------------------------

ТОМАС ВЕБЕР

Я нашел его на странице 168. Лежавшую передо мной книгу я просматривал уже довольно долго и был удивлён, как много времени потребовалось мне, чтобы найти его след, вообще хоть какой-либо след. Теперь я его нашёл. На фотографии в центре страницы 168 официальной истории полка Листа, изданной в 1932 году, он шагал в своей длинной серой шинели, в шлеме с острым шишаком на голове и с винтовкой, висящей на правом плече (см. фото 4). Он шагал прямо посреди булыжной мостовой, казалось, не обращая особого внимания на маленькие городские дома и солдат на заднем плане. Он шагал достаточно быстро, так что полы его шинели завернулись и приподнялись от ветра. Однако не было впечатления, что он идёт куда-то в определённое место. Если бы не подпись под изображением, я не узнал бы его. Фотография была настолько скверного качества, что всё, что я мог различить на его лице, были его усы. Если бы это был не он, я бы рассмеялся от такого вида – лицо, по всей видимости, безо рта, без глаз и без носа, но только усы. Однако подпись сказала мне, что это был он: "Военный доброволец Адольф Гитлер, связной полка, май 1915 года. Фотограф Корбиниан Рутц". Позже я нашёл два других кратких упоминания Гитлера в истории полка, которая, что важно помнить, была опубликована лишь за несколько месяцев до прихода Гитлера к власти. Второе упоминание, к которому мы вернёмся позже, было кратким описанием предположительной роли Гитлера в спасении жизни полковых командиров. Первое – это было просто формальное упоминание о нём во введении в книгу, которое я пропустил в первый раз, листая её: "Картина полка Листа была бы неполной без упоминания исторического факта, что военный доброволец Адольф Гитлер, который позже стал основателем и вождём одной из сильнейших политических партий в Германии, служил в его рядах четыре года".

Это, несомненно, было очень странно. С тех пор, как австрийский историк в середине 1990-х продемонстрировал, что старая история (о том, что Гитлер был политизирован и радикализирован в Вене перед Первой мировой войной) граничит с выдумкой, историки указывали на Первую мировую войну и его жизненный опыт в полку Листа как главное объяснение того, почему он стал одним из наиболее печально известных диктаторов, каких когда-либо видел мир. Например, как утверждает недавняя двойная биография Гитлера и Сталина: "Война сделала Гитлера, как революция сделала Сталина". В другом месте мы читаем, что для Гитлера формирующим эпизодом его жизни была служба во время Великой войны^[1]. Между тем из двух важных классических биографий Гитлера одна утверждает, что это война, не революция, имела значение для политической радикализации Гитлера. Другая постулирует, что "война и воздействие войны на индивидуальные жизни миллионов немцев были среди существенных условий для возвышения Гитлера и нацистской партии". Более того, наиболее влиятельная книга на тему военного руководства, опубликованная в последней трети двадцатого века, говорит нам, как много значило то, что Гитлер служил в полку Листа, утверждая, что его "выбор в пользу 16-го Баварского запасного полка должен рассматриваться как ключевой ингредиент жизни Гитлера". Когда первая книга с акцентом на военные годы Гитлера в полку Листа была опубликована в 2005 году, в ней говорилось, что его полк был "университетом" для Гитлера, – утверждение, базирующееся частично на его собственном заявлении, что война была его университетом и "величайшим его жизненным опытом из всех иных". Очевидный вопрос, который отсюда следует: если военная служба Гитлера в этом отдельно взятом полку предположительно "сделала" его, то почему он фигурирует только в виде усов на пустом лице на нечёткой фотографии и в формальном упоминании о нём в толстой истории полка объёмом почти в 500 страниц?

Книга 2005 года о Гитлере и о полке Листа не даёт убедительного ответа на этот вопрос. Она представляет образ Гитлера, социализировавшегося в предположительно пангерманистском, националистическом (völkisch), антисемитском, социал-дарвинистском климате его полностью добровольческого полка, превращавшегося из ленивого художника-неудачника в политического активиста. В соответствии с книгой опыт 1916 и 1917 годов превратил его в патологического антисемита. В полку он приобретает опыт солидарности и товарищества. Многие из состава полка, говорит нам книга, поднялись вместе с ним к вершинам Третьего Рейха, наиболее известный из них Рудольф Гесс, заместитель Гитлера, – утверждение, которое также было сделано в авторитетной биографии Гитлера, написанной Аланом Буллоком. Вкратце, книга говорит нам о том, что война и полк "сделали" Гитлера. Если такое представление было бы верным, то нам следовало ожидать, что Гитлер должен был стать центральным персонажем в истории полка 1932 года, а не неуклюжей второстепенной фигурой, изображённой на фотографии, граничащей с оскорблением.

Даже возможно величайшая из биографий Гитлера, работа Яна Кершоу Hitler, поднимает гораздо больше новых вопросов о военных годах Гитлера, чем даёт ответы на вопрос о роли войны и его полка в создании Гитлера (что, разумеется, является скорее сильной стороной книги, чем её слабостью). В то время как она утверждает, что "война … дала ему впервые в жизни мотивацию … и – более того – чувство принадлежности" и что полк Листа "стал для него домом", Кершоу очень осторожен в своём толковании военных лет Гитлера. Даже описывая жизненный опыт Гитлера в Первой мировой войне как возможно наиболее формирующий в его жизни, он не разделяет вопросы о том, война ли сама по себе или её последствия создали Гитлера, но рассматривает два периода как единое целое, утверждая в весьма неявных определениях: "Война и её последствия создали Гитлера". Это оставляет открытым вопрос – каким было воздействие самой войны, и было ли политическое будущее Гитлера и немцев в целом всё ещё неопределённым в конце 1918 года.

Что касается роли полка в формирующем военном жизненном опыте Гитлера, Кершоу просто отмечает, что "его непосредственные товарищи, главным образом группа связных, уважали его и, похоже, даже положительно любили его". Любой, проверяя доступные историкам источники, относящиеся к военным годам Гитлера, немедленно осознает, что существуют очень веские причины для нежелания Кершоу отделить войну Гитлера от его послевоенного революционного опыта и обсуждать роль, которую играл полк Листа в жизни Гитлера. За исключением небольшого количества писем, открыток и фотографий (главным образом из первой половины войны и главным образом не имевших политического содержания), военного удостоверения личности Гитлера и крошечного числа подобных документов историкам были доступны только послевоенные описания. Главными среди них являются наполовину вымышленная "Майн Кампф" самого Гитлера и идеализирующие его мемуары близких к нему людей.

Очевидной проблемой этих описаний, написанных спустя длительное время после событий, является то, что они гораздо более говорят нам о попытке Гитлера и его товарищей переконфигурировать их военный жизненный опыт для политических (и коммерческих) целей.

Книги, которые не приняли во внимание ограничения этих описаний, в лучшем случае воспроизвели почти все клише и стереотипы о Гитлере и Первой мировой войне, как это сделала книга 2005 года о Гитлере и полке Листа. Её автор не посетил какого-либо архива на немецком языке и, таким образом, даже не осознал, например, что Рудольф Гесс никогда не был в полку Гитлера.

Книги, в которых была понята ограниченная ценность мемуаров Гитлера и его сторонников, всё же не были способны пролить много света на роль Первой мировой войны и его полка в формировании Гитлера. И хотя некогда заявленное утверждение журнала Commentary, что Адольф Гитлер не найдёт много биографов, давно доказано как впечатляюще неверное, период жизни Гитлера в качестве связного во время Первой мировой войны оставался белым пятном вследствие отсутствия легко доступного материала того времени. Это означает, что мы почти ничего не знаем с определённостью о том периоде, который большинство историков теперь рассматривают, как годы формирования Гитлера.

Пригоршня писем, открыток, фотографий и личных документов просто не могут, по-видимому, рассказать нам, сделала ли Первая мировая война Гитлера. И если война "сделала" его, они, вероятно, не могут рассказать нам, полк ли его в целом, группа ли людей непосредственно вокруг него или же влияния за пределами его полка сформировали его. Также они не могут пролить свет на то, насколько типичен был Гитлер для своего полка. Равным образом они не могут разделить относительное влияние войны и революционного периода, последовавшего за войной. Если мы, таким образом, будем полагаться на документы Гитлера периода войны и постараемся избежать, насколько это возможно, мифических и полумифических послевоенных сообщений, то образ, с которым мы останемся, равнозначен фотографии Гитлера в истории полка 1932 года: расплывчатый образ человека без лица.

Единственный способ продвинуться через почти полное отсутствие документов о Гитлере времён войны и тем самым вернуть его обратно в фокус – это рассмотреть его полк в целом. Если мы сможем рассказать историю военного опыта полка Листа, мы сможем увидеть, как Гитлер вписывается в картину. Если информация, которая у нас есть конкретно о Гитлере, позволяет нам получить только размытый нечёткий его образ, но мы можем получить более резкую картину полка в целом (другими словами, большей картины, из которой был вырезан образ Гитлера), то тогда мы сможем реконструировать довольно точный и отчётливый образ Гитлера того времени. Огромное количество информации, которое, вероятно, произведёт такой подход, также позволит нам проверить в гораздо большей степени, какие части послевоенных сообщений обеспечивают нам надёжную информацию. Иными словами, такой подход обеспечивает нас инструментами для включения послевоенных воспоминаний (надёжность которых мы до сего времени не могли определить) в нашу попытку реконструировать точный отчётливый образ Гитлера. Вкратце, полк, в котором служил Гитлер, позволит нам определить, какую роль играл его опыт Первой мировой войны в "сотворении" его.

***

Спустя несколько недель после первого обнаружения фотографии Гитлера в полковой истории от 1932 года я сел в самолёт на Мюнхен, город, который был домом для полка Листа, город, который нацисты рассматривали как свою духовную столицу, и который сегодня является одним из наиболее приятных, либеральных и процветающих мест на земле и домом для Баварского Военного Архива и тем самым для документов полка Листа. Когда я впервые прибыл в Военный Архив, я был обеспокоен: подразумевает ли тот факт, что никто никогда не писал о полке Гитлера, используя источники времени войны, что не существует никаких полезных папок или их не осталось? Когда я пролистывал каталоги, разыскивая бумаги полка, я мог видеть, почему никто никогда не использовал в действительности полковых документов. Списков было немного, и заголовки списков выглядели неприступными. Однако, когда архивариус поместил передо мной каталоги бригады и дивизии, к которым принадлежал полк Листа, я возликовал. Это был драгоценный клад документов о полке Гитлера. Когда я развязал каждую из непрочных завязок, удерживавших вместе толстые стопки документов, покрытых пылью и нетронутых в течение почти девяти долгих десятилетий, картина полка Гитлера стала ещё резче. Однако большим разочарованием было то, что я не мог найти каких-либо документов военной юстиции или писем обычных солдат. Это разочарование длилось только до моего следующего визита в Мюнхен, когда однажды главный архивариус Военного Архива сказал мне, что документы военной юстиции полка на самом деле остались в целости, включая многочисленные конфискованные письма и показания, как солдат, так и офицеров. Они просто никогда не были каталогизированы и отсортированы, и да, меня приглашали использовать их, если я смогу пробраться через горы неразобранных документов.

С того момента, как я в первый раз сошёл с самолёта в Мюнхене в свой первый исследовательский визит в столицу Баварии, одна находка вела к другой. Когда я шире забросил свою сеть, новая информация о полке Листа появлялась почти всюду, куда я смотрел, пока копал достаточно глубоко и не был отвлекаем дочерью ведущего нациста, которая раздражала одного из моих помощников по исследованию, или сомнительными продавцами на рынке антиквариата, которые либо хотели продать мне атрибуты СС, либо не давали мне доступа к своим обладаниям, поскольку я не выглядел сторонником нацистов. Что возникло из хранилищ различных архивов Мюнхена, из писем, что находились в чердаках на протяжении десятилетий в баварской сельской местности, из папок списков членов нацистской партии, равно как из папок ФБР и предшественника ЦРУ в национальных архивах США, из коллекций Института Лео Баека на оживлённых улицах Нью-Йорка и Яд Вашем в безмятежных холмах Иерусалима – то была удивительная история людей из полка Гитлера в Первой мировой войне и того, что стало с ними, когда их прежний товарищ превратился в самого печально известного правителя Германии, какого она когда-либо производила. Эта книга рассказывает их историю, равно как и о военных годах Гитлера. Она рассказывает историю того, как они были вовлечены в трансформацию от относительной политической стабильности девятнадцатого века в наиболее кровавый период истории, какой когда-либо наблюдал мир. Книга описывает их жизнь, как на Западном фронте, так и в Третьем Рейхе солдата Гитлера. Она стремится ответить на вопрос о том, какую роль люди из полка Листа играли в "сотворении" Гитлера.

***

"Первая война Гитлера" описывает военный опыт Гитлера и людей его полка и рассказывает нам их историю в тот момент, когда умирал мир империй девятнадцатого века и был рождён современный век разрушения, тотальной войны и геноцида. Часть I этой книги рассказывает историю влияния на Гитлера и людей полка Листа четырёх лет сражений. Она следует за Гитлером и его товарищами, начиная с дней, когда начало войны вырвало их из своих общин по всей Баварии, через грязные окопы бельгийской Фландрии и северной Франции привело к поражению и их хаотическому возвращению домой в 1918 году. Часть II показывает, какую роль играл военный опыт Гитлера и какую роль люди полка играли в пришествии нацизма к власти в империи Гитлера, равно как и в оккупированной американцами Германии.

Эта книга также поднимает вопрос о том, была ли война переломным моментом или – как это определил Джордж Ф.Кеннан для Европы в целом – "зародышевой катастрофой" в истории Германии. Долгое время историки полагали, что Германия, начиная с эпохи Просвещения, радикально отличалась от любой другой европейской страны и что корни Третьего Рейха находятся глубоко в истории Германии. В то время объяснение Гитлера и хода истории Германии было сравнительно лёгким. В настоящее время, однако, уже немногие историки подпишутся под этой точкой зрения. Новый консенсус (хотя и значительное число историков всё ещё придерживаются старых взглядов) состоит в том, что до Первой мировой войны Германия в действительности вовсе не отличалась от Британии или Франции и что Германия была, во всяком случае, либеральнее царской России. Всё это поднимает вопрос о том, какой эффект Первая мировая война имела не только на Гитлера, но и на немцев в целом. Решения по этому вопросу всё ещё нет. Битва идей теперь бушует между взглядом, который относит почти всю вину на опыт войны – утверждая, что Германия была дестабилизирована войной до такой степени, что подъём правого экстремизма был весьма вероятен, – и тем, который доказывает, что Германия не была политически в почти окончательном упадке с 1918 года. Вкратце, недавние дебаты вращались вокруг вопросов, сама ли война радикализировала Гитлера и его товарищей и превратила их в будущих нацистов, был ли Гитлеру и его товарищам оставлен шанс, когда они вернулись с войны в конце 1918 года, или же их политические убеждения к 1918 году уже полностью сформировались.

Если подвести итог, в центре книги имеется пять вопросов: радикализовала ли война в политическом смысле Гитлера и его товарищей, другими словами, превратила ли война людей полка в потенциальных нацистов (которые не обязательно, но легко могли быть превращены в нацистов); или же они были политизированы только в результате своего послевоенного опыта в форме чрезвычайной экономической неустойчивости, боязни коммунистической революции, воспринимаемой несправедливости Версальского мира и победы правых? Было ли вообще большинство людей полка политизировано опытом жизни во время или после войны? Какую роль люди полка и миф о них играли в основании Третьего Рейха и в поддержании функционирования гитлеровской Германии? И наконец, что, возможно, самое важное, книга поднимает вопрос о том, насколько типичным продуктом своего полка был Гитлер.

Последний вопрос по существу, – это тот же самый вопрос, что поднял Стефен Фрай в книге "Делая историю" (Making History). В этой книге британского писателя, остроумной и комедийной, молодой аспирант Кембриджа, историк, чей отец выполнял медицинские эксперименты в концентрационном лагере, намеревается ретроспективно изменить ход истории. Его единомышленник строит машину времени, которая позволяет им посылать вещества обратно во времени и отравить колодец на улице, на которой живут родители Гитлера. Старший Гитлер становится импотентом, и младший Гитлер никогда не рождается. Однако альтернативная история, которую невольно запустили персонажи в книге Фрая, более ужасна, чем история, которую они пытались предотвратить от разворачивания. Потому что место Гитлера занимает молодой офицер из полка Гитлера. Глодер, молодой офицер, меньший волокитчик и лучший организатор, чем Гитлер. Глодер заполняет вакуум, созданный в Германии Первой мировой войной и её последствиями, беря на себя роль, выполнявшуюся Гитлером. Что за этим следует – это более "совершенный Холокост".

Нет нужды говорить, что книга Фрая не намеревается быть серьёзной, но идея, которую он использует, таковой является. Вопрос, который она поднимает, – мог ли кто-либо из полка Листа занять место Гитлера, если бы его не было. Или, говоря иначе, был ли Гитлер типичным продуктом полка Листа, и не получилось ли бы иначе, если бы не было его военного опыта в полку. Смысл книги ясен: любой, кто прошёл через такую же политическую и ментальную социализацию, как Гитлер, и у кого был бы такой же военный опыт, отвечал бы всем требованиям для занятия места Гитлера. Однако что всё ещё неясно – был ли полк полон клонов Глодера и Гитлера, или он включал определённое число Глодеров и потенциальных Гитлеров среди числа людей с очень различными политическими убеждениями. В предшествующем случае история была бы относительно простой, в особенности если мы примем то, что полк Листа был в целом отражением немецкого общества.

Другими словами, большая часть состава полка Листа и немцев в целом были бы едва ли не мутациями одного и того же политического вероисповедания. В последнем случае мы всё ещё остаёмся с вопросом, были ли и почему Гитлеры и Глодеры Германии политически трансформированы или "сделаны" опытом войны в полках, подобных полку Листа, даже если один и тот же опыт имел различное влияние на других людей в этих полках.

Другой вопрос – даже если выясняется, что Гитлер не был типичным продуктом полка, – почему он нашёл слушателей в Германии 1920-х и 1930-х, почему возникла ситуация, в которой Гитлер мог преуспевать. Этот вопрос, конечно же, поднимался миллион раз. Однако эта книга использует микромир ветеранов полка Листа, чтобы показать, почему возрастающее число немцев с политическими убеждениями, которые часто были далеки от идентичности с убеждениями Гитлера, решили поддерживать его. Другими словами, как разнообразный полк и ограниченная Веймарская Республика превратились в коллективную диктатуру, и почему Германия окончила с рядовым Гитлером, а не с Муссолини, Франко, Пилсудским, Хорти или Метаксой, в то время как во Франции коллективистские авторитарные тенденции не произвели правого диктатора. Вкратце, книга объясняет, как коллективное действие (и бездействие) возникало в полку Листа во время войны и в немецком обществе после войны. "Первая война Гитлера" бросает вызов тезису, согласно с которым немецкое общество рухнуло, поскольку у него был неправильный вид гражданского общества после Первой мировой войны.

Отстаиваемая точка зрения книги в том, что мало из того, что мы думали о полке Гитлера, является верным. Однако равным образом не являетя верным и то, что реальная история полка Листа, которая смутно вырисовывается под мифическим покровом, сотканным Гитлером и его пропагандистами, является основой для понимания краха относительно стабильной и мирной эры глобализации девятнадцатого века и головокружительного подъёма Гитлера к власти.

Они родились с разницей в день и ровно в десять лет. Оба они выросли в маленьких городах; оба были посредственными учениками, стремившимися стать художниками. Оба они, в конечном счете, закончили в Мюнхене, германской Мекке для художников. После начала войны оба были приписаны к одному и тому же полку в день, когда он был сформирован. Оба любили свой полк: 16-й Баварский Запасной Пехотный Полк (16th Reserve Infantry Regiment, RIR 16), обыкновенно называемый полк Листа в честь его первого командира Юлиуса фон Листа. Оба были полностью привержены войне. Однако тут схожесть между Альбертом Вайсгербером и Адольфом Гитлером заканчивается – и не только потому, что Вайсгербер, в отличие от Гитлера, был принят в академию искусств и стал одним из наиболее успешных художников Германии; и не потому, что Вайсгербер стал одним из прославленных героев официальной истории 1932 года полка Листа, в то время как Гитлер был едва упомянут.

Тогда как довоенные друзья Гитлера вышли из пангерманистского националистического окружения, в числе друзей Вайсгербера был Теодор Хойс, сильная личность немецкого либерализма и первый президент Западной Германии после падения Гитлера. Тогда как друзья Гитлера станут пешками его режима, один из ближайших друзей и сподвижников Вайсгербера, Рудольф Леви (военный доброволец), стал жертвой Холокоста в 1944 году. Более того, в то время, как отношения Гитлера с женщинами были сложными, Вайсгербер был женат, и на его жену был повешен ярлык "полуеврейка", когда вступили в действие гитлеровские Нюрнбергские законы^[2]. Тогда как Гитлер никогда не путешествовал за пределами небольшой части немецкоговорящей Австрии и южной Баварии, Вайсгербер провёл год в Париже, где он встретил Матисса. В то время как Гитлер рисовал третьесортные открытки на улицах Мюнхена, Вайсгербер стал президентом Новых Сецессионистов^[3] – наиболее авангардной группы экспрессионистов, чьи картины будут заклеймены ярлыком "дегенеративное искусство" в гитлеровском рейхе. Таким образом, биографии Вайсгербера и Гитлера непосредственно иллюстрируют опасности прочерчивания слишком прямой линии от службы и любви к полку Листа к эволюции нацистской Германии.

Прежде чем мы последуем за Адольфом Гитлером и Альбертом Вайсгербером на Западный фронт, мы встретим этих двоих и их будущих товарищей на улицах Мюнхена в тот момент, когда новость о том, что Германия вступила в войну, достигла столицы Баварии. Мы познакомимся с их полком и обществом, из которого зародился запасной пехотный 16‑й полк (RIR 16), прежде чем засвидетельствуем, как люди полка Гитлера были спешно обучены в такой манере, которая непреднамеренно превращала их в военных преступников, когда они должны были прибыть на фронт.

***

Когда летом 1914 года началась война, оба, Гитлер и Вайсгербер, охотно последовали призыву к оружию. В воскресенье 2 августа 1914 года, спустя день после начала войны, Гитлер поспешил на Одеонплатц в центре Мюнхена на огромное патриотическое собрание, происшедшее там в тот день. Собираясь перед Залом Полководцев (Feldherrenhalle), впечатляющим зданием в городе, прославляющим прошлых военачальников Баварии, Гитлер оказался среди множества людей, которые будут служить с ним во время Первой мировой войны. На фотографии, изображающей эту сцену (см. фото 1) – фотографии, которая станет одной из наиболее символических фотографий двадцатого столетия, мы видим Гитлера среди моря ликующих людей. Изображение, как нам говорили раз за разом, ясно демонстрирует две вещи: что Мюнхен был заражён народным энтузиазмом в отношении войны и что Гитлер был представителем типичного и обычного населения Мюнхена. Вся Германия, как долго верили, с нетерпением ожидала начала Первой мировой войны.

Среди людей на Одеонплатц, которые должны были служить с Гитлером в Первой мировой войне, был Фридолин Золледер, стажёр в Государственном Архиве Баварии. В начале 1930-х он вспоминал о собрании на Одеонплатц, что "все возвышенные страсти, которые усваивали люди, теперь, казалось, выходили наружу. Мелодии, военные песни и восторженные слова, которые слышались в тот день, звучали как гимн силе Германии, уверенности Германии… Это было празднование братства; для многих это было последнее прощание. Я пожимал руки многих людей, которые лягут в чужую землю в течение года".

Подобным образом Гитлер, когда был заключён в крепости Ландсберг в 1920‑х, с нежностью вспоминал дни, когда началась война. Для него это был самый лучший уикенд: "Я не стыжусь подтвердить сегодня, что был подхвачен энтузиазмом момента, - писал он в "Майн Кампф", - и что я опустился на колени и возблагодарил небеса от избытка чувств за привилегию позволения жить в такое время". Как миллионы немцев, Гитлер вспоминал, что он ожидал войну: "Война 1914 года определённо не была навязана массам; её даже желал весь народ". В момент "чрезвычайного энтузиазма" немецкий народ "с нетерпением ожидал радикального сведения счётов. Я тоже принадлежал к миллионам, которые желали этого". В "Майн Кампф" он писал, что видел начало войны как "суровую проверку" того, что "рука богини судьбы" намерена определить для наций их "правдивость и искренность", заключая, что как и миллионы других, "я чувствовал гордую радость от того, что мне позволено пройти эту проверку".

***

Если верить Гитлеру, который лишь годом ранее переехал из Вены в Мюнхен почти наверняка в попытке избежать призыва в австрийскую армию, он вызвался служить добровольцем в баварской армии сразу же на следующий день за патриотическим собранием на Одеонплатц. Поступление Гитлера на службу в армию Баварии как гражданина Австрии было необычным. Позже он утверждал, что обращался с прошением к королю Баварии за разрешением служить в немецких вооружённых силах. Согласно Гитлеру, потребовался лишь день, прежде чем он получил специальное разрешение на отступление от правил, чтобы служить в баварской армии. В "Майн Кампф" он вспоминал, как он предположительно получил письмо из канцелярии короля: "Я открыл документ трясущимися руками; и никакие мои слова не могли теперь описать удовлетворения, почувствованного мной при прочтении того, что мне предписывалось прибыть в баварский полк… Для меня, как для каждого немца, теперь начался наиболее памятный период моей жизни". Гитлер утверждал, что его благодарность и чувство радости не имели границ.

Не позже середины августа Гитлер, которому в апреле исполнилось 25 лет, был принят в Шестую учебную часть новобранцев 2‑го Баварского пехотного полка. Оттуда 1‑го сентября 1914 года он был переведён в 1-ю роту вновь сформированного полка Листа.

Гитлер говорит нам, что не было ничего необычного в его добровольчестве, напоминая о том, "как более двух миллионов немцев добровольно поступили на воинскую службу, готовые пролить последнюю каплю своей крови за общее дело". Подобным образом Золледер в 1932 году утверждал, что после патриотического собрания на Одеонплатц, на котором присутствовали Гитлер и он, толпы мужчин устремились в центры набора в армию и чаще всего оказывались в том же полку, что и Гитлер, и он сам:

Одним из добровольцев, кого Золледер мог видеть возле центра набора в армию, был Артур Родль. Ученик слесаря в Мюнхене, Родль – который спустя тридцать один год совершил самоубийство из-за своего участия в преступлениях нацистской Германии – был одним из самых молодых добровольцев в полку Гитлера. Достигший 16 лет только в мае, Артур вынужден был солгать о своём возрасте, объявив себя на два года старше, чем в действительности, когда он вызвался добровольцем в тот же день, когда Гитлер присутствовал на патриотическом собрании на Одеонплатц.

Полк Листа был одним из новых добровольческих полков; или, по меньшей мере, это то, что нам говорят все биографы Гитлера, официальная история полка 1932 года, равно как и множество других публикаций. Это был, как написал служивший с Гитлером в войну Адольф Мейер в хвалебных мемуарах о Гитлере и своих военных годах, "первый Баварский добровольческий полк, прибывший на Западный фронт в октябре 1914 года". Подтекст того, что RIR 16 (16-й Запасной Пехотный Полк) был добровольческим полком, разумеется это то, что Гитлер будет немедленно изображаться как представитель всего полка и, в широком смысле, всех баварцев и немцев, которые с готовностью поддержали войну.

Имевшиеся у солдат полка Листа почтовые открытки поощряли их рассматривать свой полк как добровольческий. Одна из таких открыток воспроизводила стихи, написанные отцом Карла Наундорфа, 24-летнего солдата RIR 16, для своего сына вскоре после того, как он поступил на добровольную военную службу:

Пристегни свой меч, сын мой,

И с готовностью иди на войну!

Если будет на то Божья воля,

Ты придёшь домой победителем.

Если ж нет, ты умрёшь героем

За наше любимое дорогое отечество.

И в качестве награды я скажу тебе:

Ты был, ты есть, ты будешь всегда

Смелым сыном Германии.

Кроме того, Валентин Витт, офицер, служивший после начала войны офицером на призывном пункте и затем в RIR 16, заявлял позже в статье 1915 года о военной службе в полку Листа до того времени, что после начала войны его призывной пункт наводнили добровольцы: "Час назад я разместил плакат на двери школы, которая отныне будет домом для батальона, на котором было написано: 'Запись добровольцев'. Пространство перед моим офисом уже тесно заполнено… Вокруг меня толкаются и протискиваются, пока я спрашиваю документы. Все хотят быть первыми, все боятся, что не попадут в начало очереди". Витт хочет, чтобы мы поверили, что весь Мюнхен отчаянно старался попасть в добровольцы и более всего городская молодёжь:

Подобно Витту, многочисленные нацистские пропагандисты станут позже утверждать, что полк был полон студентов, художников и выпускников университетов. Нам даже говорили ведущие авторитеты, что огромное количество студентов и выпускников университетов в полку имели основное значение в "сотворении" Гитлера. Валентин Витт также хочет, чтобы мы поверили, что план усилить полк Листа старыми опытными солдатами был оставлен, когда баварские военные власти осознали исключительное качество добровольцев полка Листа: "Рядовые нового полка должны были быть смешаны с [опытными резервистами]; они хотели назначить к ним опытных солдат, которые завершили своё обязательное военное обучение". Однако, когда начальство понаблюдало "листовцев" во время тренировок, их сочли полностью знающими солдатами, которых можно послать в бой с уверенностью и без "нянек".

***

Сколь ни значительны свидетельства Гитлера, Золледера и Витта, они лишь немного более, чем выдумка. Интерпретация Гитлера того, как он в качестве гражданина Австрии смог быть допущен в армию Баварии, особенно проблематична, так как не было в рамках полномочий канцелярии кабинета короля издания особых разрешений на отступление от правил для службы в баварской армии. Даже если канцелярия имела власть удовлетворять ходатайства иностранцев для добровольного вступления в вооруженные силы Германии, у неё были бы более важные дела для занятий в день после начала войны, чем рассматривать прошение 25-летнего австрийского рисовальщика почтовых открыток. Тем не менее, случай Гитлера не был столь исключительным, как иногда полагают; он, несомненно, не был единственным австрийским солдатом в полку Листа. Похоже, что Гитлер был принят в армию Баварии либо просто потому, что никто не спросил его, был ли он гражданином Германии, когда изначально вызвался добровольцем, либо потому, что рекрутирующие власти на месте были счастливы принять любого добровольца и их просто не волновала национальность Гитлера, или же потому, что он мог сказать баварским властям, что он намеревается стать гражданином Германии. Мы не можем этого знать.

Гораздо важнее, чем детали того, как Гитлер смог быть допущен в баварскую армию, его заявление, что его позиция и поведение были типичными для людей его полка и народных масс. Другими словами, что его отклик на начало войны был типичным откликом немцев на войну.

Это правда, что в дни, предшествовавшие началу войны, духовые оркестры играли патриотические песни на улицах и в кафе Мюнхена. Студенты и буйная толпа разгромили кафе, которое было воспринято ими как недостаточно патриотическое. Однако трудно определить степень, до которой эти случаи взрывов патриотизма были представительными для всего населения, поскольку самые громкие и наиболее видимые отклики на начало войны не обязательно соответствуют наиболее широко распространённой реакции на войну. В действительности лишь меньшинство немцев изначально искренне с энтузиазмом восприняло войну. Беспокойство, страх и печаль были первым откликом. Молодой Генрих Гиммлер, который застал начало Первой мировой войны в Ландсхуте в Нижней Баварии, жаловался 27 августа на недостаток народного энтузиазма к войне в Нижней Баварии. Он с презрением отметил в своём дневнике, что Ландсхут был полон всхлипывающих и плачущих людей. В действительности существует огромное несоответствие между непосредственным откликом на войну, как описанное Гиммлером, и свидетельствами, опубликованными позже в попытке придать войне значение задним числом. Вот почему нам нужно рассматривать послевоенные воспоминания об августе 1914 года с большой долей скепсиса.

Фотография в действительности никоим образом не поддерживает утверждение Гитлера, что он был типичным представителем населения Мюнхена, равно как и будущих членов полка Листа, или населения Германии в целом. Фото говорит нам больше о том, почему её автор, Генрих Хоффман, станет позже личным фотографом Гитлера, чем что-либо об образе мыслей немецкого населения при начале войны. Во времена Третьего Рейха это его мастерские фотографии и изумительные пропагандистские фильмы Лени Рифеншталь создадут публичный образ Гитлера и юной, энергичной и смотрящей в будущее Германии.

2-го августа только крошечная часть из примерно 600 000 жителей Мюнхена посетила патриотическое собрание, которое запечатлел Хоффман. На фотографии Хоффмана кажется, что вся площадь заполнена ликующими людьми. Однако короткий фильм, который изображал эту сцену и который, в отличие от фотографии Хоффмана, не показывает толпу вблизи непосредственно перед Залом полководцев, даёт нам весьма иное впечатление. Части площади не заполнены людьми. Даже имеется достаточно места для трамвая, чтобы двигаться через площадь с нормальной скоростью. Когда кинокамера начинает снимать толпу, мы видим обеспокоенных людей. Только когда они понимают, что камера их снимает, они начинают ликовать и поднимать свои шляпы. В этот самый момент Генрих Хоффман, стоя близко к снимавшей кино команде, делает свою фотографию. И таким образом был рождён миф о переполненном ликующими и милитаристскими толпами центре Мюнхена. Существуют даже некоторые признаки того, что Хоффман мог "подправить" свою фотографию, чтобы поместить Гитлера в более заметное положение, поскольку в фильме Гитлер стоит в менее центральном положении, чем на фотографии. И где были толпы людей перед церковью Театинер на заднем плане фото? Ведь в том же месте в киноэпизоде людей гораздо меньше.

***

Даже если полк Листа был добровольческим формированием в строгом смысле слова, он не обязательно должен был состоять из людей с одинаковым отношением к войне. Случаи Эдуарда Абтмайра, закоренелого преступника, который вызвался добровольцем в полк Листа почти наверняка, чтобы избежать отправки в тюрьму, или Георга Ферхля – 19‑летнего техника и военного добровольца, который сбежал почти на две недели со своего призывного пункта, потому что он чувствовал недостаток внимания со стороны своих начальников (что было широко распространённым чувством) – являются предостережениями против автоматического уравнивания добровольного призыва на военную службу с гипернационалистическими, шовинистическими и милитаристскими политическими взглядами.

В любом случае, обратно традиционному пониманию, полк Гитлера никогда не был добровольческим полком. Мы не знаем, сколько человек из тех, что Золледер наблюдал у главного призывного центра Мюнхена, оказалось в полку Листа. Но мы знаем, что они не были типичными представителями репрезентативной выборки состава полка. Полковая история RIR 16 содержит репродукцию картины, на которой изображены массы добровольцев у призывного центра Мюнхена, которые описал Золледер. В отличие от Хоффмана, художнику даже не потребовалось мастерство Генриха Хоффмана для искажения реальности. Своей кистью он мог просто перенести на холст свои послевоенные фантазии и стремление к народному энтузиазму и единству, которые предположительно существовали в Германии в августе 1914 года.

Даже в начале войны лишь меньшинство в полку Листа были добровольцами. Из солдат, которые присоединились к подразделению к концу 1914 года, добровольцами были не более троих из десяти. В первой роте, к которой принадлежал Гитлер, цифры были даже ниже. Более 85 процентов из его роты были в отличие от него не добровольцами, но призванными на военную службу.

Группа, которая больше всего соответствовала утверждению нацистов о том, что полк Гитлера был добровольческим подразделением, по иронии судьбы была еврейской. Это были люди, подобные Лео Гуггенхайму, который недавно вернулся из Италии, где он провёл шесть месяцев, изучая итальянский язык, и немедленно с началом войны стал добровольцем. В целом три из шести евреев в RIR 16 в 1914 году были добровольцами. Однако высокий процент добровольцев среди евреев был просто результатом чрезвычайно высокого уровня образования и социального происхождения евреев в полку Листа. В сравнении с протестантами и католиками подобного социального статуса, процент добровольцев среди евреев не был необычным. Вопреки публичному образу полка, только относительно небольшое количество добровольцев были студентами либо университета, либо высшего учебного заведения (менее 5 процентов). Тем не менее, стоит отметить, что количество добровольцев среди всех студентов в полку было ошеломляющим (72 процента), независимо от их религиозных истоков.

Без сомнения, подавляющее большинство в полку (более 70 процентов) не прошли предшествовавшего военного обучения, как и Адольф Гитлер, в отличие от Альберта Вайсгербера. Тем не менее, они вовсе не были добровольцами. Они были членами дополнительного запаса (Ersatzreserve). Все взрослые мужчины в имперской Германии в теории были военнообязанными. В действительности, однако, вооружённые силы Германии не имели возможности и финансовых ресурсов, чтобы призывать более 55 процентов мужского населения каждый год. Большинство из тех, кто не служил, просто никогда не были бы призваны. Однако, меньшинство среди тех, кто не служил, в начале были призваны, но были направлены прямо в дополнительный запас (Ersatzreserve). Новобранцы, назначенные в дополнительный резерв, были обычно людьми, которые рассматривались недостаточно годными для службы в армии в мирное время, но всё же достаточно годными, чтобы быть призванными в случае войны. Таким образом, полк Листа состоял не из радостных добровольцев, как Гитлер, но из разношёрстной компании наполовину годных людей, сформированной в чрезвычайной попытке вооружённых сил Германии наскрести армию, достаточно большую, чтобы вывести из игры Францию до ожидаемой войны с Россией.

***

В середине августа Гитлер и его однополчане начали подготовку в местах по всему Мюнхену. У них теперь было меньше двух месяцев, чтобы подготовиться к своему боевому крещению в том, что станет Первой битвой на Ипре. 8 сентября полковник Юлиус фон Лист, 49-летний профессиональный военный, который только что был назначен командиром полка, произнёс следующие приветственные слова для Гитлера и его товарищей новобранцев:

Жизнь в Мюнхене, как вскоре осознали Гитлер и его новые товарищи, разительно изменилась с началом войны. Власти Баварии из-за войны даже отменили знаменитый мюнхенский Октоберфест.

Единственное, что располагавшийся в Мюнхене полк Листа разделял с добровольческим подразделением, было то, что его люди были чрезвычайно не готовы и не тренированы для реальностей военного дела. Так как военные казармы Мюнхена не имели лостаточно места для всех новобранцев и добровольцев, Гитлер, Золледер, Вайсгербер и другие, кто станет их товарищами, были размещены в нескольких спешно переделанных школах. Гитлер теперь носил первую униформу в своей жизни – простую зеленовато-серую военную форму с вышитой надписью "RIR 16" на погонах и красной полосой по бокам брюк, которые ему было строго приказано не утюжить. Он должен был заправлять брюки в свои новые кожаные сапоги и надевать толстый ремень поверх форменной куртки. Так как запасы шлемов и армейских ранцев исчерпались, Гитлер и его товарищи были снабжены простыми рюкзаками и клеенчатыми шапками с серым тканевым верхом, которые, как предполагалось, придадут шапкам вид шлемов. Солдаты полка Гитлера, таким образом, должны были идти на войну с головными уборами, не обеспечивавшими практически никакой защиты, и которые, как они обнаружат, с расстояния выглядели для других готовых схватиться за оружие германских войск как британские шлемы. Как явно выказывало их новое бедное снаряжение, Вайсгербер и Гитлер состояли в полку, который был, и будет продолжать быть, на не очень высокой ступеньке иерархии в баварской армии.

Во время учебы в Мюнхене Гитлер и другие прежде необученные люди в полку Листа вскоре узнали, как функционирует их полк и какое место он занимает в вооружённых силах Германии: это был один из более чем 400 пехотных полков, часть вновь сформированной 6-й Баварской Запасной дивизии (6th Bavarian Reserve Division, RD 6), которая включала всего 4 запасных пехотных полка, а также подразделения кавалерии и артиллерии (6-й Баварский Запасной кавалерийский полк и 6-й Баварский Запасной артиллерийский полк), а со временем также инженерную роту (6-ю Баварскую Запасную сапёрную роту). Баварская армия, со времени основания Германского Рейха в 1871 году сохранившаяся в качестве полуавтономной в составе вооружённых сил Германии, теперь, в отличие от мирного времени, была под верховным командованием германского кайзера. Воинские контингенты меньших государств Германии давно были интегрированы в прусскую армию, но более крупные государства сохранили свои собственные армии, что означало, что вооружённые силы Германии состояли из отдельных армий Пруссии, Баварии, Саксонии и Вюртемберга. Родственными полку Листа были RIR 17, R1R 20 и RIR 21, которые были полками схожего социального вида с полком Листа. Каждый из полков был основан в одном из военных округов Баварии. Тем не менее, хотя большинство состава каждого полка происходило из своего военного округа, все четыре полка также получили весьма значительное число новобранцев не из этих своих военных округов, придавая полкам всебаварский характер. Как вскоре обнаружили товарищи по оружию Гитлера, каждые два запасных пехотных полка были объединены в бригады: RIR 16 и RIR 17 (два полка из Южной Баварии) образовали 12-ю Баварскую Запасную бригаду; а RIR 20 и RIR 21 из Франконии в Северной Баварии сформировали 14-ю Баварскую Запасную бригаду.

Когда полк был готов идти сражаться, он состоял из трёх батальонов, поделенных на четыре роты. Каждый батальон включал тысячу человек. Однако число людей, которые прошли через полк в течение войны, было гораздо больше. Списки служивших включают до 16 000 имён солдат, бывших в составе полка в какое-то время между 1914 и 1918 годами. Тем не менее, истинное число людей, служивших в полку, меньше, поскольку многие числились в более чем одной роте полка. Например, существует две записи для Гитлера: одна для 1-й роты, в которой он служил в течение первого года войны, и другая для остального времени войны, когда он служил в 3-й роте. Батальонами и ротами командовали опытные офицеры, включая графа Юлиуса фон Цех-Нойхофен, бывшего губернатора германской колонии Того, который не командовал военным подразделением в течение семнадцати лет, но теперь был ответственным за батальон Гитлера.

До начала октября Гитлер и люди полка прошли ускоренный курс обучения для солдат в Мюнхене, тренируясь стрелять, устанавливать палатки и кипятить питьевую воду на фронте. Однако вследствие недостаточности снабжения и как ещё один знак того, что RIR 16 был близок к концу "пищевой цепочки" вооружённых сил Германии, полк Листа тренировался с устаревшими винтовками, которые функционировали иначе, чем винтовки, которые полк должен был использовать, попав на фронт. Для большинства, включая почти наверняка Гитлера, это был первый раз, когда они коснулись оружия.

***

Гитлер был типичным представителем своего полка в том, что средний возраст солдат полка Листа был очень близок к возрасту Гитлера, которому было 25 лет при начале войны. Почти 60 процентов солдат родились в диапазоне пяти лет от даты рождения Гитлера. Самые старые родились в 1870-х, но их число было чрезвычайно мало, в то время как 18,5 процентов родились после 1895 года. В подразделении Гитлера преобладали фермеры, сельскохозяйственные рабочие, торговцы и ремесленники. Почти треть работала в сельском хозяйстве, а около 40 процентов были торговцами или ремесленниками; 7,5 процентов – квалифицированные рабочие, 7,7 процентов – служащие, 4,9 процентов имели свой собственный бизнес или были владельцами собственности, почти 2 процента были студентами университетов или высших учебных заведений, 3,6 процента – специалистами или преподавателями, а ещё 3,6 процента были несельскохозяйственными слугами или подёнными работниками. Полк в основном был сформирован из призывников из Мюнхена и Южной Баварии (80 процентов), Однако только лишь несколько больше половины состава полка пришли из самой Верхней Баварии. Гитлер был не единственным солдатом, который вырос или жил вне пределов Баварии. В целом 4,4 процента вышли из регионов за пределами Баварии (из которых примерно половина из-за границы). Более половины состава полка Гитлера вышли из сельских общин. Четверть даже вышла из деревень с менее чем 100 жителями. Лишь слегка больше, чем каждый десятый солдат, пришли из городов от малого до среднего размера, в то время как треть членов RIR 16 жили в более крупных городах, огромное большинство из которых жило в Мюнхене. В целом двое из десяти солдат вышли из столицы Баварии. Многие из солдат из сельской местности и из Мюнхена жили в мирах, весьма далёких друг от друга.

Жизнь за пределами Мюнхена и больших городов была деревенской и традиционной. Это был регион маленьких городов и деревень, а в предгорьях Альп – одиноких ферм или деревень, состоящих из горстки молочных ферм, постоялого двора и церкви. В отличие от северной Баварии или многих частей Пруссии, фермы продолжали быть маленькими семейными предприятиями, какими они были на протяжении сотен лет. В 1907 году менее 40 процентов ферм в южной Баварии использовали какую-либо механизацию. В сельской жизни доминировали местные фермеры, которые были патриархами в своих общинах. Жизнь в сельской Баварии была больше похожа на жизнь сицилийских деревень, которые породили мафию, чем на жизнь в Мюнхене, не говоря уже о Берлине или индустриальных городах Рура. Более половины баварского населения жили в местах с менее чем 2000 жителей, в сравнении с примерно третью населения по всему Германскому Рейху. В Нижней Баварии почти 70 процентов населения всё ещё работало в сельском хозяйстве. Гораздо больше, чем это было в остальной части Германского Рейха, люди в баварской сельской местности всё ещё жили в мире, в котором доминировали местные, или, лучше сказать, баварцы. Местные видели себя баварцами и людьми из определённой деревни, и католиками, но не прежде всего немцами. Если они думали о своём монархе, то им в голову приходили баварский король и замки сумасшедшего короля Людвига^[4], но не кайзер Германии и дворцы Потсдама.

Население сельских регионов южной Баварии было по большей части аполитичным, по привычке голосующим за католическую Партию Центра на каждом голосовании. С началом военных действий население не только в Ландсхуте Гиммлера, но также и в сельской местности реагировало на войну со страхом и беспокойством. Когда Бальтазар Брандмайер, 22-летний строительный рабочий из сельской местности Верхней Баварии, который станет служить с Гитлером, получил на почте свою повестку, то его мать и сестра не возрадовались, но разразились слезами. Они не смогли выдавить ни единого ободряющего слова. В коллективной памяти сельского населения южной Баварии отрицательные воспоминания о войне соперничали с памятью о победоносной войне с Францией 1870-1871 гг. и часто преобладали над ней. Фермеры беспокоились о том, что произойдёт с их фермами, если их призовут, особенно поскольку русские сельскохозяйственные рабочие в южной Баварии вынуждены были покинуть свои места работы после начала войны. Были широко распространены сообщения о жёнах и матерях в слезах. Некоторые неженатые молодые люди рассматривали начало войны как возможность увидеть мир, но преобладающей реакцией был пессимизм. Как результат, правительство Баварии вынуждено было распространить слухи, чтобы подстегнуть воинственные настроения, такие, как то, что французы бомбардировали железнодорожную линию рядом с Нюрнбергом, и то, что существовал широко распространённый шпионаж. В попытке увеличить поддержку войны среди прихожан католические священники в Южной Баварии зачитывали письмо от баварских епископов во время мессы, говоря им, что эта война оборонительная, к которой Германия была принуждена.

В то время как в сельской местности Баварии, таким образом, всё ещё доминировали фермерство и католицизм, как это было сотни лет, и в то время, как в сельских регионах Баварии военного энтузиазма относительно не хватало, Мюнхен в конце восемнадцатого и в девятнадцатом веках превратился в прекрасный столичный город. К началу Первой мировой войны как грибы росли муниципальные и частные здания в стиле art deco, при этом процветали либерализм и социал-демократия. Голосование за социал-демократов и либеральные партии было в Мюнхене столь большим, что даже в целом по Верхней Баварии, несмотря на её сельские районы, которые чем угодно, но не склонными к либеральным или социалистическим политическим идеям, социал-демократы получили 33,6 процента на выборах в рейхстаг, в то время как различные либеральные партии получили 17,2 процента голосов. Положение с искусствами в Мюнхене делало его возможно самым либеральным и космополитичным из всех городов Германии. Ленин, который жил в Мюнхене за несколько лет до Гитлера, был прельщён его левой политической субкультурой. Под эгидой благосклонного и – в сравнении с существующими альтернативами – прогрессивного королевского дома, Мюнхен людей декадентского искусства и Мюнхен Ленина мирно сосуществовали с традиционным консервативным образом жизни и с растущим числом промышленных рабочих. Только чрезвычайная политическая и экономическая неустойчивость послевоенного Мюнхена обеспечат взрывную питательную среду для общественных отношений и тем самым создадут условия, при которых сможет расцвести национал-социализм. На выборах 1912 года в Верхней Баварии никакая радикальная правая партия не получила какого-либо существенного количества голосов, о которых стоило бы говорить. Даже консервативная партия получила меньше половины процента голосов.

Большинство товарищей Гитлера в полку Листа пришло из пригородов Мюнхена. Около 20 процентов были из самой столицы Баварии. Большинство прибыли из деревень и городов, которые находились в пригородах Мюнхена и в предгорьях Альп. Солдаты полка были всех профессий и общественных положений, включая изрядное число интеллектуалов и людей искусства, как, например, Георг Кляйндинст, Йозеф Пфугль, Генрих Шнабель и Альберт Вайсгербер. Однако заявления, что большое число людей в полку были студентами университета, не поддерживаются фактами. Из тех людей, кто вступил в полк в 1914 году, менее 2 процентов были либо студентами университета, либо высших учебных заведений.

Люди в полку, в отличие от Гитлера, были обычными баварцами. Более 60 процентов солдат полка не были женаты, что неудивительно, учитывая возрастную структуру в полку. Типично для южной Баварии, но нетипично для Германского Рейха в целом, преобладающее большинство были католиками (примерно 88 процентов). Очень незначительное меньшинство было иудеями (0,8 процента) и остальные были протестантами.

В целом в полку Листа будут служить пятьдесят девять евреев, среди них три человека из Ихенхаузена, красочного южного баварского города с примерно 2700 жителей. К началу войны немцы почти всех политических убеждений восхваляли то, насколько хорошо и успешно евреи интегрировались в основное русло германского общества и насколько охотно евреи с полной отдачей включились в военные усилия Германии.

Следует признать, что в начале двадцатого века Бавария была домом для некоторого существенного низкоуровневого старомодного католического и протестантского антисемитизма. Более того, современный расистский антисемитизм также начал поднимать свою безобразную голову в некоторых слоях баварского общества. Однако, как стало ясно, например, из статьи, написанной Фридолином Золледером об истории взаимодействия евреев и христиан в Нижней Франконии, опубликованной в 1913 году, расистский антисемитизм всё ещё находился на периферии баварского общества. Золледер заявлял, что многие евреи Нижней Франконии обладали негативными чертами в средние и в начале современных веков, включая алчность и часто двуличность. Однако эти особенности, утверждал он, были результатом дискриминации, которой подвергались евреи, отношения к ним, как к иностранцам в их собственной стране. Свои наиболее отрицательные слова Золледер оставил для тех христиан, которые преследовали евреев. Он в подробностях излагал, как "толпа" убивала "еврейских мучеников" во время крестовых походов и как "ослеплённая и обезумевшая публика" обратилась к убийствам во времена эпидемии чумы, "Чёрной Смерти". Между тем, он прославляет тех, кто действовал в качестве "могущественных покровителей евреев" и подрывал антиеврейскую политику. Он утверждал, что проблемы, существовавшие на протяжении столетий, были успешно разрешены посредством процесса ассимиляции евреев в немецкую жизнь. Девятнадцатый век, "время великих освободительных движений", заключал он, принёс "эмансипацию и гражданское равенство" евреев, что позволило им, со всеми присущими им талантами, внести свой плодотворный вклад в торговлю и в профессии.

В целом дела для евреев Баварии и в самом деле продвигались в правильном направлении. Евреи Германии гордились тем, что были наиболее ассимилированными и успешными евреями в мире. Как символ уверенности в себе и гордости еврейская община Мюнхена воздвигла великолепную синагогу в центре Мюнхена, открытую в 1887 году и бывшую третьим из крупнейших еврейских храмов в Германии.

В противоположность к долго существовавшему убеждению, в Германском Рейхе у немецких евреев было столь же много карьерных возможностей в профессиях, равно как и в общественной жизни, как и у их британских соплеменников за Ла-Маншем. Одной из общественных областей, в которую евреи смогли прорваться только на время, была прусская армия. Значительное число евреев стало офицерами в прусской армии во время Франко-Прусской войны. Однако между 1885 и 1914 годами ни один человек из исповедавших иудаизм не был произведён в офицерский чин (хотя 300 перешедших в христианство евреев стали офицерами, включая, по крайней мере, одного генерала). В то же время во Франции к 1910 году среди офицеров было 720 евреев. Тем не менее, этот сильный франко-прусский контраст, возможно, не может объяснить то, что потом случится с евреями Германии в Третьем Рейхе. Ситуация с евреями в довоенной армии Баварии – другими словами, в армии, в которой будет служить Гитлер и которая предположительно "сделала" Гитлера, – и в армии и флоте Британии была, в сущности, одинаковой. Благодаря своему относительно прогрессивному и просвещённому политическому классу Бавария – вместе с другими государствами Южной Германии – в целом предоставляла евреям даже больше возможностей, чем остальной Рейх. В отличие от прусской армии, в баварской армии продолжали существовать практикующие иудеи-офицеры вплоть до 1914 года. В 1909 году в баварской армии было 88 офицеров-иудеев, в то время как в 1910 году общее число для гораздо больших вооружённых сил Британии (т.е. Королевский флот, регулярная армия, милиция, территориальные вооружённые силы и добровольцы, а также офицеры запаса) составляло 182 человека.

В принципе в Германии реформистские и светские евреи в городских, протестантских регионах были наиболее интегрированы. Однако ортодоксальные евреи в католических сельских регионах, которые станут служить в воинских частях, таких как полк Листа, бросали вызов этому принципу. В 1800 году в Ихенхаузене был больший процент евреев среди населения, чем в Иерусалиме; к 1900 году в Ихенхаузене всё ещё было относительно больше еврейского населения, чем в Нью-Йорке. Евреи имели большое представительство в местном собрании, в важных постах в местных клубах и обществах и даже в ассоциации ветеранов Франко-Прусской войны. В 1913 году город даже присвоил звание почётного гражданина председателю еврейской общины. В начале войны католический священник и еврейский раввин вместе ходили от двери к двери, собирая деньги для солдат. Случай Ихенхаузена возможно был крайним примером. Однако он был крайним, но не нетипичным примером. После начал войны масса евреев была среди наиболее пламенных сторонников военных усилий Германии.

***

8 октября Гитлер и его новые товарищи прошли парадом перед королём Баварии Людвигом III в казармах принца Арнульфа в Мюнхене, который лично попрощался с составом полка. Но перед отправкой на фронт Гитлер, Вайсгербер и другие люди полка в течение десяти дней тренировались в учебном лагере Лехфельд к северу от Мюнхена, месте средневекового сражения, в котором император Отто Великий победил мадьяр. Во время службы на поле Лехфельда протестантский дивизионный капеллан Оскар Даумиллер, который сам служил в немецкой армии после учёбы в университете, говорил солдатам полка Листа, что они вскоре увидят "святую войну за правое дело нашего народа". Даумиллер также говорил им быть готовыми к "праведной смерти, если их призовёт Господь".

Если кто-то думал, что молодой Гитлер и полк Листа были готовы идти сражаться, когда Людвиг III инспектировал полк, то все подобные надежды были разбиты в Лехфельде. Гитлер даже жаловался о том, насколько трудно было добраться до долины Лех: "Как я говорил тебе, – писал Гитлер Анне Попп, жене своего домохозяина в Мюнхене, – мы покинули Мюнхен в субботу. Мы были на ногах с 6:30 утра до 5 часов пополудни, и во время марша мы приняли участие в большом учении, всё это под дождём. Нас разместили в Айлинге. Меня поместили в конюшню, и я был насквозь промокшим. Нет нужды говорить, что я ни минуты не мог спать".

Попав на учебный полигон в Лехфельде, не имея противников в лице каких-либо мадьяр (или британцев с французами), солдаты полка испытывали усталость даже то того, как попали на фронт. Гитлер писал Анне Попп, что "первые 5 дней в долине Лех были самыми утомительными во всей моей жизни. Каждый день длительный марш, затем трудные упражнения и ночные марши до 42 километров, за которым следовали бригадные манёвры". По контрасту с этим Людвиг Вальдботт граф Бассенхайм, баварский аристократ, рождённый на острове Джерси и офицер в полку Листа, отметил в своём военном дневнике в тот же день, что Гитлер написал своё письмо, что тренировки не были особенно утомительными, но что "дисциплина стала очень скверной вследствие маршей и чрезмерного физического напряжения". Ближе к фронту Бассенхайм станет жаловаться, что войска тренировались недостаточно усердно и напрасно теряли своё время в Лехфельде.

Единственным утешением было – если мы поверим свидетельствам Гитлера и официальной истории полка – то, насколько хорошо полк принимался местным населением. Если правда, это будет свидетельствовать о том, насколько хорошо публика поддерживала полк и военные усилия Германии. Гитлер писал Анне Попп, что местное население "почти запичкало их едой". В официальной истории полка Франц Рубенбауэр, офицер, коротко бывший командиром полка в начале ноября 1914 года, подобным образом отметил, что:

Послевоенное свидетельство Рубенбауэра опровергается военным дневником графа Бассенхайма. Он поделился в своем дневнике, что местные фермеры "чрезвычайно недружелюбны. Полковник Лист вынужден был действовать с чрезвычайной твёрдостью, потому что мы не могли получить ни продовольствия, ни материалов для обогрева в постоялом дворе". Однажды две роты были накормлены только половиной порций, потому что местные фермеры поставили полку гнилое мясо.

Общеизвестно, что армии планируют будущие войны, переигрывая заново предыдущие. Со времени последней большой войны Германии, Франко-Прусской войны, немцы были одержимы опасностью от francs-tireurs – французских партизан, которую те представляли в 1870-1871 гг. Решением проблемы для офицеров полка Листа было раздать войскам верёвки. Бассенхайм отметил, что его "рота снабдила войска верёвками для повешения franc-tireurs; каждые три человека получили приготовленную петлю. Люди усердно искали веревки." Когда Бассенхайм выдал верёвки для использования для francs-tireurs, или партизан, неопытным, плохо обученным войскам, которые старались компенсировать свою неопытность горячим рвением, то он, как мы увидим, непреднамеренно вызвал самореализующееся пророчество.

В ранние часы 21 октября с сумками, набитыми яблоками, сигаретами и конфетами, солдаты полка Листа покинули Баварию. Многие из них никогда не вернулись. Друзья и члены их семей стояли на платформе, когда поезда покидали товарную станцию Мюнхена. В предыдущий день Гитлер, который после начала войны переписывался только с семьёй своего домохозяина и ещё с одним знакомым, но не с живыми членами своей семьи или с бывшими друзьями, написал Анне Попп, что он был "чрезвычайно возбуждён". Люди полка всё ещё не знали определённо, куда их направят, но многие надеялись, что это будет против "Англии". Вскоре после того, как Британия вступила в битву, "коварный Альбион" начали считать ответственным за войну. За день до того, как полк покинул Баварию, Гитлер написал Попп: "Я надеюсь, мы попадём в Англию". Подобным образом Вайсгербер написал своей жене несколькими днями ранее: "Было бы великолепно, если мы сможем стать частью главного момента войны – вторжения в Англию".

После того, как поезда Гитлера и Вайсгербера вышли из Мюнхена, они направились на северо-запад. Вайсгербер полагал, что это на самом деле означало, что их везут в Кале, а оттуда через Ла-Манш. Каждый раз, когда перевозящие полк поезда останавливались по пути к бельгийской границе, солдат полка приветствовали ликующие толпы. В одном из поездов находился отец Норберт Штумпф, низкий, коренастый и хорошо упитанный монах-капуцин с густой чёрной бородой и спокойным и серьёзным видом, который был теперь католическим армейским капелланом дивизии Гитлера, лишь за несколько часов до того отпраздновавший свой сорок первый день рождения. В начальном абзаце своего военного дневника Норберт с удовольствием отметил, что на их первой остановке после отъезда из Мюнхена их накормили баварскими белыми сосисками и пивом. Улыбающиеся женщины в форме Красного Креста повсюду приветствовали солдат полка Листа и других полков дивизии. Это было большим приключением для молодого Гитлера. Когда его поезд кратковременно остановился в Ульме, Гитлер торопливо отправил почтовую открытку Йозефу Поппу, своему домохозяину, послав ему свои "наилучшие пожелания из Ульма на моём пути в Антверпен".

Гитлер описывал, что "после славного путешествия вниз по Рейну", когда они покинули Аахен, последний немецкий город перед бельгийской границей, "нам устроили восторженное прощание тысячи людей, и много раз то же самое происходило во время нашего путешествия". Подобным образом командир 6-й Баварской запасной дивизии, к которой принадлежал полк Листа, барон Макс фон Шпайдель, отметил в своём дневнике: "Наш поезд повсюду тепло приветствовало население; на каждой остановке нас угощали напитками… сигарами и сигаретами".

Поддержку, которую местное население оказывало проходящим поездам, украшенным в цвета Мюнхена, Баварии и Германии, не следует непременно воспринимать как знак широко распространённого народного энтузиазма по отношению к войне. Это была такая поддержка, которая оказывалась на короткий период, когда проходящий поезд оставался на станции. Однако до прибытия и после отправления поездов в местах вдоль путей между Мюнхеном и границей Бельгии настроение было иным. Когда столы с закусками и напитками для проходящих войск были устроены в Гейдельберге за несколько недель до проезда Гитлера и его товарищей через город, два профессора истории в университете Гейдельберга, Карл Хампе и Герман Онкен, были разочарованы недостатком энтузиазма в Гейдельберге. Хампе отметил в своём дневнике: "Сегодня вечером я ходил с людьми из Красного Креста на товарную станцию, где были устроены навесы для питания проходящих войск. Онкен и я были разочарованы. Порядок и дух [среди людей] не были первоклассными. Возможно, что дела всегда обстоят подобным образом во время мобилизации, и у нас просто не с чем сравнивать". Поддержка воинских частей, подобных полку Листа, была скорее не выражением военного энтузиазма, а поддержкой "своих ребят", которые должны были вскоре пожертвовать своими жизнями.

Как мы видели, большинство людей полка Листа не были добровольцами. Всё же теперь после почти трёх месяцев войны и нескольких недель обучения, многие жаждали попасть на фронт защищать, как они полагали, своё Отечество. Когда солдаты RIR 16 покинули Баварию, граф Бассенхайм описывал их настроение как превосходное. При пересечении Рейна и проезжая мимо статуи Нидервальд, огромной статуи Германии с мечом и короной германского императора в её руках, воздвигнутой высоко над берегами Рейна после Франко-Прусской войны, войска полка Листа по имеющимся сообщениям спонтанно запели песню "Стража на Рейне".

Песня – которую станут петь на фронте снова и снова – была неофициальным национальным гимном имперской Германии. Сегодня она, возможно, известна лучше всего по знаменитой сцене в голливудском классическом фильме Casablanca, в котором немецкие солдаты поют песню в кафе Рика и побуждают постоянных клиентов бара в ответ запеть Марсельезу. Смысл этой песни был оборонительным по своему характеру. Написанная после оккупации Германии Наполеоном, она скорее призывает немцев быть готовыми защищать Германию от иностранной оккупации, чем начинать искать приключений в борьбе за мировое доминирование.

«На Рейн, на Рейн, кто станет в строй

Немецкий Рейн закрыть собой?»

В дни, предшествовавшие Рождеству 1914 года, на фронт продолжали прибывать подарки. Это означало, что война не закончится к Рождеству, как представляли себе солдаты в начале военных действий в августе. Военные власти Германии всё больше беспокоились о том, как солдаты полка Листа, равно как и их товарищи по всему Западному Фронту, будут реагировать на этот удар по своим ожиданиям и мечтам. Однако вначале казалось, что их беспокойство было необоснованным.

После недель дождливой погоды канун Рождества принёс крепкий морозец, и воздух посвежел. Люди в полку Листа – выжившие в 1-м Ипре и новые пополнения – были возбуждены тем, что они смогут провести Рождество если не со своими родными дома в Баварии, то, по крайней мере, не в окопах, а в бельгийской деревне Мессинес (Мезен) с говорящим по-голландски населением. Находившаяся к югу от Ипра Мессинес лежала наверху низкой гряды, возвышавшейся над позициями, с которых полк противостоял британским и французским войскам с конца 1-го Ипра на исходе ноября. В нескольких сотнях метров от деревни находилась ферма, подходящим образом названная "Вифлеем", в которой в предыдущем месяце находилось командование полка. Гитлер описывал окрестности Мессинес как "частично ровные и частично волнистые, покрытые бесчисленными изгородями и прямыми рядами деревьев".

На протяжении столетий над Мессинес доминировал внушительный средневековый монастырь, который в 1492 году был превращён в приют для сирот и который зарисовал Гитлер в конце 1914 года (см. фото 3). По словам Гитлера "Мессинес – это деревня с 2400 жителей, или, скорее, это была деревня, поскольку теперь от неё не осталось ничего, кроме огромной кучи золы и битого кирпича". Сражение в предшествующие недели и месяцы на самом деле превратило Мессинес и её монастырь в развалины. Отец Норберт подходяще говорил о деревне как о "развалинах Мессинес". Однако в сравнении с окопами Мессинес казалась раем. После того, как их родственный полк, 17‑й Баварский Запасной Пехотный полк, сменил их предыдущим днём посреди легкого снегопада, солдаты нашли убежище в подвалах разбомблённых и сожжённых домов. Когда над Мессинес опустилась ночь в канун Рождества, который для немцев является наиболее важным днём их рождественских праздников, три роты собрались в развалинах бывшего монастыря деревни. Здесь они некоторым образом воссоздали волшебство традиционных баварских рождественских празднований, собравшись вокруг празднично украшенной и освещённой рождественской ели. На их рождественском праздновании под их ногами в усыпальнице также присутствовали останки тёщи последнего успешного захватчика страны их противников, Вильгельма Завоевателя. После пения рождественоского гимна "Тихая ночь" и произнесения молитвы о том, чтобы Рождество принесло мир, солдаты RIR 16 в комнате, прилегающей к монастырской аркаде, открыли подарки от компаний, клубов, школ и простых граждан из Мюнхена и при этом распивали баварское пиво, посланное мюнхенскими пивоварнями на фронт. Когда Вайсгербер открыл свой подарок, он очень разволновался: "Каждый свёрток был удачей, - писал он. - У нас также была рождественская ёлка, и потому настроение было поистине праздничным. У нас здесь также было игристое вино, почти каждый день. Чего ещё можно было желать?" В день Рождества был черёд некоторых из оставшихся рот присоединиться к празднеству.

По общим отзывам Адольф Гитлер весьма критично относился к религии. В отличие от почти всех его товарищей он не пил и не особенно любил получать подарки от друзей и семьи. Он в самом деле давно утратил связь как со своей семьёй, включая свою сестру Паулу, так и с друзьями из своего детства и юности. И всё же нет оснований полагать, что он не присоединился к празднованию Рождества в руинах бывшего монастыря Мессинес.

Гитлер и подобные ему люди приняли ту реальность, что война не закончится так быстро, как предсказывалось. Победы на Восточном фронте, празднуемые с присланным из Мюнхена пивом, помогли поддержать их дух. Всё ещё безоговорочно поддерживавшие войну, они во многих случаях пошли на войну добровольно, были готовы убивать тех, кого принимали за партизан (francs-tireurs), прошли через 1-й Ипр и смирились с неделями грязи и непрекращающихся военных действий до той поры, когда Рождество принесло им временное облегчение. В письмах к своему местному протестантскому пастору в южной баварской деревне Фельдкирхен командир подразделения военной полиции 6-й запасной дивизии Георг Арнет подтвердил плохие условия и тяжёлые сражения, с которыми были вынуждены сталкиваться солдаты дивизии. Однако он поддерживал то, что "наше положение в войне остаётся хорошим", утверждая, что солдаты 6‑й дивизии сражались с "истинным пренебрежением к смерти". Он писал своему пастору – у него нет никаких сомнений в том, что победа будет за ними.

Когда Гитлер праздновал Рождество, он уже не был больше простым пехотинцем. Его опыт в качестве бойца и простого пехотинца продлился только на несколько дней дольше, чем у тех, кто погиб в полях и среди оград Гелувелта. Вскоре после вхождения полка Листа в войну, 3 ноября (но действительно задним числом с 1 ноября), в то время, когда полку Листа чрезвычайно не хватало офицеров, сержантов и военнослужащих более высокого ранга – когда буквально все сержанты и унтер-офицеры были повышены для заполнения вакантных должностей (как в случае Альберта Вайсгербера, который стал Offiziersstellvertreter, или унтер-офицером) – Гитлер был повышен в звании до ефрейтора (Gefreiter). В баварской армии это повышение всё ещё было в пределах рядового состава. Это было звание, которое не давало Гитлеру какой-либо власти командовать другими солдатами – как было бы в случае звания капрала или младшего капрала (которое публикации на английском языке неверно стремятся применить к Гитлеру). Другое событие, которое случилось примерно в то же время, изменило войну рядового Гитлера даже в большей степени, событие, без которого жизнь Гитлера и жизнь мира, какой он её сделал, были бы существенно иными. Через одиннадцать дней после прибытия на фронт, 9 ноября, Гитлера сделали посыльным, и он был приписан к полковому штабу. Полное значение этого развития событий, влиявшего на то, как Гитлер станет видеть войну, как он впишется в полк Листа, и, в должное время, как он станет развиваться политически, станет очевидным только гораздо позже.

Люди в штабе полка быстро становились заменой семьи для рядового Гитлера. Он выказывал неизменную и часто отважную лояльность к своим начальникам. В самом деле, когда на последних стадиях 1‑го Ипра полк должен был атаковать сильно обороняемый лес в нескольких километрах к северо-западу от Мессинес, Гитлер определённо спас жизнь своего командира. В соответствии с докладом в атаке, которая будет стоить жизни 122 солдатам, Гитлер и его товарищ посыльный Антон Бахман увидели, как новый командир полка Листа, подполковник Филипп Энгельхардт, неосторожно вышел из своего укрытия на краю леса. Энгельхардт немедленно привлёк огонь из окопов. Если верить докладу от 1932 года Георга Айхельсдорфера, бывшего полкового адъютанта, Гитлер и Бахман эффектно бросились вперёд, прикрывая Энгельхардта и уводя его обратно в безопасное место. Суть этой истории подтверждается сообщением о том же событии, опубликованным в конце 1915 года в памятной брошюре, прославляющей военную службу полка Листа до того времени. Отличия между сообщением 1915 года, написанным в то время, когда Гитлер был никем, и сообщением, опубликованным за год до прихода Гитлера к власти, однако столь же интересны, как и схожести. Сообщение 1915 года описывает четверых посыльных, а не только Гитлера и Бахмана, выступивших вперёд защитить Энгельхардта. В этом сообщении сам Энгельхардт не находится под огнём, но посыльные беспокоятся, что тяжёлый огонь сражения может приблизиться к нему. Интересно то, что героем доклада 1915 года является не Гитлер, а Бахман, которому ставится в заслугу то, что он прополз 30 или 40 метров из окопов и затем протащил раненого солдата полка Листа под огнём огня французов в безопасное место.

17 ноября, спустя два дня после предположительного спасения Гитлером жизни его командира, Гитлер и Энгельхардт только чудом избежали смерти, когда в их полковой боевой пост – простую самодельную хижину – попал снаряд. Как сообщают, Гитлер покинул хижину лишь за пять минут до попадания снаряда. Он описывал инцидент как "самый скверный момент в моей жизни". Солдаты, которые всё ещё были с Энгельхардтом, были менее удачливы. Семеро из них были убиты. Сам Энгельхардт был ранен в руку и в ноги шрапнелью, перебившей главную артерию в его ноге. Он полагал, что умрёт, но выжил, чтобы рассказать эту историю. В самом деле, истории, которые он станет рассказывать в межвоенные годы о службе Гитлера во время войны, которого он видел лишь в течение семи дней во всей войне, помогут в основании "мифа о Гитлере" и подавлении голосов многих критиков Гитлера.

Когда Гитлер и Вайсгербер сидели под рождественской ёлкой в Мессинес, они были среди нескольких солдат полка Листа, которые уже были награждены легендарным Железным Крестом 2‑й степени, второй по значимости из высших военных наград для людей их ранга. Все четверо посыльных, которые выступили вперёд предупредить Энгельхардта об опасности, с которой он столкнулся в середине ноября, были среди шестидесяти из полка Листа, получивших Железный Крест 2‑го декабря по рекомендации полкового адъютанта Георга Айхельдорфера. Гитлер записал на следующий день: "Вчера, 2 декабря, я наконец получил Железный Крест. Это был самый счастливый день моей жизни".

Мало кто из других солдат его полка воспринимал своё существование в окопах рядом с Мессинес как счастливейшие дни в их жизни. Их восприятие как недель перед Рождеством, так и самого Рождества было весьма отличавшимся от восприятия рядового Гитлера. Острый недостаток снарядов, последовавший за большими сражениями осени, превратил конфликт к югу от Ипра в вялотекущий. В нём господствовали снайперы, случайная винтовочная стрельба и привычные два ежедневных раунда обстрела примерно во время обеда и ужина. Как вспоминал Гитлер в 1942 году, "в общем, сражения на Западном фронте прекратились к концу ноября – началу декабря. Затем неожиданно начались дожди и снег, и все следы сражений были смыты".

В период между 25 ноября и Рождеством ежедневно убивали менее двух человек из состава RIR 16. Хотя конфликт был вялотекущим, артиллерийский огонь был достаточно сильным, чтобы часто сделать невозможным вынос раненых солдат: "Некоторые раненые солдаты со страданиями лежали в поле несколько дней, открытые артиллерийскому огню, и их не находили", - отмечал отец Норберт. Когда раненых помещали в санитарную часть, они были вынуждены лежать во влажных подвалах или разрушенных домах под артиллерийским огнём и в неблагоприятном окружении из-за трудностей эвакуации. Совокупное число потерь было огромным. К Рождеству в 12‑й роте Фридолина Золледера оставалось только тридцать человек из первоначального количества. Другими словами, почти 86 процентов из людей, покинувших Мюнхен с 12‑й ротой двумя месяцами ранее, были либо ранены, либо медленно разлагались в полях Фландрии. Полк также начал быстро менять свой характер с прибытием новобранцев, последовавшим за Ипром.

В предшествовавший Рождеству месяц солдаты полка Листа обнаружили, что они сражаются не только с британскими и французскими силами, но также и с непогодой. "Пожилые люди из ландвера должны были ужасно страдать от постоянной сырости и холодной погоды, а также от скудного рациона питания", - записал отец Норберт. "Ревматизм, воспаление кишечника, случаи тифа наполнили наши лазареты". Многих нужно было лечить от обморожения ног. Вайсгербер писал своей жене:

Регион вокруг Ипра, как в большей части Фландрии, характеризуется высоким уровнем грунтовых вод и изобилием дождя и тумана. Не без оснований полагают, что название "Фландрия" изначально означало "затопленная земля". В течение столетий система дренажных канав и водостоков сдерживала воду. Однако, эта система не была готова к совместной атаке сильных дождей во время чрезвычайно дождливой поздней осени и зимы, зарегистрированных в истории, и огромных повреждений, причинённых дренажной системе сражениями. Вскоре солдаты полка Листа оказались живущими в трясине воды и жидкой грязи. Они почти постоянно находились в условиях холода и сырости, поскольку их зимнее обмундирование оказалось слишком тонким, чтобы обеспечить защиту против холодной и мокрой погоды. Их шерстяные одеяла были равно бесполезны, так как у них не было возможности содержать их сухими. Более того, им приходилось есть мокрый хлеб, поскольку их мешки для хлеба оказались не водонепроницаемыми. Стенки окопов постоянно обрушивались, и вода в них часто днями стояла выше, чем по колено. Единственным утешением было то, что ещё хуже были условия в британских окопах, которые находились ниже, чем у баварцев.

Людям обычно приходилось меняться, проведя три или четыре дня в наполненных грязью окопах, где они получали пищу только после наступления ночи. За этим следовали четыре дня в Мессинес, и редко передышка в бывшей промышленной фабрике в городе Коминес на французско-бельгийской границе, в нескольких километрах от фронта. По свидетельству Вайсгербера, находясь в окопах, "мы жили как кроты и выходили только для атаки". Войска должны были меняться так часто, писал Вайсгербер, "поскольку солдаты не были бы способны выдерживать в них больше времени". Жизнь в Коминес, между тем, как по крайней мере думал Вайсгербер, была очень приятной, особенно поскольку в 1914 году еды и алкоголя всё ещё было в изобилии (результат реквизиции 70 000 бутылок вина в городе): "Эти 3 дня отдыха [в Коминес] были прекрасными, за исключением часов периодических артиллерийских обстрелов вокруг. Вечера были приятными… Мы ни в чём не нуждались; игристого вина и еды более чем достаточно". Однако, на своём пути из Мессинес в Коминес люди полка Листа вынуждены были миновать разлагающиеся тела британских колониальных войск, главным образом из Индии, которых всё ещё невозможно было захоронить из-за сильного огня противника.

Сырыми и тёмными ночами солдаты полка Листа начали видеть врага повсюду. Однажды ночью в их сторону стали медленно двигаться тёмные силуэты. Люди в полку почувствовали неминуемую атаку противника. Вскоре они открыли плотный огонь по теням. Однако, что достаточно странно, ни единого выстрела не было в ответ. Вскоре они нашли причину. Когда на следующее утро взошло солнце, то поле перед их линией фронта было усеяно мёртвыми телами – мёртвыми телами скота, который ночью сбился с пути. Это была не та война, которую они ожидали.

Не только у пожилых людей из тех, кто был призван в полк Листа, моральное состояние было скверным. В противоположность образу, созданному послевоенными мифическими публикациями о Гитлере и о полке Листа, и в противоположность тому, как, вероятно, видели войну офицеры военной полиции, такие, как Георг Арнет, грубый, печальный и жестокий опыт 1‑го Ипра и последовавшие за ним события убили какие бы то ни было романтические идеи, что, возможно, были у некоторых из людей относительно войны. Как заметил командир соседнего с RIR 16 полка, войска были плохо обучены для тех условий, в которых они теперь находились. Командир также полагал, что его собственные люди были хуже в сравнении с их британскими противниками в своих способностях использовать в боевых условиях местность вокруг них. Офицеры 12‑й запасной бригады пришли к выводу в конце ноября, что всё чаще солдаты RIR 16 и RIR 17 пытались избегнуть фронта любыми способами, отмечая:

Примерно в то же время отец Норберт отметил следующее: "Как результат ужасных дней, проведённых на войне – усугублённых неблагоприятными погодными условиями…, наши войска очень пали духом". Многие солдаты, писал Норберт, были огорчены тем, что офицеры постоянно обращались к ним "резкими военными голосами", даже когда разговаривали с ранеными солдатами. В начале декабря отец Норберт понял, что драматическое падение духа более не было ограничено возрастными, женатыми мужчинами; напротив, он отметил: "Даже молодые добровольцы не могли справиться с напряжением, которое принесла зимняя кампания. Особенно эти молодые люди … производят жалкое впечатление. Все жаждут мира, нашего прекрасного рождественского подарка".

Падение боевого духа среди баварских войск было настолько существенным, что офицер другой баварской дивизии, также расположенной в Коминес, полагал, что единственным способом принудить их сражаться было настолько повысить цену неповиновения, что солдаты предпочтут пойти в бой, чем столкнуться с последствиями. В частном письме он писал в декабре:

Даже такие люди, как Вайсгербер, чья карьера быстро продвигалась в полку Листа, и кто был настроен гораздо более позитивно в отношении войны, чем многие в войсках, страстно желали мира. Даже хотя ранее в том месяце Вайсгербер написал, что "принять участие в яростной атаке и выжить создаёт чувство возбуждения, которое я надеюсь никогда не потерять", и что он радовался, когда "прямое попадание в окопы [врага] разбрасывало людей от силы взрыва", он написал в день Рождества: "Мы бы с радостью встретили мир! Мир! Когда же этот день придёт?" Падение духа, очевидное в полку Листа зимой 1914-1915 гг., не ограничивалось воинским подразделением Гитлера, но было видно повсюду в германских и британских войсках. Исходя из широкого распространения нанесённых самим себе ран, зима 1914-1915 гг. была для британской армии настоящим периодом кризиса, нежели чем 1916 или 1918 годы.

Отдельные люди в полку Листа реагировали на первые два месяца войны очень различно. Опыт Гитлера очень отличался от опыта Вайсгербера, и оба они были весьма непохожи на то, что переживали многие обычные солдаты на передовой. Тем не менее, наиболее частым ответом на войну среди людей RIR 16 было обращение к религии. Как вскоре обнаружил Оскар Даумиллер, единственными людьми в 6-й дивизии, кто активно отвергал религию, были несколько армейских врачей, которые думали о "христианской религии лишь как об устаревшем мусоре". В одном случае молодой армейский доктор сказал одному из протестантских священников, который работал под началом Даумиллера и который "готовил умирающего солдата к его смерти, чтобы тот занялся чем-либо другим, поскольку умирающий всё равно помрёт". Однако за исключением этих случаев возрождение религиозности было почти всеобщим в полку Листа. Как писал домой солдат из полка Гитлера после пережитого сражения: "Довольно много людей говорили мне после битвы, что они вспомнили свои давно забытые молитвы к Богу". Это было так же, как католическое население в сельской южной Баварии – для которого религия всё равно оставалась в центре их повседневной жизни – реагировало на войну в первую половину Первой мировой. Как и во Франции, возрождение религиозности часто было соединено с немецким национальным вопросом в войне. Однако, как мы увидим, этот национализм тяготел к оборонительности в своём характере. Другими словами, возросший интерес к религии в полку не превращался в гипернационализм.

Религиозные службы, проводимые для 6‑й запасной дивизии, были переполнены, в то время как многие солдаты посещали службу впервые за много лет. Отец Норберт отметил, записывая свои впечатления от службы для солдат 6‑й дивизии: "Тихие всхлипывания и плач прерывали священную тишину во время проповеди, и у многих молитва Аве Мария застревала в горле во время святой мессы".

Нет сомнения, что отношения между баварскими оккупантами и французским и бельгийским местным населением были чрезвычайно изменчивыми и непростыми, как очевидно из принудительного труда местного населения и реквизиции не только вина, как мы уже видели, но также, среди прочего, всех повозок, лошадей, огнестрельного оружия, древесины и продукции ферм. Тем не менее, солдаты частей 6‑й дивизии и местное бельгийское население иногда даже вместе посещали религиозные службы. В одном случае "после мессы присутствовавшие бельгийские граждане неоднократно выражали своё одобрение набожностью баварцев". В другом случае солдаты из 6‑й дивизии присутствовали на похоронах местного жителя.

Подобным образом солдат из полка Листа писал домой в ноябре 1914 года, что французы, у которых он квартировал в Лилле, были "очень [приятными людьми], которые были кем угодно, но не пылкими шовинистами". Французский доктор, работавший в офтальмологическом отделении госпиталя в Лилле, который был поставлен в подчинение немецким военным властям, отметил до прибытия полка Листа в Лилль: "В госпитале начали работать два немецких солдата. Хорошие парни, которые были обрадованы возможностью наконец получить передышку; они неутомимо излучают вежливость, и на их лицах улыбки. Мы никоим образом не можем пожаловаться на поведение немецких военных врачей".

На самом деле, немецкие военные власти старались минимизировать трения с французским и бельгийским населением. Например, после того, как немецкий кавалерийский офицер попытался незаконно реквизировать большое количество джема и шоколада в Комине, а также наложить штраф на муниципалитет, французские местные представители были уверены, что сообщение об офицере германским оккупационным властям поможет в их случае, и это на самом деле помогло. Жалоба французов привела к громкой перебранке между немецким официальным лицом из 6‑й дивизии и кавалерийским офицером, которую последний проиграл. Как результат этого, незаконный акт реквизиции был отменён. Более того, в декабре 1914 года немецкий комендант Комине, ротмистр фон Фабер, почувствовал себя обязанным написать письмо французскому мэру Комине, в котором сказал, что он был поражён отсутствием интереса, которое проявил французский мэр в обеспечении продовольственной помощи бедным людям Комине. Фон Фабер убеждал мэра действовать совместно, так как он не хотел, чтобы местное население страдало во время его службы. Какими бы ни были истинные намерения Фабера, он решил, что предпочтительнее иметь дело с затруднительным положением населения во время оккупации, чем игнорировать его.

Отец Норберт также отмечал, что солдаты из его дивизии помогали местным монахиням заботиться о старых, больных жителях, заключая: "Между прочим, солдаты полны сердечной заботы о бедных людях". По крайней мере, на время настроение видеть francs-tireurs (партизан) во всех гражданах врага улеглось. Это на самом деле был скорее краткосрочный феномен первых недель войны, нежели выражение глубоко укоренившейся немецкой культуры. "Сосуществование войск на местах с вернувшимся населением очень хорошее", - записал говоривший по-французски отец Норберт в своём дневнике 3 декабря 1914 года. Тремя днями позже, в день Святого Николая, он отметил: "Солдаты, служащие на передовой, говорят, что французы часто бросают немцам сигареты, в то время как немцы в ответ бросают шоколад… пока вдруг не поступает приказ открыть огонь и ситуация снова принимает антагонистический характер". Рождество этих людей будет очень отличным от того, что было у рядового Гитлера.

***

На второй день Рождества, который немцы считают ещё как часть рождественских праздников, боевые части RIR 16 должны были вернуться в окопы в 3 часа утра. Занимая свои позиции, они узнали от солдат своего родственного полка, который они меняли, что во время предыдущих двух дней случилось нечто удивительное. В канун Рождества солдаты RIR 17 и полка Девоншир с другой стороны окопов по очереди пели рождественские гимны и песни. Солдаты RIR 17 поставили рождественские ёлки. Вскоре они вышли из окопов, крича: "Вы не стреляете; мы не стреляем. Это ваше Рождество. Мы хотим мира. Вы хотите мира". Множество английских и баварских солдат вышли теперь из своих окопов, оставляя позади оружие. Они встретились на ничейной полосе между своих окопов, обмениваясь скромными подарками. В секторе как раз рядом с одной из позиций RIR 17 примерно двести – четыреста британских и немецких солдат, из полка Норфолк и из воинской части 6‑й дивизии или соседней дивизии, включая своих офицеров, встретились на ничейной земле, смешиваясь и совместно распевая гимны.

Начальство полка Листа пыталось предотвратить повторение Рождественского Перемирия во второй день Рождества, но тщетно. Когда первые лучи света превратили ночь в морозный, но очень ясный день, Йозеф Венцль, солдат 2‑й роты из сельской восточной Баварии, увидел, как британские солдаты выходят из своих окопов, махая руками ему и его товарищам. Венцль и его братья по оружию восприняли это как приглашение выставить рождественскую ёлку на парапет своих окопов. Они зажгли на ней свечи и позвенели висевшими на ней колокольчиками, как если бы приглашая своих британских коллег. Вскоре солдаты полка Листа и Манчестерского и Девонширского полков пожимали друг другу руки, вовлечённые в простые разговоры на немецком и английском языках, и обмениваясь подарками. Когда Венцль решил присоединиться к своим товарищам, как он писал домой, британский солдат немедленно приблизился к нему, пожал ему руку и дал ему несколько сигарет. Он описывал: "Другой дал мне носовой платок, третий написал своё имя на военной открытке, четвёртый написал свой адрес в моей записной книжке. Солдаты, насколько могли это делать, хорошо общаясь друг с другом. Англичанин играл на гармонике немецкого товарища, некоторые танцевали, а другие были чрезвычайно горды, примеряя германский шлем". Товарищи Венцля из 16-го полка и их британские коллеги теперь собрались вокруг освещённой рождественской ели и пели рождественские песни. Венцль написал домой, что половина солдат его взвода смешалась с британскими солдатами, а Вайсгербер сообщал: "Мы даже отпраздновали весёлое Рождество. Сегодня мы обменялись приветствиями с англичанами. Стрельбы не было, а вместо этого все солдаты вышли из окопов и пели песни и танцевали вместе. Это странная война". Макс Херольд из 8‑й роты между тем получил несколько рождественских пожеланий от британских солдат, которые они торопливо нацарапали на обороте своих фотографий или почтовых карточек. На одной было написано: "Желаю тебе очень счастливого Рождества и скорейшего окончания войны. Л.А.Праер, 15-й Девонширский полк". На следующий день, 27 декабря, британские войска были заменены другими войсками из Манчестерского и Норфолкского полков. Это не положило конец Рождественскому перемирию, так как солдаты полка Гитлера теперь обменивались подарками также и с ними.

Рождественское перемирие между полком Листа и войсками трёх полков 5‑й дивизии британских экспедиционных сил не было единичным событием. Перемирие, безусловно, не распространилось повсюду. Но всё же оно случилось на примерно двух третях протяжённости Западного фронта по обеим сторонам бельгийско-французской границы, где были британское войска. Если в случае полка Листа Рождественское перемирие было инициировано британскими войсками, в других местах оно исходило по крайней мере столь же часто от германских войск, как и от британских. Один из британских солдат из 15‑го лондонского полка сообщал о своих разговорах с саксонскими солдатами во время Рождественского перемирия, что "никто из них, похоже, не имел какой-либо личной враждебности по отношению к англичанам и все говорили, что они будут очень рады, когда война окончится". Еще где-то немецкие солдаты говорили солдатам 2-го Королевского Дублинского стрелкового полка: "Мы не хотим убивать вас, и вы не хотите убивать нас. Так зачем стрелять?" В соответствии с некоторыми докладами немецкие и британские солдаты вместе играли в футбол; в другом месте солдаты с обеих сторон Ла-Манша обменивали бочки немецкого пива на сливовый пудинг и совместно хоронили своих погибших товарищей.

Возникает вопрос – почему Рождественское перемирие не продолжилось? Ответ состоит в изменении погоды и в изданных приказах, что не имеет ничего общего с политическими убеждениями и культурой воюющих сторон. Как было записано в дневнике боевых действий 1-го батальона во второй день Рождества, "попытки братания между англичанами и нашими людьми были энергично пресечены". На следующий день перемена погоды вернула затяжной фламандский дождь и снова превратила почву в море грязи. Две ночи спустя пришла одна из наихудших зимних бурь с грозой, "ужасный ветер и проливной дождь". Британский офицер, находившийся неподалёку, отметил: "Даже в тропиках я никогда не видел более ярких молний". Таким образом, ужасная погода и жёстко сформулированные приказы от их начальников в конце концов прекратили Рождественское перемирие 1914 года. 28 декабря начальство полка Листа приказало солдатам стрелять в любого британского солдата, покидающего свои окопы. За этим последовал приказ по германской армии и на следующий день подобные британские распоряжения, запрещающие все какие бы то ни было братания и приближение к противнику в окопах, и расценивавшие их как государственную измену. К Новому Году вернулось привычное убийство противника.

Британский писатель-романист Генри Вильямсон, участвовавший в Рождественском перемирии на расстоянии нескольких миль от расположения полка Листа, позже расценивал Перемирие как единственное наиболее преобразующее событие в своей жизни. По мере того как он в 1930-х всё больше склонялся в сторону британских симпатизаторов нацистов, он фантазировал о том, как Гитлер принимал участие в Перемирии всего лишь в нескольких километрах от того места, где он сам пережил Рождественское перемирие 1914 года. Он тщетно старался убедить в 1930-х британскую публику в том, что Гитлер был некоторым гибридом его друга Лоуренса Аравийского и его самого. Война, писал Вильямсон, превратила Гитлера в идеалиста, который хотел создать новый и лучший мир и избежать новой войны. В соответствии с Вильямсоном, ни Гитлер, ни нацистская партия не обладали "военным менталитетом". Как и миллионы немцев, Вильямсон проецировал свои собственные надежды и мечты на Гитлера.

Единственным моментом, который Вильямсон воспринял правильно, было то, что Гитлер желал создать новый мир. Гитлер определённо не принимал участия в Рождественском перемирии. Во-первых, его роль среди вспомогательного персонала полкового штаба сделала бы любое его участие почти невозможным. С другой стороны, если мы поверим свидетельству в 1940 году товарища Гитлера посыльного Генриха Люгауэра, Гитлер питал отвращение к Рождественскому перемирию и был разъярен поведением солдат своего полка. Люгауэр сообщал в 1940 году: "Когда все говорили о братании с англичанами в Рождество 1914 года, Гитлер проявил себя его ожесточённым противником. Он говорил: 'Нечто подобное не должно быть даже предметом обсуждения во время войны'." Даже если мы будем рассматривать свидетельство Люгауэра скептически, остаётся тот факт, что Гитлер обожал офицеров полкового штаба и в течение всей войны относился к ним почтительно. Так что невероятно, что он не стал бы разделять критическое отношение среди офицеров полкового штаба к Рождественскому перемирию, чьей работой было ограничить его, какими бы не были их личные мысли на этот счёт. Однако остаётся вопрос: как понять тот факт, что солдаты полка Листа – которые были готовы стать исполнителями массовых казней гражданских лиц, которые радовались, обнаружив, что их противники британцы, и которые также выражали горячий энтузиазм перед своим первым сражением – братались с британскими солдатами во время Рождества 1914 года. В конце концов, в отличие от Гитлера, по крайней мере половина солдат полка Листа принимала участие в Рождественском перемирии.

Проблема в ответе на этот вопрос состоит в том, что с тех пор, как в начале 1915 года появились новости о перемирии, то существовала тенденция либо принизить важность перемирия, рассматривать вовлечение в него германских солдат как непредставительное для Германии, в которой доминирует Пруссия, либо романтизировать Рождественское перемирие. У "романтической" школы была тенденция смотреть на него как на то, что одна книга о Рождественском перемирии назвала "самой лучшей и самой воодушевляющей рождественской историей современности", как выражение всеобщих уз гуманизма против милитаристской элиты. Центральной темой последней научной книги о Рождественском перемирии несомненно является, "имел ли этот эпизод малейший шанс на то, чтобы положить конец враждебности в мире". Подобным образом расточительно снятый номинированный на премию Оскар фильм Joyeux Noel ("Весёлого Рождества!") пытался рассказать историю о перемирии как своего рода современную версию великого межвоенного пацифистского романа и фильма "На Западном фронте без перемен".

С другой стороны спектра Рождественское перемирие принижалось как "просто … праздничный перерыв в войне, в которой необходимо было победить", и оно в первую очередь основывалось на стремлении похоронить мёртвых. Другая идея, которая выдвигалась, – это то, что участвовавшие в перемирии немецкие солдаты были "хорошими немцами", не представлявшими в целом Германию, основана между тем на том наблюдении, что баварские и саксонские войска, скорее чем прусские, были приверженцами перемирия. Они были с точки зрения культуры предположительно более склонны участвовать в перемирии, чем националистические и милитаристские пруссаки.

Эта интерпретация не объясняет, почему, когда рассматривают Рождественское перемирие, в этом контексте неожиданно саксонцев (и их культуру) следует группировать вместе с баварцами в качестве "хороших" немцев в противоположность к "плохим" пруссакам, когда, как мы видели, саксонцы (и их довоенные традиции) ассоциировались с пруссаками как "плохие" немцы в противоположность к южным немцам в контексте военных злодеяний в августе и сентябре 1914 года. Эта интерпретация игнорирует один простой факт: то, что поведение не германских частей, а британских, французских и бельгийских – это совсем другое дело. Несмотря на шоколад и сигареты, пересекавшие линию фронта в секторе 6-й запасной дивизии в начале декабря, и то, что во время Рождества 1914 года даже произошли некоторые случаи франко-немецкого и бельгийско-немецкого братания, это были исключения, подтверждавшие правило. Братание между британцами и немцами меж тем было широко распространено. Причина этого весьма вероятно состоит в различной мотивации ведения войны и в том месте, которое Рождество занимало в военной культуре британских, французских и бельгийских солдат. Во-первых, Рождество имело более высокое значение в британской военной культуре, чем во французской и бельгийской. Во-вторых, в соответствии с одним из доводов, война была для большинства бельгийцев и некоторых из французов гораздо более конкретной и личной войной, поскольку велась на родной земле при германской оккупации и при терроре населения. Каким бы ни было объяснение в поведении британских, французских и бельгийских солдат, важным моментом здесь является то, что почти все случаи братания во время Рождества происходили между немецкими и британскими солдатами на довольно коротком участке фронта, который удерживали британские экспедиционные силы.

Против британского сектора стояла 6‑я германская (преимущественно баварская) армия, в составе которой также временно служили некоторые саксонские и небольшое количество вестфальских (прусских) подразделений. Мало удивительного в том, что в Рождественском перемирии больше принимали участие баварцы и саксонцы, чем пруссаки. Примечательно то, что те прусские части, что служили с 6‑й Баварской армией против британского сектора, также принимали участие в перемирии, в то время как баварские, саксонские и прусские войска, стоявшие против французов, а не британцев, на южном фланге сектора 6‑й Баварской армии были вовлечены в него только в редких случаях. Равным образом французские войска, противостоявшие солдатам полка Листа на одном из концов их сектора, не принимали участие в перемирии. В отличие от британских войск на другой стороне полка Гитлера эти французы продолжали стрелять, как отмечено в докладе, посланном от 1‑го батальона в полковой штаб на второй день Рождества.

Вкратце, что определяло поведение немцев во время Рождественского перемирия, это не были культурные, идеологические и политические различия между Пруссией и остальной Германией. Имело значение лишь то, стояли ли немецкие части против британских, французских или бельгийских частей.

Сходным образом, если перемирие было вызвано исключительно стремлением похоронить павших, то оно должно было быть гораздо более грустным мероприятием и должно было исключить эпизоды с участием солдат полка Листа, танцующих со своими британскими оппонентами, или британских солдат, на время надевавших шлемы полка Гитлера. Подобным образом "романтическая" школа явно выставляет неверный вопрос. Вопрос не в том, были ли солдаты готовы продолжать сражаться или нет. Настоящий вопрос в том, почему произошло перемирие и почему солдаты желали продолжать сражаться.

Если верен ортодоксальный взгляд на предвоенное европейское общество, что оно изобиловало милитаризмом и гипернационализмом, то Рождественского перемирия не должно было произойти. В соответствии с этой точкой зрения, крах предвоенного европейского общества был более или менее неминуемым, потому что люди Европы, придерживавшиеся насилия, жаждали войны. По мнению одного авторитета, Европа до 1914 года была "разорванным, конфликтным миром, попавшим в тиски гонки вооружений, которую вполне можно назвать самоубийственной". Более того, часто приводили довод, что существовало постоянное усиление англо-германского антагонизма и ненависти как на народном, так и на политическом уровне, что предположительно объясняет взрыв публичной англофобии осенью 1914 года, с Баварией в качестве центра антианглийской агитации в течение войны.

Если эти объяснения верны, они могут хорошо объяснить германские военные зверства в августе и сентябре 1914 года, выражение радости среди солдат RIR 16, когда они узнали, что будут противостоять британцам, равно как и их полное энтузиазма поведение в сражении во время первых нескольких часов их боевого крещения. Однако, если эти объяснения верны, у нас не остаётся ответа на вопрос, почему по меньшей мере половина солдат полка Листа принимала участие в Рождественском перемирии.

Вовлечение в Рождественское перемирие солдат полка Листа и столь многих других британских и немецких солдат, несомненно, наводит на мысль о возможности того, что солдаты 16-го запасного пехотного полка (RIR 16) сражались не из-за предвоенных убеждений милитаризма, гипер-национализма, агрессивной маскулинности в кризисе или глубоко укоренившейся англофобии. События Рождества 1914 года указывают на то, что культурное сходство людей по обеим сторонам окоп – которое заходило далеко за пределы того факта, что на рождественские традиции британцев сильно повлияли немецкие, – вполне могло быть сильнее, чем какая-либо вызываемая культурой ненависть. Вовлечённость солдат RIR 16 в перемирие поднимает вопрос о том, насколько глубоки были в действительности анти-британские чувства товарищей Гитлера в конце октября 1914 года. Анти-британские манифестации после начала войны на самом деле часто были внезапным выражением ощущения предательства со стороны британцев в начале войны. Рождественское перемирие предполагает, что крайняя форма англофобии из первых недель войны не дожила даже до Рождества. Что ещё хуже, поведение воюющих солдат на линии фронта показало, что вся анти-британская пропаганда в немецкой фронтовой газете, Liller Kriegszeitung, не сработала. Подобным образом вся грубая пропаганда о немецких солдатах, являющихся жестокими чудовищами, более подобным животным, чем людям, не остановила людей из полков Манчестера, Девоншира и Норфолка от братания с солдатами полка Листа. Это не означает того, что британские и немецкие солдаты не связывали каких-либо негативных ассоциаций со странами друг друга. Это вовсе не так; более того, британская блокада Германии не сделала Соединённое Королевство сколь либо более популярным в Германии. Тем не менее, перемирие предполагает, что воинствующие версии англофобии, выражавшиеся интеллектуалами, официальной пропагандой и радикальными правыми, не смогли найти отклика у большинства обычных солдат, или, по меньшей мере, это не было направлено на солдат противника на полях сражений.

По контрасту доказывалось, что какая бы культурная близость ни существовала до войны, к концу 1914 года война превратилась в войну идеологическую, "войну идей", что было принято населением Европы. Теперь это предположительно была война либерализма против милитаризма, индивидуализма против общности, анархии против порядка, и капитализма против государственного социализма, чем одинаково были озабочены обычные солдаты на фронте и интеллектуалы. "Стремление воюющего государства соответствовать 'идеям 1914 года' предполагает, что это также было то, что хотели слышать люди. Письма солдат, не только в 1914 году, но и позже в войну, часто содержали те же фразы и мысли, что выражали академики".

Один аргумент против этой точки зрения в том, что она базируется в первую очередь на весьма выборочной подборке военных писем, включая ту, что была изначально опубликована во время войны и была предназначена, по словам издателя подборки – который также был издателем армейской газеты 7‑й армии, равно как и оратором на патриотических мероприятиях домашнего фронта и получателем Железного Креста за свою пропагандистскую работу, – являться как "национальным документом", так и "особенно пропагандой в нейтральных иностранных нациях". Эта компиляция писем говорит нам больше о немецкой военной пропаганде и о культурных войнах над наследием Великой войны в межвоенной Европе, чем о психическом состоянии воюющих в конце 1914 года. Более того, огромное количество почтовых открыток, которые посылали домой солдаты полка Листа и вооружённых сил Германии в целом во время войны, не склонны ни прославлять насилие, ни быть пропагандистскими открытками, полными патриотических лозунгов, которые были весьма доступны солдатам полка. Это были скорее открытки, изготовленные до войны для туристов, изображавшие панорамы городов, уличные сцены и церкви. Солдаты, посылавшие домой такие открытки, желали поделиться со своими друзьями и семьями впечатлениями от мест, где они были и какие места посетили, а не распространять "идеи 1914 года". Свидетельства военного времени, равно как и критическое прочтение послевоенных источников, на самом деле подтверждают, как мы увидим, что по меньшей мере большинство солдат полка Листа не сражались за "идеи 1914 года". Равным образом имеющиеся свидетельства не наводят на мысль, что большинство людей теперь присоединились к гитлеровскому взгляду на "жизнь, [как] постоянную ужасную борьбу". Они скорее намекают, как выразился другой историк, на "отсутствие антагонизма между многими солдатами на фронте".

Будет ли сохраняться духовное состояние Рождества 1914 года, или же продолжающиеся военные действия на самом деле политизируют, ожесточат и заставят сменить точки зрения и тем самым сделают преобладающее большинство солдат полка Листа более похожими на Гитлера (или, по меньшей мере, со взглядами, похожими на те, что Гитлер станет выражать после войны) – было открытым вопросом, когда в последние дни 1914 года солдаты RIR 16 вернулись к занятию "убивать".

К началу 1915 года война стала утомлять даже рядового Гитлера. В декабре он уже написал своему мюнхенскому хозяину квартиры Йозефу Поппу: "Порой мне очень хочется оказаться дома". Теперь, в январе, он писал:

В другом письме в тот же день рядовой Гитлер написал: "Наши ежедневные потери часто довольно серьёзные, несмотря на наше положение обороняющихся. Напряжение огромное". Гитлер, который должен был перемещаться между расположениями полковых штаб-квартир в Мессинес и в Комине, отмечал спустя несколько дней: "Что самое ужасное – это когда орудия начинают стрелять ночью по всему фронту. Сначала вдалеке, затем всё ближе и ближе, и постепенно к обстрелу присоединяется огонь винтовок. Спустя полчаса всё это начинает затихать, за исключением бесчисленных сигнальных ракет в небе. А дальше к западу мы можем видеть лучи больших прожекторов и слышать постоянный рёв тяжелых морских орудий". Гитлер рассказывал Поппу, что "из-за постоянного дождя (у нас не было зимы), близости моря и небольшой высоты над уровнем моря луга и поля выглядят как бездонные болота, а дороги при этом покрыты грязью по колено". В одном случае, когда отец Норберт должен был ехать верхом из Комине в Мессинес, лошадь время от времени проваливалась по брюхо в воду и грязь. Почти постоянный дождь превратил солдат RIR 16 в "шагающих глиняных чудовищ", как позже будет вспоминать Золледер.

5 февраля Гитлер писал знакомому в Мюнхене Эрнсту Хеппу: "Я сейчас очень нервничаю. День за днём мы находимся под сильным артиллерийским огнём с 8 часов утра до 5 часов пополудни, и это способно разрушить даже самые крепкие нервы". Как писал своему протестантскому пастору Георг Арнет, командир военной полиции 6‑й запасной дивизии: "Сражение бушует здесь днём и ночью. Каждый метр земли должен быть завоёван. Ужасная война, вероятно, продлится ещё долго, и многие из наших смелых людей должны будут погибнуть". Малые налёты, постоянный артиллерийский огонь и снайперский огонь продолжались на протяжении зимы 1914-1915 гг. Лишь за четырёхдневный период в январе британские части выпустили примерно 8000 снарядов на участке фронта, занятом 6‑й дивизией. Артиллерийский огонь разрушил полковую штаб-квартиру в Мессинес. Однако это вовсе не было единственной опасностью, которую должны были выдерживать солдаты 16‑го полка, каждый из которых охранял двухметровую полосу окопов. Например, тела солдат кишели вшами. К февралю стала расти заболеваемость. В самом деле, тиф вскоре доказал, что он худший враг, чем вражеские снайперы и артиллерия, как заключил Густав Сканцони фон Лихтенфельс, командир 6‑й дивизии: "Если принять во внимание, что все солдаты, страдающие от тифа, вероятно, будут выведены из действия на всё оставшееся время войны, то тогда наши потери в течение этого тихого времени от болезней выше, чем от вражеского оружия". Сходным образом, как узнали офицеры полка Листа из дневника, найденного на теле мёртвого британского солдата, больше британских войск были выведены из строя обморожениями и натёртыми ногами, чем баварским огнём.

Пейзаж по обеим сторонам фронта выглядел теперь прекрасным только во время безоблачных ночей, когда серебристый свет луны создавал мерцающие отражения на море грязи и воды. Остальное время он выглядел безжизненным, унылым и убогим. Воду по колено в окопах и укрытиях ненавидели все, кроме откладывавших в неё свои яйца насекомых. К марту полк вынужден был сражаться с нашествием мух.

Несмотря на эти трудности, рядовой Гитлер оставался непреклонным в своей поддержке войны: "Но ничто на свете не сможет сдвинуть нас отсюда, - писал он Йозефу Поппу. - Здесь мы будем держаться до тех пор, пока Гинденбург не сломит сопротивление России. Тогда придёт день возмездия!" Из писем Гитлера проглядывает человек, почтительно относящийся к власти и одобряющий принципы мести.

Гитлер возлагал свои надежды на прибытие новых призывников. Они должны были пополнить его полк, который в начале 1915 года имел 1794 человека, а не 3000, как должно было быть, и, таким образом, был серьёзно недоукомплектован:

Гитлер теперь начал думать о новом лучшем мире. Как он написал Хеппу, лучший мир для него такой мир, в котором Германия победно закончила войну и, что более важно, мир с менее космополитичной Германией:

Письмо Гитлера столь важно, потому что оно обеспечивает нас наиболее ясным заявлением военного времени о его идеологии, какое у нас есть. В отличие от всех его послевоенных заявлений или утверждений людей, с которыми он встретился во время войны, это единственное из известных нам писем, несомненно представляющее его политическое мышление времени войны. Или, следует сказать, его мышление в начале войны. Желание Гитлера вернуться к чистой, менее космополитической Германии было выражено языком, который был обычным среди радикальных правых как в Германском Рейхе, так и в немецких землях империи Габсбургов. Значение письма в том, что в нём он равняется на политическую периферию немецкой политики. Это также может быть прочтено как язвительная критика тех его товарищей по оружию в полку Листа, которые всего лишь несколькими неделями ранее братались с британскими солдатами.

***

События в 1915 году покажут, станет ли большинство людей полка Листа, подобно Гитлеру, направлять свой военный опыт до настоящего времени в постоянную и безоговорочную поддержку войны. Более важно то, что события в 1915 году покажут, станут ли они поддерживать войну по тем же причинам, что и Гитлер. Другими словами, наступающие месяцы покажут, станут ли солдаты 16‑го полка, подобно Гитлеру, видеть своей целью менее интернациональную и космополитичную Германию – вкратце, станут ли они в своих политических стремлениях более подобны Гитлеру, или же они станут направлять свой опыт войны в других направлениях. Наконец, события в 1915 году покажут, насколько типична была военная служба Гитлера для полка в целом и что фронтовики думали о нём.

Пополнения, на которые Гитлер возлагал все свои надежды и которые продолжали прибывать в первые несколько месяцев года, на самом деле были очень плохо обучены и, по словам офицера, который вёл военный дневник 12‑й запасной пехотной бригады, всё ещё не могли даже правильно стрелять ко времени прибытия в Бельгию и Францию. Тем не менее многие из новых молодых призывников компенсировали свой недостаток обучения, по крайней мере, пока они не прошли через своё боевое крещение, воинствующим рвением проявить себя на линии фронта. "Молодое пополнение войск представляется нетерпеливым, поскольку они всё время должны заниматься учениями и им всё ещё не разрешают отправиться в окопы", - наблюдал отец Норберт в начале марта. По крайней мере некоторые из них, несомненно, проявляли такое отношение к войне, которое было характерно для Николауса Денка, 28‑летнего сына фермера в 1‑й роте. Умирая 5‑го марта от ран, полученным им в предыдущую ночь, он шептал: "Германия должна одержать победу, Германия победит, Германия побеждает!" - как записал полковой врач Макс Риэль в своём дневнике.

Этот случай предполагает то, что надежды Гитлера относительно новых призывников были оправданы. Однако в противоположность его восприятию ни солдаты в его полку, которые уже были в нём несколько месяцев, ни более старые люди среди призывников полка не разделяли позиции Денка.

Это тогда произошли первые случаи членовредительства в группе армий, к которой принадлежал 16‑й полк. Иногда солдаты покидали свою часть, наносили себе ранение и затем являлись в другую часть в надежде, что их отправят в армейский госпиталь или даже домой. Падение духа не ограничивалось теми, кто наносил себе раны. Отец Норберт отмечал, что недовольство войной назревало среди солдат, которые уже провели несколько недель или месяцев в окопах, и среди более пожилых солдат войск подкрепления: "'Если бы только война закончилась! Если бы только вдруг наступило мирное время!' Это то, что слышно повсюду, особенно среди более пожилых резервистов". Вкратце, пока было мало признаков согласия в позициях Гитлера и большинства солдат его полка. В то же время большие кровавые битвы 1915 года (и воздействие сражений на солдат 16‑го полка с их возможностью одичания и радикализации) всё ещё были в будущем.

Офицеры полка Листа между тем должны были решать проблему – как наилучшим образом справиться с растущим уровнем недовольства в полку в попытке поддержать дух среди его солдат.

Баварские военные планировщики и офицеры полка Листа использовали методы кнута и пряника для поддержания среди солдат боевого духа, чтобы заставить их продолжать верить в то, что это была война, в которой стоило сражаться (и, если необходимо, умирать). По крайней мере вначале акцент был на использовании поощрений в попытке победить растущее недовольство в полку. В действительности, никогда в войне германские военные власти не станут использовать дисциплинарные меры столь безжалостно, как британцы, французы и итальянцы. Если, например, были казнены 307 британских солдат, примерно 700 французских и до 900 итальянских, то немцы казнили только 48 своих людей.

Усилия по поддержке высокого боевого духа среди солдат полка Листа включали посещения фронта и королём Людвигом III Баварским, и кронпринцем Руппрехтом. Визит короля Людвига был для солдат "днём, который войдёт в историю", как отметил в своём дневнике отец Норберт. Людвиг даже посетил солдат полка Гитлера в их месте отдыха на фабрике Galant в Комине, пожимая руки многим из RIR 16 – большинство из которых прежде не представляли, что их положение в обществе когда-либо позволит им лично встретиться с монархом, – и рассказывая им, насколько важна служба каждого отдельного солдата. Однако про себя Руппрехт имел огромные сомнения относительно солдат 6‑й дивизии, отмечая: "Во время парада различия между отдельными частями стали бросающимися в глаза. Можно было ясно видеть, кто из них был тренированным солдатом и кто был членом Ersatzreserve (запасного резерва) или военными добровольцами. Некоторые из тех, кто провёл долгое время на передовой и только что прибыл из окопов, производили совершенно изнурённое впечатление".

Офицеры полка Листа также старались давать своим солдатам короткие, хотя и весьма нечастые, периоды отпуска, во время которых они могли вернуться домой и посетить свои семьи и, позже, помочь в сборе урожая. Другим элементом попытки поддержать моральное состояние было учреждение солдатских месс, устроенных в Комине для католических солдат отцом Норбертом, а для протестантских Оскаром Даумиллером. Они были чрезвычайно популярны в войсках, когда те находились в резерве в Комине. Это обеспечивало им пространство для социальной жизни, чувство нормальности и дома вдали от него. "Солдаты собираются на эти мессы для радостного единения", - записал однажды отец Норберт в своём дневнике. "Были газеты и журналы… За небольшую плату раздавались кофе, еда и сигары. Наша месса располагалась в театральной комнате учреждения, которым управляли сёстры милосердия Богоматери.^[7] Монахини, которые остались здесь, с радостью дали нам возможность воспользоваться местом и готовить еду и напитки".

Опыт войны в Гелувелт и Мессинес заставил большое число солдат из полка Листа использовать юмор висельников как средство приспособиться к ситуации, что помогало им интерпретировать своё затруднительное положение более позитивно. Как отметил отец Норберт, "наши солдаты используют это, чтобы обмануть самих себя о своей опасной ситуации". Однако, в отличие от нерелигиозного рядового Гитлера, кроме обращения к шуткам большое число солдат обратились к религии за наставлением, а не мечтали о такой Германии, какую представлял Гитлер в своём письме к Хеппу. Для множества людей в вооружённых силах Германии религия придавала смысл войне и была источником силы, когда люди либо представляли, что Бог защитит их, или же, по крайней мере, что их судьба находится в его руках, а не в руках противника по другую сторону окопов.

Например, 15 января почти все католические солдаты 16-го полка присутствовали на службе, устроенной для полка, а по воскресеньям две церкви в Комине, вмещавшие более 9000 человек, не могли обеспечить достаточно места для солдат из Баварии, располагавшихся в Комине. Иногда сотни людей вынуждены были участвовать в религиозных службах, находясь снаружи церквей.

Среди посещавших церковь был Алоиз Шнельдорфер, один из молодых новых призывников, написавший своим родителям: "Утром я был в церкви; хотел бы я, чтобы вы тоже когда-нибудь могли увидеть нечто столь же праздничное. Окна в церкви выбиты. Было устроено немецкое песнопение, в котором приняло участие около 500-800 человек. Какой звук это производило! Во время перерывов всякий раз можно было слышать гром орудий. Наш армейский капеллан всегда произносит прекрасную проповедь. Редко кто присутствует на службе без чёток".

Солдаты полка Листа посещали службы прежде всего не от скуки, но из чувства усилившейся религиозности. Они молились в одиночку, используя свои чётки, и массами стекались не только на службы, но также на исповеди и другие католические таинства. Отцу Норберту приходилось раз за разом иметь дело с множеством исповедующихся. В том контексте, в котором огромное число людей в регионах призыва 16‑го полка рассматривали войну прежде всего как божеское наказание, Норберт, вместе с армейскими капелланами по обеим сторонам окопов вдоль Западного фронта, искусно соединял в своих проповедях и обращениях веру в нацию с религиозной верой. В своих службах Норберт чередовал молитвы и гимны без какой-либо связи с войной и молитвы о наставлении и защите в сражении, как, например, "Голландская молитва" (Niederlandisches Dankgebet). Впервые использованная как молитва голландскими войсками в конце шестнадцатого века, третья строфа Niederlandisches Dankgebet предназначалась уверить солдат 16‑го полка в том, что Бог на их стороне и что победа будет за ними: "Рядом с нами, чтобы направлять нас; Наш Бог присоединяется к нам; Предопределяя, поддерживая; Его божественное царство; Итак, с начала; Сражение, в котором мы побеждали; О Господь, ты был на нашей стороне; Вся слава да будет твоя!"

Протестантские армейские капелланы во всех немецких вооружённых силах в поддержке войны пошли ещё дальше. В то время как католические капелланы были священниками глобальной и всеобщей церкви, протестантские капелланы были членами по сути национальной церкви. Таким образом, для них было гораздо легче и гораздо более заманчиво подчеркнуть национальную миссию войны. Как мы видели, Оскар Даумиллер говорил солдатам 6‑й Баварской запасной дивизии перед их отбытием из Баварии, что они отправляются вести священную войну за Германию. Схожим образом Роберт Хелл, который действовал в качестве протестантского капеллана в одном из военных госпиталей дивизии, говорил своим пациентам в обращении к ним весной 1915 года: "Всё, что есть не-немецкого в наших людях, должно прекратить сопротивление, всё, что не истинное, не настоящее, что неестественно и ограничено, что является только внешней видимостью без внутренней правды". Хелл иногда также подписывал частные письма, которые он посылал с фронта, так: "С истинным немецким приветом". Подобным образом Вильгельм Штэлин, который служил с ноября 1914 до марта 1915 года в качестве одного из протестантских армейских капелланов в 6‑й дивизии, заявил в начале войны, что воин "должен исполнить волю Господа".

Фундаментальным посланием протестантской теологии в течение войны было то, что в конфликте сражались не просто в защиту себя, но что эта борьба очистит, обновит и спасёт народ Германии. Внутренней целью войны было разрушить и заменить коррумпированное общество, победить материализм и объединить разобщённое и травмированное общество. В своём идеале протестантская теология войны откровенно приблизилась к желанию Гитлера, выраженному им в начале 1915 года, чтобы война радикально изменила немецкое общество.

И всё же тут нет простого равенства между концепцией войны Гитлера и протестантской идеологией войны, поскольку подход к войне немецкой протестантской теологии не был немецкой особенностью. На самом деле было мало разницы между идеологией военного времени немецких и британских протестантских армейских капелланов. И те и другие разделяли общий идеал миссии нации и значения войны; и те и другие использовали общий язык наставления. Однако поскольку Британия не последовала по пути к фашизму в двадцатом веке, нам следует быть чрезвычайно осторожными в проведении слишком прямых параллелей между стремлениями Гитлера и протестантской военной идеологией.

Хотя и Гитлер, и протестантские армейские капелланы могли желать очистить немецкое общество посредством войны, их видения совершенного общества, которое они хотели достичь, были весьма различными. Оскар Даумиллер, например, рассматривал войну как испытание, установленное Богом для людей, чтобы дать им возможность стать более благочестивыми, а не создавать новую менее космополитическую и интернациональную Германию: "Несмотря на длительность войны, – писал он в мае 1915 года, – наши люди не продвинулись столь далеко, как Бог желал бы этого. Наши люди и мы как личности должны посвятить себя гораздо более искренне и полностью Ему, единственному, кто может предложить утешение, облегчение и спасение". Вильгельм Штэлин, с другой стороны, был более существенно обеспокоен, когда присутствовавший на конференции полевых священнослужителей его коллега выразил мнение, "что религия теперь была окрашена национализмом и что отечество было теперь религиозным". Штэлин отметил: "Я должен допустить, что этот ход мыслей представляется мне очень опасным. Эта тесная ассоциация между религиозной и völkisch ["народной"] восприимчивостью может быть оправданной время от времени по особым случаям; в большинстве случаев, однако, я бы продолжал подчёркивать то, что Бог вечно, неизменно любит мир". Штэлин также полагал, что на передний план следует выдвинуть доброту Бога и любовь, а не будущее нации. Он твёрдо верил, что важно "отметить то, что Бог – это отец всех людей и использует стандарты, очень отличные от тех, что используем мы, люди". В любом случае, Штэлин пришёл к пониманию того, что большинство солдат неодобрительно относились к службам, которые использовались в качестве "митингов перед сражением".

Однако обращение к религии было не единственной мерой, используемой в попытках увлечь солдат для поддержания их боевого духа. Вывешивание объявлений об успехах на Восточном фронте, и практика колокольного боя после побед на Восточном фронте в деревнях, где располагались полк Листа и соседние части, также были предназначены усилить боевой дух войск. Как в начале марта заключил Алоиз Шнельдорфер: "Если Америка останется благословенно нейтральной, мир вскоре настанет… Когда мы получили хорошие новости из России, офицеры скомандовали нам прокричать ура трижды". Изображение войны как оборонительного предприятия было ещё одной стратегией для усиления поддержки. Во время похорон Карла Наундорфа, 24-летнего военного добровольца и батальонного связного, убитого пулей британского пехотинца прямо в сердце, командир 2‑го батальона Эмиль Шпатни говорил своим солдатам, что они ведут оборонительную войну: "[Наундорф] умер как герой в наиболее верноподданном исполнении долга для сохранения и величия нашего Отечества".

Настоящая проверка того, насколько вырос боевой дух среди солдат полка Гитлера в начале 1915 года и как они теперь рассматривали своего противника, будет, разумеется, состоять в том, как они справятся с новым большим сражением.

***

По мере того, как зима в мокрой, холодной Фландрии приближалась к концу, а состав полка пополнялся, солдаты полка Листа ожидали того, что новый сезон принесёт франко-британское весеннее наступление. Тем не менее они полагали, что сначала у них будет какое-то время для отдыха и сна, когда 8 и 9 марта их наконец вывели из участка фронта возле Мессинес и Комине, где они находились с начала ноября. Люди в 16‑м полку и их братья по оружию в 6‑й дивизии были в возбуждённом и радостном настроении: "Всю ночь можно было слышать, как поющие полки и войсковые части проходят по улицам, – записал отец Норберт. – Мы ушли из Комине, как из своего дома. Французское население и остающиеся немецкие войска стояли повсюду на улицах, чтобы пожелать нам доброго пути. Люди махали нам из всех окон… Естественно, мы были в радостном настроении, поскольку двигались к лучшему будущему".

После четырёх месяцев в Бельгии, на протяжении которых были убиты 819 человек из состава 16‑го запасного пехотного полка, Гитлера и его товарищей вернули через французскую границу в Туркоин (Tourcoing), промышленный город, располагавшийся между Лиллем и бельгийской границей. Когда солдаты 16‑го полка прибыли на прядильную фабрику, превращённую в "казармы кронпринца Руппрехта", их самой насущной потребностью был сон. После пробуждения поздно утром и получив предупреждения и от отца Норберта, и от Оскара Даумиллера относительно "опасностей городской жизни", они всё равно стали посещать городские бары, пить дешёвое спиртное и бродить по местным магазинам. Солдаты полка Гитлера ожидали такого существования две недели, возможно и больше. Однако весеннее наступление пришло гораздо, гораздо раньше, чем ожидалось.

С февраля французы уже пытались прорвать германский фронт дальше к югу. 10 марта пришёл черёд британцев попытаться пробиться через германский фронт и поколебать патовую ситуацию. Британцы определили германский фронт рядом с некогда сонной средневековой деревней фермеров Neuve Chapelle ["Нёв Шапель"], расположенной среди плоской и болотистой земли в 25 километрах к юго-западу от Лилля и примерно в 15 километрах к югу от франко-бельгийской границы, как участок, на котором у них были наилучшие шансы прорваться через ряды немцев. План британцев был в том, чтобы уничтожить германский фронт на протяжении 2‑х километров. Они пытались исполнить это применением большего количества снарядов, чем они израсходовали во время всей бурской войны, на примерно 4-километровом участке фронта поблизости от Neuve Chapelle. Предполагалось, что затем британские войска стремительно продвинутся через брешь в германском фронте. В реальности британцы испортили атаку тем, что продвигались слишком медленно. Они смогли продвинуться лишь немного более километра на ширине в 2 километра, прежде чем немецкие войска остановили продвижение. Тем не менее ситуация всё ещё была тревожной. Германские вооружённые силы опасались, что в следующие несколько дней британцы продолжат свой натиск. Тогда германское Верховное командование решило, что лучшей обороной будет контратака. Для этого им нужны были новые войска, и они нужны были им немедленно. Это положило резкий и неожиданный конец тому, что, как полагали солдаты 16‑го полка, будет временем восстановления и учений.

В 3 часа пополудни полк Листа получил свои приказы. Как отметил Якоб Шафер, 21‑летний механик из Мюнхена и военный доброволец во 2‑й роте, который был с полком с января, призыв к оружию стал полной неожиданностью и был источником большой досады и недовольства среди его товарищей. Тем не менее, за несколько минут они упаковали свои рюкзаки, собрались снаружи своих казарм в прядильной фабрике и были готовы двигаться. Они всё ещё не знали, куда их направят, но они знали, куда они хотят, чтобы их послали. Вильгельм Шламп, командир 9‑й роты сказал одному из своих сержантов: "Альберт, теперь, когда мы повоевали против англичан и французов, мы также ударим и по русским". Это было общим чувством в полку Листа. Сегодня иногда забывается, что войной, имевшей значение в мыслях немцев в конце 1914 года и в 1915 году, была война на Восточном фронте, где Германия до сих пор была победоносной. В отличие от страха быть посланным на Восточный фронт, вселявшегося в любого немецкого солдата во Второй мировой войне, солдаты полка Листа теперь, не впервые во время войны, желали быть посланными на Восточный фронт. Однако этому не суждено было случиться.

После встречи с возбуждённым французским населением, которое вообразило, что их вот-вот освободят британские войска, солдаты полка в 17:30 погрузились на поезд в Дон, одну из станций рядом с Neuve Chapelle. Следующий день они провели в спешной подготовке к контратаке, запланированной на следующий день, 12 марта 1915 года. Два батальона 16‑го полка получили приказ сформировать третью волну атаки с прусскими войсками во главе, в то время как третий батальон должен был быть оставлен в резерве. Предполагалось, что это будет возвращением к классическому подвижному сражению, в котором солдаты бегут вперёд со штыками, примкнутыми к винтовкам, а не живут под землёй, подобно кротам. Перед самым сражением Вайсгербер позднее напишет своей жене: "Каждый снова попрощался со своей земной жизнью, как столь много раз прежде".

Стоит посмотреть, как сражение развёртывалось для простых фронтовиков, поскольку оно обеспечило их боевым опытом, весьма отличным от опыта Гитлера.

Йозеф Венцль из 2‑й роты позже писал домой, что они были "полны уверенности", вступая в сражение. Однако почти с самого начала контратаки в ранние часы 12 марта она была обречена из-за плохой подготовки, недостаточной координации между различными военными подразделениями, ужасной битвы и погодных условий. В предыдущие дни всё ещё время от времени случался снегопад. В то время как рядовой Гитлер провёл сражение в командном пункте полкового штаба на ферме де Биз (de Biez Farm) в нескольких сотнях метров за линией фронта, солдаты полка Листа должны были пересечь лес Дюбуа (du Bois), который превратился в болото, прежде чем оказаться лицом к лицу с британскими войсками. Внутри небольшого леса многие солдаты вынуждены были оставить свои сапоги, которые застряли в грязи, и пошли вперёд босиком. Другие сбросили свою амуницию в попытке пробиться через грязь. Когда они прошли через лес, индийская бригада Гарваль и другие британские части встретили их внушающим ужас шквалом огня артиллерии, пулемётов и винтовок. Солдаты 16‑го полка наткнулись на стену огня. Из каждого из британских пулемётов в наступающих баварцев и пруссаков каждую минуту вылетало 600 пуль. Они попали прямо на линию огня британского пулемётчика из 2‑го Западного Йоркширского полка: "Я увидел ещё одну массу людей, выходящих из леса. Какая цель! Промахнуться невозможно. Это была просто бойня. Третья группа вышла из леса подальше, но спасения для них не было", – вспоминал он. Венцль тем временем пережил момент, когда солдаты 16‑го полка вышли из леса: "Вся местность была окутана одним облаком дыма… Я верил, что настал мой последний час. Сам апокалипсис не мог быть хуже". Так как ямы в земле и траншеи все были заполнены водой, было почти невозможно найти адекватное укрытие от британских пуль и разрывающихся снарядов. Тем не менее, даже тяжело раненые солдаты бросались в вонючую, грязную и холодную воду, стараясь удерживать голову над поверхностью. Вскоре форма солдат полка Листа пожелтела от кислотного газа, выделявшегося из британских снарядов. К концу сражения погибли 243 человека из 16‑го полка. В некоторых ротах погибших было столь же много, как в сражении при Гелувелте в конце октября. В 9‑й роте, например, погибли пятьдесят солдат, или более, чем каждый четвёртый. Общий уровень потерь в 1‑м батальоне был 19 процентов, а во 2‑м батальоне 25 процентов. Алоиз Шнельдорфер был среди тех счастливцев, кто пережил битву невредимыми. Шрапнель пробила его солдатский котелок, но лишь прошла рядом с его телом. После сражения он гордо написал домой: "Я прошёл боевое крещение должным образом".

После того, как огромное количество солдат, как мы видели, попали в руки британцев в качестве пленников, люди 10‑й роты уверовали в то, что британцы поступили с ними нечестно во время сражения. Выжившие из 10‑й роты утверждали, возможно, в качестве самооправдания, что некоторые из британских солдат были одеты в германские шлемы и форму. Эти настроения были широко распространены среди немецких участников сражения при Neuve Chapelle, которые часто верили, что британцы использовали запрещённые пули "дум-дум" и что индийские солдаты действовали особенно вероломным образом. Верны эти обвинения или нет, но впечатление того, что их британские противники сражались коварным образом, оставила свою отметину в умах солдат полка Листа, потенциально трансформируя образ британских солдат из Рождества 1914 года в объект персональной ненависти.

Как стало понятно из случая с батальоном, который первоначально во время сражения держали в резерве, принуждение, а не просто безотчетное убеждение в цели войны, стало всё более доминирующим мотиватором для продолжавших воевать товарищей по оружию Гитлера: две роты батальона (7‑я и 8‑я) почти сразу же получили приказ присоединиться к сражению. Их задачей было остановить отступление войск из 104‑го и 139‑го прусских полков, которые – по словам британского офицера – претерпели "бойню [которая] была чудовищна" к югу от леса Дюбуа, и направить их обратно в немецкую контратаку. Таким образом, один полк был поставлен против другого для предотвращения бегства солдат с поля битвы.

Реальность того, что произошло в сражении, не укладывается в тщательно отретушированную картину, которую впоследствии нарисовали нацисты. Монументальные потери полка Листа, равно как и попытки поставить одну германскую часть против другой в попытке предотвратить отступление солдат вовсе не фигурируют в мемуарах нацистского периода Адольфа Майера об опыте войны Гитлера и его собственном. В них он сократил битву при Neuve Chapelle до успешного отражения британской атаки, "во время которой множество индийских войск истекли кровью перед нашими рядами".

Сражение при Neuve Chapelle окончилось с наступлением ночи, когда британцы оставили свои попытки прорваться через ряды немцев. Ценой потерь в 11 000 британцев и подобного числа немцев – что соответствует населению такого университетского города, как Тубинген, – сражение окончилось с ничейным результатом и не принесло ни одной стороне какого-либо военного преимущества.

В течение ночи с 13 на 14 марта 16‑й полк был сменен и выведен из участка фронта под Neuve Chapelle. На протяжении следующих трёх дней полк Листа перегруппировали в деревнях за линией фронта, пытаясь превратить выживших в битве при Neuve Chapelle, которые были, по словам отца Норберта, "глубоко потрясены", обратно в сплочённую воинскую часть, перетасовывая людей из роты в роту. Всё ещё было неясно, какое влияние битва имела на воззрения и политический образ мыслей рядового Гитлера и солдат полка. Битва определённо не изменила Алоиза Шнельдорфера. Он был очень горд приобретением опыта сражения. Теперь, рассуждал он, он всегда будет ветераном, который рисковал своей жизнью за отечество. И всё же у Шнельдорфера не было склонности к продолжающейся или катастрофической войне. Он писал своим родителям: "Я надеюсь, что вскоре будет мир, но всё ещё никаких признаков его нет ".

***

Как оказалось, в ближайшем будущем солдаты 16‑го полка должны были оставаться вблизи Neuve Chapelle. Их задачей было сменить прусский полк на участке фронта возле деревни Фромелле лишь в пяти километрах к северо-востоку от Neuve Chapelle.

Когда солдаты в первый раз вошли в деревню вечером 17 марта, лунный свет смутно осветил неровные развалины церковной башни Фромелле. Это было всё, что они могли увидеть в деревне в тот момент, поскольку их направили прямо в их новые окопы, расположенные примерно в 3-х километрах к северо-западу от деревни.

На следующее утро, когда ночь превратилась в день, настало время для солдат осмотреть их новый "дом". Их "соседями" по другую сторону окопов были всё ещё британские войска, как отметил Алоиз Шнельдорфер: "Противник (чёрные, шотландцы и англичане) находится лишь в 60‑80 или в 100 метрах от наших новых позиций". Если Шнельдорфер осторожно выглядывал за парапет новых окопов своего полка, он мог видеть за ничейной землёй и британскими окопами луга, ручьи, дренажные каналы, случайные деревья и небольшой лес на расстоянии. Таким образом, солдаты полка Листа всё ещё имели возможность взять реванш у британцев за какие бы то ни было реальные или воображаемые действия британцев в 1‑м Ипре и у Neuve Chapelle. Другими словами, как Гитлер выразился в начале февраля, "свести счёты с той шайкой, добраться до них, чего бы это ни стоило". Если Шнельдорфер и другие фронтовики на минуту поворачивались спиной к своим британским противникам, то ожидавший их пейзаж был из тех же лугов, ив, кустарников и разрушенных ферм, расположенных рядом с сильно повреждённой деревней Фромелле, которая находилась на вершине очень низкой гряды (Aubers Ridge). Это был, как заметил отец Норберт, некогда замечательный регион: "Мы оказались в изумительном месте… Мы окружены красивыми холмами со множеством маленьких городов и деревень, а также многочисленных замков в прекрасных парках… Естественно, не всё остаётся в идеальном состоянии. Деревни и замки являются печальными руинами, парки частями разорены. Всё говорит о прежнем величии и утраченном великолепии".

Солдаты 16‑го полка теперь делали то, что делают многие солдаты в чуждом окружении. Они давали знакомые имена местам в их участке фронта, тем самым стараясь воссоздать миниатюрную версию Баварии, равно как и чувство знакомства и принадлежности к окружению. Одна землянка была наречена "Лёвенброй" (Löwenbrau) по имени известного мюнхенского пивного зала; позиция сразу за окопами была названа "Вассербург" в честь города в Верхней Баварии; другие были названы "Дахау" или "Швабинг", в то время как импровизированная трамвайная линия, что петляла через тылы участка фронта 16-го полка называлась "Изарталбан" по имени реки, что протекает через Мюнхен.

В недели, последовавшие после их прибытия во Фромелле, солдаты 16‑го полка в течение дня привлекали мало огня. По ночам они подвергались пулемётному огню и случайному артиллерийскому, навстречу которому вела огонь германская артиллерия. Это было относительно тихое время. В среднем приблизительно один человек из полка Листа погибал каждые полтора дня в течение первых полутора месяцев под Фромелле. Было настолько тихо, что командиры дивизии, в которой служил рядовой Гитлер, стали беспокоиться об инцидентах, происходивших, когда более рассеянные солдаты сходили с поезда. Они призывали солдат частей дивизии помнить, "что на бельгийских и французских железных дорогах платформы обычно расположены слева".

Существует множество причин, почему солдаты полка Гитлера продолжали сражаться. Во-первых, даже рассерженные люди в большинстве войн естественным образом склонны верить, что их национальное дело справедливо, или, даже если у них есть сомнения, что победа в войне всё же предпочтительнее проигрыша в ней. Отсюда гораздо лучше задать вопрос, не просто будут или нет солдаты полка продолжать сражаться (так как общее ожидание для солдат в любой войне это то, что они будут действовать), а выяснить конкретную боевую мотивацию и лежащие в основе идеологические и культурные допущения, которые стимулировали их продолжающееся участие в войне.

Одной из причин, почему полк продолжал действовать, как и ранее, это то, что мотивация для задач, которые должны были выполнять отдельные солдаты, побуждалась как их способностями, так и их отношением к войне. Рассерженные или менее способные должны были только занимать окопы или ремонтировать окопную систему, и им, кроме всего этого, разрешалось не поднимать голову. Это была всё ещё чрезвычайно опасная задача. Это было также существенно опаснее, чем задача Гитлера, как мы увидим. Тем не менее, между сражениями и основываясь на повседневных расчётах, цена продолжения действий была существенно ниже, чем потенциальная цена протеста и непослушания. В первом случае солдаты, разумеется, подвергались риску быть убитыми, в то время как во втором случае вероятность быть подвергнутым смертной казни была, как мы видели, почти несуществующей. Однако шанс для солдата полка Листа быть убитым в любой день января был примерно 1:2000. Риск быть убитым для солдат, которые, например, вызывались добровольцами в патрули, был даже ниже этого. Тем временем вероятность того, что акт дезертирства принесёт бесчестье, тюремное заключение и прекращение социального обеспечения для членов семьи, была практически 1:1. Рациональным выбором действия для людей в полку Листа, особенно для недовольных солдат, которые ещё минимизировали свой риск быть убитыми, не вызываясь на опасные задачи, было, естественно, продолжать действовать, поскольку они рассчитывали свои риски на краткосрочной, а не на совокупной основе.

Людей с очень позитивным отношением к войне, между тем, просили участвовать в гораздо более опасных задачах. Например, их убеждали вступать в отряды гранатомётчиков. Как объявлял приказ по 1‑му батальону: "Каждая рота должна сформировать отделение гранатомётчиков от каждого взвода. Оно должно состоять из добровольцев и возглавляться особенно инициативным сержантом". Позже добровольцы использовались для формирования штурмовых отрядов – мини-подразделений, которые должны прорвать фронт и проникнуть за его линию. Добровольцев также искали для задач патрулирования. Два таких патруля были сформированы для этой задачи в начале мая исключительно из добровольцев под руководством Альберта Вайсгербера, который к тому времени, к великому его восторгу, был назначен командиром 1‑й роты.

Это разделение задач приобретёт значение ретроспективно в межвоенные годы, когда были опубликованы как официальная история полка, так и полумифические описания Гитлера и его полка. Они брали тех солдат, что были наиболее позитивны и смелы в своей военной службе как pars pro toto^[8] полка Гитлера, тем самым вымарывая поведение в войне и опыт боевых действий большинства людей в полку. Однако даже часть полка, на которой станет фокусироваться нацистская пропаганда, в реальности была неоднородной группой. Вовлечение Альберта Вайсгербера в две патрульных операции является напоминанием того, что позитивное отношение к войне и готовность вызваться добровольцем для опасных задач далеки от уравнивания с протофашистскими гитлеровскими взглядами или даже с политизацией в целом. Вайсгербер писал своей жене в начале апреля: "Понимаешь, я не верю, что война изменяет людей или вообще что-то изменяет в мире. Тем не менее, я верю, что некоторые люди становятся более простыми и прямыми".

Новым установившимся порядком для полка Листа было сменять войска между активной службой в боевых окопах, службой в готовности в запасных окопах или в пивоварне и других зданиях во Фромелле и поблизости, и перемещать в резерв в Фурнэ, деревню в 4‑х километрах к юго-востоку от Фромелле, или в две другие деревни, Ла Басе и Сантес. Нудной и бездумной реальностью в течение следующих нескольких недель для солдат 16‑го полка было проведение больше времени в укреплении своих позиций и в учениях, чем в стрельбе в британцев. Все фронтовые окопы следовало улучшить, построить бетонные укрытия, выставить перед окопами колючую проволоку, укрепить стенки окопов, укрепить созданные ходы, построить мосты через ручьи, воздвигнуть новые жилища для солдат, выкопать дренажные канавы и уложить трамвайные пути. В некоторые дни жизнь личного состава полка Листа была более похоже на существование строительных рабочих, чем солдат.

Либо по незнанию, либо побуждаемый стремлением не допустить того, что он не полностью контролирует людей в полку Листа и других полках, командир военной полиции 6‑й запасной дивизии Георг Амет писал своему протестантскому пастору в Фельдкирхене, что войска были счастливы выдерживать задачи, поставленные перед ними. "Наши войска наделены хорошим настроением. С ними хорошо обращаются, и они получают хорошее питание… Они маршем проходят через города и деревни к своим окопам на фронте, распевая обычные солдатские песни, какие можно слышать дома или в гарнизонах".

Реальность была весьма отличавшейся. К концу марта Шнельдорфер жаловался: "Я хотел бы, чтобы с войсками обращались немного лучше". Александр Вайсс, солдат в 16‑м полку, между тем заметил: "Нет ничего приятного в смене занятий между стоянием на часах, наполнением мешков песком и работой как негр на плантации".

Их горечь не просто преобразовывалась в ненависть к британцам или французам. Была также растущая враждебность к нации, с которой баварцы в последний раз столкнулись на поле боя в 1866 году, всего за пять лет до их последнего военного столкновения с французами: к пруссакам. Эта враждебность часто забывается историками, пишущими о нелегком наследии франко-германской войны 1870‑1871 гг. Анти-прусские чувства на самом деле теперь пышно расцвели, что не осталось незамеченным местным населением. Офтальмолог из Лилля поведал в своём дневнике за несколько дней до Рождества: "Недавно в кафе 'Бельвью' возникло небольшое разногласие между баварскими и прусскими офицерами. Баварцы жаловались, что их черёд занимать артиллерийские позиции наступает слишком часто. Говорят о множестве баварских дезертиров". Теперь, в начале 1915 года, люди в полку Листа всё чаще проклинали Пруссию за неприятную ситуацию, в которой они оказались. Саднящее сомнение, что война была результатом не только вероломства Британии, французского "реваншизма" и русского экспансионизма, но также и решений, принятых в Берлине, для многих на самом деле превратилось в твёрдое убеждение. После многих случаев, в которых солдаты полка Листа и его родственных полков оскорбляли, осыпали ругательствами и угрожали солдатам из не-баварских частей, солдатам полка Гитлера было сказано на ежедневных построениях в следующие три дня, что их поведение "не приличествует ни немецкому товариществу, ни репутации дивизии". Их предупредили, что если их поведение продолжится, они будут "наказаны самым серьёзным образом". Подъём анти-прусских настроений в полку Листа, который был симптоматичен как для всей баварской армии, так и для тыла, является явным свидетельством, что национальное единство после начала войны – Burgfrieden ("гражданский мир"), в котором националистические чувства преобладали над всеми другими приверженностями класса, религии или регионального происхождения, – существовало только временно и уже было приглушено. На оставшееся время военные усилия Германии должны были быть основаны на прагматических и временных альянсах, полных потенциальных противоречий.

Гитлер позже станет возлагать ответственность за анти-прусские настроения в своём полку исключительно на британские пропагандистские листовки, сбрасывавшиеся с аэропланов. Листовки говорили баварским солдатам, что война направлена исключительно на прусский милитаризм и к Баварии нет враждебных чувств. Гитлер снова не осознал, что суровость окопной жизни больше, чем превосходная британская пропаганда, приводила солдат полка Листа к дистанцированию от войны и от Пруссии. Более того, многие солдаты в полку Листа не повелись на истории и новости, нацеленные на воодушевление солдат и поддержание их боевого духа. Как писал своим родителям Алоиз Шнельдорфер, он нашёл большинство газетных описаний войны смехотворными:

Офицеры, такие как Вильгельм фон Люнешлосс, 52-летний командир 3‑го батальона, потерявший глаз в 1‑м Ипре у Гелувелт, не помогали солдатам полка чувствовать себя более свободно. Однажды он увидел солдата 16‑го полка, мочившегося на подъездном пути к дому, в котором содержалась его лошадь в Фурнэ. Он потерял самообладание, схватил свой хлыст и вытянул им по спине солдата. Этот случай был лишь верхушкой айсберга в ухудшающихся взаимоотношениях между офицерами и войсками, как выявлено по свидетельствам из частей во всей Баварской армии.

Йозеф Штеттнер, солдат 16‑го полка, будет позже вспоминать об этом времени: "…сырость, неописуемо скверная позиция под Фромелле и Обер превратила некогда столь гордый полк в озлобленное и ворчливое общество, которое было недовольно богом, миром и самим собой, которое исполняло свою тяжёлую службу из чувства лояльности и инстинкта выживания. Нашими главными врагами в этом положении были … вода, грязь и крысы".

Это был период, когда солдаты полка Листа и их британские оппоненты не старались противодействовать друг другу. Совсем напротив, вместо активного поиска возможностей для мщения британцам, они действовали в соответствии со стратегией "живи и дай жить другим", в большинстве случаев игнорируя друг друга, как только могли. Это поведение было характерно для всего Западного фронта, и оно было результатом осознания среди небольших воинских частей, которые продолжительное время стояли лицом друг к другу в окопах, что выгоды совместного сотрудничества перевешивали преимущества агрессии. Другими словами, солдаты поняли, что они действовали по такому правилу, что теоретики игры называют сравнительно простым случаем дилеммы заключённого в стабильных условиях, в которых поведение по принципу "услуга за услугу" предлагает наивысшие шансы на выживание: если они либо не будут стрелять вовсе, либо, когда им будет приказано стрелять, они умышленно будут стараться не целиться в солдат противостоящего противника, то шансы на то, что их оппоненты станут вести себя так же, были велики. Очень изредка солдаты полка Листа даже пытались общаться с противником через линию фронта. Однажды, например, британские солдаты стали кричать через линию фронта – между пением, свистом и музыкой на губной гармони – на безупречном немецком: "Немцы, у вас хлеб ещё есть? Сигарет хотите? А пиво у вас есть? Спойте нам!" Частично в результате этого неформального сотрудничества между сражениями было очень мало погибших. Например, как и в январе, в феврале и в апреле каждый день погибало менее одного солдата. Тем не менее потенциально каждая новая битва делала принцип "живи и дай жить другим" менее жизнеспособным. Каждое сражение приносило возможность более реальных или воображаемых случаев плохого обращения, вероломства и массовых убийств. После солнечного апреля, в котором, как писал Вайсгербер своей жене, "солдаты лежали вокруг [в окопах] полуголыми и загорали на солнце", именно такое сражение было близко.

***

Май принёс увеличение артиллерийского огня и бомбёжек с британских аэропланов, но он принёс также и уменьшение пулемётного огня. Кроме этого, он принёс великолепие мая региону вокруг Фромелле и Фурнэ, когда Западная Европа выглядит наиболее прекрасной, тем самым поднимая настроение у всех: "Чудесные весенние дни распространили редкое величие природы по нашему региону. Всё в зелени и цветёт; птицы поют и чирикают", – писал отец Норберт. Если бы не война и все эти следы разрушений, "можно было бы ощущать себя совершенно счастливыми там, где мы были".

Для солдат полка Листа 9 мая предполагался быть просто ещё одним днём "войны как обычно" с некоторыми перемежающимися перестрелками, быть может, с какими-то патрулями и, возможно, ещё с ещё большими насмешками от их британских оппонентов. 16‑му полку достаточно повезло тем, что его не бросили во 2‑й Ипр, который начался в апреле. Альберт Вайсгербер и его люди из 1‑й роты были в резерве на несколько дней и готовились ещё к одному дню относительного комфорта в Фурнэ за линией фронта, в то время как солдаты 2‑го и 3‑го батальонов занимали окопы. Но в 5 часов утра на Фурнэ начали интенсивно падать артиллерийские снаряды. Спустя сорок пять минут отдалённый звук сильной канонады был сигналом того, что этот день станет другим для Вайсгербера и его людей. Спустя пятнадцать минут солдаты 1‑й роты могли видеть людей из полкового штаба, возможно включая рядового Гитлера, бегущих к передовому посту штаба в замке Фромелле. Когда ночь превратилась в роскошный солнечный майский день, интенсивный обстрел продолжался. Обстрел создал панику среди войск 1‑го и 3‑го батальонов на фронте. Отто Бестле из 8‑й роты видел, как в нескольких метрах от него британский снаряд разорвал пополам тело его товарища Йозефа Майсля, отрезая нижнюю часть тела от верхней половины.

В 7 часов утра Бестле и Вайсгербер услышали оглушительный взрыв, вызванный подрывом двух мин, которые британские войска поместили в туннеле, прорытом ими прямо под позициями 10‑й роты. Среди её солдат был Адольф Майер, переведённый в эту роту. Вознёсся столб огня. Фонтан земли, обломков и десятки людей их 10‑й роты были подброшены в воздух. В отличие от множества своих товарищей Майеру повезло – он был в стороне от взрыва. Вместе с другими выжившими при взрыве он был окружён британскими войсками весь день, прежде чем их освободили поздно вечером. Из восьмидесяти девяти солдат 10‑й роты, которые погибли в этот день, в кратере взрыва были найдены тела только сорока солдат. На многих телах не было видно никаких ран – явный знак, что они погибли либо от давления воздуха при взрыве, либо задохнулись, погребённые под метрами грунта и обломков. Вернёмся к сражению: британские войска из 8‑й дивизии BEF^[9], которые находились скрытно в жёлтых полях рапса за британскими окопами, хлынули вперёд. Каждый из них нёс по 200 патронов, водонепроницаемые покрывала и запас еды на два дня. Они быстро продвинулись через брешь, созданную в линии фронта, под прикрытием чёрного и желтого дыма от взрыва. Как позже выяснили солдаты полка Листа, атака была частью сражения за гряду Обер (Aubers Ridge), отвлекающий манёвр британских войск для облегчения попытки французов прорваться через германские линии обороны дальше к югу. Многие группы солдат 16‑го полка были теперь заблокированы британскими войсками. Некоторые попали в руки британцев, среди них Энгельберт Нидерхофер из 9‑й роты. Нидерхофер и его товарищи были в центре интенсивного артиллерийского обстрела, предшествовавшего британскому наступлению. Он был дважды погребён заживо. После того, как товарищи спасли его во второй раз, только восемь человек из его взвода оставались живы. Однако их тяжкие испытания были далеки от завершения. Они обнаружили, что окружены британскими солдатами, взявшими их в плен. Спустя несколько дней, давая показания своим офицерам после счастливого побега от британцев, Нидерхофер рассказывал о происшествии:

***

По меньшей мере частично из-за страха вынесения такого испытания люди в полку Листа яростно и агрессивно контратаковали во время нападения британцев. Ручные гранаты и пулемёты, бывшие у солдат полка Листа, дали им инструменты и уверенность неистово сопротивляться. Они на самом деле использовали пулемёты и ручные гранаты с большим и летальным эффектом, замедляя, таким образом, атаку британцев. Где бы ни сцеплялись друг с другом войска 16‑го полка с британцами, там царил хаос. Во многих случаях происходили рукопашные штыковые схватки. В сцене, изображённой на фотографии, ставшей одним из наиболее воспроизводимых изображений полка Листа (фото 13), Вайсгербер и его люди, между тем, весь день ожидали под деревьями парка дворца Фурнэ. Тем самым они были защищены от обнаружения британскими аэропланами, будучи готовыми к развёртыванию. При приближении вечерних сумерек Вайсгерберу и его солдатам, равно как и другим ротам 1‑го батальона, было наконец приказано двигаться вперёд, присоединяясь к ожесточённой битве, длящейся весь день. После трудного сражения, шедшего всю ночь, к 5 часам утра 10 мая немецкие линии были снова под контролем полка Гитлера. 142 британских солдата попали в руки полка Листа, а бесчисленное количество британских солдат были мертвы. Однако цена, которую вынужден был заплатить за это 16‑й полк, была огромной. 9‑го и 10‑го мая погибли 309 человек полка Листа, число почти столь же большое, как и во время первого дня битвы в ноябре. Общее количество потерь достигало примерно 600 человек. Среди мёртвых были Альберт Вайсгербер и тринадцать его людей, которые посреди ночи потерялись на поле сражения и попали в засаду. Вайсгербер, которому было 37 лет, был убит двумя пулями, одна из которых попала ему в висок.

Смерть Альберта Вайсгербера, одного из наиболее известных и успешных баварских художников, равно как и командира роты, в которой Гитлер всё ещё номинально числился, стала символом жертвы людей полка Листа в войне. Для него политика погребения павших солдат во Франции, а не возвращения тел мёртвых домой в Баварию, не была соблюдена. После того, как он вначале был похоронен своими товарищами по оружию в Фурнэ, его тело было эксгумировано, перевезено в Мюнхен и погребено там в начале июня в присутствии множества солдат и художников авангардистского "Нового Сецессиона". Газеты тем временем прославляли его как "образец смелого солдата, командира с несравненной храбростью [Schneidigkeit], человека исключительно благородного характера". Даже в истории полка 1932 года Альберт Вайсгербер станет прославленным героем полка Листа, в то время как другой художник из 1‑й роты, Адольф Гитлер, удостоится только поверхностного упоминания.

После сражения потребовалось много времени, прежде чем какая-либо нормальность вернулась в окопы. Безжалостное убийство товарищей Нидерхофера, после того, как они были взяты в плен британцами, несомненно, помогла вселить в сознание людей полка понимание того, что продолжать сражаться менее опасно, чем сдаваться.

Заявление Адольфа Шмидта, сержанта 4‑й роты, что в ранние часы 10 мая 1915 года, при отвоёвывании немецких окопов, его взвод обнаружил изуродованные тела немецких солдат, имело на солдат подобный эффект. Начальник Шмидта произвёл расследование по рапорту и пришёл к заключению, что в действительности утверждение было результатом оптического обмана вследствие полумрака в отвоёванном окопе. Тем не менее, существенным моментом относительно этих эпизодов не является то, имели ли они место в действительности. Важно то, что солдаты полка Листа думали – что они произошли. Авторы некоторых публикаций ссылались на солдат, поддерживавших в них веру в то, что это действительно произошло. Одна из таких публикаций задавала вопрос уже в марте: "Кто покарает жестоких преступников, которые выкалывают глаза у наших беззащитных раненых?"

Следует также добавить, что сильным препятствием для солдат к сдаче врагу был не только страх перед ним, но также и перед своими соратниками, которые могли бы интерпретировать сдачу в плен товарища как акт личного предательства и измены. Что могло случиться в этом случае, было проиллюстрировано примером двух британских солдат, которые пытались сдаться объединённому соединению войск из полка Листа, 17‑го и 20‑го полков, лишь через неделю после сражения 9 и 10 мая. "Рано утром 19 мая 1915 года к моему левому флангу приблизились двое, – докладывал офицер из 17‑го полка. – Я немедленно понял, что эти двое хотят дезертировать и отдал приказ патрулю, который был тем временем выслан, приказ не стрелять в двоих людей, которые приближались к ним. Когда первый из двоих англичан был уже только в двадцати шагах от моего патруля, он был убит выстрелом в голову с английской стороны". В этом отношении нечего было выбирать между поведением британцев и германцев, поскольку подобный инцидент произошёл в феврале. В то время снайперы из 17‑го полка застрелили немецкого солдата, который сдался британцам, когда они заметили того в британских окопах. Более того, 6 мая Альберт Вайсгербер написал своей жене в своём последнем письме перед смертью, что его люди застрелили британского солдата, который пытался сдаться: "Англичане были на передовом посту [vorgeschobenem Horchposten] и хотели сдаться, но поскольку [наши люди] не поняли, они застрелили их всех. Вероятно, английская артиллерия отомстит за своих товарищей сегодня".

Доказывали, что это страх попасть в руки врага, который просто не берёт никого в плен, изменил противоборствующие стороны в Первой мировой войне и привёл к ожесточению военных действий. Говорилось о том, что и осмысление, и реальность казни пленников и другие акты жестокости привели к взаимной ненависти и стёрли какое бы то ни было чувство общего происхождения и общего затруднительного положения. Результатом предположительно было всё большее раскручивание жестокости и высвобождение примитивных импульсов, таких как месть и жажда крови на поле сражения. Это было, продолжает аргументация, концом сантиментов, что сделали возможным перемирие на Рождество 1914 года. Повторение перемирия было отныне предположительно немыслимым. Однако это было, как мы увидим, не совсем то, что произошло с приходом Рождества 1915 года, хотя 1915 год и станет наиболее кровавым годом невообразимой войны. Если мы можем верить наблюдениям отца Норберта, ярость солдат 6‑й запасной дивизии по отношению к англичанам, являвшаяся результатом сражения, не преобразовывалась в скверное обращение к британцам, взятым в плен (во всяком случае, как только они были уведены с поля боя): "Ожесточение против англичан ужасное; тем не менее, с пленниками обращаются хорошо". Более того, несколько солдат 16‑го полка и соседних полков передали личные вещи павших британских солдат, так что они могут быть возвращены семьям их павших противников. К середине 1915 года всё ещё не было признаков ни того, что большинство людей в полку Листа поддерживало войну по причинам, заявленным Гитлером в феврале, ни того, что они стали более походить на Гитлера.

После сражения 9 и 10 мая изменился даже физический ландшафт. Фруктовые сады, поля, живые изгороди и деревья за окопами 16‑го полка из весеннего великолепия превратились в выжженный пейзаж. Спустя дни после битвы сотни мёртвых тел британских солдат всё ещё были разбросаны по нейтральной полосе между окопами. Что ещё хуже, стоны тяжелораненых солдат, лежавших на нейтральной полосе и обречённых умереть, можно было слышать по обеим сторонам фронта. С каждым прошедшим днём усиливался смрад от разлагающихся тел, оставленных во всё более тёплой атмосфере. Тела были покрыты мухами, которые откладывали свои яйца в пулевых отверстиях. Затем животы павших солдат начали раздуваться. Далее плотоядные жуки начали атаковать тела. Как писал Алоиз Шнельдорфер своим родителям в начале июня: "500 мёртвых англичан лежат рядом с нами за линией фронта, с чёрными лицами и распространяющие зловоние на километр. Их ужасно видеть, и всё же люди в дозорах должны ползти близко к ним и даже нащупывать дорогу среди них!" Когда спустя шесть недель после сражения отец Норберт посетил окопы 16‑го полка, вонь от разлагающихся тел была почти невыносимой: "Воздух полон смрада гниющих тел, которые спустя шесть недель остаются непогребёнными между нашими окопами и окопами врага". Пока рядовой Гитлер проводил своё время в относительном комфорте Фурнэ или Фромелле, солдаты его полка на линии фронта должны были постоянно выносить запах, похожий на вонь разлагающейся рыбы, "плотный и насыщенный, сладкий, но это не сладость цветов. Нечто среднее между гниющими фруктами и гниющим мясом". Спустя несколько недель вонь была настолько сильной, что солдаты подползали к разлагающимся телам, которые лежали на земле, влажной от жидкостей из человеческого тела, и впрыскивали раствор крезола в тела в качестве дезинфектанта".

Тем временем рядовой Гитлер после сражения мог вернуться к своим рутинным обязанностям посыльного полкового штаба, а не быть вынужденным выносить сильный запах разлагающихся тел. Остается понять, насколько изменилось мировоззрение большинства людей в полку Листа после недавних сражений и стали ли их взгляды похожи на те, которые Гитлер выразил в письме к Эрнсту Хеппу.

***

Должность Гитлера посыльным полкового штаба была очень опасной, как любая должность в его полку. К тому времени, когда 16‑й полк двинулся к своему участку фронта возле Фромелле, у него был четвёртый командир, не считая одного временного назначения. Сам полковник Лист был смертельно ранен. Как мы видели, Гитлер вполне мог погибнуть в ноябре вместе с Филиппом Энгельхардтом, вторым командиром полка. За несколько дней до инцидента с Энгельхардтом Гитлер уже чуть было не погиб, когда ему посчастливилось не присутствовать на боевом посту полкового штаба на ферме Бетлехем, когда пост был обстрелян французской артиллерией. В то время осколок французского снаряда влетел через дверь фермы, задев полкового адъютанта Валентина Витта и убив дивизионного доктора.

Гитлер, тем не менее, заявлял, что его работа была не только опасной, но что она была более опасной, чем любое другое назначение в его полку. В начале декабря 1914 года Гитлер уже написал Йозефу Поппу о своей должности полкового посыльного: "С тех пор как [я был назначен посыльным], я, так сказать, рисковал своей жизнью каждый день, глядя смерти прямо в глаза". Отсюда Гитлер заключает: "Это совершенное чудо, что я здоров и бодр". В феврале он написал своему мюнхенскому знакомому, рассказывая ему, что его назначение посыльным полкового штаба было "немного менее грязной работой, но тем более опасной". Гитлер был уже несгибаемым любителем приукрасить свою собственную военную службу. Например, в январе 1915 года он написал хозяину своей мюнхенскому квартиры о захвате немцами Мессинес в 1‑м Ипре:

Гитлер ясно подразумевает здесь, что его собственный полк был вовлечён в захват Мессинес, не предлагая информацию о том, что во время падения Мессинес полк Листа всё ещё сражался близко к Гелувелт.

Работа Гитлера во время войны была тем более опасной, как будут рассказывать нацистские школьные учебники и другие пропагандистские сообщения, потому что он должен был доставлять сообщения из окопа в окоп под пулемётным огнём, в то время как обычные солдаты на линии фронта могли найти некоторую защиту от вражеского огня внутри окопов. Например, книга для детей 1935 года "История Адольфа Гитлера, рассказанная для детей" (Die Geschichte von Adolf Hitler den Deutschen Kindern Erzählt) представляет образ молодого Гитлера, постоянно пробивающего свой путь через рушащиеся окопы, огонь пехотинцев и среди взрывающихся снарядов, заключая:

В том же духе Карл Липперт, сержант во главе полковых посыльных, утверждал в 1940 году, что во время одной из своих миссий в начале 1915 года Адольф Гитлер, Антон Бахман и он сам "попали под … плотный пулемётный огонь" на "перекрёстке улиц в Мессинес". Подобным образом в 1940 году коллега Гитлера посыльный Генрих Люгауэр сообщил нацистскому партийному архиву, который для пропагандистских целей записывал показания бывших товарищей Гитлера: "Я особенно помню его постоянную готовность к службе по доставке сообщений возле Фромелле в начале 1915 года. Он регулярно брался за более опасные маршруты вместо своих женатых товарищей. Мы и впрямь довольно часто качали головами, не веря, что он смог вернуться совершенно невредимым, особенно во время наступления на Марне". Игнац Вестенкирхнер, ещё один товарищ Гитлера в команде посыльных, постарался подчеркнуть, насколько опасной были задачи Гитлера и его, указав: "Обычно нас посылали вдвоём, каждый нёс одно и то же сообщение, на случай, если с кем-либо что-то произойдёт". Между тем Ганс Менд, кавалерийский посыльный в полку Листа, заявил в предисловии к своему квази-биографическому повествованию о военных годах Гитлера, впервые опубликованному в 1930 году, что Гитлер был "смелым, бесстрашным, выдающимся". Подобные характеристики были даны Балтазаром Брандмайером в 1930‑х, когда он рассказал трогательную историю о том, как Гитлер вызвался выполнять его работу на протяжении двух недель в дополнение к своей собственной, так что Брандмайер мог посетить свою семью в Германии. Сходным образом Макс Аман, старший сержант полкового штаба, рассказал следователям США в мае 1945 года: "Гитлер был смелым и оставался стойким в состоянии напряжения; даже тогда он проявлял энтузиазм к войне".

Эти сообщения, несомненно, наводят на мысль, что военная служба Гитлера была очень сходна со службой сражавшихся на линии фронта солдат, и, возможно, была даже более опасной. Они также намекают на то, что Гитлер и люди его полка сформировали братское сообщество. Но надёжны ли эти сообщения?

В соответствии с массой литературы о Гитлере они, безусловно, достоверны. В действительности они дали много информации о том, что историки написали о Гитлере и той роли, которую Первая мировая война сыграла в его "становлении". Одна из наиболее популярных книг о Первой мировой войне из 1990‑х, например, говорит нам, что Гитлер должен был носить "сообщения туда и сюда по фронту через шквалы огня и пуль" и что его работа была, таким образом, "одним из наиболее опасных назначений в войне". Где-то в другом месте нам говорили, что Гитлер был "батальонным посыльным" (что было значительно более опасным постом), а не посыльным при полковом штабе. Нам также было сказано, что тот факт, что Гитлер "остался жив на протяжении четырёх лет, в то время как он видел гибель тысяч своих коллег, был просто делом случая". В соответствии с одной из стандартных биографий Гитлера, он должен был доставлять сообщения на передовые позиции полка Листа, и любые сомнения, выражавшиеся позже относительно его смелости, были просто политически мотивированы. Телевизионный документальный фильм 1990‑х для BBC и PBS между тем охарактеризовал работу Гитлера как "чрезвычайно опасную ... потому что она подразумевала подвергать себя артиллерийскому и пулемётному огню". Другая биография Гитлера говорит нам, что Гитлер проявил "исключительную смелость" во время войны и "избежал смерти немереное число раз". Свидетельство для этой характеристики включало тот факт, что во время 1‑го Ипра "под сильным огнём Гитлер, теперь полковой посыльный, нашёл санитара, и они вдвоём оттащили заместителя [командира полка] в тыл на пункт перевязки". Таким образом, Гитлер был, говорят нам, примером боевого солдата: "Когда он, сутулясь, винтовка в руке, шлем набекрень, с висячими усами, с "живым блеском" в глазах шёл по своим делам – он был воплощением фронтовика". Нам также говорили, что Гитлер пережил три месяца в битве на Сомме, одном из самых кровавых сражений в мировой истории. Гитлер был "столь же храбрым, как и другие, и гораздо более добросовестным".

Ключевой посыл всех этих сообщений о военной службе Гитлера – это то, что он был исключительно смелым и героическим солдатом и что солдаты полка Листа воспринимали его как своего. Этот тот взгляд, что лежит в основе общепринятого взгляда на годы Гитлера в полку Листа во время Первой мировой войны, в соответствии с которым полк был тем "университетом", который сформировал его.

Реальность военного существования Гитлер была весьма отличавшейся от вышесказанного. Рядовой Гитлер должен был попеременно нести трёхдневные смены на передовом посту полкового штаба внутри замка Фромелле и трёхдневные смены в обычном полковом штабе в Фурнэ, где базировалась административная поддержка полка. Фурнэ располагался в часе ходьбы от Фромелле за линией фронта. Даже хотя огонь британской и французской артиллерии нанёс серьёзные повреждения церкви, школе и остальной части деревни в октябре 1914 года, и даже хотя предвоенные путеводители предупреждали туристов о "примитивных провинциальных качествах" гостиниц и "мест утоления жажды" в подобных Фурнэ местах, место проживания рядового Гитлера казалось раем для солдат 16‑го запасного пехотного полка. Популярное утверждение, что Гитлер "знал, что такое жить в грязи и слякоти Западного фронта", таким образом, совершенно неверно.

Фридолин Золледер позже будет вспоминать, что жизнь в Фурнэ была совершенно отличавшейся от жизни в окопах: "Прекрасное летнее солнце во Фландрии и прохладный бриз, дующий с моря, дают возможность пехотинцам – которые располагаются на расстоянии доброго часа ходьбы в тихих жилищах за Фромелле, где французские дети играют в "магазин" с осколками гранат и шариками шрапнели, – вскоре забыть ужасы окопов". Фурнэ, существовавший на протяжении тысячи лет и давно уже миновавший пик своего процветания, состоял главным образом из длинных рядов скромных кирпичных зданий. И всё же элегантный замок восемнадцатого века, эстрада для оркестра в центре деревни, а также небольшая церковь напротив эстрады того же вида, что может быть найдена в каждой деревне в католических регионах Баварии, придавали Фурнэ очарование и чувство дома и принадлежности, что было сильным контрастом жизни в окопах. В то время как в замке размещался штаб 12‑й запасной бригады, штаб 16‑го запасного пехотного полка располагался в доме местного государственного нотариуса, одном из наиболее элегантных домов в Фурнэ. Рядовому Гитлеру и его товарищам посыльным была выделена комната в здании, прилегающем к задней части главного здания.

Главной задачей Гитлера в качестве посыльного полкового штаба было передавать сообщения в штабы батальонов полка. Работа по передаче сообщений в окопы была главным образом возложена на посыльных батальонов и рот. Это не означает, что он никогда не был в окопах, но в обычной ситуации это не было его обязанностью. Основной опасностью для Гитлера был артиллерийский огонь за линией фронта, а не пулемётный и винтовочный огонь или какие-либо другие смертельные опасности окопной жизни, как, например, взрывы мин прямо под немецкими окопами. Заявление Карла Липперта в 1940 году, что Гитлер и он попали под сильный пулемётный огонь на перекрёстке дорог в Мессинес, является безосновательным. Никакой согласованный пулемётный огонь не достиг бы Мессинес из британских позиций у подножья гряды Мессинес. Подобным образом доказательство Игнаца Вестенкирхнера чрезвычайной опасности должности Гитлера – а именно то, что требовалось использовать двоих посыльных для обеспечения того, что, по крайней мере, один посыльный доставит сообщение, – следует рассматривать с большой осторожностью. В действительности, по словам начальника Гитлера Фрица Видемана, отправлять двоих посыльных было стандартной процедурой, которой во время войны редко следовали в полку Листа вследствие недостатка людей. Более того, заявление Брандмайера о том, что Гитлер взял его обязанности на себя на две недели, является фальшивкой. Даже если бы Гитлер вызвался сделать это, ему было бы просто невозможно исполнять обязанности двух посыльных, если только он не отказался полностью от сна на две недели.

Трудно найти что-либо точное в утверждении в одной из стандартных биографий Гитлера о том, как он спас заместителя командира полка в Гелувелт в конце октября, в соответствии с которым, как мы видели, "под тяжёлым огнём Гитлер, бывший теперь полковым посыльным, нашёл санитара, и они вдвоём оттащили заместителя [командира полка] в тыл на пункт перевязки". Для начала, Гитлер ещё не был полковым посыльным, когда полк Листа сражался у Гелувелт, и, таким образом, не был приписан к полковому штабу. Более того, заместитель командира полка – биограф Гитлера, по-видимому, имеет в виду полкового адъютанта, лейтенанта Филиппа Шнитцляйна, поскольку не было такой должности, как заместитель командира полка, – был ранен 31 октября у Гелувелт. Однако в тот день рота Гитлера провела время в относительном спокойствии бывших британских окопов снаружи парка замка Гелувелт. Так что Гитлер не был где-либо рядом с Шнитцляйном "под тяжёлым огнём". Более того, изображение Гитлера как "воплощение фронтового солдата" более схоже с того рода описанием, какое предпочитала давать нацистская пропаганда, чем точное изображение посыльного. Кроме того, Гитлер не проведёт три месяца в битве на Сомме. В действительности, как мы увидим, Гитлер проведёт в этом сражении только четыре дня.

Всё-таки можно сомневаться, как это неоднократно делали историки, в самом ли деле раннее награждение Гитлера Железным Крестом 2‑й степени, равно как и награждение Железным Крестом 1‑й степени в 1918 году, подтверждает то, что работа Гитлера была исключительно опасной и что он был необыкновенно храбрым и геройским в своей службе. Это было, говорили нам, "редким достижением для капрала^[10]" – получение обоих Железных Крестов. Одна из стандартных биографий Гитлера также указывает, что новый полковой адъютант Фриц Видеман и полковой штаб-сержант Макс Аман даже выдвигали Гитлера на награждение Железным Крестом 1‑й степени в ноябре 1914 года: "У Видемана и штаб-сержанта Амана теперь нашлось время составить наградной список. Они рекомендовали Гитлера на Железный Крест 1‑й степени, но поскольку он был в штабе, то поставили его имя в конец списка. Единственно по этой причине кандидатура Гитлера была отклонена, и вместо этого ему дали награду 2‑й степени".

Эта история несколько больше, чем выдуманная, поскольку Видеман в то время всё ещё служил в 17‑м запасном пехотном полку, и он не поступил в 16‑й полк и не стал его полковым адъютантом до 1915 года. Сомнительно даже предполагать (и на то имеются существенные причины), что награждение Железным Крестом подтверждает исключительную храбрость со стороны Гитлера в сравнении с остальными в полку Листа. В то время как Железный Крест являлся отличием за храбрость, награждение им Гитлера не обязательно доказывает, что он был более храбр, чем большинство солдат на линии фронта. Часто награждение Железным Крестом означало скорее то, насколько хорошо солдаты были связаны с полковыми штабами, чем служило абсолютной мерой солдатской смелости. Другими словами, Железные Кресты имели склонность либо идти прямо к офицерам, как, например, к командиру подразделения военной полиции 6‑й запасной дивизии Георгу Арнету, или к тем солдатам, что были знакомы с офицерами, имевшими привилегию номинировать солдат на награды. Так что мало удивительного было в том, что в числе шестидесяти получивших 2‑го декабря Железный Крест было четверо посыльных полкового штаба. В то же самое время отец Норберт (который сам был в середине ноября награждён Железным Крестом и гордо нацепил его на свою монашескую рясу) записал по следам боевого крещения 6‑й дивизии о том разочаровании, что почувствовали многие солдаты, когда их не наградили. Вкратце, простой факт, что Гитлер был приписан к полковому штабу, скорее, чем его приверженность и преданность, увеличили его шансы на получение Железного Креста. То, что солдаты на линии огня имели меньше шансов получить Железный Крест, чем находившиеся за линией фронта, даже утверждал Фридолин Золледер в официальной истории полка в 1932 году:

Чувство обиды, которое фронтовики всё ещё ощущали спустя годы после войны относительно привилегированных награждений Железным Крестом не боевых солдат, таких, как Гитлер, нашло своё выражение в том факте, что Ганс Остермунхнер, снайпер в 16‑м запасном пехотном полку, подчеркнул вышеприведённый отрывок в своей собственной копии полковой истории.

Конечно же, можно поднять вопрос: как мы объясним то, что почти все офицеры, а также практически все ветераны полка Листа, независимо от своих политических убеждений, поддерживали Гитлера, когда газеты в 1920‑х и в начале 1930‑х подвергали сомнению его версию военной службы. Нацистская пропаганда хочет, чтобы мы в это поверили. Ответ состоит в том, что заявления нацистских пропагандистов просто неправда.

Как будто бы заявления, сделанные пиарщиками Гитлера, представляются истинными, если мы посмотрим на количество инстанций, в которых солдаты и офицеры полка давали свидетельские показания в поддержку вендетты Гитлера в судах Германии против газет, которые подвергали сомнению его изложение своей военной службы. Например, Вильгельм фон Люнешлосс, одноглазый бывший командир 3‑го батальона, свидетельствовал в 1922 году, что Гитлер "был посыльным при штабе 16‑го полка и в полном смысле слова проявил себя в этой роли. Гитлер никогда не обманывал ожиданий и был особенно пригоден для задач, которые нельзя было поручать другим посыльным". Схожим образом по тому же поводу Фридрих Петц, командовавший 16‑м полком во время первой военной зимы, заявлял: "Гитлер был чрезвычайно старательным, исполнительным, добросовестным и исполненным сознания долга солдатом, и он был неизменно надёжен и по-настоящему предан своим начальникам. Он проявил себя умственно очень активным и физически свежим, ловким и крепким. Особенно следует отметить его личную стойкость характера и беспощадную смелость, с которой он встречал самые опасные обстоятельства и опасности сражения". Два других бывших командира полка, Эмиль Шпатни и Антон фон Тубойф, выразили подобные точки зрения. Однако, вот показания Михаэля Шлехубера, преданного социал-демократа и профсоюзного деятеля, данные в поддержку Гитлера в 1932 году. Они, видимо, являются наилучшим свидетельством того, что не было реальности в утверждении о том, что истинная военная служба Гитлера была существенно отличавшейся от его мифической версии. Шлехубер заявлял:

Утверждение, что офицеры и солдаты его полка почти все были на его стороне, также как будто поддерживается фактами, если мы посмотрим на коллекцию писем в архивах нацистской партии, которые были посланы Гитлеру ветеранами полка Листа. Множество этих писем на самом деле предлагают Гитлеру помощь в борьбе против газетных обвинений, направленных на него.

Однако рассмотрение исключительно этого набора источников является случаем ошибки подборки для наблюдения. Попросту, это означает, что, фокусируясь на этих отдельных свидетельствах, мы смотрим только туда, куда нацистская пропаганда хочет, чтобы мы смотрели. Гитлер едва ли просил тех солдат, что были не согласны с ним, дать свидетельские показания в судебных разбирательствах. Более того, мы едва ли можем ожидать, чтобы солдаты, критически относящиеся к Гитлеру, стали бы писать ему, а эти письма стали бы храниться в коллекции архива NSDAP под названием "Сообщения и заявления бывших фронтовых товарищей".

Тем не менее, если мы отследим газетные статьи с критикой версии Гитлера относительно его военных лет, мы вскоре обнаружим, что они часто были написаны ветеранами полка Листа. Одна такая статья была опубликована в социал-демократической газете Volksfreund ("Друг народа") в северогерманском городе Брауншвейг, когда Гитлер в 1932 году неудачно участвовал в выборах на пост президента Германии в качестве кандидата. Кстати, именно в Брауншвейге гражданство Германии было, в конце концов, дано Гитлеру ранее в том году. Без этого гражданства он не мог бы участвовать в выборах на пост президента и не мог бы быть назначен на пост канцлера в 1933 году.

Статья была написана Йозефом Штеттнером, с которым мы познакомились ранее. Глазами Штеттнера военный опыт Гитлера выглядел как жизнь многих других. Это не располагало Штеттнера к Гитлеру:

Йозеф Штеттнер напоминает нам, что в качестве посыльного полкового штаба, в отличие от батальонных и ротных посыльных, Гитлер редко должен был пересекать линию огня:

Даже командные пункты батальонов были весьма далеко от линии фронта, как подтверждает рассказ Фридолина Золледера в официальной истории полка. Большинство высказываний Штеттнера подтверждены другими источниками, созданными как во время войны, так и после неё. Суть его сообщения также подтверждается статьёй другого ветерана полка Листа, которая появилась в еженедельной газете социал-демократов в Гамбурге Echo der Woche ("Эхо недели"), и сообщениями санитара, который присоединился к полку Листа в сентябре 1915 года и прослужил с того времени до конца войны вместе с Гитлером в полковом штабе.

Статья в Echo der Woche – содержание которой близко совпадает с сообщением Штеттнера – стала предметом судебного разбирательства между Гитлером и газетой, которое, как мы увидим, Гитлер блестяще использовал в своей попытке фальсифицировать исторически установленное содержание своего военного досье. Очень большим препятствием для защиты Echoder Woche было то, что газета решила не раскрывать личность ветерана, который был автором ожесточённой атаки на содержание военного досье Гитлера, чтобы защитить его. Это помогло Гитлеру легко отвергнуть статью как политически мотивированную и сфабрикованную на пустом месте. Единственная имеющаяся у нас информация о личности автора статьи – это то, что он начал войну резервистом, прибыв из гор Баварии, был членом той же роты, что и Гитлер в начале войны, и продолжал служить в ней на протяжении всей войны, был тяжело ранен и награждён Железным Крестом обеих степеней. В отличие от Гитлера в 1932 году мы можем сегодня сравнить эти кусочки информации со списками личного состава 1‑й роты и записями, имеющими отношение к награждённым Железным Крестом членам 16‑го полка, и таким образом установить личность автора статьи.

Только один человек из состава 1 й роты соответствует всем критериям - Корбиниан Рутц. Рутц не был обычным солдатом как все. Напротив, учитель из сельской местности Верхней Баварии во время войны был автором той размытой, на грани обидного, фотографии Гитлера, использованной в полковой истории 1932 года. Более того, Рутц был командиром 1‑й роты. Он начал войну в качестве батальонного посыльного в полку Листа, но к 1916 году стал командиром 1‑й роты и во время войны был известен "за своё образцовое бесстрашие и хладнокровие". Как бывший посыльный и как командир подразделения, в составе которого Гитлер числился первую половину войны, Рутц, таким образом, отлично знал то, о чём писал.

Санитаром, чьё сообщение также поддерживает воспоминания Штеттнера, был Александр Мориц Фрей, автор гротескных, сатирических, фантастических романов и рассказов. Среди его друзей были Томас Манн и Франц Марк. В 1946 году Фрей вспоминал о своих встречах с Гитлером: "Хотя нам были назначены разные обязанности, мы очень часто встречали друг друга. Взятые из наших рот, мы оба были назначены в полковой штаб". По словам Фрея, их задачи были следующими: "Как подчинённый, Гитлер должен был доставлять новости и всё такое в батальонные штабы. Я работал у полкового доктора на пункте скорой помощи или в качестве писаря в казармах для отдыха". Фрей вспоминал, что служба даже во Фромелле была всё же существенно менее опасной, чем в окопах, не в последнюю очередь потому, что, как правило, артиллерийский огонь по Фромелле открывался по предсказуемому шаблону: "Англичане даровали нам 'вечернее благословление' каждый день [во Фромелле]; три выстрела из дальнобойных пушек приходили каждый день с точностью до минуты. Три снаряда разрывались в уже разрушенных руинах деревни. Мы знали это и прятались в это время". Фрей полагал, что Гитлер не был ни героем, ни трусом: "Заявления, что он был трусом, неверны. Но он также не был отважным – ему недоставало требуемого самообладания. Он всегда был насторожен, готов к действию, хитроват и очень заботился о самом себе. Всё его товарищество было показным, натянутым для того, чтобы сделать себя популярным и произвести впечатление". Фрей, который был на восемь лет старше Гитлера, сходится во мнении со Штеттнером, что служба Гитлера и его служба были весьма непохожими на службу фронтовых солдат в окопах и гораздо безопаснее, чем у них. Даже ценой непродвижения по службе, доказывал Фрей, вспомогательный персонал полкового штаба стремился сохранить свои должности:

Фрей также сделал опыт привилегированной военной службы Гитлера и себя самого предметом романа, опубликованного в 1945 году под названием "Ад и рай" (Holle und Himmel / Hell and Heaven):

Тот факт, что даже Фрей в конце 1917 года будет награждён Железным Крестом 2‑й степени, хотя он как мог старался держаться подальше от опасностей, является ещё одним подтверждением того, что награждение Железным Крестом больше показывало, насколько близки были солдаты к офицерам, выдвигавшим их на такие награды, чем то, насколько в действительности было опасным и отважным поведение получателей крестов. Также следует отметить, что рассказы и романы Фрея – как, например, "Паспорт" (Der Pass), опубликованный в 1915 году, который чрезвычайно критически относится к шпиономании и слепоте масс в Германии военного времени и который изображает метаморфозу главного героя из немца во француза, – не остановили Фрея от получения своего Железного Креста. Другими словами, награждение Железными Крестами Гитлера и Фрея как людей с весьма различными политическими убеждениями предполагает, что награждение Гитлера Железным Крестом не следует воспринимать как знак схожести политических воззрений у Гитлера и офицеров полка Листа.

***

Конечно, всё ещё остаётся вопрос о том, насколько представительны сообщения Штеттнера и Фрея в отношении взглядов, которых придерживались солдаты 16‑го полка. Штеттнер, у которого явно были социал-демократические предпочтения, старался как мог дискредитировать Гитлера в своей статье, чтобы предотвратить избрание Гитлера президентом Германии, в то время как Фрей, который вынужден был провести долгие годы Третьего Рейха в изгнании, явно преследовал свои собственные цели.

Тем не менее, даже Адольф Майер нечаянно подтверждает обоснованность большинства заявлений Штеттнера и Фрея в своих мемуарах 1934 года. Подчёркивая исключительную храбрость Гитлера в определённых местах своей книги, в то же время его рассказ о первых двух встречах с Гитлером, когда Майер – в то время сержант – всё ещё служил в 10‑й роте в окопах, подтверждает слова Штеттнера. Обе встречи произошли в жилых помещениях войск, представлявших из себя бараки из рифлёного железа, а не блиндажи, в нескольких сотнях метров за линией фронта. В одном случае Гитлер только что вернулся из миссии в соседний с ними полк, а не из окопов. Во время встречи было фундаментальное различие между фронтовыми солдатами и Гитлером в отношении того, как они воспринимали существование в нескольких сотнях метров за линией фронта. Гитлер подвернул свои погоны, чтобы избежать идентификации своего подразделения противником, как требовалось в зоне боевых действий, в то время как солдаты из 10‑й роты носили их открыто, потому что они рассматривали свои жилые помещения как находящиеся за пределами зоны боевых действий. Таким образом, Гитлер искренне воспринимал территорию, по убеждениям фронтовиков находящуюся в тылу, как лежащую во фронтовой зоне боевых действий.

Письма Алоиза Шнельдорфера к его родителям также подтверждают наличие пропасти в восприятии войны, существовавшей между солдатами, служившими в окопах, и теми, кто, как Гитлер, служил в полковом штабе. Сам Шнельдорфер был переведён из окопов в полковой штаб в начале апреля. С того времени он был назначен служить в подразделениях сигнальщиков. Как и Гитлер, он теперь делил своё время между полковым штабом в Фурнэ и передовым постом штаба во Фромелле. Как и Гитлер, он должен был действовать открыто на территории непосредственно за линией фронта, поскольку в его обязанностях было проверять и ремонтировать телефонные линии полка. После перевода он писал своим родителям: "Сегодня был переведён в сигнальную часть. Это очень отличается от службы сапёром. Я сижу в кресле и ожидаю новостей… Вы видите, что дела у меня всё время становятся лучше. К концу мне, вероятно, совсем нечего будет делать. Но всё же я буду здесь ещё долго". Спустя неделю он уточнил о своей службе: "Я теперь, как написал раньше, в сигнальной части. Дела у меня здесь идут очень хорошо. Моя задача – сидеть в кресле и делать звонки, как девушка на почте… Затем есть патрули по ночам, ремонт проводов и т.д… . Сегодня я спал на матрасе до 10 часов утра. Мне не разрешили бы этого делать в моей прежней роте. Было впечатление, что я дома". К концу месяца он всё ещё не мог поверить своей удаче, что может служить в полковом штабе: "Это настолько по-другому; в качестве техника-сигнальщика или телефониста я больше не должен делать физической работы, я не должен стоять в карауле… Ещё я всегда ухожен, мои руки чистые, так что я выгляжу респектабельно, когда приношу новости командиру роты или в полковой штаб". Шнельдорфер также рассказывал своим родителям, что такие люди, как он, получают более щедрое питание, чем солдаты в окопах: "Я не должен голодать, благодарение Господу. Вы видели из моего последнего письма, что дела у меня идут очень хорошо в сигнальной части… В Фурнэ очень хорошо. Я могу выпить литр пива под тенистым ореховым деревом… У меня в Фурнэ, как у телефониста, полная свобода действий". Когда Шнельдорфер в начале июля встретил двух солдат, с которыми он тренировался после призыва, но которые всё ещё служили в окопах, он немедленно понял, насколько отличается воздействие службы в полковом штабе в сравнении со службой на передней линии фронта. Он говорил своим родителям, что "большинство людей думает, что я только что прибыл, поскольку я выгляжу настолько хорошо", в то время как два солдата, с которыми он обучался, "выглядели весьма скверно. Я выгляжу совсем наоборот".

Мы можем найти неопровержимое подтверждение того, что взгляды Штеттнера и Фрея разделялись многими солдатами полка Листа, там, где менее всего мы могли бы ожидать этого, а именно среди писем, которые ветераны посылали Гитлеру и которые оказались в архиве нацистской партии. Однако это отдельное письмо не находится вместе с коллекцией квази-биографических писем к нему, сгруппированных в "Доклады и заявления бывших товарищей-фронтовиков". Оно спрятано в коллекции различных писем. Письмо было написано Фердинандом Видманом, который служил с Гитлером в полковом штабе. Бывший прежде музыкантом, в начале 1930‑х он был низкооплачиваемым местным чиновником в деревне Менгхофен в Нижней Баварии. Видман чувствовал себя обязанным написать Гитлеру в 1932 году, когда Гитлер был вовлечён в яростную юридическую деятельность против любого, кто подвергал сомнению его военную биографию. В письме он говорил Гитлеру, что тот должен хорошо знать, что суть атак на него была почти идентична с единодушным взглядом среди боевых солдат-фронтовиков в полку Листа во время войны, а именно то, что "все солдаты в окопах считали, что те, кто служит в полковом штабе [уже] были тыловыми крысами [Etappenschweine]. Он продолжил вспоминать, как в полку случилось "всеобщее негодование", когда полковые посыльные получили выходные. "Миллионы думали так, и все эти люди о работе посыльного думали пренебрежительно", - писал он Гитлеру. Он заключал, что в то время как он и Гитлер, разумеется, служили достойно, много критики, направленной на них, было не безосновательно. Он говорил Гитлеру, что не может отрицать того, что условия, в которых они должны были служить, очень отличались от условий службы солдат-фронтовиков:

Так что на самом деле существовала растущая пропасть между рядовым Гитлером, людьми при полковом штабе и фронтовыми солдатами, а не сближение взглядов и опыта Гитлера и большинства в полку после сражений при Neuve Chapelle и Aubers Ridge. Полное значение этой увеличивавшейся пропасти для развития Гитлера и его подъёма к власти должно было стать очевидным только гораздо позже.

***

Между серединой мая и концом года полк Листа не был вовлечён в какие-либо большие сражения. Как отметил Георг Арнет в письме к протестантскому пастору в Фельдкирхене в конце августа, солдаты 6‑й запасной дивизии были очень довольны, что их противники не до конца осознали, в каком состоянии были их подразделения:

Один раз полк Листа был вовлечён в сражение между маем и концом года в битве при Лоос – это была провалившаяся возобновлённая попытка британцев прорваться через германские линии, которая произошла примерно в 10 километрах к югу от участка фронта, занятого полком Листа. Только 2 роты от 16‑го запасного пехотного полка были задействованы под Лоос. Однако они были вовлечены в очень жестокое сражение. Семьдесят четыре солдата 16‑го полка, или почти 28 процентов из числа сражавшихся в битве, оказались в числе потерь. "Наш военный госпиталь переполнен и тяжелоранеными, и легкоранеными", - отметил Роберт Хелл, один из протестантских капелланов дивизии. "Зал в 1‑м отделении был и всё ещё является картиной страдания: почти все жертвы попадания пули в голову. Поговорить можно с очень немногими. Они спят и тяжело дышат". Среди солдат, убитых в бою под Лоос, был Леопольд Ротхармель, католик-доброволец, музыкант, которому через семнадцать дней должно было исполниться восемнадцать лет. Он был отмечен благодарностью за храбрость в патруле. Его тело было отрыто спустя восемьдесят лет командой британского телевидения, и весьма странным образом для драматизации ему была присвоена личность еврейского солдата.

Даже если Ротхармель и не был евреем, участие еврейских солдат из 16‑го полка в сражении под Лоос является свидетельством, в общем и целом, продолжения дружеских отношений между евреями и не-евреями в полку и в дивизии Гитлера. Один из двух офицеров, командовавших контингентом от 16‑го полка, задействованным у Лоос, был Гуго Гутман, адъютант 3‑го батальона, еврей из Нюрнберга, на девять лет старше Гитлера, который поступил в полк в начале 1915 года. Взаимодействие Гитлера и Гутмана в конце войны драматически повлияло на жизни обоих, когда Гитлер достиг известности.

Перед битвой под Лоос пастор Оскар Даумиллер провёл короткие службы для солдат дивизии. В официальном докладе 1915 года он очень хвалил поведение еврейского командира роты (чьё имя он не указал) во время этих служб. Он вспоминал о случае: "Когда я [неразборчивое слово] и молился с двумя ротами в монастырском саду в Бёкампс (Beaucamps), где они располагались в готовности выступить, ко мне подошёл еврейский командир роты и попросил меня прийти в его роту; [он сказал мне, что его солдаты] стояли в другом дворе. Я ответил, что в любом случае как раз собирался прийти, но я счастлив, что Вы попросили меня лично".

За исключением сражения при Лоос был период затишья в боевых действиях, когда каждый день в среднем погибали один-два солдата, и когда временами 6‑я запасная дивизия отмечала, что у их британских противников существенно не хватало боеприпасов – как для пехоты, так и для артиллерии. По ночам солдаты полка Листа теперь должны были усердно усиливать свои позиции, пытаться выкопать туннели под позиции врага и охранять окопы. С рассветом наступало время самого большого риска атак и огня. Когда солнце поднималось, наступало время сна для солдат, за исключением нескольких человек в карауле. В течение дня снайперы или артиллерия лишь изредка будут открывать огонь через окопы. В разгар лета 1915 года, когда самолёты стали всё чаще видны в небе над окопами рядом с Фромелле и когда колодцы пересохли, солдат 16‑го полка снабдили их первыми, ещё очень примитивными, противогазами, поскольку британцы недавно ввели в свой арсенал газы вслед за французами и немцами. (Все три нации уже до войны экспериментировали с военным применением газов).

Возросло осознание того, что война не закончится в ближайшее время. В июне Алоиз Шнельдорфер пришёл к заключению: "Я думаю, мы можем быть счастливы, если нам не придётся сражаться в мировой войне [19]14-[19]15—[19]16". В начале июля Шнельдорфер рассказывал своим родителям: "До сих пор всё ещё чертовски мало надежды на мир". Хотя солдаты полка Листа поняли, что война собирается продолжаться дольше, чем ожидалось, они всегда предполагали, что она закончится в приемлемые сроки. Это объясняет, почему осознание того, что это будет дольше, чем ожидалось, не привело к распространению упадка боевого духа. То, что было сказано про отношение французов к войне, также может быть применено к людям в полку Гитлера: "Они обнаружили, что каждая новая фаза приносила с собой надежду, что она будет последней. Они были подобны поднимавшемуся в гору, который на каждой вершине обнаруживает за ней следующий подъём". Люди в 16‑м полку просто не предвидели, сколь долгим и сколь жестоким испытанием ещё собирается быть война.

Что давало солдатам полка Листа уверенность и побуждало сражаться дальше, так это поступавшие хорошие новости с Восточного фронта. Они создавали видимость скорого окончания войны и убеждали в том, что шансы личного выживания солдат были очень высоки (хотя вступление в войну Италии на стороне Британии, Франции и России было источником некоторой озабоченности в полку).

В конце мая Шнельдорфер уже пришёл к заключению, что война на Востоке станет решающей: "С ситуацией здесь и со всеми этими атаками англичан всё ещё не видно перспективы мира. Всё будет решено в России, я думаю, и когда мы получим войска оттуда, мы будем способны прорваться и здесь…" В июне он писал: "Когда всё закончится в России, тогда это случится и здесь таким же образом. Общее наступление. Марш, марш в Кале. Затем в Англию: это даст мне возможность побывать там". К 30 июля Шнельдорфер думал, что война на Востоке была почти выиграна: "К тому времени, как вы получите это письмо, Варшава падёт. Затем наступление будет здесь".

Однако, как мы вскоре увидим, усиливала желание солдат полка Листа сражаться, прежде всего, доступность ручных гранат. Солдаты усердно тренировались использовать их. Ручные гранаты помогали преодолеть чувство беспомощности и ощущение того, что у противника имеется преимущество в использовании доступного для него оружия. Это были те чувства, которые лежали в основе страха среди солдат. Новая доступность ручных гранат давала многим бойцам 16‑го полка новую надежду на победу и позволяла им подавить свой страх и продолжать действовать.

Обратной стороной новой сильной надежды на ручные гранаты было то, что, как заключил командир 2‑го батальона Эмиль Шпатни после сражения при Лоос, "недостаток ручных гранат немедленно пробуждает чувство незащищённости у солдат во время сражения и в определённых обстоятельствах может привести к панике". Обратной стороной ручных гранат было также то, что несчастные случаи были почти неминуемыми. В сражении 9 и 10 мая, например, солдат из 8‑й роты бросил свою ручную гранату слишком рано, что дало британскому солдату время бросить её назад и тем самым разорвать немецкого солдата на куски. В другом случае солдат уронил полную сумку с ручными гранатами во время практического занятия за линией фронта, убив себя и трёх своих товарищей и ранив ещё двадцать. И всё же подобные инциденты были редкими. Солдаты полка Листа склонялись видеть позитивную сторону обладания ручными гранатами, как показывает рапорт о сражении при Лоос. В соответствии с рапортом ручные гранаты давали солдатам чувство, что они действительно могут возобладать над своими противниками в атаке. В сражении при Лоос ручные гранаты существенно повлияли на его ход для солдат объединённого подразделения из 16 и 17 полков. Те 5000 гранат, которые они бросили, придали им смелость броситься в атаку и очистить окопы британцев тем образом, что в рапорте полка Листа был назван "неистовым". И всё же следует иметь в виду, что атаки ручными гранатами часто выполнялись солдатами, вызвавшимися добровольцами для этой задачи. Таким образом, простодушная уверенность, которую ручные гранаты вселяли в солдат, вероятно, была феноменом главным образом среди свободно образовавшейся подгруппы солдат полка.

То же самое верно относительно ожесточения людей 16‑го полка и Баварской армии в целом. Ожесточение определённо имело место среди некоторых людей в полку. Однако интересно, что наиболее яростные антибританские настроения исходили не от солдат в окопах, но, как подтверждает по крайней мере один случай, от находившегося в относительной безопасности вспомогательного персонала полкового штаба. 4‑го августа Алоиз Шнельдорфер писал своим родителям:

Шнельдорфер приберёг особую ненависть по отношению к индийским солдатам, говоря о них, как о "проклятых дьяволах" и "фанатичных собаках", которых "никогда не следует брать в плен; их всех надо убивать". Однако, по крайней мере пока только меньшинство людей в полку выказывали признаки продолжающегося и устойчивого ожесточения. В любом случае неясно, почему широко распространённое ожесточение должно было случиться только в 1915 году или после него, если оно вообще имело место. Если ожесточение военного времени было результатом массовых смертей, то оно должно было произойти в 1914 году, поскольку первые несколько месяцев войны были среди наиболее кровавых во всём конфликте. Потери в сентябре 1914 года в вооружённых силах Германии были почти в пять раз выше среднемесячной величины в период от середины 1915 до середины 1916 года. Более того, как мы знаем от принца Руппрехта, деяния, которые легко превращались в возрастание ожесточения, определённо происходили в Баварской армии в 1914 году. С ясным умом Руппрехт отметил в своём дневнике, что эти действия были результатом не глубоко укоренённого антагонизма, а хаоса войны. Руппрехт не видел разницы между поведением баварских, французских и британских солдат. По одному поводу он отметил:

В другом случае Руппрехт отметил: "Сегодня снова случилось то, что раненые французские солдаты стреляли в санитаров с носилками! Явно кто-то сказал им, что немцы будут убивать всех раненых, которых они найдут. Результатом этого глупого поведения является то, что наши санитары действительно оставляют раненых французских солдат лежать на поле боя, поскольку не доверяют им, что те не станут стрелять".

Так что широко распространённое ожесточение должно было уже случиться в начале войны, не должно было быть никакого Рождественского перемирия в 1914, а военные зверства против предполагаемых партизан в первые недели войны не должны были прекращаться.

Конечно же, скверное обращение с военнопленными и их убийства определённо случались в полку Листа и в Баварской армии в целом в 1915 году. Более того, ожесточение и доброта могут, разумеется, сосуществовать в отдельных людях и сосуществуют. Однако, что имело значение, во-первых, это насколько широко было распространено ожесточение, другими словами, до какой степени произошло коллективное "звероподобное" действие большинства людей полка Листа; и во-вторых, мирились ли с жестоким поведением или даже поощряли ли его товарищи солдаты, равно как и баварские военные власти. По меньшей мере на основании случая в октябре 1915 года можно заключить, что не было широко распространённого потворствования насилию по отношению к военнопленным. В этом месяце пастор из какого-то баварского места писал кронпринцу Руппрехту, привлекая его внимание к инциденту, о котором один член его прихода рассказал своей семье. По словам пастора, солдат был свидетелем того, как один из его товарищей перерезал горло британскому военнопленному. На вопрос, почему он убил военнопленного, его ответ был таким: "Мне просто захотелось". Он также описывал и осуждал случаи, в которых британские военнопленные умирали от теплового удара, что было распространённым эвфемизмом для обозначения убийства военнопленных.

Было две причины, почему подобные инциденты не превратились в массовое явление: во-первых, то, что до сих пор не существовало всеобщей и устойчивой личной ненависти между британскими и немецкими солдатами, не считая необходимого антагонизма в пылу сражения, и во-вторых, что баварские военные власти старались всеми возможными средствами предотвращать убийства и плохое обращение с военнопленными. В середине октября командир 6‑й запасной дивизии Густав Сканцони фон Лихтенфельс использовал инцидент, на который было обращено внимание Руппрехта, чтобы отдать указание полку Листа и всем другим воинским частям дивизии делать все, что они могут, для предотвращения плохого обращения с военнопленными:

Баварское гражданское общество, а также проверки в Баварской армии, таким образом, преимущественно блокировали любой риск того, что баварские солдаты перейдут к "абсолютному разрушению" во второй половине 1915 года. Существует хорошая причина сомневаться в том, что огромные потери при Нёв Шапель, Фромелле и Лоос создали устойчивую антибританскую ненависть, которая подпитывала порочный круг насилия. В большинстве случаев взаимодействия между немецкими и британским солдатами летом и осенью были повторением насмешек, имевших место по весне. Солдаты 16‑го запасного пехотного полка, которые были в патрулях, оставляли записки в колючей проволоке перед британскими окопами и выкрикивали, например, "Привет из Мюнхена!", в то время как британские солдаты посреди возгласов поднимали плакаты, возвещавшие о потерях военных кораблей Германии или о победах России. В одном случае они кричали по-немецки из окопов: "Konstantinopel ist kaput (sic!), der Krieg ist bald beendet" ("С Константинополем покончено, война скоро завершится!") Иногда речи через линию фронта были менее шумными. В середине ноября, например, британские солдаты кричали через окопы на немецком языке, спрашивая солдат полка Листа, "не попадут ли они вскоре домой".

Продолжавшееся желание воевать не обязательно было результатом растущего антибританского настроения среди большинства солдат 16-го полка. Отец Норберт, по крайней мере, летом 1915 года ссылался в своём дневнике на британцев в иронической манере как на "зловещего врага", в той же самой манере, в какой британские студенты элитной британской школы-интерната в Гейдельберге говорили о немецких студентах, с которыми они должны были встретиться в гребной регате за несколько недель до начала войны, как о "наших друзьях «врагах»". Подобным образом, в своём дневнике у него нет ничего, кроме добрых слов в адрес британского офицера, убитого в бою, которого он хоронил в конце июня: "Тело производило очень достойное впечатление в своей безукоризненной форме. Англичанин, должно быть, был благородным человеком. Даже в смерти взгляд его открытых голубых глаз был очень мирным". Рассмотрение взглядов и отношений католического военного капеллана, конечно же, не обязательно является наилучшим способом определять ожесточающий и радикализирующий эффект войны. Тем не менее, необходимо сказать, что похороны британского солдата привлекли огромное число солдат из 6‑й запасной дивизии, которые вели себя чрезвычайно уважительно по отношению к мёртвому британскому офицеру. Похороны "прошли в очень достойной манере", отметил отец Норберт. Как показывает поведение солдат, присутствовавших на похоронах, равно как и их поведение с наступлением Рождества 1915 года, большинство людей полка Листа не продолжали сражаться с британцами по причине личной ненависти. Они не дегуманизировали британцев, но продолжали воевать с ними, потому что верили, что дело Германии правое, или по крайней мере потому, что полагали – цена прекращения сражения была слишком высокой.

Опыт войны 1915 года преобразовался менее в сильную англофобию и ожесточающий порочный круг насилия, чем в усилившееся чувство религиозности, даже в сравнении с весной. В середине июня отец Норберт записал: "С Пасхи солдаты так часто приходили на таинства, что едва можно было удовлетворять потребность в исповедях". К ноябрю ничего не изменилось: "Едва справляюсь с исповеднической работой, - отметил отец Норберт. - Тяготы наших дней приводят людей очень близко к нашему Господу Богу". Самодельные алтари и распятия теперь быстро распространились в землянках полка Листа, а солдаты на линии фронта носили освящённые четки и медальоны. Оскар Даумиллер также докладывал о большой посещаемости служб среди протестантских солдат 6‑й запасной дивизии.

Отец Норберт всё чаще наблюдал, что солдаты полка Листа были "в мрачном настроении", ожидая, что может наступить их черёд умереть следующими. За исключением части более молодых призывников, это было также верно в отношении новых солдат, продолжавших прибывать на фронт в качестве подкреплений. Уже в апреле отец Норберт доложил о службе для новых призывников:

В Mein Kampf Гитлер также подтвердит, что ко второй половине 1915 года его романтический энтузиазм в отношении войны уступил место чувствам страха и тревоги. Однако для него, если доверять его заявлениям в Mein Kampf, это не перешло ни в религиозность, ни в недисциплинированность, ни в низкий боевой дух или подвергание сомнению войны, а в нечто более возвышенное и лучшее, чем романтический энтузиазм. Это была трансформация, говорит он нам, которую претерпел не только он, но весь его полк и вся германская армия:

Действительность в 1915 году была весьма иной. Как отец Норберт написал в письме к епископу Михаэлю фон Фаульхаберу в октябре 1915 года: "Эти времена стали тяжкими для наших людей, особенно с тех пор, как у нас в [нашей] Запасной дивизии на активной военной службе едва ли есть какие-либо молодые люди. Вместо них у нас главным образом люди из Ландвера и Ландштурма^[11]". Это явно не были солдаты того типа, на который надеялись офицеры полка Листа, и они не проявляли каких-либо характеристик, описанных Гитлером.

Эдуард Циглер, 35-летний командир 10‑й роты, был полон презрения и разочарования от качества людей в полку Листа уже в мае. Адвокат в мирное время и алкоголик с чрезвычайными сменами настроения на фронте, Циглер ходил по окопам, раздавая пощёчины солдатам за то, что они заснули, за проявление непочтительности к вышестоящим или за неприбытие для выполнения задач, назначенных им. Циглер объяснял, что у него не было выбора в этом, поскольку "большинство роты … состоит из солдат пополнения, у которых нет никакого чувства дисциплины и которых можно привести в какой-то порядок только с чрезвычайным трудом. Вдобавок, они не проявляют энтузиазма в трудной работе, которую в настоящее время необходимо требовать от людей". Мнение Циглера разделялось одним из командиров взвода, Мартином Куйсле. Он говорил, что "рота состоит большей частью из людей, которые, после своего краткого военного обучения, всё еще не обладают каким-либо чувством порядка и дисциплины, которые не любят работать и за которыми приходится тщательно следить". Нет нужды говорить, что ничто из этих трений не попало в мемуары 1934 года Адольфа Майера, который служил под командованием Куйсле в это время.

Жалобы, заявленные в частности, войсками, недавно прибывшими на фронт, что их не кормили должным образом, и что питание распределялось нечестно и неравномерно среди солдат полка, были только одной из малых проблем, с которыми вынуждены были сталкиваться офицеры полка. Гораздо более неприятным был тот факт, что ожидания того, что они не выживут в войне, широко распространились среди части новобранцев к маю 1915 года, так как ключом к стойкости солдат до того времени была способность солдат обманывать самих себя и преувеличивать свои шансы на выживание.

Когда Ганс Амнон, 20‑летний механик из Нюрнберга, отбывал на фронт, он писал своей подружке: "Говорят, что не каждая пуля будет нацелена на меня, но будет одна, которая положит конец моей жизни". В предыдущем месяце отец Норберт уже заметил на одних из частых печальных и массово посещаемых похоронах на новом немецком военном кладбище в Фурнэ, которые приходилось проводить в сумерках из-за боязни артиллерийского огня и бомбардировки с воздуха: "Каждый из присутствовавших осознавал тот факт, что он может быть похоронен следующим. Так что естественно было ожидать, что все мы были в мрачном настроении, и во время моей речи были пролиты несколько слёз".

Вскоре патриотические обращения были заказаны для новобранцев, поскольку распространилось понимание того, что они понятия не имеют, за что воюют. Примечательно то, что доверительные разговоры велись скорее с капелланами дивизии, нежели с офицерами дивизии – явный знак того, кому новобранцы доверяли. "Патриотическое обращение перед 450 новобранцами в Сантес на тему «Обязанности солдата», - записал отец Норберт в начале августа. - Эти последние новобранцы в основном в возрасте от 36 до 44 лет. С ними недостаточно одних только учений; их веру в необходимость их текущих задач следует пробудить и затем поддерживать". Другие темы для бесед включали "Значение военного подчинения" и "Товарищеская лояльность". Кроме того, командир 12‑й запасной пехотной бригады раздумывал об издании еженедельной газеты для солдат полка Листа и 17‑го полка, которая должна была отмечать, воздавать должное и привлекать внимание к тем солдатам, которые, например, участвовали в патрулях.

Солдаты из полка Гитлера, не одобрявшие ужасы войны, между тем не сдерживали выражение своего мнения. В конце июня солдаты из 4‑й роты воздвигли церковный алтарь для 1‑го батальона, через который они выразили своё убеждение в том, что ужасы их войны были оскорблением Бога, как осознал отец Норберт, когда он осматривал алтарь:

Тот факт, что военный суд 6‑й запасной дивизии принял показания солдата, убежавшего из 16‑го полка, в соответствии с которым он не пытался дезертировать, но хотел лишь явиться к военным властям в Мюнхене, чтобы быть направленным в другую воинскую часть, показывает, насколько невысокого мнения были о службе в полку Гитлера.

К концу сентября 1915 года Густав Сканцони фон Лихтенфельс, командир 6‑й дивизии, почувствовал необходимость предупредить командиров 16‑го запасного пехотного полка и родственных полков о новой уловке солдат на фронте, которые иногда будут использовать разрешение посетить врача, чтобы убежать. Однако вместо посещения врача они покидали фронт. Более того, Якоб Шафер, дважды раненый военный доброволец из 2‑й роты (после того, как он написал своей подруге в письме, что "свобода – это идеал. Только идиот позволяет поработить себя"), пытался в сентябре убежать из полка от досады, что несмотря на два его серьёзных ранения, ему не разрешили посетить своих близких в родных местах в Баварии. Однако он вынужден был понять, что "все улицы и дороги были заняты военными и я не мог найти прохода без пропуска". Немецкие власти почувствовали необходимость поставить цепь военных полицейских за зоной боевых действий 6‑й дивизии, чтобы предотвратить дезертирство солдат и установить огромное препятствие даже для попытки убежать. Военные полицейские также патрулировали на предмет дезертиров все поезда, возвращавшиеся в Германию, равно как и все железнодорожные станции баварских городов по прибытии поездов с фронта.

Как пришлось узнать полицейскому 6‑й дивизии на своей шкуре одной ноябрьской ночью, недисциплинированность быстро увеличивалась среди солдат дивизии. Той ночью он вошёл в кантину подразделений 6‑й дивизии, находившихся в резерве на фабрике в Сантес. Когда он сказал собравшимся, что время закрываться, солдат либо из 16‑го полка, либо из родственных полков бросил в него бутылку. Когда он попытался выяснить, кто бросил бутылку, все присутствовавшие солдаты окружили его, а один из них сильно ударил его военным котелком, нанеся рану рядом с глазом. Бармен смог арестовать солдата, бросившего бутылку, но когда он передал его двум сержантам, те отпустили его, как только покинули здание, а не отвели его в соседнее отделение военной полиции.

Трансформация, происшедшая в полку Гитлера, таким образом, не имела ничего общего с тем "постоянно спокойным и сосредоточенным" боевым духом, твёрдым и неустрашимым против каждого нападения, который, как заявлял Гитлер, чувствовал он и немецкие солдаты в целом в этот период.

***

После теплого и солнечного начала октября в район Фромелле вернулась кошмарная дождливая и туманная погода, являвшаяся приметой фламандской зимы. С возвращением плохой погоды вернулось и повышение уровня воды в окопах. Только для людей полкового штаба, таких, как Гитлер или Шнельдорфер ситуация была наполовину сносной, так как они по крайней мере могли содержать себя сухими, как рассказывал своим родителям Алоиз Шнельдорфер: "Здесь шли дожди … в конце дни напролёт. У нас, телефонистов, по крайней мере, есть возможность высушиться или сменить одежду". То, что весной выглядело как прекрасно сконструированные окопы, теперь было заполнено водой. К середине ноября запасные окопы были наполнены водой глубиной в метр. Некоторые окопы просто обрушились под натиском воды и грязи. Другие настолько полностью заполнились водой, что их пришлось оставить. Тем временем солдаты полка Листа вынуждены были проделывать почти невыполнимый трюк – попытаться остаться сухими, избегая дна окопов и не подставляя себя под британский огонь. Более того, солдаты полка подвергали себя неминуемой опасности заразиться болезнями, когда от безысходности они начинали использовать свои котелки для еды, чтобы вычерпать воду из своих окопов. Многое из кожаной амуниции солдат 16‑го полка было теперь покрыто зеленым слоем плесени. Самыми счастливыми обитателями окопов были крысы и мыши, у которых была весьма причинявшая беспокойство привычка грызть шнурки и чехлы ручных гранат, хранившихся в окопах. Не было признаков того, что дела улучшатся в ближайшее время, как в середине декабря написал протестантскому пастору в своей родной деревне Георг Арнет, за месяц до своей неожиданной смерти от болезни сердца:

Как оказалось, сражения при Нёв Шапель, Фромелле и Лоос не привели к устойчивому ожесточению солдат полка Гитлера. К декабрю настроение, породившее Рождественское перемирие 1914 года, вернулось в окопы рядом с Фромелле. В то время, когда Гитлер проводил своё время далеко от окопов в своём собственном маленьком мире в полковом штабе, возможно читая историю архитектуры Берлина, которую он приобрёл в конце ноября, британские солдаты 8 декабря кричали через линию окопов: "Баварцы! Не стреляйте!"

В канун Рождества, в серый и дождливый день, было приказано открыть массированный пулемётный огонь, чтобы предотвратить повторение Рождественского перемирия 1914 года. Тем не менее, утром в день Рождества британские солдаты на противоположной стороне окопов начали размахивать своими шапками солдатам полка Листа и соседнего полка. Солдаты напротив полка Листа в середине пения и игры на аккордеоне пытались наладить контакт с людьми полка Гитлера, выкрикивая: "Bayern" ('баварцы') и "Kameraden" ('товарищи') через линию окопов. Британские военные в секторе напротив 17‑го резервного пехотного полка и немецкое подразделение слева от 17‑го полка, стоявшего сразу на левом фланге полка Листа, активно пытались вступить в дружеские отношения к восторгу солдат. "Несколько наших солдат, увлечённых подобными происшествиями в соседнем полку слева, покинули наши окопы и хотели приблизиться к англичанам", - записано в военном дневнике 17‑го полка. Это не были отдельные случаи.

Рядом с 6‑й Баварской резервной дивизией располагался 14‑й (прусский) пехотный полк, который братался с солдатами, принадлежавшими к Британской Гвардейской дивизии, среди которых был рядовой Вильям Тэйт из 2-го полка Coldstream Guards. В сцене, напоминавшей предыдущий год, Тэйт видел, как прусские солдаты "вышли из своих окопов и направились в нашу сторону. Мы не стреляли в них, поскольку у них не было никакого снаряжения или какого-либо оружия. Некоторые из наших парней вышли, чтобы встретить их. Они пожали руки и обменялись приветствиями, также они обменивались монетами и сигаретами". К смятению графа Каван, командира Гвардейской дивизии, подобные сцены произошли с 13‑м Баварским запасным пехотным полком. Он вынужден был доложить, "что несмотря на особые приказы, в это утро произошло общение между линиями, занятыми Гвардейской дивизией и 1‑м Баварским запасным пехотным полком. Я видел бригадиров, которые были на месте в течение 20 минут после того, как они услышали об эпизоде, и наши люди были обратно в окопах через 30‑40 минут после первого выхода". Как и в 1914 году, германские доклады стремились заявить, что попытки братания исходили от британцев, в то время как британские доклады, разумеется, утверждали обратное: "Большие партии безоружных немцев появились первыми, - написал граф Каван, - но это не оправдание, и я сожалею об инциденте более, чем я могу это выразить".

Почему же сцены Рождественского перемирия 1914 года не повторились в большей степени? Существует простой ответ на этот вопрос, который не имеет ничего общего с ожесточающим круговоротом насилия в 1915 году: британцы открыли огонь шрапнелью по частям Баварской запасной дивизии, а баварским солдатам "было приказано вернуться и их наказали", как только стали начинаться массовые попытки повторить Рождественское перемирие 1914 года. Кроме того, несмотря на слегка туманную погоду в день Рождества, британские аэропланы постоянно кружили над сектором 16‑го полка. Более того, Гвардейские Гренадёры, которые стояли против полка Листа, выслали патруль в канун Рождества, после чего, разумеется, неминуемо последовали приказы от командиров 16‑го полка стрелять в патруль. В результате погибли два солдата Гвардейских Гренадёр. По мере приближения Рождества 1915 года командирам британских частей напомнили о "недозволенном перемирии, которое произошло в день Рождества в одном-двух местах в прошлом году". Теперь им было приказано обеспечить, "что ничего подобного не будет позволено на фронте дивизии в этом году". Для поддержки этого "артиллерия будет вести медленный огонь по окопам противника, начиная с рассвета", и что "снайперы и пулемёты должны быть в готовности стрелять по любому немцу, показавшемуся над бруствером". Как написал в день Рождества своим родителям Алоиз Шнельдорфер: "Атаки не было, только ужасный артиллерийский огонь". Ни в какое другое время в декабре британская артиллерия не стреляла по позициям полка Листа и соседних частей так сильно, как в период непосредственно за Рождеством. Деревни, в которых располагались запасные батальоны и штабы полков, бригад и дивизии, были действительно подвергнуты обстрелам только в три дня в декабре: 7‑го декабря, за день до сочельника и вечером самого сочельника. Отец Норберт докладывал, что сильный артиллерийский огонь можно было слышать во время Рождественской мессы, которую он проводил с солдатами в увольнении в церкви в Бёшамп (Beauchamps). Тремя днями позже, когда он вёл другую рождественскую службу с солдатами из 6‑й дивизии в коровнике в пределах зоны боевых действий, произошло прямое попадание в хлев, и было разрушено место, где стоял алтарь.

Таким образом, это были скорее прямые приказы, наказания, а также ужасающая смертельная сила тысяч шариков шрапнели, извергающихся из противопехотных артиллерийских снарядов, а не растущая взаимная ненависть или ожесточение военного времени, которые предотвратили повторение Рождественского перемирия 1914 года. Изменился не столько склад ума и мотивация сражаться людей полка Листа и их британских противников, сколько реакция военных властей за линией фронта на какие бы то ни было появлявшиеся попытки заключить Рождественское перемирие. Ключевым фактором, объясняющим, почему Рождество 1915 года было столь отличным от предыдущего года, была, таким образом, официальная политика, а не мнение масс.

Тем не менее, остаётся вопрос – как объяснить свирепое сражение в марте при Нёв Шапель, в мае у Фромелле и в сентябре под Лоос, с одной стороны, и относительное отсутствие ненависти к британцам после сражений 1915 года, а также попытки повторения Рождественского перемирия в 1915 году, с другой стороны.

Тот факт, что глубокая англофобия первых месяцев войны была вызвана скорее острым ощущением предательства, чем глубоко укоренившимися традициями взаимного антагонизма, возможно, хорошо объясняет, почему не было устойчивой англофобии среди людей 16‑го полка и почему были возможны Рождественские перемирия. Однако это не объясняет свирепость сражений в трёх главных битвах, в которые был вовлечён полк в 1915 году. Ответ, пожалуй, находится в присутствии общей антропологической реакции на сражение среди товарищей Гитлера, в которой естественный страх смерти трансформируется в импульс "сражайся или убегай", который в свою очередь ведёт к освобождению обильного количества адреналина и в конечном счёте агрессии и чувств неудержимости, эйфории, возбуждения и душевного подъёма во время акта убийства – вкратце, "боевого подъёма". Успех в сражении, который в конечном счёте измеряется либо в нанесении увечий, либо в убийстве противника, является наилучшим ингибитором страха. В традиции Запада существовало табу говорить об этой агрессии во время битвы, иногда обозначавшейся как "жажда крови". Тем не менее, большое количество исследований по мотивации в сражении, выполненных в течение последнего столетия или около того, уверенно высказывают мнение о том, что солдаты чрезвычайно отличающихся национальных культур и идеологий имеют одинаковый опыт. Он заключается в том, что как только они преодолевают свой страх вступления в сражение, во время битвы они, по крайней мере, временно, теряют все или почти все запреты относительно агрессии, часто ощущая возбуждение при убийстве противника. Однако эта потеря сдерживания не непременно превращается в ожесточение ведения войны. Даже прославление акта убийства в военных подразделениях не приравнивается автоматически к длительной ненависти противника. Агрессия в бою не обязательно остаётся после окончания сражения. После того как адреналин закончился, начинаются сожаления, и затем следует процесс рационализации. За исключением очень маленького количества социопатов, ненависть и агрессия по отношению к противнику поддерживаются факторами иными, нежели агрессия в бою, такими, как идеология или чувство мести. При относительном отсутствии этих факторов среди большинства солдат полка Листа не было противоречия между свирепым поведением в бою многих людей 16‑го полка в трёх больших сражениях 1915 года и относительным отсутствием злобных чувств по отношению к британским солдатам на фронте в остальное время. Вот почему только приказы сверху предотвратили широкое повторение Рождественского перемирия в 1915 году. Говоря иначе, боевая агрессия, где она существовала среди людей полка Листа (следует отметить, что не все фронтовые солдаты 16‑го полка проявляли боевую агрессию), не приравнивается к изменению политических умонастроений людей в полку.

С тех пор как в феврале 1915 года Гитлер в своём письме к Эрнсту Хеппу эскизно обрисовал своё отношение к войне и своё утопическое видение будущей Германии, не было, таким образом, по крайней мере в 1915 году, очевидного сближения отношения к войне у большинства людей полка Листа и идей, выраженных рядовым Гитлером в его февральском письме. К сожалению, сверх письма Гитлера в феврале мало что известно о его отношении и восприятии войны в 1915 году.

Несмотря на тяжёлые потери, которые принёс 1915 год всем сторонам – к концу 1915 года уже были понесены 47 процентов всех смертей в полку Листа и более 50 процентов всех военных смертей во французской армии – было удивительно мало изменения в позиции людей в полку Листа между Рождеством 1914 и 1915 года. Это создаст проблему для Гитлера после войны, когда он будет пытаться рассказать историю о том, как опыт войны навсегда изменил его, людей полка Листа и общество Германии в целом. Однако наиболее травматическая битва войны ещё не произошла.

В течение относительно тихого периода между Новым Годом и летом 1916 года, в то время, когда где-то в другом месте Германия проводила свои тщетные атаки на Верден в Лотарингии с применением всех сил и ресурсов, нацеленные на то, чтобы смертельно обескровить армию Франции, для Гитлера и его ближайших товарищей стало установившейся практикой отправляться в Лилль каждый раз, когда они получали увольнительную. По пути в культурный и административный центр северной Франции рядовой Гитлер и его товарищи сидели, прижавшись друг к другу в трамвае, который ехал от одной из соседних с Фурнэ деревень вдоль бесконечных рядов простых провинциальных домов в Лилль. Визиты в Лилль Гитлера и его соратников, равно как и время, проводимое ими в таких местах, как Фурнэ и Габордин, неизбежно приводили к контактам с местным французским населением. Их взаимодействие с гражданским населением даёт прекрасный беглый взгляд на их развивающийся взгляд на мир.

Поездки Гитлера в Лилль стали возможными, потому что командование 6‑й запасной дивизии осознало необходимость установить стимулы, которые обеспечат то, что молодой Гитлер и люди его полка будут продолжать сражаться и исполнять обязанности в то время, когда война уже длилась гораздо дольше, чем ожидалось. Во время визита в 6‑ю дивизию от кронпринца Руппрехта не укрылось, в каком тяжелом состоянии были солдаты дивизии Гитлера, и как важно было найти стимулы, направленные на то, чтобы люди чувствовали себя оценёнными по достоинству: "Можно ясно видеть напряжение прошедших недель в войсках, особенно тех, что пришли с левого фланга передовых позиций. У многих болезненный цвет лица – признак недосыпания".

Другой предсказуемо баварской стратегией поддерживать людей счастливыми была посылка пива из Мюнхена в специальных пивных вагонах на фронт для обеспечения того, чтобы каждый солдат получал свою ежедневную порцию в пол-литра пива. Дивизия часто переписывалась с другими военными властями и с мюнхенскими пивоварнями относительно жалоб на то, что пиво прибыло слишком тёплым, или жалоб от солдат, что они предпочли бы бочковое пиво, а не бутылочное. В отличие от рядового Гитлера, который был убеждённым трезвенником, люди 16-го полка имели репутацию неумеренных пьяниц, особенно когда они находились в резерве за линией фронта. Когда мясник с предгорий Альп однажды январским вечером был арестован в пьяном состоянии после его нападения на караульного в Сантес, расследование выявило, что он до этого употребил шесть-семь литров пива и затем опустошил с двумя своими товарищами бутылку коньяка.

***

После прибытия в центр Лилля во время их вылазок близкие товарищи Гитлера мчались прямо в ближайший бар. Время от времени Гитлер вместе с некоторыми солдатами из полкового штаба посещал театральные представления, дававшиеся в "Немецком театре Лилля" ('Deutsches Theater Lille'), организованном в 1915 году в Лилльском Оперном театре. Однако во время тех поездок в Лилль, что не были отмечены визитами в театр, Гитлер и его товарищи шли различными путями. Пока другие заливали алкоголем свои печали, Гитлер ходил по улицам Лилля. Тем самым Гитлер упускал возможность встречать обычных фронтовых солдат и услышать, как они видят и переживают войну. Мы видели в одном эпизоде, как Гитлер, в отличие от встреченных им солдат, верил, что он находится в зоне боевых действий, и завернул свои погоны. Гитлер, разумеется, встречался с обычными солдатами своей части, когда выполнял свои обязанности. Однако не существует записей, которые дают какой-либо намёк на его общение с обычными фронтовыми солдатами.

Временами, находясь в Лилле, Гитлер усаживался на стенах или на скамейках и вынимал свой альбом для рисования. Пока он зарисовывал уличные сцены в том же стиле, в котором он рисовал почтовые карточки в Мюнхене до войны, некоторые из товарищей Гитлера перемещались из местных баров в публичные дома, расплодившиеся с начала германской оккупации, в которых за несколько марок солдаты полка Гитлера могли покупать секс. Как было написано во французском романе военного времени, немецкие оккупанты чувствовали, что "у них есть двойное право на благосклонность всех женщин и девушек, поскольку они являются одновременно и повелителями, и завоевателями". Гитлер, подобно многим женатым солдатам-католикам из сельской местности Баварии, тем временем избегал солдат, которые спали с проститутками или местными женщинами. Часто рассказываемая история, что Гитлер во время войны породил сына, безусловно, является ложью.

У собратьев Гитлера по оружию не возникало трудностей в исполнении их сексуальных желаний. Как отметил французский офтальмолог уже в конце ноября 1914 года, "немецкие солдаты очень любят свою форму, и я должен признать, что носят они её очень хорошо. Так что прекрасный пол [ведёт себя по отношению к германским солдатам таким образом, что не создаёт] почти никакого высокого мнения о их "любви к своему отечеству" или добродетели женщин Лилля. Я цитирую следующее мнение офицера из штаба коменданта города: 'Все женщины здесь шлюхи'". Оскар Даумиллер между тем отметил в начале 1915 года: "Долгое пребывание в одном месте позволяет людям узнать обитателей города и деревни и предоставляет им возможность создания отношений с местными девушками и женщинами".

Дрянные романы военного времени – с такими названиями, как Kriegsbraute ("Невесты войны"), Die Schwester des Franktireurs ("Сёстры партизан"), Deutsche Liebe, Deutsche Liebe ("Немецкая порка, немецкая любовь") – также вдохновляли солдат 16‑го запасного пехотного полка завязывать любовные знакомства с местными женщинами в Лилле и в деревнях и городах за линией фронта. Когда Герман Мундерляйн, один из армейских протестантских капелланов в 6‑й дивизии, должен был написать рапорт о своей работе до последнего времени, он нелестно отзывался о поведении людей полка Листа и его соседних полков. Он считал, что в подразделениях 6‑й дивизии в изобилии были проблемы с "алкоголем, беспорядочными половыми связями, агрессией и злой критикой, воровством, неповиновением, материализмом, падением в безразличие и апатией". Офицеры частей, полагал он, были столь же плохи. Они не только проявляли "антисоциальное поведение по отношению к солдатам", но и потребляли алкоголь в избыточных количествах и были столь же развратны и неразборчивы в половых связях, как и рядовые.

Проблема была настолько широко распространена, что командование 6‑й армии чувствовало потребность устроить специальные отделения в армейских госпиталях за линией фронта для страдающих от венерических болезней. В деревнях, которые посещали солдаты полка Листа, военные власти вывесили объявления, предупреждавшие Гитлера и его товарищей об опасностях венерических болезней: "Предупреждение: Солдаты! Берегите своё здоровье! Все проститутки, официантки и распутные женщины заражены болезнями!" Армейские доктора полка Листа даже должны были составить секретный список солдат, которым были выданы презервативы, так, чтобы иметь возможность наказывать любого, кто заразился венерической болезнью, за их неиспользование. Вскоре возникли утверждения, что французские врачи намеренно не лечили проституток и других женщин, болеющих венерическими болезнями, должным образом, чтобы использовать их как тайное оружие против немецких солдат. Как заявлял Оскар Даумиллер, "одна женщина хвасталась, что она 'уложила' больше немцев, чем это сделали многие французы на фронте". 6‑я запасная дивизия была очень обеспокоена распространением проституции и попытками солдат её частей заигрывать с французскими женщинами за линией фронта. К январю 1915 года специальные патрули военной полиции ходили по улицам Комине, чтобы предотвратить установления отношений солдатами полка Листа с местными женщинами или посещения публичных домов.

С войной пришла, разумеется, также опасность изнасилований, осуществлявшихся солдатами. Изнасилования во время Первой мировой войны не были результатом ожесточения военного времени, присущим этой Великой войне. Изнасилования, несомненно, были приметой всех военных конфликтов на протяжении истории, и они происходили на всех фронтах во время Первой мировой войны. В то время, как война способствует общему увеличению криминального поведения среди солдат, возрастание в целом выше для половых преступлений. Невозможно сказать, насколько широко распространена была проблема изнасилований среди солдат 6‑й дивизии. Тем не менее, нам известен по меньшей мере один случай, который произойдёт в начале 1918 года в Пикардии, когда солдат одного из соседних с полком Листа полков изнасилует 11‑летнюю девочку и совершит попытку изнасиловать другую женщину в той же деревне.

Регулярные посещения публичных домов товарищами Гитлера в то время, как Гитлер гулял по улицам Лилля, являются напоминанием о том, что поездки в Лилль, равно как и жизнь в деревнях и маленьких городах за линией фронта, таких, как Фурнэ или Габордин, приводили к регулярному взаимодействию с местным населением. История этого взаимодействия и пленительна, и рискованна. Даже размещение иностранных войск в "дружеских" странах неминуемо вело к напряжению с местным населением, как, например, очевидно в разграблении и поджоге квартала красных фонарей в Каире австралийскими войсками на Страстную Пятницу. Однако любое столкновение оккупационных войск во враждебном окружении непременно высвобождает силы – сотрудничество, сопротивление, равно как и соблазн жёсткой оккупационной политики – которые гораздо более взрывоопасны.

Совершенно неудивительно, что многие из собратьев Гитлера по оружию распутничали и пьянствовали вокруг Лилля весной 1916 года. Более показательными в отношении развития их политических воззрений и их мнения о враге являются их взаимоотношения с местным французским населением на ежедневной основе.

Для людей полка Листа их отношения с местным французским населением должны были преодолеть разрыв между необходимостью, которую ощущали германские военные планировщики, например, принудить местных людей работать для них и склонить местное население к сотрудничеству с ними (в особенности с того времени, как целью немцев стало действовать как можно больше через местные институты) и не заниматься какой-либо деятельностью, которая может быть использована вражеской пропагандой против них. Потенциал для напряжённости увеличивался вследствие необходимости для германских оккупационных сил добывать себе средства пропитания на месте, поскольку немцы вынуждены были испытывать гораздо более критический недостаток ресурсов, чем их противники. Этот относительный дефицит был результатом меньшей выработки продукции в Германии и в союзных с ней странах в сравнении с валовым продуктом её противников, а также блокады Германии союзниками. Таким образом, немцы столкнулись с мучительной дилеммой: не приведёт ли слишком мягкое обращение с населением на оккупированных территориях к чрезмерному истощению ресурсов Германии и тем самым к увеличению возможности проигрыша Германией войны.

Для местных французов их взаимоотношения с личным составом полка Листа были окрашены трудностью жонглирования между соперничающими обязательствами лояльности при оценке того, как наилучшим образом пройти через войну, защищая при этом интересы их семей, как например это выражено в случае с французом в Фурнэ. Этот человек согласился сотрудничать в "Арденнской газете" (Gazettes des Ardennes), которую германские оккупационные власти печатали во Франции. Тем не менее, как только он начал работать для немцев, он стал беспокоиться, как он говорил немецким оккупантам в ноябре 1915 года, что его могут "линчевать его соотечественники" в Фурнэ. Аналогичным образом, некий врач, вёдший дневник, был возмущён поведением некоторых из своих соотечественников: "Между делом я упомяну об омерзительном поведении наших местных полицейских. Они раболепствуют перед немецкими офицерами и во время операций по реквизиции, проводимых немцами, ведут себя с подобострастием, сравнимым с соучастием". Другие коллаборационисты действовали в городах и деревнях иных, чем их собственные, чтобы предотвратить репрессалии от своих соседей.

Как при всех оккупациях военного времени, местные представители власти должны были сталкиваться с принятием мучительного решения о том, что лучше всего будет служить интересам их общин – сотрудничество или сопротивление. И как при всех оккупациях военного времени, было непохоже, что местные представители власти получат благодарность за трудные и невозможные решения, которые они должны были делать, как это обнаружит после войны Поль Ле Сафр, мэр Комине во время войны, когда было начато официальное расследование его деятельности во время войны.

Как мы видели, начало войны было отмечено сверх-рьяными неопытными германскими солдатами, которые в хаосе первых месяцев войны повсюду видели французских партизан (francs-tireurs). Даже когда снизилось количество злодеяний первых недель, война всё ещё была отмечена напряжением между германскими оккупантами и французским и бельгийским населением.

Признаки напряжения были повсюду. В 1915 году на стенах Габордина появились анти-германские граффити. В конце весны, как раз после прибытия полка Листа в Габордин, местное население было принуждено сдать свои велосипеды. Однако некоторые владельцы предпочли бросить свои велосипеды в канал, а не передать их баварцам. Также были случаи предполагаемого шпионажа гражданскими лицами. Запрет гражданским покидать свои деревни ночью также не помогал снизить напряжённость. Как не помог и случай с Йозефом Леклерком. Уроженец Фурнэ, который сильно ограбили немецкие солдаты перед прибытием полка Листа, он дезертировал из своего полка после падения Лилля в октябре 1914 года. Его жена тогда сожгла его форму и забросила его винтовку в амбар. После нескольких недель прятанья в Лилле, он переместился в Габордин, где его спрятали в местной пивоварне. В конце концов германским властям стало известно, что его жена в Фурнэ отправляет ему посылки через Цезарину Бучакурт, высокую, стройную женщину с русыми волосами, у которой было разрешение от немцев возить товары из Фурнэ в Габордин. На Новый Год 1916 немецкий военный полицейский в гражданской одежде скрытно последовал за Бучакурт в Габордин, в конечном счёте арестовав Леклерка. Он получил драконовский приговор в пятнадцать лет тюремного заключения, как обращались немецкие власти со всеми французами, которые были во французской армии, но без формы рассматривались как шпионы. Подобным образом в конце июля 1915 года в деревнях, в которых располагался полк Листа, были вывешены объявления, информирующие местное население о том, что в Лилле были приговорены к смертной казни шесть мужчин и женщин, проживавших в Лилле, за то, что те прятали французского солдата. Более того, в первую половину 1916 года местных жителей в Габордине вынудили помогать строить импровизированную трамвайную линию за немецкими позициями и копать могилы на кладбище. Остальных депортировали в Арденны для принудительного труда там.

Все трения, описанные здесь, действительно представляются поддерживающими всеобщий довод о том, что сущностью германской оккупации северной Франции и Бельгии – в обоих случаях как на уровне военных ведомств, которые формулировали политику, так и на низовом уровне, на котором солдаты выполняли политику и лично сталкивались с гражданскими лицами – была её жестокость: жестокость, которая была неотъемлемой частью общего ожесточения и радикализации, привнесённых Великой войной, и которая была особенно явно выражена в случае Германии. Как для определявших германскую политику, так и для солдат на земле, террор и насилие стали инструментами для намеренного унижения населения под оккупацией в попытке предотвратить для французов возможность когда-либо снова развязать войну против Германии.

Если этот взгляд был верным, то товарищи Гитлера не пытались бы заниматься любовью с французскими женщинами по той же причине, по которой австралийские войска часто посещали публичные дома Каира, но делали бы это для того, чтобы унизить и терроризировать местное население и таким образом разить врага иными средствами так же, как они старались поразить британские войска по другую сторону окопов у Фромелле.

Однако, существует опасность преувеличить уровень трений и враждебности по отношению к местному населению среди людей полка Гитлера. Трения и героическое сопротивление повсеместны в коллективной и индивидуальной памяти всех травматических оккупаций во время войн, в то время как воспоминания о сотрудничестве и о тяжелом выборе населения под оккупацией имели тенденцию вымарываться из истории. Более того, даже во время войны британская и французская пропаганда имела обоснованный интерес в представлении немецких солдат как неисправимых насильников в качестве инструмента для мобилизации и усиления боевого духа, чтобы склонить сомневающихся французов и британцев к сражению с немцами. Любое предположение в произведениях военного времени, таких, как вышедший в 1917 году роман "Шесть женщин и вторжение" (Les six femmes et l'invasion) Маргариты Йерта, что французские женщины спали с немецкими солдатами добровольно или даже только ради того, чтобы накормить своих детей, подвергалось цензурированию. Но с врагом спало достаточное количество французских женщин. Например, в 1916 году Маделин Ле Сафр, дочь мэра Комине, родила ребёнка от одного из офицеров, проживавших с семьёй мэра. 36-летняя женщина в Габордин, между тем, вступила в сексуальные отношения с поваром 2‑го батальона 20‑го запасного пехотного полка весной 1916 года. Похоже, что она ни была принуждена к отношениям, ни получала какого-либо финансового вознаграждения за то, что спала с поваром. На самом деле в реальности оккупация во время войны производит, как это сформулировал один историк, "более сложные отношения, чем жестокое подавление" между оккупантами и местным гражданским населением, чем когда-либо допустит коллективная память оккупированных. Может быть, это удивительно, но со временем германские оккупанты северной Франции и французское местное население стали ближе друг другу. Военная необходимость диктовала то, что люди полка Гитлера находили образ жизни с местным гражданским населением, который позволит им взаимодействовать с населением под оккупацией. У французского населения был такой же интерес в рабочих взаимоотношениях с немцами. Как заметил в феврале 1915 года наш офтальмолог из Лилля, вёдший дневник:

Более того, было весьма в интересах людей полка Гитлера и родственных полков устанавливать добрые отношения с местными гражданскими лицами, поскольку те, в сущности, образовывали человеческий щит против британских атак. Когда полк Листа всё ещё располагался на французско-бельгийской границе рядом с Мессинес, отец Норберт отметил в своём дневнике:

6‑я запасная дивизия также заботливо предотвращала появление впечатления, что её подразделения вовлечены в разрушение культуры. В приказе по дивизии от 13 февраля 1915 года командование давало указания своим частям не конфисковать церковную утварь и оборудование, и передавать повреждённое церковное имущество, не имеющее владельца, церковным приходам, которые ещё действовали. Попытки облегчить взаимоотношения с местным населением под оккупацией не останавливались на этом. Например, в конце 1915 года дважды в неделю проводились курсы французского языка во время солдатских месс. Более того, в отличие от других военных конфликтов, изнасилование не только не использовалось как оружие, но и не допускалось, в отличие, например, от вероятно закрывавших на это глаза офицеров некоторых американских частей во Вьетнаме. Указания на то, что военные власти Германии молчаливо оправдывали изнасилования, дегуманизируя французское и бельгийское местное население как francs-tireurs, или что они "систематически унижали" женщин и девушек, делая их "избранными субъектами в тотальной войне", не поддерживаются опытом 6‑й запасной дивизии. Напротив, после инцидента, в котором солдат одного из родственных RIR 16 полков изнасиловал 11‑летнюю девочку, её мать доложила о происшествии офицеру во главе военного правосудия в 17-м полку. Тот факт, что она доложила об изнасиловании германским властям, примечателен сам по себе. Он наводит на мысль, что, по крайней мере, некоторые среди местного французского населения чувствовали, что они могут добиться справедливости от немецких военных властей. Офицер немедленно приступил к всестороннему расследованию, которое, в конце концов, не смогло идентифицировать насильника, но послало самое сильное из возможных послание солдатам RIR 17, что изнасилование и плохое обращение с местным населением были абсолютно неприемлемы. Офицер сначала обследовал место, где произошло изнасилование. Затем он приказал, чтобы всех людей его полка, которые были в деревне, в тот же день обследовал полковой доктор на наличие следов крови на их одеждах или каких-либо иных признаков, которые могут идентифицировать насильника. Спустя несколько дней он выстроил 118 человек своего полка, которые потенциально соответствовали описанию насильника. Однако ни изнасилованная девочка, ни женщина, которая едва избежала насилия, не смогли опознать напавшего на них. Военный суд 6‑й дивизии прекратил расследование спустя несколько дней только после того, как ещё одно построение примерно половины из 118 человек не выявило насильника.

Кронпринц Руппрехт обращал особое внимание на необходимость обращаться с местным французским населением со всем возможным уважением. Когда летом 1916 года он посетил Габордин, местные военные власти установили в нём для французского населения жёсткий комендантский час, принуждая их держать все двери и окна закрытыми. Когда Руппрехт услышал об этом, он немедленно отменил приказ и разрешил местному населению выходить на улицу.

Вопреки всем трениям и, несмотря на жёсткую официальную оккупационную политику после Соммы, которая ещё была в будущем, со временем обращение обычных солдат с местным населением стало в действительности менее суровым, а не более. Отношения между французским гражданским населением и немецкими оккупантами, таким образом, развились в направлении, которое было противоположным к тому, что произойдёт во Второй мировой войне. В приказе по дивизии в конце февраля 1915 года её командование уже ощущало необходимость говорить солдатам её частей, чтобы те не давали никакого хлеба гражданским. К маю 1915 года другой приказ по дивизии выражал недовольство тем, что возросло число случаев, в которых солдаты дивизии добровольно вызывались получать письма для местных жителей и передавать их им. Например, муж французской женщины из Ваттинье (деревня в регионе, оккупированном 6‑й дивизией), который остался в неоккупированной части Франции, посылал письма в Цюрих находящейся там жене Роберта Вебера, рядового 10‑й бригады артиллерийских боеприпасов 6‑й запасной дивизии, которая располагалась в Ваттинье. Жена Вебера затем переправляла их своему мужу, а тот передавал их местной французской женщине.

Более того, в июне 1915 года командир 6‑й дивизии издал приказ, напоминая солдатам о необходимости "соблюдать строгие ограничения в отношении французского населения в разговорах, а также в трактовке личного расположения". Приказ также предупреждал их не доставлять письма для местного населения, не вступать в "легкомысленные разговоры", и в целом не демонстрировать "вводящее в заблуждение впечатление дружелюбности". Общая католическая идентичность оккупантов и оккупированных также помогала, по крайней мере, в некоторых случаях, находить пути совместного существования перед лицом сложностей, вызванных оккупацией военного времени. В середине января 1915 года отец Норберт отметил относительно людей, с которыми он проживал в Комине: "Мои новые хозяева – это 80‑летний старик со своей дочерью примерно 50 лет. Оба члены религиозного ордена. То, что меня принимают чрезвычайно сердечно в моём новом жилище, мне не нужно даже упоминать".

Улучшение во взаимоотношениях между германскими оккупантами и местным французским населением не было ограничено солдатами 6‑й дивизии. Например, президент Комитета беженцев департамента Соммы (Comite des Refugies du Departement de la Somme) заключил в мае 1915 года, что "в соответствии с утверждениями тех, кто вернулся в родные места, немцы более не ведут себя с высокомерием и заносчивостью, которые они демонстрировали в начале войны. Они не хотят, чтобы с ними обращались как с "варварами", и они ведут себя должным образом с оккупированным населением. Со второй оккупации в деревнях региона больше не было разорения ". В феврале 1916 года были жалобы, что некоторые солдаты 6‑й дивизии в Сантес занимаются торговлей с французскими женщинами к взаимной выгоде, давая женщинам еду и получая пряжу и другие вещи, которые были в дефиците в Баварии, и посылали их домой.

Реальность столкновений людей полка Листа с местным французским и бельгийским населением во время их нахождения в регионе Комине, Мессинес, Фурнэ и Фромелле не поддерживает тезис о том, что политика Германии и поведение солдат на низовом уровне были задаваемы стремлением терроризировать, унижать и шокировать местное население.

Поведение немцев часто было грубым, иногда жестоким. Тем не менее, целью политики по отношению к гражданскому населению не было навсегда разрушить способность Франции вести войну. В реальности официальная политика определялась, во-первых, попыткой выиграть войну в условиях "тотальной войны" – в которой идеалом является приложить все военные и экономические ресурсы в конфликте – и, во-вторых, недостатком ресурсов, с которым сталкивались немцы и их союзники. В этих условиях и, по крайней мере, до 1916 года военные власти Германии пытались – но вследствие неблагоприятных условия часто терпели неудачу – обращаться с населением на оккупированных территориях в приемлемой манере. Эта политика была не обязательно следствием любви к французам, но следствием калькуляции затрат и выгод, в соответствии с которой не в интересах Германии было восстанавливать против себя местное население более, чем требовалось абсолютной военной необходимостью. Поведение солдат полка Листа определялось подобными соображениями. Однако к весне 1916 года удивительным следствием продолжавшегося взаимодействия с местным французским населением стало, пожалуй, то, что многие из полка Гитлера стали настроены против французов менее, а не более. Укоренившийся антифранцузский, антибельгийский, антикатолический немецкий национализм, который предположительно должен был задавать поведение немецких солдат как во время злодеяний в 1914 году, так и в течение всей войны, попросту не был настроением большинства в полку Листа.

Поведение собратьев по оружию Гитлера во время их поездок в Лилль, равно как и их продолжавшаяся готовность сражаться, не должна, таким образом, истолковываться как свидетельство ожесточения военного времени или политической радикализации большинства людей полка Гитлера. Во всяком случае, как наводят на мысль несколько свидетельств, к первой половине 1916 года рвение, с которым люди полка Листа и баварцы в целом поддерживали войну, уже не было таким, как раньше.

Как понял Алоиз Шнельдорфер, германские власти отчаянно старались заставить население Германии смотреть на войну через розовые очки: "Но естественно, что были приложены все усилия, так что ничто негативное не достигало тыла. Так что письма вскрывались, в отпусках отказывалось, и т.д., - писал он своим родителям. - Депутат баварского парламента однажды посетил нас, естественно после того, как было дано предупреждение… Был ростбиф с картофелем и пиво, и, как вы знаете, когда у баварца есть пиво, он смеётся. Были затем сделаны фотографии хорошего настроения в войсках. В действительности жизнь менее великолепна, чем нам разрешено описывать".

Баварские гражданские и военные власти действительно знали, что ситуация ненадёжна. В начале 1916 года несколько представителей местных властей в призывных регионах полка Листа жаловались, что солдаты посылали домой письма своим семьям и друзьям с просьбами перестать покупать облигации военных займов, в надежде, что у Германского Рейха закончатся деньги на войну. Более того, в феврале Баварское военное министерство послало довольно паническое секретное письмо командирам баварских дивизий, в соответствии с которым "в некоторых кругах в тылу воля добиваться победы любой ценой ослаблялась" из-за "сообщений от солдат в действующей армии и историй от солдат в отпусках о действительных и заявленных несправедливостях, обидах и т.д., которые отравляют боевой дух целых общин".

В полку Листа поведение некоторых солдат показывало, что офицеры 16‑го запасного пехотного полка не могли более считать само собой разумеющимся то, что их солдаты либо будут полностью привержены делу войны, либо, по крайней мере, станут рассматривать цену неповиновения выше, чем цену повиновения. Например, в марте один солдат из 2‑й роты отказался следовать прямому приказу, полученному от одного из своих офицеров, сказав ему в ответ: "Мне всё равно, если вы застрелите меня, я даже дам вам патрон для этого, хотя у меня дома жена и дети". Затем в апреле офицеры соседнего полка жаловались, что их солдаты проявили недостаток уважения к офицерам полка и исполняли свои обязанности небрежно. В мае сержант отказался поправить свой головной убор, когда ему приказал это сделать военный полицейский, добавив: "Мне всё равно, если меня посадят в тюрьму; тогда мне не нужно будет идти в окопы!"

В июне сержант из 1‑й роты Доминикус Даунер, выразил то, что в действительности думали многие сержанты и офицеры о людях полка Гитлера. Он сказал двум солдатам, которые присоединились к полку ранее в этом году, в выражениях, которые едва ли могли быть менее лестными: "Вы бесполезны. Если бы ты (сказал он Грундвюрмеру, одному из двух солдат) годился для чего-то, у тебя была бы рекомендация. Вы неплохо приспособитесь в полку. Он полон увиливающих от работы и бездельников. Вы прохвосты. Вы никогда не делали ничего ценного".

Настроение, описанное здесь, среди и солдат, и гражданских в тылу, создало чрезвычайно неустойчивую ситуацию, которая должна была взорваться во второй половине 1916 года. Тем не менее, тот факт, что почти полгода не было никаких больших сражений, был центральным для объяснения того, почему большинство солдат продолжали исполнять обязанности на данный момент. Сектор фронта, занятый полком Листа, в действительности был настолько тихим и на нём было настолько мало войск по сравнению с остальным британским сектором Западного фронта, что австралийский контингент британских вооружённых сил, который начал вливаться в Европу в 1915 году, использовал его как "детский сад" для знакомства новых подразделений с ведением окопной войны. С апреля 1916 года против 16‑го запасного пехотного полка стоял 1‑й Австралийский и Новозеландский армейский экспедиционный корпус, который только что прибыл в Европу.

Другой причиной того, почему солдаты Листа продолжали исполнять свои обязанности, как и их соратники вдоль Западного Фронта, было то, что они проводили на линии фронта только часть своего времени. Они проводили, по меньшей мере, столько же времени, как и в окопах, в учениях, отдыхе, тренировках, на перевозках, или в отпусках. Было сказано, что характерным действием людей на войне является "убивать"; в действительности, в Первой мировой войне большинство людей проводили гораздо больше своего времени в "ожидании". Скука была более обычным чувством среди людей полка Гитлера, чем сильное возбуждение или ужас.

Бегство от действительности было другим механизмом приспособления. Солдаты испытывали потребность в книгах, которые обеспечат им какой-то уход от реальности, и в книгах, которые позволят им видеть нормальность и живую природу посреди переживаемого ими ужаса. При этом они избегали потреблять пропагандистские книги, которые поставлялись в полк. Например, Артур Янцен, 30‑летний солдат из первой роты Гитлера, просил передвижную библиотеку дивизии раздобыть книгу по водоплавающим птицам. Другие заказывали книги о свободных мыслителях или о "Любовной жизни в природе" (Liebesleben in der Natur). Никто из солдат полка Листа не заказывал книг даже отдалённо политического характера. У солдат 16‑го полка была привычка избегать книг того рода, какие пропагандисты хотели, чтобы они читали – так же, как и немецкие солдаты в целом. Легкое развлечение, юмористическая литература (в особенности книги Вильгельма Буша), и романы и повести были наиболее востребованы, в то время как образовательная литература была наименее популярным жанром. Например, ни один солдат из 105‑го Прусского пехотного полка не взял из их полковой полевой библиотеки "Речи Бисмарка", "Обращение к немецкой нации" глашатая германского национализма Иоганна Готтлиба Фихте, или "К христианскому благородству немецкой нации" Мартина Лютера. В то же время великие классики старых врагов Германии, включая произведения Льва Толстого, Фёдора Достоевского, Виктора Гюго и Чарльза Диккенса, были популярным выбором.

Мы видели, насколько важна была религия в помощи людям полка Листа справляться с их опытом войны в 1914 и 1915 годах. Отец Норберт, Оскар Даумиллер и капелланы, находившиеся у них в подчинении, также старались вселить высокий дух в людей полка. Однако ко второй половине 1915 года религия начала терять своё центральное место в сердцах и умах, по меньшей мере, некоторых людей полка Гитлера. Как эта перемена повлияла на то, как люди полка Листа рассматривали войну? Было ли это результатом изменения позиции, политической ли или какой-то иной?

Мы в действительности не знаем, как отец Норберт оценивал ситуацию ни в 1916 году, ни позже во время войны в этом отношении, так как его дневник, что хранится в архивах его религиозного ордена, неожиданно оканчивается в начале 1916 года. Тем не менее, несколько других источников показывают, насколько религиозны были солдаты 16‑го полка в 1916 году. Долгая война, по крайней мере, для некоторых, привела к новым сомнениям в отношении того, как Бог мог позволить случиться продолжающемуся ужасу войны. И католические, и протестантские капелланы во всей Баварской армии докладывали в 1916 году, что на службы стекается меньше солдат, чем в 1914 и 1915 годах. Иногда католических капелланов клеймили в войсках поджигателями войны. Дистанцирование от религии, где это происходило, не имело тенденцией поддержку войны с анти-религиозной гипер-националистической перспективы, как пропагандировала национал-социалистическая идеология после войны. Это предполагало скорее дистанцирование от гипер-национализма или даже иногда подъём фатализма. Как в январе 1916 года заключил Герман Корнахер в своей работе, служивший с мая 1915 года дивизионным капелланом в подчинении Оскара Даумиллера: "Наша работа здесь станет тем тяжелее, чем дольше длится война. Встречаешь таких, кто стал полностью безразличен или стал фаталистом из-за своих впечатлений войны".

Однако существует опасность преувеличения степени, до которой религиозность была в упадке. В абсолютных значениях посещаемость служб и интерес к религии оставались выше, чем в мирное время, среди и католических, и протестантских солдат, как подтверждают несколько докладов. Более того, солдаты 16‑го полка не проявляли каких-либо признаков, что их религиозные верования становятся более националистическими во время войны, несмотря на попытки, особенно в протестантской военной теологии, связывать религию с призывом к национальному возрождению. К националистическим проповедям было мало склонности. Религия продолжала снабжать солдат механизмом совладания с напряжением войны, а не способом выражения националистических чувств. Во всяком случае, Оскар Даумиллер не отметил какого-либо изменения в религиозных верованиях протестантских солдат 6‑й запасной дивизии в 1916 году, отмечая: "То, что я слышал в случайных разговорах с товарищами и во время моих чтений Библии, равно как и то, что я слышал от моих друзей офицеров об убеждениях их людей, привело к следующему суждению: суть их веры та же самая, что была до войны, но духовная жизнь углубилась и стала более укоренившейся".

Примечательно то, что в то время как подъём религиозности в 1914 и 1915 годах, равно как и продолжавшиеся религиозные верования большого числа людей 16‑го полка помогали им справляться с войной и упорядочивали то, как они видели войну, рядовой Гитлер в полковом штабе был почти совершенно изолирован от этого религиозного возрождения. Причиной этого было то, что офицеры подразделений 6‑й дивизии – другими словами, фигуры в центре окружения, в котором Гитлер жил в течение войны – были довольно прохладны в своём отношении к религии. Несколько протестантских капелланов 6‑й дивизии согласны с этим. Герман Корнахер был глубоко разочарован в отношении офицеров дивизии, когда он однажды в конце 1916 года сел писать доклад о своей деятельности в ней:

Так что Гитлер вращался в микромире, в котором, в отличие от полка в целом, многие, по крайней мере среди офицеров, относились к религии критически. Важно ещё раз отметить здесь, что на протяжении войны он смотрел на офицеров снизу вверх и действовал по отношению к ним в уважительной манере. Это не означает, что политическая идеология офицеров RIR 16 непременно была такой же, как у Гитлера. В самом деле, мемуары Фрица Видермана, полкового адъютанта, профессионального офицера из Швабии, который присоединился к полку Листа в 1915 году, наводят на мысль, что в отличие от дискуссий со своими непосредственными товарищами, Гитлер не говорил о политике с офицерами. "Что [Гитлер] говорил в то время, не отличалось от того, что можно было ожидать от любого порядочного солдата во время первых лет войны". Однако служба Гитлера в полковом штабе и его покорное отношение к офицерам его полка, которых он рассматривал как глав свое заместительной семьи, не означало, что его недостаток контакта с религией углублял пропасть между ним и фронтовиками с их умственными воззрениями. Так что Гитлер порвал с религией, а религия была элементом, который объяснял, как солдаты-фронтовики подходили к войне. Было мало шансов на то, что он обратится к религии как стратегии в обращении с войной, когда многие офицеры его полка были полны презрения к религии. Гитлер, вероятно, был, таким образом, более восприимчив к альтернативным идеологиям, чем солдаты в окопах.

После краткого пребывания Гитлера в качестве фронтовика у него, которого Макс Аман охарактеризовал как "скромного, бледного солдата", действительно было больше взаимодействия с офицерами и их вспомогательным персоналом в полковом штабе, чем с обычными боевыми солдатами. Таким образом, Гитлер был отдалён от реальности окопов и товарищества солдат-фронтовиков.

Как продолжал напоминать своим родителям Алоиз Шнельдорфер в первой половине 1916 года, как член полкового штаба он был в гораздо лучше ситуации, чем люди в окопах: "Как телефонисту, мне тут довольно хорошо", - писал он по одному поводу. В отличие от людей, которые жили в грязи окопов, Шнельдорфер и его товарищи по полковому штабу имели роскошь беспокоиться о том, как они пострижены: "Снова я смог побриться и постричься. В настоящий момент у меня привлекательное, гладкое, молодое лицо". У Шнельдорфера, Гитлера и их товарищей даже была своя делянка, как докладывал Шнельдорфер своим родителям: "Всё в нашем огороде прекрасно растёт. Я не могу дождаться, чтобы попробовать первую редиску".

Люди, служившие в полковом штабе, состояли из "относительно небольшой группы людей, непосредственно подчинявшихся желаниям офицеров", как это описал Александр Мориц Фрей. Полковой штаб состоял из четырёх офицеров (командира, полкового адъютанта, врача и интенданта) и приблизительно пятидесяти сержантов и солдат.

Самое глубокое эмоциональное чувство, которое Гитлер ощущал по отношению к какому-либо другому существу во время войны, было к британскому дезертиру – собаке, что раньше принадлежала британской части, и которую он назвал Фоксль, т.е. "лисёнок". Обучая белого терьера трюкам, рядовой Гитлер наслаждался тем, до какой степени Фоксль повиновался ему. Хотя он приберегал свои наиболее нежные чувства для пса, Гитлер также чувствовал себя столь непринуждённо среди вспомогательного персонала полкового штаба, как он никогда не ощущал себя со смерти своей матери. Наиболее близок он был к двум другим посыльным, Эрнсту Шмидту и Антону Бахману, а это с Бахманом, как говорят, Гитлер спас жизнь Энгельгардта в ноябре 1914 года. Гитлер также был в хороших отношениях с другими посыльными. В их число входили Якоб "Якл" Вайсс, Йозеф Инкофер, Бальтазар Брандмайер, Франц Виммер и Макс Мунд. Он был также близок к Карлу Липперту, сержанту, который до 1916 года командовал полковыми посыльными, и к Францу Майеру, посыльному-велосипедисту при полковом штабе.

По словам Ганса Менда, конного посыльного в полку Листа с 1914 до 1916 года, рядовой Гитлер был не просто близок к Шмидту – оформителю точно такого же возраста, что и Гитлер, который провёл два предшествующих войне года в Швейцарии, Франции и Австрии – но в действительности был его любовником. Во время встречи в декабре 1939 года с Фридрихом Альфредом Шмид Ноэрр, академиком и философом, который тогда был членом кружка консервативного сопротивления вокруг главы военной разведки Германии, адмирала Вильгельма Канариса, Менд будет рассказывать о своем времени с Гитлером в Первой мировой войне:

Хотя это сообщение интересно, разумеется, невозможно сказать определённо, был ли Гитлер гомосексуален или нет. Тем не менее, заявление Менда о гомосексуальной активности Гитлера на фронте не заслуживает доверия. В действительности ни одному слову, произнесённому Мендом, нельзя верить до тех пор, пока оно не будет подкреплено другими источниками.

Во-первых, и возможно это наименее важно, поведение и действия Менда с конца Первой мировой войны до его смерти в нацистской тюрьме в 1942 году, как мы увидим, делают его ненадёжным свидетелем. Тот факт, что до 1933 года он был десять раз осуждён главным образом за мошенничество, домогательства, растраты и подделку документов действительно наводит на мысль, что он не был наиболее заслуживающим доверия свидетелем. Во-вторых, два сообщения Менда о военных годах его и Гитлера полностью противоречат друг другу. Первое – это идеализирующее повествование о Гитлере и его военной службе, опубликованное сначала в 1930 году под названием "Адольф Гитлер в действующей армии" (Adolf Hitler im Felde), в то время как второе – это сообщение о разговоре Менда с Шмидом Ноэрром, известное как "Протокол Менда". Оба свидетельства весьма чрезмерны, первое в превозношении Гитлера, а последнее в критике его бывшего товарища. Как мы можем знать, какому из свидетельств нам следует верить, если верить вообще? Как мы увидим, Менд и Гитлер разошлись незадолго до прихода Гитлера к власти, и с того момента Менда преследовали нацисты, что не делает его совершенно надёжным свидетелем. Наконец, оба свидетельства полны неверных утверждений, которые можно проверить. Например, Менд заявлял в своём разговоре с Шмидом Ноэрром, что "это был лейтенант [Гуго] Гутман, кто дал ему его Железный Крест 2‑й степени на Рождество 1914 года". В действительности, как мы видели, Гутман даже не поступил в полк Листа до начала 1915 года.

Более того, Менд говорит своим читателям о своей встрече с Гитлером в полковом штабе в преддверии крещения огнем полка Листа в 1914 году, когда он видел его среди посыльных, отмечая, что Гитлер "ходил, слегка наклоняясь вперёд и с улыбкой на своём лице". Он также докладывает, что другие посыльные при полковом штабе говорили ему, когда сражение при Гелувелт ещё было в полном разгаре, что все были согласны с тем, что Гитлер был одним из наиболее бесстрашных и надёжных посыльных. Неудобным для Ганса Менда образом Гитлер не был посыльным полкового штаба в это время. Более того, Менд передаёт в драматических выражениях тот факт, что у него был разговор с полковником Листом, игнорируя тот факт, что во время разговора, который предположительно имел место, Лист уже был мёртв. К тому же, почти на каждой странице своей книги Менд приводит очень длинные, детальные устные цитаты, которые он, возможно, не мог бы помнить почти через двадцать лет после события. И как источник информации о сексуальности Гитлера, и в описании истории полка Листа в военное время, книга Менда, таким образом, абсолютно бесполезна. Её следует рассматривать как часть послевоенного переписывания истории RIR 16.

Даже среди вспомогательного персонала полкового штаба Гитлер был чем-то вроде аутсайдера, но весьма уважаемого. На шести групповых фотографиях, изображающих Гитлера с его непосредственными товарищами, он выглядит безмятежным, но, за исключением одной фотографии, всегда выбирает место с краю. Его поездки в Лилль также показательны в плане отношений с его непосредственными товарищами. Он будет посещать с ними театральные представления, и он станет давать им в качестве подарка некоторые из своих рисунков и картин, которые он делал, пока они были в увольнении в городе, но он не станет объединяться с ними на почве пива и вина в барах Лилля, и, таким образом, не будет полностью соответствовать остальным членам вспомогательного персонала полкового штаба.

Даже те, кто были наиболее близки к нему, станут описывать его как отшельника, позже, в то время, когда у них не было никакого стимула дистанцироваться от него. Они также видели его как книжного червя, который всегда был не очень практичным. Как позже вспоминал Алоиз Шнельдорфер, они шутили, что Гитлер помер бы с голоду на консервной фабрике, поскольку в отличие от них он не преуспел в открывании консервной банки с едой с помощью штыка. Генрих Люгауэр, другой посыльный, вспоминал Гитлера в сообщении, которое он дал центральному архиву нацистской партии в 1940 году, как человека, дистанцировавшегося от своих коллег: "Каждую свободную минуту он использовал для чтения. Даже на переднем крае он сидел в углу, с пристёгнутым патронташем и с винтовкой в руке, и читал. Однажды он взял у меня почитать одну книгу; насколько я могу помнить, это был Ницше". В том же году Карл Липперт, сержант, который до 1916 года был начальником Гитлера и других посыльных полка, сообщал, что "как только наступал так называемый спокойный день на командном пункте во Фромелле или Фурнэ, Адольф Гитлер занимал себя рисованием или чтением. В особенности ему нравились произведения по истории Германии и Австрии. Он нарисовал почти каждого человека в полковом штабе, некоторых также в виде карикатур". Мнение Люгауэра и Липперта разделял Ганс Бауэр, телефонист полкового штаба, назначенный в него в мае 1915 года и который сделал несколько фотографий Гитлера во время войны, которые у нас есть. Бауэр описывал рядового Гитлера как "одинокого человека", проводившего свободное время в чтении, при этом утверждая, что его "отношения с Гитлером как товарищем были такими же, как со всеми остальными товарищами". По словам другого члена полкового штаба, Гитлер проводил своё свободное время, запоминая исторические даты из методического руководства, а по словам Якла Вайсса Гитлер либо постоянно говорил об истории, либо ходил туда-сюда по лужайке в Фурнэ, размышляя и читая. Игнац Вестенкрихнер, один из товарищей посыльных Гитлера, тем временем вспоминал, что он "всегда был тем, кто ободрял нас, когда мы падали духом: он поддерживал нас, когда дела были наиболее скверными… Он был одним из лучших товарищей, какие у нас когда-либо были". Единственное утверждение, что все вокруг Гитлера находили его "несносным" и что "все проклинали его", было сделано в ненадёжном сообщении Менда.

Следовательно, нет причины сомневаться, хотя и никто не принимал его особенно серьёзно, что похоже Гитлер любил компанию вспомогательного персонала полкового штаба, стараясь по-своему подойти к каждому. Также нет причины подвергать сомнению то, что хотя на него смотрели как на чудака, его весьма любили среди вспомогательного персонала полкового штаба. Между тем для офицеров полкового штаба Гитлер был послушным, старавшимся предугадать их желания, и тем самым делавшим себя популярным среди начальства.

Дружеские отношения с офицерами не были необычными среди людей в полковом штабе. "Все действующие офицеры здесь очень добры и дружелюбны, и можно по-дружески абсолютно им довериться, - рассказывал Алоиз Шнельдорфер своим родителям, – Среди них полковник Шпатни. Я раньше посылал домой его изображение. Он наш полковой командир".

Гитлер особенно хорошо ладил с Максом Аманом, старшим сержантом полка, который был на два года его моложе. Аман был наиболее важным из низшего персонала полка. Невысокий человек с белокурыми волосами и усами, который, как было отмечено, "выглядел сильным и активным, с тяжёлой головой и короткой шеей, почти спрятавшейся среди его плеч", Аман был логистической головой полкового штаба. "Офис стратегических исследований" (Office of Strategic Services, OSS), организация-предшественник ЦРУ, в 1943 году придёт к заключению, что Гитлер смоделировал себя на примере Амана, которого он узнал во время Первой мировой войны. "Аман – это типичный милитаризованный человек, и он знает про себя, что он типичный. У него есть уверенность в провозглашении своего права решать все вопросы, даже такие, что находятся за пределами его горизонта. Он типичен как сержант и мини-фюрер, разновидность, на которой Гитлер основал свою власть". Сходным образом Фрей вспоминал про Амана: "Под его управлением был полковой офис, он был в ранге старшего сержанта, небольшого роста, просительный, раболепный, умный в обхождении со своими начальниками, и жестокий в обращении со своими подчинёнными". Гитлер также был в хороших отношениях с Адольфом Майером, офицером разведки полка, и с Фрицем Видерманом, полковым адъютантом, который считал Гитлера "смелым и надёжным" и "особенно тихим, скромным и заслуживающим доверия подчинённым" с "невоенным поведением и лёгким австрийским акцентом".

В 1947 году Макс Аман описал Гитлера во время Первой мировой войны: "Он был послушен, усерден и скромен… Он был всегда предан, всегда лоялен… Он всегда был готов для службы". Аман вспоминал, что когда во время войны он вошёл в комнату полковых посыльных посреди ночи и крикнул: "Депеша", - никто не пошевелился, только Гитлер подскочил для действия. Когда я сказал: "Всегда ты", - он ответил: "Пусть остальные спят, для меня это не проблема"…. Он всегда был хорошим и активным солдатом, который также никогда ничем не похвалялся".

Рядовой Гитлер в течение войны получал благодарности за своё поведение в отношении своих начальников. Полковой штаб в отсутствие друзей и семейных уз стал для Гитлера его заместительной семьёй.

Образ Гитлера, который мы получаем от его товарищей – это одиночка, сидящий в углу, постоянно рисующий и читающий (путеводители по искусству Берлина или Брюсселя и прежде всего газеты, а не Шопенгауэра и Ницше, как позже станут заявлять Гитлер и один из его товарищей), время от времени общаясь с людьми вокруг него. По словам Амана все в полковом штабе говорили о Гитлере как о "живописце" или "художнике". Даже любимое времяпрепровождение солдат Первой мировой войны, написание писем, было тем занятием, которым Гитлер мало увлекался. За исключением семьи своего хозяина квартиры в Мюнхене и ещё одного знакомого, с которым он даже не был в близких отношениях, ему некому было писать. Как станет рассказывать Макс Аман в 1947 году своим следователям из США: "Он был самым несчастным солдатом. У него не было никого, кто послал бы ему посылку".

По мере развития хода войны Гитлер даже перестанет писать своим знакомым. Его развивавшееся, но всё ещё сбивчивое и менявшееся мировоззрение получало информацию как из своего чтения, так и из взглядов его непосредственных товарищей среди вспомогательного персонала полкового штаба. Его поведение и личность были такими, что мало удивительного в том, что его никогда не повышали во время войны выше звания ефрейтора, даже если его добросовестность и приверженность принесут ему самую высокую военную награду Германии, доступную людям его ранга – два Железных Креста.

Довольно неправдоподобно и абсурдно Макс Аман будет рассказывать следователям из США после своего пленения в 1945 году, что Гитлер "не был повышен потому, что не было вакансии". Равным образом абсурдно Бруно Хорн, который на какое-то время был офицером, командовавшим посыльными в полковом штабе, будет заявлять при даче свидетельских показаний в процессе о клевете, который в 1932 году возбудил Гитлер против газеты, ставившей под сомнение его военную карьеру: "Если бы Гитлера повысили до сержанта, то он не смог бы оставаться посыльным и полк потерял бы своего лучшего посыльного". Очевидный недостаток в рассуждениях Хорна в том, что если бы Гитлера считали настолько талантливым, как утверждал Хорн, то командир полка явно предпочёл бы использовать его таланты для более важной и вышестоящей должности, чем должность посыльного.

Также высказывалось мнение, что Гитлер не хотел, чтобы его рассматривали для продвижения, из страха, что он должен будет покинуть свой полк. Однако это почти определённо не было причиной, поскольку повышение не обязательно влекло за собой перевод в другую часть, как ясно видно из случаев Александра Морица и Адольфа Майера, среди множества других, которые были повышены и всё же остались в 16‑м полку.

В прямом противоречии со своими собственными показаниями в 1945 году даже Аман подтвердил допрашивавшим его в 1947, что Гитлер мог быть повышен в 16‑м полку, что также подтверждается мемуарами Видемана:

Другое предположение было то, что классовая структура германского общества делала продвижение по службе невозможным, и это объяснило бы, почему Гитлер не стал офицером, но не разрешает вопроса, почему он, по крайней мере, не стал сержантом, поскольку было изрядное число сержантов из социальной среды, схожей со средой Гитлера. Между тем, Александр Мориц Фрей заявлял, как мы видели, что наиболее вероятной причиной, почему Гитлер не был повышен по службе, было то, что, как и Фрей, Гитлер не хотел терять относительную безопасность жизни при полковом штабе.

В действительности не существует никаких записей о том, что Гитлер когда-либо пытался получить повышение. Недостаток социальных навыков у него и эксцентричность также могут объяснить, почему он никогда не поднялся до сержанта. Вильгельм Диесс, который какое-то время был командиром Гитлера во время войны, говорил своим студентам на факультете права в Мюнхенском университете после Второй мировой войны, что причина, почему Гитлера никогда не повысили, в том, что он был слишком вздорным и самонадеянным, всегда полагавшим, что он прав. Кроме того, реальность, сколь ни иронична, была такова, что ефрейтор Гитлер не проявил каких-либо лидерских качеств во время войны. Ещё один из начальников Гитлера, во всяком случае, не смог обнаружить у него ни каких-либо "лидерских качеств", ни какого-то таланта для руководства другими солдатами. Более того, "осанка Гитлера была располагающей к лени, - по словам Фрица Видермана, - и его ответ, когда бы кто-то ни спросил его что-либо, был чем угодно, но не кратким по-военному. Его голова обычно была наклонена налево".

В то время, как не слишком трудно понять, каково было положение Гитлера в полковом штабе к 1916 году, и как развились политические умонастроения людей полка Листа в целом, гораздо труднее определить место Гитлера на политическом небосклоне в 1916 году вследствие отсутствия документов того времени.

В "Майн Кампф" Гитлер утверждает, что во время войны он оставался в стороне от политики: "Я был тогда солдатом и не хотел вмешиваться в политику, тем более, что время было неподходящим…. Я презирал тех политических типов и если бы было по-моему, то сформировал бы из них трудовой батальон и дал бы им возможность лепетать между собой сколько душе угодно, не оскорбляя и не сводя с ума приличных людей". Однако Гитлер утверждает, что его военный опыт постепенно медленно политизировал его: "В те дни я не обращал внимания на политику: но я не мог не формировать мнение относительно определённых проявлений, которые влияли не только на всю нацию, но также и в особенности на нас, солдат". Гитлер утверждает, что он теперь уже тихо сформировал все идеи, которые он выразит в Mein Kampf. Он также утверждает, что беседовал со своими братьями по оружию в полковом штабе о необходимости основать новую националистическую бесклассовую партию: "Я часто обсуждал это желание со своими близкими товарищами. И это тогда я впервые задумался о занятии позже политической работой. Как я часто уверял моих друзей, именно это побудило меня стать активным на публичных трибунах после войны, вдобавок к моей профессиональной работе. И я уверен, что это решение пришло после многих основательных размышлений". Игнац Вестенкирхнер и Эрнст Шмидт позже также станут заявлять, что Гитлер говорил о том, чтобы стать художником или политиком, хотя следует указать, что Вестенкирхнер был ненадёжным свидетелем, как мы увидим. Равным образом Якл Вайсс будет говорить Фрицу Видеману, когда Гитлер пришёл к власти: "Ну, он время от времени давал нам лекции по политике. Мы думали, что, быть может, он однажды сможет стать депутатом баварского парламента, но что рейхсканцлером – никогда!" Тем не менее, в отличие от Гитлера, даже Вестенкирхнер, Шмидт и Вайсс не утверждают, что у Гитлера было ясно сформулированное политическое мировоззрение. В соответствии с Максом Аманом, политическая активность Гитлера ограничивалась критикой монархии Габсбургов: "Он всегда разглагольствовал перед другими о состоянии Австрии, что она разлагается, и ей повезло, что война началась, пока император был жив, и т.д." Поскольку, за исключением сфабрикованных мемуаров Менда, ни товарищи Гитлера, ни его начальники не вспоминают о разговорах того рода, что имели место по заявлению Гитлера, мы весьма определённо можем быть уверены, что их не было.

Гитлер, в соответствии с Фреем, имел репутацию бешено ругаться на "наглых" или "тупых англичан" и "французских свиней", и обсуждать то, что хотели слышать его начальники, а вовсе не беседовать со своими товарищами о том, как создать новый националистический бесклассовый мир,. Делая так, он "говорил, бранился, порицал и искажал истинное положение дел с определённой хитрой ловкостью", - заявлял Фрей в 1946 году, заключая, что во время войны уже можно было видеть признаки его более позднего стиля пропаганды и политики. Тем не менее, его безудержно излагавшиеся идеи ещё не трансформировались от просто поругания тупости военного противника и династии Габсбургов к выражению национал-социалистических идей, как обнаружено в Mein Kampf. Вкратце, Гитлер, возможно, обрёл большую часть своего последующего риторического стиля к этому моменту. У него также могли зародиться фантазии о политической карьере. Его политические идеи, выражавшиеся в разговорах с другими людьми (в отличие от каких-либо идей, что Гитлер мог безмолвно и тайно вынашивать), были, как представляется, всё ещё ограничены выражением неких пангерманских идей и чувства разочарования в отношении противников полка Листа на поле боя.

В первой половине 1916 года война только начала понемногу меняться для Гитлера и его собратьев по оружию. В феврале нормы питания для личного состава полка Листа были уменьшены – явный знак того, что долгая война и блокада Германии союзниками брали своё, и предупреждение о том, что время работало на противников Германии. Армейские повара 16-го полка должны были посещать специальные курсы о том, как готовить без мяса, поскольку норма мяса была уменьшена с 375 до 300 грамм. Газовые атаки также становились более частыми. Тем не менее, эффективность газового оружия в 1916 году всё ещё была очень скромной вследствие технологических ограничений, которые были преодолены только к концу войны. На этот момент облака газа могли только медленно ползти в сторону солдат полка, и у них было время надеть свои противогазы и постараться найти убежище.

Несмотря на растущие трудности, опыт 16‑го полка хорошо сравним с опытом многих других германских подразделений на Западном фронте, поскольку солдаты полка Листа успешно избегали того, чтобы стать пушечным мясом в сражении под Верденом, которое пожирало солдат быстрее, чем могли быть введены новые пополнения. Летом их также не бросили на Сомму, после того как британцы и французы начали свою массированную попытку прорвать германский фронт и закончить войну. Их продолжавшейся задачей было охранять тихий участок фронта рядом с Лиллем, где они располагались уже более года. Это была задача, подходящая для полка, не особенно высоко оценивавшегося в табели о рангах.

От внимания британских сил не ускользнуло то, что немецкие войска были опасно редко растянуты на спокойных участках Западного фронта. Исходя из этого, они решили ударить по самому слабому звену для отвлечения внимания от битвы на Сомме. Этим звеном был участок фронта, занятый 16‑м полком.

Атака на фронте примерно в 4 километра была поручена двум неопытным британским дивизиям: 61‑й (2‑й Южного Мидланда) и 5‑й австралийской дивизии. Вечером 19 июля 1916 года после интенсивной трёхдневной артиллерийской подготовки солдаты 3‑го батальона, находившиеся на передовой, неожиданно увидели, как британские солдаты вылезают из окопов и бросаются в их сторону.

Атака полностью провалилась. Солдаты британских экспедиционных сил попали прямо под огонь пулемётов и пехоты полка Листа и были уничтожены им. 6-я дивизия оказалась гораздо более стойким соперником, чем ожидали её противники. По отступавшим британским войскам ударила германская шрапнель. Однако соседние полки были менее удачливы. Австралийские войска прорвались через линии баварцев по обеим сторонам от полка Листа. Солдаты воинской части Гитлера оказались перед лицом непосредственной угрозы быть окружёнными.

Тогда части 6-й дивизии начали свою контратаку. К счастью для баварских войск, прорвавшиеся австралийские войска застряли, когда они достигли задних германских окопов, которые, к их смятению, оказались заполненными водой. 16-му полку было строго приказано не начинать фронтальную атаку, а двинуться в освобождённые немецкие окопы первой линии и отрезать врага. Теперь в ловушке оказались австралийцы. В результате последовал ближний бой, продолжавшийся всю ночь. В хаосе и темноте туманной ночи были случаи, когда солдаты 16‑го полка бросали ручные гранаты друг в друга. И всё же когда ночь превратилась в утро, полк Листа и соседний полк смогли отвоевать большую часть потерянной территории. В немалой степени это произошло благодаря энергичному сражению, которое вели солдаты-гранатомётчики и штурмовые отряды – в основном ведомые добровольцами, такими как Георг Ден из 1‑й роты, студент археологии, который был близок к Альберту Вайсгерберу. Что ещё помогло солдатам полка Гитлера, так это то, что многие из атаковавших австралийцев были пьяны. Казалось, что баварские солдаты наступают на австралийцев со всех сторон. Австралийский сержант видел "мёртвые тела, лежавшие по всем направлениям, так, как они упали, некоторые без голов, другие тела без рук или ног, или куски, вырванные из них снарядами". Битва закончилась, когда огромное число австралийских солдат сдались после окружения и по ним начали стрелять как свои, так и чужие. 16‑й полк с победой вышел из битвы при Фромелле, заплатив за это потерей 340 человек, из которых погибших было 107.

Однако потери, понесённые полком Листа, были малы по сравнению с потерями их противников. Только у австралийцев было потеряно 5500 человек, из которых погибли почти 2000. Это был самый мрачный день в военной истории Австралии. Потери англичан между тем составляли более 1500 человек. После сражения земля между окопами первой линии баварцев и задними окопами была покрыта бесчисленными мёртвыми австралийскими и английскими солдатами.

После битвы некоторые австралийские солдаты утверждали, что они видели баварских солдат, пристреливавших раненых австралийцев. В соответствии с докладами австралийцев баварские солдаты предоставили ослеплённому австралийскому солдату возможность кружить и спотыкаться, прежде чем пристрелили его. Доклад 1‑го батальона полка Листа соглашается с тем, что законы "цивилизованной" войны были нарушены. Однако преступниками в докладе 16‑го полка были австралийцы, не баварцы:

Насколько распространена была практика пристреливать раненых или сдавшихся солдат, сказать почти невозможно; мы также не знаем, пристреливали ли солдаты раненых из сострадания или из чувства мести и ненависти. По крайней мере некоторые солдаты, несомненно, были ведомы растущей ненавистью к британцам. Алоиз Шнельдорфер, например, уже за несколько дней до сражения писал своим родителям из полкового штаба: "Моё единственное желание – это то, чтобы Господь покарал Англию". Кроме того, некоторые британские солдаты верили, что убийства были вызваны местью. Как вспоминал спустя годы солдат из полка Королевских Инженеров, сражавшийся при Фромелле, результатом было то, что он и его товарищи перестали брать пленных. Таким образом, восприятие было столь же важным, как и реальность, в подпитке круговорота насилия.

Причина того, почему взятие пленных во время войны было рискованным делом и почему для нас сегодня трудно определить, насколько широко было в действительности распространено ожесточение во время войны, состоит в том, что акты благопристойного поведения и вероломного насилия существовали рядом, а иногда были объединены. Один такой инцидент произошёл в конце сражения при Фромелле, когда два баварских солдата отнесли раненого австралийца обратно в австралийские окопы, отдали ему честь и затем, когда они шли обратно к немецким линиям, были застрелены другими австралийцами, которые возможно просто не знали о том, что произошло. Другой трагический инцидент случился, когда офицер из 14-й австралийской пехотной бригады решил сдаться немцам 20 июля 1916 года после того, как он понял, что ситуация для его подразделения стала безнадёжной. Так что он сдался двум баварским солдатам из 6-й дивизии (мы не знаем, из какого полка). Он приказал своим людям тоже сдаться. Тем не менее, не повинуясь или же заблуждаясь относительно приказа своего начальника, они застрелили двоих баварских солдат.

Однако похоже на то, что приличное поведение после сражения было более обычным, чем акты жестокости. Военнопленные позже отмечали, что при пленении с ними не обращались со всей жестокостью. Подобным образом с некоторыми исключениями раненые солдаты докладывали, что немецкие медицинские команды обращались с ними очень хорошо. Помощь раненым австралийским и английским войскам от солдат 16‑го запасного пехотного полка оказывалась с такой готовностью, что командир полка Листа почувствовал себя вынужденным издать приказ о том, что солдаты полка должны помогать своим англо-саксонским противникам только после того, как позаботятся о своих собственных раненых. Он также почувствовал необходимость напомнить им, что нести раненых австралийских и английских солдат в тыл следовало плененным солдатам, а не солдатам полка Листа. Более того, 2‑го августа, менее чем через две недели после сражения, от двадцати до тридцати австралийских солдат, противостоявших 16‑му или 17‑му полку, взобрались на бруствер своих окопов и пытались устроить братание.

***

Сражение при Фромелле не привело к краху боевого духа в полку. Напротив, оно усилило желание многих людей в полку продолжать сражаться, поскольку оно принесло их первую победу на протяжении долгого времени. В оставшееся время лета, пока прибывали новые усиления, на участок фронта полка Гитлера вернулось спокойствие. Вдобавок к их вылазкам в Лилль для солдат 3‑го батальона была устроена дневная поездка в приморский курорт Хейст в попытке усилить их боевой дух. Многие солдаты полка Гитлера при этом впервые в жизни увидели море.

Однако не всё для полка Листа и немцев двигалось в благоприятном направлении. В конце августа, например, Румыния вступила в ряды противников Германии. Этот факт войска, противостоявшие полку Листа и соседним частям, донесли до них забрасыванием болванки гранаты с прикрепленной к ней бумагой, объявлявшей о вступлении Румынии в войну. Случай с двумя сержантами из 10‑й роты также был источником некоторой озабоченности. Они думали, что их командир роты лейтенант Бахшнайдер был "полной и абсолютной сволочью", поскольку не присоединился к ним в окопах, но оставался в своём укреплённом убежище во время сражения при Фромелле. Их негодование возросло до такой степени, что после ночной пьянки в середине августа один из сержантов сказал командиру полка Сантесу, что он собирается перейти к британцам: "Идите к чёрту, я собираюсь сделать то, что хочу". Случай двух сержантов выявил, что многие из солдат-фронтовиков, равно как и некоторые сержанты – в отличие от Гитлера, который обожал офицеров 16‑го полка, – начали возмущаться своими офицерами за то, что, как они думали, те избегали опасностей в то время, как они ставили на кон свои жизни.

Другим источником заботы было то, что растущее число солдат становились раздражительными потому, что им всё еще не дали отпуска, чтобы навестить свои семьи в Баварии. Алоиз Шнельдорфер заявлял, что солдаты начали беспокоиться, что если им не дадут отпуска, их жёны начнут спать с военнопленными. Иногда чувство тревоги солдат становилось настолько сильным, что они просто отказывались исполнять свои обязанности и уходили в самоволку, как это сделал в начала сентября, например, Генрих Мюнцер, сержант из Мюнхена. Терпение солдат всё более истощалось. Некоторые начинали огрызаться по малейшему поводу, независимо от последствий. Например, когда офицер приказал Ксавьеру Кристлю, пехотинцу из 6‑й роты, прекратить курение и выбросить сигарету, которую тот курил во время переклички, Кристль сказал офицеру убираться к чёрту. В другом случае пехотинец из 8‑й роты сказал своему сержанту следующее, когда тот приказал двигаться вперед на марше: "Поцелуй мою задницу; можешь сам нести мой ранец". Все эти случаи указывают на то, что ситуация в полку оставалась чрезвычайно неустойчивой и, похоже, могла сломаться при любом большом изменении в задачах, которые ставились перед солдатами полка Гитлера.

***

В течение лета солдаты 16‑го полка могли слышать отдалённые звуки сражения на Сомме, бушевавшие на расстоянии примерно 70 километров к югу. Из читаемых солдатами сообщений, но что более важно – из рассказов возвращавшихся с Соммы войск, сражение на Сомме всё более представлялось гигантской чёрной дырой, продолжавшей всасывать новые войска. Всё более и более солдаты 16‑го полка чувствовали, что это только вопрос времени – когда Сомма поглотит и их. Письма, которые Алоиз Шнельдорфер посылал своим родителям в 1916 году, ясно показывают, что он не считал, что война идёт хорошо. 19 сентября, например, он писал: "Я определённо считаю, что мы ещё не прошли через самое худшее; дела пойдут ещё хуже. К несчастью, война началась, её нельзя легко остановить… война не закончится вскоре в любой момент. Неминуемо у нас будет [еще одно] Рождество на войне".

Как стало известно товарищам Гитлера, обе стороны широко применяли на Сомме газы, которые без разбора убивали солдат, лошадей и крыс. Вид людей в противогазах приводил мулов в панику, и они бросались врассыпную. Только в одном сентябре немцы потеряли на Сомме 135 000 человек. В соответствии с донесениями с фронта британцы и французы беспрестанно продолжали напирать. А вскоре первое применение "гусеничного истребителя пулемётов" – который вскоре станет известен как танк – британцами в сентябре вызвало среди германских войск цепенящий ужас. К смятению немцев было похоже, что британцы наконец стали продвигаться вперёд. Они смогли захватить во второй половине сентября столько территории, сколько захватили в первые два с половиной месяца сражения. Постоянный дождь в сентябре превратил поле битвы на Сомме в море грязи, в котором тела – которыми питались крысы – служили для опоры ногам. В этом сражении, в конечном счете, сражались три миллиона человек. К концу сентября, в то время, когда британские газеты, как например Daily Post, полагали, что "единственным путём к миру является убийство немцев", стали распространяться слухи, что полк Листа собираются использовать на Сомме.

Новость о том, что солдаты из подразделения Гитлера должны были вскоре присоединиться к германским силам на Сомме, резко покончила с хрупким и неустойчивым подъёмом боевого духа, случившимся после сражения при Фромелле. К августу Густав Сканцони фон Лихтенфельс, командир 6‑й резервной дивизии, уже пришёл к выводу: "В последнее время увеличилось количество случаев, когда солдаты уходили в самовольную отлучку как на короткие, так и на длительные периоды времени". Однако как только солдаты 16‑го запасного пехотного полка узнали, что их развёртывание на Сомме было неминуемым, проблема обострилась.

После того как артиллеристы рассказали Людвигу Райнингеру из 11‑й роты, чего следует ожидать на Сомме, Райнингер решил, что с него достаточно. 26 сентября, когда его рота стояла в Габордине в готовности для развертывания на Сомме, Райнингер и его друг Якоб Рейндль, которому, как и ему, было за тридцать лет и который пришел из сельской Нижней Баварии и не служил в армии до войны, и двое других солдат просто ушли. Они направились в Турнай, где Райнингер и Рейндль отделились от двух других солдат и сели на поезд в Мюнхен. Там они расстались и оба пошли в Нижнюю Баварию. Они прятались до тех пор, пока не услышали от товарищей по полку Листа, бывших в отпусках дома после сражения на Сомме, что битва завершилась. Тогда они оба пошли в ближайший офис резервной части своего полка и сдались. Рейндль заявил: "Я не хотел идти в окопы, потому что я боялся стрельбы".

Случай Райнингера и Рейндля наводит на мысль, что индивидуальное и коллективное поведение солдат определялось скорее первичными группами, к которым они принадлежали, нежели их ротами или полком в целом. Это там, среди своих непосредственных товарищей, солдаты говорили о своих страхах и о своём отношении к войне. Это к своей первичной группе у солдат было чувство принадлежности. Несомненно, что большинство первичных групп решило, что они будут продолжать сражаться по различным причинам, и это лояльность к членам первичной группы действовала как препятствие против дезертирства. Таким образом, полк Листа продолжал действовать как сеть свободно связанных первичных групп. Однако случай Рейндля, Райнингера и двух их сообщников был далеко не единственным. Более того, девятнадцать случаев дезертирства, самовольные отлучки и другие нарушения, связанные с неповиновением – более совокупного числа за первые шесть месяцев 1916 года – расценивались как достаточно значительные, чтобы передать их в военный трибунал 6‑й запасной дивизии. Почти во всех из восемнадцати случаев подсудимые солдаты были мотивированы страхом быть направленными на Сомму. И эти случаи не включают те, что произошли в начале октября по пути на Сомму. Общей чертой дезертировавших солдат было то, что они выглядели бледными и смятенными, руки у них тряслись, и они дезертировали совместно, и либо они по меньшей мере говорили с товарищами о своих планах, либо получили помощь от остальных. Некоторые были погребены заживо в предыдущих сражениях и не могли оставаться уравновешенными, когда закрывали свои глаза.

Случаи неповиновения включали и историю Антона Хаймбахера, сельскохозяйственного рабочего из сельской местности Верхней Баварии и пехотинца, служившего во 2‑й роте. Он ушёл пешком в самовольную отлучку 24 сентября в близлежащее селение Обер (Aubers), где прятался среди прусских солдат в их казармах и землянках четырнадцать дней, и всё это время его снабжали едой прусские солдаты. Случай Хаймбахера предполагает, что огромное число солдат, выбравших не идти в самоволку и продолжать службу, хорошо понимали тех людей, которые дезертировали. Они более не судили их как предателей, но смотрели на них как на товарищей, нуждавшихся в их помощи. Когда Хаймбахера в конце концов арестовали, он сказал, что дезертировал из страха перед Соммой. Он также заявил, что его изначальная лояльность была к Минтрахингу, его деревне. Он безразличен к национальной идентичности, утверждая: "Мне всё равно, буду ли я [после войны] баварцем или французом".

Обратите внимание, что выбор, допускавшийся Хаймбахером, был между баварцем или французом, даже не упоминая национальную германскую идентичность. Его случай является напоминанием о том, что по меньшей мере некоторые немецкие солдаты из сельской местности, подобно своим коллегам из сельской Франции, всё еще не имели понятия национальности. Для многих баварских фермеров их религиозная идентичность была единственной имевшей значение, как очевидно из вводного предложения в рукописи без даты лекции, данной с целью "патриотического инструктирования" во время второй половины войны: "Фермеры часто говорят, что им всё равно, останется ли Эльзас-Лотарингия немецкой или станет французской, потому что они будут продолжать сеять свои семена, собирать урожай зерна и картофеля и пахать свои поля, независимо от того, французский или германский флаг будет развеваться над Страсбургом".

Очень значительное число солдат, уходивших в самовольную отлучку в преддверии сражения на Сомме, равно как и их показания, и помощь, которую они получали от других солдат, наводят на мысль, что даже если большинство солдат не дезертировали, лежавшие в основе причины для дезертирования широко разделялись среди людей полка Гитлера. Такими причинами скорее были страх Соммы, растущий фатализм и чувство разочарования в войне, чем продолжавшееся отдаление от политических систем Баварии и Германии, несмотря на случай Антона Хаймбахера и несмотря на случайные критические голоса среди баварских солдат о том, что баварский король был слишком в подчинении у пруссаков.

Страх более чем что-либо ещё вёл к разрушению боевого духа и дисциплины в преддверии битвы на Сомме. Как мы видели, страх мог трансформироваться в агрессию в сражении до тех пор, пока солдаты всё еще чувствовали, что они ещё как-то могут контролировать опасности сражения посредством своего собственного поведения. Однако определяющим фактором всех слухов о битве на Сомме было то, что это было сражение, в котором солдаты потеряли всё ощущение контроля. Более того, вражеский артиллерийский огонь был в сентябре на подъёме, что привело, как отметил военный дневник 1‑го батальона, к увеличению "инцидентов напряжённых нервов". Именно это – нахождение в состоянии бессильной и уязвимой цели для сильного артиллерийского огня и бомбардировки без возможности ответного удара – создавало больше напряжения для солдат, чем многие формы рукопашного боя. Падение дисциплины в преддверии битвы на Сомме, таким образом, происходило как от того рода страха, вызванного непрекращающимся огнём с дальней дистанции, так и от ожидания быть посланным в сражение, в котором у солдат 16‑го полка не было контроля над своим собственным выживанием.

***

Не было секретом то, что воинские части, подобные полку Листа, просто не соответствовали задаче, ожидавшей их на Сомме, и что следовало ожидать падение боевого духа в таких частях, как 16‑й запасной пехотный полк. Однако в отсутствие других доступных войск германское Верховное командование чувствовало, что не было иной альтернативы, кроме как использовать на Сомме такие части, как 16‑й полк. Как отметил 4 сентября 1916 года кронпринц Руппрехт, "к несчастью, наши войска на фронте на Сомме большей частью не лучшие, и те, кто придёт сменить их, нисколько не будут лучше. Ряды ветеранов среди офицеров и солдат постоянно уменьшаются, а большие количества резервистов не прошли такое же военное обучение и большей частью физически малопригодны".

В ночь с 24 на 25 сентября 19‑й баварский пехотный полк только что вернулся с Соммы и, полный рассказов об ужасах сражения, заменил людей полка Гитлера на их позициях рядом с Фромелле. Людям полка Листа дали два дня на отдых за линией фронта в Лоос и Габордин.

В ранние часы 27 сентября настало время для рядового Гитлера и солдат 16‑го полка погрузиться на поезд, который отвезёт их на Сомму. Александр Мориц Фрей вспоминал, как Макс Аман постоянно разговаривал с ним в поезде, при этом Гитлер сидел напротив них и крепко спал с открытым ртом. Спустя несколько часов они сошли с поезда и отправились маршем через холмы к двум деревням как раз к востоку от Бапауме, старого средневекового города в самой северо-восточной точке территории, на которой происходила битва на Сомме. К этому времени сражение бушевало уже три месяца.

Вначале солдатам 16‑го полка везло. Вместо того, чтобы быть брошенными в сражение, они должны были помогать строить новую линию укреплений к востоку от Бапауме. Ночью с благоговейным трепетом солдаты наблюдали за артиллерийским огнём сражения вблизи и курили, чтобы успокоить свои нервы. Люди в полку Листа теперь получили стальные шлемы, весившие 1,25 кг, что обозначало конец германских шлемов с пиками.

После четырёх дней помощи в строительстве новой германской линии укреплений удача для людей 16‑го полка закончилась. Им было сказано, что на следующий день, 2‑го октября, их бросят в сражение.

Немцы пытались остановить продолжавшееся британское продвижение и воздвигли линию обороны на водоразделе Варленкурт на фермерской земле как раз к югу от Бапауме. Задачей солдат полка Листа было теперь, в дождливую погоду, защищать и усиливать новую линию обороны, которая располагалась близко к старой римской дороге, идущей из Альберта в Бапауме. Эта земля уже была сценой сражения во франко-прусской войне 1870-1871 гг. Штаб полка и, следовательно, Гитлер, равно как и боевые посты батальона, были устроены в крохотной деревне Ле Барк, приблизительно в 2 километрах за линией фронта. Вечером 2 октября солдаты полка прибыли на фронт под проливным дождём. Спустя несколько часов они сменили 21‑й запасной пехотный полк. Укрепления линии фронта, в которые вошли солдаты полка Листа, выглядели как сцена ада. Постоянные артиллерийские обстрелы предыдущих дней и недель превратили некогда богатую сельскохозяйственную землю и пологие холмы в пустыню с воронками от снарядов, пейзаж, более напоминающий луну, чем землю. Повсюду лежали тела людей и лошадей; воронки от снарядов были наполнены дурно пахнувшей водой. Позиции 16‑го полка включали окопы, которые часто были лишь в метр глубиной; в других случаях окопы просто состояли из соединённых снарядных воронок. Единственным способом коммуникации с линией фронта были посыльные, чья задача была адски сложной. К счастью для ефрейтора Гитлера доставка сообщений в окопы не была работой полкового посыльного.

Однако британская артиллерия на Сомме представляла опасность даже для относительно привилегированных солдат за непосредственной линией фронта, таких, как ефрейтор Гитлер. И в самом деле, 5‑го октября, на четвёртый день участия полка Листа в сражении на Сомме, Гитлер вместе со своими товарищами посыльными Антоном Бахманом и Эрнстом Шмидтом был ранен в первый раз на войне, когда британский снаряд ударил в блиндаж посыльных в деревне Ле Барк. Когда блиндаж строился, его вход был устроен так, что его не мог поразить артиллерийский огонь. Однако вследствие изменения линии фронта, происшедшего ранее во время сражения, теперь это было не так. Теперь, 5‑го октября, небольшая граната разорвалась как раз снаружи входа в блиндаж, посылая осколки прямо во вход. Осколок снаряда ударил Гитлера в левое бедро, и несколько его товарищей посыльных тоже были ранены, хотя никто не был убит, в отличие от истории, рассказывавшейся нацистской пропагандой. Он не был поражён осколком снаряда в лицо и не находился в блиндаже на линии фронта, как мы иногда всё ещё читаем.

По словам польского священника, который заявляет, что в 1960‑х у него был разговор с медиком, лечившим Гитлера после его ранения, Гитлер потерял в сражении одну из своих тестикул. Этот медик, Йохан Ямбор, будто бы рассказал ему о Гитлере: "Его живот и ноги были в крови. Гитлер был ранен в придатки и потерял своё яичко. Его первым вопросом к доктору было: 'Буду ли я всё же способен иметь детей?'" Друг Ямбора заявлял, что тот рассказал ему подобное: "Ямбор и его друг искали раненых солдат часами. Они называли Гитлера 'крикун'. Он был очень крикливым и орал: 'Помогите, помогите!'"

Быть может, Ямбор действительно верил в эту версию событий, сколь ни своекорыстным было рассказывание этой истории. И всё же его свидетельство определённо следует рассматривать как выдумку. Даже если мы будем игнорировать тот факт, что ни одно из военных и медицинских досье Гитлера не упоминает о ранении в область живота и что Гитлер не должен был быть "найден", поскольку он был ранен не на поле боя, но в блиндаже вспомогательного персонала полкового штаба, всё равно рассказ Ямбора вовсе не убедителен. Даже если Гитлер действительно потерял одну из своих тестикул и был спасён Ямбором, почему он должен был помнить как судьбу, так и имя этого отдельного, всё ещё полностью неизвестного, незначительного солдата, когда он за время войны должен был встретить сотни, возможно тысячи раненых солдат?

Если мы можем поверить мемуарам Фрица Видермана, Гитлер беспокоился о том, что ранение означает, что он должен покинуть полк. Он говорил Видерману: "Дела не так уж плохи, господин подполковник, а? Я могу остаться с вами, остаться с полком". Ранение Гитлера на самом деле было лёгким, как проясняет батальонный список ранений, официальный баварский список потерь, равно как и воспоминания Видермана, но оно было достаточно серьёзным, чтобы послать домой свидетельство о ранении.

Когда Гитлер описывал инцидент в Mein Kampf, то истинное значение его ранения не было достаточно драматическим для честолюбивого диктатора. В своей типичной манере он приукрашивает историю:

Сходным образом Игнаций Вестенкирхнер будет неверно заявлять в 1934 году, что при обстреле 5 октября "четверо из нас погибли, а семеро других лежали, тяжело раненые, проливая кровь на землю. Осколок нанёс глубокую рану ему на лице". В соответствии с выдуманным рассказом Вестенкирхнера, Гитлер сражался ещё неделю на Сомме, когда "он пробегал как пуля между взрывавшихся мин и горящих домов, так что большей частью его собственная одежда была опалена на его спине". Условия были настолько плохими, что "потребовалось шесть посыльных, чтобы доставить сообщение". По общему мнению, только Гитлер и Шмидт всё ещё вызывались доставлять сообщения, что привело к ранению Гитлера: "На этот раз вернулся только Шмидт. Гитлера ранило в левую ногу. Позже полковые санитары на носилках принесли его…" Подобный, равно выдуманный рассказ был сообщён Бальтазаром Брандмайером в его ненадёжных прогитлеровских мемуарах. Свидетельства Брандмайера и Вестенкирхнера, возможно, являются истинным источником истории Ямбора, поскольку в их мемуарах заявляется – как и в рассказе Ямбора – что Гитлер был ранен на поле боя, а не внутри блиндажа.

Правда в том, что Гитлер, который нигде в Mein Kampf не упомянул о том, что после первого сражения он был посыльным, а не фронтовым солдатом, не был неделями под "непрерывным артиллерийским обстрелом". К тому времени, когда он был ранен 5 октября (не 7 октября, как утверждал сам Гитлер), он провел в битве на Сомме только четыре дня. Гитлер также лгал о том, где он был ранен, утверждая, что он должен был вернуться в немецкие окопы, подразумевая, что он был ранен как солдат на линии фронта, а не в полковом штабе в деревне в 2 километрах от фронта.

Более того, из-за сильного дождя между 2 и 7 октября британские воздушные наблюдатели были спущены на землю, и тем самым британская артиллерия была сильно ограничена. Пока Гитлер был на Сомме, британские войска, оружия, танки и снабжение едва ли могли перемещаться из-за ужасающих погодных условий. Так что серьёзные операции британцев против полка Листа не начинались до 7 октября. Когда 7 октября, в тщетной попытке прорваться через ряды немцев, британская шрапнель, взрывающиеся газовые снаряды и огонь пехоты забрали жизни 104 человек из полка Листа и когда солдаты делали вид, что они ранены, просто чтобы их убрали с Соммы, Гитлер, Бахман и Шмидт были уже в безопасности в армейском госпитале в Гермиес далеко от линии фронта. Когда британские снаряды разрывали на куски людей, как Генриха Лангенбаха, еврейского солдата и оперного певца, или погребали их заживо, командир 1‑го батальона предупреждал, что боевой дух был настолько низок, что он не может гарантировать того, что его люди будут оказывать сопротивление какой-либо будущей атаке противника. Более того, когда у солдат 16‑го полка возникло впечатление, что их сменят только после того, как потери их части превысят 50 процентов, Гитлер уже был на санитарном поезде в Германию.

Несмотря на ужасные условия, которые должен был переносить 16‑й полк, его всё ещё не выводили из боя, поскольку германский план сражения требовал, чтобы каждая пехотная дивизия, развёрнутая на Сомме, любой ценой удерживала позицию в течение двух недель, прежде чем её можно было сменить. Кронпринц Руппрехт описывал трудное положение германских войск следующим образом: "Почти полное превосходство противника в воздухе до недавнего времени, превосходство их артиллерии в точности и в численности, и исключительное качество того оружия, что есть у них, позволяют им полностью сокрушать наши оборонительные позиции… Наши солдаты могут лишь лежать в снарядных воронках, без защиты или укрытий… Также они часто не могут есть на передовых позициях из-за запаха трупов, и спать они тоже не могут". Не только лишь шрапнель от взрывов гранат и мин делала таким смертельным артиллерийский огонь. Он был таким летальным из-за ударных волн от взрывов, которые разрушали наиболее легко сжимаемые ткани тела, расположенные в лёгких. Повреждение этих тканей, другими словами, "крошечных, нежных воздушных мешочков, в которых кровь поглощает кислород и выделяет двуокись углерода", было описано следующим образом: "Ударная волна взрыва сжимает и разрывает эти мешочки. Затем кровь просачивается в лёгкие и затопляет их владельца, порой быстро, в течение десяти или двадцати минут, порой в течение нескольких часов".

С каждым днём ситуация ухудшалась. 9 октября 1‑й батальон отмечал: "Боевой дух низкий. Нервы [солдат] истощены". Более того, психологическая депрессия была на подъёме. 10‑го октября в батальонном дневнике записано: "Войска становятся ненадёжными, если не придёт замена… Даже во время умеренного артиллерийского огня [люди] ведут себя так, будто они сошли с ума". Оценка следующего дня была такой: "Войска на первой линии все не представляются надёжными… Новые солдаты также психологически слишком слабые… В этом огне новые пополнения бесполезны". 12‑го октября солдаты полка покидали свои позиции толпами, явно ощущая себя предоставленными своей судьбе своими командирами. В одном случае пятнадцать человек из 4‑й роты совместно отошли в тыл. Пришлось отдать приказ военной полиции останавливать солдат, покидающих свои посты и возвращать дезертиров на фронт. Даже Эмиль Шпатни, который с весны был командиром 16‑го полка, сломался под напряжением битвы и возможно также под грузом ответственности, которую он ощущал за смерть столь многих своих солдат. Находя утешение в бутылке во время битвы на Сомме, Шпатни почти постоянно был настолько пьян, что часто был не в состоянии подписать приказы по полку, подготовленные для него его адъютантом. По инициативе офицеров 16‑го полка Шпатни был в конце концов освобождён от своей должности в следующую весну, поскольку он стал помехой.

Оскар Даумиллер также пережил крах боевого духа среди войск 6‑й запасной дивизии во время битвы на Сомме. Он отметил, что к 10 октября "состояние боевого духа солдат было тревожным". В тот день Даумиллер записал: "Я слышал, что из 300 человек [из одного батальона] около 100 человек дезертировали во время наступления". Во время сражения, как понял Даумиллер, солдаты более не реагировали на патриотические лозунги: "Во время сражения на Сомме обращение к патриотическим лозунгам не помогало воодушевить солдат. Помогало только слово Господне". Даумиллер заключает, что у солдат дивизии Гитлера были огромные трудности в нахождении какого-либо смысла в их участии в битве: "Когда канонада на передовой продолжалась часами с неубывающей интенсивностью, когда страдания вновь и вновь увеличивались в санитарных палатках, когда мы стояли по 8‑10 часов в открытых окопах, то тогда сомнения омрачали лица многих". Давно миновали дни, когда Даумиллер описывал войну как священную и без колебаний поддерживал национальную идею Германии:

Однако Даумиллер не поделился этими мыслями с выжившими на Сомме, по крайней мере, не сделал это немедленно. Вместо того, чтобы поделиться своими честными мыслями, возможно, из чувства ответственности или долга он сказал им во время службы в честь павших в сражении, что павшие "нашли героическую смерть в окопах сражения от пули винтовки или пулемёта, или от артиллерийского снаряда. Подходяще будет сказать о них: "Нет более прекрасной смерти в мире, чем умереть от руки врага и пасть среди зелёных лугов в открытом поле". Поле сражения стало их могилой".

Битва изменила даже внешний вид людей полка Листа и его соседних частей. Как отметил один из офицеров 20‑го запасного пехотного полка, "внешний вид большинства солдат был болезненный, их черты были напряженные, пустые, их щёки и глаза ввалились. Вдобавок многие были в состоянии шока, поскольку были погребены заживо". Более того, кожа выживших в сражении была покрыта струпьями, нарывами и гнойниками", происходившими от постоянного расчёсывания их кожи, что было неминуемым результатом "отсутствия возможности соблюдать гигиену и постоянного бедствия от вшей".

Цена сражения для солдат 16‑го полка была астрономической. Из всех людей полка Листа, убитых на Сомме, 78 процентов были убиты после того, как Гитлер был увезён в безопасное место. В целом в 16‑м полку 335 солдат были убиты на Сомме и 827 ранены, что составляет потери более 50 процентов. Среди раненых был Гуго Гутман, который получил ранение в голову в утренние часы последнего дня 16‑го полка на Сомме. К 13 октября полк Листа сократился до такой степени, что он больше не мог действовать, и его поспешно отвели с фронта.

После ранения на Сомме Гитлера отправили в армейский госпиталь в Беелитце, рядом с Берлином, где он оставался немногим менее двух месяцев. Он не был в Германии с октября 1914 года и был шокирован тем, что ожидало его. В Mein Kampf он изобразил картину огромной разницы между боевым духом солдат полка Листа и пациентов в армейском госпитале в Беелитце: "Дух армии на фронте казался здесь неуместным, – писал Гитлер. – Впервые я встретился с тем, что до той поры было неизвестно на фронте: а именно, хвастовство своей собственной трусостью… громкоголосые агитаторы были здесь [в госпитале] на коне, осыпая насмешками хороших солдат и изображая малодушных трусов яркими красками". Он так вспоминал о проведённых в Беелитце днях:

Чрезвычайно трудно выяснить, что Гитлер действительно думал о переменах, происходивших вокруг него в 1916 году, поскольку не сохранилось никаких писем или других документов, которые бы указывали на то, как он реагировал на признаки разрушавшегося боевого духа. Почтовая открытка, посланная Гитлером Францу Майеру, велосипедисту-посыльному полкового штаба, указывает, что при нахождении в Беелитце, его центральной точкой отсчета, похоже, оставался вспомогательный персонал полкового штаба.

Между тем нет указаний на то, что он переписывался с кем-либо, на самом фронте или в тылу, кто не был членом полкового штаба. К сожалению, краткое послание, написанное им на открытке – "Дорогой Майер. Тёплые поздравления с награждением Железным Крестом. Мне приятно, что они, наконец, подумали о тебе. Самые тёплые поздравления. А.Гитлер" – ничего не говорит нам о политических взглядах Гитлера осенью 1916 года.

Однако мы знаем, каким было его отношение к падению морального состояния во время войны, из того, что Гитлер ретроспективно заявлял при написании Mein Kampf в 1920‑х. Мы уже видели, что в Mein Kampf Гитлер обвинял превосходящую британскую пропаганду как причину пессимизма среди многих на фронте. Виновными, которых Гитлер добавил при рассказе в Mein Kampf о 1916 годе, были женщины. По его словам, они посылали пораженческие письма на фронт. Противореча своему собственному утверждению, что дух в армии в 1916 году был нетронут, он писал:

Хотя Гитлер заявлял, что была существенная разница между моральным состоянием людей в его полку и людей, встреченных ими в армейском госпитале, в действительности описание Гитлера солдат, с которыми он вступил в контакт в Беелитце, близко напоминает описание солдат полка Листа в период его отсутствия, как проясняют случаи солдат таких, как Фридрих Хофбауэр.

У начальников Хофбауэра никогда не было проблем с 38‑летним хозяином трактира и торговцем скотом из Пассау в Нижней Баварии. Служа во 2‑й пулемётной роте полка Листа, он всегда делал то, что ему говорили. Тем не менее, ужасы Соммы оставили глубокие шрамы в душе этого отца двух детей.

Никто не знал того, как люди, подобные Хофбауэру, будут действовать после Соммы, когда выжившие в сражении были перемещены на новый сегмент фронта, где они будут находиться до начала февраля 1917 года. Хофбауэр теперь оказался в германских окопах на полпути вверх по водоразделу Вими в 30 километрах к югу от Лилля. В отличие от водоразделов у Мессинес или у Фромелле этот был огромным. Их противники сравнивали его с гигантским китом. С позиций полка на склоне, обращённом к противнику, Адольф Майер, который недавно стал офицером разведки полкового штаба, мог в ясный день далеко видеть неоккупированную Францию, поскольку гряда водораздела Вими неожиданно поднимается на почти плоской местности. Он мог видеть панораму промышленных городов, окружённых полями и лесами, и усеянную церквями и копрами шахт, а также холмами шлака, выглядевшими на расстоянии почти как сахарные головы. Полк теперь был рядом с сердцем одного из наиболее важных угольных бассейнов Франции. Огонь британских и французских войск по гряде во время предыдущих попыток захватить её был настолько разрушительным, что новый "дом" 16‑го полка выглядел местами, как и поле битвы на Сомме, подобно лунному пейзажу; сверху гряды не оставалось ничего, кроме обугленных остатков стволов деревьев. Некоторые воронки были столь огромными, что баварские снайперы и их противники занимали позиции на противоположных сторонах краёв воронок.

Хофбауэр и солдаты 16‑го полка всё ещё стояли против британских позиций, которые занимали канадские войска. Их служба на гряде Вими началась как относительно тихий период времени, который полностью подходил для истощённого, заурядного и обыкновенного полка. Было мало перестрелок, поскольку обе стороны старались сберечь боеприпасы на "тихих" участках фронта. Тем не менее 28 октября, лишь через две недели после того, как Хофбауэр был выведен из кровавой бойни сражения на Сомме, он сломался. Получив приказ встать в охранение на краю одной из воронок от мин, он раз за разом отказывался выполнить распоряжение, говоря, что он не хочет, чтобы его голову оторвало. Сержант, отдавший приказ, пытался запугать его, чтобы тот сделал, как ему было приказано. Он назвал Хофбауэра "печальным клоуном" (trauriger Hanswurz) и "тряпкой" (Schlappschwanz), и сказал ему, что пристрелит его, если тот не выполнит приказ. Запугивание не сработало. Единственным ответом Хофбауэра было: "Что ты хочешь? Застрелить меня? Я не верю, что ты сможешь сделать это".

Случай Хофбауэра был далеко не единственным. Йозеф Ляйхер, чья дисциплина была "безупречной до Соммы", уже прекратил исполнять свои обязанности двумя днями раньше, чем Хофбауэр. Солдат, у которого в бою были убиты два брата, просто отказался идти в окопы, заявив, что он не хочет закончить жизнь так, как закончили его братья.

Несмотря на тот факт, что в ноябре были убиты "только" шестнадцать человек, подобные случаи не прекратились. Например, Алоиз Мюллер, рабочий из Мюнхена, говорил ротному писарю своей части, находясь в резерве, что "ни при каких обстоятельствах он не пойдёт в окопы". На следующий день командир его роты лично приказал ему идти в окопы позже в этот день. В конечном счёте, однако, Мюллер решил остаться в койке. Получив после этого приказание явиться к командиру роты, он просто улёгся перед строем всех своих товарищей, которые стояли в готовности отправиться в окопы, и повторил, что он не пойдёт с ними. Мюллер никак не выказал, что озабочен тем, что его могут посчитать предателем за такие действия.

Мюллер разделял это настроение со многими из своих товарищей. Например, когда Макс Бентенридер, 21-летний солдат из сельской местности Баварии, служивший в 1‑й роте, ушёл в самоволку, ему помогли его товарищи, так же, как и в случаях со многими солдатами, дезертировавшими перед битвой на Сомме. В первую ночь один из товарищей Бентенридера в 3‑й пулемётной роте 16‑го полка приютил его и скрыл в своём жилище в деревне за линией фронта, а следующий день Бентенридер провёл с солдатами из своей собственной роты поблизости Дуайи, прежде чем сесть на следовавший в Германию поезд. На остановке в Люксембурге он был арестован. Спустя несколько недель его брат написал ему письмо, рассказывая, что люди в его деревне думали о войне, и заверяя его в их поддержке: "С начала и до конца это лишь большой обман; все говорят так, как Гуго [Зидер] написал и сказал мне. Он хвалит тебя. Если война вскоре не закончится, он сделает то же, что ты". Между тем другой солдат сказал своему офицеру, что он больше не хочет служить в полку Листа: "Я хочу в тюрьму. Я предпочитаю быть там, потому что там я не должен рисковать своей жизнью".

Недовольство росло даже в полковом штабе. Алоиз Шнельдорфер писал своим родителям: "Я не пойду вперед в следующем сражении", если он не получит отпуска чтобы посетить их после тягот Соммы, где вынужден был непрерывно, день за днём ремонтировать телефонные кабели под сильным огнём противника. Он говорил своим родителям, что "после битвы на Сомме" он стал "другим человеком", в особенности поскольку он предчувствовал, что те, кто мог лестью проложить себе путь наверх с офицерами, получат весь почёт, в то время как те, кто в действительности рисковал своими жизнями, почти игнорировались. Двумя днями позже он написал, что хотел бы, чтобы те, кто ответственен за войну, сами почувствовали, что такое линия фронта, заключая: "К чёрту войну… Долой военных, они не нужны нам".

Даже в относительно тихих условиях гряды Вими поздней осенью 1916 года, мало что указывало на то, что полк Гитлера восстановился от битвы на Сомме. И тихие условия не собирались продолжаться вечно. Неведомо для солдат 16‑го полка, даже несмотря на то, что лишь тринадцать человек были убиты в декабре, планы, разрабатывавшиеся британцами и французами для гряды Вими, были намерены покончить с "тишиной" в этом секторе. В декабре было отмечено усиление вражеской активности. Интенсивный огонь из миномётов, очень активная воздушная разведка противника, а также звуки прокладки вражеских туннелей под землёй, были явным знаком того, что что-то затевается вблизи с новым "домом" полка. Только в первую неделю по позициям 16‑го полка было выпущено 4000 снарядов из миномётов. Ничто из этого не помогало восстановлению боевого духа.

В декабре условия на склонах гряды Вими постепенно и быстро ухудшались. В условиях дождливой зимы и сильных обстрелов стенки окопов и входы в блиндажи полка Листа разрушались всё более часто, каждый раз создавая риск погребения заживо солдат в окопах под холмами грязи. Более того, по ночам неестественно жирные крысы бегали по телам спящих людей 16‑го полка или глодали мёртвые тела. Липкая грязь, покрывавшая всю местность, делала хождение почти невозможным. Прошло немного времени, и температура упала, а мороз превратил грязь в подобие гранита. Были случаи, когда солдаты получали ранения от разлетавшихся осколков земли. На протяжении всей зимы влага, холодный туман, снег, гололёд и дождь были постоянными спутниками как баварских, так и канадских солдат.

Однажды, за несколько дней до Рождества, Карл Хакшпахер решил, что ему достаточно. До той поры поведение 26‑летнего зубного техника из предместий Мюнхена было безупречным. Он также недавно был выдвинут кандидатом на получение Железного Креста. И, тем не менее, в патруле за неделю до Рождества 1916 года Хакшпахер, у которого было бледное лицо и светлые волосы, неожиданно сбежал из патруля и сдался британцам. Вскоре он написал своим родителям из лагеря военнопленных в Англии, рассказывая им: "У меня всё хорошо, моё здоровье первоклассное". Один из доселе наиболее надёжных и храбрых солдат, таким образом, решил, что цена и опасность сдачи в плен были ниже, чем продолжение сражения.

В конце декабря другой солдат совершил самовольную отлучку после массированной атаки гранатами на его взвод, потому что, как он заявил, не мог более контролировать себя, когда был вынужден пережить разрывы гранат вблизи. Далее, 30 декабря два солдата из 5‑й роты возрастом немного за 20 лет, не имевшие ранее каких-либо дисциплинарных проблем, сказали своему сержанту, что "они больше не пойдут в окопы; они больше не отваживаются делать это". Эти случаи подтверждают, что хотя и немного людей из полка Листа были убиты в бою с момента прибытия на гряду Вими, тем не менее боевой дух не восстановился.

Между окончанием битвы на Сомме и концом года произошло всего двадцать девять случаев дезертирования, неповиновения, самовольных отлучек, нанесения себе увечий и трусости, которые рассматривались достаточно серьёзными, чтобы в конце концов довести их до суда дивизии. Бесчисленное множество других случаев неподчинения не было отправлено в суд, а с ними разобрались на полковом уровне. Примечательно то, что поведение во время войны более чем половины из двадцати девяти солдат, представших перед судом 6‑й запасной дивизии, прежде было отличным (sehr gut) или хорошим (gut), в то время как у менее четверти имелись записи о плохом или неадекватном поведении. Также примечательно то, сколь много молодых солдат было среди этих двадцати девяти. Их средний арифметический возраст был 25,4 года. Медианное значение возраста было даже на два года меньше, так как восемь из двадцати девяти солдат были в возрасте только 21 года или ещё моложе.

Общая черта многих из этих случаев та, что солдаты открыто говорили сержантам или офицерам, что они больше не будут делать то, что им приказано. Они также указывают на деградацию отношений между обычными солдатами и их младшими офицерами и сержантами, которые ранее обеспечивали большую часть удерживавшего вместе полк Листа связующего элемента.

Таким образом, быстрое увеличение случаев нарушения кодекса военного правосудия в форме дезертирования, ухода в самоволку, нанесения себе увечий, неповиновения и трусости в отличие от того, что заявлял Гитлер, стало проблемой в полку с притоком призывников, которые были будущими "ноябрьскими преступниками" в последний год войны.

Ни в какой другой период войны до той поры столь много дел не рассматривалось военным трибуналом 6‑й дивизии, чем во второй половине 1916 года, в то время, когда тыл в общем и целом всё ещё поддерживал войну. Таким образом, это был опыт окопов и кровавых сражений, и в особенности опыт битвы на Сомме, что заставили людей отвернуться от военных усилий Германии. Случай полка Гитлера, таким образом, подтверждает, что внутреннее напряжение в вооружённых силах Германии началось уже в середине 1916 года, а не только в 1917 или в 1918 году, как обычно полагают.

Разумеется, только меньшинство солдат предстали перед судом. Число солдат из 16‑го полка, судимых за дезертирство и другие дисциплинарные проступки, незначительно по сравнению, например, с 9 процентами солдат всей североамериканской Армии Союза, дезертировавших во время американской гражданской войны. И всё же было бы ошибкой рассматривать случаи людей из 16‑го полка, представших перед судом дивизии, как образующие нерепрезентативную часть полка Гитлера. Как явно проясняют множество писем и служебных записок, случаи дезертирования и самовольного ухода были всего лишь верхушкой айсберга в плане падения морального состояния в 16‑м полку. И следует повторить, что по сравнению с вооружёнными силами Британии и Франции германские офицеры и военные суды были гораздо менее суровыми. Во время Рождественского перемирия 1914 года британские солдаты на самом деле жаловались солдатам 1‑го батальона на "требовательность [своих] офицеров". Благодаря относительной снисходительности военного правосудия и дисциплинарной системы Германии солдаты полка Гитлера имели гораздо меньше шансов предстать перед судом, чем их противники по другую сторону окопов. Это означает, что в отличие от того, что было бы в случае, если бы 6‑я дивизия была подразделением во французских или британских вооружённых силах, в графике I представлены только наиболее тяжёлые случаи. В действительности не только гораздо меньше германских солдат были казнены, чем в вооружённых силах их противников, но и минимальный срок заключения за различные формы дезертирования и самовольного оставления части также был уменьшен вдвое по требованию Рейхстага. Это также было признаком того, что система сдержек и противовесов между гражданскими и военными институциями в Германии по крайней мере иногда работала и что Германия военного времени не была военной диктатурой.

График 1. Случаи, относящиеся к боевому духу, в разбивке по шестимесячным периодам

Примечание: нарушения дисциплины, представленные здесь, включают дезертирование, самовольное оставление части, нанесение себе увечий, трусость, неподчинение (как неповиновение (Ungehorsam), так и проявление неуважения – Achtungverletzung). Также включены два особых случая клеветы.

В Германии большинство случаев неподчинения рассматривались на уровне ниже военных судов, поскольку представлялось предпочтительным применять дисциплинарные аресты, чем передавать дела солдат в суд. Более того, у командиров рот и полков были все причины стараться самим уладить дела о неподчинении, чем передавать их в военный суд, так как они беспокоились о том, что если слишком много их солдат предстанет перед судом, то на них станут смотреть, как на неспособных держать свои подразделения под контролем и, таким образом, некомпетентных. Многие также полагали, что было бы контрпродуктивным судить солдат, которые лишь временно оступились. Так что они часто намеренно игнорировали случаи неподчинения и самовольных отлучек.

Если мы посмотрим на то, как офицеры и сержанты оценивали ситуацию внутри полка, а не на полумифические мемуары товарищей Гитлера, в соответствии с которыми в полку Листа "не было места для увиливавших от своих обязанностей и дезертиров", то становится ясным одно. Это то, что случаи, переданные в военный суд, на самом деле представляют только верхушку айсберга и что солдаты старались обойти приказы там, где они могли это сделать, в попытке остаться в живых.

Настроение, которое привело к взрывному росту числа дезертиров, чаще переходило в растущее чувство фатализма, апатии и смирения среди немецких солдат, чем в открытые акты протеста. Когда немецкий психолог исследовал совпадающие стратегии военнослужащих, он обнаружил, что почти каждый четвёртый из германских воинов принял фатализм как свой привычный образ мыслей на фронте.

Другой причиной того, почему абсолютное число случаев, поступивших в военный суд 6‑й запасной дивизии занижает степень, до которой солдаты 16‑го полка стали разочарованы войной, было то, что существовали сильные сдерживающие причины против дезертирства, как например перспектива быть подвергнутыми остракизму их семьями и общинами в Баварии, факторы, которые не относятся к тому, позитивно или негативно солдат видел войну. Якоб Шафер, военный доброволец, который сделал в 1915 году попытку дезертировать, например, просил военный суд 6‑й дивизии не писать его родителям о наказании, которое он получит, так как был уверен, "что скорбь сведёт их в могилу". Другим сдерживающим фактором было то, что члены семей дезертиров теряли своё право на получение социальной помощи у себя дома. Это объясняет, почему преобладающее число дезертиров были неженатыми. Более того, большое количество военных пунктов пропуска и полицейских патрулей за линией фронта также затрудняли дезертирство, служа ещё одним препятствием для его совершения. Вот почему более полезно смотреть на частоту случаев, переданных в военный суд дивизии, чем на их абсолютное число.

В то время, как рядовой Гитлер – который пропустил то, что происходило на гряде Вими – думал, что упадок боевого духа в действительности происходил только в тылу, но не в его полку, в реальности настроения людей в госпитале в Беелитце и в его полку были, таким образом, почти равнозначными после Соммы.

Когда Гитлера в конце концов выпустили из госпиталя, он в первый раз встретился с реальностями тыла. Вскоре он был вынужден осознать, что тот вид поведения, который он встретил в Беелитце и который он мог бы встретить среди солдат своего собственного полка на гряде Вими, будь он солдатом на фронте, был повсеместным.

Первым местом, которое он посетил, был Берлин, куда он прибыл в начале декабря. Прежде он никогда не был в городе, который, в конце концов, станет и его столицей, и его могилой. Тем не менее, его зачитанный путеводитель по искусству Берлина, который он приобрёл в предыдущем году в Фурнэ, основательно приготовил его к пребыванию в городе. В то время, как солдаты его полка на фронте в Вими старались не быть погребёнными заживо в грязи от разрушавшихся стенок окопов, ефрейтора Гитлера очаровывали музеи и архитектура германской метрополии. Однако, если верить его рассказу в Mein Kampf о посещении Берлина, он вскоре осознал к своему великому разочарованию, что настроение среди населения "было в большой степени таким же, как в нашем госпитале".

Гитлер прибыл в Берлин во время "брюквенной зимы", наихудшей зимы в Европе за двадцать один год, во время которой много немцев умерло от недоедания. В течение всей войны по некоторым данным от 500 000 до 700 000 немцев умерло от косвенного эффекта недоедания, как например от туберкулёза. Другими словами, от недоедания во время Первой мировой войны умерло гораздо больше немцев, чем погибло от бомбардировок немецких городов во Второй мировой войне, что унесло жизни примерно 400 000 жителей. Городские беспорядки от недостатка продуктов питания и других факторов начались в Берлине уже в конце 1914 года. К лету 1916 года улицы Берлина наполнились связанным с продуктами питания недовольством, поскольку рацион питания многих немцев в городах составлял 40 процентов от довоенного уровня, а 25 процентов ниже нормы необходимого потребления. Ухудшавшиеся материальные условия в Берлине и беспорядки, производные от этого, прежде всего были результатом ограниченных пищевых ресурсов Германии, на что существенно влияла блокада союзников.

Проблемой, которая стояла перед Германией, было то, что по мере того, как мир двигался к тотальной войне, в конечном счёте возможности производства и доступа к сырью становились решающим фактором для победы. Совместные ресурсы Британской Империи, Франции, их союзников и поддерживавших их США настолько превышали ресурсы Германии, что в длительном противостоянии никакая степень самоотверженности немцев и никакой военный гений не могли компенсировать этот дефицит, разве что чудо. Таким образом, Германия вела войну, в которой все шансы были против неё с того самого дня, когда Британия вступила в конфликт. До тех пор, пока противники Германии не теряли свою волю сражаться, и до тех пор, пока они не делали каких-либо фатальных ошибок в ведении войны, вопрос был не в том, проиграет ли Германия войну, а в том, когда это произойдёт. Гитлер, разумеется, не рассматривал это в таком ключе, и после войны он выступит в крестовый поход, чтобы обозначить те элементы в тылу, которые очевидно несли ответственность за ухудшавшееся положение Германии в войне.

Между тем Гитлеру было позволено оставаться в Берлине лишь очень коротко, поскольку он должен был вернуться в запасное (Ersatz) подразделение своей части в Мюнхене. При нахождении в столице Баварии, где он останется до возвращения на фронт в марте, здоровье Гитлера ещё не восстановилось полностью. В результате этого, как горько жаловался Гитлер, ему было запрещено есть джем, его любимую еду во время войны. Он писал Бальтазару Брандмайеру, одному из своих товарищей посыльных: "Страдаю от вызванного голодом тифа, потому что я не могу есть хлеб; вдобавок мне категорически запретили любой джем". Во время своего нахождения в Мюнхене ефрейтор Гитлер встречался с Бахманом и Шмидтом, которых тоже выпустили из госпиталя, а также с двумя другими посыльными, Максом Мундом и Францем Виммером, с которыми Гитлер праздновал Рождество 1916 года. Даже в Мюнхене главными социальными контактами Гитлера были, таким образом, члены его основной группы на фронте, другими словами, вспомогательный персонал полкового штаба, а не довоенные знакомые и члены семьи, как это было бы для большинства солдат в отпуске. Так что он был относительно изолирован от тыла, даже когда был в Мюнхене. Он поверхностно наблюдал разрушение духа в тылу, не понимая этого явления.

***

Тем временем на гряде Вими, когда солдаты полка Листа готовились праздновать Рождество, мало что указывало на то, что бойня на Сомме в конце концов привела к ожесточению, подъёму национализма и росту ненависти к британцам среди солдат полка Листа. Весьма примечательно, что баварские и канадские солдаты по обеим сторонам окопов на гряде Вими попытались повторить Рождественские перемирия двух предшествующих лет. При подготовке к Рождеству 1916 года британские и германские командиры на гряде Вими старались сделать всё, чтобы предотвратить попытки инициировать новое Рождественское перемирие. События с октября красноречиво свидетельствовали о том, что новое Рождественское перемирие было весьма вероятно. Когда канадские войска сначала достигли гряды Вими в октябре, примерно в то же время, когда прибыл полк Листа, немецкие солдаты – мы не знаем, из какой части, – подняли плакат из своих окопов, на котором было написано: "Добро пожаловать, канадцы". Другой немецкий плакат говорил канадским солдатам: "Остановите свою проклятую артиллерию. Мы тоже были на Сомме". Также были случаи, когда канадские и немецкие солдаты приветственно махали друг другу во время подготовки к Рождеству. Канадские письма времён войны и военные мемуары в самом деле подтверждают, что, как это выразил один историк, "в отношении немцев большинство рядовых не чувствовали иных эмоций, кроме как лёгкое любопытство". Они стреляли в немцев, потому что те стреляли в них, не испытывая личной неприязни. Смертность среди личного состава полка Листа в те месяцы, в которых не было сражений, оставалась стабильной на протяжении 1915 и 1916 годов. Если мы вычтем из подсчёта три месяца в 1915 году и два месяца в 1916 году, в которые 16‑й полк был вовлечён в главные сражения, то в среднем почти точно "только лишь" один член полка Гитлера в день был убит как в 1915, так и в 1916 годах. В декабре 1916 года смертность была даже ниже этого. В свете фактов, таким образом, представляется, что сотрудничество через линию фронта было более широко распространённым явлением, чем ожесточение.

Как и в предыдущие годы, военные власти старались предотвратить Рождественское перемирие посредством увеличенной боевой активности. Например, британские самолёты сбрасывали бомбы на деревни за линией фронта у Вими, в которых располагались командные пункты и резервные части 6‑й дивизии. Некоторые канадские офицеры были настолько обеспокоены повторением Рождественских перемирий в предшествующие годы, что они отменили ежедневную порцию рома в день Рождества. Однако офицеры канадского полка лёгкой пехоты принцессы Патриции удвоили порцию рома для своих людей. В результате ли удвоенной порции или же нет, но вскоре солдаты принцессы Пэт вступили в перемирие со своими немецкими оппонентами. Все попытки предотвратить перемирие были тщетны. Солдаты полка принцессы Пэт и стоявшие против них немцы встретились на ничейной земле, общаясь с помощью канадского солдата, говорившего по-немецки. Мы не знаем, был ли это полк Листа или одна из других германских частей на гряде Вими, что была вовлечена в это событие. Тем не менее мы знаем, что военный дневник родственного 16‑му полка также отметил попытки рождественского братания. Оба инцидента были прекращены по приказам сверху, равно как и начавшимся сильным артиллерийским огнём, явным намерением которого было предотвращение распространения перемирия. Как было записано в военном дневнике родственного 16‑му полка в день Рождества: "Попытки инициировать братание … врагом (призывы, поднятие рук и т.д.) были немедленно подавлены снайперами и артиллеристами, которые были призваны и стояли в готовности открыть огонь". Так же, как в предыдущий год, канун Рождества и день Рождества были отмечены усиленной активностью британских патрулей, что неминуемо вело к оживлённой перестрелке между полком Гитлера и соседних частей с одной стороны и канадских войск с другой стороны. Баварские и канадские офицеры в самом деле не зря не доверяли своим людям, и только их линия поведения предотвратила расширенное повторение Рождественского перемирия 1914 года.

Как показывает, таким образом, поведение людей полка Листа, в то время как моральное состояние в полку было на критическом уровне, начиная с кануна битвы на Сомме, солдаты 16‑го полка не проявляли какого-либо сходства с реагированием на ухудшавшуюся ситуацию Германии таким же образом, как это было у Гитлера по его заявлению в Mein Kampf.

Проведённое Гитлером время в Мюнхене было для него большим разочарованием. Этот город, как и Берлин, страдал от катастрофического дефицита материалов. Солдаты в отпуске в предыдущую зиму начали заниматься попрошайничеством. Реальность в том городе, который он выбрал в качестве своего дома в 1913 году, имела мало общего с Мюнхеном в его мечтах. Как и Берлин, Мюнхен видел продуктовые беспорядки в предыдущее лето, на пике которых 2000 человек участвовали в демонстрации у городской ратуши Мюнхена и выбили в ней окна. В предыдущую зиму в Мюнхене уже появились первые листовки, призывавшие к революции. В Mein Kampf Гитлер отметил, что условия в Мюнхене были гораздо хуже, чем в Берлине и в Беелитце. "Злость, недовольство, жалобы проявлялись повсюду … общее настроение было прискорбно. На искусство обмана смотрели почти как на доказательство большого ума, а приверженность долгу рассматривалась как признак слабости или фанатизма".

Гитлер чувствовал себя в Мюнхене не в своей тарелке, поскольку он ненавидел такое отношение людей к войне. И более того, он снова был никем. Так что он стремился обратно на фронт; не на сам фронт, но во вспомогательный персонал при штабе своего полка. 21 декабря он написал из Мюнхена Бальтазару Брандмайеру: "Несколько дней назад в полк отправился транспорт. К несчастью, я не смог на него попасть". Он писал Брандмайеру из Мюнхена по меньшей мере три раза.

В отличие от Гитлера другие люди из его полка при нахождении в отпуске в Баварии не стремились сесть на поезд в сторону фронта. Между окончанием битвы на Сомме и временем, когда Гитлер вернулся на фронт в начале марта, девять солдат превысили сроки своих отпусков домой настолько, что они предстали перед военным трибуналом 6‑й запасной дивизии. Подобным образом другие восемь солдат из полка Гитлера страстно желали путешествовать в направлении, обратном тому, что желал Гитлер. После ухода в самовольную отлучку они попытались вернуться обратно в Германию. Однако, поскольку германская военная полиция постоянно патрулировала поезда, идущие в Германию, на предмет поимки дезертиров, то только трое успешно добрались до Баварии.

В Mein Kampf Гитлер сообщал, что повсюду в Мюнхене он ощущал анти-прусские настроения: "Работа по восстановлению людей против пруссаков усилилась. И ровно так же, как ничего не было сделано на фронте для того, чтобы положить конец злобной пропаганде, так и здесь дома не было предпринято никаких официальных шагов. Казалось, что никто не способен понять того, что крах Пруссии никогда не сможет повлечь за собой подъём Баварии. Напротив, крах одного должен непременно увлечь за собой и другого".

Даже Гитлер знал, что несмотря на возможность того, что британская пропаганда имела существенный эффект на солдат на фронте, это не могло объяснить то, что он наблюдал в Беелитце и в Берлине, и чему был свидетелем в Мюнхене. Даже "глупые" письма, написанные женщинами, были в лучшем случае симптомом углубляющегося кризиса и средством переноса настроений из тыла на фронт, чем объяснением кризиса. Гитлеру нужно было объяснение, годившееся для всех признаков кризиса. Во время заключения в крепости Ландсберг в 1920‑х за всеми проблемами Мюнхена и Германии он распознает работу евреев:

В Mein Kampf Гитлер будет видеть еврейский заговор даже в анти-прусских настроениях в Мюнхене: "В этом я мог видеть только хитрый еврейский трюк для отвлечения внимания публики от них самих на других, – доказывал он. – В то время, как пруссаки и баварцы пререкались, евреи забирали средства существования у тех и других прямо из‑под носа. Пока пруссаков поносили в Баварии, евреи организовали революцию и одним ударом сокрушили и Пруссию, и Баварию". Таким образом, воспоминания Гитлера в Mein Kampf о Мюнхене времён войны сконцентрированы вокруг долгой тирады против евреев, которых он в 1924 году обвинял во всех бедах Германии военного времени.

В соответствии с обычными представлениями ефрейтор Гитлер часто резко нападал на марксистов и евреев уже во время войны. Заявляют, что Гуго Гутман, еврейский офицер из Нюрнберга, "был в целом непопулярен среди людей" полка и его "терпеть не мог Гитлер". Также говорилось, что "нет повода предполагать … что рассказ [Гитлера] о его анти-еврейских чувствах в 1916 году был обратной проекцией чувств, которые в реальности существовали только с 1918-1919 гг." Этот взгляд совпадает с посланием, которое Гитлер и некоторые из послевоенных биографических повествований о его военных годах стараются провести по политическим причинам, а именно то, что он был полноценным и открытым антисемитом к 1916 году, и что антисемитизм был повсеместным и в полку Листа, и в германском обществе в целом. Однако остаётся вопрос – а было ли повествование Гитлера в Mein Kampf о его чувствах во время "брюквенной зимы" 1916-1917 гг. правдивым воспоминанием о том, что он в действительности ощущал во время войны.

Какими бы ни были взгляды Гитлера в отношении антисемитизма в конце 1916 года, у него, без сомнения, был опыт знакомства с проявлением антисемитской ненависти во время посещения Германии. Переменчивые военные успехи Германии в 1916 году обеспечили плодотворную почву для радикальных правых. Кульминацией подъёма праворадикальных течений в 1917 году станет основание партии Отечества. В течение 1916 года порочный антисемитизм был в фокусе их политической агитации, весьма сходно с обрисованными Гитлером при написании Mein Kampf после войны направлениями. Повсюду в стране были слышны заявления, что евреи не прилагали все усилия в войне, а наживались на ней. Пик антисемитской агитации пришёлся на середину 1916 года, когда голоса, обвинявшие еврейских спекулянтов в недостатке провизии, поднимались в центральных городах Германии. Утверждение, что евреи не прилагали всех усилий в ведении войны Германией, привело к введению переписи евреев в армии Германии в октябре 1916 года. Официально это по крайней мере объяснялось необходимостью опровергнуть заявления об уклонении евреев от службы на линии фронта. Решение не публиковать результаты переписи подняло антисемитские подозрения еще в большей степени. В полку Гитлера перепись выявила вдобавок к Гуго Гутману, который, как и Гитлер, провёл Рождество 1916 года, выздоравливая в Баварии, ещё шесть евреев, двое из которых были добровольцами. Трое из семи получили Железный Крест, и трое будут убиты в бою во время войны. В ходе всей войны более 30 процентов всех евреев в 16‑м полку были награждены за свою храбрость. В то же время 17 процентов всех евреев, служивших в полку Гитлера, будут убиты в бою. Так что послевоенные заявления Гитлера были далеки от истины. В действительности евреи полка приложили гораздо больше усилий, чем их было в процентном отношении. Расчёты, выполненные после войны, показали, что в вооружённых силах Германии служило почти точно такое же процентное количество евреев, как их было всего в населении.

Военный опыт евреев в полку Листа не следует рассматривать через призму геноцида, который развяжет ефрейтор Гитлер в 1940‑х. Рост антисемитизма в Германии во время Великой войны, безусловно, следует поместить в контекст времени. В отличие от Британии, где, например, в 1917 году антиеврейские беспорядки в Бетнал Грин на севере Лондона включали толпу в 5000 человек, а в Лиде ещё 1000 на фоне заявлений, что евреи пускают в ход свои связи, чтобы избежать призыва, в Германии времён войны не было антисемитских беспорядков или крупного уличного насилия.

Антисемитизм 1916 года в Германии не имел тенденции быть прото-фашистским и расистским. Гораздо меньше людей, чем это иногда заявляется, даже и производя изрядный шум, выражали тот род антисемитизма, что предпочитал Гитлер после войны. Как показывают сообщения времён войны из различных областей в Южной Баварии, род антисемитизма, ассоциировавшийся с "переписью евреев" 1916 года, был очень редок в сельской местности. Примечательно то, что Гитлер говорил в Mein Kampf, что в Мюнхене у людей были антипрусские настроения во время "брюквенной зимы". Даже он не говорил, что они были антисемитскими. Также тот факт, что даже канцлер Германии Теобальд фон Бетман Хольвег был обвинён радикальными антисемитами Германии в том, что он является "канцлером еврейства" и "слугой евреев", ясно показывает, что политические идеологии прото-фашистских радикальных правых и правящей элиты и господствующего германского консерватизма были далеки друг от друга во время войны.

Большинство антисемитских голосов, слышимых в Германии военного времени использовали такие термины, как "еврейский жулик" (мошенник) для определения любого человека, занятого в акте получения выгоды. Это не было связано с происхождением человека и функционировало наряду с другими выражениями классового антагонизма. Более того, как мы видели, евреи, перешедшие в христианство, становились офицерами даже в предвоенной прусской армии, что является ещё одним признаком того, что там, где он существовал, антисемитизм не был в первую очередь расово мотивированным.

Некоторые трения между иудеями и христианами в Германии в то время были того же рода, что и трения, существовавшие между католиками и протестантами, и таким образом, не должны рассматриваться через призму взглядов после Холокоста. Как писала мать одного из солдат, служивших в полку Листа, своему бывшему протестантскому пастору в Фельдкирхене, она после переезда из Фельдкирхена нашла весьма трудным жить среди католиков, которых она даже не считала христианами: "Поскольку я была воспитана христианкой, очень трудное дело – жить с этими католиками".

Потребуется опыт революции, чтобы антисемитизм стал широко и постоянно используемым (и принимаемым) явлением в Южной Баварии.

Более того, перепись евреев проводилась, по крайней мере изначально, чтобы доказать несостоятельность антисемитской агитации, а не стимулировать её. Кроме того, говорить, что радикальные правые группы были на подъёме и что прусские военные чувствовали необходимость реагировать на них, это не то же самое, что демонстрировать, будто большинство баварцев или немцев согласны с этими группами. Обратите внимание, что Партия Отечества будет сформирована против большинства партий рейхстага, которые также оказались партиями, получившими преобладающее большинство голосов в регионе призыва полка Листа.

Вооружённые силы Германии также не были рассадником радикального антисемитизма. В действительности, из 754 писем времён войны, которые директор Райхенхаймишес Вайзенхаус, еврейского приюта в Берлине, получил с фронта от 81 разных людей, большинство из которых выросло в этом заведении, лишь в одном единственном письме был отмечен случай проявления антисемитизма. И даже в этом случае дело основано на пересказе, а не на личном опыте написавшего письмо. Очевидно, это не говорит о том, что в вооружённых силах Германии не существовало антисемитизма. Однако это подтверждает то, что гораздо чаще антисемитизм не был первостепенной особенностью военных Германии.

Во время войны вооружённые силы Германии старались делать специальные мероприятия для своих еврейских солдат, чтобы те могли соблюдать еврейские праздники на фронте, и в тех случаях, когда еврейские солдаты должны были пойти в отпуск домой, позволяли им быть дома во время этих праздников. Между тем на Восточном фронте, где германские войска встретились с еврейским населением Польши и стран Балтии в несколько миллионов человек (которых менее чем через тридцать лет СС определит для уничтожения), немцы позиционировали себя, не без причины, как освободители евреев от царского угнетения. Определённо верно то, что во время оккупации Польши и стран Балтии некоторые антисемитские офицеры и солдаты нашли подтверждение своей ненависти к евреям. Тем не менее, большинство немецких солдат на Восточном фронте избегали антисемитизма. Как это выразил один из представителей власти, во время войны "Евреи на Восточном фронте бежали от зверств русской армии в цивилизованные объятия Австрии или Германии".

Вооружённые силы Германии зашли столь далеко, что говорили своим солдатам – если некоторые из евреев Восточной Европы покажутся грязными или ведущими себя как мошенники, им следует знать, что это только результат столь долгой жизни под русской оккупацией. Как сообщили своим читателям две статьи из армейской газеты 10‑й армии уже в 1916 году, в своей основе евреи Восточной Европы сохранили "поистине поразительную жизнеспособность и моральную стойкость", "сильный и самоотверженный идеализм" и "глубокую и достойную уважения жажду знаний и образования, побуждаемую большим умом, трезвостью, умеренностью, бережливостью и добродетельностью характера". Далее, "приверженность евреев к немецкому языку" была ещё одним признаком того, что у евреев и немцев, в конечном счете, взаимозаменяемые характеристики и ценности. Статьи заключают, что всё, что нужно для евреев Восточной Европы, чтобы утратить какие бы то ни было негативные особенности, которые могут быть у них, – это чтобы немцы "освободили пленников от их цепей". Вкратце, миссией Германии в войне было освобождение евреев Восточной Европы, "принести свободу и свет миллионам несчастным людей".

Как мы видели ранее, в полку Гитлера во время войны служило всего пятьдесят девять евреев. Ещё больше солдат имели связи с еврейскими семьями, как, например, Альберт Вайсгербер, который был женат, как мы видели, на еврейке. Документы полка Листа не подтверждают того, что еврейские солдаты полка Гитлера подвергались антисемитизму. Взаимодействие Оскара Даумиллера с еврейским командиром роты перед битвой у Лоос в 1915 году, как мы видели, скорее подтверждает дружеские отношения между евреями и другими людьми в полку Гитлера. Более того, среди евреев, служивших в полку Листа, гораздо больший процент был офицерами, чем в случае солдат-христиан. Например, Людвиг Розенталь, заместитель командира 1‑го батальона в середине 1918 года, был евреем. В то время, как почти 12 процентов еврейских воинов в 16‑м полку были офицерами, общая цифра для полка была только примерно 2,5 процента. Ни карьера Гуго Гутмана в полку Листа, ни оценки, полученные Гутманом от его начальников как до 1916, так и позже в войне, как мы увидим, не подтверждают существование особенно глубоко укоренившегося антисемитизма.

У Гуго, родившегося в Нюрнберге у Эммы и Соломона Гутмана, предвоенная жизнь была примером всё возраставшей ассимиляции евреев в общество Баварии и Германского Рейха. Молодой Гуго использовал большинство из имевшихся у него возможностей. Сын торговца, он прошёл свою воинскую службу вместе с образованной элитой Нюрнберга в 1902 и 1903 годах. Его произвели в сержанты. К началу войны он основал свою собственную компанию в Нюрнберге. Вскоре после своего перевода в 16‑й запасной пехотный полк в начале 1915 года Гутмана произвели в лейтенанты ландвера (ополчения) 1‑го класса. По случаю производства в лейтенанты его хвалили за образцовый характер и поведение в войне до того времени. Похоже было, что иудейское происхождение Гутмана не беспокоило кого-либо из офицеров в полку Гитлера. Они единогласно проголосовали в пользу его производства. К январю 1916 года Гутман был награждён Железным Крестом 1‑го класса за свою "безупречную службу" в целом и за своё "разумное поведение" во время сражения при Лоос в частности. После битвы на Сомме командир 3‑го батальона Вильгельм фон Люнешлосс отметил Гутмана за его "энергичные и бесстрашные действия" и его "исключительное благоразумие и большую смелость". Люнешлосс рекомендовал его как образец примерного поведения под сильным огнём, указывая, что Гутман приложил большие усилия во время сражения, чтобы обеспечить войска на переднем крае горячей едой. Люнешлосс полагал, что поведение Гутмана в качестве его адъютанта во время сражения было настолько образцовым, что он заслужил ещё одну награду в дополнение к своему Железному Кресту 1‑го класса: "Лейтенант Гутман отличился во время битвы на Сомме (2 – 16 октября 1916) гораздо более требований долга … Лейтенант Гутман настолько выдающимся образом внёс вклад в успех батальона, что я предлагаю его кандидатуру для особенно почётной награды". Как мы увидим из случая еврейского солдата, который присоединится к полку в августе 1917 года, антисемитизм также не присутствовал в его опыте войны. Между тем другой еврей, Зигфрид Хойман из Мюнхена, вступил в полк Листа в январе 1917 года – его патриотические стихи песен с такими названиями, как "Старые флаги" (Die alten Fahnen) или "Баварские львы" (Die bay'rischen Löwen) были напечатаны в 1916 году на почтовых открытках. Одно связывало франко-прусскую войну с Первой мировой войной и было предназначено воодушевлять баварцев сражаться в войне и "гордиться тем, что я могу быть немцем в моей Баварии". Другое, с сильным анти-британским подтекстом, включало припев: "Да пребудет с тобой Бог, земля Баварии, с преданными героями, мы возобновим эту борьбу с храбрыми баварскими львами". Есть хорошие основания верить тому, что даже Гитлер не превратился в полноценного и явного антисемита к началу 1917 года. В действительности не существует каких-либо источников того времени, фиксирующих какие-либо антисемитские высказывания Гитлера во время войны. Кроме собственных мифических заявлений Гитлера в Mein Kampf, единственным указанием на то, что Гитлер уже тогда превратился в открытого антисемита, являются три идеализированных жизнеописания, написанных его бывшими товарищами (Бальтазара Брандмайера, Ганса Менда и Игнаца Вестенкирхнера), которые были опубликованы только в 1930‑х. Например, Вестенкирхнер заявлял: "Похоже было, что две вещи раздражают его – что пишут газеты дома о войне и прочем, и как правительству, и в частности кайзеру, мешают марксисты и евреи". Их рассказы едва ли являются того рода описаниями Гитлера, что могли бы указать на недостатки и противоречия, но они полностью соответствуют тому образу, что Гитлер сам создал в Mein Kampf. В действительности Вестенкирхнер столь же ненадёжный свидетель, как и Менд. Это очевидно, например, в неверном повествовании Вестенкирхнера (что легко проверяется) о ранении Гитлера на Сомме. Подобным образом, как мы увидим, когда обнаружим неоднократное переписывание нацистской пропагандой мемуаров Брандмайера в 1930‑х, рассказ Брандмайера едва ли более заслуживает доверия, чем рассказ Майера. Примечательно то, что Брандмайер даже противоречит сам себе, заявляя в одном месте в своей книге, что во время войны он и другие посыльные 16‑го полка презирали Гутмана за его еврейские черты, при этом заявляя несколькими главами позже, что сам он не был антисемитом в то время, но был полон симпатии к положению евреев. Кроме того, по свидетельству Фрица Видермана, взаимодействие Гитлера с еврейскими офицерами в полку Листа во время войны не подтверждает, что он уже был антисемитом. Если бы Гитлер был во время войны явным антисемитом, то нам было бы чрезвычайно трудно, как мы увидим, объяснить поведение Гуго Гутмана по отношению к Гитлеру летом 1918 года.

Если вернуться в события на гряде Вими в конце 1916 года, то там, таким образом, почти определённо было относительно мало открытого антисемитизма, который заходил бы дальше традиционного, но умеренного антисемитизма католического региона Европы. Опыт войны в 1916 году не превратился ни в широко распространённый антисемитизм, ни в растущую ненависть к британцам или в ожесточение. После более чем двух лет сражений и драматического упадка боевого духа большинство людей в полку Листа не изменили существенно свои взгляды на жизнь. Война также не подняла вопросы о легитимности предвоенного общества и о политическом урегулировании реформирования в Баварии. Это не означает, что опыт войны всех фронтовиков был одинаков. Равным образом нет сомнения в том, что у некоторых солдат могли таиться глубокие антисемитские, антибританские и антизападные чувства, что они могли обожать насилие, или что у них могли возникнуть радикальные революционные мысли. Однако настроения такого рода были, по меньшей мере, скрытыми под поверхностью преобладающей культуры в полку, которая не была склонна к страстной и длительной ненависти к евреям или даже к британцам, чтобы действовать в ожесточённой манере. В любом случае, они не смогли вызвать коллективные действия среди большинства солдат 16‑го полка, согласующиеся с ожесточением военного времени или с сильными формами антисемитизма или англофобии.

Если бы Гитлеру было разрешено вернуться на фронт и попасть на гряду Вими как раз перед Рождеством 1916 года, то тем самым он избежал бы политический мнений, какие он так страстно желал избежать в Мюнхене, только вернувшись к болтовне в полковом штабе, а не в окопы на склонах гряды Вими. Даже это могло не произвести эффекта, поскольку растущее недовольство войной Алоиза Шнельдорфера указывало на то, что даже среди вспомогательного персонала полкового штаба настроение начало меняться.

Когда 1916 год перешёл в 1917, ситуация для людей полка Листа на гряде Вими не улучшилась. Отнюдь нет; к январю британские войска, стоявшие там, стали стрелять по позициям 6‑й дивизии разрушительными минами. Даже стены блиндажей в несколько метров толщиной не обеспечивали защиты от них. Более того, в двух случаях мины скатились по ступеням блиндажей, вызывая опустошение среди солдат внутри. Тяжёлый артиллерийский огонь стал сильнее, когда январь перешёл в февраль. Частота канадских патрулей увеличилась, как и активность и бдительность канадских снайперов. Постоянный шум, вызванный рытьём и подрывом туннелей канадскими сапёрами, привёл, как это было сформулировано в докладе 12‑го полка в феврале 1917 года, "к большому беспокойству среди людей в окопах" полка Листа и 17‑го полка. В соответствии с оценкой, сделанной 3‑м батальоном 16‑го полка весной 1917 года, полк был даже тогда всё еще под влиянием ужасов битвы на Сомме: "Огромное напряжение сражения на Сомме непрерывно в течение месяцев нанесло огромный урон войскам, как душевный, так и физический".

В то время, как большинство людей полка Листа не выказывало признаков радикализации (по крайней мере праворадикального сорта), политическое и военное руководство Германского Рейха проявило их. С того времени, как Пауль фон Гинденбург и Эрих Людендорф, прославленные герои побед на Восточном фронте, летом 1916 года были назначены управлять военными действиями Германии, они старались сконцентрировать все военные и гражданские силы под своим началом и направить их в тоталитарной манере для победы в войне. Они осознали, что возникновение тотальной войны коренным образом изменило правила игры.

Предшественник Гинденбурга Эрих фон Фалькенхайн полагал, что тотальную войну невозможно выиграть, и что в конечном счёте война может быть закончена только за столом переговоров. В отличие от него Гинденбург и Людендорф выработали умозаключение, что если Германия бескомпромиссно приложит все свои ресурсы к военным усилиям и будет вести войну более беспощадным образом, чем это было до сего времени, то уничтожение военных возможностей противника будет всё ещё возможным. Ведомые в немалой степени безысходностью, Гинденбург и Людендорф полагали, что Германия может ещё выиграть войну только посредством тоталитарных средств, включая резкое изменение политики на оккупированных территориях Франции и Бельгии. Германия управляла теперь там, как в завоёванных странах.

Когда во второй половине 1916 года Гинденбург и Людендорф решили, что они сократят Западный Фронт и тем самым высвободят войска, они педантично и хладнокровно выработали план "политики выжженной земли". План операции "Альберих", получившей название по имени злобного карлика из саги о Нибелунгах, состоял в превращении районов, из которых должны были отступить немцы, в пустыню, которая минимизирует способность англо-французских войск атаковать новую укороченную линию фронта.

Политика, выполнявшаяся на покидаемых территориях во время операции "Альберих", резко контрастировала с обращением с французским населением за линией фронта в таких местах, как Фурнэ или Комине. Дома и церкви разрушались, мосты были взорваны и сады вырублены при подготовке к сокращению фронта. До 150 000 гражданских лиц должны были покинуть свои дома и были вывезены, в то время как города, такие как Бапауме, были почти стёрты с лица земли. Чтобы построить Бапауме, потребовались сотни лет. Город пережил приступы во время Столетней войны, французское нашествие 1641 года, войны Наполеона, равно как и франко-прусскую войну. Теперь же немцы разрушили город за сорок пять минут посредством серии взрывов и 400 пожаров. Это была тотальная война.

При нахождении на гряде Вими полк Листа располагался как раз к северу от оставляемого региона. Тем не менее, 6‑й дивизии было приказано принять участие в осуществлении операции "Альберих". Прежде политика 6‑й дивизии состояла в том, чтобы, стараясь изо всех сил, убеждать солдат полка Листа и родственных частей избегать разрушения церквей и других символов культуры. Теперь же политика резко изменилась, и дивизии было приказано выработать план систематического уничтожения всех зданий стратегического значения в своём тылу: "В случае отступления ко второй или даже иной тыловой линии обороны будет необходимо разрушить все архитектурные структуры культурно-исторического значения, которые могут быть использованы противником для военных целей или для транспортировки и снабжения".

Среди кандидатов на разрушение были "копры шахт, дымовые трубы, водонапорные башни и колокольни церквей … блиндажи, укреплённые железобетоном, стратегически важные улицы и электростанции". Когда 9 февраля началось выполнение операции "Альберих", то возможно, что находившиеся в это время в резерве роты полка Листа должны были выполнить часть работы по разрушению в регионе к югу и юго-востоку от гряды Вими.

Сооружение новой системы окопов для укороченной линии фронта и выполнение операции "Альберих" рассматривались не иначе, как "внедрение войны на уничтожение или, во всяком случае, одного из её центральных аспектов: метода "выжженной земли". По общему мнению, это тогда армия Германии начала мутировать в нацистский вермахт, и это тогда у Германии развился "тоталитарный синдром", и она встала на свою "тропу по пути к войне на уничтожение". Это предположение явно преувеличивает ситуацию. Политика выжженной земли едва ли была изобретением Первой мировой войны, и это не было исключительно германским явлением во время этой войны. Жители Карфагена во время его осады, отступавшая русская армия во время наполеоновских войн, или сжигавшие фермы и уничтожавшие инфраструктуру местные жители во время англо-бурской войны определённо были бы удивлены предположением, что политика выжженной земли ещё должна будет изобретена. Более того, во время Первой мировой войны русские уже применили политику выжженной земли при отступлении в 1915 году. Далее, предположение, что Германия приобрела "тоталитарный синдром" зимой 1916-1917 гг., по сути, выбрасывает период с 1918 по 1933 год, когда высокопоставленные государственные деятели совершенно определённо не использовали тоталитарную политику.

Операция "Альберих" и политика Гинденбурга и Людендорфа также рассматривались как часть "тенденции Германии к крайностям" и как продолжение подхода Германии в 1914 году к колониальным методам ведения войны и злодеяниям. Операция "Альберих" рассматривалась как часть "спирали крайностей", бывшей исключительно немецкой из-за отсутствия гражданского надзора над вооружёнными силами Германии. Утверждается также, что Германия отличалась от других воюющих стран Первой мировой войны в том, что в 1917 и 1918 годах она, как говорят, искала только тактического решения для стратегических проблем, то есть, что у неё не было иной стратегии, кроме как разбить противника военными средствами. Поведение Германии в войне в 1917 и 1918 годах также определяется как исключительно немецкое, потому что военные планировщики Германии не воспроизводили, например, политику выжженной земли русских в 1915 году, а конструировали свою собственную политику крайностей. Другими словами, они "учились" не на примере политики русских, а только на собственном прошлом поведении Германии в войне. Это странный аргумент, поскольку существование политики выжженной земли с обеих сторон, независимо от того, училась ли одна сторона у другой или нет, предполагает существование параллельного развития по направлению к тотальной войне, а не уникальное немецкое явление. Более того, как мы видели, под давлением рейхстага армия Германии снизила срок минимального заключения за дезертирование в 1917 году, что демонстрирует то, что она не была способна всегда идти на самые крайние меры, и что гражданский надзор имел воздействие на военных.

Может быть более полезным поставить военные усилия Германии в начале 1917 года в глобальный контекст. В самом деле, нетрудно увидеть, что стратегия Германии в течение двух последних лет войны – стремление любой ценой разбить своих противников – мало чем отличалась от стратегии французов и британцев. В любом случае, посредством операции "Альберих" и другой своей политики Гинденбург и Людендорф следовали логике, присущей тотальной войне в индустриальную эпоху, как это делали противники и союзники Германии. Несмотря на важные различия в намерениях, этических соображениях и последствиях, британцы в своей попытке уморить голодом Германию посредством морской блокады, русские со своей принудительной депортацией приблизительно 200 000 этнических немцев, по меньшей мере 500 000 евреев, 300 000 литовцев, 250 000 латышей и 743 000 этнических поляков из царской Польши и стран Балтии на восток и турки с их политикой этнических чисток в отношении армян, если привести три примера, в конечном счете и всё чаще следовали логике ведения современной тотальной войны. Конечной логичной точкой, присущей ведению войны в такого рода конфликтах в индустриальную эпоху, были бомбёжки английских городов в 1940-1941 гг, бомбардировка Дрездена в 1945 году, нацистская индустриализация умерщвления людей и сброс атомных бомб в 1945 году на Хиросиму и Нагасаки, хотя не обязательно Холокост. Разумеется, это не говорит о существовании морального равенства между всеми этими действиями, и о том, что Вторая мировая война была неизбежна. Это попросту подтверждает то, что как только разразилась новая мировая война, то все воюющие страны развили полный потенциал присущей тотальной войне логики.

Даже несмотря на то, что ведение Германией военных действий во время Первой мировой войны не было более экстремальным, чем таковое её противников и союзников, люди полка Листа были втянуты в новую политику тоталитарного разрушения через вовлечение их дивизии в операцию "Альберих". Однако нет указания на то, что солдаты 6‑й дивизии принимали участие в этой политике по каким-либо иным причинам, чем те, что заставляли людей сражаться с начала войны. И всё же радикализация военных и политических действий Германии неминуемо изменила условия, в которых действовали люди полка Листа. Следуя за солдатами 16‑го полка в места, в которых они были развёрнуты, мы увидим, вовлекла ли в конечном счёте радикализация, запущенная Гинденбургом и Людендорфом, равно как и радикальными правыми в Германии, солдат полка Листа и радикализовала ли она их также.

***

К тому времени, когда 16‑й полк в феврале был выведен с гряды Вими, люди в полку всё ещё не знали, почему их сектор фронта был столь неожиданно активен. У них был шанс только в течение двух недель в феврале примерно в 15 километрах за линией фронта восстановить силы от стрессовых и изматывающих месяцев на гряде Вими.

4 марта они должны были занять свои новые позиции вблизи Ла Бассе, примерно на половине пути между грядой Вими и Фромелле. На следующий день желание Гитлера вернуться на фронт было исполнено. Вначале Гитлер получил приказ явиться во 2‑й Баварский пехотный полк после своего выздоровления. Однако он успешно упросил Фрица Видермана, адъютанта 16‑го полка, чтобы ему позволили вернуться в свою суррогатную семью, на своё место в штабе полка Листа, написав ему: "Это мое страстное желание – вернуться в мой прежний полк и к моим старым товарищам".

Новая позиция полка располагалась прямо у канала Ла Бассе на плоской болотистой земле. В течение почти двух месяцев, которые подразделение Гитлера провело на новой позиции, было мало боёв, за исключением довольно частых патрулей и случайных взрывов мин. Ровно так же, как у Фромелле, их противник (всё ещё британские части) использовал сектор Западного фронта, охраняемый полком Листа, как подготовительное учебное заведение для введения на фронт новых войск. Против 16‑го полка и соседних частей располагались пьяные британские войска, которые выделялись пением и громкими криками.

Таким образом, Гитлер пропустил большую часть сражения на Сомме, равно как и чрезвычайно неприятные месяцы на гряде Вими, и вернулся на фронт только после того, как полк был переведён на относительно тихий участок. Также поэтому он не знал о том, что происходило в полку, что сделало его вероятно более восприимчивым к правой пропаганде и отсюда более вероятно к возложению вины за последующее поражению Германии на евреев, социалистов, "предателей" и женщин в тылу. Гитлер пропустил период, когда его полк подвергся ударам противника на фронте на Сомме и на гряде Вими, вовсе не ударам в спину предателями в тылу, как это будет изображать нацистская пропаганда.

К 9 апреля стало, наконец, ясно, что всю зиму делали канадцы, стоявшие напротив полка Листа, пока Гитлер был в Германии. Они выкопали впечатляющую систему туннелей, сохранившуюся до наших дней, в подготовке к большому наступлению на германские линии. 9 апреля началось то, что было названо "грандиозной канадской атакой". После ужасающего дождя из 2,6 миллиона британских снарядов, выпущенных по позициям немцев на гряде Вими, четыре канадских дивизии, сражавшихся вместе впервые, которым помогали другие британские части, смогли вытеснить немцев с гряды Вими, т.е. с позиций, занимавшихся в течение зимы 16‑м полком. Победа на гряде отметила начало битвы при Аррас и гряде Вими, и она была, прежде всего, впечатляющей победой в тот год, что в целом был для союзных сил крайне неудачным.

После падения гряды британские вооруженные силы смогли прорваться сквозь ряды немцев на глубину 10 километров, прежде чем немцы остановили продвижение. Британцы, однако, отчаянно старались продолжать оказывать давление, поскольку захват территории всего в 10 километров едва ли мог существенно изменить ход войны. Как результат, германские войска бросили все имевшиеся в их распоряжении подразделения в то место, где остановилось продвижение британцев. Как следствие, полк Гитлера был возвращён 25 апреля в район к востоку от гряды Вими. В течение первых шестнадцати дней 16‑й полк смог большей частью избегать прямого вовлечения в сражение. Однако когда его переместили на германские позиции к востоку от гряды Вими в ночь с 11 на 12 мая, ему пришлось выдержать сильную атаку британцев. После интенсивного артиллерийского обстрела британские войска начали лобовую атаку на позиции 16‑го полка и смогли прорваться в количестве восьмидесяти человек с пулемётами. Пулемётчики остановились, продвинувшись на 40 метров в позиции 1‑й роты, развернулись и начали стрелять в людей полка Гитлера с тыла. Однако солдаты 16‑го полка смогли вывести из строя пулемётчиков при помощи ручных гранат, что привело к отступлению выживших британцев обратно в их окопы. 16‑й полк также смог успешно противостоять возобновлённой британской атаке на следующий день.

19 мая в тот день, когда полк наконец был выведен из сражения, Франц Пфафман, солдат из Фельдкирхена, написал своему протестантскому пастору домой, что вслед за сражением все в полку Гитлера надеялись, что война вскоре будет закончена: "Сейчас тихо, но несколько дней назад тут был сущий ад. Надеемся, что всё скоро закончится; здесь это самое заветное желание каждого".

Цена, которую полк Листа вынужден был заплатить в сражении при Аррас и гряде Вими, была ужасной: 149 человек были убиты и сотни ранены. Однако, если мы сможем поверить воспоминаниям Антона фон Тубойфа – энергичного офицера сорока с лишним лет с авторитарными нотками, который был новым командиром 16‑го полка с апреля – успех в противостоянии серии британских атак в конце концов помог усилить боевой дух в полку Листа, поскольку солдаты полка почувствовали, что они превосходят британские войска. К 17 мая 6‑я дивизия на самом деле пришла к заключению, что британцы уже дрогнули и исчерпали свои возможности.

Во время сражения более всего на Гитлера произвело впечатление действие воздушных вооруженных сил Германии. В разгар Второй мировой войны Гитлер будет вспоминать, что "во время сражения при Аррас эскадрилья Рихтхофена очистила всё небо… Я сам видел кое-что из этого, [и наблюдал] как все 10 самолетов были сбиты. Тогда нам была предоставлена свобода действий".

Несмотря на то, что гряда Вими была потеряна, немцы стратегически превалировали над союзниками к концу сражения при Аррас и гряде Вими. Несмотря на статус битвы как "величайшего достижения Канады как нации в той войне" и как одной из историй, лежащих в основе современной Канады, успех канадцев у Вими превратился в пиррову победу. Фронт просто был передвинут примерно на 10 километров к востоку на протяжении возможно 50 километров. Как мы видели, немцы укоротили свою линию фронта и всё равно отказались от большой территории при проведении операции "Альберих", чтобы освободить тринадцать дивизий для боёв на Востоке. Более того, союзники причинили потери немцам, которые превышали их собственные только лишь менее чем на 12,5 процентов. В большой игре сражение при Аррас и гряде Вими произвело лишь небольшое стратегическое преимущество для Британии и Франции. Далее, количество случаев дезертирства и других дисциплинарных проступков, переданных в военный суд 6‑й дивизии, было в течение 1917 года меньше, чем их было во второй половине 1916 года. Это было необычно в сравнении с вооружёнными силами Германии в целом, где количество случаев дезертирства чрезвычайно возросло между 1916 и 1917 годами. Это, однако, не означает, что боевой дух в полку Листа полностью восстановился, поскольку число случаев оставалось на высоком уровне. Относительное уменьшение в числах было результатом отсутствия больших сражений, в которые полк Листа был вовлечён в 1917 году. В периоды затишья существовали различные стратегии выражения низкого уровня боевого духа, как, к примеру, выгода сохранения жизни при простом уходе в апатию и фатализм была не намного меньше, чем при дезертирстве, в то время как цена расплаты за дезертирство была намного больше.

Послевоенное заявление Антона фон Тубойфа о том, что весной 1917 года боевой дух был восстановлен и он был высок во всём полку в результате сражения при Аррас и гряде Вими, не заслуживает доверия. На самом деле командир 1‑го батальона Карл Лееб во внутреннем рапорте от 21 мая 1917 года жаловался на "очень вялые войска", которые только под принуждением продолжали выполнять свои обязанности. Он заключает:

В целом между возвращением Гитлера в полк Листа и тем временем, когда воинская часть была выведена из сражения при Аррас и гряде Вими, произошло восемнадцать случаев неповиновения, которые дошли до военного суда дивизии. Тот факт, что ушедшие в самовольную отлучку солдаты продолжали получать поддержку от своих товарищей, является хорошим индикатором того, насколько широко распространенным было разочарование в войне. Например, солдат из 1‑й пулемётной роты, который не вернулся из своего отпуска домой в марте, провёл в Мюнхене несколько месяцев, прежде чем был арестован. Всё это время он контактировал со своими товарищами из 16‑го полка, которые восстанавливались от ран и болезней в Мюнхене. В середине апреля другой солдат, изображавший, что страдает от зубной боли, чтобы избежать отправки обратно в окопы, сказал своему начальству: "Я не собираюсь сооружать окопы, я иду к зубному врачу. Я не хочу строить окопы, даже если меня убьют за это!" Ещё один солдат отказался вернуться на линию огня во время сражения при Аррас и Вими, говоря, что он должен остаться в живых, поскольку должен обеспечивать свою семью после недавней смерти своего отца, с тех пор как два его брата были убиты в бою, а третий тяжело ранен. Так что в поведении и отношении солдат полка Гитлера к войне было мало изменений с тех пор, как они покинули гряду Вими.

Мы видели, что не существовало ни одной причины, почему солдаты полка Листа должны продолжать сражаться после двух с половиной лет. Ни военный энтузиазм, ни милитаризм, ни англофобия или франкофобия, ни иные предвоенные политические и культурные умонастроения, ни ожесточение солдат полка Листа не могли достаточно объяснить, почему они продолжают действовать. Несомненно, все эти факторы служили в качестве мотиваторов для подгрупп солдат, но ничто не образовывало единственного фактора, который объяснил бы, почему люди продолжали действовать. Глядя на первые три года войны, это были факторы, которые не предполагают политизации людей – такие, как простой расчёт выгоды от продолжения сражаться, страх последствий поражения в тылу, желание сражаться в оборонительной войне, разделение труда между отдельными солдатами, – это объясняет, почему люди продолжали сражаться. Однако, если мы поверим нацистской пропаганде, несомненно существовал один элемент, который сплачивал вместе всех людей в полку: этим одним элементом предположительно было чувство Kameradschaft и Frontgemeinschaft, что приблизительно можно перевести как "товарищество" и "фронтовое братство". Однако ни один из этих переводов не может полностью уловить суть немецких определений. Идея состояла в том, что в немецких полках существовал esprit de corps^[12], который переступал все звания и классовые перегородки. В соответствии с нацистской идеологией, эта идея Kameradschaft и Frontgemeinschaft родила немецкое Volksgemeinschaft – бесклассовое немецкое общество, полная реализация которого стала целью нацистского движения.

Конечно же, это верно, что во всей истории войн лояльность к товарищам была одним из первичных мотиваторов в сражении. Утверждая очевидное, постоянная поддержка от своих соратников на самом деле является наилучшей страховкой жизни для солдат. Однако в случае военных подразделений, таких, как полк Листа, та идея, что солдаты побуждаются в первую очередь esprit de corps и идеями Kameradschaft и Frontgemeinschaft, пронизавшими весь полк, является в самом лучшем случае мифической. Вследствие высокой степени текучести солдат в полку Листа и подобных баварских частях даже те солдаты, которые оставались в части долгое время, не стремились служить долго вместе с той же самой группой. Это защищало многих солдат от полной идентификации себя с их подразделением и объясняет растущую фрагментацию полка Листа. В мае 1915 года кронпринц Руппрехт уже осознал, что это была проблема, влиявшая на всю Баварскую армию: "Командиры полков даже не знают всех своих офицеров, а окопное ведение войны делает трудным даже для командира батальона узнать своих офицеров и влиять на них. При этих обстоятельствах страдают чувства единства, понимания и доверия". Оценка Руппрехта, разумеется, относится к офицерам среднего и низшего звена. Однако обычные солдаты также не образуют Frontgemeinschaft.

Как написал домой в июле 1917 года солдат из Аугсбурга, служивший в другой баварской воинской части, "так называемое товарищество [Kameradschaft] существует только на бумаге. Нигде и никогда я не находил столь много эгоизма, как здесь на военной службе". Подобным образом Юстин Фляйшман, который поступил в 7‑ю роту полка Листа в августе 1917 года, отметил в своём военном дневнике осенью 1917 года, что различные роты полка Гитлера крали друг у друга и посреди вражеского огня воевали за лучшие блиндажи: "Мы заняли запасные блиндажи под постоянным артиллерийским обстрелом. 1‑я рота тоже явилась и пытается вытеснить нас. Мы остаёмся. Люди из 1‑й роты проникают в наш блиндаж… Наступает рассвет; к нашему блиндажу подходит 5‑я рота и пытается выселить нас". Подобным образом он запишет весной 1918 года, что другая рота 16‑го полка украла пулемёт из его роты. Если когда-либо и был в 16‑м полку esprit de corps, то он давно испарился ко второй половине Первой мировой войны.

Конкуренция и зависть среди солдат в отношении продвижения также были обычным делом. К тому же, как и во всех армиях в Первой мировой войне, многие из призванных на военную службу терпеть не могли и часто ненавидели добровольцев (таких, как Гитлер). Случаи, когда призванные старались перевалить все утомительные задачи на добровольцев, были частым источником напряжения. Один солдат в 32‑м Баварском пехотном полку, например, отметил в мае 1917 года, насколько радостны были он и все его товарищи после того, как один из добровольцев его подразделения не вернулся из патруля: "Все были счастливы, потому что военный доброволец Гезихт был взят в плен. Французы ведут себя очень честно; они даже не обстреливают нас из орудий".

Так что не существовало никакого особенно глубокого esprit de corps или чувства Kameradschaft среди людей полка Листа, которые объединяли бы весь полк. Солдат из 8‑й роты заявил после своего ареста в результате неудачного дезертирования в начале 1917 года, что всё, что он хотел, это сбежать из полка Листа, "потому что мне не нравится быть в этом полку". Однако, как мы видели при рассмотрении маленьких групп солдат, ходивших в самовольную отлучку как в преддверии, так и во время битвы на Сомме, эти небольшие группы соратников определяли как индивидуальное, так и коллективное действие в полку. Солдаты из сельской местности в особенности формировали небольшие группы людей из их общин, что также давало им чувство дружеского общения и ощущение дома. Как в полках армий всех воюющих наций во время Первой мировой войны, небольшие или первичные группы составляли истинную структуру полка Листа.

***

После окончания битвы при Аррас и гряде Вими, полк Листа провёл остаток мая, восстанавливаясь и тренируясь за линией фронта в местности, которую Оскар Даумиллер описал как "восхитительный район к востоку от Дауэй". Это период отдыха также предполагалось использовать для восстановления уз солидарности между людьми полка после сражения. Отдел разведки Генерального штаба США пришёл к заключению, что после обучения в 1917 году 6‑я дивизия была превращена в наступательную часть. Это было совершенно не так. Дивизия оставалась воинским подразделением, чьей целью было занимать и удерживать небольшой участок Западного фронта. То, для чего тренировались полк Листа и его соседние части, были контратаки в случае нападения неприятеля. Примерно в это время солдаты также начали беспокоиться о том, что тыл более не поддерживал их. Как написал другу в мае Антон Хаймбахер – тот солдат, которому было всё равно, будет ли его деревня французской или баварской после войны, – в то время, как в начале войны солдаты во время отпусков дома были весьма в чести, то теперь есть слухи о том, что часто это больше не так.

В начале июня, когда в ходе начавшегося сражения у Мессинес был произведён взрыв заложенных британским сапёрами подземных мин (что называют "величайшим в истории неядерным взрывом, произведённым человеком"), полк провёл ещё несколько дней, занимая участок фронта к востоку от гряды Вими. Здесь они попали под сильный артиллерийский огонь, и им пришлось выдержать атаку газовыми снарядами. В это время Гитлер располагался в полковом командном пункте в деревне Кверни ла Мотт, в нескольких километрах за линией фронта. 6‑я запасная дивизия пришла к заключению, что вследствие газовых атак британцев чрезвычайное количество войск из полка Листа и других частей требует замены. Солдатам 6‑й дивизии, которые всё больше волновались и нервничали в результате постоянных обстрелов, ранений и опасности быть погребёнными заживо, пришлось напомнить, что нет никакого смысла пытаться убежать от газа: "Извозчиков конных повозок и конюхов следует тщательно проинструктировать, что опасно и бесполезно увеличивать скорость для ухода от газового облака. Газ в любом случае догонит их и более того, они навлекут опасность на лошадей своих терпеливо ждущих товарищей, которые станут нервничать и станут сбрасывать свои противогазные маски". Несмотря на все смерти и страдания, что он видел с 1914 года, для Оскара Даумиллера, который наконец должен был покинуть 6‑ю дивизию летом, было тяжким бременем иметь дело с отравленными газами солдатами: "Вид этих бедных задыхающихся людей разрывает сердце", – писал он.

"Иногда один из них кажется на пути к выздоровлению, и я могу разговаривать с ним; затем через несколько мгновений я повернусь и снова посмотрю на него, и вот он лежит там уже мёртвый". Растущая раздражительность солдат 16‑го полка также нашла своё выражение в поведении солдата из 7‑й роты, который был погребён заживо во время сражения на Сомме. В конце мая он сказал своему начальнику сержанту: "Оставь меня в покое, или я проткну тебя своим штыком!"

Несмотря на заявления Антона фон Тубойфа в официальной истории полка 1932 года, моральное состояние продолжало быть далёким от прекрасного в полку Листа. В действительности оно было близким к наихудшему. В полку Гитлера было принято на некоторое время снимать погоны с солдатской формы, чтобы предотвратить опознавание противником их части. Однако, как жаловался Тубойф в 1917 году в своём кругу, солдаты в полку Листа также уяснили, что если противник не может идентифицировать их, то это не смогут сделать и другие немцы: "Во время сражения отсутствие опознавательных нашивок делает отлынивание чрезвычайно лёгким. Это позволяет войскам как угодно смешиваться с солдатами из любой другой части. Спрятанные идентификационные номера также являются помехой для поддержания дисциплины".

***

После отбытия десятидневного задания за линией фронта в регионе к востоку от Вими, 16‑й полк наконец был выведен из района 24 июня и отправлен обратно на Фламандскую равнину. Вечером в тот день полк Листа пересёк бельгийско-французскую границу в первый раз с марта 1915 года. Франц Пфафман был рад покинуть Францию: "Благодарение Господу, мы ушли из противной Франции, которая пережила во время войны слишком многое. Нас переводят туда, где в 1914-1915 гг. уже была пролита кровь столь многих из 16‑го полка … Надеюсь, мир, к которому мы столь стремимся, близок".

Полк Листа явно не был в состоянии действовать где-либо. Так что он был отведён в две деревни во Фландрии весьма далеко от линии фронта, где и оставался до середины июля. Там полк устроил летнее празднество с даровым пивом и соревнованиями "в бросании ручных гранат, беге, эстафетном беге, беге в мешках и перетягивании каната". Не сохранилось записей о беге в мешках ефрейтора Гитлера. В своих воспоминаниях в официальной истории полка, написанных в форме героических мемуаров, Антон фон Тубойф описывает, какое чудесное время было у людей в полку, когда они наслаждались фламандским летом. Однако то, что Тубойф упускает в своём повествовании, столь же примечательно, как и то, что он упоминает. Например, он исключил из истории факт, что в тот период у полка не было достаточно ни пшеницы, чтобы адекватно кормить людей в полку, ни питьевой воды.

Что делало недостаток продуктов для войск ещё хуже, это то, что некоторые солдаты нелегально продавали их русским за линией фронта, занятым на принудительных работах. Более того, имелись жалобы, что люди из полка Листа и двух соседних полков обращались с местным населением слишком снисходительно. Это был знак того, что жёсткая политика Гинденбурга по ведению войны после Соммы не изменила отношения людей в полку Листа по отношению к местному населению. Это также был признак того, что радикализация военных усилий Германии, инициированная Гинденбургом и Людендорфом, не изменила в основе политические и культурные умонастроения людей полка Гитлера, другими словами, что они ни приобрели тоталитарного синдрома, ни были заражены культурой разрушения. Если мы будем смотреть на уровне официальной политики и ведомственной культуры Верховного командования, то довод, что существовала "радикализация войны с тенденцией к систематической, тотальной эксплуатации гражданского населения противника и ресурсов завоёванной территории", может, пожалуй, быть верным. Однако для людей полка Гитлера этой радикализации не произошло. Более того, даже в марте 1918 года немецкие военные власти будут всё ещё жаловаться, что поразительно часто французские женщины, депортированные в Бельгию, навещались немецкими солдатами во время краткосрочных отпусков из тех районов боевых действий во Франции, откуда были депортированы женщины.

Поведение людей в полку Гитлера в самом деле наводит на мысль, что существовало мало чего специфически немецкого, что объяснило бы, почему они продолжали воевать. Другими словами, какие бы изменения ни случились на уровне определения политики, они не принесли резкого изменения в том, как солдаты 16‑го полка смотрели на войну на уровне простых людей. Солдаты также оказались более или менее невосприимчивы к идеологической индоктринации, что подтверждается их предпочтениями в чтении, фактом, что они скорее посылали открытки с изображениями местных видов, чем с патриотическими лозунгами, а также их прохладным отношением к патриотической пропаганде, особенно во второй половине войны. Это не значит, что они продолжали сражаться только из-за "вечных" антропологических групповых процессов, разделения задач в соответствии с готовностью солдат выполнять их, учёта все "за" и "против" в отношении преимущества продолжения выполнений обязанностей, или из инстинкта "дерись или убегай". Все эти факторы могли хорошо работать только потому, что они поддерживались, главным образом, оборонительным национализмом, милитаризмом, который не поощрял простодушного образа мыслей, но обуславливал людей следовать долгу, модели мужественности, которая прославляла военные добродетели, и концепции религии, которая способствовала участию людей в войне или, по крайней мере, помогала им справляться с напряжением, вызванным сражениями. Существовали взаимоотношения симбиоза между этими антропологическими, военно-институциональными, идеологическими и социальными факторами. Социальные и идеологические факторы во всех армиях, вовлечённых в Первую мировую войну, были результатом различных национальных и региональных культур. Однако все они были частью общей европейской культуры, даже если комбатанты в то время не всегда воспринимали это таким образом. Общие тенденции в различных европейских национальных культурах объясняют, почему люди по всей Европе сражались в войне и продолжали делать это более четырёх лет; однако они также объясняют относительное отсутствие эксцессов в ведении войны, зверств и ожесточения на низовом уровне сражавшихся.

Новая политика немецкого Верховного командования после Соммы также не изменила политический образ мыслей Матиаса Эрцбергера, главы Католической партии Центра, доминирующей политической партии в регионе призыва полка Листа. 6‑го июля, когда собратья по оружию ефрейтора Гитлера тренировались и восстанавливались во Фландрии, Эрцбергер бросил политическую бомбу в рейхстаге, прямо направленную на немецкое Верховное командование. Он рассказал поражённой публике, что военная операция немецких подводных лодок потерпела неудачу, что союзники Германии были на грани краха и что военная ситуация близка к безнадёжной. Глава наиболее популярной партии в общинах, из которых пришли люди 16‑го полка, заключил, что Германии следует немедленно начинать переговоры о мире и отказаться от каких-либо территориальных приобретений. Взгляды Эрцбергера были явным знаком того, что даже прагматические временные союзники, на которых держались военные усилия Германии, после ослабевания краткого сильного чувства национального единства в начале войны больше не оставались таковыми.

Предложения Эрцбергера были полностью поддержаны Филиппом Шайдеманом, вождём социал-демократов в рейхстаге, который для радикальных правых был предателем первой степени. После войны нацисты будут определять Шайдемана как одного из главных "ноябрьских преступников" за провозглашение республики и за то, что он стал первым демократически избранным рейхсканцлером Германии. Когда в начале сентября Вильгельм Штэлин, который, как мы видели, был одним из протестантских армейских капелланов в начале войны, встретился с Шайдеманом, тот произвёл на него чрезвычайно сильное впечатление. Он был, по впечатлению Штэлина, "очень очарователен". Шайдеман, которому после войны предстояло пережить попытку покушения на него правых, "производил впечатление очень умного и приятного человека". Штэлин также полагал, что любое сравнение между периодом Реформации и мировой войной, предложенное немецкой пропагандой, было неразумным по нескольким причинам. Он записал в своём дневнике, что в отличие от войны Реформация поддерживала скорее "индивидуализм", чем "коллективизм", заявляя: "Тем самым мы должны осознать огорчительный факт, что при наличии цензуры мы едва ли можем петь песни в честь свободомыслия или во славу всемогущего слова". Невзирая на национальную миссию войны и отечественные военные цели, на которые напирали многие протестантские военные капелланы, Штэлин был, таким образом, политически ближе к будущим противникам Гитлера, чем к нему.

Вскоре после вмешательства Эрцбергера партия Центра, социал-демократы и левые либералы объединились и открыто выступили против немецкого Верховного командования. 19‑го июля партии большинства проголосовали 212 голосами против 126 голосов (62,7%) в пользу мира без аннексий. Партии, получившие преобладающую поддержку в регионе призыва полка Листа, в своей мирной резолюции осудили призывы к территориальной экспансии и доверяли международному арбитражу конфликтов, другими словами, своего рода интернационализму, против которого Гитлер выступал в своём письме от 15 февраля 1915 года. В резолюции заявлялось: "Германия взялась за оружие в защиту своей свободы, независимости и целостности своей земли. Рейхстаг стремится к миру взаимопонимания и устойчивого примирения людей … Рейхстаг будет активно продвигать создание международных организаций правосудия".

Разумеется, некоторые баварские политики партии Центра относились критически к инициативе Эрцбергера. Тем не менее, оценка настроений среди баварских солдат и гражданских лиц в тылу делала очевидно явным то, что подавляющее число баварцев поддерживало позицию Эрцбергера. Между тем протофашисты увидели руку евреев в голосовании в рейхстаге. И всё же партии, которые рассматривались как "еврейские", в отличие от групп, примыкавших к радикально правой "партии Отечества", получили поддержку как большинства немцев, так и преобладающего большинства людей в регионе призыва 16‑го полка. Конечно, сами люди в полку Листа никогда не могли голосовать конкретно по этим предметам во время войны. Тем не менее, очень похоже на то, что преобладающие политические взгляды людей в полку Гитлера и то, как они рассматривали войну, были гораздо ближе к идеалам, выраженным в мирной инициативе рейхстага, чем к целям немецкого Верховного командования по одной простой причине: рейхстаг был избран на основе всеобщего мужского избирательного права и вследствие существования воинской повинности полк Листа был более или менее зеркальным отображением общин, из которых был набран полк.

Три партии, стоявшие за мирной резолюцией, получили 75,3% голосов на выборах в рейхстаг в 1912 году. Поддержка этих трёх партий в Верхней Баварии была даже 82,7%, а в Верхнем Пфальце 92,6%. Это подтверждает, что большинство людей в полку Листа на самом деле голосовали за партии, стоявшие за мирной инициативой. Следует отметить, что левое крыло социал-демократов откололось от социал-демократической партии и голосовало против мирной инициативы. Тем не менее, они голосовали против мирной инициативы потому, что она была для них недостаточно радикальной. Так что они были даже более критично настроены по отношению к Верховному командованию.

Как мы увидим, результаты первых послевоенных выборов в Южной Баварии прямо наводят на мысль, что большинство немцев продолжали в течение войны поддерживать не партию Отечества, а партии, которые ультраправые презрительно называли "еврейскими партиями", другими словами, те партии, что поддерживали мирную инициативу. Пока не закончилась война, выраженные Гитлером в Mein Kampf идеи, таким образом, оставались на периферии общественного мнения баварцев и людей из его полка.

Примечательно то, что члены баварской королевской династии в своём отношении к войне были ближе к людям полка Листа, чем к Гинденбургу и Людендорфу. Кронпринц Руппрехт в своём кругу осуждал политику полного разрушения во время операции "Альберих" и критиковал политику жёсткой депортации, отмечая 13 февраля 1917 года: "Вызывает наибольшее сожаление судьба французского гражданского населения, которому при проведении Операции Альберих было приказано уйти из региона до разрушения их городов и деревень. Во время поездки к командованию Третьей Армии я повстречал несколько групп этих несчастных людей, которые брели, нагруженные узлами, к доступным рядам автомобилей или поездов". Он с самого начала войны критически относился к той степени, до которой война влияла на гражданское население. 3 мая 1915 года он записал в своём дневнике: "Эти бомбардировки городов, в которые теперь вовлечены обе стороны, являются варварским безрассудством". Когда осенью 1916 года были разработаны планы операции "Альберих", Руппрехт записал в своём дневнике, что он не одобряет той идеи, что оставляемый вынужденно регион должен быть превращён в руины: "Этот приказ напоминает мне тот, что Лувуа^[13] некогда отдал о разрушении Пфальца … [Приказ] представляется мне чрезвычайно жестоким". Баварский премьер-министр Георг фон Хердинг, бывший профессор философии, которому было за семьдесят лет, также был весьма критичен в отношении предпринятой Гинденбургом и Людендорфом радикализации ведения войны. На закрытом собрании комитета финансов парламента Баварии Хердинг провозгласил: "Его превосходительство Людендорф … этой подводной войной делает мир на Западе невозможным". При подготовительной работе в 1917 году к мирной инициативе папы Бенедикта XV Хердинг также связывался с Еугенио Пачелли, папским нунцием в Баварии и будущим папой Пием XII, и поставлял ему информацию.

***

Несмотря на трудности фламандского лета за линией фронта, период во Фландрии был, тем не менее, безмерно лучше, чем то, что предшествовало ему и даже более счастливым по сравнению с тем, что последовало. Потому что 16‑й полк должен был встретиться с наибольшими потерями во всей войне именно там, где он прошёл своё боевое крещение в 1914 году, в Гелувельт. Однако мало кто из солдат 16‑го полка, кто был в нём в то время, всё ещё оставался с воинской частью. Среди них были Адольф Гитлер и Адольф Майер.

Период времени вблизи Гелувельта начался для людей полка Гитлера достаточно спокойно. В течение первой половины десятидневного пребывания на новой позиции солдатам не пришлось выдерживать ничего худшего, чем то, к чему они привыкли на всех предыдущих занимавшихся ими участках Западного фронта. Однако 18 июля (в день объявления мирной резолюции рейхстага) британцы, стоявшие напротив полка Листа, начали сильный артиллерийский обстрел немецких позиций к востоку от Ипра. Обстрел длился десять дней. Люди 16‑го полка отлично знали, что это означает: британцы "размягчали" немецкую систему обороны для большого сражения. Они ожидали, что британская атака начнётся в любой момент. В этом случае атака не началась до того времени, когда они покинули участок фронта у Гелувельт. Тем не менее, артиллерийский обстрел со стороны британцев был настолько сильным, что полк Листа потерял 800 человек убитыми и ранеными за десять дней, проведённых на участке у Гелувельт. У британцев в распоряжении было теперь в два раза больше тяжёлых орудий и гаубиц, чем в предыдущем году. Они использовали их для опустошительного воздействия. Между 16 и 31 июля британцы всего выпустили 4,3 миллиона снарядов по германским войскам, развёрнутым в выступе Ипр, используя столько снарядов с газами, сколько возможно для нейтрализации германских войск. Даже солдаты без ранений страдали от чрезвычайной усталости, изнеможения и нервного напряжения. Антон фон Тубойф докладывал, что его полк был близок к дезинтеграции:

Солдаты полка потеряли всю веру в эффективность своих противогазов: "Разные люди заявляли, что несмотря на надевание своих противогазов вовремя, они всё же вдыхали газ и им становилось плохо … Они утверждали: 'Теперь даже противогазы бесполезны для нас'." Тубойф продолжал: "Постоянный вид ужасно изувеченных тел, тяжелораненых, отравленных газом (с особенно сильными симптомами) и убитых газами имел очень угнетающее воздействие на людей … Люди в полку в настоящее время истощены и физически, и психологически". Тубойф заключает: "Комадиры рот убеждены, что физическая и психическая выносливость и способность [людей] в настоящий момент не соответствуют требованиям, которые принесёт новая операция. Учитывая малое число стрелков и физическое и психическое состояние оставшихся людей, я не могу не прийти к заключению, что в настоящий момент полк не имеет боевой ценности". Признаком безысходности офицеров, командовавших полком Гитлера, было то, что они даже не арестовывали таких людей, как Антон Маркл, пехотинца из 10‑й роты. 23 июля Маркл закричал на своего командира роты в присутствии всех солдат своего взвода: "Я не желаю больше делать это! Мне всё равно, что со мной будет. Вы и правда думаете, что я дам убить себя из-за Вас? Я лучше отправлюсь в тюрьму". На следующий день Маркл сказал командиру 3‑го батальона: "Вы объедаетесь тут хорошей едой и выпивкой, пока я должен сражаться за вас". Маркла всё ещё не арестовали. Он даже не был арестован, когда спустя два дня он сказал своему командиру роты во время переклички 10‑й роты, что "он не хочет, чтобы кто-либо говорил ему, что он должен делать, он хочет жить в покое, или же он предпочтёт пойти в тюрьму или быть застреленным". Маркл смог заставить арестовать себя только после того, как дезертировал, когда его рота собиралась вернуться в окопы, отправился в близлежащий город и сдался там". Примечательно здесь скорее не действия Маркла, а реакция его офицеров. Бездействие начальников Маркла при повторяющихся и провоцирующих выражениях неповиновения (в присутствии его товарищей) указывает на то, что офицеры, в подчинении которых был Маркл, полагали, что выражаемые им чувства были повсеместно распространёнными в полку. Другими словами, что было бесполезно или даже контрпродуктивно предъявлять ему требования.

Вследствие множившихся проблем в 16‑м полку Тубойф, таким образом, запрашивал немедленный вывод своего полка из Ипрского выступа 24 июля, в тот самый день, когда, как знак превращения войны в "тотальную" с местной церкви в Ихенхаузене были сняты колокола для переплавки и превращения в оружие. Однако запрос Тубойфа на вывод полка был отклонён, так как у армии Германии в распоряжении ещё не было новых воинских частей.

Спустя только три дня полк был снова отправлен на линию фронта, в этот раз на другой участок выступа Ипр, в нескольких километрах к северу от Гелувельт, где условия были почти столь же скверными. Однако ожидавшаяся британская атака всё ещё не произошла. Вскоре после этого германские военные власти, наконец, решили, что подразделения 6‑й запасной дивизии понесли потери до такой степени, что их следует немедленно вывести с линии огня. Как результат этого решения два из трёх батальонов полка Листа были успешно выведены из выступа Ипр до того, как в конце концов началась атака британцев. Второй батальон, Гитлер и личный состав полкового штаба были менее удачливы. Прежде чем их смогли вывести из зоны боевых действий, они вынуждены были вытерпеть первый день наступления с применением всех сил и ресурсов 5‑й британской армии на участке фронта в 25 километров.

Адольф Майер утверждает, что в тот день он сам, ефрейтор Гитлер и шестеро других из полкового штаба чудом избежали смерти, когда они должны были вести подкрепления в боевую зону и неожиданно обнаружили, что они открыты и британской артиллерии, и пулемётному огню. Насколько близки они были к смерти, проверить трудно. Тем не менее, тот факт, что восемь человек вернулись невредимыми в полковой штаб в тот день, когда случились огромные потери в 16‑м полку, указывает на то, что должен быть существенный разрыв между тем, как Майер воспринимал ситуацию и действительной реальностью.

После сражения 6‑я дивизия вынуждена была прийти к выводу, что было трудно определить, "как именно проходило сражение на передовой, потому что только несколько человек из сражавшихся там вернулись [чтобы рассказать о происшедшем]. Безусловно, пулемётчики частей дивизии смогли убить существенное число британских солдат. Тем не менее, было просто слишком много британских солдат и танков, которые продолжали ползти в сторону полка Листа. 31‑го июля британцы смогли прорваться сквозь ряды 2‑го батальона, как и повсюду на выступе Ипр.

Успех британцев отметил первый день того, что станет известно как 3‑й Ипр, или просто как Пашендэйл^[14], сражение, продолжавшееся до ноября, когда британцы упрямо пытались полностью прорвать немецкие линии, а также отрезать базы немецких подводных лодок в Ла-Манше. Это станет последней великой битвой на истощение в войне. Примерно полмиллиона немецких и британских солдат станут жертвами сражения. Однако это явно не было такое сражение, в котором полк Листа в его настоящем состоянии был бы сколько-нибудь полезен военным усилиям Германии. Вечером того дня, когда начался 3‑й Ипр, 2‑й батальон и полковой штаб также были выведены. Полк Листа был отведён от Ипра как можно дальше. Он оказался на участке Западного фронта, который был наиболее мирным. 16‑й полк был теперь перемещён обратно в Германию в Эльзас – ту территорию, за которую так усердно боролись Франция и Германия, – на два с половиной месяца. К концу семнадцати дней боёв во Фландрии в дивизии были убиты 318 человек, 101 пропали без вести и 2516 были ранены, две трети из которых получили отравления газами. Гитлер между тем больше всего был расстроен потерей Фоксля, которого нигде нельзя было найти, когда пришло время покинуть Фландрию. Даже во время сражений Второй мировой войны Гитлер рассказывал присутствовавшим при его "разговорах за столом" в январе 1941 года: "Та скотина, которая отобрала его у меня, не представляла, что она мне сделала".

По прибытии к месту своего нового назначения среди чередующихся холмов к западу от Мюльхаузена полк Листа должен был защищать единственный участок фронта на земле Германии. Солдаты RIR 16 были взволнованы тем, что они какое-то время не будут находиться на оккупированной чужой территории: "Я счастлив снова быть на немецкой земле и иметь возможность разговаривать с жителями Германии", - писал домой Франц Пфаффман. Как он сообщал, это был чрезвычайно тихий участок фронта: "В течение всего дня, быть может, 5 артиллерийских снарядов. Там, в Ипре, шквалы огня были весь день и всю ночь… Здесь все размещены в домах, за исключением тех, кто на передовой. Я думаю, существует всеобщее согласие в том, что уставшим войскам надо дать отдохнуть здесь".

Разумеется, спорадический огонь время от времени возникал между французскими войсками и полком Листа, что привело к гибели двадцати двух человек в 16‑м полку за два с половиной месяца. И всё же в сравнении с Вими и Третьим Ипром жизнь была вполне терпимой. В Эльзасе не ожидали никаких сражений, и пока 16‑й полк был здесь, в нем едва ли происходили какие-либо случаи дезертирования, в отличие от периода перед 3‑им Ипром. Их новая позиция, окружённая фруктовыми садами, была настолько тихой, что приходилось напоминать солдатам не забывать своё оружие, когда они направлялись в окопы. Это там Юстин Фляйшман, 18-летний еврейский призывник из Мюнхена, недавно окончивший среднюю школу, поступил в полк Гитлера. Обманчиво тихая обстановка в Эльзасе позволяла ему всё ещё смотреть на войну как на приключение для выросших мальчиков. Это было совершенно обычным делом среди молодых людей из образованного среднего класса, которые учились в средних школах и университетах Германии времён кайзера Вильгельма II. Их социальный опыт помогал им сочетать оборонительный патриотизм, военные мужские ценности и глубокое чувство долга и чести. Результирующая ментальность объясняет очень высокую степень участия студентов университетов и выпускников средних школ в Первой мировой войне в вооружённых силах всех воюющих наций.

Как написал в своём дневнике Фляйшман, у которого два брата также служили на войне (см. фото 14), его служба в полку Листа началась с "лёгкой прогулки" до своего батальона. Вот его запись от 7 августа: "Украл яблоки. Опробовал револьвер". Следующий день он провел "занимаясь чтением, писанием и т.п.", а 11 августа он обнаружил "прекрасные сады, сливы и мирабель". 13 августа у него были "весёлые учения до 6 часов". Спустя пять дней он явно был совершенно счастлив тем, что "бросил 2 боевые гранаты" в тот день. 29 августа он наслаждался "хорошей жизнью у ручья Обершпек. Большие сады. Печёные яблоки и наслаждался грушами". Первый день сентября принёс ещё больше радостей: "охотился с револьвером на крыс и мышей". А событием 15 сентября было то, что он "увидел через свой бинокль: французские мирные жители за работой и т.п. Кроме этого, новостей нет". А во многих ежедневных дневниковых записях было: "Ничего заслуживающего внимания". Самую большую трудность для Фляйшмана в Эльзасе представлял его тяжёлый багаж: "9:30 вечера – ужасно устал от марша на передовые позиции с полной выкладкой".

Нет указания на то, что его принадлежность к еврейской нации беспокоила кого-либо из его товарищей в полку Гитлера. Так же, как и сотни писем, полученных директором Райхенхаймишес Вайзенхаус в Берлине от солдат-евреев на фронте, военный дневник Юстина Фляйшмана не содержит записей о каком-либо антисемитизме или даже трениях с его товарищами солдатами. На самом деле, единственное явное упоминание о своей принадлежности к иудейской вере – это рассказ о еврейских праздничных днях. 17 сентября на Рош Хашана он записал в своём дневнике: "Новый Год". Спустя неделю он и Юлиус Мендль, его товарищ, еврейский солдат из 7‑й роты, получили двухдневный отпуск для празднования Йом Кипур: "В увольнении в Мюльхаузен для Йом Кипур. Прошли с Мендлем в Брюннштадт, оттуда сели на трамвай в Мюльхаузен. Искали синагогу … Нашли жильё в "У золотого ягнёнка" … Сходили на ужин в Траубенгассе: картофельный суп, картофельное пюре, 2 порции говядины с соусом, разные овощи. Компот. В 9 часов синагога".

Обманчивая тишина в новом секторе и впоследствии в Пикардии – самой восточной части парижского бассейна, где стоял затем полк Листа, равно как и относительно спокойная жизнь за линией фронта, похоже, завлекли Гитлера к преувеличению сверх всякой меры того, насколько сильны всё ещё были его полк и другие германские части на Западном фронте. Это облегчило для Гитлера впоследствии возложение всей вины за поражение Германии в 1918 году на коммунистов, социалистов, демократов, евреев, миллионы бастовавших рабочих и всякого рода "предателей" в тылу. Как будет снова и снова говорить Гитлер своим слушателям после войны, все они нанесли армии Германии на грани победы удар кинжалом в спину. Гитлер не видел или не хотел видеть плачевного состояния своего полка. В действительности, если бы 16‑й полк был развёрнут на более серьёзном участке фронта, то даже для Гитлера совершенно невозможно было бы не осознать того, что к зиме 1917-1918 гг. его полк был в отчаянном положении. В этом смысле миф об "ударе кинжалом в спину" – столь популярный среди политических правых в Веймарской Германии – имеет своё происхождение для Гитлера не только в последующих событиях, но также и в обманчивых условиях конца 1917 и начала 1918 годов.

Тем временем для офицеров полка Листа было большим вопросом – поможет ли восстановить боевой дух служба на земле Германии и обеспечит ли это то, что полк будет продолжать действовать и не развалится.

Здоровье людей в полку было восстановлено в Эльзасе относительно быстро. Однако казалось, что Гитлер не замечал того факта, что подкрепления, полученные 16‑м полком, состояли из ворчливых стариков, которые либо вовсе не служили в армии, либо проходили подготовку много лет назад. Пока же будут добавлены несколько молодых призывников, столь же посредственных в военном отношении, что и полк Листа. 16‑й полк вынужден был доложить, что новые люди показали "поразительно низкий уровень духа", и что единственное, на что были способны старые и сердитые подкрепления, это строевые учения. Их боевая подготовка, особенно ведение окопной войны, была удручающе скверной. Как жаловался полк, было практически невозможно сформировать согласованную группу из существующих солдат и вновь прибывших. Более того, в 16‑м полку существенно не хватало офицеров.

Фляйшман, который в отличие от Гитлера ежедневно встречал "простых" солдат полка Листа, вскоре пришёл к пониманию, что не только пожилые люди выказывали низкий уровень морального состояния. Он написал относительно выживших в прелюдии к Пашендэйл: "Низкий уровень боевого духа среди людей". Однажды в начале октября Фляйшман также записал: "В 1 час ночи пехотинец [Хаас] из моей роты выстрелил себе в ногу из своего ружья".

В отеческом стиле офицеры полка делали всё, что могли, чтобы улучшить моральное состояние людей. Они часами разговаривали с ними, подкупали их сигаретами, и, что наиболее важно, предоставляли им отпуска изрядной продолжительности для посещения своих семей в Баварии. Более того, командование одного из соседних полков предложило, что "для того, чтобы сохранить высокий уровень боевого духа в полку, двадцати пяти солдатам из каждой роты в дивизии Гитлера следует разрешить при нахождении в резерве поход в Мюльхаузен для посещения концерта, кино или театра". Тогда Гитлер, который недавно был награждён баварской военной медалью Славы 3‑й степени, впервые за время войны запросил обычный отпуск. В конце сентября вместе с Эрнстом Шмидтом, который также был в отпуске, Гитлер впервые посетил Брюссель, Кёльн, Дрезден и Лейпциг. Затем он один отправился в Берлин, столицу Пруссии, остановившись до 17 октября у родителей Рихарда Арендта, товарища из полкового штаба.

Во время пребывания Гитлера в столице Германии там назревал политический кризис. Например, военный министр генерал фон Штайн был заглушён криками при выступлении в рейхстаге. Давно прошли дни Burgfrieden^[15] – политического перемирия, последовавшего за началом войны, так как различные политические партии и организации со своими механизмами публичности всё больше нападали друг на друга. По всей Германии были признаки раскола в государстве и обществе, падения морали, растущего уровня политической ненависти и ухудшения материальных условий. Уже в 1916 году детей в Германии поощряли ходить босиком. Однако ефрейтор Гитлер не видел обостряющегося кризиса, равно как и других аспектов мрачной реальности. Как он написал Эрнсту Шмидту на открытке, изображавшей один из самых известных музеев Берлина, он посещал культурные учреждения города и восхищался их имперским великолепием: "Город прекрасен, настоящая метрополия. Движение огромное даже теперь. Я провожу в прогулках почти весь день. Наконец-то у меня есть шанс узнать музеи немного лучше. Если коротко: у меня есть всё ".

Единственное другое письменное свидетельство, оставшееся от поездки Гитлера, состоит из трёх открыток видов Берлина (с формальными приветствиями, написанными на них), которые он отправил старшему сержанту своего полка Максу Аману. Таким образом, визит Гитлера в Германию был крайне необычен по сравнению с поведением обычного солдата. В то время как почти каждый солдат в отпуске посещал друзей и семью, Гитлер отправился на экскурсию в Берлин. Причина этого состояла в том, что он воспринимал своей "семьёй" тех, кто был на фронте, и что у него не было дома, куда можно было пойти, как это явно видно из того факта, что его единственная переписка была с другими солдатами полкового штаба. Примечательно, что Гитлер не посетил Мюнхен, к которому он явно не испытывал тёплых чувств, в противоположность заявлениям нацистской пропаганды и последующему назначению Мюнхена "Городом Движения" и в противоположность собственным заявлениям Гитлера в Mein Kampf, что он "[был привязан к Мюнхену] более, чем к любому другому месту на Земле".

Он не посетил и дома своих товарищей в Баварии. Он не забыл свою ненависть к анти-прусским настроениям в Мюнхене и к баварскому католицизму во время своего предыдущего визита в Мюнхен. Он не выказал какого-либо желания вернуться в Баварию.

***

К середине октября для полка наступило время покинуть относительный мир и безмятежность Эльзаса. Даже с пополнением в полку Листа всё ещё не хватало 300 человек. Даже к концу своего пребывания в Эльзасе солдаты 16‑го полка считались неспособными ни к чему другому, кроме как быть использованными в стационарной окопной войне. Тем не менее, настроение людей к концу их нахождения в Эльзасе изменилось к лучшему.

Как отметил Юстин Фляйшман, в "очень плохую погоду", из-за которой вскоре люди 16‑го полка "совершенно промокли", полк Листа теперь вернулся во Францию в приграничный регион Пикардии и Шампань, примерно в 150 километрах к северо-востоку от Парижа вблизи Реймса. Там рота Фляйшмана располагалась в "огромной ферме в очень скучном месте в Шампани, на расстоянии около 30 километров от Реймса". Здесь ефрейтор Гитлер воссоединился со своим полком. Это был немного более опасный участок Западного фронта, чем в Эльзасе. Однако к счастью, в частности потому, что новое пополнение полка всё ещё было недостаточно интегрировано в часть, полк не участвовал в каких-либо военных действиях в течение почти двух недель, когда он стоял там. Однако после того, как 22 октября французы прорвались через ряды немцев к юго-западу от Лаон, недалеко от места расположения 16‑го полка, полк Гитлера был возвращён в бой. В наступлении французы вытеснили немцев из стратегически важного Шемин де Дам, известной гряды водораздела между долинами рек Айсне и Айлет, названного по пересекающей его дороге. Это привело к срочному отступлению немцев за канал Ойсе-Айсне.

Когда в ночь с 25 на 26 октября люди полка прибыли к довольно узкому каналу рядом с деревнями Лизи и Анизи-ле-Шато, они должны были охранять северный берег канала в болотистой местности, которая, по сути, была ещё не укреплена. Ко времени прибытия на их новое место они были крайне утомлены. Юстин Фляйшман написал об их финальном переходе к новой позиции: "Наша рота отделилась от остальных и потерялась; напряжённый марш; Грубер упал, потеряв сознание. За ним последовали ещё двое или трое. Стремительный марш вдоль улицы под артиллерийским огнём противника. Повсюду лежали полуразложившиеся трупы лошадей числом примерно 20. Отвратительная вонь… Мы были полностью промокшие от дождя и пота и ужасно замёрзли".

В течение нескольких первых дней, когда полковой штаб базировался в подвале на холме за линией фронта (соответственно полковой командный пункт был скрыт в лесу), солдаты полка на передовой, которые не могли оставаться в безопасности подвала, подвергались сильному огню французов. Несколько дней Юстин Фляйшман и его товарищи должны были спать в ямах, выкопанных ими в земле и покрытых ветками для того, чтобы не быть обнаруженными французскими самолётами. В одну ночь даже это стало невозможно, как он записал в своём дневнике: "Мы выставили посты и спали на земле". Несколькими днями позже он отметил: "Провёл ночь в воронке от снаряда". В течение этих дней Фляйшман и его товарищи были "совершенно измучены и потеряли весь блеск". По контрасту с этим Антон фон Тубойф, которого не любили почти все фронтовые солдаты 16‑го полка, решил однажды, что пойдёт охотиться в леса за линией фронта, используя солдат вспомогательного персонала, включая Гитлера, в качестве загонщиков. Другими словами, пока солдаты 16‑го полка на линии фронта рисковали своими жизнями, испытывая холод и голод, и были открыты французам на другой стороне канала, имея минимум защиты, главная опасность, с которой должен был встретиться Гитлер, была представлена дикими кабанами. 29 октября в один из походных навесов полка, в котором хранились газовые гранаты, попал снаряд. Склад загорелся, и от этого погибли семь человек в 16‑м полку, а ещё сорок пострадали. Однако вскоре после этого трагического события сражения в секторе фронта полка Листа почти полностью утихли. На протяжении последующих недель, как и большую часть зимы 1917-1918 гг., люди полка проводили больше времени, укрепляя германские оборонительные сооружения к северу от канала, чем активно сражаясь с французами. Исключением был Юстин Фляйшман, который после производства в сержанты и закончив в ноябре учебный курс пулемётчика, должен был находиться с пулемётом опасно близко к французам. Молодой еврейский солдат из Мюнхена почти ежедневно показывал исключительную храбрость: "Я был с четырьмя солдатами на посту, расположенном на разрушенном войной мосту через канал Ойсе-Айсне, - писал он в декабре. – Мы лишь в 30 метрах от французов". 6‑го декабря он "оставался на мосту 7 часов в довольно сильный мороз". То же самое 9‑го декабря: "В 6 часов пополудни я с восемью солдатами пошёл на пост на мосту. Мы были там в дозоре с 6 часов вечера до 8 утра и вернулись в укрытие на железнодорожной насыпи совершенно изнурёнными".

Полк Гитлера провёл очень тихое Рождество на канале Ойсе-Айсне. В этот раз не было попыток установить Рождественское перемирие. Причина этого была в том, во-первых, что вода канала отделяла людей 16‑го полка от их противников, и во-вторых, что собратьям по оружия Гитлера противостояли французские, а не британские войска, которые всегда были менее склонны вступать в Рождественское перемирие.

То, что боевой дух людей полка до некоторой степени восстановился к тому времени, как полк Листа прибыл в Пикардию, было не только результатом воздуха Эльзаса и визитов домой. Неожиданно стало казаться, что всё для Германии движется в правильном направлении. Из-за того, что итальянская армия, включая 32-летнего Бенито Муссолини, была почти выбита из войны, а вооружённые силы России были на грани краха, Гитлер был в приподнятом настроении, если мы можем поверить его рассказу в Mein Kampf о конце 1917 года:

Это один из немногих весьма точных разделов в Mein Kampf – или, по меньшей мере, он отражал официальное восприятие полкового штаба, как мы знаем из доклада о моральном состоянии людей полка Листа и соседних полков в конце октября: "Настроение в войсках приподнятое и уверенное, - говорилось в докладе. – Новости о победе на итальянском фронте имели особенно воодушевляющий эффект на боевой дух войск".

Между тем полк провёл пять месяцев в Пикардии, охраняя канал Ойсе – Айсне до середины января и снова с середины февраля от неуловимых французских войск на другой стороне водного пути. Между двумя вахтами на канале 16‑й полк провёл несколько недель на расстоянии более 30 километров от фронта, где он прошёл переподготовку для предстоявшего германского весеннего наступления, которое должно было положить конец стратегии использования Германией оборонительного, статичного образа действий на Западном фронте. В этот период времени главный стратег Германии с 1916 года Эрих фон Людендорф посетил полевые учения 6‑й резервной дивизии. Ефрейтор Гитлер, всё ещё незначительный посыльный, разумеется, не встретился в этом случае с третьим по значимости человеком в Германии. Однако через пять лет Людендорф станет одним из сторонников Гитлера.

В течение всей зимы, когда рабочие оборонной промышленности в Мюнхене, Берлине и других городах Германии устраивали забастовки, требуя переговоров об окончании войны, боевой дух в полку Гитлера оставался на более высоком уровне, чем был ранее. После потерь первых недель в Пикардии только ещё тринадцать человек погибнут в этот период. В Mein Kampf Гитлер описал это время как "затишье перед бурей".

Однако нет признаков того, что временное восстановление боевого духа изменило общее отношение к войне людей в полку и людей в общинах, из которых пришли солдаты 16‑го полка. Моральное состояние оставалось на критическом уровне, как очевидно из случаев, в которых солдаты полка Листа говорили своим офицерам, например, что они не видели больше никакого смысла в войне или что они предпочтут пойти в тюрьму или даже под расстрел, чем возвращаться в окопы. Более того, большинство баварских солдат относилось с презрением к аннексионистским целям партии Отечества, поскольку они думали, что проводимая партией политика будет служить продолжению войны. Партия была настолько непопулярной среди широких слоёв баварского населения, что военное министерство Баварии старалось предотвратить проведение митингов партией Отечества из страха, что деятельность партии подвергнет опасности народную поддержку войны.

Во время своих ежедневных прогулок по Английскому Саду в Мюнхене Макс фон Шпайдель, бывший командир 6‑й дивизии, который теперь работал в военном министерстве, ощутил крах морального духа в Мюнхене в конце 1917 и в начале 1918 года. Его часто останавливали в парке люди, жаловавшиеся на недостаток питания и спрашивавшие, как скоро закончится война. Шпайделю пришлось осознать, что людей не впечатляли его ответы. Бывший командир дивизии Гитлера также отметил: "Если сядешь в трамвай и попытаешься сделать солдату выговор за продолжение курения, не обращая внимания на присутствие офицера, то почувствуешь, что все пассажиры, включая кондуктора, примут сторону солдата". Так что Шпайдель заключал: "Дисциплина войск в Мюнхене падала с тревожной быстротой. Попытки укрепить её были безуспешными. Также становилось всё очевиднее, что население Мюнхена было измотано длительностью войны и отсутствием провизии".

На протяжении зимы в полку Листа недоставало сотен людей. К весне с прибытием группы 18‑летних новобранцев положение немного улучшилось, когда 6‑я дивизия снова была признана подходящей для получения существенного количества молодого пополнения. Но даже тогда положение начало выглядеть слегка лучше только после трюка с подсчётом, который занижал критерии того, что можно было считать полностью укомплектованным полком. В соответствии с исходными критериями 16‑й полк оставался серьёзно недоукомплектованным даже к весне. Более того, новые войска были всё ещё недостаточно интегрированы. Поэтому большую часть зимы полк рассматривался годным в лучшем случае для статичной окопной войны. Даже в отсутствие серьёзного сражения 6‑я дивизия лишь с огромным трудом могла поддерживать здоровье своих солдат. Кроме того, обеспечивать пропитание, новое обмундирование и оборудование было чрезвычайно трудно. Было крайне недостаточно средств для обеспечения подразделений средствами борьбы со вшами.

***

В отличие от Гитлера Верховное командование Германии очень хорошо знало к весне 1918 года – несмотря на недавние успехи на Востоке – что время для немцев быстро заканчивается: новые американские войска продолжали наводнять Европу, ресурсы Германии были почти истощены и моральное состояние было сложно поддерживать как среди солдат, так и среди гражданских лиц. Объективно говоря, время для Германии уже вышло. В феврале кронпринц Руппрехт поэтому предпринял бесплодную попытку убедить кайзера, что мир с Британией был возможен и необходим.

Но Пауль фон Гинденбург и Эрих Людендорф не слушали кронпринца или людей полка Листа. Теперь, когда Россия была выбита из войны, что, наконец, покончило с германским кошмаром продолжительной войны на два фронта, эти два человека решились на последнюю гигантскую безрассудную авантюру. Она была настолько огромной, что напоминала о рискованном плане 1914 года победить Францию за считанные недели. И, как и в 1914 году, сначала казалось, что всё идёт по плану.

План состоял в том, чтобы оставить на Восточном фронте только ограниченное число дивизий и использовать все оставшиеся ресурсы Германии для молниеносного прорыва через позиции союзников, покончить с британскими силами и, в конце концов, двинуться по направлению к Парижу. В процессе подготовки с Восточного на Западный фронт был перемещён миллион немецких солдат. К тому времени, когда 21 марта началось наступление, немцам удалось вывести на Западный фронт на четырнадцать дивизий больше, чем было у союзников. Но проблема состояла в том, что у союзников было больше орудий, самолётов и танков. Однако немецкая тактическая военная изобретательность, децентрализация и доверие к офицерам на низших эшелонах командования компенсировали этот недостаток. К 5 апреля вооружённые силы Германии уже захватили 1000 квадратных миль, заставляя казаться незначительными скромные достижения союзников после атаки канадцев на гряде Вими годом ранее. К тому времени, когда весеннее наступление застопорилось, немецкие войска подошли опасно близко к Парижу. Проблемой для немцев, однако, было то, что они слишком быстро теряли войска. Только в первый день наступления они потеряли гораздо больше – 78 000 человек – чем потеряли британцы в свой самый зловещий день войны, первый день сражения на Сомме.

Полк Листа принимал участие в бесчисленных операциях весеннего германского наступления в Пикардии и Шампани. Он действовал в кильватере "настоящих" боевых частей. Его задача была вспомогательной. Повсюду, куда приходили солдаты 16‑го полка, они видели следы только что прошедших тяжёлых сражений. "Там тела лежали друг на друге", - отмечал Франц Пфаффман, солдат из Фельдкирхена, с которым мы встречались ранее. "Наш газ, должно быть, действовал смертельно, потому что большинство из них лежали на земле с синими лицами, хотя противогазы всё ещё были одеты… Что ж, хорошо, что сейчас ещё не лето, иначе вонь была бы невыносимой". Пфаффман был шокирован разрушением, которое война принесла местным деревням, сочувствуя французам: "А города и деревни, как они выглядят! Ла Фер, Роор и много деревень [были превращены в] груды развалин. Много раз я раздумывал о том, что думают французы, когда их ведут через то, что осталось от их городов и деревень". После того, как Пфаффман увидел покинутые британские позиции, он больше не верил немецкой пропаганде, что британцы не будут способны долго продолжать свою борьбу: "Теперь я сомневаюсь, что в Англии недостаток еды, потому что всё это попало в руки наших войск. Прекраснейшие мясные продукты, шоколад ([и] город Мондиши изобилует вином)".

Изобилие еды, ассоциировавшееся у солдат 16‑го полка с британскими частями, характеризовало общее восприятие того, что война стала непереносимой для немцев, в частности, поскольку во время весеннего наступления у самого полка Листа закончилась провизия. В тот же самый день, когда в Регенсбурге, столице Верхнего Пфальца, слышали, как солдаты кричат "Трижды ура за Англию, долой Германию!", сержант из 16‑го полка писал мэру своей родной деревни: "Там, где наступление остановилось, у нас нечего есть, поскольку наша провизия закончилась и из тыла ничего не поступает. Кофе нет совсем, а вечером у нас только картофельный суп или "тёплая водичка", как бы его ни называли".

Раненым солдатам в армейских госпиталях порой намеренно давали только маленькие порции еды и им говорили: "Если тебе давать слишком много, ты вовсе не вернёшься на фронт". Примерно в это же время солдат из 16‑го полка, бывший членом социал-демократической партии, в отпуске в Мюнхене вместе с другими солдатами-фронтовиками ворвался на провоенный пангерманский митинг, и они сорвали его, требуя закончить войну.

В конце марта и большую часть апреля задачей полка Гитлера было помочь установить новую линию обороны для защиты вновь завоёванных территорий. Хотя 16‑й полк ни в коем случае не был атакующим подразделением, он потерпел огромные потери на своей новой позиции к западу от средневекового города Мондидье в Пикардии. По контрасту с людьми полкового штаба, которые располагались в глубоком подвале шато за линией фронта, не было почти никакой защиты от сильного артиллерийского огня французов. Полностью отсутствовали блиндажи и окопы, к которым солдаты уже привыкли. 17‑го апреля Юстин Фляшман записал: "Ночь с 16 на 17 апреля: ужасный артиллерийский огонь. К утру сильная бомбардировка газовыми снарядами. Тяжёлые потери. Вечером мы выступили на передовую в составе лишь 40 [оставшихся] человек … Мы заблудились и попали под сильный артиллерийский огонь".

Полк Листа в апреле потерял почти половину своих людей погибшими, ранеными и больными, включая Фляшмана, раненого в голову шрапнелью. Когда 26 апреля людей 16‑го полка сменили, они неописуемо воняли, поскольку не мылись и не меняли одежду на протяжении почти семи недель. Во время четырёхдневного марша на восток через выжженную землю сражения на Сомме и операции Альберих, некоторые теряли сознание от изнеможения. После нескольких коротких дней, которые, как предполагалось, помогут им восстановить силы, люди полка вернулись обратно на свои старые позиции на канале Ойсе – Айсне. Они оставались там под сильным артиллерийским огнём десять дней, за которыми последовали ещё десять дней за линией фронта. В тот день, когда люди 16‑го полка прибыли на канал, их кронпринц тщетно пытался убедить Людендорфа, что Германии следует немедленно начать переговоры о перемирии. Однако Людендорф не стал прислушиваться к этому.

Даже несмотря на то, что полк Листа был теперь только наполовину укомплектован личным составом, он вскоре должен был вновь присоединиться к наступлению. Следующей стадией операции было попытаться прорваться к югу от уже занятых территорий. Как игроки, близкие к разорению, Гинденбург и Людендорф бросили на стол свои последние монеты в финальном акте отчаяния.

Предполагалось, что полк Гитлера снова будет действовать позади боевых частей. Однако вследствие непредвиденных обстоятельств он в конце мая оказался в первых рядах атакующих. В холмистом регионе южной Пикардии ему, к счастью, пришлось встретиться только со слабыми силами французов, среди которых полк Листа взял много пленных. Тем не менее, только лишь 28 мая в бою были убиты пятьдесят девять человек. Большие потери произошли вследствие недостаточно большого времени, выделенного для интеграции пополнений в полк. Как будет вспоминать Гитлер во время Второй мировой войны, некоторые из вновь прибывших должны были вступить в сражение во время весеннего наступления менее чем через двадцать четыре часа после прибытия в полк. "Мы выступили для второго наступления в 1918 году вечером 25. Ночь 26 мы провели в лесу, и утром 27 мы доложили готовность. В 5 утра мы выступили. В предыдущий день после полудня мы получили подкрепление для большого наступления у Шемин де Дам".

К 1 июня, к тому дню, когда Руппрехт безуспешно пытался убедить канцлера в том, что Германия, вероятно, не может победить своих противников и что следует немедленно начать мирные переговоры, германское продвижение остановилось. Большую часть первой половины июня полк теперь должен был устраивать новую линию обороны на реке Айсне вблизи Суассон. К тому времени солдаты полка Гитлера должны были сражаться не только с французами, но и с эпидемией "испанки", которая, в конечном счете, забрала больше жизней, чем Первая мировая война. Соратники Гитлера лежали в лихорадке на своих позициях или внутри мокрых землянок за новыми линиями обороны. Среди них был Франц Пфаффман, который в действительности не знал, что делать с новой загадочной пандемией. Он писал своему пастору домой, что "лежал в лихорадке уже четыре недели. Своего рода малярия, которую я подхватил во время последнего наступления, теперь перешла в мои лёгкие". К 7 июня в результате как весеннего наступления, так и "испанки", каждая рота 16‑го полка состояла только из двадцати-двадцати пяти человек.

Остаток месяца полк провёл в Пикардии за линией фронта. В это время министр иностранных дел Германии Рихард фон Кульман, который перед войной с энтузиазмом предпринимал попытки улучшения англо-германских отношений, озвучил в рейхстаге резкую критику Верховного командования. Вызывая ярость Гинденбурга и Людендорфа, он рассказал германскому обществу, что война не может быть выиграна единственно военными средствами. Более того, Vorwarts, газета наиболее популярной партии Германии, социал-демократической партии, говорила своим читателям, что "войну военными средствами не закончить". (Результатом речи и статьи было увольнение министра иностранных дел и запрещение газеты СДПГ).

Одним из наиболее надёжных людей в полку Листа был Юстин Фляйшман. Соответственно, 19 июня он был награждён Железным Крестом 2‑й степени и спустя несколько дней отправлен на учебные курсы офицеров, с которых вернулся только 19 октября. По возвращении молодой еврейский солдат отметил, что учебные курсы офицеров были для него "чудесным временем" и что ему устроили "вдохновляющие проводы". Не похоже было, что его еврейские корни сколько-нибудь беспокоили кого-либо на курсах.

После краткой службы за линией фронта, 16‑й полк был перемещён в Шампань близко к Реймсу, где Верховное командование планировало все свои имевшиеся в наличии дивизии бросить в сражение в отчаянной попытке прорваться к Парижу. К тому времени, когда 15 июля началось наступление, полк получил пополнение из 900 человек, состоявшее наполовину из чрезвычайно молодых новобранцев и наполовину из солдат, лишь едва оправившихся от ранений и болезней. Вновь прибывшие были не дисциплинированы, и таким образом, хуже, чем просто бесполезны. Когда офицер, который инспектировал группу людей в призывной части в Баварии, включавшую призывников для полка Листа, заметил, что их необходимо постричь, несколько солдат начали кричать: "Мы не заключённые, мы не позволим себя оскорблять". А когда другая группа солдат в середине июня ехала на фронт в качестве пополнения для 6‑й дивизии, они начали стрельбу из поезда, как только достигли границы Баварии и Вюртемберга. На следующей остановке они ворвались в местный трактир и сами стали наливать себе пиво. Когда поезд проезжал через Людвигсбург, близко к Штутгарту, некоторые из новых солдат 16‑го полка и соседних забрались на крыши вагонов, стреляя боевыми патронами прямо в город.

***

Между тем наступление 15 июля, обычно известное как Вторая битва на Марне, было грандиозным провалом. Верно, что в первые три дня немецкие войска смогли захватить некоторую территорию и пересекли реку Марна. Полк Листа принимал участие в этой атаке посреди холмов, виноградников и лесов к юго-западу от Реймса в роли вспомогательной части. Однако французы хорошо подготовились к германскому наступлению. Более того, к ним присоединились 28 000 свежих американских солдат, и на четвёртый день сражения франко-американские силы начали свою контратаку. Ефрейтор Гитлер и его товарищи вынуждены были убегать, чтобы спастись. Когда они бежали обратно через Марну по самодельному мосту, сделанному из дверей и другого подручного материала, несколько солдат, как говорили, потеряли равновесие на скользкой поверхности моста и утонули. Даже Людендорф, Гинденбург и кайзер, в конце концов, поняли, что весеннее наступление немцев выдохлось и провалилось. Исчерпавшая ресурсы Германия проиграла войну. Однако Гинденбург и Людендорф упрямо продолжали гнуть свою линию.

Весеннее наступление стоило жизней 482 человек в полку Листа. В целом германская армия потеряла более 880 000 человек между мартом и июлем 1918 года. Наступление привело к глубокому разочарованию в вооружённых силах Германии. Тем не менее, в отличие от штурмовых и серьёзных боевых частей, а также в отличие от фронтовых солдат 16‑го полка, вспомогательный персонал штаба полка Листа держали подальше от самых тяжёлых боёв. Таким образом, для Гитлера было возможно изображать германское весеннее наступление 1918 года как блистательное и эпическое предприятие. В Mein Kampf он заявлял, что "снова были слышны энергичные возгласы победоносных батальонов, когда они закрепляли последние венки бессмертного лавра на штандартах, посваящённых ими Победе". По контрасту с этим, 6‑я армия Германии в середине апреля докладывала, что "войска не идут в атаку, несмотря на приказы. Наступление застопорилось".

Гитлер не рассматривал окончательный провал военных усилий Германии весной и летом 1918 года как логическое следствие наступления, которое из-за ограниченных ресурсов Германии, вероятно, было обречено с самого начала. Действительно, в 1918 году у союзников было в шесть раз больше моторных транспортных средств, чем у немцев. Подобным образом девяносто германских танков в 1918 году было ничтожно малым количеством по сравнению с тысячами танков в распоряжении Великобритании, Франции и их союзников. Весеннее наступление было рискованным планом "всё или ничего", который не мог продержаться месяцы. Как во время подготовки к весеннему наступлению отметило командование группы армий, возглавляемое кронпринцем Руппрехтом, "совершенно исключено, что мы станем вести войну на истощение, подобную той, что вели британцы и французы на Сомме и при Аррас. Месяцы сражений – это не для нас. Мы должны сразу же произвести прорыв".

Таким образом, весеннее наступление было проиграно на самом фронте, а не в тылу. Тем не менее, Гитлер, во всяком случае, с момента своего тюремного заключения, последовавшего за провалом переворота в 1923 году, не воспринимал это таким образом. Вместо этого в послевоенном мире он станет обвинять бастовавших рабочих на производстве боеприпасов, прессу Германии, и социал-демократических политиков, призывавших к переговорам о мире, "духовный саботаж" и предателей, нанёсших германской армии удар в спину. Он не осознал, что даже без каких-либо промышленных беспорядков в тылу, наступление Германии продержалось бы в самом лучшем случае ещё лишь несколько дней.

Вместо того, чтобы остановиться, когда это ещё было возможно, Гинденбург и Людендорф использовали полк Листа в наступлении, которое было в конечном счёте обречено с самого начала или по меньшей мере с того момента, когда стало ясно, что немцы не смогли разбить британцев или французов одним молниеносным ударом. В результате этого злополучного решения умеренно высокий боевой дух людей 16‑го полка, бывший таким в начале 1918 года, совершенно испарился к концу весеннего наступления. Дисциплина и моральное состояние среди людей воинской части Гитлера падали катастрофически и они не восстановились.

С моральным состоянием в тылу дело обстояло не лучше. Например, владелец кинотеатра в Мюнхене летом 1918 года понял, что пропагандистские фильмы больше не будут воздействовать, поскольку люди не желали видеть картины войны. Баварское военное министерство между тем пришло к заключению, что "способность людей к сопротивлению и их готовность к самопожертвованию пострадали ещё более; из месяца в месяц они снижаются всё тревожнее… Это происходит не только в городах, но и – в соответствии с неоспоримыми свидетельствами – особенно в сельской местности". Министерство повсюду видело "широко распространённый пессимизм". Все попытки противостоять падению боевого духа были тщетны вследствие отрицательных сообщений от солдат баварских воинских частей, поступавших обратно в регионы призыва полка Листа:

В завершение весеннего наступления 16‑й полк провёл остаток июля, помогая удерживать новую линию обороны на месте проигранной Второй битвы на Марне. Германская армия была теперь вынуждена обратиться к оборонительной стратегии против быстрой последовательности тактических ударов союзников, которые станут признаком сражений на Западном фронте на оставшийся период войны. В конце июля измождённый и понесший большие потери 16‑й полк был снят с линии огня и перемещён на север к Ле Като, примерно в 40 километрах к востоку от того места, где полк сражался во время битвы на Сомме. Это здесь 4 августа 1918 года произойдёт инцидент, который более, чем что-либо иное, создаст миф о Гитлере как о смелом и выдающемся солдате: Гитлер был награждён Железным Крестом 1‑й степени, высочайшего отличия в вооружённых силах Германии, возможного для людей его ранга. Во времена Третьего Рейха единственными военными наградами, которые будет носить Гитлер, был его Железный Крест и знак за ранение.

До настоящего времени Железный Крест Гитлера обыкновенно рассматривался как свидетельство того, насколько опасной была его жизнь в качестве посыльного. В действительности он вовсе об этом не свидетельствует. Несомненно, что награждение Железным Крестом 1‑й степени солдат в звании ниже сержанта было делом чрезвычайно редким. В соответствии с газетными данными к лету 1918 года Железными Крестами 1‑й степени были награждены более 51 000 офицеров и около 17 000 сержантов по сравнению со всего 472 Железными Крестами 1‑го класса у солдат. Обычные солдаты обыкновенно в самом лучшем случае получали Железный Крест 2‑й степени. Между ноябрём 1914 и маем 1918 года Железный Крест 1‑й степени получили восемьдесят семь человек в полку Листа. Из них только два получили рядовые солдаты. Во всех остальных частях 6‑й запасной дивизии за этот период Железный Крест 1‑й степени получили ещё только шесть человек в звании ниже сержанта.

Всё это должно было подтвердить, что Гитлер был чрезвычайно смелым солдатом, более смелым, чем почти все другие люди в полку. Однако Йозеф Штеттнер в своей газетной статье 1932 года указал, что такое толкование награды Гитлеру неверно. В действительности, говорит он нам, рядовые солдаты чаще всего награждались Железным Крестом 1‑й степени в том случае, если они принадлежали к вспомогательному персоналу за линией фронта, добивавшемуся своего в полковом штабе с помощью лести. Сражавшихся на фронте солдат награды обходили:

У Штеттнера, разумеется, были свои собственные причины для разногласий с Гитлером в 1932 году. И всё же его замечания о том, как награждали Железным Крестом 1‑й степени, были верными.

Из всего лишь двух людей в звании ниже сержанта, награждённых Железным Крестом 1‑й степени между ноябрём 1914 года и маем 1918, один оказался посыльным. (Другую награду получил рядовой Иоганн Штеппер, который раз за разом вызывался добровольцем в опасные вылазки). Железный Крест 1‑й степени Гитлера был, таким образом, менее знаком смелости, чем его должности и продолжительной службы в полковом штабе.

Гитлер первоначально, хотя и безуспешно, был выдвинут на награждение Железным Крестом 1‑й степени Максом Аманом и Фрицем Видерманом, двумя наиболее горячими его сторонниками среди офицеров и сержантов 16‑го полка. То, что Гитлер в конце концов получил Железный Крест 1‑й степени, не было обязано вмешательству Амана и Видермана (которые в гитлеровском Третьем Рейхе поднимутся наиболее высоко среди людей из полка Листа). За свою награду он трагикомически должен был благодарить Гуго Гутмана, который к тому времени поднялся до полкового адъютанта. После того, как Гитлер доставил донесение во фронтовые части 16‑го полка при особенно опасных обстоятельствах, Гутман занялся делом Гитлера и рекомендовал наградить его Железным Крестом 1‑й степени. Эммерих фон Годин, который только что стал командиром полка, затем официально выдвинул Гитлера на награду, написав, что "в качестве посыльного он был образцом самообладания и твердости, как в позиционной, так и в мобильной войне", заявляя, что он был "всегда готов вызваться добровольцем доставить сообщения в наиболее трудных ситуациях с большим риском для собственной жизни". Железный Крест Гитлера стал возможен также благодаря приказу, возможно исходившему от самого кайзера Вильгельма II, в соответствии с которым больше Железных Крестов 1‑го класса должно было достаться обычным солдатам. И всё же главным ходатаем для получения Гитлером Железного Креста был служивший в полку еврей, имевший самое высокое звание.

Когда Гитлер сделал свою карьеру как политик и демагог на антисемитской теме и когда он приступил к Холокосту, то по очевидным причинам он отредактировал в своей автобиографии роль Гутмана в выдвижении его на получение Железного Креста. Более того, Гитлер затем опорочил Гутмана. По его собственным словам и по словам Балтазара Брандмайера, в 1930 году было заявлено, что Гутмана все в полку ненавидели. В своём идеализирующем Гитлера описании военных лет Ганс Менд вспоминает инцидент, в котором якобы открыто столкнулись Гитлер и Гутман. Менд заявлял, что однажды утром в декабре в 1915 году Менд встретил Гитлера на улице за линией фронта. Когда они разговаривали друг с другом, то увидели приближавшегося Гутмана. По словам Менда, Гитлер быстро скрылся за деревом, так как не хотел отдавать честь Гутману:

Многие биографы Гитлера также приняли послевоенную характеристику Гутмана Гитлером. Они склонялись к тому, чтобы видеть предполагаемое отрицательное отношение к Гутману как свидетельство растущего антисемитизма как в полку Гитлера, так и в германском обществе. Однако такое прочтение упускает тот факт, что кроме послевоенных заявлений Гитлера и Брандмайера нет свидетельств, поддерживающих такую интерпретацию.

Если бы Гитлер действительно был пламенным, явным и активным антисемитом к 1918 году, то представляется странным по меньшей мере, что еврейский офицер будет вовсю стараться, чтобы выдвинуть его для награждения Железным Крестом. Более того, все оценки Гутмана во время войны его начальниками, когда он поднимался по служебной лестнице в полку Листа, чтобы, наконец, стать полковым адъютантом, восхваляют его характер. Например, командир 3‑го батальона Вильгельм фон Люнешлосс описывал его в 1917 году как "очень одарённого" и "сознательного" и указал, что у него "первоклассный характер" и что он "всегда думал о благополучии солдат". Летом 1918 года Гутман получил сходную положительную оценку от командира полка Листа.

История, которая будет рассказана нацистской пропагандой, разумеется, не о том, как еврей представил Гитлера к награде Железным Крестом. Странным образом сам Гитлер был весьма молчалив относительно деталей того, как он заслужил свой Железный Крест. Нацистская пропаганда не молчала. В соответствии со статьёй в региональной нацистской газете в 1932 году Гитлер лично взял в плен целую группу британских солдат:

Статья не сообщает нам, почему британские солдаты просто сдались Гитлеру, а не изрешетили тело Гитлера градом пуль в тот же момент, когда он вытащил свой пистолет.

Другую версию истории рассказывали школьникам в Третьем Рейхе, в соответствии с которой Гитлер в одиночку взял в плен двенадцать французских солдат в начале июня 1918 года. Это повествование поддерживалось рассказом Игнаца Вестенкирхнера в 1934 году. История эта до той поры не использовалась нацистской пропагандой. В действительности инцидент имел место на самом деле. Однако в эпизод был вовлечён весь штаб полка. И героем его был не Адольф Гитлер, а никто иной, как Гуго Гутман.

Пленение произошло в последние два дня мая в Пикардии во время весеннего наступления. Задачей полка Листа в то время было оккупировать деревни Везапонин и Эпаньи. Пока батальоны 16‑го полка всё ещё сражались с французскими войсками к северу от одной из деревень, штаб полка поспешил занять мост к югу от Везапонин. Полковой командир Антон фон Тубойф отметил в письме, датированным 4 августа, днём, когда Гитлер был награждён Железным Крестом:

Роль Гутмана, который, как мы видели, давно уже был награждён Железным Крестом 1‑й степени, была такова, что Тубойф предложил особым образом наградить его. Как и при множестве предыдущих случаев Гутмана хвалили за его "исключительные настойчивость и осторожность", за такт и за то, что он действовал, "жертвуя собой".

***

15‑го августа для ефрейтора Гитлера и его товарищей время пребывания в Ле Като подошло к концу. Их отвели на несколько километров к северу, где полк продолжил тренировки и учения. 20‑го августа полку неожиданно отдали приказ выступить, поскольку британские войска пытались наступать на немецкие позиции к северу от Бапауме, недалеко от деревни, в которой Гитлер был ранен в 1916 году. В течение недели люди 16‑го полка вынуждены были выдерживать как обстрелы британцев, так и повторяющиеся атаки танков и пехоты. Гитлер, однако, пропустил эту неделю сражений, которая стала одной из тяжелейших в войне, поскольку 21 августа он отправился в Германию на учебные курсы сигнальщиков в Нюрнберге.

После того, как Гитлер покинул Западный фронт и отправился в Баварию, тотальная атака британцев на позиции 16‑го полка продолжалась несколько дней. Измученный и упавший духом полк не был равным противником для австралийских солдат, которым он противостоял. В то время, как воздух был насыщен чёрным дымом, запахами отравляющих газов и снарядами, полк к северу от Бапауме потерял 700 человек вследствие рукопашных схваток, болезней, артиллерийского огня и взятия в плен.

Как обнаружил командир 1‑й роты лейтенант Эрнст Ромбах, даже теперь предвоенные взгляды – вера в сосуществование национализма и европейского транснационализма, которая, например, распространялась британскими и германскими элитами, учившимися в таких университетах, как Оксфорд и Гейдельберг, – не были полностью заменены ожесточением и радикализацией военного времени. 25‑го августа Ромбах дважды был серьёзно ранен во время тяжелой схватки. Ромбах выжил и смог рассказать историю благодаря действиям британского офицера, который учился в предвоенном университете в Гейдельберге. Офицер наткнулся на критически раненого Ромбаха, лично наложил повязки на четыре раны, которые у него сильно кровоточили, и затем распорядился санитарам унести его. В тот же день, когда Ромбах был ранен, Отто Розенкранц, командир 3‑й роты, был взят в плен британцами. Несмотря на то, что он писал о том, что по пути в лагерь военнопленных в Англии и французское, и английское население кричало на него, он также отметил после войны по возвращении в Германию, что "поведение англичан в целом было приличным".

К тому времени, когда ночью с 26 на 27 августа полк Листа был сменён, боевой дух в 16‑м полку быстро разрушался. Накопившиеся напряжение и усталость солдат вели к взрывному роту случаев дезертирования. В августе двадцать три случая дезертирования и неповиновения (в три раза больше их числа в июне) посчитали достаточно серьёзными, чтобы передать их военному трибуналу 6‑й дивизии. Чувства судимых людей хорошо формулируются заявлением одного из них, сделанным в суде. Он заявил, что потерял контроль над собой, и таким образом не смог заставить себя идти вперёд.

Поведение немецких полков в сражениях в этот период было настолько посредственным, что один историк пришёл к заключению, что вооруженные силы Германии были в тисках "скрытой военной забастовки", доказывая, что в результате утомления, недовольства и голода солдаты решили, что они не станут отдавать свои жизни в конфликте, который не может быть выигран. Немецкие солдаты независимо от подразделений, в которых служили, были измотаны и апатичны. Повсюду царила расслабленная дисциплина. Теперь солдаты были совершенно не заинтересованы в патриотических наставлениях и других попытках офицеров объяснить для них войну. Доклад заканчивается выводом, что уровень горечи среди немецких солдат был "невероятным". Солдаты либо покидали свои позиции и отправлялись домой сами по себе, либо толпами сдавались неприятельским войскам. Схожим образом население Южной Баварии твердо верило к этому времени, что победа более невозможна и война проиграна. Вкратце, и баварские солдаты на Западном фронте, и общество, из которого они пришли, потеряли волю к борьбе.

Поскольку ефрейтор Гитлер не был с 16‑м полком большую часть времени между окончанием битвы к северу от Бапауме и концом войны, то он снова не смог понять, почему боевой дух столь быстро разрушается среди людей его полка. В Mein Kampf Гитлер заявлял, что "в августе и в сентябре симптомы распада морального состояния увеличивались всё более и более быстро, хотя наступление противника вовсе не было сравнимо с ужасом наших собственных прежних оборонительных боёв".

Что касается его собственного опыта, то суждение Гитлера, без всякого сомнения, является верным, потому что он был в Германии далеко от фронта во время большинства страшных сражений, которые полк Листа вынужден был вести летом и осенью 1918 года. Так что для него, в отличие от его товарищей, опыт предшествующих сражений и впрямь был ужаснее. В падении боевого духа Гитлер видел только работу предателей в тылу. В этом было мало удивительного для человека, который в этот период провёл больше времени в тылу, чем на Западном фронте, а находясь на Западном фронте, гораздо чаще находился в нескольких километрах за линией фронта.

***

После завершения учебных курсов сигнальщиков в Нюрнберге Гитлер взял очередной отпуск. Вместо того, чтобы отправиться в Мюнхен, он предпочёл как можно скорее покинуть Баварию и провёл пару недель в Берлине, где наблюдал закат имперской Германии. В Берлине разговоры о революции и неминуемом падении династии Гогенцоллернов были теперь повсеместными.

В Mein Kampf Гитлер придёт к заключению, что существовала причинно-следственная связь между тем, что он наблюдал тогда в Германии, и моральным состоянием людей его полка. Он утверждал, как это делала и послевоенная правая пропаганда, что молодые новобранцы заразили полк низким боевым духом.

По прибытии обратно на Западный фронт 27‑го сентября – полк Листа тем временем был перемещён обратно в Салиент возле Ипра во Фландрии, где стоял в 1914 году, – у Гитлера было достаточно времени только для того, чтобы засвидетельствовать, но не понять, разложение полка. Например, 30 сентября сержант в 3‑й пулемётной роте просто отказался выполнять прямой приказ, говоря своему начальнику в лицо: "Я устал от этой войны".

На следующий день после возвращения Гитлера атака британцев вынудила полк отступить с позиций возле Комине, где полк теперь должен был охранять реку Лис. Вблизи этого места в ночь с 13 на 14 октября во время сильного артиллерийского обстрела британцев война для Гитлера окончилась. В ту ночь Гитлер попал под действие отравляющего газа в компании своих товарищей посыльных Генриха Люгауэра и Ганса Рааба, а также личного состава сигнальщиков на холме за линией фронта рядом с Вервиком, городом на французско-бельгийской границе как раз к востоку от Комине. Инцидент упоминается в истории полка от 1932 года: "Англичане терзали пост артиллерийским огнём и особенно газом, в результате чего появились жертвы – среди них большое количество людей из полкового штаба".

Во время судебного процесса после провалившегося путча 1923 года Гитлер станет рассказывать судье, что "трое моих товарищей были убиты сразу же, другие были надолго ослеплены". Товарищи Гитлера также станут приукрашивать историю, говоря о том, что они были немедленно ослеплены и выжили только потому, что держались друг за друга, и их отвёл обратно в полковой штаб их товарищ, который был ослеплён несколько меньше. Этот рассказ не производит впечатления правдивого, так как газ, под действие которого они попали, горчичный газ, воздействует на глаза только через несколько часов. Даже Гитлер в Mein Kampf утверждал, что он начал ощущать боль только ближе к утру. Тем не менее, когда боль началась, симптомы были весьма неприятными: "К утру я также начал ощущать боль. Она усиливалась каждую четверть часа; и около семи часов мои глаза прямо горели от боли, когда я нетвёрдой походкой вернулся обратно и доставил последнее донесение, которое мне было предназначено нести в этой войне. Через несколько часов мои глаза были как горящие угли, а вокруг меня всё было во тьме".

И всё же Гитлеру повезло, как ему повезло в 1916 году на Сомме. Он подвергся воздействию нелетального количества газа, которое не оставит каких-либо долговременных воздействий на его здоровье, но обеспечит то, что он будет выведен из войны до её конца. Однако это не газ как таковой положил конец первой войне Гитлера. Количество газа, которое подействовало на Гитлера, в действительности было настолько малым, что оно даже не вызвало необходимости для его продолжительного пребывания в армейском госпитале. Слепота Гитлера была не физической, а психосоматической.

***

В то время, как 16‑й запасной пехотный полк терпела крах под ударами британцев, Гитлер был в безопасности на санитарном поезде по пути в Пазевалк, город в Померании в 100 километрах к северо-востоку от Берлина, где его должны были лечить от "военной истерии" в психиатрическом отделении госпиталя, а не в офтальмологическом. В соответствии с рапортом разведки США, основанном на интервью с одним из врачей психиатрического отделения в Пазевалке, Гитлеру был поставлен диагноз психопата с симптомами истерии. В соответствии с одной из теорий, Гитлер был помещён в гипнотический транс, как часть его лечения, из которого доктор не смог вывести его, поскольку доктор был уволен со своей должности до завершения лечения Гитлера. Это незаконченное лечение, говорят нам, объясняет радикальное изменение личности Гитлера из довольно непримечательного и почтительного солдата в человека с самонадеянной сверх-личностью. Что бы там ни было, в течение немного менее двух недель по возвращении на фронт из своего отпуска в Берлине Гитлер попал в газовую атаку и оказался снова в Германии, проходя лечение психического расстройства. В сильном контрасте по отношению к истории, которую он станет рассказывать о себе после войны и которая станет ядром нацистского мифа, даже несмотря на то, что он проявил поразительную степень устойчивости в течение четырёх лет войны, в конце концов он больше не мог психологически противостоять реальностям войны.

Гитлер не вернётся во Фландрию до 1940 года. Таким образом, он пропустит ужасы во Фландрии к концу войны с беспрестанными атаками британцев, когда, например, Йозеф Габриэль, 24-летний пулемётчик, пытавшийся найти укрытие в ямке, был недостаточно осторожен и приподнял голову на несколько секунд. Следующее, что увидел его товарищ Ойген Шнайдер, это был Габриэль, лежащий рядом с ним с пулевыми отверстиями во лбу и в затылке и с остатками мозгов, разбросанными по земле. На следующий день после того, как Гитлер пострадал от газовой атаки, полк вынужден был отступить. Это было первое из нескольких отступлений, которые к времени объявления перемирия 11 ноября 1918 года приведут полк Листа в деревню Синт Горикс-Оуденхове, в 30 километрах к западу от Брюсселя. В тот день в 10:50 полк получил уведомление о том, что в полдень война будет закончена.

Гитлер узнал об окончании войны только день спустя, когда госпитальный капеллан собрал всех пациентов, рассказав им новости о перемирии, о том, что началась революция и что кайзера больше нет. Гитлер заявлял в Mein Kampf, что при получении этих новостей он ослеп снова и начал плакать: "Поскольку в моих глазах снова стало темно, я спотыкаясь наощупь вернулся в спальню, бросился на свою кровать и зарылся с горящей головой в подушку и одеяло. Я не плакал с того дня, когда стоял у могилы своей матери. Теперь я не мог делать ничего другого".

Военная служба Гитлера в качестве полкового штабного посыльного отдалила его от остальных солдат полка. Что ещё отдалило его, так это его необычно долгая служба на войне. Он прослужил на фронте примерно сорок два из пятидесяти одного месяца, которые длилась война, и это было значительно выше среднего срока службы других солдат полка Листа.

Пришло время подсчитать мёртвых. К концу войны в полку Листа было убито 3754 человека, 8795 ранено и 678 было взято в плен. Трудно сравнивать цифры для полка Гитлера с цифрами для армии Германии в целом, поскольку трудно определить точное число солдат, служивших в полку Листа во время Первой мировой войны. Однако мы можем с уверенностью сказать, что для полка Листа война была гораздо более кровавой, чем для вооружённых сил Германии в целом. В то время, как в полку Листа был убит примерно каждый четвёртый, для вооружённых сил Германии это был каждый шестой. Сходным образом количество убитых и раненых в полку Листа составляло примерно 80 процентов, в отличие от менее 50 процентов в целом по стране. 4 процента солдат, попавших в плен, однако было меньше средней по вооружённым силам Германии цифры в 7,5 процента. Солдатам полка Гитлера, попавшим в руки британцев или французов, повезло, поскольку французы и британцы в основном обращались с военнопленными хорошо. Это было не так для немецких военнопленных в руках русских. В то время как из всех немецких военнопленных 91 процент вернулись домой живыми, на Восточном фронте в плену умерли ошеломляющие 40 процентов военнопленных.

Цифра убитых и раненых в целом по нации, приведённая здесь, однако включает большое число солдат, служивших в Германии в территориальных войсках (Heimatheer) или которые были вовлечены в службу на оккупированных территориях, как на Востоке, так и на Западе. Если мы из расчётов вычтем солдат, служивших в территориальных войсках, приблизительно треть числа всех солдат (даже оставляя в расчёте тех солдат, что служили на оккупированных территориях), то в среднем получим, что примерно каждый четвёртый солдат был убит, что является точно такой же цифрой, что и для полка Листа. В сравнении с другими немецкими воинскими частями, служившими на фронте, война для полка Гитлера была не более и не менее кровавой.

Однако служба ефрейтора Гитлера в качестве посыльного полкового штаба был гораздо более безопасной, чем служба солдат на линии фронта, как в его полку, так и в вооружённых силах Германии в целом. В 1915 году Гитлер был сфотографирован вместе с Балтазаром Брандмайером, Антоном Бахманом, Максом Мундом, Эрнстом Шмидтом, Иоганном Шперлем, Якобом Вайс и Карлом Тифенбок (см. фото 7). Из восьми человек на фотографии только Бахман не выжил в войне. Однако Бахман был убит не во время службы в полку Листа, а лишь после перевода в часть, расположенную в Румынии. Даже не ясно, был ли тогда Бахман всё ещё посыльным и, если он им был, служил ли он в штабе полковом, или ротном, или батальонном. Другими словами, на должности посыльного штаба 16‑го полка степень выживания людей, с которыми Гитлер сфотографировался в 1915 году, была 100 процентов. Это обеспечивает окончательное доказательство того, что обязанности Гитлера были существенно менее опасными, чем он, равно как и нацистская пропаганда, утверждали снова и снова. Более того, Карл Липперт, сержант, который до 1916 года командовал полковыми посыльными, Генрих Люгауэр, Ганс Менд и Ганс Рааб (который служил в полковом штабе с мая 1915 года) также остались живыми. Так что поскольку Гитлер не пережил уничтожения своего собственного Frontgemeinschaft (фронтового братства), что было крайне необычно для немецких солдат, то, вероятно, затем ему стало гораздо легче идеализировать жизнь на фронте.

Когда 17 ноября 1918 года Адольф Гитлер был выпущен из военного госпиталя в Пазевалке, мир вокруг него изменился. По дороге обратно в Баварию он должен был проследовать через Берлин, с 9 ноября охваченный революцией. В тот день Филипп Шайдеман, социал-демократический политик, которым столь восхищался Вильгельм Штэлин, провозгласил Германию республикой.

Во время войны социал-демократы были разделены по вопросу будущего Германии: должна ли она принять форму конституционной монархии или же республики. Однако требование президента Соединённых Штатов Вудро Вильсона, что он не примет мира с Германией до тех пор, пока монархия не будет упразднена, решило этот вопрос. В тот же день, когда Шайдеман провозгласил республику, Макс Баденский, поддерживавший реформы последний рейхсканцлер и наследник трона юго-западного немецкого государства Баден, объявил – против воли Вильгельма II – об отречении имперской королевской династии. Макс Баденский также объявил Фридриха Эберта, вождя социал-демократической партии, своим преемником на посту канцлера.

Несмотря на любовь, которая у Гитлера появилась к Берлину в течение войны, в этот раз 29‑летний ефрейтор не остановился в столице Германии. Он быстро проделал путь в Мюнхен, где революция смела династию Виттельсбахов, правивших Баварией на протяжении более 800 лет. Революция в Баварии произошла даже раньше, чем в Берлине – 7 ноября, в годовщину большевистской Октябрьской революции в России. В тот день Курт Айснер, вождь баварских независимых социал-демократов, покинувший социал-демократическую партию из неудовлетворённости отсутствием в ней революционного рвения, объявил Баварию социалистической республикой. Таким образом, во главе революции в Баварии стояли радикальные левые, в то время как в Берлине политическое преобразование Германии проводили центристские реформисты из социал-демократов.

В последующие годы Гитлер станет заявлять, что он был чрезвычайно шокирован и у него вызывали отвращение революционные события, разворачивавшиеся вокруг него в Пазевалке, Берлине и Мюнхене в конце 1918 года. В Mein Kampf он станет утверждать, например, что он покинул госпиталь в Пазевалке изменившимся человеком, живо описывая то, как он был возмущён пораженческими настроениями в госпитале и как он был сломлен, услышав о революции. С точки зрения 1924 года он вспоминал, что за революцией стояла "банда презренных и развратных преступников", состоявших большей частью из евреев, и что это там и тогда он решил пойти в политику.

Так ли Гитлер в действительности воспринял революцию, когда он вернулся в Мюнхен 19 ноября? Хотя и существует общий консенсус в том, что он приукрасил детали своего пребывания в Пазевалке для целей пропаганды и что сомнительно то, что он уже там решил пойти в политику, суть его рассказа о событиях конца 1918 и начала 1919 года в целом принимается за правду. До настоящего времени существовало почти всеобщее согласие в том, что главные основы мировоззрения Гитлера были сформированы ко времени его возвращения в Мюнхен. Другими словами, война предположительно "сделала" его. Что было ещё неясным, когда Гитлер вернулся с войны, то было не общий вид, но точная конструкция системы взглядов, которую он возведёт на этих основах. Смысл в том, что мировая война поставила на место всё мировоззрение Гитлера, за исключением точных деталей. Послевоенный период в Мюнхене сводится просто к упрочнению и рационализации его политических взглядов. Эта интерпретация существенным образом основывается на собственном рассказе Гитлера о его жизни между 1914 и 1919 годами. Однако странным образом его рассказ о конце войны и о пяти месяцах, последовавших за войной, полон умалчиваний и противоречий. На самом деле он больше поднимает вопросы, чем даёт ответы.

Даже причины решения Гитлера вернуться в Мюнхен и остаться там не выглядят правдой. Это был город, в который он так долго избегал вернуться, и то место, которое ему совершенно явно не нравилось во время войны. Почему же тогда он вернулся в Мюнхен, а не остался в Берлине, в городе, который очаровал его с первого визита в него?

Гитлер почти определённо вернулся в Мюнхен не по причине какой-либо особенной приязни к городу, но по одной простой причине: он должен был вернуться в Мюнхен, поскольку там находилась демобилизационная часть его полка.

И, похоже, он должен был остаться только потому, что его единственным социальным окружением к концу войны был вспомогательный персонал штаба 16‑го запасного пехотного полка и один или два офицера и сержанта. У ефрейтора Гитлера просто не было друзей или семьи, с которыми он всё еще имел связь, не было работы или жизни, к которой можно было вернуться. С концом войны и неминуемой демобилизацией его полка перед Гитлером, таким образом, также стояло неминуемое разрушение его личного мира. Для того чтобы избежать краха своей социальной сети, он, таким образом, должен был оставаться там, где его суррогатная семья будет демобилизована. То, что Гитлер останется в Мюнхене на несколько лет и что город станет "Городом [национал-социалистического] Движения", вероятно было лишь результатом этих факторов и последующих событий.

***

Оказавшись снова в Мюнхене, Гитлер на самом деле немедленно попытался воссоздать свою социальную сеть полкового штаба. Он вскоре встретился с Эрнстом Шмидтом, своим самым близким знакомым среди вспомогательного персонала полка Листа, который был выпущен из госпиталя незадолго до него. В феврале 1919 года он безуспешно пытался навестить Карла Тифенбока в сельской южной Баварии, а после войны возобновил своё знакомство с Максом Мундом, с которым был вместе ранен на Сомме, время от времени встречая его в местных барах.

Спустя две недели после прибытия Гитлера в Мюнхен, Шмидт и Гитлер, которые оба предпочли не быть демобилизованными, были посланы в Траунштайн вблизи австрийской границы, недалеко от того места, где Гитлер обоснует свою любимую резиденцию, когда будет находиться у власти. Там они охраняли главные ворота лагеря для французских и русских военнопленных солдат, который вскоре должен был быть распущен и который управлялся советом солдат, поддерживавших революцию в Баварии. В конце января или в начале февраля эти двое вернулись в Мюнхен. С 20 февраля в течение двух недель они должны были исполнять караульную службу на центральной железнодорожной станции Мюнхена, использую своё скудное жалованье для посещения оперных представлений при любой возможности. Служба Гитлера в Траунштайне и на центральной станции Мюнхена не ставит под сомнение его заявление, что он вернулся политически полностью сформировавшимся и готовым стать национал-социалистом, хотя технически, по крайней мере, он теперь был на службе революции. Однако вскоре он должен будет вовлечься в активность, которая находится в прямом противоречии с историей, которую он будет рассказывать в Mein Kampf.

***

По возвращении Гитлера в Мюнхен его полк между тем всё еще располагался в Бельгии. После окончания войны он оставался там ещё почти две недели.

13 ноября 16‑й полк вступил в Брюссель. Столица Бельгии была полна мародерствующих пьяных солдат. Задачей 16‑го полка было помочь восстановить какой-то порядок в городе и охранять железнодорожные станции. Что примечательно, люди полка Листа украсили транспортные средства полка и свои пулемёты бело-голубыми флагами Баварии, а не Германии. В час поражения имперской Германии, за которую они сражались больше четырёх лет, их главной лояльностью – или, по крайней мере, демонстрировавшейся – была лояльность к Баварии, не к Германии.

Перед командирами 6‑й запасной дивизии и её подразделений теперь стоял мучительный выбор – как вести себя по отношению к новым режимам в Германии и как реагировать на революционный социалистический солдатский Совет в Брюсселе. Как и армия Германии в целом, они решили сотрудничать с новыми правительствами в Берлине и Мюнхене, которые оба пока оказались довольно умеренными. В основе этого решения у них в большой степени были антибольшевистские убеждения и размышления о том, как лучше всего направить недовольство солдат в своих частях, особенно тех, что из Мюнхена, в сторону от большевизма к более умеренным идеям. Как это сформулировал командир 6‑й армии Германии генерал Фердинанд фон Куаст, целью теперь было сотрудничество с умеренными для предотвращения "распространения террористического большевизма по всей Германии".

Наиболее важным вопросом, стоявшим в Брюсселе перед Максимилианом фон Балиганд, командовавшим 16‑м полком с середины августа, было то, как люди его части будут реагировать на революцию. Выбор полка Листа в качестве подразделения для восстановления какого-то минимального порядка в Брюсселе предполагает отсутствие радикального левого революционного рвения в воинской части Гитлера. Если бы германские военные власти воспринимали 16‑й полк как рассадник воинственной социалистической революционной активности, то его вряд ли выбрали бы для этой задачи.

17 ноября 16‑й полк был последним, покинувшим Брюссель. В отличие от октября 1914 года, когда солдаты полка ехали на поезде в обратном направлении в возбуждённом предвкушении своего боевого крещения, теперь они должны были в течение недели маршировать на восток к границе Германии мимо руин Лувэйна и Льежа. На марше обратно в Германию на военном снаряжении полка Листа неожиданно появились красные флаги, цвет революции. В статье для полковой истории в 1932 году фон Балиганд будет заявлять, что за этими революционными флагами на снаряжении полка стояли прусские солдаты. Это заявление было частью своекорыстной истории, которую также распространяла нацистская пропаганда. В соответствии с этой историей 16‑й полк был дисциплинированным подразделением и, таким образом, являлся островом порядка в океане хаоса в Брюсселе и при отступлении. История 1932 года от Балиганда, тем не менее, имеет мало общего с тем, как он действительно воспринял ситуацию в 1918 году. Во время тех событий он докладывал, что полк Листа "быстро разлагался" и что в нём была обыкновением "растущая недисциплинированность". Более того, в письме к своему начальству он обвинял не прусских солдат, а сержанта из 17‑го полка в появлении на снаряжении красных флагов. Недисциплинированность была обычным явлением не только в полку Гитлера, но и во всей армии Баварии. Кронпринц Руппрехт был повергнут в ужас поведением немецких войск в Бельгии: "Невыразимое отвращение охватило меня; впервые в моей жизни … мне было стыдно быть немцем. Что должны думать о нас бельгийцы и как они должны презирать нас!"

Несмотря на растущую недисциплинированность, большинство солдат 16‑го полка не поддерживали действия сержанта, ответственного за появление красных флагов. Это показали результаты выборов в революционные Советы солдат, которые были проведены во всех вооружённых силах Германии после революции. К концу ноября Максимилиан фон Балиганд смог доложить, что формирование солдатского Совета в 16‑м полку было успешным. В полку Гитлера избрали людей, критически относившихся к радикальным левым, или, как выразился фон Балиганд, "людей с правильными убеждениями, которые производят положительное влияние на своих солдат". Так что радикальные социалисты не имели широкой поддержки в 16‑м полку, когда его солдаты почти уже вернулись домой с войны.

***

Полк Листа пересёк бельгийско-германскую границу 24 ноября. Когда 16‑й полк был уже в Германии, Гитлеру всё ещё надо было некоторое время подождать возвращения своих товарищей в Мюнхен. Германский план демобилизации предусматривал, что части 6‑й запасной дивизии не должны быть перемещены прямо в Баварию, прежде всего для обеспечения организованного возвращения множества военных частей обратно в Германию. Полку Листа было приказано направиться в Бармен, промышленный город к югу от Рура, где родился Фридрих Энгельс, соратник Карла Маркса, и где люди полка Гитлера станут свидетелями революционных беспорядков.

3‑го декабря полк Гитлера прибыл в Бармен, город, находившийся в избирательном округе Фридриха Эберта, первого послевоенного канцлера, а затем первого демократически избранного президента Германии. На этих постах он будет делать больше, чем это было возможно для любого человека, чтобы направить Германию на путь становления либеральной и парламентской демократии. Однако в Бармене местные представители собственной партии Эберта порвали с ним. Они покинули социал-демократическую партию во время войны, чтобы присоединиться к отколовшейся радикальной левой независимой социал-демократической партии. Эта была та партия, разумеется, что проводила революцию в Баварии под руководством Курта Айснера. Как раз после того, как Эберт стал главой правительства Германии и был в процессе организации выборов в Национальное Конституционное Собрание, представители независимой социал-демократической партии в Бармене и в регионе становились всё более радикальными, призывая против учреждения Национального Конституционного Собрания и за диктатуру пролетариата. Существовало мнение, что весь регион был на грани большевистской революции. Практика применения в городах Германии неместных войск, таких, как полк Листа, была направлена на помощь в предотвращении возникновения большевистской революции и братания войск с местными революционными силами. Прежде, чем жалобы местного населения положили конец этой практике, солдатам полка Листа было приказано охранять Бармен – который был полон красных флагов – винтовками с примкнутыми штыками. По всему региону солдаты 6‑й и других дивизий (по приказу или по своей низовой инициативе – это установить трудно) убирали красные флаги среди одобрительных восклицаний местного населения. Развёртывание 16‑го полка и других баварских частей, разумеется, рассматривалось местными революционерами как свидетельство того, что СДПГ объединилась с силами контрреволюции, что привело к призыву одного местного руководителя независимых социал-демократов покончить со всеми соглашениями и ввести диктатуру. Похожим образом в соседних городах местные революционеры угрожали гражданской войной, в то время как в другом городе региона радикальными революционерами был составлен список заложников местных сановников. Всё это означало, что нужно вытеснить из региона воинские части, такие, как 6-я запасная дивизия, а местное население завлечь в большевистскую революцию.

Таким образом, первый опыт людей полка Листа после их возвращения в Германию был связан с городом, в котором часто можно было услышать призывы к большевистской революции. Примечательно то, что они происходили от членов той же самой партии, что стояла во главе революции в Баварии. Мы можем только предполагать, до какой степени этот опыт повлиял на то, как люди из полка Листа в дальнейшем будут рассматривать политическую ситуацию в Баварии и в Германии в предстоящие месяцы.

Часто отмечалось, что сходство революции в Германии с большевистской было весьма отдалённым, поскольку умеренные среди немецких социалистов численно превосходили радикалов. Этот аргумент не обязательно неверен; тем не менее, у него есть эффект ретроспективного взгляда на события. В то время страх перед революцией представлялся достаточно реальным. Важно также помнить, что русская революция также вначале произвела либеральное и демократическое правительство и что большевики смогли захватить власть в ходе своей последующей революции, которая в действительности была coup d'etat^[16] без поддержки большинства. Другими словами, с той информацией, что была доступна действующим историческим лицам в конце 1918 года, и со знанием того, что произошло в России в предыдущем году, в самом деле, представлялось так, что Бармен находится на грани революции, когда люди из полка Гитлера действовали там. И люди полка Листа увидят в Мюнхене через несколько месяцев, что может случиться, если непреклонная революционная группа решит захватить власть, даже без народной поддержки.

***

Рано утром 10 декабря, почти через месяц после окончания войны, первый контингент полка Листа, наконец, покинул Бармен в направлении Баварии. Между 12 и 15 декабря поезда, везущие солдат домой, прибыли в Графинг в предместьях Мюнхена, где им был оказан тёплый приём местным населением, и затем их быстро демобилизовали. 12-го декабря Максимилиан фон Балиганд издал последний приказ своим людям, который дал основание для веры в легенду, в соответствии с которой вооружённые силы Германии не потерпели военного поражения:

Для людей полка Гитлера война, наконец, была завершена. Теперь встал вопрос, собираются ли они также демобилизоваться психологически или же установки и взгляды, приобретённые ими во время войны, склонят их к продолжению своей борьбы при любой возможности. На этот вопрос быстро и уверенно был дан ответ в первой половине декабря, когда искали добровольцев для подразделений 'Grenzschutz Ost' ["Восточная пограничная охрана"]. Это были полуофициальные или добровольные (Freikorps) части, которые предполагалось использовать для защиты восточных границ Германии. В реальности также предполагалось, что они будут защищать интересы немцев в многонациональных граничных землях к востоку от Германии, которые бурлили в горячке насилия после Первой мировой войны. Хотя полк Листа был дислоцирован в Бармене, когда были обнародованы призывы к вступлению в добровольцы, и тем самым его солдаты были уязвимы призывам к большевистской революции, всё же у подавляющего большинства людей не было желания вступить во Freikorps, которые будут сражаться с "большевиками" на Востоке. В действительности не более восьми человек со всего полка, которые все были из роты окопных миномётчиков, поступили добровольцами на службу в 'Grenzschutz Ost' Freikorps. Подавляющее большинство людей не только в полку Листа, но и в целом в вооружённых силах Германии, хотели лишь попасть домой и вернуться к гражданской жизни. Желание мира и возвращения домой перевешивало всё прочее для баварских солдат. Немногие солдаты были восприимчивы к голосам радикальных правых, которые – как Гитлер в последующие годы – возлагали вину за поражение Германии на предателей в тылу.

Были, разумеется, исключения. В частности, некоторые члены полкового штаба, включая Адольфа Гитлера и Эрнста Шмидта, сопротивлялись демобилизации. Макс Аман также остался пока в армии, заняв должность в военном министерстве Баварии. В 1947 году Аман расскажет следователям США в соответствии со своей довольно неправдоподобной линией защиты, что он всегда был аполитичным человеком, что он остался в армии единственно из лояльности к одному из своих начальников: "Мы были перенаправлены в Графинг и там демобилизованы. Подполковник затем попросил меня остаться, говоря: 'Вы мне ещё очень нужны'. Я сказал ему, что я уже был солдатом 6 лет и что он должен отпустить меня, так как я планировал жениться. Он мне ответил, что это продлится ещё 6 месяцев и что у него есть должность, для которой я ему нужен".

Однако даже такие люди, как Ганс Бауэр, который позже стал нацистом, не имели желания остаться в армии. Бауэр был демобилизован уже 16 декабря. Фриц Видеман, полковой адъютант с 1915 года и до того времени, когда его сменил Гуго Гутман, и служивший затем в штабе 6‑й запасной дивизии, покинул армию в декабре после краткой службы в штате 3‑го Баварского пехотного полка. Прослужив в армии Баварии восемь лет, 27-летний Фриц Видеман поступил в университет Мюнхена изучать экономику.

Конечно же, невозможно определить и подсчитать политические убеждения людей в полку Листа в месяцы после его демобилизации. Можно лишь утверждать, что после революции подавляющее большинство людей из 16‑го полка голосовали за тех кандидатов при выборах в солдатский Совет, которые не были радикальными социалистами, и то, что они избегали радикальных правых Freikorps, сражавшихся на Востоке. Всё это наводит на мысль об относительном отсутствии в полку политической радикализации с обеих сторон политического спектра. Это также было знаком того, что на протяжении более четырёх лет войны большинство солдат 16‑го полка, похоже, сохранили свой предвоенный взгляд на жизнь. Другими словами – что война имела примечательно малое влияние на политические воззрения людей в полку Гитлера.

Более того, когда 19 января 1919 года проводились выборы в Национальную Ассамблею (из которых ефрейтор Гитлер, как гражданин Австрии, был, конечно, исключён), люди 16‑го полка голосовали почти в подавляющем числе за партии, поддерживавшие мирную резолюцию рейхстага, и которые затем образуют веймарскую коалицию – другими словами, за партии, которые сформировали основу новой республики: за Баварскую Народную партию (как баварское отделение католической партии Центра было названо после войны), за социал-демократическую партию и за Левых Либералов. Так как голосование было тайным, мы не можем получить точное распределение голосов за Национальную Ассамблею для людей полка Листа. Тем не менее, от 80 до 85 процентов избирателей в призывном регионе 16‑го полка на выборах в Национальную Ассамблею голосовали за три партии, более всего поддерживавшие новую республику.

Была ли эта очень высокая поддержка партий Веймарской коалиции результатом политизации, произведённой войной? Другими словами, такой политизации, которая не произвела радикализм, но такой, что привела к сдвигу политических воззрений от авторитарной монархии к демократической республике? Ответ на этот вопрос – объявленный фундаментальный разрыв с авторитарной, полуфеодальной монархией в пользу либеральной демократии и республики. Существовала тенденция игнорировать результаты выборов начала 1919 года или объяснить их тем, что вследствие заявленных радикальных перемен, происшедших в 1918 году, немцы оказались перед слишком либеральной и демократической системой, для которой они не были готовы. В действительности, этот ответ далёк от истины.

График 2. Поддержка партии Центра, СДПГ и Левых Либералов в национальных выборах в период 1890-1919 гг.

Источник: http://wahlen-in-deutschland.de; Mitchell, Revolution, 187.

Примечание: Голоса за Баварскую Народную партию посчитаны как голоса за партию Центра.

Карл Майр был сильно перегружен работой. Командование армейским подразделением контрреволюционной пропаганды в Мюнхене целиком поглощало большую часть его времени в течение пяти месяцев со времени победы над Баварской Советской республикой. У него реально не было времени уделять внимание письмам того вида, которое он только что получил. Длинное нудное письмо завершалось вопросом: "Правда ли то, что евреи не являются угрозой, какой они видятся, переоценивается ли их разлагающее влияние, или правительство неверно оценивает опасность, или же правительство слишком слабо, чтобы предпринять действия против опасного еврейства?" Вместо того, чтобы ответить на вопрос самому, Майр написал записку на листе бумаги, который положил вместе с письмом в конверт, адресованный одному из его наиболее надёжных людей, никому иному, как ефрейтору Гитлеру.

Получив письмо, Гитлер узнал, что Майр хочет, чтобы он ответил на письмо от его имени. Он был счастлив подчиниться. Так же, как в штабе 16‑го запасного пехотного полка, он всё еще отличался в угождении своим начальникам. Однако более того, теперь он должен был подавлять любые сомнения относительно своего поведения во время правления режима Никиша, равно как и во время Советской республики. Гитлер уселся сочинять письмо, которое поручил ему написать Майр: "Антисемитизм как политическое движение не должен и не может быть обусловлено эмоциями. Он должен основываться на фактах. Однако факт состоит в том, что, прежде всего, евреи – это раса, а не религиозное сообщество". В терминах, которые включали все признаки отвратительного антисемитизма, который он станет проповедовать в последующие годы, Гитлер детально обосновал, что евреи не могут быть немцами, утверждая далее: "[Еврей это] пиявка на человечестве … И из этого следует: [конечной целью] рационального антисемитизма должно быть бескомпромиссное устранение евреев. Только правительство национальной воли может быть способно на это".

За пять месяцев до написания письма Гитлер всё ещё служил Советской республике. Относительно мало известно про его жизнь в последние дни большевистской республики и непосредственно после этого. Гитлер постарался фигурально и, что вполне вероятно, также и буквально сжечь любые следы его деятельности в течение этого периода. Какой бы ни была его деятельность, прошло совсем немного времени до того, как он переключился на некоторых из своих товарищей по тем судьбоносным дням в апреле, став информатором о коммунистической деятельности в своём подразделении для комиссии по расследованию деятельности Мюнхенской Советской республики. Правда это или нет, Аман позже станет заявлять, что он должен был встретиться с Гитлером, когда увольнялся, так как задачей Гитлера было опрашивать членов его демобилизационной части об их вовлечении в Советскую республику. Не сохранилось никаких свидетельств, что позволили бы нам сказать, стал ли Гитлер информатором, потому что был поставлен перед выбором либо доносить на своих товарищей по дням Советской республики, либо самому стать целью, или же он вызвался добровольцем, с готовой историей о том, как он предположительно скрывал своё истинное "я" при правлении коммунистов.

На своей должности информатора он поступил на одни из курсов Майра, на которых солдат обучали, как вести контрреволюционную пропаганду среди войск, хотя и не в качестве офицера-преподавателя, как он хочет представить в Mein Kampf, чтобы мы в это поверили, или как станет говорить после войны следователям из США Макс Аман. По окончании курсов ефрейтор Гитлер начал работать для пропагандистского подразделения армии в Мюнхене, где обнаружил, что его сбивчивые и дезориентированные политические идеи могут здесь процветать. Подразделение позволило ему дистанцироваться от его очевидного заигрывания с левыми идеями в революционный период тем, что он на 100 процентов стал привержен политическим идеям с другого конца политического спектра. И это там взаимно противоречивые части его политического облика были обращены таким образом, что это скоро приведёт его к национал-социалистам. Однако, как покажет собственное политическое будущее капитана Майра, путь от пропагандистского подразделения, в котором служил Гитлер, не вёл неминуемо в фашистское будущее. В действительности, как мы увидим, даже когда Гитлер писал своё злобное письмо в сентябре 1919 года, он был в группе людей, чьё политическое будущее было ещё широко открытым, до тех пор, пока они сочетали некоторый национализм с формами коллективизма.

В отличие от большинства людей полка Листа, которые давно были уволены и вернулись к своей гражданской жизни, Гитлер оставался в армии до марта 1920 года. Однако было бы неверным изображать тех, кто, как Гитлер, не был немедленно демобилизован, как протофашистские клоны Гитлера. В действительности на баварских выборах 1919 года, на которых были созданы специальные избирательные округа для солдат, ещё находившихся в казармах и военных госпиталях, преобладающее большинство солдат голосовало за социал-демократов (72,5 процента). Партия Айснера получила только 7 процентов голосов, в то время как радикальные правые практически совсем не получили голосов. Другими словами, протофашистская идеология не находила отклика у преобладающего большинства солдат, всё ещё находившихся в армии. Результаты выборов по особым избирательным округам также проливают свет на собственные политические убеждения Гитлера. Тот факт, что едва ли кто-либо из солдат голосовал за радикальные правые партии на баварских выборах (которые были тайными), и в то же самое время солдаты подразделения Гитлера избрали его как одного из своих представителей в двух следовавших друг за другом случаях в начале 1919 года, уверенно указывает на то, что товарищи Гитлера не считали его стоящим в то время на крайне правых позициях. По контрасту с этим временем, когда он начал работать для контрреволюционного подразделения, взгляды Гитлер отличались от взглядов большинства людей, что оставались в армии, если верить свидетельству Макса Амана, данному им следователям из США в 1947 году.

Аман вспоминал случайную встречу с Гитлером в Мюнхене после революции. В тот раз Гитлер рассказал ему о своей должности пропагандиста в армии: "Я провожу беседы против большевизма". Я спросил его, интересуются ли этим солдаты. "К несчастью, нет, - ответил [Гитлер], - это бессмысленно. Мне не нравится продолжать заниматься этим". По словам Амана, Гитлер сказал, что офицеры, в частности, не прислушиваются к его предупреждениям об опасностях, которые очевидно стоят перед Германией. "Они интересуют солдат больше, чем старых майоров, которые совсем этим не интересуются". Гитлер явно должен был думать, что даже обычные солдаты не особенно интересовались его усилиями, иначе он не полагал бы свои беседы бесполезными. Он считал, что офицеры не одобряли его беседы даже больше, чем обычные солдаты, заявляя: "Я провожу беседы с группами солдат размером до батальона, [но] майорам это совсем не нравится. Они предпочли бы, если бы я развлекал солдат танцующим медведем, но я этого не люблю и поэтому я уйду".

Работа ефрейтора Гитлера в подразделении Майра включала наблюдение за деятельностью небольших политических групп. 12 сентября 1919 года Майр приказал ему пронаблюдать за собранием незаметной небольшой Немецкой Рабочей партии. Гитлер немедленно увлекся партией и вступил в неё в течение недели. Партия обеспечила Гитлеру новую арену для его деятельности и предложила ему выход из его прежней должности в армии, которой он совершенно очевидно не был рад из-за равнодушного отношения к его разговорным мероприятиям. Более того, его вступление в Немецкую рабочую партию помогло Гитлеру избежать надвигающегося одиночества, поскольку большинство людей из штаба полка Листа больше не состояли в армии и вернулись к своей гражданской жизни. Подразделение, в котором он служил в качестве члена совета после войны, между тем было скомпрометировано через своё участие в режиме Никиша и в Советской республике. Несомненно, Гитлер старался, как мог, чтобы оставаться на связи со своими непосредственными бывшими товарищами в полковом штабе, к которым он проявлял чувства привязанности, и он будет продолжать делать это, даря им картины, рисунки, фотографии, или позже такие подарки, как часы. Более того, какое-то время после войны, когда Гитлеру некуда было пойти, он остановился в квартире Ганса Менда. Он также несколько раз посещал Йозефа Инкофера, одного из своих товарищей-посыльных, а также два раза Франца Кусперта, который служил с ним в полковом штабе. Тем не менее он вёл проигрышное сражение в своих попытках возродить свою "семью" времён войны, так как вспомогательный персонал полкового штаба больше не образовывал сплоченное сообщество, поскольку его члены были рассеяны по всей Баварии. "Семьи" Гитлера времён войны и революционного периода больше не существовало, в то время как послереволюционная армия в конце концов оказалась недостаточно гостеприимной к нему и потеряла свою привлекательность. Так что 31 марта 1920 года ефрейтор Гитлер формально уволился из армии, проведя в ней более 2050 дней.

***

В Немецкой Рабочей партии Гитлер нашёл себе новый дом и социальное общение. Вскоре после его вступления в партию он стал её звездой. Партия вскоре будет переименована в Национал-Социалистическую Немецкую Рабочую Партию (NSDAP). Гитлер наконец нашёл своё призвание. С большим талантом в течение трёх лет Гитлер превратил NSDAP из одной из многих радикальных правых политических групп, что распространялись на политических задворках Мюнхена после Советской республики, в ведущую правую оппозиционную партию Баварии.

Всё же следует повторить, что путь Гитлера после окончания войны к правому экстремизму в конце 1919 года был нетипичным не только для его полка, но также для тех ветеранов, которые ко времени первой годовщины перемирия подобно Гитлеру оказались в крайне правой части политического спектра. В то время, как они склонялись к службе в частях Freikorps против Мюнхенской Советской республики, Гитлер – по крайней мере формально – служил как режиму Никиша, так и Советам Мюнхена. Его решение присоединиться к антиреволюционным гипернационалистам, таким образом, вполне могло быть вызвано как приспособленчеством, так и глубоко спрятанными политическими убеждениями. Наилучшей стратегией выживания для любого человека, вовлечённого в Советскую республику, естественным было присоединиться к её самым сильным противникам.

При создании нацистской партии Гитлер обратился за советом и поддержкой к членам полкового штаба. Он теперь намеревался завербовать их и таким образом слить свои старую и новую "семьи", то есть людей полкового штаба и внутренний круг своей партии. Это можно считать, прежде всего, как попытку не потерять свою "заместительную" семью времён войны, но похоже, что в этом было нечто большее. Организационная структура полкового штаба была единственным функционирующим объединением, с которым когда-либо сталкивался Гитлер. Таким образом он пытался в своей новой партии повторить то, как управлялся полковой штаб, и для этого ему нужно было завербовать людей из него.

Вскоре Гитлер уговорил Эрнста Шмидта и Макса Амана записаться в NSDAP. Уже 1 марта 1920 года Шмидт вступил в партию в качестве её члена под номером 858, в то же самое время оставаясь членом социал-демократического профсоюза. Подобно Гитлеру, Шмидт, бывший его самым близким товарищем во время революционного периода, таким образом, колебался между коллективистскими идеологиями левых и правых.

Гитлер поздней осенью 1919 года также посетил Якла Вайса в его доме в сельской местности Верхней Баварии, которого он не видел с конца войны, и попросил его вступить в своё политическое движение. Если мы поверим сообщению нацистской пропаганды в 1933 году о его визите, Гитлер сказал своему бывшему товарищу: "Якл, у меня уже есть семь человек, а скоро у меня будет миллион". Между тем Аман начал работать в маленьком ипотечном банке после своего увольнения из армии в августе 1919 года. В начале лета 1921 года Гитлер обратился к Аману и попросил своего бывшего начальника в войне присоединиться к нему и управлять механизмом его новой партии, говоря ему, что его нынешний персонал некомпетентен. Гитлеру пришлось уговаривать Амана, поскольку тот беспокоился о потере надёжной работы и пенсии для поддержки своей жены и молодого сына. После долгого монолога Гитлера о неминуемой опасности большевизма, нажимавшего на то, что его пенсия в любом случае не будет в безопасности в случае большевистской революции, Аман сдался. Гитлер получил для себя сержанта штаба 16-го запасного пехотного полка, который теперь мог помочь создать организацию его новой партии по образцу полкового штаба полка Листа. Гитлер сделал Амана управляющим директором NSDAP. Через год, в 1922 году, Аман также стал управляющим директором издательства Франца Эера и превратил его в пропагандистскую машину партии. Он теперь проводил утро в издательстве, а вторую половину дня в администрации партии. Адольф Гитлер и Макс Аман, два человека из штаба полка Листа, образовали команду для конструирования партии, которая принесёт в Европу войну и геноцид: Гитлер знал, как говорить и провоцировать, Аман – как вести бизнес.

Гитлер также завербовал для своего движения Артура Родля. В отличие от других ветеранов, которые лишь временно служили во Freikorps в период революции 1919 года, Родль нашёл своё призвание во Freikorps Oberland, в котором он будет служить до 1927 года. Кроме того, в 1921 году во время "польского восстания" Родль будет служить в Верхней Силезии в спорных германо-польских пограничных землях. В отличие от большинства ветеранов 16‑го полка, Родль действительно удовлетворял всем стереотипам ветерана, ожесточённого войной, у которого развился постоянный военный менталитет.

Гитлер также смог завербовать Карла Остберга, который служил с ним в одной роте в начале войны. Остберг, полицейский из Мюнхена, стал одним из первых членов NSDAP. Он вступил в партию уже в марте 1920 года, и у него был высокопрестижный партийный билет No. 56. Когда в 1926 году был организован нацистский партийный суд, Гитлер назначил его одним из трёх судей. В течение 1920-х Остберг прославился как один из наиболее выдающихся громил национал-социалистов. Например, в 1928 году он ворвался на оперное представление, которое ему не нравилось, и бросил стеклянные емкости с вонючей жидкостью в оркестровую яму. В другом случае он был ранен в стычке с политическими оппонентами. Остберг был также известен тем, что тайно развешивал по всему Мюнхену антисемитские плакаты, призывавшие к насилию над евреями. В 1929 году полиция города нашла 300 000 антисемитских листовок в его квартире во время обыска дома.

Тем временем Макс Аман тщетно старался предложить должность художественного редактора нацистской газеты Völkischer Beobachter Александру Мориц Фрею, о чьих антивоенных повестях и рассказах Аман, должно быть, не помнил. Несмотря на повторные отказы Фрея вступить в их ряды, похоже, что Гитлер искренне верил в то, что после войны и революции люди его полка видели мир так же, как он. Полагая таким образом, он посетил встречу ассоциации ветеранов полка Листа в 1922 году. При подготовке к встрече он уже связался со своими непосредственными бывшими товарищами и попросил их посетить мероприятие. Однако при встрече он обнаружил такое сопротивление своим попыткам завербовать людей 16‑го полка в свою организацию, какого не ожидал. Например, он обратился к Фрицу Видеману, ставшему фермером в сельской местности Баварии. Гитлер попросил бывшего адъютанта полка, к которому у него, в соответствии с докладом ФБР, во время войны "возникли собачья преданность и обожание", помочь создать отряды СА. Видеман категорически отклонил предложение.

Офицер, которого Гитлер наиболее энергично старался вовлечь в свою новую партию, был Антон фон Тубойф, возглавлявший 16‑й запасной пехотный полк большую часть 1917 и 1918 годов. С 1919 года Тубойф жил в отставке в Бад Айблинге, на полдороге между Мюнхеном и австрийской границей, ухаживая за своим садом, розами и пчёлами. В то время, как большинство солдат-фронтовиков 16‑го полка, и один из командиров 6‑й запасной дивизии утверждали, что у того имелась черта "некоторой недоброжелательности", Гитлер обожал его, возможно, из-за его 100-процентной преданности войне и его готовности всегда делать всё возможное, а также его решительного руководства в то время, когда полк был на грани краха. Даже оказавшись во власти, Гитлер всегда посылал ему поздравительные телеграммы на день рождения. Во время Второй мировой войны Гитлер скажет, что лишь с приходом Тубойфа в 16‑й полк "мы, наконец, получили командира полка соответствующего масштаба". Восхваление Гитлером Тубойфа, разумеется, также является хорошим индикатором того, что он на самом деле думал о всех других командирах полка Листа.

Уважение Гитлера и Тубойфа друг друга было взаимным. Тубойф был под большим впечатлением от преданности и добросовестности Гитлера на службе в качестве посыльного. В 1922 году он заявлял: "[Гитлер] стал для меня самым близком из всех людей, и в частных разговорах я был счастлив слышать о его великой любви к Отечеству, а также о его искренних, хорошо обоснованных патриотических взглядах. Я желал ему в жизни всего наилучшего". Тем не менее, непоколебимый консерватизм Тубойфа и политические убеждения Гитлера совпадали только частично. В отличие от Амана и Шмидта, Тубойф упорно сопротивлялся предложению присоединиться к движению Гитлера и продолжал это делать, когда Гитлер был во власти.

Ефрейтор Гитлер был не более успешен в своих попытках завербовать других офицеров полка Листа, чем он был с Видеманом и Тубойфом. Встречаясь иногда с симпатией, Гитлер наталкивался на кирпичную стену в своих попытках уговорить их вступить в свою партию. Подавляющее большинство офицеров 16‑го полка никогда не вступит в нацистскую партию.

***

На встрече в 1922 году Гитлер также пытался завербовать тех ветеранов 16‑го полка, которые не были в числе офицеров его воинской части и членов полкового штаба, другими словами, не из числа его личных контактов во время войны. Однако, как он осознал, большинство ветеранов оказали холодный приём "тыловой крысе" Гитлеру и не имели намерения стать его собратьями по политике.

Не слушая Гитлера, присутствовавшие на встрече ветераны между тем внимательно внимали Вильгельму Диессу, который произнёс главную речь на собрании. Они были увлечены Диессом, талантливым рассказчиком и адвокатом, и во многих смыслах полной противоположностью Гитлера: образованный, добродушный и не расистский патриот Баварии и Германии. После войны Диесс, который во время войны занимал должности коменданта Фурнэ и офицера, ответственного за посыльных 12‑й бригады, включая Адольфа Гитлера, вступил в брак с женщиной, по критериям Гитлера бывшей "полуеврейкой". Во время Второй мировой войны, как мы увидим, Диесс присоединится к антигитлеровской группе сопротивления. В то время, как ветераны 16‑го полка были очарованы Диессом, их реакция на Гитлера была настолько прохладной, что честолюбивый будущий диктатор никогда больше не посещал собрания ассоциации ветеранов полка Листа.

Номер от 1 ноября 1920 года еженедельного журнала Das Bayerland, публиковавшего статьи об истории и культуре Баварии и редактируемого Фридолином Золледером, уже мог намекнуть Гитлеру на то, что задействованные в ассоциации ветеранов 16‑го полка люди были политически неоднородными и не склонными универсально принимать его идеологию. В номере были опубликованы воспоминания восьми ветеранов полка Листа. Статьи были также опубликованы отдельным изданием, которое прославляло Альберта Вайсгербера, а не Адольфа Гитлера, поместив его фотографию на обложку (см. фото 13). Статьи образуют ядро гораздо более обширной истории полка, опубликованной в 1932 году. Они описывали войну множеством различных и отличавшихся голосов. Одна из статей была написана Адольфом Майером, который позже выделится своими преданными прогитлеровскими мемуарами. Однако другая статья прославляла Рождественское перемирие, к которому Гитлер относился с пренебрежением. Две из остальных статей были написаны Вильгельмом Диессом и ещё одним из противников Гитлера в годы Третьего Рейха: Георгом Деном. Последний был другом Альберта Вайсгербера, и он в годы власти Гитлера эмигрирует в Южную Америку. Фридолин Золледер между тем с 1919 до 1933 года был членом провеймарской Демократической Партии Германии (DDP).

***

Даже когда популярность нацистской партии возрастёт, большинство людей полка Листа будут держаться в стороне от партии Гитлера. В то время, как большинство из его непосредственных товарищей из штаба полка вступили в партию национал-социалистов, их поведение не является репрезентативным для полка в целом.

Были некие попытки рассматривать карьеры нацистских лидеров и вывести из них заключение, что Первая мировая война превратила ветеранов Великой войны в нацистов, поскольку большое число вождей национал-социалистов служили во время Первой мировой войны. Рудольф Гесс, заместитель Гитлера, например, подобно Гитлеру, во время Великой войны был добровольцем в баварской воинской части. Рудольф Хёсс, будущий командир Аушвитца (Освенцима), между тем служил во время Первой мировой войны в германской воинской части на Ближнем Востоке, а после войны стал активным солдатом Freikorps и вступил в нацистскую партию уже в 1922 году. Тем не менее, недостаток в рассмотрении биографий ведущих нацистов для определения происхождения национал-социализма состоит в том, что, разумеется, большинство нацистов, родившихся до 1900 года, так же, как и большинство немецких мужчин, родившихся до смены веков, служили в армии во время Великой войны. Важным моментом здесь является то, что эти люди родились до 1900 года и, таким образом, подлежали призыву на военную службу во время войны. В то время как почти все вожди нацистов, родившиеся до 1900 года, естественно служили во время войны, большинство мужчин, сражавшихся в войне, не вступили в нацистскую партию позже в своей жизни.

В действительности поколение, которое было слишком молодым, чтобы сражаться в Первой мировой войне, такие люди, как родившийся в 1903 году Вернер Бест, будущий нацистский администратор оккупированной Дании во время Второй мировой войны, было гораздо более склонным вступить в нацистскую партию, чем ветераны Первой мировой войны. Так что отсутствие службы во время войны и чувство того, что их обманули с возможностью службы, а не опыт сражений и предполагаемое ожесточение во время Первой мировой войны увеличили склонность немецких мужчин к вступлению в партию ефрейтора Гитлера. Как позже 22 февраля 1931 года будет напоминать про-республиканским ветеранам войны лидер Баварской Социал-Демократической партии Эрхард Ауэр, в отличие от его собственной партии, партия Гитлера состояла главным образом из людей, "которые во время войны даже ещё в школу не ходили".

Из выборки в 623 ветерана, служивших в 1‑й роте полка Листа, только 17 процентов ветеранов вступило в нацистскую партию между 1919 и 1945 годом. В целом примерно 10 процентов населения Германии вступило в нацистскую партию. Однако подавляющее большинство членов партии было мужчинами. Если мы, таким образом, исключим мужчин и мальчиков, которые были недостаточно взрослыми для вступления в партию Гитлера, то процент ветеранов полка Листа, ставших членами NSDAP, будет вполне соответствовать мужскому населению Германии. Похоже, что оно было даже слегка меньше среднего по стране. Эта цифра явно опровергает ту мысль, что полк в целом "сделал" Гитлера или что политическая радикализация Гитлера была типичной для людей полка.

Ещё меньше членов полка вступили в СС. Из 984 ветеранов, служивших в 1‑й роте, только двое вступили в СС во время существования этой организации. Одним из двух ветеранов был Карл Остберг, также служивший посыльным и рано ставший сторонником Гитлера. Бывший полицейский и сержант в 16‑м полку и в самом деле был одним из наиболее важных лиц в ранней истории СС. К 1932 году он возвысился до штурмбанфюрера в 1‑м штандарте СС и отвечал за политическое воспитание в части. К несчастью, теперь уже невозможно определить, сколько ветеранов 16‑го полка вступило в СА.

Преобладающее большинство даже тех из ветеранов, что вступили в партию национал-социалистов, сделало это только после 1933 года. Из 623 ветеранов исследуемой 1‑й роты только два человека вступили в нацистскую партию до 1923 года, то есть в период между основанием партии и путчем Гитлера. Этими двумя были сам Гитлер и Карл Остберг. Между 1925 годом, когда был снят запрет нацистской партии, и приходом Гитлера к власти в 1933 году ещё только одиннадцать из проверенных 623 человек вступили в NSDAP. Другими словами, до основания Третьего Рейха только 2 процента всех ветеранов 16‑го полка прошли политизацию, соответствовавшую таковой ефрейтора Гитлера. Таким образом, ни политизация Гитлера, ни эволюция национал-социализма не имели корней в полку Листа или в подобных воинских частях Германии периода Первой мировой войны.

За исключением непосредственных коллег Гитлера из полкового штаба, определяющими для ветеранов, вступивших в нацистскую партию, были такие факторы, как принадлежность к определённому классу и религии, а не опыт войны. Воинское звание солдата или добровольное поступление в армию незначительно влияли на вероятность вступления в NSDAP. Едва ли существует какая-либо вариативность между ветеранами различных званий в отношении вероятности вступления в нацистскую партию. Люди звания Гитлера (Gefreiter, ефрейтор) вступали в нацистскую партию не с большей и не с меньшей вероятностью, чем люди любого другого звания. Добровольцы были даже слегка менее склонны вступать в нацистскую партию, чем призванные в армию. Кроме того, не было различимой разницы между сержантами и рядовыми (как простыми солдатами, так и ефрейторами) в вероятности вступления в партию Гитлера. Другими словами, если мы рассматриваем продвижение по карьерной лестнице в войне и добровольное вступление в армию как индикатор склонности солдат к войне, то тогда эти цифры сильно указывают на то, что различный военный опыт и отношение солдат к конфликту не влияли на их решение вступать или не вступать в партию Гитлера. Возможно, удивительно то, что нет существенной корреляции между возрастом солдат и их склонностью к вступлению в партию нацистов. Даже самые молодые среди людей 16‑го полка не были более склонны объединиться с Гитлером, чем это было в среднем.

Однако религиозная принадлежность солдат имела громадное влияние на вероятность того, что ветераны станут членами партии Гитлера. Например, ветераны протестантской религиозной принадлежности становились членами NSDAP почти в два раза вероятнее, чем католики. Происхождение ветеранов из определённой местности также сильно влияло на вероятность присоединения членов 16‑го полка к нацистской партии. В то время, как не было существенной разницы в поведении солдат из Южной Баварии и других католических регионов Баварии – цифры для этих регионов слегка ниже средних по полку 17 процентов, то из преимущественно протестантских Верхней и Средней Франконии вступил в NSDAP каждый третий. В действительности более половины (55,6 процентов) протестантских ветеранов из Верхней Франконии вступили в нацистскую партию, в то время, как в неё вступили 15,8 процентов католических ветеранов из Нижней Баварии. Иначе говоря, от 80 до 90 процентов тех ветеранов из Нижней и Средней Франконии, что вступили в партию Гитлера, были протестантами. Примечательно то, что благодаря австрийскому происхождению Гитлера, вероятность вступления в нацистскую партию у солдат, проживавших за границей, соответствовала средней по полку.

Общим правилом было то, что чем более сельским было происхождение солдата, тем менее вероятным было то, что он встанет в одни ряды с Гитлером. 13,9 процентов ветеранов 16‑го полка, пришедших из деревень (для деревень с населением менее 100 жителей цифра была даже лишь 12 процентов) вступили в нацистскую партию, в то время, как 16,1 процент солдат из малых и средних городов стали членами NSDAP. Цифра для больших городов была 20,5 процентов, что также было верно для Мюнхена. Здесь мы снова видим, что факторы, не относящиеся к военному опыту солдат, определяли вероятность того, что ветеран присоединится к Гитлеру. Однако следует отметить, что подавляющее большинство ветеранов как сельского, так и городского происхождения не вступили в партию Гитлера. Было огромное отличие между ветеранами в их вероятности вступления в партию нацистов в соответствии с их родом занятий: в то время как в нацистскую партию вступили только 8,5 процентов сельскохозяйственных рабочих и 9,2 процента фермеров, цифра для предпринимателей и владельцев имущества была 33,3 процента, для специалистов и преподавателей 26,6 процентов и для офисных работников 25,5 процентов. Тем временем цифра для торговцев и ремесленников была 18,6 процентов, для квалифицированных рабочих 21,7 процентов, а для несельскохозяйственных и подённых работников 4,5 процента. Из студентов университетов и высших учебных заведений среди 623 солдат из 1‑й роты никто не вступил в нацистскую партию. Расхождения, которые мы видим в этих цифрах, не могут быть объяснены здесь в деталях. Тем не менее, это подчеркивает тот факт, что социальная принадлежность (и религия) скорее определяют вероятность вступления ветеранов в партию своего бывшего собрата по оружию, а не служба в части Гитлера. Национал-социализм в своей сути был социальным движением, что объясняет, почему религиозная и классовая принадлежность, а не опыт войны и насилия определяли вероятность того, что люди полка Гитлера вступят в его партию.

Несмотря на тот факт, что NSDAP была основана в Мюнхене, и что родной город полка Листа будет прославляться во времена Третьего Рейха как "Город Движения", огромное большинство населения Мюнхена, подобно ветеранам 16‑го полка, сторонилось партии ефрейтора Гитлера. Даже национал-социалистический путеводитель по Мюнхену 1936 года упоминает тот факт, что вначале у обитателей Мюнхена и нацистской партии были весьма прохладные отношения. Он заявляет, что население Мюнхена предпочитало прислушиваться к иностранным (volksfremde), а не национал-социалистическим идеям, заключая: [Мюнхен] был городом, отказавшимся из своего консервативного самодовольства … от предложения спастись в движении Адольфа Гитлера".

***

Несмотря на то, что большинство товарищей Гитлера по войне не проявили интереса к объединению с Гитлером, в начале 1920-х его звезда продолжала подниматься. Версальский договор, карательный мирный договор, который Германию принудили подписать в конце июня 1919 года, еще более помог его успеху. Однако это не жёсткость договора и не непреклонная позиция Франции по отношению к Германии наиболее решительным образом помогли Гитлеру. Гитлер смог процветать только потому, что силы на стороне победителей войны смогли договориться о жёстких условиях мира и заставить новое правительство Германии подписать их, но затем разошлись во взглядах над тем, следует ли действительно привести в исполнение. Державы-победительницы тем самым неумышленно ослабили правительство Германии, так как теперь для Гитлера было легко изображать членов правительства Германии как предателей своих собственных людей за согласие на условия мира, которые, как представляется, даже британцы и американцы полагали избыточными.

Письмо, написанное в апреле 1923 года Гитлеру одним из его бывших товарищей по штабу полка, является символическим для возрастания успеха Гитлера: "Мой дорогой Гитлер, каждый, у кого была возможность последовать за тобой с основания движения до сего дня, не может скрыть восхищения твоим характером… Ты достиг того, чего не мог достичь никакой другой человек в Германии, и мы, твои фронтовые товарищи, готовы служить твоей воле. Тысячи тысяч людей ощущают то же самое". Гитлер разделял с ветераном, написавшим ему в сильно гиперболизированном тоне, ощущение того, как много поддержки у него есть среди населения Германии. Так что в ноябре 1923 года он почувствовал себя настолько уверенным в поддержке, что он решил – момент для coup d'etat созрел.

Воодушевлённый маршем Муссолини на Рим, Гитлер запланировал марш на Берлин, который начался от одного из пивных залов Мюнхена 9 ноября 1923 года. К путчу Гитлера присоединился Эрих фон Людендорф, третий по значимости человек во власти Германии во второй половине войны. По случайному совпадению Алоиз Шнельдорфер был в Мюнхене по своим делам в день предпринятой Гитлером попытки путча. В то время Шнельдорфер мало что знал о политических целях Гитлера. Тем не менее, он предполагал присоединиться к Гитлеру во время его марша, когда услышал, что его бывший товарищ по штабу полка пытается захватить власть в городе. Так что он стал ждать на площади перед Городским Залом Мюнхена прибытия марша Гитлера. Однако, когда Гитлер прибыл на площадь, Шнельдорфер изменил своё мнение о ефрейторе Гитлере и своём плане присоединиться к нему, когда он увидел Людендорфа, которого презирал. Шнельдорфер решил, что от политического движения, поддерживаемого Людендорфом, нельзя ожидать ничего хорошего, и просто ушёл, чтобы никогда не вступать в нацистскую партию.

Через несколько минут после принятия Шнельдорфером решения держаться подальше от своего былого товарища по войне, марш Гитлера на Берлин превратился в фарс. Он окончился после всего лишь нескольких сотен метров, когда баварская полиция – которой командовал барон Михаэль фон Годин, брат бывшего командира полка Гитлера, наградившего Гитлера Железным Крестом 1‑й степени, – открыла огонь по Гитлеру и его сторонникам чрезвычайно близко к тому месту, где Гитлер стоял на Одеонплатц в 1914 году при начале войны. Несколько нацистов было убито, а множество заговорщиков, включая Эриха Людендорфа, было арестовано. Самого Гитлера арестовали на следующий день.

***

Во время суда над ним Гитлер максимально использовал свою службу во время войны. Он использовал зал суда в Мюнхене, в котором шли судебные разбирательства по обвинению его, как трибуну, чтобы рассказать миру о том, насколько опасной была его служба и как Первая мировая война дала рождение национал-социализму. В конце процесса приговор Гитлеру был мягким, только пять лет заключения, из которых последние четыре с половиной года были условными. Когда Макса Амана в конце концов также допрашивали о его вовлечении в путч, он заявил, что был аполитичным бизнесменом и отделался лишь штрафом в 100 золотых марок, или десятидневным заключением за "незаконное присвоение официальной власти".

Наряду с тем, что Гитлер получил поразительно мягкий тюремный срок за свою попытку свергнуть Веймарское правительство, а баварские государственные институты и Баварская Народная партия (которая возглавляла правительство Баварии с 1920 до 1933 года) включали лиц, которые без энтузиазма приняли современную демократию и временами были открыто враждебны к ней, верно также и то, что полиция Баварии была единственной властью германского государства, стрелявшей по Гитлеру, и то, что нацистская партия была объявлена вне закона после провала переворота. Несмотря на то, что власти Баварии были склонны гораздо сильнее давить на левых радикалов, чем на радикалов с другого конца политического спектра, в конечном счете, последующие баварские правительства успешно встретили вызовы, поставленные перед Веймарской республикой как радикальными левыми, так и радикальными правыми между 1918 и 1933 годами.

В результате вовлечения в путч Гитлера Карл Остберг, например, вынужден был в начале 1924 года оставить свою должность в полиции Мюнхена. Тем временем Артур Родль, которого впоследствии наградят "Орденом Крови" (высшим отличием партии нацистов) за его роль в событиях 9 ноября 1923 года, вынужден был покинуть армию. Даже те люди в Баварской Народной партии, которые не полностью принимали Веймарскую республику, склонны были мечтать о Баварии, возглавляемой кронпринцем Руппрехтом в традиционной для довоенной Баварии реформистской политике, а не о государстве, которым правит Гитлер. Вместо объединения сил с нацистской партией Баварская Народная партия решила, что предпочтительнее сформировать коалицию в Баварии с либерально-консервативной Немецкой Народной партией Густава Штреземана, лауреата Нобелевской премии мира и защитника Веймарской республики. Более того, после освобождения Гитлера из тюрьмы в 1925 году правительство Баварии издало запрет на его публичные выступления, который действовал до 1927 года. После того, как вначале широко распространённая поддержка левого центра после революции исчезла в Баварии, среди баварского электората произошло смещение к правому центру, а не к крайне правым.

***

Когда Гитлер отбывал свой срок заключения в крепости Ландсберг, недалеко от того места, где он проходил своё обучение осенью 1914 года, его посетил Эрнст Шмидт, который со времени переезда в баварскую сельскую местность в 1922 году больше не видел Гитлера так часто, как прежде. Примерно во время своего визита Шмидт завершил своё политическое путешествие в сторону от социализма и социал-демократии к национал-социализму. Как мы видели, и Гитлер, и Шмидт были одинаково дезориентированы после войны, и их разрывало между перспективами различных версий социализма и национализма.

Однако в то время, как Гитлер полностью принял фашистский социализм в течение месяцев после падения Советской республики и разорвал с конкурирующими политическими идеологиями, политическое будущее Шмидта оставалось открытым гораздо дольше. Только весной 1924 года, когда Гитлер был в заключении, Шмидт наконец покинул социал-демократический профсоюз и основал местное отделение "Народного блока" (Völkischer Block), который стяжал факел национал-социализма в период, когда нацистская партия была вне закона (что длилось с 1923 до 1925 года).

Тем временем в крепости Ландсберг Гитлер уселся писать Mein Kampf. В этой книге он систематизировал свой военный опыт в качестве мифа, лежащего в основании нацистского движения. Он заявил, что проведённые им четыре года на Западном фронте обеспечили его подобными пророчествам откровениями, которые позволят ему увести Германию от травмы поражения, нанесённой не побеждённой на поле боя нации "ноябрьскими преступниками", состоявшими из социалистов, демократов и евреев, к спасению: обновлённой, бесклассовой и сильной Германии.

В последующие годы нацистская пропаганда будет использовать послевоенную историю людей полка Листа по схемам, очерченным в Mein Kampf: а именно, как историю сплочённой и героической группы ветеранов, поддерживавших Гитлера. Заявлялось, что опыт войны в полку Гитлера дал всем ветеранам 16‑го запасного пехотного полка те же откровения, что и ефрейтору Гитлеру, и что он, таким образом, был типичным продуктом своего полка. Этот миф поразительным образом стойко держится до настоящего времени.

В Mein Kampf Гитлер использовал свой опыт Первой мировой войны в качестве призыва к основанию нового Германского Рейха, который будет существовать тысячу лет: "В предстоящие тысячу лет никто не посмеет говорить о героизме, не вспоминая об армии Германии в мировой войне. И тогда из неясного прошлого возникнет бессмертное видение тех сплочённых рядов стальных шлемов, что никогда не отступали и никогда не колебались. И пока будут жить немцы, они будут горды вспоминать о том, что те люди были сынами своих предков". Mein Kampf во многих смыслах является "романом воспитания" (Bildungsroman^[20]) Гитлера. Опыт Первой мировой войны и уроки, извлечённые им из него, стали Альфой и Омегой национал-социализма. Написанная ужасной, почти невнятной прозой, эта книга, тем не менее, даёт несколько больше, чем просто перечень его убеждений, обид и предрассудков. Если извлечь из неё суть, этот его "перечень причин", почему Германия проиграла войну, сводится к следующему:

• что евреи, социалисты, демократы нанесли победоносной армии удар кинжалом в спину,

• что во время войны "кайзер протянул руку еврейскому" марксизму,

• что рейхстаг был пораженческим и политически раздробленным,

• что пресса Германии подрывала военные усилия Германии, "ослабляя дух народа", и

• что в университетах Германии "доминировали евреи". Тем самым немецкие университеты предположительно снабжали политических и военных лидеров ошибочными идеями о том, как следует вести войну.

Уроки из поражения и из его собственного опыта войны включали следующие откровения:

• Государство должно возбудить процесс против марксизма, как еврейской идеологии, "ведущей человечество к его уничтожению". Отсюда необходимость "устранить этого вредителя".

• В военное время не может быть перемирия или сотрудничества, даже тактического, с социалистами или любой другой политической группой, "противоречащей национальному духу". "Обязанностью любого правительства … является безжалостно выкорчевать их".

• Идеологии, такие, как марксизм, не могут быть разрушены "применением одной силы", но могут быть "сломлены только применением силы, [если] это применение силы находится на службе новой идеи мировоззрения [Weltanschauung], которое горит новым огнём". Борьба против марксизма, таким образом, возымеет успех только, если новое Weltanschauung, основанное на позитивных идеях, выходящих за рамки защиты status quo, станет применять силу "систематически и постоянно". Без "духовной убедительности" новой идеологии неминуемо будут контрпродуктивные эпизоды "сомнений" и "терпимости", которые в конечном счете будут служить усилению, а не ослаблению марксизма, потому что марксисты "не только восстановят силы, но каждое последующее преследование привлечёт новых сторонников, которые станут шокированы применёнными методами подавления".

• Единственный способ сражаться с марксизмом – это основать новую бесклассовую националистическую партию, нацеленную на сплочение всего немецкого народа в битве с марксизмом, поскольку Гитлер полагал, что "пролетарские массы" никогда не будут вступать в буржуазные партии.

• В военное время партии должны быть упразднены. Парламент должен быть "приведён в чувство приставленным к горлу штыком, если необходимо", а в идеале должен быть "немедленно распущен".

• "Когда [военный] энтузиазм общества в упадке, ничто не может воспламенить его, когда возникает необходимость. Этот энтузиазм является опьянением и он должен сохраняться в этом виде". Таким образом, роль прессы состоит в "поднятии накала общественного энтузиазма ещё выше", для того, чтобы "поддерживать железо раскалённым".

• Ведущие войну нации не должны заботиться о том, что считает "иностранное мнение" о том, как они ведут войну, и им следует представлять своё представление о поводе к войне их собственному народу".

***

Вкратце, Гитлер преподносил свой опыт войны как обеспечивший его двумя наборами откровений: первый – о том, как следует идеологически вести успешные войны, другими словами, как, например, следует направлять прессу и пропаганду в военное время, и что партии должны быть упразднены, а парламент "приведён в чувство приставленным к горлу штыком". Второй набор, в конечном счете, более важен, так как Гитлер использует свой опыт войны как источник откровения для ядра своей идеологии: а именно, что новая сильная, бесклассовая и процветающая Германия может быть основана только в том случае, если она избавится сама и освободит мир от марксизма и евреев, поскольку, как это выразил Гитлер, "не существует такой вещи, как взаимопонимание с евреями. Это должно быть безоговорочное 'или-или'."

С того дня, когда книга Гитлера Mein Kampf была доставлена в первый книжный магазин, существовали горячие споры о её значении. Мнения простирались от убеждения в том, что Mein Kampf обеспечила детальный план для Третьего Рейха, Второй мировой войны и Холокоста, который был систематически и постепенно со временем внедрён, до позиции, в соответствии с которой точки зрения и политики Гитлера развивались лишь постепенно. В соответствии с последней, Гитлер лишь изложил примерную программу, которая часто была противоречивой по характеру, и использовал сильный метафорический язык, который в тот момент всё ещё не содержал каких-либо геноцидных намерений.

Одинаково интересный вопрос, как и тот, каковы действительно были намерения Гитлера в это время, это представляли ли другие люди, включая ветеранов полка Листа (мало кто из них в действительности прочёл чрезвычайно нудную и многословную книгу Mein Kampf, даже если она и была у них), каковы были истинные намерения Гитлера. Каковы бы они ни были, большинство немцев не понимали Mein Kampf буквально, в любом случае не его антисемитизм. Гитлер пришёл к власти не вследствие, а несмотря на свой грубый и злобный антисемитизм.

***

В конце 1924 года Гитлер был освобождён из тюрьмы, и вскоре после этого был отменён запрет на NSDAP. Однако, будучи иностранцем, Гитлер должен был опасаться депортации из Германии, поскольку теперь у него была судимость. Однако Железный Крест Гитлера, кроме всего прочего, спас его от репатриации в Австрию. Каковой бы ни была подоплёка получения им Железного Креста, это позволило ему заявить, что он гражданин Германии. Он объявил, что поскольку рисковал своей жизнью более четырёх лет на службе в армии Германии, то уже заслужил гражданство Германии и потому откажется просить его. Между тем власти Австрии заявляли, что не пустят Гитлера обратно в страну на том основании, что он уже потерял своё гражданство из-за службы во время войны в армии иностранного государства.

Как только угроза депортации была отведена, Гитлер немедленно начал восстанавливать свою партию. Однако вскоре он осознал, что его идеи всё ещё не находят отклика в обществе Германии. На выборах президента в 1925 году кандидат, поддерживавшийся нацистами, получил поддержку лишь 1 процента избирателей Германии, а на выборах в рейхстаг 1928 года партия ефрейтора Гитлера получила лишь 2,6 процентов голосов. Когда бывший британский посол в Германии виконт д'Абернон опубликовал в 1929 году свои мемуары, он считал, что Гитлер был низведён до несущественного примечания в истории, заметив, что у Гитлера были его пятнадцать минут славы во время Пивного путча в 1923 году. Гитлер, замечал д'Абернон, "был в конце концов освобождён [из крепости Ландсберг] через шесть месяцев и с условным сроком на остаток своего приговора, после чего оказался в забвении".

Что было ясно Гитлеру после 1925 года, это то, что ему срочно нужно расширить своё обращение к массам. Для этого он начал писать новую книгу, а также использовать в своих речах язык, который бы стал иметь отклик среди большего числа немецкого населения, чем до этого. Первое предприятие оказалось провальным, но второе в конечном счёте оказалось впечатляюще успешным благодаря умному использованию Гитлером военного мифа о полке Листа.

В книге он начал объяснять свои цели в иностранной политике, включая абсурдный план англо-германского союза, нацеленного на то, чтобы позволить Британии и Германии разделить мир между собой. Гитлера либо уговорили, или он сам понял, что его новая книга наделает больше вреда, чем пользы, и что в любом случае даже Mein Kampf продавалась плохо. Например, в 1928 году было продано лишь 3015 экземпляров Mein Kampf. В этот раз новая книга Гитлера никогда не была опубликована на его жизни. Однако он оказался чрезвычайно успешным в определении и включении в свою риторику тех элементов опыта войны немцев, которые взывали через политические и классовые границы.

Единственным наиболее успешным таким элементом было обращение к понятиям Frontgemeinschaft и Kameradschaft, которые будто бы были признаком отношений между германскими солдатами во время войны. Они использовались немцами различных политических убеждений, от полковых ассоциаций ветеранов до левых групп, критично настроенных к войне, как инструмент в международной политике (но которые всё же отстаивали то, что Kameradschaft среди простых немцев существовало, в отличие от военного и политического руководства Германии), как модель для преодоления разобщённости и часто сектантства общества Веймарской Германии. Понятие Kameradschaft использовалось некоторыми как лозунг для новой, сильной Германии, а другими как призыв к дружбе с Францией, Британией и Америкой и для поддержки Лиги Наций. Оно на самом деле одинаково чествовалось и либералами, и консерваторами, и левыми. В прошлом, однако, национал-социалисты странным образом уклонялись от этого прославления добродетелей Frontgemeinschaft и Kamer­adschaft. Их идеалом был героический одинокий воин.

После своего освобождения из крепости Ландсберг Гитлер понял, сколь ценным были ссылки на Kameradschaft и Frontgemeinschaft в расширении его привлекательности и в пропаганде собственной мечты нацистов – бесклассового общества (Volksgemeinschaft). Вскоре разговоры о товариществе среди солдат в окопах как происхождение видения Гитлером будущего общества заняли центральное место в национал-социалистической пропаганде. Обращение к понятию Kameradschaft также было совершенным инструментом для продвижения идеи, которую разделяли коммунисты, национал-социалисты и другие правые коллективистские революции: положить конец конфликтной природе человеческого общества. Другими словами, исключить либеральное кредо, что конфликт является частью природы человека и источником человеческого прогресса. Ирония, разумеется, была в том, что коммунизм и фашизм верили гораздо менее в компромисс и ненасильственное разрешение конфликтов, чем верили либералы. Тем не менее, обыкновение коммунистов и фашистов рассматривать любой компромисс как деградацию, но в то же самое время проповедовать мир, свободный от конфликтов, было совершенно совместимым. В то время как либеральная демократия верила в плодотворную диалектику конфликта и компромисса, коллективистские идеологии левых и правых полагали, что свободный от конфликтов всеобщий или националистический уравнительный мир был возможен, только если конкурирующие идеологии будут стёрты с лица земли. Когда коммунисты, либеральные демократы и фашисты, таким образом, обращались к идеалам Kameradschaft военного времени, они тем самым в конечном счёте имели в виду очень различные явления. Тем не менее, все играли на всеобщем популярном стремлении к менее расколотому обществу. Это позволяло идеологиям с любой стороны политического спектра обращаться к тем частям общества, которые ранее не были обольщены искушениями правого или левого экстремизма.

Следовательно, это здесь, в постоянном прославлении Kameradschaft, военный миф о полке Листа стал больше в центре внимания, чем он когда-либо был в первые годы нацистской партии. Гитлер бессовестно внедрил версию своего военного опыта в полку Листа, которая позволяла ему изложить, как он сам испытал чувство фронтового товарищества Frontgemeinschqft и как использовал этот опыт для развития своих идей о том, какую форму должно принять будущее Германии. Это причина того, почему со временем обращение к военному опыту Гитлера становилось всё больше и больше в центре нацистской пропаганды. И это одна из причин того, почему нацисты были столь настойчивы в попытках дискредитировать или заставить замолчать любого, кто указывал на то, что реальная жизнь в полку Листа довольно сильно отличалась от того, какой её изображал Гитлер, и что в действительности его полк был разнородным, часто разобщённым подразделением.

Так что действительно в период с 1925 до 1933 года миф о полке Листа занял центральное место в риторике Гитлера и его упоминания о войне в целом увеличились. Например, в предисловии, написанном им к националистической книге в 1931 году, он описал "Западный фронт [как место], где вера в старый Рейх была подорвана на колючей проволоке и в ураганном огне – и где, на полях, испещрённых воронками, в крови и в огне, в голоде и в смерти была заново рождена вера в лучшую Германию".

Нацистская пропаганда теперь по всей стране проповедовала, что служба Гитлера простым солдатом-фронтовиком, который храбро встречал вызовы сражений на протяжении более четырёх лет, дала ему особую правомерность говорить от имени поколения, нёсшего службу во время войны, и быть услышанным в политике. Как написала региональная нацистская газета, это в Первой мировой войне "Адольф Гитлер в крови и в грязи заслужил право говорить за поколение, служившее на фронте, и исполнить завещание двух миллионов, убитых в бою".

Гитлеру и нацистской пропаганде в их попытках расширить аудиторию помогал сдвиг, происшедший в мировоззрении Запада в конце восемнадцатого века. До той поры война понималась, прежде всего, в религиозных определениях. Поражение и победа в сражении рассматривались как знаки неудовольствия или милости Бога. Даже некоторые солдаты-католики в 16‑м полку из сельской местности Баварии всё ещё верили, что война – это наказание Господа, как мы видели. Однако со времени позднего Просвещения сражение всё больше понимались как опыт откровения, чего до того никогда не было. Это позволило Гитлеру заявлять, что его опыт войны открыл ему высшую правду о себе и о мире, что, как он полагал, давало ему право быть вождём.

Миф о военной биографии Гитлера теперь распространялся множеством способов. Одним из ключевых элементов в стратегии пропаганды была публикация воспоминаний некоторых из товарищей Гитлера. Одними из таких мемуаров было квазибиографическое повествование о военной службе Гитлера, написанное Гансом Мендом и опубликованное в 1930 году под названием Adolf Hitler im Felde 1914/18 ("Адольф Гитлер на войне 1914-1918 гг."). Перед Рождеством 1931 оно неоднократно восхвалялось в газете Volkischer Beobachter как "прекраснейший рождественский подарок для любого сторонника Гитлера", а на следующий год активно рекламировалось во время безуспешной попытки Гитлера быть избранным президентом Германии. Мемуары, подобные написанным Мендом, использовали условности Bildungsromane ("Воспитательного романа"), рассказывая, как впечатления Первой мировой войны "сделали" Гитлера, и как он поднялся из нижних чинов до спасителя Германии. Они также следовали сходному шаблону в своём упорстве тем, что были внешне аполитичными по характеру. Авторы мемуаров стремились заявить, что были возмущены публичными обвинениями в неточности истории, рассказанной Гитлером о его личном военном опыте, что они якобы вовсе не побуждались политическими соображениями и что они просто хотели исправить ошибку. Ганс Менд написал во введении к своим мемуарам: "Этой книгой я надеюсь дать народу Германии правдивую и неприкрашенную информацию об Адольфе Гитлере, фронтовике … я вовсе не хочу поддерживать какую-либо отдельную партию в этой книге, поскольку я сам не принадлежу ни к одной из них".

***

В то время как военная биография Гитлера всё более становилась в центре попыток увеличить привлекательность NSDAP после 1925 года, ветераны 16‑го полка, игравшие важную роль в развитии нацистской партии до 1923 года, становились оттеснёнными на обочину после возрождения нацистской партии в 1925 году. Причиной этого было то, что они не соответствовали требованиям управления политической партией, что особенно верно в случае Макса Амана. Даже несмотря на то, что ему дали чрезвычайно символический и престижный No. 3 члена партии, когда в 1925 были напечатаны новые партийные билеты, Аман потерял свой пост управляющего нацистской партией, но оставался в верхушке издательской империи нацистов. Уменьшение роли Амана было результатом его личности, а не дистанцирования Гитлера и Амана. Аман в глубине души всегда оставался сержантом штаба, каким был в полку Листа, что делало его успешным бизнесменом, но ничтожным политиком. Это стало очевидным, когда Аман, которого Геббельс за его спиной называл "сержант-директором", стал национал-социалистическим городским советником в Мюнхене.

Во время заседаний городского совета у Амана совсем не было какого-либо таланта оратора и участника прений. Газеты упоминали его как "скандального городского советника". Внешне общительный по характеру, он не мог сдержать свои вспышки гнева по отношению и к друзьям, и к врагам, называя всякого, кто ему не нравился, "сволочь", "пёс паршивый" или "подлец". Он был настолько легко возбудимым, что полиция Мюнхена отказалась выдать ему разрешение на оружие. В Совете Города он угрожал своим политическим противникам: "Подожди, парень – когда мы придём к власти, ты будешь первым на очереди". Даже коллеги нацисты не любили его из-за его агрессивного, буйного поведения. В 1925 году они были твёрдо уверены, что его не следует переназначать на должность управляющего директора нацистской партии. Амана боялись его подчинённые за его деспотическое, жестокое и грубое поведение. Он часто наносил удары или пинал подчинённых и кричал на них. В одном случае он даже набросился с ножницами на Германа Эссера, бывшего шефа пропаганды Гитлера. Его поведение стало таким зрелищем, что люди останавливались у окон издательского дома Эер, чтобы посмотреть на бывшего штабного сержанта полка Листа.

Тогда как Макс Аман по меньшей мере не представлял какой-либо опасности для раскручиваемого мифа о военном опыте Гитлера, того же нельзя было сказать про большинство ветеранов полка Листа. Как мы уже видели, 98 процентов ветеранов полка не вступили в партию ефрейтора Гитлера до 1933 года. К несчастью, лишь фрагментарные свидетельства сохранились о тех ветеранах, которые никогда не вступили в нацистскую партию или в одну из её организаций. Документы ассоциации ветеранов полка Листа (Vereinigung der ehemaligen Angehorigen des Listregiments), похоже, больше не существуют. Весьма вероятно, что они были уничтожены во время воздушных налётов на Мюнхен во время Второй мировой войны, которые нанесли тяжелый урон коллекциям Государственной библиотеки Баварии, где, вероятно, хранились некоторые документы ассоциации. Более того, папки со списками членов политических партий, иных, чем NSDAP и национальная ассоциация ветеранов, также не сохранились. Тем не менее, разбросанные по миру в коллекциях, всё ещё существует достаточно свидетельств о ветеранах полка Гитлера, которые, собранные вместе, образуют убедительную картину неоднородного состава ветеранов, не совпадающую с тем мифом, который пытался распространять Гитлер.

Мы уже видели при обсуждении и воссоединения 16-го полка в 1922 году, и статей 1920 года в Bayerland, напоминавших о службе на войне людей полка Листа, что те ветераны, которые вступили в официальную полковую ассоциацию ветеранов, были разнородными по своему происхождению и убеждениям. Более того, Фридолин Золедер, хотя он и был членом непреклонной про-веймарской Немецкой Демократической партии, был заместителем председателя ассоциации ветеранов, что дополнительно поддерживает ту мысль, что люди пока не были политизированы войной таким образом, как заявлял Гитлер. Ассоциация ветеранов также включала Зигфрида Хоймана, еврейского солдата, который писал стихи для патриотических песен во время войны. Хойман был также активен в "Имперском союзе еврейских солдат-фронтовиков" (Reichsbund judischer Frontsoldaten), ветеранской ассоциации еврейских солдат, основанной в 1919 году, которая в период максимального подъёма имела 30 000 членов, равно как и в Ордене Бнай Брит, еврейской общинной организации поддержки. Его членство даёт ещё одно свидетельство того, что ассоциация ветеранов полка Листа была политически несовместима с антисемитизмом и не была таковой. Случай Хоймана, следует добавить, не был единичным. Например, местная ассоциация ветеранов в Ихенхаузене, 'Veteranen-, Krieger und Soldatenverein Ichenhausen', также принимала ветеранов-евреев. Более того, во многих общинах по всей Германии евреи и христиане были поименованы вместе на местных военных мемориалах. В это же время Гуго Гюнцбургер из Меммингена в Швабии, еврейский владелец трикотажной компании, служивший вместе с Гитлером в 1‑й роте в начале войны, был членом местного стрелкового клуба, "Королевского частного стрелкового общества Мемминген".

Когда перед самым Рождеством 1931 года, в конце концов, была издана официальная история полка Листа, появился дополнительный вызов для базового мифа о Гитлере и нацистском движении. Отредактированная Фридолином Золледером и следовавшая той же формуле, что и специальный выпуск Das Bayerland в 1920 году, она рассказывала историю полка Листа глазами различных людей. Она содержала расширенные и переписанные версии статей в Bayerland и также включала множество новых, наряду со списком 3637 членов полка Гитлера, погибших во время войны, умерших в плену или в результате несчастных случаев. В ней также было изображение ордена Густава Сканцони фон Лихтенфельд, дяди адвоката-защитника одного из оппонентов Гитлера. Более того, полковая история воспроизводила на всю соседнюю с названием страницу фотографию мемориальной витрины, установленной в городской ратуше Мюнхена во время Первой мировой войны и посвящённой полку Листа (см. фото 20). Включение мемориальной витрины в такое заметное место в книге примечательно, принимая во внимание критику, которую оглашали против неё гипер-националисты во время войны. Они находили витрину безвкусной и искажающей истину, доказывая, что на ней члены 16‑го полка выглядят безучастными и что она не отражает героизм полка Листа. Примечательно то, что один из протестовавших, Ойген Рот, тем не менее внёс свой вклад статьёй в историю полка. Таким образом, она включала и сторонников, и критиков интерпретации опыта войны полка Гитлера, предлагавшейся мемориальной витриной. Книга также включала множество материалов Фрица Видемана, который в будущем станет одним из ближайших союзников Гитлера, и Георга Айхельсдорфера, который вступит в NSDAP в 1941 году. Со статьями, написанными Золледером, Видеманом, Майером, Деном и Диесом, она, таким образом, включала как будущих сторонников, так и непреклонных оппонентов Гитлера. Более того, Гуго Гутман, еврейский офицер, который выдвинул Гитлера на награждение того Железным Крестом, был упомянут дважды в весьма положительном тоне. Как мы видели ранее, всего за год с небольшим до прихода Гитлера к власти, Альберта Вайсгербера прославляли в истории полка, в то время, как Гитлер был едва упомянут. Нескладная и нечёткая фотография Гитлера, включённая в книгу, между тем была сделана политическим противником Гитлера Корбинианом Рутцем, командиром 1‑й роты. Другой автор истории полка, Август Хауг, был страстным защитником Веймарской республики. В 1924 году он опубликовал прореспубликанскую брошюру, озаглавленную "Немцы, вставайте" (Deutsche Heraus). В ней он описал Веймарскую конституцию как "самую лучшую конституцию из когда-либо созданных". Он доказывал, что Веймарская республика была логическим конечным продуктом двух тысячелетий традиций свободы германцев. Он также доказывал, что Германия должна продвигать свои национальные интересы через торговлю, а не посредством войны.

Случай ассоциации ветеранов полка Листа, таким образом, подтверждает, что так же, как во Франции, не было прямой линии от окопного опыта немецких солдат к фашизму через ассоциации ветеранов. Политически разнородный характер клуба ветеранов также противостоит идее, что у послевоенной Германии было "неправильное" гражданское общество – другими словами, твёрдое и сильное гражданское общество, которое предположительно помогло свергнуть Веймарскую республику. Говорят, что оно ослабило послевоенную республику, потому что добровольная организация немцев была основана "скорее внутри границ групп, чем через границы", и это было результатом разочарования "ошибками национального правительства и политических партий". Говорят, что это обеспечило плодотворную почву для нацистов с их "призывом к единению нации и энергичным мерам во время кризиса". Организация ветеранов полка Листа, по контрасту с этим, была создана через политические границы. Однако похоже, что она включала лишь меньшинство ветеранов 16‑го полка – другими словами, самоопределившаяся, преимущественно состоявшая из представителей среднего класса группа (в которой сильно преобладали офицеры), которая была политически разнообразна, но ощущала общую связь лояльности через их службу в одном полку.

Большинство ветеранов 16‑го полка, вероятно, не вступало в какую-либо из ветеранских ассоциаций, они были членами ассоциаций, критически настроенных к войне, или они были активны в местных ассоциациях ветеранов деревень и городов, в которых жили. Это частично было результатом больших расстояний, которые должны были преодолевать ветераны для участия во встречах полка Листа во времена экономических трудностей. Возможно более значительно то, что большое число ветеранов, похоже, не испытывало особого esprit de corps по отношению к 16‑му полку, поскольку они служили в нём лишь короткое время. Более того, во время войны люди полка Листа ощущали, как мы видели, преданность и привязанность скорее к людям своего тесного окружения, нежели чем к полку в целом. Также весьма похоже, что многие солдаты не забыли те случаи, когда солдаты одной роты воровали у солдат другой и боролись за лучшие землянки. Многие ветераны 16‑го полка в общинах по всей Баварии, таким образом, имели больше общего с другими ветеранами их собственных общин, чем с людьми из полка Листа. Относительно низкая посещаемость собрания полка Листа в 1934 году на двадцатую годовщину основания полка безусловно предполагает, что ветераны полка Листа всегда оставались разнородной, разъединённой группой. Полковая ассоциация ветеранов образовывала, таким образом, самоопределившуюся подгруппу членов полка Гитлера. То, что в активности полка Листа доминировали офицеры, не удивительно не только из-за иерархического характера военных подразделений, но также потому, что офицеры полка более вероятно ощущали esprit de corps по отношению к полку, чем простые солдаты, так как, в отличие от них, офицеры всегда были членами не только роты, но также и офицерского корпуса всего полка.

Значительное число ветеранов полка Листа, похоже, было членами полувоенных групп, которые политически были близки к Баварской Народной партии и к социал-демократам. Эти группы были созданы специально в ответ и против деятельности ефрейтора Гитлера и других экстремистов по обеим сторонам политического спектра. В начале 1930-х поддерживаемая Баварской Народной партией полувоенная группа "Баварская вахта" (Bayernwacht) имела 30 000 членов. К несчастью, сегодня невозможно сказать, сколько ветеранов 16‑го полка вступили в Bayernwacht. Это же верно для основанной в 1924 году 'Reichsbanner Schwarz-Rot-Gold'. Находясь близко к социал-демократам, она позиционировала себя как "Союз республиканских участников войны" (Bund republikanischer Kriegsteilnehmer). Ко времени его первого официального съезда в начале июля 1924 года мюнхенское отделение Reichsbanner уже имело 2500 членов и состояло из 27 отделений. К началу 1930‑х число членов увеличилось до 2800. Так что у Reichsbanner было больше членов в городе, бывшим домом для полка Гитлера, чем у СА, количество членов которого в 1932 году было приблизительно 2400. Как заключила в 1931 году полиция Мюнхена: "Рост в количестве Reichsbanner повсеместно известен". Местные группы Reichsbanner также были основаны в городах и деревнях по всей Баварии. Например, к началу 1930‑х местное отделение Reichsbanner в Хаусхаме, деревне в отрогах Альп, состояло из сорока-пятидесяти членов. Целями Reichsbanner были способствование международному сотрудничеству, коллективной безопасности и предотвращение будущих войн. Это было общепризнанно наиболее успешное объединение ветеранов в межвоенной Германии. За год оно привлекло миллион членов. В соответствии с некоторыми оценками, количество членов было даже больше этой цифры. Reichsbanner даже поддерживался Партией Центра до конца 1920‑х, и левые либералы также поддерживали их. Другими словами, Reichsbanner поддерживался партиями, которые в 1919 году получили настолько преобладающую поддержку в призывном регионе полка Листа.

Довольно поразительно то, что одним из людей, вступивших в Reichsbanner, был человек, которого часто рассматривают как политического наставника Гитлера. Эти человеком был Карл Майр, командир Гитлера в пропагандистском подразделении армии в Мюнхене, который также вступил в социал-демократическую партию. Майр со временем стал одним из ведущих и наиболее искренних голосов газеты Reichsbanner-Zeitung, периодического издания союза. Бывший начальник Гитлера снова и снова доказывал, что урок Первой мировой войны состоял в том, что европейские нации могут решать своё будущее только в сотрудничестве друг с другом, а не в войне. Несмотря на то, что Майр и Гитлер некогда были политически близкими, политическое развитие Майра в конечном счёте вело его в ином направлении от Гитлера, хотя Майр продолжал определять себя как "национального Социалиста" – но как такого, что произносится без заглавной буквы "н". Подобно Гитлеру и Эрнсту Шмидту, после войны Майра разрывало между антисемитским правым коллективизмом и левыми идеями. Однако в отличие от Гитлера и Шмидта, Майр оказался в поддерживаемой Социалистической Партией Германии ветеранской ассоциации, образованной для защиты Веймарской республики. Таким образом, политическое развитие Майра и Шмидта подтверждает тот аргумент, что Гитлер был частью политической среды после войны, которая не была жёстко определённой и позволяла своим членам в определённых пределах развиваться в разных направлениях. Важная часть радикалов по обеим сторонам политического спектра действительно проявляла плавное развитие идей в ранние годы Веймарской республики. В то время как Гитлер и Шмидт в конце концов оказались на крайне правом фланге, Майр стал защитником Веймарской республики.

Когда в начале 1931 года республиканцы всё больше стали опасаться нового нацистского coup d'etat, Майр 22 февраля страстно обратился к мюнхенскому отделению Reichsbanner. В тот день пришло настолько много членов союза, что пришлось проводить два параллельных собрания в двух самых больших пивных залах Мюнхена, которые по этому случаю были украшены в цвета республики. По данным полиции, в двух собраниях участвовало от 2100 до 2500 человек. Майр говорил пятьдесят минут среди бурных аплодисментов. С явным намёком на мифический военный опыт Гитлера, но прикрыв словами, которые не позволят Гитлеру призвать его в суд, Майр говорил о том, что путч Гитлера в 1923 году проводился в первую очередь теми, "кто никогда не видел окопов, тыловыми "вояками", людьми, служившими в штабах, спекулянтами и позёрами". В Reichsbanner по контрасту с этим, было множество ветеранов, "которые испытали все ужасы современной войны в окопах". Reichsbanner направлен, говорил он, против и большевизма, и против фашизма. Он был, говорил Майр воодушевлённой аудитории, "носителем факела истинного национализма" и "истинного европейского альянса мира".

Было бы неверным рассматривать ассоциации ветеранов полков политически в прямой оппозиции к Reichsbanner. В действительности союз ветеранов 16‑го полка был, как мы видели, политически разнородной организацией. Она включала людей, которые, как члены Reichsbanner, были стойкими сторонниками Веймарской республики. Трения, которые институционально существовали между союзами ветеранов полков и Reichsbanner, не были результатом непримиримых точек зрения в отношении к Веймарской республике и к демократии. Разногласие существовало в вопросе о том, какую роль власть и военная сила должны играть в международных отношениях.

Несмотря на то, что события 1919 года принесли легитимацию радикальным правым и превратили Гитлера в фашистского демагога, война не превратила большинство людей полка Листа в прото-фашистов, что также относится к немецким ветеранам в целом. На самом деле в антивоенную ассоциацию военных инвалидов, ветеранов войны и получающих пособия (включая ветеранов полка Листа, которые сорвали пангерманский митинг в Мюнхене весной 1918 года) вступило в два раза больше немецких ветеранов Великой войны, чем стало членами Freikorps. Огромное большинство немецких ветеранов Великой войны не вступило ни во Freikorps, ни в союзы ветеранов. Многие соглашались с Фердинандом Видманом, товарищем Гитлера по военному времени, который, как мы видели, подтвердил, что существовала растущая пропасть между солдатами полкового штаба и солдатами на линии фронта. В 1932 году он писал Гитлеру: "Я ненавижу войну и всё, что с ней связано; у меня была отобрана моя работа, во время инфляции мои деньги были отобраны; и обвинять в этом следует только войну, мегаломанию [лидеров Германии], Вильгельма-Исчезнувшего и то, что у нас не было революции, а только крах".

У нацистов часто возникали проблемы из-за их политических убеждений среди своих товарищей. Георг Хаммерл, например, живший в маленькой деревне в 30 километрах к серверу от Мюнхена, жаловался в 1932 году, что "когда бы я ни приходил в трактир, я вступал в политический спор, поскольку был членом Союза Фронтовиков и читал национал-социалистическую газету Landpost". Подобным образом в 1932 году Балтазар Брандмайер заявлял, что до 1931 года никого в его деревне не привлекали национал-социалистические идеи и что даже тогда местные фермеры продолжали сторониться Гитлера. Многие ветераны, равно как и их товарищи из общин, в которых они жили, таким образом, не были политизированы или радикализированы даже травматическим опытом Советской республики. Скорее они просто продолжали жить своей жизнью, лишь спорадически посещая собрания ассоциаций ветеранов. Более того, в отличие от Гитлера, многие ветераны не ссылались на свой опыт войны для оправдания своих политических требований. В действительности многие из ветеранов полка Листа говорили о своём времени на войне только в присутствии своих бывших товарищей или других людей из их деревень, служивших во время войны. За исключением этого, тема войны поднималась редко. Многие ветераны согласились бы с Оскаром Даумиллером на эту тему: "У каждого был свой собственный опыт войны. Его неохотно обсуждают. Но когда старые товарищи встречаются, тогда старые воспоминания снова оживают".

Несмотря на то, что ветеранам с 1924 года было позволено посещать места Первой мировой войны и могилы своих товарищей во Франции и 1927 ветеранов в специально организованных поездках смогли побывать в местах, где они сражались во время войны, подавляющее большинство ветеранов и семей павших солдат не стремились посетить эти места. В действительности только три из ста семей убитых в войне немецких солдат обратились в агентство, ответственное за военные погребения, относительно местонахождения их павших родственников в десятилетие между 1920 и 1930 годами.

***

Поскольку военные годы Гитлера стали занимать столь центральное место в его попытках расширить свою публичную привлекательность после 1925 года, потребовалось немного времени, прежде чем его политические противники начали искать прорехи в его военных рассказах в попытке представить его как мошенника. Пропагандистская машина Гитлера тем временем начала умную и бескомпромиссную кампанию в защиту его мифического военного опыта, понимая, насколько важно это было для его политической судьбы и легитимности.

Атака на послужной список Гитлера во время войны усилилась во время его безуспешной кампании 1932 года за пост президента Германии, когда жители Верхней Баварии были среди тех, кто менее всего склонен голосовать за ефрейтора Гитлера. Как часть нападения на военное досье Гитлера 29 февраля 1932 года гамбургская газета социал-демократов "Эхо недели" (Echo der Woche) опубликовала статью под названием "Камерад Гитлер", которая указывала, как мы видели ранее, что большинство военных историй Гитлера были выдуманными. Как мы также видели, для того, чтобы обеспечить безопасность автора, Echo der Woche не открыло то, что статья была написана Корбинианом Рутцем, бывшим командиром 1‑й роты, в которой служил Гитлер.

Статья Рутца доказывала, что Гитлер был австрийским дезертиром. За исключением этого, она близко отображала статью Йозефа Штеттнера в газете брауншвейгских социал-демократов Volksfreund ("Друг народа"), которая была опубликована вскоре после статьи в Echo der Woche, и утверждала, что Гитлер провёл войну в относительной безопасности полкового штаба, а не сражаясь на передовой, что сам он вероятно не сделал ни одного выстрела во время войны и что он получил два Железных Креста только потому, что был в близких отношениях с людьми, у которых было право выдвигать солдат для награды.

Гитлер немедленно осознал большую опасность от статьи для его легитимности и не стал терять времени, инициировав судебный процесс о клевете против Echo der Woche в начале 1932 года. Он вышел победителем в этом процессе благодаря своей умной юридической и пропагандистской стратегии, тем самым повернув потенциально чрезвычайно опасную ситуацию в триумф. Он сконцентрировался на одной вопиющей ошибке в статье, а именно на том, что он предположительно был австрийским дезертиром. Хотя он и в самом деле вначале пытался уклониться от австрийского призыва в армию, он в конце концов предстал перед медицинской комиссией в Зальцбурге в начале 1914 года, что он легко мог доказать. Более того, адвокат умно доказывал, что нежелание Echo der Woche раскрыть имя ветерана, написавшего статью, подразумевает, что ветерана просто не существует.

Нацисты также использовали в свою пользу кодекс чести военных, поскольку кодекс служил огромным сдерживающим средством для любого действующего или бывшего военного, чтобы публично подвергать сомнению храбрость других солдат. По меньшей мере до Первой мировой войны обвинения против храбрости других солдат, если они были сделаны офицером, приводили либо к дуэли, либо к очень рискованным слушаниям в суде чести офицерского корпуса Германии. Потенциальная цена сомнения в чести других солдат, таким образом, была непомерно высока. Из-за этой традиции Гитлер мог быть весьма уверен в том, что очень мало кто из ветеранов 16‑го полка станет публично высказываться против его военного досье, даже если частным образом они были полны презрения к нему.

Единственным офицером на процессе в Гамбурге, который выступил против Гитлера, был лейтенант по имени Рейнхардт. Адвокаты, представлявшие Echo der Woche, начали судебный процесс, зачитав телеграмму от него. В ней офицер 16‑го запасного пехотного полка заявлял, что Гитлер никогда не служил в окопах. Однако, поскольку Рейнхардт был единственным офицером, подготовленным для дачи показаний против Гитлера в зале суда и адвокаты Echo der Woche могли открыть только то, что статья в действительности была написана также офицером, но не могли назвать его имя, то для адвокатов Гитлера и пропагандистов было легко отвергнуть мнение Рейнхардта.

Вкратце, вследствие больших издержек при выставлении обвинений против бывшего товарища, очень мало кто из ветеранов, критически относившихся к Гитлеру, были готовы высказываться в судах против него. Это означало, что до тех пор, пока Гитлер мог найти множество своих бывших товарищей и офицеров, кто желал дать показания в его пользу, обманчивый (и ложный) публичный образ будет таким, что ветераны его полка единогласно были за него.

Круг людей, которые обеспечили Гитлеру показания под присягой, включал обычных сомнительных персон, таких, как Эрнст Шмидт, с которым Гитлер всё ещё временами виделся за столом вместе с Евой Браун в его любимом итальянском ресторане в Мюнхене. Настоящим успехом Гитлера было то, что он смог склонить к даче показаний в свою пользу Михаэля Шлехубера, товарища Гитлера по полковому штабу с социал-демократическими стремлениями. Также важно иметь в виду, что Гитлер и его товарищи из вспомогательного персонала полкового штаба независимо от их политических взглядов все были в одной лодке в том, что они все сталкивались с критическим отношением из-за того, что были "тыловыми крысами". Даже если они не стали политическими сторонниками Гитлера, у них по этой причине не было стимула подвергать сомнению его военную службу, поскольку сомнение в его поведении означало сомнение в их собственном поведении.

Нацистская пресса, которая применила всю свою мощь в дискредитации статьи в Echo der Woche, распространила умную защиту Гитлера по всей Германии. Издававшаяся в Гейдельберге нацистская газета Die Volksgemeinschaft, например, посвятила целую страницу дискредитации заявления, что Гитлер лгал о своей военной службе, заявляя, что "начальники и товарищи единогласно поддерживают Адольфа Гитлера". Смысл статьи состоял в том, что весь полк Листа был за Гитлера и что статья в Echo der Woche была лишь "грязной марксистской попыткой нападения на честь нашего Фюрера".

***

Хотя на защиту Гитлера в 1932 году пришло небольшое число людей из состава 16‑го полка, большинство их публично ни поддерживали, ни атаковали его до 1933 года. Только два человека послали письма Гитлеру в его поддержку, что едва ли может считаться за существенное одобрение людьми его полка, особенно поскольку статья в Echo der Woche была написана офицером полка Листа – который также был бывшим посыльным. Одно из двух писем было даже не от ветерана полка Листа, а просто от ветерана сапёрной части, которая располагалась рядом с 16‑м полком во время войны.

В 1932 году Ганс Менд, который после написания своего идеализирующего повествования о военных годах Гитлера расстался с ним, также присоединился к нападкам на военное досье Гитлера. Его заметка была опубликована в мюнхенской левой газете Der Gerade Weg, редактировавшейся Фрицем Герлихом, который дорого заплатил за это, когда нацисты пришли к власти. В этой заметке Менд накинулся на Гитлера: "Если бы я написал обо всём, что я сознательно умалчивал про Гитлера в своей книге, то Гитлер бы не был великим героем, которым он стал". Письмо было перепечатано газетами по всей Германии. У газет, критически относившихся к Гитлеру, был счастливый случай разоблачить "мошенничество великого героя Адольфа".

Александр Мориц Фрей также несомненно не поддерживал рассказ Гитлера о полке Листа. С конца войны он продолжал писать пацифистские антивоенные рассказы о психических и физических шрамах, которые война оставила на ветеранах. Во время случайных встреч с Гитлером в его любимом кафе, расположенном в фешенебельном Хофгартене в Мюнхене, Гитлер – который предпочитал избегать личных конфронтаций – всегда мимолётно приветствовал его, но быстро отводил взгляд в сторону. У Амана между тем не было такого малодушия. Когда он столкнулся с Фреем, то сказал ему: "Этот Гитлер, у него всё получится!", добавляя, что было большой ошибкой не вступить в нацисты: "Ты пожалеешь об этом!" Но всё же у Фрея не было намерения изменить своё мнение.

В 1929 году Фрей опубликовал автобиографическую повесть о своём опыте войны под названием Die Pflasterkasten ("Лекари"), описав историю полка Листа "глазами санитара при носилках для раненых". Книга была также опубликована в Британии и в Америке в 1930 и 1931 годах под названием "Нёсшие крест", а социал-демократическая газета Vorwarts и Daily Herald в Британии также напечатали повесть по частям. Главный герой повести, прообразом которого был сам Фрей, заявляет в Die Pflasterkasten: "Я хочу, хочу, хочу рассказать правду – я хочу сказать: военные и война – это самая дурацкая, бесстыдная и невежественная пошлость в мире". Повесть вскоре стала целью ожесточённых нападок со стороны правых газет, после которых Фрей возобновил свою горькую критику на офицеров полка Листа:

В конечном счёте Александр Мориц Фрей, Корбиниан Рутц и их товарищи вели проигранное сражение, когда массы разочаровавшихся избирателей шли поддерживать партию Гитлера после огромного хаоса мирового экономического кризиса, готовые поверить обещаниям Гитлера вывести Германию из кризиса и готовые выслушивать его военные рассказы о Kameradschaft как источнике вдохновения новой и объединённой Германии. Только теперь в ситуации чрезвычайной экономической неустойчивости NSDAP как "универсальная партия протеста" получила широкую поддержку. Любой довод, который утверждает, что подъём нацистской партии не был результатом экономического и политического кризиса конца 1920‑х и начала 1930‑х, но что немцы всё время хотели стать нацистами, поскольку они мечтали с 1914 года о единстве и национальной общности всех немцев, игнорирует тот факт, что на первых национальных выборах после экономического кризиса за партию Гитлера голосовало в 13,5 раз больше немцев, чем на выборах до кризиса. Что, однако, примечательно, это то, что не-баварцы оказали Гитлеру существенно большую поддержку (за него голосовало 37,9 процентов немецких избирателей). Большая часть поддержки Гитлера в Баварии пришла из её протестантской северной части. В Верхней Баварии, откуда пришло большинство людей полка Листа, только 25,8 процентов избирателей поддержали национал-социалистов. Другими словами, ни на одних свободных выборах более одного из четверых людей в основном призывном регионе 16‑го полка не голосовало за Гитлера.

Ко второй половине 1932 года популярность Гитлера уже дошла до максимума. Гитлер проиграл выборы президента с большим отрывом от Гинденбурга. Более того, когда в ноябре 1932 года немцам пришлось вновь пойти на выборы, поскольку парламент стал неуправляемым, нацистская партия потеряла огромное количество голосов. Ефрейтор Гитлер думал, что всё потеряно, что он потерял движущую силу, и у него нет шанса когда-либо стать канцлером или президентом.

Гитлеру также приходилось опасаться, что его военные рассказы в конце концов будут раскрыты как подделка, когда генерал Курт фон Шляйхер, архиконсервативный последний рейхсканцлер перед приходом Гитлера к власти, а в то время ещё министр обороны при канцлере Франце фон Папене, услышал от журналистов, что в действительности лечение Гитлера в Пазевалке было весьма отличавшимся от собственного повествования Гитлера. Понимая, какую цену эта информация может иметь для его стратегии расколоть национал-социалистов и тем самым предотвратить приход к власти фашистской диктатуры, фон Шляйхер приказал офицерам из военной разведки конфисковать историю болезни Гитлера из архива бывшего армейского госпиталя в Пазевалке. Однако фон Шляйхер трагическим образом решил не использовать немедленно историю болезни, а хранить её в сейфе. Его решение не использовать папку немедленно было колоссальной ошибкой. В январе 1933 года, по настоянию консерваторов, глупо полагавших, что они смогут управлять Гитлером, фон Шляйхер был смещён с поста канцлера и заменён ефрейтором Гитлером в величайшем промахе и просчёте двадцатого столетия спустя лишь четырнадцать лет после окончания первой войны Гитлера.

В 1934 году по случаю двадцатой годовщины начала войны газеты, как в Германии, так и за границей, массово перепечатывали фотографию, изображавшую Гитлера на Одеонплац в августе 1914. Тем самым они распространяли то послание, которое Гитлер пытался передать людям многие годы: что он был человеком из народа, что его добровольное поступление в армию было представительным для немецкого народа в целом, и что война дала рождение новой и более равноправной Германии, Третьему Рейху Гитлера.

Спустя два месяца нацистская пропагандистская машина организовала грандиозное воссоединение полка Листа, событие, полное пышных зрелищ, демонстрирующих символы прошлого и настоящего Германии, тем самым представляя новое государство как будто бы органичный и естественный продукт истории Германии. По всему Мюнхену были развешаны флаги по поводу двухдневного события 13 и 14 октября 1914 года. Празднества отображали службу во дворе казарм, в которых Людвиг III инспектировал людей 16‑го запасного пехотного полка в 1914 году перед отправкой их на фронт. Празднества также проводились в зале ратуши перед мемориальным стендом в честь полка Листа, а также в одном из пивных залов Мюнхена. Они также включали марш по улицам Мюнхена, прошедший мимо штаба нацистской партии и Одеонплац.

На встрече присутствовало лишь относительно небольшое число ветеранов полка Листа. В числе участников были как не-нацисты, такие как Алоиз Шнельдорфер, так и убеждённые нацисты, такие как Якл Вайс и Игнац Вестенкирхнер. Ветераны полка Листа, такие, как Ганс Остермюнхнер – знакомый снайпер Гитлера времён войны и бывший член местной милиции, который прятал пулемёты на своей ферме во времена Веймарской республики, прежде чем они были конфискованы в 1933 году, – оставались в своих деревнях, не чувствуя склонности ни к идеологии Гитлера, ни к полку в целом. Предчувствуя это, нацистские организаторы включили в празднования большое число людей из СС, штандарта СА "Лист" (подразделение СА, названное в честь полка Листа), регулярную германскую армию, почтовые службы Германии, а также группу детей, кадры из гитлерюгенда и представителей ассоциаций ветеранов различных других полков, одетых в исторические костюмы. Все эти "дополнения" обеспечивали хорошие возможности для фотографирования в соответствии с заявлением Гитлера о том, что ветераны 16‑го полка почти единодушно поддерживали его.

Нацистская пресса обеспечила, чтобы немцам даже в самых дальних уголках нового рейха Гитлера стало известно о воссоединении полка фюрера и о символическом значении, которое нацистская пропаганда придала ему. Например, Illustrierter Beobachter, основной глянцевый журнал Третьего Рейха, опубликовал фоторепортаж о событии. Тем временем Völkischer Beobachter использовал событие ещё раз для втолковывания в массы той мысли, что Гитлер возник как неизвестный, обычный солдат из рядов людей полка Листа для спасения Германии.

***

Сам Адольф Гитлер в действительности даже не посетил воссоединение, точно так же, как он всё менее часто посещал Мюнхен, предпочитая проводить время в своём альпийском убежище рядом с Зальцбургом. Оттуда он будет фантазировать о замещении Мюнхена, который часто оказывал ему холодный приём – города старомодного, элегантного девятнадцатого века, зданий в стиле ар-деко, и города, где не далее как в 1927 году партия вынуждена была объединить несколько местных отделений из-за отсутствия членов, – Мюнхеном его мечты, городом холодных, монументальных зданий. Ближайшие товарищи Гитлера хорошо знали причину, почему Гитлер не посетил встречу. Это было потому, что даже в 1934 году лишь немного ветеранов 16‑го полка поддерживали его. Бывший посыльный полкового штаба поэтому не осмеливался встретиться лицом к лицу с членами своего полка. Как написала Вайсу жена одного из товарищей Гитлера и Якла Вайса по временам войны на следующий день после встречи: "Я надеюсь, что вскоре наступит день, когда Гитлер сможет стоять со своими преданными товарищами. Моё сердце обливается кровью, что всё ещё есть товарищи, у которых отсутствует священное внутреннее убеждение в том, что будущее – с Гитлером. Вот почему Гитлер не может посещать [встречи полка Листа]. Я понимаю всё это, даже несмотря на то, что я всего лишь женщина".

Между тем нацистская пропаганда приукрасила отсутствие Гитлера тем, что просто воспроизвела в Illustrierter Beobachter серию фотографий с Гитлером со встречи полка Листа в 1922 году.

Решение Гитлера уклониться от события объясняет, почему через год после захвата им власти нацистская пропаганда всё ещё ощущала необходимость выставлять шараду о роли полка Листа в "сотворении" Гитлера. Причиной этого было то, что даже когда ефрейтор Гитлер стал рейхсканцлером в 1933 году, он всё ещё не мог быть уверен в поддержке не только своих товарищей солдат из 16‑го полка, но и немцев в целом. Власть Гитлера, по меньшей мере в глазах современников, на самом деле вначале виделась стоящей на зыбкой почве.

Было неясно, будут ли продолжать поддерживать Гитлера немцы, которые голосовали за него на национальных выборах в ноябре 1932 года. В конце концов, лишь четырьмя годами ранее 97 из 100 немцев не голосовали за него. Даже осенью 1932 года 2 из 3 немцев всё ещё не поддержали национал-социалистов. Более того, до смерти Пауля фон Гинденбурга в 1934 году Гитлер не был даже формально лидером Германии и в теории мог быть смещён. В 1933 году многие немцы не ожидали, что бывший посыльный из полка Листа останется на этом посту. Например, Виктор Клемперер, еврейский профессор в Дрездене, отметил в своём дневнике в июле 1933 года, что даже несмотря на то, что положение Гитлера в настоящий момент сильно, его политический режим был "абсолютно не-немецким и следовательно не будет иметь какой-либо длительности". В следующем месяце он записал: "Я просто не могу поверить, что настроение масс действительно всё ещё за Гитлера. Слишком много признаков обратного".

Для того, чтобы консолидировать свою власть, Гитлер приступил к тройной стратегии. Это включало безжалостное использование насилия по отношению к политическим противникам и даже ко многим консерваторам, которые помогли нацистам прийти к власти в надежде использовать Гитлера как средство продвижения своих собственных целей. Далее, ведение политики, которая обращалась за пределы основного электората нацистов, фокусируясь на борьбе с безработицей и на "отмене" Версальских соглашений. И наконец, продолжение пропаганды Kameradschaft, жертвенности и Volksgemeinschaft. Другими словами, эти концепции обращались к широким слоям немцев с несопоставимыми политическими воззрениями. Благодаря последнему элементу своей стратегии придуманный военный опыт Гитлера в полку Листа оставался в центре внимания нацистской политики и пропаганды в течение 1930‑х. Это считалось настолько важным, что всех немецких студентов станут знакомить с этим на уроках истории.

Как написал Гюнтер д'Алкин, один из главных нацистских пропагандистов, в статье "Фронтовик Гитлер", опубликованной в газете Völkischer Beobachter, "Kameradschaft [окопов] дало рождение энергии для немецкого социализма и вместе с этим твёрдой вере в новое и великое сообщество… Для нас классовая принадлежность и происхождение не имели никакого значения [во время войны]; всё, что значило, это достижения и жертвенность. Именно так наши ударные части стали живым примером нашей воли создать новое общество; именно так кровь и жертвенная смерть наших товарищей стали доказательством святости наших убеждений; только это позволяет нам разрушить власть реакционных сил и марксизма и таким образом завладеть властью в Германии".

***

В воплощении стратегии Гитлера достижения большей общественной поддержки его движения и при этом представлении Третьего Рейха как государства товарищей, основанного на Kameradschaft, нацистская пропаганда умно больше сфокусировалась на товарищах Гитлера по военному времени, чем на его собственных словах. Например, в апреле 1933 года нацистская газета опубликовала серию статей о послужном списке Гитлера во время войны, основанную на большой части воспоминаний Ганса Менда, акцентируя тот факт, что Менд недавно выступил против Гитлера. Статья доказывала, что рассказ о военных годах Гитлера более, чем что-либо иное, позволит людям, которые всё ещё не уверены в характере Гитлера, узнать, что он из себя действительно представляет. Это покажет им, что в руках Гитлера Германия находится в безопасности.

Затем, в 1934 году, были опубликованы военные мемуары Адольфа Майера под названием Mit Adolf Hitler im Bayerischen RIR 16 List ("С Адольфом Гитлером в баварском 16‑м запасном пехотном полку имени Листа"). Важность книги для нацистской пропаганды была подчёркнута тем фактом, что Юлиус Штрайхер, самый мерзкий из идеологов Гитлера, написал к ней предисловие. В своих воспоминаниях Майер заявлял, что опыт Гитлера во время войны был типичным для всех обычных людей полка и что этот опыт позволил ему стать вождём Германии: "Только из этих бойцов, которые своим страданием и своими жизнями защитили отечество", - писал Майер, "мог выйти человек, который придаст форму и выражение стремлениям лучших, обеспечит руководство движением к новой эпохе и который в этом станет неоспоримым и естественным Вождём".

Нацистская пропаганда также эффективно использовала биографию Игнаца Вестенкирхнера. Товарищ Гитлера, посыльный, в 1928 году эмигрировал в Соединённые Штаты. С наступлением Великой Депрессии Вестенкирхнер, плотник и резчик по дереву, обеднел и стал чувствовать себя всё более не в своей тарелке в своём доме в Ридинге, в штате Пенсильвания. Поэтому он обратился к Гитлеру, который предложил оплатить ему обратный билет в Германию. Оказавшись обратно в Мюнхене зимой 1933-1934, он получил работу в отделе доставки газеты Völkischer Beobachter. Его возвращение в Германию было божьим даром для пропаганды, позволившим распространять военный миф о Гитлере и полке Листа искусным образом. Фотографии Амана и Гитлера, обменивавшихся шуточками с Вестенкирхнером за кофе, появились в иллюстрированных журналах и пропагандистских книгах. Более того, когда нацистский автор Хайнц А.Хайнц написал в 1934 году свою биографию Гитлера, описывавшую жизнь Гитлера глазами различных близких к нему людей, он выбрал Вестенкирхнера, чтобы осветить военные годы нового вождя немцев. Как мы видели, история, которую выработали Вестенкирхнер и Хайнц, полна поддающихся проверке ложных заявлений, которые все были нацелены на поддержку выдуманного военного опыта Гитлера. В своём интервью с Хайнцем Вестенкирхнер также прямо связал военный опыт людей полка Листа и зарождение нацистского движения. Он утверждал, что после войны встретил Гитлера и других ветеранов 16‑го полка в мюнхенской пивной, которая была духовным домом нацистской партии. "Мы, старые товарищи полка Листа, - утверждал Вестенкирхнер, - встречались в пивной 'Штернэкерброй'".

Нацистская пропаганда также распространяла миф о военном опыте Гитлера через историю Якла Вайса, ставшего мэром своей деревни после прихода Гитлера к власти и который был чрезвычайно горд близостью к Гитлеру и тем, что временами встречается с ним. Газеты публиковали статьи о визите Гитлера к Вайсу в конце 1919 года, который нацистская пропаганда использовала для представления Гитлера новым мессией. Статьи недвусмысленно говорили о Гитлере как новом "пророке", которого люди вначале не слушали. В своём описании визита Гитлера они изрядно заимствовали из истории рождения Христа, рассказывая о том, как Гитлер прибыл в деревню Вайса в ночное время и его не впустили во все гостиницы в округе, в результате чего, как и Мария с Иосифом, он вынужден был провести ночь в холоде. Статьи затем продолжали рассказывать историю прихода Гитлера к власти, как это видел Вайс, который представлял Гитлера приносящим спасение Германии, основывая Третий Рейх на идеалах Kameradschaft.

Архив нацистской партии тем временем энергично пытался наложить свои руки на все документы – фотографии, рисунки, картины или письма – относящиеся к военным годам Гитлера и основать центральное хранилище материалов, которые могут быть использованы для рассказа той истории, что хотел поведать Гитлер. Для этого же архив также стремился записать насколько можно больше прославляющих рассказов о военных годах Гитлера. Пропагандистские выставки по всей Германии выставляли документы, показывающие его награждение Железным Крестом 1‑й степени, а в бывшем госпитале Гитлера в Пазевалке был установлен его бюст.

Карьеры двух начальников Гитлера по полку Листа, Фрица Видемана и Макса Амана, также усиливали мифический общественный образ Гитлера и военный опыт людей из полка Листа.

В год прихода Гитлера к власти Аман стал депутатом рейхстага, что имело лишь символическое значение, поскольку рейхстаг потерял всю свою власть в 1933 году. Другими словами, несмотря на то, что Амана с его явным отсутствием таланта к политике надёжно удерживали вдали от реальной политики, делая его депутатом рейхстага, это тем не менее имело громадную пропагандистскую ценность. Это дополнительно подчёркивало ту роль, которую хотел донести Гитлер – о роли воинской части в его формировании. Что более примечательно, Амана сделали президентом Палаты прессы рейха, дав ему контроль над все немецкой прессой, который он проводил железным кулаком. Несмотря на то, что Аман и Гитлер не были друзьями в социальном смысле, их отношения были настолько близкими, что в 1943 году американская секретная служба OSS^[21] рассматривала вопрос о похищении или убийстве его и трёх других близких к Гитлеру людей, поскольку "смерть любого из этих близких товарищей", как это сформулировал меморандум OSS, "лучше всего может быть описана как наиболее успешный удар, направленный на Гитлера, за исключением смерти Геббельса".

В отличие от Амана, Видеман не был близок к Гитлеру в году Веймарской республики. С тех пор, как он отказался вступить в нацистское движение во время встречи полка Листа в 1922 году, лишь короткая встреча в любимом кафе Гитлера в Мюнхене в 1929 году свела снова Видемана и Гитлера. Однако после прихода Гитлера к власти эти двое встретились снова. Теперь Гитлер пригласил присоединиться к нему в рейхсканцелярии и воссоздать полковой штаб времён войны при обратных ролях. На этот раз Видеман не отказался от предложения Гитлера.

После короткой работы в офисе заместителя Гитлера, Рудольфа Гесса, Видеман стал одним из личных адъютантов Гитлера. Только когда он начал работать для Гитлера – но не ранее – Видеман вступил в нацистскую партию 2 февраля 1934 года. Теперь он был в самом сердце империи Гитлера. В Берлине и также часто в альпийском убежище Гитлера Видеман, высокий, темноволосый человек, который, за исключением его "ужасной прусской стрижки", был привлекательным и хорошо одетым, ежедневно находился рядом с Гитлером. Гитлер, который мог быть совершенно очаровательным, и Видеман явно наслаждались компанией друг друга, предаваясь воспоминаниям о прежних днях на войне. Он присутствовал на ежедневных продолжительных обедах Гитлера, просматривал частную корреспонденцию Гитлера, действовал в качестве посредника для людей, которые хотели обратиться к Гитлеру или сопровождал его во время его визитов к Муссолини в Италии. Вкратце, задача Видемана состояла в том, как это было во время войны в полковом штабе, чтобы обеспечить бесперебойную работу офиса Гитлера, а не определять политику. Более того, Видеман был персонификацией нацистского утверждения о том, что Первая мировая война и полк Листа "сделали" Гитлера.

Разговоры о Первой мировой войне были, разумеется, не просто инструментом пропаганды для Гитлера. На вершине своей власти его военный опыт продолжал быть одним из его любимых предметов разговора. После ежедневного просмотра лёгких развлекательных кинокартин в рейхсканцелярии или в альпийском убежище Гитлера никто из его окружения из-за необходимости полноценного ночного сна не осмеливался затронуть тему войны. По свидетельству Фрица Видемана, когда Гитлер начинал говорить о Первой мировой войне после просмотра фильма, "могло случиться так, что мы вынуждены были слушать его до 3 часов ночи, поскольку мы, адъютанты, не могли просто встать и уйти. Как результат, мы были готовы убить любого гостя, который переводил разговор на одну из злосчастных "любимых тем" фюрера после одиннадцати часов вечера".

Другие среди непосредственных товарищей Гитлера по полковому штабу, возможно, не имели такой впечатляющей карьеры, как Аман и Видеман. Но всё же в своих маленьких мирках, в общинах, в которых они жили, их карьеры отражали карьеры бывшего адъютанта и сержанта полкового штаба и тем самым способствовали стремлениям Гитлера усилить общественную поддержку Третьего Рейха. Например, Эрнст Шмидт, который был местным партийным боссом NSDAP в Гарчинге-ан-дер-Альц с 1926 года и местным фюрером СА, стал заместителем мэра Гарчинга после того, как его товарищ посыльный пришёл к власти в 1933 году. Шмидт также был включён в официальный марш в ноябре 1933 года по случаю десятой годовщины провалившегося путча Гитлера. На следующий год он получил золотой партийный значок нацистской партии. По этому случаю фотографии Гитлера и Эрнста Шмидта появились в газетах и журналах по всей Германии.

***

Насколько безжалостно нацистская пропаганда переписывала военный опыт Гитлера для того, чтобы помочь ему расширить привлекательность в глазах общества, наиболее очевидно проявляется в военных мемуарах Балтазара Брандмайера. Впервые опубликованные накануне прихода Гитлера к власти, к 1940 году они вышли девятым изданием. Все издания изображали Гитлера как мессианского пророка. Однако со временем власти нацистов сделали бесчисленные существенные изменения в книге. Они дают неоспоримое свидетельство того, что все мемуары товарищей Гитлера, равно как и его собственные воспоминания о военном времени в Mein Kampf довольно бесполезны для реконструкции военного опыта Гитлера.

Например, Ганс Менд был вычеркнут из книги Брандмайера после того, как он выступил против Гитлера. Любые характеристики Гитлера, противоречившие его публичному образу, сколь бы благожелательными они не были, также были изъяты. Например, оригинальное заявление Брандмайера о том, что в 1915 году Гитлер ожидал, что война закончится в течение года, неявным образом ставило под сомнение политическую проницательность Гитлера. В издании книги 1940 года предполагаемое заявление Гитлера было вложено в уста одного из других посыльных. Другие правки предназначались для приукрашивания достижений немцев. Если, например, в издании книги 1933 года упоминалось, как Гитлер с товарищами наблюдали за тем, как ВВС Германии сбили самолёт противника, то к 1940 году число нейтрализованных вражеских самолётов чудесным образом увеличилось.

Все из более радикальных изменений книги предназначались для увеличения способности книги рекламировать полк Гитлера как место рождения более равноправной, национал-социалистической Германии. Любые упоминания, которые противоречили заявлению о том, что полк Гитлера являлся ролевой моделью Kameradschaft (и тем самым был ядром национал-социалистического Volksgemeinschaft), либо были изъяты, либо заменены фиктивными заявлениями. Издание книги 1933 года, например, описывало, как Брандмайеру пришлось самому проделать весь свой путь обратно к германским позициям после тяжелого ранения в сражении при Нёв Шапель. В издании 1940 года "милосердные товарищи" отнесли его обратно в безопасное место. Более того, издание 1933 года включало тираду на девятнадцать страниц не только против евреев, но также против групп, чей поддержки нацистские власти старались добиться – включая традиционных консерваторов, аристократов и капиталистов – но которые изображаются Брандмайером столь же негативно, как и евреи. При этом он высмеивал правительство кайзера как управляемое масонами. Нацистские пропагандисты просто вырезали весь это кусок из книги.

В ранних изданиях своей книги Брандмайер также изображал большинство офицеров 16‑го полка как некомпетентных, надменных и эгоистичных, не уважавших простых солдат. Он доказывал, что Германия проиграла войну в основном потому, что полк Листа и армия Германии в целом имели слишком мало хороших офицеров. Издание 1940 года между тем переворачивает доводы Брандмайера с ног на голову, заявляя, что большинство офицеров полка Гитлера были образцами поведения в отношении обычных солдат. Сходным образом Брандмайер изначально описал офицера, ответственного за посыльных, как ненавидимого всеми своими коллегами. Он обвинил его в том, что тот постоянно придирался к посыльным 16‑го полка по мелочам.

К 1940 году жалоба Брандмайера на офицеров его и Гитлера была изъята, как и характеристика сержанта 16-го полка как "тирана" (т.е. Leutschinder и Schikanierer), и была заменена ссылкой на Kameradschaft в полку Листа: "Однажды придёт время, когда по всей Германии зазвучит песнь песней о товариществе в окопах. Каждый заботился о благополучии своих товарищей солдат; каждый разделял свои радости и печали со своими товарищами; все чувствовали себя принадлежащими к одной большой семье". Более того, в сильном контрасте к изданию книги 1933 года, в издании 1940 заявлялось, что почти все фермеры в деревне Брандмайера поддерживали Гитлера. Вкратце, ни мемуары Брандмайера, ни какие-либо из публикаций после 1933 года о Гитлере, о его товарищах и о полке Листа ни на йоту не задавались стремлением дать точное повествование о военных годах воинского подразделения Гитлера. Они мотивировались только единственным соображением: увеличить народную поддержку Адольфа Гитлера и его режима.

***

Когда Гитлер пришёл к власти в 1933 году, многие из его оппонентов хорошо представляли беспощадность, с которой Гитлер и нацистские пропагандисты выдумывали его военный опыт. Тем самым они знали, как знал и сам Гитлер, что мифическая история его политического взросления была его ахиллесовой пятой. Другими словами, они чувствовали, что в действительности история Гитлера о его жизненном опыте во время войны и революции была выдуманной и потенциально подрывала попытку Гитлера расширить свою привлекательность. Например, мюнхенское отделение Reichsbanner 26 февраля предприняло одну из последних попыток атаковать Гитлера. В заполненном до отказа цирке "Кроне", самом большом в Мюнхене месте проведения публичных мероприятий, главный оратор мероприятия задал вопрос: "Где был Адольф Гитлер, когда в Мюнхене происходила настоящая борьба с большевизмом?"

Нацистские власти не теряли времени с подавлением железной рукой любых подобных вызовов легитимности Гитлера. Они старательно и очень успешно контролировали тщательно срежиссированную историю жизненного опыта Гитлера во время войны и революции. Любой, подвергавший сомнению историю Гитлера относительно его опыта во время Первой мировой войны, немедленно становился целью, и его заставляли замолчать. В это же время ряды полиции были снова усилены громилами, уволенными в годы Веймарской республики, такими, как Карл Остберг, ветеран 16‑го полка и офицер СС.

Осознавая опасность, которой он подвергался в качестве вождя Reichsbanner, бывший командир Гитлера майор Карл Майр боялся за свою жизнь после прихода нацистов к власти. Поэтому он эмигрировал во Францию. Эдмунд Форстер, доктор, который лечил Гитлера в Пазевалке от психосоматической истерии, тем временем стал беспокоиться, что Гитлер получит его заметки о лечении Гитлера в 1918 году. Так что летом 1933 года он тайно вывез их из страны, передав их Эрнсту Вайсу, немецко-еврейскому эмигранту, врачу и писателю в Париже. Вскоре после возвращения в Германию Форстер совершил самоубийство при обстоятельствах, который остались неразрешёнными до настоящего времени. Тем временем официальная история болезни Гитлера всё ещё была в руках либо фон Шляйхера, либо одного из его сотрудников, когда Гитлер пришёл к власти. Однако она недолго оставалась там. Сразу после "Ночи длинных ножей" в 1934 году нацисты ликвидировали и фон Шляйхера, и генерала Фердинанда фон Бредова, который работал на фон Шляйхера. В процессе этого события историю болезни Гитлера забрали у одного из этих двоих людей и впоследствии почти определённо запрятали в альпийском убежище Гитлера, где, как полагают, она была сожжена в последние дни Третьего Рейха в 1945 году.

Макс Аман также старался изо всех сил, чтобы заставить замолчать критиков созданного Гитлером мифа о себе. 9‑го марта 1933 года, сразу после взятия нацистами под контроль государственных институтов Баварии, Макс Аман и группа штурмовиков из СА ворвались в помещения еженедельной газеты Der Gerade Weg, которая опубликовала статью Менда, ставившую под сомнение послужной список Гитлера времён войны. Они схватили Фрица Герлиха, главного редактора газеты, и затолкали его в тёмную комнату. Аман сообщил Герлиху – на которого у Амана также была собственная обида из-за статьи в 1931 году, направленной на него, – что "теперь настало время отмщения". Пока люди из СА держали Герлиха под прицелом пистолетов, Аман несколько раз ударил его по лицу. Когда лицо Герлиха стало кровоточить, бывший штабной сержант 16‑го полка решил, что он сделал своё дело. Когда он покидал офис, его лицо было бледным, и он дрожал от возбуждения.

Вскоре нацисты обратили своё внимание и на Александра Мориц Фрея. С момента публикации Die Pflasterkasten из всех ветеранов полка Листа Фрей, вероятно, был наиболее очевидной целью для гнева нацистов. Для Фрея не стало неожиданностью, что его автобиографическая повесть о полке Гитлера была среди книг, сжигавшихся на площадях по всей Германии 10-го мая 1933 года. Спустя пять дней штурмовики СА оказались у его квартиры в Мюнхене. Они разбили на куски его имущество. Однако по счастливой случайности Фрей в тот день посещал друга за пределами Мюнхена. Оттуда Фрей немедленно покинул страну. Спрятав Фрея в багажнике автомобиля, его друг провёз его через австрийскую границу, где он провёл следующие пять лет в изгнании на небольшом расстоянии через горы от альпийского пристанища Гитлера. В 1938 году, когда нацисты оккупировали Австрию, Фрею пришлось спасаться бегством снова, в конечном счёте обосновавшись в Базеле в Швейцарии. В изгнании его друзья и знакомые раз за разом полушутя спрашивали Фрея, почему во время войны он не дал Гитлеру крысиного яда.

Ганс Менд был ещё одной очевидной целью. После того, как он выступил против Гитлера, заявляя, что повествование Гитлера о годах войны мошенническое, нацисты умно стали дискредитировать Менда. Это было сделать легко благодаря обширной криминальной истории Менда, которая включала обвинения в мошенничестве, присвоении чужих денег и подделке документов. В 1933 году, когда нацистские газеты всё ещё использовали про-гитлеровские военные мемуары Менда, личный адъютант Гитлера Вильгельм Брюкнер очень быстро издал ордер на арест Менда, в результате чего Менд провёл больше месяца в концентрационном лагере в Дахау. Там его пытались убедить держать язык за зубами. Удивительным образом Гитлер не решался убивать кого-либо из его непосредственных бывших товарищей из полка Листа. Тем не менее нацистский режим продолжал держать под прицелом и оттеснять на второй план Менда, который провёл большую часть 1937 и 1938 года в заключении. Затем в 1938 году нацистский режим решил отказаться от использования книги Менда, которая более не рассматривалась в качестве "самого лучшего рождественского подарка для любого сторонника Гитлера".

Более того, вскоре после прихода Гитлера к власти бывший командир 1‑й роты и автор статьи в Echo der Woche, Корбиниан Рутц, учитель из предгорий Альп, также оказался в заключении в концентрационном лагере в Дахау. Когда за несколько дней до Рождества 1933 года Рутца в конце концов отпустили из Дахау, он решил, что его жизнь и благополучие его семьи более важны, чем открытие правды относительно послужного списка Гитлера во время войны. Он подписал заявление, в котором отказался от своей критики Гитлера.

Ветераном, который храбро не согласился замолчать, был Зигфрид Хойман, до 1933 года бывший членом и ассоциации ветеранов 16‑го полка, и Имперского Союза евреев-фронтовиков (Reichsbund Jüdischer Frontkämp­fer). В 1936 году он анонимно послал копии официальной публикации Reichsbund'а в адрес примерно двадцати офицеров, находившихся в Мюнхене. К публикации он присоединил заметки, в которых жаловался на обращение с еврейскими ветеранами режима ефрейтора Гитлера. В одной говорилось: "Леон Блюм, француз и еврей, уважает и чтит Адольфа Гитлера как комбатанта – Адольф Гитлер порицает, обесчещивает и унижает еврейских комбатантов". В судебном процессе против него Хойман заявил, что он послал заметки высокопоставленным офицерам в надежде найти среди них понимание психологии еврейских солдат-фронтовиков. Примечательно, что начальник Хоймана по полку Листа, Отто Рем, офицер, ныне работавший в транспортном департаменте Мюнхена, согласился дать показания в пользу Хоймна и защитить его против обвинений, направленных против его солдата режимом ефрейтора Гитлера. Рем заявил, что Хойман "доказал свои патриотические качества на поле боя". Однако свидетельство офицера 16‑го полка не повлияло на суд. Смелость Хоймана стоила ему предписанного законом трёхмесячного заключения, а также двух других сроков "обеспечивающего ареста" (Schutzhaft).

***

Таким образом, ефрейтор Гитлер приложил немалые усилия для использования (и контроля) мифического повествования о своём времени в полку Листа в попытке увеличить публичную поддержку национал-социализма. Сработала ли его стратегия?

На этот вопрос ответить чрезвычайно трудно, поскольку, как общеизвестно, трудно измерить популярность правителя в авторитарных государствах, в которых не проводятся свободные выборы. Равным образом ненадёжно приписывать изменения в популярности Гитлера специфическим причинам.

Несомненно, что поддержка Гитлера существенно росла в течение его первых шести лет у власти. Иногда утверждается, что к 1939 году население Германии поддерживало Гитлера почти полностью, с готовностью и осознанно давая согласие даже на насильственные элементы Третьего Рейха. Даже в тех случаях, когда такая крайняя позиция, как эта, не принимается, всё же утверждается, что преобладающее большинство немцев поддерживало Гитлера, делая его безоговорочно наиболее популярным главой правительства в Европе. Это было, как доказывают, следствием притягательной природы харизмы Гитлера, стремления к "героическим" вождям и к Volksgemeinschschaft среди немцев, равно как и персонального культа, построенного вокруг Гитлера (и это здесь миф о войне Гитлера так много значил), успехов в иностранной политике, уменьшения безработицы и отстаивания семейных и общинных ценностей, щедрых новых социальных программ и других политик перераспределения, и, если говорить в более общем плане, "соблазнительной внешности" национал-социализма со всей его пропагандой, архитектурой и обещаниями экзотических путешествий и доступных каждому автомобилей.

Однако поведение ветеранов полка Гитлера и населения призывных регионов 16‑го полка не подтверждает ту идею, что когда весной 1939 года ему исполнилось 50 лет, он наслаждался поддержкой преобладающего большинства. Например, действия Эрнста Шмидта во время последних выборов перед войной в 1938 году, которые были фиктивным событием, показывают, что нацисты не могли легко добиться преобладающей поддержки даже в постановочных и несвободных выборах. В этом случае ближайший товарищ Гитлера с войны ездил из деревни в деревню вблизи к своему родному Гарчингу и вручную превращал все голоса "против" в голоса "за".

Судьба еврейских ветеранов полка Гитлера также показывает, что по меньшей мере в большинстве районов призыва 16‑го полка Гитлер в основном потерпел неудачу в своей попытке сильно увеличить полномасштабную народную поддержку идеологии своего движения.

Со дня прихода Гитлера к власти его бывшие еврейские товарищи солдаты начали, конечно же, ужасно страдать от преследования нацистов. Например, нацистские власти не теряли напрасно время в побуждении к изгнанию еврейских ветеранов из местных ветеранских ассоциаций Ихенхаузена. Впредь троим ветеранам полка Листа, жившим в Ихенхаузене, дозволялось быть только членами местного отделения 'Reichsbund Judischer Frontsoldaten'. Тогда, 1-го апреля 1933 года, когда по всей стране происходил национал-социалистический бойкот еврейского бизнеса, штурмовики СА стояли на страже снаружи мясной лавки Леви Эрлангера и старались запретить покупателям входить в неё. Чтобы нанести новые оскорбления, улица, на которой находилась лавка Эрлангера, была переименована в честь его бывшего товарища по полку Листа в "улицу Адольфа Гитлера" ('Adolf-Hitler-Strasse').

"Полуеврейка", вдова Альберта Вайсгербера, также была выбрана в качестве цели. В ноябре 1934 года в её квартире появилась полиция, произвела обыск в поисках "аморальных изображений" и конфисковала папку с девятью десятками гравюр её умершего мужа, последнего командира 1‑й роты Гитлера. Тем временем Гуго Гутман, который вёл торговлю пишущими машинками в Нюрнберге, сильно пострадал от бойкота еврейского бизнеса в 1933 году. Несколько компаний, производивших пишущие машинки, отозвали его лицензию, а все муниципальные и государственные агентства, с которым он прежде имел деловые отношения, разорвали связи с ним. Нюрнберг на самом деле был одним из самых главных центров антисемитской активности во времена Третьего Рейха. И особенно в протестантских пригородах Нюрнберга были популярны подобные антиеврейские акции, которым подвергались еврейские ветераны полка Гитлера.

Гутман находился в опасности не только потому, что был евреем. Его личная безопасность была в рискованном положении из-за его роли в награждении Гитлера Железным Крестом с возможностью разоблачить тщательно созданный миф о прошлом Гитлера. У Гутмана также были контакты с Эрнстом Никишем, вождём баварской революции после убийства Айснера, который создал группу сопротивления Гитлеру в 1930‑х. Так что мало удивительного было в том, что в июле 1937 года гестапо арестовало Гутмана, после чего он подвергся допросу и был заключён в тюрьму в Нюрнберге на срок более двух месяцев. Во время допроса офицер гестапо сказал ему, что сам Генрих Гиммлер хотел знать всё, что знал Гутман о награждении Гитлера Железным Крестом 1‑го класса. Гутмана обвинили в том, что он делал "пренебрежительные, непочтительные и ложные комментарии в адрес 'Фюрера'". К его великому изумлению, Гутмана освободили в сентябре.

Причина того, почему Гутман и его товарищи еврейские ветераны из полка Гитлера вообще могли выдержать во времена тёмных дней Третьего Рейха до начала Второй мировой войны, состояла в том, что многие из их собратьев по оружию с войны и много людей в общинах, в которых они жили, никогда полностью не воспринимали нацистскую идеологию и её радикальную форму антисемитизма.

После Второй мировой войны Гутман напишет другу о том, что он смог выдержать, находясь в заключении, потому что тюремные надзиратели там, в отличие от офицеров гестапо, обращались с ним хорошо:

Обращение с Гутманом ветеранов его полка среди стражников тюрьмы во время его заключения в 1937 году таким образом подрывает ту идею, что Гутмана ненавидели все в полку, что 16‑й полк был глубоко, экзистенциально и всеобще антисемитским объединением братьев и что Гитлер наслаждался почти всеобщей поддержкой во второй половине 1930‑х.

Мы не знаем определённо, почему Гутмана отпустили в сентябре 1937 года. Тем не менее, мы знаем, что один из друзей Гутмана по полку Листа, Матиас Майрхофер – католический служащий банка из Нижней Баварии, в 1918 году бывший офицером, отвечавшим за посыльных 16‑го полка и которого Гутман описал как "бесстрашного друга" – отправился повидаться с Фрицем Видеманом, адъютантом Гитлера, чтобы попросить его помочь вызволить Гутмана из тюрьмы. Гутман позже напишет, что "Видеман попросил его не говорить, а кратко написать то, что он хочет сказать, потому что в стенах его кабинета были спрятаны микрофоны". Майрхофер, офицер, который в 1918 году был ответственен за Гитлера, таким образом, выбрал сторону противников Гитлера, а не посыльного-ставшего-диктатором. Между тем роль Видемана, которую он сыграл в освобождении Гутмана из тюрьмы, может сначала показаться очень странной, но мотивация адъютанта Гитлера прояснится только действиями Видемана во время Второй мировой войны.

Поведение католического тюремного стражника, который помог Гутману, было необычным только своей храбростью в активной помощи еврею, ставшему целью нацистов. Лежавшее в основе политическое мировоззрение – отсутствие расового антисемитизма и нацистской идеологии – всё ещё преобладало в католических регионах призыва полка Листа. В католических регионах Баварии общинные отношения между евреями и неевреями оставались гораздо более стабильными после 1933 года, чем в протестантских регионах. Например, за несколькими исключениями население Ихенхаузена игнорировало призывы нацистов к антиеврейским бойкотам в первые несколько лет Третьего Рейха. Более того, многие фермеры по всей Баварии неохотно прекращали бизнес с еврейскими торговцами скотом. Фермеры не действовали таким образом, потому что жили в католическо-еврейской утопии. Напротив, многие из них не были свободны от традиционного католического антисемитизма, но их поведение часто побуждалось экономическими соображениями, поскольку еврейские торговцы как правило предлагали им лучшие условия, чем сельскохозяйственные кооперативы, и это перевешивало любые иные соображения. Другими словами, в то время, как где-то в других местах экономический кризис, последовавший за крахом на Уолл Стрит, впечатляюще увеличил поддержку Гитлера, экономические интересы многих фермеров, равно как и их католицизм, активно удерживали католическое сельское население в стороне от национал-социализма.

К 1937 году у гестапо всё ещё не получилось остановить фермеров Нёрдлингена и Ихенхаузена продолжать делать бизнес с еврейскими торговцами скотом, в числе которых был Натан Виншбахер из Ихенхаузена, служивший в одной из пулемётных частей 16‑го полка. Более того, в 1935 году несколько объявлений, установленных на улицах в Меммингене, бывшем домом для троих солдат-евреев из полка Листа, были тайно изменены с 'Juden sind hier unerwünscht' ("Евреи здесь нежелательны") на 'Juden hier erwünscht' ("Евреи здесь желательны"). В тот же год знак "Евреи здесь нежелательны" был тайно удалён во франконском городе Форххайм, где жил ещё один ветеран полка Листа. Подобный инцидент был отмечен в Ихенхаузене. На следующий год нацистские власти жаловались, что торговля между евреями и неевреями в Форххайме вовсе не умирает, а в действительности находится на подъёме.

Следует подчеркнуть, что провал нацистов в осуществлении серьёзного посягательства на католическое население Баварии был вызван менее экономическими проблемами, чем относительным отсутствием расового антисемитизма в католических регионах Баварии, о чём нацистские власти раз за разом жаловались после 1933 года. Антиеврейская политика в ключевом призывном регионе полка Листа была в основном в очень большой степени нисходящим, чем идущим снизу явлением.

Во многих случаях нацистские власти во внутренних меморандумах выражали свою озабоченность в том, что в католических регионах Баварии и местное население, и католическая церковь были слишком филосемитскими. Одной из таких жалоб было то, что "сообщения о сотрудничестве между католическими кругами и евреями докладываются раз за разом, особенно из Мюнхена". В другой говорилось, что многие католические священники говорили своей пастве, что евреи были "богоизбранным народом" и призывали их продолжать покупать в еврейских магазинах. Более того, мюнхенский кардинал Фаульхабер использовал проповедь в конце 1933 года, чтобы указать то, что Иисус был евреем. В соответствии с докладом весной 1937 года евреев "массово поддерживает сельское население [католических регионов Баварии], которое отрицательно относится к национал-социализму. В августе 1937 года гестапо горько жаловалось, что католическое сельское население Баварии всё ещё полностью невосприимчиво к нацистскому расизму и идеологии. Оно заключало, что "особенно в регионах, в которых политический католицизм ещё оказывает своё влияние, фермеры настолько заражены учением воинствующего политического католицизма, что они глухи ко всем дискуссиям по расовым проблемам. Более того, этот факт показывает, что большинство фермеров полностью невосприимчиво к идеологическим учениям национал-социализма".

***

Вечером 9 ноября 1938 года, частично от чувства разочарования в связи с неудачей повлиять на серьёзный подъём народной поддержки для нацистской расовой идеологии, нацисты развязали погром, который в эту ночь – вскоре ставшую известной под названием "Хрустальной ночи" или "Ночи разбитых витрин" – и на следующий день принёс наихудшее за сотни лет антиеврейское насилие в Германии.

Предупреждённый за несколько минут до прибытия нацистов в его квартиру в "Хрустальную ночь", Гутман смог убежать со своей молодой семьёй. Сначала их укрыли монахини в католическом госпитале, а затем родственники. Большинству евреев Германии повезло меньше. Например, в Мюнхене нацисты ворвались в квартиру еврейского доктора, ветерана 16‑го полка, обыскали её и ограбили. Kristallnacht в большой степени стимулировалась также чувством разочарования среди нацистских лидеров от того, что несмотря на все антиеврейские меры в предыдущие годы, подавляющее большинство евреев осталось в Германии, и тем, что по национал-социалистических стандартам население Германии до сих пор действовало недостаточно антисемитским образом. Это было особенно верно для мест, подобных Ихенхаузену.

Поскольку отношения в маленьком швабском городе продолжали оставаться довольно хорошими до 1938 года, то 10 ноября в родной город Леви Эрлангера и Натана Виншбахера были посланы эсэсовцы и члены гитлерюгенда из соседних городов. Вместе с местными коллаборационистами они разбросали мусор внутри синагоги, осквернили еврейское кладбище и выбросили книги еврейского учителя Ихенхаузена в местную реку. Мальчики, которым было сказано кричать "Сегодня мы выступаем против евреев" во время погрома, преследовали еврейских стариков – среди них Леви Эрлангера – на улицах города и при этом плевали в них. В тот день двадцать евреев забрали в концентрационный лагерь Дахау. Тем не менее, подавляющее большинство нееврейского населения Ихенхаузена не присоединилось к погрому. Евреи и многие неевреи одинаково плакали, наблюдая, как погром кладёт конец сотням лет мирного сосуществования евреев и христиан в Ихенхаузене. Тем временем нацистский правитель района был возмущён поведением нееврейского населения Ихенхаузена. Он заявил: "Я вынужден признать, что часть населения Ихенхаузена жалеет "бедных" евреев или даже встаёт на их сторону". После Kristallnacht Служба Безопасности СС (Sicherheitsdienst = SD) пришла к заключению, что антиеврейские погромы 9 и 10 ноября неожиданно привели к обратным результатам, поскольку население Баварии было более склонно верить иностранным радиостанциям и католической церкви, чем нацистским радиостанциям и нацистской пропаганде в целом, и было в результате Kristallnacht "почти в оппозиции" к нацизму. Большинство населения, заключало SD, не имело "какого-либо понятия" о еврейском вопросе.

По крайней мере, в одном отношении Kristallnacht сработала с точки зрения ефрейтора Гитлера. В то время, как в начале 1938 года СС жаловалось, что в предыдущие годы в Баварии "эмиграция практически замерла", евреи наконец покидали Германию толпами, что на протяжении 1930‑х Гитлер рассматривал как "окончательное решение еврейского вопроса".

Хотя Артур Вехслер, ортодоксальный еврей из Мюнхена и бывший штабной сержант из 1‑й роты, эмигрировал в Британию уже в 1933 году, большинство немецких евреев думали, что они смогут переждать режим ефрейтора Гитлера. Как позже заявил Вехслер, он тоже не представлял, что вожди Третьего Рейха будут пытаться истребить евреев Европы. В то время, как к концу 1937 года примерно 70 процентов евреев Германии всё ещё оставались в стране их рождения, то к моменту начала Второй мировой войны эмигрировали их эмигрировало от 50 до 60 процентов – эти цифры хорошо соответствуют общинам, в которых жили еврейские ветераны 16‑го полка. Вкратце, поскольку после пяти лет жизни в Третьем Рейхе всё ещё не укоренилось масштабное массовое национал-социалистическое движение, нацеленное на вытеснение евреев из Германии, гитлеровский режим вынужден был повернуть контролируемую сверху демонстрацию насилия и запугивания в направлении антисемитского крестового похода ефрейтора Гитлера.

Среди эмигрантов, которые покинули Германию в результате нового, идущего сверху антисемитизма, был Юстин Фляйшман, который до того продолжал жить в своей квартире в западной части центра Мюнхена. Решив в 1939 году, что его жизнь в Германии потеряла смысл, он вместе со своей семьёй переехал в Америку, где в конце концов поселился в Питтсбурге. Подобным образом летом 1939 года Александр Вормсер и Эрнст Диспекер, оба награждённые Железным Крестом, решили, что в стране, которая некогда их наградила, для них больше не было места. Вормсер отплыл в Америку, прибыв в Нью-Йорк 17 августа 1939 года. Бывший еврейский военный доброволец из 16‑го полка в конечном счёте поселился в Буффало в северной части штата Нью-Йорк, в то время как Диспекер, бывший в полку Листа офицером, нашёл новый дом в городе Нью-Йорк на Манхэттене. Позже в тот год Лео Сихель, стоматолог, служивший в 9‑й роте, также эмигрировал в США, а Гуго Нойман, ветеран из той же роты, живший в Мюнхене, эмигрировал в Испанию. Кроме того, Георг Ден, офицер и археолог, близкий к Альберту Вайсгерберу и бывший одним из авторов официальной истории полка и который, как и Гитлер, заслужил Железный Крест 1‑й степени во время войны, эмигрировал в Южную Америку. В Кито он стал очень активным в местном лютеранском приходе. Причина эмиграции друга Вайсгербера остаётся неясной. Тем не менее Фриц Видеман, который очень хорошо знал его, описывал его как еврея, и предполагает, что один из родителей Дена или оба они были евреями и потому похоже, что Ден покинул страну от расового преследования.

После Гуго Гутман осознал, что он тоже должен сбежать из страны со своей семьёй до того, как это станет слишком поздно. После того, как его друг в муниципалитете Нюрнберга нелегально выдал ему паспорт, он смог покинуть Германию в конце февраля 1939 года с помощью генерального консула Бельгии в Кёльне, ещё одного своего друга. Затем он устроился со своей семьёй в Брюсселе. В соответствии с неподтверждённым сообщением в американской газете в 1941 году, это опять был Фриц Видеман, кто помог ему и, якобы довольно странно, был полезен в вывозе Гутмана из страны. И судьба еврейских ветеранов полка Листа, и жалобы на относительное отсутствие расового антисемитизма в общинах бывших еврейских товарищей Гитлера тем самым уверенно указывают на то, что суть идеологии ефрейтора Гитлера в действительности не имела отклика у большинства людей его полка, и что попытка Гитлера расширить свою популярность в народе после 1933 года в действительности не работала. Тем не менее в относительных величинах, разумеется, поддержка Гитлера среди людей 16‑го полка после 1933 года росла. В то время, как до прихода Гитлера к власти лишь небольшое число ветеранов полностью поддерживало нацистскую партию, вступая в неё, существенное меньшинство ветеранов вступило в партию своего бывшего собрата по оружию после 1933 года.

В то время, как мы видели, только 2 процента ветеранов полка Листа вступили в партию Гитлера к 1933 году, между 1933 и началом Второй мировой войны ещё 12,2 процента вступили в NSDAP. Те из ветеранов, кто вступил в партию своего бывшего товарища после 1933 года, сделали это по различным причинам, от подлинной идеологической убеждённости в дело Гитлера до приспособленчества. Одним из приспособленцев был доктор Альберт Хут, ветеран полка Листа, карьерист и чиновник в баварском агентстве занятости населения. Он вступил в СА во второй половине 1933 года для того, чтобы не быть обязанным стать членом нацистской партии. Но Альберт Хут всё равно стал членом NSDAP, когда в 1937 году члены СА автоматически были зачислены в партию Гитлера. Двумя другими новобранцами дела Гитлера были Эрнст Тегетхоф и Франц Айгнер. Первый был переводчиком в штабе полка во время войны, а другой, католик, был ветераном 1‑й роты и полицейским из Мюнхена. Оба вступили в NSDAP в 1933 году, причём Айгнер также стал членом национал-социалистической ассоциации ветеранов и Национал-социалистического Союза воинов Рейха (NS-Reichskriegerbund). Однако на этом Айгнер не остановился. Для того, чтобы поступить в отдел криминальных расследований полиции Мюнхена, он вступил в гестапо в 1938 году.

В то время, как поддержка Гитлера среди ветеранов полка Листа таким образом выросла ко времени начала Второй мировой войны, уровни роста были жалкими в сравнении с заявлениями страдавшего манией величия Гитлера. Продолжавшийся низкий уровень недвусмысленной и безоговорочной поддержки их бывшего товарища по Великой Войне среди людей 16‑го полка не был таким необычным, как можно было бы подумать. Из анонимного почтового опроса среди 715 случайно выбранных немцев относительно их политических предпочтений во времена Третьего Рейха, произведённого в 1985 году, достоверно известно, что только 18 процентов немцев абсолютно "позитивно" рассматривали национал-социализм. Эта цифра почти точно такая же, как процент ветеранов 16‑го полка, вступивших в нацистскую партию.

***

Если так мало ветеранов полка Листа, так мало людей в призывных регионах 16‑го полка и так мало немцев в целом полностью поддерживали Гитлера, как тогда он сумел оставаться во власти более двенадцати лет, развязав войну и геноцид на беспрецедентном уровне? Часть ответа состоит в том, что режим Гитлера преуспевал в большой степени на частичной поддержке. Хотя лишь меньшинство ветеранов 16‑го полка безоговорочно восприняло все аспекты нацистской идеологии, гораздо большее их число оказывало частичную поддержку Гитлеру.

Хороший пример такого рода – безусловная поддержка, которую оказал Гитлеру Антон фон Тубойф. Находясь во власти, Гитлер продолжал обожать фон Тубойфа. В 1935 году он даже задним числом произвёл его в полковники. Но всё же фон Тубойф упрямо отказывался вступить в нацистскую партию. Мало что известно о собственных политических убеждениях фон Тубойфа, но большинство признаков указывают на то, что он был таким немецким консерватором, кто никогда не стал бы голосовать за нацистскую партию, но тем не менее рассматривал национал-социалистов как полезных политических союзников. Некоторые из членов семьи Тубойфа активно поддерживали партию Гитлера с самого начала. В его семье действительно были члены СС и ветераны провалившегося coup d'etat Гитлера в 1923 году. Тем не менее брат Тубойфа, профессор в университете Мюнхена, протестовал против увольнения еврейских учёных в 1933 году. Племянница Тубойфа между тем вышла замуж за еврея. В ноябре 1944 года и она, и её муж были арестованы. Она пережила войну, в то время как её муж стал жертвой Холокоста. И сестра Тубойфа, и её дети оказались в лагере для интернированных. Каковы бы ни были точные политические убеждения фон Тубойфа, он ни вступил в нацистскую партию, ни оказывал активного сопротивления Гитлеру. Вследствие существования большого числа немцев, подобных фон Тубойфу, для нацистского режима было легко оставаться у власти даже без поддержки абсолютного большинства.

Даже поведение Франца Айгнера во времена Третьего Рейха было гораздо более двусмысленным, чем можно было бы заключить из его членства в гестапо, как вынужден был признать трибунал по денацификации, с которым ему пришлось встретиться после войны. Вначале он получил тюремный срок в два года и четыре месяца в трудовом лагере за своё участие в деятельности Третьего Рейха. Однако апелляционный трибунал решил, что его действия во время Третьего Рейха позволяют отнести его только к оппортунистам, или к попутчикам (Mitlaufer). В своём решении трибунал принял во внимание свидетельство, например, соседки гестаповца, которая была замужем за евреем. Она заявила, что Айгнер всегда был добр к ним и помог отменить приказ об эвакуации, который выкинул бы их из своей квартиры в 1938, в год "Хрустальной ночи". Затем в 1942 году он сообщил знакомому, который тайно переписывался с еврейской родственницей, о неминуемом обыске гестапо её квартиры. Подобным образом во время Второй мировой войны ветеран 16‑го полка был арестован на короткое время: его прегрешение состояло в том, что во время службы на французско-германской границе он отослал обратно во Францию глухого и плохо говорящего еврея, который случайно пересёк границу и оказался в Германии. Айгнер заявил после своего ареста, что он хотел покинуть нацистскую партию. Это подтверждалось показаниями нескольких свидетелей. Однако после угроз послать его либо в концентрационный лагерь, либо на Восточный фронт, он решил продолжить оставаться в партии и служить в полиции.

Комиссия по денацификации Тегетхофа между тем решила, что он тоже был приспособленцем. Однако оппортунизм Тегетхофа не был особенно эгоистичным. Когда Гитлер пришёл к власти, он преподавал в католической школе в сельской местности в Баварии. Он вступил в нацистскую партию и в ассоциацию национал-социалистических преподавателей только после того, как директор сказал ему, что поступив так, он поможет предотвратить закрытие школы нацистскими властями. В отличие от многих других членов полкового штаба он никогда больше не встречал Гитлера после войны. Когда нацистские власти попытались уговорить его поучаствовать в качестве переводчика в пропагандистском туре ветеранов 16‑го полка во Францию, который имел место в 1938 году, он отклонил предложение. Более того, в надёжном католическом окружении своих учеников бывший сержант из полкового штаба и редактор собрания французских сказок проявлял достаточно смелости, чтобы высмеивать тупость нацистских функционеров и говорить своим ученикам, что Гитлер был известен в полковом штабе как "сумасшедший австриец". Это рассказал один из его учеников начала 1940‑х. Также говорили, что в классной комнате Тегетхоф снимал свой нацистский значок с пиджака, возвращая его на место, когда покидал своих учеников в конце каждого урока. По словам его учеников, Тегетхоф также некоторое время скрывал женщину-"полуеврейку" в своей квартире.

Не вступивший в нацистскую партию Алоиз Шнельдорфер, подобно миллионам других немцев, вначале надеялся, что новый режим принесёт обещанное восстановление экономики. Как многие из его соотечественников, он отделял насилие Третьего Рейха от Гитлера, обвиняя в этом СА и веря в то, что его бывший товарищ из полкового штаба не мог бы потворствовать массовому насилию.

Почему режим Гитлера смог процветать более десяти лет, также становится очевидным из поведения трёх протестантских капелланов 6‑й Запасной дивизии. Выражая проблемные отношения между протестантской церковью и национал-социалистами, по крайней мере, двое из них колебались между поддержкой Третьего Рейха и откровенной оппозицией к нему.

Карьера Оскара Даумиллера действительно взлетела в годы Третьего Рейха. В 1934 году он стал главой протестантской церкви в Южной Баварии. Тогда как многие протестанты в Германии были в приподнятом настроении с тех пор, как Гитлер пришёл к власти, и Даумиллер публично выказал поддержку Гитлеру в 1932 году, карьера Даумиллера не была результатом восхождения Гитлера к власти. Когда Гитлер был назначен рейхсканцлером, Даумиллер немедленно увидел, каково было истинное лицо Гитлера, и понял, что тот совет, что он дал избирателям – использовать поддержку Гитлера как средство установления более националистического консервативного государства – был авантюрой. Когда протестантская церковь по существу разделилась на две, на "Немецких Христиан", поддерживавших Третий Рейх, и сторонников "Церкви Исповедования", критически относившихся к Гитлеру, Даумиллер присоединился к "Церкви Исповедования", как это сделал Фридрих Каппель, который также служил некоторое время в качестве капеллана дивизии под началом Даумиллера. В 1933 году Даумиллер также отказался от членства в Kriegerverein ("Союз воинов"), когда он был включён в национал-социалистический Reichskriegerbund. В 1934 году протестантский епископ Баварии Ганс Майзер послал его в Нюрнберг для поддержки там Церкви Исповедования против "Немецких Христиан". В результате его действий в Нюрнберге "Немецкие Христиане" попытались выдворить Даумиллера из его офиса, временно отстранив его от должности и запретив публичные выступления. В конечном счёте "Немецкие Христиане" не добились в этом успеха. Однако нацистский режим делал всё, что мог, чтобы запугать людей, подобных Даумиллеру. Гестапо раз за разом вызывало его и угрожало арестом. Они также появились в жилище Каппеля в 1939 году, чтобы произвести обыск его дома.

По контрасту с этим Герман Корнахер, один из бывших протестантских священнослужителей под началом Оскара Даумиллера, который физически был почти вылитым портретом Даумиллера, от позиции критики Гитлера перешёл в сторонники Третьего Рейха. Вначале у Корнахера не было симпатий к нацистским властям. После 1933 года он был членом Исповедальной Церкви. В 1934 году, когда Корнахер, пастор в протестантском приходе в Эрлангене во Франконии, который должен был занять новую должность в Кемптене в южной Баварии, открыто критиковал нацистский режим в своей последней проповеди в прежнем приходе. Местные нацистские власти не были в восторге. Так что они отменили прощальное собрание с членами его прихода и разместили в местной газете критическую статью о нём:

Находясь в Кемптене, Корнахер вначале продолжал критически относиться к режиму ефрейтора Гитлера. Однако к 1936 году Корнахер поверил, что Третий Рейх и Гитлер становятся более умеренными, как и многие немцы. Была надежда, что насилие и политический экстремизм раннего периода Третьего Рейха были лишь нежелательными симптомами революции и то, что Гитлер успокоился и готов установить консервативный режим по более традиционным лекалам. В 1936 году после того, как Рейнская область была возвращена под полный суверенитет Германии, а люди, близкие к Церкви Исповедания, были назначены на верховные посты в церковной иерархии, и после того, как Гитлер произнёс речь, в которой он показался примирительным по отношению к христианским церквям, Корнахер решил, что пришло время оставить свою оппозицию к Третьему Рейху. 28 марта, за день до фиктивного плебисцита 1936 года, местная газета в Кемптене опубликовала публичное обращение под заголовком: "Почему я отдам свой голос за Фюрера 29 марта". В обращении Корнахер и три других протестантских священнослужителя в Кемптене призвали население голосовать за Гитлера, "поскольку они [т.е. протестантские пасторы] вместе со всеми Volksgenossen [соотечественниками] в условиях бесчестья и лжи Версаля они с чистой совестью поддерживают волю к освобождению и триумф человека, которому доверено руководство нашим народом и который, как никогда, нуждается в наших молитвах, нашей преданности и нашей лояльности". Корнахер, однако, вскоре осознал, что его надежды на то, что ефрейтор Гитлер и Третий Рейх изменились, были просто иллюзией. Вскоре он снова стал критиковать Третий Рейх, равно как и антиеврейские погромы и эвтаназию. Когда, например, пронацистские плакаты были размещены на дверях его церкви после аншлюса Австрии, он удалил их.

Невозможно определить количественно, насколько широко была распространена частичная поддержка Гитлера среди ветеранов его полка. Однако небольшое число ветеранов, которые полностью поддерживали Гитлера, равно как и мотивация частичной поддержки некоторых из ветеранов, с которыми мы ознакомились, наводит на мысль, что число ветеранов, частично поддерживавших Гитлера из идеологических убеждений, было ограничено. Другими словами, вероятно, что не существовало никакого преобладающего большинства среди ветеранов 16‑го полка, поддерживавших Гитлера полностью или частично вследствие в первую очередь их национал-социалистических убеждений. Эти полученные данные хорошо согласуются с результатами исследований о поведении немецкого населения в целом, выполненных в 1980‑х и 1990‑х. Исследование 1985 года среди 715 немцев показывает, что вдобавок к 18 процентам немцев в годы Третьего Рейха, "позитивно" относившихся к национал-социализму, ещё 31 процент относился "в основном позитивно", в то время как 9 процентов относились двойственно или нейтрально. При этом у 43 процентов было "преимущественно отрицательное" или "отрицательное" отношение к национал-социализму. Это означает, что у половины взрослого населения Германии была симпатия к режиму Гитлера в некий момент между 1933 и 1945 годами. Похоже, что цифры среди ветеранов полка Листа и населения основных призывных регионов 16‑го полка были даже ниже.

Серия исследований в 1990‑е годы, сходных с произведёнными в 1985 году, указывает на то, что в течение всех лет существования Третьего Рейха поддержка Гитлера в преимущественно католических регионах оставалась гораздо ниже, чем в протестантских. Например, похоже, что только 31 процент населения Кёльна и 39 процентов жителей Крефельда испытывали "позитивное" или "в основном позитивное" отношение к национал-социализму. Поддержка среди католиков поколения, сражавшегося в Первой мировой войне, была даже ниже этого. Среди участвовавших в исследовании людей, родившихся до 1910 года, симпатия к национал-социализму была только у 23 процентов. Разумеется, остаётся вопрос: насколько достоверны исследования, выполненные в 1980‑х и 1990‑х, в раскрытии политических предпочтений немцев в годы Третьего Рейха. Однако тот факт, что 80 процентов людей, участвовавших в исследовании в Дрездене и имевших высшее образование, допустили, что у них были симпатии к нацистам, свидетельствует о том, что результаты исследования определённо весьма достоверны. Другими словами, тот факт, что люди социального, религиозного и регионального происхождения, среди которых мы могли бы ожидать высоких уровней поддержки национал-социализма, не имели проблем, признавая в своём прошлом поддержку Гитлера в анонимном исследовании, указывает на то, что исследования из 1980‑х и 1990‑х относительно их отношения к национал-социализму до 1945 года довольно надёжны.

***

Если вероятно только у половины населения Германии было позитивное или в основном позитивное отношение к национал-социализму, откуда тогда происходит заявление, что к концу 1930‑х большинство немцев поддерживало Гитлера? В отсутствие демократических выборов или надёжных данных опросов того времени это взгляд по существу основывается на результатах выборов и плебисцитов, которые нацисты устраивали в 1934, 1936 и 1938 годах; на фотографиях, изображающих толпы, в экстазе приветствующих Гитлера и других нацистских лидеров, или толпы на публичных казнях; на внутренних нацистских докладах и сведениях, собранных социал-демократами, ушедшими в изгнание; а также письмах, дневниках и других источниках, относящихся к отдельному числу личностей.

Однако похоже на то, что все эти источники преувеличивают поддержку, полученную Гитлером, поскольку они имеют тенденцию принимать публичные (и часто постановочные) выражения поддержки как представляющие общество в целом. В конечном счёте, разумеется, любое заявление, сделанное относительно политических предпочтений того большого числа немцев, кто ни публично поддерживал, ни открыто сопротивлялся режиму, немного более чем нефальсифицируемая гипотеза. Однако будет безопасно сказать, что проблема в интерпретации выражений поддержки в отсутствие широкого протеста как представительного для населения в целом состоит в том, что в репрессивных диктатурах поведение населения, несогласного со status quo, по умолчанию состоит в том, чтобы помалкивать, а не высказываться открыто, вследствие чрезмерно высокой цены протеста. В то время, как Третий Рейх принимал случайные полуприватные выражения раздражения, он бескомпромиссно железной рукой подавлял как публичные выражения инакомыслия, так и попытки нонконформистских коллективных действий. Однако в диктатурах, в которых даже у лоялистов нет средства выразить своё инакомыслие, никакие нонконформистские коллективные действия, похоже, не могут произойти без внешних триггеров. Где не возникает такой триггер, симулированное согласие – в форме пассивного и оппортунистического подчинения (в форме лжи о собственных политических предпочтениях и принятия ложных внешних проявлений) является обычным делом. Политическая приватность, а не открытое выражение политической оппозиции, является наиболее обычным поведением для инакомыслящих в авторитарных государствах. Всё это создаёт потенциально обманчивый образ стабильного режима с широкой народной поддержкой. Что ещё хуже, у авторитарных режимов имеется дополнительный спасательный круг через публичную ложь представителей народа относительно их действительных политических предпочтений. Так что нам не следует удовлетворяться интерпретацией отсутствия широкого протеста в авторитарных государствах и существованием некоторых субъективных докладов, равно как и фотографиями, изображающими людей, приветствующих лидеров режима, как непременным свидетельством почти всеобщей поддержки.

Особенно проблематично использование фотографических свидетельств в публикациях, которые доказывают, что к 1939 году подавляющее большинство немцев поддерживало Гитлера. Откуда нам известно, например, что люди, посещавшие публичные казни, делали это для выражения поддержки Третьего Рейха, а не из симпатии с приговорёнными заключёнными или по неполитическим причинам? Подобным образом фотографии, изображающие восторженных немцев, размахивающих нацистскими флагами, ничего не говорят нам о том, насколько широкой была поддержка Гитлера, таким же образом, например, как и фотография восторженного моря детей на праздновании сороковой годовщины Германской Демократической Республики, сделанная за несколько недель до падения Берлинской стены, не сможет доказать популярность социализма среди восточных немцев в 1989 году.

Тот факт, что многие из несогласных с Гитлером помалкивали, не представлял какой-либо проблемы для Третьего Рейха. В действительности частичная поддержка режима в комбинации с неактивностью среди частично или полностью несогласных со status quo позволяет авторитарным режимам при необходимости удерживаться на относительно небольшой внутренней поддержке. Это даже позволяет им осуществлять чудовищные преступления. Например, в исследовании вовлечённости членов двух подразделений полиции в Холокост, которые, эффективно исполняя приказы, стали низовыми преступниками геноцида, было обнаружено, что только от 24 до 31 процента членов подразделений были ревностными и идеологически мотивированными убийцами.

Авторитарные режимы в Европе на протяжении двадцатого столетия – безотносительно того, пришли ли они к власти легитимно, использовали ли coups d'etat или были насильно установлены более могущественным государством; безотносительно прежней истории государств, в которых они были установлены; и безотносительно их политической идеологии – все они выживали на протяжении лет, а некоторые и десятилетий. Даже если многие авторитарные режимы могли нести в себе с самого начала зёрна своего собственного разрушения, то кратко- и среднесрочным положением по определению всех авторитарных режимов была их стабильность. Вот почему не существует простого равенства между стабильностью режима и его популярностью.

Примеры таких людей, как Фридолин Золледер показывают, почему на протяжении двадцатого столетия для авторитарных государств и диктатур во всём мире было так легко оставаться у власти, пока им удавалось удерживать контроль в первую очередь за центральными институтами государства. Бывший вице-председатель ассоциации ветеранов полка Листа и член наиболее провеймарской партии смело написал в 1934 году статью против одного из центральных догматов нацистской идеологии, идеала расовой чистоты. Он доказывал, что Альбрехт Дюрер, известный художник Возрождения и знаковая фигура германских правых националистов, был смешанного этнического происхождения и что таким образом его случай показывал, что смешение крови людей и племён горазд более способно создать гения, чем расовая чистота. Однако, когда ему объявили порицание за его статью, Золледер решил, что он не хочет подвергать риску свою карьеру и своё личное благосостояние, с этого момента отстраняясь от какой-либо открытой критики национал-социализма и помалкивая, а впоследствии напирая на тот факт, что он редактировал историю полка Гитлера. Таким образом Золледер в 1940 году смог добиться назначения на должность директора Государственного Архива Баварии в Нюрнберге. Несмотря на то, что он никогда не вступал в NSDAP, а оценки, которые он получал в годы Третьего Рейха, ясно показывают, что его начальники были прекрасно осведомлены о том, что Золледер не верил в нацистскую идеологию, это подобные ему люди своей службой поддерживали жизнеспособность Третьего Рейха вероятно более, чем кто-либо ещё.

Авторитарные режимы, такие, как Третий Рейх, таким образом, могли вынудить к сотрудничеству даже тех, кто был полон презрения к идеологии Гитлера, но которые решили, что цена протеста была слишком высока, а его вероятные выгоды слишком малы – другими словами, маловероятно, что индивидуальные акты протеста не сокрушат режим, но скорее всего они будут иметь немедленный отрицательный эффект на благосостояние и карьеры членов их семей. Полная и частичная поддержка, оказывавшаяся Гитлеру почти половиной населения Германии, в сочетании с конформизмом подавляющего большинства тех немцев, которые не соглашались с Гитлером, таким образом, позволяли ефрейтору Гитлеру постепенно радикализировать свою политику. Эти популярные позиции в конечном счёте позволили ему снять дымовую завесу с его истинных мотивов и начать свою вторую войну, войну, в ходе которой следовало избежать ошибок, которые, как он думал, были сделаны во время его Первой войны.

На протяжении 1930‑х Ганс Остермюнхнер, Алоиз Шнельдорфер и многие из их товарищей, ветеранов из полка Листа, были вовсе не одиноки в своих надеждах и желаниях того, что Великая война будет единственной войной, какую им пришлось пережить в своей жизни. У большинства немцев не было склонности к новой войне. Гитлер был популярен не потому, что на него смотрели, как на планирующего новую войну, а потому, что он аннулировал Версальский договор без войны, так что он виделся как "Генерал Бескровный". Более того, многие немцы, включая Алоиза Шнельдорфера, отделяли насилие Третьего Рейха от Гитлера, предполагая, что за террором режима стояли дегенеративные элементы, в особенности в СА, а не Гитлер. Почтовая открытка, лично подписанная Гитлером, которую Якл Вайс хранил среди своих самых драгоценных вещей – изображавшая Гитлера, кормящего двух оленят, с надписью "Фюрер, друг животных" (см. фото 22) – даёт нам хорошо понять, что даже ближайшие товарищи Гитлера по войне не ассоциировали агрессивную милитаристскую активность со своим бывшим товарищем. Тем временем ефрейтор Гитлер активно выстраивал военную мощь Германии с момента прихода к власти, используя свой собственный опыт войны в 16‑м полку как умную дымовую завесу для своих истинных планов агрессии, цель которой он определил в 1933 году в присутствии нескольких генералов как "расширение жизненного пространства немецкого народа … при помощи оружия".

Гитлер непреклонно говорил людям и дома, и за границей, чтобы они не беспокоились: он сделает всё, что в его силах, чтобы предотвратить новую войну, поскольку он сам пережил ужасы войны. Тем не менее, чтобы избежать войны, убеждал Гитлер, Германия должна перевооружиться, чтобы её воспринимали серьёзно, тем самым обеспечивая возможность мирной трансформации Версальского договора, что принесёт Европе длительный мир и стабильность. Уже в декабре 1933 года Гитлер написал лорду Ротермере, британскому газетному магнату, симпатизировавшему нацистам: "Как старый солдат мировой войны – я сам был на линии фронта четыре с половиной года против британских и французских солдат – у всех нас есть очень личный опыт ужасов европейской войны. Изгоняя из моего сообщества трусов и дезертиров, мы свободно восприняли идею служения перед Богом и нашей собственной нацией, чтобы всеми возможными средствами предотвратить повторение такой катастрофы". Гитлер также использовал свой собственный опыт войны, чтобы убедить Невилла Чемберлена, главного архитектора британского умиротворения Германии, что всё, что хотела Германия – это мирным образом отменить несправедливости Версальского договора. Стоя перед копией картины, изображающей рядового Генри Тэнди, одного из британских солдат, получившего больше всего наград, которая висела в альпийском убежище Гитлера, он рассказал Чемберлену малоправдоподобную историю того, как рядовой Тэнди лично столкнулся с ним во время войны и как Тэнди мог бы застрелить его, но отказался это сделать.

Как часть прикрытия Гитлером его истинных планов, он в 1938 году спонсировал поездку примерно 300 ветеранов полка Листа в места, где полк действовал во время войны. Газета Völkischer Beobachter использовала этот повод для того, чтобы заявить всего лишь за тринадцать месяцев до начала захвата Европы немецкими войсками, "что между немецкими и французскими фронтовиками нет ни ненависти, ни стремления отомстить, но существует чистое фронтовое чувство Kameradschaft, разделяемое всеми". Во время поездки в самом деле было такое ощущение. Среди ветеранов, поехавших во Францию, был Алоиз Шнельдорфер, вспоминавший, что куда бы ни приходили ветераны полка Гитлера, французские хозяева и немецкие гости одинаково выражали надежду, что война никогда не вернётся. Ефрейтор Гитлер, однако, выставил их всех дураками, когда он в конце 1938 года с готовностью высказался перед нацистскими журналистами и издателями: "Только по необходимости я годами говорил о мире".

***

Спустя двадцать лет и десять месяцев по окончании своей первой войны бывший посыльный 16‑го запасного пехотного полка развязал новую войну – конфликт, который оставит мёртвыми примерно 60 миллионов людей. В день, когда разразилась война, настроение большинства немцев было безрадостным. В то время, как в 1914 году достаточное число немцев собралось на Одеонплац и на площадях по всей Германии, чтобы, по крайней мере, произвести впечатление энтузиазма по отношению к войне, даже этого не произошло в день, когда Гитлер начал свою вторую войну. В ответ на это Гитлер произвел одно из своих редких появлений в парламенте. Когда германские войска вторглись в Польшу 1 сентября 1939 года, он попытался сделать всё, что мог, чтобы представить конфликт как оборонительную войну, которая была навязана Германии, точно так же, как предположительно было в случае Великой Войны. Сгрудившись вокруг радиоприёмников в своих жилищах по всей Баварии, ветераны полка Листа могли слышать, как их бывший товарищ рассказывает народу Германии, что всё, что от них требуется, это следовать примеру, который он установил в качестве обычного солдата в последней войне, и бескомпромиссно защищать свою страну:

Самые молодые среди ветеранов 16‑го полка всё ещё были достаточно молоды, чтобы их попросили снова надеть, подобно Гитлеру, их "священные шинели" и сражаться за Германию. Например, Алоиз Шнельдорфер должен был после начала войны прибыть на службу. Однако вскоре военные власти осознали, что сорокалетние мужчины малопригодны для армии. Когда Шнельдорфера отправили домой, то тем самым вышло так, что поколение тех, кто был слишком молод, чтобы сражаться в первой войне Гитлера, победило Польшу за шесть недель, а весной с молниеносной скоростью покорило Данию, Норвегию, Нидерланды, Бельгию и Францию. Существенным личным триумфом Гитлера было то, что всего за сорок четыре дня Германия смогла победить две страны, в которых он провёл больше четырёх безуспешных лет между 1914 и 1918 годами.

После падения Франции торжествующий Гитлер в компании Эрнста Шмидта и Макса Амана вернулся в места, бывшие его домом между 1914 и 1918 годами. В течение двух дней три ветерана полка Листа посещали места первой войны Гитлера, останавливаясь среди прочих мест в Гелувелт, Витшаэте, Мессинес, Комине, Фурнэ, Фромелле и Вими, где были установлены соответствующие знаки для напоминания проходящим немецким солдатам, что "в 1916 году наш фюрер Адольф Гитлер располагался в этом помещении в качестве солдата Баварского Пехотного Полка имени Листа". Во время путешествия Гитлер также посетил Ипр и германское военное кладбище, чтобы использовать для своей выгоды миф о Лангемарке и тем самым напомнить поколению новых молодых немцев, что их долгом и их честью должно быть безоговорочное и полное энтузиазма сражение за Германию.

Во время войны машина нацистской пропаганды продолжала максимально использовать опыт войны Гитлера в своих попытках сплотить немецкий народ вокруг Гитлера. Она старалась изо всех сил извлечь выгоду из посещения Гитлером мест, в которых располагался полк Листа во время Великой Войны. Для этого Генрих Хофман, личный фотограф Гитлера, сопровождал его в Бельгию и Францию. Вскоре после визита Хофман издал прекрасно сделанную книгу Mit Hitler im Westen с тиражом сто тысяч экземпляров, которая показывала Гитлера, например, в компании Шмидта и Амана (см. фото 8) в саду бывшего полкового штаба в Фурнэ и у канадского военного мемориала у гряды Вими.

Режим Гитлера также пытался извлечь выгоду из мифа, окружавшего его полк Первой мировой войны, назвав новое подразделение в честь 16‑го запасного пехотного полка (RIR 16), который, как мы видели, прекратил своё существование в конце Великой Войны. Так что 19‑й Гренадёрский полк был в 1942 году переименован в "полк Листа".

В то время как в 1939 году большинство немцев предпочли бы избежать новой войны, феноменальные успехи 1939 и 1940 годов, а также первоначальные успехи на Балканах и в Советском Союзе позволили большинству немцев забыть о своих сомнениях относительно новой войны, что помогло поддержать популярность Гитлера. Тем не менее сомнительно, существовала ли в действительности народная поддержка Гитлера, как обыкновенно полагают, на головокружительном подъёме с момента поражения Польши и до уничтожения 6‑й армии в Сталинграде в конце 1942 – начале 1943 года.

Хорошим индикатором того, как в течение войны изменилась популярность Гитлера и его режима, будет изменение популярности имён "Адольф" и "Хорст" (в честь Хорста Весселя, нацистского активиста, убитого коммунистами в 1930 и превращённого нацистами в знаменитость после его смерти) для новорожденных. Популярность имён младенцев, разумеется, не может измерить абсолютный процент немцев, поддерживавших Гитлера, но является хорошим индикатором изменений в общественном мнении. Популярность имени "Адольф" устойчиво уменьшалась с момента вступления Гитлера в войну, в то время как популярность имени "Хорст" лишь незначительно выросла между 1939 и 1940 годами, а затем резко уменьшилась. Это даёт основания предположить, что ранние успехи Германии в войне не превратились в феноменальный подъём популярности нацистов. Более того, солдаты нового полка Листа, сражавшиеся на Восточном фронте, меньше гордились службой в воинской части, названной в честь полка фюрера в Первой мировой войне, чем они беспокоились о влиянии на их безопасность, которое произведёт нашивка с новым именем на их форме, если они попадут в руки русских. Как будет вспоминать солдат, служивший в новом полку Листа: "Теперь мы даже больше боялись стать пленниками русских, потому что они будут рассматривать нас как элитную нацистскую воинскую часть". Очень малое число ветеранов 16‑го полка, вступивших во время войны в нацистскую партию, также свидетельствует о том, что война не стала вдруг преимущественно и в огромной степени популярной, после того, как она оказалась победной. В течение всей войны только 1,6 процента ветеранов полка Гитлера стали новыми членами его партии.

Разумеется, будет неверным предполагать, что вторая война Гитлера была чрезвычайно непопулярной. Среди широких слоёв общества, в частности среди молодых немцев, она на самом деле была очень популярной. Люди, такие, как мой собственный дед, – который был принят добровольцем в люфтваффе в 1943 году в возрасте 17 лет – были чрезвычайно горды тем, что их допустили в вооружённые силы Германии. Тем не менее, основная идея здесь в том, что в то время, как война не была чрезвычайно непопулярной, она также не была и преобладающим образом популярной. Даже до вторжения в Советский Союз – в то время, когда нацистская Германия не была ещё битой на европейском континенте – секретные доклады из сельской местности Южной Баварии подтверждают языком, напоминающим подобные доклады времён Первой мировой войны, что настроение было "плохим и присутствует усталость от войны". Как мы видели, рассматривая причины того, почему солдаты полка Листа продолжали сражаться более четырёх лет в Первой мировой войне, готовность сражаться не обязательно равноценна энтузиазму в этом деле. Когда нация втянута в войну, позиция для людей по умолчанию – это продолжать сражаться по множеству причин. Более того, в то время, как цена протеста в авторитарных государствах уже запретительно высока в мирное время, она становится неприемлемо высокой во время войны, поскольку акты протеста или другие акты сопротивления теперь рассматриваются как измена в ситуации, где нация находится под осадой. Более того, многие члены германского сопротивления думали, что им следует ждать правильного момента, чтобы атаковать Гитлера, для того, чтобы избежать создания возобновлённой легенды "об ударе кинжалом в спину", которая подорвёт их легитимность. Эти факты, возможно, помогут объяснить, почему так мало немцев открыто сопротивлялись Гитлеру во время войны и почему консерваторам, которые в конечном счёте попытались совершить покушение на Гитлера, потребовалось на это столько времени. Так что порог для действий в актах коллективного сопротивления был достаточно снижен для критической массы немцев только во второй половине Второй мировой войны, что увенчалось попыткой покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года. Однако гораздо раньше множество людей из полка Листа уже пересекли черту от поддержки, сотрудничества или содействия с Гитлером к сопротивлению. Среди них были Вильгельм Диесс, Людвиг фон Валладе и Фридрих Видеман, адъютант Гитлера.

Во время войны Людвиг фон Валладе, бывший командир 12‑й запасной пехотной бригады, сформировал группу сопротивления, включавшую Вильгельма Диеса, с которым он временами играл на фортепиано в Первую мировую войну. Как мы видели, Диес произнёс основную речь во время воссоединения полка Листа, в которой Гитлер не был упомянут. Эта группа также включала несколько бывших высокопоставленных офицеров, а также ближайшего помощника Руппрехта Баварского. Они регулярно встречались для обсуждения своей позиции по отношению к Гитлеру, а также шагов, которые следует предпринять для его смещения. К концу своей жизни фон Валладе заявит, что величайшим сожалением его жизни было то, что их дискуссии не были превращены в попытку устранить Гитлера.

Сам Руппрехт уехал в Италию в конце 1939 года, и ему не было разрешено вернуться в Германию в течение всей Второй мировой войны. При нахождении во Флоренции его приютила и помогала ему аристократическая еврейская семья Франчетти, родственная Ротшильдам. Когда его жена и дети последовали за ним в Италию в начале 1940 года, то эсэсовцы кричали детям Руппрехта: "Вас всех надо было давно расстрелять".

Осознавая, что миф Гитлера о его годах во время Первой мировой войны продолжает быть его ахиллесовой пятой, консервативное сопротивление Гитлеру старалось найти правду о его военной службе. К большому сожалению, они вступили в контакт с Гансом Мендом, который был не самым надёжным из источников, как мы видели.

В начале Второй мировой войны с Гансом Мендом беседовал Фридрих Шмид Ноэрр, который, возможно, знал Менда, потому что они оба жили на озере Штарнберг к югу от Мюнхена, где Менд работал инструктором верховой езды в замке Эльтхольц. В честной попытке выведать тёмные аспекты прошлого Гитлера для группы сопротивления, которая была образована в службе военной разведки Германии, Шмид Ноэрр интервьюировал Менда в течение нескольких часов. Это тогда Менд рассказал историю о гомосексуальной деятельности Гитлера, а также о множестве других равным образом маловероятных слухах. Шмид Ноэерр соответственно передал краткое изложение своего интервью Вильгельму Канарису, главе службы военной разведки, и генералу Людвигу Беку, который разорвал отношения с Гитлером в 1938 году, а также нескольким иностранным дипломатам. Мы не знаем, как они реагировали на рассказ Менда. Однако нетрудно представить, что Менд не помог своему собственному делу. Его свидетельство, несомненно, имело бы больший эффект, если бы он придерживался фактов, а не рассказывал Шмиду Ноэрру то, что, как он думал, хочет услышать от него философ.

Вскоре Менд, который со времени своего освобождения из Дахау неоднократно бывал в тюрьме, снова там оказался. В марте 1941 года его приговорили ещё к двум годам. В попытках завязать внебрачные отношения он хвастался о своём личном знакомстве с Гитлером, рассказывая о гомосексуальности Гитлера молодым женщинам, с которыми он встречался на озере Штарнберг. Он заявлял, "что он хорошо знал Гитлера и точно знал, почему фюрер не женился", добавляя, что "фюрер жил вместе с ним непрерывно неделями подряд и часто стоял перед ним с раскрытым халатом". Менд говорил молодым женщинам между заявлениями, что он бы удовлетворил их самые дикие желания и фантазии, что у Гитлера были "другие, которые были как эта фотография, и что [Гитлер] сам был таким". Попав в тюрьму на этот раз, Менд уже не покинул её снова. Бывший конный посыльный и автор одного из наиболее идеализирующих повествований о военных годах Гитлера в полку Листа умер в тюрьме в 1942 году почти определённо от естественных причин.

Тем временем Оскар Даумиллер, который давно осознал своё ошибочное суждение о Гитлере в 1932 году, был в контакте с одним их ведущих членов группы сопротивления "Белая Роза". Вскоре после того, как были арестованы Софи и Ганс Шолль, два студента университета и сегодня наиболее известные члена группы, после их провалившейся попытки распространить свои антигитлеровские листовки в университете Мюнхена, профессор Курт Хубер, один из их сообщников, также был задержан. Когда гестапо допрашивало Хубера, они пытались притянуть Оскара Даумиллера, показывая ему уличающие документы на Даумиллера и пытаясь принудить Хубера рассказать им о той степени, в какой Даумиллер был вовлечён в сопротивление Гитлеру. Хубер смело сопротивлялся этому давлению и через протестантского пастора, которого ему позволили увидеть в тюрьме перед его казнью, он предупредил Даумиллера, что нацистский режим нацелился также и на него.

Наиболее поразительное изменение взгляда на Гитлера, однако, произошло не с Даумиллером, а с Фрицем Видеманом. Никто из полка Листа не был настолько близок к Гитлеру, как Видеман после 1934 года. Мало кто в целом на самом деле был настолько близок к Гитлеру, поскольку Видеман был одним из его личных адъютантов.

На вершине его власти летом 1938 года, когда Геринг собирался послать Видемана в Лондон с сомнительной миссией, никто не смог бы предвидеть действия Видемана во время Второй мировой войны. В то время задачей Видемана в Лондоне было выяснить, мог ли бы Геринг быть приглашён в Англию. Геринг думал, что взаимопонимание между Германией и Британией могло быть достигнуто, но новый министр иностранных дел Германии, Иоахим фон Риббентроп, которого Геринг полагал некомпетентным и глупым, стоял на пути любой сделки с Британией. Гитлер одобрил визит, во время которого Видеман встретился с лордом Галифаксом, министром иностранных дел Британии. С новостями в кармане, что британцы в принципе были готовы пригласить Геринга (что было не совсем тем, что сказал Галифакс, но что услышал Видеман) и что когда-нибудь они будут рады пригласить Гитлера в Лондон, он приехал обратно в Германию. Однако к тому времени, когда Видеман прибыл обратно в Берлин, Гитлер потерял интерес к предприятию, в то время, как Риббентроп был в ярости от того, что Видеман действовал за его спиной. С этого момента положение Видемана было ослаблено. Когда затем стало известно, что Видеман полагал, что Гитлер должен пойти на компромисс в отношении его территориальных требований к Чехословакии, чтобы избежать войны, Гитлер уволил Видемана в январе 1939 года. После войны во время дачи показаний при подготовке к Нюрнбергскому процессу, Видеман заявил, возможно, отчасти в самооправдание, что Гитлер сказал ему при увольнении: "Мне не нужны люди в моём окружении, которые не поддерживают мою политику всем сердцем".

В начале 1939 года Гитлер решил, что хочет убрать с глаз бывшего адъютанта своего полка, но всё же он чувствовал себя обязанным по отношению к нему и оставался любезен по отношению к нему даже тогда. Так что Гитлер назначил Видемана генеральным консулом Германии в Сан-Франциско, в городе, который Видеман полюбил со времени своего отпуска в Америке в 1937 году. Как выразился следователь США в 1945 году, Видеман "показал своё недовольство и оказался в опале".

По прибытии на западное побережье Америки Видеман поселился в зажиточном пригороде Хиллсборо между Сан-Франциско и Тихим океаном и стал обдумывать свой следующий ход. Власти США изрядно нервничали по поводу его прибытия, подозревая, что бывший высокопоставленный помощник Гитлера на третьесортной дипломатической позиции может означать только то, что Видеман находится на секретной миссии для основания японо-американской шпионской сети и руководства ею из Сан-Франциско. Американский иллюстрированный журнал, описывая его прибытие в район залива Сан-Франциско, был явно смущён относительно Видемана: "Прибытие капитана было в некотором смысле разрядкой напряжённости. Вместо коротко постриженного офицера прусского типа с пронзительным взглядом репортёры обнаружили дружелюбного и очень вежливого улыбчивого человека с приятными манерами". По описанию журнала внешний вид Видемана был привлекательным. Высокий, темноволосый и опрятный, он выглядел на десять лет моложе своих 48. Одевался он неформально, но хорошо. Драчливость в его лице с массивной челюстью и низким покатым лбом исчезает, когда он улыбается – а улыбается он часто. Со своей "обезоруживающей манерой" бывший адъютант 16‑го полка был "для газетчиков … сюрпризом и разочарованием". Статья также отмечала, что он действовал очень сдержанно по отношению к местным нацистам и что в выступлении он сказал о том, что "немцы Западного побережья – это не немцы, а американцы и они должны действовать соответствующим образом". Видеман даже заметил на приёмах, к удивлению журнала, что он "действительно был в немилости у фюрера". Тем не менее, и журнал, и ФБР, действовавшее на основании информации от государственного департамента, заключили, что поведение Видемана было лишь дымовой завесой для его шпионской деятельности.

Когда вскоре после Видемана в Сан-Франциско прибыла также принцесса Стефания фон Гогенлоэ Вальденбург Шиллингфюрст – яркая венгерская разведённая светская львица на пятом десятке, дочь еврея, обратившегося в католицизм, время от времени бывшая гостем Гитлера, по слухам бывшая любовницей Видемана и предполагаемая шпионка – то подозрения ФБР были внешне подтверждены. Власти США полагали, что Гитлер послал Стефанию фон Гогенлоэ, которую Бюро "характеризовало как чрезвычайно интеллектуальную, опасную и умную, а в качестве агента шпионажа опаснее десяти тысяч мужчин", для того, чтобы научить Видемана организовать шпионскую сеть. Только во время Второй мировой войны власти США осознали, что они очень ошибались относительно планов как бывшего адъютанта 16‑го полка, так и рыжеволосой венгерской аристократки.

Из искреннего отвращения к политике Гитлера, разочарования или чувства обиды после его понижения Видеман продолжал дистанцироваться от Гитлера после начала войны.

Его дистанцирование началось с малых вещей, таких, как неотправление телеграммы с поздравлением Гитлеру с его днём рождения в апреле 1940 года. Однако он не остановился на этом, решив сделать себя доступным британской разведке. Используя свои британские контакты, Стефания фон Гогенлоэ устроила две встречи с сэром Вильямом Вайзманом, банкиром из Нью-Йорка на шестом десятке, который работал для британской разведки. Вторая и более решающая встреча прошла в присутствии Гогенлоэ 27 ноября 1940 года в номере Вайзмана в отеле "Марк Хопкинс" в Сан-Франциско, продолжавшаяся с 19:30 до утра следующего дня. После обмена любезностями они быстро перешли к делу, обсуждая, как можно закончить войну и как может быть установлен прочный мир. Не было пустопорожних разговоров. Вайзман прямо заявил, что "этот мир, чтобы он был прочным, не может и не будет заключён с канцлером Адольфом Гитлером". Видеман немедленно согласился, заявив, что только конституционная монархия будет иметь и легитимность, и стабильность, чтобы обеспечить длительный, стабильный и жизнеспособный мир, утверждая, что он "верит в то, что длительный мир может быть заключён", но "что этот мир должен быть заключён с сильной политической партией, возможно, с монархией, возглавляемой германским кронпринцем, а чтобы совершить это, существующий режим Гитлера должен быть уничтожен. В связи с этим он заявил, что Германия должна вернуться к монархической системе, потому что у существующей системы нет конституционных прав… будет необходимо вернуться назад и установить некую форму правления, основанную на конституции". Видеман потерял всю веру в бывшего полкового посыльного, отвечая на вопрос Гогенлоэ о том, думает ли он, что будет существенной разницей, если Гитлер будет устранён: "Очень существенной разницей". Гогенлоэ также полагала, что "еврейский банкир, друг Видемана, может быть способен помочь им в их предприятии".

По той же самой причине, по которой Видеман вступил во Freikorps в 1919 году, а именно для предотвращения большевистского переворота в Баварии, он теперь противостоял Гитлеру и обсуждал наилучшие методы устранения его от власти. Большевизм и национал-социализм Гитлера, доказывал Видеман, были всего лишь двумя сторонами одной монеты. Он "высказывал мнение, что кроме грандиозной борьбы между Англией и Германией существует ужасная борьба между большевизмом и национал-социализмом с одной стороны и капитализмом с другой … единственная разница между русским большевизмом и немецким социализмом в том, что русский большевизм интернационален, а немецкий социализм, с другой стороны, лишь национален. Во всём остальном … эти двое идентичны". В соответствии с тайной записью разговора, сделанной ФБР, Гогенлоэ, действовавшая переводчиком, когда Видеману было сложно адекватно выразить свои мысли на английском, сказала Вайзману: "Видеман говорит, что ирония судьбы состоит в том, что Гитлер, у которого было столько увлечённых им людей, и он получил их голоса и привёл их к обнищанию, сражаясь с большевизмом в Германии – он и был в действительности человеком, создавшим большевизм в Германии".

Хотя Вайзман полетел прямо в Вашингтон, чтобы встретиться со своими контактами в британском посольстве и уведомить лорда Галифакса, инициатива Видемана и Вайзмана ни к чему не привела, несмотря на то, что президент США Франклин Д.Рузвельт был проинформирован. Однако политическая эволюция Видемана даёт нам поразительное понимание того, что отношение к Гитлеру ветеранов полка не было жёстко зафиксированным и неизменным, но определялось изменением восприятия того, кем был Гитлер и что он поддерживал.

Через полгода после встречи с Вайзманом Видеман снова решил, что он должен что-то сделать против Гитлера. Он вызвался обеспечить всей имевшейся у него информацией о нацистском режиме один из журналов издательской империи Вильяма Рэндольфа Хёрста, наиболее успешного и знаменитого медиамагната Америки. Однако на предложение Видемана наложил вето государственный департамент США, поскольку заместитель госсекретаря Самнер Уэллес был против переговоров с Видеманом и, что более важно, беспокоился об опасности для положения представителей США в Германии, если немецкому дипломату и бывшему высокопоставленному помощнику Гитлера было позволено высказываться против него.

После того, как в июле 1941 года все германские консульства в США было приказано закрыть, Видеман отплыл обратно в Германию, где у него была неприятная двадцатиминутная встреча с Иоахимом фон Риббентропом, министром иностранных дел Гитлера, который, как мы видели, чрезвычайно недолюбливал Видемана. Не повидав Гитлера, Видеман был отправлен на должность в германском консульстве в Тяньцзинь приблизительно в 150 километрах к юго-востоку от Пекина – насколько возможно далеко от глаз Гитлера. В соответствии с информацией, полученной OSS, когда Видеман был в Германии, армейские офицеры говорили ему об отвращении к бессмысленным убийствам гражданских лиц на Востоке и что он заметил растущее возмущение в Баварии по отношению к северной Германии и антикатолицизму нацистского режима. Когда Видеман был в пути к своему новому назначению, директор OSS Вильям Дж.Донован спросил Рузвельта, полагает ли он "желательным в свете настоящей ситуации посмотреть, отречётся ли Видеман от своей партии". Однако в этом случае Белый дом и OSS решили не рассматривать далее этот вопрос.

При нахождении в Тяньцзине, чувствуя, что он вскоре должен будет покинуть тонущий корабль, Видеман уже приготовил заметки о своей службе в качестве адъютанта Гитлера, собирая инкриминирующие факты о Гитлере и других высокопоставленных нацистах.

***

Как мы интерпретируем поведение таких людей, как Видеман, или других из консервативного политического спектра, как например Оскар Даумиллер или Герман Корнахер, которые некогда поддерживали Гитлера, но затем дистанцировались от него? Долгое время этот вопрос был безнадёжно политизирован, когда поколение, жившее во время Третьего Рейха, ретроспективно создало версию их собственного соучастия с нацистским режимом, что чрезмерно подчёркивало сопротивление. Это продолжало сильно политизироваться, поскольку дети тех, кто был вовлечён в нацистскую Германию, старались склонить их оправдывать их вовлечение. Однако по мере того, как конфликт между поколениями 1933 и 1968 перестал доминировать в публичных дебатах, стало гораздо легче объяснить в неморалистических терминах сотрудничество немцев с режимом Гитлера – сознательное или бессознательное, добровольное или принудительное, информированное или неинформированное, идеологическое или оппортунистическое, основанное на сговоре или воинственное.

Долгое время существовали тенденции изображать католическую среду, из которой пришло большинство людей полка Листа, как принципиально не отличающуюся от нацистов из-за отсутствия в ней коллективных действий против преступлений, совершённых при режиме Гитлера, и рассматривать консерваторов как по существу такими же, как национал-социалисты, вследствие их роли в приведении Гитлера к власти. Эти взгляды потеряли большую часть своей убедительности. Мы знаем теперь, например, что хотя ключевая ответственность за приход Гитлера к власти лежит на голосовавших за него и на консервативном истэблишменте, причина того, почему было столь мало консервативного сопротивления Гитлеру вплоть до разгара войны, в большой степени была результатом принудительных мер и насилия против ключевых консервативных фигур в 1933 году, тем самым представляя консервативные институты бессильными.

***

Начальная идеологическая дистанция между такими людьми, как Видеман и Даумиллер с одной стороны, и Гитлером с другой, за которой последовала поддержка Гитлера, и конечное сопротивление ему предполагают, что никогда не существовало согласованности между их идеологиями. Скорее это указывает на то, что они всегда рассматривали поддержку Гитлера как "просто" средство продвижения своих собственных политических убеждений, что нисколько не снимает с них ответственности за преступления, совершённые при Гитлере. Хотя действия германских консерваторов были основными в приходе Гитлера к власти, Третий Рейх не был обязательно суммой индивидуальных намерений и предпочтений всех немцев, которые прямо или косвенно внесли свой вклад в назначении Гитлера канцлером Германии. Политические деятели регулярно ведут себя в зависимости от обстоятельств, часто создавая новые политические режимы и институты, лишь отдалённо соотносящиеся с результатами, ожидаемыми большинством вовлечённых деятелей.

Убеждения многих немцев, которые по меньшей мере временно были увлечены национал-социализмом, часто были отличными от идеологической сути собственных убеждений Гитлера, как, например, антисемитизма или веры в неминуемую окончательную победу социал-дарвинизма. Они были привлечены к гитлеровскому режиму по той же причине, по какой европейцы по всему континенту были привлечены к авторитарным, коллективистским режимам: например, разочарованием в либеральной демократии вследствие мирового экономического кризиса, ростом культов лидерства, антибольшевизмом, существенным национализмом, движениями против меньшинств и страхом России.

Возникновение Третьего Рейха, таким образом, было результатом двух наборов случайных факторов, которые оба были лишь косвенно связаны с Первой мировой войной. Первым была ситуация, возникшая в конце 1920‑х и начале 1930‑х, благоприятная для роста авторитарных, коллективистских политических движений. Вторая тесно связана с Гитлером. В случае Германии Гитлер вместе с другими подобными ему нацистскими лидерами – другими словами лидер, который часто не воспринимался гораздо более радикальным, чем его аналоги в остальной части Европы, но в конечном счёте превратился в такового – был единственной жизнеспособной личностью на правом фланге, способной использовать окно возможностей, открытое кризисом в конце 1920‑х и в начале 1930‑х для коллективистских авторитарных движений. Это произошло потому, что другие правые авторитарные коллективистские группы и различные (более умеренные) группировки внутри NSDAP были оттеснены на второй план по совокупности других случайных факторов.

Как результат этой совокупности факторов многие из тех, кто помогал прийти Гитлеру к власти, игнорировали или не видели более радикальных идей Гитлера, полагая, что он и его партия могут быть использованы в качестве инструмента, например, для борьбы с экономическими последствиями депрессии, с большевизмом, для "отмены" Версальского договора, или для установления более консервативного государства. Они либо не осознавали, что базовые убеждения Гитлера заходили гораздо дальше их собственных (другими словами, они предполагали, что более радикальные цели Гитлера следует понимать метафорически), либо недооценивали тот факт, что Гитлер, оказавшись во власти, не станет обходиться с ними как с равными партнёрами, но оттеснит их на второй план, а порой и даже сделает их мишенью, и тем самым использует их как инструмент для продвижения своих собственных базовых убеждений (т.е. они предполагали, что Гитлер не будет в состоянии исполнить свои более радикальные цели).

Приход Гитлера к власти и поддержка, которую он, по меньшей мере временно, получил от широких слоёв консервативной среды, были таким образом результатом целой серии случайных факторов. Однако процесс, который мы здесь видели, является обычным для подъёма харизматичных лидеров, которые стремятся получить контроль над обществом, которое они хотят разрушить. Они делают это использованием определённых традиционных черт общества, которое они желают трансформировать, на чём они играют во время серьёзных деструкций и кризисов. Эти черты позволяют им приобрести широкую поддержку. Обращение Гитлера к обеим этим целям, которые формально соответствовали целям многих консерваторов Германии и идеям Kameradschaft, основанным на его мифическом военном опыте в полку Листа, тем самым привлекло столь многих немцев для помощи в приходе Гитлера к власти. Однако это также позволило Гитлеру, когда он оказался во власти, проводить такую политику, что многие немцы, изначально согласные с Гитлером, включая таких людей, как Видеман и Даумиллер, стали сожалеть об этом.

***

Для самого Гитлера его опыт Первой мировой войны в полку Листа имел важнейшее значение в том, как он вёл Вторую мировую войну.

Гитлер не был "сделан" Великой войной, как мы видели. И он не рассматривал свою вторую войну как перезапуск его первой войны. Однако, существовало очень прямая связь между двумя мировыми войнами, поскольку это связано с Гитлером. Связью является то, как ефрейтор Гитлер старался воплотить уроки Первой мировой войны в практику, которые он рассматривал с точки зрения мира, существовавшего после 1918 года (в отличие от времени самой Великой войны). И вот почему Вторая мировая война "на самом деле была очень, очень отличавшейся" от первой войны Гитлера. Однако наиболее важные уроки для ведения своей второй войны Гитлер извлёк меньше из самой Первой мировой войны, чем из истории в целом (в той форме, в которой она переработалась в сознании Гитлера после Великой войны). Урок состоял в том, что нации и государства сцеплены в дарвиновской борьбе за выживание, которая зависит от достаточного Lebensraum, или жизненного пространства, для их населения. Нации также должны устранить любые влияния на них, которые могли бы ослабить их в эпической борьбе за выживание. Таким образом, новая война должна была иметь две цели: создание нового Lebensraum и "очищение" немецкого народа от какого-либо негативного влияния. И это здесь – в решении вопроса о том, как может быть выиграна такая война, и в определении предположительно губительного влияния на нацию – Гитлер обратился для вдохновения к своему опыту Первой мировой войны.

Добросовестный колосс пропаганды Германии, работавшей во время Второй мировой войны, был нацелен на сплочение немецкого народа за войну и на привлечение иностранных сотрудников. Он вдохновлялся верой Гитлера в то, что предположительно посредственная внутренняя пропаганда между 1914 и 1918 годами была одной из главных причин поражения Германии. Другим уроком, извлечённым Гитлером из его первой войны, был тот, что сравнительно мягкий и снисходительный подход к военному правосудию в его полку и в вооружённых силах Германии в целом подорвал её военные усилия. Как результат, во время Второй мировой войны были казнены от 20 до 22 тысяч немецких солдат.

Гитлер также заявлял, что наблюдение на собственном опыте растрачивания ресурсов во время Первой мировой войны, когда солдат посылали, "например, из Мессинес в Фурнэ за фунтом масла", научило его использовать ресурсы более эффективно как в управлении экономикой Германии, так и в ведении войны.

Собственный опыт Гитлера в войне почти определённо сильно содействовал тому факту, что он оставался под впечатлением от способности сражаться войск Британии и её доминионов во время всей Второй мировой войны, в то время как он никогда не принимал всерьёз вооружённые силы Франции. В 1940 году Гитлер унизил французов, заставив их подписать официальный акт о капитуляции в Компьенском лесу, на том же самом месте, где немцы вынуждены были подписать перемирие в 1918 году. Он также приказал взорвать французский мемориал в лесу. По контрасту с этим, вскоре после того, как он уничтожил этот памятник, Гитлер посетил канадский военный мемориал у гряды Вими – великолепную, производящую большое впечатление модернистскую скульптуру, в которой две скорбящие фигуры установлены против двух колонн из песчаника – чтобы оказать уважение почти 60 тысячам павших канадских солдат Великой войны. Более того, Гитлер говорил в 1936 году Видеману при обсуждении вопроса Абиссинии: "Если бы у меня был выбор между итальянцами и англичанами, то я, естественно, предпочёл бы англичан. Муссолини ближе ко мне, но я знаю англичан с прошлой войны, я знаю, что они крутые парни".

Гитлер также извлёк из Великой войны то, что он полагал положительными уроками. Например, в 1941 году он использовал память об атаках партизан в Бельгии в 1914 году для оправдания жестокого обращения с гражданским населением в Советском Союзе: "Старый рейх уже знал, как действовать с твёрдостью в оккупированных областях. Вот как попытки саботажа на железных дорогах в Бельгии были наказаны графом фон дер Гольцем. Он приказал сжечь все деревни в радиусе нескольких километров после того, как расстрелял всех мэров, заключил в тюрьмы мужчин, а женщин и детей эвакуировал. Было всего три или четыре акта насилия, затем ничего больше не происходило".

В то время, как Гитлер всё меньше прислушивался к своим генералам после того, как военные действия Германии начали становиться неутешительными, он всё больше стал обращаться к своему военному опыту для вдохновения в поисках решений, как следует управлять войной. Например, он отверг предложение Гудериана, командовавшего 2‑й танковой армией во время вторжения в Советский Союз, когда тот советовал Гитлеру отступить в декабре 1941 года. Гитлер стал наставлять его, что войскам следует наделать воронок в земле при помощи гаубиц, как это делалось во Фландрии во время Первой мировой войны, и зарыться в них на зиму, игнорируя возражения Гудериана, что условия посреди зимы во Фландрии едва ли можно сравнивать с русской зимой.

Гитлер всё больше становился пленником своей собственной лжи, которую он впитал в себя. Например, 18 июня 1944 года, менее чем через две недели после высадки союзников в Нормандии в День "D", забывая, что к концу весеннего наступления в 1918 году он и люди его полка вынуждены были спасаться бегством, Гитлер, наполненный мегаломанией, говорил своим генералам, что всё, что им следует сделать, это то, что сделали немцы в начале 1918 года, когда "при нашем наступлении во время Великой Битвы за Францию мы полностью выгнали англичан из своего района". В другом случае Гитлер отверг совет своих офицеров, потому что, как это выразил Фриц Видеман, он считал, что знает гораздо больше о том, как строить новые позиции, чем его генералы, "поскольку он сам в качестве простого солдата сидел в блиндажах", в то время, как его генералы во время Великой войны не видели ничего, кроме чертёжных досок далеко за линией фронта.

Чем дольше Гитлер руководил Второй мировой войной, тем больше он смотрел назад и романтизировал свой собственный опыт рядового в Великой войне. Например, летом 1941 года, когда его солдаты напали на Советский Союз, во время одного из своих печально известных монологов Гитлер заявил, что во время Великой войны он "страшно рад был быть солдатом". Затем в октябре 1941 года он вспоминал о своём времени в полку Листа как о "времени, когда ему не нужно было беспокоиться", поскольку еда, одежда и жильё – всё было обеспечено для него. Так что слухи о его бывших товарищах по полку Листа давали Гитлеру те немногие радости, что были у него после падения Сталинграда. Например, когда в 1944 году ему случилось прочесть статью в мюнхенской газете о братьях Либхардт, которые служили с ним в 1‑й роте в начале войны, он приказал Максу Аману найти больше информации о жизни братьев с 1914 года.

Те группы, которые Гитлер ретроспективно определил как имевшие наиболее отрицательное влияние на Германию во время Первой мировой войны – в первую очередь евреи и социалисты – были определены в качестве побочной линии деятельности со дня прихода Гитлера к власти, поскольку Гитлер верил, что Германия может выжить в предстоящем дарвиновском поединке только в том случае, если Германия "очистится" от евреев и социалистов. До конца 1930‑х предпочтительное решение Гитлера в избавлении Третьего Рейха от евреев и социалистов было почти определённо не геноцидальным. В первые два года войны этническая чистка, а не геноцид, также предусматривалась для освобождения Германии от евреев и для освобождения нового Lebensraum на Востоке для германской колонизации. Однако, поскольку евреи, которых немцы собрали на оккупированных территориях на Востоке, с 1939 года не могли быть перемещены куда-либо ещё в военное время и поскольку они рассматривались как ненужные потребители во время усиливавшегося дефицита, где-то в 1941 году Гитлер и его режим вступили на путь геноцида как предпочтительной опции. В оправдание физического уничтожения евреев Европы самому себе и своему близкому кругу Гитлер одержимо повторял свою мысль, что евреи были главными виновниками поражения Германии в его первой войне. 30‑го октября 1941 года в несвязной манере он говорил главе СС и его заместителю, Генриху Гиммлеру и Рейнхардту Гейдриху: "У этой преступной расы на совести два миллиона мертвых в мировой войне, теперь опять сотни тысяч. Не говорите мне, что мы не можем послать их в болота [Morast]! Кто о наших людях побеспокоится? Хорошо, когда нам предшествует ужас [der Schrecken] от того, что мы уничтожаем еврейство".

К концу Холокоста от пяти до шести миллионов евреев были убиты руками большого числа немцев и их местных коллаборационистов. Среди жертв было по меньшей мере двенадцать из сорока пяти еврейских солдат 16‑го запасного пехотного полка, выживших в Первой мировой войне. Тем временем Артур Родль был одним из главных преступников Холокоста. После 1933 года ветеран 16‑го полка служил в концентрационных лагерях в Лихтенбурге, Заксенбурге и Бухенвальде. В 1941 году он стал командиром концентрационного лагеря Гросс-Розен, который в то время был главным образом лагерем принудительного труда. Под его командованием тысячи советских военнопленных были застрелены. С 1943 года он служил в войсках СС в Украине и позже в Хорватии в чине штандартенфюрера.

***

Единственной причиной выживания значительного числа еврейских ветеранов 16‑го полка был довольно неохотный приём, который демократии Нового Света, а также Британия и её власти в Палестине, оказывали тем, кто решил эмигрировать из Германии. Одним из эмигрантов был Юстин Фляйшман. Он и его братья приложили всю свою энергию для победы над режимом Гитлера с берегов Америки, так же, как они вложили всё своё сердце в сражение за Германию во время Первой мировой войны. В то время, как один из братьев Юстина разрабатывал и запатентовывал высококачественные пули, его другой брат участвовал во вторжении в Германию в чине полковника объединённого отдела разведки армии США.

Америка также спасла жизнь Гуго Гутмана. Когда армия Гитлера захватила западную часть Европы в 1940 году, Гутман и его семья смогли сбежать в Лиссабон, откуда они 28 августа отправились в Нью-Йорк. Через шесть недель после прибытия в Нью-Йорк Гутман с семьёй переехали в Сент-Луис. Вместе с Видеманом теперь в Соединённых Штатах Америки было два бывших адъютанта 16‑го полка. В Миссури офицер, содействовавший получению Железного Креста 1‑й степени рядовым, который теперь вытеснял евреев Германии из страны, порвал со своим прошлым. Гутман сменил имя, изменившись из Гуго Гутмана в Генри Г.Гранта. Он заявил в суде, что вследствие "многих горестных происшествий от правительства Германии и его людей" он и его семья желают "отмежеваться от всего немецкого, включая свои имена". Он жил со своей женой и двумя детьми в старой квартире на Авеню Клара, в дорогом районе города рядом с фешенебельным Форест Парком и работал теперь для компании Underwood Elliott Fisher, производившей пишущие машинки в центре Сент-Луиса. Местной газете он рассказывал: "Моё прошлое полностью забыто и всё, что я хочу теперь делать, это жить мирно и продавать пишущие машинки". Через два года после их приезда в Америку сын Гутмана-Гранта Говард Чарльз (Хайнц Вернер) вступил в армию США и был зачислен в казармы Джефферсона на юге округа Сент-Луис. Он был отправлен на европейский театр войны. Позже сын бывшего полкового адъютанта 16‑го полка поступит в гражданские оккупационные силы США в Германии, которые старались устранить все следы ефрейтора Гитлера в сознании немцев.

Эрнст Вайс, доктор и писатель, которому врач Гитлера из Пазевалка передал свои заметки в 1933 году, был менее удачлив, чем Гуго Гутман. Вайс отчаянно старался уехать из Франции после германского вторжения в 1940 году. Не зная, что его виза и билет на трансатлантический рейс были уже готовы и ожидали его в американском посольстве, 14 июня 1940 года он потерял все надежды и вошёл в ванную комнату в своём номере в Париже, наполнил ванну, принял снотворное и вскрыл себе вены, совершив самоубийство. Другим эмигрантом, знавшим о медицинской истории Гитлера и бывшим более удачливым с достижением своей эмиграции, чем Вайс, был Карл Кронер, еврейский доктор, работавший с Эдмундом Форстером в Пазевалке и эмигрировавший в Исландию. Военно-морская разведка США обнаружила его там и использовала его показания в качестве основы для доклада о Гитлере, который они сделали для OSS. Как и Вайс, Карл Майр оказался во Франции в затруднительном положении после германского вторжения в 1940 году. Бывший политический наставник Гитлера, который в отличие от него стал защитником Веймарской республики и социал-демократом, был арестован и возвращён в Германию. Он умер или был убит в концентрационном лагере Бухенвальд в начале 1945 года.

***

Вдова Альберта Вайсгербера – прославленного офицера полка Листа – также пережила Холокост в изгнании. Она провела войну в Лондоне, а вот её семья была менее удачлива. Сводный брат Вайсгербера предупредил свою смерть в руках нацистов, совершив самоубийство, а другие члены семьи были убиты в нацистских лагерях.

Огромной трагедией тех еврейских ветеранов, которые погибли в Холокост, является то, что из-за своей службы в войну и относительно хороших отношений в их общинах они остались в Германии, когда другие германские евреи, особенно молодые, выбрали эмиграцию. Например, сыновья Леви Эрлангера, Арнольд и Густав, эмигрировали в Нидерланды в феврале 1939 года, а дочь Юлиуса Манхаймера, ветерана 4‑й роты, переехала в Британию с финансовой помощью от нееврейских друзей её родителей, в то время как их отцы остались. Даже спустя пятьдесят лет дочь "всё ещё помнила отчаяние в их глазах, когда (до досконального личного обыска) в мюнхенском аэропорту она обняла и поцеловала их в последний раз".

Из-за трагического и неумышленного эффекта сравнительно низких уровней антисемитизма во многих общинах, где жили ветераны 16‑го полка, многие ветераны полка Листа во время Второй мировой войны оказались в ловушке в Германии. В начале войны многие из них были насильно заставлены выполнять принудительный труд. Среди них были Леви Эрлангер и Йозеф Хеллер, один из еврейских ветеранов 16‑го полка из Ихенхаузена. Их заставили работать на кирпичном заводе. Юлиус Манхаймер должен был работать в каменоломне. Материальное положение Эрлангера, Хеллера, Натана Вигшбахера и их товарищей евреев в Ихенхаузене также становилось всё хуже, по мере того, как гитлеровский режим довёл логику, свойственную тотальной войне, которую видели уже во время Великой войны, до её предела, выдавая только лишь очень скудные рационы питания всем, кто считался бесполезным для победы в тотальной войне.

Однако было существенное различие между тотализацией военной экономики во время первой и второй войн Гитлера. Разница состояла не в том, что только теперь немцы, как и другие воюющие нации, старались применить полный потенциал ведения тотальной войны. Фундаментальным отличием было то, что высшие должностные лица ефрейтора Гитлера смешали концепции тотальной войны и расовой войны, тем самым распределяя ресурсы не в соответствии со способностью индивидуумов внести вклад в военную экономику, а в соответствии с их (воспринимаемым) этническим происхождением. Это не была экстремальная форма того рода тотальной войны, которую вёл полк Листа во время Первой мировой войны, но это было её контрпродуктивное извращение. Или говоря иначе, она уводила ресурсы от реального военного конфликта для того, чтобы сражаться с воображаемым врагом, а именно международным еврейством. Материальные условия еврейских ветеранов в Ихенхаузене и в других общинах лишь немного облегчались актами проявления доброты местных неевреев, которые тайно передавали им еду через ограды их садиков на задних дворах.

***

Первый еврейский ветеран 16‑го полка был убит ещё до начала Холокоста. Этим ветераном был Зигфрид Шёнфельд из 11‑й роты, умерший в концентрационном лагере Бухенвальд 20 марта 1941 года. Самыми первыми еврейскими ветеранами, погибшими в Холокост, были ветераны из Мюнхена. Юлиус Манхаймер, который поступил в полк Листа в преддверии битвы на Сомме, решил, что чем он будет депортирован на Восток, то лучше он сам заберёт свою собственную жизнь. 12 ноября 1941 года, за восемь дней до того, как он должен был быть депортирован, награждённый в полку Листа Железным Крестом вместе с женой в 09:27 утра бросился под движущийся пригородный поезд. Спустя восемь дней Карл Гольдшмидт, торговец и бывший сержант 9‑й роты, был депортирован на транспорте, который отвёз 999 евреев в Литву. По прибытии в Ковно (Каунас) члены немецкого полицейского 11‑го батальона и местные коллаборанты вывели их из поезда и отправили маршем в направлении гетто. Гольдшмидт не знал, что ожидало их. Когда людей с его транспорта вели по улице, проходившей через каунасское гетто, они спросили евреев за изгородями: "Лагерь ещё далеко?" Однако их отвели прямо в IX форт, крепостное укрепление, построенное в царское время, где уже были вырыты ямы для их тел. Затем 3‑я айнзатцкоманда СС открыла огонь из своих автоматов по солдату товарищу Гитлера из полка Листа, в то время как моторы их машин безостановочно работали, чтобы заглушить выстрелы и крики. После этого они бросили ручные гранаты в ямы, наполненные умирающими евреями, и приказали забросать ямы землёй, не проверив прежде, все ли жертвы уже мертвы.

Следующим убитым еврейским ветераном был Михаэль Фру. Ветеран 7‑й роты, награждённый Железным Крестом, он вернулся после Первой мировой войны в свой родной Фюрт, известный из-за своей процветавшей еврейской общины как "Баварский Иерусалим". В отличие от других евреев из своего родного города, таких, как молодой Генри Киссинджер, он принял решение не эмигрировать. 24 марта 1942 года его забрали на основании проведения грандиозного партийного съезда нацистов в Нюрнберге. Вместе с другими 431 евреями он сел на поезд, который привёз его в еврейское гетто Избица в центральной Польше. В Избице он должно быть встретил Юлиуса Линдауэра, ветерана 5‑й роты, который, как и Фру, был награждён Железным Крестом. Ни один из 432 евреев из этого поезда, включая Линдауэра, не пережил Холокоста.

Вскоре после депортации Фру и Линдауэра, Натан Виншбахер и Йозеф Хеллер из Ихенхаузена, а также Карл Ляйтер из Аугсбурга, воевавшие во 2‑й роте, были отправлены в Пяски, ещё одно гетто в центральной Польше. До их отъезда им было сказано, что они будут выполнять принудительный труд в Польше. Однако все три ветерана полка Гитлера были убиты либо прямо в Пяски, или впоследствии в лагерях смерти Травники, Собибор или Бельзец. Тем временам в Ихенхаузене имущество Хеллера, Вигшбахера и их высланных собратьев было продано на уличном аукционе, проведённом СС и СА, что привлекло презренную толпу жадных людей из всей округи на "хорошие" торги.

Депортация и убийства еврейских ветеранов, ещё остававшихся в Германии, продолжались безжалостно. Летом 1941 года Артур Драйер, один из врачей 16‑го полка, и Габриэль Штернер, ветеран из 8‑й роты, были депортированы двумя разными транспортами в концентрационный лагерь Терезиенштадт. Этот лагерь был основан на месте бывшей крепости Габсбургов как "образцовый" концентрационный лагерь для еврейских ветеранов войны с наградами или тех, кто был ранен во время войны, а также для других "привилегированных" евреев. Одной из целей устройства лагеря было введение в заблуждение Красного Креста и международного общественного мнения об истинном характере нацистских концентрационных лагерей. Однако, за исключением нескольких квартир для выдающихся евреев в центре лагеря, которые образовали подобие потёмкинской деревни, условия в лагере были жуткими. Вскоре после прибытия Штайнера и Драйера в Терезиенштадт, тётя Стефании фон Гогенлоэ, соучастницы Видемана, умерла там. Драйер и Штайнер также не пережили Холокост. Драйер умер в феврале 1943 года, возможно, от эпидемии тифа, бушевавшей в лагере в ту зиму; точно мы не знаем. Штайнер был отправлен в Аушвиц в январе 1943 года и был убит там после того, как нацисты решили уменьшить число евреев в Терезиенштадте при подготовке к инспекции Международным Красным Крестом и множеством зарубежных гостей. В Аушвиц был отправлен также Леви Эрлангер, как и Зигфрид Хойман, ветеран, который был членом полковой ассоциации ветеранов и который смело протестовал против маргинализации еврейских ветеранов в 1936 году. Два ветерана из полка Гитлера были убиты в Аушвице с интервалом в несколько месяцев.

После марта 1943 года в Германии оставалась самое большее горстка еврейских ветеранов полка Листа. Наиболее вероятно, что они были "защищёнными" евреями; другими словами, евреями с нееврейскими жёнами. Например, Якоб Рафаэль из 6‑й роты, который был тяжело ранен на Сомме и был награждён Железным Крестом, продолжал жить в Аугсбурге вместе со своей женой до 22 февраля 1945 года. К этому времени "защищённые" евреи также были депортированы. Из 1200 евреев родного города Рафаэля Аугсбурга осталось только сорок четыре человека. Рафаэль был отправлен в концентрационный лагерь Терезиенштадт вторым, последним транспортом из Мюнхена. На том же транспорте был Гуго Гюнцбургер, ветеран 16‑го полка из Меммингена.

***

Было высказано предположение: то, что могли случиться такие ужасные преступления, как Холокост, было результатом Первой мировой войны. "Война 1914-1918 гг. сделала эти преступления возможными. Война открыла для жестокости дверь, через которую охотно прошли преступники Холокоста. Для них война и последовавший революционный подъём были тренировкой в массовом насилии и в мужском товариществе".

Совершенно верно, что Вторая мировая война и Холокост выросли из политической ситуации, которой не могло бы существовать без Первой мировой войны. Также верно, что возникновение тотальной и индустриализированной войны сделало возможным нацистский геноцид. Однако предположение, что ожесточение, которое, как говорят, принесла Первая мировая война, сделало возможным Холокост, довольно сомнительно. Во-первых, преобладающее большинство людей, исполнявших массовые убийства, это эсэсовцы, бывшие слишком молодыми, чтобы воевать в Первой мировой войне (и тем самым иметь опыт ожесточения). Более того, никто из четырёх главных архитекторов Холокоста в СС – Генрих Гиммлер, Рейнхардт Гейдрих, Адольф Эйхман и Эрнст Кальтенбруннер – также не имел опыта активной службы в Первую мировую войну. Когда в 1914 году разразилась Великая война, Йозеф Менгеле, главный врач Аушвица, выросший всего в 10 километрах от Ихенхаузена, едва только начал ходить. Во-вторых, если верно то, что Холокост стал возможным вследствие ожесточения, которое испытали его преступные исполнители в Первой мировой войне, то возникает очевидный вопрос о том, где же прошли свои тренировки исполнители великого множества других случаев современного геноцида и этнических чисток, если в их странах не было при их жизни никаких войн (например, Камбоджа в 1970‑х или Югославия в 1990‑х).

Также малоубедительно заявление о прямой причинно-следственной связи между колониальным насилием и Холокостом. Разумеется, верно то, что отец Германа Геринга был комиссаром рейха германской Юго-Западной Африки в конце 1880‑х и что Франц Риттер фон Эпп, бывший нацистским управителем Баварии, служил в германской Юго-Западной Африке во время массовых убийств племён хереро и нама. Верно также и то, что германские советники оттоманских правителей были вовлечены в этнические чистки армян во время Первой мировой войны. Однако, что показывают эти связи? Они в лучшем случае незначительны. Большинство людей, служивших в колониях, не стали вовлечёнными в геноцид. Во всяком случае, Геринг был колониальным чиновником в германской Юго-Западной Африке задолго до резни хереро и нама. Боле того, массовые убийства в колониальных империях других европейских держав не преобразовались в геноцид, равно как и этнические чистки и массовые убийства армян в Первой мировой войне не превратили сыновей вождей Оттоманской империи в преступников геноцида в 1940‑х.

Гораздо более убедительным ответом на вопрос о том, что сделало возможным убийство по меньшей мере двенадцати еврейских ветеранов из полка Листа, равно как и остальных пяти или шести миллионов евреев, будет указание на смертельный коктейль этнического конфликта, чрезвычайной экономической неустойчивости и упадок империй, равно как и трансформацию европейской государственной системы мультиэтнических империй в современные этнически определённые национальные государства, навязчивая боязнь большевизма в целом и параноидальный антисемитизм Гитлера в частности. Фокусироваться же при этом на ожесточении во время Первой мировой войны, на колониальном насилии или на заявлениях о потере человеческой солидарности в Германии девятнадцатого века будет контрпродуктивным.

Процесс трансформации из мультиэтнического, многоконфессионального династического мира Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в мир современных национальных государств был по большей части столь кровавым потому, что этнически смешанный характер региона делал плавное создание новых национальных государств с чётко определёнными этнически границами почти невозможным. Следует отметить в этом контексте, что люди из этнически смешанных районов за пределами Германии и немецких территорий, потерянных после 1918 года, сильно преобладали среди нацистских военных преступников. Возможно, не будет преувеличением сказать, что Холокост скорее не случился бы, или по крайней мере не произошёл бы в таком масштабе, если бы не нацистские военные преступники из мультиэтнических пограничных земель.

Подобным образом, как мы видели ранее, сбрасывание атомной бомбы на Хиросиму и Нагасаки и бомбардировки британских и немецких городов скорее, чем Холокост, находятся в традиции германских массовых убийств 1914 года и жёсткой политики операции Альберих. Вторая война Гитлера в своей сути была не только тотальной, но и расовой и войной за жизненное пространство. Его первая война не была ни тем, ни другим.

***

Весной 1944 года, когда плохие новости продолжали приходить в Берлин со всех фронтов, Гитлер стал всё более беспокоиться о том, чтобы Вторая мировая война не стала повтором конечных стадий его первой войны. В разговоре с Альбертом Шпеером, архитектором Гитлера и доверенным лицом, ставшим министром вооружений, ефрейтор Гитлер даже косвенно подтвердил, что его слепота в конце Первой мировой войны была результатом психосоматической истерии. Он сказал Шпееру, что беспокоится о том, что снова ослепнет, как в 1918 году.

Когда американцы, британцы, войска доминионов и Советского Союза дошли до Германии в конце 1944 и начале 1945 года, и когда Якоб Рафаэль и Гуго Гюнцбургер были освобождены Красной Армией в Терезиенштадте, Гитлер не понимал, почему "его" немцы "предали" его и отказались устроить масштабную партизанскую войну против сил демократий Запада. Близорукость Гитлера частично была результатом его неверного анализа того, что пошло не так в полку Листа и в вооружённых силах Германии в целом в Первой мировой войне. В попытке поддержать боевой дух среди немцев и запустить "удар в спину" армиям противников Германии нацистский режим попытался в 1944-1945 годах воссоздать условия, обратные тем, что как верил Гитлер, существовали в 1917-1918 гг. Руководство нацистов полагало, что их превосходная пропаганда позволит создать идейное и преданное ополчение (Volkssturm), которое станет вести войну достаточно долго и нанесёт достаточно большой урон американцам и британцам, чтобы предотвратить то, чтобы тыл мог заколебаться и нанести своим победоносным армиям удар в спину. Результатом должна была стать победа Германии, предположительно таким же образом, как союзники выиграли войну в 1918 году. Вкратце, послевоенные заблуждения Гитлера относительно опыта войны полка Листа питали его заблуждения в конце Второй мировой войны, что в свою очередь определило судьбу Германии во время заката Третьего Рейха.

***

Вплоть до самоубийства среди руин Берлина в последние дни войны его военная служба в полку Листа оставалась в центре самоидентификации Гитлера и пропагандистского представления истории его жизни. В ночь с 28 на 29 апреля, когда русские танки находились всего в квартале от бункера Гитлера, ефрейтор Гитлер надиктовал своё политическое завещание, в самые тяжёлые часы вспоминая о своих днях во время Первой мировой войны в полку Листа. Начальное предложение его завещания ясно даёт понять, насколько он хотел, чтобы его помнили как обычного человека, который был "сделан" своим пережитым в Первую мировую войну опытом и который отважно старался вести Германию обратно к величию: "С 1914 года, когда в качестве добровольца я совершал свой скромный вклад в мировую войну, которая была навязана Рейху…"

Примерно в то же самое время, когда Гитлер размышлял о том, как он хочет, чтобы его помнили, а члены гитлерюгенда бросали угрозы смертью с черепом и костями в почтовые ящики тех ветеранов полка Листа, которые сорвали пангерманское собрание в конце Первой мировой войны, многие нацисты старались погубить вместе с собой столько своих заявленных врагов, сколько было возможно, устраивая марши смерти узников концентрационных лагерей, уводя их от наступающих войск союзников. Когда в конце апреля Оскар Даумиллер услышал о том, что начали эвакуировать концентрационный лагерь в Дахау, он отважно попытался расстроить планы нацистов по организации марша смерти из Дахау. Вместе с католическим священником он говорил местным крестьянам на маршруте марша смерти выходить на улицы со своими собаками, чтобы запугивать охранников, ведущих конвои.

Жена и дочери Руппрехта Баварского были теперь также освобождены. Они были арестованы в Италии после покушения на Гитлера, тогда как потенциальный наследник баварского трона смог сбежать в неоккупированную часть Италии. С того времени его жена и дочери были помещены в концентрационные лагеря Заксенхаузен, Дахау и Флоссенбург, где они были освобождены вооружёнными силами США.

Через полтора дня после того, как он вспоминал свою первую войну, диктуя своё завещание, Адольф Гитлер, только что поженившийся с Евой Браун, удалился со своей новобрачной в свой кабинет. К этому времени он отдал свой золотой партийный значок в качестве подарка Магде Геббельс. Однако он всё ещё носил свой Железный Крест 1‑й степени и свой знак о ранении, намеренный умереть как ветеран своей первой войны. Так что его вторая война и началась, и закончилась с обращения к его опыту в Великой войне. Гитлер положил в рот капсулу с цианидом и, раскусывая её, в то же самое время приставил свой пистолет Вальтер калибром 7,65 мм к правому виску и нажал курок. Его вторая война закончилась. Ефрейтор Гитлер был мёртв.

Следователи 7‑й армии США проводили допрос Макса Амана 26 мая 1945 года, когда Аман увидел Геринга, проводимого мимо комнаты для допросов. Бывший штабной сержант полка Листа, чей старший сын погиб во время вторжения в Советский Союз, подскочил со своего стула, возбуждённо указывая на Геринга и говоря: "Этот жирный козёл, вы должны повесить его. Он несёт ответственность за войну и смерть моего сына. Это он, а не мы, маленькие люди". Ни тогда, ни во время всех последующих допросов в Нюрнберге позже в тот год Аман не показал какого-либо раскаяния. Всё, что он смог придумать, это обвинять Геринга. Аман, который был охарактеризован его следователями как "домашний" по внешнему виду и "грубый по природе", не показал никак того, что он считал, что было что-то неправильное с национал-социализмом как таковым или с его собственными деяниями, часто давая вызывающие и колкие ответы следователям на своём невнятном баварском акценте.

Довольно нелепо Аман старался представить себя как имевшего лишь деловые отношения с Гитлером. Ещё более абсурдно он описывал себя как филантропа, спасшего конфискованные не-нацистские издательства от разорения. Во время допроса в 1947 году он старался убедить своих следователей, что он служил Гитлеру лишь из чувства лояльности к нему, как старому товарищу по войне, не обращая внимания на политику: "Вот как можно попасться, если проявляешь лояльность к другим… Я никогда бы не подумал, что этот человек начнёт войну, потому что он сам служил на войне как простой солдат". Аман старался обвинить Гиммлера за то, что тот развратил Гитлера, умалчивая при этом, что Гиммлер был его соседом на Тегернзее. Аман в конце концов предстал перед трибуналом по денацификации за своё политическое вовлечение в национал-социализм, за что получил срок заключения 10 лет в трудовом лагере. Его также судил обычный суд за его нападение в 1933 году на издателя мюнхенского еженедельника, ставившего под вопрос послужной список Гитлера во время войны, и был приговорён к тюремному сроку в два с половиной года. Общественный обвинитель заявил в своём финальном слове во время слушаний по денацификации: "В течение всей своей жизни Аман оставался никем иным, как жестоким сержантом". Аман был освобождён из тюрьмы в 1953 году и прожил ещё четыре года до своей смерти в 1957.

Фриц Видеман, который несмотря на все свои недостатки, не стал скрывать своего несогласия с политикой Гитлера в отношении Чехословакии, когда было бы легче помалкивать, и который обсуждал с британской разведкой возможные пути устранения Гитлера, когда мог просто держаться в тени, предпринял весьма иной образ действий. Бывший полковой адъютант решил, что ему для спасения своей головы наилучшим было полное сотрудничество с союзниками. Проведя лето 1945 года в Тяньцзине, в середине сентября он вступил в контакт со швейцарским консулом в городе, попросив его передать сообщение союзникам, что он хочет отдать себя им в руки и что он желает контактировать с лордом Галифаксом, бывшим британским министром иностранных дел, а ныне британским послом в Соединённых Штатах. Через несколько дней он был в попечении OSS. После того, как его 18 сентября самолётом отправили в китайскую штаб-квартиру OSS в Кунминге на юго-западе Китая, Видеман в течение нескольких дней давал показания четырём офицерам контрразведки OSS, охотно описывая германское гестапо и разведывательную деятельность в Китае и Соединённых Штатах. Если Видеман и был напуган, то он не показал этого, довольно часто отпуская шутки и смеясь во время своего допроса. Осознавая информационную ценность Видемана, которого "сочли надёжным", служба военной разведки отправила его самолётом в Вашингтон, где его допрашивали между 29 сентября и 3 октября 1945 года.

Его следователи в Вашингтоне за желанием Видемана "быть готовым максимально помочь" и его "заискивающим и многословным поведением" распознали страх того, что он " сам может рассматриваться в качестве военного преступника". Они заключили, что "эта угроза, использованная в соответствующее время, должна не только принести результаты, но и может быть наиболее полезной в использовании человека в качестве информатора для более обличительных деталей в отношении жизней нацистских военных преступников". Он предложил свои воспоминания о том, как бывший посыльный из его полка активно планировал войну. Он также предложил анализ характеров нацистских лидеров и предложил смертную казнь для большинства ещё живых бывших нацистских вождей, включая Геринга, Риббентропа, Лея, Кейтеля, Кальтенбруннера, Розенберга, Франка, Фрика, Штрайхера, Дёница, Радера, фон Шираха, Йодля, Бормана, фон Папена, Зейсс-Инкварта и Нойрата. Видеман старался отговорить власти США от использования его в качестве официального свидетеля в Нюрнберге, предлагая взамен этого, что он будет проверять заявления, сделанные нацистскими военными преступниками. Его запрос не был удовлетворён. Видемана быстро отправили через Париж в Нюрнберг, где он станет раз за разом давать показания властям США. Он продолжал свою политику полного сотрудничества, описывая внутреннюю работу канцелярии Гитлера в 1930‑х и объясняя, почему любые возражения германских вождей и их подчинённых о том, что они не знали, что происходит в концентрационных лагерях, были неправдоподобными. В отличие от его следователей в Вашингтоне, их коллеги в Нюрнберге не думали, что откровенность Видемана в даче показаний основывалась на страхе самому быть подвергнутым судебному преследованию, заключая: "Свидетель искренне сотрудничает и поскольку он чувствует, что его не собираются объявлять военным преступником, он нацелен на помощь". Видеман согласился со своими следователями, что "при нацистском режиме было совершено множество немыслимых преступлений". Остальную часть жизни после своего освобождения из заключения под стражу в мае 1948 года Видеман вёл неприметное существование на ферме своего сына в деревне в Нижней Баварии. В 1964 году он опубликовал свои мемуары с помощью Стефании фон Гогенлоэ, с которой он вновь связался после войны. Он умер в январе 1970 года в возрасте 78 лет.

В отличие от Видемана Эрнст Шмидт никогда не рвал отношения с Гитлером. Власти США задержали его в конце мая 1945 года. Спустя неделю его перевели в лагерь для интернированных, который был устроен на месте бывшего концентрационного лагеря в Дахау. Он оставался в заключении в лагерях в течение трёх лет. В отличие от других нацистов, которые теперь заявляли, что в действительности никогда полностью не поддерживали Гитлера, Шмидт до дня своей смерти оставался непоколебим в своей поддержке Гитлера, говоря американским следователям, что он распознал гений Гитлера уже в 1914 году и что тот был великим человеком, как на публике, так и в личной жизни. По свидетельству его друзей, даже к концу своей жизни Шмидт ни разу не сказал "чего-либо о Гитлере, что могло бы запятнать его репутацию".

Между тем Оскар Даумиллер после войны встретил многих нацистских преступников. Его работа на посту главы протестантской церкви в Южной Баварии включала обеспечение пастырской поддержки для подозреваемых нацистских преступников. Его долг часто приводил его в тюрьму Ландсберг, где было исполнено множество смертных приговоров нацистам. Как вспоминал Даумиллер, "их вешали с видом на камеру, в которой ранее содержался Адольф Гитлер".

Александр Мориц Фрей пережил войну в изгнании. В 1945 году Фрей опубликовал Holle und Himmel ("Ад и небеса"), свою автобиографичесую повесть о знакомстве с Гитлером. Он некоторое время раздумывал о возвращении в Германию, но затем решил отказаться от этого. Он стал слишком озлоблен на своих соотечественников, пока был в изгнании.

В письме 1946 году он писал редактору цюрихского журнала Tat: "Вот как я узнаю моих немцев, [или] особый их вид… Когда они оказываются в беде, они начинают болтать в заносчивом величии, а не встречать объективно и без сожаления новые условия, что не имеет ничего общего с мазохизмом". С целенаправленной энергией и упорством он теперь выступил в крестовый поход против писателей, которые поддерживали режим Гитлера, называя и стыдя их, где только мог. Он умер от сердечного приступа в начале 1957 года в Швейцарии, ни разу не побывав снова в Германии. Однако другие люди из полка Гитлера или из офицеров, начальствовавших над Гитлером, внесли вклад в восстановление новой демократической Германии. Друг Альберта Вайсгербера, Теодор Хойсс, стал первым президентом Западной Германии. Более того, Михаэль фон Годин, командир бригады, которая стреляла в Гитлера и прекратила его coup d'etat в 1923 году, а также брат командира полка Гитлера во время войны, был назначен главой полиции Баварии в 1945 году. Тем временем Фридолин Золледер стал директором государственного архива Баварии.

После войны Вильгельма Диесса попросили перестроить судебную систему и сферу искусства Баварии, а также изгнать из них нацистскую идеологию. Бывший офицер, начальник Гитлера и других посыльных 12‑й бригады, неустанно работал для достижения этой цели в качестве высокопоставленного чиновника в министерстве юстиции Баварии, на должности приглашённого профессора права в университете Мюнхена, главным директором государственного театра Баварии, и директором отдела литературы Баварской Академии Изящных Искусств (Bayerische Akademie der Schönen Künste) до своей смерти в 1957 году.

Людвиг фон Валладе оставался монархистом всю свою жизнь, общаясь с двумя дочерьми своего друга Руппрехта Баварского, Хильдегардой и Хельмтрудой Баварскими. Он вложил много своей энергии в свои оставшиеся годы в предотвращение восстановления влияния функционеров Третьего Рейха в послевоенной Германии. Например, бывший начальник Гитлера пытался предотвратить публикацию книги Вернера Наумана, бывшего заместителя Йозефа Геббельса. За несколько месяцев до своей смерти фон Валладе записал свои взгляды о состоянии мира, заключая, что несмотря на его в глубине души монархические взгляды, немцы должны оказать свою полную поддержку республиканизму Конрада Аденауэра и ориентации на Запад. Будущее Германии, писал фон Валладе в середине 1955 года, находится в "Соединённых Штатах Европы". Случай бывшего командира бригады Гитлера был, таким образом, персонификацией альтернативного видения Германии, которое было убито комбинированным натиском Первой мировой войны, требованием Вудро Вильсона отмены монархии и последующими событиями: реформистская конституционная монархия, преобразующая Германию в современное прогрессивное западное государство без ужасов периода с 1914 до 1945 года.

***

Гуго Гутман / Генри Г.Грант никогда не рассказывал свою историю. Как мы видели, он уже сказал газете в Сент-Луисе вскоре после своего прибытия на Средний Запад, что его "прошлое полностью забыто" и что он хотел двигаться дальше. Попытки установить место пребывания его семьи были безуспешны: до начала 1960‑х он жил в своей квартире на Авеню Клара, но нет никаких следов его последующей жизни. Его дочь Хелен Мэри (Хелла Мария) Грант была художником рекламы; записи о военной службе его сына погибли в пожаре. Юстин Фляйшман (см. фото 15) между тем прожил насыщенную жизнь в качестве фотографа в Питтсбурге и умер в библейском возрасте 95 лет в 1993 году. Мне очень повезло, что мой студент из университета в Пенсильвании, Мартин Верман, был знаком с Фляйшманом, когда рос в Питтсбурге, что позволило мне найти сына Юстина Фляйшмана и его замечательный военный дневник.

Гуго Гюнцбургер был одним из немногих еврейских ветеранов полка Гитлера, кто остался в Германии после войны. После его освобождения в Терезиенштадте он вернулся в Мемминген, где умер в 1977 году.

***

Очень мало видимых следов осталось от полка Листа на Западном Фронте. Под Фурнэ ещё существует один из немецких бетонных бункеров, который образовывал часть третьей линии окопов. В самом Фурнэ наиболее очевидным знаком присутствия полка Гитлера в деревне в течение полутора лет является немецкое военное кладбище, в котором всё ещё погребено столь много товарищей Гитлера. Однако, в отличие от прекрасно ухоженных и величавых британских и французских кладбищ, немецкое военное кладбище в Фурнэ было понятным образом спрятано за горами песка и мастерскими местной компании. Понятным образом нет упоминаний о присутствии Гитлера в Фурнэ во время войны где-либо в нынешней сонной, но дружелюбной деревне. Сегодня самой видимой ссылкой на Баварию в Фурнэ являются огромные логотипы мюнхенского пива "Пауланер", содержащие профиль баварского монаха, являющегося почти вылитым портретом отца Норберта, в окнах местного спортивного бара на главной улице деревни.

Скудности сохранившихся видимых следов полка Листа, пробывшего на Западном фронте более четырёх лет, соответствует недостаточность сохранившихся записей о Гитлере, относящихся к периоду между 1914 и 1919 годами, что объясняет, почему миф, созданный Гитлером о своём опыте войны оказался столь стойким. Как мы видели, Гитлер рассматривал свой военный опыт как палимпсест^[22], с которого он стёр свой настоящий опыт войны и заменил тем, что подходило к его политическим нуждам. Тем не менее, несмотря на все его попытки уничтожить любые инкриминирующие свидетельства, Гитлер не покрыл все свои следы достаточно старательно. Письма, дневники и другие кусочки свидетельств, относящиеся к людям 16‑го полка, разбросанные по архивам и частным домам по всему миру, позволили нам реконструировать с большой степенью вероятности то, что Гитлер не хотел, чтобы мы видели. Таким образом, мы больше не должны полагаться ни на ложь Гитлера, ни на понимание его военных лет, соответствующее размытой, нечёткой фотографии ефрейтора Гитлера из истории полка, изображающей его в Фурнэ в 1915 году.

Кусочек за кусочком, картина, которая в конце концов возникла от складывания вместе частиц свидетельств, является образом ефрейтора Гитлера, которого избегало большинство солдат-фронтовиков как "тыловую крысу" и который к концу войны в 1918 году был всё ещё не уверен в своей политической идеологии. Взгляд на полк Листа как на отряд братьев с героем Гитлером в их сердцах имеет своё происхождение в нацистской пропаганде, не в реальности. Первая мировая война не "сделала" Гитлера. Даже революционный период, похоже, что имел гораздо менее непосредственное влияние на политизацию Гитлера, чем до сих пор предполагалось. Центральным для радикализации Гитлера был, таким образом, послереволюционный период, время, когда он всё ещё был окружён такими людьми, как Эрнст Шмидт и Карл Майр, которые, подобно ему, обладали переменными политическими пристрастиями. Этот период жизни Гитлера всё ещё покрыт большой секретностью.

Его выдуманный опыт Первой мировой войны (и его вымышленный революционный) имел, тем не менее, чрезвычайно важное значение для Адольфа Гитлера. Он стал центральным узлом его самоидентичности и пропагандистского представления истории его жизни. На протяжении лет Веймарской республики и Третьего Рейха Гитлер продолжал перестраивать для политических целей свой опыт войны. Таким образом, ретроспективно его военный опыт имел большое значение. Тактическое сознательное измышление Гитлером своего опыта войны лежит, таким образом, в центре истории того, как он пришёл к власти.

Гитлер также ретроспективно использовал войну для рационализации своего собственного мировоззрения. Например, с ретроспективным взглядом его опыт войны на фронте, казалось, превосходно поддерживал такой его взгляд, что сила была не просто не последним, а первым средством политики. То же самое верно в отношении его ожесточённого антибольшевизма и антисемитизма. Таким образом, ретроспективно война на самом деле была формирующим периодом в политическом взрослении Гитлера. Его случаи чудесного избавления от смерти во время Первой мировой войны могли также помочь убедить Гитлера, что он был спасён для великих дел в будущем. Более того, представляется обоснованным доказывать, что он использовал организационную модель штаба 16‑го полка при реорганизации NSDAP и при трансформации рейхсканцелярии после 1933 года. Кроме того, во время Второй мировой войны Гитлер обращался к своему опыту войны в полку Листа (в переформатированной после 1919 года форме) для вдохновения в том, как вести новую войну. Однако – не только потому, что он обращался к опыту войны, который был перестроен при условиях Веймарской республики, но также потому, что Гитлер пытался извлечь уроки из Великой войны, а не проиграть её заново, – его вторая война оказалась очень отличавшейся от его первой войны.

Так что истоки радикализации Гитлера лежат в послевоенном периоде, не в Первой мировой войне. Что же в отношении Гитлера, то Первая мировая война не была, таким образом, зародышем катастрофы двадцатого столетия. То же самое верно в отношении людей его полка. Большинство из них не было ожесточено, радикализовано и политизировано войной, но вернулось в свои города, деревни и сёла со своими довоенными политическими взглядами, более или менее сохранившимися. Война для них не вызвала – если пользоваться термином, который был применён для описания ситуации во Франции – "большой мутации" их сознания. Основной темой этой книги было то, что их политические пристрастия, как и пристрастия баварцев и немцев в целом, не были несовместимыми с демократизацией Германии.

Люди полка Гитлера были продуктом консервативного, реформистского общества, которое медленно двигалось в направлении к большей демократии. Широко распространённые мнения, разумеется, не всегда активно поддерживали больше демократии и либерализма – вовсе нет. Тем не менее, несмотря на или, быть может, из-за традиций конфессиональной политики и аполитичного почтения голосованием в преобладающих числах за партии мирной инициативы рейхстага и Веймарской коалиции люди из регионов призыва полка Листа доказали, что они совместимы как с постепенной демократизацией периода до 1914 года, так и с послевоенной демократизацией. Демократизация после 1918 года, разумеется, в конечном счёте эффектно провалилась. И всё же ни опыт чрезвычайно разрушительной войны – как показывает случай Соединённых Штатов после гражданской войны – ни уступки пред-демократическим элитам как таковые не срывают непременно демократизацию. В девятнадцатом и в начале двадцатого столетий демократизация была гораздо более турбулентным и запутанным процессом, чем долго полагали. Она не стремится произойти ни линейным и постепенным образом, ни отчётливо революционным способом, что означает, что процессы демократизации в Германии и до 1914 года, и после Первой мировой войны были гораздо менее необычными, чем обыкновенно предполагается.

Однако из-за своего турбулентного характера демократизация также гораздо более неустойчива и больше подвержена случайностям, чем традиционно считалось, и потому также открыта неудачам и впечатляющим эпизодам свёртывания демократизации. С перспективы начала 1919 года шансы того, что демократизация Баварии и Германии окажется устойчивой, и что ефрейтор Гитлер должен будет вернуться к рисованию почтовых открыток, были довольно высокими. История того, как ефрейтор Гитлер смог трансформироваться из "тыловой крысы", которого избегали люди его полка, в самого сильного правого диктатора двадцатого столетия является тем самым предостережением для всех демократизирующихся и демократизируемых стран. Если свёртывание демократии могло случиться в межвоенной Германии, оно, вероятно, может произойти где угодно.

Однажды весной 2010 года Андрэ и Каролина Штраусс из Буэнос-Айреса посетили виллу на озере Ваннзее, в которой высшие нацистские бюрократы в начале 1942 года разрабатывали осуществление Холокоста. К моей удаче аргентинская пара завела разговор с Вероникой Шпрингман, моим другом, которая работала в музее, расположенном на этой вилле. Вероника познакомила их со мной, потому что бабушка Андрэ была сестрой Гуго Гутмана.

Ни Гуго Гутман, ни его сын никогда не проявляли желания разговаривать о своей жизни в Германии, особенно с журналистами и историками. Тем не менее после недавней смерти в феврале 2010 года сына Гутмана, Говарда Чарльза, его семья решила, что настало время рассказать поразительные истории жизни Гуго / Генри и Хайнца / Говарда. Так что Андрэ Штраусс, равно как и его семья за тремя континентами, были счастливы помочь мне, не в последнюю очередь потому, что они очень хотели узнать больше о ранних годах жизни самих Гуго и Хайнца Гутманов. Как выразился внук Гутмана, Рон Грант, "возможно, одна из причин того, почему моя потребность столь велика, это то, что история моей семьи часто была окутана загадочной пеленой. Мой отец никогда не произносил больше нескольких слов о своём прошлом и никогда не ступал снова на землю Германии после войны… Когда я был маленьким ребёнком, [мой дедушка] брал нас в зоопарк в Сент-Луисе или присоединялся к нам в семейном отпуске во Флориде. Он никогда не говорил с нами о прошлом, даже в манере рассказывания историй".

Как оказалось, сын Гуго Гутмана жил всего лишь в нескольких милях к северу от того места, где я сам остановился, когда в первый раз пытался найти его, рядом с международным аэропортом Чикаго "О'Харе". Вот история старшего офицера еврейского происхождения в полку Гитлера, как она возникла из воспоминаний семьи Гуго Гутмана и особенно из документов и историй, которыми жена Говарда, Беверли – воплощение сердечной еврейской бабушки – поделилась со мной за булочками и печеньями во время моего визита в её дом:

Говард очень мало говорил о войне даже со своей женой. Только после его смерти она обнаружила, что сын Гуго Гутмана был несколько раз награждён во время службы в армии США. Одной из причин молчания и отца, и сына было, как выразился Рон Грант, то, что они "очень хотели полностью ассимилироваться и исчезнуть в средней Америке". Говард будет регулярно говорить своей семье и друзьям: "Мы смотрим вперёд; не оглядывайтесь назад". И всё же в их молчании было большее, чем желание полностью принять свою новую американскую идентичность. Для Говарда это была его служба в разведке США после Второй мировой войны (и возможно также во время войны). Однако самой непосредственной причиной для Гуго Гутмана держаться в тени и изменить своё имя был страх. После его допроса в гестапо относительно Железного Креста Гитлера Гутман беспокоился, что агенты нацистов выследят его в Америке и ликвидируют его. Так что, когда Гуго проходил мимо магазина сети В.Т.Гранта вскоре после своего прибытия в Нью-Йорк, он решил, что название магазина обеспечит ему отличное прикрытие от обнаружения агентами Гитлера.

Следующие двадцать лет Гуго Гутман жил неприметной жизнью в окрестностях Сент-Луиса. Его работа торговца привела его на Средний Запад и Запад, где он продавал пишущие машинки и позже мебель, никогда не разговаривая по-немецки в присутствии своей невестки и проводя свои отпуска в путешествиях по горам в штате Колорадо. Когда в 1961 году бывший офицер полка Гитлера и его жена вышли на пенсию в Сан Диего в Калифорнии, он мог оглянуться на полную и насыщенную жизнь, в отличие от столь многих его еврейских товарищей из полка Листа, которые были убиты в Холокосте. За несколько месяцев до своей смерти от рака в начале лета 1962 года, он написал своему сыну: "Я насладился прекрасной жизнью, а в 81 год ты должен знать, что не сможешь жить вечно".

После смерти Гуго Гутмана его жена начала больше говорить об их жизни в Германии, рассказывая своему внуку за ужином "невероятные истории о своей жизни с [его] дедушкой и в частности, почему они оставались там так долго и как они затем вынуждены были быстро покинуть Германию". Для послевоенного поколения американских евреев представлялось невообразимым, почему большинство немецких евреев эмигрировало только в конце 1930‑х, но жена Гуго будет напоминать им, что Германия была их домом во всех смыслах этого слова и что они думали, что смогут пережить бурю, ожидая, пока пройдёт правление Гитлера.

В то время, как Гуго Гутман никогда не говорил о своих встречах в Гитлером во время Первой мировой войны с тех пор, как он прибыл в Новый Свет, его сестра Клара это делала. Андрэ Штраусс вспоминал, как ему, маленькому мальчику, его бабушка рассказывала, как его двоюродный дед был вовлечён в награждение Гитлера Железным Крестом 1‑й степени. Её история почти наверняка исторически неточна. Тем не менее, она даёт нам прелестный внутренний взгляд либо на то, как Гуго сам пытался найти способ рассказать свою историю своим близким, либо как его сестра старалась найти способ, как она может рассказать своей семье, вероятно, наиболее тягостный эпизод в жизни её брата:

Даже несмотря на то, что Гуго Гутман и его сын никогда ничего не раскрывали о своём прошлом в Германии, за исключением случайных поверхностных замечаний, всё же письма, заметки и другие документы, которые они хранили всю свою жизнь и которые обнаружились в последние месяцы в доме Говарда, в конце концов, позволяют нам пролить свет на некоторые из загадок, окружающие Гуго Гутмана, полк Листа и "создание" Адольфа Гитлера.

Как мы видели, ещё находясь в Германии, Гуго Гутман говорил о своей роли в награждении Гитлера Железным Крестом не только своей сестре, но и Эрнсту Никишу. Это разговор с Никишем и заметки, которые тот сделал об этом разговоре, привели к тому, что в 1937 году Гутман оказался в руках гестапо. Гуго Гутман также делился своей историей с другими. Один из них пересказал эту историю (но с некоторыми неточностями) для Aufbau, газеты немецкого еврейского сообщества в Нью-Йорке, которая напечатала её в первые дни Второй мировой войны. Не указывая, как именно Гитлер заслужил свой Железный Крест, статья рассказывала о том, что Гутман наградил его. Статья также утверждала, что после войны Гутман был в исполнительном комитете Нюрнбергского отделения Имперского Союза Еврейских Фронтовиков (Reichsbund Jüdischer Frontsoldaten).

Из личных документов Гуго Гутмана мы также узнаём, насколько близко он сам был к тому, чтобы стать жертвой Холокоста. 14 мая 1940 года Гуго Гутман, его жена, дочь и тёща смогли покинуть Брюссель на последнем поезде до того, как в него вошли германские войска. Их спасение было настолько в последний момент, что немецкие военно-воздушные силы предприняли попытку бомбить их поезд. После одиссеи через Францию, во время которой они проехали местность вблизи Лилля, где ефрейтор Гитлер и Гутман служили вместе во время их первой войны, Гутманы прибыли в Перпиньян вблизи испанской границы.

Сын Гутмана, бывший школьным товарищем Генри Киссинджера в Нюрнберге, был менее удачлив. Вместе со своим дядей и множеством других германо-еврейских беженцев он был арестован после немецкой оккупации Брюсселя. Он был депортирован по железной дороге в лагерь для интернированных Сент Киприен в нескольких милях от Перпиньяна. Вскоре Гуго Гутман должен был присоединиться к своему сыну и сводному брату в лагере, который находился на берегу Средиземного моря и управлялся властями Виши. Пока лагерь был "просто" лагерем для интернированных. Однако, если бы Гуго Гутман, его сын и сводный брат не смогли бы убежать из лагеря, то они были бы осенью 1940 года переведены в лагерь для интернированных Гурс, а оттуда в 1942 году в Аушвиц. Однако способность Гутмана завязывать приятельские отношения и решающая и непоколебимая поддержка дальнего родственника в Соединённых Штатах, Лео Ф.Келлера, спасли их. Письма, полученные Гутманом от друзей Кайлера – среди них Альбен В.Барклей, лидер большинства в сенате США – и, возможно что более важно, "подарки", которые Гутман мог делать благодаря помощи Келлера, произвели чрезвычайное впечатление на официальных лиц и тем самым открыли ворота лагеря для интернированных Сент Киприен и позволили им легально перейти границу в Испанию.

Гуго Гутман вздохнул с облегчением, взойдя 28 августа 1940 года на борт Excalibur, судна, которое перевезло Гутманов из Лиссабона в Нью-Йорк: "мы были теперь на американской, свободной территории… Сумерки рассеивались, мигали огни Лиссабона и прожектор маяка… разорванная борьбой Европа исчезла из вида… Звёзды начали сиять; теперь мы с надеждой направлялись к нашему новому дому, Соединённым Штатам Америки, страны свободы и счастья".

Хотя Гуго порвал со своим немецким прошлым в тот момент, когда вступил на землю Америки в гавани Нью-Йорка, тем не менее у него с собой было множество фотографий, сделанных во время его службы в полку Листа, включая изображавшую его сидящим на артиллерийском орудии. У него была даже частная фотография Адольфа Гитлера и многих его товарищей-посыльных, снятая в 1916 году (фото 28). Он подарил фотографию своему старому другу Бертольду Кауфману, у которого Гутманы жили первые шесть недель в Америке. Мы можем лишь гадать о точных причинах того, почему Гутман хранил фотографию между 1916 и 1918 годами (в то время, когда Гитлер был никем) и взял её с собой домой в конце Первой мировой войны. Наиболее правдоподобным объяснением является то, что он чувствовал, что у него хорошие отношения с посыльными полкового штаба и поэтому он сохранил фотографию Гитлера и его товарищей как память о войне, подобно тому, как работодатели хранят фотографии некоторых своих бывших преданных работников.

Хотя он отдал свою фотографию Гитлера, Гутман хранил свои другие фотографии с войны. Несмотря на внешнюю видимость, Гуго, его жена и дети никогда не смогли совершенно порвать со своим прошлым. Когда в 1958 году Эрнст Никиш опубликовал свои мемуары, включая рассказанное ему Гуго Гутманом о Железном Кресте Гитлера, то либо Гуго, либо его сын вырезали статью из газеты, опубликовавшей отрывок из истории. Следует добавить, что нелепые истории, наводнившие интернет, заявляющие, что Никиш и Гутман встретились после войны, что Гитлер и Гутман тайно встретились в 1936 году или что Гутман продолжал получать пенсию от Гитлера до 1945 года, не имеют оснований. До конца своей жизни Гутман продолжал переписываться с многими старыми друзьями и знакомыми в Германии. Иногда в этих письмах он спрашивал о состоянии антисемитизма в Германии, о котором он продолжал беспокоиться до своей смерти.

Из личных документов Гутмана мы также узнаём, что после Великой войны он служил во Freikorps, факт, который поддерживает информацию, представленную в этой книге о политическом характере Германии после Первой мировой войны. Документы Гутмана также подтверждают, насколько хорошо он был интегрирован в полк Гитлера. В письме Гутмана, написанном после войны, в котором он подробно описал, как люди из его полка среди стражников тюрьмы помогали ему, когда он был в заключении в 1937 году. Он также выделил своего старого друга Франца Криста за то, что тот помог ему "при большой угрозе для его собственной безопасности", когда он попал под прицел гестапо. Письмо, написанное Кристом вдове Гутмана в начале 1982 года, определяет близкого друга Гутмана как офицера из полка Листа. После смерти Гутмана Крист и жена Гутмана оставались на связи в течение долгих лет, время от времени обмениваясь новостями о своих семьях. В своём письме 1982 года Крист – старый, болезненный и почти слепой – рассказывал жене Гутмана, что он был одним из только лишь двух офицеров полка Листа, оставшихся в живых. Он также вспоминал, как Гутман приехал кратко навестить его, прежде чем покинуть Германию. Как свидетельствует письмо Гутмана в 1946 году, Франц Крист поддерживал его во времена, когда это было очень опасно для него поступать так. Как показывает поведение товарищей Гутмана по полку Листа по отношению к нему как во время, так и после Первой мировой войны, еврей в полку Гитлера с самым высоким званием был уважаемым и признанным всеми людьми 16‑го полка так, как Гитлер никогда не был.

***

И история продолжается. После публикации этой книги в твёрдой обложке обнаружились два письма из переписки двух американских неврологов весны 1943 года. В них два врача вспоминали свои встречи с Отфридом Фёрстером, одним из наиболее знаменитых неврологов и нейрохирургов первой половины двадцатого века. Фёрстер до войны рассказал своим американским коллегам, что он видел историю болезни Гитлера относительно его лечения в Пазевалке в 1918 году, поделившись с ними тем, что в соответствии с документом Гитлера на самом деле лечили от "истерической амблиопии", т.е. истерической слепоты.

Более того, после издания этой книги в твёрдой обложке сын Бернхарда Лустига, еврейского ветерана и сиониста из полка Гитлера, который эмигрировал в Палестину в 1933 году, связался со мной и поделился историей своего отца. В отличие от Гутмана, Лустиг никогда не пытался отмежеваться от своей службы в полку Гитлера.

Он не только взял с собой на Ближний Восток историю полка Листа, но также пытался отстроить миниатюрную версию сети ветеранов 16‑го полка в Палестине. В оставшиеся годы своей жизни он время от времени встречался со своими товарищами, еврейскими ветеранами полка Гитлера, которые, подобно ему, поселились в Израиле. Лустиг также регулярно делился своими воспоминаниями о Первой мировой войне со своим сыном и в 1961 году за восемь лет до своей смерти даже дал интервью о своей службе в подразделении Гитлера газете Ha'aretz. Воспоминания Лустига дают независимое и восхитительное подтверждение открытий этой книги об отношении Гитлера и людей 16‑го полка во время войны к евреям, равно как и о характере Гитлера во время войны.

Бернхард Лустиг, который служил сержантом в 16‑м полку, подтвердил, что Гитлер не проявлял каких-либо лидерских качеств во время войны и вспоминал, что, будучи интровертом, Гитлер никогда не принимал участия в вечеринках в полковом штабе. Лустиг также сообщил, что он был дружен с одним из командиров полка Гитлера. По словам Лустига, его друг однажды поделился с ним, что он не будет продвигать Гитлера по службе, потому что не выносит его. В отличие от Гитлера, Лустиг регулярно встречался с другими ветеранами полка Листа после войны. Во время этих встреч многие офицеры и солдаты 16‑го полка выражали свой шок и удивление от неожиданного явления Гитлера как политического лидера.

Лустиг утверждал, что ни при какой из их встреч Гитлер не проявлял каких-либо антисемитских склонностей. Другие солдаты или офицеры также не сообщали ему про антисемитские деятельность или неожиданные проявления со стороны Гитлера. Сержант-еврей также утверждал, что он не встречался с антисемитизмом в полку в целом. Совсем наоборот, он указывал, что офицеры полка Гитлера очень старались дать возможность еврейским солдатам подразделения практиковать свой иудаизм на фронте.

Эта книга родилась в 2004 году в общей гостиной колледжа Пемброук, Оксфорд, когда Адриан Грегори впервые предложил мне идею написания книги о полке Гитлера в Первой мировой войне. Я немедленно пришёл в восторг от этого предложения. Пока Адриан ходил по гостиной, поглощая кажущуюся бездонной чашку черного кофе, идея этой книги приобрела очертания, по мере того, как мы набрасывали планы исследований и написания книги. Так что моя величайшая благодарность Адриану Грегори.

На долгом пути от зарождения книги до её завершения мне помогали и меня вдохновляли множество чрезвычайно щедрых, приятных и умных людей, без которых я, вероятно, не достиг бы конца этого пути.

Я хотел бы особенно выделить помощь, полученную мной от многих выдающихся ассистентов в исследованиях: без хорошего юмора, выдержки и детективной работы Коли Крогера я никогда бы не нашёл и половины источников, на которых основана книга; Кэйси Бэйлес и Алек Офсевит помогали в кропотливой, почти невозможной задаче сверки сотен имён со списками членов нацистской партии; Кристен Паган во многом помогла мне в понимании записей военного правосудия полка Листа и ещё много другого. Даниэль Риттенауэр исполнил грандиозную задачу в составлении базы данных солдат роты полка Гитлера, а Доминик Витковски с решительной энергией просмотрел бесчисленные записи о денацификации и множество других документов. Я хотел бы также поблагодарить Кристен Паган, Яэль Штернхелл, Хелен Кинси, Сару Дэвидсон, Ханну Старрит и мою жену Сару за помощь в переводе цитат с немецкого, иврита и французского языков на английский.

Мне чрезвычайно помогли комментарии Джексона Армстронга, Александра Ватсона и моей жены, прочитавших рукопись этой книги. В числе других, кто прочёл и прокомментировал части книги или моё первоначальное исследование и план книги, Анна Аллмелинг, Хендрик Кафсак, Коля Крогер, мой отец, Кориан Фишер, сэр Ян Кершоу, Вильям Муллиган и Джэймс Вильсон. Я также благодарен сообщениям безымянных высококвалифицированных читателей издательства Oxford University Press. Особая благодарность также Ниаллу Фергюсону – которому я в интеллектуальном долгу, как историк – за вдохновляющее и твёрдое наставничество на протяжении более десятилетия.

Следующие люди найдут много идей, или по меньшей мере отзвуки мыслей, которые они представили мне в течение последних лет, представленными в этой книге: Ричард Абельс, Алан Аллпорт, Саймон Болл, Аннет Бекер, Крис Бут, Михаэль Бреннер, Франк Бялисток, Сандра Бялисток, Джозеф Бласи, Филип Буллок, Каролин Бинум, Дэвид Каннадин, Джастин Чилдерс, Том Чилдерс, Никола ди Космо, Мартин Айснер, Аннет и Карстен Фишер, Мориц Фоллмер, Детлеф Гарц, Филипп Гассерт, Роберт Герварт, Мартин Гайер, Михаэль Гайер, Джоффри Гилес, Уди Гринберг, Томас Грубер, Дагмар Герцог, Герхард Хиршфельд, Петер Холквист, Гарольд Джэймс, Хизер Джонс, Йозеф Каплан, Петер Кляйн, Барбара Ковальциг, Томас Куне, Алан Крамер, Фердинанд Крамер, Даниэль Кребс, Кристиане Куллер, Ирвинг Лавин, Йорг Лау, Элизабет Макнайт, Чарльз Майер, Авишай Маргалит, Петер Майерс, Амос Моррис-Райх, Филип Норд, Фил О'Брайен, Муйреанн О'Циннейде, Кормак О'Града, Петер Парет, Роберт Ян ван Пелт, Стивен Пфафф, Хартмут Погге фон Штрандман, Зонке Найтцель, Хельке Рауш, Крис Рид, Свен Рейхардт, Андреас Розе, Бен Шепхерд, Хилари Силвер, Мишка Синха, Томас Сондерс, Хайнрих фон Штаден, Ник Старгардт, Джонатан Штайнберг, Дэвид Стивенсон, Фриц Штерн, Яэль Штернхелл, Кристоф Штраусс, Кристен Стромберг Чилдерс, Фрагк Троммлер, Бернард Вассерштайн, Вильям Вите и Даниэль Циблатт. Без упомянутых здесь людей эта книга ббыла ббы гораздо беднее. Нет нужды говорить о том, что только я несу ответственность за какие-либо оставшиеся ограничения.

Публика на исследовательских семинарах и конференциях в университете Пенсильвании, в институте современных исследований в Принстоне, в центре европейских исследований в Гарварде, в отделении истории Принстонского университета, В университете иврита, в университете Абердина, в университете Стрэзклайд, в университете Тюбинген и в университете Ватерлоо была также чрезвычайно великодушной, острой и гораздо более терпеливой, чем я заслуживал, в своих откликах на мысли о полке Гитлера, которые я им излагал.

При научных исследованиях и написании этой книги мне повезло в том, что мне гостеприимно предоставили интеллектуальный дом по очереди в университетах Чикаго, Пенсильвании, в институте современных исследований в Принстоне, в университете Гарварда и в университете Абердина.

Я хотел бы поблагодарить своих коллег в университетах Чикаго и Пенсильвании за обеспечение совершенного полигона для моих исследований полка Гитлера в процессе развития. Для меня было большой честью и интеллектуально стимулирующим быть окружённым на протяжении года одними из самых ярких умов среди безмятежной красоты и превосходной кухни института современных исследований. Гарвардский центр европейских исследований и богатства библиотек Гарварда обеспечили мне замечательное место для написания большинства текстов этой книги. Я хотел бы также поблагодарить Диану Эк и Дороти Остин за приглашение мне вступить в Лоувелл Хаус в Гарварде в качестве постоянного учёного. Они очень верно создали академическое сообщество, включающее разные поколения, которое хорошо знает, как работать и как праздновать. С момента прибытия в Абердин его отделение истории показало себя чудесно гостеприимным и динамичным местом.

Я испытываю огромную благодарность за гостеприимство, которое я получил во время своих исследовательских поездок в Мюнхен, к Анке и Райнеру Фишер, Доротее и Иоганнесу Фридрих, Констанции и Штеффену Метцгер, Еве и Флориану Вайг, Андреасу и Анне-Катрин Розе, Магдалене и Борису Шмид-Ноэрр. Более того, персонал следующих архивов и библиотек чрезвычайно помогал мне: Баварский Главный Государственный Архив (и, в частности, Военный Архив), Государственный Архив, Городской Архив Мюнхена, Институт Современной Истории, Архив Архиепископства Мюнхена и Фрайзинга, Провинциальный Архив Баварских Капуцинов и Архив университета Людвига-Максимилиана в Мюнхене; Архив Евангелической Церкви Земли Бавария в Нюрнберге; Евангелический пасторский дом Фельддкирхена; Государсвтенный Архив Аугсбурга; Федеральный Военный Архив во Фрайбурге; Государственный Архив Брауншвайга; Архивы департамента дю Норд в Лилле; Национальные Архивы Соединённых Штатов Америки в Колледж Парк, штат Мэрилэнд; Институт Лео Баека в городе Нью-Йорк; Яд Вашем в Иерусалиме; Королевский Музей полка Норфолк в Норвиче; Баварская Государственная Библиотека; Городская Библиотека Мюнхена; Библиотека Истории Университета Мюнхена; библиотеки университетов Бохума и Эссена; Библиотека Локе, Библиотека Робартс и Библиотека ссылок в Торонто; Библиотека Регенштайн в Университете Чикаго, Библиотека ван Пелт в университете Пенсильвании; Библиотека Файерстоун в университете Принстон; Библиотека Истории и Социальных Наук в Институте Современных Исследований; Библиотека Вайденер в Гарварде; Библиотека Совета Округа Девон в Экзетере; Библиотека Королевы-Матери в Абердине; Библиотека Университета в Эдинбурге, Национальная Библиотека Шотландии; и Библиотека Бодлея в Оксфорде.

Я также благодарен газетам St Louis Post and Dispatch и Münchner Merkur за публикацию моих просьб о первичных источниках по полку Листа. Йоханн Бенкнер, Мартин Камбенси, Мария Анна Экерт, Джэймс Фляйшман, Беверли, Карен и Рон Грант, Линда Хаген, Эккехард Мюллер, Урсула Пажковски, Эрнст Рихтер, Арие Рон, Йоханн Шлехубер, Андрес Штраусс, Манфред фон Тубойф, Воло фон Тубойф, Марвин Верман и Катарина Вайсс и её семья щедро обеспечили материалы или информацию по отдельным членам полка Листа.

Я с благодарностью признаю финансирование, полученное мной для этой книги от Американского Философского Общества, от фонда Герды Хенкель, от фонда Геродота Института Современных Исследований, фонда Меллон, Центра Европейских Исследований Минда де Гюнцбург в Гарварде, а также школы Теологии, Истории и Философии и колледжа Искусств и Сооциальных Наук в университете Абердина.

Моя благодарность моему великолепному и вдохновляющему агенту Клэр Александер, которая помогла мне дать этой книге дом в Oxford University Press, Лючиане О'Флаэрти и Мэттью Коттон, которые были такими терпеливыми, добродушными и наблюдательными редакторами, Марии Вортингтон за столь квалифицированное редактирование моей книги, Шаун Дуди, Карлу Шабас и моему тестю Джерри Куперу за свежий взгляд на доказательства, а также Клэр Томпсон, Эмми барбер, Мэри Пэйн и Хэйли Бакли за просмотр книги в процессе производства.

Эта книга появилась в основном благодаря моей любимой жене, Саре Яэль Купер Вебер, которая бесчисленное количество раз читала и улучшала черновики книги в её различных воплощениях, составляла мне компанию в исследовательских поездках через два континента, и терпеливо сносила время от времени мои приступы рассеянности. Без её поддержки и любви эта книга не могла бы появиться. Эта книга посвящена нашим дедам и бабушкам, на чьи жизни ефрейтор Гитлер повлиял множеством способов. Они были и являются самыми лучшими дедушками и бабушками, на каких мы могли бы надеяться.

1

Адольф Гитлер на патриотическом собрании на площади Одеонплатц в центре Мюнхена на следующий день после начала Первой мировой войны, 2 августа 1914 года (Bayerische Staatsbibliothek, Fotoarchiv Hoffmann, Munich).

На Западе Первую мировую войну часто называют "Великой войной" (Great War) - примечание переводчика.

Нюрнбергские расовые законы (нем. Nürnberger Rassengesetze) — два расистских (в первую очередь антисемитских) — «Закон о гражданине Рейха» (нем. Reichsbürgergesetz) и «Закон об охране немецкой крови и немецкой чести» (нем. Gesetz zum Schutze des deutschen Blutes und der deutschen Ehre), принятые по инициативе Адольфа Гитлера 15 сентября 1935 года (Примечание переводчика)

Сецессион (нем. Secession, Sezession, от лат. secessio — отделение, обособление) — название выставочной организации и нескольких групп молодых немецких и австрийских художников (Примечание переводчика)

Людвиг II (1845-1886) — король Баварии (1864—1886) из династии Виттельсбахов (прим. переводчика)

Перевод из Википедии – примечание переводчика.

В самом начале Первой мировой войны 2 августа 1914 года германские войска вошли в польский город Калиш и подвергли его жестокому погрому, многие жители были казнены (примечание переводчика)

В оригинале " Soeurs de Notre Dame" (фр. язык, примечание переводчика)

"часть вместо целого", лат. язык (примечание переводчика)

Сокращение от "British Expeditionary Force" - Британские экспедиционные войска (примечание переводчика)

Здесь употреблён термин "капрал" как прямой перевод из исходного текста ("corporal"). Следует иметь в виду, что А.Гитлер был ефрейтором ("Gefreite") в немецкой армии. Статус английского капрала и статус немецкого ефрейтора – не одно и то же (примечание переводчика).

Landwehr (Ландвер) – ополчение первого разряда; Landsturm (Ландштурм) – ополчение второго разряда (примечание переводчика)

Esprit de corps (фр.яз) - чувство гордости от принадлежности к единому сплоченному коллективу (прим. переводчика)

Франсуа-Мишель ле Телье, маркиз де Лувуа – французский военный министр 17 века (прим. переводчика)

Пашендэйл (Passchendaele) – деревня на северо-западе Бельгии в провинции Западная Фландрия: место тяжёлых боёв во время третьего сражения на Ипре в Первой мировой войне, во время которой британские войска потеряли 245 000 солдат (прим. переводчика)

Burgfrieden – "гражданский мир" (нем.язык, примечание переводчика)

Coup d'etat (фр.) – государственный переворот (примечание переводчика)

Volksgemeinschaft – народная общность, народное единение (нем.яз., примечание переводчика)

conditio sine qua non – непременное условие (лат.яз, примечание переводчика)

'Reichsbanner Schwarz-Rot-Gold' - боевая организация республиканских сил в Веймарской республике (примечание переводчика)

Bildungsroman - роман воспитания, воспитательный роман (роман, основной темой которого является изображение нравственного и психологического становления, развития главного героя; например, роман "Эмиль или О воспитании" Ж. Ж. Руссо – примечание переводчика).

Управление стратегических служб (англ. Office of Strategic Services, OSS) — первая объединённая разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны. На её основе после войны было создано ЦРУ (примечание переводчика).

Палимпсест - пергаментная рукопись, с которой стёрт первоначальный текст и на его месте написан новый (примечание переводчика)