясь разыскивали девиц даже в деревнях на чужих территориях. Само по себе чудо, что им безнаказанно удавалось проворачивать эти злодеяния целых десять лет. В известном смысле Эржебет Батори была удачливой женщиной.
В бедной венгерской деревушке вдалеке от Чахтицкого замка обручились девушка с юношей. Девушку звали Флоранс, а молодого человека – Руди.
Семья Флоранс жила в такой нищете, что они уже подумывали сбежать из деревни под покровом ночи или вместе наложить на себя руки, поэтому когда ее родителям предложили отправить дочь в Чахтицкий замок за весьма приличные деньги, для них это стало настоящим спасением. До них обрывками доходила дурная молва, но ничего сделать против их слова Флоранс не могла.
Зато влюбленные были хорошо наслышаны о том, что в далеком замке якобы проживает принцесса-вампирша. Поговаривали, что ни одна из девушек не вернулась оттуда живой, что в подземелье замка есть темница, куда бросают пленниц, и что принцесса по одной вытаскивает их оттуда, убивает, а затем выпивает их кровь.
Эти слухи и впрямь были недалеки от истины. К этому времени Эржебет уже не тратила время впустую, загружая новых служанок работой, а попросту убивала их одну за другой. В подвалах соорудили темницу, куда можно было на несколько дней заключать девушек.
Узнав, что ее продают в замок, Флоранс горько зарыдала, однако по совету Руди быстро взяла себя в руки. Они сошлись на том, что вдвоем что-нибудь да придумают. Руди казалось подозрительным, что ни одна из девушек так и не вернулась домой из замка. Если страшные слухи правдивы и Флоранс собственными глазами увидит происходящее, то сможет пожаловаться на графиню и выбраться из замка. Но сейчас все это были лишь домыслы, и ни один человек не мог их подтвердить. Без доказательств и сделать ничего было нельзя.
Сначала они думали сбежать, пока Флоранс будут везти в замок, однако план был не слишком удачным. Во-первых, это поставило бы в затруднительное положение отца Флоранс, уже получившего деньги. Во-вторых, чтобы избавить людей от демонов из замка, нужно было попасть туда и собственными глазами увидеть, что там творится. Поэтому в любом случае нужно было продумать побег.
Всего через четыре дня Флоранс должны были забрать, поэтому они с Руди начали придумывать, как же ей сбежать из замка. В темнице наверняка были железные решетки, и, чтобы выбраться наружу, потребовалась бы пила или напильник. Тогда они отправились в соседний городок и купили пилу в лавке кузнеца. Ее лезвие Флоранс вшила в юбку.
По слухам, тюрьма располагалась под землей, а значит, просто выбраться из нее было недостаточно. Даже с первого этажа было бы непросто улизнуть. Наверняка и на окнах были установлены решетки, а ворота крепко запирались снаружи. Раз замок окружала высокая стена, то не оставалось ничего иного, кроме как попасть на второй этаж и спрыгнуть на землю из окна либо с верха стены, не попадаясь на глаза стражникам. На такой случай требовалась длинная веревка – желательно потоньше и покрепче. Найдя подходящую, Флоранс и Руди думали обмотать ее вокруг тела девушки под одеждой, но, рассудив, что по прибытии в замок ее наверняка обыщут, решили и ее зашить внутрь юбки. Чтобы извлечь веревку целиком, нужно было хорошенько потянуть за ее кончик, спрятанный у пояса юбки за спиной.
В лесу они нашли дерево высотой примерно в два этажа, и, забравшись наверх, Флоранс несколько раз попробовала спускаться вниз по веревке. Обнаружилось, что если долго лезть, то можно поранить руки, поэтому они раздобыли перчатки и зашили их в лиф.
Конечно же, бежать надо было ночью и чем-то освещать себе путь. Однако тут они уже ничего не могли придумать. Вместо этого решили, что каждый вечер после захода солнца Руди будет прятаться в лесу вблизи замка. Если у Флоранс получится успешно выбраться за стены, то она со всех ног побежит в лес. Стояла весна, весь снег уже растаял, поэтому находиться в лесу всю ночь было не холодно.
И вот за Флоранс приехала повозка из замка. Подготовив все необходимое, девушка села в нее. В тот раз к ним приходил бородатый мужчина с нездоровым цветом лица, однако сейчас за ней приехал другой человек. Для пущей верности с ним был даже один солдат – чтобы Флоранс не сбежала по дороге. Провожали ее родители и толпа соседей. Руди среди них не было – немного загодя он отправился в сторону замка, захватив с собой съестное и воду.
Как только они тронулись, девушка забеспокоилась, что они про что-то могли забыть. Хотя в повозку были запряжены две лошади, они отбыли рано утром и ехали до глубокой ночи. Солнце уже село, на небо вышла луна. Наконец впереди показались огни. В иной ситуации Флоранс облегченно выдохнула бы, но от вида огромного замка вампирши, похожего на темное чудовище, ее охватили волнение и страх. Даже усталость от долгой дороги куда-то испарилась.
Повозка остановилась у каменной ограды с огромными деревянными воротами, и, хотя кучер не подал никакого знака, створки со скрипом открылись. Показались двое стражников с факелами. К удивлению Флоранс, кучер и солдат с улыбкой их поприветствовали. Всю дорогу они не проронили ни единого слова, и ей начало казаться, что на человеческие эмоции они не способны.
Повозка заехала в просторный внутренний двор, и ворота позади затворились. Стоял застарелый запах плесени и влажных камней, с вкраплениями растительных ароматов. В лунном свечении можно было разглядеть цветущие клумбы. Этого Флоранс тоже не ожидала. Цветы в замке вампирши?..
Через залитый бледным светом двор повозка двинулась вдоль крепостной стены, настолько высокой, что казалось, она доставала до неба. Наконец они приблизились к постройке – в тусклом свете факелов можно было разобрать, что это конюшня. У каменной стены лежали стога сена, а под неказистой деревянной крышей спали привязанные к столбам лошади. Позади их стойла выстроилось несколько повозок.
Они остановились перед конюшней. Сначала на землю спрыгнул солдат, а вслед за ним и кучер. Он позвал Флоранс, и та аккуратно ступила наружу. По ощущениям в темноте, на примятой земле кое-где росла трава. Доносилось негромкое дыхание лошадей, в воздухе стоял особенный запах конюшни.
Кучер повел Флоранс за руку мимо лошадиных крупов и вместе с ней поднялся по каменной лестнице. Похоже, тут располагался один из черных входов. От камней исходила приятная прохлада, кое-где на стенах горели светильники. Здесь уже пахло сажей и маслом.
Они пошли по длинному коридору. Несколько раз делали повороты, поднимались и спускались по коротким лестницам. Наконец дошли до лестницы, уходившей далеко вглубь. «Должно быть, она-то и ведет в подземелье», – подумала Флоранс. Чтобы побег удался, она усиленно пыталась запомнить дорогу, которой ее сюда привели, но пока они шли, уверенности у нее поубавилось.
В замке правила глухая ночь, и когда они начали спускаться под землю, по ушам ударили звуки шагов. Рядом с ней плясала огромная вытянутая тень, казавшаяся в свете факелов страшным чудовищем.
Все вокруг Флоранс было ей в диковинку. Тут было совсем не так, как в ее родных краях, где благоухали цветы и зелень. Здешний мир был целиком построен из камня. Внезапно ее накрыло ощущение безысходности, предчувствие, будто она не вернется домой, и к горлу подступили слезы. Ей ведь было еще только девятнадцать.
Чем глубже они спускались, тем сильнее в воздухе ощущалось странное, доселе не знакомое ей зловоние. Плесень, камни, масло для факелов… Все эти запахи перемешивались между собой, но поверх них различалось что-то вроде вони от тухлой еды и… крови! Точно, крови! Витавшие здесь запахи напоминали те, что стояли в помойных ямах и отхожих местах, но все их перекрывал еще более мерзкий, неописуемый смрад – пахло кровью!
Вспомнилось слово, которому ее научил священник, – чистилище. Кажется, это было место, где люди находились некоторое время после смерти, прежде чем отправиться в ад или рай. «Не туда ли я попала?» – подумала Флоранс. Сейчас те двери откроются, и за ними окажется ад. Именно такой отвратительный, непередаваемый звериный запах и должен стоять в аду. Флоранс было страшно от мысли, что она подходит к вратам в преисподнюю. Слезы у нее высохли, но тело, напротив, задрожало.
Еще до того, как они остановились у входа, донесся едва слышный стон. Было сложно понять, что это за звук, потому что кричал не один человек. Затем послышался жалобный плач, от которого зазвенело в ушах. Порой в бессонные ночи Флоранс пыталась представить себе ад, но она и не думала, что он настолько ужасен!..
Кучер отворил двери. На ключ они не были заперты – из-за нахлынувшего на нее отчаяния это было единственным, на что Флоранс обратила внимание. За дверями оказалась очень просторная, тускло освещенная комната. Омерзительный запах стал в сотню раз сильнее.
Ее охватил запредельный страх. Как только Флоранс завели внутрь, она внезапно подумала, что ее убьют, и в ужасе закричала. Двое мужчин прижали ее к полу, но затем вновь подняли ее за руки и быстро повели в подвал.
Причудливое помещение напоминало ванную. Мужчины громко зашагали по полу из белой плитки. С потолка свисало несколько цепей. В темноте было сложно разобрать, но, кажется, вдоль стен стояли жуткие механизмы.
Мужчины продолжали идти вперед, и Флоранс надеялась, что ее не убьют прямо на месте. Наконец они отпустили ее, но никакого желания покорно следовать за кучером у нее не было. Флоранс хотела было сбежать обратно той же дорогой, однако тот крепко сжал ее руку и резко потащил ее за собой. Согнувшись, девушка начала с плачем сопротивляться, и тогда мужчины с силой потащили ее дальше.
Ее вывели в коридор с приглушенным светом. Ужасающий хор голосов из преисподней в мгновение стал громче. Казалось, кричали чудища или бесы, выползающие из-под земли. Впереди тряслись какие-то странные предметы белого цвета. Флоранс показалось, будто это дрожащие на ветру цветы. Но это были не цветы, а ладони, которые хватали железные прутья решеток или протискивались между ними.
Оглушительные стоны становились все ближе и ближе. Кучер, сопровождавший Флоранс, крикнул в конец коридора. В темноте никого не было видно, однако на звук вышел стражник. Звеня связкой ключей, он подошел к двери темницы. Стоило ему приоткрыть ее, как к ней бросились человеческие силуэты и попытались выбраться наружу. Внутри камеры бились несколько узниц.
Тюремщик отобрал у Флоранс дорожную сумку, которую она крепко сжимала в руках, и, грубо пригнув ее голову, втолкнул ее в темницу. Налетев прямо на пленниц, пытавшихся вырваться на волю, она ушибла лицо и плечи. Шее тоже было очень больно.
За спиной лязгнул ключ в замочной скважине. Флоранс приземлилась на пол, но из-за облегчения, что ее не убили прямо сейчас, боли не заметила. Не сумев вырваться на волю, девушки вокруг громко заплакали. Флоранс яростно вцепилась в решетку.
– Стойте! Верните мои вещи! – закричала она, про себя понимая, что никакого толку от этого нет. Ничего ценного в сумке не было, однако девушке было стыдно оттого, что внутри нее лежало убогое исподнее.
Но человек, что целый день вез ее сюда из деревни, быстро удалился. Тюремщик вновь присел в углу в конце коридора.
Опустившись на холодный каменный пол, Флоранс присоединилась к всеобщим рыданиям. Слухи оказались правдой. Посланник из замка говорил, что она будет прислуживать здесь. Но новую служанку не стали бы просто так кидать в тюрьму. У нее действительно собирались выпить кровь.
Всего этого можно было ожидать, но от отчаяния и страха Флоранс свернулась в калачик возле решетки и какое-то время не могла сдвинуться с места. Когда слезы высохли, на душе наконец немного полегчало, и она нашла в себе силы осмотреться вокруг. Медленно обернувшись, всмотрелась в глубину камеры – и увидела нечто ужасное.
Вначале Флоранс не поняла, что это такое, и боязливо подползла ближе. Ей показалось, будто там спали под одеялом две девушки примерно одного возраста с ней. Но она ошиблась. Когда она поняла вблизи, на что глядит, по подземелью прокатился ее истошный вопль. Волосы встали дыбом, по телу пробежала холодная дрожь.
Оттого что единственным источником света был факел в коридоре, внутри темницы было хоть глаз выколи. Но Флоранс поняла, что девушки были при смерти. Одна из них как будто уже и вовсе не дышала, другая же беспрестанно стонала и то распрямлялась, то съеживалась, как креветка. Из-за этого одеяло с нее спало, открывая взору все ее тело. Отчего-то та была нагой, однако Флоранс поняла это далеко не сразу. Тело девушки было абсолютно черным, будто на ней была какая-то странная одежда.
А все дело было в том, что на ее коже засохла кровь. Присмотревшись, можно было заметить, что тело пленницы усеяно маленькими отверстиями. Пролившаяся из них кровь затвердела толстым слоем, почернела и покрыла все ее тело, из-за чего казалось, будто оно усохло.
Дырочки были и на лице девушки. В обеих глазницах запеклась кровь. Она корчилась в муках, но ее глаза уже не видели, и сознание она, похоже, почти потеряла. Никогда в жизни Флоранс еще не видела кого-то в настолько чудовищном состоянии.
– Воды, воды… – постоянно шептала девушка. Ее губы потрескались и страшно воспалились, во рту белели окровавленные зубы.
Флоранс попробовала пригладить назад ее затвердевшие, как сосульки, волосы, чтобы померить жар. Однако весь ее лоб был запачкан кровью – негде было даже дотронуться кончиком пальца.
– Есть у кого-нибудь вода? – спросила Флоранс у девушек.
Никто ей не ответил. Она заметила чашку и потянулась к ней руками, однако в ней ничего не было. Флоранс схватилась за решетку.
– Принесите воды! Пожалуйста! – крикнула в сторону, где сидел охранник. Тот не отозвался.
– Нет воды, – угрюмо сказала одна из пленниц. Другая девушка начала плакать. – Ни воды, ни еды, ни лекарств, ни нормальной одежды – ничего.
– Ничего?.. – разочарованно выдохнула Флоранс.
– Все равно нам скоро помирать. Прямо на наших глазах здесь испустили дух несколько девушек.
– А как же тюремщик?..
– Там никого нет. В этот час он уже уходит спать, – ответил кто-то из темноты. Рыдания и предсмертные хрипы не стихали. В воздухе стоял странный запах.
Флоранс пощупала юбку в месте, куда они вшили пилу. Слава богу, она все еще была при ней. Раз стражник вернется к рассвету, то можно начать пилить решетку прямо сейчас. «Подземная темница, девушки, которых содержат в ужасающих условиях, – я уже достаточно увидела. Никакого смысла оставаться здесь нет», – размышляла Флоранс.
Она задумалась: пилить замок или один из прутьев? Если замок, то надо любой ценой разделаться с ним за ночь. Иначе завтра, когда стражник снова откроет дверь, ее разоблачат. Тогда единственный путь на волю будет отрезан. Но даже если ей и удастся распилить замок за ночь, то у нее должно остаться еще и время на побег. Задача была не из легких. С другой стороны, если корпеть над прутьями, на это можно отвести и два, и три дня. Завтра ее вряд ли убьют, она ведь только прибыла…
Не мешкая, Флоранс извлекла пилу из юбки и приложила ее зубцы к самому крайнему пруту. Провела ею взад-вперед – послышался громкий скрежет. Посреди ночной тишины он казался просто оглушительным. Но стоны и плач были ей на руку.
Обстановка вокруг не слишком подходила для бесед. От страха и безнадежности девушки сходили с ума, и даже если одна из них что-то говорила, то лишь сквозь плач, а остальные ей никак не отвечали. Когда Флоранс взялась за пилу, то они не выказали никакого интереса, что она делает и зачем.
Будь здесь мужчина, он, возможно, и подсобил бы ей с побегом. Однако в темнице были лишь девушки. Впрочем, может, именно поэтому конструкция была не настолько прочной. Зазоры были сравнительно широкими, а сами прутья на удивление тонкими. Достаточно распилить один из них, и, навалившись всем телом, можно было бы согнуть его вниз и вылезти наружу через образовавшуюся щель.
Однако, насколько б тонким ни был прут, Флоранс не была уверена, что ей хватит сил согнуть его. В этом случае придется подпилить его еще в одном месте внизу и выломать кусок. Начав гнуть прут, она рисковала не успеть и раскрыть себя. Но если ей не будет хватать сил выпрямить его обратно, то лучше вообще не сгибать его. В этом деле требовалась осторожность – ошибка стала бы роковой. На кону стояла не только ее жизнь. Если она не выберется отсюда живой, то девушки и дальше будут погибать.
Однако пилить даже тонкий прут было непросто. Флоранс работала пилой уже два часа, и за это время на нем появилась лишь крохотная зарубка. Устав плакать, девушки одна за другой стали засыпать. Постепенно в темнице стихло. Даже стоны умирающих девушек стали слабее. Одна из них, кажется, уже испустила дух.
«Зачем оставлять людей в тюрьме после таких пыток? Неужели они хотят, чтобы мы о них позаботились?» – думала Флоранс. Однако в темнице не было ни воды, ни снадобий. Ни один человек в здравом рассудке не стал бы такого делать. Нужно как можно скорее бежать отсюда. Сейчас Руди уже должен быть неподалеку в лесу и готовиться спасти ее.
Подбадривая себя этой мыслью, Флоранс продолжала двигать пилой. На рассвете стражник должен вернуться, и тогда она уже не сможет пилить. Готовить побег можно было только по ночам. Но кто сказал, что ее внезапно не выволокут из камеры и не подвергнут тем же пыткам, что и умирающих девушек? Так что нельзя было тратить попусту ни секунды.
Однако из-за того, что прошлой ночью Флоранс едва сомкнула глаза и устала с долгой дороги, она время от времени клевала носом. В конце концов, спрятав пилу под юбку, рухнула на пол и провалилась в сон.
…Вздрогнув, она открыла глаза. Откуда-то доносились громкие звуки. В коридоре и самой камере стало чуть светлее. Похоже, солнечные лучи просачивались и в подземелье.
Поднявшись на ноги, она вновь чуть не закричала в голос. Стражники как раз собирались вынести раздетые окровавленные трупы. Взяв девушек за запястья, они поволокли их наружу. Соскользнули покрывала, скрывавшие глубокие раны на их телах. Флоранс не могла отвести взгляда от этого зрелища.
Ни одна из девушек не обратила никакого внимания на трупы. Все они ринулись к входу и, крича наперебой, тщетно пытались прорваться наружу. Флоранс даже не подумала присоединиться к ним. Сейчас о побеге можно было не мечтать. За входом пристально следили несколько мужчин, стоявших в коридоре. У некоторых из них были в руках хлеб и чашки – видимо, они принесли еду для заключенных. Рвущихся наружу пленниц заталкивали обратно всего трое мужчин, но и против них девушки не выстояли бы.
«Неужели они тоже вампиры?» – подумала Флоранс. На вид они не казались грозными.
Внезапно она встрепенулась и подскочила на месте. Пила брякнула о пол, и перепуганная Флоранс спрятала ее под юбкой. Но галдящие девушки отвлекали на себя внимание стражников, поэтому звука никто не заметил. Однако больше всего Флоранс перепугало не это, а металлическая стружка, скопившаяся прямо под решеткой в коридоре. Принесший хлеб стражник ступал прямо по ней.
«Господи Боже! – взмолилась Флоранс, зажмурившись. – Пожалуйста, пусть они не заметят!»
Стражники вынесли нагие трупы девушек. Люди, поджидавшие снаружи, взяли их за ноги и куда-то унесли. Оттеснив девушек, внутрь темницы ступили другие стражники. Каждой девушке положили на колени ломоть хлеба, а рядом на пол поставили по чашке. Флоранс тоже получила свою долю. Затем они ушли.
В чашке был остывший суп. Молясь про себя, Флоранс краем глаза смотрела, как стражники наступают на стружку в коридоре. Каким-то чудом ее не заметили. Как только вышел последний из них, Флоранс выдохнула с огромным облегчением.
Оставшийся в конце коридора стражник наконец присел на пол. Он был довольно далеко, и, хотя Флоранс не вполне успокоилась, стружку он бы вряд ли заметил. Ничего, как солнце сядет, она сразу же приберет ее. Ей наконец полегчало, и она откусила кусочек затвердевшего хлеба. Чтобы выжить в этом великом приключении, ей предстояло поднабраться сил.
Во второй половине дня Флоранс разговорилась с другой пленницей. Прошлым вечером они обменялись лишь парой слов. Это была очень хорошенькая девушка, на год старше Флоранс. Ее привезли из земель за пределами Трансильвании, поэтому она говорила на немного другом языке, и им приходилось общаться жестами.
Девушку звали Зази, ее привели почти неделю назад, и она сказала, что сегодня вечером ее точно принесут в жертву. Чуть погодя она поведала, что родителей у нее нет и, к счастью, никто не будет по ней плакать. Когда Флоранс спросила, почему королева в этом замке одну за другой убивает юных девушек, Зази объяснила, что она вампирша, которая раздевает их донага, убивает и питается их кровью.
Деревня, где выросла Зази, располагалась глубоко в лесу и была похожа на родные места Флоранс. В легендах, которые они рассказывали друг другу, было много совпадений. «Хорошо все-таки найти подругу в таком ужасном месте», – подумала Флоранс.
Наступил вечер. По слухам, девушек всегда вытаскивали из темницы и убивали с наступлением темноты. Поэтому пока в подземелье проникал хоть лучик света, а снаружи доносился щебет ласточек, можно было не волноваться, что тебя убьют. В светлое время суток девушки были совсем не такими, как прошлым вечером, – они вели себя спокойно и даже напоминали людей. Потому Флоранс и удалось познакомиться с Зази. Но стоило солнцу закатиться, как пленницы вновь возвратились к звериному обличью. Они начали бешено трястись, их лица побелели как бумага, они выгнули спины, словно животные, съежились и начали то ли рыдать, то ли стонать.
Только что они весело рассказывали друг другу о своих деревнях, но теперь и Зази переменилась – вернее, она обезумела больше остальных. Сколько Флоранс ни пыталась заговорить с ней, та уже не произнесла в ответ ни слова, а лишь выла, как побитая собака. Впервые Флоранс осознала, что страх превращает людей в животных.
С приходом темноты снаружи воцарилась мертвая тишина. Терпеливо вслушиваясь, можно было понять, что крики девушек становятся все громче. Флоранс тихо плакала в углу, обхватив колени руками. Внезапно плач Зази, сидевшей рядом, превратился в вопль. Захлебываясь слезами, она сжала решетку и безуспешно попыталась вырвать ее, однако затряслось лишь ее тело.
Не сразу поняв, в чем дело, Флоранс испугалась. Судя по звуку шагов, сюда направлялись двое людей. Напротив Зази показалось знакомое мужское лицо. За решеткой стоял невысокий бледный человек с густой бородой с проседью – тот самый, что приходил к ним домой и говорил с отцом Флоранс.
Дверь с металлическим звуком распахнулась. Пригнувшись, внутрь без промедлений прошел стражник. Бородатый человек без лишних церемоний указал пальцем на Зази – как она и боялась.
Завопив что было мочи, Зази вскочила на ноги и спряталась за спиной Флоранс. Она так яростно вцепилась в ее тело, что казалось, еще немного, и сломает ей кости. Было очень больно. В этот момент Флоранс физически ощущала страх смерти. Но стражнику явно было не привыкать к такому, и он невозмутимо потянул ее за руки. Тогда Зази вцепилась ногтями в плечи Флоранс, а затем с громким криком укусила стражника за руку.
Вскрикнув, тот со всей силы ударил Зази по лицу. Бородатый человек, перепугавшись, попытался помочь стражнику. Тем временем другие девушки рванули к выходу из тюрьмы. Но еще один стражник, стоявший снаружи, поспешно захлопнул дверь.
За спиной у Флоранс вырывалась Зази. Она цеплялась за нее ногтями и толкала ее со спины, отчего Флоранс тоже начала кричать. Стражник схватил Зази за верхнюю часть тела, а бородач – за ноги, и вдвоем они потащили ее наружу из тюрьмы. Та в ответ начала дергаться еще больше. Двое мужчин с трудом вынесли ее из камеры, после чего оставшийся стражник торопливо закрыл дверь на замок.
Даже после того, как мужчины скрылись из виду, вопли Зази продолжали доноситься до темницы. Наконец подземелье сотряс душераздирающий крик. От мысли, что Зази прямо сейчас убивают, Флоранс затряслась. Плач девушек стал еще жалобнее. Она-то думала, что наконец обрела здесь подругу, но прошло каких-то несколько часов, и их уже разлучили.
Крик резко оборвался. Стражник не спеша вернулся и устроился на прежнем месте. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем по коридору снова раздались шаги. Они звучали несколько беспорядочно, как будто люди тащили что-то тяжелое.
Завидев, что именно они принесли, Флоранс вновь едва не вскрикнула. Это было обнаженное тело Зази, все в крови.
Другие узницы не раз были свидетельницами такой картины, поэтому смолчали. Однако Флоранс, которая наблюдала ее впервые, была потрясена до глубины души. И потом, это была та самая Зази, с которой они только что душевно общались.
Открылась дверь. Стражник следил, чтобы девушки не вырвались на волю. Зази медленно положили на то самое место, где прошлой ночью умирала истекавшая кровью девушка. Даже не прикрыв ее одеялом, мужчины быстро вышли прочь. «Какие же они чудовища!» – гневно подумала Флоранс и бросилась к Зази.
Как и вчерашняя девушка, та тяжело стонала, почти не дыша. Но она уже была без сознания и, когда Флоранс позвала ее, ничего не ответила. Даже во мраке темницы была видна кровь, покрывавшая белую кожу Зази. Приглядевшись, можно было различить маленькие углубления по всему телу, множество царапин на лице и кровь, запекшуюся в глазницах. Смекнув, что из-за нее она не видит, Флоранс рукавом своей рубахи вытерла кровь на глазах Зази. Однако та, похоже, уже ослепла.
Тело Зази затряслось. Наверное, ей было холодно – все-таки на ней ничего не было. Осмотрев ее тело еще раз, Флоранс отметила про себя, что она невероятно хорошо сложена. Однако из нее выпустили всю кровь, и ее кожа в области ног покрылась складками, будто иссушилась. Оставлять ее так было нельзя. Подтащив к себе лежавшее рядом одеяло, Флоранс собралась было укрыть им ее, но его резко выдернули у нее из рук.
– Это мое! Заляпаешь кровью! – сказал кто-то из темноты. – Вон там есть другое.
Флоранс посмотрела в сторону, куда ей указали. И действительно, после вчерашних девушек там остались два покрывала, твердые, как доски, от засохшей крови. Пришлось подняться и сходить за ними.
Стоял отвратительный запах. Конечно, неподалеку располагалось отхожее место, но главным образом смрад исходил от покрывал. Флоранс было не привыкать к такому, однако эта вонь была необыкновенно ужасной. Но оставлять Зази голой было нельзя. Ощупав одеяла, она взяла то, что было помягче, и аккуратно накрыла им ее дрожащее тело.
– Скоро ты привыкнешь и перестанешь все это делать, – сказала та же девушка. А ведь и вправду, никто из пленниц не помогал Зази. – Ей не помочь. Она и так сейчас умрет.
Все они уже несколько раз видели подобное. И поскольку девушек убивали в том же порядке, в каком они прибыли, то они хорошо понимали, что завтра или послезавтра грядет и их очередь.
– Эта девчонка должна была умереть еще раньше, – сказал чей-то голос странную вещь.
– Раньше?.. – переспросила Флоранс, но ответа не последовало.
Как и прошлым вечером, ни еды, ни воды, ни лекарств для бедной Зази не принесли. Днем им оставили довольно большой кувшин воды на обед, но поскольку они выпили ее, чуть ли не передравшись, то до вечера питья не осталось.
Девушка оказалась права: не прошло и часа, как Зази окончательно затихла.
Флоранс посчитала обитательниц камеры. Не считая ее самой, осталось лишь двое. А значит, через три дня наступит и ее очередь. Одна из узниц плакала навзрыд, зная, что завтра будет ее последний день.
Стражник отправился спать. Едва дождавшись его ухода, Флоранс подлетела к решетке и принялась лихорадочно водить пилой. У нее в запасе было три ночи. Даже если ей удастся довести начатое до конца в четвертую ночь, смысла в этом уже не будет. Если послезавтра – самое позднее через три дня – она не разделается с решеткой до рассвета, то ей уже не выйти отсюда живой.
Так что Флоранс не могла позволить себе слишком много спать. Возможно, сегодня ей удастся прикорнуть днем. «А ведь я приговорена к смертной казни», – подумала она. И до исполнения приговора, вынесенного ей непонятно за что, оставалось каких-то три дня. Однако она была невиновна, а значит, хотя бы дневной сон на жестком полу позволить себе могла.
Если уж и придумывать, за что ее могли обвинить, так это бедность. Все девушки в этой тюрьме были повинны в преступлении, ответственности за которое не несли. Тем, кто рождался в таких замках, было позволительно убивать людей одного за другим и пить их кровь, и никто не вменял им это в вину. Те же, кто родился в нищете, могли запросто расстаться с жизнью, и никто не стал бы даже выслушивать их жалобы на своих мучителей. Почему же Бог дозволяет такую несправедливость на земле?
Как бы старательно ни работала Флоранс пилой, она не была уверена, что за час или даже два пропилит хотя бы миллиметр. За весь вчерашний вечер на пруте остался лишь едва заметный след. Если пилить с такой скоростью, то, как ни крути, за оставшиеся три ночи разделить его надвое не выйдет.
От этой мысли у Флоранс все внутри похолодело. Но даже без этого плач и стоны девушек, не смолкавшие после заката ни на секунду, начали сводить ее с ума. Сама она не плакала – надежда на удачный побег была единственным, что удерживало ее от слез.
Не думая ни о чем другом, Флоранс продолжала водить пилой. Иногда она делала перерывы, чтобы аккуратно сгрести в кучку стружку и припрятать ее внутри темницы. За это время девушка разодрала себе пальцы до крови. От острой боли она начала представлять себе, каково было мучиться Зази, и затряслась. Но все же рассудила, что, как бы больно ей ни было, отдыхать не следовало.
Лезвием она оторвала ткань от рукава и обернула ею край пилы. Работать стало гораздо приятнее, к тому же Флоранс уже наловчилась. И почему она раньше не догадалась? Бороздка стала глубже – возможно, оттого что лезвие было удобнее держать. Двигать пилой она тоже теперь могла быстрее.
Но радоваться было рано. Жизнь Флоранс висела на волоске. Если за эту ночь она не пропилит более трети прута, то к ночи через три дня не успеет. И пока тюремщик будет на выходе, ее выволокут из темницы, разденут и убьют.
Прут пилился совсем не как дерево. О том, чтобы разрезать его в двух местах за три ночи, уже не было и речи. И даже если б ей удалось пропилить до конца, времени согнуть его могло и не хватить. В таком случае она обречена.
Уверяя себя в том, что ей просто нужно поверить в себя и не жалеть сил, Флоранс остервенело задвигала пилой. Сегодня она весь день смирно сидела в темнице, поэтому совсем не чувствовала усталости – лишь страх и волнение. Две ее сокамерницы тоже не спали. Оттого что они плакали не умолкая, начало казаться, что они вообще чуть что бросаются в слезы.
Удивляло, что никто из них не предлагал свою помощь. В этом была своя логика: они спаслись бы, только если б прут был перепилен за сегодняшнюю ночь. Но женщине такое не по силам. И даже если б они объединили усилия, драгоценная пила была всего одна. Так что, сколько бы они ни помогали, девушку, которую заберут завтра, было уже точно не спасти.
Если с прутом получится разделаться в течение завтрашней ночи, то одна жизнь будет спасена. Но возможно ли такое, даже если они возьмутся за пилу втроем? Хотя Флоранс уже неплохо освоилась с ней, сейчас ее скорость снизилась. Пытаясь догадаться, в чем же причина, она вдруг поняла, что в середине железный прут был толще. Зато это значило, что как только половина будет преодолена, дело пойдет быстрее.
Голова стала ватной. Правое плечо до локтя онемело, чувства притупились. Внезапно Флоранс заметила бледный свет в коридоре. Уже забрезжил рассвет. Как же быстро пролетело время! Она проклинала весну с ее короткими ночами.
Одна девушка спала. Вторая же, которую сегодняшним вечером убьют, была на ногах. «Каково было бы мне на месте той бедняжки? – думала Флоранс. – Что бы я чувствовала, если бы не успела распилить прут до рассвета?..» Наверное, она сошла бы с ума от досады и плакала бы гораздо громче той девушки.
Флоранс сгребла железную стружку внутрь камеры и продолжила пилить, но уже медленнее. Одна из узниц спала, к тому же звук пилы мог услышать стражник. И все же сделать перерыв и вздремнуть совсем не хотелось.
Послышались шаги тюремщика. Торопливо спрятав стружку, Флоранс улеглась на пол, подтащила к себе покрывало и притворилась спящей. Спустившись по каменным ступеням, стражник со скрипом отворил дверь и плюхнулся на свое привычное место.
Замка на двери, ведущей к ступеням, вроде не было. А значит, если удастся выбраться из тюрьмы, то, по крайней, мере можно подняться вверх по лестнице. Дорогу, ведущую на задний двор с конюшней, она как-нибудь да вспомнит. Но какой толк идти туда? Вблизи конюшни находится задний двор, огороженный высокой стеной, и никакого выхода оттуда нет. Так что нужно было миновать первый этаж и подниматься дальше по каменной лестнице, а там искать выход на стену или окна.
Все это тоже потребует времени, так что на рассвете выбираться из тюрьмы нельзя. Самое меньшее – за час до восхода солнца. Обдумывая это, Флоранс никак не могла заснуть. Приподняв голову и взглянув на прут, она с ужасом поняла, что углубление не составляет и четверти прута. Желание вздремнуть как рукой сняло.
Во второй половине дня тело Зази вынесли, а на ее место бородатый человек с нездоровым цветом лица привел новую девушку. Хотя у нее отобрали вещи и тут же заперли в камере, она продолжала стоять с непонимающим видом. Спросила у Флоранс, что это означает, и та объяснила, что ее обманули.
Флоранс внимательно смотрела на ту, что проживет на одну ночь больше нее, если побег провалится. Как ни странно, в подземелье собрали лишь хорошеньких девушек.
С наступлением вечера две пленницы вновь начали рыдать. Их отчаяние передалось Флоранс, и у нее тоже полились из глаз слезы. Однако новенькая девушка по-прежнему выглядела растерянной и не плакала. Она даже не подозревала, что сейчас произойдет.
В сопровождении двух солдат пришел исполнять смертный приговор бородатый человек. Открыв замок и войдя в темницу, он со своими подручными прижал к полу рыдавшую девушку. Она яростно вырывалась, но в конечном счете сопротивляться было бесполезно: мужчины схватили ее за верхнюю и нижнюю части тела и унесли.
Наконец раздался дикий крик. Что бы с ней сейчас ни делали, было ясно одно: из нее выпускали кровь.
Сотрясаясь от страха, новоприбывшая девушка глядела на Флоранс.
– Что с ней творят? – спросила она.
Лучше бы ей не знать. Однако, хочет она того или нет, все поймет, когда истерзанное тело девушки принесут обратно. Не зная, стоит ли ей все объяснять, Флоранс коротко ответила:
– Скоро увидишь.
Медленно, но верно приближался и ее черед. Волнение, что побег может провалиться, лишило Флоранс ее привычного дружелюбия.
Пленницу, нагую и всю в крови, принесли обратно и уложили на пол в глубине камеры. Господи, почему они занимаются таким?..
Увидев тело, новая девушка впервые громко закричала. Боязливо подошла поближе и взглянула на него.
– У нас нет лекарств? Воды?.. – крикнула она.
Но ничего из этого не было. Без помощи несчастную ждала скорая гибель.
Вторая девушка истошно завопила, понимая, что то же самое ждет ее завтра. Флоранс тоже была на грани безумия, чувствуя приближение собственной смерти. У нее уже не осталось сил сказать что-то в ответ.
– Как можно быть такими бессердечными? Дайте хоть покрывало! Она же умирает!
Новенькая схватила покрывало Флоранс. Однако та грубо вырвала его:
– Вон то возьми.
– Оно же затвердело от крови!..
– И что с того? Уже ничего не поделать. Ей все равно немного осталось, – ответила Флоранс. От ужаса, отчаяния и желания поскорее вернуться к пруту ей не было никакого дела до всего остального. Сердце бешено колотилось, она едва сохраняла рассудок.
Сгущалась ночь, и Флоранс взмолилась, чтобы тюремщик уже поскорее ушел спать. Новенькая самоотверженно ухаживала за умирающей девушкой, хотя на самом деле никакого смысла в этом не было.
Странно, но сегодня тюремщик припозднился с отходом ко сну. Присмотревшись, Флоранс поняла, что он задремал прямо на стуле. Если он так и пробудет здесь до утра, то пилить она не сможет. Флоранс все смотрела и смотрела на мирно спящего стражника, и тут накопившиеся страх и злоба выплеснулись наружу. Не сдерживаясь, она с громким воплем бросилась на решетку всем телом. Словно пытаясь вырвать ее, несколько раз потрясла ее. Новенькая девушка крепко схватила ее. Не вырываясь из ее рук, Флоранс навзрыд плакала.
Ее крик разбудил стражника. Неохотно поднявшись, он удивленно поглядел на девушку, рыдающую на полу, но в конце концов неторопливо удалился.
– Спасибо… – поблагодарила Флоранс новенькую. – Я Флоранс, а ты?
– Виена.
– Мне стало страшно, я не сдержалась… Но все уже в порядке. Ты молодец, что решила присмотреть за ней.
Виена пошла к страдающей девушке, а Флоранс, не теряя ни минуты, достала пилу и принялась за работу.
Этой ночью плакала лишь одна пленница, поэтому пилу было хорошо слышно. Флоранс волновалась, но думать об этом было нельзя. Если за эту и завтрашнюю ночь она не распилит прут, ей конец.
Обмотав край пилы тканью, которую она отрезала вчера от рукава, Флоранс изо всех сил водила лезвием по пруту. Прошел час, за ним еще один. Вдруг она заметила возле себя Виену.
– Давай я тоже помогу.
Флоранс немного колебалась, но затем поменялась с ней местами. Вдвоем они по очереди пилили изо всех сил.
– Я тоже помогу, – к ним подошла вторая девушка.
Флоранс испытывала смешанные чувства, но дала присоединиться и ей. Та девушка, похоже, не понимала, что спасутся только она и Виена. Втроем они по очереди проработали до рассвета. Однако прут все равно удалось пропилить лишь до половины. А по ее расчетам, за эту ночь нужно было хотя бы на две трети. Иначе она не успеет.
К горлу снова подступили слезы. Однако еще большее потрясение испытывала девушка, которую должны были убить следующей. Ее пальцы были заляпаны кровью, но она все равно старалась пилить. По коридору тем временем постепенно разливался свет утреннего солнца.
Схватившись обеими руками за прут, девушка с криком затрясла его. Но никакого толку от этого не было – лучше бы они потратили это время на то, чтобы лишнюю пару раз провести по нему пилой. Флоранс придержала ее из-за спины, а Виена выхватила у нее пилу. Когда девушка угомонилась, Флоранс прибрала стружку.
Послышались зловещие шаги, возвещавшие о приходе стражника. Они спешно улеглись на полу и притворились спящими.
Днем привели очередную девушку. И откуда только им удавалось ежедневно добывать их? Новая девушка, кажется, поняла, что с ней собираются сделать, и все время дрожала от ужаса. Флоранс пыталась заговорить с ней, но та не смогла проронить в ответ ни слова.
Наступил вечер – третий для Флоранс. С заходом солнца девушка, которой была уготована смерть этой ночью, начала громко рыдать, как и ее предшественницы. У Флоранс сердце тоже разрывалось. Пусть сегодня за ней не придут, но завтра наступит ее очередь.
Она украдкой взглянула на прут. На то, чтобы пропилить его до середины, ушла целая вечность. Получится ли закончить с ним этой ночью?..
От этой мысли сердце Флоранс забилось так сильно, что чуть ли не подпрыгивало к горлу. Тело затряслось, словно на страшном морозе. Все внутри сжалось, в глазах поплыло. У нее было нехорошее предчувствие.
Уже стояла ночь. Девушка, за которой должны были прийти, заливалась слезами, а Флоранс, дрожа от страха, ожидала шагов палача.
Она о многом размышляла. Об отце, о матери. Понимали ли они в глубине души, на что обрекают дочь, продавая ее? А если да, то как вообще должны относиться родители и дети друг к другу? Неужели раз двое людей подарили ребенку жизнь и воспитали его, то он должен безропотно пожертвовать ради них даже своей жизнью?
Донеслись жуткие шаги палачей. Это ей послышалось? Да нет, это точно они. Словно в подтверждение этому, несчастная девушка завопила как умалишенная. За решеткой показался знакомый человек с бородой, а с ним и трое солдат. Как в тумане, Флоранс рассматривала его лицо, обхватив колени руками.
А дальше все было как во сне. Она не могла поверить в увиденное: человек поднял руку и почему-то указал на нее!
«Как?.. Как такое возможно?!» – пронеслось у нее в голове. Не иначе это какой-то кошмар…
Она вытаращила глаза. Связкой ключей солдат открыл замок, и дверь с жалобным скрипом отворилась. Пригнувшись, человек быстро вошел внутрь.
Нет, это был не сон! Все происходило на самом деле!
Она моментально потеряла рассудок. Забежав за спину прибывшей накануне девушки, мертвой хваткой вцепилась в нее. Флоранс уже не понимала, что делает. Зарыдав во все горло, она яростно ударила подошедшего к ней бородатого человека и начала царапаться.
– Нет! Нет! Это ошибка! Вам нужна не я! Этой ночью ее очередь! – бессовестно повторяла она.
Однако и ту самую девушку солдаты обхватили сзади. Она тоже кричала и вырывалась. Но как же так?..
– Сегодня ночью нужны двое, – ответил человек с бородой.
От этих слов Флоранс едва не потеряла сознание. Волосы встали дыбом от всепроникающего ужаса. Она издала нечеловеческий вопль.
– Боже правый! Как же ты позволяешь такое, Господи?!
Вторую девушку уже вывели в коридор, где она пыталась отбиться от стражников. Теперь подошла и очередь Флоранс.
Но вдруг державший ее человек с бородой остановился. Девушка в коридоре тоже замерла. Человек пристально глядел в покрасневшие от слез, исполненные ужаса глаза Флоранс. Не отпуская ее, он переговорил с другим мужчиной по ту сторону решетки. Его она не заметила – видимо, он пришел только сейчас. Однако у Флоранс уже не оставалось сил размышлять об этом. Она лишь рыдала, отказываясь покориться судьбе.
Произошло чудо. Человек с бородой оттолкнул Флоранс к стене, и она пребольно ударилась спиной о камень. Сквозь пелену слез увидела, как человек выходит из камеры. Солдат тут же закрыл дверь за ним и повернул ключ в замке.
– Как же это?! – визжала девушка в коридоре. Она изо всех сил брыкалась, поэтому ее взял за ноги еще один мужчина. – А она?
– Сегодня хватит и одной, – донесся голос человека с бородой.
Когда Флоранс услышала это, из ее глаз покатились слезы облегчения.
Но в следующую секунду ее словно молнией ударило. Девушка, которую уводили, прокричала:
– Она пытается сбежать! Она подпиливает решетку! Я говорю правду!
Вмиг прекратив плакать, Флоранс приподнялась на полу и застыла. Нужно скорее спрятать пилу!
Но тут она поняла, что пила пропала. Ощупала всю одежду, но ее нигде не было.
– Я не лгу! Та девчонка замышляет побег! Она пилила решетку! Пощадите же меня за то, что я рассказала вам!
Ее крики постепенно затихали, однако она не умолкала. Перепуганная Флоранс неподвижно сидела на каменном полу. Казалось, все ее нервы сосредоточились где-то в ушах. Она все ждала, что стражники вернутся в камеру обыскать ее. Но сколько Флоранс ни смотрела вокруг, пила, от которой зависела ее жизнь, так и не нашлась.
Прошло уже много времени, и было непохоже, что мужчины вернутся. Наконец послышался истошный вопль той девушки. Затем он стих, и воцарилась гробовая тишина.
Сначала Флоранс отрешенно сидела, но затем тихонько заплакала. Слезы покатились одна за другой, и она начала содрогаться от рыданий – не от облегчения и не от сострадания к той девушке. Нет, Флоранс отчаянно плакала оттого, что именно в такой момент обнажилась уродливая сторона ее натуры.
Лишь сейчас, когда та девушка умолкла, она почувствовала себя чуть спокойнее. Отрицать это было бы неправдой. В душе она испытала облегчение, что девушка, которая суматошно попыталась донести на нее, была мертва. Завтра ее постигнет такая же участь, однако сейчас она просто радовалась, что ей едва удалось избежать смерти. Да, была рада, что жертвой стала не она. От осознания, насколько она малодушна, Флоранс не могла сдержать слез.
На этот раз стражники так и не вернули девушку в камеру. Она в любом случае не получила бы никакой помощи и умерла. Флоранс была безмерно рада этому: слишком мучительно ей было бы смотреть на агонию той девушки. И все же ей было горестно оттого, что она сейчас где-то погибала.
Похоже, человек с бородой и солдаты посчитали лихорадочные крики девушки помутнением рассудка, поэтому, на счастье Флоранс, не стали проверять решетку и обыскивать ее.
Тюремщик в коридоре внимательно следил за ними, а Флоранс все время неподвижно сидела, стиснув зубы. Они словно соревновались, кто выдержит дольше. Флоранс боялась, что, сделай она хоть что-нибудь подозрительное, ей не сносить головы. Нужно было терпеливо ждать.
Наконец тюремщик поднялся, сонливо потянулся и прошел мимо темницы. Как только он открыл дверь и зашагал по лестнице вверх, Флоранс вскочила как ошпаренная и ощупала пол возле себя. Сидя на четвереньках в углу, она судорожно искала пилу.
Нашлась! Притаилась в темноте возле стены. Выходит, когда ее схватили и грубо потащили наружу, она вылетела из-под платья. Звук наверняка был, но из-за всеобщей суматохи его не услышали.
Схватив пилу, она приложила лезвие к зарубке, уже довольно глубокой. Виена тоже подошла помочь, и когда руки уставали, девушки менялись местами. Однако Флоранс почти сразу же становилось невмоготу сидеть без дела, и она выхватывала пилу обратно.
Внезапно Флоранс осознала, что если за сегодняшнюю ночь не допилит прут до конца, то эта задача перейдет в руки Виены. Если сейчас она не постарается изо всех сил, то погибнет.
Сейчас Флоранс до боли хорошо понимала чувства девушки, которая во все горло кричала стражникам про готовящийся побег, пока ее уводили. А в тот момент думала: «Зачем же так поступать с другими, пусть даже тебя ведут на смерть?»
Как же быть, если до зари она не разделается с решеткой? Наверное, с первыми лучами солнца нужно будет отдать пилу Виене. Улыбнуться ей и сказать: «Да, я не справилась. Но ты должна выбраться отсюда вместо меня и рассказать людям в твоих родных краях, что здесь творится. Беги в лес возле замка – там ждет человек по имени Руди, он спасет тебя».
Может быть, это Бог испытывал ее? Однако в то, что все получится, верилось с трудом. Наверное, она разрыдается от досады, страха и стыда за свою неудачу. И от злобы, что на смерть отправляют только ее, отшвырнет пилу прямо на глазах у стражников. Какое же она грешное, слабое духом создание!
Пытаясь ни о чем не думать, Флоранс продолжала двигать пилой. Она уже пропилила гораздо больше половины, почти две трети. Оставалось совсем немного!..
Лезвие уже входило в прут на три четверти. Хотя Виена предлагала помочь, Флоранс не особенно хотелось сменяться. Сегодняшняя ночь была ее последней возможностью, дарованной свыше. Она же чуть не погибла сегодня…
Как она и думала, чем ближе был край прута, тем быстрее спорилась работа. Пожалуй, даже у мужчины не получилось бы так хорошо, как у нее. Виена аккуратно собирала и прятала падавшую на пол стружку. Было понятно, почему она так рвется помогать: если все получится, то она тоже будет спасена.
«Ну же, еще совсем немножко!» – подстегивала себя Флоранс. Всего каких-то два-три миллиметра. Она уже ликовала внутренне. Но совершенно внезапно ее с нечеловеческой силой схватили сзади и прижали к полу.
– Ты что делаешь?! Я же почти…
Виена прикрыла ей рот. Выходит, она шпионка!..
– Ш-ш… – прошептала та.
А затем послышался звук, от которого Флоранс поглотило отчаяние. По лестнице спускался стражник! И почему ему нужно было вернуться прямо сейчас? Но взглянув в коридор, Флоранс увидела солнечные блики. Уже рассвело, а она и не заметила!
Все перед глазами померкло. Отчего Господь так жесток? Она потерпела неудачу. А это значило, что грядущей ночью ее убьют.
Стиснув зубы, Флоранс беззвучно заплакала. Со спины ее обнимало мягкое тело Виены. Сквозь слезы она услышала, как стражник приземлился на свое привычное место. Спастись она уже никак не могла. Руди ждал впустую. Как же он будет горевать!..
Итак, ее судьба решена: жить ей оставалось всего несколько часов.
Весь последующий день Флоранс провела в совершенном ступоре. У нее не осталось никаких эмоций, кроме отчаяния. Она плохо понимала, спит или нет. Из глаз не переставая текли слезы, но виной тому была не грусть, а безграничный страх. Да, она действительно боялась смерти.
После полудня в темнице появилась еще одна девушка. Их и впрямь удавалось находить каждый день. Но даже при взгляде на их новую сокамерницу Флоранс не могла ни о чем думать. Кажется, девушка что-то сказала, но она ничего не слышала, а потому и ответить не могла.
До конца прута оставалась всего пара миллиметров. Если б только у нее был еще один день в запасе! Тогда она бежала бы и уже следующей ночью радостно воссоединилась с Руди. Понимая, что этому уже не бывать, Флоранс вновь заплакала от досады. Весь день она думала, как аккуратно передать Виене пилу.
Она так старалась, что сбила пальцы в кровь, но эти усилия не вознаградились. И ведь сбежать она собиралась не только ради собственного спасения – хотела поведать людям, что творится в замке, и положить конец этим злодеяниям. Что ж, тогда пусть это сделает кто-нибудь другой…
А как бы поступил на ее месте мужчина? Наверное, бесстрашно сдался бы, попросив товарища завершить начатое, и передал ему пилу с веревкой. Ах, вот бы и у нее было такое величие души!
С приходом вечера Флоранс наконец собралась с силами. Все-таки жаль, если ее долгие усилия пойдут насмарку.
Она подозвала Виену в угол. Сколько ни пыталась взять себя в руки, ее всю трясло. Говорить она тоже могла лишь с трудом. От страха зуб на зуб не попадал – словно она одиноко стояла ночью посреди зимнего леса.
Передав ей пилу, Флоранс наконец вымолвила:
– Этим вечером я умру. Прошу тебя: доведи дело до конца. Обязательно сбеги из замка и расскажи всем о происходящем. Уничтожь спрятавшегося здесь дьявола. У меня в юбке зашита веревка, а в лифе спрятаны перчатки. – Флоранс показала, как их доставать. – Они твои. Поменяемся одеждой?
Виена печально кивнула.
– Поняла. Спасибо тебе. Я восхищаюсь твоей жертвенностью. Если у меня не получится, я передам все это следующей девушке.
– Пусть будет так. И обязательно поведай всем об этом проклятом замке. Надо положить конец этим злодействам.
Девушки обменялись одеждой. Как и все бедные деревенские девушки, они были одеты практически одинаково.
Затем Флоранс уселась в одиночестве и, обхватив колени, вновь заплакала. Так или иначе, она ответила на призыв Господа. Хотелось как-то похвалить себя, и, несмотря на слезы, она все же немного была довольна собой.
Неумолимо близился закат. Флоранс уже морально приготовилась к тому, что ждало ее впереди. Она верила, что Бог придет ей на помощь. Конечно, ее убьют, но наверняка он облегчит ее страдания. И все же страх никуда не исчез: тело продолжало трястись, в горле пересохло.
Сидя на коленях перед решеткой и сложив руки в молитве, Флоранс ожидала человека с бородой. Становилось все позднее, но тот все не появлялся. Наконец тюремщику пришло время уходить на покой.
В голове был полный сумбур. Она уже ни на что не надеялась. Вдруг послышался голос Виены, но что именно она говорила, Флоранс не разобрала.
Мужской голос, кажется принадлежавший стражнику, сказал:
– Сегодня никого не забирают.
Флоранс не поняла, о чем он. Виена подлетела к ней:
– Слышала, Флоранс? Сегодня вечером никого не заберут!
Мысли по-прежнему путались.
– Никого не казнят! – Перед глазами у нее было счастливое, улыбающееся личико Виены.
– Правда?..
– Правда! Ты спасена! – Она перешла на шепот. – Значит, мы сможем перепилить решетку!
Из глаз Флоранс вновь покатились крупные слезы. Подумать только, как много их умещается в глазах! Они с Виеной крепко обнялись.
Она мысленно благодарила Бога. Не иначе как ее жертвенность разжалобила его… Впервые после того, как ее посадили в темницу, Флоранс рассмеялась. Казалось, она целый год этого не делала. Какой же чудесный вечер! Как же прекрасно быть живой!
С пилой в руке Флоранс уселась на холодные камни рядом с Виеной и принялась ждать ухода тюремщика. Сейчас в камере было тихо, совсем не так, как в первый день. Слезы заразительны для женщин, и когда плачут те, кто провел здесь не один день, к ним присоединяются и остальные. Теперь же Флоранс переполняла надежда, и желание плакать пропало. Прут не потребует много времени – следовало подумать о том, что делать дальше. Как бы то ни было, она твердо вознамерилась сбежать, даже рискуя собственной жизнью. Ради всеобщего блага она уничтожит этот дьявольский замок.
Однако поводы для радости закончились. Стражник все никак не уходил. Может, снова заснул прямо на посту? Но нет, он сидел с поднятой головой и копьем в руках.
Виена поднялась и подошла к решетке:
– Что-то случилось? Вы все еще не спите…
– Они проведали, что я ухожу отсюда ночью, – ответил тот. – Теперь мне запретили спать.
У Флоранс вновь потемнело перед глазами. Ее вырвали из мира светлой надежды и резко толкнули на самое дно.
Она наконец осознала, что все это значило: осталась ночь, за которую они не смогут распилить решетку. Завтра ее уже точно убьют.
Лицо Флоранс перекосилось. Какие же подлости творит Бог! Сначала вселяет радость, а затем швыряет в ад…
До рассвета, когда пришел сменщик, стражник просидел не смыкая глаз. Так что, даже если б прут был уже распилен, сбежать им не удалось бы.
Флоранс задумалась, почему они вдруг так насторожились. Наверное, виной тому была девушка, раскрывшая ее план побега перед своим убийством. Ничего иного на ум не приходило. Решила и всех остальных утащить за собой… Конечно, Флоранс злилась на нее, но в то же время и хорошо ее понимала. Жаль, что загнанные в тупик люди склонны показывать себя с такой уродливой стороны…
К счастью, кто-то из начальников – видимо, человек с бородой – приказал лишь быть на страже всю ночь, а не обыскивать новых узниц или проверять каждый сантиметр решетки. Сам стражник, кажется, не понимал, за что ему запретили спать. Он лишь соблюдал приказ, а рано или поздно его смягчили бы. До тех пор пленницам следовало терпеливо ждать, передавая миссию по побегу из рук в руки. Их с Виеной, скорее всего, убьют, но ведь однажды кто-нибудь да сможет сбежать из этого ада и добиться возмездия. Что ж, пусть ее жертва будет не напрасна. Она наивно обрадовалась, что ее жизнь спасена, но, видимо, от судьбы не уйдешь. Значит, она кротко взглянет ей в лицо и примет волю Господа.
Утром следующего дня в тюрьму вновь привели новенькую. Теперь их было четверо. И почему в мире не кончаются падкие на обман девушки и их родители! Впрочем, никто ведь не знает о происходящем в замке…
Наступил полдень, а затем и сумерки. Неумолимо близился час смерти. Флоранс не удалось ни разу провести пилой по пруту, так что ей оставалось лишь ждать своей казни. Хотелось выть от досады. Странно, но она уже поборола в себе страх, грусть и унижение и теперь ощущала все большее спокойствие. Однако это не была непокорность. Нет, ей казалось, будто бы она наблюдает за деяниями глупых людей откуда-то с неба.
«Так вот какова смерть… – подумала Флоранс. – Значит, на самом деле я умерла еще вчера. Моя душа уже покидает тело».
Она уже не дрожала. Повернувшись к Виене, еще раз показала, как доставать веревку из юбки, где в лифе спрятаны перчатки и где находится потайной карман для пилы. А затем тихо принялась ждать ночи, молясь, чтобы после ее смерти стражник ушел к себе на ночь и у Виены получилось сбежать.
Однако, сколько бы Флоранс ни казалось, что она уже освободилась от всех страхов, когда по ту сторону решетки возникло знакомое лицо с бородой, она едва не потеряла сознание. Время полетело с бешеной скоростью, и пришла она в себя только когда двое мужчин, вошедших в камеру, подняли ее за руки.
Сейчас они должны были грубо поволочь ее, но напоследок ей захотелось держаться с достоинством. Она пошла сама, однако собственных коленей почти не чувствовала – они словно онемели. Твердый каменный пол казался сделанным из хлопка, и несколько раз она едва не упала. По дороге с грохотом ударилась о дверь темницы. Стражник придержал дверь, и звук стих.
После нескольких дней в заточении коридор показался ей очень ярким, хотя на самом деле света здесь было не больше, чем на дороге в лунную ночь. Через плечо она увидела печальный взгляд Виены, сидящей на коленях и сжимавшей руками решетку. Тут Флоранс впервые подумала, что они и впрямь стали хорошими подругами. Если б только они встретились в другом месте…
– Флоранс, ты очень смелая! – внезапно закричала Виена.
Смелая?.. С чего бы? Она ведь уходит в полуобмороке от ужаса.
Но тут Флоранс поняла: идущая на смерть девушка впервые не билась в рыданиях. Внутри ей было страшно, но оставшимся жертвам казалось, будто ее переполняет мужество. Что ж, в таком случае она пойдет с высоко поднятой головой. Хоть веди себя спокойно, хоть вырывайся – итог все равно один.
– Прощай, Виена. Сделай же, как я просила! – громко сказала Флоранс, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Она услышала, как Виена сквозь слезы ответила ей: «Крепись!» Но Флоранс уже решила не оборачиваться.
Повернув по коридору, они очутились в сверкающей, изумительно красивой комнате. Сейчас ее заливал ослепительный свет, отражавшийся от белой плитки на полу. Именно через эту просторную комнату Флоранс провели несколько дней назад. С потолка спускалось несколько цепей. Посередине висела необычайно большая черная клетка, куда можно было бы посадить огромную птицу. На полу под ней располагалась белая ванна.
А возле нее неподвижно стояла невысокая женщина. Судя по роскошному наряду, она была голубых кровей. Запавшие глаза, чуть крючковатый нос, тонкие губы. Суровым, зловещим взглядом женщина обводила комнату, словно молча запрещая кому-либо даже шевелиться. В руке она сжимала лошадиный кнут.
Мужчины подвели Флоранс к аристократке. От страха по телу вновь побежала дрожь, которую никак не удавалось унять. «Вот она, та самая принцесса-вампирша!» – подумала Флоранс. Она представляла себе женщину чуть крупнее. Превозмогая ужас, вгляделась в ее лицо. На вид ей было лет сорок. Пожалуй, ее можно было назвать красивой, однако слишком свирепый облик лишал ее всякого очарования.
Дама кратко вскинула подбородок. В тот же самый момент мужчины грубо схватили Флоранс. Как только они начали расстегивать пуговицы, девушка поняла, что ее раздевают. С воплями попробовала сопротивляться, но что она могла сделать против двух мужчин? В мгновение ока Флоранс оказалась голой, и ее швырнули на холодную плитку. Не успела она вскрикнуть, как ей заломили руки и усадили на колени перед женщиной, как пойманную добычу. Флоранс приподняла голову, чтобы взглянуть на знатную даму, но один из мужчин резко пригнул ее вниз за затылок. От боли и унижения ее бросило в жар. Впервые в жизни она была полностью обнаженной в присутствии мужчин.
Цокая каблуками по полу, аристократка подошла ближе. Флоранс чем-то приподняли подбородок. Посмотрев вверх, она увидела перед собой кнут. Лицо женщины было совсем рядом. Издалека она выглядела моложе, но вблизи была заметна обвисшая кожа на щеках и под подбородком и множество морщинок в уголках глаз и возле губ.
Она оценивающе посмотрела на лицо Флоранс, а затем внезапно ткнула ее в грудь кончиком кнута. От колющей боли и отвращения Флоранс расплакалась. Мимо ее ушей свистнул кнут, и, словно по сигналу, мужчины подняли ее на ноги. Она почувствовала что-то на своей икре, но тогда не поняла, что это было.
Впереди, куда ее начали толкать, стояла огромная кукла ржавого цвета. С ее макушки спускались растрепанные рыжие волосы, на лице можно было разглядеть большие глаза и изогнутые в легкой улыбке губы. Кукла была неописуемо жуткой. От охватившего Флоранс животного страха ее ноги изо всех сил сопротивлялись, но ничего сделать она не могла.
– Стойте! – резко крикнула женщина. Впервые Флоранс услышала ее голос.
Аристократка почти подбежала к ней. Ее лицо раскраснелось и исказилось от гнева. Флоранс было так страшно, что она едва не лишилась чувств и ни о чем не могла думать. Знатную даму явно что-то разозлило. Но что именно?
Внезапно грудь Флоранс пронзила такая обжигающая боль, что она завопила во все горло. Возле уха раздался свист. Замахиваясь кнутом, разъяренная женщина хлестала ее по груди. Ее вид был настолько устрашающим, что мужчины попятились назад.
Удары сыпались градом. С громкими криками женщина без разбора била Флоранс по плечам, шее и скругленной спине. От нечеловеческой боли сознание вновь начало ее покидать. Внезапно Флоранс поняла, что лежит на боку на холодном полу. Виднелся силуэт аристократки, чьи плечи сотрясались от безумного гнева.
– Грязная тварь! – услышала Флоранс крик женщины. – Быстро приведите мне следующую!
Один мужчина продолжал стоять возле ее голого тела, другой сорвался с места. Флоранс не могла даже пошевелиться. Боль была настолько чудовищной, что она, казалось, развалилась на части. Будто это горящее тело принадлежало не ей, а кому-то другому.
Аристократка подлетела к ней и ударила ее ногой в живот. Видимо, ее привело в бешенство, что она так и продолжала здесь лежать.
– Увести ее обратно!
Мужчина схватил Флоранс за руку и потащил за собой. Едва не теряя сознание, она смотрела на собственные голые ноги, скользившие по плитке. И тут заметила, что за ней по полу тянется красная струйка. На нее нахлынул чудовищный стыд. У нее начались женские дни!
Комната содрогнулась от пронзительного плача. Одновременно с ним нагое тело Флоранс грубо толкнули в угол, и она больно ударилась головой и плечами.
Виена! Ее тоже привели сюда и грубо раздевали. Тогда она пыталась держаться, но сейчас горько рыдала, как ребенок. Насколько же сильными были ее ужас и отчаяние, когда за ней пришли в темницу! Она ведь и не подозревала, что ее очередь настанет этим вечером.
Одежду Виены небрежно швырнули в угол комнаты. Возле нее Флоранс различила и собственное платье. Тут область внизу спины прожгла боль – ее вновь ударили кнутом. Рядом с собой она увидела вампиршу с дьявольским оскалом.
– Ты омерзительна! Мне противно даже смотреть на твое лицо. Быстро надела свое тряпье и пошла вон из этой священной комнаты! Здесь не место таким грязным животным, как ты!
Забыв про стыд и правила приличия, Флоранс в спешке поползла на четвереньках к своей одежде. Ей уже не было никакого дела до своей непристойной позы. Нагота действительно превратила ее в животное.
Одежда Флоранс и Виены смешалась в одну кучу. Но хотя она не помнила себя от страха, ей вдруг пришла в голову идея. Притворяясь, будто ищет свои вещи, она быстро схватила свою прежнюю одежду, которую отдала Виене. Не успела взять ее, как к ней подошел стражник и, даже не дав ей времени одеться, поднял ее на ноги. Флоранс попыталась укрыть от его бесстыжих глаз хотя бы свою наготу спереди.
– У тебя тоже, что ли, как у той рыжей? – пробормотал он.
Флоранс вдруг поняла, что имела в виду девушка, сказавшая, что Зази должна была умереть раньше. У нее тоже были крови. Значит, в этом случае убийство девушки откладывали. И у нее были прелестные рыжие волосы, так что стражник говорил про нее. Благодаря тому, что в роковую ночь у Флоранс начались месячные, она едва избежала смерти. Не иначе как снова вмешался Господь!
Пока стражник грубо поднимал ее, Флоранс рассматривала сидевшую на коленях Виену. Затем ее, голую, тоже начали толкать к той жуткой коричневой кукле. За ней с кнутом в руке, словно за стадом овец, шла аристократка.
Повернувшись в ее сторону, Виена прокричала сквозь слезы:
– Прощай, Флоранс!
Когда стражники вывели в коридор обнаженную Флоранс, сжимавшую в руках одежду, позади раздался оглушительный крик Виены, возвещавший о ее смерти.
Вернувшись в камеру, она заметила кровь, струящуюся из ран от кнута. Все тело ныло так, что ей было трудно даже согнуться. Полосы на груди горели от боли. Неприятно, что их было видно из-за выреза на платье. Девушка спешно накинула на себя одежду.
«Прощай, Флоранс!» – раз за разом слышала она последние слова Виены. Всякий раз, как вспоминала их и ее предсмертные крики, все внутри начинало сжиматься. «Из-за кровотечений ее убили вместо меня», – раз за разом думала Флоранс.
От мысли о том, что испытала Виена, когда за ней внезапно пришли в камеру, Флоранс хотелось вырвать у себя все изнутри. Какая же страшная вина лежала на ней! Она не хотела, чтобы так получилось, но помешать стражникам никак не могла.
Несколько часов кряду Флоранс ничего не могла делать и лишь неподвижно сидела в углу темницы. За короткий промежуток случилось столько всего, что голова шла кругом. Радости за свое спасение она не ощущала – и даже не допускала такой мысли. Осталось лишь глубокое чувство унижения от того, что она совершенно потеряла человеческое достоинство.
К счастью, истерзанное тело Виены в камеру не вернули. Прошло бог весть сколько времени, а одна из девушек в камере все продолжала рыдать. Сидя с отсутствующим видом, Флоранс слышала ее голос, но не вслушивалась в него.
Настала ночь. Внезапно она поняла, что в коридоре стоит гробовая тишина и никого не видно. Резко придя в себя, Флоранс на коленях придвинулась к решетке. Просунув лицо через прутья, вгляделась в конец коридора и не поверила собственным глазам. Стражника не было. Неужели этой ночью он вернулся к себе?..
– А где тюремщик? – спросила Флоранс у девушки, сидевшей чуть поодаль.
– Ушел, – ответила та.
Флоранс ощупала потайной карман лифа, однако пилы внутри не нашла. Тогда проверила юбку, но там была лишь веревка. Она растерянно сидела, но тут к ней подошла рыдавшая давеча девушка. Запустив руку в карман, она извлекла оттуда пилу и передала ее Флоранс.
– Вот. Она тайком отдала мне ее перед тем, как ее увели.
У Флоранс увлажнились глаза. Какая же Виена была чудесная девушка! Способная на отважные поступки, ей самой непосильные… Флоранс поняла, что та девушка плакала оттого, что была тронута жертвенностью Виены.
В ней проснулся боевой дух. Она должна была сбежать, в том числе ради Виены. Сегодня ночью Бог давал ей последнюю возможность сделать это. После того как ее унизили, словно животное, жизни ей уже было не жалко.
Не откладывая дело в долгий ящик, она тут же принялась пилить прут. Не хотелось оставаться здесь ни одной лишней минуты. В память о Виене она обязательно выберется отсюда и спасет вместе с собой оставшихся девушек.
Не думая ни о чем другом, Флоранс исступленно двигала пилой. Оставалась всего пара миллиметров, но даже на них ушло два часа. И вот наконец лезвие прошло насквозь! Хотелось кричать от радости. Флоранс аккуратно положила пилу в углу камеры. На один тонкий прут ушло добрых пять вечеров!
Она схватилась руками за нижнюю часть прута и, зажмурив глаза, взмолилась:
– Господи, дай мне сил согнуть его!
Потянула его изо всех сил, и вся решетка заскрипела. Прут начал медленно сгибаться в ее сторону. Казалось, если она остановится, то он уже не будет поддаваться, поэтому Флоранс напрягла все свое тело.
Завидев, что прут заметно согнулся, девушки подскочили к ней и хорошенько схватились за него. Очень скоро его кончик коснулся пола камеры. Все радостно зашептались, но тут же зашикали друг на друга, чтобы не выдать себя.
Флоранс первой просунула голову в образовавшийся промежуток. Голова прошла с трудом, но сложнее было протиснуть плечи и остальное тело. Однако и это ей удалось. Повернувшись боком, не слишком полная девушка смогла бы кое-как вылезти из темницы.
Пока Флоранс пробиралась наружу, девушки потянули прут в сторону, чтобы сделать промежуток пошире. Оказавшись снаружи, она присоединилась к ним, и наконец все трое оказались в коридоре. Бесшумно ступая, они направились в комнату с плиточным полом. Нужно было торопиться, до рассвета оставалось всего ничего.
Они вошли в ту самую комнату. Стояла кромешная тьма, даже плитку внизу было плохо видно. Они уже направились к лестнице, как вдруг Флоранс заметила человеческий силуэт внизу. Тихонько подойдя ближе, она увидела обнаженное тело Виены. Другие девушки даже не взглянули на нее. Они наперегонки кинулись к лестнице и, открыв дверь, побежали наверх. Флоранс чувствовала беспокойство, но ничего сделать не могла.
– Спасибо, Виена. Ты отдала жизнь вместо меня. Я никогда не забуду тебя, – прошептала Флоранс. Сняв с себя накидку, она накрыла ею окровавленное тело Виены, разделившей судьбу предыдущих девушек.
Ночь прорезали женские крики. Флоранс затряслась. Со стороны лестницы послышались беспорядочные шаги, от которых, казалось, дрожал пол. Кто-то спускался сюда! Что же делать?..
Замерев на месте, Флоранс пыталась придумать, как быть. Может, спрятаться в глубине комнаты? Да, пожалуй, так сойдет. Развернувшись, она уже собралась было бежать, но поняла, что в таком случае окажется только дальше от выхода. За несколько дней пребывания в тюрьме Флоранс поняла, что лестница была единственным путем к спасению. Но шаги приближались и становились уже просто оглушительными. Чуть не плача, Флоранс сорвалась с места и резко запрыгнула в ванну, стоявшую прямо перед ней. Устроившись на четвереньках, пригнулась пониже. В этот самый момент раздался громкий звук, от которого она едва не подскочила, и двери распахнулись.
В комнату вбежали девушки и с криком рухнули на пол. Вслед за ними появились трое мужчин. Видимо, пленницы случайно зашли в комнату стражи.
Два стражника заломили им руки, грубо схватили за плечи и, тяжело дыша, быстро повели их в сторону камеры. Третий стражник тоже пошел вместе с ними. Как только они скрылись в направлении тюрьмы, Флоранс немедленно выпрыгнула из ванны. Она чувствовала что-то липкое на своих коленях. В комнате по-прежнему стоял тошнотворный запах крови.
Сняв обувь и взяв по одной туфле в руку, Флоранс прошмыгнула через приоткрытые двери и босиком побежала по лестнице. Путь впереди ей преграждали плотно запертые двери с засовом, поверх которого висел крупный замок. Зато двери слева не были закрыты. Добравшись до лестничной площадки, она взглянула в комнату по левую сторону – там был дощатый пол и несколько убогих кроватей, а в противоположном ее конце виднелась еще одна незапертая дверь. Конечно, за ней могла оказаться и просто кладовая, но иного пути не было. Пройдя по комнате, Флоранс толкнула дверь и оказалась перед лестницей. Прикрыла за собой дверь и помчалась вверх. Благодаря каменной кладке по ней можно было ступать бесшумно, как кошка.
Дойдя до конца лестницы, она очутилась в коридоре первого этажа. Слева ее ждала очередная дверь, вновь без засова или замка, возле которой имелось окошечко. Второпях выглянув наружу, Флоранс увидела двор, освещенный лунным светом, и уже знакомую конюшню.
Внизу лестницы за ее спиной послышались шаги и мужские голоса. Видимо, стражники недосчитались одной девушки.
Хотя дверь была не заперта, она уже знала, что выходить через нее не было смысла. Двор окружала высокая крепостная стена, так что нужно было добраться до места выше нее. Однако лестницы на следующий этаж здесь не было. Сжимая обувь в руках, Флоранс босиком ринулась по коридору. Времени блуждать по замку у нее не было. Если она зайдет куда-то не туда, ей конец. Внизу было довольно много комнат, и, вероятно, стражники будут искать ее там. Но не стоило рассчитывать, что ей удастся выиграть так уж много времени. Уже скоро они придут наверх.
Обнаружив лестницу, Флоранс быстро побежала по ней. Задыхаясь, она преодолевала по две ступени зараз. Лестница была на редкость длинной, с двумя поворотами на лестничных площадках. Но уже скоро Флоранс оказалась на втором этаже.
Здесь она вновь уперлась в незапертую деревянную дверь. Стараясь не шуметь, осторожно приоткрыла ее. За ней открывался проход на крепостную стену, ярко освещенную луной. Сквозь щель проникал свежий ночной ветерок, щекотавший ноздри Флоранс.
До нее долетел запах растений. Как же чудесно было ощущать ветер! Проведя несколько дней посреди страшного зловония и тьмы, она забыла, каков мир снаружи. Но тут у нее пробежал холодок по коже: она заметила караульного, стоящего чуть поодаль в проходе. Быстро, но аккуратно прикрыла дверь.
Пройдя правее вдоль стены по коридору, приметила глухое окошко, из которого струился лунный свет. Поднеся лицо к неровному стеклу, выглянула наружу. Караульный не спеша ходил из стороны в сторону по крепостной стене. Медленно дойдя до дальней стороны, он, как механическая кукла, лениво разворачивался и таким же неторопливым шагом шел обратно. О том, чтобы сбросить здесь веревку и спуститься по ней, можно было даже не думать.
Флоранс взглянула на противоположную сторону крепостной стены – там тоже был караульный. Проскользнуть отсюда у нее бы не вышло. Нужно идти еще выше…
Она вернулась к лестнице и, вновь перепрыгивая ступени, помчалась на третий этаж. Вдруг у нее едва не остановилось сердце. Она вспомнила, что длины заготовленной веревки в лучшем случае хватит на два этажа. Спуститься с третьего у нее не выйдет!
Все же она дошла до третьего этажа и, едва не плача, побежала по коридору. Здесь шел ряд витражных окон с изысканными металлическими рамами. Ни одно из них не открывалось. Флоранс замерла посреди безлюдного коридора. Неужели это всё? Пожалуй, что так. Вряд ли отсюда возможно сбежать. Это ведь замок, а не обычный дом…
Со стороны лестницы вновь донесся шум, постепенно становившийся все громче. За ней шли стражники! Оставалось лишь бежать еще выше.
И в этот момент она услышала в голове голос Виены:
«Не сдавайся! Подумай хорошенько. И не трусь».
Перед глазами всплыло мертвое окровавленное лицо Виены. Вместе с ним появилось и лицо Зази.
«Флоранс, ты сможешь! Соберись с силами и успокойся».
Спокойно, только спокойно… Приложив кулаки к груди, Флоранс пару секунд размышляла. Подниматься наверх нельзя. Немного времени она, может, и выиграет, но рано или поздно ее поймают. Нельзя метаться, как глупое животное. Да и рассвет уже скоро… Но что же делать?
С такой веревкой оставалось одно: прыгать со второго этажа. С лестницы доносился шум, но стражники хотя бы были еще только на первом.
Набравшись духу, Флоранс ринулась вниз. Будь что будет!
Вот и коридор второго этажа. К счастью, преследователи еще сюда не добрались. Однако и здесь все окна были глухими. Разбивать стекло она никак не могла, иначе на звук пришли бы караульные и стражники.
Флоранс подошла к окошечку, откуда просматривался силуэт расхаживающего по крепостной стене караульного. Как ни посмотри, а единственный путь на волю лежал через стену. Либо она сделает это, либо умрет. Если ее обнаружат, она погибла. Но и если ничего не сделает, то тоже умрет. Надо было действовать!
Быстрым движением девушка достала веревку из юбки. На одном из кончиков нужно было соорудить петлю, за которую ее получится закрепить на зубце стены. Времени идти к стене и завязывать петлю прямо там у нее не было. Пока стражник будет шагать в противоположном направлении, она выбежит наружу, наденет петлю на зубец, а оставшуюся веревку сбросит вниз и спустится по ней. Иного пути спасения не было.
Прикинув размеры зубца, Флоранс завязала петлю. Она не должна была быть слишком большой, иначе веревка сильно уменьшилась бы в длине. А переделать слишком узкую петлю у стены она не успела бы. Для пущей надежности сделала несколько узлов.
Пока Флоранс завязывала веревку, она с ужасом заметила, что под крышу конюшни забежали двое стражников. Переведя взгляд на крепостную стену, она проследила за караульным, направлявшимся в ее сторону. Пока что он не обратил внимания на переполох во дворе. Однако стоит стражникам внизу хоть раз крикнуть, как он сразу же заметит их и насторожится…
Подойдя совсем близко, караульный медленно развернулся обратно и неторопливо начал удаляться, печатая шаг по каменной кладке. Нужно было улучить момент, когда он будет находиться далеко, но еще не успеет развернуться. Сейчас преследователей отделял от нее всего один этаж. У нее оставался единственный шанс.
Караульный удалялся. Флоранс вытащила из потайного кармана в лифе перчатки и надела их. Обувь она запихнула в карманы юбки. Ее всю трясло, сердце бешено стучало, дыхание спуталось и стало рваным. Нет, нельзя волноваться! Иначе тело одеревенеет, откажется слушаться, и побег провалится. Но что толку говорить себе не волноваться?
Стражников во дворе больше не было видно – кажется, они поняли, что она прячется где-то в другом месте. А значит, уже поднимаются сюда! Караульный отошел довольно далеко, но нужно было выждать еще немного. Только б стражники внизу не закричали… Теперь все в руках Господа!
Фигурка стражника стала совсем крохотной. Сейчас!
С веревкой в руках Флоранс, затаив дыхание, прокралась в освещенный луной проход. Бесшумно ступая, она подобралась к одному из зубцов и попыталась закрепить на нем веревку. Нет, нет… Петля слишком маленькая! Она думала, что сделала ее достаточно широкой, но вблизи зубец оказался значительно больше.
Едва не плача, Флоранс начала отчаянно растягивать ее. Еще чуть-чуть…
Есть! С трудом веревку удалось натянуть. Она аккуратно сбросила ее вниз. Караульный на стене все еще стоял к ней спиной.
Крепко сжимая веревку, Флоранс начала потихоньку спускаться между двумя зубцами в темноту за стеной.
Со стороны двора послышались мужские голоса, и караульный тут же остановился. Его окликнули по имени. Он медленно пошел по стене в сторону двора.
Как в забытьи, Флоранс выбралась за стену. Страх отступил. Изо всех сил сжимая веревку, она повисла в темноте. Упражнения, которыми они занимались в лесу всего пару дней назад – казалось, с тех пор прошел год, – оказались совершенно бесполезны. Зажмурившись, она, смертельно напуганная, начала спускаться. В ушах стоял звук трения грубой веревки о перчатки.
Внезапно ее тело заскользило вниз со страшной скоростью. Даже в перчатках ладони нестерпимо горели. Боже, как же горячо! Так она обожжется! Но если разжать руки, то все будет кончено. Думая об этом, Флоранс сжимала веревку что было мочи.
Вдруг она перестала ощущать ее. Веревка оказалась слишком коротка! Сейчас она умрет…
В этот самый момент девушка почувствовала сильный толчок под голыми ступнями и с криком упала. Лишь через несколько секунд она поняла, что лежит на земле. Флоранс с наслаждением вдохнула запах земли и травы, по которому так соскучилась. Обернувшись, заметила вдалеке огоньки в деревенских домиках. Оказалось, веревка не доставала до земли самую малость.
Где-то над головой загремели шаги – это караульный бежал по стене. Теперь и он знал о побеге одной из девушек.
Очутившись в темноте, Флоранс лихорадочно надела обувь руками в перчатках – бежать по земляной дороге босиком было бы невозможно. Стоило ей обуться, как она без оглядки бросилась вперед. В какой стороне лес, она не понимала, но хотелось хотя бы немного отбежать от страшного замка.
Сердце разрывалось. Воздуха не хватало, в горле чувствовался неприятный вкус. И все же это лучше, чем быть убитой. Флоранс продолжала бежать без передышки. Наверняка из замка за ней отправят погоню верхом. Нужно хотя бы немного оторваться от них и укрыться в лесу…
На бегу она огляделась. Слева от вереницы светящихся окон виднелись темные заросли. Так вот где лес! Путаясь в траве, ударяясь лодыжками о камни, Флоранс стремглав бросилась к гуще деревьев.
Ночной воздух содрогался от звука ее шагов и рваного дыхания. Ветер свистел в ушах, земля уходила из-под ног. Тут она заметила, что небо на востоке слегка зарумянилось. Уже близится восход!
Бежать при свете было опасно. Нужно было где-то укрыться, пока темно. Но получилось бы у нее спрятаться от вооруженного отряда аристократки? Если им вздумается, они могут начать войну против соседнего государства. Всего-то делов им найти одну девчонку…
Флоранс обернулась. Позади нее черной громадой возвышался Чахтицкий замок, в подземелье которого творились чудовищные вещи. Слухи не обманывали. Повсюду в окнах горел желтый свет – значит, они узнали о побеге и теперь на ногах. Но похоже, погоня еще не выехала.
Еще немного, и все узнают о страшной тайне замка. Но, пожалуй, люди оттуда сделают что угодно, лишь бы заткнуть ей рот. Получится ли у нее благополучно сбежать?
Трава в лесу оглушительно шелестела. Вокруг пахло зеленью и цветами. Флоранс остановилась на месте и, упершись руками в колени, тяжело задышала. Но тут посреди ночной тьмы она увидела едва различимое свечение. Хотела было позвать Руди, но у нее лишь вырвался слабый хрип, похожий на железный скрип. Голос не слушался.
– Флоранс! – раздался мужской голос так близко, что она вздрогнула от неожиданности. Испуганно вскрикнув, уже приготовилась бежать. От страха нервы были натянуты до предела. Однако даже этот вскрик прозвучал совсем тихо. Горло будто слиплось от вязкой слюны.
Приминая траву, к ней приближался мужской силуэт. Ее сотряс безотчетный страх. Изо всех сил хотелось бежать, но затекшие ноги уже не могли ступить ни шагу.
– Флоранс, это ведь ты?.. Слава богу, тебе удалось!
Голос был уверенным, бодрым и вместе с тем спокойным.
– Кто это? Ты, Руди?
– Конечно, я! Уже заждался тебя и начал опасаться худшего… Совсем не мог спать.
Флоранс все еще не могла пошевелиться. Ей казалось, будто их с Руди разлучили лет десять назад, и ей было сложно в подробностях вспомнить его облик.
Когда он обнял ее за плечи, девушка наконец вспомнила лицо человека, столь дорогого ее сердцу. Обнимая его, она слегка прослезилась.
– Сейчас не время, за нами выедет погоня из замка. Нужно бежать, уже вот-вот рассветет!
– Конечно, идем. Я познакомился с человеком, у которого забрали в замок дочку. Он заверил меня, что мы можем в любое время воспользоваться его лошадью. Бежать можешь?
– Нет, я уже не смогу сделать ни шага… – Голос Флоранс задрожал. Удивительно, что она вообще могла стоять на ногах. Тело стало покрываться липким потом.
– Хорошо, я понесу тебя.
Руди с легкостью взял ее на руки, отметив, что она стала легче.
Только когда он побрел через лес, Флоранс по-настоящему осознала, что спасена.
На опушке леса, куда они вышли, стояла хижина. У заднего входа располагалось стойло с лошадьми. Без стука открыв хлипкие ворота, Руди вывел лошадь и оседлал ее.
– Теперь твоя очередь, садись.
Лошадь медленно двинулась вперед. Флоранс наконец ощутила прохладный предрассветный ветерок. До сих пор все было как во сне, и она не обращала внимания, что воздух был таким прохладным. Вспотевшая девушка даже начала замерзать.
Как хорошо, что у них есть лошадь! Флоранс расчувствовалась. Теперь у них все должно получиться. Лошадь понеслась по лесной дороге, унося их из этого ужасного места.
Рассвет приближался. Погони не было видно – возможно, они все еще не обнаружили веревку на стене. В таком случае они, наверное, думали, что Флоранс скрывается где-то внутри замка.
Тут она заметила, что до сих пор не сняла перчатки. Что ж, пусть пока остаются на руках как оберег. Без них и веревки побега не вышло бы.
Их сильно трясло верхом на лошади. Хорошо, что в деревне Флоранс пару раз садилась в седло, иначе ее уже сбросило бы. Но Руди крепко держал ее. Она размышляла о девушках, которых увели обратно в темницу. Наверняка прут выпрямили и к темнице приставили несколько стражников…
Затем она вспомнила Виену с ее живыми блестящими глазами. Вспомнила последние слова, которые та сказала ей перед смертью: «Прощай, Флоранс!» Затем вспомнилось ее окровавленное тело, брошенное на белом полу. Она никак не могла смириться с мыслью, что ее память запечатлела напоследок ту самую жизнерадостную Виену именно такой…
Наконец рассвело. Они были уже совсем далеко, но, опасаясь погони, без передышки гнали лошадь. Наконец остановились на привал и перекусили в придорожной таверне. Здесь уже можно было не волноваться, что их нагонят.
Скромная домашняя снедь, которую им подали, показалась Флоранс настоящим лакомством, какого она уже давно не ела. Но из-за ужасов, пережитых за эти несколько дней, желудок у нее сжался, и съесть она смогла лишь пару кусочков. Оглядев свои руки при солнце, поняла, что совсем отощала.
Когда Флоранс начала понемногу рассказывать Руди об увиденном в Чахтицком замке, у того округлились глаза. Кое-что он слышал и сам, но рассказ из первых уст был в разы страшнее. Руди заявил, что им надо прямо сейчас пожаловаться венгерской королевской семье – если они не поторопятся, улики могут уничтожить. Закончив трапезу, молодые люди решили мчаться прямиком во дворец.
Под вечер Флоранс и Руди добрались до замка и попросили стражу выслушать их рассказ о бесчинствах, творящихся в Чахтицком замке. Тогда их провели в приемную и представили главе отряда стражников. Тот оказался человеком понимающим, пообещав рассказать эту вопиющую историю начальнику королевской стражи и попросить его как можно скорее передать эти сведения королю. В те дни недобрые слухи о происходящем в Чахтицком замке уже ходили по всей Венгрии.
Рассказ Флоранс очень скоро дошел до короля. Возможно, он узнал о безумствах Эржебет Батори еще раньше, однако венгерская правящая династия была связана с домом Батори брачными узами и наверняка предпочла бы замять это дело.
Выслушав доклад начальника стражи, король рассудил, что больше оставлять ситуацию без внимания нельзя: горожане могли узнать правду, да и репутация знати была под угрозой. Тогда он приказал провести расследование в Чахтицком замке двоюродному брату Эржебет – палатину[312] Венгрии, графу Дьёрдю Турзо.
Тот, будучи человеком рассудительным, изучил ситуацию тщательнейшим образом. Если народная молва и свидетельства Флоранс правдивы, то это стало бы крупнейшим историческим скандалом, способным потрясти основы королевской династии. И, напротив, бездоказательные обвинения, опровергнутые людьми из Чахтицкого замка, могли стать поводом к войне.
Однако в ходе расследования всплыло неожиданно большое количество улик. Приспешники Эржебет крайне неосторожно проворачивали свои злодейства. Жалобы от людей, чьи дочери отправились на службу в замок, но так и не вернулись, исчислялись десятками. Однако требовались железные доказательства, правдивость которых дом Батори уже не смог бы отрицать. Турзо решил сделать упор на поиск трупов, зарытых в лесу. Потребовалось немало времени, но наконец были обнаружены останки нескольких девушек. С одобрения короля Турзо с небольшим отрядом отправился в Чахтицкий замок.
Не только для него, но и для венгерской династии это было рискованным предприятием. Все следы в замке могли оказаться заметены, и тогда расследование закончилось бы изнуряющей тяжбой между двумя знатными родами и клеветой в адрес друг друга.
Однако когда они окружили замок и потребовали открыть ворота, никакого сопротивления не последовало. Это произошло ночью тридцатого декабря 1610 года, когда горы и поля вокруг покрывал легкий снежок.
Зайдя внутрь, Турзо поразился царящей в замке разрухе. Понятное дело, что ожидать цветов зимой не следовало, но за растительностью совершенно не ухаживали, и б
Часть своих людей он расставил во дворе и, взяв с собой десяток лучших солдат, спустился в пресловутое подземелье. Благодаря рассказу Флоранс, палатин знал, где именно в замке творятся злодеяния и как туда попасть.
Спешившись, люди Турзо зашли в замок через черный вход в запустевшей конюшне и направились под землю. Чем глубже они спускались, тем сильнее становился необыкновенный запах гниения. Как только они вошли в комнату с плиточным полом, наполненную ужасающим смрадом, то увидели страшную картину. На полу лежали тела двух юных девушек в крови. Подойдя ближе, они поняли, что на них не было одежды, но одна из них по-прежнему дышала. В подземелье еще чувствовались следы человеческого присутствия и едва уловимое тепло – значит, ужасающие пытки постигли их совсем недавно.
Посередине комнаты расположилась белая ванна с кровавыми подтеками на дне. В ноздри бил резкий запах свежей крови. В углу комнаты стояла гигантская кукла цвета ржавчины, а с потолка свисала огромная железная клетка. Слухи и рассказ Флоранс не обманывали. До сих пор Дьёрдь Турзо относился к ним с недоверием, но сейчас был просто ошеломлен.
Тут он услышал женские крики и рыдания. Пойдя на звук голоса, они вышли в темный коридор и наконец очутились у темницы, внутри которой томились несколько юных девушек. Просовывая руки через проемы в решетке, они молили о спасении. На двери в камеру висел замок. По рассказу сбежавшей девушки, снаружи в коридоре все время сидел стражник. В конце коридора действительно стоял старый ящик, но сейчас на нем никого не было.
Турзо приказал одному из своих людей поискать ключ. Другой подчиненный зажег светильник. Девушки были мертвенно-бледны, заливались слезами и протягивали руки. На лицах у них читалось изнеможение, и никто из них даже не радовался, что их спасли. Беспредельный страх лишил их способности размышлять по-человечески.
В любом случае им несказанно повезло. Прибудь отряд Турзо на день позже, кого-нибудь из них наверняка убили бы. И напротив, если б они добрались на час раньше, то умирающая сейчас в комнате с ванной девушка могла бы быть спасена.
Турзо задумался: после побега одной из девушек обитателям замка следовало ожидать, что рано или поздно к ним кто-нибудь прибудет с проверкой. Почему же Эржебет не прекратила свои безумства и не попыталась замести следы?
Не сказать, что Турзо ожидал иного. Но, учитывая недостаток улик, Батори и ее ближайшие подельники должны были избежать наказания. Он не смог бы доказать вину главных злодеев, однако можно было избавиться от пары слуг и поставить на этом точку. Самому Турзо был предпочтителен именно такой вариант, поскольку ему не пришлось бы пятнать имя одной из своих.
Но большинство солдат уже видели, что за варварства здесь происходят. Не следовало забывать и про девушек в темнице, которых выпустили бы на волю. Пошли бы пересуды, и тогда они уже не смогли бы замять скандал, о котором помнило бы еще несколько последующих поколений.
Вместе с солдатами Турзо принялся исследовать подземелье. Но стоило им выйти из тюрьмы, как девушки заплакали еще громче, подумав, что их оставляют взаперти. Подозвав одного из своих людей, Турзо велел передать узницам, что их непременно освободят.
Под землей было темно. Один из солдат пошел вперед, зажигая факелы в коридоре на их пути. Кто-то спросил Турзо, не лучше ли сначала взять под стражу Эржебет и ее подельников. Тот ответил, что в этом нет необходимости, поскольку замок уже оцеплен и бежать ей некуда. Сейчас она должна была скрываться где-то наверху. Хорошо бы ей морально подготовиться к встрече с судьями в их лице и вести себя подобающе ее знатному положению…
Они шли по узкому коридору, а жуткое зловоние, витавшее во влажном прохладном воздухе, становилось все сильнее. Но оно было не таким, как в комнате с ванной. Это был резкий, трудно поддающийся описанию запах чего-то гнилого.
Возле кучи угля в коридоре они увидели две двери. Расставив людей справа и слева, Турзо приказал открыть одну из них. Толкнув дверь, солдаты тут же отпрянули. Никто из них не осмелился войти внутрь. Из комнаты полился удушливый смрад.
– Дайте-ка факел! – Турзо первым пошел навстречу зловонию. – Это еще что такое?..
В свете факела показалось нечто странное. На первый взгляд это просто была очень тесная комната. Противоположная стена располагалась совсем близко. Вдоль нее были до потолка навалены клубки грязной, спутанной веревки и огромная куча какого-то темного тряпья, поверх которой протянулась тонкая паутина. Что это такое? Зачем все это здесь лежало?..
– Боже правый! – вскрикнули солдаты один за другим, не веря собственным глазам. Как только факелов стало больше, стало понятно, что это за странная стена. Даже побывавшие на поле боя мужчины в ужасе попятились назад.
То, что показалось им клубками спутанной веревки, на самом деле было человеческими волосами. Однако в комнате были не только волосы, но и тела. Плотной кучей до самого потолка здесь было навалено бесчисленное количество трупов, повернутых к двери головой.
Солдаты потеряли дар речи. Невозможно даже было определить, сколько вообще трупов здесь лежало. Тысяча? Да тут и побольше набралось бы… Те, что лежали внизу, уже развалились под тяжестью тел сверху, превратившись в бесформенную массу. Вот почему комната казалась такой маленькой! Ударившая в ноздри вонь была просто неописуемой. Казалось, они попали в обитель нечисти.
Пытаясь скрыть невыносимое отвращение и страх друг от друга, Турзо и его люди начали медленно, но верно отступать в коридор.
Они открыли вторую дверь – здесь так же валом лежали трупы. Слева у стены стояла лестница. Волосы у трупов на самом верху еще блестели, и поверх них не было паутины. Между ними и потолком даже был небольшой зазор. Значит, сюда все еще приносили тела…
Стало понятно, почему уголь сваливали в коридоре: подсобные помещения отвели под трупы, и хранить уголь было попросту негде.
Осмотрев комнаты, Турзо понял, что примерное число трупов нужно умножать на два. Судя по планировке коридора, комнаты были гораздо просторнее, чем казалось, – а значит, тела, скорее всего, плотно уложили друг на друга в два ряда.
Дьёрдь Турзо был связан с Эржебет Батори кровным родством и в детстве встречал ее один раз, но позже до него не доходило даже никаких слухов о ней. Он все еще смутно помнил ее невинный облик. Теперь же этот ангел превратился в безжалостную убийцу. До сих пор у него не было никакого интереса к этой женщине, но внезапно ему страстно захотелось встретиться с ней.
Что же она намеревалась делать дальше, если б в ее замок не послали отряд? Похоже, что даже после побега одной из жертв она продолжала свои кровавые увеселения. Но ведь у нее уже скоро закончилось бы место в хранилище. Что бы она тогда делала? Неужели начала бы складывать трупы в коридоре, затем на лестнице, на первом этаже, а после того, как он переполнился бы, на втором и на третьем и, наконец, завалила ими весь замок? Ему хотелось собственными глазами увидеть безумную злодейку, одержимую дьяволом.
Заняв зал для приемов на втором этаже, Турзо велел принести ему стол и устроил здесь штаб. Не успела комната согреться от огня в камине, как ему доложили, что Эржебет Батори нашли. Никакого сопротивления она не оказала – лишь отрешенно лежала на кровати в своей комнате.
Турзо велел тотчас привести ее. Дабы получше рассмотреть лицо графини, он приказал не только зажечь факелы в комнате, но и принести в комнату еще несколько светильников. Затем принялся ждать, пытаясь представить, как будет проклинать его великая мучительница, ненавистное имя которой навеки останется в истории.
– Она здесь, – учтиво сообщил прибывший солдат и отошел в сторону.
С унылым видом, глядя в куда-то в сторону, в зал вошла женщина в богатых одеяниях. Выглядела она как самая обыкновенная благовоспитанная аристократка. Турзо разочарованно разглядывал Батори, направляющуюся к нему быстрым шагом. Из-за такой походки она выглядела гораздо моложе, совсем не на свой возраст.
Лицо графини расплылось в широкой улыбке. В свете факелов ее кожа буквально сияла – пожалуй, даже слишком сильно. С места, где стоял Турзо, она определенно не выглядела на пятьдесят.
– Добро пожаловать в мой замок, господин Турзо! – чуть ли не прокричала Эржебет, светясь от радости.
Голос у нее был высокий и милый, совсем девичий. По-детски сложив руки перед грудью, она беспрестанно бегала глазами по комнате. Совсем не такого ожидал Турзо. Казалось, перед ним стоит прелестная молодая девушка.
– Я наслышана о вас… Как же я рада вас встретить! Сегодня и впрямь чудесный, знаменательный вечер. Для меня честь находиться в одной комнате с таким знатным человеком, тем более моим родственником. Сейчас я прикажу подать нам вино.
Повернувшись к двери, Эржебет пошла было обратно, однако Турзо преградил ей путь рукой.
– Это излишне, госпожа Батори. Сейчас у меня нет желания выпивать. Прошу вас, присядьте. Мне нужно очень о многом вас расспросить.
– Но… – На лице Эржебет отразилось беспокойство и как будто даже сожаление. – Вот как?..
С поникшим выражением лица она присела на скамью. Всем своим видом графиня показывала, насколько разочарована тем, что ее искренность не оценили. Однако в следующее мгновение она обворожительно улыбнулась и вымолвила:
– Будьте так добры, скажите вашим солдатам, что с дамой высокого происхождения нельзя забывать о манерах.
Жизнерадостная и приветливая, она как будто и не пыталась вести себя сообразно возрасту. Казалось, она застряла в теле невинной девушки.
– Госпожа Батори… – заговорил Турзо, подождав, пока она сядет на скамью.
Тут графиня от души рассмеялась:
– К чему такие формальности? Прошу вас, называйте меня Эржебет. А я буду называть вас Дьёрдем.
Турзо уже не скрывал кислого выражения лица.
– Похоже, вы не вполне осознаете свое положение, графиня. Считайте, что сейчас вы предстали перед судом. На такой церемонии панибратство ни к чему, так что воздержимся от подобных обращений. Итак, только что я побывал в вашем подземелье…
Эржебет несколько игриво распахнула глаза. Вместе с тем ее щеки отчего-то покраснели.
– Ох, стыд-то какой!
На ее лице отразилось волнение, и она сделала какой-то непонятный жест, одновременно стыдливый и кокетливый.
– Где же это видано, чтобы мужчина заходил в такое женское место… – произнесла она какие-то странные слова. – У женщин есть места, которые они не хотели бы показывать мужчинам. Места, где они могут подкраситься, привести себя в порядок, надеть исподнее…
Турзо понял, что Эржебет испытывала смущение.
– В некотором смысле женщины действительно жалкие существа, господин Турзо. Каждая из нас изо всех сил пытается выглядеть хотя бы чуточку моложе и красивее в глазах мужчин. Но вот впускать их в свои покои, где мы тайно колдуем над внешностью, нам не хотелось бы. Для женщины это все равно что отхожее место – там отнюдь не чисто и не красиво. Наверное, вы напуганы… Мне неловко, вот я и покраснела. Если б вы только знали, как у меня бьется сердце… Вот, приложите руку.
Все это время Эржебет говорила без пауз, словно актриса на театральных подмостках, наизусть заучившая свои реплики. Она как будто не хотела, чтобы кто-то прервал ее монолог.
В этот момент Турзо отчетливо вспомнил об их встрече много лет назад, когда он был подростком. Тогда они сидели на камнях у пруда, и Эржебет взахлеб рассказывала ему о сне, который увидела минувшей ночью. У нее были мечтательные глаза. Наверняка она так же разговаривала и в юности, и после двадцати лет. Сейчас, когда ей было пятьдесят, графиня вела себя точь-в-точь как тогда.
Турзо поражало, что она совершенно не чувствовала ни вины, ни раскаяния. Эржебет не воспринимала происходившее в подземелье как нечто плохое. В ее понимании это было вполне естественное для женщины поведение. Одну за другой она хватала девушек, убивала и выпускала их кровь – так же легко, как подкрашивалась или облачалась в дорогие одежды, только бы по-прежнему казаться мужчинам красивой.
Турзо хотелось о многом ее расспросить, но именно сейчас он совершенно ничего не мог вспомнить. Мыслями он был где-то очень далеко и лишь дивился тому, что эта злодейка оказалась совсем не такой, как он себе ее представлял.
Только вот она, похоже, злодейкой себя совсем не считала, поэтому продолжать с ней беседу казалось опасным. У него возникло предчувствие, что она возьмет его душу в цепкий плен и ведомым лишь ей способом утащит его в мир безумия.
И вот что еще отметил про себя Турзо. Графиня действительно выглядела молодо для пятидесятилетней и, пожалуй, была недурна собой. Однако неестественно сияющая кожа, постоянная улыбка, наигранные жесты и девичья манера речи – все это вызывало у палатина невыносимое чувство дискомфорта. Отчего-то ему позарез хотелось вдохнуть свежего морозного воздуха снаружи.
Он приказал солдатам увести ее обратно в комнату. Подозвав еще одного человека, строго-настрого велел ему всю ночь следить за графиней не смыкая глаз, чтобы та не сбежала или не наложила на себя руки. Рано или поздно ей будет вынесено наказание, а до тех пор он великодушно решил дозволить ей находиться в своих покоях. Как-никак, Эржебет была хозяйкой замка.
Оставшись в одиночестве, он принялся размышлять, в чем были причины неописуемого дискомфорта, который только что его одолевал. В конце концов бросил это дело, рассудив, что все равно не поймет, хоть думай до самого рассвета.
В апреле 1611 года, когда снег наконец растаял, Руди пришел в дом к Флоранс и сообщил, что на площади перед Чахтицким замком будет проходить публичная казнь подельников графини Батори. Сейчас вся Венгрия гудела от этих слухов.
Казнить должны были четверых наиболее приближенных к графине людей, пособничавших ей в массовых убийствах, – дворецкого Яноша Уйвари, личного слугу графини Торко, кормилицу Илону Йо и Доротью Сентеш, научившую ее опасным премудростям.
Прошел ровно год с тех самых дней, когда Флоранс пережила смертельно опасное приключение и благополучно сбежала. Руди умолял ее отправиться вместе, однако ей ни в какую не хотелось. Она поклялась себе, что ноги ее больше там не будет. К тому же казнь проводили совсем рядом с ужасным замком. Девушка понимала, что ей уже ничто не угрожает, но от одной мысли, что она приблизится к тому поганому месту, по коже бежал мороз.
Однако Руди непременно хотел взглянуть на казнь. Сколько Флоранс ни качала головой, он все продолжал твердить, что после пережитого у нее есть полное право увидеть смерть тех душегубов. Как и у него – ведь он целую неделю ждал ее один в глухом лесу.
Хотя повинных в таких зверствах не могли оставить в живых, Флоранс не испытывала никакого удовлетворения от их предстоящей смерти. А все потому, что для главной злодейки, графини Эржебет Батори, не объявили никакого наказания.
Она была хуже их всех. Конечно, из-за тюремной решетки дворецкий и прислужник казались исчадьями ада, но они лишь исполняли приказы хозяйки замка. Флоранс была вне себя от злости и никак не могла смириться с тем, что казнят лишь их, а безумная графиня останется в живых. У нее до сих пор не прошли следы от ударов; она хорошо помнила чувство унижения и боль, от которой чуть не теряла сознание, по-прежнему как наяву видела безумные глаза графини, когда та с криком размахивала кнутом.
Так что у Флоранс не стало бы легче на душе от созерцания казни тех, кто повиновался чужим приказам против собственной воли. Она предпочла бы просто узнать об их смерти и оставить ужасные воспоминания в прошлом.
В глубине души Флоранс не была согласна с решением венгерского короля. Будь у нее такая возможность, она бы попросила его хотя бы выслушать ее. Самым большим ее желанием было положить конец злодействам в Чахтицком замке как можно скорее, и нынешнее положение дел ее вполне устраивало. Достаточно было надолго заточить в тюрьме помощников графини, а в пожилом возрасте их можно было помиловать и выпустить на свободу – в старости они уже не смогли бы творить зло. Если же наказывать убийц смертью, то преступниками становятся обе стороны. Не говоря уже о том, что показывать казнь людям – верх пошлости. Правильнее даже сказать, что само по себе это страшное преступление.
Если уж кого-то и надо было умертвить, то только графиню – и не во искупление вины, а потому что она вконец обезумела. Если же оставить ее в живых и не лишить привилегий, то при удачном стечении обстоятельств она непременно возьмется за старое. Ведь она верила, что делает нечто естественное, соответствующее ее представлениям о морали. Как способ окончательно избавить людей от нее – а заодно и как месть за Виену, – казнь графини вполне устроила бы Флоранс.
В конце концов она все же решилась поехать туда. Руди слишком настойчиво ее зазывал и сказал, что раз ей настолько неприятно, то он поедет один. После тех событий Флоранс очень боялась оставаться в одиночестве. Ей все чудилось, что откуда-то явится та страшная женщина с кнутом в руке. Но год спустя она уже казалась Флоранс призраком, злобным духом. Девушка как-то даже не могла представить, что по-прежнему дышит одним воздухом с той злодейкой.
Поддавшись уговорам Руди, она собрала их вещи, приготовила еды на дорогу, и вдвоем они отправились в путь с расчетом на то, чтобы прибыть к замку за два дня до казни. Для Флоранс это было невеселое путешествие.
Молва об отважной девушке, благодаря которой кровопийц из замка отправили на казнь, ходила не только в ее родной деревне, но и во многих других. Всякий раз, когда разговор заходил об этом, у Флоранс все сжималось внутри. Соседям хотелось услышать ее рассказ, но она долгие дни не ступала из дома ни шагу. Если кто-то из зевак узнает в ней ту самую девушку, то ее просто так не отпустят, пока она все не выложит. От одной мысли, что она намеренно отправляется в такое место, Флоранс было не по себе.
Чтобы в таверне никто не понял, кто она такая, девушка вела себя скромно и молчаливо. Руди явно не терпелось кому-то похвастаться, но она несколько раз строго одернула его. Пусть ничего плохого она и не сделала, ей все равно было тяжело от мысли, что из-за нее кого-то убьют.
Казнь проводили в воскресенье, при ясной погоде. Поздним утром, когда Флоранс и Руди поспешно прибыли на площадь из таверны, там собралось уже так много народа, что в толпе было даже трудно пошевелиться. Между людьми с трудом протискивались торговцы, громко предлагавшие хлеб и сладости. Флоранс поразила спокойная жестокость этих людей, пришедших на казнь как на праздник. Понимали ли они, на что сейчас собираются поглазеть?
В таверне они услышали, что люди начали занимать места еще с первыми лучами солнца. Заведения неподалеку от замка ломились от постояльцев, прибывших на казнь.
В середине площади соорудили высокий дощатый помост, напоминавший огромную сцену для спектакля. В его середине стоял большой пень. Руди с жаром объяснил, что на него преступники будут класть голову. Помост явно сделали таким высоким, чтобы людям было все хорошо видно даже издалека.
Здесь и впрямь вот-вот должен был начаться зрелищный спектакль с настоящими убийствами. Люди, занявшие место вокруг помоста, сидели на земле, а те, что стояли вдалеке, терпеливо ждали начала жестокого представления – кто-то ухмыляясь, а кто-то без умолку треща со своими соседями.
Зеваки непринужденно болтали, и среди них не было ни единого человека, кто с серьезным видом ждал бы казни неисправимых злодеев, для которых не было других подходящих наказаний. Люди явно хотели ненадолго сбежать от бедности и серых будней и развеять тоску. Но тогда чем они отличаются от тех, кого сейчас будут убивать?
Похоже, что властители, принявшие решение о казни, одобрили присутствие на ней черни. Но зачем превращать ее в назидание? Неужели, устраивая это ужасное зрелище, они хотели сказать: «Будете делать такое же – отправитесь на эшафот, как они»? Но вряд ли среди зрителей был кто-то, способный на убийство нескольких тысяч женщин. Не у всякого из них есть замок, бездонная сокровищница и армия подчиненных. Нет, этим кровавым действом богачи лишь пытались задобрить простой люд и стереть из их памяти страшные преступления, совершенные такими знатными людьми, как они.
Рядом с помостом лежала куча поленьев высотой в двухэтажный дом. Видимо, посчитав, что от простого обезглавливания зрители заскучают, палачи приготовили еще одну, особую потеху.
Когда солнце высоко поднялось и время чуть перевалило за полдень, из главных ворот замка вывели мужчину со связанными за спиной руками и не спеша подвели к месту казни. При виде жертвы толпа, уставшая ждать полдня, воодушевилась и радостно взревела. Флоранс было отвратительно на это смотреть. Хотелось сбежать от этих голодных до крови людей, махавших руками. Удивительно, но некоторые из них трясли перед собой кусками хлеба.
Человека со связанными руками заставили подняться на помост и развернули лицом в сторону, где стояла Флоранс. Толпа громко выкрикивала: «Торко! Торко!» Она его помнила – это был тот самый бледнолицый человек с бородой, что приходил в ее дом. Позади него стоял толстый мужчина с топором в руках, а возле него – какой-то чиновник. Раскрыв свиток, он зачитал его преступления, однако из-за криков толпы невозможно было разобрать ни слова.
Реакция толпы была разной. Кто-то был недоволен и гневно закричал. Но большинство смеялись и орали – то ли одобрительно, то ли не очень. Среди толпы были даже дети с матерями, которые также поголовно кричали.
Человек неподвижно стоял на помосте, распрямив грудь, с абсолютно каменным лицом. Он уже был готов принять свою судьбу. Про себя Флоранс восхищалась его выдержкой – ей такое было бы не по силам. Казалось, он играл одну из ролей в этой причудливой пьесе.
Под гул толпы бледнолицый человек по приказу чиновника преклонил колени перед плахой и положил голову на пень. Никакого сопротивления он не выказал и покорно делал, что ему говорили. Толстяк, сжимавший топор в руках, приблизился к бородатому человеку. Одобрительные выкрики толпы стали еще громче. Палач явно волновался. Несколько раз он прилаживался к топору и тщетно пытался успокоиться, вытирая вспотевшие руки о штаны.
Толпа начала отбивать такт руками, подначивая палача поскорее казнить преступника. Когда он занес топор над головой и раздались громкие довольные крики, Флоранс резко отвела взгляд в сторону и лишь краем глаза увидела, как опускается топор. Боже, до чего же пошлое, низменное зрелище! Худшее, что можно было устроить…
Улюлюканье стало беспорядочным. Послышался хор разочарованных выдохов, к которым подмешивались гневные выкрики.
Что-то случилось. Флоранс вновь повернулась к помосту.
У палача дрогнула рука. Человек с бородой рухнул на помост и исчез из виду. В попытке увидеть, что там происходит, люди начали ломиться вперед и с криками запрыгивать на помост.
Похоже, топор лишь слегка задел шею. Бородатый человек корчился в муках, однако из-за гула толпы его стонов не было слышно.
Мужчины из толпы прижали человека к помосту. Еще один схватил топор и замахнулся им.
Кажется, все кончилось. Народ кричал, недовольный сорванным представлением.
Зеваки вокруг помоста вновь подняли суматоху. Протягивая ломти хлеба к бездыханному телу мужчины, они обмакивали их в капавшую кровь, а затем запихивали их в рот!
Их дьявольские увеселения привели Флоранс в ужас. До чего безжалостны бывают люди…
– Они считают, что такая кровь улучшает здоровье, – объяснил Руди.
Это ж надо верить в такое!
Когда чиновник высоко приподнял отрубленную голову мужчины за волосы, толпа взревела. Его лицо было все таким же бледным, но уже закрыло глаза и приняло спокойное выражение. Только щеки и лоб были измазаны в крови, отчего на него было больно смотреть. Несколько мужчин схватили обезглавленное тело и сбросили его с помоста.
Развлечение продолжалось. Теперь настал черед дворецкого Яноша Уйвари. Он тоже спокойно готовился принять свою судьбу. Повинуясь приказу чиновника, медленно склонился на колени и положил подбородок на плаху. В этот раз палач ловко расправился с приговоренным одним ударом – уже приноровился. Флоранс стало дурно. Больше на помост она не смотрела. В голове не укладывалось, как людям хватает духу с интересом смотреть на такое.
Стало понятно и назначение лежавших возле эшафота поленьев и веток. Когда их облили маслом и подожгли, они мгновенно вспыхнули огромным пламенем, настолько высоким, что за ним не было видно замка. Толпа ахнула от оглушительного треска лопающейся сухой древесины. Трупы двух обезглавленных мужчин кинули прямо в него.
Затем на помост втащили двух седовласых старух – Илону Йо и Доротью Сентеш. В отличие от предыдущих казненных, они громко вопили. Удивительно, но когда настала очередь женщин, толпа стихла, поэтому их рыдания были хорошо слышны даже Флоранс, стоявшей на другом конце площади.
Из-за того что они сопротивлялись, их пришлось удерживать на помосте и плотно связать им ноги в нескольких местах. Однако руки им оставили свободными. Флоранс не отводила взгляда от них.
Перед плахой на колени усадили Илону Йо. Но вместо того, чтобы рубить ей голову, несколько человек что-то делали с ней. Послышался душераздирающий, почти звериный вой. Доротья, которую держали двое мужчин позади, с криком хваталась за волосы.
– Что с ней делают? – спросила Флоранс у Руди.
– Отрубают пальцы по одному, – возбужденно ответил тот.
Наконец рыдающей, мертвенно-бледной Илоне высоко подняли руки над головой. С окровавленных конечностей исчезли все пальцы. Толпа оживленно загудела.
Дальше пришла очередь Доротьи. Пока ей рубили пальцы, Илону крепко связывали, словно тюк с вещами.
«Поверить невозможно», – подумала Флоранс. И все это потому, что, рискуя своей жизнью, она сбежала из замка и пришла в королевский замок в Венгрии!
Наконец обеих старух, оставшихся без единого пальца, связали по рукам и ногам, так что они напоминали извивающихся гусениц, взяли на руки и, не обращая никакого внимания на их причитания, бросили в костер.
Когда по площади прокатился треск древесины, а пламя взмыло еще выше, наводнявшие площадь люди заголосили. В их реве потонули даже крики двух женщин. От переполнявших их впечатлений толпа радовалась уже без какой-либо причины. Некоторые люди даже танцевали.
– Все кончено. Пошли, – сказала Флоранс Руди. Долгое неприятное зрелище подошло к концу. Она надеялась, что второй раз возможности увидеть подобное не представится. И те, кто устроил сегодняшнее представление, и те, кто с восторгом наблюдал за ним, были такими же преступниками, как и графиня из Чахтицкого замка. Искоса взглянув на людей, собравшихся веселиться до ночи, Флоранс и Руди быстро ушли с площади и направились в родную деревню.
Политический расчет венгерского короля оказался более чем разумным. В XVII веке сознание народных масс еще нельзя было назвать высоким, поэтому кровавого ритуала возмездия хватило, чтобы люди посчитали трагический инцидент исчерпанным. Почти никто не требовал для хозяйки замка более сурового наказания.
Сама мысль о том, чтобы казнить благородную женщину при скоплении народа, была недопустима для венгерской монархии. Подобное стало возможным много позже, в эпоху Французской революции. Но все же правители Венгрии думали в том же направлении, что и Флоранс. Разумеется, они не могли сообщить народу о наказании, выбранном для графини, которая имела власть над людьми и по определению не могла допустить ошибку. Однако и отпускать ее на все четыре стороны до конца жизни они не намеревались. Продолжи она свои черные дела, вполне могло бы разгореться пламя народной революции.
В королевский дворец пригласили членов рода Батори и дни напролет держали с ними совет. Проливать кровь знатной родственницы они никак не могли – в противном случае такая же судьба однажды могла постичь и их самих. Какова бы ни была причина, дворяне не должны были погибать от рук черни. Но и отдавать ее под присмотр стороннего человека, тем более простолюдина, было просто немыслимо. С другой стороны, любой аристократ, согласившийся держать ее в своем доме, покрыл бы себя позором.
Можно было бы пожизненно заключить ее в Чахтицком замке, но в таком случае она воспользовалась бы своей властью и принялась за старое, стоило семье ослабить надзор. Так что же, перевезти ее в другой замок? Но такого замка у них не было, а если и был бы, то ее пребывание там стало бы пятном на репутации его владельцев.
Все метались из стороны в сторону, и переговоры приняли запутанный оборот. Прошла уже неделя, а они так и не пришли к решению. Оставался лишь один выход – отравить ее в обстановке строжайшей секретности, а народу объявить, что она умерла от болезни. Все участники переговоров начали склоняться к такому варианту, однако король резко воспротивился их планам. Тайное однажды стало бы явным, и тогда ее смерть стала бы дурным прецедентом. Рассуждая как настоящий лидер, король напомнил им о незыблемой истине: человека голубых кровей ни в коем случае нельзя лишать жизни, каково бы ни было его преступление, – иначе существующий порядок даст трещину.
Наконец они придумали ей необычное наказание, которому не подвергали еще ни одного аристократа. Они не станут намеренно лишать ее жизни, а заживо замуруют в подземелье замка. Ей будут приносить еду, но она не сможет выходить наружу или видеть солнечный свет и взаперти будет ждать своего конца. Таким образом семья Эржебет Батори намеревалась полностью забыть о ее существовании. Они тщательно обсудили, стоит ли сообщать ей приговор заранее. После жарких споров договорились сделать это прямо перед тем, как заточить ее.
Один из углов в подземелье, где некогда была тюрьма, отгородили каменной кладкой. Отхожее место оставили и слегка облагородили. С внутренней стороны стену полностью заштукатурили – в том числе в ней заделали окошечко, через которое поступал свежий воздух. В новых стенах сделали лишь одно оконце у пола, через которое можно было бы передавать еду. Никаких источников света внутри не было, так что день за днем Эржебет должна была проводить в кромешной тьме. Внутри поставили кровать.
Когда внизу стены остался небольшой зазор, через который мог пролезть человек, работы остановили. На полу возле него оставили камни и штукатурку, чтобы позже достроить стену. Все было готово.
Мрачную задачу поручили Дьёрдю Турзо. Майским вечером 1611 года он вместе со своими людьми направился к Эржебет. Впервые он заходил в ее комнату. Завидев Турзо, графиня радостно подбежала к нему и взяла его за руку.
– Да это же вы, господин Турзо! Добро пожаловать! – с придыханием поприветствовала она его.
– Этим вечером я к вам с недобрыми вестями, – спокойно ответил Турзо. – Семейство Батори приняло решение по вашему делу. Оно одобрено приказом венгерского короля, так что никто не может ему противиться.
Даже при этих словах радость не покинула лица Эржебет. Она словно ничего не слышала и продолжала вглядываться в лицо Турзо.
– Собирайтесь быстрее. Берите только личные вещи. Отныне вы будете жить в подземелье.
На лице Эржебет отразилось непонимание.
– Вы хотите, чтобы я жила в подземелье? – удивленно спросила графиня. Она и не думала, что ей могут назначить какое-то наказание. Поскольку она продолжала стоять и не рвалась собираться, Турзо решил повести ее прямо так. В этот раз на ней было домашнее платье из нескольких слоев кружевной ткани, в котором было удобно отдыхать. Не похоже, что ей было холодно.
Пока они шли к подземелью, она не проронила ни слова. Но когда они стали приближаться к месту, где ей предстояло провести остаток жизни, ее улыбка исчезла. Когда ее лицо принимало мрачное выражение, Эржебет выглядела как обыкновенная женщина пятидесяти лет.
Они остановились у только что построенных белых стен с зазором внизу. На полу возле них стояла бадья с мягкой штукатуркой и куча камней.
– Заходите, – холодно вымолвил Турзо.
– Одна?
– Да. Одна.
– Когда мне позволят выйти наружу?
– Когда это будет угодно Господу.
– Да как вы смеете… – Голос Эржебет дрожал от ярости. – Как вы смеете так поступать со мной?! Это совсем не по-человечески. У вас вообще есть сердце?
– Прошу вас, – сказал Турзо. Время обсуждений кончилось.
Поняв, что говорить с ней дальше он не намерен, Эржебет согнулась и медленно пробралась за стену.
Турзо сразу же кивнул. Стоявшие наготове мастера быстро замуровали отверстие в стене и положили поверх камней слой штукатурки. Темница для Эржебет была готова. Турзо объявил, что несколько дней, пока штукатурка не затвердеет, здесь сутки напролет будет стоять стражник.
Бадью со штукатуркой и инструменты быстро прибрали. Теперь здесь были большие белые стены, в которых осталось лишь крохотное оконце для передачи еды. Так была предана забвению редкостная злодейка по имени Эржебет Батори.
В этом огромном каменном гробу она прожила четыре года. Люди, носившие еду вниз, каждый раз слышали, как она шумит внутри.
Сначала графиня вела себя спокойно, но по мере того, как шли дни, начала всхлипывать. Подходившие к окошечку люди слышали, как она умоляет принести ей румяна и белила. Однако на нее не обращали внимания. Внутри все равно не было ни зеркала, ни лучика света.
Прошел месяц, за ним еще один, и ее сумасшедшие вопли, низкие стоны и невнятное злобное бормотание начали доноситься дни напролет. Вечером слуги перестали спускаться в подземелье. Теперь еду приносили только утром и днем.
Было очевидно, что в каменном мешке Эржебет Батори окончательно одичала. От былой красоты не осталось и следов, и в темноте ее поглотило то, чего сама она боялась больше всего, – уродливая старость. К счастью, живя во тьме, сама она этого никак не могла увидеть.
Когда-то Чахтицкий замок с его принцессой-кровопийцей наводил ужас на всю страну. Теперь же жуткие стоны Эржебет круглые сутки доносились из угла в подземелье, куда почти никто не приближался.
Но наконец ее звериный вой стих. В феврале 1615 года, когда снаружи бушевала метель, злобный демон испустил дух.
– Досюда я описывал всё по истории, – сказал писатель Майкл Баркли. Потягивая сухой мартини в «Борднерс», своем любимом коктейль-баре в одном из переулков, отходивших от Голливудского бульвара, он рассказывал бармену о своей новой работе. – Я всегда восхищался Эржебет Батори. И я не один такой – в соседнем музее восковых фигур есть инсталляция с ее участием.
– Значит, вас восхищают злодейки, мистер Баркли? Не будь на свете порочных женщин, мужчинам в аду было бы одиноко…
– Пока что я практически не грешил против истории. Приукрасил, конечно, немного, но с этим ничего не поделаешь. В конце концов, я не использовал ни одного документа тех времен… Но дальше будет по-другому. Неужели я напишу, что Эржебет Батори тихо умерла в четырех стенах? Тогда даже самый заурядный британский режиссер не купит такой сценарий. Вот как будет разворачиваться сюжет дальше…
Приподняв бокал толстыми пальцами с густыми рыжеватыми волосками, Майкл Баркли, чьи хорроры в последнее время раз за разом становились бестселлерами, медленно глотнул мартини.
Стояла глубокая февральская ночь. Снаружи завывала метель, в воздухе летал мелкий снег, похожий на кусочки бумаги. Ветки деревьев извивались в воздухе, как водоросли.
Прошло три дня с тех пор, как в подземном каменном мешке стихли стоны и завывания Эржебет Батори. К еде уже несколько дней не притрагивались – значит, ведьма умерла. В холоде труп не должен был быстро разлагаться, однако из окошечка для еды начало дурно пахнуть, так что оставлять ее там было нельзя.
Наказание для Эржебет Батори не слишком-то походило на акт справедливости. Оно стало не более чем уродливым компромиссом между дворянами, для которых собственная безопасность была превыше всего. Убийство графини могло ударить по ним же самим, но и отпускать ее с миром было опасно. В этом случае пожар народного гнева мог перекинуться на власти предержащие. Так что они попросту уклонились от ответственности, спрятав ее с глаз долой и не приговорив ни к жизни, ни к смерти. Однако заранее не продумали, как быть после ее отхода в мир иной.
К их облегчению, страшной злодейки наконец-то не стало, и теперь им предстояло как-то похоронить ее. Дьёрдь Турзо велел разломать стену, вынести тело Эржебет и предать ее земле на кладбище. Он не хотел делать это при скоплении свидетелей и провоцировать слухи, поэтому поручил щекотливую задачу двум солдатам, умевшим держать рот на замке. Кроме них, о своем плане Турзо больше никому не рассказывал. Он приказал им дождаться, когда ночью весь замок погрузится в сон, и только затем приниматься за дело. Гроб для Эржебет был заготовлен еще три года назад. Сам Турзо не пришел, поскольку его появление привлекло бы всеобщее внимание.
Оттащив гроб в подземелье, солдаты зажгли несколько факелов и начали ломать стену. Как они ни пытались работать тише, вокруг стоял грохот. Время от времени они делали перерывы и слушали, как каменная кладка в подземелье буквально содрогается от завываний метели. Зато снаружи их было практически не слышно, так что сегодняшняя ночь как нельзя кстати подходила для такой работы.
Солдаты ломали стену над окошечком для еды. За четыре года раствор между камнями основательно затвердел. Потребовалось гораздо больше времени, чем они рассчитывали. Однако наконец им удалось проделать дыру, через которую внутрь мог пробраться крупный мужчина. Если б они ломали всю конструкцию, то провозились бы до рассвета. К счастью, им было сказано, что в эту ночь достаточно положить труп в гроб. Хотелось поскорее закончить работу и отправиться спать.
С факелами над головой солдаты некоторое время ждали, пока осядут облака пыли вокруг разрушенной стены. Тогда они еще не подозревали,
Когда они встали в полный рост внутри, их глазам предстало зрелище, которого они совершенно не ожидали. Казалось, они очутились посреди змеиного гнезда в расщелине голого утеса. Солдаты провели факелами вдоль стен, которые приобрели ржавую окраску и поблескивали от влаги. Изнутри они были волнистыми, словно кишка какого-то зверя. Стоял неописуемый запах, как будто стенки этой кишки покрывал сок. Но откуда он шел?
Нахмурившись, солдаты недоуменно переглянулись. Откуда на стенах взялась влага? Неужели грунтовые воды? Пол тоже блестел от сырости, словно весь воздух, застоявшийся здесь за четыре года, скопился внизу.
– Ого… – удивленно прошептали они в унисон.
Весь пол был испещрен мелкими буквами. Посветив факелами, солдаты попытались их прочесть, однако, похоже, это были какие-то бессмысленные надписи. Как будто кто-то самозабвенно писал здесь заклинания. Кое-где буквы налезали одна на другую – возможно, из-за того, что их писали в отсутствие света. Поверх надписей лежало что-то черное – кажется, волосы. Солдаты брезгливо поморщились.
– А где графиня?.. – прошептал один из них. Здесь тоже была слышна метель, однако внутри оказалось теплее, чем они думали.
Вместо ответа второй солдат начал суетливо светить по углам. От факелов исходил легкий запах масла и сажи. В обычной ситуации они вряд ли бы назвали его приятным, однако сейчас он немного спасал от мерзкой вони.
В комнате не было ни туалетного столика, ни комода. Все четыре года, проведенные в этой комнате, Эржебет Батори ни разу не меняла одежду.
– А это что? – сказал один из солдат, приподняв факел. К стене было прислонено что-то большое и угловатое. Подойдя поближе, они увидели разломанную кровать, стоящую на боку дном наружу. Потрогали ее – абсолютно мокрая. Вряд ли графиня стала бы спать на ней. Она сама ее, что ли, так поставила?
Солдаты обыскали каждый уголок крохотной комнатки, намеренно построенной на месте темницы. Даже в отхожее место заглянули. Однако тело графини, за которым они пришли, словно растворилось во влаге на стенах.
Они переглянулись. Изо рта шел пар, хотя всего минуту назад тут было довольно тепло. Оттого что во время работы они вспотели, сейчас было особенно зябко.
Солдаты взглянули даже на потолок. Кроме капавшей сверху воды, на нем ничего не было. Вдруг один из них ахнул, разглядев на нем каких-то странных жучков. Откуда тут взялись насекомые посреди зимы?..
Одно дело, если бы внутри было несколько комнат или стояла мебель, но здесь было просто негде спрятаться. Один из солдат рассудил, что в любом случае лучше известить об этом Турзо. Сами они не могли сообразить, как им поступить, но оставить все как есть тоже не могли. Наверняка он уже спал, но вряд ли возмутится, если они потревожат его…
Один солдат повернулся спиной к товарищу и направился к пролому в стене. Второй еще раз обошел влажную комнату. Он взглянул даже в тоненький зазор между кроватью и стеной. Но, конечно, человеку было невозможно протиснуться через него.
Тут его внимание привлекло кое-что странное. В матрасе кровати была прореха, чем-то напоминавшая змеиное гнездо – по виду ее прогрызли насекомые. Но только он приблизил к ней факел, как из прорехи что-то выпрыгнуло и ударило его по запястью.
– Ай! – вскрикнул солдат. Факел упал на каменный пол, но не погас. Запястье болело. Он перепугался, что в него вцепилась змея, и попытался ее стряхнуть. Если она ядовитая, то надо торопиться!
Солдат хотел было позвать напарника, но только лишь повернулся в его сторону, как вокруг его шеи что-то крепко свернулось. Пытаясь стряхнуть змею, он перевел взгляд на кровать. Из прорехи медленно выбиралось наружу нечто огромное.
– Господи боже! Эй, эй! Помоги…
Не успел он закричать, как в его шею что-то вонзилось со страшной силой.
Уже выбравшийся наружу солдат услышал в коридоре крик своего товарища и вновь приподнял факел. Смекнув, что в комнатке что-то происходит, он спешно протиснулся верхней частью тела внутрь влажной комнаты, ударяясь спиной о камни. Его напарник корчился в предсмертных муках на полу, из его шеи хлестала кровь. А возле него стояла мумия в черных лохмотьях. Под тряпками виднелись руки, больше похожие на кости, обернутые черной морщинистой кожей.
– Графиня?.. Вы живы?.. – испуганно пролепетал солдат, не веря собственным глазам. Неужели она не умерла?..
Самым причудливым во всей фигуре было лицо – вернее, голова, напоминавшая черный расплющенный мяч. На ней не было ни единого волоска. Невозможно было различить, мужская она или женская, – да что там, голова ли это человека или другого живого существа.
Набравшись духу, солдат приблизил факел к лицу твари – хотел удостовериться, принадлежит ли оно Эржебет Батори. И тут наконец громко закричал. Облик существа уже ничем не напоминал человеческий. Было непонятно, где у него находятся нос, глаза и губы. Все выступающие части раздулись либо, напротив, скрылись под прилипшей к черепу кожей. Однако больше всего солдата напугало то, что лицо существа было ярко-красным от крови, сочившейся из язв такого же ржавого цвета, как стены.
С проворностью хищника странная тварь в лохмотьях бросилась на застывшего от страха солдата и впилась ему в горло.
«Она-таки жива!» – пронеслось у него в голове.
Метель улеглась. Казалось, все звуки потонули в пушистом снеге, выпавшем в эту ночь. За окном лишь изредка слышался собачий вой.
После свадьбы Флоранс и Руди поселились в домике на окраине деревни. Общими усилиями соседи построили им хижину с очагом, двумя спальнями и общей комнатой. Вот уже четыре года, как они были женаты. У них родились двое детей, мальчик и девочка. Сыну исполнилось два года, а дочь была еще совсем малышкой и спала в колыбели, которую смастерил Руди.
Вдвоем они устроились возле очага. Флоранс вязала одежду для дочки, а Руди приводил в порядок инструменты.
От частых движений спицами устали пальцы и начало резать в глазах. Оставив на кресле клубок шерсти и детскую одежду, Флоранс слегка размяла шею, подошла к окну и приподняла занавеску. Снаружи на оконной раме скопилось много снега. Протерев запотевшее стекло, Флоранс взглянула на полную луну, повисшую над заснеженными холмами и полями.
Из-за снега снаружи было гораздо светлее, чем она думала. Зато воздух был студеный. Выйди она сейчас из дома, мгновенно заболели бы лицо и руки. Сидеть внутри теплой комнаты было гораздо уютнее.
Где-то вдалеке вновь завыла собака, но внезапно вой сменился на лай. Может, ее что-то насторожило?
Перед лесом, где лежали сугробы девственного снега, Флоранс разглядела человеческую фигуру, бредущую в сторону их дома. Кто бы это мог быть?.. Будь это кто-то из соседей, а тем более человек из другой деревни, он не стал бы разгуливать на улице в такой час. Тот, кому приходилось быть снаружи ночью, рисковал замерзнуть насмерть к рассвету. «Ему бы поскорее зайти в чей-нибудь дом и согреться… Но есть ли у него знакомые в нашей деревне?» – забеспокоилась Флоранс.
Так или иначе, она его не знала и опустила занавеску обратно на окно. Лунный свет просачивался сквозь тонкую ткань, очерчивая оконную раму.
Флоранс вновь уселась в кресло. Немного поколебалась: продолжить вязать или отнести люльку в спальню и самой отходить ко сну? Наконец она решила еще немного повязать. Возможно, из-за полнолуния ее не очень-то клонило в сон.
Руди поцеловал Флоранс и пошел спать первым. Оставшись в одиночестве, она некоторое время двигала спицами, но вдруг почувствовала что-то недоброе. Пальцы остановились, и она подняла голову.
За занавеской виднелся человеческий силуэт. Кто-то стоял за окном!
Стоило ей подумать об этом, как ночную тишину прорезал оглушительный звук, и стекло разбилось. На пол приземлился большой грязный камень, вслед за которым беспорядочно посыпались осколки.
Флоранс истошно закричала: сорвав занавеску, в комнату забралось ужасное существо в лохмотьях. Его черные конечности были тощими, как высохшие ветки. В пламени очага она разглядела окровавленное лицо и совершенно лысую голову. Оттого что в комнату проник холодный воздух, из приоткрытого рта вырывались густые облачка пара. К ним в дом забрался то ли злой дух, то ли покойник, вернувшийся с того света!
Флоранс продолжала вопить, но сознание уже покидало ее. Подбежав к колыбели, она накрыла собой ребенка и лишилась чувств. Последним, что она слышала, были шаги мужа, который в ужасе выбежал из спальни.
Прошло с минуту. Флоранс резко пришла в себя на твердом полу. Слегка пригнувшись, чудовище стояло перед зеркальцем, висевшим на стене возле очага.
Прямо перед собой Флоранс увидела на полу Руди, у которого лилась кровь из горла. Заслышав ее крик, чудовище медленно обернулось. В своей пасти оно сжимало маленькую дочку Флоранс с перегрызенной шеей. Внизу лежало бездыханное тело ее сына, которому чудовище тоже почти откусило голову.
Существо медленно разинуло пасть, и тельце девочки стукнулось об пол. Оно молниеносно запрыгнуло на Флоранс, которая уже ничего не видела от слез и отчаяния. От твари исходил неописуемый звериный запах, но ни сил, ни возможности оттолкнуть ее у девушки уже не было. В горло кричащей Флоранс крепко впились острые зубы…
– И что дальше? – спросил бармен Бол у Майкла Баркли. Тот многозначительно улыбнулся.
– Истинная натура Эржебет Батори вырывается наружу, и она становится вампиршей, кровожадным чудовищем. Теперь она – само воплощение дьявола, и никому ее не остановить.
– Выходит, она не умерла?
– Да. И никто не сможет убить ее.
– Ни ножом, ни пулей?
– Никак.
– И какой же финал у вашей книги?
– История выйдет длинной. Эржебет Батори умирает, однако на самом деле разрушается лишь ее телесная оболочка. Превратившись в вампиршу, она продолжает жить в дремучем лесу посреди тысячелетних деревьев и терпеливо ждет, когда в мире появится новое подходящее для нее тело.
– И когда такой человек родится, то ее дух вселится в него?
– Мгновенно. Так что вампирша, звавшаяся в семнадцатом веке Эржебет Батори, будет жить вечно.
– Но как же ей быть в мире, где повсюду выросли мегаполисы с застройкой, как на Манхэттене?
– А ничего не меняется, мой друг. Даже когда поезда начнут курсировать по прозрачным тоннелям, а наши любимые «Доджи» и «Тойоты» – летать по небу, вампиры никуда не исчезнут. Это как тяжелые заболевания. Сначала люди побороли ветхозаветную проказу, затем одержали победу над сифилисом и туберкулезом с помощью пенициллина – но сегодня на смену им пришел СПИД. Точно так же и пьющие кровь чудовища никогда не уйдут из нашего мира. Кто знает, может, они сидят и за стойкой вашего бара? Разумеется, мы с вами не относимся к их числу, но насчет остальных ничего точно не могу сказать.
– Что ж, не будем больше стращать друг друга, мистер Баркли. Ваши поклонники гораздо пугливее, чем у других писателей, поэтому ваши книги так хорошо и продаются.
– Ну, благодаря этим трусишкам я могу вот так попивать здесь и обзавелся домом в Гриффите.
– И не просто домом, а поместьем. Возможно, именно за мой счет вы купили, скажем, дверную ручку своей уборной. На гонорар за одиннадцатую книгу.
– Надеюсь, вы и двенадцатую прочтете.
– «Вампиршу из Беверли-Хиллз»? Что же, я подумаю. Сюжет-то вы мне уже рассказали… Но, мистер Баркли, позволите один вопрос?
– Прошу вас. В благодарность за дверную ручку туалета разрешаю спросить что угодно.
– Что будет с Флоранс? Неужели она и впрямь погибнет от укуса вампирши?
– Бол… – Баркли картинно закатил глаза. – Я всегда уважал ваш романтизм; признаю, благодаря этой черте вашего характера ваше заведение держится на плаву даже посреди обломков этой столицы кино. Но жизнь жестока. Да, в моем произведении появляется хорошая девушка, однако это не значит, что, как писатель, я должен слишком привязываться к ней.
– Выходит, она тоже умрет?
– В дом врывается вампирша, загрызает ее мужа и двоих детей – и как же она единственная может спастись?
– Позвольте, я выскажусь как ваш преданный читатель: разве не ваша работа придумать это?
– Я не могу обойтись по-особенному лишь с ней одной.
– А как бы повернулся сюжет, появись в вашей книге любимец публики, автор ужасов Майкл Баркли? Неужели и он не уцелел бы?
– По-особенному нельзя обходиться ни с кем.
Поднявшись, он протянул Болу кредитную карточку. Бармен подошел к кассе и рассчитал его.
– Показать водительское удостоверение? – пошутил Баркли.
В последнее время вокруг участились кражи. За прошлый год в одном только Лос-Анджелесе их произошло тридцать девять тысяч – ежедневно по сто случаев. Но это были неудачливые воры, попавшиеся в руки полиции. Тех же, кому удалось выйти сухими из воды, было во много раз больше.
Кредитные карты тоже часто воровали. Голливуд был раем для таких преступников, поэтому здесь не сыскалось бы ни одного продавца, который радушно принял бы карту без документов. Сначала кассир проверял, совпадают ли имена на карте и правах, а затем сверял фотографию с предъявителем. Так на сегодняшний день обстояли дела в Городе ангелов.
– Благодарю, мистер Баркли. – Бол вернул ему карту и попросил расписаться на чеке. Глядя, как писатель проворно черкает ручкой, он добавил: – Могу я вас кое о чем попросить?
– Да?
– Моя жена тоже обожает ваши книги. В «Посиди рядом со мной» у вас был замечательный юноша, такой же славный, как Флоранс…
– Да?.. Что-то я подзабыл.
– Ну, помните, такой поборник справедливости, который никогда не пасовал даже перед сильным противником.
– А-а, вспомнил!
– И ему тоже в финале перерезает горло отъявленный негодяй. Видели бы вы, в какую ярость пришла моя жена!
– Вот как? Что ж, жаль это слышать.
– Вы удивитесь, но ее эмоции разделяли очень многие читатели. В ваших книгах обязательно присутствует один герой, настолько положительный, что к нему привязываешься всей душой, а в конце вы хладнокровно убиваете его. Придумайте, как спасти Флоранс, – это единственное, о чем я прошу.
– Бол, будьте так добры, передайте вашей супруге: неужели она стала бы пить «Кока-Колу», в которой нет ничего, кроме сахара? Пряники без имбиря, кофе без кофеина, «Бэтмен» без злодея, морячок Попай без Блуто[313] – кому все это надо? Японцы точно поняли бы, о чем я, – суши никогда не подают без васаби. Доброй ночи, Бол. – И, взмахнув рукой, Майкл Баркли развернулся к барной стойке спиной.
– Доброй ночи, мистер Баркли. Да не настигнет вас месть от всех хороших героев, которых вы убили в своих книгах!
В ответ на эту реплику Баркли лишь приподнял правую руку, не оборачиваясь, и, толкнув дверь бара, вышел на улицу. Стоял июнь, и в Лос-Анджелес уже пришло настоящее лето. Однако в вечерний час воздух был не таким влажным, как днем, поэтому ощущалась приятная прохлада.
– Ночь нежна… – пробормотал Баркли, саркастически усмехнувшись.
В здешних краях ночь благоволила негодяям, которыми кишел этот некогда процветающий город. Днем они спали, но с наступлением темноты выползали из своих нор в поисках желающих прикупить дурь.
Он свернул направо, на Голливудский бульвар. Здесь заметил чернокожего, который, как цикада на дереве, прицепился к электрическому столбу. Уже закралась мысль, что он спит, но тут он лениво пошевелился. Интересно, что с ним? Принял какой-нибудь необычный наркотик?
Поверх окон грязных, обшарпанных магазинов были опущены защитные ставни. Свет горел лишь в окнах клубов для взрослых и секс-шопов. Повсюду на тротуаре сидели бездомные, прятавшие джин или виски в бумажных пакетах. Если полицейские ловили их с бутылкой, то заставляли собственноручно выливать алкоголь в канализацию, поэтому они предпочитали наркотики.
В такой час этот район напоминал мусорный бак изнутри, поэтому вечером здесь не ходили даже наивные, плохо знакомые с внешним миром японцы, которых гипнотизировало одно слово «Голливуд». Ворам, нападавшим на прохожих, было не так-то просто найти здесь добычу. Мимо бомжей, наркоманов и алкоголиков, облюбовавших Голливудский бульвар, летали на ветру рекламные листовки.
И как великий Голливуд дошел до такого? Если бы все эти картины тщательно воссоздали на экране в эпоху «Унесенных ветром» и «Это случилось однажды ночью», показали критикам и сказали, что это Голливуд будущего, то они бы подняли фильм на смех как излишне трагичную научную фантастику. Но сейчас здесь было еще ничего – по крайней мере, лучше, чем пару лет назад.
Баркли решил отправиться домой пешком. Он только что закончил новую книгу, а потому времени у него было в избытке. Машину писатель оставил дома, желания брать такси тоже не было. Законодательство Калифорнии дозволяло садиться за руль, если концентрация алкоголя в крови не превышала восьми десятых промилле, но, учитывая, сколько мартини он выпил, эта цифра была явно выше.
Под уличным фонарем стоял бездомный негр с картонной табличкой «Готов работать за еду». Достав сложенную вчетверо пятидолларовую банкноту, Баркли положил ему ее в нагрудный карман гавайской рубашки не первой свежести.
– Спасибо, сэр! – Тот благодарно похлопал его по плечу.
Количество бездомных в Лос-Анджелесе поражало воображение. Сейчас в этом городе, где дожди шли лишь зимой, начинался сезон, в который бродягам было проще всего выживать, и со всех окрестностей сюда стягивались полчища людей, потерявших работу или дом.
Американское общество было сурово. Между успешными людьми и неудачниками проводилось четкое различие, и первые явно не думали помогать вторым. Баркли прошел мимо автозаправки. Почти все они в Калифорнии работали по принципу самообслуживания. Если б на них, как в Японии, трудились люди, то многих бездомных в Лос-Анджелесе можно было бы обеспечить заработком. Однако никто с такими предложениями не выступал. Ведь если вокруг станет больше платежеспособных людей, то цены на товары вырастут, и тогда упадет уровень жизни тех, кому повезло больше остальных.
С Голливудского бульвара Баркли свернул налево, на Вермонт-авеню. Деревьев стало больше, и чем дальше он шел, тем больше окрестности напоминали лес. Между зарослями, на приличном удалении друг от друга, стояли белые дома, один из которых принадлежал Баркли. Все как на подбор величественные, но элегантные, они напоминали маленькие испанские замки.
Дальше дорога делала крутой поворот и, уходя в гору, вела в Гриффит – один из лучших, если не лучший в Америке парк, из которого открывался панорамный вид на ночной Лос-Анджелес.
Баркли толкнул металлические ворота, обрамленные раскидистыми деревьями дзельквы. За ними начиналась длинная кирпичная лестница. На первом этаже располагался гараж, достаточно широкий, чтобы вместить четыре роскошных автомобиля.
Поднявшись по лестнице, писатель остановился перед входными дверями и тут заметил, что окно эркера во французском стиле чуть приоткрыто. Возможно, домой вернулся отец…
Баркли делил крышу с отцом. Главный вход был общим, но ванные комнаты и кухни внутри были у каждого свои, так что они жили, не мешая друг другу. У каждого было по три ванные, поэтому они оба могли принять у себя до трех пар гостей. Изредка они забывали запереть главный вход, но за ним было еще по одной входной двери, которые также закрывались на ключ. Так что место, где сейчас стоял Баркли, в большей степени выполняло роль общего вестибюля.
Не так давно Гордон, отец Майкла, потерял супругу и теперь жил один, поэтому двое одиноких мужчин просто не знали, что им делать с таким огромным домом. Закрыв за собой дверь, Баркли повернул замок. Как ни странно, в холле было темно. Потребовалось не так-то мало времени, чтобы обойти весьма просторное помещение и включить несколько светильников.
Мягкий свет ламп отражался от белых стен и потолка. В доме было как-то холодновато. Возможно, окно возле входной двери уже давно было открыто, а они просто не заметили? В любом случае им следовало быть внимательнее. Сейчас ситуация с правопорядком в Гриффите не такая уж и плохая, но кто знает, сколько еще это продлится… Подойдя к окну, Баркли плотно закрыл его и задернул шторы.
Похоже, отец все-таки еще не вернулся. Ослабив галстук и минуя диван со столиком, Баркли поднялся по лестнице с тремя пролетами и направился к бару. Кинув в охлажденный бокал два кубика льда из морозильника, он поискал нож для колки льда, но его нигде не было.
Баркли ослабил галстук еще сильнее и расстегнул пуговицу на пиджаке. Взяв с полки бутылку «Блэнтонса», налил бурбон в бокал со льдом. Через левую руку писатель перекинул снятый пиджак, а правой взял бокал и начал спускаться по лестнице в направлении гардероба для посетителей. На полпути он остановился и, приподняв бокал, провозгласил тост:
– За милую бедную Флоранс!
Баркли глотнул бурбона, но от резкого движения слегка пролил его на мраморный пол. Он был немного пьян.
Однако беспокоиться было не о чем. Приходившая дважды в неделю горничная тщательно мыла пол. Жизнь Майкла Баркли была эталоном успеха. На выходных у него был запланирован обед с популярнейшей в Америке актрисой. Он мог делать что угодно и не бояться критики. Если кто и был недоволен, так это его преданные поклонники, опечаленные тем, что он убивает их любимых персонажей.
Настроение было очень даже неплохим. Во рту сладостью разливался бурбон. «Подумаешь, что такого я сделал с Флоранс?» – подумал пьянеющий Баркли. Сколько еще обаятельных персонажей родится из-под его пера! Напевая себе что-то под нос, он подошел к гардеробу. Но, прежде чем успел протянуть руку, дверцы распахнулись прямо перед его носом, и изнутри показался странный человек. Ростом он был примерно с Баркли, и когда распрямил скрюченное тело, их лица оказались друг напротив друга. В ноздри ударил неописуемый запах.
Человек был практически лысым – жидкие растрепанные волосы поверх оттопыренных ушей торчали у него лишь на висках. В мягком свете поблескивала гладкая, словно натянутая поверх черепа кожа на макушке. Лицо человека, шершавое и бесформенное, было испещрено странными трещинами вроде царапин и сочилось кровью. Из щелей между опухшими веками, напоминавших расщелины в камне, на Баркли таращились звериные, налитые кровью глаза.
Писатель не сводил взгляда с окровавленного лица. Разинув пасть, чудовище издало пронзительный птичий крик, и Баркли почувствовал острую боль в левом плече. Необычайно уродливая морда оказалась прямо перед ним, и он уронил стакан на пол. Переведя взгляд на плечо, увидел торчащий из него нож для колки льда. Лезвие резко выдернули, и из раны хлынула кровь.
На этот раз Баркли закричал во все горло. Однако в следующую секунду нож вонзился ему в шею. Снова выдернув его, чудовище проткнуло писателю грудину с левой стороны – а затем еще раз шею.
Баркли рухнул на пол. Его тело оседлали и начали беспорядочно бить ножом. Двадцать ударов, тридцать… Баркли уже не шевелился и мог издавать лишь свистящие звуки, однако чудовище все не унималось. Кровь хлестала из шеи писателя, стремительно заливая пол с кругообразными узорами из черного и белого мрамора.
Дрожащие губы Баркли то открывались, то закрывались. Изо рта у него тоже выливалась кровь, и моментами он заходился в кровавом кашле.
Довольное результатом, чудовище слезло с него и, отступив назад к гардеробу, достало наружу что-то тяжелое. Этим предметом оказался слегка запачканный землей топор.
Без малейшего промедления существо несколько раз вонзило его в горло писателя, и голова Баркли отлетела от туловища. Схватив ее за подернутые сединой волосы, среди которых теперь появились красные пряди, чудовище высоко подняло ее. Казалось, оно пытается посмотреть на шею снизу, однако внезапно прижалось к ней губами и жадно отхлебнуло крови.
Постояв с минуту, чудовище вдруг разразилось смехом и устремилось к бару. Взяв со стойки серебряное блюдо, поставило на него голову писателя и с радостным хохотом заплясало с ним в руках на узорчатом полу.
Голова Баркли завалилась набок, однако чудовище уже не стало поднимать ее обратно, а хорошенько прижало к блюду и продолжило танцевать. Веки Баркли закрылись, губы были слегка приоткрыты, словно он все еще был напуган. Чудовище вовсю веселилось, пронзительно гогоча и распевая песни.
Следующим утром, двадцать седьмого июня, на мраморном полу появилась белая клейкая лента в форме человеческого тела. Силуэт был необычным – у него отсутствовала голова. Сбоку от него той же лентой было обозначено месторасположение топора, который уже забрали.
Огромная лужа крови, пролившейся на каменный пол, затвердела и превратилась в черный сгусток, кое-где напоминая слой кетчупа. Примерно в двух футах от человеческого силуэта клейкой лентой был изображен круг, посреди которого стоял полупрозрачный пакет с серебряным блюдом внутри. Изнутри его обильно покрывали кровавые пятна.
Детектив Тимоти Райан из отдела убийств полиции Лос-Анджелеса допрашивал Гордона Баркли, сидя на диване в холле. На вид отцу погибшего было за шестьдесят; крепкое телосложение, седые волосы, одет в рубашку со стоячим воротником.
– Ваш сын был очень известен. Недавно смотрел в кинотеатре фильм ужасов, и в титрах было сказано, что он снят по мотивам его книги… В нашем участке тоже кое-кто его читает.
– Да, он был знаменит… – только и сказал отец. За годы службы – он был довольно известным пастором – ему довелось утешать немало людей, переживших трагедии. Возможно, поэтому на первый взгляд он казался спокойным. Однако, судя по красным глазам, минувшей ночью он так и не ложился спать.
– Многие читатели будут опечалены, что больше никогда не прочтут его новых книг. Как и голливудские киношники. Ужасная трагедия… Давайте уточним еще раз: вы обнаружили сына, когда вернулись домой поздно ночью?
– Да.
– После одиннадцати часов, вы сказали?
– Около одиннадцати двадцати.
– Да, поздновато.
Отец кивнул.
– Если позволите, где вы были?
– В «Май Мезон Софител».
– Это же отель в Беверли-Хиллз? Вы кого-то навещали?
– Я нанес визит Эндрю Уайлу из Аризонского государственного университета. Мы обсуждали роль религии в жизни людей с тяжелыми заболеваниями.
– Эндрю Уайл из Аризонского университета…
– Замдекана факультета социальной медицины. Приехал выступить с лекцией в Калифорнийском университете. Прежде он несколько раз обращался ко мне за комментариями относительно различных медицинских вопросов.
– И вы отвечали ему с позиции религии?
– Да.
– Что именно вы обсуждали? Можете рассказать хотя бы частично?
– Много что. Трудно выделить что-то одно. – Вопрос следователя явно был неудобен отцу знаменитого писателя. Было видно, что он устал, однако Райан не отступал и молча ждал. – Например, эвтаназию. Для меня как священника эта тема была хорошей возможностью изложить свою точку зрения.
– То есть?
– Одна из общеамериканских проблем – это смертная казнь. В Европе ее упраздняют в одной стране за другой. У нас тоже есть штаты, которые отказались от нее, однако во многих ее не просто продолжают практиковать, но и постоянно совершенствуют. Это уже не повешение, причиняющее страдания и осужденному, и палачу, и не газовая камера, как в Освенциме. Сейчас двадцать два штата перешли на анестезию с последующим введением сильнодействующих веществ, в результате которого происходит остановка сердца. Но это то же самое, что эвтаназия тяжелобольного человека. Механизм казни убийц и техника самоубийства, предложенная врачами, ничем не отличаются друг от друга. Удивительно, как подходы к решению двух разных проблем сошлись в одной точке. Однако доктор, разработавший методику эвтаназии[314], предстал перед судом, в то время как смертную казнь хвалят за гуманность. Вот оно, вопиющее противоречие…
– У меня был знакомый, запросивший эвтаназию, – сказал Райан. – Терминальная стадия рака. Впереди его не ждало ничего, кроме страданий, шансов на спасение было ноль. К тому же у него бы день ото дня накапливались расходы за лечение и госпитализацию, а страховка уже скоро истекала. Продолжи он жить, его семье пришлось бы продать дом и остаться на улице.
– Но мой ответ прост и однозначен. Жизнь – это дар божий, и человеку не положено решать, жить ему или нет. Какова бы ни была на то причина.
– Даже если семья такого человека останется без крыши над головой?
– Но разве родные вашего друга лишились дома?
– Нет. Он умер до того.
– Вот именно. Такова и была воля Господа. А если б они оказались на улице, это означало бы, что Бог подвергает их испытаниям.
– По-вашему, смертная казнь тоже совершается по его воле?
– Разумеется, это деяние, противное ей.
– А аборты?
– Они не должны быть дозволены. Не нам решать, рождаться человеку или нет. Точно так же я не одобряю, что медицина часто обращается к полумерам. Из честолюбия или корысти ученые разрабатывают множество лекарств и процедур, которые не стоят своих денег и, напротив, ухудшают состояние человека. Заболевания приходят не просто так – их ниспосылает нам Господь. Поэтому мы не должны бездумно пытаться убежать от них.
Какое-то время следователь молча кивал, а затем сказал:
– Ваша проповедь предельно понятна. По воскресеньям в церкви нам объясняют примерно то же самое. Хорошо, если любое событие можно истолковать подобным образом… Не хочу вступать в дискуссию, мистер Баркли, но правопорядок на улицах нашего любимого Лос-Анджелеса с каждым днем ухудшается, и все больше районов уже напоминают свалки. Это настоящая чума. Возможно, пытаясь сдерживать ее распространение, мы, полицейские, тоже прибегаем к косметическим мерам ради славы и денег.
– Это не так. Граждане мудро поступили, решив создать полицию. Вы воплощаете собой способность общества к самоисцелению. Если и проводить какие-то аналогии с лечебными полумерами, то я скорее назвал бы вмешательство американских войск за рубежом.
– Все ясно, мистер Баркли. Произошедшее с вашим сыном я не могу описать иначе, как крайне странное преступление. Уже двадцать лет я служу в полиции Лос-Анджелеса, но с таким экзотическим случаем столкнулся впервые. Известного писателя убивают и обезглавливают топором. Орудием убийства, судя по всему, стал нож для колки льда, который преступник унес с собой. Выходит, что и оно, и топор были в доме.
– Верно. Тот нож всегда лежал под барной стойкой, а топор хранился в сарае. Приходящий садовник использовал его для уничтожения зарослей.
– То есть таинственный убийца поленился даже что-то взять с собой и пришел сюда с пустыми руками… Что же он собирался делать, если б здесь ничего не подвернулось? Неужели понадеялся на авось? Голову он положил рядом с телом на серебряное блюдо, которое также нашел в доме. Что же это за загадка такая?.. Но и это не всё. У мистера Баркли была при себе немалая сумма наличных, однако к ней даже не притронулись. То есть целью преступника не была кража. В холле тоже есть много ценных вещей, при этом мне доложили, что ничего не похищено… Еще один вопрос: кто-нибудь испытывал ненависть к мистеру Баркли?
– Нет. – Отец устало покачал головой. – Мой сын был не из тех, кто способен вызывать у кого-либо такие чувства.
– Конкурентов по работе не было?
– Таких, что пошли бы на убийство? Да нет, конечно. Вы быстро поймете это, когда пойдут более основательные допросы.
– Не мог ли он поддерживать связи с опасными организациями?
– Нет. Конечно, если считать писательские ассоциации и Голливуд опасными организациями, тогда разговор другой.
– Что насчет наркотиков?
– Полагаю, вы осмотрели его кабинет. Он не курил даже сигареты. Алкоголь употреблял, но до беспамятства никогда не напивался. Когда он ходил в бары, то машину не брал.
– Ясно. Но кто же тогда убил Майкла Баркли? Кому выгодна его гибель?
– Не имею ни малейшего представления. Вряд ли кому-то было нужно убивать моего сына.
– Но тогда за что его убили? Зачем было отделять его голову от тела и класть ее на блюдо? И почему преступник не принес с собой никакого орудия убийства?
Отец как будто хотел что-то ответить. Наконец он высказал такое предположение:
– Возможно, это был законченный наркоман или психически больной человек. Гибель моего сына нанесет ущерб многим людям, но выгоды – никому.
– Абсурдный случай. Я тоже не могу представить, чтобы такое устроил кто-то, кроме сумасшедшего наркомана. Похоже, он проник в дом через незакрытое окно.
Отец с сожалением кивнул.
– Перевернув сарай вверх дном, он взял топор, прошел по газону, поднялся по лестнице и забрался в холл через окно. На оконной раме осталось немного земли, но следов обуви, увы, нет. Так что определить его по подошве невозможно. Отпечатков пальцев также нет. Наши криминалисты сказали, что, судя по уликам, он был в латексных перчатках, которые врачи надевают во время операций. Любопытно, почему он выбрал именно такие?.. Оказавшись в холле, убийца положил топор у окна, дошел до бара и поискал там орудие убийства. На глаза ему попался нож для колки льда. Захватив его и топор, преступник спрятался в гардеробе.
– Как вы определили столько деталей?
– Именно по этому маршруту лежали крупицы земли из сада. В гардеробе он к тому же оставил после себя листья с лужайки.
– Ясно… Извините, я все еще не пришел в себя и устал. Голова совсем не соображает. Но вы ведь не просто так рассказываете мне все эти подробности? Может, вы что-то хотите услышать от меня?
– Как я и сказал, убийца долго прятался в шкафу, в этом сомнений нет. Но, возможно, сама ситуация вынудила его это сделать…
– То есть?
– Не исключено, что преступник попытался зайти в комнату вашего сына. Предположительно, он дошел до двери и дернул за ручку, но та оказалась заперта на ключ, и ему ничего не оставалось, кроме как спрятаться в гардеробе. То есть в холл он смог проникнуть, а вот в комнату – уже нет. Поэтому и поджидал мистера Баркли здесь… Но неужели в таком случае убийцей был проходивший мимо наркоман? Более логичным мне кажется, что они были знакомы и что он специально пришел за вашим сыном.
– Все-таки Майкл был известным человеком… Прошу меня извинить, но я ужасно устал. Мне хотелось бы отдохнуть.
– Тогда пара заключительных вопросов. Куда ходил ваш сын прошлым вечером?
– Вероятно, в бар «Борднерс», он часто там бывал. Находится на левой стороне Норт-Чероки-авеню, если зайти со стороны Голливудского бульвара. Могу я идти?
– И последнее. Мне сказали, что у него был назначен обед с актрисой на этих выходных…
– Вроде да.
– Как ее зовут?
– Шэрон Мур. Что же, на этом, позвольте, я вас покину…
Отец тяжело поднялся. Обойдя белую виниловую ленту, повторявшую контур обезглавленного тела сына, он медленно пересек холл и направился к двери с великолепной деревянной инкрустацией.
– Мистер Баркли! – громко окликнул его следователь.
Сжимая латунную ручку, Гордон Баркли обернулся. Его лицо было бледным.
– Вы проживаете в той части дома?
– Да.
– А дверь вашего сына вон там?
– Верно. Что же, всего доброго. – И отец исчез за дверью.
– Значит, целью мог быть и не писатель, – сказал напарник Райана Энтони Льюис, который ходил допрашивать соседей. – Землю из сада нашли перед той дверью.
– Не исключено, что убийца ошибся. Или же не знал, которая комната принадлежала жертве. Либо ему было все равно, в какой дом проникнуть.
– Будь я на его месте, выбрал бы соседний дом. Спрятан за деревьями в стороне от дороги, входная дверь на первом этаже… Сейчас допросил жильцов, и они с ужасом в глазах сообщили, что прошлой ночью окно у них было открыто. А здесь вход на втором этаже, и из-за уличных фонарей снаружи он просматривается как сцена.
– Возможно, свет у входа не горел…
– А вот и нет. С наступлением темноты он включается автоматически.
– Хм. Выходит, проникнуть сюда не так-то просто, а он все равно выбрал этот дом. Похоже, его целью все-таки был Баркли. И пробрался он сюда, скорее всего, вечером… Среди соседей нет свидетелей?
– Нет.
– Он пришел пешком? Машину никто не видел?
– Никто. Этот парень прямо какой-то призрак.
– Может, оно и впрямь так… Сам-то Баркли много писал о таких существах.
Покинув дом Баркли, Райан и Льюис отправились прямиком на Голливудский бульвар побеседовать с барменом Болом Кампо. В первой половине дня заведение было еще закрыто, но они связались с Болом, и тот сказал, что встретиться можно прямо в баре. Бармен был столь же бледен, как и отец писателя. Неудивительно, ведь они с Баркли близко общались и сразу по возвращении домой из бара писатель пал от руки убийцы…
– Не хочется говорить банальностей, – начал Бол. Сейчас он сидел на пустом черном диване в углу бара. – Я поражен до глубины души. Скорее даже смертельно напуган. Еще вчера вечером мистер Баркли как ни в чем не бывало сидел на этом стуле, пил сухой мартини, откалывал шутки и рассказывал мне про свою книгу. Когда я увидел утреннюю газету и новости по телевизору, у меня едва не остановилось сердце. Никак не могу поверить. Такой он был жизнерадостный, хороший человек…
– У него были ненавистники? – спросил Райан.
– Какое там! – сразу же ответил Бол. – Конечно, вряд ли кому-то хочется говорить о покойниках плохое, но, я вас уверяю, этот человек был особенным. Веселым, открытым… Он не был из тех, кто ставит подножки другим.
– Как у него обстояли дела с веществами?
– Пусть жители Лос-Анджелеса обожают их, он последний, кто стал бы их употреблять. В этом я уверен, потому что читал его книги. Эта дрянь была ему совершенно не нужна. В отличие от других, вдохновение било из него ключом, и у него была масса идей. Готов поспорить, что у него не было ни потребности, ни даже свободного времени накуриваться. Он умел кайфовать, будучи трезвым. Гений…
– Считаете его гениальным писателем?
– В высшей степени. Вам доводилось читать его книги?
– Нет. – Райан помотал головой.
– Жаль. Вернее сказать, я завидую, что вам только предстоит окунуться во вселенную его книг. Мир, который оживал под его пером, был совсем не таким, как у авторов-однодневок. Он был не из тех, кто пишет примитивную бульварщину про дома с привидениями, детей индиго или деревни в кольце злых духов. Ему удавалось пробудить в нас такой страх, какой мы никогда не ощущали.
– Он ведь писал только страшные истории?
– Да, и они были просто бесподобными. Волосы дыбом вставали.
– Однако ни одна из них не настолько ужасна, как его собственная смерть…
– Да… Все закончилось именно в стиле самого мистера Баркли.
– Нам сообщили, что прошлым вечером, прямо перед расставанием, вы с ним спорили.
– Спорили?.. Совсем нет, – недоумевал Бол. – Кто вам такое сказал?
– Возможно, я употребил не вполне точное слово. Насколько мне известно, вы громко предупредили мистера Баркли, что если он будет продолжать в том же духе, то его ждут неприятности.
– Ах, это!..
– Будьте так добры рассказать поподробнее.
– Я просто пошутил. Не думайте, что я угрожал ему всерьез. Но отчасти из-за этой шутки я и сказал вам при встрече, что смертельно напуган.
– Почему?
– Не думаю, что вы мне поверите. Это ведь серьезное расследование убийства, и вряд ли есть ли какой-то толк рассказывать вам подобное.
– Это не так. Важна любая, даже самая, казалось бы, незначительная информация.
– Полицейские в сериалах тоже так говорят, но здесь не тот случай. Черт, как бы лучше выразиться… В общем, прозвучит странно, но у него были особые отношения с некоторыми персонажами. Он преспокойно издевался над добрыми, положительными героями своих романов, иногда осыпал их отборной бранью. При том что в жизни был замечательным человеком и никого против себя не настраивал. В конце концов он хладнокровно убивал их на страницах своих книг.
– Так… И к чему вы ведете?
– Вот я и сказал: однажды вам отомстят ребята из ваших собственных книг.
Детективы слегка усмехнулись.
– Сойдут со страниц и убьют своего создателя…
На губах бармена тоже показалась слабая улыбка.
– Ну вот, видите? Поэтому я и не хотел вам говорить. А ту реплику обронил, потому что именно такая история есть в одной из его книг.
– Вот как?
– Да, в романе «Зона дьявола». У меня есть экземпляр.
Поднявшись, Бол нырнул за барную стойку и достал книгу в твердом переплете, стоявшую между бутылками. Пролистав ее, он вернулся на диван и открыл Райану и его напарнику нужную страницу.
Там шел такой отрывок:
Оторвавшись от текста, Райан закрыл книгу и повернулся к Льюису:
– Теперь все ясно.
– Мистер Баркли был прекрасным человеком, но в своих книгах упрямо продолжал отправлять на тот свет положительных героев. Он рассказал, что и в предстоящем романе, «Вампирше из Беверли-Хиллз», убьет добрую девушку по имени Флоранс. Вот я и пошутил, что однажды с ним приключится то же самое, что и с Дизом из этой книги. Не меня одного это возмущало – моя жена и знакомые говорили то же самое. В ответ на это он провел аналогию с пряниками без имбиря, которые никто не станет есть.
– А что известно про «Вампиршу из Беверли-Хиллз»?
– Он сказал, что только что закончил рукопись. Вероятно, уже скоро ее торжественно опубликуют как посмертное произведение. Наверное, можно сходить в издательство и попросить взглянуть на рукопись.
Невеста Диза Эмили Анито сидела в пустом офисе и занималась сверхурочной работой, которую ей поручил начальник. Следуя примеру японских предприятий, компании в Лос-Анджелесе стали бессовестно требовать от сотрудников работать сверх нормы. Сейчас в госорганах массово сокращали штат ради экономии, и многие хорошие юристы переходили на работу в частный сектор. С ними забастовок можно было не бояться.
Эмили уже два часа стучала по клавиатуре в офисе, где не было никого, кроме нее. Сейчас у них меняли ковер, и звук громко отражался от оголенного пола.
«Я пассивна и стараюсь не привлекать к себе внимания – вот и итог», – думала Эмили за работой. Если б она сняла очки и начала тратить баснословные деньги на салоны красоты и косметологов, то и отношение коллег к ней наверняка поменялось бы.
Когда-то вокруг было много офисных сотрудниц вроде нее. Однако теперь женщины по всей Америке не жалели денег на свою внешность, и она, вполне симпатичная от природы, стала выделяться на их фоне. На нее смотрели так, словно она была самой непривлекательной женщиной в Калифорнии.
Может, как-то освежить внешность? Раз уж даже в офисе меняют ковер, то это точно знак. Но ее беспокоила не столько она сама, сколько их отношения с Дизом.
Диз был одним из самых популярных в Америке писателей в жанре ужасов, и сейчас он нуждался в ней. За время, что они были вместе, Эмили подала ему не одну идею, и все они воплотились в бестселлеры. Ввиду его занятости она искала для него информацию и набирала на машинке тексты его новых книг, которые он начитывал на диктофон. Но все же он был знаменитостью, и однажды рядом с ним могла появиться более привлекательная женщина…
Эмили была сыта по горло нынешней работой. Диз тоже говорил, что она может уволиться в любой момент. Но если она оставит компанию и станет его профессиональной помощницей, то возврата к прежней жизни не будет. О мечте открыть собственный психоаналитический кабинет можно будет забыть. Конечно, если они поженятся, Диз наверняка согласится поддержать ее деньгами, но, прежде чем открывать свою практику, нужно было набраться опыта.
Эмили в совершенстве освоила клавиатуру еще в подростковом возрасте. Даже когда мыслями она была где-то далеко, ее руки не давали ни малейшего сбоя и безупречно набирали текст. При желании она могла превратить свои мысли в печатные буквы даже с закрытыми глазами.
Вдруг с монитором начало происходить что-то странное. Раньше такого никогда не бывало. На нем появился ряд заглавных букв «У», которые она совершенно точно не печатала:
– УУУУУУУУУУУУУУУУ…
Перед глазами выстраивалась строчка из одной и той же буквы. Наконец она прекратила увеличиваться, и в ее конце появилась буква «Б». Может, она зажала не ту клавишу?
По экрану снова побежала вереница из букв «У». Эмили прекрасно печатала вслепую, и ей доводилось работать на самых разных клавиатурах, начиная со старых печатных машинок и заканчивая нынешними офисными компьютерами. Но такое с ней приключалось впервые.
Она попыталась нажимать кнопки в разных местах. Может быть, она думала, что нажимает на разные клавиши, а ее пальцы не слушались и попадали лишь на букву «У»? Тут в конце строчки снова всплыла буква «Б». Казалось, компьютер кричал.
Эмили решила нажимать на клавиши, глядя на руки. Однако ее пальцы не могли пошевелиться. Странно, но когда она смотрела на них, то они не двигались ни на сантиметр.
Стоило ей обратно перевести взгляд на монитор, как в ее пальцы словно что-то вселилось и они проворно забарабанили по клавиатуре.
Эмили вскрикнула. На ее глазах буквы начали складываться в страшную надпись:
– УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ, УБЬЮ ТЕБЯ.
В панике она отдернула руки от клавиатуры и резко обернулась. Заполонившие экран буквы резко исчезли, а на их месте возникла странная картинка. Неужели это были надгробия?! Но только она подумала об этом, как изображение начало отдаляться. Могильные плиты оказались зубами, снятыми крупным планом. Картинка становилась все дальше, и тут огромный зубастый рот захлопнулся. Теперь на Эмили исподлобья глядела женщина с жутким выражением лица.
Женщина вновь оскалилась, стиснув зубы. Она не издавала ни звука, однако Эмили показалось, будто она слышит протяжный крик «Убью!».
Снова открыв рот, женщина забормотала: «Убью тебя, убью тебя, убью тебя…»
От страха Эмили не могла даже кричать. Горло так сильно сдавило, что она начала задыхаться. Поднявшись с места, выставила перед собой спинку стула и попятилась назад. Попутно схватила свою сумочку, внутри которой лежали чековая книжка и платежная карта Банка Калифорнии со всеми ее сбережениями.
Она выбежала в коридор, ярко освещенный флуоресцентными лампами, повернула налево и подошла к лифту. Держась за каменную стену в лифтовом холле, нажала кнопку вниз. Сигнал прозвенел моментально, заставив ее вскрикнуть. Оказывается, лифт был на этом этаже.
Двери распахнулись. Внутри тесной освещенной кабины ее неподвижно поджидала женщина с жутким выражением лица. Одетая в белое платье, она была как две капли воды похожа на ту, что только что появилась на экране.
С воплем Эмили ринулась прочь от лифта к эвакуационной лестнице. Добравшись до конца коридора, открыла дверь на лестницу, и тут прямо перед ней выросла большая фигура. Громко закричав, Эмили упала на пол.
– Что такое? Вы в порядке? – спросил мужской голос сверху.
Слава богу, это охранник… В здании был введен усиленный режим безопасности, и здесь часто совершали обходы. Мужчина помог ей подняться за руку и проводил до подземной парковки. Здесь она села в свою «Тойоту» и, поблагодарив его, двинулась в путь.
Проехав через деловой центр, где ночью было совсем безлюдно, Эмили свернула с Четвертой улицы на Пятую магистраль и направилась домой в Анахайм[315]. Наконец она съехала с магистрали на темную улицу в жилом квартале и остановила «Тойоту» на лужайке возле дома. Сейчас было не время загонять машину в гараж.
Как только она отперла входную дверь и зашла в дом, то первым же делом зажгла все лампы – сначала в гостиной, затем в коридоре, ванной, кухне и кладовой. Из холодильника достала бутылку с водой и, наполнив стакан, залпом осушила его. Затем облегченно присела на кухонный стул и попыталась прийти в себя. От одной мысли, что завтра придется снова ехать в офис, по коже пошли мурашки.
Внезапно весь дом вздрогнул, и Эмили непроизвольно вскрикнула. Заработал измельчитель отходов под сливом мойки. Подскочив к стене, она нажала на выключатель. Странно, но измельчитель был выключен с самого начала. Она попробовала нажать на кнопку несколько раз, но никакого эффекта не было. Измельчитель так оглушительно дребезжал, что даже пол кухни вибрировал.
Из-за тряски начали раскрываться дверцы шкафчиков. Вниз попадали консервы, перечница, пакет с сахаром, бокалы для вина, ножи и вилки. Эмили в ужасе отшагнула к стене, и тут по ушам ударил пронзительный звук: взорвалась розетка в районе ног. Из нее выскользнули провода, похожие на извивающихся змеек, и свернулись вокруг запястий Эмили. На шее она тоже ощутила холод.
Оказалось, провода свисали и с потолка, но из-за измельчителя она не обратила на них никакого внимания. Люстра еще раньше упала на пол, разбившись на мелкие осколки.
В коридоре тоже раздавались хлопки, грохот и звук бьющегося стекла – должно быть, взрывались розетки. Дом сошел с ума. Эмили долго кричала, но и ее голос наконец стих. От боли она больше не могла издавать ни звука. Провода так опутали ее тело, что ноги чуть ли не отрывались от пола.
В коридоре показалась женщина в белом платье. Беззвучно войдя на кухню, она остановилась напротив Эмили и спросила:
– Узнаёшь меня?
Губы у нее совершенно не двигались.
– Я Тери, – назвалась она, прежде чем Эмили успела что-либо сказать. Измельчитель продолжал шуметь.
Сквозь боль Эмили пыталась понять, где же видела эту женщину. Они как будто встречались не первый раз…
Это же героиня одноименного бестселлера Диза! Ту книгу даже экранизировали. Но неужели перед ней правда стояла она? Она ведь была лишь выдумкой Диза…
В момент, когда Эмили вспомнила, что в книге Тери перерезали горло, с полки лавиной посыпались ножи. Один из них взмыл в воздух и воткнулся ей в шею.
Дом Шэрон Мур располагался в Беверли-Хиллз на Карла-ридж. Чтобы добраться до него, нужно было проехать с Дохени-роуд на Скайлер-роуд, а затем свернуть направо, немного не доезжая до пересечения с Беверли-Крест-драйв, где когда-то находился дом Рока Хадсона[316].
В летних солнечных лучах горели алым пламенем цветы канны. Казалось, Беверли-Хиллз, где и по сей день проживало немало знаменитостей, раскинулся посреди леса. Богачи не жалели денег на зелень, и, пожалуй, именно здесь, в самом сердце Лос-Анджелеса, природа была пышнее всего. В этом городе, возникшем практически посреди пустыни, больше всего средств уходило не на здания, упирающиеся в небо, и не на многоуровневые развязки автострад, напоминавшие огромные кровеносные сосуды, а на зеленые насаждения.
За последние пару лет Шэрон Мур появилась в нескольких кассовых фильмах, и сразу в трех из них она исполняла главные роли. Все они были сняты кинокомпанией «Метро-Голдвин-Майер», а один из них, «Пинцет», был основан на книге Майкла Баркли. И Райан, и Льюис смотрели его не в кинотеатре, а по кабельному телевидению.
Шэрон была актрисой с необычной красотой и безупречным чувством стиля – пожалуй, ее можно было назвать одним из лиц современного Голливуда. Ее визитной карточкой был волевой характер, хотя то же самое можно было сказать обо всех актрисах, проживающих в Голливуде. Однако, наряду с умением хорошо танцевать и отыгрывать боевые сцены, в ней присутствовала и интеллигентность – некогда она училась на адвоката. Говорили, что сейчас у нее есть частный самолет и даже лицензия пилота.
Обоим следователям приходилось допрашивать голливудских актрис, но звезду такой величины – впервые. Было довольно приятно остановить «Додж» у обочины Карла-ридж, обогнуть желтый пожарный гидрант и направиться к дому Шэрон Мур мимо уличных фонарей Беверли-Хиллз, похожих на цветы лука. Наверняка все коллеги позавидовали бы им.
Сверкавшая на солнце дорожка прямой линией пересекала газон и упиралась в изысканную металлическую калитку. Детективы уже почти дошли до ее конца, как вдруг позади них остановился микроавтобус с броской надписью «Старлайн турз». Одни пассажиры остались на своих местах, другие, пригнувшись, начали щелкать затворами камер в сторону детективов. Разумеется, фотографировали они не сотрудников полиции Лос-Анджелеса, а дом гораздо более известной Шэрон Мур.
Подобрав провинциалов со всех концов Америки на одном из городских перекрестков, автобус возил их на экскурсию мимо домов знаменитостей. В Беверли-Хиллз был запрещен въезд на крупногабаритных автобусах, поэтому для подобных туров использовали микроавтобусы. Наверняка для артистов было настоящей пыткой постоянно лицезреть их перед своими домами.
На воротном столбе располагалось переговорное устройство. За каменными столбами, как и на большинстве участков в Беверли-Хиллз, густо росли деревья. Между ними пролегала галечная дорожка, ведущая к главному входу. Роскошный особняк Шэрон, в экстерьере которого сочетались камень и деревянные элементы, напоминал дорогой охотничий домик.
Хотя Беверли-Хиллз считался районом проживания кинозвезд, это было уже не совсем так. Их дома относились скорее к экономклассу. А вот роскошные каменные особняки, чем-то похожие на небольшие европейские замки, принадлежали предпринимателям – сейчас именно они были основным контингентом Беверли-Хиллз. Современные звезды больше присматривались к Малибу на побережье океана. Посреди этого города бизнесменов дом Шэрон Мур смотрелся даже скромновато.
Переговорное устройство, утопленное между камнями, продолжало неприветливо молчать. Детективы не договаривались о визите по телефону и не связывались с агентом, поэтому на встречу с Шэрон особо не рассчитывали. Однако они надеялись, что в доме есть телохранитель или ассистент, от которых можно будет получить какую-нибудь информацию.
Льюис на пробу толкнул металлическую калитку рукой. Тихо скрипнув, она сдвинулась где-то на дюйм – значит, на ключ ее не заперли. Райан снова обернулся за спину, но экскурсионного автобуса с провинциалами уже и след простыл. Тогда он кивнул напарнику и толкнул калитку.
В конце июня солнце в Лос-Анджелесе палило нещадно. На ясном небе не было ни облачка; по цвету оно было не голубым, а скорее даже ультрамариновым. Мечтая поскорее очутиться в тени, детективы пошли по галечной дорожке к входу.
У Шэрон был прелестный трехэтажный дом с белыми оконными рамами, за которыми висели розовые шторы. Пока что она была не замужем. Конечно, у нее вполне мог быть возлюбленный, но общественность о нем ничего не знала. Как дом женщины, в одиночку живущей в Беверли-Хиллз, он был не слишком вычурным, а как дом звезды не был и чрезмерно скромным. Пожалуй, он воплощал собой умеренность.
Детективы дошли до больших резных дверей из дерева. По бокам от них, словно суровые привратники, стояли обнаженные мужские скульптуры. Каменные стены частично покрывал плющ.
Коснувшись дверного молотка в форме львиной морды, Райан с удовольствием погладил его, а затем постучал по двери. Об их визите в дом знаменитой актрисы, имеющей поклонников по всему миру, возвестил очень тихий звук. Но наружу никто не шел, и они продолжали стоять перед входом в недоумении. Райан еще раз постучал, но вряд ли от этого был бы какой-то толк.
– Наверняка дом выглядит внутри как шкатулка, – сказал Льюис.
– Внутри должно быть полным-полно прислуги, которая с огромной радостью убирает все эти разбросанные драгоценности, – ответил Райан. Сжав ручку, он потянул дверь на себя. Как ни странно, она с легкостью сдвинулась примерно на дюйм. – Вот ларчик и открылся…
Райан открыл дверь пошире. Первым, что они увидели, был очень просторный холл с каменным полом. В середине восседала золотая статуя льва – вероятно, подарок от кинокомпании[317]; Райан припоминал, что где-то читал статью об этом.
Слева и справа были лестницы, ведущие на второй этаж. Обе делали плавный поворот и сходились в одной точке над головой у льва. После ослепительного солнца все казалось детективам очень мрачным.
– Добрый день! Есть кто-нибудь дома? – громко крикнул Райан. Его голос прокатился по комнате с легким эхом. – Зайти, что ли, в другой раз? – сказал он уже как-то робко.
У Шэрон Мур наверняка было с десяток виртуозных адвокатов. «Следователи без ордера заходят в дом известной актрисы!» – газетные заголовки уже плыли у Райана перед глазами.
Ни Райан, ни Льюис не были горячими поклонниками желтой прессы, докладывающей о последних событиях из жизни голливудских звезд, а потому ничего не знали о том, чем сейчас занята Шэрон и с кем из мужчин встречается. Им следовало связаться с ее агентом и нанести повторный визит, уточнив ее расписание. У них ведь не было конкретного дела к ней. Они лишь хотели получить информацию о Майкле Баркли, с которым у нее был запланирован обед на выходных. Все это можно было бы устроить и по телефону.
Похлопав Льюиса по плечу, Райан развернулся обратно и уже собрался было выйти под надоевшее солнце, как Льюис придержал коллегу. Поправив очки, он уверенно вошел в холл. Райан, настроенный не столь храбро, остался позади.
– Смотри. – Льюис указал пальцем на щеку блестящего льва. На ней виднелась маленькая надпись «Помогите!», сделанная, кажется, красной помадой. Из-за яркого солнца буквы было трудно заметить. Льюис приблизился к статуе.
– А не кровь ли это, часом?
Только сейчас Райан наконец подошел к нему. Возможно, тут проходила вечеринка и кто-то из гостей пошутил.
Они вдвоем присели на корточки у лап льва. На поверхности статуи виднелось множество темно-красных точек, похожих на кровавые пятнышки. Глядя на них, Райан рассудил, что уходить пока рано. Он открыл дверь в глубине холла и еще раз крикнул слова приветствия, но ответа по-прежнему не было.
Райан первым вступил в коридор, который начинался за дверью. Заметив на полу стеклянные осколки, следователи быстро направились к ним. От большого настенного зеркала осталась лишь рама. Выглядело все так, будто по нему со всей силы ударили чем-то твердым. Тут и там на стене виднелись маленькие треугольные отверстия, возле одного из которых было нацарапано красным: «Помогите!» Подойдя ближе, Райан обнаружил возле надписи множество кроваво-красных брызг.
Справа и слева по коридору было несколько дверей. Каждый раз, открывая дверь после предварительного стука, Райан и Льюис видели комнату в чудовищном состоянии. Повсюду были разбиты лампы и сломана мебель. За одной из дверей обнаружился зал для вечеринок, где стояло пианино. На него было больно смотреть: черный корпус разбит, сквозь свежие проломы в дереве виднеется длинный ряд струн…
– Страшная, однако, шкатулка, – сказал Райан. – Похоже, с Шэрон Мур что-то приключилось.
– Здесь одни руины. И никого нет.
Райан вспомнил отрывок из «Зоны дьявола», в котором вымышленная героиня пришла в реальный мир, чтобы отомстить писателю Дизу. Сначала она приняла облик индейской девушки, а затем женщины по имени Тери. Жестоко убив своего создателя, она расправилась с его девушкой Эмили и вознамерилась разрушить до основания дома его друзей, а их самих похитить и замучить до смерти.
Детективы прочесали каждый сантиметр дома Шэрон. Везде картина была просто ужасающей, совсем не такой, как они ожидали, находясь на улице. Как ни странно, никаких признаков человеческого присутствия не было.
– Эй, пойди-ка сюда! – громко крикнул Льюис. Сейчас он стоял на просторной кухне, служившей продолжением зала. Приготовленную здесь еду можно было донести по специальному коридорчику до закругленного обеденного стола, который выдавался из стены зала подобно полуострову.
Войдя на кухню, Райан увидел Льюиса, стоящего с кастрюлей для тушения и кофейником в руках.
– Взгляни-ка, тут в кастрюле суп, а кофейник до краев заполнен кофе. Кухня в полном порядке. Никаких следов крови.
Льюис поднес нос к кастрюле и понюхал.
– Еще не испортился. Вижу суповые миски, чашки, ножи, вилки… Может, на Шэрон кто-то напал, пока она готовила или ела?
– Хм, похоже, она и готовила хорошо…
Вернувшись в вестибюль, они поднялись на второй этаж. Однако почти ничего странного там не было. Все книги в читальном зале аккуратно стояли на полках.
В спальне следователи обнаружили кое-что, наконец пролившее свет на произошедшее. Возле телефона лежал блокнот, в котором наскоро было написано: «Если так будет продолжаться дальше, меня похитит и убьет чудовище».
Полицейские переглянулись. Райан оторвал листок с надписью и, положив его внутрь своей записной книжки, отправил во внутренний карман пиджака.
– Ну-ка взгляни. – Льюис вновь похлопал его по плечу. Напротив кровати стояло большое зеркало. – Судя по ситуации, Шэрон Мур заранее предполагала, что чудовище ее похитит. И в один день – или же одной ночью – так и произошло. Прямо как с Майклом Баркли.
– Похоже на то, – согласился Райан. – Выходит, она предчувствовала такой исход, а Баркли – нет… Но почему только она? Не кажется тебе это странным? Произошедшее точь-в-точь повторяет сюжет «Зоны дьявола». При этом Баркли, ее автор, ничего не подозревает, а вот его подруга – наоборот…
Льюис ничего не ответил, а лишь задумался, приложив пальцы к губам.
– Не знаю, что и думать. Ясное дело, что мы не персонажи и никакая Тери не восставала из мертвых. Так что либо это совпадение, либо кто-то все обставил это как в книге.
Хорошенько подумав, Льюис ответил:
– Да, я тоже так думаю. По-моему, кто-то позаимствовал сюжет у Баркли и разыграл постановку. И этим кем-то мог быть только убийца, пытающийся выдать свои преступления за проделки чудовища.
– Но зачем?
Быстро обернувшись, Льюис сказал:
– Мистика уже вышла из моды. Какой толк преступнику обставлять все именно так?
– Погоди-ка, об этом потом. Сначала надо разобраться с Шэрон Мур и ее предчувствием. То есть она предполагала, что кто-то подобным способом собирается убить ее и Баркли. Поэтому написала на зеркале и в блокноте «чудовище». Значит, это послание нам.
– Не думаю, – прямо сказал Льюис. – В таком случае она написала бы имя человека, а не «чудовище».
– А что, если эту запись сделала не Шэрон, а кто-то еще?
– Если в блокноте писала она, то на зеркале и стене тоже. Почерк совпадает.
– Чудовище похищает красавицу… Это уже не мистика, а сюжет немого фильма.
– И куда же оно потом утаскивает ее? И зачем?
– В любом случае заняться Шэрон мы пока не можем. Заявления о розыске не подавали. Выкупа преступник не требовал, трупа тоже нет. Кто знает, может, известную актрису похитил извращенец, которому ударили в голову наркотики… Или же она поссорилась с любовником… Если Мур засвидетельствует об этом в суде, то смеяться будут уже над нами. Так что лучший вариант – поскорее отсюда уходить.
Райан направился в коридор.
– А ты, когда ссоришься с женой, тоже пишешь «чудовище»? В собственном доме? – сказал Льюис. Райан остановился.
– Бывает, хочется написать.
– А потом крушишь дом?
– Будь у меня дорогущая страховка, я бы, может, так и сделал. Вдруг у нее парень – профессиональный рестлер?
– Если так, то понятно, к чему здесь «чудовище». Но стала бы она действительно так поступать, вопрос другой… – размышлял Льюис. – Ребята из Голливуда для меня по-прежнему загадка. Да что там, вся страна постепенно сходит с ума. Что ни сломай, все застраховано. Убил кого-то, находясь под кайфом, – прибегает адвокат и искусно несет полную чушь. Даже в суде подкупают свидетелей, и все превращается в фарс.
– И лучше всех в этом деле подкованы голливудские актеры.
– Кто, черт возьми, сделал эту страну такой?
– Думаю, полчища адвокатов… Ну ладно, пошли отсюда.
Агентство Шэрон Мур находилось на бульваре Уилшир, на двадцать первом этаже цилиндрического небоскреба, в обиходе называемого Миллер-билдинг. Дорога от дома Шэрон заняла бы всего минут десять на автомобиле. Позвонив секретарше, Райан и Льюис выяснили, что агент актрисы Джон Кимберли освободится только через час. Поэтому сперва они отобедали в ресторане быстрого питания на Мелроуз-авеню, а затем уже выдвинулись к Миллер-билдинг.
Из окна приемной открывался прекрасный вид на склон горы со знаменитым знаком «HOLLYWOOD» и обсерваторию в парке Гриффит. Из-за тонировочной пленки посетителям казалось, будто они рассматривают сияющий мир за окном через стекла солнцезащитных очков. Кондиционер работал на славу. В назначенный час Кимберли, одетый в дорогой костюм, предстал перед детективами и после обмена рукопожатиями актерским жестом предложил им сесть на диван. Райан сообщил, что они только что побывали в доме Шэрон Мур.
– Я-то думал, что видные голливудские актрисы живут с телохранителями и прихлебателями…
– Актрисы актрисам рознь, – развел Кимберли руками. – Есть и такие, как вы описали, а есть и те, кто живет в одиночку.
– Но неужели Шэрон Мур стала бы жить одна?
– Вообще-то да. Как ни странно, таких актрис довольно много. Конечно, к ним приходят домработницы, но в доме у себя они их не селят. Я и сам рекомендую актрисам такой вариант. Когда постоянно с кем-то живешь, то привыкаешь к ним и теряешь бдительность. На этой почве могут возникнуть неприятности.
– Пожалуй, – согласился Райан.
– А вам доводилось бывать в Париже? – внезапно спросил Кимберли.
– Нет. – Оба покачали головой.
– Каждый второй парижанин живет в одиночестве. А еще у них самый высокий в мире уровень потребления успокоительных. Жители Голливуда похожи на них… Так что же вы хотели спросить о Шэрон?
– Вопроса два. Изначально был один, но только что прибавился второй.
Райан рассказал об убийстве именитого писателя и упомянул, что на выходные у Шэрон был назначен с ним обед, а значит, она могла что-то знать.
– Ясно. Про мистера Баркли я с ужасом узнал в утренних новостях. Пока в мире есть наркотики, идиотам не будет ни конца ни краю. А второй вопрос какой?
– Не было ли в последнее время в жизни мисс Мур каких-либо странностей?
Кимберли немного помолчал.
– Мой долг – защищать ее интересы. Что именно вы хотели бы узнать?
На этот раз была очередь Райана и Льюиса молчать. Поколебавшись, Райан наконец сказал:
– Дом Шэрон не был заперт на ключ. В холле у входной двери обнаружились кровавые пятна и надпись «Помогите!», сделанная губной помадой.
– Говорите, на ключ не был заперт? – Кимберли нахмурился.
– Да. Как и металлическая калитка снаружи, и все остальные двери. На стенах в коридоре было множество дырочек, пианино и зеркало кто-то разбил. Повсюду стоял ужасный бардак.
– Вы просто так зашли к ней в дом?
– Уверен, вы нас поймете, мистер Кимберли. У входа мы обнаружили пятна крови и сообщение с просьбой о помощи. Мы не можем не принимать во внимание вероятность, что Шэрон Мур прямо сейчас находится в опасности. Нельзя терять ни минуты.
– Уверен, поводов для такого волнения нет. – Кимберли всплеснул руками. – Я прекрасно понимаю, что у вас не было дурных намерений. Хочу лишь подчеркнуть, что сегодня в вашем распоряжении оказалась информация на сотни тысяч долларов. Если вы понимаете мой намек, то мне больше нечего сказать. А какие еще странности были в ее доме?
– Надпись «чудовище».
– «Чудовище»? А где она была?
– На зеркале и в блокноте в спальне. – Достав листок из записной книжки, Райан протянул его Кимберли.
– Даже я еще не бывал у нее в спальне…
Детективы сделали вид, что пропустили его иронию мимо ушей. Райан также рассказал о том, что они нашли на кухне.
– Ясно, – вздохнул Кимберли. – Позвольте, я сниму копию.
Подойдя к письменному столу, он нажал на кнопку внутреннего телефона и вызвал секретаршу. Когда та зашла, передал ей записку Шэрон, полученную от Райана, и попросил ее сделать копию.
– Возможно, это прозвучит странно… – сказал Кимберли неожиданно веселым голосом. – Но в эти четыре недели я тоже не встречал Шэрон.
– И это не мешало вашей совместной работе? – спросил Льюис.
– Так пожелала сама Шэрон. Сейчас она в отпуске. Конечно, по телефону мы общались, и по факсу тоже. Но лично я ее не видел.
– Почему?
– Таковы уж актрисы. Но, по моему личному мнению, она была так подавлена и не хотела ни с кем видеться из-за «чудовища».
Лица детективов стали напряженными.
– Да-да, из-за него. Для нас слово «чудовище» всегда означало одного и того же конкретного человека. Сейчас я вам кое-что покажу…
Поднявшись с дивана, Кимберли прошел мимо своего стола к выдвижным ящикам, достал из верхней секции маленький ключик и помахал им в воздухе. Затем, словно готовясь показать фокус, подтянул рукава пиджака и торжественно открыл ключом какой-то ящик.
– Есть у меня кое-что важное, – сказал он. Когда выпрямился, в его руках оказалась толстая пачка конвертов.
Задвинув ящик обратно, Кимберли не спеша обошел стол, уселся на прежнее место и положил конверты на стол возле мраморной шкатулки для сигар.
– Письма с угрозами, которые получала Шэрон. Весь этот год, что они приходили, она всегда называла «чудовищем» именно ее.
– Ее? Так эти письма…
– …От женщины.
– Все приходили от нее?
– Да. И у отправительницы не всё в порядке с психикой.
– Позволите взглянуть? – спросил Льюис.
– Конечно.
Следователь нетерпеливо снял резинку со стопки писем. Кимберли тем временем продолжил:
– Вы сказали, что дверь в дом Шэрон была открыта… И входные ворота тоже?
– Да.
– Шэрон очень осмотрительна. Она ни за что не стала бы оставлять дом незапертым. Наверняка к ней приходил кто-то, кого она знала.
– Значит, она знакома с женщиной, от которой приходили письма?
– Да.
Райан и Льюис прочитали имя, написанное на конверте размашистым почерком.
– Леона Ма…
– Мацудзаки. Японка.
– А-а, Леона Мацудзаки… Знаю такую, – сказал Райан. На лице Льюиса мелькнуло удивление.
– Она ведь тоже знаменитость. Неужели она отправляла Шэрон угрозы? Да уж, сплетня на сотни тысяч долларов… И что же, об этом пока никому не известно?
– От прессы мы это скрываем. Вам я доверяю, поэтому и делюсь этой информацией.
– Обычным людям вроде нас обе они казались довольно неглупыми. Если Шэрон Мур создала себе образ интеллигентной красавицы, то Леона Мацудзаки – эдакая спокойная интеллектуалка.
Секретарша вернулась с копией. Поблагодарив ее, Кимберли вернул детективам оригинал.
– В принципе, их можно назвать актрисами одного типажа. Но, прочитав эти письма, вы волей-неволей согласитесь, что у этой японки проблемы с головой. Взгляните на четвертое. Она пишет про ошибки с произношением у Шэрон в «Правах арестанта», про то, что в их совместной сцене в лифте из «Танца с ловушкой» она встала не вровень с ней. Везде, где только можно, придирается к музыкальной сцене в «Старом Шанхае»: якобы Шэрон не попадала в ноты, недостаточно высоко поднимала ноги, неправильно держала руки и плохо отрепетировала танец. В конце концов она заключает, что Шэрон не тянет на звание звезды мюзиклов. Здесь десятки критических выпадов, и иначе как паранойей я назвать это не могу. Не исключаю, что она просмотрела пленку с тысячу раз… Но писем Леоне было мало – она стала названивать Шэрон. Как только посыпались угрозы, та не на шутку перепугалась и ни шагу не ступала из дома. Как я уже сказал, все эти несколько недель она общалась со мной только по телефону. В отличие от Леоны, Шэрон никогда не любила выходить на люди, а теперь ей еще больше расхотелось это делать. Я и сам более не намерен оставлять все с Леоной как есть.
– А я слышал, будто бы Леона и Шэрон близко дружили, – сказал Райан.
– Прежде да. Но два года назад, после того как на горизонте замаячил новый музыкальный фильм, они разругались в пух и прах. Леона не имела ни малейшего намерения уступать главную роль. Однако кандидатуру Шэрон поддержало много людей, и, не желая идти на попятную, Леона стала странно себя вести. История, старая как мир… Тех, кто верил в талант Шэрон, она тоже начала изводить угрозами. На самом деле все в наших кругах были в курсе.
– Значит, Мацудзаки требовала у мисс Мур выйти из гонки за главную роль?
– Да, запугиванием и грязными нападками. Шэрон рассказывала, что та даже отправила ей дохлую змею.
– И что же Леона обещала сделать, если она не откажется от роли?
– Классика жанра – что Шэрон серьезно пострадает и больше не сможет играть. В конце концов она уже начала намекать на убийство. Взгляните на письмо.
– Это частая история в Голливуде? – спросил Льюис.
– Очень редкая.
– А Леона Мацудзаки всегда была такой?
– Ее репутацию в Голливуде никак нельзя назвать хорошей. Я слышал, что и на родине ее не очень-то жалуют. Что ж, во все эпохи даже в самых благополучных краях бывали такие проблемные женщины.
– В Голливуде уж точно.
– Она из тех, кто ради своих целей пойдет по головам. Впрочем, ей можно и посочувствовать, ведь ей не вписаться в наш мир.
– Потому что она иностранка?
– Судьба Казановы[318] была такой же. Американский шоу-бизнес суров к иностранцам.
– Так чем закончилась история с музыкальным фильмом? Его начали снимать?
– Начали. Съемки уже должны быть завершены примерно наполовину. Сейчас их приостановили, но двадцатого июля в Израиле должны начаться натурные съемки.
– Всему виной конфликт между Шэрон и Леоной?
– Нет, этот перерыв был запланирован. В июне многие актеры заняты на других съемках, к тому же в фильме нужны зимние сцены.
– Так чем закончилась борьба за роль?
– Нечестными методами эта азиатка таки урвала ее. Откровенно говоря, я тоже был возмущен.
– А что насчет мисс Мур?
– Сценарий подправили так, чтобы между главной героиней и ее приемной матерью была небольшая разница в возрасте.
– Специально для Шэрон?
– Да.
– То есть она будет играть роль матери бок о бок с актрисой, с которой у нее настолько отвратительные отношения?
– Все работают как возле бомбы. Но для Голливуда это не такая уж необычная ситуация.
– Это как если бы боксер вышел в ринг с грозным тренером, – пошутил Льюис. Плечи Кимберли задрожали от смеха.
– Любопытная она женщина, – сказал Райан.
– Она опасная женщина. Во время съемок пребывает в стрессовом состоянии, так что сейчас опасна вдвойне. Я с ней встречаться не стану.
Сквозь смех Райан проговорил:
– Вы так говорите, будто она не человек, а голодная тигрица.
– Очень скоро вы поймете, что разница невелика.
– А судимость у нее есть?
– То, что у нее ее нет, – восьмое чудо света. Но это вопрос времени, наверняка она до сих пор умело скрывала ее.
– Вы как будто хотите нам что-то сказать… Вам известно что-то конкретное?
Многозначительно рассмеявшись, Кимберли сказал:
– Она посещает психиатра, и не раз в неделю, как раньше, а два. У нее уже поехала крыша, от запредельного стресса она не может себя контролировать. Конечно, я не врач, но мне понятно, что с ней. И точно так же я понимаю, почему она повела себя таким образом с Шэрон. Временами она выглядит потерянной, превращается в бледную тень самой себя. Но вместе с тем невероятно привязана к своей работе и буквально сливается с каждым своим персонажем. В такие моменты мораль для нее ничто не значит. Таково мое личное мнение, и я надеюсь, что вы примете его к сведению. На вашем месте я обратил бы на нее внимание в ходе расследования зверского убийства Баркли. Больше это просто некому сделать. Не хочется, чтобы вы попусту теряли время.
– Мацудзаки тоже близко знала Баркли?
– Когда-то они были очень близки. Наверняка и сценарий фильма писался не без его помощи.
– Близки, значит?
– Да, пока Баркли не познакомился с Шэрон.
Льюис скрестил руки на груди, а Райан почесал подбородок.
– Ясно-ясно…
– В конечном счете Майкл Баркли выбрал Шэрон Мур. Ходили слухи, будто из-за этого визиты Леоны к психиатру и участились. Когда я услышал утренние новости, то первой мне вспомнилась именно она.
– А где она живет? – сказал Райан, опуская взгляд на конверт.
– Здесь адрес не указан. Вьюмонт-драйв, двести девяносто три. Ее дом находится чуть восточнее Беверли-Хиллз. Слышал, что Леона ищет квартиру, но, вероятно, пока она все еще живет там.
– Одна?
– Я не слышал, чтобы она выходила замуж, так что, похоже, да. У нее не тот характер, чтобы с кем-то жить.
– А агентство?
– Ею занимается агентство «Вермонт» неподалеку от парка Гриффит. Вермонт-авеню, четырнадцать ноль семь.
– Вы нас очень выручили… Кстати, как поступим с Шэрон Мур? Будете подавать заявление о розыске?
– Подождем еще два дня. Если на тот момент никаких вестей не будет, то подадим. Мы ведь только вчера говорили по телефону, так что я не очень верю в ее исчезновение.
– Там была кровь.
– Группа крови как у нее?
– Пока не знаем.
– Тогда прошу вас выяснить это как можно скорее.
– Надо же, как вы спокойны…
– Уверен, что с ней всё в порядке. От того, что я буду изображать перед вами смятение, ничего не изменится.
– А частного детектива будете нанимать?
– Если вы против, мы не станем это делать.
– Вряд ли он может сделать больше, чем мы.
– Что же, тогда немного подождем.
Кимберли поднялся и протянул им руку для рукопожатия, как бы намекая, что отведенное им время подошло к концу. Следователи тоже встали и по очереди пожали ему руку.
– Ах да, еще одно, – обернулся Райан, уже направляясь к выходу. Кимберли вопросительно посмотрел на него. – Как называется тот фильм, что находится в производстве?
– «Саломея», – не моргнув глазом, сказал Кимберли.
Детективы, будучи культурно подкованными людьми, застыли на месте.
– «Саломея»?..
– Да. Нетленная библейская история о роковой женщине. Вкусив успех «Аиды»[319] два года назад, Леона Мацудзаки пожелала на сей раз примерить на себя образ Саломеи.
– Вот так совпадение…
Кимберли развел руками:
– Полагаю, вы поняли, почему я сказал, что гоняться за Шэрон Мур – пустая трата времени? Да, той самой Саломеи, что убила отвергшего ее мужчину только ради того, чтобы бесконечно целовать его, а затем положила его отрубленную голову на серебряное блюдо и танцевала с ней… Да уж, сейчас Мацудзаки и впрямь больше подходит на эту роль, чем Шэрон, – сказал он веселым тоном.
Вернувшись в автомобиль, Райан и Льюис свернули c Мелроуз-авеню направо на бульвар Ла-Сьенега и поехали в гору на север, до перекрестка с бульваром Сансет. Квартал, где проживала Леона, располагался к Голливуду еще ближе, чем Беверли-Хиллз.
– А предприимчивый этот Кимберли, – сказал Райан, поворачивая руль.
– Парни его породы и правят балом на этой фабрике грез.
– Ему говорят, что в доме Шэрон Мур бардак и кровь, а он и бровью не ведет…
– Для него актрисы – не более чем товар, машины для зарабатывания денег. Но вот Леона Мацудзаки меня удивила.
– Надо же, «Саломея»!.. Но зато дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки.
– Неужели это она прикончила писателя? Что же она намерена делать, похитив свою ненавистную конкурентку в работе и любви?
– Вероятно, то же самое, что и с Баркли, – просто убьет.
– Но почему не сделать это дома?
– Хм… В любом случае надо отправить в дом Шэрон криминалистов.
Льюис связался по телефону в машине с участком.
Свернув с бульвара Сансет на Миллер-драйв, они поехали по дороге, круто уходившей в гору. Стоило им заехать в уголок, утопающий в зелени, как вокруг резко исчезли машины.
На Вьюмонт-драйв было особенно тихо. Дом Леоны они определили сразу же. На светло-желтых камнях у дома были установлены фонарики вроде тех, что часто встречались на старых бензоколонках. Сквозь густую листву виднелся ярко-голубой бассейн. Ослепительно-белый, похожий на пирожное дом окружала широкая лужайка. Учитывая, что известная актриса жила в нем одна, он выглядел крайне незащищенным. Белые ворота были заперты. Следователи нажали на кнопку переговорного устройства на столбе, но никто не ответил. Как и в случае с Шэрон Мур, дома никого не было. Оставалось лишь договориться о встрече через агента и зайти в другой раз.
– Если хладнокровной убийцей окажется голливудская актриса, то для нас это будет сущий ад, – сказал Льюис, удаляясь от ворот. – Придется каждый раз вызывать ее на допрос через агента. И арест производить, заранее сверившись с ее графиком.
Детективы вернулись в «Додж». Дальше улица уходила в тупик. Проехав около десяти ярдов, Райан сделал разворот в три приема.
– Остановись-ка ненадолго, – сказал Льюис. Через зазор между деревьями виднелся городской пейзаж. Солнце уже начинало садиться. Невыносимая жара сменилась на вечернюю прохладу, и теперь находиться на улице было комфортнее. Суточный перепад температур в Лос-Анджелесе был довольно ощутимым.
– Красивый вид, – сказал Льюис.
– А как красиво смотрятся отсюда свалки!
– Это потому что отсюда совершенно не видно ни торчков, ни бомжей, ни наводнивших улицы шлюх.
– С этого ракурса даже самые захолустные районы между Голливудом и Инглвудом[320] кажутся прекрасными, как в восточных сказках. Удивительно, что мир актрис так похож на них.
– Но можно ли найти алмаз в навозной куче? Даже Беверли-Хиллз с изнанки таков же, как все эти ужасные районы.
Тут на дорогу аккуратно выехал роскошный европейский автомобиль с вытянутым корпусом.
– «Ягуар»?
– «Даймлер Дабл-Сикс», – поправил Райан.
«Даймлер» медленно выехал на Вьюмонт-драйв. Ворота за ним плавно закрылись. Внутри салона они мельком разглядели профиль женщины с длинными волосами.
– Это ведь Леона?
– Она самая.
Переглянувшись, детективы медленно двинулись вслед. «Даймлер» неторопливо ехал по Вьюмонт-драйв и, похоже, не собирался разгоняться. Спуск был длинным, однако стоп-сигналы на автомобиле не загорались. Вероятно, Леона ехала на второй передаче. «Для женщины водит очень даже прилично», – думал Райан, следуя за ней.
Выехав на бульвар Сансет, она тут же повернула направо на Ла-Сьенега и продолжила спускаться по склону на юг. Впереди по курсу был торговый центр «Беверли», популярный среди жительниц Лос-Анджелеса. Отправилась за покупками? Неужели известные актрисы тоже в одиночку ходят по магазинам? Даже Льюис, который обычно был не прочь пошутить, молча смотрел вперед.
Они подъехали к перекрестку с бульваром Санта-Моника. Горел красный свет. «Даймлер» перестроился на крайнюю правую полосу и, казалось, вот-вот остановится, но вдруг резко взвизгнул шинами и свернул направо.
Льюис перепуганно повернулся к Райану, и тот в спешке нажал на газ. Хотя был красный свет, слева машин не было, и, не став останавливаться, они устремились на бульвар Санта-Моника. Теперь вечернее солнце светило прямо в переднее стекло, из-за чего в глазах мелькали лишь пальмы у дороги. Детективы опустили солнцезащитные козырьки. «Даймлер» сильно оторвался от них, летя прямо навстречу закату. Двигатель «Доджа» рявкнул, однако у них было шесть цилиндров, а у нее – все двенадцать. К тому же Леона даже в одиночку отлично справлялась, лавируя между машинами со страшной скоростью.
– Она нас заметила! – прокричал Льюис.
– Но у нас на двери не написано «Полиция Лос-Анджелеса»! – крикнул Райан в ответ, крепко сжимая руль.
Гонка продолжалась уже несколько минут, однако сократить разрыв было непросто. «Даймлер» мчался так быстро, что ехавшие по бульвару автомобили начали сбавлять скорость и уступать ему дорогу. То и дело он менял полосу движения.
Очень скоро «Даймлер» оказался в Санта-Монике[321] и свернул налево, на бульвар Линкольн. Дальше повернул направо на Колорадо-авеню и только там уменьшил скорость. «Доджу» наконец удалось его нагнать.
– В один я момент я спрашивал себя, чем же все кончится. Погони на машинах я видел только в кино, – с облегчением сказал Льюис.
«Даймлер» выехал на дорогу вдоль побережья, откуда открывался вид на тихоокеанский закат.
– Впереди Марина-дель-Рей, там гавань для яхт.
«Даймлер» стал совсем плестись – водителя словно подменили. Впереди показались мачты яхт, пришвартованных в марине. Не включая поворотник, Леона внезапно перестроилась на левую полосу и остановилась. Наконец поворотник загорелся, и автомобиль стал ждать, когда прекратится поток встречных машин. Стараясь не слишком приближаться к нему, «Додж» тоже перестроился влево.
Встречные машины закончились. Плавно тронувшись с места, «Даймлер» поехал вглубь парковки яхт-клуба. Райан выбрал случайное парковочное место и, притворяясь, что ставит машину, наблюдал в зеркало заднего вида за перемещениями «Даймлера».
Его стоп-сигналы загорелись красным у границы парковки. Похоже, актриса поставила машину на ручник. Райан и Льюис выжидающе смотрели на нее, однако дверь все не раскрывалась. Тогда Райан снова завел машину, развернул ее и, готовясь в любой момент снова пуститься в погоню, сократил дистанцию между двумя автомобилями. Двигатель «Даймлера» отключили, так что он тоже решил повернуть ключ «Доджа».
Теперь «Даймлер» очутился прямо перед лобовым стеклом «Доджа». Детективы вместе приоткрыли двери, приведя в действие механизм ремней безопасности. Как и во многих американских автомобилях, ремни в «Додже» автоматически перемещались по рельсе вдоль окна при открытии двери, после чего человек мог выйти наружу.
Наконец дверь «Даймлера» открылась, и из нее показалась девушка в серовато-бежевом костюме, белой блузке и солнцезащитных очках «Рей-бен». Даже издалека было видно, насколько она красива. Райан с Льюисом тоже вышли на парковку яхт-клуба. От темного асфальта исходили остатки дневной жары, но ветер становился все прохладнее. Находиться на улице в пиджаке уже не было пыткой.
– Это же Леона, верно?
– Да, – ответил Льюис. – Та самая Леона Мацудзаки, которую я десятки раз видел по кабельному телевидению.
Леона поднялась по невысокой лестнице в помещение клуба. Немного выждав, детективы тоже зашли внутрь, но путь им преградила девушка:
– Вы члены клуба?
– Нет.
– Пришли арендовать яхту?
– Тоже мимо. Мы тут… – начал было Льюис, но Райан одернул его. Леона сидела у окна в баре для членов клуба и разглядывала вереницу мачт. Она была совсем близко, и шум привлек бы ее внимание.
– Нет, мы собирались здесь встретиться с одним из членов вашего клуба. Заглянем снова, когда наш друг придет, – сказал Райан.
Обойдя здание, они вышли на асфальтированный променад у моря, где едва не столкнулись с парочкой на роликовых коньках. С променада можно было спуститься на деревянный пирс, к которому были пришвартованы яхты. Отойдя подальше от клуба, они нашли место, откуда через окно просматривалось лицо Леоны в «Рей-бенах», и облокотились о металлическое заграждение.
– Ты посмотри, сколько тут яхт. Гораздо больше, чем машин на парковке.
– Из-за них даже океана не видно. Много же в Лос-Анджелесе богачей, – сказал Льюис и посмотрел вниз. Кое-где на воде виднелись масляные пятна, но в целом она была довольно чистой. По мокрым черным камням, облепленным морскими желудями, ползало несколько темных крабов.
Они стояли там где-то с полчаса. Ветер стал совсем холодным, солнце стремительно окрасилось в красный цвет и повисло прямо над линией горизонта. В прибрежных районах было заметно прохладнее, чем в центре.
– Эй! – Льюис изменился в лице и легонько ткнул Райана.
Через окно было видно, как Леона упала на пол. Подлетевший официант, придерживая ее, помог ей подняться.
– Что с ней такое?
– Она выходит!
Детективы быстрым шагом вернулись к клубу. Встав за кустами у входа на парковку, Льюис достал сигарету. Райан, который уже бросил курить, воздержался. Неважно, пошла бы Леона отсюда обратно к машине или к пирсу, они ее не упустили бы.
– Идет, – коротко сказал Райан. Повернувшись спиной ко входу в клуб, они приготовились к слежке. Прямо мимо них прошла брюнетка в «Рей-бенах». Левой рукой она в мужской манере обхватила сумку, а правую положила в карман брюк.
Дав Леоне немного пройти вперед, детективы пошли за ней. Какое-то время она шла по променаду, но затем спустилась по ступенькам на дощатый пирс и направилась в сторону моря. В воздухе повис легкий туман. Солнце как раз начало прятаться за горизонтом, однако пока что еще было светло.
Пирс представлял собой запутанную деревянную дорожку. Словно ценные экспонаты, по обе стороны от него выстроились красивые яхты разных размеров. Казалось, это была какая-то причудливая галерея на фоне малинового неба. У человека, зашедшего сюда впервые, это место и впрямь могло вызвать ассоциации с крупными галереями, многие из которых больше напоминали лабиринты.
Леона долго-долго брела по этому причудливому проходу. И вот дошла до его конца – дальше был только океан. Встав лицом к нему, она замерла.
Детективы отошли на боковую дорожку и укрылись в тени яхт.
Актриса стояла неподвижно, как статуя. Прошло пять, десять минут. Льюис бросил окурок в море. Видя, что торопиться некуда, он положил руки в карманы и с ухмылкой прошептал Райану:
– Красивая, что ни говори.
Пристально глядя на застывшую Леону, Райан молча кивнул. Однако в следующую секунду его лицо приняло озадаченный вид. Задрожав, как воздух в жару, Леона свалилась на пирс.
Льюис кинулся было на помощь, но Райан придержал его.
– Погоди. Опасности ее жизни нет.
– Она под кайфом, что ли? «Ангельской пыли»[322] приняла?
В последнее время этот наркотик часто употребляли чернокожие в трущобах. Со своего места им было отчетливо видно, как Леону трясет.
– Нет. От нее тело двигается по-другому.
Про «ангельскую пыль» говорили, что от нее человек начинает ходить как чудовище Франкенштейна.
Внезапно Леона резким движением сорвала с себя пиджак, так, что от него даже отскочила пуговица, и выбросила его в море. Некоторое время она продолжала сидеть со сгорбленной спиной.
– Как-то странно она себя ведет…
– Возможно, Кимберли прав.
Внезапно Леона поднялась на ноги и спешно пошла в их сторону, чуть ли не переходя на бег. Свернув на боковую дорожку, она пронеслась мимо следователей, притаившихся у яхт, и звучно зашагала обратно к клубу.
Когда Райан и Льюис вернулись на парковку, они увидели, как «Даймлер» отъезжает с выключенными фарами. Детективы поспешно запрыгнули в «Додж» и завели двигатель. Фары Леона включила, только когда свернула с Манчестер-авеню на Четыреста пятую магистраль. На страшной скорости она направилась по магистрали на север. «Даймлер» одну за другой оставлял позади себя машины, послушно соблюдавшие ограничение в пятьдесят пять миль в час – его скорость была где-то в два раза больше.
– Ее же доставят в участок за превышение, – сказал Льюис.
– Ерунда! Неужели штраф что-то значит для такой крупной звезды? Но с ней и вправду что-то не так. Есть у нее какая-то зловещая аура… А ты что думаешь?
– Конечно. В таких женщинах обычно таится огромное зло. Я вот намерен жениться на ком-нибудь попроще.
– Как ты благоразумен! – прокричал Райан.
Про себя он, однако, подумал, что устоять перед чарами такой женщины может быть очень непросто. Пожалуй, ее можно было назвать дикой кошкой. Грациозной кошкой с яркой, блестящей шерсткой, которую так и хотелось взять на руки. Посредственным мужчинам было не по силам поймать ее. И все же в любом из них пробудилось бы желание погнаться за ней по этой свалке, загнать ее в угол и хотя бы на короткий миг сделать своей.
Но сейчас эта прекрасная хищница не знала, что делать с самой собой. В душе Райан хорошо понимал ее. В молодости он ни в какую не хотел подстраиваться под скучных товарищей, однако и одиночество было для него просто невыносимо. В такие моменты он тоже иногда выезжал в чистое поле и просто гнал машину.
Съезжая с Четыреста пятой, «Даймлер» сделал резкий поворот направо на Десятую магистраль. Он вихрем проскользнул между двумя грузовиками, и те возмущенно загудели. Но «Даймлер» уже оставил их далеко позади и перестраивался на дальнюю левую полосу, ревя своими двенадцатью цилиндрами.
Слева проплывали силуэты небоскребов, громоздящихся в деловом квартале города. «Даймлер» на бешеной скорости несся вдоль них, но и «Додж» не отставал. Райан молился, чтобы они не наткнулись на дорожный патруль – не хотелось отдавать им столь ценную добычу.
На этот раз «Даймлер» держал путь на Сто десятую магистраль. Ни капли не сбавляя скорости, Леона проехала по плавному повороту наклонной дороги. На большой скорости детективов резко повело вбок внутри машины. Льюиса прижало к двери, и он вскрикнул.
Прорываясь на Сто десятую магистраль, в которую Десятая перетекала слева, «Даймлер» буквально перескочил на среднюю полосу. Водители ехавших позади машин испуганно жали на тормоза; из-под шин одной из них пошел белый дым. Но Райан тоже не сдавался и в погоне за Леоной лавировал то вправо, то влево. Тем временем сверху показался знак «101», и «Даймлер» влетел на магистраль.
Вскоре показался съезд на бульвар Сансет, а за ним и на Голливудский бульвар. Включив поворотник, Леона заехала в Голливуд, поднялась вверх по наклонной дороге и замедлила машину. Впереди был светофор, но, на ее счастье, горел зеленый свет. Удивительно, что она вообще сбавила скорость перед ним.
Солнце уже село. Заехав на Голливудский бульвар, «Даймлер» остановился возле музея восковых фигур неподалеку от Китайского театра. Стоп-сигналы и передние фары погасли. Припарковав «Додж» позади нее, Райан тоже выключил двигатель и фары. Однако Леона все никак не выходила. Что же она делала в машине?
Наконец дверь открылась. Кое-как выбравшись из машины, Леона подошла к входу в музей и о чем-то заговорила со смотрителем. Райан и Льюис тоже вышли из «Доджа» и, не запирая дверей, неторопливо зашагали по тротуару, попутно наблюдая за ней. Странно, они думали, что музей уже закрыт… Как только актриса исчезла за дверью, детективы быстро перехватили смотрителя и показали ему полицейские жетоны.
– Мы уже закрылись, но она умоляла ее пустить. Вы же за Леоной Мацудзаки пришли?
Следователей тоже впустили внутрь. Освещение в музее уже не горело. В темных нишах неподвижно стояли Элвис Пресли, Фрэнк Синатра, Элизабет Тейлор, Энн-Маргрет, Майкл Джексон и Долли Партон. В поисках Леоны следователи пошли вперед по безлюдному проходу, где стояла кромешная тьма. Впереди показался тоннель, возле которого висела табличка «Комната ужасов». Внутри их поджидали оборотень на кладбище, Дракула, стоящий на углу полуразрушенного дома, Франкенштейн в лаборатории, мумия в погребальном зале… Обычно в этих нишах и так стоял мрак, но теперь без освещения здесь было совсем темно. Не слишком-то уютное место.
– Не хотел бы я устраивать вечеринку в таком местечке, – прошептал Льюис.
– Ш-ш… – Райан придержал коллегу рукой.
В конце прохода, перед одной из инсталляций, виднелась стройная женская фигура. Солнечных очков на ней уже не было. Леона стояла абсолютно неподвижно, отчего и сама казалась восковой фигурой. Им не было видно ее лица, но, похоже, что-то завладело всем ее вниманием. Тихо переступая, к Райану и Льюису подкрался смотритель музея.
– Что это там? – спросил Льюис у него.
– Она приходит прямо перед закрытием и десятки минут смотрит только на те фигуры. Что бы мы ни говорили, она не обращает внимания. Только если подойти к ней и тронуть ее за плечо, она наконец приходит в себя и удивляется, что музей уже закрылся.
Райан сделал пару шагов в сторону, пытаясь понять, на что так завороженно смотрит знаменитая актриса.
– Ого… – невольно пробормотал он. Там была железная решетка, позади которой висел какой-то странный предмет вроде большой корзины.
– Огромная клетка для людей, – объяснил смотритель.
– Людей?..
– Да. Не слышали про нее? Клетка из легенды о страшной женщине из Восточной Европы – то ли Венгрии, то ли Румынии…
Детективы помогали головами – они такой не знали.
– Ее звали Эржебет Батори. Чудовищная женщина, безумная. Одну за другой она похищала девушек из городка возле своего замка, пытала их и убивала. Еще, говорят, выпускала у них кровь.
– Зачем? – спросил Льюис.
– Якобы для поддержания своей красоты. Пугающе звучит, да? Внутри той клетки висит вниз головой девушка.
– Вон там? – прошептал Райан. Смотритель кивнул.
– А в углу стоит приспособление под названием «железная дева». Страшная вещь, сделана с большой фантазией: если затолкать внутрь жертву и закрыть крышку, то множество игл на ее внутренней стороне медленно убьют ее. Подождите минутку, зажгу свет. – Сотрудник уже было пошел, но Райан остановил его.
– Погодите, мы спрячемся.
– Да ерунда, она уже все равно не заметит. Мыслями она где-то в другом месте. Я поклонник ее таланта, но мое мнение о ней потихоньку меняется. Жуткая она. Есть все-таки у знаменитых актрис странности…
С этими словами смотритель зашагал обратно к входу. Прозвучал глухой щелчок. Вокруг и под ногами загорелся тусклый мрачный свет. В бледных лучах показались оборотень на кладбище и Дракула в переулке.
В музее, где, кроме них, не было ни единого посетителя, пахло пылью и еще чем-то непонятным, наводившим уныние. То ли запах исходил от мастики, которой полировали пол у входа, то ли от восковых фигур. Была в нем какая-то мертвечина.
Детективы не сводили глаз с Леоны, окутанной приглушенным светом. Актриса по-прежнему стояла в трансе. Посмотрев в ту же сторону, что и она, Райан и Льюис увидели за решеткой жуткую худощавую женщину с орлиным носом, на вид среднего возраста; на ней были темные богатые одежды. Леона Мацудзаки глядела на ведьму так, словно готовилась к схватке с ней.
Тут ее голова медленно повернулась, и детективы вздрогнули. Они уже не первую минуту рассматривали страшных восковых кукол, но ни одна из них не наводила на них такой жути. В этот момент они одновременно подумали, что в актрису вселился какой-то дух.
Она как-то странно вела себя. Ее туловище не шевелилось – лишь голова механически поворачивалась, как от электропривода. Пожалуй, так могла бы двигаться одна из выставленных здесь кукол. Хотя детективы не особо увлекались творчеством Баркли, они отметили про себя, что сейчас Леона больше, чем любая из них, напоминает покойницу. Возможно, отчасти виной тому были невероятно красивые черты ее лица. Внезапно ее профиль оскалился в какой-то очень странной улыбке. Леона радостно глядела на клетку с измученной девушкой.
Выйдя из музея восковых фигур, актриса в одиночестве побрела по Голливудскому бульвару. Пьяные и обкуренные негры отпускали в ее адрес похабные шутки.
– Меня прямо-таки напугала ее улыбка, – сказал Райан, следуя за Леоной. – Она действительно слетела с катушек. У нее взгляд как у маньячки, которая прется от убийств.
Льюис молча кивнул.
– Самый страшный убийца из мне известных – профессор университета, которого я встретил в психбольнице в Коннектикуте. Убил двадцать восемь человек – исключительно мальчиков-подростков. При этом имел крайне высокий ай-кью и докторскую степень по физике. Обычно у него был мягкий взгляд, и он весьма складно говорил на философские темы. Правда, иногда на его лице появлялась жестокая улыбка – совсем как у этой актрисы…
– Тоже слышал про него. Противоположным полом совершенно не интересовался, спал только с мужчинами. К тому же его сексуальные фантазии всегда пересекались со смертью. Каждый раз во время близости он едва сдерживал в себе желание убить своего партнера. Эта женщина из той же породы. Побывав с ней в постели, мужчина отправится прямиком на кладбище.
– Да уж, самка богомола… Нельзя вестись на ее внешность.
Леона вдруг зашла в один из магазинов на бульваре. Прибавив шагу, детективы подошли к входу секс-шопа, в витринах которого выстроилась сомнительного вида одежда и атрибутика. Через стеклянную дверь они видели, как вытаращился продавец, поняв, кто зашел к нему. Пока Леона слонялась по магазину, он не сводил с нее взгляда.
Спрятавшись в тени, детективы наблюдали, как она нетвердой походкой вышла из здания и пошла по тротуару. И снова зашла внутрь – на этот раз в клуб для взрослых. Переглянувшись, Райан с Льюисом последовали за ней.
На сцене в лучах софитов сплелись обнаженные тела мужчины и женщины. Хотя свободных мест было предостаточно, Леона не стала садиться и смотрела на них, облокотившись о стену. Здесь она не пробыла и десяти минут: еще до того, как пара перешла к кульминации своего номера, резко развернулась спиной к сцене и направилась к выходу.
Едва она покинула клуб и побрела дальше, как за ней увязался чернокожий мужчина. Ситуация принимала опасный оборот. Леона ускорила шаг, но то же сделал и ее преследователь. Шедшие за ними Райан и Льюис тоже занервничали.
Леона зашла в темный закоулок, словно приглашая своего преследователя. О чем она вообще думала? Подойдя к закоулку, следователи прижались к стенам по бокам и аккуратно заглянули внутрь.
Как и следовало ожидать, Леону крепко схватили со спины. Она пыталась вырваться, однако чернокожий был слишком силен. Несколько раз она попала ему в бок и плечи, однако никакого эффекта это не возымело. Леону приподняли и оттащили за поворот слева. Больше ее не было видно.
Детективы переглянулись. Они не могли решить, нужно ли бросаться ей на помощь. Со стороны все выглядело так, будто она сама его туда заманила. Тихо переступая, они прошли в закоулок. Райан молнией переметнулся к стене напротив, а Льюис прижался к ближайшему углу. Высунув самый кончик носа, они поглядели внутрь.
Закоулок был на редкость грязным – на земле валялись два черных помойных ведра, вокруг был разбросан мусор и черные пластиковые пакеты. Огромный чернокожий мужчина уселся на Леону сверху и, прижимая ее к асфальту, склонился над ней.
Леоне стянули брюки до лодыжек. Показались ее голые ноги и белое белье. Следователи уже были готовы сорваться на помощь, но тут торс чернокожего приподнялся. Его спина в черной футболке распрямилась, словно ширма, и он медленно поднял руки. Сзади детективы разглядели дуло небольшого серебристого револьвера, приставленное к левому виску мужчины.
Чернокожий неохотно поднялся. Приподнимаясь с асфальта, Леона резко дернула револьвером вперед:
– Быстро отошел!
– Эй, милая, да ты чего! Мы же могли хорошо провести время… – сказал он сквозь смех.
– Шлюху себе сними! – огрызнулась Леона, медленно поднявшись на ноги.
– Да остынь, красотка, ты ведь не будешь стрелять со спины?
– Если сейчас же не свалишь, именно это я и сделаю.
Мужчина медленно развернулся и, по-прежнему улыбаясь, пошел в сторону детективов. За его спиной Леона поспешно подтянула брюки. Райан и Льюис юркнули обратно за угол.
Пройдя вперед, негр почуял человеческое присутствие и обернулся. Улыбка спала с его лица.
– Привет, – подал голос Льюис. Тот в ответ фыркнул и пошел в сторону Голливудского бульвара.
Когда они выглянули за угол, то Леона, уже приведя себя в порядок, как ни в чем не бывало пошла вглубь закоулка. Наконец она свернула налево и пропала из виду. Детективам ошибочно показалось, будто там тупик.
Той же шатающейся походкой Леона вернулась по Голливудскому бульвару к музею восковых фигур, уселась в «Даймлер» и тут же сорвалась с места. Шины автомобиля взвизгнули. Заводя «Додж», Райан думал, насколько опасно ездить с такой скоростью в ее нынешнем состоянии.
Свернув по Голливудскому бульвару налево, Леона поехала прямо, а дальше, немного не доехав до бульвара Сансет, резко повернула направо. Когда от бешеной скорости шины уже едва не кричали, «Даймлер» резко замедлился. Преследовать ее было тяжело.
– О чем вообще она думает?
– У нее эмоциональная нестабильность. Все-таки она совершенно больная.
На перекрестке с Ла-Сьенега Леона свернула на Миллер-драйв и поехала вверх по склону. Неужели возвращалась домой? Тут она сделала несколько поворотов налево и начала подниматься в гору, все больше удаляясь от дома. Леона дергала руль то вправо, то влево и, похоже, уже ни капли не понимала, куда держит путь и что собирается сделать.
Наконец «Даймлер» остановился. Райан также остановил «Додж» на некотором расстоянии. Леона замерла на водительском сиденье. Зачем она останавливала машину время от времени?
– Тимоти, открой-ка багажник. Там должен быть бинокль, – попросил Льюис. Райан потянул рычажок внизу.
Сбегав за биноклем, Льюис вернулся на пассажирское место. Пригнувшись к приборной панели, он некоторое время рассматривал «Даймлер». Вдруг как-то поменялся в лице и передал бинокль коллеге.
Пригнувшись к рулю, Райан тоже поглядел на «Даймлер». Поначалу казалось, будто на водительском месте пусто. Взглядом он поискал Леону вокруг машины, однако поблизости никого не было.
Когда Райан перевел обратно взгляд на водительское сиденье, то на этот раз уже заметил силуэт Леоны. Крепко держась за руль, она положила на него голову. Казалось, ее мучила сильная боль. Может, болел живот? Или же она получила травму, когда ее чуть не изнасиловали? Райан заволновался. Однако стоило Леоне повернуться вбок, как он понял, что все его догадки были мимо. Стиснув зубы, она горько рыдала.
Оторвавшись от бинокля, Райан удивленно выдохнул. Такой сцены он не ожидал. Конечно, сейчас никакой режиссер не заставлял ее играть перед камерой. Тогда что же ее терзало?.. Вряд ли она сейчас притворялась, но следователя все равно не покидала мысль, что они увязали в ловушке.
– Плачет, – сказал Райан. – И очень сильно. Словно пытается докричаться до мира и поведать ему, насколько ужасен американский шоу-бизнес.
– А я вот не намерен забывать, что она актриса, – холодно сказал Льюис.
Внезапно дверь «Даймлера» распахнулась. Леона вихрем вырвалась на ночную дорогу. Детективы тоже выпрыгнули из машины.
Ночной Беверли-Хиллз напоминал горы, освещенные слабым лунным светом. Хорошо была видна лишь извилистая дорога, обрамленная густыми черными зарослями. Детективы остановились в нескольких футах от «Даймлера», однако Леоны уже нигде не было видно – наверняка скрылась где-то посреди деревьев.
Разделившись, детективы принялись терпеливо искать ее. Дорога была узкой, да и сам Беверли-Хиллз располагался в глубине города, поэтому машин вокруг почти не проезжало. Тишину нарушали лишь голоса сверчков.
Наконец два следователя снова подошли друг к другу. Похоже, поиски можно было прекращать.
– Который час? – спросил Райан. Льюис взглянул на наручные часы.
– Без двадцати десять.
– Без двадцати десять… А заметили мы ее на Вьюмонт-драйв, когда еще не было и четырех. Гонялись за ней почти шесть часов – и что мы имеем?
– Интересно, что будет с этой машиной? Она размером с мой дом.
– Думаю, есть немало людей, которые приедут сюда по одному телефонному звонку Мацудзаки и заберут ее… Ну что, подождем еще немного?
Они вернулись в «Додж» и прождали Леону еще час, но безрезультатно.
– Как думаешь, она заметила нас на хвосте? – спросил Райан.
– Вполне возможно, – сказал Льюис.
– М-да, я тоже так думаю…
Однако на самом деле Райан так не считал. Сегодня она весь день металась в беспамятстве, и ей не было никакого дела до происходящего вокруг. Однако вслух Райан ничего не сказал.
– Значит, это была блестящая актерская игра?
– Долгое, однако, вышло шоу…
– Но ради чего?
Немного помолчав, Райан развел руками:
– Это известно лишь ей одной.
– Тогда сворачиваемся?
– Мудрое решение… Перекусим чего-нибудь?
Райан завел «Додж». Когда они отъезжали, его взгляд упал на табличку «Трэш-уэй» у края дороги.
Во дворе особняка оператора-постановщика Ричарда Уокиншоу, проживавшего по адресу Трэш-уэй, 2009, стоял отдельный домик, который занимала супружеская пара из Мексики, следившая за хозяйством, – мистер и миссис Диего. За садом ухаживал другой человек; их же работа состояла в том, чтобы ежедневно убираться в особняке, закупать продукты и чистить бассейн.
Всего неделю назад у них родился ребенок, и они всё еще выбирали ему имя из десятка вариантов. Младенец лежал в колыбели, которую они привезли с собой из Тихуаны, их родного города. Мария Диего восстанавливалась после родов, поэтому вечером рано шла отдыхать, а утром вставала как можно позже.
Вечером двадцать седьмого июня на ногах снова был только Том Диего – делал копии документов и кое-какую бумажную работу по поручению мистера Уокиншоу. Мария же дремала в их спальне с видом на бассейн рядом с еще безымянным малышом.
Днем в Лос-Анджелесе стояла изнуряющая жара, однако с наступлением вечера холодало. Из-за густой растительности Беверли-Хиллз чем-то напоминал место для кемпинга вдали от города или средневековую европейскую деревушку. Из-за окна доносилось пение сверчков.
Внезапно Мария проснулась. Младенец, который два часа назад захлебывался слезами, сладко спал. Лежа в постели, она спросонья слушала сверчков.
В соседней кровати никого не было, так что муж явно еще не ложился. Из смежной комнаты доносился тихий шум – видимо, там как раз был Том.
Внезапно насекомые стихли, а затем раздался такой звук, будто что-то легко ударило по стеклу. Муж, что ли, вышел в сад? Но что за дела у него там в такой час?
Протянув руку, она взяла будильник – уже была глубокая ночь, без пяти полночь.
– Том? Это ты? – позвала Мария мужа. Она постаралась крикнуть не очень громко, иначе ребенок мог проснуться.
Сегодня она спала даже многовато, так что к ночи в голове посвежело. Медленно приподнявшись на кровати, женщина согнула колени, откинула одеяло и продела ноги в тапочки. Только она встала, как на нее нахлынуло головокружение, которое непременно бывает после долгого пребывания в постели. Мария терпеливо подождала, пока оно пройдет.
На ногах она держалась более-менее твердо, поэтому смогла подойти к окну. Сверчки отчего-то умолкли. Мария раскрыла занавески и взглянула на мерцающую воду. Дно и стенки бассейна были голубыми, но из-за горевших внутри двух ламп вода казалась зеленой.
Мария считала неэкономным оставлять свет всю ночь, но так пожелал Ричард Уокиншоу. Зато благодаря ему из окна открывался неплохой вид. Возможно, специально для них двоих мистер Уокиншоу и зажигал свет в бассейне.
После дня, проведенного взаперти, в комнате было душновато. В дневное время в воздухе кружилась пыль, и открывать окно не хотелось. Но в ночной час наверняка уже дышалось полегче.
Мария открыла фиксатор, подняла задвижки в нижней части рамы и аккуратно толкнула створки наружу. Вместе с прохладой в спальню проник свежий воздух – часть пыли принимали на себя растения, которыми была засажена вся территория вокруг дома. Мария решила немного проветрить комнату. Облокотившись о раму, она подалась наружу и сделала глубокий вдох. Но тут прямо перед ней возникло нечто ужасное.
Марии показалось, что у нее остановилось сердце. Она едва не упала в обморок: перед ней стояло чудовище без единого волоска на голове. Макушка, обтянутая плотной кожей, слегка поблескивала в зеленом свечении бассейна. Существо было тощим, как скелет. Руки, свисавшие из рукавов черного грубого одеяния, казалось, принадлежали очень худой женщине. Но по-настоящему ужасающим было лицо. Хотя Мария еще не успела включить свет в комнате, ее глаза уже привыкли к темноте, поэтому она отчетливо разглядела на морде чудовища кровавый гной. На одних участках его кожа была шероховатой, как камень, на других напоминала тонкую бумагу, прилепившуюся к скелету. Опухшие веки так низко нависали над глазами, что зрачков было почти не видно. Под вывернутой наружу верхней губой выдавались зубы.
От такой жуткой картины крик застрял у Марии в горле. Она даже не могла позвать мужа и лишь беспомощно разевала рот, словно от нехватки кислорода.
Пальцами, напоминавшими сухие ветки, чудовище схватилось за окно, медленно приподнялось и поставило одну из своих ног в штанах на подоконник. Медленно пятясь назад, Мария упала. Впервые в жизни она видела вживую столь странное существо. От него исходил металлический запах, к которому подмешивалась какая-то непонятная вонь. Мария заметила, что чудовище беспрестанно издает скрип, похожий на скрежетание зубами.
Дрожащими губами Мария сдавленно вскрикнула. В отчаянии она подползла к стоявшей неподалеку колыбели и накрыла ее своим телом, пытаясь во что бы то ни стало защитить своего малыша.
За ее спиной раздались шаги. Тяжело ступая по деревянному полу, чудовище приближалось к ней. От липкого страха перед глазами стало меркнуть, спина как будто одеревенела. Мария заплакала громче – и тут внезапно ощутила пронзительную боль в голове. Ее крепко схватили за волосы. Пытаясь высвободиться, она вцепилась в лапы чудовища обеими руками, и тогда оно дважды припечатало ее головой в боковую стенку кровати.
Теперь Мария уже завопила. В ушах по-прежнему стоял звук грубых ударов о кровать.
– Том! Том! На помощь!
Однако крик вышел совсем тихим. Ее толкнули, а затем ударили лбом о пол. Еще один невероятно сильный пинок прилетел ей в живот.
Мария не могла вздохнуть. Ей казалось, что она умирает. Заливаясь слезами, отчаянно цепляясь за покидающее ее сознание, посмотрела вверх. Но лучше б она этого не делала: чудовище схватило младенца и вгрызлось зубами в его плечо!
Как? Как оно посмело трогать ее ребенка?!
Мария закричала. Вернее, так ей показалось – на самом деле она почти не издала звука. Крик лишь прокатился эхом в ее голове.
Кожа ее малыша была мягкой и бархатистой. Она ведь тоже из нежности кусала его за ручки и ножки – не по-настоящему, конечно… Видя, как кто-то другой берет его на руки и прикасается к нему ртом, Мария одновременно ощутила резкий дискомфорт, гнев и страх.
Сначала ей показалось странным, что ребенок совсем не плакал. Но она быстро поняла, в чем дело: лапа чудовища изо всех сил зажимала его ротик. «Нет, нет! Он же задохнется!» – кричала она про себя.
Чудовище прикоснулось зубами к шейке малыша, и на этот раз Мария закричала по-настоящему. Впиваясь зубами в ребенка, оно порывисто развернулось и выпрыгнуло в раскрытое окно. Снаружи шелестели деревья.
– Том! Том! – звала Мария мужа сквозь рыдания.
Дверь распахнулась, и в комнату проник луч яркого света. В проеме стоял Том.
– Нашего малыша похитили! – Это было единственное, что она наконец смогла выдавить из себя.
Муж изменился в лице. Несколько раз он переводил взгляд то на открытое окно, то на рыдающую жену.
– Ты в порядке?
– Да. Скорее беги за ним! – прокричала Мария, тяжело дыша.
На пару секунд муж как будто замялся, но быстро сорвался с места и выпрыгнул наружу через окно. Вскоре он исчез среди шуршащих деревьев.
Какое-то время Мария корчилась на полу от боли. В голове переплетались самые разные мысли. Она молилась, чтобы мужу удалось нагнать чудовище и вернуть их малыша. Мария горько пожалела, что открыла окно. Размышляя, зачем вообще было делать это, она заплакала от злобы на саму себя.
Прошло минут тридцать, а муж все не возвращался. Боль понемногу утихала. Однако Марии было ни капли не легче – напротив, она все больше погружалась в пучину отчаяния. Чувство было такое, будто она на парашюте спускается прямиком в ад. Если ей не вернут ребенка, то вряд ли она долго протянет. Здоровье у нее слабое, и она не смогла бы выносить еще одного ребенка.
Отчего-то в ее родной Тихуане рождалось много детей с анэнцефалией[323]. В Мексике Мария работала на фабрике японской компании S., и до нее часто доходили слухи, что у ее сослуживцев появлялись на свет такие дети. Поэтому они с мужем и решили перебраться в Лос-Анджелес. Марии казалось, что достаточно сменить работу, и она сможет выносить здорового малыша.
Во время родов она несколько раз спрашивала медсестру, всё ли в порядке с ее ребенком. Когда она услышала, что родила здорового мальчика, из ее глаз покатились слезы. Как же она была счастлива! Мария всем сердцем полюбила своего малыша и теперь не перенесла бы его гибели.
За окном послышался шорох листьев, и она едва не вскрикнула. На этот раз в окне показалось лицо мужа. Перебросив ноги через раму, он забрался в комнату. Затаив дыхание, Мария смотрела на него.
С мрачным выражением лица Том помотал головой. Мария рухнула на пол и затряслась в оглушительных рыданиях.
– Да как ты только посмел вернуться?! Где наш малыш? – осыпала она мужа проклятиями, совсем потеряв голову.
Тот не стал защищаться и коротко ответил:
– Сейчас же звоним в полицию.
На следующий день, двадцать восьмого июня, Райан и Льюис объявились на пороге дома четы Диего. Еще до их приезда криминалисты прочесали зеленые насаждения, пол, мебель и область возле окон.
– Значит, лысое чудовище с окровавленным лицом проникло в ваш дом через окно и утащило ребенка?
Мария лежала на кровати с опухшими от слез глазами и смотрела в никуда, а Том с удрученным видом стоял возле нее. Услышав вопрос, они в унисон кивнули.
Воцарилось молчание. Детективам не приходило на ум никаких вопросов.
– Мистер Диего, а вы видели это чудовище? – спросил Райан чуть погодя.
– Нет. – Он помотал головой. – Я гнался за ним изо всех сил.
– А со спины вы его разглядели?
– Нет. Я слишком поздно выбежал за ним. Прошелся вокруг всех домов в районе и обыскал весь Трэш-уэй…
– Понятно. Миссис Диего, вы сказали, что оно залезло к вам прошлой ночью около полуночи?
– Да, – ответила она, вперив глаза в пол. Сил поднять голову у нее не было.
– В комнате горел свет?
– Нет. Тогда я только проснулась.
– То есть света не было, стояла кромешная тьма – и все равно вы разглядели, что лицо чудовища сочится кровью?
– Я не говорю, что было абсолютно темно. – Мария указала пальцем за окно, и детективы синхронно повернули голову. – Свет в бассейне горел всю ночь. Уличные фонари тоже работали. Я долго просидела в этой комнате, и глаза привыкли к темноте, так что мне хорошо было видно его лицо.
– Мистер Диего, вам не поступало требований выкупа от преступника?
– Нет.
– И зачем только похищать младенца, который родился всего неделю назад…
– У меня нет никаких предположений.
– Миссис Диего, перед тем как чудовище пробралось сюда и унесло вашего ребенка, вы все время спали?
– Да.
– Не мог ли это быть кошмар?
– Что вы имеете в виду?
– Вы уверены, что все это не приснилось вам?
– Да, я открыла глаза еще за час до того. Все это время я слушала сверчков и дыхание моего малыша во сне. К чему вообще эти вопросы? Это что, суд? Я совершила какое-то преступление? Такое чувство, будто вам нужно уличить меня во лжи, чтобы вернуть мне ребенка.
– Простите, миссис Диего… – попытался разрядить обстановку Райан. Однако Марию уже было не угомонить.
– У вас есть свои дети? Одно дело, если это пятилетний ребенок, но мой малыш едва появился на свет. Ему надо давать молоко каждые три часа, под ночным ветром он может заболеть пневмонией… Пока мы с вами разговариваем, он умирает без матери. Умоляю, поймайте преступника и верните мне ребенка! Лучше б вы тратили это время не на меня, а на поиски… – Мать вновь начала заливаться слезами.
– Для этого мы и расспрашиваем вас, миссис Диего. Поймите и нас: вы рассказываете про чудовище с кровавым лицом… Поменяйся мы с вами местами, вы тоже усомнились бы в наших показаниях. Пока что мы видели таких существ только в кино; осмелюсь предположить, что наши старшие коллеги тоже. По крайней мере, в протоколах они никогда не писали ничего подобного. Где нам вообще искать вашего ребенка? На складе реквизита для хорроров?
Мать издала громкий крик:
– Что вы хотите от меня услышать?! Хорошо, давайте я скажу, что это был такой же мужчина в галстуке, как вы, если это поможет вернуть моего ребенка. Пожалуйста, я готова дать такие показания. Только вот я не лгу!
– Все понятно, миссис Диего. Возможно, я выразился не слишком деликатно… Мы несколько сбиты с толку, потому что впервые ищем преступника в таком странном обличье. Зато это дает нам кое-какие наводки. Возможно, преступник играл в фильме ужасов или примерил грим для Хэллоуина. Надел маску и…
– Это была не маска, – отрезала Мария. – Будь это резиновая маска, которые делают в Голливуде, я бы сразу поняла это. Мы ведь работаем у мистера Уокиншоу, он часто занят на съемках фильмов ужасов… Говорю вам, лицо было настоящим. И на его голове вправду не было волос, это не была накладка под парик.
– И даже кровь на лице была настоящей?
– Да. Я знаю, как она пахнет. Когда меня схватили за волосы, я явственно почувствовала запах крови. И еще чего-то, совершенно неописуемого. К тому же я хорошо разглядела его под освещением из бассейна, когда стояла у окна.
Детективы уже не знали, что сказать. Повисла пауза. Наконец Мария воскликнула:
– Его лицо было совсем худым. У него прямо торчали кости, и руки у него были тощие и коричневые, как у мумии. Такой эффект нельзя создать с помощью грима. Повторила десять раз, повторю и еще: чудовище было настоящим! – воскликнула Мария.
– Значит, ночью по Беверли-Хиллз слонялся самый настоящий вампир с окровавленным лицом и лысой головой? – сказал Райан, поворачивая руль «Доджа». – Любопытное это местечко, Трэш-уэй…
– Ну да. Прошлым вечером мы упустили здесь Леону…
– И прямо затем тут происходит такое…
Оба следователя ненадолго погрузились в свои мысли.
– Не прочитал еще? – Райан взял бумажный пакет, лежавший возле сиденья, и положил его на колени Льюису.
– Пока нет. А ты?
– Еще не дошел до конца, но по основным моментам пробежался.
Это была последняя книга Майкла Баркли, ставшая его посмертным наследием, – «Вампирша из Беверли-Хиллз». Утром они первым делом заехали в издательство и получили там ее копию.
– Ну и какой там сюжет? – спросил Льюис, доставая из пакета стопку листов. Он бегло просмотрел самый первый абзац:
– Ты уже его знаешь.
Льюис оторвался от рукописи и посмотрел на коллегу.
– В смысле?
– Теперь понятно, что имел в виду позавчера Бол Кампо. – Райан снова заговорил поучающим тоном. – Помнишь, как он сказал, что мы вряд ли ему поверим? Главная героиня этой книги – графиня Батори, жившая в Румынии семнадцатого века. Она похищала девушек из деревень возле замка, убивала их, а затем принимала ванны в их крови.
Льюис рассмеялся.
– Такое в самом деле было?
– Да, было.
– Небось Баркли все это выдумал…
Райан кратко взглянул на Льюиса – то ли шутливо, то ли сочувственно:
– Хорошо понимаю, каково это – мечтательно взирать на женщин в поисках той самой… Помню, у Чандлера[324] была такая цитата: «Да, они живые люди, они потеют, покрываются грязью, ходят в уборную. А вам чего нужно? Золотых бабочек, порхающих в розовом тумане?» По поводу походов в уборную у меня никаких претензий нет, но они действительно страшные создания.
– Завязывай со своей лекцией. Что дальше?
– Графиню замуровали под землей и убили, но в романе Баркли она превращается после смерти в вампиршу, убивает тех, кто обрек ее на гибель, и выпивает у них кровь.
Льюис хмыкнул.
– Причем кровь их детей она пьет даже с б
Льюис заинтересованно развернулся к коллеге.
– Как тебе? Но это не всё. – Райан явно вошел во вкус. – Баркли описывает свою вампиршу как лысую мумию с черными конечностями и кровавым лицом.
Как он и ожидал, лицо Льюиса стало серьезным.
– Вижу, даже спокойный и собранный Энтони Льюис немного удивлен. Произошедшее точь-в-точь повторяет сюжет последней книги Баркли.
Льюис молча кивнул.
– И еще один момент на десерт. Первое, о чем подумает даже последний тупица, – что кто-то прочитал роман Баркли и решил скопировать его сюжет. Только вот кое-что не сходится. Ведь Мария клялась, что кровавое чудовище было настоящим – никакого грима или маски… Ну так что, мистер Льюис, как будем распутывать это дело?
Райан остановил «Додж» на Вьюмонт-драйв перед домом Леоны. Выйдя из автомобиля, детективы подошли к воротам.
– Гляди-ка, – окликнул Льюис напарника. – А вот и наша добыча.
Леона беззаботно плавала в бассейне. Кроме нее, поблизости больше никого не было. Солнце так припекало, что хотелось скинуть офисные рубашки куда подальше и тоже окунуться в воду.
Детективы подошли к кованым воротам и взялись за прутья. Конечно же, калитка оказалась закрыта. Следовало позвать ее прямо сейчас, но отчего-то детективы продолжали стоять, разглядывая известную актрису. Прямо у них на глазах женщина, получавшая сотни тысяч долларов за появление в кадре, поднялась из бассейна и собралась накинуть махровый халат. Только когда ее обнаженные бедра, стройные ноги и тонкая талия скрылись под халатом, Райан позвал ее:
– Мисс Мацудзаки!
Детектив высоко поднял жетон на кожаной подкладке. Подсушивая волосы полотенцем, Леона посмотрела в их сторону.
– Отдел убийств полиции Лос-Анджелеса. Хотим переговорить с вами кое о чем.
– Мне не о чем с вами говорить, – отрезала она.
– Будьте так добры, откройте ворота.
– Вынуждена вам отказать. Если нужен автограф, свяжитесь с агентством.
– Мы следователи. И пришли не за вашим автографом.
Леона подошла чуть ближе с таким видом, будто делала им огромное одолжение, но все же продолжала держать дистанцию в несколько ярдов. Зато они окончательно убедились, что перед ними была та самая Леона Мацудзаки, которую они видели на телеэкранах. Как ни крути, она была женщина редкой красоты.
– Как знать… Может, это новый способ клянчить автограф? А может, вы похитители?
– Вот наши полицейские жетоны. Если угодно, можете взять их и рассмотреть.
– У меня тоже такой есть. Их повсюду продают в Голливуде.
Воцарилось недолгое молчание.
– Ладно. Можем и отсюда пообщаться.
– Вынуждена снова вам отказать. Мне нужно ухаживать за кожей, – резко ответила она и развернулась.
– Мы пришли по поводу Шэрон Мур.
В ответ она заговорила надменным, каким-то даже презрительным тоном:
– В таком случае вы должны понять меня. Не хочется, чтобы и меня утащили. Думаете, безумный поклонник или похититель объявится на пороге моего дома и прямо скажет, зачем он пришел?
– Мы похожи на безумных поклонников?
В последнее время такие преступления, называемые сталкингом, участились по всей Америке. Мужчины, обиженные на своих бывших жен, возлюбленных либо просто отвергших их женщин, повсюду преследовали их, а в конечном счете иногда и убивали.
– Как вам сказать… – многозначительно усмехнулась Леона. – Конечно же, вы не сталкеры. Но отсюда мне кажется, будто я стою в зоопарке перед клеткой с гориллами.
Посмотрев на свои руки, которыми они крепко схватились за ворота, детективы медленно отпустили их.
– Значит, хотите узнать про Шэрон Мур? Что ж, тогда я вот что скажу. Она талантливая актриса, не спорю. Но в танцах и пении она полный ноль. Шоу на любителя для мужчин среднего возраста, обделенных интеллектом. Как раз-таки они ее и боготворят… Что ж, джентльмены, было приятно с вами встретиться.
– И поэтому вы похитили и убили ее? – сказал Райан.
Леона испуганно обернулась, но в следующую секунду на ее лице появилась ухмылка.
– Прошу прощения?..
– Говорят, вы и дохлую змею ей отправляли.
– Кто вам такое сказал?.. А-а, так это ее ложь, придуманная на пару с Кимберли!
– Мы и ваши письма с угрозами видели, – сказал Льюис.
– Да, их я отправляла. Люди вольны думать все, что им заблагорассудится. Но в них я лишь написала правду. Угрозы – неподходящее слово.
– Однако роль Саломеи вы все же отобрали у Шэрон силой.
– Хорошо бы вам получше изучить ситуацию, прежде чем говорить такое… Кто спланировал съемки «Саломеи»? Кто написал сценарий? Все это сделала я, пусть и с помощью Майкла. А она, не имея к проекту никакого отношения, попыталась отобрать у меня роль грязными методами. Так что она вынудила меня сказать все эти вещи. Она и режиссера попыталась заменить на своего подхалима. Хотя сама даже на шпагат сесть не может…
Детективы замолчали. Всего этого они не знали.
– Насчет Майкла Баркли… – начал Райан.
– Он был очень милым и воспитанным.
– Слышали, Шэрон увела его у вас.
– Я получила роль, а она – Майкла. Я ей, она мне! – Леона расхохоталась.
– А вы хотели, чтобы у вас было и то и другое? – спросил Райан.
– Да – и то и другое. Я бы никогда не позволила ему прикоснуться к коже той мерзкой женщины… «Твои волосы похожи на гроздья черного винограда, что висят в виноградниках Эдома[325] в стране эдомитов. Твои волосы как кедры ливанские… Молчание, живущее в лесах, не так черно… Нет ничего на свете чернее твоих волос… О Господь, дай мне коснуться его волос!»[326] – с упоением произнесла Леона. – Да, убийца – я. Но вам ни за что это не доказать. Это под силу только лучшему детективу в мире. Придется вам поднапрячься. Всего доброго!
Развернувшись, Леона быстро удалилась в сторону белоснежного дома. На этот раз ее уже не остановили бы никакие слова.
– Какова, а? – изумленно сказал Льюис. – Неудивительно, что ее ненавидят в Голливуде.
– Да уж, редкая штучка… Холостяку с ней не сладить.
– Пожалуй, я выберу себе женщину помилее. Чтобы по воскресеньям пекла печенье, а зимой вязала детскую одежду возле радиатора…
– Это, конечно, дело хорошее. Самоуверенности у нее хоть отбавляй, она настоящая пантера. Так что она специально провоцирует нас и приглашает погоняться за собой.
– А с другой стороны, раз уж я рожден охотником, то гоняться за обычными кошками – удовольствие так себе.
Райан издал короткий смешок. Он не знал, как продолжать беседу, но наконец сказал:
– Каждому свое.
– Что это она декламировала? Шекспира?
– Кажется, это были строки из «Саломеи» Оскара Уайльда. Читал ее в студенческие годы, но уже забыл.
– Она и культурна, и ножки у нее на миллион…
– Да, Голливуд растет. Теперь тут есть и такие, кто и поет, и танцует, а сверх того, и начитан неплохо. Кстати, у нее красивые волосы. Даже слишком, – сказал Райан, открывая дверь «Доджа».
– Так-так… – поддразнил его Льюис. – Неужели ты поддался чарам известной актрисы?
Проскользнув на водительское место, Райан ответил:
– Льюис, у меня двое детей. Ты держишь меня за такого дурака? Я имею в виду, что это мог быть парик.
– Думаешь?
– Да нет, я не знаю. Раз она стала звездой, возможно, у нее такие красивые волосы от природы… Но что-то не дают они мне покоя. Слишком уж похожи на искусственные.
– Кстати, она ведь по какой-то причине не стала подходить ближе. И, похоже, не только потому, что пыталась напустить на себя важность.
– Да, момент любопытный…
Заведя автомобиль, Райан вдруг подметил:
– Хм, таблички нет… Неужели ее дом не под охраной? Как-то легкомысленно для знаменитости.
В Америке владельцы частных домов всегда заключают договор с охранной компанией. В доме устанавливают датчики, и в случае проникновения грабителей на компьютер немедленно поступает сигнал, после чего компания высылает вооруженных охранников. После подписания договора у входа закрепляют маленькую табличку с названием компании, что тоже служит своеобразной защитой от воров.
– Возможно, она сейчас меняет охранную компанию. Идеальная цель для домушника, – ответил Льюис.
Стилист по прическам Джим Бейнс проживал на Оукхёрст-драйв в Беверли-Хиллз. В тот вечер за домом присматривали двое его детей. Время было десять минут десятого. В кроватке, стоящей в гостиной, лежал грудной младенец.
Джим и его супруга Барбара были еще молоды, поэтому к ним домой то и дело заглядывали приятели со студенческих времен. Сегодня вечером у них снова побывали гости, и Бейнсы вызвались подбросить их до дома в Лагуна-Бич. Если не превышать скорость, то поездка туда-обратно должна была занять около двух часов.
Родители уехали примерно полчаса назад, и пока их возвращения можно было не ждать. Братьям Рику и Киту очень даже нравилось оставаться дома одним. Обычно родители строго следили за их досугом, так что сейчас они наконец-то могли вдоволь наиграться в приставку, посмотреть «Инопланетянина» или «Звездные войны». А если кино наскучит, то можно побегать по дому с игрушечными автоматами. Единственный наказ, который оставили им родители, – быть осторожными с кроваткой, ничего не бросать в нее и не застудить своего братика Дина под прохладным вечерним воздухом.
Устав играть в догонялки, мальчишки облокотились о детский манеж и принялись обсуждать, как будут играть с братом через пару лет, когда он подрастет. Старший предложил надевать на него шлем Дарта Вейдера и обстреливать из бластеров в саду. Младший согласился, что это весело, но предложил и свой вариант – надевать на него маски из фильмов ужасов и стрелять по нему красной жидкостью из водяных пистолетов. У братьев явно различались интересы. Старший любил фантастику и приключения, а младшему нравились хорроры. Они часто обсуждали свои любимые фильмы и комиксы и критиковали предпочтения друг друга.
– Ужасов в жизни не бывает, – сказал Рик. – Ты сам-то видел кровавых ведьм?
Не успел он это сказать, как стеклянная дверь на террасу распахнулась, и в комнату проник холодный ветер. Мальчики подумали, что родители вернулись раньше и заходят в дом через сад. Но они даже представить себе не могли, что сейчас увидят.
Неуклюжей походкой в комнату вошел человек в грубом черном одеянии из конопли, тощий, как мумия. От удивления братья не могли проронить ни слова и даже перестали дышать. У человека была лысая голова и настолько раздутые веки, что под ними практически не было видно глаз. Но самым странным было то, что лицо человека покрывала алая кровь.
Не закрывая за собой дверь, человек медленно прошел вглубь комнаты. Дети в ужасе попятились назад.
– Вы кто?.. – спросил Кит. Странный человек ничего не ответил. Уверенно подойдя к детской кроватке, он схватился за нее руками и какое-то время смотрел на малыша. Мальчики понятия не имели, что сейчас произойдет, поэтому в страхе глядели на него, не осмеливаясь подойти ближе.
Они тихо вскрикнули: человек запустил свои костлявые руки под одеяльце и приподнял их брата. Поднеся малыша к своему окровавленному лицу, он прижался к его нежным щечкам. В следующее мгновение развернулся и без промедления вышел из дома через ту же дверь.
Мальчики переглянулись. Младший был готов разреветься в любую секунду. Старший некоторое время топтался на месте, но, решив, что надо в любом случае гнаться за ним, вылетел в сад. Плачущий брат последовал за ним.
Снаружи был самый обычный вечер – так и не подумаешь, что что-то произошло. Во дворе гулял ласковый ветерок, шелестели сухие листья. В траве стрекотали сверчки, но стоило мальчикам выйти на улицу, как они стихли. Стоя посреди сада, братья подумали: может быть, они только что видели сон или сцену из фильма? Казалось, сейчас они зайдут обратно в гостиную и увидят в кроватке мирно спящего малыша…
Подавленные, мальчишки немного походили вокруг дома, но никого не обнаружили и вернулись в гостиную. Конечно же, кроватка была абсолютно пустой.
– Что же делать?.. – сказал Кит сквозь плач.
Рик неподвижно стоял и судорожно пытался придумать, как же рассказать обо всем маме.
Руководитель оперативного штаба Сидни Баттонс встал с места и подошел к маркерной доске в зале совещаний.
– Ребята, у нас из ряда вон выходящий случай. За две недели похищены пятеро детей. Среди них и мальчики и девочки, кого-то успели назвать, кого-то нет, но все они грудные младенцы. Уже тридцать пять лет, как я служу в полиции, – пожалуй, дольше, чем кто-либо из вас. Однако даже в моей практике никогда не было ничего подобного. Уже совсем скоро пресса с огромной радостью примется раздувать шумиху. От одной мысли об этом мне хочется взять отпуск на месяц.
Как вы видите на доске, дома всех пострадавших находятся в пределах Беверли-Хиллз – на Трэш-уэй, Оукхёрст-драйв, Хиллкрест-драйв, Корделл-драйв и Ломитас-авеню. Район заселен богачами, однако никому из родителей до сих пор не поступало требований выкупа.
Вопрос первый: почему все похищения произошли в Беверли-Хиллз?
Вопрос второй: почему утащили только грудничков, которым самое большее пара недель от роду? У кого есть дети, тот знает, что младенцы требуют много внимания. На месте того парня я выбрал бы как минимум пятилетнего ребенка.
И наконец, загадка номер три: все эти дома принадлежат состоятельным людям – так почему же от них не требуют никаких денег?
До сего момента от похитителя не поступало никаких вестей. Ни одного из детей не вернули домой, но трупов тоже не обнаружено.
Думаю, вы хорошо помните ту ужасающую историю с похищением детей по всей Америке. Развязка у нее оказалась поистине чудовищной: оказалось, что младенцев убивали и потрошили, после чего набивали наркотиками, давали женщинам и пытались переправить через таможню в аэропорту. Должно быть, тем тварям подал эту идею сам дьявол. Но такой фокус можно устроить лишь единожды. Теперь таможенники на границе всегда осматривают спящих младенцев и трогают их за ручки. К тому же тело младенца очень быстро разлагается, особенно в такой сезон, поэтому его надо пускать в дело незамедлительно. Однако со дня похищения в доме Уокиншоу из аэропортов и портов не поступало сообщений о детских трупах.
Есть у нас и еще один источник головной боли. Пострадавшие хором твердят, что в их дом забралось чудовище с окровавленным лицом, без единого волоска на голове. Они на полном серьезе заявляют, что это была не маска, что кровь и кожа были настоящими и что они явственно ощущали запах крови и гниения… Так что, хотим мы того или нет, теперь мы с вами герои низкосортного фильма ужасов. Что думаешь, Льюис? – сказал руководитель штаба, возвращаясь на стул.
– Босс, вы забыли про жестокое убийство Баркли. Оно явно связано с этими преступлениями.
– Ах да! Дело становится все более запутанным. Вы же двое говорили, что происходящее очень похоже на события в его книгах?
– Именно, – сказал Райан. – Всё как в его посмертном романе, «Вампирше из Беверли-Хиллз». По сюжету графиня Батори сбегает из подземной темницы и мстит тем, кто перешел ей дорогу. Долго просидев во тьме, она совершенно отощала и изменилась до неузнаваемости.
– А если точнее?
– У нее выпадают волосы и начинает кровоточить лицо.
Хмыкнув, шеф натянуто улыбнулся.
– Ясно. Двойник чудовища, чинящего нам проблемы…
– В «Зоне дьявола», еще одной книге Баркли, вымышленная героиня приходит в реальный мир и нападает на создавшего ее писателя, а затем переходит на его друзей. Напоминает кое-что, правда? Наш инцидент как бы склеен из сюжетов двух книг.
– Да ну, бред какой-то! Хочешь сказать, эту серию преступлений устроил безумный фанат Баркли?
– Думаю, надо учитывать и такой вариант.
– Разве в «Зоне дьявола» преступница убивает только младенцев?
– Нет. Там она нападает на самых разных людей. А вот в «Вампирше из Беверли-Хиллз» героиня как раз таки охотится за младенцами и пьет у них кровь.
– Не забывайте и про Шэрон Мур. Она тоже проживала в Беверли-Хиллз, – напомнил Льюис.
– Верно, – согласился Райан.
– Если рассматривать все эти семь происшествий, включая исчезновение Шэрон, как единую цепочку, то можно заметить, что шесть из них приходятся на Беверли-Хиллз.
– Точно. И еще убийство Баркли в Гриффите, по соседству с Голливудом. То есть все семь преступлений происходят в столице кино. Но есть и еще более странное совпадение. – Райан встал со своего места и подошел к доске. – Здесь перечислены пять мест, где пропали дети. Первого ребенка похищают в поместье Ричарда Уокиншоу на Трэш-уэй. Второй инцидент происходит в доме Джима Бейнса на Оукхёрст-драйв. Третий – в доме Ларри Говарда на Хиллкрест-драйв. Четвертый – в доме Оливера Баррета на Корделл-драйв. Пятый – в доме Берта Эстина на Ломитас-авеню. Так вот, страннее всего даже не то, что все эти люди живут в Беверли-Хиллз, а то, что все они работают в кинопроизводстве.
Ричард Уокиншоу – голливудский оператор-постановщик высшего класса. Имеет великолепную профессиональную репутацию: кадры в его исполнении хвалят за идеальное освещение, превосходные цветовые сочетания и тщательно выверенные тени. Снимаясь в очередном фильме, Шэрон Мур все время предлагала его кандидатуру.
Далее – стилист по прическам Джим Бейнс. Тоже один из видных людей в Голливуде.
Третье преступление происходит в доме хореографа Ларри Говарда, человека в летах. В прошлом он участвовал в постановке многих культовых киномюзиклов. Пожалуй, его даже можно назвать одной из легенд Голливуда. Не повезло его младшему внуку.
Следующий – Оливер Баррет. До пожилого возраста ему еще далеко, однако, наряду с Говардом, он считается одним из крупнейших авторитетов в области сценического искусства. В молодости приобрел известность в профессиональных кругах благодаря созданию оригинальных декораций.
Берт Эстин уже человек пожилой. Он гример, принимавший участие в съемках многих известных киномюзиклов. Придумывая грим, часто вдохновлялся культурами разных народов. Похититель забрал его внучку.
Итак, все эти люди связаны с киноиндустрией. Среди них есть и молодежь, и старики, но все они высококлассные профессионалы. И – внимание – все в данный момент заняты на съемках фильма «Саломея», главную роль в котором играет Леона Мацудзаки.
А теперь вспомним про Шэрон Мур и Майкла Баркли. Они тоже имели непосредственное отношение к «Саломее». Мур исполняла вторую главную роль наравне с Мацудзаки, а Баркли, как мы слышали, помог с написанием сценария. Выходит, во все эти происшествия вовлечены люди, которые принимали или принимают участие в «Саломее». Конечно же, на ум приходит, что все это как-то связано с фильмом.
И вот еще на что я хочу обратить ваше внимание, коллеги. Перед вами карта Беверли-Хиллз. Посмотрите на местоположение домов пострадавших. Не забудем и про дом Шэрон Мур на Карла-ридж. Что мы имеем? Все они сосредоточены в восточной части района. А что расположено в восточном Беверли-Хиллз? Правильно, дом Леоны Мацудзаки. Все шесть похищений произошли вблизи него.
На часах было чуть позже одиннадцати вечера, когда на обочине резко притормозил «Форд Таурус». Двигатель выключили, и изнутри раздалось хихиканье молодой девушки. На мгновение в машине загорелся свет, но так же быстро и погас. Послышалось шуршание одежды, корпус машины слегка задрожал.
Дверь автомобиля распахнулась, и из него выскочила, едва не упав, красивая чернокожая девушка со стройными ножками. Одета она была в черную футболку с принтом Мадонны и мини-юбку. Девушка лихорадочно побежала по пустынной дороге, залитой лунным светом.
Вслед за ней из «Форда» выпрыгнул высокий юноша с короткими светлыми волосами. Он почти сразу же нагнал худенькую девушку и, схватив ее сзади, приподнял над землей. Громкий смех девушки эхом прокатился по району, уже отходившему ко сну.
Ее опустили на лужайку лицом вверх. Трель сверчков стихла, и теперь вокруг слышалось лишь их рваное дыхание. В темноте белела улыбка девушки.
Юноша прижал ее руки к траве и несколько раз быстро поцеловал в губы. Их лица замерли в дюйме друг от друга, и они рассмеялись.
– Мы прямо разрыв шаблона, – сказал молодой человек.
– Почему?
– Первый поцелуй в Беверли-Хиллз… А у нас даже денег нет.
– И кожа у нас разного цвета.
– Да… Раз на то пошло, первый раз переспим в «Юнивёрсал студиос».
– А медовый месяц у нас будет в мотеле Бейтса![327]
– Отличная мысль! Вышла бы настоящая промокампания для «Юнивёрсал»… А еще лучше поселиться в квартире в Голливуде.
Затем он увлек девушку в долгий поцелуй.
– Погоди-ка… Что это там рядом с тобой? Грязь, что ли?
Взвизгнув, девушка приподнялась на лужайке.
– Кажется, собачка какого-то богача оставила там сюрприз…
Понемногу сверчки снова заголосили.
– М-да, сколько б денег ни было у хозяев, у всех собак из зада выходит одно и то же дерьмо… Вроде как такую кучу оставляет бобтейл. Ну или же кто-то некультурный не дошел до дома… – Молодой человек расхохотался. – Только форма у него какая-то странная. И что-то оно больно сухое.
– Жуть какая… Что это вообще такое? – Девушка поднялась на ноги и обняла юношу.
– Давай-ка подтащим его к фонарю и посмотрим… Сейчас схожу за палкой.
Прибежав обратно с двумя ветками, он несколько раз ткнул ими массу.
– Что-то большое и высохшее… И очень легкое.
Зажав предмет палками, юноша попробовал поднести его к фонарю, но по неосторожности уронил на асфальт. Предмет был темным – вероятно, испачкался в земле. В любом случае совсем не это ожидали увидеть молодые люди.
– Странно… Неужели это…
– Господи, да это же ребенок! Мертвый!
Девушка громко закричала. От ужаса она даже не могла пошевелиться.
Высохший предмет действительно был детским трупом, шея которого почти оторвалась от туловища. Ее задняя поверхность выглядела так, будто кто-то отгрыз с нее кусок мяса.
– Успокойся, Джули. Это же элитный район. Откуда здесь взяться трупу ребенка?
– Он самый, говорю тебе! Взгляни, он же совсем высох!
– Может, это пластиковая кукла?
– Да нет же! Из него как будто выкачали кровь… Словно тут поработал вампир!
– Вампир в центре Лос-Анджелеса?..
– Надо сообщить в полицию!
– Я не в ладах с ней…
– И поэтому мы должны просто уйти?!
– Да уж, ты права…
В этот день на обочине Вьюмонт-драйв обнаружили труп одного из пяти пропавших младенцев. По группе крови и косвенным признакам было установлено, что он принадлежал внучке Берта Эстина.
Отчего-то на шее сзади у нее полностью отсутствовала плоть. Кроме этого, ничего примечательного не было – ни внешних повреждений, ни отрезанных конечностей. Внутренние органы тоже никак не пострадали. По предварительному заключению, ребенок погиб от удушья.
С момента смерти прошло около трех дней, и труп еще только начал разлагаться. Как раз три дня назад из дома Эстинов и похитили ребенка. Но самым жутким было то, что на теле девочки не было ни пятнышка крови. Криминалисты предположили, что после убийства преступник выпустил из нее кровь, а затем бросил у дороги.
Двадцатого июля Крис Фишер, штатный фотограф информагентства АР, отплыл от причала в Редондо-Бич на только что купленной яхте. Долгожданный летний отпуск он решил провести в одиночном плавании по Тихому океану.
Из гавани Крис вышел в десять утра. Небо было безоблачным, поэтому плыть по морю в одиночку было безопасно. На кухне он приготовил себе простой обед: нарезал пару ломтиков хлеба, намазал их маслом и положил сверху ветчину. Открыв бутылку пива, поднялся на палубу и подкрепился под соленый аромат моря. Сейчас он планировал доплыть до острова Сан-Клементе.
Дул попутный ветер, не слишком крепкий и не слишком слабый. Погода была исключительно благоприятной для плавания, так что даже человек, впервые вышедший в море, мог без особого труда управлять судном. Единственным неудобством было солнце, светившее прямо в лицо.
Никаких препятствий на океанской глади не было: ни дорожных знаков, ни ограничений скорости, ни автоинспекции. Казалось, можно было плыть и плыть в свое удовольствие, однако на самом деле это было не так. Уже давно в море стали выходить не только рыбаки, но и обычные люди. В последнее время океан сильно загрязнился, особенно в прибрежных зонах, где плавало несметное количество самого неожиданного мусора. Такие места ненамного отличались от автострад Лос-Анджелеса. Болваны водились по всему миру – выбрасывали всякую дрянь, а потом делали вид, что они ни при чем.
Возможно, из-за слияния течений мусор в основном скапливался в одной зоне. Кое-где на воде покачивалось столько древесины, что ею можно было бы заполнить целый грузовик. У судна, заплывшего в такое место, тут же погнулся бы гребной винт. Пришлось бы возвращаться в гавань, тащить его на берег и чинить с помощью молотка и горелки. Словом, ремонт вышел бы весьма трудоемким.
У яхты Криса не было винта, но, зайди он на ней в такое место, корпус судна точно повредился бы. Могли даже появиться пробоины. Так что выход в открытое море требовал большой осторожности.
Высматривать мусор впереди по курсу было не так-то просто из-за слепящего солнца. К тому же его было чрезвычайно сложно разглядеть из-за темного цвета волн. То и дело Крис уводил яхту в сторону, думая, что впереди скопление мусора, а затем оказывалось, что это была лишь волна необычной формы. После такого он начинал нервничать и делать ненужные телодвижения. Таково было единственное неудобство одиночного плавания, однако в любом случае нельзя было терять бдительность и ставить под угрозу целостность яхты.
Вот и сейчас впереди показался какой-то черный сгусток. «Снова волна», – подумал Крис и не стал менять курс движения. Однако в этот раз там действительно был мусор. Крис лихорадочно повернул штурвал, но было уже поздно. Судно врезалось прямо в гущу странных плавающих объектов.
Он молился, чтобы это было не дерево. Если же это все-таки было оно, да еще и с болтами или гвоздями, то корпус яхты мог пострадать еще сильнее. Однако такие штуки были редкостью – как правило, в море плавали пенопласт, пластик, бумага или остатки морепродуктов.
Что-то стукнулось о корпус яхты. «Таки дерево», – с досадой цокнул языком Крис. А это ведь только третий его выход в море… Неужели в новенькой яхте уже появятся пробоины?
Звук не стихал. Казалось, к нему кто-то стучался.
У Криса похолодело внутри, но в следующую секунду он усмехнулся, стыдясь собственных мыслей, и огляделся вокруг.
Великий американский континент уже превратился в ниточку, и кругом был лишь горизонт. В лицо бил прохладный соленый ветер. Крис был в полном одиночестве – казалось, сюда вообще не заплывали люди. Кто бы стал стучаться к нему в таком месте? Сирены?
Крис принялся насвистывать. Однако здесь можно было никого не стесняться, поэтому вскоре он уже громко пел Somewhere Over the Rainbow[328]. Надрывая горло, подошел к корме.
Здесь, вдалеке от Большой земли, море уже приобрело ярко-синий цвет. Казалось, если окунуть в него руку, то и пальцы окрасятся в такой же очаровательный оттенок. Жаль, что по этой синей глади плавали щепки, обломки и коробки из пенопласта. В качестве фотографа Крис несколько раз бывал и на поле боя. Как-то раз, во время студеной зимы в Нью-Йорке, ему пришлось два дня и две ночи скрываться в темноте ради фотографий старика-исламиста, предполагаемого главаря террористической ячейки. Два года в течение карьеры он ползал по земле и именно поэтому полюбил чистые океанские просторы с их духом свободы. Однако теперь, когда он сам очутился в море, его мечта дала трещину – оказалось, что здесь повсюду грязь. Весь мир утопал в мусоре и помоях, и лишь в крошечных его уголках было по-прежнему чисто… Даже море превратилось в свалку. Люди уже давно жаловались на экологию, и сейчас Крис собственными глазами видел, что проблема не надуманная. Наверное, даже девственные снега Антарктиды уже пропитались кислотой…
Внезапно Крис заметил посреди щепок труп женщины в юбке. Вытянутая в струнку, она лежала лицом книзу. Пальцы ее вытянутой руки соприкасались с бортом яхты – теперь стало понятно, откуда шел стук.
На мгновение Крис оцепенел, но быстро пришел в себя и схватил весло для надувной лодки. Пытаясь нагнать жуткий объект, он со всех ног побежал назад по палубе. Но, хоть на море и стоял штиль, яхта плыла довольно быстро, и труп уже оказался за кормой.
Крис так и застыл с веслом в руках. Если даже сюда начали сбрасывать трупы, то море уже ничем не отличалось от мира на берегу. Хорошо бы взять «Никон» с кухни и запечатлеть его на пленку…
Не будь Крис фотографом, он бы пару секунд растерянно стоял на палубе, а затем вернулся бы к плаванию, рассудив, что это обман зрения или манекен. Однако с такой профессией он повидал немало странных вещей. Это точно была не кукла. Ему хватило мгновения, чтобы разглядеть повреждения, характерные для тел при долгом пребывании в воде. Труп практически полностью скелетировался, мягких тканей на нем почти не осталось.
Сначала он ринулся вниз в каюту и, схватив свой любимый «Никон», вернулся на палубу. Установив зум-объектив – на случай, если подплыть близко уже не получится, – развернул парус, и яхта сделала пол-оборота.
Парусная яхта, в отличие от моторных, не могла сделать крутой поворот. Точно регулировать ее курс было трудно, тем более что Крис выходил в плавание лишь по выходным. Но все же она медленно сменила направление и, плывя против ветра, начала продвигаться точно к цели.
Труп плавал в приливной заводи в окружении мусора. Сейчас тот был даже на руку, поскольку служил хорошим ориентиром. Но, похоже, здесь проходила граница течений, поскольку мусор понемногу расплывался в разные стороны.
Крис долгое время плавал вокруг, однако ничего похожего на труп так и не приметил. Он уже начал подозревать, что все это ему привиделось. За свою жизнь фотограф несколько раз побывал на местах сражений, пропитанных кровавым смрадом. Еще недавно перед глазами у него всплывали картины чудовищных смертей. Как-то раз он десять минут сидел с фотоаппаратом возле жертвы теракта, изо рта которой выливалась белая пенистая рвота. В тот момент он был настолько поглощен происходящим, что ничего не запомнил, но впоследствии эта сцена около полугода не раз мучила его во сне.
Возможно, его опять настигло видение. Откуда, собственно, трупу взяться в столь отдаленном месте? Наверное, у него все-таки профессиональная болезнь, и жажда сенсации заставила его увидеть то, чего не было…
Ладно, хватит. Если продолжать поиски, то, не ровен час, сядет солнце. Для новичка ночное плавание опасно. И потом, разве он не в отпуске? Он ведь сел на яхту, чтобы забыть про работу…
Но тут, когда Крис уже махнул рукой и принялся разворачивать судно, на глаза ему попался знакомый кусок коричневой ткани от пиджака. Вероятно, он был бежевым, но, намокнув в воде, казался темнее. Юбка была примерно такого же цвета.
Крис попытался сбавить скорость. Он подумал было спустить на воду надувную лодку, но в одиночку делать такое было опасно. После некоторых трудностей ему наконец удалось подплыть бортом поближе к трупу. Сперва он несколько раз щелкнул затвором…
Все-таки это был не фантом. На залежалый труп было больно смотреть. Кожа и мягкие ткани на руках и лице отслаивались от скелета, напоминая сливочное масло на сковороде. Мышцы превратились в ворох веревок, вплетавшихся в кости и мокрую одежду. Волос на голове почти не осталось.
Быстро закончив съемку, Крис подумал было поднять труп на палубу. Будь с ним кто-то еще, они могли бы как-нибудь справиться, но для него одного это была почти непосильная задача. Стоило Крису покрепче прижать тело веслом к борту, как волны раскрошили его в прах. Он едва успел подцепить истрепанный коричневый пиджак, который уже начал спадать с трупа. Только он выудил его, как послышался плеск – на воду упали застрявшие в нем кости. Теперь от тела больше ничего не осталось.
Швырнув пиджак на палубу, Крис почувствовал себя несколько виноватым. Может, следовало оставить все как есть? А с другой стороны, разве так было бы лучше?
Рассеиваясь в воде, как корм для рыб, останки быстро исчезали позади. Теперь они уже навечно погребены в океане. Из-за вмешательства Криса тело оказалось уничтожено. Но что еще он мог сделать? Он совершенно случайно наткнулся на него посреди бескрайних вод и, находясь на яхте в одиночестве, мог лишь плавать вокруг. Хорошо, что он хотя бы фотографии сделал… Если б с ним сейчас была жена, она вряд ли разрешила бы ему даже поднять пиджак на палубу.
«В любом случае это меняет все планы. Лучше двигать в сторону Редондо-Бич», – думал Крис, разглядывая мокрый пиджак.
СМИ по всей Америке гремели. Через информагентство фотографии Криса облетели весь мир и появились на страницах газет и журналов во множестве стран. В некоторых газетах их напечатали в цвете на первой полосе.
Сам Крис даже не думал, что из этого выйдет такая сенсация, поэтому в наибольшем недоумении пребывал именно он. Закончив съемку, фотограф все еще подумывал продолжать свое плавание до Сан-Клементо.
Ажиотаж мирового масштаба был вызван тем, что привезенный Крисом пиджак надевала Шэрон Мур в фильме «Права арестанта». А это значило, что труп утопленницы, рассыпавшийся в прах, скорее всего, принадлежал именно ей. Впервые со времен трагической смерти Натали Вуд[329] в Голливуде разразился такой крупный скандал в связи с загадочной гибелью кинозвезды.
Неудивительно, что больше всего прессу заинтересовали письма с угрозами, приходившие Шэрон от Леоны Мацудзаки. Теперь последняя не могла спокойно сидеть в своем особняке на Вьюмонт-драйв.
– Помнишь, когда мы гнались за ней, она заезжала в Марина-дель-Рей? У нее должна быть там яхта, – сказал Льюис Райану в полицейском участке.
– Очень даже возможно. Надо бы копнуть поглубже…
– Уже сделано. В списке членов клуба было ее имя.
– Отлично. А значит, она…
– Именно. Если она кого-то убила, то у нее было на чем отвезти тело в океан и выбросить там.
Кивнув, Райан скрестил руки и некоторое время размышлял. Наконец он добавил:
– Тело Лизы, внучки Берта Эстина, обнаружили в зарослях на Вьюмонт-драйв.
– А оттуда дорога пешком до дома Леоны не займет и десяти минут, – сформулировал Льюис основную идею, поняв, к чему клонит коллега.
Они немного помолчали.
– У нее были полностью вырваны мягкие ткани сзади шеи. А еще из тела выкачали кровь. Льюис, ты веришь в сверхъестественное?
– Нет.
– Я тоже. Но в этом я уже не уверен. Может, тут замешана какая-то новая секта?.. Да нет, вряд ли. Вампир? Возможно. Но тогда это значит, что Мацудзаки превратилась в вампиршу.
– Когда-то я то ли слышал, то ли читал мнение, что когда писатель пишет шедевр, в него вселяется какая-то сущность. «Вампиршу из Беверли-Хиллз» называют шедевром Баркли, его лучшим произведением. Все взахлеб утверждают, что этой книгой он обеспечил себе статус легенды американской литературы.
– Хочешь сказать, в него тоже вселился вампир?
– Не просто вампир, а графиня Батори. Сначала она завладела его телом, а после его смерти переключилась на Леону.
Райан едко усмехнулся.
– Не могу поверить, что это говорит Льюис… Прошлым вечером я общался по телефону с психиатром, который ведет Леону. Зовут его Пол Дрисдейл. Даже то, что он мне рассказал, звучало реалистичнее.
– Что говорит?
– Высказал мнение, что человек, стоящий за этими преступлениями, завидует тем, у кого есть дети.
– То есть это женщина?
– По его словам, да.
Теперь пришел черед Льюису скрестить руки перед собой. Наконец он ответил:
– Понятное дело, что такой человек может высказать авторитетное мнение. Но разве этим можно объяснить все факты? Во-первых, как быть с показаниями свидетелей, что детей похищало чудовище с окровавленным лицом? И почему той девочке вырвали ткани на шее?
– Да уж, соглашусь…
– Почему убили писателя? Зачем отрубать ему голову и класть ее на блюдо?
– Это если предположить, что за всеми случаями стоит один и тот же преступник…
– Да как же сразу несколько людей в Калифорнии будут заниматься таким? Это же не обычное преступление. Для психиатра это хороший шанс покрасоваться, только вот его комментарий сойдет лишь для глупых ток-шоу.
– По-твоему, он сказал банальности?
– Да такое мог бы ляпнуть любой человек.
– И кому только нужны психиатры с их шаблонным мышлением? Главное, чтобы полицейские, которые мыслят точно так же, честно делали свою работу.
– Ну, если человек не способен мыслить вне стереотипов, то вряд ли полиции есть толк от него. Просто в нашем случае так и напрашивается мысль про наркотики. Не может без них человек устроить такое.
– Если он был с самого начала одержим, то никакие наркотики ему и не нужны.
– То, что он сотворил, – самая настоящая дьявольщина. Да он, может, превзошел и самого дьявола… Кто же это такой?
Немного подумав, Льюис продолжил:
– Да, возможно, за этим и впрямь стоит наркоман… Но что-то мне подсказывает, что все не так просто. Человек, у которого от дури поехала башка, должен как-то оступиться. А он наносит молниеносный удар и не оставляет после себя никаких улик. Даже отпечатков пальцев нет.
– Криминалисты говорят, что виной тому может быть поврежденная кожа на подушечках пальцев.
– Допустим… И все же есть у меня предчувствие, что тут дело не в наркоте. И вообще этот случай – нечто доселе невиданное.
– Нужно встретиться с Леоной. Все сходится на ней. Если получится, я даже арестовал бы ее. Только вот ее нигде нет…
– Мы раз сто ей звонили, никто не подходит. Сегодня связались с агентством «Вермонт» – там сказали, что она уже уехала на съемки в Израиль. А это значит, что «Даймлер» и дом с бассейном сейчас пустуют… – И Льюис многозначительно улыбнулся.
Перед домом Леоны на Вьюмонт-драйв показалась мужская тень. Было слегка за полночь. Остановив машину вдалеке, человек в черных кожаных перчатках осторожно подошел к ограде. Прикоснувшись к прутьям ворот, он слегка потряс их, а затем резко забросил ноги на кованые ворота и полез вверх.
На воротных столбах была установлена небольшая крыша, из-за чего ворота напоминали вход в буддийский храм. Между крышей и металлическими створками имелся зазор в форме треугольника, через который незнакомец и рассчитывал пролезть. С трудом протиснув голову, он изогнулся и просунул внутрь плечи, а затем перевернулся головой вниз и каким-то образом смог протащить и нижнюю часть тела. Как только обувь прошла через зазор, его голова очутилась на земле. Наконец он уперся в землю руками, а затем с ловкостью гимнаста в одно движение приземлился на ноги.
Пока он пробирался за ограду, ворота немного дребезжали, однако, когда человек встал на ноги и ринулся с места, шума почти не было. Похоже, проделывать такой трюк ему было далеко не впервой.
Пригнувшись, он пробежал по лужайке мимо бассейна и пальм, поднялся по белым ступенькам и удостоверился, что входная дверь заперта. Пройдя вдоль стены, проверил рукой все окна возле входа и наконец нашел одно незапертое.
Стараясь не шуметь, незнакомец очень медленно приподнял окно вверх. Через пару минут зазор был уже достаточно широким, чтобы в него удалось проскользнуть. В этот раз человек сначала просунул внутрь ноги. Закрывать окно за собой он не стал.
По каменному полу в клетку пробежал свет фонарика. Место, где он очутился, оказалось круглым вестибюлем. Здесь было несколько дорогих диванов необычной формы, а в центре зала стоял рояль. В таком пространстве вполне можно было устраивать вечеринки.
Человек открыл одну из ближайших дверей и зашел в темный коридор. Хорошо, что пол здесь также был каменным – если ступать осторожно, то никаких звуков не будет. Леона должна была уехать за границу на съемки, однако кто-то мог присматривать за домом, так что быть слишком оптимистичным не следовало.
Открывая одну дверь за другой, человек проверял, нет ли внутри чего-нибудь странного. Кажется, здесь гостевые спальни… Все комнаты были роскошно обставлены, в каждой имелись ванная и туалет. Если б Леона выставила дом на продажу, то в нем вполне можно было открыть отель практически без ремонта. На первом этаже личной комнаты хозяйки не обнаружилось. Зато, помимо кухни и столовой, здесь имелся домашний театр с большим зрительным залом. Дивясь, как это актриса жила в таком громадном доме одна, человек поднялся по лестнице в конце коридора. И снова необычная комната – на этот раз библиотека с деревянным полом, до отказа забитая книгами. Внизу стояла передвижная лестница для книг на верхних полках. В эркере разместился полукруглый диван, на котором можно было уютно устроиться, так чтобы свет падал на книжку сзади. Помимо него, здесь имелось еще несколько кресел. Через щелочку между занавесками виднелась пышная зелень снаружи.
Светя фонариком из стороны в сторону, человек пересек библиотеку и прошел вглубь этажа. Здесь он снова принялся открывать двери в коридоре и заглядывать внутрь. Огромная гардеробная, обувная комната, кладовка с плакатами… Медленно продвигаясь по коридору, он наконец открыл дверь самой последней комнаты и приглушенно вскрикнул – слишком уж необычно она была оформлена.
Во всех предыдущих комнатах стоял идеальный порядок – здесь же был полный бардак и повсюду скопилась пыль, словно в реквизиторской или мастерской неорганизованного художника.
Комната была заполнена куклами. Среди них были и старинные куклы с облупленной краской, и совсем новенькие. Маленькие куклы плотными рядами стояли на полках, прикрученных к стенам, крупные же разместились внизу. Были здесь и куклы в человеческий рост, стоявшие прямо на полу. Человек крадучись пробрался в комнату и затворил за собой дверь, стараясь не шуметь.
Посреди комнаты расположился огромный стол, который также был завален куклами. Непрошеный гость изо всех сил старался двигаться беззвучно, однако, увидев эту армию кукол, не сдержал удивленного вскрика. Но поразило его не только их количество.
Похоже, стол в центре комнаты использовали и как рабочую поверхность. Лежащие на нем куклы выглядели крайне странно – у всех них головы были отделены от туловища, а лица закрашены красной краской. Кто-то знатно поиздевался над ними.
Человек оторопело застыл на месте. Немного погодя, словно что-то вспомнив, он развернулся и перевел фонарик на кукол позади. Нерешительно подойдя к полкам, начал медленно перемещаться вдоль них.
Из-за темноты он вначале не заметил, что у кукол на полках лица были точно так же вымазаны красной краской. У их владелицы с головой явно не всё в порядке… При более детальном изучении человек понял, что с ними поступали по определенному принципу. Краской вымазали кукол с поврежденными лицами – и старых, и новых, причем новым кто-то специально исцарапал лицо острым предметом. Если же это была новая кукла без единой царапинки на лице, то и красной краски на ней не было. Но зачем такое делать?..
Полки в комнате Леоны представляли собой причудливый музей жестокости, окутанный темнотой. В кружочке света поочередно появлялись самые разные экземпляры. Одни куклы были подвешены к полке за ручки, связанные ниткой над головой. У других руки просто были связаны за спиной. В одном из углов стояли в ряд куклы, подвергаемые различным пыткам, – на них краски отчего-то не было. Созерцая эти порождения извращенной психики Леоны, незнакомец почувствовал, как внутри у него все похолодело.
В углу одной из полок были игрушечные младенцы. Здесь тоже были как старые, так и новые куклы. Жуткие почерневшие младенцы в старой одежде, новые куколки с блестящим лбом… Над ними Леона также поиздевалась. Одним разукрасила лицо красной краской, другим оторвала голову, третьим изрезала туловище чем-то острым. Казалось, в этой пыточной произошло гротескное массовое убийство. Человек со здоровым рассудком не мог такого устроить.
Человек взял в руки одного из уцелевших младенцев.
– Ма-ма! – надрывно запищала кукла.
Незнакомец перепугался. Дом Леоны располагался чуть поодаль от Беверли-Хиллз, и машины тут особо не проезжали, поэтому вокруг стояла полнейшая тишина. И хотя голос у куклы был совсем негромким, он все равно казался ему оглушительным плачем.
Спустя несколько секунд младенец еще раз позвал маму. А затем снова и снова. «Да когда ты уже замолчишь!» – нервно думал человек про себя. Он попробовал нажать на куклу в нескольких местах, однако голос не утихал. Рассердившись, он ударил по ней кулаком.
Из-за того что движение вышло размашистым, он задел локтем полку. С нее на пол свалился еще один младенец и тоже начал звать маму. Теперь уже две куклы кричали по очереди. В комнате Леоны стало шумно.
Вдруг совсем рядом раздался громкий звук, похожий на взрыв. Полыхнуло пламя, и на миг в комнате стало светло как днем. Словно от сильного порыва ветра, с полок с грохотом попадали несколько кукол. Мгновение спустя вокруг снова стало темно и воцарилась тишина – ее нарушали лишь два младенца, которые, словно соревнуясь друг с другом, продолжали кричать. В ушах звенело.
В комнате появилась темная стройная фигура. Перед собой она двумя руками сжимала серебристый механизм, который только что произвел этот страшный звук. От неожиданности человек упал на пол.
– Ни с места! – Голос принадлежал женщине.
– Стой! Не стреляй! Я не преступник! – Он пошарил в заднем кармане брюк. – Я из полиции… – И высоко поднял жетон на кожаной подкладке.
Не прошло и секунды, как револьвер сверкнул, и жетон отлетел куда-то в темный угол. Словно смакуя каждое слово, женский голос медленно произнес:
– Я. Сказала. Ни с места!
Подняв руки вверх, человек воскликнул:
– Эй, да мы же уже знакомы! Я Энтони Льюис, детектив! Забыла, что ли? Я ведь на днях разговаривал с тобой из-за ворот. И жетон я тебе только что показал…
– Единственное, что я вижу, – это бандита, незаконно проникшего в мой дом.
– Виноват. Прошу меня извинить, мисс Мацудзаки. Подумал, что ты уже точно в Израиле… Твой агент сказал то же самое.
– Планы изменились. Я почувствовала, что ко мне заберется вор.
– По виду у тебя «Магнум» сорок четвертого калибра. Под женскую руку он не заточен. Попадешь в него из человека – он неминуемо погибнет. Очень опасная пушка.
– Ты прав. Даже после двух выстрелов болит большой палец и трясется рука. Я так люблю стрельбу и езду на машине, что даже после двухдневного перерыва становлюсь раздражительной. Правда, к этой пушке я никак не привыкну… Впрочем, где это вы видели безопасный огнестрел, господин вор? Считайте, вам повезло, что можете погибнуть всего от одного выстрела.
Усмехнувшись, Льюис сказал:
– Но ты ведь не собираешься меня убивать?
– Поднимайся. – Не сводя с него глаз, Леона вскинула револьвер стволом вверх.
– Аккуратно! Если убьешь следователя, у тебя будут неприятности.
– В этой стране дозволено застрелить человека, ступившего на лужайку перед домом. А ты вообще сейчас находишься в…
– Говорю же, виноват, – серьезно сказал Льюис. – Ты уже знаешь, кто я такой; мы всё друг другу рассказали…
– У тебя что там, магнитофон внутри вставлен? Я ничего не слышала и ничего не видела. И сейчас просто выстрелю в бандита, который напугал меня, проникнув посреди ночи в мой дом.
– Ты что, совсем дура?! Ты хоть сама-то понимаешь, что собралась сделать? Я следователь!
– Откуда мне было знать, что ты следователь? Скажу, что пришлось моментально принимать решение…
– Я же показал жетон.
– Я заметила его уже после выстрела. Да, я убью копа, но присяжные рассудят, кто из нас допустил б
– Черт побери, да какой тебе толк убивать меня?
– Все понимают толк по-разному… Давай, поднимайся и отходи к стене. Руки не опускай.
Льюис медленно приблизился к стене – иного выбора у него не было. Продолжая сжимать револьвер, Леона присела на корточки возле кричащих кукол и куда-то нажала. Младенцы замолчали.
Льюис отступил к шкафу с куклами. Медленно двигаясь за ним, Леона быстро схватила что-то с полки справа и засунула предмет в задний карман брюк. Было темно, поэтому Льюис не разглядел, что это было.
– А ты любишь младенцев, – сказал он. – И очень сильно. Прямо до безумия.
Леона не ответила. Расстояние между ними сокращалось.
– Но детей ты иметь не можешь, вот и собираешь кукол.
– Откуда ты… Доктор проговорился?
– Мисс Мацудзаки, вы больны. И если не начать лечение прямо сейчас, то последствия могут быть самыми трагическими.
– Какое еще лечение? Я уже хожу к психиатру. Что еще нужно? Положить меня в больницу? Надеть на меня смирительную рубашку? Привязать к кровати и колоть инсулин?[330] Ну уж нет, ни за что!
Льюис уперся спиной в стену.
– Руки не опускать. Иначе ты покойник. Но пообщаться я не против. Так что, каков твой диагноз?
– Ты ненавидишь женщин, способных родить детей.
– Надо же… Я и не знала. И что же?
– Поэтому ты похищаешь одного младенца за другим у твоих знакомых.
В темноте было плохо видно, но кажется, лицо Леоны стало серьезнее.
– И что же я делаю с теми младенцами?
– Если взглянуть на этих кукол, то все ясно как божий день. Ты больная садистка. Если ничего не предпринять, ты войдешь в Книгу рекордов Гиннесса. Не знаю, каким было твое детство, но у тебя определенно есть вытесненный психологический комплекс. В Америке было немало преступников твоей породы. Хладнокровных, с высоким интеллектом, привлекательной внешностью – и психическим отклонением.
Бах! Ночную тишину вновь сотряс громкий звук. На мгновение комнату осветило, и от стены в дюйме от бока Льюиса полетели щепки. Вскрикнув, он поднял руки еще выше:
– Все, молчу! Не стреляй!
Леона нажала на выключатель на стене, и одна из ламп загорелась тусклым светом. Теперь Льюис наконец мог рассмотреть лицо актрисы вблизи. Вся эта ситуация ощущалась как сцена из боевика.
– Так-так… Настоящий детектив – и при этом не обделенный внешностью…
Она медленно подошла к нему. Льюис стоял спиной к стене, поэтому бежать ему было уже некуда.
Приблизившись вплотную, Леона резко прижала «Магнум» к сонной артерии полицейского с такой силой, что дуло аж врезалось в шею.
– Ай! – вскрикнул Льюис. Дуло обжигало кожу, однако Леоне не было до этого никакого дела.
– Руки еще выше, – холодно приказала она. Продолжая прижимать дуло к шее Льюиса, легонько провела пальцами по его груди. – А ты красивый… Впрочем, красивых я не слишком люблю. Хотя… я ни разу не целовалась с мужчиной в очках. Руки не опускай! – Строго прикрикнув, Леона расстегнула на рубашке Льюиса пуговицу и провела двумя пальцами по его коже.
Не успел тот удивиться, как пальцы Леоны резко отпустили его, и теперь он видел ее глаза прямо перед собой. Слегка приоткрытые губы медленно улыбнулись. На Льюиса смотрели манящие глаза с дьявольским прищуром.
– У тебя есть жена?
– Нет…
Едва он произнес это, как губы Леоны жадно приникли к его собственным. На мгновение их зубы столкнулись. На шее по-прежнему ощущался жар от дула, но сердце Льюиса заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. Ему показалось, что он спит. Тут он почувствовал что-то на своем левом запястье. Стоило ему подумать об этом, как то же самое он почувствовал и правым.
Леона резко отошла от детектива. Однако головокружение никуда не пропало, и поцелуй со знаменитой актрисой еще надолго засел в его памяти.
Прижимая обеими руками револьвер к груди, Леона попятилась назад. Палец ее правой руки лежал на предохранительной скобе. Льюис не понял, что побудило ее повести себя подобным образом, и некоторое время пребывал в замешательстве.
Подняв голову, Леона как-то странно изогнулась и захихикала. Теперь револьвер наконец-то был направлен не на него, и Льюис собрался опустить руки, однако пошевелиться ему не удалось. Раздался металлический лязг, и он понял, что его руки зафиксированы над головой.
Посмотрев вверх, он наконец понял, что случилось. Его запястья оказались в наручниках – из-за перчаток он почти ничего не почувствовал. Цепь была перекинута через железную ножку настенной лампы. Абажур находился довольно высоко, так что приподнять цепь и перекинуть ее через лампу было бы довольно нелегко. Теперь стало ясно, почему Леона хихикала.
– Хорошо выглядите, детектив. Я вас застрелю, а затем в слезах вызову полицию. Скажу им, что даже и не подозревала, что вы полицейский. Разве есть хоть одна женщина, которая примет за детектива незнакомого мужчину, проникшего в ее дом глубокой ночью? Мое объяснение будет звучать весьма естественно, и вся Америка поверит мне. Ну что, готов?
Улыбка резко исчезла с ее лица.
– С близкого расстояния на ткани останется ожог. – Медленно отступая назад, Леона снова улыбнулась, но уже зловеще. – Покажу тебе, как я стреляю. Пусть это будет твоим последним приятным воспоминанием перед смертью.
Леона отошла в угол комнаты. Пригнувшись, она опустила палец правой руки на спусковой крючок и медленно взвела курок, а затем положила левую ладонь поверх предохранительной скобы. Револьвер был самовзводным, но при спуске курка вручную вибрация была меньше, а выстрел точнее.
– Ты что, совсем свихнулась? За убийство полицейского положена смертная казнь!
– Можешь не стараться! Я уже все тебе разъяснила, – прокричала Леона в ответ. Голос у нее слегка дрожал. «И впрямь волнуется», – лихорадочно подумал Льюис.
– У меня жена и ребенок!
– Врешь. Сам только что сказал, что нет.
«Магнум» сверкнул огнем, и бок Льюиса обожгло словно каленым железом. На стене чуть ниже его запястий образовалась трещина. Он понял, что на его рубашке проступила кровь. Эта женщина сошла с ума!
«Хочет замучить меня до смерти», – подумал он. Она явно метила в сердце, но промахнулась.
От страха смерти затряслись поджилки. По телу Льюиса струился пот, виски стали липкими.
– Хорошо, хорошо! Я прощу прощения! Молю тебя, успокойся, мы еще можем договориться. Если прикончишь меня, дороги назад уже не будет.
– Черт, промахнулась… Придется подойти ближе. Но в этот раз промаха не будет. – Леона говорила надменно, но слышалась в ее голосе и едва уловимая дрожь.
Подойдя на несколько ярдов ближе, актриса остановилась перед ним, как палач, и вновь встала в позу для выстрела. Однако ствол трясся, и она никак не могла навести его на цель.
– Ты конченая садистка! Хуже гестапо! Катись к черту!
Из дула вылетел огонек. От мощной отдачи револьвер подпрыгнул в руках Леоны.
Льюис вскрикнул от жгучей боли. В районе его уха от стены полетели щепки, попав ему в шею и лицо. На этот раз пуля пролетела мимо его плеча, слегка оцарапав кожу.
Плечо горело. На рубашке вновь проступила кровь.
Льюис гневно заорал:
– Весело тебе, садистка?! Совсем поехала мозгами… На тебя жалко смотреть!
– Опять мимо… Да, «Магнум» и впрямь неудобен для женщины. Раз уже было пять выстрелов, то остался один патрон. Больше я не могу ошибаться. Видимо, и близкое расстояние – не вариант…
Теперь их разделяло всего два ярда. Не желая сдаваться в руки смерти, Льюис попытался выбить револьвер из рук Леоны ногой. Однако ему не хватило совсем чуть-чуть.
Целясь прямо ему в сердце, Леона приняла позу для выстрела. Дуло по-прежнему мелко подрагивало. Но с такой дистанции – ему ведь почти удалось достать ее ногой – даже ребенок, никогда не державший в руках оружия, вряд ли промахнулся бы.
Леона была не в себе. Она рвано дышала, ее плечи подпрыгивали. На мгновение она опустила голову, а когда подняла ее обратно, то лицо у нее было уже красным. Присмотревшись, можно было заметить, что у нее тряслись не только руки, но и ноги.
«Она безумна», – снова подумал Льюис. Ее красота, этот сладкий нектар хищного растения, была творением самого дьявола.
Уронив револьвер, Леона со скоростью гепарда бросилась на Льюиса. В его шею вонзились ногти. Тонкими пальцами она провела по коже в месте, где сама же ранила его пулей. Слегка макнув их в кровь, поднесла их ко рту и облизала.
Льюис трясся от ужаса. Возле своего уха он слышал тяжелое дыхание Леоны. Одной рукой она обвила его шею. На несколько секунд черные дьявольские глаза закатились, а губы приоткрылись, как при одышке.
Вновь показались черные зрачки. Тяжело дыша, Леона слабо улыбнулась и исподлобья взглянула на Льюиса. «И все-таки какие же у нее красивые глаза», – подумал он. Они явно наслаждались его страхом.
– Все, хватит… Плевать, что подумают, зато будет наверняка. Черт с ним, с ожогом…
Раскаленное дуло уперлось Льюису в висок, и он вскрикнул, едва не подпрыгнув. Обвив его голову рукой, Леона плотно прижала ее к револьверу.
– Потом что-нибудь придумаю… – наконец прошептала она, горячо выдохнув возле уха Льюиса. Ее дыхание было уже совсем тяжелым. Прямо через череп он почувствовал, как курок быстро взвели. Еще секунда – и он погибнет.
– Прощай, детектив.
Глаза Леоны вновь закатились. Он почувствовал, как ее палец давит на спусковой крючок, и истошно закричал.
Наконец прогремел звук! Однако это был щелчок курка, ударившего в пустоту. В револьвере не осталось патронов!
От ужаса Льюис едва не потерял сознание. В голове промелькнуло: он спасен! В этот самый момент Леона рухнула вниз. Револьвер громыхнул об пол. Какое-то время актриса не двигалась, но, присмотревшись, Льюис заметил, что ее ноги в тапочках сводит судорога. С него капал пот.
Безумная актриса обезумела еще больше. Что она творит?
Все ее тело уже начало сотрясаться в страшных конвульсиях, но тут Леона резко вскочила. Льюис поразился произошедшей в ней перемене. Ее светлая кожа покраснела, веки припухли. Подобрав револьвер, она прикрыла лицо рукой, словно не хотела, чтобы он на нее смотрел. На пол со звоном упал какой-то маленький предмет.
– Уходи, – бросила она и, резко развернувшись, исчезла в соседней комнате. Льюис увидел на полу ключик от наручников.
Он потянулся к нему носком ботинка, однако не смог достать до него. Перенеся вес тела на одну ногу, приподнялся и кое-как смог ухватиться руками за ножку светильника. С большим трудом ему удалось перекинуть цепь через абажур, после чего он снова ухватился обеими руками за ножку и спрыгнул вниз.
Схватив с пола ключ, следователь высвободился из наручников, снял перчатки и тщательно изучил свое плечо и бок. Сильная боль не отступила, однако мышцы не были задеты, и кровотечение уже прекратилось. На шее и виске горели ожоги от дула.
Обведя комнату взглядом, Льюис приметил в одном из углов свой жетон и положил его в карман. Жетон был поцарапан, но прострела на нем не было. Тут в нем вновь заклокотал гнев. Мацудзаки сумасшедшая, и отпускать ее на все четыре стороны нельзя.
Льюис покинул пыточную для кукол и спустился по лестнице. По коридору первого этажа он вернулся к окну, из которого проник в вестибюль, и точно так же, как и тогда, выбрался в сад. Закрыв за собой окно, трусцой пробежал через газон возле бассейна и вновь изящно перебрался через ограду. У него было чувство, что он уходит, как побитая собака. Все же не стоило решаться на это приключение после известия о том, что Леона якобы в отъезде. Впрочем, бесполезным оно тоже не было. Звезда Голливуда продемонстрировала ему свою безумную сторону во всей красе.
Войдя в спальню и закрыв за собой дверь, Леона опустилась на колени. Положив голову на кровать и заведя руку назад, она извлекла из кармана окровавленный нож для колки льда и положила его под подушку.
Присев на брусчатку и передохнув минут десять, Льюис нетвердым шагом пошел вниз по Вьюмонт-драйв к своей машине. Вдруг откуда-то послышался гул мотора. Обернувшись, следователь увидел, как медленно открываются кованые ворота, через которые он только что перебрался. Почти сразу же они замерли, и между ними образовался зазор, через который вряд ли бы смог проехать даже малогабаритный автомобиль.
Подумав, что Леона вышла вслед за ним, он быстро спрятался в тени соседних ворот. Теперь одно ее имя наводило на него страх.
Льюис поступил разумно. Через небольшой зазор на улицу медленно выбралось странное существо. Верхнюю часть его тела скрывало грубое темное одеяние. На ногах у него были такие же черные брюки, как только что на Леоне. В целом одежда была неброской, чего не скажешь о внешности существа. На голове у него не было волос, не считая длинных прядей на висках. Когда чудовище проходило мимо ламп на ограде вокруг дома Леоны, Льюис разглядел его лицо – опухшее, бесформенное и истекающее кровью.
– Леона? Но как?.. – пробормотал себе под нос Льюис.
Выйдя на проезжую часть, он последовал за существом, стараясь не производить лишних звуков. Не сгибая коленей, оно неуклюже, словно робот, пошло вниз по Вьюмонт-драйв. Локти у него тоже не сгибались, и руками оно практически не размахивало.
Льюис снова подумал про «ангельскую пыль». От существа явно исходил запах наркотиков. Выходит, чудовище с кровавым лицом и впрямь существует… Сегодня он наконец увидел его собственными глазами, и им оказалась не кто иная, как Леона Мацудзаки.
Чудовище преспокойно шло по Беверли-Хиллз, озаренному луной. Следуя за ним по пятам, Льюис размышлял, что ночной Лос-Анджелес – вполне комфортное место для такого существа. Хотя в Беверли-Хиллз дела с правопорядком обстояли довольно неплохо, в целом горожане остерегались выходить на улицу по ночам. Даже если им приходилось быть вне дома, они старались не покидать машину без лишней надобности. Поэтому знаменитая актриса и не боялась пересечься с кем-то на улице в такой странной маскировке и могла ходить по ночному городу, не скрываясь. На Вьюмонт-драйв было и того спокойнее – туда даже машины не заезжали, не говоря уже о прохожих.
Повернув за угол возле куста, Льюис увидел неприметный черный автомобиль.
– Черт! В машину, что ли, садится?
Его собственный автомобиль остался довольно далеко отсюда.
Леона открыла дверь машины и, не зажигая свет внутри, сразу же завела двигатель. Льюис кинулся вперед, чтобы хотя бы запомнить номер, но подсветка сзади тоже не горела. Автомобиль сразу же сорвался с места, оставив следователя в темноте.
Напряжение от пережитого в доме спало, но оставленные Леоной раны и ожоги заболели с новой силой. Издалека Льюис увидел, как водитель включил передние фары.
Посреди темной круглой комнаты навзничь лежал человек в костюме. Тонкие руки потянулись к нему и одну за другой расстегнули пуговицы на его рубашке. Закончив с ними, худые белые пальцы развели полы в стороны.
Таинственный силуэт резко воткнул в грудь человека нож и, изо всех сил надавливая на него, медленно сделал два оборота. Затем швырнул нож на пол и принялся отрывать кожу через образовавшийся круговой разрез.
Показался красный мясистый слой с вкраплениями костей. Негромко причмокнув губами, силуэт оглядел творение своих рук. Затем взял топорик и принялся ударять им по оголившимся костям. Послышались громкие тяжелые звуки. Раскалываясь, кости постепенно смещались в сторону.
Закончив с ними, силуэт снова подобрал нож, грубо вонзил его в алую плоть и, тяжело дыша, несколько раз очертил им круг. Бросив нож на пол, вновь запустил окровавленные пальцы в разрез от ножа и начал вырывать кости.
Со странным звуком круглый кусок кожи и мяса полностью отделился от тела вместе с костями. Однако таинственная фигура бросила его в сторону – ему нужен был не он.
В грудине человека образовалась впадина, в глубине которой виднелось багровое сердце, уже навеки замершее. Запустив руку внутрь, силуэт изо всех сил сжал сердце и попытался вырвать его – до него-то он и пытался добраться. Однако этого не давали сделать многочисленные сосуды. Тогда он просунул нож в углубление и обрезал их один за другим. И вот сердце, отделившееся от тела своего обладателя, лежало в худой ладони.
Послышалось судорожное дыхание. Некто, сжимавший сердце в дрожащей руке, не желал больше ждать ни секунды.
Силуэт медленно разрезал сердце ножом посередине. По руке обильно заструилась темная кровь, и он молниеносно поднес к ней лицо. Вначале он не двигался, но наконец послышалось странное причмокивание вроде того, что издают младенцы во время грудного кормления. Он долго и жадно пил кровь. Периодически прерываясь, издавал то приглушенные смешки, то сдавленный плач, а затем с лихорадочными вздохами приникал обратно к разрезу. Странная сцена продолжалась очень долго.
Наконец силуэт оторвался от осушенного сердца и довольно вздохнул. Какое-то время он продолжал держать его в руке и разглядывать. Наконец еще раз исступленно прильнул к нему – и в этот раз запустил вглубь разреза язык. Тяжело дыша, чуть ли не всхлипывая, он кропотливо облизал внутренние стенки сердца, чтобы внутри не осталось ни капли крови.
Еще долго круглую комнату наполняли тяжелое дыхание и всхлипы.
В те годы этот восточный город с многовековой историей находился на пике своего расцвета. Совершенство такого рода не переживал еще ни один город мира. Наблюдая его, все жители Шанхая предчувствовали, что за этим золотым веком их не ждет ничего, кроме стремительного упадка и беспросветного отчаяния.
Один европеец назвал тогдашний Шанхай Древним Римом с неоновыми вывесками[332]. Всякий большой город в истории однажды достигает апогея своего развития, вслед за которым на фоне благоденствия начинают появляться признаки деградации. То же самое произошло и с Римом, и с ветхозаветным Содомом. И, как и во многих других местах, эта фаза в развитии Шанхая сопровождалась все большей тягой людей к разврату. Однако под воздействием множества странных факторов, отравлявших город как яд, здешнее стремление к плотским удовольствиям приобрело весьма своеобразную форму. Во-первых, таким фактором стали сокрушительные поражения в опиумных войнах.
С незапамятных времен китайцы верили, что находятся в центре мира, считая окружающие народы варварами с отсталой культурой – в том числе и европейцев. Следует признать, что в контексте долгой истории человечества такой образ мышления не был лишен оснований, ведь в древности Китай блистал на фоне других стран. Вплоть до XVII века китайцы даже не сомневались в собственной исключительности. На соседние страны, включая Японию, они взирали довольно спокойно, но о том, чтобы отправить туда учеников или изучить их культуру, не было и речи.
Синоцентризм с его четырьмя тысячелетиями истории прочно осел в сознании китайцев и приобрел форму закостенелой склонности к высокомерию. Постепенно они на генетическом уровне утратили скромность, позволяющую людям учиться у других и вдумчиво изучать самих себя, – равно как и стремление не отставать от своих соперников. Так Китай вступил в эпоху стагнации.
Зато европейская цивилизация достигла после Средних веков впечатляющего прогресса, особенно в военной сфере. Подавляющее преимущество Восточной Азии, приобретенное ею в эпоху Чингисхана, начало рушиться, и в определенный момент Европа догнала, а затем перегнала Китай. Конечно же, втайне китайцы не могли не признать этот факт, но гордыня не позволяла им учиться новым технологиям у Запада. В результате Китай явил собой редкий пример великой державы, избравшей путь спящего льва[333] в изоляции от остального мира. Так между Востоком и Западом образовался значительный разрыв в развитии.
Быстрый технический прогресс европейских держав повлек за собой не только Великие географические открытия, но и алчное соперничество за приобретение колоний. Под давлением западных стран плотно закрытые двери Китая были пробиты, и китайцы познали доселе невиданные унижения. Многовековое высокомерие, упадок нравов и стремительно набирающий силу комплекс неполноценности вылились во всеобщее отчаяние, и китайцы практически сразу отдались во власть печально известного опиума, который англичане завозили из подконтрольной им Индии.
Пару слов об опиуме. Китайцы узнали про этот наркотик задолго до того, как Британская Ост-Индская компания начала ввозить его в страну. Еще с эпохи Тан[334] он применялся в лечебных целях, но теперь его курение постепенно распространилось среди широкой публики.
Одной из причин, почему опиум сравнительно легко вошел в жизнь китайцев, считается то, что еще с давних времен они не любили хорошо проветриваемые помещения. Китайцы твердо верили в постулаты даосской медицины, согласно которым пребывание под ветром вело к потере энергии, и, как правило, плотно запирали свои дома. Комнаты для курения опиума очень органично встроились в их быт.
Выбирая между алкоголем и опиумом, китайцы в конечном счете отдали предпочтение последнему. Считалось, что алкоголь вытягивает энергию человека наружу, тогда как опиум способствует ее концентрации внутри. От спиртного возникали провалы в памяти; опиум же, напротив, позволял запомнить все происходящее вокруг. К тому же эйфория от опиума была значительно сильнее и сопровождалась отчетливыми галлюцинациями. Познакомившись с ним, китайцы свели потребление алкоголя к минимуму. Поговаривали, что с тех пор в Китае исчезли пьяницы.
Были и другие преимущества, за которые китайцы с их своеобразными традициями высоко ценили опиум. Мужчинам с несколькими женами он давал невероятную энергию и концентрацию. Употреблявший его человек мог не спать три ночи кряду, что положительно сказывалось на половой жизни. Разумеется, этот эффект можно было использовать не только в сексуальной сфере, но и в управленческой. Некоторые известные китайские политики курили опиум, прежде чем браться за решение сложных внутренних и внешних проблем.
После того как европейцы взломали двери в Китай, опиум очень быстро захлестнул страну, да так, что китайцы уже не могли без него жить. Британцев интересовали диковинные восточные товары и драгоценные металлы, поэтому ставка на опиум как продукт ввоза с наиболее высоким спросом была сделана лишь из деловых соображений.
Опиум, к производству которого британцы привлекали дешевую рабочую силу в своих колониях, был доступнее и гораздо чище того, что китайцы знали до сих пор. Высадившись на южном побережье страны, эта отрава быстро распространилась по всей территории Китая, вступив в союз с крайним комплексом неполноценности и отчаянием. Китайский народ погрузился в состояние сонного паралича. У большинства людей практически сразу же развивалась тяжелая наркомания – доходило до того, что им требовалось нюхать опиум, прежде чем приступить к работе. Умственные способности китайцев снизились, и теперь, даже когда кто-нибудь издевался над ними, они лишь смущенно улыбались в ответ. Опиум оказался невероятно эффективен в том отношении, что заставил некогда гордый народ выглядеть полными идиотами.
Устав от этого, правительство раз за разом налагало строгие запреты на опиум, однако их эффективность сводилась к нулю. В конце концов императорский комиссар в Гуандуне Линь Цзэсюй, у которого переполнилась чаша терпения, распорядился изъять у англичан опиум и сжечь его. Это событие положило начало опиумным войнам.
Теперь спящего льва насмешливо звали больной свиньей. Хотя правда была на стороне Китая, в этих войнах он потерпел разгромные поражения, позволившие иностранному капиталу и империализму проникнуть на территорию страны. Китайцы понесли самое суровое наказание за долгие годы своего высокомерия и лености.
Как следствие, отчаяние китайцев стало еще глубже, и из сияющего центра мира страна превратилась в регион для обслуживания чужих интересов. Потеряв всякую надежду в жизни, китайцы стали еще больше забываться в опиумном дыме.
Удивительный сплав процветания и упадка в Шанхае отчасти объясняется тем, что в унизительный для страны исторический период он стоял особняком на фоне других китайских городов, напоминая безобразный цветок.
Районы Шанхая, где проживали китайцы, представляли собой уродливые, грязные, окутанные опиумной дымкой кварталы с плохим общественным порядком и полуразрушенными зданиями. При этом поселения европейцев могли похвастаться чистотой, ощущением новизны и богатой культурной жизнью – казалось, именно в них сосредоточились все надежды Шанхая. К тому времени чувство униженности среди китайцев имело уже не хронический характер, а превратилось в обыденность. Опиумная зависимость приняла настолько чудовищные формы, что они уже не гнушались выставлять себя на продажу. Им уже было все равно, жить или умереть.
Огромный разрыв в экономической мощи и благосостоянии между европейцами и китайцами также способствовал деформации Шанхая. Чтобы раздобыть опиум, китайцы были готовы оказывать за гроши любые услуги – в том числе торговать собственным телом.
Подъем соседней Японии, еще не пристрастившейся к этому наркотику, заставил китайцев почувствовать себя еще более униженными. Впоследствии эта маленькая империя, на протяжении веков выступавшая в роли младшего брата Китая, стала меньше всех остальных скрывать свое презрение к китайцам.
Своеобразные черты упадку нравов в Шанхае придавало и то, что еще с древности китайцы имели причудливые сексуальные предпочтения. В течение долгой истории Китая они нашли отражение в практиках, которых не существовало больше ни у каких народов мира.
Сильные мира сего всегда имели большие сексуальные аппетиты. Но в Китае они, ко всему прочему, не стеснялись менять тела простых людей сообразно своим нуждам. Характерным примером этого были евнухи.
Людям, достигшим вершин власти, приходилось с первого же дня остерегаться своего ближайшего окружения, которое в любой момент могло ударить в спину. К тому же никто не отменял возможности предательства или неверности со стороны многочисленных жен. Такие люди пребывали в одиночестве, и единственными, кто заслуживал их доверия в этой ситуации, были евнухи.
Можно было не опасаться, что они, лишенные мужских функций, вступят в интимные отношения с их женами в гареме. Они имели лучшее образование, чем женщины, были хорошими советчиками и не настолько желали дорваться до власти, чтобы перерезать кому-то горло во сне. Пожалуй, нельзя отрицать, что стремление преуспеть в жизни в известной степени пересекается с желанием обзавестись семьей и продолжить род – как и с сексуальными желаниями.
В средневековом Китае с его строгой сословной и наследственной системами превращение в евнуха было для простолюдинов единственным способом повысить свой статус. В показательных целях и во избежание мести победоносные военачальники часто превращали в евнухов плененных солдат, и в какой-то момент в Китае появились сотни тысяч, а то миллионы кастрированных мужчин. Нередко их телами пользовались влиятельные люди, уставшие от женщин, и в конечном счете подобные утехи распространились и среди простого люда.
По некоторым сведениям, иногда половых признаков лишали и женщин, однако такая практика не получила большого распространения, и исторических свидетельств о ней почти не осталось. Зато многих женщин подвергали такой процедуре, как бинтование ног. Девочкам с детства плотно обматывали ноги тканью, предварительно сломав пальцы, в результате чего развитие стоп останавливалось, и у женщины формировались настолько маленькие ножки, что на них было трудно ходить.
Под влиянием такого обычая сложился эталон красоты, согласно которому чем меньше у женщины были ступни, тем привлекательнее она считалась. Поэтому вплоть до современной эпохи китаянки чуть ли не соревновались, у кого стопы получатся меньше. Среди мужчин же считалось, что бинтование не только предотвращает возможный побег жены, но и якобы улучшает сексуальную жизнь.
Традиционные для китайцев жестокости, соединившись с отчаянием и опиумными галлюцинациями, превратили самый европеизированный уголок Китая в большой уродливый город, который даже стали называть «дьявольским». Противоестественные явления вроде евнухов и бинтования ног как нельзя лучше олицетворяли странный расцвет Шанхая. Унижения, которые впервые испытал высокомерный китайский народ, и многовековая любовь к телесным причудам превратили и сам город в подобие евнуха.
В сороковых годах диковинный цветок Шанхая наконец полностью распустился. В тот период город снимал одну вуаль за другой, словно дорогая проститутка, обнажающая свою кожу перед иностранным гостем. «Ворота в Китай» быстро превратились в рай для авантюристов. Эпоха «Восточного Парижа» быстро подошла к концу – теперь это был поистине дьявольский город, какого еще никогда не бывало в истории.
В те времена Шанхай снабжал осевших в городе мужчин всевозможными сексуальными услугами. В зависимости от доходов и суммы, которую они были готовы заплатить, им предлагали такие причудливые развлечения, каких они не увидели бы больше нигде в мире.
Самое примитивное удовольствие обеспечивали динпэн – низкосортные уличные проститутки. Большей частью это были сироты или девочки, которых родители продали сутенерам из-за бедности, – таких проституток еще называли «фазанами». Купить их можно было всего лишь за тридцать центов. Конечно же, за такие деньги кровать не предоставляли: клиент сношался с женщиной у стены в затхлом переулке – на языке тогдашних шанхайских проституток это называлось «забиванием гвоздя», – наскоро удовлетворяя свои плотские потребности.
Разумеется, помимо «стенных» проституток, существовало еще множество рангов. Ради удовлетворения мужчин самых разных национальностей и общественного положения шанхайцы обратились к своим богатым знаниям и историческому опыту. Чтобы обобщить все разнообразие их идей, пришлось бы написать еще одну книгу, поэтому ограничимся рассказом о самом элитном борделе Шанхая.
В глубине улицы Фучжоу стоял белый каменный особняк во французском стиле, занимавший целый квартал. Жители Шанхая прозвали его «Хун Юаньшэн». В его саду был пруд, а на просторной лужайке часто отдыхали водоплавающие птицы.
«Хун Юаньшэн» единогласно признавался лучшим в городе заведением подобного рода, однако называть его притоном было бы не совсем правильно. Здесь не просто предоставляли сексуальные услуги, но радушно принимали богатых гостей с Запада, жаждущих азиатской экзотики и изысканных развлечений. В некотором смысле это был элитный салон с проститутками высшего класса и утонченной атмосферой. Не будет ошибкой сказать, что здесь можно было прикоснуться к шанхайской культуре.
Лучшие из девушек были не только красивы, но и хорошо образованны. Они превосходно пели и играли на музыкальных инструментах, а также рассказывали легенды и исторические сюжеты лучше профессиональных сказителей.
Даже с посетителей, которые снимали одну из комнат «Хун Юаньшэна» для кутежа, брали баснословные деньги. Тем же, кто желал провести ночь с одной из лучших проституток, нужно было выложить непомерную сумму и вначале стать ее постоянным гостем. Весь этот мир китайцы со временем стали называть «цветы и ароматы». Цветами были женщины, которых «срывали», а за словом «ароматы» скрывались опиумные трубки. Не женщины и выпивка, а женщины и опиум составляли удовольствие мужчин в тогдашнем Шанхае. Во всех борделях гостям подавали не только чай, алкоголь и арбузные семечки, но и непременно опиумную трубку, стоимость которой, разумеется, включали в огромные счета.
Проститутки из «Хун Юаньшэна» делились на различные ранги. Нижний из них назывался «эрсань» – буквально «два-три». Такое наименование происходило оттого, что за две долларовые монеты девушка выпивала с клиентом, а за три отдавалась ему.
Огромное значение китайцы придавали тому, откуда родом была проститутка. Зачастую именно на основании этого они определяли ее «качество». Шанхайские девушки были своего рода ширпотребом, наиболее же высоко ценились девушки из города Сучжоу. Большинство эрсань были шанхайками, но иногда среди них встречались и уроженки Сучжоу. Остальные девушки, не желая им проигрывать, тщательно упражнялись в выговоре Сучжоу, дабы убедить клиентов, что им в руки попался редкий товар. Подобным же образом ситуация обстояла и в других заведениях.
Наивысшее место в иерархии женщин «Хун Юаньшэна» занимали так называемые чансань – все они без исключений были из Сучжоу. Тамошние девушки ценились столь высоко, поскольку считалось, что они обладают фарфоровой бархатистой кожей, манящим голосом и талантом к пению. Кроме того, в тех краях с давних пор повелось, что мужчины бездельничали, а женщины работали, поэтому сложилось поверье, что уважение к мужчине заложено у них в крови. «Сань» – цифра «три» в их названии – означала, что желающий выпить с девушкой клиент должен был выложить три долларовые монеты.
Недостижимые женщины с многочисленными талантами были не единственной визитной карточкой «Хун Юаньшэна». После погружения в опиумную эйфорию в компании чансань самые уважаемые клиенты могли посмотреть необыкновеннейшие представления в тайном подземном театре. Чего там только не было: полуобнаженные девушки, заточенные в стеклянный ящик; девушки, покрытые мукой, которых помещали в кипящее масло, после чего они выходили из него несколько минут спустя целыми и невредимыми; девушки с вывихнутыми плечами, которые скакали через скакалку, отчего кожа в месте вывиха закручивалась, как полотенце… Было и множество других изощренных зрелищ – странных, а временами и непристойных. Своей популярностью среди развращенных джентльменов, развлекавшихся по ночам в Шанхае, «Хун Юаньшэн» был обязан гению своих управляющих, изобретавших такие забавы.
Как видно, традиционные для Китая удовольствия и стремление менять тела людей нашли отражение и в развлекательной программе «Хун Юаньшэна». Он был совместным предприятием китайцев и американцев, поэтому управляющие досконально знали, чего западные гости ожидали от Китая и какие вещи впечатляли их больше всего. Фантастические, а временами и жестокие представления на сцене тайного театра «Хун Юаньшэна» в сорок первом году нельзя было увидеть больше ни в одном городе цивилизованного мира. Только китайцы могли придумать такие забавы.
Это случилось в декабре, когда вечером в Шанхае холод уже пронизывал до костей, а весь день то шел, то прекращался дождь со снегом. Окна грязных убогих домов из бетона, выстроившихся на берегу реки Хуанпу, горели тусклым неприветливым светом.
Пройдя под зонтиками мимо бедного городского пейзажа, Тун Фохай и Мишель Бертран зашли в «Хун Юаньшэн». Мишель был управляющим директором «Джардин Мэтисон»[335], а Тун – агентом их партнерской компании. Сейчас место работы Туна было респектабельным предприятием с обширными торговыми связями, однако изначально капитал они сколотили, воруя и перепродавая опиум, переправляемый через реку Хуанпу. В тогдашнем Шанхае он был единственным товаром, который никогда не вызывал вопросов – будь то подозрительные комиссионные сделки, торговля вразнос или воровство при транспортировке.
Под международным давлением британское правительство было вынуждено снизить объемы экспорта опиума в Китай. В 1911 году англичане неохотно согласились прекратить его ввоз в регионы Китая, где не выращивался снотворный мак. Однако за рамками соглашения остались два места – Гуандун и Шанхай. В последнем, где опиумная торговля шла активнее всего, спрос на товар из Индии только вырос, поскольку он был гораздо сильнее китайского опиума со множеством примесей и лучше подходил для курения. И хоть в конечном счете опиум оказался вне закона и его выгрузку в Шанхае запретили, теневая торговля процветала и после запрета.
Для тайной транспортировки опиума часто использовали реку Хуанпу. Чтобы не попасться на глаза береговой охране, контрабандисты клали его в мешки из водонепроницаемой ткани, подвешивали их к корме судна и провозили под водой. В молодости Тун Фохай придумал воровать его у контрабандистов, тайно подцепляя мешки бамбуковым шестом прямо в воде. Такая работа была по плечу кому угодно и к тому же приносила очень приличные деньги – достаточно было немного физической силы и духа приключений. Сегодня опиум по-прежнему был основным предметом сделок между компанией Туна и ее партнерами.
В «Хун Юаньшэне» Мишель и Тун наслаждались обществом чансань. За все время им уже неоднократно удалось отправиться с ними в спальню. Заработанными на опиуме деньгами Тун швырялся здесь направо и налево, так что он определенно входил в число почетных гостей.
Многим борделям, и в тот числе «Хун Юаньшэну», продажа опиума приносила солидную часть выручки. Культура тогдашнего Шанхая, сформировавшаяся под влиянием «опиумной» экономики, была своего рода цветком, из которого никогда не развился бы плод.
Пресытившись низменными удовольствиями, они решили, что продолжать развлекаться в спальне будет скучно. Подозвав китайца-управляющего, Тун спросил, нет ли у них какого-нибудь интересного зрелища в театре. Мишель пока еще не освоил китайский язык. И управляющий, и чансань владели пиджином[336], однако и в английском он чувствовал себя не слишком уверенно.
Управляющий, чей взгляд тоже был затуманен опиумом, сверкнул парой золотых зубов и быстро ответил, что для них уже приготовлено нечто интересное. Оказалось, что сейчас в подземном театре держали кое-что весьма занятное и пока еще никто его не видел.
Когда Тун перевел его слова Мишелю, тот заинтересованно подался вперед и спросил, что это такое. Сегодня спиртное и опиум особенно сильно действовали на француза, и он то и дело заходился хохотом или громко разговаривал.
– Попробуйте угадать, – сказал управляющий.
– Как вы сказали, «держим»? Значит, это зверь? – Мишель выдохнул носом опиумный дым.
– Верно. Крайне необычная зверюшка, – ответил управляющий на своем пронзительном языке.
– Вы очень заинтриговали нас! – воскликнул Мишель.
– Обычным гостям мы его никогда не показываем, но вы, господин Бертран и господин Тун, – наши особые клиенты…
– Дайте же скорее его увидеть!
– Тогда прошу за мной.
Мишель и Тун, сидевшие с чансань на полу с опиумными трубками, вскочили на ноги. Руки они не разомкнули, поэтому девушки тоже встали вместе с ними. Пройдя по длинному коридору с деревянными панелями, вышли на потайную лестницу в самом его конце и впятером направились в подземелье.
Пока они, шатаясь, спускались по лестнице, мимо них прошел наверх молодой иностранец с каштановыми волосами. Это был Ральф, единственный сын одного из управляющих. За ним закрепилась репутация кутилы и лучшего танцора в Шанхае, к тому же ходили слухи, что идея устроить тайный театр принадлежала именно ему.
Ральф поприветствовал гостей. Он был хорош собой и обходителен, однако девушки в страхе отвели от него глаза. Несмотря на то что стоял декабрь, юноша был легко одет.
На входе в театр висела плотная багровая штора. Отведя ее, управляющий толкнул дверь и пригласил четверку внутрь. Внутри небольшого темного зала стоял белый опиумный дым и удушающая жара. В театре было около десяти мест, однако сейчас на них никто не сидел. Полноватый управляющий, пыхтя, снял с себя пиджак.
Подсвечивая дым, яркий свет фокусировался на левой стороне сцены, где стоял огромный резервуар с водой. Поблескивая, словно в летний день, вода отбрасывала блики на пол вокруг. Прищурившись, Бертран и Тун взглянули на резервуар сквозь дымку и не поверили собственным глазам: внутри него плавало странное существо, напоминавшее огромную рыбу.
– Ничего себе! – воскликнул Мишель. Тун тоже был изумлен. Обеим подумалось, что они наблюдают галлюцинацию от опиума. Теперь они не сводили глаз с резервуара.
– Что это такое?..
У огромной рыбы, какой они никогда не видали в жизни, был длинный хвостовой плавник. Изящно двигая им, она плавала по огромной емкости. Но самым невероятным было то, что верхняя часть рыбы была человеческой.
– Русалка, – пояснил управляющий. – Ральф поймал ее на крючок в озере Сиху. Удивительное существо из легенд.
– Значит, в ваших сказках тоже есть русалки? – громко спросил Мишель.
Немного поплавав, русалка оперлась о край аквариума передохнуть и приподняла голову над водой. Поскольку выловили ее в Китае, то и черты лица у нее были азиатские, за исключением больших глаз с двойным веком и высокой переносицы. Она была еще молода, и облик ее был невинным и милым.
Вчетвером они неуверенно подошли к аквариуму, возле которого было светло как днем. От опиумного угара казалось, будто они ходят во сне.
– Жарко, – пожаловался Тун.
– В холоде это существо погибнет, – тут же пояснил управляющий. – Можете раздеться. И вы, девушки, тоже.
Мужчины сняли с верхней части тела всё, кроме нижних маек. Девушки разделись до белья.
– Это ведь самка? – расхохотался Мишель, рассматривая длинные черные волосы, развевавшиеся за спиной существа. Хотя грудь у него была обнажена, никаких выступов на ней не было. Однако его плечи и живот имели заметные изгибы, так что это явно была женщина.
– Не знаю. Могу лишь сказать, что это рыба, – усмехнулся управляющий.
– А прикоснуться к ней можно? – спросил Тун. Он подозревал, что Мишелю хотелось это сделать.
– Она так просто не дастся в руки. Эта рыбка проворная. И к тому же весьма ценная. Будет ужасно, если она погибнет.
– Да вы нас разыгрываете! Она ведь ненастоящая?
От этих слов Туна управляющий покраснел – то ли притворно, то ли и впрямь рассерженно.
– С чего вы взяли? Она самая что ни на есть настоящая! Другой такой в мире нет.
– Небось, приделали женщине хвост…
– Никакой это не розыгрыш! Присмотритесь получше. Где у нее ноги-то?
Тун и Мишель умолкли. Будь ее ноги спрятаны в мешок в форме рыбьего хвоста, они бы хорошо просматривались, особенно в области коленей. К тому же единственным вариантом было крепить хвост на горизонтально вытянутые ноги, потому что в противном случае сведенные ноги выглядели бы как согнутая посередине пластина.
Однако у этой русалки был хвост, как у настоящей рыбы. Ничто не выдавало наличия человеческих ног – она выглядела в высшей степени естественно, и книзу ее тело сужалось. Ее движения в воде были грациозными, а значит, внутри хвоста, скорее всего, были плоть и кости.
– До чего же красивая рыбка! Хотелось бы отвезти ее домой, во Францию, если она настоящая… Можно хотя бы аккуратно потрогать? – спросил Мишель, протягивая руку в аквариум.
В этот же момент русалка отпрянула к противоположной стенке аквариума. Девушки рассмеялись.
– Фохай, иди-ка сюда, – позвал Мишель и обошел аквариум вслед за русалкой.
– Не пугайте ее! Если она погибнет, вам не хватит никаких денег заплатить за нее!
– Да ладно вам, мы же приносим вам столько выручки, – сказал Тун.
– Сложные вы гости… Будь на вашем месте кто-то другой, я ни за что не дозволил бы им так забавляться с ней.
Девушки тоже подошли к аквариуму, и теперь русалка была окружена со всех сторон. Высунув голову над водой, она замерла на месте. Виднелись ее спина и бедра – по виду они ничем не отличались от человеческих, если б не чешуйчатый узор на коже, напоминавший татуировку.
– Господин управляющий, какой толк нам стоять просто так? Разрешите, я поймаю русалку? – захохотал Мишель.
Не успев договорить это, он скинул с себя рубашку и брюки и с шумом прыгнул в аквариум.
– Нет, не делайте этого!
Но прежде чем управляющий успел его остановить, Мишель принялся гоняться за русалкой, поднимая фонтаны брызг. Вода летела во все стороны, и промокшие до нитки девушки одобрительно восклицали.
– Тун, помоги-ка! – крикнул француз. Тот тоже скинул с себя брюки и прыгнул в аквариум.
Общими усилиями вырывающаяся русалка была наконец поймана. Крепко держа, они вынесли ее на плечах и положили на сцену. Тун прижал ее руки к полу над головой.
– Какая хорошенькая… – вздохнул Мишель. Снятой рубашкой он аккуратно вытер капли с личика русалки. – Прямо куколка… Удивительно, что она существует на самом деле. Настоящая восточная загадка…
Тут он попытался резко перевернуть ее. Тун догадался, что хочет сделать Мишель, и помог ему, а затем снова прижал руки русалки к полу. Теперь она лежала лицом вниз.
Мишель похотливо запустил руку между бедер русалки, отчего та закричала, изо всех сил пытаясь вырваться. Ее голос был очень громким, совсем как у маленькой девочки.
– Как это?.. – удивленно сказал Мишель.
– Что такое? – спросил Тун, единственный, кто понимал его язык.
– Как такое возможно? У нее там ничего нет! Не как у человека! – Мишель был не на шутку удивлен. Управляющий неловко хихикнул.
– Это же русалка! Будь у нее что-то лишнее, ею овладевали бы извращенцы.
– Странно, ни женских, ни мужских частей нет… Хотя какая разница!
Вконец опьяневший от опиума и спиртного Мишель сорвал с себя последнее белье и толкнулся своим уже возбужденным органом в задний проход русалки.
Не в силах это выносить, та жалобно закричала на китайском.
– Ничего себе! Да она умеет разговаривать! – воскликнул Тун.
ИОАНН: Не ликуй, страна Палестины, ибо бич того, кто бичевал тебя, преломился. Из рода змия произойдет василиск, и то, что родится, поглотит птица.
Господь пришел! Однако он все еще скрывается в горах, ибо римляне верят лишь в то, что видят собственными глазами, а евреи – в то, что глазам не видно.
КРИК ИЗ ТОЛПЫ: Римляне варвары, а ведут себя как знать!
ИОАНН
Пришел день Господень, и я слышу на горах шаги Того, Кто будет Спасителем мира.
Как только он ступит на эту землю, небесная кара ждет тех, кто за пару монет покупал девиц в лохмотьях у бедных семей, насиловал их ради собственной похоти, оплодотворял, а затем продавал вместе с детьми.
Бич небесный обрушится на спины тех, кто из-за бедности продавал тело жены своей, а на вырученные деньги покупал себе другую женщину или забывался в дешевом вине.
Небесная кара ждет родителей, что отсекают руки и ноги своим детям и отправляют их простить милостыню, дабы люди из жалости подали им пару монет.
Железный молот ждет блудниц, что из похоти отдавались сильным мира сего и получали власть в собственные руки.
Кара Господня обрушится на царя, что похитил жену у родного брата и возлежал с ней на грязном кровосмесительном ложе.
ИРОДИАДА: Какой опасный человек… Давай прямо сейчас отправим стражу, пусть его арестуют.
САЛОМЕЯ: Подожди. Нет нужды это делать. Какой прекрасный юноша! Он часто говорит с народом посреди площади.
ИРОДИАДА: Если хочешь услышать его речи, то отправь за ним солдат и вели ему говорить здесь, в царском дворце.
САЛОМЕЯ: Он не будет столь же страстно говорить, если перед ним не народ.
ИРОДИАДА: Только что этот клеветник опорочил меня. Он даже осмелился оскорбить тетрарха. Можно хоть сейчас приговорить его к распятию, вряд ли он сможет что-то сказать в свою защиту.
САЛОМЕЯ: В его речах сокрыта истинная воля Господня. Поэтому ему так верят. Поэтому его тело сияет, словно солнце. Выступить против него – все равно что противиться Господу.
ИРОДИАДА: Чем он так тебе полюбился?
САЛОМЕЯ: Он пророк. Его устами Господь обращается к народу. Я это знаю.
ИРОДИАДА: Он приглянулся тебе, Саломея?
САЛОМЕЯ
ИРОДИАДА
ИРОДИАДА
ИРОДИАДА: Не забывайся, иначе ты плохо кончишь! Даже если будешь со слезами просить пощады, никто тебя не спасет. Тебя разденут и привяжут к терновнику на холме. Ты в муках умрешь от голода и жажды.
ИОАНН
ИРОДИАДА: Решать это буду я. Самое время попросить о пощаде.
ИОАНН
ИРОДИАДА: Ты не знаешь благодарности. На рынке кипит жизнь, люди трудятся не покладая рук. И все благодаря мудрому правлению тетрарха.
ИОАНН: Жизнь кипит на рынке оттого, что люди вдыхают там маковый дым. Народ продает тела своих жен, отдает своих дочерей работорговцам, продает свою кровь кровопийцам и страдает от тяжких податей.
ИРОДИАДА: Подати – это плата за безопасность. Если тебе здесь не нравится, отправляйся в другое место.
ИОАНН: Я не ухожу в другие места потому, что там еще хуже.
ИРОДИАДА: Пожалуй. Что насчет отправиться в Рим? Там тоже и бедность, и работорговцы, и тирания…
ИОАНН: Мир везде погряз в грехе. Он словно прогнивший плод на ветке, готовый вот-вот упасть. Поэтому все и ждут Спасителя.
ИРОДИАДА: Спасителя нет. А если и есть, то это наш тетрарх.
ИОАНН: Лучше б этот тетрарх отдал свою жену римлянам и попросил в обмен милосердия к этой крохотной стране.
ИРОДИАДА
ИОАНН
ИРОДИАДА: Считай милостью, что я не забираю твою жизнь прямо сейчас. Ты немедленно покинешь эти земли. Или же я не пощажу тебя.
ИОАНН: Я пребываю здесь вместе с Господом. Как только я исполню Его волю, то покину эти края.
САЛОМЕЯ: До чего же красив твой голос! Он словно блестящий золотой шар. Звонкий, уверенный, проникающий в сердца людей… Знаешь ли ты меня, Иоанн?
ИОАНН: Взгляните, это же царевна, пьющая кровь… Конечно, знаю. Выросла во дворце и вслед за матерью ждешь, когда тобой овладеет распутный царь в обмен на золото, серебро и яркие одежды.
ИРОДИАДА: Да как он смеет!
САЛОМЕЯ: Твой голос меня пьянит… Дай же мне прикоснуться к твоей шее, к твоим губам, что источают голос, подобный удару хлыста.
ИОАНН: Господь может простить блудниц, продающих свое тело, чтобы выжить. Но я не дам прикоснуться к себе женщине, что продает себя в обмен на роскошь и власть.
САЛОМЕЯ: Я позволю тебе взять все, что ты пожелаешь. Яства, вино, одеяния, женщин… Нет, женщин не дам. Я дам тебе золото, кров. Там ты сможешь говорить с народом, сколько захочешь. О, как я влюблена в тебя! Твой дух непоколебим, твои глаза ничего не страшатся. Ты живешь во имя того, во что веришь. Я хочу быть такой, как ты. Дай же мне заключить тебя в объятья! Поделись своей силой и со мной.
ИОАНН: Я не дам прикоснуться к себе блуднице.
САЛОМЕЯ: Я издалека наблюдала за тобой. Уже дней сто смотрю на тебя, слушаю твой голос… И поняла, что больше никого так не полюблю. Сколько раз я видела во сне, как прикасаюсь к твоим губам своими… Прошу, хотя бы раз!
ИОАНН: Мое тело принадлежит Господу. Сколько раз мне еще повторять? Я не дам его блуднице.
САЛОМЕЯ: Иоанн, мы тебе не враги.
ИОАНН: Дело не в этом. Вы кровопийцы, а я слуга Господа. Мы живем по-разному. Мой тебе совет: скорее покинь этот грязный дворец и возвращайся в Дакию. Тогда ты можешь быть спасена.
ИРОД: Как ты и просила, я велел взять пророка под стражу. Его заточили в темницу. Целыми днями он говорит непонятные слова. Что же ты намерена с ним сделать?
ИРОДИАДА: Не остается ничего иного, кроме как убить его.
ИРОД
ИОАНН: О прелюбодеи и те, кто ради защиты собственной власти погряз в разврате! Выйдите и услышьте меня! Внимайте голосу того, кто кричал в пустыне против ветра и песка!
ИРОДИАДА: И ты намерен отпустить этого человека? Пока он жив, он будет и дальше поносить тебя.
ИРОД: Его слова суровы, но не суровее, чем голос Цезаря. Если и есть место, откуда не исходит гневных голосов, то это дома бедняков.
ИРОДИАДА: Ты весьма снисходителен.
ИРОД: Я уже привык, к тому, что он говорит. Я не хочу терять свое нынешнее положение, но вот что я понял: пусть у меня есть все что угодно, ни одна вещь не радует меня до глубины души. Если б кто-то попросил у меня мои сокровища, я мог бы отдать их одно за другим. В словах того человека есть зерно истины.
ИРОДИАДА: Вздор! Не будь столь малодушен! Кто бы правил этой землей, если не мы?
ИРОД: Римляне. Они справились бы лучше меня. Их империя хорошо умеет укрощать народы и добиваться их расположения.
ИРОДИАДА: Но этот человек не говорит, что здесь будет править Рим. Он говорит, что этих людей спасет Бог.
ИРОД: Да, это так.
ИРОДИАДА: Так ты считаешь все его слова правдой?
ИРОД
С древних времен на свете один за другим появлялись спасители. Не всегда они имели человеческий облик. Иногда это бывали идеи или учения. И в будущем, которого нам никак не увидеть, то же самое будет вечно повторяться. Однако настоящего спасения нет. Это иллюзия. Один царь сменяет старого, только и всего. Какое-то время новый государь честно правит людьми. Однако его внуки, а за ними и внуки его внуков становятся все хуже. Это вина не государя, а политики как таковой.
Человеческая жизнь несправедлива по своей природе. Раз где-то люди плачут, значит, в другом месте люди живут в роскоши. И если последние хотят сохранить свое богатство, то править нужно грязными методами. Этого тот человек и не понимает.
Истинный спаситель? Вздор! Это мираж. Пусть на время он и поможет людям, но сколько лет это продлится? Спасителю нужна власть – иначе как же он будет спасать людей без нее? Однако стоит ему заполучить ее, как в мире появится еще один новый правитель. Таковы законы нашего несправедливого мира.
ИОАНН
Где та, что отдалась военачальнику ассирийцев? Пусть встанет она с ложа бесстыдства своего, с ложа кровосмешения! Хотя она и не раскается никогда и будет пребывать в своей скверне, пусть придет, ибо Господь уже держит бич в руках Своих.
ИРОДИАДА: Я больше не могу это выносить!
ИРОД
ИРОДИАДА: Значит, ты не будешь отрубать ему голову?
ИРОД
ИРОДИАДА: Ты поддался трусости. Неужели ты будешь позволять ему говорить все, что он хочет? Цезарь раздавил бы такого червя в два счета!
ИРОД: Тогда почему бы тебе не отдаться Риму? Ты все еще молода. Свое тело ты сможешь задорого продать.
ИРОДИАДА: По крайней мере, можно лишить его голоса. Отрежь ему язык и положи этому конец. Тогда он не сможет вводить народ в заблуждение.
ИРОД: Этому тоже не бывать. Голос этого человека и есть все его существо. Забрать у него голос – все равно что убить его. Если Спаситель и впрямь существует, то не станет молча смотреть на такое.
ИРОДИАДА: Ты слаб. Неужели ты все еще правитель?
ИРОД: Так называемый правитель с так называемой властью… Но кто это там? Кто такой глубокой ночью плавает в море?
ИРОДИАДА: Саломея.
ИРОД: Что с тобой, Саломея? Плаваешь одна в такую позднюю ночь… Объяснись с царем.
САЛОМЕЯ: Это море наполнено женскими слезами.
ИРОД: Слезами?
САЛОМЕЯ: Да, слезами влюбленных женщин. Я искупалась в них.
ИРОД: Хочешь сказать, в нем можно скрыть свои слезы?
САЛОМЕЯ
ИРОД: Неужели такая девушка, как ты, станет плакать от несчастной любви?
САЛОМЕЯ: Верно, батюшка. Я безответно влюблена. Сколько бы я ни тосковала по этому человеку, он отстранен и даже не замечает меня.
ИРОД: Не говори глупостей! Нет на свете такой вещи, которую ты не смогла бы получить.
САЛОМЕЯ
ИРОДИАДА: И правда, сегодня она светит ярче обычного… Она настолько яркая, что мне страшно. Словно она видит нас насквозь.
САЛОМЕЯ: Луна холодна, словно прозрачный ручей в темной пещере. Холодна и целомудренна, как человек, не касавшийся кожи ближнего. Наверное, она девственница.
ИРОД: Те, кто чисты, сияют. Словно ненадкушенное яблоко, словно золотая чаша, наполненная прохладным вином и увлажненная росой. Сейчас ты именно такова, Саломея. Ты сияешь. И ты можешь станцевать еще прекраснее, чем когда-то Иродиада.
ИРОДИАДА: Нет, Саломея не будет танцевать. Танцы этого дитяти приносят несчастье.
САЛОМЕЯ: Матушка права. В моих жилах течет страшная кровь. Когда в детстве я танцевала, непременно кто-то умирал. И сейчас, когда я выросла, снова прольется чья-то кровь, если я спляшу обнаженной. Матушка строго предостерегает меня.
ИРОД: Иродиада говорит это из ревности. Я хочу хоть глазком увидеть твой танец, твое прекрасное тело. Ты ведь стала взрослой. Кто знает, что будет завтра… Вы обе были лучшими танцовщицами в западных землях. Говорили, что никто не сравнится с твоей матерью, но ты с самого детства была искуснее нее. Однако с тех пор, как выросла, ты ни разу не показывала мне свой танец.
САЛОМЕЯ: Мой танец – не мое творение, но дьявола. Прости меня, прошу!
САЛОМЕЯ: Тебя схватили, Иоанн. Тебя, свободного как птица, заточили в этой камере. Как же странно, я вся дрожу…
ИОАНН: Пусть меня и посадили в тюрьму, ни в чьей власти я не нахожусь. Я посланник Господа и свободен по его воле. Чего бы от меня ни желали глупые властители, все напрасно.
ИОАНН: Почему смотришь ты на меня своими янтарными глазами?
ИОАНН: Почему ты так смотришь на меня, приподняв свои серебряные веки? Краска на твоем лице не для меня, а для других.
САЛОМЕЯ: Ты прекрасен.
ИОАНН: Прочь, дочь Вавилона! Не приближайся к избраннику Господню! Твоя мать наполнила землю вином своих злодеяний, и крик грехов ее достиг ушей Господних.
САЛОМЕЯ: Почему же Господь избрал Своим посланником такого юношу, как ты? Раз он спасает народ, то ему не нужен человек, искушающий женщин.
ИОАНН: Не приближайся ко мне, дочь Содома! Закрой лучше покрывалом твое лицо, посыпь голову пеплом[339] и беги в пустыню искать Сына Человеческого.
САЛОМЕЯ: Твое тело белое, как лилия на лугу, который еще никогда не косили. Твое тело белое, как снега, что лежат на горах Иудеи и нисходят в долины. Розы в саду аравийской царицы, луна, когда она покоится на лоне моря, не так белы, как твое тело… Дай мне коснуться твоей кожи!
ИОАНН: Через женщину зло пришло в мир. Не говори со мной. Я не хочу слышать тебя. Я слушаю только слова Господа Бога.
САЛОМЕЯ: Я в твои волосы влюблена, Иоанн. Как же они черны и блестящи… Словно черное покрывало ночной тьмы. Твои волосы похожи на гроздья черного винограда, что висят в виноградниках Эдома в стране эдомитов. Твои волосы как кедры ливанские, что дают тень львам и разбойникам, которые хотят днем скрыться. Длинные черные ночи, когда луна не показывается, когда звезды боятся, не так черны. Молчание, живущее в лесах, не так черно. Эта чернота поглотит мою душу, и посреди нее она собьется с пути. Нет ничего на свете чернее твоих волос… Дай мне коснуться твоих волос.
ИОАНН: Скольких мужчин ты сбила с пути, дочь Вавилона? Знай, со мной это не пройдет. Моя душа пребывает с Господом, я его посланник. И, пока жив, я обязан выполнять Его волю. Не прикасайся ко мне, содомская блудница, уйди прочь. Нельзя осквернять храм Господа Бога.
САЛОМЕЯ: Называй меня как угодно, хоть блудницей. Но что есть ты? Что есть твое тело, искушающее этих блудниц? Неужели оно принадлежит Господу? Если оно нужно лишь затем, чтобы спасать людей, то он мог дать тебе и тело, подобное переспелой груше. Он мог дать тебе лицо, похожее на усохшую дыню, пожранную насекомыми.
Каждую ночь я желаю твой алый рот. Он как алая перевязь на башне из слоновой кости[340], как гранат, разрезанный ножом. Твой рот краснее, чем ноги тех, что мнут виноград в давильнях. Твой рот как ветка коралла, которую рыбаки нашли в сумерках моря и сберегают для царей. Нет ничего на свете краснее твоего рта… Дай мне поцеловать твой рот.
САЛОМЕЯ: Сейчас у меня нет других желаний. У меня есть все, что хотела бы заполучить женщина. Редкие восточные самоцветы, серебряные серьги, золотые венцы, шелковые одежды с павлиньими перьями, хрустальные шары для гадания, постель, набитая перьями альбатроса, – все это у меня есть. Одно мое слово – и половина этой земли будет моей. Ни у одной женщины нет столь же много вещей, как у меня. Единственное, чего у меня нет, – это ты.
Другого мужчины у меня нет, и никто, кроме тебя, мне не нужен. Больше всего я хочу не драгоценных камней, не дворцов, не диковинных восточных венцов, а тебя. Я хочу взять в руки твои вьющиеся черные волосы, дотронуться до твоего белого лица и долго прижиматься к твоему алому рту. Хочу провести языком по твоим губам и проникнуть в твой рот. Больше я ни о чем не мечтаю. Позволь мне лишь поцеловать тебя, хотя бы раз! После этого я готова хоть умереть. Позволь мне прильнуть к твоим устам!
САЛОМЕЯ: Прошу тебя, Иоанн, не будь со мной холоден!
ИОАНН: И не страшно тебе, дочь Иродиады? Не говорил ли я тебе, что я слышал во дворце взмахи крыльев ангела смерти, и не явился ли ангел этот?
САЛОМЕЯ: Я не понимаю. Почему меня так влечет к тебе? Почему мое тело так желает тебя? Прошу тебя, дай хотя бы дотронуться до твоих губ!
ИОАНН: Дочь прелюбодеяния, есть один человек, который может спасти тебя. Это Тот, о Котором я говорил тебе. Иди ищи Его. Он в лодке на море Галилейском и говорит со Своими учениками. Стань на колени на берегу моря и зови Его по имени. Когда Он придет к тебе – Он приходит ко всем, кто зовет Его, – прострись у ног Его и проси прощения грехам твоим.
САЛОМЕЯ: Мне нужен ты и никто другой. Каким бы близким к Богу ни был тот человек, я хочу лишь тебя!
ИОАНН: Блудница! Прелюбодейка! Вот что говорит Господь Бог. Пусть выпустят на нее толпу людей. Пусть народ побьет ее камнями.
САЛОМЕЯ: Твои волосы ужасны. Они покрыты грязью и пылью. Я не хочу прикасаться к ним! Они как терновый венок, что положили тебе на лоб. Точно узел черных змей, которые вьются вокруг твоей шеи.
САЛОМЕЯ: Иоанн, я хочу вырезать в твоей груди большую дыру, схватить твое сердце и разрубить его ножом надвое! Я хочу жадно испить капающую из него кровь! Твое тело точно выбеленная стена, по которой ползают ядовитые змеи. Оно грязно и ужасно. Твой рот точно сердцевина сгнившего граната!
ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Сегодня вечером царевна еще прекраснее обычного.
ВТОРОЙ СОЛДАТ: Что же так занимает ее мысли?
ИРОД: Спляши для меня сегодня, Саломея. Безумно хочется увидеть на террасе лучшую танцовщицу из западных земель.
ИОАНН: В тот день солнце почернеет, как власяница, луна будет как кровь, и звезды с неба упадут на землю, как незрелые плоды падают со смоковницы, и царям земным станет страшно…
ИРОДИАДА: Сколько еще ты будешь позволять ему говорить что вздумается?
ИРОД: Нет никакого вреда от криков в тюрьме.
ИРОДИАДА: Его крики долетают до моих ушей.
ИРОД: Можешь заткнуть уши пробками. Саломея, ты так отстранена… Наверное, твоим ногам хочется потанцевать? Те солдаты не осмелятся этого сказать, но втайне они тоже хотят увидеть, как ты танцуешь. Все хотят. Твой танец мы запомним на всю жизнь… Саломея, ты плачешь? Что случилось? Что тебя печалит?
КРИК ИОАННА ВДАЛЕКЕ: Большая черная птица повиснет над террасой над Мертвым морем!
ИРОД: Саломея, я хочу увидеть твой танец. Танец, что завораживает и пьянит многих людей.
ИРОДИАДА: Саломея не будет танцевать.
ИРОД: Я позволю тебе взять что угодно, Саломея, дам тебе награду, какую пожелаешь. Чего ты хочешь? Новые одеяния? Венок из роз?
ИРОДИАДА: Саломея больше не будет танцевать.
ИРОД: Помолчи, я спрашиваю не тебя.
ИРОДИАДА: Танец Саломеи не простой. Это чудо, призывающее бога смерти, от которого расступаются воды.
ИРОД: Чудо? Что ж, теперь мне хочется увидеть его еще больше!
ИРОДИАДА: Это чудо опасное. От ее танца ликует сам дьявол.
ИРОД: Опасное? Пусть так. Я сгораю от нетерпения.
ИРОДИАДА: Кто-нибудь умрет!
ГОЛОС ИОАННА: День пришел, день Господень, и я слышу на горах шаги Того, Кто будет Спасителем мира.
ИРОД: Чего тебе хочется, Саломея? Я дам тебе все, что ты пожелаешь, будь это половина моего царства.
ИРОДИАДА: Нет!
ГОЛОС ИОАННА: Он будет восседать на престоле своем. В пурпур и багрянец будет одет он. В руке своей он будет держать золотой сосуд, наполненный поруганиями его, и ангел Господа Бога поразит его. Он будет съеден червями.
ИРОД: Скоро мне привезут редкие восточные благовония, состоящие из семи ароматов. Говорят, что их запах не сравнится ни с одним цветком. Если положить их на ладонь, то на запах прилетят бабочки и птицы. Что скажешь?
ГОЛОС ИОАННА: Кто тот, что пришел из Эдома, что пришел из Бозры в своей пурпуровой одежде, блистая в великолепном одеянии, и кто это шествует во всемогуществе своем? Почему одежды ваши окрашены в багрянец?
САЛОМЕЯ: Ты дашь мне все, что я пожелаю?
ИРОД: Все, будь это половина моего царства.
ИРОДИАДА: Дочь моя, не танцуй.
САЛОМЕЯ: Что ж, я буду танцевать для тебя. Мужчины ведь не изменяют своему слову?
ИРОД: Не изменяют, тем более правители.
САЛОМЕЯ: Тогда я станцую.
ИРОД
ИРОД: Восхитительно! Твой танец был великолепен, Саломея! Молва не обманывает. Да что там, ты была даже лучше.
ИРОД: Как и обещал, я позволяю тебе взять, что ты желаешь.
ИРОД: Восточные благовония из семи ароматов? Одежды из диковинных тканей? Хрустальный шар?
САЛОМЕЯ: Тогда дай мне голову Иоанна!
ИРОД: Что? Что ты сказала?
САЛОМЕЯ: Голову Иоанна на серебряном блюде!
ИРОДИАДА
САЛОМЕЯ: Мужчины своему слову не изменяют – тем более правители.
ИРОД
САЛОМЕЯ
ИРОД: Что насчет белых павлинов? Редчайших белых павлинов из восточных краев, что живут лишь в царских садах. У них клювы золотые, и зерна, которые они клюют, золотые. Когда они кричат, идет дождь, и когда они распускают свой хвост, на небе показывается луна. Они ходят парами между кипарисами и миртами, и у каждого раб, который ходит за ним. Иногда они летают между деревьями, иногда лежат на лужайках и вокруг пруда. Во всем свете нет таких чудесных птиц. Они настолько красивы, что ими восхищается даже небесная богиня. Ни у одного царя на свете нет таких чудесных птиц. Я дам тебе пятьдесят таких павлинов. Они будут всюду следовать за тобой, и ты среди них будешь как луна в большом белом облаке.
САЛОМЕЯ: Голову Иоанна! Пусть мне сейчас же принесут ее на серебряном блюде.
ИРОД: Этот человек – посланник Бога. В нем глас Господень. Где бы он ни был, Бог всегда с ним. Если он умрет, случится нечто ужасное. Возможно, со мной.
ИРОД: Есть у меня самоцветы, которые я еще не показывал даже твоей матери. В эбеновом ларчике у меня золотые кубки, подобные золотым яблокам. Если в эти кубки враг подмешает яд, они делаются подобны серебряным яблокам. Это редкие сокровища, которыми я дорожил почти так же сильно, как собственной жизнью. Думал, что однажды буду пить из них каждый день на пирах, но пожалел их. Но тебе я их дам. Золотые кубки, каких больше нет в мире, Саломея.
САЛОМЕЯ
ИРОД: В эбеновом ларчике под кроватью в спальне я храню свои сокровища. Но есть у меня под кроватью еще и янтарный сундук. Это сокровище я ценил больше собственной жизни. В этом сундуке у меня есть сандалии, изукрашенные стеклом. У меня есть одеяния, что из Страны Шелковичной. Если ты облачишься в них и покрутишься в свете факелов, то будешь сиять, словно над тобой протянулась радуга. Эта накидка словно создана для тебя и ни для никого другого в мире.
И это не всё. Есть у меня огромный нефрит с Евфрата. Есть необычные браслеты, украшенные карбункулами. В моей спальне есть бесценные одеяния римских первосвященников, в которые они облачались поколениями, и великолепные завесы из храмов, перед которыми склоняли голову люди со всего мира. Сто самых искусных швей на свете два года вышивали на огромном полотне прекраснейшие места мира. Что же из них ты хочешь, Саломея? Люди отдали бы жизнь в обмен на эти вещи.
САЛОМЕЯ: Голову Иоанна!
РЕЖИССЕР Эрвин Тофлер
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА Джойс Изнер
ВТОРОЙ ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА Ллойд Фарлоу
ТРЕТИЙ ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА Джон Трэвис
ОПЕРАТОР-ПОСТАНОВЩИК Ричард Уокиншоу
ГЛАВНЫЙ ОПЕРАТОР Джек Дэвис
ВТОРОЙ ОПЕРАТОР Пол Гейтвуд
ХУДОЖНИК-ПОСТАНОВЩИК Оливер Баррет
РЕКВИЗИТОРЫ Майкл Бэрри
Перри Боно
ХОРЕОГРАФ Ларри Говард
СТИЛИСТ ПО ПРИЧЕСКАМ Джим Бейнс
ГРИМЕР Берт Эстин
ЗВУКОРЕЖИССЕР Питер Фабре
ПОМОЩНИК ЗВУКОРЕЖИССЕРА Эдди Томасон
ВТОРОЙ ПОМОЩНИК ЗВУКОРЕЖИССЕРА Марлон Вайда
ПРОДЮСЕРЫ Стив Хант
Дэнни Джексон
ПОВАР Рикардо Ланца
САЛОМЕЯ Леона Мацудзаки
ИРОДИАДА Кэрол Дарнелл
ИРОД Винсент Монтгомери
ИОАНН Джером Мирандо
ПЕРВЫЙ ПАЛАЧ Сэм Ходжес
ВТОРОЙ ПАЛАЧ Дэнни Фишер
ПЕРВЫЙ СОЛДАТ Адольф Мейер
ВТОРОЙ СОЛДАТ Фрэнк Крейн
Путников, ехавших от аэропорта Тель-Авива к Мертвому морю, посещали самые разные мысли. Городские кварталы остались позади, и теперь за окном автомобиля некоторое время проплывали сельскохозяйственные угодья – природа здесь явно не благоволила земледельцам. Однако наконец исчезли и они, словно земля истощила свои силы. Пропало все, что намекало на присутствие людей или жизни. Как бы человек ни пытался покорить природу, эти края так и не изменились с ветхозаветных времен. Немало людей считали их худшими из сотворенных Всевышним мест.
Нужно было обладать исключительной физической формой, чтобы в солнечное время дня выйти из машины прогуляться, – в противном случае обезвоживание наступило бы через полчаса. Однако даже самым хмурым путешественникам казалось, что они попали в самое прекрасное место на свете, когда перед ними наконец открывался вид на Мертвое море. Внезапно появляясь словно из ниоткуда, эти величественные водные просторы ласково успокаивали душу путников, изнывающих от жажды. Увы, ни капли этой прекрасной прозрачной воды нельзя было выпить из-за запредельного содержания в ней соли.
Что же ощущали странники в стародавние времена, когда, пройдя через мертвую землю, наконец добирались до воды, но понимали, что пить ее нельзя? Что за моральный урок растворил в этом море Господь? Вряд ли кто-то на свете знал ответ на эту загадку.
Конечно же, ни одной рыбы в этом соленом озере не водилось. Они доплывали до места, где ручьи и река Иордан впадали в него, но стоило им заплыть дальше, как они погибали.
Мертвое море было прекрасно самобытной красотой, отличавшей его от всех остальных водных пейзажей мира. Вместо зелени вокруг него раскинулась иссушенная земля, отчего человеку казалось, будто его занесло на другую планету. Чистейшая вода в центральной части моря была окрашена в изумрудно-зеленый цвет. У кромки воды на причудливых белых берегах стояли красивые валуны или сверкающие на солнце башенки такого же белого цвета. На самом же деле эти странные камни, напоминавшие человеческие фигуры, были солью.
Трансцендентная красота этой водной пустыни, отвергающей животных, растения, микроорганизмы – всех живых существ, – была красотой смерти. Однако именно на этой земле родились и сосредоточились крупнейшие религии мира.
В Ветхом Завете сказано, что Авраам, потомок Ноя в десятом поколении, в благодарность за силу своей веры получил от Бога Ханаан – современную Палестину. Однако Ханаан столкнулся со страшным голодом, и внук Авраама Иаков возглавил переселение своего рода в Египет. Увы, там их ждала тяжкая доля рабов. Трудясь как проклятые, они долго мечтали о появлении спасителя и наконец под предводительством Моисея совершили исход из Египта.
Вместе со своим народом Моисей бежал на Синайский полуостров, где на горе получил от Господа знаменитые Десять заповедей. После тяжелых испытаний евреи вернулись в Палестину и последующие двести лет вели мирную жизнь. Эта история, описанная в Ветхом Завете, ознаменовала собой рождение иудейской религии.
В Иерусалиме евреи возвели храм, где возносили молитвы и благодарили Бога за помощь в исходе. Однако их настоящие испытания были только впереди. Ни один народ в истории не пережил столько притеснений, дискриминации и страданий, как евреи. Вскоре в Иерусалим вторглась армия Вавилона и снова угнала их в плен. Впоследствии вавилонян разгромила Персия, и евреям было дозволено вернуться в Иерусалим, где они восстановили разрушенный храм.
Однако со смертью Александра Македонского, покорившего Персию, евреи попали под власть греков. Страдая под их деспотией, они восставали против навязывания им чужой культуры и в конце концов заполучили автономию. На их беду, позже взоры на них обратил Рим. Под натиском огромной римской армии Иерусалим трагически пал, после чего евреев выгнали из Палестины, и они рассеялись кто куда.
Не имея собственного государства, евреи начали скитаться по миру. Пытаясь держаться на плаву, они занялись финансовыми операциями. Репутация скупердяев наслаивалась на образ предателя Иуды, за что евреев повсеместно возненавидели. Их обязывали носить отличительные знаки, сселяли в гетто, а при Гитлере они были подвергнуты геноциду.
В начале двадцатого столетия под лозунгом возвращения на Сион евреи заручились поддержкой британской армии и американцев и начали перебираться в Палестину. Только после Второй мировой войны они наконец-то смогли создать современное Государство Израиль. Сегодня они часто молятся перед Стеной Плача – единственной уцелевшей частью Иерусалимского храма, две тысячи лет наблюдавшей за их страданиями. И стена, и храм символизируют непростую историю еврейского народа – ведь их разрушали захватчики из самых разных стран, но евреи не раз их восстанавливали.
Однако прямо за Стеной Плача виднеется мусульманское культовое сооружение – мечеть Аль-Акса. Арабы начали селиться на палестинской земле еще с эпохи Авраама, а после того, как евреев вытеснили отсюда римляне, стали основным населением этих территорий.
Иерусалим – это и город, где пророк Мухаммед в сопровождении ангела вознесся на небеса[341]. Над камнем, с которого он, по некоторым преданиям, поднялся в небо, мусульмане возвели Купол Скалы. Сегодня они почитают его как святое место и «краеугольный камень мира».
Точно так же как евреи были некогда изгнаны римлянами из Палестины и рассеялись по миру, многие палестинцы из числа арабов-мусульман были вытеснены с этих территорий после основания Израиля и превратились в беженцев. В двадцатом столетии между евреями и арабами неоднократно происходили войны, которые продолжаются и по сей день. По иронии судьбы, их важнейшие святыни отделяет друг от друга лишь одна стена.
Не только иудаизм и ислам, но и христианство – крупнейшая религия в мире – считает Иерусалим главным святым местом. Неподалеку от него располагается Вифлеем, где появился на свет Иисус Христос. Достигнув взрослого возраста, он удалился в Иерихонскую пустыню, где выстоял искушения дьявола. После этого начал проповедовать в городе Капернауме на побережье Галилейского моря[342], что к северу от Мертвого моря. Он исцелял больных, учил своих последователей праведной жизни и постепенно завоевывал сердца и умы народа. Глас с небес сообщил ему, что он Сын Божий, и Иисус не боялся открыто называть себя Спасителем.
Однако для иудеев, религия которых запрещала идолопоклонничество, это было неприемлемо. Иисуса взяли под стражу и признали виновным. Понтий Пилат, тогдашний римский префект Иудеи, вынес Христу смертный приговор под давлением еврейского народа, однако и для Рима Сын Божий был бельмом на глазу.
Иисуса подвергли бичеванию, а затем, водрузив ему на спину крест, заставили пройти унизительный путь через центр города до холма Голгофа, где его раздели и прибили к кресту. Это событие подробно описано в Новом Завете, и сегодня места, где Христос трижды падал и говорил с женщинами на обочине, считаются важными религиозными достопримечательностями. На Виа Долороза, или Дороге Скорби, по которой шел Иисус, возведено множество церквей различных конфессий, возникших внутри христианской религии.
Долгое время Иерусалим с Голгофой воспринимались христианами как центр мира, как самая важная святыня, которая не должна была принадлежать никому другому. По этой причине крестоносцы постоянно вынашивали планы возвращения этой земли в лоно христианства, не гнушаясь и кровопролития.
Тот факт, что предавший Христа апостол Иуда был евреем, а еврейский народ в целом не признал Иисуса и рьяно возжелал его смерти, долго служил подоплекой для преследований евреев в западном обществе. Гитлер неоднократно говорил о создании «расово чистого» христианского общества.
Между христианством и иудаизмом существовал глубокий антагонизм, однако сегодня последователи первого воспринимают иудейское писание как книгу пророчеств и приготовлений к пришествию Иисуса. Даже в том, что западнохристианское общество коллективно содействовало созданию Государства Израиль, прослеживается перемена в их отношении к еврейской вере. Однако вряд ли христиане столь же охотно пошли бы на сотрудничество с мусульманами.
Что же до иудаизма и ислама, то они ни за что не стали бы пожимать друг другу руки. В настоящее время Старый город в Иерусалиме поделен на мусульманский, христианский, армянский и еврейский кварталы. Однако Израиль раздирает конфликт между евреями-израильтянами и арабами-палестинцами, в котором даже доходит до убийств детей с обеих сторон.
История запомнила немало мудрецов, которые объявляли себя спасителями обоих этих народов и проповедовали им свое учение. Однако именно из этих учений рождались те твердые убеждения, из-за которых кровопролитие с обеих сторон продолжалось и по сей день. Глубокая религиозность будила в людях желание убивать. Сегодняшней трагедии могло бы и не быть, если б не фанатичная вера и не святые места, разбросанные по всему свету. Казалось, точно так же, как с прекрасной, но непригодной для питья водой в пустыне, небеса пытались преподать людям через эту ситуацию какой-то суровый урок.
У членов съемочной группы «Саломеи», выехавших из Тель-Авива на двух внедорожниках, тоже роились мысли в голове – особенно когда показалось Мертвое море и они очутились посреди библейского мира. Ведь именно в этих краях появились на свет многие религиозные течения, исцелявшие души страждущих бедняков.
Религии облегчали участь людей в периоды голода и междоусобиц. Однако сейчас, когда мир во всем мире начал потихоньку налаживаться, именно они служили катализатором войн. Последние два тысячелетия им было все труднее приспосабливаться к современному положению дел. В начале новой эры христиане подвергались гонениям, однако впоследствии стали сами преследовать людей, защищавших академические истины, и иногда даже сжигали их на костре как еретиков. Точно так же и мусульмане прилюдно забивали камнями людей, повинных в прелюбодеянии или убийстве, как предписывало учение, продиктованное им сотни лет назад.
Но тогда что есть религия и что есть религиозное спасение? В течение двух тысяч лет истории христианство закрывало глаза на убийства ради мяса, на войны и рабство. Вспоминая о заповедях Христа, учившего подставлять другую щеку, можно сделать вывод, что все эти отступления от основ вероучения были вызваны лишь компромиссом и моральным разложением. Забавно, что стороны многих конфликтов, чьи народы были единоверцами, молили о победе одного и того же бога, а первосвященники в каждой из этих стран заверяли людей в том, что Господь на их стороне. Заигрывая с примитивным инстинктом самосохранения у людей, религия веками поддерживала свое могущество.
Что же делало это место столь особенным, раз оно было священным для многих религий? Справедлив ли бог, по-прежнему требующий от своих последователей кровопролития по прошествии двадцати столетий? Должны ли люди по-прежнему верить в такого бога? Всеми этими вопросами задавались Берт Эстин и Ларри Говард, двое самых пожилых членов команды.
– О религии думаешь? – спросил Ларри Берта, сидевшего на переднем сиденье. – О боге?
– Любой, кто приезжает сюда, становится задумчивым, – ответил Эстин, не оборачиваясь. – Нас вызвали на эту священную землю так, словно нам предстоит исполнить последний долг. Только вот месяц назад сюда приехали двое наших продюсеров, и с тех пор от них ничего не слышно… Оба евреи. Какой-то странный символизм, не находишь?
– А я вот сейчас размышляю о жажде возмездия. Бог дозволяет людям месть, особенно в исламе. Возможно, в этом и кроется первопричина всех ошибок на свете. Не исключено, что без этого нынешнего кровопролития не было бы.
– А что насчет ненасильственного сопротивления Ганди?
– Если отказываться от сопротивления будет лишь одна сторона, то ничего не выйдет. Надо, чтобы все боги посовещались и договорились жить в духе ненасилия.
– В конечном счете наш бог дозволяет ударять мирного буддиста.
– Да, и не только. Бог так и не наказал тех, кто перерезал запястья тридцати тысячам индийцев за то, что они отказались крутить прялку. В конце концов Иисус стал пресс-секретарем и защитником интересов белых людей, хотя не был одним из них.
– Поэтому в христианстве и рождаются новые независимые церкви, особенно на Востоке. Они призваны быть чище своих предшественников, однако вскоре становятся ничем не лучше их. В результате они начинают допускать все те же ошибки, поскольку больше всего их заботит самозащита.
И Ларри, и Берт уже перешагнули семидесятилетний рубеж. Тридцать восемь лет назад они встретились на студии «Метро-Голдвин-Майер» и с тех пор крепко сдружились. Оба застали лучшие годы Голливуда и на исходе золотого века киномюзиклов не раз работали бок о бок: один ставил танцы, другой создавал оригинальный грим.
С наступлением эры телевидения ушла эпоха, когда на киномюзиклы можно было тратить сколько угодно денег. Понимая, что их время прошло, они удалились на покой в свои дома в Беверли-Хиллз. Однако на голливудском небосводе засияла звезда Леоны Мацудзаки, которая изъявила желание поработать с ними и пригласила их на съемки.
Они оба часто пересекались на изнурительных репетициях. Как хореографу, Ларри не было нужды участвовать в натурных съемках в Израиле, но, желая сделать «Саломею» своей последней, памятной работой, он вызвался поехать с ними.
В машинах ехали члены команды, прибывшие на место съемок позже остальных. Вместе с хореографом и гримером ехали реквизитор Майкл Бэрри и молодой стилист по прическам Джим Бейнс – последний сидел за рулем. В другом автомобиле разместились реквизитор Перри Боно, звукорежиссер Питер Фабре и его помощники Эдди Томасон и Марлон Вайда.
Открыв окно, можно было ощутить страшный жар, как из печи, запах раскаленного песка и камней и едва уловимый аромат моря. Сейчас они следовали на юг мимо Кумрана, прославившегося на весь мир после обнаружения свитков Мертвого моря[343]. К северу от моря кое-где попадались клочки растительности, однако с южной его стороны были лишь пустыня и камни.
У подножия рыжеватых гор вдалеке показалась бежевая каменная кладка; видимо, то были остатки Кумрана. В остальном пейзаж был непримечательный – вряд ли он как-либо изменился со времен Ветхого Завета.
– Что это там? – спросил Берт. В стороне от шоссе стояла большая грязная постройка, рядом с которой возвышалась насыпь из черных обломков.
– Урановый завод, – отозвался Ларри. – К той горе шлака лучше не приближаться. Говорят, там страшное излучение и все, кто подбирается туда близко, заболевают раком.
– Надо же, какая противная штука есть в стране Бога!
Они миновали завод и продолжили ехать дальше, как вдруг увидели любопытную постройку на обочине впереди. Издалека она выглядела неприметной, но машина ехала быстро, и очень скоро они оказались совсем рядом с ней.
Наверняка все автомобили замедлялись, проезжая мимо. У Мертвого моря стояла необычная мечеть, напоминавшая Купол Скалы в Иерусалиме. В ее середине сиял прекрасный золотой купол, окруженный четырьмя минаретами с такими же золотыми навершиями. С внешней стороны круглое здание имело четыре пристройки слегка изогнутой формы, на крышах которых располагались минареты. Углы крыш были отделаны прозрачным стеклом – видимо, для доступа света, поскольку у постройки не было ни единого окна. Стены с внешней стороны были украшены великолепными мозаичными арабесками в голубых тонах.
После долгого созерцания рыжеватых гор и неприветливой пустыни путники завороженно любовались контрастом между голубизной изящных узоров и сверкающими золотыми куполами. Вид мечети никого не оставил равнодушным. Возможно, такая пленительная красота и привлекала людей в лоно ислама. С такой мечетью, возведенной посреди песков, не смогли бы посоперничать ни христианская церковь, ни иудейская синагога, ни буддийский храм. В пустыне ислам распространял вокруг себя какое-то магическое очарование.
Однако путешественников заинтересовала не только изысканная мозаика, в которой воплотились сотни лет исламской культуры. Отчего-то на куполе и окружающих его крышах было установлено множество пропеллеров, вращавшихся под дуновением ветра. Из-за них казалось, что перед ними на самом деле стоит огромный космический корабль, совершивший аварийную посадку на морском побережье. Время от времени в пустыне дул сухой жаркий ветер. Если под него попадала оголенная кожа, то ощущалось это так, будто по ней прошелся огонь. В такие моменты вблизи мечети, должно быть, поднималась песчаная буря, и пропеллеры начинали вращаться еще быстрее. Наверняка стоявшему возле нее человеку могло почудиться, что огромная постройка вот-вот плавно оторвется от земли.
Они медленно подъехали к мечети. С этого ракурса казалось, что огромные минареты упираются прямо в небо. Вслед за ними показалась мощеная дорожка, ведущая к дверям мечети, слева от которой располагалась белая, отдельно стоящая постройка, напоминающая древнегреческий храм.
Главный вход в мечеть представлял собой великолепное каменное сооружение в типичном для исламской архитектуры стиле. Он имел пять колонн, между которыми симметрично располагалось четыре колоколообразных углубления. Колонны также были украшены арабесками из голубой мозаики.
Снизив скорость, автомобили направились к входу. Позади мечети расположились два трейлера и два внедорожника, а также был установлен большой шатер. На фоне темного пространства внутри мечети стояли четверо людей, все в солнцезащитных очках. Одна из фигур, невысокого роста, махала им рукой. Мало-помалу ее силуэт стал больше. Наконец машины остановились на брусчатке перед зданием в греческом стиле.
Махавшая им девушка в брюках и белой шляпе сбежала вниз по ступенькам и сквозь ослепительное солнце направилась к ним. Вначале она поприветствовала Джима Бейнса и пожала ему руку, а затем улыбнулась Ларри и Берту, медленно выбиравшимся из машины. Красота Леоны Мацудзаки – а это была именно она – ничуть не уступала прекрасным голубым арабескам.
Вслед за ней подошли трое мужчин. В середине шел режиссер Эрвин Тофлер. На нем были солнечные очки в черепаховой оправе, ветер развевал его длинные волосы. Протянув руку, он терпеливо помог выйти наружу Берту, у которого, в довесок к пожилому возрасту, были проблемы с ногами.
Как они и подозревали, снаружи стояла невыносимая жара. В воздухе витал запах раскаленных камней и моря. Должно быть, именно так пах мир во время сотворения.
Справа от Тофлера, чуть запоздав, подошел лысеющий человек средних лет, несколько угрюмый на вид, – оператор-постановщик Ричард Уокиншоу. Вторым человеком среднего возраста, слегка полноватым, был художник-постановщик Оливер Баррет.
– Ну как, коллеги, всё в порядке? – непринужденно заговорил Оливер. – Добро пожаловать в пекло! Ни у кого нет обезвоживания? Здесь лучше пить как можно больше. Давайте-ка в тенек.
– Кондиционера нет, но в тени довольно прохладно, – добавила Леона.
– Это худшее место, сотворенное Богом. Однако именно здесь появился на свет его сын, – сказал режиссер и взял багаж коллег.
Завидев машины, из темноты выбежали помощники режиссера. Все вместе они взяли сумки, донесли их до входной зоны и временно поставили их на каменный пол.
– А Стив и Дэнни нашлись? – спросил Берт. Он медленно шел, опираясь на трость.
Месяц назад продюсеры «Саломеи» Стив Хан и Дэнни Джексон приехали сюда предварительно осмотреть местность, но внезапно исчезли. Пресса пока что об этом не знала.
– Нет, – кратко ответил режиссер.
Из темноты вышла еще одна стройная красавица. Это была Кэрол Дарнелл, начинающая театральная актриса, которой спешно отдали роль Иродиады после трагедии с Шэрон Мур. Между собой члены съемочной команды поговаривали, будто бы ее Леона жаловала гораздо больше, чем Шэрон. И все же Кэрол была не такой звездой, как прежняя Иродиада. По прогнозам, без Шэрон фильм должен был собрать ощутимо меньшую кассу, вдобавок пришлось переснимать множество сцен с ее участием. В результате завершение съемок отодвинулось на гораздо более поздний срок.
Кэрол сдержанно пожала руку каждому из них, начиная со стариков. Она была немногословна и заводить светский разговор не стала.
– Вы уже репетировали на месте съемок? – спросил Ларри.
– Да, – ответила Кэрол.
– И как она? – обратился он уже к Леоне.
– Превосходна.
– Леона часто помогает мне. Беру ее советы на заметку.
– Кэрол – настоящий глоток свежего воздуха! – воскликнул режиссер. – Давненько я уже не встречал таких актрис.
– Главное – расслабиться и наслаждаться процессом, – сказала Леона.
– Но и не следует забывать, что предела совершенству нет.
– Коллеги, не желаете взглянуть на нашу съемочную площадку, плавучий соляной дворец? Я весьма доволен тем, как он вышел, – сказал Оливер.
– А-а, кажется, я видел его из машины… Но он был далеко, и мечеть перетянула на себя все наше внимание, – ответил Джим, глядя вверх.
В моменты, когда разговор обрывался, вокруг отчетливо слышался приглушенный гул пропеллеров.
– Ну, по сравнению с этой мечетью он и выглядит поскромнее, и суммы там совсем другие. Но и не сказать, что он сильно ей проигрывает.
– Хочется взглянуть прямо сейчас. Только вот солнце слишком уж жарит, – сказал Ларри.
– Сперва лучше передохнуть. Сегодня не работаем, съемки начнем завтра. В этом странном здании для всех вас подготовлены комнаты, – объявил режиссер.
– Прямо лабиринт из проходов, – добавила Леона.
– Что это вообще за здание? На отель как-то не похоже, – спросил Берт.
– Мечеть? – предположил Ларри.
– Ни то и ни другое. Неясно, почему оно вообще здесь стоит.
– Взгляните-ка на стены, коллеги, – они совершенно новые. Словно декорации, подготовленные для наших съемок, – присоединился Оливер.
– И вон там кое-что есть, – указал режиссер.
На стене возле массивных дверей, которые сейчас были открыты вовнутрь, висела какая-то белая бумажка. Подойдя ближе, члены съемочной группы прочитали надпись на английском:
– Какой добродетельный человек, – сказал Берт, опиравшийся на трость; с возрастом ноги слушались его все меньше и меньше. – Так вы уже встретились с этим поклонником? Дала ему автограф, Леона?
– Он так и не объявился. Когда мы заехали сюда в поисках натуры, то обнаружили здание и письмо. Это место нам посоветовали в Министерстве культуры Израиля, и оно как нельзя лучше подходит для съемок. К тому же поблизости нет населенных пунктов, откуда начнут стекаться настырные зеваки. Так что мы решили воспользоваться предложением. Это и впрямь лучше, чем спать в палатках, – сказал Тофлер.
– Как-то подозрительно…
– Почему? Здесь совершенно нет людей. Это просто огромная каменная коробка. – Режиссера, похоже, ничто не смущало.
– Очень странное здание. Я ни разу не заходила внутрь мечетей, но не могут же все они так строиться… Пространство под куполом – это сплошь коридоры, напоминающие водоворот, – сказала Леона.
– Это даже не коридоры, а скорее лабиринт, причем невероятно сложный. Молельных комнат тоже нет. Так что это явно не мечеть, – заключил режиссер.
– Он ведь и сам написал об этом, – напомнил Джим.
– Эрвин, «лабиринт» – слово неподходящее. Ведь его предназначение – сбить человека с дороги и помешать ему добраться до нужного места или выхода. А каждый из этих коридоров – дорога без ответвлений, хоть и очень извилистая.
– Ну хорошо, Леона, ты у нас главная по загадкам. Все действительно так, как описала наша главная актриса: проходы под куполом напоминают извивающихся змей. Я вот ломаю голову: что же за меценат потратил бешеные деньги на такую штуку? Еще и двухэтажную…
– Так тут два этажа? – спросил Ларри.
– Да, коридоры внутри проходят по двум этажам. Идите сюда, покажу.
Они вгляделись в темноту. Здесь было попрохладнее и смутно ощущался запах каменной кладки.
– Видите, тут три стены разделяют все пространство на четыре коридора? Если пойти по одному из них, то свернуть в соседний проход совершенно невозможно. Они нигде не пересекаются. Четыре коридора – четыре пункта назначения.
– А второй этаж где? – снова спросил Ларри.
– Присмотритесь вглубь второго коридора слева. Прямо у входа начинается лестница наверх.
– Так там лестница? – сказал Берт. – Плохо видно, глаза еще не привыкли к темноте.
– Если войти в этот коридор, то сначала вам придется взобраться по лестнице. А как только вы дойдете до второго этажа, то сразу же попадете в петляющий лабиринт – точнее, коридор. Придется изрядно походить, прежде чем вы выйдете к его конечной точке. Если же пойдете по одному из двух коридоров справа, то будете долго бродить по первому этажу. Опять же, один проход ведет к одному месту назначения.
– И что же это за место? Надеюсь, не первый круг ада, – сказал Ларри.
– Комнаты с кроватями, – кратко ответил режиссер. – Как вы могли заметить, эта странная мечеть имеет четыре пристройки, соединенные с центральным куполом. Наверху каждой из них стоит башня. Эти пристройки – единственные места в здании, где можно расслабиться и отдохнуть.
– Так, и что с того? – нетерпеливо спросил Ларри.
– Таким образом, в нашем распоряжении есть четыре жилых блока, до каждого из которых можно добраться по одному из коридоров. Позже я покажу вам схему здания, которую нарисовал Оливер, а сейчас идемте, устрою вам небольшую экскурсию внутри.
Беспечно сказав это, Тофлер собрался было пойти вперед с багажом Берта.
– Погодите-ка, неужели вы всерьез собрались здесь спать? – приостановил Берт режиссера. Обернувшись, тот ответил:
– Так мы уже спали, прошлой ночью. Как видите, проснулись целыми и невредимыми и встретили вас.
– Вы в своем уме? Мы же не знаем, кто построил это здание.
– Ну да, не знаем.
– А что, если это какая-то ловушка? Двое продюсеров пропали без вести… Эрвин, прояви хоть немного осторожности. Зд
Тофлер побледнел.
– Тогда как же быть? Спать в палатках на улице? Оглянитесь вокруг, тут полным-полно ямок. Думаете, это муравейники? Как бы не так, все это гнезда скорпионов!
– Лучше спать рядом со скорпионами, чем по собственной же неосторожности угодить в западню. Даже для Леоны и Кэрол. О чем вы только думаете? Возможно, такие звезды, как вы, привыкли в своей голливудской семье, что поклонники дарят вам поместья. Я же всего-навсего гример, но я не такой простак, чтобы спокойно спать в доме, непонятно кем и для чего построенным. В любом случае в письме ведь сказано, что внутри нет туалета? Раз так, то я буду спать снаружи со скорпионами.
– Внутри трейлеров есть душ, а рядом с ними стоят туалеты. Можешь поступать, как считаешь нужным, но снаружи дует сильный ветер. Пусть в здании нет туалетов и всего остального, но со стороны этого поклонника было очень любезно предоставить нам кров в таком аду.
– Эрвин, ты веришь, что человек по натуре добр. Я же смотрю на жизнь не столь оптимистично.
– Как бы то ни было, почему бы не осмотреться внутри? По-моему, делать выводы пока рановато. Поглядишь, что да как устроено. Если все равно почувствуешь тревогу, тогда тебе и впрямь лучше спать снаружи, – вмешался Ричард Уокиншоу.
– Что же, в экскурсии я поучаствую. Правда, ноги у меня никудышные, так что по лестнице не буду подниматься, – сказал Берт несколько недовольным тоном.
– Хорошо. Тогда предлагаю пойти по третьему коридору слева. Через него можно добраться до пристройки слева от главного входа. Мы с Леоной пользуемся первым и вторым коридорами соответственно, а третий и четвертый пока за собой никто не застолбил.
– Похоже, вас забавляет этот дом-призрак… Только вот это не особняк с привидениями из Диснейленда.
– Да не настолько уж тут страшно, Берт, – отшутился режиссер своим привычным тоном. Он был из той породы американцев, которых уже ничем не удивишь.
Почти сразу же коридор сворачивал направо. Окружающие стены были украшены зеленой мозаикой с такими же прекрасными арабесками, как и снаружи. Вставшая во главе экспедиции Леона зажгла фонарик и сняла солнцезащитные очки.
Этот коридор и впрямь хотелось назвать лабиринтом. У него не было разветвлений, на которых можно было бы потеряться, однако по дороге они постоянно упирались в стену. Приходилось поворачивать то вправо, то влево, а иногда и разворачиваться на сто восемьдесят градусов. Света внутри не было, однако этого следовало ожидать – откуда взяться электричеству посреди дикой пустыни?
Наконец они очутились в круглом зале.
– Мы находимся как раз под куполом, который вы наблюдали снаружи, – пояснил Тофлер, возглавлявший процессию вместе с Леоной.
– Как видите, здесь кромешная тьма, – сказала Леона. – А вот второй коридор проходит на втором этаже прямо под куполом. Там намного красивее, поскольку внутрь проникает свет.
– Да. Второй коридор забрали себе Леона и остальные актеры, – объяснил режиссер.
Берт Эстин и Ларри Говард посмотрели наверх. В темноте здесь было крайне неуютно. Хорошо, что хотя бы потолок был высоким, судя по свету фонарика. Возможно, именно поэтому тут не было такой адской жары, как снаружи.
– Нас будто заставляют сделать круг под куполом, – сказал Джим.
– Верно. Кажется, будто мы ходим из стороны в сторону, однако на самом деле всего лишь проходим круг. В итоге добираемся до пристройки, находящейся сбоку от главного входа, – сказал Оливер.
– Это же надо так извернуться! – выругался Ларри. – Зачем вообще такое делать? Неужели нельзя было соорудить входы снаружи?
– Да ладно тебе. Это ведь прямо как наш фильм. Зрители наблюдают помпезное зрелище, дразнящее их аппетит. А затем Саломея наконец танцует, и через пятнадцать минут фильм заканчивается.
– Совсем как длинный дубль. Архитектор этой мечети явно хотел, чтобы мы целую вечность шли по коридору и восхищались мозаикой, – сказал Ричард Уокиншоу.
– И поэтому не установил здесь освещение? – недовольно буркнул Ларри, тщательно промокавший платком пот на лбу. – Уж окна-то в комнатах он мог прорубить. Тогда мы смогли бы сначала занести через них багаж.
– Скука вдохновляет людей на самые разные придумки. Костюмы на Хэллоуин – из той же оперы.
– А еще на Хэллоуин происходит много грабежей. Все больше парней с тыквой на голове со смехом убивают людей, – сказал Берт.
– Что же, после такого долгого пути нас наконец ждет солнце, – объявил режиссер и открыл дверь. Все разочарованно выдохнули, увидев темную прихожую с еще четырьмя дверями. Здесь на стенах также была зеленая мозаика.
– Не волнуйтесь, сейчас все будет. Как вы уже могли заметить, здесь и в коридоре стены оформлены в зеленых оттенках. В каждой из четырех частей здания используется свой цвет. В первом слева коридоре – желтый, во втором – красный, в этом – зеленый, а в крайнем правом – голубой.
С этими словами режиссер открыл ближайшую к нему дверь, за которой оказалась комната спартанского типа с зелеными стенами. Однако несмотря на весьма посредственную обстановку, члены съемочной команды заметно приободрились, ведь наконец-то увидели свет.
Хотя комната была довольно просторной, внутри не было никакой мебели, кроме кровати. На противоположной стене было крохотное отверстие, из которого внутрь пробивалось совсем немного света, однако после долгих скитаний в темноте им показалось, будто здесь даже слишком ярко. Лучи концентрировались у подножия деревянной лестницы, словно Всевышний указывал людям путь в Царство небесное.
– Итак, коллеги, прошу внутрь. Как видите, сюда проникает свет. На потолке второго этажа есть окошечко, в которое вставлено стекло шириной где-то в три дюйма. Подойдите к лестнице, вот сюда. Видите небо? Отсюда можно подняться на второй этаж, но там уже нет двери. Фактически это двухэтажные апартаменты.
Друг за другом вошли помощники режиссера, с которых градом катился пот. Поставив сумки на пол, они вытерлись носовыми платками.
– Это тюрьма, – вновь возмутился Ларри. – Где обычные окна?
– Нету.
– А шкаф?
Тофлер молча помотал головой.
– Как видите, телевизоров и проигрывателей тоже нет. Ни бара, ни зайчиков «Плейбой». Настоящее кладбище для тех, кто привык к роскоши Беверли-Хиллз.
– Даже у смертников в одиночных камерах есть окна… Здесь же и в туалет нельзя сходить?
– Можно без проблем выйти наружу.
– По длиннющему коридору, после которого отваливаются ноги? Да ты по дороге обмочишься. Ванны нет, воды нет, электричества нет, столовой нет… И, как будто этого не хватало, окон тоже нет! – простонал Ларри, всплеснув руками.
– Но у нас есть кровати и керосиновые лампы. Если представить, что мы отправились в поход, то это рай.
– Надо же, как вы легко сносите эти ужасные условия…
– Будь у меня по соседству «Хилтон», я без колебаний остановился бы там. Но, Ларри, это же побережье Мертвого моря. Хорошо, что у нас вообще есть крыша над головой, – сказал Тофлер.
– Но здесь же можно запереться? Ладно, дверь всего одна на два этажа. Возможно, эти «апартаменты» предназначены для пар. Но, надеюсь, на обеих дверях, отделяющих комнату от коридора, есть замки?
– А ты сходи и посмотри, Ларри, – сказал Ричард Уокиншоу ироничным тоном.
Тот быстро подошел к двери и, не разворачиваясь обратно, всплеснул руками.
– Заодно сразу расстрою, что и дверь, ведущую из прихожей в коридор, запереть нельзя, – сказал Оливер Баррет.
– Но можно хотя бы запереть двери на главном входе, – Тофлер попытался приободрить Ларри. – На каждой из них есть массивный засов с внутренней стороны.
Воцарилось молчание. Похоже, новоприбывшие размышляли, ради чего здание было спроектировано столь необычно.
– Взгляните, вот примерная схема мечети. – Оливер достал из кармана клочок бумаги, и все склонились над ним.
– И какой же толк устанавливать засовы только на входных дверях? – недоумевал Берт.
– Чтобы никто посторонний не смог проникнуть в этот каменный ящик. Это настоящая крепость. Единственные щели в ней – окна на потолке и вентиляционные отверстия. Муравей, может, сюда и заберется, но человек ни за что. Пока по нам не будут палить из пушек, мы в безопасности, – заверил Тофлер.
– Мы будем проживать четырьмя отдельными группами – семьями, если хотите. А каждое утро будет общий сбор, – подхватил Оливер.
– В смысле? Нас же разделяют только двери, – спросил Ларри.
– Да, мы станем жить друг у друга под боком, но в то же время нас будет разделять весьма приличное расстояние. Как если бы мы находились в домах, между которыми двести ярдов.
– Ну да, ведь именно столько мы сейчас и прошли, – догадался Берт.
– Верно. Желтый и Красный флигели – условно назовем их так по цвету стен внутри – разделены всего двумя стенами, но если их обитателям захочется нанести друг другу визит, то придется пройти вдвое больше того, что сейчас. Взгляните на схему.
– Понятно. Значит, основное назначение этих коридоров – держать нас подальше друг от друга…
– Берт, я понимаю ход твоих мыслей, но кто будет таким заниматься? И зачем?
– Не знаю, Эрвин. Вдруг ты кому-нибудь перешел дорогу…
– Оливер, у тебя есть ненавистники? А у тебя, Ричард? Леона?.. Хотя да, у тебя они вполне могут быть. Джим? Да нет, ни у кого нет. Один ты кому-то насолил, Берт?
– Мы ничего не знаем про это странное здание. В нем могут быть ловушки, – еще раз высказался Берт.
– Мы же только что аккуратно прошли по коридору. Неужели тебе показалось, что в нем где-то установлены ловушки? Повсюду лишь бетон. Мы пробыли здесь три дня и тщательно обследовали этот дом. Никаких потайных дверей или глазков. Это просто каменный ящик. Будь в нем такие детские фокусы, мы бы рано или поздно поняли это. Это самый обыкновенный дом, такой же, как наши дома в Америке.
– Что ж… Тогда предлагаю ночевать вместе. Соберем все кровати в одной пристройке, поставим по две в каждой комнате…
– И как же мы их перетащим по этим коридорам? По-моему, одной кровати на комнату вполне достаточно. Это правило любого нормального отеля.
Подумав, Берт ответил:
– Как-то мне это не нравится. Тут явно что-то не так. Есть у меня предчувствие, что, остановившись здесь, мы добровольно загоняем себя в капкан.
– Ну а разве ночевать на песке безопаснее? От города нас отделяют сотни миль. Если кто и замышляет нас убить, то сделать это снаружи в разы проще.
Разговор оборвался. Никто не мог придумать, что сказать.
– Ну что ж, совещание окончено. Давайте распределим комнаты? – предложил режиссер, видя, что Ларри с Бертом умолкли. – Во втором флигеле разместился актерский состав. В первом – мы с Уокиншоу. А в третьем…
– …будет дом престарелых для нас двоих, – закончил Ларри.
– Тогда четвертый отойдет к нашим звукачам, реквизиторам и Оливеру. Общее распределение пусть будет такое. Если где-то слишком много или мало жильцов, можно перегруппироваться. Теперь давайте решим, как называть четыре пристройки. Первая, вторая – это как-то скучно. Как уже было предложено, предлагаю обозначать их по цветам стен в коридорах и комнатах. Комнатам тоже надо назначить номера, а то мы будем путаться… Тогда выходит, что Леона и часть актеров расположились в Красном флигеле. Я, мои помощники, Ричард и операторы – в Желтом. Ларри, Берт и актеры, которым не хватило места в Красном флигеле, поселятся здесь, в Зеленом флигеле. Джим, Оливер, реквизиторы и звукачи – в Голубом флигеле. Думаю, такой вариант всех более-менее устроит. Повар будет жить в трейлере снаружи.
– Хорошо бы объявился наш хозяин, – проныл Ларри. – Тогда было бы не так тревожно. А решать все вопросы одним письмом – это какая-то бюрократия.
– Да ладно тебе, Ларри, здесь безопаснее некуда. А еще есть совсем недурственное развлечение, которого не сыщешь даже в первоклассном отеле. Идемте за мной, покажу. – Режиссер вновь выдвинулся вперед. – К сожалению, Берту оно не подойдет. Подождешь нас здесь?
Берт молча поднял руку в знак согласия.
Тофлер забрался вверх по деревянной лестнице, ненамного отличавшейся от стремянки. На втором этаже они обнаружили абсолютно такую же комнату, как и снизу, – просторную и с аскетичным интерьером. Однако рядом с кроватью здесь стояла тумбочка с выдвижным ящиком.
Светлее всего было у края лестницы наверху. Прямо над ней через стекло виднелась полоска безоблачного небосвода. В дневное время это окно было единственным источником света в комнате. Видимо, чтобы он проникал и вниз, между двумя этажами не стали устанавливать стены и двери, а лишь ограничились незамысловатой лестницей.
Встав у кровати, Тофлер снова начал толкать речь – в этом деле он и впрямь был хорош:
– Ну что, мы условились обозначать четыре флигеля по цветам. Осталось пронумеровать комнаты. В каждом флигеле их по четыре; в свою очередь, каждая комната имеет по два этажа. Предлагаю дать им номера, двигаясь по часовой стрелке. Если у вас нет идей получше, то давайте остановимся на таком варианте… А теперь смотрите, зачем я привел вас сюда.
Всеобщее внимание было приковано к стене, куда указывал Тофлер. На ней была закреплена металлическая лестница, упиравшаяся в потолок. Наверху имелось углубление, внутри которого виднелся квадратный металлический люк.
– Такие лестницы есть на втором этаже второй комнаты во всех пристройках к мечети. Готовы подняться, коллеги?
С этими словами Тофлер принялся взбираться вверх. Из-за высокого роста он очень быстро уперся головой в закрытый люк.
– Если нет ревматизма, то приподнять его не особенно трудно, – заверил режиссер, со скрипом открывая серый люк, слегка подернутый ржавчиной. – Давайте за мной.
Тофлер исчез в образовавшемся проеме, но его коллеги колебались. В такие моменты самой отважной всегда была Леона. Глядя, как она легко забралась на лестницу и энергично поднимается вверх, остальные решили тоже не отставать.
Пробравшись через квадратное отверстие, они очутились на круглом полу диаметром в десять футов с небольшим. В отличие от комнаты, здесь было душновато – то ли из-за тесноты, то ли оттого, что обжигающие лучи падали непосредственно на стены снаружи. Но поскольку воздух в этой местности был не слишком влажным, то и температура была довольно комфортной.
Сбоку начиналась винтовая лестница. Тут Ларри и Джим наконец поняли, что находятся в одной из башен мечети.
– Раз уж мы дошли сюда, вы просто обязаны подняться на самый верх. Будет немного жарковато, зато вы узрите настоящий рай, – послышался голос Тофлера, стоявшего уже на самом верху винтовой лестницы. Он принялся быстро подниматься до конца. Леона, Ларри, Джим и Оливер последовали за ним.
По мере того как они поднимались, все громче становился свист ветра и какой-то непонятный тихий гул. Чувствовалось, как башня еле заметно дрожит. Стены постепенно сужались.
Наконец они вышли в круглое пространство. Здесь им уже приходилось ютиться, потому что диаметром оно было всего в несколько футов.
– Вот это да! – восхитился Джим. Они стояли на самом верхнем этаже, откуда открывался панорамный вид. Безжизненная пустыня, рыжеватые скалы, каменные обломки, лазурные воды Мертвого моря… Через зазор внутрь со свистом залетал ветер. Он был жарким, но сухим, поэтому приятно ощущался на коже.
– Вот он, поразительный мир смерти, где как будто нет людей, – пробормотал Джим. Продолжая смотреть вдаль, он добавил: – Такое чувство, будто этот пейзаж был знаком мне с самого начала. Возможно, когда человек умирает, его душа приходит в именно такое место? Может, и мой мальчик отправился туда…
Все молча слушали Джима.
Обнаружился и источник странного гула. Оказывается, это пропеллеры крутились наверху золотого купола под ветром со стороны пустыни.
– Что это за пропеллеры? И зачем они здесь? – резковато заговорил Ларри. – Украшение из них никудышное. Их шум только раздражает.
– Не соглашусь. Эта картина будит во мне творческий дух, – сказал Оливер.
– Вспоминаются «Флаг родины» и Новые времена»[344] Чаплина, – подхватила Леона.
– А еще «Метрополис» и «Облик грядущего»[345]. В ту эпоху облик будущего пытались передавать через шестеренки и пропеллеры. Вездесущие крутящиеся колеса как бы символизировали торжество машинной цивилизации. Помню, в одной работе я попытался передать образ трудовой идиллии, разместив крутящиеся шестерни так, чтобы они были в углах кадра. Как если б на их месте были колосья, колышущиеся на ветру. Эх, славные были времена! – Оливер поднес голову поближе к проему. Он не был тесным, однако человеческая голова в него не прошла бы, под каким углом ее ни наклони.
Неподалеку виднелись три остальные башни. Везде смотровые площадки имели одинаковое строение: в комнате на самом верху имелся зазор, а остроконечная крыша была такого же золотого цвета, как и купол посередине. Наверху крыш имелось по одному пропеллеру – значит, и на крыше этой башни он был.
– У каждой из них вдоль карниза идет полоса плитки. По ее цвету можно понять, в каком флигеле она расположена. Если нужно договориться о чем-то, то два собеседника могут подняться на свои башни и перекрикиваться отсюда. Это лучше, чем целую вечность идти по коридорам, – сказал Тофлер. Сейчас на смотровых площадках трех остальных башен никого не было.
– Мы и впрямь будем находиться так далеко друг от друга? – забеспокоился Ларри.
– К счастью, мы располагаем благом цивилизации под названием «рация». Не волнуйся.
– Значит, та башня с красной плиткой находится во флигеле, где разместилась Леона? – спросил Джим.
– Да. Только вот та башня единственная, на которую нельзя подняться, – ответил Оливер.
– Люк не открывается. А он как раз находится в моей комнате, – пояснила Леона.
– Как бы то ни было, вид здесь необыкновенный. Не думал, что мы увидим в Израиле такое. Может, потому что это страна Бога? У меня такое чувство, будто я начинаю что-то понимать… – тихо сказал Джим.
– Да, такого мы определенно не ждали. Особенно пропеллеров и уходящих в небо башен. Даже такой приземленный человек, как я, начинает думать здесь о высоком.
– Что ж, вот то самое развлечение, о котором писал наш загадочный хозяин. А теперь предлагаю оценить и мое творение – соляной дворец в Мертвом море. – Оливер указал в сторону причудливого объекта, напоминавшего айсберг на воде. Даже отсюда он казался немаленьким, а значит, и на самом деле имел внушительный размер. Его даже можно было принять за остров.
– А-а, так вот он где! Очень гармонично сочетается с этим пейзажем. Такое впечатление, будто это остров из каменной соли, который был здесь с самого начала, – поделился своими впечатлениями Ларри.
– Чем-то похож на айсберг, но более угловатый. Это даже скорее огромный кристалл, – сказал Джим.
– Что ж, если вы не устали, то предлагаю направиться к нему. Дело уже идет к закату. Хочется, чтобы наш маэстро увидел мое детище вблизи, потрогал его и постоял на его сцене, – сказал Оливер, обращаясь к Ларри.
Большой катер мчался по Мертвому морю в направлении дворца. Смотреть необычную съемочную площадку отправились Ларри, Берт, Джим, а также звукорежиссер Питер Фабре со своими помощниками Эдди Томасоном и Марлоном Вайдой. Волосы сильно развевались на ветру. В роли гида выступал Оливер Баррет, который придумал и построил этот огромный плавучий остров.
– Поразительно! Отсюда он похож на гигантский корабль, – восхищался Ларри. Вблизи соляной остров оказался таким огромным, что за ним не было ничего видно.
– Пожалуй, он размером с небольшое офисное здание. Местные власти очень придирчивы в вопросах экологии. Даже спустить здесь на воду судно – целая история. Когда я сообщил, что хочу соорудить декорацию у берега, нам наотрез отказали. Хорошо, что хоть в открытом море разрешили. Собирали мы его прямо на воде, большинство материалов я привез из Америки.
– А из чего сделан этот кристалл?
– Много из чего. Почти все детали, привезенные из Америки, выполнены из стеклопластика. Соединительные элементы – из специальной резины, части, изготовленные здесь, – из гипса. А вон та штука на верхушке – из металла.
– Это что, меч? – спросил Ларри у художника-постановщика.
– Ага. В кульминации в него бьет молния божьего гнева. Я установил под ним большущий генератор, трансформатор и батарею, и теперь через меч можно пропускать электрический разряд.
– Ого! – воскликнул Берт.
– Удивительно, что такой огроменный остров плавает на воде, – сказал Джим. – Терраса выглядит так, словно сделана из камня. Внутри, наверное, есть арматура?
– Да, ее там довольно много. Еще над террасой проведены тросы для роботизированной камеры, чтобы проводить съемку в движении. Точно я не подсчитывал, но, полагаю, конструкция весит несколько десятков тонн. Не будь это Мертвое море, она неминуемо потонула бы.
– До чего же она огромна… Сюрреалистичное зрелище. Картинка будет очень эффектной.
– Приятно это слышать, Берт. Причал с задней стороны.
Оливер направил катер к задней стороне дворца. Теперь в их поле зрения вновь показалась мечеть с четырьмя минаретами.
– Это просто потрясающе, Оливер. Твой дворец ничуть не уступает мечети, – сказал Ларри.
– Спасибо! Ларри, Берт, смотрите под ноги.
– Оливер, а он как-то закреплен? Или просто плавает на воде? Тут ведь и ветер бывает, – сказал Джим.
– Под воду сброшены якоря. А еще мы привязали его веревкой к мечети – на стене Желтого флигеля нашлось идеально подходящее кольцо. Предполагаю, что к нему привязывают верблюдов. В основном ветер дует со стороны берега, но благодаря веревке декорация абсолютно неподвижна. Шоссе проходит с противоположной стороны от мечети, так что она не помешает движению.
– Ясно. Леона и остальные уже репетировали здесь? – поинтересовался Ларри.
– Раз сто. Сегодня тоже проводили репетицию. Леона сказала, что съемки можно начинать когда угодно.
– Отлично. Вот это сцена! Вижу, у нее частично резиновое покрытие…
– И освещение просто идеальное. Можно направить лучи с любого угла. В обеих кулисах стоят генераторы дыма. А в днище установлены четыре электрогенератора.
– На обычном озере такая махина точно бы пошла ко дну.
Встав в центре сцены, Ларри принялся отбивать чечетку, а затем взмахнул руками и повернулся вокруг себя.
– Сцена что надо. Даже такому старику, как я, захотелось пуститься в пляс.
– Декорация совсем не трясется, – отметил Джим.
– Все благодаря ее размерам. Думаю, она как небольшой круизный лайнер. К тому же ее центр тяжести, если не считать электроустановки под мечом, целиком находится под водой. Даже если ее опрокинет на бок Кинг-Конг, то стоит ему отпустить ее, как она вернется в исходное положение.
– Значит, она все-таки может опрокинуться?
– Только если прибежит Кинг-Конг. У нее огромное, как у пирамиды, днище. Даю голову на отсечение, с ней ничего не случится. И раскачиваться от обычных волн или ветра она не будет. Даже в ветреный день на ней можно будет спокойно снимать камерой на штативе. Не бойтесь, как с «Челюстями» не выйдет, – заверил Оливер.
Для съемки сцен погони за акулой в «Челюстях» Спилберг хотел закрепить штатив на лодке. Однако оператор настаивал на ручной камере, поскольку считал, что в противном случае зрителей во время просмотра будет укачивать. В итоге точка зрения оператора выиграла, и сцену сняли ручной камерой. Картинка вышла стабильной, и фильм стал настоящим хитом.
– По сути это огромная гора, которая вполне стабильно держится на воде, – сказал Берт, расхаживая по сцене. Вдруг он остановился и, опираясь на трость, запрокинул голову. Высоко над сценой виднелась верхушка соляной горы.
– Высокая, да? Отсюда до острия меча футов шестьдесят, – сказал Оливер.
– Но ведь этого меча вроде как не было в сценарии? – спросил Берт.
– Это была идея Эрвина. Когда мы собирали декорацию, ему явилось откровение свыше: в кульминации в меч должна ударить молния, после чего дворец рушится. Так что мы поспешно включили его в конструкцию.
– Божественный гнев, значит… Намереваетесь вызвать сюда подрывников?
– Очень бы хотелось, но Министерство туризма Израиля ни за что не выдаст нам разрешение, сколько бы мы ни ждали. И никакие голливудские капиталы или связи в израильском правительстве не помогут. Так что снимем только молнию, а взрыв и разрушение – по возвращении в Голливуд, с помощью миниатюр, – объяснил художник-постановщик.
– Отдельные кристаллы просто великолепны! Со стороны можно подумать, что здесь будут снимать сцены на фоне арктических льдов… Но то, что такие декорации находятся посреди раскаленной пустыни, придает всему какой-то фантастический характер и, как ни странно, убедительность. А какая изумительная резьба на балюстраде! Как будто она и впрямь сделана из камня, на пластик совсем не похоже… Кстати, раз сцена совсем немного приподнята над морем, то в ветреные дни ее будет омывать волнами. Подозреваю, что если б вы собрали декорацию у берега, получилось бы не настолько впечатляюще. Так что даже хорошо, что вам отказали, – сказал Берт.
– В кульминационный момент разыграется грозовой шторм. После съемок мы отвезем часть сцены обратно в Штаты и вновь соберем возле бассейна на «Парамаунте».
– Киносъемки – это как война: чем больше мы готовы швыряться деньгами, тем ближе победа… Ого, это подъемник? Для головы Иоанна? – сказал Берт и медленно подошел к прямоугольной пещерке между кристаллами.
– Да. Он поднимается напротив дивана, на котором сидят Ирод с Иродиадой. Можно снять кадр, как камера проносится над их плечами и показывает крупным планом отрубленную голову.
– Ясно…
– Но у этого подъемника слегка устаревшая конструкция. Чтобы привести его в движение, нужно вращать ручку, как у фонографа. Нам показалось нерациональным ставить электрический лифт ради всего лишь двух сцен – в первой палачи опускаются в подземную тюрьму, а во второй голова Иоанна поднимается вверх на сцену. И потом, электричество у нас здесь не бесконечное. Сейчас я вам покажу, как он работает. Берт, заходи внутрь.
Берт зашел в кабину, а сам художник-постановщик направился в грот в центральной части террасы.
– Под землю можно войти со стороны причала, но отсюда гораздо ближе, – объяснял Оливер, продвигаясь вглубь. За ним последовали Ларри, Джим, Майкл Бэрри и Перри Боно. Что до звукоинженеров, то им не было особой нужды разбираться в лифтовом механизме, поэтому они решили остаться на террасе и лучше ее осмотреть.
– Стоит попасть за кулисы, как видишь самую обыкновенную картину. Голые стальные балки, фанера, снующие из стороны в сторону вспотевшие работники в джинсах… Вся магия пропадает. Так, нам сюда. – В глубине прохода показалась лестница.
– Этот дворец просто создан для эпатажного концерта. Грех разбирать его после одной съемки. Только представьте – десяток первоклассных рок-групп, которые по очереди выходят на сцену, зрители, сидящие в лодках… А название пусть будет… «Исход»! Народу зайдет, – размечтался Джим, заядлый фанат рок-музыки.
– Звучит отлично! Только вот после концерта здесь останется гора мусора. – Оливер мыслил гораздо прозаичнее.
Лестница, по которой они спускались, была сделана из досок, уложенных поверх металлического каркаса. Внутри декорации не было ни единого окна, однако стеклопластик пропускал внутрь достаточно солнечного света, слегка приглушая его.
– Концерт тоже дело хорошее, но я устроил бы здесь самый настоящий бал, с вечера до глубокой ночи. В идеале во время полнолуния. Гости наденут коктейльные платья и смокинги и соберутся перед мечетью. А затем по волнам Мертвого моря приплывет залитый светом корабль и отвезет всех на этот остров. Здесь их будет поджидать великолепный оркестр, который исполнит для них все что угодно – танго, джиттербаг, вальс…
– Мечтать, конечно, не вредно. А вот я – реалист, так что от ваших рассуждений у меня начинает раскалываться голова, стоит мне подумать о финансах. Одна только закупка и доставка этих материалов сюда обошлись нам в миллион долларов. Демонтаж должен стоить в районе трехсот тысяч, и это без учета транспортировки обратно. Боюсь представить, сколько еще пришлось бы выложить, если б сюда приехала вся эта куча гостей или зрителей… Расходы на людей невозможно подсчитать заранее. Так что, появись такая задумка, как вы описываете, я первым высказался бы против.
Они наконец дошли до конца лестницы.
– Эх ты, человек без мечтаний! – сказал Ларри.
– Мечты стоят дорого, так что от них лучше отказываться побыстрее, – парировал Оливер. – Ладно, хватит уже про это, давайте обсудим рабочие моменты. Сейчас мы с вами находимся ниже уровня воды. Вот здесь дно шахты. Сейчас я спущу кабину вниз; нужно воспользоваться этой штукой. – Оливер указал на колесо возле шахты и принялся поворачивать закрепленную на нем рукоятку. Колесо напоминало собой большие рули в автомобилях времен Чаплина.
– И такой хлипкий механизм выдержит кабину с двумя громилами? – поддразнил его Ларри.
– Легко. Да будь в ней хоть слон – она ведь сейчас просто спускается.
– Просто спускается?.. А-а, ну да!
– Достаточно просто вращать рукоятку, прилагать силу не требуется. Под весом пассажиров она спускается сама по себе. А вот поднимать двух крупных мужчин наверх уже затруднительно. Мне на такое сил не хватит. К счастью, наверх поедет только голова Иоанна на столике.
– Ясно. Ну да, ради двух сцен ручного механизма вполне достаточно.
Наконец кабина с Бертом опустилась вниз.
– Как здесь удобно для инвалидов… Ой, а почему я к вам спиной?
– Так уж нам пришлось спроектировать декорацию. А сейчас я продемонстрирую вам гордость нашего бутафорского цеха.
С этими словами Оливер подошел к столу, запачканному гипсом и краской, и сорвал с него ткань. Из-под нее показался жуткий объект, при виде которого наверняка оживились бы Райан и Льюис из полиции Лос-Анджелеса. Все, кроме Оливера, поморщились. Перед ними предстала искусно выполненная голова Иоанна, стоящая на серебряном блюде. Ее бледное лицо было как две капли воды похоже на исполнителя его роли, Джерома Мирандо. Глаза у головы были закрыты.
– Внутрь подъемника мы поставим вот этот столик, а затем водрузим на него блюдо с головой, так, чтобы ее лицо было обращено назад. Затем с помощью рукоятки поднимем кабину вверх… Эй, Берт, сколько ты еще намерен в ней стоять? Выйди, пожалуйста, чтобы я поставил голову.
– Не будешь поднимать меня обратно?
– Я не буду вращать ручку, вот их попроси. Но прежде я опишу план действий, так что, будь добр, выйди поскорее. Давайте-ка потренируемся. Ставим столик… Да, вот так. А затем блюдо с головой. Осторожно, она не закреплена…
Разместив столик в кабине, реквизиторы аккуратно поставили на него голову на блюде.
– Тяжелая…
– Она как мяч для боулинга. Мы подогнали вес под настоящую голову, чтобы во время танца не казалось, будто Саломея держит в руках воздушный шарик. Так получится реалистичнее.
– Она очень устойчивая, – отметил Перри Боно.
– Как и в случае с нашей декорацией, я попросил сделать ее так, чтобы центр тяжести располагался в районе шеи. Так что на бок она не заваливается… Хорошо, теперь идите сюда и попробуйте вращать ручку.
Майкл Бэрри сжал ручку и неуверенно повернул ее. Кабина стала медленно подниматься.
– Вращай-ка побыстрее… Ага, так пойдет. Спроси потом у режиссера, подходит ли скорость. Ну что же, на этом инструктаж окончен. Как опустишь кабину обратно, отнеси столик с головой сюда, накрой его тканью и поднимай наверх этого пожилого джентльмена. Боюсь, он будет потяжелее.
– И его голова пока что прикреплена к туловищу, – добавил Берт.
Каменная постройка слева от главного входа была столь же необычной, как мечеть и голливудская декорация на соляном озере.
Первый ее этаж выглядел не особо оригинально и напоминал руины знаменитого Парфенона в Афинах. Однако у здешнего, израильского Парфенона крыша была в полном порядке, так что в нем вполне можно было укрыться в дождливый день. Но все же при сильном косом дожде человек рисковал промокнуть, поскольку стен у постройки не было.
Треугольный фронтон под великолепной крышей был украшен рельефом по мотивам древнегреческих мифов. Ниже его располагались колонны, между которыми гулял ветер. В день, когда прибыли Ларри, Берт и остальные, было довольно ветрено, пыль и мелкие камушки постоянно ударяли по голеням, так что находиться под крышей храма было все равно что стоять снаружи.
Члены съемочной команды вовсю обсуждали, зачем архитектор и владелец здания решили возвести здесь такую постройку. Ее назначение было столь же загадочным, как и у основного здания. С точки зрения удобств мечеть была даже хуже самых отвратительных мотелей в Лос-Анджелесе: ни ванн, ни туалетов, одни кровати да странные коридоры.
– Отчего-то мне кажется, что эти здания похожи на нашу декорацию в Мертвом море, – сказал Тофлер. – Тот искусственный остров мы построили исключительно для съемок. Ни жить на нем, ни показывать его фанатам Леоны мы не намерены. Есть у меня подозрение, что эти постройки тоже не задумывались как жилые. Наверняка у них какое-то другое предназначение. Как киношник, я понимаю, что издалека они просто восхитительны, но вот детали у них выполнены грубовато. Конечно, на фотографии такое не разглядишь…
– Хочешь сказать, это тоже декорации? – спросил Уокиншоу.
– Вовсе нет. Они в разы роскошнее. И все же я не могу отделаться от чувства, что это нечто похожее. Как будто это гигантские имитации, сделанные с какой-то целью. Подумай сам, есть ли на свете мусульманин, которому придет в голову строить бок о бок мечеть и древнегреческий храм? Это как заявить, что ты не относишь себя ни к одной, ни к другой религии.
– Тогда зачем же она, по-твоему, нужна?
– Пока неясно. Но, думаю, скоро мы это выясним.
Необычным в греческом храме было и то, что он имел подземелье. Если встать перед ним лицом к мечети, то у его подножия можно было обнаружить крутую лестницу, ведущую под землю. В самом ее конце путь преграждали тяжелые металлические двери, за которыми располагался подвал, площадью такой же, как и этаж с колоннами наверху.
Назначение подвала также было загадкой. Внутри него находились колонны той же формы, что и на первом этаже, однако здесь они были отлиты в сером металле, и их было гораздо больше.
– Кажется, свинец, – сказал Оливер, принюхиваясь и ощупывая колонны. Похожим металлом были покрыты входные двери с внутренней стороны.
Странными были не только колонны, но и то, что промежутки между ними соединялись в восточно-западном направлении металлическими панелями высотой до потолка. В северо-южном направлении между колоннами ничего не было. Как следствие, подземный зал совсем не казался просторным – скорее человек ощущал здесь себя как в одном из коридоров мечети. Окон, понятное дело, не было – но, кроме того, не было тут и ни единого светильника. Здесь можно было свободно пройтись вдоль четырех стен, а вот по центральной части перемещаться можно было только между панелями.
И все же это было единственное просторное помещение, где съемочная группа могла собраться и переждать ветер. Поэтому в тот вечер они с трудом перенесли вниз маленькие столики, поставили их в трех зазорах между панелями и все вместе поужинали. Причиной этих хлопот было то, что с наступлением сумерек ветер усилился, и если б они устроили шведский стол на первом этаже, то рисковали обнаружить в супе и курице горсти песка.
Усевшись за столики, киношники зажгли свечи и принялись передавать друг другу вино. Тофлер взял слово. Пытаясь охватить взглядом всех коллег, он расхаживал вдоль стены и сетовал, что если б хозяин мечети присоединился к ним и сказал пару слов, то всем было бы не так тревожно.
В прошлый раз они собирались около года назад в ресторане на студии «Парамаунт», но тогда среди них были Шэрон Мур и двое продюсеров. С тех пор произошло много трагических событий, и в этот вечер всем впервые официально представляли Кэрол Дарнелл.
Слегка поклонившись, Кэрол сказала, что уже давно играет в театре, но в кино снимается впервые. Она скромно пообещала стараться изо всех сил и прислушиваться ко всеобщим советам.
Отметив, что из-за панелей невозможно видеть друг друга, Тофлер предложил на следующий день ужинать наверху, даже в случае урагана. После того как тосты закончились и началась трапеза, Ричард Уокиншоу завел разговор с Оливером Барретом, сидевшим сбоку от него. Актеры и режиссер расположились за панелью, и с места Оливера их не было видно.
– Чувствуешь странный запах? – сказал Уокиншоу.
– Да… Это свинец? Даже суп как будто им пропитался.
– Не только. Еще какой-то кислый запах.
– Кислый? Тебе так кажется?
– Ну, я не уверен…
Их разговор временно оборвался. Вдвоем они молча ели суп, закусывая французским багетом с маслом.
– Кстати, свинец – это устойчивый к кислоте металл, – внезапно вспомнил Оливер.
С задумчивым видом Уокиншоу неопределенно кивнул. Минуту спустя он заговорил снова:
– Оливер, а ты слышал о теории, что Римскую империю погубил свинец?
Тот покачал головой.
– Древние римляне жили весьма цивилизованно. Водопровод, ванны, театр, парламентаризм, сироп, вино – все это у них было. Они вели такую же жизнь, как и мы. Конечно, у них были и неведомые нам кровожадные забавы вроде гладиаторских боев или скармливания христиан львам, которые показывали публике за деньги. Но почему же пала великая империя, которая, казалось, выстоит еще тысячу лет? По мнению некоторых, из-за ядовитого свинца…
– Ого, не слышал.
– Водопроводные трубы, сосуды для вина и сиропа и даже обеденные тарелки – практически все предметы, с которыми контактируют еда и питье, римляне делали из свинца. Он ведь не ржавеет.
– Да, верно.
– Поэтому, когда сегодня изучают останки жителей Древнего Рима, то обнаруживается, что содержание свинца в их костном материале в сотню раз превышает тот, что у современного человека. Выходит, мощный враг непобедимого Рима скрывался в самом неожиданном месте.
– Интересно…
– Некоторые считают, что свинец стал возмездием для римлян за их гордыню. В период своего могущества Римская империя притесняла или вырезала многие народы. В отличие от нее, современная Италия переживает не лучшие времена и превратилась в рассадник мафии. Хотя именно там зародился Ренессанс, она не смогла сохранить статус главного культурного центра мира. Сейчас в Италии даже есть движение за легализацию наркотиков, с тем чтобы приравнять их к алкоголю и сигаретам. Якобы в противном случае уровень криминала будет слишком высоким. По некоторым сведениям, каждый третий итальянец замешан в том или ином виде преступной деятельности. Вот некоторые люди и верят, что потомки почившей империи платят за грехи древних римлян.
Возле Тофлера сидели дамы и старая гвардия в лице Ларри и Берта. Для актрис, делящих экран в таком фильме, Леона и Кэрол на редкость хорошо ладили, и во время совместных приемов пищи и собраний обычно садились рядом друг с другом. Большинство объясняло это приятным характером Кэрол. По крайней мере, режиссер и остальные члены съемочной команды нервничали вдвое меньше прежнего.
Когда подошло время десерта, Тофлер поднял с пола книгу и всем ее продемонстрировал. Однако внутри толстой обложки оказалась не книга, а фотоальбом без единой строчки текста. На фотографиях была запечатлена мечеть на разных этапах строительства, как с крупного, так и с дальнего плана. Строителями были загорелые люди с буйной растительностью на лице – кажется, арабы. Несколько страниц подряд шли фотографии от начала работ до завершения строительства, однако надписей не было никаких – ни арабской вязи, ни еврейской письменности, ни латиницы.
– Где это ты нашел? – спросила Леона.
– В моей комнате, в столике. Возможно, среди людей на фотографиях есть и тот, кто нас пригласил… На вид все арабы.
– У меня среди знакомых нет мусульман, – вставил Ларри.
– «Тот, кто нас пригласил» – неподходящая формулировка, – сказал Берт. – Нас ведь никто не приглашал. Мы самовольно обустроились в чьем-то доме и, возможно, причиняем его владельцу неудобства.
– Но, мистер Эстин, было ведь письмо, – сказала Кэрол. – Думаю, он понимал, что все равно не сможет помешать нам остановиться здесь, вот и решил проявить любезность…
– Как бы то ни было, незаконного проникновения с нашей стороны нет, – рассудила Леона.
– Ну да. У нас в любом случае есть письменное разрешение. Мы прямо как наши праотцы, купившие Манхэттен у индейцев за гроши… Но все-таки с одними свечами как-то неудобно.
– С завтрашнего дня будем заводить генератор, – сказал Тофлер.
– Как по мне, и так неплохо. Здесь я могу спокойно находиться без макияжа, – пошутила Леона.
– Хорошо, наверное, было европейкам до девятнадцатого века, – добавила Кэрол. – Вечером не надо было накладывать макияж.
Леона кивнула.
– Даже в девятнадцатом веке внутри домов зажигали лишь тусклые газовые лампы. А во время дневных выходов на улицу можно было спустить на лицо вуаль, если кожа уже не та… Хорошо придумано!
– Это точно.
– Взгляните-ка, – вернулся к предыдущему разговору Тофлер. – Тут есть фотографии со строительными лесами. Совсем не похоже на знакомую нам мечеть, да? Интересно, что не было работ по закладке фундамента.
– Дай-ка взглянуть… – Ларри подтащил альбом к себе. Вместе с Джимом, сидевшим рядом, они медленно пролистали страницы. – Хм, и впрямь нет… Мечеть начинают строить прямо на большом камне.
– Да, она стоит на каменном основании.
– А позади видны скалистые горы. Возможно, ее возвели на их продолжении, – предположил Ларри, рассматривая фотографии.
– Так что же, ее поставили прямо на камне? – спросил Берт.
– Похоже на то. Из этих фотографий следует, что у мечети, в отличие от этого храма, подземелья нет. Буровых работ тоже не вели. Так что она в прямом смысле построена по ветхозаветным технологиям, – сказал режиссер.
– В этом плане она не особо отличается от руин Кумрана, которые мы только что видели. Нагромоздили камни, скрепили их цементом, и получился гигантский красивый ящик без электричества и водопровода. Хотя обычно в таких огромных домах есть хотя бы подземная генераторная станция, – подытожил Ларри, возвращая альбом Тофлеру.
– Даже если она там и есть, то от нее никакого толку. Электричества-то нет, – сказал Берт.
– Можно было бы использовать бензиновые генераторы, как у нас, – сказала Кэрол, однако режиссер покачал головой:
– Не выйдет. Без батарей потребуется огромное количество генераторов, чтобы освещать такой огромный дом. К тому же нужно, чтобы они работали двадцать четыре на семь. Это ужасно неэкономично. При таком-то климате я бы на их месте использовал солнечные батареи либо комбинировал их с обычными батареями.
– Солнечные батареи они вполне могли бы закупить на родине Леоны – японцы их делают лучше всех, – сказал Ларри.
– Верно, – кивнул Тофлер. – Однако от Японии досюда далековато. И, насколько я могу видеть, никаких солнечных батарей здесь нет. Ларри прав: планировка у этого здания самая что ни на есть хитроумная, но с точки зрения технологий оно – реликт дохристианской эры… Ну что, коллеги, завтра наконец-то приступаем к долгожданным съемкам. Хотелось бы начать утром со сцены сто сорок, в которой голову Иоанна поднимают вверх на сцену. Кульминацию танца Саломеи перед Иродом отложим до прибытия танцевальной группы. Леона, ты как, готова?
– Можем снимать когда угодно.
– Как впечатления от Мертвого моря?
– Фантастика. Отдельная благодарность Берту, который и предложил это место.
– Пустяки. Раз уж снимать «Саломею», то в стране из Священного Писания. Ну а если уж мы едем в Израиль, то куда еще, как не на Мертвое море? До такого додумается любой.
– Но во времена Астера и Келли[346] никому не пришло в голову снимать групповой танец в Мертвом море.
– Да, но в те годы здесь шла война[347]. Сейчас она, конечно, продолжается, но тогда ситуация была совсем уж накаленной.
– Удивляет, что до сих пор сюда никто не приезжал снимать кино. И это притом, что в эпоху, когда не было ни телевидения, ни видеомагнитофонов, на танцевальные фильмы можно было тратить сколько угодно денег. О Мертвом море все думали лишь как о месте, где можно на плаву почитать книгу или газету. А привезти сюда духовой оркестр никто и не думал. Знаешь мюзикл, где из белого пола высовывается множество рук с музыкальными инструментами, а между них танцует девушка?
– Ага, «Девчонка из городка» с Энн Миллер.
– Он меня и вдохновил на эту идею. Мы непременно снимем сцену, которая войдет в историю музыкальных фильмов. Если снимут еще один «Вот это развлечение!»[348], то в него точно войдут наши сцены на Мертвом море. Спасибо, Берт.
Тот лишь кратко взмахнул рукой.
– Я тоже болею за наш фильм, – сказал Ларри. – Предлагаю чуть позже окунуться в воды Мертвого моря.
– Хорошая мысль, – сказал Тофлер. – У нас еще есть время в запасе до съемок группового танца. Если вам придут на ум какие-то идеи, дайте мне знать как можно скорее.
– Говорят, воды Мертвого моря хороши при ревматизме, – сказала Кэрол. Ларри иронично усмехнулся:
– Жестокие вещи говорите. Сразу вспоминаешь о возрасте.
– А еще они хороши при заболеваниях кожи – такой же эффект, как от минеральных источников, – невозмутимо продолжила Леона. – В Эйн-Геди, к югу отсюда, есть и отели, и пляжи, где можно поплавать. Многие люди лечат там кожу. Обмазываются морской грязью и нежатся на солнце.
– Говорят, там и стопу атлета[349] лечат…
– Ну вот мы и перешли на домашние темы!
– Соленость Мертвого моря составляет тридцать пять процентов и ничего живого в нем нет, в том числе и опасных для человека существ.
– Значит, можно не беспокоиться, что здесь повторится сюжет «Челюстей»? Да это рай!
– Ну, не совсем. Лучше бы тебе, Ларри, смотреть под ноги на берегу. Камни под водой острые, можно пораниться… Вроде как из-за того, что волн почти нет.
– Тогда лучше заходить в сандалиях?
– Сандалии могут соскочить с ног. По моему опыту, кроссовки лучше всего. У тебя есть?
– Да, привез.
– И остерегайся не только камней, но и грязи. Сейчас температура высокая, так что если наступишь в нее, точно обожжешься.
– Ого, буду осторожен…
Кивнув, Леона продолжила:
– А еще эту воду нельзя пить. И не дай бог она попадет в глаза. Если опустить в море хоть кончик языка, будет страшное жжение.
– И еще одно: если ветром вас отнесет по воде к Иордании, то живым вы уже не вернетесь.
– Даже если тебя и не убьют, то арестуют наверняка. Они ведь на грани войны, – сказал Тофлер.
– Но это все, с чем надо быть аккуратным. Купаться в Мертвом море полезно для кожи. Поплаваете, попринимаете душ – и через два-три дня она у вас будет как новая.
– Но помни, что вода здесь – ценный ресурс. Так что попусту душ не принимай.
– И пейте побольше. Здесь обезвоживание может быть смертельным.
– Я все понял, коллеги, хватит лекций. Ну что, Берт, окунемся потом вместе? Я ни разу не видел, как ты плаваешь.
– С моими ногами я уже пятьдесят лет как не плавал. И как-то меня не очень тянет.
– Ты обязательно должен попробовать. Мертвое море – сокровищница минералов. Хлорид магния, каменная соль, кальций, калий… Читал про одну компанию, которая извлекает различные минералы из Мертвого моря и делает из них лечебные продукты. Так что плавать в нем полезно.
– Ну, раз уж мы приехали на Мертвое море, то сам бог велел. Попробую, что ли, почитать книгу на плаву… – улыбнулся Берт.
За соседним столом вели дружескую беседу исполнители ролей Иоанна и Ирода – Джером Мирандо и Винсент Монтгомери.
– С учетом службы в театре я в профессии уже довольно давно. Играл самых разных персонажей – раба, жиголо, королей… Но вот перевоплощаться в Иоанна из «Саломеи» я совсем не хотел. От мысли, что завтра эти ребята будут рубить мне голову, я, наверное, сегодня не засну… – Красивый молодой человек широко улыбнулся. Сидевшие рядом актеры, назначенные на роли палачей, тоже усмехнулись.
– Я не виноват! – рассмеялся Винсент, отчего его пухлый живот затрясся. – Вашу голову требуют те две дамы. Я, напротив, изо всех сил пытаюсь им помешать.
– Вам следовало бросить Саломее приманку получше.
– Например?
– Лучше б вы сказали: «Я отрекаюсь от престола и уступаю все царство тебе».
Расхохотавшись, Винсент ответил:
– Вы молоды и не знаете, чего на самом деле хотят женщины. Скажи я такое, они захватили бы царство, а затем отрубили мне голову.
Тем временем Ричард Уокиншоу и Оливер Баррет обсуждали похищенных и убитых детей.
– По сути, мы с тобой особо не пострадали, ведь похитили детей нашей прислуги, – сказал Уокиншоу. – Только вот у Джима, Ларри и Берта ситуация иная. Они держатся молодцом, но явно потрясены.
– У Джима не получается напускать на себя веселость. От пережитого он совсем исхудал. Берт тоже не похож на самого себя. Обычно он веселее и шумнее.
– Он единственный, у кого уже точно нет надежды. По крайней мере, на текущий момент. Однако хотя бы почти у всех было трое детей или больше. Слабое, конечно, утешение, но все же это несколько лучше, чем если бы похитили единственного ребенка. У твоего Билли пропал ведь третий ребенок?
Художник-постановщик кивнул.
– А у нас по-другому. У Тома и его супруги был долгожданный первенец. Они специально переехали в Лос-Анджелес, боясь, что в Тихуане у них родится младенец с отклонениями. Мария совсем сошла с ума. В конце концов они развелись, а сама она исчезла.
– Надо же…
– Настоящая трагедия. Пока обнаружили только тело внучки Берта, местонахождение же остальных детей неизвестно. Не представляю, как бы чувствовал себя на его месте. Кто мог такое сделать? И зачем?
– Говорят, внучка Берта была в ужасающем состоянии…
– Да, сзади на шее у нее не было тканей. Каким же чудовищем надо быть, чтобы такое сделать? Правильнее даже сказать, что это дело рук самого дьявола.
Тут голос Уокиншоу стал потише:
– Оливер, ты ведь заметил, что все пострадавшие – члены нашей съемочной команды?
– Да, я думал об этом.
– Все началось с Шэрон. Дальше похититель нагрянул в мой дом, затем к Джиму, Ларри, к тебе и Берту. И нельзя забывать про Майкла Баркли. Все это сплошь люди, связанные с «Саломеей». К тому же Майкла убили точно так же, как Иоанна.
– И вправду, – мрачно произнес Оливер.
– Так кто же устроил эти безумства?
– Это одному богу известно, – развел руками Оливер.
– А я вот так не думаю, – понизил голос Уокиншоу. Пододвинув стул, он склонился к Оливеру. – Нутром чую, что преступник хорошо нас знает.
– Думаешь?
– Да, – кивнул Уокиншоу и добавил шепотом: – И сейчас, Оливер, он находится в этой комнате.
– Да брось! – одернул его художник-постановщик. – Хочешь сказать, сейчас мы ужинаем вместе с кровожадным убийцей?
– Оливер, в отличие от тебя, я не счесть сколько раз глядел в камеру. А когда долго разглядываешь человеческие лица через объектив, то учишься с первого взгляда распознавать сумасшедших.
– Неужели ты имеешь в виду… – сказал Оливер сдавленным голосом.
– Именно! – Уокиншоу нетерпеливо прервал его. – Я ведь обычно не наблюдаю через камеру лица тех, кто работает за кадром.
– То есть ты подозреваешь кого-то из наших актеров?
– Да. Я уверен в этом. И этот человек совершенно безумен, – сказал Уокиншоу, смотря прямо в глаза изумленному Оливеру. Выдержав краткую паузу, он отклонился от него и отодвинул стул на прежнее место. А затем, как будто внезапно кое-что понял, продолжил: – У меня такое впечатление, что наша съемочная команда проклята. Наверное, было ошибкой браться за «Саломею».
– Проклята… – пробормотал Оливер.
– Ага. Еще больше, чем римляне, – сказал Ричард. – И помяни мое слово: на этом все не кончится. Впереди нас ждет что-то еще более ужасное.
Наутро они сняли несколько дублей сцены с головой Иоанна, пробуя менять скорость подъемника. Затем приступили к сцене, где Леона на дрожащих ногах подходит к голове.
На террасе горели чаши с огнем. Еще не наступил полдень, однако с помощью фильтров и диафрагмы можно было создать иллюзию вечернего времени. К тому же изображение вышло бы с большей детализацией, нежели при реальных съемках в темное время суток. Такая техника была фирменным приемом Ричарда Уокиншоу.
С веерами из павлиньих перьев Винсент Монтгомери и Кэрол Дарнелл сидели на диванах в образах Ирода и Иродиады. Реакцию каждого из них на появление головы должны были снимать чуть позже.
Леона уже давно рассказывала всем, как ей не терпится исполнить сцену сто сорок. Во многом ради нее она и взялась за «Саломею». Актриса попросила режиссера снять длинный дубль, чтобы получилось лучше передать накал эмоций, и не делать слишком много монтажных склеек. Ей пошли навстречу и решили снимать сцену одновременно камерой на тросе и той, что была установлена на сцене.
Облаченная в серебристое нижнее платье и покрывало из тонкой ткани, Леона сидела на полу и настраивалась в ожидании команды режиссера.
Наконец раздался голос Тофлера. Леона в образе Саломеи медленно поднялась и, чуть дрожа, направилась к подъемнику, где стояла отрубленная голова Иоанна с приоткрытыми губами. Это был пробный дубль, однако маленькая камера наверху медленно следовала за ней по тросу и снимала ее перемещения. Вторая камера снимала лицо Леоны.
Поначалу казалось, что актриса впала в транс, но затем ее губы медленно изогнулись в улыбке. Зайдя в подъемник, она робко взяла серебряное блюдо и сделала оборот вокруг себя. Далее аккуратно поставила его на пол и приподняла голову Иоанна, придерживая ее с двух сторон возле ушей. Сжимая ее в руках, закружилась в танце.
Игру в этом эпизоде отвели на усмотрение Леоны. Поэтому, хотя никто и не высказывал возражений, сейчас ее движения разительно отличались от тех, что она репетировала.
Закончив танец, Леона крепко прижала голову к груди. По ее загримированному лицу заструились слезы. Вновь подняв голову Иоанна, она медленно поцеловала ее.
Даже окружающим было заметно, как в этот момент ее тело вздрогнуло, словно от удара током. У нее подкосились ноги, и она рухнула на пол. Игра Леоны была настолько правдоподобной, что даже Тофлер не сдержал восхищенного вздоха.
Повалившаяся наземь Леона еще долго не отрывалась от губ Иоанна. Ее дыхание стало рваным, все тело содрогалось в конвульсиях. Вдруг она облизнула рот головы, а затем прошлась языком по всему лицу. Затем дотронулась языком до шеи и попыталась глотнуть оттуда крови. Со стороны она напоминала зверя, мучимого жаждой. По телу у наблюдавших за ней пробежал холодок.
Леона с силой сжимала голову с боков, так, что ее плечи дрожали. Ее всю трясло, на коже проступили мурашки. Затем она выгнулась назад так сильно, что казалось, ее ноги достанут до макушки.
Стоявшие чуть поодаль Уокиншоу и Тофлер переглянулись. В этот момент Уокиншоу в камеру не смотрел.
– Снято! – крикнул режиссер. – Потрясающе, Леона! Просто невероятно! Надо брать этот дубль.
Члены съемочной команды подбежали к Леоне и столпились вокруг. Она все еще не встала на ноги.
– Что-то странно она выглядит, – пробормотал Тофлер.
С Леоной явно было что-то не так. Джойс Изнер, старший помощник режиссера, потрогал ее за плечо. Голова актрисы наклонилась вперед, ее тело продолжало дрожать.
– Леона? Ты в порядке? – Тофлер подошел ближе и повернул ее лицо к себе. Тут все поняли, что Леона беззвучно плачет, стиснув зубы.
– Леона! Леона! – звали ее несколько человек наперебой. Однако ей как будто стало хуже от их голосов, потому что она громко разрыдалась и вцепилась в Тофлера. Теперь актриса затряслась еще сильнее.
– Прошу вас, опустите меня в море… – взмолилась она срывающимся голосом сквозь слезы.
Услышав эту странную просьбу, Тофлер переглянулся со своим помощником. Отчего-то голос Леоны был по-детски высоким.
– Быстрее же! Прошу вас! – зашептала Леона.
– Прямо так, в одежде?
– Да, скорее же!
– Но зачем?
– Не могу сказать. Не знаю. Если я останусь здесь, то сойду с ума. Прошу, я не могу идти… – Голос Леоны становился все слабее. – Не берите меня на руки, прямо так и подтащите меня к воде.
Приподняв Леону с обеих сторон, Тофлер и Изнер медленно подвели ее к балюстраде. Протиснувшись в один из зазоров между столбиками, Леона уже без посторонней помощи прыгнула в море.
– Да уж, не понять мне гениев, – сказав режиссер и развернулся назад. Вокруг головы Иоанна образовалась целая толпа – помощники Тофлера, звукорежиссер и его ассистенты. Подошли даже Кэрол с Винсентом и главный оператор, остановивший камеру. Кто-то нагнулся, кто-то присел на корточки.
Оказавшийся в переднем ряду Ричард Уокиншоу медленно поднялся и обернулся к режиссеру. Его лицо было белым как мел.
– Эрвин… – сдавленно позвал он Тофлера.
– Что такое, Ричард? Только не делай такое серьезное лицо. Да, наша актриса прекрасно вошла в роль и повела себя немного странно. Надеюсь, мы всё засняли? Впереди еще много работы.
Один за другим люди начали вставать, и отчего-то все они, словно сговорившись, уставились на режиссера.
– Подойди-ка сюда, Эрвин. Взгляни, – настойчиво звал его Уокиншоу, указав подбородком на голову.
– Да в чем дело?
– Быстро иди сюда. – Тут Уокиншоу заговорил медленнее. – Эта голова настоящая.
Тофлер все еще улыбался.
– В смысле?
– Не бутафория.
– Несмешная шутка, Ричард.
– Все разговоры потом. На голову взгляни…
– Ну и?..
– Это голова Джерома! Настоящая!
Режиссер потерял дар речи.
– Как это?.. – Ахнув, он протиснулся через толпу и присел на корточки перед головой, валявшейся около блюда, под слепящими лучами ближневосточного солнца.
По иронии бутафорию из резины сделали настолько качественно, что до сих никто не замечал ничего подозрительного. Однако было у этой головы то, чего никак не могло быть у искусственной: запах разложения. От осознания этого режиссеру расхотелось изучать ее вблизи. Он крепко пожалел о своем задорном тоне. Сколь искусно ни была выполнена бутафорская голова, внимательный взгляд все же смог бы распознать в ней имитацию. Настоящая же голова имела детали, на которые фантазии художников уже не хватило. Верхняя губа приобрела бледно-фиолетовый оттенок, оттопырилась и раздулась так, что на нее было больно смотреть. На шее уже начали проступать трупные пятна синюшного цвета. Слегка вздутые веки, крохотные фиолетовые пятнышки под подбородком – всех этих штрихов никак не могло быть на бутафорской голове. Нет, эти мазки были что ни на есть настоящими.
– Твою мать! Кто это сделал?! – прокричал Тофлер и вскочил на ноги.
Озираясь вокруг, он наконец уставился на море за балюстрадой. Проследив за взглядом режиссера, все увидели Леону, плавающую в воде лицом вверх.
У подъемника на подземном этаже соляного дворца Тофлер и Уокиншоу допрашивали Майкла Бэрри и Перри Боно. Лица реквизиторов были еще бледнее, чем у режиссера и оператора-постановщика. Они осознавали, что подозрения в убийстве неизбежно падут на них, ведь именно они поставили голову в подъемник и отправили ее на террасу. Подземелье и сцену разделяло в лучшем случае несколько футов, так что вряд ли ее можно было подменить по пути.
– Надеюсь, вы нам верите, мистер Тофлер, – сказал Майкл Бэрри. – Мы делали всё, как нам объяснил мистер Баррет. Разместили в кабине столик из красного дерева – он стоял вон там. Взяли с того стола бутафорскую голову, накрытую тканью, и поставили ее на столик лицом назад. Сняли ткань и начали вращать рукоятку. Вот и всё.
– Но это была не бутафория.
– Да, но тогда мы этого не поняли.
– Черт возьми! Ричард, это что же получается, мы сняли на пленку настоящую голову?! – Тофлер повернулся к оператору-постановщику.
– Неужели вы совсем не заметили ничего странного? – сурово уставился Уокиншоу на реквизиторов.
– Как же нам было заметить? Я впервые увидел бутафорию только вчера, даже не брал ее в руки и не рассматривал. А сегодня мы взяли ее прямо на блюде, поставили в кабину, быстро сняли с нее ткань и, вернувшись на прежнее место, начали вращать рукоятку.
– Но разницу-то между куклой и человеком вы поймете? – спросил Уокиншоу.
– Мы не видели лицо. Голова была развернута в обратную сторону, – сказал Перри Боно.
– Развернута? Но по весу-то она отличается от искусственной.
Тут заговорил режиссер:
– Нет, Ричард, она весила столько же, сколько и настоящая. Так что они и вправду вряд ли поняли бы. И подменить голову по пути невозможно, отсюда до верха всего несколько футов.
– Так что, повторюсь, сегодня утром мы просто пришли сюда и перенесли в кабину стоявшую здесь голову, – настаивал на своем реквизитор.
– Мы поняли, Майкл. Значит, предположительно, голову подменили в промежутке между вчерашним вечером и сегодняшним утром.
– Вчерашним вечером и сегодняшним утром… – повторил Уокиншоу.
– Да. А точнее, между девятью сорок вчерашним вечером и этим утром. Вчера мы сели за стол около полвосьмого, а разошлись без двадцати десять. За ужином Мирандо сидел по диагонали от меня и смеялся вместе с «палачами».
– Сегодня мы появились на съемочной площадке после восьми?
– Верно. Значит, варварское убийство произошло в период этих десяти часов. Надо опросить наших актеров из Красного флигеля. Возможно, этот отрезок станет еще короче.
– А с кем делил комнату Мирандо?
– Не знаю. Но, по-моему, все актеры разместились по одному. Позже выясним у них.
Тут к лифту спустился по лестнице Оливер Баррет.
– Оливер, как считаешь, возможно ли подменить голову в подъемнике, пока она едет отсюда на сцену? – спросил режиссер.
– Это совершенно невозможно, – категорично сказал тот. – Отсюда до верха проделана шахта, обшитая досками. И если стоять вот здесь, то б
Втроем они отошли чуть подальше от подъемника и действительно увидели шахту и ее каркас.
– Да, вижу. Выходит, голову подменили еще до этого… Оливер, как там остальные?
– Леоне стало нехорошо. Сказала, что хочет принять душ и перевести дух, так что они вместе с Кэрол вернулись на лодке.
– Всем уже хочется плыть назад. Что скажете? – спросил Оливер.
Тофлер скрестил руки:
– Похоже, я проклят. А если не я, так Леона. Стоит нам выехать на съемки, как кто-то погибает… Что за чертовщина?
– В любом случае нам лишь остается вернуться на берег и сообщить в полицию, – трезво рассудил Уокиншоу.
– И как же? У нас ведь даже телефона нет. Это не то место, где ты немного проедешь по шоссе и увидишь «Лаки» или «Ральфс»[350].
– Потому-то мы и обязаны доложить в полицию.
– И в какой же город нам ехать? В Эйн-Геди, Иерусалим? Это же сколько миль надо проехать? И потом, во время интифады[351] им до нас не будет никакого дела.
– Оливер, кто угодно может попасть в это помещение?
– Как видите, ни замков, ни дверей тут нет. Я как-то и не подумал, что они понадобятся…
– Выходит, в ночное время любой может взять лодку и тайно приплыть сюда?
– На наше несчастье, Эрвин, на Мертвом море даже лодка не нужна, – иронично подметил Уокиншоу. – Утонуть здесь невозможно; если устал плыть, можно полежать на воде и отдохнуть. Опасных животных вроде акул нет – как и любых живых существ в принципе. Так что по нему можно добраться куда угодно и вплавь – хоть в соседнюю Иорданию, хоть до противоположного берега. Штормит его лишь изредка, температура воды целыми днями идеально подходит для купания. К тому же от мечети до нашего искусственного острова расстояние всего ничего.
– Да уж… Ладно, возвращаемся на берег. Расспросим наших коллег о перемещениях Мирандо прошлым вечером.
На берегу Тофлера, Уокиншоу и Оливера, вернувшихся на небольшом катере, встречал Ларри Говард. На его лице читалось волнение.
– Эрвин, тут происходит что-то странное…
Разумеется, Тофлер был не в лучшем расположении духа, однако сейчас он не считал нужным всем своим видом показывать озабоченность. Тут за колоннадой храма он заметил столы и стулья, которые они перетащили прошлым вечером в подземелье.
– Еще раз привет, Ларри. Рикардо сказал, что обед будет на первом этаже?
Итальянец Рикардо был поваром, отвечавшим за питание на съемках.
– Да, похоже, есть будем здесь.
– Обед под дуновение ветерка – звучит неплохо.
– Может и так, Эрвин. Но переместиться туда предложил не Рикардо.
– А кто?
– Отныне и обедать, и ужинать, и завтракать мы будем на улице. Еда с песком, звездное небо по вечерам…
– Ты о чем, Ларри? Говоришь так, будто наш подземный «ресторан» исчез.
– Утром мы ничего не заметили, потому что отправились на съемки без завтрака, только сэндвичи захватили. Похоже, прошлой ночью кто-то перетащил все стулья и столы наверх.
– Да ладно! А кто?
– Не знаю. Я всех опросил, и никто не признался. И того, кто это сделал, тоже не видели. Выходит, ночью столы и стулья ожили, поднялись по лестнице и устроились за колоннами.
– Никто из наших не делал этого?
– Нет. Все в один голос удивляются.
– Бред какой-то… – Тофлер скрестил руки.
– Но это не всё. Комната, где мы ужинали прошлым вечером, теперь заперта. Двери не поддаются ни на сантиметр, хоть тяни их, хоть толкай – впрочем, потянуть не выйдет, потому что ручки нет. Закрылся наш ресторан…
Оставив Ларри позади, Тофлер направился к входу в подземелье и спустился по узкой крутой лестнице. И действительно, металлические двери были плотно затворены. Давить или стучать по ним было абсолютно бесполезно.
– Эй, есть там кто-нибудь? – прокричал Тофлер. Никакой реакции не было. Не зная, что еще сделать, он поднялся обратно по лестнице и сел на один из стульев между колоннами. Затем окликнул Ларри:
– Как там Леона?
– Сейчас с ней Кэрол. Пока что она не в том состоянии, чтобы разговаривать. Сильно потрясена. – Ларри тоже приземлился на соседний стул.
– Как и я… Эй, Ллойд! – крикнул режиссер, завидев своего второго помощника. Когда тот подошел, он продолжил: – Принеси-ка блокнот. И еще: найди Винса и отправь его сюда.
Когда перед ним оказался блокнот, Тофлер открыл чистый лист и достал из нагрудного кармана перьевую ручку.
– Что ж, надо бы разобраться, кто где устроился в этом странном отеле. Голливуд урезает бюджеты, так у нас чуть ли не самая маленькая съемочная группа. Удачно, что здесь присутствуют обитатели трех пристроек. Сейчас придет Винс, и у нас будут представители всех четырех групп. Эй, Берт! Ты тоже присаживайся.
Берт подошел к ним и подтянул к себе стул.
– Итак, начнем с Желтого флигеля, про него мне хорошо известно. В первой комнате поселились мои помощники – Джон Трэвис внизу, Ллойд Фарлоу наверху. На первом этаже второй комнаты разместился мой старший помощник Джойс Изнер, на втором – ваш покорный слуга. Третьей комнатой целиком пользуется Ричард. В четвертой комнате поселились операторы – Пол Гейтвуд внизу, Джек Дэвис наверху. Дальше слово Берту и Ларри. Кто где разместился в Зеленом флигеле?
Роль рассказчика взял на себя Ларри:
– По праву старости мы с Бертом заняли по два этажа. Берт живет в первой комнате, я во второй. В третьей остановились наши экранные палачи: Дэнни Фишер внизу, Сэм Ходжес наверху. Четвертую комнату заняли двое солдат, которых выставили из Красного флигеля: Фрэнк Крейн внизу, Адольф Мейер наверху.
Закончив черкать, Тофлер сказал:
– Отметил. Дальше у нас Голубой флигель. Оливер, слово тебе.
– Первая комната: Питер Фабре внизу, Джим Бейнс наверху. Вторая – помощники Питера: Марлон Вайда внизу, Эдди Томасон наверху. Третья – реквизиторы: Перри Боно внизу, Майкл Бэрри наверху. В четвертой обустроился я.
– Спасибо, зафиксировал. Остался лишь Красный флигель. Винс, ты как раз вовремя. Как себя чувствует Леона?
Подойдя к коллегам, Винсент Монтгомери плюхнулся своим грузным телом на стул. Вслед за ним уселся и помощник Тофлера Ллойд.
– Кажется, ее очень сильно рвало. Температура тоже поднялась. Она даже бредила.
– Бредила? И что же она сказала? – спросил молчавший до этого Уокиншоу.
– Бормотала какое-то имя – Элизабет, кажется…
– Элизабет?.. Может, нужен врач?
– Не знаю, но Кэрол говорит, что с ней все должно быть хорошо. Ее больше не тошнит, так что она вернулась к себе в комнату.
– Черт, тут ведь ни полиции, ни врачей… Да уж, сейчас она совершенно не готова играть.
– Ну, если ты велишь ей встать перед камерой…
– …то она наверняка согласится. Но все-таки надо сделать паузу. Нам не нужна болезненная Саломея, а то кадры не будут сходиться. Но сегодняшний дубль был просто блестящим. Игра от бога… Неужели придется отправить его в мусорную корзину? Что думаешь, Ричард?
– Это решать не мне, а тебе и шишкам из «Парамаунта». Ничего говорить я не буду, и такую ответственность на себя ни за что не взвалю. Надеюсь, ты больше не будешь задавать мне вопросов по этой части.
– Ну что за человек! Может, тебе залечь на дно Мертвого моря, пока фильм не выйдет?.. Кто еще-то поделится мнением?
– Эрвин, вот тебе мой дружеский совет, – снова заговорил Уокиншоу. – Мы не первый год знаем друг друга, и я хорошо понимаю, о чем ты сейчас думаешь. Тебе хочется сохранить этот чудесный дубль, и ты прикидываешь, нельзя ли ради этого сказать, что Мирандо исчез при загадочных обстоятельствах, равно как и продюсеры…
– Ричард, ты же не хочешь принимать на себя ответственность? Так будь добр, придержи язык.
– Хорошо, Эрвин, успокойся. С самого начала с «Саломеей» все шло наперекосяк. Исчезает актриса первого плана, ее труп находят в воде. Одного за другим похищают детей и внуков членов съемочной группы, странным образом погибает популярный писатель, приложивший руку к сценарию… А сегодня столь же загадочно погибает исполнитель роли Иоанна. Возможно, ты, как видавший виды человек, думаешь, что все это сделает фильму хорошую рекламу. Однако «Саломея» проклята.
– На одних только хороших новостях кассу не соберешь.
– Ничего из этого не выйдет, Эрвин. Сам же роешь себе могилу.
– Ну, продюсеры уже в любом случае исчезли…
– Эрвин… – Глаза Уокиншоу стали суровее.
– Ладно, Ричард, но позволь вопрос: кто главный на съемках?
После недолгого молчания Уокиншоу развел руками:
– Не я.
– Хорошо, что ты понял. Так что этот разговор окончен. Я еще ничего не решил. Однако если это произойдет, то и тебе придется меня слушаться.
Повисло всеобщее молчание. Свистел ветер, у ног лениво кружились песчинки, но бури пока не намечалось.
– Я проголодался, – внезапно сказал Винсент Монтгомери.
– Хорошо, ваше величество. Ллойд, сходи в трейлер и скажи Рикардо, чтобы поскорее приготовил трапезу для царя. А затем собери тех, кто свободен, – пусть накроют на стол.
– Будем есть здесь? – спросил Монтгомери.
– Двери нашего вчерашнего ресторана закрылись.
– Там было тесно, так что невелика потеря. Но кто их закрыл-то?
Тофлер развел руками.
– Может, Аллах?
– Завязывай уже с такими шутками, Эрвин! – вмешался Берт, стоявший у него за спиной. – Здесь опасно. На каждом шагу происходят странности. Мы без разрешения обустроились в здании, не зная, кому оно принадлежит, а теперь как ни в чем не бывало собираемся здесь пообедать…
– Ведущая актриса слегла, ее экранный партнер мертв. Что-то у меня совсем нет аппетита, в отличие от царя, – сказал режиссер.
– Раз мы не заметили, как двери заперли, то, стало быть, это сделал наш хозяин-невидимка, – сказал Ларри.
– Хозяин-невидимка? А сам-то он откуда взялся? Здесь единственное жилое пространство в округе. Подземного этажа у мечети нет. Так где же он живет? – сказал Тофлер.
– Ну а кто же еще, по-твоему, мог закрыть двери? Не думаешь, что мы разозлили его своей невежливостью? – предположил Оливер.
– Теперь здесь есть помещение, про которое мы ничего не можем сказать наверняка. Возможно, там хозяин и скрывается, – вставил Уокиншоу.
– Где?
– Там, внизу.
Некоторое время все молчали.
– Так что же, наш невидимый хозяин сейчас заперся в одиночку в мрачном подземелье? – недоумевал Оливер.
– Там ведь странный запах и жуткая темень. Ни единого окошечка, через которое проникал бы свет.
– Тогда какие еще есть варианты?
– Ладно, мы все порядком устали. Нужно разрядить обстановку, прежде чем мы начнем указывать пальцем друг на друга и обвинять друг друга в убийстве, – сказал режиссер.
– Но перед тем как разряжать остановку, нужно ответить на самый важный вопрос, – сказал Берт. – Куда делось тело Мирандо? И где бутафорская голова?
– Вопрос не из простых, – пробормотал Тофлер. – Сначала сменилась Иродиада, а теперь нам еще и нового Иоанна искать… Опять придется возвращаться к самому началу и переснимать материал. Такими темпами на складах «Парамаунта» не останется пленки.
– Да что там… Если все будет продолжаться в таком же духе, то у нас сменится вся съемочная группа. Кто знает, может, следующим будет режиссер…
– Не самая удачная шутка.
– Стойте, я кое-что понял! Дайте-ка подумать… – воскликнул Тофлер и схватился рукой за голову. Наконец он немного успокоился и раскрыл блокнот. – Вернемся к распределению комнат. Винс, расскажи-ка нам, как вы обустроились в Красном флигеле. Кто живет в первой?
– Я.
– А кто это решил?
– Не знаю. А что, мне нельзя жить в первой?
– Да нет, почему же…
– Когда я прибыл, Леона уже обосновалась во второй, а Кэрол – в третьей. Оставшиеся комнаты мы поделили с Мирандо. Так что в первой мог вполне оказаться и он.
– Ясно. Значит, ты в первой, Леона во второй, Кэрол в третьей, а бедняга Джером был в четвертой… Кстати, не знаешь, что он делал вчера вечером?
– Мне известно не больше вашего.
– После ужина он просто вернулся к себе в комнату? Мирно спал у себя?
– То, что он вернулся к себе, я могу подтвердить. По крайней мере, он одновременно с нами удалился к себе после еды.
– Вы сидели за одним столом?
– Да. Ты ведь и сам видел, Эрвин. Мы с ним трепались о том о сем. Он сказал, что исполнял разные роли, но именно Иоанна ему играть не хотелось. Как видно, дурное предчувствие его не обманывало. Еще вчера вечером он был таким живым, прямо излучал юношеский задор… Не могу поверить, что его больше нет с нами.
– Славный был малый, – согласился Тофлер. – Прямо созданный для роли Иоанна. Будет непросто подыскать ему замену… А после ужина вы сразу разошлись?
– Мы вместе сходили в уборную, но в итоге решили возвращаться к себе и сразу же отходить ко сну, поскольку на следующий день надо было рано вставать. Мы вместе прошли по коридору до Красного флигеля, пожелали друг другу спокойной ночи и расстались. Направились к своим дверям и зашли внутрь. Что было дальше, я не знаю. В следующий раз я уже увидел его – вернее, его голову – на утренних съемках.
– Сегодня утром он не попадался нам на глаза. Но почему-то никому это не показалось странным, – сказал Оливер.
– Выходит, его и на катере не было…
– Ну так сегодня у него не было сцен. Поэтому никто и не поднял тревогу. Обычно в таких случаях актера начинают разыскивать линейные продюсеры, но мы не стали брать их с собой из Штатов, чтобы не раздражать израильтян… Винс, а ты не заходил сегодня к нему в комнату? – спросил Тофлер.
– Нет.
– Может, заглянем туда сейчас? – Режиссер поднялся с места.
– Сейчас? Перед обедом?! – ужаснулся Винсент.
– А что, перед обедом нельзя?
– А вдруг в комнате лежит искалеченное тело Джерома? Если увидим такое, то аппетит как рукой смахнет.
– Мне уже не хочется есть. Можешь оставаться здесь, – сказал Тофлер и вместе с остальными направился к мечети.
В коридор, ведущий в Красный флигель, можно было попасть через вторую слева дверь главного входа. К этому времени они стали и коридоры обозначать по цвету их стен.
Красный коридор был единственным, по которому можно было ходить без фонарика в дневное время. На втором этаже он проходил через круглый зал прямо под куполом, откуда внутрь поступало достаточно света. Поэтому, хоть актерам и выдали фонарики, обычно они не брали их с собой. Леона говорила Тофлеру, что в последнее время им стало уже не так страшно, поэтому она и ее соседи даже по ночам перемещались по коридору наощупь.
– Думаю, Берт был прав вчера. Я слишком уж неосмотрителен. Подумать только, кто-то даже ночью постоянно ходил по этому темному коридору без фонаря… В таком-то странном доме, – сказал Тофлер, придерживая Берта, пока тот медленно поднимался по лестнице. Старику явно было тяжело.
– Что, если поставить керосиновые лампы через каждые несколько футов? – предложил Берт.
– Даже не знаю… – неодобрительно сказал Уокиншоу. – Это опасно. Может случиться пожар.
– Да это же здание из камней и грязи. Чему тут гореть? – возразил Ларри.
– Само здание, может, и не воспламенится, но если лампа разобьется и вспыхнет огонь, то у нас будут проблемы. Пол может превратиться в горящую полосу – тогда нам конец, мы не сможем выбраться по коридору наружу. Ну и вдобавок в комнатах нет ни окон, ни дверей на улицу, так что бежать будет некуда.
– А если разбить окошко на потолке?
– Оно находится прямо над лестницей, так что не знаю… Будь у нас пистолет, возможно, мы бы как-нибудь да справились.
– Есть у кого-нибудь с собой огнестрел? – спросил Тофлер.
– Нет, ни у кого, – ответил Берт.
– Значит, оружия у нас с собой нет… – подавленно пробормотал режиссер.
– Как и говорил Берт, нам лучше уже покинуть этот проклятый дом, – сказал Оливер.
– Что ж, давайте так и поступим, если обнаружим в комнате Мирандо его труп, пятна крови или какие-то странности, – заключил режиссер.
Наконец Берт добрался до верха лестницы, и они двинулись в коридор. Впереди с фонариком шел Ларри.
– Хотя погодите, мы забыли кое-что важное, – сказал режиссер.
– Что? – спросил Уокиншоу.
– На входных дверях есть засовы. А это значит, что мы можем наглухо запереть четыре флигеля и ведущие в них коридоры. Тогда никто не сможет прокрасться в наши спальни извне. И жильцы одного флигеля не смогут пробраться в три других.
– И впрямь, – ответил Оливер. – Но неужели тебя напрягает, что твои коллеги могут перемещаться по всей мечети?
– Ну, как говорится, лучше перестраховаться, – сказал Ричард.
– Оливер, вчера вечером двери в Голубой коридор были закрыты? – спросил Тофлер.
– Нет, – покачал головой художник-постановщик.
– Что насчет дверей в Зеленый коридор, Ларри?
– Я их не запирал. Берт?
– Не знаю. Но, полагаю, никто их не закрывал.
– У нас то же самое. Я не запирал дверь Желтого коридора, – сказал Тофлер.
– Как и я, – добавил Уокиншоу.
– На них как будто специально установлены прочные засовы, но почему-то мы ни разу их не использовали.
– Мы же не думали, что посреди пустыни нас поджидает враг…
– Именно. Однако даже если закрыть двери, ведущие в такой длиннющий коридор, то все равно не будешь чувствовать себя в безопасности, – констатировал режиссер.
– Согласен. Но враг может таиться не только снаружи, – снова заговорил Уокиншоу.
– Ты на что намекаешь, Ричард? – недовольно спросил Тофлер.
– Не хочется подозревать товарищей по цеху. Однако приходится учитывать все возможные варианты. Если и сегодня отважимся спать в этом доме, то отныне нам лучше запирать двери во все коридоры.
Они открыли дверь в прихожую перед четырьмя комнатами. Никаких странностей тут не было. За второй дверью слева сейчас должны были находиться Кэрол с Леоной. Соседняя с ней комната принадлежала Винсенту. Тофлер повернул голову вправо, а Ларри направил туда луч фонарика. Крайняя дверь вела в комнату Джерома Мирандо.
Они подошли к двери. От напряжения никто не произносил ни слова. Тофлер сжал ручку.
– Готовы, коллеги? – прошептал режиссер. – Если из-за двери выскочит маньяк, те, кто постарше, отступайте назад. И каким бы кровавым ни оказалось место преступления, не паникуйте. Это не съемки фильма ужасов. Говорю вам как режиссер: не нужно кричать во все горло, даже если по комнате разбросаны конечности. Мы уже видели отрубленную голову. Договорились?
– Хорошо, – ответил за всех Оливер.
– Что ж, вперед. – Тофлер повернул ручку и приоткрыл дверь.
В глаза ударил свет. Всякий раз, когда после долгих хождений в темноте они наконец добирались до комнаты, то испытывали эмоциональный подъем. На самом деле они попадали в глухой тупик, где не было ни окон, ни аварийного выхода. Однако эффект от света был колоссальным – возникала иллюзия, будто они вышли на открытое пространство, в безопасность.
В комнате был виден каждый уголок. На полу стоял чемодан Мирандо, на кровати лежала книжка – «Разобщение Америки» Артура Шлезингера[352]. Возле кровати расположилось два стула. Кроме этого, здесь больше ничего не было – ни следов борьбы, ни кровавых пятен. Комната выглядела вполне аккуратно. Все облегченно выдохнули, оттого что страшной развязки не наступило.
– Ничего. Все как на момент нашего приезда. Но рано успокаиваться, господа. Возможно, он на втором этаже, – сказал режиссер и прошел вглубь комнаты. Встав прямо под окном в потолке, из которого вниз струились лучи, он со страхом посмотрел на верх лестницы. – Я пойду вперед. Ричард, Оливер, Ллойд, следуйте за мной. Барт, Ларри…
– Мы будет сторожить внизу, – сказал Ларри. Он прекрасно понимал, что раз от фонарика не было большой пользы, то и от них двоих тоже.
Тофлер медленно начал подниматься по деревянной лестнице. Если б на пол второго этажа поставили камеру, то можно было бы снять любопытный кадр, как голова режиссера медленно поднимается, словно восходящее солнце.
Тофлер знал, что надо вести себя осторожно, однако в какой-то момент его нервозность разом пропала, и он с громким топотом взлетел по лестнице на второй этаж. Когда остальные нагнали его, он обвел комнату рукой:
– Как видите, здесь тоже ничего подозрительного нет.
Кровать была в легком беспорядке. Вероятно, Джером спал именно на ней, а не внизу. На кровати лежала рубашка, на вешалке висел пиджак. И никаких кровавых следов.
– Ну, хоть ненадолго можно выдохнуть, – сказал Уокиншоу.
– Эрвин, ну что там? – раздался крик Ларри снизу.
– Тут еще спокойнее, чем в твоей комнате. Иди сюда, посмотри! – прокричал Эрвин.
– Значит, убивали его не здесь…
– М-да, где это произошло, по-прежнему загадка. За теми, кто живет в одиночку, не уследишь.
– Давайте сделаем так, чтобы все жили с соседом. Позовем и повара тоже, – предложил Уокиншоу.
– Не нравится мне эта мысль. Чтобы все следили друг за дружкой, как у коммунистов? – сказал Оливер.
– Так что будем делать, Эрвин? На наше счастье или несчастье, тут ничего нет. Не самое ли время перевести дух и пообедать?
– Я не возражаю. Только проверим, как там Леона.
Они подошли к двери ее комнаты. Конечно, она могла находиться на втором этаже и не услышать их. Но стоило им постучать в дверь, как тут же раздался женский крик: «Входите!» Похоже, это была Кэрол.
Леона лежала на кровати на первом этаже, а Кэрол сидела возле нее на стуле. На другом стуле стояли пустой стаканчик и белая пластиковая бутылка с питьевой водой. Леона держала градусник во рту, поверх глаз у нее лежал влажный носовой платок в цветочек.
– Как самочувствие? – спросил Тофлер. В ответ Леона приподняла компресс таким жестом, словно это была шляпа.
– Я уже в порядке, Эрвин.
– Есть температура?
– Нет, спала.
– А ты что думаешь, Кэрол?
– К вечеру будет на ногах. Но лучше еще немножко полежать.
– Ясно. Как настроение?
– Не могу сказать, что на высоте, но в целом ничего.
– Сможешь вечером подняться?
– Да я и сейчас могу.
– Рад это слышать.
– Эрвин, только не говори, что приостанавливаешь съемки «Саломеи».
– Об этом не может быть и речи! – решительно сказал Тофлер. – В фильм уже вложено четыре миллиона. Если мы сейчас свернем съемки, не сносить мне головы. Хоть в лепешку расшибусь, но мы доведем дело до конца.
– Тогда позволь, и я поучаствую в подборе нового Иоанна.
В ответ все как-то неловко усмехнулись. Леона, в отличие от них, размышляла далеко наперед. Она оказалась прагматичнее их, и нервы у нее были покрепче.
– По рукам. Быстрее приходи в себя. Мы сейчас будем обедать; попросить вам две порции?
– Да, пожалуйста, – сказала Кэрол. Леона тоже кивнула и положила компресс обратно на лоб.
– Отлично. К разговору о новом актере вернемся позже.
Закончив собрание, Тофлер и остальные вышли в коридор.
– А, вот еще что, – обернулся он к актрисам, стоя в дверном проеме. – Минувшим вечером кто-нибудь закрывал на засов двери, ведущие в красный коридор?
– Нет. – Они одновременно покачали головами.
– Ясно, – ответил Тофлер и медленно затворил дверь.
Сидя между колоннами каменного здания, которое они окрестили между собой Парфеноном, Тофлер отправлял в рот итальянский салат. Повар сообщил, что свежие овощи они смогут есть в лучшем случае еще два дня.
– Леона права – нам нужно найти замену Иоанну, – заговорил режиссер. – По возможности он должен быть похож на Мирандо лицом и телосложением. К счастью, мы снимаем лишь его голову и у нас нет сцен, где Иоанн появляется на террасе в одном кадре с Саломеей, Иродом и Иродиадой. Через четыре дня прибудут танцоры, участвующие в групповом номере, и до этого нам нужно снять все сцены на террасе.
– То есть ты не собираешься докладывать в полицию о произошедшем? – спросил Оливер, не веря собственным ушам.
– Пока что я не принял решение. Сейчас как раз думаю над этим.
– А как мы поступим с головой Мирандо? – сказал Уокиншоу.
– Положите ее в какую-нибудь коробку и поставьте в холодильник в трейлере.
– Не будем искать тело?
– Ну конечно будем.
– И кто же этим займется? Ты, я? Все ведь заняты, – не унимался Уокиншоу.
– Есть у меня кое-какие мысли… Дайте мне немного времени.
– И какие же? – спросил Оливер.
– Оливер, Ричард, есть у меня к вам один вопрос. И прошу отвечать без промедлений.
– Что за вопрос?
– Почему вы заладили, как попугаи, – полиция, полиция?
– Это все равно что фильм: чтобы приступить к съемкам, нужно позвать режиссера и актеров. Убит человек – значит, время полицейским выйти на сцену, – сказал Уокиншоу.
– И в какую же полицию нам обращаться? Израильскую? Мы съемочная команда из Америки.
– По-твоему, мы должны звонить в полицию Беверли-Хиллз?
– Это было бы просто отлично.
– Но это невозможно. И именно поэтому я предлагаю уладить все в срок с помощью израильской.
– Оливер, мы ведь пытаемся снять «Саломею», верно?
– Ну да… – сказал художник-постановщик. Судя по его лицу, все это уже начало ему порядком надоедать. Он знал: когда Тофлер говорит подобное, за этим обязательно следует его любимое притягивание аргументов за уши.
– Предположим, что Леона заболела. Получилось бы у нас снять музыкальный фильм со случайной девушкой, с грехом пополам умеющей танцевать? А если б заболел я, можно было бы заменить меня нашим поваром?
– Эрвин, это софистика. Сколько б ты ни сидел под крышей античного здания, Цицерона из тебя не выйдет.
– Но вся соль в том, что нам нужно довести фильм до конца. Я не прав?
– Прав.
– Я бы ни на что не жаловался, если б повар говорил «Мотор!», и в результате вышел шедевр.
– Справедливо.
– То же самое и с полицией. Вы ведь хотите вызвать их, потому что они вроде как лучше умеют находить преступников?
– Ну да, но…
– Значит, проблемы не будет, если преступника найду я?
Оливер прыснул со смеху.
– Ты? Хочешь сказать, что собрался вычислять преступника параллельно со съемками?
– А что, нельзя?
В этот раз Оливер разразился хохотом.
– Да ты у нас супермен! А ты не думал, что полицейские не только ловят преступников, но и еще кое-что делают?
– Например?
– Ведут протоколы допросов, делают записи…
– Это в Америке, а не здесь… Ну всё, завязываем с этим разговором. Есть у меня к вам один вопрос. Двигайтесь ближе. – Понизив голос, Тофлер подался вперед. Оливер и Уокиншоу тоже наклонились поближе. – Вопрос предельно простой. Но вот ответить на него не так-то просто. И все же: кто, по-вашему, убил Джерома?
Оливер и Уокиншоу тут же откинулись обратно и развели руками.
– Это и есть твой метод, Эрвин? И когда же, интересно, ты назовешь нам имя преступника? – сказал Оливер.
– Зачем вообще нужна полиция, если дилетанты могут вычислить преступника, шепчась за обедом?
– Послушайте, вы двое, – сказал знаменитый голливудский режиссер, ничуть не смутившись. – В радиусе нескольких десятков миль от этого места нет населенных пунктов. К тому же перед нами Мертвое море, а за нашими спинами голые горы. И вот в такой местности убивают человека. А это значит, что полиция точно рассудит, что убийца скрывается посреди подозрительной группы испорченных американских киношников.
Двое коллег Тофлера долго молчали.
– Как бы то ни было, на сегодня с работой покончено. К счастью, здесь можно не беспокоиться о дожде, так что продолжим завтра. Сегодня перед сном закроем все двери на засов.
– Неужели мы опять будем спать в этом чертовом доме?
– Оливер, я ведь, кажется, сказал, что если в комнате Мирандо не окажется ничего необычного, то сегодня мы снова ночуем в мечети?
– Ну да…
– Эрвин, ты ведешь себя высокомерно. Столько людей лишились жизней, но мы как ни в чем не бывало продолжаем съемки, не вызываем полицию и теперь еще не можем выходить из этого странного дома… Голливуд возомнил, что мир вращается вокруг него. Только вот я, как и герои «Саломеи», боюсь гнева свыше, – сказал Уокиншоу.
– Боишься, что в тот клинок наверху может ударить молния? Но если такая погода будет держаться и дальше, то бог вряд ли накажет нас, – заносчиво ответил режиссер.
На следующий день съемочная группа собралась в Парфеноне в восемь утра. Леона была в бодром расположении духа – по крайней мере, внешне. Вновь стояла до отвращения великолепная погода, на небе не было ни облачка.
– Доброе утро! – приветствовал ее Тофлер.
– Доброе утро, Эрвин, – ответила Леона, попивая чай с молоком. – Отличная погода для съемок.
В выражении ее лица уже не ощущалось ничего странного. Это была обычная Леона, готовая к работе в любой момент.
Тофлер направился к столику, за которым завтракали Оливер Баррет и Ричард Уокиншоу. К этому моменту у них уже сложилась схема рассадки: помощники садились с помощниками, актриса – с актрисой, а художник по прическам – с гримером.
Актеры, смена которых шла сразу же после завтрака, еще не были загримированы, но уже облачились в костюмы. Такая ситуация была в порядке вещей для съемочных павильонов, но не для съемок на открытом воздухе. Хорошо, что о зеваках в таком месте можно было не беспокоиться.
Как и сказал Тофлер, их группа была на редкость маленькой для высокобюджетного фильма: они отправились в страну с неспокойной обстановкой, где к тому же не так-то просто организовать работу. Еще и съемочная локация была черт знает где… Никто из актеров не взял с собой помощников. При этом на первом этаже Парфенона они сидели очень тесно. С ходу было непросто понять, кто где находится. Даже если б кто-то из актеров и пропал, то его отсутствие не заметили бы, разве что это была бы актриса первого плана. Именно такая история и вышла вчера с Мирандо.
– Вам не показалось, что ночью было землетрясение? – спросил Тофлер, усевшись за стол.
– Не знаю. Лично я крепко спал, – сказал Оливер, отправляя в рот кусок хлеба.
– Пугаешь людей гневом небес, а сам громко храпишь ночью?
– Я тоже почувствовал тряску, прямо перед полуночью, – сказал Уокиншоу.
– Точно, тогда-то оно и произошло. Трясло очень долго и довольно сильно. Но было темно, так что время я не проверил. Ричард, у тебя часы светятся в темноте?
– Нет, но прошлой ночью было полнолуние. Я встал под окном в потолке и посмотрел на циферблат под светом.
– Землетрясение на берегу Мертвого моря? Или же приближение апокалипсиса? – вслух задумался Оливер.
– Надеюсь, Мертвое море не расколется надвое.
– Если гнева божьего мы и избежим, то уж гнева боссов из «Парамаунта» точно нет. Нелегка стезя режиссера, – сказал Тофлер, поедая суп.
– Эрвин, я не назойливый тип и не хочу повторяться, но если б мы вчера вызвали полицию, то наверняка смогли бы установить ориентировочное время смерти Мирандо. И тогда проверили бы у всех алиби на тот момент, – сказал Уокиншоу.
– Даже без тела?
– В смысле?
– Обычно время смерти устанавливают по степени охлаждения тела и переваривания содержимого желудка. Так что без трупа Мирандо сделать это невозможно. А даже если б все и заявили о своих алиби, то разве их можно подтвердить? Пропустил коктейль в баре? Ел креветки в ресторане? Навещал близкого друга? Нет, мы же посреди пустыни…
– Ох, я склоняюсь к гипотезе о божьем гневе, – сказал Уокиншоу.
– О гневе я много думал вчера ночью, Ричард. И пришел к выводу, что поводов для беспокойства нет. Я с детства набожный христианин, так с чего же меня карать, если убийца не я? Ларри, пожалуй, согласился бы, он ведь тоже ходит в церковь. А кстати, где он?
– Вообще-то я его сегодня утром не видел, – сказал Оливер, обведя взглядом завтракающих коллег. – Эй, Берт! – громко позвал он гримера, сидевшего подле Кэрол. Берт был глуховат, но услышал крик и повернулся к нему.
– А что с Ларри? – спросил Тофлер.
Берт тоже огляделся в поисках Ларри и затем развел руками.
– Неужели даже его друг не знает? Но я не думаю, что с ним что-то приключилось, – пробормотал Оливер.
– Прямо как вчера. Странности продолжаются?
– Мистер Тофлер! – раздался голос за спиной у режиссера.
Обернувшись, тот увидел Джона Трэвиса, довольно бледного. В десяти ярдах от него стоял Ллойд Фарлоу и на таком же удалении – Джойс Изнер. Трое помощников Тофлера выстроились так, словно передавали друг другу эстафету. Режиссер не сдержал улыбки – слишком уж комично выглядела эта сцена. Казалось, его помощники встали вдоль невидимой прямой линии, конец которой упирался в террасу дворца в море.
– Что такое, Джон? Надеюсь, ты не будешь нести белиберду про небесный гнев, который снизойдет на меня, – улыбнулся режиссер. Однако улыбка быстро исчезла с его лица – помощники, стоявшие под палящим солнцем, смотрели на него как никогда серьезно.
– Да что с вами такое? Выглядите неважно, – присоединился Оливер.
– Подойдите на минутку. Тут кое-что странное… – Голос Джона слегка подрагивал.
Тофлер, поднявшись, небрежно бросил салфетку с коленей на стол. Уокиншоу тоже поднялся, за ним неохотно последовал и Оливер.
Выйдя из тени Парфенона, они последовали за Джоном и дошли до места, где стоял Ллойд. Затем впятером направились к Джойсу. Дальше был только морской берег, где они пришвартовали два катера.
Когда все они собрались в одном месте, то Джойс наконец объяснил, зачем позвал их. Было в его выражении лица нечто, с трудом поддающееся описанию. Он как будто был чем-то подавлен, а с другой стороны – будто только что услышал шутку и не знал, смеяться над ней или нет.
– Мистер Тофлер… – виновато заговорил старший помощник.
– Ну что такое? – Режиссер все еще улыбался.
– Мы заметили кое-что странное… – Джойс замялся.
– Ну и что же?
– На террасе дворца…
– Что на террасе?
– Тут в двух словах не объяснишь. Лучше пойдемте вместе посмотрим.
Ускорив шаг, Джойс направился в сторону моря. Остальные быстро последовали за ним. До края воды они шли где-то с минуту, и за это время никто не проронил ни слова. Но особой необходимости в этом и не было. Плавучая декорация становилась все ближе. Джойс продолжал указывать на нее пальцем, поэтому они и на ходу не сводили с нее глаз.
– Что это там? – наконец спросил Тофлер. Некоторое время он продолжал смотреть на дворец, а затем повернулся к своим компаньонам, как бы спрашивая их мнения. У их ног уже плескалась соленая вода, и больше они не могли ступить ни шагу вперед. Однако никто не был уверен, на что они сейчас смотрели.
Над широкой террасой дворца нависала пирамидальная крыша, напоминающая айсберг. Меч на ее верхушке, который должен был вобрать в себя молнию божьего гнева, всегда ярко блестел под сильным солнцем. До вчерашнего дня…
Сам дворец представлял собой остроконечную гору. У него были крутые склоны без строительных лесов, поэтому забраться наверх по внешней стороне совершенно не представлялось возможным. На верхушке горы было водружено что-то наподобие кольца или какого-то свисающего предмета. С берега было невозможно понять, что это такое, но в любом случае объект был немаленький.
Все наконец поняли, отчего у Джойса было столь ошеломленное лицо. Они тоже не знали, что сказать и как реагировать, поэтому лишь молча переглядывались. Ветра почти не было, пропеллеры на крышах мечети едва слышно шелестели. У воды лицо ласково обдувал бриз, в котором время от времени угадывался запах горячего песка.
Позже, вспоминая об этом, они признавались друг другу, что боялись момента, когда кто-нибудь из них проронит хоть слово. Все понимали, что если будут так и дальше стоять, то ситуация никак не разрешится, – и все равно не решались сдвинуться с места.
За их спинами послышались шаги. Закончив завтракать, актеры и члены съемочной команды почуяли что-то неладное и все вместе пришли посмотреть, в чем дело. Тофлер и остальные слушали, как они испуганно переговариваются, но сами продолжали молчать.
Когда все собрались у воды, режиссер почувствовал за своей спиной нарастающее безмолвное давление. Какое-то время он еще держался, но тянуться вечно это не могло. Все ждали и одновременно боялись слов, произнести которые предстояло именно ему.
– Что-то декорацию отнесло немного в сторону… – начал он.
– Точно, веревка развязалась! – подал голос Джойс.
Все перевели взгляд на мечеть. Веревка, протянутая между Желтым флигелем и дворцом, исчезла и, вероятно, уплыла в море.
– Может, ветер ее развязал… Ну ладно, бог с ней, – вздохнул Тофлер и удрученно произнес то, что все ждали: – Все садимся на катер. Плывем проверять, что там.
Когда двигатель взревел и катер отошел от берега, Тофлер сказал Уокиншоу, стоявшему возле него:
– Будь у меня возможность, я предпочел бы не садиться на этот катер, а собрать багаж и сломя голову вернуться в Лос-Анджелес. Ужасно себя чувствую. Не хочу даже выяснять, что там.
Ричард Уокиншоу, редкие волосы которого развевал ветер, морщился от солнца. Солнцезащитные очки он предпочитал не надевать. Внимательно выслушав признание Тофлера, ничего не сказал, лишь кратко кивнул.
Разрезая волны, катер приближался к сверкающей декорации, окутанной зловещей, давящей атмосферой. Ее архитектору Оливеру Баррету казалось, что кто-то незримый сейчас глядел на них сверху. Теперь в этом белом огромном объекте было нечто большее, чем он изначально закладывал в него.
Катер подплывал все ближе и ближе к дворцу. Впереди сидели Леона и Кэрол, за ними расположились исполнители ролей Ирода, солдат и палачей, прямо в костюмах. Актрисы вскрикнули. Сцена была необыкновенная. Если б на носу катера закрепили камеру, снимающую их по мере приближения к дворцу, то получились бы кадры с такими экспрессивными выражениями лиц, каких не было даже в самом фильме. Глаза и рты у них раскрывались все шире, как при сильном потрясении от созерцания чего-то невероятного. Некоторые реагировали сильнее других, но у всех на лицах начинал читаться ужас. Актрисы продолжали ахать; Кэрол даже пригнулась, не желая смотреть вверх.
– Боже помилуй… Как же это так?.. – сдавленно простонал Винсент Монтгомери. Их взгляду предстало зрелище, какое никто никогда не видел за всю историю человечества.
Верхушка дворца возвышалась над водой примерно на шестьдесят футов. Казалось, прямо сейчас она взмывала все выше и выше. Пока катер приближался к причалу позади террасы, все, кроме Кэрол, смотрели на нее, задрав голову.
На ней лицом вверх лежал человек в купальных шортах и белых кроссовках на босу ногу. Однако слово «лежал» было не самым подходящим, поскольку его тело выгнулось в дугу, так что живот располагался выше всего.
Верхушка дворца, представлявшего собой огромное скопление соляных кристаллов, была гораздо острее, чем у любой настоящей горы. Поэтому ничто не поддерживало спину человека, повисшего лицом вверх на головокружительной высоте. Он изогнулся настолько сильно, что смотревшие на него ощутили боль в собственных спинах.
Голова и лодыжки человека безвольно свесились вниз, поэтому его макушка и подошвы кроссовок едва не соприкасались друг с другом. Руки тоже беспомощно повисли, отчего тело приобрело форму огромного овала.
Лицо Тофлера перекосилось. Желания смотреть наверх у него больше не было. Дурное предчувствие его не обмануло. Что-либо говорить тоже не хотелось. Единственное, о чем он думал, – это судьба фильма, в который уже вложили уйму денег.
– Почему именно там? И как, черт возьми?.. – Художник-постановщик, досконально знавший строение декорации, был поражен больше остальных и продолжал таращиться вверх. Да такого никак не могло произойти!
Теперь они хорошо видели, за счет чего тело держалось на такой огромной высоте. Из живота торчал окровавленный меч, в который должна была бить молния. Висящего посреди лазурного неба человека насадили прямо на него.
– Волосы седые… – произнесла Леона. Все в унисон кивнули. В следующий момент все повернулись к Берту Эстину, ближайшему другу предполагаемой жертвы.
Сняв солнцезащитные очки, Берт сощурил морщинистые веки и пристально посмотрел вверх. Казалось, они разыгрывали постановку по сценарию, и следующая реплика принадлежала ему. Теперь ему предстояло вынести вердикт, пока остальные герои молча ждали его слов, затаив дыхание.
И вот наконец прозвучали слова, которые требовались от Берта:
– Это Ларри.
Личность жертвы в этой невообразимой трагедии была установлена. Вокруг поднялась суматоха.
Сбавляя скорость, катер подошел к причалу позади. За рулем был Ллойд Фарлоу. Они с Оливером уже усиленно думали о дальнейших действиях, а именно – как они будут спускать труп Ларри. Задача эта была практически непосильной. Находись они внутри обычной съемочной площадки, можно было бы задействовать кран с киностудии. А если б съемки шли на открытом воздухе, то можно было бы вызвать пожарных. Однако они сейчас были посреди моря, окруженного пустыней. Нечего и говорить, что ни одним из этих вариантов они не располагали. Настолько высокой лестницы с собой не привезли, закрепить веревку тоже было негде. Тело находилось на вершине пластикового утеса, не рассчитанного на то, чтобы по нему карабкались.
«Неужели это дело рук человека?» – крутилось в голове у всех. От одной мысли, что им предстояло спускать тело, становилось не по себе. Все были настолько ошеломлены, что хотелось опуститься на колени.
В Евангелии от Луки рассказывается, что в селении Табха на берегу Галилейского моря Иисус взял пять хлебов и две рыбы, которые ему принес мальчик, и, воззвав к небу, накормил ими голодную толпу из пяти тысяч человек.
В Евангелии от Марка сообщается, как апостолы попали в шторм посреди Галилейского моря; тогда Иисус подошел к их лодке по воде, и ветер стих.
Сейчас члены съемочной группы наблюдали собственными глазами чудо, не уступающее даже тем, что были описаны в Новом Завете. Если у этой невероятной тайны было какое-то логическое объяснение, то оно нашлось бы и для чудес, сотворенных Христом.
Они глядели на небо без единого облачка, уже начавшее менять свой цвет с голубого на синий, а перед глазами у них была картина, как тело Ларри, превратившееся в белую точку, медленно падает с огромной высоты прямо на меч. Леона не сводила глаз с хореографа, а Кэрол продолжала плакать – не только от грусти, но и от страха перед неведомыми силами.
Они сами не заметили, как в голове у них начали всплывать одни и те же слова.
Сейчас уже все осознали, что отныне для «Саломеи» все кончено. Не иначе как остановить съемки пожелал сам Бог.
Стоило им зайти в соляной дворец, как все снова ахнули. Конечно, порядок на съемочной площадке был неидеальный, однако сейчас на ней царил такой хаос, словно здесь высадился взвод израильской армии и устроил погром.
Диваны, на которые садились Ирод с Иродиадой, были опрокинуты. Один из них отлетел к задней стене и лежал ножками вверх. Побледневший Оливер впопыхах поднялся по лесам и принялся осматривать осветительную аппаратуру.
– Надо включить и проверить, но, кажется, с ней всё в порядке! – крикнул он операторам. Затем обеспокоенно взглянул на маленькую камеру на тросе.
Дальше Оливер забежал на сцену и ринулся внутрь грота, где стояла камера на штативе. Там уже были операторы. Как они и подозревали, камера лежала на полу.
– Кто-то пнул ее или отшвырнул, – пробормотал Оливер. Уокиншоу и Джек Дэвис сидели перед камерой на корточках и тщательно ее осматривали.
– Порядок. Не разбилась.
– Слава богу… Майкл, можешь спуститься вниз и включить генератор? Хочу убедиться, что с освещением и микрокамерой тоже всё в порядке.
– Погоди-ка, – не вытерпел Берт. – Это может подождать. Будьте так добры поскорее спустить тело Ларри.
Подошедший к ним Тофлер согласился с Бертом. Майкл Бэрри, который уже направлялся к лестнице, тоже вернулся обратно.
– Ты прав. Извини, – коротко сказал Оливер.
– Думаю, наведение порядка можно поручить Леоне с Кэрол, – предложил Уокиншоу.
– Вряд ли. – Звукорежиссер Питер Фабре покачал головой. – Они белые как мел. От шока даже пошевелиться не могут.
– Ладно, дадим нашим дамам передышку. Джойс, если они захотят вернуться на берег, отвези их на катере. Но потом сразу же возвращайся сюда. Пока что мы не знаем масштаб катастрофы. И Ллойда с собой прихвати. Доставьте их на берег и дайте им рацию… Итак, как же мы будем спускать Ларри? Какие мысли, Оливер?
– Вскарабкаться по склону точно не выйдет. Нам бы сюда вертолет с хорошим пилотом…
– Придется долго ждать, прежде чем его пришлют к нам.
– Ясное дело. Работа предстоит хлопотная. План таков: мы поднимаемся по лесам внутри декорации и снимаем обшивку с каркаса. Дальше выбираемся наружу, снимаем тело Ларри с меча и спускаем его вниз. Больше вариантов у меня нет.
– Но возможно ли это? Там, наверное, куча электрооборудования…
– Да, сделать это сложно, но иного способа нет. Мы снимем часть обшивки, так, чтобы внутри можно было более-менее свободно двигаться, а затем я вытащу проводку. Дальше надо будет открепить часть электроаппаратуры и спустить ее на веревке вниз. После этого нам уже будет хватать пространства, чтобы добраться до Ларри.
– Сколько нам потребуется времени?
– Сложно сказать. На этапе сборки я и не предполагал, что придется делать такое… И надо определиться: мы будем восстанавливать декорацию или же разбираем ее с концами?
– Конечно же, надо разбирать ее так, чтобы потом можно было собрать снова.
– Эрвин, неужели ты все еще намереваешься снять сцену с молнией? – спросил Уокиншоу.
– Возможно, в свете произошедшего от идеи с мечом и молнией лучше отказаться. Сейчас я как раз обдумываю этот момент. Но пока не принял окончательного решения.
– Хорошо. В таком случае работы выйдет где-то на полдня, – сказал Оливер.
Спустившись под землю за инструментами, они обнаружили, что и там царил полный бедлам. Рабочий стол лежал на полу; повсюду были разбросаны инструменты, реквизит, краска, емкости с маслом и бензином. Столик для головы Иоанна тоже перевернулся.
– Интересно, в порядке ли подъемник? – Тофлер повернул рукоятку. Кабина двигалась вверх-вниз, так что, похоже, он не пострадал.
– Такое чувство, будто здесь побывала толпа людей, – сказал Оливер, подбирая инструменты с пола. – Неужели они убили Ларри и устроили тут такой кошмар?
– Но ты сказал, что наша операция займет полдня. Тогда сколько же времени им понадобилось, чтобы убить Ларри и поднять его тело наверх? Меч ведь закреплен на верхушке болтами? – спросил Тофлер.
– Да.
– Значит, они сняли обшивку и спустили механизмы вниз, сняли меч, а затем, рискуя собственной жизнью, подняли его наверх вместе с телом Ларри, прикрутили и установили всё обратно? Да у меня мозг кипит!
– На их месте я бы просто сбросил механизмы вниз. Но я нигде их не вижу, так что, видимо, они не стали этого делать.
– Может, они раскиданы где-нибудь наверху? – предположил Уокиншоу.
– Скоро мы это узнаем. Только вот там их негде класть. Хотя, конечно, можно соорудить подмостки…
– Я тоже не стал бы заморачиваться. Но при желании можно сделать все, как я описал? – спросил Тофлер.
– Ну, если готов подвергать себя опасности, то провернуть такое возможно. Но это если имеется с десяток натренированных бандитов.
– Это сколько же часов и терпения нужно на такую операцию? А у тебя был запасной меч, Оливер?
– Нет.
– Или же они все-таки убили Ларри чем-то другим, а потом подняли его туда и насадили на меч? Но в таком случае на теле должны быть два повреждения. Или же, если рана одна, они живьем Ларри подняли наверх и опустили на меч?.. Но это уже полнейшее безумие. Бред какой-то… – размышлял Тофлер вслух.
– Хорошо, как спустим Ларри, первым делом проверим число ран. Ну что, берите из ящика инструменты и следуйте за мной к лесам. Лестниц там нет, так что ступайте аккуратнее, – сказал Оливер и направился на первый этаж. Все остальные последовали за ним.
Добравшись до первого этажа, Оливер начал взбираться по лесам.
– Может, захватить веревку? – спросил Тофлер снизу.
– Да, точно!
– Джон, принеси веревку, – велел режиссер своему помощнику, а затем вполголоса сказал Уокиншоу: – Может, это был торнадо?
Тот недоуменно взглянул на него.
– Что, если вчера ночью налетел торнадо, поднял Ларри в воздух и сбросил прямо на меч?
– И, по-твоему, в него попали только Ларри и наша декорация? Надеюсь, ты это не всерьез, – презрительно сказал оператор-постановщик. – В таком случае снаружи ущерба было бы больше, а вот внутри дворца его, напротив, оказалось бы меньше. И такой сильный ураган мы бы услышали.
– Но было землетрясение, – не сдавался Тофлер.
– А при чем тут землетрясение? Сколько бы земля ни дрожала, Ларри в воздух не поднялся бы.
– Ну да. Я это так, к слову сказал. Просто это настоящая мистика, и я пытаюсь найти хоть какое-то объяснение, пусть и дурацкое.
К ним присоединилось двое реквизиторов, и, обливаясь п
– Не думаю, что с аппаратурой что-то делали… – В голосе Оливера слышалась досада от того, что случившееся находилось совершенно за гранью его понимания. – Проклятье! Как же они, черт побери, все это устроили?.. Ладно, нам предстоит огромная работа. Сначала надо снять обшивку, иначе мы даже не сможем понять, возможно ли добраться до самого верха, не вынимая механизмы. – Оливер встал на стальной каркас прямо под аппаратурой. – Наша задача – чтобы от верхушки остался каркас.
– Есть, – сказал Уокиншоу.
– Не вся обшивка прикручена болтами. Кое-какие части посажены на клей. С ними будьте особенно аккуратны, поскольку позже мы будем восстанавливать декорацию. Не дай бог они разобьются – запасных частей у меня нет. Предлагаю снимать обшивку, начиная с уровня трех футов под механизмами. Выкрученные болты кладите в карманы и не теряйте, потом я соберу их у вас. Здесь я не могу сходить за новыми в «Хоум депо»[353].
– О’кей.
– Ну что же, джентльмены, расходимся вокруг. Майкл, Перри, принесите снизу проволоку и доски и соорудите нам здесь подмостки. Будем класть на них снятые детали.
Работа закипела. На деле все оказалось в разы утомительнее, чем они себе представляли. Один только демонтаж обшивки чего стоил. Параллельно они размышляли, кто и каким образом сумел провернуть такое невероятное убийство. Прошел час, за ним еще один, и вся ситуация начала казаться им еще более сюрреалистичной.
Как и сказал Оливер, если физически сильные мужчины были готовы на рискованное для жизни приключение, то, вероятно, они могли насадить тело Ларри на меч, не вынимая механизмов. Но все равно для этого требовалось снять обшивку, не говоря уже о том, что Ларри к тому моменту должен был быть уже мертв.
Утром стоял штиль, однако сейчас им в лицо ударял морской ветер. Через образовавшуюся в обшивке щель они увидели катер с актрисами и помощниками Тофлера, скользивший по морю обратно на берег. В конечном счете и сегодня до съемок не дошло. Будущее «Саломеи» было весьма и весьма туманным.
Между делом Уокиншоу заговорил с Оливером:
– Оливер, насчет Леоны…
– Да? – отозвался тот, не прекращая работать.
– Она просто потрясающе сыграла сцену, где Саломея прижимает к себе голову. Эрвин был очень доволен.
– Ага. Даже назвал это игрой от бога… Режиссеры такими комплиментами не разбрасываются. Ничто их так не радует, как хорошо исполненная сцена.
– Один вопрос: как же ей удалось
Судя по глазам Оливера, он понимал, куда клонит Уокиншоу.
– Полагаю, все благодаря ее таланту.
– Разумеется, она талантлива. Безумие, свойственное убийцам, тоже можно принять за талант.
Оливер фыркнул.
– Что ты хочешь сказать, Ричард?
– Так
Повисла пауза. По виду Оливер сосредоточился на работе, но спустя некоторое время он снова заговорил:
– Думаю, меня как художника-постановщика это не касается. Но как-то не верится, что она ничего не заподозрила во время съемок сцены.
Внимательно посмотрев на Оливера, Уокиншоу сказал:
– Я тоже так считаю.
– Возможно, в какой-то момент она и поняла, что что-то не так.
– Но без малейших колебаний доиграла до конца.
– Думаешь, ей следовало остановиться?
– Нормальная актриса так и поступила бы.
– Не соглашусь. После команды «Мотор!» хороший актер будет оставаться в образе, что бы ни случилось. Даже рискуя собственным здоровьем. На съемках «Полуночного ковбоя» Дастина Хоффмана едва не сбило такси на перекрестке. Однако он ничуть не смутился и лишь закричал на таксиста, продолжая играть своего персонажа.
– Только вот в нашем случае это не такси. Погиб человек, к тому же чудовищным образом. Обычный человек в ужасе остановил бы съемку.
– Но героиня Леоны совсем не такая. Она играет Саломею, самую безумную женщину в истории. Для актеров, исполняющих таких персонажей, нормально погружаться в роль с головой. Жаль, что из-за этого им приходится терпеть нападки.
Разговор снова ненадолго прервался.
– О’кей, тогда больше не буду ходить вокруг да около. По-моему, Эрвин так восхитился, потому что на самом деле Леона не играла.
Оливер в ужасе посмотрел на Уокиншоу.
– Она с самого начала знала, что у нее в руках настоящая голова Мирандо. И именно поэтому не стала прерывать сцену.
Не зная, как реагировать, художник-постановщик молча продолжил работать.
– Вот и весь секрет бесподобной игры Леоны. Втайне зная про голову, она пришла в экстаз. Не бог в нее вселился, а дьявол. Она сумасшедшая.
– Даже если у нее проблемы с головой, разве она не профессионал своего дела? Она прониклась своей ролью. У всех актрис есть какие-то заскоки. Для такой работы необязательно иметь стопроцентно здоровую психику.
– Вдумайся, она все понимала…
– Ну и что с того? Если так и рождается блестящая игра, то на месте режиссера я скорее взял бы такую актрису, нежели вежливую и скромную, но не умеющую довести дело до конца. И потом, она наверняка все поняла, лишь когда ощупала голову.
– Послушай, Оливер…
– Нет, это ты послушай. Ты не видишь разницы между актрисой – то есть творческой личностью – и официанткой.
– Это не так. Но подожди, я не договорил…
– Ну? Я весь внимание.
– Я согласен с тобой: на момент начала сцены она знала, что в руках у нее не бутафория. Это мы стояли в шестидесяти футах и не могли такое рассмотреть. Ее поведение ты объясняешь профессионализмом; что ж, вполне убедительно. Но что, если причина в другом?
– Если ты имеешь в виду, что она чокнутая, то я возражу. Такова специфика актерского дела. И не надо все списывать на психические расстройства.
– Подожди, Оливер. Вот я и перехожу к самому главному. Говоря «с самого начала», я имею в виду, что про голову она узнала задолго до того, как Эрвин дал команду снимать.
– В смысле? – Впервые за все это время Оливер остановился и повернулся к Уокиншоу.
Они оба молчали. Взгляд Оливера стал напряженным. От череды странных происшествий нервы начинали шалить.
– Конечно, это лишь мое личное мнение…
– Да понял я уже, хватит мяться!
– Леона знала, что Мирандо мертв, а бутафорскую голову и его собственную поменяли местами. А значит, ее «игра от бога» была спланированной постановкой.
Оторопев, Оливер резко заткнул инструменты за ремень джинсов. Такая гипотеза даже не приходила ему в голову, поэтому он не знал, что ответить.
– То есть… По-твоему, она знала обо всем еще прошлой ночью?
– Именно.
– И не сказала нам ни слова?
– Да. Думаю, ты и сам заметил, что в последнее время она как-то странно себя ведет.
– Но почему она молчала? И как могла узнать об этом заранее? Какой ей смысл это делать?
– На все твои вопросы есть лишь один ответ.
– Хватит говорить загадками. В голове столько вопросов, что сейчас у меня взорвется мозг.
– А какой был толк Джеку-потрошителю вспарывать животы одной женщине за другой? За что Бостонский душитель[354] убивал своих жертв?.. Не думай, что мне доставляет удовольствие говорить все это. Я тоже в ужасе. Но я не могу держать это в себе… Говоришь, она творческая личность? Может, в некотором смысле и так. Есть на свете убийцы, которые делают из своего преступления произведение искусства – подобно тому, как Микеланджело ваял Давида, а да Винчи рисовал «Тайную вечерю». Только свои полотна они создают не кистью и краской, а ножом и кровью. Никакой выгоды в обычном смысле этого слова здесь нет. Эти убийцы переживают такую эйфорию, которую нам, обычным людям, никогда не понять. Для них это творения ради творений.
– Неужели ты считаешь, что Леона одна из них?..
– Взгляни на кадры – ты и сам поймешь. Она была настолько упоена, что едва не потеряла сознание.
– Тебе надо работать с менее талантливыми артистами. Не представляю, каково хорошим актерам играть убийц, если кто-то вроде тебя всякий раз будет видеть в них преступников.
– Оливер, я не какой-то дилетант и уж точно различу, когда человек играет безумие, а когда нет.
– Ты сам-то слышишь, что говоришь? Неужели ты и впрямь думаешь, что Мирандо убила…
– Не клеится у нас с тобой этот разговор. Ладно, тогда послушаем, что скажет полиция. Но сам подумай: Мирандо был отличным парнем. Врагов у него не было. Ну и кому же надо убивать его?
Оливер молчал.
– Деньги из его кошелька не пропали. Разумеется, здесь не какой-нибудь Лос-Анджелес, где повсюду ходят воры и грабители, – но, кроме нашей съемочной группы, посреди пустыни никого нет. Выходит, Мирандо убил кто-то из нас. И подозрение падает лишь на одного человека.
Вокруг стоял шум работы и свист ветра. Наконец Оливер проговорил:
– Значит, Леона?
– Ну или Саломея, если угодно. А кто еще-то? – моментально ответил Уокиншоу. – Всех остальных мы хорошо знаем. Она единственная, про кого мы не можем ничего точно сказать.
– Ну ты и загнул… Зачем Леоне делать такое? – Голос Оливера становился все тише.
– Возможно, ты прав, что она хорошая актриса. Что, если она хотела отыграть эту сцену, как никто другой? Лучше тысяч актрис по всему миру, исполнявших роль Саломеи?
– Чушь! Ты все это себе напридумывал!
– Кто взялся за этот фильм? Кто так прилежно работал над сюжетом? Да, ей помогали Майкл Баркли и профессиональный сценарист. Но первоначальный сценарий принадлежит именно Леоне. Кто закатывал истерики, когда на роль Саломеи начала метить Шэрон Мур? Леона во что бы то ни стало хотела сыграть Саломею – а особенно сцену с головой. И она понимала, что если завалит ее, то выставит себя на посмешище перед всем миром. Ради того, чтобы выглядеть в кадре убедительнее и превзойти всех остальных, она принесла в жертву бедного Джерома. Она сошедшая с ума артистка.
– Глупости! У тебя слишком богатое воображение. Мы снимаем кино! Даже ребенку очевидно, что в него не попадут кадры с трупом.
– Но мы имеем дело с ненормальным человеком. К тому же зрителям это не понять – настоящая голова появляется только в одной сцене. В остальных же эпизодах сойдет и бутафория. В таком же ключе рассуждает и наш режиссер.
– Вот что, Ричард, есть у меня веский контраргумент. Ты говоришь, что потенциальных убийц среди всех остальных нет. Я тоже так считаю. Но что насчет Стива Ханта и Дэнни Джексона? Кто прикончил несчастного Ларри и поднял его в воздух? По-твоему, Леона и тут приложила руку?
– Не знаю, кто мог сотворить такое с Ларри. Но для Леоны главными злодеями были двое продюсеров. Их желание отдать роль Саломеи Шэрон довело ее до истерики. Поговаривают, она проклинала их.
– То есть ты говоришь, что их тоже убила она?
– Пока это непонятно. Они поехали в Израиль и бесследно пропали. А Леона до начала съемок не раз приезжала сюда в одиночку.
– Это все твои домыслы.
– Пока что да. За исключением Мирандо. Однако среди нас нет тех, кто мог бы убить и Стива, и Дэнни, и Ларри. Думаю, ты согласишься со мной.
– Ну да. Все отличные ребята, надежные… Но и Леона тоже.
– Ты так считаешь, потому что она владеет английским. Но кто знает, что творится в душе у этих азиатов…
Демонтаж одной только обшивки занял добрых четыре часа. Наверху декорации было тесно, к тому же мешала аппаратура. Если б они стояли чуть пониже, то пространства для маневра было бы больше и работа шла бы эффективнее.
Наконец образовался зазор, через который просматривались ноги и голова Ларри. Просунувшись в него, они увидели наверху его бездыханное тело, безжалостно пронзенное мечом.
Перевернутое лицо Ларри с засохшей пеной у рта оказалось совсем рядом с местом, откуда высунулся Уокиншоу. Его голова упиралась в еще не снятые куски стеклопластика.
Стоя на тесных лесах спиной наружу, члены спасательной бригады нервно вцепились руками в каркас декорации. Один шаг не туда или неосторожное движение – и они полетели бы вверх тормашками прямо в море или на сцену, разделив участь Ларри.
Волосы развевались на ветру. Наверху он был неожиданно сильным, настолько, что в некоторые моменты их даже шатало. Теперь было понятно, почему пропеллеры на крышах мечети вращались даже в те дни, когда, казалось бы, ветра не было.
С трудом перемещаясь по лесам, спасательный отряд собрался вокруг Уокиншоу, который стоял к Ларри ближе остальных. На лице хореографа уже не осталось тени предсмертных мук. Через приоткрытые губы виднелись язык и зубы. Больше они уже не произнесут ни одной язвительной реплики, которые были фирменной чертой Ларри в Голливуде…
Тофлер слегка коснулся его щеки. Она была столь же холодной, как и металлический каркас, за который держался режиссер. Кожа Ларри была все еще мягкой и продавливалась при сильном нажатии. Его лоб и макушка покрылись фиолетовыми крапинками.
Как только пальцы Тофлера оторвались от щеки Ларри, все испытали какой-то прилив безнадежности. Только теперь они по-настоящему осознали, что их коллега мертв. Оттого что ситуация выходила уж слишком фантастическая, у них в глубине души теплилась глупая надежда, что объект наверху – такая же бутафория, как голова Иоанна.
– Что с ранами? – спросил Оливер. Все устремили взгляд на Ларри, но с этого ракурса им были видны лишь спина и часть его бока.
– Насколько вижу, других ранений нет, – ответил Тофлер.
– Вот как, значит… Что ж, в любом случае надо сначала спустить его вниз.
Ларри было уже все равно, в какой позе находиться. Однако от созерцания его изогнутого тела, повисшего на безумной высоте, всем хотелось поскорее спустить его в место поспокойнее.
– О’кей, давайте открепим только транзистор и разрядник, они на самом верху. За ними уже будут болты, которыми прикручен меч. Не так уж здесь и опасно… Если на пути будет меньше механизмов, то мы сможем подняться чуть выше. Обмотаем Ларри веревкой, открутим болты и будем медленно спускать его по склону, – предложил Оливер.
– А аппаратуру как опустим?
– Точно так же, как и его, тут без вариантов. Немного стрёмно, конечно, но я воспользуюсь страховочным тросом и отвинчу болты. Механизмы тоже сначала перевяжем веревкой. Думаю, ее можно продеть вот здесь через каркас. Держите конец веревки и по моему сигналу натягивайте его посильнее, а я перетащу механизмы в воздух. Остальные пусть будут внизу наготове.
На эту задачу ушло более часа. Уже давным-давно прошло время обеда. Вернувшийся с берега Джойс предложил передать повару, чтобы тот подготовил контейнеры с едой, однако все сразу же отказались. Возле остывшего тела их товарища они как-то совсем не чувствовали голода.
По одному подвесив механизмы в воздухе, они аккуратно спустили их, стараясь не поломать обшивку. Теперь они могли забраться выше, и работа стала на порядок проще. Тело Ларри следовало обвязать веревкой в несколько оборотов и для пущей верности затянуть ее потуже. Между делом они внимательно разглядывали его. На нем не было ничего, кроме плавок и кроссовок. Ко всеобщему удивлению, его тело было совершенно невредимым, не считая сквозной раны, через которую вошел меч.
От долгого пребывания на ветру кожа на слегка выступающем животе Ларри заметно иссушилась. Хорошенько присмотревшись, можно было заметить, что все его тело покрыто тонким слоем соли. Значит, непосредственно перед гибелью он искупался в море. Однако этот факт никак не приближал их к разгадке. Все выглядело так, будто какие-то сверхъестественные силы подняли Ларри наверх еще живым.
– Думаю, с веревкой порядок, – сказал Оливер. Ветер вновь немного усилился. – Теперь надо перекинуть ее через вон ту, самую верхнюю перекладину. Дальше я перемещусь туда и откреплю провода и болты. Как только я это сделаю, тело Ларри с мечом опустится на приличное расстояние по склону. Просто действуйте так же, как и с механизмами, – медленно ослабляйте хват. Но еще нужно открепить всю обшивку на самой верхушке, потому что основание меча может повредить ее, когда я откручу болты. Так что ждите.
На эту процедуру ушел еще один час. В ожидании, когда Оливер закончит, все уселись на каркас внутри декорации. Тем временем солнце клонилось к западу. Почти никто не разговаривал.
Наряду с усталостью в теле они испытывали самые разные эмоции: чувство беспомощности, горечь от потери друга, тревогу о дальнейшей судьбе фильма. Оттого что сейчас им было нечем заняться, все эти ощущения становились только сильнее.
Уокиншоу думал о Леоне, а Тофлер – о том, как быть со съемками. Особенно его занимал вопрос, что делать с танцорами, которые должны были прибыть послезавтра. Групповой танец с Саломеей на переднем плане должен был стать гвоздем фильма. Все же хотелось разобраться со всеми проблемами и спокойно его снять. Вероятно, Леона была того же мнения.
«Ладно, танцоров перенесем», – решился Тофлер. Если этим вечером откуда-нибудь позвонить или отправить телеграмму, то еще можно успеть… Хорошо, что они находятся в месте, где можно было не беспокоиться о штрафах за отмену брони в отеле.
– Все, я готов. Тяните веревку посильнее. Это ведь уже не механизм, а наш друг, – послышался крик Оливера.
Они медленно поднялись и привалились к каркасу, чтобы положение было устойчивее, а затем крепко сжали веревку.
– Майкл, Перри, готовы? – крикнул художник-постановщик вниз, где стояли двое реквизиторов. Тофлеру и Уокиншоу с их мест были видны лишь ноги Оливера.
– Готовы! – раздался снизу ответный крик.
– А вы? – снова крикнул Оливер стоявшим наверху.
– Тоже! – хором ответили они.
– Тогда я снимаю последний болт!
На несколько десятков секунд повисло молчание, от которого нервы накалились до предела. Был слышен приглушенный металлический скрип и завывания ветра, от которого дрожал пластик.
– Еще немного…
Уокиншоу, Тофлер и Джон Трэвис вновь сжали веревку покрепче. По рукам у них струился пот.
– Поехали!
Одновременно с криком Оливера над головой у них раздался громкий звук. Меч с телом Ларри отделился от конструкции и ударился об обшивку. В секунду в руках Тофлера и остальных возник ощутимый вес. Тело Ларри подвисло наверху.
– Давайте, ребята, потихоньку ослабляйте хват… Да-да, отлично!
Ноги Оливера переместились, и он начал смещаться в сторону террасы.
В просвете со стороны террасы показалось тело Ларри. Глядя, как оно медленно спускается, Уокиншоу и Тофлер ощутили, что у них все сжимается внутри. Оно было по-прежнему изогнуто.
«Трупное окоченение», – с ужасом осознал Тофлер. Он знал про него, но никогда и не думал, что оно может быть настолько сильным. Причина неестественного изгиба была устранена, и тело Ларри наконец-то оказалось в воздухе, но распрямиться оно уже не могло.
Режиссер ничего не сказал вслух, однако его губы скривились от ужаса. Казалось, в наказание за что-то бог не позволял Ларри спокойно выпрямиться после гибели. Но в чем он повинен-то?
Пока режиссер предавался размышлениям, труп бедного Ларри исчез из их поля зрения. Обливаясь потом, Оливер в одиночку сражался с веревкой, пытаясь сделать так, чтобы тело хореографа аккуратнее скользило по склону. Тофлер и Уокиншоу медленно и осторожно отпускали веревку. Тут снизу послышался крик:
– Всё, поймали!
Облегченно выдохнув, Уокиншоу и Тофлер переглянулись и похлопали друг друга по плечу. Тяжкая работа завершилась. Пригнувшись, Оливер тоже забрался внутрь. Тофлер сжал его плечо и похлопал по спине.
Все вспотели. Хотелось поблагодарить друг друга за труды, но никто не улыбался. Они лишь ощущали давящую усталость. Оливер говорил, что на работу уйдет полдня, однако на деле времени потребовалось вдвое больше. Небо снаружи уже потемнело.
– Кладите болты и гайки в этот ящик, – сказал Оливер. Подождав, пока все опустят их внутрь, он поставил ящик возле подмостков, куда они клали обшивку. Наконец все молча побрели вниз по лесам. Голода они по-прежнему не ощущали.
Пройдя перед подъемником и поднявшись вверх по лестнице, киношники вышли из пещеры на сцену. Тело Ларри было накрыто брезентом, из-под которого виднелась лишь макушка с редкими седыми волосами. Это был уже второй труп на съемках «Саломеи».
По форме ткани не создавалось впечатления, будто под ней лежит человек. Казалось, там скрываются какие-то крупногабаритные детали для съемок. Все дело было в ужасно неестественном положении тела Ларри. Не самая частая посмертная поза для человека, прожившего отнюдь не короткую жизнь…
Берт присел на деревянный стульчик возле головы Ларри и, слегка приподняв голубую ткань, заглянул внутрь. Подошедший Тофлер взял у него из рук край ткани и также приподнял ее. Показалась голова Ларри, откинутая назад. Режиссер перекрестился. К ним молча подошли Ричард Уокиншоу и Оливер Баррет.
– Наверное, надо сказать что-нибудь вдумчивое, – сказал Тофлер. – Только вот в голову ничего не приходит. Как будто все слова забылись.
Затем он перевел взгляд на близкого друга покойного.
– Не верится, что я вот так здесь сижу и смотрю на него … – С этими словами Берт опустил голову. Его глаза блестели. – В нашем возрасте все время думаешь о смерти, раз в день так точно. Я пару раз спрашивал Ларри, как он хочет умереть. И тот отвечал: «Хочу скончаться от сердечного приступа на диване за просмотром моего лучшего мюзикла, и чтобы рядом стояла бутылка моего любимого вина». В голове не укладывается… Надо же, насколько по-иному он умер! Еще вчера был таким бодрым, называл ту мечеть круглым свинарником… Мне всегда казалось, что он может ослепнуть или стать лежачим, но никогда не потеряет свой голос. Вечно он на что-то ругался, но это же Ларри…
– Это я виноват. Притащил его в это проклятое место… – сказал Тофлер, положив Берту руку на плечо.
Молча сжав его руку, тот помотал головой:
– Это не твоя вина.
– Уже стемнело. Давайте-ка немного распрямим его, перед тем как везти на Большую землю.
Не поднимая ткань, они под руководством Тофлера начали давить на тело Ларри в разных участках. У них получалось временно его распрямить, но стоило ослабить нажим, как оно медленно принимало прежнюю позу. На Ларри было больно смотреть, но не хотелось ненароком повредить его тело. Спустя десять минут они, как по команде, бросили это занятие.
Приподняв ткань, Тофлер сел на корточки возле Ларри. Оливер и Уокиншоу также присели рядом с ним. Втроем они тщательно изучили тело хореографа на предмет иных повреждений, кроме прокола от меча. Наконец переглянулись и поднялись на ноги.
– Ну, что там с ранами? Есть еще какие-то? – спросил Джон Трэвис.
– Только та самая, – сказал Тофлер.
– Прямо не верится, – непонимающе пробормотал Оливер.
– Что ж, отвезем Ларри прямо так, – громко сказал Тофлер, поставив точку в недолгом молчании, и снова накрыл его тканью.
Погрузив труп Ларри на катер, часть спасательной бригады отправилась в обратный путь. На берегу к ним поспешили на помощь Джим Бейнс, Ллойд Фарлоу и Марлон Вайда, и все вместе они перенесли Ларри на сушу.
Солнце садилось, ветер стал прохладным. С восточной стороны мечети появилась гигантская тень – как раз там они решили разбить палатку и временно положить в ней Ларри.
Когда работа была закончена, Тофлер с Джойсом сели во внедорожник. Нужно было откуда-то отправить телеграмму или позвонить по международному номеру, чтобы отложить прибытие в Израиль танцоров и духового оркестра.
За руль сел Джойс. Когда из-под колес автомобиля уже полетела пыль, за ними с криком выбежал Уокиншоу:
– Эй, Эрвин, куда вы едете?
– В Эйн-Геди.
– А-а… да, Эйн-Геди подойдет. – Уокиншоу подошел к двери водительского сиденья. Джойс опустил стекло. Теперь, когда им уже было хорошо его слышно, оператор-постановщик понизил голос: – И полицейский участок там должен быть.
Тофлер, разместившийся на пассажирском сиденье, ничего не ответил. Взявшись обеими руками за раму, Уокиншоу заглянул внутрь и приглушенно сказал:
– Думаю, ты и без меня понимаешь, что нужно сходить в полицию.
– Конечно. Если найдем ее, – торопливо ответил режиссер. Однако этот ответ не удовлетворил Уокин-шоу.
– Эрвин, хватит строить из себя Кеннеди!
– При чем тут Кеннеди?
– Не надо мнить себя властелином мира, который вправе скрывать от людей большие происшествия.
– Вот, значит, как? То есть если я не заявлюсь в полицейский участок посреди захолустья, то сразу же стану конспиратором века?
– Эрвин, уже два дня подряд у нас трупы. Вчера Мирандо, сегодня Ларри… Чья же очередь завтра? Возможно, моя или твоя?
– Да знаю я! Если в Эйн-Геди будет участок, то я к ним зайду.
– Как его может там не быть? Туда же ездят туристы!
– Хорошо, мы поищем… Всё, Джойс, поехали!
– Нет, «поищем» – ответ неправильный. Ты откроешь дверь участка, зайдешь внутрь и доложишь об убийствах. Ясно?
– Джойс, поехали скорее, уже солнце садится. Не дай бог на нас по дороге нападут бандиты.
– Эрвин, пообещай, что пойдешь в полицию.
– Ну и жарища, от кондиционера никакого толку… Закрой-ка окно.
– Эрвин!
– Всё, трогай. Потом поговорим, Уокиншоу. Если нас долго не будет, значит, нас с пристрастием допрашивают деревенские следователи! – огрызнулся Тофлер напоследок. Покачиваясь, машина проехала по песку, выехала на асфальтированное шоссе и рванула на юг.
Тем временем Оливер Баррет, реквизиторы и двое операторов все еще оставались на плавучем острове в Мертвом море. Им предстояло детально обследовать декорацию, осмотреть аппаратуру и подлатать разрушенные и поврежденные участки.
Операторы уже обошли свои зоны ответственности и убедились, что освещение и камеры не пострадали. Реквизит тоже был поврежден гораздо меньше, чем казалось на первый взгляд. Вся аппаратура функционировала исправно. Они завели пару японских генераторов, лучших, что были на съемочной площадке, – все работали как новые. Съемки можно было возобновлять хоть сейчас.
Облегченно выдохнув, Оливер решил соорудить временные гробы. Рук не хватало, поэтому они вызвали с Большой земли по рации Ллойда, Джона и двух помощников звукорежиссера. Поручив им вынести на сцену все лишние доски и древесину, художник-постановщик прикинул, хватит ли их на два гроба. Ответ пришел быстро: досок было слишком мало. Значит, для Мирандо, тело которого так и не нашлось, надо было делать даже не гроб, а ящик. Набросав чертежи, Оливер протянул их Перри Боно.
Они завели четыре бензиновых генератора, и на площадке загорелось освещение. Теперь можно было наконец браться за электропилы. Посреди Мертвого моря зазвучала какофония.
Оливер прочертил на досках линии, по которым их нужно было распилить, и распределил обязанности. Затем он отошел к кромке моря и принялся внимательно рассматривать чертежи двух странных гробов, которые сам же только что и нарисовал. Вероятно, немногим киноработникам в мире доводилось проектировать их прямо на съемочной площадке. Вряд ли даже кому-либо из гробовщиков приходилось мастерить такое.
Лишних досок было мало, поэтому для головы Мирандо они мастерили лишь маленький ящик. Раньше среди них был один человек, который стал бы сейчас допытываться, что же они намерены делать, обнаружив остальное тело. Однако именно для этого человека предназначался второй гроб.
Они не могли опускать Ларри в обычный гроб – в противном случае у него могла бы повредиться кожа или даже кости. Смастерить круглый они тоже не могли, поэтому Оливер решил сделать его в два раза шире обычного гроба. С первого взгляда никто даже и не догадался бы, для чего на самом деле предназначался этот большой ящик.
Распилом досок занялись реквизиторы. Им к работе электропилой было не привыкать, поэтому со своим заданием они справились в два счета. Со сцены доносились удары молотками. Тем временем Мертвое море все плотнее окутывала темнота. На противоположном берегу уже было невозможно разглядеть мечеть, в которой не было ни одного светящегося окна.
Сейчас Оливер ничем не был занят, поэтому вспомнил о странностях в поведении Леоны, о которых говорил Уокиншоу. Однако размышлять о них ему не хотелось. Причины на то были самые разные, но и предаваться самоанализу Оливер сейчас не хотел. Во-первых, он был склонен верить, что все актеры и особенно актрисы имеют те или иные отклонения в психике. Все, что нужно было режиссеру и остальным членам съемочной команды, включая его самого, – это хороший фильм. Ни больше ни меньше. Это на экране должна была предстать идеальная женщина, а в реальной жизни от актрисы такого вовсе не требовалось.
И потом, актриса могла иметь превосходный характер и быть женой мечты для многих мужчин, но если играла она из рук вон плохо, толку от нее не было. У нее вполне могли быть некоторые личные недостатки – главное, чтобы одно ее появление в кадре наполняло фильм жизнью. Леона определенно подходила под такое описание. Все смутно понимали, что именно в странностях психики и крылась ее сила как актрисы. Так что было бы нечестным требовать от нее одновременно и актерского таланта, и безупречного поведения.
Оливер симпатизировал Леоне Мацудзаки – как и многие другие его коллеги на съемочной площадке. Да, характер у нее был неидеальный, зато с ней было просто работать. Пунктуальна, никогда не опаздывала; порой, конечно, могла вспылить, но для талантливой артистки это было меньшим из зол. Она не была избалована и ни разу не донимала членов съемочной группы требованиями подать ей определенную еду или выслать за ней автомобиль той или иной марки. Она всегда сохраняла боевой дух, молча дожидаясь команды режиссера. А когда тот просил Леону поднажать, она улыбалась и, по обыкновению, отвечала: «Положись на меня». Эта ее реплика всегда заряжала окружающих оптимизмом. Иногда в такие моменты она играла так, что люди ахали. Опыт работы с другими артистками убеждал Оливера, что Леона была профессионалом и на нее действительно можно было положиться. Вероятно, брак и совместная жизнь с ней сопровождались бы массой проблем, однако никто из коллег о таком и не помышлял. Главное, что во время командной работы она была отличной напарницей.
В глубине души Оливер понимал, что ему просто не хочется плохо думать о ней. Поэтому он решил переключиться на вопрос, кто же все-таки стал виновником такого страшного бардака внутри декорации. На то, чтобы расставить вещи по своим местам, прибить ножки обратно к столам и починить ящики, понадобился не один час. Выглядело все так, будто ночью сюда вторглась целая группировка и устроила грандиозный погром.
Но в таком случае выходило что-то странное. Во-первых, ради чего они устроили такую абсурдную акцию? Чтобы помешать съемкам? Отыскать что-то посреди декорации? Во-вторых, несмотря на кое-какие разрушения, ничего не было похищено. На первый взгляд, тут вообще не было таких предметов, ради которых можно было совершить отчаянный ночной рейд. Хотя… что, если такой предмет здесь все же имелся, а команда «Саломеи» и не подозревала о его ценности? Однако никаких конкретных идей на этот счет у Оливера не было.
И главный вопрос: где это в сердце пустыни скрывалась такая неуловимая банда? Даже до ближайшего населенного пункта десять с лишним миль. Откуда взялся этот батальон и каким образом он сюда добрался?
– Мистер Баррет! – окликнул его Перри Боно. Оливер очнулся от своих мыслей. – Все готово. Делали по чертежу.
Команда крепких ребят закончила работу и теперь выжидающе смотрела на художника-постановщика.
– Молодцы, быстро справились, – сказал Оливер и подошел к двум ящикам разного размера. Теперь двум их коллегам было где временно упокоиться. Дальнейшие распоряжения были за Тофлером.
Но вдруг на Оливера нахлынуло наваждение. Перед глазами всплыли пугающие картины, как стоящие перед ним коллеги тайно выбираются из своих кроватей ночью, приходят сюда и крушат съемочную площадку.
Да нет, ерунда какая-то… Каждый из этих улыбчивых ребят был хорошим, надежным парнем. «Ну и дурак же я, выдумывать такое», – усмехнулся он собственным мыслям. Но с того момента воспоминания об этом кратком видении то и дело навещали его, когда он размышлял, кто же стоял за этим абсурдом.
Наверное, эти ребята все-таки имели возможность поднять бедного Ларри высоко в воздух, словно жертвоприношение всемогущему богу… Как раз таки выходило, что никому, кроме них, такое было не по силу.
И все же Оливер не мог в такое поверить. Даже они, изучившие декорацию вдоль и поперек, не смогли бы провернуть такое с Ларри в потемках за одну-единственную ночь. Тут явно потребовалось бы две, а то и три ночи.
К тому же во время их сегодняшней спасательной операции Оливер отметил про себя, что обшивка стояла абсолютно так же, как и две недели назад. Тем более что часть элементов крепилась на клей, и по ним точно можно было определить, что кто-то их снимал. То же самое и с механизмами. Никто декорацию не разбирал.
А из этого следовало одно: Ларри подняли в воздух и резко сбросили прямо на меч.
Тут Оливер осознал, насколько он устал. Сегодня они работали не покладая рук с самого утра. Оттого-то и мысли ему в голову приходили странные. Ощутив легкое головокружение, он сел на корточки возле двух гробов.
Опустив голову Мирандо и тело Ларри в гробы, они разбили возле мечети еще одну палатку и поставили их под ней. Ни у кого не хватало смелости вытащить меч из трупа Ларри, поэтому в гроб его положили прямо с ним. Ночи в этих краях были прохладными, днем же температура зашкаливала. Так что, хотя воздух и был сухим, они не могли надолго оставлять трупы в палатке.
Посоветовавшись друг с другом, Оливер и Уокиншоу решили, что, раз поблизости нет морга с холодильным оборудованием, надо выкопать посреди пустыни яму и положить покойных туда. В любом случае надо было дождаться возвращения Тофлера, поскольку конечное решение было за ним.
Ужин был подан. Когда в этом оторванном от цивилизации уголке садилось солнце, то на смену ему приходила такая темнота, от которой у них, городских жителей, все стыло внутри. Хорошо, что хотя бы светила луна, но если она скрывалась за облаками, то вокруг не было видно ни зги.
К счастью, благодаря генератору под крышей Парфенона было светло. Не сказать, что Леона и Кэрол фонтанировали энергией, но вели они себя приветливо. О Джероме и Ларри никто не заикался – все-таки это была неподходящая тема для обсуждения за столом.
Тофлер и Джойс все еще не вернулись. Вероятно, всем хотелось их дождаться, поскольку даже по окончании ужина никто не вставал со своих мест, медленно попивая кофе. В иной ситуации они с удовольствием посидели бы так друг с другом, однако, судя по тому, насколько часто прерывался разговор, всем было крайне некомфортно.
У них была табуированная тема, но, кроме нее, они никак не могли придумать, что еще обсуждать. О фильме тоже как-то не хотелось говорить, учитывая, что его судьба висела на волоске. Все, что им оставалось, – это молча сидеть за столами, превозмогая неловкость.
По прошествии часа терпение у всех было на исходе. Сначала из-за стола встали актрисы; за ними, как по команде, принялись вставать все остальные. Ресторан на открытом воздухе очень быстро опустел, и теперь здесь слышался лишь гул генератора. Местность вокруг была совсем безжизненной.
Убрав посуду со столов, повар и те, кто ему помогал, удалились. В Парфеноне остались Уокиншоу и Оливер. Кофе в их чашках давно закончился, однако они ждали Тофлера, чтобы обсудить с ним план их дальнейших действий. Режиссер мог вернуться в сопровождении полицейских, и в таком случае им двоим тоже следовало бы пообщаться с ними.
Когда Оливера уже начало клонить в сон после трудного дня, со стороны шоссе донесся звук мотора, и они с Уокиншоу повскакивали со стульев. Тофлер и Джойс вернулись. Притормозив возле Рикардо, который как раз проходил мимо, они открыли окно внедорожника и о чем-то с ним переговорили.
Наконец машина снова тронулась с места. Проехав по мощеной дорожке перед главным входом, она направилась в сторону трейлеров и остановилась на том же месте, что и прежде. Оливер и Уокиншоу не сводили глаз с внедорожника и шоссе. Отчего-то режиссер с помощником все никак не показывались. Никаких других машин вслед за ними не приехало.
– А где полицейские-то?.. – недоуменно сказал Уокиншоу и переглянулся с Оливером.
Наконец Тофлер и Джойс отошли от трейлера и подошли к освещенному Парфенону, неся приборы, чашки с супом и тарелки с курицей. Видимо, они так проголодались, что решили сами положить себе еды и не ждать, пока Рикардо подаст им ужин в Парфенон.
– Эй, а вы чего еще не спите? – заговорил Тофлер первым. Довольно потирая руки, он придвинул стул и уселся за стол. Джойс приземлился возле него.
– Оливер уже клюет носом. Мы бы и пораньше легли, да вот ждали тебя…
– Зачем? – спросил Тофлер, поглощая суп.
– Мы сделали гробы и положили в них Ларри и Мирандо – точнее, его голову. Сейчас они стоят в палатке, разбитой у восточной стороны мечети. Но мы не можем вечно держать их там. Завтра снова будет жарко. Если мы не отвезем их в участок или морг, то…
– Неужели ты думаешь, что у здешней полиции есть такие удобные приспособления? Да они просто скажут нам засыпать их солью. Или закопать.
Повисла недолгая пауза. Режиссер и его старший помощник молча ели курицу, а художник-постановщик и оператор-постановщик молча смотрели на них. Тут к ним подошел Рикардо и с лучезарной улыбкой поставил на стол хлеб, салат и солонку с перечницей. Тофлер любезно поблагодарил его.
– Эрвин! – раздраженно заговорил Уокиншоу.
– Что? – переспросил режиссер, разламывая хлеб.
– Так что с полицией?
– Оливер, подай-ка соль.
– Эрвин, ты ведь ходил в полицию Эйн-Геди?
– Ходил. Только там было закрыто. Наверное, они в летнем отпуске.
– Да неужели?
– Думаешь, я вру? Джойс!
Джойс неопределенно кивнул с каким-то озадаченным лицом. Уплетая еду, Тофлер вдруг начал говорить вещи, казавшиеся совсем не к месту:
– Сейчас весь мир сотрясают этнические проблемы…
– Не надо нам лекций, – повысил голос Уокиншоу.
– Нет, Ричард, послушай. Холодная война закончилась, риск конфликтов между государствами уже гораздо меньше. Теперь мы живем в эпоху этнических противостояний. А что есть народ? Язык и религия – вот что его определяет.
– Эрвин, ты что, всерьез пытаешься связать эти убийства с религией и этническими проблемами? Мы католики, и все погибшие тоже. А здесь земля евреев и мусульман.
– Разумеется, ты прав, Оливер. Но мы находимся в эпицентре религиозной войны, длящейся со времен Ветхого Завета. А значит, и местные полицейские доблестно сражаются за одну из сторон.
– Что ты хочешь сказать?
– Слышал про армян, проживавших на территории Турции? Они жили у подножия горы Арарат, где, по преданию, сел ковчег Ноя, и считали себя его потомками. Исторически их притесняли и турки, и русские, и иранцы, и азербайджанцы.
– К чему это все?
– А про конфликт узбеков и киргизов в Ферганской долине слышал?
Уокиншоу устало откинулся на спинку стула.
– Давай ближе к делу.
– С начала девяностых между ними то и дело происходят столкновения. Многие люди погибают или пропадают без вести. Каждый раз в таких случаях семьи подают заявления о розыске. Однако это совершенно бесполезно, полиции не до них. Это ведь война, и возможности полицейских в этих условиях весьма ограниченны.
– Какое это имеет отношение к нашему случаю?
– Мы находимся в зоне одного из самых ожесточенных этнических конфликтов в мире. Здешняя полиция не будет шевелиться ради иноверцев.
– Эрвин…
– Еще одно, – перебил режиссер Оливера. – Вы когда-нибудь слышали об убийствах, когда человека поднимали высоко в воздух и насаживали на меч?
– Нет. Однако это не повод скрывать его от полиции.
– Думаешь, им по силам раскрыть столь безумное преступление?
– Ну так, чтобы это понять, надо пообщаться с ними.
– Ну ясное дело! А теперь слушайте. – Тофлер поднял вверх указательный палец. – Услышав о произошедшем, они заподозрят, что мы сатанисты, претворившие в жизнь волю дьявола. Извращенцы из Голливуда сооружают в море странную декорацию, а затем, сговорившись, закалывают и водружают на верхушке одного же из своих… «Что ж, тогда устроим допрос с пристрастием и заставим их разговориться», – подумают в полиции.
Уокиншоу и Оливер молчали. Такая перспектива и впрямь их тревожила. Само собой, что при столь странных происшествиях подозрения падут на них самих.
– И при этом они еще будут считать это небесной карой для таких богохульников, как мы.
После недолгой паузы Оливер сказал:
– Но неужели можно оставить все как есть? Что ты намерен делать?
– У меня уже есть план.
– Какой еще план?
– Доверьтесь мне. Всю ответственность беру на себя. Я позвонил куда надо и попросил перенести вылет танцоров. Сказал, чтобы они были наготове в Лос-Анджелесе и ждали моего звонка.
«Он что, намерен продолжать съемки после такого?» – подумал Оливер про себя. Он был наполовину восхищен этим человеком, а наполовину в ужасе от него.
Переодевшись в неглиже, доходившее ей до лодыжек, Леона устроилась на кровати и подтянула к себе сумочку. Из нее она извлекла сложенный вдвое белый конверт, внутри которого лежал прозрачный пакетик с таблетками сиреневого цвета. Взяв одну, она запила ее водой из пластикового стаканчика, стоявшего на прикроватной тумбочке. Затем снова запустила руку в конверт и на этот раз достала белый бумажный пакетик. Из него ей в ладонь упали белые таблетки, которые она также запила водой.
Леона положила конверт в сумочку, однако ложиться не стала. Некоторое время она сидела на кровати в прострации.
Все тело сотрясло, кровать заскрипела. В ушах зажужжало, как от пропеллеров, а затем тряхнуло снова. «Землетрясение», – подумал проснувшийся Тофлер. Захотелось узнать время, однако света не было, поэтому циферблат на наручных часах рассмотреть не получалось.
Внезапно ночную тишину прорезал высокий звук, напоминающий вопль. От неожиданности Тофлер аж подскочил и с вытаращенными глазами уселся на кровати. Чувства обострились. Он снова почувствовал легкую тряску. Спустя некоторое время она прекратилась, и снова нахлынула сводящая с ума тишина.
Не выдержав, Тофлер подобрал лежавшую возле кровати рацию и нажал кнопку передачи. Его пальцы осветила крохотная зеленая лампочка.
В каждом флигеле мечети было по одной рации. В Голубом флигеле она была у Оливера, в Красном – у Винсента Монтгомери. В Зеленом флигеле за нее до вчерашнего дня отвечал Ларри, но теперь она была у Берта. Каждой рации был назначен код, по которому можно было ее вызвать, – всё как по телефону.
– Да?.. – раздался сонный голос Оливера.
– Извини. Спал?
– Эрвин, ты чего вызываешь посреди ночи? Который сейчас час?
– Не знаю. Тут глухая темень. Ты не слышал сейчас странных звуков?
– Нет. Каких звуков?
– Был очень громкий звук, похожий на женский крик. Прямо воздух содрогнулся.
– Не знаю. Я крепко спал. Вчера я слишком устал…
– Хм, ну да… Извини, что разбудил. А землетрясение ты почувствовал? Нас только что знатно тряхнуло.
– Я ничего не заметил.
– Ясно… Ладно, хороших сновидений.
– Забудь про крики и землетрясения. На тебя тоже много свалилось. Спокойной ночи.
Рация умолкла. Выключив ее и отложив в сторону, Тофлер какое-то время продолжал сидеть. Однако в конечном счете слова Оливера его убедили, и он рухнул спиной на кровать. Подложив руки под голову, уставился в темный потолок и ждал, не раздастся ли этот звук еще раз. Но вокруг было тихо. Ощущение легкой тряски тоже пропало.
Тофлер прикрыл глаза и изо всех сил попытался заснуть, однако все было без толку. Тогда он встал, надел обувь и подошел к окну в потолке.
Через стекло в комнату проникал мягкий свет. Тофлер приподнял руку с часами и взглянул на время. Два часа ночи. Минутная стрелка стояла точно на двенадцати часах.
Обратно в кровать не тянуло, и он медленно спустился на первый этаж. Совсем рядом проходило шоссе, но машины по нему совсем не ездили. Море тоже не шумело, так что, когда с наступлением ночи они выключали генераторы, вокруг устанавливалась гробовая тишина. С учетом всего этого с трудом верилось, что кто-то мог не пробудиться от того грандиозного звука. Тофлер осторожно спускался, но каждый раз ступени под его ногами скрипели. Не хотелось разбудить Джойса внизу, если он все-таки спал.
Согнувшись в коленях на середине лестницы, можно было целиком оглядеть первый этаж. Конечно, в данный момент в темноте ничего не было видно. Тофлер все гадал, спит ли Джойс внизу. Хотелось обменяться мнениями о только что произошедших странностях.
– Джойс! – позвал режиссер своего помощника шепотом. Немного выждав, окликнул его еще раз, однако ответа не было.
Навострив уши, он различил его тихое дыхание во сне. И как можно быть таким нечутким! Цокнув языком, Тофлер поднялся обратно по лестнице. Наверное, он будет беззаботно спать, даже если будут убивать его соседа или людей за стенкой. Думая об этом, режиссер уже не так тихо шагал – какой смысл, если Джойс все равно не проснется? Сняв обувь, он нырнул в кровать и вознамерился поскорее заснуть.
Но оглушительный звук разбудил не только Тофлера. Точно так же, как и он, тщетно пыталась заснуть Кэрол Дарнелл. Она еще немного поворочалась в кровати и наконец тоже встала. Внутри нее поднялось какое-то гнетущее чувство; ей казалось, что если ничего не сделать, то дышать будет все тяжелее. Из окна в потолке в комнату проникал свет луны и звезд, поэтому свыкшимся с темнотой глазам было несложно рассмотреть все вокруг.
Какое-то время она пыталась ни о чем не думать, но в конце концов прекратила сопротивляться. Чем сильнее пыталась провалиться в сон, тем меньше хотелось спать. Откуда шел этот странный оглушительный звук?.. Чувствуя, как подступает головная боль, актриса усиленно потерла виски. Очень хотелось вдохнуть свежего воздуха – тогда и стеснение в груди бы прошло, и голова бы не раскалывалась.
Кэрол надела халат и тапочки, медленно подошла к окну в потолке, за которым виднелся краешек луны, и замерла в серебристом свете. Вспомнилось поверье, что луна символизирует женское начало. Многие утверждали, что ее свет влияет на женскую физиологию, и поэтому женщинам полезно находиться под ней. Как известно, солнечные лучи способствуют выработке в организме витамина D, укрепляющего кости. Однако если человек получает этот свет из-за стекла, то витамина синтезируется гораздо меньше. «Может, и с лунным светом то же самое?» – подумала Кэрол. В окошке было установлено толстое стекло, так что, возможно, внутри комнаты особого эффекта от нее не было.
Стоило этой мысли промелькнуть в голове, как грудь сдавило еще сильнее. Захотелось ощутить прохладный морской ветер и подставить лицо луне. В последнее время она часто испытывала недомогание и дискомфорт. Возможно, свежий воздух и лунный свет стали бы тем самым чудо-лекарством?
Кэрол прямо-таки потянуло наружу. Она больше не могла оставаться в этой комнате без окон. Сколько уже дней они сидят в этой каменной коробке? Желание выйти на улицу было настолько сильным, что хотелось кричать, и Кэрол даже начало казаться, что если она сейчас же не выберется из комнаты, то постареет на несколько лет.
Взяв с прикроватной тумбочки фонарик и на всякий случай рацию, Кэрол решительно направилась к лестнице. Ее шаги были почти что сердитыми. Освещая себе путь, она осторожно спустилась вниз, обвела комнату фонариком и подошла к двери. Та открывалась на себя, поэтому перед сном Кэрол с трудом передвинула к ней кровать с первого этажа, чтобы ночью никто не вошел.
Вход в Красный флигель был надежно заперт на засов, и теперь, когда Мирандо не стало, к ней могли зайти лишь Леона и Винсент. Однако поскольку Кэрол родилась и выросла в Америке, то привыкла запирать комнату на ночь. Леона говорила, что тоже так делает.
Пока она кое-как отодвигала кровать в сторону, сонливость улетучилась. Тут Кэрол вспомнила про длинный темный коридор, поджидавший ее снаружи, и желание выбраться на воздух как-то поубавилось. Но все же она убрала кровать с дороги и вышла в прихожую. Бросив краткий взгляд на двери Леоны и Винсента, подошла к двери в коридор и, сжав ручку, потянула ее на себя.
Каждый раз, проходя по коридору с мозаичными стенами, она замечала своеобразный запах. Возможно, он исходил от бетона. Отчего-то в этот момент Кэрол вспомнила о парне, с которым встречалась в студенческие годы. Он был спортсменом и увлекался охотой на акул. По собственным рассказам, он часто ездил вместе с профессионалами на дайвинг в Австралию.
«Наверное, ты слышала, что акулам нравится запах человеческой крови, – как-то сказал он. – Но есть у них еще один любимый запах». – «Какой?» – «Свежего бетона. Они просто обожают его и собираются вокруг зон, где укрепляют берег или заливают бетон под водой». – «Ничего себе…» – «Ага. Интересно, что будет, если смешать запахи бетона и крови? Наверное, море будет кишеть акулами».
От такой картины волосы вставали дыбом. Этот эпизод случился несколько лет назад, и она напрочь забыла про него. Но смутно Кэрол понимала, почему так резко вспомнила про него: сейчас к запаху бетона в коридоре подмешался еще какой-то запах. Причем она ощущала это не столько носом, сколько интуицией, отчего поражалась себе самой.
Впереди была стена, и ей пришлось свернуть налево. Но тут же перед ней возникла еще одна стена, и в этот раз повернуть было нужно направо. Налево, направо, туда-сюда. Но она уже привыкла к коридору, поэтому даже начала запоминать дорогу. Хотя, возможно, и здесь ее вела интуиция.
Внезапно она замерла на месте. Неужели… пахло кровью?
Какой кошмар… Как же она сразу не поняла? Точно, пахло не морем и не пустыней! На ходу Кэрол несколько раз принюхалась. Вчера этого запаха здесь определенно не было. Но, может, это все-таки была не кровь, а что-то другое?..
Из четырех коридоров лишь Красный пролегал непосредственно под куполом. В дневное время под ним всегда было приятно проходить. Золотой свет, наполнявший цилиндрическое пространство, придавал ему возвышенную атмосферу. Люди, проходившие здесь, чувствовали облегчение, словно тяготы длинного пути вознаграждались. Благодаря куполу днем по Красному коридору можно было ходить без фонарика.
Это явно было одной из причин, почему Леона так поторопилась обосноваться в Красном флигеле. По сравнению с их коридором остальные три казались скучными и примитивными, как и ругался покойный Ларри. А из четырех комнат в их флигеле Леона взяла себе вторую, поскольку лишь из нее можно было попасть в башню. Лучший коридор и лучшая комната с обзорной площадкой – она явно вела себя как эгоистка. Но осуждать ее за одно только это было бы несправедливо. Леона пару раз приезжала сюда с Тофлером и Оливером еще задолго до остальных. Наверняка она бывала здесь и одна. «Она просто продолжает жить в комнате, которую приметила еще тогда», – спокойно твердила себе Кэрол. И все же, как и многие большие звезды, японка была весьма капризна.
Пусть некоторые и считали, что своей славой Голливуд был обязан евреям, все же именно белые сделали его таким, как сейчас. То же самое можно было сказать и об Америке как государстве. Триумф, которого добилась их страна, была честным вознаграждением за труды белого населения.
Всего несколько лет назад никто не позволил бы, чтобы азиаты не только играли второстепенных персонажей, но и отнимали ведущие роли у белых американок. Но неприязнь к Леоне в Голливуде не была следствием белого супремасизма[355]. Кэрол сама слышала, как неглупая актриса либеральных взглядов сквозь слезы жаловалась на своенравность Леоны.
Она, и глазом не моргнув, попирала американские нормы морали. Захотев играть главную роль, оттеснила в сторону белую актрису, а когда съемочная группа возразила, принялась отправлять ей письма с угрозами. Ей отказались продавать жилье в самом сердце Беверли-Хиллз, и тогда она, не желая идти на попятный, приобрела дом к востоку от этого района, вызвав недоумение у всех порядочных людей.
Ничто не мешало ей попробовать себя в японском или гонконгском кино, раз ей так хотелось играть главных героинь. Но если она станет лицом американского кино, то это будет значить, что все это время Голливуд закладывал фундамент под то, чтобы звездами в нем становились азиаты. И это будет абсолютно нечестно по отношению к тем знаменитым и безвестным героям, на чьих плечах он держался в течение всей своей истории. «Высшая справедливость обязана восторжествовать», – возмущенно размышляла Кэрол.
В пространстве под куполом дорога поворачивала на сто восемьдесят градусов. Сейчас здесь стоял полный мрак.
В отличие от Леоны, Кэрол была благоразумна и пользовалась уважением тех, кого можно было назвать совестью Америки. Она была честна и вежлива со всеми. Уважала тех, кого следовало уважать, и не забывала быть учтивой с людьми невысокого положения. Поэтому она не смогла от всего сердца проникнуться симпатией к Леоне и в ее присутствии становилась менее разговорчивой. Однако окружающие, похоже, списывали это на ее природную скромность.
Поворачивая из стороны в сторону, Кэрол продолжала идти по коридору. Она завернула за очередной угол – и вдруг настороженно замерла на месте. У стены в конце коридора стоял женский силуэт в белом одеянии. Кэрол посветила фонариком в сторону фигуры.
Голова женщины с длинными волосами склонилась на грудь. На ней было длинное белое неглиже – такое же надевала Леона.
– Леона?.. – позвала Кэрол и сделала несколько шагов вперед. Конечно же, это была она, ведь они вдвоем были здесь единственными девушками.
В свете фонарика она увидела, как фигура подняла голову, взметнув волосы.
Кэрол громко завопила. Лицо Леоны обезобразилось и сочилось кровью. Она приблизилась к Кэрол и резко вздернула руку, в которой что-то поблескивало…
Рация, лежавшая возле подушки Тофлера, запищала. Режиссер уже проваливался в сон, но вяло протянул руку к ней и нажал на кнопку передачи.
– Тофлер.
– Это Леона!.. – вырвался из маленького устройства крик. Тофлер не сообразил, чей это был голос. Территориально кричавший должен был находиться совсем близко. Однако из-за того, что они были заточены в каменных стенах, радиоволны доходили плохо. К тому же человек безумно кричал.
– Это кто?..
– Спасите! Она меня убьет! Леона меня убьет!
Последовал душераздирающий крик и странный металлический звук.
«Кэрол, что ли» – подумал Тофлер. Спросонья голова плохо работала. Так, голос женский… Из дам в съемочной группе только Леона и Кэрол. Тофлер даже не стал брать с собой помощницу, отвечавшую за соответствие снятого материала сценарию, а поручил ее обязанности Джойсу. Раз прозвучала фраза «Леона меня убьет!», значит, это кто-то кроме Леоны. То есть Кэрол.
– Кэрол? Рация у тебя? Что такое? – закричал Тофлер в ответ.
Рация внезапно замолчала. Однако, прижав ее к уху до боли, режиссер смог различить затихающий вопль.
Тофлеру стало не по себе. Этот звук больше походил на звериный рык, нежели на крик человека.
– Кэрол! Что случилось?! Не молчи!
Но ответа не было. В подтверждение тому, что рация не сломалась, из нее продолжали доноситься глухие стоны, которые, однако, становились все тише.
– Сейчас я буду! Открой засов на входной двери, Кэрол!
– Мистер Тофлер! – раздался чей-то голос. На освещенной луной лестнице стоял Джойс Изнер, проснувшийся от громкого крика своего начальника.
– Джойс, с Кэрол что-то странное. Быстро идем в Красный флигель. Буди всех остальных!
Джойс помчался вниз по лестнице, Тофлер тоже выскочил из кровати и обулся; джинсы и футболка на нем уже были. Накинув пиджак, висевший на спинке стула, он быстрым шагом направился к лестнице. Режим разговора отключать не стал: даже если аккумулятор сядет, у него есть запасной.
– Твою мать! – выругался он. – Мирандо, Ларри… Ну, уж Кэрол я им не дам!
Оказавшись на первом этаже, Тофлер вприпрыжку пересек комнату.
– Держись, Кэрол, еще немного! Открой засов! – продолжал он кричать в рацию, схватившись за дверную ручку.
– Эрвин! – приглушенно раздался из динамика хриплый женский голос. Он облегченно выдохнул. Слава богу, она жива! Тофлер прижал рацию к уху и заорал:
– Кэрол! Слышишь меня? Открой дверь в Красный флигель! Мы уже идем к тебе! Что у тебя происходит?
– Актеров нужно лучше выбирать…
– Что?.. Леона, это ты? Что происходит?!
– Они должны подходить под роли…
– Леона? Ты о чем?
– Я не Леона, – сказал все тот же скрипучий женский голос.
– А кто?..
– Эржебет Батори.
Тофлер нахмурился.
– Прекрати шутить, Леона! Сейчас же объясни, что происходит. И открой…
Клацнув, рация замолчала.
Тут распахнулась дверь, ударив Тофлера по руке. Показалось лицо Уокиншоу с покрасневшими глазами. За спиной у него виднелись лица Джойса, Ллойда и Пола Гейтвуда.
– Что произошло?
– С Кэрол что-то неладное. Она внезапно связалась со мной по рации и закричала. Затем голос оборвался. Так что идем ко входу в Красный флигель. Если понадобится, будем ломать дверь! Надо сообщить Оливеру, эта работа по его части! – кричал Тофлер, устремляясь в коридор.
– Оливер? – вызвал он его по рации. – Буди всех в Голубом флигеле. Сейчас же выходите наружу. С Кэрол что-то произошло, подробности при встрече.
Затем Оливер вызвал Берта в Зеленом флигеле и сообщил ему то же самое.
Уокиншоу шел впереди, освещая путь фонариком. Все были в пижамах, поверх которых накинули халат или пиджак.
– Кэрол что-то еще сказала?
– Она кричала имя Леоны, – сказал Тофлер после недолгого колебания.
– Леона? Что она сделала?
– Не знаю. Это все, что сказала Кэрол; дальше была тишина.
– Ты слышал крики боли?
Снова помолчав, Тофлер ответил:
– Да.
– Эрвин, говори прямо. Леона напала на Кэрол?
– Да ты что! Зачем Леоне нападать на нее?
– А затем что было? Рация умолкла?
– Заговорила Леона. Сказала что-то странное…
– Что?
– «Актеров нужно лучше выбирать».
– Ха! Так и знал!
– Что «так и знал», Ричард?
Они шли так быстро по коридору, что едва не бежали.
– На самом деле Леона презирала Кэрол. Она считала ее такой же бездарной актрисой, как Шэрон. Я видел это, стоя по ту сторону камеры.
– Ричард, ты всерьез это говоришь?
– Да я готов держать пари. Конечно, Леона талантлива, сейчас она на пике формы и старается изо всех сил. Временами играет так, что мы разеваем рты. Брюс Ли в женском обличье. Но она возгордилась собой. Самоуверенности у нее выше крыши.
– И поэтому она без повода нападает на Кэрол? Как медведица после зимней спячки?
– А ты забыл про два десятка писем с угрозами, которые она отправила Шэрон? – Тофлер замолчал. – Она страшная женщина. Нельзя ее недооценивать, Эрвин. Приехала с Востока в Лос-Анджелес и вознамерилась оккупировать Голливуд… Пытается в одиночку сделать то, что не смогла японская армия пятьдесят лет назад.
Они добрались до выхода. Джойс с Ллойдом сдвинули толстый засов и потянули на себя массивную дверь. Перед ними открылся вид на залитую луной мощеную дорожку длиной в сто футов, белый силуэт Парфенона справа от нее и окружающую их пустыню. Учитывая дневную жару, обдавший их ночной ветер казался невероятно холодным.
Однако было не время наслаждаться прохладой. Тофлер помчался к соседней двери и изо всех сил уперся в нее ладонями. Но, как и следовало ожидать, она не поддалась ни на сантиметр. Понимая, что по большому счету это бессмысленно, Тофлер забарабанил.
– Кэрол! Леона!
Реакции не последовало. Никаких звуков изнутри не доносилось.
Достав рацию, Тофлер вновь ввел код Красного флигеля. Ничего другого он сейчас сделать не мог. Он продолжал звать актрис по имени, однако маленькое устройство молчало.
– Там ведь и Винс внутри… Как это он не проснулся от криков Кэрол? – задумался Уокиншоу.
– Я не знаю, где она находилась в тот момент. Нам едва удалось поговорить. Может, она была не у себя… Я спросил: «Кэрол, это ты?» Но, похоже, у нее не было времени ответить. Если она находилась в коридоре, ближе к входной двери, то Винс мог ее и не услышать.
– Но зачем ей выходить из комнаты? Что она сказала первым делом?
– Вроде как «спасите!».
– Так и сказала?
– Да не помню я. Она внезапно разбудила меня, я не сразу сориентировался… Но я точно помню, что она не называлась.
– Эрвин, говори правду.
– В смысле?
– Разве она не кричала, что Леона сейчас ее убьет?
Тофлер растерялся.
– Если женщину вот-вот убьют и ей удается кому-то позвонить, она сначала будет умолять о помощи. А что она скажет дальше? Конечно же, имя преступника. Это же очевидно, не находишь? Не станет же она говорить что-то типа: «Это Кэрол Дарнелл, актриса, мне столько-то лет, живу в Беверли-Гленн, номер страховки такой-то…»
– Да понял я уже! – раздраженно взмахнул Тофлер рукой. – Но неужели ты думаешь, что Леона…
Уокиншоу изо всех сил стукнул кулаком по двери.
– Именно это я и думаю. Сюда посмотри. Кто вообще может зайти в Красный флигель? Там внутри всего трое людей. Станет ли Винс нападать на Кэрол? Не думаю. Так кто остается?
Недовольно щелкнув языком, Тофлер кинул рацию Джойсу, и тот поспешно поймал ее. Засунув руки в карманы джинсов, режиссер принялся раздраженно ходить из стороны в сторону по каменной платформе перед главным входом мечети. Тут раздался громкий металлический звук, заставивший Тофлера и остальных замереть на месте. Кто-то открывал засов. Наконец дверь Голубого коридора медленно открылась, и изнутри поспешно вышел Оливер. За спиной у него показались лица Джима Бейнса, Питера Фабре и Перри Боно.
– Что происходит?
– Мои худшие подозрения подтверждаются, Оливер, – гневно сказал Уокиншоу. – Дьявол являет нам свое истинное лицо.
– Ты о чем?
– Сейчас наш режиссер все объяснит.
Однако Тофлер вновь начал суетливо расхаживать с руками в карманах.
– Обожди немного, Оливер, сейчас придут Берт и его соседи… Не хочу повторять одно и то же дважды.
– Объясни хотя бы, у кого неприятности.
– У Кэрол.
– Кэрол? Она там, внутри? – Оливер тоже подошел к двери в Красный флигель и надавил на нее руками.
– Не поддается?
Уокиншоу покачал головой.
– Что насчет рации?
Джойс протянул ее Оливеру. Тот нажал на кнопку передачи и, удостоверившись, что зеленая лампочка загорелась, набрал код.
– Прием! Тут кто-нибудь есть? Ответьте!
Он подождал, но на связь никто так и не вышел.
– Вообще никаких звуков. Но внутри должен быть Винс… – Оливер почти сорвался на крик. Все вновь замерли, глядя, как художник-постановщик говорит в рацию.
На фоне доносился приглушенный шелест пропеллеров. Осторожно ступая, Тофлер подошел к Оливеру. Внезапно посреди тишины все отчетливо услышали голос Леоны по ту сторону рации. Ко всеобщему удивлению, она хохотала.
– Леона, в чем дело? Приди в себя! – закричал Оливер. Тофлер вырвал у него из рук рацию и поднес к уху. Из-за лампочки его лицо стало бледно-зеленым.
– Леона, это Тофлер. Разговор отложим на потом. Сейчас же отопри дверь, слышишь?
Однако Леона никак не отреагировала, а лишь продолжила выкрикивать высоким голосом бессвязные слова. Временами из рации слышался странный звук – что-то среднее между смехом и плачем.
– Леона, открой дверь, – еще раз медленно произнес режиссер.
Динамик снова сотрясся от пронзительных звуков. Однако на этот раз посреди него можно было различить и слова:
– Конечно, конечно…
Все почувствовали, как с их плеч упал груз. Вновь послышался металлический скрежет. Они уже приготовились, что сейчас дверь Красного флигеля откроется и прямо за ними будет Леона. Но вскоре стало понятно, что звук идет не оттуда.
Все столпились перед входом в Зеленый коридор. Петли заскрипели, и дверь начала погружаться в темноту. Изнутри показались бледные лица двух великанов, исполняющих роли палачей. Позади них виднелась седая голова Берта Эстина, за которым стояли двое солдат – Адольф Мейер и Фрэнк Крейн. Теперь на каменной платформе у главного входа собрались почти все члены съемочной команды. Не хватало только ведущих актеров.
– Что происходит? – громко спросил Берт, медленно выйдя вперед.
– Все в сборе?.. Ну что ж, объясню, – начал Тофлер. – Меня разбудили вызовом по рации. Время было полтретьего ночи. Выяснилось, что это была Кэрол, просившая о помощи.
Я несколько удивился, поскольку мне казалось, что рация у Винса. Я спросил ее, что происходит, и велел ей открыть дверь. Но она была в панике и лишь продолжала кричать. После этого ни разу не выходила на связь. Я несколько раз безрезультатно набирал код Красного флигеля. Оливер тоже попробовал ввести код, и неожиданно ответила Леона. Она явно была не в себе, но в конце концов сказала что-то более-менее связное и согласилась открыть дверь. Сейчас мы этого и ждем.
– Неужели Кэрол не назвала имя преступника? – раздраженно сказал Уокиншоу.
– Что значит «преступника»? Мы пока не знаем, что именно случилось с Кэрол.
– Скоро мы это поймем. Если, конечно, дверь и впрямь откроется…
– Ричард, ты как-то странно выражаешься. С чего бы ей не открываться?
– Будь я убийцей, не стал бы ее открывать. Если они там забаррикадировались, то мы бессильны. Это настоящая крепость. К тому же у нас нет подмоги в лице полицейских, – язвительно сказал Уокиншоу. Тофлер замолчал.
Вдруг послышался гул двигателя и звук шин, съезжающих с асфальта на песок. В такой час этого шума было достаточно, чтобы переполошить съемочную команду. Через пустыню к мечети подъехал черный внедорожник, похожий на грузовик. А вдруг это военный автомобиль? Из-за его мрачной расцветки все вдруг почувствовали, что их ждет что-то страшное. Не дай бог у них будут еще смерти…
Машина остановилась на мощеной дорожке. Двигатель по-прежнему тарахтел. В тусклом свете луны они разглядели, как медленно опускается стекло, и перепугались, что сейчас из него покажется дуло винтовки. Прятаться им было некуда.
– Мистер Эрвин Тофлер? – крикнул мужской голос.
– Да, это я… – Оттеснив остальных, Тофлер вышел вперед.
– Какая удача, что вы оказались снаружи в такой час! Вам срочная телеграмма из Америки.
– Телеграмма?
– Да. Нам было поручено доставить ее вам незамедлительно, – сказал курьер на беглом английском.
Облегчение, что это не военные, быстро сменилось напряженностью иного характера. Телеграмма? Из Америки? Доставить незамедлительно?
– Прошу прощения, но нет ли у вас на руках какого-нибудь удостоверения личности, мистер Тофлер?
Было как-то глупо слышать этот вопрос в такой час. Б
Тофлер вскрыл конверт и извлек из него лист бумаги. Попытался прочесть текст под лунным светом, однако ничего не смог разглядеть и взял из рук Уокиншоу фонарик.
– Помяни черта, и он тут как тут… Ричард, это от твоей любимой полиции Лос-Анджелеса.
Но, прочитав телеграмму, Тофлер изменился в лице. Сзади было слышно, как уезжает автомобиль курьера. Уокиншоу уже собирался что-то сказать, как в очередной раз раздался металлический звук. Кто-то открывал Красный коридор! Все разом перевели взгляд на дверь и толпой переместились к ней.
Металлический скрежет прекратился, и дверь приоткрылась внутрь. Всем пришла в голову мысль, что надо бы помочь, однако в конечном счете никто так и не сдвинулся с места. Их сковал какой-то необъяснимый ужас. Они не понимали, как вести себя с Леоной и как вообще относиться к этой ситуации.
Тяжелая дверь скрылась в темноте. Проход в мрачную пещеру, из которой доносились крики Кэрол, был открыт.
– Добрый вечер, джентльмены, – послышался неразборчивый голос Леоны.
Перед ними появился силуэт в белом неглиже. Леона улыбалась.
– Леона, где Кэрол? – спросил Тофлер с порога.
– Кэрол?.. Какая Кэрол? – невинно удивилась Леона. Все продолжали молчать. Да что с ней такое? Если это была шутка, то очень странная.
– Кэрол Дарнелл!
– А-а, эта Кэрол… Не знаю.
– Что это у тебя за пятно на одежде? – спросил Уокиншоу и приблизился к ней. Тофлер тоже подошел ближе.
– Пятно? Ах, это…
Уокиншоу резко присел на корточки и, потрогав потемневшую ткань, понюхал пальцы. Тофлер направил на него фонарик.
– Кровь, – объявил Уокиншоу.
Пятно и впрямь было красного цвета. Оливер и Джойс с недоверчивым видом присели на корточки перед Леоной и сделали то же самое, что и оператор-постановщик. Похоже, актрису это позабавило, потому что она громко расхохоталась.
Их молчание говорило о том, что Уокиншоу не обманывал. И Оливер, и Джойс весьма положительно относились к Леоне, однако им нечего было сказать в ее защиту. Тофлер, который обычно чуть ли не боготворил ее, стоял абсолютно неподвижно.
Однако на этом расследование Уокиншоу не кончилось. Он бесцеремонно схватил Леону за подбородок.
– Глядите, коллеги. На лице у нее тоже кровь.
Уокиншоу уже не скрывал своей враждебности к ней. Оливер и Берт подошли ближе и тоже осмотрели ее. У Леоны действительно было что-то на щеке и справа от губ. Схватив у Тофлера фонарик, Уокиншоу направил свет ей в лицо, отчего она зажмурилась и вся сжалась. Теперь было точно видно, что пятна красные.
– Прекратите! – возмутилась Леона. Однако силы в ее голосе не чувствовалось, она была не похожа на саму себя. – Что вы себе позволяете! Еще и в такой-то час…
Не обращая никакого внимания на ее протесты, Уокиншоу осветил все ее неглиже. Оно также было испачкано ярко-красными пятнами.
Леона слабо вскрикнула, когда оператор-постановщик схватил ее за запястье и поднял его на уровень лица. Вся ее ладонь была в липкой крови.
– Оливер, помоги-ка. Приподними другую руку, – скомандовал Уокиншоу. Похоже, теперь лидерство полностью перешло к нему.
Оливер тоже схватил Леону, а Уокиншоу нетерпеливо осветил вторую ее ладонь. Она тоже была красной.
– Ну хватит уже! Вы чего такие серьезные? Давайте лучше веселиться! – радостно воскликнула Леона. Сейчас уже всем было очевидно, что она в неадекватном состоянии.
– Ты что сделала, Леона? Откуда кровь? – В голосе Оливера слышалось страшное разочарование. – Сейчас же отвечай. Если не сможешь объясниться, то я тебе не завидую.
На свою беду, Леона не выказала к его вопросу ни малейшего интереса. Она блуждала пустыми глазами по сторонам и медленно двигала головой.
– Ты что, пьяна? Приди в себя! – продолжал пытать ее Оливер. – Нет, это без толку… Наша звезда не в себе.
– Она больше не наша звезда, – отрезал Уокиншоу. – Для нее все кончено. И не только в «Саломее». Вряд ли она появится еще хоть в одном фильме, если с Кэрол что-то случилось. На этот раз ей не увильнуть.
Затаив дыхание, все слушали зловещие слова Уокиншоу.
– Оливер, Эрвин, держите ее и ни в коем случае не дайте ей убежать. Тот, у кого ключи от автомобилей, пусть не спускает с них глаз. Не дай бог она улизнет отсюда. Хуже будет, только если она в придачу спустит шины на оставшихся машинах… Всё, идем в коридор, будем вместе искать Кэрол! Помощников прошу не отставать.
Едва не пустившись в бег, Уокиншоу громко спустился по каменным ступеням и направился в Красный коридор. За ним следовали двое операторов, солдаты и палачи; позади них – Оливер и Тофлер, схватившие Леону за руки. Замыкал процессию Берт.
Они еще не прошли и трети пути, когда Уокиншоу приглушенно вскрикнул. В коридоре витал запах крови.
– Боже правый! – заорал оператор-постановщик, направив фонарик вперед. На полу виднелось нечто вроде окровавленного платья.
Подбежав к багровому объекту, Уокиншоу сел на корточки сбоку. Теперь шедшим позади было видно, что это тело. Когда оператор-постановщик медленно перевернул его на спину, все поняли, что их худшие опасения сбылись. Грудь и талия Кэрол были так окровавлены, что было невозможно разобрать первоначальный цвет ее одежды.
Все застыли как вкопанные. Уокиншоу и Джек Дэвис были настолько потрясены, увидев лицо Кэрол, что даже присели на пол. Ее труп можно было опознать по одежде, телосложению, рукам, пальцам, прическе – по чему угодно, но никак не по лицу. В нем уже не угадывалось прежней Кэрол. Уокиншоу единожды осветил его фонариком, но больше этого не делал.
На щеках и лбу Кэрол были бесчисленные раны от ножа. От созерцания безумного почерка убийцы мужчины тряслись от страха и не могли вымолвить ни слова.
– Кэрол… – пробормотал Уокиншоу дрожащим голосом. Не глядя на ее лицо, он медленно дотронулся костяшками пальцев до ее шеи. На ощупь ее кожа напоминала резину – она все еще была мягкой, но уже остыла и понемногу начинала твердеть.
– Бедняжка, она уже холодеет… Да как ты только посмела… Как ты только посмела сделать такое с живым человеком! – взорвался Уокиншоу, и его громкий крик эхом прокатился по коридору. Он подскочил, словно его хлестнули, и размашистым шагом направился назад, оттолкнув преграждавших ему путь Джона Трэвиса и Сэма Ходжеса.
Найдя Леону в толпе, он встал посреди коридора во весь рост. Ее ноги подкашивались, и она наверняка упала бы на пол, если б Оливер и Тофлер не держали ее по бокам.
– Смотри туда, Леона! – заорал Уокиншоу, указав пальцем на окровавленную Кэрол. Леона одурманенными глазами уставилась в пустоту. – Смотри!
Он дернул актрису за ворот неглиже так сильно, что послышался треск ткани, и схватил ее за шею. Леона вскрикнула.
– Иди сюда и смотри! Если в тебе есть хоть что-то человеческое…
Резко развернув Леону, он подвел ее к трупу. Под угрожающим взглядом Уокиншоу Тофлер и Баррет невольно отпустили руки.
– Посмотри, что ты сделала! Ты – настоящее чудовище!
Внезапно он со всей силы ударил ее кулаком по лицу. Взвыв, Леона рухнула на каменный пол.
Тофлер и Баррет сорвались с места. Оливер схватил тяжело дышащего Уокиншоу со спины, а Тофлер обездвижил его руки спереди.
– Ты что творишь?! Только что ты ударил женщину! – закричал режиссер.
– И что с того, что она женщина? Посмотри, что она сделала! Она даже не человек. Дьявол с Востока!
– Еще не доказано, что это Леона, – сказал Оливер.
– Вы говорите так, потому что ничего не знаете про нее. А вот у меня есть информация об этой ведьме, которую вы пока не слышали! – кричал Уокиншоу, показывая пальцем на Леону.
– Ричард, не забывай про манеры. Веди себя как джентльмен, – сказал Тофлер. Они с Оливером чувствовали, что Уокиншоу сопротивляется уже меньше.
– Ладно, отпусти меня, Оливер. Джек, можешь помочь ей, но будь все время начеку! Эта красотка легко перережет тебе горло во сне… Значит, говоришь, чтобы я вел себя как джентльмен? Эрвин, все это случилось именно потому, что ты строил из себя джентльмена! Но со мной такой фокус не пройдет. Лучше бы тебе не думать о том, что перед тобой женщина. Она – кровожадный зверь. Вы же все видели, как она превращается в животное, видя смерть человека!
Леона ничего не говорила. Она едва не падала в обморок в руках Джека Дэвиса. Из уголка губ у нее стекала на подбородок кровь, смешанная со слюной.
– Что ж, ситуация принимает безумный оборот… Давайте отведем Леону в комнату и уложим на кровать. Ричард, тебе надо успокоиться. А с Кэрол… Ничего не поделаешь, придется пока оставить ее здесь, – сказал режиссер.
– Тут лежит нож! – крикнул Пол Гейтвуд, стоявший в нескольких ярдах от трупа Кэрол. Его лезвие и рукоятка были измазаны в темной вязкой крови.
– Черт побери, что за ад здесь творится? – простонал Тофлер сквозь стиснутые зубы. – Пол, не трогай его голыми руками. Оберни его в носовой платок и подбери.
Держа в носовом платке предполагаемое орудие убийства Кэрол Дарнелл, Уокиншоу хорошенько его осмотрел:
– Даже рукоятка заляпана кровью. Будь здесь полицейские, наверняка смогли бы доказать, что группа крови такая же, как у Кэрол, и что Леона оставила на ноже кучу отпечатков пальцев.
Леона с обреченным видом сидела на кровати и бегала глазами по комнате. По дороге сюда они разбудили Винсента Монтгомери, который все это время мирно спал у себя, а заодно принесли четыре керосиновые лампы и все стулья, что были в Красном флигеле.
– Типичное состояние для убийцы, которая обожает лишать человека жизни. Она приходит в экстаз от осознания, что преступает все границы морали. А сразу после у нее наступает опустошение.
– Нет. Она под кайфом, – сказал Тофлер. – Я уже давно заметил, что она подсела на вещества. Но скажу честно, я закрывал на это глаза из благих побуждений. Иногда она выдает перед камерой просто невероятную игру; в такие моменты кажется, будто ею движут какие-то нечеловеческие силы. Со временем я начал догадываться, что за этим стоит какой-то наркотик или даже несколько. Конечно, это непозволительно, но в конечном счете ее испорченность оставляет Голливуд в выигрыше.
– Она не приносит пользы Голливуду.
– Потому что она японка?
– Отнюдь, я имею в виду… – начал Уокиншоу, однако Тофлер поднял руку:
– Ну всё, хватит. Я тоже американец и хорошо знаю, как наши соотечественники тоскуют по ушедшим временам. Когда-то у нас в Голливуде был гений по имени Брюс Ли, игравший харизматичных второстепенных героев. Будь он до сих пор жив, стал бы уже первой в Голливуде суперзвездой из Азии. Какое, должно быть, облегчение для наших актеров, что его больше нет… То же можно сказать и про Леону. Ее воспринимают как иностранную гостью, которую берут в фильмы чисто для разнообразия. Но если б она продолжила в том же духе, то стала бы настоящей звездой, покруче многих наших актрис. И вот сейчас она тоже сходит с дистанции… Хотя, может, дело в нас? Ведь на самом деле мы не хотим, чтобы суперзвездами становились цветные.
– Леона сама загнала себя в эту ситуацию. К нашим убеждениям это не имеет никакого отношения. Так, говоришь, она под кайфом? И какой же наркотик так сильно ее одурманил?
– Дело не только в них. В последнее время у нее еще и тяжелая бессонница. Но с таким характером, как у нее, она ни за что не будет рассказывать об этом окружающим. Это я точно знаю.
– При чем тут бессонница? – снова повысил голос раздраженный Уокиншоу.
– Судя по ее поведению, она выпила снотворное либо транквилизаторы. Триазолам, опталидон или мепробамат либо сочетание нескольких из них. Плюс, вероятно, немного кислоты. От этой мешанины она и вылезла из кровати. Как только эффект спадет, перед нами будет прежняя Леона.
– Нормальный человек не потеряет себя от веществ настолько сильно. Взгляни на нее, она же совсем помешалась. У нее точно какое-то психическое расстройство.
Помолчав, Тофлер кивнул.
– Возможно. Мне тоже следовало задуматься… Не знал, что ее состояние стало настолько серьезным, поэтому и не заводил с ней разговор об этом. Наверное, и в кадре она плачет и трясется в конвульсиях от кислоты. На женщин наркотики могут оказывать такое действие, о котором мы даже не подозреваем. Слышал, что некоторые из них прибегают к таким способам введения, при которых эффект гораздо сильнее обычного… Возможно, она уже никогда не сможет твердо встать на ноги. Но и в таком случае мы должны быть ей благодарны. Она была готова на все ради успеха нашего фильма. В какой-то мере благодаря ей мы тоже приобрели какой-никакой вес.
– Она делала это ради собственной славы и своей страны. Не ради нас.
– Мы переливаем из пустого в порожнее. Что ты намерен делать дальше?
– Эрвин, каким бы ловким дельцом ты ни был, неужели ты собрался продолжать съемки «Саломеи» с Леоной Мацудзаки?..
– Но есть ли в Голливуде другая актриса, способная воплотить на экране Саломею?
– Ты серьезно хочешь и дальше ее снимать?.. – вытаращился Уокиншоу.
– Не я, а наша компания.
Оператор-постановщик всплеснул руками.
– Тебе не кажется, что следовало бы спросить и мнения присяжных? Только послушайте, наш гениальный режиссер собрался оставить убийцу в главной роли… Будь у нее склонность к нимфомании, я бы еще закрыл глаза. Но она – садистка, убивающая людей во имя удовольствия!
– Пока это не доказано. Приговор в американском зале суда еще не вынесен.
– Американский зал суда – это не проблема. Для нас важен здешний зал суда.
– У тебя мания, Ричард.
– Верно. Мания справедливости.
– Говори прямо: чего ты хочешь?
– Моя позиция проста. Я не буду работать бок о бок с убийцей. Вот и всё.
– Даже хотя ее вина не доказана? Ты намеренно губишь шедевр, который должен войти в историю киномюзиклов Америки…
– А что, без Леоны нам шедевр не снять?
– Ну конечно! Без Элизабет Тейлор не получилось бы «Клеопатры». «Ле-Ман» не стал бы хитом без Стива Маккуина. Не было бы Джина Келли, и «Американец в Париже» пошел бы насмарку. Все эти фильмы стали нетленной классикой благодаря им. Даже в нашей ситуации режиссер обязан довести это произведение до совершенства, потому что он должен остаться в памяти многих поколений. Как же нам снимать «Саломею» без Леоны?
– Риски слишком велики. И пока что она не настолько уж большая фигура. Тоже мне, сравнил ее с Тейлор в шестидесятые… И потом, даже Тейлор уволили бы из «Клеопатры», окажись она убийцей.
– Убивала Леона или нет, должен решать суд. Сейчас ее вина не доказана, так что и для всего мира она невиновна.
– Ну все, Эрвин, ты напросился… Пусть Оливер – хотя нет, лучше Берт – будет нам судьей.
– Ты будто собрался устраивать суд над ведьмами.
– Не переживайте, я не стану поддерживать Леону, потому что мы оба из Азии. Я уже давным-давно образцовый американский гражданин, – заверил Берт.
– Думаю, что Оливеру тоже хочется многое сказать, – сказал Уокиншоу. – Прокурором буду я, а адвокатом этой ведьмы – блистательный Эрвин Тофлер, зеркало нашего шоу-бизнеса. Все остальные будут присяжными. Есть возражения?.. В таком случае я, как прокурор, требую представить общественности телеграмму от полиции Лос-Анджелеса. Ту самую, что Эрвин положил во внутренний карман пиджака.
Присутствующие синхронно перевели взгляд на Тофлера. Режиссеру явно было некомфортно. Даже в свете керосиновых ламп было заметно, как его лицо побледнело.
– Зачем? Она не имеет никакого отношения к нашему делу, – замямлил Тофлер, не ожидавший такого натиска.
– Имеет она к нему отношение или нет, решит суд, – отрезал Уокиншоу. – Тебе приходит срочная телеграмма посреди ночи – значит, это вопрос крайней важности. И потом, разве она адресована лично тебе? Ты лишь принял ее от имени нашей съемочной группы. Мы тоже имеем право ее прочесть.
– Нет, это телеграмма частного характера. От друга со студенческой скамьи, он работает в полиции…
– Завязывайте со своими отмазками, господин режиссер. А если это и впрямь так, то лучше тебе доказать это прямо сейчас и дать нам на нее взглянуть.
Тофлера явно загнали в угол.
– Это нарушение частной жизни…
– Чьей? Твоей? Леоны?
Сложив руки за спиной, режиссер принялся расхаживать туда-сюда. Оливер и Берт ничего не говорили и ждали.
– Ну хорошо. Не моей. Леоны, – объявил Тофлер, прекратив ходить. – Однако и у обвиняемой есть права. Я не обязан раскрывать улики, которые поставят ее в явно неблагоприятное положение.
Уокиншоу насмешливо хмыкнул.
– Зависит от того, что это за вещь. Если это серьезная улика, могущая повлиять на решение суда, то укрывать ее равносильно преступлению. Но пора бы спросить мнения судьи и присяжных.
– По поводу этой улики? – спросил Берт.
– Думаю, с учетом сложившейся ситуации этот вопрос нужно решать в нашем зале суда коллективно.
– Хорошо. Джек, ты требуешь представить суду улику из кармана Тофлера?
– Требую, – незамедлительно ответил тот.
– А ты, Винс?
– Полагаю, без этой телеграммы вынести вердикт невозможно.
– Принято. Оливер, хочешь высказаться?
– Нет, спасибо. Предлагаю просто проголосовать большинством.
– Хорошо. Те, кто хочет увидеть телеграмму, поднимите руку.
Все, кроме Леоны и Тофлера, подняли руки.
– Что ж, результат очевиден. Извини, Эрвин, но я тоже присоединюсь к остальным, – сказал судья.
Секунд десять Эрвин Тофлер молча стоял. Наконец он заговорил:
– Я не хочу повторять одно и то же, как заезженная пластинка. Однако я сомневаюсь в легитимности этого судебного процесса и самого суда. Во-первых, мы не какое-то сборище людей разных профессий. Нас объединяет общая цель – снять «Саломею» и привести ее к успеху. Мешать съемкам в погоне за фантомом справедливости – все равно что ставить телегу впереди лошади. Мы обесцениваем собственную же работу.
Во-вторых, мы пытаемся прийти к заключению, опираясь исключительно на косвенные улики. Никто не видел собственными глазами, как Леона убивала Кэрол. И не факт, что найденный в коридоре нож стал орудием убийства.
Уокиншоу положил массивный нож в носовом платке на кровать Леоны. Сама актриса апатично сидела на противоположном краю кровати возле Джойса Изнера.
– Не доказано ни то, что кровь на ноже принадлежит Кэрол, ни то, что отпечатки пальцев на нем оставила Леона. И тем не менее вы намерены объявить талантливую актрису убийцей и навечно изгнать ее из киноиндустрии…
– Так ведь ты сам наложил вето на судебную экспертизу, Эрвин. Хватит, нам ясен твой посыл – нельзя ни под каким предлогом забывать, что мы одна команда. Будем держать это в уме. А теперь покажи нам телеграмму.
Уокиншоу протянул руку. Тофлеру не оставалось ничего, кроме как неохотно запустить руку за лацкан пиджака. На его лице, однако, читалось удовлетворение, словно он говорил: «Я сделал все, что мог». Уокиншоу моментально выдернул у него конверт и, нетерпеливо вынув лист бумаги, подался вперед, так, чтобы на текст падал свет лампы.
Когда он дочитал, на его лице отразилось удовлетворение человека, в руках которого была безоговорочная победа. Его движения становились все более расслабленными. Он явно волновался и одновременно наслаждался, подбирая слова для описания этой приятной победы.
– Что ж, оно того стоило, коллеги. Насколько бы вы ни симпатизировали японцам, ознакомившись с этой телеграммой, вы призн
Драматичным жестом он почтительно передал телеграмму Берту. Тот достал очки из кармана и, надев их, поднес бумагу к свету керосиновой лампы. Молча прочитав ее, тоже изменился в лице. Прошло некоторое время, прежде чем он заговорил.
– Это ужасно, коллеги, – сказал Берт с болью в голосе. – Сейчас мы с вами наблюдаем пример того, как редкий талант оказывается безумным гением. Думаю, в свете открывшегося нам будет справедливо сказать, что она заслуживает забвения во тьме.
– Я даже не ожидал, что у нас будут настолько безупречные доказательства. Но мне тоже невероятно грустно… Ну что ж, Берт, зачитай нам телеграмму.
– «В доме Леоны Мацудзаки обнаружены четыре трупа младенцев в сосудах. У всех вырваны мягкие ткани на задней стороне шеи и выпущена кровь. По результатам оперативного исследования установлено, что трупы принадлежат ребенку супругов Диего, ребенку супругов Бейнс, внучке Ларри Говарда и ребенку супругов Макдональд. На основании этого полиция Лос-Анджелеса установила, что похищения и убийства младенцев совершены Леоной Мацудзаки. Немедленно выезжаем к вам для ареста. Просим вас взять ее под охрану».
Дочитав, Берт выпрямился, положил очки в футляр и чуть трясущимися руками опустил его в нагрудный карман. Телеграмму в конверте он протянул обратно Уокиншоу, а тот, в свою очередь, отдал ее Тофлеру. Но даже после того, как режиссер засунул конверт обратно в карман, никто не открывал рта.
В странном зале суда еще долго стояла жуткая тишина. Казалось, они вернулись в эпоху, когда люди еще не придумали языки. Снаружи понемногу отступала ночь. Земля двигалась вокруг собственной оси медленнее минутной стрелки и исправнее самых точных шестеренок. Людям, вершившим суд над одним человеком, казалось, что они слышат тихий скрип вращения этого огромного шара.
Казалось, они попали в какой-то бесконечный вакуум, однако внезапно его нарушил чей-то тихий плач. Обратившись в слух, все посмотрели на Леону. Она сидела на кровати, свесив голову, но было не похоже, что плакала она.
– Это я… – послышалось сквозь плач. Все разом перевели взгляд на Джима Бейнса. – Я уважал Леону. Восхищался ее изящными движениями, воздушной походкой, пластичностью… Мне так нравился ее несгибаемый характер, теплая улыбка, интеллигентность, неукротимая натура… Теперь же я чувствую себя жестоко обманутым. Оказывается, она просто больная и вся ее необычность была лишь плодом наркотиков. Понятно, что она хотела оправдать надежды окружающих…
Джим на некоторое время умолк, погрузившись в размышления. Затем продолжил:
– Мы даже и не подозревали, что она настолько безвольна. Подсела на вещества и уже не смогла с них слезть… – Он достал носовой платок и промокнул им глаза и лицо. – Но все это уже не важно. Я никогда не прощу ее. Именно потому, что я так ее уважал, теперь я всей душой ее ненавижу. Если б сейчас, на этом самом месте, решалось, сжечь ли ее на костре, я бы точно проголосовал за. Не говоря уже о том, что она убила моего сына. Моего новорожденного ребенка, которого я так любил, которого моя жена так нежно прижимала к груди… Да такого человека – если ее вообще можно назвать им – даже четвертовать недостаточно!
Речь Джима оборвалась, и в комнате повисла тишина. Даже Уокиншоу и Тофлер, которые обычно говорили больше остальных, словно забыли родной язык.
– Черт побери, да что же это за чертовщина такая? Неужели Леона на самом деле вампирша? – пробормотал Винсент Монтгомери. Теперь, когда Иоанн и Иродиада были мертвы, а главную героиню обвиняли в преступлении, он был последним главным актером.
– Неужели такие люди действительно существуют? Уже двадцать первый век на пороге! – сказал Сэм Ходжес, игравший палача.
– Она принадлежит к особой породе. Не такой, как мы, – снова заговорил Уокиншоу впервые за долгое время. Сейчас он был абсолютным победителем.
– Может, в Азии все еще есть такие люди? – сказал Дэнни Фишер.
– Нет, я имел в виду кое-что другое. Слышали когда-нибудь про семью Калликак? По-моему, сейчас будет совсем не лишним рассказать про них…
Возможно, какие-то моменты я помню неточно. Если будут ошибки в цифрах, покорно прошу простить меня. А история такая. В интернат для слабоумных в Нью-Джерси поступила одна девочка. Психолог, заинтересовавшийся ее диагнозом, досконально исследовал ее жизнь и родословную. Наконец он вышел на человека по имени Мартин Калликак, сражавшегося в Войне за независимость. С него он и прослеживал ее род. На фронте Калликак изнасиловал слабоумную женщину, и та родила от него ребенка. Психолог составил список всех потомков Калликака от связи с умственно отсталой женщиной. Всего их было четыреста восемьдесят, и только сорок шесть из них – меньше десяти процентов – были честными людьми. Остальные же стали преступниками или проститутками.
После демобилизации Мартин Калликак вступил в законный брак с другой женщиной. Потомков от их союза было четыреста девяносто шесть. Врач тщательно исследовал их биографии и в результате обнаружился поразительный факт: из четырехсот девяноста шести человек лишь трое вели непотребную жизнь. Все остальные были медиками, юристами, судьями, педагогами или предпринимателями. Это служило доказательством того, что дурная кровь передается по наследству.
Конечно же, все это я говорю применительно к Леоне. Ее отец шотландец. Есть у меня приятель, много знающий о японском шоу-бизнесе. По моей просьбе он провел небольшое расследование – и выяснил, что ее отец тоже был извращенным убийцей. Живя в Шотландии, он похитил беззащитную девочку, убил ее, расчленил и замуровал в стене собственного дома.
Вокруг поднялась суматоха.
– Однако и это не всё. С окончанием Второй мировой он перебрался в Японию, но и там забавлялся тем, что похищал сирот, убивал их и делал из них чучела у себя в подвале[356].
Все в ужасе вскрикнули и стали переглядываться.
– Волосы встают дыбом, правда? Возможно, вы заподозрили, что я все это выдумал. Однако это чистейшая правда. Можете сами спросить у Леоны. У нас есть немного времени, прежде чем она будет передана в руки полиции… Думаю, теперь вы поняли, почему я сослался на историю Калликаков. Леона явно унаследовала отцовские гены. С той разницей, что ее отец жил не в годы Войны за независимость, а совсем недавно.
– И что случилось с ее отцом? Его отправили в психбольницу? – спросил Оливер. Уокиншоу медленно покачал головой.
– Отнюдь.
– Тогда что же?
– Конечно, это просто слух, никто точно ничего не знает… Но, говорят, его убили.
Послышались напуганные голоса.
– Кто? – спросил Винсент.
– Мать Леоны.
От этой шокирующей информации все вновь всполошились.
– Вот это скандал! – воскликнул Адольф Мейер. – Если написать об этом книгу, она точно станет бестселлером.
Уокиншоу спокойно кивнул. Посчитав, что его речь произвела на всех глубокое впечатление, он не стал продолжать.
– Я страшно разочарован, – заговорил Берт. – Все мы любили ее талант, красоту и живой характер. Поначалу она заинтересовала меня, поскольку тоже была из Азии, но в какой-то момент я забыл об этом. Она была из тех актрис, кто появляется на горизонте раз в десять лет. Блестяще играла, умела и петь, и танцевать – равных ей в Голливуде не было. Жаль, что из-за такого скандала ее звезда угаснет… Вряд ли ей отмыться от такого. Все, что ее ждет по возвращении в Лос-Анджелес, – это газовая камера в Сан-Квентине[357]. Подумать только, впервые в истории будут казнить голливудскую звезду! Скандал будет покруче убийства Кеннеди… И все же давайте подумаем. Должны ли мы молча толкать такую талантливую актрису навстречу ее судьбе? Может, нам следует что-то сделать для нее?
– Нет, – моментально ответил Уокиншоу. – Это заслуженное воздаяние за ее поступки. Милосердие с нашей стороны состоит в том, что мы не будем самолично привязывать ее к кресту, обливать бензином и поджигать.
Только сейчас все заметили, что комната начала окрашиваться в тусклые краски рассвета. Керосиновые лампы светили не очень ярко, но сейчас все вокруг было хорошо видно и без них.
Собравшимся в комнате казалось, что выжженная пустыня раскинулась не только вокруг, но и внутри них самих. Незаметно для всех Леона, молчавшая все это время, свалилась на кровать лицом вниз. Было непонятно, спит она или нет.
– До сих пор мы уважали ее как талантливую актрису и исполнительницу главной роли, – заговорил Берт. – А сейчас все разом перевернулось с ног на голову, и мы обращаемся с ней как с животным. От этого мне крайне неловко. В любом случае нервы у нее на взводе, она измождена. Как джентльмены, мы должны…
– Мы в таком же состоянии. Она преступница, и какие бы смягчающие обстоятельства ни нашлись, ее все равно ждет смертная казнь. Она зашла слишком далеко. – Сказав это, Уокиншоу начал расхаживать по узкому пространству перед стульями. – Даже если маньяк – знаменитость или потомок европейских аристократов, нельзя освобождать его от веревки, газа или смертельной инъекции за убийство. Его общественное положение никак не уменьшит горе родственников жертвы.
Внезапно Уокиншоу прекратил ходить. Его взгляд сосредоточился на полу в одной точке. Затем он попытался протиснуться между стульями Майкла Бэрри и Перри Боно, и те слегка подвинулись и отклонились.
– Питер, подай-ка мне свой фонарик.
Взяв его, Уокиншоу посветил на пол в углу, куда лучи с улицы не доходили. Присел на корточки и начал ощупывать пол. Все устало смотрели в его сторону. Среди них он один фонтанировал деятельной энергией.
Уокиншоу поднялся и направил свет фонарика на потолок, где располагался проход в башню. Внутри квадратного отверстия виднелся серый люк – тот самый, что не открывался. С места, где все сидели, им не было заметно ничего подозрительного наверху, поэтому они не понимали, что так взбудоражило Уокиншоу.
Запихнув фонарик в карман пиджака, оператор-постановщик стал взбираться по металлической лестнице на глазах у коллег. После того как его голова исчезла в темной нише, он снова достал фонарик и тщательно обследовал углубление. Снова положив фонарик в карман, начал надавливать на люк. Ничего не выходило, поэтому он поднялся на одну ступеньку вверх и принялся изо всех сил давить в люк плечом.
– Сэм, подсоби-ка… Еще немного, и он откроется.
Все недоуменно смотрели на Уокиншоу, гадая, что же должно произойти, когда люк откроется. Тофлер сидел, опершись подбородком о спинку стула впереди и не имея никакого желания что-либо говорить.
Пройдя через толпу, Сэм Ходжес подошел к стене и неспешно поднялся по лестнице. Его мускулам вполне можно было позавидовать – когда-то ему даже доводилось бороться за титул Мистера Америки. Когда он встал на одну ступень с Уокиншоу, все заволновались, что лестница может обрушиться.
Вдвоем они просунули головы в темное углубление под потолком. Снизу было видно, как после команды Уокиншоу они изо всех сил напряглись, пытаясь открыть люк. Для всех остальных было загадкой, почему оператор-постановщик так заинтересовался потолком.
– Что там такое, Перри? – спросил Тофлер реквизитора. Кажется, никто из присутствующих не был подавлен так сильно, как он. Точно так же, как Уокиншоу, Перри Боно присел на корточки возле лестницы и тщательно ощупывал пол.
– Точно не знаю, но тут черное пятно. Видно не очень хорошо, но это может быть и кровь…
При этих словах все напряглись. Тут сверху раздался крик Уокиншоу:
– Есть!
Благодаря помощи Сэма проход в неприступную башню Красного флигеля был открыт.
Нетерпеливо взобравшись по лестнице, Уокиншоу снова зажег фонарик и принялся светить им в башне.
– Господи помилуй! – закричал он в таком ужасе, что все повскакивали со стульев.
Ноги Уокиншоу медленно поднялись по трем последним ступенькам, а затем все его тело исчезло в проходе наверху. Дальше была очередь Сэма. Тот тоже поднялся по лестнице и остановился посередине люка.
– Господи! – издал он такой же крик.
Словно подстегнутые этим голосом, люди снизу гурьбой переместились к лестнице. Тут до них долетел голос Уокиншоу:
– Сторожите Леону! Ни в коем случае не дайте ей сбежать!
Ллойд Фарлоу и Джон Трэвис подошли обратно к Леоне, в ступоре лежавшей на кровати.
Единственным человеком, который так и не встал, был Эрвин Тофлер. Он съехал на краешек сиденья и облокотился о спинку стула, всем своим видом показывая, как ему все это надоело.
– Эрвин!
Его надежды на спокойствие разбились вдребезги, когда кто-то громко позвал его. Все уставились на режиссера, поэтому не подняться он не мог. Протолкнувшись сквозь толпу, Тофлер тоже подошел к лестнице у стены и посмотрел наверх. В темноте виднелось бледное, перекошенное лицо Уокиншоу. Его губы судорожно двигались. Тофлер уже подумал, что с ним что-то случилось, как Уокиншоу наконец заговорил:
– Двое пропавших продюсеров нашлись. Стив Хант и Дэнни Джексон.
– Что?! – воскликнул Тофлер. – Так они…
Уокиншоу покачал головой.
– Убиты. И самым что ни на есть ужасающим образом. Угадаешь каким? – Голос Уокиншоу подрагивал то ли от злости, то ли от ужаса. – У них высосали кровь. А одному из них вскрыли грудную клетку, разрезали сердце и выпили из него кровь. Поднимайся, посмотришь сам.
Не в силах что-либо вымолвить, Тофлер стоял, схватившись за нижнюю ступеньку лестницы.
Тофлер поднялся в башню, где его ждали Уокиншоу и Сэм Ходжес. С обзорной площадки в комнату проникал бледноватый свет.
– Сцена из ада… Прямо как съемочная площадка для твоего нового фильма ужасов.
– Хорроры – не моя сфера интересов, – негромко ответил Тофлер.
Как только режиссер вошел в комнату, его лицо исказилось от омерзения. Внутри стоял тошнотворный запах.
– Смотри. – Уокиншоу поднял фонарик. Кружок света побежал по полу, заваленному каким-то хламом, и остановился на человеке, лежавшем у стены лицом вверх.
За долгое время труп почернел, но все же не разложился. Его седые волосы были покрыты пылью. Веки были закрыты, между губами виднелись зубы, также испачканные в темной пыли. Щеки и глаза ввалились, кожа плотно обтягивала череп, из-за чего нос особенно сильно выдавался вперед.
– Это Стив? – простонал Тофлер. Он хорошо знал продюсера «Саломеи», пару раз они вместе обедали и выходили в море под парусом. Однако сейчас режиссер не сразу понял, что перед ним Стив, поскольку изменился он практически до неузнаваемости.
Стив Хант был человеком крупным – и в высоту, и в ширину. С такими габаритами его можно было легко заметить посреди банкетного зала. Однако сейчас перед ними лежала высохшая мумия.
– Да как так-то… – вновь простонал Тофлер. Уокиншоу больше уже ничего не говорил; дрожащими руками он медленно убрал фонарик от лица Ханта.
На Ханте, который всегда хорошо одевался, была белая рубашка. Судя по тому, что ее воротничок сохранил белизну, на момент убийства она была чистой. Остальная ее часть потемнела от пыли и затвердевшей крови. Спереди рубашка была широко распахнута, являя взору ужасающее зрелище. Фонарик остановился на темной дыре шириной в десять дюймов, зиявшей под сломанными ребрами Ханта.
Не отводя фонарика, Уокиншоу бесстрашно подошел к трупу.
– Иди сюда, Эрвин, – подозвал он его со злобой в голосе. Тофлер тоже приблизился к Ханту. – Видишь сердце?
– Вот это? – недоверчиво спросил Тофлер.
– Да.
Посмотрев, куда указывал Уокиншоу, режиссер содрогнулся от ужаса. На животе Ханта лежал плоский объект, напоминавший засохшую пиццу. Теперь стало понятно, почему его грудная клетка выглядела как пещера.
– Его извлекли и разрезали надвое. Понял, что с ним сделали?
Тофлер едва заметно помотал головой.
– Из него выпили всю кровь. Выглядит так, будто его даже изнутри облизали… Хотя, пожалуй, так и есть. Взгляни.
Присев на корточки, Уокиншоу приоткрыл иссохшее сердце кончиками пальцев и посветил внутрь. От страха у Тофлера затряслись колени и побежали мурашки по всему телу.
– То есть Стива не просто убили? Кто-то проделал у него дыру в груди, достал сердце, разрезал его и выпил из него кровь?
– Именно. Все, как ты сейчас описал.
– Кому и зачем это делать?
– Вампиру? Психу? Да нет, конечно, тут действовал кто-то покруче. Какой-то иной биологический вид, питающийся кровью.
От ужаса Тофлер застыл и никак не мог придумать, что сказать. С затуманенной головой он спросил:
– Ричард, по-твоему, этот вампир…
– Эрвин, кому принадлежит эта комната? Хватит уже, разуй глаза. Кто поспешил ее занять, когда мы только приехали сюда? Из-за кого Кэрол и Винсу пришлось покорно забрать себе оставшиеся комнаты? Кто уверял нас, что люк не открывается?
Тофлер молчал.
– Она чудовищна. В ее жилах течет страшная кровь.
– Ты что же, хочешь сказать, что она вампирша?
– Не знаю. Но своим безумным мозгом Леона вполне может считать себя ею. Вспомни ее сценарий. «Иоанн, я хочу вырезать в твоей груди большую дыру, схватить твое сердце и разрубить его ножом надвое» – именно такие слова она вложила в уста Саломеи. Простое совпадение?
Они развернулись. За спиной у них, возле люка, лежал еще один труп, принадлежавший Дэнни Джексону. Его тело также мумифицировалось.
– Из-за его тела и ящика с инструментами мы и не могли открыть люк. Они лежали прямо поверх него, – негромко сказал Сэм Ходжес, который все это время молча стоял.
– Неужели это правда, Дэнни? – вздохнул Тофлер.
– У него, кстати, шла кровь изо рта.
– Бедняга… Даже не представляю, как его убили, но это был какой-то чудовищный способ. Возможно, если тщательно осмотрим его тело, то обнаружим, что и у него высосали кровь, – сказал Уокиншоу и подошел обратно к люку. – Перри, быстро поднимайся сюда! – Затем он развернулся обратно: – Их постигла почти та же судьба, что и пятерых детей. Тоже убиты и обескровлены. А у Стива еще и сердце вытащили…
Показалась голова Перри Боно. Подойдя к нему, Уокиншоу что-то прошептал ему на ухо. Тот кивнул и быстро спустился обратно.
– А вот и то, что вырезали у Стива. – Уокиншоу осветил фонариком высохший кусок мяса с кожей и фрагментами костей. – И инструменты, которыми совершили этот кровавый ритуал.
По комнате постепенно разливался голубоватый свет. В предрассветном воздухе ощущалась легкая влага. Уже без лампы можно было разглядеть, что посреди кровавой бойни валяются ножи, молоток и пила. От измождения в голове мутилось, и Тофлер сам не заметил, как нахмурился и скривил рот.
– Сейчас я уже могу признаться, что все это время втайне подозревал Леону. Мне и раньше казалось, что у нее не всё в порядке с головой, но я даже не предполагал, что настолько. Подумать только… Да ей даже психушка не поможет.
Тофлер стонал сквозь стиснутые зубы. Сказать ему было нечего. Спустя долгое время он наконец спросил:
– Так какой участи она, по-твоему, заслуживает?
– Лечение имеет смысл, когда человека можно вернуть к нормальной жизни. В случае Леоны это бесполезно. Если не помешать ей, она наверняка будет убивать снова.
– Тогда как быть?
– Она должна быть уничтожена и предана забвению. Такой исход пойдет на благо всем обществу.
– Ты что, совсем свихнулся? Захотел возродить средневековое сжигание на костре?!
– Древние вкладывали в него определенный смысл. Ее ребенку не повезет, если он у нее когда-нибудь будет. Лучше всего не допустить, чтобы ее безумие передалось по наследству… Смотри-ка, да тут еще труп!
Уокиншоу сделал пару шагов в сторону и приподнял брезент под ногами. Тофлер почти вскрикнул.
– Да она устроила здесь массовую резню! – в ужасе сказал Уокиншоу. Из-под ткани показался обезглавленный труп в пижаме, лежащий спиной вверх. Рубашка пропиталась кровью и затвердела, как целлулоид.
– Неужели это…
– Мирандо. Это его кровь просочилась через потолок и закапала на пол внизу. Как удачно, что я ее заметил…
– Господи…
– Сначала Леона сделала это с Майклом Баркли, затем с Мирандо. Она уже не видит разницы между собой и Саломеей. В нее как будто вселился злой дух. А мы и не замечали, что под боком у нас творится самый настоящий ад… Здесь ведь целый день стоит полумрак, как в средневековой темнице. Ночью нет никакого света, кроме керосиновых ламп. Маньячка тщательно все рассчитала и специально устроила свои зверства именно здесь.
Тофлер вновь тягостно вздохнул.
– Плакать хочется… Поверить не могу, зачем ей такое делать? Сейчас она в расцвете сил, получает все, что хочет… Стоит ей потанцевать, как все ахают. Она знала, как заткнуть критиканов, которые только и умеют, что придираться, тогда как сами не способны ничего произвести. При желании Леона могла завоевать Голливуд…
– Хочешь сказать, великий Голливуд капитулировал бы перед этой ужасной японкой?
– Никак не могу взять в толк, зачем ей устраивать такие чудовищные вещи.
– Потому что она – дьявол во плоти. Либо же дьявол поселился в ее голове. Не знаю, как еще это объяснить. В нашем мире действительно обитает тот, чей смысл существования заключен в борьбе с Богом. Так что не надо искать никакой логики в том, что она зверски убивает людей.
Тофлер продолжал стоять, опустив голову.
– Сам подумай, Эрвин: перед нами точная реконструкция пыточной из Средних веков. И это она устраивает в конце двадцатого века! Перед нами наглядное доказательство того, что спустя века и эпохи дьявол живее всех живых. Будь сейчас Средневековье, мы немедленно спустились бы вниз, связали ее и подожгли.
Тофлер ничего не ответил.
– Увы, Джером разделил трагическую судьбу Баркли. Но посмотри сюда… – Уокиншоу слегка оттянул воротник пижамы Мирандо. Плоть в области шеи как будто содрали.
– Хватит… – простонал Тофлер, отводя взгляд.
– Отсюда она, наверное, и хлебала кровь. Мирандо ждало то же самое, что и пятерых детей. Саломея, отрубившая Иоанну голову, чтобы бесконечно целовать его, – сама невинность по сравнению с ней. Зато теперь понятно, почему Леона была так одержима этой ролью. Она просто очень хорошо понимала ее дьявольский образ мышления.
Тофлер стоял без движения. Уже было непонятно, слушал ли он вообще Уокиншоу.
– Она перестала видеть разницу между выдумками и реальностью и отрубила голову Баркли. А затем решила сделать перед камерой то же, что и Саломея, и обезглавила Мирандо. Если б мы не разоблачили ее, то следующей ее жертвой стал бы ты или я. Ты все думал, что я мешаю съемкам, но, возможно, благодаря мне ты едва избежал гибели…
Снова вздохнув, Тофлер хрипло сказал:
– Однако я сделал то, что не доводилось ни одному постановщику до меня, – снял на пленку настоящую Саломею.
– Шутить вздумал, придурок?!
– Она сделала это для меня. И что бы ты ни говорил, я благодарен ей.
– Эрвин…
– Ричард, ты не режиссер. Так что тебе никак не понять, что я чувствую. Такова уж наша порода.
– Ах да, ну конечно! Но, полагаю, даже такой наивный, как ты, уже понял, что из себя представляет Леона. Только попробуй еще хоть раз заикнуться, что будешь снимать «Саломею» с ней!
После паузы Тофлер кивнул, продолжая смотреть вниз:
– Ну, раз дело приняло такой поворот, то с «Саломеей» покончено.
– Ищи Леоне замену.
– На это я говорю «нет». Позавчера я увидел настоящую Саломею. После такого я не буду снимать фальшивые кривляния и ужимки. История «Саломеи» закончена вместе с Леоной, погребена в Мертвом море. Если в «Парамаунте» все равно захотят его снять, пусть ищут другого режиссера.
– Как же легко дьяволу обзавестись поклонниками… – пробормотал Уокиншоу с усмешкой.
Тофлер первым спустился обратно по лестнице. Его коллеги по-прежнему сидели на стульях. Леона лежала на кровати ничком, тихо дыша во сне. В комнате стало уже совсем светло.
– Что там наверху? – спросил Оливер, встав со своего места.
– Форменный ад, – ответил Уокиншоу, спустившийся следом за режиссером.
– Трупы Мирандо и двух безвестно пропавших продюсеров, – пояснил Тофлер. – Можете забраться наверх, если желаете взглянуть на них. Только подождите, пока Сэм спустится.
– А виновата в их смерти ведьма, что спокойно спит вон там… Ну что, Эрвин, может, разъяснишь нам будущее «Саломеи»? Рано или поздно это все равно пришлось бы сделать, – сказал Уокиншоу, положил Тофлеру руку на плечо. – Минутку внимания, коллеги, у режиссера есть важное объявление.
С этими словами он отошел на пару шагов в сторону и, встав спиной к кровати, жестом пригласил его выступить.
– Ну что же… – начал режиссер. Слова никак ему не давались. – Хочу поблагодарить всех вас. Я горжусь вами. Сейчас я чувствую себя как Макартур[358], вернувшийся в родное военное училище после снятия с постов. «Старые солдаты не умирают, они просто тихо исчезают», – так он говорил.
Никто не издавал ни звука, чувствуя приближение чего-то нехорошего.
– Эрвин, ты это к чему?.. – сказал Оливер с улыбкой. Тут по лестнице спустился Сэм Ходжес и тоже уселся на прежнее место.
– Если честно, меня переполняет какая-то необъяснимая грусть. Знаете, у меня было уже не сосчитать сколько испытаний. И поганых мыслей приходило в голову больше, чем звезд на небе. Но сейчас я чувствую себя паршивее, чем когда критики по всей стране разнесли в пух и прах мой первый фильм. Три дня подряд мы наблюдаем одни ужасы, но то, что я только увидел наверху, превосходит их все. – Тофлер прервался.
– Эрвин, такие абстрактные речи никак не проясняют наше положение. Говори напрямую.
– Я был уверен в успехе «Саломеи». Я много чего уже снял, но не сомневался, что именно этот станет моим лучшим творением. У многих режиссеров знаковое произведение рождается на заре карьеры или же, по крайней мере, в ее середине. Как же я был счастлив от мысли, что создам свою главную работу в таком возрасте… Конечно, без вас у меня ничего не получилось бы. Однако все это оказалось лишь мечтой. Сейчас этот мираж ускользает у меня из рук. После того, что я увидел в башне, продолжать съемки невозможно. Но знайте, что я всю жизнь буду помнить об этих нескольких годах работы с вами. Я бесконечно признателен вам.
Все вокруг заголосили.
– Эрвин, ты говоришь так, будто уходишь из профессии. Если это шутка, то ничего смешного в ней нет, – сказал Винсент.
– Тебе я тоже очень благодарен, Винс. Но, думаю, вы уже поняли, что я не шучу. «Давайте вздремнем, а завтра снимаем сцену сто сорок!» – эх, если б я только мог так сказать! Но мы самые настоящие заложники. Вокруг нас море трупов. Даже я не настолько бесстрашен, чтобы хладнокровно продираться через них на съемочную площадку. В нашем положении мы только и можем, что смирно ждать полицейских из Лос-Анджелеса.
– Может, и так, но не говори, что бросаешь кино! – сказал Монтгомери. Оливер закивал в знак согласия с ним.
– Мне очень лестно это слышать, но большого таланта к режиссуре у меня нет. Я лишь умею неплохо общаться с людьми. Всем, что мы имеем на сегодняшний день, я обязан вам. Я все поставил на «Саломею» – и проиграл. Как же я сейчас могу думать о других фильмах?
– Эрвин, ты устал. Поспи немного, и будешь как новенький.
– Спасибо, что пытаешься подбодрить, Оливер, но я говорю все это серьезно.
– Ну всё, хватит. Твое будущее мы обсудим в другой раз. Сейчас речь о «Саломее». Думаю, вы уже поняли, что съемки приостановлены. По крайней мере, пока мы не найдем замену…
– Берегись! – крикнул кто-то.
Уокиншоу резко пригнул голову и в тот же момент ощутил острую боль. По его левому плечу скользнуло что-то холодное. Все вскочили со стульев так, что они едва не попадали.
– Леона! – воскликнули они в один голос.
Выпрыгнув из кровати, Леона размахивала в воздухе окровавленным ножом. Прежде чем кто-либо успел среагировать, она с криком бросилась на Уокиншоу.
Оператор-постановщик едва сумел увернуться от второй атаки, однако третья, когда Леона ударила его прямо в грудь, сбила его с ног. Налетев спиной на стул позади, он упал на пол.
– Джойс, Ллойд, хватайте ее! – заорал оператор. Не вставая на ноги, он швырнул в Леону стул. Однако это ее не напугало, и она с воплем сделала несколько выпадов ножом.
– Леона, угомонись! – крикнул Тофлер. Он беззащитно стоял на месте, однако Леона даже не взглянула на него. Все ее атаки были направлены исключительно на Уокиншоу. Ерзая по полу, тот с криками уворачивался от нее.
Поняв, что стулом можно неплохо обороняться, он резко вскочил на ноги, схватил ближайший стул за спинку и со всей силы ударил им свою противницу в бок. Пользуясь тем, что Леона потеряла равновесие, развернул стул ножками в ее сторону, поймал ее между ними и прижал к стене.
Рыдая и осыпая его страшными проклятиями, Леона продолжала махать ножом. Ее волосы растрепались, губы злобно скривились. Казалось, ее истинная, демоническая сущность лезла наружу.
– Ллойд, Джойс, берите стулья! И не смотрите, что она женщина. Она самая настоящая маньячка!
Выслушав приказ, они тоже подняли стулья ножками к Леоне и боязливо подошли ближе. Однако ударить ее не смогли. Как-никак они были рядовыми сотрудниками, а она звездой экрана…
– Только вот этого не надо! Забудьте, что она знаменитость, перед вами дикое животное! Перри, держи мой стул. А ты, Джойс, дай мне свой.
Уокиншоу поменялся местами с Перри Боно, а затем вырвал стул из рук Джойса и стукнул им Леону по руке с ножом. Раздался страшный крик. Казалось, комната превратилась в поле боя. Несколько мужчин разом атаковали одну женщину. Но сколько ее ни били ножками стула, Леона никак не отпускала нож. Ею овладели ярость и безумие.
Тогда Уокиншоу сменил тактику. Видя, что выбить нож не выходит, он попытался вдавить руку Леоны в стену концом ножки. Бой, сопровождаемый криками, воем и злобными стонами, продолжался еще с десять минут. Наконец Леона стала выдыхаться.
– Есть! – победно воскликнул Уокиншоу. Ему наконец-то удалось зафиксировать запястье Леоны. – Сэм, сжимай ее руку! А ты, Джим, хватай нож!
Оператор-постановщик и сам уже кричал почти как сумасшедший.
Джим с трудом вырвал у Леоны нож. В тот же момент Уокиншоу с грохотом отшвырнул стул, схватил ее за шею и прижал к стене. Одновременно он сделал Леоне подножку, и с глухим стуком она свалилась на пол.
– Ну-ка помогите!
Коленями Уокиншоу прижал Леону к полу. Подбежавшие мужчины помогли ее обездвижить, и та издала крик досады.
Продолжая изо всех сих давить на спину Леоны коленом, Уокиншоу заломил ей руку за спину и безжалостно прижал ее голову к полу. Из-за того что ее обездвижили сразу несколько человек, Леона беспомощно плакала, не в силах хотя бы немного пошевелиться.
– Перри, ты веревку взял?
– Да, вот она.
– Отлично, давай сюда.
Уокиншоу с Джимом кое-как скрестили извивающиеся руки Леоны, несколько раз обмотали их веревкой и туго перевязали – пожалуй, даже слишком туго для беззащитной девушки.
– Теперь ноги. Давайте-ка согнем их.
Рыдающей Леоне скрестили лодыжки рядом с запястьями, туго перевязали их, а затем соединили их веревкой с руками. Со стороны казалось, будто они связывают не такого же человека, как они сами, а какого-то зверя.
– Фух! – выдохнул Уокиншоу. Пот с его лица капал прямо на ноги Леоны. – Но не думайте, что все кончено. Она чокнутая, не дай бог откусит себе язык… Есть у кого-нибудь носовой платок?
Тофлер достал свой платок.
– Уложите ее на бок и держите подбородок. Только осторожнее, а то еще откусит вам пальцы… Дай-ка сюда ручку, Эрвин!
С озадаченным видом Тофлер извлек из нагрудного кармана пиджака перьевую ручку. Трое мужчин перевернули крепко связанную Леону на бок, пока она сыпала ругательствами. Скатав платок в шар, Уокиншоу насильно разжал ей челюсти, пока остальные держали ее подбородок, и молниеносным движением затолкал ей платок в рот задним концом ручки. Леона закричала, однако ее голос очень быстро заглох. На ее глазах проступили слезы. Уокиншоу и его команда выполнили свою задачу хладнокровно и аккуратно. В качестве завершающего штриха оператор-постановщик крепко обвязал Леону еще одной веревкой.
Наконец-то можно было расслабиться. Поднявшись, они взглянули на бившуюся у их ног страшную убийцу. Униженная, она истерично извивалась всем телом, однако ее так крепко связали, что она не могла сместиться в сторону ни на дюйм.
– Ну что ж, дикий зверь пойман. Остальное – забота полиции, – произнес Уокиншоу тоном триумфатора. – Надеюсь, больше никто не погибнет. Жаль, мы не сделали это раньше…
Подтянув к себе ближайший стул, он рухнул на него. Затем поднял поваленные на пол стулья и вернул Тофлеру перьевую ручку.
– Давай хотя бы положим ее на кровать, – предложил режиссер.
– Позже. Аж перекурить хочется… Как некстати, что я завязал!
– У тебя идет кровь из руки, – заметил Оливер. – Надо бы подлатать тебя.
– Я захватил с собой аптечку первой помощи, – сообщил Винсент.
– Давайте я принесу, – предложил Джойс.
– Спасибо. Откроешь чемодан на первом этаже – и сразу увидишь полупрозрачную коробочку.
Джойс вышел, и до его возвращения в комнате никто не заговаривал. Слышался лишь сдавленный плач Леоны.
Как только аптечка была доставлена, Уокиншоу с помощью коллег обработал свое плечо. Несколько раз он простонал, однако на самом деле рана была не такой уж и глубокой. Опустив окровавленный рукав обратно, оператор вернул аптечку Винсенту.
– Спасибо, Винс. Очень выручил.
Оттого что все совершенно выбились из сил, казалось, будто Уокиншоу единственный из них имел право выражаться человеческим языком.
– Охота закончена. Страшный зверь взят живьем без потерь. Теперь предлагаю поспать, пока из Штатов не прибыла полиция.
– Погоди, а как быть с Леоной? – сказал Тофлер оператору-постановщику, который уже быстро направлялся к лестнице.
– Ты про кровать? Перетащите ее туда сами. Уж извините, но второй раз прикасаться к ней я не буду.
Он уже спустился на пару ступенек, когда вдруг застыл на месте и развернулся обратно:
– Эрвин, теперь за нее отвечаешь ты. Я сделал все, что мог. Не думаю, что веревка развяжется, но если она сбежит или случится что-то еще похуже, ответственность ляжет на тебя. И ты, Оливер, тоже присмотри за ней. – С этими словами Уокиншоу пошел вниз по лестнице и исчез из виду.
Тофлер присел на корточки возле Леоны, которая уже прекратила плакать. Сейчас она лежала практически в той же позе, что и Ларри на верхушке декорации, – но, в отличие от него, она была жива и по-настоящему сильно мучилась. С ее-то характером она бы ни за что не позволила так обращаться с собой, если б на нее не навалилась целая толпа.
– Оливер, Сэм, помогите перенести ее на кровать.
Сэм Ходжес и Оливер Баррет присели на корточки возле него. В шесть рук они подхватили Леону снизу и аккуратно приподняли ее. Та застонала – видимо, узлы больно врезались в кожу.
Они медленно опустили ее на кровать лицом вниз. Леона снова заплакала – возможно, из-за боли. Тофлер прикрыл ночной рубашкой ее оголившиеся ноги. Стоя втроем сбоку от кровати, они еще некоторое время смотрели на актрису.
– Эрвин, можно нам вернуться к себе и поспать?
Тофлер поднял голову и увидел мясистое лицо Винсента, который уже собрался спускаться по лестнице. В одной руке у него была аптечка, в другой – стул, который он принес из своей комнаты. Джим Бейнс, Берт Эстин и Адольф Мейер тоже стояли у выхода в ожидании указаний режиссера.
– Зачем вам меня спрашивать?.. Ах да, я ведь все еще главный, – улыбнулся Тофлер. – Конечно, можете идти.
Не успел он это сказать, как все они развернулись и начали друг за другом выходить. Джим и Адольф поддерживали Берта, пока он медленно спускался по лестнице.
– Мистер Тофлер, как нам поступить с телом Кэрол? – удрученно спросил Джойс Изнер.
– Заверни ее в брезент, в котором мы везли сюда Ларри со съемочной площадки, и положи в палатку рядом с Ларри.
Тофлер склонил голову, прислушиваясь к быстрым шагам своих помощников вниз по лестнице. В комнате было шумно – Джон, Джек, Пол и Майкл убирали стулья и лампы, принесенные из других комнат в Красном флигеле. Слушая эти звуки так, словно они не имели к нему никакого отношения, режиссер сидел на стуле у кровати, обхватив голову руками.
Он очнулся, когда кто-то окликнул его по имени. Тофлер уже не знал, сколько времени прошло. Из комнаты исчезли все стулья, кроме того, на котором сидел он сам. Люк, ведущий в преисподнюю, был закрыт – вероятно, это сделал Сэм, который спустился последним. Теперь посреди комнаты стоял только Оливер – он-то и позвал режиссера.
– Эрвин, иди поспи, – тихо сказал он. Его лицо было усталым, из голоса исчезла привычная бодрость.
– Да-да, хорошо. Скоро пойду…
Режиссер еще раз взглянул на связанную Леону. Ни двигаться, ни говорить она не могла и смотрела на Тофлера как зверек, просящий хозяина о милости. Наркотический угар прошел, и теперь он видел перед собой глаза обычной Леоны; из них катились слезы от кошмарного унижения, которому ее только что подвергли.
Внезапно Тофлер подскочил, как на пружинке, и, указывая на нее пальцем, с жаром заговорил:
– Взгляни на нее, Оливер! Как так можно…
Оливер медленно покачал головой, но ничего не ответил. Секунд десять режиссер постоял, а затем сел на край кровати и взял в руки волосы Леоны:
– Как они могли так с тобой поступить! Если б только я мог сейчас что-то сделать…
Он перевел взгляд на Оливера. В глазах художника-постановщика за черной оправой очков блестели слезы.
– Я знаю, что ты понимаешь меня, Оливер. Как же я восхищался талантом Леоны! Не встреть я ее, остался бы простым разнорабочим в Голливуде… Можешь ничего не говорить, не нужны мне банальные слова утешения. Я и сам понимаю, что весь мой талант – это красноречие и умение угождать большим шишкам.
Затем он вновь посмотрел на Леону.
– Я всегда с радостью шел на съемочную площадку, когда мы работали вместе. Но не только потому, что мне нравилось сидеть на стульчике со своим именем и с важным видом кричать «Мотор!». Мне нравилось, как она с улыбкой приветствовала нас, перекидывалась с нами парой шуток… Когда у меня бывало скверное настроение или я сомневался в своих силах, мне было достаточно ее фирменного «положись на меня» – и я сразу начинал верить, что у нас получится отличный фильм. Она всегда меня выручала. Да и многих в Голливуде тоже.
Тофлер вздохнул.
– Но сейчас все настолько серьезно, что я бессилен. Удивительно, правда? Я же главный на площадке! Хотя кое-что я все же предпринял. Ты бы тоже хотела, чтобы я так поступил. Но, боюсь, и это тебя уже не спасет… Скажу тебе одно, Леона. Чем бы все ни закончилось, даже если ты окажешься безумной преступницей, которая пошла по стопам отца, я всегда буду тебе благодарен.
Поворошив волосы Леоны рукой, Тофлер медленно поднялся и направился к Оливеру. Тот без слов развернулся и пошел впереди, играясь с фонариком. Вместе они спустились по лестнице.
– Было у Байрона одно стихотворение… – внезапно сказал Тофлер. – Точные строки уже не помню, но что-то вроде такого:
Режиссер горько улыбнулся:
– Только не заблуждайся на мой счет. Я говорю не о своих чувствах. У меня есть любимая жена и дети.
– А о чьих же?
– Леоны, – кратко усмехнулся Тофлер, задумчиво смотря куда-то в сторону.
Леона лежала на животе в мучительной позе и смотрела вперед – просто потому, что больше она никуда взглянуть не могла. Единственное, что она могла сделать, – развернуться на бок и снова улечься на животе. Связанные за спиной руки совершенно онемели. Если ее не развяжут в ближайшее время, то кожа может пораниться.
Действие наркотиков прошло, однако сознание по-прежнему было в тумане. Резко открывая глаза, Леона понимала, что только что смотрела сон, однако что именно ей снилось, вспомнить не могла. Хотя смутно ей казалось, будто он был хорошим.
В который раз она провалилась в беспамятство. Вокруг был пейзаж из камней и песка. По скалистой местности подобно муравьям перемещались толпы людей в ветхозаветных одеждах. Судя по их напуганным лицам, они от чего-то спасались. И вдруг Леона поняла, что она также бежит среди них. К ней развернулся мужчина, показавшийся ей старым добрым знакомым. Резко потянув ее за руку, он поторопил ее и строго-настрого запретил оборачиваться назад.
И тут Леона наконец осознала, что сейчас она сбегает из Содома, который Бог в гневе решил уничтожить. Еще она поняла, что человеком, который поманил ее, был Лот, а сама она была его женой. По преданию, Содом стоял на берегу Мертвого моря, хотя его точное месторасположение уже никому не известно. Леона и Лот шли в первых рядах толпы, поднимавшейся по трудной горной дороге. Солнце жарко светило, по телу струился пот.
Спустя долгое время беженцы достигли вершины горы. Под выступающей скалой была тень и прохлада. Лот предложил сделать привал, и люди облегченно стали присаживаться на землю.
С этой точки можно было окинуть взглядом весь Содом. Однако все сидели, повернувшись к городу спинами, и, следуя наказу, не смотрели на него. Вместо этого народ молча разглядывал Мертвое море, простиравшееся на противоположной от города стороне.
Леона сорвалась с места. За спиной ее окликнул муж, пытаясь ее остановить. Но Леона не послушалась. Она вдруг поняла, насколько ей хочется увидеть город, на который она до сих пор ни разу не взглянула. Побежав обратно, она добралась до утеса, с которого открывался вид на Содом.
Внизу до боли в глазах сверкал золотой город. Казалось, это был земной рай, при создании которого люди дали полную волю воображению. В середине города возвышалась величественная пирамида с золотой верхушкой. У Леоны затрепетало сердце: неужели это цветущее место, этот самый легендарный город сейчас будет рушиться?
Однако он был и средоточием разврата. Под этими золотыми крышами обитала знать, которая день и ночь предавалась плотским удовольствиям. Эти люди были исполнены гордыни, даже не задумываясь о том, что проводят время в праздности, и веря, что право на эти радости принадлежит лишь им одним. Половина девушек, проживавших в этом городе, были блудницами – телом и душой. Город разлагался.
От этих мыслей тело Леоны содрогнулось. Ей вспомнилось, что и она развлекалась в этом городе со многими мужчинами. Солнце висело на небе прямо над ней. В глазах на мгновение стало белым-бело, а затем пришла кромешная тьма. На долгое время она перестала видеть.
Тело Леоны превратилось в соляной столб. Из ее организма испарилась вся влага. Рука, которой она пыталась закрыться от слепящего света и испепеляющей жары, так и застыла в этом положении, превратившись в причудливую соляную ветку.
Но самым странным было то, что зрение Леоны мало-помалу восстанавливалось. На месте Содома образовалось огромное пухлое облако в форме гриба. Вначале оно было оранжевым, но в какой-то момент быстро стало белеть, начиная с основания. Облако уходило высоко в небо. Казалось, оно неподвижно зависло в воздухе, однако, хорошенько присмотревшись, можно было заметить, что оно медленно-медленно продолжает расти.
Раздался такой громкий звук, будто земля раскололась. Из Содома прокатилась волна сильного землетрясения. В середине города образовалось кольцо, которое расширялось со страшной скоростью и в мгновение ока долетело до Леоны. Она даже не успела перепугаться. Окружающий мир содрогался и тонул в оглушительном грохоте, полурасплавленные скалы рушились одна за другой.
Спустя, казалось, бесконечность раскаленная пыль наконец улеглась. Пошла вторая волна землетрясения. Окутанная пылью, Леона подняла взгляд в небо. Перед глазами возникли фигуры жителей Содома, бьющихся в агонии, пожираемых адским пламенем перед полуразваленными стенами городских домов.
От города остались лишь руины. Возвышавшаяся в его центре пирамида испарилась в небо. Широкие улицы превратились в алые реки с расплавленными камнями. Из-под облака, сквозь порывы раскаленного ветра медленно выбирались люди и направлялись к горной дороге, по которой ушел Лот. Их лица воспалились и кровоточили, на головах не было волос.
Леона хотела закричать, но голос ее не слушался. Открыв глаза, она поняла, что по-прежнему лежит с завязанным ртом на кровати в своей комнате. По лицу текли слезы, платок Эрвина, который ей запихнули в рот, насквозь промок. Слюна струйкой стекала ей на подбородок.
Послышался металлический лязг, и она напряглась. Наверное, кто-то вернулся! Сейчас она уже вела себя тихо, так что, возможно, ее развяжут. Если откажутся, она попросит хотя бы отвязать ноги от рук, чтобы было не так больно. Сейчас ей было даже сложно дышать. Спина болела, плакать уже не осталось сил.
Снова что-то лязгнуло. Леона усиленно пыталась понять, что это такое, однако из-за сумбура в голове ничего не выходило. Мысленно закричав, она попыталась устроиться на боку.
На потолке приоткрылся люк над лестницей. Через щель на нее смотрели человеческие глаза. Чувствуя, как по телу побежали мурашки, Леона вскрикнула. Однако, конечно, из-за платка во рту крик вышел беззвучным.
Мертвецы воскресли!
Леона явственно слышала, как люк захлопнулся. Затем наступила долгая тишина.
Неужели и это ей привиделось? Может, она снова провалилась в сон? Или же все-таки это было явью?
Голова не работала. Актриса уже плохо понимала, видела ли она галлюцинации от ЛСД или самую что ни на есть реальность. И все же это определенно было видением. Не могли же трупы ожить…
Но в этот раз Леона увидела кое-что пострашнее. Люк в башню полностью распахнулся, и мертвец, у которого вырезали сердце из груди, начал спускаться к ней! Сначала на лестнице показались его ноги, затем его спина. От страха Леона застонала, едва не теряя сознание.
На мертвеце были странные сандалии из кожаных шнурков. Его тело было обернуто в черную одежду свободного покроя. Но когда мертвец почти уже ступил на пол, наверху показались ноги еще одного. Второй мертвец был одет точно так же. Это же люди Содома, которых Леона только что видела во сне!
Наверху лестницы показались еще одни ноги в сандалиях. Странные люди спускались вниз один за другим.
«Откуда они здесь взялись?..» – лихорадочно думала Леона в полуобморочном состоянии. Они что, смогли бежать из разрушенного города, а теперь очутились в этой комнате? Неужели они спустились в башню с неба, переместившись сюда из Содома сквозь пространство и время?..
Спустившиеся по лестнице люди развернулись к Леоне и встали в ряд вдоль ее кровати. Комнату наполнил какой-то странный запах. Леона содрогнулась от нового приступа страха. Однако из ее заткнутого рта раздался лишь слабый стон, похожий на звериный вой. Из глаз полились слезы, ее всю трясло.
У всех людей были лысые головы и воспаленные, обезображенные лица. Впрочем, присмотревшись, можно было увидеть некоторые различия между ними. У кого-то волос совершенно не было, у других их было сравнительно много. У одних лица стали совершенно бесформенными, у других они изменились не настолько сильно. У некоторых людей крови на лице было так много, что ею едва ли не пропиталась кожа, у других же кровоточили лишь отдельные участки. При этом у большинства людей посреди крови виднелась какая-то желтая субстанция.
Однако у Леоны не было сил внимательно разглядывать их. Сквозь слезы она глухо кричала заткнутым ртом и беспомощно извивалась на кровати, надеясь хотя бы немного отдалиться от этих страшных чудовищ. Уже ничто не напоминало в ней звезду с горделивой осанкой. Ее глаза покраснели, веки опухли, изо рта текла слюна. Однако вытереться она не могла. Еще немного, и она потеряет сознание от ужаса.
Чудовища неподвижно стояли и пристально рассматривали Леону, словно поднесенную им жертву. Один из них приподнял руку из-под своего древнего одеяния; она тоже была покрыта красными ожогами, иссушенной кожей и сгустками желтого гноя. В утреннем свете сверкнул отполированный нож.
Страх Леоны перешел все границы, и со сдавленным криком, словно ей пережали горло, она лишилась чувств.
Леона открыла глаза и резко приподнялась на кровати. Руки и ноги были развязаны. Она в секунду вспомнила все, что с ней произошло. Однако людей, похожих на чудовищ, вокруг не было.
Так это все был сон?..
Присев на кровати, актриса осмотрела запястья и ноги. На них еще оставались темно-красные следы от веревки. В руках по-прежнему чувствовалось онемение.
Что это вообще было?..
Леона попробовала опустить ноги с кровати на пол. Все тело пульсировало от боли. Она сомневалась, что в таком состоянии даже сможет стоять. Потянувшись за сумочкой на прикроватной тумбочке, извлекла из нее часы. По прибытии в страну она перевела время на израильское. Часы показывали десять минут седьмого. Судя по легкой прохладе и свету, проникавшему через окно в потолке, сейчас действительно было раннее утро. С момента, как ее связали, прошло не так много времени. Раскрыв сумку пошире, Леона поискала пудреницу, но так и не нашла.
Она надела часы на левую руку и продела ноги в сандалии. При взгляде на потолок застыла от ужаса. Однако люк в башню, которая, казалось, вела в ад из иного измерения, был плотно закрыт.
Стоило ей встать, как в глазах померкло и она упала на колени. Голова страшно кружилась. Прижав руки ко лбу, Леона подождала, пока ей станет лучше. Наконец она почувствовала сердцебиение и подступающую головную боль.
Тошноты не было, однако периодически перед глазами все плыло. Мысли путались. Но тело постепенно пробуждалось, а с ним и боль от перенесенных побоев. Приподняв неглиже, Леона осмотрела ноги. Повсюду были синяки, как пятна у леопарда. Особенно много их было на бедрах.
К глазам подступили слезы. Грустнее всего было то, что эти синяки уменьшали ценность ее тела как актрисы и снижали ее конкурентные преимущества в Голливуде. Наверное, в кадре не скоро можно будет показывать ноги… Нужно как-то их подлечить, иначе на коже могут навсегда остаться следы.
Лицо тоже болело. Леона ощупала его рукой, однако крови не чувствовалось. Вероятно, оно не слишком пострадало. Под глазами и у носа, кажется, были следы слез. Кое-как Леона подползла к тумбочке и, опираясь на нее, вновь устроилась на кровати. Достав из сумочки носовой платок, вытерла им лицо.
Когда ей хотелось плакать, ее всегда тянуло к наркотикам. Но сейчас для них было не время.
Хорошо бы надеть брюки… Обнаружь они ее сейчас, точно свяжут заново. На этот случай лучше быть в брюках, чем в неглиже.
Леона медленно поднялась. В этот раз она устояла на ногах. Тело болело, но и к этому состоянию она постепенно привыкала. Правда, чувствовался запах пота, отчего хотелось принять душ.
Леона едва не заплакала снова. Наверное, сейчас она выглядела просто ужасно. Выходить на люди в таком виде она бы ни за что не стала. Даже если б ей нужно было показаться близким, она бы предпочла откусить себе язык и умереть.
От этой мысли Леона вспомнила, как ей впихнули в рот платок и продели веревку между зубами. Вот откуда взялась боль в подбородке, губах и даже во рту… И как они только могли так поступить с ней? Никогда в жизни ее так не унижали.
Леона медленно спустилась по лестнице. Она так и не поняла, кто ее развязал, но ее коллеги и особенно Ричард Уокиншоу были бы не в восторге от того, что она свободно разгуливает по округе. Как бы то ни было, лучше никому не попадаться на глаза.
На первом этаже она подошла к прикроватному столику, где лежал чемодан. Стараясь не шуметь, положила его на пол, открыла крышку и достала черные колготки.
Нужно бежать. Сначала из этой мечети, затем из Израиля. В Америке небезопасно, поэтому лучше вернуться в Японию, а чуть позже позвонить адвокату и Тофлеру.
Но для этого кто-то должен был подвезти ее до Тель-Авива. Пешком она не смогла бы добраться до аэропорта, а ключи от автомобилей были у помощников режиссера. Значит, нужно поймать машину, а для этого привести себя в более-менее подобающий вид. Но ехать наедине с незнакомым мужчиной тоже опасно, так что на всякий случай лучше надеть колготки, хоть будет и жарко. Надевать юбку и выставлять синяки напоказ не хотелось. Зато обуться можно в полусапожки на низком каблуке. Даже будь у нее на ногах кроссовки, она все равно не смогла бы добраться отсюда до аэропорта на своих двоих.
Не хотелось надевать любимые колготки на пропотевшую кожу, но выбора не было. Леона быстро переоделась в брюки и блузку с длинными рукавами, чтобы не обгореть на солнце, и побрызгалась «Диором». Как ни странно, ей стало чуть спокойнее. Положив в кошелек побольше денег, она убрала его в дорожную сумку, а затем тщательно осмотрела волосы и лицо в зеркальце. И ужаснулась: на щеках оставались следы от веревки, в уголках губ образовались болезненные кровавые заломы. В спешке Леона смазала их средством от ожогов и замаскировала тональным кремом, а затем подкрасила губы помадой.
В одной руке она держала небольшой фонарик, в другой зажала под мышкой дорожную сумку, куда сложила косметику, зеркальце, белье, немного сменной одежды и воду. Возможно, ей придется в прямом смысле убегать, поэтому взять с собой чемодан она не могла.
Приоткрыв дверь и убедившись, что поблизости никого нет, Леона прокралась в прихожую и зажгла фонарик. В обуви на каблуках по каменному полу приходилось ступать осторожно. Крадучись, она дошла до двери в длинный коридор и аккуратно приоткрыла ее. Конечно же, она не забывала и посматривать за спину. Сейчас лучше было исходить из того, что среди съемочной группы союзников у нее нет. Однако подобная ситуация была для нее, как иностранки, обыденным делом.
В коридоре было пусто. Тихо выйдя наружу, Леона мягко прикрыла за собой дверь и начала двигаться вперед от стены к стене. Если б она случайно на кого-то наткнулась и дело дошло до драки, то победить в одиночку было бы нереально. Оружия у нее не было, оказать сопротивление она бы не смогла, и ее наверняка связали бы так же, как ночью.
Чем ближе Леона подходила к центру мечети, тем светлее становилось в коридоре. Фонарик уже был не нужен. Ноги сами повели ее быстрее. Только б они все спали! Но главное было выбраться наружу, после этого уже можно будет подумать обо всем остальном.
Наконец Леона добралась до центрального зала, купающегося в золотых лучах. Глядя на эту божественную картину, остановилась посреди зала и, сложив ладони, помолилась. Она всегда взывала к высшим силам именно так, не забывая о том, что она японка.
Пройдя через круглый зал, Леона вновь попала в коридор. Еще некоторое время виднелось свечение из-под купола. Обычно в светлое время суток она никогда не чувствовала тревоги, однако сегодняшнее утро было каким-то другим. Откуда-то потянуло запахом крови. Стало тревожно. Запах постепенно становился все сильнее, и наконец она увидела под ногами огромную лужу крови.
Ноги затряслись. Неужели что-то случилось? Может, кто-то получил здесь тяжелую травму?.. Однако поблизости никого не было. Этот панический страх начал уже ей надоедать. Главное, чтобы этим несчастным не оказался кто-то из важных для нее людей – Эрвин, Оливер или Берт, например…
В коридоре опять становилось все темнее, и ей пришлось снова включить фонарик. Но он светил не очень далеко, поэтому она просто направила его себе под ноги.
Почему-то именно сейчас Леона снова ощутила горячее желание сыграть Саломею. Это был хороший признак – значит, ее тело восстановилось. Когда к ней возвращалась энергия, внутри у нее поднимался и боевой дух.
Она не знала, почему ее столь влекло к Саломее. Леона по-своему интерпретировала ее образ, и, пожалуй, ее трактовку не понял бы ни один мужчина. Не говоря уже о ревностных христианах, еженедельно ходивших на мессу.
Леона считала Саломею трагическим персонажем. Она была готова отдать всю себя без остатка любимому мужчине, а тот даже не позволил себя поцеловать. Стоило ей приблизить к нему лицо, как он отталкивал ее, и в лучшем случае ей удавалось обнять его за ноги. Да, она велела отрубить ему голову – но на самом деле она была чиста сердцем, ведь сделала это лишь из желания прикоснуться к его губам.
Для Леоны Саломея не была жуткой злодейкой из Священного Писания. История роковой, безрассудной страсти, в которой дело дошло до смертоубийства, была прямо-таки пропитана азиатским духом. Леону глубоко трогала и привлекала в ней восточная ментальность в сочетании с какой-то невыразимой, безграничной печалью. К тому же в жилах самой Леоны тоже текла восточная кровь, и именно поэтому она была уверена, что никакая белая актриса не сможет столь же революционно воплотить на экране Саломею, как она. Какие бы трудности ни возникли на ее пути, она обязательно сыграет ее. А тех, кто встанет на ее пути, она не пожалеет.
Леона никому в этом не признавалась, но ей хотелось внести свою лепту в улучшение образа Японии и ее народа. До прибытия в Америку она даже не воспринимала себя как японку. Из азиатов центральную роль в Лос-Анджелесе играли китайцы и корейцы. В Голливуде их тоже было немало – тот же Берт Эстин родом из Китая. Чего не скажешь о японцах, чье присутствие здесь было минимальным. Среди работников Голливуда их вообще почти не было. По кабельному телевидению часто шли программы на китайском и корейском языках, однако на японском таких не было. Леона поспрашивала, много ли здесь японцев, но ей сказали, что их много разве что в Торрансе[360].
Интересуясь ее происхождением, многие коллеги по цеху произносили фразу: «Ты китаянка или кореянка?» Слово «японка» не прозвучало ни разу. Возможно, отчасти дело было в том, что в английском языке сложилась именно такая устойчивая форма вопроса, и со словом «японка» она звучала уже не так ритмично.
В беседах с ней люди старшего возраста частенько упоминали так называемый день позора, когда японцы внезапно атаковали базу Перл-Харбор на Гавайях. Леона знала, что американцы до сих пор злятся на них. Атака произошла до официального объявления войны, поэтому воспринималась американцами как разбойное нападение.
С момента прибытия в Штаты она узнала о Перл-Харборе много чего нового. Оказывается, правительство Японии приказало своим дипломатам передать американцам меморандум за тридцать минут до нападения, причем по соображениям секретности сотрудники посольства должны были лично расшифровать телеграмму. Из-за того что дипломат по фамилии Окумура, которому было поручено это дело, плохо знал шифр, посол Номура и спецпосланник Курусу вручили документ госсекретарю Халлу только в восемь тридцать пять утра по гавайскому времени, когда с начала атаки прошло уже сорок минут. Понятно, что американцы были в ярости.
Еще ей рассказывали, как американцы представляли себе японцев в то время. До войны их считали обезьяноподобными, умственно неполноценными людьми, стоящими на более низкой ступени развития и способными лишь слепо подражать остальным. Считалось, что у всех них страшная близорукость и дальтонизм и что они не могут обходиться без очков. Что японские самолеты сделаны из бамбука и бумаги, и если поджечь их зажигалкой, то они рухнут на землю. Удивительно, но в это верило большинство американцев, включая интеллигенцию. Впрочем, такие стереотипы существовали не только в Штатах. Когда японская авиация потопила «Принц Уэльский» и «Рипалс»[361], британский флот телеграфировал, что их атаковал «Мессершмитт» с японским флагом – никто и не думал, что японцы способны управлять самолетами. Прошло пятьдесят лет, про японцев стали знать больше, но, в сущности, ничего не изменилось. Здесь, в Америке, их практически не замечали. Поэтому Леона твердила себе, что должна стараться изо всех сил ради своего народа.
Она знала, что думают про нее многие из коллег. Почему обязательно ехать в Голливуд, если хочешь заполучить главные роли? В чем проблема пойти в японское или гонконгское кино?
Да, возможно, она была излишне напористой. Америка оказалась на удивление консервативной страной – в некоторых ее уголках на женщин, пьющих пиво, смотрели как на проституток. Здешние мужчины считали, что женщины должны вести себя сдержанно – тем более азиатки. Однако именно в этой стране Леона осознала, что все же любит свою мать и родную страну. Она сама дивилась, насколько ей было неприятно, когда о Японии плохо говорили.
…До выхода Леона добралась без происшествий. К счастью, по пути ей никто не встретился. Теперь оставалось лишь отворить двери – и она выберется на свободу из этого ужасного места.
Леона изо всех сил потянула обеими руками толстый засов. Как только раздался скрип, она сделала передышку. Так и тащила его с перерывами, чтобы не производить громких звуков. Когда с ним было покончено, Леона сжала огромную ручку на внутренней стороне двери и потянула за нее, отклонившись всем телом назад. Дверь медленно начала сдвигаться в ее сторону. Из щели повеяло утренней прохладой.
Наконец-то она на свободе! От одной мысли, как она будет добираться из этого дикого места до аэропорта, почва начала уходить из-под ног. Но как-нибудь да сбежать из этого ужасного места было возможно. Подумать только, совсем немного времени назад она не могла даже пошевелиться… Произошедшее уже казалось сном.
Нешироко раскрыв дверь, Леона юркнула наружу, затворила ее обратно и, сделав глубокий вдох, быстрым шагом направилась к трейлеру. Нужно было сходить в туалет. Слава богу, все по-прежнему спали и возле него никого не было. Осторожно ступая, Леона зашла внутрь. Если б она до сих пор лежала связанной, то наверняка обмочилась бы. И ведь с заткнутым ртом не попросишься в туалет… Эти идиоты, видимо, считали, что женщинам не нужно ходить справлять нужду. Сполоснув руки, Леона тихо вышла наружу. На часах не было еще и семи, но если не поторопиться, то проснутся помощники режиссера.
Лучше всего выйти к шоссе. Если ловить машину, то только там. Но будет ли в такой час вообще кто-то проезжать, тем более в такой глуши? С другой стороны, если она побредет вдоль шоссе, а съемочная группа бросится в погоню, то им будет очень легко ее найти… Что же делать? Махнув рукой, Леона уже направилась было к шоссе, но вдруг заметила кое-что необычное.
Позади мечети простирались коричневатые горы. Среди них можно было увидеть и полуразрушенные скалы, напоминающие груду обломков, и плавные склоны, и цепочки из небольших пиков. Вдалеке, на одной из вершин, внезапно показался всадник на белом коне. Но не успела Леона удивиться, откуда в таких краях взялась лошадь, как человек приветственно поднял руку.
Вот так удача, что в такой час ей кто-то встретился! Нужно не упускать возможность и просить его о помощи. Если не разрешит сесть к нему на лошадь, то, может, хотя бы укажет путь до ближайшего населенного пункта… Было даже страшно подумать, что ее снова побьют, свяжут и подвергнут унижениям перед толпой. От того, удастся ей сбежать или нет, зависела ее жизнь.
Сжимая дорожную сумку, Леона побежала навстречу всаднику по местами твердой, местами песчаной земле. Тот начал медленно спускаться по холму – видимо, тоже направлялся к ней. Почти одновременно они оказались у подножия и остановились в нескольких футах напротив друг друга.
– Да ладно! – От неожиданности Леона застыла как вкопанная и выронила сумку. В отличие от нее, всадник выглядел спокойным и слезать с лошади не собирался.
– Привет! – дружелюбно поздоровался он. – Ты что, не дождалась такси?
– Митараи-сан!
Это был ее старый знакомый! С удивленным вскриком Леона непонимающе замерла на месте. Наконец она спросила:
– Что вы делаете в таком месте?
– Расследую одно дельце, – спокойно ответил тот.
Сначала Леона неподвижно стояла, но затем ее губы задрожали от страха. В мгновение ее лицо исказилось, и она разрыдалась.
– Нет, нет! Я ведь уже почти сбежала! Должно быть, я все еще лежу на кровати и сплю…
На лице Митараи проскользнуло раздражение.
– Похоже, с головой у тебя по-прежнему непорядок. Подойди-ка сюда. Хочу тебе кое-что показать.
Цокая копытами, конь подошел к Леоне, и Митараи протянул ей руку.
– Стойте. – Леона торопливо достала из сумки носовой платок и вытерла слезы. Затем так же лихорадочно вытащила пудреницу и взглянула на себя в зеркальце.
– Ну всё, хватит. Времени у меня немного. И у тебя, насколько я понимаю, тоже. Давай быстрее, или я вернусь в Японию.
– Извините…
Положив платок с пудреницей обратно в сумку, Леона поспешно застегнула ее, взяла Митараи за руку и продела ногу в стремя. Тот помог ей забраться наверх, и она оказалась на лошади впереди него. «Хорошо, что колготки надела», – подумала она, сжимая сумку перед собой.
Взяв поводья, Митараи развернул коня и направил его по склону вверх. Вначале скакуна немного кренило набок, но наконец он приспособился и уверенно поскакал вверх. Леона негромко вскрикнула. Их порядочно трясло.
– Ох, ему сложно выдержать двоих!
– Эй, это кобыла, – поправил Митараи. Леона замолчала. – Вижу, ты собралась в путешествие… И куда же ты держала путь?
– В Йокогаму, к вам домой.
Лошадь подобралась к вершине холма, позади которого тянулась еще одна цепь гор. Управляя поводьями, Митараи направил лошадь дальше вперед. Почти в вертикальном положении, она спустилась по склону, а затем поднялась по еще одному.
– Прямо как на «Спейс маунтин»![362] А вы хорошо держитесь в седле…
– С мотоциклами и лошадьми я в хороших отношениях.
– Что же тогда вам плохо дается?
– Все, что ездит на четырех колесах. Когда их так много, то пиши пропало. Двух вполне достаточно.
– Хорошо, что у женщин всего две ноги!
– Ну, всего ведь конечностей четыре, – несколько напряженно ответил тот.
Когда они миновали несколько ложбин и остановились наверху холма, Митараи сказал:
– Посмотри туда, на пик вон той скалы. Видишь большую дыру, похожую на жерло вулкана?
– Да.
– Хорошенько запомни это место. А теперь возвращаемся.
– Не поедем туда?
– Там опасно. Без подготовки туда лучше не заезжать.
– Может случиться извержение?
– В таких-то краях? – рассмеялся Митараи и, натянув поводья, развернул лошадь обратно.
– Неужели я не сплю? Это действительно вы, Митараи-сан?
– Ты будто забыла, как я выгляжу… Мне звонил Эрвин.
– В Йокогаму?
– Раскрою секрет: по его просьбе я расследовал в Лос-Анджелесе дело о похищении пятерых младенцев. Похоже, он предчувствовал, что что-то произойдет. А вчерашним утром мне поступил звонок в отель. Оказывается, парочка, которую впору назвать ходячей катастрофой, начала снимать новый фильм – и снова погибают люди. На горизонте уже маячит остановка съемок. Эрвин просил выручить вас так же, как тогда, с «Аидой»[363].
– «Ходячая катастрофа» – это мы с Эрвином?
– Ну а кто еще?
– Так что вы ответили?
– Что был бы и рад помочь, но у меня есть неотложное дело.
– Правда?
– Да. Я сказал, что могу приехать через четыре-пять дней, когда разберусь с ним. На что он умолял меня поскорее прилететь в Израиль, иначе будет поздно. О расходах велел не беспокоиться, сказал, что готов хоть зафрахтовать военный самолет. Прямо напугал меня своим напором…
– Так на чем вы в итоге приехали?
– На этом. – Митараи указал на лошадь.
– На ней? Из Америки?!
– Да нет, я взял ее напрокат неподалеку. Мне сказали, что если выпустить ее на волю, то она сама вернется обратно. Прямо как почтовый голубь.
– Неужели тут поблизости есть дома?
– Не то чтобы прямо поблизости… Где-то в десяти милях отсюда есть один дом. Узнал про него у местных.
Леона обернулась за спину и уставилась на Митараи.
– Это правда вы?
– Увы, да.
– Я не сплю?
– За это я уже не буду ручаться.
– Вы приехали спасти меня?
– Не очень-то мне хотелось это делать… К сожалению, когда-то я ляпнул глупость – пообещал прийти тебе на помощь, если ты попадешь в беду. Но уговор есть уговор, ничего не поделаешь.
– Какое счастье! – Леона, изогнувшись, обняла Митараи. Из глаз у нее потекли слезы. – Вы даже не представляете, насколько тяжело мне было… Еще немного, и на этот раз я бы умерла. Я осталась совсем одна и несколько раз думала, что мне конец… Но теперь, когда вы рядом, можно уже не бояться.
– Верно. – В голосе Митараи слышалась уверенность.
– Вы знаете, что произошло?
– Я подробно расспросил Эрвина. Он выслал мне факсом примерную карту местности, схемы мечети и декорации.
– Вы близки к разгадке?
– Пока что совсем нет. Сейчас я как раз вел полевое расследование. Зато в Лос-Анджелесе раздобыл несколько фактов, про которые вы не знаете. Если грамотно ими воспользоваться, то даже вам будет по силам разгадать эту тайну.
– Как хорошо, что вы так уверены в себе… Сейчас вы моя единственная надежда. Как много вы знаете об этой трагедии?
– Знаю обо всем до момента странной смерти Ларри Говарда. В том числе что перед этим погиб Мирандо, а ты, судя по всему, знала об этом и молчала.
– Вы тоже так считаете?
Митараи, взглянув на Леону сверху вниз, сказал:
– Да.
– Я уже плохо помню, что произошло. И не очень-то хочу обсуждать это в подробностях.
– Без проблем. У меня нет нужды расспрашивать тебя об этом. Я уже навел о тебе справки.
Леона обеспокоенно взглянула на Митараи. Лошадь тем временем медленно подходила к мечети.
– И как же много вы про меня узнали?
– Всё.
– Ясно… Но не стоит верить всем слухам. На меня часто наговаривают.
– Думаешь, я этого не понимаю? Так что же, ты не обливала вином Люсиль Бэнкрофт на вечеринке в отеле «Уилшир»? И не ударяла Джанет Бун на пятидесятилетии творческой карьеры Дайан Манилоу? Все это тоже клевета?
Леона не сводила глаз с Митараи.
– Интересно, о твоем пристрастии к наркотикам тоже все вокруг клевещут?
Леона вскрикнула.
– Ну и много же болтунов в Голливуде! Что за люди вам такое сказали? Небось, еще поражались, что я до сих пор не за решеткой…
– Да, говорили такое. Ты весьма и весьма популярна.
– Но на этот раз мне действительно конец. Наверное, они поднимут бокалы по этому случаю… Детективы из Лос-Анджелеса едут сюда, чтобы арестовать меня. Возможно, они прибудут уже сегодня.
– По какому подозрению?
– Не хочу говорить. Но не из-за вина. Еще недавно я была связана, как животное… Все говорят, что моя карьера окончена. – Леона обхватила голову руками.
– И почему же?
– Я помню кое-что странное, но не уверена, было ли это наяву. У меня как будто все смешалось в голове. Но, кажется, вчера ночью погиб или пострадал кто-то еще. Трупы лежат в палатке у стены мечети, можете позже взглянуть на них… Погодите-ка! Мы возвращаемся к мечети?
– Да. Потому я и приехал.
– Стойте, нет! Мне страшно! Меня опять будут пытать! Отвезите меня в аэропорт!
– И что же ты намерена там делать?
– Бежать. Все говорят, что я убила кучу людей…
Митараи пристально посмотрел на Леону.
– Так это ты их убила?
Актриса вздрогнула.
– Я ничего не… Мне страшно! Возможно, и впрямь я. Но я и сама не понимаю. Мной как будто что-то овладело. И если это так, то даже вам уже меня не спасти. Понимаете, о чем я?.. Я про случившееся на Кураями…[364]
– Ты ведь знаешь мое мнение о вашей семейной истории.
– Приятно это слышать, но Уокиншоу с вами не согласится. Помню, что он сравнивал нас с семьей Калликак. Так что, возможно, я и вправду обречена. Я очень рада, что вы приехали, но у меня плохое предчувствие. Я не переживу, услышав от вас, что преступница действительно я. Пожалуй, я уже не та, что четыре года назад…
– Леона, в этот раз времени у меня немного. По всем признакам дело очень сложное, так что расследование не обещает быть легким. Но я хочу побыстрее с ним разобраться и вернуться в Лос-Анджелес – у меня еще остались там дела. Уж извини, но если убийцей окажешься ты, то ничего утаивать я не буду. Надеюсь, мне не придется это делать. Что сделано, того уже не исправишь… Я уже не в силах что-либо изменить.
– Какое облегчение! Вы ничуть не изменились!
Отвернувшись от Митараи, Леона украдкой всплакнула. Лошадь продолжала спускаться по холму в направлении мечети.
– Надо же, какие пропеллеры!
– И кому пришло в голову делать такой декор…
– По-твоему, это декор?
– Не согласны? – Леона обернулась к Митараи.
– Готов держать пари, что они тут не просто так.
– И зачем же они нужны?
– Пока не знаю. Насколько я вижу, они одинакового размера. Значит, серийного производства. Может, кто-нибудь подсчитал их или зарисовал схему их расположения?
– Не думаю.
– А что насчет коридора внутри мечети? Кто-нибудь набросал его на бумаге?
– Нет.
Митараи хмыкнул.
– Так я и думал… Вы же считаете, что можно развалиться на стульях, а дело раскроется само собой? Только вот это не солнечное затмение, которое проходит само собой, – язвительно сказал он.
– Я так не считала. Но я была слишком занята съемками, мне было не до этого. Думаю, это справедливо и для остальных.
– Вы вызываете к себе шеф-повара с другого конца света, чтобы он готовил вам деликатесы, но даже не удосуживаетесь найти для него кастрюли. Одно дело – когда он помирает со скуки от безделья, и совсем другое – когда у него полным-полно других задач. А завтра ему надо возвращаться в Лос-Анджелес и приниматься за другое блюдо.
– Уже завтра?..
Митараи с усталым видом кивнул.
– Из-за тебя я потратил сегодня полдня на подбор ингредиентов… Как же мне это надоело! Ты ведь знаешь мои методы? Будьте так добры в следующий раз собрать материал заранее.
– Поняла. В следующий раз так и сделаем. Если он, конечно, будет.
На это Митараи уже ничего не стал отвечать.
– Это что там, Парфенон? Любопытно… В мечеть, возле которой пристроено древнегреческое здание, прибывает съемочная команда из американских христиан. Такая же мешанина, как у вас в головах…
Леона замолчала. Ее гордость была уязвлена, но после вчерашних издевательств насмешки Митараи были ей не страшны.
– Вы ведь там едите?
– Да. В первый раз мы устроились под землей, но вот уже два дня как едим наверху, между колоннами. Двери внизу закрылись.
– Как это? – Митараи нахмурился так сильно, что его лицо приобрело устрашающий вид. – Кто их закрыл?
Леона улыбнулась.
– Это вопрос я слышала уже раз сто. Мы и сами пытались понять. Но я не знаю. Утром мы проснулись и обнаружили, что двери закрыты. А столы и стулья, которые мы ставили под землей, каким-то образом переместились наверх.
– Ну и?..
– И всё. С тех пор мы едим наверху.
Митараи презрительно рассмеялся.
– Вы прямо стадо овечек, послушно ходящих за Моисеем! Значит, все сошлись на том, что столы и стулья сами поднялись вверх по лестнице? Хотя американцы, смотрящие хорроры раз в неделю, наверное, привыкли к небольшим странностям…
– Да, такое мнение действительно было.
– А какие еще были мнения? Я не просто так это спрашиваю, здесь кроются улики первостепенной важности.
– Неужели это настолько важный момент?
– Без сомнения. Здесь и зарыта собака. Пропеллеры на крыше мечети, двери в подземелье храма, которые закрываются в одну из ночей… А наш преступник неплох! – Митараи захихикал за спиной Леоны. Его смех становился все громче, и наконец он выкрикнул: – Это ж надо такое придумать!
Леона испуганно обернулась.
– Звучит как полный бред. Но если я прав, то все просто отлично! Ну что, Леона, раскроем это дело? Тут явно есть какой-то шут. Если моя теория верна, то я прилетел сюда не впустую… Кстати, там, впереди, ведь стоит урановый завод?
– Да? Я не знала.
– Вряд ли я ошибаюсь. Странное совпадение, не находишь? Урановый завод, пропеллеры, столы, которые глубокой ночью поднимаются друг за другом по лестнице…
Склонив голову набок, Леона тихо сказала:
– Я не понимаю…
Расхохотавшись во весь голос, Митараи сжал лошадь ногами с боков и погнал ее вниз по склону. Вскрикнув, Леона вцепилась в ее шею.
У мечети лошадь сбавила скорость и ступила на каменную дорожку перед входом. Стук копыт стал звонче.
Четыре двери мечети распахнулись одна за другой, как по команде. На каменную платформу испуганно выскочила толпа мужчин со все еще заспанными глазами. Со стороны эта сцена выглядела довольно комично.
– Привет, Эрвин! Как жизнь? – крикнул Митараи, не слезая с лошади.
– Киёси! Какое эффектное появление, верхом… – Тофлер выбежал из-за спины Уокиншоу.
Митараи слез с лошади и пожал руку старому знакомому, но стоять на месте не стал и сразу же направился к Парфенону. Тофлер пошел вместе с ним, не разрывая рукопожатия.
– Сколько лет, сколько зим! Постарел я за эти четыре года, да? Жизнь режиссера полна волнений…
– Особенно в этот раз.
– Да я тут совсем поседел!
Мимо Тофлера к лошади подлетел человек с редеющими волосами и схватил ее за узду. Конечно же, это был Ричард Уокиншоу.
– Не волнуйтесь, мистер Уокиншоу, я не сбегу, – сказала Леона и тоже слезла с лошади. – Можете опять связать меня, если хотите. Я и брюки надела, и в туалет сходила.
В сопровождении Тофлера Митараи спустился по каменной лестнице, ведущей в подземелье Парфенона, и похлопал по двери.
– Крепко закрыто… Она открывается внутрь?
– Ага. У Леоны спросил?
– Да нет, и так понятно. Давай-ка сядем наверху и поговорим.
Митараи поднялся по лестнице. Там их поджидали Оливер, Берт, Уокиншоу, Леона и помощники режиссера.
Сначала Митараи забрал у Уокиншоу поводья и, поблагодарив его, привязал лошадь к колонне Парфенона. Затем подтащил к себе стул.
– Итак, Эрвин, если я неправ, поправь меня. В комнате внизу установлено несколько рядов металлических панелей. Столбы, на которых закреплены панели, покрыты металлом, а точнее говоря, свинцом.
Переглянувшись с Оливером, Тофлер присвистнул.
– Угадал?
– Бинго.
Митараи сложил руки перед лицом и принялся трясти ими, а ногами стал слегка постукивать.
– Как вам, коллеги? Такое чувство, что все это время он прятался где-то здесь… Что ж, позвольте представить всех вас именитому сыщику. Это наш художник-постановщик Оливер Баррет. Тот джентльмен с кислым выражением лица – Ричард Уокиншоу, оператор-постановщик. Это гример Берт Эстин – как и ты, он родом с Востока. Тот полный человек – Винсент Монтгомери, актер. А вон те ребята вдалеке… Ну-ка представьтесь все!
Все остальные представились самостоятельно.
– Рад знакомству, джентльмены! Меня зовут Киёси Митараи. Боюсь, мое имя сложно запомнить, так что можете этого не делать. Среди вас есть двое людей, кого я знаю со времен «Аиды». Впрочем, сейчас не имеет значения, кто я такой. Куда важнее то, что времени у нас нет.
– А вот мне все равно, кто вы такой и есть ли у нас время. Знакомиться с вами и жать вам руку я не намерен! – недружелюбно крикнул Уокиншоу. Пожав плечами, Митараи молча протянул Уокиншоу руку. Тот поднялся со стула. – Я считаю, что сейчас самое важное – помешать Леоне улизнуть и передать ее в руки полиции. Сегодняшним вечером прибудут следователи из Лос-Анджелеса.
– Кошмар! Десять часов осталось!
– Именно. Целых десять часов. Ключевой вопрос – как нам держать в узде эту маньячку все это время?
– Вчера вечером снова что-то случилось? – спросил Митараи у режиссера.
– Да, с Кэрол Дарнелл. Бедная девочка… Теперь почти все наши главные актеры мертвы.
– Кэрол?! – Леона вскочила со стула. Уокиншоу тут же схватил ее за плечо.
– Мы завернули ее труп в брезент и положили в ту палатку. Ей искололи лицо и нанесли множество ударов – в сердце, живот, шею… Даже не верится, что человек может быть настолько жесток. Тут явно действовал сумасшедший, – гневно проговорил Тофлер.
Но Уокиншоу резко прервал его:
– Все видели, как блестяще она играет? Да уж, недаром ей досталась главная роль! На этот раз, пожалуй, я поаплодирую ей вместо Эрвина Тофлера… Браво!
По Парфенону эхом прокатились его одинокие хлопки.
– Но мы не должны обманываться ее удивленным взглядом и слезливой актерской игрой. Мы же профессионалы своего дела. Чудовищный конец бедной Кэрол – дело рук этой безумной красотки. Правда, и это не всё. Минувшей ночью мы обнаружили тела Стива Ханта и Дэнни Джексона. У Стива вырезали дыру в груди, достали из нее сердце и выпили из него всю кровь.
Митараи помрачнел.
– Все так и было, Эрвин?
– Да. Но ничего сказать на этот счет я не могу. И мне не хочется делиться мыслями по поводу того, кто это сделал. Так что не задавай мне вопросов. Я лишь некомпетентный режиссер, который молит Бога о том, чтобы все разрешилось.
– Трупы Стива и Дэнни лежали в башне над комнатой Леоны. А окровавленное тело Кэрол мы нашли в коридоре Красного флигеля. Входная дверь была заперта на засов, так что внутри были только Кэрол, Леона и Винс. Никто, кроме этой ведьмы, не мог такого сделать! – с жаром рассказывал Уокиншоу. Затем он в деталях описал трупы, найденные прошлой ночью.
– Ну и завершающие штрихи. Еще до того, как мы вылетели из аэропорта, Лос-Анджелес гудел от слухов о похищениях младенцев в Беверли-Хиллз. И где же их нашли? В доме Леоны, в стеклянных сосудах! – Оператор-постановщик указал пальцем в сторону Леоны и некоторое время продолжал стоять в такой позе.
– Вы отлично собрали косвенные улики! – восхищенно пробормотал Митараи.
– Уже выдан ордер на ее арест. При таком наборе доказательств даже самый недалекий присяжный вряд ли найдет, что возразить. Среди несчастных детей, найденных у Леоны, есть и ребенок несчастного Джима… У меня самого сжимается сердце.
– Блестящая речь! Вы словно сами все это видели! – тихо усмехнулся Митараи.
Недобро посмотрев на него, Уокиншоу продолжил:
– Но, кроме Стива и Дэнни, мы нашли и труп Джерома Мирандо. И у него тоже было вырезано мясо с обратной стороны шеи. Все это, мистер Холмс, я видел собственными глазами. И Стив, и Дэнни, и Джером были прекрасными людьми и хорошими друзьями для всех собравшихся здесь. И все они убиты с особой жестокостью.
Внезапно Митараи встал и принялся ходить из стороны в сторону мимо колонн, словно не замечая никого вокруг. Уокиншоу, напротив, сел на стул.
– Вот это мне и непонятно. Почему мягкие ткани с обратной стороны шеи удалены у четырех младенцев – и Джерома Мирандо? У него-то почему? Эрвин, ему сломали позвоночник?
– Кости у него вроде были целы.
– А что насчет Кэрол?
– Ни шея, ни позвоночник у нее не пострадали, – ответил Уокиншоу.
– Хм, странно… В одном я уверен: в Лос-Анджелесе преступнику подошли бы любые младенцы. А то, что всех их похитили в Беверли-Хиллз и притом у членов съемочной группы «Саломеи», связано лишь с тем, что убийца располагал информацией о составе их семей и устройстве их домов.
– Да вы неплохо справляетесь, мистер Холмс! Верно, среди нас есть человек, идеально подходящий под это описание. И это Леона.
– Следующий вопрос: почему убийца нацелился именно на младенцев? Напрашивается ответ, что их проще похитить, чем взрослого человека. Либо же преступник хотел заполучить плоть именно с шеи младенцев. И снова вопрос: почему?
– Есть версия, что он хотел высосать оттуда кровь, – вставил Тофлер.
Митараи скептически махнул рукой.
– Человек, которому доводилось проводить вскрытие, точно не согласился бы. Если б убийце хотелось хлебнуть самой свежей крови, то он ломал бы им шею. Как альтернатива, подойдет сердце.
– Поэтому у Стива его и вырвали! – нетерпеливо воскликнул Уокиншоу. – На задней поверхности шеи до спины расположены толстые нервы, так что вряд ли оттуда удобно пить кровь. Но, возможно, у этой зоны есть какие-то важные медицинские особенности… Леона, почему ты вырвала мясо у младенцев и Мирандо?
– При чем тут я? – сердито сказала Леона. – Меня подставили, никаких младенцев у меня дома не может быть! Хотя все равно сейчас кто-нибудь скажет, что я снова притворяюсь…
– Ну так младенцев уже нашли у тебя. Так что убийца ты. И мисс Дарнелл тоже прикончила ты.
– Еще никогда я так не жалела, что стала актрисой! О том, что Кэрол мертва, я узнала только что. И я действительно в ужасе.
– Сама эта формулировка звучит странно. Когда мы обнаружили ее в Красном флигеле, то вся ее ночная рубашка, руки и лицо были испачканы в свежей крови. И она еще смеет говорить, что не знала о смерти Кэрол!
Ну что ж, Леона, тогда расспросим тебя об одном очень важном эпизоде. Пусть все выслушают тебя и рассудят, насколько правдоподобны твои слова. И даже не думай изворачиваться, отвечай быстро и спокойно. Ясно?
– Ясно. Я всегда спокойна, – ответила Леона, стоя прямо напротив Уокиншоу.
– Итак, двадцать седьмое июня. Около четырех часов дня ты выезжаешь из своего дома на «Даймлере» и на бешеной скорости едешь по городским магистралям, пугая множество добропорядочных водителей. Затем в закоулке Голливудского бульвара тебя едва не насилует черный парень.
– Ты о чем? Ничего такого я не помню! – возразила Леона, не сводя взгляда с Уокиншоу.
– В ходе этой безумной гонки ты пять раз заработала себе приостановку прав. Хотя в твоем случае я даже не удивлен… По пути ты заезжаешь в Марина-дель-Рей и ненадолго теряешь сознание в баре яхт-клуба и на причале.
– Я не знаю, откуда ты это взял. – Леона негромко рассмеялась. – Не было такого! Наверное, это произошло с кем-то другим.
– Затем ты идешь в музей восковых фигур и просишь смотрителя пустить тебя, хотя в тот час он уже закрыт. Там ты долго рассматриваешь инсталляцию с графиней Батори, пытающей девушку. Верно?
– Я не знаю… – Голос Леоны стал несколько слабее.
Уокиншоу театрально развел руками и развернулся к остальным.
– Ну вот и всё, мои вопросы окончены. Обратили внимание, как она отвечала? Какое серьезное лицо она состроила, без тени лжи или притворства?
– Я не лгу! Я правда не помню ничего такого, поэтому и сказала, что не знаю.
Стоявший напротив нее Уокиншоу снова всплеснул руками и, кратко взглянув на собравшихся, многозначительно улыбнулся:
– Коллеги, вы слышали, что она сейчас сказала… Что ж, Леона, ты оступилась. Видимо, ты сочла, что, подтвердив мои слова, поставишь себя в неблагоприятное положение. Однако все это сухие факты.
– Да неужели? А я все отрицаю! – Леона повысила голос.
– Двадцать седьмого июня ты вела себя в точности так, как я только что описал. За тобой следовали два детектива.
– Что?.. – Леона потеряла дар речи.
– У меня свидетели такие, что надежнее и быть не может. Они внимательно наблюдали за тобой с четырех часов дня до девяти сорока вечера. Итак, коллеги, Леона действительно делала все это, но, как вы и слышали, сама она этого не помнит. Тогда она была в невменяемом состоянии. А следовательно, мы можем утверждать, что со временем она начисто забывает собственные злодеяния. При убийстве Кэрол произошло то же самое, – заключил Уокиншоу и приземлился обратно на стул.
– Графиня Батори, значит… – тихо пробормотал Тофлер.
– Вы великолепный оратор, мистер Уокиншоу, – сказал Митараи, поднявшись с места. – Если б человек, расстрелявший прохожих, обратился к столь компетентному адвокату, как вы, то его наверняка признали бы невиновным. И напротив, с таким прокурором, как вы, виновным могли бы признать даже гражданина, который подоспел на помощь к старушке, упавшей посреди дороги. Однако вынужден отметить, что в вашей аргументации присутствуют двойные стандарты.
– Какие еще двойные стандарты? – Уокиншоу вопросительно уставился на него. – Господа, к Леоне прискакал на помощь ее рыцарь на белом коне из Японии… Не знаю, кто вы такой, но, похоже, Эрвин вам доверяет. Однако в этот раз даже Шерлок Холмс оказался бы бессилен. Вы опоздали, уже никому не вытащить ее из этой трясины. Двойные стандарты, говорите? Прошу, вам слово. Покажите, на что способны.
– Мистер Уокиншоу, только что вы в подробностях описали три трупа, найденных в башне над комнатой Леоны, – заговорил Митараи, медленно расхаживая с руками за спиной. – То, что произошло с продюсером Стивом Хантом, похоже на дело рук вампира. Однако вы ведь обнаружили тела благодаря крови, капавшей с потолка? Будь преступник вампиром, почему он не выпил и кровь Мирандо? Как-то странно оставлять столь драгоценный ресурс.
В вашей версии уживаются вампиризм, одержимость дьяволом и наркомания. И на первое место вы ставите в своем рассказе не причины, а вывод, что Леона – редкостная злодейка. Так Леона вампирша, бесноватая извращенка или психованная наркоманка? Хорошо бы определиться.
– И то, и другое, и третье. К сожалению, у вас слабые контраргументы. Ваши чувства я могу понять, но я вам не завидую. Будь я на вашем месте, не согласился бы стать адвокатом Леоны даже за миллион долларов. Ее вина кристально очевидна. Кроме нее, убивать Кэрол было некому. Винс, может, ты ее убил?
Винсент Монтгомери помотал головой.
– Значит, это была Леона.
– Леона, это ты ее убила? – спросил Митараи.
– Нет.
– Как видите, она тоже отрицает свою вину.
– Да она это сделала! – заорал Уокиншоу.
– А вы сами это видели?
На мгновение оператор растерялся, однако затем бесстрашно улыбнулся.
– Этого не видел никто. Но сколько убийств в мире происходит без свидетелей!
– Вы лично видели, как Леона убила Джерома Мирандо?
– Нет.
– А как она убила Стива Ханта и пьет его кровь?
– Нет.
– Как она убивает Дэнни Джексона?
– Да не видел я! Никто не видел! Но даже если б кто-то и заявил, она все равно все отрицала бы. Так что когда человека не получается обвинить без стопроцентно надежного свидетеля, то в свидетели приходится призывать Бога.
– Тогда что насчет Ларри Говарда? Вы видели, как Леона его убивает?
Уокиншоу и в этот раз не нашелся.
– Вы говорите, что Леона вампирша. Тогда, что же, в случае с Ларри она взмахивает крыльями за спиной, поднимает его в воздух и сбрасывает на меч? В плане нонсенса ничем не уступает теории о вампиризме.
Теперь уже Уокиншоу положил руки в карманы и начал расхаживать по Парфенону. Митараи тем временем сел.
– Интересно, насколько хорошо вы знаете Леону. Замечали когда-нибудь, как часто она ни во что не ставит других? – заговорил Уокиншоу, не глядя на Митараи. Он явно размышлял над словами своего оппонента. – Вы весьма самоуверенны, мистер Митараи. Прямо как японские компании в последнее время. Неужели вы ничего не боитесь? Дело ваше, вы вольны красоваться перед нами своими талантами. Однако сейчас, стоя перед этими простодушными людьми, вы пытаетесь выдать черное за белое. И это единственное, чего я никак не потерплю. Леона ненормальна, и дело не только в наркотиках. Ее отец был извращенным убийцей.
– Если вы о событиях на холме Кураями, то я о них знаю побольше вашего.
– Ну а про семью Калликак вы знаете?
– Слышал.
– В годы Войны за независимость Мартин Калликак вступил в связь со слабоумной женщиной, а после войны женился на здоровой. Его потомки по «хорошей» линии были врачами, адвокатами, учеными, педагогами, предпринимателями, а по «плохой» линии…
– …сплошь бандитами и проститутками. Притом что порядочных людей среди них было по пальцам пересчитать.
– Верно.
– Это мистификация. Не более чем иллюстрация того, как общественный строй и среда обитания влияют на условия образования и будущую профессию. Не все педагоги и адвокаты обладают исключительным интеллектом, и не все бандиты слабоумны. Конечно, на свете есть люди с незаурядными способностями, однако в большинстве случаев успех зависит от того, в каком окружении протекала жизнь родителей человека. Так что сюжет о семье Калликак можно считать исследованием факторов, определяющих профессию и социальный статус, но никак не доказательством, что слабоумные люди плодят слабоумных потомков[365].
Помолчав, Уокиншоу развел руками:
– Что же, ваша позиция мне ясна. Вы отрицаете, что это Леона сбросила Ларри на меч наверху. Даже я вынужден согласиться с вами, тем более что, кроме сквозной раны, на нем не было ни царапинки. Она явно не смогла бы провернуть это преступление в одиночку. Но тогда объясните нам, кто во всем виноват?
Митараи тоже развел руками.
– Я только прибыл и толком не знаю, что здесь приключилось. Все, что мне известно о произошедшем, я услышал вчера от Эрвина по телефону и только что от вас.
– Значит, не знаете?
– Увы. Однако я намерен разгадать эту тайну к сегодняшнему вечеру.
Лицо Уокиншоу было сложно описать. Наконец он расплылся в саркастичной улыбке и засмеялся:
– Слышали, коллеги? Мистер Холмс обещает раскрыть дело к вечеру!
– Любую головоломку можно решить, если это дело рук человеческих.
– Ах, ну если дело рук человеческих… Но действительно ли этот случай из таких? И вот что еще хочу спросить. Раз вы утверждаете, что Леона не убивала не только Ларри, но и всех остальных, то…
Митараи поднял руку:
– Этого я не говорил. Я лишь сказал, что пока не располагаю уликами для определения убийцы. Но то же касается и вас. Вы понятия не имеете, почему закрылись двери зала внизу, а пропеллеры считаете не более чем оригинальным украшением. Вы даже не начертили схему коридоров. Все, что вас волнует, – это как бы Леону поскорее арестовали. А значит, вы так ни в чем и не разобрались.
– Хотите сказать, у вас есть ответ, почему закрылись двери внизу?
– Будет, если вы выкопаете вон там яму глубиной в десять футов, – сказал Митараи, указав на землю с северной стороны Парфенона.
Уокиншоу не двигался с места.
– Ну вот, видите? Хватило пары секунд, чтобы вы перестали что-либо понимать. Действительно, Леона как нельзя лучше подходит на роль преступницы. Она агрессивно ведет себя и все время сбивается с пути. Вы попросту придумали банальное объяснение, которое поймет любой человек. Но это все равно что смотреть на верхушку айсберга или принять очертания хобота за змею.
– Хочу удостовериться, что правильно вас услышал. К вечеру вы не только поведаете нам, каким образом Ларри Говарда подняли ввысь и опустили на меч, но и разгадаете тайну гибели Стива Ханта и Дэнни Джексона?
– А также загадку похищения пятерых младенцев и внезапно закрывшейся двери.
Уокиншоу жутковато засмеялся.
– Слышали, коллеги? Звучит многообещающе!
Митараи тоже ухмыльнулся:
– И про убийство Майкла Баркли не забывайте!
– К сегодняшнему вечеру – я не ослышался?
– Если бы вместо болтовни, в которой вы столь хороши, вы хотя бы набросали схему мечети, то я мог бы закончить еще раньше. Быть может, даже успел бы на вечерний самолет… Увы, мне предстоит в одиночку заниматься всем с нуля, так что придется потерпеть до вечера.
– Ха! – Уокиншоу вскинул руками. – Вы бы лучше вели себя скромнее, чтобы потом было не так стыдно. Загадка на побережье и убийства, от которых на ушах стоит вся Америка, – и все это за несколько часов?
Митараи выглядел невозмутимым.
Уокиншоу взревел:
– Что, собрались доказать, что не Леона, а кто-то другой убил Кэрол Дарнелл, заточенную в Красном флигеле, словно в склепе!
– Не могу утверждать, была она там заточена или нет, пока сам все не выясню.
– Была! – крикнул Уокиншоу, сотрясая кулаком в воздухе. – Мы с Эрвином и Оливером прочесали каждый сантиметр в коридоре. На это у нас было предостаточно времени, пока все не собрались. Нигде в стенах нет потайных дверей или механизмов. И даже если б в стенах или у пола была дыра, через нее можно было бы проникнуть лишь в соседний флигель. Никто из нас не питал ненависти к Кэрол. С ее гибелью продолжать работу невозможно, так что ни один из нас от этого не выигрывает.
– То есть каким-то образом от ее смерти выигрываю я? – воскликнула Леона. – Какая мне выгода от того, что съемки будут остановлены?
– Люди, которые ничего не находят в коридоре и не понимают, отчего двери в подземелье закрываются, вполне могут посчитать, что ты остаешься в выигрыше, – весело сказал Митараи. – Таковы уж слепцы: они видят то, чего нет, и упускают из вида то, что есть.
– Вглядитесь своими слепыми глазами в лицо этого японца, коллеги. Предлагаю хорошенько запечатлеть в памяти эту надменную физиономию. Очень любопытно, как она изменится сегодня вечером.
Похлопав в ладоши, Митараи улыбнулся и поднял вверх указательный палец:
– Отличная мысль! Мы с Леоной тоже хорошенько запомним вашу физиономию. Мне тоже интересно, как она изменится вечером. А потом мы выслушаем ваши убедительные оправдания. Наверняка вас и этому научили в Голливуде.
– Как вы красноречивы!
– Ну уж не так, как вы, – раздраженно отмахнулся Митараи и, поднявшись со стула, погрузился в раздумья. – В башне над комнатой Леоны лежит человек, у которого вырезали сердце и выпили кровь. А рядом с ним – мумифицированный труп, у которого кровь не пили, и обезглавленный человек, у которого содрали с шеи мясо. То есть трупы имеются самые разные. Если действовал вампир, то мы могли бы просто разбросать там чеснок, а затем вознести молитву. Но если никакого вампира нет, то эти необычности – большущая зацепка. А еще и закрывшийся подземный зал, и свинцовые панели внутри него, и урановый завод неподалеку… Сюда же можно отнести пропеллеры на мечети и даже, пожалуй, Мертвое море. Надо только правильно выстроить между ними связи, и тайна непременно откроется… Пока что это все улики, что у меня есть, но с вашей помощью, господа, я смогу собрать в десять раз больше. Скажем, до того, как на небо выйдет луна? Этого времени вполне достаточно, – гордо заявил сыщик.
– Эрвин, я правильно понимаю, что моя задача – обеспечить возобновление съемок?
– Да нет, с «Саломеей» я уже почти сдался. Хотелось бы как-то спасти Леону, – негромко сказал Тофлер.
– Рано еще сдаваться. Спасем Леону – спасем и фильм.
– Так что же нам делать?
– Во-первых, буду очень благодарен, если вы покормите лошадь.
– Джойс, ты в лошадях смыслишь? Посоветуйся с Рикардо. О’кей, дальше что?
– Сейчас я наспех буду собирать улики. Хотелось бы помощи со стороны тех, кто настроен к нам не слишком враждебно. Всего-то тридцать минут потерпеть…
– Главная подозреваемая вам помогать не будет. Ее нужно посадить под замок, – заявил Уокиншоу.
– Леона тоже владеет ценной информацией, и пока она не признана виновной, соглашаться на ваше требование я не буду, – настоял на своем Митараи. – Ну что же, времени нет. Расскажите мне обо всем, что здесь случилось, даже о самых несущественных деталях. Начнем со дня, когда все были в сборе. Но прежде я должен узнать имена всех членов съемочной группы и кто из них прибыл раньше, а кто позже.
– Давайте я запишу…
– Не нужно, Леона. У нас нет времени сидеть и спокойно делать заметки. Если тебя арестуют и переправят в Лос-Анджелес, то вызволять тебя будет гораздо сложнее. Лучше сядь за стол и на пару с кем-нибудь зарисуй схему двух этажей с коридорами и планировку четырех пристроек. Уверен, ты хорошо запомнила коридоры. И помни, что полицейские из Лос-Анджелеса уже едут за тобой. Хотелось бы как-то уладить ситуацию, пока они остановились перекусить. А ты, Эрвин, скажи своим помощникам, чтобы прокопали траншею с северной стороны от Парфенона.
– Траншею?
– Да. В ширину достаточно четыре фута. А вот в длину пусть будет как Парфенон в западно-восточном направлении. – Митараи указал, где нужно копать.
– А в глубину?
– Пока на что-нибудь не наткнутся.
– То есть в случае чего им рыть до обратной стороны Земли?
– Не волнуйся. Там точно что-нибудь будет. Мне просто нужно в этом удостовериться, иначе истина не будет раскрыта. Ну что, пока распределим задачи так. Все остальные, кроме оператора-постановщика и его подчиненных, пусть соберутся вокруг меня. Хочу, чтобы они подробно рассказали о цепочке происшествий.
– Хорошо. Джон, бери лопату и делай что сказано. Всё для Леоны и «Саломеи», – сказал режиссер.
Митараи суетливо вернулся на стул. Тофлер уселся напротив него, позади режиссера полукругом расположились Берт, Джим, Оливер и Винсент.
– А погибших и декорацию ты осматривать не будешь?
– Позже… Итак, Эрвин, приступим! Какого числа все здесь собрались?
– Двадцать четвертого июля.
– Что произошло в тот день?
– Да ничего особенного. – Режиссер пожал плечами. – Мы ознакомили новоприбывших с этой местностью и мечетью и свозили их на экскурсию к декорации на воде. Оливер объяснил покойному Ларри, Берту, Джиму и реквизиторам, как устроена декорация, рассказал про механизм подъемника, освещение, генераторы, мини-камеру на тросе. В тот вечер зал внизу был еще открыт, и мы перенесли туда столы и стулья. Дул сильный ветер, в воздухе кружил песок, так что хотелось поужинать под крышей. Из мест неподалеку от трейлера Рикардо подходил только подземный зал. Мы поели и легли спать. Вот и всё.
Митараи внимательно слушал, однако заметок почти не делал.
– Если есть какие-то вопросы, задавай.
– Значит, в мечети четыре коридора? Два из них проходят на первом этаже, другие два – на втором, и они ведут в четыре пристройки, так?
– Верно.
– Той ночью вы закрывали засовы на четырех главных дверях?
– В ту ночь нет.
– А еще за ужином Эрвин показывал нам фотографии. Впрочем, ничего особенного в них не было, – добавила Леона. Вместе с Перри Боно они рисовали схему мечети.
– Да, точно! – хлопнул Тофлер себя по колену. – Могу потом показать, нашел их в своей прикроватной тумбочке. На них изображены этапы строительства мечети. Мне показалось любопытным, что закладки фундамента они не делали. И я подумал, что среди людей, запечатленных на фоне стройки, мог быть наш тайный хозяин, поэтому решил показать их всем за едой.
– Тайный хозяин, говоришь?
– Кстати, его письмо до сих пор приклеено у входа в мечеть. В нем сказано, чтобы мы располагались как дома. Однако сам он ни разу нас не навещал.
– Когда появилось это письмо?
– Оно уже было здесь, когда я, Оливер, Джойс, Ллойд, Джон и Рикардо прибыли сюда двадцатого июля.
– Но когда мы с Эрвином приезжали сюда в июне, его еще не было, – вставила Леона.
– Леона, когда ты приехала?
– Двадцать второго июля.
– Одна?
– Вместе с Кэрол.
– Хорошо. Чуть позже взгляну на письмо. Еще раз: в ночь на двадцать пятое число ни одну из четырех дверей вы не запирали?
Все покачали головами.
– Понятно… Затем наступает утро двадцать пятого. Что происходило тогда?
– В тот день должны были снимать с раннего утра, так что мы с помощниками Эрвина встали пораньше и еще до актеров отправились на съемочную площадку, чтобы все подготовить, – принялся объяснить Оливер, и Митараи повернулся к нему. – Мы не завтракали, но я попросил Рикардо сделать нам сэндвичи. В тот день все прибыли на площадку с едой в коробочках. И поскольку общего сбора не было, то никто не заметил отсутствия Джерома Мирандо.
– И мы не заметили, что двери в зал внизу закрылись. А когда увидели столы и стулья, то просто решили, что кто-то отнес их наверх, – сказал Тофлер.
– Как раз здесь Джим с Бертом делали нам утром прически и грим, но наличие столов и стульев не показалось нам странным. Мы тоже подумали, что кто-то перенес их наверх, – добавила Леона.
– Дальше мы начали снимать сцены, где голова поднимается наверх и Леона забавляется с ней. Наверное, не стоит говорить такое в присутствии Леоны, но за двадцать лет моей режиссерской карьеры я не видел настолько великолепной игры.
– Спасибо, Эрвин… – Руки Леоны замерли над схемой. Ее глаза заблестели. – Сейчас для меня нет лучшего утешения, чем такие слова.
– Это я должен тебя благодарить, – моментально ответил Тофлер и поспешил вернуться к прежней теме, чтобы не разыгралось слезливой сцены: – Однако коллеги поняли, что голова настоящая, и подняли шум.
– Леона, когда ты поняла, что голова была настоящей? – сурово спросил Митараи.
– Многим уже давно хотелось задать тебе этот вопрос. Особенно стоящему позади тебя Уокиншоу, – сказал Оливер.
– Мне и без него все понятно, – отозвался оператор-постановщик.
– Да, это важный вопрос…
– Верно, Леона, он весьма важен, – согласился Тофлер.
– Но мне очень сложно ответить на него.
– Понимаю. Но даже если ты с самого начала все знала, лучше так и скажи. Мы на твоей стороне. По крайней мере, Оливер и я.
– Спасибо, Эрвин, – тихо сказала Леона. Уокиншоу, стоявший на отдалении, внимательно слушал их разговор. – Что ж, тогда вот мой честный ответ: я не знаю. Надеюсь, вы мне верите.
– В смысле? – спросил Берт, округлив глаза.
– Я как будто ничего не помню.
– Леона, послушай! – заговорил Оливер. – Этот вопрос тебе задали ради твоего же блага.
Митараи и Тофлер синхронно приподняли руку, пытаясь его утихомирить.
– Мистер Баррет, оставьте. Это похоже на амнезию от наркотиков. И в том, что ее вот-вот арестуют, тоже виноваты они. Из-за своей зависимости она и попала в такую ситуацию, – сказал Митараи. Тофлер был солидарен с ним.
– Ну а про то, как голова Мирандо появилась перед всеми, я тебе уже подробно рассказывал.
– Значит, в промежутке с ночи двадцать четвертого до утра двадцать пятого числа бутафорскую голову тайно заменили на настоящую. И бутафорию до сих пор не нашли, так? – спросил Митараи. Все кивнули.
– Затем мы вернулись на берег, где Ларри сообщил, что двери в подземный зал закрыты, а столы и стулья загадочно переместились наверх. Как уже было сказано, это произошло ночью, мы просто ничего не заметили. Но никто из нас этого не делал.
– Ясно. Что было дальше, Эрвин?
– Я взял пару человек, и мы пошли в комнату Мирандо. Подозревали, что его тело лежит там, и со страхом шли посмотреть. Однако, на наше счастье или же нет, трупа там не было. Сейчас-то нам уже известно, что он лежал в башне над комнатой Леоны…
– Я ничего об этом не знала! – воскликнула Леона. Однако ее слова никому не показались убедительными.
– Затем я вернулся сюда и перед обедом зафиксировал, кто где разместился. Держи список; думаю, он может тебе пригодиться. – Тофлер протянул Митараи листок, на котором было записано распределение комнат с именами членов съемочной группы.
Митараи внимательно разглядывал его несколько секунд, а затем сложил и отправил в карман пиджака.
– Дальше я без особого успеха попытался выяснить, что делал Мирандо прошлой ночью. Он со всеми поужинал, затем они с Винсом сходили в туалет, вернулись в Красный флигель и разошлись в прихожей перед дверями.
– Когда они расстались?
– Было уже темно, так что времени на часах я не разглядел, – ответил Винсент Монтгомери.
– Но, полагаю, в десять или около того, поскольку к ужину мы приступили в девять сорок, – сказал Тофлер.
– Леона, ты принимала наркотики после десяти той ночью? – спросил Митараи.
Карандаш в руке Леоны замер. Помолчав, она перевела взгляд на Митараи и дрожащим голосом ответила:
– Я не помню.
– Что ж, если хочешь вдохнуть синильной кислоты в Сан-Квентине, то можешь не отвечать. Обвинения против тебя настолько серьезные, что даже убежденные противники смертной казни дадут задний ход. Возможно, момент, когда ты вдохнешь газ и твое лицо обезобразится в предсмертных муках, снимут на камеру и будут использовать в дискуссии о легитимности смертной казни.
– Надеюсь, сейчас никто не записывает весь этот разговор на диктофон… Ладно, принимала.
Митараи презрительно фыркнул:
– И, естественно, что было потом, ты не помнишь?.. Да уж, если принять вещества в этой пещере, то у любого проснется желание выйти на ночную прогулку. К тому же входная дверь в ту ночь не была заперта. О’кей, Эрвин, забыли про эту наркоманку и двигаемся дальше.
– После гибели Мирандо мы решили надежно запирать двери. Но утром двадцать шестого числа обнаружили труп Ларри в крайне необычном положении. За завтраком мы заметили, что его нет среди нас. Стоило мне спросить, где он, как к нам подошел мой помощник Джон Трэвис – он вон там, копает яму – и сообщил, что они обнаружили нечто странное. Все вместе мы отправились на берег и действительно увидели на верхушке дворца какой-то необычный объект. Тогда мы отправились на катере к декорации и увидели тело Ларри на высоте в шестьдесят футов.
Признаться, у меня промелькнула в голове мысль, что такое мог сделать только Бог. И, думаю, не только у меня. Мы потратили целый день, чтобы спустить труп Ларри, и с удивлением обнаружили на нем одну-единственную рану. И потом, декорация представляет собой крутую гору из пластика, так что подняться по ней совершенно невозможно. Лесов снаружи тоже не было.
Я восхищаюсь твоим талантом, Киёси, но, боюсь, даже с твоими способностями раскрыть эту загадку не выйдет. Это же не обыкновенное убийство, устроенное психом. Оно настолько поразительно, что тут и впрямь как будто действовали высшие силы.
– Что ж, сцена преступления действительно подходит под такое описание. Это же земля Господа. Возможно, Он явит простым смертным, приехавшим так далеко, еще одно чудо… – пустился в рассуждения Митараи, однако тут же добавил: – Но эту трактовку оставим на тот случай, если больше никаких идей у нас не будет. Как подсказывает мне мой скромный опыт, если Бог и вампиры тут ни при чем, то это происшествие – зацепка, которая выведет нас к истине… Еще какие-нибудь примечательные моменты?
– Дай-ка подумать… – Тофлер призадумался.
– Съемочную площадку разгромили, – вспомнил Оливер.
– Точно.
– Все выглядело так, словно взвод израильской армии, потерявший командира, с перепоя устроил здесь погром. Кто-то сломал стол, перевернул диваны… Привести их в порядок было целой историей, – поведал Оливер.
Глаза Митараи сверкнули – казалось, он учуял важную подсказку. Уставившись себе под ноги, какое-то время размышлял, но наконец поднял голову и спросил:
– А был ли какой-то особенный почерк в том, как именно громили площадку? Например, иногда объекты расстреливают по одному из пистолета. Или крушат всё вокруг битой…
Оливер помотал головой:
– Да нет. Кое-какие предметы разбились, но не до такой степени, чтобы их нельзя было больше использовать. Мы относительно быстро починили их.
– Человек может ломать предметы с разной целью. Наверняка и в этом случае была какая-то особенность, – объяснил Митараи.
– Вы намерены ее определить?
– Но ведь вы всё уже привели в порядок?
– Да, мы уже прибрались и всё починили.
– Как бы сказать… Было такое чувство, что все эти вещи – диван, стол, камеру, штатив – хватали и швыряли по одной. У абсолютно всех вещей поменялось положение, – сказал Тофлер.
– Поменялось положение?.. – Митараи уставился в пустоту и принялся постукивать кулаком по зубам. Наконец он раздраженно взмахнул рукой: – А других заметных деталей не было? Может, вещи бросили кучей в углу? Или, скажем, нагромоздили друг на друга?
Оливер задумчиво сложил руки перед собой.
– Я ничего особенного не заметил. На первый взгляд все выглядело так, будто вокруг разыгрался страшный шторм. Но механизмы, например, не повредились так сильно, как нам показалось вначале.
– Верно. Погром был не настолько большой, чтобы мы прервали съемки. Если уж кто-то хотел помешать нашей работе, то я на его месте сломал бы камеру. Для меня до сих пор загадка, зачем кому-то нужно было все это делать, – сказал Тофлер.
– Понял. Выходит, то, что было прикручено болтами, не сломалось… Больше ничего странного не было? – спросил Митараи.
– В тот день?
– Да.
– Что-то связанное с трагической гибелью Ларри?
– Неважно. Я сам решу, связаны эти вещи или нет. Любые странности, произошедшие двадцать шестого числа.
– Да их было слишком много… – Тофлер снова задумался. – Вот еще что – не знаю, правда, насколько это подходит под понятие странного… И я не уверен, было ли это двадцать шестого…
– Как интересно. Ты тоже, что ли, курил крэк?
– Да нет. Думаю, это было вечером двадцать пятого числа, то есть перед тем, как мы обнаружили тело Ларри; но, возможно, тогда уже перевалило за полночь… В комнате было темно, так что я не мог проверить время. Так вот, я проснулся от землетрясения. Вообще-то сплю я крепко. Поэтому рассудил, что раз уж даже я проснулся, то трясло, скорее всего, сильно. Но когда я упомянул об этом за завтраком, все сказали, что никакого землетрясения не почувствовали. В итоге я посчитал, что все это мне приснилось.
– Значит, сильно трясло?
– Насчет первого раза я уже плохо помню. Я ведь ощутил его спросонья…
– То есть был и второй раз?
– Да, я почувствовал землетрясение дважды. После второго раза я спросил Оливера, но он сказал, что ничего не заметил.
– Когда случилось второе землетрясение?
– Прошлой ночью. Его я помню хорошо, и тряска была очень сильной. А еще тишину прорезал странный звук. Я вскочил на кровати и тут же вызвал Оливера по рации. Но он преспокойно спал и ничего не заметил.
– Ни тряски, ни звука, похожего на женский крик, я не помню, – подтвердил Оливер.
– Джойс – он тоже сейчас копает яму – спал в комнате прямо подо мной, но и он не проснулся. Так что я решил, что у меня паранойя.
Митараи достал из кармана листок с распределением комнат.
– Мистер Джек Дэвис!
– Да, – откликнулся тот.
– Вы ощутили землетрясения ночью двадцать пятого числа и прошлой ночью?
– Да.
– А вы, Пол?
– Я тоже.
– А вы, Винс?
– Я нет.
– Ну слава богу, не один я тут невротик! – воскликнул Тофлер. – Надо было мне с ними завести разговор.
– А меня не хотите спросить? – поинтересовалась Леона.
– Показаниям наркоманки доверять нельзя, – отрезал Митараи и уже собрался было расспросить других, как она сказала:
– Я не почувствовала землетрясения в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. Эту ночь я отчетливо помню, поскольку ничего не употребляла и никак не могла заснуть.
– Ты уверена? Этот вопрос крайне важный.
– Да. Поверьте, я говорю правду.
– Хорошо. Тогда запиши даты вашего пребывания сбоку от схемы. Если в ту ночь ты была трезва, ставь напротив даты крестик, если употребляла – кружочек. Потом покажешь мне. Перри, что насчет вас?
– Я не почувствовал.
– Мистер Эстин?
– Почувствовал. И смутно помню, что в оба дня был странный звук.
Лицо Митараи становилось все радостнее. Кажется, в его мозгу вырисовывался ответ.
– Мистер Фарлоу? – окликнул он помощника режиссера, копавшего яму. – Вы почувствовали землетрясения в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое и прошлой ночью? – В его голосе чувствовалась большая уверенность.
– Да! – гаркнул тот.
– Мистер Ходжес? – Митараи повернулся к здоровяку.
– Помню такое. Я почувствовал легкую тряску.
– А вы, мистер Мейер?
Адольф Мейер тоже кивнул.
Вскочив со стула, Митараи сложил лист с заметками и положил его обратно в карман. Пару раз постучав ногой по полу, он сложил руки перед лицом и беспокойно принялся ходить взад-вперед.
– А как ты понял, кого спрашивать? – обратился к нему режиссер. Однако сейчас Митараи занимали только собственные мысли.
– Мистер Тофлер! – раздался крик Джойса. Все повернулись в сторону помощника режиссера, застывшего с лопатой в руках. – Тут что-то вроде трубы…
Ллойд и Джон также прекратили работать и посмотрели в его сторону. Митараи, а за ним и остальные, сорвались с места и направились к ним. Внутри вытянутой ямы глубиной в пять футов виднелась серая цементная труба. Диаметром она была в районе десяти дюймов.
– Так неглубоко?.. – удивился было Митараи, но затем радостно воскликнул: – Хотя да, есть же перепад высот! О’кей, всем спасибо, можете закапывать обратно. Благодаря вам у нас теперь есть значительные подвижки. Эрвин, а в северной стене подземного зала было круглое отверстие диаметром где-то в десять дюймов?
– Не помню, чтобы видел его… Лучше объясни: как ты понял, кто из нас ощутил землетрясение, а кто нет?
Однако Митараи задумчиво уперся указательным пальцем в висок и лишь немного погодя рассеянно спросил:
– А?.. Что ты сказал, Эрвин?
Тофлеру пришлось повторить свой вопрос.
– А-а, ты об этом? Ну так обитатели Желтого и Зеленого флигелей должны были почувствовать его, в отличие от тех, кто поселился в Красном и Голубом, – сказал Митараи таким тоном, будто его вынудили говорить совершенно очевидные вещи. Однако для Тофлера его слова оказались полной неожиданностью.
– Как это?..
– Не уверен, насколько мое объяснение будет понятно, но условно все четыре пристройки можно разделить на две группы – по две пристройки, стоящие друг напротив друга. Люди в Красном флигеле и расположенном напротив него Голубом флигеле не почувствовали землетрясения. А вот в Желтом и Зеленом – наоборот. Вопрос лишь в том, что все это значит… – Митараи скрестил руки. – Но теперь, когда мы нашли трубу, картинка начинает складываться. Итак, мы имеем множество пропеллеров на крыше, подземелье с кучей свинцовых панелей, двери, которые закрываются ночью двадцать четвертого числа, подземную трубу у северной стены подземелья… Если я из этого ничего не пойму, то я имбецил… Хотя постойте. Землетрясения почувствовала всего половина людей. Плюс они происходят уже после того, как захлопнулись двери в зал внизу… Точно! Эрвин, ты ночевал в мечети начиная с двадцатого числа. Были ли землетрясения в промежутке с двадцатого по двадцать четвертое число?
– Нет.
– А что насчет дверей в подземелье? Они закрывались? – нетерпеливо спросил Митараи.
– Все это время они были открыты.
Митараи уставился куда-то вдаль пронзительным взглядом.
– Так я и думал. Землетрясения случились уже после того, как двери в подземный зал закрылись. Весьма вероятно, что в противном случае никакой тряски не было бы. Конечно, утверждать я это не могу, но пока что все указывает на это. Закрытие дверей и землетрясения связаны так же тесно, как политика и коррупция: где одно, там и другое, и оба не могут существовать друг без друга, – говорил Митараи, словно пытаясь убедить себя. – Готов биться об заклад, господа, что к странной гибели Ларри Говарда – Ларри, но не Джерома Мирандо – причастна эта непонятная комната у нас под ногами. Ведь Мирандо погиб до того, как двери закрылись, а Говард – уже после этого. Так что именно подземный зал убил Ларри и поднял его тело высоко вверх, – провозгласил Митараи.
– Подземный зал?..
– Да. Никакой не Бог… Ладно, давайте разбираться дальше. Что было после?
– Минувшей ночью погибла Кэрол, – сказал Оливер.
– Но сначала произошло землетрясение, – поправил Тофлер. – То самое, которое я хорошо помню. Была не только тряска, но и женский крик. Я вскочил с постели, добрался до окна в потолке и взглянул на часы. Было ровно два ночи. Затем я спустился по лестнице и позвал Джойса. «Эй, Джойс!» – вот примерно таким голосом. Однако он громко храпел, так что я не стал его донимать и вернулся в кровать.
– Поднимите руку те, кто почувствовал землетрясение, – обратился Митараи ко всем. Руки подняли обитатели Зеленого и Желтого флигелей.
– Джек, Пол, Эрвин, Джон, Ллойд, Берт, Сэм и Адольф. Все? Как видим, это большинство тех, кто разместился в Желтом и Зеленом флигелях. Не все их обитатели заметили тряску, зато ни один из жильцов Красного и Голубого флигелей руку не поднял… Благодарю вас, джентльмены, можно опускать. Итак, Леона, значит, в тот вечер ты приняла вещества?
– Да.
– Ну, с тобой и так все понятно. Единственные, кто спал, ни о чем не зная, – Джойс Изнер и мистер Уокиншоу. Правильно я понимаю, что никто из обитателей Красного и Голубого флигелей ничего не почувствовал?
Все дружно закивали.
– Что же, вот и подтвердилась моя гипотеза про закономерность с землетрясениями. Идем дальше, Эрвин.
– Теперь ясно, почему за завтраком меня никто не поддержал – я ведь рассказал про землетрясение только коллегам из Красного и Голубого флигелей. Что касается дальнейших событий, то где-то в полтретьего ожила рация возле моей кровати. Когда я вышел на связь, то послышался женский крик, а затем вопль: «Это Леона!»
– Кто бы сомневался! – послышался голос Уокиншоу. – А ты все это время молчал.
– Надо же, землетрясение вы не чувствуете, а негромкий голос режиссера так хорошо слышите, – сказал Митараи.
– Дальше рация резко умолкла. Я звал и кричал, но ответа не было.
– Мы нашли Кэрол посреди коридора, – вмешался Оливер. – Думаю, она звала на помощь через рацию непосредственно перед смертью. В таком случае в тот момент Кэрол находилась в коридоре. Но зачем она вообще вышла туда?
– Возможно, ее туда позвала Леона.
Разумеется, эти слова произнес Уокиншоу. Устало закатив глаза, Леона сказала:
– Вряд ли вы мне поверите, но перед отходом ко сну я пододвигаю кровать на первом этаже к двери, чтобы ту было невозможно открыть снаружи. Вы можете себе представить, чтобы я, находясь в спутанном сознании, специально толкала тяжелую кровать в сторону, чтобы выйти из комнаты и куда-то позвать Кэрол?
– Но в конечном счете ты оказалась снаружи.
– Полагаю, я услышала шум в коридоре и пошла наружу.
– Как это «полагаю»?
– Вероятно – хотя сама я такого и не помню, – я услышала крик и заподозрила, что в коридоре происходит что-то серьезное. Я ведь все это время не спала. Думаю, я передвинула кровать и вышла наружу. Но я не стала бы рваться из комнаты просто так, чтобы прогуляться. Должно было случиться что-то действительно серьезное.
– Одни «думаю» и «полагаю»! Ты будто говоришь не о себе, а о ком-то другом… Какие-то не очень убедительные показания.
– Кровать на первом этаже в комнате Леоны действительно двигали. Как и в комнате Кэрол, – сказал Оливер. – Но Кэрол ведь тоже не стала бы выходить из комнаты по пустякам?
На некоторое время воцарилось молчание. Нарушил его Винсент Монтгомери:
– Конечно, Леона это отрицает, но что, если, находясь под кайфом, она неосознанно доплелась до главного входа и собственными руками открыла дверь? В таком случае Красный флигель и ведущий в него коридор – это уже не герметично закрытое пространство. Следовательно, кто-то другой вполне мог войти к нам и убить Кэрол. Видя, что это точно не я, Кэрол могла ошибочно принять убийцу за Леону.
– Если верить словам самой Леоны, то такой вариант исключен, – отрезал Уокиншоу, привстав со стула. – Она ведь сказала, что не стала бы мучиться с дверью на первом этаже, разве что услышала бы крики или что-то вроде того. Значит, просто так ходить к главному входу она не стала бы. Никто чужой к ним проникнуть не мог.
– Коллеги! – вмешался Берт. До того момента он почти не говорил, поэтому все резко повернулись в его сторону. – Кажется, пришло время для большого объявления. Вся эта серия странных происшествий не на шутку взволновала меня, так что прошлой ночью я закрепил на двери Красного флигеля одно приспособление…
– Приспособление? – воскликнули Тофлер и Оливер в один голос.
– Да. Маленькую печать, если можно так выразиться. До сих пор я об этом не говорил, поскольку навлек бы на себя подозрения, пусть и беспочвенные. И потом, все, что сейчас обсуждалось, по большому счету не имело ко мне никакого отношения. Но раз уж зашел спор о том, открывались двери в Красный коридор или нет, то позвольте и я кое-что расскажу. Вчерашним вечером, перед тем как ложиться спать, я приладил скотч к двери Красного коридора с внешней стороны и протянул его между колоннами по бокам. Если б он открепился, то это значило бы, что кто-то выходил из мечети до утра. Как вы знаете, друзья, старики встают рано, так что я планировал проснуться раньше всех и осмотреть дверь. Вообще говоря, хотелось проверить все три двери, но когда я вышел наружу, то увидел Эрвина, Оливера, Ричарда и Джойса в Парфеноне и бросил эту затею.
– А на дверь Зеленого флигеля ты скотч не приклеивал? – спросил Тофлер.
– Так я же сам в нем живу, как бы я приклеил его снаружи?
– Ясно. Ну и?..
Все выжидающе склонились в сторону Берта. Даже сидевший позади Уокиншоу пригнулся и обратился в слух. Слегка обескураженный столь сильным вниманием, Берт сказал:
– Ничего не изменилось. Скотч не отклеивали и не перерезали. Так что дверь не открывалась.
После такого вердикта все погрузились в размышления, пытаясь встроить этот факт в свои собственные теории.
Уокиншоу расслабленно рассмеялся.
– Дверь не открывалась… Вот Леона и в тупике.
– Подождите-ка, – сказал Оливер. – Здесь ночами темно. Прошлым вечером мы и впрямь беседовали в Парфеноне после возвращения Эрвина и Джойса. А что, если в это время кто-то заранее проник в коридор и спрятался там?..
– Сложно такое представить, Оливер… – сказал Тофлер. – Да, в теории кто-то мог проникнуть в один из коридоров – но только не в Красный. Тогда все обитатели Красного флигеля уже отправилась на покой, и тот, кто зашел последним, закрыл дверь на засов. К тому же мы все это время были здесь, и если б у входной двери приключилось что-то необычное, наверняка заметили бы, на таком-то расстоянии. Ну и потом, на двери была «печать» Берта.
– Ну да… – Оливер закусил губы. – Ну, тогда он мог пробраться туда в дневное время.
– Конечно, провернуть такое можно, но очень сложно. У каждой из четырех групп было по рации. Перед сном мы обследовали каждый флигель и сообщали друг другу, нет ли вокруг чего странного. Минувшим вечером Винс отчитался мне от лица всех своих соседей, что в Красном флигеле полный порядок.
– Ага. Я с фонариком обследовал комнату Мирандо на обоих этажах, – заявил Винсент Монтгомери. – Никто там не прятался. Кровати слишком низкие, другой мебели, за которой можно затаиться, тоже нет. В моей комнате и коридоре ничего необычного не было. Леона и Кэрол также доложили мне, что в их комнатах все спокойно. После того как я переговорил с Эрвином, Кэрол попросила одолжить ей рацию на ночь. Думаю, она что-то предчувствовала… Конечно, была еще и злополучная башня над комнатой Леоны, но люк туда не открывался.
– О’кей, мы поняли. Мистер Уокиншоу прав: чем больше у нас сведений, тем хуже положение Леоны. Надеюсь, она осознаёт, что виной всему ее пагубное пристрастие, – сказал Митараи. – Теперь переходим к телам Стива Ханта, Дэнни Джексона и Джерома Мирандо. Про то, в каком ужасающем состоянии были трупы, я уже узнал. А теперь вопрос к тебе, Леона.
– Да?
– Ты выбрала себе комнату в Красном флигеле, потому что в его коридоре было освещенное место. Верно?
– Да.
– А в нем специально взяла себе комнату с доступом в башню. Так?
– Так.
– Но, поскольку люк туда не открывался, подняться в башню ты не могла.
– Прежде он открывался.
– «Прежде» – это когда?
– Когда я была здесь полтора месяца назад, в начале июня.
– И тогда здесь не было трупов Ханта и Джексона?
– Ну конечно! Как вообще можно задавать такой вопрос? – Леона чуть не плакала.
– О’кей. По правде говоря, я думал, что сложнее всего будет раскрыть дело с «вампиром». В некотором смысле оно еще запутаннее, нежели загадочная гибель Ларри Говарда. Но теперь, когда мы разобрались с таинственным подземным залом, я уже вижу, что никаких неразрешимых головоломок не осталось. С ним загадка вампира тоже непременно решится. Даже не так – я твердо намерен ее решить.
– Да что же такое с этим залом?
– Это волшебный сундучок, который делает все невозможное возможным.
Тофлер рассмеялся.
– Старая ведьма пялится в нем в хрустальный шар и читает заклинания?
– Ты весьма недалек от истины, Эрвин.
– Ну что, пошли взламывать дверь, Оливер? Хочется познакомиться с ней.
– Ни в коем случае! – испуганно воскликнул Митараи. – Иначе можно будет прощаться с жизнью. Если откроете дверь, то наша кожа воспалится и покроется кровью. Будь у меня возможность, я вообще не стоял бы над такой опасной коробкой. Потом вы поймете, что я имел в виду… Леона, что там со схемой?
Актриса протянула Митараи два листа бумаги.
– Хм, неплохо получилось… Пойду сравню ее с самой мечетью.
– Уже время бранча подошло… – сказал Тофлер.
– Начинайте без меня. А я пока займусь расследованием в одиночку. Но потом я хочу увидеть декорацию в море. Так что, как закончу, позову вас.
– Не будешь есть?
– У меня нет времени прохлаждаться за едой. Всё ради «Саломеи».
– Мы-таки сможем продолжить съемки! – радостно воскликнул Тофлер.
– Но для этого придется покорпеть. Так что готовься, Эрвин.
– Ты не возражаешь, если мы сядем за стол без тебя?
– Конечно. Но обеденный перерыв будет очень недолгим.
– Я буду следить за Леоной в оба глаза! – прокричал сзади Уокиншоу. – На ее арест выдан ордер, а виновна она во всем или нет, вопрос другой.
– Какой у тебя ответственный друг, – восхищенно сказал Митараи. – Образцовый гражданин.
– Собрался опять меня связать? – спросила Леона.
– В этом нет необходимости. Я не намерен ложиться спать до прибытия полиции. Не забывайте, коллеги: после того как мы ее связали, у нас впервые не было трупов наутро.
– Трупов не было, зато я видела людей из Содома.
– Что?..
– Не собиралась говорить про это, но я своими глазами увидела толпу мужчин с кровавыми лицами. На них не было ничего, кроме сандалий и ткани, обмотанной вокруг тела. Они спустились из башни и смотрели на меня.
– Да она снова бредит от веществ! – расхохотался Уокиншоу.
– Я знала, что ты это скажешь, поэтому и молчала.
– Так что же они с тобой сделали? – спросил Митараи.
– Ничего. Но я мало что помню, поскольку дальше потеряла сознание. А когда пришла в себя, веревка была развязана.
– Хорошо. Больше на побережье не было никаких происшествий? – спросил Митараи у Тофлера. Слова Леоны как будто не особо заинтересовали его.
– Нет. А затем прибыл ты, верхом на лошади.
– Понял… Ну что же, увидимся позже, – сказал Митараи, торопливо сложив схему мечети.
Митараи вернулся, когда все уже доели бранч. Сообщив, что он внес некоторые поправки и теперь схема точно соответствует мечети, детектив положил ее на стол. Все попытались взглянуть на нее.
– Ну что, мистер Холмс, нашли потайные двери или окошки? – окликнул его Уокиншоу издалека.
– Увы, ничего подобного не было. Просто бетонные стены.
– А я что говорил! – победно воскликнул оператор-постановщик.
Однако Митараи пропустил его слова мимо ушей и обратился к собравшимся вокруг:
– Обнаружил кое-что интересное. Коридоры на первом этаже не имеют никаких развилок, а вот один из коридоров на втором этаже правильнее назвать лабиринтом. – Митараи указал точку на схеме. – Вот здесь у Желтого коридора есть ответвление, ведущее в тупик.
– И впрямь, – согласился Тофлер. – Когда все только прибыли, я неосознанно назвал его лабиринтом, но Леона меня поправила. А больше развилок нигде нет?
– Нет. Это очень и очень странно. Если прокладывать коридоры внутри такого пространства, где-то обязательно появится тупиковый проход. На втором этаже он расположен в точке, которую я показал. Значит, он должен иметься и на первом этаже. Но ни в Зеленом, ни в Голубом коридорах ответвлений нет.
– Верно… – Оливер покачал головой.
– Догадываетесь, в чем дело? – Митараи обвел всех взглядом. – Это значит, что где-то на первом этаже есть изолированное пространство вроде острова. Все указывает на то, что оно скрыто за стенами Зеленого и Голубого коридоров. Такая же недоступная зона, как зал под землей. Было бы неплохо ее отыскать.
– Так где же она находится? – спросил Тофлер, склонившись над столом.
– Вот здесь. – Митараи ткнул пальцем в точку неподалеку от Голубого флигеля. – Два коридора огибают это место.
– Надо же, а я даже не замечал, – заинтересованно произнес Оливер. – Что это вообще такое?
– Пока что невозможно определить, какого рода это место. Но на ум приходит несколько вариантов.
– И какие же?
– Пока что я не готов их огласить, – без обиняков заявил Митараи и принялся складывать схему. – Но к вечеру я это выясню.
– Мы тоже будем думать, – сказал Тофлер. – Но дай нам хотя бы подсказку.
Митараи снова развернул схему.
– Эрвин, у нас уже целый ворох подсказок. Взгляни, как на самом деле выглядят два этажа.
Он положил два листа бумаги друг на друга и поднял их на уровень глаз против яркого восточного солнца.
– Вот она, эта потайная комната на первом этаже. Никто даже не подозревал о ее существовании. Каждый день все ходили мимо нее – так же беззаботно, как сейчас ели над этой страшной коробкой. Итак, какой же из двух коридоров на втором этаже проходит над ней? Если наложить одну схему на другую, становится понятно, что это Красный коридор.
– Опять он! – недовольно воскликнул Тофлер.
– Ага. Вот и вам подсказка, – сказал Митараи и положил схему в карман. – Дам еще одну. Я обследовал Красный коридор и обнаружил, что пол над скрытой зоной почему-то проложен на пять дюймов ниже. Это единственный такой участок в Красном коридоре. В других трех коридорах таких тоже нет. Вот и все, что я могу сказать. Зацепок уже достаточно: это и волшебный сундук у нас под ногами, и странная гибель Ларри, и то, что землетрясение ощутили только в Желтом и Зеленом флигелях. Но, думаю, мы можем собрать еще кое-какие улики. Мистер Баррет, я хочу взглянуть на съемочную площадку. Не могли бы вы меня туда сопроводить?
– Разумеется.
– Прямо сейчас отправитесь? Не будешь есть? – спросил Тофлер.
– Сегодня вечером я спокойно сяду за стол и наслажусь вкусным ужином, – сказал Митараи напоследок и двинулся в сторону моря.
– Какой он самоотверженный, – прошептал Уокиншоу Леоне. Они вдвоем сидели чуть поодаль от Тофлера и остальных. – Не ест, не пьет, сражается за тебя, не жалея сил… Как трогательно.
– Но он старается не ради меня. Ему нравится Эрвин, и он хочет помочь ему с фильмом. А я его не интересую.
– Да? Но он весьма деятельный. Интересно, сможет ли рыцарь из Японии спасти тебя за то немногое время, что осталось?
Катер с Митараи и Оливером остановился возле декорации в Мертвом море. В районе заостренной верхушки виднелись оголенный стальной каркас и черные механизмы, прежде скрытые под обшивкой.
– Вон там было тело Ларри. Он торчал на мече лицом вверх. Чтобы спустить его, нам пришлось забраться наверх и открепить обшивку. При этом никаких внешних признаков, что кто-то снимал ее до нас. Лесов, как видите, нет. Негде даже закрепить веревку, чтобы вскарабкаться по ней.
– Но ведь можно было бы набросить ее на меч?
– В принципе, да. Но для этого преступник должен был сначала залезть на верхушку снаружи, а это уже что-то из разряда фантастики. Ну или веревку закинул снизу кто-то вроде Геракла. Но там ей негде зацепиться, и она просто начала бы сползать вниз, потому что соляная гора представляет собой как бы копье. Сделать узел тоже не вариант – во-первых, потому что для этого нужна какая-то магия, а во-вторых, в этом случае поднять Ларри наверх не вышло бы. И, наконец, сначала нужно было снять меч и проткнуть им Ларри, а для этого, в свою очередь, требовалось предварительно снять обшивку и разрядник внутри. Но я уверен, что никто этого не делал. Самая настоящая мистика, Митараи-сан.
– Да уж, задачка не из простых… А можете сделать круг?
– Конечно. – Оливер снова завел мотор и медленно направил катер к задней части декорации.
– Где сброшены якоря?
– Справа и слева от площадки. Если посмотреть на нее с высоты птичьего полета, то вы заметите, что у нее овальная форма. Это из-за прямоугольной сцены, на которой танцует Саломея. Софиты вмонтированы внутри углубления в соляной горе, для съемок общего плана их можно прикрыть пластиковыми панелями. Якоря можно сбросить из боковых проходов у задней стороны сцены.
– Якорей два?
– Да.
– И сейчас они сброшены?
– Да, пока декорация здесь, мы не можем их поднять. Здесь не так уж ветрено, но сила выталкивания настолько велика, что на Мертвом море дворец может сильнее уплыть в сторону, чем на обычном озере.
В этот момент глаза Митараи заблестели. Среди слов художника-постановщика он выловил какой-то важный элемент.
– Оливер, этот плавучий остров ведь был прикреплен к берегу?
– Да.
– Веревкой?
– Верно, мы привязали его к мечети. Но сейчас веревки уже нет.
– Почему?
– Она развязалась. Однако, поскольку есть якоря, мы не стали закреплять ее обратно. Все равно съемки приостановлены.
– А где вы привязали веревку к декорации?
– Вон там. – Оливер указал пальцем на кольцо, вмонтированное в склон сзади дворца. – В него мы и продели веревку. Хотя изначально установили его на тот случай, если понадобится забраться наверх.
– Надо же, оно вмонтировано так высоко… А вдруг им можно было воспользоваться, чтобы поднять тело Ларри?
– Разумеется, я об этом думал. Но такое невозможно. Это только кажется, что кольцо находится высоко. В лучшем случае оно на высоте двадцати футов. А до верхушки более шестидесяти… Так что никакого толку от него нет.
– Ну что, тогда выйдем на площадку?
– Конечно, – ответил Оливер и направил катер к причалу.
– Колдунья в подземелье читает темное заклинание, от которого содрогается земля и даже может разрушиться весь мир. Однако воздействует оно только на Желтый и Зеленый флигели. Как вам такая теория? – фантазировал Винсент Монтгомери, сидя на первом этаже Парфенона.
– Интересно, что за окровавленные лица Леона якобы видела у себя в комнате, – задумался Сэм Ходжес.
– Да ясное дело, что это галлюцинации.
– Нет, – тут же вклинился Джим Бейнс. – Именно так мои сыновья и описали существо, похитившее нашего ребенка. Так что это не галлюцинации.
– Что, если кровь на лице у этих парней тоже наколдовала ведьма? – снова сказал Винсент.
– Очень сомневаюсь, – устало пробормотал Тофлер. – Мы насмотрелись хорроров. Вот и проиграли японцам в автомобилестроении… Но уж в киноиндустрии победа точно будет за нами.
Катер вернулся обратно. Ступив на берег, Митараи быстро направился к восточной стене мечети, возле которой стояла палатка с тремя трупами. Предполагая, что сыщик захочет их увидеть, Оливер уже взялся за молнию палатки, как вдруг Митараи сказал:
– Трупы меня не интересуют. Это не то преступление, где осмотр тел приблизит нас к истине.
– Тогда что же вы хотите увидеть?
– Кольцо для привязывания верблюдов, в которое вы продели веревку от декорации.
– Понял. Сначала мы думали, что якорей будет вполне достаточно. Но неожиданно выяснилось, что дворец порядочно относит ветром в сторону даже при спущенных якорях. Мы думали, что с этим сделать, и тут на глаза нам попалось кольцо на заднем склоне горы. Затем мы стали искать на берегу место, куда можно было бы привязать веревку. Повезло, что на стене Желтого флигеля обнаружилось идеально подходящее кольцо. С помощью веревки нам удалось развернуть декорацию так, что сцена оказалась обращена на юго-восток, откуда на нее хорошо падает свет. Сейчас покажу кольцо… Стоп, куда оно делось?
Оливер застыл на месте с широко вытаращенными глазами.
– Оно пропало! Кто вообще мог такое сделать? – Рассмеявшись, он присел на корточки: – Смотрите, вот здесь оно было. Но кто-то выдернул его. Не могло же оно отвалиться от ветра…
Митараи тоже сел на корточки возле Оливера. В стене невысоко над землей выдавался на два дюйма металлический колышек, на конце которого имелось круглое отверстие диаметром чуть менее дюйма.
– Вот сюда было вставлено кольцо. Размер у него был почти такой же, как у кольца на склоне горы, так что я без раздумий использовал его.
– И допустили тем самым чудовищную ошибку.
– В смысле?..
– Это вы отправили Ларри в небо.
Оливер озадаченно смотрел на Митараи.
– Не понимаю, о чем вы.
– Никакое это не кольцо для верблюдов. Теперь я окончательно понял, что за история здесь произошла.
Склонив голову, Митараи принялся расхаживать, размышляя на ходу:
– К сожалению, это не решает всех проблем. Страшно представить, какие трудности ждут нас впереди…
– Но мы пока ничего не поняли.
Тогда Митараи безжалостно сказал:
– Уж простите, но вы и ваши коллеги ничего не знаете. То, что произошло здесь за эти три дня, составляет меньше половины от всей загадки. Тем более что вам известно лишь то, что лежит на поверхности. Но ничего не поделаешь, не стал Господь являть вам все подсказки в этом деле… Что со временем?
– Час дня.
Митараи взглянул на небосвод, посреди которого висело жгучее солнце. С его висков струился пот.
– С ума сойти! Быстро же время течет у Мертвого моря, надо торопиться… Я вернусь к вечеру. Как будет смеркаться, ждите меня на первом этаже Парфенона. Все равно пока светло, у меня ничего не выйдет. И передайте Эрвину: даже если прибудут полицейские и наденут на Леону наручники, он любыми средствами должен помешать им увезти ее. Иначе с «Саломеей» будет покончено, и я сомневаюсь, что фильм будет когда-либо выпущен. Это все, что от него требуется, – даже если потом Леона пойдет под суд, в Лос-Анджелесе найдется немало первоклассных адвокатов. Итак, Оливер, до заката!
Прибывший с Востока сыщик стал быстро удаляться в сторону пустыни.
– Киёси, куда вы направитесь?
– К вершине той горы. – Митараи не спеша оседлал привязанную к близлежащему камню лошадь.
– Постойте, один вопрос!
Сидя верхом на лошади, Митараи обернулся.
– Вы ведь и сами понимаете, что нам с Эрвином будет очень сложно помешать следователям…
– Понимаю. Но ради великих произведений, о которых будут помнить последующие поколения, всегда приходится идти на риск.
– Неужели вы имеете в виду, что в случае чего мы должны преступить закон?
Митараи молчал.
– Вы приказываете нам удержать Леону, даже если мы сами станем преступниками? Отвечайте же!
После недолгой паузы Митараи ответил:
– Да.
Дернув за поводья, он развернул лошадь к рыжеватой горе и галопом помчался к ней.
На первом этаже Парфенона остались только Леона и Уокиншоу. Проводив Митараи взглядом, оператор-постановщик развернулся к Леоне:
– Рыцарь бросил тебя и возвращается в Токио.
– Нет. Он не бросает дело на полпути.
– Вы с Эрвином, похоже, доверяете ему… Кто он вообще для вас?
Леона не сразу ответила. Она тоже глядела на фигурку Митараи, взлетевшую на гору верхом. Ласковый ветерок трепал ее волосы.
Сейчас пропеллеров на крышах мечети было почти не слышно.
– Я не знаю, что думает о нем Эрвин.
– А что насчет тебя? – спросил Уокиншоу, глядя на профиль Леоны. Та вновь не сразу нашлась.
– Себя я понимаю еще меньше.
Они оба ненадолго замолчали.
– Но я знаю, что на той горе он обязательно найдет правду и принесет ее нам.
– Веришь в него?
– Не верю. Я знаю его. Если он велит мне ударить тебя ножом, я послушаюсь его. Раз он так просит, значит, это нужно для раскрытия дела.
– Ты бы сделала это и без чьего-либо приказа… Но, выходит, ты любишь его.
Леона внимательно посмотрела на Уокиншоу.
– Эти времена уже позади. Но ты прав. Вера – вот какое чувство он вызывает во мне. Я верю в него точно так же, как ты веришь в фильм, снятый в идеальном освещении. И не сомневаюсь в нем.
Уокиншоу ухмыльнулся:
– Только ты могла сказать такое.
– Знаю, многие считают, будто я поехала головой. Что ж, возможно, для тебя это не более чем слова сумасшедшей…
– Я не это имел в виду. Но, конечно, я слышал много разных сплетен о тебе.
– На целую книгу хватит.
– Значит, ты и сама все осознаёшь.
– Можно и пару любопытных фильмов снять, и телешоу запустить.
– Да, что о тебе только не говорят… Есть, например, слух, будто тебе нравится подчиняться.
Леона взглянула на Уокиншоу с несколько удивленным видом.
– Вот я и подумал, что только ты могла сказать такое. Ты хулиганка в Голливуде. Хищница среди изящных дам и кавалеров на вечеринках. Но вот что интересно – многие приходят к выводу, что твое поведение проистекает из желания, чтобы кто-нибудь схватил тебя и посадил в клетку. По мне, такие суждения возникли не на пустом месте. Похоже, ты таки убедила в этом какого-то плейбоя – а может, даже и женщину.
Леона резко отвернулась.
– Может, ты женская версия Лоуренса Аравийского?[366] Тогда тебе, наверное, понравилось, что я связал тебя минувшей ночью.
Вспыхнув, Леона вновь перевела взгляд на Уокиншоу. Ее плечи затряслись от гнева.
– Оставь свои грязные фантазии! Ты не понимаешь женщин! Думаешь, все они мазохистки, мечтающие об изнасиловании? Что ж, признаюсь: я не из тех женщин, кто категорически не выносит грубого обращения. А что ты скажешь насчет мужчин? Разве все они мечтают, чтобы женщины увидели их в таком униженном состоянии? То, что ты сказал, вполне могло прозвучать из уст насильника, не находишь? Но даже если некоторые женщины втайне желают, чтобы их подчинили себе – а я точно не из их числа, – у них должен быть выбор, кому это позволить. Мужчины смутно понимают это, но боятся, что если слишком глубоко копать, то женщинам они будут неинтересны. Вот и притворяются, что ничего не знают, и перекладывают вину на женскую похоть. Так что знай: мне ничуть не понравилось, что ты меня связал!
Солнечные лучи потускнели. Члены съемочной команды, бродившие кто где по округе, начали стекаться небольшими группами обратно в Парфенон. Все это время Леона и Уокиншоу сидели на стульях и распивали «Перье». Для Леоны минувшие часы были не самыми приятными, но она понимала, что стоит ей куда-то пойти, как оператор-постановщик последует за ней.
Ветер стал холоднее, закатное солнце повисло прямо над рыжеватыми горами. Между колоннами собрались все, кроме Киёси Митараи.
И вот показался роковой автомобиль. Свернув с шоссе и увязая в песках, к Парфенону медленно подъехал «Мицубиси Паджеро» с эмблемой израильской полиции. Все уже приготовились, что сейчас к ним выскочит отряд полицейских, однако на мощеную дорожку вышли лишь два человека в галстуках и летних костюмах – по виду американцы.
– Мистер Эрвин Тофлер? – сказал тот, что выглядел старше. Без тени улыбки на лице режиссер приподнял руку. Подойдя к стулу, на котором сидел Тофлер, следователь обменялся с ним рукопожатием: – Тимоти Райан, полиция Лос-Анджелеса. Понимаю, что вы сейчас чувствуете…
– Привет, милая! – послышался голос его напарника, в руке которого поблескивали наручники. Конечно же, эти слова были адресованы Леоне. Та слабо поздоровалась в ответ.
– Давно не виделись. Надеюсь, ты не забыла, как я выгляжу… – Порывистым шагом Льюис подошел к Леоне и взял ее за плечо. – Давай поднимайся и клади руки на стол.
Леоне пришлось повиноваться. Встав сзади, полицейский обыскал ее на предмет оружия.
– Приятно все-таки брать тебя под арест. Раны, которые ты нанесла, все еще болят по ночам.
Льюис грубо скрутил ей руки за спиной и заковал их в наручники. Леона вздернула подбородок и так сильно изогнулась, что казалось, она нарочно разыгрывает сцену ареста.
– Энтони Льюис, полиция Лос-Анджелеса. Прошу прощения, что лишаю вас ведущей актрисы, но уж такова моя работа.
– У нее правда нашли дома мертвых детей? – спросил Оливер.
– Правда. Мы получили ордер и обыскали дом.
– Не может такого быть! Ты ведь и сам все видел!
– Свои права вы знаете, мисс Мацудзаки. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде.
– Ну же, не стесняйтесь! Все это грязная фабрикация!
– Тогда я еще не видел твоей спальни. Только кукол, которым ты исколола и разукрасила лица.
– Что?! И это было в ее доме? – Уокиншоу ошеломленно вскочил с места.
– Как же я устала… – тихо пробормотала Леона.
– Не меньше двадцати штук, самых разных размеров.
– То же самое она сделала с Кэрол! Кукол ей было мало, и она перешла на людей!
– О чем вы?
– С радостью объясним вам, господа следователи. Я Ричард Уокиншоу, оператор-постановщик. Видите мечеть? Здесь эта ведьма, желая воплотить в жизнь свои больные фантазии, устроила свой дьявольский театр. У нас пять трупов – часть лежит в палатке у стены, остальные в башне над ее комнатой. Прошу вас, садитесь. Похищение младенцев и убийство Баркли были всего лишь прелюдией. Сейчас я вам все расскажу о зверствах этой женщины…
– У нас не так много времени. Давайте покороче.
Уокиншоу толкнул блестящую речь. Приехавшие издалека следователи молча слушали эту невероятную историю.
– Поразительно. – Льюис повернулся к Леоне. – Я и не думал, что ты настолько изощренная садистка. Ты и впрямь порождение дьявола.
– Ладно, едем.
Тут послышался чей-то смех. Райан застыл на месте. Льюис, взявший Леону за локоть, тоже остановился.
Смеялся Эрвин Тофлер.
– Иоанн и Иродиада убиты, хореограф тоже мертв, а в довершение всего арестована сама Саломея. Остались только Ирод с палачами и солдатами… Пожалуй, в истории Голливуда еще не было такого злополучного режиссера. И как же теперь снимать фильм?
– Увы, вам придется искать другую Саломею. Но Голливуд – кладезь талантов. Проведете пробы, и наверняка сразу же будет с десяток кандидатур. Всего доброго.
– Стойте! – Тофлер перегородил им путь, выставив руки перед собой. – К чему такая спешка? Неужели мы должны провести с трупами еще одну ночь?
– Мы направим к вам местных инспекторов и сотрудников морга.
– Может, хотя бы передохнете, выпьете воды? Я скажу повару, чтобы он приготовил нам что-нибудь вкусное. Спокойно поужинаете с нами.
– Мы не хотим пить.
– Обезвоживание в этих краях может стать фатальным… А что насчет ужина?
– Спасибо за приглашение, но мы не голодны.
– Как же так? А место преступления и трупы вы не будете осматривать?
– У нас нет здесь следственных полномочий. Так что этим может заниматься только местная полиция. Позже мы ознакомимся с их отчетом.
– Вы так спокойно об этом говорите… А вдруг трупов станет еще больше?
– И откуда же они возьмутся, если мы увозим преступницу?
– А где железные доказательства, что убийца – Леона?
– Их предостаточно. Что еще вам нужно?
– А точку зрения Леоны вы не хотите услышать?
– У нее есть право хранить молчание.
– Да не нужно оно мне! Просто допросите меня. Ничего плохого я не делала.
– Ваши показания мы запишем в участке. У нас на этот вечер самолет. Здесь мы иностранцы, и продлевать свой визит нам ни к чему. Так что, господин режиссер, извольте уйти с дороги… Эй! Вы что делаете?
После недолгой борьбы Тофлер отпрянул от Райана. В его руке появился черный револьвер, который он вытащил из кобуры под костюмом следователя.
– Руки вверх!
Однако Райан продолжал неподвижно стоять.
– Ты что, рехнулся?!
– И вы, Льюис! Вы что, не слышали? Живо руки вверх!
Льюис медленно поднял руки.
– Оливер, забери у него пушку.
Мгновение казалось, будто Оливер хотел что-то сказать. Но все же он cмолчал и оперативно вытащил из кобуры у Льюиса револьвер.
– Если я выстрелю, вам придется несладко. Нормальной больницы здесь нет, так что не вынуждайте меня… Руки, Райан!
Второй детектив тоже поднял руки.
– Эх, всегда мечтал произнести «Руки вверх!» и «Ни с места!». А то я только актеров заставляю говорить эти фразы…
– Ты величайший идиот в мире, Эрвин! – прокричал Уокиншоу издалека. – Собрался украсить собой обложки таблоидов? У нас уже есть первая в Голливуде актриса-маньячка, а ты, видно, хочешь стать первым режиссером, убившим полицейских?
– Я обдумывал, что буду делать, весь день. Так что заткни свою пасть и не лезь!
– Наша актриса так очаровала тебя, что ты мешаешь ее аресту с револьвером в руках? Ты что, правда думаешь, что сможешь продолжить съемки, вырвав ее из рук полиции? И что же ты намерен делать дальше? У тебя план-то есть?
– По-твоему, я бы ввязался в такое без него? Все, замолчи!
– Я немного слышал про режиссера по имени Эрвин Тофлер. Думал, он серьезный человек, а он, оказывается, гангстер… Ты сам-то понимаешь, что творишь? – сказал Райан.
– Сейчас я вам все объясню. Садитесь туда. Оливер, подвинь им стулья. Коллеги, располагайтесь вокруг.
С поднятыми руками детективы сели на стулья, поставленные в середине Парфенона. Все остальные устроились вокруг них.
– Можно нам уже опустить руки?
– Можно. Я джентльмен, причем самый большой в Голливуде. Все, о чем я вас прошу, – смирно посидеть здесь час-два.
– Ну посидим мы здесь пару часов – а дальше что? Ты будешь очень жалеть об этом.
– Я уже жалею. Не надо было мне браться за «Саломею»… Каждый день одни потрясения.
– После того как ты наставил револьвер на следователей, с твоей режиссерской карьерой покончено.
– Я не прошу вас понять меня сейчас. Но знайте: я намерен защитить справедливость и истину.
– Какую справедливость? Какую истину?! А дальше ты потребуешь ключ от наручников? Я не отдам их даже ценой жизни. Стреляй, если хочешь.
– Он мне не нужен. Вам просто надо побыть здесь до заката. Если б сегодня вы отправились не на самолет, а в участок в Иерусалиме, я не применял бы к вам такие жесткие меры. Но если вы отвезете Леону обратно в Лос-Анджелес, где репортеры набросятся на нее, как гиены, то уже ничего нельзя будет поправить.
– Ты сделал очень высокую ставку. В любом случае для тебя все уже кончено.
– Может, и так. Но знаете ли вы, что самый видный режиссер порой едва держится на плаву? Даже если фильм становится хитом и приносит ему какие-никакие деньги, ему нужно содержать жену и детей и платить кредит на небольшие излишества вроде яхты. Все, что останется после этого, он вкладывает в производство следующего фильма. Если ему везет и фильм собирает кассу, то он опять забирает себе лишь деньги на жизнь и приступает к новому фильму. Самому мне не впервой пересекать этот опасный мост… Если не сниму этот фильм, я покойник. Я и сам подозреваю, что совершаю глупость, но выбора у меня нет. Если вы мне сочувствуете, то умоляю вас, просто посидите здесь следующие два часа. После этого я послушно верну вам револьверы. Если захотите надеть на меня наручники, то я готов сдаться. Но сейчас надо немного подождать.
– Чего мы ждем-то?
Тофлер не нашелся, что ответить.
– Истину! – сказала Леона, сидевшая позади в наручниках.
– Верно. Истину и одного нашего товарища. Я не уверен, кто он – спаситель, прибывший с Востока, или же демон, заманивший робкого и добропорядочного человека на путь преступника. Однако я решил вверить ему свою карьеру и всю дальнейшую жизнь. Если он не вернется, то я пропал.
Повисло жуткое молчание. Слова Тофлера не были преувеличением.
Отчетливо слышалось, как легкий ветер гуляет между колоннами Парфенона и за медными горами вдалеке. Все так же глухо жужжали пропеллеры. У ступней лениво кружились песчинки. Небо стремительно гасло, словно освещение в киностудии, и приобретало темно-голубой цвет. Лишь на западе оно краснело позади гор, окутанных мраком. Солнце в середине этого багрового экрана горело, как расплавленный металл, однако и оно скрывалось за горами, словно медленно катясь по пологому склону.
Конечно, на самом деле двигалось не оно, а огромный шар, именуемый Землей. На берегу Мертвого моря, где рукотворных объектов было немного, эта научная истина ощущалась особенно хорошо. Если не сводить глаз с вечернего солнца, то можно было и впрямь почувствовать, что оно висит на месте, тогда как горы и сухая земля медленно и бесконечно движутся, словно часовой механизм.
Все погрузились в некое подобие медитации. Каждый размышлял о своей жизни и о том, что значило быть здесь, на пустынных землях, где родился Господь. И усердней всех об этом думал Тофлер, дальнейшая судьба которого зависела от последующих нескольких минут.
Ни на секунду не теряя бдительности, он продолжал держать револьвер напротив следователей. Револьвер Льюиса режиссер положил себе на колени. Если б из-за его невнимательности у него сейчас выхватили оружие, игра подошла бы к концу, а он превратился бы в обычного преступника. Продолжая исполнять это тяжкое задание, Тофлер прошептал Леоне голосом, совсем ослабшим после часа молчания:
– Возможно, сейчас Бог явится нам?
Про себя он подмечал, что родина Бога действительно имела особую атмосферу. Тофлер попытался представить, как будет выглядеть через неделю или в следующем году. Однако перед глазами никак не всплывали картины, как он посещает церемонию вручения «Оскара» в смокинге или говорит в мегафон на съемках другого фильма.
– Наверное, я веду себя как идиот, – пробормотал он. – Как будто это не я, а кто-то другой… Сам поверить не могу.
Когда Оливер передал ему наказ Митараи, он и представить себе не мог, что действительно сделает все это.
– Если он не смог разгадать загадку, то вряд ли вернется.
– Он не вернется, пока не разгадает ее, – ответила Леона.
– Возможно, для меня уже все кончено. В любом случае спасибо тебе за все. Если выберешься из тюрьмы, давай вместе откроем гамбургерную или что-то в таком духе, – полушутя-полусерьезно предложил режиссер. – Я принял дурацкое решение. Все-таки никому не под силу за пару часов раскрыть и смерть Ларри, и загадку с трупом Стива. Подумай я немного, понял бы это. Но сейчас уже никакого толку сокрушаться.
– Он вернется, – тихо заверила его Леона, глядя на запад.
Алое солнце наконец соприкоснулось с верхушкой горы. На их глазах оно начало тонуть, и уже скоро на небе остался лишь маленький его кусочек.
За горами разлилось багряное свечение, окрашивая их плавный, местами рваный силуэт в угольно-черный цвет. Однако этот свет должен был погаснуть всего спустя пару минут. Разглядывая закат, Тофлер одновременно созерцал и собственную судьбу. Луч надежды, длящийся несколько минут, – а затем беспросветная тьма, пропитанная отчаянием…
Режиссер взглянул наверх. Посреди неба молчаливо повисла луна, словно актриса, ждущая своего выхода на сцену из-за кулисы. Небо все еще было голубоватым, поэтому она не слишком выделялась на его фоне. Митараи обещал вернуться к ночи, но та уже вот-вот вступит в свои права.
Наконец исчез последний осколок горящего солнца. Закат на западе тоже быстро тускнел. Ветер стал холоднее.
И тут на фоне красного неба на вершине горы показалась фигура на лошади.
– Он здесь! – сказала Леона.
Члены съемочной группы и следователи перевели взгляд на запад. Лошадь галопом спустилась к подножию горы и, поднимая за собой пыль, помчалась к Парфенону. Наконец вблизи зазвенели ее подковы, и она остановилась возле на мощеной дорожке.
В Парфеноне внезапно стало светло – это Оливер запустил генератор. Звук подков стих, и теперь на смену ему пришел машинный гул. Митараи не стал привязывать лошадь к колонне, а хлопнул ее по крупу и отпустил на волю в темноту. Та вновь сорвалась с места и помчалась обратно в родную конюшню. При ярком освещении было видно, что одежда Митараи, его волосы и лицо покрыты белой пылью.
– Больше лошадь не понадобится, – хрипло сказал он. Сейчас Митараи выглядел совсем не как утром. – И подозреваемая по имени Леона нам тоже не нужна. Есть здесь вода? Я умираю от жажды.
– Дайте ему «Перье»! – крикнула Леона. Сама она из-за наручников ничего не могла сделать.
Сэм Ходжес протянул Митараи маленькую бутылочку, и, плюхнувшись на стул, тот залпом осушил ее. При каждом его движении вокруг него поднималось немного белой пыли.
Не отворачиваясь от следователей, Тофлер прокричал:
– Видишь, что со мной стало, Киёси? Я больше не режиссер, а бандит. Только не говори, что не сумел раскрыть дело. Иначе мне крышка, в Голливуде я стану посмешищем. Моя дочка не сможет даже ходить в школу.
– Ты отлично справился, Эрвин. Это ты здесь настоящая звезда.
Без лишних слов он забрал у него револьверы и положил их детективам на колени. Вскочив со стула, Райан сердито бросился к Тофлеру. В одной руке он сжимал револьвер, другой ощупывал карман в поисках еще одной пары наручников. Но тут Митараи ловко втиснулся между следователем и режиссером и с силой выхватил ладонь Райана из кармана.
– Рад знакомству, детектив! Мои поздравления.
От возмущения Райан застыл на месте со свирепым выражением лица. Он уже почти дошел до точки кипения, однако слова незнакомца привели его в замешательство.
– На следующей неделе полицейские по всей Америке будут завидовать вам. Только что вы выиграли на тотализаторе пять миллионов долларов!
– Это как понимать? Вы кто такой?
– Даже если я назовусь, вы не запомните. И потом, я не такая знаменитость, как Леона. Просто знайте, что я проделал весь этот путь из Японии, чтобы принести вам удачу. Готовьтесь узнать правду о самом громком скандале в истории Голливуда. Смело можете рассказывать, что раскрыли его вдвоем, – ведь о захватывающем сериале, который сейчас начнет здесь разворачиваться, будут знать лишь пара киношников да Мертвое море.
– Вы что, тоже один из них? Да уж, в кинобизнесе много чокнутых… Но нам ваши объяснения ни к чему, мы и так все уже знаем, в том числе имя убийцы. А благодаря еще одному безумцу мы опоздали на самолет. Мне все равно, что вы собрались нам поведать, я не намерен слушать вас. Сейчас мы отвезем преступницу в полицейский участок в Иерусалиме, а завтра утром вернемся в Лос-Анджелес на первом же самолете. Идем, Льюис. С режиссером, решившим поиграть в гангстера, мы разберемся позже! – гневно выпалил Райан, запихивая револьвер обратно в кобуру.
– То есть, по-вашему, убийца – вот эта актриса?
– Ну а кто еще?! Все, отойдите с дороги, мы не намерены оставаться здесь ни секунды.
– Сейчас вы рискуете опозориться на весь мир.
– Что?
– Над вами будет потешаться вся Америка. Ваши фотографии будут три недели показывать по телевидению, а вашим детям точно придется сменить школу.
– Неужели у вас есть основания так считать?
– Разумеется. Теперь мне все предельно ясно.
– Хотите сказать, что убийца – не Леона Мацудзаки?
– Да.
– Глупости! В ее доме нашли сосуды с четырьмя младенцами!
– Но это потому, что их подложил Пол Дрисдейл.
Уже готовые сорваться с места следователи остановились как вкопанные. Послышалось тяжелое дыхание Леоны. Она неподвижно стояла с остекленевшим взглядом.
– Пол?..
– Вы уже нашли нож для колки льда, которым убили Баркли? Его он тоже должен был подбросить к ней в дом. Вы ведь знакомы с Полом Дрисдейлом? Психиатр, который выслушивал откровения Леоны и знал все ее темные стороны.
– Признайтесь, вы ведь это выдумали…
– Скоро вы всё сами поймете. Правда в разы грандиознее, чем все, что сейчас мелькает у вас в голове. Гарантирую: через час вы будете от всей души благодарить Бога, правящего на этой земле, что упустили самолет и вместо этого смогли увидеть мое шоу.
Оба следователя не двигались с места. По крайней мере, они уже оставили мысль о том, чтобы поскорее убраться отсюда.
– Полагаю, вы тоже слышали о целой серии странных эпизодов, приключившихся здесь. Неужели вам не интересно услышать правду о них? Неужели вы так рветесь обратно в Штаты, где над вами будут хохотать все двести пятьдесят миллионов американцев? Это ваш последний шанс – дальше я уже не буду вас удерживать.
Митараи стоял у палатки возле восточной стороны мечети. Было немного ветрено, под ногами шелестел песок. На темном небе заблестела полная луна. Вдалеке, посреди бескрайних вод Мертвого моря, угадывались призрачные очертания голливудской декорации.
Митараи еще не осмотрел три тела в палатке. С раннего утра он крутился как белка в колесе, и времени на это у него попросту не было. Но неужели ему действительно удалось докопаться до правды в этой загадочной истории? Тофлеру и остальным членам съемочной команды как-то слабо в это верилось.
– Киёси, у тебя ведь было так мало времени! – едва ли не прокричал Тофлер. – Но я и не рассчитывал, что ты разгадаешь все головоломки. Смерть Ларри можно отложить на потом. Уж со своими способностями ты все равно когда-нибудь во всем разберешься. Сейчас достаточно решить вопрос с Леоной. Если ее и впрямь несправедливо обвинили, то дай нам доказательства, что она не убивала всех этих людей – Майкла Баркли, Шэрон Мур, Стива, Дэнни, Джерома, Кэрол и пятерых младенцев.
– Время – не проблема, Эрвин. На свете нет ничего быстрее, чем мыслительный процесс. Но сам подумай: убиты одиннадцать человек. Если считать с Ларри Говардом – двенадцать. Прямо по числу апостолов на Тайной вечере. И вину за все эти смерти возлагают на Леону. Это дело вышло необычным во всех отношениях, но верить, что одна-единственная женщина убила столько людей за такой короткий срок, еще страннее, чем считать знаменитую голливудскую звезду изощренной маньячкой… Что ж, хочу заверить в первую очередь двоих господ из полиции: Леона непричастна к убийствам. И сейчас я это докажу.
Митараи ненадолго прервался и, сложив руки за спиной, начал задумчиво расхаживать по песку. В моменты, когда никто не говорил, были хорошо слышны завывания ветра над горами.
– Однако выполнить просьбу Эрвина для меня весьма затруднительно. Невозможно пролить свет лишь на тайну гибели одиннадцати человек и при этом оставить в стороне смерть Ларри. Все это – длинная цепь, от которой нельзя отсоединить хоть одно звено. И все же просьба Эрвина чрезвычайно разумна. Я и сам хотел бы рассказать вам о случившемся именно в таком ключе. Только как это лучше сделать?..
– Мы ведь сказали вам, что заняты? Если вы намерены пуститься в болтовню, то мы уезжаем, – сказал Райан.
– Ну хорошо. – Митараи развел руками. Луна и огни в Парфеноне освещали его улыбающееся лицо. – Будь что будет. Пусть все решит Всевышний. Словно по воле злого рока, на долю порочной актрисы выпала целая серия злоключений. Боюсь, если б мы задержались хоть на день, то Леона была бы так сломлена, что уже не смогла бы подняться на ноги. Хочется надеяться, что она вынесет из этой ситуации урок.
А теперь, господа, я хочу вам кое-кого представить. Не буду уходить в излишне подробные объяснения, а то вгоню наших гостей из Лос-Анджелеса в скуку.
– Ну и кого же? А главное, где он находится? – воскликнул Уокиншоу. – Мы посреди пустыни. Неужели он прячется в волшебном подземелье?
– Нет, не там. Под мечетью.
Уокиншоу рассмеялся.
– Мечеть стоит на цельном камне, и никаких подземных помещений у нее нет. Вы что, не видели фотографии? Или хотите сказать, что этот таинственный незнакомец выкопал где-то яму и спрятался в ней?.. Что ж, пойдемте, познакомите нас с ним.
Услышав эти слова, Митараи застыл с раскрытым ртом. Со стороны это выглядело так, будто он попал под гипноз. Остальные удивленно разглядывали его.
– Ого…
Это было единственным, что он вымолвил, прежде чем завалиться назад и рухнуть на землю. Все взволнованно столпились возле него. Приподнявшись, Митараи прислонился к стене Желтого флигеля. Некоторое время он тяжело дышал с открытым ртом.
– Митараи-сан, вы устали… – громко сказала Леона. – Вам бы немного отдохнуть.
– Ого, да тут снова появилось кольцо для верблюдов, – послышался голос сыщика. Пошатываясь, он встал на ноги и восхищенно прошептал: – Хорошая мысль, мистер Уокиншоу, до чего же хорошая… А я даже не додумался до такого. Отступите-ка назад, господа, здесь слишком опасно. Сейчас я немного подвину мечеть…
Митараи уперся плечом и руками в стену Желтого флигеля и, пыхтя, изо всех сил начал на нее надавливать. Кто-то разинул рот, кто-то расхохотался. Тофлер был из тех, кто уставился на него с открытым ртом.
– Киёси, ты что делаешь?..
– Сейчас она сдвинется…
– Ты шутишь?
Полицейским не было смешно. Переглянувшись, они шепотом переговорили.
– Ну что, уходим? Он просто псих.
Уокиншоу широко ухмылялся.
– Митараи-сан!.. – закричала Леона сквозь слезы. – Хватит разыгрывать нас! Или вы правда сошли с ума?
Митараи продолжал обливаться по́том, но уже никто не смотрел в его сторону. И тут раздался протяжный скрип, настолько громкий, что он перекрыл вой ветра и ударил по барабанным перепонкам. Все прекратили смеяться и перешептываться, а следователи, уже готовые держать путь в Лос-Анджелес, остановились на месте. На их глазах разворачивалось самое удивительное действо в их жизни.
Башни, упиравшиеся в небо, и гигантская каменная постройка под ними заскользили под нажимом всего одного человека. Под изумленным взглядом толпы громадина медленно, но верно сдвигалась с места.
Все оцепенело стояли на песке, пытаясь понять, что происходит. Ясно было одно: человек, которого они уже записали в клоуны, совершал у них на глазах самое настоящее чудо. Примечательнее всего было лицо Уокиншоу, широкая улыбка которого сменилась на ошалелое выражение.
– Фух, ну и работенка! – выдохнул Митараи и отошел от стены, отряхивая пыль с ладоней. Мечеть сдвинулась с прежнего места примерно на пять футов.
Все стояли в замешательстве, не зная, что сказать
– Кто вы такой?.. – воскликнул Сэм Ходжес. – Уж не Геракл ли вы? Что вы только что сделали?
– Леона, я что, сплю? Ущипни-ка меня.
– Я бы с радостью, Эрвин, но на мне наручники…
– Идите сюда, друзья. Хочу вам представить кое-кого. – Митараи направился к главному входу, размашистым жестом поманив остальных за собой.
– Куда мы идем? С кем вы хотите нас познакомить? – спросил Оливер.
– К главному входу. Сейчас вы переживете близкий контакт третьей степени[367]. Познакомитесь с иным, еще не известным вам видом человека из будущего.
Съемочная команда «Саломеи», закованная в наручники главная актриса и два детектива последовали за Митараи и выстроились внизу перед главным входом. Уже никто не противился его командам, поскольку все предчувствовали, что сейчас действительно увидят нечто невообразимое. Теперь они целиком вверились этому странному азиату.
От лица всех собравшихся Тофлер недоверчиво спросил:
– Киёси, почему мы стоим здесь? Шоссе в ту сторону, горы там…
Сощурившись, Митараи поднял указательный палец:
– Очень скоро ты сам все поймешь, Эрвин.
Не успел он это договорить, как раздался негромкий скрип, и одна из четырех дверей медленно отворилась. Все вновь разинули рты.
Из Красного коридора неторопливо вышел человек в одеянии как у древнего римлянина – вокруг его тела была обернута черная ткань, подвязанная поясом. Только он дошел до правого края платформы, как в дверях показался еще один человек в похожем облачении. Он также прошел по платформе и встал возле первого незнакомца. Вслед за ним в темном проеме появился третий человек, а за ним еще и еще… Напротив съемочной команды и следователей стояли в ряд уже шестеро – нет, семеро – странных людей, возникших из темноты.
В голове не укладывалось. Откуда вообще взялись эти люди? В мечети никого не было, затаиться в Красном флигеле негде – так где же пряталось столько людей? Волшебство какое-то…
Голливудские киноделы уже перестали считать людей, выходивших под лунный свет. Сейчас их было с два десятка. Поначалу казалось, что это были сплошь мужчины, однако среди них затесались и женщины. И все же различить их пол было крайне сложно, поскольку у большинства из них не было волос на голове. Кое у кого свисали волосы у висков, однако были среди них и совершенно лысые люди.
Как на подбор, они были одеты в черные древнеримские тоги, задрапированные вокруг тела. Свет из Парфенона был не слишком ярким, однако все равно можно было различить, что у всех людей красные лица.
В темноте, под свист ветра две группы людей молча глядели друг на друга. Те, что пришли сюда за Митараи, все время спрашивали себя, действительно ли глаза их не обманывают. Может, это какой-то мираж, сотворенный водами Мертвого моря?
– Дамы и господа, – вырвал всех из ступора голос Митараи. Похоже, то, что открылось их взору, было все-таки явью… – Позвольте представить вам мистера Эндрю Уайла, замдекана факультета социальной медицины из Аризонского университета.
Толпа расступилась, пропуская вперед бородатого человека крепкого телосложения
– Рад встрече с вами, друзья. До чего же странно встретить здесь цвет американской нации! Очень странно… Что же, позвольте, я все вам объясню. Перед вами стоят люди с очень тяжким недугом. В то же время они самые важные из моих пациентов.
Все больше и больше людей в мире страдают от нового заболевания под названием «стрендж» – от английского слова «странный». Полагаю, вы уже и сами догадываетесь, насколько неприятно и тревожно при нем появляться на публике. Многие пациенты и окружающие их люди считают, что такая болезнь обрекает человека на скорый и крайне тяжелый уход из жизни, однако это в корне неверно. Увы, появлению новых заболеваний всегда сопутствуют и предрассудки, проистекающие из невежества.
В некотором смысле их можно назвать жертвами современной науки, а их недуг – порожденным искусственно. Но хотя мои пациенты тяжело больны, все они твердо верят, что однажды вновь станут абсолютно здоровыми. Однако до тех пор выходить на люди не хотят. Они пожелали пройти терапию в тишине и покое где-нибудь подальше от шумного города, и именно поэтому я решил создать здесь лечебный центр. По какой-то причине среди американских пациентов немало весьма состоятельных людей, от которых я и получил финансирование.
Уайл ненадолго прервался. Все слушали его, затаив дыхание. Вокруг шумели пропеллеры и посвистывал ветер.
– Буквально только что я узнал, что здесь развернулись ужасающие события. К моему большому сожалению, они связаны с нашим заболеванием. Еще мне сообщили, что в них несправедливо обвинили человека, которого вот-вот арестуют. Кое-кто попросил нас предстать перед вами, чтобы спасти его и донести правду до тех, от кого зависит его судьба.
Уайл снова взял паузу и окинул взглядом застывших перед ним людей. Его голос был ровным и бесстрастным.
– Как я уже сказал, мои пациенты скорее предпочли бы умереть, чем показаться на глаза другим людям. Среди них ведь много и женщин. Но один из вас целых несколько часов убеждал меня, что сделать это крайне необходимо. Мы долго советовались друг с другом и наконец сошлись на том, что спасти человеческую жизнь гораздо важнее. Поверьте, я знаю, насколько им тяжело, – и именно поэтому был так растроган, когда все они сказали, что готовы на это. Мы дали свое согласие при условии, что выйдем на поверхность после заката. И вот мы стоим прямо перед вами. Дай бог, чтобы их мужество привело к наилучшему исходу событий.
Речь Уайла закончилась, однако пока что его рассказ так и не прояснил картину. Люди, выстроившиеся у подножия каменной платформы, продолжали молчать. Их по-прежнему не покидало чувство, что происходящее вокруг – какая-то иллюзия.
– Ну все, я сдаюсь, – честно признался Тофлер. – То есть у этих людей какое-то новое заболевание?
– Да.
– До чего же оно странное… Я даже ничего о нем не слышал.
– Оно крайне распространено, Эрвин, – произнес Митараи. – Вообще говоря, оно уже давно не новое. Просто люди скрывали его. Но в последние годы число заболевших многократно растет.
– Это что-то вроде современного аналога проказы? Раз при нем выпадают волосы, гноится и кровоточит кожа на лице…
– Не совсем. У проказы другие симптомы. Хотя в том смысле, что и то и другое заболевание лечилось на этой земле, между ними действительно можно провести параллель. Строго говоря, все эти явления – выпадение волос, гной, воспаления и кровотечения на лице – не столько симптомы стренджа, сколько вредный продукт современной науки, о котором сейчас упомянул мистер Уайл. Существует один мощный способ лечения стренджа, который на самом деле только ухудшает его течение.
– Верно, – вновь вклинился в разговор Уайл. – И это не что иное, как стероиды.
– А точнее, кортикостероиды – то есть стероидные гормоны, вырабатываемые корой надпочечников, – добавил Митараи. – Если не брать в расчет мозг, то гормоны и ДНК – это последняя загадка в мире биологии. Гормоны порождают в человеческом теле самые разные таинственные явления. Именно благодаря им плод в организме женщины поразительно вырастает за короткие сроки. В определенном возрасте у девочек проявляются вторичные половые признаки, а у мальчиков растет борода и ломается голос – и все это также из-за гормонов. На настоящий момент в человеческом организме обнаружено свыше тридцати их видов.
Поразительно, но сегодня почти все гормоны можно выделить из живых организмов либо же синтезировать химическим путем. Однако в этом кроется и опасность современной науки. Например, неэтичные производители мяса в погоне за коммерческой выгодой могут стимулировать быстрый рост массы тела у коров и свиней и таким образом сокращать издержки на труд. А если добавить к гормонам манипуляции с ДНК, то теоретически можно будет выращивать куриц с шестью ножками для потребностей общепита. Хотим мы того или нет, ситуация развивается именно в таком направлении – особенно в Японии и Америке.
Кроме того, сегодня в женский организм в большом количестве попадают лишние гормоны и антибиотики, из-за чего резко выросла распространенность эндометриоза и миомы матки. Так что кортикостероиды тоже можно считать фактором риска.
Уайл перенял эстафету:
– За секрецию кортикостероидов в организме отвечает гипоталамус. Эта же область мозга управляет вегетативной нервной системой. Однако в современном мире гипоталамус испытывает огромный стресс, и когда он достигает патологического уровня, то происходят сбои в работе вегетативных нервов и выработке гормонов. Лично я предполагаю, что в этом и кроется причина стренджа.
Симптомы варьируются от человека к человеку, но, как правило, болезнь начинается с экзем по всему телу и зуда в области бровей. На ранней стадии стрендж проявляется как обыкновенный дерматит, который может либо обостриться, либо пройти – в зависимости от того, насколько потенциал заболевания превышает защитные силы организма. Из-за этих особенностей долгое время было непонятно, как лечить это состояние.
Дальше кожа начинает кровоточить при расчесывании и гноиться. Но это не обычный зуд, который можно перетерпеть. Многие больные корчатся в адских муках и не могут спать по ночам. Стресс разрушает их внутренние органы и бьет по психике, что, в свою очередь, вызывает новый виток стресса. Из-за воспаления кожи пациенты не могут сгибать суставы. У них опухают лица, трескается кожа и начинают выпадать волосы, так что больше они уже не могут бывать на людях. Я знаю несколько молодых людей со стренджем, которые живут под одной крышей с родителями, но годами не выходят из своей комнаты и не встречаются с ними.
И все же есть лекарство, которое существенно облегчает эти симптомы; как уже было сказано, это стероиды. Для этих целей применяют синтетические кортикостероиды в форме таблеток, мазей или в инъекционной форме. Уже после первого приема пациенту становится лучше, и он радуется, думая, что полное выздоровление не за горами.
Однако такая терапия крайне опасна. Стрендж действительно можно вылечить, если вводить стероиды в умеренных дозах, так, чтобы параллельно с лечением восстанавливалась функция надпочечников. Но часто оно заканчивается неудачей. Если в организм поступает слишком много стероидов, то в конечном счете он начинает зависеть от них, поскольку и без того истощенные надпочечники уже не могут продуцировать гормон.
Если такая неестественная ситуация сохраняется в течение длительного времени, то последствия могут быть необратимыми. Баланс в организме будет нарушен, что приведет к болезням внутренних органов, психическим расстройствам, а иногда даже потере зрения. В некоторых случаях наступает летальный исход.
Как только стероиды наконец отменяют, стрендж снова настигает пациента – только на этот раз он в сто раз хуже, чем прежде. Теперь гной и кровь выделяются уже повсюду, невыносимая боль и воспаления распространяются по всему телу. В таком состоянии больной просто не может не чесаться, отчего его тело – и в особенности лицо – еще больше сочится кровью. Постепенно выпадают все волосы. Меняется не только внешность человека, но его личность. Из-за неспособности организма вырабатывать гормоны самостоятельно пациент превращается в стероидного наркомана и проваливается в яму, из которой ему уже не выбраться. Таким образом, вещества, призванные стать мощным оружием в борьбе с этим странным заболеванием, на самом деле превращают человека в беспомощного пленника.
Друзья, перед вами стоят добросердечные, ранимые люди. Наверняка вы ощущаете специфический запах – это мазь без стероидов, которой они пользуются. Должен вам сознаться: до сих пор у меня не было ни одной пациентки, которая не задумывалась бы о самоубийстве. При таком заболевании суицидальные мысли много кого навещают, но женщинам оно причиняет особо тяжелые страдания, худшие, нежели сама смерть.
Наступило молчание. Наконец слово взял Оливер:
– В целом я понял, но картина еще не полностью ясна. То есть у этих людей болезнь под названием «стрендж», которым стало только хуже от лечения стероидами?
– Наверное, даже правильнее сказать, что их заболевание вызвано стероидами.
– Это мы поняли. Новая болезнь, возникшая на исходе двадцатого века… Но как вообще она связана с этим местом? Почему вы здесь?
– Тот же вопрос к вам. Почему вы здесь, а не в Голливуде?
– Мистер Уайл, наверное, стоит рассказать им про синдром отмены, – сказал Митараи.
– Пожалуй. Тяжелобольным пациентам необходимо очищать организм от накопившихся стероидов. Если совсем по-простому, то человек прекращает принимать препарат, и тогда стероиды выводятся из организма через телесные жидкости вместе с продуктами жизнедеятельности и болезнетворными веществами. Но, как я и говорил, пациент испытывает при этом чудовищные мучения. К тому же гной и кровь, выделяемые организмом, лишают его человеческого облика. В медицине такое явление называется синдромом отмены. Это битва не на жизнь, а на смерть, в которой человек обязательно должен выстоять, чтобы дело не дошло до худшего – потери зрения.
Однако на Востоке обнаружили способ, позволяющий быстро, а главное, эффективно преодолеть этот период. Хотя слово «обнаружили» здесь не вполне подходит, поскольку в Азии и особенно в Японии этот метод известен с давних времен и уже не считается каким-то революционным. Я говорю о бальнеотерапии – лечении минеральными водами.
Чтобы синдром отмены прошел быстрее, нужно, во-первых, наладить кровообращение и обмен веществ. Западная медицина также признает, что принятие целебных ванн по несколько раз в день может иметь благотворный эффект. К тому же некоторые горячие источники специально предназначены для лечения кожных заболеваний. Пока что мы не вывели идеальный состав, но считаем эффективными сероводородные ванны с минеральной водой.
Я задумался об открытии лечебного центра в Японии, тем более что там у меня были знакомые, изучающие лечение стренджа. Несколько раз я посещал онсэны – японские горячие источники. Но дело в том, что не всякий онсэн подойдет для лечения кожных заболеваний. Даже если от его воды есть польза, могут быть составы, которые лучше подойдут для того или иного состояния кожи. Также может понадобиться скорректировать состав в зависимости от того, ранняя это или поздняя стадия лечения. С учетом этого я тщательно исследовал состав воды в онсэнах по всей Японии.
Но благодаря докладу одного из коллег я узнал еще об одном месте, где вода идеально подходит для пациентов со стренджем и ничуть не уступает по эффективности японским онсэнам. Конечно же, я говорю о побережье Мертвого моря. Его воды как будто специально созданы для лечения кожных заболеваний. Именно тут я и решил устроить свой санаторий. К счастью, населенных пунктов поблизости нет, поэтому здесь у пациентов гораздо меньше шансов попасться людям на глаза и стать объектом для сплетен, чем в Америке. Даже меньше, чем в японских онсэнах.
– Ясно, – наконец подал голос Тофлер. – Выходит, мы столкнулись здесь по чистой случайности?
– Да.
– И у нас, и у вас были свои причины находиться в этих краях… Но что вообще это за здание? И главный вопрос: где вы находились?
– Под землей.
– Под землей? В зале под Парфеноном?
– Нет. Здесь есть своего рода подземный город. Под этим камнем, глубоко под песком, находились руины поселения, что-то вроде древнего Содома. Мы случайно обнаружили его во время экспедиции, и его вполне можно было использовать в первозданном виде, разве что немного привести в порядок. В камнях даже были вытесаны резервуары, как в общественных банях, куда можно было заливать лечебную воду. Поэтому мы попросили разрешения обустроиться на этом месте. Как бы далеко мы ни находились от городов, рано или поздно пошли бы слухи, если б мы собирались наверху. Так что тайно лечиться под землей было не самой плохой затеей. У меня не было намерения выставлять своих пациентов на всеобщее обозрение, пока о болезни не станет широко известно и их перестанут считать чудовищами, наказанными небесами. Разве что произошло бы нечто из ряда вон выходящее, как в этом случае.
– То есть мечеть – это декорация, за которой скрывается ваша лечебница? – сказал Оливер.
– На данный момент – да. Первый этаж у мечети неподвижен, а вот второй может поворачиваться на тридцать семь градусов. Если сдвинуть его на пятнадцать градусов, то в полу коридора с красными узорами откроется проход на каменную лестницу, которая ведет к нам в лечебницу. Если же вернуть второй этаж в нормальное положение, при котором расстояние между четырьмя пристройками почти одинаковое, то проход под землю скроется.
– Вы что, соорудили такой громадный механизм просто для того, чтобы скрывать лечебницу от посторонних глаз?
Уайл улыбнулся:
– Не совсем. Моя программа лечения стренджа рассчитана на десять – двадцать лет вперед. Сейчас невозможно дать точный прогноз, но в будущем число больных может увеличиться в несколько раз. Однако при нынешней системе здравоохранения лечение стероидами, этим якобы чудо-лекарством, никуда не денется. Да и пациенты, скорее всего, будут по-прежнему тратиться именно на них, считая их самым надежным средством. А коль скоро стрендж станет более распространенным, то и общество начнет о нем узнавать. Человек, как известно, существо эгоистичное, так что пренебрежение сменится на терпимое отношение, только когда с непосредственным риском столкнется он или его близкие. Тогда-то мы сможем выйти на поверхность. Сейчас у меня двадцать один подопечный, однако в будущем их может стать нескольких сотен. С учетом этого и спроектировано это здание.
– Как это, «с учетом»?
– У меня есть как пациенты, прекратившие применять препарат, так и пациенты с легкой формой стренджа. Одним показан солнечный свет, другим, напротив, приходится его избегать. Когда мечеть-лечебница заработает в полную силу, то во всех четырех пристройках будут проделаны окна, с тем чтобы в них можно было организовать палаты. Все бетонные стены в коридорах будут разрушены, а на их месте мы также устроим палаты и лечебные отделения. Поскольку второй этаж вращается на тридцать семь градусов, то можно сделать так, что одни палаты будут всегда освещены, а в другие никогда не будут проникать прямые солнечные лучи.
– Ясно.
– В настоящее время из всех четырех пристроек можно сдвинуть с места только желтую и зеленую, расположенные друг напротив друга. Так нужно для поддержания баланса. Сейчас мы лишь изредка делаем это, чтобы открывать и закрывать проход под землю.
– Так вот в чем дело! Поразительно… – воскликнул Тофлер. – Выходит, Киёси, мечеть ты не сдвигал! Ты просто обхитрил нас, устроил нам эффектный розыгрыш… Неужели ты хотел, чтобы кто-то из нас, добропорядочных людей, стал жертвой сердечного приступа?
– Ну ты загнул, Эрвин! Не думал, что услышу от режиссера претензии, что я слишком хорошо играл.
Тофлер вскинул руки:
– Игра на съемочной площадке начинается только по команде режиссера.
– Но, мистер Уайл, – заговорил Оливер, – что за механизм приводит башни в движение? Насколько я могу судить по фотографиям со стройки, под мечетью нет ни генераторной станции, ни моторов, ни двигателя.
– Вибрационный мотор. В данном случае можно провести аналогию с однообъективными зеркальными фотоаппаратами с автофокусом, которые недавно разработали японцы. Внутри таких камер нет двигателя.
– Признаюсь без всякой утайки, такие камеры показались мне настоящим чудом. Как и японские видеокамеры с автофокусом. Снимаешь объектив – а за ним сразу зеркало и пленка… И никакого мотора, – сказал Тофлер.
– Ну, если совсем по-простому… – Митараи пустился в объяснения несколько раздраженным тоном. Видимо, он чувствовал, что так они не скоро дойдут до сути дела. – Кольцо сменного объектива и есть мотор.
– Как это?
– Темно тут, доски для рисования тоже нет… Не самая подходящая аудитория, но попробую как-нибудь объяснить. Предположим, у меня в руке есть два кольца, наложенные друг на друга. А теперь представьте, что нижнее кольцо начинает вибрировать. Это очень мелкие вертикальные колебания, из-за которых между двумя кольцами образуется микроскопический зазор. Понятно?
– Ну да, более-менее.
– А теперь добавим к ним горизонтальные колебания. Представим, что циклы двух этих вибраций совпадают. В момент, когда нижнее кольцо достигнет верхней мертвой точки, оно одновременно совершит горизонтальное колебание в одном из двух направлений – например, вправо, – и тогда в нижней мертвой точке колебание произойдет уже в противоположном направлении – в данном случае влево. Логика такая.
Митараи окинул взглядом толпу, как бы спрашивая, все ли всё поняли. Но, не желая терять времени попусту, он решил продолжить в любом случае:
– Теперь предположим, что нижнее кольцо зафиксировано, а верхнее может свободно вращаться. В таком случае верхнее кольцо будет вращаться в том же направлении, куда произошло горизонтальное колебание в верхней мертвой точке. Это и есть принцип работы вибромотора. Он идеально подходит для вращения цилиндрических объектов вроде объектива. Мотора как такового нет, потому что им становится сам корпус объектива. Этот принцип вывели вы, американцы, но воплотили на практике японцы.
– Понятно. Термин «вибромотор» я слышал, но про его устройство не знал, – сказал Оливер. Кто-то восхищенно молчал, другие же молчали, потому что едва ли что-то поняли. – Только вот что из этого следует?
– Первый и второй этаж мечети представляют из себя именно такой механизм. Вращается у нее только второй этаж. А точнее, только Желтый и Зеленый флигели, соединенные со вторым этажом мечети. Соответственно, Красный и Голубой флигели не двигаются, поскольку сообщаются с первым этажом. Поэтому…
– …в них землетрясение и не ощущалось!
– Верно. Услышав, что одни его ощутили, а другие нет, я предположил, что вращается только верхняя половина здания. Чтобы не сломать механизм вибрационного мотора, два флигеля как бы «подвешены» ко второму этажу друг напротив друга, наподобие детских качелей. С этим ключиком шкатулки с секретами на берегу Мертвого моря начали открываться одна за другой.
– Но тебе было этого мало, и ты решил нас разыграть! Не припомню, чтобы когда-либо в жизни был так ошеломлен, – сказал Тофлер.
– Не хотелось просто стоять и объяснять тайны, созданные чужими руками.
– Погодите-ка, коллеги, есть у меня одно очень большое сомнение. – Оливер схватился рукой за лоб. – Раз мечеть – это большой вибрационный мотор, то она должна вращаться от электричества. Так?
– Ну разумеется.
– И где же тут электричество? Откуда его взять в такой глуши? Будь оно здесь, мы бы так не страдали.
– Электросети здесь, конечно, нет. Поэтому мистер Уайл прибег к такому же средству, что и вы: электрогенератор.
– Ну и где генератор?!
– Ш-ш! Слышите? Это тихо вращается целая армия генераторов. – Митараи указал пальцем верх.
– Ах, так вот что это такое!
В толпе вновь поднялась суматоха.
– Энергия ветра, значит! Теперь ясно, зачем были нужны все эти пропеллеры…
– Каждый из них оснащен мотором. По сути, они и представляют собой генераторы. Если подать к пропеллерам электричество, то они будут вращаться. И наоборот, если они вращаются под какой-либо внешней силой, то генерируют электричество.
– С их помощью вы и вращаете здание?
– Изначально нам хотелось использовать солнечные батареи. Но даже для минимального электроснабжения нам понадобилась бы такая установка, что всем стало бы ясно: под землей что-то потребляет огромное количество энергии. Рано или поздно наше учреждение перестанет быть секретом, и тогда мы уже установим солнечные батареи на поверхности. А пока что нам достаточно пропеллеров. Вероятно, очень немногие подозревают, что с их помощью мы генерируем энергию.
– Вы и под землей используете электричество? – спросил Оливер.
– Отверстия, через которые поступает свет, очень маленькие, так что нам хотя бы нужны лампы. Но мало кому из пациентов сейчас требуется солнце. Для большинства из них темнота – это настоящий рай… Ну что, давайте я покажу вам нашу лечебницу?
– То есть с помощью ветра вы генерируете энергию для вращения здания и освещения подземной лечебницы? Но ведь бывают и безветренные дни. У вас всегда стабильная подача электричества? – спросил Тофлер.
– С батареями можно не волноваться, – быстро ответил Митараи. – Давайте не будем заставлять пациентов ждать и поскорее спустимся в подземелье, а уже на месте мистер Уайл объяснит все остальное. Какими бы неправдоподобными ни казались доказательства, они станут фактами, если все увидят их собственными глазами. И чтобы вы убедились, что мистер Уайл не разыгрывает сцену перед вами по моей просьбе, предлагаю уже спуститься в подземелье. Он и его пациенты делают это из искренних побуждений.
– Подождите, но что же за батареи аккумулируют такое огромное количество энергии? Я их нигде не заметил.
– Так вы их уже видели. Почти каждый день они были у вас прямо перед глазами.
– Вы видели? – Оливер обернулся к своим коллегам. Все покачали головами. Митараи удивленно всплеснул руками:
– Ну вы чего! Соберитесь! Они же вон там. – Он указал им за спину.
– Где?..
Все тут же развернулись и принялись недоуменно оглядываться по сторонам. За спиной у них стоял Парфенон, однако никаких батарей поблизости не было.
– Эрвин, Леона! Напрягите мозги. Ну конечно, в подземном зале Парфенона!
– А-а!
– Они такие большие, что вы и не догадывались об их истинном предназначении. Хотя вы даже ели возле них.
У всех снова была каша в голове.
– Это ж надо, какие они громадные!
– Электричество вырабатывается пропеллерами на крыше мечети, поступает в подземный зал и накапливается там. Так что этот зал и был той самой волшебной шкатулкой, из-за которой произошли все эти сверхъестественные явления.
– С ума сойти… – только и пробормотал Тофлер.
– Естественно, пока батареи не работают, мечеть не может вращаться – электричество-то не поступает. А вот когда они работают и мечеть возможно повернуть, то двери в подземный зал закрыты.
– Так вот в чем дело…
– Пока двери открыты, нет ни землетрясений, ни металлического шума. Только они захлопываются, как начинаются землетрясения. Как мы уже установили, трясет только Желтый и Зеленый флигели. На самом деле Красный и Голубой флигели тоже потряхивало, но практически незаметно. Так что землетрясения и двери в подземный зал тесно связаны. Если двери открыты, значит, батареи не работают и землетрясений, вызванных вращением мечети, не происходит. И напротив.
– А когда они закрываются, то батареи оживают?
– Если точнее, при этом создается условие для возобновления работы батарей. Недостаточно просто закрыть двери – они должны быть герметично закрыты.
– Герметично? Значит, там что-то накапливается?
– Волшебная водица.
– Волшебная водица?.. Неужели серная кислота? – догадался Оливер.
– Она самая.
– Ну конечно! Электролит для свинцовой батареи. Но откуда здесь взяться серной кислоте, Киёси? Мы же посреди пустыни! Чтобы заполнить такой огромный зал, потребуется несколько автоцистерн… Хотя стоп, я все понял!
– Верно, Оливер, серной кислоты здесь выше крыши. К северу отсюда находится урановый завод. Для извлечения урана из руды используют резервуары с серной кислотой. Часть жидких отходов доставляется сюда – по той самой трубе, закопанной в земле… Что же, господа, если больше никаких вопросов нет, выдвигаемся!
Митараи запрыгнул на каменную платформу у главного входа. Остальные все еще молча стояли внизу.
– Еле держусь на ногах. Такое чувство, будто я отупел, – проворчал Тофлер Оливеру.
У входа в Красный коридор образовалась длинная очередь. Впереди шли пациенты, позади них – Эндрю Уайл с Митараи, а уже за ними – голливудская съемочная группа. Часть пациентов, Уайл, Тофлер и Оливер держали фонарики, освещая путь всем остальным.
На первый взгляд, внутри коридора ничего не изменилось. Однако пациенты, молча шагавшие впереди, начали исчезать по одному всего в нескольких шагах от места, где лежала окровавленная Кэрол Дарнелл. Наконец все они скрылись из виду, и настала очередь Митараи и Тофлера спускаться под землю. Дойдя до точки, где исчезли шедшие впереди люди, они увидели лаз шириной в три фута и глубиной в пять. Внутри него виднелись каменные ступени, уходившие далеко вниз.
Тайный проход в полу открылся после того, как мечеть повернулась на пятнадцать градусов вправо. Там, где все столпились, было темно как в аду, зато внизу лестницы маячил свет. Был все еще виден силуэт последнего пациента – замыкая процессию, тот медленно спускался по ступеням в направлении света.
Обернувшись, Митараи подождал, пока Берт Эстин и помогавший ему Сэм Ходжес нагонят остальных. Старик, как всегда, ковылял в хвосте. Леона, по-прежнему закованная в наручники, встала позади Митараи. Медленно окинув взглядом собравшихся, сыщик взял слово:
– Недаром говорится, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Как видите, проход под вашими ногами – это никакая не фантазия. Именно по этой лестнице убийца Кэрол и попал в наглухо запертый коридор… Если б обитатели Желтого и Зеленого флигелей находились в своих кроватях, пока я вращал мечеть, то ощутили бы легкую тряску, периодически разбавляемую громким скрипом. Землетрясение, о котором рассказывал Эрвин, было на самом деле связано с тем, что открылся этот проход. Ну что, друзья, готовы направиться в подземный город?
С этими словами Митараи зашагал вниз по ступеням так проворно, словно делал это регулярно.
Для Берта и Леоны прогулка по длинной лестнице оказалась настоящим испытанием. Оба аккуратно передвигались с помощью друзей и следователей. Когда спустя несколько минут все они наконец дошли до ее конца, их глазам предстала ч
Далеко вперед тянулась прямая мощеная дорожка. Судя по округлой форме и стертым уголкам булыжников, по ней прошло немало ног. Вдоль дорожки выстроились каменные домики, на стенах которых были закреплены миниатюрные желтые лампочки. Их свет отражался от влажной поверхности булыжников, отчего те поблескивали.
Это место и впрямь можно было назвать подземным городом. Здесь стояла гробовая тишина и не было ветра, поэтому звуки шагов по камням громким эхом разносились по замкнутому пространству. Воздух был слегка прохладным и застоялым.
Дорожка упиралась в площадь с колодцем. Вокруг него расположились скамьи, на которых непринужденно беседовало несколько человек. Похоже, вместе с Уайлом наружу вышли не все пациенты.
Домики вдоль дорожки действительно выглядели так, будто их построили в глубокой древности. Все они имели деревянные двери и незастекленные оконца, за которыми виднелся тусклый желтый свет.
Городскому жителю это место показалось бы настоящим царством тьмы. Но они, уже давно ходившие по земле среди ночи и по длинным темным коридорам, ощущали себя так, будто в очередной раз видели необыкновенное чудо. Раскинувшийся под землей светящийся город казался каким-то миражом.
– Добро пожаловать в нашу обитель. – Уайл с мягкой улыбкой развернулся к гостям. – Перед вами часть древнего поселения. Все эти годы она была погребена под песком и оставалась в полной неприкосновенности. Возможно, потому ее до тех пор и не обнаружили.
Он посветил лампой над головой. Желтый кружочек остановился в центре высокого свода из темно-коричневой грубой породы.
– Там нарисованы созвездия. Мы с вами находимся под гигантским камнем, внутри огромной пещеры естественного происхождения. Предназначение этого места нам неизвестно, однако, судя по внешнему виду зданий, оно было построено примерно в ту же эпоху, что и Кумран. Для лечебницы оно подходило просто идеально, поэтому мы ничего не стали здесь менять. Тут полно горячих источников, повсюду сделаны ванны для целебной воды. Не исключено, что здесь располагался древний курорт, – объяснял Уайл на ходу, ведя остальных за собой.
Окутанные белым паром ванны навевали ассоциации с древнеримскими термами Каракаллы. Некоторые пациенты уже по подбородок устроились в воде, источавшей легкий запах серы.
Одна из ванн была пристроена к голой скале. Всеобщее любопытство было вызвано тем, что у скалы в ней стояла женская статуя с азиатскими чертами. Из ее ладони обильно струилась горячая вода.
– Это Амитабха[368], символ единственной мировой религии, которая никогда не развязывала войн из-за веры, – сказал Уайл. Удивительно, но под землей, на которой скрестили мечи иудаизм, христианство и ислам, стояла статуя буддийского божества.
– Приехавшие на лечение люди принимают ванны десятки раз в день, поэтому носят одежду, которую легко снять. Поскольку сюда все время поступает свежая вода, в ваннах всегда чисто. Но, конечно, пациенты, которые уже близки к излечению, и те, у кого стрендж еще на пике, купаются по отдельности.
Вот так, в пределах возможного, мы способствуем выведению препаратов из организма. В трудные периоды пациенты подбадривают друг друга. Легче всего им будет не от моего присутствия рядом, а от слов поддержки их старших товарищей, которые несколькими неделями ранее испытывали и преодолели такую же мучительную боль.
Вон там, в тупике, есть и песчаная ванна, о которой я узнал на горячих источниках в Японии. Пациенты, которым требуются прямые солнечные лучи, могут добраться до нее по тропинке до противоположной стороны пещеры. Там же находится и второй выход наружу. Мы пользуемся им, когда батареи не работают, поскольку в такие моменты выбраться через тайный проход в мечети невозможно. Именно этим путем к нам сегодня попал господин Митараи. Через него же мы вышли наружу, чтобы перенести наверх ваши столы и стулья и залить серную кислоту в подземный зал. Но я уже подумываю заблокировать этот выход.
– Думаю, так будет лучше, мистер Уайл, – сказал Митараи. – Злоумышленникам не составит труда проникнуть к вам со стороны гор. В Штатах вы уже слишком известны. Ваши заявления о том, что в катастрофе со стероидами виновата нынешняя система здравоохранения, вызвали шквал критики и прославили вас среди дерматологов по всей Америке. Про вас узнали даже японские специалисты. При желании можно легко раздобыть информацию, что вы экспериментируете с лечением стренджа в горячих источниках где-то на Ближнем Востоке. Если поборники лечения стероидами и те, кто зарабатывает на их продаже, захотят навредить вашему санаторию, то крутящаяся мечеть вас не защитит. Я, например, смог добраться до вас всего за два дня. А понадобились мне для этого лишь три наводки: странные происшествия на берегу Мертвого моря, человек с окровавленным лицом в Беверли-Хиллз и слухи об Эндрю Уайле. То, что о вашей лечебнице до сих пор никто не знает, – большая удача. Но какие гарантии, что к вам не нагрянет куча людей? На вашем месте я бы поскорее закрыл этот проход.
Уайл кивнул в знак согласия.
– Мистер Митараи, – окликнул его молчавший до сих пор Льюис. Митараи обернулся к следователю, который по-прежнему придерживал за плечо Леону в наручниках. – По поводу человека из Беверли-Хиллз: сразу несколько свидетелей описали его как существо с окровавленным лицом и лысой головой. Я и сам видел, как он выходил из дома Леоны. Так что же, это была не она?
– Разумеется, нет. Как видите, стренджем она не болеет.
– Тогда кто же это был?
– Сейчас мы уже готовы серьезно выслушать вас, мистер Митараи, – присоединился Райан. – Выходит, это не Леона Мацудзаки похитила и убила младенцев?
– Нет, конечно. У нее не было необходимости делать это. – Митараи слегка улыбнулся.
– Тогда у кого же она была?
Тут к Уайлу подбежал пациент и тихо сообщил ему что-то на ухо. Высокому Уайлу пришлось слегка наклониться вперед. Его лицо вмиг помрачнело.
– Пропала? Нигде нет?.. – Выпрямившись, Уайл озадаченно взглянул на Митараи. – Она исчезла. И бутафорской головы тоже нигде не видно. Неужели сбежала…
Засунув руки в карманы, Митараи задумчиво уставился себе под ноги.
– Я все поняла… – произнесла Леона. – Она на съемочной площадке в море.
Как только катер вышел в море, на черных водах которого покачивалось отражение луны, Митараи пустился в объяснения:
– Жила-была одна суперзвезда. Она была самой известной актрисой в Голливуде и находилась на пике своей популярности. Но однажды совершенно внезапно заболела стренджем. Как публичная фигура, она была вынуждена прибегнуть к стероидной терапии. И, сидя на препаратах, продолжала появляться перед прессой и на съемках. Неудивительно, что когда внешность начала меняться, ее психика также надломилась.
– В ее случае болезнь прогрессировала крайне быстро. Прошло меньше года, – добавил Уайл.
– Проблема стероидов начала активно обсуждаться среди американских врачей, – продолжил Митараи. – Был и человек, который взглянул на нее под религиозным углом. Им был священник Гордон Баркли, отец писателя Майкла Баркли. Исходя из собственных убеждений, он однозначно высказался против применения стероидов. Баркли часто выступал с лекциями и устраивал диспуты с врачами. Свое бескомпромиссное мнение он изложил и Фрэнку Циммерману, самому авторитетному дерматологу в Калифорнии, который лечил ту актрису. После этого врач стал назначать ей стероидов гораздо меньше. Но дело было не в том, что он послушался священника. Он сам посчитал, что в конечном счете это только усугубит ее состояние.
Естественно, состояние актрисы резко ухудшилось. Кожа воспалилась и начала сочиться гноем, волосы выпадали со страшной силой. Красивейшая женщина современности так сильно изменилась, что уже не напоминала человека. Разумеется, она умоляла доктора продолжать лечение, но тот был непреклонен. Тогда она стала безрассудно охотиться за стероидами, не выбирая средств. Ради нее и стирал себя в порошок психиатр Пол Дрисдейл.
Конечно, их связывали и интимные отношения, но, кроме того, она спонсировала его клинику и направляла к нему множество богачей из Беверли-Хиллз. Можно сказать, она была самой важной покровительницей Дрисдейла, поэтому он был просто обязан прийти ей на помощь.
Ценой огромных усилий психиатр раздобыл немного стероидов, но они были уже как капля в море. Актриса и так и этак их принимала, но коже это никак не помогало. Ее организм уже полностью зависел от препаратов и разучился вырабатывать гормоны самостоятельно. Потенциал стероидной терапии был полностью исчерпан – поэтому доктор и настаивал на ее прекращении.
Актриса сошла с ума. Она уверовала, что Циммерман отказался лечить ее по настоянию Гордона Баркли. Тогда она отправилась в дом Баркли в Гриффите, чтобы отомстить ему. Непонятно, на что она рассчитывала. Раз оружие она с собой не взяла, то изначально, скорее всего, не планировала его убивать. Однако в сарае она нашла топор, а в домашнем баре – нож для колки льда. К несчастью, домой вернулся не Гордон Баркли, а другой член семьи. Его-то она и убила, поверив, что совершила акт мести… Вместо ненавистного священника она отправила на тот свет писателя, с которым должна была ужинать в конце той недели. Хотя их встреча вряд ли бы уже состоялась – актриса была не в своем уме и плохо видела. Но вот вопрос: зачем ей рубить ему голову?.. Оливер, не выключите мотор?
Их окутала всепоглощающая тишина, царившая над морем со времен, когда здесь жил и ходил вдоль берега Христос.
– Есть весла? Передайте их тем, кто сидит у борта. Давайте догребем до причала.
Катер с толпой пассажиров тихо подплыл к сказочному дворцу в Мертвом море. У причала они заметили незнакомую лодку без мотора.
– У нас гости. Это ваша лодка, мистер Уайл?
– Да, она была припрятана.
– Интуиция не подвела Леону… Ну что, давайте проберемся к сцене с двух сторон. Оливер, где включается освещение на площадке? – спросил Митараи у архитектора дворца.
– Вон там. Но прежде нужно завести генератор.
– Хорошо. Тогда, как высадимся, повернем выключатель. Джойс, Ллойд, как только я свистну, тут же включайте генератор.
Катер медленно подошел к причалу.
– Оливер, Джойс, идите туда. Эрвин, мистер Райан, мистер Льюис, следуйте за мной.
Ступая тихо, как кошка, Митараи вышел на берег. Вместе с ним наружу выбралась и Леона, которую следователи придерживали за руки.
– Так почему актриса не просто убила Баркли, но отрубила ему голову? Да еще и положила ее на серебряное блюдо? – прошептал Митараи, обходя соляную скалу, внутри которой скрывался лифт. – Если догадка Леоны верна, то сейчас мы получим ответ на этот вопрос…
Пригнувшись, он зашел за кулису и встал на колено. Из-за его спины следователи разглядывали темную сцену, залитую лунным светом. Посреди нее стояла изящная фигура, державшая над головой серебряное блюдо. Судя по стройным ногам, видневшимся сквозь тонкое одеяние, это была женщина. Фигура плавно опустила блюдо и, нагнувшись, поставила его на пол. Сев на колени, взяла голову обеими руками, приподняла ее и медленно поцеловала в губы.
Внезапно она вскочила, прижала голову к груди и закружилась на сцене, вскидывая ноги и поочередно поднимая руки. Постепенно ее движения замедлились, и она вновь прижалась губами к голове – но затем вновь пустилась в пляску на террасе соляного дворца. Наконец мягко опустилась на корточки, положила голову рядом с собой и, рвано дыша, склонилась вниз.
Митараи свистнул. Заревел генератор, и на террасе вмиг стало еще светлее, чем днем. Женщина испуганно вскочила и прикрыла глаза ладонями, пытаясь укрыться от яркого света.
Митараи медленно встал и, аплодируя, ступил на освещенную сцену. За ним вышел Эрвин Тофлер. У противоположной кулисы спустились по лестнице сбоку от осветительной аппаратуры Оливер Баррет, Джек Дэвис и Майкл Бэрри. Из пещеры вышли Джим Бейнс, Берт Эстин и Эндрю Уайл. Вторя Митараи, они также хлопали в ладоши.
– Браво! – сказал Митараи. – Дамы и господа, наконец-то я имею честь представить вам главное действующее лицо в трагедии на Мертвом море. Встречайте знаменитую голливудскую актрису Шэрон Мур!
Зрители зааплодировали еще громче. Не хлопали только следователи и Леона. Последняя вряд ли присоединилась бы к овациям, даже если б ей сняли наручники.
Шэрон резко опустила руки. Хотя ее потемневшая кожа была покрыта струпьями и свежими ранами, она уже явно начала восстанавливаться. Высокий нос, впалые щеки, пухлые губы и большие горящие глаза – это было то самое лицо, что частенько мелькало на обложках журналов. Даже ее волосы уже отросли до обычной длины.
– Шэрон! – закричал Тофлер.
– Эрвин?.. – отозвалась она низким хриплым голосом, совсем не похожим на тот, что звучал с экранов. – Ты что, наблюдал оттуда за мной? Не думала, что ты так жесток…
Внезапно улыбнувшись, Шэрон повернулась к зрителям с обеих сторон, взмахнула руками и грациозно поклонилась. Звуки аплодисментов стихли, словно их затянуло на дно моря.
– Как вам моя игра? Не очень?
– Ты была великолепна, – сказал режиссер.
– Спасибо! Мне очень приятно слышать от тебя такую похвалу.
Затем она перевела взгляд на Леону.
– Эй, да это же ты, Леона! Что молчишь?
– Я не знала, что у тебя стрендж, – холодно ответила та.
– Я не могу публично объявить об этом. А почему ты в наручниках? Хотя тебе идет! – Шэрон усмехнулась. – Наконец-то вскрылось все, что ты творила…
– То же самое можно сказать и о вас, мисс Мур, – сказал Митараи. – Позвольте представить вам следователей полиции Лос-Анджелеса – Тимоти Райана и Энтони Льюиса.
Двое полицейских неприветливо вышли вперед. Внезапно Шэрон залилась звонким смехом. Словно купаясь в ослепительном свете, она широко развела руками и громко произнесла:
– «Я в твои волосы влюблена, Иоанн. Как же они черны и блестящи. Словно черное покрывало ночной тьмы. Твои волосы похожи на гроздья черного винограда, что висят в виноградниках Эдома в стране эдомитов. Твои волосы как кедры ливанские, что дают тень львам и разбойникам, которые хотят днем скрыться. Длинные черные ночи, когда луна не показывается, когда звезды боятся, не так черны. Молчание, живущее в лесах, не так черно. Эта чернота поглотит мою душу, и посреди нее она собьется с пути. Нет ничего на свете чернее твоих волос… Дай мне коснуться твоих волос!»
В руке у Шэрон откуда-то появился кинжал. Прежде чем все успели его заметить, она со страшной силой воткнула его себе в грудь с левой стороны.
Над Мертвым морем прокатился страшный крик. Казалось, он долетел даже до Галилейского моря далеко на севере.
– Шэрон! – закричал Тофлер. Одновременно с его криком тело актрисы медленно осело вниз рядом с головой Иоанна. Все бросились к ней.
Шэрон сдавленно стонала. Повернувшись на бок, она согнулась пополам и некоторое время лежала без движения. Наконец забилась в предсмертных судорогах, интервал между которыми постепенно сокращался. Подбородок Шэрон дрожал, губы вмиг побелели. Тяжело дыша ртом, она резко откинула голову назад. Нож глубоко вонзился ей в грудь, и легкая ткань, покрывавшая ее тело, медленно окрашивалась в красный цвет. Но все же крови было не так много, как они ожидали. Митараи прикоснулся к месту, откуда торчала рукоятка.
– Это конец. – Он покачал головой. – Попала точно в сердце.
Протолкнувшись сквозь толпу, Тофлер опустился на колени возле Шэрон и бережно положил ее голову к себе на колени.
– Леона… – позвала Шэрон бледными, дрожащими губами свою соперницу. – Ты здесь?
– Да.
– Смотри на меня.
– Хорошо.
– Я только что услышала звук крыльев ангела смерти… Не видно его еще? – хрипло пробормотала Шэрон и зашлась в приступе кашля. Она снова повернулась на бок, и ее немного стошнило.
– Теперь я понял, Шэрон, – сказал Тофлер. – Понял смысл слов, которые ты сказала мне по рации. «Актеров нужно лучше выбирать…» Я не должен был снимать тебя с роли.
Однако уже было непонятно, слышит ли Шэрон голос режиссера. Все ее тело охватила дрожь, а из горла начали вырываться странные клокочущие звуки. Ее подбородок и губы сотрясались от предсмертных вздохов.
– Как же жаль, – с горечью произнес Эндрю Уайл. – Она ведь уже пошла на поправку…
Все застыли как вкопанные, наблюдая за агонией Шэрон. Многие были в таком шоке, что не могли произнести ни слова. Возможно, это зрелище даже превосходило дубль, который Леона сыграла с настоящей головой Мирандо. Вряд ли на свете существовала более талантливая актриса, чем та, что блестяще отыграла сцену в обмен на собственную жизнь.
Ветер улегся, и море снова успокоилось. Посреди звенящей ночной тишины конвульсии Шэрон стихли, словно отступающий прилив, и ее душа отправилась куда-то на небеса. Шоу завершилось.
Тофлер перекрестился. Все молча глядели на неподвижное тело Шэрон Мур. Уже в третий раз на голливудской плавучей сцене в море смерти разыгралась трагедия со смертельным исходом.
– Уже холодеет, – кратко сказал Тофлер. – Про Леону она не забывала до последнего вздоха.
– Она потеряла рассудок, но моментами приходила в себя. В такие часы она содрогалась от осознания своих грехов, на которые ее толкнуло безумие. Она знала, что лишила жизни многих людей и пути назад у нее нет. Леону она тоже намеревалась убить. К счастью, она потерпела неудачу, но в любом случае у нее не было иллюзий, что после такого она будет жить долго и счастливо, – сказал Митараи.
– А Кэрол-то за что? – спросил Оливер.
Митараи с улыбкой покачал головой:
– На нее Шэрон не охотилась. Но, случайно наткнувшись на нее в коридоре, она ощутила злобу и зависть – оттого что ее роль забрала актриса такого калибра, да еще и со здоровой, прекрасной кожей. Кэрол попросту не повезло. Шэрон собиралась убить кое-кого другого.
– Меня, – сказала Леона.
– Да. Все мысли Шэрон занимала Леона. Возможно, ты была единственной, кого она действительно хотела отправить на тот свет.
– Значит, Кэрол спасла мне жизнь?
– Без сомнения. Убить тебя, пока ты под кайфом, было еще проще, чем похитить младенцев. Однако Кэрол связалась со всеми по рации, а затем Шэрон начали разыскивать другие пациенты. Так что в тот вечер она не стала убивать Леону и вернулась под землю.
Она не в первый раз пыталась добраться до нее. Шэрон сошла с ума еще в Беверли-Хиллз. Узнав, что съемки, в которых она так хотела принять участие, будут проходить прямо у нее под носом, рядом с лечебницей, она попыталась убить Леону еще до ее отъезда в Израиль. Шэрон тайком пробралась в ее дом, однако так и не нашла ее и была вынуждена вернуться к себе. Тогда-то ее и заметил у ворот мистер Льюис.
– Так вот в чем дело… – пробормотал Льюис. – Выходит, ты несколько раз чудом избежала гибели.
– А что насчет людей, которые спустились из башни, пока я была связана?
– Это и были другие пациенты, которые пришли следом за Шэрон.
– Мисс Мур была в нашем сообществе проблемным звеном. В своей комнате она украдкой прикладывала к своему лицу часть человеческого тела. Всем было очевидно, что она кого-то убила. Мы знали, что она была большой звездой в Америке, но все постепенно двигалось к точке, когда мы просто не могли оставлять это в стороне. Сговорившись, мы решили аккуратно присматривать за ней, – объяснил Уайл. – Она явно знала, что мисс Мацудзаки проживает в Красном флигеле, и вознамерилась убить ее. Похоже, она без нашего ведома открывала выход и пыталась пробраться к ней в комнату.
– А кто повесил письмо на входе в мечеть? – спросил Тофлер.
– Не припомню, чтобы я такое писал, – сказал Уайл.
– Значит, это была Шэрон?
– Видимо, да.
– Когда прошлой ночью Шэрон прокралась наверх, некоторые из пациентов выбрались в Красный коридор, чтобы поймать ее. Но после убийства Кэрол она, вероятно, укрылась от своих преследователей в комнате Мирандо, а затем вернулась под землю и закрыла за собой выход. Внутри здания не было рычага, позволяющего его развернуть, так что пациенты пропустили мимо себя Леону, блуждающую в забытьи, а затем спрятались в месте, которое показалось им наиболее безопасным – в башне над комнатой Леоны.
Оставшиеся под землей пациенты также не могли повернуть мечеть, пока люди наверху не спали – как и в светлое время суток. Так что преследователям Шэрон пришлось смирно ждать, пока суматоха внизу уляжется. Когда все снова разошлись по своим комнатам, они спустились вниз из башни, вышли из мечети и через проход на горе вернулись под землю, – пояснил Митараи.
– Услышав от пациентов о случившемся, я решил взять мисс Мур под охрану. Она уже окончательно помутилась рассудком… И все же ей удалось сбежать.
– А когда закрылся выход? – спросил Тофлер.
– Полагаю, вскоре после убийства Кэрол. Нанося ей удары в лицо, Шэрон услышала шаги на лестнице за спиной, сбежала с места преступления и укрылась в комнате Кэрол либо Мирандо. Пациенты, вероятно, зашли в другую, пустую комнату. Тем временем она выскочила обратно в коридор и, вернувшись под землю, нажала на рычаг, закрывающий выход. Думаю, это произошло минут через десять после убийства. В тот момент ты был на связи с коллегами по рации и направлялся по коридору наружу.
– Я ничего не заметил.
– Тогда вы были слишком заняты. И потом, в мечети нет окон, так что ничего бы вы не разглядели.
– Те пациенты разглядывали меня… – сказала Леона.
– Ты ведь звезда, им было любопытно на тебя посмотреть.
– Да уж, нечасто увидишь такую картину. А когда я очнулась, веревка была развязана.
– Они ведь знали, что ты не преступница. Ну что, господа следователи, может, пора уже снять с нее наручники? – сказал Митараи.
Райан было начал что-то бубнить, но все же извлек из внутреннего кармана ключ, подошел к Леоне и послушно освободил ее. Леона вытянула руки перед собой и принялась растирать запястья.
– Еще один момент: что за часть тела Шэрон клала себе на лицо? – На лице Тофлера читалось отвращение.
– Я и сам толком не понял. Похоже, она верила в какие-то альтернативные методы лечения, помимо моих, – сказал Уайл.
– Коллаген, – ответил Митараи.
– Что это вообще такое? – спросил Тофлер. – Часто слышу выражение «коллагеновая косметика».
– Это такой белок в клетках. Считается, что он омолаживает кожу и способствует регенерации тканей, – усмехнулся Митараи. – Америка – самая продвинутая в плане косметологии страна. Нигде в мире нет столько женщин, готовых платить врачам деньги, оттого что они кажутся себе слишком полными либо слишком худыми. Многие из них готовы тратить огромные суммы на любые косметические процедуры – в том числе на мошеннические. На рынке в вашей стране представлена самая разная косметика с коллагеном, взятым у мертвых коров и свиней.
– Да ладно!..
– Не удивляйтесь, но в Америке и Франции также продается куча косметики на основе коллагена, извлеченного из тканей младенцев и утробных плодов.
– Леона, неужели это правда? – спросил Оливер. Актриса медленно кивнула.
– Недавно выяснилось, что на черном рынке в Европе продают и покупают множество плодов, погибших в результате аборта, – сказал Митараи. – В восемьдесят пятом году венская поликлиника продала партию плодов во французскую косметическую компанию по триста австрийских шиллингов за штуку. В восемьдесят втором частная косметологическая клиника в Санта-Монике не заплатила по счетам, и в ходе конфискации имущества в клинике было обнаружено свыше пятисот плодов в формалине. А в Мэриленде базируется синдикат по торговле плодами с сетью в ста двадцати странах. По некоторым сведениям, они ежегодно транспортируют к себе из Южной Кореи и Юго-Восточной Азии несколько тысяч замороженных почек, извлеченных из плодов. В основном этот синдикат зарабатывает на поставках органов для операций, но определенная их доля идет в индустрию красоты. Так что эта ситуация уже давно не секрет.
У всех в очередной раз голова пошла кругом.
– Поверить невозможно! – воскликнул Джим Бейнс. – Но почему у детей были вырваны ткани сзади шеи?
– Производители косметики разъясняют потребителям, что коллаген извлекают у коров из желатина в костях с задней стороны шеи и спины. Шэрон решила сделать то же самое. Впав в безумие, она принялась похищать и убивать младенцев, желая как можно скорее восстановить свою кожу. Считается, что больше всего коллагена содержится в теле младенца – гораздо больше, чем у коровы. Потому-то у детей в этот период кожа такая бархатистая. А еще больше его содержится у плода в утробе накануне рождения. Страшно подумать, что Шэрон могла выбрать себе в жертвы беременную женщину.
– Поверить не могу, что она такое сделала… – сказал Тофлер. – Конечно, любая актриса, заболевшая стренджем…
– …задумалась бы о таком, – закончил Митараи. – Вон, спросите Леону.
– Леона, что бы ты сделала, окажись ты на месте Шэрон?
Помолчав, та тихо произнесла:
– Думаю, я поступила бы точно так же.
Услышав ее ответ, мужчины вновь замолчали.
– Ну все, я сдаюсь… – Эрвин всплеснул руками. – Неужели она клала вырванное мясо себе прямо на лицо?!
– Похоже на то, – сказал Уайл.
– И взяла она его у Мирандо, – сказала Леона. – Убила его, отрубила ему голову, положила ее на съемочной площадке вместо бутафорской головы, а тело оттащила в башню над моей комнатой. Затем срезала плоть с его шеи, вернулась под землю и там клала ее на лицо.
– Чтобы свалить вину на тебя? – спросил Тофлер.
– Да.
– Неужели женщине под силу провернуть все это в одиночку?
– Она занималась силовыми тренировками. В отчаянной ситуации даже я смогу сделать такое.
– Есть еще такая штука, как плацентарная косметология, – снова заговорил Митараи. – Говорят, что если к ожогу приложить плаценту коровы, исторгнутую при родах, то он заживет с поразительной скоростью. В индустрии красоты считается, что экстракт плаценты осветляет кожу и делает ее нежнее. Наибольшей эффективностью обладает плацента, полученная при родах у человека. Многие производители косметики тайно добавляют ее экстракт в самые разные средства. Я даже слышал про косметическую процедуру, при которой плаценту якобы кладут прямо на лицо. Наверняка Шэрон, с ее-то познаниями в области косметологии, тоже слышала о ней.
– Мир ужасен, – вздохнул Тофлер. – Даже в среде режиссеров, готовых перегрызть друг другу глотки, нет таких жестокостей.
– Да у вас по сравнению с ними идиллия. В мире женской косметологии с легкостью переступают границы морали, а мы об этом и не знаем, – сказал Митараи.
Тофлер хотел было что-то возразить, но так и не смог подобрать подходящих слов.
– То есть она прикончила не только Мирандо, но и пятерых младенцев в Лос-Анджелесе, выпустила у них кровь, соскоблила у них мясо с шеи и клала его себе на лицо?
– Все указывает именно на это.
– А трупы куда девала?
– Один выбросила на дороге; остальные четыре Пол Дрисдейл тайно пронес в дом Леоны, чтобы повесить вину на нее.
– А кровь зачем выпускала?
– Этого я не знаю. Возможно, хотела ее для чего-то использовать…
– Я знаю, в чем тут дело, – сказала Леона. – И я, и Шэрон интересовались фигурой Эржебет Батори. Когда-то мы вместе изучали ее биографию. Наверняка Шэрон, как и графиня Батори, считала, что с помощью крови младенцев можно улучшить внешность.
– Неужели ею и впрямь можно добиться какого-то косметического эффекта? – спросил Тофлер, уже порядком уставший.
– Это загадка, – прямо ответил Митараи. – Однако, как видите, Шэрон довольно неплохо шла на поправку.
– Ого! – воскликнул Тофлер. – А кожа-то у нее стала светлее!
– Это она так после смерти побелела, – сказал Джим.
– И волосы у нее отросли…
– Это парик, – сказала Леона.
– Но ведь его нельзя носить, пока кожа не восстановилась.
– На самом деле все покрыто туманом. Никто не знает наверняка, насколько эффективна косметология. Да и не так важно, есть ли научные доказательства ее пользы. Важно, чтобы в нее верил сам человек, – сказал Митараи. – Непонятно и то, почему Шэрон заболела стренджем. Есть самые разные мнения, откуда взялась эта болезнь. В Японии ее называют атопией – от греческого слова «атопос».
– А какое у него значение?
– Нечто за гранью понимания, не поддающееся логике.
– Не поддающееся логике… – вновь вздохнул Тофлер.
– А на английский язык его можно перевести как
– Ясно… Все эти происшествия повергли меня в шок. Одно можно сказать точно: за секунды до собственной смерти Шэрон Мур произвела на нас незабываемое впечатление. В лучах софитов она продемонстрировала лучшую в своей жизни актерскую игру… Ну что же, занавес сброшен. Думаю, нам пора возвращаться на берег. Вряд можно ожидать новых смертей, – заключил Тофлер и попросил Оливера погасить освещение. Тот подмигнул Джойсу и Ллойду, и они вдвоем поспешили к генератору.
– Эрвин, – окликнула Леона режиссера из-за спины.
– Что? – обернулся Тофлер.
С серьезным выражением лица она сказала:
– Из меня актриса получше.
– Мистер Митараи, объясните-ка нам вот что… – заговорил Райан. После того как Эндрю Уайл отправился под землю, все снова собрались в Парфеноне. Митараи выжидающе смотрел на следователей.
– Только что мы убедились, что Шэрон Мур была жива. Тогда кому же принадлежал разложившийся труп в пиджаке, который засняли в океане?
– Доказательств у меня нет, так что я не могу что-либо утверждать. Могу лишь спрогнозировать, чем закончится ваше расследование. Раз труп был в одежде Шэрон, то, вероятно, эта несчастная как-то пересекалась с актрисой, что и привело к ее гибели. Думаю, именно Шэрон и надела на нее свой пиджак. Это начальные рамки, которые мы можем задать.
Возможно, эту женщину следует искать среди звезд или работников Голливуда? А может, она не имела никакого отношения к кино, и причиной ее гибели стало нечто иное – например, конфликт на почве романтических отношений или финансовые неурядицы? Но после исчезновения человека его семья или супруг обычно поднимают тревогу. Тем более если найден труп. Газеты же по-прежнему твердят, что тело принадлежало Шэрон, и никто не пытается им возразить. А это наводит на мысль, что у той женщины нет родственников в Америке. Вот и мы нашли ниточку, за которую можно ухватиться. Возможно, она приехала из-за границы – скажем, из Мексики. Иностранка, мужа в Америке нет, предположительно напала на Шэрон, но вместо этого была убита сама – в нашем деле есть лишь одна женщина, подходящая под это описание.
Следователи изо всех сил ломали голову, пытаясь догадаться, о ком речь.
– Мария Диего. Работала в доме именитого оператора-постановщика, который сидит в углу и молчит как рыба. Возможно, она была единственной, кто докопался до истины. Предположу, как все было: Мария проникла в дом Шэрон, однако попала под ответный огонь. С мужем она уже развелась, так что ни он, ни другие родственники ее не искали. Семья Марии в Мексике очень бедна – не исключаю, что у них нет даже телевизора, там это не редкость. К тому же они не знали про развод, поэтому даже не подозревают, что их дочери уже нет в живых.
– Понятно, – сказал Райан после недолгого молчания.
– Значит, Шэрон убила и Марию… – пробормотал Оливер. – Тринадцать человек – ровно по числу участников Тайной вечери.
– Мария лучше, чем кто-либо другой, соответствует всем этим условиям. Но вам нужно допросить и Пола Дрисдейла.
– Шэрон надела на нее пиджак, чтобы сымитировать собственную смерть? – спросил Тофлер.
– Если она появлялась в этом пиджаке в каком-то известном фильме, то это вполне возможно. Труп, долго пролежавший в морской воде, очень трудно идентифицировать, тем более если от него остался один скелет. Болезнь довела Шэрон до отчаяния, из-за чего она закатила истерику и принялась крушить все подряд в своем доме. На зеркале она писала лихорадочные мысли, приходившие ей в голову. В ходе осмотра ее дома действительно могло показаться, что там побывало чудовище. А когда к этому добавился труп, все выглядело так, будто это чудовище похитило Шэрон, убило ее и сбросило в море. Однако я так не думаю. Почему? Да потому что Шэрон надеялась вылечиться от стренджа и как можно скорее вернуться на экраны. Так что инсценировать свою смерть ей было ни к чему.
– Тогда кто же это сделал?
– Думаю, эта идея пришла в голову Полу Дрисдейлу.
– Так что же, он собственными руками убил Марию? – Похоже, аргументы Митараи показались Тофлеру вполне убедительными.
– Больше я ничего говорить не хочу. Ждите результатов расследования.
– А что насчет Стива Ханта? – спросила Леона.
– Точно, про него мы совсем забыли… Неужели это Шэрон выпила у него кровь? – Тофлер изнывал от нетерпения.
– Как раз-таки труп Стива стал для меня большой подсказкой. Кровь у него выпил Дэнни Джексон.
– Что?! – воскликнули все в унисон. Митараи аж перепугался.
– Ну так у рта Дэнни была засохшая кровь? – сказал он таким тоном, будто объяснял элементарные и очевидные вещи. – Стив имел крупное телосложение, а превратился в мумию. Как и Дэнни Джексон. Ты ведь так описал мне их, Эрвин? Надеюсь, вы и без меня уже поняли, что это типичный случай голодной смерти.
– И как мы только не додумались до таких простых вещей!.. Кучка болванов – вот кто мы.
– Голод – это, конечно, страшно. Но перед ним приходит другая напасть, отчего человека в этих краях охватит еще б
Митараи поднялся и начал расхаживать с руками в карманах.
– И, конечно же, самый главный вопрос: если моя гипотеза верна, то почему те двое встретили такой ужасный конец? Как могло получиться, что они умерли от жажды и голода? Ответ один: выход из Красного флигеля в коридор исчез.
– Исчез?!
– Да. Они вышли из комнаты в прихожую, открыли дверь в Красный коридор – и, к своему удивлению, наткнулись на стену. Наверняка они и давили на нее, и пинали ногами, но что толку, если это камень? Совершенно необъяснимым образом они оказались заперты в ящике без окон. Вот вам и голодная смерть. Естественный исход событий… Так почему же за дверью их встретила стена? Здесь тоже есть только один ответ: повернулся цилиндрический корпус центральной части мечети.
Все восхищенно загалдели.
– Как мы знаем, Красный флигель не двигается. Такой механизм есть лишь у Желтого и Зеленого флигелей, подвешенных ко второму этажу мечети.
– А почему они погибли в башне?
– Потому что это единственное место, откуда просматривается окружающая местность. С высокой точки можно заметить людей и позвать их на помощь – если они, конечно, будут проходить мимо.
Все снова замолчали. Конечно, они были под впечатлением от интеллекта Митараи, однако первой их эмоцией был шок. Все они представили себя на месте Стива и Дэнни, погибших чудовищной смертью.
– Господи, они же так долго там пробыли…
– Мистер Уайл сказал, что тайный проход неделями оставался открытым, когда незваных гостей вокруг не было. Например, на тот случай, если им было нужно менять серную кислоту в подземном зале. В такие периоды Красный и Голубой флигели превращались в замкнутое пространство. Единственным способом выглянуть наружу было забраться на верх башни. Но поскольку ее верхушка находится слишком высоко от земли, то подать сигнал людям внизу не так-то просто.
– Хотя бы потому, что люди не ходят мимо этого места, – сказал Сэм Ходжес.
– Однако вины на мистере Уайле нет. Он и понятия не имел, что внутри Красного флигеля кто-то есть, – заверил Митараи.
– А Стив с Дэнни не могли знать, что здание вращается. Мы ведь и сами выяснили это только что. Страшно представить, что они почувствовали, увидев каменную стену за дверью… – печально сказал Тоф-лер. – Наверное, ужас, от которого можно поседеть за минуту.
– Наверняка они подумали, что наступил конец света, – предположил Оливер. Слушая это, все cникли.
– Это здание было построено из-за наших предрассудков по поводу стренджа. А затем оно убило двух человек, – сказал Тофлер. – Но осталась последняя загадка, Киёси. Кто все-таки убил Ларри Говарда и отправил его высоко в небо?
Митараи скрестил руки на груди.
– Это была не Шэрон, – сказал он после недолгого молчания.
– Тогда кто?
– Сейчас ты сказал, что Стива и Дэнни убили наши предрассудки. Возможно, то же самое можно сказать и про Ларри. Косвенным образом его убили мы и это удивительное море смерти.
– А если конкретнее?
– Это единственное, в чем я не разобрался.
На секунду Тофлер растерялся.
– Ты шутишь?
– Нет, я правда не понял. А мы не можем квалифицировать это убийство как преступление Бога?
– Ну, раз ты так говоришь, значит, все-таки понял, в чем дело?
– И сеять семена, и собирать урожай нужно по сезону. Есть на свете вещи, о которых следует говорить только в определенные моменты. Мы всегда должны сохранять трезвость рассудка и смотреть глубже.
Все замолчали, обдумывая смысл загадочных слов Митараи.
– Неужели ты хочешь сказать, что такой момент наступит после того, как мы вернемся в Лос-Анджелес?.. – спросил Тофлер.
– Возможно.
– Но эти события произошли здесь, на берегу Мертвого моря! Где, если не здесь?
– Эрвин… – негромко сказала Леона. – Он имеет в виду полицейский участок в Лос-Анджелесе.
Тофлер задумчиво склонил голову. А затем сказал:
– Возможно, ты не хочешь, чтобы произошла еще одна трагедия?
Молчание Митараи намекало, что он согласен со словами режиссера.
– Как-то жестоко с твоей стороны рассказать нам все это, а разгадку главной тайны так и не поведать.
– Ты и впрямь так считаешь? – рассмеялся Митараи. – Эрвин, ты никогда в жизни не замышлял убийства. Гнев, доводящий человека до того, что он готов кого-то убить, всегда переплетается с глубокой печалью. Понять, что чувствует такой человек, сможет лишь тот, кто тоже предавался таким мыслям. Разве все негодяи в нашем мире передаются в руки правосудия? Уж простите, но я не верю в добродетель тех, кто уполномочен судить и наказывать других.
– Хочешь сказать, что случай с Ларри именно такой?
– Ну, возможно, не совсем… Для меня не проблема все рассказать. Просто я не считаю, что все секреты в этом деле должны быть раскрыты без утайки.
– Тогда предлагаю поступить как Ричард. Поднимите руку те, кто желает знать правду.
Большинство людей подняли руки.
– Неужели кто-то не хочет знать? Леона?
– Сейчас я не хочу ее слышать. Никто даже не сомневался, что виновата я. Но таковы уж люди… Что до меня, то я тоже не верю в право человека судить других.
– А ты, Ричард?
Уокиншоу лишь молча махнул рукой.
– Берт? Господа полицейские?.. А я вот хочу все знать. Думаю, и ты тоже, Оливер.
– Соблазн весьма сильный.
– Киёси, молю тебя. Если мы ничего не узнаем, то перестанем спать по ночам!
– И что с того? – возмутилась Леона. – На карту поставлена чья-то жизнь!
– Ну пожалуйста, Киёси! – не отставал от него Тофлер, не обращая внимания на Леону.
– Что ж, тогда я все расскажу, – послышался чей-то голос. От неожиданности все вздрогнули. У Тофлера, который раньше остальных понял, кому он принадлежал, глаза полезли на лоб.
– Берт?.. Ты что, шутишь? Если это так, то шутка не из лучших!
– Неужели похоже, что я шучу? – спокойно сказал Берт. – О том, что я вам сейчас расскажу, я думал пятьдесят лет. Не хочется утомлять вас долгой историей моей жизни, но без этого никак не обойтись. Попробую рассказать вам самую суть.
Я родился и вырос в поселке Гаоцяо на задворках Пудуна[369]. У нас был глинобитный дом с разрушенными стенами и протекающей крышей – внутри было практически так же, как снаружи. Кроме родителей, с нами жили тетя и дядя. Мать была прачкой; чем занимался отец, я не знаю. У меня было много братьев и сестер, и когда у матери не было работы, она брала нас с собой и отправлялась на улицу попрошайничать.
Возвращаясь домой, мы всякий раз ощущали запах опиума. Нам с братьями и сестрами никогда не хватало еды. Наши соседи тоже страшно голодали – бывало, кто-то из них подбирал на улице гнилое мясо и, съев его, умирал. Вы даже представить себе не можете, какая нищета царила в Китае во времена, когда мне было десять лет.
Если б мы продолжали так жить, то нас ждала бы голодная смерть. Поэтому мать забрала нас из дома, и вместе с другими людьми, спасавшимися от голода, мы отправились в Яншупу[370]. Я умирал от недоедания, и когда сидел на обочине вместе с матерью и просил милостыню, то не мог распрямить спину.
То ли от опиума, то ли от бедности мать совсем сошла с ума. Нацепив нам на шеи ценники, она выставила нас, своих собственных детей, на продажу. Но ребенка со скрюченной спиной вряд ли кто-то купил бы, поэтому сзади ко мне все время была привязана палка… Как вам? Всего каких-то пять-шесть десятилетий назад жизнь в Китае и впрямь была такой.
Спустя несколько недель меня купил американец, который жил в Китае вместе с сыном примерно моего возраста. Меня отвезли в белоснежный замок, каких я отроду не видел. Позже я узнал, что это был «Хун Юаньшэн» – крупнейший в Шанхае бордель.
Сына американца звали Ральф. Поначалу мне казалось, что он был добр ко мне. В ту пору мне было четырнадцать лет, а Ральфу – семнадцать. Каждый день меня кормили до отвала. Я думал, что меня купили, чтобы Ральфу было с кем играть. Однако этот мальчик оказался настоящим дьяволом. Как-то раз я подслушал в саду его разговор с отцом. Ральф сказал, что было бы забавно отрезать ноги Юйлиню – так меня звали – и превратить его в русалку.
Три дня спустя меня прижала к полу толпа китайцев. Сначала мне отрезали ноги до бедра, а затем оскопили традиционным китайским способом.
Невозможно описать словами, какие мучения я испытал. Я потерял много крови и пережил клиническую смерть. В домике, куда меня положили, поочередно дежурили несколько врачей.
Целый месяц я стоял на перекрестке между жизнью и смертью. При каждом приеме пищи меня рвало. Меня даже закапывали в землю в углу сада, так что снаружи была одна лишь голова. Мне казалось, что я уже умер и меня хоронят, но оказывается, это был один из способов лечения человека, пережившего кастрацию.
Я и сейчас считаю, что лучше б я тогда умер. Но, к счастью или несчастью, я выжил. После того как я выздоровел, мне сделали на бедрах татуировку в виде рыбьей чешуи. Так я превратился в русалку.
В те годы Шанхай был очень странным городом. Люди, чей мозг поражен опиумом, придумывали всяческие извращенные представления. Купив человека, они могли распоряжаться его судьбой как угодно – как и в случае со мной. Меня поместили в аквариум в секретном подземном театре и каждый вечер показывали самым важным гостям. Некоторым из них меня отдавали на потеху.
В сорок первом в Шанхае высадилась японская армия. «Хун Юаньшэн» был захвачен, а Ральф и его отец исчезли. Своим детским умом я думал, что их постигла небесная кара и сам Бог пожелал уничтожить эту обитель разврата. Однако мое положение не слишком изменилось. Гостей-китайцев сменили японские офицеры, только и всего.
Передвигаться я мог лишь на инвалидной коляске. Я был по-настоящему счастлив, когда у меня появилась коляска, которой я мог управлять самостоятельно. Но пользоваться лестницей я в ней не мог.
Однажды утром я увидел, как небо на востоке ярко озарилось. «Лежала мертвая тишина, как будто на несколько секунд солнце померкло», – кажется, так это описывал Баллард в своей книге. Я тоже наблюдал эту картину, только из сада «Хун Юаньшэна».
То был взрыв атомной бомбы в Нагасаки, предвещавший скорый конец войны. После капитуляции японцы покинули «Хун Юаньшэн». Дух декадентства в Шанхае бесследно пропал – остались лишь страшный хаос, нищета и разруха. Теперь «Хун Юаньшэн» взяла под контроль американская армия, однако проституток в нем уже не было. Ральф с отцом так и не вернулись.
Я попросил знакомого американского офицера помочь мне перебраться в Лос-Анджелес. Там, благодаря его хлопотам, я заполучил протезы новейшей модели. Однако они были совсем не такими удобными, как сегодня, и ходить в них было попросту невозможно. Единственное, что в них можно было делать, – это стоять, опираясь на палку. Они скорее предназначались для тех, кто потерял одну ногу, поэтому я продолжал жить в коляске.
Как инвалид, я не мог устроиться в Лос-Анджелесе на постоянную работу, так что был готов заниматься чем угодно. Не хочу вспоминать об этих эпизодах и тем более досаждать вам слезливыми историями.
Однако во второй половине восьмидесятых медицинские технологии в Америке развились настолько, что появились протезы с микропроцессором, позволяющие ходить. С пятидесятых до начала восьмидесятых я сидел в инвалидном кресле и только в пожилом возрасте наконец-то снова почувствовал себя человеком.
Дело было весной пятьдесят пятого года, которая никогда не сотрется из моей памяти. Совершенно случайно я снова встретил Ральфа в «Метро-Голдвин-Майер». В первый раз это произошло на выездных съемках мюзикла «Высшее общество». В те годы танцевальные фильмы были все еще популярны, а Ральф с его репутацией лучшего в Шанхае танцора стал ведущим хореографом Голливуда.
Последний раз я видел его в сорок первом году, когда ему было около двадцати. Стройный светловолосый юноша превратился в чуть полноватого мужчину, однако мне хватило секунды, чтобы его узнать. В ту пору его глаза временами загорались все тем же безжалостным блеском, что и в подростковые годы. Лишь сейчас, когда он состарился, я перестал замечать это за ним.
Я аккуратно поспрашивал окружающих о его прошлом и убедился в том, что это действительно был Ральф. Только вот он сменил имя и теперь звался Ларри Говардом.
Как ни странно, Ларри не узнал во мне Юйлиня. Он так и не понял, что я был тем самым китайским мальчиком, которому он отрезал ноги и половой орган, заставив испытать чудовищные страдания и стыд. Именно это поразило меня больше всего. «Неужели у меня настолько изменилась внешность?» – размышлял я. Возможно, на моем лице отпечатались все невзгоды, выпавшие на мою долю, – в совокупности их хватило бы на жизнь нескольких человек. Однако больше всего на мне сказались не они, а кастрация. За минувшие четырнадцать лет я превратился в совершенно бесполое существо, в облике которого уже не угадывался прежний китайский мальчишка.
Интерес к Китаю пробудился у американских киношников еще до «Шанхайской девушки» и фильма «Любовь – самая великолепная вещь на свете»[371]. По иронии судьбы мы с Ларри частенько работали вместе. Как-то раз он подошел ко мне и сказал: «Ты ведь китаец, да? Я родился и вырос в Шанхае, так что много знаю про Китай. А ты откуда родом?» «Из Гонконга», – ответил я, даже не подумав. С тех пор я стал выдавать себя за гонконгского гримера. Но если так подумать, то для моей карьеры это было даже неплохо, поскольку Гонконг славился своими фильмами о боевых искусствах[372].
Думаю, окружающие считали нас с Ларри успешными людьми. В те годы если тебя привлекали к съемкам голливудских фильмов, то, значит, дела у тебя шли очень и очень неплохо. Мы оба обзавелись домами в Беверли-Хиллз. Из-за происхождения мне было сложно купить там дом, но Ларри сделал все возможное, чтобы подсобить мне. В тот момент я заподозрил, что он догадался, кто я такой, и теперь пытается искупить вину. Но нет, Ларри совершенно забыл обо мне. Возможно, то, что тогда он сделал со мной, было для него каким-то обыденным эпизодом, как если б он оторвал лапки кузнечику или выдернул крылышки у цикады.
Я сам больше, чем кто-либо другой, хотел забыть о случившемся и избавиться от ненависти к Ларри. Он и впрямь был добр ко мне, и мы на самом деле стали близки. Я всей душой хотел довериться ему. Если б только не наше прошлое…
Однако то, что он сделал с моим телом, определило всю мою дальнейшую жизнь. Помимо того, что я потерял ноги, я не мог жениться и завести детей. От этого мне было особенно тяжело, ведь я их очень люблю. Ларри познакомился с прекрасной женщиной и создал с ней крепкую семью. Я же, за неимением другого варианта, усыновил ребенка.
Но тяжелее всего были походы в туалет. Всякий раз, справляя нужду, я с ненавистью думаю о Ларри. Не хочется об этом говорить, но в Китае есть выражение «вонять как евнух». Все дело в том, что у мужчин лишение гениталий влечет за собой такую проблему, как недержание мочи. Люди даже не подозревают, что я постоянно нервничаю… Каждый день был для меня испытанием. Сколько раз я роптал на небо и спрашивал Бога, за что он назначил мне такую ужасную судьбу. Мне правда хотелось убить Ларри, тем более что телу становилось все тяжелее. Боли, мучившие меня изо дня в день, не давали мне забыть о нашем общем прошлом.
Но вот что странно: хотя не проходило ни дня, чтобы я не задумывался об убийстве Ларри, он в то же время вызывал во мне симпатию. Наверное, те парадоксальные чувства, которые я к нему испытывал, способны понять только евнухи. Они ведь и сами создания, полные противоречий.
Но убить его я не мог. С таким здоровьем я вряд ли смог бы благополучно скрыться с места преступления. Так и прошли эти несколько десятков лет жизни в нескольких ярдах от моего близкого друга и одновременно заклятого врага.
На пороге старости мы оба отошли от дел. Все эти годы я ждал возможности убить Ларри. Но в конце концов такого шанса не представилось, и я уже смирился, что покину этот мир, так и не отомстив ему. «Такова воля Всевышнего», – уверял я себя.
И тут к нам внезапно пожаловала звезда с Востока. Интерес к киномюзиклам вновь оживился. Двух пенсионеров, сидящих дома без дела, приглашают на съемки у Мертвого моря.
Я долго раздумывал. Просто лишить Ларри жизни не имело никакого смысла. Нет, он обязательно должен был знать, за что я его убиваю. И лучше всего для этого подходила вода, ведь он сам хотел превратить меня в русалку… Почему, вы думаете, я предложил Леоне снимать фильм здесь? Да потому что в Израиле существует единственное море во всем огромном мире, где я мог бы плавать без ног. Забавно, да? Из меня сделали морское существо, но я утонул бы в любом море, кроме Мертвого.
В ту ночь мы вместе с Ларри покачивались на воде позади дворца. Было полнолуние, поэтому мы хорошо видели друг друга даже без фонарей. В руке я крепко сжимал пластиковый пакет с пистолетом. Внезапно я сказал:
– Ларри, знаешь, как по-китайски будет «русалка»?
Ларри не знал. Точнее, не знать он не мог, но язык уже совсем забыл.
– Нет, – сказал он каким-то не своим и оттого нелепым голосом.
– «Жэньюй», – ответил я. – Помнишь, как когда-то давно, в Шанхае, ты содержал у себя русалку?
Ларри все еще ничего не вспомнил и лишь удивленно посмотрел на меня.
– Подземелье «Хун Юаньшэна», тайный театр. Там был гигантский аквариум.
Я приподнял над водой закругленные обрубки ног, а затем перевернулся и показал ему татуировку сзади – она у меня до сих пор не сошла.
– У той русалки была чешуя, помнишь?
Видели бы вы выражение лица Ларри… Он наконец-то все вспомнил. В его глазах читалось отвращение. Он лишь разевал рот, ничего не говоря.
– Моя жизнь была настоящей пыткой.
Произнеся эти слова, я поверил, что смогу спокойно убить его. Но только я попытался открыть мокрый пакет с пистолетом, как мои руки так затряслись, что я сам испугался. Удивительно, но я никак не мог открыть его. Старческий тремор.
Казалось, прошла целая вечность. У меня ничего не получалось. Но даже самый благородный человек не будет смирно ждать, пока его убьют. Прежде чем я успел что-то предпринять, мы с Ларри сцепились, и он с легкостью вырвал у меня пакет. Немного подержав его в руках, молча швырнул его вдаль. Пистолет, впитавший в себя пятьдесят лет злобы, ушел на дно Мертвого моря.
Я горько развел руками и рассмеялся, чувствуя какое-то странное облегчение. Вышел какой-то фарс. Быстро же Всевышний решил опустить занавес в этой трагедии мести…
Я думал, что Ларри извинится. Что он скажет что-то вроде: «Мне нет никакого оправдания». Что мы оставим всё в прошлом и больше не будем вспоминать о случившемся. Он ведь действительно сделал для меня немало хорошего. Однако Ларри ничего не говорил и лишь пристально глядел на меня. Его глаза сверкнули тем же жестоким блеском, что и пятьдесят лет назад.
Я впал в ступор. В тот момент я понял: сейчас Ларри мысленно цеплялся за свое происхождение, пытаясь убедить себя, что ничего плохого он не сделал. В секунду мной овладел дикий гнев. С новой силой вспыхнула злоба, таившаяся во мне все эти пятьдесят лет. «Кем же я был для тебя все это время?! Выходит, внешне ты относился ко мне как к близкому другу, а в душе считал каким-то там азиатом, неполноценным человеком?»
И тут произошло невероятное. Высоченный дворец со странным скрипом накренился в нашу сторону и начал заваливаться на бок!
Я не понимал, что происходит. В голове промелькнула мысль, что это конец света. С оглушительным грохотом верхушка соляной горы рухнула прямо за спиной Ларри, подняв фонтан воды.
От страха Ларри совершенно потерял контроль над собой. Барахтаясь, он попытался плыть обратно к берегу. Его тело приблизилось к мечу, лежавшему на поверхности воды. Я отчаянно бросился за ним и схватил его за плечи. Его глаза наполнились ужасом, впервые в жизни я видел его таким испуганным. Однако виной этому, конечно, был не я, а огромный соляной остров, который по необъяснимой причине упал вниз. Мне и самому было страшно, и, если б не безумный гнев, я, наверное, в панике поплыл бы на берег.
Я уже совершенно не понимал, что творю. Как сумасшедший, я начал с силой толкать Ларри вперед. Позже я все размышлял, что со мной произошло. Не думаю, что я сознательно толкал его к мечу. Было такое чувство, словно мною двигал кто-то другой. В момент, когда меч пронзил тело Ларри, в моей голове была совершеннейшая пустота. Мне лишь стало очень грустно и тягостно.
Придя в себя, я понял, что Ларри вопит во все горло. Под грудиной, в области солнечного сплетения, у него торчал окровавленный меч. А в следующий миг я увидел, как его тело взмывает в небо.
Грохот был таким ужасным, что казалось, мир раскалывается на части. Повсюду летели брызги. Не помня себя от страха, я судорожно поплыл обратно к берегу. В глазах ужасно щипало. Выбравшись на сушу, я тайком принял душ и промыл глаза. Изо всех сил я старался не смотреть в сторону моря.
Одевшись, я уселся на песке под луной. Отчего-то у меня ручьями текли слезы. Не от грусти, не от ужаса и тем более не от радости. Мне было лишь горестно оттого, что я ненавидел себя всем своим существом.
Я долго сидел снаружи. А затем заметил в пустыне процессию странных людей. Сейчас мы уже знаем, что это были пациенты, вышедшие из подземной лечебницы. Немного погодя раздался звук, как при землетрясении, и какой-то странный скрип… Затем я вернулся к себе в комнату и попытался уснуть. Конечно же, у меня ничего не вышло. Утром я вышел наружу и увидел, что декорация стоит в своем обычном положении, а на ее верхушку нанизано тело Ларри. Каким-то образом дворец опрокинулся лишь на несколько секунд… Что ж, это все, что я хотел поведать.
Повисло молчание, столь же долгое, как и сам рассказ. Первым его нарушил Митараи:
– Пока вы сидели в пустыне, пациенты развязали веревку, чтобы мечеть можно было развернуть в исходное положение. Что касается дворца в море, то он временно потерял баланс из-за того, что мечеть повернулась и подтянула его за собой. Однако благодаря низкому центру тяжести он быстро поднялся обратно.
– Я так и подумал, что это как-то связано с мечетью… Но я так растерялся, что никак не мог понять, в чем именно дело. Когда я решил установить на двери печать, то надеялся в том числе выяснить, что вызвало падение декорации. Как вы знаете, у меня ничего не вышло, поэтому прошу вас нам все объяснить, – сказал Берт.
– Хорошо. На самом деле все просто. В том, что мечеть вращается, меня убедили не столько жертвы «вампира», сколько Ларри Говард. Чтобы его тело оказалось в таком положении, дворец должен был опрокинуться – это единственно возможный вариант. А единственный способ заставить эту громадину завалиться вбок – повернуть мечеть. Это всего лишь логическое умозаключение, вполне очевидное.
Дальше я попытался определить местоположение рычагов, приводящих в движение огромную мечеть. Один находился в пещере – в этом сомнений не было. Но еще один непременно должен был располагаться над землей. Иначе если тайный выход окажется закрыт, то у людей, находящихся снаружи, не будет способа попасть внутрь.
Когда я разыграл шутку с толканием мечети, то на самом деле очень быстро сдвинул рычаг. В противном случае она не стала бы вращаться. Догадались, что было рычагом? Кольцо для привязывания верблюдов. Помните, я притворился, будто от удивления упал на землю? На самом деле тогда я быстро потянул за него.
– Теперь понятно, почему вы сказали, что я совершил страшную ошибку… – сказал Оливер.
– Ага. Вы связали веревкой декорацию и рычаг. Во время штиля ничего не происходит. Однако если плавучий остров отнесет ветром по воде, то рычаг сдвинется. И тогда, если никто не переключит его назад, мечеть развернется уже не на пятнадцать градусов, а до упора, на все тридцать семь. Из-за якорей, которыми плавучий остров зафиксирован по бокам, баланс нарушится, и декорация опрокинется. Как вы помните, когда Берт с Ларри плавали в море, меч на верхушке оказался совсем рядом с ними. Но поскольку дворец сделан из плавучего материала, то даже с якорями его основание быстро сместится. Так что баланс мгновенно будет восстановлен, и декорация снова примет вертикальное положение. В лучшем случае на боку он пролежит несколько секунд.
После произошедшего пациенты в суматохе выбрались из-под земли, чтобы отвязать веревку от рычага. Именно их Берт и видел в пустыне. Они спешно выбрались из выхода на горе, развязали веревку и повернули мечеть обратно. Но чтобы такое не повторилось, они сняли кольцо с рычага.
– Так вот почему внутри декорации был такой страшный беспорядок, – сказал Тофлер. – Не было там никакой армии.
– И никакого торнадо, – добавил Оливер.
– Поразительно… Казалось, мы столкнулись с какими-то сверхъестественными вещами, а они, оказывается, имеют вполне разумное объяснение.
– В таком случае, полагаю, моя работа окончена. Я весь день ничего не ел. Если я правильно помню, Эрвин, ты приглашал меня на ужин…
– Конечно-конечно! Джойс, скажи Рикардо, чтобы занялся ужином. И пусть приготовит нам что-нибудь отменное!
Джойс поднялся и направился к трейлеру.
– Ох, наконец-то я с наслаждением поем! – воскликнул Митараи.
Подумав, Тофлер ответил:
– Наверное, сегодняшний ужин я запомню на всю жизнь. По правде говоря, я еще нескоро привыкну снова есть за столами с белой скатертью… Знаете, друзья, я пытаюсь хорошенько запомнить свое состояние в этот момент. Даю вам слово: в какие бы ужасные края я ни поехал снимать фильм, какую ужасную еду нам бы ни подавали, я никогда больше не буду жаловаться. Оливер, если однажды я нечаянно забуду эту клятву и стану ругаться, что мне подали собачий корм вместо нормальной еды, то просто скажи: «Эрвин, вспомни ужин на берегу Мертвого моря двадцать седьмого июля».
– Я тоже хочу кое-что сказать, – едва не перебила его Леона. Она замялась, думая, как лучше начать, но наконец махнула рукой: – Ладно, черт с ним! Не умею я говорить так же красиво, как Эрвин. Я просто хочу сказать, что благодарна всему и всем на свете. Даже тем, кто попытался отправить меня в нокаут. Я чувствую, что теперь мне будет по силам даже самая тяжелая работа. Я смогу выстоять перед любыми неприятностями и простить самых жестоких людей.
– Уверен, некоторые ощутят спокойствие от таких слов, – сказал Митараи. – В конечном счете главное, чему может научить нас любая религия, – это терпимость.
– Пожалуй, эта земля преподает важные уроки таким слабым созданиям, как мы, – воодушевленно сказал Эрвин Тофлер.
На следующее утро Леона провожала Митараи, возвращавшегося в Лос-Анджелес. Время было раннее, поэтому члены съемочной группы еще спали. За руль внедорожника села Леона.
– Думаю, теперь мы сможем возобновить съемки «Саломеи». Спасибо за вашу помощь, – сказала она, когда Мертвое море уже начало исчезать в окне сбоку от Митараи. В этот час на шоссе еще не было машин. – И снова вы спасли меня… Надеюсь, когда-нибудь я смогу отблагодарить вас в ответ.
– Ерунда, – быстро ответил Митараи. – Хорошая вышла разминка для ума.
Какое-то время Леона молча вела машину, но наконец заговорила:
– Мне правда жаль и Кэрол, и Джерома, и Шэрон. И Стива с Дэнни. Все они были важными людьми для американского кино. И Ларри с Бертом. Голливуд теряет таланты…
– Но ты-то осталась, – сказал Митараи, глядя вперед.
– Считаете меня ценным кадром для Голливуда? – Леона повернулась к пассажирскому сиденью.
– Почему ты спрашиваешь меня об этом?
– Хочу, чтобы вы ответили.
– Вряд ли я смогу это сделать. Я ничего не знаю о киноиндустрии в Америке. Так что степень твоей важности я не могу определить, – сухо ответил Митараи.
На некоторое время повисло молчание. Наконец он продолжил:
– Насчет Голливуда не знаю, но японские киноманы высоко отзываются о тебе. Многие мои знакомые того же мнения.
– Очень рада это слышать! Можно тогда один вопрос?
– Нет, – нахмурившись, сказал Митараи.
– Что у вас за дело в Лос-Анджелесе? Вы так торопитесь.
Митараи уперся подбородком в оконное стекло, всем своим видом показывая, как ему все надоело.
– Слушай, ты ведь не из тех, кто лжет? – наконец спросил он.
– Верно.
– И ты сказала, что благодарна мне. Это правда так?
– Ну конечно.
– Тогда вот моя скромная просьба: не засыпай меня вопросами.
– Почему?
– Я таков, каким ты меня видишь. Смысл мне на них отвечать, если ты видишь только то, что лежит на поверхности? «Почему вы ненавидите женщин?» «Вы предпочитаете мужчин?» «Почему вы не женитесь?» «Какие пирожные вам нравятся?» «Почему вы не пьете кофе?» Хватит уже. Ясно?
Леона грустно посмотрела на Митараи, но затем расхохоталась.
– Бедный Митараи-сан! У вас на уме одна работа… Знаете, в Голливуде часто говорят: «Не можешь терпеть жар – выходи с кухни»[373]. Подозреваю, что мы сталкиваемся с подобным неудобством в десятки раз чаще, чем вы.
– Такова ваша работа. Я не один из вас.
– Мои вопросы похожи на те, что задают вам девушки в Японии?
– В том смысле, что я пожалею, что ответил на них, – да.
– Думаете, я собираюсь спросить вас о том же, что и ваши поклонницы в письмах?
– А ты не хочешь?
Немного помолчав, Леона сказала:
– Хочу.
Закатив глаза, Митараи откинулся на сиденье.
– Каким образом моя ориентация помогла доказать, что настоящая преступница – Шэрон Мур?
Леона рассмеялась.
– Какое тебе дело, пью я чай или молоко? Они оба в рамках закона. В отличие от тебя я не принимаю наркотики со всех концов света.
– Но от того, нравятся вам женщины или же вы их ненавидите…
– Я совершенно не понимаю, почему ты и остальные пытаетесь найти скрытый смысл в таких тривиальностях. Что ж, тогда позволь и мне один вопрос. Тебе нравятся женщины?
– Ну… Конечно, среди них есть и приятные люди… Но, как правило, они меня раздражают.
– То же самое и у меня.
Леона призадумалась, но наконец кивнула.
– Я не женоненавистник. Напротив, я желаю, чтобы у женщин все было хорошо. В этом и кроется спасение нашего дурацкого мира.
Леона бросила взгляд на Митараи.
– А женщин, употребляющих вещества, вы ненавидите?
Митараи ехидно усмехнулся.
– А самой-то тебе нравятся они?
– На этот путь их толкают жизненные трудности.
– А у кого их нет? – резко ответил Митараи.
– Но разве наркотики – абсолютное зло? Вдруг лет через пятьдесят они станут чем-то вроде виски во времена «сухого закона»? Не исключено, что удовольствие, которое испытывал от них человек, служило двигателем прогресса. Пока что никто не знает, какова природа гениальности или озарений… Слышали о такой точке зрения?
– Слышал, конечно. А еще – что пять великих цивилизаций мира зародились в местах произрастания конопли, мака и коки.
– Ну вот!
– Это любопытная теория. Однако даже если в ней есть доля правды, ты слишком легко на нее клюнула. Если развивать мысль в этом направлении, то во всех центрах цивилизации есть бордели, трущобы и насилие. Так недолго и прийти к абсурдному выводу, что движущей силой развития городов и цивилизаций были проституция и насилие. Да, цивилизации рождались из аморальности, но в ходе своей истории сами порождали ее в десятки раз больше.
Леона молча слушала Митараи. Наконец она ответила:
– Я живу в Америке уже десять лет. И там я привыкла к тому, что мораль – это фантом. В Японии она ощущается как нечто реальное, что можно потрогать рукой. А в Америке, да и в остальном мире, какой-то определенной морали нет. Настоящая мораль – это сила.
– Значит, ты тоже заблудилась в этом лабиринте, – сказал Митараи. – Как и большинство обывателей, ты мыслишь в краткосрочной перспективе. Твоим выводам не хватает концепции времени.
– То есть?
– Сила всегда была моралью. Сейчас она в руках Америки, до этого была у Рима, а еще прежде – у Содома и Древнего Китая. Но все это преходящие вещи. Не стоит сокрушаться. Ты просто мыслишь в пределах отрезка собственной жизни.
– Как-то я не очень поняла…
– Тогда скажу так. Ты совершаешь ошибку, употребляя наркотики. Как бы тяжело тебе ни было, я настоятельно рекомендую тебе завязать с ними. Но этот совет я даю тебе не по той причине, о которой ты думаешь.
– Не потому, что это аморально, и не потому, что у меня могут быть проблемы с законом?
– Нет.
– Тогда почему?
Митараи слегка усмехнулся.
– Просто сейчас тебе этого не понять. Чтобы объяснить школьникам, как головастик превращается в лягушку, лучше отправиться на рисовое поле, а не в класс.
– Я все равно не поняла. В любом случае вам ведь не нравятся наркоманки?
– Слушай, мы словно разыгрываем слезливую мыльную оперу. Поверь мне, жизнь тех, кто не способен завязать, превращается в еще более скучный и банальный сериал. Все время начинает уходить на общение с полицейскими и адвокатами.
– Теперь поняла.
– Сейчас ты вытянула счастливый билет. Если не слезешь с наркотиков, то второго шанса у тебя не будет.
– Нельзя даже в крайних случаях?
– Нельзя.
Леона замолчала и сосредоточилась на дороге в аэропорт.
– Вы спешите в Лос-Анджелес кому-то на помощь?
Митараи словно воды в рот набрал.
– Вы так хотите побыстрее доехать до аэропорта? Я бы лучше сбавила скорость…
Снова ноль реакции.
– Знаете, я часто думаю: если б где-то на Земле жила еще одна я, смогла бы я с ней подружиться?
Митараи украдкой взглянул на Леону.
– Вопрос интересный. Так каков же ответ?
– Я не очень понимаю. Иногда мне кажется, что смогла бы, а иногда – что ничего бы не вышло.
Митараи рассмеялся.
– Вы правы, женщины – создания непростые. Конечно, они могут отвлекать мужчин от каких-нибудь важных дел. Я и сама такая. Но даже мне нужна подруга.
Леона кратко взглянула на пассажирское сиденье. Потеряв стимул к размышлению после раскрытого дела, Митараи сонно прикрыл глаза.
– Вас ждет в Лос-Анджелесе женщина?
Прыснув, Митараи наконец все выложил:
– Ладно, рассказываю! На кону мои водительские права. Я несколько раз превысил скорость, и если не заплачу штраф и не пойду в школу для нарушителей[374], то плакало мое удостоверение в Калифорнии.
Леона гневно посмотрела в его сторону.
– И все из-за прав?! Меня могли убить или отправить на казнь!
– Но ведь ни то ни другое не случилось.
С несколько возмущенным выражением лица Леона вновь замолчала. С пустынного шоссе они заехали в городские кварталы. Машин вокруг стало больше, и Леона стала вести внедорожник аккуратнее. К ней вернулось хорошее настроение, она с улыбкой посмотрела на Митараи. После того как они проехали через город, на дороге вновь стало свободно.
– Извините, Митараи-сан, – дружелюбно сказала Леона. – Будьте снисходительнее к женщине.
Митараи как-то настороженно молчал.
– Не так уж мы и плохи… Слышали песню «Ветер под моими крыльями»?
– Нет.
– Очень красивая песня. Сейчас она мне невероятно нравится, ее исполняет Бетт Мидлер.
Сначала Леона с улыбкой начала напевать мелодию, а затем и слова:
Напевая, Леона с улыбкой украдкой поглядывала на Митараи.
Набрав в легкие побольше воздуха, Леона продолжила:
– Ах ты, черт! Ничего не вижу!
Леона затормозила и остановила автомобиль у обочины. Потянув за ручник, стиснула зубы и уткнулась лбом в руль.
– Все хорошо, все хорошо… Сейчас я успокоюсь… – почти закричала она и разрыдалась.
Наконец проговорила, словно вырываясь из пучины боли:
– Я люблю вас. Вы нужны мне, как дождь цветам. Как лекарство умирающему человеку. Если б я только могла забыть эти чувства!..
За лобовым стеклом уже виднелся аэропорт Тель-Авива.
– Простите меня… – наконец сказала Леона. – Всё в порядке, не волнуйтесь. Я не наброшусь на вас и не буду умолять вас поцеловать меня.
– Подменить тебя?
– Вы же говорили, что транспорт с четырьмя колесами не по вашей части?.. Ничего, я уж доведу дело до конца. Хотя бы что-то сделаю для вас взамен…
Достав из сумочки носовой платок, Леона вытерла слезы, подправила макияж и с новыми силами взялась за руль.
В аэропорту Тель-Авива пахло пустыней и солью. В оставшееся до вылета время они позавтракали хот-догами. Заплатила Леона.
– Обидно, что это все, чем я могу вас отблагодарить.
Держа в руках небольшую сумку – свой единственный багаж, – Митараи быстро прошел через выход на посадку.
Стоя перед выходом, Леона долго махала рукой. В вестибюле было тихо, провожающих почти не было.
– Митараи-сан, мы еще встретимся? – громко спросила она.
– Наверное! – Митараи помахал рукой в ответ. – А пока – до встречи!
Он уже было собрался уйти, но вдруг остановился и обернулся к Леоне. Та все еще махала ему вслед.
– Леона!
– Да?
– Честь японского народа лежит на твоих плечах. Так что не сдавайся!
– Ни за что! – крикнула она в ответ. Ее улыбка вновь излучала уверенность.
Прошло больше года с тех пор, как, бросив меня одного в старой квартире на Басядо в Иокогаме, Киёси Митараи куда-то пропал. Иногда он присылал письма, которые приходили то из городов Северной Европы, то из Москвы, – мест, которые, как мне казалось, находятся где-то на краю света. Письма были краткие и сугубо деловые. Он либо просил прислать деньги, либо, например, скопировать и срочно отправить ему по такому-то адресу определенные страницы из книги, стоящей с правого края во втором ряду сверху на книжной полке в его комнате.
Я был для него как хороший слуга, живущий в Японии, которому можно поручить кому-то позвонить, немедленно написать письмо такого-то содержания или что-то вроде этого. Судя по всему, у Митараи в разных уголках света было много людей, которые, как и я, служили ему руками и ногами. Кстати, пока я жил с ним, он получал множество писем со всего мира. И каждый раз я думал, что в мире есть другие люди, которые ждали его и находились в такой же сложной ситуации, как и я.
Недавно мне пришло в голову, что пребывание Митараи в Японии подошло к концу. Он возвращался к подобающему ему образу жизни, охватывающему весь мир, и, как я подозревал, готовясь к неизбежному наступлению этого дня, в моем лице он завел себе друга в Иокогаме. Если вдуматься, то это просто чудо, что такой странствующий монах, как Митараи, провел в маленькой Японии более десяти лет. Он давно планировал вернуться на мировую арену, и вот эта новая эра наступила.
Что касается меня, то перемен было до обидного мало. В Токио у меня тоже есть люди, которых я могу назвать друзьями. Но все они сейчас женаты, у всех по одному или по два ребенка. Выходные они неизменно проводят с семьей, и в последнее время меня никто не зовет встретиться. Я уже было почти завел себе подругу, как делает большинство людей, но Митараи прислал мне откуда-то с края земли письмо, в котором распорядился ей не звонить.
По этой причине я каждую ночь усердно занимался писательской работой и просыпался около 10 часов утра. Я убирал свою комнату, стирал, затем шел прогуляться до универмага на Исэдзаки-тё, где после дешевого обеда спускался на лифте прямо в продуктовый магазин в подвальном этаже и брал каких-нибудь продуктов на ужин. И так изо дня в день. Потом я один бродил по городу с бумажным пакетом в руках и шел в парк. Я часами сидел на скамейке, глядя на море и фонтаны. Слышал, что в последнее время пользуется успехом манга с описанием такой жизни, и получается, что мое существование в точности походило на эту мангу.
В такие моменты я думал о том, какая ошеломляющая разница между Митараи, действующим по всему свету, нашей знакомой Леоной Мацудзаки и мной. Иногда я думал, что мне предстоит прожить такую печально-обыденную жизнь и умереть в свои 50–60 лет, и тогда я порой не мог сдержать слез из-за своей никчемности. В отличие от них двоих, я не могу произнести ни слова по-английски, поэтому никогда у меня не получится покинуть этот маленький остров. Здесь, в Иокогаме, со мной иногда заговаривают иностранцы. Вряд ли они говорят что-то серьезное, но каждый раз при этом меня словно парализует, и все мое тело покрывается холодным потом: я не в состоянии ничего сказать.
Возможно, моя голова не приспособлена для изучения языков. Нарушена цепочка в мозге, отвечающая за него. Однажды одна иностранка приняла меня за глухонемого и долго разговаривала со мной на языке жестов. Хоть я не глухой и не немой, зато не понимаю по-английски, мне ничего не оставалось делать, кроме как стоять молча. Митараи однажды сказал мне, и это действительно так, что, пожив с ним, я стал совсем плох. Я полностью потерял уверенность в себе, и в то же время моя зависимость от него стала сильнее. Поэтому я начал думать, что чем бы я ни занимался, у меня все равно ничего не выйдет, и старался хотя бы не мешать своему другу. Нельзя сказать, чтобы раньше у меня ничего подобного не было, но все-таки думаю, что был больше уверен в себе. Поскольку рядом со мной долгое время жил гений, острое чувство неполноценности стало частью моей личности и прочно укоренилось.
Весной 1995 года, когда мир потрясла газовая атака зарином в метро[375], я был на грани того, чтобы стать совершенно недееспособным. В те дни, когда я чувствовал себя аутичной старухой, меня внезапно посетила молодая женщина.
Ее звали Кайо Ниномия. Ей было около двадцати, но сначала она не сказала этого. Поэтому, глядя на нее, я мог только предполагать, сколько ей лет. Лицо ее казалось беззаботным, но временами, когда она глубоко задумывалась, его выражение становилось мрачным, и в такие моменты даже слова, которые она произносила, больше подошли бы старомодной женщине среднего возраста.
Однако в любом случае она была симпатичной женщиной, и поскольку, как прекрасно понимает читатель, после отъезда Митараи нашу квартиру на Басядо мало кто посещал, я был рад ее появлению.
Она знала, что Митараи нет в Японии, но ошибочно предполагала, что я часто с ним общаюсь. На самом деле Митараи мог связаться со мной, но у меня не было возможности сделать то же самое по своей инициативе, поскольку он никогда надолго не задерживался на одном месте. Поэтому иногда он звонил мне два дня подряд, а иногда звонка не было больше трех месяцев.
Во всяком случае, именно так и началось это странное дело. Как вскоре поймет читатель, это было без всякого преувеличения ужасающее и необъяснимое происшествие. Каждый раз, когда я вспоминаю его подробности, мне становится не по себе. Это было крайне неприятно в том числе и потому, что преступник оставался неизвестен. Речь шла о серии жестоких, невероятных убийств, которые могли быть совершены только монстрами, лишенными человеческого разума. Другими словами, невозможно было поверить, что эти убийства совершил человек. Однако, если отвлечься от самого инцидента, дело имело еще и некоторую ностальгическую окраску.
Мне по-своему понравилась эта поездка и пребывание в незнакомом провинциальном городке.
Однако я хотел бы еще раз подчеркнуть, что для меня, японца, живущего среди японцев, этот инцидент невыносим. Даже сейчас я не могу поверить, что в этом мире на самом деле происходит что-то подобное. Это был результат совершенно ужасного сумасшествия. Из всех случаев, о которых я когда-либо писал, ему определенно нет равных по степени безумия. Пока я им занимался, мне казалось, что никогда не смогу о нем написать. Когда я вспоминаю все это, у меня просто перехватывает дыхание. И пишу я только потому, что считаю необходимым издать книгу и рассказать об этой истории всему миру. Но пережить такое еще раз – увольте.
Войдя в комнату, где я был один, Кайо Ниномия с удивлением огляделась.
– А господина Митараи, как я понимаю, нет, – сказала она.
Когда я кивнул, она посмотрел мне в лицо.
– Вам не одиноко? – спросила она.
Я сказал, что вовсе нет, на что она проговорила:
– Ну, значит, иногда вы бываете сильным.
Сейчас я к этому привык, но с некоторых пор стал замечать, что когда ко мне приходят молодые женщины, они часто держатся со мной таким образом. Уже с самой первой встречи они ведут себя так, будто мы знаем друг друга очень давно.
На самом деле они действительно меня достаточно хорошо знают и уже сформировали обо мне полное представление еще до того, как я с ними познакомился. От этого я всегда смущаюсь, но зато при общении с женщинами мне больше не нужно прилагать усилия, чтобы заставить себя начать разговор. Это очень помогает.
– Вы хотели о чем-то посоветоваться? – спросил я.
Кайо молча кивнула. Потом она облизнула палец и сказала, что слегка поранилась. Поведение ее было странно инфантильным, и мне стало не по себе, как будто я имел дело с умственно отсталым человеком.
– Но ведь Митараи нет. Я вам подойду? – сказал я.
– Да, господин Исиока, вполне.
Этот ее ответ меня успокоил.
– Если ничего не получится, вы же сможете спросить у господина Митараи?
– Посмотрим, – сказал я.
Такая возможность, наверное, есть. Но связаться с ним, скорее всего, будет сложно. Я знаю его нынешний адрес в Осло, но нет гарантий, что он все еще там.
– Что же произошло?
– Господин Исиока, вы верите в такие вещи, как призраки?
– Призраки… нет, я никогда не видел призраков и не общался с духами.
– У меня тоже опыт совсем небольшой…
Кайо на некоторое время замолчала, словно обдумывая, что сказать. В выражении ее лица, когда она задумчиво смотрела вниз, с падающей на лоб короткой челкой, было какое-то очарование.
– С моей семьей, да и со мной самой, в последнее время происходят сплошные неприятности.
– Что за неприятности?
– Умер мой отец.
– Ох, как же так… От чего?
– От старости: ему было шестьдесят четыре.
– Шестьдесят четыре года – это не старость.
– Может быть, и так.
В ее понимании человек старше 60 лет был стариком, который мог умереть в любой момент. Раз так, и у меня уже осталось не так много времени.
– В первый день нового года он сказал, что у него болит спина, и попросил, чтобы я сделала ему массаж. Потом он попросил меня посидеть у него на ступнях и на спине. Мы с братом делали ему массаж весь вечер, к рассвету дело дошло до вызова скорой помощи, а когда мы добрались до больницы, он был мертв. Врач сказал, что сердце его уже остановилось.
– А какая причина смерти?
– У него было слабое сердце. А у матери операция была еще раньше, чем у отца.
– Какая операция?
– Ей удалили яичники. У меня там тоже было не все в порядке, поэтому и мне сделали операцию.
– Вот как!
– Потом у моего младшего брата в прошлом месяце было ДТП, сбил человека.
– Какой ужас! И что с тем человеком?
– Ничего критического. Он получил много переломов, попал в больницу, но, похоже, страховка все покроет. Кроме того, у нас возникли некоторые проблемы с домом, поэтому мы решили, что лучше съехать…
– Гм-гм.
– Вот мы и подумали вернуться в деревню, но оказалось, что дом там совершенно не пригоден для жилья – маленький, старый и грязный. Сад тоже доброго слова не стоит. К тому же, если переехать в деревню, маме придется уволиться с работы, но тогда нам не на что будет купить еду…
– А если этот дом продать?
– Это было бы здорово, но такой дом продать невозможно.
– Ну да, ну да.
– Всему этому не видно конца, поэтому я подумала, что нужно найти человека, который сможет изгнать злых духов. Мой знакомый порекомендовал мне экстрасенса, и я встретилась с этим человеком. Он живет в Ёцуе[376].
– Так-так.
Постепенно ее история начала меня интересовать.
– Когда мы встретились, он сказал, что мной овладел неизвестный дух из моей прошлой жизни. В прошлой жизни, по его словам, я была женщиной, которая сошла с ума и умерла, потому что не могла быть вместе с человеком, которого любила. Поэтому во всем происходящем виновата я сама.
– Он так вам сказал?
– Да.
– Хм, что вы сами об этом думаете?
– Если подумать, я иногда вижу странные вещи…
– Что за странные вещи?
– Ну, как-то летним вечером я видела какое-то большое животное, плавающее в школьном бассейне, где больше никого нет.
– Животное?
– Да, лошадь или что-то в этом роде. И еще я видела много человеческих лиц на вершинах деревьев; меня как будто парализовало, я чувствовала чье-то дыхание на своем лице.
– Дыхание? Хотя там никого не было?
– Да.
– Говорите, были лица?
– От страха я не могла открыть глаза. Если немного потерпеть, со временем это проходит. Экстрасенс спросил меня, не мутило ли меня в последнее время даже тогда, когда я не ела ничего несвежего, и я ответила, что да, иногда.
– То есть дело не в пищевом отравлении?
– Нет, нет. Меня просто подташнивает по ночам. И сейчас продолжает порой слегка тошнить, очень неприятно.
– Так, и что дальше?
– Он сказал, это признак того, что мной овладел злой дух.
– Значит, злой дух… И что же надо сделать?
– Он сказал, что мне нужно пойти к большому дереву, выкопать кисть руки, зарытую под ним, и провести поминальную службу.
– Что?
Я не понимал, что это значит.
– Что выкопать, говорите?
– Кисть. Кисть человеческой руки.
– Кисть? А где эта кисть?
– Он сказал, под большим деревом. Говорит, она заблудилась. Видимо, это моя карма, груз прошлых жизней.
Все это казалось мне полной бессмыслицей, поэтому я на мгновение замолчал. Я подумал, что эта девушка немного не в себе. Рассказывая, она продолжала сосать палец.
– Кисть… человеческая…
– Экстрасенс сказал, что озарение подскажет мне, где может быть моя кисть.
– Ваша?
Я невольно посмотрел на руки Кайо. Ее кисти были в полном порядке.
– Да, он сказал, это моя кисть.
– Но ваши кисти ведь на месте.
– Это так, но он сказал, что кисть все-таки моя. Так вот, на днях мне сказали про большое дерево за оградой храма с иероглифом «сэн» на горе Такао, вероятно, камфорное. И в прошлое воскресенье я поехала туда в одежде, которую не жалко испачкать. Одна, с лопатой.
– В храм на горе Такао?
– Да.
– И что же? Что-нибудь нашлось?
– Нет. Прежде всего я не смогла найти храм с иероглифом «сэн». Я увидела большое камфорное дерево за оградой храма и подумала, что, может быть, это здесь, поэтому я вошла в храм и стала копать под деревом, но там нашлось только странное маленькое железное ведро. Кисти не было.
– Вон оно как! – ответил я, но из-за этой девушки, сидевшей передо мной, мне становилось все более жутко. В ней очевидно было что-то ненормальное.
– Я пошла к своему экстрасенсу в Ёцую, чтобы рассказать, как я съездила на гору Такао. Выслушав меня, он сказал, что это странно, а затем сегодня снова позвонил мне и велел поехать в префектуру Окаяма.
– В префектуру Окаяма?
– Да, сказал он, отправляйтесь в Окаяму, поезжайте на поезде по линии Хакуби до Ниими, затем пересядьте на линию Кисин и выйдите на станции, где почувствуете дух.
– Что? На станции, где почувствуете дух?
– Да, он сказал, что у меня, кажется, тоже много экстрасенсорных способностей, поэтому, если я отправлюсь в горы в префектуре Окаяма, то обязательно что-нибудь почувствую.
– Что-нибудь еще?
– Дальше, когда я сойду с поезда, мне следует подойти к воде. Рядом с водой есть деревня, а моя кисть, вероятно, зарыта под корнями самого большого дерева у воды.
Я начал бояться. Интересно, почему такие ужасающие истории выплывают на меня, только когда я один?
– Потому что возле реки должен быть храм с иероглифом «сэн».
– Знаете что, – сказал я, – я более-менее понял, о чем вы говорите, но какое отношение это имеет ко мне?
Она, казалось, испугалась. Некоторое время мы сидели молча.
– Чего вы от меня хотите?
– Но ведь ваша работа – помогать людям, попавшим в беду.
– Нет, это про Митараи. Такое не в моих силах.
– В самом деле?
– Да, – произнес я неожиданно уверенно.
– Но всё же…
– Извините, но у меня ничего не выйдет. Вы меня напугали своим рассказом. Это действительно невозможно.
Я сказал честно. Это лучше, чем пытаться выглядеть значительно, а потом сгорать от стыда. Стало тихо, и я попытался встать, предложив заварить чай. Лицо ее слегка исказилось. Удивленный, я снова сел.
– В чем дело?
Она, не отвечая, почесала затылок.
– Но как же так?
– Что я могу сделать?
– Можете сделать?
– Речь идет об откапывании кисти? Честно говоря, я не понимаю. Если вы думаете, что лучше поехать, то поезжайте. Если нет…
– Хочу поехать.
– Тогда вперед.
– Но в одиночку…
– Ну, возьмите с собой брата.
– Моему брату сейчас не до того. Кроме того, у него есть работа.
– А мама?
– Она должна ездить в больницу, и она тоже работает.
– Тогда друзей.
– У меня нет друзей. У меня нет никакого образования, я училась только в средней школе, поэтому друзей и нет. А если бы и были, о таком не попросишь.
– Тогда…
– Господин Исиока, не могли бы вы со мной поехать? Я больше никого не могу попросить о чем-то подобном.
– Я?
В глубине души я, конечно, ожидал такого поворота, но когда она сказала это прямо, все равно удивился. Она не может просить своих друзей, но почему тогда можно просить незнакомого человека?
– Пожалуйста, – сказала она.
– Но это ведь…
Я колебался, с одной стороны, чувствуя понятный страх, а с другой – не желая сильно опозориться. У меня нет нужных для этого сил. Не хватает инициативности, не говоря уже о дедуктивных способностях. Конечно, несколько раз я встречался с необъяснимыми явлениями, но, честно говоря, мне никогда не удавалось понять, что за ними стоит на самом деле. Хотя путешествие с этой девушкой в Окаяму и казалось соблазнительным, но было очевидно, что в итоге я в ней страшно разочаруюсь. Отказаться было бы безопаснее.
– Пожалуйста. Мне некого больше попросить, – сказала она.
– Но почему именно я? Наверняка есть более подходящие люди.
– Никого у меня нет. Потому что я глупая, – сказала она.
– Нет, ничего из этого не выйдет, я самый неподходящий для такого дела человек.
Я сопротивлялся, но Кайо настаивала. После долгих препирательств я наконец сдался:
– Ладно, но тогда я просто буду рядом. Так пойдет?
– Да, все в порядке. Тогда все в полном порядке.
Я изо всех сил старался не кивать ей, но в конце концов слегка наклонил голову.
Сколько раз я потом жалел! Несмотря ни на что, мне нужно было отказаться. Никогда еще я не испытывал такого страха.
Мы встретились в аэропорту Ханэда в полдень 30 марта. Мы решили лететь потому, что движение поездов на некоторых линиях синкансэн[377] было приостановлено из-за разрушительного землетрясения в Кобе[378], которое останется в истории. Прилетев в аэропорт Окаямы, мы взяли такси до вокзала. Мы не успели пообедать, поэтому купили бэнто[379] и поехали по линии Хакуби до Ниими. По дороге поели. Есть было трудно – вагон сильно трясло.
Я не думал, что мы едем надолго, поэтому отправился налегке – взял с собой только сменную одежду, нижнее белье, блокнот и книжку, чтобы почитать. Кайо тоже ехала с небольшой сумкой.
По пути в Ниими Кайо вела себя весьма беспокойно: то, увидев за окном табличку с названием станции, спрашивала у меня, как читаются написанные на ней иероглифы, то просила объяснить, что значит «дизель».
Она определенно была не слишком образованна в общепринятом смысле этого слова. Она сказала, что причиной этого болезнь, которую она перенесла в детстве.
Еще она много расспрашивала меня о Митараи. Но мне даже не пришлось отвечать на ее вопросы, потому что она знала о нем практически не меньше моего. Она сказала, что снова и снова перечитывает все книги, которые я написал о моем друге. Еще она сказала, что путешествовать вот так со мной – это как волшебный сон. И что очень разволновалась, когда впервые встретилась со мной, потому что я показался немного страшным.
Когда я слышу что-то подобное, это меня очень удивляет. Ведь во время нашей первой встречи было совершенно не похоже, чтобы она волновалась. Она держалась уверенно и с самого начала говорила так, как будто мы знаем друг друга десяток лет. Мне даже показалось, что она смотрела на меня немного свысока.
Она рассказала, что с детства общалась только с девочками и почти не имела опыта общения с мальчиками. И, конечно, она впервые в жизни путешествует с мужчиной. В школе одноклассники ее всегда избегали. Раз так, ее, конечно, можно понять.
Хотя училась она неважно, с детства у нее было сильное воображение, и иногда ей казалось, что ее мать лицом похожа на лису. Она рассказывала это как что-то совершенно будничное, поэтому я пытался сохранить невозмутимое выражение, но вообще-то мне эти разговоры были не очень по душе.
– Мама готовила на кухне, и у нее была истерика из-за чего-то насчет моей учебы. Потом она замолчала, а когда я подняла глаза, то увидела, что ее рот торчит вперед и у нее лисья морда.
Мне удалось не закричать, но, честно говоря, мне стало так страшно, что волосы на всем теле встали дыбом.
– Это происходит постоянно. Мне нередко кажется, что меня парализовало. И в темноте вещи становятся цветными.
– Становятся цветными?
– Да, они становятся оранжевыми.
– Оранжевыми, говоришь?
Это уже не так страшно.
Мы прибыли в Ниими. От Окаямы до Ниими поезд тянул дизельный локомотив, примерно такой же, как на маршруте между Токио и Курихамой. Однако, когда после часового ожидания мы пересели в состав, направлявшийся в Цуяму по линии Кисин, там все оказалось иначе. Конечно, поезд тащил не паровоз, но вагоны были откровенно антикварными. Их деревянные стены цвета карамели выглядели так, будто в них впитался толстый слой пыли прошлого, а сиденья покрывал напоминавший бархат материал, когда-то, по-видимому, темно-синий, но теперь безнадежно выцветший.
Эти стены с рядами маленьких лампочек без плафонов, излучавших желтоватый свет, навевали мысли о музейных экспонатах. Казалось, сейчас в вагон войдут какие-то усатые джентльмены в цилиндрах. Однако на самом деле среди пассажиров не было никого, кроме разновозрастных школьников. Так или иначе, в сумерках на станции Ниими мы сели в этот старинный поезд, который тем не менее ходил по рельсам и действительно перевозил людей, и только тут я по-настоящему осознал, что мы наконец-то приближаемся к тому месту, куда она стремилась. Однако я и понятия не имел, где оно находится.
К сожалению, вскоре я почувствовал, что ехать в этом поезде было не слишком комфортно. Видимо, подошел к концу срок его эксплуатации. Наверное, в детстве мне доводилось ездить в таких вагонах старого образца, но ясных воспоминаний об этом память не сохранила. Моя малая родина ведь неподалеку отсюда, в префектуре Ямагути, но это городок у моря, который только недавно стал большим городом. И даже если я поеду туда, у меня не получится забраться в горы. А значит, и прокатиться на таком поезде не выйдет. В центре и по побережью поезда постепенно заменяют на новые, а старые направляются во все более отдаленные районы, где они постепенно завершают свою службу. Наш поезд был таким вот старым солдатом, дослужившимся до окончательного увольнения.
До Ниими с нами ехало много школьников. После пересадки на линию Кисин их сразу стало значительно меньше. И дальше, когда поезд покинул Ниими, они понемногу сходили на каждой станции, так что вскоре в нашем вагоне не осталось ни одного пассажира, кроме нас самих. Значит, в местности, по которой мы ехали, школ не было. Солнце за окном село, и салон поезда напоминал опустевшую развалюху, тускло освещенную желтоватым светом.
Старый вагон, в котором мы ехали, был устроен непривычно. В задней его части, перед сцепкой, имелся узкий отсек с большим колесом типа рулевого. Оно было значительно крупнее тех рулевых, которые можно увидеть в автомобиле, и располагалось параллельно полу. Ось, на которой вращалось колесо, торчала вертикально вверх. Может быть, раньше вагоны прицеплялись друг к другу поворотом этого колеса. Или его и сейчас по-прежнему используют каждый раз, когда сцепляют вагоны?
Любопытно, что за этим колесом, если смотреть по ходу движения, стояли два сиденья. Так что мы смекнули, что на тех местах колесо будет выглядеть как причудливый круглый стол. Это показалось забавным, и мы сели там. Между отсеком и проходом справа перегородки не было, но от пассажирских сидений впереди его отделяла стена с вставленным в нее стеклом. Пол в отсеке с колесом был примерно на 20–30 сантиметров выше пола в вагоне.
Мы сели рядом в этом странном отсеке, положили наши дорожные сумки на полку и меланхолически продолжали путь, внимательно прислушиваясь к стуку колес. Если опереться телом на ржавое колесо, вибрация от движения металлических колес по рельсам ощущается более отчетливо. Линия Кисин одноколейная, поэтому поезда иногда останавливаются, чтобы пропустить друг друга. Обычно это происходит не на вокзале, а в каких-то пустынных местах, но даже если поезд для этого останавливается на станции, то поодаль от платформы. После полного захода солнца окно словно закрасили снаружи черным лаком. И как бы для того, чтобы мы не усомнились в этом, пустой салон вагона, освещенный желтоватыми фонарями, отражался в боковом стекле. Но если прижаться лицом к оконному стеклу и присмотреться, то в образующейся от лица тени можно было разглядеть прямо рядом с вагоном раскинувшийся во все стороны черный лес, охваченный глубокой тьмой.
Я снова начал испытывать сильную тревогу. Как человек тонкой нервной организации, я не могу сохранять невозмутимость. Мне не по душе путешествия неизвестно куда. Сейчас, когда мы ехали по линии Хакуби, я отчетливо это ощущал. В Ниими я думал, что в этом пустынном месте, может быть, даже нет гостиницы, но когда я добрался сюда, я понял, что нет не только гостиницы, а и ни одного частного дома. И мы приехали в эту глушь, даже не забронировав жилье. Да и как можно было это сделать, если даже не знаешь, где сойдешь с поезда? Так вот и наступит поздняя ночь, и придется просидеть до рассвета на скамейке на последней станции. Понятно, что женщина не может совершить такое путешествие в одиночку, но это не значит, что для мужчины такие приключения в порядке вещей.
Кайо стала заметно молчаливее. Прижавшись лбом к стеклу, она пристально вглядывалась в темноту за окном вагона и ждала сигнала. Ведь кто-то обязательно должен был его послать. Я хотел было спросить, что она намерена делать, но ее серьезность меня остановила. Да если бы я и спросил, она едва ли могла что-то ответить.
Так, в молчании, прошло довольно много времени. Иногда в темноте справа налево пробегали огоньки, очевидно, все-таки жилые дома, и от этого создавалось впечатление, будто уже наступила глубокая ночь. Однако, посмотрев на часы, я увидел, что было только семь часов вечера. Пассажиров в вагоне не осталось, так что никаких голосов не было слышно. Почему-то не появлялся с обычным обходом и кондуктор. Из-за этого думалось, что в поезде нет даже машиниста. Так мы и ехали, слыша только монотонный стук колес.
Наконец я почувствовал, что поезд замедляет ход. Пока трудно было сказать – подъезжаем мы к станции или просто в очередной раз пропускаем встречный поезд. Но вот спереди приблизились неясные белые огни построек и уличных фонарей, скорость совсем снизилась. Поезд окружили дома поселка. Сработали тормоза локомотива, и наш почти пустой вагон по инерции уперся в него.
Я стал смотреть, где это мы остановились, и, как ожидал, не заметил никого человеческого присутствия. Вероятно, на этой станции не было персонала. В окне справа через проход виднелись лишь старые железные столбы на платформе, освещаемой желтоватыми лампочками без плафонов. За левым же окном, к которому Кайо прижималась лбом, было по-прежнему темно.
Сидя рядом с Кайо, я почувствовал, что с ней что-то не так. В ее голову явно начали поступать какие-то сигналы. Все тело ее дрожало, чего я раньше не замечал.
Она быстро оглянулась на меня. Меня страшно испугало выражение ее лица, так, что все волосы встали дыбом. Лицо было странно искажено, как будто давление морских глубин искривило ее щеки и подбородок. Брови нахмурены, глаза широко раскрыты и влажны, а их отчаянный взгляд говорил о непонятных мне сильных эмоциях, захвативших ее разум. Лицо Кайо в этот момент стало совершенно не таким, каким я знал его до сих пор. Будто вместо Кайо рядом со мной внезапно оказалась незнакомка.
Ее лицо и плечи тряслись, как на морозе. Я был в ужасе. Она тихо плакала, вероятно, от сильного страха.
– Там, в окне, спина мужчины в белой рубашке… – сказала она слабым голосом. – Пожалуйста, господин Исиока, снимите с полки багаж, пожалуйста.
Тогда я быстро встал и спустил обе сумки. Поставив наши вещи на пол с двух сторон от себя, я повернулся и заметил, что Кайо уже не сидит на месте, а присела в проходе возле тамбура, довольно далеко. Я поторопился к ней.
– Я сойду тут; пожалуйста, помогите мне, – сказала она слабым голосом.
Спустившись на платформу, я впервые обратил внимание, что наш поезд состоит всего из двух вагонов. Проходя рядом с тем, в котором мы ехали, я еще раз убедился, что пассажиров в нем нет. Кайо шла как-то странно, как будто она только научилась ходить.
Станция выглядела очень старой. Не было никаких ларьков или киосков, а под старой железной крышей висели рядами голые лампочки, а не люминесцентные лампы. Пройдя подальше, я увидел над головой вывеску с названием станции. «Каисигэ» – было написано на ней непривычными иероглифами. «Что-то не слыхал я о станции с таким названием», – пробормотал я под нос.
Это была небольшая станция; пешеходного моста на ней не оказалось, и мы, перебравшись через пути по переходу, напоминающему железнодорожный переезд, направились к зданию вокзала, в котором тоже не было ни души.
К этому времени Кайо заметно успокоилась и шла уверенным шагом. Когда она только сошла с поезда, ее так качало, что я даже начал беспокоиться, сможет ли она идти дальше.
Мы были единственными пассажирами, сошедшими с поезда. Не было также заметно ни одного человека, который собирался бы сесть в вагон. Однако поезд все не уходил. Пустой пассажирский поезд стоял, окруженный желтыми огнями. Может быть, он ждал, чтобы пропустить встречный состав? Если это верно, то нам не было нужды сходить с него в такой спешке.
Никого не было видно и у выхода с перрона. Пройдя через пустое здание вокзала и оказавшись на привокзальной площади, мы обнаружили, что и здесь тоже не было ни одного человека. В небе над незнакомым пейзажем висел полумесяц и заливал площадь лунным светом. Сразу за небольшими магазинчиками, окружавшими пристанционную площадь, начиналась роща с темными силуэтами деревьев. Они вместо людей приветствовали наш приезд и, казалось, молча наблюдали за нами.
Только сейчас я наконец понял, что взошла луна. Из окна поезда ее не было видно. На пустынной привокзальной площади была стоянка такси, рестораны, домики, напоминавшие гостиницы. Однако, на мой взгляд жителя большого города, они выглядели странно – хотя вечер еще только начинался, свет везде был погашен и ставни закрыты, как в ночь перед тайфуном. Видимо, иначе и быть не могло, раз никаких клиентов не предвиделось, но это зрелище меня весьма обескуражило. Зато на площади стоял старый автобус с ярко горящими огнями.
Наверное, говорить про ярко горящие огни было неправильно. Свет в пассажирском салоне автобуса, как повсюду здесь, исходил от ненадежных желтоватых лампочек. Но посреди сонной деревни этот единственный автобус выглядел сверкающим, как ночной клуб. А раз есть автобус, значит, есть и хотя бы один человек.
Прежде чем я успел спросить ее, что она собирается делать, Кайо быстрым шагом направилась к автобусу. Честно говоря, я был растерян. Что касается меня, то я постучал бы в ставни ближайшей гостиницы и сумел найти место для ночлега, а уж завтра принялся бы за дела. С любой точки зрения это казалось хорошей идеей, поэтому я уже думал о теплой ванне и размышлял, какую, интересно, еду удастся раздобыть в это время.
Однако Кайо без малейших колебаний, не спросив у меня ни единого совета, быстро поднялась по ступенькам и направилась в глубь пустого автобуса, где быстро уселась в середине салона. У меня не было другого выбора, кроме как схватить две сумки и сесть рядом с ней, чувствуя, что я почти готов заплакать. Сразу же застучал дизельный двигатель. Так пришлось попрощаться с теплой ванной и белыми простынями.
– Ты знаешь, куда автобус… – начал было я, но понял, что это глупый вопрос.
– Откуда мне знать? Но мне сказали – в автобус…
Я хотел возразить.
– Экстрасенс сказал мне выйти на станции и сесть в автобус. Там, дальше, сказал он, будет вода, скорее всего, река.
– Но я думаю, нет никакой необходимости ехать прямо сейчас. Уже поздно, так не лучше ли сегодня вечером остановиться в этой гостинице и сесть на автобус завтра утром?
– Когда выходит солнце, у меня ничего не получается.
Я не очень понял, что хотела сказать Кайо. Но, посмотрев на нее, я заметил, что ее тело больше не дрожит, а на лицо вернулось прежнее выражение.
– Нет, не то чтобы совсем ничего не получается, но мои душевные чувства проясняются только после захода солнца.
– А, вот в чем дело!
Услышав ее слова, я понял, что мне остается только промолчать. Я ведь просто ее сопровождаю.
– Отправляемся! – сказал водитель непринужденным голосом с легким местным акцентом.
– Да, хорошо, поехали, – неожиданно ответил я ему.
Он отпустил ручной тормоз, включил передачу, двигатель болезненно взревел, и автобус с содроганием тронулся с места. Это, без всяких сомнений, была древняя машина. Каждый раз, когда водитель переключал передачи, она издавала предсмертные звуки. И каждый раз я был уверен, что на этом наша поездка окончилась.
Я ничего не мог поделать. Автобус тронулся. Плохо не знать, куда едешь, но это судьба. Такое ощущение, что отправляешься в Чистую Землю[380]. Прежде чем сесть в автобус, я пытался узнать, куда он идет. Но я очень спешил, чтобы не отстать от Кайо, а подсвеченную красным надпись над головой водителя, обозначающую пункт назначения, было трудно прочитать, поэтому я не смог ее разобрать. Единственное, что я точно знал: это последний автобус.
– Ты тогда что-то почувствовала? – спросил я без особой надежды сидевшую рядом со мной Кайо, борясь с тряской автобуса.
В пустом салоне, освещенном желтоватыми лампами, царила атмосфера, похожая больше на сон, чем на реальность. Хотя я отчетливо понимал, что сейчас нахожусь именно здесь, что я трясусь в автобусе, меня преследовала иллюзия, будто я во сне, который пытаюсь вспомнить. Может быть, из-за усталости.
Кайо снова задрожала всем телом.
– Это было ужасно. Я так дрожала, что хотела громко закричать, но не могла издать ни звука.
– Ты что-то увидела, что-то почувствовала?
– Я много чего видела, многое чувствовала. А вы не видели этого, господин Исиока, в окне с моей стороны?
– Нет; но ты-то что видела?
Я спросил на всякий случай. Честно говоря, мне не очень хотелось услышать ее ответ.
– В окне… ох, страшно! – тихо сказала Кайо и закрыла лицо обеими руками. – Меня знобит. Вы не видели тогда в окне человека в белой рубашке?
Сейчас, когда она упомянула об этом, у меня возникло чувство, будто и я мельком увидел его, снимая наш багаж с полки.
– Там был мужчина в белой рубашке, он стоял ко мне спиной и с усилием поднимал и опускал руки. Казалось, он быстро снимал багаж с полки и ставил его на сиденье. Но присмотревшись внимательнее, я увидела, что багажа там вообще не было. Была только жестикуляция.
Я был в ужасе. Я чувствовал, как мурашки побежали по плечам. У меня появилось плохое предчувствие, и я больше не хотел ее слушать.
– Я видела мужчину, делающего это снова и снова в окне рядом со мной. Но…
Тут Кайо понизила тон:
– Но вы, господин Исиока, тоже должны были это видеть. В нашем вагоне больше не было пассажиров.
Когда я услышал это, все тело мое похолодело. Потому что это действительно было именно так.
Автобус внезапно громко загудел, заставив меня подпрыгнуть на сиденье.
– Пассажиры, вам куда? – спросил у нас водитель приветливым тоном, подняв взгляд. Ему было видно нас в зеркало заднего вида.
Я посмотрел на Кайо. Ведь все зависело от нее. Однако она опустила голову и, казалось, не могла ответить. Мне пришлось как-то реагировать на эту ситуацию.
Я, конечно, тоже не знал, куда мы едем. Однако мне ничего не оставалось, кроме как встать и пройти к водительскому месту в надежде как-нибудь объясниться.
– Скажите, а там дальше есть река? – неожиданно для себя спросил я.
– Река? – переспросил водитель с изумлением.
Такой реакции можно было ожидать.
– Река, говорите? Как название?
– Названия я не знаю, но должна быть какая-то река или пруд.
– Если река, как вы говорите, то это, наверное, Асикава, но до нее еще далеко. Чтобы добраться туда, вам придется перейти через гору после того, как сойдете с автобуса.
– Целую гору! – Я был в ужасе.
– Ну, не такая уж большая это гора, но дорога туда идет через перевал, – сказал водитель то ли с сочувствием, то ли с удивлением.
– А нет ли какой-нибудь другой реки, кроме этой?
– Да вроде нет… А вы куда хотите добраться?
– Да понимаете… – я не знал, как ответить.
Ни цель нашего странного путешествия, ни непонятную роль, которая мне в нем досталась, объяснить постороннему было невозможно.
– Хорошо, а там у реки есть гостиница?
– Нет, гостиницы там сейчас нет. Раньше была, но теперь осталась только гостиница «Каисигэ» около станции.
– Хм…
Так я и предполагал. Было отчего растеряться. Я ведь предчувствовал, что дело кончится ночевкой на открытом воздухе в такую холодную погоду. Когда мы только добрались до станции, мне пришло в голову, что здесь, высоко в горах, ночью гораздо холоднее, чем в Токио или Иокогаме. Если чего-нибудь не придумать, можно замерзнуть насмерть.
– Давным-давно в деревне Ниси Каисигэ была гостиница под названием «Рюгатэй», но сейчас она, кажется, закрылась. Владельцы, должно быть, состарились или поумирали, и люди сюда больше не ездят. Да и мало кто сейчас играет на кото[381].
– На кото?
– Да, раньше-то люди любили кото.
– Понятно…
На самом деле я не очень понял, что это значит, но главное в том, что там была гостиница. Может быть, если хорошенько попросить, удастся уговорить хозяев пустить нас хотя бы на одну ночь. Хотя, конечно, это довольно зыбкая надежда.
– Ладно, пусть так. Извините, но вы не могли бы нас туда отвезти? – вдруг спросил я, чем сильно озадачил водителя.
– И не просите. Это автобус, а не такси, я не могу везти вас к «Рюгатэю».
– Понятно, жаль. Простите, пожалуйста.
Я покраснел и извинился. Видимо, от волнения я забылся. Водитель держался настолько обходительно, что у меня было полное ощущение, будто я еду в такси.
– Мы ездим по определенному маршруту.
– Да, конечно, извините. А как называется ближайшая к «Рюгатэю» остановка?
– «Перевал Кайбара».
– «Перевал Кайбара», понял. Тогда туда.
– Значит, вам до перевала Кайбара? – сказал водитель с явным сочувствием. – Когда вы сойдете на перевале, надо будет перейти через гору, там увидите деревню Хигаси Каисиге, пройдете по дороге через эту деревню, а дальше дорога приведет в Ниси Каисигэ, около которой протекает река Асикава. Перейдете через нее, и дорога снова пойдет в гору. Поднимитесь по ней, и примерно через километр подъема будет эта самая гостиница «Рюгатэй». Но ведь я вам сказал, что она уже не работает. Думаю, остановиться на ночь там не получится.
– Хм, мы попробуем. Попросим. Далеко ли до нее от остановки?
– Наверное, пара миль, – сказал водитель.
Я не очень понял, сколько это – пара миль.
– Далеко, значит?
– Ну, я бы не пошел туда в такую темень.
Водитель был человеком честным. Так сказал бы любой нормальный человек. Мне тоже хотелось как можно скорее забраться в постель, а не разгуливать по ночной дороге.
Водитель сказал, что до остановки у перевала еще есть немного времени, и обещал предупредить, когда доберемся туда, так что я вернулся к Кайо и стал ждать, держа свою сумку на коленях.
– Когда мы вышли на станции, я видела много человеческих лиц среди деревьев вокруг платформы, – заговорила Кайо.
Я больше не хотел этого слышать.
– Так что мы точно приехали в то место, о котором говорил мне экстрасенс.
– Понятно. Ну что, попробуем дойти до бывшей гостиницы «Рюгатэй», о которой упомянул водитель? Он сказал, что она за горой. Сможешь дойти?
– Думаю, все будет в порядке.
Автобус, похоже, проехал мимо нескольких остановок. Водитель уже знал, где мы выходим, а на этих остановках не было людей, которые ждали бы автобус. Получилось, что мы ехали как бы в персональном автомобиле, который, отъехав от станции, больше нигде не останавливался и, соответственно, никого не сажал.
– Пассажиры, скоро перевал Кайбара, – сказал водитель с характерной для этих мест расслабленной интонацией, повернувшись к нам вполоборота.
Я быстро подхватил обе наши сумки и пошел по проходу к передней двери.
Автобус остановился. Поскольку кондуктора не было, я спросил у водителя стоимость проезда, расплатился и медленно вышел, осторожно ступая. Было так темно, что я не видел, куда поставить ногу.
– Идите, пожалуйста, осторожнее, – сказал водитель своим обычным спокойным тоном.
Когда мы оба благополучно спустились на землю, он наклонил голову, чтобы видеть нас, и указал в темноту впереди:
– На том перекрестке поверните налево и идите прямо, там будет деревня Хигаси Каисигэ. Дорога прямая, поэтому заблудиться невозможно, но будьте осторожны.
Затем он нажал кнопку и закрыл дверь. Автобус тронулся, выпустив облако выхлопных газов, а я остался стоять в растерянности. Ярко освещенный автобус уехал, и все вокруг мгновенно погрузилось в полную темноту. Вдалеке во мраке постепенно скрывались из виду огоньки, освещавшие салон старомодного транспортного средства, покачивающегося на выбоинах.
Непривычная для жителей большого города темнота пугала. Дорогу, по которой мы только что приехали, покрывал асфальт, но освещения на ней не было. Вдоль нее тянулся ряд телеграфных столбов, но на них не горело ни одного фонаря. Вокруг, казалось, лежали только одни рисовые поля, и не видно было ни огонька, который напоминал бы о человеческом жилье. Когда огни автобуса, за которым я следил взглядом, полностью исчезли, в сгустившейся темноте я не мог разглядеть даже лица стоявшей рядом Кайо. Я снова был в растерянности. Мне и в голову не приходило, что подобные места существуют на том же японском архипелаге, что и Иокогама. Водитель сказал, что впереди будет поворот налево, но как мы сможем его найти в такой темноте?
Сильно беспокоила меня и холодная мартовская ночь. Хотя, вероятно, если придется взбираться на горный перевал, можно и вспотеть. Значит, из-за холода можно не беспокоиться.
Единственное, что было приятно в этой темноте, так это окруживший нас аромат растений – может быть, каких-то цветов, – наполнявший влажный воздух. Он пришел на смену унесенному ветром запаху автобусного дизеля.
Еще одним спасением был полумесяц в небе. Хотя он светил и не так ярко, как полная луна, его все же было достаточно, чтобы увидеть окрестности, когда наши глаза привыкли к темноте. Оказавшись в этой сельской местности, я впервые с благодарностью понял, как хорошо, что луна дает столько света.
На автобусной остановке «Перевал Кайбара» стоял напоминавший придорожную часовню небольшой павильон для ожидания, построенный на краю рисового поля, которое простиралось немного ниже уровня асфальтированной дороги. В глубине павильона находилась скамейка, но света там не было, поэтому понять, что внутри, можно было, только присмотревшись очень внимательно. Павильон был старый, деревянные стены у пола полностью прогнили и покоробились, в них зияли большие дыры. Даже при слабом лунном свете я мог убедиться, что снаружи эти стены были густо покрыты пылью.
Если бы у нас сейчас были спальные мешки, я бы всерьез предложил переночевать в них. Ведь даже если мы продолжим упорствовать и успешно доберемся до «Рюгатэя», гостиница-то все равно закрыта. Что еще хуже, окажемся мы там, скорее всего, в совершенно ненормальное время. Каким же тогда образом просить хозяина пустить нас на ночлег, разбудив его среди ночи и зная при этом, что гостиница давно закрылась? Придется, что ли, вдвоем умолять, стоя на коленях у входа? Я вздохнул.
Если он все-таки пустит нас на ночь, тогда, конечно, все прекрасно, но если это не сработает, нам все равно придется ночевать на улице. Теперь, когда ушел последний автобус, вернуться на станцию Каисигэ невозможно. Тогда уж гораздо проще и надежнее переночевать в павильоне этой автобусной остановки, чем, дрожа, коротать ночь под большим деревом на берегу реки, где, может быть, закопана человеческая кисть.
Однако, когда я собрался высказать свои соображения вслух, Кайо уже была далеко и терпеливо ждала меня. Вид ее, стоящей под лунным светом, заставил меня подумать о духе, живущем в этом месте на обочине дороги. Казалось, это он звал меня, и я снова занервничал.
– Господин Исиока, пойдем быстрее! – прокричала она мне из темноты.
Она выглядела так впечатляюще, что я передумал и решил лучше добраться с некоторыми сложностями до деревни, где живут люди, чем в одиночку ночевать с такой страшной женщиной. Пошатываясь, я двинулся вперед.
Каким-то образом мне удалось найти поворот, который, похоже, вел к деревне Каисигэ. Налево уходила довольно широкая дорога, хотя и у́же той, по которой мы ехали на автобусе.
Я без колебаний выбрал эту дорогу, хотя и не был до конца уверен, что это нужный нам путь. Указатели отсутствовали, и я понятия не имел, проходили ли рядом другие дороги. Фонарей не было, в ночи нельзя было понять, что происходит в нескольких метрах от меня.
Дорога была все той же ширины, но через некоторое время асфальт кончился, и осталось только гравийное покрытие, кое-где с выбоинами. Я чувствовал колеи от шин: значит, тут проезжали машины. Давненько я не видел грунтовой дороги.
Мы шли молча, потому что я попросил об этом. Я больше не мог вынести историй о призраке в белой рубашке в поезде на линии Кисин и о человеческих лицах среди веток деревьев, стоящих у платформы.
Как я уже много раз говорил, я трус. Женщины, кажется, думают, что мужчины не так пугливы, как они сами, но мне кажется, что в этом отношении между мужчиной и женщиной нет никакой разницы. Просто мужчины в присутствии женщин пытаются выглядеть сильными, а что касается меня, то единственная причина, по которой я смог с относительной легкостью войти в Иокогаме в Кураями-дзака или в дом с привидениями в Шотландии[382], – это то, что со мной был Митараи.
Поэтому я, вероятно, был человеком, наименее всех в мире подходящим на роль телохранителя в такой поездке, как наша. Иногда мне бывает страшно даже просто потому, что в Иокогаме я живу один в квартире на Басядо. Я еще не признался Кайо, что часто попадаю в неприятности. Если бы я сказал ей это, она, возможно, не стала бы меня приглашать.
Я молча шел, думая об этом про себя. Мне пришлось нести две сумки, свою и ее. Они были не особенно тяжелыми, но руки у меня устали. Так что я по очереди перебрасывал их через плечо и нес на спине.
Я размышлял, кем мог быть тот человек в белой рубашке. Я вспомнил о нем, потому что она напомнила мне об этом, но и я тоже мельком его видел. В оконном стекле слева отражалась спина мужчины в белой рубашке, который торопливо сгибался и разгибался. В это время я перевел взгляд внутрь вагона. Там было совершенно пусто, и не было видно ни одного пассажира.
Холодок пробежал по моей спине. Возможно, я забрался куда не следовало. В ногах внезапно возникла тяжесть. Я испугался, что меня держит злой дух, но оказалось, что это дорога пошла на подъем. Густая тень деревьев стала нависать над ней с обеих сторон. Прежде чем я это осознал, слева и справа от меня оказался густой лес. Даже ночью по краям дороги цвели неизвестные полевые цветы. Как было бы прекрасно увидеть все это днем.
– Ах, как красиво! – раздался голос Кайо.
Мне было видно ее фигуру, освещенную луной. Она остановилась посреди дороги и, задрав подбородок, смотрела на небо. Лунный свет, пройдя сквозь ветви деревьев, ложился на ее плечи и спину, покрывая их бледным пестрым узором.
Я последовал ее примеру и посмотрел вверх. И издал точно такой же возглас. Все небо было в звездах. Я просто до сих пор не обращал на них внимания. Выйдя из автобуса, я был не в том настроении, чтобы смотреть на небо.
Звезд было невероятно много. Наверное, дело в здешнем чистейшем воздухе. Их было так много, что, если чуть прикрыть глаза, они смотрелись как белая дымка. Черное небо, от края и до края покрытое звездной пылью.
Остановившись посреди дороги, мы смотрели на звезды и наслаждались приятным запахом цветов и растений. Страх темноты, красота звезд и аромат цветов создали у меня в голове некоторую путаницу.
Мы пошли дальше. Горная дорога становилась все круче, поэтому и шли мы все медленнее. Я, конечно, не мечтал о такой роскоши, как такси, но надеялся на появление хоть какой-нибудь машины из соседней деревни. Думал, может, удастся как-нибудь уговорить водителя подвезти нас. Однако на дороге было удивительно тихо, как будто время вернулось на два века назад. Не было не только других прохожих, мимо нас не проехала ни одна машина.
От внезапного вскрика Кайо я замер на месте, чувствуя, что мое сердце вот-вот остановится. Маленькое животное, похожее на ласку, пронеслось перед нами через дорогу, как порыв ветра.
Возможно, в ответ на вопли Кайо из глубины окружающих деревьев раздались непонятные крики, и я непроизвольно сжался от страха. Мне показалось, что разом захохотали прячущиеся в лесу монстры. Крики не утихали еще некоторое время.
Это кричали птицы. Мы поспешили дальше, и голоса постепенно стихли. Не то чтобы птицы успокоились, просто мы оставили шумное место далеко позади.
Внезапно мы оказались на вершине горного перевала. Я хотел было посмотреть на часы, но разглядеть циферблат в темноте не удалось. Однако мы, должно быть, шли уже минут сорок. Бо́льшая часть пути проходила в гору. У нас с Кайо очень устали ноги, поэтому мы сели передохнуть, надеясь, что дальше начнется спуск и станет немного легче. Затем мы медленно встали и пошли дальше по дороге. Вскоре за деревьями показалось поселение, похожее на россыпь сверкающего порошка. Судя по всему, это была деревня Хигаси Каисигэ.
Как я и ожидал, спускаться пришлось недолго. Вскоре мы достигли ровного места на окраине деревни. Пейзаж составляли рисовые поля с разбросанными среди них домами. В большинстве из них света не было – дело уже шло к утру.
Спустившись на равнину, дорога продолжала идти прямо, выводя к центру деревни. По обе ее стороны появились стоявшие плотными рядами дома. Эту часть дороги покрывал асфальт. Очевидно, она служила главной улицей деревни Каисигэ.
Идя по улице, мы не смогли определить, где кончается Хигаси Каисигэ и начинается Ниси Каисигэ. Хотя была уже поздняя ночь, откуда-то раздался крик петуха. Когда мы вошли в деревню, ветер внезапно прекратился. Возможно, ему мешали дома. Мы по очереди прошли мимо закусочной, магазина игрушек и кондитерской, и можно было понять, что мы оказались в центре этого скромного поселка. Собственно, это был целый вполне самодостаточный городок, лежащий среди гор. Разумеется, все магазины были закрыты и свет выключен.
Запутанные дорожки, пролегавшие через окружающие рисовые поля, начинались от этой главной улицы и расходились влево и вправо. На перекрестке одной из них, довольно широкой, стояла часовенка Дзидзо[383], хотя это был центр поселка, на другой – небольшой храм Инари[384].
Главная улица с неосвещенными магазинами была безлюдна, из-за чего нам, приезжим из мегаполиса, все окружающее казалось похожим на город-призрак, но уже за следующим перекрестком виднелись уютные крестьянские дома. Главная улица пролегала несколько выше окружающей местности. Рисовые поля располагались ниже ее, поэтому многие разбросанные по ним дома были построены на небольших возвышениях, обложенных камнем. У одного такого возвышения стоял человек возле жаровни с тлеющими углями и что-то готовил на огне. Может быть, закуску под вечернюю выпивку. Рядом в темноте бегали дети в ночных рубашках. Вкусно пахло едой. Я почувствовал, что голоден.
Когда ветер прекратился, стало не так зябко. Хотя до лета оставалось еще долго, мы заметили людей, которые играли в сёги[385], выставив на свежий воздух плетеные столы и стулья. Стол с доской для сёги освещала голая лампочка.
Я испытал огромное облегчение, вернувшись в мир людей после долгой одинокой дороги, где непроизвольно закрадывалось опасение, не забрели ли мы в царство демонов. Здесь глазам представали сцены, которые уже нельзя увидеть в большом городе.
Заметив нас, все жители без исключения прекращали свои дела и пристально смотрели в нашу сторону. Встретившись взглядом с одним из них, я спросил:
– Мы в «Рюгатэй» правильно идем?
Однако, как ни странно, ответа не последовало. Мужчина внимательно посмотрел на меня, затем на Кайо, затем снова на меня. Он продолжал рассматривать нас без всякого выражения на лице. Когда люди замечали нас, улыбки исчезали с их лиц. Они просто следили за нами ничего не выражающими глазами.
Оказавшись в деревне, мы еще долго продолжали идти. Несмотря на ощутимую прохладу, я вспотел. Мои ноги были как бревна, и мне хотелось где-нибудь присесть и отдохнуть. Кайо, казалось, была в таком же состоянии; выражение ее лица ясно показывало, что она устала – поэтому всякий раз, когда мы видели камень, на котором можно было посидеть, садились рядом.
Однако ни словом не обмолвились друг с другом. Когда люди устают, настроение у них падает. Было бы еще ничего, если бы впереди нас ждал удобный ночлег, но гостиница в конце нашего пути была закрыта. Трудно сохранить бодрое расположение духа, когда понимаешь, что после всех этих мучений ты можешь остаться на улице. Но пока в этом поселке мы чувствовали себя как в раю. Отношение людей было непонятным, и из-за темноты невозможно было хорошенько рассмотреть пейзаж, но я был уверен, что мало где встретишь такое идиллическое место, наполненное ароматом растений.
Я посмотрел на небо. Я думал, на нем все те же звезды и полумесяц, но оно уже выглядело немного иначе. Мы были на открытом месте, и я ожидал увидеть еще больше звезд, чем раньше, но вышло совсем не так. По какой-то причине звезд было примерно вполовину меньше.
Когда я присмотрелся, то понял, что часть неба закрыла черная туча. Более того, она продолжала медленно наползать. Пока я смотрел, край тучи добрался до полумесяца. И стал его медленно поглощать. Вся местность внезапно потемнела. Туча прошла, и месяц снова выглянул. Затем вдалеке внезапно засияло серебристым светом рисовое поле.
Мы встали и пошли. Внезапно мы очутились на берегу реки. Возможно, из-за того, что я так долго был на природе, мое обоняние обострилось, и я заранее почувствовал, что мы приближаемся к воде.
Река была похожа скорее на ручей, тут и там из нее торчали большие камни, и поэтому казалось, что мы сможем перейти через нее без моста. Течение было относительно медленным, но возле крупных препятствий появлялись волны, и отражавшаяся в них белая луна разбивалась на мелкие мерцающие осколки.
По берегам стояли деревья, похожие на старые сакуры. Присмотревшись, я увидел, что их ветви покрыты множеством мелких почек. Однако ни одна из них еще не распустилась.
Не могу сказать твердо, потому что была ночь, но вода выглядела совершенно чистой. В подтверждение этого под большой сакурой мы увидели каменную лестницу, ведущую к плоской скале у кромки воды. На скале лежал забытый кем-то кусок мыла. Значит, здесь стирали белье, а стирать можно только в чистой воде.
Мы перешли реку по старому бетонному мосту и продолжили путь. В лунном свете я увидел, что похожие небольшие мосты перекинуты через реку как вверх, так и вниз по течению. Берега реки, залитые лунным светом, запах воды и растений. Непрестанно слышался шепот воды, вокруг никого не было – я как будто заблудился в огромном природном парке.
– Я думаю, это где-то здесь, – сказала вдруг долгое время молчавшая Кайо, – мой дух мне подсказывает. Я чувствую сильный прилив духовной энергии.
Когда она сказала это, я не мог не оглянуться вокруг. В этом пейзаже было что-то необычное. Может быть, мне так показалось, потому что я горожанин, но все было какое-то слишком упорядоченное, нарочитое, как во сне. Я заметил, что постепенно начал появляться туман. Возможно, это потому, что дорога подошла к подножию горы.
– Ой, у меня что-то с ногами, – сказала Кайо.
– Тогда давай сделаем перерыв, – ответил я.
Но она яростно замотала головой из стороны в сторону:
– Нет, нет, если остановиться, будет только хуже. За мной все время следит множество глаз.
Она медленно пошла. Ее голос звучал так, как будто ничего не произошло, но я испугался и стал отставать. И не без причины – ее профиль стал выглядеть иначе. Кайо снова начала меняться. Ею что-то начало овладевать. Она шла все быстрее и быстрее. Может быть, она торопилась убежать от своих демонов? Или пыталась меня куда-то заманить?
Я боязливо следовал за ней, соблюдая дистанцию. Через некоторое время темп ее ходьбы замедлился. Возможно, опасность миновала. Тело ее расслабилось, а выражение лица вернулось в спокойное состояние.
– Господин Исиока, вы и сейчас ничего не почувствовали? Вокруг было столько лиц!
Я снова окаменел. Холодок пробежал по моей спине, желудок сжался. Я подумал, что это предел. Я уже откровенно сожалел, что ввязался во все это. Дело было не только в окружавшем нас пейзаже. Честно говоря, я боялся шедшей рядом со мной Кайо. В ее голосе, бормочущем под лунным светом, не было того беззаботного оживления, которое звучало во время нашей первой встречи в квартире на Басядо. Казалось, что она намеренно говорит таким мрачным тоном, пытаясь меня напугать. Может, это доставляет ей удовольствие? Мне все больше становилось не по себе.
Вокруг снова не стало видно домов со светящимися окнами. По мере того как мы уходили от реки, дорога заводила нас все дальше в горы. Она шла на подъем, луна часто скрывалась за облаками. Потом, как это уже было, наступила непроглядная тьма. Кайо, которая шла впереди, казалась мне монстром, который ждет, когда совсем погаснет луна, чтобы перестать скрывать свою сущность и наброситься на меня. Рядом с таким спутником я приходил в ужас от мысли, что мне откажут в ночевке в «Рюгатэе», куда я так стремился. И до боли жалел, что ввязался в эту историю.
Дорога начала явно подниматься вверх и наконец стала совсем крутой. Я задыхался. Из-за трудного подъема притупился страх темноты. Я шел, не помня себя. Склон продолжался. Меня охватил иной страх: что, если крутой склон никогда не кончится? Ноги были деревянными. Асфальт под нашими ногами давно уже кончился и превратился сначала в землю, а потом в песок. Идти стало еще труднее, и достаточно было слегка поскользнуться, чтобы упасть. У меня болели лодыжки, колени и подошвы ног. К тому же я все время нес обе сумки, так что уже больше не чувствовал своих рук.
Вдруг мы оказались перед большими воротами. Это было так неожиданно, что я остановился, даже забыв обрадоваться.
Теперь, вспоминая обо всем, я понимаю, что это действительно был вход в другой мир. Моим глазам, привыкшим к темноте, это представлялось дворцом из потустороннего царства, сияющим огненно-золотым цветом, и я сразу пришел в себя. Ошеломленный, я некоторое время просто смотрел.
Здание сильно отличалось от того, что я ожидал увидеть. Огромные столбы ворот с обеих сторон были сделаны из отполированных толстых стволов старых деревьев. Стволы были не гладкие, на них тут и там были выступы, видимо, бывшие ветви. На правом столбе мастер каллиграфическим шрифтом выписал по выбеленному дереву слово «Рюгатэй», стараясь обойти выступы. Я был в восторге, пораженный, что нечто подобное может существовать в таком отдаленном месте.
К счастью, большие ворота были незаперты. В обе стороны от них тянулся дощатый забор. Он был выкрашен в черный цвет, и поэтому в темноте казалось, что ему нет конца.
«Рюгатэй» располагался на середине склона горы и, вопреки моим ожиданиям, выглядел совершенно современно. Я представлял себе более традиционную гостиницу в японском стиле. Обычно у входа в такие гостиницы стоит каменный фонарь, а к дверям ведет дорожка, тоже каменная. Однако в «Рюгатэе» не было ни того, ни другого. Хотя построили его скорее в европейском стиле, он был красив утонченной японской красотой. Эта уникальная красота нашла отклик в моей душе, не потерявшей чувство прекрасного, несмотря на усталость.
Меня поразило не только само здание. Оно было расположено по диагонали от ворот, и, направляясь ко входу, я зашел на участок. Вдруг я почувствовал совсем рядом справа какой-то вертикальный объект. И вздрогнул от неожиданности.
Это была высокая каменная стена. От времени она покрылась черным мхом и сливалась с ночной тьмой, как будто для того, чтобы напугать меня. Я шел, не предполагая, что что-то подобное окажется так близко ко мне, поэтому чуть не вскрикнул от удивления. Каменная стена была такой высокой, что край ее терялся в темноте, и, казалось, она достает до самого неба с погасшими звездами.
Я постоял там некоторое время, пытаясь понять, где находится верхний край этой таинственной каменной стены. Но от усталости все, что я мог видеть в ночи, – это какой-то непонятный объект, похожий на темное облако, висевшее в вышине. Может быть, какой-то мост; или все-таки опустившееся так низко облако?
От усталости и у меня кружилась голова. Где я нахожусь? Куда мы попали после долгого путешествия по незнакомым дорогам? Это сон? Мы на краю света? Из-за головокружения и усталости мне захотелось просто присесть на месте.
Я взял себя в руки и перевел взгляд на здание. На меня произвели сильное впечатление каменная стена и что-то темное в вышине, но и само здание «Рюгатэя» было тоже совершенно уникально и полно очарования.
Коротко описывая его, можно сказать, что красота здания складывалась из сочетания некрашеного старого дерева, прозрачного стекла и бесчисленного количества голых лампочек. Не уверен, смог ли я найти правильные слова, чтобы донести до читателя его атмосферу, но не сомневаюсь, что сам я глубоко прочувствовал замысел архитектора. Мои глаза, долго бывшие в сплошной темноте, благодарно воспринимали золотистое сияние, вызванное таинственным желтоватым светом, который эти многочисленные голые лампочки излучали в окружающую темноту.
Этот свет вызвал у меня воспоминания о прошлом. Он навеял ассоциации с видом ночных магазинов в городе, где я жил маленьким ребенком, или витрин в незнакомых местах, которые я посещал во время своих путешествий. Дремавшие в моих детских воспоминаниях пейзажи ожили, и я почувствовал ностальгию, страх, смущение и странное замешательство. Я стоял, замерев.
В Токио нет сооружений, похожих на это. Все лучшие здания строят там, как правило, в западном стиле. А такие встретишь скорее в провинции.
Гостиница была трехэтажной, хотя и построена из дерева. Окна верхнего этажа были очень большие, и, наверное, можно даже сказать, что внешние стены на третьем этаже почти целиком состояли из стекла. В этих окнах, занимавших всю стену, были деревянные решетки, делящие всю поверхность на правильные квадраты. Перекрытия и рамы были из натурального дерева, никогда не знавшего ни краски, ни лака, и в комнатах не было никаких занавесок.
В этом огромном стеклянном пространстве, высоко поднятом над землей, тоже висело множество голых лампочек, и их желтоватый свет разливался в прозрачной пустоте. Этот вид в высоте затронул какие-то чувствительные струны в моей душе. Свет этот заливал все уголки помещения, хотя там не было ничего, что стоило бы освещать. Прозрачное стеклянное пространство было совершенно пустым.
И вдруг там появилась человеческая фигура. Это была миниатюрная девушка с длинными черными волосами, одетая в кимоно золотого цвета. Некоторое время она неподвижно стояла боком к окну.
Она вела себя довольно странно, что привлекло мое внимание. Дело в том, что она совершенно не двигалась, словно кукла. Затем на ее белых щеках замерцал оранжевый свет. Я догадался, что где-то возле нее горел камин. Снаружи стиль этого деревянного здания можно было принять и за японский, и за европейский. Но вот камин на третьем этаже, несомненно, соответствовал европейскому стилю.
Я продолжал стоять, уставившись на нее, как слабоумный. В том, как она держалась, тоже была красота, столь же нереальная, как и все здание. Там, на высоте посреди тьмы, она была похожа на куклу, неторопливо разыгрывающую представление в лучах прожекторов. В то время она казалась мне не похожей на живого человека.
Девушка повернулась ко мне. Мое сердце колотилось. Затем она приблизилась к окну. Но я не заметил, чтобы она сделала хоть шаг. Она будто просто скользнула вперед на каком-то устройстве с роликами.
Обе руки поднялись вверх. Она прижала обе ладони к стеклу. Оставаясь в этой позе, она случайно посмотрела на землю. Туда, где был я. Наши глаза встретились. Я заметил, что, не ожидая увидеть кого-нибудь в такой час, она на мгновение удивилась. А потом просто стала смотреть на нас сверху вниз. И замерла в той же позе, совершенно не шевелясь.
Я подумал, что это все-таки механическая кукла. Хотя между нами было значительное расстояние, я ясно видел, что она красива. У меня было такое чувство, будто я смотрю на часы с играющими сценки куклами на ратуше Мюнхена или на часы со звонящими фигурами возле станции Юракутё в Токио.
В этот момент я услышал откуда-то высокий детский голос. Я не мог разобрать всего сказанного, но точно услышал слово «мама».
На внешней стене первого этажа здания был прикреплен ряд стеклянных коробов, напоминающих уличные фонари. Простые деревянные переплеты со вставленными в них квадратными стеклами. В каждом коробе горела голая лампочка, дававшая характерный желтоватый свет.
Под лучи этого света справа выбежала девочка. Ей, вероятно, было года четыре или пять. Я удивился, почему такой маленький ребенок не спит в столь поздний час. Воздух наполнялся туманом, стало сыро и холодно. На девочке были узкие брючки, фланелевый верх, похожий на пижамный, и широкая шерстяная повязка на пояснице, чтобы не замерзнуть.
Признаюсь, увидев бегущего ко мне ребенка, я чуть не подпрыгнул от страха. Сам того не осознавая, я начал отступать за ворота. То, что маленький ребенок бегал по двору гостиницы в такое время, было совершенно необычно, поэтому я решил, что начинается новая история с привидениями. К счастью, веселый голос девочки полностью рассеял мой страх.
– Мама, здесь люди, – сказала она.
Такое уж это было место, и больше нигде ничего подобного произойти не могло. В глазах ребенка мы, стоящие в изнеможении у ворот в столь позднее время, должны были выглядеть довольно необычно. Из темноты на голос девочки выбежала женщина, вероятно, мать. Она была в длинной юбке до щиколоток и темном кардигане. У нее были смуглая кожа, большие глаза и слегка впалые щеки, и я на мгновение принял ее за индианку: наверное, главным образом благодаря необычному фасону юбки со складками.
Когда она вышла из темноты под желтоватый свет, ее лицо оказалось очень необычным и удивительно красивым. Со своей неяпонской внешностью она не очень соответствовала местности, где мы находились, и я заподозрил, что это тоже иллюзия, вызванная моей усталостью.
Я поспешил поклониться ей и постарался улыбнуться как можно веселее. Меньше всего мне хотелось вызвать у нее подозрения посреди ночи. Я старался изо всех сил выглядеть хорошим человеком. Но в то же время я не забывал о черноволосой девушке на верхнем этаже, и то переводил взгляд вверх, то снова опускал. Девушка наверху так и стояла, прижав руки к стеклу.
– Извините, мы пешком дошли сюда от станции Каисигэ, – сказал я с надеждой, молясь, чтобы она не убежала и не отказала в нашей просьбе, – разве гостиница больше не работает?
Я, конечно, знал ответ, но все же задал свой вопрос.
– Да, здесь больше нет гостиницы, – сказала она.
Ее бодрый и веселый тон меня удивил. Во-первых, среди ночи с ней заговорил незнакомец; и потом, судя по ее виду, я предположил, что она не очень владеет японским. Я также ожидал, что даже если она говорит по-японски, то не слишком разговорчива. Однако она говорила не только свободно, но и быстро, как школьница. Я, конечно, это оценил. Мне снова повезло.
– А есть ли здесь поблизости какое-нибудь другое жилье? – спросил я осторожно.
– Другого нет, я думаю, – просто сказала она, догнав девочку и взяв ее за руку.
– Знаешь, сегодня Юки сорвала вот такие большие, а бабушка сказала мне поставить их сюда, – сказал ребенок, размахивая руками.
– Что? – переспросил я.
– Она говорит о цветах, которые собрала сегодня, – перевела ее мать.
– А, понятно. Ты не знаешь, здесь есть какие-нибудь гостиницы? – спросил я малышку.
Попытаться привлечь внимание ребенка – очень простой и действенный ход.
– Гостиница? – Девочка задумалась, но, похоже, не знала этого слова и так ничего и не ответила.
– Вижу, у вас проблема с ночлегом. Хорошо, я постараюсь для вас узнать.
Сказав это веселым тоном, женщина взяла ребенка за руку и пошла влево. Мы последовали за ними, кланяясь на ходу. В здании был парадный вход, но его, видимо, держали накрепко запертым, за матовым стеклом двери света не было. По тому, что она сказала, я понял, что эта женщина не хозяйка дома.
– Прошу за мной, – пригласила она, ведя нас за дом.
– Сюда, – сказала и девочка.
Обходя вокруг здания, я все еще думал о девушке на третьем этаже и медленно шел вдоль стены, продолжая смотреть вверх. Я смог увидеть ее с другой точки, однако ее поза нисколько не изменилась: она стояла неподвижно, прижав руки к стеклу. Она лишь слегка поворачивала голову, следя за нами.
Девушка на третьем этаже и женщина внизу, ведущая за руку ребенка, производили прямо противоположное впечатление. У девушки с третьего этажа была светлая кожа и прямые черные волосы. Возможно, из-за кимоно она казалась неподвижной, как кукла. Напротив, женщина рядом с нами была смугла, волосы ее вились, и выглядела она иностранкой, приехавшей из Юго-Восточной Азии или Индии. Двигалась она свободно, разговаривала звонким голосом.
Пока я думал об этом, девушка на третьем этаже шевельнулась. Движение было довольно резким и внезапным, как будто ее что-то вдруг озаботило, и я от удивления на мгновение остановился как вкопанный. Ее облик, сложившийся в моем сознании, не вязался с таким быстрым движением. Мне хотелось остановиться и посмотреть на нее подольше, но я не мог позволить себе отстать от матери с ребенком, поэтому последовал за ними, и когда мы повернули за угол здания, она пропала из виду.
Что касается женщины, которая шла передо мной, держа за руку ребенка, она продолжала вызывать у меня легкое чувство дискомфорта. Она была вполне взрослым человеком, но неожиданно для меня говорила как дитя.
– Прошу вас, будьте здесь поосторожнее! – Она говорила громко, почти кричала. Слова были произнесены весьма настойчиво, и это никак не соответствовало ни ее уравновешенной манере поведения, ни облику матери, ведущей за собой ребенка.
Она остановилась у задней двери особняка и открыла раздвижную деревянную дверь.
– Разрешите войти? – Это она тоже произнесла странным высоким детским голосом. – Эй, слышите? – продолжила она тем же высоким голосом. – Простите, тут у ворот люди, они не знают, что им делать; пришли сюда пешком издалека.
Дочка топталась рядом с ней. Я наблюдал за ними со спины, чувствуя себя крайне смущенно и думая, что ребенка давно уже было пора уложить спать в такой поздний час. На ее улыбающееся лицо падал свет от лампы. Но прямо за ее спиной была полная темнота.
За домом все выглядело тоже довольно странно. Строение, похожее то ли на длинное здание, то ли на стену, начиналось от особняка и уходило вдаль. Похоже, оно поднималось по склону, следуя рельефу. Его дальний конец скрывался из виду во тьме. Все это напоминало Великую Китайскую стену.
Странное впечатление возникало потому, что длинное сооружение было подсвечено всего несколькими огнями. Деревянный забор, окружающий «Рюгатэй», проходил по подножию склона, поэтому из верхних окон, вероятно, видна была речка под цветущей сакурой, через которую мы только что перебрались, а дальше – рисовые поля и огни разбросанных по ним домов деревни Каисигэ. Под лучами солнца этот пейзаж, должно быть, выглядел еще лучше.
Шедшая рядом со мной Кайо не произнесла ни слова. Ее поведение меня беспокоило. Внимательно наблюдая за ней, я заметил, что она все еще кусает губы и время от времени дрожит.
– Ты что-нибудь чувствуешь? – спросил я шепотом.
Но она только молча покачала головой. Ее вид резко контрастировал с веселым настроением матери и ребенка. Казалось, она не могла говорить из-за страха или плохого самочувствия.
Женщина остановилась перед дверью, через которую на нее падал изнутри желтоватый свет. Потом на моих глазах улыбка с ее лица исчезла, и она отодвинулась в сторону. Мне это показалось немного неестественным, и я внутренне собрался. В это время в дверном проеме появилась освещенная со спины фигура невысокого мужчины со слегка поредевшей макушкой. Я поспешил ему поклониться.
– Далеко ли путь держите? – сказал он несколько высокомерным тоном.
Я не сразу сообразил, о чем он спрашивает, и замешкался с ответом.
– У вас где-то тут знакомые живут?
Свет падал на него из-за спины, поэтому разглядеть выражение его лица я не мог. Но я догадался, о чем он подумал. Видимо, он считал, что прийти в такое время в это отдаленное место может только человек, у которого поблизости есть знакомые, а раз так, то у них же можно и переночевать.
Я не нашелся что ответить. Рассуждал он, конечно, логично, но мы-то были совершенно необычными путешественниками. Мы никого не знали в этих местах. И привели нас сюда духи Кайо.
Однако это объяснение вряд ли могло его удовлетворить. Я совершенно потерял дар речи, и мне ничего не оставалось, кроме как промолчать.
В этот момент сверху раздались совершенно неожиданные звуки. Играли на кото. Я поднял глаза к небу. Однако, разумеется, ничего там не увидел, кроме темных облаков, полностью закрывших звезды.
Я опустил взгляд. И еще некоторое время слушал звуки кото. Больше ничего не оставалось делать. Играла наверняка та женщина в кимоно, которую я видел в окне. Это было совершенно неожиданно. Я вспомнил, что слышал эту мелодию. Из музыки для кото я знаю только «Весеннее море» Митио Мияги. Но совершенно не помню мелодию этой знаменитой песни. А доносившаяся мелодия оказалась знакома даже мне. Я пытался вспомнить, как она называется.
Мелодия была красивая. Наверное, что-то из классики. Я впервые узнал, что на японском кото также исполняют такую европейскую музыку.
В этом незнакомом далеком месте звуки кото словно нежно влекли меня в мир фантазий. Необычная атмосфера, царящая вокруг, достаточно подготовила меня к этому. Немного сложно выразить это словами, но в глубины моей души проникла странная эйфория. Однако эта сладость сопровождалась неотступающим чувством беспокойства. Я бы назвал это сладкой тревогой. Возможно, сказывалась моя усталость. К тому же меня все время клонило ко сну. Тревога быстро возрастала, она начала превращаться в дурное предчувствие, леденящим ужасом преследовавшее меня. Постепенно я перестал сомневаться, что эйфория была прелюдией к грядущему кошмару.
Не хочу хвастаться, но я не склонен ни к каким предрассудкам. Тем не менее в звуках кото мне слышалось нечто тревожное, вызывавшее дрожь во всем теле. В то время, если говорить несколько высокопарно, эта элегантная мелодия стала казаться мне символом всего зла, таящегося на земле. Из темноты мне непрерывно шли сигналы о том, что что-то произойдет, что-то скоро произойдет.
– Мы никого не знаем в этих местах, – сказала стоящая рядом со мной Кайо, и я очнулся от забытья. – Нам нужно остановиться только на одну ночь. Если вы не позволите нам остаться, то придется снова вернуться на станцию Каисигэ.
Услышав эти слова, я снова вспомнил наше бесконечное путешествие, и меня передернуло от ужаса.
– Но мы уже не держим гостиницу. В комнатах беспорядок, и даже приличной постели нет.
– Мы были бы очень благодарны вам хотя бы за одну ночь, – я не смог промолчать и поклонился.
– Ведь они оказались в трудном положении, – поддержала меня женщина с ребенком.
Звуки кото, которые я слышал все это время, наконец прекратились. Вслед за ними замолчали и мы. На какое-то время воцарилась тишина.
– Если вы скажете, что не можете позволить остаться здесь, им правда придется тяжело, – сказала женщина, взяв ребенка за руку.
– А вам, думаю, следует уложить девочку спать. Ее трясет. Она простудится, – резко сказал мужчина, который, наверное, был здесь хозяином.
– Ох, верно; просто Юки сказала, что ей нужно в туалет.
Я мысленно поблагодарил ребенка за это. Если бы не мать с дочкой, я бы остался один на один с хозяином. Вероятно, он просто захлопнул бы дверь, и нам некуда было бы деться.
– Знаешь, книжки упали, – сказала Юки.
– Книги? Где? – спросил хозяин.
– Журналы, которые лежат на полке в туалете, чуть не попадали. Я их в последний момент поправила, – объяснила мать.
Она, казалось, колебалась и некоторое время оставалась на месте, думая о нас. Женщина определенно нам сочувствовала. Ее беспокоило, позволит хозяин нам остаться или откажет.
Мне было как-то неприятно из-за увиливаний хозяина. Присутствие матери с ребенком не давало ему отказать нам. Поэтому он и заговорил о девочке, чтобы они побыстрее ушли и не мешали ему. Без них хозяин смог бы говорить с нами более резко. А мать, предвидя это, не уходила. Но и она, похоже, могла помочь только до определенного предела.
– Ну что же, извините, а то моя дочка простудится…
С этими словами она поклонилась нам. Я уже приготовился ночевать на улице. Жесткое выражение лица хозяина показывало, что компромиссов от него ждать не приходится.
Мать взяла Юки за руку и повела к входу. Сняв гэта[386], она взяла их в руки и поставила на стоящую сбоку полку для обуви. Они вошли в дом. Перед тем как исчезнуть в его глубине, Юки повернулась к нам и помахала рукой. Мы молча помахали ей в ответ.
Мне действительно было жаль, что мама с дочкой ушли. Мы лишились мощной поддержки. Я представил себе удобные постели, на которые они лягут спать, и почувствовал сильную зависть.
Дверь, за которой они исчезли, находилась там, где длинная постройка, напоминавшая Китайскую стену, соединялась с необычным зданием в европейском стиле.
Мне было интересно, кем являются мать с дочерью. Родственницами хозяина? Если даже нет, то живут же в этом длинном доме. А если они там живут, то почему бы не разрешить и нам тоже в нем переночевать? Свободные комнаты есть. Мы вовсе не рассчитываем на такой же уровень обслуживания, как в отеле; утром заплатим за ночлег и с благодарностью уйдем.
Я хотел расспросить хозяина о женщине с ребенком. Может быть, немного поговорив, мы бы лучше узнали друг друга, он бы убедился, что в нас нет ничего подозрительного, и нашел нам место для ночлега. По сравнению с ночевкой под деревом у реки коридор этого дома казался раем на земле.
Однако в хозяине не чувствовалось ни малейшего намека на возможность такого поворота. Мы его, похоже, совершенно не интересовали, а когда мать и ребенок ушли, он тут же вошел в дом. Повернувшись ко мне, хозяин сказал:
– Мне вас жаль, но у нас не хватает рабочих рук.
Мне стало еще неприятнее. Не ожидал услышать от хозяина, что ему нас жаль. Мы не попрошайки. Мы действительно просили пустить нас переночевать, но я не говорил, что не буду платить.
Звук кото неожиданно пропал. Элегантная атмосфера исчезла, и мы остались в прозаичном обыденном мире.
– Мы не претендуем на постель или что-нибудь другое. В такой час нам отсюда некуда идти. Придется спать на земле, – сказала Кайо в отчаянии.
На это хозяин печально улыбнулся, а может, усмехнулся – воспринять выражение его лица можно было по-разному.
– Я не знаю, в каких вы отношениях, но что бы вы ни сказали, для нас это не имеет значения. Вы нам не родственники и не знакомые.
Видимо, хозяин, немало поживший на свете, предположил, что мы состоим в аморальной связи, и по этой причине не разрешил остаться на ночь. Но в этот момент я не мог позволить себе обижаться на него. До моих ушей все время доносился непонятный звук. Это был какой-то странный грохот, низкий и тягучий. Иногда к нему примешивались металлические щелчки. Что это было?
– Я ведь уже было заснул. Крестьяне рано встают. Я, может, и не против пустить вас на ночь, но тогда нужно, чтобы кто-то принес постель…
– Мы сами принесем, – сказала Кайо.
– Да еще вам завтрак утром подай…
– Не надо нам вашего завтрака.
– В общем, возвращайтесь домой. Мне сейчас нужно спать.
– Легко сказать – возвращайтесь. Мы ведь из Токио приехали.
– Ну и возвращайтесь в Токио, да поскорее.
И хозяин быстро вошел в дом. В этот момент откуда-то раздался тяжелый удар, заставивший вздрогнуть ночной воздух. Я на мгновение почувствовал легкую дрожь в ногах. Ушедший было упитанный хозяин снова выглянул наружу. Выражение его лица изменилось.
– Что это?! – крикнул я.
Не отвечая, хозяин осмотрелся вокруг. Грохот становился все громче. Время от времени к нему примешивался странный треск.
Тут я заметил, что вокруг стало необычно светло. Только что все, кроме длинного дома, скрывала темнота, а теперь стало видно гораздо дальше. Я отчетливо видел даже лес вдалеке. Не то чтобы глаза привыкли к темноте. Появившееся свечение имело желтоватый оттенок. Выглядело это так, будто начался рассвет. Я автоматически взглянул на часы. Но до рассвета было еще далеко.
Раздался вскрик хозяина. Я посмотрел на него и увидел, что он смотрит на небо, запрокинув голову и выставив подбородок в мою сторону. Затем он резко развернулся и зайцем помчался по проходу, где скрылась женщина с дочерью. Я совершенно не понял, почему он побежал, но рефлекторно последовал за ним. Кайо присоединилась ко мне.
Хозяин бежал изо всех сил, едва не падая. Я держался за ним. Он хорошо знал дорогу, и я подумал, что надежнее будет действовать так же, как он.
Проскочив по проходу к дому, я оказался перед высокой лестницей. Лестница была каменная и производила сильное впечатление. Приблизившись, я увидел, что каждую ее ступень украшала резьба.
Формой лестница напоминала змею или дракона. Ступени уходили в высоту, поднимаясь, кажется, до неба, и всю ее освещал загадочный оранжевый свет.
Я пытался преодолеть охватившее меня ощущение ирреальности. Мне нужно было понять, куда привело нас долгое путешествие из Токио и где это я бегу. Казалось, я двигаюсь во сне по какому-то нереальному пространству. Я давно не спал и так устал от долгой поездки на поезде и бесконечной ходьбы, что мне казалось, что вот-вот упаду. В полусне я не совсем осознанно следовал за хозяином вверх по каменным ступеням. Дорожные сумки оттягивали мне руки, поэтому я поставил их в самом начале лестницы.
Пока я бежал по ступеням, наверху появилось что-то загадочное. Мы мчались вперед, и оно скоро оказалось прямо надо мной.
Это был дракон, стоящий на четырех лапах. Великолепное металлическое изображение дракона в человеческий обхват на вершине лестницы. На голове у него были рога, по сторонам морды торчали усы. Спина с рядами шипов оставалась в темноте, а на живот и шею падал свет, напоминающий солнечный, и они сияли золотом.
Стоя перед драконом и пытаясь отдышаться, я, повернув голову, заметил, что выражение лица хозяина стало очень серьезным. Он остановился на вершине каменной лестницы и повернулся ко мне. Лицо его тоже было освещено закатным светом, и это только усиливало ощущение ирреальности. Мне уже казалось, что от крайней усталости я где-то свалился и сплю. И все это мне только снится.
Я не понял, чем объясняется серьезное выражение его лица, поэтому остановился на две ступени до него и обернулся. Кайо догнала меня, остановилась на два шага ниже и тоже обернулась.
Я непроизвольно вскрикнул.
Прямо передо мной было застекленное пространство, где я видел девушку в кимоно. Должно быть, между нами было какое-то расстояние, но мне казалось, что достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться до нее.
В левой части застекленного помещения сверкало пламя. Именно оно освещало все вокруг. Пожар! Прозрачная комната горела!
Я забеспокоился о девушке, которая прижимала руки к стеклу и смотрела на меня сверху. Однако ее нигде не было видно. Пока я смотрел, пламя внутри комнаты, разгораясь, перешло на правую половину. Девушка, наверное, лежит на полу, она в опасности! Если оставить все как есть, она сгорит! Сгорит заживо!
Хозяин обогнул меня и опять зайцем поскакал вниз по каменной лестнице. Его гэта громко стучали по ступеням. Кайо и я последовали за ним. Хозяин бежал молча. Но было понятно, что он направится на место пожара. Может быть, он не хотел, чтобы мы следовали за ним, но нас это не останавливало. Ведь мы могли бы как-то пригодиться в этой чрезвычайной ситуации. Судя по тому, что хозяин не сказал нам оставаться на месте, он, должно быть, думал то же самое.
Спустившись по каменным ступеням, он побежал обратно к переходу. Я быстро сбежал по лестнице, подхватил обе сумки, которые оставил внизу, и последовал за ним. Кайо не отставала.
Как я и думал, хозяин вбежал в дом через заднюю дверь. Он резко сбросил гэта и помчался вверх. Я последовал его примеру. И оказался в комнате с дощатым полом перед кухней. В свете единственной голой лампочки я мельком увидел стеклянные полки с пирамидами тарелок. Эти горы посуды остались, вероятно, от прошлых времен.
Хозяин босиком побежал по хорошо отполированному полу коридора. Я без колебаний следовал за ним. Было не до того, чтобы задавать ему вопросы. Ноги в одних носках скользили, и я не мог прибавить скорость.
– Пожар! Горим! Просыпайтесь! Вставайте все! – кричал хозяин на бегу.
Он резко распахнул несколько ближайших раздвижных дверей. Я заметил разложенную на полу комнаты постель. Наверное, тут спит повар или горничная.
У меня создалось впечатление, что длинный коридор похож на лабиринт, но, возможно, это из-за моего возбужденного состояния. И здесь вскоре перед нами оказалась лестница. На этот раз деревянная. Наверное, это была обычная лестница, но мне она показалась очень крутой. Поднимаясь, я подумал, что спускаться по ней нужно очень осторожно, иначе можно поскользнуться и полететь кубарем. Из-за скользких носков и усталости я невольно думал о таких вещах.
– Пожар! Пожар! Просыпайтесь быстрее! Вызовите пожарных! – Хозяин с криком бежал вверх по лестнице.
Но никто не появлялся. Все спят, что ли? Похоже, хозяин обычно ложился позже, чем женщина с ребенком. Или он вообще один бодрствовал на кухне?
Поднялись на второй этаж. Он тоже был пуст. Через открытые раздвижные двери видны груды подушек для сидения. Все комнаты отделаны в чисто японском стиле. И никаких признаков присутствия людей.
На бегу я отметил, что все многочисленные комнаты здесь с японскими раздвижными дверями. Снаружи здание выглядело скорее европейским, но внутри все было сделано в японском стиле. Но третий этаж, не исключено, выполнен в европейской манере. Получалось, что в этом здании архитектор смешал японское с европейским.
Я думал: что там, на третьем этаже? Через стекло я видел пламя. Беспокоиться о находившейся там девушке заставляло то, что мне была видна бо́льшая часть комнаты, но стоявшей девушки-то я в ней не заметил. Поэтому я решил, что она, должно быть, лежит на полу там, куда не доставал мой взгляд. Видеть бо́льшую часть комнаты позволяли не только очень широкие окна, но, самое главное, отсутствие на них занавесок. Мне это показалось странным. Нужно обладать довольно необычным вкусом, чтобы сделать в комнате стеклянную стену и не повесить на ней штор.
Вот мы и добрались до третьего этажа. Я почувствовал удушающую жару, как в середине лета. Совсем рядом с нами послышался странный шум, напоминавший треск ломающихся деревьев и завывания бушующего ветра.
Хозяин повернул выключатель на стене. В комнате стало светлее. У лестницы очень к месту обнаружилась раковина, а на полу я заметил перевернутое ведро.
– Сейчас принесу воды, – сказал я.
– Нет, давайте огнетушитель! – крикнул хозяин и показал пальцем нам за спину.
К столбу, на который он указывал, был прикреплен красный огнетушитель. Я подбежал и изо всех сил рванул его со столба.
В дверь горевшей комнаты было вставлено матовое стекло. Оно светилось оранжевым, а из щели между дверью и притолокой валил наружу белый дым.
Резко покрутив ручку, хозяин стал пинать дверь ногой. Судя по всему, она была заперта. При каждом пинке стекло в ней дрожало и издавало дребезжащий звук.
Поняв, что он скорее сломает ногу, чем дверь, хозяин застучал по ней кулаком. Стекло продолжало все так же дребезжать. Чувствуя, что стекло может разбиться, хозяин не стал пытаться высадить ее всем телом.
– Сатико, Сатико, ты в порядке?! – закричал хозяин.
Видимо, так звали девушку.
Ответа не было. Тогда хозяин начал снова пинать дверь ногами.
Внезапно у меня из рук выхватили огнетушитель.
– Извините-ка, – услышал я рядом.
Посмотрев, я увидел около себя худого, невысокого пожилого мужчину. Он, должно быть, тоже только что поднялся по лестнице, но я не заметил его из-за шума. Он был в пижаме.
Не колеблясь, мужчина ударил огнетушителем по стеклу в верхней части двери. Должен был раздаться громкий звон, но я почему-то едва что-то услышал. Наверное, его заглушил страшный рев, раздавшийся, как только стекло треснуло. Одновременно наружу вихрем вырвались белый дым и сильный жар.
– Сатико, Сатико! – снова стал кричать в разбитое стекло резко вспотевший хозяин.
– Спасибо, – сказал пожилой мужчина, возвращая мне огнетушитель.
Как только я взял его в руки, он внезапно всем телом врезался в дверь. Сделав это еще раз или два, он поманил рукой хозяина, а потом и меня. Поэтому я положил огнетушитель на пол, и мы втроем стали одновременно биться в дверь.
Мы двинули по ней, наверное, раз десять. Плечо мое болело, голова горела от жара. Наконец раздался слабый звук, в районе верхней петли пробежала тонкая вертикальная трещина. Дыма стало больше.
– Еще немного, уже почти готово, – ободряюще сказал пожилой человек, и мы снова три или четыре раза навалились на дверь. Плечо болело все сильнее. Наконец с грохотом дверь резко наклонилась внутрь комнаты. Невыносимый жар. Густой дым и тяжелый запах.
Мы перестали биться в дверь и одновременно пнули ее ногами. Она сильно накренилась, и я смог увидеть всю комнату, хотя она была наполнена густым белым дымом. С левой стороны находится камин, вокруг него было видно большое пламя. Было очевидно, что источник огня здесь. Пламя началось от камина и сейчас распространилось на бо́льшую часть пола, стен и потолка. Казалось, что покачивающееся оранжевое пламя прилипло к поверхности, как рисовые лепешки. Пожилой мужчина прыгнул двумя ногами на дверь, и она наконец окончательно упала внутрь комнаты.
– Давайте огнетушитель! – закричал он.
Я быстро протянул ему огнетушитель, он перевернул его, ударил о дверь, и из него стала хлестать белая пена. Держа раструб, он равномерно поливал пламя.
– Еще огнетушитель есть?! – крикнул он.
– Только этот! – громко ответил хозяин. Однако из-за рева пламени его голос показался тихим. Жара была ужасная. Мне казалось, что мой лоб пылает.
– Тогда так. Пожалуйста, налейте воды в ведро!
Следуя его указанию, я вернулся на лестницу, поспешно поднял с пола ведро и подставил под кран. Кайо, стоявшая рядом с ним, тут же его открыла.
К счастью, напор была сильный. Ведро набралось быстро. Кайо закрыла кран, я передал полное ведро хозяину, и он, вернувшись в комнату, стал быстро плескать ее в огонь.
Мне показалось, что пламя начало отступать под ее напором. А может быть, дело было и не в воде – к этому времени огнетушитель значительно ослабил горение. Именно он сыграл главную роль. Я наконец заметил лежащую на полу женщину в кимоно. До этого увидеть ее мешали пламя и белый дым.
Хозяин сунул мне ведро, чтобы я снова его наполнил, а сам побежал в комнату и, обогнув низкий столик, подскочил к девушке. Опустившись рядом на колени и подняв ее, он вскрикнул. Я оставил Кайо наполнять ведро и бросился к хозяину.
Комната была совершенно пустой. Всю ее обстановку составляли только один довольно большой низкий столик и несколько подушек для сидения с белыми чехлами.
Хозяин прижимал к груди девушку в кимоно, которую звали Сатико.
Ее совершенно белые, видимо, от пудры, щеки в свете пламени казались оранжевыми. Глаза ее были закрыты, и даже вблизи она выглядела словно кукла.
Но хозяин закричал не поэтому. Когда он взял ее на руки, ее челка, обычно полностью закрывавшая лоб, упала назад. Но в середине него осталась прядка волос. Она прилипла к запекшейся крови.
В центре лба женщины зияла дыра размером с монету, и густая кровь стекала в сторону виска. Мне показалось, что она уже застыла. У меня чуть не остановилось сердце от потрясения, но я не мог оторвать взгляда от ее мертвого лица. Его черты были настолько идеальны, что она выглядела совершенно как кукла. Я не мог отделаться от впечатления, что передо мной сломанная кукла, а не мертвый человек. Мы были мокры от пота, но она ни капли не вспотела, хотя так долго лежала на жаре. И это делало ее еще больше похожей на куклу.
Мне показалось, что я смотрел на нее очень долго, но на самом деле прошло, вероятно, меньше секунды. Комната была наполнена невыносимой жарой и удушливым дымом. Невозможно было стоять рядом с трупом. Весь лоб хозяина усыпали капли пота, он уже начал стекать струйками.
– Вынесем ее отсюда! – сказал хозяин.
– Держите тут!
– Ведро наполнилось, – услышал я голос Кайо.
– Да, давайте его сюда, – спокойно сказал пожилой мужчина, и сразу же раздался звук плещущей по стене воды. Тут же поднялось новое облако густого белого дыма, который ударил прямо в горло и заставил меня закашляться. Я поднял ноги девушки в белых таби[387], хозяин держал голову, и мы поспешили в комнату, куда выходила лестница. Вокруг царила жара, как в печке, только ноги девушки были как лед. Но трупное окоченение еще не началось.
Неся ее, весь в поту, я огляделся, удивляясь, что удалось потушить этот огромный пожар. Всего-то от одного огнетушителя и пары ведер воды пламя почти погасло. Только тлели большой кусок дерева перед камином – все, что осталось от кото, – да часть стены. Ну и, конечно, продолжал гореть огонь в камине. Я отметил, что дрова до конца не прогорели. И еще раз убедился, что все окна в комнате закрыты.
Комнату наполнял белый дым, из глаз постоянно лились слезы, поэтому почти ничего не было видно, но в этот момент я увидел прямо перед собой кое-что неожиданное на стене рядом с камином.
Это была большая картина маслом, размером примерно метр на полтора. Она изображала жутковатого вида стоящего человека, одетого в черное. На голове его была окровавленная повязка, а по бокам к ней крепились какие-то вроде бы фонарики. На груди человека висело что-то светящееся, в правой руке он держал длинное ружье вроде охотничьего, а в левой – обнаженный японский меч. Лицо его почти скрывала темнота, губы скривились, а глаза, казалось, светились, как у демона.
Что за картина? Почему на таком большом холсте изобразили этого жуткого мужчину? Об этом я думал, пятясь спиной из комнаты в сторону лестницы.
В этот момент я услышал громкий грохот и крики. Двое мужчин в пижамах – к давешнему пожилому прибавился крупный, средних лет – наугад открывали стеклянные окна у лестницы. Покончив с ними, они пошли в комнату, где был пожар, и стали открывать окна там, видимо, чтобы выгнать дым.
Я почувствовал, что Кайо, стоявшая у раковины, двинулась в мою сторону.
– Не смотри! – крикнул я.
Мне не хотелось, чтобы она, такая чувствительная, увидела такую ужасную сцену. К счастью, она отвела взгляд.
Я попытался опустить ноги мертвой девушки на пол возле лестницы. Однако хозяин, державший голову, показал мне подбородком, что нужно идти дальше, и я продолжил пятиться. Скоро я наткнулся задом на дверь.
– Эй, Фудзивара, открой дверь! – крикнул хозяин, и молодой человек, стоявший неподвижно в углу комнаты, поспешил ко мне и открыл дверь за спиной.
Там оказалась еще одна темная комната. Пока я пятился, Фудзивара вбежал в нее и потянул за шнур, чтобы включить висевшую в центре комнаты люминесцентную лампу.
Комната была площадью в шесть татами, на полу лежала постель. В углу, прислоненный к стене, стоял большой предмет под белой накидкой, вероятно, кото.
– Положим ее сюда, – сказал хозяин.
Он быстро проскользнул мимо меня и отодвинул ногой одеяло. Я медленно опустил труп на белую простыню. Затем хозяин медленно накинул одеяло.
– Фудзивара, у нас нет где-нибудь белой материи? – спросил он.
С этими словами он побежал вниз по лестнице. Я пока не слышал, чтобы Фудзивара что-нибудь сказал.
Я вслед за хозяином вернулся на лестничную площадку. После хотя бы минутного пребывания в комнате со свежим воздухом понимаешь, что в месте пожара стоит ужасный запах.
Стоя у входа в комнату, где начался пожар, я смотрел на камин. Дрова в нем светились красным, но, похоже, это были и не дрова вовсе, а металлическая имитация.
Пламя удалось успешно погасить; обгорела только часть пола и потолка комнаты. К счастью, пожар сам по себе не стал серьезным бедствием, вот только женщина погибла.
– Это окно обязательно надо открыть, – раздался голос из комнаты.
– Дым так и так не выходит, так что нет смысла, – сказал крупный мужчина средних лет.
– Все же лучше открыть, – ответил хозяин.
– Нет, стойте! – крикнул кто-то.
Я повернулся на голос и увидел, что кричал пожилой.
– Кто-нибудь руками прикасался? – спросил он.
– К чему?
– К створкам и замкам.
– Нет, пока нет.
– Думаю, лучше будет оставить все как есть. Пока не приедет полиция. Здесь все окна и двери были закрыты.
Когда пожилой это сказал, до меня дошло. Ведь это классическая запертая комната!
– Да, лучше оставить все как есть и ничего не трогать, насколько это возможно, – не мог не поддержать его я.
Все присутствующие разом посмотрели на меня и замолчали. Они не могли понять, кто я такой, и поэтому не знали, как ко мне относиться. Митараи не обратил бы на это никакого внимания, но меня удивили и смутили их взгляды.
Судя по внешнему виду трупа, женщина погибла из-за огнестрельного ранения в лоб. Единственная пуля, попав в лоб, оборвала ее жизнь. Таким образом, это убийство с применением огнестрельного оружия. Однако…
Я еще раз просунулся в комнату и осмотрелся внимательнее. Окна представляли собой многочисленные стеклянные секции. На вид все они закрыты. Никто из присутствующих сейчас не мог мгновенно их запереть. Когда мы только что выносили труп, я тоже своими глазами видел, что окна заперты. Точнее, не знаю, были они заперты или нет, но, по крайней мере, с того момента, как я вошел в комнату, все окна были плотно закрыты.
Несмотря на жару, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ведь это настоящее убийство в запертой комнате! А что же еще?
– Вы прикасались к ключу? – невольно спросил я мужчину, который только что возражал насчет открытия окна.
– Нет, вовсе нет, – ответил он.
Тогда я, набрав побольше воздуху в легкие, вошел в комнату и, преодолевая жару и дым, обошел ее, чтобы убедиться, что окна заперты. Некоторые стеклянные секции были сделаны раздвижными, их можно было открывать и закрывать. Однако их замки был плотно замкнуты. Так было и слева, и справа.
Я вернулся на лестницу, глубоко вздохнул и задал вопрос Кайо:
– Кто-нибудь входил в комнату и запирал окна?
– Нет, никто. Все только заглядывали внутрь, плескали воду и тут же выбегали обратно.
Это и понятно. Внутри все еще было настолько задымленно, что я не выдержал и десяти секунд. Раньше было еще хуже. Никто не мог позволить себе такой роскоши, как трата времени на запирание замков. Да если бы кто-то это и сделал, это не могло не броситься в глаза.
– Эй, кто-нибудь звонил в полицию? – спросил хозяин.
– Я только что позвонил, – ответил Фудзивара.
– Хорошо, тогда давайте все спустимся вниз и подождем ее прибытия, – сказал хозяин.
Все молча кивнули.
В гостиной на первом этаже горел свет, мы сели на диваны, покрытые белыми чехлами, достали свои носовые платки и вытерли пот с лица. Там мы остались ждать, пока приедет полицейский. Часы с маятником на стене показывали час ночи. Я удивился, что еще так рано. Мне казалось, уже скоро рассвет.
Кайо села рядом со мной на диван, а хозяин особняка – в кресло. Худой пожилой человек, который так быстро действовал на пожаре, сел на другой диван, и мы наконец получили возможность познакомиться. Остальные двое – крупный мужчина средних лет и невысокий молодой человек по фамилии Фудзивара – по указанию хозяина пошли на кухню заваривать чай.
Судя по тону хозяина, это были повара, оставшиеся жить в бывшей гостинице.
– Боюсь, нехорошая история заварилась, – сказал хозяин, почесывая щеку, а затем торжественно зажег керосиновую печку, стоявшую перед раздвижной дверью. Действительно, было холодновато. В закопченном маленьком окне появилось оранжевое пламя, вскоре почувствовался и запах.
– Так, давайте я представлюсь первым, – сказал хозяин неохотно, – нельзя же сидеть и просто смотреть друг на друга. Меня зовут Кадзуо Инубо. Владелец этой бывшей гостиницы.
Он коротко кивнул. Казалось, он считал это ниже своего достоинства.
Возможно, под влиянием произошедшего, а может быть, просто из-за холодного света флуоресцентных ламп на потолке, лицо его выглядело ужасно. Волосы на макушке поредели, кожа на щеках и подбородке немного обвисла, из-за чего все лицо казалось слегка опухшим. Но если присмотреться, черты лица у него были вполне себе.
– Моя фамилия Исиока, я писатель.
– Хо, писатель, – прореагировал на мои слова Кадзуо Инубо.
Только и всего. К сожалению, когда я представляюсь кому-то немного старше себя, люди, как правило, не знают, кто я. Но, как ни странно, всем довольно хорошо известно имя Митараи. Это всегда кажется мне нелогичным.
И сейчас, если бы я упомянул про Митараи, Инубо, возможно, догадался бы, кто я такой. Однако царившая в комнате подавленная атмосфера не располагала к таким пустым разговорам, а Инубо по той же причине не спросил меня, что я пишу.
– Меня зовут Кайо Ниномия. Я из Токио, – сказала Кайо, сидящая рядом со мной.
– Вы из издательства или чего-то в этом роде? – быстро спросил Инубо.
Он с самого начала пытался понять, в каких мы отношениях. Даже отказывая нам в ночлеге, он интересовался ими. Было очевидно, что он считал необходимым не упустить этот момент и выяснить все сейчас.
– Вовсе нет.
– Жена господина писателя?
– Нет.
Инубо было очень интересно, и, казалось, он хотел спросить что-то еще, но сдержался и промолчал. Как бы это ни было любопытно, но все-таки только что погиб человек.
– Меня зовут Сакаидэ. У меня магазин промтоваров в Окаяме, но сейчас я оставил его на сына с женой и приехал сюда отдохнуть, – сказал бесстрашного вида пожилой человек.
– Но гостиница ведь закрыта? – несколько саркастически спросил я Инубо. Несмотря на то что в такой поздний час нам негде было остановиться, хозяин настойчиво пытался нам отказать. Инубо сделал кислое лицо и заговорил с неприязнью:
– Закрыта. Я здесь живу. Однако есть люди, которые помогали моему предшественнику, умершему в позапрошлом году, и были близки с ним, поэтому только им я разрешаю здесь останавливаться, – сказал он как бы оправдываясь, – к тому же, если бы вы приехали немного раньше, может быть, что-то и вышло бы.
– Здешние горячие источники полезны для поясницы и внутренних органов. А у меня как раз недавно стала болеть поясница, – сказал Сакаидэ.
– Это знаменитый человек, он когда-то летал на «Зеро-сэн»[388], – веско сказал Инубо.
Он хотел сказать, что Сакаидэ более знаменит, чем я. Когда он упомянул об этом, я вспомнил, что где-то видел фотографию этого старика. Ростом он, должно быть, около метра шестидесяти пяти. Волосы совершенно белые, лысеющая макушка. Очки – похоже, для дальнозоркости. Щеки впалые, переносица высокая; стройный, очень хорошая осанка. Всегда четкие движения. К тому же он ничего из себя не строил, поэтому у меня сложилось о нем очень хорошее впечатление. Редко встречаешь таких людей. Обычно в характере японцев есть что-то похожее на Инубо.
– Своих старых друзей я готов оставить ночевать, но я ничего не могу предложить другим. У меня и постельных принадлежностей недостаточно, и предложить могу только летнюю комнату, хотя сейчас холодно. Большинство комнат пустует, поваров мало, поэтому некому приготовить приличную еду. Мне надо еще за полем ухаживать. А вам только позволь остаться на ночь, потом от жалоб не отвертишься.
Инубо продолжал ворчать в том же духе, но названные им причины показались мне недостаточно вескими, чтобы нам наотрез отказать, поэтому его речь меня не убедила. Если бы нас оставили на ночь, мы бы никогда не стали жаловаться, как бы холодно к нам ни отнеслись. Нас не нужно было кормить; в крайнем случае, мы могли бы обойтись и без постели, что все равно было бы лучше, чем спать на земле. Я не мог избавиться от впечатления, что у Инубо была какая-то другая причина отказать нам. Но сейчас было не время выяснять такие вещи. Погиб человек.
– А кто эта женщина, которую убили? – быстро спросил я.
– Ее зовут Сатико Хисикава, она была артистка, играла на кото. Она всю свою жизнь была близка с моими предшественниками.
– Предыдущий хозяин, Хидэити Инубо, был в наших краях известным специалистом по кото, – объяснил мне Сакаидэ, – поэтому в этом доме много необычных кото, от традиционных до редких, сделанных из различных пород дерева. Название «Рюгатэй» тоже связано с культурой игры на кото. Не знаю, в курсе вы или нет, но деку кото принято уподоблять дракону, и у каждой ее части есть свое соответствующее название. Госпожа Хисикава была ученицей знаменитой в этих местах мастерицы игры на кото по имени Онодэра, и у нее это отлично получалось.
Сакаидэ продолжил рассказ:
– При прежнем хозяине здесь часто устраивали концерты, приглашали исполнителей на кото из Осаки и Кюсю. Тогда я и познакомился с госпожой Хисикавой. Ей здесь очень нравилось, она часто приезжала. И в этот раз она тоже приехала немного подлечиться.
У Инубо на глаза навернулись слезы. Увидев их, я подумал, что, возможно, он и не такой уж плохой человек.
– Почему подлечиться? Она чем-то болела? – спросил я Инубо.
– Нет, это артистическое. Видимо, был небольшой нервный срыв, и врач порекомендовал ей отдохнуть. Прежний хозяин очень ее любил; может быть, это его дух позвал ее… – сказал Инубо самым будничным тоном, – а может, и не он…
– А если не прежний хозяин… – вмешалась молчавшая до сих пор Кайо, как будто не могла больше сдерживаться.
Однако Инубо больше не отвечал.
– Почему она умерла? – спросила Кайо слегка раздраженно.
Да, я тоже хотел об этом узнать.
– У нее были какие-то проблемы? Что-нибудь с сердцем?
Я удивился вопросу, но потом сообразил, что Кайо не видела трупа.
– Нет, я ни о чем таком не слышал. Она была совершенно здорова и до последнего момента чувствовала себя хорошо. Когда они разговаривали с дочерью, часто шумели, – сказал Инубо.
– Господин Исиока, отчего она умерла? – спросила меня Кайо.
Я рассказал ей то, что видел. Однако, как ни посмотри, это очень странно… В запертой комнате…
– Я не мог ошибиться. У нее в середине лба была дыра размером с монету в десять иен.
– Прекратите, прекратите говорить об этом! – прервал меня Инубо резким командным тоном.
Меня это немного смутило. Будь он хоть сто раз хозяином особняка, никто не давал ему права командовать гостями. Речь идет об убийстве. Я не какие-то сплетни повторяю. Чтобы успокоить душу умершей, необходимо выяснить причину. Кроме того, мне снова придется сказать об этом полиции. Это не безответственная игра в детектива. Поэтому я продолжил, не беспокоясь о деталях:
– Я совершенно уверен, что ее застрелили.
Тут внезапно раздался крик, который меня напугал. Я попытался понять, что произошло. Оказалось, кричал Инубо. До меня не сразу это дошло, потому что голос его звучал совершенно как женский.
– В чем дело? – спросил я Инубо с ощущением, будто смотрю продолжение кошмарного сна. Он закрыл лицо руками, как ребенок. В этом положении он соскользнул с кресла и упал на дорогой с виду ковер. Затем с грохотом стукнулся лбом о стоявший перед ним стол, его мясистые плечи задрожали, и он зарыдал, как маленькая девочка. Я был ошеломлен.
В этот момент раздвижная дверь открылась, и в комнату вошел крупный мужчина, которого я видел раньше, когда тушили огонь. Он держал в обеих руках поднос с пиалами для чая. Позже оказалось, что его фамилия – Мория. Позади него шел Фудзивара. Он нес поднос со сладостями. У Фудзивары было красивое лицо, как у актера театра кабуки.
Попросив разрешения войти, они заметили, что происходит с хозяином.
– Ой, что случилось?! – закричал Мория. Он спешно поставил поднос с пиалами на стол и, присев рядом с хозяином, стал интенсивно растирать его спину.
– У вас что-то болит? Вызвать врача?
– Нет, не надо, – буркнул в ответ Инубо и убрал руки от лица.
Его бледные щеки были мокры от слез.
– Эй, Мория, ты запирал окна в комнате, где умерла госпожа Хисикава? – спросил Инубо, подняв заплаканное лицо.
– Запирал, – твердо ответил здоровяк с глубоким поклоном, – госпожа Хисикава сказала мне, что хочет перед сном немного поиграть на кото, я зашел в комнату на третьем этаже и все проверил. Там было открыто только одно окно, и я запер его. Так что все окна были заперты.
– Как же это страшно, как страшно!
Инубо, не стесняясь слуги, издал еще один вопль, закрыл лицо обеими руками и громко зарыдал.
– Так что случилось? – не понимая, в чем дело, я снова задал тот же вопрос, на этот раз крупному мужчине по фамилии Мория. Но он, похоже, тоже не зная причины, взглянул мне в лицо, а затем уставился в пространство, качая головой.
– В чем же дело? – в свою очередь спросил он нас.
– Госпожа Хисикава, – сказал Сакаидэ, – ей выстрелили в лоб и убили.
Когда Мория услышал это, его лицо исказилось. Глаза, и так большие, раскрылись до предела и чуть не выпали из орбит, кровь моментально отлила от лица. Нижняя губа отвисла, обнажив кончик языка и передние зубы, слегка потемневшие от табачной смолы. Я боялся, что из-за всего этого заплачет даже он.
При этом он не произносил ни слова, и в комнате воцарилась напряженная тишина.
Я и сам сохранял молчание. У меня появилась своя причина не говорить. Надо было о многом подумать. Я видел и пожар на третьем этаже, видел эту комнату и когда пламя сбили, и в ней только слегка тлело. В комнате были очень большие окна. С внешним миром ее связывала единственная дверь, ведущая на лестничную площадку с раковиной.
Слуга теперь подтвердил, что перед происшествием все стеклянные окна были заперты. Я почему-то думал, что их заперли после него. Потому что иначе ничего невозможно было объяснить. Ведь замки на окнах были неудобные, винтовые. Чтобы их запереть, нужно много времени. И дверь с лестницы, единственная дверь в этой комнате, тоже была заперта. Тогда как вообще можно было застрелить Сатико Хисикаву внутри комнаты? Я снова и снова думал об этом.
Может быть, госпожа Хисикава сама отперла замок? Картина происшествия оставалась неясной. Если кто-то сумел ее застрелить, то кто запер дверь?
И был еще один вопрос. С чего они все напуганы, как маленькие девочки? Оставалось думать, что они одновременно сошли с ума.
– Это правда? – спросил Мория, прервав мои мысли.
– Правда, я сам видел. Если не веришь, поднимись на третий этаж, посмотри на лицо госпожи Хисикавы, она лежит там на постели, – сказал Сакаидэ.
– Как это может быть! Точный выстрел! Так не бывает! – пробормотал в ответ Мория.
– Вот здесь такая большая дыра, и внутри видно пулю.
Я удивился, когда Сакаидэ это сказал. Я не знал, что он проверил все до мелочей. Мне стало интересно, кто этот старик.
Когда я увидел владельца «Рюгатэя» в таком состоянии, я понял, что несколько высокомерное поведение этого человека до сих пор было всего лишь бравадой. На самом деле он крайне неуверенный в себе человек.
– Что значит «точное попадание»? – тихо спросила Кайо. Однако никто ей не ответил. Даже на самый невнимательный взгляд за всем этим таился какой-то глубокий смысл.
Все еще стояла тишина, и я решил задать еще один вопрос:
– Ведь в той комнате на третьем этаже все окна и двери были заперты? Дверь тоже была заперта на замок.
Тишину никто не нарушил. Инубо наконец вяло приподнялся и снова сел на свое место. Мория и Фудзивара наконец расставили пиалы перед всеми присутствовавшими.
– Пожалуйста, – сказал Фудзивара, подавая мне пиалу и ёкан[389] на блюдечке.
Как раз в этот момент я взглянул на Кайо.
– Я не люблю ёкан, – сказала она.
– Что, правда? – спросил я.
Мория и Фудзивара собирались сразу уйти, но я задержал их:
– Подождите. Пожалуйста, скажите мне вот что. Та комната на третьем этаже была заперта. Вы в этом уверены?
– Да, это верно, – ответил мне Мория, не двигаясь с места.
– Комната была закрыта, не так ли?
Когда я спросил еще раз, Мория и Фудзивара молча кивнули.
– Все именно так, и вы это видели. Больше мы тоже ничего не знаем.
– Тогда откуда же застрелили госпожу Хисикава?
– Нельзя, нельзя, не надо говорить этого! – Кадзуо Инубо вытер слезы тыльной стороной ладони и снова заговорил слегка высокомерным увещевающим тоном: – Мы, любители, не должны делать такие вещи без разрешения.
– Тогда что нам делать? Оставить все полицейским, раз они скоро приедут? – спросил я.
– Наверное, да, – Инубо глубоко кивнул.
– Но если мы сами не поймем ситуацию, то и полиции не сможем объяснить, что произошло, – сказал я.
На эти слова Инубо быстро замахал руками перед лицом:
– Нельзя, нельзя, не надо так говорить! Мы можем тут навредить. Дилетанты не должны вмешиваться.
Я не мог его понять. Его позиция была – не в свое дело не суйся, чтобы не было беды. Однако же погиб человек. И даже если никуда не соваться, беда уже произошла. С ним невозможно было согласиться, и я намеревался продолжить. В этот момент раздвижная дверь, через которую только что вошли Мория и Фудзивара, распахнулась, и в проеме появилось лицо девушки в розовом кардигане поверх белой пижамы. На ее загорелом лице сияла белозубая улыбка, а черты его были так красивы, что я на мгновение опешил. Эта экзотическая красота выглядела немного неожиданно в здешней сельской местности.
– Что-то случилось? – спросила она немного взволнованно.
По тому, как она произнесла это, я понял, что, несмотря на взрослое лицо, она еще очень молода.
– Ничего, ничего; зачем ты встала – дети сейчас должны спать, – поднял на нее голос Инубо. Судя по всему, девушка была его дочерью. Я никак не ожидал, что у Инубо может быть такая красивая дочь.
Тем не менее дочь не ушла и с любопытством оглядела всех собравшихся в гостиной. Я не мог отвести от нее глаз ни на мгновение. Я размышлял, почему ее молодое лицо выглядело таким взрослым. И я понял. Это было из-за ее темного взгляда. Ей было весело, и глаза ее определенно улыбались, но в глазах было что-то темное. Из-за этого она выглядела очень взрослой. Возможно, из-за этой темноты ее взгляд был блестящим и твердым, как алмаз.
Ее улыбающиеся глаза на мгновение остановились на моем лице, и наши взгляды встретились. Я был сбит с толку. У нее было худощавое тело, она, вероятно, еще училась в старшей школе, но лицо ее выглядело взрослым. Под стать темным глазам, вокруг глаз ее лежали тени, как будто нарисованные. Мне стало интересно, родилась ли она такой. На ее лице появилась улыбка, совершенно детская. Потом она кивнула. Меня тронула неуверенность этого жеста. Я поспешно кивнул в ответ. Она быстро сделала шаг назад, и раздвижная дверь медленно закрылась.
– Эй, Сатоми! – громко крикнул Инубо.
– Что еще? – ее лицо появилось снова.
– Мне холодно, принеси мне кардиган или еще что-нибудь… Нет, ладно, я сам схожу.
Инубо встал. Лицо дочери Сатоми исчезло, за ним исчезло круглое тело ее отца, и раздвижная дверь захлопнулась. Увидев это, Мория и Фудзивара, коротко кивнув нам, последовали за ними. В гостиной остались только я, Кайо и Сакаидэ.
Честно говоря, я был весьма шокирован. Что же это за место такое? У девушки в кимоно, которую убили в стеклянной комнате на третьем этаже, тоже была белая кожа, и она тоже была красива, как японская кукла. А еще у женщины с ребенком, появившейся перед нами из темноты, было очень правильное лицо, не как у японцев. Если дальше размышлять об этом, надо отметить, что даже у девочки, которая только что заходила в гостиную, были экзотические черты лица, заставлявшие предполагать, что она вообще не японка. Почему здесь так много красивых женщин?
– Эта девочка учится в старшей школе? – спросил я.
– Да, старшеклассница, – ответил Сакаидэ.
Я видел здесь так много красивых женщин, что мои мысли спутались и думать логически не получалось. Я не помнил, о чем думал минуту назад.
– Господин Исиока!
– Да-да.
Услышав свое имя, я наконец пришел в себя.
– Девушку на третьем этаже застрелили в запертой комнате, да?
Оглянувшись, я увидел, что Кайо пристально смотрит мне в лицо.
– Получается, что так. Господин Сакаидэ, так ведь?
– Да, я тоже так думаю.
– Мне это не нравится… – сказала Кайо.
Я посмотрел на нее и наконец понял, что она тоже была потрясена и вся дрожала.
– Мне это не нравится, господин Исиока. Значит, это убийство в запертой комнате?
– Да, похоже на то.
– Вы понимаете, что произошло?
– Видишь ли… – Я задумался.
– Господин Исиока, вероятно, специалист по детективам? Вы, наверное, знаете множество вариантов убийства в запертой комнате? – спросила Кайо с отчаянным выражением лица.
– Нет, меня хоть и называют экспертом, я всего лишь писатель, а не исследователь убийств. Я не так уж много знаю. И многое уже забыл.
– Пожалуйста, не говорите таких вещей. Вы больше всех знаете об убийствах в запертой комнате.
– Да, но мне интересно, действительно ли это было подобное убийство.
Кайо чуть не заплакала.
– Я спрашиваю, потому что мне страшно. Пожалуйста, раскройте эту тайну побыстрее, – сказала она, начиная сердиться.
Кайо до боли сжала мое плечо. Под ее напором я отчаянно пытался собраться с мыслями. Почему в такую рань, измотанный морально и физически, я должен отвечать на эти требования? Мне хотелось бы сначала отдохнуть, а потом уж разбираться в деле.
– Убийство в закрытом помещении… ну… ну, замочная скважина – это можно сделать через замочную скважину, – мой голос внезапно окреп.
Мне показалось, что в голову пришла хорошая мысль.
– Замочная скважина? – спросил Кайо.
– Что вы имеете в виду? – спросил Сакаидэ с легким поклоном.
– Так вот, патрон вставляют в замочную скважину в двери запертой комнаты. Если это мелкий калибр, то при подходящих размерах скважины он пристроится хорошо. Затем, чтобы привлечь внимание человека внутри комнаты, в щель под дверью наполовину просовывают конверт или фотографию. Приготовив все это, преступник терпеливо ждет снаружи. Предположим, в комнате находится Сатико. Она замечает, что из-под двери что-то торчит, и наклоняется, чтобы поднять это. Тем временем преступник смотрит на конверт у своих ног. В момент, когда этот конверт начинает двигаться, он ударяет молотком по капсюлю. Пуля выстреливает и попадает в голову Сатико…
– Интересно, – сказал Сакаидэ. – Каких только способов не придумают!
Лицо смотревшей на меня Кайо просветлело.
Я почувствовал некоторую гордость.
– Но это не подходит, – быстро продолжил Сакаидэ.
– Не подходит? – спросил я.
– Да, не подходит. Потому что в этой двери нет замочной скважины.
– Правда? Нет скважины?
– Эта дверь запирается только изнутри; обычного двустороннего замка в ней нет.
– О, вот как!
Я был разочарован. Но пусть будет так. Дверь с замочной скважиной установлена только в прихожей, для входа с улицы.
– Кроме того, в наши дни почти нет замков, в которых между внешней и внутренней сторонами двери проходит сплошное отверстие. Таких очень мало. Их нет в продаже. По крайней мере, я никогда не видел. А мы торгуем самыми разными, – сказал Сакаидэ.
Он совершенно меня убедил. К тому же трюк, о котором я рассказал, – самый простой, для начинающих. Да еще и довольно старый.
– Вы говорили, господин Сакаидэ, у вас магазин промтоваров?
– Это верно.
Лицо Кайо, слушавшей эту беседу, внезапно снова потемнело.
– И если это было так, как вы говорите, то Сатико, скорее всего, попали бы сюда, в макушку.
– Да, это верно, ранение было не на макушке, а спереди, почти в центре лба.
Я сам это хорошо видел.
– Да, рана была прямо вот здесь, на лбу. Кроме того, я ведь все видел. Как это произошло.
– Как это произошло?
Я был потрясен. Что он имеет в виду? Он видел убийство? Почему он не сказал об этом раньше? Ведь это же так важно!
– Вы говорите, что все видели. Вы имеете в виду, видели сам момент убийства?
– Верно.
– В самом деле?!
Я разозлился. Насколько мне известно, ничего подобного никогда не было ни в одном деле об убийстве в запертой комнате. Это что-то неслыханное.
– Да, это было просто совпадение. Я услышал звук кото и просто вышел из своей комнаты в коридор. Оттуда была видна та комната на третьем этаже. Она ведь почти целиком застеклена, как оранжерея, и освещена так сильно, что внутри видно почти все. Единственное, чего я не мог видеть, это пространства где-то в метре от пола, потому что окна не доходят до самого низа. Но потом я и это увидел. Я как будто смотрел концерт.
Я инстинктивно наклонился вперед. Мне хотелось не упустить ни одного слова.
– Вы все время смотрели из коридора перед своей комнатой?
– Да.
– С какого примерно расстояния?
– Ну… там, наверное, метров тридцать будет.
– С тридцати метров, наверное, трудно рассмотреть лицо госпожи Хисикавы.
– Да, я не мог его видеть.
– Тогда, будем честны, вы могли и не разобрать, она там или кто-то другой.
На это Сакаидэ рассмеялся.
– Ну что вы, как я мог не понять? По фигуре я вполне в состоянии узнать госпожу Хисикаву.
– Простите, господин Сакаидэ, у вас хорошее зрение?
– Ну, я всегда гордился своим зрением. С самого детства я мог рассмотреть все что угодно на большом расстоянии. Сейчас у меня дальнозоркость, плохо вижу вблизи. А вдаль вижу все так же.
– Ну да, ведь вы летали на истребителе.
– Ха-ха, верно. Чтобы, летая на истребителе, уничтожать много врагов, глаза важнее, чем навыки пилотирования. Я не раз участвовал в воздушных боях.
– Приношу свои извинения. Итак, что дальше?
– Она играла на кото, должно быть, не больше пяти минут, а затем внезапно упала. Я некоторое время смотрел, пытаясь понять, что произошло, но она так и не попыталась подняться, а в это время внизу, под окном, я увидел мерцающее пламя. Поэтому я срочно бросился туда.
– Получается, что госпожу Хисикаву застрелили, когда она играла на кото?! – я не мог удержаться от крика.
Это означало, что в данном случае не было никаких трюков с привлечением внимания жертвы. И это не могло быть самоубийством. Я не мог и представить, что дело обернется таким образом.
– Именно так, – сказал Сакаидэ с подозрительным выражением лица. Он как бы хотел сказать: «С какой стати ты так удивился? Разве это не очевидно?» Что ж, возможно, с точки зрения Сакаидэ все ясно, но для автора детективных романов это серьезная проблема. Так откуда взялась пуля? Нет ни оружия, ни стрелка.
– Значит, госпожа Хисикава даже не вставала?
– Что вы имеете в виду – «даже не вставала»?
– Чтобы играть на кото, человек должен сидеть перед инструментом. Значит, до того, как в нее выстрелили и она упала, она не вставала на ноги?
– Нет. Кстати, в соседней комнате с лестницей и раковиной, о которой вы только что упомянули, есть маленькое окошко и дверь, которую мы выломали. В стену над дверью вставлено стекло, через которое свет из комнаты, в которой находилась г-жа Хисикава, попадает в комнату с лестницей. Поэтому, если бы в той комнате кто-то был, я бы его увидел. Конечно, только при условии, что этот человек стоял в полный рост, а не сидел все время на четвереньках.
– Так что же происходило в соседней комнате?
– Там никого не было. В ней не было никаких признаков присутствия человека.
– Черт возьми… Ведь ей стреляли не в затылок, верно? В какую сторону она смотрела, когда играла на кото?
– Она сидела ко мне спиной. Но не прямо спиной, а левой стороной, так, что была видна задняя левая часть головы. С места, откуда я смотрел, была видна левая часть ее затылка. То есть она смотрела немного влево.
– И тут ей выстрелили в лоб. Что было перед ней в таком положении?
– Мне кажется, камин.
– Так, наверное, камин и еще окно… но оно было заперто. Причем стекло не разбито… Никаких следов, которые оставила бы пуля. А что с внешней стороны окна, с другой стороны, противоположной той, откуда вы смотрели?
Сказав это, я понял, что вопрос глупый. Это направление, откуда мы только недавно пришли. Как раз с той стороны мы поднялись по склону. А Сатико Хисикава смотрела на меня сверху, прижимая руки к стеклу. Там была только деревня Каисигэ и река.
– Там ничего нет, – сказал Сакаидэ без выражения.
– А чем топили камин?
– Никаких дров, только газ.
– Газ?
– Да. Раньше топили дровами, но поскольку это опасно, перешли на газ.
– Я этого не знал.
– Это так. Так что, если захочется что-то сжечь, это можно сделать. Но рядом с горелкой есть имитация дров из металла.
– Понятно. В этой комнате был дощатый пол.
– Да. Раньше там собиралось много учеников, которые осваивали кото. Поэтому пол ничем не застелен. Сатико, чтобы играть на кото, тоже подстилала себе подушку и сидела на ней.
– А почему там нет штор?
– Наверное, чтобы из коридора было видно, как занимаются девочки.
– Хм, вернемся к камину. Из-за чего начался пожар? Не думаю, что его причиной могла стать газовая горелка.
– Я думаю, что, когда в госпожу Сатико выстрелили, она упала и, наверное, толкнула ногой кото. Его край попал в камин и загорелся.
– А, это вполне вероятно…
– Когда я заглянул в комнату, кото горело сильнее всего, и одним краем оно лежало в камине.
– Понятно, вот оно что. Наверняка так и было. Только…
Я опять замолчал.
– Только все же кто и каким образом застрелил госпожу Сатико, если перед ней не было ничего, кроме камина?
Я скрестил руки на груди и вздохнул.
– Нет, там есть еще кое-что, – сказал Сакаидэ.
– Что же это?
– Картина, – засмеялся Сакаидэ.
Той ночью пожилой полицейский по имени Ясутаро Мори все-таки прибыл из деревенского полицейского участка, но мне показалось, что проведенный им опрос не очень способствовал прояснению картины дела. Я предполагал, что он станет допрашивать всех по очереди в отдельной комнате, но он ограничился тем, что собрал всех бодрствовавших в гостиной для общей беседы. Казалось, он даже не думал о том, чтобы попытаться раскрыть дело самому.
К сожалению, ни Сатоми, ни мать с ребенком не присутствовали. В гостиной собрались лишь участники тушения пожара. Кроме них была только одна женщина в белом халате поверх ночной рубашки – по всей видимости, жена Кадзуо. На ней не было никакой косметики, только крем блестел на лице. Супруги выглядели расстроенными, и Кадзуо не представил мне свою жену.
– Итак, жертва – Сатико Хисикава. Кто она?
Он отложил ручку, которой делал заметки, надел на нос очки и оглядел всех присутствовавших по очереди.
– Она из Киото. Играла на кото музыку сокёку в стиле Икута, – ответил мрачным голосом хозяин.
– Сокёку… сокёку… что это?
– Это музыка для кото. Я мало что знаю об этом, но специалисты, знатоки кото, не говорят, как мы все, «музыка для кото». Они называют ее «сокёку».
– А, понятно. Значит, сокёку. И как долго она здесь жила?
– Полагаю, прошло уже около месяца. Точно: она, помнится, приехала сюда двадцать шестого февраля. Значит, прошел месяц и четыре дня.
– Так, двадцать шестого февраля, – сказал пожилой полицейский, потирая сонные глаза и продолжая водить ручкой в блокноте.
– А раньше она здесь бывала? Почему она сюда приехала? Она ваша знакомая?
– Бывший хозяин заботился о ней, и она часто здесь бывала.
– Сколько ей лет?
– Двадцать пять или двадцать шесть, наверное.
Неужели ей действительно столько, подумал я про себя. На вид она казалась моложе.
– Она всегда была одна?
– Да, жила здесь одна.
– Бесплатно или платила за жилье? – спросил полицейский, хотя это, похоже, не имело большого отношения к делу.
– Прошлый хозяин велел нам не брать с нее денег, но мы решили брать плату у ее родителей, – ответила жена Инубо. По ее лицу было видно, что она шокирована происшедшим сильнее мужа.
– Так что, она приезжала сюда поправить здоровье?
– Это она сама так говорила, – сказал Кадзуо Инубо.
– А что с ней было? – спросил полицейский и снова поднял глаза.
– Нет, ничего такого заметно не было. И с дочерью она всегда нормально разговаривала, – сказал хозяин.
– Так от чего же она приезжала подлечиться?
– Я толком не знаю, но она вроде говорила про нервное истощение, – сказал он, и жена подтвердила его слова кивком.
– Так, а она не говорила, что кто-то пытается ее убить или преследует?
– Я никогда такого не слышала, – сказала жена хозяина.
– И не выглядела испуганной?
– Вовсе нет. Была веселой, – сказал муж, а жена поддержала его кивком.
– У нее были враги?
Хозяин скрестил руки на груди и задумался.
– Нет, я не думаю.
– А знакомые были в этой деревне?
– Никого. Наверное, только мы.
– Если так, получается, что она никого не знала, а на нее ни с того ни с сего почему-то напали. И убили, – сказал полицейский, и все неуверенно закивали.
– Так почему же все-таки?
Полицейский остановился и вопрошающе оглядел всех вокруг. Его глаза заморгали. Он с трудом боролся со сном.
– У кого-нибудь в этом доме есть пистолет или ружье?
– Да откуда же! У меня никакого оружия нет, – сказал хозяин.
– Может, у кто-нибудь в деревне? – спросил полицейский.
– Уверен, что ни у кого нет, – ответил хозяин.
Некоторое время царило молчание.
– Получается, это проклятие, – проворчал Мория.
– Не говори глупостей, – буркнул хозяин.
– В чем состоит проклятие? – спросил полицейский. Но никто ему сразу не ответил.
– Надо бы спросить господина Адати из храма Хосэндзи или Футагояму из Сякунайкё, – сказал Мория через некоторое время.
– Ну и что ты хочешь услышать в Хосэндзи?
– Думаю, они скажут, что это, вероятно, проклятие Муцуо, – сказал Мория.
– Болтаешь всякую чушь, – сказал хозяин, и пожилой полицейский фыркнул.
– В любом случае завтра приедут детективы из полиции префектуры, так что сейчас просто ложитесь спать и завтра никуда не уходите, – сказал офицер, захлопнув блокнот. Миролюбивый допрос завершился. Он даже не спросил нас, кто мы такие. Ему просто очень хотелось спать, и он мечтал поскорее вернуться домой.
Я думал воспользоваться этим допросом, чтобы узнать имена всех гостей, остановившихся в «Рюгатэе», всех домочадцев и слуг в гостинице, поэтому специально приготовил блокнот и стал ждать, но ничего из этого не получилось. Значит, нужно ждать завтрашнего дня.
Указание никуда не ходить в ожидании начала расследования полицейскими из префектуры явно относилось и к нам с Кайо, поэтому мы должны были остаться в этом особняке. Не только я отметил это про себя, но и наш хозяин Инубо, должно быть, тоже так его понял. Он жестом подозвал Морию и указал на нас двоих.
– Комнаты «Ураита-но-ма» и «Макиэ-но-ма» сейчас свободны. Там наверняка найдется какая-нибудь постель, так что я позволю им там переночевать.
Нам было ясно, что говорил он это с таким выражением, как будто у него не было другого выбора. Так благодаря пожару и Сатико Хисикаве у нас появилась возможность устроиться сегодня на ночлег.
Мы взяли наши дорожные сумки и в сопровождении Мории вышли в коридор, застеленный бамбуковыми циновками. Оттуда нам было видно, как офицер Мори медленно забрался на прочный черный велосипед, оставленный у угла здания, и покатил спать. Откуда-то послышалось утиное кряканье.
Чтобы войти в здание, где были комнаты для гостей, нам пришлось подняться по трем каменным ступенькам с переходной площадки. Подняв глаза, я увидел старую табличку с надписью «Рютэйкан», освещенную светом голой лампочки. Перед лицом висела тонкая паутина.
Оглянувшись, я увидел, что рядом с выходом из здания, в котором мы только что были, висела небольшая табличка с вертикальной надписью «Рюбикан». Трехэтажное деревянное здание, где находилась комната со стеклянными стенами, называлось «Рюбикан», а длинное здание, куда мы направлялись, называлось «Рютэйкан».
По указанию Мории мы переобулись в тапочки, стоявшие в шкафу для обуви, и почувствовали, что в коридоре холодно. Без тапочек ноги бы замерзли.
Сделав несколько шагов по коридору, я стал его разглядывать. Пол и стены были из старого дерева, на темном потолке толстые черные балки и панели между ними освещались желтоватым светом висящих в ряд голых лампочек. Однако, вероятно, из-за того, что была уже поздняя ночь, включена была только треть из них. То есть после включенной лампочки две были выключены, потом снова шла включенная, потом опять две не горели, и так далее. От старого дерева под их лучами исходил запах пыли и постоянной сырости.
Мория быстро пошел по коридору впереди нас. Он предложил взять наш багаж, но я отказался, поскольку было бы неправильно отдавать ему вещи, ведь он уже не был служащим гостиницы. Хотя, честно говоря, в глубине души мне хотелось, чтобы он помог. Мы устали от недосыпа, долгого путешествия, а также из-за волнения в связи с убийством и пожаром. Ведь уже поздняя ночь, страшно хочется спать, кружится голова. Казалось, что руки вот-вот вывихнутся под весом багажа, ноги одеревенели, и так хотелось спать, что я был готов упасть в коридоре.
Однако, несмотря на мое физическое состояние, необычное устройство «Рютэйкана» заставило меня проснуться. Если раньше я забывал о голоде из-за стресса, усталости и сонливости, то сейчас я забыл о своей усталости и сонливости из-за самого здания.
Коридор был узкий, как упоминалось выше, с дощатым полом, который содержался в хорошем состоянии и блестел, хотя гостиница и не работала. Возможно, причина этого заключалась в том, что его много лет тщательно полировали до ее закрытия. Даже сейчас его было достаточно натереть пару раз, чтобы вернуть былой блеск. Ступать по нему нужно было осторожно, чтобы не поскользнуться.
Но была еще одна очевидная причина ощущения, что здесь легко упасть.
Дело в том, что этот очень хорошо отполированный коридор все время шел на подъем. Это было очень странное ощущение. Я, конечно, сразу заметил, что коридор полого поднимается вверх, но сначала подумал, что он скоро выровняется. Голова мне подсказывала, что надо немного потерпеть и можно будет снова идти по ровной поверхности. Однако время шло, но мы так и не добрались до ровного места. Коридор все продолжал подниматься, сохраняя постоянный пологий наклон. Мне никогда раньше не приходилось ходить по такой наклонной поверхности внутри искусственного сооружения, особенно в зданиях в японском стиле. Это был действительно необычный опыт.
Более того, этот ведущий вверх коридор понемногу заворачивал вправо. Медленно поднимаясь по нему, мы одновременно поворачивали правее и правее. Угол его подъема, по моим ощущениям, казался постоянным, но угол поворота понемногу менялся.
Все комнаты для гостей находились по левую сторону коридора. По правую комнат не было. Мне показалось интересным, что правая часть коридора была совершенно открытой. Там не было ни стены, ни дверей. Только выстроились в ряд столбы, обдуваемые ветром. Летом такая немудреная конструкция легко продувается и позволяет сохранить прохладу, но зимой здесь, конечно, должно быть холодно. Да и в ту мартовскую ночь в коридоре было ничуть не теплее, чем снаружи.
И я совсем не уверен, что летом здесь рай. Здание одиноко стоит посреди леса в горах, поэтому на свет лампочек, висящих под потолком вдоль всего коридора, наверняка собираются все лесные насекомые, от которых нет спасения.
В общем, место, по которому мы шли, правильнее было бы назвать не коридором, а террасой. Наверное, она была предназначена для защиты от дождя. Желая найти подтверждение этой догадке, я посмотрел на пол справа от себя и увидел, что по краю его вырезано углубление. Такое же углубление шло сверху вдоль всего потолка. Видимо, в эти углубления вставляются раздвижные двери.
Без них зимой здесь наверняка невыносимо холодно. А летом досаждают насекомые. Изначально здесь было много дверей. Должно быть, их оставляли открытыми только на день. Но сейчас, когда слуг нет, а возможно, и потому, что большинство дверей сломано, двери с правой стороны сняли. Наверное, на таком склоне двери закрывались неплотно. Возможно, «Рюгатэй» закрыли как раз потому, что для ухода за ним требовалось слишком много сил.
Я подумал, что это не терраса, а коридор, потому что справа рядом в продуваемом всеми ветрами пространстве шла высокая каменная кладка. Она закрывала обзор с правой стороны, и я принял ее за черную стену коридора. Оказалось, я ошибся. И, возможно, из-за этой каменной стены воздух в коридоре был таким влажным.
По мере того, как мы продвигались по коридору, а точнее, по мере того, как поднимались по нему, эта каменная стена постепенно становилась ниже, а за ней стала видна клумба. За клумбой шел широкий, слегка волнистый газон. Таким образом, идя по коридору, мы оказались над садом.
Сад был разбит во внутреннем дворе. Даже в темноте ночи я заметил, что на его клумбах растут какие-то цветы. Сезон еще не наступил, поэтому до полного цветения было пока далеко, но все же запах сырой каменной стены сменился приятным ароматом растений. И в поле зрения была уже не стена, а широкое пространство. И вот уже в этом ночном пространстве цепочка голых лампочек, понемногу поднимаясь вверх, нарисовала плавную дугу, уходящую вправо. Ее было хорошо видно на противоположной стороне двора.
Туман становится гуще. Его тоже желтовато подсвечивали своими лучами голые лампочки. В саду, в центре клумбы, тускло светил желтый садовый фонарь.
Слабый запах старой древесины, как в антикварной лавке. И запах влажного тумана, смешавшийся с ароматом растений. Запах далекого леса. Слабо мерцающий в неповторимой атмосфере ночи свет. Из-за усталости мне казалось, что все это происходит в каком-то неизвестном эфемерном царстве на краю земли. Я боялся вот-вот потерять рассудок, и не только из-за сонливости, но и из-за какого-то неведомого искушения. И только многолетняя привычка к таким вот ощущениям заставляла меня идти дальше.
Вероятно, то же самое чувствовала и шедшая рядом Кайо. Она молчала, так же, кажется, ошеломленная тем, что нас окружало.
Комнаты, тянувшиеся по левой стороне, производили странное впечатление. По какой-то причине двери в них были тростниковые. Они были сделаны из плотно скрепленных друг с другом вертикальных стеблей тростника на деревянной раме. Летом эти двери дают ощущение прохлады, но поздней мартовской ночью глубоко в горах от одного их вида пробирал холод. Разумеется, такими были только двери, выходящие в коридор. За ними находились вторые, вполне обычные раздвижные двери. Возможно, изначально летние и зимние двери меняли в зависимости от сезона, но сейчас, когда гостиница закрыта, в комнатах так и остались летние.
Думаю, даже замена тростниковых дверей на деревянные вряд ли могла дать достаточно тепла. Ведь над входом в каждую комнату между потолком и дверью была установлена рамма[390] с резным изображением дракона. Я не знаю, как правильно называются способы обработки дерева, но так или иначе, когда в сплошной доске вырезают изображение дракона, в ней возникают сквозные отверстия. Благодаря этим отверстиям во всех комнатах «Рютэйкана» хорошая вентиляция. Раммы тянутся во всю ширину комнат, поэтому пространство у потолка с левой стороны коридора представляет собой сплошной резной пояс. Благодаря этому нет необходимости специально проветривать комнаты, так что летом, наверное, это полезное устройство. А вот в остальные времена года…
У входа в каждую комнату рядом с тростниковой дверью висели таблички с их названиями; например «Огирэ-но-ма», или «Касиваба-но-ма», или «Ункаку-но-ма»[391]. Для меня, человека, в этих вещах не очень сведущего, было загадкой, почему у комнат такие странные названия. Я слишком устал, чтобы об этом спрашивать, а шедший впереди Мория тоже молчал и торопился, не пытаясь ничего объяснить.
Однако благодаря этим тростниковым дверям комнаты по левой стороне коридора смотрелись еще более экзотично. В некоторых комнатах за тростниковой завесой тускло светились, кажется, бумажные фонарики. Это напомнило мне то ли выставку мрачных кукол из хризантем, которую я видел в детстве, то ли декорации из «Бантёсара ясики» или «Ёцуя Кайдан»[392], построенные внутри дома с привидениями в парке развлечений, и чувствовал я себя так, будто опасливо иду по такому дому. После каждых четырех-пяти комнат был туалет.
В конце концов мы дошли до комнаты с табличкой с надписью «Ураита-но-ма». Поскольку она предназначалась Кайо, я наконец освободился от ее багажа, который так долго таскал. Кайо взяла свою сумку и быстро посмотрела на меня с умоляющим выражением лица, а потом смиренно кивнула, отодвинула тростниковую дверь в сторону и скрылась внутри. Лампы в этой комнате не горели.
Я сам немного волновался, оставляя Кайо одну в такой мрачной комнате. Но другого пути не было.
– Футон[393] возьмете в шкафу. Туалет через несколько комнат от вас! – крикнул ей вдогонку Мория.
– Хорошо, – последовал неуверенный ответ Кайо.
– Отдыхайте, – сказал Мория.
Дальше была моя очередь. На табличке по соседству было написано: «Макиэ-но-ма». Мория мрачным голосом сказал, что мы пришли, и мне ничего не оставалось, как войти внутрь. Из-за наклона коридора левая сторона порога при входе была немного выше. Поднявшись на приступку, я вошел в небольшую комнату.
В нее, конечно, тоже вела тростниковая дверь. Как и в других комнатах, над входом во всю ширину двери была рамма с резным драконом. Сразу возле входа стоял бумажный фонарь, но он не горел.
Я подумал, что тростниковая дверь не защитит мое личное пространство, но комната в два татами, в которой я оказался сначала, являлась лишь передней, а чтобы пройти дальше, нужно было сдвинуть в сторону вполне обычную раздвижную дверь. За ней была комната в четыре татами. И если закрыть дверь в разделяющей обе комнаты стене, то из коридора тебя никто не увидит. Только воздух мог проникнуть снаружи через резную вставку наверху.
Мория не пошел за мной внутрь. Он ступил одной ногой в первую комнату, указал на находившийся там стенной шкаф и сказал, что подушки для сидения там. А в шкафу дальней комнаты лежат футоны для сна. Объяснив это в нескольких словах, он ушел.
Тростниковая дверь выглядела крайне ненадежной, но, оглядевшись, я увидел лежащую рядом черную палку, которой дверь можно было подпереть. Конечно, это не поможет, если кто-то вздумает пнуть дверь ногой, но, по крайней мере, хоть какой-то запор.
Мало того, раздвижную дверь между первой и второй комнатами тоже можно было подпереть палкой. Возникало большое сомнение в эффективности запирания двери, сделанной из дерева и бумаги, но в любом случае самая дальняя комната имела двойную изоляцию от внешнего коридора.
За комнатой в четыре татами была комната в шесть татами и с окном. Как и сказал Мория, в ней был большой стенной шкаф, за раздвижной дверью которого я обнаружил сложенное там постельное белье. Для запирания раздвижной двери между комнатами в четыре и шесть татами палку не предусмотрели. Но, конечно, если понадобится, ее можно просто принести из соседней комнаты.
Мы пришли по наклонному коридору, но в помещениях пол был ровный. Из обстановки на все три комнаты были: низкий столик, пепельница и бумажный фонарь. Ни телевизора, ни телефона. Ни даже магнитолы. Скуповато. Может быть, это и неплохо, но несколько удивило отсутствие каких-либо отопительных устройств. И это на горе гораздо выше деревни. К тому же коридор продувается насквозь, а входная дверь из тростника. Я ожидал, что в каждой комнате будет хотя бы одна печка или котацу[394]. Зимой они хорошо помогают. Не исключено, что в других номерах они были.
В комнате стоял слегка затхлый запах, какой бывает в долгое время пустовавших помещениях. Запах плесени? Его вовсе нельзя было назвать неприятным. Возможно, этот запах наполнил мне ощущения при возвращении в Иокогаму после долгих странствий. Сейчас, получив комнату, я почувствовал то же самое.
Как я уже сказал, в комнате в шесть татами было окно – с матовым стеклом. Я нашел его чрезвычайно старомодным. Запор окна, частично проржавевший, оказался завернут очень туго. Чтобы открыть его, мне пришлось приложить все свои силы. Когда я наконец отпер замок и открыл это неудобное окно, я обнаружил, что за ним нет ставен от дождя, зато укреплен элегантный желоб для стока воды, сделанный из расщепленного вдоль ствола бамбука. По нему тихо текла чистая вода.
Я поднял глаза. Далеко внизу расстилались сады и поля Каисигэ. Из-за белого тумана и ночной темноты я видел не все, только речку и рисовые поля за рядами черных деревьев на переднем плане да смутно проглядывающие между ними крестьянские дома с соломенными крышами. Мне не терпелось увидеть все это завтра утром после восхода солнца.
Я быстро закрыл окно и затянул винт замка. Вытащил из стенного шкафа холодный плоский футон. От него шел немного затхлый запах, но сверху лежали сложенные чистые простыни.
Постелив постель, открыл дорожную сумку, вытащил оттуда и надел тренировочный костюм, который обычно беру с собой в дорогу. Потом я снова вышел в коридор, направляясь в ванную. Было холодно. Поднявшись немного по наклонному коридору в поисках туалета, я сразу же нашел его за соседней с моей комнатой, которая называлась «Бэкко-но-ма».
Туалет был не особенно старым или грязным, но в нем слегка пахло. Возможно, именно из-за этого мать с дочерью, которых я видел раньше, проделали долгий путь в туалет в другом здании.
Однако эта мысль лишь промелькнула в глубине моего сознания. Глаза мои готовы были сомкнуться. Хотя я только что видел труп женщины, это не прогнало мою сонливость, что, думаю, было еще и следствием некоторого моего опыта в уголовных делах.
Я быстро вернулся в свою комнату и, даже не удосужившись подпереть дверь, поспешно забрался в постель. И сразу забылся сном.
Я проснулся от звука колокола, отзывающегося во всем теле. «Что-то случилось!» – промелькнуло в мозгу. Звук был совсем близко. Мне казалось, что я лежу в своей квартире на Басядо, и когда колокол ударил снова, я вскочил с чувством, что наступает конец света. Не проснувшись еще до конца, я наконец вспомнил, где нахожусь и где спал.
Внезапно всплыло мертвое лицо Сатико с раной во лбу. Как будто по щелчку открылся ящик плохих воспоминаний, когда-то запечатанный и спрятанный подальше. Меня снова охватил сильный страх и беспокойство, так что сон сразу слетел.
При этом меня поразило, насколько хорошо работают защитные силы человеческого мозга. Если бы такие чувства накатили вчера вечером, я бы точно не смог уснуть два дня подряд, и мой организм оказался бы полностью измотан. Мозг временно заглушил страх и позволил мне немного поспать.
Благодаря этому ко мне более-менее вернулись силы. Однако долго сидеть, отбросив футон, было очень холодно. Оглядевшись вокруг, я увидел, что комната наполнена бледным светом. Наступил рассвет. Я поднял часы, которые положил возле подушки. Они показывали чуть больше шести утра. В промежутках между ударами колокола откуда-то доносился шум текущей воды. Видимо, это та, что течет по бамбуковому желобу за окном.
Снова удар колокола. Опять резонанс по всему телу. Наверное, это никогда не прекратится. Под такие звуки будет трудно заснуть. Как будто бьют прямо под подушкой. Чувствовал себя я неплохо, но все-таки лег вчера слишком поздно. На часы я вчера не смотрел, поэтому точно сказать не могу, но спал явно мало. Наверное, максимум три часа. Я накинул одеяло на голову, чтобы еще немного поспать, но тут же почувствовал сильный позыв в туалет. Поняв, что уже не засну, решил сходить в туалет и лечь снова. Встал, накинул куртку, открыл раздвижную дверь и прошел через следующие комнаты к коридору. Затем сдвинул тростниковую дверь и вышел в коридор, где надел оставленные вчера тапочки.
Воздух в коридоре был прохладный и влажный. Глядя из коридора, я обнаружил, что двор покрыл дымно-белый утренний туман. Меня так очаровала его атмосфера, что я пошел в конец коридора и некоторое время любовался видом.
Ощущение прохладного воздуха на щеках было скорее приятным. Сонливость окончательно прошла. То, что я принял за шум воды в желобе, было на самом деле звуком дождя. Легкий дождь, падавший на «Рюгатэй», одиноко стоящий в горной долине, размывал очертания окружавших его зеленых деревьев.
Чем дальше от дома, тем гуще становился туман, и высоких деревьев леса вдали не было видно за плотной белой дымкой. Туман мягко струился, и казалось, что здание находится высоко над морем облаков. Падавшие капли дождя тихо орошали двор.
В этом белом мире необычное здание «Рютэйкана», плавно изгибаясь вправо, подобно спиральной раковине, поднималось вверх по склону. Несмотря на дымку, в утреннем свете это было хорошо видно. Там, вдалеке, здание все больше скрывалось в тумане, но все же на том его краю, несмотря на морось, было ясно видно величественное сооружение, стоящее над каменной стеной.
Этот вид доставлял мне большое удовольствие. К нему добавлялись влажный утренний воздух, запах дождя и тумана, мокрых камней, сладкий аромат растений и цветов. И легкий запах старого дерева, пропитавший само здание, на террасе которого я стоял.
На свежую голову я сообразил, какова планировка «Рюгатэя». Вся эта группа зданий располагалась на склоне горы. Примерно в середине подъема на гору есть площадка, напоминающая стол, служащая внутренним двором, который окружают со всех сторон несколько зданий. Главное среди них – «Рютэйкан». Поэтому его коридор изгибается по часовой стрелке по мере подъема по склону. Таким образом, в нижнем конце коридора справа вплотную идет каменная стена. Это подпорная стена, поддерживающая двор, и в этом месте коридор расположен ниже двора.
Но дальше коридор, постепенно поднимаясь, достигает уровня двора, а еще дальше оказывается выше, позволяя любоваться его видом. В этом месте соорудили другую каменную стену, чтобы поднять «Рютэйкан» выше уровня земли. На вершине же горы стояло еще одно здание. По-видимому, это темное величественное сооружение – пагода буддийского храма.
Этот необычный архитектурный ансамбль, укрытый белой дымкой, походил на гигантского дракона, свернувшегося на склоне горы. В этот момент я понял происхождение названия «Рюгатэй»[395]. Понял, почему здание внизу называется «Рюбикан»[396], а длинное здание, в котором я стоял, – «Рютэйкан»[397]. Его уподобляют телу дракона. Тогда наверняка здание на самой верхней точке, напоминающее буддийскую пагоду, называется «Рюдзукан»[398].
Еще один громкий удар колокола. Он заставил меня поторопиться найти, где же находится этот колокол. Я перевел взгляд в направлении, откуда шел звук, и заметил, что еще выше здания, которое я мысленно назвал «Рюдзукан», располагался буддийский храм. В солнечный день его должно быть хорошо видно, но в сегодняшней дымке это можно было только предполагать. Однако над пагодой очень смутно виднелось здание, напоминающее звонницу. И прямо сейчас крепкий мужчина раскачивал там подвешенное на канатах бревно, которым бьют в колокол. Хотя до звонницы было довольно далеко, из-за влажного воздуха звук распространялся так хорошо, что создавалось впечатление, будто звонят рядом со мной.
Повернувшись направо, собираясь направиться в туалет, я увидел третий этаж «Рюбикана», который горел прошлой ночью. От всего трехэтажного здания мне был виден только верхний этаж. Казалось, что он совсем рядом. Сакаидэ, вероятно, видел пожар на третьем этаже, стоя там же, где я сейчас. Без тумана и при хорошем освещении можно было точно увидеть все, что находилось внутри стеклянной комнаты. А Сакаидэ говорил, что у него хорошее зрение.
В этот момент я увидел что-то длинное, черное, протянувшееся от верхушки «Рюбикана» прямо к низу здания, которое я назвал «Рюдзуканом». Может быть, мост?
Мне стало холодно, поэтому я развернулся и пошел в туалет. Простояв некоторое время в коридоре, очарованный атмосферой двора в тумане, я замерз до дрожи. Ранним дождливым утром было очень прохладно.
В туалете я внезапно подумал о Сакаидэ. Он рассказывал, что во время войны летал на истребителе «Зеро-сэн». Я не хвастаюсь, но в детстве у меня было прозвище Профессор Зеро-сэн. Когда мы были детьми, в журналах для подростков часто публиковались тематические статьи об истребителях и кораблях Тихоокеанской войны[399]. Я собирал их, читал день и ночь, не упуская ни малейших деталей, и рассказывал друзьям.
Тогда, если бы кто-то попросил меня это сделать, я бы смог без проблем летать на истребителе «Зеро-сэн». Я знал все – и как запустить двигатель-«звездочку», и как управлять, и даже как стрелять из пушек и пулеметов – если не ошибаюсь, 20-миллиметровых и 7,7-миллиметровых соответственно. Говоря нынешним языком, я был фанатом.
Но теперь, когда я думаю об этом, мне кажется очень странным, почему в журналах для мальчиков конца 50-х – начала 60-х публиковали такие подробные статьи на военную тему? Не было ли идеологических проблем? Предполагаю, что сотрудники журналов принадлежали к военному поколению, поэтому они, должно быть, особенно любили эту технику и хорошо ее знали. Когда на планерке в редакции кончались идеи, что поместить в очередном номере, кто-то предлагал специальную тематическую статью, основанную на знаниях, которыми были забиты их головы. Я легко могу себе это представить, но все же уровень детализации в статьях был удивителен для подростковых изданий.
Выйдя из туалета, я увидел пару тапочек, стоящих в коридоре перед комнатой «Бэкко-но-ма», всего в нескольких шагах от меня. А чуть дальше такие же тапочки стояли перед «Ураита-но-ма», где спала Кайо. Она сняла их, заходя в комнату. Перед другими комнатами тапочек не было. С вечера в сонном состоянии я не подумал об этом, а сейчас сообразил, что по этим тапочкам можно определить, есть кто-то в комнате или нет.
Вернувшись в свою комнату и быстро забравшись в постель, я никак не мог заснуть, вспоминая необычную смерть Сатико Хисикавы. Против собственной воли я начал думать о ее гибели. Вчера вечером я слишком устал, и мне было не до того, чтобы размышлять об этом.
Очевидно, что убили ее из огнестрельного оружия. На лбу у нее была большая рана. Я сам это ясно видел. По словам Сакаидэ, в ране была видна пуля, поэтому сомнений в том, что в нее стреляли, нет.
– Так-так, – прошептал я неожиданно для самого себя. Я уговаривал Инубо пустить нас переночевать, стоя у заднего входа в «Рюбикан», когда услышал громкий выстрел. Я же совсем забыл об этом! Я точно слышал звук выстрела. Именно в этот момент в нее кто-то выстрелил.
Но откуда? Комната на третьем этаже «Рюбикана» – герметичное пространство. Герметичное абсолютно без всякого преувеличения. Входная дверь не какая-нибудь условная вроде тростниковой, как в комнате, где я сейчас лежу. Та дверь сделана из прочного толстого дерева. Все окна застеклены. И все они были надежно заперты. Вот в этом помещении она в одиночестве играла на кото. В запертой застекленной комнате.
Более того, в этот момент ее хорошо видел человек по имени Сакаидэ. Видел – это не просто бросил один взгляд. Это продолжалось довольно долго, вплоть до момента ее смерти. Как, черт возьми, ее смогли застрелить в такой ситуации? Кто? Откуда? Фокус!
Здравый смысл подсказывает, что и мотив убийства неясен. Она не была каким-нибудь особенно бессовестным ростовщиком или нечистым на руку торговцем. Она молодая исполнительница на кото. Кто же мог ее так ненавидеть, чтобы пойти на убийство? Решиться на убийство человека – непростое дело. Такие вещи не делаются ради развлечения. Должна быть очень серьезная причина.
И еще, есть ли в этом доме что-нибудь вроде пистолета или ружья? Инубо сказал, что ничего подобного здесь не видел.
Внезапно я кое о чем подумал. О том, где находится оружие. Специально я об этом не задумывался, озарение пришло ко мне внезапно. Оно определенно было в комнате. Сейчас я вдруг вспомнил, что видел его. Но не реальное ружье. Я видел картину маслом, она висела прямо передо мной на стене рядом с камином. На этой картине странная фигура, одетая в черное, стояла с охотничьим ружьем в правой руке.
Невольно я улыбнулся. И что из того? Глупость какая-то – ружье на картине.
В любом случае, я подумал, что это дело вполне подошло бы Митараи. Кажется, он сейчас в Осло. Интересно, заинтересуется ли он, если ему сообщить? Если полицейское расследование не задастся, наверное, стоит ему написать. Если только он не занимается там каким-нибудь очень интересным происшествием, то наверняка будет счастлив узнать об этом.
И все-таки почему я всегда сталкиваюсь с такими странными делами? Наверное, было бы неплохо, если бы какой-нибудь экзорцист занялся мной, а не Кайо.
Хотя наверняка Кайо думает об этом больше, чем я. Прошлой ночью она была страшно напугана. Ее страх был вызван не только тем, что произошло серьезное преступление и погиб человек. Она серьезно боялась, что эти загадочные события были вызваны ее кармой. Она заподозрила, что именно ее приезд сюда стал причиной этого несчастья, и испугалась. Мой страх не шел с этим ни в какое сравнение.
Я заметил, что колокол перестал звонить. «Наконец-то стало тихо», – подумал я и, погрузившись в дремоту, снова уснул.
Я внезапно проснулся. Кто-то произнес мое имя. Кайо сидела на пятках в соседней комнате в четыре татами и, приоткрыв раздвижную дверь, продолжала звать меня.
– А, в чем дело? – Я сел на постели.
– Доброе утро. Приехали детективы из полиции префектуры, хотят с нами поговорить. Они будут ждать нас во вчерашней гостиной внизу.
– Понятно, понятно.
Говоря это, я сел на футон и скрестил ноги. Кайо была уже одета в джинсы и свитер. Видимо, они были в сумке, которую я носил все это время. Вспомнив об этом, я напряг правую руку и почувствовал боль в мышцах.
Первое, что я вспомнил, окончательно проснувшись, было мертвое лицо Сатико Хисикавы. Вид почерневшей зияющей раны на ее изящном лице был ужасен. Что теперь с ее телом? Наверное, полиция уже отвезла его в отделение судебной медицины университета в Окаяме.
Выстрел, смертельный выстрел… Я все не мог перестать удивляться, как ее застрелили в запертой комнате с закрытыми окнами.
– Который сейчас час? – спросил я.
– Половина одиннадцатого, – ответила Кайо, глядя на часы на своем запястье.
– Хорошо. Я сейчас соберусь и пойду туда. Хочешь, пойдем вместе?
– Да. Я подожду в соседней комнате. Мне сказали, что можно почистить зубы и умыться – под окном по желобу течет вода. В шкафу есть маленькая кружка.
– Да неужели!
Обычно утром в поездке у меня поднимается настроение, но вчера убили человека, так что было не до веселья. Да и усталость все еще чувствовалась.
Открыв шкаф после ухода Кайо, я обнаружил в его углу эмалированную кружку, как она и сказала. Держа ее в руках, я отпер замок и открыл окно. Мелкий дождь все еще шел. Весь окружающий мир был окутан туманом.
Ожидания меня не обманули – вид из окна был прекрасен. За подернутыми белой дымкой деревьями, стоящими на переднем плане, можно было различить только реку и несколько цветущих деревьев сакуры, растущих по ее берегам. Там, дальше – рисовые поля, светлые от покрывающей их воды, в которой отражается туман. Но посадок на них не видно – еще не сезон.
Тут и там виднеются, кажется, не только проливные рисовые, но и суходольные поля. Обычно рядом с ними стоят крестьянские дома. Это потемневшие от времени деревянные постройки с соломенными крышами. А вдали дом с каменной оградой. Но трудно сказать, насколько он далеко. Под моросью дом сливается с белым туманом и едва различим.
Так что дальний конец деревни практически не виден. Сплошная белизна. Деревня стоит на равнине в окружении гор. Вчера вечером мы перебрались через одну из них, так что они точно должны быть. Однако из-за тумана их не видно. Вдали – бесконечный белый мир.
Смотреть на этот пейзаж не менее приятно, чем на двор, я был бы готов никогда не отрывать от него глаз. Наверное, из номеров в этой части гостиницы открывается самый лучший вид. Комнаты выше по коридору вряд ли могут похвастать такими пейзажами за окном.
Чистая вода течет по желобу, сделанному из расщепленного надвое толстого стебля бамбука. Желоб закреплен на деревянных подпорках. Бамбук выглядит новым, потому что его, вероятно, регулярно заменяют.
Я зачерпнул немного воды из желоба эмалированной кружкой и, промыв ее изнутри и снаружи пальцами, сполоснул. Набрав воды в рот, я почувствовал, как заломило зубы, настолько она была холодная. Прополоскав рот и сплюнув воду, я услышал, как она зашелестела по плотным листьям бамбука, растущего внизу. Я достал зубную щетку, выдавил на нее немного пасты из тюбика и начал чистить зубы.
Пока я их чистил, мелкий дождичек ласково падал на тыльную сторону моей руки. Неудобно было перед погибшей, но утро выдалось приятное. Начал чувствоваться голод. Со вчерашнего обеда во рту не было ни крошки.
Я кликнул Кайо, и мы вместе с ней двинулись по наклонному тщательно отполированному коридору, который вел нас к «Рюбикану». Дождь не переставал. Но туман совершенно рассеялся. По этой причине и двор, и звонница, и виднеющиеся дальше горные деревья, мокрые и блестящие от дождя, предстали во всей своей красе. На газоне и клумбах в саду цвели пока немногочисленные, но самые разнообразные цветы.
Пройдя по коридору дальше вниз, возле каменной лестницы мы увидели бронзовую фигуру дракона. Она тоже была мокра от дождя, а спину покрывала чешуя из капель. За драконом виднелись большие стеклянные окна той самой комнаты, где погибла Сатико Хисикава. Однако снаружи следов пожара почти не было видно. Если приглядеться, на оконных стеклах кое-где можно было различить следы копоти, но это и все. Правда, местами также виднелись белые пятна, оставленные, видимо, пеной огнетушителя. Но на стекле никаких трещин. Под холодным дождем трудно поверить, что вчера там стоял страшный жар.
Дойдя до конца коридора, возле бамбукового настила у прохода мы наткнулись на вчерашнюю мать с ребенком, выходивших из «Рюбикана».
– Это вы! – воскликнула она.
Хотя умер человек, на ее губах играла легкая улыбка. Мне в этом почувствовалось что-то странное.
Я тут же ей поклонился и поздоровался.
– Большое спасибо, вы вчера нам очень помогли. Благодаря вам нам удалось устроиться на ночлег.
– Хорошо выспались? – спросила она.
На ее смуглом лице почти не было макияжа, только тени на веках. Немного сложно передать впечатление, которое она производила. Этакая сумрачная красота.
Трудно сказать, отчего возникало такое впечатление. Может быть, просто сказывался ее возраст. Она была уже не очень молода. Я никак не мог понять, сколько ей лет. Как уже хорошо известно читателям, я не способен определить возраст женщины. Наверное, где-то под сорок. Однако в ее фигуре не было и следа полноты, часто встречающейся у женщин средних лет, а талия и плечи были вообще чрезвычайно стройными. И улыбка у нее была великолепная. У меня в окружении не было сорокалетних женщин, поэтому мне казалось, что она не такая, как все.
– Да, я устал вчера, так что спал как убитый, – сказал я.
Кайо рядом со мной тоже кивнула головой.
– Ну вот и хорошо, – сказала женщина неожиданно весело.
Она говорила оживленно, как школьница. Это не вязалось с серьезным выражением ее лица и вызывало у меня некоторую неловкость. Казалось, вчерашняя трагедия в «Рюбикане» в каком-то смысле ее забавляла. Что же она за человек?
– Знаете, там горело много огня, – раздался снизу голос ее дочки.
Она в возбуждении обвела руками большой круг.
– Да что ты говоришь! – сказал я ей.
– Знаете, сильно горело, и приехало много полицейских.
– Правда много приехало? – спросил я, обращаясь к матери.
– Да, это правда, но сейчас осталось только трое, – сказала мать, и ее глаза на этот раз немного помрачнели.
– А госпожа Сатико?
– Ее уже увезли сегодня утром.
– Сатико уехала далеко-о.
– Далеко?
– Да, далеко-далеко, – сказала мне девочка, широко открыв глаза.
– Ты много играла с Сатико?
– Нет, совсем мало.
– А почему не играла?
– Юки чаще играла с сестренкой Сатоми, правда? – сказала мать.
– А, с твоей сестренкой Сатоми?
Я понял, что она сказала, но переспросил специально.
– Это девочка, которая тут живет, – объяснила мать.
– Сатоми учится в старшей школе?
– Да. Вы ее уже видели?
– Да, вечером, мельком. Она, наверное, классе в одиннадцатом?[400]
– Думаю, да. Говорила, что на следующий год поступит в университет в Хиросиме.
– Понятно. А как тебя зовут? – спросил я. Гордиться тут нечем, но я не очень умею разговаривать с детьми. Но из-за общительности этой девочки мне захотелось спросить ее имя, хотя я его уже знал.
– Юки, – сказала девочка тоненьким голоском.
– Сколько тебе лет?
Она задумалась и показала мне свою маленькую ладошку с загнутым большим пальцем.
– Четыре? Четыре годика? – спросил я.
– Она никогда не говорит, сколько ей лет. Только показывает пальцами, – сказала мать.
– Господин Исиока! – раздался голос из глубины «Рюбикана».
Маленький полный Кадзуо Инубо стоял в коридоре и манил меня рукой. Наверное, нас зовет полиция. Я ответил и направился в его сторону. Мать поклонилась мне и повела дочь за руку в «Рютэйкан». Мы тоже поклонились. Юки обернулась и помахала нам рукой на прощание. Я помахал ей в ответ.
– Кто эта женщина? – спросил я, подойдя к Инубо.
Но тот ничего не ответил, как бы спрашивая, что именно я хочу узнать про нее.
– Как ее имя?
– Митико, – коротко бросил Инубо. – Полиция ждет во вчерашней гостиной.
Сказав это, он попытался быстро исчезнуть на кухне. Но потом, как будто что-то вспомнив, остановился и повернулся к нам.
– Пожалуйста, дайте знать, когда закончите. Завтрак уже готов, – сказал он.
– Понятно, спасибо вам за хлопоты, – ответил я.
Я прошел по коридору. Раздвижные двери были открыты, и я увидел троих мужчин, курящих сидя на диване.
– Прошу прощения, – сказал я, и мы с Кайо вошли.
– О, заходите, – сказал один из них дружелюбным, не полицейским тоном, указывая на два стула перед нами.
– Вы ведь господин Кадзуми Исиока? – спросил мужчина лет за пятьдесят, прежде чем я даже успел сесть.
Полицейских было трое: двое мужчин лет пятидесяти и один молодой человек на вид чуть за двадцать.
– Да, это так.
Когда я ответил, другой пожилой мужчина рядом с ним внезапно рассмеялся, непонятно почему. Какое-то время он смеялся, затем выпускал сигаретный дым и снова заливался смехом. Я недоумевал, что вызвало этот смех.
Мужчина, сидевший передо мной, тоже тихо засмеялся, как будто поддерживая своего коллегу, и затушил сигарету о дно пепельницы.
– Надо же, в каком неожиданном месте мы встретились. Я бы с удовольствием попросил вас почитать. Замечательные… – говоря это, он показал зубы с налетом табачной смолы. Казалось, у него не нашлось подходящих слов, чтобы продолжить начатую фразу.
– Сказки, – продолжил за него его коллега.
– Извините, не представились. Меня зовут Фукуи, его – Судзуки. А тот молодой – Танака. А господина Митараи здесь нет?
Тут я наконец понял, что у них в головах. В общем, этим смехом они выражали свое негативное отношение ко мне и моим книгам. Мы с Митараи сталкивались с этим каждый раз, когда оказывались лицом к лицу с действующими офицерами полиции. Поэтому я знал о таком отношении и привык к нему. Однако на этот раз меня сбило с толку то, что выражали они это отношение непривычным образом.
– Митараи сейчас за границей, – сказал я.
– За границей? И где же? – спросил полицейский, все еще улыбаясь.
– В Северной Европе.
– Хо-хо, в Северной Европе… в Северной… – снова ухмыльнулся Фукуи.
Это не было похоже на начало беседы об убийстве.
– А если честно, на самом деле ведь не существует человека по имени Митараи? – спросил Судзуки.
Я почувствовал себя неприятно.
– Нет, он существует, – ответил я.
– Но сейчас-то вы один, – сказал он.
– Так я ведь…
Я уже собирался напомнить про Северную Европу, но остановился. Они хотели сказать другое – даже если на свете правда есть человек по имени Митараи, у него не может быть таких способностей, которые описаны в моих книгах.
– Вот вам еще одно необычное дело, – сказал Фукуи, – и хорошо бы господин Митараи поскорей приехал. Конечно, если он существует на самом деле.
Он снова захохотал. Он был уверен, что никакого Митараи не существует, а я пишу откровенную ложь, а он своим острым умом это понял.
– А почему великий писатель на этот раз решился проделать долгий путь в эти горы? – саркастически спросил Судзуки.
Я снова не нашелся что ответить. Но тут подключилась Кайо, которой, казалось, надоело на это смотреть.
– Это я просила его поехать со мной.
– Вы попросили?
– Да, я.
– Этого господина?
– Да.
Затем Кайо начала объяснять, и на их лицах снова появлялись улыбки. Кайо не стала говорить про кисть, закопанную под большим деревом, так что ее рассказ звучал еще более нелогично, чем было на самом деле.
– Короче говоря, вы поехали по совету экстрасенса, – сказал Судзуки, когда рассказ Кайо закончился.
– Итак, вы, господин писатель, отправились собирать материал.
Полицейские детективы снова переглянулись и разразились смехом, в котором сквозило разочарование.
– А потом случайно наткнулись на такое происшествие, – сказал Судзуки, – или вы догадывались, что что-то подобное должно произойти?
Кайо молчала. На подобные вопросы трудно ответить. Я понял, что пока они меня так высмеивают, мы в безопасности. С учетом их выдающихся дедуктивных способностей было бы очень неприятно, если бы они что-то заподозрили. Никогда не знаешь, какую версию они могут придумать и в чем вас обвинить.
– Ну, что скажете? Вы приехали сюда, зная, что что-то подобное должно произойти?
На их губах все еще оставались холодные улыбки, но я чувствовал, что ситуация может ухудшиться. Уверен, что Митараи сказал бы что-то подобное.
Короче, они в тумане и ничего не знают. Смеются и хорохорятся, а на самом деле просто ищут наудачу.
– На третьем этаже все окна были полностью закрыты?
Я попытался помочь Кайо. Однако мой вопрос, похоже, тоже не понравился этим профессионалам. Их улыбки, которые, казалось, были вполне счастливыми, исчезли, на лицах появилась суровость.
Они промолчали, как бы говоря, что такие вещи являются следственной тайной и не подлежащими разглашению дилетантам, но затем, словно не выдержав давления, заговорил Судзуки:
– Да, окна были закрыты.
– На замки, правильно? – напомнил я. – Все окна были надежно закрыты на замки. И все стекла были целы.
Сказав это, я посмотрел на полицейских. Никто из них не кивнул, но и возражать мне не стали. Так что я продолжил:
– Дверь тоже была заперта изнутри. А какого-нибудь вентиляционного отверстия в этой комнате нет?
– Нет, ничего похожего… – сказал Фукуи неторопливо, – только дымоход от камина, но он несколько раз поворачивает и изгибается. Это как раз то, что так радует авторов детективных романов. Как это у вас называется? Запертая комната, кажется? Вот она самая и есть.
Фукуи, очевидно, знал выражение «запертая комната» из детективов, но решил подойти к нему окольным путем – ведь профессионалам, в его понимании, не подобало пользоваться такими детскими словами.
– Получается, госпожа Хисикава была убита выстрелом в лоб в запертой комнате.
Как только я это сказал, Судзуки бросил на меня подозрительный взгляд:
– Откуда вы знаете, что ее зовут Хисикава?
Взгляд детектива в этот момент был по-настоящему острым.
– А, вот что вас интересует! Это я узнал вчера вечером от Инубо.
– Гм… – фыркнул Судзуки.
Как только ухмылка исчезла с его лица, оно приняло весьма мрачное выражение. Реакция Фукуи не была такой очевидной. Я это отметил про себя.
– Понятно, вам хотелось бы думать, что кого-то застрелили в комнате с запертыми дверями, только доказательств этому нет.
– Ну, если вы так говорите, значит, комната не была заперта?
– Нет-нет, это вы сразу же про запертую комнату заговорили, а я ничего такого не говорил. Комнату могли запереть и после убийства.
– Каким образом?
– Не уверен, что мы обязаны прямо сейчас отвечать на этот вопрос. Кроме того, предполагаю, что вы, ребята, знаете ответ лучше меня. Скорее всего, эта убиенная… – сказал Судзуки, сделав слегка задумчивый жест. Я удивился, что полицейский подобрал такое слово.
– Нет никаких доказательств того, что Хисикава была жива после того, как заперлась в своей комнате, – начал говорить Судзуки какие-то странные вещи.
– Но было слышно игру на кото.
Усмешка вернулась на лицо Судзуки:
– А если играл кто-то другой?
Ладно, подумал я. Значит, вот до чего додумались эти профессионалы? Кажется, я их понял.
– Значит, этот «кто-то другой» и есть преступник?
– Я этого не знаю. Я говорю только то, что мне известно.
– Но ведь господин Сакаидэ наблюдал из коридора «Рютэйкана» за происходящим в комнате со стеклянными стенами. Он видел, как госпожа Хисикава сидела и играла на кото, а потом упала назад.
– Ну, это известно только со слов Сакаидэ, – сказал Фукуи.
По небрежному тону детектива можно было понять, как он относится к Сакаидэ.
– Вот потому, что он это говорит, мы и попросим его сейчас поехать в полицейский участок, – сказал Судзуки.
Его слова меня разозлили. Людей, которые говорят что-то, что полиции неудобно, унижают, обвиняют и заставляют отказываться от своих показаний. И это профессиональный розыск?
– Надо расспросить его о подробностях; и потом, человек ведь может и ошибаться.
– Но можно расспросить и здесь, – решительно сказал я.
Судзуки пристально посмотрел на меня.
– Все люди любят тайны. Каждому хочется чего-нибудь загадочного. Ведь гораздо интереснее рассказать, что молодую девушку убили в запертой комнате, что она еще долго была жива после того, как заперла дверь, и что ее застрелили, когда она играла на кото. Я это понимаю, но реальность оказывается не такой уж и интересной. Это не укладывается ни в какую логику. Наверняка кто-нибудь в чем-нибудь ошибся. Нет ни малейшей возможности, чтобы живого человека застрелили в запертой комнате. Хотелось бы, чтобы и господин Сакаидэ тоже это понял.
Пожалуй, то, что сказал Судзуки, выглядело убедительно для его коллег-детективов, но мне его аргументы показались очень странными.
– Но я тоже слышал выстрел, – сказал я, – и вот госпожа Ниномия слышала, и господин Инубо.
– Во сколько это было?
– Я не смотрел на часы, но буквально за мгновение до начала пожара.
– Но это мог быть и не обязательно звук выстрела.
– Однако это совпадает с тем, что сказал господин Сакаидэ.
– Пусть даже так, но мы все равно не знаем, была ли заперта в это время комната на третьем этаже.
– Господин Мория и господин Фудзивара уверенно сказали, что при тушении пожара все замки на окнах были заперты и они к ним вообще не прикасались.
Тут вмешался Танака, который до этого все время молчал. Я оглянулся и увидел, что он открыл свой блокнот и смотрит в него.
– А мы не знаем, правду они говорят или нет.
– Так мы с ними вместе были на пожаре; горело очень сильно, особенно дыма было много, и стоял такой жар, что в этой ситуации зайти внутрь и что-то сделать с замками было невозможно, – сказал я.
– Ну, рассказать такое может каждый, но тут вам не роман. Я уверен, что кто-то ошибается. Разве нет? Ведь единственный человек, который видел госпожу Хисикаву живой в этой комнате, это Сакаидэ. Ни женщина с ребенком, ни хозяин – никто не видел ее там живой перед убийством.
– Нет, я ее видел, – робко сказал я. – Она стояла вот так у окна, прижав левую руку к стеклу, и смотрела на меня сверху вниз. Она смотрела мне в глаза, так что я абсолютно уверен. Госпожа Ниномия тоже это видела.
Бросив взгляд в сторону, я увидел, как Кайо широко открыла глаза и решительно кивнула. При этом лица Судзуки и Фукуи внезапно посуровели.
– Ну вот, и вы туда же! – сказал Судзуки недовольным голосом. – Вы уверены, что не могли ошибиться?
– Уверен. Она была прямо в этом здании, наверху.
– Но все ведь происходило ночью.
– Так третий этаж был хорошо освещен, – вставила Кайо.
– Это точно была она?
– Да, – подтвердила Кайо.
– Серьезно? Уверены? Ведь вы видели ее впервые в жизни.
– Я же нес тело госпожи Хисикавы на футон. Тогда мне было хорошо видны ее лицо, цвет и рисунок ее кимоно, фигура. И если только у нее нет близнеца, не может быть никаких сомнений, что это именно она, – сказал я.
– Гм, близнецы…
Судзуки хмыкнул и негромко рассмеялся. Похоже, что этот полицейский прочитал немало серьезных детективных романов.
– А, господин Инубо!
Фукуи заметил бледное лицо Инубо, выглядывающее из-за раздвижной двери, и окликнул его.
– Господа, вы не хотели бы покушать? Скоро все будет готово, так что если есть желание…
– Не стоит беспокоиться. Господин Инубо, пожалуйста, зайдите сюда на минутку и расскажите нам еще раз. Господин великий писатель говорит, что видел госпожу Хисикаву стоящей у окна перед тем, как она была убита. Вы тоже ее видели?
Этот вопрос как будто немного расстроил Инубо, он покачал пухлыми щеками и твердо сказал:
– Нет, я не видел.
– Он говорит, не видел; что вы на это скажете? – спросил Фукуи, повернувшись ко мне. Я очень не люблю, когда мне говорят что-то подобное. Инубо этого не видел, а я видел, вот и все. Это не тот вопрос, который можно решить большинством голосов. Этот детектив что-то путает. Кажется, он имеет в виду, что я должен сказать ему правду; но зачем мне врать?
– Но, господин Инубо, выстрел вы слышали?
Теперь детектив взглянул на Инубо и спросил его. Тот снова глубоко задумался. Но думал он о том, как бы повежливее выразиться в этой ситуации, а не старался вспомнить, что происходило вечером.
– Нет, я такого не помню, даже не знаю, что сказать, – ответил он.
Это было очень странно. Я разговаривал с ним в тот момент, когда услышал выстрел. Как это так – мы с ним были в одном и том же месте, я слышал выстрел, а он нет.
– Хорошо, а звук кото вы слышали? – снова спросил Фукуи, и это явно поставило Инубо в затруднительное положение. Я ясно видел, что он был очень расстроен. Ведь он, без сомнения, помнил, как играли на кото вчера вечером.
– А, это… Да, наверное, слышал… – Инубо говорил очень неразборчиво.
Он внимательно следил, какое впечатление произвели его слова на детектива.
– И что вы в это время делали? – спросил Фукуи.
– Митико меня позвала, я вышел к заднему входу, а там были эти люди и попросили меня остаться на ночь, поэтому я сказал, что, честно говоря…
– Нет, до этого.
– А, до этого… Пошел на третий этаж, постучал в дверь, и госпожа Хисикава ответила изнутри. Я хотел войти, но дверь была заперта. Я попросил ее быть осторожнее с огнем и выключить газ. Потом спустился вниз…
– Гм, я это впервые слышу. Раньше вы мне этого не говорили.
– Да?
На лице Инубо появилось выражение «кажется, лишнего сболтнул».
– Если это так, то, значит, госпожа Хисикава в это время была жива, – сказал Фукуи.
От этих слов Инубо растерялся так, что его даже стало жалко.
– Была жива… вы такие трудные вопросы задаете…
– Что тут трудного? Когда вы подошли к двери, вы слышали голос госпожи Хисикавы или нет?
– Да, я думаю, слышал. А может быть, и нет.
– Но мы-то не можем знать за вас!
Фукуи немного разозлился и повысил голос, но так как его собирались покормить, не стал нагнетать.
«Нет, – подумал я про себя, – на самом деле это вам решать».
– Ну же! – громко сказал Фукуи.
– Простите, простите, пожалуйста, – пробормотал Инубо.
Почему-то он старательно извинялся перед детективом. Мне было немного трудно понять действовавшие здесь правила общения.
– Господин Фукуи!
Фукуи собирался что-то сказать, когда его окликнули из соседней комнаты, и из-за раздвижных дверей выглянуло лицо Мории.
– Звонит господин Ито из полиции префектуры.
– Хорошо.
Фукуи встал и поспешно скрылся в соседней комнате.
– Итак, вы слышали голос госпожи Хисикавы через дверь?
На этот раз спрашивал Судзуки. При этом Инубо быстро поднял глаза, как будто наконец что-то вспомнил.
– Да, так мне вроде кажется, – сказал Инубо с сияющим выражением лица.
– Это точно был голос госпожи Хисикавы? Хорошенько подумайте, – сказал Судзуки с нажимом.
– Мне показалось, что что-то изменилось. – Инубо говорил решительно.
– Изменилось? Так чей это был голос?
После этих слов Инубо нахмурил брови и задумался.
– Сейчас, когда я думаю об этом, мне опять кажется, что это была госпожа Хисикава.
На виске Судзуки появилась синяя жилка, и в этот момент вошел Фукуи.
– Разобрались с пулей, – сказал Фукуи, войдя в дверь и вернувшись на свое место на диване, – очень старая пуля; похоже, конструкции «Браунинга» тридцатых годов…
Он повернулся к Инубо, вероятно, думая спросить его, есть ли у него какие-нибудь мысли по этому поводу. Однако лица Инубо, которое он думал увидеть, на месте не оказалось. Тот рухнул на пол. По гостиной разнесся глухой звук удара его головы об пол.
Инубо растянулся на полу, изо рта его шла пена.
– Эй, Мория, воды, воды! – крикнул Судзуки.
Мория подбежал со стаканом воды, а Судзуки и Фукуи попытались открыть рот Инубо и заставить его выпить, но это ничего не дало, и они в раздражении плеснули воду ему на лицо.
Инубо со стоном пришел в сознание. Он посмотрел вверх своими округлившимися глазами, но потом они снова закатились. Все тело его затряслось.
– Что случилось, что с вами, господин Инубо?
Трое детективов опустились на колени вокруг Инубо. Мы с Морией, стоя за их спинами, пытались посмотреть в лицо Инубо сверху.
– Думу-думу, дум, дум, дум, дум…
Изо рта Инубо продолжали вырываться странные звуки. Я подумал было, что он безуспешно пытается произнести буддийскую молитву «Наму Амида Буцу»[401]. Однако, похоже, это было не так.
– Да что это с ним! Он весь похолодел. Эй, Мория, давай расстели скорее футон.
Мория отскочил в глубь комнаты, а Фукуи, продолжая звать Инубо по имени, тряс его тучное тело.
Выглядело так, будто двое взрослых мужчин играли с младенцем.
Фудзивара оглянулся.
– Ну, готово? – спросил он. Потом он взял Инубо за верхнюю часть тела, Танака – за ноги, и они вдвоем понесли его.
– Что такое дум-дум-дум? – спросил Судзуки.
– Пытается сказать: «Наму Амида Буцу»?
– Нет, не то, – сказал Фукуи. У него был готов другой ответ. – Он говорит, что в лоб госпоже Хисикаве попала пуля дум-дум.
Мы стояли в шоке, потеряв дар речи.
– Дум-дум, говоришь? – сказал Судзуки.
– Это пуля с несплошной оболочкой и свинцовым сердечником. Она обладает колоссальной убойной силой и оставляет огромную дыру в теле, – объяснил Фукуи.
«Что же это значит?» – подумал я про себя, услышав его слова. Если это действительно так, то все становится еще более непонятным. И откуда Инубо было это знать?
Кадзуо Инубо лежал в задней комнате, время от времени всхлипывая, как ребенок. Оставив его в покое, мы с детективами по настоянию Мории направились в большой зал поесть. Мы прошли через коридор рядом с соседней комнатой, где лежал Инубо, и вымыли руки в туалете неподалеку. Я сделал вид, что замешкался в коридоре возле комнаты Инубо, и постарался вслушаться в его рыдания.
Сначала мне показалось, что это не рыдания и даже не голос Инубо. Звуки скорее наводили на мысль, что скулит большая собака. И все-таки их производил человек, и человек поначалу весьма самоуверенный и высокомерный, хозяин этого комплекса зданий.
Слушая голос хозяина, звучавший так, будто он сошел с ума, я начал ощущать неописуемый страх. В этом доме царила паника, как будто приближался конец света. В застекленной запертой комнате погиб человек, а глава семьи, взрослый мужчина, безостановочно рыдает среди бела дня. Я начал бояться, не сам ли я сошел с ума.
Столовая, куда я вошел, представляла собой что-то вроде банкетного зала; прямо напротив входа в нем была приподнятая на ступеньку над уровнем пола сцена с малиновым занавесом. Во время банкетов там, вероятно, устраивали выступления. Зал был полностью устлан татами и был достаточно просторным, площадью татами в шестьдесят. Столы в нем были аккуратно расставлены в ряд, и я тогда насчитал их около одиннадцати, но если бы их стояло несколько десятков от одного конца зала до другого, то зал производил бы еще лучшее впечатление. Наверное, при прошлых хозяевах так и было.
Кайо и я сели за стол рядом с детективами. В зале было еще несколько незнакомцев – видимо, постояльцев гостиницы, – но Сакаидэ, с которым мы познакомились вчера вечером, я среди них не заметил.
Похоже, обед начали подавать еще в полдень. Нас посадили вместе с полицейскими на лучшие места во главе стола. Напротив нас на таких же местах сидел худощавый пожилой человек, смиренно сложив руки на груди. Он имел неприступный вид и носил старомодные круглые очки в черной оправе. Рядом с ним сидела весьма упитанная личность с довольно большим носом. При нашем появлении его лицо приняло приветливое выражение. Он слегка кивнул мне, и я поспешно ответил. Поскольку мы встретились впервые, ситуация была несколько неловкой, и вообще-то надо было бы представиться друг другу, но худой старик, сидевший напротив меня, держался все так же неприступно, поэтому я продолжал сидеть молча, не решаясь взять на себя инициативу. Излишне говорить, что я совершенно теряюсь в таких случаях.
Кайо сидела слева от меня. Еще левее места за столом были не заняты. Напротив меня сидел кроткого вида молодой человек, а справа от него – Митико и ее четырехлетняя дочь. Девочка принесла с собой какую-то маленькую книжку с картинками и, смотря в нее, все время задавала вопросы матери. Внезапно она открыла одну страницу и показала ее мне.
– Это слоник! – сказала она громко. То, что я принял за книжку с картинками, на самом деле оказалось раскраской, в которой был нарисован слон. Девочка закрасила его зеленым, так, что карандаш во многих местах выехал далеко за контур.
– Ох ты, как хорошо у тебя получается! – сказал я льстивым тоном.
Ей, кажется, это понравилось, и она стала показывать мне одну за другой страницы с уткой, оленем, зеброй и обезьяной, но все они были закрашены только одним цветом – зеленым, или красным, или желтым, и только диагональными прямыми линиями.
Тут появилась женщина средних лет со слегка морщинистым лицом, но очень элегантная. Она села в углу на колени и вежливо поклонилась нам. Сделала это очень непринужденно, и у меня не возникло сомнения, что она кланяется так гостям уже много лет. Женщина все время улыбалась, но в выражении ее лица была нотка печали. Яркая косметика на ее лице выглядела очень эффектно. Именно эту женщину я видел в гостиной вчера вечером после пожара.
– Добро пожаловать, господа! Меня зовут Икуко Инубо. Мы приносим извинения за все неудобства, которые вам причинили. Мой муж сейчас вел себя совершенно постыдно, и не важно, каковы на то причины. Конечно, на нем работа в поле, и ежедневная усталость сказывается. Я только что говорила с поваром. Извините, пожалуйста, и за то, что ничем особенным угостить вас не могу, но все-таки обед готов, кушайте на здоровье.
Она держалась со мной так, будто увидела впервые. Когда она поклонилась, мы ненадолго встретились с ней глазами, но она, похоже, совершенно меня не помнила. После приветствий хозяйка «Рюгатэя» собралась было встать, но тут ее окликнул Фукуи:
– Госпожа, среди нас есть гости из Токио, которые здесь впервые. Не стоило бы вам представить им всех присутствующих?
– Да, правда. Знаете, мне это будет, наверное, немного неловко…
Она снова согнула колени, разгладила кимоно руками ниже колен, села на татами, а затем посмотрела мне в глаза. Видя, что она меня не помнит, я подумал, что она, должно быть, очень расстроилась вчера вечером.
– Вот этот господин – Масуо Футагояма-сэнсэй из Сякунайкё.
Она указала на пожилого мужчину в очках в черной круглой оправе, который ждал со слегка раздраженным выражением лица. Затем он сразу же с широкой улыбкой на лице поклонился мне, а затем и Кайо. Когда он улыбался, его лицо густо покрывалось мелкими морщинками и открывались взгляду выступающие вперед зубы. Окружавшее его ощущение неприступности мгновенно развеялось, и он предстал очень дружелюбным и любезным человеком. Меня поразила эта перемена. И хотя поначалу этот человек показался мне немного трудным для общения, я мгновенно пересмотрел свое к нему отношение, и он стал мне очень нравиться.
– Госпожа, хотя вы так и сказали, но я не из тех людей, которые достойны называться «сэнсэй».
– Но вы же учитель?
– Простите, а что вы преподаете? – не мог не спросить я.
Приезжему из города его внешний вид мог показался несколько странным. Одет он был в темно-синее кимоно и хакама[402] под ним. И поскольку он сидел в них, скрестив ноги, то занимал довольно много места. Молодой человек рядом с ним был одет точно так же, поэтому вдвоем они занимали место, которого хватило бы троим, а их подносы с едой стояли довольно далеко друг от друга. Мама с дочкой сидели на приличном расстоянии от них.
– Я священник, – сказал Масуо Футагояма несколько извиняющимся тоном.
Немного удивленный, я замешкался с ответом. Я впервые в жизни столкнулся с человеком из этого круга.
– Ах, вот как! – сказал я, не найдя подходящих слов.
Но потом я заинтересовался, почему священник находится здесь. Поскольку он синтоистский священник, у него, вероятно, есть храм, но разве может священник оставить свой храм и ночевать здесь?
– Но вы же настоятель храма, – сказала жена Инубо с улыбкой.
Она заговорила немного эмоциональнее, и голос ее окреп. Лицо ожило, и стало понятно, что в молодости она наверняка была чрезвычайно красива.
– А это – сын сэнсэя, Кадзусигэ Футагояма.
Сын тоже поклонился мне с улыбкой на лице. Он с самого начала выглядел приятно, но когда улыбнулся, показался еще дружелюбнее. Отец с сыном совсем не были похожи друг на друга, но улыбки у них были совершенно одинаковые.
Так значит, это священник с сыном. Редко когда встретишь хотя бы одного священника, а тут сразу двое – значит, вполне можно рассчитывать на великую благодать.
– Разрешите поинтересоваться, почему вы здесь вместе, вдвоем… – робко спросил я. Выражение лица женщины на мгновение чуть помрачнело.
– Видите ли, в моем доме происходило много всего разного, да вот и на этот раз тоже, так я подумала, что надо попросить сэнсэя изгнать нечистую силу…
Так ведь и у Кайо часто происходят подобные истории.
– Просто у меня одного недостаточно сил. Очень жаль, очень жаль, что причиняем вам столько беспокойства, – сказал отец-священник, кланяясь нам, и, возможно, пытаясь поклониться всем присутствовавшим, повернулся вполоборота. Я заметил, что волосы на макушке у отца поредели. Когда он сидел так, повернувшись, мне казалось, что он хочет показать всем свою лысеющую макушку.
Увидев, что делает отец, сын-священник тоже быстро склонил голову и сделал тот же полуоборот. Честно говоря, меня их поведение позабавило, и мне подумалось, что из этого священника с сыном вышел бы неплохой комический дуэт.
– Что касается Митико и остальных на той стороне… – сказала она и посмотрела на нас.
Я решил облегчить ее бремя.
– Да мы уже… – сказал я поспешно.
– Тогда…
Она, казалось, не знала, как поступить, поэтому я решил, что настала моя очередь представиться.
– Меня зовут Исиока, я из Иокогамы. По профессии я писатель. Приехал сюда без предупреждения и создаю вам проблемы, – сказал я, склонив голову.
– Меня зовут Кайо Ниномия. Я приехала из Токио. Экстрасенс сказал мне поехать сюда, поэтому я уговорила господина Исиоку поехать со мной.
При этих словах Кайо я тоже склонил голову. Почему-то мне показалось, что я нахожусь в таком же положении, что и священник. По этой причине я чувствовал близость к священнику и его сыну.
В этот момент в комнату вошли Мория и Фудзивара, каждый из которых нес большой поднос. На столиках перед нами стояли только моченый шпинат, корень лопуха и какие-то маринованные овощи, а основные блюда должны были еще принести. С ним-то и вошли повара.
– А Мория и Фудзивара…
– С ними уже… – снова быстро сказал я.
– Ну, тогда хочу представить всех наших.
Когда она это сказала, я заволновался. Я подумал, что она позовет и ту красивую девочку.
– Еще у нас в доме есть бабушка Мацу и бабушка Кику, но у Кику неважно со здоровьем, и она лежит в своей комнате. Поэтому я не могу представить ее прямо сейчас. И еще у нас есть дочь Сатоми, она сейчас в школе.
Я почувствовал некоторое разочарование. Я слышал это имя раньше, но когда его произнесла мать, оно прозвучало несколько по-другому. А в это время Мория и Фудзивара молча ставили перед гостями тарелки с жареной рыбой.
Затем вошли две девушки, которые несли подносы с супом. И опять я удивился красоте их лиц, хотя они были и не настолько хороши, как Сатоми. Не знаю почему, но все девушки в этой деревне были красавицами. Красивые лица и у пожилой хозяйки гостиницы Икуко Инубо, и у матери Юки, Митико. Я подумал, что у красоты местных женщин должно быть какое-то объяснение.
– Послушайте, Харуми, Эрико! Сначала поставьте подносы на татами – да, так, так, а то всё разольете. А теперь я познакомлю вас с этими девочками. Они живут в деревне, приходят сюда нам помогать. Это Харуми.
Харуми села на колени и вежливо поклонилась мне и полицейским.
– Это Эрико.
Эрико точно так же села на татами и поклонилась нам. Это была милая светлокожая девушка с румяными щеками. Они чем-то были очень похожи друг на друга.
– Они обе учатся у нашего Мории.
Я понял так, что эти девушки, видимо, приходят в «Рюгатэй» учиться готовить, чтобы стать хорошими невестами.
– А еще у нас есть сын Юкихидэ. Юкихидэ, Юкихидэ, где ты?
Ответа не последовало. Тогда она встала, коротко кивнула и исчезла за дверью. После недолгого ожидания женщина вернулась.
– Это Юкихидэ. Ну-ка, покажись!
Из-за ее спины выглянул крупный мужчина с бросившейся в глаза щетиной на лице, поклонился нам и сразу же исчез. Запомнилось выражение его лица. Темные глаза его сверкали, как у Сатоми, но он даже не попытался улыбнуться. С полными губами, растрепанный, довольно упитанный. Все присутствующие здесь улыбались, даже детективы держались дружелюбно, и на этом фоне его равнодушное лицо особенно выделялось.
Представив нам сына, хозяйка вернулась на прежнее место.
– Ну вот. Теперь, пожалуйста, кушайте на здоровье. Чем богаты.
Она встала и скрылась во внутренних комнатах. Потом исчезли и повара. Остались только обе девушки, которые раскладывали рис по пиалам. Тарелки с рыбой и супом были уже расставлены на столах перед всеми гостями.
И суп, и рыба показались мне исключительно вкусными. И неудивительно – я готов был свалиться в обморок от голода. Казалось, это уже забытый в Токио настоящий вкус Японии, который можно встретить только в провинции. Мне подумалось, что если бы я мог каждый день есть такую рыбу в окружении этих милых девушек, то был бы счастлив поселиться здесь навсегда.
Я был настолько голоден, что некоторое время ничего не говорил и просто молча ел. С Кайо, похоже, было то же самое. Полицейские тоже ели молча, но, наверное, по другим причинам. Не разговаривали и остальные гости, вероятно, смущенные присутствием полицейских. Так все и ели, не проронив ни слова.
Но нельзя сказать, что повисла напряженная атмосфера. Ведь среди нас была четырехлетняя девочка. Она одна, даже не замечая этой атмосферы, шумела, рассказывала своей матери и молодому священнику рядом с ней о деревьях на горе, о звоне колокола по утрам и вечерам, о прикованной к постели в своей комнате старушке. Священник, очевидно, человек добрый, охотно с ней общался. Эта девочка, без сомнения, помогла разрядить возникшее напряжение. Поэтому и мне стало легче говорить после того, как мы поели.
– А скажите, почему вы поселились здесь? – робко спросил я священника, потому что мне действительно это было интересно.
Священник, старший из двоих, продолжавший молча есть, удивленно поднял на меня лицо в очках и грустно улыбнулся:
– В деревне много чего происходит, и нам часто приходится в этом участвовать.
Он ответил очень неопределенно. Или, правильнее было бы сказать, ответил осторожно.
– Много чего – что вы имеете в виду?
– Ну, например, семейная ссора. Обсуждают строительство нового дома, и у всех по этому поводу, наверное, есть свое мнение.
– И в этом доме тоже свои проблемы?
– Нет, в этом доме другое.
– Не хотите еще порцию? – спросила девушка, которую представили как Харуми, и я согласился.
– Вы говорите, что дело в другом…
– Да вроде призрак тут… – сказала Юки, размахивая руками.
– Призрак, правда?
– Нет, я не могу об этом говорить. В конце концов, это чужой дом.
– Юки, нельзя, – остановила ее мать.
– А что за призрак? – спросил я ребенка.
Похоже, все, включая сотрудников полиции, хотели задать этот вопрос.
– Он большой, – уверенно сказала Юки, обращаясь ко всем присутствующим.
– А где он появляется? Как выглядит? – попытался уточнить я.
Но она замолчала и задумалась.
– А кто тебе сказал? – решил я изменить вопрос.
– Тетя. Тетя его часто видит. У него столько всего разного!
– У призрака?
– У него такой большой живот, правда? И он очень толстый! – сказал сидевший рядом с ней Фукуи. Юки согласилась.
– Наверное, это что-то вроде Тоторо[403]. И мой ребенок так говорит.
– Дети все это говорят, верно? – сказал Судзуки.
Все-таки мне было непонятно. Если это не привидение, то почему священники, отец и сын, живут в этом доме? Правда, они были не очень-то расположены разговаривать на эту тему. Возможно, из-за того, что здесь сидели полицейские. А если так, то выяснить у них не получится.
– Господин Футагояма, что вы думаете о происшествии с госпожой Хисикавой?
Я тут же подумал, что зря об этом спросил. Как и следовало предполагать, Масуо Футагояма лишь неопределенно улыбнулся. Я решил, что нет иного варианта, кроме как поговорить с ними в другом месте, где не будет полицейских.
– Я уверен, что вы все это и так знаете, но: пока не появится перспектива раскрытия инцидента, пожалуйста, постарайтесь по возможности не уезжать отсюда. Я не хочу, чтобы вы вызвали у нас какие-либо подозрения. Пожалуйста, оставайтесь там, где вы сможете сразу же отреагировать, если мы вас позовем, – сказал Судзуки.
Это было уже серьезно. Похоже, я вляпался по-крупному.
На улице все еще шел дождь. От этого воздух был холодным, и, чтобы не простудиться, я вернулся в свою комнату, вытащил из сумки свитер и надел его. Потом я открыл окно и долго смотрел на окутанные белой дождевой дымкой окрестности Каисигэ. Тут я услышал женский голос, зовущий меня из коридора:
– Господин Исиока!
– Да?
Ответив, я подошел к двери и увидел стоящую там Кайо. В правой руке у нее был черный матерчатый мешок.
– Что ты так смотришь?
– Я бы хотела пойти к реке. Вы не против сходить со мной ненадолго?
– Хорошо, но почему к реке?
Только сказав это, я вспомнил. Правильно, ведь для этого она и приехала в эту деревню. Удивительно, что даже в такое время она не забыла своих первоначальных намерений.
– Ты действительно собираешься рыть яму? Искать кисть? В такое время?
– Но этого нельзя не сделать. Ведь именно для этого я сюда и приехала.
– Гм…
Я был впечатлен. Я давно забыл, зачем Кайо приехала сюда. Хотя это выглядит очень маловероятно, однако, может быть, именно в такое время нам повезет откопать человеческую кисть. Только что полицейские страшно разволновались лишь потому, что я знал имя жертвы. Я не удивился бы, если бы меня сделали преступником и немедленно приговорили к смертной казни.
– Не лучше ли сделать это завтра?
– Вы так думаете?
– Сейчас полиция все еще рядом. Если мы будем делать что-то непонятное, нас начнут подозревать. В конце концов, господина Сакаидэ потащили в полицейский участок из-за того лишь, что он рассказал об увиденном. Опасно выделяться даже какой-нибудь мелочью. Ведь полицейские сейчас блуждают на ощупь и готовы уцепиться за любого, кто ведет себя не как все.
– Да.
Кайо выглядела подавленной. Некоторое время мы стояли в дверях молча, лицом друг к другу, и я сдался первым:
– Ладно, делать нечего, пойдем. У тебя есть зонтик?
– Хозяйка обещала мне одолжить.
Ну, кисть мы ни за что не откопаем, так что нас вряд ли обвинят в преступлении только за то, что мы вырыли небольшую ямку у корней дерева.
Мы вместе преодолели коридор «Рютэйкана», прошли по бамбуковой циновке у выхода, я вытащил свои ботинки из стоящей там полки для обуви, надел их и стал ждать Кайо. Она пришла из «Рюбикана» с двумя зонтиками, которые ей одолжили. На ее руках уже были белые рабочие перчатки. Мы раскрыли свои зонтики и бок о бок вышли под дождь.
У дождя в этих местах свой неповторимый запах. Это смесь запахов мокрых зеленых листьев, влажной земли и аромата цветов. Мы шли рядом с зонтами в руках вниз по гравийному склону, и этот запах постоянно доносился до нас. Вокруг не было ни людей, ни проезжающих машин.
Спустившись с холма и повернув налево, мы увидели в отдалении реку. За ней были проливные рисовые и суходольные поля. Запах воды становился еще сильнее. И тогда я понял, что этот запах – просто запах Японии, и в нем нет ничего особенного. Он здесь всегда. Мы, живущие в городах, можем чувствовать лишь запах выхлопных газов вместо запаха растений и воды, и только потому он нам кажется особенным.
Мы вышли на берег реки. Вода в ней оказалась намного чище, чем я предполагал. А может, я просто уже не мог представить себе реку с чистой водой. Среди торчащих там и сям из воды крупных камней колышутся полупрозрачные водоросли. Дождь настолько мелкий, что не оставляет кругов на поверхности воды. Давно забытый вид.
Мы пересекли земляной мост и медленно направились вверх по течению. Там росли ряды цветущих сакур, и среди них были и очень большие. Мы шли рядом с зонтиками в руках, не говоря ни слова, словно дали обет молчания, направляясь к гигантскому дереву, стоявшему поодаль.
Мы оказались под кроной сакуры, к которой стремились. Я нечувствителен к таким вещам, но, стоя под этим большим деревом, тоже начал ощущать некую загадочность окружавшей нас обстановки. Вокруг внезапно потемнело. Со стороны горы стал приближаться шелестящий звук, и вскоре вокруг нас начала плескаться вода. По поверхности разбегались, сталкиваясь друг с другом, круги от крупных капель, и она мгновенно стала белой.
На участке берега реки прямо перед нами, похоже, обычно стирали белье. Там и сейчас лежали старые стиральные доски, по которым стучали капли дождя. Широкая скалистая площадка лежала почти на уровне поверхности воды, а вокруг нее виднелось несколько больших камней, на которых удобно было сидеть. Крупные валуны тут и там выглядывали из реки, и, прыгая по ним, можно было, хоть и с некоторым риском, перебраться на другую сторону.
Оглянувшись, я увидел, что Кайо опять плачет. Ее тело дрожало не только от холода. Некоторое время она стояла под огромной сакурой, а потом, наклонившись, достала из матерчатого мешка небольшую лопатку и, не говоря ни слова, воткнула ее в землю между корнями.
На цветущих деревьях листьев было еще мало, и они не могли задержать дождевые капли. Дождь внезапно усилился и стучал и по дороге, и по зонтикам над нашими головами, а иногда собравшиеся на ветках крупные капли с такой силой ударяли по зонтикам, что они дрожали в наших руках. Струйки воды стекали и по стволу дерева рядом с ней, и по земле, где Кайо орудовала своей лопаткой.
Окружавший нас пейзаж навевал какое-то необычное настроение. Хотя было еще едва за полдень, вокруг стоял сумрак и окрестности быстро скрывались в белой дымке, то ли от дождя, то ли из-за тумана. Казалось, невидимые глазу непреодолимые силы пытались помешать нашей работе. Дождь становился все сильнее и сильнее, его шум был настолько громким, что я засомневался, услышит ли меня Кайо, если я ее позову. Вокруг никого не было, только влажность и запах дождя, как будто нечто неизвестное пыталось заставить меня остановить Кайо.
Я думал про себя: «Я должен прекратить это сейчас же, я должен ей сказать…», но продолжал стоять в оцепенении, как будто в полусне. Меня не покидало дурное предчувствие, но, видя упорную решимость Кайо, я понимал, что сейчас не время вмешиваться.
Я почувствовал звон в ушах. Но вместе с этим стих шум дождя, наполнявший окрестности. Что-то случилось с моим слухом. В безмолвном мире Кайо, присев, молча орудовала лопаткой. Вырытые ею комья черной земли с брызгами падали в текущую воду.
Начиналось что-то новое, а что-то подходило к концу. Горящие обрывки бумаги, слова, не имеющие смысла, вертелись в моей голове. В ней эхом звучала какая-то детская песенка. Слушая ее, я смотрел на струйки дождя, стекавшие по стволу старого дерева, напоминавшего складками своей коры старческие морщины. Я чувствовал, что мое настроение падает, но продолжал смотреть и слушать, испытывая от этого непонятное удовлетворение.
Довольно долго пробыв в этом состоянии, я наконец снова перевел взгляд на Кайо. Она как раз собиралась встать. Двигалась она очень неспешно, будто в замедленной киносъемке. Когда она до конца распрямилась, я увидел в ее руке какой-то предмет, весь в черной грязи. Из-за этого он сначала показался мне похожим на старую тряпку, но потом я заметил, что из грязи проглядывает что-то белое. Кость.
Это была человеческая рука. То, что выглядело измазанной в грязи тряпкой, на самом деле оказалось человеческой кистью.
Я хорошо помню, что Кайо очень долго стояла, держа кисть, но на самом деле это длилось, вероятно, всего несколько секунд. Раздался громкий плеск, и многозвучие окружающего мира вернулось ко мне. Прежде чем мы успели это осознать, нас окружил шум дождя, настолько сильный, что в нем ничего больше не было слышно.
Кайо пристально смотрела мне в лицо, словно размышляя, что делать дальше. Ее глаза были широко открыты и терпеливо ждали, пока я что-нибудь предприму. В ее правой руке сейчас ничего не было. А в мутной воде у ее ног лежала грязная, жуткая пятерня. Только что выкопанная ей в процессе поисков яма уже наполнилась землистого цвета водой.
Я не знал, что сказать.
– В любом случае… – это все, что я произнес, пытаясь найти подходящие слова, – надо кому-нибудь сообщить; но кому?
Полиции? Но как-то к этому душа не лежит. У меня здесь нет никого, кто знаком с этими местами, ни одного известного мне человека. Невозможно даже представить, чтобы сообщить об этом владельцу «Рюгатэя». С ним вон что стало, когда ему сказали про пулю, а от этого известия он может просто умереть.
– Верно… Давай отнесем это в храм и закажем панихиду, – сказал я.
За «Рюгатэем» был храм. Это единственное, что мне наконец пришло на ум. В голове у меня была такая путаница, что я не очень отдавал себе отчет в том, что происходит. Я не ожидал такого результата. Все смешалось. Невозможно было понять, реальность это или фантазия. Я думал об этом снова и снова.
В правой руке Кайо несла маленькое пластиковое ведро. Там лежала кисть, черная от мокрой грязи, накрытая ее носовым платком. Зонтик у нее был в левой.
Мы снова поднялись по склону к «Рюгатэю». Другого пути на гору не было. Я решил, что так мы доберемся до горного храма, который виднелся выше гостиницы.
Миновав ворота «Рюгатэя», мы продолжили подниматься по гравийной дороге, которая постепенно сужалась и, как я и предполагал, привела нас к небольшим воротам. Они были похожи на ворота «Рюгатэя», только намного старее и существенно меньше. Ворота намокли и почернели от непрекращающегося дождя. Потемневшие, покрытые грязью и пылью, они настолько срослись с окружающей природой, что можно было усомниться в их рукотворном происхождении. Казалось, сама земля поднялась из глубины горы и застыла, приняв такую форму.
На воротах висела табличка с названием храма. Однако она тоже настолько потемнела, что надпись было трудно разобрать. Посмотрев на нее некоторое время, я наконец прочел три иероглифа, включая «сэн» – «Хосэндзи».
За воротами начинались покрытые мхом каменные ступени, ведущие довольно высоко вверх. Ступени тоже были старинные, с совершенно стершимися углами. По их наклонной поверхности маленькими водопадами стекала дождевая вода, и идти по ним нужно было очень осторожно. Мы медленно пошли вверх, при каждом шаге выбирая место, где не было воды.
Шум дождя внезапно утих и превратился в шелест. По зонтикам ударяли только отдельные капли, и, подняв глаза, я увидел, что мы находимся под зарослями бамбука. Его густые листья образовали над лестницей навес, защищавший нас от дождя.
Поднявшись на самый верх лестницы, мы увидели еще одни ворота. Они были еще меньше и гораздо новее нижних ворот. Замок на дребезжащей раздвижной двери был не заперт, и я открыл ее, просто сдвинув в сторону. За ней оказался просторный двор, местами усыпанный гравием, посередине стояло здание, очевидно, главный храм, слева – звонница, а справа – двухэтажный дом, по-видимому, резиденция настоятеля. Никаких башен не было.
После небольшого колебания мы выбрали дом справа и направились через весь двор прямо к нему, потому что дверь храма была заперта.
Подойдя к обычному на вид жилому дому, мы остановились перед стеклянной входной дверью, а так как над ней был устроен навес от дождя, то первым делом сложили зонтики. Кайо, поставив свой зонтик к стеклянной двери, сняла рабочие перчатки, которые все еще оставались у нее на руках, и спрятала их в мешок.
Когда она была готова, я отодвинул стеклянную дверь. Прихожую освещал только проникавший снаружи тусклый свет дождливого дня. Прямо против двери стоял экран с изображением тигра.
– Простите, пожалуйста, можно войти? – крикнул я в глубину дома.
– Да, – тут же ответил мне женский голос.
Выглянула миниатюрная, дружелюбного вида женщина, кивнула нам, а затем, наверное, увидев, что в прихожей темно, отошла, и над головой зажегся желтый свет. Женщина появилась снова, на лице ее была приветливая улыбка. Мне показалось, что ей лет сорок. Видимо, жена настоятеля.
– Скажите пожалуйста, а настоятель дома? – спросил я.
– Да, я думаю, он здесь, а вы что-то хотели? Вы кто? – спросила она.
Подробно рассказывать ей, кто мы такие, откуда и с какой целью приехали, было чрезвычайно сложно. Я заколебался.
– Мы остановились там внизу, в «Рюгатэе»… – сказала Кайо, стоящая рядом со мной.
– Да-да. Мы бы хотели кое-что показать господину настоятелю… – добавил я.
– А, ну тогда идите на кладбище, оно сзади. Позовите его, он должен быть там. Скорее всего, ухаживает сейчас за могилами.
– Понятно. Это за главным храмом?
– Нет, идите так, вдоль этого дома…
Женщина сделала шаг к уличной двери, вставив одну ногу в стоявшие у порога гэта, и махнула рукой вправо. Мы поблагодарили и направились к выходу.
Дождь, кажется, поутих. Вместо этого задул небольшой ветер, отчего стало холоднее, а мелкие капли дождя попадали на нашу одежду.
За домом оказалось большое кладбище. Под растущими тут и там старыми деревьями сакуры на ровной площадке плотно выстроились ряды надгробий. Но места здесь было не так уж много. Меня удивил склон горы за площадкой. Все мы слышали о террасных полях, а здесь было террасное кладбище. На горном склоне были сделаны такие же ровные площадки, уступами поднимающиеся вверх, и на каждой из них стояли каменные надгробия. Возможно, это не совсем уместное в данной ситуации слово, но в каком-то смысле вид был впечатляющий.
К влажному запаху дождя примешивался приятный аромат растений, похожий на фруктовый. С тех пор как мы приехали в деревню Каисигэ, этот аромат ощущался повсюду. В городе не встретишь ничего похожего.
Оглядевшись, я увидел на верхней террасе кладбища худую фигуру человека в виниловом дождевике. Он что-то делал, склонившись у одного из надгробий. Вокруг не было видно ни одной другой человеческой фигуры, и мы, предположив, что это и есть настоятель, направились к нему по мощенной камнем дорожке.
Решив, что мы достаточно приблизились, я окликнул его. Однако никакой реакции не последовало. Он меня не услышал. Может, глуховат? Тропа вела на следующую террасу, и мы поднялись выше.
Когда до человека осталось всего около 10 метров, я решил, что отсюда ему будет слышнее, и снова его позвал:
– Господин настоятель!
На этот раз он медленно распрямился и повернулся в нашу сторону. Капюшон целиком закрывал его голову, и зонта у него не было. Как я и предполагал, он оказался худощавым стариком.
– Вы по какому делу? – спросил он.
– Мы остановились в «Рюгатэе» чуть ниже по склону, мы хотели бы попросить вас провести поминальную службу, – сказал я.
– Поминальную службу? Снова что-нибудь случилось? – сказал настоятель, – Я слышал, вчера вечером к вам в «Рюгатэй» поехал буддийский священник.
Мы вдвоем кивнули. Кайо подошла к нему и раскрыла над настоятелем зонтик. Теперь я держал ведро с кистью. Я видел, как с кончика носа настоятеля капала дождевая вода.
– А кто умер? – спросил он.
– Сатико Хисикава, она играла на кото.
– Что? Опять исполнительница на кото?
Его вопрос нас удивил. Что значит «опять»? Здесь уже такое случалось? Я, по крайней мере, ничего подобного не слышал.
Настоятель, видимо, и правда был немного тугоух. Сам он говорил громким голосом. То ли из-за дождя, стучавшего по его капюшону, то ли потому, что с трудом разбирал наши слова, его мокрое от дождя лицо постоянно морщилось. Может быть, поэтому мое первое впечатление от настоятеля было не очень благоприятным. Он сам производил впечатление человека с жестким характером.
– И от чего она умерла? – задал настоятель еще один вопрос.
Он, вероятно, хотел выяснить это заранее, поскольку ему предстояло вести похоронную церемонию.
– Она играла на кото одна на третьем этаже «Рюбикана», когда кто-то выстрелил ей прямо сюда, в середину лба, – объяснил я.
– Выстрелил? Кто?
– Я не знаю. Приехала полиция, ведет расследование.
– Стреляли через окно?
– Нет, все окна были закрыты. Закрыты и заперты на замок. Стекла все остались целы.
– Хорошо, значит, через дверь?
– Нет, дверь была закрыта и заперта изнутри.
– Что? Как же ее застрелили? В комнате был кто-то еще?
– Нет, никого не было. Есть человек, который видел снаружи через окно, что госпожа Хисикава играла на кото одна.
– И тут ее застрелили? Как могло такое произойти? – воскликнул настоятель.
Его реакция была совершенно понятна. Мы думали так же.
– Вот она сидит, играет на кото, окна закрыты, двери закрыты; и откуда тогда в нее можно выстрелить, интересно знать?
Меня тоже мучил этот вопрос. И мне нечего было ему ответить.
– Может быть, ее застрелили раньше? Кто-нибудь сказал, что видел, как в нее стреляли?
– Да, человек по фамилии Сакаидэ, у него магазин в Окаяме.
– Думаю, врет этот человек.
Его слова меня окончательно убедили – убедили в том, что в рассуждениях полиции была логика. Все так думают. Поэтому сейчас его увезли в полицию на допрос.
– В молодости я увлекался детективными романами, вот и подумал, что этот человек должен вызывать подозрение. Он мог убить ее заранее, а потом говорить, что она какое-то время была жива. Если все, что вы сейчас сказали, правда, то ничего другого и подумать нельзя.
– Но она играла на кото, многие это слышали. Я тоже слышал.
– Магнитофон?
– В комнате ничего подобного не было.
– Его могли включить в комнате убийцы.
– Нет, это звучал настоящий инструмент. У магнитофонов маленькие динамики, поэтому звук совсем другой. Это сразу понятно. Тут был живой звук кото.
Я говорил это, постепенно все больше проникаясь теплым чувством к настоятелю. Читателей детективных романов порой встречаешь в самых неожиданных местах.
– А еще я сам видел, как госпожа Хисикава стояла у окна и смотрел вниз, как раз перед тем, как ее убили.
Настоятель посмотрел вниз и засмеялся.
– Но ведь такое не могло случиться? Где-то должен быть подвох. То есть она сидела вот так, играла на кото и кто-то выстрелил ей в лоб, вы говорите?
– Да, верно.
– А когда она так сидела, что было перед госпожой Хисикавой?
– Кажется, окно, – сказал я.
– Разве не камин? – уточнила Кайо.
– А в камине не было ничего подстроено?
– Кажется, нет. Полиция его обследовала. Оружия не нашли, так что это было не самоубийство.
– Но это же чушь какая-то. Вы сказали, ее застрелили. А из какого оружия? Из винтовки или из охотничьего ружья?
– Этого я не знаю, но пуля модели «Браунинга».
– «Браунинга»?
При этих словах улыбка исчезла с лица настоятеля.
– Да, и очень старая, говорят, изготовлена в тридцатые…
Выражение его лица неожиданно стало еще более мрачным. Мой взгляд случайно упал на его сжавшийся до дрожи кулак.
– Черт возьми! – выкрикнул он. – Надеюсь, вы не издеваетесь надо мной и не знаете эту историю?
– Вы о чем?
Наши рты открылись от изумления.
– Что вы имеете в виду?
Настоятель какое-то время продолжал пристально смотреть на меня и Кайо, но когда он понял, что мы не лжем, постепенно умерил свой гнев.
– Так вот в чем дело! Ну, если это так, тогда понятно. Это ужасно.
Он некоторое время бормотал какие-то молитвы.
– О чем вы говорите? – спросила Кайо. – Мы приехали сюда только вчера и ничего не знаем. Похоже, люди в «Рюгатэе» тоже что-то скрывают, так что, если вы не возражаете, не могли бы рассказать нам об этом?
– Нет, нет, нет, – закачал настоятель головой, – посторонним людям об этом лучше не знать. Это касается только нашей деревни.
– Но мы ведь теперь не успокоимся, – сказал я, – человек же умер.
Мы уже оказались в водовороте событий. Я чувствовал, что уже не смогу делать вид, будто ничего не знаю об этой деревне, в которой, кажется, многое еще произойдет.
– Все равно, пожалуйста, спросите кого-нибудь другого. Я ничего не могу вам сказать.
С этим он вышел под дождь из-под зонтика Кайо и направился к совсем новой могиле. Мы последовали за ним. Было бы обидно закончить нашу встречу таким образом. И до дела своего мы даже не дошли.
– Нет, подождите минутку. Мы пришли сюда, потому что хотели заказать поминальную службу, – сказал я.
В этот момент я краем глаза прочитал белые иероглифы, выгравированные на новеньком надгробие, промокшем под дождем.
«Кэйгёку Онодэра» – было написано там.
– Хотите заказать поминальную службу? – обернулся настоятель, и я снова занервничал.
Я не знал, как начать. С такой просьбой мне еще не приходилось обращаться. Такого опыта не было ни у меня, и, я думаю, ни у настоятеля.
– Видите ли, мы нашли нечто необычное.
– Необычное? Где?
– Под деревом, внизу у реки.
– Что вы нашли под деревом?
– Это действительно необычно, и это немного сложно объяснить, – сказал я.
– Оно там?
– Да.
– Что это?
Я не успел его остановить, он подошел ко мне и поднял платок. Настоятель заглянул внутрь и побледнел. Его рот открылся, и он посмотрел на меня, потом прямо перед собой.
Я не понимал, что означал этот его взгляд, и замолчал. Но продолжалось это недолго. Настоятель рухнул на мокрый гравий.
Я был поражен. Кайо вскрикнула.
– Настоятель, господин настоятель! – закричал я, присев рядом с ним.
Дождь тяжело бил по бледному лицу старика, лежащего на спине с закрытыми глазами. Я отложил зонтик и попытался его приподнять.
– Вот беда! Он похолодел! Попробуем отнести его домой, – крикнул я, коснувшись его щеки. Возможно, из-за дождя тело старика было как лед. Пощупал пульс. Попробовал положить руку на сердце. Оно слабо, но билось. Остановки не было.
– Я его понесу, а ты постарайся мне немного помочь, – сказал я, быстро присев на корточки перед телом настоятеля.
Неся на спине настоятеля, я вошел в парадную дверь дома, где мы только что были, и окликнул хозяйку. Наверное, из-за панических ноток в моем голосе женщина тут же выбежала на зов. Увидев нас, она поспешила ко мне.
– Что случилось? – спросила она.
– Он внезапно упал, – объяснил я.
– Папа, папа! – закричала она.
Значит, дочь.
– Я сейчас принесу полотенце. Пожалуйста, отнесите его сюда, в комнату. Сюда!
Она побежала в конец тускло освещенного коридора. С помощью Кайо я разулся и с настоятелем на спине медленно двинулся по коридору незнакомого дома. По его левой стороне шли стеклянные двери, за которыми был скромных размеров внутренний двор с каменным фонарем и небольшим прудом, укрытым нависшими над ним темными листьями аралии. Весь сад порос мхом, тут и там виднелись небольшие лужицы, а по поверхности пруда разбегались, накладываясь друг на друга, круги от капель дождя. Под ними плавали маленькие красные рыбки.
С правой стороны было несколько комнат с татами, в третьей из них я увидел женщину, которая раскладывала футон. Она быстро расстелила простыни и подбежала к нам. В руках она держала банное полотенце.
– Надо оставить плащ в коридоре… – сказала Кайо, которая уже сняла верхнюю одежду.
Обе женщины у меня за спиной стали снимать со старика плащ, и я согнул колени, чтобы его ноги опустились на дощатый пол коридора. Затем мы втроем быстро перевернули старика, сняли с него дождевик, бросив его на пол, и старательно растерли тело полотенцем.
Под плащом у настоятеля были европейские черные брюки, вельветовая рубашка и шерстяной жилет. Мы втроем подняли тело, перенесли в комнату и аккуратно положили на футон, покрытый простынями.
Мы с Кайо вышли в коридор. Дочь настоятеля открыла шкаф, вытащила одеяло и накрыла им отца. После этого она тоже пришла в коридор, где стояли мы. Из-за дождя в комнате было темно, и иссиня-бледный старик с плотно закрытыми глазами казался неживым.
– Так что же произошло? – спросила дочь.
– Видите ли, мы показали ему что-то ужасное.
– Что? Что вы называете ужасным?
– Там, у входа. Человеческая кисть.
– Как вы сказали? – женщина вытаращила глаза. – Где вы это нашли?
– У реки, под деревьями. Там, где белье стирают…
Женщина потеряла дар речи. И неудивительно. Человеческая кисть не могла просто так там оказаться.
– Ладно, об этом потом. Сейчас надо вызвать врача.
Женщина побежала в заднюю комнату. Я ждал ее, глядя на двор через стеклянную дверь.
– Ёсико, Ёсико… – услышал я хриплый голос старика.
– Он пришел в себя! – закричала Кайо и побежала вслед за женщиной. А я подошел к футону, на котором лежал настоятель, и увидел, что он немного сдвинул одеяло и с усилием пытается сесть. Я присел рядом с ним, не сообразив еще, надо ли ему помочь.
– Господин настоятель, вам лучше бы полежать, – сказал я, но он, не обращая на меня внимания, продолжал свои попытки. Поэтому я поддержал его и помог подняться. В этот момент пришла Ёсико.
– Папа, не надо, пожалуйста, полежи немного.
С этими словами она уложила настоятеля на футон. Он протянул руку и хотел что-то сказать, но дочь прикрыла ему рот:
– Давай не будем пока говорить, доктор Инубо сейчас придет.
Потом она повернулась к нам:
– Извините, пожалуйста, но лучше вам уйти. Ваше присутствие его беспокоит.
Мы послушно снова вышли в коридор.
Уложив отца, Ёсико вернулась к нам с изменившимся лицом и стала обеими руками подталкивать нас к выходу из дома.
– Мне очень жаль, но, пожалуйста, заберите пока то, что вы принесли. У отца слабое сердце, и это может его убить. Давайте не будем сегодня ничего делать…
– Я понимаю, понимаю, – говорил я, отступая к прихожей. У меня и в мыслях не было ей возражать, даже если бы в ее голосе не звучало такое отчаянье.
– Тогда мы как-нибудь свяжемся с вами снова, – сказал я и направился к двери, но она не ответила. Видимо, ей больше не захочется ни видеть наши лица, ни даже разговаривать по телефону.
На полу у входа стояло ведро с кистью. Пока я тащил настоятеля, ведро несла Кайо. Только платок куда-то делся, и жуткое содержимое ведра оказалось на виду. Я подумал, что так оставлять его не стоит, но делать было нечего. Теперь, если мы принесем его в «Рюгатэй», еще кто-нибудь упадет в обморок.
На посыпанной гравием территории храма тут и там стояли лужи землистого цвета. Однако дождь сменился мелкой моросью. Раскрыв зонтики, мы с Кайо направились домой. Надо же, какая получилась заваруха!
– Но все-таки я думаю, что благодаря всему этому твоего злого духа удалось изгнать, – сказал я.
Я думал этим утешить Кайо, но ее стало беспокоить уже другое. Пусть ее собственный злой дух теперь изгнан, но это не поможет, раз она вызвала еще одну беду. Если что-то случится с настоятелем, ее станет ненавидеть Ёсико. Под какой же звездой родилась эта женщина, хотел бы я знать!
Затем я подумал о настоятеле и Кадзуо Инубо. Уж слишком сильно они оба прореагировали, когда Инубо услышал, что пуля, убившая Сатико Хисикаву, была изготовлена в 1930-х годах, а настоятель увидел кисть. Реакцию на кисть, конечно, можно было бы понять, но все-таки я же смог рассмотреть ее как следует, хотя мне и неприятны такие вещи. Тем более это мог бы спокойно воспринимать человек, чья профессия – священнослужение. Он должен бы привыкнуть к трупам. Невероятно, чтобы священник потерял сознание от такой малости. Тем более это касается Инубо. Люди не падают в обморок в зависимости от того, была пуля изготовлена в 1930-х или в 1940-х. Здесь явно что-то не так. Наверное, это то, что называют судьбой. Чтобы раскрыть это дело, вероятно, придется разобраться в этой «судьбе». Но это уж без меня.
Храму принадлежала довольно просторная территория, но само здание, построенное на склоне, значительно уступало в размерах сооружениям на ровной местности. Справа от него стояла звонница, и я решил направиться к ней, на самый край участка. Стоя там и глядя вниз, я увидел необычные постройки «Рюгатэя», похожие на длинного дракона, лежащего, свернувшись калачиком.
Сразу слева передо мной стояло похожее на храм великолепное здание, внутри которого я ни разу не был, а вправо оттуда, изгибаясь дугой, начинался «Рютэйкан». Тело дракона изгибалось, охватывая расположенный в центре двор с газонами и клумбами, а его хвост выходил с другой стороны к ближайшему ко мне зданию, напоминавшему храм. Другими словами, «Рюбикан» примыкал прямо к основанию этого здания. Я вспомнил, что этот уступ подпирала каменная стена. Однако со своего места я не мог ее видеть.
А крыша «Рюбикана» соединялась железным мостом с основанием стоявшего на переднем плане здания в храмовом стиле. С высокой точки, где я стоял, открывался панорамный вид на весь комплекс. Название «Рюгатэй» очень ему подходило. Он был похож на гигантского дракона, который нашел небольшой выступ на склоне горы среди леса и зарослей бамбука, свернулся на нем калачиком и заснул.
Обернувшись, я увидел окружавшую наш храм глинобитную стену с деревянными воротами, в которые мы недавно вошли. Мы решили вернуться в «Рюгатэй».
Подойдя к деревянным воротам, мы увидели крупного мужчину, тяжело поднимающегося по каменным ступеням. С растрепанными волосами, без зонта, он производил пугающее впечатление. Мы медленно спускались по лестнице, когда он заметил нас и посмотрел вверх.
При взгляде на него я почувствовал дрожь. У него было необычайно большое лицо, толстые, слегка приоткрытые губы и большие глаза, один из которых закрывало бельмо. Лицо покрывала редкая щетина, зубы были обнажены, и все это дополнялось неописуемо мрачным выражением.
Это был Юкихидэ, единственный сын Инубо из «Рюгатэя». Мы поравнялись с ним на полпути вниз по каменной лестнице. Я думал, надо ли с ним поздороваться, но он сделал вид, что нас не знает, так что мы молча прошли мимо друг друга.
Толком не зная, что и подумать, мы молча прошли через нижние ворота и продолжили спускаться по склону, во многих местах покрытому грязью. Деревня Каисигэ, виднеющаяся впереди в белом тумане, и деревья на переднем плане представляли собой прекрасное зрелище.
Когда мы вошли в ворота «Рюгатэя», сзади раздался удар колокола, эхом отозвавшийся во всем теле. Этот внезапный звук встряхнул мои застоявшиеся мысли. В этот момент я яснее осознал то, что до сих пор смутно крутилось в моей голове.
Да, это ведь более чем странно. Как это возможно – так легко и с первой же попытки откопать кисть? Вполне естественно было бы хоть пару раз ошибиться. И еще одна загадка. Даже если знать, что копать надо именно под той старой сакурой, это можно было сделать в любой точке вокруг ее ствола. Каким образом Кайо сразу же поняла, где рыть?
Прежде всего что это за кисть? Кому она принадлежит? Почему ее тут закопали? Кто закопал? Никогда даже в самых смелых мечтах я не мог представить, что ее действительно удастся найти. Вот почему мой разум был в таком замешательстве, что до сих пор я не мог даже думать о таких очевидных вещах. Моя голова внезапно начала кружиться. Возможно ли, чтобы что-то подобное вообще произошло? Здесь что-то не так. Какое-то безумие. У меня было чувство, будто я попал в непонятную ловушку. Этого не должно было случиться. Несмотря на мое сопротивление, меня заставили приехать сюда, неожиданно откопали кисть и предъявили мне. Что это значит?
Я чувствовал, что все мое тело дрожит от страха и дискомфорта из-за необъяснимого происшествия. К моему замешательству, казалось, добавилась злость. Честно говоря, у меня было ощущение, что надо мной жестоко издеваются. Наверное, это потому, что я недостаточно умен. Мне стало казаться, что женщина рядом со мной – хитрая ведьма, и я был одновременно напуган и зол.
Однако я не знал, как выразить ей свои чувства, поэтому молча прошел по коридору в «Рютэйкан», подошел к каменной лестнице и направился по ней вверх, глядя во двор. Кайо все время шла рядом со мной. Ужасно, но мой разум был еще более затуманен, чем у трех полицейских. Честно говоря, я не понимал, что происходит.
Колокол ударил снова. Стоя во дворе, я видел прямо над своей головой звонницу храма Хосэндзи, откуда мы только что пришли.
Крупный мужчина, раскачивая подвешенное на канатах бревно, со всей силы бил им в колокол. Тот самый мужчина. Юкихидэ, сын Инубо, с которым мы разминулись, спускаясь по каменной лестнице. Значит, он тогда шел в храм Хосэндзи, чтобы звонить в колокол. Теперь я понял.
Я держал зонтик и наблюдал за движениями Юкихидэ Инубо. По его действиям было понятно, что он хорошо знает свое дело. Тяжелое бревно нужно сначала раскачать перед колоколом. Он делал это умело, постепенно увеличивая амплитуду движения. Затем, почувствовав, что настал нужный момент, надо всем своим весом оттянуть бревно назад. В это время его большое тело двигалось словно в танце. Потом оно, казалось, на мгновение зависло в воздухе, а бревно качнулось назад. Он выглядел спокойным и невозмутимым, но полностью отдавался своей работе. Он был великолепен.
Удар колокола, громкий звук, отзывающийся во всем теле. В такие моменты кажется, будто звук колокола заполняет все вокруг, и весь мир замирает.
Слушая этот звон, я наконец решился и быстро посмотрел на Кайо:
– Госпожа Ниномия, кто ты?
– Что? – спросила она.
– Не важно, насколько я глуп, пожалуйста, пожалуйста, перестань надо мной издеваться. Чья это кисть?
Кайо выглядела ошеломленной.
– Господин Исиока, что вы такое говорите?
– Не обманывай; я, конечно, глупый, но, по крайней мере, могу понять, что это какая-то чушь. Чья это кисть? Как ты могла узнать, что она там зарыта?
Кайо была потрясена. Казалось, в тот момент она была не в состоянии произнести ни слова.
Колокол ударил снова, и через некоторое время она наконец заговорила:
– Этого нельзя понять. Я тоже не понимаю.
– Такой несуразицы просто не может быть. Мне надоело, что все надо мной смеются. Я устал от этого.
Не знаю, какое в этот момент выражение было на лице у Кайо. Я резко отвернулся от нее. Она долго ничего не говорила, и когда я посмотрел на нее снова, увидел в ее глазах слезы.
– В чем дело? – спросил я.
Мне совершенно не хотелось перед ней извиняться.
– Господин Исиока, вам стало настолько плохо?
Застигнутый врасплох, я замолк.
– Вы действительно настолько разуверились в себе? Я даже не могла такое подумать.
Я продолжал молчать.
– Мне нравится, как вы пишете, господин Исиока. Мне очень нравится.
Наступила тишина, и я почувствовал себя опустошенным.
– Пожалуйста, будьте более уверенным. Все фанаты так думают. Даже если они посмеиваются над господином Исиокой или говорят что-то неприятное, они делают это не всерьез. Все вас любят.
– Правда ли?
– Правда. Пожалуйста, будьте уверенны. Все в восторге от вашего творчества.
Снова колокол.
Тут я услышал отчаянные женские крики. Они разносились по окрестностям так же громко, как звук колокола. Потрясенные, мы замерли. Крики на мгновение прекратились, затем возобновились и долго отдавались эхом. Я чувствовал, что мои уши и голова не в порядке, поэтому заподозрил, что это слуховые галлюцинации. Поэтому продолжал стоять без движения.
– Кто-нибудь, пожалуйста, идите сюда!
На этот раз я услышал это ясно. Но голос был далеко, и было непонятно, откуда он исходит. Я быстро оглядел террасу «Рютэйкана», окружающую двор. Но там никого не было.
– Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне! – снова раздался женский голос.
– Господин Исиока! – подала голос Кайо. Она стояла на верхней ступеньке каменной лестницы, по которой мы только что поднялись, и указывала вниз. Я поспешил туда, положил правую руку на бронзовую статую дракона, стоящую на краю скалы, и, пытаясь сохранить равновесие, посмотрел вниз.
На террасе стояла Митико, держа за руку ребенка. Ребенок стоял рядом.
– Кто-нибудь! – кричала она.
– Что случилось? – громко крикнул я.
Мать Юки заметила меня.
– Быстрее, пожалуйста, идите сюда быстрее. Харуми! Госпожа Харуми!
Отбросив зонтик, я побежал по ступеням. Мокрые камни скользили. Я спешил, но старался ступать осторожно. Нужно было сохранять спокойствие, чтобы ноги не потеряли опоры. И торопиться, насколько это возможно.
Послышались звуки шагов по бамбуковому настилу, и в коридоре со стороны «Рюбикана» появились фигуры детективов. Все трое один за другим выбежали на настил и стали подниматься к «Рютэйкану».
– В чем дело?
– Тут госпожа Харуми, поторопитесь!
Мать с ребенком вернулась в свою комнату. Трое детективов последовали за ними. Вдогонку им прозвучал еще один удар колокола.
Наконец я спустился по ступеням, обогнул каменную стену и вышел на террасу. Торопливо разулся, вбежал в коридор и оказался у входа в ее комнату.
Это была комната в два татами. Я тут же врезался в широкую спину детектива и не смог пройти дальше. Там было слишком тесно.
Слева стоял буддийский алтарь. На татами перед ним, спиной ко мне, лежала молодая женщина. Темно-красная липкая кровь текла из-под ее волос и разливалась по татами.
– Госпожа Накамару, госпожа Накамару! – звал Фукуи, слегка приподняв ее голову. Судзуки взял правую руку женщины и пощупал пульс.
– Бесполезно. Пульса нет, – сказал он.
Танака протянул правую руку и коснулся ее шеи.
Я решительно подошел ближе и взял Харуми за левое запястье. Это, без сомнения, была рука мертвого человека. Как это лучше объяснить? Можно, наверное, сказать, что ощущение было такое, будто держишь тяжелый кусок мяса. Если человек живой, даже когда он спит или без сознания, вы почувствуете какую-то реакцию. Но тело Харуми не подавало никаких сигналов. Это был просто тяжелый предмет. Словно для того, чтобы подтвердить, что человек был жив всего минуту назад, рука оставалась еще слегка теплой. Но, наверное, под влиянием воздуха с улицы она быстро холодела прямо под моими пальцами. Свидетельство безвозвратно уходящей жизни.
– Ладно, в любом случае зафиксируйте место происшествия, – грозно крикнул Судзуки.
Его раздражало, что убийство произошло, несмотря на присутствие в доме его полицейских.
– И чтобы никто не касался трупа!
Он грубо оттолкнул мою руку.
Тело женщины медленно положили обратно на татами, и я увидел, что веки ее открыты, белки глаз закатились, а из слегка приоткрытых губ капает слюна.
Только тут я заметил, что четырехлетняя Юки плачет на руках у матери, сидящей на татами в углу комнаты.
Снова прозвенел колокол. Этот звук отозвался глубоко в моем мозгу, и мне показалось, что он мгновенно заморозил мои мысли. Голова, которая и так не особенно напряженно работала, совершенно опустела, и я почувствовал усталость.
Меня снова охватило отчаяние. Но это было лишь мгновение, а когда оно прошло, мое тело начало непроизвольно дрожать. Я находился в состоянии сильного смятения, как физического, так и морального.
«Я ничего не могу понять!» – кричало мое подсознание.
Что, черт возьми, происходит? Меня привезли из Иокогамы в эту глухую деревню в Окаяме, и я даже не успел перевести дух, как произошла череда необъяснимых событий. Даже в ночном кошмаре не бывает такого наплыва ужасных происшествий. Я не мог ни о чем думать спокойно. Что же это такое? Неужели все происходит на самом деле?
– Вы можете рассказать, что случилось? Как все это произошло? – Судзуки отрывисто задавал вопросы матери ребенка. Несмотря на смуглую кожу, ее лицо заметно побледнело.
– Я даже не знаю, что произошло. Харуми играла с Юки, а в шесть часов я стала молиться у этого алтаря. Харуми и Юки держали меня за руки, а потом Харуми упала на нас с Юки.
– Выстрел слышали? – почти крикнул Фукуи.
– Выстрел? – с удивлением спросила мать. – Какой выстрел?
– В нее стреляли, вот сюда, – Судзуки раздраженно ткнул указательным пальцем в свою лысеющую макушку.
– Стреляли в Харуми?
– Да, стреляли. Вот почему я спрашиваю, слышали ли вы выстрел.
– Нет, совсем ничего не слышала.
Она покачала головой из стороны в сторону. Детективы переглянулись.
– Ладно, это зависит от того, где вы находились. Значит, вы все трое сидели прямо перед этим алтарем, держась за руки?
– Да, совершенно верно.
– Покажите, кто где находился. Все трое.
– Я была здесь.
– Так, вы дальше всех от двери…
– Посередине девочка.
– Так.
– А Харуми – она ближе всех к коридору.
– Гм, а дверь была открыта?
– Закрыта.
– И снаружи никого не было? За этой дверью?
– Нет, я не знаю. Из-за холода я вон дверь завесила.
На тростниковой двери висели две вешалки с женской одеждой. Вероятно, они немного сдерживали сквозняк. Если бы не они, за такой дверью человек был бы заметен. Однако дверь загораживала одежда, через которую едва ли можно было кого-нибудь увидеть. Но это означает, что человеку, стрелявшему снаружи, тоже не было видно, что происходит внутри.
Детективы глубоко задумались, не говоря ни слова. И, как всегда, столкнувшись с непонятным, стали действовать привычным для себя образом.
– Так, выходите! Выходите! – грозно сказал Судзуки, выгоняя дилетантов с места происшествия. Таким образом, мы с Кайо оказались в коридоре. Там уже были священник с сыном, пришедший, кажется, в себя Кадзуо Инубо и повара Мория и Фудзивара.
Они наперебой стали расспрашивать, что произошло. Так что я рассказал им обо всем, что видел и слышал. Мы все стояли небольшим кружком в коридоре, пытаясь осознать произошедшую трагедию.
Я думал, глядя из коридора в комнату, где произошло убийство. Эта комната, как и большинство выходящих в коридор комнат в «Рютэйкане», закрывалась с внешней стороны тростниковой дверью, и если кто-то находился в ближайшей к двери комнате в два татами, любой, стоя в коридоре, мог его видеть. Точно так же все было видно и из сада, только с несколько большего расстояния.
Самое важное здесь то, что тростниковая дверь – это прямо подарок для стрелка, она легко проницаема для пули. Конечно, выстрел не может не повредить тростину, и экспертиза при внимательном обследовании, вероятно, сможет определить, где прошла пуля. Но сделать это с первого взгляда не получится. Еще одно преимущество преступника состояло в том, что он легко мог целиться в находящихся в комнате из коридора или внутреннего двора.
Но вот что я подумал. В комнате, где жили мать с ребенком, тростниковую дверь занавешивали одеждой, чтобы девочка не простудилась. Расстояние между вешалками с одеждой очень маленькое. Поэтому с места в коридоре, где я стоял, невозможно было заглянуть внутрь и прицелиться в голову человека, сидящего перед алтарем. Тем более сделать это из сада.
Для проверки я обулся и вышел в двор. Мать с дочерью жили в комнате под названием «Мукадэаси-но-ма», сразу возле входа в «Рютэйкан». Коридор в этом месте идет еще низко, около одного метра над землей, поэтому здесь достаточно удобно целиться. Однако из-за одежды, висевшей за тростниковой дверью, практически невозможно увидеть, что происходит внутри. Правда, если преступник знал, что женщина молится, сидя перед алтарем, он мог бы направить выстрел примерно в область головы.
Вот оно, подумал я. Стоя в саду, я видел, что пальто висело как раз между мной и местом, где сидела Харуми, а это позволяло представить траекторию пули. Пальто перекрывало ее, не давая возможности прицелиться. Но, может, в пальто есть дырка, через которую прошла пуля?
Я снова задумался. Было еще совершенно светло, так кто бы пошел на такой риск, стоя здесь среди бела дня с ружьем? Ведь вокруг могли быть люди. Не может быть, чтобы преступник не принял во внимание такую опасность.
Прежде всего на верхнем краю лестницы, прямо над этим местом стояли мы с Кайо. Я видел, как Юкихидэ Инубо звонил в колокол. Хотя в этот момент мы говорили, Кайо, услышав крик, вполне могла взглянуть вниз. Верно, я-то ничего не видел, но, может быть, что-нибудь видела Кайо?
– Госпожа Ниномия! – позвал я.
Она стояла одна в конце коридора, глядя на мокрые от дождя каменные ступени.
– Да? – ответила она, подойдя по коридору к месту, где я стоял в саду.
– Ты не посмотрела оттуда вниз, когда услышала крики? – спросил я, указывая на верхнюю часть лестницы.
Стоял туман, и дождь все еще продолжался. Я морщился от падавших на лицо капель, и Кайо протянула мне мой зонтик, стоявший прислоненным к стене в коридоре. Я бросил его, когда побежал к месту происшествия, а Кайо, должно быть, подобрала его и принесла мне.
«Прости меня», – чуть было не сказал я.
В этот момент мне захотелось извиниться за то, что я ей наговорил, но мне было так неловко, что я оставил все как есть.
– Услышав крик, я сразу посмотрела сюда. Оттуда, сверху, – уверенно ответила Кайо.
– Посмотрела? Это хорошо. И увидела кого-нибудь? Может быть, мужчину с ружьем?
– Нет, здесь никого не было, – она покачала головой, – сразу же в коридор выбежали мать с ребенком и стали звать людей.
– Понятно, – сказал я, открыв зонтик.
Я был немного разочарован. Я тогда тоже смотрел сверху на это место. Но не сразу разобрал, откуда звали на помощь, и только спустя некоторое время посмотрел вниз. Значит, у стрелка было вполне достаточно времени, чтобы убежать, не замеченным мной. Однако, судя по словам Кайо, она тоже никого не видела. Тогда откуда же преступник застрелил Харуми Накамару?
В этот момент в коридор вышел Фукуи.
– Так, минуточку внимания, господа. Где вы все находились, когда женщина выбежала в коридор? – спросил он.
Видимо, он пытался найти ответ на тот же вопрос, что и я.
– Кто-нибудь смотрел в эту сторону, когда произошел инцидент?
Никто не отозвался, поэтому Кайо робко подняла правую руку.
– И где вы были?
– Вон там.
Кайо указала на верхнюю часть каменной лестницы.
– Ну и как, видели преступника?
– Нет, когда Митико закричала, здесь никого не было.
– Не было? – Лицо Фукуи помрачнело.
– А выстрел вы слышали?
– Нет.
Кайо покачала головой. Тогда Фукуи, казалось, расстроился.
– Не слышали? Это очень странно.
Он заговорил обвинительным тоном, словно побуждая преступника сознаться. У полицейских, похоже, есть привычка сразу злиться, когда выявляются неудобные для них факты. В большинстве случаев это идет на пользу расследованию, поэтому они не видят в таком поведении проблемы.
– Так кто-нибудь здесь слышал выстрел?
Но все молчали.
– Гм, а кто-нибудь еще был поблизости?
– Я стоял рядом с ней. Вон там, – сказал я.
– Так выстрел вы слышали?
– Не слышал.
Мне было жаль Фукуи, но по-другому я ответить не мог.
– Думаю, вы все должны были обернуться, услышав крики женщины. Значит, вы посмотрели сюда уже после того, как преступник застрелил госпожу Накамару и убежал. Ведь женщина позвала на помощь не сразу после того, как в госпожу Накамару стреляли. Когда ее застрелили, она упала на госпожу Митико, и та закричала уже потом, так что у стрелка был некоторый запас времени.
Детектив изо всех сил старался рассуждать логически. Его слова звучали убедительно.
– Преступник, должно быть, стрелял в госпожу Накамару, стоя здесь в коридоре, или во дворе, где сейчас стоит господин писатель. Кстати, пожалуйста, подойдите сюда. Там могут быть следы.
Я сразу же послушно поднялся в коридор. Однако, посмотрев под ноги, я понял, что следы вряд ли удастся обнаружить из-за воды, покрывавшей тонким слоем все вокруг.
– Предположим, что преступник был в саду и оттуда стрелял в комнату из ружья… – Фукуи, стоя в коридоре, говорил напыщенным тоном, подобающим великому детективу, – после чего у него навскидку было пять путей отхода. Один слева от меня, но это тупик.
Фукуи указал на противоположную от «Рюбикана» сторону сада. Однако этот путь преграждает каменная стена, через которую нет хода. Справа тоже каменная стена, подпирающая внутренний двор, где был я, прямо впереди тупик, а слева под «Рютэйканом» такая же стена, и там тоже не пройдешь, тупик. Коридор постепенно идет на подъем, но под ним каменная стена, и пролезть через нее не получится. Остается коридор, и по нему можно подняться наверх, но реально ли это на самом деле?
– Кто-нибудь был в верхней части коридора слева? – попытался, вполне разумно, узнать Фукуи.
– Мы были, – сказал священник Масуо Футагояма. Стоявший рядом с ним его сын Кадзусигэ кивнул.
– Услышав женский крик, мы сразу же выбежали в коридор и сюда. В коридоре не увидели ничего подозрительного. Мы осмотрели и сад, но в саду тоже никого не было. Сразу после этого женщина с ребенком вышла в коридор.
– Совершенно точно, я пошел за отцом в коридор. Там никого не было, – подтвердил и его сын Кадзусигэ.
– Гм, тогда, значит, это не то направление. Получается, остается подняться по каменной лестнице и убежать во двор наверху…
– Мы были прямо на самом верху каменной лестницы, и как только услышали крик, сбежали по ней сюда, – сказал я.
– Значит, и этот вариант не проходит. Остается бежать в «Рюбикан». Но и так не получается, потому что там были мы. Танака стоял в коридоре… – сказал Фукуи, словно пытаясь убедить самого себя, – Так, исключая один вариант за другим, мы доберемся до истины.
Фукуи говорил уверенно, кивая головой самому себе.
– Остается только убежать вправо. Бежать прямо, а добравшись до «Рюбикана», повернуть налево. Там был кто-нибудь?
– Вообще да, я там был, – сказал Мория, – я вымыл кастрюли, вылил воду в сад и курил, стоя в дверях кухни.
– Вы все время стояли в дверях с сигаретой?
– Да, я долго там стоял. Наверное, минут десять. Так что если бы кто-то пришел отсюда, он не мог бы меня миновать. Я бы сразу его заметил.
– А вы? – спросил Фукуи у Фудзивары.
– Я был на кухне, готовил ужин.
– Готовил ужин? А кто сейчас этим занимается?
– Сейчас готовит Курата. Мы втроем были на кухне. Затем услышали женский крик, и мы с Фудзиварой пришли сюда, – сказал Мория.
– Вы прошли через сад?
– Нет, по переходу между домами, там, где бамбуковый настил.
– Мы тоже там прошли. А Курата и Накамару помогают вам накрывать на стол по очереди?
– Они всегда помогают накрывать на стол и убирать потом посуду, но с готовкой помогают по очереди. На этот раз была очередь Кураты готовить ужин.
– Ладно.
Судя по выражению лица Фукуи, он уже принял решение.
– Значит, побежал вправо, уперся в тот дом, «Рюбикан», если не ошибаюсь, а затем повернул направо. Пробежал по переходу с бамбуковым настилом и скрылся в том направлении.
Он сказал это уверенно, как и подобает профессионалу. В этот момент справа перед «Рюбиканом» появился красный зонтик. Еще была видна белая куртка, темно-синяя юбка и красные резиновые сапоги.
– Сатоми, Сатоми! – громко крикнул стоявший среди нас Кадзуо Инубо.
Зонтик повернулся на его крик, и мы увидели маленькое белое лицо. И детективы, и священник, казалось, были удивлены.
– Что? – сказала Сатоми, медленно приближаясь к нам. Она улыбалась, видимо, еще не зная о трагедии. Я залюбовался ее сияющим лицом. Откуда здесь такая красивая девушка?
– Где ты была до сих пор?
– Я кормила Хэйту вон там, в утятнике.
– Что? – Фукуи изменился в лице. – Где утятник?
Он почти кричал.
– Он там, за домом, где мы сейчас находимся, чуть правее, в конце, – сказал Инубо извиняющимся тоном.
Утятник был именно в том месте, о котором только что упомянул Фукуи, – на единственном оставшемся пути отхода преступника.
– Сатоми, ты все это время была у Хэйты?
– Да, была! – весело сказал Сатоми.
– Сколько времени? Сколько минут примерно? – спросил отец.
– Ну, минут двадцать, наверное.
Этого времени было достаточно.
– Кто-нибудь приходил?
– Не приходил, – сказала она просто и засмеялась.
Фукуи же выглядел так, словно проглотил горькое насекомое.
– А ты слышала крик Митико?
– Хэйта громко крякал, и я ничего не слышала. Что-то произошло?
Над группой повисла тишина. Никто не знал, стоит рассказывать ей или нет.
– Ладно, ладно, позже. Я скажу тебе позже, а сейчас иди домой к маме.
Сатоми фыркнула. Я думал, что она тут же уйдет, но она еще постояла там, ее губы великолепной формы улыбались, как на картинке. Из всей группы она смотрела на меня и, поймав мой взгляд, улыбнулась еще шире и кивнула мне.
Я удивился и поспешил ответить на кивок. Потом она раскрыла зонтик и пошла в сторону «Рюбикана». А я, сорокапятилетний мужчина, остался стоять, в смущении глядя себе под ноги.
Затем снова набежали сотрудники отдела судебно-медицинской экспертизы из полиции префектуры, и в воздухе «Рюгатэя» повисла напряженность. Нас, приезжих, собрали во время обеда в большом зале и попросили в ближайшее время никуда не уходить.
Среди собравшихся были Кадзуо и Икуко Инубо, повара Мория и Фудзивара, но Сатоми отсутствовала. Отец объяснил, что она плачет в своей комнате, узнав, что Харуми Накамару умерла.
Я решил использовать время вынужденного безделья, чтобы разобраться в устройстве «Рютэйкана». Попросив разъяснений у Мории, я наконец понял, почему комнаты так называются. Оказалось, они носят названия различных частей кото.
Само название «Рюгатэй» объясняется увлечением предыдущего владельца игрой на кото. В Японии с древних времен было принято сравнивать сам инструмент с драконом и в соответствии с этим называть каждую его деталь. Оказывается, настоящие специалисты даже не используют всем известный иероглиф «кото», а пишут совсем другой с тем же значением. Но раз уж эта книга – не специализированное исследование по теме кото, я все-таки не буду углубляться в такие тонкости.
Я уже писал, что «Рюгатэй» напомнил мне своим расположением дракона, свернувшегося на склоне горы. Место, где я сейчас находился, соответствует хвосту этого дракона. В «Рюбикане» много помещений, и у каждого члена семьи Инубо здесь своя комната.
Длинное здание «Рютэйкана», которое начинается от «Рюбикана», олицетворяет собой тело дракона.
Этот «Рютэйкан» образует большой изгиб, поднимаясь по склону и в конце примыкая к зданию, о котором я уже сказал ранее, когда описывал вид, открывающийся от звонницы храма Хосэндзи. Это благородное роскошное здание в японском стиле, и в каком-то смысле оно превосходит своим продуманным дизайном все остальные сооружения «Рюгатэя». Как я и предполагал, это здание названо «Рюдзукан».
Есть и другое название – «Рюдзу-но ю»[404], и, как можно догадаться по нему, это большая общественная баня. Когда-то предки семьи Инубо владели монополией на местный горячий источник, который издавна имелся здесь, и первоначально «Рюгатэй» был задуман для того, чтобы окрестные жители могли пользоваться им. И взимать деньги принято только с приезжих, а местные жители пользуются им бесплатно.
Несмотря на наличие горячего источника, в этих местах никто, кроме семьи Инубо, не провел его воду к себе в дом. Источник для этого слишком скудный. В феодальные времена люди и не думали об этом, но даже в современную эпоху ничего не изменилось, поэтому семья Инубо продолжала бесплатно пускать в баню местных жителей и когда здесь была гостиница, и даже сейчас, когда она закрылась.
Однако на самом деле местным жителям было неловко пользоваться им, и очень немногие приходили сюда из деревни. Может быть, это потому, что из деревни до «Рюгатэя» путь неблизкий и расположен он на высоком холме, а может быть, есть для этого и другие, неизвестные мне причины. Так что довольно часто на источник приходит только настоятель храма Хосэндзи – скорее всего, из-за того, что он живет ближе других.
– Мы тоже нередко заходим, – сказал синтоистский священник Масуо Футагояма, прислушивавшийся к разговору, – вода в этом источнике чистая и довольно насыщенная, поэтому она хороша при ревматизме и желудочных проблемах, так что, если меня беспокоят боли в спине, я сразу спешу сюда.
В общем, источник этот пользовался популярностью у духовенства. В «Рюдзукане» синтоизм и буддизм сосуществовали мирно.
Поскольку «Рютэйкан» охватывает своим изгибом весь склон, «Рюдзукан» расположен прямо над «Рюбиканом». По этой причине от крыши «Рюбикана» до заднего входа в «Рюдзукан» устроен небольшой железный мост. Если бы его не было, то, чтобы добраться из «Рюбикана» в «Рюдзукан», пришлось бы делать длинный крюк. Вероятно, именно поэтому в «Рюбикане» и сделали три этажа – чтобы он соответствовал высоте площадки, на которой построен «Рюдзукан». Другими словами, «Рютэйкан», описывая большую дугу, плавно поднимается на три этажа.
Что касается номеров для гостей в «Рютэйкане», то, по сути, это те же бунгало, разбросанные в какой-нибудь зоне отдыха. Полы в комнатах, конечно, ровные, но в соседних помещениях уровень пола различается сантиметров на тридцать-сорок. На сколько именно, не знал даже Мория, который был очень хорошо знаком со зданием. Он нанялся в гостиницу поваром, когда здание уже было построено целиком. Конечно, предыдущий хозяин, Хидэити Инубо, должен был это знать, но сейчас этого не помнит никто. Да и чертежи, похоже, не сохранились.
Поскольку комнат много, двадцать три, сейчас большинство из них пустует, хотя в гостинице и живет несколько человек. Кроме того, поскольку гостиница закрылась, а количество горничных сократилось, обслуживать столько помещений стало невозможно, и многие комнаты просто заперли. Большинство из них требуют того или иного ремонта. Ремонтируют только крыши, чтобы не допустить протечек, а остальное оставляют как есть.
Однако, когда гостиница еще работала, осенью и весной, во время цветения сакуры, почти все номера в ней бывали заняты. Этому способствовало и то, что вода здешнего источника считалась очень полезной для здоровья.
На всякий случай перечислю, в каких комнатах жили нынешние обитатели гостиницы. Как уже упоминалось, мать с дочкой – Митико и Юки – занимали номер «Мукадэаси-но-ма» в начале коридора «Рюбикана». Прежние хозяева использовали его раньше для своих нужд, а иногда и для размещения личных гостей, поэтому в нем были раковина, телевизор, стереосистема, буддийский алтарь, мебель, посуда и отопление. И еще, кажется, здесь можно было готовить себе еду. Митико с дочерью семья Инубо пригласила надолго, поэтому, похоже, им и выделили эту комнату.
Я уже писал, что нам с Кайо были отведены комнаты «Ураита-но-ма» и «Макиэ-но-ма» соответственно. Это очень простые номера для ночлега, без телевизора и радио. Как ни странно, в них нет даже отопления. Единственная мебель, которая у меня есть, – это маленький чайный столик. То же самое и в комнате Кайо.
Сакаидэ (имя его, как выяснилось, Кодзиро), которого тогда допрашивали в полиции, жил по соседству со мной, в номере «Бэкко-но-ма». Сейчас, когда хозяина увезли, он был, естественно, пуст.
Священник Футагояма с сыном жили в комнате «Ункаку-но-ма», а трое детективов, Фукуи, Судзуки и Танака, – в комнате «Касиваба-но-ма».
Харуми Накамару и Эрико Курате выделили для ночлега номера «Нэкоаси-но-ма» и «Рюдзэцу-но-ма» прямо рядом с «Рюдзуканом» на противоположном от номера Митико конце коридора.
Узнав об этом, я подумал, что им, наверное, неудобно так далеко ходить через весь коридор в «Рюбикан», где они работают. Но потом сообразил, что им достаточно просто пройти по мосту от «Рюдзукана» на крышу «Рюбикана», чтобы оказаться на месте.
Кроме того, во дворе есть дорожка, ведущая к источнику, и каменная лестница со двора ко входу в «Рюдзукан». Спустившись от источника по этой лестнице и пройдя по дорожке вдоль клумбы, можно дойти до статуи дракона, а оттуда совсем недалеко до «Рюбикана». Так что номера обеих женщин расположены не так уж неудобно.
Сейчас, когда Харуми Накамару убили, «Нэкоаси-но-ма», примыкающая к «Рюдзукану», освободилась. Наверное, самые неудобные номера в смысле их расположения по отношению к «Рюбикану» и «Рюдзукану» – это «Дзи-но-ма», «Гэн-но-ма» и «Сибуита-но-ма». Чтобы добраться отсюда до головы или хвоста дракона, нужно долго идти либо по коридору, либо по дорожке и лестнице во дворе. Другого пути нет.
Кроме тех, кого я перечислил, здесь живет сама семья Инубо, но вроде бы у всех у них есть комнаты в «Рюбикане». У Кадзуо, Икуко, Сатоми и Юкихидэ свои комнаты на втором этаже. В принципе, все комнаты в «Рютэйкане» рассчитаны на то, что посетители горячих источников останавливаются в них только на одну ночь, поэтому и мебели для повседневной жизни – комодов, письменных столов, телевизоров, стереосистем и отопления – здесь нет. Понятно, что семье хозяина лучше жить в «Рюбикане», там для этого достаточно места.
Однако мне показалось чрезвычайно странным, что не во всех номерах «Рютэйкана» не было отопительного оборудования. Я уже упоминал, что у Митико и ее дочки в «Мукадэаси-но-ма» стоит печка. Причем, как ни удивительно, не обычная керосиновая, а газовая, работающая на пропане. Значит, ее поставили прямо в ходе строительства, так и было запроектировано с самого начала. Я подумал, что ведь можно было бы подвести газ во все комнаты, однако этого не сделали. Можно бы еще понять, если бы газ был только в «Мукадэаси-но-ма», которой пользовался сам бывший хозяин. Но его провели еще в четыре комнаты, и, таким образом, газом отапливались пять комнат – «Мукадэаси-но-ма», «Огирэ-но-ма», «Касиваба-но-ма», «Симоинкэцу-но-ма» и «Ункаку-но-ма». Во всех этих комнатах были газовые краны. Никто из постояльцев не мог понять, почему это так.
Похоже, обоим поварам, Мории и Фудзиваре, также были предоставлены отдельные комнаты на первом этаже «Рюбикана». У Сатико Хисикавы комната была на третьем этаже того же здания. Когда ее наставница Онодэра приезжала в «Рюгатэй», ее тоже всегда селили именно там. Видимо, VIP-персонам, как и членам собственной семьи, было принято выделять комнаты в «Рюбикане».
Полицейские проводили допрос в гостиной, как и после убийства Сатико Хисикавы вчера вечером. После еды нас оставили ждать в зале и по очереди вызывали оттуда в гостиную.
Когда дело дошло до меня, мне показалось, что сыщики были явно раздражены. Я не раз бывал в подобных ситуациях вместе с Митараи, и мой опыт подсказывал, что, как правило, полицейские всегда так себя ведут, сталкиваясь с трудными делами. Чтобы избежать критики за некомпетентность, они стараются выглядеть максимально недовольными и склонны и вести себя, и разговаривать подчеркнуто высокомерно. Но ведь от этого у нас, у обычных людей, уважение к полицейским падает до нуля. Почему они никогда не осознают такой простой вещи?
Что касается моего допроса, то они просто повторили то, о чем мы уже говорили несколько раз. Кто я такой, когда, откуда и зачем я приехал сюда. Потом – где я был во время инцидента, что я видел и слышал, слышал ли какие-либо выстрелы; и когда я честно отвечал, что не слышал, Судзуки каждый раз принимал угрожающий вид и говорил, что это странно. Это напоминало третьесортную пьесу. Повторение одного и того же снова и снова.
Они явно заблуждаются, считая, что если они начнут кому-то угрожать, то тот выдаст информацию, которая их устроит. Не исключено, что такое может случиться, если допрашиваемый что-то скрывает, но если человек говорит честно, то такое их поведение вызывает только неприязнь. Сколько бы времени ни прошло, эта манера, характерная для японских полицейских еще с феодальных времен, никогда не исчезнет. По отношению ко мне они еще несколько сдерживались – возможно, потому, что я известный писатель, – но Кайо откровенно запугивали. Жизнерадостность и непринужденность, которые они проявили при первой встрече, теперь полностью исчезли.
Тем временем мы, постояльцы, остановившиеся в «Рюгатэе», ожидая в зале, обсуждали, что делать дальше. Больше всего меня беспокоила мать с ребенком. В их комнате убили знакомую. Пуля попала в ее голову всего в нескольких десятках сантиметров от места, где сидела дочка, и если бы рука преступника немного дрогнула, вполне возможно, что он мог бы убить девочку. Понятно, как сильно испугалась мать.
К счастью, на девочке происшествие никак не отразилось. Она была совершенно спокойна и принесла в зал книжку с картинками под названием «Мой хлеб», в которой рассказывалось, как пекут хлеб. Она стала читать ее вслух нам, сидевшим с самыми серьезными лицами. Она и правда очень хорошо читала и очень естественно передавала диалоги между детьми – героями книжки. Поэтому каждый раз, когда она заканчивала читать очередную страницу, мы благодарили ее искренними аплодисментами. Мне показалось, что поведение дочери очень помогло уменьшить беспокойство матери.
Кончив читать, она стала играть с Икуко Инубо в кубики, которые принесла бабушка Мацу. Четырехлетней девочке эта гостиница казалась сундуком с сокровищами, наполненным бесконечными источниками развлечений. В разгар трагедии этот ребенок был единственным, кто, казалось, действительно наслаждался происходящим.
– На самом деле я просто хочу вернуться домой в Киото, – сказала мне Митико, – ладно я, но если что-то случится с ребенком, это будет ужасно. А если что-то случится со мной, некому будет позаботиться о девочке. Но полицейские требуют, чтобы я никуда не уезжала.
Судя по всему, у нее не было мужа. Они расстались? Или, может быть, он умер? Мне показалось, что за всем этим стоят какие-то серьезные обстоятельства, но я не решался задавать такие вопросы просто из праздного любопытства.
– А почему вы решили сюда приехать? – спросил я.
Я не хотел вмешиваться в чужие дела, как Кадзуо Инубо, но, возможно, здесь могла быть какая-то связь с инцидентом.
– Гадалки и просто люди постоянно говорили мне, что у меня тяжелая карма и мне нужно провести поминальные церемонии по своим предкам, и сделать это очень тщательно.
– Что-то действительно пошло так плохо? – спросил я.
– Это происходит постоянно с самого детства. Все время что-то плохое. Я не могу рассказать об этом другим, но плохо бывает и мне, и окружающим, из-за меня происходят несчастные случаи.
– Я вас понимаю. Я чувствую то же самое. Вот почему экстрасенс сказал мне избавиться от груза своей кармы, – сказала сидевшая рядом Кайо.
– И вы тоже?
– Мне всегда кажется, что здесь кто-то есть, – сказала Кайо, положив руку на левое плечо.
Когда она говорила о подобных вещах, у нее на лице всегда появлялось особенно мрачное выражение, а голос становился хриплым.
– Ах… – мать закрыла глаза, показывая свое сочувствие.
Ее дочь поодаль играла в кубики с бабушкой Мацу.
– Я стала чувствовать тяжесть в плечах и спине, в желудке неприятные ощущения. Мало того, что физическое состояние у меня нехорошее, еще и родные страдают от разных несчастий. Но вот мне сказали про мою пропавшую кисть. И еще сказали, что если я найду ее и проведу поминальную службу, то злые духи исчезнут. Я послушалась и по совету экстрасенса приехала сюда, сначала на поезде, а потом на автобусе. Я сказала господину писателю, что не смогу сделать это одна, и попросила его поехать со мной, – объяснила Кайо.
– О, это потрясающе, – сказала Митико тоном, выдававшим непереносимое волнение, – с этой деревней Каисигэ связана какая-то тайна.
Веселый тон, которым она разговаривала со своей дочкой, исчез, голос ее помрачнел.
– Это место с действительно сильной кармой. Вот почему все тут такие суеверные. Но удивительно, что все они прибыли сюда по зову своих духов.
Видно было, что эта тема захватила ее целиком.
– Я вот слышала, что мои предки были отсюда, поэтому решила здесь провести по ним поминовение.
– Вами владеет что-то плохое? – спросила Кайо с большим энтузиазмом.
– Да, меня окружают духи умерших младенцев. Так что я дошла до того, что даже головы не могла поднять…
– У вас был аборт?
– Да, был. Я не хотела рожать ребенка от того человека, поэтому у меня не было никаких сожалений по этому поводу, но в конце концов это оказалось проклятием.
– Значит, у вас было несколько абортов?
– Я не хочу об этом говорить.
– Ой, извините.
– В моей судьбе замешаны не только умершие младенцы. В ней и еще худшие духи, и мои предки. Потому мне сказали поехать сюда и хотя бы полгода жить, молясь и ухаживая за могилами предков.
– Значит, здесь могилы ваших предков?
– Родственники моей матери раньше жили в этой деревне, но они перед войной переехали в Киото. Я только слышала, что кто-то из родни похоронен у храма Хосэндзи, поэтому решила приехать, но оказалось, что с тех пор прошло слишком много времени и могилы не сохранились.
– Ого… – Похоже, этот рассказ произвел на Кайо глубокое впечатление.
– Я собиралась провести поминовение предков в этой деревне, но тут уже не осталось никого из наших знакомых, и гостиница здесь оказалась только одна, да и та закрылась, поэтому мне разрешили остановиться здесь только на месяц – спасибо хозяйке за ее доброту. Мне сказали, что я уже проклята до опасной степени и если все оставить как есть, то жизни моей дочери будет грозить еще большая опасность, чем мне, поэтому я решилась. И видите, что после этого происходит? У меня уже совсем не осталось сил, но человек, который заботился обо мне, сказал терпеть, что бы здесь ни случилось.
– Эх, хорошо бы у вас все получилось, – сказала Кайо. – Я думала, что это только я такая. Я думала, что это из-за меня происходят все эти ужасные вещи, и мне очень страшно.
– Вам тоже? И мне… Я всегда думала, что все это идет от моего темного духа, – сказала молодая мать.
Обе женщины чувствовали друг к другу такую близость, что уже едва ли не обнимались.
– Скажите, а как вы собираетесь поступить с вашей комнатой? Переедете в другую? – спросил я.
– Нет, алтарь есть только в «Мукадэаси-но-ма». Если в комнате нет буддийского алтаря, то сколько ни живи здесь, это не будет считаться поминовением.
– Но ведь человека убили, – сказал я.
– Это правда, но тут в какой комнате ни живи, всё одно. Господин Инубо предлагает мне переехать в «Рюбикан», но там же убили госпожу Хисикаву.
– Ну да…
Я вздохнул. Это, конечно, правда.
– А что за человек была госпожа Хисикава? – спросил я.
Теперь она вздохнула.
– Она была немного нервной и молчаливой. К тому же господин Инубо сказал, что поставит в «Мукадэаси-но-ма» зимнюю дверь.
– Зимняя дверь? Что это?
– Она сделана из досок. Это не тростниковая ширма, как сейчас, она полностью защищает от посторонних взглядов, и ветер не продувает, поэтому в комнате будет тепло. Господин Юкихидэ сейчас меняет дверь. Так что я думаю, что теперь будет безопасно.
– А, ну это хорошо.
Сказав это, я подумал, что Митико очень смелая женщина, раз она решила остаться в комнате, где убили человека и на татами пролилась кровь. Я бы так не смог.
– Да, а что насчет кисти, о которой вы рассказывали? – спросила Митико у Кайо.
– Экстрасенс сказал мне, что в этой деревне под большим деревом на берегу реки была закопана человеческая кисть. Он велел найти ее, выкопать и устроить надлежащую поминальную службу.
– Потому вы и приехали в эту деревню?
– Да.
– Вот оно как!
Она кивала под впечатлением от услышанного.
– Так, значит, вы ее нашли?
Кайо собиралась было ответить на вопрос, когда раздвижная дверь резко распахнулась. За ней стоял Судзуки с явным раздражением на лице. Мы в зале были поглощены беседой, и хотя тема была не особенно веселой, на губах иногда играли улыбки. Но бледное лицо сыщика произвело на всех такое впечатление, что улыбки моментально исчезли.
– Госпожа Ниномия, – позвал он Кайо.
Я видел, что за его спиной маячит фигура Танаки. В зале потяжелела атмосфера.
– Да, – отозвалась Кайо.
Я не понял почему, но лицо Судзуки все еще дрожало от гнева. Что-то вывело его из себя. У меня появилось плохое предчувствие, мне показалось, что я догадываюсь о причине.
– Мне сказали, что вы принесли в храм Хосэндзи правую руку госпожи Онодэры, – сказал он строгим тоном.
– Госпожа Онодэра? Кто это? – спросила она тихо.
Я мог бы спросить то же самое. Поэтому я кивнул и посмотрел на лица Судзуки и Кайо.
Однако произошло нечто странное. Все, кто был в зале, возбужденно зашумели. И этот шум был вызван отнюдь не ожидаемым удивлением от сообщения, что кто-то нашел человеческую руку. Люди прореагировали именно на фамилию Онодэры. Значит, им была известна женщина по имени Онодэра, о которой упомянул сыщик.
– Да, госпожа Онодэра, Кэйгёку Онодэра, – раздраженно сказал Судзуки.
Шум в зале не стихал. Я мог бы спросить свою собеседницу, приехавшую из Киото, кто такая Кэйгёку Онодэра. Но я не стал этого делать. Мне показалось, что я где-то уже слышал это имя, и изо всех сил старался вспомнить, где именно.
– Ну, госпожа Ниномия, идите сюда, и побыстрее.
Судзуки энергично взмахнул правой рукой. Под его напором Кайо вскочила на ноги. Когда я взглянул в его сторону, Судзуки уже скрылся за раздвижной дверью. Кайо посмотрела на меня испуганными глазами. Она просила меня помочь ей. И я, конечно, не мог не встать вслед за ней.
Когда мы с Кайо подошли к открытой раздвижной двери, Судзуки повернулся ко мне из глубины коридора.
– Нет, господин Исиока, вы останьтесь здесь, – повелительно сказал он.
У меня было предчувствие, что дело приобретает плохой оборот. Но я ничего не мог с этим поделать. Я не чиновник, чтобы меня слушалась полиция.
Я очень беспокоился. Кайо откопала кисть в разгар таких ужасных событий! А тут еще сотрудники полиции бродят в тумане и от этого злятся. В таком состоянии они могут воспользоваться любой зацепкой, чтобы наброситься на человека. Заподозрив кого-нибудь, они хватают подозреваемого и начинают на него давить. Поэтому не было никаких оснований рассчитывать, что они беспрепятственно отпустят девушку, выкопавшую кисть.
– Господин Исиока, – Кайо, казалось, сейчас заплачет, – простите, что я вас сюда привезла.
– Со мной все в порядке, ты сама, главное, держись. Я буду ждать здесь.
– Все, хватит. Давайте вернемся в Токио, если меня освободят, – сказала она.
Я кивнул, а она исчезла в гостиной вместе с Судзуки.
Я уцепился за Танаку, который собирался исчезнуть вместе с остальными полицейскими.
– Вы не могли бы подождать минутку? Мне нужно о многом спросить. Разрешите немного поговорить?
– Со мной?
– Да.
Танака, казалось, не ожидал этого и задумался.
– Ладно, подождите немного.
Сказав это, он исчез, чтобы переговорить со своим боссом. Наконец он вернулся.
– Все в порядке. Некоторые темы обсудить не получится, но пообщаться с вами я готов. В зале не очень удобно, поэтому, пожалуйста, пройдемте сюда.
Он повернулся и вышел в коридор. Я последовал за ним.
Если идти по коридору в сторону «Рюбикана», по пути будет кухня. Шагнув в нее, Танака включил люминесцентный светильник под потолком. Там стояли стол из нержавеющей стали и три табурета.
– Пожалуй, здесь будет удобно, – указал он мне на табурет.
По стенам комнаты стояли стеклянные шкафы, заполненные большим количеством фарфоровой и лакированной посуды. Собственно, это была кладовая при кухне. От самой кухни ее отделял прилавок, за которым, немного пригнувшись, я увидел, как Мория, Фудзивара и Эрико Курата молча моют посуду.
Танаке было, вероятно, чуть больше 30 лет. Короткая стрижка и галстук придавали ему молодцеватый вид. Мы устроились на табуретах, и он заговорил первым:
– О чем вы хотели меня спросить?
– О многом. Прежде всего о женщине по имени Кэйгёку Онодэра. Кто это?
Танака достал из внутреннего кармана сигарету и, спросив у меня разрешения, щелкнул одноразовой зажигалкой. Затем он привстал и быстро пододвинул к себе стоявшую на столе пепельницу.
– Вы так и так наверняка узнаете от других постояльцев, и будет только хуже, если в их рассказах правда перемешается с тривиальными слухами. Так что лучше вам услышать об этом от нас.
Молодой Танака казался гораздо порядочнее своего начальства.
– Госпожа Онодэра – исполнительница музыки на кото из города Цуяма. Ее семья управляет школой кото в Цуяме, и я слышал, что у нее много учеников. Она была очень близка с Хидэити Инубо, предыдущим хозяином «Рюгатэя», поэтому часто приезжала сюда. А благодаря ей и госпожа Хисикава тоже стала здесь бывать.
Я кивал головой. Танака рассказывал четко и ясно, его было приятно слушать.
– Госпожа Онодэра приехала сюда в прошлом месяце и пропала шестого марта, около трех недель назад.
– Пропала из этого дома?
– Да.
– Так что же случилось?
– В итоге ее нашли убитой.
– Как же так! – воскликнул я. Я первый раз слышал об этом.
– Ее здесь обнаружили?
– Что вы имеете в виду под «здесь»?
– В «Рюгатэе»?
– Нет, не здесь.
Танака на мгновение остановился, видимо, решая, стоит ли продолжать.
– Так где же?
Танака слегка улыбнулся и еще немного помолчал. Секунд десять спустя он задал вопрос, казалось бы, не имеющий отношения к делу:
– Господин Исиока, а чем сейчас занят ваш друг?
– Вы имеете в виду Митараи? – спросил я.
– Офицеры полиции префектуры любят читать ваши романы, хотя большинство из них не верит тому, что там написано. Я знаю, что говорить это невежливо, но они считают, что это сказки.
– Конечно, я знаю об этом, – ответил я, вспомнив свое впечатление от разговоров с Фукуи и Судзуки сегодня утром.
– Реальные расследования не такие яркие, как вы описываете, они выглядят гораздо более буднично… вы меня понимаете?
– Очень хорошо понимаю.
– Как лучше сказать… люди, которые их непосредственно ведут, считают, что в жизни все проще и бесхитростней.
– Я целиком разделяю это мнение, – сказал я.
– Может быть, странно слышать это от действующего полицейского, но я верю, что этот человек действительно существует.
– Конечно, существует, – твердо сказал я.
– Да, возможно, существует некий человек по фамилии Митараи, но вопрос в том, обладает ли он такими сверхчеловеческими способностями. Мои коллеги, вероятно, будут смеяться надо мной, но я в это верю. Это может быть похоже на то, как дети верят в Санта-Клауса…
Говоря это, Танака сидел ко мне немного боком, и в его профиле, как мне показалось, ощущалось какое-то одиночество. Не знаю, что было у него на душе, но во время разговора он все время отводил взгляд в сторону.
– Не надо никому ссылаться на мои слова, но это невероятно серьезный инцидент. К счастью, все произошло в сельской глуши и газетчики еще ничего не пронюхали, поэтому пока тихо. Но если бы они узнали, такое бы началось! Чего бы они только не наговорили. Тем более что у этой деревни и так мрачная репутация, – добавил он.
Что-то такое говорила и приехавшая из Киото Митико. Так что постепенно история этой деревни стала вызывать мое любопытство.
– А какая у нее репутация? Мне об этом уже не раз говорили…
Танака затянулся сигаретой и заговорил взволнованно:
– Я не хотел бы сам вам рассказывать. Но даже если я ничего и не скажу, вы наверняка узнаете от кого-то другого. Короче, когда-то давно жил здесь развратный и свирепый сумасшедший. Если в деревне появлялась красивая женщина, он постепенно подчинял ее себе. Он был как демон, физически очень сильный и жестокий человек, и никто не мог с ним справиться. Из-за него вся деревня засыпала в слезах. Однажды весенним вечером этот человек окончательно сошел с ума, он бегал по деревне среди опадающих лепестков цветущей сакуры и убивал всех, кто попадался ему навстречу. Так он убил тридцать человек, одного за другим.
– Тридцать человек? За один вечер?
– За один вечер.
Я оцепенел:
– Эта история – правда?
– Это правдивая история. Ну и вдобавок к этому говорят, что здесь когда-то добывали уран…
– А, на перевале Нингё, – сказал я.
– Да, перевал Нингё тоже неподалеку отсюда, но когда и здесь, на перевале Арасака, обнаружили запасы урана, это вызвало большой шум. Так что деревня эта не единожды проклята.
Я не понял, почему он связал обнаружение урана с проклятьем, но чтобы дослушать рассказ, не стал его перебивать. Я думал, что детектив Танака – тихий молчаливый человек, но когда мы остались вдвоем, без его начальников, оказалось, что он хороший рассказчик.
– В любом случае, сейчас в деревне Каисигэ снова произошел крупный инцидент. Возможно, он окажется еще более масштабным, чем тот, что был в прошлом. Достаточно посмотреть, что случилось с госпожой Хисикавой, чтобы это понять. Сложное дело. Очень сложное. По крайней мере, у меня нет опыта в подобных вещах. У моего начальства его тоже нет. Поэтому я бы хотел, чтобы этот разговор остался между нами и вы держали его при себе.
Я поспешно кивнул.
– Честно говоря, я не очень уверен, что мы справимся с этим делом в нашем нынешнем составе. Думаю, что нам это не по зубам. Инцидент еще может иметь продолжение. И надо постараться это предотвратить.
– Надо найти преступника, – сказал я.
– Да, и как можно скорее. Прямо сейчас. Мы хотим действовать. Если подумать, что здесь происходило в прошлом, то получается, что и о нынешнем случае люди будут рассказывать друг другу из поколения в поколение. Если не поторопимся, над нами будут смеяться до скончания веков.
Танака говорил очень четко, но речь его сбивала с толку. Мне хотелось кое-что сказать, но я боялся задеть его самолюбие.
– Это надо предотвратить любой ценой, поэтому…
– Митараи, верно? – сказал я, забегая вперед.
– Это всего лишь я так считаю. Не думайте, что это коллективное мнение префектуральной полиции, но… – сказал он почти обиженно.
– Я понимаю, конечно.
– Уверен, что, если я снова заговорю об этом со своим боссом, он разозлится, но думаю, что в этом деле есть много особенностей, которые могли бы заинтересовать вашего друга.
– Пожалуй, вы правы, но…
Я оказался в трудном положении. Когда Митараи хочет что-то сделать, полиции это не нравится, а когда полиция идет к нему на поклон, его нет на месте.
– Где он сейчас?
– Не в Японии.
– А где?
– В Осло, в Норвегии. Но я знаю адрес. Думаю, он все еще там.
– Господин Исиока, существует ли на самом деле человек по имени Митараи?
– Да, безусловно.
Только что сказав, что верит в существование Митараи, он опять задал тот же вопрос.
– Или он все же создание вашего пера? Может, это вы сами в другом обличье?
– Что?
Я был так удивлен, что почувствовал слабость. Первый раз в жизни мне сказали что-то подобное.
– Конечно, нет. У меня никудышные способности.
– Разве вы не имеете в виду себя, когда говорите «Митараи»?
– Было бы здорово, если бы это было так. Все было бы просто, правда? Я ведь уже здесь. Но это совсем не так.
– Тогда не могли бы вы его попросить? Начальству, вероятно, не захочется просить его о помощи, но я постараюсь устроить так, чтобы это стало возможно.
– Да уж…
Я задумался.
– Получается вот что. Если вы не попросите Митараи участвовать в расследовании, вы не сможете узнать все факты, чтобы сообщить ему.
Задумался и Танака. На переносице его толстого носа то появлялись, то исчезали морщины.
– Повторюсь, это мое личное мнение, а не позиция полиции префектуры. И я по своему усмотрению предоставлю все факты, которые у нас есть. По крайней мере, я хочу верить, что это обязательно поможет раскрыть дело. Я хочу попробовать проверить это.
– Господин Танака, давайте так. Вы можете ввести меня в курс дела независимо от того, примет ли Митараи решение участвовать в расследовании?
– Я согласен, – Танака неторопливо кивнул.
– А я отправлю ему письмо. Я вам это обещаю. Но он, видимо, поехал в Скандинавию с какой-то целью, поэтому мне сложно гарантировать, что он тут же появится.
– Гм…
Танака продолжил молча курить. Было видно, что он недоволен моим ответом. Однако сейчас я не мог сказать ничего другого и поэтому решил задать вопрос:
– Труп госпожи Онодэры был найден в этой деревне?
– Да, это так.
– А где именно?
Танака ответил загадочно:
– В разных местах.
Я не понял смысла и на мгновение замолчал.
– В разных местах?
– Именно.
– Что это значит?
Затем Танака осторожно положил зажженную сигарету в пепельницу и вытащил из кармана блокнот. Это не имело значения, но у блокнота была зеленая, а не черная, как обычно, обложка.
Он полистал страницы, нашел нужную и стал читать вслух:
– Туловище обнаружено в сточной канаве за домом крестьянина Ацуо Инубо по адресу деревня Ниси Каисигэ, Адзакава-ниси, а голова – в двухстах метрах к северу от этого места, в сточной канаве за домом Хадзимэ Оикавы. Все четыре конечности – но не целиком, без правой кисти – обнаружены в коллекторе Татибана у реки Асикава.
Танака захлопнул блокнот, сунул его обратно в карман и вытащил сигарету. Я был глубоко поражен. Убийство с расчленением? Я и не знал, что прямо перед нашим приездом в этой деревне произошел такой ужасный случай. Теперь понятно, почему Кадзуо Инубо был так резко против того, чтобы мы остались на ночь. Он не хотел новых проблем.
– Это ужасно. Случалось ли раньше что-нибудь подобное? И кто это обнаружил?
– Останки нашли люди, принадлежащие к разным семьям. В коллекторе Татибана – ученик начальной школы. Коллектор как раз по дороге в школу. Об этом сообщил его классный руководитель.
Я вздохнул.
– Кроме того, бумага, в которую была завернута правая рука госпожи Онодэры, была порвана, а кисть отсутствовала.
– А-а, так вот почему…
Наконец-то все встало на свои места. Сразу же разрешились мучившие меня загадки – и почему постояльцы «Рюгатэя» не удивились, услышав имя Онодэры, и почему изменился в лице полицейский, узнав про правую кисть, и почему он сразу же объявил ее «кистью госпожи Онодэры». Ведь полицейские уже давно искали недостающую часть.
Пока я сидел в задумчивости, Танака пристально смотрел мне в лицо. Когда я заметил это и поднял глаза, он ухмыльнулся.
– Что-нибудь…
– Да, это еще не все. Об этом публика пока не знает. На самом деле есть много необычного в связи с трупом госпожи Онодэры.
– И что же это? – спросил я, заинтригованный.
Танака говорил медленно, возможно, чувствуя сейчас свою значимость:
– Во-первых, голова. У отрубленной головы госпожи Онодэры верхние и нижние зубы спереди выкрашены черной краской.
Это меня поразило. Только через некоторое время я смог снова заговорить:
– Что вы сказали? Зубы?
– Вот именно. Четыре верхних зуба, шесть нижних. На задних зубах никаких следов краски нет.
Я был ошеломлен и некоторое время пытался осознать услышанное. Хотя от неожиданности голова работала туго.
– Но для чего?
– Неизвестно.
– Да-а…
Я снова задумался, а Танака продолжил:
– Это еще не все. На лбу жертвы была написана цифра семь.
– Цифра?
– Да.
– Интересно, это что-нибудь означает?
– Этого мы не знаем.
– Но ведь труп долго находился в воде.
– Нет, только одну ночь.
– И надпись не исчезла?
– Да, краска на масляной основе. Собственно, это масляный фломастер. Считают, что и на зубах такой же черный краситель.
Я стал вспоминать все необычные случаи, которыми нам с Митараи приходилось заниматься. Но ни один из них не получалось применить к тому, что произошло здесь. Хотя среди них были и очень даже сложные.
– А эта семерка на лбу точно семерка, а не что-нибудь другое, например, знак «ку»[405] японской азбуки?
– Не знаю, возможно.
– Если это все же семерка, считаете ли вы, что она имеет какое-то отношение к инциденту?
– Не знаю. Поэтому я в свою очередь хотел бы задать вам вопрос. Вы ведь эксперт по детективным романам.
Можно так посчитать, но я в этом не уверен. Я не эксперт. В детективных романах часто фигурирует так называемое предсмертное послание, но в данном случае это что-то другое. Тут человек не мог написать что-то у себя на лбу непосредственно перед смертью. Это явно вызов, который преступник бросил следственной группе. Странная история.
– На самом деле есть еще кое-что, – сказал Танака.
– Еще?
Я даже как будто немного устал от количества информации.
– Изуродованные останки госпожи Онодэры были завернуты в старую газету и обмотаны виниловой веревкой. И по всей этой газете нарисованы птицы.
– Нарисованы птицы? – снова удивился я.
– Да. Нарисованы по всей бумаге.
– Что это за птицы? Они летят?
– Нет, они стоят боком со сложенными крыльями. Все в одной и той же позе. И вся газета покрыта бесчисленным количеством таких рисунков. Туловище, голова, конечности, все завернуто по отдельности. И все завернуто в бумагу с такими рисунками. Скорее всего, рисунки тоже сделаны фломастером. В чем смысл этого, мы не знаем.
– Думаю, смысл этого знает только преступник. И что, птицы были хорошо нарисованы?
– Нет, очень неумело.
– Да, вот и еще одна загадка.
– Может быть.
Я старался это обдумать. Прежде всего я подумал, что мне с этим делом ни в коем случае не справиться. Танака скромно признал, что у них ничего не получится, но и я тут ничем не лучше их.
Так или иначе, получается, что где-то в этих местах сейчас скрывается преступник, который убил человека, расчленил его, завернул части тела в газетную бумагу и разбросал по всей деревне Каисигэ. Более того, это преступник со странными наклонностями – он написал цифру 7 на лбу отрубленной головы, покрасил в черный цвет зубы и нарисовал множество птиц на газетах, в которые упаковывал останки.
Может ли быть, что черные зубы, изображение птиц, число 7 и расчлененный труп – это ключевые слова, которые указывают на имя преступника? Может, он психопат, стремящийся прославиться, а может, в этих изображениях зашифровано имя человека, на которого он затаил обиду, или причина преступления?
Черные зубы, семерка на лбу, газетная бумага с изображением птиц – я изо всех сил пытался думать обо всем этом, но тщетно.
Подождите, а как эта женщина была убита?
– Какова причина смерти госпожи Онодэры?
– Ее застрелили. Пулевое ранение в правый бок, чуть ниже сердца. Единственный выстрел.
– И неужели такая же пуля?
– Да, как вы и предполагаете, это «Браунинг» тридцатых, дум-дум.
– Напомните, что такое пуля дум-дум?
– Это пуля с открытым в головной части свинцовым сердечником. Свое название получила потому, что давным-давно такие пули производились в городе Дум-Дум[406] в Индии. Разомкнутая спереди оболочка делает ее более смертоносной[407]. Вот почему у госпожи Онодэры была большая дыра в боку.
– Как и в случае с госпожой Хисикавой.
– Да, там тоже. И то же самое с госпожой Накамару.
– С госпожой Накамару вы уже выяснили?
– Выяснили. Все пули – «Браунинг» тридцатых. И все с незамкнутой оболочкой. Но не думаю, что пулями, изготовленными тогда, сегодня можно стрелять. Поэтому, конечно, порох в патроне перед использованием нужно было заменить.
– Но оружие во всех случаях одно и то же?
– Мы еще этого не установили.
На ум снова пришло слово «рок». Из всего сказанного складывалось впечатление, будто пули летят одна за другой из прошлого, отстоящего от нас на 60 лет. Это напоминает рассказы о привидениях. И очень хорошо сочетается со словом «рок».
– Тогда я хотел бы задать вам несколько вопросов о деле госпожи Накамару. Во-первых, траектория пули. Стоя во дворе, я понял, что прямая, по которой можно было выстрелить госпоже Накамару в голову со двора, проходила через пальто госпожи Митико. Вы не нашли в этом пальто дыры, похожей на пулевое отверстие?
– Нет, отверстия не было, – быстро и твердо ответил Танака.
– Значит, не было, – сказал я, – а может, где-то кроме пальто…
– Нет, нигде в ее одежде не было отверстий, похожих на пулевые.
Его ответ снова заставил меня задуматься…
– Итак, что же это означает? Преступнику надо было найти такое место в саду, чтобы при выстреле оттуда пуля не коснулась одежды. И это необходимо сделать, потому что с другой позиции не видно цели. Но если искать такое место, это ограничит выбор позиции, стрелять придется под острым углом, с большего расстояния, и к тому же уйдет лишнее время.
– Важно то, что преступник сделал только один выстрел, – сказал Танака, пытаясь прервать мою речь, – это не то же самое, что ситуация, когда в цель попал только один выстрел из многих.
– Понятно. Это, конечно, важно, – кивнул я, – и означает, что у него верная рука.
– Не знаю, верная ли у него рука и много ли он тренировался, но важно то, что выстрел был только один.
Я кивнул. Да, ведь действительно. Преступник не промахнулся. До сих пор я особо не задумывался об этом.
– Но тогда он мог стрелять под углом, целясь через тростниковую дверь так, чтобы избежать висящей на ней одежды, и поразить цель одним выстрелом…
– Нет, на тростниковой двери тоже нет никаких следов от пуль.
– Нет?
– Я не сказал, что нет, но мы не обнаружили места, где прошла пуля, ни под одеждой, ни рядом с ней. Тростник не поврежден.
Это было невероятно.
– Что же это такое? Значит, стреляли не снаружи. Тогда…
– Ничего не могу сказать. Нужно дальнейшее расследование.
– Тогда получается, что госпожу Накамару и госпожу Хисикаву убили одним и тем же способом. Госпожа Хисикава была убита в запертой комнате. Во втором случае была тростниковая ширма, поэтому казалось, что комната не была заперта, и могли стрелять снаружи, но на самом деле оказывается, что, по сути, и здесь фигурирует запертая комната. Разве не так?
– На данный момент мне нечего больше сказать по этому делу, – сказал Танака.
– Хорошо, с этим пока ладно; тогда давайте поговорим немного о госпоже Хисикаве, – сказал я, – получается, что в госпожу Хисикаву, а возможно, и в госпожу Накамару, стреляли не снаружи. Не так ли? В частности, в случае госпожи Хисикавы в комнате совершенно точно нет отверстия, через которое прошла пуля.
– Значит, стреляли в комнате?
– Да, ничего другого придумать нельзя.
– С очень близкого расстояния.
– Верно.
– Но это абсолютно невозможно.
– Почему?
– При стрельбе с близкого расстояния на трупе остаются следы пороховых газов, хотя бы небольшие.
– Пороховые газы…
– Другими словами, если бы стреляли с небольшой дистанции, на трупе должны были остаться частички пороха. Однако ни у госпожи Хисикавы, ни у госпожи Накамару ничего подобного не было. Поэтому, кстати, это не могло быть и самоубийством. Получается, что стреляли со значительного расстояния.
Я не знал, что и сказать.
– Правда, про госпожу Онодэру ничего не могу сказать. Возвращаясь к ее истории, нужно заметить, что в ее семейном храме в Цуяме не осталось свободного места для могилы, и решили похоронить ее наверху при храме Хосэндзи, место там нашлось. Поэтому и похоронили здесь. А сегодня настоятель Хосэндзи господин Адати решил прибрать на этой новой могиле. И тут вы пришли к нему с кистью. Он рассказал, что испытал сильный шок, решив, что его позвал дух госпожи Онодэры.
– А, теперь понятно.
Так я наконец узнал, почему тогда под дождем настоятель упал и потерял сознание. Однако, похоже, что были и какие-то другие непростые обстоятельства, поэтому я подумал, что дело не только в этом.
– Господину настоятелю уже лучше?
– Да, похоже, он оправился. Это просто временный шок. Он ведь уже старик.
– А не связан ли его обморок с историей этой деревни?
– Что тут сказать? Может быть, и так, но это деликатный вопрос, поэтому воздержусь от ответа, – осторожно сказал он.
– Что-нибудь известно о предполагаемой дате и времени смерти госпожи Онодэры?
Танака положил сигарету в пепельницу, снова достал блокнот и стал его листать.
– Я думаю, сейчас об этом уже можно говорить уверенно. На основании не только судебно-медицинской экспертизы, но и косвенных улик.
– Хорошо.
– Значит, так. Госпожа Онодэра находилась в «Рюгатэе» в течение длительного времени. Затем она исчезла, шестого марта. Ее обнаружили на следующее утро, седьмого марта, поэтому датой смерти можно считать шестое марта.
– Понятно.
Сказанное прозвучало убедительно.
– Ранним утром седьмого числа в этих местах все еще было холодно, и воду в коллекторе Татибана покрывал лед. На дороге лежал снег. При таких условиях труп разлагается медленно. Например, не было гнилостного изменения цвета нижних отделов живота, степень помутнения роговицы была минимальной. Поэтому можно с уверенностью предположить, что с момента ее смерти до обнаружения прошло всего двенадцать-тринадцать часов.
Это хорошо согласуется со свидетельствами людей, видевших Онодэру незадолго до ее исчезновения. Многие встречали ее в этом доме, «Рюбикане», если не ошибаюсь, примерно до семнадцати часов шестого числа. И, по сути, она проводила все время с Сатико Хисикавой. Примерно с четырнадцати до почти семнадцати в тот день они вместе практиковались в игре на кото на третьем этаже. В пять часов они кончили репетировать и спустились в гостиную, пили чай и разговаривали с находившимися там женщинами – Икуко Инубо и другими. Я не очень точно помню время, но около восемнадцати часов чаепитие завершилось, и госпожа Онодэра, распрощавшись со всеми, пошла в свою комнату, но в коридоре о чем-то подумала, надела гэта и направилась во двор. Это был последний раз, когда ее кто-то видел. С тех пор никаких сведений о ней не поступало.
– Тогда есть вероятность, что ее убили в этом доме? – спросил я.
– Полностью отрицать этого нельзя. Однако, когда произошел инцидент, мы немедленно прибыли на место происшествия и тщательно обследовали весь этот дом, «Рютэйкан», «Рюдзу-но ю» и окрестности. Но нигде не обнаружили никаких следов.
– А комната, где жила госпожа Онодэра?
– Она на третьем этаже этого дома. До вчерашнего дня ей пользовалась госпожа Хисикава. Эта комната и помещение со стеклянными стенами всегда использовались для репетиций кото. А концерты устраивали в большом зале на первом этаже.
– Тогда где жила госпожа Хисикава?
– Вроде в то время у нее была комната в «Рютэйкане».
– Какая именно?
– Кажется, это была «Рюгаку-но-ма», но я не уверен. Я не делал записей. По-моему, в «Рюгаку-но-ма» стояло кото.
– Ваша команда была в том же составе, что и сейчас?
– Да, участвовали мы все.
– Понятно.
Наконец я получил представление о ситуации.
– Значит, после того инцидента вы всех попросили остаться здесь?
– Да, это так. Однако мы не собирались требовать невозможного, и если кто-то занят по работе или еще по какой-то причине, мы просили просто сообщить нам об этом. Никто нам ничего такого не сказал, а с тех пор прошло, кажется, три недели. Мы ведь и сами спешим.
– Я понимаю.
На этом можно было сделать паузу. Мне казалось, что собралось уже много информации, поэтому я решил уединиться и не торопясь все обдумать.
В этот момент, хотя инцидент был довольно загадочным, я не видел в нем ничего такого, о чем нельзя было написать, и поэтому решил начать записывать все в свою толстую тетрадь. Если понадобится проконсультироваться с Митараи, это придется делать в письмах, но по крайней мере нужно было записать всю информацию, связанную с инцидентом.
Я подумал, что прежде всего необходимо зафиксировать все, только что сказанное Танакой. Иначе я все забуду, и к тому же, в отличие от Митараи, я не могу начать ни о чем думать, пока не запишу факты. Иногда бывает даже, что рука просто пишет сама, без участия головы.
Танака хочет, чтобы приехал Митараи, это несомненно. Однако сейчас тот находится где-то на краю света. И, похоже, очень занят. Привлечь его внимание можно только очень интересным письмом. И письмо это может послужить черновиком для книги, если я потом решусь написать об этом. Поэтому работа не пропадет даром. Что ж, если это так, я решил уже с сегодняшнего вечера начать писать ему письма.
– Спасибо. Мне было очень полезно все это узнать. Кстати, что будет теперь с госпожой Ниномией?
– Господин Исиока, как давно вы ее знаете?
– Мы познакомились всего лишь три дня назад. Она внезапно приехала ко мне и попросила поехать вместе с ней в Окаяму.
– Хорошо, я понял. Тогда, пожалуйста, оставьте госпожу Ниномию на наше попечение. Мы ей не сделаем ничего плохого, – сказал Танака, туша сигарету в пепельнице.
– Собираетесь отвезти ее в полицейский участок, как и господина Сакаидэ?
– Начальство об этом думает.
– Не может быть, чтобы ее задержали.
Танака рассмеялся.
– Ни в коем случае! Не волнуйтесь. Ночевать она спокойно будет в гостинице.
– Означает ли это, что госпоже Ниномии предъявят какие-то обвинения? В этом случае ей, вероятно, понадобится адвокат, – сказал я.
– В этом нет необходимости. Нет ни малейшей вероятности, что ее задержат. Мы просто хотим подробнее расспросить ее обо всех обстоятельствах.
– В таком случае это можно было бы сделать и тут.
– Это правда, но часто случается, что изменение обстановки позволяет получить гораздо больше информации.
Сказав это, он встал.
– Но не кажется ли вам странным, господин Исиока, что она притащила вас в эту деревню, рассказывая разные истории, а на следующий день без каких-либо колебаний с ходу откопала правую кисть расчлененного трупа, которую безуспешно искали более двух недель? Мы даже привлекли полицейских собак для ее поисков, но не смогли ничего найти. Мы не утверждаем, что она знала, где находится кисть, но получить от нее более подробную информацию хотелось бы.
На это мне нечего было возразить. Тут он был, конечно, прав.
– В любом случае, если вдруг история закончится ее задержанием, мы первым делом свяжемся с вами как ее опекуном. Мы работаем в демократической стране и не собираемся своевольничать, так что не волнуйтесь.
– Понятно. Что ж, тогда я на вас полагаюсь.
На этом мы покинули коридор рядом с кухней. Как я мог заметить оттуда, солнце уже село.
Дождь прекратился, но вместо него появился белый туман. Расставшись с детективом Танакой, я вышел из «Рюбикана» и прошел по коридору «Рютэйкана», где обнаружил, что в комнате Митико установили деревянную дверь. По сравнению с тростниковой на вид она казалась достаточно прочной.
Но если присмотреться внимательнее, на этой деревянной двери чуть выше уровня глаз можно было заметить небольшое отверстие в форме тела дракона, повторяющее дизайн раммы над ней. И мужчина высокого роста, встав на цыпочки, вполне мог бы заглянуть через это отверстие в комнату.
Поднимаясь по коридору, я видел ночное небо, на котором не было ни звезд, ни луны, и двор, окутанный белым туманом. В зависимости от погоды этот двор всегда выглядел по-разному. Яркие цветы прекрасны в солнечные дни, но они по-своему хороши и под дождем. В такие туманные ночи возникает ощущение какой-то ирреальности.
Я медленно пошел вверх по наклонному коридору, глядя на двор справа от меня. Повернувшись назад, я увидел голые лампочки, которые свисали с потолка, образуя дугу, повторяющую дугообразный изгиб самого коридора. В их тусклом свете я ясно видел, как густой туман из сада, словно дым, заползает под карниз. Чем дальше от меня, тем более размытым становился свет лампочек, и в самом конце коридора их было почти не видно. С моего места совсем не была видна звонница храма Хосэндзи, стоявшая на возвышении. Ощущался только запах влажного воздуха и слабый аромат, исходивший от садовых цветов.
Сюда, на возвышенность, весна приходит поздно. Сейчас в Иокогаме уже порой приходится потеть под ярким солнцем, но в этой деревне все еще холодно. Настолько, что такими сырыми ночами прямо пробирает озноб. Поэтому анютины глазки на клумбе во дворе только начали расцветать. Вот-вот раскроются и нарциссы.
Но запах цветения уже повсюду. Не знаю почему, но в городе цветочного запаха не услышишь. А в этой местности цветы наполняют воздух сладким ароматом. Когда все здесь расцветет, какое это будет наслаждение!
Я осознавал, что оказался втянут в просто ужасный инцидент. Хотя правильнее сказать, что мы по собственной воле в него вмешались. После нашего приезда погибли уже два человека. Это Сатико Хисикава и Харуми Накамару. 30 марта и сегодня, 31 марта, соответственно. Однако за три недели до этого, 6 марта, а точнее, три недели и три дня назад, умерла еще одна женщина по имени Кэйгёку Онодэра. Затишье длилось три недели, и мы появились на месте как раз в тот момент, когда трагедия развернулась снова. Может, это тоже судьба?
По мере того как я поднимался по коридору, клумба во дворе, опустившаяся в какой-то момент до уровня глаз, постепенно оказалась подо мной. Довольно странное ощущение. Хотя никаких неприятных эмоций оно не вызывало. Повернувшись назад, в сторону «Рюбикана», я увидел бронзового дракона, неподвижно застывшего в туманной дымке. Сам «Рюбикан», где я стоял еще минуту назад, был дальше, но с моего нынешнего места нельзя было разглядеть даже его очертаний.
Снова посмотрев вперед, я увидел маленькую фигурку, стоящую в коридоре перед моей комнатой. Я удивился, кто бы это мог быть. По мере того как я шел вперед, фигурка становилась ближе. Когда я подошел, она повернулась ко мне своим белым лицом, и я заподозрил, что, может быть, это просто призрак моих собственных самых сокровенных желаний.
В коридоре перед моей «Макиэ-но-ма» стояла стройная красавица. Ее белое лицо улыбалось в свете лампочки, а сверкающие передние зубы были хорошо видны даже в темноте ночи.
Это была Сатоми. Сатоми ждала меня? Я усомнился, что такое могло происходить на самом деле. У нее не было никакой причины терпеливо ждать меня в коридоре.
– Господин Исиока, – она произнесла мое имя слегка в нос, невероятно высоким голосом. Из-за неверного освещения она казалась нереальной, словно привидевшейся во сне.
– Д-да, – ответил я в растерянности.
Я было засомневался, что это кто-то другой, но когда она назвала меня по имени, я почувствовал облегчение.
– Что? Что-то случилось? – неуверенно спросил я.
Под тусклой лампочкой ее лицо, казалось, светилось, как будто появилось из другого мира. И она, уж не знаю почему, все время смеялась. У меня в ушах все время звенел приглушенный смех, похожий на шепот. На мгновение перестав смеяться, она наконец сказала что-то совершенно неожиданное.
– Я вас ждала.
Я почувствовал головокружение. Это было как продолжение иллюзии, созданной туманом, заполнившим дворе.
– Ты все время была здесь и ждала меня?
Когда я сказал это, она снова рассмеялась.
– Да.
Я был почти ошеломлен изящным изгибом ее смеющихся губ.
– Так в чем же дело? – спросил я напряженно.
– Я провожу вас в баню.
Все, о чем я рефлекторно мог думать в этот момент, – это о том, как когда-то жестоко посмеялся надо мной Митараи. Не помню, когда это произошло, но, кажется, я залюбовался какой-то красивой женщиной на улице. Тогда эта красавица встала и пошла в мою сторону, а потом прошла мимо, оставив меня в замешательстве. Митараи посмотрел мне в лицо, громко рассмеялся, как Сатоми сейчас, и рассказал про американскую рекламу.
– В Америке есть такая реклама гамбургеров. Сидит парень и, как ты сейчас, любуется красивой женщиной. Она встает и идет к нему. Он счастлив и соображает, как ему с ней себя вести. А она подходит к нему и шепчет на ухо: «Я не могу оторвать глаз от твоего лица: оно у тебя все в соусе барбекю».
Я был разочарован не меньше того парня, у которого лицо было вымазано соусом. Но на самом деле ее предложение было вполне уместным. Я не принимал ванну со вчерашнего вечера и как человек чистоплотный был не прочь помыться, но и понятия не имел, как воспользоваться баней. Мне было несколько неловко спросить об этом, хотя и хотелось. Если мне решили предложить искупаться, это должен был сделать кто-то из домочадцев Инубо, то есть или Эрико Курата, или Сатоми Инубо. Так что такое развитие событий было очевидным, если немного подумать.
– Хорошо, тогда я возьму сменную одежду. А шампунь? – сказал я торопливо.
– Мыло у нас есть, но шампунь вам лучше взять свой, – сказала Сатоми с обычной улыбкой. Завернув смену одежды и шампунь в полотенце и держа его обеими руками, я пошел за Сатоми по тихому коридору, слыша вдалеке легкий ветерок, колышащий верхушки деревьев в лесу.
Сатоми была молода и, естественно, предполагал я, еще не успела овладеть изящной походкой. Я думал, что она будет идти сгорбившись, но она двигалась то вприпрыжку, то пританцовывая. Конечно, она была еще ребенком. Оттого и смеется то и дело. На ее семью обрушилась трагедия, но в ее поведении не было ни малейшего намека на грусть. Все из-за молодости.
Однако, как ни странно, лицо у нее было взрослое. Я не мог поверить, что она не пользуется косметикой. Вокруг ее глаз естественно лежали тени, и сам взгляд казался от этого рассеянным. Улыбка ее была настолько изящна, что такую редко встретишь даже у взрослых женщин. Передние зубы белые и крепкие.
Однако тело еще не оформилось. Руки и ноги стройные, а грудь почти плоская. Правильно было бы описать ее как миниатюрную худощавую девочку, оставляющую впечатление какой-то несбалансированности, что ли. И это придавало ей дьявольское обаяние.
– Господин Исиока, – она повернулась в мою сторону и позвала по имени веселым голосом.
– Д-да, – напряженно ответил я.
– Господин Исиока – писатель, верно?
– Да.
Ответив, я вспомнил, что однажды сказал мне Митараи:
– Исиока, жители этой страны уважают только ужасающих демонов. Если ты не готов быть властным, тогда безопаснее ни с кем не встречаться.
Если я буду и дальше так себя держать, эта девушка, наверное, когда-нибудь начнет обращаться со мной как с собакой. И я решил, что в моем возрасте мне подобает высказываться немного тверже.
Я подумал, что так будет лучше. Прошу других писателей меня извинить, но я не только не ощущаю себя писателем, но и до сих пор не понимаю, почему в обществе к романистам относятся как к людям более высокого статуса. Конечно, это не значит, что все романисты должны быть такими, как я, но в моем случае это именно так. Я всего лишь рассказчик. А интересными миру делает мои истории именно мой друг.
– Верно, я действительно писатель, – снова ответил я другими словами.
Когда я это сказал, Сатоми наклонилась и снова разразилась смехом. Я смешался, будто она прочла ход моих мыслей.
– Какие романы вы пишете?
– Романы, в которых умирают люди. Романы о преступлениях.
– Гм, это интересно. Сходить, что ли, завтра в книжный магазин?
Кажется, она решила, что в книжном магазине лежат все книги всех людей, которые называют себя писателями.
Однако не все книги японских авторов можно найти в любом книжном магазине страны. В Японии много писателей. Полок в книжных магазинах хватает не на всех.
– Сколько здесь книжных магазинов?
– Что? – Она снова засмеялась.
Я опять не понял, что ее насмешило.
– А канцелярские считать?
– Что?
О чем она спрашивает? Я же просто хотел узнать про книжные магазины.
– Два, – сказала она застенчиво.
И я наконец понял, что смеялась она, чтобы скрыть свое смущение, вполне естественное для провинциальной девочки.
– Книжных магазина? – пробормотал я. Мне хотелось посмотреть, как выглядят книжные магазины в таком месте. – Они тоже там, за рекой, на мощеной дороге, где много других магазинов? На главной улице?
– Да, – сказала Сатоми.
– Как эта улица называется?
Сатоми снова засмеялась.
– Каисигэ Гиндза, – вдруг очень тихо сказала она.
– Хм, Каисигэ Гиндза, да? – повторил я довольно громко.
– Вы ведь, господин Исиока, приехали из Токио, верно?
– Нет, из Иокогамы.
– А, из Иокогамы. Но Иокогама же похожа на Токио?
– Ну, они совсем рядом.
Я не понимал, почему она спрашивает об этом.
– Ты когда-нибудь бывала в Токио или Иокогаме? – спросил я.
– Нет! – выкрикнула она.
Ее реакция меня удивила.
– Люди из Токио сюда вообще не приезжают.
– Ну, понятно. А интересно, в какой город люди ездят отсюда?
– В Окаяму.
– В Окаяму?
– В Окаяму или Хиросиму. Еще в Мацуэ и Идзумо. Я только в этих городах бывала.
– Правда?
Это было неожиданно. Судя по ее внешнему виду, я думал, что ей приходилось жить в большом городе.
– Знаешь, мне бы хотелось кое о чем у тебя спросить.
Я начал осторожно. О событиях, которые здесь произошли, я уже имел представление из рассказа Танаки. А вот об этих местах, о людях, о роке, связанном с ними, я не знал почти ничего. И лучше всего об этом было расспросить кого-нибудь из семьи Инубо.
– О чем?
– О разном. Очень о многом, даже не знаю, с чего начать.
Я шел по коридору и думал. Пройдя по длинной дуге коридора, мы добрались до места, где с правой стороны должен быть виден «Рюбикан». Но из-за ночного тумана даже очертания здания были едва уловимы. Отсюда уже совсем невозможно увидеть ближайшую к «Рюбикану» часть «Рютэйкана», ту, где расположена «Мукадэаси-но-ма», комната, где жила женщина с ребенком, потому что она находится намного ниже внутреннего двора.
Прямо перед собой я видел только третий этаж «Рюбикана». С этого места комната на третьем этаже хорошо просматривалась. Наверху смутно проглядывал силуэт железного моста, ведущего в направлении «Рюдзукана».
– Это мост? Он что, ведет на крышу «Рюбикана»?
– Ага, мост. От «Рюдзу-но ю» до крыши «Рюбикана».
– Ясно.
– А здесь, в «Сибуита-но-ма», спит бабушка Кику, – она указала на одну из комнат, мимо которой мы проходили.
Отсюда был виден весь двор. Коридор тут шел не слишком высоко и не слишком низко относительно двора. И двор, хотя довольно просторный, выглядел совершенно как обычный двор обыкновенного дома.
– Бабушка, наверное, уже спит? – спросил я.
Она преувеличенно глубоко кивнула:
– Да, старики рано ложатся спать.
– Лечится от какой-то болезни?
– Да, она нездорова.
– Что у нее?
– Разное. Был и туберкулез. А сейчас говорят, что у нее тут рак, – сказала она, понизив голос, и ткнула себя в нижнюю часть живота. – Вот тут, внизу. И поясница у нее тоже болит.
– А как сейчас с туберкулезом?
– Ну, туберкулез уже давно вылечили.
– Понятно.
Получается, у нее рак женских органов или мочевого пузыря? Учитывая это, я не стал расспрашивать слишком подробно. Кайо тоже говорила, что у нее не все в порядке с женскими органами и что ей и ее матери делали операции. Выходит, в последнее время такие заболевания часто встречаются? А может быть, эти болезни у женщин связаны с приобретением духовных сверхспособностей? Здесь ведь остановились священник с сыном. Интересно, имеет ли это какое-то отношение к року, связанному с этими местами?
– Послушай, священник и его сын тоже здесь живут, верно? Господин Футагояма, если не ошибаюсь? Зачем они сюда приехали?
– О нет, – она наклонилась вперед и закрыла глаза правой рукой. – Сейчас нельзя об этом говорить, – выкрикнула она.
– Почему? – сказал я удивленно.
– Потому что мне страшно. Если днем, то ничего.
– Эх, тогда извини.
Она была так напугана, что я поспешно извинился.
– Ну, тогда, может быть, завтра расскажешь? Хотя у тебя же школа!
– Завтра я вернусь рано, потому что ведь суббота. Я буду дома к полудню, – вдруг весело сказала она.
Я подумал, что это признак того, что она тоже хочет со мной поговорить, и искренне обрадовался этому.
– Но ведь тебе надо будет заниматься, да? Ты вроде собираешься в университет?
– Ага…
Кажется, мои слова заставили ее немного задуматься.
– Но, может, у нас будет немного времени? – спросил я.
– Я пойду на реку плавать с Хэйтой, может быть, тогда.
– Хэйта?
Я подумал, может быть, это имя ее младшего брата. Но плавать в реке в такой холод? Это было сомнительно.
– Утка.
– А, утка!
Я понял. Мы пришли в «Рюдзукан».
Перед «Рюдзуканом» был туалет. Но нужды заходить туда у меня не было, поэтому я направился прямо в баню.
Как я уже описывал ранее, здание «Рюдзукана» было самым замысловатым и роскошным из всех здешних построек. Карнизы, с которых свисали голые лампочки, стены и потолки – все было сделано из гладкого дерева, которое, судя по всему, никогда не видело покраски. В верхней части стен были вырезаны фигуры лежащих и стоящих драконов. Над драконами шел карниз из горизонтальных досок поверх деревянного каркаса, как бывает на пагодах.
Внушительная дверь тоже была из толстого дерева. Выше нее вделано окно с деревянной решеткой с крупными ячейками, предназначенными, вероятно, для того, чтобы выпускать пар. Рядом со входом висела деревянная табличка с надписью «Рюдзукан».
Тяжелая дверь открылась без усилия, и, войдя внутрь, я оказался в маленькой комнате, где горела только голая лампочка, чуть ярче, чем снаружи. Справа и слева были раздвижные двери. На правой двери было написано «мужская баня», на левой – «женская баня», верхнюю часть обеих закрывали матовые стекла.
– Вот мужское отделение, – голос Сатоми прозвучал более звонко, чем снаружи. Она повернула выключатель рядом с дверью, и матовое окно осветилось. Видимо, до нашего прихода тут никого не было.
– Большое спасибо. Перед уходом надо выключить свет, правильно? – спросил я.
Она молча кивнула и выбежала в коридор.
– Тогда до завтра, – сказал я.
– Пока, – откликнулась она.
Меня охватило предчувствие наслаждения. Напевая, я отодвинул дверь и в приподнятом настроении вошел в раздевалку.
Там тоже было сумрачно. Почему-то в этом доме не было люминесцентных ламп. Только голые лампочки. И везде сумрачно. Очень светло было только в большом зале и гостиной «Рюбикана».
Сумрак и голые лампочки явно были частью задумки архитектора. И они создавали хороший эффект. Из-за этой темноты и отсутствия людей здесь царило неповторимое ощущение ирреальности, как в старых общественных банях, сохранившихся еще со времен Тайсё[408], или на отдаленных горячих источниках.
В холодной комнате с дощатым полом были расставлены деревянные лавки, а на деревянных стенах, как обычно, устроены квадратные полки для одежды. Все это, конечно же, деревянное. Сняв тапочки, я почувствовал, как мерзнут подошвы.
Я снял одежду, захватил полотенце и шампунь, распахнул стеклянную дверь и вошел в полную пара помывочную. Меня немного удивило, что стены здесь были совершенно новые. И, несмотря на все те же голые лампочки, из-за белых досок тут казалось светлее, чем в любой другой комнате «Рюгатэя». А может быть, так показалось потому, что мои глаза привыкли к темноте.
Пол комнаты был выложен натуральным камнем, им же была облицована и ванна, такая просторная, что казалось, в ней можно плавать. Рядом с ней стояла новенькая деревянная ванна. Вроде бы из японского кипариса. Пахло очень приятно. Сначала я вымылся под одним из множества кранов, торчавших из стен, а потом забрался в кипарисовую ванну.
Температура воды была идеальной, а запах таким чудесным, что я чуть не крикнул: «Просто рай!», но сдержался. Произнеси это, я выглядел бы не просто дядюшкой, а настоящим дедом. Очень не хотелось бы, чтобы Сатоми это услышала.
Насладившись кипарисовой ванной, я перешел в огромную каменную ванну. Вода здесь была немного горячее, но я терпел. Ощущение, что великолепные горячие источники принадлежат только мне, было необыкновенным. Раслабляясь, я вдруг подумал о Кайо. Ее все еще держат детективы? Сегодня вечером ее могут отвезти в полицейский участок Каисигэ. Или уже отвезли? Мне было ужасно неудобно перед ней, что я один наслаждаюсь горячей водой источника. Ее в чем-то подозревают, и я надеялся, что скоро освободят.
Повернувшись в горячей воде, я заметил что-то странное за стеной пара. До сих пор я этого не замечал. Пройдя по воде, я увидел нечто большое и черное.
– Вот это да, – сказал я вслух.
Там была голова огромного дракона, та самая, давшая месту имя. Вода горячего источника текла из пасти каменного дракона в ванну. А жили мы в комнате, находившейся в теле этого дракона. Да, построено здесь все было по очень детальному плану.
Глядя на голову дракона, я заметил кое-что странное. Все большие и маленькие камни, из которых состояла каменная ванна, были старыми, и только один камень, расположенный слева внизу от головы дракона, выглядел странно новым. Мне стало любопытно, не ремонтировали ли здесь недавно что-нибудь, хотя, конечно, это не имело никакого значения.
Следующее утро выдалось солнечным. Когда я вышел из своей комнаты, лучи утреннего солнца падали на лужайку во дворе и светили так ярко, что хотелось щуриться. Анютины глазки на клумбе ближе к коридору собирались вот-вот расцвести. Других цветов еще не было. Сегодня был первый день апреля. Наконец-то пришло время цветения. Но здесь, на возвышенности, весна запаздывала.
Никто не позвал меня позавтракать вместе. В соседней комнате было тихо, и никто не откликнулся на мой голос. Я уже засомневался, будет ли на самом деле подан завтрак, когда со стороны «Рюбикана» прибежала Эрико Курата.
– Господин Исиока, пожалуйста, приходите на завтрак, – позвала она меня.
Мы с ней поздоровались. Это было спокойное субботнее утро. Приятный запах растений, как и прежде, наполнял все вокруг. В саду я увидел Юкихидэ и сообразил, что не слышал сегодня колокола. Наверное, по выходным он не звонит.
Когда я вошел в большой зал «Рюбикана», где был накрыт завтрак, все постояльцы уже собрались, но Кайо по-прежнему не было видно. Судя по всему, вчера вечером ее все-таки отвезли в полицейский участок. Потом я с чего-то стал искать глазами Сатоми. Но и ее нигде не было; похоже, она уже ушла в школу.
Я сел рядом с Масуо Футагоямой. Просто там было свободное место. Напротив меня сидела мать с дочкой. Девочка, как обычно, галдела, листая книжку с картинками. Рядом с ними была бабушка Мацу, которая пыталась развлекать ребенка. Видимо, не только мне было интересно, что случилось с отцом девочки, и я услышал, как бабушка Мацу спросила Юки, где ее отец. Девочка отреагировала очень беззаботно, сказав, что папа сейчас вместе со звездами.
Заметив меня, Футагояма оторвал взгляд от газеты, которую он читал, быстро поздоровался и вернулся к чтению. Было довольно забавно видеть, как он читает, сдвинув на нос очки для чтения и глядя на страницу невооруженным глазом. Его сын Кадзусигэ, сидевший по другую сторону от отца, тоже пожелал мне доброго утра. Его голос был немного гнусавым. Он держался очень приветливо, и при разговоре его лицо всегда излучало дружелюбие. Сложения он был весьма субтильного.
– Ты все время держишь включенной печку, поэтому легко простужаешься. Вот священники святилища Идзумо Тайся[409] каждое утро на рассвете обливаются холодной водой. Ты бы там умер, – говорил ему отец.
В ответ сын настаивал, что у него дерматит. Это мне было безразлично, но я отметил, что у них в комнате есть печка.
У меня сложилось впечатление, что он любит детей, и время от времени, отрывая взгляд от какой-то серьезной книги, кажется, синтоистского молитвенника, он обращался к девочке:
– Юки, это что?
– Бегемот.
Услышав ответ ребенка, он реагировал преувеличенно.
– Бегемот ведь очень страшный. Дядя никогда не ел бегемотов! – говорил он какие-то странные вещи.
Икуко Инубо, которая пришла помочь подать завтрак, сказала, что вчера вечером детективы отвезли Кайо в полицейский участок Каисигэ. Я рассказал хозяйке гостиницы, что мне очень понравилось в горячем источнике, и поблагодарил ее за это. Когда я заметил, что доски на стенах и в ванне совершенно новые, она сказала, что они из кипариса и что их приходится заменять ежегодно, чтобы наслаждаться ароматом дерева. Это всегда делали, чтобы порадовать клиентов, когда гостиница еще работала, но в последнее время средств для этого не хватает. Ее слова произвели на меня впечатление. Аромат кипариса – часть наслаждения от горячего источника. Это, конечно, роскошь, но аромат действительно чудесный.
Масуо Футагояма повернулся ко мне, не отрываясь от газеты:
– Смотрите-ка, фронт цветения сакуры уже приближается к Ямагути[410].
Он сказал это так, как будто сообщил важную новость.
– Ага, ясно, – небрежно ответил я, поскольку меня это особо не интересовало.
– Как рано! Если так дело пойдет, то и здесь скоро распустится.
– Должно быть.
– Обычно здесь сакура расцветает после десятого, но при таких темпах может быть и раньше.
– Смотрите-ка!
– Как быстро она продвигается по Кюсю!
После завтрака я вышел во двор. Не надевая свои ботинки, я вытащил пару гэта с надписью «Рюгатэй» из шкафчика в коридоре, надел их и поднялся по каменным ступеням во двор.
Трава ослепительно зеленела. Здания, окружающие двор, и так невысокие, с одной стороны вообще уходят ниже уровня земли, так что сюда попадает много света. Трава, по которой я ступал, уже начала подсыхать, но все еще была влажной. Поэтому я старался по возможности придерживаться дорожки, идущей вдоль клумбы.
Дорожка была вымощена камнем. Когда коридор «Рютэйкана» поднимался выше уровня двора, он был скорее террасой, идущей вдоль всего фасада. Дорожка тоже ползла наверх рядом с «Рютэйканом» и забиралась к «Рюдзу-но ю». То есть к «Рюдзу-но ю» можно было попасть и по ней.
С другой стороны, по дорожке, идущей вдоль клумбы, можно дойти до каменной стены, служащей основанием «Рюдзукана», и по устроенным в ней ступеням точно так же подняться к «Рюдзу-но ю».
Планировка удивительно замысловатая. Тщательно продумано и необычно не только здание, но и разбитый рядом сад. Впечатляет и окруженная деревьями звонница храма Хосэндзи, на которую открывается вид из сада и коридора. «Рюгатэй» притаился на краю деревни, одетый как в платье во всю эту многоликую красоту. Здесь, несомненно, жил одаренный человек, который сумел придумать и построить такое здание. Вероятно, это был Хидэити Инубо, предок живущего здесь сейчас семейства.
Некоторое время я шел, глядя на клумбы. Под солнцем уже тепло, но стоило войти в дом, и становилось зябко. Сезон еще не начался, но кое-где уже распускаются ранние цветы. Вчера их было больше, чем позавчера, сегодня – больше, чем вчера.
Мне показалось, что я услышал где-то детский голос. Я поднял глаза и увидел ребенка, бегущего так быстро, что казалось, будто он катится по пологому газону. Это была Юки. Я поискал глазами ее мать и увидел ее, медленно спускающуюся по каменным ступеням во двор из «Рюдзукана».
– Бабушка! – кричала девочка на бегу.
Я посмотрел, куда она бежала, и увидел пожилую женщину в кимоно, стоящую на солнце в коридоре. Тонкая, миниатюрная женщина. До этих пор я не замечал ее – слишком много всего было перед моим взглядом. Нас с ней еще не представили друг другу. Она стояла в коридоре перед комнатой «Сибуита-но-ма», так что, скорее всего, это и была бабушка Кику, которая, как рассказывала вчера вечером Сатоми, лечится от какой-то болезни.
– Смотри, что мне подарили!
Девочка бежала, держа что-то в поднятой руке. Я остановился и некоторое время наблюдал за ними, но делать мне все равно было нечего, так что я пошел по дорожке в сторону бабушки Кику.
– Смотри, динозавр! – кричала девочка.
– Нельзя, Юки, нельзя! – воскликнула старая женщина хриплым голосом. Наверное, она кричала изо всех сил, но ее голос и вполовину не был таким громким, как у ребенка. Я подошел ближе, чтобы разобрать ее слова. Мне было интересно, что именно нельзя. Девочка уже добежала до края террасы. Но женщина смотрела куда-то мимо нее. Она уставилась на меня и не отрывала взгляда.
– Гляди! – девочка помахала перед женщиной игрушечным динозавром.
– Нельзя, Юки, не подходи к бабушке, а то заразишься. Играй там, подальше.
– Это динозавр. Эрико мне подарила!
Она и не думала обращать внимание на крики бабушки.
– Понятно, понятно. Динозавр. Ой, как страшно! Бабушка не станет к нему прикасаться, бабушка больна.
– Он совсем не страшный, а очень милый. Знаешь, я видела детеныша динозавра по телевизору. Там было большое яйцо, оно раскрылось, и он вылез оттуда с писком. Он был розовый, очень милый.
– Ой, не говори так! – сказала Митико, подошедшая сзади.
– Митико, не позволяй ребенку приближаться ко мне, – обратилась женщина к матери.
Подойдя к старухе, я разглядел ее морщинистое лицо и руки в коричневых пятнах. Ее лицо было обращено в мою сторону, поэтому, подходя, я слегка поклонился. Однако, как ни странно, ответа от женщины не последовало. Ее глаза все еще смотрели на меня. Зрачки были как бы слегка подернуты серым.
Митико поочередно посмотрела на меня и на старуху. А потом, о чем-то подумав, подошла ко мне поближе.
– Госпожа Кику не очень хорошо видит, – сказала она шепотом.
Она снова подошла к женщине.
– Госпожа Кику, это господин Исиока, писатель из Токио, – почти прокричала она, представляя меня.
– Очень приятно познакомиться. Исиока, – сказал я, снова склонив голову.
На лице старухи появилась слабая улыбка. Улыбка у нее была какая-то застенчивая, и смотрела она по-прежнему в другую сторону. Как и сказала Митико, она, похоже, ничего не видела.
– Спасибо, что навестили нас. Сюда ведь так непросто добраться.
Она церемонно поклонилась всем своим иссохшим, как старая ветка, телом. Смотреть на это было больно.
– Ах, пожалуйста, не беспокойтесь! – прокричал я.
– Митико, пожалуйста, уведи отсюда Юки.
– Но, госпожа Кику, вы ведь уже вылечились, – снова громко сказала мать. Старуха энергично покачала головой:
– Нет-нет, ничего подобного. Все по-прежнему плохо, нельзя, чтобы что-то случилось с ребенком.
– Как же так!
– Бабушка! – снова попыталась что-то сказать Юки.
– Да, Юки, пока-пока. Да, пока-пока.
Девочка погрустнела и неохотно помахала правой рукой, прощаясь.
Выходя с солнечной террасы вместе с матерью и девочкой, я погрузился в свои мысли. По словам Сатоми, у бабушки Кику был рак и болела спина, а сейчас я узнал, что у нее еще и плохо со зрением, но все это не заразные болезни. Когда-то у нее был туберкулез, но сейчас она вроде бы полностью от него вылечилась. Насколько же скучна должна быть жизнь старухи, постоянно прикованной к постели! Наверное, ей хотелось с кем-нибудь поговорить, но почему она так отталкивает людей? Может быть, ей казалось, что туберкулез никуда не делся?
Выйдя из коридора, я оглянулся на «Сибуита-но-ма», в которой жила бабушка. Мне казалось, тростниковую дверь в комнате больной стоило бы заменить на деревянную, чтобы туда не дуло снаружи, как это сделали в комнате Митико. Но нет, только рамму над дверью закрыли листом фанеры.
Тростниковая дверь была распахнута, и я увидел, что в первой комнате в два татами стоит какой-то необычный предмет. Он напоминал подставки, которые в древности стояли в домах самураев, чтобы класть на них мечи. Но я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть подробно. Я повернулся к Митико и решил узнать у нее, пока мы шли по лужайке.
– Что это за штука в бабушкиной комнате, похожая на подставку для меча?
– О, это такое необычное кото.
Оказалось, она знала, что это за предмет.
– Необычное кото?
– Да.
– Я про такие не слыхал.
– Раньше в этом доме жил мастер кото. Он был большим умельцем и, конечно, для изготовления обычных кото использовал древесину павловнии, но еще он делал всевозможные необычные кото из самых разных материалов. Это одно из них. Оно, кажется, называется куго и сделано по образцу кото эпохи Хэйан[411]. Это кото похоже на арфу. Говорят, что, когда кото впервые завезли в Японию, они имели такую форму. Поподробнее можно расспросить госпожу Икуко, она прекрасно в этом разбирается. В «Рюгатэе» много разных кото. Как в музее, – сказала она.
– Сатоми тоже это знает? – спросил я.
Она сделала задумчивый жест.
– Да, я думаю, Сатоми тоже знает.
– Этого мастера кото больше нет?
– Да, он жил здесь при прежнем хозяине, сейчас его здесь уже нет.
– Он умер?
– Этого я не знаю, – сказала она.
Я оглянулся. Бабушка Кику выглядела как маленькая статуя, освещенная солнцем. Она стояла совершенно неподвижно.
Мне захотелось спросить ее об исчезновении Кэйгёку Онодэры.
– Госпожа Онодэра скончалась шестого марта, верно?
– Да, кажется, так.
– Она была вместе со всеми в районе пяти часов?
– Правильно. Мы все пили чай там, в гостиной «Рюбикана».
– Все – это кто?
– Кроме госпожи Кэйгёку были госпожа Хисикава, бабушка Мацу, я, моя дочка. Эрико Курата тоже осталась в комнате после того, как принесла чай.
– А Сатоми там не было?
– Сатоми помогла Эрико принести чай и потом, кажется, задержалась еще на некоторое время.
– Хорошо, и что случилось потом?
– Около шести часов я пошла в свою комнату…
– Почему вы решили вернуться в свою комнату в это время?
– Чтобы помолиться о предках. Я всегда молюсь перед буддийским алтарем в шесть часов. Ведь для этого я сюда и приехала.
– Ну да, понятно.
– Когда я встала, госпожа Кэйгёку встала тоже, и мы вдвоем вышли в проход. Я вернулась в «Рютэйкан», а госпожа Кэйгёку достала гэта из шкафчика для обуви и надела их. Потом она вышла во двор. Это был последний раз, когда я ее видела.
– В котором часу это было?
– Может быть, без пяти минут шесть.
– Шестого марта, без пяти шесть. После этого кто-нибудь видел госпожу Онодэру?
– Никто.
– А госпожа Хисикава?
– Она говорила, что вскоре после этого пошла в «Рютэйкан» через переход и вернулась в свою комнату по коридору, глядя во двор.
– Какая это комната?
– «Рюгаку-но-ма».
– Она видела госпожу Онодэру во дворе?
– Она сказала, что тоже не видела.
– Который это был час?
– Было чуть позже шести, примерно минут пять седьмого. В это время священник господин Футагояма тоже смотрел на сад из коридора, и он сказал, что встретил в коридоре госпожу Хисикаву.
– А госпожу Онодэру он не видел?
– Вроде не видел.
– Куда же делась госпожа Онодэра? Она не говорила, куда собирается?
– Ничего. Только улыбнулась и быстро пошла. Я думала, она скоро вернется, да и не могла она уйти далеко. Потому что в то время… Смотрите!
Она вскрикнула, посмотрев в сторону клумбы вдалеке. На ее краю в этот момент появился небольшой человечек, только что поднявшийся по каменной лестнице.
– Господин Сакаидэ! – позвала она.
– Привет, Юки, – крикнул человек одновременно с ней.
Юки побежала к нему.
– Дедушка, это динозавр! – сообщила она еще раз.
– Ага, понятно.
С этими словами он раскрыл руки и обнял ее. Они некоторое время болтали, вероятно, о динозаврах. Мы тоже поспешили навстречу Сакаидэ.
– Добро пожаловать, – сказала мать.
– Митико, я такого натерпелся! – сказал он.
Я подошел к нему и кивнул. Он тоже улыбнулся и кивнул.
– Вас до сих пор держали в полиции? – спросил я.
– Да, видите как! – ответил он с раздражением. Однако на его лице не было усталости, а глаза за стеклами очков улыбались.
– Вы видели госпожу Ниномию?
– Ниномию? Это кто? – спросил он, все еще держа ребенка за руку.
– Это женщина, которая приехала сюда со мной. Ее тоже увезли в полицию прошлой ночью. Видимо, на ваше место.
– Нет, я ее не встречал. А ее-то почему?
– Она откопала кисть госпожи Онодэры. Вы что-нибудь слышали об этом от полицейских?
– Нет; а где откопала?
– Под большой сакурой на берегу реки Асикавы.
– Почему это в таком месте?
– У нее было видение. Я тоже ходил туда вместе с ней.
– Тут уж от подозрений никуда не денешься…
В этот момент я услышал, как кто-то зовет Юки. Девочка откликнулась и побежала на голос.
На каменных ступенях «Рюдзукана» стояла Эрико Курата. Юки все любили. Она и вправду была очень общительной и веселой девочкой.
– Ну, пока! – мать поклонилась нам и пошла за дочкой к «Рюдзукану».
– И как проходил допрос? Тяжело вам пришлось? – спросил я, беспокоясь о Кайо.
– Нет, ничего плохого я сказать не могу. Может быть, это потому, что я стар, но они с начала и до конца держались вполне вежливо.
– Как прошла ночь? Ведь в камере предварительного задержания…
Сакаидэ рассмеялся.
– Ничего подобного. Ордера на мой арест не было. Ночь я провел в гостинице, которую указала полиция. Меня любезно проводили, а после завтрака снова приехал полицейский в форме и сказал, что мне можно возвращаться, посадил меня в свою машину и привез сюда.
– Что ж, понятно. И о чем они спрашивали? – спросил я.
Сакаидэ медленно скрестил руки на груди и посмотрел мне в лицо.
– Если коротко – я, мол, мог ошибиться по старости лет и поверить даже в то, чего не видел на самом деле.
– Это они о том, что вы видели, как госпожу Хисикаву застрелили, когда она играла на кото в комнате со стеклянными стенами?
– Да, по их словам, то, что я увидел, как она упала во время игры на кото, – всего лишь плод моего воображения.
– И что вы им на это сказали?
– Я сказал, что это не так.
Сакаидэ был абсолютно уверен в том, что он видел. Я подумал, что, несмотря на кажущуюся мягкость, это очень упрямый человек.
– Мне в этом году уже семьдесят четыре…
– Правда? Вам действительно уже столько?
Я думал, ему всего около шестидесяти.
– Да, но глаза и голова у меня еще в порядке. К тому же в этом возрасте мне нет никакого смысла лгать.
– Да, вы правы.
Я был полностью с ним согласен.
– Короче, с ними что-то не в порядке. Я им рассказываю о том, что видел, а они хотят, чтобы я сказал им обратное.
– Вы правы. Вот я о чем подумал…
Я немного поколебался, прежде чем поделиться своими соображениями. Вчера вечером, когда я лежал в постели, мне пришла в голову одна мысль. Мне хотелось кому-нибудь об этом рассказать.
– А не может ли быть так, что пистолет спрятали внутри кото, и если дернуть за определенную струну, спусковой крючок сработает?
Сакаидэ медленно кивнул:
– Это единственное возможное объяснение, о чем я и сказал полицейским.
Оказывается, он думал так же, как и я.
– И как они это восприняли?
– Они заявили, что этого никак не может быть. Они привезли сгоревшее кото и вроде бы досконально его обследовали. Никакого устройства там не оказалось.
– Совсем ничего?..
– Утверждали, что нет. К тому же пуля от охотничьего ружья, а не от пистолета. И произведена в тридцатые годы.
– Вот как! А зачем обязательно стрелять из ружья? Разве только из него можно выстрелить? Пистолет не подойдет?
Однако старик Сакаидэ почему-то не согласился с моими словами.
– Не подойдет. Так или иначе, в кото должно было быть какое-то устройство. Во время пожара мы увидели горящее кото и потушили его, но о его значении тогда не подумали. Так что в то время устройство там еще могло быть. Но после этого, до прибытия господина Фукуи и других детективов, кто-то, вероятно, поднялся на третий этаж и тайно вытащил его из кото.
– Вот оно что!
Я был впечатлен. Мне такое в голову не приходило.
– Мы сломали дверь в эту комнату, так что с тех пор она оставалась незапертой. Возможно, непросто пройти по проходу на первом и добраться до третьего, потому что на первом этаже спят повара. Однако наверху этого дома есть такой мост, видите? По нему можно пройти от «Рюдзукана» на крышу «Рюбикана», а оттуда войти в дверь и спуститься по лестнице прямо к месту происшествия на третьем этаже, – сказал Сакаидэ, повернувшись назад и указав на мост.
– Я вижу, это и правда возможно.
Если это так, то возможность сделать это была у каждого, кто живет в «Рютэйкане».
– Однако полиция убеждена, что это определенно не так. Во-первых, дверь, ведущая в «Рюбикан» с этого моста, той ночью была заперта. Ключ был у Мории.
Мория? Не может ли быть, что это он?
– Кроме того, говорят, нет никаких следов того, что в кото было какое-то устройство. Если бы они существовали, то были бы обязательно обнаружены. Они утверждали, что, даже если бы кото разбилось на куски, их бы хватило, чтобы разобраться. И хотя оно и было обуглено до черноты, его общая форма все еще была четко видна, так что это было бы легко понять.
– Не было никакого устройства…
– Совершенно ничего. Только вот пуля была ржавая. И решающий аргумент – если бы выстрел был произведен из подобного устройства, то, значит, с близкого расстояния, и тогда на лице госпожи Хисикавы остались бы явные следы пороха.
– О да, я думаю, да, – сказал я.
И Танака тоже это говорил.
– Но на лице госпожи Хисикавы следов пороха не было вообще.
– Правильно. И то же самое было вчера с Накамару, – сказал я.
– Да, я слышал, что Накамару скончалась, и поэтому, кажется, освободили меня.
– Что вы имеете в виду?
– Я очевидно не имел никакого отношения к смерти госпожи Накамару, так что они, я думаю, решили, что, мол, этот старик не может быть виновником или даже сообщником преступника. А с ней что случилось?
Я коротко рассказал ему, что произошло и как выглядело место преступления.
– Снова закрытая комната, но на этот раз рядом с ней были люди. И снова нет следов пороха на коже, поэтому с близкого расстояния стрелять не могли. Однако стрелявшего, скорее всего, из сада преступника никто не видел, словно он человек-невидимка, и убежать ему некуда. Если смотреть от «Мукадэаси-но-ма», слева двор упирается в каменную стену. Если бы он пошел налево по коридору, то там был господин Футагояма. Если бы побежал направо и вошел в дом, там были полицейские, а если налево, не заходя в дом, там был Мория. Направо за домом гуляла Сатоми. А если бы он поднялся по каменной лестнице во двор…
– Там был я. Я и Ниномия.
Сакаидэ слегка рассмеялся. И тут же одернул себя.
– Еще одна странная история, но если принять во внимание чувства родителей Накамару, смеяться тут нечему. Однако вы уверены, что стреляли через тростниковую дверь?
– Детектив Танака сказал другое. Полицейские забрали эту тростниковую дверь в участок и осмотрели ее, но никаких следов от пули не нашли. Митико обычно завешивала тростниковую дверь одеждой, но, по словам Танаки, в ней пулевых отверстий тоже нет. Но тогда откуда еще можно было стрелять? Следов пороха нет. Я думаю, на тростнике случайно не осталось никаких повреждений, но стрелять должны были из сада.
Сакаидэ скрестил руки на груди.
– Вы, кажется, сказали, что госпожу Накамару ранили в эту часть головы.
– Да. В волосах было много крови.
– Рана на самой макушке, не так ли? Если это так, то стреляли не через дверь. Вероятно, прямо сверху.
– Потолок!
Я не мог не вскрикнуть. Потолок! И подумать не мог об этом.
– Давайте просто сходим на место происшествия, – сказал Сакаидэ и пошел вперед. До этого мы спокойно гуляли вдоль клумбы, но тут развернулись и быстро пошли к каменной лестнице. Мы только начали по ней спускаться, когда я увидел мать с ребенком, собирающуюся войти в свою комнату.
– Митико, не могли бы мы заглянуть к вам? – крикнул Сакаидэ.
– Пожалуйста, – крикнула она в ответ.
Сакаидэ разулся на краю коридора, а я там же снял гэта, и мы поднялись в коридор перед комнатой «Мукадэаси-но-ма».
– О, я вижу, у вас дощатая дверь! – сказал Сакаидэ.
– Из-за нее очень темно, – сказал ребенок.
Мы вошли в комнату в два татами. Когда дверь закрыта, в ней действительно темно. Пришлось включить фонарь. Итак, мы вошли внутрь. Пятна крови с татами уже убрали.
– Вы остались здесь? Решили не менять комнаты? – сказал Сакаидэ.
– Да, это единственное место, где есть буддийский алтарь, – ответила Митико. Однако Сакаидэ на самом деле не слушал ее, а смотрел на потолок.
– Митико, у вас есть метла или что-то похожее?
– Есть. Принести?
– Пожалуйста.
Она исчезла в дальней комнате и сразу же вернулась с метлой. Держа метлу ручкой вверх, Сакаидэ стал тыкать ей в потолок. Девочке это показалось смешным, и она засмеялась. Детям нравится, когда шумят, не важно, из-за чего.
– Не получается, это просто потолок. Ничего потайного там нет, – сказал Сакаидэ весьма разочарованным голосом и опустил метлу на татами.
– Как он сильно стучал! – сказала девочка матери.
– Здесь все прочно, стреляли не отсюда.
– Полиция тоже проверяла потолок, – сказала она, исчезнув в дальней комнате, чтобы вернуть метлу на место. Я заглянул в открытую раздвижную дверь и увидел, что комната хорошо оборудована. У меня вызвали зависть газовая плита, микроволновая печь и раковина.
– О, понятно. Полиция тоже проверяла, так что стреляли не через потолок, да? Тогда откуда же?
– А может быть, в тот момент она вот так наклонила голову? Если ей попали сюда, когда она наклонилась… – сказала Митико.
– Ясно. В этом что-то есть.
Сакаидэ снова скрестил руки на груди.
– Совершенно то же самое, что случилось с Онодэрой, – сказал он.
Я навострил слух.
– С госпожой Онодэрой? Ее застрелили, но с ней дело обстоит иначе.
– Правильно, она исчезла. Ее видели на том переходе, потом она поднялась по каменной лестнице и по пути наверх исчезла.
– Что вы сказали?
Я был поражен. Раньше этого не слышал.
– Что значит «исчезла»?
– Так ведь сразу после этого множество людей смотрело во двор. Футагояма, Хисикава, Накамару. Я тоже смотрел. Думаю, в тот день все смотрели во двор.
– Значит, никто не видел госпожу Онодэру?
– Никто не видел.
– Может, она вышла на улицу?
– Нет. В тот день нет, – сказал Сакаидэ.
– Почему?
– Потому что в тот день у ворот стояла машина из продуктового магазина. Икуко и Курата были у ворот. Они бы видели, если бы Онодэра вышла наружу. Они были там довольно долго. Если б она пошла на кухню, то Мория и его друзья вместе с Фудзиварой увидели бы ее, так как стояли в дверном проеме и смотрели наружу. Все равно, куда бы она ни пошла, кто-то наверняка должен был ее видеть. Единственный выход из «Рюгатэя» – через те ворота. Конечно, можно подняться по склону этой горы и пойти через храм Хосэндзи. Но у нее не было причин делать что-то подобное.
– Интересно…
Это тоже было очень странно. В данном случае исчезла жертва, а не преступник.
– Кстати, госпожа, – сказал Сакаидэ Митико, стоявшей рядом с ним, – вы трое сидели здесь, лицом к алтарю, взявшись за руки, когда внезапно в госпожу Накамару выстрелили.
– Правильно. Она молча рухнула на нас с Юки, и я сначала не могла понять, что произошло.
– Не поняли, что произошло?
– Да, я поняла, что ее застрелили, только когда полиция сообщила мне об этом.
– Но вы же слышали выстрел.
– Нет, ничего не слышала.
Она покачала головой из стороны в сторону.
– Как – не слышали? – удивился Сакаидэ.
– Да, я вообще ничего не слышала.
– Не слышали выстрела?
– Не слышала.
– И безо всякого шума госпожа Накамару повалилась на вас?
– Да, это так.
– Выстрела не было, господин Исиока? Вы должны были слышать, вы были рядом.
– Я тоже не слышал, – сказал я, – совершенно не помню этого. Я внезапно услышал крики госпожи Митико и тогда понял, что что-то произошло.
– Никто не слышал, – сказала Митико.
Сакаидэ был страшно удивлен и снова молча скрестил руки на груди.
Выйдя из «Мукадэаси-но-ма», мы столкнулись в коридоре с Кадзуо Инубо, который с изменившимся лицом поднимался к «Рютэйкану». Инубо, не обращая на меня внимания, обратился к Сакаидэ:
– Ох, господин Сакаидэ, такое случилось, такое случилось!
– В чем дело? Что произошло? – спросил Сакаидэ, положив руку на плечо Инубо.
– Ужасное дело. Только что сообщили. Госпожи Накамару и Хисикава…
– Госпожи Накамару и Хисикава?
Обе женщины были мертвы. Что может случиться с мертвыми? В голосе Сакаидэ звучало удивление.
– Мне сказали, что их тела украли.
Глаза Инубо были круглыми от изумления. После его слов точно так же округлились глаза у Сакаидэ, у меня и даже у Митико, которая держала Юки за руку. Это неожиданное заявление совершенно застигло меня врасплох.
– Вы сказали, украли?
– Да, – сказал Инубо жалким голосом, глядя в глаза Сакаидэ.
– Откуда?
– Это случилось в доме господина Мори, участкового полицейского. Из полиции гробы с трупами на время привезли в пристройку у дома Мори, откуда сегодня или завтра их должны были на машине забрать родственники погибших. Но сегодня утром он зашел в пристройку и обнаружил, что их там нет! Обеих!
– Как такое может быть? – сказал Сакаидэ. – Я никогда ни о чем подобном не слышал.
– И я тоже, – подтвердил Инубо.
– Что можно делать с украденным трупом? Интересно, кто же мог их украсть… – сказал Сакаидэ с некоторым раздражением.
– В любом случае уже десять часов. Почему он до сих пор молчал? Должно быть, прошло много времени с тех пор, как он узнал, что трупы украдены.
– Вы правы. Я думаю, он не говорил, потому что не знал, как поступить. Не каждый день услышишь, что у полицейского украли трупы, которые ему оставили на хранение.
Я, слушая их разговор со стороны, был совершенно ошарашен произошедшим. Когда я уже почти открыл рот, чтобы что-то сказать, в переходе увидел женщину из храма Хосэндзи, лицо которой мне запомнилось. Ни Сакаидэ, ни Инубо еще не заметили ее присутствия, и как раз в тот момент, когда я собирался привлечь к ней их внимание, она взволнованно заговорила громким голосом:
– Кто-нибудь, пожалуйста, пойдемте. В моем курятнике что-то ужасное!
Сакаидэ и Инубо с удивлением оглянулись.
– Что у вас случилось? – спросил Инубо.
– Поторопитесь, пожалуйста. И надо взять с собой кого-то из молодых людей. Там, в моем курятнике…
– О чем вы говорите? – спросил Инубо.
Хотя он сам только что пребывал в страшном волнении, Инубо спокойно двинулся к переходу. Как ни странно, люди иногда вдруг успокаиваются, видя, что другие паникуют.
– Поторопитесь, поторопитесь, и молодежь тоже.
А женщина уже бежала за угол «Рюбикана», поворачивая в сторону ворот. Сакаидэ и Инубо оглянулись на меня, поэтому я, хоть и не был уверен, что достаточно молод, поспешил за ними.
Митико с ребенком остались на месте. Обувшись, мы последовали за женщиной из Хосэндзи, сначала быстрым шагом, а затем бегом. Она уже вышла за ворота и добежала до гравийного склона. Она была очень взволнована. Что же там произошло?
Стоял теплый и солнечный день. Я посмотрел на небо, облаков на нем почти не было.
– Почему бы ей не позвонить по телефону? Достаточно было одного звонка, – бормотал рядом со мной Инубо.
– Наверное, думала, что по ее звонку мы бы не пришли, – ответил Сакаидэ.
Не оглядываясь, женщина молча поднялась по склону и вошла в главные ворота храма. Только тут она один раз оглянулась и направилась прямо к каменным ступеням. Оно настойчиво шла вверх. Приблизившись, я услышал, что из ее горла вырываются хриплые всхлипывающие звуки. Похоже, она была действительно расстроена.
Поднявшись по каменным ступеням и открыв деревянную дверь, мы вышли на усыпанную гравием территорию. Луж сегодня не было, а под лучами утреннего солнца здесь казалось просторнее, чем вчера. Она пересекла территорию и направилась прямо к своему дому. Она не пыталась ничего объяснить. Наверное, ей казалось, что лучше всего просто все показать.
Пройдя мимо входа и повернув налево вдоль старой деревянной стены в японском стиле, я обнаружил небольшую клумбу. Однако цветов на ней пока еще не было. А во дворе «Рюгатэя» они уже начали распускаться.
Пробираясь между небольших скромных клумб, окруженных блоками, я увидел большой курятник за зелеными зарослями. Его окружала проволочная сетка с застрявшими кое-где в ее ячейках белыми перьями. Внутри несколько кур разгуливали по довольно просторной площадке.
Одновременно с громким криком петуха дверь с другой стороны распахнулась, и из нее вышел сгорбленный старик в альпинистской шапочке. Я уже был знаком с настоятелем.
– Папа! – воскликнула женщина громким голосом. – Разве можно! А что, если снова упадешь?
Видимо, именно этого она боялась больше всего. Поэтому она так торопилась позвать нас, соседей.
– Все нормально, – сказал старик, – когда знаешь заранее, бояться нечего.
– Так ты видел? – спросила женщина.
– Думаю, надо позвать кого-нибудь, – сказал старик слабым голосом.
Его голос и выражение лица вызывали жалость. Из-за растерянности, печали и невозможности что-нибудь предпринять он, казалось, находится в полной прострации.
– Давай все-таки позвоним.
– Пусть эти люди сначала посмотрят, что это.
– Да тут все понятно…
Пытаясь понять, что же произошло, я подошел к проволочной сетке курятника. Стоял яркий солнечный день, поэтому в задней части курятника, у дощатого забора, было совершенно темно. Но постепенно мои глаза привыкли к яркому утреннему свету. Там лежало что-то большое. В дальнем углу было что-то испачканное в песке и перьях из-за бегавших по нему кур.
Сакаидэ открыл дверь курятника и придерживал ее правой рукой.
– Здесь обычно заперто на ключ? – спросил он женщину.
– Нет, я не запираю. Вот так закрываю только…
Она показала как. Я забеспокоился, подумав, что будут искать отпечатки пальцев на засове. Засов был простенький. Так что открыть эту дверь мог бы любой. Когда я оглянулся, настоятель как раз собирался войти в дом через заднюю дверь.
Сакаидэ зашел в курятник. Инубо последовал за ним. Я подумал, что мне нужно увидеть это собственными глазами, так как, возможно, мне потом придется написать об этом, поэтому я пошел тоже. Пахло курятником.
– О, это ужасно, – сказал Сакаидэ, вошедший первым. Инубо заглянул через его плечо, быстро развернулся и выскочил наружу. Он торопливо проскользнул мимо меня. Он так заспешил, что куры с криком заметались по курятнику, чтобы их не раздавили.
Из-за спины Сакаидэ я увидел то, что было в глубине курятника. Первое, что бросилось в глаза, это золотистая ткань с ярким узором. Вернее сказать, когда-то это было яркой тканью. Облепленная белыми перьями и грязью, золотая ткань была сейчас скорее черной. Очевидно, это было женское кимоно. Подол был раскрыт, и наружу выглядывало нечто, похожее на человеческую ногу. Это явно была женская нога. На ней были только носки таби, а бедра полностью обнажены. Таби, когда-то белые, теперь выглядели черными из-за грязи вокруг ее ног.
То же и с руками. Тонкие руки, выглядывавшие из рукавов ее кимоно, когда-то сиявшие чистотой, были все в грязи. Выглядело это крайне трагично и жутко.
Это был труп. Прошло много времени, но я не мог ошибиться. Это был труп молодой женщины. Гадая, кто бы это мог быть, я взглянул на кимоно и внезапно почувствовал, что волосы мои встали дыбом. У трупа не было головы.
– Это, наверное, госпожа Хисикава… – сказал Сакаидэ со стоном. – Что за чудовище могло это сделать?
И он скрестил руки. Потом он вышел из курятника. К трупу он не прикасался. Даже не наклонился. Я думал, что нужно поближе рассмотреть труп, но это было настолько тяжело, что не решился.
– Как мы и подумали, это труп? – спросила женщина у Сакаидэ.
– Вы правы, – ответил Сакаидэ.
– Но зачем, кому надо делать такое! – воскликнула она.
– В любом случае нужно сохранить это место в неприкосновенности, поэтому нельзя ли выпустить всех кур в сад?
– Ой, мы обычно так не делаем, – сказала женщина.
– Вы же понимаете, это чрезвычайная ситуация; куры вон клюют и топчут труп. Это надо остановить. И как можно скорее, чтобы показать все полиции.
– Ну, раз так, придется их выгнать. Надеюсь, далеко они не убегут.
– Поставьте туда немного корма и воды, все будет в порядке. А как господин настоятель?
– Сказал, что позвонит участковому.
– А, это хорошо. Что ж, господин Исиока, господин Инубо, пожалуйста, помогите мне немного.
Мы втроем вернулись в курятник и выгнали всех кур наружу. Потом Сакаидэ вытащил наружу большую кормушку и лоток с водой и закрыл дверь. Теперь по крайней мере куры не будут бегать по трупу.
Сердце мое продолжало колотиться. И не только из-за беготни за курами и волнения при виде трупа. А еще и потому, что труп вызывал какое-то пугающее эротическое возбуждение.
Кожа трупа приобрела землистый оттенок и была покрыта грязью, что никак не вязалось с обычным представлением о сексуальной привлекательности, но я чувствовал, что это тело вызывает извращенное влечение. Это был не просто труп.
Конечно, это было явно ненормально, ведь у него отсутствовала голова; но в чем же была причина его притягательности? Подумав, я постепенно понял. Во-первых, одежда, скрывавшая тело, была только небрежно запахнута. И похоже, что на теле не было нижнего белья. Я не знаю, что японки носят под кимоно, но, судя по всему, на трупе не было ничего, кроме этого кимоно. Выглядело это так, что под ним тело было совершенно обнажено, только поверх него был неплотно повязан пояс оби.
Он был повязан не правильным традиционным узлом, а как придется; сделал это человек явно неумелый. Из-за этого узел получился слишком свободным, и подол кимоно разошелся. Поэтому ноги трупа обнажились до самого интимного места. Однако грудь была плотно закрыта.
Кроме того, создавалось впечатление, что мужчина, тащивший труп сюда, где-то по пути снял с него всю одежду, что-то с ним проделал, а потом кое-как набросил только кимоно и небрежно завязал оби. Любой, кто увидел бы этот труп, сразу подумал бы об этом.
Во мне кипела злость на преступника, который выкрал тело молодой женщины, совершил над ним где-то такие постыдные действия и бросил его в курятник, можно сказать, полуголым. Мной овладело странное незнакомое чувство. Такое произошло впервые в моей жизни. Ничего подобного я до сих пор не знал.
Но почему курятник? Совершенно неясно. Это ведь никак не связано с постыдными действиями мужчины. Я никогда не слышал, чтобы трупы прятали в курятниках. Или, может быть, это из-за запаха? В курятнике сильно воняет. Вот почему я совершенно не почувствовал трупного запаха. Если он думал об этом, то курятник, безусловно, вполне подходящее место, чтобы подбросить тело.
По вызову настоятеля появились Фукуи и Судзуки с заметно кислыми лицами. Они сразу же приказали огородить курятник веревкой. Хотя и без того здесь никто не ходил. Потом с опозданием появились люди в белых халатах и унесли обезглавленное тело женщины на носилках.
Среди полицейских был Ясутаро Мори, из чьей пристройки было украдено тело, но он, видимо, из-за осознания собственной вины тихо жался по углам.
То же самое чувствовали и Фукуи с коллегами, которые из-за кражи трупа из дома полицейского опростоволосились на ровном месте так, как вряд ли смогли бы даже любители. Так что были они не в разговорчивом настроении.
Они и правда оказались в серьезном затруднении. На этот раз никто не заявлял, что видел преступление на расстоянии, и никто не откапывал и не приносил кисти. Расследование вели только они сами. Тут не получалось воспользоваться обычным методом – тащить в полицейский участок и держать там людей, которые говорили или делали что-то не так. Поэтому они были в растерянности. Поскольку ничего другого не оставалось, они коротко расспросили нас об обстоятельствах находки и продолжили молча исследовать следы на земле и отпечатки пальцев. Хотя, может быть, настоятеля храма и его дочь они опросили подробнее, ведь именно они первыми обнаружили этот пугающе сексуальный труп.
Во всяком случае, с моей точки зрения, отработанные методы этих многоопытных следователей завели их в тупик, и казалось, они пребывали в растерянности, не зная, что еще предпринять. Этот случай не укладывался в их воображение.
На этом я решил больше не иметь с ними дела и как можно скорее вернулся в «Рюгатэй». Сакаидэ остался на месте и, видимо, собирался им помогать. Или у него были какие-то соображения, которые он хотел донести до полицейских?
Я медленно спустился по каменным ступеням храма Хосэндзи. Спускаясь, размышлял. Все происходило так быстро, что до сих пор у меня не было времени подумать. Правда, даже если бы у меня было много времени, вряд ли я смог бы придумать что-то существенное, но сделать это было на самом деле некогда.
Я решил попробовать разобраться во всем с самого начала. Говоря «с самого начала», я не имею в виду события, в которых я сам принимал участие. Я хотел бы восстановить всю очередность событий, случившихся в этих местах.
Первое убийство произошло 6 марта. Мастер кото из Цуямы, женщина по имени Кэйгёку Онодэра, была убита до моего появления. Ее тело расчленили и бросили по частям у реки Асикава, в дренажной канаве возле частного дома в деревне Каисигэ и в других местах. Труп разделили на шесть частей: руки, ноги, голову и туловище, бо́льшую его часть обнаружили на следующий же день, долгое время отсутствовала только правая кисть.
Затем, ночью 30 марта, через 24 дня после этого инцидента, Кайо и я забрели в «Рюгатэй» у деревни Каисигэ. И в ту же самую ночь, почти в тот момент, когда мы подошли к воротам «Рюгатэя», была убита вторая жертва, Сатико Хисикава, ученица Кэйгёку Онодэры. Более того, произошло это в запертой комнате со стеклянными стенами на третьем этаже «Рюбикана».
Затем, на следующий день, 31 марта, Харуми Накамару, девушка, жившая в «Рюгатэе», стала третьей жертвой. Это произошло в самой нижней комнате «Рютэйкана», в «Мукадэаси-но-ма». Судя по словам Танаки, это тоже произошло в комнате с запертыми дверями, как и убийство Сатико Хисикавы.
Затем, в ту же ночь, 31 марта, тела двух упомянутых выше женщин были украдены из пристройки дома полицейского по имени Мори. Мне показалось это очень странным, но на следующий день, 1 апреля, в курятнике храма Хосэндзи обнаружили обезглавленный труп предположительно Сатико Хисикавы. Где ее голова – до сих пор неизвестно. Неизвестно и местонахождение тела Харуми Накамару. Вот перечень произошедшего к этому моменту.
Подводя итог, можно сказать, что есть три трупа, все женщины. Если попытаться найти общие моменты в этой серии убийств, то их обнаружится прилично. Мало того, что все они женщины. Дело этим не ограничивается.
Прежде всего все они были застрелены. Это очень важная отличительная особенность этой серии убийств. И по необъяснимым причинам пули, унесшие жизни всех трех женщин, были изготовлены в 1930-х годах фирмой «Браунинг», и, как говорят, это были пули дум-дум.
Есть и еще кое-что. Все три убийства можно охарактеризовать как убийства в запертой комнате. В случае с Сатико Хисикавой это полностью закрытая комната, тут нет сомнений. В случае Харуми Накамару это не совсем так, как с Сатико, но если принять во внимание рассказ Танаки, то и его можно считать убийством в закрытой комнате, пусть и не до конца.
Самый первый случай с Кэйгёку Онодэрой – тоже вариант закрытой комнаты. Она исчезла во дворе, где за ней наблюдало множество людей. Митико с дочкой видели, как она шла одна из перехода через двор к каменной лестнице от заднего входа в «Рюбикан». Жаль, что точное время здесь не совсем ясно, но Кэйгёку определенно дошла до лестницы и стала подниматься по ней. Поднялась ли она до самого верха, Митико уже не видела, так как вернулась в свою комнату.
После этого Масуо Футагояма некоторое время стоял в коридоре «Рютэйкана», глядя во двор. Смотрел ли он во двор, когда Кэйгёку дошла до лестницы, неизвестно, тут, к сожалению, со временем некоторая неопределенность. Я мог бы как-нибудь спросить его напрямую, но не уверен, знает ли это он сам. Однако, даже если Футагояма посмотрел во двор немного позже, Кэйгёку должна была уже подняться во двор. Однако он там ее не видел.
Сразу после этого по коридору проходила Сатико Хисикава, а за ней Харуми Накамару. Однако никто из них не увидел Кэйгёку Онодэру во дворе. Она исчезла прямо перед тем, как выйти во двор с лестницы.
Погоди-ка, подумал я. Две женщины, Сатико Хисикава и Харуми Накамару, которые в это время возвращались в свои комнаты в «Рютэйкане», глядя на двор, позже были убиты. Это может что-то значить.
Я хотел бы тщательнее разобраться в этом, записав все на бумаге. Но были и другие загадки. Почему тело Кэйгёку Онодэры было изуродовано? И почему под сакурой оказалась только ее правая кисть? Почему зубы отрубленной головы были покрашены в черный цвет? Почему у нее на лбу была написана цифра 7? А на газете, в которую завернули ее тело, было нарисовано множество птиц. Почему?
Кроме того, почему тела Хисикавы и Накамару украли из полицейского участка? И почему труп Хисикавы был обезглавлен и брошен в курятник? Неизвестных бесчисленное множество.
Есть ли для всего этого рациональные причины? Или это просто дело рук сумасшедшего извращенца? Если бы так, как все было бы просто!
– Господин из Токио! – послышался откуда-то высокий женский голос.
Я поднял глаза и с удивлением огляделся по сторонам. У подножия склона, перед воротами «Рюгатэя», стояла Сатоми, держа в руках большую белую утку.
– А, Сатоми, – радостно воскликнул я, подняв правую руку и помахав ей.
– Я собираюсь отнести Хэйту на реку. Пойдете со мной? – крикнула Сатоми.
– Что ж, пойдем, – крикнул я в ответ и сбежал вниз по склону.
Большая утка в руках Сатоми была совершенно белоснежной. Ни одного пятнышка грязи. Она сидела на руках совершенно спокойно, только иногда перебирала ногами.
– Какая чистая! – сказал я с восхищением. – Ты ее моешь?
– Никогда, – сказала Сатоми, – она еще молодая и всегда чистая, даже если с ней ничего не делать.
Сатоми почему-то громко рассмеялась. Ее смеющееся лицо выглядело очень естественно. Но почему она смеялась, я не мог понять.
– Что тут смешного?
– Так, ничего, – сказала она.
Она помолчала минуту.
– Вода с нее сама скатывается. Потому что на перьях есть жир.
– Так спокойно сидит на руках, прямо как кошка.
– Вы хотите подержать?
– Нет, нет, спасибо. Откуда она у тебя?
– В школе была лишняя, и мне ее отдали. Рядом у нас река, и в сарайчике вода всегда есть, поэтому я взяла ее из школы.
– Вода?
– Да, да, вода, которая течет по желобу.
– Ты эту воду для нее набираешь?
– Да.
Мы подошли к берегу реки Асикавы. Мне стало интересно, куда мы направимся дальше, когда она повернула к гигантской сакуре, под которой мы с Кайо вчера наткнулись на кисть. Действительно, это лучшее место для того, чтобы пустить утку поплавать. Тут к кромке воды ведут каменные ступени, есть и просторная каменная площадка почти на уровне воды.
Когда мы прибыли к цели, я первым делом поискал глазами яму, в которой Кайо нашла кисть. Может быть, из-за дождя, а может быть, потому, что полиция приезжала, чтобы провести расследование, а затем засыпала яму, но от нее почти не осталось следа.
Спустившись с уткой на руках по каменным ступеням, Сатоми осторожно поставила ее на просторную каменную площадку, которая, по моим предположениям, служила прачечной. Почувствовав это, утка побрела по камням в воду и поплыла против течения. Вода была настолько прозрачной, что я мог ясно видеть, как ее перепончатые лапы двигались в воде.
– Забавно, – сказал я, – но ты не боишься, что она куда-нибудь денется?
– Нет, она очень трусливая, – сказала Сатоми.
Я сел на ближайший камень и огляделся. Все вокруг уже зазеленело. Было видно, как выше по течению дети играют с сетями.
Подул ветерок, и это было очень приятно. Несмотря на прохладный ветер, солнце грело так, что казалось, будто уже наступило лето. Только что в курятнике храма Хосэндзи я видел труп в таком ужасном состоянии, но этот солнечный свет и ветерок, несущий аромат растений, казалось, унесли все плохое и очистили мой разум и тело.
– Вы приехали из Токио, верно? – зачем-то спросила Сатоми еще раз.
– Нет, из Иокогамы.
Мы ведь уже говорили об этом раньше.
– Расскажите мне о городе
– Ну, хоть это и большой город, он ничем не отличается от Окаямы.
– Но там ведь много бутиков и кафе.
– Да, это правда. Но это не имеет большого значения. Здесь ведь они тоже есть.
– Здесь только одно кафе. Называется «Роман».
– «Роман»?
– Его содержит бабушка.
Она опустила глаза и засмеялась.
– Зимой там подают кинако моти[412].
– Кинако моти… а, абэкава.
– Абэкава?
Сказав это, Сатоми покраснела. Она почему-то страшно стеснялась всего, что связано с ее родными местами.
– Я бы хотел съесть абэкава; их еще продают?
– Абэкава?
– Да.
– Я думаю, продают.
– Вот прямо захотелось. Не ел ничего подобного уже много лет.
– Много лет? Ничего себе!
Сатоми вытаращила глаза от удивления и снова рассмеялась.
– Да, потому что я один живу.
– Вы живете один? У вас нет жены?
– Верно, нет.
Мне не хотелось, чтобы она надо мной смеялась, поэтому я быстро продолжил:
– Где это кафе?
– На Каисигэ Гиндза. Хотите пойти туда?
– Ага.
– Тогда пойдем завтра?
– Хорошо. Ты меня проводишь?
– Да, ладно, – произнесла она неуверенно.
– Вам что, в школе запрещают туда ходить?
– Ну да.
– Я так и подумал.
– С мужчиной нельзя, а если с отцом, то можно.
– С отцом…
– Да.
– То есть можно?
Я здорово удивился.
– Вот в кинотеатр можно.
– Правда?
– В кинотеатре не очень обращают внимание, там темно и не видно, кто вошел.
– А в кинотеатре интересно?
– Интересно, – хихикнула она, – там на втором этаже пол покрыт татами, поэтому нужно брать подушки.
– Правда?
Сатоми снова засмеялась. Я подумал, что она решила подшутить надо мной.
– Честно или ты шутишь?
– Честно. Вы хотите сходить?
– Хочу, обязательно.
– Сейчас там показывают «Четыре свадьбы и одни похороны» с Хью Грантом.
– Интересное кино?
– Я не знаю. Но мне нравится Хью Грант.
– Завтра как раз воскресенье. Ну что, сходим завтра?
– Ой, как здорово! Обещаете?
Я удивился ее реакции.
– Конечно, обещаю. Тебе правда так хочется?
– Да, одной мне нельзя. Без отца или старшего брата.
– Понятно.
Мне нужно было поговорить с этой девочкой наедине. От нее я рассчитывал получить много информации.
– Послушай, Сатоми, – начал я робко.
– Слушаю, – ответила она.
– Я бы хотел о многом тебя спросить. Это очень важно, понимаешь?
– Думаете, я смогу ответить?
– Только ты и сможешь. Прежде всего госпожа Хисикава – что за человек она была?
– Что за человек… Ее было трудно понять.
– Трудно понять, говоришь? В каком смысле?
– Ну, она вообще-то была молчалива, но иногда много говорила. Часто смеялась, подшучивала над людьми и хохотала.
– Над тобой тоже смеялась?
– Над женщинами нет.
– Над мужчинами?
– Да.
– Говорят, она была нервной?
– Да, часто злилась.
– Злилась и кричала?
– Нет. Но всегда ворчала. С мужчинами сразу начинала спорить. Она любила повышать голос, а потом тут же дулась и запиралась в своей комнате.
– Вот как! Оказывается, она была трудным человеком.
– Очень трудным.
– И невеселым.
Я был удивлен.
– Но все-таки она была веселой. На людях она много говорила и часто громко смеялась. Часто казалось, что ей весело. Но в основном она смеялась над господином Фудзиварой.
– А как она держалась с госпожой Онодэрой?
– Госпожа Онодэра была мастером, поэтому с ней она ничего себе не позволяла. Всегда ее уважала.
– А что ты можешь сказать про госпожу Онодэру?
– Она была такой жизнерадостной бабулей. Хороший человек, хотя и со странностями.
– Что за странности?
– Ну, я не знаю, как сказать.
– Она ведь преподавала кото, поэтому, наверное, держалась высокомерно?
– Атмосфера вокруг нее была странная. Скучно и долго говорила о каких-то пустяках.
– О пустяках?
– Без конца повторяла то, что и так всем давно известно. Но она была живой и заботливой. Всегда дарила мне разные вещи.
– Тебе нравилась госпожа Онодэра?
– Нравилась.
– А госпожа Хисикава?
– Вы… Пожалуйста, никому не говорите, что я сказала.
– Конечно, не стану.
– И Митико, и Харуми, и Эрико, все так говорили. Что с Сатико неприятно общаться.
– Гм!
Я вспомнил, как Сатико Хисикава стояла на третьем этаже, освещенная голой лампочкой. Она совсем не производила такого впечатления.
– А Харуми?
– Харуми хороший человек.
– И Эрико?
– Эрико тоже хороший человек.
– Ты расстроилась, когда умерла Харуми?
– Очень.
– Да…
Сатоми, которая, казалось, постоянно улыбалась, загрустила, поэтому и я на время замолчал. Смерть Харуми, видимо, действительно сильно повлияла на нее. У этой девочки, всегда такой веселой, были свои печали.
– Вот мать Эрико и сказала ей вернуться домой как можно скорее. Полицейские велели ей пока подождать, но если Эрико уйдет, нам будет не хватать рук, чтобы обслуживать постояльцев.
– Это верно, – согласился я.
– Хэйта, Хэйта! – вдруг закричала Сатоми, вскочив на ноги.
Она заметила, что ее утка уплыла слишком далеко. Возможно, услышав свое имя, а может быть, просто по случайному совпадению, Хэйта поплыл обратно. Сатоми успокоилась и снова села.
– Что ты делала, когда госпожа Кэйгёку Онодэра пропала?
– Когда все ушли, я осталась одна в гостиной, собрала чашки и отнесла их господину Мории. Потом я пошла в «Рютэйкан» по коридору. Оттуда я смотрела в сад вместе с господином Футагоямой и остальными.
– Но в саду госпожи Онодэры не было.
– Не было.
– Госпожа Онодэра сказала, что пойдет во двор, и все остальные тоже собирались посмотреть на двор, так что получается, что в тот день все пошли туда.
– Да, снега было очень много.
– Так что же, в тот день шел снег?
Я так удивился, что даже привстал с камня.
– Да, верно.
– Я и не знал, что шел снег.
– Да, такой сильный снег, и небо стало совсем черным. Поэтому все и пошли смотреть на двор.
– А, понятно. Так вот почему все вышли во двор посмотреть.
– Да.
– Значит, госпожа Онодэра вышла во двор с зонтиком.
– Нет, без зонтика. Вот почему Митико подумала, что она скоро вернется.
– А, вот в чем дело!
Я наконец понял. Она вышла в сильный снегопад без зонтика, поэтому подумали, что она скоро вернется. Однако она исчезла. Почему она исчезла? В это время повар Мория смотрел из кухни, а у ворот стояла машина из продуктового магазина.
Значит, огромное количество снега, нападавшего во двор, производило сильное впечатление.
– А что двор? Наверное, это было прекрасное зрелище? – сказал я, не особо раздумывая.
– Да, это было потрясающе. Шел такой снег, и колокол звонил…
– Звонил колокол!
Я будто прозрел и вскрикнул, привстав с камня. Да, звук колокола!
Как я мог не заметить этого до сих пор? Звук колокола. Она сказала, что время было около шести часов. И сразу наступило шесть.
– Колокол отбивает время?
– Да, это мой брат звонит.
– Он звонит в шесть часов вечера, верно?
– Да, в шесть вечера и в шесть утра; а что случилось? Что вы так кричите?
– Из-за колокола. Это произошло в то же самое время, что и убийство Харуми Накамару. Было ровно шесть часов вечера, и тоже звонил колокол.
Наконец я встал.
– Что случилось?
– Я понял, понял. Я не слышал выстрела. И теперь наконец до меня дошло, почему людей всегда убивают в шесть часов вечера. Это из-за звука колокола.
– Звук колокола?
– Да, это звук колокола. В тот же момент, когда звучит колокол, раздается выстрел. Поэтому выстрела и не слышно.
Сатоми смолкла. Не очень понимая смысла сказанного, она глубоко задумалась. Затем, спустя долгое время, кивнула. И заговорила шепотом:
– Одновременно с ударом колокола…
– Верно. Юкихидэ всегда звонит в колокол храма Хосэндзи, правильно?
– Правильно.
– И давно?
– Да, давно. Думаю, больше пяти лет… звонит.
– Таким образом, преступник очень хорошо знает, сколько времени проходит между ударами. И стреляет одновременно с ударом. Поэтому выстрела никто не слышит.
Я собирался продолжать, но замолчал. Человек, который знает, с каким интервалом звонит Юкихидэ, должен был слышать этот звук каждый день в течение пяти лет, а значит, это либо житель «Рюгатэя», либо обитатель Хосэндзи. В любом случае этот человек должен быть местным. Это означает, что Сатоми вместе со всей ее семьей в первую очередь попадает в эту категорию. Не в силах сказать это, я промолчал.
Подожди, подумал я. Ведь обстоятельства смерти Сатико Хисикавы совершенно другие. Тогда было не шесть часов вечера. Глубокая ночь. И вместо ударов колокола я слышал, как она играла на кото. Вот почему тогда я услышал выстрел.
– Послушай, Сатоми, я бы хотел еще кое о чем тебя расспросить, – сказал я. – Почему священник, господин Футагояма, живет в этом доме?
– А потому, что у нас есть призраки, – сказала она беспечно.
– Призраки?
– Да, призраки, все так говорят.
– Там, где ты живешь?
– Да, в «Рюгатэе».
– Где в «Рюгатэе»?
– Повсюду. Вот почему нам пришлось закрыть гостиницу.
– Вот как?
– Да, а вы не знали?
– Не знал.
– Я думала, вы знаете. Все в деревне говорят, что в этом доме живут привидения. У нас такой рок.
И эта девочка тоже говорит о роке. Все в этом доме сразу произносят это слово. Что это за рок такой?
– Все тут говорят «рок, рок». О каком роке вы все говорите?
– Это длинная история, сейчас рассказать не получится. Да и я об этом мало что знаю.
– Так кто же видел привидение?
– Все видели.
– Ты тоже?
– Только я не видела. Но мама тоже видела.
– И как?
– У нас в подвале есть баня, ей давно не пользуются; так вот, в ней…
– Что там было?
– Говорят, если спуститься в подвал посреди ночи, там слышен голос, как будто человек очень мучается…
– Что ты говоришь… – мне стало страшновато.
Я не люблю таких историй. Лучше было бы не расспрашивать дальше, но я все-таки спросил:
– Правда?
Должно быть, мое лицо немного исказилось от страха.
– Да, все наши слышали. Только я одна не слышала. И еще, видели, как там в бане стоит…
– Какой-то призрак?
– Призрак Муцуо.
– Муцуо, кто это?
– Я не знаю подробностей. Спросите у других. Все это знают. Это очень известная история. Жил-был в этой деревне очень страшный человек, и были в деревне женщины, которые ему нравились. Он запирал их в темнице в собственном доме и делал многих из них своими наложницами. Его звали Муцуо, и говорят, что он реинкарнация демона. Вот почему, когда Муцуо был жив, все в этой деревне жили в постоянном страхе. Красивые женщины старались не выходить из дома, но они не могли не работать в поле, поэтому им приходилось гримироваться…
– Что это за история? Местная сказка или что-то в этом роде?
– Нет, нет. Это правдивая история. Она довоенная. В этой деревне и сейчас живет несколько женщин – его жертв.
– Невероятно!
– Поскольку он был реинкарнацией демона, голова у него была ненормальная, он совсем сошел с ума, и однажды ночью он схватил кучу мечей и ружей и шел по деревне, убивая каждого встречного.
Она прикрыла рот рукой.
– Совершенно невинных людей?
– Да, он демон. Он любил убивать людей. Поэтому он убил в деревне тридцать человек за одну ночь.
– Это что, правда?
– Ага.
– Реальная история?
Танака тоже говорил о чем-то подобном.
– Реальная. Все в деревне знают…
– Когда это произошло? В эпоху Эдо?[413]
– Нет, это было, по-моему, в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Про это в газете даже печатали.
– Это же совсем недавно!
– Верно.
Это всего за три года до «Перл-Харбора»[414]. Я и понятия не имел, что это было так недавно. Может ли быть, чтобы в этой мирной, казалось бы, деревне, действительно жил такой невероятный демон? Я не мог поверить во все это сразу. Мне казалось, что это какая-то народная сказка.
– И он уводил одну женщину за другой?
– Да, всякий раз, когда он видел на улице красивую девушку или женщину, он хватал их и тащил домой. Потом бросал в темницу.
– И никто ему не сопротивлялся?
– Говорят, он был громадный. На самом деле демон. Очень высокий и нечеловечески сильный. С бритой головой. Даже мужчины не могли ему противостоять.
– А полиция?
– У полиции тоже ничего не выходило. В этой деревне только один участковый.
– Это невероятно! Но у его жертв были дети?
– Да, были женщины, которым пришлось родить. Он помещал их в темницу, и сколько бы они ни плакали, заставлял делать это снова и снова, день за днем. Если женщина нравилась Муцуо, он не отпускал ее, пока она не беременела.
– Я правда не могу в это поверить. А что было после того, как женщина рожала?
– Я не знаю.
– Где сейчас эти люди?
– Тоже не знаю. Может быть, уже умерли.
– Что потом стало с этим демоном?
– Куда он делся – неизвестно; говорят, что ушел к перевалу Арасака и поселился один в пещере.
Это все больше походило на сказку. В таких отдаленных горных деревнях и рождаются страшные истории о демонах. Но Сатоми говорит, что это правда. Так ли это?
– Все точно так и было?
– Да, так и было. Когда все мы были детьми, нам говорили, что если сделаешь что-то плохое или не слушаешься, то накажет Муцуо, демон, живущий в горах. Дети боялись и плакали. Было действительно очень страшно, поверьте. То, что рассказывают про Муцуо, это правда. Даже мои школьные учителя так говорят.
– И учителя?
– Ага.
Ну, тогда это должно быть правдой.
– И в газетах об этом писали?
– Ага.
Если это реальная история, мне хотелось бы когда-нибудь найти старые газеты и прочитать статьи того времени.
– Этот демон изображен на картине, которая висит на третьем этаже в нашем доме.
– В той комнате, где умерла госпожа Хисикава?
– Да.
– Та самая картина маслом в комнате со стеклянными стенами и камином?
– Да.
– А, вот как!
Я наконец понял. Мне все время было интересно, что это за страшный человек на той картине. Теперь я узнал это.
– Тот человек одет во всё черное и выглядит странно.
– Да, он совсем сумасшедший. На ногах какие-то черные штуки.
– А, гетры.
– Да, они. Еще на нем китель с тесным воротником, от школьной формы. Он подпоясан ремнем, поверх него оби, повязка на голове. К повязке прикреплены два карманных фонарика, на груди висит велосипедный фонарь на батарейках.
Так он же наряжен, как тиндонъя[415]. Нормальный человек не мог бы до этого додуматься. Все-таки он сумасшедший.
– Он ведь душевнобольной, не так ли?
– Конечно, это правда.
– Но как такого человека оставили жить в деревне? Почему не отправили в больницу?
– Я мало что о нем знаю, но все в деревне боялись Муцуо, и, скорее всего, в деревне не было врача-психиатра.
Какая ужасающая история! Я бы лучше жил с тигром в джунглях, чем с таким человеком.
– Кроме того, Муцуо был очень богат, происходил из семьи влиятельного в деревне человека, поэтому никто не мог ему помешать.
– Он делал все, что хотел, но почему понадобилось еще и убить тридцать человек? Пусть он и демон, думаю, у него не было для этого особой причины, просто нравилось убивать людей.
– Он всегда ходил с охотничьим ружьем.
– Да?
Тут у меня случилось еще одно озарение. Охотничье ружье? Ружье из 1938 года!
– А ружье это – не фирмы «Браунинг»?
– А? Да.
Все-таки да. 1938 год.
Я не мог усидеть на месте. Я встал и огляделся, напряженно думая. Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава и Харуми Накамару были убиты пулями «Браунинга», изготовленными в 1930-х годах. Все идеально сходится.
– А пули, которыми человек-демон убил столько людей? Это случайно не пули дум-дум?
– Да, говорили, что дум-дум. Этими пулями Муцуо убил в деревне тридцать человек.
Вот так! Теперь появилась предыстория. Кажется, человек-демон, потрясший жителей деревни до глубины души несколько десятилетий назад, возродился в «Рюгатэе». Поэтому-то все говорят о роке и так напуганы. Вот почему и отец Сатоми, и настоятель Хосэндзи потеряли сознание. Ничего удивительного, раз тут такое – человек-демон вернулся. Я был так взволнован, что не находил себе места.
– Однако тридцать восьмой год – это почти шестьдесят лет назад. Даже если этому ужасному человеку было тогда двадцать лет, сейчас ему уже восемьдесят… Удивительно, что он все еще жив, но если он демон… А если ему тогда было тридцать, то сейчас – девяносто!
– Все говорят, что это призрак, хотя только между собой. Говорят, призрак Муцуо убивает жителей «Рюгатэя» одного за другим.
– Понятно, но почему?
– Так ведь не может же человек сделать такое!
Девочка хоть и сказала, что это трагедия ее семьи, но говорила она как-то безразлично, как будто о чьей-то чужой проблеме.
– Да, это правда. Госпожи Хисикава и Накамару были убиты необычным способом. Живой человек никогда не смог бы совершить такое.
– Вот почему мама и папа молятся каждый день.
– Неудивительно!
Тут не захочешь, а станешь молиться. В подобных случаях человек бессилен.
– И еще одно. Почему это происходит в вашем доме? Есть ли какая-то причина, почему Муцуо, этот ужасный демон, обозлился на твою семью, а не на кого-то еще?
От этого вопроса Сатоми вздрогнула всем телом. Но выражение ее лица осталось прежним, и говорила она веселым голосом.
– Вот что произошло. В ту ночь, когда Муцуо убил тридцать человек в деревне, он пробежал по всей этой дороге, поднялся на холм и добрался до нашего дома. Мама говорила мне, что он был похож на лупоглазого монстра из-за фонариков на голове. Прабабушка закричала, что идет лупоглазый монстр, и быстро закрыла ставни, а Муцуо стал стрелять и попал в прабабушку…
– Попал?
– Да, она умерла на следующий день.
– Ужасно…
– Но говорят, что Муцуо больше всего был зол на прадедушку Китидзо и хотел его убить. Но прабабушка заперла дверь в дом, прадедушка побежал наверх, а Муцуо стал стрелять по окнам второго этажа, где был прадедушка. Он упал и притворился мертвым. Муцуо подумал, что убил его, и ушел в горы.
Волнуясь, Сатоми иногда переходила на местный диалект.
– Значит, тот демон по имени Муцуо действительно хотел убить твоего прадеда?
– Я думаю, он был на него страшно зол. Вот почему он прибежал сюда, на окраину деревни, чтобы убить прадедушку.
– Да, понятно, что он был сильно на него зол, но почему?
– Прадедушка Китидзо и его сын, дедушка Хидэити, были членами совета деревни. Там они всегда говорили о безобразном поведении Муцуо. Тот и затаил огромную злобу на моих дедушку и прадедушку. Поэтому он пришел убивать. Он знал, что не сможет убить его в загробной жизни, и был страшно зол. Так рассказывали мои папа и мама.
– Да…
Я еще не до конца осознал все, что сказала Сатоми, но получил некоторое представление о значении слова «рок», которое часто произносили люди в этом доме. Этот безумец, этот человек-демон, и был тем самым роком.
– Этот злодей по имени Муцуо имеет прямое отношение ко всему, что называют роком этой деревни.
Когда я это говорил, мне показалось, что дети, играющие выше по течению, как-то странно шумят. К тому же голоса детей, казалось, становились все ближе и ближе.
– Да, этот Муцуо был страшным демоном. И все либо жалели, либо высмеивали женщин, ставших его жертвами.
Печально было это слышать. Не все с состраданием относятся к жертвам.
– Вот как все в деревне боялись этого человека.
– Да, когда Муцуо вышел на дорогу, все разбежались. Женщины и дети рыдали.
– Удивительно, насколько он был свиреп; настоящее чудовище.
– Да, если он видел красивую женщину, то всегда ее насиловал.
Меня озадачило, что Сатоми внезапно произнесла эти слова обычным будничным тоном.
– Женщины от страха не выходили на улицу. Но Муцуо ночью врывался в их дома и насиловал.
– Это ужасно. И что, мужья ничего не могли сделать?
– Муцуо был очень сильным и всегда носил с собой ружье. Поэтому его все боялись.
– Но ведь он ночью врывался в их дома и делал с их женами такие ужасные вещи, а они молчали. Если происходит такое преступление, надо же что-то делать! Я никогда не слышал ни о чем подобном.
– Так ведь даже если Муцуо что-то делал с женщинами, они старались это скрыть. Если бы об этом узнали, то в деревне они стали бы изгоями.
Понятно. Из-за этого демона женщины в деревне оказались в жутком положении.
– Из какой семьи происходил этот Муцуо? Нет, подожди… – сказал я, подав рукой Сатоми знак не двигаться и не говорить.
Я увидел на поверхности реки что-то необычное.
К нам, галдя, приближались четверо или пятеро детей, по виду учеников начальной школы. Кто бегом, кто быстрым шагом. Все они шли вдоль реки. Все смотрели на воду, а некоторые указывали пальцами.
Посмотрев туда, я увидел что-то странное, спускающееся по течению. Сначала я подумал, что это кусок дерева, но, присмотревшись, понял, что на самом деле это плот, сделанный из связанных веток. Конечно, он был недостаточно велик, чтобы на нем мог плыть человек. Собственно, это был квадрат размером не более 20–30 сантиметров. Но не в этом дело. Причина, по которой дети так суетились, а я забеспокоился, заключалась в том, что на плоту находился какой-то крупный предмет.
Это был газетный сверток размером с волейбольный мяч. Я подумал, что, может быть, играя, дети сделали его сами, но, видимо, ошибся. Дети как раз обсуждали, что это такое.
«Не может быть», – подумал я. Сначала я решил, что не буду в это вмешиваться, но сработало какое-то шестое чувство, и я спустился к месту, где стирали белье, и проследил за плотом глазами. Я не ожидал, что средь бела дня произойдет нечто, связанное с этой серией инцидентов.
– Что это там? – спросила Сатоми.
Течение было довольно быстрое. Плот со свертком стремительно приближался к нам, то тут, то там врезаясь в камни. Но бумажный сверток, как ни странно, все еще держался на плоту.
Некоторые из детей стали подбирать по дороге камешки и бросать в плот. Друзья последовали их примеру, так что на плот обрушился целый град камней, некоторые из них попадали в сверток. Несмотря на это, сверток не падал с плота, но газета начала рваться – бумага была влажная. И я решился:
– Нет-нет, ребята, не кидайтесь камнями!
Прокричав это детям, я подошел к краю потока и прыгнул на ближайший камень, торчавший из реки. Затем сделал еще один прыжок и оказался на другом камне.
Плот проплыл мимо утки, смотревшей на него с не меньшим удивлением, чем мы, и приблизился к камню, на котором стоял я. Я присел и потянулся к плоту. Поняв, что достать до него не получится, я быстро лег на живот. Но уже через несколько мгновений плот, слегка задев кончики моих пальцев, поплыл дальше по течению. В это мгновение я пришел в ужас. Мне казалось, что кровь в моих жилах потекла в обратном направлении. Я увидел нечто ужасное.
Мое дурное предчувствие оправдалось. В одном месте газета была порвана брошенным камнем, и из дыры выглядывало нечто, похожее на человеческий нос. Я вскочил.
– Сатоми, это ужасно! Надо бежать за плотом. Ты можешь оставить Хэйту на некоторое время?
– Да, все в порядке. Никуда не денется.
– Хорошо, тогда пойдем.
Прыгая по камням, я вернулся на берег, и мы с Сатоми побежали в погоню за плотом. Дети тоже побежали за нами. На бегу я посмотрел на их ноги. Может быть, кто-то из них мог бы войти в воду. На некоторых были резиновые сапоги. Но сапоги были явно коротковаты, река даже на первый взгляд выглядела глубже.
Затем я посмотрел на ноги Сатоми. На ней была короткая юбка, едва доходившая до колен, и сандалии. Так что в воду она могла бы войти. Но нельзя же сказать школьнице, чтобы она принесла плывущую на плоту голову.
– Можно ли где-нибудь дальше опять спуститься к воде? – крикнул я детям, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Можно будет там, впереди! – ответил один мальчик.
– Хорошо, давайте туда. Обгоним плот.
Я прибавил скорость. Дети поторопились за мной, стараясь не отставать.
– Там глубоко? В воду можно войти?
Дети задумались.
– Посередине довольно глубоко, примерно так.
Мальчик на бегу похлопал рукой по бедру.
Плохо. Штаны в любом случае намочу.
– Вон там, – указал один из детей.
Вдалеке я увидел, где можно спуститься к кромке воды. Правда, там были не удобные каменные ступени, а поросший травой глинистый склон.
Когда мы подошли, оказалось, что здесь торчащих из воды камней заметно меньше. Зато течение стало спокойнее, значит, поймать плывущий по реке предмет будет легче. Но для этого надо войти в воду.
Река текла довольно быстро. Обернувшись, я увидел жуткий плот далеко позади. Однако в запасе оставалось максимум секунд десять. Если замешкаться, плот уплывет.
– Можно ли дальше еще где-то спуститься к воде?
Дети на бегу посоветовались друг с другом, а потом, не говоря ни слова, стали качать головами из стороны в сторону. Плохо. Кажется, это последний шанс.
Я добежал до места, немного запыхавшись. Там все поросло высокой густой травой.
– Сатоми, одолжи-ка мне на минутку свои сандалии, – сказал я, торопливо закатывая штаны.
– У вас не получится. Здесь глубоко, я сама пойду! – сказала Сатоми.
Она присела на траву, а затем спрыгнула на берег ближе к воде. И, прежде чем я успел ее остановить, медленно вошла в воду, не снимая сандалий.
– Сатоми, может быть, не надо тебе? Там, на плоту… – начал было говорить я, но остановился.
Не стоило ее сейчас пугать. Теперь не оставалось другого выбора, кроме как положиться на нее. Поэтому я вслед за ней спрыгнул к воде и решил быть наготове. Берег здесь был слишком узким, и дети вряд ли могли на нем уместиться. Поэтому они выстроились в траве у дороги.
Течение в этом месте было довольно сильное. И глубина приличная. Голые ноги Сатоми уходили все глубже и глубже в воду. Брызги попадали на юбку.
Я хотел предупредить ее об этом, но тут Сатоми сама быстро приподняла подол, почти обнажив свои белые бедра. Зажав юбку левой рукой, она быстро пошла вперед.
Сатоми остановилась посередине потока. Она медленно повернулась лицом к течению. Вода доходила ей до середины бедра. Плот мчался по течению прямо на нее.
– Старайся не разглядывать, что там на плоту!
Конечно, мой совет прозвучал довольно странно. Как она могла поймать плот, не глядя на него? Я здорово растерялся. Оставалось только надеяться, что жуткий предмет на плоту не шокирует ее. Я был готов прыгнуть в реку прямо в одежде и спасти ее, если бы она рухнула посреди реки, как ее отец.
Поскольку ее левая рука была занята юбкой, действовать она могла только правой. Это меня тоже заботило, но Сатоми была на удивление спокойна и без труда поймала плот правой рукой. Придерживая его, она направилась к нам.
– Молодец! Только не смотри на плот!
– Хорошо, – ответила Сатоми.
И еще быстрее пошла в нашу сторону. К счастью, смотрела она прямо на нас.
Дождавшись ее у кромки воды, я без особых усилий дотянулся до края плота и с облегчением вытащил его на берег. Меня удивило, насколько он был тяжелый.
– Не замерзла? – спросил я.
– Вода холодная, но было приятно, – ответила Сатоми своим обычным игривым тоном.
Я попытался поднять плот обеими руками. Он оказался на удивление большим. Сантиметров пятьдесят-шестьдесят сторона. На воде он выглядел очень маленьким.
Вблизи я понял, почему газетный сверток не упал с плота. Он был привязан крест-накрест чем-то вроде кулинарной нити. Привязан, как Гулливер лилипутами в книге Свифта.
Я не мог заставить себя тут же разорвать газету и посмотреть, что внутри. Кроме того, не будучи профессионалом, я мог бы таким образом уничтожить какие-нибудь улики. Однако сразу вызвать полицию я тоже не решался. Ведь кто-то мог ради шутки привязать голову манекена к плоту и пустить ее по реке; тогда позору не оберешься.
Я лег прямо на берегу и, набравшись смелости, заглянул в дыру в газете. Свет весеннего солнца был достаточно сильным, чтобы ясно разглядеть, что находится внутри, даже через очень узкую щель. Это был сильно испачканный человеческий нос. От свертка шел слабый запах, а предмет под бумагой был темно-красного цвета. Ошибки быть не могло. Предмет был явно органического происхождения. Часть когда-то живого человека.
– Какой ужас, – простонал я.
– Что это?
Голос вернул меня в чувство, и, подняв глаза, я увидел лицо Сатоми, смотревшей на меня сверху.
– Тебе лучше не видеть этого, Сатоми, – сказал я и встал.
– Я останусь здесь, а вы кто-нибудь позвоните в полицию. Кто из вас живет поблизости? Беги домой и попроси свою мать позвонить в полицию.
Меня прервал голос Сатоми:
– Так. Все эти ребята далеко живут. Я вернусь домой и позвоню. Годится, ребята?
Сказав это, Сатоми поднялась по грунтовому склону и направилась к детям.
– А вы пока не посмотрите за моей уткой около плоской скалы, чтобы она не убежала? Я позвоню в полицию и сразу же вернусь.
– Ага, – закивали дети.
– Хорошо, тогда я быстро сбегаю.
– Да, будь осторожна, но поторопись.
Опять я сказал какую-то несуразицу. Сатоми побежала, дети последовали за ней. Их ноги исчезали в траве. На этих детей можно было положиться. Сатоми была для них как учительница.
Я остался один, передвинул плот с человеческой головой как можно дальше от воды, под траву, чтобы его не было видно с дороги, и сел на ближайший камень. Осмотревшись, я не заметил вокруг ни одного человека. Тихий сельский пейзаж. Ветер дует на просторе. Но не холодно. Теплое солнце греет щеки и плечи.
Лежащая рядом отрубленная голова должна была бы вогнать меня в мрачное настроение, но мне почему-то было чрезвычайно хорошо. Я чувствовал, что мои измотанные нервы приходят в порядок. Мне многое нужно было обдумать, но я почему-то думал о том, как приятно ощущать это дуновение ветра. Несомненно, я почувствовал облегчение от живого очарования Сатоми и непосредственности детей. Впервые за долгое время, а может быть, и впервые в жизни, я ощутил красоту сельской местности. Мне даже захотелось пожить на этой земле какое-то время рядом с ними.
Но еще более важно было то, что ко мне постепенно возвращалась уверенность в себе. Это большое дело. Возможно, впервые в жизни я оказался в центре такого серьезного происшествия без Митараи. Когда меня охватывает тревога, она подавляет все остальное, но сейчас, вспоминая все происшедшее у меня на глазах, я понимал, что в некоторой степени контролирую ситуацию. Мне удалось взять дело в свои руки. Если бы Митараи был здесь, он, возможно, посмеялся бы над моей медлительностью, но для меня самым важным было появившееся у меня чувство контроля. Я был в восторге. Это помогло мне преодолеть усталость.
Потом я подумал об отрубленной голове у своих ног. Во-первых, возникал вопрос, кому она принадлежала. Пропавшими без вести сейчас были Сатико Хисикава и Харуми Накамару. Следовательно, кому-то из них. Это станет известно, как только приедет полиция. Все, что для этого нужно сделать, это открыть сверток и увидеть ее лицо.
Далее я подумал о намерениях преступника. Его действия были крайне необычны. Он сделал плот, привязал к нему веревкой отрубленную голову и пустил по реке. Это безумие без всякого преувеличения. Почему преступник сделал это? Почему он действовал с такой тщательностью?
То, что это приплыло сюда сейчас, означало, что преступник только что бросил его в воду выше по течению. Кто он, почему и зачем это сделал? Я был не в состоянии понять эту извращенную, ни на что не похожую психику.
Вспомнив о времени, я посмотрел на часы. Как я и предполагал, был ровно час дня. Время обеда. Я подумал: нет ли свидетелей того, как кто-то среди бела дня отправил голову трупа в плаванье по реке? Или в пустынной сельской местности мало шансов его заметить, если он поднялся вверх по течению?
Может, это человек-демон, который жил в этой деревне в 1938 году? Только такой монстр мог осмелиться на этот ненормальный поступок.
Я стал думать об этом монстре. Сидя рядом с отрубленной головой, я, как ни странно, не чувствовал страха. Яркий солнечный свет и освежающий ветерок не давали мне впасть в уныние.
Я вспомнил изображение легендарного дьявола деревни Каисигэ, которое висело на третьем этаже «Рюбикана» на стене комнаты, где была убита женщина, голова которой, вероятно, лежала у моих ног. Там был изображен настоящий демон со светящимися во тьме глазами, полными ненависти и безумия. Эта картина, вероятно, отражала историю деревни Каисигэ, тридцать жителей которой были убиты один за другим в одну ночь. Повязку на лбу человека-демона окрасила красными пятнами кровь тех, кто умер в ужасном страхе.
Но я все еще сомневался, правда ли это. Люди, услышав выстрелы и крики, должны были бежать. Они не стали бы сидеть и тихо ждать, когда их убьют. Как ему удалось убить целых тридцать человек одного за другим? Если это правда, то он реально мог бы быть демоном; но кем он был на самом деле? Это не вяжется со здравым смыслом. Или, может быть, все жители деревни были напуганы и парализованы разбушевавшимся монстром? Почему они не заперли свои дома? Слишком много сомнений. Уж слишком похоже на какую-то сказку.
Однако мне хотелось бы когда-нибудь рассказать об этом легендарном происшествии более подробно. Еще я хотел бы прочитать газеты того времени. Сатоми знала только страшные легенды, но не точные детали.
Думая о людях-демонах, я внезапно вспомнил об Осаму Дадзае[416]. Он вместе с Томиэ Ямадзаки бросился в акведук Тамагава. Я много раз бывал в том месте. Когда-то я был очарован Дадзаем и хорошо знаю об этом двойном самоубийстве.
Это было 19 июня 1948 года, в сезон дождей. Тела обнаружили на значительном расстоянии от того места, где они бросились в воду. Сейчас это очень небольшой поток, но тогда в Тамагаве течение было чрезвычайно быстрым.
Я услышал, как подъехала машина.
– Господин Исиока, – внезапно громко окликнули меня.
Я встал и посмотрел в сторону, откуда шел голос. Это был Фукуи, который приехал на микролитражке белого цвета. Он захлопнул дверь. Из дверей на другой стороне появились Судзуки и Танака. Издалека приближалась еще одна легковая машина. Там сидели полицейские в форме.
– Где? – сразу спросил Фукуи, и я молча указал на предмет в зарослях травы. Фукуи и Судзуки спрыгнули на берег.
Подъехал второй автомобиль и остановился прямо за машиной Фукуи. Вдалеке за ними я увидел приближающиеся фигурки. Сатоми шла в окружении детей с уткой на руках. Отсюда она тоже казалась маленькой.
Прямо на берегу реки полицейские из управления полиции префектуры Окаяма допросили меня и Сатоми, которая так и стояла с уткой на руках. Выяснилось, что плот с отрубленной головой плавал в коллекторе Татибана, выше по течению реки Асикава.
Ранее там же обнаружили и часть трупа Кэйгёку Онодэры. Этот коллектор используют, чтобы запасти воду для орошения сельскохозяйственных угодий во время засухи, а когда уровень воды в реке начинает уменьшаться, шлюз между ним и рекой открывают.
Один из детей, что бежали потом за плотом, заметил странный объект, плававший в коллекторе. Он подумал, что туда попал какой-то мусор, который лучше было бы спустить вниз по течению, поэтому стал тыкать в него палкой и бросать камешки, чтобы направить в реку. Однако, когда это получилось, ему стало любопытно, и он побежал следом. К нему присоединились друзья, и возникла эта суматоха.
Значит, преступник бросил туда голову не обязательно непосредственно перед тем, как ее обнаружили. Место у коллектора Татибана безлюдное, так что весьма вероятно, что она находилась там со вчерашнего вечера. Так было и с Кэйгёку Онодэрой. То есть преступник не специально планировал спустить плот с головой вниз по течению.
Так или иначе, мы нашли его потому, что в тот момент случайно находились ниже по течению, и если бы нас там не было, голова, весьма вероятно, просто уплыла бы дальше. И, может быть, была бы окончательно потеряна. Полицейские не выразили мне особой благодарности, но, по крайней мере, не стали сомневаться, что это я первым обнаружил голову. Я был этим доволен. Втайне я был уверен, что мое присутствие и действия, по крайней мере, сэкономили следствию много времени.
Плот был изготовлен из напиленных сосновых веток одинакового диаметра и одинаковой длины, связанных вместе электрическим проводом и скрепленных снизу двумя тонкими досками, прибитыми гвоздями. Это была явно работа дилетанта, да и гвозди были забиты крайне небрежно. Многие гвозди не вошли по шляпку и согнулись посередине, но вместо того, чтобы выдернуть и попробовать еще раз, их, не утруждаясь, просто вбивали как есть. Погнувшихся гвоздей много, и, по мнению Фукуи, это могло означать, что у преступника не было гвоздодера.
Сверху в плот было вбито еще шесть гвоздей, но их забили не до конца и использовали для крепления головы к плоту с помощью кулинарной нити. Голову, завернутую в газету, положили набок, правым ухом вниз, а весь сверток привязали нитями, идущими крест-на-крест.
Присутствовали также два судебно-медицинских эксперта и офицер, ответственный за фотосъемку, поэтому плот и газетный сверток не трогали, пока они не были готовы к работе. Когда приготовления были завершены, сотрудники осторожно развернули газету, время от времени делая фотографии. Это была газета «И», датированная ноябрем прошлого года. Работа была довольно сложной, так как бумага намокла, но выполнялась аккуратно и внимательно. Они не допускали ошибок, которые могли бы повредить останки.
И детей, и Сатоми отправили домой, а мне в виде исключения разрешили присутствовать при обследовании. Возможно, так полицейские благодарили меня за то, что я нашел останки.
Вот почему я до сих пор хорошо помню сцену, когда под ярким весенним солнцем предстало содержимое свертка. Все присутствовавшие были непритворно потрясены. Даже у полицейских, казалось бы, привычных к виду трупов, вырвались восклицания.
На самом деле самая большая загадка заключалась в следующем. Уже в тот момент, когда стали разворачивать газету, я начал понимать, что рассказывать об этом случае будет непросто. То, что в свертке была человеческая голова, я догадался, когда, лежа животом на камне в попытке поймать плот, увидел кончик носа, который выглядывал из дыры в бумаге. Я об этом уже написал. Это было большой удачей, что я увидел тогда именно нос. Короче говоря, нос был единственной частью этой головы, сохранившей первоначальную человеческую форму.
Содержимое свертка представляло собой темно-красный кусок не поддающейся опознанию плоти. Единственным признаком того, что в свертке находилась человеческая голова, был нос. Бо́льшая часть остального отсутствовала. Полностью изменился цвет кожи. Единственным облегчением было то, что благодаря легкому весеннему ветерку почти не чувствовался гнилостный запах.
Поверить, что этот предмет – человеческая голова, не давало в первую очередь отсутствие волос. На мертвой голове не было ни одной пряди. Волосы не выщипали и не сбрили. Весь скальп был сорван целиком. Поэтому на макушке не было кожи, она выглядела как кусок высохшего темно-красного мяса, через который местами был виден череп.
Дальше лицо. Оно тоже полностью потеряло свою первоначальную форму. Там, где раньше были глаза, не было ни глазных яблок, ни век, лишь две темные дыры. Судя по всему, глаза и веки были вырезаны ножом, и в некоторых местах наружу торчала кость, очевидно, край глазницы. Кожа вокруг разреза затвердела, местами шелушилась, щеки опухли, отчего лицо выглядело как плохо сделанная глиняная маска. Не было никакой возможности понять, кто этот человек.
Однако была одна существенная деталь. Выше линии глаз, посередине лба, была большая зияющая дыра. Судя по всему, это было огнестрельное ранение. Это позволяло предположить, что голова принадлежит Сатико Хисикаве.
Уши тоже отсутствовали. Их отрезали. Там, где были уши, остались лишь обрывки темно-красной плоти.
Была еще одна примечательная деталь: на лбу рядом с пулевым отверстием фломастером была написана цифра 7. Та же цифра была на голове Онодэры. Когда с усилием разомкнули окоченевшие губы и проверили зубы, оказалось, что на этот раз они остались чистыми. Их не покрасили в черный цвет, как у Кэйгёку. Я хотел бы упомянуть также еще об одном обстоятельстве, поскольку оно показалось мне достаточно важным: на газете, в которую была завернута голова, не было изображения птиц, как в случае с Онодэрой.
Сотрудники отдела судебно-медицинской экспертизы также, кажется, были шокированы. При эксгумации трупы выглядят и похуже. Однако случаи таких увечий, нанесенных человеком, крайне редки. Было заметно, что, делая фотоснимки головы, следователи чувствовали себя растерянно.
Основная проблема, с которой столкнулись следователи из-за такого состояния останков, заключалась в том, что определить, кому принадлежала голова, было затруднительно. Без глаз человеческое лицо теряет свою главную отличительную черту. В настоящее время похищены трупы Сатико Хисикавы и Харуми Накамару, поэтому, судя по возрасту трупа и пулевому ранению в центре лба, можно было предполагать, что это Сатико Хисикава. Скорее всего, это так и было, но прежде чем сделать окончательный вывод, надо было отвезти голову в участок, сопоставить с туловищем, найденным в курятнике храма Хосэндзи, и дождаться результатов анализа.
Если это на самом деле голова Сатико Хисикавы, то для меня это самая невероятная встреча с той красивой женщиной с черными волосами в кимоно, которую я увидел через стекло в ночь, когда приехал сюда поздно вечером 30 марта.
Учитывая все произошедшее, следователи не могли не испытывать раздражения. Не было никакой возможности понять причину таких действий преступника. Причина совершения такого безумия не поддавалась осознанию. Единственное, можно было предположить, что глаза выкололи для того, чтобы трудно было понять, кому принадлежит голова.
Но что странно. В эпоху Мэйдзи[417] это бы сработало, но при сегодняшней судебной медицине попытки изменить лицо человека, чтобы скрыть его личность, эффективны максимум в течение одного дня. Судебно-медицинская экспертиза установит его личность в кратчайшее время. Кроме того, в данном случае у трупа была большая дыра во лбу после огнестрельного ранения. Это красноречиво говорило, что голова принадлежит Сатико Хисикаве. С учетом всего этого предпринятые попытки скрыть личность убитой не имели никакого смысла.
Значит, была и другая причина увечить труп. Но что это за причина, никто не мог ответить. Никто из следователей не мог вспомнить в своей практике ничего подобного.
Плот и голову положили в автомобиль сотрудников отдела криминалистики, и на этом расследование на месте, было, видимо, закончено, поэтому я тоже решил вернуться в «Рюгатэй». Сатоми говорила, что там уже приготовили обед. Наверное, из-за свежего воздуха я чувствовал некоторый голод, хотя и столкнулся только что с этим ужасом. Мне даже понравилось, что я стал гораздо менее восприимчив к таким вещам.
Прощаясь, я спросил Фукуи о Кайо. Он сказал, что ее уже отпустили и что она свяжется со мной. Это было бы прекрасно. Я поблагодарил его и пошел своей дорогой.
– Господин Исиока! – позвали меня.
Я оглянулся и увидел Танаку. Вместо того чтобы сесть в машину, он бежал в мою сторону
– В чем дело? – спросил я, когда он подошел.
– Я сейчас не могу долго говорить, – сказал он скороговоркой, – но если вы собираетесь попросить господина Митараи подумать, ему нужно предоставить побольше материалов. По крайней мере, самое главное.
– Разумеется.
– Дело в том, с трупом в курятнике произошло нечто удивительное.
– Что? – спросил я с нажимом.
– Не могу сейчас говорить. Я позвоню. До связи!
С этими словами он побежал обратно к своему боссу. Я проводил его взглядом. Он с трудом втиснулся в малолитражку, и машина тронулась. А я пошел. Что с трупом в курятнике? Может быть, на нем оказались еще какие-то повреждения?
Я вернулся в «Рюгатэй» и, поскольку Сатоми сказала, что обед готов, направился в большой зал, где обнаружил мать с дочкой и бабушку Мацу, играющих в деревянные кубики. При моем появлении бабушка Мацу тут же встала и пошла сказать, что я пришел, так что мне сразу же подали обед. Сатоми нигде не было видно.
Пока я так обедал один, из-за занавески выглянула Икуко Инубо и позвала меня. Когда я откликнулся, она сказал, что меня зовут к телефону. Я поторопился, решив, что это Танака. Телефон стоял в задней комнате, на белой кружевной салфетке на комоде. В углу комнаты у стены стояло кото.
– Слушаю, Исиока, – сказал я, взяв трубку.
– Господин Исиока, – неожиданно услышал я молодой женский голос. На мгновение я подумал, что это могла быть Сатоми.
– Это Ниномия, – сказали на том конце провода.
– А, Кайо! Господин Фукуи сказал мне, что тебя уже освободили. Где ты сейчас? Уже на свободе?
– Да, я сейчас около станции Каисигэ.
– Что, на станции Каисигэ? Почему там?
– Человек из полицейского участка привез меня сюда.
– На станцию?
– Да. Мне сказали, что меня освободят, но взамен я должна вернуться в Токио. Мне вообще не разрешено приближаться к «Рюгатэю».
Я на мгновение растерялся, не зная, что ответить. Это был неожиданный поворот событий.
– Но как же это… Ведь здесь твои вещи!
– Он послал кого-то, и все мои вещи привезли сюда.
– Значит, багаж уже у тебя?
– Да, все здесь.
– А, вот как…
– Господин Исиока, – в голосе Кайо звучало отчаяние.
– В чем дело?
– Может быть, поедем в Токио вместе?
– Э-э… Видишь ли…
– Пожалуйста, поедем со мной домой. Если вы поедете, я подожду здесь. Рядом есть кафе.
– Прямо не знаю… – я был в растерянности, – ну посмотри, я ведь уже столько занимаюсь этим делом.
– Прошу вас. Пожалуйста, давайте вместе. Мне страшно. В полиции мне столько всего наговорили, я хочу в Токио как можно скорее.
– Ну, это понятно…
– Вы ведь тоже говорили, что хотели вернуться в Токио. Разве нет?
– Что, правда говорил?
– Правда. Мне теперь очень жаль, что я привезла вас в такое место…
– Ты это зря, это хорошее место…
– Я хочу вернуться домой вместе с вами.
Я усмехнулся:
– Почему вместе со мной? Ты ведь и сама можешь поехать.
Мне показалось, что Кайо вздохнула на другом конце провода.
– Вы хотите остаться здесь?
– Так ведь потрясающий случай, и я хочу довести его до конца. Собрать материал должным образом, а потом, может быть, написать книгу…
Наступило небольшое молчание. Она, кажется, заплакала, и я подумал, что опыт общения с полицией наверняка не доставил ей особого удовольствия. Наконец я почувствовал, что она собирается что-то сказать.
– Я вас поняла, – произнесла она резко.
Она явно обиделась. И я понятия не имел почему.
Так или иначе, Кайо Ниномия больше не участвовала в деле «Рюгатэя».
Прежде чем заснуть, Митико, лежа в постели, вспоминала свою жизнь. Это была череда ужасных дней, но после рождения Юки она стала чувствовать себя намного счастливее. Оглянувшись, она увидела Юки, крепко спящую рядом под одеялом, натянутом до подбородка. Во сне она выглядела очень милой девочкой, и не потому, что это ее дочка. Юки действительно была чудесным ребенком.
Митико всегда считала, что она отличается от других. Так было с самого детства. Когда она была маленькой девочкой, во всех домах обязательно были хотя бы одни настенные часы. У таких часов обычно есть большой маятник, и тихий звук его движения ночью начинал казаться ей невероятно громким. Днем его никто не замечал, но когда наступала ночь и все засыпали, звук маятника сотрясал весь дом. И не важно, насколько далеко часы находились от комнаты, в которой она спала. Маятник был слышен так хорошо, как если бы они висели прямо над ухом.
Поэтому, совсем не в силах заснуть, Митико томилась всю ночь одна. Спины спящих рядом с ней мамы и папы выглядели как небольшие горы, а иногда они казалось ей какими-то загадочными чудовищами, так что от страха она вообще не могла спать. Поэтому она просила, чтобы ей разрешили спать одной, и на следующий день ей стелили футон в соседней комнате, но теперь она не могла заснуть из-за страха оставаться одной. Внезапно проснувшись в полночь, она ощущала необъяснимый сильный страх. Непонятно почему, ее тело охватывал паралич. Ей было очень страшно, но она не могла плакать. Ее глаза и губы совсем не шевелились. Во тьме она вглядывалась в рисунки, которые возникали из переплетения волокон на потолочных досках, нависавших над ней, словно темная туча.
Она продолжала смотреть, пока не засыпала. Это был мир странных монстров. Там была скалистая гора, а под ней пещера, из которой выглядывала морда незнакомого существа, похожая на свиную. Вот крупным планом искаженная морда монстра. Вот она начинает медленно двигаться. Потом медленно спускается к Митико. Крик. Но голоса нет. С трудом удастся закрыть едва двигающиеся веки. И тут же рядом с собой она чувствует шкуру монстра. Легкое тепло от его тела. И дыхание. Она остается неподвижной еще полчаса. Все это адское время слышен звук маятника настенных часов. Бесконечно долго. И вдруг наступает утро. Не понимая, что произошло, она всей душой чувствует облегчение.
Это повторялось каждый раз, когда они ночевали в чужом доме, поэтому родители перестали брать ее с собой. Митико даже радовалась, что так получилось, потому что она боялась оставаться ночевать у родственников, зная, что не сможет заснуть. Но бывали случаи, когда не поехать было нельзя, и тогда она ждала, пока ее родители не уснут, выскальзывала из комнаты и шла остановить маятник часов. Тогда наступала тишина, и причина ее беспокойства исчезала. Потом, утром, ее всегда ругали, что невозможно узнать, сколько времени, но это ее не слишком беспокоило. Для Митико это был вопрос жизни и смерти.
Даже когда она стала взрослой, у Митико нередко бывал сонный паралич. Если в комнате с ней спала хотя бы собака или кошка, паралич не наступал. Когда она была замужем за отцом Юки, паралича никогда не случалось, если он находился с ней в одной комнате. Однако после развода у нее снова появились такие приступы. Митико не считала, что обладает какими-то особыми духовными способностями, во всяком случае она совершенно не могла предсказывать будущее, но с ночным параличом сталкивалась часто. И часто видела духов.
Так было и во время замужества. Когда она выглядывала наружу через глазок в двери своей квартиры, он иногда поздно ночью показывал ей странные вещи. Комната Митико находилась на втором этаже, и в коридоре снаружи никого не должно было быть. Ходить там было некому, но, сидя в своей комнате или лежа в постели, она слышала подозрительные шаги. Как будто ребенок босиком шлепает по плитке.
Ее муж возвращался с работы в разное время, его часто задерживали до поздней ночи, и ей приходилось ложиться спать одной. В такие дни она часто слышала подобные шумы.
Лежа в своей постели, она дрожала от страха. А потом появлялось это чувство. Это было своего рода предзнаменование. Предзнаменование того, что скоро ее тело парализует.
Это опасно, если так будет продолжаться, снова наступит паралич, думала Митико, и, несмотря на страх, она резко поднималась. Отбрасывала одеяло и садилась на постели. Потом вставала. Она хотела включить свет, но ей почему-то казалось, что делать этого не следует, и она шла к входной двери в темноте.
Из-за нее все еще слышались шаги: «шлеп-шлеп», «шлеп-шлеп». Страх, от которого хотелось заткнуть уши и закричать. Она изо всех сил пыталась его побороть, и тут слышала голос, шепчущий ей на ухо: «Выгляни наружу, выгляни наружу». Она знала, что, если послушаться голоса, ей обязательно станет страшно, но не могла сопротивляться. Митико неуверенно подходила к глазку и смотрела.
В этот момент перед ее глазами справа налево пробегала белая человеческая тень. В линзе дверного глазка изображение искажается и принимает сферическую форму. И вот в этой сфере от края к краю двигались белые тени. Чем ближе к середине, тем их движение становилось быстрее. Загадочным образом после того, как белая человеческая тень перемещалась от одного края к другому, за ней оставался след – тянущиеся белые нити, которые исчезали только спустя некоторое время.
Фигуры за дверью то и дело перемещались таким манером справа налево, а затем обратно. В такое время по коридору не могло ходить столько людей. Сюда не попадали случайные люди с улицы, а жильцам дома было незачем ходить здесь туда-сюда поздно ночью. И тем не менее через глазок коридор с цементным полом выглядел как оживленная торговая улица. Улица, полная призраков.
Ее тело охватывала дрожь, ноги ослабевали, она больше не могла стоять. Митико садилась на пол в прихожей и плакала от страха. Если плакать не сдерживаясь, страх, непонятно почему, слегка отступал. Тогда она тихо возвращалась в постель. Но в такие ночи не удавалось уснуть до самого утра. Можно было сойти с ума от страха.
Но после рождения ребенка ее нервы удивительным образом успокоились. Теперь ее редко что-то пугало. Она ясно осознавала, что крохотный ребенок оказался для нее надежной опорой. Всякий раз, чувствуя отдаленные признаки приближающегося страха, она, лежа в постели, крепко брала свою дочь за маленькую ручку. Это придавало ей сил. Появлялась решимость защитить своего ребенка, но не только это. Она чувствовала, что энергию ей дает ребенок. Яснее всего она ощущала эту энергию, когда держала дочку за руку. Мысли о ребенке быстро прогоняли страх. В такие моменты она особенно радовалась, что родила.
Ну, пора уже спать. Надо засыпать вместе с дочкой. Завтра она проснется рано утром. Дети – существа, которых при любых обстоятельствах надо кормить по утрам.
Митико закрыла глаза. И тут она услышала эти шаги. Это был тот самый звук, как будто ладонью шлепали по плитке.
Шаги приближались. Чтобы побороть страх, Митико, как она делала всегда, взяла дочь за руку под одеялом. Рука была теплая. Девочка лежала не шевелясь. Шаги раздавались все ближе и ближе. И, будто подчиняясь условному рефлексу, Митико почувствовала признаки приближающегося паралича.
Откуда-то послышался слабый, но резкий звук. Более того, звук шел по всей комнате, то слева, то справа. От этого звука скрипела мебель, и казалось, что по комнате ходят духи. Неспокойное чувство. В этот момент она вспомнила, как студенткой ездила с близкой подругой в деревню с горячими источниками в Кисю и чуть не умерла там от страха.
Это было в Нэмуносато[418]. Она до сих пор не могла этого забыть. В старой гостинице им отвели комнату в конце длинного коридора размером примерно в шесть татами. Как только они легли, подруга сразу заснула, а Митико, как обычно, уснуть не могла. Прошел час, затем два, и тут она услышала звук приближающихся шагов. Ей показалось, что кто-то вошел в прихожую их номера, и от сонливости не осталось и следа. А ведь входную дверь они запирали.
Она дрожала, лежа на своем футоне, и тут услышала звук шагов возле своей подушки, хотя раздвижная дверь из прихожей оставалась закрытой. Поспешно натянув одеяло на голову, она свернулась калачиком, слыша тихие шаги вокруг своей постели. Направо от подушки к ногам, потом в сторону футона подруги. Пока она думала об этом, этот кто-то внезапно начал бегать, постепенно набирая скорость, вокруг футонов, на которых спали Митико и ее подруга.
Звук детских шагов – топ-топ-топ, топ-топ-топ – кружился вокруг их постелей. Он кружился и кружился, не переставая. Ее тело не двигалось от страха, она могла только плакать. Слезы текли ручьями, и когда она пыталась издать хоть один звук, горло будто что-то сдавило, не получалось даже шептать.
Вдруг все прекратилось. Тело стало понемногу двигаться. Она выглянула из-под одеяла и потянулась рукой к подруге. Потрясла ее. Позвала по имени шепотом, еще и еще раз потрясла. Снова позвала.
Тело подруги было теплым, но она почему-то не реагировала. Она и не думала просыпаться. Тут что-то не так. Пытаясь понять, что происходит, Митико приподняла одеяло и посмотрела в лицо подруги. Тут ее охватил ужас!
Подруга широко открытыми глазами пристально смотрела в потолок. Митико никогда не было так страшно. Волосы на ее теле встали дыбом, она вся дрожала и плакала как ребенок. Конечно, уснуть она не смогла. Не сомкнув глаз, она до утра пролежала, рыдая, в одиночестве.
Вдруг она почувствовала, что чья-то рука трясет ее через одеяло. Она громко закричала.
Когда она открыла глаза, комнату заливал белый яркий свет. Она удивилась, что уже утро и больше не слышно никаких шагов. Сбросив одеяло, она увидела над собой улыбающееся лицо подруги. Оказалось, что та трясла ее.
– Уже утро, вставай, а то проспишь! – сказала она.
Подруга говорила веселым голосом, но Митико еще не могла смотреть ей в лицо. Она помнила эти глаза в ночи.
Быстро собравшись и выйдя из гостиницы, она наконец почувствовал себя спокойно. Теперь можно было хорошенько разглядеть лицо подруги при солнечном свете. Она спросила Митико, что случилось, и та рассказала о своих ночных страхах. Подруга рассмеялась и сказала, что понятия не имеет ни о чем подобном и что не помнит, как лежала с открытыми глазами. Она уверенно сказала, что Митико все это просто приснилось. Но это определенно было не так. Во сне никогда не бывает таких реальных ощущений.
Митико вскрикнула и вдруг поняла, что уже сидит на постели. Рядом с ней спала дочка. Чувство ответственности за ребенка придало ей смелости. Если и дальше лежать, зарывшись в одеяло, все повторится опять, снова паралич, страх и слезы до утра под одеялом. В таком состоянии она как мать ни на что не годится.
Как ни странно, ничего такого с ней не происходит, если не лежать неподвижно, а что-то делать. Да, темно, но все же это та же самая привычная комната. Надо двигаться, и ничего страшного не случится.
И еще ей не хотелось видеть потолок. Поэтому она и встала. На потолочных досках в этой комнате тоже было множество неприятных узоров. Днем, играя с дочкой, она не замечала в них ничего особенного, но когда оставалась ночью одна, древесные волокна начинали двигаться и обретали какой-то иной смысл.
Ей захотелось убедиться, что дверь заперта. Духи духами, но страшнее всего люди.
Если кто-то покусится на жизнь ребенка, ей незачем жить. Ребенка надо защищать. Ради его жизни сохранить свою собственную.
Дверь она всегда запирала надежно. Входную дверь ей поменяли на прочную дощатую. Она закрывалась крепким засовом. И на раздвижной двери в соседнюю комнату в четыре татами тоже был засов. Винтовые замки на окнах закручены до упора. Все возможные меры, чтобы обезопасить комнату, были приняты. Но тут она начала беспокоиться, хорошо ли закрыт засов.
Троих детективов поселили в комнате «Касива-но-ма», через одну от нее. В соседней комнате с другой стороны жили господин Футагояма с сыном. «Все в порядке, все в порядке», – говорила себе Митико.
Но она не могла заснуть, не проверив засов еще раз. Она встала с постели. Холодный воздух. Ощущение ледяных татами на подошвах ног. Медленно пройдя по татами, она осторожно сдвинула раздвижную дверь и вышла в комнату в четыре татами. Раздвижная дверь, ведущая в следующую комнату в два татами, тоже с засовом. На ощупь она убедилась, что он плотно задвинут. Успокоившись, что все в порядке, она решила вернуться в теплую постель. Повернулась, чтобы идти обратно, но тут подумала, что надо бы проверить дощатую дверь в коридор. Это было самое важное.
Она спокойно отодвинула засов раздвижной двери, а потом без малейшего шума медленно сдвинула и саму дверь. Оказавшись во тьме комнаты в два татами, Митико на мгновение лишилась чувств.
Она все-таки увидела призрака. Там сидела жуткая фигура, одетая в черное. Вокруг ее головы была повязана белая повязка, и с обеих сторон в нее были вставлены маленькие фонарики. Лицо закрывал свободно свисающий кусок ткани. Поэтому лица призрака не было видно.
Это длилось какие-то секунды, поэтому деталей она не разглядела. Не хватило времени. Увидела только, что он был одет во все черное. Это несомненно. Общее впечатление такое же, как от картины в комнате на третьем этаже «Рюбикана», где умерла Сатико Хисикава. Черный школьный китель с тесным воротником, белый тканевый пояс вокруг талии. Ниже – черные брюки и, кажется, черные гетры. В правой руке он держал охотничье ружье. Призрак сидел, уперев приклад ружья в татами, стволом к потолку.
Митико совершенно не помнила, что произошло после этого, у нее не осталось даже малейших воспоминаний о том, как она открывала и закрывала две раздвижные двери. Когда она пришла в себя, она снова была в постели, прижимая ребенка к себе и крича во весь голос. Она кричала и кричала. Голова отказывалась повиноваться, она не могла думать ни о чем другом. Оставалось только чувство страха и осознание необходимости защитить ребенка.
Как долго она кричала? Шум привел ее в чувство. Юки рядом с ней проснулась и громко плакала.
– Мама, мамочка!
Тут Митико наконец пришла в себя. Она снова почувствовала себя матерью.
– Прости, прости, Юки, – сказала Митико.
– Да, да, – отвечала девочка сквозь плач.
Митико подумала, что главное для нее – защитить дочь. Для этого она должна сделать все возможное. Девочке не на кого положиться, кроме нее.
– Госпожа Митико! – услышала она мужской голос. Ее звали уже несколько раз. И в дощатую дверь стучали все сильнее и сильнее. Она не ожидала этого. Стучали детективы.
– Пожалуйста, откройте! Что происходит?
– Сейчас, сейчас! – Митико наконец ответила и встала, держа ребенка на руках. Остатки сильного страха все еще не покидали ее голову. Направившись к входу, она не могла заставить себя идти дальше. Ей и сейчас было страшно.
Раздвижная дверь, ведущая в комнату с четырьмя татами, оставалась открытой примерно наполовину. Она протиснулась в эту щель, держа Юки на руках. В дощатую дверь продолжали стучать.
– С вами все в порядке? Госпожа Митико, с вами все в порядке? – кричали снаружи.
Но она не могла ответить. Когда она приблизилась к комнате в два татами, где находился буддийский алтарь, она снова задрожала и потеряла голос.
Раздвижная дверь в эту комнату тоже осталась открытой. Митико медленно приблизилась к приоткрытой двери, но в комнате в два татами никого не было. Никого, ничего. Детективы продолжали стучать в дверь, и комната была наполнена только этим стуком и темнотой.
Митико медленно вошла в комнату с Юки на руках и первым делом огляделась. Потом она медленно наклонилась и, не отпуская Юки, правой рукой отодвинула засов. Дощатая дверь моментально распахнулась. В коридоре стояли трое детективов в рубашках и брюках. Пиджаков на них не было; видимо, они так и спали. Митико подумала, что с этим ей повезло.
– Что случилось, с вами все в порядке?! – продолжали кричать детективы.
– Да, все в порядке. Простите.
– Так что случилось?
– Ну… – сказала Митико и оглянулась вокруг.
Поверят ли они ей? Однако детективы, похоже, ждали, затаив дыхание.
– Здесь сидел призрак Муцуо.
Детективы замолчали.
– Что? Кто это такой?
– Муцуо – это тот, кто убил тридцать человек в тридцать восьмом году. На третьем этаже висит картина… Это он…
Фукуи и Танака медленно вошли в комнату, даже не слушая, что им говорят. Фукуи включил свет. Зажгли и фонарики. В комнате, где стоял буддийский алтарь, стало непривычно светло. Потом они вошли в комнату в четыре татами и там тоже включили свет. Затем пошли дальше, в заднюю комнату в шесть татами. Митико молча наблюдала.
Они ходили кругами, осматривая обе комнаты. Судзуки не пошел с ними, а остался неподвижно стоять в коридоре, глядя на лицо Митико. Она опустила ребенка и теперь держала девочку левой рукой, правой пытаясь прикрыть лицо.
– Почему вы прячете свое лицо? – спросил Судзуки.
– Я просто… – ответила Митико.
– Просто – что?
– Я без макияжа.
Судзуки фыркнул с облегчением.
– Тут никого нет, – сказал вернувшийся к ним Фукуи.
– Госпожа, вы…
Пока Фукуи собирался что-то сказать, заговорила Митико:
– Мне не приснилось. У этого человека была повязка на голове…
– Госпожа, – Судзуки ткнул Митико в плечо и указал на что-то.
Обернувшись, она увидела чайный столик, поставленный набок и прислоненный к стене, с белым полотенцем, висящим на одной из четырех ножек, обращенных к комнате. Судзуки указывал на это полотенце:
– Не такая ли повязка?
Митико потеряла дар речи.
– Вы, я думаю, приняли это за повязку.
И детективы рассмеялись.
– Все прилично устали.
– Но ружье в правой руке… – заговорила Митико.
Детективы, глядя на нее, молча ждали, пока она продолжит. Но продолжить она не смогла. Видно было, что они относятся к ее словам с сомнением. Они ждали, чем еще она их насмешит. И она это понимала.
– Охотничье ружье от «Браунинга»? Но госпожу Хисикаву и госпожу Накамару застрелили, так почему же в вас не стреляли?
– Я этого не знаю. А было бы лучше, если бы и меня застрелили?
– Ну ладно, ладно, не в этом дело. В любом случае хорошо, что вы в безопасности; впредь будьте осторожнее, – быстро сказал Судзуки и первым вышел в коридор.
За ним последовали два других детектива.
Что они решили? Что глупая женщина приняла иллюзию за реальность и закричала. Митико немного рассердилась, но от этого ей стало легче. Ну и слава богу.
– Простите, – сказала она, провожая их в коридор.
Выглянув туда, она увидела Футагояму и Сакаидэ. Они тоже услышали крики Митико и прибежали в волнении.
– Это был сон, сон, – пояснили детективы.
Это серьезно разозлило Митико. Пусть они думают так. Это нормально, но не надо навязывать свои мысли другим людям. Она правда видела призрака. Это был не сон.
Однако, не сказав Митико ни слова, они повернулись к ней спинами и пошли по своим комнатам. Они хорошие люди, но по их поведению Митико почувствовала, что они ей не поверили. Ей это было неприятно.
– Не забудьте запереть дверь, – сказал Судзуки через плечо.
Это было понятно и без его напоминания.
– Хорошо, – ответила она.
Затем она закрыла дверь и задвинула засов, взяла Юки за руку и, пройдя через комнату в четыре татами, закрыла вторую дверь еще плотнее, чем обычно.
Из совершенно холодной постели ее позвала Юки:
– Мама!
– Да, давай спать, извини.
Она и сама начала думать, что это был всего лишь сон.
На следующий день, в воскресенье, я проснулся довольно рано, хотя колокол меня не будил, и, решив пройтись по двору, чтобы нагулять аппетит перед завтраком, стал спускаться по коридору, где наткнулся на отца и сына Футагояма, которые выходили из «Мукадэаси-но-ма» в белых одеяниях и шапочках священников. Впервые в жизни я увидел вблизи официальное одеяние синтоистского священника, и оно показалось мне весьма торжественным и красивым. Его покрой не изменился с древности.
– А, доброе утро!
Я заметил, что они прореагировали на мое приветствие не так, как обычно. Официальное облачение священников повлияло на их поведение, и хотя отец и сын Футагояма уважительно поклонились в ответ, они не проронили ни слова. Пройдя передо мной, они продолжили медленно спускаться по коридору к «Рюбикану», словно совершая ритуал на церемонии в Управлении императорского двора. Отец с сыном были на работе и выглядели неприступно, так что спрашивать у них, что происходит, показалось мне неуместным.
Я собирался пойти за священниками, но мне не хотелось показаться любопытным зевакой, поэтому остановился посреди коридора и просто смотрел им вслед. Пройдя по переходу, они, как я и предполагал, вошли в «Рюбикан». Я пытался догадаться, куда они направлялись.
В этот момент Танака и Судзуки вышли из комнаты «Касиваба-но-ма» позади меня. Воспользовавшись этим шансом, я решил расспросить их о ситуации.
– Священники переоделись в облачение; что-то случилось?
Они на мгновение приостановились возле меня. Ответил Танака:
– Вчера в этой комнате появился призрак. Поздно ночью мы все проснулись от криков Митико.
Танака и Судзуки тут же пошли дальше.
– Что за призрак? – спросил я, направляясь за ним.
– Помните картину маслом на третьем этаже, там, где убили госпожу Хисикаву? Так вот этот самый призрак.
– Тот тип, который за раз убил тридцать человек в деревне Каисигэ в тридцать восьмом?
– Призрак напоминал того убийцу. Поэтому священники Футагояма проводят экзорцизм.
– Правда был призрак?
– Ну, наверное, у всех нервы на пределе, – быстро сказал Судзуки.
– А в «Рюбикан» они зачем пошли?
– В баню, – сказал Танака.
Пока мы говорили, Судзуки постепенно стал нас опережать, мы с Танакой отставали.
– При чем тут баня? – спросил я, и Танака объяснил:
– Сначала они приехали сюда, потому что были жалобы, будто в этом доме появилось привидение. Об этом разнесся слух по всей деревне, и гостиницу пришлось закрыть, потому что публика сюда перестала ездить.
– Вот в чем дело!
– Вроде бы чаще всего призраки появляются в старой бане, которая раньше была в подвале «Рюбикана».
– Так…
– Сейчас ей больше не пользуются.
– Наверное, поэтому-то ее и закрыли? Из-за призраков.
– Нет, я не знаю, поэтому или нет. Но, думаю, именно поэтому они сейчас пошли провести службу в бане. Скорее всего.
– Понятно. Думаю, ничего страшного, если я пойду посмотрю.
– Наверное, если не будете мешать.
Я, обогнав их, пошел быстрее, но потом передумал и решил притормозить и задать вопрос, который уже давно был у меня на уме.
– Господин Танака, я хотел спросить о госпоже Хисикаве: труп в курятнике…
– Тише, – произнес он беззвучно и приложил указательный палец к губам, – позже, – продолжили его губы.
Он указал на спину Судзуки, шедшего впереди.
– Мы установили, что голова действительно принадлежала госпоже Хисикаве. И это голова трупа в курятнике, – сказал он.
– Спасибо, понятно.
Значит, труп в курятнике принадлежал Сатико Хисикаве. Я поблагодарил его и поспешил в «Рюбикан».
Когда я, обогнав Судзуки, добежал до перехода, чтобы попасть в коридор «Рюбикана», священника и его сына там уже не было. В коридоре стояла тишина, только откуда-то раздавались звуки кото.
Заглянув на кухню, я увидел грузную фигуру Мории и, поманив его, спросил, где находится баня, в которую направились отец с сыном Футагояма в облачении синтоистских священников.
– Вам в баню, которая в подвале? – спросил Мория с удивленным видом. – Там очень грязно.
Затем Мория, о чем-то задумавшись, пригласил меня на кухню и пошел по мокрому проходу между кипящими алюминиевыми кастрюлями в угол комнаты. Щуплый Фудзивара, что-то мешавший в кастрюле, заметил меня и поздоровался.
Когда Мория остановился, я увидел у него под ногами, обутыми в гэта, большое квадратное отверстие. Он указал на него, и я, заглянув в отверстие, увидел черный пологий спуск, кажется, из железного листа, на который налипло множество овощных очисток и еще чего-то в этом роде.
Мория показал туда:
– Там внизу подвал. Это не для глаз постояльцев.
– Вы выбрасываете остатки еды в подвал? – спросил я.
– Да, там есть пластиковый бак. Сосед-свиновод регулярно приезжает. Ставит машину во дворе, открывает железную дверь, вытаскивает бак и забирает его содержимое.
– Вот оно что!
– Поэтому внизу воняет.
– А как туда попасть? Вряд ли отсюда.
– Вот откуда.
Мория вышел из кухни и направился в коридор. Впереди я увидел лестницу. Это по ней я бежал во время пожара в ту первую ночь. Однако Мория обошел ее сбоку и двинулся дальше. В этой части коридор был широкий, и рядом с лестницей оставалось много места. Мория несколько раз постучал по деревянной стене рядом с лестницей и в конце концов нашел в ней проем высотой около полутора метров и шириной в метр. Я удивился, подумав, что это какая-то секретная дверь. Мне показалось, что за ней темно, но там все-таки был свет, исходивший от электрической лампочки.
– Это здесь? – спросил я, очень удивившись. Поскольку это называлось баней, ей, видимо, когда-то часто пользовались постояльцы и члены семьи Инубо. И туда надо было ходить через такую потайную дверь, как в доме ниндзя? Это, пожалуй, слишком. И дверь очень маленькая. Притолока тоже низкая, и, чтобы войти, нужно наклонять голову, а когда оказываешься внутри, попадаешь на уж очень узкую лестницу.
– Раньше здесь была парадная лестница, которая вела в баню сразу от входа в дом. Но когда перестали пользоваться и баней, и входом, парадную лестницу сломали. Так что сейчас это единственный способ попасть в подвал, – сказал Мория, спускаясь первым вниз.
Идя за ним, я вскоре почувствовал запах. Это был запах гниющих остатков пищи, которые я видел на кухне. К нему примешивались запахи плесени, влаги и пыли. Место это было явно не для постояльцев.
Мы услышали слова молитв, которые читал Масуо Футагояма. Наверное, в бане было небольшое эхо. Спустившись по узкой лестнице, мы оказались в широком коридоре. Пол был голый, покрытый слоем серого цемента, кое-где в черных пятнах.
– Это следы клея, которым раньше крепились ковры, – объяснил Мория.
Подвал и правда пребывал в запустении. Это были остатки процветающего «Рюгатэя», некогда лучшей гостиницы в этих местах. Вряд ли она пришла в такое состояние только потому, что сюда перестали приезжать. Еще можно было понять, что обои во многих местах отклеились и висели лохмотьями, но и в самих стенах кое-где были большие дыры. На цементном полу валялись обрезки досок и осколки стекла. По всему коридору почти до потолка располагались деревянные ящики и картонные коробки.
– Ванная комната здесь, – сказал Мория.
Я шел за ним следом. В коридоре горела лампочка, но мне показалось, что и без этого в нем было бы довольно светло. В коридор попадал свет с улицы через отверстия под потолком, устроенные в фундаменте «Рюбикана».
– Вот.
Остановившись, Мория указал на комнату с разбитой стеклянной дверью, похожую на бывшую раздевалку. Между досками скопилась белая пыль, на ней были видны следы обуви. Здесь тоже стояли картонные коробки. Помещение оказалось не такое просторное, как я представлял. Баня в «Рюдзукане» куда больше. К тому же здесь, по-видимому, не было мужского и женского отделений. Ванная была общей и намного меньше, чем там. Звуки молитвы стали явственнее.
– Здесь была общая ванная? – спросил я Морию шепотом.
– Нет, семейная, – ответил он.
Войдя в раздевалку, я увидел, что Футагояма с сыном стоят рядом в тускло освещенной ванной комнате, склонив головы, и беспрестанно читают молитвы. Ближе к нам была спина Икуко Инубо.
Ванная, видимо, служила главной кладовой. Она была тесно заставлена коробками всех видов. Из уважения к священникам я не стал заходить внутрь и не видел всей картины, но количество коробок поражало. Кажется, здесь хранилось все имущество, оставшееся с тех пор, когда «Рюгатэй» был гостиницей.
По другую сторону ванны была площадка, сложенная из натуральных камней. Немного выше нее торчал кран горячей воды, от которого тянулось вниз вертикальное коричневое пятно. Выше в левую сторону стену украшал рельеф, изображавший хвост дракона, переходивший на левую стену.
Понятно, ведь это «Рюбикан». Поэтому в этой бане находятся зад и хвост дракона. Соответственно, в «Рюдзу-но ю» – его голова. Очень замысловатое устройство.
– Видите, выглядело, как будто дракон мочится, и людям не нравилось, – сказал Мория с кривой улыбкой, выходя в коридор.
– Этот путь ведет к свалке с остатками еды, которую я показал в кухне. Но туда можно не ходить, верно? – спросил Мория.
Я почувствовал запах и решил, что он прав.
– Будете дальше слушать молитвы?
– Нет, пожалуй, достаточно, – ответил я.
Вернувшись в коридор, я увидел перед собой великолепную парадную лестницу. Здесь до сих пор на полу лежала красная ковровая дорожка. Резные деревянные перила, изображавшие дракона, все еще находились в хорошем состоянии, хотя и были покрыты белой пылью. Проходя здесь первый раз, я вообще не заметил этой лестницы. Подойдя к ее подножию, я увидел, что потолок над лестницей забит досками, отчего здесь и было темно.
Ход на узкую лестницу, по которой мы спустились, открывался в стене перед нами. У ведущей туда двери тоже не было ручки, поэтому в закрытом состоянии она выглядела как стена.
– Почему закрыли эту лестницу? – спросил я.
– Она вела в дурном направлении. В этом доме происходило так много плохого, что надо было от нее избавиться, – сказал Мория.
Однако это не дало результата, и трагедии продолжали происходить.
Подходя к узкой лестнице, Мория вдруг, что-то вспомнив, указал на дверь слева от себя:
– А еще здесь раньше была комната, где делали кото. Давным-давно в этой гостинице работал мастер кото. Он был опытным мастером и делал не только кото. Вот те перила в виде дракона тоже его работа. Сейчас комнату закрыли, но она была в глубине за этой дверью.
Дверь была обыкновенная и не выглядела как потайная.
– Хорошо, тогда вернемся на первый этаж? – сказал Мория.
Я согласился. Молебен все еще продолжался.
В воскресенье никто не торопился, и я застал Сатоми за завтраком. Священники закончили свою работу и пришли в большой зал. Сатоми помогала разносить посуду для завтрака, а потом села рядом со мной, и мы позавтракали вместе.
Завтрак был типичным для гостиниц в японском стиле: суп мисо, приправленные морские водоросли, сырые яйца и рыба. Сатоми спросила, всегда ли я завтракаю по-европейски. Я ответил, что чаще всего да, потому что проще, но гораздо больше люблю вот такую еду. Сатоми беспокоилась, что деревенская кухня мне не по вкусу, но тут она ошибалась. Честно говоря, я всему остальному предпочитаю японскую кухню, и еда в этой гостинице мне очень нравилась. Приготовлено все было замечательно. Должно быть, это заслуга Мории.
За едой я сказал, что слышал недавно звуки кото, и спросил, кто на нем играл. Сатоми сделала жест, как будто поперхнулась едой.
– Я, – почти крикнула она.
– Это ты? Ты тоже умеешь играть на кото? – удивился я.
– Немножко.
– Мне хочется побольше узнать о кото. Значит, можно тебя поспрашивать?
– Да, но я не очень разбираюсь. Мама лучше знает.
– Помнишь вечер, когда убили госпожу Хисикаву? Тридцатое марта?
– Да.
– Что за мелодию она играла тогда? Я ничего не знаю о кото, но где-то слышал ее раньше.
– Я не знаю, не могу сказать.
– Может быть, мама твоя тоже слышала.
– Нет, я не говорила, что слышала.
– А твой папа слышал.
– У него нет смысла спрашивать. Он ничего не знает о кото, – сказала она насмешливо.
– А ты что играла утром?
Сатоми снова смутилась и захихикала.
– Эта мелодия называется «Танец цветов». Она очень сложная. Я ее сейчас разучиваю.
– Старинная?
– Нет, современная. Она была написана в восьмидесятом году. Для меня это чрезвычайно сложно. Госпожа Онодэра и госпожа Хисикава очень хорошо ее играли.
– Это они тебя учили?
– Нет, мама.
– А, мама. Я никогда ее не слышал. Но ту, которую играла госпожа Хисикава, почему-то знаю.
Сатоми внезапно подняла голову. Мне показалось, она что-то сообразила.
– А это не классическая мелодия?
– Вполне возможно.
– Не эта?
Сатоми стала напевать. Я почти подпрыгнул:
– Эта, эта!
– Это Бах. Прелюдия соль минор.
– Что ты говоришь!
Я хлопнул себя по коленям. Поэтому-то я ее и слышал.
– На кото играют и такую музыку? Не ожидал!
– Нет, только в направлении Икута. И среди всех школ кото направления Икута школа госпожи Онодэры – единственная, где преподают классическую музыку. Она уникальная. В других школах этого не делают. Но если это так, то это странно.
– Что странно?
– Она говорила, что ей нравится прелюдия соль минор, но не собиралась ее играть. Для этой вещи требуется семнадцатиструнное кото, потому что при ее исполнении нужен бас. Очень интересно, почему она в тот вечер играла ее на тринадцати струнах…
Я некоторое время молчал, ожидая, что она продолжит. Но больше она ничего не сказала. А поскольку я, ничего не зная о кото, не совсем понял, что говорила Сатоми, то и вопросов больше задавать не мог.
После еды Сатоми предложила показать мне кото. Ей показалось, что я заинтересовался этим инструментом. Я с готовностью принял ее предложение. Всегда любопытно узнать о том, что тебе не известно.
Комната Сатоми находилась на втором этаже «Рюбикана». Я последовал за ней наверх, и она пригласила меня войти, открыв темно-коричневую дверь в западном стиле. Комната была примерно в шесть татами, с выкрашенными в белый цвет стенами, татами на полу и персидским ковром, расстеленным в центре. Там стоял рабочий стол со стулом, множество кукол на комоде, белые занавески с оборками на окне и развешанная на вешалках по стенам яркая одежда, которая, видимо, не помещалась уже в шкаф. Короче говоря, это была типичная девичья комната. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо бывал в комнате, где с подросткового возраста жила одна женщина. Причина этого заключалась в том, что в возрасте где-то под тридцать я встретил одного полусумасшедшего мужчину. Благодаря ему я до сих пор одинок. Теперь-то я наконец свободен, но, к сожалению, стал слишком стар.
Кото лежало на татами в углу комнаты. Книжная полка за ним была уставлена книгами, посвященными инструменту.
– Вот оно, кото. Впервые его вижу. Какое большое! Больше человеческого роста, – сказал я, присев на корточки рядом.
– Да, это киотский стиль, его длина – метр и девяносто один сантиметр.
– Значит, есть кото другого размера?
– Да, да. Существует много разных типов кото. Есть два основных направления игры на кото: Ямада и Икута. В направлении Ямада еще с периода Эдо утвердился размер шесть сяку[419]. А в направлении Икута размер варьируется в зависимости от региона: в Киото – шесть сяку и три сун[420], а в Осаке – пять сяку и три сун. У меня размер Киото. Однако теперь все школы перешли на размер Ямада. Это кото сделал мастер, который раньше работал у нас в доме.
– Интересно, а почему размеры такие разные?
– Я думаю, это, вероятно, как-то связано с размером татами. Ведь есть татами Кё-ма, киотские, и Эдо-ма, токийские. Говорят, что существуют также татами специального размера для многоквартирных домов. Они вроде бы намного меньше, но я никогда их не видела.
– Может, попробуешь сыграть?
– Что, сейчас?
– Ну да.
– У меня как раз подходящее настроение.
Сказав это, Сатоми встала и взяла с книжной полки лист бумаги, исписанный иероглифами, – видимо, партитуру.
– Хорошо, попробую это.
На партитуре было написано «Шестой дан». Сатоми откуда-то вытащила медиаторы, слегка лизнула пальцы и надела медиаторы на них.
– Только немного, – сказала она, и ее лицо внезапно стало серьезным.
Она начала играть. Мелодия была короткая, или, может быть, она сыграла ее не всю. Первый раз прямо передо мной исполняли японскую музыку. Раньше я слышал вблизи игру на фортепьяно или гитаре, но на кото – впервые.
Когда она закончила, я поаплодировал и сказал о своих впечатлениях.
– Хорошо, ты здорово играешь. Как будто побывал на новогоднем празднике. Кото – замечательная штука.
Я подумал, как было бы здорово, если бы у меня была жена, которая умела бы играть на кото и играла бы, когда я попрошу.
– Нет, у меня все еще не очень хорошо получается. Вот госпожа Хисикава действительно была мастерица.
– Ты тоже молодец!
Она произвела на меня сильное впечатление. Я всегда испытываю уважение к людям, у которых есть способности, которых нет у меня. После выступления Сатоми снимала медиаторы с рук.
– Из чего они сделаны?
– Медиаторы? Слоновая кость. Их делают только из слоновой кости.
– А кото?
– Кото – из павловнии.
– Кото все делают из павловнии?
– В принципе, да. Кажется, есть еще разные дешевые для упражнений, но я о них мало что знаю. Видов кото много, от дешевых до самых роскошных.
– Получается, это предмет роскоши, – сказал я.
– Да? Почему вы так думаете?
– Смотри, какие тут украшения, просто великолепные.
– Пожалуй, правда. Это кото из лучших. Но предметы роскоши – это уже другое. У них здесь, по краю, гораздо больше удивительных украшений.
– Я слышал, что по названиям частей кото названы и комнаты в «Рютэйкане».
– Правильно. Вам рассказать?
– Ага.
– Это голова кото, а это хвост. И к голове, и к хвосту прикреплены такие ножки.
– А, эти ножки называются «мукадэаси»?
– Нет, те, что на голове, называются просто «ками аси», верхние ножки. Их еще называют «нэко аси», кошачьи лапки. «Мукадэ-аси» здесь, где хвост. Другое их название – «симо аси», нижние ножки. Эта ткань – «огирэ», это «касиваба», – Сатоми указала на область почти в конце кото. – А это «ункаку», – сказала она про место, соответствующее грифу гитары, где располагались детали, на вид пластиковые, которые поддерживают струны. – Эта сторона кото – «ко», боковая – «исо», а задняя часть называется «ураита», задняя панель.
– А моя комната называется «Макиэ-но-ма».
– Это про более дорогие кото, чем мое; у таких по боковой стороне идут «макиэ» – украшения из золота, серебра, черепахового панциря и перламутра. Вот в честь них и названа ваша комната.
– Ясно.
– Струны сейчас все из тетрона[421], но в прошлом использовался шелк. Мама говорила, что шелк быстро растягивается, рвется, с ним трудно получить высокий звук. Поэтому и перешли на тетрон. Эти опоры – порожки, поддерживающие струны, называются «дзи», столбики. Медиаторов из пластика не делают, а вот порожки теперь в основном пластиковые. Раньше они тоже были из слоновой кости. Кроме того, край головы называется «лоб дракона». Так что от головы до хвоста все части кото названы в честь дракона.
– А как закреплены концы струн?
– Они закрепляются изнутри, надо просунуть руку сюда…
Сатоми поставила кото набок. Сверху и снизу задней панели были отверстия, достаточно большие, чтобы просунуть руку.
– Это называется «инкэцу» – отверстие для звука, – сюда надо вставить руку и закрепить струны изнутри.
– Ты сама натягиваешь струны?
– Нет, прошу мастера.
– Хм, значит, кото внутри пустое.
– Да, для того чтобы звук резонировал.
– Кстати, в комнате бабушки Кику тоже было странное кото.
– Так у нее совсем другая разновидность кото. Ее называют еще «кудара кото», то есть корейское кото, или «куго». Кото происходит от ассирийской арфы. Бабушкино кото – подражание первоначальной форме. В императорской сокровищнице «Сёсоин» есть еще один восстановленный экземпляр. Мастер кото по имени Сумио Тарумото, который был раньше у нас в доме, увидел фотографию этого кото из «Сёсоина» и решил его повторить. Это одна из его работ.
– Значит, их несколько?
– Да, кажется, три.
– Это потрясающе. Получается, что этот дом – настоящий музей кото! А где сейчас господин Тарумото? Скончался?
– Я мало что об этом знаю. Он уже старый человек, говорили, что он вернулся в свой дом на перевале Арасака, потому что его жена заболела… А что случилось после это – не знаю. Может быть, и умер.
Затем мы вместе отправились в деревню Каисигэ. Держа в руках две подушки для сидения, мы с Сатоми некоторое время шли по живописной сельской местности, и в конце концов дорога перешла в Каисигэ Гиндзу, место довольно оживленное.
Первый раз я оказался в этом месте ночью, когда впервые приехал сюда, и днем у меня сложилось о нем совершенно другое впечатление. Как и во всех провинциальных поселках, тут было много хозяйственных и продуктовых магазинов, но попадались и кондитерская, и чистенький бутик с европейской одеждой, и шляпный магазин, каких уже почти не встретишь в Токио. Сатоми рассказала, что раньше отсюда начиналась другая деревня – Ниси Каисигэ, но сейчас обе деревни разрослись, и граница между ними исчезла.
Кинотеатр «Кайракудза» располагался в центре этого оживленного квартала, в переулке, который поворачивал налево от храма Дзидзо. Кинотеатр был окружен низкой подпорной стенкой из камня, а с другой стороны узкой улицы начиналось рисовое поле. Говорили, что в июне-июле кваканье лягушек можно услышать даже в кинотеатре. Этот кинотеатр наверняка очень понравился бы Митараи, если бы он его увидел.
Мне показалось, что этот кинотеатр устроили в бывшем большом складе. Или, может быть, когда решили построить большое здание для кинотеатра, местные плотники, не строившие раньше ничего, кроме складов, смогли соорудить только это. Что ни возьми – черепичную крышу, белые стены или узор в виде решетки по периметру – ни дать ни взять склад. То, что в таком здании показывают фильмы, особенно зарубежные, выглядело и нелепо, и смешно.
Кассового окошка не было, вместо этого внутри у входа на табуретке сидела пожилая женщина, читавшая женский журнал. Увидев Сатоми, она ласково с ней поздоровалась. Видимо, все жители деревни были ей знакомы. Я заплатил, и мы сразу пошли на второй этаж.
Туда вела скрипучая деревянная лестница. У меня снова возникло ощущение, будто мы идем на второй этаж склада. Стены с обеих сторон оштукатурены и своим видом не напоминают ничего, кроме складского помещения. Наверху, как и говорила Сатоми, мы попали в тускло освещенное пространство с татами на полу. Эта просторная комната напомнила мне большой зал в доме Сатоми. Сатоми, казалось, точно рассчитала время, и когда мы вошли, на экране показывали рекламу то местных сладких пирожков, то магазина спальных принадлежностей, то мастерской по изготовлению надгробий. Реклама была в виде слайдов, изображение на которых не двигалось, голос диктора с легким местным акцентом, перекрываемый громкими помехами, бормотал названия товаров, и четыре или пять стариков дремали на татами, не слушая этого бормотания. Честно говоря, мне тоже эта реклама показалась скучной. В любом случае в зале было свободно.
Мы прошли вперед, положили на пол подушки, сели на них, скрестив ноги, и уставились на экран, опершись на поручни. Отсюда было видно, что на первом этаже стояли стулья. Сатоми устроилась рядом со мной. У нее была небольшая сумка, порывшись в которой, она извлекла леденцы и протянула мне один.
«Четыре свадьбы и одни похороны» – британский фильм, большая редкость на нашем экране. По крайней мере, я давно не видел ни одного неамериканского фильма, кроме картин про Джеймса Бонда. К тому же это комедия. Я бы один не пошел на этот фильм, если бы меня не пригласили.
Однако мне он очень понравился. Сценарий был отличный, я впервые за долгое время посмотрел хорошее, беззаботное британское кино. Не думал, что фильм может так меня тронуть. Я в голос смеялся над сценой, где главного героя на свадьбе бьет его невеста.
Выйдя из кинотеатра, Сатоми продолжала пританцовывать и игриво рассуждала о британских пейзажах, показанных в фильме. Болтая о кино, мы направились в то самое кафе «Роман». Кафе оказалось симпатичнее, чем я ожидал. Старушка-хозяйка сидела на одном из стульев и вязала. Она сразу узнала Сатоми и поздоровалась.
– Это писатель из Токио, – представила меня Сатоми.
Сколько бы я ни повторял, что я из Иокогамы, она никак не могла этого запомнить. Я поклонился, хозяйка кротко улыбнулась и кивнула в ответ. Ей было на вид около 70 лет, но выглядела она весьма элегантно. В меню я нашел кинако моти, о которых говорила Сатоми. Я заказал их вместо обеда.
Пока мы ждали заказ, в кафе вошли три молодых человека, по виду местные крестьяне. Листая меню, один из них громко крикнул: «Мне лима!»
– Что такое «лима»? – спросил я.
Сатоми, смутившись, объяснила мне шепотом, что это лимонад.
За едой я продолжил разговор о фильме. Хоть меня и считают писателем, я не очень умею формулировать свои впечатления, поэтому мог сказать только, что мне понравилось кино. Сатоми сказала, что ей тоже. Казалось, она была рада услышать, что «писателю из Токио» тоже понравился фильм, который она позвала посмотреть. В свою очередь я был благодарен Сатоми, что познакомила меня со своим миром. По ее словам, в их мире этот фильм признан достойным просмотра.
– Вы немного напоминаете манерами Хью Гранта из фильма, – сказала Сатоми.
– Правда? – удивился я.
Мне такое не могло даже прийти в голову. Хью Грант – главный герой, у него очень красивое лицо. А я – восточный человек и никак не могу быть на него похож.
– На этого человека с утиным лицом?
В фильме ему сказала это его подруга, и я просто повторил ее слова, пытаясь скрыть смущение от того, что Сатоми назвала меня похожим на главного героя.
– Я говорю не о лице, а о манере держаться. Он всегда улыбается и говорит честно, – сказала Сатоми.
– А, вот ты о чем!
– Вы рассердились?
– Нет, ничего. Я к этому привык, – ответил я.
Я и правда ко всему привык.
Кафе было достаточно обычным, не то что кинотеатр, но все-таки не из каждого кафе увидишь за окнами рисовые поля. А еще вдалеке виднелась река Асикава.
– Я так удивился, увидев плывущую на плоту голову, – сказал я, вдруг вспомнив эту сцену.
– Я тоже, – сказала Сатоми. – Это госпожа Хисикава?
– Кажется, да. У тебя есть какие-нибудь соображения по поводу всего этого? Если есть, поделись, ладно? – попросил я.
На лице Сатоми появилось удивленное выражение.
– Я пока всего лишь школьница и не все понимаю, но думаю, это просто рок, – сказала она.
– Рок?
– Да, родители тоже так говорят. Мы закрыли гостиницу, но, похоже, нас все равно не простили. Если так будет продолжаться, нам, возможно, придется уехать отсюда. На нас лежит такой груз, говорит отец.
Я не знал, что сказать.
– У жителей этой деревни такая карма, разве не так? – Она говорила странно спокойно.
– Что за карма? – спросил я.
Я и правда этого не понимаю. Все запросто говорят о карме и судьбе, но что именно это означает?
– Не знаю, как объяснить, – сказала Сатоми.
Я снова наклонил голову. Она не сказала, что не знает, но не могла ответить.
– Но если дело будет раскрыто, вам ведь не придется уезжать? – сказал я, стараясь поменять тему.
– Но я думаю, что с нами никто не будет общаться. Накамару не стало, Курата скоро отправится домой, а затем уйдут Фудзивара и Мория. С тех пор как ушел господин Томэганэ, люди от нас постоянно уходят. И с господином Тарумото то же самое. После смерти дедушки Хидэити становится все хуже и хуже. Мы долго не протянем.
Я мало что понимал. Она называла незнакомые мне имена.
– Как ты сказала, господин Томэганэ?
– Да, да, господин Томэганэ.
– Кто это?
– Человек, который работал у нас.
– Что, были и другие?
– Ага.
– И до какого времени это происходило?
– Я думаю, примерно до февраля этого года. Вместе с братом Юкихидэ занимались домашними делами и плотницкими работами. Раньше, когда работала гостиница, вокруг было много людей. И горничных было много.
– Так что же, в феврале все ушли?
– Да.
– Внезапно?
– Да.
– Они уходили от вас, ничего не сказав, даже горничные?
– Нет, не так. Все, как полагается, прощались, перед тем как уйти.
– Только господин Томэганэ внезапно молча исчез?
– Да, он был первый.
Почему она не сказала мне об этом раньше? Ведь это самый главный подозреваемый. Детектив Танака и остальные тоже от меня это скрыли.
– Что он за человек, этот Томэганэ? Он имел что-то против вашей семьи?
Говоря это, я чувствовал, что постепенно начинаю понимать мотивы этой серии событий. Дело не в том, что кто-то намеревался убить Сатико Хисикаву, имел мотив лишить жизни Кэйгёку Онодэру и затаил обиду на Харуми Накамару. Особой обиды на женщин у преступника не было. Скорее его цель состояла в том, чтобы растоптать семью Инубо.
Но для этого должен быть какой-то мотив. В этом случае было бы лучше убить кого-то из членов семьи Инубо, чтобы загладить обиду.
В любом случае, если мотивом этой серии преступлений послужила обида на семью Инубо и если преступником является этот человек по имени Томэганэ, то он должен быть очень сильно обижен на семью Инубо.
– Господин Томэганэ хороший человек, – сказала Сатоми, как будто желая нарушить ход моих мыслей.
– Сколько ему лет?
– Я думаю, за пятьдесят. Он был с нами более двадцати лет; он маленький, очень мягкий и ловкий.
– И не держал зла на вашу семью?
– Ни в коем случае. Он не такой человек. Я много играла с ним, когда была ребенком, и думаю, что он всегда был благодарен моей семье. Моя мама тоже дарила ему разные вещи и хорошо к нему относилась. Поэтому он всегда усердно работал. Когда его мать заболела и он нуждался в деньгах, ему помогли оплатить больницу, а позже простили часть этого долга.
Если это так, то, похоже, дело выглядит совсем иначе. Но тогда почему он вдруг исчез, ничего не сказав? Более того, почему после этого внезапно стали происходить все эти события?
– Откуда он родом, этот господин Томэганэ?
– Его дом был около перевала Арасака, в той же стороне, что и у господина Тарумото. Они жили довольно близко друг от друга.
– Понятно.
Я задумался. Очень странный случай. Люди умирают загадочным образом. Преступник неизвестен. Не остается ничего другого, как вернуться к первоначальному предположению, что ожил демон тридцать восьмого года Муцуо.
– Сатоми, а цифра семь на лбу Онодэры и Хисикавы не наводит тебя на какие-нибудь мысли?
– Совсем нет, – сказала Сатоми, – и мама и папа тоже так говорят. Они не имеют ни малейшего понятия.
– Да уж…
Я размышлял дальше. Мне ведь тоже ничего не приходит в голову в этой связи. После безрезультатных попыток что-то сообразить я задал еще один вопрос:
– Как ты думаешь, если удастся раскрыть это дело, это поможет твоей семье?
– Конечно, – сказала Сатоми как о совершенно очевидной вещи. – Должно…
Я пришел к заключению, что пора писать письмо Митараи.
Вернувшись в «Рюгатэй», я расстался с Сатоми у перехода и поднялся по каменным ступеням во двор. Время обеда уже прошло, но Сатоми предупредила Морию, что мы обедать не будем, так что на этот счет можно было не беспокоиться. На обед у нас были только моти в кафе «Роман» – тем вкуснее покажется ужин.
Мне стало интересно, чем занимаются детективы в воскресенье. Я видел их сегодня утром за завтраком, а как сейчас? Сидят в своей комнате? Хотя нет, у ворот не было их машины.
Во дворе я увидел Сакаидэ. Он стоял ко мне спиной и сразу же повернулся, когда я его окликнул. Он сказал, что мне звонили по телефону. Кажется, звонил детектив Танака, ответил он на мой вопрос. Танака передал, что сегодня, в воскресенье, полицейские поехали по своим домам в Окаяме на отдых. Я предположил, что сегодня уже не смогу с ним связаться, но поскольку к телефону подходила Икуко, решил поискать ее и пошел в «Рюбикан». Я нашел ее читающей книгу в задней комнате, где стоял телефон.
Когда я спросил ее про звонок детектива Танаки, она сказала, что тот сегодня весь день будет в полицейском участке Каисигэ и просил ему по возможности позвонить. Это было очень удачно. Она сказала, что записка с его телефоном лежит на комоде, так что я сразу набрал номер. Меня смущало только, что женщина оставалась рядом. Возможно, почувствовав это, она встала и вышла из комнаты.
Сразу же раздался мрачный голос Танаки.
– Это я, Исиока. Господин Танака?
– Я, – сказал Танака.
– Извините, меня не было, – сказал я.
– Нет, ничего страшного. Вы узнали что-нибудь новое?
– Я узнал о существовании человека по имени Томэганэ.
На это Танака ничего не ответил. Я подумал, что они все-таки что-то скрывают.
– Этот человек служил в «Рюгатэе», когда здесь была гостиница, а потом вроде бы внезапно исчез, не прощаясь, в феврале этого года.
– Да, все верно, – сухо сказал Танака.
– Почему вы мне не сказали? Разве он не самый вероятный подозреваемый?
При этих словах Танака, казалось, горько улыбнулся.
– Не то чтобы я что-то скрывал. Я вам вот что скажу: с самого начала мы сочли его главным подозреваемым и начали разыскивать. Точнее, до сих пор разыскиваем. Ездили в его дом на перевале Арасака, но там оказалось пусто.
– Пусто? – я был немного удивлен.
– Но в любом случае мотив преступления неясен, – неожиданно признал Танака, – мы не обнаружили человека, у кого был бы мотив убивать Онодэру, Хисикава, Накамару.
Это точно. Но, несмотря на отсутствие мотива, преступник украл тела Хисикавы и Накамару и к тому же изуродовал голову Хисикавы.
– Итак, вы можете мне что-нибудь сказать? – спросил я.
– Рядом с вами есть кто-нибудь?
– Нет, я один.
Тогда Танака начал взволнованным голосом:
– Господин Исиока, то, что я собираюсь вам сказать, я говорю по своему личному усмотрению. Потому что, надеюсь, это поможет раскрыть дело. Пожалуйста, не разглашайте это. Если участники расследования узнают об этом и если в дальнейшем это повредит расследованию, виноват в этом буду я.
– Да, конечно. Я понимаю. Готов выслушать, – сказал я.
– На самом деле, когда мы забрали тело госпожи Хисикавы из курятника и провели осмотр, обнаружилось нечто невероятное.
– Невероятное?
Эмоциональная фраза Танаки заставила меня податься вперед всем телом.
– Именно. Это не преувеличение, действительно совершенно невероятное. Теперь нам, возможно, придется полностью изменить направление расследования. Похоже, мы все это неправильно понимали. Это не тот обыкновенный случай, когда преступник, затаивший обиду на жертв, убивает их одну за другой. Мы слишком просто отнеслись к преступнику.
– Что это значит?
– То, что я собираюсь сказать, – сенсация для журналистов, поэтому я вас очень прошу… – снова напомнил Танака. – Мы нашли тело госпожи Хисикавы в курятнике, определили его принадлежность на основании группы крови и т. д., забрали его и провели обследование. Когда мы сняли с него одежду, обнаружилось, что на нем не было никакого нижнего белья.
«Как я и предполагал», – подумал я.
– На трупе было только кимоно, никакой другой одежды.
Услышав это, я стал думать на опережение. Я предположил, что речь идет об изнасиловании трупа. Известно, что бывают мужчины с такими извращениями.
– А у самого трупа не было гениталий.
– Что?
На мгновение я перестал что-либо понимать. Я и предположить не мог того, что сказал Танака.
– Бо́льшая часть гениталий госпожи Хисикавы вырезана.
Я был так потрясен, что потерял дар речи. Я был в полном ужасе, и мне ничего не оставалось, кроме как промолчать.
– Ножом. В этой части трупа большая зияющая дыра.
Я был ошеломлен.
– Это еще не все. Отсутствуют обе груди. Их также вырезали ножом. Господин Исиока, вы слушаете?
– Да, да, я слушаю.
Я почувствовал, как по моему телу течет холодный пот. Это, безусловно, все меняет.
– Другими словами, отсутствуют все женские части тела.
В тот момент я подумал, что не смогу написать об этом книгу. Тем более для женщин. Это уже выходит за всякие рамки.
– Я буду с вами откровенен. Теперь я чувствую, что направление расследования прояснилось: тут не обошлось без Томэганэ. Этому мужчине сейчас пятьдесят лет, его растила мать, и, похоже, он никогда не был женат. Как в деле Киёси Окубо[422]. Ведь «Рюгатэй» – это яркий мир, наполненный женщинами, там всегда живут преподавательницы кото и их юные ученицы. Томэганэ, долгое время служивший в «Рюгатэе», все время видел здесь Хисикаву, Онодэру, Накамару. Неудивительно, что они его так привлекали. Все они очень красивые женщины.
Понятно, это объясняет, почему все жертвы были женщинами. Но это совсем уж банальная причина.
– Теперь, когда мы увидели тело госпожи Хисикавы, направление расследования определилось. Возможно, я поторопился попросить господина Митараи о помощи. Так что мне, наверное, больше не нужно спрашивать у вас советов, и как следователь я должен вообще-то предотвращать утечку такого рода информации. Вы понимаете меня?
– Я понимаю.
– Но я думаю вот еще о чем. Этот Ятодзи Томэганэ писал на лбу у своих жертв цифру семь. Чтобы понять причину этого, даже если мы его поймаем, потребуется много времени. Я был бы признателен за ваше сотрудничество в этом деле, чтобы сэкономить время.
– Ну что ж, ясно…
Я вздохнул, не зная, что сказать.
– Поэтому я и рассказал вам о том, что мы обнаружили. Итак, что вы на это скажете?
– Вы меня поразили. Неужели в этом мире действительно есть люди, способные сделать что-то подобное…
А может быть, это всего лишь обычный эпизод полицейского расследования. Просто эта грязная реальность обычно скрыта от нас.
Однако, понемногу освоившись с шоком, я снова начал чувствовать себя неловко. Сначала я не понимал причины.
– Этот Ятодзи Томэганэ, он умный человек?
– Нет, он идиот. Все время улыбался. Поэтому предположение, что у него было извращенное отношение к красивым женщинам, выглядит вполне убедительно.
Такой образ мысли типичен для японской полиции.
Я был благодарен, что со мной поделились информацией, но, честно говоря, не был готов поддержать такие умозаключения.
– Ладно, я это понимаю, но ведь этот идиот убил госпожу Хисикаву и госпожу Накамару таким хитрым способом, что никто, включая полицейских экспертов, не может понять как…
Казалось, я попал в больное место, и Танака в ответ только что-то промычал.
– Ну, это просто одно из предположений, возможно, ошибочное. Может, ему просто повезло.
– Ну а что относительно того, что он соорудил плот, положил на него голову с цифрой на лбу и спустил по реке? И сделал это с какой-то хорошо осознанной целью. Это как-то не вяжется с образом идиота.
– Хм, ну…
Танака не пытался выдвигать контраргументы.
– Однако то, что умный человек подбросил труп в курятник… Да, кстати, возле двери курятника были отпечатки пальцев?
– Мы не нашли.
– А как насчет следов?
– Не обнаружены.
– Правда, ваши предположения позволяют решить проблему интервала между ударами колокола, – вдруг сказал я.
Томэганэ долго жил в «Рюгатэе». В течение многих лет он, должно быть, слушал колокол, который звонил здесь каждый день, кроме субботы и воскресенья, в 6 часов утра и в 6 часов вечера.
– Вы о чем? – спросил Танака.
– Вообще-то речь идет о выстрелах. Я уверен, вы уже об этом подумали, но, по моему мнению, он стрелял в момент, когда звонил колокол. Поэтому выстрелов никто не слышал.
– О да, это возможно.
– Если бы преступник решил таким образом заглушить звуки выстрелов, он должен был бы безошибочно знать интервал между ударами колокола. Томэганэ очень подходит на эту роль.
– Хм, да, но даже если он стрелял одновременно с колоколом, остается загадка, почему никто не видел преступника. Перед комнатой каменная стена, поэтому стрелять издалека невозможно.
– Согласен, – сказал я, – но разве это не означает, что преступник – человек умный?
Танака опять ничего не ответил.
Закончив разговор, я вернулся во двор, чтобы еще подумать. Там я увидел Сакаидэ и Морию, сидевших рядом на камнях, лежащих вдоль клумбы. Заметив меня, они одновременно подняли головы, поклонились и встали. Казалось, они собираются подойти, поэтому я тоже пошел в их сторону.
– Поймали господина Танаку? – сказал Сакаидэ.
– Да.
– О чем был разговор?
Этот вопрос меня немного смутил.
– Может быть, вы знаете, но у меня есть необычный друг по имени Митараи, который в настоящее время уехал за границу, и он обладает способностью расследовать преступления, поэтому господин Танака спрашивал, нельзя ли посоветоваться с ним.
Затем я немного подумал и решил, что, поскольку это факт общеизвестный, можно сказать и о нем.
– Кроме того, мы говорили о человеке по имени Ятодзи Томэганэ.
– А, господин Томэганэ, – сказал Мория.
– Я слышал, что человек по имени Томэганэ работал здесь до февраля этого года? – спросил я.
Мория кивнул.
– Честно говоря, я думаю, что есть основания подозревать его. Что он был за человек? Говорят, нельзя отрицать, что его интересовали молодые женщины…
– Нет, это не так, – сказал Мория, – он не интересовался молодыми женщинами.
– Не интересовался?
– Да.
– Так что же, ему нравились мужчины? – сказал Сакаидэ.
– Нет, я говорю о женщинах. Кажется, ему нравились постарше, – сказал Мория. – К тому же я никак не могу подозревать этого человека. В каком-то смысле он был похож на будду. Даже когда господин Кадзуо злился на него, он не отвечал ни слова. Возможно, он был не очень умен, но он был хорошим человеком. Неплохо справлялся со своей работой и не такой уж глупый, как все говорят.
– Но что же тогда получается? В этом деле нет виновных, – сказал я.
После этого Мория замолчал, но, похоже, не потому, что не знал, как ответить, а потому, что хотел что-то сказать, но не мог из-за своего положения.
– Говорят, вчера отрубленную голову госпожи Хисикавы нашли в реке. Расскажите нам немного, как это произошло, – сказал Сакаидэ.
Я решил, что на эту тему говорить можно, и подробно рассказал все с самого начала. Оба они, казалось, были очень испуганы и совсем замолчали. Что бы с ними стало, расскажи я еще и про то, что сделали с телом!
– Да, что тут сказать… – заговорил Мория, – этот плот сделал определенно не господин Томэганэ.
– Точно, – сказал Сакаидэ.
– Он был довольно хорош в столярном деле. И хорошо забивал гвозди. Кроме того, было странно использовать электрические провода, чтобы связать сосновые ветки. Любой, не только Томэганэ, взял бы проволоку. С электрическими проводами сложно работать.
– Да, они не держат форму, – подтвердил Сакаидэ.
– Но почему ей вырезали глаза и вырвали волосы? – Они оба ломали головы как следователи.
– И непонятно, зачем положили голову на плот, – сказал я.
В это время про себя я рассуждал так. У меня также есть совершенно секретная информация о расследовании. Если всю ее сложить вместе, то вот чего преступник лишил труп Хисикавы, сверху вниз: волосы, оба глаза, оба уха, обе груди и куски плоти гениталий. Это самые женственные части женщины по имени Хисикава. Если хорошенько подумать, то что-то можно понять. Неприятно это говорить, но это те места, которые ласкает мужчина во время близости с женщиной. Если этот преступник испытывал сильную любовь и привязанность к женщине по имени Хисикава, то он мог сделать это из-за того, что его любовь была отвергнута. Психология таких действий известна.
Однако совершенно невозможно понять, почему он положил голову на плот и отправил плыть по реке.
– Это, вероятно, тот же преступник, который убил госпожу Онодэру, – сказал Сакаидэ.
У меня в голове это тоже не складывалось. Хорошо, убийство Хисикавы произошло из-за его любви к ней. На этом можно было бы остановиться. Но зачем нужно было убивать и госпожу Онодэру?
– В случае с госпожой Онодэрой ее зубы были выкрашены в черный цвет, а на газете были нарисованы птицы, но на газете, в которую завернули голову, ничего нарисовано не было.
– Не было, – сказал я.
– Но почему ее зубы покрасили в черный? – спросил Сакаидэ.
– Я не знаю, но в старину зубы чернили жены самураев.
– И еще проститутки из района Ёсивара, – сказал Сакаидэ.
– Может быть, преступник хотел представить ее проституткой? – сказал я. – Например, привлечь всеобщее внимание к широте круга ее общения?
– Но я не думаю, что многие знают об обычае проституток чернить зубы, – ответил Сакаидэ.
– Пожалуй, да, – поддержал Мория.
– Есть еще одна похожая проблема, – сказал я, – у Онодэры и Хисикавы на лбу была написана цифра семь.
Они оба утвердительно кивнули.
– У госпожи Хисикавы во лбу большая дыра, поэтому, вероятно, на нем было трудно что-то написать. Но он все-таки написал семерку рядом с дырой. Должно быть, преступнику было очень важно написать эту цифру. Что, черт возьми, она означает?
– Можно придумать много объяснений… – заговорил Мория.
Казалось, он много думает об этом случае, возможно, потому, что уже давно живет в этом доме. Я не сомневался, что голова у него работает очень хорошо. Конечно, то же самое относилось и к Сакаидэ.
– Может быть, это предупреждение?
– Предупреждение? О чем?
– О количестве людей. Что он собирается убить семь человек. Сейчас он убил троих.
– Может быть, и так.
– Нет, я не готов согласиться…
– Жертвами всей этой серии убийств стали женщины, – вмешался я, – поэтому есть мнение, что это преступление совершено извращенцем для удовлетворения своей похоти.
Тут я попытался представить, к чему сейчас склоняются полицейские. Потому что если исходить из этого предположения, то мысль о предупреждении, которую только что высказал Мория, никак с ним не вязалась. Извращенец, совершающий сексуальные преступления, вряд ли в состоянии спокойно предсказать их число.
– Нет, я так не думаю… – спокойно сказал Мория.
Было понятно, почему он так считает. Он до сих пор не знал, что сотворили с трупом Сатико Хисикавы. Но я обещал Танаке, поэтому ничего не мог объяснять. Поэтому я сказал иначе:
– Что касается этого инцидента, я думаю, что здесь действительно путаница. Не в самом инциденте, а в его интерпретации. С одной стороны, кто-то считает, что это было сексуальное преступление, с другой стороны, есть люди, как, например, господин Мория, которые видят в этом хладнокровно и спокойно спланированное убийство. Существует также версия, что ожил призрак Муцуо, убийцы из тридцать восьмого года. На чьей стороне правда?
– Ну, наверное, дело в том, что мы не знаем, почему совершались убийства. Другими словами, мы не знаем мотива. Причина злодеяний неизвестна, – сказал Сакаидэ.
– Трудно предположить, что госпожа Онодэра, госпожа Хисикава или госпожа Накамару были с кем-то в настолько плохих отношениях, что их убили. Конечно, это человеческие отношения, поэтому мы не можем знать все, что происходило, но, судя по действиям полиции, они вроде бы тоже ничего не нашли, хотя должны были бы отработать эту версию.
– У вас, господин Сакаидэ, за плечами есть такая вещь, как война, но у меня определенно ничего такого нет, – сказал Мория.
– Но о чем мог думать преступник, убивая трех женщин? Или у этого преступника другие цели?
– Обида на семью Инубо, – сказал я.
– В таком случае, вероятно, его мишенью должны быть господин Инубо, его жена или Сатоми, – сказал Сакаидэ.
Я весь напрягся. Убийство Сатоми…
– Но я не понимаю. Почему он использует такие сложные способы убийства? Почему он таким странным образом поступает с трупами?
Пока Мория это говорил, во дворе появилась фигура Юкихидэ. Как всегда, с недружелюбным видом он прошел по тропинке и поднялся по каменным ступеням к «Рюдзукану». Мория следил за ним глазами.
– Кстати, тот горячий источник в «Рюдзу-но ю» на самом деле холодный, нет? Его подогревают? – спросил Сакаидэ.
– Подогревают, – ответил Мория, снова посмотрев на него.
– О, так он холодный!
– Нет, не совсем холодный. Теплый. Но затраты на топливо не так велики, как в обычной бане. Это не холодную воду греть.
– Дрова?
– Раньше да, но теперь газ. Наверное, Юкихидэ сейчас за этим и пошел. Огонь зажечь, – сказал Мория, и его глаза снова проследили за спиной Юкихидэ.
Приближалось время ужина. Я пошел в «Рюбикан», подумав, что еще рано. Моя голова и руки устали от письма, а когда солнце зашло, в моей комнате стало слишком темно, чтобы читать. Я решил спросить Сатоми, где можно найти настольную лампу.
Проходя мимо кухни, я услышал зовущий меня мужской голос. Обернувшись, я увидел Морию, идущего ко мне навстречу.
– В чем дело?
Он подошел еще ближе и наклонился ко мне.
– Фудзивары нигде нет, – сказал он тихим голосом.
– Фудзивары?
Это было неожиданно, и я немного удивился.
– Да, это впервые. Он иногда пропадает на какое-то время, он никогда так сильно не опаздывает с готовкой ужина. Поэтому я немного беспокоюсь.
Лицо Мории было мрачным. Однако большого впечатления он на меня своими словами не произвел. Меня беспокоили только женщины. Фудзивара мужчина, и я считал, что ничего серьезного с ним произойти не может. На меня к тому же сильно повлияло мнение Танаки и его коллег, что жертвами были только женщины, и при этом преступления имели сексуальный характер.
– Я волнуюсь. У меня плохое предчувствие, – сказал Мория.
– Так он же мужчина, – сказал я.
– Но ведь мы не знаем, с кем имеем дело. Даже полиция никак не может разобраться. Я думаю, что это сильный, жестокий, умный преступник, и для беспокойства есть все основания.
– Господин Фудзивара родом отсюда?
– Нет, из Сэноо, это гораздо дальше в горы.
– Так, может, он вернулся туда?
– Вряд ли. Это в горах, куда даже автобус не ходит. Туда так запросто не вернешься. Да у него есть родня и поближе. Но если бы он к ним поехал, то мне бы обязательно сказал.
– Фудзивара когда-нибудь ссорился с вами?
– Вовсе нет. Не только со мной, но и с Эрико или с кем-то еще. Не было причин ссориться.
– Гм…
– В любом случае давайте еще немного подождем, и если окажется, что он не уехал домой, сообщите, пожалуйста, господину Танаке.
Мория выглядел глубоко обеспокоенным. Я его понимал.
За ужином я сидел рядом с Кадзусигэ Футагоямой. На работе, в ритуальном головном уборе, он выглядел довольно неприступно, но когда пришло время ужина, снова стал теплым и дружелюбным человеком. Он рассказал мне о ритуале изгнания призраков, который их часто приглашают провести.
– Например, был такой случай. Жила немолодая уже крестьянская пара, и муж завел любовницу на стороне. Жена его была прикована к постели серьезной болезнью. И она постоянно твердила, что не допустит, чтобы после ее смерти любовница вошла в их дом. Она так и умерла, повторяя эти слова. Но хозяин сразу впустил в дом новую хозяйку. Тут он и появился.
– Появился кто?
– Призрак бывшей жены. Он появлялся, когда муж уходил в поле, а жена оставалась одна.
– Вот как!
– Еще много подобных историй связано с банями. Когда муж выходит из дома, а жена остается одна, призрак бывшей жены выскакивает из бани. У жены начинается невроз. Мы с отцом приходим в тот дом и молимся, изо всех сил стараемся уговорить бывшую жену, просим помолиться и новую жену, и наконец призрак перестает появляться.
– То есть вы экзорцисты?
– Да, что-то в этом роде.
– А это не опасно? Например, самим стать одержимыми не грозит?
– Может быть, и опасно, но пока я ни разу не слышал о подобных случаях.
– Священники проходят какое-нибудь специальное обучение?
– Нет, особой подготовки нет.
Поговорив с Морией после еды, я узнал, что Фудзивара все-таки не вернулся. Поэтому Мория попросил меня позвонить Танаке. Танака сразу взял трубку. Я сказал ему, что Фудзивара не вернулся.
– Я думаю, Фудзивара поехал домой, или пошел к женщине, или что-то в этом роде, – сказал он насмешливо.
Когда пропадает мужчина, на это никто особо не обращает внимания.
– Ладно, сегодня вечером я дежурю и буду спать здесь, так что, если что-нибудь случится, пожалуйста, звоните мне, чтобы разбудить. Я сразу же приеду. А завтра днем мы все втроем к вам заедем.
Похоже, ему это не слишком нравилось, поэтому я попробовал обсудить с ним версию о сексуальном преступлении, совершенном слабоумным. Ведь ей явно противоречит хладнокровие преступника, нарисовавшего цифру на лбу двух трупов для того, чтобы, как представляется, бросить вызов полиции.
– Да нет, мы не пытаемся во что бы то ни стало притянуть к делу Томэганэ, но если не признать, что преступник не проживал в доме, то решить проблему будет довольно сложно. Ведь по каждому из трех убийств у всех, кто живет в доме, есть алиби. Конечно, в случае с госпожой Хисикавой у всех алиби не совсем надежное, в такое уж время он произошел. Единственно, у кого четкое алиби, это вы, господин Кадзуо Инубо и госпожа Митико с ребенком. Все остальные либо спали поодиночке в своих комнатах, либо готовились заснуть.
– Да, это так.
– В случае с госпожой Накамару, наоборот, алиби можно сказать, у всех. Вы с госпожой Ниномией были вместе на улице, и когда Юкихидэ звонил в колокол, вас видели несколько человек; Мория, Фудзивара и Курата были вместе на кухне, Футагояма и его сын были вместе в комнате, а господин Сакаидэ был в полиции…
– Да, пожалуй.
– Правильно. Кадзуо Инубо и его жена Икуко были во внутренней комнате «Рюбикана» вместе с Сатоми и бабушкой Мацу. Бабушка Кику не может двигаться и не видит. Так кто же убил Накамару?
– Действительно…
Конечно, все так и обстояло.
– С госпожой Онодэрой была похожая ситуация. Трудно точно определить время ее убийства, но если предположить, что это было около шести часов вечера, господин Футагояма с сыном и господин Сакаидэ стояли в коридоре «Рютэйкана», Сатоми, Мория, Фудзивара, Курата, Накамару и Хисикава были где-то на кухне, или в гостиной, или в коридоре между ними, занятые уборкой посуды после чаепития, Кадзуо Инубо также был в задней комнате с госпожой Мацу, а Юкихидэ, как обычно, звонил в колокол. Так что никто из них не мог быть убийцей.
– Да, пожалуй, все так и обстояло… Я задам немного странный вопрос: это правда, что бабушка Кику не может двигаться и ничего не видит?
– Это совершенно точно. Есть и справка от врача, – сказал Танака с кривой улыбкой.
– В любом случае, если все это так, то убить мог только посторонний. Значит, скорее всего – Томэганэ. Похоже, он все-таки обладает некоторым интеллектом.
Танака менял свое мнение в зависимости от ситуации.
– Ну, по словам повара Мории, он человек очень рукастый и уж точно умеет забивать гвозди.
– Но он готовился положить на плот голову и пустить его по реке, а значит, не мог не нервничать.
– А еще, кажется, Томэганэ не очень интересовался молодыми женщинами.
– Этого мы не знаем. Даже если он всегда говорил другое, ему на самом деле вполне могли нравиться молодые женщины.
Нет, подумал я про себя. Ведь передо мной был пример Митараи. Те, кто всегда находился с ним рядом, со временем не могли не понять его истинный облик.
– Значит, вы считаете, что кто-то чужой совершил серию преступлений под воздействием извращенной тяги к молодым женщинам?
– Ну, пока это выглядит так.
Танака не стал отрицать эту примитивную версию.
Повесив трубку, я нашел Сатоми и спросил ее о настольной лампе. Она ответила, что, скорее всего, лампа найдется, потому что раньше их было много, но сейчас неизвестно, где они лежат, и, может быть, придется подождать до завтра.
Я переоделся в гэта у перехода и в одиночестве поднялся по каменным ступеням, чтобы собраться с мыслями и обдумать текст письма Митараи. Я постоял на краю двора в окружении легкого тумана и пошел по тропинке, как вдруг меня позвали по имени. Это снова был Мория. Он, видимо, вслед за мной поднялся по каменной лестнице.
– О, господин Мория, – сказал я.
– Что сказал господин Танака?
Поскольку я звонил по его просьбе, я передал Мории содержание только что состоявшегося разговора, пункт за пунктом.
– Я правда очень волнуюсь. Я знаю Фудзивару уже пять лет, но это первый раз, когда происходит что-то подобное. Никогда раньше он не уходил с работы, не сказав мне. Он тихий и очень честный человек.
– Я понимаю.
Когда он мне это сказал, я тоже стал беспокоиться. Тут наш разговор прервался. Мне нечего было сказать, ну а Мория от волнения, казалось, не мог придумать, как продолжить.
– Господин Исиока! – вдруг громко произнес Мория, как будто приняв решение.
Солнце уже совсем село, и я не мог видеть выражения его лица, поэтому занервничал. Мне показалось, что в его голосе звучал страх.
– Кажется, я уже говорил вам раньше, что, когда работала гостиница, в этом доме жил мастер кото по имени Тарумото.
– Да, – кивнул я.
– У него была мастерская в подвале «Рюбикана», где он делал свои кото. Я об этом тоже говорил.
Я кивнул. Но на этом он остановился. Я подождал, но продолжения не последовало, поэтому в поисках темы для разговора я решил без особо серьезной цели задать вопрос, который на самом деле уже отпал раньше.
– А не делал ли он тогда кото с каким-нибудь секретом? Ну, например, дергаешь за определенную струну, нажимается спусковой крючок установленного внутри пистолета и вылетает пуля дум-дум.
Мория тихо рассмеялся.
– Нет, ничего такого. Господин Тарумото ушел отсюда десять лет назад.
– Что, это было так давно?
– Ну, десять лет, может быть, слишком, но лет восемь прошло.
– А предыдущий хозяин умер в позапрошлом году?
– Два года назад.
– Понятно. Я думал, что мастер кото уволился, потому что скончался бывший хозяин.
– Нет, не так. Он уволился гораздо раньше и вернулся в дом своих родителей на горе Сэннин. Причина, по которой он ушел, не имела ничего общего с бывшим хозяином, просто у него было плохое здоровье. Кроме того, и жена его тоже болела. Так что он уволился, чтобы ухаживать за ней.
– А, вот как!
– Когда я пришел сюда, он как раз вскоре уволился, мы фактически с ним разошлись. Проработали мы здесь вместе с ним около года.
– Понятно. Хотелось бы точно знать, что за чем происходило. Вы ведь приехали сюда девять лет назад.
– Это верно.
– До этого в «Рюгатэе» был другой повар?
– И это верно.
– А господин Фудзивара…
– Фудзивара приехал гораздо позже, примерно четыре года спустя.
– Понятно. Господин Тарумото ушел через год после того, как вы сюда приехали, затем, примерно через три года, сюда пришел господин Фудзивара, а примерно через два года после этого скончался предыдущий хозяин…
– Правильно. Примерно два года спустя гостиница закрылась, а затем в этом году исчез Томэганэ. А сейчас исчез и Фудзивара.
– Так, я понял общую последовательность событий. Так что вы хотели мне сказать?
– Я говорил вам, что у господина Тарумото было рабочее место в подвале «Рюбикана»?
– Да.
– Кото обычно делают из павловнии. Долбление, строгание и полировка дерева – не такие уж шумные работы, но от первоначальной нарезки дерева довольно много шума.
– Понятно, – сказал я.
Некоторое время я не совсем понимал, что он имел в виду.
– Подойдите сюда на минутку, – сказал он, проходя мимо меня по тропинке.
Мне стало интересно, в чем дело, и я последовал за ним. Впереди была каменная лестница, ведущая в «Рюдзукан». Он подозвал меня и стал подниматься по ней. Я за ним. Подойдя к «Рюдзукану», мы взяли левее. Там было уже темно, и я, оказавшись там впервые, шел, толком не зная, что у меня под ногами.
– Пойдемте сюда. Там скала, так что будьте осторожны, не упадите, – и идите до самого здания. Здесь еще пруд есть.
Мория шел первым и манил меня рукой. Действительно, «Рюдзукан» стоял на высокой скале. Тропа шла по ее краю, забора не было, поэтому в темноте перемещаться здесь было довольно опасно.
Когда мы вышли на открытое пространство за зданием, я почувствовал слабый запах воды и отчетливую сырость. Присмотревшись, можно было заметить, что пруд имеет форму короба, а поверхность воды выше уровня земли. Падать туда совершенно не хотелось. Вокруг пахло водой и водными растениями, постоянно слышались капающие звуки. Впереди начинался густо поросший бамбуком склон горы, на которой стоял храм Хосэндзи. Перед склоном виднелся силуэт нажимного колодезного насоса.
Быстро пройдя налево, где стоял Мория, я увидел свет голой лампочки, висевшей под карнизом входа в «Рюдзу-но ю», тускло освещавший темное, влажное пространство между «Рюдзуканом» и бамбуковой рощей сзади.
Мория сделал два или три шага и остановился, продолжая указывать правой рукой в глубину темного пространства. «Рютэйкан» загораживал свет, поэтому в его тени едва можно было что-нибудь увидеть. Однако, присмотревшись, я смутно понял, что там вроде бы стоит хижина.
В темноте Мория заговорил тихим голосом, подходящим для этой обстановки:
– Не говорите, что я вам это сказал, но я просто больше не могу молчать, потому что теперь и с моим любимым учеником что-то случилось. Я говорил вам уже, что резка древесины павловнии циркулярной пилой очень шумная, вокруг разлетается много опилок, поэтому не хотели, чтобы это делалось в главном здании рядом с гостевыми комнатами. Вот и построили такую хижину, убрав циркулярную пилу подальше.
– Понятно, – кивнул я, – так там внутри циркулярная пила?
– Там не только циркулярная пила, есть и другие пилы, и склад древесины павловнии. Ну, был склад, древесины там больше нет.
– А циркулярная пила?
– Все еще там.
Мория посмотрел на меня многозначительным взглядом. Из-за темноты я не мог ясно разглядеть выражение его лица.
– Подойдите сюда на секунду.
Он, стараясь не шуметь, двинулся в сторону хижины. Там оказалась раздвижная дверь. Мория попытался отодвинуть ее в сторону. Дверь сдвинулась всего на два сантиметра, но тут же остановилась с металлическим звуком. Она закрывалась металлическим засовом с навесным замком.
– Она так не откроется, – сказал Мория.
Он подозвал меня и пошел дальше вдоль стены хижины. Там было маленькое застекленное окно с решеткой.
– Посмотрите сюда, внутрь.
Рослый Мория вглядывался в решетчатое окно. Окно находилось очень высоко. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Такие же решетчатые окна были и по другим стенам хижины. Но человек нормального роста мог заглянуть только в то, через которое смотрел я.
Желтый свет просачивался со стороны «Рюдзукана» и падал в комнату через высокое решетчатое окно. В центре хижины едва можно было разглядеть верстак для резки дерева с закрепленной на нем циркулярной пилой. Светлые кончики зубьев пилы слабо блестели. От вида циркулярной пилы у меня по спине пробежали мурашки. В моем сознании эта жуткая картина представилась рабочим местом убийцы.
– Эту пилу больше не используют?
– Уже много лет не пользовались. Но она работает нормально, стоит только повернуть выключатель. Подойдите теперь сюда.
Мория пошел дальше. По мере продвижения кусты и трава под ногами становились гуще, свет «Рюдзукана» сюда не попадал, поэтому было совершенно темно.
– Взгляните сюда. Здесь раньше сжигали обрезки дерева и сломанную мебель.
В темноте, окруженная густыми зарослями бамбука, стояла круглая печь. Наверху ее была видна дымовая труба. Сооружение было довольно большое. В темноте я не мог разглядеть деталей, но в печи, наверное, можно было сжечь целый диван.
Однако над дымоходом, похоже, свисали листья бамбука. Территория вокруг тоже заросла высокими сорняками. Если развести тут огонь, он вполне мог бы перекинуться по траве на комнаты «Рютэйкана», которые были где-то рядом.
– Сейчас бамбук и трава растут совсем рядом с печью, но раньше вся трава здесь была аккуратно подстрижена, а бамбук вырублен до самой вершины склона, вокруг было большое свободное пространство, – сказал Мория. – После изготовления корпуса кото его поверхность обжигают – это продлевает срок службы инструмента. Потом его чистят проволочной щеткой, чтобы выявить текстуру древесины. Так он выглядит гораздо красивее. Для этого и нужна печь. Вот почему в прошлом за все это отвечал господин Тарумото, мастер кото.
– А кто отвечает сейчас? – спросил я.
Это было очень важно.
– После того как господин Тарумото ушел, отвечал Томэганэ. А вот кто сейчас отвечает, после того, как он исчез в феврале…
Он на время замолчал. В тишине был слышен звук текущей где-то воды.
Мория повернулся и направился обратно к хижине. Он снова вытянулся перед решетчатым окном и заглянул внутрь, внимательно осматривая помещение.
– Я беспокоюсь, не спрятали ли здесь убитого Фудзивару.
Услышав это, я испытал шок. Стало наконец понятно, о чем думал Мория. Взволнованный, я тоже заглянул внутрь. После его слов мне в этой обстановке тоже стало казаться, что это возможно. Однако я смог увидеть только циркулярную пилу и дощатый пол прямо под ней.
– Не знаю, у кого теперь ключ…
Мне показались странными эти слова Мории. Ему достаточно было об этом спросить.
– Разве вы не можете просто спросить кого-то из домашних?
– Слугам не полагается так поступать.
– А, понятно. Хорошо, позвольте тогда спросить мне.
– Да, я как раз хотел попросить об этом. Но скажут ли вам правду? Не думаю, что он может быть у кого-то, кроме Юкихидэ.
Я снова удивился. Мории, казалось, было трудно говорить об этом.
– Теперь он отвечает за подогрев воды «Рюдзу-но ю». После того как исчез Томэганэ, вся эта работа перешла к нему. Так что я не удивлюсь, если и ключ у него. Значит, и циркулярной пилой может пользоваться только он.
Голос Мории звучал мрачно.
– С этой пилой нет проблем построить плот из сосновых веток. В одиночку управишься. И труп разрезать легко. К тому же курятник в храме Хосэндзи отсюда недалеко. Чуть выше по этому склону звонница. К тому же Юкихидэ точно неуклюжий. Не забьет ни одного гвоздя по шляпку.
Мория говорил неторопливо. Мне казалось, что от его слов волосы на моем теле встают дыбом.
Я внезапно открыл глаза. В комнате было темно; до утра, наверное, оставалось еще много времени. Накануне пришлось встать спозаранку, так что после девяти вечера я уже захотел спать и сразу лег. Не знаю, сколько часов я проспал. В таких случаях из-за привычки поздно ложиться я никогда не могу проспать до самого утра.
В коридоре я услышал чьи-то шаги. Наверное, они-то меня и разбудили. Шаги звучали немного странно. Кто-то шел босиком. Босиком и необычайно медленно. Шлеп, шлеп – такой печальный звук. Кто-то среди ночи ходил босиком по коридорам «Рютэйкана».
Я не мог отделаться от этих звуков, и снова заснуть не получалось. Кто бы это мог быть в такое время? Сознание постепенно пробуждалось, я стал рисовать в уме лица постояльцев «Рютэйкана». Сакаидэ, отец и сын Футагояма. Полицейских сейчас нет. Мне представились Митико с дочкой и Эрико Курата, но это были точно не они. Тогда кто? Супруги Инубо, Сатоми или Юкихидэ? Может быть, Мория, Фудзивара? Нет, вряд ли кто-то из них.
Звуки не отступают. Никак не заснуть. Думая об этом, я окончательно проснулся. От этих шагов в коридоре становилось страшновато, но меня подмывало узнать, кто там ходит. Я не мог больше оставаться на месте. Я сбросил одеяло и сел на постели. Постарался смириться с холодом. Непонятно все-таки, почему в этой комнате нет никаких отопительных приборов. Я схватил куртку. Как ни странно, звуки сразу же прекратились. Я снова лег на кровать, недоумевая, отчего бы это могло быть. Но тут я снова их услышал.
Я встал и вышел в комнату в четыре татами. Потом пошел в комнату в два татами. Это все равно что выйти наружу. Воздух был холодным и немного влажным.
Я медленно сдвинул тростниковую дверь влево. Двор был наполнен туманом. Свет от голых лампочек, висящих вдоль коридора, уходящего за поворот, просачивался сквозь туман. В этих местах туманы не редкость. Наверное, слишком большая разница между температурой земли и воздуха.
Я сунул босые ноги в тапочки, которые оставил в коридоре. Они тоже были ледяные. Я вытолкнул себя в коридор. Первым делом посмотрел налево. Тапочки Сакаидэ стояли перед его комнатой. Однако никого не было видно. Влажный туман наполнял коридор.
Шлеп, шлеп, – снова услышал я. Совсем рядом. Теперь я отчетливо ощутил чье-то присутствие. Ощутил всеми пятью органами чувств. Не только услышал ушами. Это не могло быть иллюзией. Я рефлекторно посмотрел вправо по коридору. И увидел там его.
Мне показалось, что мои волосы встали дыбом. Я зажмурился. Шлепок. Еще один. В продуваемом всеми ветрами коридоре, в облаках белого тумана, далеко внизу стояло что-то маленькое.
Еще один шлепок. Это была именно его тень. Весь в черном. На голове белая повязка. Слева и справа в нее вставлены два фонарика, похожие на светящиеся рога. Глаза под повязкой широко открыты. В правой руке меч, а в левой – охотничье ружье.
Дух Муцуо. Теперь я тоже его увидел.
Звук шлепка, еще один, целая серия шлепков. Один за другим. Однако черная тень, стоявшая в туманном коридоре, не шелохнулась. Раздавались только шаги, но хозяин ее оставался на месте.
В моей не совсем отошедшей ото сна голове началось смятение. Я продолжал стоять в оцепенении, чувствуя, как леденеют мои шея и щеки.
И еще я услышал дыхание. Потом оно превратилось в хриплые, пронзительные рыдания. Мне казалось, что тут есть кто-то еще. Кто-то скрывается в этом тумане, издавая странные звуки.
Мое тело пошатнулось. Ноги, кажется, дрожали, хотя я этого и не замечал. Колени ослабли. И вот мое тело двинулось по коридору, как будто что-то тянуло меня вниз. В сторону призрака в черном. Оно стало приближаться к нему медленно, и не по своей воле. Я был напуган, но тело двигалось само по себе. Я не понимал, почему иду туда. Хотя, может быть, просто потому, что коридор шел под уклон.
Однако благодаря этому я раскрыл тайну одетого в черное призрака. Это была картина. Картина маслом, висевшая на застекленном третьем этаже «Рюбикана». Я не знал, что ее перенесли в коридор.
Кто устроил этот ужас? Картину прислонили к стене «Ункаку-но-ма», где сейчас должны были спать Футагояма и его сын. Может быть, она тоже предназначалась для изгнания нечистой силы?
Раздался еще один шлепок. Затем позади послышался неописуемо жуткий звук, похожий на рыдание.
Туман был наполнен непонятной злой энергией, которая, казалось, захватила все здание. Теперь я это ясно понимал. Мягко кружащиеся над двором волны – это энергия. Таинственная энергия зла, окружающая весь «Рюгатэй».
Внезапно я заметил движущуюся во дворе тень. Она была недалеко от вершины каменной лестницы, прямо рядом со статуей дракона. Мне показалось, что это просто бестелесная тень в белом тумане. Потому что форма тени была странной. Она не походила на человека, а выглядела странно искаженной, как человеческая тень, упавшая на землю. Если бы мне пришлось сравнивать его с чем-то, то он выглядел бы как гигантский горб.
Горб двигался медленно. Плыл сквозь туман двора, без звука, без тряски, словно на платформе на колесах.
Вдруг непонятный звук исчез. Звук исчез, а вместо него во дворе появилась тень.
Я было подумал, что это Фудзивара. Фудзивара так и не вернулся. Мне было страшно жаль Морию, который очень из-за этого переживал. Но я, видимо, ошибся. Если это человек, то он и вправду щуплый, как Фудзивара, но все-таки это не он. Он бесшумно и плавно скользил к «Рюдзукану» по дворовой дорожке.
Я был в ужасе, но желание понять, что это такое, взяло верх. Даже вернувшись сейчас под кров, я вряд ли смог бы снова заснуть. Тут я подумал, что стоило бы разбудить кого-нибудь. Следовать за тенью в одиночку казалось опасным. Однако нельзя было терять время. Тень двигалась медленно, но неуклонно, и уже достигла подножия каменных ступенек, ведущих в «Рюдзукан».
Я побежал. Не было времени гадать. Если не поторопиться, то потеряешь его из виду. На бегу я сбросил тапочки и пошел босиком. В мгновение ока пробежав коридор «Рютэйкана», я спрыгнул на переход между корпусами.
Взял было на полке для обуви пару гэта, но сразу же передумал. Гэта громко стучат при ходьбе. Сразу поймет, что я его преследую, и в случае чего в гэта будет трудно бежать. Я вытащил ботинки. Надевать их дольше, но ничего не поделаешь. Обувшись, я побежал в ночной туман. На одном дыхании взбежал по каменной лестнице, перепрыгивая через ступеньку.
Пробежал рядом с драконом. В тумане дракон казался живым. Днем ничего подобного не было, но ночью, как ни странно, статуя как будто ожила. Его усы как будто медленно шевелились.
Я посмотрел в сторону «Рюдзукана». Там был только туман, а тень уже исчезла. Я бежал по мощенной камнем дорожке, стараясь не стучать подошвами. А затем взбежал по лестнице к «Рюдзукану», снова прыгая через ступени. Направился в сторону «Рюдзукана», потому что больше ему некуда было деться. Если бы тень пошла в противоположном направлении, я увидел бы ее со двора.
Я осторожно шел, поворачивая налево вдоль стены «Рюдзукана». Каждый раз, подходя к углу, я тщательно проверял, нет ли тени за поворотом, стараясь не выдать себя.
Не успев оглянуться, я оказался у зарослей позади «Рюбикана». Вглядываясь в темноту, я заметил пруд впереди слева. Еще левее находилась хижина с циркулярной пилой, о которой рассказал мне Мория. Дальше – печь для сжигания мусора.
Наверное, тень направилась в ту сторону, решил я. Но у меня не хватило смелости лезть сквозь заросли бамбука в темное пространство за «Рютэйканом» в поисках тени, которая вполне могла быть убийцей. Сделать это, не зная, чем все обернется, значило рисковать своей жизнью. Я и так сделал все что мог.
Тут я решил повернуть назад. В этот момент я почувствовал очень странный запах. Как от сжигания большого количества влажной органики, например мокрой кожаной сумки. Очень мрачный, тревожный запах. Дыма я не заметил. Может быть, он смешался с сегодняшним туманом? Откуда он?
Внезапно сверху послышался шелест травы. Я рефлекторно присел, чувствуя, как горло сжимается от страха. Затем я внезапно почувствовал запах влажной травы. Но как только я к нему привык, запах горелого снова проявился с прежней силой.
Шелест доносился из зарослей справа надо мной. Я услышал звук в темноте. Внимательно прислушавшись, я различил тихий шорох. Там внутри кто-то был. Не сзади слева, а сверху. Та самая тень теперь была в этих зарослях и поднималась по склону.
Я совершенно запутался. Нужно ли ее преследовать? В этой густой растительности я не чувствовал себя в безопасности. Или надо сейчас же повернуть назад? Поколебавшись некоторое время, я решил последовать за тенью, полагая, что лучше пойти в заросли, чем к этому жуткому сараю с циркулярной пилой. К тому же это гораздо лучше, чем чувствовать вокруг этот отвратительный запах. Я робко направился туда.
Заросший склон, должно быть, продолжался до самого храма Хосэндзи. На вершине его была звонница. Как ни странно, не было слышно почти никаких звуков. Я же, как ни старался, то и дело наступал на сухие ветки под ногами, от чего раздавался хруст, от которого замирало мое сердце. Я боялся, что тот, выше меня на склоне, заметит меня и вдруг вопьется мне прямо в горло. А я совершенно один. И защититься мне совершенно нечем. Ничего, похожего на оружие.
Ощущение, что кто-то идет впереди меня сквозь заросли, теперь пропало. Я засомневался, есть ли мне смысл торопиться. Но ослабить бдительность было нельзя. Возможно, оно скрывается где-то впереди и ждет меня. Вокруг туман. Глубокая, безлунная ночь. Нельзя понять, что находится в десяти метрах впереди.
Много времени ушло на то, чтобы медленно и бесшумно прокрасться вверх по склону. Однако вскоре я вышел к земляной стене храма Хосэндзи недалеко от звонницы. Взобравшись этим путем, я понял, что храм Хосэндзи находился прямо за «Рюдзуканом». Так что, если не обращать внимания на отсутствие надежного покрытия под ногами, чтобы попасть туда, нет нужды обходить дом снаружи и подниматься по длинной каменной лестнице. Я думал, что весь храм Хосэндзи окружен земляной стеной, но стена была только у края дороги и обрывалась прямо перед звонницей. Если подниматься по этому склону, стена не мешает войти на территорию святилища.
Просторную территорию храма тоже наполнял туман. Казалось, что он мягкими волнами стекает в мою сторону, к «Рюгатэю». На просторной территории спрятаться негде. Здесь было бы нетрудно заметить тень, за которой я шел, но и меня самого было бы легче обнаружить. И тогда скрыться будет негде.
Прячась в тумане, я приблизился к каменной стене под звонницей. Тут – возможно, потому, что я оказался с наветренной стороны – странный запах исчез. Чтобы меня не заметили, я присел на корточки. Внимательно осматривая двор, я внезапно заметил эту таинственную тень, которая неподвижно стояла возле здания храма. Она совершенно не шевелилась. Может быть, это каменный фонарь? Я стал вспоминать, стоял ли в том месте фонарь, и тут заметил, что тень на самом деле движется, хотя и очень медленно. Мне просто показалось, будто она стоит на месте. Куда она движется? Сюда? Или, наоборот, от меня? Я напряженно пытался это понять.
Все-таки она двигалась от меня. Удалялась. Я почувствовал облегчение. Теперь, поняв, что она уходит, я начал следовать за ней.
Тень обогнула угол главного здания слева и заскользила по каменному тротуару под карнизом. Никакого звука шагов. Она передвигалась плавными, скользящими движениями. Так она достигла каменной лестницы. И стала медленно подниматься. Вот уже и кладбище. Здесь бесчисленное множество надгробий. Тень двинулась сквозь туман прямо между их рядами. Она ни на мгновение не останавливалась. Шла вперед медленно, но непрерывно.
Кладбище было большое. Я не ожидал, что за главным зданием храма такое огромное кладбище. В ночном тумане надгробия показались мне небоскребами в неизвестной чужой стране.
Тень двигалась и двигалась между могилами. Преследуя ее, я прошел по каменному тротуару под главным зданием, поднялся по лестнице и пошел дальше, скрываясь за надгробиями. Наблюдать надо было очень внимательно, чтобы во тьме не потерять объект из виду. Я подошел довольно близко к середине кладбища. Оглядываясь с беспокойством вокруг, я повернулся и увидел, что силуэт храма уже почти потерялся в тумане.
Тень почти приблизилась к краю кладбища. Оттуда уже начинался следующий подъем по склону горы, поросший деревьями. Там тень перестала двигаться и как будто замерла.
Я наблюдал за ней из-за надгробия. Хотелось увидеть, что будет дальше, чтобы разобраться с ситуацией. Однако прошло пять минут, потом десять минут, а она все стояла на месте без движения. Я встал, подошел немного ближе, заметил подходящее надгробие и присел за ним, а потом, переходя так от одного надгробия к другому, постепенно приблизился к тени.
«Нет, тут что-то не так», – подумал я. Подойдя ближе, я понял, что то, что я про себя называл тенью, не было человеком. Это было одиноко стоящее деревце. Вблизи все стало яснее. Я не мог поверить своим глазам. Деревце было объемистым и напоминало формой перевернутую лампочку.
Наконец я, не прячась, подошел вплотную. Это была камелия. Высотой в мой рост. Даже ночью на ней были видны два тяжелых красных цветка.
У меня было такое чувство, будто меня нагло обманули. Куда исчезла тень, которую я преследовал от «Рюгатэя»? Разве эта камелия – не та самая тень? Могло ли это дерево сдвинуться отсюда и заманить меня на это кладбище?
От этих мыслей по моей спине вдруг пробежал холодок. Мне и так было холодно, но тут я промерз до глубины души. Но это было лишь временно, и пока я стоял неподвижно, страх внутри меня исчез, сменившись странным чувством ностальгии.
Среди сборников японских историй о привидениях, которые собрал и прокомментировал Якумо Коидзуми, некоторые мне особенно нравятся. Я вспомнил одну из них. История следующая.
Когда-то давным-давно в одну деревенскую кондитерскую стала по вечерам приходить женщина, чтобы купить немного сиропа. У нее было бледное и печальное лицо, а монеты, которыми она платила, были всегда холодны как лед. Хозяин кондитерской, заподозрив неладное, проследил за женщиной. Она беззвучно проскользила до кладбища на окраине села. Там прошла между надгробиями и скрылась в одной из могил.
Кондитер попросил настоятеля местного храма сдвинуть надгробие, и когда выкопал гроб, то обнаружил на дне лежащего рядом с мертвой женщиной новорожденного ребенка, сосущего сироп. Умершая незадолго до родов женщина родила в гробу. Чтобы младенец не умер, она превращалась в духа, выходила в этот мир и каждую ночь покупала сироп, чтобы под землей дать ребенку вместо молока.
Я посмотрел на камелию, потом на надгробия, выстроившиеся в ряд перед деревом. Эти надгробия немного отличались от других. Во-первых, они выглядели довольно старыми. Большинство покрыто мхом, у некоторых на углах кое-где сколы и закругления. Кроме того, они были меньше других по размеру. К тому же эти надгробия с двух сторон окружены каменной стеной высотой около метра, которая отгораживает их от остальных могил на кладбище. Таких надгробий навскидку, вероятно, больше десяти. Людей, которые спят под ними, явно хоронили иначе, чем других.
Присев перед этими надгробиями, я напряг в темноте глаза и стал читать надписи. На ближайшем ко мне я прочитал, что под ним лежат Садако, Кацухиро и Ясуо Канаи. На одном надгробии высечено сразу несколько имен. На другом – Канэ и Сюити Ёсида. Получается, на каждом надгробии написаны имена двух-трех человек. Это очень необычно. И не похоже на семейную могилу. Такие надгробия я видел впервые.
В такой темноте трудно было читать дальше. Я встал и решил завтра спросить у настоятеля.
Страх чудом исчез. Я направился обратно к главному зданию, беспокоясь только, как бы не замерзнуть в ночном тумане, скрывавшем силуэты предметов вокруг. Я не смельчак, но не могу сказать, что не люблю истории о привидениях. Если это сентиментальные истории, они мне даже нравятся.
Я прошел мимо здания храма, пересек двор и оказался перед деревянными дверями, ведущим к нижним воротам. Я удивился, попытавшись их открыть. Они были заперты. Я поискал навесной замок, но, присмотревшись в темноте, обнаружил, что в двери есть замочная скважина. Юкихидэ Инубо обязательно должен был прийти сюда до шести часов утра. Значит, ключи от этой двери должны были быть и у Юкихидэ, и у Адати, настоятеля храма Хосэндзи. Судя по всему, этот замок можно открыть как снаружи, так и изнутри.
Делать было нечего. Ничего не оставалось, как снова спуститься по склону через бамбуковые заросли. Я пошел в сторону звонницы, точнее, к месту, где рядом с ней кончалась земляная стена. Тут я почувствовал тот странный запах, о котором уже забыл.
Я внезапно вспомнил одну из слышанных в детстве радиопередач под названием «Театр Эдогавы Рампо»[423]. На самом деле я вспомнил о ней раньше, но у меня не было времени об этом думать. Я уже давно забыл подробности, но до сих пор помню ужасающую атмосферу. История примерно такая. Мужчина, живший возле озера на окраине провинциального города, иногда по вечерам чувствовал странный запах. Это был запах чего-то сгоревшего. В детстве этот мужчина жил прямо за крематорием и рос, вдыхая запах горящих трупов. Печь располагалась у подножия горы в отдаленном районе, и запах дыма, идущий из трубы, и запах лесной зелени сливались воедино, создавая неописуемо странную смесь. Он хорошо это помнил. Запах, который он иногда ощущал у озера, был в точности похож на запах возле того крематория.
Однажды мужчина снова почувствовал запах и стал смотреть в бинокль на другой берег озера. Там из одной из труб валил дым. Несомненно, это был крематорий.
Он спрашивал об этом у людей, но они говорили, что это просто прядильная фабрика. Он стал жаловаться своим знакомым, что на этой фабрике иногда сжигают трупы, но все только смеялись и не спорили с ним. Разочаровавшись, человек решил поздно вечером отправиться на фабрику и провести расследование.
У каждого, особенно у писателей, есть несколько незабываемых рассказов, прочитанных или услышанных в детстве. Рассказ о запахе сожженных за озером трупов произвел на меня сильное впечатление. Он остался в моей памяти. После этого я расспросил друзей, где в нашей местности находится крематорий, и специально ездил туда услышать этот запах.
Я уже давно забыл его. Но странно, что до сих пор помню тот, что представился мне, когда я с волнением слушал эту радиопередачу. Это был резкий запах, какой, возможно, бывает, когда горит влажная кожа. И запах на территории храма Хосэндзи было именно таким.
Мой страх, казалось бы, прошел, но, пока я пересекал территорию храма, меня снова охватило неописуемое чувство отчаяния и тревоги. Пустая звонница постепенно приближалась. Рядом с ней была ветхая земляная стена. В просвете между земляной стеной и звонницей шумела темная бамбуковая чаща. Я дрожал при мысли, что мне придется пройти через нее. Теперь я еще раз осознал, что я тут совершенно один, и содрогнулся.
Я стал думать, не сошел ли я с ума? Это чувство внезапно начало бурлить внутри меня, и я испугался до смерти. Мне захотелось присесть на корточки. Подождать утра здесь? Да, так лучше. Я серьезно задумался об этом.
Когда я подошел ближе, заросли на глазах превратились в жилище загадочного монстра, и я не мог поверить, что прошел там. Больше всего я ненавидел запах сожженных трупов, который становился все сильнее и сильнее. Откуда он? Почему здесь так пахнет в такое время? Не в силах подавить страх и раздражение, я хотел кричать во весь голос.
Я стоял перед зарослями бамбука. Под ногами шуршала невидимая во мраке трава. Задул ветер.
Запах становился все сильнее и сильнее, казалось, от него можно потерять сознание. Это из-за страха или от сонливости? Все происходящее представлялось мне нереальным. Интересно, сколько сейчас времени? До утра, наверное, еще долго. Я не взял с собой часов. Почему я сюда забрался? Почему сделал такую глупость? Ведь останься я в теплой постели, у меня не было бы никаких проблем.
Но, как ни трудно в это поверить, это все-таки реальность. И вечно стоять здесь невозможно. Значит, я должен самостоятельно вернуться в свою комнату. Никто мне не поможет.
Чувствуя, что готов заплакать, я вошел в заросли. Ноги путались в низком кустарнике. Уже на втором шаге нога поехала по склону. Я понял, что пытаться идти осторожно еще страшнее, и побежал вниз по склону быстро, как только мог.
Когда я уже решил, что спуск кончился, мои руки внезапно ударились в деревянную стену. Что бы это могло быть? Я некоторое время не понимал, что произошло. Я думал, что спускаюсь прежним путем и приду в то место, откуда начинал подъем, но оказался совсем не там.
Потом стало понятно, в чем дело. Поднимаясь по склону в темноте, я от волнения неправильно определил направление. И сейчас стоял рядом с хижиной, где находилась циркулярная пила.
Но удивило меня не только это. По-прежнему стояла безлунная, туманная ночь, но вокруг меня было уже не так темно. Все вокруг наполнял бледно-желтый свет. Я вспомнил ночь, когда впервые прибыл сюда. Той ночью, когда случился пожар в стеклянной комнате на третьем этаже «Рюбикана», каменные ступени и весь двор были нереально яркими, как сцена в волшебном фонаре.
И сейчас тоже все было освещено каким-то нереальным светом, хотя и не таким ярким, как тогда. Было непонятно, где его источник. Понимая, что это не пожар, я двинулся на свет и, забыв о возвращении в свою комнату, прошел вдоль деревянной стены. Огонь горел дальше, чем сарай с циркулярной пилой, который накануне показал мне Мория. В направлении печи для мусора.
Внезапно я понял, где источник света. Он был среди кустов и сорной травы. Огромный глиняный колобок смутно проглядывал сквозь туман. Было видно мерцающее оранжевое пламя. В печи горел огонь. Вокруг стоял тот самый сильный запах, который меня напугал. Мой страх оказался не напрасным. Здесь во тьме сжигают человека?
Перед пламенем, где горел человек, стояла тень, словно демон из ада. Я едва успел подавить крик и присел на корточки, боясь, что меня обнаружат. Да и, честно говоря, у меня просто вдруг ослабели ноги. Я хотел немедленно убежать, но был слишком напуган, чтобы пошевелиться.
На его голове росли два рога. Я был так напуган, потому что не мог понять, смотрит тень на меня или в другую сторону.
Тень начала медленно поворачиваться ко мне. Удивительно, как я не закричал. Тень казалась огромной, чуть ли не достающей до облаков. У меня волосы встали дыбом.
На лбу у фигуры была белая повязка, и по обе стороны в нее были вставлены фонарики. У повернувшейся ко мне фигуры отсутствовало лицо. На его месте была только зияющая тьма.
Это ощущение требует некоторого объяснения. Если бы я попытался дать точное описание, осмелившись вспомнить этот ужас, я бы мог сказать, что часть лба и щек у него была. Но только по краям. Немного белой кожи вокруг лица. Но в центре была черная пустота.
Он был одет во все черное, на талии был повязан белый ремень, а в руке он держал что-то похожее на ружье. Из-за того, что на ногах его были гетры, они выглядели тонкими.
Тень медленно сделала шаг. Она приближалась ко мне!
Больше я ничего не помню. Прежде чем я успел что-то осознать, я уже бежал вниз по ведущей во двор лестнице, перепрыгивая через ступени, но в самом низу споткнулся и тяжело упал на траву. Вскочив, побежал дальше по дорожке, миновал лужайку и влетел в коридор.
Не снимая ботинок, с грохотом побежал по коридору, потом на бегу сбросил их и кинулся прямо в свою комнату. Подперев за собой все двери и мало что понимая, забрался в постель и натянул одеяло на голову.
Я сам не могу поверить в это, но в памяти не осталось ничего из того, что произошло после. Поскольку я был не в том состоянии, чтобы сразу заснуть, видимо, я просто потерял сознание. Но на следующее утро я как ни в чем не бывало проснулся от звука колокола.
Столкнувшись с сильным страхом, человеческий разум включает различные защитные механизмы, которые не дают нам сойти с ума. Я был очень благодарен этому механизму в моем мозгу. Или, может быть, все увиденное произошло только в моей голове?
Итак, я проснулся от звука колокола. Спать в таком шуме было невозможно. Уже рассвело. В комнате слышался тихий звук воды, текущей по желобу за окном. Несколько секунд я приходил в себя, а затем внезапно все вспомнил. Вспомнил весь ужас прошедшей ночи.
Может быть, все это мне приснилось? Невозможно поверить, что такой трус, как я, отправился вчера ночью в такое приключение. Откинув одеяло, я положил ноги поверх него. Тут я увидел, что мои колени испачканы травой. Шок! Значит, это был не сон. При этой мысли вернулась и небольшая боль в колене.
Что это было? Лежа в постели, я попытался с самого начала восстановить ход событий прошлой ночи. Сначала я вышел в коридор, услышав звук босых ног, идущих по коридору. Звук не исчез, но никого не было видно, а затем я увидел странную тень, пересекающую двор. Когда я пошел по этой тропе сквозь ночной туман, тень пошла на кладбище храма Хосэндзи и превратилась в камелию.
Мне ничего не оставалось, кроме как вернуться в «Рюгатэй», но тут я почувствовал тревожный запах крематория. Затем перед печью возле сарая, где стояла циркулярная пила, я наконец увидел призрака, убившего тридцать человек. Странная фигура медленно повернулась ко мне, а в центре ее лица зияла черная дыра. Помню охвативший меня ужас, когда он стал поворачиваться в мою сторону. От этих воспоминаний у меня и сейчас мурашки бегут по коже.
Я непроизвольно сжал руками виски. Болела голова. И неудивительно: спал я не очень хорошо. Ну, это вполне естественно. Невозможно мгновенно погрузиться в безмятежный сон сразу после того, как испытал такой ужас и бежал на пределе сил, спасаясь от смерти. Память подсказывала, что ночью меня мучили кошмарные сны, а до этого я вообще лишился сознания. Болела не только голова, я чувствовал усталость во всем теле. Я был не в силах встать и решил пропустить завтрак, чтобы еще поспать. Аппетита не было.
От каждого удара колокола головная боль усиливалась. Эти идиотские, похожие на пушечные выстрелы звуки отдавались в голове, словно удары кулака. Грохот колокола становился, казалось, все громче и громче, и в тот момент, когда я уже решил, что от следующего удара моя голова расколется, звон наконец прекратился. Я согласен, что «Рюгатэй» – хорошая гостиница, но с этим битьем в колокол ранним утром надо что-то делать. Разве нельзя звонить только вечерами? Превозмогая боль во всем теле, я заполз на животе под одеяло. Состояние было крайне неприятное, слегка подташнивало.
Но из-за дискомфорта снова заснуть не получалось. После тридцати минут таких мучений в дверной косяк постучали, и я услышал голос Эрико Кураты.
– Господин Исиока, завтрак готов, – объявила она.
Меня по-прежнему подташнивало. Съесть что-нибудь было немыслимо.
– Сегодня я не пойду. Плохо себя чувствую, посплю лучше, – ответил я.
Мне казалось, что я произнес это довольно громко, но, видимо, из-за плохого самочувствия этого оказалось недостаточно.
– Что вы сказали? – переспросила она.
Мне ничего не оставалось делать, кроме как сесть и постараться говорить более уверенным голосом.
– Я плохо себя чувствую… – начал было я.
Но она меня не дослушала.
– Сатоми сказала, что хочет с вами поговорить… – продолжила Эрико.
– Хорошо, я скоро приду, – ответил я.
Когда я вышел в коридор, Эрико стояла там, держа мои ботинки.
– Это ваши?
– Да, да, мои, – сказал я, – но почему они у вас?
– Они валялись там, в коридоре, – объяснила она, указывая вверх.
Тогда я вспомнил. Я и правда сбросил их, когда бежал. Я извинился и взял ботинки из ее рук.
Направляясь на завтрак после умывания, я увидел на стене «Ункаку-но-ма» ту самую картину и быстро прошел мимо. Мне не хотелось ее разглядывать. Войдя в «Рюбикан», я встретил в коридоре Морию с измученным выражением лица.
– А, господин Исиока, – сказал он. – Что случилось?
– Вы о чем? – спросил я.
– Вы выглядите изможденным. С вами что-то не так? – сказал Мория.
Кажется, мое лицо выглядело не так, как обычно. Подумав некоторое время, я решил рассказать ему все.
– Вчера я наконец-то тоже его увидел.
– Кого?
– Призрака, убившего тридцать человек. С повязкой на голове, весь в черном и с охотничьим ружьем…
– О, вы тоже его видели? И лица правда нет?
– Нет. В середине лица зияющая дыра, пустота. Что, все говорят то же самое?
– Некоторые говорят. Но, может быть, он скрывает лицо под черной материей? Так Митико говорит.
– Нет.
Я сразу же отверг это предположение. Потом, подумав немного, еще раз убедился в своей правоте. Если бы на лице действительно был кусок материи, я бы заметил это, когда он повернулся ко мне. Но я ничего такого не увидел. У него действительно не было лица.
– Вы тоже не в духе.
– Да, Фудзивара все-таки не вернулся. Что-то явно произошло. Что с ним случилось?
– Я еще раз свяжусь с Танакой. В любом случае все трое детективов будут здесь сегодня днем, так что давайте тогда поговорим.
На этом я расстался с Морией и направился в большой зал.
Завтрак в «Рюгатэе» всегда назначался на семь часов. Для тех, кто его готовил, так было, конечно, удобнее. Ведь в шесть часов всех постояльцев будил колокол. Колокол храма Хосэндзи был фактически гигантским будильником. Когда я впервые проснулся здесь утром 31 марта, завтрак, помнится, начался позже, но это, должно быть, из-за ночного пожара накануне.
В большом зале все, казалось, были в веселом расположении духа, несмотря на трагедию, что было для меня немного странно, особенно после пережитого ночью ужаса.
– Две личности – хорошая идея, – услышал я голос Масуо Футагоямы, говорившего что-то непонятное.
– Это да… – ответил взволнованный голос Сатоми.
Напротив сидела ее мать Икуко, а место рядом с Сатоми было пусто. Может быть, его оставили для меня?
– Доброе утро, – сказал я тихо, садясь рядом с Сатоми.
– А, доброе утро! – ответила она громким, веселым голосом, который отозвался эхом в моей больной голове.
– Ну, вот вы и пришли, – сказала Икуко, вставая.
Она исчезла в задней комнате, вероятно, распорядиться, чтобы принесли мой завтрак.
– Ой, господин Исиока, что случилось? – спросила Сатоми.
– Что ты имеешь в виду?
Видимо, мое неважное состояние сказывалось на внешнем виде.
– Вы выглядите каким-то измученным. Плохо спали?
– Да, верно, – сказал я.
– Почему?
– Наконец-то и я увидел призрак этого человека-демона.
Тут все, кто разговаривал, повернулись и посмотрели на меня. Повисло молчание.
– Как он выглядел? – с энтузиазмом спросил меня Масуо Футагояма, возможно, из-за своей профессии.
Так что мне без особого желания пришлось рассказать о событиях прошлой ночи с самого начала. В середине рассказа вернулась Икуко и села на свое место. Эрико Курата тут же принесла мне завтрак.
– Сначала послышалось шлепанье босых ног, правда? – спросила Митико с серьезным выражением лица.
Юки сидела рядом с ней на коленях Кадзусигэ Футагоямы.
– Верно, – ответил я.
– То же самое было и у меня, – сказала она.
– Затем я услышал что-то похожее на рыдания. Длинные протяжные всхлипывания.
– Я такого не слышала, – сказала Митико, – а у призрака не было такой черной ткани, висящей перед его лицом?
Я еще раз задумался.
– Нет, господин Мория тоже говорил мне, но я этого не видел. На месте лица была зияющая черная дыра, совершенно пустая.
– Ужас, – сказала Сатоми и опустила лицо.
– Но сегодня утром я чистила эту печь, – сказала Икуко, – вместе с мужем, да дорогой?
– Да, и я немного подрезал траву, – сказал Кадзуо Инубо.
– В печи не было никаких сгоревших останков. Все было как обычно.
– Может быть, это мне только пригрезилось… – сказал я разочарованно, и хотя было утро и я был окружен людьми, у меня снова появилось небольшое ощущение страха.
– А ту картину, я видел, перенесли с третьего этажа в коридор? – сказал я.
– Это я собираюсь попросить господина Футагояму изгнать духов, поэтому и отнесла к его комнате, – сказала Икуко.
Так я и предполагал. Потом Икуко обратилась ко всем:
– Кто-нибудь из вас ходил вчера поздно вечером на кладбище Хосэндзи?
Никто не ответил, но все покачали головами из стороны в сторону. Получается, что и это было всего лишь иллюзией?
– Ладно, хватит об этом. Лучше скажите, о чем вы говорили перед моим приходом, – сказал я.
– Я говорил, что происходит столько всего неприятного, так не лучше ли будет, если госпожа Икуко и Сатоми поиграют нам на кото, – сказал Сакаидэ.
– Есть такая мелодия, «Две личности», и если они исполнят ее дуэтом, это будет потрясающе, – сказал Сакаидэ.
– Нет, я не могу, – сказала Сатоми.
– Я тоже давно не репетировала.
– Да вам не нужны репетиции, вы замечательно играете, – сказал священник.
– Сатоми, давай, когда ты вернешься из школы, ладно? Если все будут тут и дальше так сидеть, совсем заскучают. Ты как хозяйка должна что-нибудь сделать, чтобы поднять настроение, – сказал Масуо Футагояма.
– Вообще-то по прогнозу сегодня должна быть хорошая погода, – сказала Митико.
– Сегодня в газете нарисовано солнышко, – подтвердила ее дочка.
– Ладно, если на то пошло, мы поиграем, когда Сатоми вернется из школы, – сказала Икуко, и все зааплодировали.
На этом разговор и закончился.
– Господин Исиока, я узнала, у нас много настольных ламп, – сказала мне Сатоми за едой.
– А, правда? Это очень хорошо.
– Но они в бане, в подвале.
Я растерялся. Не та ли это баня, где, как говорят, обитают призраки?
– Говорят, что лампы лежат в одной из коробок, которые в бане. Сразу не найти, придется поискать.
– Да ладно, ничего, я просто буду писать днем, так что обойдусь, – сказал я.
Мне не хотелось снова идти в баню и, чего доброго, снова встретиться с призраком.
– Правда?
– Да, правда.
– Вы боитесь?
– Нет, не боюсь.
– Ладно, поговорим об этом после того, как я вернусь домой. Но сегодня я, может быть, не успею. Мне нужно настроить с мамой кото.
Закончив завтрак, она вышла из дома, направляясь в школу. Оглянувшись вокруг, я увидел за столом всех членов семьи Инубо – Кадзуо, Икуко и бабушку Мацу, только Юкихидэ нигде не было. Почему-то я никогда не видел, чтобы Юкихидэ выходил со всеми к столу.
После завтрака я вернулся в свою комнату. Даже при взгляде из коридора было понятно, что погода сегодня будет хорошая. Ни единого облачка не было видно, по крайней мере над двором.
Тем временем голова моя болела все сильнее. Стоять просто так в коридоре не было никакого удовольствия. Я пошел в свою комнату, залез в постель и решил еще немного поспать. Через некоторое время усталость взяла свое, и вскоре я уснул.
Меня снова разбудил громкий голос Эрико Кураты:
– Пора обедать!
Открыл глаза. Состояние было противное. Аппетита по-прежнему никакого. Я чувствовал себя гусем, которого откармливают на фуа-гра. Меня периодически будят помимо моей воли и просто набивают пищей желудок. К счастью, хоть головная боль утихла.
Я снова потихоньку выбрался в коридор и поговорил с Эрико. Комната Эрико находилась ближе всего к печи, где прошлой ночью я видел призрак убийцы тридцати человек.
– Ну, я не знаю. Я ничего не заметила, – сказала она, – а что, в печи горел огонь? Печь ведь далековато от моей комнаты, – сказала она.
У нее пухлое светлокожее лицо, а когда она улыбается, на щеках появляются ямочки. Ее искреннее лицо мне нравилось все больше, и я не хотел ее слишком пугать, поэтому не стал говорить о призраке. Похоже, после меня она собиралась позвать на обед Сакаидэ, и пошла вверх по коридору к его комнате. Мы расстались, и я уже сделал несколько шагов, когда снова услышал ее голос. Она смотрела в мою сторону.
– А, вот еще что. Завтра я возвращаюсь домой, к родителям, – сказала она.
– Правда? Очень жаль. Что ж, мы с вами тут были недолго, но спасибо за вашу помощь, – сказал я и направился в «Рюбикан».
Во время еды Эрико тоже появилась в большом зале и присоединилась к официанткам, подававшим нам еду.
Закончив обед, я решил набраться смелости и зайти в сарай с циркулярной пилой, где я был накануне вечером, и осмотреть место с печью позади него. С этими мыслями я подошел к воротам и тут услышал звук мотора и шелест шин по гравию. Вернулась полиция. Так что, чтобы сообщить им об исчезновении Фудзивары, я отложил посещение печи, надел гэта и направился к главным воротам.
Я столкнулся с ними на углу «Рюбикана».
– О, господин Исиока, – сказал Фукуи.
– Господин Фукуи, господин Танака, Фудзивара все-таки не вернулся, – сказал я.
– Он не вернулся? – сказал Фукуи.
– Ну что ж, давайте поговорим с Морией; он сейчас здесь?
– Он на кухне.
Они втроем поспешили на кухню, и я почему-то не последовал за ними. Я поболтался некоторое время поблизости, но, беспокоясь о Фудзиваре, пошел на кухню.
Там трое детективов курили, сидя на табуретах, а Мория стоял рядом, отвечая на вопросы.
– Значит, у Фудзивары в этой деревне нет знакомых? – услышал я голос Фукуи.
– Да, никого нет. Ну, он знает людей в магазине, рыбной лавке, в кондитерской и т. д. Но знает их только в лицо. У него нет ни одного достаточно близкого человека, у которого он мог бы остаться дома.
– Сколько ему лет? – спросил Судзуки.
– Ну, может быть, двадцать один… да, двадцать один.
– Так, двадцать один; и как у него с женщинами?
– Да я не думаю… в общем, не знаю.
Судзуки, заметив мое присутствие, обернулся:
– Господин Исиока, пожалуйста, позвольте нам поговорить наедине.
Делать было нечего. Я поколебался и вышел наружу.
Мне очень хотелось потом поймать Танаку и поговорить с ним. Я поднялся по лестнице во двор и вышел рядом со статуей дракона. Я хотел пойти к печи, где был вчера, но, как ни глупо, просто не мог набраться смелости сделать это в одиночку. С Танакой все было бы нормально.
Я постоял рядом с драконом, но ноги мои устали, поэтому я решил сесть на край цементного постамента, на котором тот стоял. Цементный постамент был очень мал, и места почти не было. Но, думая, что это ненадолго, я все-таки устроился. Некоторое время я смотрел на звонницу храма Хосэндзи, а потом услышал сзади звук гэта и подумал, что кто-то поднимается по каменным ступеням. Это был Мория. В зависимости от настроения он носил гэта или сандалии. От сандалий нет никакого шума, но гэта громко стучат.
– Господин Мория, как там детектив?
– Он сказал, что собирается задать несколько вопросов в деревне, и ушел с фотографией Фудзивары, – сказал он.
Я подумал, что в таком случае Танака скоро не вернется.
– Сатоми и ее мать сказали, что сегодня будут играть дуэтом на кото.
– Да, сказали.
– В большом зале?
– Нет, сегодня хорошая погода, так что, думаю, это будет в саду.
– Вечеринка в саду?
– Мы собираемся устроить это здесь. На этой лужайке.
– А, понятно.
– Да, раньше здесь часто устраивали чайную церемонию или читали стихи. Так что и на кото играли на воздухе.
– Концерт под открытым небом?
– Да, это очень приятно. Правда, немного громковато. Мы всегда участвуем в приготовлениях. Жаль, Фудзивары сегодня здесь нет, нести кото будет тяжело.
– Откуда их надо нести?
– Из «Рюбикана». Там самые лучшие кото, – сказал Мория.
После этого я заперся в своей комнате и записал произошедшее в толстую тетрадь. Я планировал где-нибудь сделать копию этих записей и отправить ее Митараи в Норвегию вместе с пояснительным письмом. А записи послужили бы черновиком для публикации об этих событиях, если дело когда-нибудь до этого дойдет.
Без настольной лампы было неудобно, но только ночью; днем можно было спрятать футон в стенной шкаф и перетащить стол к окну, там было даже излишне светло.
Когда я отложил ручку, чтобы передохнуть, было уже почти четыре часа дня. Я писал, не замечая времени, и моя работа значительно продвинулась. Я как можно тщательнее описал все события, начиная с пожара в ночь нашего прибытия в этот дом и до момента, когда мы увидели отрубленную голову, плывущую по реке. Еще один день работы, и записи дойдут до сегодняшнего дня.
Выйдя в коридор, я увидел, что на зеленой траве разостлана алая ткань, ярко выделяющаяся на солнце. На ткани торжественно стояли два кото. Исполнительниц еще не было видно.
Очарованный видом алой ткани, разостланной в пустынном саду, и двух кото на ней, я любовался ими из коридора. Представление еще не началось, а впечатление эта картина уже производила.
Говорили, что зрители будут слушать концерт, сидя в коридоре, но публики пока не было видно. Я пошел вниз по коридору и без особой цели оказался у «Рюбикана». В этот момент во дворе показалась Сатоми в бледно-розовом кимоно.
– Сатоми, – окликнул я ее, – что, представление начинается?
– А, господин Исиока! Нет, еще нет. Я просто иду за дом, чтобы омыть руки.
За дом? Это удачно.
– Подожди. Можно мне с тобой?
– Хорошо, пожалуйста, – сказала она весело.
Я быстро надел гэта и последовал за ней. Мне нужно было туда, но очень не хотелось идти одному.
– Ты уже кончила репетировать? – спросил я, догоняя ее.
– В общем, да, – ответила она.
– Омыть руки – что это значит?
– Это на всякий случай, чтобы не сглазили.
– Не сглазили?
– Я всегда немного нервничаю перед игрой на кото, поэтому перед этим я мою руки в колодце и молюсь…
– Вот как!
– После этого у меня получается хорошо.
Мы поднялись по каменным ступеням и пошли по дорожке, ведущей за «Рюдзукан». При свете дня я увидел, что дорожка, идущая вдоль «Рюдзукана», проложена по краю довольно высокой каменной стены. Забора там нет, и стоять на краю, должно быть, страшновато. Так что лучше стараться идти поближе к зданию.
Я в первый раз оказался тут днем. После пережитого вчера мне было в этом месте очень не по себе. Я шел в нескольких шагах позади Сатоми и, когда с опаской свернул за угол «Рюдзукана», увидел совершенно незнакомый пейзаж, хотя был здесь уже третий раз.
Было на удивление тихо. Слышалось только журчание воды. Воздух влажный. Повсюду мох. Даже при легком ветерке бамбуковые заросли начинали тревожно шуметь.
Чувствовался запах воды и мха. Я еще раз убедился, что здесь очень сыро. Прямо у наших ног прямоугольный бассейн из цемента. Впечатление такое, что сооружали его непрофессионалы. В бассейне плавали карпы разных размеров. Изнутри весь он густо порос водорослями, так что вода казалась черной. К углу пруда откуда-то был подведен бамбуковый желоб, с конца которого непрерывной струйкой падала очень холодная вода. Она переливалась через край с другой стороны бассейна и исчезала в стоке.
На краю поляны был круглый колодец, обложенный камнями. Вчера вечером в темноте я его не заметил. Над колодцем жестяная крышка, а рядом зеленый чугунный ручной насос. Им, видимо, накачивают воду из колодца. Сатоми взялась за ручку и с силой ее нажала. Делать это в кимоно было неудобно, и я попытался ей помочь.
– Не надо, все в порядке. Надо делать это самой, чтобы не сглазили, – сказала Сатоми и не позволила ей помочь.
С большими усилиями она качала ручку насоса, и через некоторое время из крана потекла вода. Она наполнила ведро, стоявшее под краном. Потом вымыла этой водой руки. Вода плескалась в ведре, и брызги попадали на подол кимоно.
Закончив, она потрясла руками, достала из кармана носовой платок цвета сепии и вытерла их. Покончив с этим, повернулась лицом к Хосэндзи и сложила ладони перед грудью. Я стал немного раскаиваться, что пошел за ней в это священное место.
Помолившись, Сатоми обернулась ко мне с улыбкой. Она выглядела как обычно, и я почувствовал облегчение. Я робко пошел к хижине с циркулярной пилой. С некоторых пор она интересовала меня больше всего.
Подойдя к хижине, я заметил подвешенный наверху толстый ствол бамбука. Вчера вечером в темноте его совершенно не было видно. Судя по звуку, внутри бамбука текла вода. Проследив глазами, я понял, что отсюда вода поступает в желоб, проложенный под окнами «Рютэйкана». И еще от него отходит ответвление в сторону пруда, где плавают карпы. Видимо, где-то на этом склоне есть родник.
Сначала я заглянул в решетчатое окно хижины с циркулярной пилой. Видно было лучше, чем прошлой ночью. В центре стояла циркулярная пила. Похоже, ржавая. Виден ремень, приводящий ее в движение. Не порванный. На полу рядом с верстаком разбросаны щепки и обрывки бумаги. Но в целом относительно чисто. Никаких отложений пыли или паутины.
– Мне не видно, – послышался рядом голос.
Оказалось, Сатоми стояла рядом со мной на цыпочках, пытаясь заглянуть внутрь. Из-за маленького роста у нее это не получалось.
– Господин Исиока, поднимите меня, – сказала Сатоми.
– Что?
– Вот так, за оби.
Сатоми приблизилась ко мне. Я понял, что она просила так делать взрослых, когда еще была ребенком. Я приподнял ее, держа за оби.
Приблизив лицо к решетке, она смотрела не на циркулярную пилу, а в дальний правый угол сарая.
– Достаточно?
– Ага, – ответила Сатоми.
Я опустил ее на землю.
– Это страшная хижина, – сказала Сатоми, стоя рядом со мной.
Я кивнул. Она тоже это чувствовала. И с учетом того, что она сказала, мне тем более было непонятно, как она запросто ходит сюда просто помыть руки.
– У кого сейчас ключ от этой хижины?
Собравшись с духом, я задал важный вопрос. Тут я заметил, что она дышит немного тяжелее, чем раньше.
Она покрутила головой.
– Нет, я не знаю. Неизвестно, – сказала она, размышляя.
Это было немного неожиданно.
Дальше я пошел вдоль стены хижины в сторону печи, которая меня тоже интересовала. Печь для мусора с единственной трубой наверху стояла там же, окруженная высоким бурьяном. Ничего необычного. Никаких признаков того, что печью пользовались прошлой ночью. Значит, все так, как сказали сегодня утром супруги Инубо?
Я осторожно примял траву правой ногой. Потом сделал еще шаг. И медленно стал двигаться вперед.
Сатоми, вскрикнув, толкнула меня в спину, заставив подпрыгнуть. Честно говоря, я сам чуть не закричал. И был очень рад, что сдержался.
Сатоми чуть не каталась от смеха. Однако у меня не было ни настроения, ни желания разбираться с этим. Призрак, убивший тридцать человек, встал у меня перед глазами как живой, мне опять стало очень страшно, и я отступил к хижине. Мне показалось, что ноги вот-вот побегут независимо от моей воли.
– Вы испугались? Как мило! – сказала Сатоми, но я этого почти не расслышал.
– Пойдем скорее домой. Пойдем туда, – сказал я и направился к колодцу.
Сатоми дернула меня за руку. Она никуда не пошла и вела себя странно. Плечи ее дрожали, на лице появилось выражение, в котором смешались смех и слезы. Я не мог понять, в чем дело. Честно говоря, я начал бояться ее тоже.
И вдруг она обняла меня и поцеловала. Она больно притянула меня за затылок правой рукой и крепко прижалась ко мне губами в настойчивом поцелуе. Мне показалось, что мое сердце сейчас остановится.
Она сразу же отпустила меня и быстро вернулась к колодцу, оставив меня в оцепенении. Отойдя довольно далеко от сарая, она остановилась и, как ни в чем не бывало, обычным своим тоном позвала меня:
– Господин Исиока, давайте быстрее!
Похоже, она возвращалась в сад. Страх остаться одному вдруг придал мне сил, и я поспешил за ней.
Сатоми была загадкой.
Наконец-то пришло время представления, и пока все жители «Рюгатэя» наблюдали из коридора, Сатоми медленно вышла на середину лужайки вместе со своей матерью. Тут она снова стала обычной старшеклассницей и вела себя немного по-детски.
Однако со мной все было иначе. Чем дальше, тем сильнее билось мое сердце, и временами я даже чувствовал, что дрожь охватывает мое тело. Что значил этот поступок Сатоми? Я волновался, размышляя, как мне теперь себя вести, и думал, что больше не смогу, как прежде, смотреть в лицо Сатоми. Оказалось, и я не застрахован от подобных проблем.
Что касается концерта кото на открытом воздухе, то к его началу все жители «Рюгатэя», включая не только постояльцев, но и членов семьи Инубо, собрались в коридоре.
Лицо Сатоми, игравшей на втором кото, было крайне напряжено. Произведение, которое они исполняли, действительно было очень сложным.
Кстати, оно даже вызвало у меня некоторый страх. Мне представился демон, безумно пляшущий под завывания метели, и ко мне вернулся ужас прошлой ночи. Если бы я услышал эту музыку вчера вечером, когда был в таком настроении, я бы вздрогнул. Так или иначе, это было очень впечатляющее произведение, и для меня было большим открытием то, что музыка кото может звучать так современно.
Но больше всего меня удивило мастерство Икуко Инубо. Я совершенно не знаком с кото, но даже мне было понятно, что она весьма искусна. Она всегда держалась очень скромно, и я ожидал немного более дилетантского выступления. В быстрых местах ее руки двигались с такой скоростью, что мне казалось, будто они стоят на месте. И уж если она так играет, то как же должна была играть такая опытная исполнительница, как Кэйгёку Онодэра. Мне захотелось послушать ее выступление. Интересно, нет ли в продаже ее записей?
Когда исполнение второй пьесы достигло апогея, тростниковая дверь позади Сакаидэ приоткрылась, и из-за нее появилась бабушка Кику. Наверное, она услышала музыку.
Она подошла к Сакаидэ и что-то ему сказала. Наверное, спросила, что происходит. Сакаидэ, оставшись сидеть скрестив ноги, повернулся назад и что-то ответил ей на ухо. Бабушка Кику несколько раз кивнула. Она осталась в коридоре и стала слушать выступление.
Мелодия окончилась. И снова все громко зааплодировали. Я тоже был под большим впечатлением. Это была очень сложная музыка. Мне своим звучанием она даже напомнила авангардный джаз. Я никак не ожидал, что в таком отдаленном месте услышу что-то подобное.
Сатоми достала знакомый платок цвета сепии и вытерла руки. Казалось, этим она говорила: слава богу, все кончилось. Икуко, похоже, была настроена так же. Однако аплодисменты не прекратились. Всем было крайне скучно и хотелось развлечений. Кадзусигэ Футагояма и другие кричали: «Еще!» Он, хоть и священник по профессии, по молодости лет вел себя как на рок-концерте.
Сакаидэ тоже начал вызывать на бис. Даже я неожиданно присоединился к этим крикам. Икуко, казалось, была немного встревожена, она повернулась к дочери и о чем-то с ней посоветовалась. Сатоми отвечала ей тоже с обеспокоенным выражением лица.
Икуко повернулась к нам и, казалось, собиралась что-то сказать. Поэтому мы перестали аплодировать.
– Большое спасибо всем. Мы просто любители, поэтому у нас не такой уж большой репертуар. Но раз вы просите нас сыграть еще, то мы попробуем новую вещь. Сейчас мы сыграли очень сложное произведение, и Сатоми, как видите, жалуется, поэтому теперь исполним вещь полегче. Это моя любимая пьеса, она называется «Песня моря». Это нежная песня о пейзажах Внутреннего моря Сэто[424]. В ней на самом деле должна звучать флейта сякухати. Хотелось бы мне, чтобы мой муж подыграл нам, но он как-то далек от искусства…
Послышались смешки.
– Я должна извиниться перед композитором, что без разрешения внесла некоторые изменения в мелодию, переложив ее для кото. Хотя я родилась и выросла здесь, Окаяма мне тоже очень хорошо знакома. Пожалуйста, послушайте. Итак, «Песня моря».
Мелодия, которую они заиграли, была вполне ортодоксальной пьесой для кото, и я почувствовал облегчение. Через некоторое время после ее начала бабушка Кику, возможно, чувствуя себя нехорошо, поблагодарила Сакаидэ и удалилась в свою комнату. Она не торопясь заскользила по коридору, пока не переступила порог своей комнаты. Тростниковая дверь медленно закрылась.
Затем, словно под влиянием старушки, остальные зрители тоже зашевелились. Сначала Юкихидэ, сидевший внизу возле «Рюбикана», встал и медленно пошел по коридору. Через несколько минут встали Митико с дочкой. Вместе с ними и Эрико Курата. Все втроем они тоже направились по коридору в сторону «Рюбикана». Выступление еще продолжалось.
Для Икуко Инубо просьба сыграть еще, вероятно, оказалась неожиданной, но так же неожиданна она была и для некоторых зрителей. Им подошло время работать. Все исполнявшиеся произведения были довольно длинными, так что с начала концерта прошел уже почти час. Когда он начался, прямые солнечные лучи освещали лужайку сверху, а теперь солнце зашло, и мать с дочерью продолжали играть уже в тени «Рютэйкана».
Я заметил, что Сатоми взглянула на часы на левом запястье. Мелодия подошла к финалу. Темп стал медленнее. В этот момент вдалеке на звоннице появилась фигура Юкихидэ Инубо. Он взялся за веревку. Пьеса еще не закончилась. Глядя на него, я злился, почему он не может немного подождать. Однако Юкихидэ такие вещи совершенно не беспокоили, он начал раскачивать подвешенное у колокола бревно вперед и назад и наконец изо всех сил нанес первый удар.
От звука колокола вздрогнула, кажется, земля. Сразу после этого пьеса закончилась. Однако было ясно, что удар колокола нарушил гармонию концерта. Даже наши аплодисменты, казалось, прозвучали не так ярко.
Обе исполнительницы, окончив играть, некоторое время еще сидели, опустив головы, словно наслаждаясь отзвуками музыки. Через некоторое время Икуко подняла глаза. Я думал было поприветствовать ее, однако зная, что меня заглушит колокол, просто молча с улыбкой поклонился. В этот момент раздался второй удар. Исполнительницы встали и разгладили складки на своих кимоно. Мория поднялся на ноги и собирался пойти в сад, чтобы убрать кото.
В этот момент мы все замерли, услышав донесшийся откуда-то яростный женский крик. Сатоми и Икуко тоже застыли на лужайке, недоумевая, что происходит.
– Кто-нибудь, идите сюда!
Детективы бросились бежать вниз по коридору. Это Митико. Опять комната Митико с дочкой.
Я тоже побежал. Рядом с собой я заметил Сакаидэ. Широкая спина Мории тоже была передо мной. Впереди я увидел Митико, стоящую в коридоре и держащую за руку ребенка.
– Что случилось? – прокричал Судзуки.
– Госпожа Курата… – проговорила Митико.
Трое детективов заскочили в «Мукадэаси-но-ма». Мы втроем с Морией и Сакаидэ добрались до края открытой деревянной двери. В этот момент колокол ударил снова.
Мория вскрикнул. У меня закружилась голова. Мне показалось, что я вернулся в прошлое. Потому что в комнате была точно такая же сцена, которую я видел раньше. Свернувшееся как креветка тело Эрико Кураты с пропитанными кровью волосами лежало на татами к нам спиной. Кровь на татами все еще продолжала растекаться.
– Я… я надежно заперла задвижку! – кричала Митико с обезумевшим видом.
От этого заплакала и молчавшая до сих пор Юки.
Сакаидэ, стоявший передо мной, повернул голову и посмотрел в сад по ту сторону коридора. Там, конечно, никого не было. Впрочем, если стреляли отсюда, то на этот раз убегать можно было сколько угодно. Все жильцы собрались в коридоре. Небольшое количество ушедших находились на месте убийства, а еще один все еще бил в колокол. Раздался очередной удар. Так что Юкихидэ не имеет к этому отношения.
– В чем дело?! – послышался женский крик.
Все обернулись на голос. Икуко Инубо стояла на каменной стене возле статуи дракона. Она кричала, пытаясь узнать, что произошло.
– Бабушка Кику беспокоится и спрашивает меня, что происходит, – сказала Икуко.
– В Эрико Курату стреляли, и опять в голову! – крикнул Сакаидэ в ответ.
– Ах! – С отчаянным криком фигура Икуко пошатнулась и исчезла. После этого Сатоми какое-то время была на виду, но потом внезапно исчезла и она.
– Что вы имеете в виду, госпожа, что именно произошло?! – крикнул Фукуи.
– Я не понимаю! Я не знаю, что произошло! Я крепко закрыла задвижку! – кричала Митико. Юки продолжала плакать. Снова ударил колокол.
– Откуда, черт возьми, прилетела эта пуля? – орал Судзуки.
Это было в «Касиваба-но-ма». Как и в прошлый раз, вызвали судмедэкспертов, которые увезли тело Эрико Кураты на вскрытие. Однако результаты его были такими же, как и в прошлый раз. Всемогущая полиция префектуры Окаяма на глазах превращалась в похоронное бюро. Широкой публике об этом не скажешь, но, честно говоря, полицейские терялись в догадках, что же происходит.
– Снова скажут, что это очередная пуля дум-дум тридцатых от «Браунинга»! Может, хватит уже? Сколько уже ими убили?
– Четырех человек, – спокойно сказал Танака.
– Да знаю я, – крикнул Судзуки, – нечего считать. Сколько он должен убить прямо под носом у полицейских, чтобы успокоиться? Даже для сельских бандитов это уже через край. Так мы все станем посмешищем в каком-нибудь телевизионном шоу для домохозяек.
– Одним этим не кончится. Если так будет продолжаться, даже внуки наши не отмоются от позора, – добавил Фукуи.
– В любом случае скажите всем в отделе судебно-медицинской экспертизы, участковому, людям в деревне и всем в семье Инубо, чтобы они молчали. Чтобы информация не утекла наружу, слышишь, Танака? – прокричал Судзуки.
– Я понял.
– И скажи этому писателю по фамилии Исиока, чтобы он не писал лишнего. А если уже написал об этом и отправил издателю, то пусть не попадается мне на глаза.
– Писатель что-то записывает в своей комнате, – сказал Фукуи.
– Что? Танака, надо это остановить!
– Да это просто для памяти. Записки. Уж этого я никак не могу ему запретить.
– Слушай, Танака! Что-то ты разболтался! Из-за этого сочинителя нам только одни проблемы. Танака, ты лично за него отвечаешь, понял?
– Но мы в демократической стране. Мы не можем по любому поводу указывать гражданам и что угодно им запрещать.
– Эй, Танака, не ленись. Если он напишет про нас кучу гадостей, об этом узнают газеты, и это помешает расследованию. Ты, Танака, несешь ответственность за этого писателя. Будет позором для всей полиции префектуры, если он сделает из нас посмешище. Ты тогда хорошей невесты не найдешь!
– Ну, это к делу не относится. Лучше думать о деле, а не об этом.
– Знаю. Я о нем и думаю. Разве нет? Кстати, уже почти девять часов, а Инубо говорил, что приготовит ужин, не важно, насколько будет поздно. Как ты появишься перед всеми? Что было в доме Кураты, где мать чуть не сошла с ума? Мне сказали, что если бы она вернулась домой на день раньше, то была бы в безопасности. Люди винят нас. Ты знаешь это?
– А не могла ли пуля прилететь через рамму? – сказал Танака.
– Не говори глупостей, – Судзуки был в ярости, – это не шутки, там высоко и тесно. Если бы деревянная дверь действительно была закрыта, никто не смог бы никого застрелить. Это совершенно очевидно! Но только сама эта женщина говорит, что закрыла деревянную дверь и даже задвижку. Никто этого не видел. Что, Танака, так было дело? Или не так?
– Так, – спокойно сказал Танака.
– Так почему бы просто не оттащить эту женщину в управление и немного попрессинговать? Я уверен, из нее можно что-то выдавить.
– Ну погоди, Судзуки, тебе стоит подумать об этом немного спокойнее, – сказал Фукуи, – у этой женщины есть ребенок.
– Ну и что? Это просто прикрытие. Что из того, что у нее есть ребенок? С этой женщиной что-то не так.
– Этого достаточно, чтобы ее везти в участок? Судзуки, у тебя, наверное, тоже есть дети. Рядом с тобой любимый ребенок, и ты позволишь кому-то стрелять из ружья рядом с ним, хотя попасть могут в этого ребенка? Ты просто подумай.
– Я говорю это не без основания. Я на этой работе уже тридцать лет.
– И я тоже, Судзуки.
– Я полагаюсь на свое шестое чувство. Шестое чувство профессионала нечасто дает сбой. Эта женщина подозрительна, она не как другие люди.
– Но ты бы позволил кому-то стрелять, если он может попасть в ребенка? Представь своего ребенка. Ты бы разрешил? Подумай, поставив себя на ее место.
– У меня сын такой дурак, что мне плевать.
– Тогда понятно.
– К этому случаю твои рассуждения не подходят. Перед ребенком лежал труп. Два раза. И Накамару, и Курата лежали в одной и той же позе. Не думаете, что это странно? Я уверен, что это работа той женщины.
– В любом случае зачем делать это рядом с ребенком? Если бы это был я, то никогда бы так не сделал. Стоило жертве хоть немного подвинуться, и пуля могла попасть в ребенка. Это не шутки.
– Если бы это был ты, ты бы вообще никого не убил, – сказал Судзуки.
Вспотев от волнения, он стащил с себя пиджак и, размахивая руками, продолжил:
– Не делай неуместных выводов. Почему такая женщина вообще находится в этом доме? Она не родственница Инубо или кого-то еще. Почему она здесь?
– В любом случае ты так взволнован, что не можешь ни о чем думать. Судзуки, я не против тебя, просто послушай. Если эта женщина тебе подозрительна, то как быть с этим?
Фукуи сделал паузу и задумался. Двое его коллег молча ждали.
– Может быть, мы неправильно представляем ситуацию? Действительно ли стреляли снаружи? Пуля могла прилететь откуда угодно. Может быть, стрелявший находился внутри. Держа пистолет в левой руке, вот так, я поворачиваюсь лицом к буддийскому алтарю, притворяюсь, что молюсь, а затем протягиваю левую руку с пистолетом к макушке человека рядом со мной и стреляю вниз вот так.
– Снова не получается. Ведь ребенок находится рядом.
– Что может понять ребенок? Ему всего четыре года. После выстрела пистолет можно спрятать под одежду. И ребенок ничего не поймет, – сказал Фукуи.
Судзуки промолчал. Он глубоко задумался.
– Это правда, все любители, которые хотят выглядеть детективами, начинают рассуждать о запертой комнате. Ерунда! Без участия этой женщины по имени Митико никто не смог бы совершить убийство. Эта женщина подозрительна, с какой стороны ни посмотри. Говорила, что ночью в ее комнате сидел призрак. По-моему, врет.
– Ложь – начало преступления, – сказал Фукуи.
– Хорошо, давайте потянем за эту ниточку, – сказал Судзуки.
– Хорошо, господин Судзуки, – вступил в разговор Танака, – но тогда не только на трупе, но и на ребенке будут следы пороха. И на левой руке Митико тоже. Нам нужно убедиться, что у всех троих они есть. Я об этом уже подумал.
Дуэт, чья карьера насчитывала уже 30 лет, хранил молчание.
– И что? – сердито сказал Судзуки.
Танака отвечал извиняющимся тоном:
– Ни у кого из них троих нет никаких следов пороха. Поэтому стреляли не с такой близкой дистанции.
Судзуки фыркнул.
– К тому же, если бы она хотела соврать, то ей было бы гораздо выгодней сказать, что она не запирала дверь на задвижку. Именно из-за того, что она сказала про задвижку, вы стали ее подозревать.
– Дилетант не в состоянии моментально все это обдумать, – сказал Судзуки, и на какое-то время воцарилось молчание.
– Ну тогда что ты сам скажешь?
– Если честно, я не знаю. Но когда я упомянул про рамму, я имел в виду кое-что другое.
– Если стрелять через рамму, то скажи откуда.
– С крыши, – сказал Танака.
– С крыши? С какой крыши?
– Так ведь прямо над местом происшествия.
– Прямо над?
– С крыши коридора перед «Мукадэаси-но-ма».
Когда Танака сказал это, его коллеги застыли с выражением удивления на лицах и некоторое время молчали, обдумывая его слова.
– Каким образом?
– Ну, вот так залез на крышу, вот так взял ружье, засунул его под карниз и просунул конец ствола через рамму. Коридоры в этом доме узкие, так что…
– Как тогда целиться? Ведь и приклад, и руки повиснут в воздухе.
– Никак. Вслепую.
– Ты считаешь, так можно попасть?
– Конечно, надо тренироваться. Должно быть, это сложно, но можно потренироваться заранее.
Фукуи напряженно думал. Потом, раздумывая, заговорил:
– Это глупая идея, но если это даже так, то ведь неизвестно, в кого именно попадешь.
– Наверное, – сказал Судзуки.
Он собирался сказать что-то еще, но Фукуи остановил его, подняв правую руку:
– Кроме того, в этом случае дело вряд ли ограничится одним выстрелом. Стрелять будут и два, и три раза, пока всех не поубивают. Как было с Муцуо.
– Но только, – возразил Танака, – стреляли в тот момент, когда звучал колокол, чтобы заглушить выстрел.
– Звук колокола, да! Так вот почему не было слышно выстрелов! – сказал Фукуи. Судзуки ничего не сказал, делая вид, что он уже это понял.
– Верно. Значит, эта мамаша не врала и в случае с Накамару. Мы и сами в этом убедились сегодня. Выстрела на самом деле не было слышно. Колокол бьет не часто. Видимо, стреляли во время второго удара колокола. При первом ударе выстрелить проблематично. Невозможно точно рассчитать, когда он прозвонит. А вот услышав первый удар, можно рассчитать время следующего. То есть злодей стрелял во время второго удара. А перед третьим ударом уже закричала Митико. И мы сразу примчались. Поэтому выстрел мог быть только один. Если бы он выстрелил во второй и третий раз, не дожидаясь колокола, мы бы узнали, откуда велась стрельба. И тогда ему бы не убежать.
– Значит, ты так рассуждаешь… Понятно… – Фукуи глубоко задумался. – Погоди, Танака, разве это не странно? Злодей залезает на крышу коридора, вставляет ствол в рамму, кладет палец на спусковой крючок и терпеливо ждет, пока раздастся удар колокола, так примерно?
– Наверное, так.
– Нет нужды ждать второго удара. Можно стрелять и при первом. С крыши, наверное, видно, как Юкихидэ бьет в колокол. Достаточно на него посмотреть и выстрелить одновременно с колоколом.
– Не видно, – тихо сказал Танака, – с этого места крыши звонницу храма Хосэндзи не видно.
– Точно не видно?
– Нет. Поэтому единственный способ определить время выстрела – это сориентироваться по звуку.
Фукуи снова задумался.
– Это довольно интересно, Танака, но я не совсем понимаю. Получается, что для злодея важнее скрыть выстрелы от нас, чем убить какого-то конкретного человека. То есть самое главное, чтобы мы не слышали выстрел, даже если ради этого не выйдет убить. Так, что ли?
– Я думаю, так. Мы немедленно бросились на место происшествия. Если бы мы услышали там еще один выстрел, на этот раз на открытом воздухе, мы бы сразу поняли, что это на крыше, и обнаружили преступника.
– Значит, было все равно, кого убить, будь то мать, ребенок или Курата.
– Думаю, да, ничего другого не придумаешь.
– Какая дичь! – сказал Судзуки.
– Зачем делать такую глупость? – добавил Фукуи.
– Я не знаю. Но все убийства, которые он совершил до сих пор, вероятно, имели такой характер.
– Хм, может, и так. Думаете, это Томэганэ? – сказал Фукуи.
– Ну, я не знаю, но было бы странно, если бы злодей не был посторонним. На этот раз все жители дома были в коридоре. И мы всех их видели. Так что у них есть достаточно сильное алиби. Там не было только тех, кто находился на месте преступления и звонил в колокол.
– Понятно, значит, Митико – единственная, у кого нет алиби, – крикнул Судзуки.
– Подождите. Значит, Томэганэ с крыши… Тогда где Томэганэ спустился и куда убежал? – проговорил Фукуи.
– По крыше до «Рюдзукана». Затем спрыгнул с обратной стороны крыши в районе «Нэкоаси-но-ма» перед «Рюдзуканом». Оттуда уже можно убежать, поднявшись по склону к храму Хосэндзи.
– Но Томэганэ за пятьдесят, да и к тому же из этого ничего бы не вышло. Икуко и Сатоми увидели бы со двора, если бы он убегал по крыше. Крыша там примерно на высоте двора, прямо на уровне их глаз.
– Ладно. Тогда, вероятно, он спустился в другую сторону, к «Рюбикану», и спрыгнул возле перехода.
– Ты говоришь это потому, что первый вариант не сработал? Это подгонка фактов, – сказал Судзуки.
– Может быть. Но… – размышлял Фукуи.
– Интересно, зачем злодею понадобилось идти на такие сложности. Кажется, это называют поставить телегу впереди лошади. В светлое время суток, когда все собрались вместе, средь бела дня, что бывает очень редко. Дело-то шло к вечеру. Просто подождать еще немного, и будет шанс сделать все без риска. Наверное, можно и ночи подождать. Нет, я не понимаю.
– Потому что звон колокола – это главный, абсолютный приоритет, важнее всего.
– Поэтому-то я и говорю, что это странно. Пытаться замаскировать выстрелы звоном колокола, подвергаясь такой опасности… там же было много людей, включая полицию. Ночью, даже если услышат выстрел, сбежать определенно легче.
– Это верно. Раз злодей сделал это днем, значит, у него были основания думать, что ему легче сбежать в это время, даже на виду у людей. На самом деле он и правда ловко сбежал. Мы же до сих пор не имеем даже представления, по какому пути он скрылся.
Как только Танака сказал это, я услышал в коридоре звук приближающихся шагов.
– Что там, пришли звать нас к ужину? – сказал Фукуи.
– Господин Фукуи, господин Судзуки! – раздался в коридоре женский крик.
– Да! Что, ужин? Мы сейчас придем, – сказал Фукуи.
Но ответа не последовало. Некоторое время было слышно тяжелое женское дыхание. Похожее на Икуко.
– Что-нибудь случилось?
Фукуи прошел через обе комнаты к коридору. За тростниковой дверью был виден силуэт женщины. Она слегка согнулась.
– Что случилось, госпожа?
Фукуи открыл тростниковую дверь. Судзуки и Танака пошли вслед за ним. Икуко стояла прямо перед ними. Затем она подняла глаза. Даже в темноте было видно, как побледнело ее лицо.
– В чем дело?
В этот момент Фукуи наконец почувствовал, что что-то не так.
– Моя мама, моя мама…
– Мама?
– Маму убили.
– Что? Маму? Где?
– Бабушку Кику. В «Сибуита-но-ма». Я сейчас принесла ей поесть…
Не дослушав до конца, сыщики выбежали в коридор. Они сразу бросились по коридору, пробежали вверх весь закругляющийся полукольцом «Рютэйкан» и вошли в «Сибуита-но-ма». В темноте они то и дело спотыкались. Там было много необычных вещей.
Бабушка Кику лежала на спине в центре большой комнаты, рядом с расстеленной вдоль стены постелью. Света в этой комнате не было. Горела только лампочка в прихожей.
Старушка в юкате[425] вытянулась ногами к окну. Ее руки были слегка опущены, а не раскинуты в стороны, но не касались тела. Юката слева на груди была обильно пропитана кровью. Под ней сбоку на левой груди обнаружилась небольшая рана с выпуклым сгустком запекшейся крови. Фукуи обернул руку носовым платком и включил свет. Послышался вздох Икуко, вошедшей за полицейскими. До этого она видела тело своей матери только в темноте.
– Танака, немедленно вызови судмедэксперта, – сказал Судзуки, и Танака побежал по коридору.
Фукуи присел рядом с трупом и посмотрел на часы:
– Уже десятый час. Что, до сих пор никто не заметил ее отсутствия?
– Да. Я только что принесла эту еду и нашла ее.
Она показала на стоявшие на маленьком столике рядом с кото тарелки с рисовой кашей и закусками.
– Прошло немало времени. Свет не включен. Это через окно, что ли?
Окно, выходящее на улицу, было распахнуто настежь, поэтому в комнате было очень холодно.
– Наверное, стреляли через окно, пока еще не зашло солнце.
Он немного высунулся из окна и посмотрел наружу.
– Там внизу каменная стена? Очень высоко и темно, я не вижу.
– Здесь высоко от земли? – спросил Судзуки.
– Да. Здесь довольно большая высота. Дом тут стоит на каменной подпорной стене.
– Тогда остается крыша. С крыши сюда легко попасть. Это окно выходит на запад? – спросил Фукуи.
– Да.
– Значит, солнце сюда светило. Должно быть, ярко освещало покойную. Она ведь была жива в шесть часов, когда вы играли на кото, так что, скорее всего, это произошло после.
– Значит, никто не слышал выстрелов? – спросил Судзуки.
– Нет, – ответила Икуко.
– Это никуда не годится.
Атака – лучшая защита, и Судзуки сказал это Икуко, чтобы отсрочить проявление недовольства полицией.
– После концерта кото и до того, когда вы принесли еду, никто в эту комнату не заходил?
– Я думаю, что никто. Поэтому ее и не нашли раньше.
– Это очень плохо.
Это обычный прием, которым пользуются полицейские для перекладывания ответственности на других: мол, из-за чужой халатности нам, полицейским, всегда приходится страдать.
– Если она не включила свет, значит, преступление было совершено, пока светило солнце? Тогда, сразу после представления?
– Получается, как сказал Танака, с крыши? Когда вы играли или сразу после этого вы видели крышу этого дома? – спросил Судзуки.
– На крышу я специально не смотрела, но вообще ее хорошо видно со двора.
– Там не было кого-нибудь подозрительного?
– На крыше? Нет.
Икуко покачала головой из стороны в сторону, как будто удивляясь нелепости такого предположения.
– Она лежит рядом с футоном. Она всегда спит на нем?
– Да, всегда.
– Пожалуйста, соберитесь и ответьте. Она ваша биологическая мать? – Судзуки подошел ближе и начал ее допрашивать.
– Да.
– Я понимаю, что вы в шоке, но скажите, сколько ей было лет?
– В этом году исполнилось семьдесят восемь.
– Значит, ей семьдесят восемь лет. Ну, в этом возрасте неудивительно умереть просто от старости.
И снова он бросил небрежную фразу, избегая ответственности.
– Мы были готовы к этому, но не ожидали, что ее смерть будет такой.
– Это я понимаю. Но вот почему она умерла, встав с постели?
– Может быть, встала открыть окно, и тут ее застрелили, – предположил Фукуи.
– Но откуда стреляли? Предположим, преступник взобрался на каменную стену, но здание нависает над ней, и ухватиться руками не за что, – сказал Судзуки.
– Этот бамбуковый желоб хрупкий и ненадежный. Он просто лежит на опорах. На крыше никого не было. А кто живет в соседних комнатах?
– Господин Сакаидэ в «Бэкко-но-ма». А дальше господин Исиока в «Макиэ-но-ма».
Тут вернулся Танака.
– Эй, Танака, пойди спроси Сакаидэ и Исиоку, слышали ли они здесь стрельбу после шести часов.
Танака кивнул и снова вышел в коридор.
– Этот номер сильно отличается от всех остальных, – сказал Фукуи, – во всей комнате в два татами и в половине комнаты в четыре татами полы полностью дощатые. К тому же в комнате в четыре татами стоит кото.
Он подошел к кото.
– Да оно закреплено неподвижно!
– Верно, в этой комнате мастер по имени Тарумото, который раньше жил в нашем доме, сделал удивительную вещь. Он взял сосновое бревно и сверху на нем вырезал кото. А само бревно вмонтировал в пол здесь, между досками.
– Значит, все это из одного куска дерева? И кото, и панель? Единое целое!
– Да, верно. И то корейское кото тоже. Только с ним еще интереснее. Он случайно нашел ствол с ветками, формой напоминающий арфу. Это мирт. Он придал ему форму корейского кото и тоже вделал в пол между досками. Поэтому и оно не двигается.
– Это, должно быть, очень сложная работа; почему он проделал ее дважды?
– Без особой причины; но когда мы играли здесь вместе на этих кото, вся комната звучала, и это было очень здорово. Бывший хозяин любил такие необычные вещи.
– Но сейчас струн на них нет.
– Правильно, натягивать струны все-таки довольно сложно. Хорошо, когда кото новое, но когда оно стареет, за ним трудно ухаживать. И корпус портится, и звучание. Поэтому мы ими больше не пользуемся.
– Да, лучше этого не делать. Это само собой, – сказал Судзуки уверенным тоном.
– А, там струны снаружи затягиваются, – сказал Фукуи, пройдя в комнату в четыре татами и глядя на кото.
– Да. Это кото корейского стиля. Оно ведь сделано заодно с половой панелью, и просунуть руку внутрь, чтобы натянуть струны, нельзя. Поэтому струны затягиваются на нижней части снаружи и сбоку.
– Вроде как на гитаре, – сказал Фукуи.
– Да, верно. Но играть на этом кото нужно особенно осторожно, чтобы не зацепиться за струны рукавом кимоно.
Тут вернулся Танака.
– Ну, что узнал, Танака?
– Господин Сакаидэ все время находился в своей комнате после шести часов, но он не слышал ни одного выстрела. Господин Исиока после концерта отсутствовал около часа, но потом был в своей комнате и тоже не слышал выстрелов.
– Так что же, выстрелов все-таки не было? – пробормотал Фукуи.
Эрико Курату застрелили, когда концерт кото во дворе закончился, и посреди возникшей суматохи я вспомнил, как она пришла позвать меня на обед. Оглядываясь назад в коридор «Рютэйкана», она сказала, что завтра возвращается домой. Это был последний раз, когда я слышал ее голос. Осталась бы она жива, если бы уехала на день раньше? Вспоминая ее улыбку и веселый голос, я испытывал безграничную ненависть к этому серийному убийце.
Одновременно я понимал, что медлить дальше невозможно. Если в ближайшее время не поймать преступника, жертв станет еще больше. Члены семьи Инубо в опасности, и, кроме шуток, в опасности и я сам. Самое главное, что этот преступник настолько бесстрашен, что готов совершать преступления, даже когда в доме полицейские. Может быть, и нехорошо так говорить про детективов, но пользы от них было не больше, чем от талисмана, отгоняющего злых духов.
Танака побежал к телефону, чтобы позвонить коллегам, а я тут же заперся в своей комнате. Надо было спешно дописать заметки о событиях, доведя их до момента убийства Эрико Кураты. До недавнего времени я обращал пристальное внимание на качество текста, который писал, но теперь у меня не было для этого возможности, и поэтому вторая половина записей – это просто беглые заметки для памяти. Однако этого все равно должно было хватить, чтобы отразить основные обстоятельства дела.
Я пошел в «Рюбикан» со своей тетрадью и стал искать Сатоми. Я хотел узнать, где находятся магазин канцелярских товаров и почта. Однако не смог ее найти, зато встретил Морию. Я объяснил, в чем дело, и спросил, до какого времени работает почта. Он ответил, что она работает только до пяти часов, но в том же доме живет семья начальника отделения, и у знакомых он принимает письма примерно до восьми вечера. Оказалось, что Мория знаком с начальником, и я попросил его меня проводить.
Я хотел сначала сделать копию, но подумал, что канцелярский магазин уже закрылся. Оказалось, что, скорее всего, нет. Поэтому я решил сначала зайти туда. В «Рюгатэе» тоже был копировальный аппарат, но довольно старый, и хороших копий на нем не получалось.
Идя вместе с Морией через деревню Каисигэ в сумерках, я внезапно подумал, что если бы Мория был убийцей, то мне конец. Он был крупным и на вид сильным человеком. Никто не мог предполагать, что трагедия зайдет так далеко, и все вокруг начинали казаться подозрительными. Так недалеко и до паники.
Несмотря на происходящие события, деревня Каисигэ была совершенно идиллической. Мы проходили мимо крестьянских домов с соломенными крышами. По сторонам дороги во многих дворах деревья были посажены тесными рядами вместо заборов. Ветер в сумерках приятно освежал, и было ощущение начала лета. Когда я спросил о Сатоми, Мория сказал, что, кажется, она снова плачет одна в своей комнате. Я поражался терпению членов семьи Инубо. Женщин убивают одну за другой, но она просто запирается в своей комнате и плачет, пытаясь с этим смириться.
Честно говоря, мне было немного не по себе с Морией, который был не слишком разговорчив, поэтому, чтобы нарушить молчание, я спросил его о Сатоми. Спросил, что она за человек. И он сказал мне, что она хорошая, но немного необычная. Когда я поинтересовался, в чем эта необычность, он ответил, что у нее вроде бы были какие-то неприятности в школе, но он мало что об этом знает. Потом сказал, что пробовал звонить домой родителям Фудзивары, но те ответили, что домой он не вернулся.
Магазин канцелярских товаров располагался на той же улице Каисигэ Гиндза. Когда я вошел, мне на мгновение показалось, что я по ошибке оказался в магазине игрушек. Переднюю половину магазина занимал игрушечный отдел, и совсем не по сезону там было выставлено множество фейерверков в полиэтиленовых пакетах. Пройдя еще дальше, я по-прежнему не увидел обилия канцелярских принадлежностей. Больше половины торгового зала было отведено книгам и журналам. Но, как я и предполагал, моих книг там не оказалось. Если бы Сатоми пришла сюда за моей книгой, она могла бы подумать, что я мошенник, притворяющийся писателем.
В задней части этого отдела, перед кассой, стоял копировальный аппарат. Когда я открыл свою тетрадь и перевернул ее лицевой стороной вниз, копируя страницу за страницей, Мория заглянул сбоку и спросил, что это такое. Я объяснил, что у меня есть друг со связями в центральном управлении полиции, который сейчас в Норвегии, и я хотел бы послать ему описание произошедших здесь событий, чтобы попросить его совета. Мория спросил, как он разберется в этом деле, когда даже профессиональные полицейские не могут этого сделать. Это был вопрос вполне в духе Мории, человека бесхитростного.
У меня получилось тридцать листов копий. Наверное, читать их будет довольно трудно, потому что я писал очень мелким плотным почерком. Затем я там же купил большой конверт, сложил копии пополам, запихнул их в него и, положив конверт лицевой стороной вверх на стоящий рядом стол, надписал адрес:
Я очень старался не допустить орфографических ошибок, но, не зная, как читаются и что означают составляющие адрес слова, не был уверен, что написал все правильно, даже многократно перечитав написанное.
Что касается адреса отправителя, я спросил у Мории и написал адрес «Рюгатэя», затем одолжил у продавца красную ручку и вывел на лицевой стороне AIR MAIL[426]. Этому я научился у Митараи.
– Хм, Норвегия? – сказал Мория. – Такая даль!
Потом мы с ним пошли на почту. Почтовое отделение тоже находилось на Каисигэ Гиндза, было построено из искусственного камня и, хотя и было небольшим, производило весьма внушительное впечатление. Однако, поскольку время уже приближалось к восьми, входная дверь была плотно закрыта. Свет тоже не горел. Пока я раздумывал, что делать, Мория без малейшего шума обошел дом сбоку.
Завернув за угол, я понял, что здание, казавшееся каменным, на самом деле было из дерева. Если смотреть сзади, оно было очень похоже на стоявшие с обеих сторон дома с белыми стенами. В задней его стене было окно с матовым стеклом и решеткой, а рядом деревянная дверь, видимо, черный ход. За нашими спинами раскинулось обширное рисовое поле. Мория постучал в заднюю дверь.
– Господин Ёкокава, господин Ёкокава! – позвал он.
Деревянная дверь открылась, и в освещенной лампой дневного света прихожей появился краснолицый мужчина лет семидесяти.
– А, рад, рад, господин Мория! Заходите, выпьем по одной!
– Извините, не могу, у меня сегодня мало времени. Тут вот господин писатель из Токио, он хотел отправить письмо за границу, это срочно. Извините, что невовремя.
– Простите, что побеспокоили в неурочный час, – сказал я. – А заведующий отделением тут?
– Сына сейчас нет. Он вышел, – сказал мужчина.
– Вот что! Очень жаль!
– Ничего страшного. Я могу письмо принять. Тут ко мне парень соседский пришел, пока на полях работы нет. А вы идите к главному входу, я сейчас открою дверь.
– Извините, пожалуйста, – сказал я и склонил голову.
Я впервые видел, чтобы почта была так лояльна к посетителям.
Пока мы ждали снаружи, внутри загорелся свет, и наконец Ёкокава, не слишком торопясь, открыл вход. По-видимому, он был отцом начальника этого почтового отделения. В холодном помещении стояла старая, потемневшая от времени каменная стойка с двумя окошками. Видимо, для почтовых услуг и для приема депозитов.
– Ну, раз так, давайте конверт сюда. Это за границу? В Америку?
Ёкокава вошел через боковую дверь, уселся на стул за окошком, достал из нагрудного кармана очки, надел их, взял мое письмо и внимательно посмотрел на адрес.
– О, так это в Норвегию!
– Эй, Имада, Норвегия – где это? – спросил он, повернувшись назад.
На его вопрос появился соседский парень по имени Имада, все еще держа в руках стакан.
– Норвегия? Ну откуда мне знать? Вы не про Америку говорите?
Услышав эти слова, я удивился и подумал, что парень прилично выпил.
– Послушайте, господин Ёкокава, заграница – это не только Америка, – сказал Мория, – Норвегия в Северной Европе.
– В Северной Европе?
– Там, где родина Санта-Клауса.
Ёкокава сдвинул очки на нос, с изумлением посмотрел на меня и широко раскрыл глаза:
– А разве можно с сельской почты вроде нашей послать что-нибудь в такую даль?
Я замер. Может быть, здесь и не почта вовсе?
– И потом. Можно ли отправлять такое толстое письмо? Письма за границу пишут на тонюсенькой бумаге, чтобы были полегче.
– Тут не о чем беспокоиться. Думаете, если одно письмо немного тяжеловато, то самолет не взлетит?
Мория пошутил, но Ёкокава, похоже, этого не понял и выглядел очень серьезно.
– Не знаю, не знаю.
Я опять удивился его словам. Послушать Ёкокаву, так я делаю что-то совершенно безумное. Я забеспокоился, что при таком отношении письмо вообще не дойдет до Норвегии, и подумал, что стоит завтра поехать в городок Ниими и отправить письмо оттуда.
– Ну, если вы думаете, что письмо слишком тяжелое, возьмите дополнительную плату.
– Я в этом совершенно не понимаю. И сколько за него надо доплачивать? Без сына никак. Я никогда раньше не отправлял письма в такую даль.
– А у вас нет таблицы тарифов?
– Может, и есть, только я не знаю, где она. Наверное, потерялась.
– Ладно, завтра я съезжу в Ниими и отправлю оттуда, – сказал я осторожно.
– Ну конечно, так было бы лучше, – ответил он с облегчением и положил письмо обратно на каменную стойку.
– Послушайте, господин Ёкокава, – сказал сзади Имада, – с тарифом можно и до завтра подождать. Вы спросите у сына, а потом скажете господину Инубо по телефону.
– Верно, это лучше всего, – сказал Мория.
Ёкокава глубоко задумался.
– Если мы так сделаем, вас это устроит? – спросил он, обращаясь ко мне.
– Да-да, конечно. Только отправьте именно экспресс-почтой, пожалуйста, чтобы дошло побыстрее, – сразу же ответил я.
Ну вот, письмо удалось пристроить, и я вздохнул с облегчением.
Потом отец начальника почты и фермер-сосед задали несколько вопросов о делах в «Рюгатэе», на которые Мория коротко ответил. Еще он попросил их дать ему знать, если они услышат что-нибудь о Фудзиваре, который до сих пор не вернулся. Ёкокава с другом выслушали это с задумчивыми лицами.
На этом мы покинули патриархальное почтовое отделение и пошли обратно в «Рюгатэй», плечо к плечу по ночной дороге через идиллическую сельскую местность. Ночью в таких местах царит особый запах. Когда машин становится меньше, земля наполняет воздух своим неповторимым ароматом. И это так приятно.
Выйдя из почтового отделения, Мория замолчал, возможно, немного устав от разговоров. Я спросил его о Муцуо. Для начала я рассказал Мории то немногое, что знал о нем сам; это его подбодрило, и он включился в беседу.
– Да, все это случилось на самом деле. Это правда настоящий человек-демон. Он был жесток, нападал на женщин одну за другой и никогда не испытывал никакого раскаяния. Затем, одним весенним вечером, он совсем сошел с ума. Когда сакура была в полном цвету, он ходил посреди ночи по деревне Каисигэ и убивал людей одного за другим, громко крича. За одну ночь он убил тридцать человек, должно быть, в него вселился демон или монстр. Говорят, ничего подобного не было во всем мире. Это рекорд по убийствам, достойный занесения в Книгу рекордов Гиннесса.
– Так это действительно произошло?
– Действительно. Даже в газетах писали.
– Говорят, что он был из богатой семьи старосты или кого-то в этом роде, поэтому устроил в своем доме специальную комнату, чтобы держать женщин взаперти.
– Да, наверное, так и было, – сказал Мория.
Потом он снова замолчал, и мы шли в тишине, пока он не сказал мне, что больше не может готовить еду. Невозможно готовить одному. Хотя у меня не было аппетита, он заметил, что уже приготовил ужин на сегодня и может подать его в любое время. Проблема в еде на завтра и потом.
Я вернулся в свою комнату и при тусклом свете силился превратить во вразумительный текст оставшуюся часть своих беглых записок. Потом, решив, что это может подождать до завтрашнего утра, закрыл тетрадь и стал размышлять о произошедшем. Я думал попробовать хоть как-то применить что-нибудь вроде дедукции. Мои нервы были в напряжении, я чувствовал отчаяние. Надо было что-то делать. Хотелось, по крайней мере, сформировать хотя бы общее представление об этом происшествии. Я думал об этом потому, что меня постоянно тяготило осознание опасности и для моей собственной жизни.
И вдруг я услышал, как кто-то, торопясь, идет по коридору. Пока я думал, кто бы это мог быть, внезапно послышались шаги многих ног, бегущих в противоположном направлении. Сразу после этого остались шаги только одной пары ног, бегущей сначала вниз, а потом вверх по коридору. Было интересно, что там происходит. Но мне не пришла мысль, что это может быть связано с нынешним делом. Я не думал, что может быть еще одно убийство. Как бы то ни было, это уж слишком часто.
– Господин Исиока, – неожиданно для себя услышал я мужской голос, звавший меня по имени прямо под моей дверью.
Я вышел; это был Танака.
– Бабушка Кику убита. Ее тоже застрелили, – внезапно сказал он.
– Как же это!
Это был совершенно неожиданный поворот событий, и я ничего не мог более произнести. Очередное убийство лишило меня на какое-то время дара речи. Потом я подумал, что жертвами теперь становятся и члены семьи Инубо.
– Господин Исиока, вы не слышали выстрела после шести вечера? – спросил Танака.
– Нет.
Все время было очень тихо. За последние несколько часов самым громким был звук бегущих ног в коридоре.
– Вы были здесь все это время?
– Нет, я ходил с Морией на почту отправить письмо.
– Тому человеку?
– Имеете в виду Митараи?
– Да.
– Только что написал ему в Осло.
– Когда он его получит?
– Это займет дня три-четыре, я отправил экспресс-почтой.
– То, что происходит, уже ни в какие ворота не лезет. Если так будет продолжаться, полиция станет посмешищем.
– Я хотел вам кое-что рассказать.
– Не сейчас. У меня нет времени. Кроме того, не говорите, пожалуйста, моему боссу о письме, которое вы отправили. И попросите господина Морию тоже хранить молчание. Как долго вы отсутствовали?
– Наверное, около часа, с семи до восьми. Сначала мне нужно было сделать копии, а потом задержались дольше обычного на почте, потому что письмо за границу.
– Понятно. Я еще найду время.
С этим Танака исчез.
Снова приехала группа судебно-медицинских экспертов, и возле комнаты «Сибуита-но-ма» «Рютэйкана» поднялась суета. Итак, сегодня, 3 апреля, погибли два человека. Ненормально, что убийства происходили в таком темпе. В этой местности определенно затаился дьявол. И, к сожалению, появляется он не только ночами.
Пожалуй, лучше больше не оставаться в одиночестве. Как показало произошедшее с бабушкой Кику, убивают безо всякого смысла. То же самое, вероятно, можно сказать и про Эрико Курату. Не знаю почему, но преступник делает это безо всякой причины, просто потому, что ему нравится убивать. А поскольку преступления беспричинны, то не будет ничего удивительного, если и я в любой момент стану мишенью.
Ужин в тот вечер пришелся на время, когда его можно было назвать скорее полуночным перекусом. Разговоры за едой шли напряженные. Полицейских за столом не было, но присутствовавшие обсуждали, что делать в этой ситуации. Женщины поклялись ни в коем случае не ходить по одной. А мужчин попросили охранять женщин, но и самим воздерживаться от действий в одиночку. Другими словами, то, что я проделал прошлой ночью, делать не следовало. Икуко Инубо сидела с печальным выражением лица. Оно как бы говорило, что «Рюгатэю» пришел конец.
Возвращаясь к себе после ужина, я прошел мимо своей комнаты дальше по коридору и возле «Сибуита-но-ма» поймал Танаку. Я оттащил его в конец коридора и быстро зашептал на ухо:
– Позади «Рюдзукана» есть сарай с циркулярной пилой. Этой электрической циркулярной пилой не пользовались восемь лет, но, похоже, она до сих пор в рабочем состоянии. Думаю, вам стоит проверить, не использовалась ли она при сооружении плота и расчленении трупа. Только, пожалуйста, поторопитесь.
Танака, похоже, хотел что-то сказать, но его явно сдерживало присутствие неподалеку его начальства, так что я быстро его оставил и вернулся в свою комнату.
На следующий день, 4 апреля, я снова проснулся в 6 утра от звука колокола. Сегодня у меня больше не болела голова, поэтому я вышел в коридор и некоторое время смотрел, как Юкихидэ звонит. Мне пришло в голову посчитать сегодня количество ударов.
По словам Мории, Юкихидэ вызывает сильные подозрения. Но мы никак не можем его зацепить. Причина того проста – у него действительно надежное алиби на время каждого убийства.
К этому моменту погибло уже много человек. Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару, Эрико Курата. Размышляя об этом, я вдруг вздрогнул, хотя еще не до конца выстроил версию. После Сатико, Харуми и Эрико может статься, что следующей целью будет Сатоми? Причина предыдущих убийств неизвестна, но у жертв явно есть одно общее. Все это женщины молодые и довольно красивые. Ну, в случае с Онодэрой возраст не тот, но все другие соответствуют этому общему признаку. А Сатоми остается здесь единственной, кто удовлетворяет этим условиям. Это очень серьезно, и нужно во что бы то ни стало защитить Сатоми.
В любом случае причина, по которой мы несколько иначе восприняли исчезновение Фудзивары и смерть бабушки Кику, заключалась в том, что все подсознательно рассуждали так же, как я сейчас. Вчера вечером была убита женщина за семьдесят, самая старшая из всех жертв. Это нас всех напугало. Потому что означало, что убийца выбирает цели совершенно случайно. Никаких закономерностей нет и в помине. То есть теперь никто, а не только девушки, не может чувствовать себя в безопасности.
Я вернулся к своим первоначальным рассуждениям. По меньшей мере трое из пяти жертв на данный момент были убиты в 18:00. Колокол служил прикрытием для выстрелов, и бил в него тот самый Юкихидэ. Причем каждый раз большое количество людей видело, как он это делает. Поэтому Юкихидэ Инубо в первую очередь исключали из числа подозреваемых.
Я вдруг начал в этом сомневаться. Так ли это на самом деле? Да, Юкихидэ звонит в колокол в шесть часов каждое утро и каждый вечер. Но если говорить точнее, то в колокол звонит человек, который выглядит как Юкихидэ. Кто может гарантировать, что это действительно он? Не слишком ли далеко до звонницы? Если по дороге в храм Хосэндзи подменить Юкихидэ каким-то другим человеком, похожим на него, то в этот момент сам Юкихидэ станет человеком-невидимкой. И он вполне может вернуться в «Рюгатэй» и спокойно убить сколько угодно людей.
Однако если это так, то Юкихидэ и его сообщник, очень похожий на него, хотя мы и не знаем, кто он, уже представляют собой преступную группу. Их лица не обязательно должны быть особенно похожи. Достаточно похожего телосложения. Однако такого подходящего человека тут нет. Например, Кадзуо Инубо и Фудзивара меньше ростом, чем Юкихидэ. Я стал думать, кто похож телосложением на Юкихидэ, и тут меня осенило. Это Мория!
Не может быть! Я сразу отбросил эту мысль. Идея совершенно нелепа. Я уже давно ловлю себя на том, что зря трачу время на серьезные размышления о подобных странных предположениях. У Митараи, наверное, никогда не возникнет таких мыслей. Тогда получается, что накануне вечером Мория в разговоре со мной говорил о подозрениях в адрес своего собственного сообщника.
В любом случае нельзя упускать из виду тот сарай. Все станет яснее, когда полиция осмотрит в нем циркулярную пилу. Нет места более подходящего для убийства или расчленения трупа. Я подумал, что это почти не вызывает сомнений. Осталось выяснить, у кого есть ключ от этого сарая.
– Господин Исиока, – услышал я голос, звавший меня по имени.
Обернувшись, я увидел Танаку, поднимавшегося по коридору.
– Вы сегодня рано, – сказал он.
– Невозможно спать под звон этого колокола. Держу пари, что сейчас все проснулись.
– Мой босс спит. Он вчера поздно лег, – сказал Танака, стоя рядом со мной.
В этот момент мне вдруг что-то пришло в голову, и я решил попробовать.
– Господин Танака, если звук этого колокола служит прикрытием для выстрелов, то можно стрелять и сейчас. Нужно только, чтобы колокол звонил. Но убийства всегда происходят в шесть часов вечера. Это должно что-то значить.
– Наверное, просто утром все спят, – сказал Танака, похоже, не особо задумываясь. – Кажется, сегодня погода тоже будет довольно хорошая.
– Есть ли какие-нибудь новости относительно убийства бабушки Кику? – спросил я.
– Есть. Ее убийство – это совершенно другой случай.
– Другой? Разве тут не запертая комната тоже?
– Нет, здесь не так. Задвижка на тростниковой двери из коридора не была закрыта, а раздвижная дверь между прихожей и комнатой в четыре татами была закрыта, но тоже без задвижки. Кроме того, окно, выходящее наружу, было открыто. Случай с бабушкой Кику явно отличается от других.
– То есть это будет новое дело?
– Нет, то же, – сказал Танака, расстегивая пиджак и вынимая из кармана сигареты. Он взял сигарету в рот, поднес зажигалку и с удовольствием затянулся. Первая утренняя сигарета явно доставляла ему удовольствие.
– Я сказал «другой случай» потому, что в этом случае использовалась не пуля дум-дум.
– Другая?
– Обычная пуля.
– А время изготовления и производитель?
– Вот тут совпадение. Это «Браунинг», 1930-е годы. Но не дум-дум.
– Интересно почему…
– Похоже, это то же ружье, такая же пуля, только без открытой оболочки, как у дум-дум. Что бы это значило?
– А куда попала пуля бабушке Кику?
– В сердце. Один выстрел в сердце.
– Вы говорите, убийца целился в сердце?
– Или целился, или просто попал.
– Да, это что-то новое.
– Но новость не только в этом: главное, что на ее теле есть следы пороха.
– Следы пороха?
– Это означает, что в нее стреляли в упор. Такое впервые в этой серии убийств.
– Действительно.
– Да, ни у кого до сих пор не обнаруживали следов пороха.
– Понятно. Помню, что у Сатико Хисикавы их тоже не было.
– В случаях с Хисикавой, Накамару и Куратой не было абсолютно никаких следов пороха на лбу или теле.
– Значит ли это, что все трое, и госпожа Хисикава в их числе, были застрелены с далекого расстояния?
– Ну, не с близкого.
– Окна и двери закрыты, и все же с далекого расстояния… Это фокус какой-то, не так ли?
– Честно говоря, у нас не бывало таких случаев. Даже при серийных убийствах у нас редко бывает применение стрелкового оружия. Честно говоря, я не понимаю, что происходит.
– Прямо как будто призрак действует… Да, кстати, о той циркулярной пиле за «Рюдзуканом»…
– А, вы об этом, – сказал Танака, стряхивая пепел в сад, – мы это уже проверили.
– Правда? Когда?
Я ахнул от удивления.
– Мы делали это дважды. В первый раз, когда был обнаружен изуродованный труп госпожи Онодэры, и второй – когда нашли труп госпожи Хисикавы и появился плот.
– А, вот как!
– Хоть вы и считаете нас деревенскими полицейскими, такое мы вполне в состоянии сделать.
– И каковы результаты?
– Все чисто. На пиле нет ни пятен крови, ни биологических жидкостей или частиц плоти.
– Это правда?
Я был в растерянности. Этого я никак ожидал. Мало того, у меня были большие надежды. Я думал, что циркулярная пила подскажет разгадку.
– Кроме того, трупы Онодэры и Хисикавы разрезали не механической, а ручной пилой. То же самое касается и плота. Ветки для него явно резали вручную. Это можно сразу определить, глядя на поверхность среза. И работа некачественная. Делал очень неуклюжий человек.
– Кстати, у кого есть ключ от этого сарая?
– Я не знаю, но когда мы попросили ключ, госпожа Икуко откуда-то его принесла.
– А, госпожа Икуко… понятно, понятно.
Меня это тоже очень разочаровало. Мои ожидания оказались беспочвенными. Поразмыслив некоторое время, я сказал следующее:
– А разве обычно ключ от этой хижины хранится не у Юкихидэ?
– Юкихидэ? Я не знаю; почему у него?
– Нет, я тоже этого не знаю.
– Юкихидэ звонит в колокол каждый вечер в шесть часов, – сказал Танака.
– Да, это правда.
– Мы видим это постоянно. Как, хотел бы я знать, можно убить кого-то, звоня в колокол? – сказал Танака со смехом.
Это, конечно, озадачивало. Но в подобных случаях преступником обычно оказывается тот, кто кажется наименее подозрительным.
– Да, но есть люди, которые думают, что он немного подозрительный, и это люди, которые знают здешние обстоятельства.
Когда я сказал это, Танака быстро повернулся ко мне. Юкихидэ кончил звонить и, выйдя из звонницы, стал спускаться по каменной лестнице. Я насчитал шесть ударов колокола.
– Должно быть, это Мория, – сказал Танака.
Я занервничал, поскольку его слова оказались для меня сюрпризом.
– У этого человека есть склонность подстрекать людей, и, похоже, так было и в колонии.
– В колонии? – переспросил я.
– Он был в колонии для несовершеннолетних. Правда, естественно, очень давно.
– Был в колонии для несовершеннолетних?
Я снова был застигнут врасплох.
– Не надо об этом слишком распространяться, он уже исправился. Но только между нами: думаете, почему он туда попал? Из-за нападений на женщин. И не на одну или двух. Похоже, он был отпетым хулиганом. Такое иногда становится привычкой.
Я был весьма удивлен. Я ничего об этом не знал. И даже не подозревал.
– С этим парнем много проблем. Хотя он, кажется, хорошо готовит. Но в Киото работы не было, поэтому он перебрался в эту деревенскую гостиницу, но и тут дело пришло к закрытию. Похоже, своим присутствием он притягивает неприятности. Из-за него здесь были проблемы.
– Какие проблемы?
– Пожалуй, я этого не буду говорить.
Честно говоря, я был очень разочарован. Из всех постояльцев я наиболее тесно общался с Сакаидэ, среди детективов – с Танакой, а среди обитателей «Рюгатэя» – с Морией. Кроме Сатоми, конечно. Юкихидэ, похоже, был не склонен со мной разговаривать, а Кадзуо – человек с другим характером и взглядами на жизнь, чем у меня. Фудзивара был молчаливым, с такими трудно установить контакт, а вот с Морией говорить мне было легче всего. Он был пусть и немного резким, но очень любезным и добрым человеком. Я не знал, что за ним тянутся такие проблемы. Я непроизвольно вздохнул.
– А что насчет Фудзивары? Он еще жив?
– Жив, наверное, – беспечно сказал Танака.
Это снова меня удивило.
– Почему вы так думаете?
– Есть люди, которые его видели.
– Правда? Где?
– Это выше по течению реки Асикавы, рядом с Татибаной. Вы, наверное, знаете про коллектор Татибана. Это здесь недалеко. Один человек сказал, что кто-то похожий на него шел по берегу реки.
– Вы уверены в этом?
– Нет, я не уверен. Однако сказавший это человек раньше бывал в «Рюгатэе» и разговаривал с Фудзиварой. Поэтому не думаю, что он мог ошибиться.
– Но тогда почему Фудзивара не предупредил Морию? Мория утверждает, что такое его поведение абсолютно немыслимо.
– Этого я не знаю. Ведь всякие бывают обстоятельства, о которых мы можем не знать. Мория довольно требователен к подчиненным. Ведь он прошел колонию для несовершеннолетних. Возможно, Фудзивара от этого и хотел убежать.
Так ли это? Что ж, это верно, бывает, что обстоятельства человека не совсем понятны окружающим.
– Значит, если это не Юкихидэ, вы будете прорабатывать линию с Томэганэ?
– Я этого не знаю, – сказал Танака.
А может быть, Фудзивара? Эта мысль неожиданно пришла мне в голову.
– Но Томэганэ действительно вызывает подозрения, и если это он все проделал, то все складывается.
– Пожалуй, – согласился я.
– Дом этого Томэганэ расположен на перевале Арасака, но сейчас в нем никто не живет. Однако недалеко от плотины на горе Сэннин есть хижина, где его старший брат жег древесный уголь. Это место называется Плотина Югэ. Оно глубоко в горах, там мало кто бывает, и его очень сложно найти. Но господин Футагояма сказал, что ездил туда однажды. Кажется, лет семь или восемь назад, вместе с Томэганэ. Так что сегодня мы как раз собираемся его обследовать. Господина Футагояму попросили поехать вместе с нами.
– Понятно, – сказал я.
– Надежд на успех не так много, но на всякий случай.
– А с этим старшим братом все в порядке?
– Нет, он уже умер. Однако недавно мы узнали, что хижина все еще существует.
– Ясно.
– А вы, господин Исиока, поедете?
– Вы же говорите, надежд немного.
– Ну да.
– Кстати, господин Танака, после Онодэры, Хисикавы, Накамару и Кураты на этот раз – бабушка Кику из семьи Инубо. И хотя вы говорите, что в ее случае обстоятельства убийства отличаются, невольно начинаешь думать, что теперь и семья Инубо под прицелом. А поскольку почти все жертвы – молодые девушки, думаю, что сейчас нужно серьезно побеспокоиться о Сатоми. Есть опасность, что эта девочка может стать следующей, – сказал я.
– Сатоми, Сатоми… Это кто?
Танака напряженно пытался вспомнить.
– Это младшая дочка Инубо.
– А, та старшеклассница с макияжем?
– Что? – удивился я. – Она пользуется макияжем?
Танака удивился в свою очередь.
– Неужто не пользуется? – сказал он, глядя мне в глаза.
– Э-э… Я не знаю. А что, действительно пользуется?
– В школе учителя ее много раз предупреждали, но она не слушается, и вопрос уже поставили на педсовете. Есть и другие проблемы; ей в наказание даже запрещали посещать школу. Похоже, она довольно проблемный ребенок.
От неожиданности у меня даже закружилась голова. Некоторое время я не мог ничего сказать. Как это может быть, чтобы такая милая девочка… Может быть, из-за того, что я не выспался, мне захотелось прилечь.
Сатоми тоже пришла на завтрак. Однако Юкихидэ, как обычно, отсутствовал. Ведь он человек со странностями и, наверное, ест где-нибудь один.
Фукуи и Масуо Футагояма сидели рядом друг с другом и обсуждали происходящее. По их словам, полицейские и вчера работали допоздна, и сегодня начали действовать с раннего утра, тщательно обследуя комнату бабушки и траву под ее окном.
Что касается Кадзуо, то он с необычайно серьезным выражением лица хвастался Судзуки, каким лаком покрыт стоящий перед ними столик и как подчеркнута текстура дерева на токобасира, столбах, обрамляющих декоративную нишу в стене. Это было настолько интересно, что я просто сидел и слушал.
– Видите, текстура тут и тут совпадает, верно? Это очень здорово. Вы больше нигде такого не увидите. Обычно плотник даже не задумывается о том, что он делает, а просто ставит один столб сюда, другой туда, и на этом все. Посмотрите хорошенько на этот столб. Это 1000-летнее дерево павловнии, ее ствол аккуратно разрезан так, чтобы обнажить структуру древесины. Однако древесина павловнии мягкая, и ее легко поцарапать даже ногтями. Поэтому в домах, где есть дети, павловнию в таких помещениях не используют. Это пустая трата денег. А теперь взгляните на стену вон там. Для ее отделки использовали специальный стеклянный порошок. Если вот так наклонить голову и посмотреть под углом, стена поблескивает, почти светится.
Масуо Футагояма рассказывал Фукуи о хижине в Югэ, где Томэганэ жег уголь.
– Господин Томэганэ очень любил хижину на горе Сэннин. Он часто говорил, что, бывая в Югэ, обязательно ездит туда. Пейзажи там потрясающие.
– Что, и правда пейзажи хороши? – спросил Фукуи.
– Сейчас, когда построили плотину, стало еще красивее. Внизу видно большое водохранилище. Красивое место.
– Сколько времени туда добираться отсюда?
– Ну, по прямой это не так уж и далеко, но ехать на машине придется по государственному шоссе и сделать большой крюк, так как других автомобильных дорог нет. Думаю, это займет около часа. До выезда на государственное шоссе будет немного сложно, и когда доберетесь до тех мест, снова будет не очень просто.
– Дорогу трудно найти?
– Да, трудно. Это же в горах.
– Машина-то пройдет?
– Где-то до полпути можно проехать. А дальше на большой не пройти.
– А на микролитражке?
– Должно быть нормально. Но я там не бывал уже восемь лет, не знаю, как сейчас. Надеюсь, дорогу смогу найти, но все же не до конца уверен.
– Там разве не одна дорога?
– До середины одна, а потом много ответвлений и никаких указателей. Я немного в себе сомневаюсь. Это может занять некоторое время.
– Может, кто-то еще знает, где эта угольная хижина?
– В этой деревне? Наверное, нет. Я вообще не думаю, что в этой деревне кто-нибудь знаком с Томэганэ, кроме тех, кто живет в этом доме.
– Тогда, может, нет смысла туда ехать? Ну, поедем мы туда, несмотря ни на что, а Томэганэ там не окажется. С трудом найдем хижину, полюбуемся на плотину и поедем домой. Может, не ездить? – сказал Фукуи.
В этот момент вдруг заговорила Сатоми.
– Я, между прочим, знаю, – сказала она.
– Что? Ты знаешь дорогу? – сказал Фукуи.
– Да, я была там в прошлом году. И до сих пор помню, как ехать.
– Правда? Это хорошо, это хорошо. Да, да, да. Тогда будешь показывать дорогу. Будешь нашим навигатором, – сказал Масуо Футагояма с облегчением.
– Я плохо соображаю на ходу, – сказала Сатоми.
– Ну, тогда вам стоит объединить свои силы, – сказал Сакаидэ.
– Если не помешаю, то я хотела бы помочь; я знаю господина Томэганэ как человека, говорила с ним о разных вещах, так что, возможно, могу быть чем-то полезна.
– Так-то оно так, но Сатоми, наверное, надо сегодня в школу, – сказал Фукуи.
– Сегодня я могу вернуться в полдень. После обеда у меня только математика и физика.
– А математику и физику можно прогулять? – удивленно спросил я.
Я пытался понять, может ли эта девушка на самом деле быть нарушительницей школьных правил.
– Да, с математикой и физикой у меня ничего не выходит, поэтому ненавижу их.
И Сатоми скорчила гримасу.
– Если уроки тебе не нравятся, ты их прогуливаешь? – спросил я.
– Да, потому что не нравятся. Учителя мне тоже не нравятся.
Тут она рассмеялась.
– Мне это ни к чему. Я гуманитарий. И сейчас мне не нужно посещать занятия по естественным наукам, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам.
– Понимаю. Но все равно тебе сейчас не с руки ехать, ведь нужно готовиться к экзаменам, – сказал Фукуи.
– Нет, все в порядке. Раскрыть дело важнее. Мое поступление зависит от того, что происходит в этом доме.
Она на удивление хорошо понимала ситуацию.
– Ты уверена? Тогда, пожалуй, мы подождем, пока ты вернешься домой. А как иначе, раз мы не знаем дорогу. Ты во сколько вернешься?
– К обеду. Я буду дома без двадцати час; пообедаем и можем ехать.
– Хорошо. Тогда сколько набирается народу? Нас трое, Сатоми, господин Футагояма с сыном и господин Сакаидэ.
– Пожалуйста, и меня тоже возьмите, – сказал я.
– Вместе с вами получается восемь человек. Думаю, надо взять микроавтобус.
– Но если так, то придется долго идти пешком, – сказал Футагояма.
– Тут уж ничего не поделаешь, – сказал Фукуи.
После этого разговора за завтраком Сатоми отправилась в школу, а полицейские тут же сели в свою микролитражку и съездили поменяли ее на микроавтобус. Я вернулся в свою комнату и поспал около часа, затем достал тетрадь, немного поработал и стал ждать времени отъезда.
Настал полдень, на небе было много облаков, поэтому день трудно было назвать солнечным. Все это выглядело как экскурсия. После обеда Сатоми сняла форму и вышла к нам в худи и мини-юбке в клетку. Все расселись в микроавтобусе полицейского участка Каисигэ, Танака занял водительское место.
Покинув «Рюгатэй», машина сначала проехала по Каисигэ Гиндзе. Слева промелькнули «Кайраку-дза» и «Роман», мы быстро проехали через деревню и, поворачивая то влево, то вправо, выехали на дорогу, ведущую через горы. Машина сразу же начала раскачиваться из стороны в сторону, и мы оказались на горной дороге. Из Каисигэ можно выехать только по одной дороге. Похоже, мы собирались ехать той же горной дорогой, по которой мы с Кайо шли поздно ночью. Я помнил, что это было долгое путешествие, и мысль о том, чтобы пройти по ней еще раз, не вызывала у меня удовольствия.
Однако благодаря мощи цивилизации дорога, по которой, казалось, можно было идти всю ночь, обернулась всего лишь короткой поездкой на машине. Отчасти потому, что сейчас, днем, при хорошей видимости, ехать можно было достаточно быстро. На грунтовой дороге машину сильно трясло, но она бодро ехала в окружении зелени, и вскоре мы уже оказались на шоссе, по которому добирались сюда на автобусе. Справа промелькнула остановка, которую я видел поздно вечером. Но наша машина свернула налево и направилась в ту сторону, куда уехал той ночью автобус, сверкая своими огнями. С этого момента вокруг была незнакомая территория.
Я сидел на самом заднем сиденье рядом с Сакаидэ. Сакаидэ у окна, я у прохода. На двухместном сиденье перед ним рядом с окном сидела Сатоми, а Кадзусигэ Футагояма рядом с ней. Дальше перед ними Масуо Футагояма и Судзуки, на водительском месте Танака, и рядом с ним на пассажирском Фукуи.
Путь до хижины Томэганэ, где жгли уголь, должен был занять примерно час. Я хотел использовать это время, чтобы обменяться мнениями с Сакаидэ по поводу происходящих событий.
– Господин Сакаидэ, – начал я, – у этой серии преступлений есть примечательная особенность: все жертвы были убиты одним-единственным выстрелом. Ни разу не стреляли повторно. Так что, если будут стрелять в кого-то из нас, мы умрем легкой смертью. Что вы думаете по этому поводу как бывший летчик-истребитель?
Сакаидэ горько улыбнулся:
– Исходя из своего опыта, я считаю, что стрелял человек очень подготовленный. В наше время таких людей называли асы. В нашем деле длинными очередями стреляют новички. От волнения они только зря расходуют заряды.
– А, вот как?
Я этого не ожидал. Ведь в вооружение истребителя «Зеро-сэн» входят пулеметы и пушка.
– Но ведь на «Зеро-сэн» стояли пулеметы и автоматическая пушка.
– Это верно.
– Так из пулемета же по самолетам противника быстро стреляют очередями, нет?
– Ерунда. Если так стрелять, ствол пулемета сразу перегреется, и тогда пули начнут вылетать сами собой, даже если не жать на гашетку. И весь боекомплект моментально израсходуется.
– Я не знал…
– Вот так.
– Тогда как долго надо жать на гашетку?
– Если толком научиться, то максимум две секунды за раз.
– Две секунды?! Неужели так мало?
– Да. Те, кто жмет дольше, просто еще неопытны. Вот почему я сразу понимал, что летчику не хватает опыта, если видел, как он стреляет по врагу длинными очередями.
– Никогда об этом не слышал. Всего две секунды, а называют это воздушным боем…
– Нет, никто не ввязывается в воздушные бои.
– Что?
– Устраивать воздушный бой – это верх глупости, особенно если вы хотите сбить много врагов. В воздушном бою вы используете весь свой ум, физическую силу, топливо и время, а собьете только один самолет. Чтобы стать асом, надо обнаружить врага быстрее, чем это сделает он, и «подкрасться» сзади слева, немного ниже. Затем просто выстрелить и перейти к следующему.
– Понятно. А я думал, что лучший летчик – это мастер воздушного боя.
– Конечно, это так. Нельзя стать асом, если не умеешь вести воздушный бой. Но ввязываться в него приходится только тогда, когда он неизбежен. В мире нет первоклассных летчиков, которые предпочитают этим заниматься.
– Но как же может противник вас не заметить, когда вы «подкрадываетесь» к нему сзади с таким шумом?
– Так и может, потому что вокруг него тоже постоянный шум. В кабине стоит такой гул, что, например, если один пилот станет кричать другому в ухо в двухместном самолете, тот ничего не услышит. Если ослабить внимание, то ничего не заметишь, даже если противник будет в метре позади тебя.
– Понял. А почему сзади слева, немного ниже?
– Когда ты находишься выше, твой собственный самолет закрывает обзор, и ты не видишь врага. Лучше всего, чтобы враг был немного выше тебя.
– А слева почему?
– Это удобно на случай ухода. «Зеро-сэн» – не реактивный самолет. У него пропеллер, который вращается вправо, поэтому влево машина поворачивает быстрее, чем вправо.
– Теперь ясно.
На меня эти объяснения произвели глубокое впечатление, и я почувствовал, будто пелена упала с моих глаз. Мысль о том, что успеха добьется тот, кто раньше достигнет определенной точки, была очень убедительна.
– Вот почему я вижу что-то подобное и в нашем случае. Такое ощущение, что кто-то тщательно все спланировал, много тренировался и досконально все исполняет. Поэтому только один выстрел за раз. Ничего лишнего. Все всегда решается единственным выстрелом.
– Это правда.
Я задумался над словами бывшего аса. В этом деле точно есть что-то подобное. Второго выстрела не бывает. Все решается одним. Поэтому невозможно понять, откуда стреляли. Неизвестно, где находился стрелок.
– Тогда, разрешите спросить, какими качествами нужно в первую очередь обладать, чтобы стать хорошим стрелком?
– Глаза. Зрение.
– А-а, зрение…
– Тогда не было радаров. Поэтому я всегда шел первым, и если видел впереди вражеский строй, покачивал крыльями, чтобы предупредить ведомых, подняться выше и принять боевое построение. Тот, кто сделает это хотя бы на секунду раньше, тот победит.
– А как выглядит вражеский строй на большом расстоянии?
– Как будто нарисован разведенной тушью.
– Разведенной тушью?
– Да. Очень бледный.
– Представляю.
– Тогда у меня было хорошее зрение, в то время мне было всего за двадцать, и все мои чувства были в полном порядке. А сейчас за сорок, хоть на глаза не жалуюсь, но есть небольшая проблема с носом. Не различаю запахов. В бою к делу подключаются все животные инстинкты, поэтому одинаково нужны все пять органов чувств.
Мне повезло услышать действительно интересный рассказ. В людях, которых называют первоклассными специалистами, чувствуется что-то особенное.
– Сколько самолетов противника вы сбили, господин Сакаидэ?
– Я стараюсь не говорить об этом слишком много. Большинство людей, которых я сбил, должно быть, умерли, так что этим не стоит хвастаться; это война. И потом, это не точная цифра. Будешь заниматься точным подсчетом, и тебя самого собьют.
– О, я думаю, да.
– Пятьдесят один самолет.
– Пятьдесят один! Наверное, не много людей могут назвать такую цифру.
– Нет, есть такие люди. И многие могли бы назвать гораздо, гораздо большие цифры. Но если говорить только о выживших, то их, конечно, мало.
– Господин Сакаидэ, а приказ о камикадзе вас не коснулся?
– Да, я в то время был ранен и работал инструктором на Сикоку. Приказа я не получил. К тому же, сугубо между нами, асов в камикадзе не набирали. Только парней, которые едва ли неделю назад научились управлять самолетом. Они обычно приходили ко мне в ночь перед вылетом и говорили, что решили пойти в камикадзе, потому что, если с такой подготовкой они встретятся в небе с противником, их сразу собьют. И просили меня подсказать, как лучше поразить вражеский корабль, потому что не знали, как это делать.
– Ничего себе!
У меня было такое чувство, будто меня ударили ножом в грудь.
– И я им советовал не снижаться резко, а оставаться в горизонтальном полете и бить немного ниже ватерлинии.
– Правда? А я думал, надежнее ударить сверху.
– Ерунда. Это абсолютно бесполезно. При этом невозможно управлять самолетом. Да, скорость увеличится, и может показаться, что за счет этого проще уклоняться от зенитного огня, но самолет уже невозможно контролировать. Если угол пикирования будет достаточно большим, ручка управления станет тяжелее, чем тюк риса. Она не сдвинется с места. Все кончится падением в море.
– …
– Поэтому самый эффективный способ – лететь горизонтально и близко к поверхности моря. Однако сила удара при этом, безусловно, слабее. Вот почему надо идти под умеренным углом, не теряя маневренности.
– Понятно. Очень интересно. В книгах на эту тему, которые я читал, ничего подобного не писали.
– Правда?
– Тогда я хотел бы спросить вас вот о чем. В разных книгах написано, что боевой дух военных летчиков повысился после начала использования смертников.
Сакаидэ повысил голос. Настолько, что Сатоми, сидевшая на переднем сиденье, обернулась.
– Глупость! Бесстыдная ложь! Наш моральный дух был подорван, и нам было трудно встать на ноги. На войне моральный дух повышается, когда мы думаем, как победить врага и выжить самим. А с чего повышаться моральному духу, если тебе с самого начала приказано умереть? Это глупая тактика, – ясно сказал Сакаидэ.
В это время машина съехала с шоссе и оказалась на грунтовой дороге. Микроавтобус вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону так, что Сатоми, сидевшая на переднем сиденье, вскрикнула. Фукуи, сидевший рядом с водителем, начал часто оглядываться назад и спрашивать инструкций у Футагоямы и Сатоми. Но это было еще не самое сложное. Мы по-прежнему ехали по перевалу Арасака, и маршрут до этого места был известен каждому.
Наконец машина остановилась, и я поинтересовался, в чем дело. Оказалось, что мы подъехали к дому Томэганэ. Дом долгое время пустовал, но Фукуи сказал, что надо его осмотреть на предмет каких-нибудь свежих следов. Мы тоже вышли.
Издалека дом с черепичной крышей выглядел темным и мрачным. В саду росло тонкое дерево хурмы. Забора вокруг сада не было, а границу его кое-как обозначали обломки черепицы, наваленные примерно на высоту колена. Видно было что-то похожее на веранду, ставни закрыты. Старая деревянная дверь почернела и подчеркивала ветхий облик всего дома.
Танака и Фукуи вошли в сад, осмотрели территорию у входа, затем пошли в заднюю часть, посмотрели там, но вскоре вернулись. Только Судзуки остался с нами и не пошел в дом. Фукуи, возвращаясь назад, помахал правой рукой перед лицом:
– Ничего не изменилось. Все так же, как и в прошлый раз. Нет никаких признаков, что кто-то сюда приезжал.
Наконец решили отправиться к горе Сэннин. Как туда ехать, было неизвестно. Поэтому решили немного изменить рассадку пассажиров. Танака и Фукуи остались на прежних местах, но Сатоми и Масуо Футагояма, которые знали дорогу, пересели на места прямо позади них. За ними шли Судзуки и Кадзусигэ Футагояма, а сзади, как и прежде, ехали мы с Сакаидэ.
– Вчера убили бабушку Кику, – сказал я сидящему рядом Сакаидэ, – я не слышал никаких выстрелов. Меня не было с семи до десяти часов, но вы, должно быть, все это время были у себя комнате.
– Да, был.
– А выстрелы?
– Я не слышал. Я так и сказал господину Танаке, – сказал Сакаидэ.
– Что же это значит? Во сколько ее застрелили?
– Господин Фукуи сказал, что тело бабушки Кику было обнаружено вчера вечером сразу после девяти, и в этот момент в комнате было совершенно темно. Свет в комнате был выключен. Значит, она была убита еще при свете дня.
Затем, по словам господина Фукуи, судебно-медицинский эксперт осмотрел тело в 21:30 и пришел к выводу, что с момента смерти прошло примерно два-три часа.
– А, вот как!
– Есть еще одна важная вещь. Похоже, на юкате, в которой была бабушка, обнаружили следы пороха.
– Да, я тоже слышал о следах пороха.
– Это означает, что стреляли с близкого расстояния.
– Зачем кому-то понадобилась эта пожилая женщина, которая плохо видит и даже ходит с трудом…
Говоря это, я вспомнил бабушку Кику, которая сидела в коридоре во время концерта кото, подползала к Сакаидэ и о чем-то с ним разговаривала.
– С другой стороны, это также означает, что преступник мог подойти к ней сколь угодно близко.
– Во время концерта кото она подошла к вам и о чем-то заговорила.
– Да.
– И о чем?
– Она спросила: что, во дворе играют на кото?
– Я так и подумал.
– Ну да. И потом спросила: что, Икуко и Сатоми? Я сказал: да. Затем она спросила, сидят ли они прямо. Я сказал: да. Она сказала, что это хорошо и что кото не будет звучать как надо, если исполнитель не сидит прямо.
– И это все?
– Да. А затем, удаляясь в свою комнату, она сказала: «Пока». Это было последнее, что я от нее слышал. Теперь у меня такое чувство, будто она прощалась с этим миром. Но так или иначе, в тот момент она была еще жива. И ведь ни я, ни вы, ни кто-либо другой не слышали потом никаких выстрелов. Если сложить все эти факты вместе, то это значит, что ее убили в момент удара колокола.
– Думаю, что так и есть.
– Колокол звонит по шесть раз. В госпожу Курату стреляли под второй удар. Это ясно. Когда раздался третий удар, Митико уже кричала. Я это очень хорошо помню. Примерно в то время, когда прозвучал четвертый удар, бабушка Кику спросила свою дочь Икуко, что случилось. Это можно смело предположить на основании того, что сказала мне госпожа Икуко, когда я спросил ее, что происходило в это время. Я, в свою очередь, сообщил ей, что госпожа Курата погибла. Когда прозвучал пятый удар, госпожа Икуко побежала обратно в «Сибуита-но-ма» и сообщила бабушке Кику о том, что она только что услышала от меня. Выслушав ее, бабушка пошла в свою комнату. После этого колокол прозвенел еще раз. Я думаю, только во время шестого удара была единственная возможность убить бабушку Кику так, чтобы никто этого не заметил.
– Ясно, – его слова произвели на меня большое впечатление, – но что из этого следует? Кто преступник и как было совершено убийство?
– По моему предположению, после убийства госпожи Кураты преступник, должно быть, быстро переместился в комнату бабушки Кику и стал ждать. Находясь там, он ждал удара колокола, отсчитывая в уме оставшееся до него время. На его удачу, бабушка вернулась в комнату перед шестым ударом. Одновременно с ним преступник выстрелил из ружья и убил ее.
– Понятно. А потом убежал – скажем, через окно.
– По крайней мере, это вполне можно предположить. Под окном этой комнаты каменная стена. Довольно высокая, около пяти метров от окна до земли. Однако земля внизу мягкая, поэтому это все же не та высота, с которой нельзя было бы спрыгнуть. Если повиснуть на руках на подоконнике, за счет роста высота прыжка сократится до трех с небольшим метров. Тогда достаточно просто отпустить руки, и все будет в порядке. Можно приземлиться, не опасаясь травм. А потом можно убежать куда угодно, хотя бы в сторону храма Хосэндзи.
– Да, наверное, так и было.
– Только когда я сказал это полицейским, они ответили, что сегодня утром уже осмотрели место под окном «Сибуита-но-ма».
– И что же?
– Они говорят, что не нашли там никаких следов. Нет отпечатков от обуви, трава не помята. Судя по всему, в это место никто не заходил уже несколько месяцев.
– Вот как!
Я задумался. До чего же сложный случай!
– Кстати, они изучили половицы в ее комнате, стенной шкаф и даже потолок, пытаясь найти какую-нибудь лазейку.
– И какой результат?
– Ничего подобного не обнаружили.
– Ох ты!
Машина остановилась. Двигатель работал, но мы не продвигались. Колеса буксовали.
– Ну же, ну же, – подбадривал Масуо Футагояма.
Разумеется, никакого толку от этого не было.
– Так ничего не выйдет. Могу я попросить мужчин выйти и немного подтолкнуть машину? – сказал Фукуи, обернувшись к нам.
Мы все вышли из машины. Остались только Сатоми и Масуо Футагояма. Мы уперлись в заднюю часть машины и стали толкать изо всех сил. Из машины раздавались крики Футагоямы: «Подналяжем, подналяжем!»
– Извините, мой отец немного нервничает, – сказал его сын Кадзусигэ, упираясь в зад автобуса рядом со мной.
Наконец микроавтобус удалось вытолкать ценой моих штанов, которые были густо заляпаны грязью, летевшей из-под правого колеса. Мы вернулись в машину и снова двинулись в гору, но вскоре опять остановились. На этот раз колеса не застряли, но дорога стала настолько узкой, что мы решили дальше идти пешком.
Мы выстроились длинной цепочкой и пошли по горной тропе друг за другом. Дорога становилась все у́же и у́же, вся она заросла травой. Было ясно, что здесь мало кто ходит. Впереди шли, конечно, Сатоми и Масуо Футагояма. Однако, поскольку господин Футагояма не мог идти быстро из-за возраста, продвигались мы медленно. К тому же на каждой развилке наши провожатые начинали спорить, в каком направлении двигаться дальше, теряя время на обсуждение, что еще больше тормозило всю экспедицию.
И все же примерно через час в просветах между деревьями показалась гладь озера. Озеро Югэ у плотины Югэ. Хотелось спуститься к воде, но склон был крутым, и у кромки воды не было ничего похожего на песчаный пляж. Время поджимало, так что от этого желания пришлось отказаться.
Как только показалась вода, ветер сразу же стал прохладнее. Но мы продолжали идти, разгорячились, так что это было на удивление приятно. Дорога становилась все у́же и у́же, теперь проехать по ней можно было только на велосипеде. Все поросло очень высокой травой. Очевидно, что ни одна машина тут не проезжала. Местами цвели полевые цветы.
Мы шли, поглядывая на озеро, лежащее справа от нас. Расстраивало только, что облака над головой становились все гуще и гуще и, казалось, были готовы вот-вот пролиться дождем. Облака двигались быстро, ветер усиливался. Вокруг стало заметно темнее. Надо было торопиться. Зонтов мы не захватили. В таких ситуациях остается только молча мокнуть.
Хотя священник то и дело с ней спорил, память Сатоми оказалась точнее, и через тридцать минут ходьбы мы подошли к хижине семьи Томэганэ. Однако создалось впечатление, что ее уже много лет как забросили, стены просели, в окнах почти не осталось стекол, пол был завален камнями всех размеров, и для жилья она была давно непригодна. Однако соломенная крыша была все еще крепка, так что она вполне годилась на роль укрытия в случае дождя.
Мы слонялись вокруг, а сыщики, тщательно раздвигая траву, осматривали окрестности хижины. Это была ужасная лачуга, но вокруг нее приятно пахло зеленью.
– Там сзади место, где жгли уголь, – услышал я голос Сатоми. Детективы пошли в указанном ею направлении, раздвигая траву, чтобы не испачкать одежду. Однако, ничего не найдя, они вскоре вернулись.
Они очень терпеливо обследовали все вокруг в течение получаса. Ничего другого не оставалось за неимением иных версий. Тем временем небо потемнело, как поздним вечером. Поглядывая на него, детективы предложили идти обратно. Мы немного колебались, но так как не были до конца уверены, что пойдет дождь, то в конце концов согласились и пошли к автобусу. Поездка, как и ожидалось, не принесла плодов.
Я шел рядом с Сатоми, и мы немного поговорили.
– Хорошее место, озеро красивое, – сказал я.
– Правда, – сказала Сатоми.
– Зачем ты сюда приезжала? – спросил я.
– Ой, минутку, – сказала она, – кажется, дождь!
Сзади раздался голос Кадзусигэ Футагоямы. Прислушавшись, я различил доносившийся откуда-то шорох. Где-то рядом на этой горе уже начался дождь. Я побледнел. Надо было переждать его в хижине. Я не стал участвовать в обследовании вместе с детективами, чтобы не испачкать одежду, но промокнуть под дождем было не лучше.
Я было подумал вернуться к хижине, но понял, что мы прошли уже больше половины расстояния до автобуса. Бежать до него теперь было ближе. Как только я это сообразил, раздался голос Сатоми.
– Побежали! – воскликнула она.
Я сразу же согласился, и мы помчались по горной тропе. Вскоре до наших ушей донесся грохот, и прежде чем мы успели понять, что это было, наши тела внезапно оказались во власти сильного дождя. Местность быстро затуманилась, и кроме ближайших деревьев ничего не стало видно. Запах дождя, запах брызг грязи, летящих из-под ног. Мы в панике бежал к автобусу.
Внезапно я заметил, что мы бежим одни, кроме Сатоми рядом никого не было.
– Эй! – крикнул я громко.
Однако из-за шума дождя Сатоми меня не услышала.
Остальные исчезли. Куда? Может быть, они все где-то остановились, чтобы укрыться от дождя?
Я подумал, что так не пойдет. Нам следовало сделать то же самое. Какое упущение! Мы выглядели хуже, чем мокрые мыши. Джинсы прилипли к ногам и потяжелели, волосы промокли до корней, дождь лупил по всему лицу. Хочешь не хочешь, а нужно было найти место, где можно укрыться от дождя.
Я изо всех сил старался приглядеть что-то подходящее, терпя удары бивших прямо по векам капель, и случайно заметил каменный выступ выше по склону с правой стороны, куда дождь, казалось, не попадал. Рядом стояло большое дерево, тесно окруженное другими. Их листья накладывались друг на друга в несколько слоев и давали неплохое укрытие.
– Сатоми, давай туда! – крикнул я во весь голос. Если не кричать изо всех сил, то мало шансов быть услышанным. В лесу листьев, как звезд на небе, и бьющие по ним капли дождя создают шум, похожий на рев, от которого закладывает уши.
Лицо Сатоми тоже было совершенно мокрым от дождя. Волосы прилипли ко лбу, глаза с трудом смотрели сквозь струи. Кажется, она кивнула, поэтому я, не спрашивая больше, схватил ее за правую руку и потащил вверх по склону, не обращая внимания на мокрые заросли высокой травы.
Непрестанно поскальзываясь и хватаясь руками за траву, я все-таки сумел затащить Сатоми за руку в обнаруженное мной убежище.
– Ну вот! – воскликнул я с облегчением.
Это было совсем другое дело. Как нам повезло с этим местом! И как мне повезло его случайно найти!
Как будто мы вернулись в ту хижину. Дождь сюда совершенно не попадал, вокруг была темнота, наполненная лишь шелестящими звуками. Нас окружала чудесная плотная стена из листьев, по ту сторону которой остались потоки дождя. Внутри было темно, потому что стена из листьев не пропускала внутрь не только дождь, но и лучи света. Но земля, на которой мы стояли, по-прежнему чудесным образом оставалась светлой и сухой. Похоже было, как будто мы оказались в пещере, вход в которую закрывал водопад.
Сатоми достала носовой платок и вытерла лицо и волосы. Вытершись, она зачесала мокрые волосы назад. Потом вытерла плечи и грудь, затем ноги. Конечно, я не просто стоял, уставившись на нее, а тоже достал носовой платок и вытер лицо и тело.
– Ну и здорово мы попали, – сказала Сатоми.
– Это точно. Интересно, куда все остальные девались.
– Может быть, мы свернули не туда, – сказал Сатоми.
– Думаешь?
– Да, может быть, они уже в автобусе. Так и уедут, оставив нас.
– Это вряд ли.
– Если бы так случилось, нам трудно было бы вернуться домой. На эту гору обычно никто не ходит, и здесь часто бывают самоубийства.
– Не пугай меня.
Но похоже было, что она говорила правду. Дорога, по которой мы только что шли, поросла травой. Здесь явно бывало не так уж много машин и людей.
– Это загадочное место, мало ли что может тут произойти, – сказала Сатоми страшным голосом, словно пытаясь меня запугать.
– Хватит говорить на эти темы. Призраков и убийств уже и так слишком много.
– Правда? На самом деле я не имею ничего против призраков. Но не люблю, когда люди умирают, – голос Сатоми помрачнел.
– Да, это скверно.
Наступила тишина. Дождь усиливался, и все то, что можно было увидеть снаружи сквозь листву, покрывала белая дымка. Ничего разглядеть не получалось.
Мы стояли на высокой скале, и стекающая по склону вода разделялась на два потока, слева и справа от нас. Звук воды, текущей у наших ног, становился все громче и громче. До нас она не доходила. Но в ботинки вода попала еще раньше, носки намокли, и это было довольно неприятно.
– Как противно, – вдруг громко сказала Сатоми, – юбка пропиталась водой, очень неудобно. Хочется снять ее и отжать.
Я удивился и растерялся.
– Если и отожмешь, снова будет то же самое, когда ты опять выйдешь под дождь. Ты не можешь потерпеть?
– Мне это не нравится. Я простужусь, если так все оставить. Я вся мокрая. Пожалуйста, отвернитесь немного.
– Ну ладно, но…
– Худи тоже насквозь мокрое, надо и ее отжать.
Мне тоже было мокро и неприятно.
– Но женскими руками, наверное, не получится отжать достаточно сильно. Вы мне не поможете? – сказала Сатоми и громко рассмеялась.
– Подожди минутку, – сказал я.
Я начал думать, что что-то не так. Она правда ученица старшей школы?
В этот момент у меня возникло очень странное ощущение, что-то вроде откровения. Это не был логический вывод, просто я вдруг почувствовал, что такие вещи, как «рок» деревни Каисигэ и легенда о жестоком человеке по имени Муцуо, слова Сатоми про сарай с циркулярной пилой и ее нынешняя вольная манера поведения – все это части одной истории.
То же самое касается необъяснимой жестокости, с которой обошлись с трупом Сатико Хисикавы. У нее были вырезаны грудь и гениталии. Много ли в мире встречается подобной дичи? Мотив этой жестокости – не что иное, как подавленное сексуальное влечение.
Да, и я вспомнил еще кое-что. Когда я спросил эту девушку, что означает «рок», она ответила, что это «карма жителей деревни», а когда попытался узнать, что такое «карма», она сказала: «Не знаю, как объяснить». Я никак не мог этого понять. В тот момент у Сатоми явно был ответ, но она отказалась произнести его вслух.
Когда Сатоми заговорила о том, что хочет снять юбку, я наконец начал осознавать значение этих слов и явлений, хотя это было странно. У меня появилась идея. Я медленно соображаю, но не является ли «рок» тем самым явлением, что связывает все эти вещи? У всех у них есть подтекст. Вот почему Сатоми, женщина, «не знает, как объяснить».
– Сатоми, ты говорила о «роке» деревни Каисигэ…
Я начал робко говорить, опустив глаза. Потом поднял взгляд и тут же запаниковал: Сатоми подняла юбку и крепко отжимала ее спереди.
– Эй, остановись на секунду, подожди! Все, теперь отвернулся. Сними и отожми нормально.
А я продолжал размышлять:
– Легенда о дьяволе по имени Муцуо и то, что ты мне сказала, что не можешь объяснить, в чем состоит рок…
Однако я не умею хорошо говорить, поэтому просто не мог выразить свою мысль словами. Не договорив, я сдался. Потерял желание. Когда я о чем-то думаю, такое часто случается. У меня пропадает уверенность в себе. Это порочный круг.
– Моя мама красивая, правда? – совершенно неожиданно сказала Сатоми приглушенным голосом.
– Да, это правда, – сказал я.
В первый раз мы встретились в ночь пожара, и когда я ее увидел, она была в смятенных чувствах, на лице был только крем и никакой косметики, а потом она спряталась за Сатоми и другими, так что я ее не очень разглядел. Но у нее определенно было красивое лицо.
– В деревне Каисигэ много красивых людей, – усмехнулась Сатоми.
Это, конечно, правда. Судя по тому, что я видел, женщин в деревне Каисигэ, похоже, можно было разделить на две группы. Там были женщины с яркими лицами, которые запросто могли бы поехать в Токио и стать звездами телевидения, и были простушки, типичные крестьянки. Не было никакой середины. И хотя женщин первого типа нигде не бывает много, в Каисигэ их доля была чрезвычайно высока.
– В этой деревне есть секрет. Женский секрет. Но вы человек наивный, поэтому вряд ли когда-нибудь его разгадаете.
Когда мне об этом сказала старшеклассница, я ей поверил. Это, конечно, правда. Я не понимаю таких вещей. И чем я занимался больше сорока лет?
– Наверное, так и есть. Я далеко не все понимаю. Не понимаю и кто преступник, и как совершено убийство, и как идет расследование, и вообще не понимаю всех окружающих это дело проблем…
Говоря это, я вдруг заметил странный камень под ногами, по которому стекала дождевая вода. С заостренными выступами тут и там, весь черный, местами поросший не то мхом, не то травой. Шел сильный дождь, и здесь, за завесой листьев в темноте, было трудно разглядеть его форму.
Я раздвинул листья руками.
– Я скажу вам одну вещь. У этой деревни давно плохая карма. Но она касается только женщин.
В тот момент, когда Сатоми произносила эти слова, я увидел перед собой нечто странное. Это были грязные черные кожаные ботинки. Они висели рядом друг с другом. Несмотря на темноту, я их хорошо разглядел.
Выше них были темно-серые брюки, тоже очень грязные. По обе стороны были руки в грязных до черноты рабочих перчатках. Одет человек был в серую рабочую одежду. Сатоми все еще что-то говорила за моей спиной, но я совершенно не слышал, что именно.
Я перевел взгляд выше и тут увидел что-то ужасное. В воздухе висела необычно длинная шея, похожая на толстую виниловую трубку. А еще выше я увидел не лицо, а что-то большое и черное.
Что это было? На мгновение я подумал, что это осиное гнездо или что-то в этом роде. Там был какой-то черный комок, непропорционально большой, а лица не было.
Тут я услышал крик Сатоми. Я вдруг увидел над собой ее лицо. Осмотревшись, я понял что сижу на влажной земле.
– В чем дело? – спросила Сатоми.
Я упал на спину и приземлился на собственный зад. Некоторое время я не понимал, что со мной произошло.
– Вон там, – сказал я, указывая на свисающие листья.
Сатоми оставила меня там и пошла посмотреть. Я хотел остановить девочку, но не смог издать ни звука.
Сатоми раздвинула листья. Как я и ожидал, раздался громкий крик. Она, не поворачиваясь ко мне, выскочила под дождь. Я мгновенно сообразил, что там, на склоне, ей может грозить опасность, и побежал следом.
Она прыжками спускалась по склону. Я несколько раз поскальзывался и падал. Дождь сильно бил в лицо, и я наконец пришел в себя.
– Сатоми, подожди, это опасно! – наконец смог крикнуть я.
В конце концов я догнал ее внизу, на тропе шириной около метра. Дождь был в самом разгаре. Мы быстро промокли. Но возвращаться теперь было некуда. Лучше уж мокнуть под дождем, чем снова попасть в то ужасное место.
Сатоми тряслась и плакала. Я схватил ее за руку, и она прижалась к моей груди. И стала говорить что-то невразумительное.
– Я хочу уехать в Токио.
– Что?
Почему она вдруг заговорила об этом сейчас? Да и сквозь шум дождя я ее плохо расслышал.
– Моей семье пришел конец. Мои мама и папа куда-нибудь уедут. Я тогда останусь одна. Я хочу поехать в Токио. Я сделаю все что угодно. Буду работать в ночном клубе.
Я не мог удержаться от смеха. Это нонсенс.
– О чем ты говоришь? Ты же собираешься в университет.
– Нет, не хочу в Хиросиму. Там нет хороших бутиков.
– Да в чем дело? Тогда выбери университет в Токио.
– Я не смогу поступить. Папа против.
– Ты же говоришь, что он куда-то уедет?
– Но он все равно возражает. Я не поступлю.
Она волновалась. Я был в растерянности и не знал, что делать. Но постепенно Сатоми, кажется, успокоилась.
– Ой, я сказала какую-то ерунду.
– Тогда давай быстрее вернемся в автобус. Нужно рассказать всем, что только что произошло.
– Ага, – сказала Сатоми и уже спокойно пошла вперед.
Мы вдвоем медленно шли под проливным дождем. Я уже привык к нему. Раз уж мы полностью промокли, не было никакой разницы – бежать или идти спокойно.
– Человек, которого мы только что видели, – это господин Томэганэ? – спросила Сатоми.
Голос ее дрожал от холода.
– Возможно, – сказал я.
Но я не мог понять, что было с его головой. Это заставило меня предположить, что, может, это вообще не Томэганэ.
Мы искали дорогу к автобусу. Было еще не так поздно, но совершенно стемнело, как будто солнце уже зашло.
– Господин Исиока!
– Что?
– Если от моего дома ничего не останется, я хочу поехать в Токио.
– Так.
– Вы позаботитесь там обо мне?
– Да, хорошо.
Когда я сказал это, Сатоми, видимо, почувствовав облегчение, пошла бодрым шагом. И, к моему удивлению, громко засмеялась.
– Как забавно идти под дождем! – сказала она.
Я поразился, какой сверхъестественной силой обладало для нее слово «Токио».
В конце концов мы нашли дорогу к автобусу. Оказалось, мы просто пропустили нужный поворот и зашли слишком далеко. Когда мы сориентировались и пошли другим маршрутом, то обнаружили стоящий посреди горной дороги знакомый микроавтобус, тихо мокнущий под дождем.
Увидев нас, Танака выскочил с водительского сиденья со складным зонтиком в руках. Он раскрыл зонтик и повел нас к машине. В машине Фукуи одолжил мне банное полотенце. Но я отдал его Сатоми. Все сидели в машине и терпеливо ждали нас. Мне от этого было очень неудобно, но мы же все-таки не зря свернули не туда. Я сообщил им, что мы обнаружили висящее тело.
В машине на мгновение возник переполох.
– Томэганэ? – спросил меня Фукуи.
Я ответил, что, скорее всего, да, но я не совсем уверен.
– На нем серая рабочая одежда и рабочие перчатки. Еще черные кожаные ботинки. Единственное, что мне показалось странным, – голова, которая похожа на огромный черный комок. Я не мог понять, что это такое. Лица совсем не увидел. А еще у него почему-то такая длинная шея!
Когда я сказал это, лица у всех, кроме полицейских, исказились.
– Так оно и есть, – сказал Фукуи.
– Ну вот все и кончилось, – отреагировал Судзуки.
– Томэганэ, должно быть, покончил жизнь самоубийством после совершения серии жестоких преступлений. Что ж, было сложновато раскрыть всю правду, но все кончено. Итак, где он? – сказал Фукуи.
Я не смог это объяснить, поскольку на горной дороге не было никаких ориентиров.
– Можно туда проехать на машине?
– Нет; может быть, на микролитражке и получилось бы, а на этой совершенно невозможно.
– Хорошо, наденем плащи, а головы накроем полиэтиленовой пленкой. Потом в нее же завернем труп. А вы, пожалуйста, возьмите зонтик и проводите нас немного.
В итоге мне снова пришлось выйти под дождь. Сатоми осталась в машине. Я боялся, что в машине она снова начнет снимать юбку, чтобы выжать.
К тому времени, когда мы прибыли на место, дождь немного утих, но потоки воды на склоне только набрали силу, отчего он стал скользким. Это мешало заниматься трупом, но полицейские действовали профессионально и примерно через 20 минут закончили работу. Я терпеливо ждал внизу. Но полицейские сказали, что им понадобится некоторое время, чтобы завершить осмотр и обмеры для рапорта, поэтому я решил вернуться к машине без них. Прежде чем уйти, я решил задать Фукуи один беспокоивший меня вопрос:
– А что это черное на месте головы?
Фукуи на некоторое время задумался.
– Обещайте не очень об этом распространяться.
Фукуи согласился ответить. В тот момент он был в хорошем настроении, потому что думал, что дело раскрыто.
– Это женские волосы.
– Женские волосы?
– Да, Томэганэ перед смертью надел на себя наподобие парика скальп, сорванный с головы госпожи Хисикавы.
Услышав это, я пришел в ужас. В это время подошел Судзуки с сосредоточенным выражением лица. Он взял за руку Фукуи, отвел его подальше и стал что-то говорить. Я решил воспользоваться этой возможностью и вернуться к машине.
В машине все стали меня расспрашивать. Я рассказал все, что только что увидел и услышал. Невозможно было этого не сделать. Вскоре через лобовое стекло я увидел трех человек в плащах, которые возвращались, вместе неся тело, завернутое в синюю полиэтиленовую пленку. Дождь уже почти стих.
Тело, завернутое в полиэтилен, затолкали в машину и положили в проходе. Затем детективы, не сказав ни слова, вернулись на свои места, Танака завел двигатель и поехал. Их молчание меня насторожило. Ведь раз сложное дело раскрыто, то они должны были бы быть немного веселее.
Так, в молчании, с включенным ради нас с Сатоми обогревателем, мы вместе с трупом доехали до «Рюгатэя».
На следующий день детективы в «Рюгатэе» не появлялись. Однако вечером Танака позвонил мне и, как обычно, попросив никому не передавать информацию, рассказал, что им удалось выяснить.
Не было никаких сомнений в том, что это Томэганэ и что на его голове был скальп с черными волосами, срезанный с головы Сатико Хисикавы. Такое развитие событий при всей своей необычности соответствовало предположениям детективов. Это была не единственная жуткая деталь: глаза, грудь и уши Сатико Хисикавы нашли в карманах рабочей одежды Томэганэ. В правом кармане куртки – правый глаз, правая грудь и правое ухо. В левом кармане – левый глаз, левая грудь и левое ухо. То, что валялось у него под ногами и выглядело как камень, было ее мумифицированными гениталиями. Это меня не очень удивило. Что-то подобное я и сам смутно предполагал, вспоминая сцену в укрытии под скалой.
Выслушав Танаку, я высказал свое мнение:
– Вот о чем все это говорит. Томэганэ испытывал непреодолимую любовь к госпоже Хисикаве. Однако его желание было настолько нереализуемым, что он убил ее, а затем украл труп. Так как на этом его любовь не иссякла, он вырезал ее самые женственные части, чтобы не расставаться с ними, и сбежал. Однако он больше не мог выносить угрызений совести, и, понимая, что у него не получится уйти безнаказанным, он взял все это с собой и повесился на горе Сэннин. Так ведь?
Когда я все это сказал одним духом, наступила тишина. Танака не спешил с реакцией. Я не понимал причины этого молчания, так как был уверен в справедливости своей догадки. Через некоторое время я услышал, как Танака тихо вздохнул.
– Честно говоря, мы тоже так думали. Мы надеялись, что инцидент исчерпан. Но на лбу Томэганэ обнаружилась семерка.
Ладно, подумал я. Хотя факт несколько неожиданный, это открытие не противоречит версии о самоубийстве Томэганэ. Ничего невозможного в этом нет. Вполне можно повеситься, предварительно написав на лбу цифру.
– Ну, он, должно быть, написал себе на лбу семерку, а потом повесился, верно?
– Вот только предполагаемое время смерти Томэганэ – два месяца назад, – грустно сказал Танака.
– Два месяца назад?
– Да, он умер в феврале этого года. Под курткой на нем был свитер.
– Если речь о феврале…
– Вот именно. Он погиб до того, как умерла госпожа Онодэра. И тем более задолго до смерти госпожи Хисикавы. Это означает, что Онодэра, Хисикава, Накамару, Курата, Инубо, все эти люди, умерли после смерти Томэганэ. Следовательно, Томэганэ никак не мог их убить. Разве что его призрак.
Я не нашел слов, чтобы ответить, и замолчал. Я чувствовал шок. И думал, что это из ряда вон выходящее дело. Понять невозможно ничего.
– Тогда почему части тела госпожи Хисикавы, которая умерла тридцатого марта, оказались на трупе господина Томэганэ, умершего в феврале?
– Я не знаю. Но кто-то их поместил туда, факт.
– Что за чушь! Ради чего?
– Ну, мало ли.
– А причина его смерти?
– Этого мы не знаем. Но только не огнестрельное ранение. На его теле их нет.
– А более точно…
– Трудно сказать, уже столько времени прошло. В тех местах люди редко бывают, поэтому его и не нашли сразу. Если бы обнаружили пораньше, возможно, что-нибудь и получилось бы. Хорошо, что вы его заметили.
– Совершенно случайно. Но подождите, выходит, что труп висел там с февраля, а преступник, зная об этом, после тридцать первого марта специально туда поехал и нацепил на него скальп госпожи Хисикавы и засунул в карманы части ее тела?
– Да, получается так. По всем признакам труп висел там уже давно. Во всяком случае, задолго до тридцать первого марта.
– Вы хотите сказать, что преступнику было известно место, где Томэганэ покончил с собой?
– Если преступник был причастен и к смерти Томэганэ, то, разумеется, было известно.
– Что? Значит, Томэганэ не самоубийца, а еще одна жертва преступника, так?
– Господин Исиока, как бы то ни было, ясно одно – мы опять в самом начале пути. Обнаружение Томэганэ совершенно не приблизило нас к раскрытию дела и не дало нам ничего нового. Наоборот, дело еще больше запуталось, придется начинать заново.
Сказав это, Танака вздохнул.
© Кривцов А., перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
В «Рюгатэе», в деревне Каисигэ и в местной полиции воцарился полный хаос.
Во-первых, все полицейские, похоже, страдали депрессией или потеряли способность говорить. Они перестали нам улыбаться, их приветствия стали сдержанными, а когда мы с ними заговаривали, отвечали односложно. Жители деревни, которые раньше, похоже, хоть как-то контактировали с членами семьи Инубо из «Рюгатэя», больше к ним вообще не приближались. Таким же образом местные смотрели даже на нас, обыкновенных постояльцев, и всякий раз, когда нам на дороге попадался кто-то из деревенских жителей, те заранее сворачивали, чтобы избежать встречи. Со мной, например, случилось такое по пути на почту, куда я шел, чтобы заплатить за отправку письма. Мне было неприятно, что со мной так обращались, как будто я болен неизлечимой инфекционной болезнью. Я впервые столкнулся с такой реакцией, которая, может быть, встречается только в провинции.
Наверное, стоит отметить, что мне снова довелось увидеть нечто похожее на призрак. Не то чтобы это был сам призрак, скорее всего лишь фигура, двигавшаяся за тростниковой дверью в проеме «Сибуита-но-ма», где была убита бабушка Кику Инубо, и отблеск фонаря, который, видимо, был прикреплен к его голове, быстро перемещавшийся из стороны в сторону.
Свет быстро погас, и, насколько я мог заметить, из «Сибуита-но-ма» в коридор никто не вышел. Когда на следующее утро я спросил об этом за завтраком, оказалось, что вчера вечером ни один из гостей не входил в «Сибуита-но-ма» и не делал ничего подозрительного. А раз так, в комнате мог быть только призрак.
Через два дня после того, как было обнаружено тело Ятодзи Томэганэ, договорились о проведении совместных похорон самого Томэганэ, бабушки Кику Инубо, а также Эрико Кураты. Тело Сатико Хисикавы забрали приехавшие за ним в полицейский участок Каисигэ ее родители и братья, которые отвезли его на машине к себе домой в Киото. При этом никто из членов семьи Хисикава не пришел в «Рюгатэй» поздороваться. Похороны Кэйгёку Онодэры к этому времени уже состоялись в городе Цуяма. Траурную церемонию по Харуми Накамару провели в ее доме в Каисигэ без тела. На церемонии присутствовала чета Инубо, но, похоже, к ним отнеслись довольно холодно. Эти факты хорошо иллюстрируют ситуацию, в которой оказалась семья Инубо в результате произошедших событий.
Учитывая обстоятельства, можно сказать, что ситуация не позволяла достойно провести похороны Кику Инубо в «Рюгатэе». Если бы это было сделано, то, вероятно, никто из деревни не пришел бы выразить свое сочувствие. С другой стороны, поскольку родители и брат Томэганэ давно скончались, устроить отдельно его похороны было некому. Поэтому мы решили устроить совместные похороны всех троих в крематории на окраине деревни. Все расходы по церемонии должна была взять на себя семья Инубо.
Все трое стали жертвами одного и того же преступления, а в деревне Каисигэ уже был прецедент подобных совместных похорон. Поэтому, как мне показалось, идея, хотя и несколько необычная, была принята всеми довольно легко. К тому же устроить похороны стоит немалых денег. Судя по всему, семья Курата была не особенно зажиточной, и когда семья Инубо предложила оплатить похороны, они, похоже, сочли это вполне естественным проявлением осознания владельцами «Рюгатэя» своей ответственности.
С 7 апреля, накануне намеченных на следующий день коллективных похорон, три гроба были помещены в зал ожидания крематория в Танафудзи на окраине деревни Каисигэ, недалеко от коллектора Татибана. Поминальную церемонию планировали провести в зале ожидания. Полагая, что люди будут избегать «Рюгатэя», получившего теперь самую негативную репутацию во всей деревне, рассчитывали собрать в зале крематория приличное количество скорбящих.
Утром в день похорон я был занят записью событий последнего времени. Я подумывал, если понадобится, снять копию и с этой записи, чтобы отправить ее Митараи в Осло. В предыдущей части описывались события до смерти Эрико Кураты. Сразу после того, как я вернулся в гостиницу, отправив первое письмо, была убита Кику Инубо. Поэтому в том письме Митараи не было информации о ее смерти. А еще позже было найдено и повешенное тело Ятодзи Томэганэ. Этого Митараи тоже не знал.
Утром в день похорон полагалось бы надеть траурный костюм, но, собираясь в эту невеселую поездку, я его, разумеется, не захватил. Я постарался по возможности одеться во все черное, но пришлось ограничиться всего лишь свитером и брюками вместо джинсов. Правда, за исключением членов семьи Инубо, все гости оказались в схожих обстоятельствах.
Танафудзи, где расположен крематорий, находится довольно далеко от «Рюгатэя». Я, горожанин, предпочел бы поехать туда на машине, но найти достаточно большую машину, вмещающую всех, было сложно, да и расстояние было все же не такое, чтобы невозможно было преодолеть его пешком, поэтому примерно через час после завтрака мы все вышли из гостиницы и направились вдоль реки Асикава. День был пасмурный, и к тому же направлялись мы на похороны, поэтому настроение наше трудно было назвать приподнятым. Я шел вместе с Морией и Сакаидэ, которые всю дорогу молчали. Мало того, что мы были подавлены всей этой ситуацией, никто не представлял себе истинную картину произошедшего, и все устали говорить об этом деле. Не было ни новой информации, ни новых версий. Поэтому все шли молча.
По пути мы проходили коллектор Татибана. Я увидел его впервые. Он выглядел немного иначе, чем я себе представлял. Как я и предполагал, в месте присоединения к реке Асикаве был устроен шлюз, через который часть воды из реки направлялась в накопительный бассейн, а оттуда на рисовые поля, и этот поток сам по себе напоминал реку. Канал, ведущий к рисовым полям, сначала проходил от края бассейна по подземному туннелю. На входе в туннель была установлена металлическая решетка, которая не пропускала в канал крупные куски мусора, а значит, и человек не мог бы пройти сквозь нее. Другими словами, это была уже часть оросительной системы.
Вода в водоеме выглядела не слишком чистой. В ней плавало множество кусков дерева и почерневшего пенополистирола, и казалось вполне естественным, что человек, искавший, где спрятать труп, мог подумать об этом месте. Берега водоема были по большей части выложены камнем, а кое-где залиты цементом. Там, где дорога, идущая вдоль берега, спускалась к кромке воды, шла небольшая полоска травы, а по кромке был вбит ряд тонких бревен, предотвращающих сползание в воду земли и песка. Водоем был довольно широкий, примерно как школьный спортивный бассейн.
Все видимое пространство вокруг занимали рисовые поля. Однако на другом берегу Асикавы был виден начинающийся неподалеку склон горы и заросли бамбука, спускающиеся к кромке воды. Рисовые поля на восточном берегу реки были не очень широкими, поскольку примерно в 50 метрах за ними начинался горный склон. Однако они далеко протянулись в направлении с севера на юг, из-за этого рисовые поля по восточному берегу Асикавы выглядели узкой длинной лентой. Дорога здесь в целом идет вдоль реки, и через равные промежутки от нее отходят вправо узкие проезды, которые вьются по рисовым полям и ведут к крестьянским домам, разбросанным у подножия горы. Я заметил, что перед каждым таким домом припаркован микролитражный автомобиль.
Миновав коллектор Татибана, мы продолжили свой путь. Выйдя из гостиницы, мы уже около часа шли вдоль реки Асикавы. Следуя за ведущей нас Сатоми, мы повернули направо в один из упомянутых мной проездов и направились к подножию горы. Отсюда уже было видно довольно большую для горной местности дымовую трубу и старое кирпичное здание крематория.
Подойдя ближе, мы оказались возле здания с пустой грунтовой площадкой перед ним, окруженной зарослями бамбука. Площадка была густо исчерчена следами шин. Однако сегодня на ней стояла только пара микролитражек. Одна из них показалась мне знакомой.
Крематорий выглядел мрачно. Мы прошли вдоль здания и обогнули его сзади. Идя по тропинке вдоль стены здания, где бамбуковые заросли образовали аллею, я почувствовал постепенно усиливавшийся запах влажной почвы и растений. К нему примешивался слабый характерный запах крематория, который я почувствовал в ту ночь, когда увидел призрака. Здесь был вход в зал ожидания, где выстроился ряд из неярких траурных венков. Хотя хоронили сегодня одновременно троих, венков было немного.
Деревянные двери просторного вестибюля со стеклянными стенами были широко распахнуты. Прямо напротив входа в глубине помещения был виден покрытый белой тканью алтарь, на котором стояли три гроба, белые цветы и три портрета покойных. Я заметил, что стекло в одной из дверей было разбито. Это производило неприятное впечатление. Как же так – разбитое стекло в помещении, где предстояла торжественная церемония похорон?
В зале ожидания крематория, который оформили для проведения церемонии, был темный, грубый цементный пол. Когда наша группа из «Рюгатэя» вошла в комнату и стала здороваться с пришедшими до нас гостями, возникла какая-то странная атмосфера, которую я отчетливо помню до сих пор. Собственно, раньше нас пришли только трое полицейских из префектуры Окаяма, а также господин и госпожа Инубо. Они, стоя с серьезными лицами, разговаривали с человеком в серой одежде, похожим на служащего крематория. Потом я заметил и уже хорошо нам знакомых судебно-медицинских экспертов, которые, приседая и снова вставая, над чем-то работали. Машина, которую я заметил на стоянке, видимо, принадлежала им.
Когда мы с Сакаидэ поклонились, приближаясь к стоящим в кружок и о чем-то разговаривающим Фукуи и компании, детективы быстро опустили головы, отвернулись от нас и поспешили наружу. Я почувствовал некоторую неловкость, вызванную таким их поведением, и хотел спросить Танаку, чем оно вызвано, но он тоже, не взглянув на меня, молча последовал за своими начальниками.
– Что случилось? – спросил Сакаидэ, положив руку на плечо Кадзуо Инубо, который выглядел ошеломленным.
– Да вот, – сказал Кадзуо, как будто наконец пришел в себя.
– В чем дело? Что-то случилось?
– Нет, я ничего не могу с собой поделать, – сказал Инубо.
С выражением глубокого недоумения он оглядывался вокруг. Я понял, что он с волнением наблюдает за судебно-медицинскими экспертами, которые уже некоторое время спокойно и усердно работали. Мне показалось странным такое внимание Кадзуо к их работе.
– Подойдите на минутку, пожалуйста, – сказал Инубо, как будто ничего не мог с собой поделать.
Он подошел к одному из трех гробов, выстроившихся в ряд на белой ткани. Я увидел, что вся его поверхность была покрыта чем-то черным вроде песка. Кадзуо продолжал указывать правой рукой на маленькое окошко в верхней части крышки. Мы с Сакаидэ подошли и заглянули туда. Я увидел много хризантем. И больше ничего.
Рядом с нами были Митико с Юки и Сатоми. Они вслед за нами заглянули в маленькое окошко. То же самое сделали отец с сыном Футагояма и Мория. Мы с Сакаидэ точно так же заглянули в два других гроба. У одного из них крышка маленького окошка была закрыта, поэтому, чтобы заглянуть, я сдвинул ее вверх. Там были видны только хризантемы. Вокруг окошка все тоже было посыпано чем-то черным.
– Я вижу только цветы, а где труп? – сказал Сакаидэ.
– Его украли, – без обиняков ответил Инубо.
На мгновение мы потеряли дар речи, а затем все одновременно вскрикнули. Голоса мужчин и женщин эхом отдались по залу. Дочка Митико тоже закричала вместе со всеми, не понимая смысла происходящего. На звук наших голосов судмедэксперты оглянулись, но быстро вернулись к своей работе.
– Стекло разбили, дверь отперли, и все три тела украли из гробов.
В голосе Инубо был шок. В этом мы были с ним едины.
– Вот эта черная штука – алюминиевый порошок. Для проверки отпечатков. Ну, с Томэганэ дело уже давнее, и показывать гостям лица трупов не хотелось, но провести похороны совсем без тел никак не получится, – сказал Кадзуо Инубо.
Мы некоторое время молчали, ошеломленные.
– Интересно, зачем понадобилось снова красть трупы? – сказал Сакаидэ, скрестив руки на груди.
Однако на его слова никто сразу не отреагировал. Уже сама попытка понять это совершенно лишила нас сил. Это происшествие не поддавалось никакому объяснению.
– Но неужели можно так легко украсть тело? – спросил Мория.
На его лице застыло выражение гнева. Пора уже с этим кончать, казалось, хотел сказать он. Я очень хорошо понимал его чувства.
– Нет, это определенно слепая зона, – начал Сакаидэ, скрещивая руки на груди, – здесь, среди гор, нет никакой охраны, а семья смотрителя, вероятно, просто живет в соседнем доме. Дверь заперта всего лишь на какой-то маленький замочек, так что если среди ночи разбить стекло и просунуть руку, его легко можно открыть. Я не думал, что трупы снова украдут… Но зачем каждый раз их воровать? Чего добивается преступник? – спросил Сакаидэ, снова задумавшись.
– Это второй случай, когда крадут тело, – сказал я.
– Хм, ну да.
– Над первым надругались, расчленили и бросили в реку и в курятник. И сейчас собираются сделать это снова? – сказал я.
– Может быть, – ответил Мория.
– Но зачем?
– Возможно, целью преступника было снова выбросить труп, – сказал Мория.
– Я думаю, он пытается что-то сказать, выкрадывая тело, а затем, что-то с ним проделав, снова подбрасывая.
– Что-то сказать, подбрасывая тело? – спросил Сакаидэ у Мории.
– Да, написав что-то на лице и порезав в разных местах… – сказал Мория, размышляя.
– И этим что-то сказать?
– Вероятно. Или тем, куда и как этот труп подброшен. Этим преступник пытается к чему-то привлечь внимание… Да, я думаю, так, – сказал Мория.
– И что же он хочет сказать?
– Этого я не знаю. Теперь придется хорошенько подумать.
– То есть вы считаете, что, положив голову на плот, написав на лбу цифру семь и выбросив ее в коллектор Татибана либо в реку Асикаву, а затем подбросив тело в курятник храма Хосэндзи, преступник пытается донести до нас какую-то мысль? – резюмировал Сакаидэ.
– Ну, как-то так.
– Интересно, какую мысль? – спросила Икуко.
– Подождите. Если преступник хочет что-то сказать нам, то вместо того, чтобы прибегать к такому трудоемкому способу, не проще ли ему написать, чего он хочет, в письме и отправить его прямо в «Рюгатэй»? – сказал Сакаидэ.
– Ну это было бы вполне разумно, согласен. Но преступник, наверное, не может этого сделать. Тот факт, что он этого не делает, может послужить нам намеком на то, как его искать. Другими словами, у преступника есть причина, по которой он не может этого сделать, – сказал Мория.
– Понятно, – кивнул Сакаидэ.
– Но какая? Он не умеет писать? Не хочет, чтобы его почерк стал известен? Или, может быть, не может писать, потому что его почерк знают, и если он напишет, то его личность сразу же будет раскрыта…
– Но если так, то можно вырезать и наклеить буквы из газет или журналов, – сказала Сатоми.
– Это верно. Однако не думаю, что дело в этом. Я чувствую, что есть какая-то другая, фундаментально иная причина.
– Я не думаю, что он пытается что-то сказать, – предположила Икуко. При этих словах все замолчали и стали ждать, пока Икуко продолжит. Однако она осталась в задумчивости и не стала говорить дальше.
– Но если он не пытается ничего сказать, то что тогда? – Кадзуо Инубо задал вопрос, занимавший всех присутствующих.
Однако его жена некоторое время не отвечала, глубоко задумавшись, а затем прошептала:
– Я не знаю.
– В любом случае, чтобы украсть труп, требуется много сил и времени. Без незаурядной целеустремленности этого не сделать, – сказал я.
– Правильно, это большое мероприятие, – сказал Сакаидэ. – Но я до сих пор не понимаю, чего добивается преступник.
На это все мы могли только задумчиво покивать головами.
Отложить совместные похороны оказалось невозможно. Семья Инубо уже оповестила о них всех жителей деревни, и как бы то ни было с Томэганэ и Кику Инубо, обязательно должны были прийти желающие проводить в последний путь Эрико Курату. Неизвестно, какие слухи поползут по деревне, если объявить, что похороны откладываются, поскольку тела усопших пропали. На крышках гробов в области лица имелись небольшие окошки со сдвижными крышками, которые можно было открывать и закрывать. Если их закрыть и заклеить, то можно провести похороны, не вызвав подозрений у гостей. Поэтому похоронная церемония в тот день прошла именно так.
Однако, поскольку не было тел, подлежащих сожжению, не было необходимости утруждать себя проведением похорон в крематории. В конце церемонии приготовления к кремации были проведены как положено, и, к счастью, все скорбящие после этого вернулись домой, поэтому о том, что в кремированных гробах не было тел, в деревне не стало известно. Затруднение возникло, когда мать Эрико Кураты сказала, что хочет в последний раз увидеть лицо дочери. Сдавшись, ей хотели было объяснить ситуацию, но она вдруг решила, что ей, наверное, не стоит этого делать, так что все обошлось.
В тот вечер ужин в «Рюгатэе» снова прошел мрачно. Отсутствие Харуми Накамару и Эрико Кураты более-менее восполнили вышедшие на кухню Икуко, Сатоми и Митико, поэтому еда продолжала благополучно появляться на наших столах, но она стала очевидно скромнее.
Как однажды сказала мне Сатоми, семья Инубо, похоже, упорно размышляла о том, как себя вести, когда события улягутся. Видимо, они все-таки собирались уехать отсюда. Я не думал, что им следует заходить так далеко, но, с другой стороны, если они могли себе это позволить, это было бы для них благом. Это означало бы, что вся семья выжила.
Мы довольно поздно закончили ужин и допили японский чай, и гости один за другим начали расходиться по своим комнатам. В это время за занавеской раздался слабый звук телефонного звонка. Трубку немедленно подняли, и я узнал по голосу, что на звонок ответила госпожа Инубо. Но я не подумал, что этот звонок имеет какое-то отношение ко мне, поэтому решил, что пора уйти. В этот момент занавеска с шелестом отодвинулась и из-за нее показалось лицо Икуко Инубо.
– Господин Исиока, – позвала она.
– Да, – ответил я.
– Вас к телефону, – неожиданно для меня сказала Икуко.
– Хорошо, спасибо, – ответил я и пошел в заднюю комнату.
Оглянувшись, проходя за штору, я не увидел ни одного из наших полицейских, поэтому предположил, что звонит Танака.
– Да, слушаю. Это Исиока…
– Господин Кадзуми Исиока? – спросил незнакомый мужской голос.
– Да, это я.
– Вам телеграмма. Могу ли я прочитать ее вам сейчас? Или вы хотите, чтобы ее доставили?
– Телеграмма? От кого?
Я говорил с сомнением в голосе, потому что понятия не имел, кто бы это мог быть.
– Это из-за границы. Из Норвегии.
Я поразился. Ведь это Митараи!
– Да, хорошо. Телеграмма длинная?
– Нет, короткая.
– Тогда прочитайте. Прочитайте скорее.
Меня охватило нетерпение.
– Можно читать?
– Да, давайте.
– «Сломай дракона. Митараи».
Я услышал голос мужчины на другом конце провода и некоторое время молчал, не понимая, что он имеет в виду.
– Прочитать еще раз? – спросил он, видимо, чувствуя себя неловко из-за моего молчания, вызванного моим глубоким удивлением.
– Там больше ничего нет?
– Нет.
Я снова замолчал. Потом, придя в себя, попросил прочитать еще раз.
– «Сломай дракона. Митараи».
– И все?
– Да.
– «Сломай дракона»? «Сломай дракона»? Что это значит… Неужели больше ничего нет?
– Ничего.
– Вы уверены?
– Да. Все в порядке?
– Все хорошо. Спасибо.
Я повесил трубку. Когда я вернулся в зал, большинство гостей уже разошлись, а женщины ходили по залу, убирая посуду. В этом участвовали все – Икуко, Сатоми, Митико и Юки. Четырехлетняя девочка ходила по коридору между залом и кухней, неся в каждой руке по одной маленькой пиале для супа. Кадзуо убирал подушки для сидения, и я решил ему помочь. Затем к нам присоединился Кадзусигэ Футагояма, который, вероятно, вернулся из туалета.
– Простите, – обратился я к Кадзуо Инубо.
– Что? – спросил он, остановившись на мгновение.
– Я должен задать вам странный вопрос…
– Да, в чем дело?
– Этот дракон во дворе…
– Что не так с драконом?
– Он дорогой?
– Дорогой.
– Сколько примерно?
– Дайте подумать… Ну, наверное, около пятисот тысяч иен.
– Пятьсот тысяч!
– Да.
– Это дорого, – сказал Кадзусигэ Футагояма, стоявший рядом с ним.
– Так много?
– Это не считая дизайна. Если добавите и его, легко получится миллион.
– Да, получается правда очень дорого.
– Так вы к чему?
– Вам он нравится? – спросил я.
– Да, нравится. Это символ нашего дома.
– Да, я понимаю.
– И что с ним не так?
– Сломать его нельзя? – спросил я, преодолев страх.
Челюсть Кадзуо Инубо отвисла.
– Что вы хотите сказать? Не до шуток сейчас! Какая чушь!
И он быстро вернулся к уборке. Я остался один.
– Нельзя его ломать, господин Исиока, он дорогой. К тому же, как вы собираетесь его сломать? Он сделан из крепкого металла, – сказал Кадзусигэ Футагояма.
Я подумал, что он прав.
Я не торопясь вернулся в свою комнату, взял сменную одежду и пошел в «Рюдзукан», где в одиночестве принял ванну, а затем, уже у себя в номере, принялся снова думать над текстом телеграммы, которую прислал Митараи. Через некоторое время это занятие меня утомило, и я вернулся к своим записям в толстой тетради, решив снова подумать о смысле телеграммы, когда устану писать.
Прошло больше года с тех пор, как Митараи последний раз сообщал мне свое мнение по поводу конкретного расследования. Зная о его замечательных достижениях, я не мог не испытывать глубокую благодарность за его драгоценные советы, в данном случае за эту телеграмму. Митараи причинил мне бесчисленное множество мелких неудобств, но я всегда питал глубокое уважение к его выдающимся способностям.
Написав это, я почувствовал себя крайне некомфортно. Наверное, это слово не совсем уместно. Чувство, которое я испытывал к Митараи последние десять лет, не было просто уважением.
Нет, это что-то другое. Понятно, что уважение тоже присутствует. Но я до сих пор так и не научился воспринимать его спокойно. Короче говоря, это некий благоговейный трепет. Но и эти слова также не совсем уместны, так как он для меня – человек совершенно другого сорта, более того, он для меня чужой. Как если бы я имел дело с инопланетянином. Силой чувств, о которых я ничего не знаю, с помощью неизвестной мне магии он может мгновенно анализировать явления, подходить с таких углов, о которых я не думал, и видеть причины, о которых я понятия не имел. Он всегда с удовольствием дразнил меня.
Его идеи обычно настолько опережали мои догадки, что я не совсем понимал, что происходит, и часто не осознавал, что надо мной смеются. Через два или три года после события мои переживания и мысли наконец совпадали с тем, что говорил тогда мой друг, и иногда мне становилось понятным то, что он сказал, но многое все еще оставалось неясным.
Моя собственная никчемность, вернее, мой стыд, который я осознавал только через два-три года, становился для меня все более очевиден. Оставшись один, я возвращался к этим мыслям снова и снова, и слезы часто наворачивались на глаза. Мне кажется, что меня связывает с Митараи что-то вроде дружбы, но в то же время, возможно, думать так слишком самонадеянно: я понимаю, что дружба предполагает наличие отношений в некоторой степени равных, поэтому моя уверенность в себе продолжает катиться под гору. Вот почему в последнее время я долго сидел взаперти в квартире на Басядо в Иокогаме, чувствуя себя уже полумертвым.
Однако благодаря тому, что обстоятельства, в которых я пребывал, резко изменились, я смог каким-то образом понять, как дошел до этого состояния. В этом, возможно, помогли хороший воздух и красивые пейзажи в окрестностях гостиницы. В Иокогаме по какой-то непонятной мне причине мне было так больно на душе. Эта боль никуда не уходила. Теперь я, кажется, догадался, откуда она взялась. Хотя я относился к своему другу как к равному, я всегда его боялся. Он неизменно улыбался и каждый день рассказывал глупые шутки, но я трепетал перед ним, как перед повелителем демонов, о котором никогда не знаешь, что он выкинет в следующий момент.
Как обычно, я не понимал, что означала его телеграмма, но был уверен, что эти загадочные слова исполнены силы повелителя демонов.
«Сломай дракона».
Значит, это должен быть дракон, которого можно сломать. Если говорить о драконе, то само это здание выглядит как гигантский дракон, и кото, на которых играют Икуко и Сатоми Инубо, тоже называют драконами. Разумеется, «Рюгатэй» вряд ли может быть сломан, а кото наверняка сломать можно, но неизвестно, каким именно образом следует это сделать. Так что я решил, что слово «сломать» касается той бронзовой статуи, которая стоит во дворе.
Только когда я спросил Кадзуо Инубо, он отказался ее ломать. Даже если не считать оплаты дизайна, она стоила 500 000 иен. Невозможно поступить настолько расточительно. И потом, извините, как его ломать? Может быть, это удалось бы сделать с помощью огромного молота. Или подогнать машину к каменной стене, привязать к скульптуре веревку и стащить ее с постамента?
Пока я писал и думал, мне совершенно не хотелось спать. Когда я посмотрел на часы, была уже полночь. Не могу сказать, что выспался прошлой ночью. Однако я не чувствовал ни малейшей сонливости. Если существует дракон, которого можно сломать, то это именно тот, что во дворе. Однако, возможно, речь идет о другом драконе. Но ведь даже когда в подобных случаях я не сомневался, что вокруг больше ничего нет, Митараи всегда выискивал что-то неожиданное и показывал это мне. Может быть, так же и на этот раз?
Думая об этом, я больше не мог усидеть на месте, встал и вышел в коридор. И постоял там некоторое время, оглядывая двор.
Сегодня вечером тоже туман. В этих местах он бывает часто. Однако теперь, в начале апреля, атмосфера явно изменилась. Воздух, который недавно был холодным и сырым, стал другим, в нем появилась характерная для весны влажность. Говорят, что люди сходят с ума, когда весной распускаются деревья. Старожилы рассказывали, что легендарное убийство 30 человек тоже произошло весенним вечером. Не знаю почему, но у весеннего воздуха, должно быть, есть такое свойство. Дело не только в том, что время морозов прошло, и теперь наступил сезон, когда все оживает.
Глядя на двор справа от меня, я незаметно для себя поднялся по коридору в сторону «Сибуита-но-ма». Рядом с этим местом на земле была каменная ступенька, а на ней стояла пара гэта. Стоя здесь, я находился лицом к «Рюбикану». В тумане я увидел силуэт третьего этажа, напоминавший огромный стеклянный шкаф, и покоившуюся на нем стальную конструкцию. По-видимому, с другой стороны «Рюбикан» освещался каким-то фонарем, и я видел только его силуэт. Перед «Рюбиканом» стояла скульптура дракона. Отсюда бронзовый дракон выглядел всего лишь как крошечная точка на кончике иглы. В сгущающейся темноте заметить его становилось все труднее.
Пока я всматривался в темноту, пытаясь разглядеть скульптуру дракона, мне захотелось спуститься в сад. Я медленно всунул босые ноги в гэта и пошел по траве. Газон под ногами плавно пружинил. Прогуливаясь по нему вверх и вниз, я сначала подошел к клумбе. Проходя по вымощенной камнем дорожке, я заметил, что желтые нарциссы, которые я видел, когда впервые приехал сюда, исчезли. Вместо них цвели гиацинты и анютины глазки. Видимо, сезон нарциссов уже закончился. В темноте, окруженный туманом, я не мог различить цвет лепестков, поэтому немного присел. В этот момент рядом с драконом внезапно показался человек. Похоже, он был одет в японскую одежду. Свет падал с моей стороны, поэтому лицо его было освещено, но на таком расстоянии узнать его было невозможно. Однако по небольшому росту и форме прически я понял, что это женщина. Не заметив меня, женщина быстро пошла по тропинке к «Рюдзукану». Я вспомнил, что однажды последовал за странной тенью на кладбище храма Хосэндзи. Может быть, это та же самая женщина?
Что она делает здесь в этот час? Кто она? Но мне больше не хотелось идти на кладбище. Я не очень стремился встретиться с тем призраком без лица.
И все же я пошел. Ведь хотелось узнать, кто это был. И мне нужно было убедиться, что тень странной формы, которая исчезла на кладбище и потом превратилась в дерево камелии, на самом деле была этим человеком. На мне были гэта, поэтому она могла меня услышать, если я подойду слишком близко или погонюсь за ней. Никакая осторожность не поможет скрыть звук гэта, если идти по каменной дорожке. Поэтому я на некоторое время присел рядом с клумбой, ожидая, пока фигура не зайдет в тень, прежде чем я смогу действовать.
Фигура двигалась не очень быстро. Это само по себе было странно. Фигура шла резвыми шагами, можно сказать, торопливо. Однако продвигалась вперед она довольно медленно. Этим она сильно отличалась от тени, которая привела меня на кладбище. Создавалось впечатление, что она плавно скользит по мощенной камнем дорожке.
Я сообразил, что медленная скорость объяснялась ее кимоно. Японская одежда сковывает походку, мешая делать широкие шаги.
Фигура женщины постепенно уменьшалась в моих глазах, пока я пригибался и пытался рассмотреть, куда иду. Она поднялась по каменным ступеням и пошла вдоль «Рюдзукана». Потом дальше, по опасной тропе без ограды рядом с каменной стеной, и скрылась за «Рюдзуканом». Поэтому я немедленно встал и, чтобы не шуметь, побежал по траве, не поднимаясь на каменную дорожку, и направился к тропинке, которая поворачивала влево вдоль «Рюдзукана». Когда я вышел на заднюю площадь, осторожно заглядывая за каждый угол, меня встретило уже знакомое ощущение сырости.
Стояла тишина, и в темноте никого не было видно. Туманная ночь была безветренна, кусты не шелестели, слышался только шум льющейся воды. Я медленно пошел к зарослям бамбука. Я постоял рядом с ручным насосом для воды из колодца, затем подошел к краю колодца, зашел в заросли бамбука и посмотрел вверх в темноту.
Никого не было видно. Только недавно я гонялся тут за тенью, поэтому я прекрасно понимал, что, как бы я ни был осторожен, звук от сминаемой травы или ломающихся сухих ветвей неизбежно будет слышен. Однако в зарослях такого звука не было, и не оставалось думать ничего иного, что фигура, за которой я наблюдал, могла только улететь на небо.
Стоп, подумал я. Если вспомнить женщин, носящих кимоно, на ум сразу приходят только Икуко Инубо и ее дочь Сатоми. Мне сразу вспомнилось поведение Сатоми в кимоно. Она к нему очень бережно относилась. Оно очень дорогое. Разве пошла бы женщина в такой одежде в лес, где его легко испачкать? Это невозможно себе представить.
Когда я об этом подумал, откуда-то из темноты послышался голос, похожий на тихий крик. Вздрогнув, я инстинктивно сжался. Для меня было странно, что мое тело так реагирует каждый раз, когда что-то происходит. В темноте мои инстинкты, казалось, подсказывают мне, что если что-то произойдет, надо просто залечь на дно, и все будет в порядке.
Вокруг меня царила абсолютная тишина, поэтому, стоя и внимательно прислушиваясь, я услышал таинственный голос. Казалось, что слабый человеческий голос уже давно раздается из тумана и тьмы. Я не сразу это понял. Однако было совершенно непонятно, откуда он исходит: в небе надо мной, в зарослях, было абсолютно тихо, так что голос не мог идти оттуда.
Я присел в бамбуковых зарослях, прислушиваясь всем телом, и заметил, что голос волнами доносился со стороны хижины. Стараясь не подниматься, я медленно пополз к хижине, где находилась циркулярная пила.
Когда я подошел к ней поближе, голос стал громче. Видимо, я был прав, думая, что голос исходит из хижины с циркулярной пилой. Голос по-прежнему был неразборчив. Иногда он звучал приглушенно, иногда раздавались длинные, тонкие рыдания, а иногда слышались короткие выкрики.
Сначала я испугался, что звуки снова издает призрак, и насторожился, но постепенно передумал. Голос был слишком живым, слишком человеческим. Следующей моей мыслью было, что кто-то может быть в опасности, но я быстро отбросил эту мысль. Если бы это было так, человек, наверное, говорил бы громче или напрямую просил о помощи. Голос был совсем не такой. Казалось, что под влиянием эмоций кто-то издавал длинные звуки, иногда высокие, иногда низкие, но всегда бессмысленные, словно урчание животных, играющих со своими детенышами.
Я приблизился к деревянной стене хижины. Осторожно, чтобы не шуметь, прошел вдоль стены, подобрался под решетчатое окно, встал на цыпочки и заглянул внутрь. Однако то, что я там увидел, совершенно не изменилось по сравнению с тем, что я видел раньше. Край лезвия циркулярной пилы сверкал в желтоватом свете, исходившем со стороны «Рюдзукана». Пол казался относительно чистым, на нем было разбросано несколько кусков бумаги и дерева. И это все, что я смог увидеть, но так и не понял, откуда исходил голос. Однако голос все еще был слышен. Когда я слегка нажал ладонями на дощатую стену, вся хижина слегка завибрировала.
Высокий женский голос тянулся и тянулся, постепенно слабея, и, наконец, совсем стих. Все вокруг внезапно погрузилось в ошеломляющую тишину, как в черную дыру. Воцарилось такое напряженное безмолвие, что было слышно даже эхо моего дыхания. Я так и сидел на корточках, чувствуя беспокойство и борясь со страхом темноты, который, казалось, медленно оживал в тишине. Я терпеливо ждал, пока разрешится эта ситуация.
Наконец я услышал звук обуви. Это был звук чьих-то шагов внутри хижины. Казалось, деревянная дверь вот-вот раскроется. Я был совсем близко к этой двери, и поэтому не без основания опасался, что меня обнаружат. Мне некуда будет спрятаться, если выходящий обернется в мою сторону. Торопливо, но осторожно я обошел хижину сзади. Затем присел за углом и, слегка высунувшись из-за него, стал наблюдать за дверью.
Плохо пригнанная деревянная дверь открывалась с трудом. Однако ее не трясли изо всех сил, а, кажется, уже наловчившись, открыли, слегка приподняв. Было похоже, что открывавший ее старался не шуметь.
В проеме появилась тень маленького худощавого мужчины. На нем была черная рубашка и брюки, похожие на джинсы. Свет падал на него сзади, но когда его лицо выглянуло в дверной проем, на кончик его носа упал луч света. После этого его лицо мгновенно растворилось во тьме, но этот мгновенный снимок запечатлелся на моей сетчатке как неподвижное изображение, и надолго там сохранился.
В темноте я едва сдержал крик, который чуть было не издал от удивления. Ведь передо мной предстало знакомое лицо, которое я совершенно не ожидал увидеть. Это был Акира Фудзивара.
Значит, Фудзивара жив? Всегда молчаливый Фудзивара безмолвно появился в темноте, а затем беззвучно отошел от хижины и исчез в бамбуковых зарослях. Судя по всему, он собирался подняться по склону и направиться в сторону храма Хосэндзи.
Я был немного ошеломлен, и даже после того как Фудзивара исчез, я продолжал пытаться понять, что же означала только что увиденная мной сцена. Собственно говоря, понять этого я не мог. Акира Фудзивара был жив. Это само по себе хорошо, но ведь он исчез, ни слова не сказав своему наставнику Мории. Мория был уверен, что подобное не могло произойти ни при каких обстоятельствах. То есть случилось нечто поистине невозможное. Поскольку он исчез, не сказав ни слова, Мория заключил, что с Фудзиварой произошло что-то из ряда вон выходящее. Однако похоже, что ничего такого с ним не происходило.
Фудзивара сделал то, чего не следует делать по правилам мира работников сферы услуг. Это означает, что Фудзивара был готов быть исключен из своего мира. И это было незаурядное решение. Тут было о чем подумать. В чем здесь дело? Что заставило Фудзивару решиться на такой необычный поступок?
Но больше всего меня удивил не Фудзивара. Еще сильнее я был потрясен, когда увидел лицо женщины в японской одежде, появившейся из двери, которую Фудзивара оставил открытой. Женщина медленно закрыла дверь привычным движением, как будто запирала замок на собственной сумочке. Ее кимоно было надето совершенно небрежно, а прическа была в сильном беспорядке. Это была Икуко Инубо.
Даже такой тугодум, как я, сразу же догадался, что только что произошло внутри хижины. Прелюбодеяние. Мать Сатоми, посреди ночи скрывшись от мужа, прибежала в хижину, где стояла циркулярная пила, и занималась любовью с поваром Фудзиварой. И это мудрая и целомудренная хозяйка «Рюгатэя»?! Мое удивление неудержимо нарастало и постепенно охватило меня целиком. Постепенно мне открылся смысл слов, которые когда-то говорила мне Сатоми под дождем на горе Сэннин и рядом с этой хижиной. Спрашивала, красива ли ее мать, и говорила, что хижина страшная. Трудно было в это поверить, но дочь-старшеклассница знала все о романе своей матери.
Мать Сатоми заперла замок на двери и медленно, как бы нехотя, пошла в сторону «Рюдзукана». Но в моем сознании застыло фотографическое изображение ее лица, появившегося из-за двери хижины.
Честно говоря, до этого момента я не осознавал, что мать Сатоми так красива. Возможно, тут сказалось мое первое впечатление о ней, когда я увидел ее в растерянности и без следа косметики в ночь после пожара. Возможно, ее затмила красивая внешность Сатоми. Но только сейчас, когда она вышла на свет из двери, ее профиль выглядел совсем иначе. Под растрепанными волосами ее лицо сияло какой-то пугающей сексуальной привлекательностью. Какое-то мгновение я не мог понять, кто это был, и оставался в полном замешательстве. Прежде всего потому, что она выглядела очень молодо. На самом деле ей было около пятидесяти, но в темноте она выглядела скорее на тридцать.
Я не хотел терять ее из виду, поэтому я вышел из-за хижины и медленно двинулся вперед вдоль деревянной стены. Я думал, что она, скорее всего, просто вернется в «Рюбикан» и что незачем ее преследовать, но я ошибся. Икуко внезапно остановилась возле колодца, рядом с ручным насосом. Было темно, поэтому я не мог видеть, что она там делает. Поскольку она некоторое время стояла неподвижно, я было подумал, что она молится, как это делала Сатоми.
Но нет. Я ахнул. Ее кимоно внезапно соскользнуло вниз, обнажив белые плечи и спину. Она сняла кимоно, сложила его и положила на крышку колодца. Затем, обнаженная, она нажала на ручку насоса и наполнила водой жестяное ведро. Скрип насоса, шум текущей воды и шлепанье капель по камням наполнили ночную тишину. Затем она склонила обнаженное тело и без колебаний облила себя холодной водой из ведра. Я снова услышал громкий шум воды. Она распрямилась и снова нажала на ручку насоса.
Услышав этот шум, я понял, что могу двигаться, не опасаясь быть замеченным, поэтому вошел в заросли со стороны хижины и двинулся вперед через бамбук, чтобы быть ближе к месту, где она стояла. Она несколько раз облилась холодной водой и теперь вытиралась полотенцем, видимо, довольная этим. Хотя ее нельзя было назвать стройной, но у нее было красивое пропорциональное тело. Такие же ощущения вызвала у меня и Сатоми тогда, на реке Асикава, и вид ее матери, омывающей свое обнаженное тело в ночном тумане, показался мне очень живописным.
Вытерев торс, она встала и тщательно вытерла ноги. Затем она взяла кимоно, повернулась ко мне спиной и подошла немного ближе к свету, как бы показывая мне себя. В этот момент я снова ахнул. По ее пояснице и ягодицам тянулись келоидные рубцы.
Однако я видел это лишь какое-то мгновение, ее тело сразу же скрылось под одеждой, а Икуко Инубо, одетая в знакомое кимоно, которое я всегда видел на ней, стояла под лучом света на краю колодца. Она медленно обернула вокруг своего тела белый пояс-оби, завязала его спереди и, сделав шаг вперед, надела гэта и медленно пошел обратно к «Рюбикану». Позади в ночном безмолвии остались только мокрые камни вокруг колодца.
Я в растерянности стоял в зарослях. Казалось, мне только что представили еще одно шоу, совершенно не такое, как концерт кото. Важное и красивое шоу, в котором нужно было разглядеть и понять множество загадочных моментов.
На следующее утро, 9-го числа, я снова проснулся от звона колокола Юкихидэ, но хотя, кажется, у меня вошло в привычку вставать рано, в тот день голова у меня была тяжелой и чувствовал я себя неважно. Я не мог заснуть допоздна, обдумывая, что бы могло значить увиденное прошлой ночью. Я испытывал смешанные чувства, так как я постепенно начинал все больше уважать хозяйку «Рюгатэя», но с другой стороны, не мог заставить себя верить ее мужу Кадзуо. Я понимал, что даже в разгар такой трагедии Икуко Инубо не потеряла самообладания и старалась защитить свою семью и всех гостей. Я восхищался ее терпением и упорством. Однако ее поведение вчерашней ночью было совершенно недостойным, которого ни в коем случае не должна была позволить себе хозяйка, по существу управлявшая всем «Рюгатэем». Я никак не мог заставить себя сочувствовать Кадзуо, но все-таки мне было жаль Инубо. Честно говоря, я решил, что она ужасная жена.
Я вышел в коридор. Хотя пришла весна, но раннее утро было еще прохладным. Я почувствовал, как влажный воздух коснулся моих щек, и, едва заметив это, я увидел вдалеке деревья в белой дымке и капли дождя, падающие на траву. Харуми Накамару умерла, Эрико Курата умерла, Фудзивара покинул гостиницу, и никто больше не приходил ко мне в комнату позвать на завтрак. Осталась одна Сатоми, но ей надо было ходить в школу.
Тростниковая дверь в «Бэкко-но-ма» слева от меня открылась, и в коридор вышел Сакаидэ. Мы кратко обменялись утренними приветствиями. Выражение лица Сакаидэ было несколько сдержанным, вероятно, из-за мрачного тона моего голоса. Я очень растерялся. Должен ли я рассказать ему, чем занималась наша хозяйка вчера вечером?
Но в итоге я не смог открыться. Сакаидэ, как и я, казалось, относился к Икуко Инубо с симпатией и уважением, поэтому было бы неправильно так говорить ему о ней.
Мы по очереди вымыли руки и, храня молчание, плечом к плечу пошли по коридору к «Рюбикану». Я чувствовал бессмысленность разговоров о версиях расследования этого дела. Наши рассуждения – всего лишь рассуждения дилетантов. От них никакой пользы. Сколько бы мы ни говорили об этих событиях, людей продолжают убивать, и мы понятия не имеем, кто преступники и каковы их намерения. Значит, мы должны надеяться на появление Митараи? Однако он прислал мне всего одну короткую телеграмму и, похоже, был весьма занят.
По пути мы прошли мимо «Касиваба-но-ма». Я заглянул внутрь, но не обнаружил там никаких признаков присутствия детективов. С тех пор, как три тела были украдены из крематория, детективы бесследно исчезли из «Рюгатэя». Понятно, что они вели расследование, но мне казалось, что не стоило покидать «Рюгатэй» всем троим сразу. Короче говоря, как однажды сказал Танака, им оказалось не по силам раскрыть это дело. Продолжение записок о нем я собирался послать Митараи в ближайшее время.
Когда мы вошли в большой зал «Рюбикана», с нами весело поздоровалась Икуко Инубо.
Сакаидэ тоже пожелал в ответ доброго утра, но я смог ответить ей только молчаливым кивком. Мои чувства по отношению к ней оставались такими же запутанными, как и накануне. Я осознавал, что к ним примешивалась и некоторая обида. Затем я вспомнил ее полное обнаженное тело, которое видел ночью, и келоидные рубцы, очевидно, следы от ожогов, покрывавшие ее кожу от спины до ягодиц, и тайно смутился. Откуда эти ожоги? Что это значит? Загадки в моей голове только множились.
Внешний вид хозяйки в то утро был еще более беззаботным, чем обычно, и, честно говоря, она была очаровательна. Мне трудно было поверить, что это та самая женщина, которая тайком общалась со слугой и кричала от радости в хижине в дальнем углу гостиничного двора. Потом веселое лицо хозяйки вдруг потускнело.
– Господин Сакаидэ, господин Исиока, Мория пропал, – печально сказала она.
– Что? – удивленно переспросил я.
В этот момент в моей голове возникла одна мысль. Фудзивара был жив. Если бы об этом узнал Мория, который так глубоко переживал его исчезновение, то он бы этого так не оставил. Учитывая личность Мории и строгие правила их профессионального сообщества, он бы сделал своему ученику строгий выговор. Если бы вчера он был на моем месте, то последовал бы за Фудзиварой куда угодно. Прошлой ночью, лежа в постели, я долго думал об этом. Поэтому, когда я услышал сообщение об исчезновении Мории, мне показалось, что этого можно было ожидать, и я почувствовал, что мои предположения подтвердились.
– Так что у него не было времени приготовить сегодняшний завтрак. Ладно, бог с ним, с завтраком. Мория сделал некоторые запасы. Но начиная с сегодняшнего вечера могут появиться большие проблемы. Нам с Митико придется готовить самим. Если Мория так и не вернется… нашим гостям не избежать неудобств. Мне очень жаль.
Однако, несмотря на эти слова, Икуко, казалось, было очень весело. Она вдруг развеселилась, как это иногда делала Сатоми.
– Ну, это не проблема, можно пережить. Но куда делся Мория? – спросил Сакаидэ.
– Я совершенно не могу этого понять.
– А он не оставил какую-нибудь записку, не попросил что-нибудь вам передать?
– Нет, ничего, совершенно ничего…
– А раньше такого никогда не бывало?
– Бывало пару раз. Но очень давно.
– Все-таки бывало?
– Он человек немного капризный. И довольно горделивый.
– Тогда, наверное, вернется.
– Хм, я тоже так думаю.
Я подумал, что, возможно, в этом выразился молчаливый протест Мории, когда он узнал о недостойном поведении хозяйки вчера вечером.
В итоге еда оказалась полностью домашней, состоящей из мисо-супа, яичницы и шпината, но даже такого завтрака мне самому было не приготовить, поэтому я был благодарен и за него.
С потерей нескольких человек в «Рюгатэе» стало пустовато, и за едой теперь тоже было тихо. Раньше блюда разносили девушки, а теперь, когда их не стало, каждому приходилось приносить еду из кухни самостоятельно. Поскольку все трое детективов уехали, в доме остались только я, Сакаидэ, Футагояма с сыном, Митико и ее дочь, а также члены семьи хозяев «Рюгатэя» – Инубо и его жена, Сатоми, бабушка Мацу и Юкихидэ, который не попадался на глаза, – вот, собственно, и все население.
С другой стороны, если попробовать перечислить всех исчезнувших людей, включая людей из незнакомого мне прошлого, то это Ятодзи Томэганэ, Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару, Эрико Курата, бабушка Кику Инубо, Акира Фудзивара, Кэйдзо Мория. Как известно, первые шестеро из них убиты.
Закончив с едой и вернув посуду на кухню, я некоторое время стоял у двери кухни «Рюбикана», глядя на дождь. Мория и Фудзивара часто стояли в этом дверном проеме, курили сигареты и смотрели наружу. Точно так же, как я делаю сейчас.
Отсюда мало что можно увидеть. Перед глазами каменная стена. Смотреть можно либо на эту стену, либо на землю. Мелкий, но настойчиво поливающий землю дождь уже успел образовать тут и там мелкие лужи. Я снова подумал, почему исчез Мория, хозяин этой кухни. Мое предположение, даже не догадка, состояло в том, что исчезновение Мории связано с исчезновением Фудзивары. Другими словами, создалось впечатление, что Мория исчез, преследуя исчезнувшего Фудзивару. Это означает, что Мория, вероятно, сейчас мог быть где-то с Фудзиварой.
Так почему же Фудзивара исчез? Недопустимо, чтобы работник бросил работу, не сказав ни единого слова начальству. Почему он посмел совершить такой недостойный поступок?
Каждый раз, когда я думал об этом, мне мгновенно вспоминалось шокирующее зрелище прошлой ночи. Он не только не исчез, но и нарушил величайшее табу, вступив в связь с женой своего работодателя. Это гораздо более серьезный проступок, чем уход с работы без предупреждения начальника. Вполне вероятно, что Фудзивара совершал эти серьезные проступки задолго до того, как оставить свою работу. Судя по тому, как они привычно держались вчера вечером, мне не верилось, что это было их первое свидание. Вряд ли их преступная связь не имела отношения к исчезновению Фудзивары.
Подождите-ка, подумал я. Если это так, то не получается ли, что хозяйка «Рюгатэя» также замешана в исчезновении Фудзивары? То есть он исчез по договоренности с Икуко? Какое же она отношение к этому имеет? Чего она хочет? Этого я никак не мог понять.
В любом случае мои аналитические способности никуда не годятся. Это было ясно. Мой мозг начинает хоть немного крутиться, когда я пишу. Зная это, я решил вернуться в свою комнату, чтобы подумать. Другими словами, я решил писать у себя в комнате.
Я вышел из кухни в коридор, спустился в переход и пошел по бамбуковому настилу, глядя на дождь, когда где-то услышал звук двигателя мини-байка. Повернувшись на звук, я увидел мужчину в черном плаще, едущего на мини-байке под моросящим дождем. Он появился из тени «Рюбикана». И сразу же направился ко мне, стоящему посреди прохода. Когда он заметил, как я смотрю на него, он слегка кивнул. Я тоже ответил поклоном.
– Привет, вы знаете человека по имени Исиока? – крикнул он, стараясь перекричать шум мотора.
От удивления я некоторое время не мог ответить. Я не ожидал, что незнакомый человек в незнакомой местности назовет мое имя.
– Так это я.
Услышав мой робкий ответ, мужчина дружелюбно улыбнулся, припарковал свой байк, выдвинул стояночный упор и слез на землю. Двигатель он не выключал. Он подошел к багажнику и, порывшись в содержимом прикрепленного к нему ящика, на ощупь нашел письмо. Держа его в руках, он подошел ко мне. Он вошел под карниз и протянул мне слегка влажный конверт. Чернила на нем слегка расплылись, адрес был написан по-английски, а слова «Г-н Кадзуми Исиока» – иероглифами. Я инстинктивно понял, что это от Митараи. Спасибо. Друг прислал мне ответ.
Почтальон решительно снял черную виниловую шляпу. От этого дождевая вода, скопившаяся на ее полях, хлынула мне под ноги.
– Похоже, здесь сейчас всем действительно туго приходится, – сказал он веселым тоном.
– Да, вы правы, – согласился я.
Однако мне не хотелось вдаваться с ним в подробности.
– Извините, но вы можете чем-то подтвердить, что вы Кадзуми Исиока? – спросил почтальон.
– Подтвердить, говорите…
Я торопливо порылся в карманах. К счастью, на мне была куртка, и в ее кармане лежали водительские права. Я показал их и получил письмо.
– Сочувствую вашей ситуации, – сказал он, снова надев шляпу.
Отступив под дождь, он медленно сел на свой байк, развернулся на 180 градусов и поехал обратно. Видимо, в деревне активно обсуждали эту тему.
Я не стал смотреть, как он уедет, и нетерпеливо открыл конверт. Меня разочаровало, что письмо было таким маленьким, наверное, сотой частью того, которое я ему отправил, но я все равно был ему благодарен.
Я поднялся в коридор «Рютэйкана» и быстрым шагом пошел вперед, пока не увидел двор перед своей комнатой, залитый моросящим дождем. Затем я сел в конце коридора, достал письмо из конверта и начал читать, что написал мне Митараи.
Прочитав это, я почувствовал себя утомленным. Заподозрив, что Митараи что-то перепутал, я инстинктивно перевернул конверт и посмотрел на адрес. Но письмо определенно было адресовано мне.
Убедившись в этом, я долго тупо смотрел на дождь во дворе. Письмо было небольшое, и его содержание было совершенно неожиданным. Интересно, есть ли в этом мире человек, которому бы помогло такое письмо?
Что же хотел сказать Митараи? Это было мое честное первое впечатление. Я сначала подумал, какой же безответственный этот человек, а потом подумал, что мой друг сошел с ума от переутомления. Он предлагает мне самому разобраться в этом деле? Что за ерунда? Митараи принимает меня за кого-то другого. Он путает меня со своим другом-детективом или что-то в этом роде. Видимо, ему изменила память. Я ни за что не смогу этого сделать. Он должен знать это лучше всех.
Глядя на холодный, моросящий во дворе дождь, я почувствовал необъяснимую боль и заплакал. Я не очень понимаю почему, но мне стало так грустно и одиноко, что хотелось умереть.
Но, наверное, мое нынешнее настроение объяснялось главным образом ностальгией по Митараи.
Я понятия не имел, что и как произошло в этом деле. Это чистая правда. Даже полиция, которая поначалу старалась изо всех сил, развернулась и убежала. Жители «Рюгатэя», которые считали, что они в состоянии что-то понять и поначалу что-то говорили, теперь замолчали или исчезли. Короче говоря, все сдались.
Я услышал звавший меня голос, поэтому быстро вытер веки, поднял глаза и увидел Сакаидэ, идущего по коридору. Когда я положил письмо в карман и встал, он подошел ко мне со слегка кривой улыбкой на лице.
– В семье Инубо сейчас была большая ссора. Насчет того, что они будут делать после того, как уедут отсюда. Сатоми говорит, что хочет переехать в город, а Юкихидэ говорит, что хочет жить у своих родственников в Симанэ. Кадзуо говорит то же самое, но кажется, что его жена против.
– Что значит – против?
– Похоже, она хочет развода. Ну, хочет и хочет. Но муж ни за что не соглашается. Твердо стоит на этом. Требует, чтобы все поехали в Симанэ.
– Вот как, – подумал я, вспомнив, что видел прошлой ночью.
– Похоже, в семье серьезный раскол, так что полиции необходимо как можно скорее положить конец этому делу. Но и на полицию полагаться нельзя.
– Понятно, – кивнул я.
Попрощавшись с Сакаидэ и зайдя в свою комнату, я начал писать, затем сделал перерыв, чтобы подумать о письме от Митараи, затем подумал о происшествии, а когда мне надоело думать, я вернулся к письму. Митараи, кажется, советовал мне взяться за это дело, но я не мог не воспринять этот совет иначе как безответственную шутку. Сколько я об этом ни думал, хоть встань на голову, ничего не приходило мне на ум. Я понятия не имел, что стояло за этим делом. На ум не приходило даже намека на разгадку. Просить меня раскрыть это дело – все равно что просить меня свободно говорить по-английски. Совершенно бесполезно. Моя голова для такого не приспособлена.
Утверждать в такой ситуации, что у вас не хватит сил – это не добродетель. Вероятно, это так. Каким бы скромным ты ни был, что в этом толку, если при этом будут убивать людей одного за другим. Было бы гораздо лучше спасти всем жизнь, даже если бы это немного задело чувства других. Должно быть, именно так Митараи смотрит на жизнь. Конечно, я это понимаю. Он всегда использовал жесткие методы. Однако это работает только с такими людьми, как Митараи, способными оказывать решающее влияние на других, и не относится к обычным людям, таким как я. Я не такой яркий человек.
Внезапно я понял, что уже полдень. На обед меня не пригласили. Я продолжал размышлять и в итоге пропустил время обеда. Но аппетита у меня все равно не было, так что это меня не расстроило.
Ужин был похож скорее на поминки. Семья Инубо больше не могла скрывать от нас возникший у них разлад. Улыбки исчезли и с лица Икуко, и с лица Кадзуо, и даже с лица Сатоми. Еда, – не знаю, стоит ли об этом говорить, – тоже была довольно скромной. Она стала похожа на то, что подают в дешевых забегаловках на окраинах городов, но мне не хотелось бы предъявлять претензии, поскольку было вполне вкусно. Но все же вкус был не тот. Скумбрия не походила на скумбрию.
Я не мог вынести этого тоскливого ужина, поэтому поспешил к выходу и обнаружил маленькую фигурку, скрючившуюся на земле перед задней дверью кухни.
Это была Сатоми, дрожащая и плачущая.
– Сатоми!
Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. К счастью, было темно, поэтому я не мог ясно рассмотреть ее лицо. И очень хорошо. Я не люблю смотреть на лица страдающих людей.
Не было нужды спрашивать у нее, что случилось. Я знал причину ее слез. Сатоми быстро подошла к стене, где я стоял, и молча прислонилась к ней спиной. Я впервые видел Сатоми в таком состоянии. Она всегда казалась мне энергичным человеком, шумным, смеющимся и веселым. Иногда до меня доходили слухи, что она плачет у себя в комнате, но я никогда не мог себе этого представить. Трудно было вообразить Сатоми плачущей. Но сейчас она явно плакала. И ничего не говорила. Видя ее в таком состоянии, я почувствовал себя очень странно, как будто рядом была незнакомая мне девушка.
Смотреть на плачущую Сатоми было больно. Довести до слез такую веселую девушку! Сатоми, которая резвилась на берегу Асикавы с уткой на руках, теперь плакала в темноте своего сада. «Как это печально», – подумал я.
Но она, похоже, не находила, что сказать. Но, кажется, и не стремилась вернуться в свою комнату. Наверное, в такой вечер ей было слишком больно остаться одной. Поэтому мне пришлось подыскать подходящие слова, чтобы утешить ее.
– Вы собираетесь отсюда переехать? – спросил я. – Я слышал, что к родственникам в Симанэ.
– Я не поеду, – тихо сказал Сатоми, – мне не нравятся эти люди.
– Это ты о родственниках? А твой отец и Юкихидэ поедут?
– Ну и пусть себе едут.
– А ты?
– Я хочу поехать в Токио.
– Ты это мне уже говорила раньше. А мама?
Сказав это, я вспомнил ночную сцену.
– Я не знаю, – тихо сказал Сатоми, – мама к этому не имеет никакого отношения. Надо договориться с отцом.
Это, безусловно, было логично.
– А что, отец и мать собираются расстаться?
– Я не знаю. Может быть, и нет. Отец на это никогда не согласится.
– Хм.
– Ведь дом! – сказала Сатоми.
– Дом? Ты имеешь в виду «Рюгатэй?
– Да. Это же десять миллионов иен.
– Цена дома – десять миллионов иен?
– Да.
– Целиком?
– Они говорят, что не получится продать его дороже. Поэтому мы не сможем купить новый. Тогда у нас больше не будет дома.
Я не знал, что сказать.
– Десять миллионов… это просто ужасно. Такое огромное количество земли. Но у вас же есть еще и поля, верно?
– Они не наши, все принадлежит родственникам. Наша семья распадается, ей пришел конец…
– Какое несчастье… Тогда почему бы просто не остаться здесь?
– Это тоже бесполезно. Все в деревне требуют, чтобы мы уехали.
– Вам не обязательно их слушать.
– Это было решено на семейном совете. Уехать.
– Никогда не слышал подобной ерунды. Каждый сам должен решать.
– Но если так будет продолжаться, мы ничего не сможем с этим поделать.
– А если дело будет раскрыто?
– Это дело никогда не будет раскрыто. Все об этом говорят.
– Почему оно не будет раскрыто?
– Это проклятие. Ничего нельзя сделать.
– И когда вы собираетесь уехать?
– Когда полиция разрешит.
– То есть достаточно раскрыть дело?
– Да, но это невозможно.
– Если раскрыть дело, доказать, что эти преступления был совершены человеком, и убедить жителей деревни, что ваша семья не имеет к этому никакого отношения, тогда все будет нормально?
– Да. Но это невозможно.
– Хорошо, я понял. Только немного подождите.
– Подождать чего?
– Я сделаю все возможное, просто подождите несколько дней.
С этим я вернулся в свою комнату. Хотя у меня не было никакого плана, я решил все записать и попытаться упорядочить. Во всем том, что я до сих пор написал и опубликовал, были ответы. Я подумал, что если я правильно опишу нынешние события, моя ручка поможет написать и ответ. Это была хорошая идея. Сейчас, когда Митараи меня покинул, мне оставалось надеяться только на это.
Несколько часов спустя, поздно вечером, я сделал перерыв и снова подумал о Митараи. В этот момент я вдруг задумался, какая связь между его письмом и телеграммой. В письме не было ни слова о том, что он отправил телеграмму. Если бы он отправил письмо после телеграммы, думаю, Митараи при всей своей эксцентричности написал бы о ней хотя бы несколько слов. А раз он этого не сделал, то, должно быть, он сначала отправил письмо, а потом телеграмму. Просто телеграмма шла быстрее, и я понял, что она обогнала письмо и попала ко мне раньше.
Затем я снова стал думать о том, что говорилось в письме Митараи. Поначалу мне было обидно, я подумал, что он меня бросил, но сейчас я с удивлением понял, что это было не так и что письмо на самом деле было проявлением с его стороны крепкой дружбы. Жизнь с Митараи полностью погубила меня как мужчину. Он тоже говорил об этом, и это его весьма беспокоило. Отталкивая меня вот так, он, возможно, рассчитывал вернуть мне мужскую гордость и самоуважение.
Если это так, то мне это было приятно, но все же я должен был сказать, что он принял меня не за того человека. Мне это было не по плечу. Точно так же, как я не в состоянии говорить по-английски, как бы ни старался, для меня это изначально невозможно. Я курица. Единственное, на что я способен, – ползать по земле, находить на ней еду и клевать ее. И такого вот человека мой друг принял за голубя и требует, чтобы он летал в небе. И если ему подчиниться, то только упадешь и расшибешься. Я только что попросил Сатоми немного подождать, но, как и ожидалось, сколько бы часов я ни думал об этом, мне в голову так и не пришло никаких идей, ведущих к раскрытию дела. Я хотел бы спасти Сатоми, но не смогу. Эта роль не для меня.
– Господин Исиока, – послышался из дверного проема женский голос.
Голос был слабый, но поскольку стояла поздняя ночь, не мешал шум машин и в лесу было совершенно тихо, поэтому даже это голос был хорошо слышен.
– Да, – ответил я и подошел к двери.
Было понятно, что голос женский, но шел он издалека, поэтому я не мог разобрать, кто это. Думая, что это Сатоми, я вышел в прихожую и обнаружил, что в коридоре с ошеломленным видом стоит одна Митико.
– О, мама Юки, что случилось в такой поздний час?
– Господин Исиока, не могли бы вы зайти в нашу комнату на минутку?
– Могу, но только зачем?
– Я немного волнуюсь за своего ребенка.
И она побежала по коридору впереди меня. Добравшись до «Мукадэаси-но-ма», мы сразу же вошли внутрь. Дверь здесь была деревянная, а не тростниковая, поэтому в комнате было немного теплее, чем у меня. Я увидел ребенка, спящего в дальней комнате с телевизором.
– У дочки жар. У нее слабое горло, и врач сказал, что это из-за флегмоноза, но сейчас я думаю, что это просто простуда.
– Понятно, – сказал я.
Но я не понимал, почему надо было говорить об этом мне. Да, я давно уже Ватсон, но в отличие от него я не врач.
– Да, это действительно тревожно. Наверное, вам следует обратиться к местному врачу.
– Господин Исиока, мне очень неудобно, но не могли бы вы присмотреть за ребенком какое-то время? Я очень волнуюсь.
– Ну ладно, я могу, но что надо делать?
Меня озадачила эта неожиданная просьба.
– Вам ничего не нужно делать. Просто проследить, чтобы во сне она не сбросила одеяло и не замерзла, вот и все. И если она проснется и заплачет, скажите ей, что мама скоро вернется. Если ей объяснить, она поймет.
Я снова удивился. На часах было уже одиннадцать.
– Вы говорите, что скоро вернетесь. Вы сейчас куда-нибудь собираетесь?
– Да.
– Куда?
– В храм Хосэндзи.
– В храм Хосэндзи?! Зачем?
Митико опустила голову и ненадолго задумалась.
– Господин Исиока, вы, должно быть, знали, верно? – сказала Митико.
– Знал что?
У меня не было провалов в памяти. Я действительно не понял, о чем речь.
– Я загадала желание. Каждую ночь после десяти я должна молиться в храме Хосэндзи, и так сто дней подряд. Я верю, что, если я буду делать это в течение ста дней, мой злой рок отступит. Вот зачем я хожу.
– Так, и что дальше?
– А сегодня вечером у девочки поднялась температура, и я не могу нести ее на спине.
– Так вы ходите в храм Хосэндзи каждую ночь?
– Да. Вы ведь знаете это, господин Исиока, верно?
– Нет. Так вот что это была за тень, направлявшаяся в этот час к храму Хосэндзи?!
– Это я. Я тогда несла Юки на спине.
– Ну, понятно… но почему вы не сказали? Потом за столом госпожа Инубо спрашивала, кажется, был ли кто-нибудь ночью в храме Хосэндзи.
– Если вы загадываете желание, о нем никогда и никому нельзя рассказывать, пока оно не сбудется.
– Я понимаю… Но сейчас…
– Дочка заболела, а я думала, что вы уже знаете об этом.
– Ясно.
– Можно я схожу быстро? Вот лекарства, которые дал мне врач. Если запоздаю и дочка начнет сильно кашлять, или температура подскочит, надо взять эту пипетку, набрать лекарство из бутылочки до этой линии, а затем дать ей выпить. Не могли бы вы это сделать, пожалуйста?
– Хорошо, но не знаю, получится ли… Лекарство горькое?
– Нет, сладкое. Юки не отказывается его пить.
– Надеюсь, все будет в порядке. Мне никогда не приходилось ухаживать за детьми, поэтому, пожалуйста, возвращайтесь поскорее.
– Хорошо, я бегом. Извините, что так… Спасибо!
Митико надела плотную куртку, обмотала шею шарфом и вышла из комнаты, несколько раз поклонившись мне с извиняющимся видом. Я заметил, что на ней была длинная юбка и толстые серые чулки. Ее шаги в коридоре стали быстро удаляться и вскоре совсем стихли.
Оставшись один, я смотрел на спящее лицо четырехлетнего ребенка и размышлял, почему все это происходит. Почему ей приходится каждую ночь отваживаться на такие приключения с маленьким ребенком на руках, чтобы сто дней подряд глубокой ночью возносить молитвы в храме? Она могла бы просто спокойно спать в обнимку с дочкой, так зачем ей каждую ночь упорно выходить на холод? Зачем взбираться на холм, заросший бамбуком, и ходить на кладбище, где бродят призраки? Или за этим скрывается какая-то боль?
Понятно, что тогда на кладбище силуэт показался мне таким странным из-за того, что на спине под пальто у нее был ребенок.
То есть никакого превращения в цветущую на кладбище камелию не было. Наверное, Митико просто заметила, что за ней следят, и поспешила куда-то спрятаться, чтобы не ставить под угрозу эффективность своего ритуала загадывания желаний. Именно поэтому мне тогда показалось, что на месте матери с ребенком появилась камелия. Дело было в плохой видимости из-за тумана и темноты. В таких условиях подобные недоразумения вполне вероятны.
Девочка повернулась на другой бок. Спала она тревожно. Наверное, из-за температуры. Поправляя на ней одеяло, я коснулся лба ребенка. Он был горячий. Значит, у нее жар. Может быть, нужно остудить ее влажным полотенцем? Или не стоит этого делать? Я слышал, что температура тела у детей бывает выше, чем у взрослых, но на сколько? Не слишком ли она высока? И не мешает ли девочке горящий в комнате свет?
Пока я раздумывал, выключать свет или нет, Юки открыла глаза. Это меня обеспокоило. Я не знал, что делать. Тут ее губы внезапно скривились, и она заплакала.
– Мама! – позвала Юки.
– Юки, Юки, это дядя Исиока, – сказал я насколько мог дружелюбно.
Юки, похоже, почувствовала, что в комнате что-то не так, и на время перестала плакать.
– А мама где? – спросила она меня.
– Она пошла молиться в храм Хосэндзи и сказала, что скоро вернется. Просила ее немножко подождать. Ты можешь подождать, да? – спросил я.
Она тихо кивнула, ее глаза были полны слез.
– Ну вот и хорошо. Мама скоро будет дома. У тебя что-нибудь болит?
– У меня болит горло и голова тоже, – сказала Юки.
– Понимаю, наверное, это из-за простуды…
– Это стрептококковая инфекция, – сказала девочка.
– Вот как, стрептококк, – сказал я.
Мне показалось, что после этого она задремала. Как и в случае с Сатоми, я всегда видел ее только веселой, поэтому для меня было немного неожиданно увидеть ее такой молчаливой и печальной. Видимо, она не могла заснуть, и иногда ее лицо искажалось гримасой. Конечно, ей было плохо. Но в присутствии постороннего она изо всех сил старалась держаться. Наверное, она решила, что нельзя жаловаться, пока мама не вернется домой.
– Вдруг бабах! И камень лопнул, – внезапно сказала она, чем очень удивила меня.
– Что, что ты сказала? Бабах, говоришь? Когда это?
– Знаешь, вчера.
– Вчера вечером?
– Ага.
Девочка кивнула, но я вспомнил, как ее мать говорила мне в столовой, что все, что произошло в прошлом, было для нее «вчера», случилось ли это давно или только что. Однако ее слова о том, что камень внезапно лопнул, меня обеспокоили. Их нельзя было игнорировать.
– А где ты слышала бабах?
– В храме.
– В храме, там где кладбище?
– Да.
– И что мама тогда сделала?
– Закричала и побежала изо всех сил.
– Что ты говоришь? Может быть, в вас стреляли из ружья?
– Не знаю.
Я не мог найти слов.
– Подожди, это серьезно, нужно что-то делать. Такое бывало раньше?
– Нет, только вчера.
– Юки, а мама не сказала, что в нее стреляли?
Тут Юки улыбнулась своей обычной улыбкой.
– Я не знаю, – сказала она.
Какой ужас, подумал я. Если я не ошибаюсь, получается, что в мать с ребенком стреляли на кладбище Хосэндзи? И после этого Митико снова пошла в то же место? Что за глупость! Она невероятный человек. Я не мог усидеть на месте и, еще не зная, что делать, вскочил на ноги.
– Дядя Исиока, пожалуйста, спасите маму, – сказала девочка.
– Спасти? От чего?
– Мама иногда плачет, она говорит, что ей страшно, страшно. Я не хочу, чтоб так было.
Последние слова она произнесла с серьезным выражением на лице. Я не мог не встать. Не верилось, что девочке всего четыре года.
– Юки, я переживаю за маму. Я сейчас позову господина Футагояму. Не могла бы ты немного побыть с ним?
– Хорошо, – она медленно кивнула.
Она, кажется, прекрасно понимала жизнь. Я поспешил в коридор и побежал к «Ункаку-но-ма». Картина с изображением Муцуо все еще висела на стене рядом. Однако у меня не было времени ее разглядывать. И я не мог позволить себе бояться.
– Господин Футагояма, господин Футагояма! – громко позвал я.
Было не важно, кто выйдет – отец или сын.
– Да, – сказал непринужденный голос, принадлежавший, кажется, сыну.
Потом я услышал звук открывающейся раздвижной двери, и выглянул Кадзусигэ в пижаме.
– Извините, не могли бы вы минутку присмотреть за Юки? Кажется, ее мать ушла в храм Хосэндзи, и я за нее волнуюсь.
– В Хосэндзи? Сейчас?
– Да, она дала обет сто раз помолиться в храме. В любом случае накиньте что-нибудь и приходите. Поговорим потом.
– Ладно.
Я затащил Кадзусигэ Футагояму, который успел надеть свитер, в «Мукадэаси-но-ма» и слово в слово передал поручения относительно дочки, которые дала мне Митико. Он выглядел таким же встревоженным, как и я.
– Не знаю, получится ли у меня…
– Все в порядке, я скоро вернусь.
Я потрепал Юки по голове и вышел в коридор. Было бы хорошо иметь с собой какое-нибудь оружие, но, к сожалению, ничего подходящего не было. Если то, что говорит Юки, правда, то в Митико и ее дочку стреляли. Мне был очень нужен бронежилет, но его не было. У меня нет другого выбора, кроме как положиться на удачу. Не нужно сдерживаться, просто рискни своей жизнью. Я горько улыбнулся, вспомнив эти слова Митараи. Потом я вышел в коридор. И пошел вниз.
Я добежал до прохода, взял свои ботинки с полки для обуви и надел их. Затем выбежал на улицу и поднялся по каменной лестнице, прыгая через ступеньку.
Сегодня вечером тоже было туманно. В этой местности часто бывает туман. Насколько густым будет он сегодня? Я пробежал через двор и прыжками поднялся по каменной лестнице к «Рюдзукану». Осторожно, но быстро пошел по опасной тропе над каменной стеной к задней части «Рюдзукана». Колодец, у которого Икуко мылась обнаженной, был скрыт туманом. Как и хижина слева.
Не раздумывая, я шагнул в бамбуковые заросли и стал взбираться вверх по склону. Раньше я думал, что идти сквозь бамбук сложно, но, побывав здесь несколько раз, понял, что в нем есть некоторое подобие тропинки. Конечно, словом «дорога» это назвать нельзя, но здесь можно определить направление, по которому явно легче подняться. Я это наконец понял.
Поэтому я добрался до территории храма Хосэндзи на удивление быстро. Я внимательно осмотрел участок вокруг храма, стоя рядом со звонницей. Стояла тишина, не было видно ни души. Как и в любую другую ночь. В густом тумане были видны только силуэты главного храма и дома настоятеля. Кажется, никакой опасности нет. Подумав это, я сообразил, что и Митико тоже нигде не видно. Поэтому, осторожно оглядываясь, я легким бегом направился к кладбищу за главным храмом. Я был очень рад, что тогда за ней проследил. Благодаря этому мне было легче догадаться, где она сейчас. Я должен был спасти ее. Если с Митико что-нибудь случится, четырехлетний ребенок останется один. Хотя это и чужие люди, я не из тех, кто может спокойно смотреть на трагедию, происходящую у него на глазах.
Я свернул за угол храма, пробежал по каменному тротуару рядом с ним и, как и той ночью, быстро выбежал на дорожку, проходившую между надгробий, похожих в тумане на городские небоскребы. Вдалеке я едва различил камелию.
– Митико! – позвал я, подходя к дереву.
– Да! – раздался голос вдалеке.
Сидевшая на корточках фигура поднялась во весь рост. Я поспешил к ней.
– Господин Исиока, это вы? – сказала она. – А где Юки?
– За ней приглядывает Кадзусигэ Футагояма. Юки сказала, что вчера в вас стреляли. Это правда?
– Да, правда, – тихо сказала Митико.
– Прямо здесь?
– Да.
– Какая глупость, – сказал я, не подумав. – Зачем снова в одиночку приходить в такое опасное место? Что будете делать, если в вас снова станут стрелять?
– Простите.
Когда она простодушно извинилась, я почувствовал себя полицейским. Люди не должны передо мной извиняться. Но мне хотелось, чтобы она подумала о своей дочке. Если Митико убьют, четырехлетний ребенок останется на улице. Однако продолжить увещевания означало уподобиться полицейскому, поэтому я замолчал. Но все же мне хотелось понять, почему она решилась продолжить такие опасные для жизни ночные вылазки. Я спросил ее об этом.
– Вы, наверное, подумали, что я сошла с ума, раз совершила такой безумный поступок?
Она была права, что-то подобное я и думал, поэтому промолчал.
– Но моя жизнь до сих пор была так ужасна, что я и сама все время думала, что со мной что-то не так. И все-таки мне казалось это странным. Поэтому я просила совета у людей, обладающих даром интуиции. Мне сказали, что у меня плохая карма и я нахожусь под влиянием сильной ненависти.
– Вы чувствуете ненависть?
– Да, это правда. На мне лежит печать злого демона.
– Злого демона?
– Правильно. Моих предков настолько ненавидели, что их хотели проклясть и убить, но так и не смогли этого сделать. И вся накопившаяся на них злоба теперь обратилась на меня.
– Кто же вас так ненавидит?
– Эти люди и тот человек, который их убил.
Правой рукой она указал на группу надгробий, около которых она молилась. Мне всегда казалась необычной окруженная низкой каменной стеной группа надгробий отдельно от остальных захоронений.
– Меня и раньше интересовали эти надгробия. Почему они отделены от остальных? К ним, кажется, относятся иначе, чем к другим.
Сказав это, я внезапно почувствовал сильный порыв ветра. Послышался какой-то звук. Мои щеки похолодели.
– Это люди, погибшие в тридцать восьмом в результате инцидента с Муцуо Тои. Тридцать жертв.
– Ах, вот что! А я-то думал, почему это место выглядит не так, как остальное кладбище, – сказал я.
– Надгробия этих людей остались без ухода. Многие сейчас повреждены. Некоторые почти полностью разрушены. На некоторых уже ничего невозможно прочитать из-за мха…
– Вы знаете об инциденте с Муцуо?
– Да, отец и мать часто рассказывали о нем.
– Вы выросли где-то здесь?
– Я? Нет, я выросла в Мориоке; это далеко отсюда, но мои родители очень хорошо знали об этих событиях в префектуре Окаяма. Кажется, моя бабушка жила в этой деревне вплоть до самого инцидента. Недавно я наконец поняла, что дело, наверное, в этом. Теперь, когда я думаю об этом, на ум приходит много вещей, и я теперь осознаю, что моя карма очернена тем случаем. Приехав сюда, я обнаружила, что очень многие люди испытывают на себе влияние инцидента, включая семью Инубо из «Рюгатэя», но у меня еще хуже. Поэтому мне сказали, что я должна за своих предков выразить соболезнования душам погибших, принести свою благодарность и извинения, попросить у них прощения. Ясновидящий сказал мне, что если я получу прощение жертв, то смогу избавиться от проклятия своей нынешней жизни. Ради моей дочери я хочу как-нибудь изменить свое существование.
– Неужели ваша нынешняя жизнь настолько плоха? На мой взгляд, у вас такой веселый ребенок, и вам хорошо вместе.
– Это правда, сейчас так, но до сих пор все было намного хуже. У меня все время происходили какие-то несчастья.
Митико прервалась на мгновение.
– Что же это за несчастья? – спросил я, воспользовавшись этим.
– Нет, я не могу рассказать это мужчине.
– Извините.
– Нет, все в порядке. Плохие предчувствия возникают, когда я слышу о подробностях инцидента с Муцуо. И все больше убеждаюсь, что все связано с ним. А раз так, то неудивительно, что меня преследуют несчастья. Я думаю, что это все-таки судьба.
– Этот Муцуо чуть не убил вашу бабушку?
– Да, Муцуо, очевидно, хотел убить мою бабушку больше, чем кого-то другого. Он убил очень много людей, но на самом деле больше всего он хотел убить мою бабушку, которую звали Кимиэ Сэра. Но моя бабушка догадалась, что Муцуо намеревается ее убить, и примерно за неделю до инцидента они с дедушкой и со всей семьей сбежали отсюда и переехали в Киото. Это спасло жизнь моей бабушке, но Муцуо разозлился и вместо нее убил всех этих людей одного за другим. Он убивал всех подряд.
– Вот как! Значит, все эти люди были убиты вместо вашей бабушки?
– Да, говорят, именно так.
– Вот это да. Бабушку звали Кимиэ Сэра? В то время, в тридцать восьмом году, она уже была замужем, так?
– Все верно. И детей было много.
– А сколько ей было лет?
– Бабушке? Думаю, тридцать четыре или тридцать пять.
– О, уже немало.
– Да. Детей у них было четверо. Трое старших – мальчики, а младшая – девочка.
– Самая младшая девочка – ваша мама, верно?
– Да, я думаю.
– Думаете?
– Я не уверена. По воле семейных обстоятельств мама меня не воспитывала. После того как они уехали в Киото, их младшая дочь, моя мать, воспитывалась в приемной семье.
– Вот как!
– Похоже, тут очень сложная история. Кажется, родители не любили ее. Но когда я пыталась разобраться в этом, никто не хотел сказать мне правды. Я точно не знаю, что произошло. В любом случае ее жизнь была спасена, но семья Сэры пришла в упадок. Мама часто говорила, что это тоже было из-за гнева Муцуо и многих людей, которых он убил вместо Кимиэ. Мама – то есть женщина, которая меня воспитала.
– Но тогда почему бы вам не спросить свою биологическую мать, которая вас родила?
– Она покончила жизнь самоубийством. Это произошло, когда я училась в начальной школе. Так что спрашивать было не у кого. Но ее отец, мой дедушка, потерял все свое состояние, пытаясь заняться спекуляциями на рынке фасоли. Потому, как я слышала, мою мать продали богатому человеку.
– Что? Продали? Продали человека?
– Да. Ну, может быть, не так вот прямо. Но, в общем, ее отдали за долги, мою мать. Поэтому ей пришлось таким способом освободиться от человека, которого она не любила.
На этом Митико остановилась. На мгновение замолчала, – я тоже ничего не говорил, – но затем, как будто решившись, продолжила:
– На самом деле я тоже прошла через нечто подобное. Я слышала, что и с моей бабушкой было то же самое. Ее изнасиловал Муцуо. Говорят, Муцуо был сыном деревенского богатея, поэтому жил в большом доме и приводил девочек из деревни одну за другой, чтобы развлекаться с ними.
– Я слышал об этом от других. Думаете, это правда?
– Кажется, правда.
– Но ведь все происходило не в эпоху Эдо.
– Так ведь в этой местности и тогда ничего не изменилось по сравнению с эпохой Эдо. Бабушка ужасно пострадала от этого Муцуо. Несмотря на то что у нее был муж и дети, он пробирался к ней в дом и насиловал ее снова и снова. Затем он затащил ее в свой дом. Когда Муцуо сказал ей, что теперь они будут мужем и женой, она улучила момент и убежала обратно к своему мужу и детям. Но Муцуо пришел в ярость и побежал за ней, стреляя из ружья и крича. Он ворвался в дом, поймал ее и притащил обратно к себе, раздел донага и бросил в темницу. Сколько бы она ни плакала и ни просила, он так и не сжалился, и это продолжалось много дней.
– Какой ужас! Этот Муцуо был невменяемый.
– Психически больной. Он напился, глядя на плачущую бабушку, пошел в деревню и привел с собой толпу молодежи, и всех заставлял пить и смотреть на бабушку.
– Это ужасно!
– Вот что такое судьба и карма. Мать, дочь, внучка… Три поколения женщин прошли через одно и то же. Поэтому я не могу не волноваться. Если я не очищу эту карму, Юки грозит испытать то же самое. Я больше не могу этого терпеть. Вот почему, как мне посоветовали, по ночам я тайно хожу молиться на кладбище, и никто об этом не знает.
Теперь я наконец узнал причину ее загадочного поведения.
– Неужели всех этих людей действительно убили за одну ночь?
Я всегда задавался этим вопросом и решил спросить у нее. Я не надеялся, что Митико знает это, но ей довольно много было известно о трагедии той ночи.
– Да, кажется, их всех убили за одну ночь.
– А почему жители села не убежали? Даже сейчас, если выстрелить из ружья посреди ночи, когда так тихо, звук будет слышен повсюду. Удивительно, что все спокойно ждали, пока придут их убивать.
– Они все спали, и Муцуо, чтобы не шуметь, сначала убивал мечом, а потом уже взялся за ружье.
– Вот оно что!
Я непроизвольно вскрикнул. Мне и в голову такое не пришло. Значит, он был весьма изощренным преступником. До сих пор я представлял его себе монстром вроде Годзиллы, безудержно крушащего все вокруг.
– Взял японский меч, чтобы не создавать шума… Вот это да…
– Говорят, сначала он снес топором голову собственной бабушке.
– Бабушке? Родной?
– Да. Говорят, у Муцуо не было родителей, дома была только бабушка. Сначала он взял топор и обезглавил ее. А потом – видите там надгробие, сейчас в темноте на нем ничего невозможно прочитать, – а написана там фамилия Канаи. Дом Канаи был к северу от дома Муцуо, по соседству. Он ворвался в дом Садако Канаи и разрубил мечом на части Садако, ее сына Кацухиро и мужа Ясуо, двоих взрослых и подростка.
– Да…
– У Садако был старший сын по имени Кацуо, который в ту ночь был в Хиросиме, где служил на флоте, поэтому остался жив. Да, эту Садако Муцуо тоже много раз насиловал.
Ночной ветерок иногда пробегал по кладбищу. Из-за этой истории все мое тело охватила дрожь.
– Сколько лет тогда было Муцуо?
– Я слышала, около двадцати.
– А Садако?
– Около пятидесяти, говорят.
– Так она ему в матери годилась! А кто дальше стал его жертвами? После Канаи?
– Дальше была Канэ Ёсида, которая лежит в этой могиле, ее муж Сюити, дочь Ёсико и еще младшая сестра Канэ по имени Томоко. Он убил этих четверых одного за другим. После этого он вроде бы стал использовать для убийств охотничье ружье. А еще Муцуо до этого часто насиловал Канэ и ее дочь Ёсико.
Я не находил слов. Значит, он был сексуальным маньяком. Абсолютно психически ненормальным.
Но я все-таки не мог понять одного. Он делал все, что хотел, так на что же ему было так злиться?
– Почему Муцуо убивал этих людей? Ведь он делал все, что только придет ему в голову.
– Возможно, этот человек хотел сделать всех женщин в деревне своими. Чтобы все они давали ему по одному его слову… Ой, простите, что так выразилась.
– Нет, ничего страшного.
– Думаю, он хотел устроить из деревни идеальный гарем, где все говорили бы ему «да» и подчинялись.
– Как такое может быть…
Я был ошеломлен. Он вступал в физические отношения со многими женщинами, и за этим стояла маниакальная идея.
– Затем он напал на дом Такацугу Канаи, его могила находится там, и убил Такацугу, его жену Тиэко и мать Такацугу Ясу. Всего он застрелил там четырех человек, включая племянника Такацугу, Такэо Инуяму. Из них выжила только госпожа Ясу.
– Вы так хорошо помните имена стольких людей.
– Они написаны на надгробиях. Затем он ворвался в дом Масао Инубо. Там он убил Масао, его старшего сына Садао, жену Садао Садако и младших сестер Садао Нами и Тоси, всех пятерых тоже застрелил из ружья. Оттуда он пошел к дому Коитиро Инубо, который находился за домом Масао. Он подошел к дому и, не заходя внутрь, снаружи застрелил Коитиро, стоявшего у окна. После этого перешел к дому Ёнэити Инубо на холме к северо-западу от дома Коитиро. Застрелил Ёнэити и его мать Томи. Судя по всему, Муцуо насиловал и эту Томи.
У меня уже не было сил слушать это.
– Потом он вторгся к Тиёкити Инубо, жившему к югу от дома Ёнэити…
– Как много семей носят здесь фамилию Инубо.
– Да, здесь, в Каисигэ, много родственников Инубо. А когда-то тут вообще жили только Инубо.
– Наверное, Инубо и основали эту деревню.
– Я уверена, что так и есть. В семье Инубо еще жила женщина по имени Тама; семья эта разводила шелковичных червей. В этом им помогали еще две женщины – дочь Садако Канаи Аяко и Митиё Танно, которые жили неподалеку отсюда. Он застрелил этих трех женщин из ружья. А до этого Муцуо несколько раз изнасиловал одну из них, Митиё.
Мне оставалось только застонать.
– Затем он пошел на восток, в дом Митиё Танно, и убил мать Митиё. Судя по всему, она тоже была жертвой похоти Муцуо.
У меня больше не было слов, чтобы отреагировать. Этот мужчина представлялся мне сгустком темной сексуальной энергии.
– Потом он побежал дальше, к дому Сюдзи Имамуры, и перестрелял там из того же ружья жену Сюдзи по имени Ман, его отца Ясуити и мать Тоси, и еще его сына Акиру, которому было всего пять лет, а затем добрался до «Рюгатэя».
– Что, и до «Рюгатэя» тоже?
– Да. Конечно, тогда «Рюгатэя» еще не было, на этом месте стоял дом деда госпожи Икуко, Китидзо Инубо.
– А, Сатоми что-то рассказывала мне об этом. В то время эта семья считалась самой богатой в деревне. Они всегда были готовы помочь ее жителям советом и щедро давали в долг, если кто-то нуждался в деньгах.
– Да, кажется, его уважали в деревне, избрали в деревенский совет. Он был человеком с характером. Вот почему он так раздражал Муцуо, когда тот пошел вразнос и делал все, что хотел. Да, у Китидзо был сын по имени Хидэити; это он построил «Рюгатэй». Он был очень умным и утонченным человеком. В то время он возглавлял деревенскую бригаду полиции. Поэтому он не раз говорил о Муцуо то, что думал, и Муцуо хотел убить его тоже.
– Муцуо был необразованным и жестоким. Полный контраст с первым владельцем «Рюгатэя».
– Да. Муцуо пробежал по всей нижней дороге и на огромной скорости поднялся по склону, ведущему к «Рюгатэю». Но к тому времени в доме Инубо уже услышали шум и заперлись внутри дома, поэтому он выстрелил снаружи через дверь. К счастью, в Китидзо и Хидэити он не попал. Но он попал в жену Китидзо, которая держала дверь, и она умерла на следующий день.
– А, вот почему Сатоми сказала, что Муцуо будет сожалеть об этом в аду. Муцуо больше всего хотел убить Китидзо. И Хидэити тоже.
– Да, наверное. Вот все в деревне говорят, что из-за этого все сейчас и происходит. Возможно, вы и правы, что больше всего Муцуо хотел убить Китидзо и Хидэити. Из мужчин их двоих, а из женщин – мою бабушку.
– Значит, он не смог убить того, кого хотел убить больше всего? Это, наверное, его бесило. И на этом все кончилось?
– Нет, было еще одно место, далеко, у перевала Арасака. Он ворвался в дом Тацуо Оикавы и убил его и его жену Тоё. На этом все.
– Всего тридцать человек?
– Нет, я думаю, тридцать два.
– Значит, правильная цифра – тридцать два?
– Думаю, да. Всего от его выстрелов пострадали тридцать два человека, но, к счастью, двоих удалось спасти.
– Куда были ранены выжившие?
– Один, кажется, в ногу.
– Интересно, что эти люди делают сейчас?
– Я слышала, что семьи всех пострадавших покинули деревню.
– Да, наверное, невозможно оставаться в деревне, с которой связаны такие ужасные воспоминания.
– Это правда, но я слышала, что причина не только в этом; над ними еще и издевались.
– Издевались? Но почему? Ведь все они оказались жертвами. Почему нельзя было быть добрее?
– Да, почему так получается?
– Не понимаю одну вещь. Последними подверглись нападению муж и жена по фамилии, кажется, Оикава?
– Да.
– При жизни жена этого человека не была жертвой сексуального террора Муцуо?
– Нет, я слышала, что Муцуо часто насиловал его жену Тоё.
Я вздохнул и наклонил голову:
– Я не понимаю. Он изнасиловал столько женщин, а потом убил их? Чем он, черт возьми, был недоволен?
– Не знаю. Наверное, в этом мире есть и такие люди.
– Кроме того, я не понимаю, почему спасшихся сделали в деревне изгоями. Ведь многие видели призрак Муцуо в «Рюгатэе».
– Да.
– Многие люди думают, что нынешние загадочные события в «Рюгатэе» были вызваны призраком Муцуо.
– Да, наверное.
– Значит ли это, что Муцуо, который делал все, что ему заблагорассудится, все еще держит зло на людей этого мира?
– Думаю, да. Я уверена.
– Он до сих пор хранит обиду? Он очень мстительный, или как это сказать…
– Не знаю, но мне кажется, что мы, люди со стороны, никогда не поймем, что думают жители этой деревни о легенде про Муцуо Тои. Разговаривая с людьми, я часто думала об этом. В сознании жителей Муцуо занимает поистине огромное место. С тех пор прошло почти шестьдесят лет, но для них это все еще очень яркая реальность. Они воспринимают те события так, как будто они произошли на прошлой неделе.
– Интересно, так же свежи они и для Муцуо?
– Ну, наверное, да, если он еще жив…
– Потом была Тихоокеанская война. Если Муцуо тогда было около двадцати лет, то сейчас ему примерно восемьдесят? И он не призрак, а вполне живое существо; в этом нет ничего невозможного.
В этот момент мне показалось, что я услышал гудящий звук. Вдалеке в кустах послышался шорох, который я принял за шум бамбука. Затем я услышал удар, и белый дымок поднялся из-за стоявшего передо мной надгробия, на котором были написаны имена Садако и Кацухиро Канаи. Кусок камня отскочил и ударился о мою куртку. Я оцепенел. Ощущения реальности не было вообще. Я подумал, что, может быть, где-то взорвалась петарда. Через мгновение меня охватило резкое чувство сильного страха. Я понял, что в нас стреляли.
– Ложись, стреляют!
Крикнув это, я спрятался за ближайшим надгробием, схватил Митико за плечо и толкнул ее вниз.
– Откуда стреляли? – спросил я, оглядываясь по сторонам.
Но все вокруг окутал густой туман. Никого не было видно. Мои ноги немного дрожали. В меня стреляли! Меня собирались убить. Такое со мной произошло первый раз в жизни. Ведь я мог бы уже лежать тут мертвый.
Я услышал еще один выстрел. Я упал, прижавшись головой к земле. На этот раз вокруг меня не произошло ничего необычного, не было слышно свиста рассекавшей воздух пули.
– Нужно двигаться: ему будет легче целиться, если мы останемся на месте, – сказал я, потянув Митико за руку. Не в состоянии решить, в каком направлении идти безопаснее, я, сохраняя низкую стойку, медленно двинулся к главному храму. Решил в подходящий момент встать и как можно быстрее бежать к склону, ведущему обратно в «Рюгатэй», но не смог выбрать этого момента. Ведь в отличие от Сакаидэ, у меня не было боевого опыта. Зато выстрелы прекратились.
Ладонь Митико дрожала. Я это ясно чувствовал. Я и сам был так напуган, что мне хотелось дрожать, но я не давал себе поддаться этому чувству. В любом случае, как мужчина, я должен был сохранять спокойствие в этой ситуации. Другого выбора не было. Честно говоря, в этот момент я уже серьезно раскаивался, что притащился на кладбище, мне хотелось вырваться отсюда живым и вернуться в свою безопасную постель.
И еще мне хотелось, чтобы и Митико испытала такое же раскаяние.
– Пожалуйста, не ходите больше в это опасное место, – сказал я ей.
Но она не ответила. Я обернулся и посмотрел на ее лицо. Хотелось знать, о чем она думает, но было темно, и выражения я не разглядел. Когда она немного продвинулась вперед, тусклый свет упал на ее лицо. Ее стало видно немного лучше; я посмотрел на нее, собираясь что-то сказать, но тут она подняла палец и указала мне за плечо. Ее глаза расширились, а губы приоткрылись. В ужасе я быстро оглянулся в том направлении.
Словно прорезая туман, по каменным ступеням со стороны главного храма поднималась фигура, напоминающая мифического стража у ворот небесного царства. На лбу у него была повязка, по обе стороны которой торчали фонарики. Поэтому лучи света, идущие от их лампочек, выделялись в тумане, как две тонкие палочки, поднимающиеся к небу. Он был одет во все черное, с гетрами вокруг голеней. В руках он наклонно держал перед собой ружье. Сохраняя позу, он, как автомат, медленно поднимался по каменным ступеням. Расстояние между нами было меньше пяти метров.
Я не мог удержаться, чтобы не посмотреть прямо в лицо монстру. Лоб, оба уха, кожа перед ушами и подбородок – все это было на месте, но в центре лица – зияющая темная пустота.
Призрак Муцуо Тои. Митико громко вскрикнула за моей спиной. Она кричала так близко ко мне и так громко, что меня мгновенно охватила паника. Я встал и побежал влево. Я был, естественно, уверен, что по нам станут стрелять, и, понимая, что если бежать прямо, то попасть в нас будет проще, я лихорадочно менял курс, поворачивая то налево, то направо, виляя между надгробиями.
Но я все-таки сохранил какое-то присутствие духа и не отпустил руку Митико. Я понимал, что не один хочу спастись. Да и иначе не было бы смысла следовать за ней на кладбище. Когда я столкнулся лицом к лицу с призраком Муцуо, перед моими глазами, как ни странно, внезапно появилось сонное лицо ребенка Митико. Девочка открыла глаза и сказала: «Пожалуйста, спасите мою маму».
Я подумал, как будет непереносимо тяжело, если мать погибнет и ребенок останется один. Хотя это напрямую и не касалось меня, я просто не смог бы этого вынести. Этого невозможно было допустить. Когда я представлял, как Митико погибает в окружении всех этих давно умерших людей и как я или кто-то еще стоим перед ее гробом, держа за руку Юки, сердце мое разрывалось. Вот почему я не отпустил руку Митико. Я даже подумал, что лучше было бы ей бежать впереди меня, чтобы я мог прикрывать ее от пуль.
И в этот момент, мчась бегом, охваченный смертельным страхом, я почувствовал желание отругать Митико. Возможно, страх смерти заставил меня это сделать. Меня поразила беспечность, с которой она оставила четырехлетнего ребенка одного в комнате и вернулась в такое место одна, хотя в нее тут уже стреляли. Я бежал, бежал и бежал, и, не знаю каким образом, оказался за домом, где жил настоятель Адати. Вдалеке виднелся знакомый курятник. Я, задыхаясь, оглянулся назад. Потом по сторонам. Повсюду было совершенно темно, и ни призрака, ни чего-то похожего не было видно.
Почувствовав некоторое облегчение, я наклонился вперед, положил руки на колени и некоторое время переводил дыхание. Я так выдохся, что не мог вымолвить ни слова. Митико, похоже, была в таком же состоянии. Она не говорила, но звук ее тяжелого дыхания громко раздавался в ночи.
– Это снова призрак, призрак убийцы тридцати человек, я вижу его уже второй раз. Или, может быть, он живой? – выдал я наконец, задыхаясь.
– Я тоже во второй раз, – сказала Митико, тоже тяжело дыша.
– Во второй?
– Да, я уже видела его на кладбище раньше.
Я все еще старался перевести дыхание и думал:
– Значит, он действительно существует. Не ушел в иной мир. Вы сейчас видели его лицо?
– Видела.
– Средняя часть его лица выглядела как зияющая пещера.
– Да.
– Пошли быстрее домой, я беспокоюсь за Юки и за вас.
– Да.
– И больше не смейте ходить в это место. Как быть, если вас убьют? Вы же мать, – сказал я шепотом, но с напором.
Но даже говоря это, я не терял бдительности и оглядывался по сторонам. Мы пошли дальше. Не потому, что я такой безупречный, просто страх заставляет меня это делать. Я трус, и жизнь мне дорога.
Ответа от Митико не последовало. Я снова взял ее за руку и вышел на широкое пространство двора. Страх снова вернулся. Мы шли вдоль забора, чтобы не дать убийце прицелиться. Я с силой тянул Митико за руку.
– Митико, не могли бы вы мне ответить? Вы собираетесь завтра снова пойти?
Честно говоря, я был раздражен. Я-то уж определенно не хотел завтра никуда ходить.
– Я поклялась, что буду ходить, несмотря ни на что. Если я прекращу это, я не смогу очистить свою карму.
– Пожалуйста, не говорите глупостей; что, если вас убьют?
– Я уже решила поставить свою жизнь на карту.
– Что вы собираетесь делать с Юки? Кто позаботится о ней, если вы умрете? Не говорите глупостей.
После этого Митико некоторое время молчала.
– Обещайте больше не приходить. Я не пойду с вами завтра, слышите? И за Юки не стану присматривать.
– Ну что ж, ничего не поделаешь.
– Что значит «ничего не поделаешь»?
– Тогда я пойду одна.
Я не нашел слов и какое-то время не мог продолжать.
– Вы спятили? И если бы речь только о вас шла. Но вы хотите, что ли, смерти и Юки?
– Господин Исиока, вы так говорите, потому что не знаете, какую карму я несу. Лучше уж пусть Юки умрет здесь, чем столкнется с чем-то подобным. Я смирилась со своей судьбой.
– Какой вы упрямый человек!
– Было бы лучше, если бы я вообще не рождалась. Я всегда боюсь, что могу кого-то убить или кто-то убьет меня. Вот почему я не получаю водительские права и не летаю на самолете, не прикасаюсь к ядовитым веществам, не подхожу к скалам. Не подхожу к краю железнодорожной платформы и по возможности избегаю прикасаться к ножам. Я прожила вот такую жизнь, и с нею можно сравнить посещение этого кладбища. Я нигде не чувствую себя в безопасности. Вы понимаете это, господин Исиока?
Митико почти кричала. Удивленный ее напором, я был вынужден замолчать.
– Я очень боялась рожать. Нет, я очень боялась забеременеть. У меня до этого был выкидыш. Врач тогда сказал, что у моего ребенка, возможно, порок развития. Понимаете, что я почувствовала? У меня началось кровотечение, и я упала в обморок в больнице. Я подумала, что мне выпало такое наказание. Бог до сих пор не простил меня.
Поэтому я старалась избегать беременности. Я все думала, что недостойна заводить ребенка и не должна рожать. Поэтому если я беременела, то каждый раз делала аборт. Но когда я забеременела этим ребенком, я решила, что это мой последний шанс, и врач тоже мне так сказал, поэтому я очень волновалась. От этих страданий я несколько недель не могла есть, не могла спать, все думала, что буду делать, если родится ненормальный ребенок: смогу ли я воспитать его одна. Думала, что вероятность родить больного ребенка у меня пятьдесят на пятьдесят. Бог наложил на меня наказание, поэтому ребенок может родиться с уродством, а сумею ли я такого воспитать? Но я решилась, пусть ребенок будет с уродством, но я должна родить. Раз такая у меня судьба, я буду рожать и докажу всем, что смогу его вырастить. Я приняла решение и родила.
Когда я родила, мне было так тяжело, медсестра не показала мне лицо младенца, и я подумала, что он точно родился с уродством. Они сделали томографию, но врач не сказал мне, что именно с ним не так. Лежа на родильном столе, я ко всему приготовилась. Пусть ребенок с отклонениями, но это моя судьба. Пусть он такой, какой есть, его ни за что нельзя убивать. Я поклялась себе, что воспитаю его правильно.
Произнеся все это на одном дыхании, Митико замолчала и глубоко вздохнула. Я думал, что у нее довольно веселый и игривый характер, и до этого момента не подозревал, насколько она сильна духом.
– Потом, когда мне сказали, что родилась прекрасная девочка, я на мгновение не поверила своим ушам. Мне показалось, что надо мной издеваются. Я же была уверена, что у меня не может родиться нормальный ребенок. Я спросила, нет ли у нее каких-то уродств, и мне ответили, что с девочкой все хорошо и у нее красивое личико. А на месте ли руки и ноги? И не по шесть ли на них пальцев? Не слишком ли большая голова? Я спрашивала и спрашивала в отчаянии. Медсестры смеялись надо мной и сказали, что ничего подобного и что они не понимают, почему я так беспокоюсь. Но я все не могла им поверить и расплакалась на родильном столе.
Я была так счастлива, когда мне показали Юки и я увидела, что у нее действительно есть руки и ноги… В тот момент я решила. Я поклялась, что больше в жизни мне ничего не надо. Я никогда не буду просить о личном счастье. Я была готова отдать свою жизнь. Я многократно поклялась, что буду жить только ради этого ребенка. Вот почему мне совсем не жалко своей жизни. Все, что я делаю – это ради Юки. И я не остановлюсь, как бы ни было страшно и опасно, даже смертельно опасно. Если я сейчас не избавлюсь от рока, который не отпускает мое тело, он по наследству перейдет и к дочке. Если это случится, я не смогу жить. Я хочу, чтобы дочка жила жизнью обычного человека.
Я был в оцепенении. Как же жила эта женщина? Я даже представить себе не мог ее жизнь, но судя по ее словам, она была просто ужасна.
– Я понимаю. В любом случае давайте вернемся к Юки, – это все, что я смог сказать.
Такая решимость, как у нее, была мне совершенно недоступна. Я вздрогнул от мысли, что предпочел бы больше не ввязываться во все это.
Дорога к звоннице, затем через темные заросли на территорию «Рюгатэя» и до коридора в «Рютэйкане» показалась очень-очень долгим путешествием. За те несколько минут, пока мы шли, я, кажется, истратил недельный запас нервной энергии. Когда мы наконец вернулись в «Мукадэаси-но-ма», мне хотелось только сразу же рухнуть на татами. Я был потрясен ее решимостью, но своей жизни мне было жаль. Хорошо бы, чтобы завтра вечером ее охранял кто-нибудь другой.
– Мамочка, – сказала Юки, встав в постели.
Кадзусигэ Футагояма сидел рядом с футоном на полу и дремал, медленно покачиваясь вперед и назад.
Митико обняла Юки и, кажется, всплакнула. Футагояма посмотрел на меня умоляющими красными глазами, я поблагодарил его и сказал, что можно идти спать.
Митико повернулась к нам с Футагоямой и поблагодарила нас обоих. Слезы все еще текли по ее щекам. Сказав «не за что», Футагояма поспешно удалился в свою комнату. Он, как и я, не любил слезливых сцен. Мне понравилось, как он безмолвно сделал доброе дело.
– Митико, – произнес я, собираясь в очередной раз что-то сказать, но передумал. У меня не было настроения начинать проповедь. – Ладно, оставим до завтра. До свидания, – сказал я и встал.
Митико снова глубоко поклонилась. Юки на прощание помахала мне рукой. Я ответил ей тем же. На лице Юки появилась улыбка. В тот момент, хотя у меня никогда не было ребенка, я, кажется, немного понял чувства Митико, готовой рисковать своей жизнью ради дочери. Может быть, не все дети такие, но при виде Юки, особенно ее улыбающегося лица, сердца взрослых наполнялись решимостью. Я поклонился матери и вышел в коридор. Внезапно мне в голову пришли забытые сейчас слова о непоказной преданности.
Вот такая преданность, вероятно, была свойственна Митико. Однако поскольку направлена она была на такого маленького человечка, это было не очень заметно окружающим. Возможно, мне следует вести себя так же, но легче сказать, чем сделать. Если меня подстрелят, будет больно. И вообще, в этом ли мое предназначение? Я снова стал ломать голову. Но у меня не было сомнений, что кто-то должен разрешить ситуацию.
На следующее утро, 10 апреля, я проснулся, как обычно, от колокольного звона Юкихидэ, но так устал морально и физически после вчерашнего приключения, что совсем не чувствовал себя отдохнувшим, поэтому не пошел в большой зал на завтрак. Только сходил в туалет и снова заснул.
Я проспал около двух часов и проснулся чуть позже восьми утра. Почистил зубы, привел себя в порядок и вышел из комнаты. Там я увидел группу мужчин, разговаривающих в конце коридора. Я поспешил к ним, гадая, не случилось ли чего-нибудь снова.
Среди мужчин я заметил Сакаидэ. Еще там были Кадзуо Инубо и отец с сыном Футагояма. Подойдя к ним, я поздоровался. Они были настолько поглощены своим разговором, что, казалось, вообще не заметили моего присутствия, но при звуке моего голоса все обернулись и, заметив меня, молча поклонились. Однако никто не сказал и слова в ответ на мое приветствие. Лица у всех были бледными и подавленными. Было ясно, что снова произошло что-то серьезное.
Внезапно меня охватило напряжение. Я посмотрел в сторону находившейся рядом «Мукадэаси-но-ма». Может быть, что-то с Митико и ее дочкой? Их не было видно. Я почти испугался. В глубине души я молился, чтобы это были не они.
– Что случилось? – робко спросил я, чувствуя биение сердца у себя в горле. – Что-то снова произошло?
Сакаидэ медленно кивнул. Я посмотрел на его бледное лицо. У меня было предчувствие, что его бледные губы сейчас сообщат мне об ужасной трагедии. Серьезное выражение его лица подсказывало, что эта трагедия превосходит все, что случалось раньше.
– Пожалуйста, скажите, в чем дело?
– Мория, – внезапно сказал Сакаидэ.
– Мория? – Я не сразу понял значение сказанного. – Мория? Он… не может быть…
– Он убит. Нашли его тело, – твердо сказал Сакаидэ.
Я потерял дар речи. Тот самый повар. Такой сильный на вид, крупный мужчина.
– Где нашли тело?
– На автобусной остановке на перевале Каихара.
– На автобусной остановке?! На перевале Каихара?!
Я неожиданно для себя перешел на крик.
– Тело Мории было на автобусной остановке?
– Да, на автобусной остановке на перевале Каихара; говорят, в павильоне для ожидания.
– В павильоне?!
Именно на остановке «Перевал Каихара» я сошел с последнего автобуса, когда впервые приехал в эту деревню поздно вечером со станции Каисигэ. Когда мне сказали, я вспомнил, что там действительно была будка для ожидания автобуса. Но почему там оставили труп Мории?
– Почему на автобусной остановке?
– Ну это совершенно непонятно. Полицейские сказали, что тоже не понимают, – сказал Кадзусигэ Футагояма.
– Полиция приезжала?
– Только что была здесь.
– Труп нашли вчера?
Тут заговорил Сакаидэ:
– На остановке «Перевал Каихара» обычно многолюдно. Согласно полицейскому расследованию, вчера вечером до последнего автобуса было много пассажиров. Но и водители, и пассажиры говорят, что в павильоне трупа не было.
– Но там внутри, наверное, ничего не видно, – сказал Масуо Футагояма, – кромешная тьма, и водитель не может разглядеть помещение для ожидания со своего сиденья, даже если специально наклонит голову.
Все кивнули, и он продолжил:
– То же и с пассажирами. Если сойти там с автобуса и торопиться домой, не станешь разглядывать, что там, в павильоне для ожидания.
– Иначе говоря, даже если тело Мории уже и было в павильоне к моменту прибытия последнего автобуса, его просто никто бы не заметил? – спросил я.
– Я думаю, да, потому что там нет электричества, – сказал Масуо Футагояма.
– Ну, полиция утверждает, что когда прибыл последний автобус, тела Мории в зоне ожидания не было, – сказал мне Сакаидэ.
– Его нашел пассажир, пришедший на остановку к первому утреннему автобусу. Во сколько первый автобус?
– Вроде бы в десять минут восьмого.
– А последний?
– Говорят, в пять минут одиннадцатого.
– Какова причина смерти Мории?
– Я слышал, что его застрелили.
– Застрелили…
Я задумался:
– Опять пуля дум-дум от «Браунинга»?
– Нет, на этот раз это не дум-дум. В настоящее время полиция выясняет, «Браунинг» или нет. Однако его убили единственным выстрелом в сердце спереди.
– Но почему все же автобусная остановка? Чтобы попасть туда отсюда, нужно перебраться через гору, – сказал я.
Все кивнули.
– Почему не могли бросить тело поближе? Зачем понадобилось преодолеть с телом весь путь через гору до автобусной остановки? Полиция на этот счет ничего не сказала?
– Нет, ничего, – сказал Сакаидэ.
– А вы как думаете почему, господин Сакаидэ?
– У меня нет никаких предположений.
– Сейчас у нас нет ни приблизительного времени смерти, ни приблизительного места, где он был убит, но если нам сообщат об этом, возможно, что-то и придет в голову.
– Разве не вчера вечером его убили?
– Неизвестно. Тело положили на автобусной остановке в интервале от десяти часов пяти минут вчерашнего вечера до семи часов сегодняшнего утра. По крайней мере, полиция так думает.
– Похоже на то. Мне так кажется, – сказал Сакаидэ.
– Тогда время убийства может не сильно отличаться от этого.
Я вспомнил свое ночное приключение на кладбище Хосэндзи прошлой ночью. По времени оно попадало в этот промежуток. Я не знал, стоит ли мне говорить об этом, но решил не рассказывать, пока меня не спросят. Митико ведь говорила, что никто не должен знать о ее обете совершить сто молитв. Поскольку это связано с делом об убийстве, я не имею права об этом умолчать, но только если меня спросит полиция. Митико, вероятно, не была бы довольна, если бы я начал рассказывать всем подряд, не спросив ее разрешения.
– Ну да, точное время действительно неизвестно, – сказал Сакаидэ.
– Только вот что странно. Когда Мория исчез, он был одет в свитер, но обнаружили его в одной пестрой рубашке и брюках. Не было и майки, которую он должен был бы надеть хоть под свитер, хоть под рубашку. Одним словом, ее с него сняли. Более того, все пуговицы на рубашке были расстегнуты. То есть выше пояса Мория был в одной рубашке на голое тело.
Все молчали, скрестив руки.
– И что же означает? – спросил я.
– Полиция сейчас ведет расследование. Короче говоря, преступник в какой-то момент раздел Морию догола. Я не знаю для чего.
– Сначала преступник убивал только молодых женщин. Потом, когда он убил бабушку Кику, я подумал, что он стал убивать и пожилых, но по-прежнему это были женщины. Затем обнаружили труп Ятодзи Томэганэ, но поскольку это было самоубийство, к тому же произошедшее еще до событий в «Рюгатэе», все еще можно было полагать, что преступник выбирал своими жертвами именно женщин. Но вот теперь стало ясно, что это не так, – сказал я.
– Все верно вы говорите, – сказал Сакаидэ.
С этим все и разошлись. Поскольку в гостинице полицейских не было, я мог бы свободно выйти прогуляться или сходить за покупками, но мне не хотелось ничего делать, поэтому я заперся в своей комнате и некоторое время записывал вновь открывшиеся факты в свою толстую тетрадь. Однако, с другой стороны, я чувствовал, что больше нет смысла этим заниматься. Ведь стало ясно, что Митараи не собирается мне помогать. Раз так, эти записки могут пригодиться на тот случай, если я когда-нибудь соберусь опубликовать книгу о событиях в «Рюгатэе». Или, может, они помогут мне расследовать это дело, хотя, конечно, думать так с моей стороны было слишком самонадеянным.
Но, честно говоря, сложившаяся ситуация вызывала у меня отчаяние. Не имея возможности положиться на Митараи, пытаться расследовать этот инцидент своими силами для меня было безнадежно. И заметки в этой тетради уже не играли особой роли.
Подошло время обеда, и я пошел поесть. Сатоми в столовой не было. Поев, я надел гэта и вышел во двор собраться с мыслями. Поднимаясь по каменным ступеням и бродя по двору, я заметил, что тростниковая дверь в «Сибуита-но-ма» открыта, и было видно, как Икуко Инубо протирает там тканью корейское кото. Поэтому я без особой цели подошел поближе и стал смотреть на нее через коридор.
Тут я вспомнил, как Икуко той ночью скрывалась в хижине за «Рюдзуканом» вместе с Фудзиварой, и мне стало неприятно. Но, как ни странно, с тех пор мне все время казалось, что ее лицо изменилось и стало более привлекательным. Но сейчас не это вызвало мой интерес. Дело в том, что я надеялся когда-нибудь услышать от Икуко более подробную информацию о кото, чем та, что сообщила мне Сатоми.
– А, это вы! – воскликнула она.
Видимо, она почувствовала, что за ней наблюдают. Затем она улыбнулась и кивнула мне. Я быстро ответил тем же.
– Это корейское кото, правильно? – спросил я.
– Да, верно, – ответила она мне с мягкой улыбкой.
Ее здравый смысл, сдержанное поведение и кажущаяся искренность сбили меня с толку. Что же это был за аморальный поступок с Фудзиварой? Я спрашивал себя, действительно ли она и женщина той ночью – один и тот же человек.
– Оно называется куго. Это прототип современного кото, – сказала она.
Это я уже знал.
– Оно тоже из павловнии? – спросил я.
– Нет, это мирт.
– Мирт? А что, из мирта тоже делают кото?
– Обычно нет. Вон то кото сделано из сосны, но и сосну, как правило, тоже не используют. Только павловнию. Может быть, зайдете?
– Да, спасибо, – сказал я.
Я быстро поставил гэта на ступеньку и поднялся в коридор.
– Пожалуйста, сюда, – сказала она.
Я подошел к ней и опустился на колени на дощатый пол.
– Сатоми говорила, что вы хотели бы больше узнать о кото.
– Да, это правда, – сказал я.
Говоря это, я все еще испытывал странное чувство дискомфорта.
– О чем вы хотите узнать?
– Вообще о кото в целом. Мне не хватает даже самых общих знаний.
Отвечая, я понял причину своего дискомфорта. Ведь только что убили повара, с которым она работала много лет, а на ней это никак не отразилось. Она говорила с улыбкой и держалась совершенно как обычно. Может быть, она уже привыкла к трагедиям или до сих пор не знает о том, что случилось с Морией? Я не хочу сказать, что ей полагалось все время плакать, но уж слишком безмятежна она была.
– Давайте начнем с определения, какой музыкальный инструмент называется кото. Пожалуйста, взгляните на это куго, – сказала она и, как мне показалось, наклонилась ко мне поближе.
Я заволновался.
– У этого кото двадцать три струны.
– Так, двадцать три.
– Их так много потому, что струны просто натягивают и при игре не зажимают пальцами и не регулируют высоту звучания порожками.
– Что значит – зажимать струны пальцами?
– Так же, как на гитаре…
– А, понятно. Вот в чем дело.
На гитаре-то я немного играю, поэтому на этом примере мне было нетрудно понять.
– Поскольку невозможно отрегулировать высоту звука с помощью порожка, требуется так много струн. Одна струна воспроизводит только одну ноту определенной высоты. Этот тип музыкального инструмента называется кин. В настоящее время мы используем иероглиф «кото» для обозначения всех типов кото, но это потому, что другой обозначающий кото иероглиф – «со» – не входит в стандартный список иероглифов для повседневного употребления. На самом деле правильно называть то кото, на котором я всегда играю, со. Кото и со изначально являются совершенно разными музыкальными инструментами, и даже в древнем моногатари[427] «Повесть о Гэндзи» они четко различаются как кото и со. Говорят даже, что женщины, играющие на кото, обычно более старомодны, чем женщины, играющие на со.
– А, понятно. Значит, привычные нам кото правильнее обозначать иероглифом «со».
– Да, – сказала хозяйка «Рюгатэя» и засмеялась.
– И сколько же струн у кото, которое со?
– Тринадцать. Вот почему то необычное кото, которое стоит там, также имеет тринадцать струн. Пожалуйста, пройдите сюда.
Она изящным движением встала, прошла в заднюю комнату и показала мне кото, о котором говорила.
– На днях во время концерта, который вы давали во дворе, вы говорили о семнадцатиструнном кото… – сказал я, следуя за ней.
Икуко согнула колени и села на деревянный пол. Я сел рядом и попытался сосчитать колки на ее инструменте. Их действительно оказалось тринадцать.
– Семнадцатиструнное кото создал уже в новое время Митио Мияги.
– Понятно, он добавил четыре струны.
– Да, верно. И все они толстые.
– Почему?
– Потому что не хватало басов. Когда мы играем Баха или другую западную музыку, нужно исполнять басовую партию. Так что обязательно нужен инструмент с возможностью низкого звучания. Вот зачем кото с семнадцатью струнами.
– Понятно, понятно. Но в ночь, когда убили госпожу Хисикаву, она играла на тринадцатиструнном кото, хотя это был Бах.
– Да, она играла на тринадцатиструнном кото, но необычном.
– Подождите, так это было необычное кото?
– Правильно. Оно было сделано из сосны, как это. Тарумото, который у нас работал, не любил семнадцатиструнных.
– А, вот в чем дело!
Я услышал об этом впервые.
– А я думал, что это обычное кото из павловнии…
– Нет, не обычное. Поэтому на нем, как и на этом, были колки для натягивания струн. Его тоже сделал мастер по имени Тарумото, который раньше работал в нашем доме.
– Значит, это кото того же типа, что и это… но это прикреплено к полу.
– Да, оно – одно целое с панелью пола. Они вырезаны из цельного бревна.
– Конечно, той ночью госпожа Хисикава играла не на нем.
– У нее было другое, оно не было прикреплено к полу, но тоже сделано из цельного бревна. Он лишь немного подправил форму бревна, отполировал, а на верхней части натянул струны.
– И оно хорошо звучит? Если это просто бревно, значит, у него нет резонансной коробки.
– Да, но звучало оно хорошо. Тарумото был большим мастером подбирать материал для кото. Он и павловнию выбирал всегда самую лучшую. Когда говорят о павловнии, всегда вспоминают такие вещи, как гэта, из которой их делают. У нее легкая древесина; но павловния, используемая для кото, совершенно другая. Это должно быть дерево, выросшее в холодном климате, и древесину надо брать с теневой стороны ствола, с плотными волокнами. Конечно, если вы хотите сделать хорошее кото.
– Но это ваше кото ведь из сосны, верно?
– Тарумото родился и вырос на горе Сэннин, поэтому очень хорошо разбирался в деревьях, которые там растут, вплоть до мельчайших деталей. Там большие сосновые леса. Гуляя по горам, он примечал подходящие деревья, которые могли дать хороший звук. Он часто звонил хозяину леса и просил спилить понравившееся ему дерево, выбирал нужные части. Но это было всего лишь его хобби. В основном он делал здесь кото из павловнии.
– Он делал и продавал их прямо здесь?
– Да. У кото работы Сумио Тарумото очень хорошая репутация. Они нравились и госпоже Онодэре, и она всегда ими пользовалась.
Я внезапно осознал, что лицо Икуко Инубо приблизилось почти вплотную к моему. И, возможно, неосознанно, ее пальцы следовали за моими, когда я поглаживал поверхность этого необычного, вырезанного из одного с половицей массива дерева кото, чтобы почувствовать красивую текстуру его древесины. Когда моя рука останавливалась, ее пальцы тут же ее догоняли.
Посмотрев на ее лицо, я увидел, что ее глаза слегка увлажнились, когда она взглянула на меня. Я быстро отвел взгляд, отодвинул колени подальше от ее и медленно встал. Мне она показалась немного странной. Она сидела рядом со мной, и хотя на лице ее была безмятежная улыбка, я чувствовал, что все ее мысли направлены в мою сторону.
– Я слышал, что нашли тело господина Мории, – сказал я.
Она тоже встала:
– Это совершенно ужасно.
Может быть, она действительно так думала, но внешне это никак не проявлялось.
– А с господином Фудзиварой все в порядке?
Я украдкой бросил взгляд на лицо Икуко, однако не заметил на нем никаких изменений или растерянности.
– Да, надеюсь, с ним все в порядке, – сказала она с меланхоличным выражением лица безо всяких эмоций в голосе.
В этот момент я вспомнил о келоидных рубцах, которые тянутся у нее под кимоно от спины до ягодиц. Меня охватили смешанные чувства и даже немного закружилась голова.
– Я слышал, что вы продаете эту гостиницу.
– Да, после всех этих событий я, наверное, не смогу здесь больше оставаться.
– Куда вы поедете? – спросил я как бы между прочим.
Однако она, похоже, серьезно задумалась.
– Мы еще не решили, – сказала она через некоторое время.
– Я слышал, что вы вроде бы собираетесь в Идзумо?
– Мой муж, кажется, собирается.
– А вы нет?
– Я не хочу ехать, но, думаю, все-таки придется.
Наступило немного неловкое молчание. Я чувствовал себя репортером развлекательного журнала, пытающимся выведать, собирается ли она разводиться, и выдать читателям сенсацию.
– Но ведь, если честно, вам не хочется покидать эти места, не так ли?
– Здесь я родилась и выросла. Я знаю «Рюгатэй» с момента начала строительства. Поэтому я не хочу все бросать.
– А если дело сумеют раскрыть, все будет в порядке? Можно будет не уезжать?
Когда я спросил это, женщина слегка улыбнулась:
– Что тут сказать? Это зависит от того, что выяснится в результате расследования.
Если бы Митараи был здесь, он бы, наверное, сказал: «Ну так давайте решим проблему завтра». Я не мог этого сказать и промолчал. Мне очень хотелось помочь этой семье. Но то, что она сейчас сказала, прозвучало несколько загадочно. Если представить себе невероятное, представить, что преступник – она сама, то раскрытие дела ей никак не поможет.
– Я понимаю. Может быть, у меня не хватит для этого способностей, но я сделаю все, что в моих силах.
Я сказал это, не особенно задумываясь, и направился было в коридор.
– Господин Исиока, – услышал я в этот момент откуда-то доносившийся голос.
Мне показалось, что это Сатоми, поэтому я быстро вышел в коридор. Сатоми стояла перед моей комнатой и кричала в никуда.
– Да, я здесь! – громко ответил я.
Она повернулась ко мне и быстрым шагом побежала вверх по коридору.
– Что? – спросил я, когда она подошла поближе.
Сатоми немного запыхалась. Видимо, она бежала с самого низа.
– Только что позвонил господин Танака…
– Он ждет у телефона?
– Нет, повесил трубку.
Сатоми покачала головой.
– И что?
– Он сказал, что будет в полицейском участке, и попросил вас позвонить.
– Хорошо, большое спасибо.
С этими словами я оставил Сатоми и поспешил по коридору в сторону «Рюбикана».
Я вошел в гостиную «Рюбикана», снял трубку с телефона на комоде и набрал уже знакомый номер комнаты в полицейском участке Каисигэ, в которой сейчас находился штаб следствия. После всего лишь одного звонка раздался голос Танаки.
– Это Исиока. Мне сказали, что вы звонили, – поспешно сказал я.
– А, господин Исиока. Вы сейчас там один? – сказал Танака, покашливая.
– Я один. Как там дела?
– Я тоже один. Все уже разошлись по домам, так что дежурю в одиночестве.
– Так в чем дело?
– Мало не покажется. Вы уже слышали про Морию?
– Да, слышал.
– А сейчас нашли тело бабушки Кику Инубо.
– Где же?
– В горах у перевала Каихара. Это довольно близко к автобусной остановке, метрах в восьмистах или около того. Когда вы приехали в деревню Каисигэ, вы вышли на автобусной остановке у перевала Каихара и пошли через перевал, так?
– Да, верно.
– Это на обочине дороги, на том горном перевале. Чтобы избавиться от тела, его бросили там.
– Есть что-то подозрительное в состоянии трупа?
– Масса всего.
– Что именно?
– Господин Исиока, не пришел ли ответ от вашего друга из-за границы?
Я не сразу смог ответить. Ответ-то был, но он вряд ли мог порадовать Танаку.
– Пришел… – ответил я.
Я решил, что если сказать, что ответа пока нет, то создастся впечатление, что мой друг меня ни во что не ставит, но задумался, как мне продолжить.
– И что он написал? – спросил Танака, как и следовало ожидать.
– Написал, что хотел бы сразу же вылететь, потому что это очень интересный случай, но сейчас слишком занят и не может бросить дела, поэтому просит меня пока вести расследование самостоятельно…
– То есть когда-нибудь он приедет?
– Я не знаю, будет ли у него время приехать, но, может быть, сумеет что-то порекомендовать письмом или телеграммой.
Я совершенно растерялся.
– Я правильно понял, что он обещал давать инструкции таким способом, не так ли?
– Знаете ли, обстоятельства могут меняться…
Говоря это, я обильно потел, хотя в комнате было прохладно. Похоже, мои слова не обрадовали Танаку, но, к счастью, он не стал продолжать эту тему.
– Так или иначе, состояние дел сейчас очень тяжелое. Ситуация становится все более и более непонятной. Остается только думать, что это дело рук шизофреника.
– Шизофреника, говорите…
– Честно говоря, мы не в состоянии справиться с этим сами. Поэтому прямо сейчас наши люди поехали в Хиродай, спросить мнение психиатра. Если так пойдет, начальство тоже не будете возражать против того, чтобы пригласить господина Митараи.
– Неужели все так плохо?
– Если ад существует, то там, наверное, царит такой же хаос.
– Расскажите мне, что происходит.
– Могу ли я понимать ваши слова так, что господин Митараи принял наше предложение о сотрудничестве? Сейчас я готов рассказать все, но если он не пойдет нам навстречу, мы не сможем больше об этом говорить.
На этот раз Танака поставил четкие условия. Ситуация отчаянная. На мгновение я потерял дар речи и боролся с желанием заплакать. Я не мог сказать «да» или «нет». Если бы я сказал «да», это было бы похоже на ложь, а если – «нет», Танака, вероятно, ничего не стал бы мне рассказывать. Однако сейчас, когда ситуация дошла до такого положения, а сам я успел сделать Танаке многообещающие намеки, я не мог утерпеть, чтобы не расспросить о подробностях. Я осмелился солгать.
– Да, можно сказать, что он согласился. Он сообщил, что скоро пришлет мне свои соображения.
После этих слов я был весь в поту, а мое тело охватила дрожь. Я не могу припомнить, чтобы когда-либо лгал так смело. Будучи робким человеком, я съежился от чувства вины. Но Танака на том конце провода был так счастлив, что только не танцевал от радости.
– А, ну вот! Это хорошо. Вы ведь понимаете, все может кончиться для нас позором на весь мир. То, что вы сказали, увеличивает наши шансы на удачу.
– Я понимаю, – ответил я голосом, похожим на комариный писк.
– Некоторое время назад, в одиннадцать сорок, было обнаружено тело бабушки Кику Инубо. Но в крайне странном виде.
В странном?
Любопытство победило чувство вины.
– Да, бабушку Инубо украли за день до похорон, поэтому она был одета в белое кимоно, но под ним на ней были майка и трусы Кэйдзо Мории. В кармане лежал сверток из газетной бумаги, а внутри него пенис Мории.
– Что вы сказали?!
Я был потрясен.
– Это действительно какое-то невероятное преступление, иначе не скажешь.
– Значит, на теле Мории, которое нашли на автобусной остановке у перевала Каихара…
– Правильно. Гениталии были отрезаны. Так что, конечно, на его трупе не было нижнего белья. Были только брюки и рубашка.
Действительно, это сумасшедший мир. И действительно, если бы существовал ад, это был бы такой вот дикий бардак. Человеку со здоровыми нервами в таком мире жить невозможно.
– Далее, и у Кэйдзо Мории, и у Кику Инубо на лбу была написана цифра семь. Похоже, фломастером. Более того, по всей внутренней стороне газетного листа, в который завернули гениталии Мории, были нарисованы птицы.
– Нарисованы птицы?
– Да. Точно так же, как на газете, в которую было завернуто тело Онодэры, которое обнаружили седьмого марта. Нельзя понять, голуби это или вороны, но, так или иначе, птицы.
– Не в полете…
– Нет, не в полете, они нарисованы сбоку, стоящими на двух ногах на земле. Штрихи одинаковые, так что, вероятно, рисовал один и тот же человек.
– Что же это может значить?
– Совершенно непонятно. Если кто-то и может найти в этом какой-то смысл, то это только ваш друг.
Мне очень больно было это слышать.
– У вас есть еще вопросы? – спросил Танака.
– Причина смерти господина Мории – огнестрельное ранение?
– Да, это так.
– Но не пуля дум-дум.
– Явно пуля «Браунинга» тридцатых. Но не дум-дум.
– А следы пороха на одежде?
– Есть. Стреляли в сердце спереди. В упор.
– Стреляли спереди, говорите?
– Правильно.
– Понятно.
– Тело Инубо в настоящее время осматривают. Судя по всему, на трупе нет никаких новых повреждений. Поэтому мы осмотрим его еще раз, и если не обнаружим ничего примечательного, то, поскольку похороны уже состоялись, мы планируем кремировать его как можно скорее. Вас это устраивает?
– Что? – переспросил я.
Я не понял, что он сказал.
– Да, и если ваш друг захочет выяснить что-то еще по этому поводу, я готов сделать это.
В общем, он считал, что теперь работает под руководством Митараи, и ждал моих указаний. Меня снова прошиб холодный пот. Я подумал, что мне следует покаяться. Однако это могло расстроить Танаку.
– Нет… он на этот счет не сказал ничего конкретного, так что, если ничего особенного больше не обнаружите, можете ее кремировать. Что же касается Мории…
– Тут мы собираемся сделать еще кое-что.
– Да, предполагаемая дата смерти Мории?
– Два дня назад.
Значит, сразу после того, как он пропал из виду.
– Этого пока хватит? У вас есть еще вопросы? – спросил Танака.
– А как насчет жителей «Рюгатэя»? – спросил я.
– Что именно вас интересует?
– Вопрос в том, не находится ли преступник среди тех, кто сейчас живет в этом доме.
Танака вздохнул и промолчал. Тогда я продолжил:
– Труп подбросили ночью. Раз так, то не стоит ли во всех подробностях проследить, чем в это время занимался каждый из жильцов?
– Не думаю, что мы сможем выяснить это досконально. Ведь все тогда спали. И потом, мы уже установили, что действовал человек посторонний.
На самом деле я думал примерно так же.
Я подумал, не стоит ли рассказать Танаке о нашем с Митико ночном приключении в храме Хосэндзи и о встрече с призраком Муцуо, но решил от этого воздержаться. Не было сомнения, что если я начну говорить о призраках, то упаду в глазах собеседника.
– Тогда на этом закончим, я с нетерпением жду советов вашего друга.
От этих слов у меня снова заболело сердце. Танака повесил трубку. Я чувствовал себя мошенником.
Затем я вернулся к переходу и некоторое время стоял там в размышлениях. Надо было понять, по какому пути мне двигаться дальше. Я не мог представить себе, что у меня получится раскрыть такое сложное дело, как бы я ни старался. Но я уже фактически пообещал, что Митараи примет участие в расследовании. Так что не оставалось ничего, кроме как поплакаться ему. Продолжать слать ему письма, и если он не сможет приехать, то пусть хоть отвечает на них. Пусть даст хоть какой-то намек. Если оставить все как есть, то получится, что я обманул Танаку.
Я снова вернулся в гостиную в «Рюбикане», позвонил в KDD[428], спросил, как отправить международную телеграмму, и послал Митараи следующий текст: «Мне очень нужна твоя помощь. Хотя бы намекни. Продолжение записок пришлю позже. Прошу связаться со мной. Исиока».
После того как я первый раз отправил Митараи копию, количество записей в моей тетради продолжало увеличиваться. Я решил, что надо бы добавить к ним сведения об обнаружении тел Кэйдзо Мории и Кику Инубо и отправить все Митараи. Я не знал, даст ли он мне после этого какой-нибудь совет, но даже если и нет, это было все, что я мог сделать, учитывая мои способности.
Послышался шум и звонкий детский голос. Оглянувшись, я увидел Митико с дочкой, спускавшихся по каменной лестнице «Рютэйкана».
– А, господин Исиока, – сказала Митико.
– Знаешь, я сейчас кувыркалась и поранила губу, – сказала Юки восторженным голосом.
– Что ты говоришь!
– Я сейчас смотрела телевизор и попробовала сделать, как дядя гимнаст. И поранила губу.
– А, вот что! Митико, вы собираетесь сегодня вечером опять идти? В храм Хосэндзи? – спросил я шепотом, преграждая ей путь.
При этом на моем лице, должно быть, появилось серьезное выражение. Вчера ночью я чуть не лишился жизни. Тут уж не до шуток.
Митико, казалось, пребывала в веселом настроении после разговора с дочерью, но тут ее лицо внезапно помрачнело.
– Да, – сказала она.
– Митико!
Я схватил ее за левое плечо и потянул в сторону коридора, заставив остановиться. Учитывая ночные события, я считал себя вправе сделать это.
– Как вы собираетесь поступить со своим ребенком? Снова оставите ее одну в комнате? – спросил я тихим голосом.
– Если возможно… – ответила она.
– А что, если я откажусь за ней присматривать? И никто другой не согласится?
– Тогда я понесу ее на спине.
– Вчера вы были налегке, и поэтому удалось убежать. А что случилось бы, будь на спине ребенок? Стреляли бы в вашу дочку.
Митико ненадолго замолкла.
– Я готова рисковать своей жизнью, – сказала она потом.
– Не могли бы вы сделать это в одиночку? Я уже знаю, что там может произойти. И отпустить вас так не могу.
Сказав это, я сообразил, что нечто подобное сказал бы на моем месте Митараи.
– Если бы это касалось только вас одной! Но что вы будете делать, если пуля попадет в Юки? А вы останетесь живы?
Она закусила губу:
– Я тогда не смогу больше жить.
– Полагаю, что так… Значит…
– Но я не смогу жить и если девочка вырастет, и ей придется пройти через то, что пережили я, моя мама и моя бабушка.
– Я это понимаю, но вы думаете, что может быть польза от этого бессмысленного стодневного моления? Кто-нибудь может это гарантировать?
– Есть такой человек.
– Кто он?
– Это человек, у которого есть такой дар. Но самое главное, что я приняла такое решение. Продолжать сто дней, что бы ни случилось.
– Чтобы помолиться сто раз, надо обязательно ходить туда сто дней?
– Нет, но я сама так решила.
– Ведь покушаются на вашу жизнь! Нельзя так рисковать.
– Думаю, такое не только со мной…
– Может быть, и так, но все же не каждый из-за этого по ночам бродит по кладбищам.
Митико промолчала. Но было похоже, что ее не сдвинешь с места даже рычагом.
– Тогда не могли бы вы ходить хоть немного раньше? И попросить Сатоми приглядеть за Юки…
– Решено ходить после десяти часов.
Ее слова привели меня в растерянность.
– Кто принял такое решение?
– Я сама.
– О боже мой…
Какая же упорная, подумал я. Хотел бы я и сам быть таким. Нельзя было допустить, чтобы она одна пошла туда, где ее могут убить.
– Юки поправилась? Горло больше не болит?
– Горло почти прошло, но еще не до конца.
– Я всем расскажу и попрошу вас не пускать, – сказал я.
– Пожалуйста… пожалуйста, не делайте этого, – сказала она, хотя прозвучало это не слишком умоляюще.
Затем, кивнув, она пошла дальше, оставила меня в коридоре и вместе с ребенком скрылась в «Рюбикане».
Вздохнув, я поднял взгляд и заметил во дворе Сатоми рядом с фигурой дракона.
– Сатоми! – окрикнул я ее.
Она повернулась ко мне.
– Что случилось? – крикнула она в ответ.
– Я хочу тебя кое о чем попросить. Не помешаю, если подойду сейчас?
– Нет.
Я надел гэта и поднялся по каменным ступеням.
Она стояла там в джинсах.
– Что-нибудь случилось? – спросил я.
– Ничего особенного, – сказала она.
– Что-то ты грустновато выглядишь, нет? – сказал я.
– Я думаю, что вижу это в последний раз. Ведь я здесь родилась и выросла.
– Но вы пока еще не решили продавать, нет?
– Еще нет, но и оставаться здесь больше нельзя.
Каждый раз, когда она заговаривала на эту тему, я начинал невольно злиться на себя и решал приложить все силы для раскрытия дела, но уже через час мой энтузиазм пропадал. В конце концов, каждый человек играет в этой жизни свою роль.
– Сатоми, у меня к тебе просьба, – сказал я.
– Какая?
Сатоми посмотрела на меня с удивлением.
– Не могла бы ты сегодня в десять часов подойти в «Мукадэаси-но-ма» и посмотреть за Юки минут тридцать, максимум час.
– Зачем?
– Митико собирается в храм Хосэндзи. Это чрезвычайно опасно. В нее там могут стрелять…
– Кто?
– Призрак Муцуо. Он бродит по храму Хосэндзи и стреляет в людей, которые приходят туда ночью.
– Тогда зачем туда ходить? – сказала Сатоми с таким серьезным выражением, какого я у нее никогда раньше не видел. Вопрос, конечно, был совершенно разумный.
– Говорит, таково ее желание. А мы хотим ее как-то защитить.
– Но как ее защитить от вооруженного человека?
Это тоже была разумная мысль.
– Возможно, я не смогу ничего сделать, но не могу оставить это просто так.
– Это глупо, – сердито сказала Сатоми, что меня удивило.
Она повернулась в мою сторону и настойчиво посмотрела мне в лицо.
– Ужасно эгоистично – создавать для всех проблемы и подвергать опасности жизни стольких людей. Если она так хочет идти, пусть идет одна. Я не хочу об этом знать.
Глаза Сатоми наполнились слезами. Она повернулась ко мне спиной и поплелась вниз по каменным ступеням. Я остался один, пораженный до глубины души. Оправившись от ошеломления, я пришел к заключению, что, видимо, мне опять придется смотреть за Юки.
Ужин оказался крайне убогим, до такой степени, будто я сам его готовил.
После ужина я удалился в свою комнату, где дождался времени, когда Митико должна была отправиться в храм Хосэндзи. Поразмыслив, я решил посвятить в ситуацию Сакаидэ. Я вышел в коридор и зашел в его комнату. Я рассказал ему, что в десять часов Митико пойдет в храм Хосэндзи, чтобы помолиться у могил тридцати жертв Муцуо. Если оставить ее одну, велик риск, что ее убьют. С этим надо что-то делать, но если я сам пойду на кладбище, то некому будет сидеть с ребенком. Сатоми отказалась присмотреть. Независимо от того, останется ли ребенок на некоторое время в комнате или она возьмет его с собой, кто-то должен помочь. Если она возьмет дочку с собой, ей тем более понадобится сопровождающий. Потому что в этом случае быстро убежать не получится. Объяснив ситуацию, я попросил о помощи.
Сакаидэ тоже сразу сказал, что ее следует остановить. Я объяснил, что пробовал, но безрезультатно. Тогда Сакаидэ забеспокоился всерьез.
– Раз она решила молиться сто дней, значит, осталось дней десять. Думаю, она не послушается, если ей сказать остановиться на этом. С другой стороны, как ее защитить, если у нас нет оружия?
– Да уж.
– Но если в Митико будут стрелять, мы, наверное, должны ей чем-то помочь. Делать нечего, надо попросить господина Футагояму посмотреть за Юки, а нам вдвоем идти за Митико. Другого варианта нет. Раз мы не хотим, чтобы Митико знала о наших действиях, я просто выйду в коридор и буду где-то рядом с «Мукадэаси-но-ма». Я сейчас пойду к господину Футагояме и попрошу его посмотреть за Юки. Я буду в коридоре возле «Ункаку-но-ма». Когда придет время, пожалуйста, подайте мне сигнал рукой.
Было пять минут одиннадцатого. Мы тихо спустились по коридору к «Мукадэаси-но-ма», где увидели маленькую фигурку, стоящую под тусклой лампочкой.
– А, Сатоми, – сказал я.
– Да, я пришла, – сказала она.
– Большое спасибо, я рад, что ты здесь. Пожалуйста, подожди немного, я сейчас поговорю с Митико.
Когда я вошел в комнату, Митико уже была полностью одета и готова идти.
– А, господин Исиока. Юки уже спит. Температуры больше нет.
– Митико, Сатоми присмотрит за Юки. А я пойду за вами на небольшом расстоянии.
После этих моих слов цвет ее лица немного изменился.
– Да, но Сатоми… все-таки…
Я растерялся.
– О чем вы говорите? Другого варианта нет. Хватит капризничать, – огрызнулся я и вернулся в коридор позвать Сатоми.
В прихожей женщины молча поклонились друг другу. Митико вышла в коридор. Я сказал Сатоми, что девочка уже спит, у нее нет температуры, поэтому просто нужно за ней присмотреть и, если она проснется, сказать, мама в Хосэндзи и скоро вернется. Сатоми кивнула.
Чуть ниже по коридору Митико достала туфли с полки и молча надела их. Наблюдая за этим издалека, я подал рукой сигнал в сторону «Ункаку-но-ма», где должны были стоять Сакаидэ и Футагояма.
Митико ушла молча и уже начала подниматься по каменным ступеням. Я не двигался, пока мог видеть ее.
В тот момент, когда она исчезли из вида, я побежал по коридору, как заяц, но они оба уже подошли ближе.
– Она только что вышла. За Юки смотрит Сатоми. Так что с вами втроем будем действовать, – выпалил я.
Мы быстро обулись и поспешили по каменным ступеням. Пройдя через двор, пробежали по узкой тропинке через опасную каменную стену к задней части «Рюдзукана». Но даже добравшись до заднего двора, мы еще не смогли разглядеть Митико. Она шла быстро. Но я не стал суетиться. Я хорошо знал маршрут и место, куда шла Митико. На пустыре за «Рюдзуканом» все так же пахло водой и водорослями. К этому примешивался запах сырой земли. Тумана не было.
– Господин Исиока, вы куда? Собираетесь сюда залезть? – спросил Кадзусигэ Футагояма.
– Да. Так быстрее. Мы сразу попадем во двор храма Хосэндзи. Я знаю маршрут, поэтому, пожалуйста, следуйте за мной. И внимательно смотрите вокруг. Это очень опасно. Неизвестно, откуда в нас будут стрелять, так что в любом случае лучше идти, пригнувшись, – сказал я.
Я шел, сохраняя бдительность, оглядываясь по сторонам, благо видимость сегодня была довольно хорошей.
– Где вы видели призрак? – спросил Сакаидэ.
– Один раз у печки позади этой хижины. Другой раз – на каменной лестнице наверху, перед главным храмом Хосэндзи. Мы сейчас там пройдем.
– Эх, не нравятся мне эти призраки; и как с ними себя вести? Может, обойдемся как-нибудь без страшилок, – сказал Футагояма.
Я удивился.
– Вы же экзорцист, разве нет? Священник!
– Так-то оно так. Но, господин Исиока, я полагаюсь на вас, – ответил Кадзусигэ, чем снова меня удивил.
Даже если он просто пошутил, мне за последние десять лет никто не говорил ничего подобного. Я собрался было возразить, что не берусь оправдать его ожидания, но сообразил, что это прозвучит глупо, поэтому молча направился в заросли. В любом случае, даже если на меня и не стоило особенно полагаться, сейчас только я один знал, где мы находимся и куда идти дальше. Оставалось только держаться. Я молча поднимался по склону, пытаясь вспомнить, где удобнее пройти через заросли, по которым уже несколько раз пробирался вверх и вниз, поднимался и спускался. По сравнению с прошлым разом я чувствовал себя гораздо увереннее. К тому же со мной были двое друзей.
Прямо перед нами начиналась территория храма Хосэндзи. Мы добрались до прохода между звонницей и глинобитной стеной.
– Ничего себе, как близко! – сказал Кадзусигэ с удивлением.
Когда я впервые попал сюда, я чувствовал то же самое. Такое чувство неизбежно должно возникнуть у каждого, кто до этого знал только дорогу к храму, идущую от главных ворот.
– О, вы уже успели обследовать эти места! Что значит писатель-детектив! – сказал Кадзусигэ, и опять меня этим удивил.
Хотя, может быть, это и правда. Простому человеку могло показаться необычным, что я уже успел найти этот путь. И в этом факте он мог увидеть проявление силы эксперта.
Как всегда, я шел, прижавшись телом к каменной стене звонницы и пригнув голову, а поскольку ночь была ясной, мне наконец удалось заметить Митико, спешившую к кладбищу вдоль залитого лунным светом главного храма. Я снова осмотрелся. Вокруг не было никого подозрительного, никаких настораживающих признаков. Но такой поздней ночью вряд ли можно было заметить, если бы кто-то здесь и прятался.
– Хорошо, пойдем, – позвал я и пошел на территорию храма.
Идти пришлось быстро, чтобы поспеть за тенью Митико. Сакаидэ и Футагояма следовали сзади. Когда ее фигура исчезла за углом главного зала, мы пустились бегом. Мы бежали втроем, и если бы кто-то мог видеть нас в это время, сцена показалась бы ему довольно комичной.
Повернув за угол главного храма, мы оказались на вымощенной камнем дорожке, которая продолжается под карнизом, и увидели впереди несколько каменных ступеней. Митико уже поднялась по ним и шла по дорожке, ведущей прямо через кладбище к подножию горы. Перед склоном росло одинокое дерево камелии, которое я в первый раз принял за человеческую фигуру. Вокруг, насколько хватало взгляда, тянулись ряды надгробий, ярко залитые лунным светом. Сегодня, когда тумана не было, они и выглядели просто как надгробия.
Митико знала, что я следую за ней, но не подозревала, что здесь еще и Сакаидэ, и даже Футагояма. Раз она не хотела, чтобы Сатоми присматривала за ее ребенком, то вряд ли обрадовалась бы этому. Но ведь ничего другого нам не оставалось.
Как бы то ни было, я подумал, что лучше ей знать об этих двоих, поэтому свернул на другую дорожку и, наблюдая за ней сзади, подошел к месту, где лежали тридцать жертв Муцуо.
– Я и не знал, что она делает это каждую ночь, – прошептал Кадзусигэ Футагояма.
– Я видел ее однажды, – сказал Сакаидэ, – но не знал, что это происходит каждую ночь.
– Внимательно следите за округой. Кто его знает, когда начнут стрелять, – предупредил я еще раз.
Пусть меня считают трусом, но я действительно боялся этого больше всего.
– И обращайте внимание на тени от надгробий, – сказал я, и они оба кивнули в темноте.
Вид миниатюрной женщины, скользящей по кладбищу, создавал уникальную атмосферу. Она вызывала особое чувство, одновременно пугающее и влекущее, как красивые истории о привидениях.
Справа от нее виднелись могилы 30 человек, погибших от рук Муцуо Тои в 1938 году. Тень Митико остановилась перед ними, рядом с камелией высотой примерно в рост человека. Из-за этого казалось, что там стоят две фигуры. Она повернулась лицом к могилам, то есть спиной к нам, и сложила руки в молитве. Мы втроем, пригнувшись, медленно двинулись в ее сторону, при этом тщательно оглядывая все вокруг.
– Что это вон там? – сказал шепотом Кадзусигэ Футагояма.
Он что-то заметил и указал пальцем на кусты. Я посмотрел в ту сторону и увидел что-то белое, выглядывающее из зарослей бамбука на склоне горы, совсем близко к кладбищу. Футагояма продолжал указывать туда.
– Что бы это могло быть? – сказал я.
– Надеюсь, не что-нибудь ужасное.
– Осторожно, это может быть стрелок, – сказал Сакаидэ.
– Действительно, размером с человека, – сказал я.
– Наверное, стоит проверить, – сказал Сакаидэ.
Когда я снова посмотрел на Митико, она уже закончила молиться и собиралась уходить. Я решил на всякий случай ее остановить.
– Пожалуйста, подождите минутку, – сказал я шепотом и побежал к ней, лавируя между надгробиями. – Митико, Митико, – позвал я тихо.
Мой голос было очень хорошо слышно в абсолютной тишине.
– Да, – негромко ответила она и остановилась.
– Я заметил что-то непонятное. Там, в кустах. Надо проверить, что это. А вы подождите немного на месте, ладно? Так, чтобы вас никто не видел.
Она присела на корточки.
– Хорошо, но только будьте осторожны, не делайте ничего опасного.
– Все в порядке, я вернусь через минуту, поэтому, пожалуйста, отойдите куда-нибудь и убедитесь, что никто не сможет вас заметить.
– Понятно.
Затем, опустив голову, я пробежал между надгробиями и вернулся к Сакаидэ и Футагояме.
– Остановили? Тогда пойдем. Но лучше держаться порознь. Давайте рассредоточимся и подойдем к этой белой штуке с трех сторон. Хорошо? – сказал Сакаидэ.
Мы решили прислушаться к мнению ветерана войны.
Мы разошлись веером и медленно двинулись с трех сторон к подозрительному белому предмету. Я шел справа, Сакаидэ – по центру, а Футагояма – слева.
Ветра практически не было. Поэтому и не слышно было и шелеста бамбука. Наступила тишина, и время как будто остановилось. По мере продвижения предмет в зарослях, к которому мы приближались, стал виден лучше. Мои опасения сбывались. Предмет выглядел все больше похожим на фигуру человека. В зарослях, вытянувшись во весь рост, лежал человек. Ничего другого нельзя было подумать. Одетый во что-то белое, скорее всего, в кимоно. Оно доходило ему до лодыжек.
Но когда я подошел ближе, беспокойство мое усилилось еще больше. Прямо рядом с фигурой в белом кимоно лежала еще одна, в черном, примерно такого же размера. Хотя я пока не был до конца уверен, но подозревал, что это тоже человеческое тело. Два человека лежали в сырых бамбуковых зарослях?!
Расслабляться было нельзя. Не было никакой гарантии, что эти двое не снайперы. Если они снайперы, то странно, что по нам не стреляли, но, возможно, они просто нас еще не заметили. В этом случае потеря бдительности означала бы потерю жизни. Оказавшись в десяти метрах от зарослей, я двинулся дальше почти ползком, не забывая при этом наблюдать за окрестностями. Но ничего необычного пока заметно не было.
– Господин Исиока, – услышал я мужской шепот.
Похоже, Сакаидэ.
– Да, – ответил я.
Но Сакаидэ нигде не было видно. Я понятия не имел, где он находится.
– Все в порядке, пожалуйста, идите сюда, и вы, господин Футагояма, тоже.
Судя по всему, Сакаидэ успел подойти к телам, лежавшим в бамбуке. Услышав его, я поднялся и быстро пошел на голос.
Сакаидэ сидел на корточках боком ко мне. Он уже осматривал находку. С другой стороны я увидел лицо Кадзусигэ.
– Господин Исиока, это труп, – сказал мне Сакаидэ.
– Труп? – переспросил я.
– Да, труп. Причем это женщина, девушка.
– Труп девушки… И чей же? – сказал Футагояма нервным голосом.
Он, видимо, догадался, о ком может идти речь. Сакаидэ ползал на четвереньках в траве, стараясь поднять верхнюю часть тела. Он хотел увидеть лицо. Все это время я внимательно следил за окрестностями.
Ведь именно здесь в меня стреляли. Ни с чем не сравнить ужас от свиста рассекающей воздух пули и звука разбиваемого ей надгробия. Услышав этот звук, я легко представил себе, каково это, когда пуля с огромной силой врезается не в камень, а в мое тело. Это совсем не так круто, как показывают в кино.
– Так я и знал, это Эрико Курата. Темно, но в этом нет никаких сомнений, – сказал Сакаидэ с болью в голосе.
– Значит, на ней то самое кимоно, в котором ее положили в гроб, – сказал Футагояма.
– Да, определенно, – поддержал Сакаидэ.
– Почему она здесь оказалась?
– Я не знаю, но положили ее аккуратно. А кто рядом с ней?
– Это мужчина. Неужели… – сказал я.
На втором трупе были брюки.
– Кто он? Он тоже мертв? – спросил Футагояма.
Сакаидэ вытянул верхнюю часть тела из травы, стараясь рассмотреть лицо мужчины. Я не забывал внимательно следить за происходящим вокруг, но сейчас мое сердце забилось не от страха попасть на мушку снайпера. Этот человек был определенно мертв, и тут ничего не поделаешь, но я, по крайней мере, надеялся, что он не из тех, кого я знал. Пожалуйста, я молился, чтобы он оказался незнакомцем.
– Ох, что же это такое!
Обычно спокойный голос Сакаидэ звучал так, словно его горло перехватили рыдания. Инстинктивно мы встали на четвереньки рядом с Сакаидэ, разводя руками жесткие стебли травы вокруг тела. Ладонью я нащупал какой-то твердый предмет, лежавший рядом на земле. Подняв его, я понял, что это книга.
– Эй, вы живы? Нет, безнадежно. Что же это делается?!
– Кто это? – спросил я.
Однако ответа от Сакаидэ не последовало. Поэтому я бросил книгу и, пробравшись дальше по траве, всмотрелся в лицо трупа. Под бледным лунным светом виднелись мясистые щеки. Толстые губы были слегка приоткрыты, и между них выглядывали зубы. Веки были плотно закрыты, голова запрокинута назад.
У меня вырвался вскрик:
– Кадзуо, господин Кадзуо Инубо!
– Господин Инубо?!
От моих слов Футагояма тоже побледнел. Хозяин «Рюгатэя» лежал, холодный как лед, в густой высокой траве, его мясистые щеки освещала луна. Передо мной предстало лицо Сатоми, охваченное отчаянием.
В ту ночь по нам никто не стрелял. И никаких призраков мы тоже не видели. Выйдя из зарослей, мы все вместе, включая Митико, вернулись в «Рюгатэй». Оттуда я позвонил по телефону Танаке в полицейский участок Каисигэ, чтобы сообщить об обнаружении двух тел. Двери «Рюбикана» в полночь запирали, но у Сакаидэ был ключ от двери на переходе между зданиями. Поэтому я смог воспользоваться телефоном, не спрашивая у хозяев и, таким образом, избежав неприятной необходимости смотреть в глаза Икуко или Сатоми.
Вскоре после этого детективы, видимо, направились прямо на кладбище Хосэндзи. Мы все вернулись в свои комнаты и легли спать. Я думал, что меня разбудят, но этого не произошло, и я проснулся на следующий день в 6 утра. Как обычно, меня разбудил звук колокола.
Проснувшись с шестым ударом колокола и выглянув в коридор, я впервые за долгое время увидел на газоне во дворе троих детективов из полиции префектуры. Рядом с ними были Сакаидэ, Масуо и Кадзусигэ Футагояма. Отсутствовал только Кадзуо Инубо, без которого до сих пор никогда не обходился этот кружок. Икуко и Сатоми Инубо тоже нигде не было видно. У меня сжалось сердце, когда я подумал о том, как они сейчас себя чувствуют, и остатки сна сразу же улетучились.
Пока я смотрел, шестеро мужчин, видимо, окончив разговор, направились к каменной лестнице, ведущей в «Рюбикан». Вдалеке появился Юкихидэ, который тоже закончил свою работу и начал спускаться из звонницы.
– Господин Танака, – позвал я, и все повернулись ко мне. Я поклонился, они ответили легкими кивками. Фукуи и Судзуки было остановились, решая, что делать дальше, но потом оставили Танаку и пошли дальше к лестнице. Только Танака развернулся на каблуках и направился через лужайку к коридору. Обернувшись ко мне, он махнул рукой в сторону «Сибуита-но-ма». Я понял и пошел по коридору в указанном им направлении.
Мы встретились с Танакой перед «Сибуита-но-ма». Он, стоя во дворе, оказался гораздо ниже меня. Разговаривать так было трудно, поэтому я сначала присел на корточки, а потом спустился на камни и надел гэта.
– Это были Эрико Курата и Кадзуо Инубо, верно? – спросил я.
– Да, – быстро ответил он.
– Значит, получается, что преступник зачем-то перенес оба тела туда?
– Что это может значить? Что в Кадзуо Инубо стреляли не там, а где-то еще?
– А вы думаете, Кадзуо Инубо застрелили там?
– Нет. Но, по-видимому, очень близко. Небольшое количество его крови обнаружили около храма. Поэтому мы думаем, что в него стреляли или рядом с храмом, или в бамбуковых зарослях под звонницей.
– Какие-нибудь улики у нас на этот раз есть?
– Ничего очевидного. Но есть довольно много необычных особенностей. Как всегда.
– Понимаю. И что же это?
Танака вытащил из кармана тот же зеленый блокнот в виниловой обложке. Он заговорил, не открывая его.
– Прежде всего, что касается госпожи Эрико Кураты, она была одета в белое кимоно, в котором ее положили в гроб. И на этот раз никто не пытался ее раздевать, все было так, как она лежала в гробу. Это подтвердила Икуко Инубо. Мы говорили с ней по телефону, труп мы ей не показывали, но никаких сомнений нет. Однако на уровне голени ее белые носки таби были связаны шнурком от кимоно.
– На уровне голени?
– Да.
– Для чего, интересно?
– О своих соображениях я расскажу позже.
– А руки?
– Руки совершенно свободны. Далее, Кадзуо Инубо убит из охотничьего ружья. Одним выстрелом в область сердца. На одежде четкие следы пороха. Преступник, очевидно, прижал дуло к груди, а потом выстрелил, – сказал Танака, открывая свой блокнот.
– Значит, он стреляет спереди, верно? – спросил я.
– Именно так. Кроме того, пуля была обыкновенная, не дум-дум.
– Похоже, и господина Морию убили тоже не пулей дум-дум.
– Нет, обыкновенной.
– Что-нибудь особенное на трупе господина Инубо обнаружили?
– Семерку на лбу. И на лбу Эрико тоже. Преступник продолжает писать эту цифру каждый раз, когда подбрасывает трупы. В предыдущих случаях было то же самое, но на этот раз обратила на себя внимание одна особенность. Раньше ничего подобного не было.
– Что же это?
– Две книги.
– Книги? Да, действительно!
Я отчетливо помнил, что поднимал книгу.
– Я помню. Там правда была книга. Что это за книги?
– Одна называется «Гимны».
– «Гимны»?
Не предполагая услышать от Танаки такое неожиданное слово, я немного растерялся.
– Правильно. Книга под названием «Гимны, часть вторая». Выпущена издательством Японской христианской ассоциации. Размер А-шесть, полутвердый переплет. Впервые опубликована первого декабря тысяча девятьсот семьдесят первого года. А эта – сто пятьдесят пятое издание от пятнадцатого апреля девяносто первого. Похоже, сборник гимнов такой же бестселлер, как Библия.
– Гимны, гимны…
От неожиданности я глубоко задумался. Казалось, не могло было никакой связи между серией душераздирающих преступлений и гимнами. С какой стати сборник гимнов? Может быть, преступнику было безразлично содержание книги, и под руку случайно подвернулся этот сборник гимнов.
– Вторая книга – сборник стихов Хакусю Китахары.
– Что, сборник стихов Хакусю?
Этого я тоже никак не мог предположить.
– Да, литературная серия «Синтё бунко». Первое издание вышло пятого декабря пятидесятого года, а эта книга – десятого мая девяносто второго. Это шестьдесят третье издание. Обе книги лежали возле трупов. Об этих фактах мы уже рассказали господину Сакаидэ и господину Футагояме, поэтому вам нет необходимости держать это в секрете.
– Хорошо. Только, господин Танака, что, по-вашему, это может означать? Сборник гимнов, сборник стихов Хакусю…
– Нет, господин Исиока, как вы, наверное, и предположили, мы тут бессильны. Честно говоря, и не только тут. Мы еще подумаем, осмотрим еще раз тела, но я не думаю, что вы возлагаете на это большие надежды, я и сам это понимаю. Однако такова реальность. У меня в машине есть копии оглавлений и предисловий из обеих книг. Могу вам одолжить, если нужно.
– Да, покажите, пожалуйста.
– Тогда, пожалуйста, выйдите к воротам «Рюгатэя», машина стоит там.
– Понятно. Я пройду туда по коридору.
Мы встретились у прохода, я надел гэта, и мы вместе пошли к микролитражке полицейского участка Каисигэ. Танака вставил ключ в скважину замка, открыл дверцу, наклонился по пояс над задним сиденьем, вытащил лежавшую там пачку бумаги размером с еженедельный журнал и протянул ее мне. Пачка была довольно толстая, и, судя по ее виду, можно было предположить, что полицейские скопировали обложки, оглавления и примерно половину текста из каждой книги.
– Хорошо, на сегодня всё. У нас запланированы еще дальнейшие обследования и допросы.
Сказав это, Танака сел за руль, а я поблагодарил его и направился обратно. Тут же за углом «Рюбикана» я столкнулся с детективами Фукуи и Судзуки. Они, не произнося ни слова, только кивнули, и мы разошлись каждый в свою сторону.
Сняв гэта и надев тапочки у входа, я подумал, не зайти ли в большой зал «Рюбикана». До обеда еще оставалось время, и я не был особенно голоден. Но мне хотелось поймать там кого-нибудь и расспросить, что он думает о вновь обнаруженных трупах. Особенно я хотел услышать мнение Сакаидэ и Кадзусигэ Футагоямы, с которыми мы вместе обнаружили тела. Однако с большей вероятностью в большом зале «Рюбикана» можно было встретить Икуко или Сатоми. Особенно мне не хотелось снова видеть печаль на лице Сатоми.
Итак, я пошел в сторону «Рютэйкана» и размышлял, поднимаясь по коридору. Что означают сборник гимнов, сборник стихов Хакусю и тот факт, что икры ног Эрико были связаны шнурком?
Что касается двух книг, сборника гимнов и сборника стихов, то в них есть нечто схожее. Это очень смутный образ чего-то прекрасного и чистого. Однако в то же время они совершенно несовместимы с непристойным и жестоким обращением с телами Сатико Хисикавы и Кэйдзо Мории. Что за этим скрывается? Почему такое сочетание несовместимого? Мог ли один и тот же преступник совершить очевидное сексуальное насилие и романтично положить рядом с трупами томики гимнов и стихов?
Нет слов, кража трупа из крематория сама по себе невероятно непристойный поступок. Видимо, был какой-то большой смысл в том, чтобы после этого вновь подбросить этот труп в кусты рядом с кладбищем вместе со сборниками стихов и гимнов?
Я остановился посреди коридора, полистал пачку копий и наугад решил прочитать оглавление сборника стихов Хакусю. Среди названий стихотворений были «Дзясюмон», «Тайная песня Дзясюмон», «Сад в комнате», «Плотный туман», «Облачный день» и «Багровое небо».
Я поднялся по коридору и вернулся в свою комнату. Затем я сел за свой стол и записал пункт за пунктом ход произошедших до сих пор событий, включая убийство, обнаружение подброшенных тел и подробное описание места происшествия. Я хотел потом представить все это в виде таблицы.
При этом я старался не упустить какие-либо факторы, большие или мелкие, которые могли бы оказаться существенными для расследования, такие как наличие или отсутствие следов пороха на одежде, наличие или отсутствие цифры, написанной на лбу трупа. Однако мне были известны не все данные, например, примерное время смерти жертв. В некоторых случаях, таких как убийство Онодэры, оно было совершенно неясно. Так что таблица была далека от совершенства, но ее должно было хватить, чтобы составить представление об общей структуре дела. Память у меня хуже, чем у Митараи, поэтому, если постоянно не держать перед собой собственных записей, я забываю, что надо было обдумать. Вот почему мне необходимы такие таблицы.
Таблица была готова. Составив список основных событий и держа его перед собой, я снова скрестил руки на груди. В ней должно было быть все. Иными словами, все ключи к расшифровке преступлений, разгадке различных загадок, установлению виновного и полному раскрытию дела должны были быть в этой таблице.
Скрестив руки на груди, я прочитал содержание таблицы по пунктам. При этом я решил рассмотреть произошедшее с разных сторон. Митараи напутствовал меня приложить все силы. Еще он написал, что я обязан раскрыть дело и спасти всех, кто пострадал.
Во-первых, количество погибших. Их восемь человек: Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару, Эрико Курата, Кику Инубо, Ятодзи Томэганэ, Кэйдзо Мория, Кадзуо Инубо. Можно ли почерпнуть что-нибудь важное из анализа списка жертв? Я отчаянно пытался это понять.
Что может означать цифра 7, написанная на лбу всех найденных жертв? На что может указывать? На их количество? Но ведь на самом деле тел восемь, просто одно – Харуми Накамару – не обнаружено. При этом интересно, что на лбу Ятодзи Томэганэ тоже была цифра 7, хоть погиб он в другое время. Стало быть, Томэганэ тоже находится в поле зрения преступника. А раз так, его нельзя исключать из рассуждений.
Постой-ка, подумал я. Сейчас, когда столько человек погибло, осталось не так уж много людей, фигурирующих в деле. Если предположить, что виновник этой серии безумных преступлений мне известен, то, значит, это один из оставшихся в живых. Поэтому я решил перечислить тех, кто еще жив.
Начнем с гостей «Рюгатэя». Кодзиро Сакаидэ. Затем отец и сын Масуо Футагояма и Кадзусигэ Футагояма, а также Митико и Юки. Излишне говорить, что я, Кадзуми Исиока, тоже вхожу в их число. Всего шесть человек. Однако один из шести – девочка, которой всего четыре года.
Остальные – хозяева «Рюгатэя», семья Инубо. Теперь, когда муж скончался, в этой семье осталось только четверо: хозяйка Икуко, ее дочь Сатоми, ее сын Юкихидэ и свекровь Мацу. Всего получается десять человек, включая шестерых гостей, перечисленных ранее. Неужели среди них может быть преступник?
Нет, это не так. Остался еще один подозрительный человек. Это Акира Фудзивара. Хотя его местонахождение было неизвестно, он явно был жив. Я сам видел его. Это показалось мне возможным решением. Итак, Фудзивара. Он из всего списка больше всех подходит на роль преступника.
Догадывается ли об этом полиция? Может быть, они как раз сейчас разыскивают Фудзивару? Я почувствовал беспокойство. В правильном ли направлении я двигаюсь? Надо было сказать Танаке. А может быть, и проинформировать его о тайной встрече Икуко Инубо с Фудзиварой. Но тогда полиция стала бы подозревать Фудзивару и Икуко Инубо в тайном сговоре? А разве нет вероятности того, что эти двое вступили в сговор?
В любом случае Танаку сейчас поймать невозможно. Так что мне лучше продолжить собственные рассуждения.
Если посмотреть на эту таблицу, можно заметить несколько моментов. Появляются самые разные подозрения. Сколько сомнений, столько же и способов приблизиться к истине.
Например, эта таблица указывает на следующее. Возьмем следы пороха. Посмотрим на список людей, убитых из огнестрельного оружия, и перечислим их по порядку. Это семь человек – Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару, Эрико Курата, Кику Инубо, Кэйдзо Мория и Кадзуо Инубо. Из них выберем тех, у кого не обнаружены следы пороха. Поскольку относительно Онодэры сведений нет, ее мы пока исключим, и остаются Сатико Хисикава, Харуми Накамару и Эрико Курата.
Далее перечислим людей, у которых на одежде обнаружились следы пороха. Их также трое – Кику Инубо, Кэйдзо Мория и Кадзуо Инубо. Три на три.
Следы пороха говорят нам о том, что в Хисикаву, Накамару и Курату, у которых не было следов, стреляли издалека, а в Кику Инубо, Морию и Кадзуо Инубо стреляли с близкого расстояния. Судя по словам Танаки, в тех, кого убили с близкого расстояния, стреляли в упор, прижав дуло ружья почти к сердцу. Вытекают ли из этого какие-то выводы?
Можно отметить несколько закономерностей. Например, одна из них заключается в том, что следов пороха нет на одежде троих людей, убитых раньше остальных. Хисикава 30 марта, Накамару 31 марта и Курата 3 апреля были застрелены издалека. После них Кику Инубо 3 апреля, Мория 10-го и Кадзуо Инубо 10-го были застрелены с близкого расстояния.
Здесь есть примечательный момент. Кику и Эрико убиты в один и тот же день, 3 апреля, но Эрико умерла раньше на несколько минут, обе они убиты во время шестичасового колокола с интервалом в две минуты. То есть все погибшие до 18:00 3 апреля были застрелены издали, а убитые после этого – с близкого расстояния.
Теперь, если следовать этой классификации, можно предположить, что Кэйгёку Онодэра, по времени убийства попадающая в первую группу, неизбежно попадет и в группу тех, в кого стреляли издали. Поскольку ее тело и одежда долгое время находились под водой, неясно, были ли на них следы пороха, – но можно предположить, что не было. Если это соображение справедливо, то почему в 18:00 3 апреля образ действий преступника явно изменился? Возможно, за этим скрывается какой-то важный для следствия момент. Поможет ли он приблизиться к истине?
Но здесь я вспомнил об одном несоответствии. Ранее я упоминал, что Акира Фудзивара кажется мне определенно подозрительным. Однако Фудзивара исчез еще за день до того, как были убиты Эрико Курата и Кику Инубо.
Далее, причина, по которой я заподозрил Фудзивару, состояла исключительно в том, что этот человек, которого я считал мертвым, оказался жив, и больше ни в чем. Другими словами, предположение, что убийцей был Фудзивара, никак не поможет раскрытию загадочного способа убийства Сатико Хисикавы в запертой комнате и таких же непонятных убийств Накамару и Кураты. Убийства в закрытых комнатах остаются по-прежнему необъяснимыми.
Что ж, я подумаю об этом позже. Далее, все семеро были убиты пулями, изготовленными компанией «Браунинг» в 1930-х годах, но пули эти были разные: некоторые дум-дум, некоторые – нет. Это тоже непонятно. Здесь кроется, так сказать, вторая закономерность.
Пули дум-дум изготавливают путем модификации головки, чтобы обнажить свинцовый сердечник. А вот то, что в некоторых случаях они использовались, а в некоторых – нет, может оказаться удивительно важным. Имена жертв, убитых пулями дум-дум, – Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару и Эрико Курата. Остальные – Кику, Мория и Кадзуо Инубо по какой-то причине убиты обыкновенными пулями. Интересно, что по времени это разделение дает точно такой же результат, как и упомянутая ранее первая закономерность. Все погибшие до колокола в 18:00 3 апреля убиты пулями дум-дум, а после него – обычными пулями. Поможет ли этот факт приблизиться к истине?
Есть и другие соображения относительно пуль. Все семь погибших были убиты пулями «Браунинга» производства 1930-х годов, независимо от того, были это пули дум-дум или нет. Здесь нет исключений. В этой серии убийств использовались только такие антикварные пули. На этот момент тоже стоит обратить внимание.
И это, пожалуй, все закономерности и особенности, которые можно отметить по части пуль. Танака не раскрыл мнение полиции о том, были ли все пули выпущены из одного и того же ружья. В момент, когда мы разговаривали об этом, полиция еще не провела экспертизу, но, может быть, сейчас она пришла к какому-то выводу.
Следующее, на что необходимо обратить внимание после пуль – это цифра 7, которую каждый раз писали на лбу мертвеца. Если присмотреться к этому поближе, то можно отметить ряд моментов. Во-первых, цифра 7 была на лбу у всех жертв. Никаких исключений. До сих пор нет ни одного трупа без этой надписи.
Однако, похоже, и тут прослеживается какая-то закономерность: цифру 7 преступник обычно пишет после того, как выкрадет и подбросит труп. Например, когда Сатико Хисикава была найдена застреленной в закрытой комнате, на ее лбу не было цифры 7. Цифра появилась, когда ее голову бросили в реку. То же самое относится и к Харуми Накамару и Эрико Курате. Это касается и Кику Инубо. Более того, в случае с Кику Инубо окно было открыто, застрелили ее с близкого расстояния, поэтому у преступника должно было быть достаточно времени, чтобы сразу же написать цифру на ее лбу. Но по какой-то причине он оставил тело в покое и убежал, а затем приложил массу усилий, чтобы выкрасть труп, написать на нем цифру и снова подбросить.
Но может быть, это неправильный подход. Возможно, лучше думать об этом вот каким образом. У тех, на чьей одежде оказались следы пороха, то есть у застреленных с близкого расстояния, цифра была написана на лбу уже в момент первого обнаружения.
Да, наверное, это правильный подход. Стреляя, преступник находился очень близко к жертве, поэтому мог сделать надпись на трупе. Таким образом, в момент обнаружения на лбу уже была цифра. Однако, если преступник находился на расстоянии, он, надо понимать, не мог ничего написать, иначе как выкрав тело, например из крематория. Таким образом, получается, что Кику Инубо – единственное исключение. Только у нее, несмотря на то что преступник был рядом, в момент обнаружения на лбу не было цифры.
Теперь, если это верно, нам следует тщательно подумать, почему это так. По какой причине Кику Инубо стала исключением? Возможно, это еще один важный ключ к раскрытию истины.
У меня уже заболела голова. Митараи советовал в случае необходимости вспоминать, как действовал он. Но он-то меньше всех подходил на роль учителя. Я прожил с ним в одной квартире целых десять лет, и за все это время он ни разу не удосужился объяснить мне в деталях ход своих рассуждений. У него все решает интуиция, и, столкнувшись с загадкой, он молниеносно находит ответ. Сколько бы я ни просил объяснений, он их никогда не давал. Подражать в этом ему невозможно.
Эх, подумал я, снова подступает ощущение, что я нахожусь в тупике. Я пристально смотрю на таблицу, думаю с такой концентрацией, что начинает болеть голова, и иногда мне кажется, что я нащупал правильный путь. У меня возникает чувство, будто я только что нашел красивую закономерность, но всего через десять минут оно сменяется ощущением, что все это пустое. Действительно, мне удавалось подметить какую-то новую закономерность, но она оказывалась совершенно бесполезной для выяснения истины или понимания того, кто же преступник. Я чувствую себя совершенно измотанным.
Например, как я часто говорил, я считаю злодеем Акиру Фудзивару. Однако изменение почерка преступника после 18:00 3-го никак не укладывается в цепь доказательств того, что он виноват. К этому моменту он уже исчез, а мои соображения никак не приближают к раскрытию тайны убийств Сатико Хисикавы, Харуми Накамару и Эрико Кураты за закрытыми дверями.
Устав от размышлений, я растянулся на татами и некоторое время лежал, уставившись в потолок. Голова болела от перенапряжения моих и так не выдающихся мыслительных способностей. У меня ничего не получалось. С тех пор как я приехал сюда, я все время думал об этом, неважно, напряженно или между прочим.
Когда я свел все события в таблицу, у меня вдруг возникли некоторые вопросы. Например, Харуми Накамару. Ее тело украли из дома полицейского, и его так и не нашли. Куда оно делось?
То же самое касается и изображений птиц. Когда я впервые услышал от Танаки о них и о цифре 7, написанной на лбу, я подумал, что это очень странно. Однако по мере того как происшествие становилось все более зловещим и появлялось все больше необъяснимых деталей, первое удивление постепенно отошло на второй план. Но ведь на самом деле и эта цифра 7, и картинки с птицами не стали менее странными.
Сам я этих изображений не видел, но, по словам Танаки, птицы нарисованы не в полете, а разгуливающими по земле со сложенными крыльями, причем нарисованы весьма неумело.
Неумело был сделан и плот, на котором пустили по реке голову Сатико Хисикавы, он был сколочен грубо и выглядел так, будто его смастерил человек весьма неуклюжий. Он толком не сумел ни забить гвозди, многие из которых остались торчать, ни выбрать правильный способ скрепить ветки.
Листы газетной бумаги с нарисованными на них птицами фигурировали в деле по крайней мере дважды. Оба раза в них заворачивали части трупов, первый раз – трупа Кэйгёку Онодэры, второй раз – гениталии Мории засунули в карман Кику Инубо.
Меня это наводило на мысль о какой-то секте или сатанинском ритуале. Иначе в этом деле вообще невозможно увидеть логику. Вокруг «Рюгатэя» все время происходят подобные кусочкам пазла события, между которыми не видно никакой логической связи.
Дело не только в газете с изображениями птиц. К фактам того же порядка относится и то, что зубы Онодэры были выкрашены фломастером в черный цвет и что голову Сатико Хисикавы пустили на плоту по реке, и что тело ее подбросили в курятник, и что у него были вырезаны груди и гениталии, и что у Мории были отрезаны гениталии, и что рядом с трупом Эрико Кураты совершенно неожиданно положили сборники гимнов и стихов Хакусю. Можно ли нащупать какой-то общий смысл во всей этой бессвязности?
А то, что глаза и уши Сатико Хисикавы засунули в карман повешенного трупа Ятодзи Томэганэ? Может ли быть какое-то рациональное объяснение этому нелепому дьявольскому поступку?
Непоследовательность прослеживается и в связи с теми самыми изображениями птиц. В газету с этими рисунками каждый раз заворачивали отрезанные части тел. Однако по какой-то причине их нет на газете, в которую завернули голову Сатико Хисикавы. Изображения птиц были необходимы, когда заворачивали части тела Кэйгёку Онодэры и Кэйдзо Мории, но не понадобились, чтобы завернуть голову Сатико Хисикавы. По крайней мере, выглядит это так; но почему? Я этого не знал и даже не догадывался. Для того чтобы завернуть части тела Онодэры и гениталии Мории, требовалась газета с изображениями птиц, а для головы Сатико Хисикавы – нет. В чем причина?
У меня разболелась голова, и я решил пойти погулять. Я взял с собой только таблицу, прошел по коридору, надел гэта и вялым шагом направился к главным воротам. Осторожно ступая по гравию, медленно спустился по склону. Вскоре показался берег реки Асикавы, и я сделал два-три глубоких вдоха у кромки воды. Медленно прогуливаясь вдоль реки, я заметил, что все деревья сакуры вдоль дороги были покрыты бледно-розовыми почками.
Я пошел к каменной площадке, служившей крестьянкам прачечной, и сел на удобный камень. Точно так же я сидел здесь, когда заметил плот с головой Сатико Хисикавы. Тогда напротив меня на камне сидела Сатоми. Интересно, как у нее дела? Ее отца все-таки убили, и сейчас она наверняка должна быть в шоке. Может быть, она сейчас в школе?
Солнце светило мягко, дул теплый ветерок. Сидя под весенним солнцем и слушая шум воды, я больше не чувствовал головной боли. Я по-настоящему расслабился.
Я вынул из кармана сложенную таблицу, развернул, посмотрел на нее и стал думать. Размышлял над тем, почему не на всех газетах, в которые заворачивали части трупов, были изображения птиц. Но подобные несоответствия обнаруживались и в других случаях. Например, зубы. У обнаруженного первым 7 марта трупе Кэйгёку Онодэры зубы были выкрашены фломастером в черный цвет. Не знаю почему, но они точно были выкрашены. Судя по размеру окрашенной площади, не похоже, что краска попала туда случайно.
Если это так, то почему не стали красить зубы Сатико Хисикавы? Тело Сатико Хисикавы было изувечено больше, чем Кэйгёку Онодэры. Почему преступник покрасил в черный цвет только зубы Кэйгёку, а зубы Сатико оставил в покое? Этого я тоже не мог понять. Есть ли этому какое-либо логическое объяснение? Цифра 7 и после этого продолжала появляться на лбу жертв, но зубы в черный цвет покрасили только первой жертве, а потом это не повторялось.
Сколько я ни думал об этом, ничего не приходило в голову, поэтому я сдался и вернулся к мыслям о трупах отца Сатоми и Эрико Кураты. Я подумал о том, что ноги Эрико Кураты были связаны шнурком от кимоно, а рядом лежали сборники стихов и гимнов. Дело в том, что у меня появилась одна идея.
Я никогда раньше об этом не думал, но лежащие рядом тела Эрико Кураты и Кадзуо Инубо напомнили о парных самоубийствах мужчин и женщин, которые в прошлом были обычным делом в Японии. Сейчас такое не практикуется. Это относится не только к самому акту самоубийства, но и к связыванию ног. Я слышал, что в прошлом, когда женщины обычно носили кимоно, они перед самоубийством часто заранее связывали ноги веревками, чтобы подол их одежды не задрался из-за конвульсий при смерти от отравления. Если подумать, то и в этом случае применимо такое объяснение. А раз так, вполне естественно положить рядом любимый сборник стихов, чтобы подчеркнуть чистоту смерти, или взять с собой Библию или сборник гимнов, чтобы молиться о Божьей защите. Это вполне в духе старинного парного самоубийства из-за несчастной любви.
В случае с Кадзуо Инубо и Эрико Куратой, как ни посмотри, самоубийство из-за несчастной любви представить невозможно, поэтому никому это не могло прийти в голову. Не поэтому ли никто не смог объяснить, почему они лежали в таком виде. Но если посмотреть на это как на попытку представить их в виде покончивших самоубийством влюбленных, то все становится ясно. И я вдруг это четко понял.
Однако я понятия не имел, почему преступник сделал это. Невозможно было вообразить себе, кто и по какой причине мог на такое пойти. От напряженных размышлений об этой неразрешимой загадке головная боль снова вернулась. Поэтому я решил перейти к другой теме.
Какова была причина непристойного увечья, нанесенного трупу Мории? Размышляя об этом, я вспомнил легенду о человеке-демоне Муцуо Тои, о котором Сатоми рассказывала мне в этом самом месте. Тои – сын богатея, жил со своей бабушкой. Всякий раз, когда в деревне появлялась красивая девушка, он начинал к ней приставать, а если она не сдавалась, заходил к ней домой и забирал в свою усадьбу, и даже запирал в специально построенную тюрьму.
Налицо достигшая предела похоть. Если бы у преступника была идея отрезать мужские половые органы жертвам-мужчинам, чтобы, уподобив их Муцуо Тои, совершить над ними небесную кару, то увечья, нанесенные телу Мории, можно было бы объяснить. Но здесь, опять же, не было последовательности. Если мои рассуждения справедливы, то вполне естественно, чтобы одинаковые увечья наносились бы всем жертвам-мужчинам. Однако на самом деле это не так. Мория был единственным, кому отрезали гениталии. Но он не единственный пострадавший в этом деле мужчина. Кроме него в нем фигурируют Ятодзи Томэганэ и Кадзуо Инубо, хотя и не известно наверняка, убил ли их один и тот же преступник. Но, так или иначе, с их трупами не произошло того, что с трупом Мории. Почему?
– Господин Исиока! – внезапно услышал я свое имя.
Я обернулся на голос и увидел Сатоми, стоящую с сумкой в правой руке.
– А, Сатоми, – сказал я, и она нетвердыми шагами подошла ко мне и села рядом.
Она была невесела, но не настолько, как я ожидал. На ее лице играла слабая улыбка, и не было похоже, чтобы она плакала. Я почувствовал полное облегчение.
– Как Хэйта? В порядке? – спросил я.
– Да, все в порядке, – ответила она. – Он еще жив. Говорили, что проживет два-три года, но папа умер раньше его.
Она первой подняла эту тему. Так что я смог спросить то, что хотел.
– Говорят, он был убит на территории храма Хосэндзи или в той хижине за «Рюдзуканом». Почему он пошел туда?
– Я не знаю.
Вряд ли Сатоми долго думала над ответом.
– У тебя с ним общая спальня?
– Конечно нет, – со смехом сказала Сатоми.
– Тогда ты не могла знать, что твой отец ушел из «Рюбикана» один.
– Я об этом вообще ничего не знаю.
– Интересно, знает ли твоя мать, что кто-то его выманил.
– В последнее время они, кажется, стали спать в разных спальнях, но точно я не знаю.
– А когда ты видела отца вечером в последний раз?
– Я? Это было перед тем, как после еды я пошла в свою комнату, так что я думаю, это было около девяти часов. Папа всегда любил оставаться на первом этаже до поздней ночи…
– Папа всегда поздно ложился спать?
– Ну, иногда и рано.
– То есть ничего определенного сказать не можешь?
– Да.
Затем наступила тишина.
– Сатоми, я должен был раньше это сказать, но у меня нет слов. Мне очень, очень жаль. Я просил тебя немного подождать, но не смог его спасти.
– Нет, это не ваша вина, – сказала Сатоми.
На ее лице появилась даже легкая улыбка:
– Никто не сможет спасти наш дом. Это проклятие.
– Проклятие… но это так глупо.
Я засмеялся. Сатоми тоже засмеялась.
– О чем вы только что думали?
– Конечно об этих преступлениях. Я думал о Мории. Ты знаешь, что сделали с трупом Мории?
– Да, – кивнула Сатоми.
Между делом Мории и делом Сады Абэ прослеживались совпадения, которые нельзя было игнорировать. На это следовало бы посмотреть внимательнее. Но о деле Абэ я мало что знал. Не разобравшись в нем подробнее, нельзя было сказать, есть ли тут нечто общее.
Вдруг я заметил, что Сатоми внимательно смотрит на меня. Ее удивило мое внезапное молчание.
– Что случилось?
– Нет, ничего. Кстати, Сатоми, пустят ли меня в твою школьную библиотеку?
– Зачем вам в библиотеку?
– Хотел бы кое-что проверить.
– Думаю, пустят. Я хорошо знаю библиотекаря.
– Можно пойти прямо сейчас?
– Сейчас?
– Да, прямо сейчас. Это срочно.
– Ну хорошо.
– Тогда пошли, – сказал я и встал.
Сатоми тоже встала.
Префектуральная средняя школа Каисигэ располагалась в живописном месте среди гор. Нам пришлось долго взбираться по грунтовой горной дороге, пробитой в горном склоне. Все учителя приезжали сюда на машинах. Сатоми рассказала, что большинство учителей ездили на микролитражках, завуч и директор на обычных седанах, а учитель рисования – на спорткаре.
Наконец появился школьный двор, видимо, тоже вырубленный в горе. Когда мы вошли в ворота, школьный двор был пуст. Сатоми объяснила, что мы попали сюда во время обеда. Все ученики, сидя в классных комнатах, ели свои бэнто. Про себя Сатоми объяснила, что из-за смерти отца у нее совсем не было аппетита, и она без спроса ушла домой.
Библиотека располагалась недалеко от главного входа, и мы направились туда, достав с полки гостевые тапочки, надев их и проделав недолгий путь по холодному линолеуму. Меня это вполне устроило.
Войдя в комнату с деревянной табличкой, на которой было написано «Библиотека», я увидел мужчину лет пятидесяти в очках, который читал книгу и молча ел свой обед.
– Здравствуйте, Ибуки-сэнсэй, – сказала Сатоми.
– О, Инубо, что это ты вдруг пришла в библиотеку? – пробормотал библиотекарь.
– Это господин Исиока, писатель, приехавший из Токио.
– Приятно познакомиться, – сказал я, склонив голову.
Мужчина встал, поклонился и спросил, что мне нужно.
– Здесь случилось небольшое происшествие, и в связи с этим мне нужно разобраться в некоторых довоенных событиях, поэтому я решил зайти сюда узнать, не сохранились ли какие-нибудь материалы…
Библиотекарь закивал:
– Надо посмотреть. Что вы ищете? – Старясь не задерживаться с ответом, Ибуки изо всех сил пытался побыстрее проглотить еду, бывшую у него во рту.
– Может быть, это несколько неожиданно, но меня интересует дело Сады Абэ.
– Дело Сады Абэ? Вы хотите расследовать это дело? Но почему…
– Полиция просила меня пока не распространяться о деталях. Это запрос из префектуры.
Мне ничего не оставалось, как слегка блефовать. Поскольку дело, о котором я упомянул, был специфического свойства, меня беспокоило, что меня могут принять за писателя эротических романов. Лично я не видел в этом ничего страшного, но Сатоми это могло прийтись не по вкусу.
– Дело Сады Абэ, дело Сады Абэ…
Он на мгновение задумался, стоя неподвижно и опустив голову.
– У вас есть какие-нибудь материалы? – спросил я.
– В конце концов, это все-таки школьная библиотека, не знаю, не знаю… Ладно, пройдите, пожалуйста, сюда, – сказал он и направился вглубь помещения.
Но пошел он не к книжным полкам, а направился через проход между ними. В конце комнаты он быстро присел и открыл раздвижную дверцу шкафа прямо у пола. Внутри было полно старых книг, сложенных друг на друга. Ибуки вытащил одну из них.
– Ага, нашел! «Дело Сады Абэ».
– Вот спасибо! Можно взглянуть?
– Да, пожалуйста, садитесь за тот стол, – сказал Ибуки.
В том месте, на которое он указал, школьников не было. Наверное, еще не кончился обеденный перерыв.
Книжка была тонкая, и ее чтение не должно было занять много времени. В кармане у меня лежала вырванная из тетради страница, на которой я нарисовал свою таблицу, и я решил, что при необходимости смогу делать пометки на ее обратной стороне. Поблагодарив Ибуки, я отпустил Сатоми домой, сел за стол и начал внимательно читать.
«Дело Сады Абэ» было впервые опубликовано в 1956 году, поэтому текст и шрифт выглядели немного старомодными, что затрудняло чтение. Однако благодаря этой книге я более или менее понял, в чем суть. В начале книги дословно цитировалась газетная статья 1936 года. Ниже я постараюсь рассказать об этом деле, опираясь на текст.
Итак, события, известные публике как «Дело Сады Абэ», начались следующим образом.
18 мая 1936 года в одном из номеров для приезжих «Масаки» в промзоне Огу по адресу Токио, Аракава-ку, Огу-тё 1881, было обнаружено тело мужчины примерно пятидесяти лет, по виду плейбоя, с обритой головой. Этот мужчина около недели жил там с красивой женщиной 31–32 лет, судя по всему, представительницей известной профессии, а утром 18-го числа женщина ушла и не вернулась. Мужчина долго не выходил, поэтому горничная пошла проверить его и нашла тело.
Мужчина лежал на спине на постели головой к западному окну. Он был задушен тонкой веревкой.
Его гениталии были отрезаны, но в комнате их не обнаружили. На простыне нашли написанные кровью слова «вдвоем с Садакити». На левом бедре мужчины те же слова были вырезаны острием ножа. Служащие номеров для приезжих были в ужасе.
Полицейские примчались на вызов и в итоге расследования установили, что жертва – Китидзо Исида, 41 год, владелец закусочной «Ёсидая», находящейся по адресу Накано-ку, Араи, 538, а преступница – бывшая официантка той же закусочной, Сада Абэ, 31 год, из уезда Ирума, префектура Сайтама. Ее объявили в розыск.
Через три дня Абэ задержали в гостинице напротив станции Синагава. Тогдашние газеты в деталях описывали, как это произошло.
20 мая в половине шестого вечера Андо, следователь отдела полиции Таканава, установил, что Абэ проживает напротив станции Синагава в гостинице «Синагава кан» по адресу Сиба-ку, Таканава Минами-тё, 65, под вымышленным именем безработной Нао Ота (37 лет) из Осаки, с адресом Минами-ку, Минамидзоно-тё, 209. В двух бывших при ней матерчатых свертках были обнаружены нож для мяса, принадлежавшие убитому Исиде трикотажная рубашка, трикотажные трусы и сверток из бумаги хаторон[429], в котором находились гениталии Исиды. На этом основании Абэ была доставлена в отделение полиции Таканава, где в ходе допроса призналась в совершенном преступлении, после чего ее переправили в полицейский участок на Огу-тё, в котором действовал штаб, занимавшийся этим делом.
Относительно убийства Исиды в комнатах для приезжих «Масаки» Абэ сообщила, что во время эротических игр она затянула веревку на его шее, но не рассчитала силу и задушила его по неосторожности. Не желая, чтобы гениталии любовника трогала прислуга, отрезала их, взяла с собой и скрылась. А его трикотажную рубашку и трусы надела на себя, чтобы чувствовать его прикосновения.
По мере того как я читал, дрожь все больше охватывала мое тело. Я понимал, что часть тайны наконец раскрыта. Из нынешней серии преступлений теперь можно было объяснить, по крайней мере, убийство Кэйдзо Мории и повторное обнаружение тела Кику Инубо. Ведь на Кику Инубо было надето нижнее белье Мории. Это прямая имитация действий Сады Абэ, когда она бежала из «Масаки» после убийства Исиды. Сада Абэ тоже скрылась в нижнем белье Исиды. И она унесла с собой отрезанную часть тела Исиды. Правда, завернута она была в бумагу хаторон, а не в газету. Но даже я не знал, что это за бумага хаторон такая. Это название сейчас совершенно исчезло из обихода. Что это за бумага? Может быть, непромокаемая?
Вдруг меня осенило. Возможно, загадка раскрыта. Не в этом ли причина появления изображений птиц?
Вот что я сообразил. Преступник попытался представить все так, чтобы дело хотя бы внешне походило на дело Сады Абэ. Однако, прочитав описание этого дела, он не сумел понять, что такое «бумага хаторон». Тут он решил, что эта бумага имеет какое-то отношение к голубям[430], поэтому и нарисовал голубей на газетном листе.
Но это смешно. Просто какой-то воспитанник детского сада. Или, возможно, ребенок с некоторой задержкой развития интеллекта? Но может ли такое быть? Я скрестил руки в раздумьях. Хотя, если подумать, нельзя сказать, что это абсолютно исключено. Пусть и с совершенно неожиданной стороны, но все же появилось какое-то объяснение загадочных событий.
Я был ошеломлен. Бумага хаторон? Преступник, не в силах понять значения этих слов, вообразил, что это лист бумаги с изображением голубей. Эта бумага хаторон появлялась еще в одном случае. В нее были завернуты части тела Кэйгёку Онодэры. Это означает, что ее труп почему-то необходимо было завернуть в бумагу хаторон. Значит ли это, что в ее деле также есть параллель с неким старым делом, как в случаях с трупами Инубо и Мории с делом Сады Абэ? Было ли что-то похожее где-то в прошлом Японии? Возможно ли такое вообще?
В деле Сады Абэ не фигурирует никакого оружия. Там имело место удушение. Более того, труп там оставили в комнатах для приезжих, которые мы сейчас называем домами свиданий. Так вот откуда взялась автобусная остановка! Этот преступник не понял, что называли тогда комнатами для приезжих. Поэтому он ошибочно решил, что это название имеет отношение к какому-то помещению, где ожидают приезжие. Не поэтому ли он подбросил Морию, которого уподобил Исиде, жертве инцидента Сады Абэ, на автобусную остановку, в павильон ожидания?
Некоторое время в голове моей была абсолютная пустота. Потом я пришел в себя и понял, что это, наверное, правда. Такая интерпретация слов «комнаты для приезжих» – решающий фактор, и постепенно я убедился, что моя догадка верна.
Однако я продолжил размышлять. Он не понял довоенного выражения «комнаты для приезжих» и подумал, что оно относится к автобусной остановке, не понял он и названия «бумага хаторон», – я тоже его не знал, – и нарисовал на газете голубей. Но если он принял такие решения, это говорит о нем как об умственно отсталом человеке. Конечно, если речь о взрослом; если же преступник – ребенок, то это совсем другая история. Но это вряд ли мог быть ребенок. Кто из людей, причастных к этому инциденту, обладает таким неразвитым интеллектом? Фудзивара не особо отстает в плане умственных способностей.
Тогда на ум приходит Юкихидэ. Он-то как раз производил такое впечатление. Интересно, где он сейчас? Предположительно, он живет в «Рюгатэе», но там его почти невозможно увидеть.
И еще один похожий момент. Если гипотеза, к которой я только что пришел, верна, то прототипом убийств Кэйдзо Мория и Кику Инубо и подбрасывания их тел послужили реальные событиях, произошедшие в Токио в мае 1936 года. Если это так, то убийца наверняка где-то читал материалы по этому делу. А где могут храниться такие материалы? Кроме того, нет ли в этом предположении фундаментального противоречия? Может ли быть такое, чтобы человек, не понимающий значения слов «комнаты для приезжих» или «бумага хаторон», стал читать старые материалы о реальном инциденте 1936 года? Человек, который читает подобные вещи, вероятно, должен знать, что такое «комнаты для приезжих». Определенный уровень образования, – не говорю, что особо высокий, – у него должен быть.
Голова снова начала болеть. Я вдруг почувствовал, что очень голоден. Однако голод и аппетит – совершенно разные вещи. Почему-то мне вовсе не хотелось поесть. Теперь, когда я знал, что не могу надеяться на сотрудничество Митараи, я хотел бы попытаться раскрыть дело «Рюгатэя» самостоятельно, или если не раскрыть до конца, то хотя бы догадаться в общих чертах. Это стало для меня, человека с сильным комплексом неполноценности, чем-то вроде обета.
В своем письме Митараи написал: «Ясно, что целью является какой-то конкретный человек». Я не очень его понял, но в любом случае, после того как я отправил письмо Митараи, были убиты еще три человека: Кику Инубо, Кэйдзо Мория и Кадзуо Инубо. Подпадает ли кто-либо из них под понятие «конкретный человек», о котором он писал? Поскольку преступник теперь достиг своей цели, можно надеяться, что на этом дело закончится, но раз мы не знаем, кто преступник, как он совершал преступления, и, самое важное, мы не знаем его мотивов, – неясно, действительно ли это конец или все еще продолжится. А если продолжится, люди опять будут погибать.
«Миссия, которой ты облечен, – спасти этого человека», поэтому, даже если я чувствую, что не смогу ее выполнить, мне придется как следует постараться. Времени совсем не осталось. Прямо сейчас в «Рюгатэе» могут кого-то убить. Смысл моего недавнего открытия состоит в следующем. Если существует текст, на основе которого совершена эта серия преступлений, это означает, что есть возможность предвидеть следующее убийство. «Я верю, что ты добьешься успеха», – слова Митараи. Поэтому я должен сделать все возможное. Я не могу просто расслабиться и беспечно пойти обедать. У меня заурядные способности. Поэтому работать надо во много раз больше, чем другим. На то, что Митараи может сделать за один день, мне нужно потратить около недели.
Больше всего мне не хотелось видеть грустное лицо Сатоми. И грустное лицо Митико тоже. Я не хочу увидеть плачущее лицо того четырехлетнего ребенка, который попросил дядю Исиоку спасти маму. Теперь я начинаю думать, что ради этого готов рискнуть своей жизнью. Я хочу спасти их всех. Если все зависит от моих усилий, как бы это ни было трудно и больно, я хочу как-то этого добиться. Я хочу сделать все возможное, чтобы раскрыть дело и помочь «Рюгатэю» оставаться таким, как прежде, и готов приложить для этого все свои скромные силы. Было бы здорово, если бы я мог осуществить эту мечту. У меня нет больших надежд, но я готов умереть в тот момент, когда добьюсь этого.
Я скрестил руки и стал думать, что делать дальше. Яркое полуденное солнце падало на открытые передо мной белые страницы «Дела Сады Абэ».
Я пытался вспомнить, как поступал мой друг. Что бы в таком случае сделал Митараи? Мне показалось, что в прошлом была подобная ситуация. Да, это было, когда он расследовал дело «Токийской головоломки»[431]. В это время мы точно так же сидели в библиотеке. И он…
Точно, хронология. Он искал конкретные даты и открывал факты, о которых мы никогда раньше не задумывались. Надо просто использовать этот способ. Я встал и внимательно осмотрел книжную полку, на которой стояла книга про Сады Абэ. Здесь наверняка есть нужная книга большого формата. Хроника. Конечно, она не обязательно должна быть в точности такой же, как та, что стоит на книжной полке в комнате Митараи. Это неважно, главное, чтобы смысл был тот же.
Я думал, что она там есть, потому что это не книга о каких-то необыкновенных случаях, а просто хроника событий; но найти ее оказалось непросто. Я попытался найти полку, на которой могли бы стоять большие книги. И я нашел ее.
Это книга под названием «Полная хроника 20 000 дней эпохи Сёва»[432], опубликованная издательством «Коданся». Издание состоит из десяти томов, так что я рассчитывал найти там интересные подробности.
На каждый том приходится по два-три года. Я немедленно схватил два тома, один с 1935 по 1938 год, другой с 1932 по 1934 год, и вернулся на свое место. Сначала я открыл страницу за май 1936 года и просмотрел раздел, посвященный делу Сады Абэ. Хотя в нем оказалось не так много подробностей, как я ожидал, основные детали дела, о котором я только что прочитал, были хорошо изложены.
Там был приведен и приговор суда. Он был вынесен уже 21 декабря 1936 года, прокурор требовал для Сады Абэ десяти лет тюремного заключения за убийство и глумление над трупом, но ее приговорили к шести годам тюрьмы. Так что Сада отделалась легким наказанием, поскольку, по мнению суда, она не имела намерения убить Китидзо, но, наоборот, глубоко любила его, и некоторые аспекты ее жизни заслуживали сочувствия.
То, что я ожидал от тома за 1935–1938 годы, касалось не только инцидента с Абэ. Конечно, я рассчитывал проверить, правдива ли легенда о Муцуо Тои, бытующая в деревне Каисигэ. Говорили, что те события произошли в 1938 году, во время цветения сакуры. Значит, это был апрель. Я открыл апрельский блок 1938 года.
1 апреля 1938 года был обнародован «Закон о всеобщей национальной мобилизации». 7-го числа Армейское управление Имперского штаба издало приказ о начале операции в Сюйчжоу[433]. 21 апреля состоялось открытие ветки метро Умэда – Тэнодзи, 25 апреля началась выдача талонов на бензин, упомянуты и другие события, но нигде не говорилось о массовом убийстве, совершенном Муцуо Тои в деревне Каисигэ, префектура Окаяма.
Честно говоря, я был удивлен. Что это значит? Я начал подозревать, что это могла быть какая-то коллективная галлюцинация жителей деревни. Число смертей слишком велико.
Я еще раз вернулся к 1936 году. Я искал описания инцидентов, которые могли бы послужить сценариями для убийств Кэйгёку Онодэры, Сатико Хисикавы, Эрико Кураты и других. Поскольку дело Сады Абэ можно было рассматривать как модель убийства Мории, первым делом имело смысл поискать примеры других случаев, произошедших в том же году.
Начав с января 1936 года, я искал упоминания о каких-нибудь причудливых преступлениях. Такая уж это была эпоха, что бо́льшая часть новостей касалась военной тематики, и я не нашел сообщений ни о каких необычных событиях, кроме дела Абэ. 15 января состоялась Лондонская конференция по разоружению, 24 января распущена синтоистская секта Омотокё, 5 февраля учреждена Японская профессиональная федерация бейсбола, 26 февраля – путч молодых офицеров с попыткой государственного переворота, 18 мая – случай Абэ, 12 июля – казнь осужденных по делу о путче 26 февраля, 31 июля принято решение о проведении 12-й Олимпиады в Токио, 1 августа открылись 11-е Олимпийские игры в Берлине. Каждый месяц происходили важные события, но дойдя до декабря, я так и не нашел того, что искал.
Я закрыл книгу и некоторое время размышлял. Может быть, мое предположение ошибочно? Однако даже если и так, то ошибочно оно могло быть по двум разным причинам. С одной стороны, ошибочной могла быть мысль о том, что сценарием для нынешних событий в «Рюгатэе» послужил некий инцидент довоенного времени. С другой стороны, сама по себе эта идея может быть и правильной, но неверно искать ответ в 1936 году.
Поразмыслив некоторое время, я подумал, что с учетом существенных результатов, которых я добился, изучая дело Абэ, последнее более вероятно. Мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так.
Однако, если предположить, что это так, где следует искать? В этом основная проблема. Как видно из названия книги, эпоха Сёва продолжалась 20 000 дней. В какой из них случилось событие, послужившее примером? Возможно, куски сценария разбросаны в разных местах. Тома книги хранят записи обо всем, что произошло в течение 20 000 дней. Просмотреть все их по порядку, начиная с первого года эпохи Сёва, было невозможно. Нужно было как-то сузить круг поиска. Как это можно сделать?
Как расследователь, хотя и это выражение слишком самонадеянно, я совершенно ничем не выдающийся человек. Печально, но мне не повезло с божьим даром, которым обладает Митараи. Поэтому ожидать чего-либо вроде мгновенного откровения или прозрения не приходится. Теперь, когда я в одиночку столкнулся с подобным инцидентом, я начинаю понимать это все больше и больше. Такие люди, как я, просто сидят в кресле и думают об этом, ничего не понимая. А раз так, придется писать текст. Когда я двигаю правой рукой, записывая что-то на бумаге, мой мозг тоже получает стимул немного двигаться. Если же нет, то нужно хотя бы немного походить.
Поэтому я встал. Вернулся к полке, заставленной книгами издательства «Коданся» про Сёва. Всего там было 19 томов об этой эпохе, которые были выстроены вплотную друг к другу. На обороте последнего тома было начертано: «Хэйсэй»[434].
На задних сторонках обложках есть подзаголовки, такие как «4. Дорога к китайско-японской войне»[435] или «5. Новая система» и прочее. А под ними разбивка по годам: «Сёва 10–12[436] (1935–1937)», «Сёва 13–15 (1938–1940)». Я разглядывал задние сторонки, и тут мне в глаза бросилась надпись «Сёва 7–9 (1932–1934)». Мне показалось, что на цифре 7 в этой надписи светился маленький огонек. Само собой, это было вызвано ассоциацией с цифрой 7, которую всегда писали на лбу трупов.
Я вытащил этот том и попробовал наудачу открыть первую страницу хроники седьмого года Сёва. Не садясь, стал просматривать книгу по порядку начиная с 1 января. Большие события были выделены крупным шрифтом. Например, 3 января появилось сообщение: «Силы Квантунской армии заняли провинцию Цзиньчжоу». 8 января сообщалось, что «в процессию императора бросили ручную гранату». Однако о необычных происшествиях не всегда пишут крупным шрифтом. Для японцев в тот период главные события всегда были связаны с действиями военных.
Я перешел от января к февралю. 22 февраля появилась публикация о героическом подвиге троих солдат, а 1 марта – сообщение под заголовком «Провозглашение государства Маньчжоу-Го»[437]. «Название эпохи правления в нем Датун, а столицей объявлен город Чанчун»[438]. Однако я никак не мог найти того, что искал. Может быть, и тут я ошибся?
Однако мои глаза внезапно остановились, когда я прочитал страницу за понедельник, 7 марта. Мелким шрифтом там было написано:
«Расчлененное тело мужчины средних лет без конечностей было найдено в коллекторе Тэрасима-тё в префектуре Токио (инцидент с расчленением в Таманои)». Если бы я не был так внимателен, я бы пропустил это сообщение. Его совсем не было заметно рядом с набранным крупным шрифтом текстом «Основные направления решения маньчжурской проблемы».
С 1 января по 7 марта 1932 года убийство с расчленением в Таманои было первым необычным происшествием. Но то ли это преступление, которое я искал? Судить об этом на основании только этого сообщения, состоявшего из одной-единственной строчки, было невозможно.
Поэтому я решил двигаться дальше. В 11-й год эпохи Сёва (1936), в год дела Сады Абэ, состоялись Олимпийские игры в Берлине, а 7-й год Сёва (1932) был годом Олимпиады в Лос-Анджелесе. На ней, как было написано, Япония завоевала семь золотых медалей.
23 сентября было сообщено о решении импортировать нефть из Советского Союза, а 1 октября о том, что Токио с населением 5,51 миллиона человек стал вторым по величине городом в мире. Однако до конца декабря я не нашел ни одного описания необычного преступления.
Единственный такой случай – убийство в Таманои 7 марта. Так ли это на самом деле? Как мы можем судить об этом? Для проверки я решил поискать этот случай в энциклопедии.
Я посмотрел книгу на ближайшей полке и обнаружил, что в ней есть «Таманои», но «убийства в Таманои» там не было. «Таманои, – было написано в энциклопедии, – общее название северной части района Сумида, от 4-го до 6-го квартала Хигаси Мукодзима. Он расположен между каналом Аракава и рекой Сумида. После Великого землетрясения Канто он стал районом борделей и оставался таковым до принятия закона о борьбе с проституцией в 1958 году».
Не годится, подумал я. Конечно, было бы неразумно ожидать, что какое-то дело об убийстве будет включено в энциклопедию. Я попробовал другую энциклопедию, но и там было то же самое. Статья «Таманои» в нем нашлась, но дело об убийстве с расчленением не упоминалось. Я подумал, что мне следует попробовать по-другому, поэтому стал искать книгу «Сводка крупных довоенных происшествий». Однако не смог ее найти – возможно, потому, что это была всего лишь школьная библиотека.
Я решил на этом прекратить поиски и собирался вернуться на свое место, но тут заметил, что на полке стоит еще одна энциклопедия. Она случайно попалась мне на глаза. Без особой надежды я поискал в ней «Таманои» и, к большому удивлению, нашел статью под названием «Дело об убийстве с расчленением в Таманои». Я, стоя, пробежал ее глазами. Написано там было следующее: «7 марта 1932 года в Тэрасима-тё префектуры Токио, в водостоке, в обиходе, известном как канава Охагуро[439], были найдены голова, грудь и живот мужчины, завернутые в бумагу хаторон…»
Дочитав до этого места, я невольно поднял глаза к небу. Неужели нашел? Я почувствовал некоторую рассеянность, которая бывает перед глубоким волнением. Причиной тому было обиходное название места находки. Канава Охагуро?!
Я почувствовал в этом названии что-то такое, что было трудно не заметить. Разумеется. Оно сразу же напомнило мне, что зубы Онодэры были покрашены в черный цвет. Вот оно, вот оно! Возбуждение охватило все мое тело. Дальше в статье было написано:
«Столичный департамент полиции провел широкомасштабное расследование. То, что оно шло в районе публичных домов Таманои, затрудняло дело, и в какой-то момент казалось, что оно зашло в тупик, но благодаря тщательной работе полицейских участков Тэрасима и Суйдзё, семь месяцев спустя, 19 октября, были арестованы двое братьев и сестра по фамилии Хасэгава, проживавшие в Хонго. Их жертвой стал бродяга, который притворился богачом и поселился в доме Хасэгава. Когда его ложь была раскрыта, он набросился на хозяев дома и был убит братьями. Поскольку причиной преступления была бедность, братьев и сестру приговорили к тюремному заключению сроком до 12 лет».
Бумага хаторон и канава Хагуро. Все-таки был инцидент, который послужил моделью для убийства Кэйгёку Онодэры. И получилось, что цифра 7 на лбу – это, как я и предположил, обозначает 7-й год Сёва.
Однако, похоже, это максимум того, что можно найти в библиотеке средней школы деревни Каисигэ. Насколько я мог видеть, на полке больше не осталось подходящих книг. Тогда я положил хронологию Сёва обратно на полку, взял «Дело Сады Абэ» и вернул Ибуки. Он уже доел бэнто и неторопливо пил чай. Увидев меня, он предложил чаю и мне. Решив, что за чаем будет удобнее разговаривать, я согласился.
– Ну как, нашли что-нибудь? – спросил он меня, наливая чай в чашку.
Я сказал, что провел время с большой пользой, поблагодарил и вернул «Дело Сады Абэ». А потом сказал ему, что заинтересован расследованием странных преступлений, в том числе убийства с расчленением в Таманои в 1933 году. Тогда он упомянул книги с хронологией Сёва, и я ответил, что уже посмотрел эти книги. Я поинтересовался, нет ли еще подобных книг, и он ответил отрицательно. На мой вопрос, где можно их найти, Ибуки посоветовал обратиться в библиотеку в Ниими, сказав, что другого варианта нет. Сегодня уже не успеть, но почему бы не поехать завтра? Если никак иначе, то можно и съездить.
Ибуки был человеком весьма сдержанным и не задавал мне вопросов о моих собственных книгах – например, хорошо ли они продаются. Я спросил его об инциденте с Муцуо Тои в 1938 году. Выяснилось, что, по его мнению, эти события действительно имели место, но он мало что о них знает. Однако есть местный историк, который хорошо осведомлен об этом деле, и Ибуки может свести меня с ним.
– Буду признателен, – сказал я, попивая чай.
Ибуки достал из ящика стола пачку визиток, некоторое время перебирал их, а затем, достав из кармана свою визитку, написал на ее обороте имя местного историка, его адрес и номер телефона и протянул мне. Я искренне поблагодарил его, взял визитку и положил в бумажник.
Есть мне особо не хотелось, а ресторанов рядом со школой не было видно, поэтому я направился прямо к дому местного историка, о котором сказал Ибуки. Его звали Хёдзин Камияма. Ибуки объяснил, как пройти. Он сказал, что это далековато, но, наверное, за полчаса добраться можно. Я спустился с горы, где стояла школа, и снова оказался на берегу реки Асикавы. Похоже, это было недалеко от крематория, где я уже был раньше. Здесь довольно много частных домов.
Я миновал крематорий и продолжил путь вверх по течению реки. Мне это место было уже незнакомо. Затем повернул направо на перекрестке, где росло большое дерево гинкго и стояла статуя Дзидзо, и впереди показались крестьянские дома. Это был не самый короткий маршрут, зато понятный и надежный.
Ибуки сказал, что предупредит обо мне историка по телефону. Семья Камиямы на протяжении нескольких поколений занималась сельским хозяйством, но сам он раньше работал учителем истории Японии. Сейчас он доверил сельское хозяйство сыну и жене, а сам вышел на пенсию и занялся изучением археологии и современной истории, которыми увлекался. Камияма был не совсем обычным историком-краеведом и, как говорят, хорошо разбирался в истории периодов Дзёмон и Яёй[440], а также в современной истории, начиная с эпохи Мэйдзи. Конечно, это не значит, что в других эпохах он не разбирался, но эти две ему особенно нравились.
По словам Ибуки, в это время года сельскохозяйственных работ не так много, а поскольку Камияме за семьдесят и он не в лучшем состоянии здоровья, весь день сидит дома и должен быть рад посетителю, обратившемуся к нему за советом. В надежде, что все сложится именно так, я подходил по узкой грунтовой дороге к дому Камиямы. Слева и справа тянулись поля, ожидавшие начала посадки рисовой рассады. Я не знал, свободны ли сейчас крестьяне, и молился, чтобы у Камиямы нашлось для меня время.
Двор дома Камиямы, куда привела меня дорога, был размером с небольшой городской сквер. Тут и там его перерезали канавки для стока воды. Слева и справа стояли сараи, а прямо против ворот – старый японский дом с соломенной крышей. Под карнизом была припаркована белая микролитражка. Кажется, «Рюгатэй» – единственное в округе место, где нет машины. Помню, за ужином я услышал, что Кадзуо, погибший вчера вечером, из-за своей неуклюжести не смог получить водительские права, вот машину и не купили.
В доме Камиямы пахло сараем, что часто бывает в сельских жилищах. Не могу сказать, что этот запах мне неприятен. Я открыл стеклянную входную дверь и поздоровался. Тут же появился добродушный старик в очках со слегка сгорбленной спиной.
– Вы господин Хёдзин Камияма? – спросил я.
– Да, это я, – ответил он.
– Меня зовут Исиока, я пришел по рекомендации господина Ибуки из средней школы Каисигэ. Я хотел бы кое о чем вас спросить…
– Да, да, он мне сказал. Давайте пройдем туда, – сказал он, надевая гэта.
Надев их, он пропустил меня вперед и направился к флигелю в глубине двора.
Флигель выглядел относительно новым, столбы не успели потемнеть. Камияма вошел первым. У входа он обернулся и позвал меня, а сам поднялся в прихожую. Я последовал за ним. Коридор, уходящий вправо, был покрыт коврами. Меня пригласили в комнату слева. Там тоже всю комнату занимал узорчатый ковер, в центре стоял диван и два кресла вокруг журнального столика, а вдоль стен стояли книжные шкафы. Они были до потолка заполнены книгами.
– Пожалуйста, – сказал он и, сев на диван, взял стоявший на столе термос и чайник и начал заваривать чай.
Я пытался возразить и просил его не беспокоиться, но он сказал, что и сам хочет выпить чайку.
– Я ведь теперь один, – сказал он.
Может быть, он хотел сказать, что потерял жену, которая готовила ему чай?
Я поблагодарил его и выпил предложенный мне чай. Камияма тоже неторопливо отхлебывал из чашки. Волосы у него были совершенно белые, спина согнута, но на лице было мало морщин, и если бы он стоял прямо, то, вероятно, выглядел бы намного моложе. Мне сказали, что ему около семидесяти лет, но, глядя на его лицо, можно было подумать, что ему едва за пятьдесят.
– Так что же вы хотели у меня спросить? – сказал Камияма.
Возможно, из-за того, что он работал учителем, в его речи местный акцент не очень чувствовался.
Я был в некотором замешательстве. Если рассказать этому одинокому старику то, что я выяснил о произошедшем, а еще спросить его напрямую, были ли в прошлом события, послужившие для них сценарием, то слух об этом мгновенно распространится по всей деревне, и с этим ничего нельзя будет сделать. Я не знал, стоит ли мне спрашивать его о Муцуо Тои или о происшествии в целом.
– Для начала давайте поговорим об инциденте с Муцуо Тои в тридцать восьмом, – сказал я.
Мне показалось, что цвет лица старика Камиямы изменился. Но мне не оставалось ничего другого, кроме как продолжать.
– Я недавно приехал в деревню Каисигэ из Иокогамы, поэтому абсолютно ничего не знаю об этом деле. Приехав сюда, я слышал много от людей разного о Муцуо Тои. Однако я понял только то, что все это, похоже, действительно имело место. Но вы, господин Камияма, наверное, хорошо о нем знаете?
– Конечно знаю, – медленно сказал Камияма и кивнул. Возможно, у него были некоторые проблемы со слухом, поэтому, пока я говорил, он слегка хмурился.
– Я только что был в школьной библиотеке Каисигэ и попробовал найти информацию в книге «Полная хроника двадцати тысяч дней эпохи Сёва», но в блоке, посвященном апрелю тридцать восьмого, не нашел никаких упоминаний об убийстве тридцати человек в этой деревне. Было ли это на самом деле?
– Было. Это действительно произошло, – заявил Камияма.
– Однако в хронике эпохи Сёва об этом не написано.
– Это было не в апреле.
– Не в апреле?
– Это был май. Раннее утро двадцать первого мая.
– Май…
– Наверное, поэтому вы и не нашли.
– Может быть, и так… Но все говорят о цветущей сакуре…
– Это легенда. Постепенно она обрастает театральными подробностями. Такая уж это штука, народные предания. На самом деле тогда сакура уже отцвела.
– Вот как! Я этого не знал. Интересно, есть ли все же в хронике запись об инциденте с Муцуо Тои? В майском блоке тридцать восьмого года?
Камияма звонко рассмеялся. Возможно, ему показалось забавным, что я столько раз повторил одно и то же.
– Значит, вы пришли узнать о деле Тои, – сказал Камияма.
Я согласился с этим лишь наполовину.
– Верно, но были и другие события…
– Какие же?
– Я сейчас живу в гостинице «Рюгатэй» в Ниси Каисигэ, а вы, наверное, знаете, что там произошло.
– Да, до меня дошли кое-какие слухи.
– У меня есть некоторые сведения о том, что здесь происходит, в том числе сверхсекретная информация, известная только полиции. Если вы пообещаете ничего никому не раскрывать, то я мог бы раскрыть вам подробности.
– Конечно обещаю. Я не против унести это с собой в могилу. Мне, как человеку, изучающему местную историю, очень интересны события в семье Инубо, произошедшие в седьмом году Хэйсэй[441], поскольку есть связь между ними и прошлым.
– Седьмой год Хэйсэй…
Услышав слова Камиямы, я был потрясен. До сих пор мне это не приходило в голову. Может быть, цифра 7 на лбу трупов означает 7-й год Хэйсэй?
– В чем дело? – спросил Камияма.
– Нет… Я просто кое-что вспомнил… Нет, ничего страшного. Может быть, я сейчас скажу что-то странное, не укладывающееся ни в какие рамки, но в тридцать втором году, или в седьмом Сёва, когда прогремело дело Сады Абэ, не было ли другого дела, где фигурировало убийство женщины, которой отрезали груди, оба глаза, оба уха и сняли скальп? Трудно такое говорить, но этой женщине должны были вырезать гениталии, а мужчина, который все это сделал, должен был надеть скальп женщины как парик, засунуть в карманы ее груди, глаза и уши, а затем повеситься, положив себе под ноги куски ее половых органов. Был ли такой ужасный инцидент в действительности?
Когда я сказал это, у Камиямы отвисла челюсть. Думаю, он был поражен. Да и как могло быть иначе?
– В седьмом году Сёва?
– Да.
– Где-то здесь?
– Нет, не здесь, вероятно, около Токио…
– В седьмом году?
– Ну не обязательно в седьмом, но примерно в то время.
– Страшные вещи вы сказали, конечно… Ох, такое было, было!
Камияма хлопнул себя по колену.
– Было? А где?
– Кажется, в Нагое. Подождите. Я в свое время собирал сведения о необычных преступлениях, и мне попадалось что-то подобное. Помню, я все это рассортировал и сохранил. Где-то записи должны быть, пойду поищу.
– Да, прошу вас.
Камияма встал, открыл шкаф позади себя и начал искать внутри. Это заняло некоторое время, но в конце концов он вытащил бумаги, переплетенные в твердую обложку. Положил их на стол и стал неторопливо перелистывать страницы.
– А, вот оно. Сёва… действительно седьмой год.
– Седьмой? Как и убийство с расчленением в Таманои?
– Да, в феврале. Вырезка из статьи, опубликованной в журнале «Хосэки» в семьдесят шестом, и так тут написано.
– Февраль седьмого года… то есть это было до убийства с расчленением в Таманои?
– Да, вы правы. За месяц до него. Тут написано: «Шокирующий инцидент, который останется в мировой истории причудливых преступлений».
– Могу я взглянуть?
– О да, пожалуйста, – сказал он и вручил мне документы.
– Это всё статьи о странных преступлениях?
– Да, наверное. Я уже и сам о них забыл. Эта подборка сделана почти двадцать лет назад.
Я прочитал места, открытые Камиямой, пытаясь повернуть страницы так, чтобы на них падал свет из окна. В статье об инциденте было написано следующее.
Ровно за месяц до инцидента с расчленением в Таманои, утром 8 февраля в углу птичника в районе Ниси города Нагоя был обнаружен лежащий на спине обезглавленный труп молодой девушки. На ней было традиционное кимоно, но когда следователь стянул его, он был шокирован. Ее грудь и гениталии были вырезаны, голову нигде не нашли. Судя по ее вещам, это была 19-летняя Мацуэ Ёсида, вторая дочь торговца фруктами и овощами из района Хигаси.
В ходе расследования выяснилось, что Мацуэ была связана с 44-летним кондитером Куракити Масубути из района Нака, и был сделан вывод, что Куракити и является виновником преступления, но его местонахождение установить не удалось.
На четвертый день после того, как был обнаружен обезглавленный труп Мацуэ, человек, плывший на плоту по реке Кисо, обнаружил человеческую голову, плавающую на поверхности воды, и это было ужасное зрелище. С головы были сорваны волосы, отсутствовали уши и верхняя губа, а оба глаза были выколоты. Это была голова Мацуэ.
Еще месяц спустя перед началом сезона прогулок по реке Кисо лодочники прибыли для уборки чайного домика у горы Инуяма и обнаружили странного вида мужчину, свисающего с потолка чайной. Это был Куракити, на котором был надет скальп Мацуэ на манер парика и женское нижнее белье. В карманах одежды обнаружили два глазных яблока и уши, а в пустом холодильнике чайной – две гниющие груди. Труп Куракити провисел уже месяц и гнил.
– Может ли мужчина до такой степени желать женщину, в которую влюбился? Возможно, она казалась ему чрезвычайно красивой, но я никогда не видел ничего настолько уродливого. Я после этого не мог есть, – сказал один из следователей.
Жена Куракити Цуя, 44 года, зарабатывала шитьем кимоно. Мацуэ, дочь торговца фруктами и овощами, работала у нее швеей. Когда Цуя, у которой было слабое здоровье, заболела и легла в больницу, Мацуэ помогала по дому, а также занималась личными делами Куракити.
40-летний Куракити стал домогаться Мацуэ. Куракити не мог забыть упругое тело девушки-подростка, поэтому он забросил работу кондитера и не мог прожить и дня без нее. Цуя знала об этих отношениях, но она умерла от болезни, так и не встав с постели.
При этом Куракити собирался взять Мацуэ в жены, но она стала его избегать. Она корила себя за то, что его жена, должно быть, умерла, проклиная ее. К тому же она была еще молода и не хотела становиться женой человека, годящегося ей в отцы.
Тогда Куракити еще сильнее захотел, чтобы Мацуэ осталась с ним. Его злило, что она не приходила, когда он ее звал. Его сводил с ума запах ее нижнего белья. Наконец Куракити задумался, что бы ему сделать, чтобы Мацуэ осталась с ним на всю жизнь.
Куракити сумел заманить Мацуэ в парк Накабаяси. Он хотел провести с ней время в парке, но в начале февраля было очень холодно. Поэтому он завел ее в птичник недалеко от парка, и хотя она умоляла его прекратить и не заставлять ее страдать, повалил ее на спину, раскрыл подол кимоно и пообещал больше к ней не приближаться. В момент близости он ее задушил.
Как бы ни была дорога ему эта женщина, он не мог носить с собой ее труп целиком, поэтому сначала отрезал ей голову, а затем грудь и интимные части тела.
Уйдя в горы, Куракити целовал голову Мацуэ, ласкал ее грудь и интимные места. Но носить голову стало утомительно, поэтому он отрезал уши и губы, выколол глазные яблоки и положил их в карман, а также содрал волосы, которые все еще пахли Мацуэ.
То, что осталось от головы, он бросил в реку Кисо и отправился в чайную в Инуяме.
В несезон там никого не было. Он пробормотал: «Мацуэ теперь моя, мы с Мацуэ будем одним целым», и, поиграв ее ушами, губами, грудью и интимными местами, он уложил ее волосы себе на голову как парик. И, чувствуя себя самой Мацуэ, повесился.
Как сказал следователь: «Беспредельная любовь – беспредельное уродство».
Прочитав это, я был так удивлен, что потерял дар речи. Я никогда бы не подумал, что кто-то действительно может совершить такое, но это произошло на самом деле в Японии в 1932 году.
Однако, судя по данному тексту, были и различия. Человек по имени Куракити Масубути, фигурирующий в данном деле, отрубил Мацуэ Ёсиде голову, но не положил ее на плот и не спустил по реке. Похоже, он просто выбросил ее в Кисо. Однако в нынешнем инциденте в «Рюгатэе» преступник сделал нечто более сложное: положил голову на плот, закрепил, чтобы она не упала, а затем уже спустил в реку. Почему?
Может быть, преступник хотел обратить внимание следственной группы на то, что дело с трупом Сатико Хисикавы было скопировано с реального инцидента, в котором фигурировал плот на реке Кисо? Другими словами, он сделал откровенный намек.
Но какой в этом смысл? Чего добивается преступник, изо всех сил стараясь указать нам на то, что моделью проделанного с телом Сатико Хисикавы послужило убийство Мацуэ Ёсиды, совершенное Куракити Масубути в Нагое в 1932 году? Означает ли это, что преступник рассчитывает на получение какой-то выгоды? Может быть, он считает, что сможет таким образом скрыть факт своей причастности к преступлению? Моя голова была в смятении. Я не понимал мотивов поведения убийцы.
Если думать в этом направлении, получается нечто еще более странное. В случае с Ятодзи Томэганэ и Сатико Хисикавой никак не может быть, чтобы Томэганэ убил Сатико. Судя по всему, Томэганэ погиб раньше Сатико Хисикавы. Это очевидно для всех. Таким образом, попытка представить Томэганэ в роли Масубути, а Сатико Хисикаву в роли Мацуэ Ёсиды никого не заставит считать, что Томэганэ убил Сатико.
Так или иначе, я решил, что подумаю об этой проблеме позже, когда останусь один. Во всяком случае, теперь я понимал причину этого безумного поступка. Можно сказать, урожай собран отличный. Теперь можно сказать, что значительно возросла вероятность того, что убийство Кэйгёку Онодэры было скопировано с инцидента с расчленением в Таманои.
– Есть ли у вас какие-либо документы, касающиеся инцидента в Таманои? – спросил я.
– Есть. Посмотрите предыдущую страницу, перед той, что касается дела Масубути в Нагое. Там должно быть все про дело в Таманои, – сказал Камияма, касаясь документов в моих руках.
Когда я открыл ее, там оказалось именно то, что я и ожидал: вырезки из журналов «Кайдзо» 1932 года, «Бунсюн риндзи дзокан» 1955 года и «Хосэки» 1976 года. Там было даже рассуждение о детективах Эдогавы Рампо. Однако читателю вряд ли нужны длинные цитаты, поэтому ниже я приведу самую короткую и существенную цитату из «Хосэки»:
«Расчлененный труп мужчины плавал в водостоке недалеко от квартала проституции Таманои в Мукодзиме, Токио. Поскольку это было беспрецедентно жестокое убийство, все газеты наперебой бросились о нем писать, и первый репортаж был озаглавлен газетой “Асахи Симбун” как “Инцидент с расчленением”. Другие газеты называли это “инцидентом с разрезанным телом” или “инцидентом с фрагментами тела”, но выражение “Асахи” оказалось самым ярким, и подобные преступления с тех пор стали называть “убийствами с расчленением”.
Первый из таких случаев, убийство в Таманои, произошел 7 марта 1932 года. Голову, руки, ноги, верхнюю и нижнюю части туловища распилили на части, каждый кусок завернули в бумагу хаторон, обмотали тканью и перевязали тонкой веревкой, а потом бросили в канаву Охагуро возле района борделей. В полицейском участке Тэрасимы был создан специальный следственный штаб, который начал предварительное расследование, однако не было обнаружено никаких свидетельств, позволяющих опознать жертву. Из-за местоположения решили, что в преступлении была замешана проститутка.
Обнаружили шесть женских волос и немного кошачьей шерсти, прилипшей к ткани, обертывающей туловище. Однако это не дало никаких зацепок, и расследование шло трудно. Появлялись даже писатели-детективы, которые пытались помочь разгадать тайну, но сделать этого так и не удалось, так что в итоге газеты написали, что дело зашло в тупик.
Однако 19 октября 1932 года после восьми месяцев расследования виновников удалось легко арестовать. Ими оказались два брата и сестра. Безработный Ититаро Хасэгава, 31 год, его младший брат Тётаро, 23 года, работник фотостудии, и их сестра Томико, 30 лет, официантка в кафе “Гинрин” в одном из закоулков Гиндзы. Расчлененным оказался 30-летний Рютаро Тиба из префектуры Акита. Женские волосы, прилипшие к ткани, обернутой вокруг туловища, конечно же, принадлежали Томико.
За год до того, в апреле 1935 года, Ититаро, торговавший порнографическими картинками, познакомился с Рютаро. Он пошел развлечься в одно из заведений в Асакусе и по дороге увидел мужчину, который баюкал свою голодную плачущую дочь. Ититаро расспросил его, и выяснилось, что дом родителей мужчины в Аките пришел в упадок, его жена умерла от болезни, а он переехал в Токио с маленькой дочерью, но потерял работу из-за кризиса. Этим человеком был Рютаро. Ититаро пожалел его, дал ему пятьдесят сэнов[442] и сигарету, а также купил банан для его маленькой дочери Кику, которой было десять лет.
С тех пор семья Ититаро помогали Рютаро и его дочери. В доме Ититаро кроме него жили брат Тётаро и сестра Томико. Томико была беременна. Она забеременела от одного из посетителей “Гинрин”, но тот ее бросил.
Рютаро пожалел Томико и сказал, что готов стать отцом ее ребенка.
Вскоре Рютаро начал работать разнорабочим на станции Сиодомэ. Томико родила мальчика. Сначала Ититаро был просто счастлив и говорил, что нужно благодарить того человека, потому что он принес радость в дом.
Однако постепенно раскрылась истинная суть Рютаро. К младенцу он относился как к помехе и издевался над ним, да так, что это привело к смерти. И угрожал Ититаро, что заявит на него в полицию из-за торговли порнографическими картинками. Теплые чувства братьев и сестры переросли в ненависть.
Днем 13 февраля 1932 года, когда они решили убить Рютаро, Томико взяла дочь Рютаро Кику погулять. Рютаро грелся у печки, когда Ититаро воспользовался этой возможностью, чтобы ударить его гаечным ключом, а Тётаро ударил его приготовленной заранее бейсбольной битой.
Труп прятали в шкафу около недели, а утром 21-го числа Томико снова вывела Кику погулять, и Ититаро разрезал его на куски пилой.
Распиливая его кости, он приговаривал: “Ты нас обманул, так получай! Этой рукой ты меня бил! Этими ногами ты забил до смерти ребенка моей сестры!”
Он выглядел как демон. Оказалось, что, хотя он был сострадательным человеком и сильно любил своих брата и сестру, в нем таилась и незаурядная жестокость.
Если б Ититаро не проявил сочувствие к Рютаро и его дочери в Асакусе, этого инцидента с расчленением, конечно, не произошло бы.
По мотивам этого был снят фильм под названием “Трагедия слез любви и ненависти”. Симпатии публика отдала братьям и сестре».
Узнав правду о происшествии в Таманои, я понял, что не ошибся. Это может показаться странным, но, выяснив все подробности, я почувствовал, что преступник из «Рюгатэя» обладал своего рода чувством юмора. Своими действиями в отношении Сатико Хисикавы он пытался донести до общественности или следственной группы, что здесь есть связь с делом, в котором участвовал плотогон с реки Кисо. Он соорудил плот, на который положил отрубленную голову, закрепил ее веревкой и отправил плыть по реке. Другими словами, река Асикава в деревне Каисигэ выполняла роль реки Кисо. Если бы он просто бросил отрубленную голову в Асикаву, как это было сделано в Нагое, не было бы полной уверенности, что его преступление скопировано с дела Масубути. Конечно, есть характерные подробности, такие как выкалывание глаз и отрезание обеих грудей, но только когда появляется специфическая деталь – плот, – связь между обоими делами становится очевидной.
То же самое можно сказать и о деле Онодэры. Это тот случай, когда крайне необходимы специфические детали. Если это было простое убийство с расчленением, то в долгой современной истории Японии есть много таких прецедентов. Поэтому определить, какой из них послужил в данном случае сценарием, может быть достаточно трудно. Преступник покрасил зубы жертвы в черный цвет, чтобы следователи уловили связь с делом Таманои 1932 года. Черные зубы трупа должны были напомнить об обычае чернения зубов, распространенного среди жен самураев в период Эдо. И, в свою очередь, привести к названию водостока Охагуро («Черные зубы»), фигурировавшего в деле об убийстве с расчленением в Таманои. Поэтому не было необходимости красить в черный цвет что-либо, кроме зубов Онодэры. Потому что убийство Онодэры – единственная имитация инцидента в Таманои. Но это какое-то странное ребячество. Оно как-то не вяжется с убийством.
Но в любом случае я добился немалого прогресса. Однако я чувствовал, что здесь остаются странно необъяснимые моменты.
Постепенно я понял, что это своего рода показное убийство, как его описывают в детективных романах. Иными словами, сознание преступника как будто находится под влиянием детективных романов. Это открытие также можно рассматривать как шаг вперед. Однако мне показалось, что это означало бы поставить телегу впереди лошади. Не слишком ли сложна подобная загадка для современных людей?
Действительно, задача слишком сложна. История слишком старая. О событиях 1932 года никто ничего не знает. Поэтому ни один из детективов полиции префектуры Окаяма, до которых попытались это донести, не понял, что это воспроизведение реальных происшествий 1932 и 1936 годов. Мне самому пришлось очень много поработать, чтобы добраться до этого. Потребовалась помощь библиотекаря, изучение нескольких старых материалов и поход к местному историку, прежде чем я наконец пришел к пониманию.
Все это имело какой-то смысл. Разве не было целью покрасить зубы Кэйгёку Онодэры в черный цвет и поместить голову Сатико Хисикавы на плот, чтобы заставить публику вспомнить известные случаи, на которых основаны эти преступления? Но только мы, люди, живущие в 1995 году, ничего не знаем о деле с расчленением в Таманои или деле Масубути в Нагое. Для этого надо быть исследователями современной истории, такими как Камияма.
Или целью преступника было заставить следственную группу испытать серьезные трудности? Тогда помогут ли мои сегодняшние изыскания найти преступника?
Нет, это все-таки как-то странно. Ведь здесь есть вопиющее противоречие. Дело в интеллекте преступника. Если все так, как я предполагаю, то преступник должен обладать невероятным интеллектом. Но, с другой стороны, нельзя упустить из внимания и бумагу хаторон, и комнаты для приезжих. Не указывает ли это на то, что преступник не только далек от мощного интеллекта, но образован в лучшем случае на уровне ученика начальной школы? Это разваливает всю мою конструкцию.
– Связаны ли дела Таманои и Масубути в Нагое с нынешним инцидентом в «Рюгатэе»? – спросил Камияма.
Теперь, когда он так мне помог, у меня нет другого выбора, кроме как довериться ему. Однако можно ли рассказать ему о том, что пока известно только полиции? Но я решился.
– Да, это правда. Я хочу сейчас вам об этом рассказать, я приведу и факты, о которых полиция просила меня никому не сообщать. Так что прошу вас по крайней мере в течение трех лет хранить их в тайне. Даже от родственников.
– Я обещаю, – сказал Камияма.
Говоря про три года, я просто вспомнил слова, которые сказал мне человек, причастный к делу холма Кураями[443], в расследовании которого я участвовал раньше.
Затем я рассказал Камияме всю имевшуюся у меня информацию по делу, ничего не утаивая. Я чувствовал, что ему можно полностью доверять. Итак, хотя я очень колебался по этому поводу, я также признался ему, что видел обнаженное тело хозяйки «Рюгатэя» и что у нее на нижней части спины были келоидные рубцы. У меня было чувство, что этот факт, вероятно, имеет значение.
При этом выражение лица Камиямы изменилось. Это было как будто выражение недовольства, словно он услышал что-то неприятное. Я не понял, почему он так отреагировал, и несколько удивился.
– Да, очередной очень серьезный инцидент… – с чувством сказал Камияма, когда я закончил рассказ.
Он сложил руки на груди и некоторое время молчал. Я тоже молчал, и наше молчание продолжалось долгое время. Я начал думать, что, возможно, этот старик способен не только поделиться знаниями о необычных преступлениях прошлого, но и предложить свои версии решения стоявших передо мной загадок. Он хорошо образованный человек, много знает и, кажется, обладает достаточным умом. Его величайшим достоинством было необычайное знание истории этих мест, включая инцидент с Муцуо Тои. Такого рода информация совершенно необходима для расследования. Если инцидент в «Рюгатэе» действительно связан с прошлым, то докопаться до истины без этих знаний невозможно.
– Прежде всего я могу сказать одну вещь, – сказал Камияма, нарушив молчание.
– И что же это? – я подался вперед.
– Судя по всему, положение, в котором были обнаружены тела работницы «Рюгатэя», госпожи Кураты, если не ошибаюсь, и господина Инубо, владельца гостиницы, ясно указывает на то, что это имитация двойного самоубийства на Сакатаяме.
– Двойного самоубийства на Сакатаяме?
– Да.
– Что это?
– Среди этих документов должно быть много сообщений об этом деле. Это еще один странный инцидент, который произошел в Оисо, в префектуре Канагава.
– Когда?
– Я думаю, это было в мае, значит, позже, чем события в Инуяме и Таманои. Пожалуйста, дайте-ка мне это на минутку.
Получив от меня папку, Камияма начал переворачивать страницы слегка дрожащими пальцами.
– Значит, и это произошло в седьмом году Сёва… Получается, в том году часто происходили такие странные события, которые оставили след в истории? – спросил я. – А сейчас у нас седьмой год Хэйсэй.
– В том-то и дело. По какой-то причине все эти события происходили в том году. Возможно, потому, что в Японии это было очень мрачное время…
– Однако у меня сложилось впечатление, что и дело Сады Абэ, и дело Масубути из Нагои имеют сексуальный оттенок.
– Да, это правда.
Листавшие папку руки Камиямы замерли. Некоторое время он смотрел в пространство и о чем-то думал.
– Вопрос в том, как это интерпретировать. Одна из причин может заключаться в том, что такие истории связаны с чувственностью японцев, берущей начало в период Эдо. Вы, конечно, знаете, что изображения, которые сейчас признаны произведениями искусства и публикуются в учебниках, представляют собой лишь вершину айсберга и составляют только лишь одну десятую или двадцатую от общего числа гравюр укиё-э[444]. А по большей части это были картинки, изображавшие сексуальные сцены. В начале периода Сёва их распространение хоть и считалось преступлением, но все равно в обществе сохранялось влияние традиционных сексуальных обычаев прошлого. Может быть, дело в этом… – сказал Камияма.
Его рассуждение произвело на меня впечатление, но похоже, что сам Камияма все еще не был удовлетворен.
– Наверное, так и есть, но дело не только в этом. Тогда в стране произошел поворот к милитаризму, и притеснения со стороны властей нарастали. В этих условиях люди хотели каких-то удовольствий. Думаю, этим многое объясняется… На самом деле после вашего рассказа об инциденте в «Рюгатэе» мне стало очень печально. В нашей стране, в этих местах в прошлом происходили такие вещи. Как уроженцу этой земли мне от этого очень стыдно и хотелось все это забыть. Но это было. То, что случилось с господином Инубо, заставило меня почувствовать, что призраки прошлого возвращаются. Вот почему мне очень тяжело.
Камияма действительно выглядел грустным. Однако говорил он настолько абстрактно, что я не мог понять, что именно он имел в виду. Камияма молча перелистывал папку.
– А, вот. Здесь много статей о «любви, ведущей в рай». В то время так обычно называли двойное самоубийство на Сакатаяме. Я тогда был ребенком, но смутно помню, что вокруг этого было много шума. Кажется, вся Япония его обсуждала. Это инцидент потряс все общество. Поэтому я очень хорошо помню детали. Я разобрался в них уже позже.
Камияма вернул мне папку, и я, положив ее на колени, стал пристально ее просматривать. Солнечный свет, проникающий через окно, постепенно тускнел. Камияма встал и включил люминесцентную лампу на потолке.
Действительно, материалов по этому происшествию было много. Статей было опубликовано бесчисленное количество, что, наверное, отражало настрой средств массовой информации в то время. И все это были развернутые, эмоциональные повествования. Некоторые из них едва не дотягивали до полноценных художественных произведений, и не оставалось сомнения, какое внимание общественности этот инцидент привлек в то время. Но именно из-за этого я не нашел среди них ничего, что можно было бы здесь процитировать.
Поэтому, не зная, что лучше прочитать, я попросил Камияму вкратце рассказать об этом случае.
– Это самоубийство произошло в Оисо, префектура Канагава, в тридцать втором. В лесистой местности на вершине небольшой горы, которая после этого события была названа Сакатаяма[445], молодой мужчина и женщина покончили жизнь самоубийством, приняв яд. Мужчина лет двадцати пяти – двадцати шести был одет в форму университета Кэйо, женщина, которой было двадцать один – двадцать два, выглядела как молодая леди. Их обнаружил местный житель, собиравший грибы. На месте смерти были цветы гелиотропа, сборник стихов Хакусю и сборник гимнов…
– Что? Стихи Хакусю и гимны?
Вот и они появились! Однако!
– Верно. И еще книга Мотоко Хани «Сердце Мидорико», сборник стихов Жана Кокто и журнал «Аой Тори». На этом журнале лежали рядом их наручные часы, вместе отсчитывающие время. Кроме того, вскрытие показало, что девушка была девственницей, и общество было в восторге от этой чистой смерти. Позже выяснилось, что мужчина являлся студентом третьего курса Кэйо Горо Дзуси, а женщина – Яэко Юямой, дочерью богатых родителей из префектуры Сидзуока…
– Понятно. Но почему этот случай отнесли к числу необычных?
– За ним стоит история, подобных которой никогда не случалось раньше. Личные данные этих двух были неизвестны, и их нельзя было кремировать. Однако их не могли оставить непохороненными, поэтому решили поступить по местному закону. В храме под названием Ходзэндзи…
– Ходзэндзи?
– Да, очень похоже на название храма в нашей деревне. Они были временно похоронены в этом храме. Там за могилами ухаживала одна старушка, и когда она на следующее утро, еще до рассвета, принесла цветы двум новым буддам, произошло нечто невероятное.
– Что?
– Могила была раскопана.
– Раскопана?
– Да. Крышка гроба была открыта, и тело Яэко Юямы, имя которой на тот момент еще не было известно, пропало. Более того, одежда женщины была разбросана по кладбищу.
– И что это значит?
– Судя по всему, с нее снимали одежду, пока несли, и бросали вдоль дороги, ведущей в сторону моря.
– Да…
– А еще это выглядело так, будто мертвое тело ожило, выбралось на поверхность, сняло с себя одежду и, пошатываясь, пошло к морю. Во всех слоях общества опять поднялся шум.
– Я себе представляю. И чем же все кончилось?
– Кто-то нашел клочок женских волос в песке у пристани; стали копать и наткнулись на ее обнаженный труп.
– Так, ладно. Но какой был мотив? Что все это значило?
– Один могильщик услышал от друзей, что похоронили очень красивую женщину, и ему захотелось самому увидеть ее лицо, поэтому он откопал ее посреди ночи и увидел не только ее лицо, но и обнаженное тело. Он был найден и арестован. В общем, такое было дело…
– Ничего себе… – вздохнул я.
Какое непристойное и грязное дело! Преступник услышал, что похоронена красивая женщина, а так как это было временное захоронение, он выкопал ее и любовался ее обнаженным телом.
Какой ужас! Я не мог выразить свои чувства. Нетрудно было понять мотив преступника, но от этой истории просто руки опускались. Я представил себе, как преступник бредет по побережью Оисо, залитому лунным светом, и тащит обнаженный труп красивой женщины, скованный трупным окоченением. Эта сцена очень напоминала мне Эдогаву Рампо. Получается, такое уж это было время, 1932 год. Предвоенную Японию окутывала атмосфера, породившая Эдогаву Рампо. И он стал выразителем эпохи.
– И что, действительно ли все эти инциденты сосредоточены в одном году? – недоверчиво спросил я.
– Да, получается, сосредоточены. Восьмого февраля дело Масубути в Нагое, седьмого марта убийство с расчленением в Таманои, девятого мая двойное самоубийство на Сакатаяме и исчезновение тела. Все они произошли друг за другом.
– Много ли подобных дел было в те времена? Или все они действительно сконцентрировались в одном?
– Из этих материалов следует, что газета «Асахи Симбун» первой дала в заголовке «убийство с расчленением». После нее это выражение подхватили и другие. Значит, инцидент в Таманои был первым в современной истории Японии, который привлек внимание общественности. До тех пор каких-либо известных случаев расчленения не было.
Я никогда не слышал ни о деле Масубути, ни о краже тела Яэко Юямы. Эти три случая определенно затмили собой все остальные. И все они 1932 года.
– А что происходило в тот год в Японии?
– Одно совершенно точно: времена становились все более и более неприятными. Система безоговорочного подчинения властям распространялась по всей Японии, на народ давили все более жестко.
– А дело Сады Абэ – тридцать шестого года…
– Да, это тоже было сразу после путча молодых офицеров 26 февраля, поэтому мы и тут не должны забывать о возможном влиянии чувств отчаяния и удушья, господствовавших в ту эпоху. Может быть, люди – существа, которые обращаются к сексу, когда у них отбирают свободу и загоняют в угол. Может быть, когда приближается страх смерти, у них появляется желание размножаться.
– Я вас понимаю.
– Даже в случае с бывшей японской армией[446] накануне тотального наступления солдаты стремились перед смертью вступить в связь с женщинами.
– Да…
– У японцев секс и смерть всегда были рядом друг с другом, начиная с периода Эдо. Рядом с Ёсиварой[447] находится место казни Кодзукахара, а недалеко от другого квартала красных фонарей есть храм, в котором хоронят бездомных. Возможно, эта связь и привела к распространению в Японии двойных самоубийств. Нет другого народа, кроме японцев, который так любил бы одновременную смерть мужчины и женщины, находящихся в любовной связи.
– Это правда. Жизнь в довоенной Япония имела сильный сексуальный привкус.
– Вот именно. И инцидент с Тои в Каисигэ на самом деле того же рода. Он вырос из самого духа того времени, – сказал Камияма.
– Я вас понимаю, – сказал я.
На самом деле я не очень его понял. Это правда, Тои тоже был охвачен непреодолимым сексуальным желанием и носил охотничье ружье, что соответствовало предвоенной атмосфере сексуального разгула. Однако в то время я думал, что тут было что-то другое. Дело Масубути или кража тела в Оисо – было очевидно, что они совершены слабыми людьми, загнанными в угол и угнетенными, совершены втайне. Но с Тои другое дело. Он расхаживал по деревне с ружьем, пугая ее жителей и их женщин. Так что эти преступления не имеют ничего общего по своему характеру.
– Что касается дела Муцуо Тои, то это все…
Я уже открыл рот, чтобы договорить, что я думаю. Но внезапно, словно удар тока, мне в голову пришла мысль. Я остановился на полуслове и замер.
Речь шла не о ком ином, как о Яэко Юяме. Было ясно, что тело Эрико Кураты подбросили по сценарию двойного самоубийства на Сакатаяме. Цифра 7 на ее лбу, вероятно, означает 7 год Сёва, ошибки здесь быть не может. С этим связан 7 год Хэйсэй, 1995 год.
Ведь в этом очень большой смысл. У меня в руках был еще не сыгранный сценарий. Тело Эрико Кураты, изображавшей Яэко Юяму, было обнаружено полицией недалеко от кладбища храма Хосэндзи, в месте, которое должно изображать Сакатаяму в Оисо, вместе со сборниками стихов Хакусю и гимнов. Согласно сценарию, это тело теперь должно было быть временно захоронено на кладбище храма Хосэндзи без сожжения, а затем его должен обнаружить и унести извращенец-могильщик. И этого пока никто не понял. Другими словами, преступник еще не знает, что это знаю я.
Если так, то что дальше? Получится ли? Что, если при содействии полицейских тела Эрико Кураты и Кадзуо Инубо не кремировать, а временно похоронить на кладбище Хосэндзи? Нужно придумать подходящую причину и распространить эту информацию по всей деревне. Если это дойдет до ушей преступника, он может в итоге появиться на кладбище Хосэндзи посреди ночи и попытаться довести дело до конца согласно сценарию.
А нельзя ли расставить вместе с сыщиками сети, дождаться преступника и задержать его? Тогда это серьезное дело будет сразу раскрыто.
Я был так взволнован, что даже не услышал голоса Камиямы, спрашивающего, что происходит.
Это была замечательная идея, которая возникает раз в жизни, и она пришла в голову мне, обычному человеку.
Когда я, выйдя из дома Камиямы, дотащился по темной дороге до «Рюгатэя», было как раз время ужина. Я разделил непритязательную трапезу с Митико с дочкой, Футагоямой с сыном, Кодзиро Сакаидэ, молчаливыми Икуко, Сатоми и бабушкой Мацу.
С каждым днем количество людей за столом уменьшалось, а еда становилась все более скромной. И ни разу за столом не появился Юкихидэ. Интересно почему?
Поев, я сразу позвонил Танаке. Я старался говорить тише, чтобы не услышали люди в зале. Ведь среди них мог быть преступник. Стоит только начать сомневаться, и конца этому не будет. Я узнал кое-что очень важное и хотел срочно об этом рассказать, но не мог сделать это прямо сейчас. Вдруг телефон прослушивается или разговоры записываются, а я хотел бы кое о чем попросить, поэтому предложил прямо сейчас встретиться лично. Танака сказал, что сможет приехать сюда через час, и я ответил, что буду ждать его у ворот «Рюгатэя». На часах было уже без пяти минут восемь. Я подумал, что было бы очень удачно встретиться с Танакой в девять часов. Ведь это было незадолго до 10 часов, когда Митико пойдет в храм Хосэндзи.
Без десяти девять я вышел и стал ждать один у ворот. При этом я старался внимательно следить за происходящим вокруг. Не было никаких признаков того, что за мной следят или наблюдают. Однако в этом деле невозможно было предугадать заранее, откуда прилетит пуля.
Но, помимо этого, кое-что отчетливо ощущалось в воздухе. Сам ночной воздух изменился. Он явно стал влажным. Когда я сюда приехал, даже при легком дуновении ветерка ночной воздух неприятно холодил мне щеки. Здесь, в горах, из-за большой высоты ветер по ночам был ледяным, мне становилось зябко. А сейчас все было по-другому. Воздух стал заметно мягче, вызывая уютное состояние задумчивости, какое бывает только весной. Загадочное время цветения.
Маленькая белая машина взбиралась по склону, шелестя гравием. Судя по всему, это был Танака. Я стоял, притаившись за столбом ворот. Ведь подозрительный человек, став свидетелем моей тайной встречи с полицейским в таком месте, вполне мог подумать обо мне все что угодно. Полицейская малолитражка въехала в ворота, подняв немного пыли. Стоп-сигналы вспыхнули красным, напомнив мне пламя пожара, которое я вместе с ныне покойным Кадзуо Инубо видел в ночь своего прибытия в «Рюгатэй» за окнами третьего этажа.
Танака был один. Дверь открылась, и он жестом предложил мне сесть на пассажирское сиденье рядом с собой. Было немного холодно, поэтому я осторожно забрался в тесный салон и захлопнул дверь. В машине было приятно тепло.
– Что случилось? – спросил Танака слегка нетерпеливым тоном.
У меня также было мало времени, поэтому я не стал медлить с ответом. Митико должна была уже скоро отправиться в храм Хосэндзи.
Я подробно рассказал Танаке обо всей информации, которую собрал, проведя целый день за книгами в библиотеке средней школы Каисигэ и беседуя с Камиямой. Предположил, что расчленение трупа Кэйгёку представляет собой имитацию убийства с расчленением в Таманои 1932 года, и чтобы дать нам это понять, зубы выкрасили в черный цвет как намек на название водостока Охагуро, что можно интерпретировать и как попытку бросить нам вызов. Далее, история с трупом Сатико Хисикавы, похоже, основана на деле Масубути в Нагое того же 1932 года, и чтобы указать на это, преступник специально соорудил плот и спустил на нем отрубленную голову по реке Асикава. Что касается истории с телами Эрико Кураты и Кадзуо Инубо, то она разыграна по сценарию двойного самоубийства на Сакатаяме, произошедшего, опять же, в 1932 году, и чтобы мы об этом догадались, преступник не поленился купить сборники гимнов и стихов Хакусю и положить их рядом с телами, как в оригинальном случае. Поэтому я сразу же сказал и о том, что на этом основании цифру 7 на лбу можно считать указывающей на 7 год Сёва (1932 год). Поскольку молодой Танака явно обо всем этом не знал, я подробно, насколько мог вспомнить, посвятил его в детали тех старых дел. Рассказал я ему и о находке, связывающей убийства в «Рюгатэе» с делом Сады Абэ, которое является более известным.
После моего рассказа Танака некоторое время молчал, осознавая услышанное, а я воспользовался моментом, чтобы насладиться впечатлением, которое мои изыскания оказали на этого молодого детектива.
– Ну вы меня удивили, – откровенно сказал Танака. – Оказывается, такое уже происходило в действительности.
Сказав это, он на некоторое время скрестил руки на груди и продолжал молча о чем-то думать.
– Значит, эта серия загадочных событий была имитацией реальных происшествий, – сказал он в конце концов.
– Верно.
– Нет, не зря вы пишете детективы. Я уверен, что так все и было, – сказал Танака, и я был искренне счастлив. – Но ради чего преступник сделал такое?
Совершенно естественно, что он задал этот вопрос, но мне было совершенно нечего на него ответить. Я все еще обдумывал это.
– Я искренне восхищаюсь вашим подходом и открытиями, которые вы сделали, но в то же время есть некоторые вещи, смысл которых мне непонятен. Если все это правда, то я не могу увидеть логики в действиях преступника. Да, что-то здесь неясно. Например, если бы сейчас кто-то убил кого-то ядом, напоминающим зарин, или отправил на тот свет толстого бородатого религиозного деятеля[448] инъекцией хлорида калия[449], или что-то в этом роде, то намек преступника было бы нетрудно понять. Ну, мы могли бы сразу понять намерения преступника. Зарин и секта «Аум Синрикё» – это вещи, которые всем известны. Тогда у нас сразу появилась бы ассоциация, и стало бы понятно, что это намек на определенные преступления. Однако кто же на свете знает о деле Масубути? Только какие-нибудь исследователи необычных преступлений. Никто не знает о деле с расчленением в Таманои или о двойном самоубийстве на Сакатаяме. Я не пытаюсь оправдаться, но мы не заметили сходства со старыми происшествиями.
– Да, я хорошо вас понимаю, – сказал я.
– Поэтому, когда я вас сейчас слушаю, у меня такое ощущение, что что-то не так. Я сейчас не о ваших открытиях, господин Исиока, я об образе мыслей преступника. Какой смысл сейчас совершать преступление по образцу событий, произошедших шестьдесят лет назад? Делать что-то, чего никто не поймет? Просто для собственного удовлетворения? Сколько бы он ни красил зубы в черный цвет, все равно никто не помнит о Таманои и о водостоке Охагуро. Или человек на плоту на реке Кисо. Интересно, кто-нибудь сейчас занимается там рафтингом? Я не понимаю, с какой стати он делает такие вещи…
Танака повернул голову и скрестил руки на груди.
– Послушайте, господин Исиока, если бы это происходило до войны, тогда бы все поняли. Тогда после событий прошло совсем немного лет, и каждый мог отгадать эту загадку. Но не сейчас.
Танака, должно быть, сказал это, не придавая своим словам большого значения, но они поразили меня как электрическим током. Я почувствовал прилив возбуждения.
– Господин Танака, а может быть, дело в том…
У меня было ощущение, что я вот-вот что-нибудь придумаю. Слушая стук собственного сердца, я заговорил шепотом, несмотря на волнение.
У меня появилась идея, которая могла помочь ответить на некоторые вопросы.
Например, птицы, нарисованные на газете, голуби. Идея их нарисовать никак не могла прийти в голову тому, кто разработал план преступления. Наверняка он считал, что там должна была фигурировать бумага хаторон, как и в исходном инциденте. Сейчас, когда я настолько приблизился к истине, в этом не оставалось никаких сомнений. Почему же она превратилась в картинки, изображающие голубей? Не указывает ли это на то, что исполнением этого плана занимался кто-то другой, а не его автор? Между автором и исполнителем существовал какой-то зазор.
Такая ерунда произошла потому, что исполнитель не смог понять, что такое бумага хаторон. Видимо, это результат того, что преступник, прочитав текст, долго ломал голову, силясь понять, что это значит, и пришел к странной мысли, что речь, наверное, идет о листе бумаги с изображением голубей. Рассуждая, почему так произошло, допустимо предположить, что, во-первых, преступник-исполнитель был умственно отсталым, а во-вторых, что с момента составления плана преступления прошло 50 или более лет. Разве это не самое логичное объяснение?
Не значит ли это, что план преступления был задуман еще до войны, возможно, вскоре после случая с Садой Абэ?
Постепенно я начал чувствовать, что это правильная мысль. Ведь она позволяет дать ответы на множество загадок. Например, вот эту. Тела Кэйгёку Онодэры и Кэйдзо Мории были частично завернуты в газету с изображением голубей, но на бумаге, в которую обернули голову Сатико Хисикавы, голубей не было. Я считал это несоответствие настоящей проблемой, но это произошло потому, что в первоначальном плане не говорилось, что голова, которую нужно положить на плот и пустить по реке, должна быть завернута в бумагу, не так ли? Другими словами, преступник сам решил обернуть голову Сатико Хисикавы газетой. В исходном преступлении голова Мацуэ плыла по реке Кисо без всякой обертки. И это, несомненно, было где-то написано. По этой причине в данном случае преступнику могла и не прийти в голову идея нарисовать на бумаге голубей.
– Где написано? – спросил Танака.
Я шаг за шагом рассказал ему, к чему уже пришел. Танака, казалось, слушал с большим восхищением. Затем, все еще скрестив руки, он заговорил:
– О, это так. Я уверен, что это так. Тогда этот первоначальный план… Наверное, можно его так называть. Если он существовал на самом деле, то когда же был написан?
– Видимо, после мая тридцать шестого года, потому что в сценарии использовано дело Сады Абэ, – сказал я.
Танака кивнул:
– Да, наверное, времени прошло не так много. Потому что иначе люди забыли бы дело тридцать второго. По срокам должно быть примерно так…
Я думал точно так же.
– Кроме того, после начала войны этот план уже не был бы никому интересен, война перекрыла собой все другие события, – продолжил Танака.
– Согласен, я и сам так думаю. Но тогда какой же это год? – сказал я.
– Наверное, тридцать седьмой или восьмой.
– Тридцать восьмой?!
Мы с изумлением посмотрели друг на друга.
– Год инцидента с Муцуо.
– Не может быть!
Я еще не понимал, что это значит, но был очень взволнован. Мне показалось, что перед моими глазами стал часто мигать красный огонек, указывая на то, что я продвинулся по пути к истине.
– План убийства – тридцать восьмого года? – почти выкрикнул Танака.
– План серийного убийства, – произнесли мы одновременно с ним.
Приближалось время Митико отправляться в храм Хосэндзи. Я рассказал Танаке о том, что Митико тайно ходит туда каждую ночь, и попросил его проводить ее со мной сегодня вечером. Танака, казалось, удивился, но возражать не стал.
Я опять попросил Кадзусигэ Футагояму присмотреть за Юки, а мы с Танакой последовали за Митико. Сегодняшней ночью я чувствовал себя уверенней, чем когда бы то ни было раньше. Ведь я шел вместе с полицейским.
– У вас есть пистолет? – спросил я Танаку, пока мы карабкались по бамбуковым зарослям.
– Нет, – сказал он просто.
– Что, нет пистолета?
– Нет.
– Но противник вооружен!
– Ну, ничего не поделаешь, – Танака говорил совершенно спокойно. – А что, она так каждый вечер?
– Да. Пожалуйста, говорите потише. И следите за обстановкой вокруг. Никогда не знаешь, откуда прилетит пуля. Здесь очень опасно. На самом деле в нее один раз стреляли.
Танака внимательно посмотрел на меня, пока мы шли через заросли бамбука к храму Хосэндзи.
– Стреляли? Правда?
– Правда. В меня тоже стреляли, – сказал я.
– Это странно, – сказал Танака неожиданно.
– Почему?
– В такую ночь можно застрелить сколько угодно народу, если захотите. У жертвы нет оружия, поэтому достаточно просто подкрасться поближе и выстрелить. Не попасть невозможно. Тогда непонятно, почему он промазал. И так случилось и в первый, и во второй раз.
– Да, это произошло дважды.
– Почему он промахивался? Создается впечатление, что он просто угрожал. Он стрелял, но на самом деле не собирался никого убивать.
– Может быть, но мне показалось, что он серьезно хотел убить.
– Тогда при таких условиях он бы не промазал.
– Может быть, мы и сейчас в опасности.
– Это верно, – сказал Танака. – Что ж, выходит, вы не смогли ее остановить? Ведь это так опасно, даже для телохранителя.
– Я говорил ей это много раз, – сказал я, поднимаясь впереди Танаки по склону к храму Хосэндзи, – но она всегда отвечала, что готова умереть, и мне ничего не оставалось делать.
Мы наконец оказались на территории храма Хосэндзи. Вдалеке я увидел Митико, спешащую к могилам тридцати жертв Муцуо. Танака некоторое время молча смотрел на нее. В тот момент она показалась мне отважной овечкой, которая рисковала своей жизнью, чтобы стать приманкой для жестокого убийцы. Ее маленькая фигурка взывала ко мне одному, безмолвно умоляя поскорее раскрыть дело. Я чувствовал исходящее от нее настойчивое стремление добиться нашей помощи, а если мы будем и дальше тянуть, то ей останется только умереть. Видя, как она растворяется во тьме, я думал, как было бы здорово, если бы у меня была такая сила воли. Я страшно ей завидовал.
– Если исходить из того, что то, что вы сказали ранее, господин Исиока, верно, – сказал Танака, следуя за Митико по территории храма, – тогда зачем это нужно преступнику?
– Я вас понимаю… – ответил я.
Но смысл сказанного им был мне не очень ясен.
– Другими словами, если после мая тридцать шестого и до начала Тихоокеанской войны был написан сценарий, который подробно намечал ряд преступлений, а кто-то, предположим, получил его в девяносто пятом, то вопрос в том, какую выгоду может получить этот преступник, убивая людей по старому сценарию? – сказал Танака.
– Преступник девяносто пятого? – сказал я.
– Конечно, о нем я и говорю, – ответил Танака.
Однако я почувствовал, что есть некоторые вопросы, мешающие мне ответить Танаке. Сама их постановка показалась мне немного странной. Я решил на это указать.
– Не правда ли, здесь есть некоторая неопределенность? Ну вот, посмотрите. Предположим, что этот план был написан еще до войны и действительно существует. Кого же там планировалось убивать? Никак не может быть, что Онодэру, Хисикаву, Накамару или Курату. Потому что этих людей до войны не существовало.
– Да, это правда, – сказал Танака.
– Я не знаю, кто это был, но думаю, что человек, писавший план, должен был планировать убийства людей, живших с ним в одно время, – сказал я.
– Пожалуй.
Пока мы шли, Танака держал руки скрещенными на груди, погрузившись в размышления.
– Думаю, это правильно, – кивнул он.
– Тогда какие выводы мы можем сделать из этих фактов? Полагаю, что существует много возможностей… – обратился я к Танаке.
– Я уверен, что много, но, уверен, вы лучше разбираетесь в подобных вещах.
Он удивил меня этими словами. Я ни в чем особо не разбираюсь. А в таких вещах и подавно.
– Нет, в подобных делах я не слишком силен. Но если говорить об этом плане, то мне кажется, что его должен был написать кто-то из жителей Каисигэ.
– В этом нет никаких сомнений, – сказал Танака.
– Но тогда и люди, которых собирались убить по этому плану, тоже должны были жить в Каисигэ?
– Да, и это не вызывает сомнений, – ответил Танака.
– Хорошо, план преступления мог быть написан самое раннее в мае или июне тридцать шестого. Его не могли написать до происшествия с Абэ.
– Верно.
– Следовательно, если это было написано в мае тридцать шестого, то есть пятьдеся девять лет назад, а планировавшимся жертвам преступления было тогда, скажем, двадцать лет, то сейчас им должно быть семьдесят девять, и они могут быть живы. И даже если им было по тридцать, и, соответственно, сейчас восемьдесят девять лет, все равно велики шансы, что они еще не умерли.
– Согласен, вы правы, – кивнул Танака.
– Предположим, что появился маньяк, который каким-то образом получил тот сценарий, решил совершить описанную в нем серию убийств, и жертвы, чьи имена фигурировали в сценарии, еще живы, что бы он сделал? Разве он не убил бы этих людей, а не кого-то другого?
Танака опять кивнул.
– Да, именно так, – сказал он, глядя мне в лицо, – вы правы, вы абсолютно правы.
– Но на самом деле произошло другое. Госпожу Онодэру, госпожу Курату и госпожу Хисикаву, не имеющих никакого отношения к событиям с Муцуо, вписали в сценарий и убили. Как вы думаете, о чем это нам говорит?
– О чем же?
Танака на некоторое время задумался. Тем временем Митико свернула за угол главного здания, прошла по мощенной камнем дорожке, а затем поднялась по каменным ступеням. Я все время оглядывался по сторонам. Сегодняшней ночью тумана не было, как и облаков на небе, а луна хорошо освещала округу. Ничего подозрительного я не заметил.
– Нельзя ли предположить, например, такое… – сказал я.
– Что именно? – энергично спросил Танака.
– Что люди, которые были названы в сценарии, сейчас все уже мертвы.
– Может быть, – сказал Танака не очень уверенно, – например, от старости, от болезней…
– Нет, не так, господин Танака. Всех их уже убил Муцуо Тои.
– Ну… – промычал Танака, глядя на луну.
Заговорил он после некоторого размышления:
– Понятно. Это очень важное предположение. Что же тогда получается?
– Если это предположение верно, то из него вытекает много разного, верно? Итак, самое важное: этот сценарий был написан до событий с Муцуо Тои.
– Да, это верно, – сказал Танака, размышляя.
– Более того, все жертвы, указанные в этом преступном сценарии – те же люди, которые позже погибли от рук Муцуо Тои.
– Ну, тогда…
Танака на время умолк.
– Предполагалось ли в этом сценарии убить целых тридцать человек?
– Ну я не знаю, но, вероятно, не так много. Я думаю, что он был разработан, чтобы необычным способом убить несколько человек из тех тридцати, которых автор особо ненавидел.
– Но тогда, господин Исиока, этот сценарий…
– Да, в таком случае самый естественный вывод состоит в том, что сценарий написал сам Муцуо Тои.
Танака снова скрестил руки на груди. Митико уже подошла к могилам 30 жертв и сложила руки в молитве.
– Однако это был человек редкой жестокости и сексуальной распущенности. Разве такой человек мог бы написать подобный сценарий? Настолько детальный…
– Да, конечно, складывается такое впечатление. Но если рассуждать логически, то неизбежно приходишь к такому предположению. Так что неважно, насколько необразован и жесток был Муцуо: если логика приводит к такому выводу, у меня нет другого выбора, кроме как поверить в это. Поэтому, я думаю, нам следует снова исследовать все факты в соответствии с этим заключением, – сказал я.
– Что вы имеете в виду? В каком смысле исследовать?
– Другими словами, надо снова постараться выяснить, что за личностью был Муцуо Тои. Действительно ли этот человек-демон из легенды был таким монстром, каким его считают? Или, напротив, он человек с высоким интеллектом? Не писал ли он каких-нибудь записок, дневников? Если да, то нет ли в них чего-нибудь, что можно было бы истолковать как сценарий серийного убийства? На кого примерно Муцуо Тои мог быть особенно обижен и по какой причине?
– Понятно. – Танака достал из кармана блокнот и старательно что-то записал в темноте.
Я продолжил:
– Называют людей, которые, по слухам, были убиты Муцуо. Среди них человек по имени Китидзо Инубо, позапрошлый хозяин «Рюгатэя», и бабушка Митико, кажется, Кимиэ Сэра. По словам людей, этих двоих Муцуо хотел убить больше всего, так что, если это правда и если мой предыдущий вывод верен, то, естественно, имена этих двух людей должны были присутствовать в сценарии.
– Понятно. Что сейчас с этими людьми? Живы ли они?
– Китидзо Инубо…
– Да, этот человек уже мертв, как и его потомок, Хидэити. А эта Кимиэ Сэра, бабушка Митико…
– Она тоже умерла. Кажется, Митико мне это говорила. Спрошу ее еще раз.
– В таком случае, если этот сценарий написал Муцуо, а какое-то третье лицо убивает по его плану, то дух Муцуо вряд ли может успокоиться.
– Наверное, нет.
– Подождите минутку, господин Исиока, значит, Муцуо написал план преступления…
– Нет, я этого не знаю – это всего лишь моя гипотеза.
– Да, но если он это написал, то мог ли план включать такие подробности, как выкалывание глаз, отнятие обеих грудей и гениталий, вкладывание гениталий в карман в отношении людей, которые были намечены жертвами?
– Возможно, да.
– Но Муцуо не стал заниматься всеми этими сложностями, когда он на самом деле убивал три десятка человек.
– Нет, похоже, не стал.
– Интересно почему?
– Да просто решил отказаться от всех этих хлопот. План-то он написал, но не стал его реализовывать в деталях. Вместо этого он, скорее всего, предпочел убить побольше людей более простым способом.
– Я с вами согласен.
Митико собралась уходить. По пути она взглянула на нас, стоявших немного поодаль.
– Но для чего было Муцуо вообще придумывать все эти ухищрения, когда он сочинял свой план? Собирался ли он на самом деле осуществить то, что запланировал?
– Согласен с вопросом – и не имею об этом понятия, – честно сказал я. – А теперь, отложив все это в сторону, я хотел бы вернуться к исходному вопросу. План Муцуо существовал, а какой-то идиот завладел им и по глупости осуществил. Теперь мы понимаем, что это вполне вероятно. Однако сейчас Муцуо от этого никакой пользы, ведь люди, которых он хотел убить, и так уже мертвы.
– Это верно.
– Тогда зачем это делать?
Следуя за Митико к дому, я размышлял.
Какую пользу это принесет преступнику? До ответа на этот вопрос мои мысли еще не дошли.
– Честно говоря, я до сих пор не понимаю. Ведь эти люди – Эрико Курата, Харуми Накамару, Кэйгёку Онодэра, Кэйдзо Мория – не имеют ничего общего с теми, на кого Муцуо держал обиду шестьдесять лет назад. Между ними нет ни родства, ни какой-либо тесной связи. Разве что Кику Инубо, бабушка Кику, а?
Я запнулся. О ней я еще особо не думал. Кику Инубо было семьдесят с чем-то лет. Она единственная из жертв, кто был в пожилом возрасте. Весьма вероятно, что на момент инцидента с Муцуо ей было около двадцати. Не было ли у нее тогда каких-то личных отношений с Муцуо Тои?
– Вы знаете что-нибудь о Кику Инубо, господин Танака? По возрасту она из того времени, когда произошел инцидент с Муцуо.
– Мы еще не полностью разобрались. Проверим. Как можно скорее. Может быть, спросить у госпожи Икуко?
– Нет, если возможно, думаю, было бы лучше спросить об этом у кого-нибудь со стороны. И из того же поколения. Чтобы вам не просто пересказали слухи.
– Инцидент с Муцуо стал в деревне большим табу. Так что на эту тему здесь стараются не говорить, хоть умри.
Я вспомнил выражение лица историка Камиямы. В нем тоже ощущалось что-то подобное. Он держался обычно, когда говорил о других вещах, но едва зашел разговор о Муцуо Тои, выражение его лица стало заметно строже. Было бы неплохо навестить его еще раз. У меня сложилось впечатление, что он мало чего рассказал мне из того, что знает о деле Муцуо. Наверное, ему не хотелось рассказывать постороннему о позоре своей деревни.
Тем временем мы уже миновали главный храм. Впереди была покрытая гравием площадка. Похоже, сегодня обойдется без приключений.
– Да, я до сих пор не сказал самое главное.
– Что? – спросил Танака.
– Это касается трупа Эрико Кураты. Если это была попытка скопировать двойное самоубийство на Сакатаяме, то труп надо не кремировать, а временно захоронить на кладбище Хосэндзи, тогда преступник придет его выкапывать.
– Что? – удивленно воскликнул Танака.
От изумления он замер на месте.
– Нам нужно объявить по всей деревне, что тело госпожи Кураты будет временно похоронено в храме Хосэндзи, и если все пройдет успешно, то по логике вещей мы сможем устроить идеальную ловушку для преступника. Будет интересно посмотреть, кто придет выкопать тело посреди ночи. Вы можете установить пост поблизости и наблюдать, как придет преступник. Все пройдет спокойно, нужно будет просто терпеливо ждать, – сказал я.
– Хм… а он придет? Очень уж это очевидный план.
На следующее утро, когда меня разбудил шестичасовой колокол, я пошел на завтрак, а после него поймал Митико в коридоре. Я попросил ее надеть гэта и пригласил выйти во двор. Конечно, Юки тоже была рядом.
Мы стояли возле дракона во дворе. Наблюдая, как Юки играет на лужайке, я обратился к Митико:
– Я многое понял. У этого дела глубокие корни. Я наконец-то понял, что все в деревне понимают под судьбой.
– И что же это?
– Если нужно, я объясню позже. Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о своей бабушке. Ее, кажется, звали Кимиэ Сэра?
– Да.
– Я слышал, что ее очень ненавидел Муцуо Тои.
– Да.
– Не могли бы вы рассказать мне об этом как можно подробнее? Мне это очень нужно.
– Да, только вот… Я тоже мало что знаю о жизни моей бабушки в этой деревне. Но разве что о том, что знаю… Короче говоря, на момент происшествия моей бабушке было около тридцати пяти лет, дедушка был крестьянином, и у них было четверо детей. Старшие трое – мальчики, кажется, лет тринадцать, девять и шесть. Младший ребенок – девочка, ее звали Майко, и все случилось до ее рождения.
– До ее рождения?
– Да.
– Значит, самая младшая родилась в тридцать восьмом?
– Нет, я слышала, что она родилась в конце тридцать седьмого.
– В конце тридцать седьмого? Вот как?
Вот тогда я наконец осознал всю странность этой истории.
– Разве не вы говорили, что младшая дочь Кимиэ Сэры – ваша мать?
– Да, недавно я осознала, что это может быть так.
– Но, извините, тогда сколько вам сейчас?
– Мне? Я родилась в пятьдесят втором.
Я слегка удивился, когда она это сказала. Я думал, что она помоложе. Но тогда это еще более странно.
– Значит, получается, что вы родились, когда вашей матери было пятнадцать лет?
– Да, действительно, странно, – тоже сказала она.
– Очень странно, – твердо сказал я.
– Почему-то я никогда об этом не думала, и моему отцу не составило труда скрыть от меня, кто моя мать. Кроме этой, была еще одна мать. У меня не было никаких сомнений относительно матери, которая меня воспитала, так как она соответствовала мне по возрасту, и люди вокруг меня тоже не сомневались. Однако недавно один человек указал мне на это, и я поехала туда, где выросла женщина, которую я считала моей биологической матерью, и попыталась проследить всю ее жизнь. И правда, все оказалось очень необычно. Так что теперь я начинаю думать, что это возможно.
– Что же вы узнали такого необычного?
– В тридцать восьмом году вся семья, оставив Каисигэ, с помощью дальнего родственника перебралась в поселок Миядзу к северу от Киото. Мой дед Тамоцу Сэра всю жизнь занимался сельским хозяйством, поэтому не владел никакой профессией, а этот родственник был мастером по изготовлению татами, и дед стал работать у него подмастерьем, но дела у него шли не очень хорошо. Поэтому он все время менял места работы: то торговал рыбой, то плавал на рыбацкой лодке, то работал в баре, но нигде надолго не задерживался. А бабушка должна была заботиться о четырех детях и не могла работать, так что жизнь их становилась все труднее и труднее, и по чьему-то совету дедушка попытался заняться спекуляциями на опасном рынке фасоли адзуки. В итоге у него накопились огромные долги. Чтобы погасить долг, они продали свой дом в Миядзу, но это не помогло, и семья была на грани. Тогда один человек в счет долга удочерил младшего ребенка, мою биологическую мать, хотя она еще училась в средней школе, и, видимо, им таким образом удалось погасить долг.
– То есть кто-то удочерил девочку-школьницу и выплатил долги?
– Поэтому я и думаю, что там произошло много всего.
– Так это все равно что просто ее продали.
– Именно. Я считаю, что ее продали, мою маму. Я думаю, именно поэтому мой отец решил, что он может делать с ней все, что ему заблагорассудится.
– Как же можно так поступить со своим ребенком!
– Так что, спросив об этом, я узнала, что с матерью в семье обращались ужасно плохо. Я встретилась с третьим сыном в Киото и, наконец, узнала от него эту историю. Получается, что к старшим братьям и к сестре в семье относились по-разному. Дед давно уже хотел отправить младшую дочь в какую-нибудь приемную семью. Просто видя свою младшую дочь, он напивался, и бабушка не смела ему возражать.
– Это почему же?
– Кажется, моя бабушка считала, что она в долгу. Перед моим дедушкой.
– Каким образом?
– Это всего лишь моя догадка, но, думая над этой историей, я решила, что эта младшая дочь была не от дедушки. По крайней мере, так, наверное, думал дед, и моя мать тоже считала, что это возможно. Я не думаю, что она ребенок Тамоцу и Кимиэ Сэра…
– Тогда чей же она ребенок?
– Может быть, Муцуо?
– Муцуо…
Я не мог найти слов. Вот оно что! Тогда становится яснее, почему ее продали.
– Подождите, это ведь означает, что в вас течет кровь Муцуо Тои? – сказал я, не раздумывая.
Я перевел взгляд и увидел Юки, играющую на лужайке с динозавром. Получается, что в жилах этого ребенка течет кровь человека-демона.
Митико медленно кивнула:
– Да, я так думаю.
Лицо у нее было грустным.
– Я чувствую, что все мои несчастья происходят из-за этого.
– Но ведь это не обязательно именно так. В конце концов, женщине, которую вы считаете матерью, было всего пятнадцать лет, когда вы родились.
– Нет, если точнее, всего четырнадцать. Матери или той женщине, которую я считаю матерью, в начале зимних каникул только-только исполнилось пятнадцать. А я родилась у нее во время летних каникул. Я узнавала: моя мать не присутствовала на церемонии вручения аттестатов об окончании средней школы. И не только это, в первом семестре она пропустила много занятий по болезни…
– Но это была не болезнь…
– Да…
– А беременность.
– Да.
– У ученицы средней школы…
– Но ведь такое бывает. Никто бы не подумал, что ученица средней школы беременна. Если живот не слишком бросался в глаза, то даже ее одноклассники могли бы не знать. В моем свидетельстве о рождении я зарегистрирована по месту прописки отца, и выдано оно в месте, где тогда жила моя мать. Потом мой отец переехал в Мориоку и создал семью с моей другой матерью. Однако он взял с собой и женщину, которая родилась в тридцать седьмом, и она жила вместе с нами с тех пор, как я себя помню, как нахлебница.
– Жена и она жили вместе?
– Ну, получается, да. И еще я помню, что отец какое-то время был ростовщиком в Мориоке.
– Ох…
Мне оставалось только вздыхать. Наступило непродолжительное молчание, и Митико, вероятно, подумав, что мои расспросы окончены, сменила тему.
– Говорят, сейчас тела Эрико Кураты и Кадзуо Инубо временно хоронят в храме Хосэндзи.
– Правда?
– Да, в крематории вроде бы какой-то ремонт, и кремировать тела пока невозможно. Вот поэтому.
– Кто вам сказал?
– Хозяйка.
– А!
Похоже, Танака и его коллеги решили взяться за реализацию моего плана.
Итак, я расстался с Митико, пошел к телефону и попытался на всякий случай позвонить Танаке. Однако мне сказали, что он не в отделении, поэтому связаться с ним не получилось. Возможно, он был в храме Хосэндзи, но я подумал, что в таком случае мне там лучше не появляться. Лучше сейчас не вести с Танакой долгих разговоров. Если в операции будет участвовать кто-то кроме сотрудников полиции, замысел могут раскрыть.
К тому же Танака собирался расспросить о прошлом бабушки Кику Инубо. Было бы хорошо услышать сегодня вечером, что ему удалось узнать. Я решил, что тем временем было бы неплохо расспросить Хёдзина Камияму.
Прогулявшись в одиночестве около часа вдоль реки Асикавы, я снова посетил дом Хёдзина Камиямы. Когда я зашел за дом, Камияма загорал на крыльце пристройки, где располагался его кабинет. День был не самый ясный, но из-за облаков время от времени выглядывало солнце.
– О, спасибо большое, что пришли! – радостно сказал Камияма, увидев меня. Краевед, похоже, вел довольно скучную жизнь.
– Да, вот опять я к вам. Хожу сюда, как в школу, – сказал я.
– Я не против. Пожалуйста, проходите, – сказал Камияма, указывая на вход.
Я сел на тот же диван, что и вчера, и Камияма снова точно так же стал заваривать мне чай, наливая кипяток из термоса. Он делал это неторопливо, как и подобает старику.
– Ну, о чем бы вы хотели спросить меня сегодня? – сказал он, пододвигая ко мне пиалу с чаем.
Однако сегодня начать мне было труднее, чем вчера.
– Сегодня… ну, вообще-то, много о чем, но мне сложно спрашивать, и, я думаю, вам не очень-то хочется говорить.
– Так-так, и что же это?
Камияма, держа пиалу в руке, в хорошем расположении духа откинулся на спинку кресла.
– Видите ли, речь все о том же инциденте с Муцуо Тои, – сказал я.
Как я и ожидал, прежняя жизнерадостность Камиямы исчезла. Поэтому дальше я говорил, осторожно подбирая слова.
– Наверное, вам не хочется об этом говорить, – робко сказал я.
– Нет, ничего страшного, но в деревне все считают эту тему табу, поэтому стоит ли мне подробно беседовать о ней с посторонним…
– А почему она табу? Лично я, правда, никогда раньше не слышал об этом инциденте, но ведь о нем известно по всей Японии? – спросил я, мягко ему возражая.
– Ну, в общем, примерно так и есть… – неопределенно ответил Камияма.
– Тогда в чем же дело? – прямо спросил я. Мне было абсолютно необходимо это знать. Без этого дело раскрыть не получится.
Но Камияма молчал. Казалось, он хотел сказать, что ответ даже на этот вопрос уже будет нарушением табу.
– Тогда скажите мне хотя бы то, что можете…
Камияма молчал, ожидая, пока я продолжу.
– Этот легендарный инцидент произошел на самом деле, не так ли?
– Вы правы, – сразу же сказал Камияма с печальной улыбкой на лице.
– Значит, преступник, Муцуо Тои, действительно крайне жестокий злодей и сексуальный маньяк, как это все говорят.
– Э-э, ну, как сказать…
Камияма сделал паузу.
– Если в деревне ему нравилась какая-то девушка, то он, встретив ее на улице, вел к себе домой и насиловал. В подвале его дома даже была устроена тюрьма, и если женщина его не слушалась, она оставалась там навсегда.
При этих моих словах Камияма затрясся от смеха.
– Этот монстр обладал страшной физической силой, и если он начинал буянить, даже полиция не могла с ним справиться…
Камияма засмеялся еще сильнее.
– Это был молодой человек из бедной крестьянской семьи из Ниси Каисигэ. У него в доме не могло быть подвала.
– Значит, это не так?
– То, что вы сказали – это история из какого-то романа, верно?
– Но ведь он убил за одну ночь тридцать жителей деревни?
– Это факт.
– Если бы он не был крайне свирепым, то не смог бы убить тридцать человек за одну ночь.
– Ну, наверное, – сказал Камияма, как будто сдаваясь.
– Говорят, что среди жертв Муцуо было много женщин, с которыми он вступал в половую связь. Это так?
– И это факт.
– Но я никак не пойму, почему этот своевольный мужчина, у которого было так много связей с женщинами, испытывал такую злость? Разве не женщины должны были на него злиться?
На лице Камиямы появилось растерянное выражение.
– Пожалуй… – пробормотал он.
– Тогда вроде было два человека, которых он хотел, но не смог убить, и один из них, как говорят, был хозяином «Рюгатэя». Это тоже факт?
– Факт.
– Я слышал, что этот человек был человеком с характером, член деревенского совета. Не на него ли была обида?
– Как вам сказать…
На этот раз я четко увидел на лице Камиямы горькую улыбку.
– Человек, который совершал любые безнравственные преступления, какие только приходили ему в голову, затаил злобу на человека, уличавшего его в этом, и пошел с ружьем и мечом убить его, – это должен был быть редкий злодей, подобный дьяволу.
– Наверное, это естественно, что все так думают, – сказал Камияма.
– Разве это неправда?
– Да, у людей принято считать, что Муцуо один был таким. Ну, по крайней мере, все так говорят… – сказал Камияма и замолчал, как будто задумавшись. Потом он снова заговорил: – Господин Исиока, инцидент с Муцуо действительно так необходим для расследования событий в «Рюгатэе»?
– Необходим, – ответил я немедленно, – все единодушны в том, что события в «Рюгатэе» прямо связаны с делом Муцуо. Именно поэтому…
– Если так, то достаточно просто знать исторический факт, что за одну ночь преступник по имени Муцуо Тои убил в деревне Каисигэ тридцать человек. Мой вопрос в том, действительно ли необходимо знать все подробности инцидента с Муцуо, чтобы раскрыть дело? Я спрашиваю, не достаточно ли просто знать общую ситуацию и действительно ли необходимо выяснять истинные мотивы и детали, чтобы раскрыть нынешнее дело? Что, дело Муцуо так тесно связано с событиями в «Рюгатэе», вплоть до мельчайших подробностей?
Я кивнул, тщательно обдумав свой ответ:
– Это необходимо. Дела тесно переплетены.
Раз разговор принял такой оборот, я рассказал, что, вероятно, у этой серии убийств был какой-то заранее расписанный преступный план. Что, по моим предположениям, он, похоже, был создан где-то в тридцать восьмом, а это дает нам основания считать возможным автором плана самого Муцуо Тои. Я подумал, что лучше рассказать ему все подробно.
Когда я закончил свой длинный рассказ, выражение лица Камиямы, казалось, снова изменилось. Я нервничал еще больше, чем раньше.
– Что вы думаете, господин Камияма, о моих предположениях? Возможно ли, чтобы Муцуо Тои тайно создал план этих серийных убийств?
Его лицо на целую минуту застыло, как маска. Потом он медленно глубоко кивнул.
– Это возможно, – сказал он.
Меня охватили смешанные чувства. Я был рад, что моя догадка оказалась верной, но в то же время это совершенно не соответствовало репутации Муцуо Тои. Какой вариант соответствует действительности?
– Я думаю, это можно сказать обо всех преступлениях в мире, но… – Камияма открывал рот с видимым трудом, – но было бы упрощением винить одного лишь Муцуо Тои в тех событиях.
– Да, – ответил я.
Я внимательно ждал, что Камияма скажет дальше. Однако он не спешил говорить. Когда же его слова зазвучали снова, история стала выглядеть совершенно иначе.
– Господин Исиока, вы знаете слово «инфу»?
– «Инфу»… нет, не знаю.
– Давным-давно это слово часто звучало здесь, когда распускали всякие сплетни про эту деревню.
– Что оно означает?
– Оно означает «непристойность».
– А, вот что? Непристойные нравы…
Произнеся эти слова, я сразу вспомнил белое тело Икуко Инубо, которая поздно ночью тайно обливалась водой за «Рюдзуканом». И келоидные рубцы внизу спины.
Я ждал, но Камияма не произнес больше ни слова. Тогда, не зная точно, как поступить, я снова рассказал ему о том, что видел той ночью у двери сарая с циркулярной пилой за «Рюдзуканом» и у колодца. Я подумал, что нет лучшего способа заставить его продолжить рассказ про непристойные нравы. Но он снова отказался, попросив меня никому не говорить о том, что он сказал. И я не упомянул, что партнером Икуко был Фудзивара.
Оглядываясь назад, я думаю, что, услышав от меня эту историю, Камияма наконец решил рассказать мне о Тои.
– Вот об этом я и говорю, – сказал Камияма.
– Об инфу?
– Да. Это самый большой позор, который знала деревня Каисигэ в прошлом.
– О чем вы говорите?
– Я многое слышал об Инубо из «Рюгатэя». Я не люблю слушать сплетни о семьях других людей. Однако в данном случае это может послужить оправданием госпожи Икуко Инубо… Но, может быть, это и не имеет смысла.
Я молча ждал. Его рассказ наконец-то начал приближаться к сути дела.
– Теперь этот обычай совершенно устарел. И я хочу, чтобы вы, слушая меня, помнили об этом. Лучше всего, чтобы те, кто вроде меня знает об этом, унесли эти знания с собой в могилу. Хочется насколько возможно скрыть это от посторонних. Сейчас все эти нравы ушли в прошлое, и деревня от этого только выиграла. Особенно молодые люди – они ничего не знают о прошлом этой деревни. Вот почему инцидент с Муцуо молодежь понимает неправильно… Однако, я думаю, пусть так и будет. Если считать, что Муцуо – единственный, уникальный человек-демон, то это поможет защитить честь деревни. Значит, это и хорошо… И сам Муцуо, вероятно, не будет возражать против этого с того света. Однако и то, что вы говорите про Инубо, и этот инцидент, безусловно, тесно связаны с долгой позорной историей этой деревни. Но раз уж раскрыть преступления невозможно без того, чтобы выставить все это на белый свет, то ничего не поделаешь.
Камияма снова замолчал.
– Что это за рубцы на теле Икуко Инубо?
Я немного разозлился и перешел к той теме, о которой хотел узнать больше всего.
– Может быть, следы какого-то наказания?
– Наказания?
– Да, мне так кажется. До меня точно доходили какие-то слухи на этот счет.
– Наказание… кто и по какой причине мог ее наказывать…
– Ведь там, в доме, есть мастерская кото. Поверхность инструмента из павловнии обжигают раскаленным до красна мастерком, так что этот мастерок, должно быть, могли использовать, чтобы наказать ее, когда она была еще молодая.
– По какой причине?
– Так ведь вы сами видели… Я не знаю, как это сказать… Ну, в общем… это, вероятно, потому, что она пускала к себе слишком много мужчин.
– Это она-то?
– Наверное, домашние, родители или муж, много раз говорили ей об этом, но она так и не отказалась от своих недостойных привычек. Вот почему я не раз слышал неприятные слухи о ее наказаниях. Если эти слухи доходили даже до меня, человека твердого и прямолинейного, то нет сомнений, что в деревне только об этом и говорили.
Я был ошеломлен. И это о той самой строгой женщине?!
– Она на самом деле была своего рода знаменитостью в деревне. Одно время даже ходили слухи, что редко можно найти здесь мужчину, который не сделал с ней этого. Я не знаю, насколько это правда, но если это правда хотя бы наполовину, то, значит, люди не так уж и лгут.
Я не сразу смог отреагировать на обрушившуюся на меня невероятную информацию.
– Говорили, что она психически больна или что-то в этом роде. Даже когда ее сурово наказывали или запирали где-нибудь, ее помыслы никуда не исчезали. Вот про нее и говорили, что она нимфоманка или что-то в этом роде. Но я так не думаю. На самом деле так вела себя не только она одна. Ее поведение – это, так сказать, возвращение к обычаям предков. До войны все в этой деревне были такими. Попросту говоря, в некоторых частях деревни происходили непристойности. Мужья по ночам забирались к чужим женам, а женщины ждали их. Таковы были не укладывающиеся в голове нравы.
– Не может быть, – удивился я, – вы хотите сказать, что, например, встретив на улице понравившуюся женщину, ее сразу же вели к себе домой?
– Ну нет, не совсем. Все не так просто. Развратные нравы в этой деревне по иронии судьбы возникли из-за жестких запретов. Молодым мужчинам и женщинам не разрешалось ходить рядом по улице, им нельзя было разговаривать, кроме как для сообщения необходимой информации, не позволялось вместе ходить в кинотеатр. Любовь, конечно, тоже была под запретом; никаких браков по любви. Вот этот моральный экстремизм и привел к обратному результату.
Некоторое время я не мог говорить. Наконец становилось ясно, почему все говорили мне про «рок», «судьбу» и «карму», а Камияма и другие крайне неохотно шли на разговор. Но я все еще не мог в это поверить.
– И что, это одобрила вся деревня?
Камияма криво улыбнулся:
– Ну, я думаю, это было молчаливое соглашение…
– Значит, муж не мог жаловаться, если кто-то по ночам навещает его жену? – сказал я.
– Нет, это не так, – сразу же ответил собеседник, – на самом деле я, например, никогда не имел к этой глупости никакого отношения. Те, кто этим занимался, должно быть, как-то договорились между собой. Эти люди были, что называется, на одной волне. Если это не у меня дома, мол, то и ладно. Это целая сложная политика. Японцы ведь мастера на такие вещи. Часто решения подобного рода принимаются с учетом соотношения сил и в то же время уровня близости между людьми.
– Почему же появился такой обычай?
– Так ведь это горная деревня, общество в ней изолировано от остального мира. Развлекаться здесь было негде и нечем, и вот, например, когда мужчины как-то собрались выпить, тут, наверное, все и закрутилось. Но это я только предполагаю.
– Трудно поверить. Но ведь и беременность могла случиться?
– Да…
– А если у моей жены родится чужой ребенок…
– Наверное, такое бывало. Вот почему в этих местах издавна существует традиционная песня, в которой говорится о том, как делать аборт. Думаю, такие песни существовали по всей Японии, но здесь она сохранилась до наших дней, и мне часто говорили, что она – большая ценность для исследователей фольклора.
– И что, к этому часто прибегали?
– Вроде да. Раньше в деревне были только повитухи, о гинекологах никто не слышал. Возможно, с начала эпохи Сёва абортов стало меньше, но, скорее всего, в прошлом это было обычным явлением.
– Я думал, что аборты делали, чтобы уменьшить число ртов в семье…
– Конечно, и это тоже, но, боюсь, дело не только в этом. Главная цель была в том, чтобы избавиться от чужого ребенка, если женщина чувствовала возможность его появления после ночного визита.
Я снова был ошеломлен. Мне не приходило в голову посмотреть на проблему абортов с этого угла. Рушились привычные представления, казавшиеся мне незыблемыми.
– А как же женщины? Это же так тяжело…
Камияма засмеялся:
– Перед вами пример госпожи Икуко.
– Ну, такие, как она, особый случай…
– Нет, не в этом дело. Я думаю, это средство дать свободу супругам, которым стало неинтересно друг с другом. Конечно, это женщины в первую очередь выбирали себе мужчин. В Японии этот обычай действительно был распространен со времен Эдо.
– Это правда?
– Во фривольных книжках времен Эдо такая вещь, как обмен мужьями и женами, встречается очень часто. Мы уже говорили о том, что большинство укиё-э были эротическими картинками, или тем, что мы сейчас называем порнографией. В духовной культуре простого народа Японии с давних времен была такая непристойная составляющая. Еще со времен «Кодзики»[450].
Я наклонил голову и задумался.
– Я всегда считал, что Япония – страна строгих моральных норм, – сказал я.
– Это правильно. Нормы были чрезвычайно строгие. Но, с моей точки зрения, это две стороны одного явления.
– Одного явления?
– Да. Строгость и распущенность – это просто лицо и изнанка одного и того же. Крайнее ужесточение правил вызывает сопротивление, и начинается нарушение правил, которое происходит с такой же энергией. Это видно и по инциденту с Муцуо: там точно так же произошел выброс протестной энергии, что и было его настоящей причиной. Об этом сейчас никто не говорит, потому что те события стали табу. Жители деревни обвиняют только Муцуо и тщательно скрывают этот инцидент от посторонних. Вот почему люди до сих пор все трактуют неправильно. Одно заблуждение вызвало цепочку дальнейших заблуждений, и вся эта история превратилась в какой-то роман или легенду, так что теперь она не имеет вообще никакого отношения к реальности.
Мне оставалось только вздохнуть.
– Таким образом, хотя это всего лишь мое предположение, и мне жаль, если я ошибаюсь, но, слушая ваш рассказ, я пришел к выводу, что в основе недавнего инцидента в «Рюгатэе» лежит это заблуждение.
– Заблуждение, говорите?
– Верно. Люди заблуждаются, считая Муцуо безумцем. У них сложилось твердое убеждение, что кровь дьявола Муцуо должна быть раз и навсегда искоренена.
Камияма закончил свой рассказ, и я некоторое время молча обдумывал его слова. Постепенно муть в моих мыслях улеглась, и передо мной стала вырисовываться некая истина. Это касалось Митико и Юки. Осознание этого дало мне странное чувство ясности ума. У меня такое произошло первый раз в жизни. Я почувствовал, как только что дотянулся до сути проблемы.
Она только недавно сказала мне об этом. Вполне возможно, что женщина, считающаяся ее матерью, появилась на свет в результате ночного визита Муцуо Тои к ее бабушке Кимиэ Сэре. Если это так, то в жилах и Митико, и ее дочери Юки течет безумная кровь того самого человека-демона Муцуо Тои. Неудивительно, что так думают о них люди.
Так не стремился ли кто-то их уничтожить? Если это так, то сейчас в моих руках самый важный ключ к разгадке этих событий. Так я тогда подумал.
Теперь попробую рассказать, каким на самом деле был легендарный дьявол Муцуо Тои.
Муцуо Тои родился 5 марта 1917 года в Оадзакурами, деревня Каисигэ, уезд Томата, префектура Окаяма. Его отец Синитиро родился 16 февраля 1880 года. Он зарабатывал себе на жизнь, занимаясь крестьянским трудом и производством древесного угля. Он довольно сильно выпивал, но человеком был мягким, имел хороший характер и вел себя тихо.
Синитиро Тои участвовал в Русско-японской войне[451]. Из района Каисигэ на войну отправились 62 человека из Каисигэмура, 51 из Ниси Каисигэ, 37 из Хигаси Каисигэ и 55 из Ками Каисигэ, в боях погибло 23 человека. Однако Синитиро посчастливилось демобилизоваться рядовым первого класса. В 1913 году он женился на Кимиё Оде, женщине из того же уезда. В это время отец Синитиро уже скончался, у него осталась только мать Инэ.
Кимиё, которая позже стала матерью Муцуо, родилась 24 августа 1892 года. Говорят, что она обладала вспыльчивым характером и легко злилась, но особых проблем не доставляла. Она была дочерью Усами Оды, крестьянина из деревни Аба округа Томата, как и ее муж, и вошла в семью Тои, когда ей было 17 лет.
Семья Тои по площади принадлежавшей ей земли относилась к среднему классу, она владела одним тё и тремя танами[452] пахотной земли и тремя танами леса. Судя по всему, супруги хорошо ладили между собой. Пара посвятила себя сельскому хозяйству и производству древесного угля, помогала Инэ и, как полагают, по меркам этого региона, имела уровень жизни выше среднего. У них родились двое детей – дочь Мисако (14 марта 1913 года) и сын Муцуо (5 марта 1917 года). Сын был исключительно худым ребенком.
Уровень жизни выше среднего у них был только по сравнению с другими. Крестьяне питались тогда чрезвычайно скромно. Основными продуктами были пшеница и рис в соотношении три к семи. Поскольку при варке пшеница сильнее увеличивается в объеме, в готовом виде пшеницы и риса получалось примерно поровну. Чем беднее домохозяйство, тем выше доля пшеницы. Конечно, были и хозяйства, где выращивали только пшеницу. В зависимости от сезона к ней иногда добавляли другие продукты, такие как батат, баклажаны, горох, фасоль и соевые бобы, но это уже было лакомство, и делали так не всегда.
Осенью отбирали раздробившиеся рисовые зерна и, чтобы они не пропадали зря, перемалывали в муку, варили и делали рисовые колобки. Как правило, к рису подавали только то, что росло в поле, в то время считалось, что употребление в пищу говядины или других продуктов приведет к божественному наказанию. Рыбу ели только на Новый год и на праздники, так что на стол подавали лишь овощи, которые сами и выращивали, а еще соленые и маринованные – собственного производства. Поэтому в каждом доме была комната для солений, где их делали и хранили. Завтрак обычно состоял из риса, залитого зеленым чаем, и маринованных овощей, и почти никто не готовил мисо-суп.
При таком однообразном питании они работали с раннего утра и до позднего вечера. В рационе не хватало питательных веществ, а лекарств практически не было совсем. Неудивительно, что Синитиро в 1917 году заболел. Это был туберкулез легких. Он замечал симптомы и раньше, но тяжелая жизнь и осознание того, что он был основным работником, поддерживающим четырех человек, включая жену, мать и детей, заставляло его трудиться сверх меры. Говорят, что врач, пришедший осмотреть Синитиро, лежавшего на постели, сказал, что лечить его пустая трата сил, до такой степени ухудшилось его состояние.
В следующем году 1 декабря Синитиро Тои умер от туберкулеза легких. На момент смерти ему было всего тридцать девять лет. А Муцуо исполнилось два года. Однако, поскольку он был старшим сыном, Муцуо унаследовал имущество семьи – один тё и три тана пахотной земли и три тана леса. Его мать, Кимиё, стала опекуном сына.
В тот год в стране произошло примечательное событие, так называемый Рисовый бунт Тайсё. Цена на рис, которая продолжала расти изо дня в день, наконец дошла до 50 сэнов и 7 ринов[453], и домохозяйки, чувствуя угрозу существованию семей, поднялись с требованием, чтобы рис продавался по более низкой цене. Вот как бедно в то время жили люди. Волнения распространились по всей стране, и в конце концов была приведена в действие армия. Беспорядки дошли до деревни Каисигэ, где жила семья Муцуо, но здесь не дошло до кровопролития. Представители общественности просто спокойно потребовали от торговцев рисом снизить цену на рис и не отправлять его в другие регионы. Поэтому в этих местах никого не подвергли наказанию.
В конце того года слегла его мать Кимиё. А 29 апреля следующего 1919 года она скончалась. Ей было всего 28 лет. Она всем говорила, что у нее хронический бронхит, но на самом деле это был туберкулез легких. Видимо, ей передалась болезнь мужа. Опеку над Муцуо теперь передали его бабушке Инэ.
Преждевременная смерть родителей от туберкулеза легких глубоко напугала Муцуо уже позже, когда он стал взрослым. В то время туберкулез был буквально неизлечимой болезнью. Этот диагноз был равносилен смертному приговору, и семей, заразившихся туберкулезом, обычно сторонились, исходя из чувства самосохранения, свойственного сельским жителям.
Началась новая жизнь семьи Тои, бабушки, давно вышедшей из трудоспособного возраста, и двух ее внуков. Конечно, жизнь была бедной, но Инэ смогла вырастить двух своих маленьких внуков, постепенно продавая небольшими кусками свои поля и выращивая небольшое количество риса. Муцуо был очень тихим ребенком, застенчивым и болезненным. Позже его старшая сестра Мисако показала, что они с братом были в хороших отношениях, и не вспомнила ни случая, чтобы они поссорились.
Бабушка Инэ изо всех сил пыталась заработать на жизнь и одинаково любила двух своих внуков, но всегда следила за тем, чтобы Муцуо сидел на главном месте у очага. Каким бы молодым или застенчивым он ни был, Муцуо был главой семьи. Однажды, когда Мисако игриво села на главное сиденье, Инэ так отругала Мисако, что она заплакала. В то время подобные обычаи соблюдались беспрекословно, поэтому убеждения Инэ были совершенно в порядке вещей.
Тем временем цена на рис продолжала стремительно расти, достигнув 59 сэнов. Поэтому директора начальных школ этого региона совместно подали петицию с просьбой об увеличении жалованья в два раза. Узнав об этом, Инэ страшно разочаровалась в директорах. Для нее директор школы был чем-то вроде священника, который должен был стойко переносить бедность. А тут они воспользовались своим положением и повели себя как снобы. Из-за этого она невзлюбила школу.
В 1921 году, когда Муцуо было четыре года, Инэ переехала в Оадза Конакахара в Каисигэ. Дом сдавался в аренду на годичный срок. Семья провела здесь три года. Летом 1923 года, когда Муцуо было шесть, семья снова переехала, на этот раз на родину бабушки в Оадза, Ниси Каисигэ. Инэ была родом из этих мест, поэтому была к ним привязана и хорошо их знала. 500 иен, которые пришлось заплатить за дом и поле, выручили от продажи леса в Курами. Инэ вернулась с намерением поселиться здесь навсегда.
Дом, которому шестнадцать лет спустя суждено было стать местом «инцидента Муцуо Тои», по рассказам выглядел гораздо лучше прежнего, но был старомодным и несколько ветхим. После инцидента в отчете написали, что внутри было очень темно и буквально ощущалось присутствие призраков, но когда семья переехала сюда, дом был довольно новым и, вероятно, мало чем отличался от других домов. Однако на самом деле этот дом с самого начала был связан с инцидентом, и эту связь нельзя отбросить как случайное совпадение. Яэ Инубо, одна из жертв инцидента, рассказала полиции, что она спряталась в нем под полом, и это ее спасло.
Старшей сестре Муцуо, Мисако, пришло время поступать в начальную школу. Муцуо, будучи ребенком застенчивым, до этого не играл ни с кем, кроме сестры, и теперь остался совершенно один. Да и без этого местность, где они жили, была для него совершенно чужой. У Инэ, напротив, в ее родных местах нашлось много знакомых, и такая жизнь ее вполне удовлетворяла.
Она была человеком тихим, но теперь выходила из дома гораздо чаще, чем раньше, и Муцуо повсюду следовал за ней. Ему больше нечем было заняться, пока сестра не возвращалась из школы. В результате Инэ еще больше полюбила Муцуо и старалась его от себя не отпускать.
В 1924 году Муцуо исполнилось семь лет. Муцуо, родившийся в марте, в этом году должен был пойти в начальную школу. Однако из-за врожденной застенчивости в школу он идти не хотел. Он никогда не выходил из дома один. Он очень боялся даже общаться с детьми на улице, куда уж ему было ходить в школу.
Инэ тоже не хотела отпускать его на учебу. Она предпочитала, чтобы Муцуо не отходил от нее ни на минуту, и поскольку другие дети, родившиеся с ним в один год, все еще оставались дома, она считала, что и он мог бы подождать еще год, прежде чем начать учиться.
Сотрудники учебного отдела деревенской управы несколько раз приходили к Инэ, чтобы убедить ее. Она ссылалась на слабое здоровье Муцуо. И это была не ложь, Муцуо часто болел, но не то чтобы все время лежал в постели. На все уговоры Инэ отвечала отказом, настаивая, чтобы подождали еще год. Ей было жалко внука, который боялся школы. Инэ, обычно сдержанная, тут проявила упрямство и не поддавалась ни на какие уговоры. Учебный отдел потерпел полное поражение, и ему ничего не оставалось, как выпустить особое предписание об отсрочке зачисления ученика. Вот до такой степени дошла любовь Инэ к внуку и нежелание с кем бы то ни было им делиться.
1 сентября того года в Токио произошло Великое землетрясение Канто, в результате которого 91 802 человека погибли и 42 257 человек пропали без вести. Конечно, семья Муцуо, жившая далеко от Токио, от землетрясения напрямую не пострадала, но ходили слухи о беспорядках, устроенных корейцами, и Инэ отнеслась к ним очень серьезно, поэтому каждый день держала двери и ставни своего дома наглухо запертыми и несколько дней ложилась спать, не раздеваясь. Она даже ходила просить дежурного полицейского и почтальона следить за их домом, потому что в нем жила одна старуха с маленькими детьми, и просила так отчаянно, что они не могли удержаться от смеха.
Муцуо, как обычно, не стремился выйти из дома и терпеливо ждал, пока сестра вернется из школы, чтобы они могли вместе поиграть. Соседским детям его поведение казалось странным, и они часто смеялись над ним, крича, что мальчики не должны играть с девочками. Видя это, Муцуо стал еще больше бояться школы.
Несмотря на это, в следующем 1925 году Муцуо не осталось ничего другого, кроме как поступить в школу. Чем ближе был день поступления, тем больше рос страх Муцуо, и это глубоко огорчало Инэ, но когда он наконец пошел в школу, он не слишком отличался там от других детей.
Самого Муцуо это удивило. В школе он обнаружил, что дети бывают не только плохие, что есть много тихих детей, таких, как он сам.
Муцуо почувствовал облегчение и после этого стал ходить в школу точно так же, как и все другие. И школа, и учебный отдел, ожидавшие серьезных неприятностей, вздохнули с облегчением. Более того, как только Муцуо, ребенок крайне замкнутый, занялся учебой, он показал даже лучшие способности, чем другие ученики, и добился отличных результатов. Согласно записям того времени, из 10 возможных у него было 9 по поведению, 9 по японскому языку, 10 по арифметике, 8 по рисованию, 8 по пению, 8 по гимнастике, в целом он был на втором месте по успеваемости в своем классе.
По словам его тогдашней классной руководительницы Каяко Фудзиты, он «слушался учителей, был дисциплинированным, просто образцовым ребенком в своем классе. К тому же он безупречно учился и помогал другим ученикам». С другой стороны, он был «несколько слаб здоровьем и часто пропускал занятия из-за простуды». В течение первого года обучения Муцуо отсутствовал в общей сложности 72 дня. За Муцуо закрепилась репутация хоть и болезненного, но хорошего ученика.
Однако все эти пропуски были вызваны не болезнями или несчастными случаями. В школьном журнале сохранилась запись: «Бабушка Инэ эгоистично воспитывает внука. При малейшем ветре или дожде не пускает его в школу». Видимо, когда ей бывало одиноко, она не хотела отпускать от себя внука и часто придумывала разные причины, чтобы оставить его дома.
Летние каникулы были для Инэ раем, но к их концу ей вдруг стало грустно, и она, ссылаясь на плохое самочувствие Муцуо, долго не давала ему пойти в школу. Но даже при всем этом Муцуо учился хорошо.
Муцуо перевели во второй класс, и количество пропусков занятий уменьшилось. Успехи по-прежнему были хорошими. Несмотря на то что Муцуо был интровертом, у него появились друзья, и он начал ходить к ним в гости. В то время многие крестьяне в долине Каисигэ разводили шелковичных червей для подработки. Их кормили листьями тутового дерева. Поэтому крестьяне выращивали тутовые деревья. Детям полагалось рубить ветки шелковицы. Ветки можно было использовать в играх как мечи. Во время работы дети сражались на этих мечах. Так они не только зарабатывали деньги и еду, помогая взрослым в их работе, но и получали огромное удовольствие от фехтования друг с другом. Поэтому Муцуо ходил в дом своего одноклассника, чтобы помочь с этой работой. В доме Муцуо не было ни шелкопряда, ни шелковицы.
Инэ это не обрадовало. Она считала, что увлечение таким фехтованием опасно. Однажды, когда Муцуо пришел домой в слезах, а под левым глазом была слегка кровоточившая царапина, полученная во время фехтования, Инэ пришла в ярость. Она тут же с криками ворвалась в дом того ребенка.
Едва войдя, она, задыхаясь, стала кричать:
– Муцуо – единственный наследник семьи Тои, и он едва не ослеп! Издеваетесь над ним потому, что у него нет родителей! Попробуйте что-нибудь подобное еще раз, я этого так не оставлю!
Инэ была скромной и сдержанной женщиной. Она обычно держалась настолько тихо, что ее присутствия можно было просто не заметить. Отец приятеля Муцуо был ошеломлен такой мощной ее атакой, и этот случай сохранился в деревенском фольклоре на долгие годы вперед. Для Инэ Муцуо был дороже ее собственной жизни.
На третьем году учебы Муцуо стал старостой класса. Этому способствовало то, что количество пропущенных им занятий сократилось. Кроме того, оставаясь все еще замкнутым и тихим, он физически значительно окреп.
Когда его назначили старостой, в классе он не проявил особенной радости, но, выйдя за ворота школы, расхохотался и стал танцевать.
– Надо сообщить бабушке, – сказал он и полетел домой.
Сначала Инэ не хотела верить тому, что сказал Муцуо, но когда он показал ей письмо о назначении, она обошла с ним все окрестности.
– Видите, мой внук – вундеркинд, и когда-нибудь его имя обязательно прогремит по всему миру, – говорила Инэ. Его сестра тоже узнала об этом в школе и побежала домой, радуясь, как будто старостой назначили ее.
– Муцуо очень умный. Теперь я буду учиться у него, – сказала она.
В 1927 году в префектуре Тиба произошло крупное событие, которое нельзя оставить без внимания. Это событие позже стало известно как «инцидент Оникума». Известие об этом инциденте, возможно, тоже способствовало «инциденту Муцуо Тои».
Кумадзиро Ивабути, тридцати пяти лет, женатый, работал ломовым извозчиком в районе Катори префектуры Тиба. У него была любовница Окэи, проститутка. Когда он узнал, что она влюбилась в другого мужчину, он пришел в ярость и потребовал, чтобы она вернулась к нему, но она отказалась. Поэтому он забил ее до смерти поленом, поджег дом человека, который убедил ее расстаться с Кумадзиро, и сбежал в близлежащие горы.
Местная полиция мобилизовала вспомогательный персонал, привлекла муниципальную пожарную службу и совместными усилиями провела масштабную поисковую операцию в близлежащих горах. Газеты называли Ивабути Демоном-медведем (Оникума) и каждый день писали о нем в сенсационном духе. Все это время Демон-медведь неоднократно спускался на равнину и получал еду от сочувствующих жителей деревни, а затем снова укрывался в горах. Затем он убил двух полицейских, которые его обнаружили.
Судя по тому, как к нему относились жители деревни, у людей он не вызывал ненависти. Было место и для сочувствия, но главным образом ни для кого не было секретом, что полиция в то время действовала чрезвычайно жестоко и использовалась для запугивания граждан, а политическое руководство погрязло в коррупции, поэтому простой народ его тайно поддерживал. В разгар поисков в горах корреспондент газеты «Токио нитинити» взял у него интервью, его высказывания были напечатаны, и Демон-медведь внезапно стал героем эпохи.
Несмотря на масштабные поиски, Демон-медведь при поддержке местных жителей скрывался целых 49 дней. Однако в конце концов он понял, что не сможет спастись, и рано утром 30 сентября покончил жизнь самоубийством, выпив стрихнин и перерезав себе горло бритвой.
После его смерти дело Демона-медведя было быстро экранизировано и даже воспевалось в песнях. Учитывая тогдашнюю жестокую манеру действий японских полицейских, восстание против полиции вызвало у общественности больше сочувствия, чем сегодня. Этот момент важно учитывать при рассмотрении дела Муцуо.
После завершения общего начального образования Муцуо продолжил обучение в той же школе. И здесь, в следующих классах, успеваемость Муцуо была превосходной, и даже лучше, чем раньше. Прогулы по болезни почти полностью исчезли, поэтому, вполне естественно, он остался старостой класса. Его новый классный руководитель Сугияма в то время характеризовал Муцуо как «дружелюбного человека, среднего здоровья, отличной учебы, хороших манер, немногословного и примерного отличника». Муцуо буквально стал самым уважаемым молодым человеком в деревне. Слова Инэ, называвшей его вундеркиндом, больше не выглядели как лишенная оснований похвальба любящей бабушки.
В этом году у Муцуо появилась любовь, которая бывает раз в жизни, и у него возникли небольшие проблемы. Он передал любовное письмо девушке по имени Такако Такеи, которая была на класс младше его. Письмо было довольно необычной формы: лист бумаги для рисования размером с учебник. На нем была нарисована девушка с косичками. Говорят, что это был очень тонкий рисунок карандашом, имитирующий манеру письма Кацуити Кабасимы, который в то время был популярен своими иллюстрациями для детских журналов.
На листе было написано «Портрет Такако», а внизу мелкими иероглифами – «Я люблю Такако». Еще там стояла его подпись и почему-то даже печать. Муцуо обладал и талантом художника.
Это был просто смешной эпизод, но, учитывая деревенскую культуру того времени, он выглядел как постыдный и аморальный поступок. Когда Такако вернулась домой, она положила эту картину в ящик стола, но ее нашел младший брат и рассказал матери. Мать возмутилась, жестоко отругала дочь, заставила ее изменить прическу и сообщила ее классному руководителю в школе. Однако, к счастью, эта учительница оказалась разумным человеком, вернула рисунок сестре Муцуо Мисако и не стала ее ругать.
По общему мнению, рисунок был больше похож на Мисако, чем на Такако. Возможно, потому учительница так и поступила. Между тем Мисако тоже хранила эту тайну от младшего брата. Она и сама считала, что девушка на портрете больше похожа на нее, и поэтому решила так поступить. В это время Мисако стала красивой девушкой, привлекавшей внимание людей.
В 1931 году Муцуо пошел во второй класс средней школы. Ему исполнилось пятнадцать. Во втором классе оценки Муцуо улучшились еще больше. По чтению, истории, географии, естественным наукам и сельскому хозяйству он получал 10 баллов, по саморазвитию, правописанию, каллиграфии, рисованию и рукоделию – 9 баллов, а по арифметике, пению и гимнастике – 8 баллов.
Это случилось в день, когда все вернулись в школу на второе полугодие после летних каникул. По пути домой из школы Кодзи Макимура шел домой один, когда услышал позади себя голос: «Привет, Макимура!» Это был Муцуо. Кодзи Макимура в то время был ближайшим приятелем Муцуо.
Когда Макимура остановился и откликнулся, Муцуо поспешил к нему, открыл портфель и, повозившись некоторое время внутри, вытащил несколько листов почтовой бумаги, связанных веревкой, которые робко протянул Макимуре. Их окружали рисовые поля, на которых вот-вот должен был начаться сбор урожая. Дул приятный осенний ветерок. Вокруг никого не было, только они вдвоем.
– Что это? – спросил Макимура.
– Я написал это во время летних каникул, – сказал Муцуо, смущаясь.
Макимура взглянул на первую страницу и увидел заголовок «Юмористический детектив» и подпись Муцуо. Макимура подумал было спросить, можно ли это прочитать, но потом понял, что Муцуо, вероятно, этого и хотел, поэтому сел на краю рисового поля и начал молча читать.
Частного сыщика средних лет, не очень талантливого, посещает богатый джентльмен. Он сообщает детективу, что его дочь похитил неизвестный вор. Он просил спасти его дочь. Детектив начинает действовать, но из-за своей неловкости не может добраться до убежища похитителя. Похититель поражен глупостью сыщика и начинает над ним подшучивать. Происходит несколько фарсовых эпизодов с их участием. Однако на последней странице история не завершалась, и было написано «продолжение следует».
Местность была наполнена неповторимым ароматом осенних рисовых полей. Когда Макимура поднял глаза после окончания чтения, он увидел Муцуо, сидящего рядом с ним и смотрящего на него с обеспокоенным выражением лица.
– Что ты думаешь? – спросил Муцуо.
– Это забавно, – искренне сказал Макимура, – и ты действительно это сам написал?
– Сам, – прошептал Муцуо.
– Ну ты даешь! – сказал Макимура.
Он спросил, правда ли это написал сам Муцуо, не только потому, что не предполагал, что роман мог написать ученик средней школы, но и потому, что, совершенно неожиданно, роман был еще и юмористическим. Пусть он и написал что-то, но Макимуре казалось, что его друг должен был бы написать нечто посерьезнее, учитывая обычно тихое и прилежное поведение Муцуо. Поэтому сочинение выглядело как какой-то розыгрыш.
– Это похоже на смесь романов Эдогавы Рампо и Куни Сасаки. Но это интересно, – сказал Макимура еще раз.
Хотя учился Макимура средне, он был страстным любителем романов и постоянно читал такие журналы, как «Сёнен курабу» и «Кингу», и в этом отношении Муцуо всегда ставил его впереди себя.
Муцуо, наверное, хотел, чтобы его оценил человек, понимающий толк в романах. Возможно, он тогда имел смутную надежду сделать в будущем карьеру писателя. Ему, вероятно, хотелось услышать от кого-нибудь совет, возможно ли это. Его любовь к чтению журналов для мальчиков постепенно начинала приносить ему плоды, как в направлении рисования, так и литературного творчества.
– Можно показать это всему классу? – сказал Макимура.
– Да, – ответил Муцуо.
На следующий день «Юмористический детектив» пустили в классе по кругу. Возможно, одноклассники просто не хотели обижать своего старосту, но, так или иначе, роман получил положительный отклик, которого Муцуо даже не ожидал. Его стали просить дать прочитать продолжение. Воодушевленный Муцуо через два-три дня написал продолжение и принес его в школу. Оно тоже было хорошо встречено. Однако и в конце него стояли слова «продолжение следует», так что класс потребовал писать дальше. Муцуо преуспел в этом и писал продолжения еще три или четыре раза.
В это время одноклассник Такеси Киёхара показал Макимуре несколько скрепленных вместе листов бумаги со словами «я тоже написал». Макимура чувствовал себя так, словно стал редактором, отвечающим за прием нового сотрудника.
В отличие от почтовой бумаги Муцуо, сочинение было написано на бумаге для рукописей, а почерк был аккуратным и чистым, поэтому выглядело это даже лучше, чем у Муцуо. Но что удивило, так это содержание. Назывался текст «Страдания учителя начальной школы», но с его остроумным языком, каламбурами и радикальными идеями он определенно не выглядел как произведение ученика средней школы.
– Ты действительно это сам написал? – спросил впечатленный Макимура.
– А ты как думаешь? – спросил Киёхара в ответ.
Он выглядел немного растерянным.
– Это более литературно, чем у Тои. Если правда сам написал, это большое дело, – высказал Макимура свою оценку.
Киёхара учился средне, но, как и Макимура, он любил романы. Киёхара, казалось, какое-то время колебался.
– Это не я, – наконец сказал он.
– Кто же тогда?
– Старший брат, – сказал Киёхара.
– Я знал, что у тебя есть старший брат, но не догадывался, что он пишет что-то подобное, – сказал Макимура.
– Он увлекается литературой, – сказал Киёхара.
«Страдания учителя начальной школы» опустошили Муцуо.
– Я не могу писать продолжение своего «Юмористического детектива», – сказал он.
Старший брат Киёхары окончил промышленное училище и работал, кажется, в электротехнической компании в Окаяме. Получается, даже простой фабричный рабочий может написать такой роман. Муцуо стало неловко за свое глупое сочинение и за то, что одноклассники хвалили его. Он решил больше никогда ничего не писать.
Макимура был уверен в своей способности ценить романы. Он показал Муцуо сочинение Киёхары, потому что оно ему понравилось. Прочитав его, Муцуо тоже был вынужден признать, что сочинение хорошее. Но оно тоже было незавершенным, поэтому Муцуо с Макимурой захотели прочитать продолжение. Киёхара был вне себя от радости и, обещав попросить брата, пошел домой.
В следующий понедельник Киёхара принес вторую часть. Это тоже было чудесно. Муцуо, который пропускал урок физкультуры, читал ее в классе, когда вошла дежурная учительница. Муцуо рефлекторно спрятал роман. С подозрением учительница сразу же забрала у него рукопись.
Там была не только вторая, но и первая часть. Учительница просмотрела обе. Затем она сказала то, чего Муцуо никак не ожидал.
– Для чего ты переписываешь романы?
Муцуо не понял смысла ее слов и удивился.
– Ведь это роман Такубоку Исикавы. Почему ты его переписываешь? Наверное, это твое домашнее задание по японскому?
Муцуо был потрясен.
– Это роман Исикавы?
– Да. Я читала его, когда училась в педучилище.
– Правда?
– Правда. Я помню, назывался он, кажется, «Облака – гении», или что-то в этом роде.
Удивленный, Муцуо поспешил домой. Едва вернувшись, он на середине открыл книгу Такубоку, которая была у его сестры, и начал искать. И сразу нашел «Облака – гении». Учительница была права.
На следующее утро Муцуо рассказал об этом Макимуре. Макимура был в ярости. Учитывая характер Муцуо, он никогда не подумал бы о драке, но Макимура был сильный. Когда Киёхара пришел в школу, он сразу же схватил его у входа в класс и внезапно ударил кулаком.
– А, Киёхара, так это у тебя роман Исикавы! Людей обманываешь!
Киёхара со слезами на глазах признался, что рассказал брату о детективном романе Муцуо, очень популярном в классе. Его брат приехал в воскресенье с книгой Такубоку, велел ее переписать и утереть нос Тои. Старший брат Киёхары снимал жилье в Окаяме. Он обычно приезжал домой только по субботам и воскресеньям и проводил выходные в доме родителей. Сначала Киёхара намеревался выдать рукопись за собственное сочинение, но поскольку Макимура, похоже, что-то заподозрил, он решил сказать, что это работа его брата.
Выпуск следующих частей «Страданий учителя начальной школы» на этом, к сожалению, прекратился, зато Муцуо, узнав, что его сочинение получило такую поддержку, согласился продолжить писать «Юмористический детектив».
В 1931 году, вскоре после начала третьего семестра, Муцуо, едва вернувшись домой, начал неожиданный разговор.
– Я хочу дальше учиться в средней школе[454].
Услышав это, Инэ удивилась.
– И куда ты собрался в среднюю школу?
– Ну это очевидно. Если уж в среднюю, то в Окаяме. В Первую среднюю школу префектуры Окаяма.
Инэ молча начала складывать белье. Лицо ее улыбалось, но внутреннее смятение было заметно по неловким движениям рук.
– В Окаяму невозможно ездить из дома, слишком далеко, – наконец сказала Инэ.
– Ну я буду снимать жилье, само собой. Жить на съемной квартире и ходить в школу.
Инэ фыркнула и засмеялась:
– Как же ты будешь там один?
Мисако, готовившая на кухне мисо-суп, услышала этот разговор и подошла.
– Разве Муцуо сможет жить в Окаяме один?
Она решила поддержать Инэ.
– Все так делают. Почему это вдруг я не смогу? – сказал Муцуо с вызовом.
– Ребенок, который не умеет стирать, готовить еду, не умеет убираться и даже не может позаботиться о себе, если ушибется, будет жить один в Окаяме?
Мисако громко засмеялась. Инэ засмеялась вместе с ней.
– Так все делают, нельзя вечно оставаться ребенком, – настаивал Муцуо.
– Ты знаешь, как сварить рис? – спросила Мисако.
– Я не знаю.
– Что это ты вдруг заговорил об этом, хотя никогда ничего не делал самостоятельно?
Старшая сестра жалела приунывшую Инэ и изо всех сил старалась отговорить Муцуо. Тот на самом деле был избалованным ребенком и очень неуверенно чувствовал бы себя в одиночестве. Мисако тоже решила, что эта поездка совершенно невозможна. Другое дело, если бы средняя школа находилась в нескольких минутах ходьбы…
– Кроме того, ты ведь много болеешь, и если будешь совсем один, а у тебя заболит голова или поднимется температура, что ты будешь делать? – говорила сестра, и голос ее становился все более серьезным.
– Муцуо, где ты возьмешь деньги, чтобы ходить в среднюю школу? – вступила в разговор Инэ. – У нас никто не работает, поэтому мы такие бедные. Ты тоже должен это понимать… Она расплакалась. – Я рада, что у тебя хорошие оценки, но сейчас я предпочла бы, чтобы ты родился богатым. Если ты поедешь в Окаяму, бабушка останется одна. Ты этого хочешь?
– Но ведь сестра останется здесь, – со слезами на глазах сказал Муцуо.
– Она девочка и скоро выйдет замуж.
Мисако также расплакалась от этих слов Инэ. Вон как все повернулось! Муцуо молчал, не зная, что сказать.
В тот день в школе Муцуо вызвал его классный руководитель.
– Тои, у тебя хорошие оценки, и будет жалко, если ты останешься простым крестьянином. Твоя семья не настолько бедна, чтобы не смогла позволить себе оплатить твою учебу, так почему бы тебе не продолжить учиться?
До сих пор Муцуо лишь смутно думал об этом. Его оценки ясно говорили, что ему надо переходить в следующий класс.
Но в то же время это казалось совершенно невозможным. У него нет родителей. Нет возможности заработать. Аренда жилья стоит денег. К тому же бабушка. Был бы жив хоть один родитель, все было бы по-другому, а так, если я уеду, а сестра выйдет замуж, она останется совсем одна. Как только он заикнулся об учебе, вышло, как он и предполагал. Сестра и бабушка твердят, что он не знает жизни, но на самом деле ясно, что они возражают не только из-за этого. Есть скрытая причина.
Ужин в тот вечер получился нерадостным. Инэ почти не притронулась к еде и быстро заползла в постель. До сидевших за столом брата и сестры донеслись нарочитые рыдания бабушки.
Услышав их, Мисако тут же расплакалась. Муцуо оставалось только вздыхать. Он ожидал чего-то подобного, но не думал, что его семья впадет в такое уныние.
– Ты пойми, у нас нет родителей, – сказала Мисако со значением, – у нас нет денег. А ты все-таки хочешь пойти в среднюю школу.
У Муцуо больше не было сил что-либо говорить.
– Я не поеду, не поеду, – сказал он.
Действительно, когда он думал об уборке, стирке и приготовлении еды, он понимал, что ничего этого он не умеет. Хорошие оценки в школе подогрели его мечту, но учеба в средней школе была не для бедняка из далекой деревеньки.
На следующий день Муцуо пошел к своему классному руководителю и сообщил ему, что не будет продолжать образование. На вопрос, почему, он ответил, что не хочет оставлять бабушку одну. Учителю стало жаль Тои, который вчера весь светился, а сегодня был подавлен, но, как позже он сам рассказывал, его глубоко тронул ответ старосты класса, отказавшегося от продолжения учебы, чтобы заботиться о бабушке.
18 сентября того года начались события в Маньчжурии[455]. Японию постепенно заволокла затхлая атмосфера.
1932 год, похоже, стал поворотным моментом для Муцуо Тои. До этого Муцуо был робким, наивным учеником, отличником, и его семья любила его. Он был добрым человеком. По крайней мере, он старался не доставлять неприятностей другим. Однако в том же году Муцуо, которому исполнилось 16 лет, был вынужден пойти на серьезный компромисс, в результате чего он начал вести себя так, как будто разочаровался в этом мире. Часто бывает, что слишком чувствительные люди легко начинают следовать нравам окружающего мира. Не без иронии надо признать, что он становился взрослым.
Вседозволенность стала более приемлема среди простых людей, чем в прошлом, и жизнь деревни Каисигэ была наполнена вседозволенностью больше, чем в других местах. Атмосфера распущенности царила здесь, как ни в одном другом месте. Стать взрослым означало принять эти местные нравы. Можно сказать, что Муцуо не стал сопротивляться этой атмосфере либо из-за осознания неизбежности компромисса, на который он был вынужден пойти, либо из-за крушения его надежд.
Незадолго до окончания средней школы Муцуо почувствовал легкую лихорадку. Вскоре после выпускной церемонии у него поднялась высокая температура, и пришлось лежать в постели. Благодаря усердной заботе Инэ и Мисако через несколько дней температура у него спала. Доктор сказал, что это плеврит и что в этом нет ничего страшного, достаточно немного отдохнуть дома, и все пройдет. Лежать в постели нет нужды, но заниматься сельским трудом строго запрещено. Так что целых три месяца после выпуска Муцуо провел, болтаясь без дела.
Муцуо ничего не сказал тогда Мисако и Инэ, но эта болезнь его глубоко обеспокоила. Хотя плеврит, как сказал доктор, оказался легким, он был туберкулезным заболеванием. Ни Инэ, ни соседи ничего не говорили Муцуо о причине смерти его родителей, но он смутно догадывался о ней. Туберкулез в то время считался неизлечимой болезнью. И он боялся умереть в молодом возрасте от той же болезни, которая поразила его родителей. Из-за этого страха он стал по-настоящему одержим. Это уже была не мелкая суета по поводу поступления в среднюю школу.
1 февраля 1931 года начала работать радиостанция в Окаяме. В одной из передач сообщили о том, что несколько десятков учеников первого и второго классов Первой средней школы Окаямы учинили драку, в которой один учащийся коммерческого промышленного училища, пришедший на помощь второклассникам, получил серьезную травму от удара бейсбольной битой и позже скончался. Инэ, внимательно прослушав передачу, сразу же кинулась к Муцуо, как только он вернулся с прогулки.
– Послушай, Муцуо, слава богу, что ты не поехал в эту школу. Если бы ты сейчас там учился, я бы не могла спать по ночам от волнения.
– Муцуо жив и здоров, не о чем беспокоиться, – пришла на помощь брату Мисако.
Но Муцуо не ответил и быстро вошел в комнату. С того времени между Муцуо и Инэ стали часто происходить подобные размолвки. Они перестали беззаботно веселиться вместе. Муцуо тайно страдал от чувства отчаяния.
Муцуо теперь весь день проводил в своей комнате, но поскольку он никогда не был особенно разговорчив, ни Мисако, ни Инэ особо не волновались. Это одиночество было связано с его успеваемостью в школе. Однако однажды, когда Мисако пошла убирать комнату Муцуо, она обнаружила что-то странное. Это было несколько вырезок из газет о самых причудливых преступлениях.
В одной описывался странный инцидент, произошедший в Нагое. В целом дело выглядело так. Рано утром 8 февраля 1932 года в птичнике возле парка Накабаяси в округе Ниси, город Нагоя, было обнаружено обезглавленное тело женщины. Более того, под кимоно на ней не было белья, были вырезаны груди и гениталии. Четыре дня спустя сплавщик на реке Кисо обнаружил плавающую в реке женскую голову. Голова эта тоже была совершенно изуродована: скальп срезан, уши и верхняя губа отсутствовали, глаза выколоты. Это явно была работа психопата.
Труп принадлежал 19-летней Мацуэ Ёсиде. Затем исчез ее возлюбленный, кондитер Куракити Масубути, которому тогда было 44 года. Полиция заподозрила Масубути в виновности и объявила в розыск, но его местонахождение установить не удалось. Месяц спустя, в начале марта, начался сезон сплава по реке Кисо, лодочники пришли в чайный домик, чтобы подготовить его к приему посетителей, и обнаружили труп Масубути, свисающий с потолка. Труп уже разложился, он провисел там уже месяц. Он выглядел самым причудливым образом. На его голове было что-то похожее на женский парик. Однако это был не парик, а скальп Мацуэ Ёсиды. Сняв труп, обнаружили, что под европейской одеждой на Масубути было надето нижнее белье Мацуэ. Из карманов одежды достали два глазных яблока и мочки ушей. В холодильнике чайной были найдены две засохшие груди.
В другой статье сообщалось о завершении расследования так называемого дела с расчленением в Таманои, которое произошло примерно в то же время, когда было обнаружено тело Куракити Масубути. 7 марта 1932 года в Тэрасима-тё префектуры Токио, в водостоке, в обиходе, известном как канава Охагуро, были найдены голова, грудь и нижняя часть живота мужчины, завернутые в бумагу хаторон.
19 октября, когда казалось, что дело зашло в тупик, благодаря тщательной работе полицейских участков Тэрасима и Суйдзё были арестованы двое братьев и сестра по фамилии Хасэгава, проживавшие в Хонго. Их жертвой стал бродяга, который притворился богачом и поселился в доме Хасэгава. Однако, когда его ложь была раскрыта, он набросился на хозяев дома и был убит братьями.
Еще в одной статье описывалось необычное дело, ужаснувшее общественность.
Это самоубийство произошло в Оисо, префектура Канагава, в 1932 году. В лесистой местности на вершине небольшой горы, которая после этого события была названа Сакатаяма, молодой мужчина и женщина покончили жизнь самоубийством, приняв яд. Мужчина лет 25–26 был одет в форму университета Кэйо, женщина 21–22 лет выглядела как молодая леди. Их обнаружил местный житель, собиравший грибы.
На месте смерти были цветы гелиотропа, сборник стихов Хакусю и сборник гимнов, а еще книга Мотоко Хани «Сердце Мидорико», сборник стихов Жана Кокто и журнал «Аой Тори». На этом журнале лежали рядом их наручные часы, вместе отсчитывающие время. Позже выяснилось, что мужчина был студентом третьего курса университета Кэйо Горо Дзуси, а женщина – Яэко Юяма, дочь богатых родителей из префектуры Сидзуока.
Поскольку на момент обнаружения личности покойных оставались неизвестны, у местной полиции не было другого выбора, кроме как поместить трупы в простые деревянные гробы и временно захоронить их на кладбище храма Ходзэндзи на окраине города. В этом не было ничего необычного, но на следующее утро могилу раскопали, крышку гроба сняли, и труп женщины исчез. Рядом было обнаружено нижнее белье женщины.
Говорили, что у женщины был другой любовник, который украл тело, но в конечном итоге это оказалось делом рук сексуального извращенца. Два дня спустя, сразу после полуночи 11-го числа на берегу Оисо труп был найден. Его закопали в песок без одежды. Виновником оказался 64-летний могильщик. Он узнал, что было захоронено тело очень красивой женщины, поэтому посреди ночи раскопал могилу и украл его. Однако позже в результате вскрытия было подтверждено, что акта изнасилования не было, он только смотрел на обнаженное тело.
Мисако взяла эту газетную вырезку как что-то ужасное и спросила своего брата, который лежал на постели в углу комнаты:
– Что это за гадость? Что ты собираешься с этим делать?
Затем Муцуо повернулся к сестре, его лицо было немного бледным и растерянным от неожиданности. В то время Мисако чрезвычайно похорошела, и Муцуо стал все больше испытывать неловкость, общаясь со старшей сестрой.
– Ничего не собираюсь, – сказал он, – они просто попались мне на глаза, и я вырезал.
После этого он вернулся на свое место, улегшись опять лицом к потолку.
– Раз так, можно их выбросить? – спросила Мисако.
– Ага, – равнодушно сказал Муцуо.
Поэтому Мисако выбросила вырезки вместе с мусором.
Через некоторое время цвет лица Муцуо начал немного улучшаться, и когда он показался врачу, тот заявил, что он полностью выздоровел. Муцуо почувствовал облегчение, но в глубине души не до конца верил диагнозу. Его не так уж и усердно лечили. Он не был достаточно оптимистичен, чтобы поверить в то, что его неизлечимая болезнь прошла.
Выражение лица Муцуо оставалось таким же унылым, как и всегда. Мисако думала, что, очевидно, невозможность пойти в среднюю школу повлияла на его настроение, поэтому она записала Муцуо в дополнительную школу в деревне. Инэ категорически возражала и против этого. Как старшая сестра, Мисако думала, что он сможет посещать школу по соседству и что учеба здесь, по крайней мере, облегчит чувство разочарования ее младшего брата, но Муцуо не был в восторге от этой идеи. Наверное, она поступила неправильно. Ведь посещая эту школу, Муцуо стал тесно общаться с деревенской молодежью и оказался под ее негативным влиянием.
Муцуо поступил на второй семестр с опозданием из-за своего плеврита. Школа была разделена на секции для мальчиков и девочек. В секции для мальчиков занимались физкультурой, японским языком, математикой, естественными науками и сельским хозяйством, а в секции для девочек – шитьем и работой по дому. В секции мальчиков занятия проводились один день в неделю по шесть часов, а в секции девочек – по пять часов два дня в неделю. Короче говоря, это была школа для крестьян. Получать в ней хорошие оценки не было большим достижением. По крайней мере, так чувствовал Муцуо.
Муцуо никак не мог разобраться в причинах своего разочарования. Его недовольство больше нельзя было объяснить невозможностью посещать среднюю школу. Если бы он в то время учился в средней школе, с его физическим состоянием ему было бы трудно жить одному в съемной квартире. Получалось, это к лучшему, что он не смог поехать. Поэтому некому было и предъявлять претензии. Эти соображения его угнетали.
Во время учебы в этой школе Муцуо подружился с членами ассоциации сельской молодежи, его приглашали на собрания, где он начал регулярно бывать. И, несмотря на то что ему было всего 16 лет, он познал вкус алкоголя. В молодежной ассоциации, как и на всех подобных собраниях молодых людей, царила атмосфера безнравственности. Как показал его тогдашний приятель, «Тои выпивал по две-три порции». Похоже, что для своего возраста он мог хорошо выпить. Однако в их общении было и кое-что более серьезное, чем алкоголь. Это были свойственные этой горной глуши развлечения с женщинами. В то время деревенская молодежь, как правило, рассказывала о результатах своих ночных визитов на попойках молодежной ассоциации.
– Детям вредно пить алкоголь, – часто говорила Мисако Муцуо, когда он возвращался с молодежной вечеринки с красным лицом.
– Давно сказано, алкоголь – лучшее лекарство, – отвечал он услышанными на попойке словами, больше подходящими сорокалетнему мужчине.
Наверное, чувство безысходности привело Муцуо к увлечению алкоголем.
Примерно в это же время Мисако нашла в записной книжке Муцуо слова довольно непристойной песенки об абортах. Ее тайно пели в этом регионе со времен Мэйдзи. По мнению исследователей, это крайне редкий случай, когда подобная песня сохранилась до эпохи Сёва.
Этот факт говорит нам об атмосфере, царившей в районе долины Каисигэ начиная с эпохи Мэйдзи и до того времени. После инцидента различные средства массовой информации публиковали статьи о сексуальном разложении в этом районе. Говорят, что отношения между мужчинами и женщинами в деревне были крайне свободными. Хотя многие местные эксперты это отрицают, но если сообщения прессы соответствовали действительности, то в результате, естественно, возникала необходимость в абортах.
Нет никакой возможности подтвердить сейчас истинность этих сообщений, поскольку с тех пор прошло уже полвека, но в представленном после инцидента докладе начальника полиции Цуямы начальнику полиции префектуры Окаяма содержатся выражения, полностью отрицающие содержащуюся в них информацию.
«За последние 30 лет был только один случай, когда пара вступила в отношения по любви», – написал он.
На самом деле, даже если молодые мужчины и женщины случайно встречались на улице, в деревне Каисигэ им было строго запрещено общаться, так как это считалось непристойным. Запрет любви и скрытая любовь – это две стороны одной медали, так что скорее этот доклад свидетельствует, что тайные любовные связи на самом деле существовали.
Так или иначе, Муцуо Тои, которому не удалось расправить крылья в этой горной глуши, по достижении определенного возраста испытал сильное разочарование и, общаясь с местной молодежью, постепенно попал под влияние царившей здесь атмосферы. Так образовалась нить, которая привела впоследствии к страшному инциденту.
В 1933 году Муцуо, по-прежнему жившему в Каисигэ, исполнилось 17 лет. В обществе ходило много разговоров о многочисленных самоубийствах, происходивших одно за другим в кратере Михараяма.
В том же году старшая сестра Муцуо Мисако, к которой уже не один раз сватались, приняла наконец очередное предложение и решила выйти замуж.
Случайно стало известно о событии, произошедшем с Муцуо в это самое время. Некий человек по имени Хисаси Утияма, уроженец того же, что и Муцуо, района Каисигэ, отправился в город, связался там с мелкими бандитами и в 1941 году, через три года после инцидента с Муцуо, был арестован полицейским участком Асакуса по обвинению в краже, не имеющей ничего общего с Муцуо Тои. Помимо признания вины за предъявленные ему обвинения, он также вскользь признался, что некоторое время до инцидента был дружен с Муцуо Тои. Однако к этому моменту дело Муцуо уже было завершено, поэтому признание Утиямы не имело особого значения для дела и затерялось в архивах. В этой главе я попробую рассказать о том, что представлял собой в то время Муцуо, опираясь на показания Утиямы.
Хисаси Утияма был на год старше Муцуо и после окончания в 1930 году той же средней школы, что и Муцуо, около двух лет помогал родителям в ведении сельского хозяйства, затем переехал в Токио и работал на металлургическом заводе недалеко от Кавасаки. Однако работа показалась ему неинтересной, и в конце концов он начал шататься по увеселительным заведениям Асакусы, где связался с местными бандитами. Выполняя их поручения, он попал в поле зрения полиции и решил на время спрятаться в родной деревне. Это было весной 1933 года.
После той жизни, которую он вел в Токио, он не очень был склонен посвятить себя тихому деревенскому существованию и заниматься сельским хозяйством. Как-то он отправился в город Цуяма, немного побродил по улицам и зашел в кинотеатр. Он купил в ларьке рисовые крекеры и с хрустом жевал их, пока смотрел фильм. Молодой человек, сидевший рядом с ним, с раздражением оглядывался на него из-за этого шума, а потом наконец, не выдержав, молча встал и пересел на другое место. В темноте он выглядел как очень крупный мужчина.
Сев на поезд линии Сакуби, чтобы ехать домой, он увидел в том же вагоне молодого человека, который сидел рядом с ним в кинотеатре. Чтобы убить время, Утияма решил окликнуть молодого человека, но тот сделал вид, что видит его впервые, и он не стал ничего говорить.
Однако когда Утияма стал выходить на станции Каисигэ, молодой человек, похоже, тоже приготовился сойти с поезда. Он вышел из вагона, прошел контроль билетов и пошел по улице от станции. Молодой человек шел недалеко от него. Утияме показалось неестественным идти так рядом, ничего не говоря. Поэтому он решил извиниться, что шумел в кино, но молодой человек в ответ издал только какое-то междометие и не произнес ни слова. Он продолжал молча идти рядом. У него была бритая голова и крупное тело. Кожа была светлая, большие глаза. И нос тоже крупный. Двигался он неторопливо и спокойно, отчего напоминал монаха.
Утияма внутренне разозлился, сочтя его поведение проявлением высокомерия. Он подумал было ударить его, как было принято у шпаны в Асакусе, но тот был крупнее Утиямы, хоть и выглядел медленным, поэтому отказался от этой мысли. Вместо этого он попробовал другой прием, подхваченный в Асакусе. Он достал из бумажника фотографию и показал ее мужчине.
Это была фотография обнаженной женщины. Один из главарей команды Утиямы Такэси Кадзато фотографировал свою любовницу в таком виде, а Утияма зарабатывал на жизнь продажей этих фотографий в Асакусе.
Мужчина, шедший до этого молча, вдруг заинтересовался и начал рассматривать фотографию. Его глаза, которые до этого казались тусклыми, теперь ярко сияли. Утияма не мог не рассмеяться, так это показалось ему странно. В восторге мужчина споткнулся о пень на дороге и чуть не упал.
– Ты что, первый раз такое видишь? – спросил Утияма, удивленный наивностью собеседника.
Он никогда не сталкивался с такой реакцией. Мужчина посмотрел на него круглыми глазами. Он сильно покраснел. Лицо его было хорошей формы. Когда он улыбнулся, на щеках появились ямочки. Утияме понравилась его внешность.
– Да, первый раз.
В этот момент все его чувства были нарисованы на лице. Утияма вдруг подумал, что мужчина этот на самом-то деле симпатичный. Он говорил доброжелательно и держался приветливо.
– У меня такого полно. Хочешь посмотреть?
– Да, хочу, – сразу сказал он, и было понятно, что он очень хочет.
– У меня дома много чего есть. Если ты хочешь, можем пойти прямо сейчас.
– Правда?
– Приходи, я все тебе покажу.
– Я готов, – не раздумывая сказал он и пошел с Утиямой к нему домой.
По пути они представились друг другу. Звали этого человека Муцуо Тои. Оказалось, что он учился на один год младше Утиямы в той же начальной школе. Когда Утияма показал ему все фотографии голых женщин, которые привез из Токио, на Тои они произвели такое впечатление, что он никак не мог от них оторваться. Одним словом, очень они ему понравились.
– Ты хочешь? – спросил Утияма.
– Да, – кивнул Тои.
– Ну, тогда могу тебе продать, – сказал Утияма.
– Почем? – спросил Тои.
– В Токио взял бы по иене за штуку, но раз уж мы земляки, то сброшу цену вдвое.
Одна иена в то время была значительной суммой. Этих денег хватило бы, чтобы нанять городскую проститутку на целую ночь. Однако Тои не стал торговаться, а выбрал пять штук и попросил их продать. Он был под большим впечатлением.
Однако в это время у Муцуо денег с собой не было. Поэтому на следующий день Утияма приехал на велосипеде домой к Тои с фотографиями и отдал их ему в обмен на две с половиной иены. С этого начались отношения Утиямы с Муцуо Тои. Поскольку у Муцуо не было друзей, Утияма стал его единственным и лучшим другом. Однако, поскольку это был единственный раз, когда Утияма приходил в дом Муцуо, Мисако не знала о его существовании.
После этого Утияма и Муцуо несколько раз встречались в Каисигэ, но Утияма не выдержал скучной сельской жизни и вскоре покинул родную деревню. Поэтому примерно на два года их отношения прервались.
В то время Утияме было опасно появляться в Токио, поэтому он на некоторое время скрылся в Осаке. Утияма инстинктивно выискивал места, где обитало множество таких же, как он, людей, например Асакуса в Токио, и всегда жил одним днем. Соответственно и в Осаке, начав с Камагасаки, он переезжал из одного района борделей в другой.
Многие проститутки снимали комнаты в дешевых гостиницах, и им обычно требовались компаньоны для привлечения клиентов или защиты. Самим стоять на улице и ждать клиентов было слишком хлопотно. У кого-то уже были такие мужчины, кто-то как раз их искал. Утияма нашел такую женщину, умело втерся к ней в доверие и прижился у нее. Проведя так несколько лет, в 1935 году Утияма оказался в квартале публичных домов Тэнроку.
Квартал Тэнроку в Осаке находится около трамвайной остановки шестой линии Тэндзинбаси судзи и охватывает участки районов Хигаси Ёдогава и Кита. Цена определялась проститутками и сутенерами в зависимости от внешности клиента, но в начале эпохи Сёва средняя цена составляла от 70 сэнов до 1 иены. Но иногда она поднималась до полутора иен, например, если женщина была особенно хороша собой или клиент чем-то не устраивал.
Судя по всему, Осака идеально подходила Утияме, поэтому он пробыл там довольно долгое время, не возвращаясь в Токио. Переехав в Тэнроку, он поселился в дешевой гостинице под названием «Каихати» в Кокубундзи, район Кита, и остался в ней жить навсегда. Название гостиницы напоминало ему о его родной деревне Каисигэ. Там было всего десять номеров, это была обычная гостиница, каких много в Тэнроку, не особо чистая, но и не грязная.
В ней жили шесть проституток, которые там же и занимались своей работой. Утияма находил для этих женщин клиентов, а с двумя из них состоял в физических отношениях. Одной женщине по имени Сумиэ было, как она утверждала, девятнадцать лет, другая звалась Хацуко и говорила, что ей двадцать восемь.
Слова этих женщин нельзя было принимать на веру, и не только когда они называли свой возраст, но и у той и у другой был неплохой характер, поэтому они с Утиямой вполне ладили. Сумиэ по молодости лет была тихая, и, наверное, она не врала, говоря, что ей девятнадцать. Хацуко держалась оптимистично и беззаботно. У них обоих были хорошие фигуры и белая кожа. Ну и лица выглядели вполне неплохо. Утияма довольно весело проводил время, выпивая и болтая с Хацуко поздно вечером после работы.
Тем временем Муцуо, оставшийся в Каисигэ, в марте 1933 года присутствовал на свадьбе своей сестры Мисако. Она выходила замуж за Тосио, старшего сына из крестьянской семьи Кавасима, жившей в том же округе. Свадебная церемония прошла в доме Кавасима, и туда же Мисако ушла жить. Жениху было 25 лет, Мисако – 21.
Все присутствующие в один голос хвалили Мисако, говорили, какая она красивая, а Инэ все время плакала. Мисако и в самом деле была такой красивой невестой, что и спустя много времени о ней ходили легенды.
В ночь после церемонии Инэ и Муцуо вместе со своими соседями возвращались домой той же дорогой, по которой пришли на свадьбу. По пути Муцуо удивил всех, целиком спев песню о невесте на слова Юмэдзи Такэхисы. Кстати сказать, художник Юмэдзи Такэхиса через шесть месяцев после этого, 1 сентября 1933 года, умер в санатории в Синсю Фудзими. Муцуо восхищался своей красивой старшей сестрой Мисако, и она, наверное, была для него идеалом женщины. В каком-то смысле его и воспитала старшая сестра. Она постоянно о нем заботилась. Ее брак, должно быть, некоторым образом затронул чувства Муцуо.
После того как сестра исчезла из дома, Муцуо перестал появляться в школе и молодежной компании, он устроил себе комнату на чердаке своего дома и проводил там в одиночестве целые дни. В ней он читал, спал, писал. В этот период Муцуо, похоже, всерьез задумал стать писателем. В нем снова проснулся автор юмористических детективов, которым он был в начальной школе.
Сохранилась только одна работа, о которой точно известно, что она была написана Муцуо в этот период. Это созданный под влиянием существовавшей в Японии ситуации большой приключенческий роман «Юдзу Кайомару», история группы мужчин, которые ведут секретную работу, чтобы тайно восстановить честь своей родины. Правда, эксперты сочли, что эта работа, состоящая из 401 листа бумаги для рукописей, вмещающих по 400 иероглифов, написана не почерком Муцуо Тои. Другими словами, есть вероятность, что написал ее кто-то другой. Однако нет никаких сомнений в том, что «Юдзу Кайомару» – его сочинение, потому что Муцуо Тои собирал соседских детей и рассказывал им эту историю. Один из тех детей потом показал, что рассказывал он именно то, что было написано в этом романе. Он говорил окружающим, что собирается отправить эту рукопись на конкурс в издательство, и, возможно, попросил кого-нибудь переписать его начисто.
Муцуо был интровертом и не любил людей, но с детьми он держал себя по-другому, время от времени собирал их вместе и пересказывал им переделанные для детей истории из литературных журналов. Муцуо был очень хорошим рассказчиком, добрым и дружелюбным человеком. Поэтому он пользовался большой популярностью у детей. Дети из окрестных домов с нетерпением ждали возможности собраться в саду у дома Муцуо и послушать его истории. Постепенно Муцуо стал сам придумывать истории, которые рассказывал детям.
В 1934 году Муцуо исполнилось восемнадцать. В рамках осуществления государственной политики создания «богатой страны и сильной армии» стали появляться молодежные школы. «Постановление о молодежных школах» официально вступило в силу в следующем 1935 году. Школу, в которой учился Муцуо, объединили с тренировочным центром для молодежи, и в 1935 году она стала молодежной школой. В эту школу принимали тех, кто окончил обычную начальную школу, но не поступил в школу второй ступени.
Муцуо, окончившего младшую школу, зачислили в пятый класс. Считают, что военная подготовка, полученная в этой школе, впоследствии сыграла свою роль в «инциденте Муцуо». Учение о том, что мужчины должны носить оружие, быть храбрыми и действовать героически, оказало мощное воздействие на страдавшего от чувства неполноценности Муцуо.
Однако здесь Муцуо никогда не был примерным учеником. Узнав, что посещение школы не обязательно, он сразу же стал прогуливать. У него, видимо, сложилось мнение, что даже если он станет здесь отличником, это не будет особо престижным делом. Если в школу можно не ходить, то это и школой назвать нельзя. Более того, даже окончив обучение с отличными оценками, человек не получал никакой квалификации, потому что эти школы были устроены с единственной целью дать крестьянам основательную милитаристскую подготовку. Власть особо и не рассчитывала на крестьян. Просто она не могла позволить им жить спокойной жизнью и не иметь ничего общего с войной.
Однако когда-то Муцуо был лучшим учеником в деревне. Один из учителей молодежной школы работал и в начальной школе, и этот учитель, Сёити Наката, приходил к Тои домой, чтобы поговорить с Муцуо, который безвылазно сидел у себя на чердаке. После нескольких таких бесед Муцуо постепенно начал рассказывать о своих внутренних переживаниях. О том, что из-за своей бабушки он не смог поступить в среднюю школу и что не получит никакой квалификации в молодежной школе, даже если ее окончит.
Наката рекомендовал ему пройти специальные экзамены «сэнкэн». Это система вступительных квалификационных экзаменов в профессиональное училище, и если их сдать, можно получить статус выпускника средней школы, а также сдавать вступительные экзамены в профессиональные училища, во все школы повышенного уровня, требующие окончания средней школы. Эта система была создана для тех, кто имел способности, но не мог получить образование из-за отсутствия денег на учебу.
– Я слышал, что там очень сложные экзамены, – сказал Муцуо.
Конечно, там был очень большой конкурс. Однако можно было не сдавать все предметы сразу. Разрешалось не торопясь сдавать один предмет в год. Пусть это займет хоть десять или двадцать лет. Однако до тех пор, пока не будут сданы все предметы, сколько бы их уже ни было сдано, от этого не было никакой пользы. Наката объяснил это Муцуо. Муцуо воодушевился. Он не знал, что разрешается сдавать по одному предмету. А раз так, значит, возможность все-таки есть.
– Когда-то ты был лучшим учеником в деревне, так что у тебя все получится, – сказал Наката.
Муцуо попросил одолжить ему учебники, которыми Наката пользовался, когда учился в педучилище.
Пришедшая навестить бабушку и брата Мисако услышала от Муцуо, что он начал готовиться к экзаменам «сэнкэн» и собирался сдать экзамены через два-три года. То же самое говорили и соседи. После этого Муцуо и правда стал реже общаться с детьми и, казалось, сосредоточился на учебе.
Как раз в это же время Муцуо, к несчастью, снова встретил Утияму. По показаниям Утиямы, это произошло в середине июня 1935 года. Он вернулся в Каисигэ из Осаки и бродил по Цуяме, когда увидел Тои, выходящего из книжного магазина. До этого они не виделись два года.
– Привет, Тои! – крикнул Утияма.
Муцуо держал сверток, похожий на книгу, и в первое мгновение, казалось, не узнал окликнувшего его человека. Он смотрел с подозрением, но вскоре расплылся в улыбке.
– Столько времени прошло, ты что сейчас делаешь? – сказал Тои, подходя ближе.
– Я-то? Я сейчас в Осаке, – ответил Утияма неторопливо, как и подобало старшему.
Утияма прекрасно понимал, какой эффект оказывают слова «Осака» и «Токио» на деревенских жителей. Однако он предпочел бы избежать подробных расспросов, поэтому перевел разговор на другую тему.
– Ты что купил? – спросил Утияма на осакском диалекте, указывая на бумажный пакет, который держал Муцуо.
– Это справочник, – прозвучал неожиданный ответ.
– Что за справочник?
Утияма был искренне удивлен. Ничего подобного не могло прийти ему в голову.
– Сборник вопросов для «сэнкэн».
Утияма не понял, что это значит.
– «Сэнкэн»? Это что такое?
Тогда Муцуо как можно проще объяснил ему, что такое «сэнкэн». Утияма показал, что выражение лица Муцуо в тот момент было очень оживленным.
Утияма был несколько обескуражен. Значит, если Тои сдаст этот экзамен, получится, что он окончил среднюю школу? И будет тогда человеком совсем другого сорта, чем Утияма. Даже без этого нынешняя жизнь Утиямы была крайне убогой.
– Хм, – сказал Утияма.
Он не знал, как реагировать.
– И что ты собираешься делать после получения этой квалификации?
– Если получится, думаю стать учителем, – пробормотал Муцуо.
Честно говоря, Утияма почувствовал себя не очень хорошо.
– У тебя еще сохранились эти фото?
Он имел в виду те фотографии голых женщин. Утияме ничего не оставалось, кроме как повернуть разговор в эту сторону.
– Да, сохранились, – ответил Муцуо своим обычным тоном без каких-либо колебаний.
Они пошли в сторону станции Цуяма.
– А как твой петушок? Ты уже пустил его в дело? – спросил Утияма.
Тои растерялся.
– Не надо так громко, – сказал он, понизив голос.
Он осмотрелся вокруг. Утияма начал смеяться над наивным поведением Тои.
– У тебя уже был секс с женщиной?
Лицо Тои покраснело.
– Я еще никогда этого не делал.
– Правда? – сказал Утияма, немного удивленный.
Он почувствовал свое превосходство, но в то же время и правда был удивлен. Для Утиямы секс был привычным повседневным занятием.
– В таком случае, остается только заниматься мастурбацией, глядя на эти фотки, а это вредно для организма.
– Я и мастурбацией не занимаюсь, – сказал Муцуо решительным тоном.
– Да не ври. В мире нет человека, который, глядя на эти фотки, не станет мастурбировать.
Тои замолчал. Утияма подумал, что этот парень из чувства стыда нагло врет. Из-за этого он ощутил еще большее превосходств над Муцуо. Он захотел ему помочь.
– Эй, Тои, ты хочешь заняться сексом с женщиной? – спросил Утияма, но Тои не ответил и шел молча глядя вниз.
– Не стесняйся. Скажи прямо. Если ты скажешь, что хочешь это сделать, я тебе все устрою.
Муцуо быстро поднял глаза и посмотрел на Утияму.
– Как?
Он выглядел так, словно спрашивал, возможна ли такая сказочная вещь на самом деле.
– Я познакомлю тебя с девушкой, моей знакомой.
– Ты уверен?
– Да ерунда.
– Кто она? И когда?
– Она не здесь, в Осаке. Тебе надо приехать в Осаку.
– Почему в Осаку?
– У меня там много знакомых девушек. У них такая работа.
– Но почему в Осаке?
– Я сейчас там живу, поэтому знаю много девушек, которые занимаются проституцией. Выбирай любую. Я познакомлю тебя с самыми лучшими. Но придется заплатить.
– Это дорого, наверное?
– Гораздо дешевле, чем в Цуяме или Окаяме. За те же деньги можно нанять двоих или троих. По моей рекомендации обслуживание будет на высшем уровне.
– Но Осака далеко.
– Так тебе же лучше. Если пойдешь в бордель в Цуяме или Окаяме, тебя там могут узнать. А еще, если поймут, что ты в первый раз, тебя там обманут и обдерут до нитки. А в Осаке я пригляжу за тобой, и ничего такого не случится. К тому же городские девочки намного лучше. Они еще и красивые.
В поезде по дороге домой Муцуо погрузился в размышления. Заговорил он, только когда они прощались на станции Каисигэ.
– Я соберу денег. Когда будут деньги, отвезешь меня в Осаку?
Утияма пообещал.
По показаниям Утиямы, через два дня он вернулся в Осаку вместе с Муцуо Тои. Там он повез его в свое жилище в Тэнроку. Когда они вышли из трамвая на остановке Тэндзинбаси судзи, опасливый Муцуо шел крадучись, пытаясь спрятать свое большое тело за Утиямой. Сумку он прижимал к груди. Он совершенно растерялся в городе, где оказался впервые. Все мужчины, попадавшиеся им на главной улице, были в мягких шляпах. У себя в деревне крестьянский парень никогда не видел, чтобы люди носили что-то, кроме летней соломенной шляпы. Из-за своего вида горожане все как на подбор казались ему джентльменами. Это произвело на Муцуо благоприятное впечатление.
Время шло к вечеру. Свернув с широкой улицы, по которой ходил трамвай, в переулок, они оказались в районе питейных заведений. Из них доносились веселые женские голоса. Даже в этой, казалось бы, обычной сцене Муцуо почувствовал особую прелесть города. Ничего подобного нельзя было себе представить в сельской местности.
Женщина в домашнем кимоно каппо и с сумкой, в которой, по-видимому, была косметика, окинула взглядом Муцуо, когда они проходили мимо друг друга. Наверное, она шла в баню. Лицо женщины с макияжем показалось Муцуо красивым. Пока он думал об этом, другая девушка, видимо, няня, с ребенком за спиной, ласково окликнула Муцуо:
– Братец, что делаешь сегодня вечером?
Муцуо склонил голову. «Вот что значит город, – подумал он, – тут не как в деревне, городские женщины приветливы к людям».
– Это проститутки, – сказал Утияма, что потрясло Муцуо до глубины души.
– Так ведь она же с ребенком…
– Прогулка с ребенком, сумка с банными принадлежностями – это все для привлечения клиентов.
– Ты серьезно?
– Сейчас проститутки не стоят на улицах. Полиция пристанет. А так они заманивают клиентов, изображая обычных женщин. Ты где-нибудь видел, чтобы женщина шла в баню в таком макияже?
Не в силах поверить ему, Муцуо оглянулся на девушку с ребенком. Как ни посмотри, она выглядела просто как девочка из обычной семьи.
Утияма небрежно проталкивался сквозь начавших появляться завсегдатаев распивочных, направляясь вглубь квартала. Шум и суета вокруг остались позади.
По сторонам тянулись черные заборы. Присмотревшись, Муцуо увидел в разрыве между заборами уходящий вглубь проход. Утияма вошел туда боком. С улицы проход был едва заметен, и его легко можно было пройти мимо. Откуда-то доносился слабый запах жареной рыбы.
Прихожая оказалась довольно просторной. В ней стояла ободранная ширма. Утияма позвал войти, и Муцуо поставил сумку на ступень, снял обувь и пошел в коридор. После нескольких шагов по темному и узкому коридору они оказались перед комнатой Утиямы. Он распахнул раздвижную дверь. Было абсолютно темно, и когда Утияма включил голую лампочку, свисающую с потолка, вся его жизнь озарилась желтоватым тусклым светом.
Никаких книг не было, не было даже книжной полки, только груда бутылок из-под спиртного и стопка газет в углу. В стороне стоял маленький грязный стол, на нем грязная пепельница, рядом сложенный футон, ящик из-под яблок, в котором, кажется, была одежда, маленькая настольная лампа, и все. Запах рыбы, который чувствовался в переулке, исчез, сменившись запахом пота. Кажется, Утияма и сам почувствовал этот неприятный запах, поэтому он открутил винтовой замок, поспешно открыл окно, а затем резко распахнул и ставни, впустив наружный воздух.
– Ну, садись, у нас нет подушек. Подожди здесь минутку, сейчас приведу тебе девочку подержаться, ты готов?
– А, да.
Муцуо кивнул, немного нервничая.
– Хорошо, подожди.
Утияма оставил Муцуо в своей комнате и пошел к 19-летней Сумиэ. Он решил, что для первого раза Тои лучше подойдет женщина моложе его самого.
Оставшись один, Муцуо неподвижно сидел, глядя через открытое окно на переулок. Прислушавшись, можно было услышать шум и суету главной улицы. Доносились и приглушенные звуки приближающихся и отъезжающих трамваев. Муцуо подумал, что в городе звуки можно слышать постоянно, даже ночью.
Тем временем Утияма пошел в комнату Сумиэ, но она оказалась пуста. Проститутка из соседней комнаты сказала, что она ушла за клиентом. Утияма решил, что ждать Сумиэ бессмысленно, и пошел в комнату Хацуко. Но ее дверь была заперта, очевидно, она принимала гостя. Поэтому он решил вернуться в свою комнату и поболтать с Тои, пока Хацуко закончит свою работу.
– Ну, Тои, как тебе Осака? – спросил Утияма, садясь рядом с ним.
Муцуо явно нервничал. Он думал, что ему нужно будет сразу же начать заниматься любовью с женщиной.
– Она сейчас занята. Подожди еще немного. Удивился, что в комнате грязно?
– Нет, с чего ты взял? – сказал Муцуо.
Он запинался и, казалось, о чем-то думал.
– В большом городе все женщины такие красивые, а мужчины носят мягкие шляпы, как в кино.
– Это просто так кажется, – сказал Утияма, фыркнув от смеха. – Что, шумно?
Муцуо слегка кивнул:
– И все время так, даже ночью.
– Да, а в Каисигэ так тихо, – сказал Утияма.
Через некоторое время Утияма вернулся в комнату Хацуко, чтобы проверить, не освободилась ли она. Гость уже ушел, а Хацуко лежала на полу в одном красном нижнем белье и курила сигарету.
– Эй, Хацуко, вот я и вернулся, – сказал Утияма, входя.
Хацуко, одетая все так же, отвечала счастливым голосом:
– О, с возвращением. Как там в деревне?
– Да как обычно.
– Без тебя так неудобно, я рада, что ты вернулся. Не уезжай больше.
– Ладно. А сейчас для тебя есть работа. Со мной друг из деревни, девственник, поэтому попрошу тебя помочь.
– Он сейчас здесь?
– Да, ждет в комнате. Я его сейчас приведу.
Он повернулся и крикнул Муцуо, чтобы тот вошел. Муцуо появился, страшно нервничая.
Когда он вошел в комнату, Хацуко встала и потушила сигарету. Утияма сел, и Муцуо устроился немного позади него, словно прячась. Обернувшись, Утияма увидел, что Муцуо покраснел и уставился взглядом вниз, застенчиво улыбаясь.
– Вот он, Тои, прошу ему помочь.
Хацуко была явно удивлена.
– Господин Тои, у вас великолепное тело; вы и вправду девственник? – спросила она.
– Это правда, – ответил Муцуо приглушенным голосом.
– Ой, я так счастлива. Просто предоставьте это мне, и я научу вас всем хорошим вещам, – заверила его Хацуко.
Утияма оставил Муцуо в ее комнате и ушел. Вернувшись в свою комнату, Утияма закурил, но тут пришла Хацуко.
– Что случилось? Уже кончили?
– Тои говорит, что хочет использовать презерватив, но у меня они просто кончились. У тебя нет?
– Нет, – сказал Утияма. – А что, Тои еще одет?
– Одет.
– Ладно, что поделать.
Утияма отвел Хацуко обратно в ее комнату, взял у Муцуо деньги, вышел из дома и купил дюжину презервативов в ближайшей аптеке. Утияма подумал, что желание Тои использовать презервативы было на удивление понятным, даром что он девственник.
Он вернулся в комнату и протянул ему коробку презервативов.
– Эй, мне столько не нужно, – сказал Тои.
– Не знаю, хватит ли этого, – сказал Утияма.
Он снова вышел из комнаты. Утияма снова ждал, куря сигареты, и через час в его комнату пришла Хацуко.
– Ну что, закончили? – спросил Утияма.
– Да, закончили, – ответила Хацуко.
– Точно он девственник?
– Да, девственник, – сказала Хацуко, немного наморщив свой круглый носик.
– Ну и как он, этот девственник, справился? – спросил Утияма.
Хацуко начала хихикать.
– Он не выдержал, пока я надевала ему презерватив. Мы немного подождали, пока он придет в себя, и он наконец сделал это. Совершенно точно девственник, – заявила Хацуко.
– Да, думаю, девственник, – сказал он, и они оба рассмеялись.
Когда Утияма пошел в свою комнату, он обнаружил Муцуо лежащим на полу в рубашке.
– Ну что, сделал дело? – спросил Утияма.
– Да, – сказал Муцуо и ухмыльнулся.
– Теперь ты полноценный мужчина.
– Да, – снова сказал Муцуо застенчиво.
Той ночью Муцуо остался в комнате Хацуко и на следующее утро вернулся в Каисигэ.
Утияма проводил его до станции Умэда, где они и расстались.
Как позже рассказывала Хацуко, Муцуо вызывал у нее материнские чувства и, казалось, стремился найти в ней опору. А она тоже была этому рада, чувствовала себя матерью и учила его разным вещам.
– Видимо, в жизни ему очень не хватало материнской заботы, – сказала она Утияме.
В 1935 году Муцуо, накопив денег, трижды ездил в Осаку, под крыло к Утияме. Ему очень нравились Тэнроку и Хацуко. Но это было только до ноября.
В конце года, в декабре, Утияма вернулся в Каисигэ. Он купил в городе новогодние подарки и привез их родителям. 29 декабря, возвращаясь в Осаку, он случайно встретил Муцуо у кассы на станции Каисигэ. Он сошел с прибывшего поезда. Крупную фигуру Муцуо было легко заметить на малолюдной станции.
Утияма еще не прошел на платформу. Муцуо вышел ему навстречу. Он согнулся и выглядел странно подавленным. Он совершенно не обратил внимания на стоявшего рядом Утияму.
– Эй, Тои! – крикнул Утияма.
Муцуо медленно поднял глаза. Его лицо бледно. На лице Муцуо не появилось улыбки, которой ждал Утияма.
– В чем дело? Что-то ты давно не был в Осаке. Тебе надоели девочки? Или ты обходишься ночными визитами к соседкам? – спросил Утияма своим обычным веселым тоном.
Однако бледное лицо Тои было пустым, он едва мог говорить. Улыбка так и не появилась.
– Не в этом дело; я болен, – проговорил он наконец очень серьезно.
– Раз ты пользуешься презервативами, то не можешь заболеть, – игриво сказал Утияма.
– Кажется, это другое заболевание, рецидив плеврита, – Муцуо положил правую руку на грудь, как будто прямо сейчас испытывал боль.
Муцуо рассказал Утияме, что произошло. Примерно с конца октября у Муцуо стал постоянно появляться небольшой жар, а также странная усталость. Сначала он подумал, что заразился какой-то тяжелой болезнью от проститутки в Осаке, но это было очень похоже на плеврит, которым он страдал раньше. Муцуо как раз возвращался после медицинского осмотра, который он прошел в больнице Накадзима в Цуяме.
– Ну, и какой диагноз? – спросил Утияма.
– Сказали, это просто легкий плеврит. Нет ничего страшного, не надо слишком активно двигаться, и все быстро пройдет…
– Ну раз так, то это не страшно, – сказал Утияма, – не унывай. Как только выздоровеешь, возвращайся в Осаку. Женщины будут тебя ждать.
Утияма похлопал Муцуо по плечу, и они разошлись у билетных касс станции Каисигэ. Муцуо прошел за Утиямой несколько шагов и на мгновение поднял правую руку. Но выглядел он совсем не бодро.
Муцуо был человеком очень мнительным, поэтому одного подозрения, что его родственная туберкулезу болезнь вернулась, было достаточно, чтобы вогнать его в депрессию до безумия. Такие люди, как никогда серьезно не болевший Утияма, не в состоянии этого понять. Муцуо в детстве потерял родителей из-за туберкулеза. Инэ скрыла это от Муцуо, но он каким-то образом догадался. И не понаслышке знал об этой ужасной болезни. Он также прекрасно понимал, что болезнь может быть наследственной. Он все время жил в страхе заразиться туберкулезом.
В ходе расследования инцидента полиция выяснила, что в то время Муцуо проходил лечение в различных больницах. Во всех местных больницах ему поставили один и тот же диагноз. Это был плеврит, но не слишком серьезный, и чтобы поправиться, ему было достаточно не работать в поле, хорошо питаться и некоторое время отдохнуть. По этой причине туберкулез в то время называли роскошной болезнью.
Плевритом называется воспаление плевры. Плевра представляет собой двойную оболочку, покрывающую заднюю сторону грудной стенки и поверхность легких, а пространство между этими двумя оболочками называется плевральной полостью. Воспаление, возникающее в этом пространстве, в большинстве случаев носит туберкулезный характер и сопровождается болью в груди, спине, лихорадкой с постоянной небольшой температурой, утомляемостью и хрипами. Разновидность плеврита, при которой в плевральной полости скапливается жидкость, называется влажной, а если не скапливается – сухой. У Муцуо была сухая разновидность, но в любом случае это был туберкулез. Он страдал той же болезнью, что и его родители. Когда-то он думал, что полностью излечился, но болезнь не ушла. Он не мог избавиться от этих мыслей. Над ним витал призрак смерти. Он думал, что долго не протянет. Его постигнет та же судьба, что и его родителей. В то время Муцуо, видимо, испытывал сильнейшие переживания.
Начался 1936 год, в котором Муцуо исполнялось 20 лет. В том году Муцуо решил, что будет лежать весь новогодний период, и даже не пытался вставать. Когда Инэ подсмеивалась над ним по этому поводу, он отказывался двигаться и говорил, что у него катар легких. Он пошел к племяннику Инэ по имени Гэнъити Инубо и спросил его, был ли туберкулез причиной смерти его родителей.
Во время этой встречи Инубо пытался скрыть этот факт и даже утешал его, говоря, чтобы он не волновался, потому что он обязательно выздоровеет. С тех пор Муцуо стал собирать книги по лечению туберкулеза и старательно следовал советам, которые в них находил.
В тот год произошло несколько важных событий, которые останутся в истории. 26 февраля в Токио молодые офицеры полка Коноэ вывели из казарм 1400 солдат и заняли район Нагата-тё. Это был Путч 26 февраля. Один из молодых офицеров, капитан Сиро Нонака, был выходцем из префектуры Окаяма, поэтому на жителей префектуры это произвело впечатление. Инэ, бормоча «какой ужас, какой ужас», зажгла свечу у алтаря и помолилась. Муцуо же, напротив, не проявил к этому важному событию особого интереса.
В это время Муцуо вернулся к написанию «Юдзу Кайомару» на своем чердаке. Он стал снова собирать детей и рассказывать им свои истории. Можно предположить, что из-за рецидива туберкулеза Муцуо отказался от мысли сдавать экзамены. После этого у него появилось время писать свои сочинения. Муцуо никому не рассказал о своих чувствах, но он, должно быть, переживал серьезный душевный упадок.
Тогда произошло и еще одно примечательное событие. Некоторые дети, которым Муцуо рассказывал свои истории, помнят, как один мальчик сказал, что персонаж его рассказа Татибана похож на капитана Нонаку. Муцуо на это явно обиделся.
– Не знаю, похож он или нет, но цели у них совершенно разные. Татибана сражается против всего мира ради Императора, а капитан Нонака даже в подметки не годится этому выдающемуся человеку, – сказал он с раздражением.
В настрое Муцуо хорошо заметно влияние всей атмосферы того времени и, в частности, обучения в молодежной школе.
Восемнадцатого мая произошел инцидент с Садой Абэ. Можно сказать, что он действительно заинтересовал Муцуо. Он увлекался детективными романами в духе Рампо, и подобные необычные происшествия его привлекали. Муцуо, который не проявил особого интереса к инциденту 26 февраля, тут не удовлетворился газетой, которая была у них дома, и помчался на велосипеде в газетный киоск Каисигэ, чтобы купить и другие газеты с сообщениями на эту тему. Похоже, что этот крупный инцидент оказал на него значительное влияние.
Муцуо не поделился своими впечатлениями от этого инцидента ни с кем из своих соседей в окружении Каисигэ. Конечно, ничего не сказал он ни Инэ, ни Мисако. Однако кажется очевидным, что это событие оказало глубокое влияние на его чувства. Вот что рассказал Хисаси Утияма, единственный друг Муцуо.
Хотя точная дата приезда Утиямы неизвестна, но вернулся он в деревню Каисигэ сразу после инцидента с Садой Абэ. Там они встретились с Муцуо и вместе отправились на промышленную выставку в городе Цуяма. Выставка была посвящена открытию железнодорожной линии Кисин между городами Химэдзи и Ниими, состоявшемуся 8 апреля. Газеты того времени сообщили о беспрецедентном количестве посетителей, так что это, видимо, было огромное событие.
Муцуо шел по выставке с серьезным выражением лица.
– Я никогда не думал, что девушкам так сильно хочется этого от парней, – сказал он.
– Да это ж очевидно, – со смехом сказал Утияма, – ведь им от этого до полусмерти хорошо.
– У меня с Хацуко такого не было, – сказал Муцуо.
– С проститутками никогда не бывает, – снисходительно сказал Утияма, – для них это просто работа. Если каждый раз взаправду заводиться, никакое тело не выдержит.
– А если с обычной женщиной, она заведется? – спросил тогда Муцуо.
– Само собой, – сказал Утияма, – женское тело так устроено. Когда мужчина ей вставляет, она не может удержаться. Проституткам приходится иметь дело со многими мужчинами в день, и они теряют чувствительность.
Утияма говорил вроде бы понятные вещи.
– Значит, есть разница между проституткой и обычной девушкой… – сказал Муцуо, осмысливая эти слова.
Утияма подумал, насколько же наивен его друг, и решил дать ему безответственный совет.
– Что ж, пришло тебе время попробовать это с обычной женщиной. Как только попробуешь, поймешь, о чем я говорю.
– А если она не девушка, то не пойдет?
– Наоборот, если она нетронутая, у нее есть девственная плева.
– Девственная плева?
– Да, у женщины есть такая штука. Хорошенько запомни. В общем, ты никогда не узнаешь вкуса женщины, если не попробуешь с любительницей. Заниматься сексом только с проституткой – то же самое, что мастурбировать. Таким людям можно только посочувствовать.
На самом деле Утияма сам был таким.
– Понятно… вот оно как… – пробормотал Муцуо подавленным голосом. Наивность Муцуо была чудовищна.
В то время Муцуо находился под сильным влиянием парней из молодежной ассоциации Каисигэ. Муцуо начал посещать школу в возрасте 16 лет, там он подружился с членами молодежной ассоциации и начал посещать их собрания. На этих собраниях он познал вкус алкоголя, но не только.
Это были так называемые ночные визиты, обычай, который издавна существовал в деревне Каисигэ.
Напившись на посиделках, обычно говорили об этом. Когда в группе появлялись новые участники, не все решались говорить, но постепенно все привыкали друг к другу, и такие разговоры становились обычным делом. Участники попоек рассказывали о своих похождениях.
– Когда я ночью залез в дом такого-то, жена сначала сопротивлялась, но в конце концов раздвинула ноги и завелась сама.
– В таком-то доме жена дома совсем на стенку лезла из-за того, что муж долго с ней не был.
Эти истории рассказывались в пьяном состоянии, кто-то хвастался, кто-то пытался представить их как захватывающие приключения. В Каисигэ, где не было привычки запирать двери на ночь, все это, видимо, происходило тогда на самом деле.
Когда Муцуо был еще молод, он только слушал эти истории и никогда не помышлял о том, чтобы применить их на практике, но теперь, став взрослым и несколько раз пообщавшись с женщинами в Осаке, он уже понимал, как вести себя с женщиной. А тут еще и рассказ Утиямы. Что иметь дело с проституткой недостаточно, чтобы понять истинный вкус женщины, надо общаться с непрофессионалками. Если это так, размышлял Муцуо, то стоит подумать о ночных визитах, которыми занимались все остальные.
В конце концов Муцуо Тои решил сам заняться ночными визитами, и, похоже, некоторые из них оказались успешными. Однако степень их успеха совершенно неизвестна. Возможно, у него были отношения со многими женщинами в деревне, а может быть, и нет. После инцидента ни одна женщина не стала бы рассказывать правду о своей измене.
Ясно одно: непосредственная причина тридцати убийств кроется в скандале, возникшем из-за Муцуо в деревне Каисигэ. Точнее, можно сказать, в поведении деревенских женщин, которые пытались обелить себя и отмежеваться от скандальных историй, связанных с Муцуо. Их отчаянная ложь в свою защиту привела к полному противопоставлению Муцуо всему деревенскому обществу, в результате чего он почувствовал, что окончательно загнан в угол.
Возможно, Муцуо и сам неправильно оценивал ситуацию. Похоже, что в похвальбе деревенских молодых ловеласов была изрядная доля преувеличений. Однако наивному Муцуо это даже не приходило в голову. Он воспринимал всю эту болтовню всерьез и всего лишь искренне хотел и сам сделать что-то подобное. Такое восприятие действительности часто встречается у прилежных учеников.
В любом случае, поскольку автор хочет быть здесь максимально точным, необходимо указать, что, честно говоря, безошибочно назвать непосредственную причину тридцати убийств не представляется возможным. Ведь единственным материалом по делу сейчас остаются лишь сохранившиеся в архивах полиции разрозненные показания деревенских женщин, достоверность которых невозможно проверить.
Поэтому, хотя я и считаю, что мои предположения точны, мне ничего не остается, кроме как рассказать о произошедших событиях в литературной форме. Но, прежде чем я перейду к сути происшествия, необходимо упомянуть еще об одном факте. Для этого мне потребуется вернуться немного назад по времени. Итак.
Об этом факте миру также рассказал Хисаси Утияма. Это произошло под начало 1937 года, почти год спустя после того, как весной 1936 года они вместе ездили на промышленную выставку в Цуяме. 4 января Муцуо внезапно появился в съемном жилище Утиямы в Осаке. Осенью прошлого года Утияма переселился из Тэнроку в гостиницу «Мацудзюсо» в Нисинари. Утияма не сообщил об этом Муцуо, и в результате тому пришлось полдня потратить на хождение по городу, чтобы найти это новое место, о чем он и рассказал своему лучшему другу. По виду он не походил на человека с больными легкими. По словам Утиямы, в тот вечер у них состоялся очень интересный разговор.
– Ну, Тои, ты уже занимался сексом с обычной женщиной? – спросил Утияма.
– Получилось не очень удачно, – ответил Муцуо, рассмеявшись.
Мне кажется это весьма важным. Нужно серьезно подумать, как это следует правильно интерпретировать. Инцидент с Муцуо произошел полтора года спустя, 21 мая 1938 года.
Утияма показал Муцуо очень необычную и любопытную вещь. Ее мог достать только Утияма, связанный с организованными преступными группировками.
– Смотри, Тои, покажу тебе кое-что интересное.
– Что?
Муцуо, вероятно, подумал, что это очередное фото с голыми женщинами. Но это была вещь хоть и того же плана, но совершенно другая.
– Ты же без ума от Сады Абэ?
– А, забавная история.
– У меня тут случайно оказался протокол ее допроса.
– Протокол допроса?
– Говорю же! Сада Абэ на предварительном следствии все рассказала о своей связи с Исидой. Потрясающая история!
– Не врешь? У тебя правда есть этот протокол? Честно?
– Стал бы я это говорить, если бы у меня его не было! Честнее не бывает. Хочешь посмотреть?
– Хочу, – тут же сказал Муцуо.
Это издание в то время тайно циркулировало среди интересующихся такими вещами. Ходят слухи, что психоаналитик, которому было дано специальное разрешение на просмотр протоколов досудебного разбирательства в исследовательских целях, втридорога продавал их копии, чтобы заработать средства на свои исследования. Эти копии затем были скуплены организованными преступными группировками, которые начали их тайное тиражирование и продажу.
Об этой подпольной публикации вскоре стало известно полиции, и когда изъяли часть тиража и сравнили с оригинальной записью, то обнаружили их полное совпадение, после чего цена книги еще больше выросла. Настолько большой интерес в обществе вызвало в то время дело Сады Абэ. Один из главарей его банды, якудза, приказал Утияме продавать эти книги по 50 иен каждая, и ему доверили три экземпляра. Две книги он уже продал, а последняя была пока у него, но и она была продана, и он должен был отдать ее на следующий день в обмен на деньги. Утияма осторожно вытащил из шкафа тонкую книгу в 92 страницы, напечатанную на японской бумаге. На обложке был наклеен листок с написанным на нем вполне подходящим названием «Энханроку» («Блеск и обиды»).
Муцуо прочитал это с восхищением. Там были подробно описаны сексуальные игры Сады и Исиды. Сада также рассказывала судье о гениталиях Исиды, которые она в конце концов отрезала.
– Интересно? – спросил Утияма.
– Да, – ответил Муцуо, не отрывая взгляда от книги.
Он был в полной прострации.
– Это подлинная вещь, точная копия, – сказал Утияма.
– Я тоже так думаю. Это не кое-как скопировали. Сколько это стоит? – спросил Муцуо. – Она ведь действительно дорогая, не как другие непристойные книги.
– Всего пятьдеся иен.
– Пятьдесят иен? – Муцуо был искренне поражен этой цифрой.
Пятьдесят иен были ошеломляющей суммой. Муцуо немного подумал.
– Хорошо, Утияма, ты продашь ее мне? – сказал он.
На этот раз настала очередь Утиямы удивляться.
– Ты хочешь ее купить?
– Именно.
– И у тебя есть такие деньги?
– Сейчас нет. Но я пришлю их тебе из дома. Продай ее мне. Пока заплачу столько, сколько есть с собой.
Муцуо достал из бумажника купюру в десять иен и положил ее на стол.
Утияма удивился. Он не ожидал, что Муцуо так увлечется Садой Абэ. Книга, конечно, любопытная, но прочитать ее достаточно один раз. Он даже представить не мог человека, который готов был бы заплатить дикую сумму в 50 иен за то, чтобы ей владеть. За такие деньги можно пятьдесят раз заполучить настоящую женщину.
– Прости, Тои, но у меня уже есть на нее покупатель. Если она когда-нибудь снова мне попадется, тогда уж продам тебе.
Услышав это, Муцуо ужасно расстроился. Утияме стало его немного жаль.
– Ты действительно так сильно хочешь эту книгу? – спросил он.
– Конечно хочу. Даже за такие деньги.
– Почему бы тебе ее не переписать?
– Переписать, говоришь?
– Сделай это сейчас. Я отдаю ее покупателю завтра, так что у тебя достаточно времени, чтобы скопировать.
– Это здорово. А можно? – Лицо Муцуо оживилось.
А у Утиямы возникла отличная идея.
– Ну, я не могу просто так разрешить – в конце концов, это такая ценная вещь. Так что надо заплатить за копирование.
Муцуо погладил десятииеновую купюру, которую только что вынул из своего бумажника.
– Просто переписать обойдется мне в 10 иен? – осторожно спросил Муцуо.
– Не нравится – не надо.
Когда Утияма это сказал, лицо Муцуо сразу же посерьезнело, и он решился.
– Хорошо, если ты действительно так решил, пусть так и будет. Я сбегаю купить где-нибудь тетрадь, – сказал Муцуо и быстро встал.
Очень уж ему понравилось содержание этой книги.
Муцуо купил в канцелярском магазине тетрадь для учеников начальной школы. Вернувшись в комнату Утиямы, он сразу же начал переписывать «Энханроку». Однако какой бы тонкой ни была книга, переписать все за одну ночь казалось нереальным. Муцуо быстро это сообразил и начал переписывать в первую очередь показания, касающиеся секса и убийства. А остальное он решил копировать настолько, насколько позволит время.
Просидев всю ночь, он не успел переписать все. Тем не менее Муцуо, казалось, был очень доволен, сказав, что дело стоит десяти иен.
Хотя Муцуо Тои посещал молодежные вечеринки еще со времени учебы в школе, он никогда не поддерживал отношений с деревенской молодежью. Поэтому его ночные визиты не были следствием пагубного влияния молодежной тусовки. Сексуальные приключения Муцуо были совсем иного рода. Его развитый интеллект, да и страх перед болезнями, побудили его избрать более мягкий вариант.
Расскажу по порядку. Первой деревенской женщиной, с которой Муцуо вступил в связь, была Кимиэ Сэра. В первый раз они встретились в 1936 году, когда ей было тридцать три года. Она была внебрачным ребенком Тоси Имамуры, жившей в той же деревне. Тоси растила двоих детей: Кимиэ и ее старшего брата Сюдзи.
Кимиэ была идеальной женщиной для Муцуо, чтобы сделать первый шаг. На молодежных вечеринках о ней часто рассказывали. Многие парни в деревне пытались сделать вид, что у них есть отношения с Кимиэ. Хотя и не особенно красивая, она была миниатюрной, светлокожей, имела хорошую фигуру и приятное лицо. Мужчинам она нравилась. Немного портили ее нехватка интеллекта и привычка воровать мелкие вещи. Одним словом, она имела репутацию жадной женщины, готовой сразу дать в обмен на деньги или подарок.
У Кимиэ и ее мужа, крестьянина Тамоцу Сэра, было трое сыновей – 13-летний Масао, Мамору девяти лет и Сабуро шести. Весной 1936 года Кимиэ, ведя Сабуро за руку, пришла в дом Тои, чтобы забрать плату за электричество. В это время Инэ не было дома, а Муцуо лежал один на татами.
Когда она сказал ему, что пришла забрать деньги за свет, Муцуо внезапно встал и заговорил с ней:
– Мне скучно, может, поболтаем немного?
Она согласилась и села.
– Слушай, парень, раз в поле ты не ходишь, чем тогда занимаешься? – спросила Кимиэ.
В деревне еще никто не знал о туберкулезном плеврите Муцуо.
– Учусь, – сказал Муцуо.
Всем было известно, что Муцуо – самый лучший ученик в деревне и бессменный староста класса.
– Я собираюсь сдать экзамен «сэнкэн».
Муцуо уже отбросил эту мысль, но он солгал, чтобы лучше выглядеть в глазах Кимиэ, которая училась неважно.
– Да ты гений, – сказала она.
– Тебе не нужны деньги? – внезапно спросил Муцуо.
– Очень нужны, я ведь за ними и пришла, – сказал Кимиэ.
– Я не об этом. Я про карманные деньги, – сказал Муцуо.
Когда Кимиэ оглянулась, чтобы понять, о чем он говорит, Муцуо покраснел и посмотрел вниз.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Кимиэ.
– Тут столько накопилось, удержу нет.
– Ты о чем?
– Сама не понимаешь? – сказал Муцуо, указывая на переднюю часть своих штанов.
– Почему ты это мне говоришь? – спросила Кимиэ, сообразив, что он имеет в виду.
– Потому что ты как раз годишься, – ответил Муцуо.
Эта фраза могла означать «потому что ты красивая».
Кимиэ на самом деле могла выглядеть очаровательно – это зависело от выражения лица.
– Сколько дашь? – спросила Кимиэ.
– У меня сейчас больше нет, – сказал Муцуо, вытаскивая из кармана 50 сэн и показывая их Кимиэ.
Она на мгновение замолчала, словно размышляя, и взглянула на лицо Сабуро, которого держала за руку.
– Пожалуйста, – сказал Муцуо.
Кимиэ задумалась:
– Сейчас нельзя, я с ребенком. Если ты серьезно, я оставлю ребенка дома и вернусь.
Сказав это, Кимиэ взяла 50 сэн, сунула их в карман шаровар монпэ и медленно встала.
«Получилось, – подумал Муцуо, – наконец-то я смогу заняться сексом с обычной женщиной, о которой столько мечтал».
– Я тоже пойду. Как раз собирался выйти на прогулку, – сказал Муцуо, вскакивая на ноги и быстро надевая гэта.
Реакция Муцуо была двоякой или даже троякой. Он был рад, но еще и боялся, что его 50 сэн заберут даром. И, кроме того, что если он останется здесь, бабушка Инэ может вернуться, и когда снова придет Кимиэ, ничего не получится. Заниматься этим с Кимиэ было намного безопаснее у нее дома. Муж-то ее, должно быть, сейчас работает в поле.
– Тебе нельзя идти вместе со мной, – сказала Кимиэ, – люди увидят.
Муцуо понял это и отошел от нее немного подальше.
Когда он подошли к дому Сэры, из полутемного помещения послышались голоса детей.
– Ты подожди здесь минутку, – сказала Кимиэ, прежде чем исчезнуть в глубине дома.
Через некоторое время раздался ее громкий голос:
– Эй, присмотрите за Сабуро. Мама снова уходит, но скоро вернется. Будь умницей, пригляди за Сабуро.
Поручив младшего старшему брату, Кимиэ вышла на улицу.
– Пойдем сюда.
Кимиэ взяла Муцуо за руку и поспешно повела за дом. Там был сарай. Она огляделась, открыла раздвижную дверь и вошла первой, а потом позвала Муцуо. Он тоже вошел, и Кимиэ снова быстро закрыла дверь.
Кимиэ, приподнявшись на цыпочки, потянула с полки соломенную циновку.
– Давай помогу, – сказал Муцуо.
С помощью Муцуо Кимиэ разложила ее посередине земляного пола. Соломенная пыль от циновки плавала в воздухе, поблескивая в лучах солнечного света, проникающих сквозь щели в стенах.
– Давай быстрее, муж скоро вернется, – сказала Кимиэ, садясь на циновку и спуская шаровары до колен.
Видя, как ловко она это сделала, Муцуо подумал про себя, что дело это для нее привычное. Однако Муцуо очень обрадовался, когда увидел белые ноги Кимиэ и белое нижнее белье между ее бедрами. Лежа на Кимиэ, он чувствовал запах соломенной циновки, рисовых отрубей и земли, характерный для крестьянского сарая.
Позже Муцуо рассказал Утияме об этом опыте. Выслушав этот рассказ, Утияма засмеялся.
– Ну это то же самое, что с проституткой, нет?
– Нет, – возразил Муцуо с серьезным выражением лица, – Кимиэ кричала, шевелила бедрами и вообще завелась.
Однако Утияма с этим не согласился.
– Такие моменты бывают даже у проституток. В любом случае нельзя сказать, что ты уломал обыкновенную женщину, если она раздвинула тебе ноги за 50 сэн. Это не называется любовью.
Муцуо был очень недоволен тем, как оценил его подвиг Утияма. Поэтому он стал настойчиво атаковать деревенских женщин, особенно молодых девушек. Когда-то застенчивый отличник, он стал совсем другим человеком. Конечно, он почувствовал уверенность в себе после общения с Кимиэ, но в то же время в нем внезапно пробудилось сексуальное желание.
Но в маленькой деревне это было крайне опасно. Да и договориться с кем-нибудь, кроме Кимиэ, за 50 сэн было невозможно. Чтобы похвастаться перед Утиямой, он нацеливался на молодых женщин, но они, естественно, были еще не замужем, и все попытки добиться их благосклонности кончались ничем.
Чтобы компенсировать эти неудачи, Муцуо продолжил отношения с Кимиэ. Однако постепенно они ему наскучили. Как правильно сказал Утияма, это не было любовной связью, иными словами, у Кимиэ не было и следа увлечения Муцуо, поэтому ему приходилось каждый раз готовить деньги или какие-то вещи, чтобы оплатить встречу. Как-то он дал ей кусок ткани, а в другой раз предложил ей 50 сэн, а она не согласилась и потребовала еще. Однажды она отобрала у него пять иен. Скудные сбережения Муцуо постепенно начали иссякать. Ему пришлось искать отношений с женщинами, которые не требовали денег.
Через некоторое время Кимиэ совсем забыла о своем уважении к Муцуо за то, что он когда-то был отличником. Порой Кимиэ жестко ругала Муцуо.
– Я говорила тебе, что нельзя в меня спускать? Что будешь делать, если у меня будет ребенок?
Кимиэ страшно злилась.
В Каисигэ Муцуо не мог достать никаких противозачаточных средств. Купить их было негде.
– Прости, не надо сердиться, – извинялся Муцуо, – этого больше не повторится.
Кимиэ злилась серьезно. В маленькой деревне, если бы она забеременела, она не могла попросить врача сделать аборт, ей пришлось бы далеко ехать к врачу в Окаяму.
Но как она объяснила бы это своему мужу? Он и не думал бы избавляться от своего ребенка. Крестьянам всегда не хватает рук, а если родится мальчик, то рук станет больше.
Муцуо постепенно начал разговаривать с Кимиэ на разные темы, и временами она над ним издевалась, поэтому постепенно общение с ней ему перестало нравиться. Муцуо беспечно относился к своей чрезмерной зависимости от женщин, и он не до конца осознавал, насколько опасна связь с Кимиэ.
Все это время Муцуо хотел завязать отношения с какой-нибудь женщиной из деревни помимо Кимиэ. Над этим он усердно размышлял день и ночь, напрягая весь свой мозг. К сожалению, у Муцуо был природный ум и достаточно времени, чтобы все обдумать. И стратегия, которую он наконец придумал, была не нова. Она должна была резко повысить вероятность успеха ночных визитов, но способ, который придумал Муцуо, выходил за рамки деревенских обычаев и, можно сказать, граничил с нарушением закона. Однако самое плохое то, что сам Муцуо не считал это преступлением и не видел в этом ничего особенного, считая, что вся деревенская молодежь так развлекается.
Ухудшающееся состояние здоровья тоже способствовало появлению у Муцуо этой идеи. Симптомы туберкулезного плеврита становились все более заметны, и его постоянно мучили позывы к кашлю. Вечерами у него поднималась небольшая температура, ночью он потел, из-за чего просыпался. А проснувшись, не мог заснуть до рассвета. Достаточно было просто встать и немного подвигаться, чтобы весь день чувствовать сонливость и усталость, и из-за нехватки сна силы быстро его покидали. Поэтому когда на рассвете он снова засыпал, его называли лентяем, ведь в деревне было принято вставать рано утром. Врачи советовали ему не выходить в поле и хорошо питаться, так что все считали, что он ведет роскошную жизнь.
Кроме того, Муцуо в это время постоянно фантазировал о сексе, из-за чего находился в самом худшем состоянии, в котором только может оказаться мужчина. И поскольку он осознавал это лучше, чем кто-либо другой, чувство неполноценности Муцуо усиливалось с каждым днем.
При этом сам он очень переживал, пытаясь понять, связано ли его плохое самочувствие с туберкулезом или нет. Многочисленные врачи давали ему разные советы, но здесь, в деревне, у них не было даже рентгена. Можно ли было полагаться на такие диагнозы?
В мае 1937 года, когда Муцуо был 21 год, в деревне начали принимать заявления о призыве на военную службу. Бывший первый ученик Муцуо Тои, как и подобает отличнику, движимый сильным чувством патриотизма, подал заявление в первый день регистрации. Этот поступок Муцуо достоин уважения, поскольку многие молодые люди в деревне старались уклониться от призыва. А он искренне стремился служить в армии, храбро сражаться и стать героем. Иногда он представлял себя персонажем военных романов, которых было много в молодежных журналах того времени, и, несмотря на врожденную застенчивость, в нем, отличнике деревенской школы, поднимался патриотический дух и росло чувство самоуважения.
В это время Муцуо сделал довольно нестандартное предложение Нобору Нисикаве, секретарю по военным делам деревенского управления Каисигэ, и оно надолго осталось в памяти Нисикавы. Нисикава считался самым умным человеком в деревне. Многие жители деревни приходили в мэрию и консультировались с ним, когда у них возникали проблемы. Муцуо, возможно, тогда тоже захотелось с ним посоветоваться. И он сразу сказал о главном.
– Господин Нисикава, у меня болезнь легких, прошу иметь это в виду.
Нисикава удивился. Он жил рядом с домом Тои, но не знал, что у Муцуо болезнь легких. Все обычно пытаются скрыть такие вещи, как туберкулез. В заявлении о призыве никто не пишет об этом заболевании. Однако Муцуо заявил об этом сам.
Почему Муцуо сделал это – загадка. Он еще не был до конца уверен, что у него заболевание легких. Поскольку он ни капли не доверял деревенскому врачу, Муцуо, возможно, хотел, чтобы первоклассный военный врач подтвердил его диагноз. А чтобы военврач осмотрел его тщательнее, он решил заранее предупредить его о болезни легких.
Решение Муцуо побыстрее зарегистрироваться для призыва на военную службу ни в коем случае не было жестом, рассчитанным на внешний эффект, в тот момент он искренне хотел пойти в армию. Он мечтал стать знаменитым, поэтому хотел сделать карьеру и прославиться в деревне. Некогда лучший ученик деревни, таким путем он рассчитывал поддержать свою репутацию. Его мечты о продолжении образования рухнули, он отказался от специальных экзаменов, поэтому всерьез возлагал надежды на армию как на последнее средство достижения успеха. И было бы неверно предполагать, что Муцуо тайно рассчитывал быть признанным негодным к военной службе.
Осмотр призывников проходил 22 мая в актовом зале начальной школы для мальчиков в городе Цуяма. Осмотр проводил военный врач, направленный из полка Окаяма. Когда подошла очередь Муцуо, военный врач приложил стетоскоп к его груди, что-то хмыкнул и приказал Муцуо пробежать круг по залу.
Муцуо внутренне сжался. В сильном волнении он сделал, как ему сказали. Когда Муцуо вернулся к военному врачу, немного задыхаясь, тот снова приложил стетоскоп к телу Муцуо. Военврач поводил стетоскопом по груди и спине.
– Есть хрипы, – сказал он онемевшему Муцуо, – годен по третьему разряду.
Годность к службе по третьему разряду фактически означала комиссование. На службу брали только годных по первому и второму разряду. Деревенские друзья Муцуо, которые вместе с ним проходили осмотр, показали, что Муцуо после этого был готов расплакаться. Стараясь сдержаться, он обратился к военврачу:
– Господин военный врач, правда ли, что у меня туберкулез? Не могли бы вы еще раз взглянуть?
Военный врач усмехнулся:
– Ты сомневаешься во враче императорской армии? У тебя точно туберкулез. И с таким диагнозом ты хочешь служить в японской императорской армии? Иди, лечись!
Одеваясь, Муцуо разрыдался, а потом обратился к стоявшему рядом парню:
– Все-таки у меня туберкулез. Деревенский врач поставил мне другой диагноз, но все-таки это оказался туберкулез…
Муцуо был в полной депрессии и провел некоторое время в своей комнате на чердаке, даже не пытаясь выйти на улицу. Он мучился от отчаяния, что по деревне, наверное, уже поползли слухи о том, как его выгнали из армии из-за туберкулеза. Теперь ему уже совершенно некуда было деться. Бывший вундеркинд потерял последнюю возможность вырасти в того великого человека, каким он мог бы стать.
В дополнение к этому стрессу у Муцуо усилилась бессонница, потому что он не выходил на улицу в течение дня и физически не уставал. Поэтому, страдая от непреодолимого чувства неполноценности, он стал поздно ночью ускользать из дома и в одиночестве бродить по деревне.
Это не просто отвлекало от бессонницы. Разочаровавшись во всем, он теперь думал только о женщинах и решил воспользоваться своей бессонницей, чтобы пробираться к ним по ночам. Точнее говоря, он рассчитывал использовать свою бессонницу, чтобы повысить вероятность успеха ночных визитов.
В мае, когда ветер разносил аромат цветов, Муцуо пошел коротким путем по тропинке сквозь бамбуковые заросли и остановился на скале на окраине деревни. Оттуда прямо под собой он видел дом Оикавы, освещенный полной луной. Тацуо Оикава был 50-летним дровосеком. Уйдя в горы, он мог не возвращаться домой несколько дней. Неизвестно почему, но жена его была на двадцать лет моложе его, ей было около тридцати. Когда муж отсутствовал, 30-летняя жена Тоё обычно пускала к себе мужчин. Об этом наперебой рассказывали деревенские парни. Хозяин же дома ничего об этом не знал.
Муцуо быстро спустился со скалы. Он старался идти осторожно, чтобы не осыпалась земля под ногами. Подойдя к задней двери дома Оикавы, он заметил, что она по беспечности закрыта не плотно. Он заглянул в небольшую щель.
Внутри было темно. Ничего не видно. Однако, прислушавшись, он вскоре различил звуки дыхания. Похоже, там были мужчина и женщина. Муцуо мысленно щелкнул языком. В скучной деревне молодые замужние женщины часто по ночам общались с мужчинами.
Добро бы с мужьями, но проблема в том, что не всегда с ними одними. Не было в деревне порядка. В этом отдаленном поселении других развлечений не существовало. Давным-давно здесь поселилась пара – мужчина и женщина, и с тех пор посторонние сюда редко попадали, так что местное население росло в основном благодаря повторяющимся кровосмесительным связям. Так что и сейчас в родной деревне Муцуо насчитывалось всего 22 дома.
Даже среди молодежи говорили об этом. В качестве доказательства ссылались на необычайно большое количество людей с фамилией Инубо среди местных жителей. Больше половины. Все Инубо – родственники. Дочь одного Инубо выходит замуж за другого. Поэтому, несмотря на различие фамилий, большинство семей в деревне так или иначе кровно связаны с Инубо. То же самое и с бабушкой Муцуо, Инэ. Она тоже происходила из рода Инубо. Когда-то она вышла замуж за человека из семьи Тои и уехала из деревни, но потом вернулась. Так и живет весь клан Инубо вместе.
У жителей деревни густая кровь. Сумасшедшая непристойная кровь все время становится только сильнее. Даже сейчас люди в деревне продолжают жениться на своих деревенских. Это еще не все. Даже выйдя замуж, женщина все равно путается с другими мужчинами. Мужчины эти тоже через общих предков каким-то образом приходятся им дальними родственниками. Люди в этой деревне сумасшедшие. Особенно женщины. Все выглядят спокойными, но кровь у них грязная и развратная. Они все такие же, как проститутки Тэнроку. Нет, это нечто большее. Женщины Тэнроку торгуют своими телами, чтобы заработать на жизнь. А здесь – просто из похоти.
Такие мысли были в голове у Муцуо.
Муцуо подумал, что это может быть муж. Однако внутри было темно, поэтому, сколько бы он ни смотрел, не мог разобрать, кто этот мужчина. Поэтому Муцуо решил терпеливо ждать где-нибудь, откуда была видна дверь. Он хотел увидеть лицо этого человека, когда он будет уходить. Конечно, если это был муж, то ждать не имело смысла, но Муцуо знал, что муж дровосек сразу ушел в горы, как только потеплело.
Он ждал, должно быть, почти час и совершенно замерз, что вряд ли было полезно при туберкулезе. В конце концов он услышал, как дверь с грохотом открылась, и во двор вышла тень, похоже, мужчина. Это был старик. В голубом свете полной луны Муцуо сразу понял, что старик – Китидзо Инубо, самый богатый человек в деревне. Муцуо понял, что старик Инубо пришел ночью в гости к Тоё. Это было вполне возможно. Китидзо был известен своей чрезвычайной распущенностью. Он часто давал деньги взаймы и заставлял возвращать их телом. Ходили слухи, что Китидзо состоял в отношениях и с Кимиэ Сэрой.
Муцуо пошел домой и хорошо спал той ночью. Как ни странно, сделанное открытие его усыпило.
Говорили, что Тацуо Оикава отличался граничащим с глупостью добродушием и был немного глуховат, отчего и говорил не очень складно. Возможно, по этой причине у него часто менялись жены, и нынешняя, Тоё, была уже пятой. Тоё была хорошо сложена, и хотя ее нельзя было назвать красивой, ее тело нравилось молодым мужчинам. Родилась она в деревне Кагами Китамура уезда Томата.
С Тацуо Оикавой она познакомилась, когда приезжала в Каисигэ погостить у своих родственников. Муцуо не был с ней близко знаком, но несколько раз им довелось разговаривать.
Несколькими днями позже, дождливой ночью, Тоё сидела возле котацу, когда раздался стук во входную дверь. В тот день Тацуо отправился в Окаяму с ночевкой. Она подумала, что муж раньше разделался с делами и вернулся домой. Она поспешно открыла дверь, которая была заперта на засов. За ней стоял мокрый от дождя Муцуо Тои.
– Тои? Ты зачем пришел? – удивленно спросила Тоё.
– Хотел кое о чем поговорить. Но здесь неудобно, позвольте мне зайти на минутку, – сказал Муцуо, складывая зонтик и входя в дом.
Прежде чем Тоё успела что-либо сказать, он сложил свой промокший плащ, положил его на циновку и быстро подобрался к котацу.
Тоё, засмеявшись, тоже устроилась у котацу.
– Что случилось? Рассказывай! – сказала Тоё.
– Замерз. На улице ночь, и дождь идет. Холодно. Мне надо согреться, а то простужусь. Поговорим, когда согреюсь.
Сказав это Муцуо подтянул к себе плащ, вынул из кармана бутылку саке и поставил ее на котацу.
– Давай выпьем, – сказал Муцуо.
Тоё собиралась что-то сказать, но она тоже была не против выпить, и к тому же ей было скучно, так что она встала, пошла на кухню и принесла две чайные пиалы. Муцуо тут же налил в них саке, протянул ей одну пиалу, и они выпили.
Ночные визиты полагалось начинать с этой процедуры. Муцуо слышал об этом во время молодежных попоек. Не обязательно было внезапно вторгаться в спальню.
– О чем ты хотел поговорить? Давай быстрее, мне завтра рано вставать, – сказала Тоё.
– Муж, слышал, в Окаяме, сегодня не вернется?
Тоё удивилась:
– Откуда ты это знаешь?
– Он сам мне сказал. Мы встретились по дороге на станцию Каисигэ.
– А, вот как! – сказала Тоё.
Она подумала, что муж попросил его что-то ей передать.
– Муж что-то сказал?
– Он попросил меня позаботиться о тебе.
– Не ври, – засмеялась Тоё.
– Он сказал, что тебе будет одиноко спать одной.
– Врешь.
– Я не вру, старика сейчас нет, так что тебе будет одиноко спать одной.
– Очень мне нужно! Если будешь нести такую чушь, лучше сразу уходи.
– Давай лучше сейчас вместе ляжем.
Когда разговор дошел до этого, Тоё наконец поняла.
– Идиот! Ишь, чего задумал. Ты притащился со мной переспать? Если женщина одна, можно из нее дурочку делать? Адресом ошибся, вали сейчас же!
Тоё заговорила решительным голосом и со стуком поставила пиалу на котацу.
– Хочешь сказать, что обойдешься? – медленно сказал Муцуо.
Взглянув на ее лицо, он увидел, что оно густо покраснело.
– Обойдешься? Да, обойдусь. У меня муж есть!
– И не только муж, разве нет?
– Ты что имеешь в виду?
– Я все видел.
– Что ты видел?
– Как Инубо сюда приходил недавно. Я его видел.
– Инубо? Господин Китидзо? Да ты все попутал. Я должна была ему деньги вернуть.
– Зря стараешься, я и голоса слышал.
На это Тоё ничего не сказала.
– А если я старику расскажу?
– Ну… этого не надо, – сказала Тоё честно.
– Давай серьезно, пусти меня тоже.
– Это совсем разные вещи.
– Какая разница? Я лучше, чем твой старик.
– Не надо, я не хочу.
– Ну, значит лучше, если я скажу старику?
– Он тебе не поверит.
– Я все-таки попробую.
Тоё на некоторое время задумалась.
– Господину Китидзо нельзя отказать. Мне с ним противно, но я ничего не могу с этим поделать.
– Ты ведь не один раз с ним была? – сказал Муцуо.
Тоё замолчала, словно признав свое поражение.
– Не ври, я слышал, как ты кричала. Дай мне хоть один раз.
– Честно один раз?
– Честно, один.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– Что поделаешь! Ну давай, только побыстрее.
– Где, в дальней комнате?
– Где угодно.
– Давай прямо тут, раздевайся быстрее.
Вот Муцуо и гулял в одиночку по ночам, чтобы подглядывать. Иногда подглядывание само по себе доставляло удовольствие, а иногда он использовал увиденное, чтобы шантажировать женщин и повысить вероятность успеха своих ночных визитов. Получалось, как в поговорке, убить двух зайцев одним выстрелом. Муцуо, любитель детективных романов, ловко придумывал подобные преступления. По сути, уже в тот момент он пошел по преступному пути.
Планируя эти жестокие ночные обходы, Муцуо одновременно увлекся темой лечения туберкулеза. Теперь было ясно, что он страдает той же неизлечимой болезнью, что и его родители. Если ничего не делать, то жить ему оставалось всего несколько лет. Отец его умер в тридцать девять, мать в двадцать восемь. Ему самому был двадцать один год, и до возраста смерти матери оставалось всего семь лет.
В эти дни Муцуо жадно читал книгу под названием «Искусство борьбы с болезнями», написанную писателем-детективом Косакаи Фубоку, которого он любил так же, как Рампо. Фубоку, автор детективов, а также доктор медицины, и сам болел туберкулезом. «Искусство борьбы с болезнями», написанное на основе его собственного опыта и новейших медицинских знаний, считалось лучшей книгой по туберкулезу того времени и пользовалась успехом у широкой публики.
Помимо этой книги, Муцуо тщательно прочитал все книги, посвященные туберкулезу, которые попадали ему в руки. Кроме того, он отовсюду заказывал по почте различные лекарства. Он ни за что не хотел умирать. Попробовав одно лекарство и убедившись, что оно не дает особого эффекта, он переходил к следующему, и делал это настолько часто, что почтальон, доставлявший посылки в дом Тои, только удивлялся:
– Вы снова сменили лекарство!
В результате сбережения Муцуо подошли к концу.
Около 15:00 1 апреля 1937 года Муцуо пришел в филиал Сельскохозяйственно-промышленного банка префектуры Окаяма в Цуяме. Застенчивый парень немного поколебался, а затем внезапно обратился к девушке за стойкой:
– Я бы хотел одолжить денег, что для этого нужно сделать?
Обычно крестьяне подавали заявки на получение кредита через сельхозотдел местного органа власти. Девушка очень удивилась, поскольку напрямую подавать заявления было не принято, и на всякий случай проинформировав менеджера филиала, показала, как заполнить форму. Муцуо, не отходя от стойки, быстро все написал.
Форма заявления, заполненная тогда Муцуо, сохранилась. Сумма кредита составляет 600 иен, цель – приобретение скота. Кредит должен был быть выплачен в течение 15 лет со льготным периодом до декабря 1937 года.
– Когда я смогу получить деньги? – спросил Муцуо у девушки.
– Нам нужно оценить заложенное имущество, поэтому потребуется некоторое время, – сказала девушка.
– Сделайте, пожалуйста, как можно скорее, – сказал Муцуо и пошел домой.
Впоследствии, в результате оценки имущества, сумма кредита была уменьшена на 200 иен, и в результате Муцуо получил кредит в размере 400 иен. Возврат кредита должен был осуществляться ежегодными взносами в размере 39 иен и 76 сэнов, которые надо было выплачивать двумя частями, в январе и в июле.
– Большое спасибо за вашу помощь. Благодаря вам я куплю коров и буду усердно работать. Я никогда не забуду это добро, – сказал Муцуо, получив в окошке 400 иен, и поклонился девушке.
Однако он не собирался покупать на эти деньги коров, а планировал использовать их для оплаты собственного лечения от туберкулеза.
Муцуо разослал письма в туберкулезные санатории по всей стране, в том числе в санаторий в деревне Ногата, уезд Тоётама, префектура Токио, с вопросами о процедуре приема на лечение и просьбой прислать проспекты. Однако все государственные учреждения, действующие в соответствии с Законом о профилактике туберкулеза, в то время были переполнены. У него не было другого выбора, кроме как согласиться на частное заведение. Однако это стоило больших денег. Поэтому возникла необходимость в получении банковского кредита.
В то время Муцуо рассматривал такие заведения, как санатории Японского Красного Креста в Осаке, Хёго, Аити, Гифу, санаторий Кюсэйкай в Нагое, Garden Home в Токио, санаторий Белого Креста в Канагаве. Из всех них он выбрал санаторий Кюсэйкай. Каким бы неизлечимым ни был туберкулез, он думал, что если обратиться в такое современное лечебное учреждение и пройти тщательное лечение, есть возможность полностью излечиться.
Муцуо уже почти решился на этот шаг, но и на этот раз уступил настойчивым уговорам Инэ и сестры Мисако. Стоило сказать женщинам, что собираешься сделать что-то для них непривычное, они всегда возражали. И аргумент у них был всегда один: если ты уедешь, Инэ останется одна.
Когда Муцуо спросил, не собираются ли они его убить, настаивая на своем, ему сказали, туберкулезный санаторий – не гарантия. Полно случаев, когда люди тратили дикие деньги, но так и не поправлялись. Гораздо лучше, утверждали они, было бы остаться здесь и потихоньку выздороветь.
Муцуо стал думать, что Мисако и Инэ были бы не против его смерти. Им было жалко тратить деньги на лечение. Они настаивали, чтобы он никуда не ездил и поступал так, как все остальные жители деревни. А если в результате он умрет, им нужно будет только поплакать одну ночь напоказ перед жителями деревни, вот и все.
Муцуо размышлял две ночи, но и на этот раз отказался от своих надежд. Он решил не ездить в санаторий и остаться здесь. Возможно, на его решение повлияли и установившиеся наконец связи с Тоё Оикавой и Кимиэ Сэрой. Ему было бы грустно расстаться со своими подругами, уехав в санаторий.
Однако Муцуо перестал сдерживаться и начал тратить деньги, полученные в банке, на покупку масла, молока, бананов и других роскошных продуктов, которые в то время были редкостью в сельской местности. Он ел их сам и делился с Кимиэ Сэрой, покупая ее благосклонность.
Когда Муцуо избрал себе такой образ жизни, люди постепенно потянулись к нему. Все это из-за распространившихся слухов, что если дружить с Муцуо Тои, можно получить от него в подарок одежду и вкусную еду. В бедной, холодной деревне все были падки на такие вещи.
Первой, кто приблизился к нему, была Канэ Ёсида. Канэ, 42 года, была женой Сюити Ёсиды. Пятидесятилетний Сюити, разумеется, тоже был крестьянином. У Сюити была 21-летняя дочь по имени Ёсико, весьма одаренная девушка. Ёсико родилась от предыдущей жены Сюити. Муцуо нацелился на Ёсико, но Ёсико уже была замужем за Рёдзи Томодой.
– Какая хорошая погода, – дружелюбно сказала Канэ, подходя к веранде, где стоял Муцуо. – Чем занимаешься? Не хочешь погулять на природе?
На лице Канэ, покрытом коричневыми морщинами, сверкала доброжелательная улыбка, когда она, обойдя вокруг веранды, подошла к входу.
– Я собираюсь сдавать экзамены, сейчас готовлюсь, – сказал Муцуо.
– Занимаешься? Правда? Это хорошо. Ты талант, сдашь отлично.
– Тетушка Ёсида, тебе чего-то надо? – сказал Муцуо.
– Особо ничего не нужно. Просто стало интересно, что ты делаешь. Говорят, ты в последнее время хорошо питаешься.
Муцуо призадумался. В последнее время таких людей стало много. В деревне ходили слухи, что у Муцуо водятся всякие редкости, и тетушка надеялась заполучить что-нибудь для себя.
– Да, ем побольше, мне нужны силы для учебы. Приходится хорошо питаться.
– И свежие яйца ешь?
– И свежие яйца, и ветчину выписываю из Токио. Еще бананы есть. Ты, тетя, когда-нибудь это пробовала?
– Нет. Откуда же нам, бедным людям, – сказала Канэ нарочито жалобным голосом.
– У меня этого много. Хочешь попробовать?
– Я уже старая, мне все равно на пользу не пойдет.
– Чего? – спросил Муцуо с удивлением.
Он решил что она отказывается.
– Но у нас и молодые есть, старушка-то обойдется, а молодежь я бы подкормила.
– И то правда! – сказал Муцуо.
– Но мне хочется хотя бы взглянуть. Покажешь, как они выглядят?
– Ну иди сюда, если хочешь, – сказал Муцуо, ведя Канэ в заднюю комнату.
Затем он достал кусок ветчины и указал на него.
– Вот, можешь взять, но и мне дай кое-что.
Муцуо, вынужденный отказаться от санатория, перестал сдерживать себя и делал все, что приходило в голову.
– Дать тебе? Ты о чем?
– Вот об этом, – сказал Муцуо, указывая на переднюю часть своих штанов.
– Муцуо, ты что предлагаешь старушке?
– Ну давай, тетушка, удержу нет, я ничего не могу с собой поделать.
– Глупость какая!
– Я никому не скажу; пожалуйста.
Канэ изумилась, но потом застенчиво закатала одежду на живот и легла.
– Если ты серьезно, давай быстрее. Мне нужно домой пораньше, муж скоро вернется, – сказала Канэ.
То же самое произошло и с Садако Канаи. Это была пятидесятилетняя вдова. Ее дом стоял рядом, к северу от дома Тои. Она воспитывала четырех детей – сыновей Кацуо, Кацухиро, Ясуо и дочь Аяко. Старший сын Кацуо Канаи вступил добровольцем в Корпус морской пехоты на военно-морской базе Курэ и не жил дома. У Садако было много свободного времени, и когда до нее дошли слухи о том, что Муцуо покупает всякие редкие вещи, она начала навещать семью Тои по нескольку раз в день.
Старшей дочери Садако, Аяко, было 18 лет, как и дочери Канэ Ёсиды, и у нее было вполне привлекательное лицо. Муцуо интересовался Аяко, но он не мог признаться в этом, поэтому, болтая с ее матерью, он увлекся и решил, что, в конце концов, и мать сойдет, поэтому сошелся с ней, соблазнив деньгами и продуктами. Пока Инэ не было дома, они занимались сексом в задней комнате, и Муцуо удивился, что Садако, долгое время жившая одна, так бурно отреагировала и начала кричать. Он вспомнил слышанные на молодежных попойках рассказы о том, что от долгого воздержания чувственность у вдов только накапливается.
Такой же была и Томи Инубо. Ей было 45 лет, у нее был сын по имени Ёнэити, годом младше Муцуо. Хотя она совсем не была красивой, он сблизился с ней, заманив на деньги и еду. Эта женщина ответила легче всего. У Томи уже были давние отношения с Китидзо Инубо.
К сожалению, молодые женщины не поддавались, а вот с женщинами постарше оказалось легче, чем он предполагал. Таким образом, можно сказать, что Муцуо провел весь 1937 год в сравнительно хорошем расположении духа. Казалось, его мечтания об идеальной эротической деревне наконец-то материализовались в Каисигэ. Однако все было не так просто. Гаремы, держащиеся на деньгах и товарах, долго не живут.
Прежде всего произошло вот что. В начале июня, когда Канэ Ёсида проходила мимо дома Тои, она увидела Муцуо, стоящего перед каменной оградой своего дома.
– Муцуо, что ты там делаешь? – спросила Канэ.
– Тетушка Ёсида, ты как раз вовремя. Помоги мне немного.
– Как тебе помочь?
– Нужно передвинуть комод. Одному тяжеловато, подсоби, ладно?
– Так у тебя на это бабушка есть.
– Она сейчас не дома. Вышла по делам.
– Что с тобой поделать! Показывай.
Поскольку Канэ согласилась, Муцуо пошел первым по каменным ступенькам и вошел в полумрак дома.
– Ну где? – спросила Канэ.
– Бог с ним, с комодом. Лучше, тетушка, дай мне еще разок, – сказал Муцуо.
Он подошел к Канэ сзади и начал обнимать.
– Ты чего творишь! Хватит уже!
Повернувшись, Канэ ударила Муцуо по щеке.
Муцуо потер щеку:
– Тетушка, я все знаю.
– Что ты знаешь?
– Ты и Китидзо Инубо. А я лучше, чем этот старик.
– Кто это тебе сказал? – с возмущением спросила Канэ.
– Неважно.
– У меня нет ничего общего со стариком Инубо. Не болтай, чего не знаешь. Ну, говори, кто тебе сказал! Говори!
На самом деле Муцуо говорил наугад. У Китидзо Инубо были отношения с Кимиэ Сэрой, Тоё Оикавой и Томи Инубо. Поэтому он лишь предполагал, что у того была связь и с Канэ Ёсидой. Однако, видимо, это было не так.
– По деревне ходят такие слухи, не важно, кто сказал.
– Я спрашиваю, кто тебе сказал. Назови имя этого человека.
Муцуо молчал, не находя слов.
– Что, не можешь сказать? Это потому, что ты врешь. Рассказать бабушке Инэ, что ты делал со мной?
Муцуо уперся руками о татами и заплакал:
– Я виноват, пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не говори ни бабушке, никому.
Муцуо бился лбом о татами, по лицу его текли слезы.
Однако даже после этого Муцуо не стал сдержаннее. Похоже, ему удалось навестить ночью 21-летнюю Юмико Мицуи. Говорят, Муцуо ходил к Юмико несколько раз.
В глубине души Муцуо хотел завязать отношения с молодой женщиной. Особенно его интересовала Аяко, красивая дочка Садако Канаи. Но Аяко раскусила скрытые намерения Муцуо и избегала его. Так что своей цели он достичь не смог. Это его очень расстроило.
В конце июля в оружейном магазине Катаямы в Никай-мати в Цуяме Муцуо за 75 иен приобрел двухзарядное охотничье ружье. Затем, 27 октября, когда начался сезон охоты, он явился в полицейский участок Цуяма и получил на него лицензию. Есть запись ответов Муцуо на вопрос чиновника при получении лицензии.
«Во-первых, поскольку я болен туберкулезом, мне запрещено работать, но для лечения необходимы легкие физические упражнения, например ходьба.
Во-вторых, в условиях чрезвычайной ситуации в стране я считаю неправильным просто прогуливаться без дела, поэтому я хотел бы охотиться на зайцев и других мелких животных, чтобы разнообразить свое питание, а шкуры сдавать на нужды производства военного обмундирования.
В-третьих, хотя я и признан годным только по третьему разряду, я стремлюсь пойти в армию, как только мое здоровье восстановится, и мне хотелось бы тренироваться в стрельбе, чтобы убить как можно больше вражеских солдат».
Таким образом, Муцуо очень легко получил лицензию. Возможно, сказалось и то, в какое время это происходило.
Заполучив ружье, Муцуо ходил по деревне, повесив его на плечо, чтобы видели все. Считают, что Муцуо пытался исподволь запугать жителей деревни своим ружьем и помешать распространять о себе ненужные слухи. Более того, он планировал носить его с собой, совершая ночные визиты, чтобы угрожать непослушным девушкам и добиваться своих целей.
Однако это был не лучший способ. Угроза применения охотничьего оружия на самом деле отпугнула женщин и заставила жителей деревни относиться к нему крайне настороженно. Эта настороженность касалась и его ночных походов. А в начале года произошел случай, тоже связанный с ружьем.
Это произошло вскоре после новогодних праздников 1938 года. Вечером Тацуо Оикава открыл раздвижную дверь, ведущую из задней комнаты в переднюю, и обнаружил там Муцуо, склонившегося над Тоё Оикавой. Одежда Тоё была закатана спереди, обнажая ее белые бедра.
– Э, э! Ты, туберкулезник, т-ты что делаешь в ч-чужом доме! – закричал, заикаясь, Тацуо.
Муцуо в ужасе поднял голову и вскочил с Тоё.
– Дядя, пожалуйста, не надо! – выкрикнул он, подтянул штаны и, оставив плащ и ботинки на месте, босиком выбежал наружу. Тацуо не должен был возвращаться с работы в это время.
Выйдя в прихожую, Тацуо со стуком закрыл входную дверь и подошел к жене. Тоё, поспешно поправляя переднюю часть своего кимоно, сидела у котацу. Не говоря ни слова, Тацуо ударил жену кулаком по склоненной голове.
– Идиотка, – сказал он, – теперь слухи пойдут по всей деревне, все станут сплетничать. Никак не можешь уняться, потаскуха!
– Я ничего не сделала, – воскликнула Тоё.
– И давно ты этим занимаешься?
– Никогда, ни разу. Мы сейчас просто дурака валяли.
– Не ври! Я заметил, что у крыльца что-то не так, и вошел через черный ход. Так и оказалось! Ты дура, занимаешься тут сексом с туберкулезным. Этого идиота Тои не взяли в солдаты из-за туберкулеза. Подумай, что люди будут говорить.
Похождения Муцуо были наконец прерваны появлением мужа. Было очевидно, что при таком наглом его поведении это должно было когда-нибудь произойти.
Если бы на этом все закончилось, то ничего особенного бы и не произошло. В этих местах, с их давней традицией ночных визитов к женщинам, застуканный преступник должен был прийти в дом обиженного с саке и закусками, они выпивали вместе и мирились.
Однако в случае с Муцуо все пошло не так просто. После ужина Тацуо с женой выпивали у котацу. Дверь с шумом распахнулась. Муж сидел, а жена повернулась, чтобы посмотреть на дверь. Там стоял Муцуо.
– Муцуо, – сказала Тоё, – ты что пришел?
– М-Муцуо, т-ты пришел и-извиниться? Ладно, на этот раз прощу тебя, – сказал Тацуо.
– Дядя, помнишь, что ты мне сказал? – тихо сказал Муцуо.
– Ты зачем вернулся?
– Что ты тут про меня говорил?
– Что, о чем ты?
– Что-то можно говорить, а что-то нельзя. Повтори еще раз, что ты сказал!
Тоё поспешно выскочила в прихожую. Муцуо медленно двигался ей навстречу.
– Муцуо, ты что несешь, это ты как вор ко мне залез.
– Муцуо, прекрати! Перестань!
Тоё стояла перед Муцуо, уперевшись в его грудь обеими руками.
– Старик, что ты обо мне сказал? Что у меня туберкулез?
– Да все это говорят. Тебя и в солдаты не взяли из-за легких.
– Я тебя убью! – крикнул Муцуо и поднял охотничье ружье.
В темноте никто не заметил, что Муцуо вернулся с охотничьим ружьем.
– Ну ты и идиот, – сказал Тацуо, вскочив из-за котацу и пригнувшись.
– Что ты делаешь? Перестань, это опасно, – крикнула Тоё, обхватив Муцуо.
– Извиняйся! Не станешь – убью! – закричал Муцуо.
Его глаза были полны слез.
– Перестань, перестань! А ты, Тацуо, ты лучше извинись.
– Дура! С чего я должен перед ним извиняться? Это он должен извиниться.
– Да, да, но сейчас лучше извинись!
– Муцуо! – раздался вдруг голос, и из дверного проема появилась Инэ. – Муцуо, что ты делаешь? Что ты делаешь? Прекрати свои идиотские штуки!
Обе женщины держали Муцуо за руки, Тацуо подбежал к ним с жутким выражением лица, и втроем они отобрали у него ружье.
– Простите меня, пожалуйста, за все, – извинилась Инэ перед Тацуо и его женой.
– Так не шутят, – сказал Тацуо, возвращаясь к котацу с ружьем.
– Это не шутки! – зарыдал Муцуо, которого Инэ держала, обхватив за грудь.
– Хочешь, чтобы тебя задержала полиция? – спросил Тацуо.
– Муцуо, пошли скорее, дома мне все расскажешь.
– Куда пошли скорее? Он сказал, что у меня туберкулез! Бабушка, тебе разве не обидно?
– Обидно, обидно.
– Как ты спокойно говоришь! Я не ребенок!
– Ребенок, – пробормотал Тацуо себе под нос.
– А мое ружье?
– П-пусть побудет у меня. Слишком опасно, – сказал Тацуо.
Инэ несколько раз поклонилась паре, пытаясь успокоить Муцуо и изо всех сил таща его за собой на улицу. Тоё схватила плащ и ботинки, которые Муцуо забыл в первый раз, догнала их и отдала бабушке.
– Эй, Тоё, скорей закрой дверь! – крикнул ей Тацуо, когда Муцуо и Инэ исчезли из виду.
Слух о произошедшем быстро распространился по деревне. Сразу же заговорили и о том, что Муцуо часто навещал Тоё по ночам. И эти слухи могли стать поводом, чтобы изгнать Канэ Ёсиду и Кимиэ Сэру из деревни.
Муцуо Тои, когда-то примерный ученик, теперь становился самым главным злодеем в деревне. Канэ и Кимиэ допустили к себе Муцуо потому, что считали его порядочным человеком. Однако оказалось, что он опасен и, что еще хуже, болен туберкулезом. Жители деревни узнали об этом только после того, как его забраковали военные. Когда Канэ и Кимиэ завязали отношения с Муцуо, они не знали, что у него больные легкие.
Сегодня туберкулез – это вполне излечимая болезнь, но в бедной деревне 1930-х годов его боялись во много раз больше, чем сегодня боятся безумия, проказы или СПИДа. В сельской местности с человеком, имевшим физическую связь с таким больным, переставали общаться окружающие, и ему грозила опасность стать изгоем в своей деревне.
Чтобы защитить себя, и Кимиэ, и Канэ, и Томи Инубо были вынуждены настойчиво утверждать, что у них не было никаких физических отношений с Муцуо. На любом деревенском собрании женщины по собственной инициативе заводили разговор о Муцуо, даже если их об этом никто не спрашивал, и рассказывали, что он пытался им активно навязываться, как и в случае с Тоё Оикавой, но они твердо отказывались от отношений с ним, да и кто в этом мире мог бы согласиться на контакт с таким ужасным больным. Они действовали по принципу «нападение – лучшая оборона». Они тоже были в отчаянии. И было бы неправильно взваливать всю вину только на этих трех женщин, скорее, причина возникновения всей этой ситуации таилась в самом убожестве тогдашней сельской жизни.
Беда не приходит одна, и примерно в это же время состояние Муцуо начало ухудшаться, и часто бывали дни, когда ему было настолько плохо, что он мог только спать весь день, уединившись в доме. У него поднималась температура, он чувствовал слабость и постоянные позывы к кашлю. Однажды, сильно закашлявшись, Муцуо увидел на своей ладони красное пятно.
Это был ужасный шок. Он поднес к нему нос и почувствовал неприятный запах. Кровь, он харкал кровью. Решив, что все кончено, Муцуо лишился сил и потерял сознание.
Когда он ходил к врачам, ему каждый раз говорили одно и то же:
– Я дам вам лекарство, принимайте его и отдыхайте. Когда лекарство кончится, приходите снова.
Короче говоря, Муцуо сам поставил диагноз, что его состояние становится все хуже и хуже и что врачи ничем не могут ему помочь.
Однако, как ни странно, на этом фоне сексуальное желание становилось все сильнее. В дни, когда он чувствовал себя получше, он выходил на прогулку по заснеженной дороге и начинал искать вокруг себя женщин. Мысль о том, что он вот-вот умрет, приводила Муцуо в крайнее отчаяние. Однажды он заметил в поле Садако Канаи. Поле было занесено снегом, и кроме Садако никого не было видно. Он свернул с дороги и пошел к ней.
– Тетя Канаи, ты такая бодрая, что ты тут делаешь? – обратился к ней Муцуо.
– А, Муцуо! Собираю хворост. Чего тебе?
– Тетя, дай мне быстренько, а? – прямо сказал Муцуо и указал на переднюю часть своих штанов. Она оттопырилась.
– Дурак, что ли? Холодно ведь, – сказала Садако, повернулась к нему спиной и пошла в сторону, ступая по снегу. Муцуо побежал вслед по смерзшемуся снегу и встал перед ней.
– Пожалуйста, тетя, – Муцуо склонил голову.
– Я людей позову, Муцуо, ты сошел с ума или хочешь, чтобы тебя доставили в полицию? Канэ и Кимиэ ты то же самое говорил?
– Что? Канэ и Кимиэ про меня всем рассказали?
– В последнее время Канэ всем об этом говорит. Так что слухи распространяются. А ты, Муцуо, держи себя в руках. Будь осторожнее. Я слышала, ты позвал Канэ домой помочь подвинуть комод и стал к ней приставать, а она отказалась.
– Что? Канэ правда говорит, что отказалась? – удивленно сказал Муцуо.
– Говорит, что ты схватил ее и со слезами просил дать.
– И что, говорит, что ни разу со мной не была?
– Само собой! И Канэ, и Кимиэ говорят, что ты их много раз просил, а они не позволили.
– Вранье! Сколько раз давали!
– Много раз? Обе?
– Точно тебе говорю.
– Муцуо, ты просто негодяй.
Однажды ночью, через несколько дней после этого разговора, Муцуо, который накануне весь день то засыпал, то снова вставал, проснулся, не чувствуя усталости, и, не в состоянии избавиться от низменного сексуального желания, сел на постели.
Все последние ночи его охватывало такое чувство отчаяние и гнева, что он совершенно не мог уснуть. Оказывается, все деревенские женщины день и ночь говорят о нем гадости. Они взяли у него так много денег и подарков, все ему позволили, а теперь ходят и рассказывают, что не дали Муцуо и пальцем их тронуть. Все женщины так резко изменили свое отношение потому, что он заболел? Невероятно!
Особенно возмутили его Кимиэ Сэра и Томи Инубо. Чтобы наладить отношения, ему пришлось отдать этим двоим много денег и подарков. И вот теперь они во всеуслышание заявляют, что никогда ничего не брали у Муцуо и никогда с ним не спали. Ладно, это можно простить. А вот чего им простить нельзя, так это то, что они продолжают поддерживать отношения с Китидзо Инубо, даже несмотря на то, что терпеть его не могут. А сам он делает вид, будто он единственный и неотразимый сексуальный гигант.
«Почему я один должен от всего этого страдать? Меня со всех сторон обругали, а я ничего не могу с этим поделать и должен просто умереть, харкая кровью. Для чего я родился? Куда делась слава школьных лет, когда меня называли вундеркиндом? Бабушка ходила по деревне и говорила всем, что когда-нибудь ее внук станет великим человеком. Я никогда никем не стану, я просто провожу день за днем, лежа в деревенской хижине, мучаясь от кашля. Что же произошло? Куда делся этот гениальный вундеркинд?»
Внезапно он вспомнил, что сказал на днях Тацуо Оикава. Болезнь легких! Какая болезнь легких? С чего он это сказал? У нас с ним разные мозги. Полуидиот какой-то.
А тут еще Инэ. Это вообще непереносимо. Как можно спокойно реагировать, когда какой-то идиот говорит, что у твоего внука болезнь легких? И сказать внуку только «ах-ах, как обидно»!
– Черт возьми! – закричал он и бросился на подушку весь в слезах. Неужели он так вот умрет? Если да, то до этого он должен ночью забраться в соседний дом Канаи и переспать хотя бы один раз с Аяко, которой всегда восхищался.
Подумав об этом, он больше не мог оставаться на месте. В последнее время Аяко стала избегать его даже при случайных встречах на улице. Раньше она хотя бы здоровалась. «Она сильно меня не любит. Чтобы ей овладеть, остается только забраться ночью».
Он медленно откинул одеяло, с трудом встал на ноги и оделся, стараясь не шуметь. Было очень холодно. Он накинул плащ. Муцуо иногда дремал в своей комнате на чердаке, но никогда не ночевал. Он всегда спал, расстелив футон в одной комнате с Инэ. Поэтому всякий раз, выходя на ночные визиты, он старался двигаться очень осторожно, чтобы не разбудить бабушку.
Он тихо поднялся по лестнице на чердак, взял охотничье ружье, прислоненное к балке, перекинул его через плечо и снова спустился вниз. Осторожно, чтобы не разбудить Инэ, вышел через черный ход. Медленно обошел фасад родного дома.
В семье Канаи отца не было. В Каисигэ не считали нужным запирать входные двери, поэтому забраться туда ночью и совершить преступление было нетрудно. Таким образом Муцуо взял Кику, 22-летнюю четвертую дочь Масао Инубо, соседку Митиё Танно, 21 года, и ее мать Токи Танно, 47 лет. Но везение его продолжалось недолго. Теперь все изнасилованные женщины категорически отрицали свои отношения с Муцуо и называли его ни на что не годным туберкулезным больным.
Здесь можно немного добавить о членах семьи Танно. У Токи Танно кроме дочери Митиё был еще сын 28 лет по имени Юити. В январе 1938 года он женился на Кику Инубо. Однако Юити стало известно, что у Кику были отношения с Муцуо, ему это не понравилось, и он развелся с ней в марте, через два месяца после свадьбы. Поэтому и Кику, и Юити ненавидели Муцуо, но и Муцуо затаил обиду на этих двоих, особенно на Кику, поскольку она постоянно говорила в его адрес малоприятные вещи.
Но сейчас его целью была семья Канаи. Воздух был настолько холодным, что даже от небольшого ветра у него болели щеки. Дорога была засыпана снегом и обледенела. Дыхание было белым, как дым. На небе висела полная луна. Освещенный ею снег ярко блестел. Муцуо спустился по каменной лестнице, прилегавшей к подпорной стенке.
Дом Канаи стоял к северу от дома Тои. Муцуо прошел по тропе под каменной стеной и осторожно двинулся к северной стороне дома. В окне рядом с черным ходом дома Канаи все еще горел свет. Наручные часы показывали девять. Он вошел через переднюю дверь. В деревне Каисигэ не было обычая запирать двери, если только не происходило что-то чрезвычайное. На входной двери не было ни замка, ни даже засова. До тех пор в деревне ничего не происходило, да и во всех частных домах в Японии в период Эдо было так заведено. В Каисигэ этот старый обычай сохранился даже в 1930-е годы. Это было одной из причин, способствовавших укоренению в этих местах традиции ночных визитов.
Свет шел из кухни, а это означало, что ее мать, Садако, вероятно, еще не ложилась и мыла посуду. Аяко, наверное, уже спала в своей комнате. Муцуо однажды изнасиловал Садако в этом доме, поэтому знал его планировку. С ружьем на плече он открыл входную дверь и на цыпочках прокрался через прихожую к другой комнате, не той, где, как говорила ему Садако, спала она сама.
Во мраке комнаты он увидел постель. Стройное женское тело лежало под одеялом. Муцуо осторожно положил ружье на татами рядом с собой, чтобы в любой момент можно было пригрозить женщине, подкрался к постели и медленно отодвинул одеяло.
– Эй, эй, – прошептал Муцуо.
Затем он медленно коснулся шеи женщины, которая спала спиной к нему. Ледяные руки внезапно разбудили женщину. Она быстро повернулась к Муцуо. Муцуо ожидал этого, поэтому тут же прикрыл ей рот правой ладонью.
– Ой! – вскрикнул от неожиданности Муцуо. – Тетушка!
Это была не Аяко, а Садако.
– Муцуо, ты что здесь? – сказала Садако хриплым, полусонным голосом и медленно села.
Муцуо почувствовал специфический запах пятидесятилетней женщины.
– Тетя, я с ночным визитом, – Муцуо выпалил в замешательстве.
– Ночной визит? – спросила Садако хриплым голосом.
– Ну, тетушка, я пришел в гости, чтобы развлечься с тобой, – тут же поправился Муцуо, как будто шел к Садако.
– Ты идиот, – сказала Садако тихо, – куда ты лезешь, тебя же все избегают. Разве ты не знаешь, что о тебе говорят? Тебя же в солдаты не взяли из-за болезни, а ты туда же со своим сексом. Это занятие для полноценных мужчин, а не для туберкулезников.
– Тетя, не сердитесь так, – сказал Муцуо, теряя желание сопротивляться.
– Молодой парень болтается целый день без дела, а ночью становится таким озабоченным и забирается в чужие дома! Кто с таким больным будет иметь дело? Если у тебя времени много, займись работой, бабушку пожалей.
– А бабушка меня жалеет? – Муцуо тоже рассердился и повысил голос.
– Ты хочешь, чтобы я тебя сдала полиции? Хорошо! Аяко! Аяко! – крикнула Садако в сторону кухни.
Муцуо в панике схватил ружье и убежал, как заяц. Хоть ночные визиты и вошли здесь в привычку, вызов полиции грозил арестом за вторжение в дом. К тому же он не хотел, чтобы Аяко застала его в таком виде.
Выбежав на улицу, он поскользнулся на обледенелой дороге и упал, сильно ударившись поясницей. Некоторое время он не мог встать из-за боли, но потом поднялся и заставил себя побежать домой. Садако не стала за ним гнаться.
Той ночью в дополнение к не отпускавшей его обиде у Муцуо появился сухой кашель и боль в пояснице, поэтому он не мог заснуть до утра. Что еще хуже, о нем прошел еще один плохой слух, который быстро распространился по деревне.
Однажды, несколько дней спустя, когда он спал в комнате на первом этаже, примыкавшей к прихожей и веранде, пришла Канэ Ёсида с какой-то передачей. Он проснулся, когда знакомая фигура Канэ внезапно появилась в прихожей недалеко от него. У Муцуо это вызвало приятные воспоминания. Хоть и не так часто, как с Кимиэ Сэрой, он не раз был физически близок с Канэ.
– Эй, Канэ, – позвал Муцуо.
Прошел год с тех пор, как они в последний раз разговаривали.
– Чего тебе, Муцуо? – резко спросил Канэ.
Муцуо на мгновение разозлился, но ему хотелось вести себя по-взрослому, поэтому он подавил свои чувства.
– Послушай, мы можем не общаться, если хочешь, но давай хоть время от времени разговаривать.
Канэ фыркнула:
– О чем ты говоришь со своим туберкулезом!
– Что? – сказал Муцуо.
Он был так зол, что остатки сна с него мгновенно улетучились. Наступила минута молчания.
– Ты все время распускаешь обо мне всякие слухи, уймись уже, перестань врать, – сказал Муцуо.
– А насчет чего я соврала? – возразила Канэ.
– Ты брала у меня деньги и подарки, делала со мной кое-что, а потом говоришь, что никогда со мной не встречалась.
– Ты никогда мне ничего не говорил о своем туберкулезе.
– Ну и что, что не говорил? Я тогда и сам не знал.
– Ты меня обманул. Если бы я знала про туберкулез, я бы никогда тебе не дала.
– Я говорю, что не обманывал. Я дам тебе денег. Дай мне сейчас.
При этих словах Канэ потеряла дар речи. Она так разозлилась, что какое-то время ничего не могла сообразить.
– Что ты несешь, когда у тебя болезнь легких, – почти вскрикнул Канэ, – с ума сошел?
– Что ты сказала? – крикнул Муцуо.
– Чем тебе давать, я бы скорее дала своему быку.
– Что? Я тебя убью!
– Если сможешь убить – попробуй, убей! Ты же туберкулезник полуживой! Кого может убить такой дохляк!
Она повернулась и вышла во двор.
У Муцуо потемнел в глазах от гнева, он пнул ногой пол и выскочил в прихожую. Как был босиком, он побежал за Канэ во двор.
Заметив его, Канэ побежала. Муцуо прибавил и попытался догнать ее, но у него ничего не вышло. В тот день он чувствовал себя особенно плохо, ему быстро стало трудно дышать.
Он не смог пробежать и пяти метров. Он чувствовал, что вот-вот упадет, поэтому остановился и присел на корточки во дворе, превозмогая боль.
Он тяжело дышал и чувствовал, что вот-вот закашляется. Тело не слушалось его из-за жара. Все плыло перед глазами.
Сидеть, скорчившись, было больно, поэтому Муцуо медленно пополз на четвереньках по земле, продолжая тяжело дышать. Затем, разрыдавшись от отчаяния, он стал говорить самому себе голосом, который звучал так, будто у него шла кровь горлом.
– Вы, проклятые бабы, если не хотите иметь со мной дело, то просто так и скажите. Почему надо быть такими подлыми? Почему вы не можете быть немного добрее к слабым? Разве это нормально – издеваться над слабым? Который дал вам столько денег и подарков? Я вам покажу! Я убью вас, вот увидите.
Весь в слезах, Муцуо дал себе твердую клятву.
В ночь на 7 марта Инэ Тои с бледным лицом пришла к Маруити Инубо, жившему на окраине деревни. Маруити был дальним родственником семьи Тои. Инэ попросила у него остаться на ночь, потому что она поругалась с внуком.
– Я не против, оставайся на ночь, – сказал Маруити. – Муцуо знает?
– Знает, – сказала Инэ.
Наступило следующее утро. Маруити подумал, что она пойдет домой, но Инэ, казалось, вообще не собиралась возвращаться. Более того, она выглядела испуганной и подавленной. Настал полдень, а затем вечер.
– Инэ, в чем дело? Ты домой не пойдешь? – сказал Маруити.
Инэ, похоже, домой не собиралась, и Муцуо тоже за ней не пришел.
– Маруити, можно остаться у вас еще на одну ночь? – сказала Инэ, как будто уже приняла решение.
– Ну я не против, чтобы ты осталась, но если ты не вернешься и на второй день, Муцуо будет волноваться.
Инэ промолчала.
– В чем дело, Инэ? Что случилось? Просто скажи мне.
Но Инэ молчала и надолго задумалась.
– Мне страшно рядом с Муцуо, – сказала она неожиданно.
– Это в каком смысле? – спросил Маруити.
Инэ опять долго молчала.
– Муцуо меня убьет, – сказала она наконец.
Маруити не мог понять значения этих слов.
– Муцуо что, буянит? – спросил он.
– Нет, другое. Муцуо пытался дать мне яд вместо лекарства.
– Что ты говоришь! Внук ни за что не станет убивать бабушку. Ты не ошибаешься? – Маруити засмеялся.
Маруити подумал, что Инэ немного не в себе.
– Муцуо правда пытался напоить меня ядом, – сказала Инэ с невозмутимым выражением лица.
– Вы, должно быть, поссорились?
– Мы не ссорились, просто Муцуо вдруг попытался дать мне яд.
– С чего ты решила, что это яд?
– По запаху. Это не лекарство, это яд.
– И когда это было?
– Дней десять назад.
– А из дома, значит, ты ушла только сейчас?
Маруити заключил, что сказанное Инэ выглядит странно. Он было подумал, что это всего лишь заблуждение, но то, что говорила Инэ, звучало слишком конкретно.
– Однажды вечером, около десяти дней назад, Муцуо получил от своего врача лекарство, которое, как он сказал, полезно для здоровья пожилых людей. Он сказал его выпить, положил немного белого порошка из маленькой бутылочки на листок бумаги и поднес мне ко рту, но в нос ударил ужасный запах, поэтому я не стала его принимать.
Однако с тех пор Муцуо каждый день настаивал, чтобы Инэ приняла это лекарство. Она продолжала отказываться, говоря, что эту дрянь пить невозможно. А накануне вечером за ужином она увидела, как Муцуо подсыпал ей лекарство в мисо-суп. Инэ испугалась и выбежала из дома.
– Ты уверена? Если это правда, то я сейчас пойду и сам спрошу у Муцуо.
Маруити вышел из дома и отправился к Тои, хотя и не до конца верил в эту историю. Когда он вошел, Муцуо сидел в комнате со своим обычным выражением лица. Маруити рассказал Муцуо то, что он услышал от Инэ. Тот рассмеялся.
– О чем ты говоришь? Бабушка уже совсем спятила. Я просто хочу, чтобы она принимала вакамото[456] ради ее собственной пользы.
Маруити пошел домой и рассказал об этом Инэ. Но она энергично замотала головой:
– Да ведь я и сама хотела бы чувствовать себя получше, но я знаю вкус и запах вакамото. Это не вакамото, это что-то совсем другое. Муцуо сошел с ума и задумал меня убить. Мне очень страшно, я боюсь оставаться дома.
Так что Инэ осталась у Маруити еще на одну ночь, а на следующее утро он пошел в деревенскую управу, чтобы посоветоваться с секретарем управы, Нобору Нисикавой, которого считали самым знающим человеком в деревне. Именно Нисикаве Муцуо первому сказал, что у него туберкулез, когда начался набор на военную службу.
Пока Маруити рассказывал Нисикаве то, что он услышал от Инэ, подошел Тамоцу Сэра. Прямо в присутствии Маруити он стал рассказывать Нисикаве об отношениях своей жены Кимиэ с Муцуо Тои.
– Муцуо все время пристает к Кимиэ, чтобы она ему дала, – сказал Тамоцу, – предлагает ей деньги, ткани, бананы. Мне это уже надоело.
– Да, до меня тоже доходили такие слухи, – сказал Нисикава.
– Моя жена порядочная женщина, она от всего этого отказывается, и от денег, и от вещей. Но Муцуо не отстает, и уже несколько раз пытался забраться к нам ночью.
Нисикава и Инубо молча кивали.
– Ты его каждый раз выгоняешь, а он снова приходит?
– А у нее ни разу ничего не было с Муцуо? – спросил Маруити.
– Да как это могло быть, с этим туберкулезным? Кимиэ и сама говорит, что никто не станет иметь дело с таким больным. В мире нет таких идиотов.
– Думаю, да, – кивнул Маруити.
– Как я слышал, этот тип Муцуо, похоже, точно так же пристает и к Канэ Ёсиде, и к Садако Канаи.
– Я слышал, что он пытался ночью забраться к Томи Инубо, но и оттуда его прогнали, – сказал Маруити.
– А еще Муцуо пытается заполучить молодых девушек, предлагает им деньги и подарки. Но все его старательно избегают. Никто не хочет иметь дела с больным, – продолжил Тамоцу Сэра.
– Наверное, поэтому Муцуо и злится, – сказал Маруити.
– Муцуо Тои уже сходит с ума от похоти, – сказал Тамоцу.
– Да, он совсем спятил от этого, – согласился Маруити.
– Так что, господин Нисикава, – подался вперед Тамоцу Сэра, как бы переходя к главной теме, – Муцуо вот что сказал моей жене. Он сказал, что когда он устроит в деревне большую заваруху, кто-нибудь может начать звонить в сигнальный колокол, чтобы собрать людей, поэтому он сначала колокол снимет.
– Что? О чем это он? – спросил Нисикава.
– Ну, Муцуо сказал Кимиэ, что собирается скоро устроить здесь большую заваруху.
– Большую заваруху? Что, преступление?
– Вот именно.
– Правильно.
– Он говорит, что устроит кое-что посильнее, чем Сада Абэ, и заставит весь мир о себе говорить.
– Это Муцуо сказал? – спросил Нисикава.
– Да, сказал, Кимиэ мне передала.
– А что именно он собрался сделать, не говорил?
– Точно не знаю, но, думаю, убить кого-нибудь из ружья. А когда приедет полиция и пожарная команда из Цуямы, Муцуо собирается стрелять по ним из заранее подготовленной засады и перебить всех. Он сказал жене, что ни за что не сдастся, а потом покончит жизнь самоубийством.
План был на удивление конкретным. Понимая, что это нельзя оставить просто так, Нисикава сообщил об этом офицеру Имаде из полицейского участка Каисигэ. Имада доложил в полицию Цуямы, а ее начальник немедленно направил лейтенанта и двух полицейских в дом Тои для выяснения ситуации.
Муцуо в это время был дома. К тому моменту Инэ уже тоже вернулась домой, и хотя она была ужасно напугана появлением в ее доме троих полицейских и допросом, она прореагировала на ситуацию как типичная сельская женщина, сказав, что она действительно не ночевала дома, но только потому, что поссорилась с внуком и что внук не заставлял ее принимать яд, что это было лекарство вакамото, изменив тем самым свои предыдущие показания. Муцуо тоже держался чрезвычайно мягко и покорно, не проявляя никаких признаков сумасшествия, вежливо отвечал на вопросы и говорил, что никогда не буянил дома и, конечно, не имел ни малейшего намерения сделать какую-нибудь глупость. Он объяснил, что то, что он рассказал Кимиэ, было содержанием романа, который он собирался когда-нибудь написать, и Инэ с энтузиазмом поддержала его, так что полицейские не увидели необходимости арестовывать Муцуо.
Однако с согласия Муцуо они обыскали его комнату на чердаке и обнаружили большое количество оружия – три охотничьих ружья, один японский меч, один короткий меч, 81 патрон на крупного зверя, 311 патронов с дробью, 111 патронов с гильзами, 121 гильзу, 50 зарядов пороха и 50 свинцовых пуль, и когда лейтенант спросил, готов ли он добровольно сдать все это на хранение, Муцуо согласился, поэтому оружие увезли в полицейский участок.
При личном досмотре Муцуо они обнаружили у него короткий меч, поэтому решили забрать и его. Когда его спросили, зачем он его носит, Муцуо ответил, что меч может понадобиться, когда он ходит на работу в горы. Что касается огромных запасов оружия, то он ловко объяснил их тем, что закупил их впрок, потому что цены на него в следующем году неминуемо взлетят до небес из-за событий в Китае.
Помимо оружия, инспектор полиции приказал ему сдать также охотничью лицензию. Однако Муцуо категорически сопротивлялся этому. Он настаивал, утверждая, что ему необходимо ходить в горы для укрепления здоровья и что охота и стрельба помогают ему самостоятельно готовиться к будущей военной службе, но в конце концов уступил. Поэтому полиция забрала и охотничью лицензию Муцуо на хранение в участок.
Кроме того, лейтенант полиции препроводил Муцуо Тои в полицейский участок Каисигэ и лично сделал ему внушение. Муцуо с волнением выслушал его от начала до конца и со слезами на глазах заявил, что будет очень осторожен, чтобы избежать подобных недоразумений в будущем. Лейтенант полиции решил, что он раскаялся, и поэтому вызвал его родственника, жившего по соседству с Тои Сюна Инубо, и поручил ему взять Муцуо под опеку.
Мечи, изъятые у Муцуо, полицейские увезли с собой, а громоздкие ружья и патроны распорядились хранить в деревенской канцелярии. Впоследствии одно из охотничьих ружей при посредничестве офицера Имады было продано за 135 иен начальнику пожарной части Каисигэ, а Муцуо получил вырученные деньги.
После этого офицер Имада часто навещал семью Тои, разговаривал с Муцуо о возможностях трудоустройства и всячески пытался найти с ним общий язык. Заметив, что Тои еще не посеяли рис, он стал настаивать, чтобы они сделали это как можно скорее. Сюн Инубо и Маруити Инубо также присоединились к его усилиям. Муцуо всем им послушно отвечал, что все сделает в ближайшее время. Казалось, что он достаточно раскаялся, и все вздохнули с облегчением.
У Муцуо была похожая ссора не только с Канэ, но и с Кимиэ Сэрой. Хотя Муцуо знал, что и Кимиэ, и Канэ, и Садако, и Тоё, и Томи, и Кику, и Митиё говорили о нем ужасные вещи, Муцуо был охвачен отчаянием из-за своей неизлечимой болезни и мечтал переспать хотя бы с одной из них.
Но все они теперь избегали Муцуо. Однако Муцуо все еще простосердечно надеялся, что это возможно, если у него хватит денег. Надо было только держать эти отношения втайне от жителей деревни.
Муцуо был молод и не до конца понимал суть закрытого общества, называемого деревней. Муцуо – мужчина, для него это было нормально, но с женщинами дело обстояло иначе. Чтобы защитить себя, женщинам приходилось быть в сто раз более чуткими к общественному мнению. Когда выяснилось, что Муцуо страдал от ненавистной всем болезни легких, стало необходимо относиться к нему с подчеркнутым презрением. Это был способ искупить свои грехи, которые молва связывала с Муцуо, а также единственная возможность остаться жить в деревне. Создавая у жителей деревни впечатление, что они не имели никакого отношения к Муцуо, женщины не только утверждали, что они придерживаются строгих нравов, но показывали, что у них не было никакой возможности заразиться туберкулезом.
В сложившейся ситуации женщины даже под страхом смерти ни за что не могли снова переспать с Муцуо. Муцуо следовало бы понимать психологию таких женщин.
Однако он принадлежал к тому типу мужчин, которые сильно зависят от женщин, поэтому он все еще ожидал, что женщины будут относиться к нему с материнской нежностью. Он не мог понять, что женщины были загнаны в угол сложившимися обстоятельствами. Более того, он был уверен, что для жителей деревни он по-прежнему отличник и лучший ученик.
Случилось так, что в один из дней, когда он чувствовал себя хорошо, Муцуо, гуляя по горной тропе на окраине деревни, встретил Кимиэ Сэру. Вдалеке виднелись люди, занятые посадкой риса.
– Привет, Кимиэ, – сказал Муцуо дружелюбным тоном.
Кимиэ несла за спиной ребенка, которому не исполнилось еще и года. Муцуо подумал, что с ребенком за спиной она вряд ли согласится сделать это сегодня, но достал из кармана пятииеновую купюру и подошел, размахивая ей.
– Эй, Кимиэ, почему бы тебе не купить что-нибудь малышу, который у тебя за спиной?
При этих словах Кимиэ внезапно развернулась и пошла прочь.
– Эй, подожди, подожди, подожди, что случилось? Я так хотел тебя увидеть!
В определенном смысле Муцуо сказал правду. И в самом деле, из всех женщин, с которыми у Муцуо был физический контакт, Кимиэ Сэра была самой желанной, хотя и не самой молодой, и виделся с ней он больше, чем с кем-нибудь еще.
Кимиэ, напротив, была настолько удивлена словами Муцуо, что чуть не лишилась сил. В те времена мужчинам и женщинам считалось аморальным даже разговаривать на улице. А тут еще он так громко сказал, что хотел ее увидеть больше всего! Неужели он не видит людей, хоть они и на расстоянии? Вот ведь действительно полный идиот!
– Что ты несешь! Я замужем. Я не разговариваю с посторонними на улице!
– Ой, прости, прости, – сказал Муцуо, не отставая. – Не сердись, давай повеселее.
Но Кимиэ побежала. Муцуо изо всех сил старался ее догнать.
– Смотри, у меня есть пять иен. Я дам их тебе. Давайте сделаем это, ну хоть один разок.
Когда Кими услышала это, кровь бросилась ей в голову. От такой наглости у нее случилась истерика. Она разразилась безумным смехом, сгибаясь и рыдая.
– Ну ты, туберкулезник! Не приближайся ко мне! Какая идиотка будет спать с таким больным хиляком? Тебе пора прекратить свои страдания и убиться! – прокричала она.
С этим она побежала.
От неожиданности Муцуо какое-то время стоял в оцепенении, не понимая, что происходит, но потом задрожал от гнева. Не помня себя, он бросился за Кимиэ, как сбежавший заяц.
– Я тебя убью! Запомни, убью вас всех. Убью тебя, Канэ, Садако, Томи, Митиё, Токи и Кику. Всех, кто издевался надо мной. И ты, Кимиэ, будешь первой, запомни! Мне плевать, пусть из Цуямы приезжает полиция и пожарные. Я все придумал. Сначала я устрою две линии обороны у въезда в деревню. И оттуда всех перебью. Я уже научился воевать. Никто меня там не достанет, пока я сам не застрелюсь!
Прокричав все это на одном дыхании, он задохнулся и не смог бежать дальше. Он присел и закашлялся. Фигура Кимиэ постепенно уменьшалась в отдалении. От обиды слезы брызнули из его глаз. И снова он поклялся себе, что убьет ее во что бы то ни стало.
В то время Муцуо тайно писал роман в своей комнате на чердаке. «Юдзу Кайомару» уже обрел форму рукописи.
Он задумал «Юдзу Кайомару» с намерением отправить его в журнал на конкурс. Но с учетом всех обстоятельств он решил, что сейчас получить за него премию шансов у него нет. Так что, скорее всего, он написал его исключительно для себя и не собирался его нигде публиковать. Поэтому романом это назвать было бы некорректно. Думаю, это, скорее, был план преступления. В нем описана серия чрезвычайно причудливых убийств. Любой, прочитав это сочинение, несомненно, пришел бы в ужас. Слова, которые Муцуо прокричал Кимиэ Сэре, на самом деле были взяты из концовки этого плана.
Сочинение это не очень длинное. Чуть менее 30 рукописных страниц. Поэтому ниже я приведу их полностью.
Вскоре после новогодних праздников в 1938 году Муцуо Тои посетил Гоити Окаэ, ростовщика из деревни Каисигэ, и попросил его одолжить ему денег. Окаэ был немного удивлен, так как это была его первая встреча с Муцуо, который к тому же пришел без рекомендации. Кроме того, до него доходило о Муцуо много нелестных слухов, поэтому он почувствовал себя несколько растерянно.
Однако Муцуо вел себя сдержанно и был весьма обаятелен. У Окаэ не сложилось о нем плохого впечатления.
– Что вам нужно? – спросил Окаэ.
– Около тысячи иен… – извиняющимся тоном сказал Муцуо.
– Тысяча иен, – Окаэ закатил глаза. – Тысяча иен – это большие деньги.
– Я собираюсь заложить дом и поля, – сказал Муцуо, склонив голову.
– На что ты собираешься потратить столько денег?
Окаэ, естественно, с подозрением отнесся к Муцуо. Слухи о поведении этого человека как раз гуляли по деревне.
– Даже до вас дошли эти слухи обо мне, – сказал Муцуо с улыбкой на лице.
Было бы странно, если бы Окаэ ничего об этом не знал.
– Нельзя сказать, что ничего не слышал, – ответил поэтому Окаэ, невнятно выговаривая слова.
– Это все ложь. Никто меня не понимает. Господин Окаэ, разве я выгляжу таким злодеем? – спросил Муцуо мягким тоном с улыбкой.
– Да, бывает, люди говорят безответственные вещи, – ответил Окаэ, к собственному удивлению.
Муцуо Тои произвел на него при личном общении впечатление мягкого человека, совсем не такое, которое могло сложиться под влиянием слухов.
– Я больше не смогу оставаться в деревне, если так будет продолжаться. Я подумываю о том, чтобы уехать.
– Куда вы поедете?
– Собираюсь в туберкулезный санаторий.
– А что бабушка будет делать?
– Я хочу снять ей дом рядом с санаторием и поселить ее там.
Сказанное Муцуо звучало вполне благоприятно.
– Бабушка уже старая, она больше не работает. Если у нас будет 1000 иен, нам двоим хватит на питание, и нам не придется какое-то время беспокоиться. А за это время я выздоровею, стану работать и позабочусь о бабушке, – сказал Муцуо, показывая брошюру о туберкулезном санатории, которую он принес с собой.
Позже Окаэ тщательно изучил недвижимость, которую Муцуо отдавал в залог, и в середине февраля одолжил ему 600 иен. Сумма кредита уменьшилась, поскольку, хотя дом можно было заложить, поля уже были заложены Сельскохозяйственно-промышленному банку Окаямы. В этот период Муцуо явно начал готовиться к войне против деревни Каисигэ, полицейского управления и пожарной охраны Цуямы. Эти 600 иен, конечно, были предназначены на финансирование этой войны. Возвращать их он не собирался. Одолжив, он считал их своими. Так или иначе, он все равно собирался умереть.
На эти деньги Муцуо начал закупать оружие и порох в оружейных магазинах города Цуяма. Охотничье ружье было модифицировано до девятизарядного типа, а пули заменены на более смертоносные пули дум-дум. Дум-дум – это пуля, головка оболочки которой частично раскрывается, чтобы обнажить свинцовый сердечник. Такие пули можно изготовить самостоятельно. Рана от такой пули получается гораздо больше и трудно заживает, что делает ее смертельной даже при одном выстреле. Поэтому использование этих пуль на войне было запрещено международным правом. Они применяются только для охоты на диких животных. Название пули происходит от того, что пули этого типа были впервые изготовлены в городе Дум-Дум в Индии.
Кроме того, Муцуо перестал носить с собой ружье во время ночных обходов, а начал украдкой ходить в сосновый лес в горах Сэннин и настойчиво практиковаться в стрельбе. Ружье больше не мозолило глаза жителям деревни. До этого он тренировался от случая к случаю, но теперь стал упражняться регулярно и прилежно. По большей части он тренировался после наступления темноты, и делал это в самых разных ситуациях – стрелял от бедра, вслепую и на бегу. Причем, поскольку он делал это ночью, полагаясь на луну или слабый свет фонарика, окрестные жители недоумевали и распространяли очередные сплетни. Ночью выстрелы были хорошо слышно. Так что сплетни быстро распространились по Каисигэ.
Сначала в деревне думали, что это стреляют на занятиях по военной подготовке ученики средней школы в Цуяме. После событий на мосту Марко Поло военная подготовка в средних школах была значительно усилена, и ученики старших классов регулярно стреляли боевыми патронами.
Однако вскоре жители села узнали, что это не военная подготовка. Для этого оказалось достаточно спросить кого-то из самих учеников школы. Люди сразу же начали говорить, что это Муцуо.
– Стреляет день и ночь, опять и опять. Куда он там палит?
– Если столько стрелять, то и самый паршивый стрелок куда-нибудь попадет.
После инцидента полиция обследовала место, где тогда тренировался Муцуо. В отчете говорится, что несколько 30-летних сосен буквально изрешечены многочисленными пулями. Муцуо тренировался каждый день, стреляя по соснам.
Примерно в это же время Муцуо стал участником еще одного незначительного инцидента. Когда обнаружилось, что Муцуо ночью навещал Тоё Оикаву, он, следуя деревенским обычаям, пришел к ним в дом с саке и закусками, чтобы помириться. При этом он попросил быть посредниками двоих своих знакомых – Цуёси Имадэру, углежога и охотника, с которым он познакомился благодаря своему увлечению охотничьим оружием, а также крестьянина Итиро Намбу.
Муцуо принес не только алкоголь, но и большой сверток мяса. Они впятером, включая Оикаву и его жену, жарили мясо и пили саке. Муцуо объяснил, что это было мясо зайца, которого он убил на горе Сэннин. Тацуо, человек добродушный, был в восторге от такого подарка, и они даже спели все вместе.
Однако по дороге домой после встречи, когда Муцуо остался наедине с Имадэрой, он сказал ему, что мясо, которое он только что съел, на самом деле было собачатиной.
– Это была старая собака, которая все равно должна была вот-вот сдохнуть. Подойди сюда на секунду, – сказал Муцуо, ведя Имадэру за угол дома.
Там он раскопал землю и показал ему труп собаки.
Имадэре стало плохо, его чуть не вырвало.
– И ты это ел? – спросил Имадэра.
– Я не ел. Просто делал вид, – ответил Муцуо спокойно.
После этого, как уже было сказано выше, полиция провела обыск в доме Муцуо и забрала не только его оружие, но и лицензию на охотничье ружье. Это произошло потому, что действия Муцуо вызвали сильное беспокойство у жителей деревни, и таких мер со стороны полиции следовало ожидать.
Что касается Муцуо, то это сильно расстроило его планы. Без охотничьего удостоверения стало сложно приобретать не только охотничье оружие, но и патроны и порох. По крайней мере, в городе Цуяма это было теперь невозможно. До сих пор у Муцуо было три охотничьих ружья, а теперь для реализации своего плана убийства он должен был достать хотя бы одно. И даже если бы ему удалось раздобыть одно, то купить три или четыре шансов не было. Так что и одно – это в лучшем случае.
Это означало, что больше не было места для придуманных им игровых трюков, таких как положить рядом два трупа, изображающих двойное самоубийство влюбленных, и дать каждому в руки по ружью.
Вечером 13 марта, сразу после обыска полиции и конфискации оружия и охотничьей лицензии, Муцуо внезапно появился в доме упоминавшегося уже охотника Цуёси Имадэры.
– Господин Цуёси, – обратился он к хозяину своим обычным дружелюбным тоном, – я, кажется, где-то обронил свою охотничью лицензию. Не могли бы вы купить мне немного пороха на свою лицензию? У меня есть 10 иен. Мне нужно 100 гильз и 100 зарядов бездымного пороха. Оставшиеся деньги можете взять себе.
Десять иен – это большие деньги, так что должно было остаться еще три или четыре иены, вполне приличная сумма, поэтому Имадэра сказал «хорошо», прыгнул на велосипед и быстро поехал в оружейный магазин Катаямы в городе Цуяма и купил все, что ему было сказано. Поскольку упаковка бездымного пороха стоила две иены, а коробка гильз – три, у Имадэры осталось пять иен. На эти пять иен он в том же магазине купил порох и гильзы и себе.
Без охотничьей лицензии купить оружие или порох было нельзя, но это только по правилам, а в то время их можно было и обойти. Оружейные магазины в городе легко продавали посетителям оружие и порох, просто записав их имя и адрес. То, что Муцуо попросил Имадэру купить только порох, позволяет предположить, что Муцуо планировал отправиться в Осаку, где с помощью Утиямы рассчитывал вскоре купить новое ружье.
5 апреля доктор Мицудзо Ито принимал пациента с зубной болью в выездной стоматологической клинике, открывшейся в деревне рядом с Каисигэ. После этого пациент еще несколько раз посещал клинику, а когда лечение закончилось, он обратился к доктору с просьбой:
– Я слышал, что у вас есть большая коллекция мечей. Это правда?
Пациентом был Муцуо Тои. В этот момент он держался очень почтительно.
– Да, есть, – легко ответил доктор.
Доктор Ито был известен в этом регионе как коллекционер мечей. В новогодние дни прошлого 1937 года он создал и возглавил ассоциацию любителей мечей. Муцуо, должно быть, услышал об этом и решил к нему обратиться.
– На самом деле я хотел бы вас кое о чем попросить, – начал Муцуо, как обычно, своим дружелюбным, слегка льстивым тоном.
– О чем именно?
– Дело в том, что мой двоюродный брат служит в полку Окаяма, и до сих пор он был капралом, но теперь его повысили до сержанта, и он может носить военный меч. Так вот, я хотел бы подарить ему меч в ознаменование продвижения по службе. Если вы не возражаете, не могли бы вы уступить мне один из ваших мечей, если у вас найдется что-нибудь по разумной цене.
Позже Ито сказал, что его тронул искренний тон Муцуо. У Муцуо Тои от рождения была нравившаяся людям манера говорить. В то время попросить что-нибудь ради военного перевешивала все остальные соображения. Муцуо все ловко рассчитал.
– Если это подарок для военного, то я не могу отказать. Приходите ко мне домой. Я найду вам что-нибудь подходящее, – ответил врач.
– Правда? Спасибо вам огромное. Я прямо сейчас сообщу двоюродному брату, – сказал Муцуо и пошел домой совершенно довольный.
Три или четыре дня спустя доктор Ито встретился вечером с Муцуо Тои перед станцией Каисигэ. Муцуо был одет в тренировочную форму юношеской школы и, вежливо поприветствовав доктора, спросил, можно ли пойти к нему посмотреть меч. Поскольку в то время у доктора Ито не было других дел, он согласился и вернулся домой с Муцуо. Затем он принес из дальней комнаты три меча, которые выбрал для Муцуо, и подробно рассказал о каждом.
– Доктор, вы согласитесь уступить мне этот? – робко сказал Муцуо, держа один из мечей.
Это был новый меч Кага длиной 1 сяку и 9 сун. Однако, несмотря на то что он назывался новым, он был изготовлен 200–300 лет назад, и стоимость его по каталогу мечей составляла 70–80 иен.
– Вы просите цену по каталогу? – робко спросил Муцуо.
– Погоди-ка…
Доктор задумался. Если запросить полную цену, то у молодого человека такого возраста не может быть столько денег.
– Поскольку это подарок военному, я в знак уважения отдам за 30 иен.
– Правда? Какое вам спасибо, какое огромное спасибо! – сказал Муцуо.
Он достал пачку одноиеновых купюр из кармана тренировочной формы, отсчитал тридцать и протянул их. Затем он достал платок, завернул в него меч, поспешно встал, несколько раз поклонился и покинул дом доктора. Судя по тому, как он торопился, он боялся, что доктор передумает.
В том же году Муцуо обратился с просьбой к Хисаси Утияме, который жил в гостинице «Нанива Синкан» в Осаке. Муцуо внезапно позвонил ему примерно в середине апреля.
– Я сейчас в Осаке. Если хочешь встретиться со мной, приезжай сюда.
– Где ты сейчас?
– Отель «Синсайбаси».
Утияма был удивлен:
– С чего это ты в таком месте? Ты что, там остановился?
– Точно.
– Откуда ты взял такие деньги?
– Ладно тебе, просто хотелось посмотреть, как тут. Так что заезжай.
Когда Утияма пришел в гостиницу, он обнаружил, что Муцуо остановился в одноместном номере люкс, и горничная уже принесла им напитки и еду. Он ждал Утияму. Тот был ошеломлен.
– Эй, откуда у тебя деньги на эту роскошь? – воскликнул Утияма.
Муцуо ухмыльнулся:
– Не волнуйся, все в порядке.
– Если у тебя столько денег, не лучше ли нанять классную проститутку?
Муцуо сказал, что все в порядке, пригласил его поесть и объяснил, что все имущество, которое принадлежало его бабушке, теперь записано на его имя.
Утияма, который только что вышел из дешевой гостиницы в районе публичных домов, был поражен роскошной атмосферой лучшего осакского отеля.
– Вообще-то, у меня есть к тебе небольшая просьба, – сказал Муцуо за ужином.
– Если речь о женщине, то можешь на меня положиться, – энергично сказал Утияма.
– Это само собой, но мне нужен кинжал.
– Кинжал? – снова удивился Утияма. – Что ты с ним будешь делать?
– Он не мне нужен.
– А кому? Якудза?
– Врачу.
– Для чего врачу может понадобиться кинжал?
– Он председатель ассоциации любителей мечей. У него уже большая коллекция прекрасных мечей, а теперь он ищет кинжалы. Я рассказал ему о тебе, и он подумал, что у тебя должны быть знакомые в якудза.
– Это верно, сколько угодно.
– Хоть один сможешь достать?
– Ну, в принципе, да, но не знаю, согласятся ли продать. Кинжал – это рабочий инструмент якудза.
– Я прошу.
– Попробую, но, наверное, не сразу.
– Постарайся побыстрей. Я отблагодарю.
Когда они кончили есть, Утияма снова завел старый разговор:
– А как ты насчет женщин?
– У меня есть деньги, хочется разок попробовать с высококлассной проституткой, – сказал Муцуо.
Утияма кивнул с удовлетворением.
– Проститутку высокого класса надо искать в апартаментах Сумиёси, – сказал Утияма.
Утияма, видимо, считал необходимым предупредить об этом заранее.
– Апартаменты Сумиёси?
– Да, в апартаментах Сумиёси жила твоя любимая Сада. Она одно время была высококлассной проституткой. Там и сейчас живут ее коллеги. Их там много.
Когда Утияма сказал это, глаза Муцуо загорелись.
– Вот это мне подходит! – сказал он.
В апартаментах Сумиёси Сада Абэ раньше работала под именем Нобуко Ёсии. Здесь она торговала своим телом, стала наложницей троих мужчин и вела беззаботную жизнь, полную азартных игр. Однажды ее арестовали за азартные игры, и в какой-то момент она задумалась над своим существованием и начала жить трезвой жизнью без мужчин, но есть свидетельства, что у нее развилось психическое расстройство, от которого ей пришлось лечиться у врача.
В это время Утияма познакомил Муцуо с проституткой по имени Харуё Оикава, которую курировал его знакомый якудза Гиндзо Такаяма. Оикава занимала ту же комнату, в которой раньше жила Сада Абэ. В 1940 году эту женщину арестовали за незаконную проституцию, вот тогда-то она и рассказала полиции в подробностях о своей связи с Муцуо Тои незадолго до инцидента.
Когда Муцуо услышал, что Оикава живет в той же комнате, что и Сада Абэ, он сразу же выбрал ее своей партнершей. Едва войдя в комнату, он с волнением огляделся и потом всю ночь требовал от Оикавы то одного, то другого. Хотя никаких особо извращенных фантазий у него не было, Муцуо каждый раз с глубоким волнением говорил, что ему хотелось бы узнать, делала ли Сада что-то подобное.
На следующий день Утияма за пять иен получил у Такаямы кинжал и продал его Муцуо за девять. Муцуо на самом деле хотел купить два кинжала, но согласился и на один, раз другого варианта не было, и отдал Утияме десять иен, сказав, что 1 иена – это плата за его услуги.
Из различных показаний, собранных после инцидента, стало известно, что Муцуо в этот период различными путями активно добывал себе оружие. Таким образом, он готовился к преступлению. При этом у него появились определенные перемены в настроении. Он полностью отказался от своей страсти к трюкам в духе детективных романов, которые когда-то планировал. Полиция уже конфисковала у него несколько единиц оружия, и после этих рейдов он стал настолько знаменит в деревне, что не было никакой возможности представить дело так, что планируемое преступление совершил кто-то другой.
В то же время план в голове Муцуо разросся до размеров гораздо более масштабного массового убийства. Он начал думать, как одновременно убить побольше людей. В дополнение к своим личным обидчикам он включил в их число тех, кого считал вредными насекомыми, недостойными существовать на этом свете и подлежащими уничтожению божественной силой, таких в деревне было очень много.
Муцуо также потерял и интерес к войне с полицией и пожарной службой Цуямы. Он решил, что после убийства такого количества людей у него может не остаться сил, чтобы убивать еще сотрудников полиции и пожарных. К тому же, по его мнению, он планировал справедливую войну и раздумал хоронить невинных людей. Муцуо не испытывал личной обиды или недоверия к сотрудникам полиции и пожарной охраны Цуямы.
Предполагают, что Муцуо снова поехал в Осаку один 24 апреля. В тот день в магазине Куритани по адресу Ниси-ку, Кёмати-дори, 5, появился человек с местным акцентом, назвавшийся Томио Нисиямой, и попросил показать ему 100 боевых патронов и ящик для их хранения, а на следующий день, 25-го числа, явился снова и купил их.
Около 14:30 25-го числа тот же Томио Нисияма, одетый в черную куртку со стоячим воротником, зашел в оружейный магазин Суми по адресу Хигаси-ку, Утихон-мати, 3-36. Есть запись, что он купил за 160 иен подержанное пятизарядное охотничье ружье «Браунинг» 12-го калибра, сменный магазин помпового типа, чехол для ружья и банку ружейного масла.
Томио Нисияма вновь появился в оружейном магазине Суми 1 мая и с тем же местным акцентом попросил поменять купленное им ружье на другое того же образца, поскольку приобретенное ранее оказалось неисправно. В ходе полицейского расследования после инцидента было установлено, что по адресу, указанному Томио Нисиямой, человек с таким именем не проживает, а поскольку он находился рядом с местом фактического проживания Тои, был сделан вывод, что Нисияма – это и есть Муцуо Тои, который представился в магазине вымышленным именем. Позже Муцуо убил тридцать человек именно из бывшего в употреблении пятизарядного охотничьего ружья 12-го калибра фирмы «Браунинг», переделанного под девятизарядный магазин.
Видимо, Муцуо сам переделал его. Конечно, девятизарядный магазин лучше пятизарядного с точки зрения экономии времени. В ночь жестокого преступления Муцуо был вооружен этим охотничьим ружьем, одним японским мечом и двумя кинжалами. Где он взял второй кинжал, так и осталось неустановленным.
Вечером 15 мая 1938 года, когда Нобору Нисикава вернулся домой из конторы, его встретила бледная жена.
– Дорогой, похоже, может случиться что-то ужасное, – сказала она тихим голосом.
– О чем ты говоришь? Что ужасное?
– Канэ Ёсида мне сегодня рассказала. Кимиэ Сэра уехала из деревни.
– Уехала? И муж ее Тамоцу тоже?
– И Тамоцу, и четверо детей, все.
– Вся семья?
– Да, и все вещи забрали.
– Куда они собрались?
– В Киото, говорят.
– С чего это?
– Говорят, что тут их всех убьют.
– Кто убьет?
– Вроде бы Муцуо Тои.
– Почему этот человек должен убивать кого-то из семьи Сэра?
Нисикава не смог удержаться от смеха:
– Смешно подумать, что человек вроде Тои может кого-то убить. Этот хилый парень!
– Какой бы хилый он ни был, никогда не знаешь, что может сделать человек, которого загнали в угол.
– А кто собирается загонять его в угол? Ладно, лучше накрывай скорее на стол, – сказал Нисикава и снял куртку.
– Я не знаю. Но лучше держаться осторожнее.
– Муцуо Тои просто болтает ловко. Наговорить он может кучу всего. Но он слабак и ничего не может сделать.
– Канэ сказала то же самое.
– Правда?
– Канэ сказала, что Кимиэ Сэра звала ее сегодня уехать вместе.
– Что ты говоришь! Предложила ей сбежать вместе?
– Именно. Похоже, Муцуо Тои собирается скоро устроить что-то ужасное. Сказала, что оставаться в деревне и ничего не делать опасно, поэтому и позвала сбежать вместе с ними в Киото…
– Дурь какая-то! Человек, который собирается что-то устроить, не стал бы распространять такие слухи.
– Думаю, да.
– Само собой! Если человек планирует что-то серьезное, он не станет никому говорить. Этот парень все время только болтает. И что ответила Канэ?
– Она сказала, что ее не за что так ненавидеть, чтобы убить.
– Отказалась?
– Да.
– Ну и хорошо. Ружье у него забрала полиция, что он может без него сделать?
Тут Нисикава вспомнил, что Кимиэ Сэра, вся бледная, приходила в контору несколько дней назад.
Тогда она неожиданно попросила у него копию прописки и удостоверения личности. Нисикава отвечал как за военный учет, так и за прописку, поэтому он быстро подготовил документы и передал ей. Тут Кимиэ повела себя несколько странно.
– Извините, господин Нисикава, можно вас на минутку?
С этими словами она потянула Нисикаву за рукав и вывела на задний двор.
– Господин Нисикава, у меня есть к вам просьба, – сказала она изменившимся тоном.
– Какая же?
– Пожалуйста, поймите, что это самая большая просьба за всю жизнь. Прошу, никому не говорите об этом.
Кимиэ Сэра всегда была скромной и вежливой женщиной, но в это время она держалась еще более смиренно, почти раболепно. Она глубоко кланялась Нисикаве и говорил умоляющим тоном. Нисикава растерялся.
– О чем не говорить?
Он совершенно не мог понять, о чем она просила его не говорить.
– Что я взяла копию прописки и удостоверение личности.
Нисикава и тут засмеялся:
– Да некому мне об этом говорить. Какой мне смысл? Так что если даже попросят, я ничего не скажу.
Нисикава отметил, что после этих слов на щеках Кимиэ появился румянец. Видимо, это ее очень заботило.
Нисикава хотел расспросить ее, в чем дело, и начал было задавать вопросы, но в это время вышла сотрудница позвать его в контору, и он так и не смог этого сделать.
Кимиэ несколько раз поклонилась Нисикаве и, то и дело поворачиваясь к нему лицом, вышла со двора. Нисикаве все время было любопытно, что она задумала, и тут наконец до него дошло, что она готовилась к побегу из деревни.
– Почему она так боится такого слабака, как Муцуо Тои? Глупость какая-то, – снова сказал Нисикава.
Преступление совершилось 20 мая. Точнее говоря, по оценке следствия примерно в 1:00 ночи 21-го числа, но это можно считать поздней ночью 20-го. В тот день жители деревни видели, как Муцуо Тои ездил на велосипеде взад и вперед по дорогам в полях вокруг Каисигэ и по тропам в горах. Видимо, так он пытался определить время, которое потребуется для преодоления расстояния между местом преступления и сельской администрацией. Деревенская контора была расположена рядом с полицейским участком и пожарной частью. Для человека, ставшего свидетелем преступления, естественно скрыться с места происшествия и поспешить на велосипеде в администрацию, полицейский участок или пожарную часть, чтобы сообщить о чрезвычайной ситуации. Муцуо, любивший детективные истории, похоже, учел это время заранее.
Это также указывает на то, что Муцуо больше не собирался воевать с полицией и пожарными Цуямы. Если бы он планировал устроить засаду на полицейский грузовик из Цуямы на дороге, это время не имело бы большого значения. Муцуо собирался убить тех, на кого был обижен, и тех, кого считал злом, не достойным существовать в этом мире, а затем быстро покончить жизнь самоубийством до прибытия полиции. Вот почему ему было важно точно рассчитать время.
Более того, около 17:00 20-го числа, примерно за 8 часов до преступления, мужчина по имени Канъити Утияма, работая на своем поле, видел человека, одетого в черное, который взобрался на опору электропередачи с трансформатором и что-то там делал. Утияма подумал, что это был электрик, но, учитывая преступление Муцуо и отключение электроэнергии, произошедшее той ночью по всей деревне Каисигэ, теперь считают, что мужчина, взобравшийся на столб, тоже был Муцуо.
Это действие также было хорошо обдумано, что характерно для Муцуо. Задуманное им лучше было делать в темноте. Муцуо, вероятно, сразу же об этом подумал. Тогда бы его никто не смог увидеть на столбе, но появлялась опасность того, что при внезапном отключении света по всей дереве в темное время все жители одновременно забеспокоятся, кто-то из них выскочит из дома и пойдет к электрическому столбу. А это помешает выполнению преступного плана. Подумав об этом, Муцуо, вероятно, решил перерезать провода еще при свете дня, хотя и существовал риск быть замеченным. Он решил, что риск общей шумихи будет ниже, если жители деревни узнают об отключении электроэнергии по отдельности, только когда начнут в сумерках включать свет.
Муцуо рассудил правильно, в ту ночь вся деревня Каисигэ осталась без электричества, что создало большие проблемы для жителей. Луны не было, стояла полная темнота.
Сюн Инубо решил сходить посмотреть, можно ли что-то поправить, и отправился к Тои одолжить фонарь. Когда он, открыв дверь, позвал Муцуо, тот вышел навстречу, держа в руках горящую свечу.
– В чем дело? – сказал Муцуо своим обычным тоном.
– Электричества нет; хочу залезть на столб посмотреть, в чем дело. Не мог бы ты одолжить мне на минутку свой фонарь «Националь»?
– Конечно, – дружелюбно сказал Муцуо, – бери, не стесняйся.
Муцуо снял фонарь со своего велосипеда, стоявшего в прихожей, и протянул его Сюну.
Сюн Инубо схватил его и попытался в одиночку взобраться на ближайший электрический столб, но он в этом деле ничего не понимал. Он быстро спустился со столба и увидел вокруг небольшую толпу зевак, среди которых был и Муцуо.
– Эй, Муцуо, у тебя отличная голова. Может, попробуешь починить? – обратился к нему Сюн.
– Я не умею, ничего не смогу сделать, – сказал он спокойно.
С этими словами Муцуо, забрав фонарик, не торопясь пошел домой. Это был тот самый фонарик «Националь», который фигурировал потом в преступлении.
Причину отключения электроэнергии уже после преступления обнаружил инженер акционерной компании «Каисигэ суйрёку дэнки». Согласно его отчету, электрические провода на столбах № 6 и № 8 на линии, ведущей в Каисигэ, были умело перерезаны, что было трудно сделать любителю. Это еще раз подтверждает незаурядные способности Муцуо Тои.
Вскоре время перевалило за полночь 21 мая. Погода была пасмурная, ветер дул с юга, и хотя стояла весна, было довольно холодно. Около часа ночи начался небольшой дождь, но вскоре он прекратился, тучи постепенно рассеялись, и из-за них время от времени выглядывала луна.
Около 2:40 ночи 21 мая 1938 года кто-то постучал в дверь полицейского участка Каисигэ. Офицер Такэси Имада проснулся в своей кровати. Стук в дверь не прекращался, слышался голос, кричавший «Беда, беда!» Когда полицейский встал, подошел к входной двери и открыл ее, он обнаружил Юити Танно, стоящего там в ночной рубашке с изменившимся лицом. В небе стояла луна, освещая растрепанного Юити голубоватым светом.
– А, господин Танно! Что случилось? – сказал Имада.
Он увидел, что все тело Юити Танно тряслось, он наклонился вперед и тяжело дышал.
– Господин Имада, страшное дело, – наконец проговорил Танно хриплым голосом, едва переводя дыхание.
– Что случилось, в такое-то время? Ну зайдите сюда на секунду, холодно.
Да и на самом деле, сразу после дождя похолодало, несмотря на май.
– Заходите быстрее, успокойтесь и расскажите мне, что произошло.
Имада включил электрический фонарик, Юити вошел внутрь, и стало видно, что у него по лбу катятся крупные капли пота. Юити рухнул на ближайший стул, его тело все еще тряслось.
– Это ужасно, мою мать убили. Пожалуйста, пойдемте скорее.
– Что? Убили?
Имада сначала не мог поверить своим ушам. Он давно работал в полиции. Уже больше десяти лет он служил участковым в Каисигэ. Однако до сих пор он никогда не сталкивался даже с какими-нибудь случаями нанесения травм, не говоря уже об убийствах.
– Что значит – убили?
– Да, убили! – Юити все еще продолжал тяжело дышать.
– Кто убил?
– Кто? Муцуо Тои.
– Вы сказали, Тои?
– Да!
– Расскажите подробнее.
– Мы с мамой легли спать в комнате, где разводим шелковичных червей, и вдруг туда ворвался Муцуо и выстрелил в маму из ружья. Я точно не проверял, но не уверен, что мама еще жива. Я подумал, что буду следующим, в ужасе выскочил из дома, побежал, не помня себя, и вот, добрался сюда, чтобы сообщить. Думаю, Муцуо собирался следующим убить меня. Я чудом спасся, чуть не задохнулся. Я не знаю, что происходит, я слышал громкие выстрелы на улице, наверное, он собирается убить еще кого-то.
Офицер Имада был поражен этим сообщением, но поспешно собрался, позвонил в управление полиции префектуры и в полицейский участок соседней деревни, чтобы сообщить о ситуации, а также попросил прислать пожарную команду. Он приказал жене вызвать врача, связаться с мэрией и звонить в колокол, а сам вместе с Танно отправился на место происшествия.
После того как Имада увидел место происшествия, его отчет в управление полиции префектуры стал еще более конкретным.
«Муцуо Тои из деревни Каисигэ, 22 года, убил семерых жителей этого района и находится в бегах. Судя по всему, несколько человек получили ранения. Предположительно, орудием убийства является пистолет, а причиной стал острый приступ сумасшествия».
Видимо, он подумал, что это был пистолет, потому что ружье у Муцуо он уже конфисковал. В голову Имаде, а также тем, кто получил его сообщение, сразу же пришел инцидент Оникумы.
Мать Юити, Токи, получила несколько ранений в нижнюю часть тела и была найдена в помещении для разведения шелковичных червей. Раны были большие, было понятно, что это не обычные пули. Немедленно вызвали врача по имени Манбукуро, ей срочно сделали переливание крови, и она прожила еще некоторое время, но спустя примерно шесть часов после выстрелов умерла.
Свидетелей всех действий Муцуо Тои в ночь преступления не осталось. Поэтому здесь остается только реконструировать, исходя из результатов. Если отсчитать время в обратном порядке, то получается, что Муцуо Тои встал с постели около часа ночи и, стараясь не разбудить Инэ, поднялся по лестнице на чердак. Это он проделывал уже много раз, когда уходил на ночные визиты. Затем он достал все приготовленное из стоявшего там чайного ящика. Он провел много времени, обдумывая свое снаряжение и оружие.
Сначала Муцуо надел черную одежду европейского покроя. Он выбрал ее потому, что черный цвет сливается с темнотой, и к тому же ему казалось, что по внешнему виду и удобству она похожа на военную форму. Затем он туго завязал гетры поверх штанов. Это также было подражанием военной форме. В то время гетры считались самым удобным снаряжением для боя. Он купил их для занятий по военной подготовке, когда учился в школе, они были еще как новые, поскольку использовались всего один или два раза. Сверху он надел дзика-таби[457].
Голову он обернул повязкой из тэнугуи[458] и туго завязал ее сзади. Справа и слева он вставил в нее два фонарика для освещения цели. Однако одного этого было недостаточно, чтобы осветить нижнюю часть тела противника, поэтому он повесил на грудь велосипедный фонарь «Националь», а чтобы он не болтался, закрепил его еще одной веревкой.
Потом он перекинул патронташ по диагонали с левого плеча к правой подмышке, а сверху на талии закрепил веревкой. Поверх него застегнул кожаный ремень. Этот ремень выполнял и еще одну важную функцию. На него он повесил японский меч и два кинжала. Они были прикреплены к левому бедру так, чтобы их можно было легко вытащить правой рукой.
По карманам он распихал около 100 боевых патронов. На этом подготовка завершилась. По сегодняшним меркам одежда Муцуо может показаться странной, но в то время она соответствовала представлениям о боевой экипировке. Муцуо Тои ни в коем случае не был сумасшедшим, и голова его работала четче, чем когда-либо. Не следует упускать из виду, что при подготовке этого преступления Муцуо пригодилось довольно агрессивное воспитание в молодежи милитаристского духа и проводившиеся в школе военные тренировки. От отличников в то время тоже требовалось быть храбрыми.
Закончив подготовку, Муцуо схватил свое охотничье ружье «Браунинг», к которому приспособил девятизарядный магазин, и, стараясь не шуметь, медленно спустился по лестнице.
Инэ спала. Эта старушка воспитывала Муцуо 22 года. Муцуо, решившись на зверские преступления, мучительно размышлял, как поступить с ней. Муцуо смертельно ненавидел Инэ из-за ее необразованности и эгоизма, из-за нежелания отпустить его, чтобы не оставаться одной, но он был благодарен за ее слепую преданность. До сих пор он ни разу не думал о том, чтобы убить ее. Но теперь он собирался уничтожить много людей. Это должно было вызвать страшный шум по всей Японии. Было бы жестоко оставить старуху одну в такой ситуации. Поэтому Муцуо решил последовать примеру военачальников прошлого и первой убить Инэ. Он подумал, что это будет более милосердно.
Убить Инэ было проще всего. Поэтому он не собирался использовать для этого пистолет или меч. Вместо них он выбрал топор для рубки дров. Последние несколько дней Муцуо точил его самым тщательным образом. Он спустился в прихожую и взял топор, прислоненный к стене. Затем он вернулся к постели Инэ.
Инэ крепко спала. Ему вспомнилась вся его 22-летняя жизнь. Все время Муцуо был рядом с Инэ. Когда он учился в начальной школе, она не сомневалась, что он станет великим человеком. Муцуо очень жалел, что не смог этого сделать. Однако отчасти причиной этого послужил эгоизм Инэ. Муцуо ненавидел ее за это.
Но когда он был уже готов убить старуху, которой был обязан всей своей жизнью, из глаз Муцуо потекли слезы жалости. Из-за них зрение потеряло четкость. В тумане все происходящее стало нереальным. Дьявол овладел его сердцем. Люди вокруг и в следующих поколениях будут называть его дьяволом за жестокое убийство собственной бабушки. Но никто из них не будет знать, что при этом он плакал. Он был слабым человеком. Поэтому над ним все издевались. И в нем не было никакого раскаяния. Его бесило высокомерие деревенских жителей. Он надеялся, что в следующий раз родится сильным.
– Прости меня, бабушка, – прошептал Муцуо про себя.
Затем он взмахнул топором обеими руками и направил его на шею старухи Инэ. Единственное, что он мог сделать для нее – это обезглавить одним ударом и не дать почувствовать никакой боли. Он вложил в удар всю свою силу и опустил топор.
С глухим стуком голова Инэ отскочила на татами, перекатилась к ширме сёдзи и остановилась правой щекой вниз. Кровь хлестала фонтаном, быстро растекаясь по постели и татами.
Но Муцуо ничего не видел, он повернулся и вышел через заднюю дверь, все еще держа в руках ружье и топор. Снаружи все было мокрым. Прошел дождь. Но теперь тучи рассеялись. Подняв глаза, он увидел луну, висящую в небе. Голубоватый лунный свет ярко сиял на мокрой земле, и Муцуо, глядя на это, прислонил топор к стене к северу от задней двери.
Дом Тои был построен на небольшом возвышении, обложенном камнем. Поэтому спереди к нему вела каменная лестница. Муцуо не стал спускаться по ней, а спрыгнул с каменной стены и побежал по дорожке к дому Садако Канаи, к северу. Поздней ночью в деревне Каисигэ стояла тишина. Даже собак не было слышно. Все спали.
Садако Канаи была вдовой. Главой семьи считался старший сын Кацуо, но он находился в отъезде, так как служил в Корпусе морской пехоты в Курэ. Сейчас в дома должны были быть четыре человека: мать Садако, старшая дочь Аяко, второй сын Кацухиро и третий сын Ясуо, но Аяко ушла с ночевкой к Тиёкити Инубо, чтобы помочь с шелковичными червями.
Муцуо имел обиду на эту семью. Садако пускала его к себе за деньги и вещи, но когда она узнала о его болезни, резко переменилась и начала его проклинать. Мало того, она стала активно выставлять его дураком, рассказывая всей деревне, что она никогда с ним не спала и решительно его прогнала. Не только сама мать, но даже ее дети издевались над ним за спиной, защищая честь матери. Аяко тоже поначалу была с ним приветлива. Однако она приняла ложь матери за чистую монету, стала считать его бесстыдным развратником и избегать при встречах на улице.
Муцуо несколько раз бывал в этом доме ночью, поэтому хорошо знал его планировку, знал, кто в какой комнате спит. Он стоял перед домом Канаи. Пока еще никто из жителей деревни не догадывался о действиях Муцуо, поэтому он решил пробраться внутрь, не поднимая шума. Как и у всех, на входной двери не было замка. Так что Муцуо без проблем вошел через главную дверь.
Он прошел через прихожую, пересек кухню прямо в ботинках и вошел в комнату в шесть татами. В темной комнате, освещенной тремя фонариками, рядом друг с другом спали три человека. Муцуо старался действовать как можно тише. Если здесь сильно нашуметь, это осложнило бы дальнейшую работу. Звук выстрела разнесется по всей деревне. Поэтому он решил использовать ружье начиная со следующего дома. Муцуо осторожно положил ружье на татами у своих ног и медленно вытащил меч, купленный у доктора Ито. Затем он резко вонзил его в правую сторону шеи Садако. Из перерезанной сонной артерии кровь ударила фонтаном. Затем Муцуо также полоснул Садако по левой стороне груди и ударил в правое плечо, когда она повернулась спиной. Лицо Садако повернулось в сторону, и он снова ударил мечом в открытый рот.
Кацухиро, второй сын, спавший рядом с матерью, наполовину проснулся, недоумевая, что происходит. Нацелясь в шею, Муцуо нанес удар мечом. Четырнадцатилетний мальчик закричал и упал навзничь. Кровь хлестала из его шеи. Одиннадцатилетний Ясуо тоже медленно поднялся и громко закричал. Возбужденный криком, Муцуо с яростью накинулся на него и убил, нанеся восемь ударов мечом в верхнюю часть тела. Как и ожидалось, старшая дочь Аяко отсутствовала. Муцуо испытывал ненависть и к ней, поэтому собирался пойти в дом Инубо и убить Аяко там.
Муцуо взмахнул мечом. Брызги крови разлетелись по татами. Взяв одеяло, Муцуо вытер кровь со своего меча. В этот момент он почувствовал, что его руки дрожат. Он не с первого раза вложил меч в ножны, отчаянно пытаясь расслабить замерзшие ладони, чтобы наконец отпустить рукоять меча. Он выбрался из дома Канаи, взяв с собой девятизарядное ружье, которое пока не понадобилось.
Когда он вышел на улицу, в деревне, освещенной ярким светом луны, все еще было тихо. Свет в домах так и не зажегся. Его еще не починили. Поняв это, Муцуо немного успокоился. Следующей на очереди была Канэ Ёсида.
Дом Ёсиды находился всего в паре шагов от дома Канаи. В семье Канэ было четыре человека: Сюити, ее муж и глава семьи, старшая дочь Ёсико и сестра Канэ Томоко. В последнее время говорили, что Канэ простудилась и лежит в постели.
Сюити женился на Канэ вторым браком. Ёсико, которой на тот момент исполнилось 22 года, была его дочерью от первой жены. Муцуо когда-то был влюблен в Ёсико, и у них тоже были физические отношения. Однако когда до Ёсико дошли плохие слухи о Муцуо, она стала избегать его и вышла замуж за крестьянина из соседней деревни Рёдзи Томоду.
Из-за этого Муцуо испытывал сильную неприязнь и к Ёсико. Томоко тоже была замужем за крестьянином из соседней деревни Сёити Каи. Ёсико и Томоко пришли в дом Ёсиды, чтобы позаботиться о простуженной Канэ, и остались там на ночь. Когда Муцуо узнал, что Ёсико живет сейчас в доме Ёсиды, он решил воспользоваться этим.
Семья Ёсида не запирала двери, как это было принято в деревне Каисигэ. Муцуо легко вошел спереди и поднялся из прихожей в коридор. Никто в этой деревне не запирал свои дома. Все знали друг друга как родных. По сути, они были одним кланом. Муцуо не понимал, почему они так плохо говорили о своем родственнике.
В первой попавшейся комнате в четыре татами спала Канэ. В одной комнате с ней больше никто не ложился, боясь заразиться. Муцуо встал рядом с постелью Канэ и медленно стянул с нее одеяло. В этот момент Канэ проснулась. Муцуо тут же нажал на спусковой крючок своего ружья. Тут впервые в деревне Каисигэ раздался выстрел, потрясший ночь. Разумеется, Сюити, Ёсико и Томоко, спавшие в соседней комнате за тонкой бумажной перегородкой, вскочили на звук.
Муцуо приставил ружье чуть выше пупка Канэ. Поскольку он стрелял пулей дум-дум со специальной головкой, в животе Канэ образовалась большая дыра размером с куриное яйцо, и ее внутренние органы вывалились наружу. Не обращая на это внимания, Муцуо тотчас же сдвинул перегородку сёдзи с такой силой, что она врезалась в столб.
В комнате вокруг котацу спали Сюити, Ёсико и Томоко, ногами к центру. При звуке выстрела и стуке открывающейся сёдзи Сюити широко открыл глаза, но еще в полусне лежал на постели. Увидев монстра с тремя светящимися глазами, он встал, но Муцуо сразу же подскочил к нему и выстрелил. Сюити был крепким человеком, но когда пуля дум-дум пронзила его левую часть груди, он упал на котацу лицом вниз.
Обе женщины в ужасе кричали. Но они замерли на месте и не могли пошевелиться. Муцуо выстрелил в одну за другой. Ёсико получила проникающее огнестрельное ранение в левое плечо и шею, а Томоко – в сердце. Одновременно со звуком выстрелов, прокатившимся по деревне, женщины замолкли.
Пуля дум-дум обладает огромной убойной силой, на теле Сюити она оставила дыру размером с медную монету в два сэна, примерно на 10 сантиметров ниже его левой груди. То же самое произошло и с Ёсико: огнестрельные ранения на ее плече и шее оставили дыры размером в два сэна. У Томоко было отверстие диаметром около 10 сантиметров, похожее на пещеру.
В конце склона перед домом Ёсиды находится дом Такацугу Канаи. Муцуо выбежал из дома Ёсиды, схватил ружье под мышку и побежал к нему вниз по холму. Ему нужно было спешить. Он боялся, что если Канаи услышал только что прогремевшие выстрелы, он может убежать. Семья Канаи состояла из четырех человек – ее главы Такацугу Канаи, которому на тот момент было 22 года, и его жены Тиэко, матери Такацугу Ясу и внука Ясу, и Такэо Инуямы, которому в то время было 18 лет. В этот доме одной из целей Муцуо была Тиэко, вторая дочь Канэ Ёсиды.
Потрогав входную деревянную дверь, он обнаружил, что этот дом тоже не заперт. Открыв деревянную дверь, Муцуо пробежал по прихожей и заскочил на кухню. Он пересек ее, грубо распахнул раздвижную дверь в заднюю комнату в шесть татами и вошел. Там был котацу, и на одной постели спала молодая пара, Такацугу и Тиэко. При звуке открывающейся двери Такацугу сел, за ним села Тиэко. Муцуо прыгнул и сразу же выстрелил из охотничьего ружья в мужа, потом в жену. Мощная пуля дум-дум попала Такацугу в сердце, а дочери Канэ – в верхнюю часть живота, оставив в каждом случае дыру размером с монету в два сэна. Тиэко была на шестом месяце беременности, и хотя пуля не попала в плод, младенец погиб вместе со своей матерью.
Муцуо тут же с грохотом распахнул сёдзи в следующую комнату. Там на татами спали Ясу и Такэо Инуяма. Как только они оба проснулись от звука выстрелов, ворвался Муцуо с тремя горящими глазами. Удивительно, но у этой сцены оказался свидетель. Один из фигурантов чудом выжил и позже дал показания о происшествии.
– Ты кто? – храбро крикнул восемнадцатилетний Такэо Инуяма злоумышленнику.
Муцуо повернул фонарь на своей груди так, чтобы осветить его лицо. Однако оба находились в состоянии шока и не могли понять, кто это.
– Муцуо, – тихим голосом представился ворвавшийся человек.
Ясу вспоминала, что в этот момент Такэо подбежал к Муцуо, что-то крича. Муцуо изо всех сил ударил его в челюсть прикладом. Ему раздробило нижнюю челюсть, и осколки полетели на татами. Такэо споткнулся и упал, в этот момент Муцуо оседлал его тело, приставил дуло к груди и выстрелил.
Ясу, зарывшись лицом в постель, дрожала. Муцуо обернулся, медленно подошел и встал перед ней. Затем заговорил спокойным тихим голосом:
– У меня никогда не было на тебя никаких обид, но ты взяла в невестки дочку Канэ Ёсиды, и теперь я должен тебя убить.
Это примечательный образчик мышления. В то время он был широко распространен в Японии.
– Я умоляю тебя, не убивай!
Ясу уперлась лбом о футон и сложила руки в молитве.
– Бабуля, подними лицо, – сказал Муцуо в несколько театральной манере, а затем с силой поднял ружьем ее голову.
В тот момент, когда Ясу показала свое заплаканное лицо, Муцуо выпустил пулю ей в грудь. Ясу мгновенно отлетела в сторону и упала на татами. Не оглядываясь назад, Муцуо выбежал из дома Канаи к своей следующей цели.
Муцуо думал, что убил Ясу, но ее долго лечили после инцидента, и она осталась жива. На восстановление после серьезного ранения ушло пять недель, и Ясу, которой на тот момент было 70 лет, едва выжила. Ясу и Юрико Инубо были единственными выжившими из тех, кому той ночью Муцуо нанес ранения мечом или из ружья.
– Ни Бог, ни Будда и подумать бы не могли, что молодые люди умрут, а такая старуха, как я, выживет, – часто говорила Ясу потом.
Ясу мало говорила о трех людях, погибших в одном с ней доме, и после инцидента она прожила недолго.
После того как Муцуо покинул дом Канаи, он посреди ночи, как зверь, побежал через деревню Каисигэ к Масао Инубо, которого назначил своей следующей целью. Убийство 30 человек неправильно воспринимается обществом как неизбирательное убийство, совершенное неожиданно сошедшим с ума человеком; в реальности дело обстояло совершенно иначе: это было спланированное убийство, очень спокойно продуманное, подготовленное и даже частично отрепетированное.
Поэтому и в этот момент Муцуо не колебался, его следующая цель была определена. Дома, жители которых подлежали ликвидации, были тщательно выбраны и расположены в продуманном порядке вдоль маршрута от дома Тои до горы Сэннин. В противном случае было бы невозможно убить столько людей за такой короткий промежуток времени.
В следующем доме той ночью спали хозяин Масао Инубо 60 лет, его старший сын Садао 19 лет с женой Садако 22 лет, дочери хозяина Кику 22 лет, Нами 15 лет и Тоси 12 лет, всего шесть человек. Из них целью Муцуо была Кику. Если бы Кику в это время не была дома, Муцуо не включил бы этот дом в список своих целей.
У Муцуо раньше были физические отношения с Кику, он навещал ее по ночам. Сам Муцуо испытывал к ней немалую любовь и привязанность. Однако когда до нее дошли плохие слухи о Муцуо, Кику изменила свое отношение, и 9 января этого года, послушно следуя советам отца и окружающих, она вышла замуж за Юити Танно из той же деревни. Когда Юити узнал, что у Кику были отношения с Муцуо, он возненавидел ее и развелся с Кику всего через два месяца. За этим решением стояли окружающие, дававшие советы, и Муцуо даже осмелился рассказать о своих отношениях с Кику в деревне, чтобы подтолкнуть к такому исходу.
После того как они успешно развелись, Муцуо попробовал снова сблизиться с Кику и возобновить их предыдущие отношения. Однако она не проявила никакого интереса к предложению Муцуо и 5 мая вышла замуж за Исио Моримому из соседней деревни. Это сильно расстроило и разозлило Муцуо. Как раз в то время Кику, уехавшая в соседнюю деревню, вернулась в дом своих родителей на свадьбу своего младшего брата Садао. Это была одна из причин, по которой Муцуо выбрал эту ночь для осуществления своего плана.
У Масао Инубо дверь тоже не запирали. Однако все в этом доме проснулись, когда услышали выстрелы Муцуо. Муцуо, открыв входную деревянную дверь и вбежав в прихожую, столкнулся с Масао, главой семьи, который инстинктивно почувствовал, что что-то не так, и побежал на кухню. В этот момент Муцуо схватил охотничье ружье, висевшее у пояса, и выстрелил Масао в правую часть груди, мгновенно убив его. Готовясь к этому дню, Муцуо много практиковался в стрельбе из охотничьего ружья от бедра.
Старший сын Садао и Садако как молодожены спали в общей постели в задней комнате. Муцуо яростно распахнул дверь. Находившийся там Садао в тот момент уже понял, что его отец убит. Он мгновенно открыл окно и попытался выпрыгнуть из него. Муцуо дважды выстрелил в Садао из охотничьего ружья. Одна из пуль пронзила сердце Садао, и он упал под карниз.
В это время молодая жена Садако убежала в противоположную сторону в комнату в восемь татами. Нами и Тоси были там. С криком девушки тут же выскочили в сторону коридора и попытались спастись, открыв ставни. Но когда окно наконец открылось, Нами и Тоси получили по выстрелу в спину. Нами упала в коридор, а Тоси рухнула под карниз снаружи. Садако, увидев это, плача, побежала по коридору. Муцуо погнался за ней, и Садако быстро оказалась в тупике. Она обернулась в слезах, и в этот момент ей выстрелили в грудь.
Главной цели Муцуо, Кику, за это время, к счастью, удалось избежать беды. Она спала в одной комнате с Нами и Тоси, и в момент, когда Муцуо отвлекся на них и остальных и пошел в коридор, она лихорадочно проскользнула через комнату в четыре татами и выпрыгнула в прихожую, а оттуда наружу.
Сначала она побежала к Осаму Ёсиде, но упала, споткнувшись. Поэтому она сменила направление, побежала к дому Моити Инубо, родственника семьи Тои. В этот момент Кику получила на шее ссадину длиной около трех сантиметров. Подойдя к дому Инубо, она к своему удивлению обнаружила, что дверь заперта. Кику стала стучать в нее изо всех сил.
– Пожалуйста, откройте! Откройте! – кричала она.
Обернувшись, она увидела три светящихся глаза, движущихся к ней со стороны ее дома. Муцуо узнал о его побеге.
Все тело Кику дрожало от сильного страха, она рыдала.
– Откройте, откройте, убивают!
Кику кричала и била в дверь с такой силой, что сломала руку. Однако дверь в дом Инубо оставалась наглухо закрытой. Когда она поняла, что это бесполезно, открылась дверь стоящего рядом дома Сигэити Инубо.
– Эй, давай сюда, – сказал голос из темноты.
Кику в отчаянии побежала в этом направлении и заскочила в дверной проем. К тому времени три огня были уже почти рядом с ней. Как только дверь закрылась и Сигэити и его жена Нобуко уперлись в нее изнутри, снаружи почувствовался сильный удар. От него затрясся весь дом. Было видно, что он бьет не рукой. Он колотил изо всех сил прикладом ружья.
– Открывай, открывай! – кричал голос снаружи.
Он стал сильно трясти дверь.
– Открой, открой! Не откроешь – разнесу все! – Голос был совсем рядом.
Услышав эти крики, вышел отец Сигэити Коитиро, спавший в задней комнате. Проснувшись, он открыл ставни и что-то крикнул наружу.
– Надо спасаться! – крикнул Сигэити.
В момент, когда он побежал к Коитиро, послышались два выстрела, и Коитиро упал замертво. Сигэити поспешно закрыл ставни.
Вернувшись к входной двери, Кику плакала, присев на пол в прихожей, Нобуко обвиняюще смотрела на своего мужа. Сын Синдзи и дочь Юрико тоже встали с постели и внимательно ждали указаний отца. На самом деле дом Сигэити не входил в первоначальный план Муцуо, потому что у Юрико не было с ним никаких отношений. Но, помогая Кику, Сигэити невольно оказался втянутым в водоворот событий.
Понимая, что если ничего не предпринимать, их всех тут перебьют, Сигэити решил отправить своего сына Синдзи за помощью к своему близкому другу Хадзимэ Инубо. Синдзи вышел через заднюю дверь и побежал. Однако Муцуо услышал его шаги. Муцуо тут же пустился в погоню, его три фонаря мигали в темноте. Расстояние не такое уж большое. Сигэити услышал звук удаляющихся шагов Муцуо.
– Стоять! Побежишь – пристрелю! – кричал Муцуо, преследуя его.
Однако по какой-то причине выстрелов не последовало.
Внутри дома Сигэити, Нобуко, Юрико и Кику ждали, что произойдет, затаив дыхание. В этот момент до них донесся громкий голос Муцуо:
– Давай, Синдзи, признавайся! Я пристрелю тебя, если не признаешься!
Нобуко рыдала.
– Что же делать? Он поймал Синдзи!
Мать в панике бросилась к мужу.
– Это я во всем виновата! Простите! – кричала Кику, сидя в слезах на полу прихожей.
– Синдзи сейчас убьют, ему надо помочь! Что же делать?!
Разъяренная жена обвиняла теперь своего мужа, который послал сына, призывая на него небесные кары. Кику продолжала плакать.
– Подожди, я сейчас проверю, – сказал Сигэити.
Он пошел к задней двери, слегка приоткрыл ее, тихо вышел наружу и, высунув голову за угол дома, огляделся вокруг.
Муцуо стоял перед входной дверью, держа в руках ружье и громко крича. Однако в освещенном тремя фонарями пространстве перед ним никого не было. Муцуо разыгрывал спектакль.
Сигэити поспешил обратно к своей семье.
– Все в порядке. Синдзи он не поймал. Муцуо пытается нас выманить.
Это был трюк в духе Муцуо, любившего детективные истории.
– Если не откроешь, я принесу топор и все здесь разнесу!
Муцуо продолжал ломиться в деревянную дверь, но она оказалась на удивление прочной и не поддалась. Со злости Муцуо повернулся к двери и быстро выстрелил два раза подряд. Один выстрел пробил дверь, внутреннюю решетчатую перегородку, полку для обуви и большой шкаф. Еще одна пуля попала в правое бедро Юрико, державшей дверь. Юрико застонала и рухнула на пол прихожей. Сигэити и члены его семьи замерли, чтобы не попасть под очередной выстрел. Тут они услышали удаляющиеся шаги Муцуо.
Сигэити снова подошел к задней двери и огляделся. Муцуо больше не было видно.
– Похоже, он ушел на время, но может вернуться снова, – сообщил он.
– Он сказал, что пойдет за топором, – сказала Нобуко, помогая Юрико.
– Пока его нет, надо спрятаться где-нибудь в безопасном месте.
– В этом доме нет никаких безопасных мест.
– Под полом, надо спрятаться под полом, – сказал Сигэити.
Он пошел в комнату и с помощью женщин перевернул один из татами. Убрав постеленные под ним газеты, Сигэити поднял половицы, открыв путь в подпол.
Там было грязно, полно паутины, но никому и в голову не пришло на это жаловаться. Сигэити тоже влез туда, предварительно вернув доски и татами в прежнее состояние.
Пока они скрывались там, затаив дыхание, Синдзи добрался до дома Инубо и вернулся с Хадзимэ и членами его семьи. Таким образом все были благополучно спасены. Муцуо отказался от убийства Кику и поспешил с осуществлением своего основного плана.
Слепая огнестрельная рана бедра Юрико сильно кровоточила, но на следующее утро, когда кровотечение уже остановилось, она обратилась к врачу, и рана полностью зажила примерно за две недели.
После отказа от убийства Кику следующей целью Муцуо стала Томи Инубо. Муцуо был зол и на эту женщину, которой в тот год исполнилось 45 лет. Сначала у нее несколько раз были физические отношения с Муцуо в обмен на деньги и товары, но когда она узнала, что Муцуо болен, а о нем самом распространились неблагоприятные слухи, она от него отвернулась. Она так же, как другие, ходила по деревне, рассказывая, что этот помешанный на сексе мужчина много раз приставал к ней, пытаясь завязать роман, но она, конечно, ему категорически отказала.
Все женщины Каисигэ вели себя точно так же, но в случае с Томи произошло нечто еще более непростительное. Во-первых, даже после того, как она отказала Муцуо, ее отношения с этим негодяем Китидзо Инубо продолжились. Муцуо не мог с этим смириться. Он был бы не против их отношений, но тогда она не должна была отказывать Муцуо. Кроме того, Томи недавно стала свахой на свадьбах дочери Канэ Ёсиды Ёсико, а также Кику, двух девушек, к которым Муцуо до сих пор испытывал чувства. Более того, Томи даже удосужилась сама вызваться на эту роль. Муцуо это тоже не понравилось. Ему показалось это лицемерной попыткой опровергнуть дурные слухи, гулявшие о ней с Муцуо.
Томи жила вдвоем со своим 21-летним сыном Ёнэити. Дом Ёнэити и Томи Инубо был расположен к северо-западу от дома Сигэити Инубо, на небольшом холме. Когда Муцуо подбежал к дому, он обнаружил, что дверь тоже не заперта. Открыв переднюю деревянную дверь, Муцуо вошел в прихожую.
Муцуо побежал дальше, отказавшись от Кику, потому, что его неприязнь к Томи была сильнее, чем к Кику. Он был полон решимости разделаться с Томи Инубо до того, как умрет сам. Вообще пожилые женщины были хитрее молодых, а злонамеренные слухи о Муцуо, которые они распространяли, были страшнее и беспощаднее.
На удачу Муцуо, несмотря на то что он устроил такую стрельбу, Томи и Ёнэити все еще крепко спали. Едва войдя в комнату в четыре татами, где спал Ёнэити, Муцуо без особых усилий выпустил в него пули из своего охотничьего ружья. Он дважды выстрелил через одеяло. Поскольку Ёнэити лежал на боку, одна пуля пробила ему правую сторону спины и грудную полость, а другая прошла через средний сустав левой руки.
Затем Муцуо заскочил в дальнюю комнату в шесть татами и таким же образом, через одеяло, выстрелил в Томи, которая тоже спала на боку. Сначала он попал ей в правую сторону спины, а затем сдернул одеяло, перевернул ее на спину, прижал дуло к груди и выстрелил еще раз. С Томи, на которую Муцуо держал глубокую обиду, он расправился особенно тщательно. Естественно, результатом этого было проникающее пулевое ранение.
Убрав Томи и ее сына, Муцуо, почувствовал прилив сил и направился к стоявшему южнее соседнему дому, принадлежавшему Тиёкити Инубо. К нему, так же как и к Сигэити Инубо, у него не было никаких претензий. Однако в этом доме ночевали старшая дочь Садако Канаи Аяко и сестра Юити Танно Митиё, пришедшие помочь с шелковичными червями. И поскольку Муцуо имел сильную неприязнь к этим двум девушкам, семья Тиёкити оказалась в беде.
Муцуо, который был в отношениях с матерью Аяко, пытался сблизиться и с дочерью, но был отвергнут. Митиё же была болезненной девушкой, и Муцуо сочувствовал ей как товарищу по несчастью. Ему удалось наладить отношения с Митиё, навещая ее по ночам. Однако обе девушки категорически отрицали какие-либо отношения с Муцуо, заявляли даже, что ненавидят его, и на самом деле вели себя с ним соответственно. Муцуо это не понравилось, и он всем рассказывал, что у него были отношения и с Митиё, и с Аяко.
Семья Тиёкити, которому в то время было 85 лет, состояла из жены Яэ 80 лет, старшего сына Томиити 64 лет, его жены Тамы 65 лет, сына Томиити Кодзи 41 года и его жены Кику 38 лет. Вместе с Аяко и Митиё семья Инубо в ту ночь выросла до восьми человек.
Разбуженная звуками стрельбы, семья Тиёкити собралась в комнате главного дома в шесть татами, где был котацу. Аяко, Митиё и Тама среди них не было. Эти трое спали в комнате, где держали шелковичных червей, в пристройке. Мужчины, Яэ и Кику, хоть и собрались вместе, но не могли решить, что делать дальше. Они слышали громкие выстрелы и не могли толком понять, что происходит. Не были они и уверены, что их дом следующим подвергнется атаке. В итоге, в ужасе Кодзи с женой спрятались на втором этаже, жена Тиёкити Яэ спряталась под полом, Тиёкити остался в комнате котацу, а его сын Томиити вернулся в свою постель.
Муцуо ворвался в дом Тиёкити. Однако он заранее выяснил, что Аяко и Митиё были не в главном доме, а в помещении для разведения шелкопряда, поэтому он не стал заходить в жилые комнаты, а побежал прямо через сад в пристройку. Там он открыл ставни на веранде, которые не были заперты, и ворвался внутрь. Комната представляла собой помещение в 10 татами. Если смотреть с веранды, то слева и справа вдоль ее стен стояли стеллажи с шелкопрядом, а в центре, на пространстве размером примерно в четыре татами, спали три женщины, разложив футоны рядом друг с другом. Женщины проснулись от звука резко открывающихся ставен, сели на постелях и закричали.
На темном крыльце стояло огромное трехглазое чудовище. Когда Аяко и Митиё закричали и попятились, из ствола ружья вылетело пламя. Митиё получила три выстрела в живот и один в грудь, а Аяко – по одному выстрелу в левую сторону шеи и левое плечо, от чего потеряла сознание.
Муцуо медленно вошел внутрь. Тама плакала и умоляла его:
– Не надо, пожалуйста, не надо!
Она сложила руки вместе и стала молиться. Однако Муцуо не проявил милосердия и наугад выпустил четыре пули. Тама получила по одному ранению в левое и правое бедро и два в левый бок, в результате чего погибла мгновенно. Кишки медленно вывалились из большой дыры в животе. Убив всех троих, Муцуо накрыл двух девушек, упавших на постель, одеялом, выбежал из пристройки и занялся главным домом. Туда он ворвался тоже не через дверь, а с веранды, сняв ставни.
– Эй, вы здесь?! Ружья есть?! – крикнул он, оказавшись внутри.
Муцуо больше всего боялся, что у его противника тоже окажется оружие. Из-за этого страха он и кричал. Когда он вошел в комнату в шесть татами, три его фонаря сразу же выхватили из темноты Тиёкити, сидящего у котацу. Тиёкити взглянул на Муцуо, но никак особо не прореагировал и продолжал спокойно сидеть. Позже Тиёкити рассказывал об этом так: «Не скажу, что было совсем не страшно, просто мне было все равно».
Муцуо это удивило. Он приставил ружье к шее Тиёкити.
– Могу и старика застрелить. Старика из главного дома я уже уделал.
Эти слова относились к Коитиро Инубо.
Муцуо немного подумал, держа ружье прижатым к шее Тиёкити.
– Дедушка, ты про меня ничего плохого не говорил. Я тебя отпускаю. Но ведь когда я умру, ты после сегодняшнего все равно скажешь.
Тиёкити хорошо запомнил и потом часто рассказывал, что в этот момент Муцуо даже немного засмеялся.
– Я просто сидел на месте. Муцуо, вероятно, подумал, что нет смысла заниматься таким стариком, и просто сразу ушел, – говорил он.
Наверху его внук Кодзи с женой, затаив дыхание, слушали. Они пережили ужасные мгновения, понимая, что Муцуо может подняться наверх в любой момент.
Но он пошел в комнату с шестью татами на первом этаже. Там был Томиити, который дрожал, накрывшись одеялом. Он тоже все слышал и подумал, что они спасены. Муцуо осветил постель Томиити своими тремя фонарями и внезапно отшвырнул подушку. Когда Томиити в испуге попытался встать, Муцуо надавил ему на грудь дулом ружья и заставил снова лечь.
– Молодые сбежали? Двинешься – пристрелю. Лежи тихо.
Под молодыми он имел в виду Кодзи с женой.
– Я не буду двигаться, не буду шевелиться, пощади меня! – взмолился Томиити, лежа на футоне и сложив руки перед грудью.
– Что, боишься за свою жизнь? – поддразнил Муцуо, подталкивая Томиити в плечо стволом ружья.
Понимая, что лучше не говорить ничего лишнего, Томиити держал руки вместе и снова и снова кивал, как ребенок.
– Хорошо, я тебя отпущу, – сказал Муцуо.
«Спасен!» – закричал Томиити в душе.
Муцуо вышел из комнаты и пошел в прихожую. Там он увидел велосипед.
– А, раз так, пусть бегут, – пробормотал он.
И Томиити, и Тиёкити слышали эти слова. Они означали, что если велосипед здесь, то беглецы ушли без него. А на ногах до полицейского участка добираться долго, так что никто не помешает осуществлению дальнейших планов. Можно сказать, что этот эпизод показывает, насколько спокоен был Муцуо даже во время преступления.
Выйдя от Тиёкити, Муцуо обошел дом и с задней его стороны направился к дому Юити Танно, который находился немного восточнее. Помимо главы семьи Юити, в доме жили его мать Токи и младшая сестра Митиё. Поскольку Митиё он уже застрелил в доме Тиёкити, сейчас его интересовали мать, Токи, и сын Юити.
Токи в то время было 47 лет. Раньше у нее был роман с Муцуо, но когда стало известно, что у Муцуо болезнь легких, и о нем разнеслись плохие слухи, она наотрез отвергла Муцуо и, как и другие женщины деревни, стала вести себя чрезвычайно сдержанно. Муцуо пытался на нее повлиять, но она упорно отказывалась и так и не ответила на его просьбы. Она ходила по деревне, настаивая, что в мире нет такой дуры, которая могла бы иметь отношения с человеком, больным туберкулезом.
Что касается Юити, то он женился на Кику, которую когда-то любил Муцуо, а потом всего через два месяца развелся с ней, узнав о ее романе с Муцуо. Этот самый Юити продолжал усердно распространять о Муцуо оскорбительные слухи, чтобы защитить свою мать.
В этом доме тоже было отдельное помещение для разведения шелковичных червей. И Муцуо пошел прямо туда, вероятно, догадываясь, что Токи спит там, а не в главном доме. В деревне Каисигэ в это время года женщины часто так делали.
Однако Муцуо ошибался. Токи спала в главном доме. К сожалению, как раз в этот момент Токи пришла в комнату с шелкопрядом проверить печь. Увидев, как трехглазый монстр прыгнул в комнату, Токи задохнулась и закричала. Муцуо выстрелил в нее из ружья с бедра. Пули попали в нижнюю часть тела, и Токи избежала мгновенной смерти. После инцидента врачи срочно доставили ее в больницу и сделали переливание крови. Но, несмотря на это, примерно через шесть часов она скончалась.
Услышав отчаянные крики матери, ее сын Юити вскочил и убежал из дома как заяц. Поэтому, когда, расправившись с матерью, Муцуо ворвался в главный дом и тщательно его обыскал, Юити он там не нашел. Позже полицейские обнаружили в доме бесчисленные грязные следы от дзика-таби, что и было зафиксировано в протоколе.
Юити Танно изо всех сил пробежал через всю деревню до полицейского участка и сообщил о чрезвычайной ситуации офицеру Имаде. Таким образом, только после того, как преступление достигло этой стадии, полиция узнала о трагедии, которую Муцуо устроил в деревне Каисигэ. К этому времени план серийного убийства Муцуо уже оказался на втором этапе реализации.
Не сумев убить Юити Танно, Муцуо выбежал из его дома и направился через рисовые поля к своей следующей цели – дому Имамуры.
Он выскочил на главную дорогу, ведущую в Цуяму, пересек по земляному мосту реку Асикаву и бегом поднялся по ведущей вверх узкой дороге. К этому времени по всей деревне уже услышали звуки выстрелов, которые эхом разносились в абсолютной тишине, не нарушаемой ни автомобилями, ни телевидением, как сейчас. Надо было торопиться, чтобы намеченные им цели не разбежались.
В это время Сюдзи, глава семьи Имамура, которому тогда было 37 лет, проснулся, услышав разносившиеся по деревне выстрелы и почувствовав, что происходит что-то необычное. Если бы он жил рядом с Кимиэ Сэрой, он бы сразу понял, что шум устроил Муцуо и что он сам может стать следующей жертвой, и быстро убежал бы. Однако он понятия не имел, что происходит и что на него могут напасть. На самом деле он не имел никакого отношения к Муцуо.
Причина, по которой Муцуо нацелился на семью Имамуры, состояла в том, что Сюдзи Имамура был старшим братом Кимиэ Сэры, на которую у Муцуо была обида. Разумеется, Муцуо знал, что Кимиэ сбежала в Киото, и был крайне расстроен этим фактом. Поэтому он решил, что может отомстить за свою обиду, убив вместо Кимиэ ее брата.
Помимо главы семьи Сюдзи, семья Имамура состояла из его жены Ман 34 лет, его отца Ясуити 74 лет, матери Тоси 72 лет, а также детей Сюдзи и Ман – Хироси 15 лет, Сёдзи 12 лет, Тадаси 9 лет и Акиры 5 лет. Один из них, 15-летний Хироси, к счастью, той ночью отсутствовал, отправившись с одноклассниками на экскурсию в храм Исэ.
Необходимо дать дополнительные пояснения относительно Кимиэ. Ее старший брат Сюдзи был сыном Ясуити и Тоси, но хотя Кимиэ родилась у Тоси, Ясуити ее отцом не был. В семейном реестре она числилась внебрачным ребенком Тоси. Стоит учитывать, что это необычное прошлое могло сказаться при формировании характера Кимиэ.
Услышав шум, Сюдзи внезапно проснулся, открыл ставни и выглянул наружу. Как раз в этот момент монстр с тремя светящимися глазами на огромной скорости бежал вверх по склону, крича «Убью! Убью!» При его виде Сюдзи охватил ужас. Он повернулся и крикнул внутрь дома: «Спасайтесь, бегите», и в панике повел свою семью в заднюю часть дома. Дрожащими руками он в отчаянии открыл ставни. Как только они открылись, Сюдзи выскочил наружу и побежал по залитому лунным светом заднему двору. В это же время вдалеке появился Муцуо и начал от бедра стрелять из «Браунинга». В панике Сюдзи забежал в близлежащие бамбуковые заросли и рухнул, пытаясь спрятаться. При этом он поранил ногу, но пуля его миновала.
Муцуо предстояла большая работа. Возможно, поэтому он не захотел терять здесь время, бросил Сюдзи и побежал в дом. Крича и бегая, женщины в итоге дали Муцуо знать, где они находятся. Ман баюкала их младшего ребенка Акиру в комнате с шестью татами. Муцуо, вероятно, не мог в темноте видеть ребенка. Оба они были ранены: Ман в область сердца, а Акира получил три выстрела в грудь, живот и правую руку и мгновенно умер. У ребенка были поражены печень и кишечник.
Убив жену, Муцуо немедленно выбежал на улицу. Обежав дом, он снова вошел внутрь через переднюю дверь. Он нашел мать Кимиэ, Тоси, и застрелил ее. Затем он заметил ее отца, Ясуити, и открыл огонь, попав ему в обе руки. Ясуити все еще был в сознании и отчаянно пытался бежать, поэтому Муцуо снова выстрелил в него из ружья, выпустив шесть пуль дум-дум, и убил наповал. Легкие трупа Ясуити были видны сквозь раны. Муцуо также обнаружил двоих детей, Сёдзи и Тадаси, но не стал в них стрелять и отпустил. Действия Муцуо объяснялись его пониманием справедливости, в соответствии с которым он возложил коллективную ответственность за Кимиэ на родившую ее мать, воспитавшего ее отца и старшего брата.
Рядом с домом Имамуры находился дом Нобору Нисикавы, который ведал военным учетом и регистрацией семей в деревенской конторе. Он тоже проснулся от суматохи снаружи и, недоумевая, что происходит, приоткрыл ставни и выглянул наружу. Он ничего не увидел, но слышал какие-то крики со стороны дома Имамуры.
Нисикава был мудрым человеком, поэтому он сразу понял, что причиной переполоха стал Муцуо Тои. И решил, что будет следующим. Он велел жене плотно запереть дверь, и вся семья спряталась под полом.
Вскоре после этого жена услышала звук чего-то похожего на удары прикладом ружья в стену дома, поэтому она предположила, что вот уже добрались и до них. Однако семья Нисикава не входила в план Муцуо. Он прошел мимо дома Нисикавы и помчался прямо к дому Китидзо Инубо. После того как шум утих, жена Нисикавы открыла ставни и подошла к забору. Увидев на земле капли крови, она ужаснулась. Охотничье ружье Муцуо, вероятно, было все в крови.
Убив семью Имамура, Муцуо направился обратно с холма к берегу реки. Там он выбрал другой маршрут и помчался, как черная буря, не выказывая признаков усталости, вверх по крутому склону, ведущему к дому Инубо. Особняк Китидзо Инубо располагался на небольшом холме с видом на деревню. Единственный способ попасть туда – по крутому склону длиной около 50 метров, покрытому галькой и бурьяном. На втором дыхании Муцуо, который уже убил около 30 человек, держа в руках охотничье ружье весом почти 10 килограммов, бежал с невероятной скоростью.
Именно Китидзо Инубо Муцуо стремился уничтожить больше всего. Этот человек хвастался, что он самый богатый в Каисигэ, и был известен как самый развратный человек в деревне. Хотя ему уже исполнилось 60 лет, для деревенских жителей не было секретом, что благодаря своим деньгам он имел внебрачные связи с Кимиэ Сэрой, Тоё Оикавой, Томи Инубо и другими женщинами. Однако, поскольку он никогда не делал ничего противозаконного, никто в деревне не мог выступить против него. Муцуо пришел к выводу, что у него нет другого выбора, кроме как убить этого человека. А свои действия он считал актом социальной справедливости.
Семья Инубо состояла из трех человек – главы семейства Китидзо, его жены Ёси 56 лет и старшего сына Хидэити 28 лет. Хидэити служил главой деревенской дружины и был одним из лидеров деревенской молодежи. В последние два-три года Муцуо не участвовал ни в собраниях молодежной ассоциации, ни в проводах солдат, отправляющихся на войну, ни в посещении храмов. Хидэити Инубо несколько раз высказывал Муцуо свои претензии.
В доме Китидзо уже никто не спал. Поскольку электричество отключилось, Ёси зажгла свечу и открыла ставни, чтобы посмотреть, что происходит снаружи. В этот момент она увидела два огня, с огромной скоростью поднимавшихся по холму. Батарейка фонаря «Националь» на груди Муцуо разрядилась, и на полпути к этому холму осталось только два фонарика на его голове.
– Лупоглазый приближается, – сказала Ёси, повернувшись в комнату.
В этот момент снаружи раздался крик.
– Китидзо здесь?
Одновременно с этим Ёси увидала вспышку ружейного выстрела. Она закричала. Пуля задела ее правую руку. Однако Ёси, превозмогая боль, изо всех сил старалась закрыть ставни и с помощью Китидзо сделала все возможное, чтобы не дать Муцуо войти. Едва ставни были заперты, Муцуо добежал до дома и начал с огромной силой бить по ним прикладом ружья. Удары были настолько мощными, что весь дом дрожал.
Супруги Инубо отчаянно держали ставни. От злости Муцуо вслепую пять раз выстрелил в ставни. Пуля снова попала в правую руку Ёси. Она вскрикнула и тут же потеряла сознание.
Увидев это, Китидзо бросил жену и ставни и сбежал, как заяц, на второй этаж. Там он открыл стеклянное окно.
– Помогите, помогите, убивают! Кто-нибудь! – кричал он, ни на что не обращая внимания.
Нобору Нисикава отчетливо слышал этот крик, похожий на рев животного. Кроме него, хоть и не разбирая слов, сам голос слышали многие жители деревни.
Китидзо продолжал громко кричать, и Муцуо, отойдя от дома, дважды выстрелил в окно второго этажа.
Как потом сказал Нисикава, он подумал, что Китидзо убит, потому что после выстрелов он перестал кричать. Муцуо подумал то же самое. Придуманный Китидзо ход – лечь при звуках выстрелов и замолчать – сработал. И потом, Муцуо крайне опасался Хидэити. Полагая, что глава дружины сможет организовать достойную оборону, Муцуо не стал вторгаться внутрь и покинул дом Инубо, направившись к своей последней цели.
Однако Муцуо ошибался. Китидзо не получил даже царапины, а у его сына Хидэити не было пистолета. Он считал, что вслед за Кимиэ Сэрой и Кику Моримурой расправился и с могущественным Китидзо. Но вместо Китидзо через 12 часов от сильного кровотечения умерла его жена Ёси.
Муцуо взбежал на небольшую гору за домом Инубо и еще раз выстрелил с вершины из «Браунинга» в сторону дома Китидзо. Затем он побежал вниз с горы к дому супругов Оикава.
Дом Оикавы находится на окраине деревни Каисигэ. Это был самый дальний из домов, пострадавших от нападения. Даже от дома Инубо до него было примерно два километра. Чета Оикава уснула, не подозревая о переполохе, происходящем в деревне. Муцуо преодолел двухкилометровое расстояние на удивление быстро. Он бежал звериными тропами, о которых даже жители деревни не знали. Не заблудившись во тьме гор поздней ночью, Муцуо пробежал по кратчайшему пути и оказался перед домом Оикавы. Это произвело большое впечатление на тех, кто позже расследовал этот инцидент. Этот пример подтверждает, как тщательно Муцуо все планировал и заранее готовился.
Тацуо Оикава должен был опасаться в этот момент ночного визита Муцуо к своей жене, но дом все еще был не заперт. Или, может быть, Тоё сняла засов, готовясь к приходу Китидзо. Так что Муцуо смог легко проникнуть в дом. Оикава и его жена спали в задней комнате в шесть татами. Во время вторжения Муцуо не издал ни звука, но Тацуо все же быстро вскочил. Он вышел в гостиную с пневматическим ружьем, которое держал поблизости. Это пневматическое ружье он недавно купил в оружейном магазине в Цуяме, чтобы отпугивать Муцуо во время его ночных визитов.
Муцуо боялся этого больше всего на свете. Боялся, что оружие окажется не у него одного. После инцидента многие задавались вопросом, почему Муцуо не убил Китидзо, но тогда все уже наделяли Муцуо дьявольскими мыслительными способностями, – а на самом деле сам Муцуо крайне боялся встретить сопротивление.
В доме семьи Оикава опасения Муцуо сработали. Тацуо был готов использовать ружье разве что для угрозы, безо всякого намерения убить. Даже не успев поднять его, он получил три пули дум-дум в левую сторону груди и одну в верхнюю часть живота, в результате чего рухнул замертво.
Напуганная звуками выстрелов и криками, сотрясавшими ночь, Тоё поспешно выбежала в коридор. Она схватилась за ставни и попыталась их открыть, но Муцуо тут же догнал ее и дважды выстрелил в левую часть спины, а затем в поясницу. Тоё умерла на месте.
Было около трех часов ночи, когда в доме Оикавы воцарилась тишина. Все запланированные атаки завершились. Хотя не всех удалось убить, но в целом это был успех. В одиночку он отправил в могилу около 30 человек, нанесших ему множество обид. Теперь оставалось только быстро совершить самоубийство, прежде чем полиция и пожарные начнут масштабную охоту в горах.
Выйдя из дома Оикавы, Муцуо побежал на север по горной дороге. Вскоре после этого он появился в саду дома Итимацу Тарумото, который находился примерно в 400 метрах от дома Оикавы.
В доме Тарумото Муцуо стал обычным парнем и не проявлял никаких признаков гнева, поэтому 66-летний Итимацу Тарумото и его внук Сумио смогли дать подробные показания о том, как Муцуо вел себя в это время. В целом они рассказали примерно следующее.
Около 3 часов ночи 21 мая, когда они спали в своей комнате в шесть татами, они услышал голос, кричавший: «Добрый вечер, добрый вечер!» Они подумали, что это телеграмма, и тут же в комнату вошел молодой человек лет двадцати двух – двадцати трех с ружьем и мечами, привязанными к поясу. Решив, что это ограбление, Тарумото вскочил, но молодой человек спокойно сказал:
– Дедушка, не бойся. Я бы хотел быстренько взять бумагу и карандаш. Скоро за мной придет полиция, – сказал он.
Итимацу сразу же стал искать бумагу и карандаш. Однако найти никак не получалось, отчасти потому, что он очень торопился. Тогда мужчина заговорил с внуком, который спал рядом и был очень напуган:
– А, Суми, это ты?
Но внук от страха не отвечал.
Мужчина вытащил фонарик из повязки на голове и направил его себе в лицо.
– Это же я!
– Ой! – воскликнул внук в ответ.
Внук, Сумио Тарумото, был одним из детей, собравшихся в доме Муцуо, чтобы послушать его истории. Муцуо любил детей, поэтому собирал Сумио и его друзей, рассказывал им придуманные истории и угощал карамелью. Страх Сумио исчез.
– Слушай, дедушка не помогает. Не мог бы ты одолжить мне свой карандаш и блокнот? – сказал Муцуо, вставляя фонарик обратно.
Мальчик встал и пошел к своему письменному столу. Он поискал в своем портфеле и достал недописанную тетрадь и карандаш. Молодой человек вырвал из нее несколько листов. Затем он обратился к растерянному Итимацу:
– Не волнуйтесь, я не буду стрелять в невинных людей.
– Да уж, не хотелось бы. Объясни, что происходит? – сказал Итимацу.
– Я зашел к вам взять нужную мне вещь, и все. Если меня здесь убьют, у вас будут проблемы. Мне нужно торопиться.
Мужчина не ответил на вопрос и быстро встал.
– Ну, Сумио, спасибо. Учись усердно и стань великим человеком, – сказал он мальчику.
Затем он тихо вышел на улицу. Старик и его внук какое-то время приходили в себя.
– Ты знаешь его? – спросил потом Итимацу внука.
– Это Тои, – ответил Сумио.
– А, вот он какой, – кивнул Итимацу.
– Интересно, что он будет делать с бумагой и карандашом посреди ночи, – сказал Сумио.
– Он собирается написать предсмертную записку, – сказал Итимацу, догадавшись.
– Что такое предсмертная записка? – спросил Сумио.
– Может быть, он сделал в деревне что-то ужасное. Поэтому он хочет написать предсмертную записку, а потом где-нибудь умереть.
Как и сказал Муцуо, вскоре после этого прибыли сотрудники полиции и пожарной команды. Они столпились в доме Тарумото и устроили страшную шумиху в доме и в саду. Расспрашивали Итимацу, и он снова и снова рассказывал, что только что произошло.
В это время Муцуо бежал в кромешной темноте по горной дороге и уже добрался до крутого склона перевала Арасака. Он стремился к вершине горы Сэннин за перевалом. Он давно решил, что покончит самоубийством на этой горе. Дом Тарумото находился на полпути от деревни Каисигэ к горе Сэннин.
Горы были напоены приятными весенними запахами. Это немного успокоило Муцуо, пропитанного удушливым запахом крови и пота. Он заметил густые заросли диких роз, цветущих на залитой лунным светом обочине дороги. Холодное звездное небо было покрыто мерцающей звездной пылью, которая, казалось, дышала.
Горная дорога была усыпана крупными и мелкими камнями, посередине ее шла промоина от потоков, стекавших с горного склона. Муцуо тяжело дышал, идя по этой тропе. Он пришел в полное изнеможение. Его ноги и руки стали тяжелы, как камень, а в груди время от времени возникала сильная боль, которая заставляла Муцуо останавливаться. Когда он, тяжело дыша, согнулся и положил руки на колени, в глубине горла раздался отвратительный булькающий звук, и вместе с сильным кашлем хлынула кровь. Но сидеть сложа руки и расслабляться было нельзя. Преследователи, должно быть, уже рядом.
Ему нужно было хотя бы немного времени, чтобы написать прощальную записку. Глядя на кровь, которой он только что кашлял, он понимал, что ему все равно суждено умереть. Зайдя так далеко, он ни в чем не раскаивался. Единственное, о чем он сожалел, это о том, что в приступе гнева убил невинного ребенка и что так и не удалось убить Кимиэ и Кику.
После долгих усилий он наконец достиг вершины. Пробираясь между деревьев, Муцуо оказался на поляне, где решил умереть. Там ему всегда нравилось, и он часто отдыхал в этом месте, утомившись после упражнений в стрельбе.
Это был луг размером примерно в десять цубо[459]. Придя туда, он сел на сухие листья, отложил ружье и некоторое время тяжело дышал, чтобы успокоиться и дождаться, пока пройдет сердцебиение. Почувствовав себя немного легче, он поднял тяжелые, как камень, руки, развязал повязку на голове и положил оба фонарика на листья. Затем он развязал веревку, охватывавшую грудь, протянул ее через шею и отложил в сторону фонарь «Националь», который больше не светил. Он снял патронташ, отсоединил от пояса меч и кинжалы, развязал пояс и шнуры. Потом ослабил воротник, от чего почувствовал себя немного комфортнее.
Он долго сидел в оцепенении. Все его тело болело, и от этого мысль о скорой смерти не вызывала страха. Наоборот, он жаждал смерти, которая избавила бы его от страданий. Это чувство жило в нем всегда с момента, когда он узнал о заболевании легких. После этого он всегда ждал, что может умереть. Смерть могла наступить в любое время. На самом деле он прожил слишком долго. Из-за этого он испытал много стыда, которого мог бы избежать.
Муцуо не покидали мысли о том, как же исправить отвратительные нравы жителей Каисигэ. Разве нельзя обойтись без издевательства над слабыми? Разве не могут деревенские женщины прожить, не говоря гадости о других?
Под воздействием таких мыслей у него появилось сильное желание написать обо всем этом, чтобы поднять себе настроение. Ладно, подумал Муцуо и достал из кармана вырванные из блокнота листы бумаги и карандаш. Некоторое время назад их дал ему Сумио Тарумото. Муцуо действительно любил писать. Он уже написал завещание и оставил его в своей комнате, но перед лицом смерти все равно чувствовал себя обязанным написать что-нибудь еще. Он хотел жить и стать великим писателем, стать человеком, которым Инэ могла гордиться, но в итоге эта мечта так и не сбылась.
Рукописи «Юдзу Кайомару» и «Небесной кары 1932 года» уже были переписаны и спрятаны в чайном ящике в его комнате на чердаке. Он думал представить «Юдзу» на конкурс оригинальных сценариев для патриотического фильма, а «Кару» послать неожиданно исчезнувшей Кимиэ Сэре, но он не знал адресов, и к тому же эти идеи показались ему глупыми, так что он от них отказался.
Он положил бумагу на листья, взял фонарик, включил его и попытался в его свете сочинить предсмертную записку. Однако оба уже не горели.
Муцуо отбросил фонарик. Он обхватил себя за колени и некоторое время размышлял, как быть дальше. Вокруг было много деревьев, и из-за отбрасываемой ими тени свет луны почти не доходил до поляны, на которой сидел Муцуо.
Пока он сидел, обнимая колени и терпя постоянную боль и озноб, которые терзали его разум и тело, ночь постепенно прошла. В мае светает рано. Вскоре вокруг стало светлее, и в тумане бледного утра далеко внизу дома Каисигэ стали видны как на ладони.
Посреди этой до боли крохотной деревни он видел и крохотный двор начальной школы Каисигэ. Годы, которые он провел в ней, были самым ярким временем в его жизни. Его называли вундеркиндом, и в день, когда его назначили старостой класса, Инэ ходила по деревне и гордо рассказывала об этом соседям. В то время бабушка была единственным источником средств к его существованию.
Слезы внезапно полились из глаз Муцуо. Они никак не хотели останавливаться, стекая по щекам, подбородку и шее.
Инэ не могла жить без него. Когда он сказал ей, что хочет поступить в среднюю школу в Окаяме, она заплакала. Если бы она осталась одна после того, как ее внук совершил такое преступление, она просто сошла бы с ума от горя, а потом умерла. Муцуо думал, что было бы слишком жестоко заставлять Инэ пройти в старости через такие страдания.
Подтянув к себе бумагу, Муцуо взял в правую руку карандаш. Рассвело, поэтому теперь он все ясно видел вокруг.
«Я скоро умру, и хочу перед этим написать записку».
С этих слов он начал. Затем он вытер слезы и стал ждать, пытаясь успокоиться. Но это оказалось трудно. Он решил подождать, сколько понадобится. Он уже написал главное в своей комнате.
«Я решил действовать, но из-за нехватки времени не убил тех, кого должен был убить, а убил человека, которого убивать не хотел.
Мне жалко мою бабушку. Я не должен был убивать бабушку, которая воспитывала меня с двух лет. Мне не следовало этого делать, но я думал о том, как она будет страдать после всего этого, поэтому сделал то, что сделал. Я думал, что легко умру, и сделал что-то ужасное. Мне искренне жаль. Слезы, слезы, слезы сожаления не останавливаются.
Мне также жаль мою сестру. Прошу меня простить. Я был никчемным младшим братом. Поскольку я сделал это (хотя и говорю, что это было из-за моей обиды), можешь меня не хоронить. Я хочу сгнить среди дикой природы.
В течение всех четырех лет болезни я все время плакал от холодности и безразличия людей. Я плакал, потому что у меня было мало родных и я знал так мало любви. Люди должны проявлять хоть немного сочувствия к человеку, у которого нет родных, больному туберкулезом. Меня наказали за слабость. Но в следующий раз я появлюсь на свет сильным человеком. Это была очень неудачная жизнь. В следующий раз я должен родиться счастливым».
Муцуо облизнул карандаш и написал последнее предложение.
«Уже почти рассвело, пора умереть».
С этим он положил предсмертную записку на землю и придавил ее налобной повязкой и фонариком. Рядом он аккуратно разложил меч, два кинжала, велосипедный фонарь и остальное. Снял и отложил в сторону дзика-таби. Когда это было сделано, он сел, скрестив ноги, и расстегнул свою черную куртку. Взяв ружье «Браунинг», приставил ствол прямо к сердцу. Крепко взялся обеими руками. Вытянул правую ногу и поместил большой палец на спусковой крючок.
Ружье взорвалось раскатистым громом, отбросив его более чем на метр. Одинокий выстрел эхом разнесся по безмолвной вершине горы. Это был сигнал, возвестивший об окончании не знавшей прецедента серии убийств.
Тело Муцуо отлетело назад. Пуля дум-дум оставила большую дыру в его груди. Смерть была мгновенной. Так завершилось не имеющее аналогов по жестокости преступление, унесшее за два часа жизни 30 человек. Вскоре высоко поднявшееся солнце ярко осветило кровь Муцуо, пропитавшую его белую рубашку.
Многочисленная поисковая группа, состоящая примерно из 1500 человек из сотрудников полицейского участка Цуяма, пожарной команды и членов молодежной ассоциации Каисигэ, взошла на перевал Арасака по следам Муцуо Тои, и в 10:30 они обнаружили труп.
После убийства 30 человек Муцуо Тои деревне Каисигэ понадобилось около семи лет, чтобы восстановить некое подобие спокойствия. Это были те семь лет, в течение которых продолжалась разразившаяся сразу после этого война на Тихом океане.
Можно сказать, что инцидент с Муцуо не мог бы произойти, не получи он всеобъемлющего милитаристского воспитания, довлевшего в 1930-х годах, но, как часто бывает с инцидентами такого рода, из-за продолжительной реальной войны его звучание несколько сгладилось. В разгар опустошенности и отчаяния, вызванного поражением в войне в 1945 году, инцидент с Муцуо Тои был автоматически включен в число ран, полученных японским народом в чрезвычайной ситуации, которые следует залечить и забыть.
Хотя убийство тридцати человек было беспрецедентно масштабным событием, в памяти послевоенных японцев оно не оставило особо яркого следа. Наряду с трагедиями в Юго-Восточной Азии и на континенте инцидент с Тои сейчас находится на грани забвения.
В этом инциденте смерти избежали две женщины, с самого начала входившие в список потенциальных жертв. Одна из них – Ясу Канаи, 70 лет, другая – Юрико Инубо, получившая слепое огнестрельное ранение бедра.
Еще две женщины, которых собирался жестоко убить Муцуо Тои, пережили инцидент практически без потерь. Кимиэ Сэра и Кику Моримура сбежали в Киото со своей семьей незадолго до преступления. Стоит познакомить читателей с тем, что потом произошло со всеми этими людьми. Ведь 57 лет спустя трое из них оказали прямое влияние на события в «Рюгатэе».
О первой, 70-летней Ясу Канаи, я уже упоминал выше. Из-за своего возраста она умерла через несколько лет после инцидента. Я уже рассказывал также, что случилось с семьей Сэра, когда она переехала в Киото. Здесь мы должны описать вторую половину жизни Кику Моримуры и Юрико Инубо.
После этого в жизни Кику происходили большие взлеты и падения. На момент инцидента с Муцуо она только что во второй раз вышла замуж за Исио Моримуру из соседней деревни. Однако Моримура был призван на начавшуюся вскоре войну и погиб в бою на юге. После войны она вышла замуж в третий раз за Хидэити Инубо, который был единственным сыном Инубо, которого Муцуо собирался убить и чьего вооруженного отпора он боялся больше всего. Хидэити также женился вскоре после инцидента с Муцуо и был призван во время войны, но успешно демобилизовался по ее окончании. Вскоре после этого он потерял жену из-за болезни, поэтому решил взять в жены хозяйственную Кику. Ни у мужа, ни у жены не было детей от предыдущих браков.
Хидэити Инубо был человеком с характером и, в отличие от отца, с молодых лет пользовался уважением людей. Еще он был человеком культурным и любил кото. Хотя у них это был, соответственно, второй и третий брак, пара очень хорошо ладила. В конце концов пара решила снести старый особняк, напоминавший о трагедии, и построить гостиницу под названием «Рюгатэй». Они наняли Сумио Тарумото, который в то время становился известен как мастер кото, чтобы он занимался изготовлением музыкальных инструментов прямо в гостинице, и прилагали усилия для развития культуры кото в регионе. Со временем название «Рюгатэй» в долине Каисигэ стало хорошо известно всем любителям кото в регионе Тюгоку.
Юрико Инубо, в свою очередь, прожила довольно жалкую жизнь. Как и другие, она вскоре после происшествия вышла замуж, но ее мужа, Мицугу Такэду, забрали на войну, и он погиб на материке. И после войны она осталась жить вдовой, заботясь о своей единственной дочери и небольшом участке пахотной земли на ферме мужа в Танато.
В 1960 году, когда ее дочь, выйдя замуж, уехала в город, она поехала в Окаяму и навестила Мисако Кавасиму, старшую сестру Муцуо Тои. Мисако в то время было за сорок, но она страдала от болезней, и жизнь ее шла к концу. Цель этого визита не совсем ясна, но во время него Юрико попросила показать ей сочинения и заметки, которые оставил Муцуо Тои. На Юрико инцидент с Муцуо, похоже, оставил шрам, который не исчез даже после войны.
Сестра Муцуо отказала в просьбе, заявив, что у нее ничего нет. Однако после смерти Мисако в 1965 году Юрико стала часто навещать семью Кавасима и неоднократно умоляла дочь Мисако позволить ей посмотреть ее вещи.
Неизвестно, получила ли она после этого посмертную рукопись Муцуо. В 1977 году она умерла в одиночестве в доме в Танато. Этот дом семьи Такэда до сих пор пустует. Время от времени дочь с мужем и внуками приезжают туда и наводят порядок. Сельскохозяйственная земля уже продана соседу, но дом так и стоит пустой, поскольку никак не получается договориться о его цене.
Узнав от Хёдзина Камиямы подлинную историю Муцуо Тои, я был шокирован тем, насколько она отличается от слухов, гулявших среди людей. Развратность не была каким-то уникальным качеством Муцуо. Она была нормой жизни всей деревни.
Все еще в оцепенении я поплелся по тропе вдоль реки Асикавы и вернулся в «Рюгатэй». Во время часового путешествия я не переставал думать о том, что там произошло. Прежде всего я попытался вернуться к самому началу. Теперь, когда я наконец понял причину того, что проделывали с трупами, я остро осознал необходимость возвращения к истокам.
Основная линия событий теперь более или менее прослеживалась. Однако каждый эпизод в отдельности все еще оставался в тумане. Все началось с убийства Сатико Хисикавы в запертой комнате на третьем этаже «Рюбикана» и загадочных убийств Харуми Накамару и Эрико Кураты в «Мукадэаси-но-ма».
В последнее время я не думал об этих трех инцидентах с запертыми комнатами, которые стали отправной точкой для таинственных манипуляций с трупами. Теперь у меня должны были быть все ключи. Если, имея их, я не смогу докопаться до истины, то я полный идиот. Из-за того, что я продолжал усердно думать, у меня слабели ноги, и мне пришлось несколько раз присаживаться отдохнуть на обочине дороги. Временами мне казалось, что я вот-вот упаду в реку от головокружения.
Солнце постепенно садилось, приближались сумерки. Ветер тоже постепенно становится холоднее. Однако целиком сосредоточившись на работе, я ничего не замечал вокруг себя. Внезапно я оказался перед воротами «Рюгатэя». Я изо всех сил старался понять, что произошло до того, как вернулся в гостиницу, но не сумел. Мне казалось, что я вот-вот это пойму. Что я почти на месте. Еще один шаг, один последний шаг. Однако до этого последнего шага, похоже, было еще далеко. В чем причина? В недостатке у меня опыта или в низких способностях? Я все еще бродил вокруг да около, не в состоянии добраться до сути. Было страшно обидно.
Я медленно вошел на территорию, увидел слева от себя утятник Сатоми и направился к переходу. Прошел по бамбуковому настилу и вышел к каменным ступеням, ведущим во двор. Внимательно посмотрев на ступени, я увидел на каждой из них маленькое изображение дракона. В ту ночь, когда я впервые прибыл сюда, эти драконы были окрашены в оранжевый цвет пламенем пожара на третьем этаже «Рюбикана».
Единственное, что я четко помнил сейчас в связи с той сценой, это Митико. И еще Юки, ее единственную дочь.
Вполне возможно, что эти двое произошли от легендарного человека-демона Муцуо Тои. Нет, вообще-то следует сказать, что это неизвестно. Но было бы неудивительно, если бы кто-то, исследовав их родословную, пришел бы к такому выводу. Бабушкой Митико, скорее всего, была Кимиэ Сэра. И если бы кто-то на этой земле был полон решимости положить конец безумной крови Муцуо Тои, как бы он отнесся к Митико и ее дочери, когда они прибыли сюда? Мог бы он решиться втихую убрать тех, в ком течет кровь Муцуо?
Из всех, собравшихся сейчас в «Рюгатэе», эта мать с ребенком – единственные люди, которые могли бы оказаться его потомками. Больше никого, подходящего на эту роль, нет. Если это так, то этот неизвестный преступник, жаждущий справедливости, должен был нацелиться на них, и ни на кого другого. Но на самом деле Митико с дочерью еще живы, а посторонние люди умирают один за другим. Почему так происходит?
Вдруг меня осенило. Харуми Накамару и Эрико Курата. В этот момент мне внезапно открылась тайна смерти этих двух девушек. Обе они были убиты при одинаковых обстоятельствах. В «Мукадэаси-но-ма», рядом с Митико и ее дочерью. До сих пор я пытался понять причину убийств, думая, что целью были молодые девушки. Возможно, это и стало причиной моей большой ошибки.
На самом деле это была случайность. То есть целью-то были Митико и ее дочь. Просто Харуми и Эрико оказались рядом с ними, и поэтому удар пришелся на них.
Так это или нет? Я подумал, что наверняка так. Я чувствовал, что это правильный ответ. Тогда прекрасно сходятся все концы. Причина, по которой обе девушки погибли в одном и том же месте и совершенно одинаковым образом, заключается в том, что преступник дал маху два раза подряд. Оба раза он действовал совершенно одинаково. Но так и не достиг цели.
Наконец я почувствовал, что стою перед главными воротами крепости истины. Суть этой серии ужасных преступлений заключается в том, что кто-то хотел стереть кровь Муцуо Тои с лица земли.
Однако понимать это совершенно недостаточно для того, чтобы захватить эту неприступную крепость. Даже если это правильный ответ, он никак не помогает понять, откуда прилетели пули, убившие Харуми и Эрико. То же касается и тайны смерти Сатико Хисикавы за закрытыми дверями.
Я поставил правую ногу на каменную ступень и пошел вверх. Я продолжал думать. Меня подташнивало. Уже лет десять, а то и больше, я ни над чем не задумывался так основательно.
Вскоре я оказался во дворе. И пошел дальше, на газон. Там остановился. Солнце постепенно шло к закату. Дул небольшой ветер. В небе висели рваные облака, и можно было заметить, что они очень медленно двигались.
Я не умею стрелять. К сожалению, я вообще ничего в этом не понимаю. Не имею представления. Может быть, мне это вообще недоступно. Но кто это сделал? Вернее, кто это мог сделать? Сейчас я стал догадываться. Детали инцидента с Муцуо Тои, которые я узнал от Хёдзина Камиямы, указали мне только на одного человека. С того места, где я стоял на лужайке, я мог видеть прямо перед собой «Сибуита-но-ма». В этой комнате жила Кику Инубо.
Сегодня я узнал, что Кику Инубо в 1932 году было 22 года, у нее были физические отношения с Муцуо Тои, и она была одной из главных целей Тои в ночь инцидента. Однако в то время, как ее друзья и родственники, спавшие в том же доме, были убиты один за другим, она, рискуя жизнью, выбралась из дома и чудом избежала смерти. Однако во время побега Муцуо загнал ее в угол, и она испытала смертельный страх. Сигэити чудом спасся, но отец семейства Коитиро был убит, а его четвертая дочь Юрико получила слепое огнестрельное ранение бедра. Страх, который вызвала эта картина, и, как следствие, ненависть к Муцуо должны были быть настолько серьезными, что мы, посторонние, не в состоянии этого понять. Даже сейчас, когда после войны все стало далеким воспоминанием, в ее сознании эти события навсегда остались ярким следом, как будто произошли на прошлой неделе и уже не могут померкнуть, а тем более исчезнуть.
Неудивительно, что когда ее муж умер, а она сама понимала, что жить ей осталось недолго, она решила уничтожить тех, в чьих жилах течет безумная кровь Муцуо, загнавшего ее в пучину страха.
И что дальше? До этого момента все нормально. Кику Инубо пыталась убить Митико и ее дочь, у которых была эта сумасшедшая кровь. Пока это имеет смысл. Но как это сделать в реальности? Кику почти слепа. Она стара и больна, не может толком двигаться. Как же при этом она могла убить Митико с ребенком?
Кроме того, Митико и ребенок находились в закрытой комнате. В «Мукадэаси-но-ма». «Сибуита-но-ма» и «Мукадэаси-но-ма» расположены не только далеко друг от друга, но и так, что одну из другой увидеть невозможно.
Я развернулся на лужайке и, шатаясь, спустился по каменным ступеням. Мои ноги очень устали. В голове была тяжесть. Из-за дискомфорта в желудке не было никакого аппетита.
И вот еще что. Погибшие в «Мукадэаси-но-ма» – не единственные жертвы. А смерть Сатико Хисикавы в «Рюбикане»? Еще одна страшная тайна. Как соотносятся «Сибуита-но-ма» и «Рюбикан»? Я развернулся и снова поднялся по каменным ступеням, по которым только что сошел вниз. Я чувствовал, что задыхаюсь. Вернувшись к статуе дракона и посмотрев на обе комнаты, я понял, что они находятся в действительно удачной взаимной позиции.
Хотя между ними большой внутренний двор, «Сибуита-но-ма» и комната на третьем этаже «Рюбикана» хорошо видны друг из друга. Они расположены на концах одной прямой. Более того, поскольку на стеклянных стенах не было занавесок, Сатико, играющая на кото на третьем этаже, была хорошо видна из «Сибуита-но-ма». Идеальная позиция для выстрела.
Однако это тоже невозможно. На третьем этаже «Рюбикана» все стеклянные окна были плотно закрыты, и все замки надежно заперты. Невозможно застрелить кого-то за стеклом, не разбив стекло. Здесь не обойтись без волшебства.
Далее, в момент, когда застрелили Сатико Хисикаву, Кодзиро Сакаидэ стоял в коридоре перед своей комнатой. «Сибуита-но-ма» и его «Бэкко-но-ма» находятся в двух шагах друг от друга. Выстрел из охотничьего ружья на таком расстоянии распознал бы даже самый рассеянный человек. А Сакаидэ человек уж никак не рассеянный.
Я снова лениво спустился по каменным ступеням. Спускаясь, я продолжал думать. Это все пустые предположения. Ведь Кику почти ничего не видит. Это подтверждено и медицинской справкой. Глупо думать, что она могла нормально прицелиться.
Если бы кто-то наблюдал за мной, он был бы заинтригован, почему я поднимаюсь и спускаюсь в одиночку по лестнице. Мои ноги заплетались. После пешей прогулки до дома Камиямы и обратно они ощутимо болели.
Спустившись по каменным ступеням, я нетвердой походкой направился в коридор, ведущий к «Мукадэаси-но-ма». Сняв обувь, я поднялся по коридору. Постучался в комнату Митико, единственную, у которой была деревянная дверь. На мой крик никто не ответил. Я толкнул дверь рукой. Она неожиданно плавно открылась. Замок был не заперт.
– Госпожа Митико! – позвал я.
Ответа так и не последовало. Похоже, она вышла. Это напомнило мне об обычае ночных визитов, распространенном во времена Муцуо.
Я без разрешения проскользнул в комнату в два татами. Там стояли буддийский алтарь и фонарь. Солнце еще не зашло, поэтому фонарь не горел. Я попробовал сесть на колени перед буддийским алтарем. Харуми Накамару и Эрико Курата погибли именно в таком положении. Я повернул голову налево и посмотрел наружу. Мне были видны каменная стена и дракон на ее вершине, прямо под карнизом коридора. Ведь входная дверь осталась открытой.
Внезапная мысль пришла мне в голову, поэтому я встал и закрыл дверь. Именно так, должно быть, было, когда убили Эрико Курату. Во время убийства Харуми Накамару дверь была еще тростниковой, но при Эрико Курате она была такой, как сейчас. Так что в случае с Эрико пулям неоткуда было прилететь. Вернувшись к буддийскому алтарю, я еще раз сел перед ним. Может быть, рама под потолком? Я внимательно посмотрел на нее и увидел, что прямо над ней и под ней есть небольшие горизонтальные зазоры. Сквозь зазоры был виден потолок коридора. Только участки потемневших старых балок и старых потолочных панелей. Но даже если бы через них было видно небо, вряд ли получилось бы прицелиться через узкую щель.
Затем я оглядел комнату. Однако, сколько я ни искал, не обнаружил больше никаких отверстий, соединяющих комнату с пространством за ее пределами. Ни малейшей щелки.
Немыслимо, чтобы Митико убила двух девушек. Об этом не может быть и речи. Я пришел к заключению, что целью была Митико, и если поставить это заключение под сомнение, вся логическая конструкция рухнет. Пули попали в обеих девушек по ошибке. Это исходный момент. Отталкиваясь от него, нужно свести друг с другом все концы.
Я снова перевел взгляд на деревянную дверь. Попробовал поменять положение тела, подвигал головой вперед и назад. Мне показалось, что-то сверкнуло над деревянной дверью.
Я встал и подошел к двери. Ее верхняя часть была украшена небольшим орнаментом в виде дракона. Я заметил это уже давно. Орнамент исполнен в той же технике, что и рамма, – путем прорезания в доске сквозных отверстий. Интересно, что когда я приблизил глаз к этому отверстию в форме дракона, я увидел сквозь него еще одного дракона. Я резко открыл деревянную дверь. Ровно там, где было отверстие, на верхнем краю каменной стены стояла скульптура дракона. Я снова закрыл дверь и сел перед буддийским алтарем. Не отрывая взгляда от отверстия, попробовал подвигаться вперед-назад.
Возможно, это случайное совпадение не имело большого смысла, но мои глаза, отверстие-дракон наверху деревянной двери и статуя дракона на каменной стене выстроились точно в одну линию. То есть сидя прямо перед буддийским алтарем, я мог видеть дракона на каменной стене через крошечное отверстие в деревянной двери. Именно его мерцание я заметил в начале.
«Сломай дракона».
Словно внезапное прозрение текст телеграммы всплыл у меня перед глазами. Эти короткие слова просвистели как пули. Они так ударили мне в голову, что я готов был повалиться на месте, как те две девушки.
«Сломай дракона. Сломай дракона».
Я встал и как лунатик побрел в коридор и попытался засунуть ноги в ботинки. Мне казалось, что я хорошо представляю расположение ступеньки из коридора на газон, и пошел, не отрывая взгляда от дракона. Но тут споткнулся и с глухим стуком упал.
Я не смог удержаться от вскрика. Стоя на четвереньках, я некоторое время продолжал думать, но потом решил, что сейчас не лучшее время для подобного занятия, поэтому встал, отряхнул грязь со штанов и надел обувь.
Я прошел вдоль каменной стены и вернулся к каменным ступеням. Все это время мои глаза были прикованы к дракону в вышине. Я стал подниматься по каменной лестнице, глядя на него. За «Рютэйканом» в дальнем краю двора садилось солнце. Все вокруг постепенно начало окрашиваться его цветом. Это слегка напоминало о пожаре, случившемся тут в первую ночь.
Я медленно поднимался по каменным ступеням. Бронзовый дракон в золотистых лучах казался неподвижно замершим живым существом. На него хотелось смотреть.
Живот дракона светился золотом. Маленький, но резкий бриллиантовый лучик, возможно, отражение заходящего солнца, ударил мне в глаза. В этот момент у меня на секунду закружилась голова, и тут же все стало ясно. Загадка была раскрыта.
В этот момент дракон раскрыл свою истинную сущность. Я отчетливо понял, насколько ужасно было это изваяние, стоящее там с безучастным видом. Эрико Курата, Харуми Накамару и, возможно, Кэйгёку Онодэра. Мне наконец-то стала понятна причина их смерти. Все это сделал дракон.
Я громко закричал. От страха перед драконом. Я не мог понять, что происходило со мной дальше. Мое тело, на мгновение зависнув в воздухе, с громким стуком покатилось по каменным ступеням.
Я попытался позвать на помощь, но издал только какие-то глухие звуки и упал на землю. Прежде чем я успел это осознать, моя левая рука оказалась под туловищем, и после секундной паузы ужасная боль пронзила все мое тело. Я, безуспешно дергая ногами, задохнулся от крика.
– Кто-нибудь, пожалуйста, помогите, мне больно!
Меня целиком охватила паника. Я хотел только одного – чтобы мне помогли. Я корчился на земле, стиснув зубы и изо всех сил стараясь перетерпеть боль.
– Кто-нибудь, кто-нибудь, мне больно, больно! – продолжал кричать я, лежа на земле. Мне даже не приходило в голову встать. От страшной боли мою голову словно разрывало на куски.
– Сэнсэй! – услышал я откуда-то девичий голос. Краешком мозга я подумал: «Слава богу, я спасен».
– Что это вы тут лежите?
Она говорила невероятно спокойно. У меня закружилась голова.
– Больно! Кажется, я сломал кость! Доктора, доктора! – кричал я.
– Господин Исиока, вы серьезно или шутите? – спросила Сатоми.
Я смотрел на босые ноги Сатоми, которая сошла на газон прямо в домашних тапочках и подбежала ко мне.
– Я не шучу, мне действительно больно! – прокричал я.
– Как вы смогли сломать кость?
– Потом об этом, сейчас вызови «Скорую».
– В этой деревне никакой «Скорой», кажется, нет. Лучше поедем к доктору Инубо. Я сейчас вызову такси. Пожалуйста, подождите, хорошо?
– Ладно.
У меня не было другого выбора. Я хотел, чтобы меня как можно скорее спасли из этого ада. Лежа на земле, я стиснул зубы и смотрел на спину Сатоми, которая побежала обратно в «Рюбикан» к телефону.
Я пролежал примерно два часа на кровати в углу смотрового кабинета клиники Инубо. За это время солнце за окном окончательно село, и в больничной палате стало кромешно темно. Несмотря на то что я не ел ни днем, ни вечером, голода почему-то совсем не чувствовалось. Доктор, видимо, ужинал с семьей в глубине дома, и в кабинет долетали детские возгласы и голоса из телевизора.
Сатоми отвезла меня на такси и помогла дойти до кабинета врача, а затем быстро ушла, сказав, что ей нужно приготовить ужин. Поездка в тряском такси и бесконечное ожидание на кровати в приемной доставили мне ужасные страдания из-за непрекращающейся боли. Любой, самый незначительный толчок вызывал в моей левой руке такую сильную боль, что мне казалось, будто мое тело разорвется на две части. Честно говоря, дожив до этого возраста, я никогда ничего себе не ломал. И не только не ломал. Я никогда не болел ничем серьезным и не переносил хирургических операций. За всю жизнь я лишь раз попал в автомобильную аварию и несколько дней провел в больнице.
Пережив шок от неожиданного перелома руки и впервые в жизни почувствовав, как это больно – сломать кость, я оказался в состоянии полной паники. Даже оказавшись у врача, я некоторое время не мог взглянуть на свою руку. Все из-за того, что я серьезно испугался, думая, что раз мне так больно, значит, дело дрянь, и что рука может оторваться и упасть на пол.
Но сейчас мне было совсем не больно. Сильная боль, из-за которой я думал, что мне оторвет руку, продолжалась максимум минут тридцать. Врач вместе с медсестрой сделал мне укол обезболивающего, сделал рентген и наложил гипс. Потом он сказал мне немного отдохнуть и пошел поесть.
Но я думаю, они уже забыли, что я здесь. Медсестра, похоже, ушла домой, а врач никак не возвращался. Сейчас, когда боль утихла, мне стало немного стыдно за себя из-за того, что я запаниковал, когда рука так болела. Доктор, возможно, предположил, что пациент заснул, но даже в темноте я продолжал думать. Я был настолько поглощен размышлениями, что упал с каменной лестницы, поэтому было вполне естественно, что я продолжил думать с того же места, как только боль в руке исчезла.
К собственному удивлению, я стал замечать некоторые вещи. Это касалось тайны дракона, стоящего во дворе. В момент, когда я сломал руку, эта правда открылась мне, причинив боль. Меня удивило, что человек с моим уровнем интеллекта смог заметить такой факт. Я был более чем удивлен. Но неужели взамен я должен был испытать определенную степень физической боли и получить травму?
Однако одних замеченных фактов было недостаточно. Даже заметив что-то, невозможно подтвердить замеченное, не проведя эксперимент.
Это еще ничего не доказывало. Так что мне было над чем подумать. Из моих рассуждений получалось, что преступником должна быть Кику Инубо. Из всех причастных к этой истории людей никто с такой силой не может стремиться искоренить кровь Муцуо Тои, как она.
Однако эта Кику, как назло, ничего не видит. Она не в состоянии стрелять из ружья. Конечно, можно стрелять вслепую, но прицелиться и выстрелить у нее нет никакой возможности. Более того, существует еще одна проблема с версией о том, что преступником является Кику Инубо. Даже после ее смерти Митико и ее ребенок продолжали подвергаться преследованиям, не прекратились и странные манипуляции с трупами. Как это объяснить? И еще, почему пришлось убить саму Кику? Я был совершенно не в состоянии объяснить этот момент.
Однако нет никаких сомнений в том, что Кику Инубо причастна к значительной части этой серии инцидентов. Несмотря на мои ограниченные способности, я посчитал, что разгадал примерно одну пятую или одну четверть загадок.
Доктор, наконец, вернулся. Он включил свет в смотровой комнате. Это был молодой врач, около 30 лет. Он сказал мне, что перелом был простым и не затронул суставы, поэтому мне не о чем беспокоиться, и что он заживет в течение месяца. Теперь я мог идти домой, но поскольку до «Рюгатэя» было далеко, и я беспокоился, что будет тяжело идти с больной левой рукой, я попросил вызвать такси.
Я вернулся в «Рюгатэй» с загипсованной рукой, висящей на шейной повязке. Я чувствовал себя несчастным из-за этого нелепого, как мне казалось, вида. Хотя я знал, что мне нужно пойти в большой зал, чтобы поесть, я чувствовал усталость во всем теле, в голове был сильный туман, поэтому решил сначала немного отдохнуть в своей комнате, а потом уже идти ужинать. Не хотелось всем объяснять, откуда взялся гипс. Когда я вошел в комнату и посмотрел на часы, была уже половина девятого.
В этом возрасте мне надоело каждый день раскладывать и складывать футон, поэтому в течение многих лет я просто держу его постоянно уложенным на место. В «Рюгатэе» с его непрекращающимися трагедиями некому было меня за это винить, как не было и горничной, которая убирала бы мой футон в шкаф, а вечером снова его доставала оттуда и раскладывала. Вернувшись измученный в «Макиэ-но-ма», я, не зажигая света, рухнул на футон. Из-за этого гипс стукнул меня по груди, чуть не сломав ребра. Я думал, что отдохну так минут пять, а потом пойду в «Рюбикан» и попрошу чего-нибудь поесть.
Сразу после этого я, видимо, уснул. Если подумать, это было странно. У меня не было ни малейшего желания спать, и я не помню, чтобы чувствовал сонливость. Возможно, я просто устал, или в составе обезболивающего, которое мне укололи в больнице, было еще и снотворное? Или, возможно, потому, что я уже долго тут жил и стал воспринимать комнату «Макиэ-но-ма» в «Рютэйкане» как собственный дом, я расслабился, как в своей квартире, и, сетуя на тяжесть загипсованной левой руки, заснул, даже не накрываясь одеялом.
Внезапно я услышал глухой стук. Затем со всех сторон послышались скрипы. От неожиданности я сел на постели. Я почувствовал тяжесть в груди и какую-то безнадежность, как будто меня сбили с ног.
Это было землетрясение. И довольно сильное. Мне показалось, что на меня упал столб, но это был всего лишь гипс на моей левой руке.
Тряска быстро прекратилась. Я обнаружил, что сижу на футоне. Так, сидя, я снова стал думать. Как долго я сейчас спал? В комнате было темно. Это было понятно, ведь я заснул, даже не включив света.
Лежа неподвижно на футоне, я услышал звук текущей воды. Что бы это могло быть? Пока я прислушивался, звук воды, казалось, становился все громче и громче.
Я думал, что это от воды, текущей по деревянному желобу снаружи, но он был какой-то странный. Течение по желобу слышалось постоянно, и я не помнил, чтобы до сих пор оно привлекало к себе мое внимание. Тот звук был слишком слабым. Но сегодняшний звук меня почему-то беспокоил. Он был немного не таким, как раньше. Прежде всего, он был громче. И еще мне показалось, что вокруг меня начал разноситься слабый приятный запах.
Я встал и пересек свою темную комнату, потом, как обычно, прошел через комнаты в четыре татами и в два татами, и вышел в коридор.
– Ого! – воскликнул я непроизвольно.
Все вокруг выглядело не так, как обычно. Как-то странно. Трудно объяснить, что это было, но в гостинице явно что-то произошло. Плеск воды не прекращался. Звук становился все громче и громче, и теперь он был повсюду в «Рютэйкане». Я внимательно прислушался. Звук больше нельзя было назвать тихим. Но дело было не только в звуке воды. В чем причина этого необычного ощущения, возникающего из погружения в ночной воздух? Откуда этот новый сладкий аромат?
Все было не так, как обычно. Двор «Рюгатэя», который, казалось, был мне хорошо знаком, выглядел совершенно иначе. В чем причина этого ощущения? Стоя в странной тишине, как будто все вокруг умерло, я некоторое время размышлял об этой причине.
Над садом висел тонкий туман. И причина, по которой весь туман, казалось, сиял белым, заключалась в том, что высоко в небе стояла луна.
Когда я поднял глаза, луна показалась мне размытой из-за тумана. Форма ее была идеальной. Наверное, сейчас полнолуние. Однако туман и луна – это не такая уж редкая вещь. Я и раньше видел это сочетание много раз. Мое ощущение не было связано с ними.
Я слышал шум воды. Постоянный плеск. Звук теперь заполнил все здание, где я стоял. Внезапно меня захватила фантазия. Мне казалось, что весь «Рюгатэй», включая двор, плывет по величественному водоему и плавно движется по течению вниз. Коридор, в котором я стоял, ощутимо дрожал. Я направил свой взгляд на дальний край горы, где должна была быть звонница. Но из-за тумана там ничего не было видно. Гора с храмом Хосэндзи и звонница казались мне очень далекими.
Наконец я понял. Галлюцинация появилась у меня потому, что весь свет был выключен. Полная луна над головой подсвечивала туман ярким белым сиянием, поэтому все вокруг было хорошо освещено. И я не сразу осознал, что свет в «Рюгатэе» не горит. Он не падал и со стороны «Рюбикана». Не было света и у входа в «Рюдзукан». Не горел ни один ряд лампочек, уходящих вверх и вниз по коридорам. Бумажные фонарики не светили сквозь тростниковые двери комнат. У меня создалось впечатление, что «Рюгатэй» умер.
В крайней тревоге я решил навестить Сакаидэ в «Бэкко-но-ма». У меня было такое чувство, будто я остался здесь один. Когда я подошел к его комнате, оказалось, что тапочек Сакаидэ нет на месте. Я удивился, где он может быть в такое-то время. Оглянувшись, я обнаружил, что тоже стою босиком. Люди иногда бывают рассеянны. Я позвал его.
– Господин Сакаидэ! – позвал я, а потом еще и еще.
Однако ответа не последовало.
Я взялся за тростниковую дверь. Слегка поднажал, и она открылась.
Наклонившись внутрь первой комнаты, я снова выкрикнул имя Сакаидэ. Ответа не последовало. Раздвижная дверь в комнату в четыре татами была открыта. В задней комнате тоже никого не было видно.
Это обеспокоило меня почти до отчаяния. Я попытался вспомнить, что произошло всего несколько часов назад, когда я вернулся домой из больницы. Кажется, тогда из этой комнаты в коридор просачивался слабый свет. И еще, помнится, в коридоре стояла пара тапочек. Так было всегда. Придя в гостиницу, я не почувствовал ничего необычного, все было привычно.
Я почувствовал панику и решил быстро спуститься вниз по коридору. Однако результат оказался не такой, как раньше. Шея болела от тяжести подвешенной к ней левой руки. Мне хотелось побежать, но я чувствовал, что если перестараюсь, то могу упасть.
Я спустился к комнате «Ункаку-но-ма», где жила семья Футагояма. Свет в ней тоже не горел. Пусть так, но в коридоре не было тапочек. Здесь всегда были две пары одинаковых тапочек, и свет фонаря из дальней комнаты, просачиваясь в коридор, освещал их. Так что сразу было понятно, есть кто-то в комнате или нет. Когда я недавно входил в свою комнату, две пары тапочек здесь, кажется, стояли.
Недавно? Я задумался. Было ли это действительно недавно? «Рюгатэй» выглядел странно. Я посмотрел на стену, выходящую в коридор. Картина с изображением Муцуо Тои исчезла.
– Господин Футагояма, господин Футагояма!
В отчаянии я звал их. Ответа не было. Открыл тростниковую дверь. Она тоже открылась без какого-либо сопротивления. Вошел в комнату в два татами, открыл раздвижную дверь в комнату в четыре татами. Позвал по имени еще раз. Ответа так и не было. Дальше я вошел в комнату в шесть татами и снова удивился. Она была пуста. Не было никаких футонов, а низкий столик был прислонен к стене. Я не увидел ни дорожной сумки, ни сборника молитв, ни одежды, которая всегда висела на вешалках на стене. Все четыре подушки для сидения были сложены друг на друга в углу комнаты. Никаких признаков жизни. В комнатах было тихо и аккуратно, как будто все мои встречи и разговоры со священником и его сыном здесь, в гостинице, мне привиделись.
Я вышел в коридор и вернулся в его начало, к комнате «Мукадэаси-но-ма». К этому моменту мое беспокойство превратилось в страх. Я остановился и отдышался. Единственное, что я ясно слышал – это загадочный плеск воды. На небе светила полная луна, и туман, окружающий гостиницу, становился все гуще. Он как будто заставлял меня потерять самообладание. Люди исчезли из «Рюгатэя». Куда все они делись? Может быть, они полностью отдали этот загадочный дом на волю какого-то неизвестного монстра?
Такая же картина была и перед «Мукадэаси-но-ма». Тапочек не было, и свет от фонаря не проникал в коридор. Я позвал, просунув голову внутрь. Но ответа, конечно, не последовало. Я просунулся еще дальше в комнату в два татами и попытался кричать немного громче. Ничего не изменилось. Никакой реакции и тут не последовало. Ко мне вернулось лишь слабое эхо моего голоса.
Мне хотелось плакать. Мое сердце билось. В волнении я выскочил на настил в переходе. Настил откликнулся тихим звуком. И это было все. Звук быстро заглох во влажном, застывшем воздухе, который заставлял думать об обиталище монстра. Вот и все.
Ноги стояли неуверенно. Я посмотрел на полку для обуви рядом со мной. Она была покрыта пылью, внутри виднелась паутина. Неужели эта обувная полка всегда была такой? Вся обувь гостей исчезла. Вместо нее на полке лежало множество тапочек, сложенных попарно. Единственная пара обуви, оставшаяся здесь, была моя, она спряталась в дальнем углу.
Я посмотрел на «Рюбикан». В лунном свете деревянное здание с полностью погасшими огнями выглядело величественным и пустым. Может быть, все сейчас молча собрались в большом зале этого здания? Тихо собрались в темноте? Если в «Рютэйкане» никого нет, это не значит, что и в «Рюбикане» пусто. Здесь постоянно живет семья Инубо, в том числе Икуко и Сатоми.
Я открыл дверь и поднялся в коридор «Рюбикана». Коридор, ведущий в большой зал, куда я часто заходил поесть, теперь представлял собой странное пространство. Конечно, было темно, но, что более важно, здесь тоже никого не было видно. По пути в большой зал я заглянул на кухню. Здесь было еще тише. Посуда аккуратно убрана, частью в стеклянные шкафы, а частью сложена на столе из нержавеющей стали. Под большим котлом не было никаких признаков огня, а вся металлическая и керамическая утварь была такой же холодной, как воздух снаружи.
Я поспешил по коридору и вышел в большой зал. Однако там было пусто, только в одном углу было сложено множество подушек для сидения. Дом стоял совершенно пустой. У него был характерный запах пустого дома. Здесь не только не было никаких признаков жизни, но и казалось, что их не было уже месяц.
В гостиной, куда я часто заходил, чтобы позвонить по телефону, никого не было. «Рюбикан» казался мне пустыми руинами. Во мне нарастало ощущение, что это место, возможно, пустует уже много лет. Не было никого, казалось только, что откуда ни возьмись может появиться умерший Кадзуо Инубо.
В Японии издавна говорят в таких случаях, что человека обманула лиса, а я был в ужасе от мысли, что мной, возможно, манипулирует призрак, и я уже долгое время единственное действующее лицо в спектакле, разворачивающемся в этом большом пустом доме.
Вернувшись к переходу, я наткнулся на лестницу и решил подняться по ней. Я подумал, что если пойти в комнату Сатоми, то там удастся найти какие-нибудь подсказки. Учитывая, что весь дом выглядел вот так, было понятно, что и Сатоми тут нет, но, возможно, найдется объяснение, почему обитатели исчезли.
В доме было так тихо, что я безо всякой необходимости старался ступать без шума. Я медленно поднялся по деревянной лестнице, прислушиваясь к тихому поскрипыванию. Настроение у меня было ужасное. Пахло пылью. Перила лестницы были странно белыми и покрыты толстым слоем пыли. Казалось, я не заметил, как прошло много времени.
Передо мной появился коридор второго этажа. В нем было так же темно, как и внизу, и, как и там, никого не было видно. Я увидел дверь, ведущую в комнату Сатоми, где был до этого только один раз. Здесь, как и везде, было тихо. Не было никаких признаков присутствия Сатоми.
Что же мне делать? В тот момент я подумал, что мне следует постучать в дверь и позвать хозяйку. Вдруг моя шея инстинктивно напряглась из-за того, что в коридоре мелькнул небольшой свет, похожий на фонарик.
Я решил не заходить в коридор. Не поворачивая головы, я стал тихо, шаг за шагом, спускаться по лестнице. При этом я старался пригнуться насколько возможно. Мне всюду чудилась опасность. Не тот ли самый это призрак? Дух Муцуо с охотничьим ружьем, бродящий по дому. Я спустился по лестнице, стараясь не наделать шуму. Затем, чувствуя, что от этого зависит моя жизнь, я вернулся в переход и осторожно прошел по бамбуковому настилу в коридор «Рютэйкана».
В тишине «Рюгатэя» я шел по коридору один, чувствуя себя потерянным. Я понятия не имел, что делать сейчас и как действовать в будущем. Интересно, куда все делись? Казалось, что наступил конец света. Я не мог думать ни о чем другом, поэтому вернулся в комнату «Макиэ-но-ма». В общем, не было никакой гарантии, что в «Макиэ-но-ма» будет безопасно, но, проведя там все последнее время, я чувствовал, что это моя территория.
Во внешнем виде коридора изменений не произошло. Свет по-прежнему был выключен, и перед «Мукадэаси-но-ма» или «Ункаку-но-ма» не было видно ни одной пары тапочек. Поднимаясь по коридору, я видел туман, заполняющий двор. При полной луне на небе все вокруг светилось белым. Сияние стало еще ярче, чем раньше. Туман постепенно сгущался.
Посреди этого тумана одиноко стоял Муцуо Тои. У него была белая повязка на лбу и фонарики по бокам головы. Шедший от них свет подсвечивал туман, и поэтому казалось, что по обе стороны от его головы стояли два белых копья. На нем была черная одежда с узким воротником, черные брюки с гетрами, а на ногах, похоже, дзика-таби. Он был окружен густым туманом, но сам туман светился, поэтому лицо призрака тоже было освещено и казалось белым. Однако центр его оставался совершенно черным.
По мере того как я продвигался вверх по коридору, внешний вид призрака, стоящего как статуя в центре двора, менялся. Я остановился. Призрак медленно повернулся ко мне спиной. В это время он немного поднял правую руку, и я увидел, что он держит охотничье ружье.
Пока я наблюдал из коридора возле своей комнаты, дух начал мягко двигаться, как бы приглашая меня за собой.
Должно быть, я потерял рассудок. Я не мог не испугаться, но, шатаясь, поплелся по коридору на лужайку, следуя за призраком. Туман стал довольно густым. Выйдя на улицу, я понял, что дует ветер. Поэтому туман медленно, но постоянно двигался. Из-за этого в некоторых местах он сгущался, а в других было ясно. Когда призрак входил в плотный туман, он исчезал из виду. Но когда я ускорял шаг, он снова появлялся.
Призрак шел по тропинке, ведущей в «Рюдзукан». Это небольшая тропинка, идущая вдоль коридора «Рютэйкана». Я подумал, что он направлялся в заднюю часть «Рюдзукана», но увидел, что дух поднялся в коридор. А затем, не останавливаясь, он исчез в комнате «Нэкоаси-но-ма», ближайшей к «Рюдзукану».
Мне стало интересно: неужели он там живет? Однако этой комнатой пользовались либо Харуми Накамару, либо Эрико Курата, когда были живы. Я стоял на лужайке и думал, не потому ли они сейчас мертвы. Поселившись в комнате, где жил призрак, они вызвали его неудовольствие.
Раздался выстрел. Кажется, в направлении «Рюбикана». Я встрепенулся и снова пришел в себя. Затем я побежал к статуе дракона, пытаясь понять, что происходит. Я стоял рядом с драконом, когда призрак Муцуо спрыгнул из коридора в сад прямо передо мной, рядом с «Мукадэаси-но-ма». Потом он еще раз выстрелил в направлении «Рюбикана».
Там, куда он стрелял, был еще один призрак Муцуо. Я стоял в шоке. «Рюгатэй» был полон призраков Муцуо. Они были повсюду и выглядели одинаково. Только что я поддерживал свою тяжелую левую руку правой, но теперь правая рука онемела, в ногах я тоже почувствовал слабость. Я начал терять сознание. В каком ужасающем доме я, оказывается, жил! Хоть я и не знал об этом, но как же мне удалось спокойно прожить здесь все это время? Не поэтому ли все отсюда сбежали?
Живой человек не смог бы исчезнуть в «Нэкоаси-но-ма», а затем моментально переместиться в «Мукадэаси-но-ма». Он двигался быстрее, чем я мог бы это сделать, пробежав кратчайшее расстояние по лужайке. Я присел на месте.
После выстрела призрак Муцуо медленно пошел дальше под каменной стеной. Похоже, он поднимался по каменным ступеням, направляясь в мою сторону. Я запаниковал. Если так будет продолжаться, мы окажемся с ним лицом к лицу рядом с драконом. Я пополз обратно по лужайке к «Сибуита-но-ма». Затем лег на землю и затаился в тумане. Если в меня будут стрелять, то это конец. Противник не живой человек. Если он начнет меня преследовать, от него не убежать.
И тут я подумал: а в кого же только что стрелял призрак Муцуо Тои?
Призрак внезапно появился рядом со статуей дракона. Он выглядел точно так же, как и тот, который стоял до этого в центре лужайки. На нем была повязка, по обе стороны головы по фонарику, а в центре белого лица была зияющая черная дыра.
Призрак пошел по вымощенной камнем дорожке, ведущей в «Рюдзукан». Я следил за ним, неподвижно лежа на траве. Он подошел к каменным ступеням, ведущим к «Рюдзукану». Поднялся по ним. Затем медленно пошел вдоль комплекса. На этот раз он не стал заходить в «Нэкоаси-но-ма». Я встал с травы и двинулся вперед, стараясь не разгибаться. Даже понимая, что это опасно, я не мог отказаться от того, чтобы проследить за призраком. Ничего другого не оставалось.
Призрак завернул за угол «Рюдзукана» и исчез. Я побежал, изо всех сил стараясь удержать тяжелую левую руку правой. Хоть я бежал не на руках, почему-то двигаться получалось вполовину медленнее, чем обычно. Спасибо еще, что у меня ничего не болело и что был не тот сезон, чтобы потеть. Пот внутри гипса наверняка невыносим.
Я быстро пошел по тропинке, которая вела вдоль «Рюдзукана», и когда я подошел к месту, откуда можно было выглянуть на центральную площадку, увидел, что призрак только что исчез в бамбуковых зарослях, через которые можно было пройти к храму Хосэндзи. В этот момент мне показалось странным, что призрак решил подниматься на холм через бамбуковые заросли. Я думал, что он мог бы воспользоваться более простым способом. Не забывая пригибаться, я осторожно двинулся вперед, пока не достиг места, где исчез призрак.
Осторожно выглянув из-за кустов, я увидел силуэт, стоящий рядом с глинобитной стеной храма Хосэндзи перед входом в темный туннель, образованный зарослями бамбука, после чего он быстро исчез. Я последовал за ним вверх по склону.
Когда я добрался до глинобитной стены, призрак Муцуо удалялся от главного здания. Не колеблясь, я вошел на территорию храма, подбежал к стене главного здания и быстро последовал за ним.
Поскольку до сих пор так было всегда, я почему-то думал, что он повернет налево от здания, и ничуть в этом не сомневался. Однако призрак пошел прямо. Вскоре он вошел на кладбище, справа от которого находился дом настоятеля Адати. Между надгробиями шла вымощенная камнем дорожка, прорезающая их по прямой линии. В конце концов в тумане вдалеке я смог смутно разглядеть кладбище с могилами, расположенными террасами. И тут внезапно потерял призрака из виду.
Среди белого тумана надгробия, стоящие рядами, выглядели как группа небоскребов. Это было знакомое зрелище, но оно снова произвело на меня впечатление. Повсюду были видны упавшие надгробия. Что случилось? Я был удивлен.
Впереди, в тумане, медленно шел стройный мужчина в черной рубашке, пробираясь между могил. Его фигуру я где-то видел раньше. Он выглядел немного скованным, и в его поведении чувствовалась некоторая неуверенность.
Я подумал, что это Фудзивара. Хотя он находился довольно далеко, некоторые особенности поведения делали его мгновенно узнаваемым. Акира Фудзивара появился снова. Он жив. Что он делает один в таком месте?
Я решил понаблюдать за ним. Держась все время на большом расстоянии, я рисковал пропустить какие-то подробности, поэтому решил подойти к нему поближе. Я всегда делал так, когда шел за Митико по кладбищу. Я повернул направо, затем еще раз направо, думая оказаться рядом с Фудзиварой. Кругом туман. Так что даже если подойти очень близко, он этого не заметит. А если не подходить, то узкий угол обзора не позволит увидеть, что он делает.
Приблизившись, я заметил, что у него в руке лопата. Он что, собирается раскопать могилу? Фудзивара? В одиночку пришел поздно вечером на кладбище с лопатой, когда никого нет рядом. Значит, преступник все-таки он?
Он остановился в углу кладбища. Издалека, да еще в ночном тумане, разглядеть выражение его лица было невозможно. Я видел только, что Фудзивара просто стоит, опустив голову. Верхняя часть его тела, казалось, совсем не двигалась. Однако на самом деле это было не так. Он несколько раз ткнул лопатой в землю, чтобы разрыхлить ее.
В этот момент раздался одиночный выстрел. Мне показалось, что все кладбище окрасилось в оранжевый цвет. Это произошло оттого, что мелкие капли тумана, затянувшего округу, отразили вспышку выстрела.
Выстрел был только один. Его отблеск рассеялся в тумане, поэтому было непонятно, где находился стрелок. Я посмотрел по сторонам, но не смог разглядеть стрелявшего. Увидел только, что Фудзивара медленно упал на землю.
Было ясно, что это сделал призрак Муцуо. Поэтому я усердно искал его на кладбище. Но произошло нечто удивительное. Из-за надгробий, окружающих павшего Фудзивару, медленно поднимались бесчисленные черные тени и медленно приближались к телу. Это было ужасающее зрелище, как будто из всех могил восстали мертвецы.
Тут прямо справа от меня черная фигура с ружьем бесшумно побежала в противоположном от Фудзивары направлении. Муцуо! Так я подумал в первый момент, но, к моему удивлению, ошибся. Это был совершенно другой человек.
Я опешил и проследил глазами за убегающей черной тенью. Видимо, я был единственным, кто заметил ее. Множество людей вышло из могил и двинулось к упавшему Фудзиваре, никто из них не обратил внимания на человека, побежавшего в противоположном направлении. Всему причиной густой туман. Кроме того, из-за ветра кусты, окружавшие кладбище, издавали громкий шелест. Повинуясь условному рефлексу, я бросился бежать вслед за тенью.
Понимал ли я, что это опасно? Сейчас мне странно об этом думать, ведь я далеко не храбр. Подозрительная фигура только что выстрелила в Акиру Фудзивару. Неизвестно, погиб он или нет, но стреляли с явным намерением убить. А тут я, не лучший из бегунов, к тому же с тяжелым гипсом на левой руке. Если он обернется и заметит меня, то всего один выстрел – и конец.
Может быть, у меня появился некоторый иммунитет к чувству опасности. Людей вокруг меня убивали одного за другим, и я чувствовал, как внутри нарастает неконтролируемый гнев. Незаметно для самого себя я забыл об опасности, грозящей моей жизни.
Тень приблизилась к задней стороне дома настоятеля Адати, а упавший Фудзивара остался далеко позади. За бегущей фигурой мягко кружится туман. Тень остановилась. Возле курятника. Возможно, устав от долгого бега, бегущий притормозил, а потом пошел дальше нетвердым шагом. Казалось, он тяжело дышит.
Я осторожно следовал за ним, переходя от укрытия к укрытию, чтобы меня не заметили. Мне повезло, что все происходило туманной ночью. В обычных условиях я бы вряд ли сделал что-то подобное. Тень, к моему удивлению, выглядела усталой. Похоже, у нее сбилось дыхание. Этого я совершенно не ожидал. Получалось, что все это сделал человек, шедший впереди меня. Мне представлялось, что это занятие не для обычного человека. Поэтому он представлялся мне каким-то монстром. Он, казалось, должен был во много раз превосходить обычного человека силой воли, энергией и физической мощью. Таких я боюсь больше всего на свете. Однако этот человек-демон бежал неровно дыша и останавливался передохнуть, как обычные люди. Это показалось мне странным. Я понял, что этот монстр вдалеке тоже всего лишь человек.
Затем тень быстро двинулась вперед, пересекла двор за домом Адати и приблизилась к глинобитной стене. Тут в ней был пролом. Тень проскользнула в него и сразу исчезла.
Подойдя к стене, я снова почувствовал страх. Может быть, таинственная фигура знает, что я слежу за ней, и терпеливо ждет по другую сторону пролома с ружьем в руках, чтобы я выглянул. Если это так, то как только из-за стены покажется мое лицо, он выстрелит. Эта мысль не покидала меня.
Привалившись спиной к глинобитной стене, я отчетливо почувствовал, как удары сердца отдаются по всему телу. Туманный ночной воздух был настолько холодным, что обжигал кожу, но на лбу выступил пот. Холодный пот страха. Через несколько секунд я, возможно, буду неподвижно лежать на этой земле, с шеей, придавленной тяжелым, как гнет для бочки с соленьями, грузом.
Обдумывая план дальнейших действий, я для начала присел перед проломом в стене. Затем, пригнув голову к земле, попытался выглянуть с другой стороны. И вздохнул с облегчением. Понимая, что спасен, я плюхнулся задом на землю. За стеной никого не было.
Но и медлить было нельзя. Отдохнув несколько секунд, я вытер правой рукой пот со лба и снова осторожно выглянул из-за стены. Подозрительная тень шла по склону, покрытому бамбуковыми зарослями, ступая по усыпавшим землю листьям. Пока я расслаблялся, расстояние между нами значительно увеличилось.
Набравшись смелости, я вышел из-за стены. Я осторожно вошел в заросли, стараясь не производить ни малейшего шума. И все время помнил, что нужно держаться в низкой стойке и следить за тем, чтобы позади меня было что-нибудь темное, например забор. Это предосторожность на случай, если он обернется в мою сторону. Если заметит, то для меня это станет концом всей истории. У моего противника было ружье, а у меня ничего, кроме рук, одна из которых в гипсе.
Движение тени стало более уверенным. Она пошла быстрыми шагами. Спустившись по склону, она вышла на дорогу внизу. Дорога была посыпана гравием и вела под уклон к «Рюгатэю» и главным воротам храма Хосэндзи. Тень, держась левой стороны дороги, медленно стала спускаться туда.
Опасаясь за свою жизнь, я и не думал приблизиться к тени. Мне потребовалось много времени, чтобы спуститься по склону, стараясь не потревожить кусты, и, едва достигнув гравийной дороги, я тут же поспешил на левую сторону и присел за высокими зарослями травы. Было немного ветрено, и я был рад, что кусты шумели. Тень была уже далеко, и в ночном тумане я едва мог разглядеть ее невооруженным глазом.
И еще мне повезло, что тень, похоже, больше не собиралась бежать. Насколько это можно было разглядеть в тумане, она тащилась вперед нога за ногу. Интересно, кто это? Расстояние между нами было настолько велико, что я при всем желании не мог разглядеть ни ее внешний вид, ни манеру поведения. Но она была в шляпе. Это несомненно. Я заметил это, когда раньше увидел ее сбоку бегущей по кладбищу.
В наши дни мужчины редко носят головные уборы. Поэтому силуэт с ружьем и в шляпе (возможно, охотничьей) заставил меня подумать, что это охотник, тип человека, подобных которому нет среди моих знакомых. Об этом заставлял подумать и пуховик, в который он был одет. Значит ли это, что он чужой, совершенно незнакомый мне человек? У меня сложилось впечатление, что он точно не житель и не постоялец «Рюгатэя».
Больше всего я боялся быть замеченным противником. Снова и снова я представлял, что он бежит впереди меня, разворачивается и бежит назад с ружьем на изготовку. И каждый раз я думал, что хватит уже за ним следить. Наконец я принял окончательное решение, присел и некоторое время не двигался. Однако когда тень начала таять во тьме, я снова пошел следом, как будто меня что-то подталкивало. Если из-за этого в итоге меня застрелят, интересно, насколько сильно я пожалею в момент гибели. Раз так, почему бы мне просто не остановиться? Я задавал себе этот вопрос снова и снова, но, не находя ответа, снова шел следом.
Вот о чем я думал в это время. Если рассказать об этом кому-нибудь, меня, вероятно, поднимут на смех. А думал я о словах из письма Митараи: «Миссия, которой ты облечен». Они постоянно крутились в моей голове. Оправданно ли такое мое поведение? Я совсем не был уверен, что действительно выполняю таким образом свою миссию, но молча следовал за тенью дальше. В этом не было никакой логики. Но, как сказал Митараи, я единственный, кто мог сейчас это сделать. Поэтому у меня не было другого выбора.
Мне претило идти без дела. Прячась то в высоких зарослях, то за телефонными столбами, я каждый раз приседал и принимался думать. Кто бы это мог быть? Мог ли я знать этого человека?
По нескольким моментам мне было все довольно ясно. Среди множества возможных ответов на этот вопрос некоторые можно было определенно исключить. Прежде всего, эта тень – не Акира Фудзивара. Это несомненно. Его только что застрелила как раз она. И не Кэйдзо Мория. Он тоже уже убит. Точно так же не подходит и Кадзуо Инубо. Кто тогда? Юкихидэ Инубо? Поскольку это точно не отец и сын Футагояма и не Кодзиро Сакаидэ, то Юкихидэ остается самой вероятной фигурой, но он ли это? Ни в коем случае это не мог быть и кто-то из троих детективов. Они всегда держатся вместе. Об Икуко, Сатоми и бабушке Мацу не может быть и речи, но в таком случае получается, что это кто-то посторонний?
Полная луна, тускло виднеющаяся сквозь туман, заставляет все вокруг слабо светиться. Поэтому в тех местах, где вокруг меня не было деревьев, мир под склоном, казалось, наполнился таинственным светом. Им была наполнена вся деревня Каисигэ. Слышался шум ветра. Тень впереди медленно вошла в центр этого кружащегося света и пересекла мост.
Перейдя на другую сторону, тень повернула налево вдоль реки. Я шел быстро, не забывая пригибаться. Дальше там идет ряд старых деревьев. Поэтому следить должно быть легче. Я, пригнувшись, сбежал вниз по холму. Если бы я не поторопился, то тень потерялась бы в ночном тумане, и все, что произошло сегодня вечером, осталось бы только видением.
Поднявшись на земляной мост, я присел на корточки, ошеломленный. Передо мной открылся неожиданный вид. В тумане цветущие деревья сакуры, выстроившиеся по берегу реки Асикавы, роняли бесчисленные лепестки, словно снег. Трепещущие лепестки на мгновение вспыхивали белым в лунном свете и некоторое время плыли по воздуху, а потом исчезали в направлении рисовых полей деревни Каисигэ.
Посреди всего этого осторожно шла тень. Я тоже встал и пошел за ней по тропинке налево, от ствола к стволу цветущей сакуры. Белые лепестки постоянно пролетали прямо мимо моего носа. Куда направлялась тень? Может быть, она возвращалась куда-то, откуда пришла? Я понимал, что это жестокий преступник, но в этот момент выглядел он страшно одиноким.
Тень остановилась. Я держался за стволом очередной сакуры и только высунул голову, чтобы не упустить ее из виду. Если бы в этот момент кто-то бросил взгляд в мою сторону, моя голова показалась бы ему не более чем наростом на старом дереве.
Тень внезапно исчезла. Видимость была далека от идеальной, поэтому я не мог быть уверен, но казалось, что тень тоже спряталась за цветущей сакурой неподалеку. Собравшись с духом, я перебежал к следующему дереву и осмотрелся. Тень все еще пряталась за деревом впереди меня. Тут я увидел показавшийся из-за дерева ствол ружья, из которого, похоже, собирались выстрелить.
В этот момент я ни о чем не думал. Я просто был поражен и понимал, что он снова собирается кого-то застрелить. Было такое ощущение, будто я смотрю телевизор или кинофильм. Все это меня не касается, и преступник, вероятно, вернется к себе домой, как только выполнит эту работу. Хорошо было бы выяснить, где он живет. Примерно такие мысли были у меня в голове.
В том месте, куда тень направила ружье, я заметил смутный человеческий силуэт. Кто бы это мог быть сейчас в таком месте? Похоже, человек приближался. Мне показалось, что выглядит он необычно. Большая тень шла в сопровождении маленькой тени.
Все пропало, подумал я. Поняв, что это Митико ведет за руку ребенка, я выскочил из-за сакуры, сам не понимая, как я мог это сделать.
Это я-то, известный трус! Когда я сейчас вспоминаю этот момент, мои ноги до сих пор начинают дрожать. Я готов был отдать жизнь, только чтобы не позволить застрелить ребенка. Прежде чем я успел об этом подумать, мое тело вырвалось из-за дерева. И изо всех сил побежало к женщине, которая вела за руку ребенка. На бегу я, задыхаясь, кричал:
– Берегись, Митико, спасайся, спасай Юки!
Я забыл, что моя левая рука в тяжелой гипсовой повязке, и размахивал обеими что есть мочи.
– Ой!
Я услышал, как откликнулась Юки. По ее голосу было понятно, что она совершенно не понимала, что происходит. У меня в груди все сжалось. Я проклинал безумие тех, кто затащил этого ребенка в такую ужасную взрослую разборку. Из-за них я тоже могу скоро умереть.
Тени, и большая, и маленькая, остановились. После секундного колебания мать взяла ребенка за руку и повела обратно той же дорогой, по которой пришла.
– Уходите, уходите! – закричал я во всю глотку и побежал.
Лепестки цветов липли к моим щекам, порыв ветра поставил мои волосы дыбом.
Из-за ствола сакуры передо мной на дорогу выскочила черная тень. Она держала ружье на изготовку. Оно уже было направлено на меня. Я остановился и попытался увернуться, отпрыгнув вправо. В этот момент я увидел, как туман, заполнивший все вокруг, на мгновение стал красным. Порхающие в воздухе лепестки выглядели как бесчисленные искры.
Помню, что в следующий момент глаза внезапно застлал белый дым. Потом я почувствовал сильный удар и скатился на рисовое поле.
Кажется, после этого я услышал выстрел. Затем глухой звук собственного тела, погружающегося в грязь. В тот же момент я мгновенно вспомнил все 40 лет своей жизни. Значит, подобные вещи действительно случаются. Раз я дожил до этого возраста, подумал я, моя жизнь была не так уж и коротка. И это была довольно хорошая жизнь. Перед глазами прошли лица Митараи и женщины, которую когда-то, двадцать лет назад, я любил. Мне было очень грустно, что в момент смерти это было единственное, что вспомнилось.
Все мое тело болело. Болели спина, сломанная левая рука, плечо и бок. Правой рукой я потер больной бок и заметил, что кончики пальцев стали липкими и окрасились кровью. Я совершенно не мог понять, что произошло. Куда меня ранили?
Я ожидал, что убийца в любой момент может появиться надо мной и нанести последний удар в сердце. Страшно было невероятно, но я все-таки подумал, что если это произойдет, то мать с ребенком обязательно успеют убежать. В тот момент я почувствовал себя этаким скромным героем.
Однако убийца больше так и не появился. Чувствуя боль, я попытался сделать глубокий вдох. Я понял, что дышать могу и боль не особенно сильна. Я подумал, что вполне смогу встать.
Собрал все свои силы и приподнялся. И тут почувствовал, что кровь из моего бока потекла сильнее. Я понял, что меня все-таки ранили. Это вызвало у меня ни с чем не сравнимое отчаяние. Белый гипс теперь был испачкан кровью и грязью. Я, прилагая все силы, выполз на дорогу. Каким-то образом мне удалось встать, и я, пошатываясь, пошел вперед. И вдруг с отчаянием увидел сцену, которая заставила меня мгновенно забыть о боли.
Тень бежала с ружьем в руке и удалялась от меня. Дальше за ней я увидел Митико, которая вела девочку за руку, а теперь лихорадочно подхватила ее на руки и бежала изо всех сил. Забыв о боли, я тоже побежал. Я хотел как-то помочь.
Кто это, Юкихидэ? Тот самый Юкихидэ? Я был полон ярости, не понимая, как можно так безжалостно и беспощадно преследовать беспомощную мать и ее маленького ребенка.
Впереди я услышал мужской крик. Смысла слов я не разобрал. И, естественно, предположил, что кричит тень. Но это было не так. Справа от меня, по тропинке между рисовыми полями ко мне неслась еще одна черная тень. Она находилась справа от Митико, которая бежала с ребенком на руках.
Тут я вскрикнул от неожиданности. Юкихидэ. Это он бежал через поле. В тот момент, когда я понял это, из ружья вылетела вспышка. Один выстрел, второй. Однако Юкихидэ не упал. Он стремительно приближался. Тень остановилась, и третий выстрел, сделанный уже более тщательно, попал в него. Он упал в поле.
Нет, подумал я. Ясно, что стрелял не Юкихидэ. Но тогда кто? Не Икуко. Мать не может застрелить сына.
Не может быть, подумал я. Сакаидэ? Кодзиро Сакаидэ? Если это так, то тень выглядит на удивление маленькой. И потом, со своим военным опытом Сакаидэ наверняка ловчее стреляет.
– Стой, не стреляй в ребенка!
С этим криком с правой стороны дороги появилась еще одна фигура и побежала ко мне. Это был Сакаидэ. Злодей снова притормозил и прицелился в него. Раздался грохот выстрела, Сакаидэ наклонился вперед и медленно упал. Я молился, чтобы он остался жив.
Благодаря самоотверженности этих двоих Митико теперь была довольно далеко. Она изо всех сил бежала сквозь опадающие лепестки сакуры. Однако, разделавшись с двоими, тень с новой силой побежала за ней, приближаясь к Митико и Юки. Она подняла ружье.
– Стой! – крикнул я.
Но в таких окриках никогда не бывает толку. Злодей нажал на спусковой крючок.
Раздался ужасный крик. Не в силах больше бежать, она медленно опустила ребенка и упала на землю.
– Беги, Юки! – крикнула она. И медленно перевернулась на спину. Потом, корчась от сильной боли, она повернулась на бок.
Ребенок, оказавшись на земле, не хотел оставлять мать.
Но та снова закричала: «Спасайся, беги!» – и девочка побежала изо всех сил. Теперь тень преследовала одного ребенка. Когда она пробегала мимо Митико, мать из последних сил попыталась вцепиться в нее. Однако тень легко перепрыгнула через ее руки. Юки бежала изо всех сил, не оглядываясь. Но она была всего лишь четырехлетним ребенком. Как она могла противостоять убийце?
– Беги, Юки, беги! – кричал я, задыхаясь.
Кровь из моего бока потекла обильнее. Боль была настолько сильной, что у меня словно сводило мозг. Я тяжело дышал, глаза затуманились от усталости и боли, ноги не отрывались от земли, и мне едва удавалось, спотыкаясь, двигаться со скоростью пешехода, несмотря на все усилия.
– Черт возьми! Проклятие! – закричал я, кашляя кровью.
Все, кто мог помочь, пали. Не осталось никого, кто мог бы спасти ребенка. Я изо всех сил старался не упасть, придерживая бок правой рукой, но в следующее мгновение все-таки свалился на колени. Силы покидали меня.
Я увидел, что Юки впереди упала. Злодей замедлил ход. Он перешел на шаг. Затем, остановившись рядом с Юки, он не торопясь приставил ствол к ее спине.
– Остановись! – попытался крикнуть я, но из моего рта раздался лишь слабый писк.
Я с отчаянием понимал, что все мои усилия спасти девочку окажутся напрасными. И в этот момент рядом со мной, как порыв ветра, пронеслась другая тень. Она была во всем черном, с гетрами на ногах, в дзика-таби и с повязкой на голове, а по обе стороны головы торчали, подобно рогам, два фонарика.
– Подожди! – крикнула она. – Не трогай девочку! Будешь иметь дело со мной!
Тень подняла ствол ружья от спины Юки. Призрак Муцуо на бегу прицелился, и оба ружья выстрелили одновременно. Тень подпрыгнула и упала по другую сторону Юки, и призрак Муцуо тоже пошатнулся и покатился по земле. Крик боли вырвался изо рта Муцуо.
Я зажал рукой рану и сначала подполз к Митико, чтобы проверить, что с ней. Она страдала от ужасной боли, стиснув зубы.
– Митико, Митико! – позвал я ее по имени.
– Юки, Юки… – пробормотала она вместо ответа.
– Все в порядке, она в безопасности, – сказал я.
– Это правда? Я хочу увидеть, – сказала она, закашлявшись.
– Юки! – позвал я девочку.
Та встала и быстро побежала к нам. Я двинулся ей навстречу и наткнулся на призрак Муцуо. Он лежал лицом вниз. Я положил руку ему на плечо и медленно перевернул на спину. После этого я на всякий случай поднял лежавшее рядом ружье.
Муцуо тоже стиснул зубы от боли. В центре его лица было огромное сине-черное родимое пятно, которое покрывало нос, часть щек, губы и подбородок. У него было вполне обыкновенное тело, из плоти и крови, и он совершенно не выглядел как призрак. Это меня удивило.
– Вы кто? – спросил я его.
– Я Тарумото, Сумио, – медленно произнес он, вероятно, от боли. – С ребенком все в порядке? – спросил он меня.
К его черному лицу прилип единственный лепесток сакуры.
– Да, все в порядке, – ответил я.
Он удовлетворенно кивнул.
– Хорошо. Она его правнучка, – сказал он.
– Держитесь, я сейчас вызову врача.
Когда я сказал это, он коротко покачал головой из стороны в сторону:
– Мне это не нужно. Я прожил достаточно долго. Моя жена уже умерла, и мне незачем жить. Сегодня хорошая ночь, чтобы умереть, – прошептал он.
Я быстро подошел к тени-убийце. Разговаривая с Тарумото, я все время держал ее в поле зрения. Я боялся, что она вдруг встанет и снова начнет стрелять.
Злодей тоже страдал от боли, его тело изогнулось дугой. Ружье было рядом, поэтому я быстро отшвырнул его подальше.
Я опасливо положил руку на плечо негодяя. Меня удивила неожиданная нежность тела, до которого я дотронулся. Я решился перевернуть его на спину. Охотничья шапка упала с головы, и из-под нее рассыпались длинные волосы.
– Сэнсэй, – сказал тихий голос, видимо, обращенный ко мне.
Я посмотрел в лицо убийцы и замер.
– Что за черт! – воскликнул я.
На мгновение я забыл и о боли, пульсировавшей по всему телу, и о всей череде трагедий.
На меня смотрели глаза, полные слез.
– Это ты? Это была ты?!
Глаза Кайо Ниномии наполнила горечь.
– Сэнсэй… – сказала Кайо.
– Почему, зачем?
Мне хотелось плакать и кричать.
– Вот почему я звала вас уехать домой, – сказала Кайо.
– Но почему, почему? – закричал я. – Объясни!
– Я думала, вы меня остановите. Если бы вы сказали мне остановиться, я бы поехала домой.
– Что за глупость!
Она некоторое время превозмогала боль.
– Я глупая, поэтому могу делать только то, что мне говорят. Я не могу остановиться, пока меня не остановит кто-то другой.
– Почему ты должна была это делать? Почему ты ненавидела людей, которых убила?
– Я не ненавидела.
– Тогда кто?
– Мама.
После этого Кайо снова замолчала. От боли она не могла много говорить.
– Пока я росла, моя мать постоянно говорила, что я должна уничтожить семя сумасшедшего Муцуо.
– Кто твоя бабушка?
– Юрико Инубо; Муцуо ее чуть не убил.
– А, Юрико…
Тои тогда стрелял в нее, но ей удалось спастись.
Я услышал приближающиеся шаги. Повернув голову, я увидел отца и сына Футагояма вместе с Сатоми.
– Вызовите врача, поскорее! И полицию! – крикнул я.
Они сразу же развернулись и ушли.
– Значит, ты родом из… – сказал я.
– Отсюда, из Танато, – ответила Кайо.
– Вот оно что… – сказал я.
Все это произошло не по наитию. Она привезла меня сюда специально.
Кайо умерла до того, как хирург Масанори Инубо успел приехать на своей микролитражке. Перед смертью я спросил у нее адрес дома ее бабушки в Танато. И мы поговорили с ней, насколько это было возможно.
Судя по всему, дом бабушки Кайо я видел несколько раз, когда ходил к Камияме или в крематорий Танато. Дом Такэды стоял среди других крестьянских домов, выстроившихся в ряд у подножия горы за длинным узким рисовым полем вдоль реки Асикавы. Кайо сказала, что тело Харуми Накамару в сарае за этим домом. Когда я спросил ее, что она собиралась с ним делать, она ответила, что не знает.
У Юрико Такэды, бабушки Кайо, хранились бумаги Муцуо Тои. Однако Кайо определенно не собиралась подбрасывать трупы, следуя тому, что было написано в этих записках. У нее и сил-то не было, чтобы подбрасывать их повсюду. Делать это предложил Акира Фудзивара. У Кайо еще раньше была физическая связь с Фудзиварой. Она встретила его, когда несколько раз приезжала, чтобы навести порядок в доме, и они сблизились. Как-то в разговоре перед сном Кайо рассказала своему возлюбленному о существовании записок Муцуо. Она сказала еще, что, если бы могла, то хотела бы избавить этот мир от крови человека-демона, и что того же желали ее мать и бабушка.
Фудзивара, похоже, с интересом прочитал записки Муцуо, но тогда этим дело и кончилось, он не предлагал совершать убийства и подбрасывать трупы. Он рассказал Кайо о своем плане подбрасывать трупы, обработанные в соответствии с записками Муцуо, после того как сам уже расчленил труп Онодэры, завернул его куски в газету и бросил в коллектор Татибана.
Все это он проделал в доме Такэды в Танато, то есть в доме родителей матери Кайо. Кайо доверила ключ от этого дома Фудзиваре. В начале марта Кайо все еще была в Токио, поэтому не помогала ему в этом. Для нее то, что сделал Фудзивара, было как гром среди ясного неба. Когда в середине марта Кайо вернулась в дом в Танато, она обнаружила в сарае человеческую кисть. В испуге она бросилась к Фудзиваре, и тому ничего не оставалось, как открыть ей правду. В это время Фудзивара признался ей, что подбросил трупы согласно записям Муцуо, но ничего не стал говорить про план убийств, задуманных Кику. Он сказал, что нашел труп Кэйгёку случайно. И это была правда. Затем Фудзивара сказал Кайо, что, если она поможет ему, то сможет осуществить свое желание. Она спросила, каким образом, но Фудзивара ответил, что пока не может этого сказать. Однако он убедил Кайо, и она согласилась. Затем они вдвоем закопали кисть Кэйгёку под сакурой.
В тот момент Фудзивара предвидел возможность того, что один за другим появятся новые трупы, поскольку уже имела место смерть Кэйгёку. То есть, когда к нему попало тело Онодэры, он уже знал, что это результат плана Кику. Однако поскольку он скрывал эту тайну от Кайо, мне кажется, что он еще не был в этом до конца уверен, хотя и предполагал.
С другой стороны, Кайо на тот момент еще не решила окончательно, что она готова наконец реализовать идею своих бабушки и матери относительно искоренения крови Муцуо. Она всего лишь предполагала, что если действовать по плану Фудзивары, то в случае успеха желания ее бабушки и матери сбудутся. И если бы при этом Митико с дочерью были убиты, Кайо на тот момент это устраивало.
Когда Фудзивара увидел, что в «Рюгатэе» один за другим появляются трупы, он радостно заявил Кайо, что впредь будет делать все по бумагам Муцуо. Он явно был убежден в правильности своей идеи. А после смерти Харуми Накамару он рассказал Кайо о существовании плана Кику. Кайо была искренне счастлива. Она надеялась, что Кику сможет успешно убить Митико с ребенком.
В доме Такэды была неисправная микролитражка. Фудзивара перезарядил аккумулятор и заменил масло, чтобы использовать этот автомобиль для реализации своих планов. На этой машине Фудзивара поздно ночью украл труп из дома офицера Мори. Поскольку дом был не заперт, сделать это оказалось на удивление легко. Гроб стоял прямо за незапертой стеклянной дверью. Этот шаг Фудзивары, совпавший со временем, когда Кайо находилась под стражей в полиции, в конечном итоге привел к ее освобождению.
Кайо, которой полиция приказала вернуться в Токио, сделала вид, что покинула Каисигэ, но на самом деле вернулась в дом Такэды в Танато и затаилась там. После этого Фудзивара скрылся из «Рюгатэя». А дальше, помня о наставлениях матери, девушка скрупулезно следовала указаниям любимого Фудзивары.
Рано утром 1 апреля Фудзивара прикрепил голову Сатико Хисикавы к плоту. Голову он заранее обернул газетой, чтобы не напугать Кайо, но потом и у него самого не было желания ее снова разворачивать, поэтому он так и пустил ее в плавание.
Однако похоже, что именно Кайо сделала плот. После того как нашлась кисть, Фудзивара рассказал Кайо о своем плане. Он предвидел, что для его реализации ему может понадобиться плот, и поэтому приказал Кайо его сделать на всякий случай. Однако в это время, в середине марта, Фудзивара не мог ей помогать из-за работы в «Рюгатэе», поэтому Кайо, как могла, изготовила плот в одиночку в доме в Танато. Вот почему, когда вскоре после этого она приехала ко мне в Иокогаму, у нее был поврежден палец.
Фудзивару позабавило невежество поколения Кайо, и он использовал ее заблуждения, возникшие в результате чтения записок Муцуо, чтобы втянуть в реализацию его собственных планов. Фудзивара, вероятно, надеялся, что тем самым ему удастся запутать следствие. Чего я до сих пор не понимаю, так это психологии Кайо. Почему она пришла ко мне? Почему она привела меня в место, где ее могли заподозрить? Ведь она вполне могла просто молча заниматься своим делом, не предпринимая таких ненужных действий.
Безропотно помогая Фудзиваре, Кайо долго не понимала, почему он так хочет реализовать записки Муцуо. Однако она была очень благодарна за это и думала, что его действия были продиктованы его любовью к ней. Тем временем слепая Кику, убив трех невинных людей – Кэйгёку Онодэру, Харуми Накамару и Эрико Курату, – не смогла вынести угрызений совести и в конце концов покончила жизнь самоубийством.
Когда Фудзивара узнал об этом и услышал, что ружья в комнате не обнаружили, он подумал, что оно вылетело из окна, поэтому поздно ночью подошел к окну «Сибуита-но-ма» и нашел ружье. Но одного оружия было мало, нужны были еще и пули. Поэтому он тайно пробрался в «Сибуита-но-ма» и разыскал там патроны. Фонарик, свет которого я увидел в «Сибуита-но-ма», принадлежал ему.
Фудзивара, получивший таким образом орудия убийства, начал убивать одного за другим людей, казалось бы, не имеющих отношения к делу. Это и Кэйдзо Мория, и Кадзуо Инубо. В обоих случаях Фудзивара выследил их, когда они были в одиночестве в «Рюбикане», сказал, что ему нужно с ними поговорить, отвел за «Рюбикан», достал ружье, спрятанное в кустах, и убил.
Кайо была удивлена. Хотя она знала, что такое количество трупов было необходимо для того, чтобы подбросить их в соответствии с записками Муцуо, это ее беспокоило. Ее саму интересовали только Митико с дочерью, и она не хотела превращать все в громкое серийное убийство.
Отмечу причину, по которой жертвы разделились на две группы, до и после удара колокола в 18:00 3 апреля: те, в кого стреляли с большого расстояния и на ком не было следов пороха, и те, кого убили в упор и на ком такие следы обнаружили. Те, в кого стреляла Кику, были убиты издалека, а она сама и остальные, убитые Фудзиварой, получили выстрелы в упор. С ударом колокола в 18:00 3 апреля охотничье ружье перешло из рук Кику в руки Фудзивары.
Когда Фудзивара убил Кадзуо Инубо, Кайо наконец разгадала его истинные намерения. Причина, по которой он продолжал убивать людей и подбрасывать трупы в изувеченном виде, заключалась не в том, что он испытывал демоническое увлечение такими действиями, и не в его любви к Кайо. На самом деле он хотел убить одного Кадзуо Инубо. Другие жертвы играли всего лишь роль, скажем так, «леса», посаженного для того, чтобы скрыть одно-единственное «дерево» – убийство Кадзуо. Фудзивара заинтересовался бумагами Муцуо потому, что увидел возможность, следуя им, создать этот «лес».
Фудзивара давно сильно любил Икуко Инубо и хотел увести ее из «Рюгатэя».
Однако ей всегда мешал муж, который неизменно ей отказывал. Кадзуо сказал жене, что, если она захочет развестись, он не остановится ни перед чем, чтобы помешать ей, и в результате она тоже отказалась от этой идеи. Чтобы сделать Икуко своей, Фудзиваре не оставалось ничего другого, кроме как убить ее мужа.
Кайо воспользовалась способностью Фудзивары к решительным действиям, а Фудзивара, в свою очередь, использовал Кайо только как средство украсть Икуко у ее мужа. Он не любил Кайо. Поняв истинные намерения Фудзивары, девушка испытала глубокое отчаяние и впервые сама задумалась об убийстве. Настолько сильно она любила Фудзивару.
Так, за те 20–30 минут под цветущей сакурой, после которых ее дыхание остановилось, мне удалось выяснить, что произошло. Каждое слово, произнесенное задыхающейся Кайо, глубоко врезалось мне в память.
Здесь, я думаю, также необходимо сообщить о результатах для всех пострадавших. Сумио Тарумото и Кайо Ниномия получили смертельные ранения: пули пробили им легкие. Юкихидэ был ранен в правое бедро, а Сакаидэ – в правое плечо. Митико была ранена в левую часть спины, но кости и внутренние органы оказались не затронуты; у всех троих раны не представляли опасности для жизни. Все пули были обыкновенные, не дум-дум, а возможно, и порох в патронах был немного просроченный; так или иначе, они полностью поправились меньше чем за месяц.
Фудзивара тоже выжил. Ему не повезло, а нам наоборот: благодаря этому смогли узнать правду. Так что тут я использовал и признания Фудзивары, сделанные на допросе в полиции.
Моя рана была самой легкой по сравнению со всеми остальными: просто глубоковатая ссадина. Все это благодаря гипсу. Пуля попала в гипс на левой руке, которой я размахивал перед лицом, отколов его часть и срикошетив, и ткнулась мне в бок. Пуля застряла перед мышцами живота, ее вытащили, нанесли дезинфицирующее средство, и все. Однако если бы у меня не было гипса, мне бы попали в лицо, и я, как Тарумото, умер бы под цветущей сакурой.
За ужином полицейские рассказали о своем плане. Детективы полагали, что когда они устроят засаду, у преступника будет последний шанс совершить убийство, и на всякий случай предпочли удалить всех из «Рюгатэя».
Я же на ужин не пришел, поэтому один не знал об этом. Они к тому же думали, что я останусь на ночь в больнице, поэтому не стали меня искать. Митико с дочкой шли по тропинке, обсаженной цветущими вишневыми деревьями, направляясь, как обычно, в храм Хосэндзи на молитву, несмотря на всеобщие возражения.
Что до конца осталось загадкой, так это в чем была причина смерти Ятодзи Томэганэ. Но этого уже никто не узнает. Однако Сумио Тарумото, умирая, заверил меня, что это было самоубийство. Он какое-то время работал с Томэганэ в «Рюгатэе», хорошо был с ним знаком и поэтому знал, что Томэганэ был в глубокой депрессии после смерти матери. Тарумото сказал, что понимает это чувство, поскольку недавно у него самого умерла жена.
Видимо, Фудзивара по какой-то причине посетил дом Томэганэ и, вероятно, обнаружил, что Томэганэ совершил самоубийство на горе Сэннин. Он решил использовать его в реализации своего плана убийств на основе записок Тои. Я не знаю, что собирался с ним дальше сделать Фудзивара, но если бы в тот раз мы не наткнулись на него под ливнем, его тело, возможно, так и не было бы найдено. Однако рано или поздно местные жители обнаружили бы его.
Тарумото был доставлен в клинику Инубо вместе с Юкихидэ, Митико и Сакаидэ. Там он прожил до рассвета. Он очень мучился, потому что не мог нормально дышать, но благодаря местной анестезии, похоже, не испытывал никакой боли. Он осознавал, что его последняя обязанность – рассказать нам все, что он знал, и поэтому из последних сил говорил. Меня не могло не тронуть его ответственное отношение к концу своей жизни.
То, что рассказал Сумио, удивило нас больше всего. По вызову Сатоми в больничную палату примчались трое детективов. На глазах у всех нас Тарумото лежал на кровати и, харкая кровью, продолжал говорить, не останавливаясь. Он оказался на удивление маленьким. От его тела исходил легкий запах.
– Господин Муцуо Тои совсем не такой человек, как о нем думают люди. Он был добрым, действительно приятным парнем. Когда мы были детьми, он собирал нас всех вместе в своем саду и рассказывал забавные истории. Стараясь нас порадовать, он придумывал их заранее. У него не водилось денег, но он все равно покупал всякие сладости и угощал нас. Сам он их не ел, все отдавал нам.
Тогда все мы были очень бедны. К нему приходили и такие дети, которые в тот день еще ничего не ели. Он это хорошо знал и старался их хоть немного подкормить. Один ребенок сильно простудился, и ему нужно было какое-то лекарство. И он тогда среди ночи пошел через горы, чтобы это лекарство принести. Он хотел помочь нам на время забыть о нашей бедной жизни и рассказывал о великих воинах. Думаю, он искренне старался воспитать из нас сильных солдат и таким доступным ему способом помочь императору и стране.
Люди в деревне не могли не знать, что господин Тои был таким. Но после того случая никто и слова не сказал об этом. Они боялись, что их собственная грязь выйдет на поверхность, и выставили господина Тои демоном. Какие же негодяи! Я ненавидел этих людей. И это после того, как он заботился об их детях и столько для них сделал.
Эти люди никуда не годились. Что бы ни случилось, нельзя издеваться над слабым. Во время войны у всех совсем поехали крыши, но никто не думал убивать детей. А люди, которых он убил, сделали много зла. У Муцуо были больные легкие, и он-то в этом не виноват, – а с ним говорили презрительно, как с брошенной собакой. Как будто они чем-то лучше его. Вели себя просто ужасно. А их дети подражали своим родителям и вели себя с ним так же. Даже те, которых он угощал.
Я его любил. И что бы о нем ни говорили, мое отношение к нему не изменится. В ту ночь, когда он убил сразу тридцать человек в деревне, он приходил в наш дом. Попросил одолжить ему бумагу и карандаш. Он вел себя очень вежливо. Я был тогда еще ребенком, он похлопал меня по голове и сказал, чтобы я учился усердно, и тогда стану большим человеком. После я научился делать кото и стал довольно известным в наших местах, но слов господина Тои я никогда не забывал. Они всегда помогали мне усердно работать.
Мы внимательно слушали его в тишине ночной больницы. Я изо всех сил старался не пропустить ни слова из рассказа Тарумото. Надеялся, что у кого-нибудь будет диктофон, но его не оказалось. Никто не задавал ему вопросов, и рассказ естественным образом повернул в сторону истории жизни самого Сумио Тарумото.
– Я не сразу научился делать кото. В молодости поехал в Фукуяму учиться этому ремеслу, но мне это показалось скучно, и я вернулся домой. Там я довольно долго работал в поле, ухаживал за грушами и, в общем-то, болтался без дела. В то время я вообще не был никаким мастером. Я хотел делать кото так, как мне нравилось, но мне не разрешали, говорили, что я молод. Тогда надо было быть в возрасте, чтобы тебя признали в профессии.
Вернувшись в родительский дом, я взял замуж местную девушку. Вскоре после этого на перевале Арасака были обнаружены залежи урана, поднялся большой шум. Это было, кажется, в 1955 году. Пошли разговоры, что там нужны шахтеры, поэтому мы с женой нанялись на эту работу. Я работал там по десять часов в день. Забавно, что, когда люди из компании приходили осматривать шахты, они были в пылезащитных масках, водонепроницаемой одежде, перчатках. Нам же говорили, что все в порядке, что тут только естественная радиоактивность, поэтому нам не надо носить маски. А в воздухе вокруг нас всегда висела урановая пыль. Я весь день работал полуголым. Жена до изнеможения таскала породу из шахты наружу.
Шахта была, по сути, разведочная, и оказалось, что содержание урана в породе слишком мало, и добывать его невыгодно. Решили засыпать шахту. До приехавших на работу из других районов шахтеров к тому времени дошли слухи, что работать тут опасно, и они разбежались. В итоге остались только местные, которым и пришлось засыпа́ть шахту.
Примерно через два года со мной стало происходить что-то странное. Стали выпадать волосы. Спина согнулась. Ослабли ноги. Те, кто работал со мной, стали все чаще умирать. По большей части от рака. Я думаю, это как-то связано с добычей урана, но правительство ничего для нас не сделало. Мои друзья повсюду об этом говорят, но доказательств связи этих смертей с ураном нет, и их называют просто болтунами. Со временем бывшие шахтеры раскололись на два лагеря, и те, кто не заболел, стали оскорблять заболевших. Но они просто работали не так долго, как мы.
У меня еще остались силы, поэтому я довольно быстро почувствовал себя лучше, и у меня получилось наняться мастером по кото сюда, к господину Хидэити Инубо. Если подумать, это было самое прекрасное время в моей жизни. Я создал много инструментов, и они останутся памятью обо мне. Я очень много работал. Здоровье еще было в порядке.
Но вот жена, которая осталась жить в доме родителей, разболелась. Ей было только за пятьдесят, но она не могла вставать с постели и вообще ходить. С костями у нее была беда: конечно, из-за урана. Потом по всему телу начали появляться сине-черные отметины, на левой ноге началась гангрена, и врач сказал, что ее нужно ампутировать. Синяки у нее появились и на лице. А потом, как видите, и у меня.
Я думаю, это зависит от организма, но у некоторых из бывших шахтеров той шахты появлялась такая чернота на теле. Некоторые почернели целиком и умерли.
При этой болезни противопоказано солнце. Под солнцем все сильно болит. Лучше всего сидеть в темноте весь день. Что мне оставалось? Чтобы содержать жену, я должен был проводить все время в «Рюгатэе», а жена лежала целый день дома, но из-за этого, как и во время господина Тои, по деревне о ней стали ходить всякие дурацкие слухи; болтали, что у тех, кто будет с ней общаться, лицо почернеет. Какие-то дети бросали камни в наш дом. Жена не могла от них убежать, она двигаться толком была не в состоянии.
Ну, поразмыслив, я решил спрятать жену в подвале «Рюбикана». Этот дом наполовину я сам отделывал и хорошо знаю его изнутри. А сейчас, когда закрыли парадную лестницу, я смог устроить под ней тайную комнату. Там можно был прятаться сколько угодно. В подвале, где я раньше работал, был туалет, а чуть дальше, в бане, и воды было вдоволь. А под кухней всегда находились какие-нибудь остатки еды.
Я, конечно, хотел попросить согласия у семьи Инубо, но когда умер господин Хидэити, это было не с руки. Может, они нас и оставили бы, но я прямо ясно видел, что они разрешат мне жить у них не больше года. И все откладывал и откладывал этот разговор, пока заводить его не стало совсем поздно. Вот почему я много лет и жил тайно в подвале «Рюгатэя», хотя, конечно, без спроса делать это было неправильно.
Чтобы выходить наружу, мне надо было сдвигать камень в бане и идти по трубе для горячей воды. Иногда мне приходилось выходить по делам. Чтобы ползти в полной темноте по этой трубе, я прикреплял к голове фонарик. Удобнее всего мне было в дзика-таби и в гетрах.
Немногие знают, что под полом «Рютэйкана» проходит просторный, выложенный плиткой ход для подачи горячей воды. Так задумано изначально. По нему вода из горячих источников «Рюдзукана» текла в купальню в «Рюбикане». В былые времена, когда ванна в «Рюдзукане» переполнялась, горячая вода естественным образом текла под пол, а оттуда в баню в «Рюбикане». Там ее снова подогревали. Для этого «Рютэйкан» и построили с уклоном.
Этот ход для горячей воды служил и для отопления «Рютэйкана». В этих местах зимой идет снег, поэтому в домах холодно. А в комнатах «Рютэйкана» тепло, потому что под полом течет горячая вода. Можно добавить электрический котацу, и этого достаточно. Но в нижней части вода остывает, и помещения над ней уже не согреваются. Поэтому в пяти комнатах – «Ункаку-но-ма», «Симоинкэцу-но-ма», «Касиваба-но-ма», «Огирэ-но-ма» и «Мукадэаси-но-ма» – установлены газовые печки, чтобы их отапливать.
Система подогрева пола с использованием горячих источников была популярна в этом районе. Постоянно слышался шум льющейся под полом воды, это всем нравилось. Но вода-то течет круглый год, летом от нее слишком жарко, в комнатах заводилась плесень, и когда баня в «Рюбикане» перестала пользоваться успехом, решили от такого подогрева отказаться. Ход со стороны источника замуровали камнями и цементом, чтобы горячая вода туда не попадала. Сейчас это просто туннель. Так что ночью я добирался через этот туннель до комнат, в которые из него были выходы, а уж из них выходил на улицу. Такие смотровые выходы для проверки состояния туннеля есть в трех местах: у «Нэкоаси-но-ма», которая ближе всего к «Рюдзукану», у «Мукадэаси-но-ма» возле «Рюбикана» и у «Гэн-но-ма» между ними. Через них можно попасть в шкафы в комнатах в два татами.
Но недавнее землетрясение разрушило перегородку, и горячая вода с силой потекла по тоннелю. Только я вошел туда из «Ункаку-но-ма», меня сразу отнесло до «Мукадэаси-но-ма». Я этого никак не ожидал. Затем я услышал непонятный шум в комнате наверху и сразу понял, что кто-то пришел убить Митико и ее ребенка, поэтому я поспешно выскочил наверх, думая с ним расправиться, но он убежал.
Ползая ночами по подземному туннелю, я стал более или менее понимать, что происходит. Голоса, говорящие наверху, были мне хорошо слышны. Я понял, что кто-то пытается убить всех, в ком есть кровь господина Тои. Мне нравился господин Тои, я был в долгу перед ним, и поэтому решил защитить его потомков. Я думал помочь, не обнаруживая себя. Сегодня вечером полиция, оценив ситуацию, приняла решение временно эвакуировать всех в полицейский микроавтобус, поэтому я вышел и, не скрываясь, патрулировал гостиницу. Преступник все-таки пришел в особняк и тщательно осмотрел «Рюбикан». Искал Митико с дочкой.
Вскоре после того, как начались эти события, моя жена умерла. Я плакал по ночам, ползая в туннеле. В ее жизни не было ничего хорошего с тех самых пор, как она за меня вышла. Потом у меня на лице появилось вот это. Тогда я понял, что времени у меня тоже осталось не так уж и много. Поэтому я тайно сжег свою жену посреди ночи на том же месте, где в прошлом сжигал обрезки от кото, и поклялся ее духу, что буду защищать правнучку Тои до конца своей жизни.
Ночь была туманная, поэтому я думал, что дым от сожжения моей жены растает в тумане. Пепел я аккуратно собрал и бросил в реку Асикава вместе с костями. Если возможно, я бы хотел, чтобы с мои прахом сделали то же самое.
После этого я все время провожал Митико, толком не ложась спать. Ночью, когда мне чудилось что-то подозрительное, я сидел без сна в комнате в два татами в «Мукадэаси-но-ма» и наблюдал. Узнав, что она каждую ночь ходила молиться в Хосэндзи, я всегда следовал за ней с ружьем и незаметно ее защищал. Ведь в этой ситуации вооружен был только преступник, поэтому мне ничего не оставалось, как неустанно присматривать за ней, поскольку у меня было ружье. Из-за этого мне стало еще труднее объявиться перед господином Инубо. Ведь тогда полиция наверняка забрала бы мое ружье, и некому стало бы защитить Митико и ее ребенка.
В храме Хосэндзи я часто видел человека, которого принимал за преступника. Каждый раз я стрелял и отпугивал его. В конце концов преступник, похоже, решил, что в храме Хосэндзи ничего не выйдет, и перестал приходить. Но я не должен был терять бдительность. Каждую ночь я сопровождал мать и дочь из тени, присматривая за ними всю дорогу. Я не хвастаюсь, но если бы я этого не сделал, ее давно бы убили. Ее заманили в ловушку. Знакомый госпожи Кику Инубо посоветовал ей поехать в «Рюгатэй» и сто раз помолиться за души убитых, что бы ни случилось. Это и была ловушка, поставленная госпожой Кику. Она использовала кого-то, чтобы вызвать Митико в гостиницу и отправить вместе с ребенком в подземный мир.
Его подробный рассказ продолжался почти всю ночь.
– Я вовсе не сразу все понял. Однажды госпожа Кику велела мне поставить дракона во дворе. Она попросила меня поставить его на несколько рядов кирпичей, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть по высоте. Несколько раз по утрам она просила поставить его немного выше или немного ниже. На днях я наконец понял, почему госпожа Кику это делала. И не только это. Резьбу на деревянной двери я тоже делал по указаниям госпожи Кику.
Те, кто не знал, о чем шла речь, могли подумать, что Тарумото говорил загадками. Я уверен, что никто в комнате не понял, что именно означают эти слова.
Затем он внезапно назвал мое имя.
– Господин Исиока… Ведь так вас зовут?
– Да, – ответил я.
– Я скоро умру, и перед концом хочу вас попросить, – твердо сказал он.
Я кивнул и спросил, чего он хочет.
– Люди неправильно думают о господине Тои. Вы ведь известный писатель. И я вас очень прошу, расскажите всем правду о том инциденте.
– Как же я… – сказал я.
– Обещайте мне, – строго сказал он.
– Я понял. Обещаю, – ответил я.
– Дай-то бог, – сказал Тарумото. Затем он закрыл глаза и произнес: – Хорошо. Тогда я умираю.
И правда умер очень скоро после этого. Я был потрясен. Это была впечатляющая смерть.
В клинике Инубо работали только два врача, отец и сын, соответственно, и коек здесь было мало, поэтому мы не смогли остаться в ней на ночь. После того как Сумио Тарумото испустил последний вздох, я вернулся в «Рюгатэй» вместе с Сатоми, Икуко и семьей Футагояма. Вообще-то с моей раной мне следовало бы остаться там хотя бы на одну ночь, но серьезно раненных было много, поэтому меня отправили обратно в гостиницу.
Ранним утром я приехал в «Рюгатэй» на такси. Туман еще не рассеялся, он даже стал гуще, но с рассветом видно вокруг стало лучше.
Я был измотан. Поэтому я вернулся в свою комнату, лег и через несколько минут заснул. Пока я не спал, я все время слышал звук воды, которая текла под полом. Тарумото перед смертью объяснил, что это был звук горячей воды, текущей по туннелю. Вот и все, больше я ничего не помню.
Когда я проснулся, солнце, как мне показалось, стояло довольно высоко, я посмотрел на часы и увидел, что было одиннадцать часов утра. Я пробыл в «Рюгатэе» две недели, но впервые мне удалось проспать так долго. Я спросонья пытался понять, почему это так, а окончательно проснувшись, понял. Дело в том, что не звонил колокол храма Хосэндзи. Ведь Юкихидэ был ранен и сейчас находился в больнице. Лежа в постели, я не мог не улыбнуться. Мне было его жаль, но благодаря его ране я смог поспать.
Потом я подумал, что был к нему несправедлив. В середине разбирательства я заподозрил его как возможного преступника. Более того, я почти не сомневался в этом. Наверное, мне следовало бы заехать в больницу и извиниться перед ним перед отъездом. С другой стороны, это было бы странно. Да, я действительно что-то подозревал, но никому не рассказал об этом и не предпринимал никаких действий, продиктованных этими подозрениями. Если я начну извиняться, то сделаю еще хуже.
Я попытался сесть, но понял, что не полностью владею своим телом. Левая рука, находившаяся в гипсе, совершенно онемела и вообще не двигалась. Правой рукой мне пришлось медленно массировать плечо и кисть левой, чтобы восстановить чувствительность. Что, теперь мне придется делать это каждый раз, когда я просыпаюсь?
Я переждал зуд, который всегда появляется, когда проходит онемение. Чувствительность наконец восстановилась, но когда я собрался встать, то почувствовал острую боль в левом боку. Я вспомнил, что хоть пуля и отрикошетила от гипса, она попала мне в левый бок. Я открыл окно, достал из шкафа зубную щетку и почистил зубы. Туман исчез, день был ясный. Теплый весенний ветерок ворвался в мою комнату, принеся аромат растений. На улице было теплее, чем внутри. В высокогорную деревню наконец-то пришла поздняя весна. Все тело болело, но я не чувствовал себя больным. Мое сердце болело из-за множества смертей, но главное, что благодаря оставшемуся никому не известным благородному защитнику жизни Митико и ее ребенка были спасены.
– Господин Исиока, – раздался из-за двери женский голос.
Я вышел в коридор; это была Сатоми.
– А, это ты? Сегодня что, занятий в школе нет?
Однако Сатоми не ответила на мой вопрос.
– Я приготовила поесть, если не возражаете, – сказала она.
Судя по всему, оно впервые за долгое время проспала этим утром.
Завтракая вместе со всеми выжившими, я наконец осознал, что ужасный инцидент окончен. Впервые за долгое время я начал беспокоиться о работе, оставшейся в Иокогаме. Мой редактор, наверное, уже меня ищет.
Не знаю уж почему, но за столом никто не разговаривал. Видимо, все были до предела измотаны. Инцидент завершился, но, судя по выражению лиц, люди этого еще не осознали. Я очень хорошо понимал их чувства. У всех здесь, должно быть, сложилось впечатление, что инцидент начался и закончился сам по себе. Да, казалось, что все закончилось, но многие загадки так и остались без ответа. Что касается меня, то я просто ел молча, думая, что одной правой рукой есть крайне сложно.
После еды, когда все в меланхолическом настроении пили чай, из коридора появилась троица детективов – Фукуи, Судзуки и Танака – и с шумом вошла в большой зал. Дружелюбно, если так можно сказать о кривых улыбках на их лицах, поприветствовав Икуко и бабушку Мацу, они зачем-то все вместе подошли ко мне и опустились на колени.
– Господин Исиока, – заговорил Фукуи, садясь на пятки поближе ко мне, – мы обыскали сарай дома Такэды в Танато и нашли записки Муцуо, тело Харуми Накамару и следы расчленения трупов. Теперь, похоже, дело раскрыто.
Сидевшие позади Фукуи, Судзуки и Танака спокойно ждали.
– А, ну вот! Слава богу! – сказал я.
Они никак не отреагировали и продолжали молчать.
– Очень хорошо, – снова сказал я.
– Большое спасибо за сотрудничество, – сказал Фукуи и склонил голову.
Два детектива сзади него тоже поклонились.
Я удивился:
– Ну о чем вы говорите! Я ведь ничем не смог вам помочь, прошу простить.
Все трое улыбнулись, показав свои пожелтевшие от табака зубы. Я не понял, чему они засмеялись. Потом опять повисла непонятная тишина. Я поставил пиалу с чаем обратно на поднос.
– Что-то еще? – осторожно спросил я.
Все трое в ответ только рассмеялись и ничего не сказали.
Я действительно не понимал, о чем они думают.
– Мы сейчас решили отбросить гордость, – заговорил сидевший сзади Судзуки.
Говорил он тихо, и я не разобрал слов.
– Простите, что отбросить? – переспросил я.
Я ничего не имел против него, но теперь, вспоминая об этом, я думаю, что мои слова могли показаться им проявлением высокомерия и сарказма. Но я действительно просто не расслышал.
– Гордость, гордость, – горько сказал Судзуки, – и просим вас объяснить.
– Объяснить? Объяснить что? – сказал я с удивлением.
Я продолжал спрашивать, не понимая, о чем идет речь. Я никогда до этого не бывал в подобных ситуациях.
– Ох, господин Исиока, трудно с вами… – наконец сказал Фукуи с кривой улыбкой.
– Господин Исиока, сколько вы еще здесь пробудете? – сказал Танака.
– Если вы не возражаете, думаю, было бы неплохо вернуться сегодня в Иокогаму, у меня там есть кое-какие дела…
– Вы собираетесь вернуться в Иокогаму, ничего не объяснив? – сказал Фукуи.
– Вы о чем?
– Как были убиты Накамару, Курата, Хисикава.
– Вот оно что! – громко вскрикнул я, поняв наконец, о чем речь. – А я все никак не мог сообразить, что вы имели в виду…
Я думал, что раз уж даже я все понял, то другие уж точно должны были разобраться. А оказалось, что детективы до сих пор об этом не знают.
– Ну раз речь о том, что я обнаружил, то готов объяснять сколько вам угодно… – сказал я.
Взглянув на их лица, я увидел, что они вспыхнули радостью, как у школьников, которым учитель сказал, что завтра они поедут на экскурсию. В тот момент у меня возникло приятное ощущение, что эти тертые калачи неожиданно оказались хорошими людьми.
– Сегодня мы привезли с собой конфискованное охотничье ружье, а еще захватили сотовые телефоны. Если вы не возражаете, давайте проведем следственный эксперимент… – сказал Танака, глядя мне в лицо.
Наш разговор слышали все собравшиеся в зале постояльцы гостиницы и члены семьи Инубо. Это было очень необычно для офицеров полиции, обожающих из всего делать тайну. Может быть, и они стали немного демократичнее?
Танака достал из полицейской машины охотничье ружье. Это была старинная вещь с матовым блеском. Я впервые увидел его так близко.
– Это ружье мы конфисковали у Ниномии. Подойдет? – спросил Танака.
Разговор происходил на бамбуковом настиле в коридоре. Помимо детективов, тут собрались все, включая Икуко, Сатоми и Футагояму.
– Да, все в порядке. Если это ружье, которое было у Ниномии, то, значит, именно его прятала в своей комнате Кику Инубо, – сказал я.
– Госпожа Кику? – спросил Танака.
– Правильно. А потом оно попало в руки Ниномии.
– Откуда вы узнали? – сказал Фукуи.
– Хорошо, я объясню. Я не очень умею обращаться с такими вещами, но постараюсь сделать все, что в моих силах. Если я думаю правильно…
Сказав это, я пошел по переходу и поднялся по каменной лестнице, ведущей к «Рютэйкану». Немного пройдя по коридору, я оказался перед «Мукадэаси-но-ма». Обитатели «Рюгатэя» следовали за мной. Я не мог поверить в роль, которую сейчас играл, и чувствовал себя очень неловко.
– Здесь убили Накамару и Курату, – сказал я, открывая деревянную дверь в «Мукадэаси-но-ма».
Перед нами предстала комната в два татами с буддийским алтарем. Я вошел внутрь. Остальные стояли в коридоре, наблюдая за каждым моим шагом. Я нервничал, беспокоясь о том, что буду делать, если потерплю неудачу. Тогда полиция префектуры Окаяма, вероятно, еще долго будет надо мной смеяться.
Открыв раздвижную дверь в следующую комнату, мы увидели подушки для сидения в белых чехлах. Мне пришла в голову одна идея, я взял две штуки и вернулся.
– Накамару и Курата сидели вот так, – сказал я, пытаясь поставить подушки в вертикальное положение.
Но я не мог ничего делать левой рукой, и подушки все время падали, ничего не получалось. Холодный пот выступил у меня на лбу.
– В задней комнате должна быть веревка… – сказала Икуко.
– Где? – спросил я с облегчением.
– Давайте я принесу, – сказала Икуко, проходя мимо меня и направляясь в заднюю комнату.
Вскоре она вернулась с белой виниловой веревкой, вероятно, для упаковки багажа, и ножницами. В итоге с ее помощью я скатал подушку и связал ее веревкой. Я сделал два таких свертка и поставил их вертикально друг на друга. Так перед буддийским алтарем образовалось нечто размером с сидящего на полу человека.
– Накамару и Курата сидели так. Митико была с правой стороны, лицом к алтарю, поэтому я думаю, что Накамару и Курата были с левой стороны, где-то здесь. Я перейду в комнату «Сибуита-но-ма», но мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь взял сотовый телефон, остался здесь и последил за подушками, – сказал я.
– Хорошо. Танака, оставайся, – сказал Судзуки.
Танака кивнул.
– Господин Танака, это очень опасно, поэтому, пожалуйста, не заходите в эту комнату в два татами, пока я не свяжусь с вами по телефону. Оставьте раздвижную дверь открытой и смотрите на эти подушки из задней части дальней комнаты в четыре татами.
– Я вас понял, – ответил Танака.
Тогда я взял в правую руку ружье, которое было у него с собой, и вышел в коридор. Затем, с трудом удерживая ружье, я плотно закрыл дверь.
Как только мы двинулись, Фукуи, видя, что мне тяжело, взял у меня ружье и понес его сам. Действительно, старые охотничьи ружья довольно тяжелые.
Погода была хорошая. По мере того как мы поднимались по коридору, каменная стена справа опускалась все ниже и ниже, пока не показалась цветочная клумба наверху. Теперь здесь было по-настоящему красиво. Тюльпаны, рапс, анютины глазки и гиацинты были в полном цвету. Насколько хватало глаз, на голубом небе не было ни одного облачка.
Пройдя «Макиэ-но-ма», где я жил две недели, мы добрались до «Сибуита-но-ма». Открыв тростниковую дверь, я вошел первым. Зрители собирались, как и прежде, подождать в коридоре, поэтому я попросил их войти. Ведь я должен был направить ствол ружья в сторону двора.
– Госпожа Кику Инубо толком не могла ни двигаться, ни видеть. Если бы она стреляла из этой комнаты, она не смогла бы даже прицелиться. Не смогла бы она и удерживать такое тяжелое ружье, – сказал я и забрал ружье у Фукуи.
– Значит, здесь должен был быть какой-то хитрый трюк. Должно быть что-то такое, чтобы ей было бы достаточно просто нажать на курок. Единственная подозрительная вещь, которая находится в этой комнате на месте, откуда виден двор, это корейское кото. Так что… – сказал я, кладя ружье на это кото, выглядевшее, как лук без тетивы.
До сих пор я только представлял себе это, но на деле попробовал впервые. Мои нервы были на пределе. Что, если я ошибаюсь? В этот момент я с глубоким уважением подумал о Митараи, который всегда спокойно демонстрировал свои открытия в подобных ситуациях. Я никогда не смог бы держаться так же. Я молился, чтобы все было так, как я себе представлял, чувствуя, как холодный пот стекает по моему телу.
– Взгляните-ка на это отверстие от сучка. Если вот так вставить в него ствол ружья… Видите, тогда приклад точно ложится в это углубление на основании кото, – воскликнул я, чувствуя громадное облегчение в душе.
Я был чрезвычайно счастлив и чувствовал себя так, будто вознесся на небеса. Митараи, должно быть, не остановился на этом и продолжил бы действовать.
– Это корейское кото сделано так, что в него можно надежно вставить ружье. Видите, оно совершенно не двигается. Вероятно, это работа Сумио Тарумото. Или, может быть, Кику сделала его сама. Оставим ружье здесь и закроем тростниковую дверь. Пуля легко пройдет через тростник. Во дворе никого нет? Хорошо.
Закрывая тростниковую дверь, я оглянулся на детектива и попросил узнать у Танаки, готов ли он.
Судзуки достал телефон и набрал номер.
– Это Судзуки. Ты готов? Да, хорошо, понял. Отойди в сторону.
Судзуки посмотрел на меня.
– Он говорит, что вы можете стрелять в любое время.
– Хорошо, тогда приступим. Это ружье не надо взводить? Достаточно просто нажать на спуск?
– Да, оно автоматическое, – ответил Фукуи.
Я заглянул за камышовую дверь, чтобы убедиться, что во дворе больше никого нет, положил палец на спусковой крючок и решительно нажал на него.
Я был готов к оглушительному грохоту, но раздался неожиданно мягкий, сухой звук. Никто из тех, кто ожидал во внутренних комнатах, никак не прореагировал. Фукуи и Судзуки посмотрели на меня, словно недоумевая, в чем дело. Наверное, это была естественная реакция. Ведь если стрелять таким образом, нет шансов, что пуля попадет в «Мукадэаси-но-ма».
– Ну и что? Вы стреляли по третьему этажу «Рюбикана»? – спросил Фукуи.
Честно говоря, я чувствовал то же самое. Тревога от мысли, действительно ли все в порядке, поднялась как порыв ветра, и внутри меня все сжалось.
Действительно, это было слишком просто. Мне хотелось плакать. Я подумал, что мне все-таки не надо было браться за это, и я глубоко раскаивался. Что бы они мне ни говорили, мне следовало просто пропустить это мимо ушей, сказав, что ничего не знаю.
Пока я придумывал оправдание, зазвонил мобильный телефон Судзуки. Наверное, звонил Танака.
– Да, – ответил Судзуки.
Я с замиранием сердца прислушался, что он скажет дальше. Я чувствовал, себя так, будто сейчас мои действия будет оценивать эксперт.
– Да что ты говоришь! Правда?
Затем он посмотрел на меня с удивленным выражением лица. Потом посмотрел на лицо Фукуи.
– Он говорит, что пуля попала в подушки, и они упали.
Комната наполнилась восклицаниями. Я испытал такое облегчение, что чуть не рухнул на дощатый пол. Радость пока не пришла. Я просто успокоился.
– Почему? Каким образом…
Я продолжал сидеть молча, слыша доносящийся как бы издалека голос Фукуи. Я просто благодарил бога, что все так произошло.
– Господин Исиока, как же это? – снова спросил меня Фукуи, и тут я наконец почувствовал радость.
Я осознал, что переживаю сейчас момент самой большой гордости с тех пор, как приехал в «Рюгатэй».
– Вы хотите знать, как это получилось? – сказал я, медленно вставая и открывая тростниковую дверь.
Я протянул правую руку в сторону двора. Рука дрожала. Напряжение последних минут все еще не прошло.
– Все дело в нем, – сказал я, указывая на статую дракона в глубине двора. – Пуля отрикошетила от нижней части живота статуи и отлетела прямо в «Мукадэаси-но-ма». Вот как построен этот особняк. Ружье я сейчас уберу. Так спокойнее. Попросите господина Танаку проверить, нет ли повреждений на деревянной двери.
Я снял ружье с кото и вернул его Фукуи. Судзуки снова позвонил Танаке.
– Танака, проверь деревянную дверь на предмет повреждений. Да, стрелять больше не будем, ружье убрали… Да, да… Ага, ладно.
Он снова повернулся ко мне:
– Говорит, на деревянной двери рядом с изображением дракона появилась небольшая трещина.
– Ясно.
Я этого не ждал. Похоже, пуля задела дверь. Видимо, пуля проходит ровно через отверстие в резьбе не со стопроцентной вероятностью.
– Такие вещи иногда случаются, – сказал я, – ружье установили так, чтобы пуля прошла через отверстие в деревянной двери, но траектория немного изменилась, и дверь дала трещину.
– Вот это да…
Детективы, похоже, были очень впечатлены и ничего не стали говорить.
– Вот что я думаю: это еще надо потом проверить, но пули, которыми стреляли в Накамару и Курату, вероятно, были обыкновенными, не дум-дум. Когда они рикошетили от живота этого дракона, их наконечники сминались, и именно поэтому они выглядели как дум-дум.
На какое-то время воцарилось молчание.
– Я понял… В инциденте с Тои фигурировали пули дум-дум, вот мы и подумали, что и тут такие же, – пробормотал Фукуи.
– Кику Инубо никак не удавалось задуманное. Она плохо видела, поэтому не могла проверить, есть ли кто во дворе. Она просто рассчитывала момент, когда прозвенит колокол, и нажимала на курок. Стреляла вслепую. Даже при слабом слухе звук колокола она слышала отчетливо. Этот звук отдается во всем теле. Так она сначала по ошибке убила госпожу Онодэру. Наверное, не ожидала, что во дворе в такой сильный снегопад кто-то будет. Госпожа Онодэра случайно присела по другую сторону дракона, и пуля отрикошетила в нее. То, что пуля оказалась похожей на дум-дум, могло быть результатом рикошета. Или Кику сама обработала пулю, чтобы было похоже. Произошло то ли одно, то ли другое. Госпожа Онодэра упала, ее засыпало сильным снегом, и никто не обратил на нее внимания. Когда Фудзивара заметил это, он ночью тайно отнес ее в дом Такэды и спрятал там.
– Убедительно… – сказал Фукуи.
– Потом Кику Инубо убила Харуми Накамару и Эрико Курату, не имевших никакого отношения к делу. Но так и не убила Митико, за которой охотилась. В итоге она не смогла справиться с угрызениями совести и покинула этот мир… Пожалуйста, дайте на минуту ружье, – сказал я, проходя между собравшимися в дальнюю комнату в шесть татами. – Она вот так открыла окно, прижала дуло к груди, положила приклад на подоконник окна и нажала на спусковой крючок носком ноги. Отдача отбросила ружье за окно. Поэтому на груди Кику были обнаружены следы пороха, что заставило предположить убийство.
– Так это было самоубийство? – спросил Судзуки.
– Правильно. Ружье упало и скрылось в траве под окном, а Фудзивара, догадавшись об этом, нашел его ночью. Вот из него они и убили Морию и Кадзуо Инубо.
– Понятно. Значит, так ружье оказалось в руках Ниномии и Фудзивары, – сказал Фукуи.
Тут вернулся Танака.
– Правильно. Поначалу Ниномия не собиралась убивать Митико и ее дочь собственными руками. Она терпеливо ждала, пока их убьет Кику Инубо. Однако той этого сделать не удалось. Постепенно до Кайо дошло, что у Фудзивары на самом деле был собственный план серии убийств с целью отобрать у мужа Икуко, к которой он испытывал чувства. Она страшно разозлилась и решила собственными руками убить Фудзивару и Митико с дочерью, тем более что ружье у них теперь было. Она, должно быть, много тренировалась стрелять из ружья.
– Но где Инубо Кику прятала это ружье? – спросил Судзуки.
Этот вопрос поставил меня в затруднительное положение.
– Я тоже об этом думаю и пока не нашел ответа. Ясно одно: пули, вероятно, хранились вместе с ружьем. Поэтому Фудзивара или Кайо Ниномия, заполучив ружье, тайно пробирались в эту комнату. Тут они искали патроны. Ружьем они завладели, а патронов к нему не было. В наши дни патроны не так-то легко купить.
– Да, это правда. Интересно, где она их хранила.
– Это должно быть такое место, откуда их могла бы достать слабосильная старуха. Во всяком случае, не на высокой полке.
– Я знаю, – раздался голос Сатоми, – вот здесь.
Она присела на корточки перед кото. Кото было сделано из одного куска дерева с половой панелью, и когда она что-то повернула на торце инструмента, панель шириной около 20 сантиметров плавно сдвинулась вправо. Под ней оказалось большое пустое пространство.
– Смотрите!
– Правда! Значит, оно все время здесь лежало, – сказал я.
– Для красивого звучания кото нужен резонатор, – сказала Сатоми.
– Верно. Сплошной массив дерева не может дать хорошего звука, – сказал я.
Не успев договорить, я понял, что в этих словах заключался важный намек.
– О, теперь я понимаю. Я сначала вообще не обратил на это внимания. А сейчас как будто пелена с глаз спала. Но есть еще одна вещь, которую я до сих пор понять не могу. Убийство Сатико Хисикавы. Как оно произошло? Из этого ружья ее никак застрелить не могли, верно? – спросил Фукуи.
– Там совершенно другое, – сказал я, – это была полная случайность.
– Случайность?
– Верно. В тот вечер госпожа Хисикава играла Баха на таком же корейском кото. Оно была старое и звучало, наверное, глухо, особенно в низком диапазоне. Поэтому госпожа Хисикава в раздражении сожгла инструмент в камине.
– В камине?
– Сожгла?
Фукуи и Судзуки удивленно воскликнули один за другим.
– Да, сунула его конец в камин. Наверное, решила сжечь ни на что не годный инструмент.
– А, я понимаю, – сказала Сатоми, – это очень на нее похоже.
– Но как только что было сказано, для того, чтобы кото хорошо звучало, внутри него должна быть пустота.
– Но то кото – всего лишь простое бревно, господин Исиока, – сказала Сатоми, – и никаких секретов в нем не было.
– Но оно, кажется, все же неплохо звучало, – возразил я.
– Да, звук у него был довольно хороший.
– Значит, внутри бревна была пустота.
– Да, может быть.
– Ты ведь сама только что сказала. Для того чтобы кото издавало хороший звук, нужна полость для резонанса.
– Да.
– Значит, в этом бревне действительно была полость.
– Понятно.
– Господин Тарумото был мастером искать такие деревья.
– Так что же с этой полостью? – спросил Фукуи.
– Если в старом дереве образуется полость, она обычно заполнена не воздухом.
– А чем же?
– Вероятнее всего, метаном.
– Метаном… вот это да! – одновременно воскликнули полицейские. – Тогда…
– Правильно. Попав в камин, он взорвался.
– Вот оно что! Теперь понятно! – закричали детективы.
Футагояма с сыном молча кивнули.
– Нет, подождите, я понимаю, что кото взорвалось, но… – сказал Фукуи.
– Так ведь дерево он взял с горы Сэннин, верно?
– Совершенно верно, – сказала Икуко.
– А Муцуо Тои, как известно, практиковался в стрельбе на горе Сэннин.
Когда я сказал это, все ошеломленно замолчали.
– То есть вы хотите сказать… – произнес Фукуи с озадаченным выражением на лице.
– Да. Это невероятное совпадение, но дерево, из которого сделали кото, более пятидесяти лет назад служило мишенью Муцуо Тои, и он выпустил по ней множество пуль дум-дум, – сказал я.
И снова все замолчали. Было заметно, как их лица побледнели.
– Так это… – наконец заговорил Фукуи, переводя дыхание, – значит, что пуля, которую давным-давно выпустил Тои, вылетела из-за взрыва метана и попала госпоже Хисикаве в лоб…
Я энергично кивнул:
– Никак по-другому этого не объяснить[460].
Затем снова наступила тишина. Я не ожидал, что мои слова произведут на всех такое глубокое впечатление.
Все молчали как убитые. Я удивленно огляделся. Масуо Футагояма закрыл глаза и бормотал что-то, кажется, благодарственную молитву. Его сын и Икуко тоже слегка прикрыли глаза и стояли, молитвенно сложив руки.
В этот момент я наконец-то смог отвлечься от напряженных мыслей и тоже помолиться за души множества погибших.
Перед моим взглядом прошли лица девушек, приходивших ко мне позвать к столу, и Мории, провожавшего меня на скромную деревенскую почту. Я мысленно сложил руки на груди, молясь об их счастливой загробной жизни.
После всего я на некоторое время закрылся в своей комнате и приготовился к отъезду домой. Но не просто запихал нижнее белье в дорожную сумку. Первым делом я отправил международную телеграмму Митараи. Текст был следующим: «Дело закрыто. Спасибо за помощь».
Я хотел вместить в короткие фразы все свое уважение и благодарность. Это было трудно, и я чувствовал некоторую неловкость. И еще я думал, что ему не особенно нужна такая телеграмма; поэтому в итоге получилось довольно сухо.
Когда я с дорожной сумкой появился в большом зале «Рюбикана», полицейские были там, и я вернул им сборник гимнов и книжку стихов Хакусю. Икуко и бабушка Мацу тоже были в большом зале, я поблагодарил их за гостеприимство, а бабушка сказала, что господин Футагояма хочет в знак благодарности станцевать для меня на мелодию «Курода-буси»[461].
Я не очень понял, что бы это могло значить, но в этот момент малиновый занавес на подиуме в дальнем конце зала внезапно открылся. За ним стоял Масуо Футагояма в фиолетовых хакама с веером в руке. Нам пришлось сесть.
Его сын Кадзусигэ опустил иглу на диск старинного граммофона, стоявшего на краю сцены. Заиграла музыка, и священник начал медленно танцевать. Я смотрел в удивлении. Танец был довольно длинный. Закончив, Футагояма поклонился, показав лысину на макушке, и все мы принялись усердно аплодировать.
Икуко принесла железнодорожное расписание и сообщила мне время отправления поездов от станции Каисигэ. Получалось, что у меня было еще достаточно времени, чтобы заехать в больницу. Мне хотелось как следует попрощаться с Кодзиро Сакаидэ, Юкихидэ Инубо и Митико, которых госпитализировали на неопределенное время. И, приняв такое решение, я уже не мог здесь задерживаться.
– А где Сатоми? – спросил я.
Ее почему-то не было видно.
– Только что здесь была. Куда она могла подеваться? – сказала Икуко.
К сожалению, у меня было мало времени, поэтому я решил сразу отправиться в больницу. Видимо, увидеть Сатоми у меня больше не получится.
Полицейские предложили отвезти меня в больницу, так что я сел в их машину у ворот «Рюгатэя», где и попрощался со всеми. Вся малочисленная компания в составе отца и сына Футагояма, Икуко и бабушки Мацу помахала мне руками. Машина спустилась с холма и быстро скрылась в пыли.
Когда мы прибыли в больницу, трое детективов последовали за мной внутрь, вероятно, у них было там какое-то дело. После этого они обещали отвезти меня на станцию.
Поздоровавшись с Сакаидэ, лежавшим на кровати, я сказал, что пришел попрощаться и что хотел бы когда-нибудь снова встретиться с ним и не торопясь послушать его рассказы о военном времени. Он ответил, что нет ничего проще.
Я поприветствовал и Юкихидэ, лежавшего на соседней кровати. Кода я сказал ему, что все мы с трудом привыкаем к тому, что колокол теперь не звонит по утрам, он скромно улыбнулся и слегка кивнул. Он выглядел очень застенчивым, в его манерах не было ничего общего с тем жутким образом, который сложился у меня в голове. Я еще раз убедился, что о людях нельзя судить по их внешности.
Митико лежала в соседней палате. Полицейский, похоже, увлекся разговором с Сакаидэ, и я пошел к ней один. На мой стук одновременно ответили и мать, и дочка. Когда я вошел в комнату, Юки, пристроившись на краю кровати, где лежала ее мать, играла со своим динозавром. Увидев меня, она вдруг сказала: «Смотри, а это детеныш динозавра», и показала на угол больничной палаты. Там на полу одиноко стояла маленькая пластмассовая фигурка динозаврика, которую ей, наверное, кто-то подарил. Рядом с игрушкой валялось несколько книжек с картинками.
– Как вы себя чувствуете? – спросил я маму.
Из всех, кто оказался в больнице, у нее было самое серьезное ранение.
– Немного болит, но все в порядке, – сказала она.
– Скоро вам станет лучше, – сказал я.
– Да, мне нужно поскорее выписаться. Ведь надо исполнить обет и довести до конца сто молитв на кладбище, – сказала она.
Она мало пользовалась макияжем, но на ее веках были тени, так же, как у Сатоми. Я узнал об этом благодаря этому инциденту. Мы немного поговорили, и я сказал ей, что, несмотря на все ужасные события, мне в каком-то смысле здесь понравилось. Потом я сказал, что возвращаюсь в Иокогаму.
– Ну счастливо, выздоравливайте, – сказал я и направился к выходу.
Полицейские ждали. Пора было на поезд. Она попробовала приподняться на постели.
– Нет, лежите, лежите, – сказал я.
Но она все-таки пыталась привстать, и мне пришлось подойти и поддержать ее за спину.
– Господин Исиока, большое спасибо вам за помощь. Если бы не вы, нас бы сегодня не было в живых. Большое вам спасибо.
С этими словами она склонила голову.
– Ну что вы, – быстро сказал я, – это господин Тарумото, не я. И еще: все ведь благодаря тому, что вы помогли нам в ту ночь, когда мы прибыли в «Рюгатэй».
– Тогда у меня появилось ясное предчувствие, что пришел спаситель. Это правда. Поэтому я подумала, что нужно уговорить хозяев оставить вас на ночлег, – сказала она со смехом.
Если это правда, получается, что ее предчувствие сбылось, но неужели я действительно спаситель? Если да, то я очень рад.
– А теперь позвольте попрощаться, – сказал я, отступая к двери.
– Интересно, мы с вами снова увидимся? – сказала Митико.
– Я почему-то думаю, что да, – сказал я.
– Пока, – сказала Юки и помахала рукой.
– Пока, – ответил я, помахав в ответ.
Поклонившись, я вышел в коридор. Затем, собираясь закрыть дверь, я внезапно остановился. Вспомнил кое о чем.
– Я хотел спросить, но все время забывал. Митико, как ваша фамилия? – спросил я.
И правда, я слышал как ее называли только Митико.
– Митико Кано, – ответила она.
– Митико Кано? Хорошо, я запомню. Увидимся как-нибудь, госпожа Кано.
Дверь больницы закрылась за моей спиной.
Полицейские, как и обещали, проводили меня до станции. Приближалось время отправления поезда, которое мне сообщили в «Рюгатэе».
В ту ночь, когда я приехал сюда, площадь перед станцией выглядела жутковато, но днем это была обычная провинциальная станция. Тут мы распрощались с полицейскими, пожав друг другу руки. Разное происходило между нами, но эти полицейские были хорошие ребята.
– Спасибо за вашу помощь, – сказал Судзуки.
– Всего хорошего! – сказал Фукуи, и они оба поклонились.
С этими словами они быстро развернулись и пошли к своей маленькой машине, припаркованной на стоянке. Танака протянул мне дорожную сумку, которую он нес все это время. Потом он наклонился к моему лицу. Я не сразу понял, в чем дело.
– Господин Исиока, пожалуйста, признайтесь, что вы сами и есть господин Митараи, – сказал он.
Я взял у него сумку правой рукой и попытался объясниться, но он засмеялся и похлопал меня по правому плечу, как бы сообщая, что все в порядке. Затем он быстро пошел к машине.
– Если снова будет какой-нибудь непонятный случай, мы к вам обратимся, – громко сказал он, подняв правую руку.
Мне ничего не оставалось, как поставить сумку и тоже поднять руку. Двое полицейских, стоявших вдалеке у своей микролитражки, тоже подняли руки. Затем они все трое втиснулись в машину, двигатель завелся, и маленькое белое авто, сделав круг по площади, направилось в сторону полицейского участка. Я немного постоял на месте, провожая его взглядом.
Как только машина исчезла из виду, я подхватил сумку и медленно вошел в здание станции. Был ясный день, и на платформу в отдалении падали желтоватые солнечные лучи.
Подходя к кассе и размышляя, можно ли уже купить билет сразу до Иокагамы или придется брать до Окаямы, я услышал позади себя знакомый голос.
– Сэнсэй! – Сатоми стояла за моей спиной и смеялась. Видимо, она только что встала с лавочки.
– А, это ты! – сказал я.
Я не ожидал, что она там окажется, и был удивлен ее появлению. На ней было светло-коричневое полупальто, серая юбка супермини и черные кожаные ботинки. Человек в такой одежде в сельской местности должен бросаться в глаза.
– Вот билет до Иокогамы. Сказали, вся линия синкансэн открылась, – сказала она, протягивая билет.
– Нет, так не годится, я заплачу.
– Все в порядке, это мама сказала мне купить.
Тут я сообразил, что не заплатил ни одной иены за свое пребывание в отеле.
– Да, и сколько я должен за гостиницу?
Я порылся во внутреннем кармане.
– Я же сказала, ничего не надо, – почти крикнула Сатоми, – мама ничего с вас не возьмет.
– Да что ты… вы меня столько времени кормили!
– Ведь вы раскрыли дело. Так, я возьму сумку. Пошли быстрее, у нас нет времени.
И Сатоми пошла вперед к платформе.
Мы перешли ближайшие пути по переходу, напоминавшему железнодорожный переезд, и поднялись на пустую платформу. Я встал на ту сторону, где на табло было написано «На Ниими». Не было видно, чтобы кто-то ждал поезда.
– А что будет с твоим домом? Может быть, теперь вам и не надо переезжать? – спросил я.
– Я не знаю, но думаю, что обойдется без переезда. Послушайте…
Я обернулся на веселый голос Сатоми. Она пристально смотрела на меня.
– Большое вам спасибо, сэнсэй!
Она пододвинулась ко мне и слегка поцеловала меня.
– Вы мне очень понравились, – сказала она.
– Правда? Я счастлив. Очень рад, если я действительно смог помочь вашей семье…
– Вы правда помогли. Мы все вам благодарны. Будьте увереннее, – сказала она.
– Ну что ж… но плата за проживание… я теперь ваш должник.
– Не волнуйтесь об этом; просто позаботитесь обо мне, когда я поеду в Токио.
– Все будет в порядке, не волнуйся. Мне это не составит труда, – сказал я.
– Правда? Хорошо, если так, – сказала Сатоми.
– Обещаю, – ответил я.
Рельсы загудели, и издалека показался двухвагонный дизельный поезд. Когда он остановился, я заметил, что пассажиров в вагонах почти не было. Я взял сумку, поднялся по лестнице, остановился в тамбуре и обернулся. Сумку поставил на пол.
– Я обязательно поеду в Токио, – сказала Сатоми.
– Да, хорошо, буду ждать, – сказал я.
Сатоми улыбнулась и помахала рукой. Я тоже улыбнулся. Потому что это было весело. Сатоми медленно отошла от поезда.
Дверь закрылась, раздался свисток, и дизель медленно тронулся. Маленькая платформа с махавшей мне руками Сатоми стала быстро отдаляться. Я тоже не переставал махать в ответ. Так постепенно скрылась из виду деревня Каисигэ, с которой было связано столько воспоминаний.
Дизель выехал на равнину. Сначала за окном еще виднелись крестьянские дома, но потом они исчезли, остались только лес и поля. Не успевшие кое-где облететь цветущие деревья сакуры казались бледно-розовой дымкой.
Я почему-то продолжал стоять в тамбуре, хотя давно надо было пойти в салон и сесть на свое место. Не хотелось отрывать взгляда от пейзажа, открывавшегося за стеклом двери. Тем временем вагон наполнился весенними запахами, от которых щемило сердце.
Я все стоял и стоял в полном одиночестве. Только тихий гул рельсов и подрагивание пола под ногами. Оставшись один, я снова почувствовал рану на боку. Когда тебе хорошо, боль от раны уходит. И возвращается, стоит только взгрустнуть. Точно так же, как боль разбитого сердца.
Внезапно я заметил свое отражение в углу оконного стекла. Я выглядел несчастным с висящей на шейной повязке загипсованной левой рукой. Да и к тому же невидимая в отражении, забинтованная, но все еще кровоточащая рана под одеждой.
Весь израненный, я чувствовал себя каким-то персонажем комедии, но почему-то не мог заставить себя засмеяться и просто продолжал смотреть на себя.
И вдруг почувствовал, что я молодец. Со своими рядовыми способностями я отлично справился с расследованием такого крупного дела. Сделал все возможное, хотя и заплатил за это несколькими шрамами.
«Мы все вам благодарны. Будьте увереннее». Я вспомнил эти слова, сказанные Сатоми только что. Я не слышал в свой адрес чего-то подобного уже лет десять.
«Господин Исиока, пожалуйста, признайтесь, что вы сами и есть господин Митараи». Это сказал Танака.
– Спасибо, боже, – неожиданно пробормотал я.
Я был глубоко благодарен своему другу. Ведь только Бог и друг вместе спасли меня, когда я был на грани провала. Благодаря этому я смог вернуть себе некоторую уверенность. Не случись этого, я вел бы сейчас совершенно никчемную жизнь.
Внезапно я вспомнил, что сказала Кайо Ниномия. «Я звала вас уехать домой». Почему она втянула меня в эту историю? Предвидела ее развитие и хотела, чтобы я ее остановил.
Если бы Митараи был с нами, он определенно смог бы это сделать. Но у меня не получилось. От этой мысли на моих глазах неожиданно выступили слезы. Я плакал, стоя один в тамбуре и вытирая слезы правой рукой. Не знаю, почему я вдруг зарыдал. Потому ли, что мне было жаль Кайо? Или потому, что я оказался совершенно бесполезен и не смог ее спасти, хотя она на меня так надеялась? А может, это были слезы гордости от того, что я в одиночку раскрыл такое трудное дело? Или я просто устал? Я так и не понял. В смятении я не мог ни о чем думать. А слезы не останавливались.
Я плакал и плакал, отдавшись тряске вагона. И чувствовал, что очередной этап моей жизни подходит к концу.
Цельс – римский философ второй половины II в. Помимо критики христианства известен трактатами о магии и чародействе.
Мк. 9:17–18.
Феномен «глобус истерикус» (ощущение спазма, комка в горле) в Средние века считался признаком одержимости, проявлением внутреннего зла.
Геката – древнегреческая богиня тьмы, всего таинственного, магии и колдовства.
Под этим именем автор, видимо, имеет в виду легендарного алхимика XI в. Джона Гарланда Англичанина, писавшего под разными псевдонимами.
Трактат III в. «Философские мнения и обличение на все ереси», рассматривающий, в частности, предания древней магии и астрологии как источник антихристианских ересей.
Пригород Токио.
Ок. 2000 кв. м.
В этом доме ныне расположен музей известного французского художника-символиста Г. Моро (1826–1898).
«Вы японка?» (
«Каштаны, каштаны, жареные каштаны!» (
Художник, созданный фантазией автора, видимо, навеянной творчеством французского художника-новатора Ива Кляйна (1928–1962).
Цикл – устаревшее наименование единицы измерения частоты периодических процессов, которая с 1960 г. измеряется в герцах.
Химико – правительница одного из первых японских раннегосударственных образований, страны Яматай, жившая в II–III вв. н. э.
Мононобэ и Сога – древнейшие японские фамилии. Роду Мононобэ традиция приписывает божественное происхождение.
Японское название Курильских островов, южную часть которых Япония считает своей территорией.
Асакуса – район Токио.
Экономический район в северо-восточной части о. Хонсю.
Город в префектуре Фукусима, относящейся к району Тохоку.
Город в префектуре Аомори, входящей в экономический район Тохоку.
Пригород Иокогамы.
Префектура и город на северо-востоке о. Хонсю в экономическом районе Тохоку.
Фешенебельный район Токио.
Район Токио, где сосредоточено много кинотеатров и других увеселительных заведений.
Остров в Японском море у побережья преф. Ниигата.
Район Токио.
Центральный район о. Хонсю, наиболее урбанизированный и экономически развитый район Японии.
Первый в Японии туннель, проложенный под дном моря между островами Хонсю и Кюсю.
Нагаока – город в преф. Ниигата.
В феврале-марте 1945 г. на этом тихоокеанском острове шли ожесточенные бои между войсками Японской империи и США.
Эпоха в истории Японии (710–794), знаменующая развитие процесса централизации государства, начатого под влиянием Китая в середине VII в.
Мэйдзи Исин (реставрация Мэйдзи) – комплекс событий и социально-экономических преобразований во второй половине 60-х гг. XIX в., в результате которых была ликвидирована феодально-клановая система правления, опиравшаяся на военное правительство – бакуфу, находившееся на протяжении более чем двух с половиной веков в Эдо (ныне Токио).
Исторический географический район вдоль юго-восточного побережья о. Хонсю, по которому пролегала знаменитая дорога, соединявшая старую императорскую столицу Японии – Киото с новой «восточной столицей» – Токио.
Сидзуока – город и административный центр одноименной префектуры.
В японской историографии принят термин «Тайхэйё сэнсо» («Война на Тихом океане»), которым обозначаются боевые действия сил императорской Японии против США на Тихоокеанском театре военных действий Второй мировой войны.
Речь идет о пяти сражениях между самурайскими кланами Такэда и Уэсуги, состоявшихся в 1553–1564 гг., в «эпоху воюющих провинций», когда в Японии целый век не утихали междоусобные войны.
Район в центре Токио, расположенный недалеко от императорского дворца и парламента.
Сумма очень скромная, если учесть, что в 1939 г. был установлен курс 4,2675 иены за один американский доллар. Впрочем, покупательная способность японской, равно как американской валюты в тот период была несопоставимо выше нынешней.
Центр подготовки агентуры для проведения спецопераций, созданный японской императорской армией в Токио в 1938 г.
Громкое уголовное дело, фигуранткой которого стала жительница Токио Сада Абэ, зверски убившая своего любовника в мае 1936 г. Этот случай был положен в основу сюжета нескольких художественных фильмов, снятых в Японии в разные годы, в том числе нашумевшей ленты режиссера Нагиса Осима «Империя чувств» (или «Коррида любви»), которая на Каннском международном кинофестивале была названа «первым великим эротическим фильмом».
Саданори Симояма – первый президент государственной корпорации японских железных дорог, исчез утром 5 июля 1949 г. по дороге на работу. Его тело было обнаружено в Токио на следующий день на железнодорожных путях. Симояму сбил поезд, однако полиции так и не удалось установить с точностью, покончил он с собой или был убит.
26 января 1948 г. сотрудники одного из токийских отделений банка «Тэйгин» были отравлены неизвестным, который представился эпидемиологом и под видом лекарства дал им яд. Через несколько месяцев по подозрению в совершении этого преступления, жертвами которого стали 13 человек, был арестован художник Садамити Хирасава. Несмотря на недостаточность улик, суд приговорил его к смертной казни. В ожидании ее Хирасава провел 32 года в заключении и умер в тюремной камере в мае 1987 г.
XVIII летние Олимпийские игры проходили в Токио 10–24 октября 1964 г.
Осаму Дадзай (1909–1948) – один из самых известных японских писателей первой половины ХХ в.
Популярный в Китае и Японии образ зайца, который живет на Луне и толчет в ступе травы для эликсира бессмертия и рис для лепешек моти – традиционного новогоднего кушанья японцев.
«Кориэн» в переводе с японского означает «сад в деревне ароматов».
Имеется в виду так называемый Кансай-бэн – диалект, на котором говорят жители района Кансай, где находится Осака.
Ученица гейши.
Буддийский храмовый комплекс, основанный в VIII в., одна из главных достопримечательностей Киото.
Крупнейшая в Японии сеть магазинов, торгующих книгами и писчебумажными принадлежностями.
Город на о. Хоккайдо.
Мэйдзи-мура – музей под открытым небом, посвященный периоду Мэйдзи в истории Японии (1868–1912). Главной достопримечательностью музея являются исторические здания, перевезенные туда из разных городов Японии.
Гэта – тип японских традиционных сандалий на деревянной подошве.
Футон – спальный матрас, расстилаемый для сна на полу и убираемый утром в шкаф.
Огай Мори (1862–1922), Сосэки Нацумэ (1867–1916) – классики японской литературы.
«Ваш покорный слуга кот» – сатирическая повесть, повествование в которой ведется от имени домашнего кота.
Один из первых маяков, построенных в 1870 г. в Токио, в районе Синагава, французским инженером Франсуа Леонсеем Верни.
Рохан Кода (1867–1947) – японский писатель.
Марэсукэ Ноги (1849–1912) – японский генерал, командующий 3-й армией в Русско-японской войне 1904–1905 гг.
Император Мэйдзи (1852–1912) – правитель Японии с 1867 г. За время его правления Япония прошла путь от изолированной, технически отсталой страны до одной из сильнейших мировых держав.
Административный центр преф. Кагава на о. Сикоку.
Тропа философа – одно из самых популярных мест любования сакурой в Киото. Названа так в честь японского философа Китаро Нисида (1870–1915), любившего по ней прогуливаться.
В переводе – «Серебряный павильон». Буддийский храм, построенный в 1483 г., одна из главных достопримечательностей Киото.
Купюры достоинством 10 000 иен.
Хиробуми Ито (1841–1909) – японский политический деятель, первый премьер-министр Японии. Изображен на купюрах в 1000 иен.
Колобки из рисовой муки, завернутые в соленые листья вишни.
Кун – именной суффикс в японском языке, использующийся (в отличие от более формального – «сан») при обращении к людям равного социального положения, чаще всего к приятелям, коллегам, одноклассникам.
Два последних иероглифа в фамилии Митараи означают «туалет».
Старинная настольная игра-ходилка, которая пришла в Японию из Китая в VII–VIII вв.
Ядзи (Ядзиробэй) и Кита (Китахати) – герои плутовского иллюстрированного романа «На своих двоих по Токайдо», автором которого является японский писатель Дзиппэнся Икку (1765–1831).
В буквальном переводе с японского – «звезда лунного света».
Традиционная переносная печь-жаровня, используемая в основном для обогрева помещения.
Город в соседней с Токио префектуре Канагава.
Конняку – распространенное в странах Восточной Азии растение (лат. Amorphophallus konjac), из клубней которого получают муку для пищевой добавки и другие продукты, применяемые в пищевой промышленности.
Разрушительное землетрясение, происшедшее в Центральной Японии 1 сентября 1923 г., в котором, по официальным данным, погибло 174 тыс. человек и считаются пропавшими без вести свыше полумиллиона.
Тэнгу – происходящие из Китая персонажи японского фольклора, изображавшиеся обычно в виде человека высокого роста, с длинным носом, часто с крыльями. Широкое распространение в Японии получили маски тэнгу, обычно выкрашенные в красный цвет.
Гиндза – знаменитый торговый квартал и культурный центр города в Тюо, одном из специальных районов Токио.
Сётоку Тайси – японский государственный деятель, живший в VI–VII вв. и осуществивший реформы, направленные на создание в Японии централизованной власти и распространение буддизма.
Кун – в японском языке именной суффикс, используемый при фамильярном обращении.
Перри Мейсон – практикующий лос-анджелесский адвокат, литературный персонаж серии романов классика американского детектива Э. С. Гарднера.
Современное название вооруженных сил Японии.
Регионы в центральной части о. Хонсю.
Район в центре Токио, где находится Главное полицейское управление японской столицы.
Феодальное княжество в Японии, существовавшее в XVI–XVII вв. Располагалось в провинции Хида (нынешняя преф. Гифу) на о. Хонсю.
Гэннай Хирага (1728–1780) – японский изобретатель и ученый.
Хисасигэ Танака (1799–1881) – японский инженер и изобретатель, занимавшийся изготовлением механических кукол.
Период в истории Японии, охватывающий 1603–1868 гг.
Псалтирь, псалом 138:16: «Зародыш мой видели очи Твои…»
Об этом деле рассказывается в романе С. Симады «Токийский Зодиак».
Имеется в виду детективный триллер американского режиссера Дж. Манкевича, снятый в 1972 г. с Лоуренсом Оливье и Майклом Кейном в главных ролях. Другое название – «Игра навылет».
Нандаймон в буквальном переводе с японского означает «главные южные ворота».
Айну (айны) – древнейшая народность Японских островов.
Традиционные японские маски мужского и женского лица, используемые во время народных гуляний и в театральных представлениях. В отличие от масок тэнгу, у этих масок отсутствуют длинные носы.
Имеется в виду персонаж из романа С. Симады «Токийский Зодиак».
Традиционный декоративный элемент японского дома, представляющий собой вертикально висящий свиток из бумаги или шелка. Может содержать рисунок или образец каллиграфии.
Фамилия Кикуока составлена из двух иероглифов: первый, «кику», – хризантема, второй, «ока», – холм.
Десять тысяч иен.
Сарариман – японское название категории работников, в основном служащих, которых принято называть «белыми воротничками» (от англ.
Рёкан – гостиница с номерами в традиционном японском стиле.
Патинко – популярный в Японии игровой автомат, представляющий собой промежуточную форму между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом.
Котацу – традиционное приспособление для отопления японского дома, представляющее собой покрытый одеялом низкий столик, под которым находится источник тепла.
Один из центральных районов Токио, крупный транспортный пересадочный узел.
Железнодорожная станция в Кавасаки – городе-спутнике Токио.
Татами – традиционная единица измерения площади жилья в Японии. Площадь татами – 90х180 см (1,62 кв. м).
Тамагава – река на о. Хонсю, протекающая в том числе по территории Большого Токио.
Гоэмон Исикава – легендарный герой-разбойник, живший во второй половине XVI в., японский Робин Гуд, грабивший богатых и раздававший все бедным. Был публично казнен – сварен заживо – за попытку покушения на правителя Японии Хидэёси Тоётоми.
Именной суффикс, являющийся частью многих японских мужских имен: Дайсукэ, Синсукэ, Косукэ и т. д.
Еще одна станция на железнодорожной линии Тоёко.
В Японии вместо подписи преимущественно используются личные печати, варьирующиеся в зависимости от важности заверяемых документов.
Кансай – регион Западной Японии на о. Хонсю.
«Элегия Юномати» – популярная мелодия, которую написал известный японский композитор и гитарист Масао Кога в 1948 г.
В Японии с 1876 г. возраст совершеннолетия установлен в 20 лет.
Тэараи в переводе с японского означает «туалет».
Катакана – один из двух видов слоговой азбуки, используемой в японской письменности наряду с иероглифами.
Речь идет об альбоме «Романтический рыцарь» (1976) фьюжн-группы Чика Кориа
Один из районов Токио.
Мацусима – группа островов в префектуре Мияги, на северо-востоке Японии. Считается одним из наиболее живописных уголков страны.
Школьное образование в Японии включает в себя три ступени: начальную, где дети учатся шесть лет, среднюю – три года, и старшую – еще три года. Обязательным образованием являются первые две ступени. Поступать в университет можно по окончании старшей школы.
Онигири – блюдо из риса, слепленного в виде треугольника или шара, с разнооборазными начинками.
Одна из старейших в Японии железнодорожных станций, открытая в 1872 г., когда началось движение поездов между Токио и Йокогамой.
Приморский парк, разбитый на месте городских кварталов, разрушенных катастрофическим землетрясением 1923 г. Одна из главных достопримечательностей Йокогамы.
Басямити дословно переводится как «дорога повозок».
«Хикава-мару» – пассажирский лайнер, спущенный на воду в 1930 г. и обслуживавший линию Йокогама – Сиэтл. В годы Второй мировой войны судно было превращено в плавучий госпиталь. В 1961 г. поставлено на вечный прикол у набережной Йокогамы.
1 сентября 1923 г. в центральных районах Японии (регион Канто) произошло мощное землетрясение, практически разрушившее Токио и Йокогаму и унесшее около 200 тыс. человеческих жизней.
Район Кэйхин включает в себя Токио, Кавасаки и Йокогаму. Термин употребляется главным образом для обозначения этих городов как единой промышленной агломерации.
Марин-тауэр – 106-метровый маяк со смотровой площадкой на высоте 100 м.
Тохоку – регион в северо-восточной части о. Хонсю.
Тяхан – популярное в Японии блюдо, напоминающее плов.
Митараи пользуется древней китайской астрологической системой «девяти звезд», в которой главную роль играют цифра судьбы человека, зависящая от года рождения, и звезда, сопутствующая ему в жизни.
Иватэ – префектура, входящая в состав региона Тохоку.
Мацуо Басё (1644–1694) – выдающийся японский поэт, сыгравший важную роль в становлении жанра хайку.
Юкико – японское женское имя, первый иероглиф которого означает «снег». Курода – фамилия, первый иероглиф которой – «черный».
Киёси значит «чистый».
Сэндай – административный центр префектуры Мияги, расположенной в северо-восточной части о. Хонсю.
Куспидом в астрологии принято называть границу между знаками Зодиака.
Норэн – традиционный занавес, который, в частности, вешают как штору в дверном проеме у входа в лавку, ресторан или кафе. Вывешивается при открытии заведения и, как правило, убирается на ночь.
Хостес – в данном случае служащая ресторана, задачей которой является встреча гостей.
Тян – один из именных суффиксов в японском языке. В отличие от нейтрально-вежливого «сан», «тян» употребляется в неформальной речи в уменьшительно-ласкательном значении.
В Японии большинство многоквартирных домов имеют название, которое фигурирует в почтовом адресе.
В токийском районе Акихабара сосредоточено несколько кварталов магазинов разного размера и уровня, торгующих компьютерной техникой и бытовой электроникой.
Популярная торговая улица в районе вокзала Уэно.
В Японии левостороннее движение, поэтому наш крайний левый ряд там крайний правый.
Одна из крупнейших в Японии страховых компаний.
23 сентября в Японии отмечается государственный праздник – День осеннего равноденствия.
Каруидзава – популярное курортное местечко в центральной части о. Хонсю.
Отмечается в Японии как государственный праздник.
Сумидагава – река, протекающая по территории префектуры Токио.
«Ёмиури джайентс» – старейшая в Японии профессиональная бейсбольная команда, выступающая в Центральной лиге.
Садахару О – знаменитый японский бейсболист, которому принадлежит рекорд мира по количеству выбитых хоум-ранов за карьеру.
Торуко или торукобуро (от английского Turkey, в переводе с японского – «турецкие бани») – японская разновидность банно-массажных салонов, в которых наряду с профильными оказываются услуги интимного характера.
Касумигаура – озеро в префектуре Ибараки, недалеко от Токио.
Модель автомобиля представительского класса, выпускаемого компанией «Тойота».
Сеть радио– и телевизионных станций, осуществляющих вещание в Японии, на Филиппинах и на Гуаме. Ориентирована на расквартированных там военнослужащих США.
Главная улица знаменитого токийского района Гиндза.
Симбаси, Синагава – районы в Токио.
В традиционном японском театре Кабуки – специальный помост, проходящий через зрительный зал, по которому актеры выходят на сцену и уходят по окончании действия.
Экстренный номер для вызова скорой медицинской помощи и пожарной службы.
Номер вызова полиции.
«На» по-японски «овощи».
Огикубо – район в Токио.
Сиогама – город в префектуре Мияги, где расположены острова Мацусима.
Речь идет о так называемом гироскопическом эффекте, который заключается в изменении веса вращающихся гироскопов (волчок, по сути, является простейшим гироскопом), причем в зависимости от направления вращения гироскопа происходит либо уменьшение, либо увеличение его веса. Это явление было открыто в 1958 г. физиком Н. Козыревым и впоследствии подтверждено другими исследователями.
В оригинале японская пословица, буквально «нет учителя красноречивее опыта».
Первый роман (1981) С. Симады в цикле о сыщике Киёси Митараи.
Второй роман (1982) С. Симады в цикле о сыщике Киёси Митараи.
В оригинале японская пословица, буквально «вырезать глаза живой лошади», – речь идет о человеке, умудренном жизненным опытом, пусть и не очень приятным.
Имеется в виду военная песня 1905 г. «Товарищи» (Сэн'ю,
«
Имеются в виду ртутные газоразрядные лампы – электрические источники света, в которых для получения оптического излучения используется газовый разряд в парах ртути.
В оригинале идиоматическое выражение, буквально «Не поймешь, даже если лиса схватит за нос».
От немецкого Heim – «дом, убежище».
Префектура, в которой находится город Йокогама.
Специальное место в японском доме, куда задвигаются ставни, – как правило, небольшой короб у двери.
Центральная часть города Йокогама.
Магматическая порода, сформировавшаяся из лавы и пепла. Камень был использован при строительстве имперского отеля Фрэнка Ллойда Райта в Токио. Одной из причин популярности этого камня является то, что он имеет теплую текстуру и легко вырезается, что обеспечивает большую универсальность.
Известные районы в черте города Эдо, где в XVII–XIX вв. располагались места публичных казней. Сохранились записи о том, что практически ежедневно там проводилось множество казней.
Серенада № 13 соль-мажор, K. 525, более известная как «Маленькая ночная серенада» (Eine kleine Nachtmusik,
Речь идет о «хафу» – японское определение, обозначающее людей полуяпонского происхождения, то есть имеющих одного родителя-неяпонца. Определение происходит от английского half, то есть «полукровка». В обществе того времени было неоднозначное отношение к таким людям.
Универсальный тост, повсеместно распространенный в Японии и означающий пожелание пить до дна.
Флаг Японии, также известный как «солнечный флаг»; представляет собой белое полотно с большим красным кругом в середине, олицетворяющим восходящее солнце. Сейчас часто ассоциируется с военной агрессией и империалистическими идеями Японии военного времени.
Имеется в виду истребитель наземного базирования Kawanishi N1K-J Shiden («Фиолетовая молния»), морской истребитель-перехватчик «Сидэн» Императорской армии Японии времен Второй мировой войны.
Имеется в виду легкий палубный истребитель Мitsubishi А6М Reisen Zero. Получил большую известность под краткими обозначениями: японским «Рэйсэн» (сокращение от Rei Sentoki – истребитель 0) и англоязычным «Зеро».
Тихоокеанский театр военных действий Второй мировой войны (1941–1945) – боевые действия, проходившие во время Второй мировой войны на Дальнем Востоке, Юго-Восточной Азии и на Тихом океане.
Нападение на Пёрл-Харбор – внезапная комбинированная атака воздушных и подводных сил японского флота на американские силы, находившиеся на военно-морской базе в Пёрл-Харборе (Гавайские острова). Атака произошла утром 7 декабря 1941 г., до формального вступления США во Вторую мировую войну.
В различных вариантах притчи группа слепых людей трогает слона, чтобы понять, что он собой представляет. Каждый из них трогает разные части его тела, но при этом только какую-то одну из них – например, бок, хобот или бивень. Затем они описывают свои впечатления друг другу и начинают спор, поскольку каждый описывает слона по-разному, при этом на самом деле ни одно из описаний не является верным. Притча о слоне и слепцах иллюстрирует понятия истины и заблуждения. В разных контекстах притчу связывали с непознаваемым характером истины, потребностью в общении и необходимостью уважения различных точек зрения.
«Туалет» (
В оригинале старая японская поговорка, буквально «человек, не могущий отличить костей лошади», – о несведущем, не разбирающемся в каких-то вопросах человеке.
Род Хосокава – японский самурайский род периодов Муромати, Сэнгоку и Эдо в XIV–XIX вв.
«
Оиси Ёсио был камергером области Ако в провинции Харима; известен как лидер Сорока семи ронинов в их мести 1702 г. Его часто называют по титулу – Оиси Кураноскэ.
Эдвард Сильвестр Морс был американским зоологом, археологом и востоковедом. Его считают «отцом японской археологии».
Митараи излагает историю неточно. Маргарита не была заточена в Нельской башне – она просто жила там, имея полную свободу передвижения. Дело Нельской башни (Affaire de la tour de Nesle,
Всемирная выставка 1889 г. проходила в Париже с 6 мая по 31 октября и была приурочена к столетию взятия Бастилии. В качестве входной арки на территорию экспозиции инженеру Г. Эйфелю была заказана знаменитая Эйфелева башня, которую по окончании выставки предполагалось разобрать.
Митараи говорит о гистологическом исследовании, которое играет важную роль в современной судебно-медицинской практике и обычно занимает до 70 % рабочего времени эксперта.
Имеется в виду метамфетамин. Во время Второй мировой войны он был широко распространен среди военных Императорской армии Японии. Японцы называли психостимуляторы «лекарствами, повышающими боевой дух», и употребление их во время войны считалось проявлением патриотизма.
В оригинале используется уничижительный термин «pom-pom girl». Характерное для послевоенной Японии явление, когда девушки, лишившись семьи и работы, отправлялись на улицы, где зарабатывали, торгуя своим телом. Многие из них оказывали услуги исключительно иностранцам.
Пассажирский самолет «Боинг 747» часто называют «Джамбо Джет» (jumbo – неуклюжий великан,
«
«
«
Митараи, мягко говоря, сильно преувеличивает.
«Дом великанов» (
«Опасно, не входить» (
Квадратный очаг ирори располагается в центре традиционной японской гостиной. Обычно делается из дерева, но наполняется песком для защиты дома от возгорания.
Произведение 1919 г., автор Кикути Кан (1888–1948, наст. Кикути Хироси). История о буддийском монахе, раскаявшемся в своих тяжелых грехах: он начинает прокладывать туннель в камне, работая с раннего утра до поздней ночи, стараясь таким образом искупить свои грехи и послужить людям. Основано на реальных событиях, прототипом главного героя послужил японский монах, живший в XVIII в.
Японские круглосуточные магазины шаговой доступности называются комбини, от английского convenience store.
Дирижер Г. фон Караян представил «Симфонию № 6» Петра Ильича Чайковского в уникальной интерпретации Венского филармонического оркестра в 1984 г.
Ойран являлись одними из «женщин для удовольствия». Они, однако, выполняли не только сексуальные функции, но также развлекали клиентов более утонченными способами – например, игрой на музыкальных инструментах и пением, подобно гейшам.
Привет! Давно не виделись! (
Рыбный рынок Цукидзи был одним из крупнейших оптовых рынков рыбы и морепродуктов, хотя там можно было найти и любые другие продукты. Рынок находился в центральной части Токио и являлся одной из главных достопримечательностей для иностранных туристов. На Цукидзи продавалось более 2 тыс. тонн рыбы и морепродуктов в день. 6 октября 2018 г. рынок Цукидзи был закрыт, и торговля переместилась на новый рынок Тоёсу, расположенный примерно в 2,5 километра от старого местоположения.
Г. Синсю в преф. Нагано, регион Тюбу, о. Хонсю.
Фахверк — способ постройки зданий, при котором основным строительным материалом заполняется деревянный каркас, остающийся видимым.
Отсюда становится ясно, что прототипом персонажа стал реальный известный писатель, погибший в ходе крушения «Титаника» — Жак Хит Фатрелл, наиболее известный как создатель детектива профессора ван Дузена по прозвищу Мыслящая машина.
Отсылка к реальной повести Моргана Робертсона «Тщетность», вышедшей на самом деле не за четыре года до описываемых событий, а в 1898 г.
В отечественной традиции более распространена другая, эллинизированная передача имени — Хефрен.
У нас имя в основном передается как Микерин.
Нам известен прежде всего как Хеопс.
Период Второго храма длился с возведения этого храма (516 г. до н. э.) в качестве замены разрушенному вавилонянами Храму Соломона до его разрушения римлянами в 70 г.н. э.
В 1244 г. Иерусалим был захвачен султанатом Айюбидов со столицей в Каире, однако уже в 1250 г. династию Айюбидов свергло привилегированное сословие мамлюков, правившее до османского завоевания в 1517 г.
Здесь и далее автор использует некоторые имена, названия и понятия арабского происхождения, которых не могло быть в описываемый период истории Египта.
Cаманный кирпич — глиняный кирпич-сырец, упрочненный растительными добавками: соломой и пр.
Шиш-кебаб — то же, что шашлык, буквально «мясо, жаренное на вертеле».
Реальный Морган Робертсон после крушения «Титаника» переиздал свою повесть с изменениями, касающимися, в частности, конструкции корабля.
Имеется в виду Людвиг II, который занимал баварский трон в 1864–1886 гг.
Леона (Рэйна) Мацудзаки впервые появляется в предыдущем романе Симады «Дерево-людоед с Темного холма», и некоторые факты ее биографии, упоминающиеся здесь, отсылают к событиям этого произведения.
Эллери Куин — сыщик-интеллектуал, созданный в 1928 г. тандемом писателей Ф. Даннэя и Манфреда Б. Ли, которые наиболее известны под коллективным псевдонимом, полностью повторяющим имя этого персонажа.
Голливудская актриса Шэрон Тейт вместе с несколькими друзьями и знакомыми была убита членами секты Ч. Мэнсона 9 августа 1969 г., после чего ее муж режиссер Р. Полански прекратил подготовку к съемкам фильма «День дельфина», который был все же через несколько лет снят М. Николсом.
Басядо — район Иокогамы.
«Airegin» (обратное прочтение «Nigeria») — композиция известного джазового саксофониста Сонни Роллинза.
«JAL» — японская авиакомпания.
Нарита — международный аэропорт Токио.
См. роман Симады «Токийский Зодиак».
Имеется в виду то, что колесо представляет собой окружность, а число «пи» — постоянное отношение длины окружности к ее диаметру.
По всей видимости, автор считает основным материалом пирамиды гранит, самую распространенную породу континентальной земной коры. Гранит действительно использовался при строительстве этого сооружения, однако основным материалом был гораздо более легкий для обработки известняк. Кроме того, следует помнить, что Земля состоит не из одной континентальной коры.
Юката — легкое летнее кимоно, которое носят и мужчины, и женщины.
Речь идет о британском фильме 1974 г.
Гиндза — улица в центре Токио.
Эносима — прибрежный остров недалеко от Токио и Иокогамы.
Кларк Кент — человеческая личность Супермена.
«Курамидзака» — ресторан в Мотоадзабу, фешенебельном районе Токио.
Ошибка автора: американские войска, освободившие ряд концлагерей, в освобождении Освенцима не участвовали — он был освобожден советскими войсками.
Каруидзава — популярный горный курорт в префектуре Нагано.
Дефолиант — вещество, вызывающее опадение листьев растений.
Сильная вольность автора. На самом деле изобретатель устройства, которое стало прообразом электродвигателя, великий английский физик Майкл Фарадей целенаправленно проводил исследования превращения электрической энергии в механическую.
Сюжет фильма (1916) разворачивается сразу в нескольких временных пластах, показывая Вавилонию накануне персидского завоевания, Иудею времен Христа, Варфоломеевскую ночь во Франции 1572 г., современную Гриффиту эпоху.
Нойшванштайн — замок в романтическо-cказочном стиле, резиденция, построенная для себя упоминавшимся выше королем Баварии Людвигом II.
Исэдзаки-тё — район Иокогамы.
См. роман Симады «Дерево-людоед с Темного холма».
Томас Эдвар Лоуренс по прозвищу Лоуренс Аравийский (1988–1935) — британский военный и шпион, исследователь и писатель, наиболее известный своей значительной ролью в Антитурецком арабском восстании 1916–1918 гг., которое выступило одним из ключевых факторов распада Османской империи.
Boring — скучная (англ.).
Ин. 6:55.
Весьма условная дата; согласно иным источникам, Бин жил позже, в XV или XVI в.
По другим данным, в 25 лет.
На самом деле свекровь Эржебет Батори скончалась еще в возрасте около 50 лет, примерно за 30 лет до смерти своего сына.
Палатин – высшая после короля государственная должность в Венгрии в описываемую эпоху.
Морячок Попай – вымышленный персонаж американских комиксов и мультфильмов, Блуто – его соперник.
Речь идет об американском враче и популяризаторе эвтаназии Джеке Кеворкяне (1928–2011).
Анахайм – город в Калифорнии, расположенный в сорока пяти километрах южнее Лос-Анджелеса.
Рок Хадсон (1925–1985) – один из наиболее заметных актеров золотого века Голливуда.
Символ «Метро-Голдвин-Майер» – лев, рычащая голова которого появляется в заставке перед фильмами киностудии.
Джакомо Казанова (1725–1798) – итальянский авантюрист, известный многочисленными любовными похождениями. Значительную часть жизни провел в странствиях по Европе, перебираясь из одного города в другой после очередного скандала или аферы.
См. роман С. Симады «Хрустальная пирамида».
Инглвуд – город на юго-западе округа Лос-Анджелес.
Здесь имеется в виду город на тихоокеанском побережье, расположенный к западу от центра Лос-Анджелеса.
«Ангельская пыль» – сленговое название фенциклидина, наркотического средства, изначально применявшегося в медицине для внутривенного наркоза.
Анэнцефалия – полное или частичное отсутствие полушарий головного мозга, черепного свода и соответствующих мягких тканей.
Рэймонд Чандлер (1888–1959) – американский писатель, автор детективов. Здесь приводится цитата из его романа «Долгое прощание».
Эдом, или Идумея – древнее царство к югу от Иудеи.
Здесь и в последующих эпизодах перевод реплик из описываемого в книге фильма «Саломея» основан на пьесе О. Уайльда «Саломея» в переводе К. Д. Бальмонта.
Основное место событий в кинотриллере А. Хичкока «Психо» (1960).
Somewhere Over the Rainbow – баллада, получившая огромную популярность, прозвучав в фильме «Волшебник страны Оз» (1939) в исполнении Дж. Гарленд.
Натали Вуд (1938–1981) – американская актриса русского происхождения, утонувшая при невыясненных обстоятельствах во время плавания на яхте.
Имеется в виду инсулиношоковая терапия – один из методов лечения шизофрении, при котором пациенту вводят большие дозы инсулина, тем самым искусственно вводя его в кому. В настоящее время в западной медицине не практикуется.
Впервые Шанхай нарек таким прозвищем японский писатель Сёфу Муромацу (1889–1961), проживший в этом городе несколько лет в 1920-е гг. В одноименном романе Муромацу выводит образ Шанхая как города с двойственной натурой, где сосуществуют свет и тьма, яркий, роскошный фасад и страшные человеческие пороки. Любопытно, что из-за многозначности первого иероглифа это прозвище может быть переведено на русский язык различными способами: «волшебный город», «зачарованный город», «дьявольский город», «город демонов». В настоящее время шанхайцы отдают предпочтение варианту «волшебный город» (Magic City).
Этим европейцем был британский писатель Джеймс Грэм Баллард (1930–2009), родившийся и выросший в Шанхае. Свои детские воспоминания о жизни в этом городе во время японской оккупации в годы Второй мировой войны он описал в автобиографическом романе «Империя солнца».
Метафорическое обозначение Китая как страны с великой силой, которую она не использует в полной мере. Получило распространение в европейских языках в XIX веке и часто, хотя и без достаточных на то оснований, приписывается Наполеону Бонапарту.
Период в истории Древнего Китая, соответствующий правлению императорской династии Тан (618–907).
«Джардин Мэтисон» (Jardine Matheson) – многопрофильная компания, базирующаяся в Гонконге. Основана в 1832 г. шотландцами У. Джардином и Дж. Мэтисоном и на начальном этапе своего существования занималась главным образом торговлей опиумом.
Пиджин – смешанный язык, развившийся как средство общения между двумя или более этническими группами. Как правило, имеет ограниченный набор лексики и упрощенную грамматику. Здесь речь идет об англо-китайском пиджине.
Тетрарх – титул правителя области или страны в составе Римской империи, утверждавшегося римским императором и находившегося в его подчинении.
Халдеи – древний семитский народ, обитавший на юге Месопотамии вблизи Персидского залива.
Фразеологизм восходит к Библии и описывает ритуал выражения скорби у древних евреев.
Метафорическое описание красоты, восходящее к библейской книге «Песнь песней».
Имеется в виду эпизод, известный в исламе как Исра и Мирадж, когда пророк Мухаммед совершил ночное путешествие из Мекки в Иерусалим и вознесся на небеса.
Тивериадское озеро, в Евангелии известное как Галилейское море, – пресноводное озеро на северо-востоке Израиля. Расположено к северу от Мертвого моря.
Свитки Мертвого моря, или Кумранские рукописи – манускрипты, впервые обнаруженные в 1947 г. в пещерах Иудейской пустыни и датируемые периодом с III в. до н. э. по I в. н. э. Считаются важнейшим историческим материалом, проливающим свет на формирование текста Священного Писания в до– и раннехристианскую эпоху. Кумран – местность на северо-западном берегу Мертвого моря, где располагалось древнее укрепленное поселение.
«Флаг родины» – научно-фантастический роман Ж. Верна (1896), «Новые времена» – комедия Ч. Чаплина (1936), сюжет которой разворачивается на фоне Великой депрессии в США.
«Метрополис» – немой немецкий фильм-антиутопия (1927), «Облик грядущего» – английский фантастический фильм по сценарию Г. Уэллса (1936).
Фред Астер (1899–1987) и Джин Келли (1912–1996) – голливудские киноактеры, снимавшиеся во многих танцевальных фильмах.
Имеется в виду Арабо-израильская война 1947–1949 гг. как составная часть арабо-израильского конфликта, продолжающегося по сей день.
«Вот это развлечение!» – документальный фильм-компиляция в трех частях, включающий сцены из киномюзиклов компании «Метро-Голдвин-Майер».
Стопа атлета, или дермофития стопы – грибковая инфекция кожи стоп.
«Лаки» и «Ральфс» – американские сети супермаркетов.
В рамках арабо-израильского конфликта термин «интифада» используется для обозначения вооруженной борьбы палестинцев против Израиля. Здесь имеется в виду Первая палестинская интифада в период с 1987 по 1993 г.
Артур Шлезингер (1917–2007) – американский историк, лауреат Пулитцеровской премии.
«Хоум депо» – крупнейшая американская сеть по продаже стройматериалов.
Бостонский душитель – американский серийный убийца, действовавший в Бостоне, штат Массачусетс, в начале 1960-х гг.
Белый супремасизм – идея о естественном превосходстве «белой расы» над всеми другими.
Обо всем этом подробно рассказывается в романе С. Симады «Дерево-людоед с Темного холма».
Сан-Квентин – тюрьма, расположенная на одноименном мысе в штате Калифорния.
Дуглас Макартур (1880–1964) – видный американский полководец Второй мировой войны, главнокомандующий союзными оккупационными войсками в Японии (1945–1951), командующий войсками ООН в Корейской войне (1950–1953) на ее начальном этапе. Из-за конфликта с администрацией президента Г. Трумэна и разногласий во взглядах на ведение военных действий в Корее был отправлен в отставку в 1951 г.
Пер. Вс. Рождественского.
Торранс – город в штате Калифорния, занимающий второе место в США по доле населения японского происхождения. Там расположены офисы многих японских корпораций, включая компанию «Хонда».
Речь идет о бое у Куантана, состоявшемся 10 декабря 1941 г. у берегов Британской Малайи, в ходе которого японская военная авиация уничтожила британское соединение в составе линкора «Принц Уэльский», крейсера «Рипалс» и четырех эсминцев. Сражение закончилось полной победой японцев.
Название американских горок, расположенных в парках развлечений «Диснейленд».
Об этих событиях подробно рассказывается в романе С. Симады «Хрустальная пирамида».
См. роман С. Симады «Дерево-людоед с Темного холма».
Описываемый сюжет был изложен американским психологом Генри Гербертом Годдардом (1866–1957) в книге «Семья Калликак: Учение о наследственности слабоумия» (1912). В настоящее время это исследование считается фальсификацией, разработанной в качестве аргумента в пользу евгеники, то есть учения об улучшении человеческой породы. Так, мужчина, обозначенный псевдонимом «Мартин Калликак», не был настоящим предком девочки, генеалогию которой анализировал Годдард, а сама она, скорее всего, не была слабоумной.
Томас Эдвард Лоуренс, также известный как Лоуренс Аравийский (1888–1935) – британский офицер, путешественник, разведчик. Принимал активное участие в антитурецком восстании на Ближнем Востоке (1916–1918), которое привело к образованию независимых арабских государств. По мнению некоторых биографов, имел мазохистские наклонности.
Отсылка на научно-фантастический фильм С. Спилберга «Близкие контакты третьей степени» (1977). В уфологии термином «близкий контакт» обозначается событие, при котором человек становится свидетелем НЛО. Согласно классификации, разработанной американским астрономом и уфологом Дж. А. Хайнеком, близкий контакт третьей степени подразумевает наблюдение человека за пришельцами внутри НЛО или возле него.
Здесь автор, скорее всего, путает Амитабху и бодхисаттву милосердия Гуаньинь (или Каннон в японской традиции). Амитабха имеет вполне мужские черты, а вот Гуаньинь как раз таки чаще всего изображают в женском облике.
Пудун – ранее местность к востоку от Шанхая, ныне один из его новых районов.
Яншупу – район на северо-западе Шанхая, в 1950 г. переименован в Янпу.
«Шанхайская девушка» (Shanghai Lil) – популярная песня 1930-х гг., прозвучавшая в музыкальном фильме «Парад в огнях рампы» (1933); «Любовь – самая великолепная вещь на свете» – мелодрама 1955 г., действие которой разворачивается в Гонконге.
Имеется в виду киножанр
Афоризм, получивший распространение благодаря тридцать третьему президенту США Г. Трумэну (
В Калифорнии водители, незначительно нарушившие правила дорожного движения, имеют возможность пройти восьмичасовые курсы вождения, после которых информация о наказании за нарушение не будет внесена в их личное дело.
20 марта 1995 года члены экстремистской секты «Аум Синрикё» совершили этот террористический акт на одной из станций метро в Токио, что привело к человеческим жертвам.
Ёцуя – район Токио.
Синкансэн – японские высокоскоростные железные дороги, а также ездящие по ним «поезда-пули».
Землетрясение в Кобе, городе, который находится между Иокогамой и Окаямой, произошло ранним утром 17 января 1995 года и стало одним из самых разрушительных в истории Японии.
Бэнто – готовый обед в индивидуальной упаковке.
Чистая Земля – Западный Рай будды Амитабхи в буддийской традиции махаяна; учение о нем весьма популярно в японском буддизме, где Амитабха зовется Амидой.
Кото – японский струнный инструмент того же семейства, что и гусли.
См. роман Симады «Дерево-людоед с Темного холма».
Дзидзо (изначально Кшитигарбха) – один из главных бодхисаттв (просветленных, не ушедших в нирвану) махаяны, являющийся в том числе покровителем путников, из-за чего его каменные изваяния ставят обычно у дорог вне населенных пунктов – отсюда дальнейшее удивление Исиоки.
Инари – богиня изобилия в синтоизме, традиционной религии Японии.
Сёги – настольная игра типа шахмат.
Гэта – традиционная японская обувь, род сандалий с деревянной подошвой.
Таби – носки с отделенным большим пальцем, которые носят с кимоно.
«Зеро-сэн» – японский палубный истребитель времен Второй мировой войны «A6M Zero», разработанный «Мицубиси».
Ёкан – сладость, напоминающая мармелад. Готовится из красных бобов адзуки.
Рамма – ажурная деревянная перемычка, соединяющая под потолком столбы в традиционных японских домах.
В традиционных японских гостиницах комнаты для постояльцев различают не по номерам, а по названиям.
«Бантёсара ясики», «Ёцуя Кайдан» – пьесы театра кабуки, истории о призраках, мести и карме.
Футон – японская постель, которая стелется на полу.
Котацу – изначально комбинация угольной жаровни и находящихся над ней каркаса стола с отдельной столешницей. Сейчас в основном распространены электрические котацу, как с напольным обогревателем, так и крепящимся снизу к столешнице.
«Рюгатэй» можно перевести как «Лежащий дракон», причем при восприятии этого названия следует учитывать традицию уподобления инструмента кото дракону, о чем уже было сказано выше и будет говориться ниже.
«Рюбикан» – «Павильон хвоста дракона».
«Рютэйкан» – «Павильон тела дракона».
«Рюдзукан» – «Павильон головы дракона».
То есть тихоокеанского театра Второй мировой.
То есть в предпоследнем.
«Наму Амида Буцу» – молитвенная формула буддистов, придерживающихся учения о Чистой Земле, упомянутого в сноске выше: «Принимаю прибежище в будде Амитабхе».
Хакама – широкие штаны в складку, часть традиционного японского костюма.
Тоторо – персонажи аниме Хаяо Миядзаки «Мой сосед Тоторо» (1988), толстенькие мохнатые духи леса, видимые только детям.
«Рюдзу-но ю» – горячий источник «Голова дракона».
ク (в азбуке катакана).
Правильнее Дам-Дам.
Благодаря такой оболочке и мягкому сердечнику подобная пуля гораздо легче традиционной останавливается тканями тела и сильно деформируется от удара о них, нанося, соответственно, более масштабные повреждения.
Тайсё – период правления императора Ёсихито, с 30 июля 1912 г. по 25 декабря 1926 г.
Идзумо Тайся – главный синтоистский храм в Японии.
Каждую весну японские СМИ ежедневно сообщают, в каких префектурах за прошедшие сутки расцвела сакура, и все население внимательно следит за продвижением фронта цветения на север.
Хэйан – период в истории Японии с 794 по 1185 год.
Кинако моти – традиционное японское лакомство из рисового теста и сладкой бобовой муки. Другое, более широко используемое его название – абэкава (по месту происхождения).
Эдо – период в истории Японии (1603–1868), включающий правление сёгунов клана Токугава и завершившее его смутное время Бакумацу.
Имеется в виду нападение Японии на американскую военно-морскую базу с таким названием 26 ноября 1941 года.
Тиндонъя – уличные музыканты с барабанами, колокольчиками, дудками, несуразно наряженные для привлечения внимания публики. Что-то вроде скоморохов. Ходили по улицам, зазывая клиентов в магазины и т. п. Сейчас этот жанр уличных представлений практически исчез.
Осаму Дадзай (1909–1948) – известный японский писатель, покончивший жизнь самоубийством.
Мэйдзи – период в истории Японии, правление императора Муцухито (1868–1912).
Нэмуносато – курорт в префектуре Миэ, недалеко от Осаки и Киото.
Сяку – японская мера длины, примерно 30,3 сантиметра.
Сун – японская мера длины, 1/10 сяку.
Тетрон – смесь полиэстера и вискозы.
Киёси Окубо (1935–1976) – японский серийный убийца. Изнасиловал и убил восемь девушек.
Эдогава Рампо (наст. имя Хираи Таро; 1894–1965) – японский писатель, создатель традиции японской детективной литературы.
Внутреннее море Сэто – Внутреннее Японское море, комплекс водных бассейнов между островами Хонсю, Сикоку и Кюсю.
Юката – вид легкого кимоно.
«АВИАПОЧТА» (
Моногатари – разножанровый пласт средневековой японской литературы, повествования, в той или иной мере связанные со сказительской традицией и часто имеющие стихотворения и иллюстрации в качестве структурных элементов; пожалуй, упоминаемое далее произведение можно назвать самым знаменитым моногатари.
KDD – компания международной телеграфной и телефонной связи.
Бумага хаторон – устаревшее японское название плотной непромокаемой бумаги.
Голубь по-японски – «хато».
См. одноименный роман Симады.
Сёва – период правления императора Хирохито (1926–1989).
Сюйчжоу – округ Китая, оккупированный Японией в 1937 году и отвоеванный коммунистической армией в 1945 году.
Хэйсэй – эпоха, следующая за Сёва, правление императора Акихито (1989–2019).
Имеется в виду война 1937–1945 гг. (в отечественной традиции называется Японо-китайской).
Номера годов внутри самой эпохи.
Маньчжоу Го – подконтрольное Японии китайское государство на территории исторической области Маньчжурия (1932–1945).
Переименованный в Синцзинь.
Охагуро – черные зубы
Дзёмон и Яёй – мезолит-неолит и бронзово-железный век в Японии.
1995 год.
Сэн – 1/100 иены.
См. роман Симады «Дерево-людоед с Темного холма».
Укиё-э – японские гравюры на дереве, создававшиеся изначально не как произведения искусства, а в утилитарных целях.
Газетчик, написавший первую статью про это самоубийство, либо не знал настоящего названия горы, либо счел его слишком неблагозвучным для своего материала, поэтому дал ей новое наименование (которое можно перевести как «Гора меж холмистых полей»), позаимствовав его у близлежащей деревни.
После поражения во Второй мировой войне Императорская армия Японии была ликвидирована; вооруженные силы восстановлены в 1950-х гг. сначала как Национальные силы безопасности, затем – как Силы самообороны.
Ёсивара – район публичных домов в Токио.
Намек на лидера упоминавшейся в первой книге секты «Аум Синрикё» Сёко Асахару, казненного почти через четверть века после заринового теракта.
Члены «Аум Синрикё» в 1989 году инъекциями хлорида калия убили семью адвоката Цуцуми Сакамото, работавшего над составлением массового иска против нее (на самого главу семьи яд не подействовал, и его задушили).
«Кодзики» (
1904–1905 гг.
Тё – 9917,36 кв. м, тан – 991,736 кв. м.
Рин – 1/10 сэна.
Начальная школа в Японии – первые шесть классов, средняя – следующие три, старшая – еще три года. Шестилетнее начальное образование было единственным обязательным с 1908 по 1947 г., когда к нему присоединилось среднее.
Речь о Мукденском инциденте, взрыве, организованном офицерами Квантунской армии Японии на своем участке железной дороги, что позволило обвинить Китай в противояпонских действиях и начать интервенцию.
Вакамото – популярное в Японии традиционное средство для улучшения пищеварения, БАД.
Дзика-таби – обувь, скроенная по форме носков таби.
Тэнугуи – полотенце для рук.
Цубо – 3,3058 кв. м.
Для внесения окончательной ясности следует сказать, что хотя реконструкция инцидента с Муцуо Тои и его контекста является плодом художественного вымысла (как и, разумеется, все его связи с сюжетом романа), это массовое убийство на самом деле имело место 21 мая 1938 года в деревне близ города Цуяма префектуры Окаяма. Также являются реальными дела, послужившие моделью для описанного здесь «первоначального плана Тои».
«Курода-буси» – популярная в Японии народная песня, появившаяся в конце XVI в.