Рабочий день кончался в пять, но Роберт задержался в конструкторском бюро еще почти на час. Спешить домой было незачем, к тому же, если выйдешь позже — избежишь толчеи, которая царит на автостоянке с пяти до половины шестого, когда разъезжаются служащие фирмы «Лэнгли Аэронотикс». Роберт увидел, что Джек Нилсон тоже сидит за своим столом. Задержался и старик Бенксон, обычно уходивший последним. Роберт выключил лампу дневного света.

— Подожди меня, — попросил Джек. Его голос гулко прозвучал в пустой комнате, по которой гуляли сквозняки.

Роберт достал из своего шкафчика пальто.

Они попрощались с Бенксоном и направились в длинную застекленную приемную, куда выходили лифты.

— А… надел-таки «луноходы»? — заметил Роберт.

— Ага, — Джек поглядел на свои большие ноги.

— Когда завтракали, их на тебе вроде не было?

— Нет, они лежали в шкафу. В первое время их рекомендуется носить часа два в день, не больше.

Они вошли в лифт.

— На вид красивые, — сказал Роберт.

Джек рассмеялся.

— Да нет, выглядят нелепо. Но, знаешь, до чего удобно! У меня к тебе просьба. Не одолжишь мне десятку до жалованья? Понимаешь, сегодня как раз…

— Ну, конечно, — Роберт полез за бумажником.

— Сегодня у нас с Бетти годовщина свадьбы, хотим пообедать в ресторане. Может, зайдешь к нам? Откроем бутылку шампанского.

Роберт протянул ему деньги.

— Годовщина свадьбы? В такой день вам с Бетти лучше побыть вдвоем.

— Да брось! Зайдешь, выпьем по бокалу шампанского и все. Я обещал Бетти затащить тебя.

— Нет, спасибо, Джек. Ты уверен, что десятки на ресторан тебе хватит?

— Вполне. Мне нужно только на цветы. Хватило бы и шести долларов, просто десять легче запомнить. Я не занимал бы, да сегодня заплатил последний взнос за эти ботинки. Семьдесят пять зелененьких, ни больше, ни меньше. Пусть только попробуют оказаться неудобным. Ну пошли, Боб.

Они вышли на стоянку. Роберт твердо решил не принимать приглашения, но не мог придумать, как бы отговориться. Он посмотрел на длинное, довольно некрасивое лицо Джека, на ежик черных, уже начинающих седеть волос.

— А которая годовщина-то?

— Девятая.

Роберт покачал головой.

— Нет, я домой, Джек. Передай Бетти мои наилучшие пожелания, ладно?

— А при чем тут, что годовщина девятая? — крикнул ему вслед Джек.

— Ни при чем! До завтра!

Роберт сел в машину и выехал со стоянки раньше Джека. Джек и Бетти жили в Лэнгли, в скромном заурядном доме, и деньги у них постоянно уходили то на мать Джека, то на отца Бетти, которые, по словам Джека, не вылезали из болезней. Так что, если Джеку и Бетти и удавалось подкопить немного на отпуск и ремонт дома, тут же оказывалось, что как раз в этой сумме нуждаются либо его мать, либо ее отец. Но у Нилсонов была дочка пяти лет и жили они счастливо.

Быстро спускалась ночь, так быстро, что можно было проследить глазами, как землю словно заливают черные морские волны. Пока Роберт ехал мимо мотелей на окраине Лэнгли, мимо придорожных закусочных, где продавали гамбургеры, ему вдруг подумалось, до чего же не хочется выезжать в город и добираться до своей улицы. Он остановился возле заправочной станции, развернулся и повел машину обратно, туда, откуда приехал. «Это из-за сумерек», — подумал он. Роберт не любил сумерки даже летом, когда они наступали медленней и переносить их было легче. А зимой на пустынных просторах Пенсильвании, к которым он никак не мог привыкнуть, сумерки начинались с пугающей быстротой и наводили тоску. Как внезапная смерть. По субботам и воскресеньям, когда он не работал, Роберт в четыре часа дня опускал занавески, зажигал везде свет, и когда после шести снова выглядывал в окно, темнота была полная, сумерки сменились ночью. Роберт въехал в небольшой городок Хэмберт Корнерз, расположенный в девяти милях от Лэнгли, и по узкой, засыпанной щебнем дороге поехал к лесу.

Ему снова захотелось увидеть ту девушку. «Может быть, в последний раз», — пронеслось у него в голове. Но он и прежде говорил себе так, и никогда этот последний раз не оказывался последним. Роберт подумал, уж не из-за девушки ли он задержался после работы, хотя никакой нужды задерживаться не было? Может быть, он тянул время, чтобы уехать с завода в темноте?

На поляне в лесу, недалеко от дома, где жила девушка, Роберт остановил машину и дальше пошел пешком. Дойдя до подъездной дорожки, которая вела к ее дому, он замедлил шаги, обогнул стойку с баскетбольной корзиной в конце дорожки и пошел по траве.

Девушка опять возилась в кухне. В доме, с задней стороны, светились два квадратных окна, и девушка то и дело проходила мимо одного из квадратов, но чаще останавливалась возле левого, там, где стоял стол. Окно казалось Роберту объективом фотоаппарата. Обычно он не подходил близко к дому. Боялся, что девушка его увидит, и полиция привлечет его за преступное подглядывание. Но сегодня вечер был очень темный. Роберт подошел ближе к дому.

Он наведывался сюда уже в четвертый или пятый раз. Впервые он увидел девушку в конце сентября, в яркую солнечную субботу, когда просто так колесил на машине по окрестностям. Роберт проезжал мимо, девушка как раз вытряхивала на крыльце коврик, и он видел ее, наверно, не больше десяти секунд. Но чем-то эта сценка взволновала его, будто и ее, и саму девушку он уже видел. Заметив картонные коробки у ворот и окна без занавесок, Роберт предположил, что она только-только поселилась в этом доме. Дом был двухэтажный, белый с коричневыми наличниками, краска порядком облезла, лужайка перед домом заросла, а белая железная ограда вдоль подъездной дорожки скособочилась, а местами даже повалилась. Девушка была довольно высокая, со светло-каштановыми волосами. Вот и все, что он мог сказать, увидев ее с расстояния в шестьдесят футов или около того. Он не мог судить, хорошенькая она или нет, да это и не имело значения. А что имело? Роберт не мог бы объяснить это словами. Но увидев ее во второй и третий раз с интервалом в две-три недели, он понял, что именно ему нравилось в ней — спокойный характер, явная приверженность к своему порядком обветшалому дому и то, что она довольна жизнью. Во всем этом он убедился, наблюдая ее через окно в кухне.

Футах десяти от дома Роберт остановился на краю пятна света, падавшего из окна. Он посмотрел по сторонам и оглянулся назад. Вокруг было темно, только прямо позади него, далеко за полем, в полумиле от дома светилось одинокое окошко какой-то фермы. А в кухне девушка накрывала стол на двоих: вероятно, ждала к ужину своего приятеля. Роберт два раза видел его — долговязый парень с волнистыми черными волосами. Однажды они целовались. Роберт подумал, что, наверно, они любят друг друга, собираются пожениться и девушка, дай Бог, будет счастлива. Он придвинулся еще ближе, стараясь скользить ногами по земле, чтобы не наступить на какой-нибудь сучок, и остановился, схватившись рукой за ветку невысокого дерева.

Сегодня она жарила курицу. На столе стояла бутылка белого вина. На девушке был фартук, она боялась испачкаться и, как раз когда Роберт смотрел на нее, вздрогнула и потерла запястье — не иначе как на руку ей брызнул раскаленный жир. Роберту было слышно, как в кухне бубнит радио — передавали последние известия. В прошлый раз, когда он был здесь, девушка начала подпевать мелодии, которая звучала по радио. Голос у нее оказался не хороший и не плохой — самый обычный, а слух верный. С виду ей было лет двадцать-двадцать пять, высокая — примерно пять футов семь дюймов, крупного сложения и с довольно большими руками и ногами. Лицо чистое, ясное. Казалось, она никогда не хмурится, светло-каштановые волосы доходили до плеч и были уложены легкой волной. Она носила их на прямой пробор и закалывала двумя золотыми заколками над ушами. Рот был большой, губы тонкие, сомкнутые обычно с какой-то детской серьезностью. И так же серьезно смотрели серые глаза. Глаза были скорее маленькие. Роберту она представлялась словно отлитой из одного куска, как хорошо сделанная статуя. Глаза пусть и маленькие, соответствовали ее облику, и вся она казалась ему прекрасной.

Каждый раз, когда Роберт видел ее после двух-трехнедельного перерыва, он испытывал потрясение, сердце у него замирало, а потом несколько секунд учащенно билось. А однажды вечером, с месяц назад, Роберту показалось, что она смотрит через окно прямо на него, и он похолодел. Он ответил ей таким же прямым открытым взглядом, не замер, не спрятался, стараясь остаться незамеченным. Но в эти несколько секунд он вынужден был признать, что, пока она смотрела в его сторону, ему открылась неприятная истина — он перепугался, что вот сейчас и девушка, и та сцена перед ним разлетятся в прах: она хорошенько его разглядит, вызовет полицию, его арестуют, как маньяка, заглядывающего в чужие окна, и все так нелепо закончится. К счастью, девушка его вовсе не видела и взгляд ее скользнул по нему совершенно случайно.

Фамилия девушки была Тиролф — Роберт прочел ее на почтовом ящике у дороги — больше он не знал о ней ничего. Разве только, что она ездит на голубом «фольксвагене». Машина стояла на подъездной дорожке — гаража в доме не было. Роберт ни разу не попытался поехать за девушкой утром и разузнать, где она работает. Он убедился, что самое приятное для него — наблюдать как она возится в доме. Ему нравилась ее хозяйственность, нравилось смотреть, с каким наслаждением она развешивает занавески и украшает стены картинами, а больше всего ему нравилось следить как она снует по кухне. Наблюдать за ней было легко: в кухне было три окна и возле каждого росли деревья, за которыми он прятался. Еще возле дома был небольшой сарайчик футов шесть в высоту, да сломанная стойка с баскетбольной корзиной в конце подъездной дорожки; за этой стойкой он тоже однажды укрывался, когда, освещая дом ярко горящими фарами, к крыльцу подъехал ее друг.

Раз Роберт услышал, как девушка окликнула своего приятеля:

— Грег! Грег! — тот только что вышел из дома. — Мне еще нужно немного масла. Что за память у меня! — и Грег уехал на машине покупать то, что она забыла.

Роберт оперся головой на руку и посмотрел на девушку в последний раз. Она закончила свои дела и, скрестив ноги, прислонилась к столу возле плиты, на лице ее появилось отрешенное выражение, как будто она всматривалась во что-то далекое. В руках она держала белое с синим посудное полотенце, руки были расслабленно, почти безвольно опущены. Вдруг она улыбнулась оттолкнулась от стола, сложила полотенце и повесила его на один из трех красных крючков, которые виднелись на стене возле раковины. В тот вечер, когда она прикрепляла эту вешалку к стене, Роберт тоже наблюдал за нею. Внезапно девушка подошла к окну, у которого стоял Роберт, он едва успел отступить за невысокое дерево. Ему было противно, что он ведет себя, словно преступник, а тут еще под ногой хрустнул какой-то проклятый сучок! Он услышал, как что-то звякнуло о стекло, и понял: девушка коснулась стекла сережкой, на мгновение он даже зажмурился от стыда. А когда открыл глаза увидел, что она стоит у окна и смотрит в другую сторону — на подъездную дорожку. Роберт метнул взгляд на баскетбольную стойку, прикидывая, успеет ли добежать до нее, если девушка выйдет из дома. И тут услышал, что радио заговорило громче, тогда он улыбнулся. Она испугалась, подумал он, и включила громче радио, чтобы ей было не так одиноко. Какой нелогичный и в то же время какой логичный и трогательный поступок! Роберту было неприятно, что он причинил ей это минутное беспокойства. И он знал, что пугает ее не в первый раз. Уж очень неуклюже он за ней наблюдает. Однажды задел ногой старую канистру, валявшуюся возле дома и девушка, которая была одна и делала себе в гостиной маникюр, вскочила осторожно приоткрыла входную дверь и крикнула:

— Кто там? Там кто-нибудь есть?

Потом дверь захлопнулась, и девушка заперла ее на засов. А в прошлый раз поднялся сильный ветер, и ветка все время царапала по обшивке дома; девушка услышала, подошла к окну, потом решила не обращать на шум внимания и вернулась к телевизору. А ветка продолжала скрести по стене, и в конце концов, Роберт схватил ее и отогнул, в последний раз царапнув сучьями по дому. Роберт ушел, оставив ветку согнутой, ломать ее он не стал. Что, если потом девушка заметила согнутую ветку и показала своему другу?

Вот будет позор, если его схватят как маньяка! Сама мысль об этом невыносима и Роберт старался гнать ее от себя. Маньяки обычно подглядывают, как женщины раздеваются. Он слышал и об их других отвратительных наклонностях. А то, что ощущал он, то, что им двигало, напоминало страшную жажду, которая требует утоления. Его необоримо тянуло к этой девушке, тянуло наблюдать за ней. Сознавая это, он осознавал, что готов пойти на риск быть обнаруженным. Ну что же, он потеряет работу. Его добропорядочная квартирная хозяйка миссис Роадс, владелица Камелотских меблированных квартир, придет в ужас и потребует, чтобы он немедленно съехал. А уж что станут говорить его сотрудники, пожалуй, все, кроме Джека Нилсона! «Я же говорил, что он какой-то странный… Ни разу не сыграл с нами в покер». Но Роберт готов рисковать. Хотя вряд ли найдется человек, способный его понять, а ведь наблюдая, как девушка спокойно расхаживает по своему дому, как занимается обыденными делами, он утешался мыслью, что для кого-то жизнь имеет цель и исполнена радости, воображал, что, быть может, и у него в жизни появится цель и радость. Девушка помогала ему.

Роберт поежился, вспомнив, что творилось у него на душе, когда в сентябре он приехал в Пенсильванию. Он не только был глубоко, больше, чем когда-либо раньше, угнетен, но почти физически ощущал, как мало-помалу, словно песчинки из песочных часов, его покидают последние крупицы оптимизма, воли, даже рассудка. Он заставлял себя делать все по расписанию, как будто служил в армии, состоящей из него одного: ел, искал работу, спал, принимал душ, брился, а потом все сначала, по тому же распорядку, иначе он бы просто сошел с ума. Наверно, доктор Криммлер, его психотерапевт в Нью-Йорке, одобрил бы его, подумал Роберт. В свое время они много обсуждали этот вопрос. Роберт говорил: «У меня твердое ощущение, что, если никто на свете не будет присматривать друг за другом, то все мы взбесимся. Если предоставить людей самим себе, они не будут знать, как жить». Доктор Криммлер отвечал торжественно и веско: «Строгая регламентация, о которой вы говорите, вовсе не регламентация. Это привычки, усвоенные человечеством за века. Мы спим по ночам и работаем днем. Есть три раза в день лучше, чем один раз или семь. Эти привычки способствуют душевному здоровью, тут вы правы». Но все это звучало не очень убедительно.

«Что лежит в основе всех метаний? — хотелось знать Роберту. — Хаос? Зло? Ощущение, что нет ничего? Пессимизм и депрессия, которые как раз и можно считать закономерными? Или просто смерть, прекращение жизни, пустота, столь ужасающе непостижимая, что о ней даже и говорить никто не решается?» Если разобраться, Роберт не был слишком откровенен с Криммлером, хотя вроде бы они только одним и занимались — говорили да спорили и очень редко молчали. Правда Криммлер был психотерапевт, а не специалист по психоанализу. Но все же от доводов Криммлера ему становилось легче. Роберт действовал по его советам, жил по его книгам и был уверен, что это ему помогает. Помогает даже, когда звонит Никки, ей каким-то образом удалось разыскать его, то ли через телефонную компанию, то ли через кого-то из нью-йоркских друзей, которым он оставил свой телефон.

Не поглядев по сторонам, Роберт вышел из-за невысокого дерева, служившего ему укрытием, и, обходя прямоугольник света, падавшего из окна, двинулся к подъездной дорожке. И тут на шоссе, медленно приближаясь справа, показались фары. Двумя прыжками Роберт отскочил к баскетбольной стойке и спрятался за ней, как раз когда машина свернула на дорожку. Ее огни проплыли мимо Роберта, осветив с двух сторон его утлое укрытие, и, вспомнив про щели в старых досках, он почувствовал, что весь на виду, и ощутил, как вырисовывается темным силуэтом на фоне стойки.

Фары погасли, открылась дверца автомобиля, потом входная дверь.

— Привет, Грег! — крикнула девушка.

— Привет, дорогая. Прости, что опоздал. Зато привез тебе вон какой цветок.

— Ой, спасибо! Какая прелесть, Грег.

Голоса смолкли, заглушённые захлопнувшейся дверью.

Роберт вздохнул, ему не хотелось сразу уезжать, хотя сейчас, пока они там восхищаются цветком, самый удобный момент. Ему хотелось курить. Кроме того, он сильно продрог. И тут он услышал, что приоткрылось окно.

— Где? Здесь? — услышал Грег.

— По-моему, здесь. Но видеть я ничего не видела.

— Ну что ж, сегодня ночь как раз подходящая, — весело сказал Грег. — Тихая и темная. Может, чего и дождемся.

— Ничего не дождемся, если ты спугнул того, кто тут околачивается, — засмеялась девушка, она говорила так же громко, как и Грег.

«Им и не хотелось никого здесь обнаружить, — подумал Роберт, — да и кто бы захотел?» От бокового крыльца послышались мужские шаги. Грег решил обойти дом. Роберт с облегчением заметил, что у Грега нет фонарика. Но заглянуть за баскетбольную стойку он все равно мог. Девушка смотрела из окна, немного приподняв раму. Грег вернулся, закончив обход, и вошел в дом через кухонную дверь. Окно опустили, потом Грег его снова приоткрыл, только чуть меньше, и отвернулся. Роберт вышел из-за стойки и пошел к дому, направляясь к открытому окну. Он шел, не таясь, словно желая доказать себе, что ничуть не испугался, хотя ему и пришлось спрятаться на несколько минут. Он остановился на том же месте, где стоял до этого, по другую сторону дерева и на расстоянии трех футов от окна «Бравируешь! — сказал он сам себе. — Чистая бравада и безрассудство».

— Полицию, — говорил Грег озабоченно. — Но сначала дай я все осмотрю. Я лягу в гостиной, а не наверху, отсюда быстрее выскочить. Буду спать в брюках и ботинках, и уж если я кого-нибудь поймаю… — он скорчил гримасу и потряс огромными кулаками.

— Может, запасешься хорошим поленом вместо дубинки? — спросила девушка своим мягким голосом; она улыбалась, и, казалось, угроза, прозвучавшая в словах Грега, ничуть ее даже не тронула. «Но она ведь вообще из тех девушек, кто тревоги не выкажет, а будет улыбаться и делать вид, словно ничего не случилось», — подумал Роберт, ему это нравилось. Он никогда не видел ее взволнованной. И это подкупало его. Она сказала что-то еще, чего Роберт не разобрал; наверно, пошла в гостиную показать Грегу полено. Возле камина у нее стояло черное ведерко для угля, полное сучьев и щепок.

Из гостиной донесся смех Грега, громкий и дерзкий.

Роберт улыбнулся и пожал плечами. Потом расстегнул пальто, засунул руки в карманы брюк и, подняв голову, пошел прочь от дома к дорожке.

Девушка жила на Конакарском шоссе, которое — шесть прямых, но довольно холмистых миль, — вело в Хэмберт Корнерз; там, как предполагал Роберт, девушка работала. Через Хэмберт Корнерз он направился в Лэнгли, где жил сам. Лэнгли — городок покрупнее на берегу реки Делавэр — был известен своими магазинами, тем, что в нем находилось самое большое в округе предприятие по сбыту подержанных автомобилей, а также фирма «Лэнгли Аэронотикс», выпускающая детали для частных самолетов и вертолетов. На этой фирме Роберт работал инженером с конца сентября. Работа была не очень интересная, но платили хорошо, а его приняли с радостью, так как в Нью-Йорке он служил на достаточно известной фирме, проектирующей тостеры, электроутюги, радиоприемники, самописцы и прочие бытовые приборы — все, что может потребоваться в американском доме. Из Нью-Йорка Роберт привез еще и договор на завершение серии рисунков, которую начал один молодой француз для профессора Гумболовски. Двести пятьдесят с чем-то рисунков должны были во всех подробностях изображать пауков и разных насекомых. С профессором Гумболовски Роберта свели в Нью-Йорке его друзья Питер и Эдна Кэмпбеллы; они настояли на том, чтобы он захватил на встречу с профессором свои зарисовки ирисов. Профессор же принес несколько рисунков для книги, на которую уже заключил договор с американским издателем. Молодой француз, начавший эту серию и выполнивший почти половину рисунков, умер. Одного этого уже было достаточно для Роберта, чтобы отклонить предложение — не из суеверия, нет, просто вся предыстория несколько угнетала, а он и так был в депрессии. Кроме того, он не питал особой любви к насекомым и паукам. Но профессор был очарован его зарисовками, которые Роберт по наитию делал с ирисов, украшавших его с Никки квартиру, и не сомневался, что Роберт сумеет закончить рисунки, начатые французом, в том же самом стиле. К концу вечера Роберт принял предложение. Ничем подобным он, конечно, в жизни не занимался, но он ведь как раз и старался «начать новую жизнь». Он только что рассорился с Никки, жил в Нью-Йорке в гостинице и собирался уволиться с работы, выбирая город где поселится. Книга про насекомых могла привести к другим таким же контрактам, рисование могло ему понравиться, а могло и нет, но, по крайней мере, он это выяснит. Так он приехал в Риттерсвиль, штат Пенсильвания, — в город побольше Лэнгли, прожил там десять дней, не нашел никакой работы и отправился в Лэнгли разузнать насчет «Лэнгли Аэронотикс». Городок был скучный, но Роберт не жалел, что расстался с Нью-Йорком. И хотя от себя самого никуда не денешься, перемена обстановки — все-таки тоже перемена, и она помогла. Когда он закончит рисунки, ему заплатят восемьсот долларов, а до конца февраля он закончит. Роберт решил делать по четыре рисунка в неделю. Он рисовал, руководствуясь подробными, но небрежными набросками профессора и увеличенными фотографиями, которыми тот его снабдил. Оказалось, работа ему нравится, она помогла коротать тоскливые воскресные дни.

Роберт въехал в Лэнгли с востока и миновал магазин старых автомобилей. Здесь сплошными шеренгами стояли машины всех типов, освещенные призрачным светом уличных фонарей, установленных на узких вымощенных дорожках между машинами. Автомобили напоминали огромную мертвую армию вооруженных до зубов солдат. Интересно, о каких битвах могли они поведать? Об аварии, в которой владелец погиб, а машину починили? Или об отце семейства потерпевшем такой финансовый крах, что машину пришлось продать?

Камелотские меблированные квартиры, в которых жил Роберт, помещались в четырехэтажном здании в западном районе Лэнгли всего в миле от фирмы, где он работал. Вестибюль освещался двумя настольными лампами, свет которых пробивался сквозь растущие в ящиках филодендроны. В углу стоял коммутатор, которым никогда не пользовались, но и не убирали; хозяйка миссис Роадс объяснила Роберту, что, по ее мнению, жильцы в конечном счете предпочитают личные телефоны, даже если лишаются таким образом сведений, кто звонил в их отсутствие. Миссис Роадс жила на первом этаже справа и обычно находилась либо в вестибюле, либо в своей гостиной, дверь которой всегда открывалась, как только кто-то входил или выходил. Сейчас хозяйка была в вестибюле и из блестящей медной лейки поливала филодендроны.

— Добрый вечер, мистер Форестер! Как вы себя сегодня чувствуете?

— Спасибо. Вполне хорошо, — улыбнулся Роберт. — А вы?

— Благодарю. Задержались на работе?

— Да нет, просто поездил по округе. Люблю побыть за городом.

Потом она спросила, хорошо ли нагревается один из радиаторов у него в квартире, и Роберт заверил ее, что хорошо, хотя не понял, о каком радиаторе идет речь. После этого он поднялся к себе. В доме, где было шесть или восемь квартир, лифт отсутствовал. Роберт жил на верхнем этаже. Ни с кем из соседей он знакомиться не стал — кроме него, здесь жили два молодых холостяка, девушка лет двадцати и вдова средних лет, уходившая на работу очень рано, — но, встречая, здоровался и перекидывался парой фраз. Один из молодых людей — Том Шайв — пригласил его как-то погонять шары, и Роберт принял приглашение. Он понимал, что миссис Роадс с профессиональным любопытством консьержки всегда следит за тем, кто с кем уходит, но она была добродушна, и ему даже нравилось, что кто-то в доме им интересуется или, по крайней мере, кому-то не все равно, один он или нет, пришел он в пять, в половине восьмого или в час ночи. Примерно за ту же цену — за девяносто долларов в месяц — Роберт мог снять дом средних размеров где-нибудь в окрестностях Лэнгли, но ему не хотелось оставаться одному. Даже неказистая обстановка двух комнат в занимаемой им квартире как-то его успокаивала: до него здесь жили другие люди, им удалось не поджечь диван, они не нанесли никакого ущерба, разве что оставили на крышке бюро след от сигареты, ходили по тому же самому темно-зеленому ковру и, возможно, замечали, что по четвергам и субботам его чистят пылесосом. Другие люди жили здесь до него, куда-то уехали и ведут теперь вполне обычную, а может быть, и более счастливую жизнь Он платил миссис Роадс помесячно. Роберт подумал, что, пожалуй, не задержится здесь больше, чем на один или два месяца. Может, снимет дом за городом, а может, уедет в Филадельфию, где у «Лэнгли Аэронотикс» основной завод, на котором производится сборка. В банке у него шесть тысяч долларов, и здесь он тратит меньше, чем в Нью-Йорке. Роберт еще не получил чек на судебные издержки по разводу, но Никки уже оформляла бумаги через своих адвокатов в Нью-Йорке. Она снова собиралась замуж и не хотела от него никаких алиментов.

Роберт включил электрическую плитку в небольшой кухне, поглядел на свертки с замороженной едой, развернул их и, даже не потрудившись предварительно разморозить, сразу сунул в духовку. Заметил время и устроился в кресле с книгой про американские деревья. Он читал главу «Вязы крылатые и вязы ржавые». Сухая документальная проза успокаивала.

С удовольствием перевертывая страницы, он читал до тех пор, пока запах подогревавшейся еды не заставил его вскочить с кресла.

Через десять дней, в середине декабря, Дженифер Тиролф и Грегори Уинкуп пили кофе в гостиной и смотрели телевизор. Был воскресный вечер. Они сидели на подержанном викторианском диване, который Дженни купила на аукционе и привела в порядок, протерев льняным маслом и средством для чистки мягкой мебели. Они держались за руки. По телевизору показывали фильм про загадочное убийство, но не такой интересный, как другие из той же серии.

Дженни смотрела на экран, но не видела что на нем. Она думала о книжке, которую читала. Достоевский, «Бесы». Она не понимала Кириллова, во всяком случае, не поняла его последнюю речь, очень длинную, но спрашивать разъяснений у Грега бесполезно. Грег сказал, что читал «Бесов», но вопрос, который она хотела ему задать, вполне ясный до обеда, сейчас казался ей каким-то расплывчатым. Однако у нее не было сомнений — когда она дочитает до конца или, может быть, спустя несколько дней, в какой-нибудь из вечеров, пока будет мыть посуду или сидеть в ванне, все вдруг встанет на свои места.

— О чем ты думаешь? — спросил Грег.

Дженни смутилась, откинулась на спинку кресла и улыбнулась:

— Разве я всегда должна о чем-нибудь думать? Ты меня все время спрашиваешь.

— Боюсь, что ты тревожишься из-за этого проклятого дома…

— Не называй его «проклятым».

— Не буду, — Грег наклонился к Дженни, закрыл глаза и прижался носом к ее шее. Вдруг какой-то звук, напоминающий звук лопнувшей струны, заставил его выпрямиться, он посмотрел на экран, но там ничего не происходило.

— В конце концов, дом ведь старый, а все старые дома полны странных звуков. Верно, мансарда поскрипывает, потому что вся верхняя часть дома качается от ветра, так мне кажется.

— Меня это не тревожит. Ты вообще больше беспокоишься на этот счет, чем я, — сказала Дженни с внезапным вызовом.

— А мне эти скрипы и шорохи не нравятся. Особенно, когда они снаружи. По-моему, там завелся какой-то маньяк — любитель подглядывать исподтишка в чужие окна. Ты не спрашивала Сузи — она здесь никого не замечала? Я просил тебя узнать.

Сузи Эшем жила с родителями в соседнем доме.

— Нет, забыла, — ответила Дженни.

— А ты спроси. И вообще, только такая романтическая душа, как ты, могла поселиться в таком доме, совсем на отшибе. Вот будет сильный снегопад, выйдет из строя проводка, тогда наплачешься.

— Ты думаешь, в Скрентоне не было зим?

— Я думаю, в Скрентоне ты жила не в таком доме. Я даже это знаю, потому что сам его видел.

Дженни вздохнула, вспомнив об уютном, хорошо ухоженном двухэтажном доме своих родителей в Скрентоне, он был из кирпича и, конечно, не качался от ветра. Дженни исполнилось двадцать три года. Уйдя с третьего курса колледжа, она до конца лета жила с родителями в Скрентоне и работала секретарем-счетоводом в одной из контор. Потом ей захотелось пожить самостоятельно, и она раздумывала, что лучше: отправиться на сэкономленные деньги в Европу или переехать в Сан-Франциско, но решила поселиться в маленьком городке. И выбрала Хэмберт Корнерз. Ей хотелось иметь собственный дом, необычный, который она сама обставит, и чтоб поблизости не было соседей, не то, что у родителей. Здешний дом ей нравился, несмотря на все странные звуки, из-за которых она иногда в страхе просыпалась по ночам.

— К нему просто надо привыкнуть, — убежденно сказала Дженни. — Ничего плохого в нем нет.

— Допустим. Только не воображай, что я соглашусь жить в нем или в каком-нибудь похожем, когда мы поженимся. А поженимся мы, я надеюсь, к июню.

— Ладно. Я не говорю, что тебе придется тут жить. Но мне тут нравится.

— Знаю, детка, — он поцеловал ее в щеку. — Господи! Ты еще такой ребенок!

Дженни это не очень понравилось. Сам-то он всего на пять лет старше.

— Ну вот, уже пошли известия, — сказала она.

Посреди известий за окном будто кто-то кашлянул. Дженни подпрыгнула, а Грег мгновенно вскочил на ноги и метнулся в кухню за фонариком, который стоял на столе. Грег пробежал через гостиную и распахнул входную дверь.

— Кто там? — громко прокричал он, осветив фонариком уже потерявшую листву форзицию, шестифунтовую ель и подъездную дорожку до самого шоссе. Потом направил луч в другую сторону, но не увидел ничего, кроме покосившейся белой изгороди и деревянного столба, на верхушке которого скособочился сломанный фонарь.

— Видишь что-нибудь? — спросила Дженни, стоя у него за спиной.

— Нет, но пойду взгляну, — Грег спрыгнул с крыльца, пошел к углу дома, осветил пространство за ним, потом медленно повел фонариком, стараясь заглянуть за высокие кусты, где легко мог спрятаться человек. Прошел вперед, так что ему стало видно, не укрылся ли кто за баскетбольной стойкой. Потом осветил сарай, обошел его и даже заглянул внутрь. И вдруг снова навел луч на дорожку и лужайку по обе стороны от нее.

— Нет. Ничего, — сказал Грег, вернувшись в дом.

Телевизор был выключен. На лоб Грега упал волнистый вихор черных волос.

— Похоже было на кашель, правда?

— Да, — твердо, но не проявляя никаких чувств, ответила Дженни.

Он улыбнулся ее серьезности и беспечности и подумал, что, пожалуй, нужно опять здесь ночевать. Можно лечь на диван в пижамах… но только если между ними ничего не будет, ему не заснуть, а с этим они покончили. Они уже дважды спали друг с другом, но договорились больше этого не повторять, пока не поженятся. Как всегда бывает с Дженни, договорились, не договариваясь, и он мог бы ухитриться переубедить ее, но не сегодня. Не сейчас, когда кто-то, возможно, уже подсматривает за ними, пытается заглянуть сквозь занавески в гостиную.

— Придумал, — вдруг сказал Грег. — Тебе надо завести собаку. Я привезу тебе пса. Лучше всего добермана-пинчера. Сторожевого пса.

Дженни откинулась на подушку.

— Я слишком мало бываю дома. Бросать собаку на целый день я не смогу.

Грег знал: спорить бесполезна. Дженни можно переубедить в чем угодно, но только не тогда, когда речь идет о животном, которому, как ей кажется, придется страдать по ее милости.

— Да любая собака из приемника будет рада-радешенька крыше над головой — все лучше, чем смерть!

— Ах, не будем об этом говорить! — Дженни встала и пошла на кухню.

Грег озабоченно посмотрел ей вслед, боясь, не испортил ли он ей настроение. Три года назад от менингита умер ее младший брат. Дженни просидела много часов в больнице у его постели. На нее это сильно повлияло, чересчур сильно. Слово «смерть» при ней лучше не произносить.

— Знаешь, чего мне хочется? — крикнула Дженни из кухни. — Горячего шоколада. А ты не хочешь?

Грег улыбнулся, озабоченность сошла с его лица.

— Давай конечно.

Он услышал, как она налила молоко в кастрюльку, как щелкнул выключатель электрической плиты — единственной современной вещи в доме. Грег закурил и остановился в дверях, глядя на Дженни.

Она медленно помешивала молоко.

— Знаешь, какое преступление самое страшное? По-моему?

Он подумал, что убийство, но улыбнулся и спросил:

— Какое же?

— Когда человека обвиняют в изнасиловании, которого он не совершал.

— Ха-ха! — засмеялся Грег и провел рукой по лбу. — Почему ты об этом подумала?

— Я читала что-то такое в газете. Какая-то девушка кого-то обвинила. Но ничего не доказано.

Наблюдая, как она сосредоточенно мешает молоко, Грег рассматривал ее молодое крепкое тело, потом взгляд его остановился на черных замшевых туфлях без каблуков, которые на Дженни не казались ни слишком детскими, ни слишком шикарными, а так, чем-то средним. Он подумал: «Если кто-нибудь когда-нибудь дотронется до нее, я его убью, задушу собственными руками».

— Слушай, Дженни, ты точно никого не видела тут вокруг? Ты ведь мне сказала бы, правда?

— Конечно, сказала бы. Не говори глупостей.

— Это не глупости. Но у тебя столько всяких секретов, детка. Вот почему от тебя не оторваться, — он обнял ее сзади и поцеловал в затылок.

Дженни засмеялась, медленно, застенчиво, а потом быстро повернулась, обняла его за шею и тоже поцеловала.

Шоколад они пили в кухне и заедали коричневым печеньем, которое доставали прямо из коробки. Грег посмотрел на часы и обнаружил, что почти полночь. А встать нужно в половине седьмого, чтобы к девяти успеть в Филадельфию. Он продавал медикаменты и целые дни проводил в машине. Его новый «плимут» уже прошел двадцать одну тысячу миль. Грег снимал квартиру над гаражом у миссис Ван Флит в Хэмберт Корнерз, всего в пяти милях от дома Дженни. После ста пятидесяти, а то и двухсот миль, которые он проделывал за день, проехать пять миль к Дженни было одно удовольствие. А сама Дженни — какой приятный контраст со всеми снадобьями, которые он продает целыми днями, — снотворные таблетки, тонизирующие таблетки, таблетки от питья, от курения, таблетки от переедания, таблетки, которые успокаивают одно и стимулируют другое. Таблетки, таблетки, таблетки. Можно подумать весь мир болен. Но иначе у него и работы бы не было.

— Вот это да! — воскликнула Дженни, когда он в первый раз открыл чемодан и показал ей, чем торгует.

Сотни пузырьков с таблетками всех цветов и размеров, на каждом наклейка с тщательно придуманным названием, перечнем ингредиентов, которые и произнести-то — язык сломаешь. А Дженни держала в своей аптечке только аспирин, и то говорила, что принимает его раза два в год когда чувствует, что начинается простуда. Вот это ему нравилось — вернее, конечно, не только это — Дженни отличалась редкостным здоровьем. Может, не очень романтично любить девушку, потому она здорова, но ведь оттого-то Дженни такая цветущая и привлекательная. Это намного отличает ее от других девушек, с которыми Грег встречался, за кем ухаживал. Он влюблялся дважды, обе девушки были из Филадельфии и обе ответили ему задумчивым отказом, когда он делал им предложение. По сравнению с Дженни, обе они выглядели заморышами. Дженни хочет иметь детей. Они обзаведутся семьей, как только поженятся «Мать моих детей», — часто думал Грег, глядя на нее. Он представлял себе ее с их ребенком, а может, даже с двумя, с тремя, с четырьмя, представлял, как она смеется с ними, разговаривает, будто со взрослыми, даже если они делают глупости, и, самое главное, всегда остается терпеливой, доброй, никогда не сердится. «Она будет лучшей матерью на свете», — подумал Грег.

Не без раздражения он слушал ее рассказы про Риту из банка. Рита работала кассиром и постоянно опаздывала после обеденного перерыва, а это значит, что Джении приходилось заменять ее, жертвуя частью своего перерыва, который следовал за Ритиным. Дженни не жаловалась. Наоборот, она всегда над этим смеялась и сейчас тоже, потому что хозяин — мистер Штоддард — вчера пригласил ее пообедать с ним, а она не смогла уйти до тех пор, пока не вернется Рита, а мистер Штоддард злился, и, когда наконец появилась Рита, нагруженная покупками, он сказал ей несколько теплых слов насчет того, что она тратит на обед больше часа.

Грег скрестил руки. Недолго уже Дженни оставаться на этой никчемной работе. Может, до февраля, может, до марта, когда они поженятся.

— А с чего это мистер Штоддард пригласил тебя на обед? Не скажу, что мне это нравится.

— Да перестань! Ему сорок два!

— Он женат?

— Понятия не имею.

— Неужели так-таки не имеешь?

— Не имею, потому что мне это все равно.

— Он приглашает тебя в первый раз?

— Да.

Грег не знал, что еще сказать, и поэтому смолчал. Через несколько секунд он встал, собираясь уходить. Остановившись в дверях, он нежно поцеловал Дженни.

— Не забудь запереть эту дверь. Входную я запер.

— Не забуду.

— Скоро Рождество.

В Сочельник они собирались навестить его родителей в Филадельфии, а на Рождество — ее родителей в Скрентоне.

— Еще одно Рождество, — протянула Дженни, улыбнувшись и вздохнув; она говорила таким тоном, что истолковать его можно была как угодно.

— Ты устала. Выспись хорошенько. Спокойной ночи, детка, — Грег быстро вышел и чуть не упал в темноте со ступенек, потом нащупал ручку дверцы своей машины.

Дженни не ложилась еще примерно час. Она не спеша прибрала кухню, перемыла посуду и поставила ее на место. Она ни о чем не думала. Иногда самые интересные, самые приятные мысли приходили именно тогда, когда она ни о чем не думала. В этот вечер она чувствовала себя очень усталой и очень довольной. И ей действительно пришло в голову нечто приятное, не то видение, не то картина — представилась светящаяся разными красками рыба, похожая на золотую рыбку, но только гораздо больше, она плыла по красивому подводному миру среди растений, похожих на траву. Песок был золотисто-желтый, как будто солнце пронизывало воду до самого дна. Картина была мягкая, беззвучная, как раз такая, глядя на которую легко засыпается. А когда Дженни легла в постель и закрыла глаза, она снова увидела эту картину.

Роберт рассчитывал в субботу получить письмо от Никки или ее адвоката, но никакого письма не было. Он отнес в стирку рубашки и простыни, около часа просидел в старой городской библиотеке и пешком вернулся домой с романом Джона О'Хара и биографией Франца Шуберта, о котором по какой-то странной причине думал все утро. С двух и до начала пятого он рисовал ногохвостку, представительницу семейства вилохвостых. Один из набросков ногохвостки, выполненный профессором Гумболовски, выглядел очень забавно, хотя, конечно, у него это получилось случайно. Две передние лапки насекомого были приподняты, и оно напоминало пляшущего матадора, готового вонзить в быка бандерильи. Роберт поразвлекался, изобразив на почтовой открытке свою ногохвостку в виде тореадора — в коротких штанах до колен на толстых ножках, в треуголке и с кинжалами, украшенными разноцветными кисточками, в передних лапках. Открытку он послал Эдне и Петеру Кэмпбеллам, приписав на ней: «Делаю успехи! Люблю вас обоих. Боб».

Но по-настоящему ему хотелось только одного — снова проехать мимо дома девушки. Он не был там уже шесть дней. А в среду или, может, во вторник, когда он боролся с желанием туда отправиться, дал себе слово, что больше не поедет. Это становилось опасно. Господи! Что, если Никки до этого дознается! То-то она посмеется, поиздевается над ним! Роберт понимал, что только по счастливой случайности его до сих пор не застукали. Пора кончать. И все эти поездки были для него то же, что спиртное для алкоголика, который клянется, что не дотронется до бутылки, и тут же тянется к ней снова. Может быть, это потому, что жизнь его ничем не заполнена и ничто его не влечет — только девушка по фамилии Тиролф. И об алкоголиках так же говорят — нечем заняться, вот они и пьют. Медленно шагая по своей комнате в субботу в десять минут седьмого, Роберт ощущал только одно — соблазн. Он уверял себя, что ему ничего не стоит этот соблазн преодолеть. В конце концов, можно пойти на какой-нибудь дурацкий фильм или, продемонстрировав еще более сильную волю, пообедать в ресторане, вернуться домой и весь вечер читать. Написать Кэмпбеллам письмо и пригласить их на уик-энд. У себя он их устроить не сможет, но «Пэтман» — вполне приличная маленькая гостиница. Надо выкинуть эту девушку из головы. Такое безумие, как подглядывание за девушкой в ее собственном доме, никак нельзя считать способствующим нормальной жизни. Или душевному здоровью. Роберт усмехнулся. Оно противоречит всем предписаниям врача.

Совсем стемнело. Уже восемнадцать минут седьмого. Роберт включил приемник, чтобы послушать последние известия.

Он сидел на диване, прислушиваясь к краткой сводке новостей, а в голове все время крутилось — ехать или не ехать. В последний раз. Может быть, ее не окажется дома, все-таки субботний вечер. Роберту представлялось, что одна часть мозга, словно внезапно разговорившийся оратор, выскочив после долгого молчания на трибуну, доказывает: «Что стрясется, если съездить еще раз? Ведь до сих пор тебя никто не поймал?! И что такого, если она тебя увидит? Ты не похож на психопата». (И второй голос «Разве психопат обязательно выглядит, как психопат? Ясно, что нет».) Ну и что, если тебя поймают или увидят? Подумаешь! Что ты потеряешь? Разве ты постоянно не говоришь себе это сам? Оратор сел. Нет, этого он себе вовсе не говорит. И ему совсем не безразлично, увидит его девушка или нет. И все же казалось, остаться дома в этот вечер равносильно смерти, медленной тихой смерти, а увидеть девушку снова — значит жить. Так на чьей же ты стороне, Роберт Форестер? И почему жизнь так сложна?

Выехав из Лэнгли, Роберт свернул с главного шоссе и поехал по плохо вымощенной дороге с двухсторонним движением — так до Хэмберт Корнерз было ближе. Вдоль дороги не стояло ни одного фонаря, и, когда несколько частных домов, мимо которых он проехал, остались далеко позади, Роберту стало казаться, что он едет через мир, погруженный в глубокую ночь. Он ехал медленно, делая меньше тридцати пяти миль в час, как всегда, когда боялся попасть на выбоину. В Хэмберт Корнерз он еще сбавил скорость, свернул направо у здания банка с красно-синим почтовым ящиком на углу и поехал дальше, поднимаясь на холм, который был такой крутой, что ему пришлось перейти на вторую передачу. Наконец слева показался темный дом с белыми ставнями. Значит, до поляны, где он обычно бросал машину, оставалась треть мили. Роберт замедлил ход, притушил огни и поехал с одними подфарниками. Футов тридцать машина по инерции прошла по поляне, остановилась. Роберт вышел и достал из кармана на дверце фонарик. Идя по шоссе, он время от времени включал фонарик, главным образом, чтобы видеть, куда шагнуть, и не попасть под проносящиеся мимо машины, хотя в те разы, что он приезжал сюда, машин было совсем немного.

Свет горел в боковом окне, в гостиной, и на задней стороне дома — в кухне. Роберт пошел к дому, думая даже сейчас, что может повернуть назад, но понимал, что этого не сделает. Из дома слабо доносилась классическая музыка — нет, не Шуберт, как сначала решил. Наверно, симфония Шумана. Роберт быстро прошел мимо ярко освещенного окна гостиной, обогнул баскетбольную стойку и направился к низкорослым деревьям за домом. Не успел он до них дойти, как дверь, ведущая из кухни во двор, открылась и по деревянным ступеням застучали каблуки. Ее каблуки — в этом Роберт не сомневался. Она свернула к баскетбольной стойке. В руках у нее была большая корзина. На ветру развевался белый шарф. Девушка поставила корзину на землю, и Роберт понял, что она собирается жечь мусор в проволочной корзине, которая стояла чуть левее подъездной дорожки. Был ветер и понадобилось около минуты, чтобы бумага занялась. Потом пламя взметнулось и осветило ее лицо. Девушка стояла лицом к Роберту и смотрела на огонь. Их разделяло футов тридцать. Она подняла корзину, вытряхнула содержимое в костер, и пламя поднялось так высоко, что ей пришлось отступить. Но она продолжала, как завороженная, глядеть на огонь, и на лице у нее появилось то отсутствующее выражение, которое он замечал много раз, когда она вдруг замирала, возясь с чем-то у себя на кухне.

Потом она неожиданно подняла глаза и посмотрела прямо на Роберта. Рот у нее приоткрылся, она выронила корзину и оцепенела.

Роберт бессознательно развел руками, словно извиняясь и сдаваясь на ее милость.

— Добрый вечер, — сказал он.

Девушка ахнула и, хотя не пошевелилась, было видно, что она готова убежать.

Роберт сделал к ней шаг.

— Меня зовут Роберт Форестер, — машинально сказал он четко и громким голосом.

— Что вы здесь делаете?

Роберт промолчал, он тоже не шевелился, левая нога выдвинулась вперед, но он не решался сделать еще шаг.

— Вы живете здесь по-соседству?

— Не совсем. Я живу в Лэнгли. — Роберт чувствовал, что надо ей довериться, и если это не поможет, то будь что будет. — Я не хотел вас пугать, — продолжал он, все еще не опуская рук. — Может, вы хотите вернуться в дом?

Однако девушка не двигалась. Казалось, она силится запечатлеть в памяти его лицо, но пламя теперь уже погасло. Между ними сгущалась темнота. И Роберта больше не освещал свет из окна.

— Стойте, где стоите, — распорядилась она.

— Хорошо.

Она медленно пошла, оставив корзину и не спуская с него глаз.

И Роберт тоже передвинулся вперед чтобы ей было его видно, и завернул за угол дома. Девушка остановилась на невысоком крыльце, взявшись за ручку двери.

— Как вас зовут?

— Роберт Форестер. Наверно, вы сейчас вызовете полицию?

Она закусила нижнюю губу, а потом спросила:

— Вы ведь бывали здесь раньше, правда?

— Да.

Дверная ручка скрипнула под ее рукой, но девушка не открыла дверь.

— Ну что? Вам хочется вызвать полицию? Идите, вызывайте. Я подожду, — он сделал несколько шагов, остановился в слабом свете, падавшем из бокового окна кухни, и спокойно посмотрел на девушку.

«Как это на меня похоже, — подумал он, — и то, что дал себя увидеть, как раз в тот вечер, когда поклялся, что не поеду сюда, и то, что остался стоять, освещенный огнем, хотя легко мог отступить в тень и скрыться за домом, и то, что обещаю дождаться полиции».

— Я не собираюсь вызывать полицию, — сказал девушка мягко и серьезно с уже знакомым ему выражением, хотя он еще никогда не слышал, как она говорит. — Но я не желаю, чтобы за мной подглядывали. Если я буду уверена, что вы больше сюда не приедете…

Роберт улыбнулся.

— Даю вам слово, — он был рад что может что-то пообещать ей. — Мне очень жаль, что пугал вас раньше. Очень жаль. Я… — эти слова вырвались у него неожиданно, и он замолчал.

Девушка поежилась от холода. Она не сводила глаз с его лица, но теперь ее глаза уже были не испуганные, а скорее внимательные и недоумевающие.

— Вы что-то хотели сказать?

— Я хотел извиниться… Мне нравилось смотреть на вас, когда вы хозяйничали на кухне. Когда готовили. Вешали занавески. Я не пытаюсь оправдываться. Объяснить что-нибудь трудно. Но я не хочу, чтобы вы боялись меня. Я не преступник. Просто чувствовал себя одиноким, у меня была депрессия, и я смотрел на девушку в кухне. Понимаете? — По ее молчанию он почувствовал, что она не понимает, не может понять. Да и кто поймет? У него застучали зубы. Он вспотел, потом ему стало холодно. — Я и не ждал, что вы поймете. И не жду, что вы простите. Я только пытаюсь объяснить. И ничего не получается. Уверен, что и не получится, потому что истинной причины я и сам не знаю. Не то, что истинной причины… — он облизал холодные губы. Теперь она будет презирать его. И уже никогда, думая о ней, он не сможет отделаться от мысли, что она его презирает. — Наверно, вам лучше уйти в дом. Здесь холодно.

— Снег пошел, — удивленно сказала девушка.

Роберт быстро оглянулся на дорожку, увидел падающие белые хлопья, и улыбка тронула его губы. Сам по себе снег показался ему нелепостью, а то, что они заговорили, нелепостью вдвойне.

— До свидания, мисс Тиролф. До свидания.

— Подождите.

Роберт обернулся.

Девушка стояла, глядя на него, и больше не держалась за дверную ручку.

— Если у вас депрессия, вряд ли она усилится из-за того… из-за того, что я…

Он понял.

— Спасибо.

— Депрессия — это ужасно. Все равно что болезнь. Из-за нее можно лишиться рассудка.

Он не знал, что ей ответить.

— Надеюсь, вы не слишком ей поддаетесь, — добавила она.

— А я надеюсь что у вас депрессии никогда не будет, — сказал он, словно загадал желание. «Никому не нужное желание», — подумал он.

— Что вы, и у меня была депрессия. Три года назад. Потом, слава Богу, не повторялась.

То, как она произнесла последние слова — медленно, со значением, — помогло ему сбросить напряжение. Она сказала их таким тоном, каким говорят с человеком, которого знают давно. Ему не хотелось уходить от нее.

— Может быть, вы зайдете? — спросила девушка. Она открыла дверь, вошла в дом и придержала дверь.

Роберт последовал за ней, слишком оглушенный в эту минуту, чтобы подумать, надо ли. И вошел в кухню.

Девушка сняла пальто и белый шарф и повесила их в небольшой шкаф, а сама глядела на Роберта через плечо, как будто все еще немного боясь.

Он остановился посреди комнаты.

— Я просто подумала, что, раз уж мы все равно разговариваем, глупо стоять на холоде, — объяснила она.

Он кивнул.

— Спасибо.

— Может быть, снимете пальто? Хотите кофе? Я только что сварила.

Он снял пальто, сложил подкладкой наверх и повесил на прямую спинку стула, стоявшего возле двери.

— Большое спасибо, но я перестал пить кофе. У меня от него бессонница.

Он смотрел на нее, не веря своим глазам, смотрел на ее мягкие волосы, которые были сейчас так близко от него, на расстоянии всего шести футов, на ее серые глаза — в них темнели синие точки. А вот так близко, что он может коснуться их рукой. Висят белые занавески, он видел, как она их вешала, и стоит плита — он так часто видел, как она наклоняется, чтобы открыть дверцу. И его поразила внезапная мысль: находясь рядом с девушкой, он не испытывает бо́льшего удовольствия, чем когда смотрел на нее через окно, и его охватило предчувствие, что, узнай он ее лучше, она сразу потеряет для него всякий интерес, а тогда исчезнет и то, что было для него самое главное, — ощущение счастья, покоя, свободы от всякой напряженности.

Девушка подогревала стеклянный кофейник. Следя за кофе, она поворачивала голову и раза два или три посмотрела на Роберта.

— Вы, наверное, думаете, что я ненормальная, раз пригласила вас войти в дом, — сказала она, — но когда я вас увидела, мне было страшно только несколько минут. А вы здешний?

— Я из Нью-Йорка.

— Вот как? А я из Скрентона. Я здесь всего четыре месяца, — она налила кофе в чашку.

— И что привело вас? — начал было он. Но ему расхотелось расспрашивать. Он достал пачку сигарет. — Можно?

— Да, да, конечно.

Он предложил ей сигарету, но она покачала головой.

— Вы работаете в Лэнгли?

— Да. В «Лэнгли Аэронотикс». Последние три месяца. И живу в Камелотских меблированных квартирах.

— А почему вы уехали из Нью-Йорка? Я думаю…

— Хотел переменить обстановку.

— И я тоже поэтому. В Скрентоне я зарабатывала больше. И все считали, что я с ума сошла — бросаю такую работу, но я жила с родителями, вот и подумала, что, пожалуй, пора пожить самостоятельно, — она смущенно улыбнулась.

Роберта поразило ее простодушие, очень поразило, он даже не нашелся, что сказать. Она растягивала некоторые слова, но это не было кокетством, скорее так растягивает слова ребенок, случайно или по привычке. «Наверно, ей лет двадцать с небольшим, — подумал он, — но выглядит гораздо моложе, почти девочкой».

Она перенесла свой кофе на раздвижной столик и поставила его на синюю плетеную салфетку.

— Вот пепельница, — сказала она, поближе подвигая к нему пепельницу. — Не хотите ли присесть?

— Спасибо, — он присел на стул с прямой спинкой напротив нее. Но его сразу потянуло встать и уйти. Ему было стыдно, и он боялся, что девушка это заметит. «Вот докурю, — подумал он — и уйду». Он посмотрел на ее длинную гибкую кисть, она спокойно помешивала кофе чайной ложкой.

— Вы верите в странные встречи?

Он посмотрел ей в лицо.

— Что вы имеете в виду?

— Пожалуй, я имею в виду случайности. Ну вот то, что я встретила вас сегодня. О таких случайностях пишут во всех великих книгах. Ну не во всех, наверно, но во многих. Людям, которые встречаются случайно, суждено было встретиться. Это гораздо важнее, чем когда тебя кому-то представляют, потому что тот, кто представляет, уже знает того человека и просто знакомит тебя с ним. Я познакомилась с Грегом — это мой жених — через Риту, мы с ней вместе работаем, но многих близких друзей я встретила случайно, — она говорила медленно, убежденно.

— Вы хотите сказать, что верите в судьбу?

— Конечно. И в то, что все люди что-то олицетворяют, — глаза у нее были отсутствующие, печальные.

— Да, — согласился он неуверенно, думая о том, что пока он с ней не заговорил, она в самом деле олицетворяла для него многое. А сейчас? Похоже, ни той мудрости, ни того здравого смысла, которыми он наделял ее, глядя через окно, у нее нет. — И что же я олицетворяю для вас?

— Еще не знаю. Но что-то. Скоро пойму. Может быть, завтра или послезавтра. — Наконец она подняла чашку и отхлебнула кофе. — В то время, когда у меня была депрессия, в доме жил незнакомый человек, друг моего отца. Он останавливался у нас на несколько дней. Мне он не нравился, я чувствовала, что он олицетворяет собой смерть. И вот он уехал, а через неделю у моего братика начался менингит и он умер.

Роберт смотрел на нее потрясенный, не в силах вымолвить ни слова. Меньше всего он ожидал, что она заговорит о смерти. И ее слова напомнили ему о его сне, который постоянно повторялся.

— А я что олицетворяю для вас? — спросила девушка.

Роберт смущенно закашлялся.

— Девушку, у которой есть дом, работа, жених. Девушка, которая счастлива и спокойна.

Она засмеялась медленным мягким смехом.

— Вот уж никогда не думала о себе, что я спокойна.

— Наверно, люди сами того не замечают. Просто именно такой вы мне показались. Я тосковал, а вы показались мне счастливой. Вот почему мне нравилось смотреть на вас, — он больше не считал, что ему следует извиняться или чего-то стыдиться. Она не из тех, кто решит, будто он подсматривал, как она раздевается. Слишком чиста.

— А почему у вас депрессия? — спросила девушка.

— Не стоит об этом, — Роберт нахмурился. — Бесполезно объяснять, если не сказать главное — жизнь бессмысленна, раз жить не для кого. С сентября я жил для вас, хоть и не знал вас совсем, — он сердито уперся взглядом в стол, понимая, что выдал нечто высокопарное. Девушка, наверно, посмеется, сделает вид, что не заметила его слов или просто пробормочет: «М-мм».

Она вздохнула.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Правда.

Он оторвал глаза от стола, лицо у него было серьезное:

— Вы работаете в Хэмберт Корнерз?

— Да, в местном банке. Я кассир, а еще помогаю в бухгалтерии, меня научили в колледже. Я специализировалась в социологии, но так и не кончила курс. Наверно, я из тех, кто сначала заводит семью, а потом возвращается к учению и заканчивает образование.

«Вероятно, она немного ленива, — подумал Роберт, — очень легкомысленна и ленива».

— Вы скоро собираетесь замуж?

— Гм-м, весной. Грег хочет скорее, но по существу, мы ведь знаем друг друга всего четыре месяца. Его зовут Грег Уинкуп. Он продает лекарства.

Роберту вдруг стало не по себе.

— Вы увидитесь с ним сегодня?

— Нет, сегодня он в поездке. Вернется завтра.

С отсутствующим видом она взяла предложенную сигарету и зажигалку так, словно не привыкла курить.

— Вы его очень любите? — ему хотелось, чтобы это было так.

— По-моему, да, — ответила она серьезно. — Не так безумно, как… Знаете, в Скрентоне, два года назад, у меня был парень, я его любила куда больше, но он женился на другой. А Грег замечательный. Он ужасно милый. И семьи у нас похожи, это тоже важно. Моя семья не одобряла парня, которого я любила в Скрентоне. Не то, чтобы меня это сильно беспокоило, но все было сложнее.

Роберту стало скучно ее слушать и грустно. По тому, как она говорит, ясно, что она вовсе не любит Грега. Но, может быть, она из тех девушек, у кого удачным оказывается брак с человеком, к которому нет страстной любви, кто просто нравится? Взять хотя бы их с Никки — чем обернулась их безумная страсть? Он уже собирался отодвинуть стул, встать и уйти, когда девушка вдруг сказала:

— Мне кажется, я боюсь выходить замуж, — она пристально вглядывалась в пепельницу, подперев рукой щеку, длинные пальцы были сложены в кулак.

— Я слышал, девушки часто говорят так до замужества. Да и мужчины тоже.

— А вы когда-нибудь были женаты?

— Нет.

— Я не представляю себе никого, за кого было бы легче выйти, чем за Грега, так что, если я когда-нибудь решусь на замужество, то, наверно, выйду за него.

— Надеюсь, вы будете очень счастливы, — Роберт встал. — Мне пора. Спасибо. Спасибо за…

— Вы любите печенье?

Он смотрел, как она открыла дверцу духовки, отмотала кусок вощеной бумаги от рулона и оторвала. В центре каждого печенья красовалась изюминка. Она положила с полдюжины печений на бумагу.

— Я знаю, — сказала она смущенно, — думаете, что у меня не все дома или что-то в этом роде. Но, наверно, виновато Рождество. Разве нельзя подарить человеку печенье? Что в этом плохого?

— По-моему, это очень мило, — ответил он, и оба рассмеялись.

Роберт осторожно опустил печенье в карман пальто.

— Спасибо вам, — он двинулся к дверям.

— Если вам когда-нибудь снова захочется поговорить, что ж, позвоните и приезжайте. Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились с Грегом. Ему не обязательно сообщать, как мы с вами встретились Он, наверно, не поймет. Я скажу ему… ну, например, что меня познакомила с вами Рита.

Роберт покачал головой.

— Спасибо, мисс Тиролф. Я и правда боюсь, что Грег не поймет. И, наверно, лучше мне с ним не встречаться, — он сразу почувствовал, что она приняла его слова как отказ от дальнейшего знакомства. «Ну и пусть», — подумал он.

— Надеюсь вы когда-нибудь позвоните, — просто сказала она, идя к дверям. — А у вас нет машины?

— Она на шоссе чуть дальше, — ему снова стало мучительно стыдно. — До свидания.

— До свидания, — девушка зажгла свет на крыльце.

Это позволило разглядеть несколько ярдов дорожки. Потом он зажег свой фонарик. Выйдя на дорогу, он начал насвистывать какую-то песенку, от волнения, от стыда, от безумия — или от всего вместе взятого.

Через полчаса Роберт вернулся домой и закурил сигарету, тут раздался телефонный звонок. Звонила Никки из Нью-Йорка.

— Слушай, где ты был?

Роберт тяжело опустился на стул, ему хотелось, чтобы слова его звучали непринужденно и весело.

— Выходил ненадолго. Прости, пожалуйста. А ты что, меня разыскивала?

— Весь вечер. Хочу сообщить новость, которая тебя сильно обрадует. Через месяц ты будешь свободным человеком. А я тут же выйду замуж за Ральфа.

— Прекрасно. Рад что дела двигаются. Адвокат мне ничего не сообщает.

— А зачем ему? Всем распоряжаюсь я, — голос Никки стал несколько раздраженным.

— Ну что ж, спасибо, что сообщила.

— Счет тебе пришлют своевременно. Поровну, ладно?

— Конечно.

— А как у тебя с головой? Совсем уже мозги набекрень?

— Не думаю, — теперь он страшно жалел, что когда-то рассказал Никки о своих «состояниях». Обмолвился как-то невзначай, когда они обсуждали его депрессию. Роберт пожаловался тогда, что эти депрессии очень мучительны, из-за них можно лишиться рассудка или что-то в этом роде. В тот раз Никки ему посочувствовала, велела пойти к психотерапевту, и он пошел. А потом, через несколько дней, она припомнила ему его же слова, заявив, что он — сумасшедший, он ведь сам признался. Конечно, так оно и есть, поэтому она боится находиться с ним в одном доме и, вообще, разве можно любить душевнобольного, а тем более полагаться на него?

— Все еще прячешься в этой своей дыре? — продолжала Никки, и он услышал, как, закуривая, она щелкнула зажигалкой.

— Городок вовсе неплохой. Но я не собираюсь жить тут до конца своих дней.

— Меня не интересуют твои планы.

— Ну, ладно, Никки.

— Встречаешь каких-нибудь интересных девиц?

— Вероника, ты не могла бы сосредоточиться на Ральфе и на своей живописи, а меня оставить в покое?

— Я и оставлю тебя в покое. Можешь не сомневаться. Ты же псих, а мне психи ни к чему. Что же касается моей живописи, то я написала сегодня два с половиной холста. Каково? Это Ральф меня вдохновляет, понимаешь? Не то, что ты, слонялся вокруг, дурак дураком.

— Да, да, понятно.

Никки презрительно рассмеялась. Воспользовавшись тем, что она придумывает, как бы побольнее его уесть, он поспешил опередить ее.

— Еще раз спасибо, Никки. Спасибо, что позвонила и сообщила.

— Пока! — она бросила трубку.

Роберт развязал галстук, прошел в ванную и вымыл лицо. «Почему она вечно злится, — думал он, — так язвит, так стремится сделать больно?» Он устал задавать себе эти вопросы, хотя ему казалось, что не задавать их нельзя. Даже Питер Кэмпбелл — а может, это был Вик Макбейн — спросил его однажды о том же самом, когда Роберт рассказал ему про одну сцену из своих ссор с Никки. Предлог для ссоры был довольно забавный, они разошлись во мнениях насчет цвета обивки на диване, поэтому Роберт и рассказал. Но в самой ссоре ничего забавного не было, ведь Никки грызла его целый день, всю ночь, весь следующий день, всю субботу и воскресенье. Когда Питер Кэмпбелл об этом услышал, он, как сейчас вспомнил Роберт, перестал улыбаться и спросил:

— Но в чем дело? Откуда столько злости?

Себе Роберт мог бы это объяснить разными причинами, например тем, что Никки не нравится угнетенное состояние, которое часто на него находит, его беспричинное уныние, и винить ее за это нельзя. Или тем, что Никки придает громадную важность своим занятиям живописью, и мужчина в ее жизни означает посягательство на ее время, может быть, даже посягательство на господство («Недаром, — подумал Роберт, — она собралась замуж за Ральфа Юргена, он довольно слабохарактерный. Никки легко подчинит его себе»). А может, дело в том, что у Никки легко уязвимое самолюбие, она очень чувствительна и не выносит критики. В последнее время она начала попрекать Роберта тем, чего он никогда не говорил, а когда он пытался объясниться, заявила, что он потерял рассудок. Все это Роберт мог бы перечислить, но и это не объясняло дикую злобу, которую она к нему испытывала, не давало возможности разобраться в ее поведении до конца. Чего-то Роберт не понимал, не мог ухватить, и сам сомневался, поймет ли когда-нибудь, сможет ли когда-нибудь сказать: «Ну вот, теперь-то я все понимаю, теперь все встало на свои места».

Роберт стоял у окна и разглядывал двухэтажное белое здание на другой стороне улицы, все окна верхнего этажа в нем были заставлены цветами. Иногда какой-то пожилой человек садился возле цветов с газетой, но сегодня кресло пустовало. На крыльце можно было разглядеть трехколесный детский велосипед. Слева на углу помещалась аптека, она же закусочная, в ней всегда пахло шоколадным сиропом. Там Роберт раза два покупал зубную пасту и бритвенные лезвия. На другом углу — отсюда этого угла не было видно — находилось довольно мрачное здание Христианского союза молодых людей. А если идти прямо, в двух-трех кварталах отсюда вокзал, там он получил посылку, в которой Никки прислала забытые им вещи. Не то, чтобы он их забыл — большинство из них он оставил специально, он ведь покупал эти вещи для их с Никки дома: дорогие платяные щетки, ваза, большая стеклянная пепельница, статуэтка майя высотой дюймов десять. Он отыскал ее в одной из лавок в Виллидж. Отправляя эти вещи, Никки как бы еще раз заявляла: «Между нами все кончено. Забирай всю дрянь, которую ты себе накупил».

Да, она покончила с ним внезапно, так же внезапно, как меняла псевдонимы, которыми подписывала свои картины. Теперь у нее был уже четвертый или пятый псевдоним — «Амат». А может, это Ральф вдохновил ее на выбор нового имени? «Интересно, — подумал Роберт, — когда Ральфа начнут воспитывать? Когда начнут бесконечные поучения, спровоцированные ссоры, бешеные вспышки, за которыми следуют извинения? Когда Ральфу начнут надоедать пьяницы, спящие в ванной, в гостиной, а может быть, и в его собственной постели?»

Роберт прошел в маленькую кухню и налил себе шотландского виски с водой. Ему понадобилось почти шесть месяцев, пока он понял, что Никки играет, играет удивительно хорошо, и может вызвать у себя настоящие слезы, когда начинает извиняться, когда уверяет, что любит его и по-прежнему верит, что они смогут жить вместе. И каждый раз у Роберта вспыхивала надежда и он говорил:

— Ну, конечно, сможем. Господи, мы же любим друг друга.

И по просьбе Никки возвращался из гостиницы, куда переезжал по ее же требованию, а потом игра продолжалась и снова провоцировались ссоры:

— Убирайся в эту свою вонючую гостиницу! Сегодня я тебя в доме не потерплю! Убирайся, ищи себе проститутку, мне наплевать.

И медленно, но верно на горизонте утверждался Ральф Юрген, и чем увереннее становилась Никки насчет Ральфа, тем реже ей хотелось разыгрывать сцены с Робертом.

А ведь начинали Роберт и Никки совсем по-другому: они были по уши влюблены друг в друга, и Никки часто говорила:

— Я буду любить тебя всю жизнь. Ты для меня единственный в целом мире.

И у Роберта были все основания верить, что так оно и есть. От друзей он знал, что им она говорила о нем то же самое. Никки была замужем второй раз, но те, кто знал ее первого мужа, — их правда, было немного, всего двое или трое, потому что Никки, видимо, порвала с прежним кругом — уверяли, что Оррина она никогда не любила. Через два года Роберт и Никки собирались совершить кругосветное путешествие. «Теперь уже через год», — подумал Роберт. Он помнил, как однажды она добралась до самого Бруклина, чтобы отыскать вечную ручку, которая ему нравилась. Может быть, сначала — скажем, около года — Никки действительно любила его. А потом стали вспыхивать стычки, совсем незначительные, но Никки умела раздуть их в настоящую бурю. Зачем в ящике стола лежат письма от Марион? Так звали девушку, с которой у него был роман четыре года назад. Роберт забыл про эти письма. А Никки нашла их и прочла. Она заподозрила Роберта в том, что время от времени он встречается с Марион в Нью-Йорке (хотя та уже давно вышла замуж) и либо завтракает с ней, либо ужинает, а дома говорит, что задержался на службе. В конце концов Роберт вынес эти письма в холл и выбросил в мусоропровод. А потом пожалел. Какое, собственно, право имеет Никки рыться у него в столе? Роберту казалось, что неуверенность Никки в себе — а он считал, что она испытывает такую неуверенность, — объясняется тем, что ее не удовлетворяют ее поиски в живописи. Роберт познакомился с ней как раз в то время, когда она начала понимать, что с помощью одних только роскошных вечеринок, которые она закатывала для критиков и владельцев галерей, ей не пробиться в картинные галереи в центре города. У Никки был скромный доход, оставшийся ей от родных, и, прибавив к нему жалованье Роберта, она могла позволить устраивать свои причудливые сборища. Но оказалось, что все владельцы галерей уговаривают ее выставляться на Десятой улице, а там, мол, дело само пойдет. Пришлось Никки смириться. Но даже на Десятой улице выставиться было довольно трудно. За те два года и шесть или семь месяцев, в течение которых они были женаты, у Никки состоялось, кажется, три выставки совместно с группой, которая обычно там выставлялась. Откликов в газете было немного.

Роберт подошел к шкафу и нащупал в кармане пальто пакет с печеньем. Вот оно, его можно потрогать и даже съесть. Он улыбнулся. Все-таки на свете есть хорошие люди, добрые, дружелюбные, может быть, есть такие и среди женатых, они не превращаются в смертельных врагов, даже когда ссорятся. Роберт ругал себя, ведь он так тяжело переживает разрыв с Никки, так мучается от боли, только оттого, что это случилось с ним, что эта боль — его. Все нужно воспринимать в сравнении с остальным. Именно в этом и состоит разница между психически здоровым человеком и человеком неуравновешенным. «Помни об этом», — сказал он себе.

Он откусил кусок печенья и подумал о Рождестве. Нилсон пригласил его на праздники к ним, и Роберт подумал, что, пожалуй, примет приглашение. Накупит побольше игрушек для их маленькой дочки. Все лучше, чем ехать в Чикаго к матери и ее мужу Филу. Такая даль. К тому же, если он туда поедет, придется что-то рассказывать о своем разрыве с Никки, хотя бы его мать не из тех, кто задает вопросы. У отчима Роберта две дочери от первого брака, и у них дети, так что в любом случае дом в Чикаго на Рождество пустовать не будет. А приглашение Нилсонов гораздо привлекательнее, чем те два или три, которые он получил от нью-йоркских друзей, ведь одновременно они были и друзьями Никки.

— Алло! — сказал женский голос. — Ну, как вы чувствуете себя? Лучше?

— А кто говорит?

— Это Дженни Тиролф, — медленно ответил голос чувствовалось что девушка улыбается. — Я подумала, дай-ка позвоню, поздороваюсь и узнаю, как вы. Хорошо ли провели Рождество?

— Очень. Спасибо. Надеюсь, что и вы повеселились.

— Да, конечно. Были мои родители и Грег. Очень по-домашнему.

— Ну что ж, на Рождество так и должно быть. А снегом вас тогда не завалило?

— Тогда? Меня сейчас завалило. А вас?

Он засмеялся.

— Я в городе. Мне, пожалуй легче.

— Завтра утром меня откопают. Восемь долларов за работу. Это уже третий раз. Ну и зима! Хорошо еще телефонный кабель не повредило, а вот электричества всю ночь не было.

Наступило молчание. Роберт не знал, что сказать. У него промелькнула мысль что он не послал ей цветы на Рождество, хотел было, но передумал. Так ничего и не послал.

— Судя по голосу, депрессия у вас прошла, — сказала она.

— В общем-то, да.

— Я тут подумала, может, вы как-нибудь приедете пообедать? Как насчет среды?

— Спасибо, но… почему бы мне не пригласить вас? Не хотите ли пообедать со мной в ресторане?

— С удовольствием.

— Здесь поблизости есть два неплохих. Знаете «Золотые цепи» в Кромуэлле?

— «Золотые цепи»?

— Это название гостиницы. И там есть ресторан. Я слышал, очень хороший. Может, встретимся там?

— Идет.

— В семь?

— Отлично, в семь.

Ее звонок привел Роберта в хорошее настроение, которое длилось несколько минут, пока он не подумал: она придет с Грегом, и Грег заявит о нем в полицию. Потом он отмел эту мысль. Непохоже это на нее, не может она быть так расчетлива. Роберт был доволен, что без всяких колебаний пригласил ее в ресторан, а не согласился идти к ней. Это придавало их свиданию менее обязывающий характер.

В среду вечером прошел дождь, смочил снег, выпавший десять дней назад, дороги обледенели и ездить стало опасно. Роберт подумал, что она наверно, опоздает или позвонит и скажет, что не может прийти вообще, но она не позвонила и появилась в «Золотых цепях» ровно в семь. Роберт ждал ее в вестибюле, где была лестница красного дерева, ковры, зеркала, висели картины, так что вестибюль напоминал холл частного дома. На Дженни были зимние сапоги, в руках она держала туфли на высоких каблуках и переобулась, опершись на него, прямо возле гардероба.

— Безобразие! — сказала она извиняющимся голосом.

Их привели к столику, который был расположен в приятной близости к камину. Роберт предложил коктейль, и Дженни выбрала «Манхэттен». На ней было черное с голубым платье, Роберту оно показалось немного старомодным и слишком скромным. В ушах были серебряные серьги в виде полушарий. В первые пятнадцать минут их разговор состоял из сплошных банальностей («Ах, только „фольксваген“ и может проехать в эту слякоть», — сказала Дженни). Роберта раздражал запах одеколона исходившего от его волос: он только что подстригся и не успел остановить парикмахера который обдал его струей из пульверизатора. Он то и дело встречался глазами со взглядом Дженни, она всматривалась в него, но какие мысли ее волновали, он не мог бы сказать, и их беседа не давала ответа на этот вопрос. Дженни болтала о своей семье в Скрентоне, о своем старомодном отце, который не хотел, чтобы дочь поступала в колледж, и настоял на том, чтобы вместе с социологией она изучала бизнес. Она спросила Роберта, где он учился. В Колорадском университете. «Но кончил только в двадцать четыре из-за денежных затруднений», — сказал Роберт. А на самом деле из-за депрессии, которая началась у него в девятнадцать лет, через год после того, как мать вторично вышла замуж. Роберт считал это время черным периодом в своей жизни и несколько его стыдился. Он сломался, потому что ему казалось, что сломалась его семья, хотя, по сути дела, он одобрял замужество матери и ему нравился ее второй муж. Отец Роберта слишком много пил, не умел обращаться с деньгами, и только терпение матери сохраняло семью — они жили втроем, ни братьев, ни сестер у Роберта не было — потом, когда Роберту исполнилось семнадцать, отец погиб в автомобильной катастрофе. Но ничего этого Роберт Дженни рассказывать не стал.

— Сколько вы собираетесь прожить в Лэнгли? — спросила она.

— Не знаю. А что?

— Просто вы не похожи на человека, который решил остаться тут надолго. Вам должно нравиться в большом городе.

Роберт подлил ей немного вина, так что получилось ровно полбокала. Он сообразил, что надел золотые запонки, которые Никки подарила ему на первую годовщину свадьбы, и одернул рукав, чтобы их спрятать.

— А где вы с Грегом собираетесь жить, когда поженитесь?

— Знаете, Грегу нравится Трентон. Из деловых соображений. По сравнению с Принстоном он отвратителен, но в Пристоне жизнь дороже. Грег присмотрел дом в Трентоне, и, наверно, мы переберемся туда с первого июня.

— А вам он нравится, этот дом?

Она долго молчала, а потом ответила серьезно:

— Видите ли, дело в том, что я вообще не уверена, следует ли мне выходить за Грега.

— Вот как! Почему?

— Я не уверена, что по-настоящему его люблю.

Роберт не знал, что и сказать на это. Дженни кончила есть.

— Я не выйду за него, — объявила она.

— Когда вы это решили?

— Сразу после Рождества, — она раздавила в пепельнице тлеющий кончик сигареты.

Подошел официант убрать тарелки и взять заказ на десерт. Роберту не хотелось десерта, но в меню усиленно рекламировали домашний яблочный пирог, и когда он предложил его Дженни, та согласилась и он попросил принести две порции пирога и кофе.

— Послушайтесь моего совета, — сказал он, — отложите свадьбу на несколько месяцев. Может быть, вам не нравится то, что Грег вас торопит.

Дженни слегка нахмурила тонкие брови.

— Отсрочка ничего хорошего не даст. Я говорю о том, что знаю наверняка.

— Вы уже сказали об этом Грегу?

— Да, но он считает, что я передумаю. Я поговорила с ним между Рождеством и Новым годом.

Принесли пирог и кофе. Роберт заказал два «корвуазье». «Кончится тем, что она все-таки выйдет за Грега», — подумал он.

— Можно я задам вам не очень скромный вопрос? — спросила Дженни.

— Думаю, можно. Что вы хотите спросить?

— Вы уехали из Нью-Йорка из-за какой-то девушки?

Роберт взглянул на нее. Он даже глазом не моргнул.

— Нет. Из-за разногласий на службе. А кроме того, дом, где я жил, должны были снести.

Больше Дженни ни о чем не спрашивала. Она поняла, что он сказал неправду, Роберт это почувствовал. Они молча допили коньяк.

— Давайте уйдем? — предложила она.

— Да, конечно, — Роберт оглянулся, ища глазами официанта.

Расплатившись по чеку у выхода, он вернулся к столику и оставил чаевые.

Возле гардероба Дженни снова переобулась в сапоги. Он подал ей пальто.

— Может, проедемся? — предложила она.

— Пожалуй, — сказал он, удивившись. — В вашей машине или в моей?

— В вашей.

Роберт не совсем понимал ее настроение. «Фольксваген» Дженни стоял возле ресторана. Он распахнул перед ней дверцу своего «олдсмобиля» с откидным верхом. На этой машине он проездил с Никки около года, но когда они расстались, Никки от нее отказалась. У Ральфа Юргена было два автомобиля.

— Куда вы хотите поехать? — спросил он.

— Мне все равно.

Только шоссе сносно очистили от снега и льда, но ехать по нему было скучно. Роберт включил печку на полную мощность, потому что Дженни съежилась в своем пальто. Она смотрела прямо перед собой сквозь лобовое стекло. Он решил было не заводить с ней разговор, но через несколько минут почувствовал себя неловко. Зачем ей понадобилось без всякой цели разъезжать с ним в такой вечер, когда мокрый снег перешел в холодный проливной дождь? Чего она хотела? Чтобы он остановил где-нибудь поблизости машину и полез к ней? С какой стати девушке приглашать мужчину, которого есть основания считать маньяком, покататься вместе на его машине? Роберт вдруг расстроился и впал в уныние.

— Неудачный вечер для прогулок, — сказал он и подъехал к заправочной станции. — Может быть, вернемся? — он развернулся и повел машину к ресторану.

— А мне такой вечер даже нравится. Иногда мне кажется, что необходимо двигаться, просто куда-то двигаться и все, — Дженни по-прежнему смотрела сквозь лобовое стекло. — Иногда, если возникает такое чувство, я хожу пешком долго-долго.

Смутная неприязнь, даже враждебность, томившие Роберта постепенно проходили. Дженни о нем вообще не думает. Она полностью погружена в собственные мысли. И вдруг он ощутил к ней странное сочувствие, начал ее понимать — ведь как часто и на него тоже находило похожее настроение. «Опять потерял связь с действительностью!» — так называла это Никки.

Они вернулись на стоянку возле ресторана, и, как только он остановил машину, Дженни открыла дверцу.

Роберт вышел из автомобиля.

— Найдете дорогу домой? Бензина хватит?

— Да, конечно! — голос Дженни звучал печально и потерянно.

Роберт был разочарован тем, как заканчивается свидание. Ему хотелось, чтобы она была веселой, болтала без умолку, он представлял себе, что закажет еще коньяку и они посидят за столиком часов до одиннадцати.

— Большое спасибо за вечер, — сказал он.

Похоже, девушка его не слышала. Она села в машину.

— Дженни, если я сказал что-то, что вас обидело, мне очень жаль. Я не должен был ничего говорить про Грега. Это меня не касается.

— Да, это касается только меня. Но вы ничем меня не обидели, поверьте. Просто иногда я слова из себя не могу выдавить. Скверно с моей стороны, я знаю, но ничего поделать не могу.

Он улыбнулся.

— Неважно.

— Вы как-нибудь зайдете ко мне?

— Да, если хотите. Может быть, когда-нибудь, когда и Грег придет? Вы могли бы представить меня, как друга Риты.

— Я не увижу Грега до двадцатого января. Мы с ним так договорились. Это его день рождения.

— Ну тогда после двадцатого.

— А если на следующей неделе? — спросила она, не сдержав смущенной улыбки. — В понедельник? Или в воскресенье? Я ведь, знаете, хорошо готовлю.

Еще бы ему не знать! Роберту не хотелось идти к ней, если Дженни будет дома одна. Внезапно поведение девушки представилось ему в новом свете. И, мучаясь, он сказал твердо:

— Я бы лучше подождал до двадцатого января.

— Не упрямьтесь, я же вас приглашаю. Неужели вы так заняты?

— Нет, не так уж и занят.

— Тогда приходите в воскресенье на обед. Около пяти. Днем я покатаюсь с подругой на лыжах, но к четырем вернусь. А вы катаетесь на лыжах?

— Когда-то катался. Но теперь у меня нет лыж.

— Там, где мы катаемся, можно взять напрокат. Поехали с нами в воскресенье! Вы знаете, где Вареквиль?

Он не знал, но она рассказала ему, где, и объяснила, как добраться до лыжной станции, которая была в миле от города. Дженни казалась такой счастливой оттого, что Роберт согласен поехать, что у него не хватило духа отказаться. Они договорились встретиться в два часа, а потом пообедать у Дженни дома.

Ночью Роберт плохо спал. Наверно, всему виной кофе и коньяк. Или вообще весь этот вечер. Последнюю таблетку секонала, который он привез из Нью-Йорка, он уже давно принял, и помочь себе ему было нечем. А в Лэнгли он не позаботился найти врача и выписать новый рецепт. Надеялся, что снотворное ему больше не понадобится но, по-видимому, ошибся.

Подруга Дженни оказалась девушкой лет двадцати по имени Сузи Эшем. Она сказала, что живет в полумиле от Дженни, в следующем доме по той же дороге, и учится в школе бизнеса в Лэнгли. Все эти сведения она обрушила на Роберта, не дожидаясь вопросов. И потом Роберт постоянно чувствовал, что Сузи присматривается к нему, следит за ним с интересом и любопытством, следит даже когда они спускаются на лыжах с пологого склона к опушке леса, а потом, хватаясь за веревку, поднимаются назад. Он не сомневался что Сузи знает Грега, знает, что Дженни помолвлена с ним, и поэтому ей странно, что у Дженни появился еще один «друг». Роберт казался себе очень старым, взрослым, затесавшимся среди зеленой молодежи. Он старался вести себя с обеими девушками одинаково и не проявлять особого внимания к Дженни. Дженни же была в прекрасном настроении, она смеялась над Робертом, когда тот падал, а падал он дважды, и съезжала вниз, чтобы помочь ему подняться. Она оказалась великолепной лыжницей и вряд ли растерялась бы даже на горе покруче той, с которой они спускались.

— Вы знакомы с Грегом? — спросила Сузи у Роберта.

Они пили горячий кофе из термоса, который захватила с собой Сузи. Дженни уже допила свою чашку и отошла, собираясь еще раз съехать вниз.

— Нет, я с ним не встречался, — ответил Роберт.

— Вот как! А я думала, вы знакомы с Дженни уже давно.

Роберт не знал, что рассказывала Дженни подруге. Сузи не сводила с него ясных глаз. У нее был маленький, пухлый, всегда готовый улыбнуться рот, и сейчас она лукаво усмехнулась, не разжимая губ.

— Да нет, недавно.

«Длительность, особенно если говорить о времени, понятие весьма субъективное», — подумал Роберт.

— А как вы познакомились?

Такое любопытство и забавляло и раздражало его.

— Через общих знакомых, — ответил он. Встал с деревянной скамьи и полез за сигаретами. — Хотите?

— Спасибо, я не курю. Дженни говорит, вы работаете в Лэнгли?

— Да. В «Лэнгли Аэронотикс», — Роберт опустил глаза на манжеты брюк, которые вопреки моде собрались складками на взятых напрокат лыжных ботинках. — Ну что ж, пожалуй, попробую еще разок, — сказал он и пошел к черте, обозначающей старт.

Дженни уже снова поднималась наверх, держась за веревку.

— У вас в Лэнгли дом?

— Нет, квартира, — бросил он через плечо и стал недосягаем для дальнейших расспросов.

Дженни перестала держаться за веревку и помахала ему рукой.

— Уф! — сказала она, запыхавшись, щеки у нее раскраснелись. — Ну почему тут не устроят подъемник?

Роберт едва подавил желание взять ее за руку и втащить на последние несколько футов.

— Пожалуй, больше не буду спускаться, — сказал он и, нахмурившись, посмотрел вниз. — Хватит.

— Стареешь, — сказала Дженни.

— Тебе видней.

— Сколько тебе?

— В июне будет тридцать.

С горы они ушли почти в четыре. Сузи и Дженни возвращались в машине Дженни, Роберт в своей. Он ехал за Дженни, значительно отстав от них. Дженни проехала мимо своего дома, чтобы подвезти Сузи, и, когда Роберт сворачивал на подъездную дорожку, ее машина уже скрылась из глаз. Он надеялся, Дженни не стала сообщать Сузи, что пригласила его обедать. Он сказал Дженни «пока» в расчете на то, что это будет воспринято как прощание. Он ждал у своей машины, пока рядом не остановился «фольксваген» Дженни.

— Давай затопим камин, — предложила Дженни.

В доме было достаточно тепло, хотя Дженни и уверяла, что до сих пор отовсюду дует и ей постоянно приходится затыкать щели изоляционной ватой и войлоком. Они затопили камин в гостиной, и Роберт пошел принести дров. Дженни готовила жаркое из курицы с яблоками. Они пили коктейль и рассматривали альбом с фотографиями. На большинстве снимков были члены семьи Дженни, хотя попадались и фотографии молодых людей.

— Вот в этого парня я была ужасно влюблена, — Дженни показала на здоровенного блондина в смокинге.

Ничего привлекательного или значительного Роберт в нем не заметил.

— Это тот, который не нравился твоей семье?

— Да. Теперь-то я рада что так кончилось. В прошлом году он женился на какой-то дурехе. Наверно, я просто была влюблена без памяти.

И снова фотографии. Дженни с младшим братом в купальных костюмах летом где-то под Скрентоном. Брат Эдди, умерший когда ему было двенадцать.

— Эдди прекрасно рисовал. Я думаю, из него вышел бы настоящий художник, — сказала Дженни. — У меня сохранились кое-какие его рисунки.

Роберт взглянул на нее. Лицо ее сделалось печальным, но в глазах не было слез.

— А тот человек, о котором ты говорила — тот, что появился у вас перед тем, как заболел твой брат, как он выглядел?

— О, — Дженни устремила взгляд в пространство, — самый обычный человек, — сказала она. — Каштановые волосы, карие глаза. Лет сорока пяти. Немного тяжеловат. У него была вставная челюсть.

Роберт улыбнулся и почему-то почувствовал облегчение. Во всяком случае, этот человек совсем не такой, как Дядюшка Смерть из его снов. Роберт боялся, что они окажутся похожи.

— А что? — спросила Дженни.

— Да знаешь, время от времени я вижу странный сон. Будто я подхожу к какому-то человеку, он сидит один за столом и одет, как священник. Я его спрашиваю: «Вы не дядюшка Грин?», а иногда «Вы не дядюшка Смит?» или «дядюшка Джонс», или как-нибудь еще. А он поднимает на меня глаза и с улыбкой говорит: «Нет, меня зовут Дядюшка Смерть».

— А потом что?

— Потом я просыпаюсь.

— А как он выглядит?

— У него прямые черные волосы и седые виски. В одном из зубов, сбоку, блестит золото. Очки в черной оправе, — Роберт пожал плечами. Он мог бы описать этого человека подробнее. Мог бы даже нарисовать его портрет. Он отвернулся, заметив внимательный взгляд Дженни.

— И после этого ты бываешь подавлен?

— Да нет, недолго. Может быть, минуты две, — улыбнулся Роберт. Он встал. — Могу я чем-нибудь помочь на кухне?

— Нет, спасибо. Я думаю, смерть всегда приходит в образе какого-то человека. И когда его встретишь, то наверно, сразу узнаешь, потому что тут же почувствуешь — он имеет к тебе самое прямое отношение.

Роберт хотел сказать «Ерунда!», но промолчал. Дженни воспринимала все, о чем говорила, очень серьезно, это было видно.

— Я еще не был у тебя наверху. Не устроишь ли мне экскурсию?

Наверху было четыре квадратные комнаты, выходящие в холл, и ванная. Комнаты были скудно, но уютно обставлены, везде виднелись цветочные горшки. Их было не много и не мало, а как раз столько, сколько нужно. Часть цветов — на высоких викторианских подставках, возвышавшихся над пологом фута на четыре.

— Есть у тебя отвертка? — спросил Роберт.

— Конечно. Зачем?

Он показал на дверцу шкафа, которая осталась приоткрытой, хотя он попытался ее закрыть.

— Я ее мигом прилажу. И окно в спальне. Переставлю задвижку, и тебе не придется подпирать раму книгой.

Дженни спустилась в кухню за отверткой и вернулась, неся еще и молоток, и шурупы.

Через сорок пять минут Роберт спустился вниз, переставив две дверные задвижки и задвижку на окне, к тому же он снял в ванной стеклянную полку — она шаталась и грозила свалиться — и прикрепил ее к деревянной панели под шкафчиками с лекарствами Дженни должна была подняться и принять работу.

— Надо же! — воскликнула она. — У меня бы на это ушла неделя.

Роберт заметил, что она надушилась.

— Я захватил вино, — вдруг вспомнил он. Он надел галоши и пошел к машине.

Вернулся он с бутылкой белого вина, которое как раз подошло к цыпленку.

Они не просидели за столом и пяти минут, как на подъездной дорожке показался автомобиль.

— Ну вот, несет кого-то! — сказала Дженни, подходя к дверям.

Завизжали тормоза и щелкнула дверца.

— Грег, ты же обещал! — воскликнула Дженни, и Роберт встал из-за стола.

В комнату вошел Грег, лицо у него было мрачное.

— Грег, это… это…

— Роберт Форестер, — представился Роберт. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, — Грег посмотрел на стол, на Дженни, потом перевел взгляд на Роберта. — Я решил, что мне не мешает с вами познакомиться.

— Ну вот и познакомились. Мы как раз обедаем, Грег, — у Дженни был несчастный вид. — Ты бы не мог уйти? Хоть сегодня?

«Вот уж напрасно она это сказала», — подумал Роберт, потому что глаза Грега потемнели от ярости.

— Я не собираюсь заявляться к тебе на обед, но с какой стати мне уходить? Могу подождать в гостиной.

Дженни беспомощно всплеснула руками и повернулась к Роберту.

Грег, громко топая ногами в носках, прошлепал в гостиную, наверно, он снял ботинки вместе с галошами.

— Грег, может ты поднимешься наверх? — спросила Дженни из кухни.

Роберт нервно улыбнулся. Она сказала это так, как говорит сестра, когда просит о чем-то брата. Грег был рослый парень, выше шести футов. Перспектива быть втянутым в драку не очень привлекала Роберта.

— Нет, — отрезал Грег, и Роберт услышал, как зашуршали газеты, когда Грег сел на диван.

Во всяком случае, из гостиной Грегу хотя бы не было их видно. Дженни села за стол, потом сел Роберт. В глазах у нее стояли слезы. Роберт пожал плечами, улыбнулся и, взяв вилку, жестом предложил ей последовать его примеру. Она послушалась, но тут же снова положила вилку на стол. Потом пошла в гостиную и поставила пластинку на проигрыватель. Когда она вернулась в кухню, Роберт встал.

— Может быть, мне лучше уйти? — спросил он шепотом.

— Нет. Я не хочу, чтобы ты уходил.

Она принялась за еду решительно, но без аппетита. Звучала музыка из балета «Лебединое озеро». Ситуация казалась Роберту совершенно нелепой, мелодраматичной, но Дженни принимала все так близко к сердцу, что Роберт не улыбался. Он достал из нагрудного кармана носовой платок и протянул ей.

— Ну-ну, не надо расстраиваться, — сказал он мягко. — Сейчас я уйду. И ты никогда меня не увидишь, — он потянулся к ней и, желая успокоить, пожал ей руку, но Дженни схватила его за кисть.

— Это так жестоко, так несправедливо. Это Сузи подстроила. Я знаю, это она. Черт бы ее побрал.

— Но никакой трагедии не случилось, — Роберт попытался высвободить руку, но освободить удалось только со второй попытки. Вскипел кофе. Роберт встал и выключил кофейник. Дженни низко опустила голову над тарелкой. Он коснулся ее плеча.

— Я пошел, — сказал он и вдруг увидел, что в дверях стоит Грег.

Грег выключил проигрыватель.

— Мистер… мистер…

— Форестер, — подсказал Роберт.

— Я не привык врываться незваным, но в данном случае… учтите, я, между прочим, помолвлен с Дженни.

— Да, я знаю, — ответил Роберт.

Дженни внезапно повернулась к Грегу и сказала:

— Грег, пожалуйста, без сцен!

— Ладно, сцен не будет, — Грег задыхался от гнева. — Но я считаю, что ты обязана объяснить мне.

— Объяснить что?

— Ну… Это из-за него ты не хочешь больше со мной встречаться? Раздумала выходить за меня?

— Грег, ты только все осложняешь! — сказала Дженни. — Здесь как никак мой дом, и ты не имеешь права…

— Я имею право получить объяснение!

— Грег, у меня по отношению к Дженни нет никаких намерений, — вмешался Роберт.

— Нет? — переспросил Грег.

— И я уверен, что у нее тоже нет никаких видов на меня, — продолжал Роберт. — Я не знаю, что вам наговорили.

У Грега кадык заходил ходуном.

— Дженни, ты давно его знаешь?

Дженни посмотрела Грегу прямо в глаза и заявила:

— Я не обязана тебе отвечать.

— Сузи мне кое-что порассказала, — продолжал Грег.

— Я тут ни при чем. Я Сузи ничего не говорила. Не знаю, откуда она что взяла, но мне кажется, ей лучше заниматься своими делами, — Дженни по-прежнему сидела у стола. Рукой она схватилась за спинку стула.

— Вот как я сейчас, например, — ответил Грег. — По-моему, если я помолвлен с девушкой, нечего ей назначать свидания другому, даже если она в него втюрилась — воображает, что втюрилась. Должна, по крайней мере, меня предупредить.

— Кто тебе это сказал? Да я ей ничего не говорила!

— Ну уж Сузи-то знает!

Роберт провел рукой по лбу.

— Грег, Сузи вам сказала неправду, и я даю вам слово, что больше никогда не буду видеться с Дженни, раз это вызывает у вас такую реакцию.

— Еще бы не вызывало!

Роберт достал из шкафа пальто.

— Откуда вы вообще-то взялись, мистер Форестер? Кто вы?

— Я живу в Лэнгли, — ответил Роберт.

— Далеко же вы заехали!

— Грег, мне не нравится, как ты разговариваешь, — вмешалась Дженни. — Ты оскорбляешь моего гостя.

— Я имею право знать, почему девушка, с которой я помолвлен, неделю за неделей не желает со мной встречаться. Да еще собирается разорвать помолвку, — ответил Грег.

— Я тут ни при чем, — сухо объяснил Роберт, надевая галоши. — До свидания, Дженни, спасибо. До свидания, — поклонился он Грегу.

Дженни встала.

— Не сердись на меня за то, что Грег так груб. Мне ужасно неловко, Роберт.

— Да ничего, все в порядке, — улыбнулся Роберт и вышел.

У себя за спиной, за дверью, он услышал, как Грег спросил:

— Ну хорошо. Кто же он все-таки?

«Еще одна оплошность», — подумал Роберт, уезжая. Ничего, может, оно и к лучшему. Теперь Грег приструнит Дженни, и она не сможет ни видеться с ним, ни звонить ему. Роберт ругал себя за то, что вообще согласился с ней встретиться. Когда она предложила покататься на лыжах, надо было твердо сказать: «Нет, спасибо». Лицо у Грега молодое, но черты грубые: крупный, тяжелый нос, густые брови, большие костистые кулаки. Роберт уже видел на нем этот серый клетчатый костюм, в котором Грег был сегодня, а тут заметил жирное пятно на правом лацкане, и рубашка у Грега пузырилась складками между жилетом и брюками. Наверно, в нем много ирландской крови.

Роберт не пробыл дома и четверти часа как зазвонил телефон.

— Алло, Роберт. Это Дженни. Грег уехал. О, господи, Роберт, не сердись на меня за сегодняшнее.

— Не нужно извиняться. Жаль только, что был испорчен твой прекрасный обед.

— Ну обед-то легко устроить еще раз. Послушай, Роберт, я хочу с тобой поговорить. Сейчас еще рано. Всего половина восьмого. Можно я к тебе приеду? Я только что объяснилась с Грегом. Теперь он знает, что я не собираюсь за него замуж, и больше не имеет права вмешиваться: я делаю, что хочу, и встречаюсь, с кем хочу. По-моему, он наконец понял, что это серьезно.

«И, наверняка Грег решит проверить, дома ли она сегодня вечером, — подумал Роберт. — А может, будет караулить у ее дома и поедет за ней если она куда-нибудь отправится».

— Дженни, у тебя голос все еще расстроенный, может быть, лучше побыть дома?

Она застонала.

— Ну, пожалуйста разреши мне с тобой повидаться! Можно я приеду? — голос прозвучал решительно.

«Что ж, — подумал Роберт, — есть только одна возможность покончить со всем этим, и придется ею воспользоваться». Он сказал Дженни, что ждет ее, и объяснил, где в Лэнгли находятся Камелотские меблированные квартиры. Она обещала тут же выехать.

Через пять минут телефон зазвонил снова, и у Роберта мелькнула надежда, что Дженни передумала.

Однако на этот раз звонила Никки.

Она только что вернулась с вечеринки, где пили коктейли, и сообщила, что она слегка навеселе, у нее Ральф и ей хочется поздравить Роберта со счастливой третьей годовщиной их свадьбы. Она правда, знает, что эта годовщина была несколько недель назад, но лучше поздно, чем никогда.

— Спасибо, — отозвался Роберт. — Спасибо, Никки.

— А помнишь нашу вторую годовщину? — спросила она.

Еще бы не помнить!

— Я предпочитаю вспомнить первую.

— Сен-ти-мен-таль-но! Хочешь поговорить с Ральфом? Ральф!

Роберту хотелось повесить трубку. Но не будет ли это слишком вызывающе? Слишком трусливо? Продолжая держать трубку возле уха, он смотрел в потолок и ждал. Откуда-то издалека доносились слабые голоса, что-то булькало, словно там, в Манхэттене кипел котел. Потом раздался щелчок и загудел зуммер. Вероятно, Никки повесила трубку, а может, это сделал за нее кто-то другой.

Роберт налил себе шотландского виски с водой. Да, он помнит их вторую годовщину. Они пригласили к себе человек десять друзей, и Роберт пришел домой с охапкой красных роз и пионов, чтобы украсить квартиру, а Никки купил изящный золотой браслет. И никто не пришел. Гостей ждали к восьми на коктейли с закусками, но когда в четверть десятого так никто и не появился, Роберт сказал:

— Ну и ну! Как ты думаешь, может, мы пригласили гостей на какой-нибудь другой день?

И тут Никки уперла руки в бока и объявила.

— Напрасно ждешь, миленький, никто и не придет. Сегодня наш вечер, для нас двоих. Так что садись за этот красивый стол напротив меня и послушай-ка, что я тебе скажу.

А ведь она даже не пила до его прихода, только при нем приложилась пару раз к виски. Роберт всегда мог сказать, сколько она выпила. И задумывая этот вечер дней десять назад она тоже не была пьяна — или, по крайней мере, все те дни была почти трезвая. Приглашать гостей должна была она. Усадив его за стол, она не умолкая говорила не меньше часа, а когда Роберт пытался вставить слово, просто повышала голос. Она перечислила все его промахи, вплоть до мельчайших — скажем, он оставляет бритву на раковине, а не убирает в аптечку, вспомнила, что несколько недель назад он забыл забрать из чистки ее платье; не обошла вниманием и родинку у него на щеке, пресловутое родимое пятно диаметром не больше одной восьмой дюйма (он даже измерил его однажды в ванной маленькой рулеткой), сначала она считала это пятно интересным, говорила, что родинка придает его лицу незаурядность, потом стала находить ее безобразной, потом заподозрила, что родинка злокачественная, и теперь допытывалась, почему, собственно, он ее не удаляет? Роберт вспомнил, что во время ее монолога он во второй раз налил себе коктейль, сделав его покрепче: в подобных обстоятельствах ему ничего не оставалось, кроме как проявить терпение, а спиртное действовало на него успокаивающе. В тот вечер его терпение привело Никки в бешенство, позже, когда он раздевался в спальне перед сном, она накинулась на него с кулаками и при этом кричала:

— Хочешь избить меня, дорогой? Да? Ну давай, давай, Бобби, ударь меня!

Странно, но в тот раз ему меньше, чем когда-либо, хотелось ее ударить, так что он смог вполне спокойно сказать в ответ:

— И не подумаю!

Тогда она обозвала его ненормальным.

— В один прекрасный день ты такое выкинешь! Попомни мои слова.

Немного позже, той же ночью, когда они уже лежали в постели, она вдруг сказала:

— Ну как? Здорово я над тобой подшутила правда, Бобби? — и прижала к его щеке ладонь, но это была не ласка она просто хотела вывести его из себя, не дать ему заснуть. — Неплохая шутка правда, дорогой?

Он перебрался в гостиную, чтобы лечь там на диване, но Никки увязалась за ним. Только к часам пяти она заснула в спальне и проснулась, когда Роберт стал собираться на работу. У нее было тяжелое похмелье, и, как всегда, в похмелье ее мучили угрызения совести, она целовала ему руки и твердила что она гадкая, простит ли он ее? Обещала никогда никогда больше так не поступать, называла его ангелом и уверяла, что вовсе не думает того, что наговорила, ведь в конце концов все его недостатки — мелочи!

Роберт услышал, как на реке завыла сирена патрульного судна. И подумал, что, наверно, кого-нибудь занесло на пороги или судно терпит бедствие. А сирена все выла и выла — печально настойчиво, уныло. Роберт попытался представить, каково тому, кого течение тащит по порогам: пытается несчастный зацепиться за камни, но камни слишком скользкие и не хватает сил удержаться. А сирена все воет и воет, и огни спасательных судов освещают поверхность реки Делавэр… Но не могут найти того, кого ищут. Его сотрудники говорили, что, если попасть в стремнину, — а таких стремнин вверх и вниз по реке предостаточно — надежды на спасение нет. Единственное, что удается спасателям, это найти тело. Один из коллег Роберта рассказывал, что как-то обнаружил труп у себя на заднем дворе. Труп лежал у кромки воды, и потом оказалось, что это старик, утонувший за двадцать, а то и больше миль от того места, куда его прибило. А иногда тело уносит вниз до самого Трентона. Роберт сжал зубы. Зачем он думает об этом? Ведь ни купаться, ни кататься на лодке, ни ловить рыбу он не собирается, даже когда наступит лето.

Роберт подошел к письменному столу и стал разглядывать свой набросок — вяз, который он видел из окна. Рисунок был тонкий и точный, пожалуй, слишком точный для наброска. Но Роберт был инженер, и точность тяготела над ним, как проклятие. Соседняя страница альбома оставалась чистой. Скоро наступит весна, дерево зазеленеет, и он нарисует тут лист вяза.

В дверь постучали. Роберт поставил стакан и пошел открывать.

— А вот и я! — сказала Дженни.

— Входи, — от посторонился, пропуская ее в комнату. — Пальто снимешь?

Она отдала ему пальто, и Роберт убрал его в шкаф. На этот раз она не надела зимние сапоги. На ней были туфли на высоких каблуках.

— А у тебя тут уютно, — сказала Дженни.

Роберт молча кивнул.

Дженни села на диван точно посередине.

Роберт закурил сигарету, придвинул было кресло к дивану, но тут же встал, чтобы взять стакан.

— Хочешь виски? Или кофе? У меня есть кофеварка. Или сварить на плите? Ты как любишь?

— Нет, спасибо, ничего не надо. Я хотела, чтобы ты знал, Роберт: мы сейчас объяснялись с Грегом, но я не сказала, что порываю с ним из-за тебя. А ведь это так.

Он сидел, глядя на пол.

— Благодаря тебе я увидела то, чего раньше не видела. Ты все изменил, как катализатор. Не совсем, конечно, подходящее слово, ведь катализатор только ускоряет реакцию, а сам по себе ничего не значит. А ты для меня очень много значишь. Ты мне нравишься. Вот! Можешь думать обо мне, что хочешь, но это так.

— Ты же меня совсем не знаешь, — возразил Роберт. — Ты, например, не знаешь, что я женат. Я сказал тебе неправду. Я женат уже три года.

— Вот оно что! Значит, из Нью-Йорка ты уехал все-таки из-за женщины. Из-за твоей жены.

— Да.

Дженни удивилась меньше, чем он ожидал.

— У нас возникли разногласия. Ты, например, не знаешь, что в девятнадцать лет я заболел — нервное расстройство. И мне пришлось лечиться. А характер у меня неуравновешенный. В сентябре в Нью-Йорке я чуть было опять не сорвался. Потому-то я и уехал оттуда.

— Ну и что? Какое это имеет значение? Все равно ты мне нравишься.

Роберту не хотелось напрямую объяснять ей, что, когда девушке нравится мужчина, не грех поинтересоваться не женат ли он.

— Видишь ли, у меня довольно затруднительное положение. Я не разведен.

— И не собираешься?

— Нет. Мы решили, что нам лучше некоторое время пожить врозь, вот и все.

— Только не думай, я не собираюсь вмешиваться. Да и что я могу, если ты любишь другую? Просто хочу, чтобы ты знал, что я чувствую. Я люблю тебя.

Он быстро взглянул на нее и отвел глаза.

— Я думаю, чем быстрее ты об этом забудешь, тем лучше.

— Не собираюсь забывать. Я это знаю, и все. Всегда знала, что, когда полюблю, пойму сразу. Значит, так уж мне не повезло, что ты женат, но это ничего не меняет.

Роберт улыбнулся.

— Ты еще совсем молодая. Кстати, сколько тебе лет?

— Двадцать три. Не такая уж и молодая.

Роберт думал, что она еще моложе. Каждый раз, когда он ее видел, она казалась ему моложе, чем прежде.

— Я ничего не знаю о Греге. Может быть, он — совсем не то, что тебе нужно. Но я-то тем более. Со мной трудно ладить. У меня тьма таких причуд. В общем, я несколько не в себе.

— По-моему, об этом судить мне.

— То, что я подглядывал за тобой через окно в кухне, вряд ли может служить хорошей рекомендацией, как по-твоему? Послушала бы ты, что говорит обо мне моя жена. Она считает, что меня пора запереть в сумасшедший дом, — Роберт засмеялся. — Поспрашивай ее.

— Мне все равно, что говорит твоя жена, — Дженни облокотилась на диван, села поудобней, но лицо оставалось решительным. Она не отрывала глаз от Роберта.

— Я ведь ничего не сочиняю, Дженни.

— Я так и не думаю. Я верю — ты говоришь со мной начистоту.

Роберт вдруг встал и перенес свой стакан на столик возле дивана.

— Но ведь раньше я не был с тобой честен, правда? Я скажу тебе откровенно, Дженни, мне приходится цепляться изо всех сил, чтобы, как бы это объяснить? Чтобы не свихнуться, что ли, — он пожал плечами. — Поэтому я сюда и приехал. Жизнь здесь не такая напряженная, как в Нью-Йорке. Я вполне лажу с теми, с кем работаю. С одним из них я провел Рождество, с его женой и маленькой дочкой, и все прошло хорошо. Но никто не знает, чего мне это иногда стоит, ведь порой я каждую минуту должен делать над собой усилие, — он замолчал и взглянул на нее, надеясь, что его слова произвели на нее впечатление.

Но лицо ее как раз прояснилось.

— Нам всем так приходится — каждую минуту. Что тут необычного?

Он вздохнул.

— От меня нужно держаться подальше. Я хочу, чтобы ты это поняла. У меня с головой не все ладно.

— А кто тебе сказал, что ты болен? Врачи?

— Да нет, не врачи. Жена. А уж она-то знает. Она ведь живет со мной.

— А когда ты лечился? Тогда в девятнадцать лет?

— Что тогда говорили врачи? Реакция неустойчивого характера на трудное детство. Такое бывает со слабыми людьми. Ведь у меня был срыв. А это проявление слабости, верно?

— И в чем это выразилось?

— Пришлось бросить занятия в колледже. А однажды вечером что-то на меня нашло, и я отправился на озеро плавать, прямо в одежде. Я вроде решил покончить с собой и вроде бы пытался это сделать, но все вроде бы. Меня спас полицейский. Решили, что я пьян. Я отделался штрафом и провел ночь в тюрьме. Полицейские настаивали, что я пьян, и я с ними не спорил. А почему полицейские решили, что я пьян, как ты думаешь? Потому что я нес чепуху. — Но убедить Дженни было невозможно, и Роберт стал соображать, что бы еще сказать. — А однажды я наставил на жену ружье. Она спала, прилегла вздремнуть. А я сидел на стуле в другом конце комнаты и целился в нее из охотничьего ружья. Из заряженного.

На самом деле ружье тогда заряжено не было. Роберт перевел дух и посмотрел на Дженни. Она слегка нахмурилась, но, видимо, нисколько не испугалась, только внимательно слушала.

— И что случилось?

— Ничего. Просто я убедился, что никогда не смогу нажать на курок. Мы с ней как раз перед этим рассорились. И я в тот день подумал: «До чего я ее ненавижу, убил бы! Отплатил бы за все, что она мне наговорила». Но когда я сидел с ружьем и держал ее на мушке, я думал, что нет ничего, за что можно убить человека.

— Ну вот видишь. Ты же это понимал.

— Да, но представь себе сама — ты просыпаешься и видишь как кто-то целится в тебя с другого конца комнаты? Как ты считаешь, что должна была подумать моя жена? И как кажется, что думают люди, которым она об этом рассказала? А уж она рассказала всем, кому могла. Вот так все и получилось. Она всем говорила, что у меня депрессия, что я угнетен и в один прекрасный день могу кого-нибудь убить. Всем сообщила, что я хотел убить ее. Что ж, может, и хотел. Кто знает?

Дженни потянулась за сигаретами, которые лежали на кофейном столике. Роберт дал ей прикурить.

— Все равно ничего потрясающего ты мне так и не сказал.

— Да? — он засмеялся. — А чего ты еще хочешь? Узнать, что я вампир?

— Что было потом, когда ты бросил колледж?

— Я пропустил всего семестр: лечился. Лечился и брался за разную работу. А потом вернулся в колледж и поселился у одного приятеля, мы вместе занимались. Его звали Кермит. Он жил недалеко от колледжа с родителями. У него были маленькие братишка и сестренка и в доме всегда царил хаос, — Роберт улыбнулся. — Но все-таки это был дом, понимаешь? Ну, впрочем, это понятно только тем, кто, даже живя дома, настоящего дома не имел. Мне отвели комнатушку — отдельную, и все равно было трудно выкроить хоть один спокойный час для занятий: ребятишки вечно сновали туда-сюда, зато ближе к полуночи, если Кермит и я засиживались над книгами, его мать приносила нам по куску пирога или кекса с молоком. Смешно, но это был дом, у родителей я такого никогда не чувствовал. Не подумай, я не виню свою мать. У нее хватало забот с отцом, она и так делала все, что можно. Но толком ей ничего сделать не удавалось — отец постоянно пил и того и гляди мог бросить ее и сбежать из дома. Не знаю, понятно ли я говорю. Наверно, нет.

— А где теперь Кермит?

— Умер, — Роберт снова закурил. — Погиб из-за нелепой случайности на Аляске. Мы вместе служили в армии и так устроили, что попали в одно подразделение. Думали, нас пошлют в Корею, но в Корею ни один из нас так и не попал, и в боях мы не побывали. Кермита убило катапультой. Ударило по спине. Это случилось утром. Я пошел раздобыть кофе — ему и себе, меня не было всего пять минут, а когда я вернулся, он уже лежал на земле мертвый, а вокруг стояли наши солдаты, — Роберту вдруг стало неловко под ее пристальным серьезным взглядом. Он почти никогда не рассказывал про Кермита, не рассказывал даже друзьям в Нью-Йорке. — Как только моя служба в армии закончилась, я переехал в Нью-Йорк, — добавил он.

Дженни кивнула.

— Выходит, ты тоже знаешь кое-что о смерти.

— Я знаю, что такое потерять друга. А смерть? Я ведь не видел, как вокруг гибнут люди, которых я знаю, а все, кто побывал на войне, это видели. Что такое смерть? Нет, не знаю, — Роберт покачал головой.

— Мне очень хорошо знакомо, что значит цепляться, чтобы не свихнуться. Мне тоже приходится так цепляться. Когда три года назад умер мой братишка, я вдруг почувствовала, что все потеряло смысл. Все казались мне ненормальными, кроме меня самой. Знаешь, что обычно говорят про тех, кто по-настоящему чокнутый и так думает? — смущенная улыбка тронула ее губы, глаза блеснули. — Я хочу сказать — все продолжали жить, как жили, отец ходил на работу, мать убирала дом, а ведь только что рядом с нами побывала смерть. — Дженни затянулась сигаретой, вперив невидящий взгляд в пространство. — Я боялась смерти. Я все время думала, думала о ней, пока как-то не признала ее — по-своему. Пока она не стала мне знакомой, понимаешь? — Дженни взглянула на него и снова уставилась в пространство. — Теперь я ее совсем не боюсь. Теперь я понимаю, почему человек в твоем сне называет себя «Дядюшка Смерть».

— А я знаешь, чувствую себя не очень уютно после этих снов, — признался Роберт.

Она перевела на него глаза.

— Ничего, когда-нибудь привыкнешь Только надо как следует поразмыслить над этим.

Невольно Роберт покачал головой. Почти содрогнулся. Удивленный, он взглянул на ее юное лицо.

— Когда я поняла насчет смерти, — продолжала Дженни, — я стала смотреть на мир совсем по-другому. Грег считает, что мысли о смерти нагоняют на меня тоску, но он ошибается. Я просто не люблю, когда люди говорят о смерти с ужасом, как это всегда бывает. Понимаешь? А после того, как мы с тобой познакомились, я благодаря тебе опять стала смотреть на мир иначе, только гораздо радостнее. Взять, например, банк, где я служу. Раньше мне все казалось там бесцветным и скучным. А теперь все изменилось Все стало веселым. Все мне дается легче.

О, кто-кто, а он знал это ощущение! Когда влюблен, все в мире сразу расцветает. И сухие деревья вдруг оживают и словно начинают петь. Дженни так молода. Теперь она заговорила о Достоевском, и Роберт слушал ее вполуха, стараясь придумать, как бы прекратить всю эту историю безболезненно. Он понимал: их разговор привел только к тому, что она потянулась к нему сильнее прежнего. Роберт ходил по комнате, пока Дженни рассуждала о «судьбе» и о «вечности», похоже, она верила в жизнь после смерти — и вдруг он решился и прервал ее:

— Дженни, все, что я говорил, сводится к одному: нам с тобой больше не надо видеться. Прости меня, но это так.

Лицо ее сразу приняло трагическое выражение, углы большого рта опустились, и он пожалел, что выпалил все так резко, но что было делать? Засунув руки в карманы, он мерил шагами комнату.

— Тебе неприятно со мной? — спросила Дженни.

— Приятно. Но нам нельзя видеться. Мне приятно думать, что ты счастлива. Это ты можешь понять? Когда я смотрел на тебя через окно в кухне, мне нравилось думать, что ты счастлива, что у тебя есть жених и скоро ты выйдешь замуж, вот и все. Зря мы с тобой познакомились и зря… — Он не стал продолжать. Ему хотелось, чтобы она ушла. Он обернулся, услышав, что Дженни встает с дивана.

— Во всяком случае, я хочу тебя поблагодарить за одну вещь, — сказала она, — за то, что ты помог мне понять, что я не люблю Грега и мне не следует выходить за него. Большое тебе за это спасибо.

— Не думаю, что и Грег будет мне благодарен.

— Ничего не поделаешь Уж что есть, то есть, как ты сам сказал, — она попыталась улыбнуться. — Так что до свидания.

Роберт провел ее до двери. Дженни достала из шкафа пальто и надела его, не дав ему помочь ей.

— До свидания.

Она сразу ушла. В комнате опять стало пусто.

— Скажи, Джен, где он живет в Лэнгли? — допытывался Грег. — Я раздобыл его телефон и хочу узнать адрес.

— Вот и спроси у него. Если захочет, он тебе скажет.

— Вряд ли захочет. Это мне нужно, а не ему.

Дженни нетерпеливо вздохнула и посмотрела через плечо, нет ли поблизости мистера Штоддарда. Шеф не любил, когда служащие вели личные разговоры по телефону, и она объясняла это Грегу много раз.

— Грег, я не могу больше говорить.

— Но имею же я право узнать адрес и встретиться с человеком, раз мне нужно.

— Не знаю, как ты умудрился так распалиться за двадцать четыре часа! Ведешь себя, как ребенок.

— А ты, как трусиха, Дженни. Вот уж никогда не думал. И мистер…

— Говори, что тебе угодно. Мне все равно, — она повесила трубку.

«Наверно, Грег в Риттерсвиле, — подумала Дженни, — он всегда заезжает туда днем в понедельник в городскую аптеку и в аптеку в торговом центре». Конечно, если Грег позвонит Роберту в половине шестого или в шесть, когда Роберт вернется с работы, тот заверит его, что они с Дженни больше не увидятся. Дженни не хотелось сообщать об этом Грегу самой. Грег сочтет себя победителем, а Дженни была убеждена, что после своего безобразного поведения он ничего подобного не заслуживает — да и велика ли победа? Все равно отношение Дженни к Грегу, не говоря уж о ее чувствах к Роберту, нисколько не изменится.

Теперь ей придется снова пересчитывать деньги в ящике, который стоит у нее на столе, потому что она не отметила, сколько купюр сосчитала, когда Стив позвал ее к телефону. И Дженни принялась опять считать пятисотдолларовые банкноты.

— Бу-у-у! — воскликнул Стив, обнимая Дженни сзади за талию. — С кем это я тебя застукал?

— Перестань, Стив, я считаю.

— Что, Грегу не терпится? — спросил он, отходя.

Дженни упрямо считала, наклонив голову. Из радиатора у ног шло тепло. А дома, когда она вернется, будет холодно. Ничего, включит нагреватель и дом согреется за десять минут, но обедать будет не с кем, и ее ждет одинокий вечер. Правда, Роберт рядом, в Лэнгли, в пятнадцати милях от нее, не больше. Он не сказал ей, что возвращается в Нью-Йорк. Дженни не знала, верить тому, что он говорил насчет жены, или нет. С другой стороны, вряд ли он стал бы врать, думала она, а если бы и стал, вряд ли это у него хорошо получилось бы, хотя бы так же хорошо, как вчера, если, конечно, вчера он не врал. Нет, наверно, он действительно женат. «Но, может быть, они все же не помирятся? — подумала Дженни. — Разве кто-нибудь знает заранее, как все обернется? Никто не знает». Она не хотела, чтобы Роберт вернулся к жене, но и чтобы не возвращался — тоже не хотела, да и что проку хотеть? А во-вторых, или, точнее, во-первых, ей хотелось, чтобы Роберт был счастлив. Смешно, но и он тоже все время твердит, что хочет этого для нее… Дженни подвела итог: одиннадцать тысяч пятьдесят пять долларов семнадцать центов, убрала ящик в сейф и заперла сейф на ключ, который висел в связке других ключей. Потом собрала бланки вкладов, погашенные чеки, выплаты ссуд, бланки Рождественского фонда и пролонгации и понесла все это в заднюю комнату Рите, которая сидела за счетной машинкой.

— Миссис Макграт боится, что ее обсчитали на десять долларов, — сказала Дженни. — Так что дай мне знать. Вот мой итог.

— Ох уж эта миссис Макграт! Ей каждые три дня мерещится, что ее обсчитали, — сказала Рита, не поднимая головы.

Из банка Дженни ушла в двадцать минут пятого. Она надеялась, что Роберт будет тверд и категоричен и не согласится встретиться с Грегом. Она легко могла представить, что Грег распалится и полезет в драку, а может, даже изобьет Роберта. Грег занимался боксом в гимнастическом зале и гордился своими кулаками. «Нашел чем гордиться! Колошматить людей по лицу любой дурак научится!» Она не могла даже вообразить, чтобы Роберт кого-то ударил. Он казался таким мягким, а для Дженни мягкость была самым большим мужским достоинством. Перед глазами у нее стояло лицо Роберта, его густые каштановые волосы, светло-карие глаза, рот со слегка опущенным левым уголком, подбородок с маленькой ямочкой, она вспоминала, как он выглядел вчера после лыж — в белой рубашке и темно-синих брюках, как он наклонялся к камину, чтобы подбросить дров, и сердце у нее таяло, она крепче сжимала руль, чтобы не съехать на обочину.

Дома Дженни положила в холодильник салат и свиные отбивные, которые купила себе на обед в придорожном магазине за Хэмберт Корнерз, и приняла ванну. Обычно днем она ванну не принимала, но тут подумала, что это поможет ей успокоиться и убить время до вечера, когда неизбежно позвонит Грег. Почему некоторым хочется всячески осложнять жизнь? Когда в Скрентоне Фрицци Шелл, который ей так нравился, бросил ее ради другой девушки, она смирилась и не пыталась увидеть его или позвонить ему. А Грег!

Она надела старый свитер, юбку и туфли без каблуков и принялась поливать цветы. Потом вытерла пыль в гостиной и вымыла тарелки, которые оставила в раковине после завтрака, так как опаздывала на работу. Затем уселась в гостиной с чашкой кофе и с томиками Китса и Шелли в издании «Современной библиотеки». Открыла Китса. Но выяснилось, что Китс не идет ей в голову. Может, ей почитать Блейка? Дженни сняла с полки большой том Донна и поменьше Блейка. Некоторые места в разделе «Прорицания невинности» были подчеркнуты.

Дженни вспомнила, как много лет назад, читая это стихотворение, она при слове «жгут» представляла себе костер.

Чеканный ритм этих стихов успокаивает так же, как их смысл.

Дженни вздрогнула, когда зазвонил телефон. Было всего пять минут седьмого.

— Междугородная. Говорите, пожалуйста.

Это звонила из Скрентона мать Дженни. Она расстроилась, получив от дочери письмо с известием, что та решила не выходить за Грега.

— Что случилось, Дженни? Даже твой отец — и тот встревожился.

Дженни представила как мать, выпрямившись, сидит в холле на стуле с высокой спинкой, наверно, в переднике, потому что они обычно в шесть обедают, а сейчас мать, по-видимому, на несколько минут отложила обед, так как звонить после шести дешевле.

— Ничего не случилось, мама. Просто я недостаточно его люблю. Я поняла это несколько недель назад, так что…

— А больше никто не появился, Зайка?

Ну, слава Богу, значит, Грег еще не успел позвонить ее родителям. Ей даже хотелось рассказать им про Роберта, но, пожалуй, не стоило. Они бы ужаснулись: женатый! Но одновременно она представила себе, как сидит с ними за обедом, потчует их рассказами о том, что сказал и что сделал Роберт. Как он выглядит и какой он выдержанный — так она когда-то рассказывала родителям про девочек и мальчиков, которые ей нравились в школе. Может быть, это наивно, но ее всегда тянет говорить о людях, которые ей нравятся.

— Так все-таки кто-то есть, Дженни? Или нет?

— Есть. Только вряд ли я его еще увижу, наверно, не удастся. Господи, мама, ну не говори со мной, как с ребенком!

— Интересно, а чего ты ждешь от своих родителей, ведь мы уже чуть не разослали приглашения на свадьбу, и вдруг от тебя такое письмо. Так кто же он?

— Его зовут Роберт, — Дженни было приятно произносить это имя и знать, что его услышат в Скрентоне.

— Роберт, а дальше?

— Мама это не имеет никакого значения, я думаю, я, скорее всего, больше его не увижу.

— Уверена, что это к лучшему. Где ты его встретила?

— Я познакомилась с ним самым обычным образом, — сказала Дженни, раскатывая «р», как всегда, когда хотела, чтобы ее слова звучали по-деловому. — Но мы договорились больше не встречаться.

— Ну что ж, значит, он не слишком интересуется тобой, иначе захотел бы тебя видеть. А теперь вот тебе мой совет: поостынь немного и взгляни на Грегори другими глазами. Он хороший, положительный молодой человек, Зайка, и очень тебя любит, это ясно. Твоему отцу он понравился, — добавила мать, как будто это все решало. — Ну, мне пора вешать трубку, разговор-то междугородный. Я решила что обязательно нужно позвонить тебе сегодня же.

— А как Дон, мама?

— Дон хорошо. Пошел за домашним заданием к приятелю и остался там ужинать, так что его нет, иначе я дала бы ему трубку, чтобы он с тобой поздоровался.

«Домашнее задание, — удивилась Дженни, — при том, что Дон кончает колледж. А мать говорит о нем так, будто ему десять лет».

Наконец они обе повесили трубки, обещая писать друг другу.

Дженни поставила отбивные на плиту и подумала, что зря начала возиться с ними, — вполне обошлась бы без такого основательного обеда. Больше всего она любила салаты — из моркови, шпината, редиски, сельдерея, помидоров, зеленой фасоли и вообще из всякой зелени, — она согласилась бы всю жизнь питаться одними салатами. Потому-то ее и прозвали Зайкой. Отец опасался малокровия. В их доме все чего-нибудь опасались. Подумав с минуту, Дженни сняла одну котлету со сковородки. Двух будет слишком много. Она спрятала отбивную в холодильник и принялась готовить салат.

Грег позвонил около семи.

— Ну, добрый вечер, — сказал он. — У меня для тебя интересные новости. Мистер Форестер возвращается в Нью-Йорк.

— Правда? — переспросила Дженни. — По-моему, тебя это интересует больше, чем меня.

— А может, одинаково? Он только что решил. К тому же он такой трус, что побоялся сказать мне, где живет. Я подумал, что тебе и это, наверно, интересно услышать.

— Нисколько.

— И еще кое-что могу тебе сказать. Я просто так, наобум, позвонил в Нью-Йорк по его старому номеру и нарвался на его жену. Они разводятся, Дженни, и из того, что она рассказала, ясно, почему. Он псих.

— Вот как!

— Да, именно так.

— И поэтому они разводятся? Сильно сомневаюсь.

— Да нет, всего лишь из-за супружеской неверности, понятно? Уверен, мистер Форестер тоже этим грешил. Но его жена ясно дала понять, что он псих. Ты же не воображаешь, что мистер Форестер доложит тебе об этом сам, правда? Представляешь, как ты рисковала, когда пригласила его к себе на обед? Пригласила на обед! Надо же! Знаешь, Дженни, мне иногда кажется, тебе не мешает проверить, все ли у тебя в порядке с головой.

— Надоели мне твои советы, — Дженни сказала это так сердито, как раньше никогда с Грегом не говорила. — Подумать только, позвонил его жене в Нью-Йорк! Вот уж, что называется, совать нос в чужие дела!

— Нет, это называется вести расследование, и я рад, что позвонил. Я спугнул этого негодяя, теперь он уберется из города, и твое счастье, Дженни, что все так обернулось. Кстати, твоя подруга Рита слыхом о нем не слыхала. Что ты на это скажешь?

— Ой-ой-ой! Похоже, сегодня ты целый день не слезал с телефона?

— Зачем ты сказала, что он — знакомый Риты?

— Потому что ты слишком любопытен. Надо же было что-то сказать, чтоб ты успокоился.

— А я вовсе не успокоился, детка.

— Если ты воображаешь, что очень украсишь себя этим в моих глазах, то сильно ошибаешься.

— Может, и не украшу. Но всегда лучше знать правду, так ведь? От самого мистера Форестера правды не узнаешь. Он же не признается, что ты в него втюрилась, и он это заметил.

— Что заметил? — перебила она его.

— Слушай, Дженни, давай не будем ссориться. Когда его жена сказала, что он псих, меня сразу осенило. Не он ли подглядывал за тобой, а, Джен? Вот так ты с ним и познакомилась. Верно?

— По-моему, ты не в своем уме, — ответила Дженни.

— А почему ты плачешь? Господи, Дженни, я вовсе не хочу, чтобы ты плакала. Слушай, можно я приеду? Я в Лэнгли. Мне до тебя не больше получаса.

— Я не хочу тебя видеть.

— Гм, — фыркнул он. — Мистер Форестер не пожелал рассказать, как он с тобой познакомился, когда я сообщил ему про Риту. Я спросил, не он ли подглядывал за нами, потому что мы часто слышали какой-то шум под окнами. Пересказал ему, что говорит про него его жена. И мистер Форестер явно расстроился, мисс Тиролф. Он уедет из города, а если не уедет, я его заставлю.

Дженни повесила трубку. Она пошла на кухню и над раковиной вымыла лицо холодной водой. Проклятый Грег! Он еще хуже, чем Сузи Эшем. А Рита? Могла бы догадаться и сказать: «Да, это я познакомила с ней Роберта», но, наверно, Грег все приставал и приставал к ней. А Рита не такая сообразительная, хотя злой ее не назовешь.

Дженни очень хотелось позвонить Роберту и сказать, что звонок Грега не имеет никакого значения, пусть не волнуется и все забудет. Но ведь Роберт уже сказал свое слово. Он больше не хочет ее видеть. И Дженни подумала, что лучше не звонить, даже если хочется поддержать его по-дружески. Интересно, что же за женщина его жена, если она могла наговорить первому встречному такие гадости про собственного мужа?

Грег звонил каждый вечер пять дней подряд и просил Дженни встретиться с ним. Дженни твердо отвечала «нет», твердо, но вежливо, и не позволяла себе сердиться. Она объясняла, что хочет некоторое время побыть одна, и поскольку в душе она и сама утвердилась в этом желании, ее слова звучали для Грегора более убедительно. К счастью, банк, которым пользовался Грег, находился в Риттерсвиле, а не в Хэмберт Корнерз; ей не хотелось видеть его даже в окошке для клиентов. Прошло десять дней, в том числе и день рождения Грега, по случаю которого Дженни послала ему поздравительную открытку, дружескую, но не обнадеживающую. Она удивилась, что он не появляется на ее подъездной дорожке, и была ему за это благодарна. Грег ждет, думала Дженни, что она затоскует в своем стоящем на отшибе доме и через неделю-другую обрадуется его возвращению.

Когда она вспоминала о Роберте, то на миг ощущала острую боль, а как только боль проходила, перед ее мысленным взором одна за другой возникали картины: вот Роберт, такой безупречный, в ресторане при свечах; вот он, стоя на лыжах с сомнением разглядывает склон; вот, сняв пиджак, расхаживает по ее гостиной, а вот, в тот, последний раз, когда они виделись, нервно меряет шагами свою комнату. Но сильней всего ее волновало воспоминание о том, как он, тогда еще незнакомый, стоял перед ней в отсветах костра у ее дома. В этой сцене не было ничего пугающего, и Дженни представлялось совершенно диким и досадным, что большинство людей, окажись они тогда на ее месте, испугались бы. Большинство людей не разбирается в том, что значит жизнь. Дженни считала, что она сама разбирается, но ей казалось, что она на правильном пути. Она не ныла, как многие, по любому поводу. Возможно, между ней и Робертом все кончено, ну что ж, ничего не поделаешь, но ведь может статься, ей суждено что-то еще — плохое или хорошее. И наверно, зря она сейчас бездействует, надо бы попытаться разыскать Роберта.

Как-то вечером около девяти она позвонила ему в Лэнгли. «Скорей всего, отзовется телефонистка, — думала она, — и скажет, что телефон отключен. Или ответит какой-нибудь незнакомый человек, которому передали номер Роберта».

— Номер, который вы набираете, отключен, — сказала телефонистка. — Хотите узнать новый?

— Да, — ответила Дженни.

— Ах, простите, я не могу его сообщить. Он не значится в телефонном справочнике.

— Вы хотите сказать, это в Лэнгли? Номер Роберта Форестера?

— Да, номер в Лэнгли, но его нет в справочнике.

— Спасибо.

«Грег не знает, что Роберт все еще в Лэнгли», — подумала Дженни. Грег звонил ей две недели назад и, торжествуя, объявил, что Роберт уехал. Возможно, он решил так из-за того, что старый номер больше не отвечал. Вероятно, телефонистка, на которую попал Грег, не сообщила ему, что у Роберта теперь незарегистрированный номер. Можно позвонить Роберту на службу, наверно, он по-прежнему работает там же. С этой мыслью Дженни легла спать, сознавая, однако, что утро вечера мудренее, и завтра, обдумав все хорошенько, она решит, что звонить ему не надо.

Дженни позвонила Роберту на следующее утро в одиннадцать, выйдя под каким-то предлогом из банка, когда все собрались пить кофе — у них за сейфом была электрическая кофеварка. Прежде чем подошел Роберт, с ней поговорила женщина, потом мужчина.

— Привет, Роберт. Как ты? — спросила она.

— О, спасибо, Дженни, хорошо. А ты как?

— До вчерашнего вечера я не знала что ты еще в городе, — она покрепче прижала трубку к уху. — Я позвонила по твоему старому номеру… — Веселые, ничего не значащие слова, которые она собиралась ему сказать, внезапно улетучились у нее из головы.

— Да, знаешь, я переехал. Снял дом.

— У тебя правда все в порядке?

— Да, конечно, пожалуй, даже лучше, чем когда мы виделись в последний раз.

— Ты уже развелся?

— Да.

— Роберт, мне так стыдно, что Грег звонил тебе. По-моему, я только и делаю, что извиняюсь за Грега.

— Ну, это было давно. Чуть ли не с месяц назад. Мне только неприятно, что он звонил в Нью-Йорк.

— Я страшно ругала его за это. Мы с ним больше не встречались — с того дня, как он испортил нам обед, — Дженни замолчала, ей хотелось спросить, нельзя ли им теперь увидеться, раз он получил развод? Она вспомнила, что когда-то Роберт говорил, как ему нравилось смотреть на нее через окно в кухне, просто наблюдать за нею. Вот и ей хотелось того же. Хотелось видеть его.

— Пожалуй, мне надо кончать, Дженни. Спасибо, что позвонила.

Разговор кончился. Она ничего и сообразить не успела как они оба повесили трубки. Дженни ругала себя за то, что ляпнула насчет развода, ведь считалось, что она этого знать не может. «Только вспугнула Роберта», — говорила она себе. И нисколько ему не интересно, видится она с Грегом или нет.

После работы, в четыре тридцать пять, Дженни поехала в Лэнгли. Садилось солнце, наступали сумерки. Дженни рассчитала, что служащие «Лэнгли Аэронотикс» выходят в пять; она понимала, что, наверно, невозможно отыскать машину Роберта среди сотен машин на стоянке, но все равно он будет где-то там, в полумиле от нее, а может, и ближе. Стоянка для автомашин у «Лэнгли Аэронотикс» напомнила Дженни магазин подержанных автомобилей, мимо которого она проехала по дороге. На стоянке был даже полицейский, он направлял поток машин через затянутые проволочной сеткой ворота. Таких ворот на стоянке было не меньше трех. Машина Роберта — черная с откидным верхом, с полированными накладками по краям крыши, была не из тех, что часто встречаются, но разве в таком скопище найдешь ее? Дженни медленно объезжала ворота до тех пор, пока на стоянке не осталось автомобилей двадцать, но автомобиля Роберта так и не увидала. В конце концов она поехала домой. К семи она была приглашена на обед к Тессерам, но ничего приятного от этого вечера не ждала. Тессеры считали, что она грустит из-за разрыва с Грегом, не могли понять, почему они поссорились, и всячески старались ее развлечь. Дженни не рассказывала им про Роберта. Но сегодня, наверно, расскажет. Надо же кому-то излиться.

Пока она открывала дверь, в доме звонил телефон и в ней проснулась надежда — а вдруг это Роберт, но это был Грег. В день рождения Вашингтона в концертном зале Лэнгли будет концерт, и Грег приглашал ее пойти с ним. Дженни поблагодарила и отказалась.

— Сколько еще это будет продолжаться, Дженни? Я и так дал тебе больше месяца. Что с тобой? Ты что, в трауре по мистеру Форестеру? Собираешься за ним в Нью-Йорк?

— Я просто хочу побыть одна, Грег.

— С кем ты видишься? С Сузи? Или с кем-то из ее дружков?

— Нет!

— Ладно, детка. Я все равно тебя люблю. Но иногда мне кажется, ты заслуживаешь хорошей взбучки. Я дам о себе знать.

Они разговаривали в четверг вечером, а в субботу утром Грег дал о себе знать — прислал письмо. Оно было напечатано на машинке — целых четыре страницы — и на четвертой достигало апогея. Грег упрекал ее в бесчувственности, раз она так долго отказывается его видеть, и заявлял, что мало кто из мужчин стал бы так долго терпеть ее капризы.

В следующий вторник вечером, в четвертый или пятый раз пытаясь найти машину Роберта на стоянке фирмы «Лэнгли Аэронотикс», Дженни вдруг увидела ее. Роберт выехал из ворот, свернул на север, между ними оказалось шесть других машин, но Дженни заметила, как, проехав полмили, Роберт повернул налево. Это была дорога, ведущая из города прямо в фермы. Дженни ехала за Робертом, выдерживая дистанцию. Ей хотелось только узнать, где он живет, и взглянуть на его дом. Красные огни его машины свернули направо, машина остановилась, фары высветили маленький дом с островерхой крышей. Дженни сбавила скорость и увидела, что Роберт, не выключая фары, вышел из машины и направился к крыльцу. Вскоре Дженни оказалась почти у самой его подъездной дорожки и поехала еще медленней, надеясь, что ее увидят и окликнут. Дорожка была совсем короткая.

— Дженни? — воскликнул Роберт.

Дженни свернула на дорожку и остановила машину, глядя, как он идет ей навстречу. Он удивленно улыбался, но лицо было приветливое, он не сердился.

— Это, оказывается, ты! — сказал он. — Что-нибудь случилось?

— Нет.

— Ну что ж, может быть, зайдем ко мне?

Дженни выключила зажигание, вышла из машины и вместе с Робертом пошла к дому. Дверь, выходящая на дорожку, была украшена вверху стеклянными ромбами. Крышу крыльца поддерживали вырезанные в виде спирали столбики. Но Дженни видела только, что дом — черный с коричневым, да и на это толком не обратила внимания, потому что ее занимало одно — Роберт рядом, а она не знает, что ему сказать, не может ни извиниться, ни пошутить, ничего.

За дверью он зажег свет.

— Входи. Сейчас я вернусь.

И пошел выключить фары.

Комната была похожа на зал в средневековом замке. Слева Дженни увидела камин высотой футов десять, так что каминной полкой нельзя было пользоваться, у одной стены стояло ложе, как из шекспировских пьес, оно было закрыто красным покрывалом. Спальня, очевидно, была наверху, потому что гостиная занимала почти весь нижний этаж.

— Забавное местечко, правда? — улыбнулся Роберт. — Мне нравится.

— Прямо как из сказки.

— Позволь, я помогу тебе снять пальто.

Он повесил пальто в шкаф рядом со своим, потом подошел к камину, где уже были приготовлены дрова, занимавшие смехотворно мало места в огромном очаге. Роберт поднес спичку к лежащей под дровами бумаге, потом открыл дымоход Включил лампу, стоявшую на столе в центре комнаты, и погасил верхний свет. Стол был завален чертежами каких-то станков, выполненными в карандаше и туши.

— Садись. Хочешь виски?

Дженни села в кожаное кресло поближе к камину.

— Ты что-то не очень разговорчива сегодня. — Роберт отошел к двери, которая вела в голубую кухню.

Дженни последовала за ним. Кухня была маленькая, но очень уютная и чистенькая. Роберт достал лед и налил шотландского виски в высокие стаканы. Раза два он взглянул на нее через плечо, и Дженни вспомнилось, как он пришел к ней в дом в первый раз, а она — Дженни не могла этого не признать — все поглядывала на него с некоторой опаской. Сейчас он улыбнулся, и вид у него был довольный. Он вручил ей стакан, и они вернулись в гостиную. Дженни заметила, что у него появился проигрыватель, а под ним лежала стопка долгоиграющих пластинок.

— Похоже, ты тут прочно обосновался. Ты подписал аренду? — спросила она и тут же рассердилась на себя за то, что сказала банальность. Она выпила виски тремя большими глотками.

— Да, на год. Сто двадцать пять в месяц, включая отопление. Неплохо, как тебе кажется? — он смотрел на нее, и глаза у него улыбались. Он сидел на подушке возле огня.

— Не слишком много места, — сказала Дженни, критически посмотрев в потолок, напоминавший узкую перевернутую букву «V».

— А мне больше и не нужно. Я рад, что ты заехала. Здесь довольно одиноко, не то что в многоквартирном доме.

Дженни подумала что он вовсе не выглядит одиноким. Потом она вспомнила о разводе.

— Прости, что я заговорила тогда о твоем разводе. Я узнала о нем от Грега.

Улыбка слетела с его лица, но потом он снова улыбнулся.

— Неважно. Я рад что развелся. А главное — Никки теперь будет довольна. Так что все хорошо, что хорошо кончается. А как Грег? Ты его видела?

— Я же тебе сказала, — ответила Дженни. — Я не видела его с того воскресенья, когда мы катались на лыжах.

— О! — Роберт подбросил полено в камин.

Дженни рассматривала книжные полки возле камина. Большинство книг было в новых бумажных обложках. Среди них она увидела исторические и много биографий. Роберт взял у нее из рук стакан.

— Хочешь еще?

Виски быстро ударило в голову, она расслабилась, загрустила. «Как бы не сказать и не сделать чего-нибудь не так, еще рассержу Роберта и он больше не захочет меня видеть». Дженни заметила: Роберта начинает тяготить то, что она все упорнее и упорнее молчит, в конце концов он ей предложил пообедать с ним — у него есть бифштекс, достаточно большой, на двоих хватит, к тому же его можно зажарить прямо на огне, и Дженни согласилась остаться. Потом она поймала себя на том, что в глубине своей пресной практичной души беспокоится, разморозился ли бифштекс, затем обнаружила, что Роберт, встав на колени перед камином, заворачивает в фольгу картофелины, а бифштекс, уже явно размороженный, лежит на решетке и ждет своей очереди.

— Можно я сделаю салат? Я делаю прекрасные салаты, — Дженни встала, пошатываясь, и почувствовала, как ее лицо расплывается в кривой дурацкой улыбке, поняла, что выглядит и держится, как девчонка, и возненавидела себя за это.

Но в кухне, смешивая соус в темной деревянной салатнице, Дженни забыла о своем смущении. У Роберта был чеснок, лук и всякая зелень. Он завязал на ней холщовый передник, похожий на плотницкий, и она запомнила, как на мгновение его руки коснулись ее талии. Салат был сложный, и к тому времени, как она его закончила, мясо и картофелины поспели, и Роберт накрыл на стол в углу гостиной, хотя ей хотелось сделать это самой. На столе стояла бутылка красного вина с французской этикеткой.

За обедом Роберт говорил о своей работе и между прочим сказал, что, возможно, переедет в Филадельфию, где находится главный завод фирмы «Лэнгли Аэронотикс». Роберт работал над соединением двух частей чего-то, что входило в вертолетный двигатель, чертежи этого двигателя и лежали на его письменном столе. Один из чертежей он показал ей, и Дженни силилась в нем разобраться, но в глазах у нее двоилось. Может, из-за того, что она не сказала про чертеж, Роберт взялся показывать ей свою папку с рисунками насекомых — из всех она узнала только одного — богомола. На рисунке Роберта он выглядел устрашающе. Роберт объяснил ей, что рисунки предназначены для книги и скоро он отправит их в Нью-Йорк. А потом Дженни расстроилась, потому что Роберт, перестав говорить о рисунках, вдруг спросил ее, была ли она на концерте Моцарта и Стравинского в Лэнгли, и пришлось сказать, что не была. О том, что ее приглашал на концерт Грег, она умолчала. Сначала она с аппетитом накинулась на бифштекс, но внезапно почувствовала, что не может проглотить ни кусочка. Над салатом она уже чуть не плакала.

— Роберт, я люблю тебя, — внезапно сказала она, когда он говорил ей что-то.

Он не то засмеялся, не то удивленно вскрикнул, а потом вдруг оказалось, что она сидит на красной тахте, полулежа на подушках.

— Ну вот. Кофе крепкий, из кофеварки. Не надо было давать тебе вторую порцию виски. Но не так уж много ты и выпила. Через минуту тебе станет лучше.

Слова, слова, слова, они вертелись у нее в голове, но ни одного из них она не могла произнести.

Роберт ходил взад-вперед по комнате, курил сигарету и время от времени останавливался у круглого кофейного столика, чтобы отхлебнуть кофе из своей чашки. А Дженни думала: «Мы женаты, и мы здесь живем, и я привыкла ложиться в постель с Робертом, и он привык ко мне». Она смотрела, как он, бесшумно ступая по ковру, доходит до конца гостиной, поворачивается и шагает снова, и снова поворачивается. Роберт не смотрит на нее. Он швырнул сигарету в камин. Его рубашка мелькала белым пятном, Дженни закрыла глаза и заснула. Проснулась она оттого, что Роберт коснулся ее плеча. Ее прикрывал плед и Роберт сидел рядом с ней на тахте.

— Тебе лучше? Еще только половина двенадцатого. Я подумал, может быть, ты хочешь домой?

— Я не хочу домой.

— А, ну тогда спи здесь. Простыней тут нет, но я сейчас принесу.

Вид у него был смущенный, он подошел к стулу, где лежала раскрытая книга обложкой вниз. Он закрыл и положил на стол. В камине тлели оранжево-красные угли. Роберт повернулся к Дженни и посмотрел на нее так, словно ждал, что, окончательно проснувшись, Дженни передумает и скажет, что все-таки поедет домой.

— У тебя найдется пижама? — спросила она.

— Найдется. Но тебе она будет велика.

Дженни приняла душ, машинально выстирала чулки и повесила их сушиться, взяла зубную пасту и потерла зубы пальцем, ей хотелось воспользоваться одной из двух зубных щеток Роберта, но она не осмелилась. Если сначала она стыдилась того, что напросилась в гости, то сейчас на нее нашла бесшабашность, и важно было не растерять ее, хотя потом, наверно, сердце будет сжиматься при воспоминании о собственной лихости. Когда она вышла из ванной, Роберт в халате и пижаме ждал ее со стаканом молока.

— Я подумал, тебе захочется молока, — сказал он.

— Нет, спасибо, лучше я выпью еще вина.

Он пошел за вином на кухню. Она смотрела, как он наливает его в один из стаканов, которые стояли на столе, пока они обедали. В кухне все прибрано. Роберт вымыл посуду. Дженни поставила стакан на кофейный столик, который он придвинул к тахте, легла и стала прихлебывать вино. Роберт положил на угли еще одно полено.

— Надеюсь, тебе не холодно. Я кладу его не для тепла, а для красоты, — объяснил он. — Когда тебе нужно встать?

— В семь тридцать.

— Прекрасно. И мне так же. Спокойной ночи, Дженни.

— Спокойной ночи.

Роберт стоял, глядя на нее, голова чуть склонена набок, руки в карманах халата, на лице улыбка. И пусть он даже не хотел поцеловать ее, для Дженни все равно это было блаженством, она наслаждалась, что лежит в постели у него в доме, в том же доме, где спит он, и они дышат одним воздухом. Дженни прикрыла глаза. Она лежала на животе, подложив руку под щеку, и думала, что вот сейчас откроет глаза и опять увидит, как Роберт стоит над ней в своем синем полосатом халате. Но когда она их открыла, было темно. Роберт ушел, и только сверху, из его спальни, падал свет. Дженни казалось, что прошло не больше пяти минут. Но времени не существовало. Может быть, она пролежит всю ночь без сна, а может быть, заснет. И то, и другое приятно. Нет ни ночи, ни дня. Дженни ощущала только одно — она существует. Самое верное было сказать: она соприкасается с вечностью.

Когда в тот вечер, после двенадцати, Грег обнаружил, что возле дома Дженни нет машины, а в самом доме темно, он вернулся к себе в Хэмберт Корнерз, подождал немного и без двадцати два снова поехал к ней. Машины все еще не было. Не было ее и возле дома Сузи Эшем. До этого, чтобы проверить, он уже проезжал мимо дома Сузи в девять, а потом в полночь. Первой мыслью Грега было, что Дженни уехала в Нью-Йорк повидаться с Форестером. Или отправилась еще куда-нибудь на свидание с ним. А может быть, она ночует у Тессеров? Вряд ли. Насколько Грег знал, она никогда не оставалась у них ночевать. В два часа ночи он позвонил Сузи. Грег понимал, что звонить в такое время — безобразие, но ему хотелось, чтобы Сузи знала о его тревогах. Сузи очень хорошо понимала, что он испытывает, и была на его стороне.

— Нет, я ее не видела, — ответила Сузи шепотом, она объяснила, что все в доме спят, а телефон в холле.

— Я чувствую, что она с Робертом. Где ей еще быть? Киносеансы кончаются в одиннадцать тридцать, даже в Лэнгли. В будни она никогда так поздно не возвращается.

— Разве Роберт не вернулся в Нью-Йорк?

— Но до Нью-Йорка-то всего два часа, верно?

— А Тессеры?

— Неудобно звонить им сейчас.

— Хочешь, я позвоню?

— Мм, да нет, спасибо, Сузи, — голос у Грега был совсем несчастный.

— Слушай, Грег! Как бы тебе помочь? А ты ее здорово любишь, да?

— Ясное дело.

Через три минуты Грег уже звонил в Нью-Йорк бывшей миссис Форестер. От нее он узнал, что Роберт по-прежнему живет в Лэнгли и работает в «Лэнгли Аэронотикс».

— Мне он сказал, что уезжает отсюда, — сказал Грег. — А вам? Что остается в Лэнгли?

— Да нет, просто я так думаю. Он приезжал в Нью-Йорк несколько недель назад, чтобы подписать бумаги для развода, но я его не видела. Мой адвокат ничего не говорил о том, что Роберт переезжает, — сказала Никки слабым голосом. Да, она уже легла, да, он ее разбудил, но ничего, ничего.

— Вы не знаете, где он живет в Лэнгли? У него новый номер телефона, а в справочной его не дают.

— Понятия не имею, меня это нисколько не интересует, — ответила Никки, и он услышал, как она затянулась. — Но сама ситуация любопытна. Ситуация абсолютно типичная, только в такую и может влипнуть Роберт. Грязная и подлая связь.

— Ну, я надеюсь, так далеко дело не зашло. Понимаете, я люблю эту девушку. Если я доберусь до этого мерзавца Форестера… А Дженни я знаю, она видно влюбилась в него без памяти… она ведь, как бы это сказать… еще совсем девчонка и такая выдумщица… Если она что-нибудь вбила себе в голову…

— Роберт маньяк. Пусть она поостережется.

— Вы говорили. Это-то меня и беспокоит. А если он в Лэнгли…

— Слушайте, Грег, держите меня в курсе. Буду рада, если могу чем-то помочь. Договорились?

После этого разговора Грег почувствовал себя спокойнее. Он понял, что в лице бывшей миссис Форестер получил союзника и обзавелся самым надежным источником сведений о Роберте. Когда он позвонил ей в первый раз, она попросила называть ее Никки. Теперь — Никки Юрген. Она снова вышла замуж. Грег почувствовал, что ему предстоит долгая, трудная борьба за Дженни, но все равно он обязательно победит, независимо от того, с Робертом она сегодня или нет. Он включил приемник, закурил сигарету и сбросил ботинки. Интересно, в «Лэнгли Аэронотикс» есть ночная смена? Имеет смысл проверить. Грег нашел номер в телефонной книге и позвонил. Никто не ответил. Утром он позвонит туда опять и спросит адрес Роберта. Если они не скажут, есть другие пути — например, чистки и прачечные в Лэнгли, там могут знать, где живет Форестер. Грег потер своей мощной рукой правый кулак и встал с дивана. Хороший удар в челюсть — вот что приведет в чувство Форестера. Такой прием уже когда-то сослужил Грегу службу, правда, надо признаться, с теми двумя девушками из Филадельфии это не помогло, но до чего же здорово было исколошматить обоих своих соперников до потери сознания.

Грег настроил приемник и стал раздеваться. Шкаф был слишком тесный, и все девять месяцев, что он здесь прожил, это его раздражало. В последнее время всякий раз, когда он вешал костюм на плечики и втискивал его в шкаф, он думал, что пройдет еще несколько недель и они с Дженни поселялся в Трентоне, в доме, где в каждой комнате, даже в кухне, будут вместительные шкафы. Сегодня его уверенность насчет будущего дома несколько поколебалась, и он разъярился. Как он допустил, чтобы этот подонок, этот чокнутый Роберт Форестер, испортил ему жизнь? Ведь он проезжал мимо дома Дженни почти каждый вечер, смотрел, на месте ли ее машина и раза два, когда машины не было, думал, что, наверно, Дженни у Тессеров или где-нибудь с Ритой, потому что тогда она возвращалась домой до полуночи. Теперь он готов был поверить, что и те вечера она проводила с Робертом Форестером, а сегодняшняя ночь, наверно не первая и не единственная, когда она пробыла у него до самого утра, ведь Грег не всегда проверял ее по ночам.

Утром, в девять тридцать, из придорожного ресторана неподалеку от Лэнгли он позвонил в «Лэнгли Аэронотикс». Ответившая ему женщина очень спокойно сообщила, что фирма не дает адресов своих служащих. Через полчаса Грег позвонил из другого места и попросил к телефону Роберта Форестера. Прошло около трех минут, пока его разыскали, потому что Грег не знал, в каком отделе он работает. Наконец в трубке раздался голос Роберта.

— Алло!

— Это Грег Уинкуп. Мне надо встретиться с вами сегодня после работы.

— Зачем?

— Скажу, когда увидимся. Когда вы кончаете?

— В пять. Но сегодня мне неудобно.

— Много времени не потребуется, мистер Форестер. Увидимся после пяти. Идет?

— Ладно. В пять.

Грег был на месте в пять часов, но когда он попытался въехать на стоянку, откуда уже разъезжались машины, вахтер остановил его и потребовал пропуск. Ему предложили оставить машину на специально отведенном месте возле главного здания под вывеской «Для поставщиков. Не для служащих». Грег усмехнулся. Порядки у них, как в самых секретных учреждениях, хотя всего-то и делают, что детали для дурацких частных вертолетов. Грег вылез из машины и пошел к стоянке, стараясь отыскать Роберта. Он поглядывал на машины, проезжающие мимо по дороге, не покажется ли синий «фольксваген» Дженни. Интересно, почему это сегодня мистеру Форестеру неудобно? Увидев, что к нему приближается Форестер, Грег бросил на землю окурок. В руках у Роберта был рулон бумаги.

— Привет! — коротко кивнул Грег.

— Здравствуйте.

— Вы, небось, понимаете, почему я хотел вас видеть?

— Вряд ли.

— Вы были с Дженни прошлой ночью. Вернее, она была у вас?

Роберт взял рулон бумаги в обе руки.

— Лучше вам спросить об этом у Дженни.

— А я спрашиваю у вас. Где вы живете, мистер Форестер?

— Зачем вам это знать?

— Все равно я узнаю, можете не беспокоиться. Ответьте одно — она была у вас прошлой ночью?

— Я полагаю, это никого, кроме Дженни и меня, не касается.

— Ах, вы так полагаете? А я полагаю, что по-прежнему с ней помолвлен, мистер Форестер. Вы об этом забыли? В январе вы объявили о своих «намерениях», сказали, что Дженни вас не интересует. И сейчас так?

— И сейчас.

Его спокойствие выводило Грега из себя. Оно было неестественным. Ему вспомнились слова бывшей жены Форестера — он псих.

— Мистер Форестер, я считаю, ни одной девушке нельзя водить с вами компанию, тем более моей Дженни. Я вас предупреждаю. Прекратите встречаться с ней, не смейте даже и думать ее увидеть. Понятно?

— Понятно, — сказал Роберт совершенно обыденным тоном, и ответ этот никоим образом Грега не удовлетворил.

— Я вас предупредил. Если вы дотронетесь до Дженни, я сверну вам шею.

— Ясно, — ответил Роберт.

Грег обошел вокруг него и двинулся к выходу. Он весь кипел от бешенства. Вопреки ожиданиям, он не заметил на лице Форестера испуга, но решил, что первый раунд выигран. Ведь он говорил кратко и по делу. Вдруг его осенила еще одна идея, и Грег обернулся, надеясь увидеть темное пальто Роберта, но было уже поздно. Да ладно, он и так сказал достаточно. Потом Грег поискал глазами машину Форестера, он помнил, что у того автомобиль с двумя дверцами и откидным верхом. Можно сесть ему на хвост и выяснить, где он живет, но машин на стоянке было до черта, и Роберта он так и не нашел.

Грег поехал прямо к дому Дженни. Когда он туда добрался, часы показывали уже без четверти шесть, «фольксвагена» возле дома не было. А ведь обычно Дженни возвращается домой в пять или в половине шестого. Грег снова поехал в Лэнгли, зная, что искать ее сегодня вечером наверняка бесполезно, но понимая, что будет злиться на себя, если вернется домой, даже не сделав попытки ее найти. В Лэнгли Грег остановился около химчистки, которая еще была открыта. Здесь не знали ни адреса Форестера, ни его самого, однако спросили, зачем ему адрес.

— У меня пакет, — ответил Грег. — Я обещал передать ему.

— Вам скажут на почте. Но она уже закрыта.

Единственная попавшаяся Грегу на пути аптека тоже была закрыта. Зря проколесил семнадцать миль. А туда и обратно — тридцать четыре. Ладно, неважно, завтра он все выяснит.

На следующее утро Грег приехал на почту в Лэнгли к самому открытию. Он сказал, что должен передать пакет Роберту Форестеру, и спросил, где его найти. Почтовый ящик 94 РД на Гарсетерском шоссе в двух милях от города. Клерк объяснил Грегу, как туда проехать. Грег спешил на деловую встречу, но все же решил сделать крюк и хотя бы взглянуть на дом Форестера.

Он внимательно рассматривал почтовые ящики вдоль дороги и, наконец, на одном из них увидел фамилию «Форестер», написанную белой краской. Дом был какой-то несуразный, с высокой островерхой крышей, и Грег подумал, что этот дебил как раз такой дом и должен был выбрать. Он остановил машину на подъездной дорожке, огляделся, убедился, что никого вокруг нет, вышел из машины и заглянул в стеклянную дверь. На Грега дом произвел жутковатое впечатление. Не то крепость, не то замок, только маленькие. Грег подошел к окну, заглянул в кухню, и сердце у него подпрыгнуло и гневно забилось — на подоконнике стоял цветок, который принадлежал Дженни. Грег узнал горшок и само растение, ошибки быть не могло. Он вспомнил что она называла этот цветок «тещин язычок», а горшок был из белого пупырчатого стекла. Грег вернулся к машине, задним ходом выехал с дорожки и отправился на деловое свидание.

В шесть часов, ровно в шесть, потому что он намеренно заставил себя дождаться этого часа, Грег снова проехал мимо дома Форестера. Там стояли обе машины — и Дженни, и Роберта. Она открыто проводит с ним ночи! По подсчетам Грега, эта ночь могла оказаться седьмой или десятой. Теперь дом был ярко освещен. Грег представил себе, как они болтают, смеются и готовят ужин. Дженни, наверно, делает один из своих знаменитых салатов, а потом… но Грегу невыносимо было думать о том, что будет потом.

Он остановился в придорожном баре, который, как ему показалось, всем своим видом соответствовал его скверному настроению; трое посетителей, сгорбившись над пивом, смотрели телевизор. Грег заказал ром, не потому что любил его, а просто в его состоянии приятно было прорычать это слово. Р-ром! Он опрокинул стаканчик, расплатился и разменял деньги, чтобы позвонить в Нью-Йорк.

Телефон Никки Юрген не отвечал.

Грег поехал к себе и весь вечер названивал в Нью-Йорк. До десяти никто не отзывался. Потом ему ответил мужской голос, и Грег попросил позвать миссис Юрген.

— Алло, Грег, — сказала Никки. — Ну, как дела?

— Да паршиво, — ответил Грег, хотя от ее дружеского тона сразу почувствовал себя гораздо лучше. — По-моему… похоже, что, как говорится, мои худшие предположения подтвердились.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, моя девушка — моя невеста… боюсь, что она проводит теперь ночи у Форестера.

— Ну, да? Вот кошмар!

Никки говорила с ним очень сочувственно. Она спросила адрес Роберта и записала его. Посоветовала Грегу «взять Дженни в руки» и снова предупредила, что на Роберта ни в чем полагаться нельзя, он способен что угодно выкинуть, даже что-нибудь опасное.

— Я уверена, что это скоро кончится, — сказала Никки, — если только ваша невеста сама не спятила, в чем я сомневаюсь. Любая девушка быстро разберется, что такое Роберт.

— Как вы думаете, он ей ничего плохого не сделает? — вдруг с тревогой спросил Грег.

— Кто его знает!

— Я предупредил его, чтобы он держался от нее подальше. Говорил с ним пару дней назад. И, черт побери, в тот же вечер она снова с ним.

— Я вас понимаю. Роберт всегда так, заводит шашни с чьей-нибудь девушкой, предпочтительно с молоденькой и наивной, потом она ему надоедает, и он бросает ее. Обычно больше, чем на полтора месяца, его не хватает. Вы — первый из таких пострадавших, с кем я могу поговорить.

— Подонок, — пробормотал Грег. — Завтра же встречусь с Дженни и объяснюсь с ней. В последнее время она в плохом состоянии и меня к себе не пускает, а я не хочу расстраивать ее, но другого выхода нет.

— Заберите ее к себе.

Грег сделал попытку засмеяться.

— Вот именно! Хотел бы я найти способ выжить его из города. Интересно, он здорово с приветом? Он хоть раз лечился у психиатра?

— Он-то? Еще бы! Не меньше двух раз. Он из тех психов, кто не настолько свихнулся, чтобы их упрятали в дурдом, но они всем вокруг себя отравляют жизнь. А вы пригрозите ему, что его изобьете! Он ведь ужасный трус, а вы, по-моему, как раз наоборот.

— Вот тут вы попали в точку. Ладно. Я это обдумаю, но сначала попробую повидаться с Дженни.

— Удачи вам, Грег.

Грег решил встретиться с Дженни на следующее утро — в субботу, а если ее утром не будет, то днем. Но в субботу ни днем, ни вечером она дома не появилась. Ее машина стояла возле дома Форестера. Наверно, она переехала к нему, но у Грега не хватило духу постучаться к Роберту и попросить позвать Дженни. В воскресенье она тоже не вернулась домой. А в понедельник утром если и заглядывала к себе, чтобы переодеться и полить цветы, то он прозевал.

В понедельник вечером не успела Дженни войти в дом, как Роберт понял, что что-то выкинул Грег.

— Я только что видела Грега, — сказала Дженни, опустив сумочку и бумажный пакет на стул возле дверей.

Роберт помог ей снять пальто и повесил его в шкаф.

— У тебя дома? — он знал, что после работы она заезжала к себе, ей нужно было захватить какие-то мелочи.

— Он приехал в пять тридцать. Он снова звонил твоей жене. И говорит, что она сказала ему, будто ты — психопат.

Роберт застонал.

— Дженни, ну что я могу с этим поделать? Не забывай, она мне больше не жена.

— Ну, почему они не могут оставить нас в покое? — спросила Дженни так, словно ждала от него ответа.

— Что еще сказал Грег?

Дженни присела на красную тахту, она ссутулилась, руки безвольно упали на колени.

— Сказал, что через пару недель я тебе надоем, так считает твоя жена. Господи, ну неужели нельзя, чтобы никто не вмешивался?

Роберт пошел в кухню, высыпал в миску остатки льда из холодильника и принес лед в гостиную.

— Ладно, Дженни. Давай трезво смотреть на вещи. Ты провела здесь четыре или пять ночей, как по-твоему, что должен думать Грег? Что мы проводим эти ночи по-монашески — я у себя наверху, ты — здесь внизу?

— И пришло же в голову шпионить за моей машиной! Он рассказал, как ему удалось пронюхать, где ты живешь. Узнал по почте.

— Ну что ж! Не он один шпионит, — Роберт достал сигарету из коробки, стоявшей на кофейном столике.

— Но кому какое дело?

Он посмотрел на нее.

— Небось, он и Никки доложил, что ты провела здесь несколько ночей?

— Еще бы! — ответила Дженни.

Она с удивлением смотрела на него, и он понимал, что у него на лице отражаются все его мысли.

— Нет, — сказал он, — это совсем не их дело… И уж, конечно, это нисколько не касается Никки.

Дженни встала и взяла сигарету. Роберт протянул ей зажигалку. Нахмурившись, она уставилась на пол. Она напоминала ребенка, которого хотят лишить удовольствия, хотя ему самому оно кажется совершенно невинным и безвредным. В пятницу вечером, когда они во второй раз обедали у него вдвоем, Дженни спросила:

— Роберт, можно я проведу у тебя уик-энд? Я приготовлю еду и не буду тебе мешать. Я знаю, тебе нужно работать.

Он понял, что, если откажет, уик-энд будет для нее мукой. Да он и не мог придумать подходящей причины для отказа. Он — свободный человек, и если приглашает к себе девушку, кто в праве его осудить? Его возмущали угрозы Грега, о которых он не стал сообщать Дженни, понимал, что стоит рассказать, и она вернется к себе, а это будет значить, что он до какой-то степени уступил Грегу. Однако за эти два дня Роберт несколько раз ловил себя на мысли, что ему хочется хоть немного побыть одному. Дженни ему не мешала, нет, просто он предчувствовал, что она будет все больше и больше сосредоточиваться на нем; она из тех девушек, которые живут ради того, кого любят, и он жалел, что разрешил ей остаться у себя. Раскаивался в том, что не воспротивился ее сегодняшнему приезду к обеду — не смог, ведь Дженни считала, что это само собой разумеется. Ему вспомнился субботний вечер, когда после обеда она лежала на красной тахте, а он сидел в кресле, в камине догорал огонь, и свет был выключен, как того хотелось Дженни. «Я сейчас такая счастливая, что могла бы умереть», — сказала она тогда, лежа на спине и глядя в потолок.

— Как ты думаешь, ты когда-нибудь сможешь полюбить меня, Роберт? — вдруг прервала его мысли Дженни.

«А я и сейчас люблю, — подумал он, — но не той любовью, как любят обычно». Например, в Никки он действительно был влюблен и любил ее совсем иначе.

— Не знаю, Дженни. Может быть, и смогу. Не хочу давать никаких обещаний.

Некоторое время оба молчали.

— Боишься обещаний? Слов? — спросила она.

— Да. От них ведь чувства не меняются. Я боюсь обещаний, потому что их легко нарушить. Если люди любят друг друга, от слов их любовь не становится сильней, слова ничего не могут изменить, — сказал Роберт, думая о Никки и о том, как все между ними рушилось, несмотря на слова и обещания. — Если бы я любил тебя, я бы тебе сейчас не сказал. Нет, не стану обещать, что полюблю тебя. Но если когда-нибудь полюблю и не скажу, это ведь ничего не изменит. Чувства либо есть, либо их нет.

Дженни лежала не двигаясь.

— А вот я люблю тебя, Роберт, и все остальное меня не волнует. Мне просто хочется знать, как ты ко мне относишься.

— Ну что тебе сказать? Мне с тобой хорошо. С тобой легко, даже если я работаю. Ты делаешь меня счастливее, — больше ему нечего было добавить.

— А еще что?

— Но так, как сейчас, продолжаться не может. Дженни, нельзя, чтобы ты оставалась здесь на ночь. Начнутся сплетни. Если не Грег, то не сегодня завтра вмешаются Колбе, они живут в соседнем доме. И знают, что я не женат. Они увидят твою машину, увидят, что ты — очень хорошенькая девушка двадцати трех лет. Кроме того, не забудь о твоих друзьях Тессерах и всех других. Как только они начнут об этом говорить… Нельзя нам видеться каждый день, Дженни. Ты же не встречалась с Грегом каждый вечер, правда?

— Грега я не любила, — сказала Дженни без всякого выражения. Пепел с сигареты упал на пол, и, заметив это, она перегнулась через кофейный столик и потушила сигарету.

Роберт смотрел на ее фигуру с длинной талией, на черный костюм с коротким жакетом. Даже в туфлях без каблуков, которые она всегда носила, так как считала себя слишком высокой, Дженни была грациозной, можно сказать, красивой. В этом черном костюме она уже приезжала в пятницу, но назвала его допотопным — ему уже четыре года — а Роберт сказал, что костюм ему нравится, и она его снова надела.

— Ладно. Не обязательно мне ездить к тебе каждый вечер, — сказала Дженни печально. — Я не буду приезжать в те вечера, когда тебе захочется побыть в одиночестве, но только не из-за Грега, а потому, что мы с тобой так договорились. Например, завтра, если хочешь, я поеду к себе. Встретимся в среду.

Роберт улыбнулся.

Дженни не улыбнулась ему в ответ.

— Давай поедем сегодня куда-нибудь пообедать? — предложил он.

— Ты забыл? Я же приготовила суп, — и она пошла за пакетом, который оставила на стуле у дверей.

Да, Роберт совсем забыл. Накануне вечером Дженни уехала стряпать к себе, потому что все необходимое было у нее дома, потом вернулась и переночевала у Роберта, а сегодня после работы заехала домой, чтобы доварить суп и привезти к нему. Теперь она степенно, будто они уже целый год женаты, готовила в кухне обед — картофельный суп с луком пореем и большое блюдо зеленого салата.

Роберт взял с письменного стола почтовую открытку.

— Хочешь посмотреть на желтобрюхого дурошлепа? — спросил он, входя в кухню.

— На кого? — ее нахмуренное лицо прояснилось. Она взяла открытку, взглянула на нее и широко улыбнулась. — Где ты откопал эту птицу?

— Да она все время сидит у меня на подоконнике. А вот еще одна — птица-прищепка. Она поет «Ах-и! Ах-и!», точь-в-точь ржавая прищепка на проволоке для белья.

На рисунке Роберта две птицы вешали на проволоку маленькие штанишки и рубашки.

— Такую птицу я знаю, я слышала, как она щебечет, — сказала Дженни. — Но никогда ни одной не видела.

Роберт засмеялся. Из любви к нему Дженни так серьезно рассуждала о его птицах, как будто они существовали на самом деле.

— А еще ты каких-нибудь нарисовал? — спросила она.

— Нет, но нарисую. Твоему супу можно так долго кипеть?

— Ох нет, конечно, — Дженни выключила плиту и отставила кастрюлю. — По-моему, все готово, вот только накрою на стол.

— Я сам накрою.

Дженни трижды подкладывала себе салат. Роберт с аппетитом поглощал суп и черный хлеб с маслом. Потом, сидя у камина, они пили кофе и бренди. Дженни откинулась на спинку кресла, о чем-то задумавшись, и Роберт смотрел на ее тонкое лицо в темном обрамлении — черный костюм, сумрак в комнате, густые тени. Счастлива она или грустит? Вдруг он встал, легко коснулся ее плеча и поцеловал в щеку.

— Прости, что я своими разговорами нагнал на тебя тоску, — сказал он.

Дженни посмотрела на него пристально и серьезно.

— Ничего ты не нагнал. Скорее это я навожу мрак.

Дженни не пошевелилась. Руки так же неподвижно покоились на подлокотниках кресла. «И слава Богу», — подумал Роберт, он уже раскаивался, что поцеловал ее, хотя этот поцелуй в щеку мог считаться вполне братским. Она не сводила с него глаз. Роберт бросил сигарету в огонь и стал убирать со стола. Потом составил в раковину грязную посуду, которой было немного, но Дженни, улыбаясь, отогнала его от раковины, надев передник, и сама очень тщательно перемыла тарелки, даже не замочив манжет своего костюма. Она ставила посуду на сушилку, а Роберт вытирал ее. Он был спокоен, ни о чем не тревожился. Грег казался ему сейчас вовсе не опасным, просто глупым. Это для Дженни он имеет значение, раз она хочет вычеркнуть его из своей жизни, только и всего. По существу, оба они — и Роберт, и Дженни — свободны. Роберт смотрел на ее мягкие волосы, обрамлявшие лицо, одна прядка выбилась из-под заколки за ухом, и ему снова захотелось поцеловать ее в щеку. Дженни мыла раковину. Потом она выпрямилась, развязала передник, бросила его на стол и потянулась к Роберту. Их губы слились, прижались друг к другу, и он ощутил прикосновение ее языка, его обожгло, словно электрическим разрядом. Роберт крепко прижал к себе ее незнакомое теплое тело, она была выше, стройнее, чем Никки, и духи у нее были другие. Первая женщина, которую он обнимает после Никки. Потом он оторвался от нее и ушел в гостиную. Но чувствовал, как она смотрит ему вслед из кухни. С минуту он постоял перед камином, глядя в огонь, потом подошел к проигрывателю и поставил пластинку — первую попавшуюся.

Роберт не хотел, чтобы Дженни оставалась на ночь, но знал: ей это кажется не подлежащим обсуждению, и не решился сказать: «Дженни, учитывая то, о чем мы говорили сегодня вечером…»

И что еще хуже, он чувствовал, что сегодня готов спать с ней, готов без особых терзаний позвать ее к себе наверх. Это было так легко, так естественно, она так ждала! И, пожалуй, это было бы бесчестным. Случись это сегодня, она, скорее всего, в нем разочаруется — кто знает, какие фантазии бродят у нее в голове, о каких несбыточных идеалах она мечтает? А может, она станет ждать, что это будет повторяться «каждую, каждую ночь» — так она сказала в субботу, когда она говорила о встречах с ним. Роберт не хотел, чтобы это начиналось. Завтра Дженни здесь не будет, и таким образом постепенно сойдет на нет то, чего не следовало затевать.

Роберт стоял, стиснув кулаки в карманах халата, и смотрел, как Дженни лежит на красной тахте; точно так же он стоял перед ней в ту первую ночь, когда она осталась у него. Прежде чем лечь Дженни напоминала послушного ребенка, примерно приняла душ, но сейчас ее глаза смотрели на Роберта вопрошающе и с тревогой.

— Спокойной ночи, Дженни.

Она слабо улыбнулась, как будто он ее насмешил.

— А кто поцелует меня в лоб? А в щечку?

Он засмеялся и отвернулся в поисках сигареты.

— Никто.

Роберт нашел сигарету, зажег ее и стал подниматься по лестнице в спальню, помедлил, повернулся, чтобы в последний раз пожелать ей спокойной ночи, но прежде, чем он произнес эти слова, она окликнула его по имени:

— Роберт! Я хочу… — начала она и замолчала, наступила долгая пауза.

Дженни лежала закинув руки за голову, закрыв глаза, и вздрагивала словно от боли. Потом открыла глаза и сказала:

— Я так счастлива, Роберт. Что бы мне для тебя сделать?

— Спасибо. Даже и не придумаю.

— Так-таки ничего? Даже свитер связать нельзя?

Роберт покачал головой.

— Хотя нет, кое-что мне нужно. Если у тебя есть здесь свой врач, не могла бы ты достать мне снотворное? Я предпочитаю секонал.

— О, это я смогу. С легкостью.

— Я слишком ленив, чтобы ходить по врачам. Спасибо, Дженни, а теперь спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Роберт поднялся по лестнице, лег в постель и сразу потушил свет. У Дженни свет горел еще с полчаса. Роберт принял две таблетки слабого успокоительного, которое купил в аптеке без рецепта, но разве от него будет прок? В такую ночь, как сегодня, нужно что-нибудь посильнее.

Вечером во вторник Роберт корпел над чертежами цилиндрической детали, пока еще безымянной, производство которой собиралась наладить фирма «Лэнгли Аэронотикс». На заводе уже был штамп для аналогичной детали, входившей в стандартное оборудование вертолетов. Поскольку штампы стоили дорого, непосредственный начальник Роберта мистер Джаффе и глава фирмы мистер Джерард поручили Роберту разработать такую конструкцию, чтобы деталь можно было выпускать с помощью имеющегося штампа, хотя эти две цилиндрические детали выполняли совершенно разные функции. Идея Роберта, если бы ее удалось осуществить, заключалась в том, чтобы соединить три детали в одну, тогда можно отказаться от двух старых штампов и обойтись одним новым. Это сулило значительную экономию. Однако на Джерарда его идея большого впечатления не произвела. Фирма не собиралась выкладывать деньги на новый штамп, чтобы проверять замыслы Роберта на практике. А может быть, думал Роберт, они просто его испытывают — хотят посмотреть, на что он способен. Такая позиция начальства несколько раздражала Роберта. Но сама задача его увлекала, как увлекает игра или загадка и он чувствовал, что может ее решить, надо только как следует поломать голову. Он снова и снова сравнивал свои чертежи с чертежами старого штампа и снова упирался в какие-то несоответствия в размерах. Впрочем, не все ли ему равно? Он что, действительно так уж печется об усовершенствовании вертолетов фирмы «Лэнгли Аэронотикс»? Или о том, чтобы получить прибавку к жалованью? Нет. Просто идея насчет этой детали пришла ему в голову, когда на днях он рассматривал какую-то часть вертолетного оборудования. «У тебя нет ни капли честолюбия» — прозвучал у него в ушах голос Никки. И она, конечно, была права. Им двигала любовь к дизайну, которым он увлекся на последнем курсе колледжа. До этого он занимался техникой и мог бы специализироваться в любой области, не обязательно в промышленном конструировании. Но его не привлекала ни одна. Роберт считал это своим недостатком. Каким-то изъяном. Может быть, придет время и он страстно чем-нибудь увлечется, но тогда ему нужно будет много лет работать, чтобы овладеть этим делом в совершенстве. Что ж, не он первый — многие находят свое признание или хотя бы специализируются в определенной области лишь годам к тридцати, а то и позже.

Роберт поднял голову, когда зазвонил телефон, прищурился, взглянув на часы. Тридцать пять минут одиннадцатого. «Наверно, звонит Дженни пожелать спокойной ночи», — подумал он. Сегодня вечером они еще не разговаривали.

— Алло, — сказал он.

— Стараешься скрыть свой номер телефона да, дорогой? — прозвучал в трубке голос Никки.

— М-м. А у тебя он откуда?

— От Грега. Он заверил телефонистку, что у него срочное известие о твоей больной матери, вот она и дала ему твой номер. — Никки засмеялась. — Глупо скрывать. Все равно ты на это не способен! Кем ты себя, интересно, воображаешь? Особо важной персоной или чем-то вроде?

— Никки, я занят. Зачем ты звонишь?

— Звоню, чтобы дать тебе совет, — ответила она, прошипев последнее слово. — Мистер Уинкуп в ярости и можно ли его за это осуждать? Увел у него девушку, невесту. Правда, я слышала, она тебе в дочери годится, такая молодая.

— Прекрати, Никки.

— Я говорю это все для твоей же пользы, — произнесла Никки тоном благородного негодования. — Мистер Уинкуп — человек дела. Самое лучшее для тебя — оставить его девушку в покое, пока не поздно. Я так понимаю, ты с ней спишь. О боже! — в ее голосе прозвучала гадливость.

— Послушай, Никки. Мы ведь разошлись. Ты забыла? То, что я делаю, касается только меня, и ничего…

— Я просто даю тебе совет. Брось эту девушку, пока не поздно.

— Что ты имеешь в виду?

Никки засмеялась.

— Я имею в виду, что, когда ты поймешь, что я имею в виду, возможно, будет уже поздно. Понял? Я хочу сказать, побереги свое здоровье.

Теперь рассмеялся Роберт.

— Интересно.

— Вот осел! Форменный кретин!

— Спокойной ночи, Никки. — Роберт немного подождал, однако она молчала и он повесил трубку.

Он вернулся к письменному столу, сел за чертеж, но все расплывалось у него перед глазами. Черта с два! Станет он из-за этого раскисать, подумал он. Будь на месте Дженни другая, заинтересуйся он любой другой девушкой, было бы то же самое. Никки пронюхает и, не жалея времени и сил, повиснет на телефоне и замучает его вопросами. Роберт отшвырнул карандаш и встал.

Но даже в постели он продолжал думать о Никки. Конечно, она узнала его телефон от Грега и совершенно зря он спросил, как она его раздобыла. Можно только удивляться, что она давным-давно не разыскала его сама, как разыскала, когда он жил в Камелотских квартирах. Жаль, что новое замужество не занимает все ее время и не принесло ей спокойствия. Она вышла за Ральфа с месяц назад. В одно из воскресений Роберт наткнулся на объявление об этом в «Нью-Йорк Таймс». Насколько Роберт помнил, они обвенчались в семейной церкви Ральфа, где-то в штате Нью-Йорк, он тогда еще подумал, как странно, что Ральф Юрген — крупная фигура в рекламном бизнесе — так сентиментально выбрал себе место для женитьбы. Выходит, он плохо знает Ральфа. Когда он раза два-три сталкивался с ним у себя в их с Никки квартире или когда Ральф просил по телефону передать что-нибудь для Никки, оба были любезны и ничего больше.

Снова зазвонил телефон, и Роберт, нахмурившись, встал с постели и снял трубку.

— Привет, Роберт, — сказала Дженни. — Я вот думаю, ты не хотел бы встретиться в среду с моими друзьями Тессерами? Я собираюсь позвать их на обед. С ними очень легко. Придешь? — она сказала это мягко и без запинки, как будто выучила заранее.

Роберт прикрыл глаза.

— Дженни, я не уверен, что смогу выбраться в среду. У меня никак не получается этот цилиндр. Лучше мне пока не вылезать из дома.

— Тогда, может быть, в пятницу? Им в пятницу даже удобней, я знаю, потому что…

— Ладно, в пятницу.

— Около семи? Ну хорошо, у тебя работа в разгаре, не буду тебе мешать. Спокойной ночи, Роберт.

Насвистывая, Роберт поднимался по шаткой стремянке на свой чердак с островерхой крышей. Он взялся за ступеньку и отвел стремянку от стропил, к которым она была прислонена, готовый схватиться за них, если лестница поедет по полу, и уже представляя, как повиснет в пяти футах от пола. Но лестница не поехала. Роберт вскарабкался на чердак и подошел к чемоданам. Он мельком заглянул в них, ему не хотелось рассматривать связанные с прошлым вещи, которые там лежали — пара забытых носков, изношенная рубашка, программа мюзикла на котором он был в Нью-Йорке с Никки. Он помнил, как они ходили на этот спектакль, но чего ради он сохранил программку? В другом чемодане он увидел полосатый летний костюм — скоро станет тепло и его можно будет носить. Роберт снес чемоданы вниз, поставил на красную тахту. До отъезда в Филадельфию оставалось целых шестнадцать дней, он еще не побывал там, чтобы подыскать жилье, но ему хотелось, чтобы чемоданы были на виду и напоминали ему о предстоящем отъезде.

Роберт убрал стремянку в нижний шкаф за тахтой. Потом достал перо, бутылку чернил и альбом, где рисовал деревья, и поставил чернила на подоконник. Он давно задумал нарисовать иву, которая росла у его окна, благо она была под рукой. Ей суждено было стать тридцать вторым нарисованным им деревом. Сверху на каждой правой странице альбома над рисунком значилось название и вид дерева. Ива называлась Salix nigra.[1]

Закончив рисовать, Роберт достал из ящика письменного стола почтовую открытку и набросал на ней толстую улыбающуюся птицу с чемоданом под крылом, стоящую на коврике перед входной дверью. Мелкими аккуратными буквами Роберт написал в правом углу:

Это была уже десятая или двенадцатая птица, которую Роберт нарисовал для Дженни. Ей нравилось получать такие открытки по почте, она их собирала и хранила в маленькой книжке с переплетом из синего шелка. Он уже забыл, каких птиц он ей посылал. Помнил только белогорлого воробья, кривоногого чипперельского петуха и птицу-прищепку, которая нравилась Дженни больше всех.

Вдруг Роберт спохватился, что уже четверть седьмого. В половине восьмого он должен встретиться с Дженни в «Золотых цепях», где они не были с тех пор, как впервые там вместе обедали. Роберт принял душ, вымыл голову, надел брюки от костюма, который только что принес из чистки, белую рубашку и присел к пишущей машинке, чтобы написать матери. Прежде всего он сообщил ей, что собирается переехать в Филадельфию, ведь когда он написал ей в последний раз, это еще не было решено окончательно. Затем объяснил, что переезд означает продвижение по службе и прибавку к жалованью. Он хорошо помнил, что о Дженни писал матери только однажды, да и то лишь рассказывая об узком круге друзей, которыми обзавелся. Сейчас он написал:

Это звучало как-то натянуто, недосказанно и не похоже на него, но ничего больше он написать о Дженни не мог. Дальше он сообщал, что

Роберт поехал в ресторан по дороге, которая вилась по берегу реки до самого Кромуэлла. Был более прямой путь по шоссе, но времени хватало, чтобы сделать семь-восемь лишних миль. Роберт любил сумрачную дорогу вдоль реки, хотя на зиму она вся покрылась рытвинами, и сейчас с удовольствием смотрел, как фары его машины освещают ветки деревьев и перед глазами все время сменяют друг друга черно-серые узоры. Он заметил сзади фары другой машины и сбавил ход, пропуская ее вперед. Но та машина тоже притормозила. Роберт снова поехал с прежней скоростью и посмотрел на часы — пять минут восьмого. Он закурил.

Теперь машина почти поравнялась с ним, и Роберт снова поехал медленней. Машина стала его обгонять, и Роберт разглядел, какого она цвета. Это была машина Грега — светло-зеленый «плимут» с откидным верхом. Роберт увидел, что Грег махнул ему рукой и что-то крикнул — в его тоне слышалась угроза, но слов Роберт не разобрал. Грег требовал, чтобы он остановился, и теснил его вправо, к обочине вдоль реки. Роберт резко затормозил, отчасти ради безопасности — Грег чуть не задел его, отчасти потому, что ему надоело хамство Грега и хотелось встретиться с ним лицом к лицу. Грег проехал вперед и остановился, поставив машину на ручной тормоз. Роберт открыл дверцу и вышел. Он отшвырнул сигарету, кулаки его сжались.

— Что, мистер Форестер? — спросил Грег. — Спешите на свидание с Дженни?

Грег подошел ближе и остановился, расставив ноги. Он выключил фары «плимута», но фары у машины Роберта горели, освещая чернобровое лицо Грега.

Роберт увернулся, и кулак Грега попал ему всего лишь в плечо, но сбил с ног, потому что справа круто уходил вниз обрыв, и Роберт потерял равновесие. Он тут же вскочил на ноги, и Грег не успел преодолеть возникшее между ними расстояние. Грег обрушил на голову Роберта кулак. Роберт схватил Грега за руку, подтянулся вверх по обрыву и с силой толкнул Грега на стоявшее сзади дерево. Грег в бешенстве кинулся на Роберта и тыльной стороной ладони ударил его по зубам. Следующий удар пришелся Роберту в левый глаз, а потом он вдруг оказался на четвереньках и ему почудилось, что прошла целая минута, пока Грег, сделав шаг вверх по склону, размахнулся ногой, стараясь попасть ему в лицо. Роберт поймал его за ногу и встал. Грег опрокинулся и полетел куда-то вниз, в темноту, послышался треск кустов. Роберт устремился за ним, увидел как раз на удобной высоте чернеющее пятно — голову Грега и изо всех сил саданул по ней. На этот раз кусты трещали долго, пока Грег не скатился вниз, к воде. Роберт начал медленно спускаться к берегу, ожидая, что наткнется на Грега, который снова карабкается наверх, но вокруг слышно было только слабое похрустывание, и он сообразил, что это трещат ветки под его ногами. Было темно. Роберт не видел реки, но слышал, как она шумит.

И вдруг Грег возник слева от него, совсем рядом, он обеими руками схватил Роберта за лацканы пальто, стал его раскачивать, намереваясь столкнуть в реку, и Роберт понял, что это уже не драка, а покушение на убийство. Небольшое тонкое деревцо, наклонившееся над водой, спасло Роберта от падения, но не успел он утвердиться на ногах, как Грег снова подскочил к нему. Его дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы, напоминая шум речной воды, бурлящей на порогах. Роберт пригнулся, но напрасно, потому что Грег целился ему в ноги, но, видно, поскользнулся — его темная фигура пролетела мимо Роберта, раздался всплеск.

Держась за кусты, Роберт заскользил вниз. Обрыв был крутой. Роберт услышал булькание и плеск, потом стон. Он протянул руку, наткнулся прямо на щиколотку Грега и схватил ее. Одной ногой Роберт стоял в грязи, другой — на покрытом водой валуне и обеими руками тащил Грега за пальто. По лицу Роберта мазнули мокрые волосы Грега, Роберт бросил его на землю и поднялся чуть выше по обрыву.

Сидя на уходящем к реке откосе, Грег стонал.

Роберт опустил сжатый кулак, ему вдруг расхотелось бить Грега. Он повернулся и с удивившей его самого легкостью взбежал на дорогу. Двигатель все еще работал. Роберт дал задний ход, объехал машину Грега и двинулся дальше. У него болел левый глазной зуб, и он чувствовал, что из угла рта течет теплая струйка крови. Он остановил машину и полез за платком. Проклятый зуб был сломан. Языком Роберт ощутил неровный острый край. Что-то происходило с его левым глазом, потом он понял — глаз закрылся. Ну и вид у него, должно быть, даже смешно! А еще смешнее то, что он в каком-то смысле одержал верх над Грегом. Грег утонул бы, если бы Роберт его не вытащил, ведь Грег был порядком пьян. Зря он не оставил его в этой проклятой реке. Кровь текла из верхней губы, Роберт понимал, что губа разбита как раз возле сломанного зуба. Он снова завел двигатель. Удивительно, сколько бед может принести драка, длившаяся всего несколько секунд.

Внезапно оказалось, что он уже возле «Золотых цепей» и въезжает на плохо освещенную стоянку. Пожилая дама, выходившая из ресторана, увидев его, отпрянула на шаг назад, потом прошла мимо. В фойе старший официант посмотрел на него и сказал:

— Сэр?

— Я заказывал столик, Роберт Форестер. На половину восьмого. Я опоздал на пять минут.

Старший официант безучастно кивнул.

— Ах, да, мистер Форестер. Попали в аварию, сэр?

— Нет. Я вернусь через минуту, — ответил Роберт и побежал по застланной ковром лестнице на второй этаж в уборную.

Он протер разбитое лицо и саднящие пальцы бумажным полотенцем, расчесал волосы, поправил галстук, и вид у него стал гораздо лучше, хотя с быстро заплывающим глазом ничего нельзя было поделать. Роберт спустился вниз, сдал пальто и, стараясь держаться как можно увереннее, вошел в бар, где должен был встретиться с Дженни. Она сидела в кресле у камина и, увидев его, выпрямилась.

— Ничего, ничего, не волнуйся. Пойдем за этот столик, — он выдвинул для нее стул.

— Но что случилось?

— Набежал на Грега. Я бы с удовольствием выпил.

Тут же рядом вырос официант. Роберт заказал коктейль для Дженни и двойной шотландский виски для себя. Потом к ним подошел старший официант и сказал, что, к сожалению, их столик не будет готов еще минут двадцать, и Роберт ответил, что это неважно, они выпьют здесь.

— А где Грег? — прошептала Дженни.

Роберт рассказал ей, что произошло.

— Пожалуй, победил не он. Впрочем, я не знаю, кто из нас победил. Не спрашивай, зачем я его вытащил. Я ничего не соображал и вполне мог его там бросить.

— Ты спас ему жизнь.

Роберт рассмеялся.

— Вряд ли. По-моему, там было мелко. Правда, полно камней, — он наклонился и поправил мокрые манжеты брюк. Глаз болел и совсем заплыл, как будто кто-то слепил ему веки горячими пальцами. Роберт увидел, что Дженни взяла бокал с круглого столика, и поднял свой.

— Твое здоровье! Знаешь, может быть, у нас больше не будет неприятностей из-за Грега. Или он имеет обыкновение нападать на своих соперников повторно?

— По-моему, его должны арестовать, — сказала Дженни.

Ее слова рассмешили Роберта.

— Мне нравится твое платье, — заметил он.

Дженни знала, что он любит, когда она в черном, и говорила что специально для этого вечера купит черное платье, которое видела в Риттерсвиле.

— Нравится? — она просияла от этого комплимента, смущенно оправила платье на бедрах и снова, поглядев на Роберта, стала серьезной.

— Я вижу, он сломал тебе зуб?

Только сейчас Роберт заметил, что она совсем изменила прическу — волосы были зачесаны назад, так что над ушами нависало каштановое облако. Больше волосы не падали вниз прямыми прядями Сейчас она выглядела года на три-четыре старше.

— Подумаешь, всего-навсего один, — сказал Роберт.

Они выпили еще. Роберт почувствовал себя гораздо лучше. Он испытывал приятную усталость, и ему ни о чем не хотелось думать. Боли больше не было, к тому же до некоторой степени он ощущал себя победителем. Дженни выглядела прекрасно, ее мягкие волосы блестели, ногти были умеренно красные, верхнюю губу она подкрасила чуть сильней и та казалась более пухлой, чем на самом деле. Дженни всегда так красилась, когда шла куда-нибудь вечером. Она часто сокрушалась, что у нее слишком тонкая верхняя губа, и это забавляло Роберта. Дженни привлекала к себе совсем другим, теплотой, например, и Роберту ее огорчения из-за такой малости, как тонкая верхняя губа казались наивными и детскими. Когда они переходили в зал, Дженни шла впереди, и Роберт заметил, что она похудела. Он решил промолчать на этот счет. Дженни может воспринять его слова как критику.

Уже за столом она сказала:

— Наверно, мы обедаем вместе в последний раз?

Роберт нахмурился.

— Да нет! Почему?

Поддавшись какому-то порыву, он повернулся к официанту, стоявшему возле столика и заказал еще порцию виски, но уже не двойную. Дженни не хотелось больше пить.

— Я буду приезжать время от времени, — сказал Роберт. — И ты можешь приезжать туда.

— Я подумала что тоже могла бы переехать в Филадельфию. Ты не будешь возражать, Роберт?

Роберт немного помолчал.

— Нет. Но…

— В конце концов, что тут хорошего? Городишко крошечный. А в Филадельфии я могу найти работу получше. Устроюсь секретаршей, буду получать больше, чем сейчас. Я ведь даже немного знаю стенографию. Вполне прилично. А тот мой дом… — Она осеклась.

— Я думал, он тебе нравится.

— Боюсь, разонравится, если тебя не будет поблизости. То есть если ты не будешь жить по-соседству и навещать меня иногда.

Разговор приобретал печальный характер. Роберт понимал, что занимать Дженни болтовней бесполезно, этим ничего не исправишь. Принесли виски, Роберт взял свой стакан и выпил. Они уже заказали первое блюдо, и теперь в руках у Роберта была карта вин. Он посмотрел ее и остановился на «Шато-о-Брион». Дженни заказала филе миньон. И вдруг Роберт увидел все в ином свете: если и он и Дженни уедут отсюда, Грег останется ни при чем, ведь Филадельфия не входит в район, который он обслуживает. Ему будет труднее вымещать на них свою злобу. К тому же, вероятно, настанет день, когда отношение самого Роберта к Дженни изменится, через три-четыре месяца он, может быть, полюбит ее так же, как она любит его. Это вполне может случиться.

— О чем ты задумался? — спросила Дженни.

— Я думаю, твой переезд в Филадельфию не такая уж плохая идея. Если ты действительно этого хочешь… Только сначала тебе нужно, не торопясь, хорошенько все обдумать. В конце концов я собираюсь пробыть там два года.

— Мне нечего ждать. Я все обдумала.

Он посмотрел в ее серьезные серо-голубые глаза. Сейчас они не казались ни юными, ни детскими. Может быть, все объяснялось новой прической или элегантным платьем, но в этот вечер Дженни выглядела зрелой женщиной.

— Я выпью за Филадельфию, — сказал он, допивая виски. И, улыбаясь поставил стакан на стол.

— Ты не будешь возражать если я поселюсь недалеко от тебя? — спросила Дженни.

— Ну… — Этого он вовсе не хотел. — Нужно ли? Зачем? Ведь у нас с тобой машины.

Его ответ расстроил Дженни. Вид у нее стал обиженный, уголки губ опустились. И хотя остаток вечера прошел вполне хорошо, Роберт много рассказывал об Альбукерке, Сан-Франциско, о том, как служил в армии во Флориде и на Аляске, Дженни все равно казалась разочарованной. От ее обычного стремления насладиться каждой минутой, которую они проводят вместе, и следа не осталось.

— Роберт, как ты думаешь, ты когда-нибудь полюбишь меня так, что захочешь на мне жениться?

Роберт держал во рту сигарету, он затянулся так глубоко, что чуть не задохнулся.

— Не знаю, Дженни. Я боюсь давать обещания. Я не хочу, чтобы ты рассчитывала на это и ждала.

— Ладно. Я понимаю.

— Я говорю серьезно. Я не хочу, чтобы ты ждала.

Когда они уходили, Роберт увидел почтовый ящик и перешел дорогу, чтобы бросить письмо матери и открытку с птицей для Дженни. В следующую субботу Дженни собиралась поехать с ним в Филадельфию, чтобы присмотреть дом или квартиру для него и для себя.

В понедельник утром в банк позвонила квартирная хозяйка Грега миссис Ван Флит и попросила к телефону Дженни. Она справлялась, не знает ли Дженни, где Грег.

— Нет, миссис Ван Флит. Очень сожалею. Но я ничего не знаю. Я не видела его несколько дней.

— Знаете, он пропал с субботы.

— Пропал? Может быть, он уехал в Филадельфию?

— Не думаю, что он в Филадельфии. Вчера полиция обнаружила его машину на Речной дороге возле Куинстауна. В машине никого не было, и дверца была открыта. Полиция предполагает, что он утонул, — при последнем слове голос миссис Ван Флит дрогнул.

— Утонул?

— Вот именно. Полицейские говорят, что, судя по всему, в кустах возле реки была драка. В реке уже ищут. Боюсь, не угодил ли он в какую-нибудь нехорошую историю.

От слов «ищут в реке» Дженни похолодела. Она видела в газетах фотографии тел, выловленных на порогах в стремнине.

— Не знаю, что вам и сказать, миссис Ван Флит. Надеюсь, с ним ничего не случилось. Днем я позвоню вам, узнаю, не появился ли он.

Повесив трубку, Дженни вернулась к своему окошку, где ее уже ждал клиент с депозитной книжкой. Некоторое время она смотрела на него, потом вдруг сказала:

— Простите меня. Я не могу… — Она повернулась и пошла в кабинет мистера Штоддарда, который находился в задней половине банка. Дженни объяснила что ей необходимо отлучиться, она должна позвонить по важному делу. Мистер Штоддард предпочитал, чтобы ему докладывали, по какой причине и надолго ли кто-то из сотрудников уходит с работы, и обычно служащие не решались отпрашиваться, но Дженни изложила свою просьбу так, будто не сомневалась, что получит разрешение, и мистер Штоддард сказал:

— Ну конечно, Дженни.

Дженни забежала в аптеку, наменяла там побольше монет в десять и пять центов и позвонила в «Лэнгли Аэронотикс». Прошло минут пять, прежде чем ей нашли Роберта.

— Роберт, Грег исчез.

— Исчез? Что ты хочешь сказать?

— Его машину обнаружили вчера на Речной дороге, а его самого нигде нет. Мне только что звонила его хозяйка. Как ты думаешь, он не мог в тот вечер свалиться в реку?

— Нет. Когда я уходил, он сидел на берегу. Но может… может, он был настолько не в себе, что свалился?

— Когда ты ушел, он сидел на берегу?

— Ну да. К машине, знаешь ли, я его не провожал. Значит, полиция нашла машину?

— Да. И теперь они ищут в реке. — Дженни услышала, как Роберт тяжело вздохнул.

— Что ж, наверно, мне нужно заявить в полицию. А как ты думаешь, он не мог отправиться к кому-нибудь из своих друзей, живущих поблизости? По-моему, это случилось недалеко от Куинстауна.

— Да, миссис Ван Флит так и сказала. Не знаю, есть ли там у Грега знакомые. Роберт, я не хочу, чтобы ты обращался в полицию. Тем более, если он сидел на берегу, когда ты уходил. Ты тут ни при чем и тебя не в чем обвинять.

— Я и не думаю, что меня в чем-то обвинят, но если он не появится, наверно, мне придется заявить в полицию.

— Не надо сегодня, Роберт.

— Ладно. Подожду.

— Нельзя ли мне повидаться с тобой вечером?

Сегодня они не собирались встречаться. Свидание ориентировочно было назначено на среду.

— Отчего же? Может быть, мне заехать к тебе после обеда? В пять тридцать я должен быть у зубного врача в Лэнгли, и я не знаю, сколько он провозится с этим зубом. Его надо подпилить для коронки.

— Мне все равно. Я подожду с обедом. Приезжай обедать, Роберт. Приезжай, когда сможешь, мне все будет удобна. Надеюсь, у зубного тебе не сделают больно.

Роберт засмеялся.

В четверть шестого Дженни была дома. В Хэмберт Корнерз она купила кое-какие продукты и выходящую в Лэнгли «Газетт», которую принялась просматривать, даже не разобрав сумку. На второй странице была помещена фотография машины Грега с открытой левой дверцей — так, как ее нашли на Речной дороге. Короткий текст под фотографией сообщал, что Грегори Уинкуп, двадцати восьми лет, из Хэмберт Корнерз, числится в списках пропавших с субботы, когда его квартирная хозяйка обнаружила, что он не вернулся домой. Сломанные кусты и следы ног на обрыве между машиной и рекой свидетельствуют о том, что могла иметь место драка. В качестве вещественных доказательств полиция располагает тремя небольшими пуговицами от мужского костюма.

«От костюма Роберта, — предположила Дженни. — А может быть, от костюма Грега?» Она не заметила, что у Роберта в субботу вечером на костюме не хватало пуговиц. Дженни подумала, что газеты специально придают происшедшему загадочность, хотят разжечь у читателей любопытство. А может, Грег еще объявится где-нибудь у своих друзей после тяжелого похмелья, вот и Роберт так думает. У Грега есть приятель в Риттерсвиле, все называют его Митч, он работает механиком в гараже и сильно пьет, Грег мог отправиться к нему. С Грега станется: после драки с Робертом он вполне может запить. Он же признавался, что после того, как она разорвала их помолвку, он пил два дня. Дженни старалась припомнить, как зовут Митча, но не могла. В телефонной книге Риттерсвиля было около тридцати разных Митчелов. Дженни позвонила миссис Ван Флит.

Миссис Ван Флит сказала, что Грег не давал о себе знать, и сообщила, что тело Грега разыскивает «эскадра» из шести патрульных судов с прожекторами, обследующих реку от Куинстауна до Трентона. В Хэмберт Корнерз Дженни слышала, как на берегу воют сирены, там до берега ближе, чем от ее дома.

— Миссис Ван Флит, вы не знаете имени приятеля Грега, его называют Митч? Он живет в Риттерсвиле.

— Митч? Нет, никогда не слышала о нем от Грега. А что? Вы думаете, это он виноват?

— Нет, но, может, Грег у него. Мне не верится, что Грег утонул, миссис Ван Флит.

— Не верится? Почему?

— Потому что… Просто не верится и все.

— Когда вы видели Грега в последний раз?

— По-моему, с месяц назад.

— Он так переживал, когда вы с ним порвали, Дженни. Неделями хандрил, места себе не находил. Мне он ничего сам не сказал, я узнала от кого-то другого. Вот я и думаю, не покончил ли он с собой? Прыгнул в реку и все.

— Ну что вы! Нет! Я этого не допускаю, миссис Ван Флит. Давайте подождем. Посмотрим. До свидания.

Роберт приехал в половине восьмого с распухшей нижней губой.

— Мне помогла бы хорошая порция холодного виски, — сказал он.

Пока Дженни наливала ему, он просматривал «Газетт».

— Пуговицы? — Роберт посмотрел на свои рукава. Потом пошел к шкафу в кухне, где повесил пальто. — Ну вот, на правом рукаве нет трех пуговиц, — он повернулся к Дженни. — Я думаю, лучше мне заявить в полицию.

Дженни стояла посреди кухни, держа в руках стакан с виски.

— Из-за нескольких пуговиц?

— Спасибо, — он взял у нее стакан. — По крайней мере, я могу сказать им, что, когда я ушел, Грег сидел на берегу.

— Раз уж ты пойдешь, расскажи заодно, что один раз вытащил его из воды.

Роберт натянуто улыбнулся и отпил виски.

— Я хочу позвонить Сузи, — сказала Дженни. — Она может знать, как зовут Митча. Митч — это приятель Грега, — Дженни набрала номер телефона Сузи.

Сузи сразу ответила.

— Привет! Что там с Грегом? Ты не думаешь, что он покончил с собой?

— Нет, не думаю, — ответила Дженни. Роберт наблюдал за ней из кухни. — Слушай, ты не знаешь, как зовут Митча? Ну, приятеля Грега из…

— По-моему, Чарлз. Да, точно, Чарлз. Он дал мне свой телефон, когда мы ходили на те дурацкие танцы. Как будто я когда-нибудь стану звонить такой обезьяне. А зачем тебе?

— Ты не потеряла его номер? Скажешь мне?

— С удовольствием. Подожди.

Дженни ждала и наблюдала как Роберт отхлебывает виски, расхаживая по кухне.

— Кливленд 7-32-28, — сказала Сузи. — Ты думаешь, Грег и Митч подрались?

— Нет, не думаю. Я тебе потом позвоню, Сузи, ладно? — Дженни повесила трубку и набрала номер Митча. Ответила женщина, наверно, его мать. Митча дома не оказалось.

— Вы не знаете, Митч не видел Грега? Грега Уинкупа? Говорит Дженни Тиролф.

— А! Да нет, Дженни. Мы тоже читали газеты. Митч ушел минут пять назад. Он сказал, что Грег мог покончить с собой, потому что очень расстраивался из-за… из-за разрыва с вами. Митч только что ушел, он хочет с кем-то поговорить, кто, может быть, что-то знает.

— Если он что-нибудь выяснит, попросите его позвонить мне, ладно? — Дженни назвала свой номер. — Я все время дома. Неважно, когда он позвонит, можно и поздно.

— Конечно, Дженни, я обязательно ему скажу. Спасибо, что позвонили.

Дженни повесила трубку.

— Митч — приятель Грега, — объяснила она. — Я думала, что Грег у него, но его там нет.

Роберт ничего не ответил Он медленно ходил по кухне из угла в угол и смотрел в пол.

Дженни поставила в горячую духовку два замороженных пирога с курицей. Потом начала готовить салат. Роберт вышел в гостиную. Через некоторое время у Дженни возникло новое соображение. Она подошла к дверям гостиной и сказала:

— Знаешь, Грег может быть в Филадельфии у родителей. Наверно, сейчас полиция уже знает, что все в порядке. Ведь эта газета вышла несколько часов назад.

Роберт только кивнул. Он сидел на диване с газетой в руках. Потом отложил ее и встал.

— Единственное, что я могу сделать, это позвонить и узнать, — сказал он, направляясь к телефону.

— Позвонить кому? Родителям?

— Нет, в местную полицию. Я уверен, у родителей они уже проверили.

— Роберт, не связывайся с полицией, — умоляющим голосом сказала Дженни.

— С каких пор ты так боишься полиции? Надо же найти несчастного Грега, — с минуту он смотрел на нее, положив руку на телефон, потом снял трубку. Он попросил соединить его с полицейским участком в Риттерсвиле. Когда его соединили, он назвал себя и спросил, нет ли каких-нибудь новостей о Грегори Уинкупе. Полицейский ответил отрицательно.

— Я тот, с кем Уинкуп подрался в субботу, — сказал Роберт.

Полицейский в Риттерсвиле крайне заинтересовался.

— Где вы?

Роберт ответил.

— В доме своей приятельницы Дженни Тиролф, возле Хэмберт Корнерз.

Полицейский сказал, что хотел бы послать к нему кого-нибудь, и Роберт объяснил как найти дом.

— Ох, Роберт! — воскликнула Дженни.

— Ничего не поделаешь, — сказал Роберт и повесил трубку. — Не сейчас, так все равно когда-то пришлось бы. Это надо было сделать, Дженни. Чтобы добраться сюда, им потребуется полчаса. Мы можем…

— Пироги с курицей не будут готовы за полчаса, — сказала Дженни.

Роберт остановился в дверях кухни.

— Прости, Дженни. А нельзя их вытащить, а потом поставить обратно?

— Нет, что ты! Ну что такого ты можешь рассказать полиции? — она рассердилась.

Роберт некоторое время смотрел на нее, потом повернулся и медленно пошел к дивану.

Дженни прибавила огня в плите. «Пусть быстрее прогреются», — подумала она. Если их есть после того, как уйдет полиция, они никуда не будут годиться. Снова Грег ей мешает — живой или угодивший в реку, ей это все равно. Она сердито взбила соус для салата и полила им овощи, горкой лежавшие в салатнице. Потом позвала Роберта к столу.

— Сначала будет салат, — объявила она.

И Роберт покорно принялся за еду.

Дженни спохватилась, что на столе нет вина. Обед не удался. Когда Дженни наливала кофе, на подъездной дорожке остановилась полицейская машина. Роберт встал из-за стола и пошел открывать дверь.

Вошли полицейские и сыщик и представились: Макгрегор и Липпенхольц.

— Роберт Форестер, — сказал Роберт. — А это — Дженни Тиролф. — Он рассказал о том, что произошло в субботу вечером. Объяснил, что утром узнал от Дженни об исчезновении Грега, но не стал обращаться в полицию, считая, что Грег объявится сам.

— Три пуговицы — это с рукава моего пальто.

Полицейские слушали спокойно и вежливо. Потом Макгрегор — рослый увалень, спросил:

— Из-за чего произошла драка?

Роберт глубоко вздохнул.

— По-моему, мистер Уинкуп был недоволен, что я вижусь с мисс Тиролф. Она разорвала их помолвку. Он и раньше мне угрожал. Я предполагал, что будет драка ждал, что рано или поздно он ее затеет.

Липпенхольц кивнул.

— Мы слышали об этом от друзей Уинкупа. Довольно горячий парень, верно?

— Да. Кстати, мы с мисс Тиролф не помолвлены. Она говорила Уинкупу, что их разрыв не имеет ко мне никакого отношения. Но Грег видел все в ином свете.

Макгрегор делал пометки в блокноте.

Липпенхольц взглянул на Роберта.

— Вы говорите, когда вы ушли, он сидел на берегу. На каком расстоянии от воды?

— Ну, я бы сказал, не меньше, чем в четырех футах, — ответил Роберт. — Было довольно темно. Точно сказать не могу.

— Сидел? А не то, чтобы вы сбили его с ног и он лежал не земле?

— Несомненно, сидел. Не знаю, насколько он был пьян.

— Настолько, — продолжал Липпенхольц, — что за две минуты до этого вам пришлось вытаскивать его из воды? Он ведь не сам вылез?

— Нет. Сам бы он не смог.

Наступило молчание, один из полицейских что-то записывал.

— А как вы думаете, мог он встать и снова упасть в реку? — спросил Роберт.

— Может, и мог, — ответил Липпенхольц. Это был невысокий худощавый человек со светло-голубыми глазами и со следами оспы на левой половине лица. — Посудите сами, вряд ли кто бросит открытую машину на дороге…

Оба полицейских внимательно посмотрели на Роберта, потом медленно перевели глаза на Дженни, словно хотели понять, как она реагирует на их слова.

— А вы звонили в Филадельфию его родителям, может быть, он там? — спросила Дженни.

— Ну конечно, — ответил Липпенхольц. — Им мы первым делом позвонили. И с друзьями его в Хэмберт Корнерз побеседовали. Никто его не видел.

Роберт облизал губы.

— А какая река в том месте? В темноте я ничего не разглядел. По-моему, там камни…

— Камни, и очень близко к берегу. Их немного, — ответил Макгрегор. — А за ними сразу довольно глубоко. Футов десять.

— Ну, а эти камни возле берега, разве они не задержали бы того, кто упал в воду? — спросил Роберт.

— Задержали бы, при условии, что человек не был оглоушен, — ответил Липпенхольц. — А если упавший лишился сознания, он мог застрять в камнях, захлебнуться, и тогда его могло унести течением, — Липпенхольц нахмурился. — Что вы говорили Уинкупу, когда он вам угрожал, мистер Форестер? И как он вам угрожал?

— Ну, грозился свернуть мне шею или что-то в этом роде, если я не перестану встречаться с Дженни.

— А что вы ему отвечали?

Роберт пожал плечами.

— Говорил что все понял, и прочее в таком духе. Я ему не угрожал, если это вас интересует.

— Вы держались хладнокровно, — подсказал Липпенхольц.

— Да, наверно, это его и раздражало.

— И не обещали, что перестанете встречаться с мисс Тиролф?

— Нет, — ответил Роберт.

— Где он вам угрожал?

— На автомобильной стоянке возле «Лэнгли Аэронотикс», где я работаю. Грег позвонил и сказал, что хочет меня видеть, и мы договорились там встретиться.

— Когда это было?

— С месяц назад.

— А потом вы с ним еще разговаривали?

— Нет. До того субботнего вечера.

— А ваше пальто здесь? — спросил Липпенхольц.

Роберт достал из шкафа пальто. Липпенхольц поднял рукав, на котором не было пуговиц, и стал его рассматривать, потом осмотрел другой рукав, на котором были три пуговицы, и кивнул.

— Ладно. Будем искать в реке, — уныло вздохнул он.

Зазвонил телефон. Дженни извинилась и вышла в гостиную. Полицейские остались в кухне, с интересом поглядывая на нее через дверь.

— А привет, Митч… Нет, потому-то я тебе и звонила… Ты говорил со всеми, кого он, по-твоему, знает? — Дженни видела что полицейские разочарованно переминаются с ноги на ногу. — Позвони мне, если что-нибудь услышишь, ладно? Не знаю, Митч… Пока.

Дженни вернулась в кухню.

— Звонил приятель Грега, — объяснила она. — Он ничего не знает. Я вот что хочу сказать, — продолжала она, глядя на полицейских. — Грег, бывает, пускается в загул. Может, он где-то прячется все эти дни и просто пьет.

— И с кем, по-вашему, он мог бы пить? — спросил Макгрегор.

— Не знаю. Поэтому я и позвонила Чарлзу Митчелу в Риттерсвиль. Из тех, с кем Грег пьет, я только его знаю. Я хочу сказать, — она нервно откинула назад волосы, упавшие на лицо, — с Грегом это случается нечасто, но сейчас, после такой драки, все возможно.

— М-м-м, — протянул Макгрегор, — мистер Форестер, мы должны задать вам обычные вопросы. Вы когда-нибудь имели дело с полицией?

— Никогда, — ответил Роберт.

— Как вы считаете, кто из вас победил в драке?

Роберт пожал плечами.

— Да ни тот ни другой. Не думаю, что я так же изукрасил Грега, как он меня.

— Ну хорошо, спасибо вам, мистер Форестер, — сказал Липпенхольц. — И вам, мадам.

Все пожелали друг другу спокойной ночи, и полицейские удалились.

— А я не знала что ты видел Грега месяц назад, — заметила Дженни. — Почему ты мне не сказал?

— Не хотел тебя огорчать.

— И он угрожал тебе? Поэтому ты и стал реже со мной видеться?

— Да нет, Дженни. Мы стали реже видеться до того, как Грег угрожал мне, — он отвел глаза от ее огорченного лица. — Можно попросить у тебя горячего кофе?

— А тогда он тоже пытался затеять драку?

— При том, что вокруг было человек двести? На Грега это не похоже, — Роберт зажег горелку под кофейником.

— Роберт, ты не думаешь, что Грег действительно упал в реку?

— Нет. Если бы думал, так бы и сказал. Насколько мне удалось разглядеть эти камни, сильного течения там нет. Нужно довольно далеко проковылять по ним, чтобы попасть в глубокое места. Мало просто скатиться с берега. А самое-то главное, я сомневаюсь, что Грег и правда был без сознания.

Но Дженни не сомневалась. Куда он тогда отправился? Куда делся, раз его до сих пор не могут найти? Она представляла себе, как, едва Роберт ушел, Грег встал и, горя желанием продолжать драку, ничего не соображая, шатаясь, пошел совсем в другом направлении. Она понимала что Грег, конечно, был в бешенстве. Дженни посмотрела на серьезное лицо Роберта, который следил за кофейником. Хотелось бы ей знать, о чем он сейчас думает. Одно можно сказать наверняка — не о ней.

— Зачем ты поспешил довести до их сведения, что мы не помолвлены? — спросила она.

— Потому что мы не помолвлены, и мне казалось, это несколько уменьшит мелодраматичность ситуации. Может быть, я действительно поспешил. Но и вреда ведь тоже нет, правда?

— Какого вреда?

— Ну, Дженни, я не знаю. Но обычно в таких делах полиция интересуется всякими частностями.

— Что значит «в таких делах»? — упрямо допытывалась она, сама не понимая, откуда и почему берутся эти вопросы, и зная только, что их нужно задать.

Теперь хмурился Роберт, он рассердился, ее вопросы его озадачили.

— Пропал человек. Допустим, что пропал. Полиция меня не знает, в городе я чужой. Почему бы не решить, что я избил Грега и нарочно оставил на берегу, чтобы избавиться от соперника? — Роберт выключил плиту и налил кофе сначала Дженни, потом себе. — Я думаю, он объявится после своего запоя, но до тех пор не слишком приятно, когда тебя выспрашивают и, возможно, подозревают во лжи, — он сел за стол и взял в руки чашку.

— А тебе показалось, тебя подозревают во лжи?

— Да нет. Я этого не думаю. А ты?

— Не знаю. Они ведут себя так уклончиво. Но мне кажется, не нужно было посвящать их во все подробности.

— Что ты имеешь в виду? Что мы не помолвлены?

— Да, — уверенно сказала она и почувствовала, что упрек справедлив. — Их это не интересовало. Их интересовало, действительно ли Грег оставался сидеть на берегу и был ли в состоянии выбраться на дорогу.

— Да, знаю. Я ведь уже пытался объяснить тебе, Дженни, почему я сказал, что мы не помолвлены. По-моему, я прав. Если ты со мной не согласна, очень жаль.

Он говорил мягко, стараясь ее успокоить, но за этими его словами Дженни чувствовала какую-то непреклонность, которая удивила и расстроила ее. Да, они не помолвлены. Может, никогда и не будут. В душе у нее вдруг стало пусто, сердце сжалось от предчувствия надвигающейся беды и в воображении возникла картина: Роберт отчаянным ударом кулака сбивает Грега с ног, тот летит в реку, на камни, а Роберт спускается к самой воде, желая убедиться что Грег упал туда, где поглубже.

— Что с тобой? — спросил Роберт.

— Ничего. А что?

— У тебя такой вид…

— Я тебя не понимаю, — сказала Дженни.

Роберт встал.

— Дженни, что с тобой сегодня? Скажи мне. Ты устала, правда? Конечно, это все нелегко, — он подошел к ее креслу, остановился, но его протянутая к ней рука опустилась. — Что значит, что ты меня не понимаешь?

— То и значит. Ты по-прежнему для меня загадка.

— Ну, Дженни! Загадочного во мне не больше, чем в этой стеклянной перегородке.

— А уж об этом судить мне, правда? Для меня ты загадка.

— Дженни, в чем дело? Ты хочешь сказать, что не веришь тому, что я тебе рассказал об этой драке? Я ведь не утаил от тебя ничего. Рассказал все в точности.

Но Дженни тревожило совсем не это. Она видела, что Роберт теряет терпение, но сейчас ей было все равно.

— Тебе что-то хочется сказать мне? Что? — спросил он.

— Еще не знаю. Но скоро буду знать, — она увидела, что глаза у него сузились.

Роберт зажег новую сигарету и стал ходить по кухне. Обошел вокруг стола и сказал:

— Я пойду, Дженни. Тебе надо спать.

Она почувствовала что ему в тягость этот разговор — в нем нарастает недовольство ею, раздражение и безразличие, и в ней тоже вскипала обида.

— Ладно.

Роберт взглянул на нее.

Еще никогда они не были так близки к размолвке. «Ведь мы сейчас рассоримся, — сообразила Дженни, — хотя почти ничего не сказано, только самая малость выражена словами». Роберт достал из шкафа пальто. Надел его и подошел к ней совсем близко.

— Ну что ж, Дженни, спокойной ночи. Извини, если я погорячился.

Вдруг ей стало стыдно.

— Ах, Роберт! Я вовсе не хотела сердиться на тебя, честное слово, не хотела.

Роберт улыбнулся и указательным пальцем быстро дотронулся до своей распухшей губы.

— Да ладно! Давай забудем об этом. Позвони мне завтра, если что-нибудь узнаешь, хорошо? Или сегодня. Сейчас ведь всего четверть одиннадцатого.

— Ну, конечно, позвоню, Роберт.

Грег не появился ни на следующий день — во вторник, ни в среду. Выходящая в Лэнгли «Газетт» и даже филадельфийский «Бюллетень» поместили его фотографии — последние и старые, полученные, должно быть, у его родителей. Было напечатано интервью с его отцом и матерью. Они преисполнены надежды, они молятся, но их все сильнее мучает страх — что, если их сын и впрямь утонул в Делавэре.

Начиная со вторника, имя Роберта тоже замелькало в газетах. Описывалась их драка и приводилась ее причина — ревность отвергнутого любовника. Грега обвиняли в том, что драку затеял он. Судить о мотивах Роберта предоставлялось самим читателям в меру их воображения и, как полагал Роберт, средний читатель придет в выводу, что Форестер влюблен в Дженифер Тиролф и занял место Грега, став ее женихом.

Во вторник утром на работе к Роберту подошел Джек Нилсон. В понедельник он поинтересовался, почему у Роберта подбит глаз и рассечена губа, и Роберт объяснил, стараясь, чтобы его рассказ звучал как можно более беззаботно и забавно, что столкнулся в темноте со старым другом Дженни — парнем, куда более сильным, чем он. Во вторник утром Джек уже прочел обо всем в газетах. Роберт рассказал ему, что оставил Грега сидящим на крутом берегу Делавэра.

— Все, что случилось, в газетах описано точно, — добавил Роберт. — Должен отдать им должное, они ничего не исказили.

— Не исказили? Что ты имеешь в виду? — удивился Джек.

— Ну, они же свободно могли написать, что я кулаками загнал Грега в воду, а теперь не признаюсь в этом.

— М-м-м. Да, но все, кто тонет в Делавэре, в конце концов обнаруживаются. Может, в Трентоне, может, ближе, но где-нибудь тело выплывет. Спроси Шривера. Он тебе не рассказывал…

— Рассказывал, — ответил Роберт. Это как раз и была история о том, как Шривер обнаружил труп у себя на заднем дворе.

— Не волнуйся, — сказал Джек. — Наверно, Грег засел где-нибудь у своих дружков, чтобы подвести тебя под неприятности или чтобы тебе досадить. Если он способен затеять драку по такому поводу… — Джек покачал головой.

— У меня ведь никаких видов на Дженни нет, — продолжал Роберт. — Все это совершенно зря.

— Знаешь, я слышал об Уинкупе. Он избил уже двух-трех парней, они увели у него девушек или что-то в этом роде. Было такое?

— Да. Недаром говорят, слухами земля полнится.

— В маленьких городках особенно, — добавил Джек, улыбнувшись. — А что об этом думает Дженни?

— По-моему, она думает, что Грег запил.

К концу недели общее настроение изменилось. Грег не объявился. На реке иногда днем, иногда поздно ночью выли и визжали сирены и будили Роберта. Он уговаривал себя, что не обязательно там ищут Грега. Но обычно сирены выли раза два в неделю по ночам, а теперь их вой слышался еженощно, и Роберт невольно связывал его с розысками Уинкупа. В газетах дважды помещали описание одежды Уинкупа — серое пальто, темный костюм («откуда кому знать, как он был одет?» — удивлялся Роберт). Исчерпав все сведения о Греге, его родителях и друзьях, газеты взялись перепечатывать то, что уже сообщали прежде.

— Мы молимся и надеемся, — сказала миссис Уинкуп, и в ее глазах блестели слезы.

— Лучшего друга у меня в жизни не было, — заявил Чарлз Митчел из Риттерсвиля, как будто уже установили, что Грег и в самом деле погиб.

На работе у Роберта ничего не происходило, вопросов ему никто не задавал, но Роберт чувствовал: его стали сторониться, как бы выжидая, чем кончится дело, и Роберт подозревал, что почти все, кроме Джека Нилсона, втайне ждут, когда в реке обнаружат труп Уинкупа. В четверг Роберт отменил свидание с Дженни, он позвонил ей в шесть часов и сказал, что ему некогда, у него срочная работа, пришлось взять домой кое-какие чертежи. Так оно и было, но Дженни рассердилась. До этого в половине шестого ему позвонила Никки, она была навеселе и держалась нагло:

— Ну что, Бобби, во что ты теперь вляпался? Кажется, доигрался до убийства?

В результате ему пришлось бросить трубку, потому что, когда он попытался объяснить ей, как было дело, она начала громко хохотать. На реке всю ночь снова гудели сирены. Уснуть под их вой было просто невозможно, и Роберт принял таблетку секонала — в первый раз с тех пор, как Дженни купила ему снотворное.

Днем в пятницу Роберта, склонившегося над чертежной доской, позвала одна из секретарш. В приемной его ждут два джентльмена, с улыбкой сообщила девушка, подняв брови. Девушку звали Нэнси, она была блондинка и обожала всех разыгрывать.

— Джентльмены? — переспросил Роберт, вставая. Он сразу понял.

— Да нет, полицейские, — объяснила Нэнси. — Забыли, небось, заплатить за стоянку?

Роберт выдавил улыбку.

По проходу между длинными столами, освещенными лампами дневного света он вышел в застекленную приемную. Там стояли Макгрегор и Липпенхольц. Те самые Макгрегор и Липпенхольц, которые приходили в понедельник вечером к Дженни. Забавно, что он запомнил их фамилии.

— Добрый день, — сказал Липпенхольц.

— Добрый день.

Липпенхольц оглядел приемную, словно хотел убедиться, что их никто не подслушивает, и сказал:

— Труп пока не нашли, если вообще этот труп существует, но мы ищем и в конце концов найдем. А теперь хотелось бы услышать от вас поподробнее, что именно произошло, — он произнес это медленно и внушительно. — В худшем случае, это непредумышленное убийство. Уинкуп на вас напал. Тут мы верим вам на слово, потому что на девятнадцать тридцать у вас было назначено свидание с мисс Тиролф, а нам известно, что Уинкуп — любитель затевать драки с теми, кто ему не нравится. Все это так. Но мы хотим знать, сталкивали вы его в реку или нет? — Липпенхольц говорил почти шепотом.

— Я уже рассказывал вам, как все было, — тоже тихо ответил Роберт. — Мне нечего добавить. Он пробыл в воде примерно минуту, и я его вытащил. После этого мы больше не дрались. Когда я ушел, он сидел на берегу. Может быть, потом он встал и опять угодил в воду. Я не знаю.

— Почему вы нервничаете? — спросил Макгрегор.

— Нервничаю? Нисколько.

— Утром мы беседовали с вашей бывшей женой, мистер Форестер, — сказал Липпенхольц. — Она кое-что рассказала нам о ваших м… м… м… особенностях.

Роберт нащупал сигареты в кармане пиджака.

— Например?

— Ну, она говорит, что вы неуравновешенны. Склонны к насилию. Вы согласны с этим?

Роберт погасил спичку и сунул ее в ящик с песком возле лифта.

— Моя жена может говорить обо мне, что ей вздумается. Знаете, когда люди разводятся, они не всегда сохраняют хорошие отношения.

Полицейские пристально смотрели на него. «Глаза у них решительные, но ум в них не светится, — подумал Роберт, — а это не предвещает ничего хорошего».

— Что же касается насилия, то нападал Уинкуп.

— А вы не забыли, может, вы схватили палку и хорошенько огрели его по голове? — спросил Липпенхольц.

— Мы дрались на кулаках, — терпеливо объяснил Роберт.

Липпенхольц кивнул и взглянул на Макгрегора.

— Как вы познакомились с мисс Тиролф?

— Какое это имеет значение? — спросил Роберт.

— Может, и имеет. Будьте добры ответить, — с подбадривающей улыбкой сказал Липпенхольц.

Роберт пожал плечами.

— Я не вижу, какое. — Он заколебался.

— Мисс Тиролф тоже на захотела рассказывать, как вы встретились. Как вы считаете, мистер Форестер, почему? Мы говорили с ней утром. Это что, секрет?

«Интересно, что подумала Дженни, услышав такой вопрос?» — промелькнуло в голове у Роберта. Он не решался уклончиво ответить Липпенхольцу: «Через общего знакомого. Через девушку по имени Рита». Роберт ведь даже не видел Риту.

— Ваша жена рассказала нам историю о подглядывании, — продолжал Липпенхольц. — По ее словам, Уинкуп говорил ей, что за мисс Тиролф некоторое время кто-то подглядывал. Мисс Тиролф, мол, слышала какой-то шум возле дома. А потом, когда она познакомилась с вами или вы познакомились с ней, шум прекратился. Скажите, может, вы именно так с ней и познакомились? Подглядывали за ней в окно?

— Нет, — ответил Роберт.

— А ваша жена считает это возможным. Уинкуп…

— Моя бывшая жена, — поправил Роберт.

— Да, конечно. Простите. Так она говорит, что Уинкуп хотел выяснить, как вы познакомились с мисс Тиролф, и та утверждала, будто через общих знакомых, но Уинкуп установил, что это неправда.

Роберт повернулся к ящику с песком и стряхнул в него пепел с сигареты.

— Можете поблагодарить мою жену за ее добрые слова. За то, что она не вмешивается в мою жизнь и за все прочее.

— Почему вы сердитесь? — спросил Липпенхольц.

Макгрегор, видно, считал, что ему есть что записывать, и не отрывался от блокнота.

— Я не сержусь. Но с какой стати вы пытаетесь мне что-то навязать? Какое отношение ко всему этому имеет моя бывшая жена?

— Она вас знает, мистер Форестер, а мы, естественно, хотим получить о вас как можно больше сведений, — мягко сказал Липпенхольц.

Но они не просто спрашивают его, они проверяют версию, которую подкинула им Никки, Роберт был в этом уверен. Она ведь не задумываясь могла приписать ему страсть к убийству. Шли секунды, а оба полицейских не сводили с него глаз.

— А вы проверили гостиницы, где мог бы укрываться Уинкуп? Там его нет? — спросил Роберт. — Разумеется, под вымышленным именем.

— Конечно, все проверили, — ответил Липпенхольц. — Скажите, вы ведь лечились в связи с психическим расстройством, не так ли?

Снова Никки. Роберт начал было отвечать, но в это время в приемную с лестницы вошел один из чертежников, фамилию которого Роберт не знал, и все посмотрели на него. Роберт подождал, пока тот не скрылся за дверью конструкторского бюро.

— Я некоторое время посещал психотерапевта, — сказал Роберт, — посещал по собственной воле, ни в каких больницах не лежал. И два года назад, нет, год назад, повторил курс. Если хотите, я могу назвать фамилии врачей.

Липпенхольц только взглянул на него.

— Ваша жена рассказывала нам, что вы целились в нее из ружья. Она говорит, вы выстрелили, но промахнулись.

Роберт глубоко вздохнул и вдруг первые слова, которые он хотел произнести, сами собой растворились у него в мозгу.

— Это правда. Да, я в нее целился. Но ружье не было заряжено. А выстрелил я… я выстрелил в камин совсем в другой раз. Она меня сама спровоцировала.

— Спровоцировала? — переспросил Липпенхольц.

— Кажется, она сказала, что у меня не хватит смелости выстрелить или что-то в этом роде.

— Из охотничьего ружья, — подсказал Липпенхольц.

— Да, — подтвердил Роберт.

— А вам раньше приходилось стрелять из охотничьего ружья? Вы охотились?

— Нет.

«А сами-то Макгрегор и Липпенхольц наверняка охотятся», — подумал Роберт.

— Ружье принадлежало моей жене. Она иногда охотилась.

— Разве не опасно держать в доме заряженное ружье?

— Опасно. Зарядила его жена. У нее есть разрешение. У меня нет.

Липпенхольц оперся боком на стену рядом с лифтом и скрестил ноги, одна нога упиралась носком в пол.

— Ваша бывшая жена, мистер Форестер, излагала эту историю совсем по-другому.

Роберт поймал себя на том, что рассматривает дыру в тонком синем носке Липпенхольца над самой пяткой. Он моргнул и взглянул на полицейского.

— Я вам уже сказал — я не отвечаю за то, что говорит моя жена.

— Похоже, и мисс Тиролф знает эту историю. Она сказала что, по вашим же словам, ружье было заряжено, но вы не выстрелили. Чему же нам верить, мистер Форестер?

— То, что я вам сейчас рассказал, правда.

— То есть? — явно забавляясь, спросил Липпенхольц.

— Когда я целился в жену, ружье не было заряжено.

— Так кто же все-таки лжет? Мисс Тиролф или ваша жена? Или обе? Или вы? — Липпенхольц засмеялся, как будто трижды тявкнула собака.

— Это я сказал Дженни Тиролф, что ружье было заряжено, — стал объяснять Роберт. — Поэтому, естественно, она вам так и передала. А моя жена прекрасно знает, что оно было не заряжено.

— Тогда почему вы сказали мисс Тиролф, что оно было заряжено? — спросил Липпенхольц, продолжая улыбаться.

— Не знаю. Наверно, так было занятней.

— Разве?

— Но ведь моя бывшая жена тоже, видимо, так считает.

— А зачем вы рассказали об этом мисс Тиролф?

Они завязли, как в болоте.

— Не знаю.

— Да, порядком все запутано, — сказал Липпенхольц и покачал головой, как будто, что бы там ни выяснилось о прошлом Роберта, он и так подозрителен — дальше некуда, его уже уличили, остается только протянуть руку и схватить его, когда понадобится.

— Ну что, Мак, довольно? — обратился Липпенхольц к Макгрегору, который все еще записывал что-то в блокнот.

— Угу! — ответил Макгрегор.

— Мы бы хотели, чтобы в этот уик-энд вы никуда не отлучались из города, мистер Форестер, — сказал Липпенхольц, отделяясь от стены. — Надеюсь, вы никуда не собираетесь уезжать? За эти дни что-нибудь может выясниться.

— Надеюсь, — ответил Роберт.

Макгрегор вызвал лифт.

— Пока все. Большое спасибо, мистер Форестер, — Липпенхольц отвернулся, кивнув головой и слабо улыбнувшись, что должно было означать вежливое прощание.

— Пожалуйста, — отозвался Роберт.

Он вернулся в чертежную, направился было к своему столу, потом круто развернулся и пошел в дальний конец коридора, в уборную. Некоторое время он ничего не мог сообразить, хотя мозг лихорадочно работал. Потом мысль о Никки, как об олицетворении опасности, вытеснила остальное. Никки сделает все, чтобы погубить его, это совершенно ясно, и теперь уже нет смысла задаваться старым вопросом, почему. «Просто всегда имей это в виду, — сказал он себе. — Вот дрянь». Он решил было сразу ей позвонить, но тут же раздумал. Все равно он не сможет вставить в разговор ни одного слова. Никки будет хохотать над его бедой, над его страхами, и он знал, что спокойно говорить с ней ему не удастся. Можно написать, но он ничего не хотел доверять бумаге, даже если написанное нельзя будет обратить против него, даже если по письму нельзя будет судить, как он относится к тому, что́ Никки наговорила полиции. Само по себе письмо уже будет свидетельствовать о том, что он серьезно обеспокоен.

Роберт понимал, отчего ему тревожно, — он начинал бояться, что тело Грега действительно могут обнаружить в реке, не сегодня завтра оно может оказаться на чьем-нибудь заднем дворе, и кто тогда поверит, что он не сбросил Грега в Делавэр? Или, во всяком случае, не оставил его тонуть? Роберт плеснул себе в лицо холодной воды, стараясь смыть выражение, которое увидел в зеркале. Он посмотрел на часы. До пяти, когда можно будет позвонить Дженни домой, еще часа полтора. Пожалуй, Филадельфия на завтра отпадает, так как из города уезжать нельзя. Да к тому же у него и нет настроения подыскивать дом.

Весь оставшийся день у него дрожали руки. До чего это похоже на Никки — она так захвачена его неприятностями в Лэнгли, что поспешила рассказать полиции даже о подозрениях Грега, будто Роберт — тот самый маньяк, который ходил вокруг дома, когда за окном слышался шум, и вообще неизвестно, как они с Дженни познакомились. Поспешила сообщить, что он дважды лечился у психиатров, и кто ее знает, может, даже сказала или дала понять, что Роберта возили к врачам в смирительной рубашке? До чего же она верна себе — выложила полиции историю с охотничьим ружьем, да еще украсила собственными измышлениями! Никки столько раз живописала этот случай их общим знакомым, что Роберт понимал — в конце концов она сама поверила в свои выдумки, будто он был в бешенстве, будто она боролась с ним и ей едва удалось отвести ружье в сторону. Роберт еще тогда заметил, что она не рассказывает это людям, близко его знающим, или тем, кто относится к нему лучше, чем к ней, например, Кэмпбеллам. На самом деле произошло вот что, хотя никаких свидетелей не было: однажды ночью Никки заявила, что он психопат, не способный выстрелить из ружья, потому и охотиться не любит. Другое дело, если бы пришлось стрелять в человека. Затем она зарядила ружье, сунула ему в руки и спросила, хватит ли у него смелости застрелить ее. Выйдя из себя, Роберт взял ружье, прицелился в камин и выстрелил: то ли стремился избавиться от пули, то ли хотел, чтобы после громкого выстрела хоть на несколько секунд воцарилась тишина. Словом, сам не знал, зачем, но выстрелил. Никто из соседей по дому не забарабанил в дверь, ничего не случилось, только Никки получила новую пищу для своих россказней. Она отыскала отметину от пули на задней стенке камней и обожала показывать ее гостям. Роберт помнил, как чопорная фигура Ральфа склонилась у камина чтобы разглядеть след на кирпиче, — это было, наверно, при их втором свидании, когда намерения Никки по отношению к Юргену еще не вполне определились.

— Вы стреляли? — спросил Ральф.

— Да, — ответил Роберт. — Стрелял в камин. Надеюсь, вы не думаете, что я стану стрелять в собственную жену?

Никки тогда как раз вышла из комнаты. Зачем он так ответил? Чтобы позабавиться или просто от скуки? «Пожалуй, тут годится и то и другое объяснение», — подумал Роберт. Он так и не узнал, как отнесся к его словам Ральф, да его это и не интересовало. «А не пора ли начать интересоваться?» — подумал он.

И вдруг его осенило: Грег скрывается у Никки. Она его прячет или помогает прятаться. Это ей как раз по душе. Роберт бросил чертить и уставился в сияющий белый лист, лежавший перед ним. А как же Ральф? Неужели он с этим мирится? Конечно, все зависит от того, что Никки ему рассказывает, а она способна придумать, что угодно. Но ведь и Ральф читает газеты. Или он такой слабак, что и протестовать не пытается? Роберт плохо знал Ральфа Юргена, но считал его бесхарактерным. И кроме того, Ральф сейчас на первых порах сгорает от страсти к Никки. Пожалуй, следует допустить, что он поддержит все, что она захочет.

В пять часов, перед тем как уйти с работы, Роберт зашел в одну из телефонных кабин в конце главного коридора и позвонил Дженни домой. Говорила она как-то скованно.

— Ты одна? — спросил Роберт.

— Да. Попозже придет Сузи. А сейчас одна.

— Что-нибудь случилось? Ты что-нибудь узнала?

— Нет. А что?

— Ты как-то странно говоришь. Сегодня со мной беседовали полицейские. Те же двое. Сказали, что говорили с тобой.

— Да, — ответила Дженни.

— Что случилось, Дженни? Ты не можешь говорить со мной?

— Ничего не случилось. Почему ты все время спрашиваешь?

Роберт провел рукой по нахмуренным бровям.

— Они сказали, что спросили тебя, как мы познакомились. Интересно, что ты ответила?

— Сказала, что это их не касается.

— Вот как! Плохо, что мы не условились говорить, будто познакомились в аптеке, пока пили газированную воду. Что-нибудь в этом роде.

— Я считаю, что это не их дело, — упрямо повторила Дженни.

— Знаешь, похоже, они раскапывают сейчас историю с подглядыванием. Грег рассказал об этом Никки. А уж она постаралась наболтать полиции. Я… — Он решил не говорить Дженни о своих подозрениях, что Никки помогает Грегу скрываться и что он решил поехать в Нью-Йорк повидаться с ней.

— Ну, я опровергла это, — наконец медленно проговорила Дженни.

— Дженни, у тебя такой печальный голос. Мне очень жаль, что я втравил тебя в эту кашу.

— Роберт, я так тебя люблю, — выдохнула Дженни в телефонную трубку, будто всхлипнула.

Можно подумать, им не дает соединиться железная длань закона. Роберт хотел услышать от нее совсем другое.

— Что ты все-таки сказала насчет того, как мы познакомились? Что-нибудь сказала?

— Я сказала, что это не имеет значения.

— Ага. Дженни, я не смогу завтра поехать в Филадельфию, полиция не разрешает мне уезжать из города.

— Хорошо, — покорясь судьбе, ответила она. — Роберт, ты все же считаешь, что Грег жив?

— Да. Нисколько не сомневаюсь.

В Нью-Йорк Роберт приехал в воскресенье вечером. Он подумал, не отложить ли поездку на понедельник, воскресенье все-таки часть уик-энда, но в воскресенье днем ему позвонила хозяйка Грега, и разговор с ней привел его в ярость. Дженни, позвонившей двумя часами позже, он не сказал о звонке миссис Ван Флит. Дженни немного обиделась, что он не хочет повидаться с ней вечером. Она надеялась, он заедет на легкий ужин; она приглашала его накануне, в субботу, когда они обедали в ресторане возле гаража в Риттерсвиле, пока машина Роберта проходила смазку. Это их свидание было неудачным. Дженни смотрела на Роберта так, будто он был от нее за тридевять земель и никак до него не достанешь, что, пожалуй, с ее точки зрения, и соответствовало действительности. Оказалось, им не о чем говорить, и Роберту хотелось только скорей добраться домой — там можно побыть одному и туда в любую минуту могут позвонить или явиться с новостями, плохими или хорошими, или просто, чтобы наговорить гадостей, вот как миссис Ван Флит. Она позвонила только для того, чтобы высказать свое мнение о нем — Роберт понял ее именно так. Больше всего его удивило, как красноречива и уверена в себе она была, разговаривая с человеком, которого подозревала в убийстве. А ведь считается, что убийц все боятся! Если она верит, что он убийца, неужели ей не страшно, он же может рассвирепеть, и тогда настанет ее очередь? Миссис Ван Флит спросила Роберта, продолжает ли он работать в «Лэнгли Аэронотикс», и, узнав, что продолжает, заявила:

— Я поражаюсь, как вас там еще держат, поражаюсь, что вы можете смотреть жителям нашего города в глаза, поражаюсь! Грег… такой замечательный молодой человек… поссорился со своей девушкой… Я слышала, вы даже не намерены жениться на ней. Надеюсь, и не женитесь! Вы просто убийца, иначе вас не назовешь!

А Роберт стоял у телефона и вежливо говорил:

— Да… Нет… — пытаясь улыбаться и что-то объяснять, но ему никак не удавалось произнести даже четырех слов подряд, его тут же перебивали. Да и есть ли смысл оправдываться? Но он знал, что от таких, как миссис Ван Флит, от мнения болтливого меньшинства и зависит судьба человека в маленьких городках — его могут казнить и в буквальном, и в переносном смысле.

Роберт быстро промчался по автостраде к тоннелю Линкольна. «А вот Тессеры, — подумал он, — звонили дважды и оба раза разговаривали дружески, даже старались успокоить». При втором разговоре голос Дика звучал, правда, несколько напряженно, он сказал тогда:

— Я верю, что вы оставили его на берегу, а уж если он потом встал и упал в реку, это его вина. Верно?

Роберт остановился у аптеки на Девятой авеню и набрал номер, который когда-то раньше был у них с Никки. В лежавшем перед ним справочнике годовалой давности Никки значилась под своей девичьей фамилией — Вероника Грейс, и номер был старый. К удивлению Роберта Никки ответила сразу.

— Привет! Привет! Интересно, чего это ты вздумал приехать?… Да, милый, только мы как раз ужинаем. Можешь зайти минут через сорок пять? В полдесятого?… Прекрасно! Нас это вполне устроит.

Роберт медленно вернулся к машине, размышляя, как убить эти полчаса, не позвонить ли Кэмпбеллам или Вику Макбейну? На прошлой неделе он получил письмо от Эдны Кэмпбелл, она писала, что они будут рады, если Роберт приедет в Нью-Йорк, и готовы приютить его у себя, выражала надежду, что неприятности, которые случились у него в Лэнгли, скоро кончатся, и спрашивала, что, собственно, произошло? Роберт еще не ответил на ее письмо. Он решил, что никому не будет звонить, пока не повидается с Никки.

Никки сказала ему свой новый адрес: Восемьдесят вторая Восточная улица. Роберт вел машину медленно, нарочно попадая под красный свет, оставил ее в подземном гараже на Третьей авеню и три или четыре квартала до дома Никки прошел пешком. Дом был пятиэтажный, с мраморным вестибюлем, куда он попал, набрав код. Роберт пренебрег маленьким автоматическим лифтом и поднялся по лестнице. Юргены жили на третьем этаже.

— Вот это точность! — воскликнула Никки, распахнув перед ним дверь.

На ней было белоснежное вечернее платье, длинное, почти до полу, и Роберт подумал, а вдруг у них гости? Но в квартире стояла тишина. Никки повесила его пальто в маленькой передней.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал Роберт.

— Чего о тебе не скажешь. Грег-таки тебя угостил, да? И похудел порядком.

«Да, да, да, и пожелтел и волосы поредели, и родинка стала противнее, чем обычно, и так далее, и тому подобное», — подумал Роберт, и улыбка застыла на его еще не заживших губах. Он прошел за Никки в гостиную, уставленную цветочными горшками, в них были какие-то растения с блестящими листьями; пол от стены до стены, покрывал ковер. Дорогая квартира в дорогом районе. Ральф Юрген хорошо зарабатывает. О том, что он дома, говорила только трубка, лежавшая на столе. Мебель, как заметил Роберт, была главным образом из их прежней квартиры и, обнаружив это, он старался. больше не смотреть по сторонам. Над камином, сложенным из белого и черного камня, висела картина, одна из работ Никки, он ее еще не видел: пунцовое на черном фоне, красный мазок, напоминавший раздавленную загнувшуюся кожуру банана. А в нижнем правом углу размашистая надпись «Амат». «Он любит, она любит, оно любит». Это был третий или четвертый псевдоним Никки. Она меняла их, когда решала изменить стиль письма, воображая, что начнет все заново, но что бы она ни писала, все ее картины были выполнены в одной манере.

«Если малюешь такую чушь, зачем подписываться настоящим именем?» — услышал Роберт однажды мнение кого-то из посетителей выставки, которую группа Никки устраивала на Десятой улице. Роберт вспомнил, что ему тогда захотелось обернуться и хорошенько врезать говорившему, но он даже не повернул головы. К камину были прислонены три или четыре большие акварели, стоявшие вверх ногами. Роберт наклонился прочесть подпись «Аугустус Джон».

Никки села, вернее, бросилась на белый диван. Она не только не похудела, а скорей поправилась. Роберт поднял взгляд на ее лицо. Она улыбалась ему, карие глаза весело блестели, почти смеялись. Черные волосы были короче и кудрявее прежнего, полные губы накрашены ярче, чем раньше.

— Итак, я слышала, ты обзавелся новой подружкой? Садись.

Роберт сел на стул рядом с диваном, стул тоже был белый, и вынул пачку сигарет.

— Я пришел не за тем, чтобы обсуждать это.

— А что ты собираешься обсуждать? — и тут же крикнула: — Ральф, Ральф, милый! Не посидишь ли с нами? Так зачем ты пришел? Виски хочешь?

— Спасибо. Я бы предпочел кофе, пожалуй.

— Предпочел чему? — спросила Никки и наклонилась к нему, ее руки, лежавшие на тесно сжатых коленях беспрерывно двигались. Она поддразнивающе улыбалась. От Никки пахло хорошо знакомыми ему духами.

— Ральф, видно, задремал.

Роберт почувствовал — она нервничает.

— Ладно, чего-нибудь выпью, — сказал он. — Это ведь проще, чем возиться с кофе.

— Да что ты, милый! Я тебе все что угодно приготовлю, ты же знаешь. Только тебе мой кофе никогда не нравился, правда? — она поднялась и пошла к бару, где стояло с дюжину бутылок, а посередине красовался серебряный сосуд со льдом.

— И я с тобой заодно, — сказала Никки. Лед громко звякнул в высоких стаканах. — Ну что ж, расскажи мне о своей девице. Я слышала, она только-только окончила колледж? Или даже школу? Смотри, как бы она не напустила на тебя еще парочку своих друзей-тяжеловесов, чтобы ты с ними померялся силами! Тебе бы надо потренироваться хорошенько. Впрочем, я, пожалуй, не желаю о ней ничего слышать. Твой вкус я себе представляю — жуть! Одна я была исключением.

Роберт затянулся.

— Я пришел к тебе не за тем, чтобы обсуждать ее или тебя. Я пришел спросить, не знаешь ли ты случайно, где Грег?

Никки метнула на него быстрый взгляд, а потом уставилась, не отрываясь; лицо у нее было не совсем серьезное и не слишком насмешливое. «Хочешь усечь, что́ я знаю», — подумал Роберт. А может быть, он глубоко заблуждается, может, она просто делает вид, что ей что-то известно?

— Откуда мне знать, где он?

— Я подумал, что он мог тебе позвонить. Говорят, вы с ним часто перезваниваетесь.

— Перезванивались. Пока ты не сбросил его в реку, — Никки протянула ему стакан.

Дверь комнаты, к которой поворачивалась Никки, когда звала мужа, открылась, и в гостиную вошел Ральф. Он был встрепанный и розовый, то ли со сна, то ли после стакана виски. Волосы у него были светлые, жидкие, глаза голубые. Он напряженно улыбнулся Роберту и приветливо пожал ему руку. Роберт встал.

— Привет, Боб, как жизнь?

— Все в порядке, спасибо. А вы как?

— Милый, неужели ты не мог надеть рубашку? Или хотя бы — как боксер — набросить сложенное полотенце под халат? Ты же знаешь, я не терплю, когда ты выставляешь напоказ свою волосатую грудь! — Никки взмахнула рукой у шеи мужа.

Никаких волос над треугольным вырезом белого белья, выступавшего из-под халата Ральфа, видно не было.

Ральф порозовел еще сильнее.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

Он вроде замешкался или заколебался, возвращаться ли в спальню, но потом повернулся и скрылся за той же дверью, откуда только что вышел.

— Похоже, семейная жизнь тебя утомляет, — бросила ему вслед Никки.

После того как дверь за Ральфом закрылась, Роберт сказал:

— По-моему, ты мне так и не ответила.

Никки обернулась.

— Насчет чего? Насчет Грега?

— Да.

Ральф вернулся в гостиную, он набросил на шею махровое полотенце и заправил концы в вырез черно-белого шелкового халата. Он подошел к столику с напитками.

— Да, насчет Грега, — повторил Роберт и заметил, что Ральф с интересом поднял голову.

— Да я этого Грега в жизни не видела, — сказала Никки.

— Но это не значит, что тебе неизвестно, где он, — ответил Роберт.

— Нет, значит. Понятия не имею, где он, — с вызывающим видом Никки, улыбаясь, повернулась к Ральфу, и Роберт понял, что она лжет. Она снова посмотрела на Роберта. — Ох, Бобби, откажись от этой девушки. Уступи ее более достойному. Если он, конечно, жив.

— Дело не в девушке. Мне надо найти Грега.

— Ах, дело не в девушке! — передразнила его Никки.

Роберт взглянул на Ральфа. Безвольное, некрасивое лицо этого сорокалетнего человека было непроницаемо и ничего не выражало. Но Роберт подумал, что, пожалуй, оно слишком старательно ничего не выражает.

— Ральф вы знаете, о чем я говорю?

— Не провоцируй Ральфа! — взвилась Никки.

Роберт увидел как Никки сузила, почти закрыла глаза, готовясь к атаке, и поспешно обратился к Ральфу:

— Я полагаю, Ральф, вы знаете, что я попал в переплет. Мне необходимо узнать где находится или находился Грег Уинкуп. Меня пытаются обвинить в убийстве. Я могу потерять работу.

Ральф был все так же спокоен и непроницаем, Роберт чувствовал: он ждет указаний от Никки.

— Ну, а сюда ты зачем явился? — спросила Никки. — Можно подумать ты не прочь устроить здесь обыск! Давай, обыскивай! — и внезапно откинув голову и сверкая темными глазами, она расхохоталась явно довольная собой.

— Я говорю с Ральфом, Никки, — ответил Роберт.

— Но он-то с тобой вроде разговаривать не собирается, а?

— Ральф, я думаю, вы знаете о драке между мной и Уинкупом? — спросил Роберт.

— Да, да, знаю, — отозвался Ральф и потер нос. Держа в руке высокий желтый стакан, он медленно вышел на середину комнаты, обогнул большой круглый стол для коктейлей. Потом быстро отпил из стакана.

— Ральф! Я понимаю, тебе эта бессмыслица надоела, — заявила Никки. — До чего же похоже на те бесконечные дурацкие споры, которые мистер Форестер всегда затевал со мной. Сейчас тоже конца не видно!

— Ральф еще ничего не ответил мне. Скажите, Ральф, вы не знаете, где может быть Грег?

— Ох! Ну и тощища! — бросила Никки, круто поворачиваясь и взметнув ногой юбку. Она взяла со стола зажигалку, закурила сигарету и швырнула зажигалку на стол.

— Нет, — ответил Роберту Ральф.

— Ну вот, — воскликнула Никки. — Удовлетворен?

Роберт не испытывал никакого удовлетворения. Но Ральф снова исчез в спальне. И закрыл за собой дверь.

— Как ты смеешь являться сюда искать Грега! Ты — маньяк! Подглядываешь в окна за девушками, выбираешь себе подходящую! Да, Грег прекрасно знает, как ты с ней познакомился! Верней, знал! А она-то, между прочем, нормальная? Тоже, наверно, чокнутая! Может, вы друг друга стоите?

У Роберта пересохло в горле.

— Что еще тебе говорил Грег?

Никки хмыкнула и вскинула голову.

— А тебе-то что до этого? Нет, Бобби, ты действительно рехнулся. Лишился последних мозгов. На кого ты похож? Посмотри на себя. Глаз подбит. Губа расквашена. Красавчик! — Увидев, что Роберт не собирается отвечать, Никки продолжала: — Подумай как следует, Бобби, ручаюсь, ты вспомнишь, как держал Грега под водой, пока он не захлебнулся! — она рассмеялась. — Ну что, вспоминаешь, миленький?

Роберт медленно допил бокал и выпрямился. С Никки все повторялось, как в прежние дни, — оскорбления, ложь, — так они и жили. Больше здесь делать нечего. Он чувствовал, что Грег в Нью-Йорке, и Никки знает, где он. Придется действовать, исходя из этого, то есть просить полицию искать Грега здесь, но захотят ли они?

— Ну куда ты, Бобби? Сядь! Мы еще даже не начали разговор, — сказала Никки. — Не собираешься ли ты жениться на этой Дженни? Мне было бы жаль бедняжку, даже если она чокнутая.

— Дело не в Дженни, — повторил Роберт. — У тебя что, сегодня уши заложило?

— Ничуть.

Вернулся Ральф. Он был в рубашке, в пиджаке, при галстуке. Взглянув на Никки, он прошел в маленькую переднюю и надел пальто.

— Решил пройтись? — спросила Никки.

— Немного. Пока, Боб. Надеюсь, еще встретимся, — сказал Ральф криво улыбнувшись, и открыл дверь на лестницу.

Дверь уже почти закрылась, когда Роберт вскочил и бросился за ним. Он вышел на площадку, и дверь квартиры громко захлопнулась. Ральф обернулся.

— В чем дело, Боб?

— Вы ведь знаете, где он, верно?

Ральф смотрел на закрытую дверь.

— Боб, я не хочу об этом говорить, — сказал он тихо. — Простите, но не хочу.

— Вы имеете в виду, вы что-то знаете, но говорить не хотите? Если знаете, — он замолчал, так как Ральф пристально разглядывал то ли его щеку, то ли разбитую губу.

— Вот она какая, ваша родинка на щеке, — проговорил Ральф. — Не такая уж большая, правда?

— Вы же меня и раньше видели, — смутившись, сказал Роберт. — Ральф, если вы… — Он услыхал, как за его спиной открылась дверь.

Подъехал лифт, и Ральф вошел в него. Роберт обернулся к Никки. Она стояла, прислонясь к косяку, опершись рукой о бедра.

— Хочешь остаться за дверью? А ведь теперь мы можем побыть вдвоем.

— Великолепно! — Роберт прошел мимо нее в квартиру. Там на белом кожаном кресле рядом со стенным шкафом лежало его пальто.

Никки положила руки ему на плечи.

— Ну почему бы тебе не задержаться, Бобби? Знаешь, я по тебе скучала. Ничего удивительного! Ты — лучший из всех любовников, каких я знала, и другого такого, пожалуй, у меня не будет.

— Пусти, — он подался назад от ее приближающихся губ, она тоже отклонилась и окинула его лицо оценивающим взглядом. Роберт отстранился и двинулся к дверям.

— Милый, пошли в спальню! Ральф не вернется раньше, чем через час, я его знаю. Во всяком случае, дверь закрывается на задвижку, и черный ход тоже, — с улыбкой добавила она.

— Перестань, Никки! — Роберт потянулся к ручке двери, но Никки заслонила дверь своим телом.

— Ну не притворяйся, что тебе все равно! Не разыгрывай благонравного! Не поверю, что эта девица из Пенсильвании в постели лучше, чем я!

Роберт протянул руку за ее спину, пришлось коснуться ее талии, чтобы достать до дверной ручки, а Никки оперлась на его руку и засмеялась воркующим смехом, не разжимая губ. Так она смеялась и в самые худшие, и в самые нежные моменты их совместной жизни. Сейчас это было чистое издевательство. Роберт открыл дверь неожиданно, так что Никки стукнулась об нее головой.

— Прости, — сказал он и протиснулся мимо нее на лестницу.

— Не говори только, что тебе самому не хочется!

— Нет настроения. Пока, Никки.

— Это у тебя-то нет настроения? Да ты всегда только об этом и мечтаешь! — крикнула она ему вслед.

Роберт начал спускаться.

— Трус! — вопила Никки. — Трус!

Роберт быстро сбегал по лестнице, держа руку над перилами, готовый схватиться за них, если оступится.

— Трус! Ненормальный! — неслось ему вслед. — Псих!

Выйдя из дома на Восемьдесят вторую восточную улицу, Ральф спустился по Первой авеню и вошел в ближайший бар. Он заказал шотландское виски с содовой, выпил половину, а потом направился к телефонной книге возле гардероба и нашел номер гостиницы «Герб Сассекса». Позвонив туда, он попросил мистера Грешема «Странное имя выбрал себя Уинкуп», — подумал Ральф. Он вспомнил закон Грешема,[2] о котором Уинкуп вряд ли имеет представление и уж наверняка не может сказать, в чем он заключается. Закон, гласящий, что плохие деньги вытесняют хорошие, заставляя людей хранить втайне то, что имеет истинную ценность, но Ральф не успел до конца додумать, какая связь между этим законом и, вероятно, имеющей истинную ценность девушкой из Пенсильвании, за которую борются эти двое, как в трубке раздался голос Уинкупа.

— Это Ральф Юрген, — сказал Ральф. — Я бы хотел вечером встретиться с вами.

— Сегодня? А что случилось?

— Ничего. Вы будете у себя?

— Я собирался прошвырнуться по городу, а может, пойду в кино на последний сеанс.

— Нет, пожалуйста, не ходите. Мне надо вас видеть, — Ральф немного опьянел и к тому же сердился, иначе он не смог бы говорить так твердо, но решительный тон сделал свое дело. Грег ответил, что никуда не пойдет и будет ждать его.

Ральф взял такси. Гостиница где жил Грег, оказалась захудалым заведением на Четвертой авеню. Холл выглядел грязноватым и обшарпанным, и представить себе, что он знавал лучшие времена и лучшую публику, было трудно. «Уинкуп выбрал эту гостиницу неспроста, — подумал Ральф, — не только потому, что здесь легче, чем в первоклассном отеле, оставаться незамеченным, главное — у него потребность чувствовать себя приниженным, сознаться, что он поступает бесчестно, может быть, ему хочется даже как бы наказать самого себя. Уж Никки, конечно, оплатила бы ему содержание в любой гостинице. Сам-то Грег наверняка без денег». Лифт поднял Ральфа на четвертый этаж. Даже на лифтере форма была потрепанная. Ральф Юрген вырос в бедной семье. Признаки бедности он всегда ощущал сразу, они били его по нервам, коробили, видя их, он даже падал духом. Бедность уродлива, трагична, ей не место в жизни.

Грег встретил гостя без пиджака, в расстегнутом жилете и без ботинок.

— Ну что там стряслось? — спросил он, закрывая дверь. Говорил он, однако, достаточно любезно и улыбался.

Ральф снял пальто и, перебросив его через руку, сел на стул с прямой спинкой.

— Боб Форестер был сегодня в городе. Он заходил к Никки.

— Никки сейчас звонила, — чуть улыбаясь, сказал Грег.

— Я так и думал, что она вам позвонит, — заметил Ральф. — Ну как, Грег, не пора ли закругляться? Вы уже достаточно истерзали Боба, верно? Что вам еще нужно?

— Дженни, — ответил Грег.

— Гм, конечно, — Ральф опустил глаза на свои вяло сплетенные пальцы. Ему хотелось закурить, но доктора ограничили его до десяти сигарет в день. Десятую он обычно приберегал на последние минуты перед сном. — Однако заполучить девушку обратно, если вы лишены возможности общаться с ней, весьма трудно. А считаясь покойником, общаться невозможно, правда?

— Я раздавлю этого Форестера, — сказал Грег и швырнул спичку в проволочную мусорную корзину. — Я уже говорил вам, что я его уничтожу, и так и будет. Вот увидите, я выживу его из города. А для начала он потеряет работу. Кое-кто из моих друзей уже пишет его начальству.

— Что же они пишут?

— Что он псих, вот что. Никки это знает. Да и вы знаете. Он ведь целился в Никки из ружья. Разве вам это неизвестно?

— Да, насчет ружья я знаю. Обе версии. Версию Боба от его друга — Питера Кэмпбелла. Впрочем, Никки говорит, что позавчера я замахивался на нее тяжелой зажигалкой. А ничего подобного не было. Мы действительно ссорились и я взял зажигалку, чтобы прикурить. Никки же утверждает, будто я хотел ее убить. — Ральф закинул ногу на ногу. — В это вы тоже поверите?

Грег подошел к Ральфу вплотную и глубоко затянулся.

— С какой стати я должен верить приятелю Форестера? Он ведь слышал эту историю от него самого. А насчет подглядывания, а? Как, по-вашему, он познакомился с Дженни? Ведь ни он, ни она не хотят сказать, как они встретились.

Ральф поднял брови. Он не знал, что думать об этих слухах насчет подглядывания, да и дело сейчас не в этом. Ральф заметил на обшарпанном столе наполовину опорожненную бутылку виски.

— Вы пьете? — спросил Грег.

— Нет, Грег, спасибо, я пришел к вам вот зачем. По-моему, вы уже достаточно порезвились. Это несправедливо и бесчестно, не говоря уже о том, что бесполезно.

— Бесчестно? А вы кто такой, чтобы рассуждать о том, что честно, а что нет? Да ваш рекламный бизнес — сплошной обман. Разве не так? Сами прекрасно знаете.

— Короче говоря, я предлагаю вам кончать игру.

— А если я откажусь? — сказал Грег. — Я кое-что задумал и доведу дело до конца.

— Вы воображаете, что, если избавитесь от Боба, ваша девушка тут же вернется к вам? Глупо!

— Она меня любит, я знаю. Этот Форестер просто ее околдовал. До меня она ни с одним мужчиной не была. Я у нее первый, — говорил Грег, тыча себя в грудь большим пальцем.

От наивности этих слов Ральф едва сдержал улыбку. Но было ясно: Грег гордится собой, это делало его опасным. Казалось, его тупым кулакам на длинных, безвольно опущенных руках просто не терпится кого-нибудь отдубасить.

— Что сейчас сказала вам Никки?

— Никки на моей стороне, — ответил Грег и взял бутылку с виски. Плеснул немного в стакан, зашел за ширму в углу комнаты и открыл кран. — Она сказала, что Форестер вроде как вас разжалобил, — продолжал Грег, выходя из-за ширмы. — Господи! Да где это видано, чтобы оправдывали тех, кто крадет чужих девушек?

— Где это видано, чтобы девушек крали? Девушка, знаете ли, не мешок с сахаром.

— А про Дженни именно так и можно сказать, — мечтательно произнес Грег. — Сплошной сахар.

Тут Ральф понял, что Грег слегка пьян.

— Боб сказал сегодня, что девушка его не интересует.

— Что?

— Я слышал, как он сказал, что дело не в девушке, ему надо найти вас.

— Еще бы! Конечно, надо! Но только Дженни его еще как интересует! Просто духу не хватает признаться. Может, не так, как он ее, но будьте спокойны, интересует! Ходит к ней по три-четыре раза в неделю. И, конечно, спит с ней. А она, наверно, и рада, — Грег замахнулся, словно хотел швырнуть стакан об стену, но передумал и допил виски.

— Почему бы вам завтра не вернуться домой? Скажете своему начальству или квартирной хозяйке, ну, кому там положено, что вас на неделю задержали в Нью-Йорке. Я уверен, там вы скорее добьетесь своего, чем прячась здесь по гостиницам.

Глаза Грега вспыхнули.

— Не уеду, пока не узнаю, что дали письма моих друзей. Они еще Дженни позвонят. Расскажут ей, что за птица этот Форестер. Пусть узнает. И полиция пусть знает. Плюс ко всему, он еще и спал с нею, этот псих.

— А вы разве нет?

— Но я-то не псих! — Грег повернулся к Ральфу спиной.

— Я так понял, что ваши друзья знают, где вы?

Грег круто повернулся, и его руки, словно маятники, откачнулись от тела.

— Забудьте о моих друзьях. Считайте, что я о них не говорил. Ничего они не знают. Ничего не пишут. Думают, что я умер. Я сам написал письмо начальнику Форестера.

Зазвонил телефон.

— Меня здесь нет, — сказал Ральф. — И я сюда не приходил.

Грег понимающе улыбнулся и взял трубку.

— Привет! — сказал он. — Нет… нет… не был.

Ральф разглядывал листок, лежавший на письменном столе. Это была программа кинотеатра на Сорок второй Западной улице: «Сексуальные оргии у пигмеев», «Студенческие дома развлечений».

— Да, — произнес Грег более мягко. — Я вспомнил. Не беспокойтесь ни о чем. Нет… Думаю, да… Да… Всего! — он повесил трубку.

Ральф, уже взявшись за ручку двери, смотрел на Грега. Грег отвел глаза.

— По-моему, вам надо завтра же уехать. Вернуться в Лэнгли или как там называется городишко, где вы живете.

— В Хэмберт Корнерз. Там и Дженни живет. В Лэнгли живет этот псих.

— Уезжайте, Грег.

— Вот как? — Грег улыбнулся. — А зачем?

— Во-первых, затем, что я уверен, Боб попросит полицию обыскать все нью-йоркские гостиницы. Он уже сообразил, что вы здесь и что Никки вам помогает.

Грег пожал плечами.

— Ладно. Перееду в другое место.

— А кто будет оплачивать ваши счета там?

— Послушайте, Ральф. Никки дает мне деньги в долг. У меня есть свои в банке, но не могу же я сейчас выписать чек, верно?

— Если вы завтра же не уедете, я сообщу в полицию, где вы, — сказал Ральф.

— С чего это вдруг?

— Я не желаю участвовать в ваших делах, — голос Ральфа внезапно зазвенел от гнева. — Между прочим, я могу заявить в полицию даже сейчас.

— Попробуйте только! Да я… — Грег ринулся к нему.

Ральф не пошевелился.

— Что вы? — он открыл дверь и вышел, захлопнув ее за собой.

Подойдя к лифту, Ральф нажал кнопку и обернулся посмотреть на дверь Грега — та оставалась закрытой. Тогда Ральф, медленно моргая, снова повернулся к лифту, он дышал тяжело, будто после драки. Ральф знал, что таким храбрецом он стал от ревности — Никки явно ведет с Грегом свою игру. Он подозревал жену, а там, где речь идет о Никки, любое подозрение равносильно уверенности… Как-нибудь утром или раза два после обеда, когда Ральф был у себя в конторе… А если этого пока не произошло, случится непременно. Еще один маленький триумф для Никки, хотя и не слишком блестящий. Еще один способ уязвить Ральфа — изменить ему с самым заурядным парнем на четвертом месяце совместной жизни. Еще один способ привязать к себе Грега, как она привязывает или стремится привязать к себе прочую шушеру — пьяниц и мошенников, которые ошиваются у них дома, — кого лестью, кого щедростью, кого дешевым гостеприимством, а кого и постелью.

Однако, оказавшись на улице и решив немного пройтись чтобы остыть, прежде чем взять такси, Ральф понял, что ни в какую полицию он сегодня не пойдет и, наверно, не пойдет и завтра. Он подумал, что и так припугнул Грега. Завтра, а может, даже и сегодня Грег уберется из города. Пусть плетет свои дурацкие интриги в Филадельфии или в другом месте, но, по крайней мере, не здесь, у Ральфа под носом.

Когда Ральф вернулся, Никки дома не было.

В голове у него сразу зашевелились черные мысли, и он заметил, что глупо улыбается, словно хочет доказать самому себе, будто ее отсутствие ему безразлично. Он вспомнил, что два часа назад видел точно такую же улыбку на лице у Роберта. Ральф сомневался, что первое «да», которое произнес Грег, разговаривая с Никки по телефону, подтверждало, что Ральф у него, а второе, вероятно, означало, что Грег будет ждать ее у себя в номере.

Ральф снял пальто, пиджак и прошелся по квартире, заглянул в спальню, где высилась огромная двуспальная кровать — на душе у него стало муторно, — и остановился на пороге мастерской жены. С деревянных перил вдоль стен вкривь и вкось свисали холсты. В глаза ему ударили яркие пятна красок. Ральф заморгал и сморщился. Ковра на полу не было. Никки, наверно, наступила на комок бирюзовой краски, потому что по всей мастерской, словно цветной узор у Поллака, шли ярко-голубые следы. На мольберте он увидел копию с картины Аугустуса Джона — вверх ногами, контуры намечены точками. Никки была захвачена мыслью воспроизвести «ритм» рисунков Аугустуса Джона и, перевернув их вверх ногами, создать абстрактные картины. Этим замыслом она поделилась с Ральфом не сама, просто однажды он решил выяснить, почему весь дом забит перевернутыми вверх ногами картинами, тогда Никки ему объяснила. Но предупредила: никто не должен знать, что картины созданы по рисункам Джона и Ральф не смеет никому ничего говорить. Ральф повернул обратно. Наверно, лучше не заглядывать в ее мастерскую, подумал он. Пусть себе, пока его нет дома, читает его личные письма, вскрывает конверты и неуклюже заклеивает их снова, оставляя на бумаге следы клея. Ничего не поделаешь, такой уж у Никки нрав — подозревает его, когда никаких поводов для подозрений нет. «Но в один прекрасный день, — подумал он мрачно, — повод может и появиться».

Ральф принял душ и лег в постель; с полчаса он сосредоточенно изучал десяток скучных брошюр, выпущенных компанией по производству фруктовых соков: его агентство получило заказ на рекламу соков, рассчитанную на шесть месяцев. Агентство уже разработало подробный план действий, но компанию он не удовлетворил. Теперь Ральфу предстояло просмотреть весь материал и продумать, как его подать под другим углом. Но в голову лезли только дешевые каламбуры. Его уже тошнило от них. Последняя сигарета была давно выкурена. Он положил брошюры и проспект рекламы на пол и потушил свет.

Его разбудило щелканье замка открываемой двери. Ральф прищурился и посмотрел на световое табло часов — семнадцать минут третьего.

Никки приоткрыла дверь в спальню и, повиснув на ручке, сказала:

— Привет! Ну как ты?

Ральф сразу понял, что она не пила. Она играла в чуть застенчивую и слегка виноватую девочку.

— Спасибо. В порядке. Хорошо провела вечер?

— К твоей радости могу сообщить, что Грег уезжает сегодня, — сказала Никки и вышла, перекинув пальто через плечо.

Свет в гостиной слабо озарял спальню, придавая ей унылый вид. Ральф глядел, как над пальцами его ног приподнимается светло-желтое одеяло.

— Куда он направляется? — спросил Ральф.

Никки стащила через голову белый ангорский свитер, встряхнула его и повесила на стул. Бюстгальтера на ней не было, она их никогда не носила, скромностью же, напускной или естественной, она не отличалась. Уперев руки в бока, она повернулась к Ральфу.

— Он не сказал.

— Будем надеяться что в этот его Хэмберт Корнерз, или как он там называется.

— Ну нет. Только не в Хэмберт Корнерз, — она расстегнула ремешки на босоножках, сбросила их с ног, подошла к шкафу и расстегнула молнию на брюках.

— А тебе-то что до всего этого, Ральф? Для чего надо было грозить Грегу, что ты заявишь в полицию? Ты же знал, что не заявишь? С чего это ты решил быть святее всех святых? — задребезжав распялками, она повесила брюки.

Ральф промолчал. Он вспомнил, что, когда женился на Никки, его предупреждали — она выходит только за тех, кем, по ее мнению, может помыкать.

— Ты выписала ему чек? — спросил Ральф.

— Нет, миленький, я дала ему наличные и не сомневаюсь, что получу их обратно.

Он услышал, что Никки пустила воду в ванной. Кажется, она довольна сегодняшним вечером. Это видно по ее прекрасному настроению. Она оказала Грегу моральную поддержку и, несомненно, заверила, что Ральфа опасаться нечего. Теперь Грег будет продолжать свою игру в каком-нибудь другом месте, где снова сменит имя. Когда Никки в пижаме подошла к постели, Ральфу захотелось спросить ее: «Что ты имеешь против Роберта Форестера?» Но он знал, что она ответит: «Это мое дело, милый!», а то и более вызывающе: «Давай я буду играть в свои игры, а ты в свои». Он напрягся, когда она лицом вниз бросилась в постель рядом с ним. Ему казалось, что она собирается сказать ему что-то еще. Но не прошло и минуты, как он услышал ее ровное легкое дыхание. Она крепко спала.

Роберт позвонил Дженни в понедельник рано утром до ее ухода на работу. Он спросил, смогут ли они вечером встретиться.

— Ну, я не знаю.

Роберт засмеялся.

— Не знаешь? А что, у тебя свидание?

— Нет.

— Мне бы хотелось поговорить с тобой всего несколько минут. Давай, либо я к тебе заеду, либо ты ко мне. Как лучше?

— А сейчас ты не можешь сказать, в чем дело?

— По телефону не стоит. Постарайся выкроить для меня несколько минут, Дженни. Когда тебе удобнее вечером?

В конце концов они договорились, что Дженни приедет к нему около девяти. Роберт хмурился, вешая трубку. Дженни держалась очень странно. Конечно, она беспокоится о Греге, и, конечно, за время его отсутствия ее друзья постарались это беспокойство подогреть. Такие, как Сузи Эшем, например. Сузи из тех, кто может заявить Дженни просто ради интереса:

— Слушай, может, Роберт все-таки утопил его, а? И, уж конечно, он ни за что не сознается.

А Грег был знаком с Сузи и, наверно, рассказал ей, что за Дженни кто-то подглядывал. «Сколько еще вокруг Дженни таких, как Сузи», — подумал Роберт.

Утром к столу, за которым он работал, подошла секретарша Нэнси и сказала, что его вызывает к себе в кабинет мистер Джаффе.

Роберт ждал этого.

— Ладно. Спасибо, Нэнси, — машинально ответил он, и вдруг его, словно холодной водой, обдало страхом. Вставая из-за стола, он поглядел на Нэнси. Она улыбнулась и посмотрела в сторону.

Мистер Джаффе — непосредственный начальник Роберта — занимал кабинет по другую сторону от приемной. Склонный к полноте, усатый, с квадратным лицом, он носил очки и в разговоре после каждой фразы делал паузу, сжимая толстые губы. Роберт слышал, как он выдыхает через щетку усов, дожидаясь, пока сказанное произведет на Роберта должное впечатление. Чувствовалось, что мистер Джаффе старательно подбирает слова; подготовиться к беседе он явно не успел. Он сообщил, что утром его посетил «полицейский офицер», и мистеру Джаффе надлежит передать Роберту, что ему придется отложить задуманный им через несколько дней переезд в Филадельфию, сначала пусть прояснятся все обстоятельства исчезновения Грега. Мистер Джаффе старался подчеркнуть, что это пожелание исходит отнюдь не от него и не от мистера Джерарда — президента фирмы «Лэнгли Аэронотикс», а исключительно от полиции, которая хочет, чтобы пока Роберт был под рукой.

Роберт кивнул.

— Я понимаю. Надеюсь, все выяснится раньше, чем через десять дней. По сути, до моего переезда остается всего неделя. Но, разумеется, пока они во всем не разберутся, я никуда не поеду.

Мистер Джаффе тоже кивнул. Сидя у стены на стуле с высокой спинкой, Роберт наблюдал за шефом: мистер Джаффе в нерешительности стоял возле письменного стола, засунув руки в карманы брюк помятого серого костюма. Роберта беспокоило то, чего мистер Джаффе не договаривал: в краткие паузы между фразами, когда карие глаза начальника с неприятной пристальностью впивались в Роберта, Роберт понимал — Джаффе мучают страхи и подозрения. Роберт не сомневался, что полицейский офицер — скорей всего Липпенхольц — рассказал мистеру Джаффе о неизвестном маньяке, который подглядывал за Дженни, а может, и о том, как Роберт целился из ружья в свою бывшую жену, и о психотерапевтах. «А потом меня уволят, предложив для вида длительный отпуск», — подумал Роберт.

— Я должен вам сказать еще об одном, — продолжал мистер Джаффе, опустив глаза. — Сегодня мы, вернее, мистер Джерард, получили письмо. Оно адресовано президенту фирмы.

Роберт проследил за взглядом мистера Джаффе и увидел на бледно-голубой настольной бумаге два напечатанных на машинке листа, лежащих один на другом.

— Это письмо о вас. Ясно, что писал его подлец, но… — Мистер Джаффе посмотрел на Роберта.

— Можно взглянуть? — спросил Роберт.

— Пожалуйста, — ответил мистер Джаффе и поднял листочки. — Чтение не из приятных. Я надеюсь, вы даже мысли не допустите, что мы поверили в написанное, но в общем, я считаю, вам следует с этим ознакомиться, — он вручил листки Роберту.

Роберт начал было читать внимательно, но потом только пробегал глазами строчки, напечатанные на машинке с черной лентой. Многие слова были вычеркнуты, многие напечатаны с ошибками. Подписи, разумеется, не было, но Роберт сразу решил — автор письма Грег. Только Грег мог писать так уязвленно и так злобно. В письме излагалась история с подглядыванием, версия Никки о том, как муж целился в нее из ружья, а также утверждалось, что Форестер, пустив в ход свои «злые» психопатические чары, увлек двадцатитрехлетнюю, на редкость невинную девушку Дженни Тиролф и принудил ее расторгнуть помолвку… В конце автор письма сообщал, что он — друг Грега Уинкупа и предпочитает по каким-то соображениям остаться неизвестным; его цель — добиться торжества справедливости. «Такая почитаемая фирма, как „Лэнгли Аэронотикс“, не может держать у себя на службе…» Роберт встал, намереваясь отдать письмо мистеру Джаффе, но тот даже не протянул за ним руку, и Роберт положил листки на голубую настольную бумагу.

— Думаю, что письмо написал сам Уинкуп, — сказал Роберт. — Какой штемпель на конверте?

— Нью-Йорк, Главный почтамт.

Роберт продолжал стоять.

— Мистер Джаффе, я крайне сожалею обо всем этом, но у меня есть основания считать, что Уинкуп жив, и если полиция действительно захочет его найти, она его найдет.

— Какие основания?

— Прежде всего то, что я не сталкивал его в реку, а во-вторых, вот это письмо. Думаю, что его написал Уинкуп и что он скрывается в Нью-Йорке.

Мистер Джаффе потеребил усы.

— М-м-м-м, скажите, мистер Форестер, а в этом письме есть хоть какая-то доля правды?

Роберт взглянул на жирные строчки, хотел было ответить поподробнее, но быстро покачал головой и сказал:

— Нет! Все не так, как здесь написано. Нет!

Мистер Джаффе не спускал с него глаз, явно не зная что сказать, а может быть, выжидая не добавит ли Роберт что-нибудь еще.

— Мистер Джаффе, я считаю себя обязанным сообщить вам: Уинкуп заблуждается насчет моих намерений относительно Дженни Тиролф. У меня таких намерений нет. И дрался он со мной зря. Вся эта история совершенно лишена смысла.

Мистер Джаффе по-прежнему молча смотрел на Роберта. Наконец он кивнул.

— Хорошо, мистер Форестер. Благодарю вас.

В двенадцать Роберт, как обычно, завтракал с Джеком Нилсоном в столовой через дорогу от их завода. С ними всегда садились еще двое — Сэм Доннован и Эрни Джеффи, но сегодня их не было. Вряд ли это случилось благодаря стараниям Джека, не хотевшего, чтобы им мешали: Роберт никаких ухищрений с его стороны не заметил. В голове у него промелькнуло, что Сэм и Эрни предпочитают держаться от него подальше. Они могли решить, что Джаффе его уволил. Ведь все в чертежной, подумал Роберт, знают, что Джаффе его вызывал. Роберт стал рассказывать Джеку и о том, что его перевод в Филадельфию откладывается, и о мерзком письме с нью-йоркским штемпелем, пришедшем на имя Джерарда, и о том, что, по его мнению, это письмо написал сам Грег.

— А что там написано? — спросил Джек.

Роберт поколебался. Ему уже принесли еду, но он продолжал курить.

— Когда-нибудь расскажу, сейчас не хочется снова в это вдаваться.

— Хорошо.

— Я обязательно расскажу, обещаю, — Роберт положил сигарету и принялся за нож и вилку.

— Ничего, надо пару дней переждать, — убежденно сказал Джек, словно был какой-то другой выход.

Сразу после работы Роберт поехал в Лэнгли к зубному врачу поставить коронку на глазной зуб. Он уже дважды откладывал этот поход. Зуб показался ему теперь слишком белым, но врач заверил его, что коронка потемнеет, и добавил, что практически ее нельзя сломать, однако у Роберта не возникло желания проверять, прав ли он, даже на яблоке.

В девять пришла Дженни — серьезная и сдержанная. Роберт сварил кофе и предложил ей бренди. Они расположились по обе стороны кофейного столика — она на красной тахте, он в кожаном кресле.

— Я еще не кончила твой свитер, — сказала Дженни, — осталось довязать рукав.

О свитере она упомянула в первый раз.

— Я буду его страшно беречь, — отозвался Роберт. — Мне еще никто ничего не вязал.

Дженни рассеянно кивнула. Под глазами у нее были легкие темные круги.

— Что ты хотел мне сказать?

— Вчера вечером я ездил в Нью-Йорк. Заходил к Никки, видел ее мужа. У меня такое чувство, что они знают, где Грег, и мне кажется, он в Нью-Йорке.

— Почему ты так решил?

— Дело в том, что я знаю Никки. Вот и все. Знаю, когда она играет, когда лжет, знаю, какой у нее при этом вид. Думаю, Грег живет в какой-нибудь нью-йоркской гостинице. И Никки знает, в какой. К тому же сегодня на имя президента нашей фирмы пришло письмо из Нью-Йорка. По-моему, это письмо написал Грег. Я его читал.

— А что в нем?

Роберт встал, вынул из кармана зажигалку, закурил.

— То, что можно ожидать от Грега. Что я за тобой подглядывал и что, по словам моей бывшей жены, я — психопат. Нет, не только по словам жены; так сказано, что это всем, кто меня знает, известно. Письмо без подписи. Преподносится, как письмо от приятеля Грега.

Дженни смотрела на Роберта во все глаза, и он вдруг подумал, что точно так же на него утром смотрел Джаффе, только лицо у Дженни было печальное.

— Кстати, я зашел в Нью-Йорке в полицию, на всякий случай. Сказал, что, по-моему, им следует поискать Грега в нью-йоркских гостиницах. Правда, он может укрываться и у кого-нибудь из своих друзей. Во всяком случае, пришлось снова сообщать все его приметы. У них этих примет не оказалось, по крайней мере, в том полицейском участке. Нью-йоркская полиция считает, что это дело пенсильванской полиции. К тому же, поскольку просьба исходит от меня, это, естественно, умаляет ее значение. Разумеется, я назвал себя. Дженни, что с тобой?

Казалось, Дженни сейчас заплачет.

Роберт сел рядом с ней, осторожно обнял ее за плечи, но тут же убрал руку.

— Выпей бренди. Ты к нему даже не притронулась.

Она подняла стакан, но пить не стала.

— Вчера я была у Тессеров, — сказала она. — Сначала я позвонила тебе, но тебя не было, тогда я позвонила им. Я пробыла у них только полчаса, очень рассердилась и ушла. Теперь они говорят, что ты подглядывал за мной и, наверно, ты убил Грега, а держишься при этом так хладнокровно, что к тебе не подкопаешься.

— Ох, Дженни! Но ведь их подозрения вполне естественны. Я хочу сказать — ведь Тессеры обо мне ничего не знают.

— Что ты имеешь в виду?

Встретив ее встревоженный взгляд, он улыбнулся.

— Они же видели меня всего один раз, правда? И, честно говоря, мне кажется, они глуповаты.

— Глуповаты?

Он уже пожалел, что сказал так, во всяком случае, зря употребил это слово.

— Ну, сама подумай, как, например могу судить о них я? Я видел их всего один раз. Дик, кстати, продемонстрировал тогда, что не умеет пить. Могу я иметь о них особенно хорошее мнение?

— Это мои друзья.

— Знаю, Дженни. Но мы же говорим о том, как можно судить о ком-нибудь, верно? — Роберт встал. — Ладно! Не буду осуждать Дика. Я видел его только один раз, и он был пьян.

— В тот раз он тебя защищал.

— А теперь, видно, сменил позицию.

— Да. И Наоми тоже.

Роберт засунул руки в карманы.

— Ну что ж! Прекрасно. И они тебя убедили?

Дженни встала.

— Я же сказала что ушла от них, потому что мне стало противно их слушать.

Она двинулась к ванной, вернулась, взяла с тахты сумочку.

— Дженни…

Не слушая его, она прошла в ванную и плотно закрыла за собой дверь. Послышался шум воды. Роберт, нахмурившись, курил и цедил бренди, потом налил себе еще. Дженни вышла из ванной.

— Слушай, Дженни, ты бы сказала мне, в чем дело. После того, что случилось на прошлой неделе, я все выдержу.

Держа в руках сумочку, она стояла молча и не глядела в его сторону.

— Когда я просил тебя прийти сегодня, я думал, тебе будет интересно то, что я расскажу. Конечно, я ничего особенного не узнал. Ничего определенного, но все-таки… — Он почувствовал, что Дженни его не слышит. — Может быть, ты присядешь и допьешь кофе и бренди?

Только сейчас она перевела на него взгляд, печальный и отрешенный.

— Нет, я лучше пойду.

— Дженни, ну что такое? Если ты считаешь, что я столкнул Грега в воду, скажи прямо. Ну ответь мне хоть что-нибудь.

Дженни отошла к камину, пустому и черному, так как Роберт выгреб из него золу, и уставилась в черноту. Роберту показалось, что с тех пор, как они обедали в «Золотых цепях», она еще похудела.

— А с кем, кроме Тессеров, ты виделась вчера и позавчера? — спросил он.

Дженни взглянула на него и слегка повела плечом, как ребенок, к которому пристают взрослые.

— В воскресенье я была у миссис Ван Флит.

Роберт застонал.

— Ну и что она тебе сказала?

— Мы вместе осмотрели комнату Грега.

Роберт нетерпеливо сморщился.

— И нашли что-нибудь?

— Нет. Я думала, что-нибудь наведет меня на след, но не нашла ничего.

Роберт снова закурил.

— Вся одежда на месте? Ничего не исчезло? Ни чемоданов, ничего другого?

Дженни посмотрела на него оскорбленно.

— Я думаю, нам больше не следует видеться, Роберт.

Это потрясло его.

— Хорошо, Дженни. Это все, что ты можешь мне сказать?

Она кивнула. Потом, очень напряженно и неуверенно держась, подошла к кофейному столику, взяла свою пачку сигарет, из которой не выкурила ни одной, спрятала в сумку и направилась к стенному шкафу за пальто. Роберт обогнал ее и помог одеться. Ему показалось, что она избегает его рук, даже плечи изогнула, чтобы он до нее не дотронулся.

— Можешь не рассказывать, что тебе наговорила миссис Ван Флит, — сказал Роберт. — Я хорошо себе это представляю.

— Не в этом дело, — отозвалась Дженни, стоя в дверях. — Прощай, Роберт.

Эту ночь Дженни не спала и на другой день, во вторник, не поехала на работу. С вечера на понедельник она даже не ложилась, всю ночь бродила по дому, присаживалась на минутку почитать стихи из вынутой наобум книги, стояла у окна, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к крикам совы, «еще один символ смерти», думалось ей. Прилегла ненадолго на кровать, заложив руки за голову. На ней был только коротенький махровый халат. Давным-давно, сто лет назад, так ей казалось, она приняла ванну. Дженни вспомнила, как ее братишка Эдди, ему тогда было лет восемь-девять, каждую среду и субботу, а может быть, и в другие дни недели, повторял, словно отказываясь поверить «Купа-а-ться?» — когда мать напоминала ему о вечерней ванне. Ее маленький братец! Когда он умер, ему было двенадцать. Столько времени прошло с тех пор! Иногда Дженни казалось, что он был ее сыном.

На рассвете она уснула и проспала до одиннадцати. Вспомнила, что в десять приносят почту, но мысль о письмах не вызывала у нее интереса. Дженни позвонила в банк и, когда к телефону подошел Стив, сказала ему, что заболела и не сможет выйти на работу. Было уже позже двенадцати, когда она натянула голубые джинсы, надела рубашку и пошла на дорогу к почтовому ящику. В нем оказалась только открытка из магазина готового платья в Риттерсвиле. Но потом Дженни заметила лежавшую на дне желтую открытку, надписанную почерком Роберта. Это был новый набросок из серии птиц: «Птица-пессимист», иногда называемая также peripatetic Paraclete. Местопребывание — мрачные долины. Расцветка — темно-синее оперение с черной каймой по краям. Пение: Бва хуж-же! Бва-ить хуж-же! Дженни не улыбнулась. Она почти не различала написанного. Но ей вспомнилось, как счастлива она была, когда Роберт показал ей первую нарисованную им «птичку-прищепку». Дженни бросила обе открытки на кофейный столик у дивана. Несколько дней назад она вдруг стала как-то пугаться, когда открытки с птицами Роберта попадались ей на глаза. Они хранились в маленькой книжке в синем шелковом переплете и лежали в верхнем ящике комода на втором этаже. Теперь она их больше не боялась.

Дженни несколько раз выговорила слово «смерть», словно пробуя на язык. «Дядюшка Смерть», как выражается Роберт, он делает вид будто сон про смерть ему неприятен, но Дженни-то уверена, что он притворяется. Она подумала, что могла бы понять это сразу, в тот день, когда он рассказал ей про свой сон в первый раз. Но вообще… интересно, сам Роберт про себя знает? Ведь олицетворять что-то собой, знать об этом и быть этим — вещи разные. Наверно, можно олицетворять и быть, но самому не догадываться. Но все равно, смерть держит его в руках, потому он и не хочет жениться на Дженни, не хочет даже поцеловать ее лишний раз.

В кухне она налила себе шотландского виски — половину высокого стакана без воды и без льда. И выпила до дна. Почитала еще стихи — Китса. Потом Дилана Томаса. Спустила шторы в гостиной и закрыла ставнями кухонные окна. Когда читаешь при электричестве, кажется, будто уже ночь, а Дженни не терпелось, чтобы ночь скорее наступила. Роберт говорил ей, что до того, как он с ней познакомился, ему тоже нравилось читать при электричестве. Дженни подумала не позвонить ли Сузи; попросить, пусть поливает цветы и возьмет, что ей захочется из вещей — ведь матери будет все равно, ей ничего не надо, она даже не выбралась к Дженни в гости посмотреть дом. Но вдруг Дженни показалось, что и цветы, и вещи не имеют никакого значения. Оставить матери записку? Деловую записку, это смягчит мелодраму, но Дженни не могла придумать нужных слов, да их и не было. Часы показывали шесть, когда она допила виски. Она налила себе еще полстакана. Все равно оставалась треть бутылки.

Около девяти Дженни сидела в гостиной, опять переодевшись в голубой махровый халат, с недопитым стаканом виски, который налила в шесть. Она внимательно рассматривала свои изношенные желтые индийские мокасины — они казались ей уродливыми и прозаическими — и соображала, сколько шагов она в них сделала и ведь с единственной целью — износить. Платить ей ни за что не надо, только за свет и телефон, думала Дженни, а на это денег на текущем счете в банке хватит. Хватит и на то, чтобы выплачивать аренду мистеру Кэвено до тех пор, пока он снова не сдаст дом. Значит, можно не трудиться, не подниматься с места, чтобы выписать чек. На секунду Дженни представила себе ужас родителей, как они не смогут поверить, когда услышат, но и это показалось ей далеким и незначительным, в конце концов, жизнь — ее, и она вольна поступать с ней как захочет. Потягивая виски, она вспомнила, как всего несколько дней назад эту бутылку открыл Роберт, как он налил в стаканы себе и ей. Дженни было приятно, что она пьет из той же бутылки.

Она подскочила от внезапного телефонного звонка, но к телефону пошла очень медленно.

— Привет! — раздался голос Сузи. — Что ты делаешь?

— Ничего.

— Я думала не заскочить ли к тебе. Будешь смотреть в десять Роба Мэллоя?

— Нет.

— Что с тобой? Ты никак плачешь?

— Да нет, что ты!

— Ты как-то странно говоришь. Ничего не случилось?

— Ни-че-го не случилось.

— А как с Робертом? Надеюсь, ты с ним покончила?

— Да, — сказала Дженни.

— Ну, несколько дней помучишься, но ничего, переживешь. Так как, Джен, зайти мне? А?

— Нет, пожалуйста, не надо. Со мной все в порядке. По правде говоря, я сижу и пью виски. — Дженни решила, что это прозвучит бодрей.

— У тебя кто-то есть?

— Нет.

— Выпиваешь в одиночку, — рассмеялась Сузи. — Дженни, ты, конечно, раскисла из-за своего Роберта, но смотри, не падай духом, ладно? Я знаю, о чем говорю. Объявится Грег или нет, но ты же сама сказала, что Роберт подглядывал за тобой. Господи, Дженни, почему ты раньше со мной не поделилась?

Да, Дженни действительно сказала об этом Сузи в воскресенье, ну и что?

— Это такие пустяки, — проговорила Дженни.

— Дженни! Ты напилась! Я еду к тебе, Джен!

Дженни опустила трубку, пытаясь опередить Сузи, но рука ее двигалась так медленно, что она услышала, как Сузи повесила трубку первой. Дженни поднялась по лестнице в ванную комнату и медленно, но решительно направилась прямо к аптечке, где хранились пузырьки с секоналом. Их было три. Один она накануне взяла из аптечки Роберта, а два стащила из чемодана Грега, когда тот по ее просьбе привез секонал для Роберта. Разумеется, она не сказала Грегу, что лекарство нужно Роберту. Она уверила его, что секонал понадобился ей самой. Пришлось долго уговаривать его, потому что Грег против того, чтобы она пользовалась снотворными, но ему хотелось увидеться с Дженни, поэтому он привез чемоданчик, поартачился еще какое-то время, но в конце концов вручил ей лекарства. А когда он на минуту отлучился, Дженни вынула из чемодана еще два пузырька с розовыми таблетками. Грег, наверно, так и не хватился их. Он ведь погиб спустя две недели. Дженни представила себе тело Грега, запутавшееся в гуще водорослей или зацепившееся за какую-нибудь затонувшую в Делавэре корягу или за подводную скалу с острыми зубцами. Может быть, его тело так никогда и не выплывет, и он не отыщется вообще. Однако Дженни не могла уразуметь, как это она столько дней верила Роберту, что он не столкнул Грега в воду, что Грег жив. Миссис Ван Флит с самого начала поняла, что Роберт утопил Грега. И родители Дженни так считают. Когда они звонили ей в воскресенье вечером, Дженни обмолвилась о том, что Роберт имел обыкновение наблюдать за ней через кухонное окно. Дженни упомянула об этом ненамеренно, просто к слову пришлось, когда она говорила матери, что Роберт никогда ничего дурного ей не сделал, но мать все равно пришла в ужас. Она передала отцу, и родители вынудили Дженни дать слово, что больше она не будет встречаться с Робертом. Они хотели, чтобы она вернулась домой, и Дженни пообещала вернуться в среду или в четверг. «Так и будет, — подумала она, — вернется тело».

Дженни быстро проглотила таблетки, запивая их водой из красного пластмассового стаканчика для зубных щеток. Когда ни одной не осталось, ее слегка встревожило, что она приняла слишком много и начнется рвота. Но теперь уж ничего не поделаешь. Дженни достала с верхней полки аптечки немного измятую пачку бритвенных лезвий и пошла вниз. Вдруг ей захотелось непременно написать записку. Из стопки листков, на которых она оставляла указания молочнику, она вытащила один, нашла огрызок карандаша и, опираясь на кухонный стол, начала писать:

Она устремила взгляд в угол кухни. Ей казалось что записка вышла очень трогательной. А закончить надо красиво и нежно, чтобы Роберт не подумал, будто она сердится и горюет, но на ум ей приходила только одна строка: «Кончить в полночь и без боли».

Дженни открыла дверь во двор. Почти совсем темно. К счастью, Сузи всегда нужно минут пятнадцать на сборы: накраситься, переодеться, еще что-нибудь сделать, хоть она и говорит, что уже выезжает. Одно плохо: Дженни не могла сообразить, сколько времени прошло с тех пор, как Сузи ей звонила. Она повернулась, направилась было в гостиную, чтобы допить виски, но передумала, подошла к шкафчику, на котором стоял проигрыватель, и взяла с полки недовязанный свитер Роберта, из рукава торчали спицы. Спокойно улыбнувшись, она достала открытку Роберта с последней из нарисованных им птиц и, держа в руках свитер и открытку, вышла из дома. Щелкнул замок, дверь захлопнулась. Теперь дом заперт, ключи внутри, и она больше никогда в него не вернется. Дженни пошла вдоль подъездной дорожки, осторожно ступая по короткой траве — мокасины она сняла, но когда и где, не помнила. Мелкие камни кололи ступни, но скоро она вышла на лужайку, густо поросшую сухой прошлогодней и свежей травой. Когда-то здесь стоял Роберт. Дженни обернулась и посмотрела на окно кухни, на то окно, в которое он так часто глядел на нее. Ставни казались двумя черными квадратами, обрамленными яркими полосами. Дженни пошла дальше, и пятно света, падавшего из окна второго этажа осталось позади. Видно, она не выключила там ни одной лампы. В левом кармане она нащупала пачку лезвий. Вероятно, она вынула ее из аптечки, но не помнила как и когда. На подъездную дорожку с шоссе свернула машина. Дженни упала в высокую траву, распласталась в темноте, уткнулась щекой в белый свитер, сжимая в правой руке открытку с птицей, так что та сложилась пополам. Свет фар не задел ее, но она боялась, что ее бледно-голубой халат заметен в темноте. Злясь на Сузи, злясь на всех, Дженни зарылась лицом в траву. Дверца машины захлопнулась с резким щелчком. Дженни услышала, как Сузи постучала, подождала минуту, потом подергала дверь.

— Дженни, это я, Сузи! Открой!

— Бум! Бум! Бум! — раздались удары по двери.

«Ей не попасть в дом, даже через окно», — подумала Дженни. Она ясно помнила, что в какой-то момент, еще днем, закрыла все окна первого этажа, не хотела, чтобы воздух в доме смешивался со свежим.

— Дженни! — Сузи кричала пронзительно, голос ее бил по нервам.

Сузи завернула за угол и пошла к парадному входу.

Дженни раскинула руки по рукавам лежавшего на земле свитера. Она, Роберт и Смерть вместе обняли землю. Тра-та-та! — это стучит дверной молоток. Сколько же это будет продолжаться? Щелк! — раздалось у нее в ушах, и ей показалось, будто она скатилась на что-то очень гладкое и твердое. Это таблетки дают себя знать, и Дженни приподняла голову и глубоко втянула в себя воздух. А вдруг Сузи вызовет полицию раньше, чем снотворное подействует окончательно? Зря она не выключила свет в доме и не уехала куда-нибудь на машине. Она решила было подняться и отойти подальше от дома, но побоялась, что Сузи ее увидит.

— Дженни, это я, Сузи! — казалось, Сузи кричит в небо. — Я знаю, что ты дома. Впусти меня! Ну скажи хоть что-нибудь в окно, ну пожалуйста! — И снова после долгого молчания: — Дженни, ты одна? — теперь Сузи опять забарабанила в кухонную дверь.

Пролетела, каркая, ворона «Как поздно летает», — подумала Дженни. Ворона была черная. Все сходилось.

Снова послышался голос Сузи, но теперь он звучал откуда-то издалека, потому что у Дженни звенело в ушах. В животе у нее забурлило, и она увидела, как расступился склон горы и открылась пещера, полная сталактитов и сталагмитов — белых, розовых и темно-розовых, как лососина. В пещере была вода, это текла подземная река, в ней плавали слепые рыбы. Рыбы были белые и не слишком крупные. По реке скользила легкая зыбь, а потом Дженни увидела саму себя — она шла, ступая по поверхности воды. Было темным-темно, однако она все видела. Вода понемногу начала подыматься, покрыла ей щиколотки, вода была очень холодная, но приятно освежала. Дженни протянула руку и дотронулась до розового сталактита, холодного и влажного, коснулась пальцами прозрачной капли на его верхушке и секунду подержала каплю на кончике пальца, пока та не стекла.

— Дженни! — голос раздавался из кромешной тьмы в глубине пещеры.

Дженни перекатилась на бок, чувствуя, как тяжело она давит на землю, словно тело ее весит в десять раз больше, чем раньше. Она вынула из кармана пачку лезвий, сдвинула бумажную обертку с одной из бритв и полоснула себя по левому запястью. Дженни ничего не видела — то ли было слишком темно, то ли веки у нее закрывались, но почувствовала, как теплая струйка побежала вниз по поднятой руке, а потом подул ветер и остудил кровь. Дженни отогнула правый рукав, изо всех сил сжала пальцами бритву и крест-накрест чиркнула ею по правому запястью. Ее рука подалась под нажимом. Получилось не слишком глубоко, но, наверно, хватит и этого. Дженни опустила голову на землю и с облегчением вытянулась. Она чувствовала, как струйки крови бегут по запястьям. Они стекали на белый свитер. Дженни услышала запах шерсти и вспомнила, как закрывала глаза и прижимала свитер к лицу, когда вязала его, ей тогда казалось, будто с ней Роберт.

Она увидела Роберта, он бежал вверх по лестнице, прыгая через две, а то и через три ступеньки. Он был в белой рубашке с закатанными рукавами и в черных брюках. Роберт остановился, обернулся и, улыбнувшись, побежал дальше, поднимаясь все выше и выше. Дженни тихонько вскрикнула, жалобно, как ребенок. А Роберт вдруг стал маленьким мальчиком, он остановился и улыбнулся Дженни, показав два крупных передних зуба, — это был ее умерший младший братик.

Во вторник, за несколько минут по полуночи, у Роберта зазвонил телефон.

— Говорит Ральф Юрген, — услышал он тихий голос. — Я звоню, чтобы сказать вам, что последние несколько дней Уинкуп жил в Нью-Йорке под именем Джона Грешема в гостинице «Герб Сассекса».

— Вот как? Он и сейчас там?

— Нет. Уехал. В воскресенье вечером. Я это знаю точно.

— Ага! — Роберт крепко сжал телефонную трубку. — А Никки знает, где он сейчас?

— Не могу сказать. Не знаю. Если ей это и известно, мне она не говорит.

— Понятно, понятно. А когда…

— Послушайте, Боб, у меня к вам просьба. Я не возражаю, если вы сообщите об Уинкупе в полицию. Поэтому-то я и позвонил вам, так что сообщайте, пожалуйста. Но я не хочу, чтобы упоминалось мое имя.

— Разумеется. Хорошо, — ответил Роберт.

— Вы меня понимаете?

— Конечно, конечно. Не беспокойтесь, Ральф.

— Вот и все, что я хотел сказать. До свидания, Боб.

Роберт медленно опустил трубку. Он улыбался. Вдруг он вскинул руки над головой и громко хлопнул в ладоши. «Джон Грешем! Мистер Джон Грешем!» Роберт поднял трубку и набрал номер Дженни. После долгих гудков он повесил трубку и подумал, что попал не туда, позвонил еще раз. Он хотел было позвонить Сузи Эшем, вдруг Дженни у нее, но потом решил, что не стоит. С этим можно подождать до завтра. Роберт немного постоял, соображая, что делать дальше, потом снова поднял трубку и набрал номер полицейского участка в Риттерсвиле.

Инспектора Липпенхольца на месте не было. А Роберт и не знал, что Липпенхольц имеет звание инспектора.

— У меня для него важное сообщение, — объяснил Роберт и пересказал дежурному то, что узнал от Ральфа.

Дежурный спросил, сколько дней Грег прожил в «Гербе Сассекса».

— Не знаю, но это легко проверить. Справьтесь в гостинице.

— Как фамилия вашего знакомого, который вам это сообщил?

— Я не хотел бы говорить, кто он. Он просил его не называть.

— Но нам необходимо знать его фамилию, мистер Форестер. Иначе, как мы проверим…

— Узнайте в «Гербе Сассекса», как выглядел Грешем. Разве этого недостаточно?

— Конечно нет. Этот ваш знакомый мог просто заметить кого-то, похожего на Уинкупа. Ваш приятель знаком с Уинкупом?

— Да. Я хочу сказать, что он его наверняка видел, может быть, даже говорил с ним, — но сам Роберт не был в этом уверен.

Полицейский продолжал настаивать. А знает ли вообще Роберт фамилию этого знакомого?

— Да, знаю, но обещал не называть. Сожалею, но сказать не могу.

— Вы помогли бы и себе, и нам.

— Но не моему нью-йоркскому знакомому.

В заключение говоривший с Робертом полицейский, ничего не добившись, обещал передать новость инспектору Липпенхольцу и повесил трубку.

«Он, наверно, решил, — подумал Роберт, — что этот человек из Нью-Йорка помогает Уинкупу. И Липпенхольц, определенно, тоже так подумает. Они выйдут на Ральфа, потому что Липпенхольц знает о Никки и тут уж ничего не поделаешь. Ральф-то ведь, наверно, все эти десять дней знал, где скрывается Уинкуп».

Роберт лег спать, но, проворочавшись с час, встал, чтобы принять секонал. В аптечке пузырька со снотворным не оказалось. Он снова поднялся в спальню проверить, не забыл ли таблетки на тумбочке, обыскал всю маленькую комнату, потом спустился в кухню и поискал там. Осмотрел гостиную. Ничего не увидев, Роберт бросил поиски. «Найдется где-нибудь», — решил он. Наверно, по рассеянности он засунул пузырек в какое-нибудь неподходящее место, например в холодильник. Но таблеток там не было. Нет так нет. Роберт вернулся в постель.

На следующее утро, вскоре после девяти, Роберт предложил Джеку Нилсону пойти в дальний коридор покурить. Курить разрешалось и в чертежной, но когда хотелось поболтать, сотрудники предпочитали выходить в коридор, где были пожарные лестницы. В коридоре, выкрашенном в черные и серые цвета присесть было негде, но, как говорил Джек, это — единственное место в их заведении, где не чувствуешь себя золотой рыбкой в аквариуме. Роберт рассказал Джеку о новостях, которые узнал накануне от Ральфа. Ему хотелось сообщить об этом между прочим, но едва он успел произнести первые слова, как поймал себя на том, что рот у него расплывается до ушей, будто у мальчишки.

— Вот это да! — заулыбался и Джек. — Ну, теперь-то все выяснится. Полиция его быстро отыщет. Они обязаны. А кто тебе звонил из Нью-Йорка?

— Мне не хотелось бы его называть. Понимаешь, он довольно крупная фигура. И не желает, чтобы его имя появилось в газетах.

Джек кивнул.

— Так он что, случайно увидел Уинкупа? Или как?

— Не знаю. Но уверен, на него можно положиться.

— Сейчас же позвоню Бетти и расскажу ей, — обрадовался Джек.

После десяти Роберта позвали к телефону. В это время он сидел в кабинете Джаффе на совещании с главным инженером. Заглянула Нэнси и сообщила что ему звонят. Роберт, зная что Джаффе не терпит, когда прерывают совещание, попросил Нэнси узнать, кто его спрашивает, и передать, что чуть позже позвонит сам. Нэнси вышла, но через минуту вернулась:

— Говорят, очень срочно.

Роберт извинился и, увидев, как нахмурился Джаффе, смутился. Было ясно, что звонят из полиции, и так же ясно, что Джаффе это понял.

Звонил Липпенхольц.

— Мистер Форестер, мы связались с «Гербом Сассекса» в Нью-Йорке, и их описание Джона Грешема соответствует, — ровным спокойным голосом доложил Липпенхольц, — то есть оно сходится с приметами Уинкупа.

— Прекрасно. Как по-вашему, нью-йоркская полиция вообще-то ищет Уинкупа? И если ищет, то достаточно ли тщательно?

— Они ищут, — ответил Липпенхольц — но то, что мы узнали, еще не доказательство, мистер Форестер. Если бы вы сообщили нам имя вашего знакомого, который…

— Я уже объяснял кому-то из ваших, что мой знакомый просил не называть его.

— Даже если мы пообещаем не упоминать о нем в газетах?

— Да, даже тогда.

Липпенхольц крякнул.

— Это никак не связано с вашей женой? С вашей бывшей женой?

— Не имею представления! Нет, не связано.

Липпенхольц снова крякнул.

— Мистер Форестер, у нас для вас плохие вести. Наверно, вы еще ничего не слышали. Или уже знаете?

— Нет. Что такое?

— Сегодня около восьми утра Дженнифер Тиролф нашли мертвой…

— Дженни?

— Она приняла слишком много снотворного. Утром молочник обнаружил ее на лужайке за домом. Доктора говорят, что смерть наступила часа за три-четыре до этого. Она оставила записку.

— Господи! — проговорил Роберт. — Я пытался дозвониться до нее вчера вечером около… около…

— Хотите, я прочту записку?

— Да.

— «Дорогой Роберт! Я люблю тебя Сейчас гораздо больше, чем раньше, и по-другому. Теперь я понимаю тебя и все вообще, — бесстрастно читал Липпенхольц. — Я только недавно догадалась, что ты означаешь смерть, во всяком случае, для меня. Это судьба. Сама не знаю, рада я или огорчена, но знаю, что должно случиться…» Вы об этом что-нибудь знали, мистер Форестер?

— О чем?

— О том, что она пишет? Когда вы видели ее в последний раз?

— В понедельник. В понедельник вечером.

— Как она себя вела?

— Она казалась подавленной, пожалуй, так. Сказала, что не хочет больше со мной видеться.

— Почему?

— Не знаю, разве что… разве что… она тоже начала думать, будто я… убил Грега.

— Что-то вы слишком запинаетесь, мистер Форестер. Во всяком случае, в ванной обнаружено три пустых пузырька. Вам известно, откуда у нее взялись три флакона секонала?

— Ну-у, один она унесла у меня. Как раз вчера вечером я хватился, что снотворного нет. Решил, что куда-то засунул. Этот флакон она мне сама достала. Сказала, что у своего доктора. Наверно, оттуда же у нее были и остальные два.

— На этих флаконах нет ни номера рецепта, ни фамилии врача. Флаконы довольно большие, вроде тех, что развозил ее приятель, и мы полагаем, что они именно такого происхождения.

— Да, скорей всего, — машинально согласился с ним Роберт. Какая теперь разница, откуда флаконы, подумал он, вспомнив, что на его пузырьке тоже не было сигнатуры. Почему он тогда не спросил об этом Дженни?

— И вот еще что весьма любопытно, мистер Форестер, Сузи Эшем говорит, что Дженни Тиролф рассказывала ей, как вы познакомились. Оказывается, вы подглядывали в окна ее дома. Это правда?

— Да, — сказал Роберт.

— Почему вы раньше в этом не признались? А? Как вы это объясните, мистер Форестер?

— Никак.

— Никак?

Роберт повесил трубку. Опустив голову, он направился в чертежную и стукнулся лбом о распахнувшуюся в обе стороны стеклянную дверь. Навстречу шла Нэнси. Роберт отступил в сторону.

— Ой! — испугалась Нэнси.

Роберт смотрел ей вслед, наблюдая, как быстро удаляется по коридору ее круглый задик. Он толкнул дверь рукой и пошел к своему столу. У яркой лампы дневного света он остановился, часто моргая.

— Что с тобой, Боб?

На его локоть легла рука Джека Нилсона.

Роберт поднял глаза на приятеля.

— Дженни умерла.

— Дженни?

— Приняла снотворное, — Роберт хотел сесть на стул, но Джек потянул его за руку, и Роберт покорно пошел за ним в приемную.

Джек вызвал лифт.

— Пойдем, выпьем кофе. Или чего-нибудь покрепче, — предложил Джек. — Кто тебе сказал?

— Позвонили из полиции. Только что. Это случилось сегодня утром. На рассвете.

Они сели в машину Джека. Роберт не видел, куда они едут. Потом очнулся в баре, перед ним стояла чашка черного кофе и стаканчик, кажется, с шотландским виски. Джек сидел напротив и перед ним тоже стояла чашка кофе.

— Выпей сразу и то и другое, — посоветовал Джек. — Ты белый, как мел.

Роберт отпил кофе и виски и вдруг вспомнил, что должен вернуться в кабинет Джаффе на совещание. Он провел рукой по лицу, рассмеялся и тут же его глаза наполнились слезами.

— Рассказывай, — сказал Джек. — Что с тобой, черт побери?

— Все из-за записки, — сквозь зубы сказал Роберт. Он сжал руки в коленях. — Дженни оставила записку. Она пишет, что я — смерть.

— Что? Повтори еще раз.

— Она пишет «до сих пор я не знала, что ты означаешь смерть», — шепотом проговорил Роберт, — она всегда так выражалась, любила говорить о смерти. Я тебе не рассказывал? Она все вспоминала своего маленького брата, он умер, когда ему было двенадцать лет, умер от менингита. Дженни говорила, что должна постоянно думать о смерти, чтобы перестать ее бояться. Это странно… — Роберт взглянул на напряженно-нахмуренное лицо Джека. — Ты слышишь, что я говорю? Понимаешь?

— Да, — ответил Джек, но довольно неуверенно и поднял палец, чтобы им принесли еще виски.

— Помню, когда я с ней разговаривал в первый раз, она сказала: «Я пока еще не знаю, что вы олицетворяете, но когда-нибудь узнаю». Это было, когда я прятался у ее дома. Я ведь так с ней познакомился. Правда, правда, я же подглядывал за ней через окно, — Роберт зажмурился.

Джек недоуменно хмурил брови, будто Роберт нес какую-то бессмыслицу.

— Подглядывал через окно? Что ты хочешь этим сказать?

— То, что говорю. И однажды Дженни меня увидела. Однажды вечером. Так мы и познакомились. Не говори, что ты об этом не слышал. Грег…

— Да, — сказал Джек, — наверно, это был Грег. Мне однажды кто-то позвонил, с месяц назад. Я не знал, говорить тебе об этом или нет, и не сказал.

— Значит, ты знал, — Роберт быстро улыбнулся и пригубил только что принесенный виски.

«Интересно, как Грег узнал, что я дружен с Джеком, — удивился Роберт. — Может быть, от Дженни? Хотя какое это имеет значение?»

— Тот, кто звонил, сказал, что он — друг Грега, — продолжал Джек. — Он сказал, что мой приятель Боб Форестер… э-э… псих, он подглядывает за девушками в окна, смотрит, как они раздеваются. Так он, мол, познакомился и с Дженни Тиролф. Помнится, я послал его к черту и бросил трубку. Я подумал, что, наверно, он и правда друг Грега и что Грег, оказавшись в отставке, распускает про тебя всякие дурацкие слухи.

— Да нет, это не слухи. Правда, я наблюдал только за тем, как Дженни возится на кухне. Как она стряпает. Она меня так… — Продолжать он не мог, но не потому, что очень волновался. Нет, он был совершенно спокоен, словно окаменел.

— Да? — переспросил Джек.

Роберт глотнул воздуха и посмотрел на длинное серьезное лицо приятеля. Джек все еще глядел на него с недоумением, может быть, чуть настороженно.

— Всю прошлую зиму у меня была депрессия, а когда я смотрел на Дженни, мне становилось лучше. Она казалась такой счастливой. Раза два я видел у нее Грега и думал: «Вот счастливая девушка, собирается замуж». Я клялся себе, что больше не пойду к ее дому, но отправлялся туда снова. Наверно, я наблюдал за ней раз семь или восемь. В конце концов, как-то вечером она меня увидела. Я извинился, хоть это звучит и дико. Я думал, она вызовет полицию. Но нет. Она пригласила меня к себе выпить кофе, — Роберт пожал плечами и улыбнулся. — Можно считать, что она была счастлива, пока не встретила меня. Пока не решила, что я означаю смерть.

Джек покачал головой, потер коротко остриженную макушку.

— Но я знаю, она была влюблена в тебя. Это было видно сразу. А когда я тебя слушаю, получается какой-то бред. Ты правду говоришь Боб, что ты за ней наблюдал? То есть подглядывал?

— Да, правду.

— Так, — Джек откинулся назад и сделал глоток из стакана с водой, стоявшего рядом с кофе. — Никому об этом не рассказывай. Я бы на твоем месте не стал. Да и зачем? — Джек сосредоточенно раскуривал сигарету.

Роберт почувствовал: отношение Джека к нему изменилось решительно и бесповоротно. Люди, подглядывающие в чужие окна, — ненормальные, и неважно, наблюдают они, как девушки раздеваются или как жарят цыпленка.

— Я только что сообщил об этом полиции, — сказал Роберт.

— Ах так! А зачем? Какого черта? Разве это имеет отношение к Грегу? Грег жив. А ты… — Джек замолчал.

Роберт тоже замолчал. Они не глядели друг на друга.

— Можно задать тебе интимный вопрос? — спросил Джек.

— Спрашивай, — ответил Роберт.

— Ты хоть раз спал с Дженни?

— Нет, — ответил Роберт. — А что?

— По-моему, тогда все это было бы куда серьезней. Для нее, конечно. Дженни казалась такой молодой. И она была очень влюблена в тебя, верно ведь?

— Мне кажется, да. А я — нет. Я всегда старался дать ей это понять. Не думай, что я оправдываю себя, Джек.

— Понимаю.

— Но мне следовало предвидеть. Сообразить. Я не должен был встречаться с ней после того, первого раза. Да мне больше и не хотелось ее видеть, но она сама меня разыскала… Приехала как-то к стоянке у фирмы, нашла мою машину и, когда я возвращался домой, поехала за мной следом. — Роберт закрыл глаза, ему было тошно от собственного голоса, от того, что он говорит.

— Ну и что было дальше?

— Дженни осталась у меня ночевать. Помню, она выпила всего два бокала, но захмелела и не захотела ехать домой. Она спала на тахте внизу, в гостиной. Так повторилось несколько раз, и Грег, конечно, заметил, что она не ночует дома. После этого он и напал на меня. Понимаешь, как все получилось, Джек?

Джек медленно кивнул.

— Надо было порвать сразу, а я не смог. Я только настаивал, чтобы мы виделись реже, но не порывал. У Дженни делался такой несчастный вид. Один раз, правда, я попытался все закончить, когда жил в Лэнгли, еще до того, как снял дом. Я сказал Дженни, что нам лучше не встречаться, и пытался ее уговорить выйти замуж за Грега.

— Ну и что?

Роберт оперся головой на руку.

— А потом, через несколько недель, она как раз и появилась на стоянке и поехала за мной, когда я возвращался домой.

— Понятно.

Понятно ли? Роберту хотелось сказать: «Я никогда ничего ей не обещал», но ему было стыдно прибегать к жалким, обеляющим его заверениям.

— Пойду-ка я обратно, — сказал он, берясь за бумажник.

— Не дури, не ходи сегодня в контору, — отозвался Джек. — Позвони Джаффе. А хочешь, я ему скажу.

— Нет, я объяснюсь с ним сам.

Роберт объяснил Джаффе, что у него «личные неприятности», говорил кратко, напряженно и резко, как человек, которому нечего терять. Роберт не сомневался, что уже лишился места и думал, что самое правильное — написать письмо с просьбой его уволить.

К полудню Роберт вернулся домой. Сняв пиджак и галстук, он повалился на красную тахту и пролежал несколько часов, пока не начало смеркаться. Он не спал, но мозг его, казалось, бездействовал, даже мучившие его обычно бесконечные повторения событий и разговоров на этот раз его не донимали. Он словно умер, и Роберту думалось, что такое вот состояние — самое близкое к тому, что живой может представить себе о смерти. Встав, он съездил в Лэнгли за газетами. Купил «Инкваэрер» и «Лэнгли Газетт». Обе поместили сообщения о смерти Дженни на первых страницах, а в «Газетт» была еще и ее фотография. Сидя в машине, Роберт прочел газеты. Дженни умерла, держа в руках его свитер и открытку с рисунком, изображающим «птицу-пессимиста». Ее записка была опубликована полностью и курсивом. Среди других обычных газетных статей записка Дженни выглядела трагической, поэтичной и несколько неправдоподобной. На второй странице «Газетт» была фотография Сузи Эшем — в слезах с раскрытым ртом; Сузи рассказывала, как накануне заезжала к Дженни около десяти вечера, но сколько ни звала ее, ответа так и не добилась. Сузи сообщила также, что «три дня назад Дженни призналась, как познакомилась с Робертом Форестером — он подглядывал за ней в окна. Грег Уинкуп это подозревал. Я думаю, Дженни боялась Роберта, вот и покончила с собой». Роберт скрипнул зубами и завел машину.

Когда он вернулся домой, звонил телефон. Роберт не стал снимать трубку. Он сел и снова внимательно изучил обе газеты. В них рассказывалось о драке между Форестером и Уинкупом в субботу шестнадцатого мая и сообщалось, что об Уинкупе уже десять дней нет никаких известий. Конечно, газеты могли уже упомянуть, что, по слухам, Уинкупа видели в Нью-Йорке, но, похоже, это сообщение не сочли достаточно надежным и печатать не стали.

Снова зазвонил телефон. Роберт решил, что совсем не отвечать нельзя. К тому же, если это полиция, они просто явятся сами.

— Алло! — хрипло сказал Роберт.

— Боб, это Наоми Тессер.

Роберт весь сжался.

— Здравствуйте.

— Мы с Диком только что прочли в газетах. И я… как вы, Роберт?

— Как я?

— Господи! Могу себе представить! Мы просто потрясены всем этим. Дженни всегда казалась немного странной и часто бывала какой-то нервной, иногда просто подавленной, мы это замечали.

Роберт ждал.

— Да, а что слышно насчет Грега? Нет ли каких новостей?

— Ах, насчет Грега, — сказал Роберт. — Да говорят, несколько дней назад его видели в одной нью-йоркской гостинице.

— Да что вы? А кто его видел?

— Не знаю.

— Ну хорошо, я понимаю, вам сейчас не до разговоров.

— Да, пожалуй.

— А еще эта Сузи Эшем, вот уж, как говорится, удружила, верно?

— Если вы имеете в виду ее рассказ о том, как мы с Дженни познакомились, то это правда.

— Правда? И то, что Грег говорил, тоже правда?

— Да, мне уже надоело это скрывать. Да и зачем, теперь-то?

— Но… значит, вы подтверждаете, что Дженни вас боялась?

Эти новые подозрения вполне удобно для Наоми сменяли прежние — будто Роберт убил Грега.

— Да, возможно, это тоже имело значение. Простите, Наоми, вы не возражаете, если мы на этом закончим? Что? Спасибо, — он повесил трубку, невзирая на ее просьбы. «Подождите!»

«Теперь эти новости мгновенно разнесутся по городу», — подумал Роберт. То, что он подглядывал за Дженни, и то, что Грега видели в нью-йоркской гостинице. Только первая разнесется быстрей и запомнится лучше. Он проглотил две таблетки аспирина и сварил себе свежего кофе.

Около девяти позвонили Джек и Бетти Нилсоны. Они справлялись, как Роберт себя чувствует, не хочет ли приехать к ним переночевать. Роберт поблагодарил и отказался. Потом позвонила Никки. Она выразила соболезнование по поводу смерти Дженни, и сочувствие ее вполне могло бы сойти за чистую монету, если бы не саркастический тон. Но на Роберта и это не произвело впечатления. Он слушал вежливо, потом замолчал с трубкой, прижатой к уху.

— Ну что, Бобби? Тебе нечего мне сказать? Ты слушаешь? Бобби, что же ты молчишь? Может, понял, что виноват?

Роберт осторожно повесил трубку. Потом снова лег на тахту. Он переоделся в пижаму и в халат, голова болела еще сильней, и ему не хотелось подниматься наверх в спальню, хотелось оттянуть мучительную бессонную ночь. В газетах сообщалось, что завтра за телом Дженни приедут ее родители. Роберт представил себе, как они клянут и винят его.

Ночь прошла ужасно. Пролежав в постели больше часа, Роберт спустился в кухню выпить горячего молока с виски, — может быть, после этого удастся заснуть. Еще не было двенадцати. С чашкой в руке он прислонился к холодильнику и медленно пил молоко. Затем отодвинулся, чтобы поставить чашку в раковину, и тут за окном что-то взорвалось. Роберт бросился на пол. С минуту он лежал неподвижно, широко раскрыв глаза. «Это выстрел, — решил он, — не петарда и не автомобильный выхлоп». Значит, кто-то ходит сейчас вокруг дома, продолжал соображать он, может, заглядывает в другое окно, проверяет, попал ли в Роберта, может, смотрит в окно кухни, оно как раз сзади. Не двигаясь, он попытался проверить, не болит ли где-нибудь, нет ли крови. И с чего это он бросился на пол? Сказалась армейская выучка?

С улицы не доносилось ни звука.

Роберт медленно поднялся, понимая, что его прекрасно видно в оба окна ярко освещенной кухни, и, щелкнув выключателем у двери, потушил свет. Потом прошел в темную гостиную. В спальне наверху свет тоже не горел. За окнами стояла непроглядная тьма, так как фонарей поблизости не было. Роберт подошел к переднему окну справа от парадной двери: в него, видимо, и стреляли. Отсюда был виден белый корпус холодильника. Окно в гостиной было приоткрыто дюйма на четыре, он высунулся и огляделся. Казалось, кругом темно и тихо. Темные круглые очертания кустов, темное высокое дерево — он вряд ли понял бы, что это кусты и дерево, если бы не знал, что они растут.

Интересно, сам Грег стрелял, задавался Роберт вопросом, или кто-то из его друзей? Роберт зажег свет в гостиной и медленно прошел к кофейному столику за сигаретой. Если действительно стреляли, следует сообщить в полицию. Он прошел в кухню, чтобы найти след от пули. На поверхности холодильника ничего не было видно. Роберт осмотрел стену по обе стороны холодильника. Потом изучил стену комнаты, примыкающей к кухне. Ничего. Он взял трубку, набрал номер полицейского участка в Риттерсвиле и рассказал о случившемся. Дежурный, с которым он говорил, казалось, просто рассердился. Он спросил, нашел ли Роберт след от пули и уверен ли он, что это был выстрел. Роберт сказал что уверен.

Дежурный обещал послать к нему полицейского.

Этого Роберт даже не ожидал.

Через час приехали двое. Они расспросили Роберта, в котором часу был сделан выстрел, — по мнению Роберта, в полночь, и откуда. Роберт не дотрагивался до окна, оно так и осталось приоткрытым. Но полицейские пулю не обнаружили. По логике вещей она должна была попасть в холодильник или в стену над ним, но отверстия нигде не было.

— Знаете, в тихую ночь и выхлоп машины может сойти за выстрел, — сказал один из полицейских.

Роберт кивнул. Какой толк говорить, что он знает почти наверняка — в него стрелял Уинкуп, если им самим это не приходит в голову. Ведь полицейским явно известно, к кому их послали.

— Вы тот самый Форестер, что был знаком с этой Тиролф? — спросил один из них, когда они приехали.

Вот Липпенхольц, тот бы догадался связать этот выстрел с Грегом. Наверно бы догадался. А эти двое выглядят классическими тупицами в полицейских мундирах, прибывшими на докучливый вызов по поводу какого-то непонятного шума.

— Вы не знаете, инспектор Липпенхольц сегодня работает? — спросил Роберт.

— Липпи? — полицейские посмотрели друг на друга. — Ага. Вроде работает. С девяти? Или с восьми?

Полицейские уехали.

Роберт лег в постель, уже не думая, заснет ли. Времени до утра почти не оставалось.

Проснувшись, Роберт с чашкой кофе в руках обследовал кухню уже при дневном света. Он захотел чуть-чуть передвинуть вперед салатницу, стоявшую на холодильнике, и сразу увидел в ней пулю, увязшую в темном дереве. Наверно, пуля и сдвинула салатницу, решил Роберт, и вспомнил, что ночью один из полицейских поднимал ее, чтобы обследовать за ней стену, а потом поставил на место. Ну что ж, вот она пуля. Роберт попытался выковырнуть ее из салатницы, но пуля не поддавалась.

Он поставил салатницу рядом с собой на сиденье и поехал в Риттерсвиль. Постовой, к которому он обратился, направил его в центральное управление. Здесь в комнате с широкой дверью дежурил за стойкой сержант. Роберт назвался, пришлось продиктовать свою фамилию по буквам, чтобы сержант мог ее записать.

Потом сержант внимательно взглянул на салатницу и небрежно бросил.

— Тридцать второй калибр.

— Когда будет Липпенхольц? — спросил Роберт; он уже справлялся об инспекторе, когда вошел в комнату. Была половина десятого.

— Не знаю, — ответил сержант. — Может и сейчас прийти, а может и в двенадцать. Он на задании.

— Спасибо, — Роберт вышел, оставив на столе побывавшую в бою, но с виду такую домашнюю салатницу. «Вещественное доказательство „А“, — подумал Роберт. — Вещественным доказательством „Б“ мог стать он сам».

Может, Грег считает, что убил его этим выстрелом? Ведь Роберт упал и несколько минут лежал, не шевелясь. Наверно, Грег заглянул в окно, выждал пару секунд и убежал. Роберт не слышал, чтобы отъезжала машина. А может быть, у Грега машины нет. Ему трудно ее раздобыть, разве что украсть, а это опасно. Конечно, машину ему могла одолжить Никки, но вряд ли она станет так рисковать. Возможно, размышлял Роберт, стрелял все же кто-то из дружков Грега. Например, Чарлз Митчел из Риттерсвиля. Но скорей всего, сам Грег. Кто, кроме Грега может питать к нему такую ненависть, что готов пойти на убийство?

В тот день Роберт не в состоянии был работать, он понимал, что то же самое повторится и завтра и послезавтра. Возвращаясь из Риттерсвиля в Лэнгли, он решил сегодня же поговорить с Джаффе и сказать, что ему лучше уволиться. Он подаст официальное заявление. Такое же заявление вместе с извинениями по поводу случившегося пошлет мистеру Ганнароте из фирмы «Арробит» в Филадельфию. Конечно, подумал Роберт, все решат: раз увольняется, значит, признает себя виновным. Ну и пусть их. К тому времени Наоми Тессер уже наверняка сообщит десятку своих друзей о том, что он — маньяк, познакомился с Дженни Тиролф, подглядывая за ней, а эти друзья передадут ее рассказ множеству своих друзей. Сам Роберт всю эту историю уже знал наизусть, но для других она будет захватывающе интересна. Для кого-то рассказ Наоми Тессер прозвучит как подтверждение слухов, для кого-то — как гром среди ясного неба, но, как бы то ни было, все в это поверят, ведь Форестер сам признался.

Он опоздал на работу минут на десять-пятнадцать. Когда он вошел в чертежную, все уже были на местах. При его появлении многие подняли голову, с одними он поздоровался, другим просто помахал рукой. Сегодня он чувствовал себя не таким смущенным, как накануне или в другие дни после того злополучного вторника на прошлой неделе. Он увидел, что Джек Нилсон поднялся из-за стола и идет навстречу. Роберт снял плащ и, перекинув его через руку, пошел к своему шкафчику.

Джек, встревоженно глядя на него, поманил его в коридор.

Роберт покачал головой.

— Я хочу поговорить с Джаффе, — тихо объяснил он Джеку, когда тот подошел поближе. Все в комнате работали, не поднимая головы. — Даже не знаю, чего это я собрался вешать плащ.

— Попроси у него отпуск до конца недели, — посоветовал Джек. — Господи! Это же вполне естественно.

Роберт кивнул. Прежде чем направиться в кабинет Джаффе, он подошел к своему столу.

— Боб, — Джек догнал его и заговорил шепотом, — по-моему, минуты две назад сюда наведывался полицейский в штатском. Я видел, как он разговаривал с Джаффе в холле. Я, конечно, не ручаюсь, но… — он замолчал.

— Хорошо, спасибо. — Роберту вдруг стало не по себе. Он повесил плащ на спинку стула.

— Что с тобой? Ты в порядке? — спросил Джек.

— В порядке, — сказал Роберт.

Головы вокруг начали подниматься.

— Если хочешь сегодня уйти, давай сначала встретимся в столовой, выпьем кофе или чего-нибудь еще.

— Ладно, — сказал Роберт и, помахав рукой, пошел в кабинет Джаффе.

Заглянув через стеклянную перегородку в приемную, он увидел что из лифта выходит Липпенхольц в светло-сером костюме и в шляпе. Липпенхольц тоже сразу его заметил и, кивнув головой, сделал знак подойти. Он остановился, явно поджидая Роберта. Роберт толкнул стеклянную дверь.

— Вы, значит, здесь, — сказал Липпенхольц. — Все еще работаете?

— Вы хотели меня видеть? — спросил Роберт.

— Да. Давайте сядем, — он жестом указал на стоявший рядом с лифтом диванчик, рассчитанный на двух с половиной человек.

Роберту не хотелось садиться, но он подчинился.

— Я слышал, в вас стреляли, — сказал Липпенхольц. — Но вы вроде не ранены, — он затянулся.

— Нет, пулю я нашел утром. Тридцать второй калибр. Вам, вероятно, уже доложили.

— Нет.

Роберт рассказал, где оказалась пуля, и сообщил, что отвез салатницу в полицейский участок в Риттерсвиле. Липпенхольц слушал его с интересом, но особого впечатления рассказ Роберта на него не произвел.

— Вы случайно не знаете, у Уинкупа есть разрешение на оружие? — спросил Роберт. — Я понимаю, купить пистолет он мог и без разрешения, но…

Липпенхольц несколько минут молча всматривался в Роберта.

— Нет, у Уинкупа нет разрешения на хранения оружия. Я это помню, поскольку проверял его бумаги. А вы, естественно, убеждены, что в вас стрелял Уинкуп?

— Сильно подозреваю, что это так.

— Видите ли, мистер Форестер прошлой ночью произошло еще одно немаловажное событие. Мы нарочно не поместили сообщений в утренних газетах. Тело Уинкупа выбросило на берег возле Трентона. Во всяком случае, мы полагаем, что это — тело Уинкупа. Осмотр трупа еще не закончен, — Липпенхольц поглядел на Роберта и указательным пальцем поскреб свой щербатый подбородок. — Учитывая это обстоятельство, как вы думаете, кто еще мог в вас стрелять? Кто-нибудь из этих хулиганов — друзей Уинкупа?

— Какие у вас доказательства, что утопленник — Уинкуп? — спросил Роберт.

— Пока никаких, но рост тот же — шесть футов два с половиной дюйма. Одежда не сохранилась, только брюки частично. Пряжка на ремне самая обычная. Инициалов ни на чем нет. Хуже всего, что и волосы не сохранились. Экспертиза считает, труп пробыл в воде дней десять-четырнадцать. Ну, а камней в Делавэре предостаточно. Череп проломлен. Может, ударился о подводную скалу, но скорее это результат удара тупым предметом или камнем, использованным как орудие убийства. Что вы на это скажете? Тело нашли вчера около восьми вечера. Его прибило под лодочные мостки, так его и обнаружил владелец лодки, когда стал ее привязывать.

Роберт пожал плечами.

— Что я могу сказать? Я думаю, что это не Уинкуп. Вы же сами говорите, что доказательств пока нет.

— Нет, но в пользу того, что это Уинкуп, свидетельствуют два обстоятельства. Во-первых, здесь, у нас, не пропадал никто такого роста. Во-вторых, впечатление, что этого парня убили.

Роберт с удивлением заметил, что сегодня ему ничего не стоит сохранять спокойствие.

— Но ведь нужно как-то еще проверить? Установить возраст. Разве о возрасте нельзя судить по костям? А цвет глаз?

— О глазах лучше не говорить, — ответил Липпенхольц.

Роберт нетерпеливо встал. Видно, труп в ужасном состоянии.

— Вы куда?

Роберт, не отвечая, закурил.

— А ваша приятельница не считала что Уинкупа убили вы? А, мистер Форестер? Не потому ли она и покончила с собой, да еще написала, что вы означаете смерть?

Роберт нахмурился.

— Что вы хотите сказать? Что значит «не считала»?

— Я спрашиваю, не подозревала ли она вас? А может, даже была уверена?

Роберт налил из автомата воды в бумажный стаканчик, залпом выпил и выбросил стакан в мусорную корзину.

— Не знаю. Знаю только, что с ней говорили ее друзья. Кое-кто из друзей. Но дело ведь не в этом? Дело в том, кто этот утопленник — Уинкуп или нет?

Липпенхольц молча смотрел на Роберта, на его тонких губах играла легкая усмешка.

— А пока вы это устанавливаете, меня подстрелят. Возможно, сегодня же вечером.

— Ну, в этом я очень сомневаюсь, мистер Форестер.

Роберту захотелось его ударить.

— Я полагаю, что по закону надо искать истинного преступника. А вы хотите привлечь меня только потому, что я у вас под рукой.

— Именно так мы, возможно, и поступим, мистер Форестер.

Роберт швырнул сигарету в ящик с песком и пожал плечами.

— Ну что ж, по правде говоря, в тюрьме, наверно, безопасней, чем у меня дома.

И тут он представил, как эксперт, за которым последнее слово, признает, что найденный труп — труп Уинкупа. Может, это случится сегодня. Что тогда? Сколько могут дать за непредумышленное убийство? А может, теперь они считают его умышленным?

— Вам хочется попасть в тюрьму, мистер Форестер?

— Нет. — Роберт засунул руки в карманы брюк. — Это что, такая юридическая процедура? Вы всегда сначала спрашиваете подозреваемого, хочется ли ему в тюрьму?

— Нет, не всегда. Может быть, вы взглянете на труп? Мы бы хотели, чтобы вы на него взглянули.

— Прекрасно! — таким же непринужденным тоном ответил Роберт. — Подождите минутку, я только возьму плащ.

Роберт вернулся в чертежную, прошел мимо своего стола к шкафу, потом повернул, вспомнив, что плащ не в шкафчике, а на стуле. Джек вопросительно посмотрел на него, но Роберт покачал головой и успокаивающе помахал рукой. Потом возвратился в приемную к Липпенхольцу.

Пока они ждали лифта, Липпенхольц оглядел Роберта с ног до головы.

— Почему вы в плаще? Дождя ведь нет, — сказал он. — Солнце светит вовсю.

— Я люблю плащи, — ответил Роберт.

Он заметил что Липпенхольц страшно доволен, как будто уже успешно закончил расследование.

В черной полицейской машине Липпенхольца они отправились в Риттерсвиль. Липпенхольц сказал, что охотно отвезет Роберта обратно или поручит это кому-нибудь из патрульных.

— Вы были у родителей мисс Тиролф? — спросил он по дороге.

— Нет.

— И не пытались увидеться с ними?

— Нет. Я с ними не знаком, — сказал Роберт.

— Славные люди.

Роберт вздохнул, он был раздражен и чувствовал себя несчастным.

В Риттерсвиле Липпенхольц оставил машину у полицейского участка, и они вошли в дом вместе. Движением пальца Липпенхольц показал седовласому полицейскому, что они нуждаются в провожатом, и дал знак Роберту следовать за собой вниз по деревянным ступеням в конце комнаты. Внизу стояло шесть эмалированных столов, но занят был только один, на нем лежал труп, накрытый грязно-белой простыней. В углу читал журнал полицейский, на вошедших он не обратил никакого внимания.

— Вот он, — сказал Липпенхольц приподнимая угол простыни и откидывая ее.

Роберт заранее постарался взять себя в руки, но при виде трупа слегка попятился. Не сохранилась даже нижняя челюсть. Обозначились кости черепа, ключицы. Излохмаченная бескровная бледная плоть покрывала скелет. Тело казалось телом очень старого человека.

— Зубы, — произнес Роберт. — У него сохранилось несколько зубов.

Липпенхольц живо взглянул на него.

— Да, мы пытаемся найти зубного врача, у которого лечился Уинкуп. К сожалению, он сейчас в штате Юта гостит у родственников. Даже хуже, он там на охоте или что-то в этом роде, — казалось, это обстоятельство забавляет Липпенхольца. Он все еще держал простыню в руках, чтобы Роберту был виден труп.

Движением руки Роберт попросил его закрыть тело.

— Я ничего не могу сказать, сколько бы ни рассматривал его.

— Что-то вы побледнели, мистер Форестер.

У Роберта тошнота подступала к горлу. Он повернулся к двери, высоко поднял голову, но от этого запах, заполнявший помещение, стал еще сильнее. Роберт нарочно двинулся к выходу медленно, не торопясь, так что Липпенхольц открыл дверь первым.

— Спасибо, Чарлз, — крикнул он дежурному, погруженному в чтение, тот в ответ что-то буркнул.

— Как вы думаете, сколько потребуется временя чтобы добраться до этого зубного врача? — спросил Роберт.

— Не знаю.

— А картотека его здесь? Разве никто не может навести по ней справки?

— У него маленькая приемная в Хэмберт Корнерз. Она заперта.

— Вы сообщили ему в Юту, что дело срочное?

— Нам даже не удалось с ним связаться. Мы говорили только с родственниками. Он куда-то уехал.

— Как его фамилия?

— Макквин, — ответил Липпенхольц. — Томас или Теодор. — Он все еще внимательно наблюдал за Робертом. — Что вы скажете об этом трупе? Рост — шесть футов два с половиной дюйма. Худощавое телосложение.

Роберт ответил инспектору только взглядом, ему все еще было не по себе, он не мог даже говорить на эту тему. Липпенхольц вышел вместе с ним на улицу, но задержался на каменном крыльце, разговаривая с другим полицейским, а Роберт отошел к автомобильной стоянке и быстро освободился от нескольких глотков кофе, который выпил утром. К тому времени, как Липпенхольц вместе с другим полицейским подошел к нему, Роберт уже курил.

— Этот джентльмен доставит вас обратно в Лэнгли, — Липпенхольц показал на высокого полицейского и тихо добавил: — Я хотел задать вам сегодня кое-какие вопросы, но, кажется вы себя неважно чувствуете.

— Какого рода вопросы?

— Ну… знаете, давайте подождем до тех пор, когда мне удастся связаться с зубным врачом…

Роберт сказал:

— А нельзя ли сегодня на ночь приставить ко мне охрану? Скажем, полицейский в машине мог бы дежурить перед моим домом.

— Полицейскую охрану? — сказал Липпенхольц, улыбаясь еще шире.

— Вы ведь только недавно спросили меня, не хочу ли я в тюрьму, а назначить одного полицейского у моего дома — это и дешевле, и проще, правда?

Липпенхольц молча улыбался, явно стараясь придумать в ответ что-нибудь остроумное.

— У меня нет оружия, а у того, кто пытается меня подстрелить, есть, — сказал Роберт.

— Ну, бросьте, не надо преувеличивать…

— Вы ведь не начальник этого полицейского участка, инспектор Липпенхольц? — Роберт ощутил, как на лбу у него выступил холодный пот.

Улыбка сбежала с лица Липпенхольца. Его светлые брови сошлись в напряженную горизонтальную линию.

— Ну знаете, не в вашем положении…

— Вы не хотите согласиться, что за мной охотится с пистолетом Уинкуп, потому что вам это невыгодно. А может быть потому, что у него нет разрешения на оружие? — Роберт рассмеялся.

Тут высокий полицейский, стоявший рядом с Липпенхольцем, громко заворчал, как собака ожидающая хозяина.

Липпенхольц задрал изрытый оспинами подбородок.

— Слушайте, мистер Форестер, как бы вам не договориться еще до худших неприятностей, поостереглись бы! Кто вы такой, как по вашему? Нарушитель спокойствия в самом скверном смысле этого слова! Мы можем вас арестовать по обвинению в подглядывании, это вы понимаете? К тому же вам вот-вот предъявят обвинение в убийстве. И вы еще смеете…

— Смею! А дальше что?

Лицо Липпенхольца перекосилось он посмотрел на стоявшего рядом полицейского.

— Хорошо, мы выделим вам дежурного. Когда ему приступать?

— Когда хотите. Чем раньше, тем лучше.

— Ладно, — сказал Липпенхольц самодовольно ухмыляясь, как будто делал Роберту одолжение.

— Значит, я могу на вас положиться? Сегодня ночью, по крайней мере, охрана будет? — спросил Роберт.

— Будет, — ответил Липпенхольц.

Роберт сомневался что ему можно верить.

— Отвезите его в Лэнгли.

Полицейский взял Роберта за локоть, но тот вырвал руку. Тогда полицейский показал ему на черную машину, и Роберт последовал за ним. Липпенхольц пошел назад в участок. «Наверно, будет, распустив слюни, изучать труп», — подумал Роберт.

Всю дорогу в Лэнгли полицейский молчал, как каменный. Роберт немного успокоился. Он в первый раз столкнулся с законом, с жестким законом, но ведь ему и раньше приходилось слышать, что в полиции со всеми обращаются и разговаривают жестко, так стоит ли принимать это близко к сердцу? Точно так же ведут себя часто дорожные инспекторы, а у тех поводы гораздо ничтожней. Роберт был доволен, что он настоял на своем. А у него хватило духу, наверно, только потому, что он знал: терять ему нечего.

— Куда нам? — спросил полицейский когда въехали в Лэнгли.

— В «Лэнгли Аэронотикс», — ответил Роберт.

Полицейский остановился у ворот стоянки. Роберт вышел, прошел внутрь, отыскал свою машину, сел в нее и поехал домой. Потом он позвонит Джеку Нилсону, а сейчас ему не хотелось ни с кем разговаривать. Дома все его вещи были упакованы, кроме некоторых кухонных принадлежностей. В гостиной на полу лежали открытые, почти заполненные чемоданы. Предполагалось, что через два дня, тридцать первого мая, он переедет в Филадельфию и поселится в какой-нибудь гостинице. Теперь все это отпадало, все, кроме переезда, ведь он обещал своему квартирному хозяину тридцать первого выехать. Роберт подумал, что больше его ничто здесь не задерживает — только надежда увидеть Грега, безумная надежда схватить его живым или мертвым и приволочь в полицейский участок, а иначе разве полицейские поверят ему на слово, что он видел Уинкупа? Роберт выпил виски со льдом, чтобы немного успокоиться. Поймал себя на том, что думает о родителях Дженни. Чем, она говорила, занимается ее отец? Ему захотелось написать им, попытаться объяснить — нет, не выгородить себя, а попробовать как можно убедительней объяснить, почему то, что случилось, должно было случиться. А может быть, ее родителям вовсе не хочется этого знать? Наверно, то, что она умерла, для них самое главное и заслоняет все остальное. Дженни похоронят завтра в Скрентоне, это он узнал из газет.

Роберт вздрогнул, услышав, как кто-то скребется под окном возле входной двери. Он быстро метнулся к окну и прижался к стене. От яркого света пришлось прищуриться, тут он увидел у своего почтового ящика коричневую с белым собаку, похожую на колли. Собака семенила прочь, принюхиваясь к земле. Роберту показалось, что он уже видел ее здесь. Поддавшись какому-то порыву, он открыл дверь и свистнул. Собака остановилась, повернулась, сделала шаг назад к Роберту и замерла в нерешительности. Роберт свистнул еще раз, вышел на крыльцо и присел на корточки.

Пес пригнул голову, поджал живот и, виляя хвостом, медленно двинулся к Роберту. Роберт, благодарный псу за его дружеское расположение, потрепал собаку по голове.

— Хороший, хороший пес. Ты голодный?

«О чем я спрашиваю?» — подумал Роберт — под пушистой шерстью собаки можно было пересчитать все ребра. Роберт вернулся в кухню, достал из холодильника остатки жаркого — его оказалось немного, открыл банку рубленой соленой говядины. Собака, не решаясь войти в дом, ждала на крыльце. Роберт положил мясо на тарелку и поставил перед ней. Собака набросилась на еду и все косилась на Роберта то ли благодарно, то ли подозрительно; ребра у нее так и ходили ходуном. Роберт улыбался, с удовольствием наблюдая, как она ест. Потом собака вошла в дом. Весь день она спала, просыпаясь, когда Роберт делал какое-нибудь движение — видно, боялась, что он уйдет. Роберт заметил что это сучка.

В пять поехал за гостями и поманил собаку на улицу, он не хотел запирать ее, вдруг у нее есть дом и она захочет уйти.

Утренним газетам Липпенхольц вероятно, не разрешил опубликовать сообщение о найденном трупе, но все вечерние поместили его на первых полосах. «Власти ждут только окончательного подтверждения от зубного врача Томаса Макквина из Хэмберт Корнерз, который на время уехал из города». «Окончательного подтверждения!» Как будто у полиции достаточно других доказательств, подтверждающих, что утопленник именно Грег Уинкуп.

Собака ждала на крыльце и завизжала от радости, когда Роберт подошел. Он хотел заехать в магазин, купить собачьих консервов, но забыл. Пришлось дать ей пару сырых яиц и миску молока, а два яйца он поставил вариться для себя.

И тут зазвонил телефон.

Скоро стемнеет. Роберт, устало поднимаясь, взглянул на три окна в гостиной и подумал, что нужно хотя бы спустить поскорее шторы; ведь, когда он ездил за газетами, никаких намеков на полицейскую охрану не было. Он взял трубку.

— Липпенхольц, — отрывисто прозвучал голос инспектора. — Доктор Макквин приедет в субботу вечером. Я думал, вам небезынтересно это узнать.

— Хорошо. Спасибо.

До субботнего вечера ждать остается не меньше сорока восьми часов.

— Сегодня будете ночевать дома?

— Да, — ответил Роберт. — Вы направили кого-нибудь ко мне на дежурство?

— М-м-м, да. Скоро мой человек будет на месте.

— Спасибо, — сухо ответил Роберт. — Надеюсь, будет.

— Я вам еще позвоню, — пообещал Липпенхольц и повесил трубку.

Роберт спустил шторы и зажег настольную лампу на письменном столе. Яйца закипели. Он выключил газ и съел их стоя возле раковины. «Не пойти ли в кино? — подумал он. — Просто чтобы уйти из дома». Но мысль об этом была так противна, что он решился остаться. Роберт выпил еще неразбавленного виски. Посмотрел на занавешенные окна гостиной, потом на собаку, она лежала, уткнув голову в пол между передними лапами, и наблюдала за ним. «Буду весь вечер присматриваться к собаке, не слышит ли она чего», — решил Роберт.

— Если услышишь, залай, ладно? — он нагнулся и погладил ее по выпирающим ребрам.

Его удивляло, что никто не звонит: ни Джек Нилсон, ни Тессеры, а ведь могли бы, хотя из любопытства. Может, для них найденный труп — последняя улика? А может, они считают, что он в тюрьме? Он только сейчас сообразил, что сообщения в вечерних газетах были не длинные, в них в основном писали, где и кем было обнаружено тело.

Роберт позвонил Нилсонам. Подошла Бетти, она была страшно внимательна и озабоченна: Джек сказал ей, что утром Роберт неважно выглядел. Роберт заверил ее, что все благополучно. Потом трубку взял Джек.

— Рад слышать, что ты дома, — сказал он. — Когда я прочел в вечерних газетах насчет этого утопленника, я уж не знал, где тебя и искать.

— В тюрьме, пожалуй, мне было бы спокойнее, я так и сказал утром моему другу Липпенхольцу. Это тот полицейский в штатском, которого ты видел. Он возил меня сегодня на опознание трупа, а потом… — Роберт остановился.

— А как они считают? Это Уинкуп?

— Вряд ли, — Роберт рассказал Джеку о вчерашнем происшествии с пулей.

— Я думаю, стрелял Уинкуп, — устало добавил он. — А значит, это не его труп.

— Понятно. В моей газете о выстреле ничего нет. То-то ты был бледный сегодня утром.

Они поговорили еще минут десять, и Роберт так устал, что рухнул в кресло. Он горько улыбнулся: в голосе Бетти, несмотря на все ее старания, звучала подозрительность. Она даже не упомянула о трупе. Произнесла несколько банальных фраз. Роберт это почувствовал: она говорила, лишь бы не молчать. А когда Джек предложил ему приехать и переночевать у них, Роберту послышалось — правда, он не был в этом уверен, — будто Бетти сказала «нет, не надо!» Роберт поблагодарил Джека и отказался воспользоваться убежищем.

Снова затрезвонил телефон.

Это из Нью-Йорка звонил Питер Кэмпбелл.

— Слава богу, ты дома, — проговорил он. — Что у вас там происходит?

Ему, конечно, хотелось подробнее узнать об утопленнике, и Роберт рассказал, в каком кошмарном виде тело, и о том, что в субботу ждут заключения зубного врача Уинкупа.

— Но у меня припасен еще один козырь — добавил он.

— Какой?

— Одна штука. Она может спасти меня от обвинения в непредумышленном убийстве. Дело в том, что Уинкуп в меня стрелял. Но для начала нужно, чтобы полицейские нашли Уинкупа и опознали оружие. Так вот здесь они не слишком усердствуют с поисками, — и он рассказал Питеру о пуле, застрявшей в салатнице. С Питером он мог даже посмеяться над этим.

— Боб, а ты бы не хотел перебраться на пару дней к нам?

— Большое спасибо, но мне на эти дни запрещено выезжать из города.

— Что? — не веря своим ушам, переспросил Питер.

— Дела у меня весьма скверные. Я рад, что из нью-йоркских газет это неясно. Я многое бы дал, чтобы сейчас быть с вами! Как там Эдна?

Эдна Кэмпбелл подошла к телефону и тоже поговорила с ним несколько минут. Очень деликатно она осведомилась, был ли он влюблен в девушку, которая покончила с собой.

— Не знаю, — ответил Роберт. — Она мне очень нравилась, но был ли влюблен? Не знаю.

Поговорив с Кэмпбеллами, Роберт сообразил, что они ни словом не упомянули о том, как он и Дженни познакомились. Не может быть, чтобы они обошли эту тему специально, уж слишком давние они друзья. Просто не придали подглядыванию значения, вот и не стали о нем говорить. Это уже что-то.

Примерно в половине десятого Роберт, весь в поту, проснулся после недолгого сна. Он лежал на красной тахте. Ему приснилось что-то страшное, но что, он вспомнить не мог. Собака спала на прежнем месте. Горела настольная лампа. Окно, в которое накануне влетела пуля, застрявшая в салатнице, опять было приоткрыто дюйма на четыре. Правда, штора была спущена. Может быть, лучше закрыть его? Но окно так и осталось открытым.

Роберт подошел к пишущей машинке и посмотрел на письмо, которое он начал писать родителям Дженни:

Он отвернулся. Письмо звучало банально, холодно и, пожалуй, даже заискивающе.

Телефонный звонок отозвался резкой болью у него в спине и плечах. Наверно, опять Никки. Она уже звонила сразу после Кэмпбеллов.

— Ну что, знаешь теперь, где Грег? — спросила она. — Он мертв! Мертв!

Чтобы заставить ее замолчать, чтобы как-то прервать ее, Роберт громко потребовал к телефону Ральфа. Но Никки ответила, что Ральф пошел пройтись и будет гулять «долго-долго».

Роберт смотрел на продолжавший трезвонить телефон, но потом все-таки снял трубку.

— Междугородняя. Вызывают Роберта Форестера. Говорите с Чикаго.

— Мама? — спросил Роберт.

— Да, Боб. Ну как ты там, милый?

— Все благополучно, мама я…

Собака зарычала, вскочила и повернула морду к окну, и Роберт увидел мелькнувшую тень.

— Мама мне надо…

Раздался треск, и что-то впилось ему в левую руку.

Он выронил трубку и сбросил со стола настольную лампу. Пока лампа падала, прогремел второй выстрел. Потом еще один, и Роберт услышал жалобный визг собаки.

Потом еще два выстрела.

Роберт неподвижно лежал в темноте. Собака скулила. Мгновенно вскочив, Роберт бросился к окну и отдернул штору, за окном была кромешная темнота. Он побежал на кухню, на ощупь нашел на столе фонарик, случайно смахнул его на пол, поднял и поспешил к окну. Быстро посветив фонариком везде, где только мог, он стал передвигать его медленней, но ничего не заметил — нигде ни души. Роберт потушил фонарь, сжал его в кулаке, как дубинку, и вышел на крыльцо; он двигался шумно, не таясь, спрыгнул со ступенек вбок и зашел за кусты у изгороди. Поглядел на дорогу — глубоких канав вдоль нее не было, но все же кто-то мог там спрятаться, прижавшись к земле. Вдруг он заметил что из его левой руки течет кровь, и притом сильно. Слева вдали он увидел красные задние огни какой-то машины, удалявшейся в сторону Лэнгли. Грег? Броситься вдогонку? Через три секунды машина скрылась из виду. Нечего и думать настичь ее.

Роберт вернулся в дом, зажег лампу над входной дверью. И тут увидел собаку. Она лежала на боку, головой к окну, между торчащими ребрами виднелась маленькая ранка. Собака была мертва.

Роберт подобрал с пола трубку, положил ее на рычаги и с минуту тупо смотрел на аппарат, силясь вспомнить номер телефона полицейского участка в Риттерсвиле. Потом снял трубку.

— Дайте мне полицию в Риттерсвиле, — попросил он, когда отозвалось справочное.

— Какое отделение? Номера всех отделений указаны в телефонной книге.

— Я не могу искать, — ответил Роберт. — Дайте управление.

В ожидании он равнодушно разглядывал расщепленный угол письменного стола, разбитое стекло на покосившейся картине, висящей прямо перед ним.

— Алло, — сказал Роберт. — Говорит Роберт Форестер. Я хочу вам сообщить…

В дверь громко застучали.

Она открылась, и в комнату вошел высокий седой человек в рабочей одежде с приоткрытым от удивления ртом. Это был Колбе, ближайший сосед Роберта.

— Понимаю, понимаю. Вы насчет стрельбы. Я как раз звоню в полицию, — Роберт бормотал, словно пьяный.

Сосед посмотрел на собаку, нахмурился, нагнулся над ней.

— Да это же собака Хаксмайеров! — сказал он возмущенно. Резкий мужской голос в телефонной трубке повторял:

— Алло! Говорите! Вы слышите?

— Я хочу сообщить, что в меня стреляли. Это Роберт Форестер, — сказал Роберт, трубка выпала у него из рук. Он хотел поднять ее, но потерял сознание.

Вокруг стоял шум и гам, звучали чьи-то голоса, грохотали шаги по паркету. Из этого многоголосого гула к Роберту, как пушечные выстрелы, прорывались обрывки фраз: «Пьяный… стрельба… выстрелов пять… он здесь недавно… с чего вдруг?… Бедная собака… уберите ее…»

— Вы бы не могли помолчать? Хорошо бы кто-то из вас… Ну что, вам лучше? Полежите минутку, не двигайтесь.

Последние слова произнес рядом с Робертом чей-то спокойный голос.

Роберт приподнялся, опершись на локоть, но тут же упал ничком и свалился бы с тахты, если бы кто-то не подхватил его за плечи и не уложил обратно. Роберт поморщился. В комнате было полно народу — полицейские, какие-то мужчины, несколько женщин, одна в темном пальто, накинутом прямо на длинную, до пят, ночную рубашку, пальто она придерживала у горла, волосы у женщины были заплетены на ночь в косы. Под голову Роберта кто-то подложил подушки. Левый рукав рубашки был обрезан, и доктор протирал ему руку спиртом. Рука ничего не чувствовала, но резкий запах спирта был приятен.

— Так. Вот это пока подержите возле носа, — сказал доктор, вручая Роберту смоченный чем-то ватный тампон. — Вам повезло. Никаких переломов. Кость не задета.

Доктор был бодрый, маленький, над ушами и на затылке вокруг лысины пушились седые волосы. Он деловито и быстро разматывал белый чистый бинт.

Тут Роберт увидел, что к нему подходит Липпенхольц в своем светло-сером костюме, в сдвинутой на затылок шляпе.

— Ну что, очнулись? Что тут произошло?

В комнате наступила тишина и все повернулись к Роберту. На лицах были страх, гнев, безразличие, любопытство. Ни одно не выражало сочувствия.

— В меня стреляли, — сказал Роберт. — Через окно. Через то же самое окно, — он показал взглядом, через какое.

Липпенхольц посмотрел на окно, потом снова повернулся к Роберту.

— Сколько раз стреляли?

— Пять или шесть. Не знаю, спросите своего дежурного.

— Пять, — вмешался в разговор высокий человек, который пришел первым.

Липпенхольц нахмурился.

— Дежурный был на месте. Говорит, отлучился выпить кофе, всего на пять минут, злоумышленник этим воспользовался.

«Врет, — подумал Роберт, — зарабатывает одобрение слушателей».

— Надо было захватить термос.

— Я ему скажу, — пообещал Липпенхольц. — Ну и что случилось после выстрелов?

— Я выбежал с фонарем, — ответил Роберт. — Но ничего не увидел, кроме…

— Кроме чего?

— Я увидел на шоссе, в направлении Лэнгли, задние огни какой-то машины. Потом они исчезли. Но вряд ли этот автомобиль имел отношение к случившемуся. Он был слишком далеко.

Липпенхольц кивнул и сказал:

— Мы нашли парочку пуль. Опять тридцать второй калибр.

Роберт повнимательней оглядел собравшихся в комнате. Все они смотрели на него враждебно.

— А собака как сюда попала? — спросила худая женщина в пальто, наброшенном на ночную рубашку.

— Пришла днем, — объяснил Роберт. — Была голодная, я ее накормил.

— Это наша собака, вы не имели права! — заявила женщина, выступая вперед, а худой мужчина ниже ее ростом шагнул за ней и придержал ее за руку.

— Марта! — сказал он.

— Отстань! Как вы смели заманить нашу собаку в ваш мерзкий дом? И вот она убита. А стреляли-то в вас! И, видно, поделом! Так вам и надо!

— Пойдем, Марта, полицейские сами…

Но собравшиеся загудели в поддержку женщины, некоторые выкрикивали что-то оскорбительное. Один из полицейских беззвучно рассмеялся, откинув голову, и переглянулся с товарищем.

— Он же убил человека! Верно? — визжала женщина, которую звали Мартой. Она обращалась к Липпенхольцу, но тот не отвечал, и она повернулась к остальным: — Верно?

— Да, да, — тихо подтвердило сразу несколько человек.

— А теперь он убил мою собаку! Ни в чем не повинную собаку! Да он еще и маньяк! Подглядывает за девушками, негодяй!

— Тьфу, — сплюнул какой-то старик, выражая презрение к происходящему, и пошел к двери. Дверь была открыта. — Мне тут делать нечего, — пробормотал он.

— Мне тоже, — сказал второй и двинулся за ним.

— Вы мне заплатите за собаку! — объявила Марта.

— Хорошо, хорошо! — согласился Роберт.

Доктор, не обращая ни на кого внимания, занимался своим делом. Он даже напевал себе под нос. Теперь он обрезал кончики бинта, завязанного аккуратным узлом.

— Двадцать пять долларов! — выкрикнула Марта, но муж что-то шепнул ей, и она поправилась. — Тридцать пять!

— Ладно, — вздохнул Роберт.

Липпенхольц, говоривший о чем-то с другим полицейским, неожиданно рассмеялся кудахчущим смехом, а поскольку в эту минуту как раз наступила тишина, все взгляды обратились к нему. Липпенхольц заметил это и снова подошел к Роберту.

— Ну, что, мистер Форестер, может, поедем в тюрьму?

Роберт захотел вскочить и сказать все, что он думает, пусть слышат, и Липпенхольц тоже, но тут же остыл.

— Нет, — сказал он.

— Да! — подхватила Марта. — Будет знать, как совращать девушек! Довел бедняжку до смерти!

«Господи!» — подумал Роберт. Он закрыл глаза и, корчась от стыда и боли, отвернулся к стене.

Голоса снова забормотали: «Приехал откуда-то, втерся в доверие!.. А ей-то не больше двадцати, а может, и меньше… приезжала сюда по ночам, я сама видела… А в Нью-Йорке, говорят, у него жена… Тс-с, тс-с! Куда смотрит полиция?… И девушку убил, и ее жениха — чего еще они ждут?»

Роберт сел и попытался привстать, хотя доктор держал его за плечи.

— Слушайте, вы! Теперь я вам скажу. Плевать я хотел на все ваши разговоры, ясно? Убирайтесь отсюда! Вон!

Никто не пошевелился. Казалось, они сговорились утвердиться здесь навсегда.

— Видали? Ему плевать! — выкрикнула какая-то женщина.

Тут раздался голос доктора.

— Не кажется ли вам, что вы уже достаточно наговорили? Этот человек потерял много крови…

— Ха!

— Ясно, что у него есть враг!

Доктор повернулся к Липпенхольцу:

— Сэр… Инспектор, какой смысл продолжать этот бедлам? Я ввел пострадавшему успокоительное, он должен спать.

Роберт чуть не рассмеялся… голос разума, звучит слабый голос разума. Один против этих тринадцати, пятнадцати, а может, и двадцати возмущенных. Роберт снова сел и поморгал, чтобы лучше видеть. К нему приближался Липпенхольц. Роберт не помнил, чтобы тот когда-нибудь удалялся, он всегда приближался.

— Несколько минут назад звонила ваша мать, — сообщил Липпенхольц. — Она просила вас позвонить ей или она сама позвонит. Это все, что она просила передать. Я сказал, что вы ранены в руку.

Роберт чуть улыбнулся.

— Ранен в руку! — повторил он.

Липпенхольц взглянул на доктора и пожал плечами.

— Я ввел ему большую дозу, — сказал доктор. — Почему вы не выставите этих людей?

— Полюбуйтесь-ка на него! Еще улыбается! — раздался голос Марты.

Роберт закрыл глаза; ему уже было все равно. Он смутно слышал, как доктор и Липпенхольц толковали о больнице, потере крови, об артерии.

— …раз он здесь один, — говорил доктор. — Я же врач…

— Ладно, ладно, — отвечал Липпенхольц. — Слушай, Пит… Ага, народ расходится. Присмотри за ними.

Слышалось шарканье ног, последние брошенные через плечо замечания, а может быть, Роберту это только показалось, он старался не вслушиваться. Потом затворили дверь, и наступила такая тишина, что Роберт открыл глаза. Маленький доктор в темном костюме подошел к нему. В доме было тихо и пусто.

— Будете спать так или переоденетесь в пижаму? — спросил доктор.

— Со мной все в порядке, — заверил его Роберт и попытался встать.

— Не вставайте! — приказал доктор.

— Мне надо позвонить матери, она ждет моего звонка.

— А, да. Набрать вам номер?

— Пожалуйста. Только я его не помню. Он в синей записной книжке. — Роберт наблюдал как доктор ищет книжку на столе, заглядывает в ящик, наконец, доктор сказал:

— А, вот она! — и поднял книжечку с пола, она оказалась под креслом. — Как искать? На Форестер?

— Нет, Кэррол. Миссис Филип или Элен Кэррол. Не помню, как записано, — Роберт снова откинулся на подушки и закрыл глаза, но вслушивался в то, что говорил по телефону доктор.

— Нет, нет, личный разговор. Да. Так будет лучше, — голос доктора звучал ясно и отчетливо.

— А, миссис Кэррол, одну минутку, — доктор поставил телефон на стул и передал трубку Роберту.

— Алло, мама, — проговорил Роберт. — Нет, нет все нормально… В полном порядке, — Роберт объяснил что пуля задела только мягкие ткани. — Думаю, Уинкуп. Больше некому.

Как хорошо было слушать ее голос. Добрый, энергичный и звучный. Они с Филом завтра утром летят в Альбукерк. Она хочет, чтобы Роберт приехал к ним туда отдохнуть.

— Слушай, мама, ты, видно, не представляешь, в какое я попал положение, — сказал Роберт. — Не думаю, что мне разрешат выехать из штата. Меня хотят посадить в тюрьму.

— О, Боб, мы читали газеты, но у них же нет доказательств. Фил говорит, что суду необходимы доказательства. Да это даже и мне понятно.

— Ты права, мама. В меня стрелял Уинкуп, и убит скорее я, чем он. — Роберт улыбнулся, он чувствовал себя счастливым, будто доктор дал ему закись азота.

Доктор курил, нагнувшись влево, чтобы рассмотреть названия книг на полке у камина.

— Да, да, мама, — говорил Роберт. — Очень хороший доктор. Обо мне тут заботятся, — он засмеялся. — Ладно, прости, пожалуйста, мне сделали укол со снотворным, поэтому я и говорю так странно, но все благополучно. Я не хочу, чтобы ты беспокоилась, со мной все хорошо.

— Так ты к нам приедешь? — в третий раз спросила мать. — Приедешь? На ранчо?

Роберт нахмурился, пытаясь сосредоточиться.

— Приеду, приеду, почему бы и нет? — сказал он.

— Ты сможешь выехать завтра? Приезжай при первой возможности. Значит, завтра? Бобби, ты меня слышишь?

— Все в порядке, — сказал Роберт.

— Ты позвонишь, чтобы мы могли встретить самолет?

— Ладно, мама.

— А теперь спи, Бобби. Завтра утром я тебе позвоню. Около десяти. Хорошо?

— Хорошо. Спокойной ночи, мама.

Он повесил трубку и нахмурился — мать же сказала, что с ним хочет поговорить еще и Фил. Ну ладно, неважно. Роберт медленно опустился на подушки. Из-под прикрытых век он наблюдал, как доктор отошел от полки с книгами и с легкой улыбкой направился к нему. Роберт решил, что он уходит.

— Большое вам спасибо, — сказал Роберт. — Скажите, сколько я должен, я сейчас же с вами расплачусь.

Доктор потряс головой. Он закусил нижнюю губу. Роберт увидел, что в глазах его стоят слезы. Роберт нахмурился, и ему на минуту показалось, что он видит сон.

— Вы мне ничего не должны. Не думайте об этом, — сказал доктор. — Вы не возражаете, если я останусь с вами? Я предпочел бы не ехать домой, а переночевать у вас. Пока вы спите, я что-нибудь почитаю. По правде говоря, при вашем состоянии вам лучше не оставаться одному.

Роберт, все еще морщась, приподнял голову с подушек. Доктор вдруг показался ему совсем другим, хотя и оставался все таким же маленьким, круглым и лысым.

Доктор повернулся к Роберту боком и сказал, глядя в камин:

— Я только что потерял жену. Десять дней назад. Джулия умерла от пневмонии. От такой пустячной болезни. Но пустячная она для тех, кто вообще здоров. А у нее сердце. — Доктор снова повернулся к Роберту. — Я разболтался, а ведь фактически вы уже спите.

— Нет, — возразил Роберт.

— А должны спать. Видите ли, считается, что врачи привыкают к смерти, но…

Роберт слушал, изо всех сил стараясь не дремать.

— Можно мне узнать ваше имя, доктор?

— Нотт, — сказал доктор. — Альберт Нотт. Мы с вами оба попали в беду. О вашей я читал в газетах. Я знаю, вас подозревают в убийстве Уинкупа. Однажды я вскрывал ему нарыв. Мир тесен, правда? Нарыв на шее. Но судить о людях не мое дело, — он стоял, не шевелясь, маленькая темная фигурка.

Роберту казалось, что доктор парит в воздухе.

— Через минуту вы перестанете слышать, что я говорю, но это неважно, — продолжал доктор Нотт, уже не глядя на Роберта. — Я любил мою жену, а она умерла. Вот так-то. Вся история.

Наступила долгая тишина такая долгая, что Роберт, боясь заснуть, всячески старался побороть сон.

— Я вас слышу, я слушаю.

— Попробуйте расслабиться, — сказал доктор, это прозвучало, как ласковый приказ.

Роберт послушался.

Доктор начал медленно ходить по комнате взад-вперед. Свет падал от лампы под красным абажуром, она стояла на низком столике у кресла.

— Да, я знаю, что Уинкуп исчез, — тихо проговорил доктор. — Убили вы его или нет, я все равно останусь с вами. Странно, обычно полиция меня не вызывает. Хотя они меня приглашают не в первый раз. Их врач в отъезде, а я — в списке тех, кого приглашают, когда его нет. Вот так. — Наступила короткая пауза, во время которой доктор, держа руки в карманах, дважды прошелся по комнате. — Я слышал, вы считаете, что в вас стрелял Уинкуп, — доктор остановился и стал всматриваться в Роберта, словно не веря, что тот все еще не спит.

Роберт был уже совсем сонный и даже не смог ничего пробормотать в ответ.

— Это логично, — продолжал доктор, кивая, и снова начал ходить по комнате. — Он разъярен вдвойне, ведь его невеста покончила с собой. Вот это ужасно, — проговорил доктор спокойно, или просто голос у него был такой спокойный. — Вы собрались завтра куда-то ехать?

Роберт с трудом ответил:

— Да, я обещал матери повидаться с ней в Альбукерке.

— Не думаю, что завтра вы уже будете в силах.

— А я не думаю, что меня отпустит полиция, — Роберт осторожно пощупал повязку на левой руке, но ничего не почувствовал.

— Еще действует укол, — объяснил доктор. — Я правильно понимаю, что пули тут летают уже второй раз?

— Да.

— Знаете, мне кажется, вам надо отсюда уехать, — маленький доктор развел руками, будто это было так просто. — Полиция не станет охранять вас должным образом. Да и в тюрьму вас тоже не посадят.

Роберт перестал бороться со сном. Ему чудилось что он бросился со скалы и летит вниз, но страха не было. Голос доктора еще какое-то время приятно гудел, но потом и его не стало слышно.

— Ну-с, с добрым утром, — улыбаясь сказал доктор. Он был без пиджака и стоял рядом с тахтой в ярком солнечном квадрате. — Выспались?

Роберт окинул взглядом комнату. Часов на нем не было. Левая рука болела.

— Ваши часы здесь на столе. Сейчас без двадцати пяти девять, — сказал доктор. — Пока вы спали, вам дважды звонили. Я взял на себя смелость снять трубку. Первый звонок был от Вика Макбейна из Нью-Йорка. Он сказал, что звонил вам прошлой ночью после двенадцати, но ему очень грубо ответил полицейский. Мы с ним немного поболтали. Я объяснил, что я ваш доктор, присматриваю за вами и что вы в порядке.

— Спасибо, — Роберт прищурился, голова у него еще была пустая. Он заметил, что ковер скатан к одной стене, и смутно вспомнил, что вчера, пока вызывал полицию, испачкал его кровью. Роберт приподнялся, собираясь пойти умыться.

— Подождите, не вставайте, я принесу вам кофе, — сказал маленький доктор, выходя в кухню. — Я только что сварил. Вдобавок я еще позволил себе воспользоваться вашей бритвой. Надеюсь, вы не рассердитесь? Вам с молоком? Сахар класть?

— Нет, просто черный, — попросил Роберт.

Доктор вернулся с чашкой кофе.

Роберт старался вспомнить его фамилию. Напп? Нотт? Да, да, Нотт, точно Нотт.

— Доктор Нотт, вы сказали, что звонили дважды?

— Да. Несколько минут назад звонил Джек, по-моему, Нелсон. Сказал, что утром зайдет. Так что его можно ждать с минуты на минуту.

Роберт пил кофе и смотрел на довольное круглое лицо доктора. Живость доктора, его веселость и добродушие ставили Роберта в тупик. Но лицо доктора притягивало к себе, словно солнце.

— Я остался у вас, чтобы посмотреть, как вы будете себя чувствовать, — сказал доктор Нотт. — Ну и протянуть руку помощи, если понадобится. Ведь вашу-то руку я временно отключил, — доктор засмеялся. — До трех часов у меня клиентов нет, — он пожал плечами.

Теперь Роберт уже окончательно стряхнул с себя сон. И сразу вспомнил: в десять будет звонить мать. Раненая рука не слишком болела, он прикидывал, сможет ли добраться до Нью-Мексико. Сегодня пятница. Завтра днем должен приехать зубной врач Уинкупа и, может быть, сразу даст заключение относительно утопленника. Ночью — вспомнил Роберт — ему опять приснился «Дядюшка Смерть». Только сон вроде был не такой, как обычно, на этот раз Дядюшка Смерть не казался цветущим и веселым. Лицо у него было зеленое. И еще привиделся тот жуткий труп, вроде он лежал на столе, за которым сидел Дядюшка Смерть. Труп не выходил у Роберта из головы, он словно воочию видел его — это почти бесплотное и бесцветное подобие человека — и потому не мог с уверенностью сказать, снился ли ему утопленник.

— Вы разговаривали во сне, — сказал доктор Нотт, и Роберт на секунду ощутил, как его, словно физическая боль, пронзило чувство вины.

— Представляю себе, наверно, насчет смерти, — сказал он.

— Вот, вот! Именно! — сказал доктор так же радостно, как он говорил обо всем. — Вы спросили: «Дядюшка Смерть?» А потом сказали: «Здравствуй!» — но в голосе у вас страха не было, то есть, по-моему, кошмары вас не мучили.

— А мне часто снится сон, он постоянно повторяется, — объяснил Роберт и быстро пересказал сон доктору. — Но мне вовсе не так уж нравится смерть, как вам могло показаться потому, что я болтал во сне.

— Ох! — доктор отошел к камину.

Роберт внезапно смутился. Он вспомнил предсмертную записку Дженни, которую доктор мог прочесть в газетах. Вспомнил, что у доктора десять дней назад умерла жена.

Доктор обернулся. Его голубые глаза блестели.

— Смерть — явление естественное, она так же нормальна, как рождение. Человечество не желает с ней смириться. Во всяком случае, мы — наша цивилизация. Про египтян, например, этого сказать нельзя. Они нашли способ смиряться со смертью.

— Но все должно быть в свое время, — сказал Роберт. — Плохо, когда умирают в юности. Верно? Неудивительно, что молодые люди боятся смерти. А вот старики с ней смиряются, я знаю. Но это другое дело, — Роберт посмотрел на доктора. — А про Дженни я во сне ничего не говорил?

— Про Дженни? Нет. По-моему, нет. Я, знаете ли, дремал, сидя в кресле. Не могу ручаться что слышал каждое ваше слово. А Дженни — это та девушка, которая покончила с собой?

— Да.

— Невеста Уинкупа?

Теперь Роберт сидел, спустив ноги с тахты.

— И вы собирались жениться на ней? — спросил доктор.

— Нет, — ответил Роберт. — В том-то все и дело. А она любила меня.

— И вы… отказали ей?

— Я сказал, что не знаю, смогу ли когда-нибудь полюбить ее. И вот она покончила с собой в ночь на вторник. Она мне часто говорила, что не боится смерти. У нее младший брат умер от менингита, при ней. Это потрясло ее, но потом, как она не раз говорила, она пришла в себя благодаря тому, что признала смерть. Именно так она и говорила — «признала». Когда я это слышал, мне становилось жутко. И потом, понимаете, она покончила с собой зря, оснований для этого у нее не было. Вы, наверно, читали газеты. В них была ее записка. Она написала, что для нее я означаю смерть, — Роберт посмотрел прямо в глаза доктору, ему хотелось знать, как тот воспримет его слова, ведь если доктор следил за историей Уинкупа по газетам, множество деталей и мелких подробностей остались для него неизвестными. — Можно даже сказать, что Дженни была влюблена в смерть, потому-то она и в меня влюбилась.

Доктор с минуту смотрел на него с подозрением, потом снова заулыбался.

— Это, безусловно, случай для психиатра. Я имею в виду девушку, ей, конечно, нужен был психиатр. Да, я читал об этом в газетах. И как раз вспомнил вчера вечером. Вспомнил, когда ехал к вам с полицейским, и подумал, что вы попали в переплет. Многие кончают с собой для того, чтобы другие терзались, винили себя. Вы с ней резко порвали?

— Нет, — Роберт нахмурился. — Во-первых, я ничего ей не обещал. У нас, по существу, и романа не было, хотя что-то все же было. Видно, я по-настоящему не понимал Дженни, ведь мне и в голову не приходило, что она может покончить с собой. Наверно, я не очень старался ее понять, да если бы и старался, все равно бы не понял. А сейчас мне просто ужасно ее жалко и стыдно, что не смог уберечь человека.

Доктор дважды быстро кивнул, но Роберт не был уверен, дошел ли до его собеседника смысл того, что он хотел сказать, все ли тот понял. Роберт встал, его слегка пошатывало, но он поставил чашку с блюдцем на кофейный столик и пошел, не надевая туфель, в ванную.

Ему хотелось принять душ, но он боялся намочить повязку, а беспокоить доктора и просить его снова перевязать руку было неудобно, поэтому Роберт обтерся махровым полотенцем над умывальником и поспешно, не слишком тщательно побрился. Его одолевала слабость.

— Доктор, вы бы не могли дать мне какую-нибудь таблетку? — спросил он, выходя из ванной.

Роберт наклонился над чемоданом и хотел вынуть чистую рубашку, но вдруг в глазах у него потемнело и все стало распадаться на мелкие частицы. Доктор схватил его за правую руку и потащил к тахте.

— Мне надо собраться, — бормотал Роберт. — У меня ничего не болит.

— Таблетку-то я вам дам, но что толку? Сегодня вам надо полежать. Кто-нибудь мог бы с вами побыть?

У Роберта так звенело в ушах, что он с трудом разбирал слова доктора.

— Сегодня вам никуда нельзя ехать, — сказал доктор Нотт.

В это время в дверь постучали, и доктор пошел открывать.

— Вы мистер Нелсон? — спросил он.

— Нилсон, — поправил его Джек. — Здравствуйте, как ваш пациент?

Роберт, выпрямившись, уже сидел на тахте.

— Спасибо, хорошо. Хочешь кофе, Джек?

Прежде чем ответить, Джек огляделся по сторонам, увидел расщепленный угол стола, подошел к нему, потрогал.

— Ничего себе!

— Да, в него попало пять раз. Пять пуль, — сказал доктор Нотт, выходя в кухню.

Черные брови Джека насупились.

— А полиция что делала? Сидела сложа руки?

— Нет, они приезжали. Были здесь. И множество соседей впридачу, — сказал Роберт.

— Вам какой кофе, мистер Нилсон? — спросил доктор.

— Благодарю вас. С ложкой сахара, — ответил Джек. — Они здесь кого-нибудь нашли? Вообще они что-нибудь делали?

— Точно не знаю, я потерял сознание минут через десять после того, как меня ранили. А когда я очнулся, в доме было полно народу, — Роберт рассмеялся. Он не мог удержаться от смеха, глядя на длинное, нахмуренное, недоумевающее лицо Джека.

Джек взял у доктора чашку.

— Спасибо. Ты думаешь, это Грег?

— Да, — сказал Роберт. — Садись, Джек.

Но Джек, держа в руках чашку, продолжал стоять, он был в неглаженных фланелевых брюках, твидовом пиджаке и в своих «луноходах», то и дело он поглядывал на часы, видно, собирался через минуту-другую уехать на работу.

— Но все-таки, что предпринимает по этому поводу полиция?

— Джек, по-моему, ты напрасно ждешь от всех логического поведения, — ответил Роберт.

Джек покачал головой.

— Наверно, пока они не установят, что найденный ими утопленник не Уинкуп, они ничего делать не станут. Как ты считаешь?

— Я спрашивал Липпенхольца, в каком состоянии труп, — сказал доктор Нотт. — По его мнению — даже по его мнению — труп, видимо, пробыл в воде больше двух недель.

«А сегодня тринадцать дней с тех пор, как, по их предположениям, Уинкупа утопили в Делавэре», — подумал Роберт.

Джек смотрел на него.

— А на твой взгляд… что ты скажешь об этом утопленнике?

Роберт отпил большой глоток горячего кофе, только что налитого доктором.

— На мой взгляд это — утопленник.

— Сейчас я приготовлю яичницу, — сказал доктор и снова исчез в кухне.

Джек осторожно присел на тахту рядом с Робертом.

— Ты хочешь сказать, что сейчас полиция даже не ищет Уинкупа? Прости, может, я глуп, но я чего-то не понимаю.

— Может, и ищут, но не слишком усердно, — сказал Роберт. — И ты не глупей других, так что не унижайся. Ты понял правильно. Они его не ищут. Зачем им?

— Ну а кто же, по их мнению, стреляет в тебя?

— Вот это им все равно.

В кухне на сковороде шипело масло. Доктор остановился в дверях с лопаточкой в руках.

— По-моему, мистер Форестер прав. Полиции все равно. Мистер Форестер, я бы советовал вам опереть голову на подушки и передохнуть.

Он подложил подушки под спину, и Роберт откинулся назад.

— Как вы себя чувствуете?

— Прилично. Только немножко странно.

— Ничего удивительного, вы потеряли вчера много крови, как тут не чувствовать себя странно. Мне же пришлось зашить вам артерию, — бодро сказал доктор.

Джек снова посмотрел на часы.

— Хочешь что-нибудь передать через меня Джаффе, Боб?

— Нет, спасибо Джек. Хотя да, можешь сообщить ему, что сегодня меня не будет. Что я болен. Как только смогу, сразу напишу письмо с заявлением об уходе. С меня хватит. Правда.

Джек посмотрел на доктора, потом снова на Роберта.

— А что будет сегодня ночью? Собирается полиция…

— Я буду очень рад, если мистер Форестер согласится поехать ко мне, — сказал доктор Нотт. — В Риттерсвиль. Там ничего не может случиться, разве что, — он потер лысину, — разве что позвонят среди ночи с известием, что у кого-то несварение желудка. Старая штука, но она все еще действует. Не составите нам компанию, мистер Нилсон? Сейчас примемся за яичницу.

Джек встал.

— Нет, спасибо. Мне пора. Боб, не подождать ли тебе с увольнением? Завтра даст заключение зубной врач…

— Как я могу после речей Джаффе? — сказал Роберт.

— А он произносил речи?

— Ну, не совсем, но я уверен: Джаффе считает, что я виноват — так или иначе. Психопаты фирме не нужны. Вот так-то.

— Но в Филадельфии ты будешь работать не у Джаффе.

— Неважно, они все связаны, — сказал Роберт. — Даже если зубной врач завтра скажет, что утопленник не Уинкуп, сам-то Уинкуп вряд ли объявится. Значит, доказательств, что я его не убивал, нет. — Роберт бросил взгляд на доктора, довольный, что тот слушает, стоя в дверях кухни. — Хорошо, что можно с вами говорить — говорить, что думаешь! — сказал Роберт, снова откидываясь на подушки.

— Но мне не нравится, что ты, кажется, сдаешься без боя, — ответил Джек, переминаясь с ноги на ногу в своих «луноходах». Роберт промолчал. Сдается? Он чувствовал себя хрупким, словно маленькая стеклянная коробочка. «А что я могу сделать? — думал он. — Ничего».

— В других обстоятельствах можно что-то предпринять, — проговорил он, — но тут я не вижу выхода. — Голос его нервически дрогнул, и внезапно он вспомнил Дженни. Это он виноват, что она покончила жизнь самоубийством. Она любила его, а он так все запутал, что она наложила на себя руки.

Джек похлопал его по плечу. Роберт сидел, опустив голову, прикрыв правой рукой глаза. Джек поговорил с доктором, и тот деловито объяснил, что, разумеется, Роберт побудет у него денек-другой, сколько понадобится. Джек спросил фамилию доктора и записал его номер телефона. Потом он ушел, а доктор придвинул Роберту кофейный столик и поставил на него яичницу и тосты с джемом.

Когда Роберт поел, в голове у него немного прояснилось. До завтрашнего вечера, когда зубной врач даст заключение, Грег обладает свободой действий, имея как бы carte blanche, а если врач, предположим, заявит, что утопленник — не Уинкуп, тогда полиции придется серьезнее взяться за поиски. Иначе говоря, в распоряжении Грега только сегодняшняя ночь. Ну а что, если, по иронии судьбы, подумал Роберт, зубной врач опознает в этом утопленнике Уинкупа и узнает коренные зубы в его верхней челюсти? Вот тогда Роберту придется смеяться над самим собой!

— По-моему, вам получше, — сказал доктор Нотт. — Я вижу по вашему лицу.

— Гораздо лучше, спасибо, доктор. Вряд ли мне стоит обременять вас собой, но за приглашение спасибо, большое спасибо.

— Почему не стоит? Оставаться на ночь в таком уединенном месте вам нельзя. Соседи у вас — странная публика. Может, вы предпочитаете переночевать у мистера Нилсона? Он приглашал к себе.

Роберт покачал головой.

— Нет, я никуда не хочу. Чует мое сердце, сегодня ночью я снова притяну к себе пулю. Так зачем же подвергать риску кого-то еще? Самым лучшим пристанищем для меня была бы больница или тюрьма. Тюрьма безопаснее, там стены толще.

— Ха, — засмеялся доктор, но улыбка его померкла. — Вы в самом деле считаете, что Уинкуп или кто там этим занимается, посмеет снова открыть по вам стрельбу?

Доктор с его круглой, склоненной набок головой вдруг показался Роберту олицетворением цивилизованного, основанного на логике, разумного и мирного образа жизни. Он явно никогда не имел дела ни со стрельбой, ни с такими людьми, как Грег.

Роберт улыбнулся.

— А чего ему бояться? Я и не подумаю звонить в полицию и просить: пришлите на ночь охрану! Да и сомневаюсь, что охрана мне поможет.

Доктор Нотт посмотрел на пол, на их пустые тарелки и перевел взгляд на Роберта.

— Во всяком случае, вам ни к чему оставаться здесь, где Уинкуп вас сразу найдет. Риттерсвиль отсюда милях в семнадцати. Поедете на своей машине. У меня большой гараж — две машины вполне поместятся. Мы расположимся на втором этаже. В первом этаже у меня только кухня и гостиная, — он улыбнулся, снова обретая уверенность. — Я уж не говорю, что и на парадной, и на задней двери у меня отличные замки. Мой дом из самых старых здесь, когда-то такие дома называли пасторскими. Построен в 1887 году. Мне он достался в наследство от отца.

— Вы очень добры, — сказал Роберт, — но ехать к вам мне не следует. Возможно, я здесь и не останусь. Пока и сам не знаю, останусь или нет, но я не хочу быть там, где есть кто-то еще.

— Вы, вероятно, не знаете, — прервал его доктор, — что я живу в центре, в старой части города. Дома стоят рядом. Не впритирку, конечно, перед каждым лужайка, но у нас совсем не то, что здесь, — он повел рукой, — здесь вы видны со всех сторон, как подсадная утка, и ничего не стоит потом скрыться в лесу или в поле.

Роберт молчал, стараясь придумать какие-нибудь веские возражения, ему не хотелось просто твердить «нет!».

— Не следует ли вам позвонить вашей матери? Скоро десять.

Роберт набрал номер.

Мать ждала его звонка. Она опять принялась звать его в Нью-Мексико и спрашивала, когда он сможет выехать. Роберт объяснил, что из-за зубного врача в субботу уехать не может, врач должен опознать труп — тот, который, по мнению полиции, и есть труп Уинкупа.

— Нет, мама, я этого не думаю, но они должны удостовериться. Это же полицейское следствие, мама. Речь идет о преступлении.

Почему-то, когда он объяснял матери насчет преступления, ему стало гораздо спокойней, ведь она ни на секунду не допускала мысли, что он — убийца, она больше всех верила в его невиновность, больше, чем Джек, чем доктор, больше, чем он сам. Он держал трубку у левого уха правой рукой.

— Хорошо, мама, я позвоню тебе завтра, а еще лучше, в воскресенье днем до двенадцати. Привет Филу… До свидания, мама.

— Как вы поедете в Нью-Мексико? — поинтересовался доктор.

— Я хотел поехать на машине, — автоматически ответил Роберт, а сам подумал о газетах, которые мать прочтет сегодня, если уже не прочла. В них, конечно, упомянуты враждебные суждения о нем жителей Лэнгли — его соседей, изложена вся история самоубийства Дженни, рассказано о стрельбе, о подглядывании, обо всем, и все сосредоточено на одном — на трупе, на трупе в риттерсвильском морге. У Роберта опять слегка закружилась голова. — Я уверен, что в воскресенье уже вполне смогу вести машину. А нет, так оставлю ее здесь.

— Гм, что ж, может быть, если до воскресенья вы не будете усердствовать, — сказал доктор, наблюдая за ним. — Сядьте-ка мистер Форестер.

Роберт сел.

— Ваша мать живет в Нью-Мексико? — доктор принес из ванной зубную щетку и бритву Роберта.

— Нет, в Чикаго, но недалеко от Альбукерка у них с отчимом дача. Нечто вроде маленького ранчо. Там живут постоянно муж с женой, присматривают за домом, когда моих нет, — Роберту снова захотелось лечь.

— Наверно, там очень хорошо. Думаю, вам было бы весьма полезно поехать туда ненадолго. Примите, пожалуйста, — доктор протянул ему раскрытую ладонь.

— Что это?

— Дексамил. Поддержит вас, пока мы доберемся до Риттерсвиля. А потом будете отдыхать.

Через несколько минут Роберт вместе с доктором вышел из дома, сел в свой автомобиль и поехал за доктором в Риттерсвиль.

Дом, к которому свернул доктор, и верно, был настоящим старинным особняком. Казалось, он сложен из белоснежных меренг, а оба этажа украшали выпуклые окна-фонари. Они блестели на солнце, как будто их только что вымыли. Посреди недавно подстриженной лужайки тихо покачивала ветвями громадная плакучая ива. Благодаря иве и кустам гортензий дом доктора имел более уютный южный вид, чем другие дома на этой улице. Роберт завел машину в свободную половину гаража в конце подъездной дорожки.

Доктор запер двери.

— Я не стал никуда заезжать, чтобы купить провизии, потому что просил Энн-Луизу что-нибудь приготовить. Вот мы и проверим, выполнила ли она мою просьбу, — сказал доктор, открывая заднюю дверь дома одним из ключей, висевших у него в связке.

Роберт держал в руке маленький чемодан, который ему помог уложить доктор. Они вошли в просторную квадратную кухню, пол в ней был покрыт линолеумом в черно-белую клетку, деревянная сушильная доска рядом с раковиной выглядела порядком обветшавшей. Доктор открыл холодильник, удовлетворенно воскликнул «Ага!» — заглянул в морозильник и сообщил, что Энн-Луиза выполнила свои обязанности.

— Прежде всего я хочу устроить вас наверху, — и доктор поманил Роберта за собой.

Они прошли через гостиную, через застланный ковром холл и поднялись по лестнице с массивными полированными перилами. В доме не было ни пылинки, ни соринки, и все же он имел жилой вид. И Роберт подумал: наверно, каждый предмет обстановки, каждая картина, каждое украшение были с чем-то связаны и имели для доктора и его жены особое значение. Он надеялся только, что ему не придется поселиться в комнате покойной жены доктора или там, где она болела, но тут доктор распахнул высокую дверь:

— А это — наша комната для гостей, — он оглядел ее. — Да, по-моему, все в порядке. Хорошо бы, правда, поставить сюда цветы, чтобы уютнее, но… — Он замолчал, явно ожидая, что Роберт похвалит комнату или скажет, что дом ему нравится.

— Ничего решительно не нужно, — заявил Роберт. — Прекрасная комната. А кровать!

Доктор засмеялся.

— Перина! Хотите верьте, хотите нет. Настоящая перина. А покрывало вышивала теща. Видите, в рисунке использован символ штата Орегон — орегонский виноград. Это вечнозеленое растение.

— Да?

— Прелестные голубые виноградники, правда? Моей жене это покрывало очень нравилось, поэтому она и постелила его в комнате для гостей. Уж такая она была. Ну, располагайтесь поудобнее, а я оставлю вас — побудьте некоторое время один. Ванная — первая комната направо, — доктор пошел к дверям. — Да, кстати, вам надо бы хорошенько выспаться, а дексамил может вам помешать. Сейчас принесу вам легкое снотворное, хотите — выпейте его, хотите — нет, но я советовал бы вам надеть пижаму и просто поваляться.

Роберт улыбнулся.

— Спасибо, но сначала я хотел бы посмотреть газеты. Сейчас спущусь за ними.

— Нет, нет. Я вам принесу. Располагайтесь, — доктор вышел.

Роберт еще раз осмотрелся, не вполне доверяя своим глазам, потом открыл чемодан, чтобы вынуть пижаму. Доктор, постучав, вошел в комнату с газетами, которые купил по дороге, положил их на стул и, помахав рукой, снова исчез за дверью. Роберт взял газеты, хотел было сесть на кровать, но утонул в перине. Кончилось тем, что он уселся на полу. Среди газет была и «Нью-Йорк Таймс», и прежде всего Роберт заглянул в нее, чтобы узнать, сколько места там уделили его истории. Ему пришлось пересмотреть семнадцать страниц. Репортаж занимал колонку дюймов в пять. В нем бесстрастно сообщалось, что риттерсвильская полиция ждет зубного врача Уинкупа, доктора Томаса Макквина, и что мистера Форестера, который двадцать первого мая дрался с Уинкупом, «в среду вечером обстреляли в его доме под Лэнгли». Речь, конечно, шла о пуле, угодившей в салатницу. В риттерсвильском «Курьере» и в «Газетт», выходившей в Лэнгли, говорилось о другом. Они извещали о пяти вчерашних выстрелах, «которые всполошили соседей Форестера, поспешивших к нему в дом. К раненому в левую руку Форестеру был вызван из Риттерсвиля доктор Альберт Нотт. Это уже второе покушение на Форестера, совершенное злоумышленниками или злоумышленником, которые являются друзьями Грегори Уинкупа»… Ни в одной из газет не делалось предположения, что стрелять мог сам Уинкуп.

Вернулся доктор Нотт со стаканом воды.

— Что это вы сидите на полу?

Роберт встал.

— Мне показалось, здесь удобнее всего разложить газеты.

— Да-а-а, — покачал головой доктор, — вот что значит старый дом. Если вдуматься, все очень неудобно.

Роберт улыбнулся и взял стакан с водой и таблетку, на этот раз белую.

— Пожалуй, приму.

— Прекрасно. Около трех мне нужно уйти. Если проголодаетесь, в холодильнике сыр и всякая всячина. А вечером мы поедим как следует, — он повернулся к дверям.

— А вы не хотите посмотреть газеты?

— Да, посмотрю. Вы уже прочли?

Роберт подобрал газеты.

— Да.

Он вручил их доктору. На минуту Роберт встретился с его взглядом, добрым и улыбчивым, но маленький рот доктора, казалось, противоречил выражению глаз. Губы были напряженно сжаты. «Отчего бы это? — подумал Роберт. — Он сомневается во мне? Подозревает? Или все еще горюет по жене? А может, это мне всюду чудится подозрительность?»

Роберт надел пижаму и заснул.

Когда он проснулся, солнце, казалось, светило прямо в комнату. Оно садилось. Часы Роберта показывали без четверти семь. Он пошел в ванную, умылся, почистил зубы и оделся. Проходя через холл, он услышал, как внизу, в кухне, кто-то позвякивает ложкой о миску. Роберт не мог себе представить доктора, занятого стряпней, хотя утром тот отлично приготовил яичницу. Роберт опять пощупал руку, нажал рану. Боли почти не чувствовалось. Ощутив прилив энергии и бодрости, он бегом спустился вниз по лестнице, держа руку над перилами. И на мгновение вспомнил, как вот так же сбегал вниз по лестнице в доме Никки.

Доктор в переднике готовил ужин.

— Хотите водки? — спросил он. — Вы любите водку со льдом? Вот бутылка, — кивком головы он указал на стойку рядом с холодильником.

— Не прочь! Налить вам, сэр?

Роберт налил водки и поинтересовался, не может ли он помочь. Он заметил, что в столовой уже накрыт стол на двоих. Доктор сказал, что помогать нечего, ужин у них будет самый простой: холодная индюшка с клюквенным соусом из магазина и макароны с сыром из холодильника.

Когда они сели за стол, доктор предложил Роберту сухого хереса. Он сказал, что они с женой были большими любителями шерри — шерри и чая. В кухне у него хранится шестнадцать сортов китайского чая.

— Не могу сказать, какое удовольствие вы доставляете мне своим обществом, — нарушил доктор паузу, воцарившуюся за едой.

Он уже расспросил Роберта о его работе, и Роберт рассказал даже про книгу о насекомых, которую он иллюстрировал для профессора Гумболовски. Ему пришлось сделать шесть или семь лишних рисунков, но в марте он и их закончил.

— Знаете, вы мой первый гость после того, как умерла жена, — сказал доктор. — Меня все приглашают, но, видите ли, мне неловко, я понимаю, как они ради меня стараются. Это может показаться странным, но я с удовольствием созвал бы всех своих старых друзей, устроил бы настоящий праздничный обед, но ведь они решат, что я сошел с ума — затевать пиры, когда я только что потерял жену. Вот я и не зову к себе никого. Кроме вас, — он улыбнулся счастливой улыбкой, отпил шерри, закурил маленькую сигару. — А с вами мы незнакомы. Чудеса!

«После развода я испытывал почти то же самое», — подумал Роберт. Он не знал, что ответить доктору, но тот и не ждал ответа.

«Кроме вас», — повторил про себя Роберт. Кроме человека, которого чураются и жаждут выжить из города соседи, человека, на чьей совести самоубийство, человека, подозреваемого в том, что он утопил другого, а теперь отрицает это. Интересно, что думает доктор на самом деле, что думает о нем? А может быть, он так погружен в свое горе, что ему все безразлично? Может быть, Роберт для него просто отвлечение, что-то вроде телевизионной программы, которую доктор включил, чтобы перестать думать о своей потере? Роберт понимал, что он так никогда и не получит ответов на все эти вопросы: ни сегодня, ни завтра, ни даже в субботу или в воскресенье, когда уже будет ясно, чей труп найден. Он чувствовал, что доктор никого не будет осуждать, не будет высказывать свое мнение. Хотя он, несомненно, такое мнение имеет и вообще интересуется всей этой путаной историей, в которую попал Роберт. По крайней мере, интересуется настолько, что захотел прочесть газеты.

— Вы играете в шахматы?

Роберт смущенно поерзал на стуле.

— Играю, но плохо.

Они поднялись в комнату Роберта. В ней стоял специальный шахматный столик, инкрустированный слоновой костью и тиковым деревом. Роберт еще раньше заметил этот стол, а сейчас подумал, не потому ли доктор отвел ему эту комнату для гостей, что она на втором этаже и в задней части дома? За окнами уже стемнело. Уходя наверх, они потушили свет внизу. Доктор принес на подносе кофейные чашки и кофейник. Роберт знал правила игры и даже в свое время читал кое-какие книги о шахматах, но вся беда заключалась в том, что ему нисколько не хотелось выиграть. Однако он старался изо всех сил, чтобы не огорчать доктора. Доктор усмехался, бормотал что-то себе под нос, раздумывая над ходами. Самым добродушным образом он стремился как можно скорее объявить Роберту мат. За двадцать минут они сыграли две партии, и обе Роберт проиграл. В третий раз Роберт постарался сосредоточиться как следует, и партия длилась почти час. Но кончилась тем же результатом. Доктор, похохатывая, откинулся в кресле, и Роберт тоже рассмеялся.

— Хотелось бы сказать, что я не в форме, но я никогда в ней не был, — признался Роберт.

Вдали заскрипели тормоза. Единственный звук, нарушивший тишину. Роберт слышал даже, как на первом этаже ровно тикают часы.

— Двадцать минут одиннадцатого! Как насчет рюмочки бренди? — спросил доктор.

— Нет, бренди не могу. Я…

— О, понимаю. Тогда еще немного шерри. Оно, действительно, чудесное, — доктор встал. — Нет, нет, не спускайтесь Я мигом вернусь.

Он скрылся за дверью.

Роберт отошел к кровати и остановился, прислушиваясь. От напряжения у него заболела раненая рука, и он заставил себя расслабиться. Стояла полнейшая тишина. Снизу до Роберта донеслось хлопанье дверцами, скрип; видно, доктор доставал ликер. Роберт не сводил глаз с полураскрытой двери, он ждал, когда шаги доктора зазвучат по ступенькам.

И тут прогремел выстрел, зазвенели осколки стекла.

Роберт бросился вниз.

Доктор лежал в нескольких шагах от лестницы, в распахнутых дверях между гостиной и холлом. Глаза у него были открыты. Голова склонилась к косяку двери.

— Доктор Нотт! — Роберт слегка потряс доктора за плечо, глядя на его полуоткрытый рот, ожидая, что сейчас губы зашевелятся и доктор заговорит. Раны видно не было.

Роберт выпрямился, заглянул в освещенную гостиную, увидел, что окно неплотно закрыто: в окне-фонаре в углу комнаты между подоконником и рамой виднелась щель в пять или шесть дюймов. В углу у выступающего окна было темно и тихо. Пустая лужайка в свете уличного фонаря казалась бледно-зеленой, ее пересекали черные тени от деревьев и кустов. Стараясь не дышать, он прислушался, не движется ли кто-нибудь слева или справа по улице.

Вдруг в соседнем доме распахнулось окно.

— Что случилось? — выкрикнул женский голос. — Доктор Нотт?

Роберт вернулся в дом и подошел к доктору. Тот не шевелился. Роберт посадил его, и голова доктора упала на грудь. Тогда Роберт увидел, что на затылке краснеет глубокая рана, из нее по жидким волосам на белый воротник сбегает кровь. «Вот куда попала пуля», — подумал Роберт, но рана была похожа просто на царапину. Может быть, доктор потерял сознание, ударившись головой о косяк? Роберт попытался приподнять его, но, заметив, что у доктора остекленели глаза, остановился и нагнулся послушать сердце. Оно билось. Роберт с трудом подтащил доктора к дивану, побежал в кухню, нащупал выключатель, зажег свет и намочил холодной водой несколько бумажных полотенец. Вернулся к доктору и обтер полотенцем кровь с затылка. А другими — чистыми — вытер доктору лоб и лицо. Но глаза доктора по-прежнему оставались открытыми, рот тоже открыт, из него вытекло немного слюны. Роберт кинулся наверх, в ванную, открыл аптечку, где на трех или четырех стеклянных полках громоздились пузырьки с лекарствами. В поисках нужного Роберт уронил несколько бутылочек в умывальник, они, правда, не разбились; наконец он нашел то, что искал, — нашатырный спирт. Роберт дважды перечитал надпись на наклейке: «Дозировка: от половины до одной чайной ложки спирта развести в воде. Быстрый эффективный стимулятор». Он понюхал: раствор был крепкий и помчался вниз.

Сколько он не прижимал пузырек к носу доктора, результатов не было. Влить раствор ему в рот Роберт побоялся, вдруг доктор захлебнется. Руки доктора похолодели. Казалось пульс стал слабее. Роберт схватил шаль с бахромой, лежавшую на маленьком стуле, и закутал в нее доктора. Потом снял телефонную трубку и вызвал телефонистку. Он объяснил, что ему срочно нужен врач — несчастный случай. Уэверли авеню, дом доктора Нотта. Номер дома Роберт не знал.

— Такой белый дом. Я зажгу фонарь над парадной дверью. Вы можете прислать врача немедленно?

— Да, конечно, постараюсь. Это рядом с Риттерсвильской больницей. Сейчас же туда позвоню.

Роберт опять подошел к доктору и стал ждать, держа руку на его запястье и вслушиваясь в пульс. Голубые глаза доктора, казалось смотрели Роберту прямо в лицо.

— Доктор Нотт! — Роберту казалось что доктор сейчас ответит, но тот не шевелился.

В дверь постучали.

Роберт открыл ее.

— О! — на пороге стояла полная женщина лет пятидесяти, рядом с ней мужчина примерно такого же возраста. — Нам показалось что здесь стреляли?

— Да. Входите, — Роберт отступил, давая им дорогу. — Доктор ранен. Только я думаю… Он без сознания.

— Без сознания! — ахнула женщина ринулась к доктору и остановилась. Она оглянулась на мужа. — О, Джордж!

— Он что, застрелился? Куда он ранен? — спросил мужчина.

Роберт объяснил, что произошло и добавил, что минуту назад вызвал врача.

— Вы его знакомый? — спросил мужчина, всматриваясь в Роберта. — А вы не…

— Я — Роберт Форестер, — сказал Роберт.

Женщина смотрела на него, открыв рот.

— Маньяк?!

— Мы прочли в газетах, что вчера доктор Нотт оказал вам помощь, — сказал мужчина.

— Да, так и есть.

Муж с женой, казалось, попятились от него, женщина встала поближе к двери на улицу.

Роберт перевел взгляд на доктора. Тот не двигался.

— Нам лучше дождаться врача, Ирма. Я хотел бы знать, что с доктором, — сказал мужчина.

— Хорошо, Джордж.

Никто не садился. Минуты три-четыре, как показалось Роберту, никто не произнес ни слова. Роберт пощупал пульс доктора. Он старался не замечать его открытых глаз. Казалось, они смотрят укоризненно и в тоже время выглядят мертвыми. Но доктор был жив, пульс еще бился. «Кроме вас», казалось, говорили глаза доктора. Роберту слышался его голос: «Не могу сказать, какое удовольствие вы доставили мне своим обществом… Вы у меня первый гость…» Роберт заморгал и посмотрел на пожилую пару.

Мужчина которого звали Джордж, курил сигарету, держа ее между пальцами у самых губ. Он вызывающе и с презрением смотрел на Роберта, будто он имел полное право находиться в этом доме, а вот Роберт нет. Потом Джордж сел на мягкий стул с прямой спинкой и сказал:

— Садись, Ирма.

— Нет, Джордж, я постою.

Мужчина затянулся и спросил Роберта.

— А полицию вы тоже вызвали?

— Нет, — ответил Роберт. — Еще не вызывал.

— Почему?

Роберт вздохнул.

— Я решил, что сейчас самое главное вызвать врача.

Мужчина не отрывал от Роберта глаз.

— Кто стрелял? — холодно спросил он.

Роберт ответил ему спокойным взглядом. Ему казалось невероятно странным, что этот человек может безбоязненно сидеть спиной к окну, что он с самого начала не поинтересовался, откуда стреляли.

— Не знаю, — ответил Роберт. — Наверно, тот же, кто стрелял в меня вчера.

— Вас ранило?

— Да, в руку, — рукава рубашки Роберта были спущены и скрывали повязку.

И мужчина и его жена вызывали у него отвращение, он с радостью выставил бы их вон.

— А вы не считаете, что надо позвонить в полицию? — спросил мужчина, словно полагал, что Роберт медлит нарочно. Тон у него был такой язвительный, что жена даже одернула его.

— Джордж!

Но когда она посмотрела на Роберта, в глазах у нее был страх. Мужчина страха не выказывал.

— Почему бы вам самому не вызвать полицию? — спросил Роберт. — Я думаю, у вас это лучше получится.

— Лучше? — оскорбленно переспросил мужчина.

— Быстрее, — пояснил Роберт.

Мужчина переглянулся с женщиной и пошел к телефону.

В дверь снова постучали. На этот раз на пороге оказался врач, а рядом с ним женщина, которая объяснила, что живет напротив. Отвечая на вопросы соседки, Роберт наблюдал за врачом. Тот расстегнул на докторе рубашку и стал стетоскопом слушать сердце. Роберт заметил, что на рану он едва взглянул. Потом врач снял с доктора пиджак, закатал рукав его рубашки и сделал укол.

— Пострадавшего надо отправить в больницу, — сказал врач Ирме, стоявшей с ним рядом.

— Хорошо, доктор, мы об этом позаботимся.

— В машине скорой помощи, — добавил врач как бы самому себе, направляясь к телефону.

Роберт подошел к нему.

— Что с ним? В каком состоянии?

— У него кома, — ответил врач. — Не знаю, крепкое ли у него сердце, вот в чем дело. Насколько я могу судить, не слишком, — он раздраженно осмотрелся. — Рана огнестрельная. Где же полиция?

— Они уже едут, — сказал Джордж.

Врач набрал номер и вызвал санитарную машину.

Роберт смотрел на опрокинутый поднос, лежащий на полу, на маленькие рюмки, у которых уцелели ножки, на бутылку шерри — она не разбилась и закатилась в холл — на капли крови на пороге гостиной, потом повернулся к окну — к окну, подоконник которого оказался бы как раз на уровне подбородка Грега, если бы Грег стоял на лужайке. Где сейчас Грег? Куда он уходит, погружаясь во тьму?

— Что слышно насчет доктора? — спросил Джек Нилсон.

— Все то же. Он по-прежнему без сознания, — ответил Роберт.

Джек отказался сесть. Он неловко стоял в плаще посреди гостиной Роберта, сложив руки на груди. Роберт, огибая чемоданы и картонки, медленно ходил по комнате. Из одной картонки торчал цветок Дженни — «тещин язычок». Было субботнее утро, двадцать пять минут одиннадцатого. Каждые пять минут Роберт смотрел на часы. Он собирался снова позвонить в больницу в одиннадцать.

— Может, все-таки выпьешь кофе? — спросил Роберт. Он не помнил случая, чтобы Джек отказывался от кофе.

Джек покачал головой.

— Нет, Боб, я зашел сказать вот что… Знаешь, мы с Бетти несколько разошлись во мнениях. Она немного напугана. Поэтому, мне кажется, тебе не стоит проводить у нас этот уик-энд. Помнишь я тебя приглашал.

— Спасибо, Джек. Я и не собирался. Я ведь тебе говорил, — Роберт медленно шагал по комнате, глядя в пол.

— По-моему, ее больше всего испугали эти слухи о подглядывании. Я-то все понимаю, ты же мне все объяснил. И уверен, она бы тоже поняла, поговори она с тобой. Но ты знаешь женщин… а тут эта стрельба.

Разговор начал возмущать Роберта.

— Я все понимаю, мне и в голову не пришло бы пользоваться чьим-то гостеприимством. Простить себе не могу, что согласился поехать к доктору. Он меня уговорил: он врач, а я был ранен.

Роберт швырнул окурок в камин. На чисто выметенных плитах дымящийся окурок выглядел безобразным и мозолил глаза.

— Доктор может умереть, и это моя вина, — сказал Роберт.

Джек промолчал, как будто выдерживал вежливую паузу при упоминании о ком-то, кто уже умер.

Роберт посмотрел на него.

— Ну что ж, я пойду, Боб.

После его ухода Роберт сообразил, что Джек не поинтересовался, где и как он проведет наступающую ночь, не предложил спрятать его втайне от Бетти в подвале или на чердаке. «Рано или поздно Джек во всем согласится с женой», — подумал Роберт. Может быть, даже сегодня после обеда или вечером. Липпенхольц говорил вчера, что зубной врач Уинкупа должен приехать сегодня днем. Роберт подошел к телефону и набрал номер Риттерсвильской больницы.

— Состояние доктора Нотта остается без перемен, — сказала сестра.

— Спасибо.

А чего он собственно ждал? Ведь он ушел из больницы всего два часа назад.

Роберт вылил остывший кофе в раковину. Взял со стола письмо, которое начал писать родителям Дженни. Вчера поздно вечером, вернувшись домой, он вынул письмо из машинки, сложил и оставил на письменном столе. Сейчас он скомкал его и бросил в бумажный мешок для мусора. Родители Дженни жили в Скрентоне на Франклин авеню 4751. Он узнал их адрес из газет. Роберт принял душ и побрился.

В Скрентон Роберт приехал около часа дня. По дороге он все время спорил сам с собой, позвонить Тиролфам по телефону или явиться без предупреждения. К концу пути он так ничего и не смог решить. Но все-таки остановился у аптеки и зашел в телефонную будку. Он позвонил в риттерсвильский полицейский участок. Инспектора Липпенхольца не было на месте, но дежурный полицейский смог ответить на вопросы Роберта.

— Доктор Макквин только что был у нас с рентгеновским снимком. У него только один снимок — нижней челюсти. Он сказал, что ему не приходилось лечить верхние зубы Уинкупа, поэтому он ничего сказать не может. Нет, опознать тело ему не удалось.

— Понятно… понятно… — Роберт поблагодарил дежурного и повесил трубку.

Оглушенный, он обвел ничего не видящим взглядом тесно заставленное помещение аптеки.

— Вам нехорошо, сэр? — спросила его светловолосая девушка в белом халате.

— Нет, все в порядке, — покачал головой Роберт.

Он вышел и направился к своей машине. Спросил у полицейского регулировщика, где находится Франклин авеню, ему объяснили, но пришлось узнать еще и на заправочной станции, прежде чем он нашел нужную улицу. Она оказалась в богатом районе, застроенном двухэтажными домами. Перед каждым зеленела лужайка, вдоль мостовой не было тротуара, но по краям ее росли высокие деревья. Дом № 4751 был из красного кирпича с белой дверью и белыми подоконниками. Траурного венка на двери не было. Дженни никогда не рассказывала Роберту про дом родителей, но при виде его Роберта кольнуло в сердце, словно он знал этот дом давно, словно приходил сюда с Дженни. Он остановил машину, вышел и зашагал по прямой, выложенной плитами дорожке. До него донесся детский смех, он на секунду заколебался, но потом подошел к двери. Постучал черным металлическим дверным молотком.

Дверь открыла улыбающаяся женщина, к ногам ее жался ребенок.

— Да?

— Миссис… Это дом Тиролфов?

Улыбка сбежала с лица женщины.

— Ах, нет, они живут рядом, — сказала она, показав рукой. — Дом № 4753.

— О, простите, благодарю вас.

Роберт повернулся под ее испытующим взглядом и пошел по дорожке обратно. Видно, в газетах была опечатка.

Соседний дом был тоже кирпичный, только из более светлого кирпича, более массивный и приземистый, чем тот, куда он только что заходил. На этот раз в душе Роберта ничего не шевельнулось. Но он ощутил слабость и даже подумал, что у него не хватает сил пройти через то, что наметил. Однако взял себя в руки.

Дверь открыл мужчина с отвислыми щеками, на висках у него пробивалась седина.

— Доброе утро. То есть добрый день, — поспешно поправился Роберт. — Меня… меня зовут Роберт Форестер, — Роберт увидел смятение в глазах мужчины.

— Да, но…

— Я приехал поговорить с вами. Мне хотелось с вами увидеться, потому что я…

— Кто там, Уолтер? — послышался женский голос.

Не отводя глаз от лица Роберта, мужчина немного посторонился, пропуская вперед жену.

— Это… это Роберт Форестер.

От удивления у женщины открылся рот. Лицо ее напоминало лицо Дженни, оно тоже было овальное, продолговатое, и губы такие же тонкие. Белокурые пряди волос перемежались с седыми, волосы были гладко зачесаны назад и уложены узлом на затылке.

— Добрый день, миссис Тиролф, — сказал Роберт. — Надеюсь, вы простите меня за то, что я приехал, не предупредив. Мне хотелось увидеться с вами.

— Ну… — произнесла женщина, смущенная и взволнованная не меньше Роберта. У нее были усталые печальные глаза, но враждебности в ее взгляде он не заметил. — Дженни… Дженни, конечно, много о вас рассказывала, — глаза ее наполнились слезами.

— Иди, дорогая, — сказал ей муж. — Я сам поговорю с ним.

— Нет, нет, — женщина овладела собой и посмотрела на Роберта. — Я думала… знаете, вы совсем не такой, как мы себе представляли.

Роберт не двигался, каждый мускул его напрягся.

— Я хотел лично, лично выразить вам свое соболезнование…

Женщина тяжело вздохнула.

— Может, зайдете? — предложила она явно делая над собой усилие.

— Нет, нет, это ни к чему, благодарю вас, — Роберт взглянул на отца Дженни, который все еще хмурился. Глаза у него были того же цвета, что и у дочери. — Я понимаю, я не могу сказать ничего, что могло бы…

— Зайдите, — сказала мать Дженни.

Роберт прошел вслед за ней в аккуратно прибранную гостиную, ковер и обивка мебели пестрели цветочными узорами. Сердце у него дрогнуло, когда он увидел на каминной полке портрет, ему показалось сначала, что это портрет Дженни, но на портрете был изображен молодой человек. Наверно, это ее брат, тот, что учился в колледже.

— Присядьте, пожалуйста.

Роберт поблагодарил, но остался стоять. Мистер Тиролф остановился возле дверей в гостиную. Мать Дженни села на узкий диван.

— Мы до сих пор не можем в это поверить. Никак не можем, — сказала она, быстро проведя рукой по глазам. Но уже не плакала. Подняв голову, она посмотрела на Роберта.

— А вам она что-нибудь говорила? Что-нибудь такое, что могло бы подсказать, почему… почему она это сделала?

Роберт покачал головой.

— Нет, ничего такого. Мы виделись с ней в понедельник вечером. В прошлый понедельник. Она сказала что не хочет больше со мной встречаться. Почему — она не объяснила. Ну и я… я естественно, подумал, что она так решила из-за того, что считает меня виновным в гибели Грега. Хотя я не виноват. Но что мне оставалось думать? Мне даже в голову не могло прийти, что она собирается покончить с собой, что у нее всерьез может возникнуть такая мысль, — он взглянул на отца Дженни, который внимательно слушал его, наморщив лоб. — Правда…

— Что? — спросила миссис Тиролф.

Роберт облизал губы.

— Правда, она часто говорила о смерти, о том, как люди умирают. Может быть, и вы это замечали?

— Да, да, за ней это водилось, — сказала безнадежным голосом миссис Тиролф. — Бедная наша Заинька — она много говорила о смерти.

— Не думаю, чтобы это что-то объясняло. Нет, но она всегда рассуждала о смерти так, будто ей хотелось понять, что это такое. Не знаю, как это лучше выразить.

Миссис Тиролф опустила голову. Муж подошел к ней.

— Простите, — сказал Роберт, обращаясь к ним обоим. — Больше мне сказать нечего. Я, пожалуй, пойду.

Отец Дженни поднял на него глаза. Он наклонился над женой, положив руку ей на плечо.

— Я так понял, что сегодня должны опознать труп, найденный в реке? — он говорил, как свойственно немцам, отрывисто, хотя и без акцента.

— Да, и я только что узнал, — сказал Роберт, — что зубной врач, доктор Макквин из Хэмберт Корнерз, не смог дать заключения. Он лечил Грегу только нижние зубы. Ну, а в таком случае опознание провести невозможно. Нижние зубы не сохранились.

Мистер Тиролф кивнул и ничего не сказал.

— Мистер Тиролф… я хотел бы еще вот что добавить. Я не сталкивал Грега в Делавэр. Я не сомневаюсь, что он жив. Дженни мне говорила, что вы оба очень хорошо к нему относились.

— Ну, я не так уж, чтобы очень, — сказал мистер Тиролф. — Он был… — пожав плечами, он замолчал, словно говорить об этом теперь не было смысла.

— Да, мы лишились двоих детей, — проговорила миссис Тиролф, подняв глаза на Роберта. — Но у нас остался еще сын, наш Дон, — она кивнула на фотографию, стоявшую на каминной полке, и слабо улыбнулась. — В будущем месяце он кончает колледж. Да вы садитесь.

Роберт сел, словно ее мягкий голос подействовал на него, как команда. Придется пробыть у них еще минут десять. Мистер Тиролф, наконец, тоже сел на диван рядом с женой. Они начали расспрашивать Роберта о его планах, о том, собирается ли он оставаться в Лэнгли. Он сказал, что хотел бы съездить к матери в Нью-Мексико. С откровенностью и простодушием, которые напомнили Дженни, миссис Тиролф сказала, что дней за десять до смерти Дженни говорила им, что, наверно, Роберт действительно убил Грега, когда они дрались у реки. Ее убедили в этом ее друзья. Тиролфы признались, что сами не знают, кому верить. От неуместности этих слов Роберт смутился, будто родители Дженни уличали дочь в глупости. Ему было неловко и стыдно, хотелось защитить Дженни. Тиролфы даже не делали попыток выяснить, как он относился к Дженни, словно знали, что Дженни интересовалась им больше, чем он ею. Когда Роберт поднялся, собираясь уходить, миссис Тиролф предложила ему выпить чаю — «на дорожку». Его это тронуло, но тут же почему-то вызвало досаду. Он вежливо отказался от чая. У него было такое чувство, что они беседовали, не слыша друг друга. К концу разговора мистер Тиролф, несомненно, сделался приветливей. Что до его жены, то она вела себя просто как добрая женщина, у которой от горя не осталось сил ни на враждебность, ни на мстительность. Кроме того, Роберту казалось, что, наверно, миссис Тиролф, зная, что Дженни относилась к нему хорошо, даже любила его, проявила терпимость и не спешила его осуждать.

Расставшись с Тиролфами, Роберт еще долго ехал очень медленно, размышляя об их разговоре и пытаясь разобраться, почему у него в душе остался такой странный осадок. Он не раскаивался, что поехал к ним. Ну, а если бы не поехал? Что бы от этого изменилось? Правда, не поехать было бы с его стороны невежливо и малодушно, но ведь он ждал от этой встречи чего-то большего, а не только сознания, что поступил, как положено. Роберт решил, что чувство неудовлетворенности, которое он испытывал от разговора с Тиролфами, объясняется тем, что Тиролфы не имеют о нем никакого представления и дочь свою знали не до конца, вот им и не понять, во что вылилась встреча таких разных людей, как он и Дженни.

Домой Роберт приехал уже после пяти, вошел в опустевшую гостиную, посмотрел на чемоданы и картонки, уныло — будто уже много недель — лежавшие на полу. Позвонил в больницу. Услышал прежний ответ «никаких перемен», а когда попросил к телефону доктора Перселла, лечившего доктора Нотта, оказалось, что того нет. Роберт разговаривал с доктором Перселлом утром, когда заходил в больницу. И почувствовал: Перселл знает, что доктору Нотту не выжить, но не хочет об этом говорить. В состоянии доктора Нотта действительно не было перемен. Его глаза смотрели на Роберта точно так же, как в тот вечер, когда Роберт, сбежав по лестнице, нашел его распростертым на полу.

Роберт налил себе виски с водой, выпил половину и заснул на красной тахте. Когда он проснулся, было темно. В саду стрекотали кузнечики. «Рано они начали стрекотать в этом году, — подумал Роберт, — наверно, лето будет сухое». Он зажег свет, открыл дверь и вышел на крыльцо… «Кузнец! Куз-нец! Куз-нец!» Он представил себе, как его кольцами окружают сотни насекомых и смотрят на него во все глаза, ждут. Роберт споткнулся о валявшийся на земле сук, нагнулся и подобрал его, бессознательно зажав в руке, как дубинку. Подойдя к кусту гортензии, который отбрасывал темную тень, он обошел его кругом. Никого, конечно. Да стоит ли искать? Ни к чему путному его поиски никогда не приводят. Ни к чему путному для него. Мимо медленно проехал автомобиль и свернул к дому Колбе, стоявшему ядрах в ста от дома Роберта. У Колбе светилось только одно окно, но через минуту зажегся свет в окне внизу, а потом и на верхнем этаже. Колбе был тот самый мужчина, который первым пришел к Роберту ночью во вторник после выстрелов. Это именно Колбе, не дожидаясь расспросов, поспешил известить собравшихся соседей, что девушка, которая покончила с собой, проводила у Роберта ночи. «Надо было мне сразу, как только я сюда приехал, завязать с Колбе добрые отношения, — подумал Роберт. — Тогда Колбе, может быть, не злился бы на меня так». Но завести с ним добрые отношения Роберт не удосужился, и теперь ничего не поделаешь. Хотя, вспомнил Роберт, после того, как он поселился, он раза два помог Колбе расчистить от снега проезд к почтовому ящику. Если к ящику не было подъезда, почту не доставляли: почтальоны вовсе не обязаны выходить из машины, чтобы бросить корреспонденцию в открытый ящик. Но Колбе, конечно, мог забыть об этой небольшой услуге, и, скорее всего, действительно забыл.

И тут Роберт услышал, как на шоссе зашуршал гравий под чьими-то шагами. Он укрылся за кустом. Несколько секунд ничего не было ни видно, ни слышно, а потом сквозь стрекотанье кузнечиков снова донесся отчетливый звук шагов, медленных шагов. Дежурный полицейский? Наконец-то сподобился? «Вряд ли», — подумал Роберт. Ведь полиция даже не знает, что он сегодня ночует дома. Роберт пригнулся, напрягся и крепко сжал в руке сук.

И вот на границе участка, возле самой подъездной дорожки, выросла высокая фигура. Это был Грег. Грег направился к дому, посмотрел направо, налево, а потом решительно зашагал к окну, что выходило на дорогу; от спущенной шторы оно казалось темным квадратом, окаймленным узкой полоской света. Потом Грег на цыпочках двинулся к двери. В те два раза, что он нападал на Роберта, он стрелял в окно, расположенное слева от нее.

Роберт прикинул что между ним и Грегом футов восемнадцать-двадцать. Чтобы достичь окна, Грег должен пройти еще футов шесть, а тогда он завернет за угол дома и его не будет видно. Как назло, кузнечики перестали стрекотать, словно они, замерев от любопытства, следили за происходящим.

Теперь Роберт видел Грега в профиль. Тот стоял, исполненный решимости, пристроив револьвер на узком подоконнике, придерживая его обеими руками, а большим пальцем пытался приподнять раму. Роберт увидел, что рама немного поднялась, но он знал: штора свисает до полу. Грег поднял револьвер. Тут Роберт в несколько прыжков покрыл разделяющее их расстояние и, когда Грег обернулся, ударил его своей дубинкой.

Раздался выстрел.

Грег упал, он лежал на земле, стонал и пытался встать.

Роберт отшвырнул сук. Он уже занес над Грегом кулак, но удержался. Все равно Грег не в силах подняться. Роберт схватил черный револьвер, лежавший рядом с Грегом. Грег выругался, глядя в землю. И в это время Роберт услышал, как кто-то бежит по шоссе, шаги доносились от дома Колбе.

— Эй! Это мистер Колбе? — крикнул Роберт.

Колбе держал в руках охотничье ружье.

— Что тут происходит?

Грег, шатаясь попробовал встать но, как пьяный, привалился к стене дома.

— Сукин сын! — бормотал он. — Сволочь!

— Это Уинкуп, — объяснил Роберт.

— Откуда у вас револьвер? — быстро спросил Колбе, глядя на револьвер в правой руке Роберта.

— Отнял у него, — ответил Роберт. — Вы не можете постеречь его, пока я поищу, чем бы его связать? — Роберт оставил явно ошеломленного Колбе и пошел в дом.

Ни в первой, ни во второй коробке, куда заглянул Роберт, пластиковой веревки не оказалось. Наконец он обнаружил ее в третьей, где лежали его галоши и другая обувь. Разматывая розовую веревку, Роберт поспешил к двери. Колбе стоял в пятне света рядом с крыльцом, внимательно глядя на Роберта и держа ружье наперевес, готовый его вскинуть. Грег стоял чуть поодаль.

— Где его револьвер, мистер Форестер? — спросил Колбе.

— В доме, — кивком головы показал Роберт.

— Верните-ка ему, — приказал Колбе.

Роберт не сразу понял, чего от него хотят.

— Черта с два. Револьвер я ему не отдам, — ответил Роберт и направился с веревкой к Грегу, который сделал шаг назад. Руки Грега дернулись, он готовился к драке. Роберт сжал правую руку в кулак, но не успел размахнуться, как сзади раздался голос Колбе.

— Стойте там, где стоите, Форестер!

Роберт обернулся и отступил назад чтобы видеть обоих — и Колбе, и Грега.

— Вы, видно, не поняли, мистер Колбе. Это — Грег Уинкуп, тот, кто стрелял. Он остригся, но все равно…

— Да? — произнес Колбе. — Ну и что ж, Уинкуп это или не Уинкуп, вы-то кто такой чтобы вязать других? — седые кустистые брови Колбе нависали над глазами. — Идите в дом и принесите его револьвер. А не то я пущу в ход свое ружье.

Роберт хотел ответить, но только глубоко вздохнул. Все еще держа ружье наизготовку, Колбе резко наставил его на Роберта.

— Давайте я вызову полицию, — предложил Роберт. — Пусть они решают. Хорошо?

Колбе усмехнулся углом рта. Как бывает с людьми, когда они лгут, он избегал встречаться с Робертом взглядом.

— Идите за револьвером, Форестер. Он говорит, что никакой он не Уинкуп. С чего это я должен верить вам, а не ему?

Колбе неуклюже повернулся и двинулся к дому, направив ружье на Роберта.

— Ступайте.

Роберт поднялся на крыльцо, вошел в дом. Револьвер лежал на письменном столе.

— Я за вами слежу. Возьмите револьвер за ствол, — ворчливо приказал Колбе.

Роберт нервно улыбнулся. А если он ослушается, возьмет револьвер за рукоятку и прицелится в Колбе? Нет смысла. Тот разнесет ему голову, а Роберт успеет выстрелить ему в живот, но кому от этого будет лучше? И Роберт взял револьвер за ствол.

— А теперь выходите и отдайте револьвер ему!

Грег приблизился, чтобы взять револьвер. Приблизился как будто с опаской. Его большой рот был открыт.

— Убийца! — сказал он, вырывая револьвер.

Правая рука Роберта опустилась. Он смотрел, как Грег прячет револьвер в карман черного плаща. Потом Грег круто повернулся и быстро пошел по шоссе, слегка покачиваясь на ходу. Роберт посмотрел на Колбе, покосился на его ружье и прошел мимо него к крыльцу. Колбе с грозным видом заспешил за ним и первый поднялся на ступеньки.

Роберт остановился.

— Вы не возражаете, если я позвоню в полицию? Или вы против полиции?

— Нет, не против, — с вызовом сказал Колбе.

— Хорошо.

«Хотя, — подумал Роберт, — вполне можно быть против, какой от полиции прок?»

Колбе не вошел в дом. Он остался на крыльце и наблюдал за Робертом через открытую дверь.

Может, он просто хочет дождаться и узнать, приедет полиция или нет, подумал Роберт. А может, собирается что-нибудь сообщить полицейским. Ну, например: «Мне не показалось, что тот парень похож на Уинкупа, и он сам сказал, что не Уинкуп. А когда я пришел, револьвер был у Форестера.»

Роберт не успел снять трубку, как телефон зазвонил. Он приложил трубку к уху.

— С вами говорят из Риттерсвильской больницы, — сказал женский голос. — Это мистер Форестер?

— Да.

— Очень сожалею, но за последний час доктору Нотту стало хуже. Пульс крайне слабый. Сейчас он в кислородной палатке, но врачи считают, что у него мало шансов, — женщина продолжала говорить ровным голосом.

Роберт, закрыв глаза, повторял:

— Да… да… спасибо.

Он повесил трубку и посмотрел на Колбе. Теперь тот уже стоял в комната. Роберт смотрел на его высокую фигуру, на помятое, красное, крестьянское лицо, смотрел в глаза, которые казались не такими умными, как казались глаза убитой вчера собаки.

— Что там такое? — спросил Колбе, желая узнать, о чем звонили.

— Ничего, — ответил Роберт и снова поднял трубку, чтобы позвонить в риттерсвильскую полицию. Но, подумав, он позвонил в полицейский участок в Лэнгли.

— Это говорит Роберт Форестер, Гарсеттерское шоссе. Да не записывайте, неважно. Только что здесь был Грегори Уинкуп. И наверно… наверно, через несколько минут он появится в Лэнгли и будет искать такси или ждать автобус, чтобы уехать. Он в черном плаще, волосы коротко острижены. И у него револьвер.

Роберт положил трубку и снова посмотрел на Колбе. Тот не двигался с места и все еще косился на Роберта так, будто ожидал, что Роберт того и гляди выскочит за дверь или набросится на него.

— Может, вы сядете, мистер Колбе?

— Нет, спасибо.

Роберт перевел взгляд на телефон и, чувствуя, что звонит напрасно, попросил телефонистку соединить его с риттерсвильским полицейским управлением, он как раз вспомнил их номер и хотел вызвать Липпенхольца, но того не было.

— А в чем дела мистер Форестер? — спросил мужской голос.

— Только что здесь был Грег Уинкуп и снова исчез, — сказал Роберт. — Я уже позвонил в полицию в Лэнгли, мне кажется, он направляется туда.

— Вы уверены, что это был Уинкуп? Вы хорошо его рассмотрели?

— Прекрасно рассмотрел.

— Как давно это было?

— Две-три минуты назад.

— Мгм. Ладно, мы сообщим постам. И к вам кого-нибудь пришлем, — добавил говоривший.

Роберт опустил трубку. Интересно, когда они пришлют кого-нибудь. Прямо сейчас? Или через час?

— Сюда едет полиция, — сказал он Колбе. — Из Риттерсвиля.

— Ладно, — отозвался Колбе.

Роберт надеялся что, узнав о полиции, Колбе снимет наблюдение за ним, но тот продолжал стоять с ружьем наперевес, готовый к немедленным действиям.

— Выпьете? — спросил Роберт поднимая недопитый стакан виски.

— Поставьте стакан, — приказал Колбе.

Роберт придвинул к себе стул, сел и закурил сигарету.

— Недди! Где ты? Ты здесь, Недди? — донесся до них женский голос.

— Здесь, здесь, Луиза! — крикнул Колбе через плечо.

Роберт услышал, как женщина поднимается на крыльцо. Широко раскрыв глаза, она остановилась в дверях — коренастая, плотная, лет пятидесяти, руки в карманах старого жакета лицо плоское, словно блин.

— Что случилось, Недди?

— Когда я пришел, он держал револьвер, — объявил Колбе, — и сказал, будто другой парень, который тут был, и есть тот самый Уинкуп, которого ищут.

— Господи помилуй! — проговорила женщина глядя на Роберта так, словно видела его впервые, хотя все то время пока Роберт тут жил, они здоровались друг с другом.

Роберт продолжал молча курить.

— Он еще и пьяница, — сказал Колбе.

В одиннадцать пятнадцать отходил автобус в Трентон — последний автобус, а из Трентона Грег намеревался уехать поездом в Нью-Йорк. Все-таки прятаться в Нью-Йорке лучше, чем где бы то ни было, и Никки рядом, если деньги понадобятся. Грегу хотелось немного отдохнуть и продумать следующий шаг. На голове у него вздулась громадная шишка, правда, к счастью, кровь не текла, верней, она сочилась чуть-чуть из царапины, но на рубашку ничего не попало. Грегу хотелось только одного — поскорей добраться до какой-нибудь постели и завалиться спать. Надо было как-то убить пятнадцать минут до автобуса, и он пошел в кафе, которое увидел на другой стороне улицы. Там, подумал он, безопасней, чем в зале ожидания на автобусной станции, хотя не был уверен, что Роберт успел известить полицию. Тот дружелюбный сосед с охотничьим ружьем мог помешать. Грег ухмыльнулся, вспомнив о других дружелюбных соседях Форестера. К примеру, он в два счета выяснил, где Форестер будет ночью с субботы на воскресенье. Взял да и позвонил кому-то из этих самых соседей, он запомнил их фамилию, случайно заметив ее на почтовом ящике, — Хаксмайер. Грег сказал, что живет поблизости и хотел бы узнать, дома ли еще Форестер. Ну миссис Хаксмайер и пошла выкладывать все подряд, даже не поинтересовавшись, кто звонит, рассказала, что машина Форестера утром проехала мимо ее дома, а за ним ехал этот доктор Нотт из Риттерсвиля, который имел глупость провести с Форестером всю прошлую ночь, и она надеется, что Форестер уже не вернется, она, мол заметила ночью, что все его вещи сложены и упакованы, вот и слава Богу! Наконец они от него избавятся. В сегодняшних газетах Грег прочел, что доктор еще держится. Он сожалел, что попал в старика. В тот вечер он рассчитывал, что Форестер прибежит на шум, и хотел дождаться его, но в этом квартале, где частные дома стоят чуть ли не впритирку, собственный выстрел так напугал его, что пришлось сразу убраться. Когда Грег увидел свое отражение в зеркале, висящем над стойкой с пирожками, ухмылка сошла у него с лица. Намочив в стакане бумажную салфетку, он стер грязь с щеки. Под глазами темнели круги. Давно следовало побриться. И тут он с минутной досадой вспомнил, что бросил свой чемодан где-то недалеко от дома Форестера. Не хотелось с ним таскаться. Ну, правда, ничего ценного в этом чемодане не было — дешевая бритва, зубная щетка, да пара грязных рубашек. Зато револьвер при нем. Грег принялся за гамбургер. Паршивая жалкая котлетка, мяса всего ничего, да еще отдает прогорклым жиром, но он хорошенько сдобрил ее кетчупом и жадно съел. Потом оставил на стойке пятьдесят центов, чтобы девушка-буфетчица не разглядывала его лишний раз, и направился к автобусной остановке. Сообразив, что народу в автобусе будет немного, Грег покупать билет не стал. Решил купить у водителя и уже занес ногу на первую ступеньку автобуса, когда на его плечо легла чья-то рука. Грег оглянулся и увидел человека в синем костюме и в шляпе, а из-за его плеча в Грега внимательно всматривался второй. Грег на секунду обмяк, но тут же снова подобрался.

— Проходите, — предложил он этому человеку, показывая, чтобы тот вошел в автобус первым.

— Уинкуп? — спросил тот, по-прежнему держа его за плечо.

— Да он это, он, — сказал второй из-за его спины.

Грег посмотрел по сторонам. Бежать, вырываться, стрелять — бесполезно. К глазам его подступали слезы, горло перехватило, хотелось истерически кричать.

— Вы задержаны, Уинкуп. Пройдемте, — рука человека в шляпе спустилась с плеча Грега и крепко обхватила его запястье. Второй шел сзади, не вынимая руки из кармана пиджака. Они подошли к черному автомобилю с яркой желтой полосой, который стоял у обочины. Здесь у Грега потребовали револьвер, и он вынул его из кармана и отдал. Кивком головы ему приказали сесть в машину. Он сел на заднее сиденье вместе со вторым полицейским. К ним присоединился третий; улыбаясь, он уселся рядом с водителем. Все трое начали обсуждать Грега, словно он был зверь, которого им удалось подбить. Сидевший за рулем посмеивался. Они упоминали какого-то Липпенхольца.

— А этот доктор, похоже, умрет, — сказал кто-то из них. — Гм-м.

Тот, кто сидел рядом с водителем, слегка повернулся и несколько секунд, спокойно улыбаясь, разглядывал Грега. Грег не отвел глаза. Он свое еще не сказал. А сказать ему есть что.

— Что, Уинкуп, в Нью-Йорк собрался?

— Да, — ответил Грег.

— А кто там у тебя? — улыбаясь, издевательским тоном спросил сидевший рядом с водителем.

— Приятели. Полно приятелей, — ответил Грег.

— Кто?

Грег промолчал. Прежде он никогда не бывал в полицейском участке в Лэнгли, даже не помнил, чтобы случалось проезжать мимо. Его провели внутрь, мимо дежурного, который сидел за столом в холле, потом повели налево в комнату, где за длинной конторкой работало несколько полицейских, они были в одних рубашках.

— Грегори Уинкуп, — объявил один из тех, кто привел Грега.

— Только что задержан на автобусной остановке.

Все подняли головы. Полицейские с интересом разглядывали Грега.

— Сообщите ребятам в Риттерсвиль. Скажите Липпенхольцу, — распорядился второй из сопровождавших Грега.

Потом один из полицейских, сидевший за конторкой, взял большую тетрадь и присел за стол в конце комнаты. Он записал фамилию Грега, его возраст, адрес, место работы и фамилию того, у которого он работает. Двое полицейских в штатском остались послушать, третий отошел, словно ему все это наскучило. Грегу приказали сесть на скамейку, и один из тех, кто его задержал, начал задавать вопросы. Где он провел последние дни? В Плимтоне, в гостинице, милях в пятнадцати от Лэнгли. Это он стрелял в окно доктора прошлой ночью? Да. И он же стрелял в окно дома Форестера в Лэнгли? Да. Дважды? Да. Грег отвечал с вызывающим видом, кивая головой при каждом «да». Те две недели, когда его искали, он был в Нью-Йорке? Да. Где жил? В гостинице. В какой гостинице? Грегу надоело, вопросы были нудные. Его от них мутило, как на школьных уроках, когда от него требовали, чтобы он назвал пять самых больших рек в Южной Америке или главные горные хребты Соединенных Штатов. Он говорил монотонным, не своим голосом.

— Можно мне выпить? — попросил Грег. — Мне это поможет. Соображать будет легче.

Допрашивающий слегка улыбнулся и обратился к полицейскому за столом.

— Стью, как ты считаешь, дать ему выпить? Я думаю, можно, а?

— In vino Veritas,[3] как говорится, — сказал сидевший в одной рубашке Стью. — Посмотри там, в шкафчике, наверно, что-нибудь найдется.

Допрашивающий пошел в угол комнаты и вернулся, на ходу наливая виски в бумажный стаканчик.

— С водой?

— Нет! — Грег с благодарностью взял стакан. Одним глотком выпил сразу половину.

— А теперь главный вопрос! — сказал полицейский в штатском. — Что произошло в тот вечер на реке, когда вы подрались с Форестером?

Грег с минуту молчал.

— Кто начал первый? Вам, Уинкуп, дали выпить, так что язык у вас должен развязаться. Если вам надоели мои вопросы, то в Риттерсвиле вам зададут в тысячу раз больше. Так кто начал первый?

— Я, — ответил Грег. — Я хотел его проучить, а он хотел меня убить. Все норовил затолкать меня в воду, и два раза ему это удалось. Во второй раз я еле выбрался. А Форестер к тому времени скрылся. Я, наверно, стукнулся головой обо что-то в реке, потому что был вроде как не в себе, хоть на ногах и держался. А потом совсем очухался, оказалось я уже иду по дороге.

— По какой дороге?

— По Речной. Машины моей я не нашел. Хотя не помню, может, и не искал. Просто тащился по дороге, а потом… потом я разозлился. И решил: раз Форестер старался меня убить, притворюсь что ему это удалось. Пусть его обвинят в убийстве. И поделом, — гнев был Грегу на руку, он будоражил его, как виски. — Ну ясно, я тогда толком ничего не продумал. Я ведь долго еще как под амнезией находился, — эта фраза прозвучала солидно и убедительно. Он часто обдумывал ее в последние три недели и представлял, как произнесет, когда понадобится.

Но полицейский в штатском с улыбкой взглянул на офицера за столом, который перестал писать и сидел, скрестив руки на груди.

— Я еще долго не мог опомниться, — добавил Грег.

— А где вы были потом?

— В Нью-Йорке.

— Откуда вы взяли деньги, чтобы продержаться столько времени?

— У меня были деньги с собой.

— Сколько?

— Ну… сотни две.

— Две сотни? Вы что, всегда таскаете с собой две сотни долларов? Не верю, чтобы у вас с собой было столько денег, что хватило на две недели, да еще на гостиницы и тому подобное.

Грег вышел из себя: считают его вруном, разговаривают, как с подонком.

— Почему бы вам лучше не заняться Форестером? Это он соблазнил девушку, а потом… потом довел ее до самоубийства. Чего вы привязались ко мне?

Человек в штатском был по-прежнему спокоен, и, казалось, Грег его даже немного забавлял.

— От кого вы получали деньги? От кого-то в Нью-Йорке? От какого-нибудь приятеля в Лэнгли? Из Хэмберт Корнерз? Из Риттерсвиля?

Грег молчал.

— А кто у вас в Нью-Йорке? Друзья?

— У меня всюду друзья.

— Ну кто, например, в Нью-Йорке? Почему вы туда поехали?

— Между нами, одна леди, — сказал Грег. — Я не хочу ее называть.

— Да бросьте. Все равно мы вам не поверим, пока не узнаем, кто она.

— Ну ладно. Я скажу. Миссис Вероника Юрген — бывшая миссис Форестер, — сказал Грег, выпрямившись на стуле. — Уж она-то Форестера хорошо знает. Довелось узнать. Ну, она и дала мне деньги, да еще парочку полезных советов.

— Каких советов?

— Не объявляться, — пояснил Грег. — Скрываться, пока Форестера не засадят туда, куда ему давно пора — в психушку или в тюрьму.

— Хм! Она что, прятала вас у себя в нью-йоркской квартире? Хоть раз прятала? Отвечайте, Уинкуп, не тяните.

— Нет, не прятала. Но она меня приглашала.

— Что значит — «приглашала»? — раздраженно спросил полицейский в штатском. — Приглашала на обед?

— Хотя бы. Но я не пошел.

— Так. Какой у нее номер телефона?

Грег поколебался. Но ведь они все равно узнают, даже если он не скажет. Он назвал номер телефона Никки. Полицейский в штатском отошел от конторки и заказал разговор.

Телефон Никки не отвечал.

— Кто еще? — спросил штатский, возвращаясь к Грегу. — Кто еще помогал вам в Нью-Йорке?

Грег нахмурился.

— Какая разница кто мне помогал?

— Уж такие мы любопытные, Уинкуп. Хотим все знать, — человек в штатском нехорошо улыбнулся.

Грег видел, что больше никто его не записывает. Они просто издеваются над ним. Тут в комнату вошли трое — два полицейских и один в штатском, но выправка выдавала в нем полицейского. Он был маленького роста в сером костюме и серой шляпе, сдвинутой на затылок. Все звали его Липпи. Значит, это и есть тот самый Липпенхольц. Грег вспомнил, что встречал его фамилию в газетах. Липпенхольц был инспектором сыскной полиции. Тот, кто допрашивал Грега, что-то тихо говорил Липпенхольцу, а Липпенхольц слушая, посматривал на Грега и кивал головой.

— Так. Я только что от Форестера, — сказал Липпенхольц и рассмеялся. — Уж эти его соседи…

Конца фразы Грег не расслышал. Потом Липпенхольц сказал:

— Вот как? Это интересно. Значит, бывшая миссис Форестер?

— Мы только что пытались до нее дозвониться. Но никто не ответил.

По знаку Липпенхольца к Грегу подошел один из тех полицейских что приехали с ним, и вытащил из кармана наручники.

— Незачем мне их надевать, — сказал Грег, вставая и показывая, что готов идти.

— Дай-ка руку! — ответил полицейский.

Наручник защелкнулся на правой руке Грега, в второй — на левой руке полицейского.

Потом они долго ехали в темноте в Риттерсвиль. До него было всего миль двадцать, Грег это знал, но ему показалось что они едут в два раза дольше. Полицейские и Липпенхольц болтали о каком-то матче и не обращали на Грега никакого внимания. В риттерсвильском полицейском участке, который помещался в более старом и мрачном здании, чем в Лэнгли, Грегу опять задавали те же вопросы. Он ждал, что здесь будет Форестер и у него отлегло от сердца, когда этого гада не оказалось. Грега снова спрашивали, он ли стрелял в окно дома Форестера, причем Липпенхольц знал, в какие дни это было. На все его вопросы Грег ответил утвердительно.

— В чем меня обвиняют? — спросил Грег. — Почему вы со мной так обращаетесь? — На нем все еще был наручник. Грег сидел, а полицейский с другим наручником стоял рядом.

Липпенхольц расхохотался, выдохнув струйки дыма.

— Вы обвиняетесь в нанесении словесного оскорбления и в нанесении оскорбления действием при отягчающих обстоятельствах, ну, а если доктор умрет, то и в убийстве.

— В убийстве? Ну уж тогда в непредумышленном, — возразил Грег.

— В умышленном. Вы пытались убить Форестера, а попали в другого, он может умереть. Это проходит, как умышленное убийство, Уинкуп.

У Грега свело живот.

— Но пока он не умер.

— Пока нет.

— И умирает он не от моей руки, — сказал Грег. — Я читал в газетах. Он умирает от сотрясения мозга.

— Ну да. Он просто сам поскользнулся и упал, — с отвращением проговорил Липпенхольц. — Значит, когда вы добрались до Нью-Йорка, что вы сделали?

— Снял номер в гостинице.

— В какой?

— «Герб Сассекса».

— Проверим, — сказал Липпенхольц, открывая блокнот. — С семнадцатого по двадцатое мая. Как я понял, вы получали деньги и моральную поддержку от бывшей миссис Форестер?

— Да, — ответил Грег.

— Скажите номер ее телефона.

— Не понимаю, зачем вам ее беспокоить. Она ничего не сделала.

Липпенхольц устало улыбнулся. Один из полицейских захохотал. Вокруг Грега и Липпенхольца, прислушиваясь к их разговору, собралось человек пять.

— Назовите ее номер, — повторил Липпенхольц.

Грег назвал.

На это раз телефон Никки ответил. Липпенхольц взял трубку.

— Это мистер Юрген? Могу я поговорить с вашей супругой? Это говорят из первого риттерсвильского участка. Нет, дело крайней важное… Да. Спасибо, — он взглянул на Грега с самодовольной улыбкой.

Грег потянулся за второй сигаретой, дернув соединенного с ним полицейского за руку. У Грега сигареты кончились, но один из полицейских положил на стол полупустую пачку «Лакки».

— Миссис Юрген? С вами говорит инспектор сыскной полиции Липпенхольц. Мы только что задержали Грегори Уинкупа. Да. Ну, видите ли, миссис Юрген, поскольку двадцать минут назад он садился в автобус в Лэнгли, мертвым его назвать трудно, — улыбаясь и подмигивая одному из полицейских, сказал Липпенхольц. — Почему звоню? Да потому, что он говорит, будто вы его друг, а может, он ваш друг… — Липпенхольц слушал, слегка отстранив трубку от уха. До Грега в его углу доносился голос Никки, но слов он не различал. Липпенхольц слушал, качал головой и с ухмылкой поглядывал на своих приятелей.

— Понятно. Но вы действительно давали ему деньги, когда он жил в Нью-Йорке?… Ах так. Давали или одалживали?… Понятно… Ну, — тут его, видно, перебили. — Этого я не знаю, миссис Юрген. Надеюсь, что вам не придется… — и дальше любезным голосом. — Миссис Юрген, у вас будет возможность… — Липпенхольц поднял глаза на полицейских, покачал головой и вздохнул. Закрыв рукой трубку, он проговорил: — О, Боже! Ну и язычок у этой дамочки! Подвешен, что надо! Не остановишь, — потом сказал уже в трубку: — Миссис Юрген, все это очень интересно, но у нас тут неотложные юридические проблемы. Будет лучше, если вы приедете в Риттерсвиль. Хорошо, мы к вам приедем… Нет, сейчас я не могу, но скоро. Нет, не забуду. Можете не сомневаться. До свидания, миссис Юрген. — Липпенхольц положил трубку и посмотрел на Грега.

— Хорошая же у вас приятельница в Нью-Йорке.

— А что?

— А то, что она говорит, будто давала вам деньги, поскольку вы были на мели, но при одном условии, что вы немедленно вернетесь в Пенсильванию и заявите, что живы и здоровы.

Грег подался вперед.

— Черта с два! Она требовала, чтобы я оставался в Нью-Йорке. Наверно… наверно, она перепугалась, а может, она вас не поняла, не могла она такого сказать.

— Совершенно точно. Она испугалась. Она ведь соучастница и подстрекатель. Впрочем, черт с ней. Ладно, Уинкуп, на этот раз я склонен верить вам. Но она-то утверждает, что вы ей вовсе не друг и что она хотела, чтобы вы вернулись в Пенсильванию.

— Ха! — Грег взмахнул рукой, сигарета вылетела у него из пальцев. — Она хотела, чтобы я оставался в Нью-Йорке как можно дольше. Только Форестер заявился к ней и сказал, что подозревает, будто она знает, где я. Вот тогда-то она и велела мне уехать из Нью-Йорка и дала денег.

— Гм. Она говорит немного по-другому. Считает вас бродягой и бездельником…

— Ах, так? То-то она спала со мной, — сказал Грег. — Дважды.

— Спала с вами? Очень интересно. Возможно. Но к делу это не имеет отношения, — Липпенхольц подошел к Грегу, засунул руки в карманы брюк, отчего пиджак у него сзади задрался. — А как вы с мистером Юргеном? Ладите?

— Да, — твердо ответил Грег.

— Ему что, нравится, что вы спите с его женой, а?

Грег несколько секунд молчал, соображая, что на это ответить, а Липпенхольц отвернулся и начал разговаривать с полицейским в штатском. Грега подняли со стула. Полицейские обсуждали, куда его запереть на ночь. Ему разрешили позвонить по телефону, но только кому-нибудь одному, и Грег сначала хотел позвонить Никки, но передумал и решил позвонить родителям. Попросить их наскрести денег и забрать его под залог.

Через двадцать минут Грег уже лежал на узкой жесткой койке в камере. Он был один. В камере было темно, только через забранную решеткой дверь падал косой треугольник света из приемной. Из какой-то другой камеры, может быть, из соседней, раздавался громкий храп, видно там спал пьяный. Грег зарылся лицом в колючее одеяло, в ушах у него звучали голоса родителей, с которыми он только что разговаривал: «Как ты мог? Ну зачем, Грег?» — повторял визгливый голос матери, она разразилась упреками сразу же после первого возгласа облегчения, когда услышала его голос, сразу же после своих первых вопросов: «Как ты, сынок? Ты здоров?» — а потом «Как ты мог? Ну зачем, Грег?» — словно он мог объяснить ей, зачем, по телефону, когда вокруг столько полицейских и все его слышат. Ведь ему даже не разрешили пройти в телефонную кабину, находившуюся тут же. Пришлось говорить по телефону, который стоял на столе у Липпенхольца, по нему тот и разговаривал с Никки. «Не беспокойтесь, мама, у меня тут друзья», — кричал Грег в трубку, а полицейские потешались. Потом с ним говорил отец, и Грег услышал хорошо знакомый, холодный официальный тон, так отец всегда говорил с Грегом, когда тот мальчишкой доводил его до белого каления, а потом, буквально оскалив зубы от ярости, отец брался за ремень. «Я приеду, как только смогу, Грег». Отец, конечно, взбешен, но деньги раздобудет. Узнает, какой залог надо внести, и тут же начнет собирать деньги, наверно, уже сегодня вечером, и соберет, думал Грег, ведь, по представлениям отца, попасть в тюрьму — великий позор! Грег скорчился, впившись зубами в одеяло. Его хозяин Алекс, небось, будет разыгрывать из себя этакого святого. Да пусть они все его отчитывают и поносят, какая разница? Что он, собственно, сделал? За что его засадили в тюрьму? Это же смешно. Если он такой закоренелый преступник, то и Никки не лучше. Не один он во все это замешан. Ничего, Никки его выручит. Он ей нравится, очень нравится, уж в этом Грег не сомневается.

В приемной раздались чьи-то шаги. «Какой-нибудь чертов дежурный топает», — подумал Грег. А может, отец его уже чего-то наскреб и пришел его вызволять? Интересно, сколько времени прошло? Он протянул руку к полоске света. Стрелки показывали всего без десяти час.

— Только что я снова беседовал с миссис Юрген, — объявил Липпенхольц, — с вашей приятельницей. Я ей сообщил, что вы говорите, будто у вас с ней роман. Не могу сказать, что ее это привело в восторг.

— Да? А что, она отрицала это?

— Вот именно. И ужасно разозлилась на вас за то, что вы нам сказали. Я специально зашел предупредить вас, что она собирается сюда наведаться.

Грег уставился на Липпенхольца.

— Когда? Сегодня?

— Вот-вот! Себя не помнит от ярости. Я предупредил, что сегодня к вам никого не пустят, но ее это не остановило. Я ведь позвонил ей, чтобы сказать, что рано утром кто-нибудь от нас к ней приедет, а она мне заявляет «Не тратьте зря время, вряд ли я буду дома» или что-то в этом роде. Ну, я ей и ответил: «Спасибо, нам же лучше!» Счастливых снов, Уинкуп, — и Липпенхольц ушел.

Грег стиснул зубы, представив себе, как в приемной раздается голос Никки, как она требует с ним свидания, которого ей, ясное дело, не дадут. Заставят ждать до шести, семи, а то и восьми утра, когда явится отец с деньгами для залога. Ну, тогда им, по крайней мере, удастся поговорить наедине. Он ни за что не станет объясняться с Никки здесь, в полицейском участке, где вся эта полицейская сволочь моментально навострит уши. Грег стянул с себя галстук, бросил на пол и постарался заснуть. Но тут его, как молния, пронзила мысль о Форестере. Он думал о нем и раньше, еще на автобусной станции, но сейчас, в темной камере, мысль о Форестере была вовсе непереносимой, и Грег вертелся с боку на бок на жесткой койке. Ведь Форестер наверняка знает, что он в тюрьме. Вот кто, небось, злорадствует!

Зато он, Грег, дважды переспал с Никки — дважды! Пусть кто-нибудь скажет, что он врет! Да об этом даже Ральф знает, во всяком случае, догадывается. Дважды, и Никки пришла бы к нему еще не раз, останься он в Нью-Йорке. Думая об этом, Грег на минуту испытал торжество. Но тут же настроение его упало. Надо подготовиться, надо подумать, как выиграть это дело. Надо твердить, что первые день-два он был не в себе. А потом, когда очнулся и осознал, что Форестера, наверно, сочли убийцей, побоялся возвращаться домой. Грег решил: нужно играть эту роль, как бы ни обернулось дело. Никки придется поддержать его, сказать, что она ему помогала, как могла. Она же сама говорила, что Форестер заслужил, чтоб его считали убийцей, и еще рассказывала, что он и в самом деле убил человека на охоте. Однажды, когда они охотились, к ним в палатку явился какой-то тип и стал грозить: он-де, задержит их, потому что они настреляли слишком много оленей, и тогда Форестер размозжил ему голову прикладом ружья, а труп зарыл где-то в лесу. Вспоминая, Никки заливалась слезами и объясняла, что боялась кому-нибудь говорить про этот случай, так как Форестер грозился и ее убить, если она проболтается. Грег не знал, сообщать ему об этом полицейским или нет. Он не был до конца уверен, что Никки говорит правду, вот в чем беда, а если приписать Форестеру убийство, которого тот не совершал, Грегу же будет хуже.

Никки так и не появилась. А отец Грега приехал в половине седьмого утра не то с чеком, не то с сертификатом на двадцать тысяч долларов для залога; кроме того, он привез старую шерстяную рубашку, черную с зеленым, которую, по его словам, мать отыскала дома, и пару чистых коричневых брюк, они были Грегу великоваты, но он и таким обрадовался и пошел в камеру переодеться. Липпенхольца в участке не было. В общем, жить стало несколько легче.

Отец хранил каменное молчание, даже когда они с Грегом, выйдя из участка на улицу, остались вдвоем. В это воскресное утро город словно вымер, будто все человечество было уничтожено, за исключением, разумеется, полицейских, дежуривших в участке. Отец не сразу припомнил, где оставил машину. А потом, когда они сели в отцовский старый черный «шевроле» с двумя дверями и проехали с квартал, отец спросил:

— Куда тебя везти, Грег?

— Домой, — ответил Грег. — Куда же еще?

— К нам?

— Ко мне домой, в Хэмберт Корнерз, отец, о чем тут спрашивать? Прости меня, — нетерпеливо добавил он. — Но я думаю, все ясно. Ясно, что я хочу к себе.

Несколько секунд длилось молчание, потом отец сказал:

— Ты не слишком-то спешил к себе домой эти две недели. Откуда же мне знать, куда ты хочешь?

— Послушай, старик, не начинай, пожалуйста. Уж будь добр!

— Ты представляешь, каково мне было добывать ночью деньги на этот залог? — проговорил отец и поглядел на Грега, продолжая вести машину. — Ты понимаешь, что я ничего не добился бы, если б знакомый юрист не знал здешнего судью? А судья сказал, что по закону должны присутствовать пять человек — окружной прокурор, обвинитель…

— Да ладно, отец, ведь удалось. А остальное меня не интересует.

— Тебя, может, и не интересует, а я считаю, что не мешает послушать! Как я намучился, собирая все, что у меня было, только бы ты и ночи не провел в тюрьме!

Голос отца задрожал, и это так поразило Грега, что он ничего не ответил. Он понимал, что даже одна ночь, проведенная им в тюрьме, бросает пятно на всю семью. Помимо Грега, у родителей был еще сын, старший, его звали Берни, от него, кроме неприятностей, они ничего не видели — он бросал одну работу за другой, не женился и в конце концов сделался алкоголиком. Он жил в Сан-Диего, и никто не знал, чем он там занимается. Для родителей он все равно что умер. Они вычеркнули его из сердца и сосредоточили все надежды на втором, на Греге. «А такое ярмо нести трудновато, не каждый выдержит», — подумал Грег. Отец с матерью не прощали ему никаких ошибок, даже промахов не спускали.

— А если бы этот доктор умер, залог был бы в пять раз больше, — добавил отец. — Между прочим, говорят, что он вряд ли выживет.

— Да ладно тебе.

— Не понимаю я тебя, Грег. И мать не понимает. Как ты мог?

— Ну хорошо! Я тебе объясню, — закричал Грег. — Он убил мою девушку, это вам понятно? И пытался убить меня! Он псих! Он…

— Кто «он»?

— Кто? Да Форестер. Роберт Форестер! Ты что, считаешь, что я свихнулся? Кто же еще?

— Ладно, ладно, я так и думал, что ты про Форестера говоришь, — нервно сказал отец, и Грег вгляделся в него внимательнее.

Отец был дюймов на шесть ниже Грега ростом. Ему еще не перевалило за пятьдесят, но выглядел он лет на десять старше. По его напряженному выражению, по тому, как он сутулился, сидя за рулем, можно было судить, до чего ему скверно. В последнее время у него обнаружилось что-то с почками и стала побаливать спина. Грег хотел спросить, как его поясница, но передумал. На висках у отца прибавилось седых волос. Он уже работал неполный день, и Грег видел, что отец примирился со старостью, наступившей до срока. Отец служил старшим контролером в складской компании.

— Вот здесь поверни налево, — сказал Грег. Они ехали в Хэмберт Корнерз кратчайшим путем.

— Этот Форестер на самом деле пытался тебя убить? Утопить то есть? — спросил отец.

— А то как же! Именно, — ответил Грег и закурил последнюю сигарету из пачки. — Да я все это уже рассказывал в полиции, — Грегу действительно надоело повторять свою версию, хотя он осознавал, что сам в нее уже поверил. Чувствовал, что сможет выдержать любые допросы, даже пытки, но не отступится от нее.

— Значит, он врет, что вытащил тебя из реки? В газетах так написано?

Грег засмеялся.

— В газетах! Да это сам Форестер так говорит, а газеты повторяют. Ясно, он и не думал меня вытаскивать. Знаешь, я познакомился в Нью-Йорке с его бывшей женой.

И Грег рассказал отцу о Никки, какая она добрая, умная и обаятельная, как открыла ему глаза на Форестера, как давала деньги в долг, чтоб он скрывался подольше, потому что только так и можно было изобличить Форестера, «привлечь к нему всеобщее внимание», как выразился Грег. Ведь Никки говорит, он из тех психопатов, которые никогда не сделают ничего такого, за что их можно запереть в психушку. Зато портят жизнь людям.

— И вот тебе пример — самоубийство Дженни. Господи!

— Мне кажется, — начал отец, — если он нарочно старался столкнуть тебя в реку…

— Старался, старался.

— И хотел тебя утопить, ты должен был сразу обратиться в полицию, как только вылез из реки.

— А разве полиция поверила бы? И потом, драку на самом деле затеял я. Я хотел его проучить. Ну знаешь, честный мужской поединок на кулаках. А Форестер схватил какую-то корягу, да как даст мне по голове, и все время норовил спихнуть меня в реку. А когда ему это удалось, он решил, что дальше я и сам утону, и смылся.

— Сколько же ты пробыл в воде?

— Не знаю, минут пять, наверно. Когда я вылез и вскарабкался на дорогу, я ничего не соображал. Потому-то я и машину бросил. Я даже не помню, видел я ее или нет, — Грег рассказал отцу об амнезии, которая у него еще долго не проходила, о том, как он стремился попасть в Нью-Йорк к бывшей жене Форестера, потому что, когда он до этого звонил ей и жаловался, что Форестер отбил у него Дженни, она ему очень сочувствовала. Грег рассказал отцу и о том, что Форестер подглядывал за Дженни — он сам признался. Дженни говорила об этом Сузи Эшем.

Отец цокал языком и качал головой.

— Я не говорю, что Форестер ни в чем не виноват, — начал он, но Грег перебил его, поскольку они въехали в Хэмберт Корнерз и пора было повернуть. Отец раза два приезжал к Грегу в гости, но дороги не помнил, во всяком случае, сегодня.

— Вот черт! Хотел купить сигарет, а все закрыто, — пробормотал Грег. Сквозь верхушки деревьев на улицу, где жил Грег, пробивалось теплое желтое солнце. Хорошо, что он снова на этой знакомой улице! Дома! Грег подался вперед на сиденье.

— Вон тот дом, первый слева, где белое окно фонарем. Поезжай прямо по дорожке до конца.

Но когда машина, подпрыгнув на каком-то бугорке, повернула от дома миссис Ван Флит к гаражу, над которым была его квартира, Грега вдруг охватила тревога и дурные предчувствия. Он боялся встречи с миссис Ван Флит.

— А мама что говорит?

— Ну, радуется, что ты жив и здоров, — устало сказал отец и потянул на себя ручной тормоз.

Не успел Грег выйти из машины, как в доме миссис Ван Флит скрипнула дверь черного хода. В халате, в сетке на волосах на заднем крыльце появилась хозяйка.

— Кто там? Грег? — спросила она и голос ее дрогнул.

— Привет, миссис Ван! — крикнул Грег, он всегда с ней так здоровался.

— Господи помилуй! — одной ногой она шагнула вниз на ступеньку и пошире открыла дверь, чтобы лучше видеть, как будто глазам своим не верила. — Вы живы, Грег?

— Ага. А это мой отец. По-моему, вы с ним знакомы.

— Доброе утро, — едва повернулась к Уинкупу-старшему миссис Ван Флит.

— Доброе утро, мадам.

— Где же вы были, Грег? — спросила миссис Ван Флит.

— Ну… — Грег сделал к ней несколько шагов и остановился. — У меня была амнезия, миссис Ван. Целых две недели. Я потом вам расскажу. А сейчас хочу скорей забраться к себе. Хорошо? — он помахал ей рукой и повернул к гаражу.

— Но вы ведь тонули, Грег? — спросила миссис Ван Флит, все еще стоя одной ногой на ступеньке.

— Еще бы! Хотя в реке я пробыл недолго. Меня туда сбросили. Все потом расскажу, миссис Ван.

Он вынул футляр для ключей. Это было единственное, что у него осталось, если не считать двух любительских фотографий Дженни, которые он носил в бумажнике.

— Я знаю, мне пора платить за квартиру, миссис Ван, — добавил он через плечо. — Пошли наверх, отец. — Грег отпер дверь, и оба поднялись по лестнице. Дверь в комнату Грега была слева на верхней площадке лестницы. Он вошел и поднял раму.

— Садись.

На плите стоял кофейник, и когда Грег потряс его, оказалось, что в нем еще остался кофе. Отмывая кофейник, Грег увидел новенькую, запечатанную пачку сигарет «Кент». Он улыбнулся. Когда-то он принес эту пачку и давно о ней забыл. Хорошо бы где-нибудь была припрятана еще и бутылка виски, но он знал, что бутылки нигде нет. Впрочем, если бы он сейчас приложился к бутылке, отец бы, наверно, рассердился.

— Через минуту кофе будет готов, отец. Правда еды нет никакой. То, что в холодильнике, думаю, подпортилось.

— Мгм. Неважно, Грег. — Отец сидел на кровати согнувшись, переплетя пальцы на коленях.

— Не хочешь полежать, пап? Давай приляг.

— Я, пожалуй, не прочь.

Грег прошел в маленькую ванную, где не было окон, зажег свет, сполоснул лицо и почистил зубы. Потом снял рубашку, покрыл щеки мыльной пеной и сбрил свою чуть ли не трехдневную щетину.

Отец продолжал угрюмо молчать, даже когда они пили кофе.

— Мне очень жаль, па, что тебе пришлось таскаться туда-сюда, — сказал Грег.

— Ничего, не беспокойся. И помни, что сегодня до шести вечера тебе надо позвонить в полицию. Они должны знать, где ты.

Грег кивнул.

— Хорошо, пап.

Зазвонил телефон, и звонок показался Грегу оглушительным, как взрыв. Он не представлял, кто бы это мог быть, и, когда брал трубку, от волнения его даже пот прошиб.

— Алло?

— Алло, Грег, — ответил твердый голос Алекса. — Мне только что позвонила твоя хозяйка. Сказала, что ты вернулся.

— Да, я…

— Я и позвонил в риттерсвильскую полицию. Понимаешь, не был уверен, знают ли они о твоем возвращении. Твоя хозяйка ничего не могла сказать. — Алекс говорил ровным холодным голосом, как всегда, когда злился. — Они сказали, что задержали тебя в Лэнгли.

— Да, правильно. Понимаешь, у меня была амнезия… и довольно долго…

— Да? Серьезно? Судя по тому, что мне сказали в полиции, тебя ждут большие неприятности, Грег.

— Послушай, Алекс…

— Мне кое-что известно, но, наверно, не все. Хорошо, конечно, что ты жив, но если бы я знал, что ты просто развлекаешься в Нью-Йорке…

— Развлекаюсь? Как это понять?

— Ну, полиция говорит, ты обзавелся там какой-то женщиной. А я-то воображал, что ты либо умер, либо места себе там не находишь из-за Дженни. И вот, нате вам…

— Алекс, мне бы надо поговорить с тобой лично.

— Жив ли ты, я еще мог сомневаться, а вот что Дженни — твоя любовь, у меня сомнений не было. А тут еще эта стрельба.

— Ты что, читаешь мне мораль, что ли? Сам-то ты в двадцать восемь лет святым был? Да?

— Грег, с кем ты так разговариваешь? Со своим хозяином? — вставая из-за стола, спросил отец и укоризненно нахмурился.

— Желаю тебе удачи, Грег, но хочу предупредить: не воображай, что ты будешь работать у меня и дальше! Имей это в виду, если у тебя на этот счет какие-то другие мысли.

— Господи, Алекс!

— Я не могу себе позволить, чтобы мое дело связывали с такой грязью, — сказал Алекс. — Сам понимаешь, какие пойдут разговоры в нашей округе среди всех, кто знает тебя и меня. Тут и говорить не о чем.

Грег представил себе, как Алекс стоит у себя на кухне у телефона, висящего на стене, а его жена сидит за столом, попивая кофе, курит сигарету и слушает, одобрительно кивая.

— Ладно, я тоже не собираюсь рассусоливать. Но ты не против встретиться и поговорить?

— Против. Это ни к чему. Ты меня подвел, Грег. Подвел по всем статьям. Я думал, ты надежный человек. А ты чуть не загубил два самых важных заказа в этом сезоне. Помнишь их? Крем для загара и… Ты что, думал, я буду ждать от тебя вестей, не стану никого искать, чтобы эти заказы выполнить?

— Ладно, Алекс. Я вижу, тебе сейчас не до меня.

— Считай так. Прощай, Грег. — Алекс повесил трубку.

Грег повесил трубку и обернулся к отцу. Отец все еще хмурился, и лицо его выражало скорее упрек, чем сочувствие.

— Ну вот, — сказал Грег, — он меня рассчитал. Ничего! Найдем другую работу.

После этого оба помолчали. Молчание отца раздражало Грега — видно, такое думает, что и сказать нельзя. Грег посмотрел на часы и увидел, что всего без десяти восемь. Надвигается невыносимый день, хорошо бы его проспать. Хорошо бы отец скорей уехал.

В восемь телефон зазвонил снова. Это была Никки, и Грег до того удивился, что на секунду у него даже дыхание перехватило.

— Я бы хотела заехать к тебе поговорить, — голос Никки звучал ни сердито, ни дружелюбно — по-деловому.

— Конечно, Никки. Ты где?

— В Хэмберт Корнерз. Звоню из какой-то уличной будки. Как до тебя добраться?

Грег, запинаясь, объяснил и увидел, что отец сел и встревоженно на него смотрит.

— Как ты узнала, что я здесь? — спросил Грег.

— Позвонила в полицейский участок, — ответила Никки, и по ее голосу стало ясно, что она уже пропустила пару стаканчиков. — Сейчас приеду!

Она повесила трубку.

— Кто это? — спросил отец.

— Никки Юрген, — ответил Грег. — Та женщина, о которой я тебе рассказывал, бывшая жена Форестера. Она приехала сюда.

— Я, пожалуй, поеду, — сказал отец и потянулся за пиджаком, который повесил на спинку стула.

— Да, брось, пап. Она славная. Я хочу, чтобы вы познакомились. Тебе все станет понятней, если…

— Нет, Грег.

— Ты мне нужен, отец. Правда. Остался бы.

— Матери я тоже нужен.

Переубеждать его было бесполезно, и Грег сдался. В общем-то даже лучше, пусть уезжает, решил Грег. Еще неизвестно, что Никки выкинет. Отец опять напомнил Грегу, что надо позвонить в полицию. Грег попросил передать привет матери. Потом отец спустился с лестницы, и Грег услышал, как он заводит мотор на подъездной дорожке. Казалось, не прошло и пяти минут, как раздался гудок и внизу, скрипнув гравием, затормозила другая машина. Видно, отец с Никки едва разминулись. Грег выглянул в окно и увидел, как Никки, хлопнув дверцей, выходит из низкого черного «сандерберда». Она подняла глаза на окна, увидела его и, не кивнув, не улыбнувшись, направилась к двери. Грег сбежал с лестницы и впустил ее.

— Привет! — сказала она. — Надеюсь ты один?

— Конечно, Никки. Пошли наверх.

Никки поднялась по лестнице перед Грегом и, войдя в комнату, повернулась к нему лицом.

— Ну и втравил ты нас в историю!

— Послушай, Никки, давай мы все заранее обсудим, условимся, что говорить полиции…

Никки рассмеялась.

— По-моему, ты и так уже наговорил с три короба. Что еще сообщишь? И что, по-твоему, думает обо всем этом мой муж? Зачем тебе понадобилось выбалтывать каждому встречному дураку, что я удерживала тебя в Нью-Йорке? Недурно ты меня отблагодарил! А?

Грег взглянул на окна, подошел к тому, которое успел открыть и опустил раму. Никки продолжала громко возмущаться. Ему не удавалось вставить ни слова. Он ожидал, что она будет сердиться, ругать его, но она бушевала, как вулкан, и Грег чувствовал, что теперь ему не задобрить ее, не залучить в сообщницы.

— Такого дерьма я еще не встречала.

Грег попытался прервать ее. Но она еще повысила голос, а когда он снова попробовал заговорить, стала, чтобы заглушить его, пронзительно выкрикивать бессмыслицу:

— Ла-ла-ла-ла! — словно рехнулась по-настоящему.

И тут же снова стала поносить его за неблагодарность, за грязный язык и глупость, за полное невнимание к ней. Грега уже трясло от бешенства и страха. Никки все ему портит. Она сама говорит, что много чего рассказала полицейским и грозится рассказать еще.

— А ты не подумал, что из-за твоей болтовни мой муж может развестись со мной? — кричала она, задыхаясь от ярости. — Тебе это даже в голову не пришло!

Она сплетала и расплетала наманикюренные пальцы, широко разводила руки и снова упиралась кулаками в бока. На ней были те самые черные брюки, в которых она приходила к нему в гостиницу «Герб Сассекса», когда спала с ним во второй, последний раз. Грег вспомнил, как она улыбалась ему в тот день, как доверительно разговаривала. Сейчас глаза у нее налились кровью, а помада осталась только по краям губ.

Наконец ему удалось прорваться сквозь ее вопли.

— Черт побери! Да что я такого сделал?

— Неужели ты такой глупый, что не понимаешь? Ты испортил мне жизнь, подлец! И уж я постараюсь испортить твою, попомни мои слова! — Щелкнув зажигалкой, она закурила. — Я-то умею платить той же монетой. Можешь не сомневаться! Подонок! — пробормотала она тихо, раскачиваясь из стороны в сторону и готовясь к новой атаке. И опять разразилась потоком обвинений.

— Слышал бы ты, как мне пришлось всю ночь объясняться с Ральфом! Он хочет развестись со мной, подать на меня в суд! Ясно тебе? Что со мной тогда будет, как по-твоему? Вся эта грязь попадет в газеты, Ральф об этом позаботится. Ты знаешь, сколько у него денег!

— Кончай! — заорал и Грег. — Выкладывай, чего ты от меня хочешь?

— Прежде всего отправляйся в полицию и скажи, что все, что ты наговорил обо мне, вранье! Одевай свое поганое пальто или что там у тебя есть, и поехали, — сказала Никки и отвернулась от него.

Он видел, как ее блестящие от злости глаза рыщут по комнате.

— Слушай, Никки, я не могу…

— Меня не интересует, можешь ты или нет. Поехали и все! В этот проклятый Риттерсвиль. Где он там у вас?

— Никки! Я и так уже потерял работу. Чего ты еще добиваешься?

— Работу? Твою паршивую работу? Ты еще не того лишишься. Поехали! — она устремилась к двери.

У Грега перехватило дыхание, он окаменел. Он смотрел, как она распахнула дверь и повернулась к нему, держась за ручку.

— Я не поеду, — быстро сказал он.

— Ах, вот как! Не поедешь? — передразнила она его, тряся головой. — Ну и ладно. Оставайся. Я сама все скажу, — она повернулась к двери.

— И ты не поедешь! — крикнул Грег, схватив ее за руку.

От неожиданности она отлетела к кухонной раковине, и на секунду устремленные на него глаза испуганно расширились, но тут же, пригнув голову, она снова бросилась к двери.

Грег протянул руку и, обхватив ее за грудь, подтащил спиной к себе, она начала было размахивать кулаками, но он, как клещами, сжал ее кисть, и она сдалась.

— Ладно, — сказала она, ловя ртом воздух. — Ты все сам напишешь. Садись и пиши, — она высвободила руку. — Где у тебя бумага?

Он послушно нашел блокнот, отыскал в стакане с карандашами на кухонной полке шариковую ручку.

— Что писать? — спросил он, садясь на кровать, и притянул к себе ломберный столик.

— Пиши, что ты наврал, будто я спала с тобой в Нью-Йорке, а деньги я давала тебе для того, чтобы ты вернулся в Пенсильванию.

— Какое сегодня число?

— Тридцать первое мая.

Грег поставил дату, написал: «Я говорил неправду, что…» — и остановился.

— Руки трясутся. Надо немного подождать. Господи, хоть бы глоток виски!

— У меня в машине есть. Тогда сможешь? — Никки выскочила за дверь.

Грег услышал, как взревел клаксон, как чертыхнулась Никки, потом стукнула о металл бутылка и дверца захлопнулась. Тут вдруг до него донесся высокий плачущий голос миссис Ван Флит. Грег подошел к окну.

— Ладно, я ему скажу, — пообещала Никки.

Миссис Ван Флит стояла на заднем крыльце за дверью, затянутой сеткой.

Никки вернулась с бутылкой «Белой лошади».

— С тобой хочет поговорить твоя хозяйка.

Грег пригладил ладонью волосы и спустился. Миссис Ван Флит уже входила в дом, но, услышав шаги, обернулась.

— Вы хотели поговорить со мной, миссис Ван?

— Да, Грег, — она прокашлялась. Дверь она не открыла, говорила через сетку. — Я хотела вам сказать, Грег, что, когда месяц кончится, вам… вам придется поискать другое жилье.

— Ладно, миссис Ван. Понимаю. — Грег платил ей пятнадцатого числа каждого месяца, но в мае не заплатил. Значит, у него остается две недели, чтобы найти новую квартиру.

— Простите, Грег, но так будет лучше, — проговорила миссис Ван Флит коротко, однако ее дрожащие губы держали твердую линию. Она негодующе выпятила подбородок и перевела взгляд с машины Никки на окна Грега.

— Я заплачу за квартиру, миссис Ван, и постараюсь съехать до пятнадцатого, — проговорил Грег, считая, что идет ей навстречу и вообще поступает более чем благородно, но миссис Ван произнесла только:

— Вот и хорошо, — и ушла в дом.

Грег взбежал по лестнице в свою комнату.

— Господи, — пожаловался он. — Хозяйка хочет, чтоб я нашел себе другую квартиру.

— Тебя это удивляет? — Никки сидела в кресле, держа в руках стакан виски.

Грег подошел к полке, на которой стояла бутылка, и плеснул себе виски, не разбавляя. Он сделал несколько глотков, потом обернулся. Снова уселся за ломберный столик. Он знал, что писать, но корпел над страницей очень долго. Исписав лист с двух сторон, он поставил подпись «Грег Уинкуп». Никки в это время дважды вставала с кресла и подливала себе виски и сейчас уже что-то мурлыкала, видно, настроение ее улучшилось.

— Написал? Прочти! — скомандовала она.

Грег прочел, и, когда замолчал, Никки заметила.

— Не слишком складно, но ясно, что писал ты. Все, что требуется.

Грег налил себе еще виски и бросил в стакан кубик льда — лед лежал на подносе, который Никки поставила на полку. Он уже чувствовал себя лучше. Еще один-два стакана, и ему вообще на все будет плевать.

— А что сегодня поделывает мистер Форестер? — спросила Никки.

— Откуда я знаю? — Грег уселся на кровать и откинулся на подушку. — Пирует, наверно, на радостях, что меня схватили.

Никки не то фыркнула, не то хихикнула.

— Этот доктор из Риттерсвиля, он ведь может умереть, — сказал Грег. — Вот что самое скверное.

— Гм. Он что, приятель нашего Бобби?

— Вроде бы.

— Выходит, все друзья Бобби, один за другим, да?

— Что?

— Все умирают. Он раньше без конца об этом твердил, пока я не велела ему прекратить и сходить к психотерапевту. Все умирают. Мрут, как мухи.

Грег выпрямился.

— Давай не будем об этом! Сам-то Форестер жив! С ним все о'кей.

— Да уж, можешь не сомневаться, — Никки лежала в кресле, вид у нее был сонный, на губах играла легкая улыбка.

— Говорят, если доктор умрет, меня обвинят в убийстве.

— В убийстве? — Никки широко открыла глаза. — В непредумышленном?

— Нет! В умышленном, — Грег допил виски и уставился в пустой стакан. Потом с блуждающей испуганной улыбкой встал и пошел налить себе еще. Обернувшись, он увидел, что Никки смотрит на него.

— В умышленном убийстве! — повторил он.

— Ладно. Слышу.

Грег посмотрел на исписанный лист и подумал, как бы сделать так, чтобы не надо было показывать его полицейским. Интересно, Никки доверит ему самому отвезти это признание в участок? Вряд ли. Да и какая разница, если его все равно признают виновным в убийстве.

— Немного погодя я отвезу тебя в полицию, вручишь им это, — заявила Никки, кивая в сторону ломберного столика. — Тебе ведь так и так надо сегодня туда явиться.

— Нет, можно просто позвонить.

— Ну, а мы съездим. Вместе. Но прежде надо позвонить мистеру Форестеру, узнать, как он там. — Никки встала, немного неуверенно, но весело улыбаясь.

— Зачем ему звонить?

— Затем, что мне хочется. Он далеко отсюда живет?

— Ну, миль пятнадцать.

— Всего-то? Какой у него номер?

Грег поразмышлял, обнаружил, что помнит номер, и назвал его: Милтон 69–49.

— Надо через телефонистку?

— Да, — Грег с беспокойством следил за Никки. Определенно, она и всю предыдущую ночь спала.

— Милтон, Мил-тон, — говорила Никки телефонистке. — Вам что-то непонятно? Милтон, шесть — как там дальше, Грег?

Он повторил номер. Никки повторяла за ним, потом посмотрела на Грега.

— Милтон, Милтон, какая разница. Алло, Бобби? Это твоя любящая супруга… Понимаешь, я в Хэмберт Корнерз, слов нет, до чего веселое местечко, и мы тут с Грегом… Да, мы вот подумали, не заедешь ли ты позавтракать? — она рассмеялась.

Грег побродил по комнате, подошел к раковине, подлил себе еще.

— Ах, занят? Но не слишком, я надеюсь? Нам бы очень хотелось с тобой увидеться, верно, Грег?

Медленно и печально Грег покачал головой.

— Вот Грег говорит «нет», зато я говорю «да»! А теперь от чего ты убегаешь, Бобби? — спросила Никки, заливаясь смехом. Она отодвинула трубку от уха, раза два нажала на рычаги и опустила на них трубку.

— Повесил трубку! Ничего, подожду минуту и позвоню снова, — сказала она и подмигнула Грегу. — А пока надо позвонить мужу, рассказать, рассказать про это, — она показала на бумагу, лежащую на столике.

Ральфа не было дома. Никки позвонила в другое место, считая, что он может быть там, но его и там не оказалось. Это ее разозлило.

Когда Никки позвонила, было десять часов, и Роберт, повесив трубку, вернулся на балкон, который он подметал, — это было последнее, что ему оставалось сделать в доме перед отъездом. Он мел медленно, потому что рука снова начала болеть. Накануне вечером ему сменили повязку в больнице, обработали рану и промыли пенициллином, который засыпал доктор Нотт; с тех пор рука болела, не переставая, у него даже слегка кружилась голова и, возможно, поднялась температура. У Роберта было такое ощущение, будто на самом деле Никки и не звонила. Представить себе, что в десять утра она, уже пьяная, находится в Хэмберт Корнерз у Грега, что Грег там же, с нею, и тоже, вероятно, пьян и весел — было просто невероятно, невозможно.

Закончив убирать наверху, он сел на тахту в гостиной с чашкой кофе в руках. Опять зазвонил телефон, но Роберт даже не пошевелился. Однако после десяти звонков он подумал, что звонить может кто-нибудь еще, кроме Никки, и взял трубку.

— Бобби, милый, так мы тебя ждем, — сказала Никки. — К завтраку. На яичницу, если ты захватишь яйца, — Роберт услышал, как засмеялся Грег.

— Перестань! Уверен, вам и без меня хорошо. Я как раз уезжаю, ты меня застала уже в дверях.

— Ну как ты можешь уехать! — поддразнивающим тоном проговорила Никки. — Разве тебе не хочется повидаться с Грегом? С человеком, которому ты испортил жизнь?

— Спасибо. Последние дни я на него насмотрелся вдоволь, — Роберт гневно бросил трубку.

Было десять семнадцать. Около одиннадцати Роберт обещал приехать к Нилсонам с двумя чемоданами и картонками, которые они взялись подержать у себя, пока его не будет. Но теперь он решил ехать к ним, не откладывая. Чем скорее он уйдет из дому, тем лучше. Если с полчаса он не будет отвечать на звонки, может быть, Никки утомится.

Роберт погрузил чемоданы и картонки в машину и поехал. Значит, Грег опять у себя и напивается вместе с Никки. Это просто не укладывается в голове. Да вообще все не укладывается в голове. Грега, вероятно, выпустили под залог. Интересно, неужели деньги ему дала Никки? Этим двум все нипочем, думал Роберт. И полиция, и соседи, и все вокруг, казалось, сговорились облегчать им жизнь. Например, полиция не потрудилась известить Роберта, что задержала Грега прошлой ночью. Роберт дежурил у постели доктора с одиннадцати до начала первого, а когда вернулся домой, о поимке ему сообщила отнюдь не полиция, а Нилсоны. Они сказали, что несколько минут назад услышали об этом по радио.

Когда Роберт приехал, Бетти что-то пекла. Увидев их маленькую, залитую солнцем гостиную, услышав запах пекущегося пирога, Роберт почувствовал, как губы его раздвигаются в улыбке, но раздвигаются с трудом.

— А где Кэти? — спросил он. Кэти была маленькая дочка Нилсонов.

— В воскресной школе. А потом приглашена к подруге на воскресный обед, — улыбнулся Джек. — Ну что, ты твердо решил сегодня уехать?

— Только в Риттерсвиль. Поживу там в гостинице, пока доктор…

— Что о нем слышно?

— Все то же, — сказал Роберт.

— Мгм. У тебя усталый вид Боб. Садись, садись, — Джек потянул Роберта к дивану так заботливо, будто Роберт был болен. — Ну, слушай, эти вчерашние известия! Мы с Бетти только собирались потушить свет в спальне, а она вдруг говорит: «Давай-ка послушаем в двенадцать часов известия. Какую погоду приготовили на завтра», — Джек расхохотался.

Тут в комнату вошла Бетти, на одной руке у нее красовалась варежка-держалка.

— Боб, мы так обрадовались! Ну прямо будто это с нами случилось, понимаешь?

«Понимаю, — подумал Роберт. — Сообщение о том, что Грег задержан, притушило ее смутные сомнения, действительно ли Роберт невиновен, во всяком случае, в убийстве Грега. А вот история с подглядыванием так и не прояснилась». Роберт чувствовал, что история эта стоит между ним и Бетти, даже между ним и Джеком. Бетти налила им обоим кофе.

— Как доктор Нотт? — спросила она. — Я не слышала, что ты сказал Джеку.

— Никаких перемен, — перебил Роберт. — Я звонил туда около десяти.

— Все еще без сознания? — спросила Бетти.

— Да. Он… — Роберт внезапно почувствовал такую слабость, будто ему сейчас станет дурно. Он снова увидел обращенные на него голубые глаза доктора, его приоткрытый рот, губы, слегка посиневшие, несмотря на кислородную палатку. Вчера Роберту показалось, что в глазах доктора нет больше ни упрека, ни страха, они смотрели печально и ласково. У Роберта было странное ощущение, что доктор, хоть и находится в коме, видит и слышит все, что происходит вокруг, сознает, что смерть надвигается, что на девяносто процентов он уже в ее власти, и Роберту казалось вчера, что доктор, уже вступивший в пределы смерти, смотрит на жизнь сквозь узкое окошко, которое медленно и постепенно закрывается.

— На, выпей, это тебе не повредит, — сказал Джек, придвигая к Роберту стакан виски.

Роберт взял стакан и отпил немного.

— Ты себя довел, пока собирался и складывался, — сказал Джек. — Хорошо, что ты раздумал пускаться в дальний путь. А где ты остановишься в Риттерсвиле?

— В гостинице под названием «Щит».

— А, знаю, — Джек сел на стул рядом с диваном. — Что ж, через двадцать четыре часа, а то и раньше, с доктором все выяснится, как ты считаешь?

— Уверен, что уже и сейчас ясно, — ответил Роберт. — Ему не вытянуть.

— Ну, Боб, в конце концов он уже старый, — сказала Бетти. — Ты же ни в чем не виноват. Не смотри на это так, будто ты отвечаешь за его смерть, если он умрет.

Роберт ничего не ответил — собственно, он так на это и не смотрел.

— От кого-то я слышал или в газетах прочел, что у него всего несколько дней назад умерла жена, — заметил Джек. — Это правда?

— Да, — подтвердил Роберт.

— Знаешь ведь бывает, что человек не хочет больше жить. Думаю, что и доктор не хочет. Он не борется за жизнь.

«Интересно, а как умру я? — подумал Роберт. — Доживя до старости и лежа в забытьи? Или погибну внезапно, еще молодым в автомобильной катастрофе на автостраде? То ли от пули, предназначенной не мне, а кому-нибудь другому? А может, меня убьет молния? Или я врежусь в землю вместе с горящим самолетом? И будет ли время в эти последние секунды подумать обо всем, что я должен был сделать и не сделал, о том, что сделал, но чего делать было нельзя? Смогу ли я поддержать в себе мужество, вспомнив в тот час хоть что-то доброе, сделанное мною для других, что придало бы смысл тем тридцати, сорока или пятидесяти годам, которые я прожил?» Роберту казалось — ничто в жизни не имеет ценности, только доброта, и поэтому, например, прошлая пятница стала для доктора Нотта как бы символом всей его прекрасной доброй жизни, спрессованной в двадцать четыре часа — доброта, которую доктор проявил к Роберту, и выстрел, принесший доктору смерть.

— Боб! — окликнул его Джек.

Бетти протягивала тарелку. Посреди кофейного столика красовалась большая румяная ватрушка, посыпанная сахарной пудрой и выложенная половинками слив. Когда Бетти принялась ее резать, над пирогом поднялось облачко пара. Джек что-то говорил об «этом гаде Колбе», и Бетти довольно сухо попросила выбирать выражения, а Роберту все случившееся прошлым вечером — то, что Колбе приказал ему вернуть Грегу револьвер (он рассказал об этом Джеку по телефону) — вдруг показалось таким же нереальным, как, скажем, это должно представляться Бетти, чем-то несовместимым с собой, словно сцена из фильма ужасов, показанного по телевизору. Неужели одним из действующих лиц и правда был он сам? Роберт чуть не рассмеялся.

Бетти и Джек еще доедали пирог, когда Роберт встал и сказал, что начнет переносить вещи из машины в дом. Нилсоны собирались спрятать их у себя в подвале.

— Минуточку подожди, и я помогу тебе, — сказал Джек с набитым ртом.

— Да мне не надо помогать. Спасибо.

— Тебе нельзя таскать тяжести, у тебя рука ранена, — запротестовала Бетти.

Но Роберт все-таки вышел. Он понимал, что поступает, пожалуй не слишком вежливо, но ему не терпелось как можно скорее покончить со всем, забрать то, что у него осталось дома, и уехать. Он чувствовал, что с минуты на минуту к нему могут нагрянуть Никки с Грегом. Ощущение было отвратительное. И он не мог усидеть на месте.

Джек все же помог ему, и вдвоем они перенесли вещи Роберта в подвал.

— А как насчет того багажа, что у тебя дома? — спросил Джек. — Давай я поеду с тобой и помогу погрузиться.

— Нет, Джек, спасибо.

— Перестань, я поеду на своей машине, и тебе не придется завозить меня сюда.

— Да нет, мне бы хотелось побыть одному. Честно, — Роберт сказал это так твердо, что Джек даже посмотрел на него. — У меня вещей немного.

— Ну ладно — пожав плечами, отступился Джек.

Роберт поблагодарил его, сказал, что непременно увидится с ним до отъезда в Нью-Йорк, и сел в машину. Он ехал быстро. Да и дом его был недалеко, так что через пять минут он остановился у своего участка. И с облегчением увидел, что возле дома никаких машин нет. Он выпил воды из-под крана на кухне и поглядел на пустой подоконник, где раньше стоял цветок, который привезла Дженни. Все свои комнатные цветы он привез к Нилсонам и представил себе, как сейчас Бетти выгружает их из коробки. Было четверть двенадцатого. Он обещал позвонить утром матери, но не хотел из-за этого задерживаться. Он позвонит ей из Риттерсвиля. Да еще не забыть сообщить, чтобы завтра отключили телефон.

Роберт выносил из дома первый чемодан, когда с дороги послышался шум машины. Он остановился на крыльце, всматриваясь. Это был черный «сандерберд», и Роберт ждал, что он проедет мимо, но автомобиль круто свернул на его дорожку. За рулем сидела Никки, рядом с ней Грег.

Никки вышла и сказала:

— Так, Бобби! Значит, уезжаешь? Выходит, мы как раз вовремя, правда? — она пошатнулась, схватилась за дверцу машины, и дверца машины захлопнулась.

Грег медленно вышел с другой стороны, на лице его блуждала пьяная глупая ухмылка.

«Надо либо прорваться мимо них, загрузить машину и уехать, — подумал Роберт, — либо пытаться, сохраняя вежливость, убедить их убраться. Или совместить оба варианта».

— Нет, немного опоздали, — ответил он Никки. — Я как раз отбываю.

— Ты это и час назад говорил. Неужели не предложишь нам выпить? Мы на нулях да, Грег?

— Точно, мистер Форестер, — Грег надвигался на Роберта, неуверенно держась на ногах, но решительно, и на лице его играла все та же улыбка.

— Ну, и у меня ничего не осталось, — сказал Роберт и пошел с чемоданом к машине.

Ему пришлось обойти Грега, который нарочно остановился посреди дорожки. Сердце Роберта оглушительно билось. Горло болело — в нем словно застряла воздушная пробка. Он нагнулся над багажником, пытаясь одной рукой уложить тяжелый чемодан. И тут Грег схватил его за плечо, дернул к себе и ударил кулаком по лицу.

Роберт сильно ушибся, упав на землю в двух ярдах от машины. Грег рванул его за раненую руку, чтобы поставить на ноги, и Роберт закричал от боли.

— Не убей его! — хохоча воскликнула Никки. — Мне надо с ним поговорить.

Роберту удалось подняться. Челюсть болела так, словно дело пахло серьезным повреждением, в левом ухе звенело от удара. Ну нет, больше Грегу его не подловить, поклялся себе Роберт, да и сейчас ему это удалось только из-за того, что Роберт стоял к нему спиной. Ведь Грег пьян вдребезги, он шатается, старается удержать равновесие, не упасть. Роберт двинулся в дом за вторым чемоданом.

— Подожди минутку, — сказала Никки.

Роберт взял чемодан и направился к двери. Грег уже стоял на крыльце, цепляясь за косяк. Пусть себе входят, решил Роберт, больше в доме вещей не осталось. Никки увязалась за Грегом. Роберт открыл дверцу машины и поставил внутрь. И тут из дома раздался грохот. Роберт кинулся к дверям. Из кухни послышался звон разбитого стекла.

— Бога ради, прекратите! — закричал Роберт, врываясь в дом.

Грег стоял на кухне. Перед камином валялся опрокинутый стул. Роберт увернулся от тарелки, которую швырнул в него Грег.

— Летающие тарелки! — завопила Никки, корчась от смеха.

Грег на минуту застыл, словно его что-то удивило, а может быть, просто не знал, что еще разбить.

— Ну-у! — поглядела Никки на Роберта, уперев руки в бока. Сгибаясь в талии, она описывала верхней частью тела круги, будто в пьяном угаре выполняла какие-то упражнения. — Помнишь, что ты всегда про меня говорил, Бобби? Выпью бутылку, и бух лицом вниз! Это мой стиль! Я всегда пью. Может, и сейчас бухнусь!

Роберт подошел ближе ко входу в кухню и произнес:

— Зря тратишь время, Грег. Это все не мое.

Грег повернулся, опершись рукой на раковину, в руках у него ничего не было, может, потому, что на глаза не попало ничего, чем можно было запустить в Роберта. Все тарелки, что стояли в сушилке, он уже расшвырял.

Зазвонил телефон.

— Неважно, — сказал Роберт, глядя на Никки.

Она лениво и задумчиво, опустив голову, побрела к камину.

Роберт подобрал самые крупные осколки разбитых тарелок, усмотрев в них возможное оружие, и бросил в камин. Телефон продолжал звонить.

— Возьми трубку, Бобби.

— Ни к чему. Я знаю, зачем звонят, — сказал Роберт. Если звонят Нилсоны, позвонят еще, если звонят из больницы, он знает, что ему сообщат.

— Тогда я! — криво улыбаясь, нагнулась над телефоном Никки. — Алло! Кого? Кнешшно! Бобби! Дама…

Роберт взял трубку.

Звонили из больницы. Четверть часа назад, в половине двенадцатого, скончался доктор Нотт, умирал спокойно.

— Вы ведь не родственник, мистер Форестер?

— Нет, нет. Но мне кажется, вчера вечером я видел его двоюродного брата, такой пожилой господин. Кто-то сказал, что это двоюродный брат. Фамилии его я не знаю.

Доктора навещали многие, среди них и та пара — Джордж и Ирма — его соседи, но близких родственников у него, видимо, не было.

— Понимаю. Я позвонила вам, потому что вы бывали у него чаще других.

— Спасибо, что сообщили, — сказал Роберт и повесил трубку.

Из кухни медленно вышел Грег, на лице у него снова появилась глупая ухмылка. Роберт внутренне подобрался и прищурился на Грега, как на привидение, в существование которого невозможно поверить. Он не знал, чего ждать от Грега, — набросится тот на него с кулаками или просто пройдет мимо. И вдруг Роберт заметил в правой опущенной руке Грега нож — кухонный нож, маленький, но острый.

— Ну что, Бобби? Плохие новости? — опять спросила Никки.

— Доктор умер, — сказал Роберт.

Грег остановился, слегка приподняв руку с ножом. Он стоял всего в трех футах от Роберта.

— Ты что, Грег? Брось нож! Что у нас, бойня? — Никки рассмеялась. — Я хочу посмотреть, как дерутся на кулаках.

— Доктор умер? — повторил Грег. — Врешь!

— Позвони туда сам, убедись, — сердито ответил Роберт, взмахнув больной рукой в сторону телефона.

— Это все из-за тебя! — оскалив зубы, прорычал Грег, подняв нож.

Роберт увернулся и схватил Грега двумя руками. Грег опрокинулся на пол. На секунду Роберт почувствовал у себя на плечах пальцы Никки, услышал ее крик.

— Ура! А теперь хватит!

Но он уже, подмяв Грега под себя, сидел на нем верхом и успел дважды дать ему в зубы, прежде чем тот повернулся и сбросил его. Роберт проехался лицом по полу. И вдруг почувствовал как в его бок впивается острие ножа. Правая рука Грега оставалась свободной, и он продолжал размахивать ножом. Роберт ударил его кулаком наотмашь, ему удалось, шатаясь, встать на ноги. В голове гудело.

— Грегги! Ну перестань! Перестань же! — воскликнула Никки и, упав на колени, склонилась над Грегом. — Ой! Грег!

Роберт взглянул на них. Грег с закрытыми глазами все еще вяло тыкал ножом в воздухе. Никки сидела у него на ногах держась за горло.

— Бобби! — проговорила она удивленно, поворачивая к нему голову.

И тогда Роберт увидел, что между пальцами у нее струей бьет кровь. Рука Грега упала на пол и нож покатился по комнате.

— Никки! Он ударил тебя ножом? — Роберт бросился перед ней на колени и отнял ее пальцы от горла. Кровь текла из раны на шее пониже уха, выплескиваясь с каждым ударом пульса.

— Господи! — восклицала Никки. — Господи! Господи!

Роберт схватил ее за плечо и надавил на сосуд над ключицей. Но это, видимо, не помогло, потому что кровь текла откуда-то выше. «Наверно, задета сонная артерия», — подумал Роберт. Ему было видно, как из пореза, похожего на маленький ротик, хлещет алая кровь. Роберт сорвал с себя галстук, но не знал, как сделать из него жгут. Скомкав носовой платок, он приложил его к шее Никки и привязал галстуком потуже, но так, чтобы она не задохнулась. Кровь продолжала течь.

— Бобби! Боб-б-б-би, помоги мне, — проговорила Никки.

Колени Роберта скользили по крови, когда он поднимался на ноги. Он схватил телефонную трубку. Едва заслышав голос телефонистки, он сказал:

— Нужен врач. Немедленно! Гарсеттерское шоссе. Дом Форестера. Фамилия указана на почтовом ящике, — и прежде чем повесить трубку, потратил еще несколько секунд на глупые объяснения, какого цвета дом, где свернуть с шоссе.

Никки уже лежала головой на полу, рот у нее был открыт. «Жгут помогает», — подумал Роберт, кровь лилась не так сильно. А вдруг она уже вся вытекла! Прижав пальцами платок к шее Никки, он другой рукой оттянул жгут. Ему казалось, что Никки в обмороке. Кровь растекалась устрашающим озером по всему полу, и угол ковра уже окрасился в густой красный цвет. Роберт пощупал пульс на левой руке и сначала решил что пульса нет, потом нашел его — пульс бился еле-еле.

— Никки!

Она не отвечала. Он пытался в разных местах нажимать на сосуды шеи — и ниже раны, и ближе к ней. Теперь кровь выступала только по краям пореза через короткие промежутки. Роберт попытался сдвинуть края раны. Но, конечно, напрасно.

— Никки!

Рот у нее был приоткрыт, глаза, казалось остекленели. Большим пальцем Роберт потрогал ее щеку, веко и в ужасе отдернул руку. Он вскочил, сбросил с себя пиджак и увидел, что весь левый бок его рубашки, от рукава и ниже, тоже красный от крови. Он подтащил Никки к тахте и попытался прислонить к ней головой и плечами. Голова Никки тут же упала на грудь.

— Никки? — Роберт опять схватил ее за запястье. Теперь пульса не было, пульс больше не бился. Он пощупал другую руку. На белой шелковой блузке Никки между грудями красным цветком расплывалось кровавое пятно, посередине белела перламутровая пуговица. Никки была мертва. Роберт встал, не отрывая от нее глаз. Ее руки ладонями вверх лежали на полу, словно ожидая или принимая что-то.

На миг Роберта охватила паника объяло желание бежать, кричать. Потом он поглядел на Грега и, не отдавая себе отчета в том, что делает, нагнулся и некоторое время внимательно прислушивался, пока не услышал, что Грег дышит. Тогда Роберт распрямился, подошел к телефону и быстро набрал номер.

— Джек? Джек, ты можешь приехать ко мне? Спасибо. Сейчас не могу объяснять.

Он повесил трубку и закрыл лицо руками. Когда он говорил, голос у него срывался, в нем слышались пронзительные ноты. Он позвонил Джеку просто потому, что тот был ближе всех, только поэтому. Но когда Джек войдет… Роберт так и видел, как Джек замрет в дверях, видел, какое у Джека будет лицо, когда он переведет глаза с Никки на Грега, потом на Роберта, ведь на секунду Джек поверит, что их убил он, он — Роберт Форестер. Опять совершил убийство. На секунду Роберт увидит, как эта мысль отразится на лице Джека.

Роберт опустил руки. Он шагнул к двери, ринулся прочь, но солнечный свет ослепил его, и он остановился. Он больше не смотрел на Никки, но куда бы он ни переводил взгляд, перед глазами, как белый с черным узор, стояли ее белая блузка и черные брюки. У ног Роберта валялся нож, насколько он видел, на нем не было ни капли крови. Роберт нагнулся поднять его, но остановился.

«Не трогай, — отдернул он себя, — не смей дотрагиваться».

Латинское название птиц здесь и далее придумано героем романа. (Примеч. перев.)

Экономический закон, сформулированный английским финансистом XVI века Т. Грешемом: худшие деньги вытесняют из обращения лучшие. (Прим. перев.)

Истина в вине (лат.)