Чёрная туча, непроглядная, как сама тьма, появилась незадолго до полудня. Такие тучи являются только при совершенном безветрии и чистом, без единого облачка небе. Глубокая голубизна, никаких кучевых или перистых облаков, и вдруг в этой чистейшей лазури рождается угольная точка. Она растёт, ширится, затмевая зенит, но никогда не всё небо целиком. Поражённый взгляд уже не видит остатков сини, да и ничего не видит, кроме черноты, которая застилает всё. Вот она падает на землю, и тогда можно не разглядеть, но понять, что это трёхглавый дракон, порождение потусторонней жути.

Дракон не стал выдыхать пламя, он мирно опустился на землю возле небольшого дома, сломав лишь несколько неловко подвернувшихся деревьев, с его спины соскочил наездник. На широкой спине могло поместиться полсотни всадников, но прибыл только один.

Приехавший подошёл к дверям. Те не успели сами распахнуться, всадник вышиб их ударом ноги. Навстречу выбежала хозяйка. Была она хромонога, но поспешала, как могла.

— Ой, кого вижу! В кои-то веки объявился!

— Чем встречать будешь?

— Что есть наше — всё ваше.

Приехавший прошёл в дом, который изнутри оказался куда больше, чем снаружи, уселся за дубовый чисто выскобленный стол. Потянул воздух проваленным носом.

— Человечинкой пахнет.

— Откуда у меня человечина? Вегетарианствую.

— Это мы посмотрим.

Незваный гость распахнул дверь в соседнюю комнату, которой, если смотреть снаружи, в избе места нет. Там за прялкой сидела девочка лет, наверное, шести.

— Ага!.. Вот и ужин!

— Василиску не замай! — завопила хозяйка. — Ты что, не видишь, что это девочка? Девочки не для еды, а для обучения. Я без неё пропаду, да и ты тоже.

— Мне всё одинаково, что мальчики для еды, что девочки. С чего это мне без неё пропадать?

— С того, Кащеюшка, что ты бессмертный, а я всего лишь долголетняя. Ещё лет сто проскрипеть смогу, а там мне и конец придёт. Но за это время Василиска подрастёт, к дому приобвыкнет и отправится в большой мир. Там поживёт, наберётся всяческой премудрости, уж потом вернётся сюда и займёт моё место. Сообразил теперь своей костяной башкой?

— А сейчас она что делает?

— Сам не видишь? Пряжу прядёт. Вона, нитка какая. Её в клубок смотать, так он тебя куда угодно доведёт.

— Зачем это тебе?

— Это не мне, это тебе надо. Вот, скажем, явится сюда какой-нибудь витязь и захочет тебе башку срубить. Дракона у него нет, по воздуху он не перелетит. Значит, надо пешим ходом. Как я ему дорогу объяснять стану, если там леса дремучие, болота топкие, горы высокие, пустыни палящие, ледники заснеженные…

— Всё перечислять будешь?

— Могу и всё. Но я, лучше, выдам волшебный клубочек, и он доведёт витязя до места прямой дорогой. Только ни один из богатырей, к тебе сходивши, мне клубка не вернул. Вот и приходится новую нитку прясть.

— И не вернёт. Я их всех поубивал.

— Да я догадываюсь. Но прясть, всё равно, надо.

— Это ты замечательно рассказываешь. Как в песне поётся: «Пряха, моя пряха, ты сиди пряди!» У тебя этих клубков, небось, целый ларец наверчен. А витязи ко мне, что-то не идут. Скучно мне одному. Косточки размять не с кем, башку некому оторвать. Где твои герои?

— Так их и у меня нету. В тоем мире, миленький, ныне всё по-другому. В тебя, да и в меня тоже, никто не верит, разве что самые малые дети. Ихние герои себе другие дела нашли.

— Напомнить о себе надо. Слетала бы, да позлодействовала. А то я и сам слетаю.

— На Горыныче, что ли? Так его там ПВО в три минуты собьёт, чешуи не останется.

— Взлечу повыше, где не дострелят.

— Сама не видала, но, говорят, они ввысь на десять вёрст пуляют. Горыныч туда подняться не сможет.

— Ладно, разберусь. А пока, давай разбираться с тобой. Говори, что хочешь, но человечинкой у тебя пованивает помимо этой девчонки. И нечего меня по чуланам да кладовкам водить, я знаю, у тебя их больше, чем сосчитать можно. Ты не мешайся, я сам найду.

Кащей потянул воздух проваленным носом и направился к выходу из избы, не тому, через который входил, а другому, выйти через который можно, а войти нельзя. Там обнаружилась клетка из вересовых прутьев. В углу клетки сидел мальчишка, малость помоложе Василисы.

— Я знал, что ты меня голодным не оставишь!

— Ишь ты, какой ненасытный! Тоже раскатал губу! Тебе этот мальчишка на один глоток, а мне им год питаться. Я его сюда на откорм посадила. Видишь, какой он щупленький? А как отъестся, наберёт пудов десять сальца и мясца, это будет дело.

— К Рождеству заколешь?

— Совсем сдурел? Рождество — не наш праздник. Для меня в этот день строгий пост. Липовый пень грызу.

— Когда пост строгий, пень должен быть еловый.

— На еловый у меня зубов нет. Так что сойдёт и липовый.

— Когда по-твоему, наш праздник наступит?

— Да хоть на Красную Горку, а то на Купальскую ночь. Только мальчишку и тогда трогать нельзя будет. Это не поросёнок, которого за полгода откормишь. На человека лет пять надо, да и тех вряд ли хватит.

— Поросёночек сойдёт и молочный. Думаю, и мякотный мальчишка неплох.

— Своего излови и ешь, а моего не трожь! Знаешь, как его трудно поймать было? А ты его за один день стравить хочешь. Нет уж, хозяйство зорить не дам.

— Труд Ягуша, облагораживает…

Кащей хотел ещё что-то сказать, но в этот миг раздался громовой рёв Горыныча. Дракон развернул крылья, каждое из которых было размером с футбольное поле, и одним толчком взлетел в небеса. На его спине ликовала Василиса.

— Стой! Куда?! А ну вернись!.. — орал Кащей, размахивая руками.

Он мог сколько угодно вопить и подпрыгивать, но достать улетающего Горыныча был не в силах.

— Доигрался, — сказала Яга. — Навязывать надо дракона, когда одного оставляешь, — потом она заметила Василису, вздрогнула и запричитала: — Батюшки, а Василиска-то куда? Тоже надумала на Горыныче кататься! Пропадёт девка!

— Плевать на девку, я пропаду! Как мне без Горыныча домой попасть?

— Я тебе клубочек дам, — резко примолкнув, сказала Яга. — Запустишь клубок и пойдёшь себе тихонечко следом через лес и болота. Будешь идти как следует, за полгода доберёшься. Заодно узнаешь, каково витязям до тебя добираться было.

— Что-то ты быстро успокоилась. Что твоя девка поделывает?

— На спине у Горыныча сидит. Во, слышишь, как она заливается? Да не тряси башкой, а прислушивайся. Я потому и успокоилась, что её услыхала. Ты не боись, раз она сразу шею не свернула, теперь уж не свернёт. Полетает часок-другой и вернётся. Может быть.

— Ну, я её убью. И тебя заодно, чтобы ты таких девок не заводила.

— Валяй, убивай. Это ты можешь. Только кто тогда на границе между мирами стоять будет? Сам, что ли? Убивать-то ты можешь, но то, что получится от смешения двух миров тебя слушаться не станет. Да ты и сам это знаешь.

— Ох, связался я с тобой, как с фальшивой монетой.

— У меня других и нет.

Дальше говорить было не о чем. Молча сидели, ждали, каждый думал о своём. В такое можно не верить, но и Кащей, и баба-Яга умеют молча думать. А о чём — если не жаль отчаянной головы, спрашивайте у них сами.

Наконец над лесом раздался свист и гром и, изломав ещё толику сосен, перед домом опустился Горыныч. Василиса спрыгнула на землю.

— Ух, здорово!

— Где тебя носило? — очень сердито потребовала Яга.

— Нет, ты погляди! — Василиса, не слушая, замахала руками. — Ты жалилась, что у тебя мяса нет. А я, вот что привезла!

Из пасти Горыныча, из левой его головы свисала истерзанная туша задавленного секача. Голова наклонилась и сбросила тушу на траву.

— Хорош поросёночек — похвалила баба-Яга. — Пудов двадцать будет. Только надо ятра ему вырезать, а то мясо завоняет.

— Не надо! — крикнула Василиса. — Горыныч ему всё отгрыз. Как ухватил за это место и пошёл трепать! Визгу была на весь лес. Я думала и у вас слышно.

— Где ты был, скотина? — прошипел Кащей. — Кто тебе позволил самовольничать? — Одним прыжком он вскочил Горынычу на спину, ухватил за поводья. — Пошёл!

Если бы Горыныч взлетел с места, он развалил бы избу и поубивал бы всех, кто стоял рядом, оставив от древнего строения только рожки да ножки. Ножки, положим были бы куриные, а рожки — чьи? Но умное животное не торопилось исполнять злобный приказ. Горыныч подпрыгнул вверх саженей на двадцать, только там распахнул крылья, каждое размеров с футбольное поле, и через минуту скрылся из глаз. Смолк тяжёлый гул, небо, только что возмущённое, безмятежно окрасилось голубым.

— Вроде, пронесло, — сказала Яга, щуря глаза вслед улетевшему. — Теперь не скоро вернётся. А нам ужинать пора. Ванька, вылазь из клетки, хватит притворяться.

— Что на ужин?

— Гречневая каша со шкварками.

— А говорила, у тебя мяса нет.

— Где ж тут мясо? Это сало. Но теперь у нас и мяса, и сала на целый год хватит. Надо только хрюшку в морозильный чулан снести.

Малышня начала собирать на стол, бабка занялась секачом, которого нужно освежевать и закинуть в морозильный чулан, где он будет храниться сколько потребуется.

Потом был долгий семейный ужин и чай из большого самовара.

— А хорошо бы к нам добрался какой-нибудь славный витязь. Я бы его прямым ходом к Кащею направила. Клубок-то у меня есть, и не один.

— Кащей витязя убьёт. Он же бессмертный.

— Если по умному подойти, то может и не убьёт.

— Это как?

— Вот, если никто к нам раньше не придёт, то ты, Ваня, подрастёшь, станешь витязем, и я тебя научу. Ты, главное, знай, что меч-кладенец против Кащея бессилен. Тут нужно что-нибудь вроде гранатомёта, чтобы Кащея на куски разорвало.

— Он тогда помрёт?

— Нет, конечно, он же бессмертный. Но пока его куски будут сползаться да срастаться, сто лет пройдёт.

— И что за эти сто лет случится?

— Ничего. Видите ли, царство Кащея это страна мёртвых, там никогда ничего не происходит.

— Для чего в таком разе мы с Кащеем сражаемся?

— Мы, по большому счёту и не сражаемся. Я в его царство не лезу, так, одной ногой стою, той, что костяная. И других туда не пропускаю, кроме витязей. Ну, эти всюду пролезут, пускай или не пускай. Так я им клубок даю, чтобы прямой дорогой шли, а не шлялись, где попало. Зато Кащей в живой мир тянется непрерывно, ему у нас народ губить вольготно, а я его потихоньку осаживаю. Хотя, на этот раз ты, Василиска, его остановила.

— И чем всё закончится?

— Хе, миленькие! Это только в сказках всё хорошо или плохо, но заканчивается, а тут не сказка, а живая жизнь, хоть и самая её окраинка. Так что у нас с вами ничего не кончится, мы и впредь будем жить-поживать.