Художественное электронное издание

– Ну и кто покупает такие помидоры, – ворчала Варвара, пластая на разделочной доске сияюще-красный шар величиной с два кулака. – Твердость 10 по шкале Мооса, как у алмаза. Нет, меньше – нож его все-таки берет, хотя и с трудом.

Помидоры резались со скрежетом.

– Они такие красивые, – оправдывалась Люська, автор покупки. – Такие красненькие.

– На салат надо покупать не красивые, а мягкие, – Варвара дорезала первый помидор и сбросила будущий салат в миску. Ломтики падали со стуком. – Ими же убить можно!

– Как убить? – спросила Люська, проводя пальчиком по атласной кожице еще не зарезанного монстра.

Варвара отобрала его и положила на доску.

– Например, стукнуть им по башке. Получится закрытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга, ранение, несовместимое с жизнью. А если таким помидорчиком запустить с расстояния, то череп проломит запросто, и будет открытая черепно-мозговая травма. И тоже несовместимая с жизнью, что характерно.

Люська взяла из миски один уже отрезанный ломтик и продолжила:

– А еще им можно зарезать. Смотри, какой острый край у этого кусочка.

– Зарезать врага помидором – это круто, – согласилась Варвара. – Укроп принеси из холодильника. Знаешь, традиционное изображение Смерти с косой устарело. Теперь ее надо изображать с помидором в руке. Современное орудие убийства, экологически чистое. Вообще, хорошее название для детектива: «Помидор – серийный убийца».

– Нет, это для газетного очерка название, – возразила Люська, филолог по образованию. – Для детектива по-другому надо. «Зарезать врага помидором». Или лучше «Смерть приходит с помидором».

– Нормально, – согласилась Варвара. – Иди и напиши этот детектив. А мне еще к завтрашней лекции готовиться. Вот радость-то – после операции еще и лекция.

– Можно подумать, это для тебя новость, и ты первый раз слышишь, – сказала Люська. – У тебя всегда по вторникам лекции и вебинары.

– Не новость, – вздохнула Варвара. – Но я каждый раз надеюсь, что оно само как-нибудь рассосется. Интересно, откуда родом эти красные монстры. Импортные посланцы врагов нашей великой Родины? Или дети родных полей и нив? Тогда понятно, почему они так могучи и несокрушимы.

– Может, они вообще инопланетные. То есть помидор – это такая летающая тарелка нового фасона, самого модного. А внутри сидят маленькие инопланетяшки, замаскированные под семечки.

– Фу, гадость! Дай масло. Все, салат готов. Надеюсь, твой отец не сломает об него зубы.

– Помидоры так жестоки к людям, – хмыкнула Люська. – Хорошо, что я их не ем.

– Людей? – уточнила Варвара.

– И людей тоже, – подтвердила Люська.

– Кирилл Саныч, а можно я с вами на дежурство останусь? – попросил ординатор Митя.

– Что? Зачем? – Кирилл торопливо листал историю болезни. – Ага, вот тут еще расписаться. Блин, где протокол операции, Макс опять не распечатал? А, вот он, нормально. Тьфу, «Медофис» снова завис. Митя, у тебя «Медофис» работает? Ну, наша больничная программа?

– Работает, – Митя за другим компьютером как раз закончил вводить первичный осмотр. – Так можно?

– Если работает, тогда сделай, пожалуйста, выписной эпикриз Потапченко, у меня зависло. Что можно? А, дежурить. Да пожалуйста. А я еще удивляюсь: рабочий день кончился, все врачи ушли, а ты остался. А на фига тебе это надо?

– Ну в порядке обучения. И мне бы хотелось посмотреть, как вы Смерть отгоняете. Практические приемы.

– Дурное дело нехитрое, – пожал плечами Кирилл. – Ну вот, вроде комп заработал. Ты все равно эпикриз Потапченко напиши, а я пока закрою сегодняшних выписанных. А потом поедим что-нибудь.

– А Смерть еще не придет? – спросил Митя, быстро стуча по клавиатуре.

– Для Нее еще рановато, но в принципе Она может заявиться в любой момент.

– А мы не пропустим?

– Нет. Ты сразу почувствуешь Ее приход, не беспокойся.

Смерть довольно часто их посещала. Потому что это был онкологический центр, нейрохирургическое отделение, там не насморк какой-нибудь лечили. И дежурные хирурги должны были ее отгонять. Дежурные медсестры присматривали за больными, а врачи отгоняли Смерть. Способы были разные и у каждого доктора свои. Иногда достаточно было сказать «кыш!», и она уходила. А иногда звали реаниматологов и гнали совместно. В особо трудных случаях приходилось стрелять. Каждому хирургу выдавали табельное оружие, классический пистолет Макарова, и набор патронов. Патроны после использования полагалось списывать на конкретного пациента и делать отметки в истории болезни. Смерть, конечно, убить нельзя, но от выстрелов она на какое-то время уходила. Плохо то, что иногда не уходила. Врачи не боги и могли не всё.

– А Смерть… – снова начал Митя, но Кирилл перебил:

– Лучше называй Она. Она же слышит нас. Может прийти на звук своего имени. Тебе это надо? Поесть не даст. Вот перехватим чего-нибудь, истории запишем, сегодняшних оперированных посмотрим в реанимации, тогда пусть приходит. А лучше бы Ее не было. Не на каждое дежурство Она приходит.

– Я сегодняшних уже посмотрел, – сказал Митя, закрывая свой первичный осмотр и открывая файл «Потапченко». – Все проснулись после наркоза, все экстубированы.

– Ближе к вечеру еще сходим, Тимофеева глянем. Он мне подозрителен. Вот не люблю я Тимофеевых: что ни Тимофеев, то сложности. И Варвара говорит, что Тимофеевых не любит. У них мониторинги плохо получаются, с наводкой.

– Варвара – это кто? – спросил Митя. – Я тут три дня, еще не всех знаю.

– Это нейрофизиолог. Она в своем кабинете сидит и не на всякую операцию ходит. На операции прицепляет электроды на разные части тела и смотрит на своих аппаратах, где какие параметры. Чтобы мы, хирурги, чего нужного не отрезали. Называется интраоперационный мониторинг, сокращенно ИОМ. На завтрашний мотор пойдет, вот и познакомишься. Ну, опухоль моторной зоны, по-нашему, мотор. Закончил? Молодец, быстро. Дай я проверю, а ты пока помидоры порежь. Вон там нож и тарелки. Салат сделаем. У меня есть бутерброды.

– У меня тоже, – кивнул Митя и встал. – И картошка. А доска есть?

– Нету, так режь, на тарелке.

– Ух, твердые какие! – удивился Митя. – А на вид красивые, большие. Убить можно таким помидором. Слушайте, какой звук.

Митя постучал помидором по тарелке.

– Да уж, – покачал головой Кирилл, не отрывая взгляд от монитора и спешно что-то доделывая. – Чугунный прямо. Если стукнуть им по голове, получится закрытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга, ранение, несовместимое с жизнью. А если таким помидорчиком запустить с расстояния, то череп проломит запросто, и будет открытая черепно-мозговая травма. И тоже несовместимая с жизнью. Так. Внимание. Она.

Кирилл обернулся к приоткрытому окну ординаторской. И Митя обернулся тоже. В неширокую щель лезло что-то бледно-белесое, очень тихое и на вид безобидное.

– Кыш! – негромко сказал Кирилл. Бледно-белесое кивнуло, быстро принимая антропоморфный облик, обозначились глаза, рот, очертания печального лица, к столу потянулась рука с длинными пальцами, изогнутыми во все стороны.

– К Потапченко тянется, – спокойно сказал Кирилл. – К его истории болезни. Блин, значит, рецидив будет, а я же всё чисто убрал. Кыш, я сказал! Пошла вон! Не трогай моего Потапченко, я что, зря ему опухоль шесть часов удалял?!

Митя, совершенно обалдевший от происходящего, машинально запустил в пришельца помидором, который не успел порезать. Красное ядро врезалось в бледное грустное лицо, пролетело насквозь. Лицо заколебалось, оплыло потеками и исчезло.

– Извините, пожалуйста, – растерялся Митя.

– Молодец, – похвалил Кирилл. – Нестандартно мыслишь, это хорошо для нейрохирурга. Помидорами Смерть еще никто не прогонял. Вот только, наверное, обиделась Она. Неуважительно это – помидором в морду. Еще придет. Ничего, справимся. А пока давай поедим, я уже просто сам себя перевариваю. Обедать вечно не успеваешь. Окно, что ли, закрыть, чтоб не лезла? Душно будет. Кто там орет внизу? Аж на четвертом этаже слышно.

Митя встал, чтобы закрыть окно, с некоторым трепетом выглянул наружу.

– Мужик какой-то лежит на газоне и матерится, – объяснил он, прислушиваясь к заковыристому тексту. – Что врачи выбрасывают всякую гадость из окон. Его по макушке чем-то стукнуло вроде камня, аж с ног сбило.

– Это наш помидор, – хмыкнул Кирилл. – Он пролетел сквозь Нее и упал вниз, на охранника. Где мои бутерброды? Вот они. Слушай, может, не будем помидоры резать? Очень уж хорошо они действуют. Сохраним против Нее.

– А вы же сказали – неуважение, – вспомнил Митя.

– Она сама виновата – в ординаторскую лезть некорректно.

И хирурги принялись за бутерброды.

– Вообще-то обычно ситуация под контролем, – жуя, объяснял Кирилл. – Она приходит, мы прогоняем. Не каждый раз и пистолет используем. Но в последнее время участились какие-то нехорошие случаи. Она проскальзывает мимо нас, мы не чувствуем. Обычно чувствуем, даже если она к больным лезет, а не к нам. А тут приходим утром на обход – а человек умер. Как будто Она какие-то обходные пути нашла, мимо нас и мимо анестезиологов. И я вот что думаю – надо бы проверить подвалы. Там гардероб для госпитализированных, всякие подсобные помещения, подземный проход к пищеблоку, коридор к моргу, спортзал… раньше был, а потом закрыли. Потому что ребята в спортзале начали испытывать какие-то неприятные эмоции – то ли страх, то ли просто неуютное какое-то чувство. Как будто кто-то там есть, а никого не видно. Ну и закрыли спортзал, чтобы это, которое не видно, по отделениям не шастало. Может, Она через подземные коммуникации лезет? Там есть выход на первый этаж, около аптеки. Я давно хотел на дежурстве проверить, но не могу же отделение бросить. А теперь нас двое. Вот и можно посмотреть подвалы: один остается в отделении, второй гуляет по подземным ходам. Если что не так – звоним по телефону и сбегаемся. Согласен?

Митя не очень хотел лезть ночью в незнакомые подвалы, битком набитые нечистью, но не признаваться же!

– Конечно, согласен, – сказал он бодро. – Очень интересно.

– А вот еще случай был, – вспомнил Кирилл, глядя на последний кусок колбасы. – Не у нас, а в другой больнице, в травме, травматолог Андрей рассказывал. Нейрохирурги собираются обедать, порезали колбасу. В это время привезли свежего пациента – какая-то травма головы, но он неплохо себя чувствует, ходячий. Он заходит в ординаторскую, прямиком к столу и начинает есть колбасу. Хирург сразу говорит: «Ага, компьютерную томографию можно не делать, диагноз ясен: травма лобной доли, гематома». Все-таки отправили на КТ – точно гематома лобной доли. Привозят следующего пациента – по закону парных случаев тоже заходит, тоже к столу и тоже за колбасу. Хирурги снова (глядя с грустью на исчезающую колбасу): «Надо же, опять лобная доля». Сделали КТ – снова гематома лобной. С тех пор гематома лобной доли у них в отделении называется «синдром колбасы».

– Ну я понимаю, – кивнул Митя. – Пациенты с поражением лобной доли могут быть фамильярны, неряшливы, без тормозов. Но мне почему-то не смешно.

– Ты же три дня только в нейрохирургии. Привыкнешь. У нас плохо работать, если не смеяться. Знаешь, у меня есть знакомый, он военный, боевой офицер, последняя награда за Сирию. Он мне сказал: «На войне гораздо больше смешного, чем страшного. Потому что война настолько противна человеческой природе, что люди начинают чудить, чтобы не сойти с ума». Так у нас то же самое. Онкология ведь тоже противна человеческой природе. Поэтому мы смеемся. А говорят, медики – циники. Мы не циники. Мы так живем, отстреливаясь от Смерти. Иногда это смешно. Вот был случай. Дежурил Владимир Николаевич. И ему медсестра сказала, что уже полночь скоро, а один пациент стоит в коридоре и не уходит спать. Николаич пошел, спрашивает, в чем дело. Пациент объяснил, что ждет электричку на Каменск, а электрички стали очень плохо ходить. Николаич сразу сообразил и сказал: «Так сегодня электрички отменили. На Каменск поезда не будет». Больной поблагодарил и пошел спать. Тоже не смешно?

– Немножко, – вздохнул Митя, фальшиво улыбаясь. – Они у вас что, все такие психи?

– Да они совершенно нормальные! – возмутился Кирилл. – Вполне умные, только у них опухоль в голове. Ну немножко странные получаются. Доел? А сейчас пойдем глянем сегодняшних оперированных в реанимации.

Хирурги поднялись на пятый этаж, где реанимация, замерли перед приоткрытой дверью.

– Погоди, – прошептал Кирилл. – Слышишь? Разговаривают…

В затемненной палате один пациент говорил другому:

– Задолбало уже лежать в этой реанимации!

Второй ответил:

– Да не говори! Сплошная жопа!

– Всё в порядке, – заулыбался Кирилл. – Если такие разговоры, значит, операция прошла хорошо. Один с опухолью мосто-мозжечкового угла, невринома слухового нерва, на нашем сленге «муму», второй с глиомой виска. Оба в палате не больше пяти часов. А им уже надоело! Отлично!

Хирурги зашли в палату, пациенты притихли. Кирилл проверил лицевой нерв у первого мужчины («Глаза зажмурьте. Зубы оскальте. Отлично, лицо ровное, никакого пареза нет. Не тошнит? Не болит? Хорошо»), потом поговорил со вторым («Сожмите мне руку. Ногой пошевелите. Слышите меня хорошо? Не болит? Если заболит, не терпите, скажите сестре, она укольчик сделает. Нет, сейчас в палату еще рано, полежите ночку здесь. Нет, вставать тоже еще рано, полежите немножко, отдохните после операции. Хорошо, вы оба молодцы. Нет, свет на ночь совсем не выключат, надо же за вами приглядывать. Да, я понимаю, что вы уже почти здоровы, но все равно, так положено. Да, мы бюрократы. Спокойной ночи»).

Зашли в ординаторскую реаниматоров, рассказали дежурному Олегу про помидор.

– Зовите, если что, – сказал он. – Ко мне Она еще не заходила.

– И не зайдет, – сказал Кирилл. – Сегодняшние больные хорошие, ничего у тебя плохого не будет.

– Тьфу-тьфу, – сплюнул реаниматор. – Не говори такое перед дежурством. У меня трое тяжелых, кроме ваших свеженьких.

– Теперь пошли Тимофеева глянем, – сказал Кирилл Мите. – Больных с операциями на позвоночнике мы обычно в реанимации не оставляем. Раздышка, и потом сразу в палату.

Спустились обратно на четвертый этаж, зашли в палату.

– Ногой пошевелите. Еще. Поднимите ногу. Стопу на себя. От себя. Немеет? Где немеет? Ничего, отойдет. Болит? Не терпите, жалуйтесь, мы обезболим. Сейчас сестра укольчик сделает. Конечно, болит, живое же резали. Наркоз отходит, вот и болит немножко. Не немножко? Прямо сильно? Марина, трамадол. Сейчас обезболим, а потом посмотрим. Если сильно будет болеть, утром МРТ сделаем, поглядим, что не так. Нет, вставать пока не надо. Утром я подойду и вас вертикализирую. Без меня не вставайте.

– Я же не зря Тимофеевых не люблю, – вздохнул Кирилл, когда они вышли из палаты. – Вот ничего особенного, молодой здоровый парень, обычная грыжа межпозвонкового диска, L4L5, сужения позвоночного канала нет, даже титан не ставили, не фиксировали, просто убрали грыжу. Чисто убрали, ничего не тронули. А нога болит и немеет. В идеале не должна. Болеть еще рано, наркоз недавно был, и неметь тоже не должно, если все в порядке. Может, конечно, к утру все пройти. А может, снова лезть придется. Подождем. Сейчас я буду все дневники заполнять, а ты сходи в подвал, проверь, нет ли где отверстия, через которое Она лезет в отделение. Там свет горит, но ты фонарик возьми.

– У меня в телефоне фонарик есть, – сказал Митя. – Но я не знаю, где подвал.

– Я тебя провожу. Да, помидорку не забудь на всякий случай. Будешь отбиваться от Смерти помидорами.

«Хитрый какой, – подумал Митя. – Сам в безопасной ординаторской будет бумажки заполнять, а меня – в подвал к Смерти!»

Но ничего не сказал. Ординаторы хирургам не возражают. Особенно на третий день работы.

Митя боялся, что подвал будет как в фильме ужасов: темные своды, с которых капает подозрительная жидкость, осклизлые стены, паутина, свисающая до полу и усеянная мохнатыми пауками размером с кулак, кровавые пятна на полу, кривые бетонные плиты, которые так и норовят повернуться и сбросить тебя вниз, в секретное подземелье, утыканное отравленными кольями. Но ничего подобного строители онкоцентра в проекте не предусмотрели. Подвальные переходы были запутаны, но освещены тусклыми лампочками и вполне себе сухи и опрятны. Митя шел наугад, вдоль труб центрального отопления и водопроводных труб на стенах, и радовался, что ничего страшного не видит. Вот указатель «Гардероб для пациентов», там оставляют одежду те, кто госпитализируется в отделение. Вот указатель «Спортзал». Вполне обжитый подвал. И нигде нет ни окошка, ни щели. Неоткуда лезть этой… неназываемой.

Кап… кап… где-то капает. Наверное, протекает труба, вон их тут сколько. Митя осмотрелся. Нет, еще не здесь, дальше. Совсем не страшно, подумаешь, капает. Надеюсь, это вода. А что еще может капать в подвале, не кровь же. Кап… кап… кап… Митя зажег фонарик, хотя и так было не темно. Кап… кап… звуки доносились из левого коридорчика. Он почему-то совсем не освещался. Ну понятно почему: этот коридорчик, наверное, никуда не ведет, а лампочки горели на тех путях, которые вели в важные отделы онкоцентра: гардероб, пищеблок, гистологическую лабораторию, морг… ой, Митя совсем забыл, что здесь есть проход в морг, чтобы не по улице умерших возить, чтобы их живые не видели и не огорчались. Ну и ладно, подумаешь – морг, никто из врачей не боится мертвых. И Митя тоже совершенно не боится.

Митя свернул в темную кишку коридора, откуда доносилось капанье, осветил стены фонариком. Ничего особенного. Коридорчик короткий и заканчивается тупиком. Оттуда потянуло холодком. Ага, окошко! Оно находится ниже уровня земли и выходит, наверное, в яму с бетонными стенками, Митя не знал, как называются такие прямоугольные ямы перед подвальными окошками. Окошко забито досками, но между досками есть щели. Может ли сквозь такую щель пролезть эта… которую Митя отогнал помидором? Надо сказать Кириллу Санычу. Цель экспедиции достигнута, найдено отверстие, можно возвращаться, ура! Приободрившийся Митя повернул было назад… но что это все-таки капает? Фонарик телефона обвел круг по темноте. Ага, вот тут немного протекает труба. Совсем чуть-чуть, и лужа на полу маленькая. И никакая не кровь, обычная вода, которая в кранах онкоцентра течет. Все нормально. Помидор не понадобился. И Митя, очень довольный, пошел обратно в отделение.

– Течет? – переспросил Кирилл. – Нехорошо. У нас уже несколько раз подвалы затапливало. Я передам дежурному по онкоцентру, может, сантехников вызовет. Но к нейрохирургии это не относится. А щель в окошке надо днем осмотреть. Она в любую трещину может пролезть. Но если Она проходит через подвал, то все равно должна как-то добраться до палат. И мимо нас не пройдет. А Она как-то проходит! Словно прямо в палату есть проход, минуя коридоры, где мы сторожим. Кстати, Она опять заглянула. На этот раз рвалась в 412-ю палату. Точно тебе говорю – к Потапченко. Ну прогнали, конечно. Я завтра Потапченко уже выписывать собрался, у него все хорошо. Опухоль убрана полностью, и послеоперационный период протекал на удивление гладко. Не пущу Ее, хоть сам сяду в коридоре.

Утром Потапченко нашли уже остывшим. Спокойно так лежит на боку, ладошка под щечкой. Позднее, на вскрытии – обширный инфаркт миокарда.

– Я же следил! – бушевал Кирилл. – Я же смотрел! Пистолет вообще в кобуру не убирал! И кардиограмма была хорошая перед операцией! И я же Ее отгонял! Как пролезла? Митя, после операции сразу пойдем в этот твой подвал, посмотрим, что за отверстие.

– Ладно. – Устало кивнул заведующий, Макс. – Не в первый раз и, увы, не в последний. Этот исход мы предупредить не могли при всем желании, нашей вины нет. Давайте, девочки.

– В отделении 33 человека, – начала дежурная медсестра Марина. – С вечера температурили Холодова – 37,2 и Иванцов – 37,6. Утром температурящих нет. Сенцов, первые сутки после операции, жалоб не предъявляет, мочится самостоятельно, по дренажу 100. Демидов, первые сутки после операции, жалобы на слабость в левой ноге на дооперационном уровне, ухудшения нет. Тимофеев, первые часы после операции, жалобы на боль в послеоперационной ране, обезболен, ночью спал. Утром снова жалуется. Ну и Потапченко. Эх…

– Помните, как на разборе смертного случая Кузин сказал: «Состояние больного не позволило ему выжить»?

– Тут совсем другое. Состояние больного позволяло жить до ста лет!

– Ночью заходили к нему?

– Заходила ко всем, да что толку. Он лежал, спал, руку под щеку подложил. Я же не буду его трясти да спрашивать, жив или нет. Тем более он сегодня на выписку шел. Да! Надо разделить Сеченникова и Ложкина. Они в двухместной палате лежат и так друг с другом спелись, что куда бежать. Честное слово, я к ним каждый час заходила, они куролесили всю ночь. И ведь оба лежачие! Самое безобидное – это когда они песни пели хором. С утра у Сеченникова лицо в крови – это он всю ночь брился. Одну бритву успели отнять, так у него вторая была! А Ложкин свой катетер то ли отгрыз, то ли отрезал, вот такусенький кусочек остался. Говорит, катетер унижает его человеческое достоинство. Давайте их по разным палатам разведем, а то они нам онкоцентр сожгут или взрыв устроят, даром что лежат и не встают. Сегодня на операцию подготовлены Петров, Нигматуллин и Ложкарева. На ангиографию Варданян. Аласенс Петрову выпоен.

Митя знал про этот метод флюоресцентной навигации: пациенту с утра давали волшебный препарат аласенс, и когда на операции хирург доходил до опухоли, то она начинала светиться радостным розово-фиолетовым цветом. Ярко светилась, если опухоль злокачественная, особенно глиома. Более тускло – если метастаз. А доброкачественные не светились вообще. Правда, существуют еще злокачественные опухоли, которые не копят контраст и не светятся, но все-таки обычно метод работал хорошо, и хирургу видно: розовое – значит, удаляй здесь. Митя еще не видел такие операции, он только четвертый день в нейрохирургии. Вот бы сходить! Наверное, разрешат. Сегодня Павел Борисович делает такую операцию.

– Кого сегодня на МРТ? Хорошо, записал. Кого завтра оперируем? Паша, сделаешь затылок? Хорошо.

– Зуева давно лежит. Готова на операцию.

– У Зуевой что-то реаниматологам не нравилось. Кровь? Перебрали? Хорошо. Ладно, я ставлю в план. В первую операционную.

– Мониторинг нужен?

– Да. Кортико-спинальные тракты посмотрим, Варвара Вадимовна?

– Посмотрим, что же не посмотреть.

– Теперь еще что-нибудь маленькое вторым туром.

– Поставь мне биопсию этой… как ее. С непроизносимой фамилией. Как раз на второй тур.

– Эндоскопы не пришли?

– Нет. Хотя заказаны год назад.

– Я однажды искал эндоскопом сережку жены, закатившуюся за плинтус в ванной.

– Да, у нас проблема. Варданян отказывается от ангиографии. То есть не она сама, а муж отказывается. Говорит: «Что же она голая, что ли, будет лежать перед всеми? Не разрешаю». Я наврал, что на ангиографии все врачи – женщины. Так что смотрите, если он будет спрашивать – подтверждайте. Ей без ангиографии вообще никак нельзя. Там аневризма, похоже.

– Ладно, будем врать хором. А помните ту цыганку? Ей надо было глиому убирать, большая опухоль, большой доступ, а муж запретил брить ей голову. «Нельзя, – говорит, – голову брить, это позор. Пусть лучше умирает».

– И что? – вытянул шею Митя.

– Немножко с краешка побрили, работать было зверски неудобно. Но удалили. И волосы оставили. Мы вообще стараемся оставлять волосы по максимуму, для женщин это почему-то важно.

– А помните того таджика из дальнего кишлака? У него брат на заработки приехал к нам в город и заболел. Опухоль большущая, уже не помню какая, но продолженный рост в ствол, все страшно запущено, он сам дышать не может, лежит у нас на ИВЛ в реанимации. Брат из кишлака приехал, спрашивает: «А когда вы его выпишете?» Реаниматор отвечает честно: «Вряд ли он выздоровеет. Опухоль очень большая, растет в ствол, он не может дышать». Брат советует: «Так вы его от аппарата отсоедините, он и задышит. Вы же ему все заткнули, вот он и не дышит. А уберете аппарат – он будет дышать».

– Да, я его помню. Красивый был парень, прямо как с иллюстрации к «Шахнаме».

– Хорош болтать. С Тарасовым что делать будем?

– Да уже все договорились, переводим на реабилитацию, машину заказали.

– На вскрытие Потапченко кто пойдет? Автор? Кирилл, пойдешь?

– Я и пойду. После операции.

– Выписывается кто?

– Тарасов в реабилитационный центр. Ликеева и Соболева домой. Ну и Потапченко… понятно куда.

– Выписки?

– После двенадцати. Нет, Соболевой выписка готова. Хоть сейчас пусть выписывается.

– Поступают?

– Две женщины и четверо мужчин. Женщины помещаются, а мужчина один лишний. Хоть сверху клади.

– Ничего. У нас кто-нибудь до завтра в реанимации задержится?

– Ложкарева и Петров точно.

– Блин, надо еще одно мужское место!

– Ну, может, Точкин в реанимации задержится. А завтра выпишется Назимов, вот на его место и положим Точкина, а сегодня на место Точкина положим сегодняшнего мужчину. Отделение на 30 человек, и так 33 лежат.

– Завтра поступают еще двое мужчин и одна женщина.

– Завтра и будем думать. Все, я пошел писать оперплан.

– Смотрите, кактус зацвел!

– Помидорами?

– Нет, обычным цветочком.

– Почему помидорами? – шепотом спросил Митя. Он вообще-то Кирилла спросил, как наиболее знакомого доктора, но ответила женщина, до этого молча сидевшая на диване, – Варвара.

– Это эпическая история. Когда-то хирургу Л. подарили кактус. Дело было еще сильно до тебя. Хирург Л. – своеобразный человек, если не вдаваться в подробности. Кактус на его столе рос, жирел, но не цвел. Хирург Л. уволился – кактус стал бурно цвести, освободившись от тлетворного влияния хозяина. Его получил в наследство севший на место уволившегося доктор Алексей Олегович (ты его еще не видел, он сейчас на конгрессе в Берлине, завтра вернется). И вот однажды Алексею Олеговичу благодарный пациент подарил банку с солеными помидорами. Поставили банку на окошко, где похолоднее. Мы что-то сомневались в этих помидорах и сомневались долго – помидоры вздулись и лунной ночью взорвались со страшным грохотом. Утром приходим – вся ординаторская в помидорах. Отмыли и забыли. Прошло какое-то время – в горшке у кактуса обнаружился подозрительный росточек. Мы посмеялись – соленые помидоры проросли, да не может быть, это сорняк какой-то. Прошло еще время. Росточек все выше и все больше похож на помидор… за зиму помидорный куст на окне разросся и обзавелся потомством – две помидорки покраснели к апрелю. Еще три зелененькие висят. Решили снять урожай – торжественно сорвали их и принесли бутылку шампанского, чтобы запить закуску. Две помидоринки размером с ноготь разделили на пятерых. Глеб сказал, что это гораздо вкуснее, чем та фигня, что продается в магазинах. Владимир Николаич прочитал стихи: «Еще в полях белеет снег, томаты уж листвой шумят». А я… ой, уже пора на общую линейку.

– Да, – кивнул завотделением. – Пошли к демонам.

– Почему к демонам? – не понял Митя.

– Чтобы это понять, надо быть завотделением, – вздохнул завотделением.

На общей линейке сначала доклад общего дежурного. Выяснилось, что Смерть посетила еще два отделения – химиотерапию и урологию, но ее прогнали. Потом доклад отделения анестезиологии и реанимации номер один – все более-менее, но Николаева так и не приходит в сознание. Потом вторая реанимация – тоже все нормально, пятеро в реанимации, оба вчерашних переводятся в отделение, без неврологического дефицита после операции, третий (тяжелый, четырнадцатый день в реанимации, из торакального отделения) – без ухудшений, четвертый тяжелый, нейрохирургический, десятый день в реанимации – на вазопрессорах, состояние критическое, но тоже без ухудшения, пятый пациент в вегетативном состоянии, но есть небольшое улучшение. Потом по очереди докладывают заведующие всех отделений. Мите с непривычки неуютно – очень уж страшные диагнозы. Остальные врачи откровенно скучают. Когда двадцать лет каждое утро начинается со слов «рак верхней доли правого легкого», «рак матки», «рак поперечной ободочной кишки с метастазами в печень», это тоже может казаться скучным.

В конце обычно объявления начмеда или главврача. Сегодня выступает начмед. Всем сразу стало интересно, потому что начмед сказал, что теперь врачи по приказу Минздрава не имеют права давать интервью и вообще общаться с любыми СМИ без письменного приказа директора. Потому что предвыборный год, а со здравоохранением все, конечно, очень хорошо (смешки в зале), но журналисты переиначат на плохое, даже если сказать хорошо. Так что с ними вообще запрещено разговаривать. Потом еще интереснее: с этой недели в приказном порядке заведующие всех отделений обязаны в пятницу сказать что-то хорошее, что произошло в их отделении за неделю, чтобы это выставить на сайте онкоцентра – мол, у нас все прекрасно. Пожилой анестезиолог Михаил Исаакович (в обиходе Исаакич) заметил: это уже было, со сталинской каторги писали: «У нас все хорошо. У нас все есть». Все просто: не надо улучшать здравоохранение, надо запретить общаться с журналистами и каждую неделю говорить: «У нас все отлично». Народ, конечно, смеялся – а что делать, не плакать же. Вспомнили, что у нашего завполиклиникой жена журналистка, так ему с ней разговаривать с разрешения директора?

Потом начмед сказал: «А теперь приятное. Благодарственное письмо выписавшейся пациентки: «Очень прошу руководство поблагодарить специалистов нейрохирургического отделения, особенно нейрохирурга Алексея Олеговича и завотделением Максима Владимировича за прекрасную работу и обязательно дать им денежную премию»». В зале грустный смех. Начмед кончает читать и комментирует: «Денежную премию мы им, конечно, не дадим. Мы наложим на них взыскание в наказание и заставим их писать объяснительную, потому что они вовремя не сдали историю болезни такого-то пациента в архив. Всё. Всем хорошего дня. Заведующих клиническими отделениями попрошу остаться».

– А иногда приходят письма с угрозами, – сказал Макс Мите. – Убить, зарезать и так далее. Раньше, в нулевые годы, их было больше. Теперь чаще грозят написать президенту. Очень забавно: пишет недовольный пациент президенту, допустим, жалобу на меня, письмо доходит, и оттуда, из Москвы, поступает сигнал нашему главврачу – разобраться. Главврач пересылает этот сигнал начмеду, а начмед – мне как заведующему. То есть я сам должен разбирать жалобу на себя!

– Не стреляют – и то хорошо, – хмыкнула Варвара. – Между прочим, в тринадцатом веке в Болонье только рыцари и врачи имели право носить оружие и нанимать вооруженного телохранителя. Потому что опасная профессия. Ладно, ребенок, пошли в операционную.

Митя, конечно, считал себя взрослым, но против «ребенка» возражать не посмел. Варвара его чем-то пугала.

– Опухоль моторной зоны, то есть нейроны этого участка отвечают за движения руки, ноги, лица, – поясняла Варвара по пути в операционную. – Моя задача – найти зоны коры, которые нельзя трогать, чтобы после операции не было пареза. Опухоль слева, значит, ставлю электроды на кисть справа, предплечье справа, стопу справа и кисть слева на всякий случай, для контроля. У меня старый аппарат, только четыре канала. Позорище. У современных каналов двадцать, вот где развернуться! Но мне не покупают. Два года уже как заказан. Сегодня будет вот что: сначала хирург делает трепанацию, вскрывает дуру, то есть «дура матер» – твердую мозговую оболочку, доходит до коры, потом стимулируем слабым током – биполярный стимулятор. Рука дергается (или нога, или лицо – смотря какая зона на коре). А у меня на миографе получается М-ответ – вот такая загогулина. Иногда рука не дергается, если слабое раздражение, а М-ответ все равно есть. Значит, здесь резать нельзя. Хирург отмечает опасные зоны – кладет маленькие кусочки ватника и их не трогает. Ватник – это впитывающий материал типа марли, может быть плетеный (как ткань) или неплетеный (например, как ватка). Еще есть хвост – марлевая тонкая полоска, тоже кровь впитывает. А при кровотечении тахокомб – кровеостанавливающий препарат в виде желтенькой губочки. И еще есть воск, им замазывают отверстия.

– Да я знаю, – обиженно прервал Митя. – И про дуру, и про ватник, и про хвост.

– Ох, извини, ребенок, это скверная преподавательская привычка – объяснять то, что и так понятно. Итак, после нахождения моторной зоны хирург подходит к опухоли безопасной дорогой, а не через двигательные пути. Если хирург планирует удалять глубоко, то еще проверяем кортико-спинальные тракты, то есть пути, по которым идет нервный импульс, ну, ты это тоже знаешь. Это уже делается монополярным электродом, и ток больше. Основное правило – один миллиампер равен одному миллиметру, то есть если сигнал появился при 7 миллиамперах, то расстояние до опасной зоны 7 мм. Но сегодня к трактам, скорее всего, не пойдем, только кору простимулируем. Все понятно?

– Да, конечно, – кивнул Митя. – А флюоресценция будет?

– Будет. Сегодня маленькая опухоль, без флюоресценции можем не найти. Еще важно, какой наркоз. Если анестезиологи вводят миорелаксанты, вещества, расслабляющие мышцы, то моторные ответы с мышцы ими подавляются, и никакой мониторинг не получается. Еще моторные ответы подавляются газовыми анестетиками, на нашем языке просто «газы» – севоран, изофлуран, форан и прочее. Особенно если транскраниальная стимуляция, то есть электрод ставится не на обнаженную кору, а прямо на голову, на череп. Ты ее тоже увидишь, но не сегодня. Поэтому анестезиолог очень важен: наркоз непростой, релаксанты только на интубацию, потом пропофол и фентанил. Хороший наркоз – половина удачного мониторинга. Усыпить вусмерть любой дурак сможет, а ты сделай неглубокий наркоз, да чтобы я все видела на мониторинге, да чтобы больной на операции не проснулся, а проснулся на раздышке в реанимации сразу после приезда из операционной! Вот это высший пилотаж!

Все, иди переодевайся, девочки налево, мальчики направо. Ты, бесспорно, мальчик.

– Ничего, Дмитрий, скоро поинтереснее будет, микроинструментами будет работа, а пока сверлежка, неинтересно. Больной шевелится! Добавь что-нибудь, но не релаксанты. Хорошо. Не шевелится. Где глаз? Это глаз? Разметимся. Дайте мне листочек, где я нарисовал схему разреза. Посмотрим. Вот тут глазница. Распатора нет? 3 сантиметра. Нам надо четко прицелиться, где сверлить голову, мы свои ориентиры имеем. Сейчас точку рассчитаем, 55 и 65 вот здесь. Дай иголку. По внешней стороне сделай. Инструмент 70 тыщ оборотов в минуту дает, в крошку превращает кость, в пыль. Там посмотрим, есть коронарный шов, вот он. Вызывай микроскоп.

– Нам надо для картирования дыру чуть побольше. Картирование – это определение, где какая зона коры расположена. Как бы карту составляем, оттого и картирование называется. Ищем адверсивное поле – у него приступы с поворотами головы и глаз, то есть с адверзией. Жарко, вентилятор включен? Очень жарко. Я сейчас оболочку вскрою, и будем работать. Нам еще отстимулировать стимулятор. Вдруг релаксанты еще действуют.

– Да уже час прошел, нет релаксантов.

– А газы? И газов нет? Севорана нет? Ну ладно. Хорошо. Сейчас вскрою борозду. Вот этот плоский дай. Видно, да? Я могу вот этим, р-раз! Мы еще флюоресценцию можем включить. Там фиолетовым цветом будет светиться, где опухоль. Только в темноте надо. Будем искать извилину, пока даже и не представляю где. Сейчас ватниками закрою. Я не представляю, где тут мотор. На картинке-то все просто, а здесь… 6 см мы с тобой, Лиза, померили. Дай кость мне. Она чистенькая? Так, 76. Вот здесь примерно должна быть моторная зона. Варвара Вадимовна, скажете, когда можно стимулировать.

– Хоть когда можно, я готова.

– Я поставил стимулятор на предполагаемый участок коры. Стою.

– Нет М-ответа.

– Встал на другое место. Стою.

– Нет.

– Стою.

– Здесь с кисти сомнительный М-ответ. Вроде.

– Мне точно надо, да или нет.

– Да. Есть.

– Хорошо, кладу ватник. Ушел на другое место. Стою.

– Нет.

– Стою.

– Да, вот здесь зона предплечья.

– Еще раз.

– Да, предплечье. Точно. Ага, фокальный приступ начался, рука дергается. Воды холодной полей. Полей быстро воды холодной.

– Полила. Все?

– Все. Успокоился. Точно зона руки.

– Хорошо, а то три раза в разных местах.

– Два, а не три, и, может, мы там кортикоспинальный тракт пробили.

– Меня сейчас кора интересует. Я глубоко не пойду. Сколько, 5 миллиампер в сомнительном месте? Значит, 5 миллиметров глубиной. Я туда не пойду. Лиза, ватник. И вот сюда. Значит, у него получилась рука кзади, а я думал, моторная зона спереди, тут коронарный шов. Я сверюсь со своими расчетами. Посмотрим, сколько здесь. По анатомии мотор спереди должен быть. А получилось кзади. Я не могу по анатомии это определить, извилина нестандартная, только нейрофизиология поможет. Я предположил, что это место будет мотор, а стимуляция показала, что нет. Поэтому эти операции анатомически нельзя делать, только под контролем нейрофизиолога. Вот это вскроем и пофлюоресцируем. Сейчас арахноидальную оболочку вскрою аккуратно. Дай ватник. Сейчас я наступлю, а ты отрежь. У тебя крючок есть? Вот здесь, вы сказали, был ответ, но припадка не было, а здесь был припадок. Закроем это место и трогать не будем. Ватник. Вена там, в борозде мешаться будет. Если это глиома, то зафлюоресцирует стопроцентно. Зона руки, а другой горизонтальной извилины вообще не вижу. Я хочу сориентироваться, лучше так, чем не попасть.

– Второй тур сняли, работаем спокойно, не торопимся.

– На МРТ вены почему-то плохо прокрашены. Вскрываем и светим. Сейчас вскроем побольше, она должна засветиться. Выключите свет. Ну что, розовеет? Нет? И я не вижу. Придется немного помучиться. Здесь снимем аккуратно. Она прямо блистать должна, а она не блистает. Ну-ка, вот тут у меня было подозрение на вот эту борозду. Включите свет. Попробую туда зайти. Меня анатомия упорно к этому месту отсылает. Вот эту извилину еще посмотрим.

– Стимулировать больше не будем? Можно анестезиологу дать свободу? Спасибо, Витя, прекрасный наркоз.

– Да, больше не стимулируем, включай все, что надо, мы закончили с мониторингом. Я метки поставил. Выключите свет. Здесь горит? Нет? Если бы не моторная зона, я бы здесь все вынес за пять минут. По анатомическим соображениям она кзади должна быть. Свет включите. Дай шарик. Я бы перчатку поменял, порвалась. Анатомически здесь должна быть, здесь рядом зона, где был припадок. Я все-таки борозду еще раз вскрою пошире. Вот тут должна светиться. Не светится. А аласенс вообще-то давали? Может, забыли? Санитарку позовите. Ирина, позвони в отделение, спроси, давали ли аласенс. Здесь она должна быть, опухоль. Здесь может быть дублирующая извилина, непонятно. Зайти с другой стороны, что ли? Сейчас по аласенсу ответ дождемся. Ткань мозга не должна быть такой слизнявой, видно, что изменена. Сосание уменьши до минимума. Сосание низкое, двадцать, четверть поставь. Сосем. Хотя бы вот тут уберем, пока ждем ответ.

– Аласенс давали, сказали в отделении.

– Хорошо. Ватник дай. Вот здесь надо убирать. Где-то рядом ходим. Выключай. Полей воды. Свет включите, я еще раз снимки посмотрю. Получается раз, два, две цистерны. Дай мне хвостик и микропинцет. Воду полей. Это самая плотная извилина. Воды еще. Ребята, у кого какие версии? Не вижу опухоли ни в флюоресценции, ни в обычном изображении. Дайте схему. 2,7 и 3. Ну правильно. Вот здесь и надо искать.

– Может, она добрая, вот и не светится?

– Она копит контраст на МРТ. Должна быть злая. Микропинцет.

– А глазом вы видите?

– Да ни хрена я не вижу измененную ткань. Вот тут чуть-чуть измененная, и все. Так иногда ведут себя метастазы. Метастаз не будет ярко светиться, только слегка розоветь. Но я должен его увидеть. Может, она и вправду не копит. Контраст на МРТ копит, а аласенс нет. Видно в телевизоре ткань? Измененная. Мозг не должен быть таким слизнявым, он поплотнее. Вот сюда зайду. Что, светится?

– Вон там слегка светится, слабо-розовым.

– Он и должен слегка розоветь, если он метастаз, а не глиома. А тут? Да, это он, смотрите, шариком. Ультразвук на минимум. Да, это метастаз шариком. Я постараюсь его из маленькой дырочки убрать. Ток. Ток. Ток. Если это метастаз, значит, где-то должен быть рак. Видите, обрисовывается шарик? Метастаз. Вот сосуды патологические, питающие метастаз. Мы в XXI веке живем, все-все ему сделали, все обследования, но первичного рака не нашли. Пока версия, что метастаз. Гистология покажет точно. Опс, какая-то артерия. Ток. Ток. Ультразвук. Там сколько, на двадцати? Хорошо. Ток. Вот плотная ткань. Да, не повезло мужику, во-первых, метастаз из неизвестного источника, а во-вторых, в такое место прилетело. Вот сосуд, на котором метастаз живет, его подцепим, сразу хорошо будет. Ток. Стоим. Стоим. Ток. Потом надо отследить хвосты, чтобы не остались. Так, а где у нас тут сосуд оказался? Да, вот он.

Это ультразвук, он все превращает в кашу и высасывает. Некоторые опухоли мы высасываем полностью, а тут надо по кругу обойти. Нет, не опасно, я каждый миллиметр контролирую. Тут какой-то сосуд идет, и она, собака, на нем растет. Вытащить не получится. Ну, разрушим изнутри. Вон артерия проросла. Видите, я в маленькую дырочку полез, единым куском его не вытащишь, будем уменьшать объем. Сейчас я его вскрою. На гистологию это отдать. Капсула хорошо вскрылась. Ток. Ток. Ток. Вон как сдулся. Варвара Вадимовна, вы можете идти, сейчас я тут приберусь в ране, я уже почти закончил. Ток. Ток. Ток. Хвост. Ток. Свежий хвост. Ток. Микропинцет. Ток. Вот он! Вытащил. Фитюлька какая-то, а там осталась аж пещера. Ну, половину всосали, он уменьшился, конечно. Нашли иголку в стоге сена. Гемостаз.

– Гемостаз – это прекрасное слово, наполняющее восторгом операционную бригаду, – пояснила Варвара Мите. – Значит, хирург сейчас остановит кровь, посмотрит, не подкравливает ли где, и все зашьет. Конец операции. Интересно, это вправду метастаз или нет.

Варвара еще не знала, что гистология подтвердит предположение хирурга. Метастаз, предположительно почки.

– Кирилл Саныч, а мы пойдем в подвал смотреть дырку? – спросил Митя.

Кирилл вздохнул умученно. После операции он сходил на вскрытие (конечно, обширный инфаркт передней стенки левого желудочка), потом проконсультировал двух амбулаторных больных с болью в спине, направленных из поликлиники (одного записал на госпитализацию, второму посоветовал лечебную гимнастику и плавание), потом попытался пропихнуть вне очереди на МРТ Тимофеева, у которого нога так и не успокаивалась (не сумел, записал на завтра). А ведь еще истории заполнять! Дневники, этапные эпикризы, протоколы, выписки…

– Ладно, – кивнул он. – Пошли. Погоди, я молоток захвачу и дощечку какую-нибудь. Сразу забьем дырку. Она какого размера? Не померил? Плохо. Ладно, возьмем побольше. В раздевалке у меня оставалась пара фанерок с тех времен, когда новый стол привезли.

Они спустились в подвал. Лужа на полу сделалась намного больше, но по краю у стенки можно было пройти к окошку. Кап… кап… кап…

– Значит, сантехники не приходили, – сказал Кирилл. – Ого! Ну мы вовремя, ничего не скажешь.

В узкую, не толще двух пальцев, щелку в забитом окошке деловито лезло нечто беловатое, уже знакомое Мите, отозвавшееся холодком по спине.

– Помидор взял? – шепотом спросил Кирилл.

– Нет, забыл.

– Жаль. Ну ладно. Патроны лучше сэкономить. А-а-а-а!

Ой, Митя и не предполагал, что спокойный интеллигентный Кирилл может так жутко орать. Смерть вздрогнула, но вместо того, чтобы вылезти обратно в окно, метнулась вперед и вверх и втянулась в крохотную дырочку на водопроводной трубе, откуда капала вода.

– Вот зараза, – сказал Кирилл, хрипло откашливаясь. – Теперь все ясно, как Она ускользает от нашего контроля и появляется у больных. В каждой палате есть водопроводный кран, Она оттуда капает в палату. Так Она до Потапченко и добралась.

– Перекрыть воду, – предложил Митя.

– Невозможно. Еще работают ургентные операционные, вода нужна в процедурках, да и кормить больных надо. Этот тайм мы проиграли. Давай все же забьем дырку в окне, а потом доложим заведующему, дежурным врачам, вызовем еще раз сантехников, чтоб запаяли отверстие. Кто у нас сегодня дежурит? Павел Борисович? Думаю, Она сегодня не к нам придет.

– Почему?

– В дежурство Павла Борисовича Она обычно не приходит. У него такой тяжелый характер, что Смерть с ним предпочитает не связываться.

Митя пока не заметил какой-то тяжести характера Павла Борисовича, он так подробно и по-доброму все ему объяснял на операции, но возражать не стал – он тут человек новый. Может, просто Павел Борисович – такой классный хирург, что его и Смерть боится?

– А почему Смерть уходит от крика? Или помидора? – спросил он. – Она же сильнее всех людей, она самая могущественная сила – и сбежала, как нашкодивший котенок, когда вы на нее закричали.

– Еще в каменном веке люди прогоняли Смерть громкими звуками, – преподавательским тоном начал Кирилл, прилаживая к отверстию принесенную дощечку. – Вот доисторического охотника подрал саблезубый тигр, и он лежит и стонет в пещере, а вокруг шаман, наш древний коллега, прыгает, завывает и бьет в бубен – отгоняет Смерть. И в Средние века в эпидемию чумы врачи ходили в специальных страшных костюмах с огромными носами – пугали Смерть. Она, конечно, сильнее. Но когда Ее отгоняют, Она чувствует сопротивление. И уходит – зачем ей напрягаться, Она возьмет того, кто не сопротивляется. Врачей Она особенно не любит, потому что в мединститутах учат прогонять Смерть разными приемами. У вас на пятом-шестом курсах был предмет мортэксидерции?

– На четвертом, – поправил Митя. – И только факультатив. Десять часов в первом семестре.

– Ну да, ты же позже учился. Нас еще учили качественно, а вас уже как получится, – кивнул Кирилл. – А у нас мортэксидерцию – смертепрогоняние – преподавали два года длинными циклами, и экзамен в конце. Это был самый смешной экзамен – все орут, руками размахивают, швыряются туфлями и стульями… Мне четверку поставили вместо пятерки, потому что я нечаянно промахнулся и кроссовкой залепил прямо в нос декану вместо Смерти. Он подумал, что я нарочно, а я правда не хотел. Но Смерть все равно убралась, потому что декан так заорал, как у меня в жизни бы не получилось, вот Она и удалилась в недоумении. Я доказывал, что это тоже метод, причем оригинальный – заставить кого-нибудь другого вместо себя прогнать Смерть. Но все равно четверку влепили. Алло! Это сантехническая служба? В подвале вода протекает. Да, это я вчера звонил. Но вы ничего не сделали. Мне все равно, кто у вас на больничном, потому что вода уже по щиколотку, и она все прибывает. Сверху капает… то есть льется, как Ниагарский водопад. Наверху в трубе дырка. Я уже доложил начмеду, что вас вызвал, и если госпитальный корпус затопит, вы будете виноваты. Все. Теперь они придут и будут ругаться, что я наврал насчет воды по щиколотку. Но на меньшую протечку они не приходят. Главное – чтоб починили. Пойдем, Митя, истории писать. Ты будешь дневники заполнять и этапные эпикризы. А я проверю, как ты этому научился. Да, я знаю, что рабочий день кончился, а мы после дежурства, ну и что?

– Да нормально. Работал в узехоньком канале, провалился в дыру, затолкал туда жир и ушел к черту.

– Вовремя ушел. Великое искусство – вовремя уйти из операционной раны.

– Медсестра Лена мне рассказала, что подслушала разговор двух наших пациенток: оказывается, «рак бывает только у мужчин, а саркома – только у женщин. С саркомой живут две недели, поэтому не надо ходить к врачу. Лучше пойти к бабке, она пошепчет, и проживешь два месяца». Супер. Макс, тебя к телефону.

– Да. Да, слушаю. Да, скажу. Конечно, заберет. Звонили из морга. Кирилл свой мозжечок в морге забыл.

– Ну да, вчера суматошный день был, тут все на свете забудешь. Заберу после операции. Это для студентов.

– Понятно, что не с женой любоваться. Да, что там с Ведерниковым? Посев брали? Пришла пора посеять пациента.

– Забыл. Сейчас скажу девочкам.

– Завтра в первой операционной что?

– Две головы. Нет, одну голову сняли, у нее сердце. Спину Алексея Олеговича поставили вторым туром. Он как раз вернется из своей Германии.

– Кирилл Саныч, можно я сегодня с вами на эпендимому?

– Можно. Варвара Вадимовна, вы тоже со мной.

– Конечно, отныне и навеки. Навеки – потому что раньше семи, я думаю, не закончим. Там опухоль дли-и-и-инная. Вдоль шести позвонков растянулась. С третьего поясничного по третий крестцовый.

– Кстати, никто не забыл, что сегодня в два часа летальный разбор? Кирилл, конечно, не закончит к этому времени, а остальные чтоб были.

– Наш?

– Нет, из отделения «голова-шея».

– Ох, мне Марат, заведующий «головой-шеей», такой чудный случай рассказал. Около месяца назад больной откуда-то из медвежьего угла типа Ивделя на приеме у Марата жалуется: «Вот я был полгода назад у нас в Ивделе на приеме у онколога…»

– В Ивделе нет онколога, – поправил Макс.

– Ну из какого-нибудь Мухосранска-Уральского. «И он сказал, что все нормально, а через полгода уже рак и надо оперировать. Я хочу на него жалобу написать. Очень сильную жалобу». Марат посмотрел, подумал и говорит: «Нет, жалоба – это ерунда. Вы его вызовите из кабинета и повесьте».

Больной (ошалело): Что?

Марат (еще подумав): Или вот еще можно лопатами забить.

Больной: Что?

Марат: А что? Тогда к вам в Мухосранск-Уральский больше никакой врач не приедет никогда. И не будет у вас врача. На оклад 15 тысяч кто поедет.

Больной: Сколько?

Марат (еще подумав): Ну, может, 14 500, я не уверен. Давайте действуйте.

Больной ушел в задумчивости. Жалобу не писал.

– А в сущности не смешно.

– А кто смеется? Все грустно.

– Эй, а что, воды в кране нету?

– Не знаю, – ответил дежуривший ночью Павел Борисович. – Вчера с вечера была. А потом оказалось, что в подвале потоп, приходили сантехники, воду выключили и что-то там запаяли. Но утром я умывался, значит, воду уже включили. Нормальное было дежурство, только твой Тимофеев жалуется, что ногу как когтями дерет.

– Я уже его на МРТ записал. Видимо, придется второй раз идти и винты ставить. Хотел обойтись без фиксации, но не вышло. По неотложке возьму, если что, тянуть не буду, раз такие боли. А Смерть не приходила?

– Нет, ни к кому сегодня не приходила, ни в одно отделение. Впрочем, на моих дежурствах Она никогда не показывается. Уметь надо. К хорошему хирургу Смерть не ходит.

«Все понятно, – подумал Митя. – Воду перекрыли, и Смерть оказалась заперта где-то в подвальных трубах. Вот и не приходила».

Он подошел к крану – хорошо бы попить кофе перед операцией, вон стоит открытая банка растворимого, для общего пользования. А в чайнике вода кончилась, дежурный доктор выпил. Митя открыл кран. В кране тихо заурчало.

– Нет воды, – сказал Митя и осекся.

Из крана медленно выползала бледная тягучая капля, становилась больше, больше. Мите показалось, что вид у капли возмущенный, хотя как может возмущаться капля?

– Эй, Дмитрий, ты что творишь? – окликнул Кирилл. – Она откуда-то лезет, я чувствую!

Митя, совершенно не думая, подставил под каплю пустую пластиковую бутылочку из-под жидкого мыла, положенного для обработки рук. Капля втянулась в бутылочку, Митя закрутил крышку.

– По-моему, я ее поймал, – неуверенно сказал он.

– Ну ты даешь!

– Силен мальчик!

– Кирилл, ты его куратор? Поставь зачет по мортэксидерции. Поймать Смерть в бутылку! Свежо и оригинально.

– А что теперь с ней делать? На мусорку?

– Кто-нибудь, сходите за меня на общую линейку, – сказал заведующий Макс. – Я отнесу добычу в отделение радионуклидной диагностики. Пусть уничтожают как радиоактивные отходы. Сообразим, какие бумажки для этого надо заполнить.

И ушел с бутылкой. Заведующий всякие противные обязанности обычно на себя брал.

– Я ничего не понимаю, – признался Митя. – Теперь Смерти вообще, что ли, не будет на земле? Я читал такую фантастику, где герой уничтожил Смерть, и все перестали умирать, и течение жизни прекратилось.

– Да прямо, – фыркнула Варвара. – Не переоценивай себя, ребенок. Смерть живее всех живых. Вылезет.

– Понимаешь, это просто закон природы – мы ее прогоняем, она уходит, а потом приходит, – пояснил Кирилл. – Если бы не гнали, она бы больше людей забирала, намного больше. А так мы ее держим в среднестатистических рамках, иногда снижаем смертность заметно, иногда – нет. Это как будто игра по правилам, только жестокая. Правило первое – она нападает, мы сопротивляемся. Правило второе – мы никогда не выиграем.

– Зачем тогда играть, если выигрыш невозможен? – тихо спросил Митя.

– Человек умрет сегодня или проживет еще два года, пять лет, тридцать лет – есть разница?

– Ради тридцати лет стоит стараться, а два года… – пожал плечами Митя. – И ради двух лет тратится столько сил, денег, умения…

– Ты вообще ничего не понимаешь, потому что это не твои два года! Это очень много! Когда только-только открыли темодал, лекарство для химиотерапии, весь мир ликовал: жизнь больных со злыми глиомами достоверно продлевается на два месяца! Не года, а только месяца!

– Доброкачественные опухоли вообще можно удалить так, что человек выздоровеет, – добавила Варвара утешающим тоном. – И проживет сто лет. А некоторые злые опухоли тоже не очень злые, и возможно выздоровление. Опухоль головного мозга – это не приговор, это просто болезнь, ее можно и нужно вылечить! Это надо понять сразу, в ординатуре. Иначе зачем работать?

– Все равно грустно, – сказал Митя.

– Нам иногда тоже, – вздохнул Кирилл. – Но – гнали, гоним и будем гнать!

– Сдал, – сказал заведующий, заходя в ординаторскую. – Я чувствовал себя как в советском детстве, когда ходил сдавать бутылки из-под молока в «Прием посуды». Но тогда посуду принимали без документации. А сейчас пришлось подписать пять бланков. Сказали, что против всех правил, но вошли в положение и выдали за отходы класса Г (радиоактивные). Теперь Ее будут уничтожать как атомную бомбу. Орлы, а почему вы до сих пор не на линейке? Поймали Смерть в бутылку, так можно и на линейку не ходить?

– Ника, тебе сколько лет?

– Семнадцать.

– Эпендимома L3S3. А операция какая по счету?

– Уже седьмая. Первая в двенадцать лет была. Но может, после этой операции ноги начнут двигаться. Сейчас они не двигаются.

– А давление часто поднимается?

– Да, иногда. Перед прошлыми операциями поднималось.

– Заказать костный ультразвук и сходить к Ольге Андреевне за пластиной к ламинопластике и винтами.

– Из первой ультразвук.

– Подключичный катетер ставить? Заведующий позвонил, сказал, что особый катетер.

– У нас хорошая кубиталка, не надо больше ничего.

– Хорошая, струей льется, зеленая кубиталка.

– Варвара, что нельзя из лекарств?

– Релаксанты только нельзя, Володя. Потом посмотрим, можно ли севоран. Начинаем с газами.

– Пульс скачет. Волнуешься, Ника?

– Да.

– А что волнуешься? Не в первый раз, дело привычное. Кирилл, а что, девочку всё у нас пользовали?

– Нет. Три раза в сороковой больнице, один раз в Бурденко, еще где-то два раза, я забыл. Вырастает опухоль снова и снова.

– И снотворное будет?

– Будет тебе, Ника, и снотворное, и масочка, заснешь, ничего не почувствуешь. Не беспокойся. Пульс 150. Терапевт смотрел?

– У меня бывает такое сердцебиение. Даже на прошлой операции. Не отменяйте операцию, пожалуйста, у меня часто давление и сердцебиение.

– Сделаем тест. Мидазолам в вену 2,5. Нет, давай 5. И посмотрим. Ника, сейчас тебе захочется спать.

– Да, уже хочется. И голова закружилась.

– Получше стало. Где ЭКГ? Пульс-то не ушел с мидазолама, хотя эмоциональную составляющую убрали.

– Лиза, пойдем заберем ультразвук длинный.

– Он у Нади на столе? Пойдем заберем.

– Давление снизилось. Тахикардия снижается, но мало.

– Надо начать потихоньку. Заинтубируем и посмотрим. Если что – уберем всё. 0,4 фентанила, 200 пропофола, 100 эсмерона. Труба семерка. Ну, с Богом. Ника, считай до десяти.

– Один, два…

– Всё. Эсмерон ставь. План поменяли во второй операционной. Скажи, чтобы не ели, кого там срочно оперировать.

– Одна голова не поела, остальные поели.

– Что, дракон, что ли? Одна голова поела, остальные нет.

– Семнадцать лет девчонке, мне во внучки годится. Или в правнучки.

– Ну нет, не правнучка.

– А что, если бы в семнадцать лет я родил, то правнучка.

– Но не семнадцатилетняя правнучка.

– Ну да. А я дежурил в воскресенье, пищевод схоронил, которому три недели назад операцию делали. Там изъязвлено все, как кровануло. И утром в морг. Сколько тут пульс? 109 частота пульса. Ну таки да, все получилось. Работаем. Но потом терапевту показать, тахикардеж ненормальный.

– Газы и релаксанты не надо.

– Как ляжет-то она?

– На живот, как обычно.

– Ох, достали эти перевороты!

– Ну что же делать, работа такая.

– Ну вот, 98 лучше, чем 150.

– Ультразвук какой?

– Костный.

– Сколько?

– Биполяр на 5.

– Свет вот сюда.

– Антибиотики ставь. Амоксиклав сойдет. И бета-блокатор. Метопролол.

– Лариса, мне короткий пинцет.

– Осторожно, я с иголкой сзади, с бета-блокатором. Варвара, посмотри пульс. Снижен?

– Нет. 148. Нет. Нет. Вот сейчас начал немножко.

– Ввел.

– 129. Но не сразу, не на игле.

– Угу.

– 113. Все, я ставлю электроды.

Варвара закрепляет пластырем электроды к рукам и ногам, хирурги жгут и режут в безмолвии. Доступ. Заглядывает завреанимацией.

– Вова, как дела?

– Да ничего, Глеб, опять 150 было. Я у Олега нашел метопролол, ввел, упало до 120. В пятницу лифт застрял, а я с больным на каталке. Он остановился и двери раскрыл, а пол ниже лифта на вот столько. Ну хорошо, что не выше, я стащил кое-как, а сам думаю: а ну как он сейчас поедет? Не поехал. Мы докладную написали. Слышь, Глеб, ты же завотделением, сделай что-нибудь.

– Так мне начмед позвонил и сказал, что ему замглавврача по строительной сказал, что в лифтах надо устраивать аппарат для ИВЛ! Ржешь? Вот и я заржал. А он всерьез!

– А зачем ИВЛ? Если санитарка везет больного, она не умеет с ИВЛ обращаться. А кто его обслуживать будет, он же на аккумуляторе? А если сопрут? ИВЛ полтора лимона стоит, вот пригодится кому-нибудь в частной клинике. Нет, ну бред. Вместо того чтобы поменять лифты, ставят туда ИВЛ!

– Да тендеры на покупку лифтов еще в прошлом году прошли! Деньги были, а ничего не купили. А теперь вот ИВЛ.

– А давайте в лифт еще бар с пивом поставим! И диван! Кстати, ИВЛ – лишняя тяжесть. Мы и так иногда уехать не можем, перегруз. Вот я на прошлую операцию ехал: уже и медсестра вышла, а лифт все пищит, больной тяжелый да кровать 200 кг. Ну я вышел, отправил больного с Ириной, а если бы они застряли? Если бы что случилось, а меня нет с больным? Я бы виноват был, я не имею права покидать больного. Ну ты сказал, что они дураки?

– Мне сказали, чтобы я в лицо начальству не ржал, если разговор о лифтах зайдет. А то начальство огорчится. И от этого огорчения могут быть последствия.

– ИВЛ в лифты, блин. А мне интраоперационный мониторинг сколько лет не покупают?

– Аня, санитарку позови, забился отсос.

– Девочки, в двойку, пожалуйста.

– Ну работает же!

– Не работает, новый принеси. Второй ящик слева.

– На.

– Не работает. Зови.

– Девочки, в двойку! Щас опять скажет: «Че орешь-то?» А меня попросили, я и ору.

– Картридж меняем срочно!

– Не хочет сосать? Сейчас меняем.

– Вот хорошо. Спасибо.

Долго молча сверлит.

– Как это все еще заживать будет.

– Как-нибудь. Молодая же.

– Молодая, да эндокринная система ни к черту.

– Да она уже столько гормонов получила за свои шесть операций.

– Аня, она дергается.

– Я добавлю эсмерон.

– Нельзя! Мониторинг тут же встанет.

– А что делать? Ничего больше не сделать.

– Да прямо не сделать. Добавить пропофол, фентанил. Не надо эсмерон!

– Я уже ввела. У них все равно еще доступ.

– Очень хочется русскими словами сказать все, что я об этом думаю. Ну все, на час мы ничего не видим, потому что Анечка ничего не соображает в наркозе при мониторингах. Я тогда на час ухожу.

Варвара пришла через час.

– Это вы вот тут уже?

– Да, уже опухоль.

Долго выделяют в молчании.

– Ира, в двойку! Дай перчатку. Нет, коричневую, резинку отрезать.

– Ножницы. Прямые. Маленький ватник. Ножницы еще. Ток. Ток. Ток. Ватник.

– Такой же?

– Чуть поменьше.

– Пальцем шевельнула. Заглубитесь.

– Где бы она ни оперировалась, нигде, заразы, не делали снимки сразу после операции. Удалили, не удалили – непонятно.

– Ну вы удаляете уже или нет? До восьми, что ли, тут сидеть?

– Нет, еще выделяем.

– Варвара Вадимовна, эсмерон-то, наверное, вышел?

– Да вышел, но я ничего не вижу. На М-ответ я не надеюсь, раз такой парез в ногах, но на интерференционной-то миографии должны быть сигналы. Пока ничего не вижу.

– Хвост надо?

– Нет пока.

Выделяет долго.

– Дай еще ватник. Вот тут, в верхнем краю. Отсос. Ватник неплетеный. Нет, пока не надо.

– А надо будет?

– Да. Позже. Ножнички. Дай средние. На гистологию. Ватник.

– Ирина, принеси баночки для гистологии.

– А, удаляете, да? Пульс снизился до 109, класс.

– Отсос.

– У девочки еще такой метаболизм высоченный. Как успехи?

– Удаляем потихонечку.

– Совсем потихонечку?

– Ну тут все в рубцах, седьмая операция, быстро не сделать.

– 400 пропофола. Ах ты собака! Да блин, кто так делает ампулы! Это какую силу надо применить, чтобы вскрыть. Сейчас мы ей покажем, сейчас…

– Это как же Ане ипотеку на 20 лет дали? Это что, она до 74 лет будет работать? Мы же с ума сойдем.

– Ну, Исаакич же работает.

– Исаакич нормально работает.

– Исаакич сказал, что в апреле уйдет. Сертификат кончится, а продлевать не будет. Я бы тоже ушел, если бы был источник средств. Достало все.

– Ну у вас же есть пенсия. Ни в чем себе не отказывайте.

– Профессиональное выгорание теперь в списке болезней. Больничный могут дать.

– Мне купите новый ИОМ, так у меня тут же выгорание пройдет.

– Кто тебе купит. Вон лифты не могут купить.

– Лиханов звонил. У него в отделении два хирурга уволились, так меня зовет. Обещал и краниотомы, и дрели, и луну с неба. Не то что у нас.

– Анечка, иди отдыхай, мы тут сами. Иди, иди.

– Вы пропофола сколько всего сделали?

– 1200.

– Наконец-то реакция с L2 справа. Ну слава богу, а то я уж думала, ничего не будет. О-о, и с L3L4 справа тоже. Очень маленькая реакция.

– Помочь? Я свою операцию закончил.

– Да нет, Мигель, спасибо. Тут нечего держать или тянуть. Убираем помаленьку.

– Ирина, воды. И на ламинопластику все.

– А что первая операционная делает?

Глеб (заглядывает): Ну что, стабилизировалось?

– Так на бета-блокаторах.

– А-а. Приедет в палату, опять 150 будет. Много убрали-то?

– Да не больше половины. Она медленно убирается.

– Может, вторым этапом?

– Варвара Вадимовна, вы, наверное, уже не понадобитесь, я верх отработал, а внизу все равно сигнала не будет.

– А завтра по плану что?

– Две головы.

– А какие?

– Да страшные бошки. Одна в реанимации лежит, а вторая тоже рецидив, тромбоцитопения. А Фахруллин с сахарным диабетом первого типа.

– Хирурги вообще Фахруллина не хотели оперировать, домой хотели отпустить.

– Их Олег уговорил и Глеб. Говорят, что он лежит в отделении, помирает, а так хоть минимальная надежда.

– Что-то я не могу больше. С девяти работаем, внимание рассеивается. Давайте сейчас зашьемся, а завтра закончим. Я еще только половину убрал, а времени пятый час. Боюсь, испорчу все.

– А удаляется?

– Да нормально удаляется, медленно только. Не верю я, что в ноябре ей все удалили. Такая опухоль не могла с ноября вырасти. Завтра закончу.

– Варвара, севоран можно вводить? Сколько зашиваться будем?

– Можно всё что угодно. Я электроды уже снимаю.

– Часа два будем зашиваться. К шести закончим.

– Ладно, я ухожу. Ну что же, Кирилл Саныч, мне с вами было сегодня интересно.

– А нам с вами было спокойно.

«А ведь он серьезно это сказал, – подумала Варвара. – Правда, я же ему вообще-то жизнь продлеваю, он со мной меньше волнуется, спокойно оперирует, может, из-за меня на какой-нибудь день-два дольше проживет, а то и больше набежит за всю жизнь-то, не день-два, а месяц-другой… Во какая у меня работа – продлевать жизнь не только пациентам, но и хирургам!»

Сидим мы на летальном разборе, то есть разбираем всей больницей, от чего человек умер и нельзя ли было это предотвратить или хотя бы продлить жизнь на пару месяцев. Уже заканчиваем. Как всегда, нашли сто пятьдесят мелких ошибок, в основном по заполнению истории болезни, но все согласились, что исход был неизбежен. А надо сказать, что у нас главная проблема – не то, что больной умер, а то, что мы ему выставляем один диагноз (например, «острая дыхательная недостаточность при пневмонии, фоновое заболевание рак почки»), а патологоанатомы пишут наоборот – «рак почки, фоновое заболевание пневмония». Ну это пример, суть та же самая и результат не меняется, а нас за это бьют – неправильный диагноз, несовпадение клинического и патологоанатомического диагнозов.

Встает Наталья – главный наш патологоанатом, умница – и говорит: «Вчера я была на конференции, посвященной правильной постановке диагноза. Там сказали, что в Америке и Европе смертность от онкологии 30 %, а у нас всего 16 %, это непорядок, надо тянуться за Америкой. А из-за сердечно-сосудистой недостаточности зато у нас умирает очень много, хуже, чем во всякой Африке, а это социальное заболевание, которое очень нехорошо страну характеризует. Поэтому сейчас мы будем ставить посмертные диагнозы так, чтобы смертность по онкологии выросла, а по сердечно-сосудистым заболеваниям упала. То есть от чего бы ни умер онкологический больной, основным заболеванием мы ему выставим онкологию. Вы понимаете, коллеги, вот поступил пациент в отделение с диагнозом «рак простаты» – на облучение, например, он еще сто лет проживет, это благоприятная форма. Разволновался и скоропостижно скончался от инфаркта, так ему в диагноз не инфаркт надо ставить, а рак простаты!»

В зале ликование: так нам же легче!

Вздымается над коллегами огромный Глеб и радостно кричит, потрясая кулаками: «Ура! Они перестанут умирать от пневмонии! Они будут добропорядочно умирать от опухоли! Санитарные врачи могут заткнуться!»

Михаил Петрович тоже кричит: «А если на онкологического больного машина наехала, основное заболевание тоже рак?»

То есть вывод ясен: не надо совершенствовать помощь пациентам с сердечно-сосудистыми заболеваниями, не надо заниматься профилактикой инфарктов и инсультов – надо просто искусственно увеличить смертность от онкологии, и она скроет все наши социальные проблемы! И будем тянуться за Америкой! Ура!

– Ну что, Макс, Она не приходила?

– Не приходила. На дежурстве было много веселого, например Фахруллин, чуть не улетевший в кому, но Ее не было.

– Наверное, еще в бутылке сидит, хи-хи! Молодец, Митя!

– Может, еще пару дней не придет. Хоть патроны сэкономим, у нас перерасход в этом месяце.

– Кто о чем, а заведующий о снабжении.

– Доля моя такая горькая. О, Кирилл Саныч пришел и даже не опоздал!

– Да я вообще никогда не опаздываю. Как Ника?

– А что Ника? Ника спит и ждет, когда ты ее сегодня доделаешь. Гемодинамика стабильная, все норм. А что ты с Тимофеевым собираешься делать? Больно ему. И на вчерашней МРТ не очень красиво.

– Я его после Ники беру и ставлю винты. Хотел обойтись простой операцией – не вышло, надо укреплять стабилизирующей конструкцией.

– А успеешь? А то все в операционной опять ворчать будут, что задерживаешь.

– Дежурную бригаду возьму и по неотложке прооперирую.

– Ты дежуришь, что ли?

– Нет, Алексей Олегович дежурит, как всегда по пятницам.

– Доброе утро, Она не приходила?

– Нет. Митя Ее насовсем в бутылку упрятал.

– А вы с Ней договориться не пробовали?

– Что?

– Ну вы Ее гоните, швыряетесь всяким, – продолжил Митя. – А может, по-хорошему договориться? Многоуважаемая Смерть, мы к вам со всем почтением…

– Но вы нам надоели хуже горькой редьки, – продолжил Макс. – Поэтому шли бы вы отсюда далеко и надолго, а то я как заведующий пробью тендер на покупку атомной бомбы и шарахну вас так, что мало не покажется!

– Ну вот, опять угрозы, – погрустнел Митя. – А надо по-хорошему.

– Доброе утро! Как Ника? Как Тимофеев? Смерть не приходила?

– Двадцать лет учу тебя, Варвара, что утром добрым не бывает, а ты все на что-то надеешься, – проворчал Макс. – Ника нормально. Тимофеев погано. Смерть не приходила. Вон Митя предлагает с ней по-доброму договориться, а не швыряться тяжелыми предметами и не орать неприличные слова.

Варвара плюхнулась на свое место на диванчике и задумалась.

– Интересная идея, – сказала она. – Мы принимаем Смерть на работу в отделение. Макс, какая ставка у нас вакантна?

– Санитарская, – сказал Макс. – То есть младшей медсестры. После того как санитаркам по закону увеличили зарплату, их всех начальство перевело в младшие медсестры, потому что у младших медсестер зарплата намного меньше, а делают они то же самое.

– Принимаем Смерть на ставку младшей медсестры…

– Младшей, но любимой, – вспомнил Макс Гюльчатай из «Белого солнца пустыни».

– Смерть на утренней линейке доказывает, что вот этого пациента Потапченко она должна забрать себе. Мы возражаем, убеждаем, наконец, Макс властью заведующего запрещает ей забирать Потапченко. Смерть ворчит, но слушается. Потапченко выписывается здоровым. Счастливый конец.

– Потом Она просит, чтобы ей тоже дежурства ставили, – продолжил эпопею Павел Борисович. – А то все дежурят, а Она нет. Мы не разрешаем – Она на дежурстве развернется и устроит Мамаево побоище.

– Потом мы все идем на общую линейку, – подхватил Макс. – Там начмед оглашает неприятный факт: покойный пациент Н. с того света написал жалобу на наш Онкоцентр самому президенту. Жалуется, что он, Н., неправильно помер. И Смерть, работающая в нейрохирургическом отделении, действует непрофессионально. Президент читает эту жалобу на Смерть, пересылает нашему главврачу, тот – начмеду, начмед – мне. Я влепляю Смерти выговор за несанкционированное консилиумом взятие пациента на тот свет. «Да это когда было! – оправдывается Смерть. – Три месяца назад! Я тогда еще у вас не работала!»

– Нет-нет, лучше по-другому! – веселится Мигель (по-настоящему Михаил, а Мигель – из-за испанского экстерьера), самый молодой хирург отделения. – Сказать Ей: мы тебя как порядочную приняли на работу в клинику. В клинику! Значит, ты теперь клиническая смерть! И не выпендривайся. А уж клиническую смерть наши реаниматологи за нефиг делать победят.

Кирилл одобрительно хмыкнул, Макс нахмурился:

– Кстати, о реанимации. Вы меня с вашей Смертью совсем с толку сбили. Варвара, тебе надо сходить в реанимацию посмотреть Федорова. Парни сомневаются, но, похоже, там смерть мозга. Ты с кем сегодня в операционную?

– С Алексеем Олеговичем вторым туром на интрамедулляр. Кирилл без меня Нику доделает, он верх отработал и уже вниз ушел, там моей работы нет.

– Хорошо, спокойно все успеешь.

– Тогда я пошла, вы на линейке без меня обойдетесь.

– Дмитрий Иванович, вы пока можете сходить и посмотреть обследование при предполагаемой смерти мозга, – предложил Макс.

– И заодно покатать тяжелую тележку, – обрадовалась Варвара. – Ребенок, ты будешь везти аппарат, а я – идти рядом, как королева. Покойный московский профессор Зенков, ас электроэнцефалографии, знаешь, как меня называл? Электрографиня! А графини телеги не катают, они же не кобылы. Или нет – я покачу легкий допплер, а ты – тяжелый энцефалограф, все равно энцефалограмму делать придется, так чтоб два раза не бегать. Мне еще потом ЭЭГ пациентам из радиологии снимать. Да, чуть не забыла. Макс, меня завтра в зоопарк вызвали, интраоперационный мониторинг бенгальскому тигру делать. Можно я уйду?

«Это какой-то розыгрыш, – подумал Митя. – Не буду проситься с ней в зоопарк, а то все подумают, что я поверил, и будут смеяться».

– Иди, – вздохнул заведующий. – У тебя операции завтра нет, иди поразвлекайся с тигром.

– Какое развлечение, они предыдущего чуть не потеряли на операции, заглубили наркоз, – возразила Варвара. – Они же тигров не интубируют на небольшие операции. Оперируют на свободном дыхании. Ну он и перестал дышать. Еле спасли. Все, я пошла в реанимацию.

Варвара и Митя спустились на второй этаж, где было Варварино царство – кабинет нейрофизиологических исследований. Варвара приготовила оба аппарата.

– Вот этот бери и пошли, – скомандовала она. – В РАО, то бишь реанимационно-анестезиологическое отделение, делать допплер, то бишь ультразвуковое исследование сосудов мозга, пациенту Федорову. Он вчера уже был плох. Большая очень опухоль, субтотальное удаление, и все пошло через пень-колоду – кровоизлияние, ангиоспазм, давление роняет, опухоль растет даже после операции… все равно парни из РАО его тянут, накачивают вазопрессорами и лечат по полной – а вдруг?

– А разве бывает «вдруг»? – печально спросил Митя.

– Бывает, – кивнула Варвара, выкатывая из кабинета энцефалограф. – Вот здесь бери и кати осторожно одной рукой, а второй поддерживай этот блок, чтобы не свалился. Тележка не рассчитана на энцефалограф, купили что подешевле. Аппарат-то отличный, а тележка хлипкая. Вези, а я допплер повезу. Правь к грузовым лифтам. Так вот, о том, бывает ли «вдруг». В позапрошлом году лежал Наумов с кровоизлиянием, восемнадцать лет мальчику. Ни дышать, ни глотать, ни соображать. Тоже думали – все. А у меня на энцефалограмме альфа-ритм прописывался, мозг реагировал на свет и звук, и я каждый день матери говорила – нет, он может выздороветь. Вон приходил недавно показаться – кудрявый красавец, в институте восстановился после академки. Или был такой Разговоров – 85 суток в реанимации, потом 20 суток в палате интенсивной терапии. Макс говорит, что через полгода он придет к нам на консультацию своими ногами, а рассудок уже и сейчас ясный. Это к вопросу «спасать или не спасать» – спасать. Иногда не срабатывает: спасти спасут, человек дышит, ест, спит… но кора мозга пострадала, и это уже не человек. Вегетативное состояние называется – в переводе «овощное» состояние. Тут я тоже пригождаюсь: делаю пробу с реланиумом, она показывает, есть ли вероятность перехода на малое сознание. Знаешь как? Пишется энцефалограмма, потом вводится реланиум, и ждем две, три, пять минут. Если на энцефалограмме увеличивается бета-ритм, то есть высокая вероятность перехода на малое сознание. Эх, малое – оно малое и есть: узнавать маму, говорить несколько слов, радоваться, когда вкусно, и огорчаться, когда описался… Эту пробу в Питере придумали, в институте Поленова. Да где этот лифт, он приедет или нет в конце концов?

– А бета-ритм – это что? – спросил Митя.

– Это вы в институте проходили, но все забывают. Энцефалограмма – запись биоэлектрической активности мозга. У человека на энцефалограмме несколько видов ритмов. Альфа-ритм 8–12 в секунду, затылочный, пишется при закрытых глазах – нормальный ритм расслабленного бодрствования. Бета-ритм – 13 в секунду и выше – тоже нормальный ритм в лобных областях, только его не должно быть слишком много. Тета-волны 4–7 в секунду – у здорового бодрого взрослого не очень нормально, разве что при переутомлении, а у маленьких детей нормально. Дельта-волны 0,5–3 в секунду, совсем патология. Исключение – дремота, сон, там всякие ритмы в зависимости от фазы сна. И наркоз. Это целую лекцию читать нужно, там много нюансов, когда какие ритмы у человека. Вот у сегодняшнего Федорова, если повезет, мы увидим дельта-волны, он в глубокой коме.

– А если не повезет?

– Тогда будут прямые линии, если смерть мозга. Ага, лифт все-таки приехал. Пятый этаж, пожалуйста. Теперь главное – чтобы не застрял. Лифты старые. Вот на той неделе одного пациента успели отвезти в операционную, а второго не успели – лифты встали. Пришлось ждать, пока починят.

– Тьфу, тьфу, еще сглазите, – сплюнул лифтер. – Нельзя такие слова при моем лифте говорить. Он пожилой, мнительный, потеряет уверенность в себе и застрянет.

– Приехали. Осторожно выруливай, Митя, не врежься в косяк. Я регулярно врезаюсь. Вон уже выбоина от моего аппарата. Ну вот мы и в реанимации. Здравствуйте, Иван Сергеевич, сейчас мы ваши сосуды посмотрим… Вот сейчас подключим аппарат и поглядим, что там нашим мальчикам у вас не нравится…

– Он же в коме, – удивился Митя. – Он вас не слышит.

– Я всегда с пациентами в РАО разговариваю, – сказала Варвара, с усилием втыкая вилку в тугую розетку. – Сестры сперва удивлялись, деликатно поправляли: «Варвара Вадимовна, он же в коме, он вас не понимает». Теперь привыкли. Ну, во-первых, мне так легче работать: не бревну бесчувственному исследование делаю, а живому человеку, который просто «глазки закрыл» и разговаривать со мной не хочет, не нравлюсь я ему. А во-вторых… кто их знает, коматозных, что у них там в мозгах происходит. Мне один пациент говорил уже перед выпиской:

– А я вас помню, вы ко мне в реанимацию приходили, что-то непонятное делали и ласково так приговаривали.

Я говорю:

– Так вы же без сознания лежали!

– Ну и что, а я все равно помню.

Вот тебе и кома. Сейчас, Иван Сергеич, сейчас, что же я ничего найти-то не могу через височное окно. Височное окно – это место вот тут, на виске, косточки тонкие и в этом месте ультразвук хорошо проходит. А у него ничегошеньки не видно… Ага, давление низкое. При низком артериальном давлении плохо видно. Тогда через орбитальное окно посмотрю – сквозь глазное яблоко иногда лучше показывает. У моей питерской знакомой, врача-эпилептолога, муж пролежал в коме около полугода – осколочное ранение головы, Чечня, он военный врач. А когда в себя пришел, перестал общаться со своей матерью. Потому что мать (тоже врач) на третьем месяце болезни начала говорить жене: «Хватит его мучить, Ирина, давай откажемся, он уже не человек, кора погибла». А жена не согласилась – какой будет, такой будет. А он все слышал и понимал, оказывается, только не мог ни сказать, ни пошевелиться. Вышел из комы, еще полгода не говорил – моторная афазия называется. А письменная речь не пострадала, так он чтобы не быть семье в тягость, переводами подрабатывал, он английский и французский хорошо знает. Теперь речь восстановилась, он снова врачом работает. Мать так и не простил, а жену обожает. История как из сериала – но это правда. Ага, поймала сигнал от внутренней сонной артерии, параселлярный сегмент. Эх… ну я так и знала… теперь поищем все-таки среднюю мозговую через височное окно. Ну да, конечно. Нет, с Федоровым я разговаривать больше не буду.

На экране монитора рисовались отдельные «треугольнички» вверх и вниз, вверх и вниз… в систолу аппарат искусственного кровообращения двигает кровь туда, в диастолу – обратно, в систолу – туда, в диастолу – обратно. Реверберирующий кровоток, признак несостоятельного кровотока в мозге, признак смерти мозга. То есть клетки тела еще живы, потому что аппарат гонит по сосудам кровь и поставляет кислород в легкие. А мозг умер. Совсем.

– А в остальном теле? – спросил Митя, поеживаясь.

Варвара без слов поставила датчик под угол нижней челюсти. Там – внутренняя сонная артерия еще до входа в черепную коробку. Совсем другая картинка – выше изолинии все треугольники, кровоток вне головного мозга еще состоятелен. А в мозге уже нет, и нейроны погибли без питания.

– Тело еще живо. Мозг нет. Теперь для протокола еще энцефалограмму сделать, – Варвара отключила допплерограф, подключила энцефалограф и начала надевать шапочку с электродами. Надевала долго, потом долго всматривалась в монитор.

– Да, прямые линии, спасать некого. Теперь сказать реаниматорам, что вся их работа коту под хвост. Нет, никто не будет отключать аппарат искусственного дыхания, выдергивать трубку – зачем так драматично. Просто снизят дозу лекарства, которое искусственно поддерживает давление в мертвых сосудах мертвого мозга. А может, и снижать не будут. Он уйдет сам.

– Не совсем же прямые линии, вот тут какие-то зазубрины, – показал Митя на экран. Он боялся, что Варвара поднимет его на смех, скажет что-то типа «ты меня еще учить будешь», но та ответила сочувственно:

– Я понимаю, что тебе хочется, чтобы он ожил. Но вот эти черточки – наводка с кардиограммы. А вот здесь, в височных отведениях, наводка с поверхностного сосуда, видишь, она похожа на сигнал с допплера, когда я внутреннюю сонную под челюстью смотрела. Электрод стоит близко от сосуда. Это фоновый шум – аппарат не верит, что в мозге ничего нет, и ловит из окружающей среды все, что может поймать, – сигналы с кардиографа, сигналы с височной артерии, радиоволны, все-все.

– А говорили, что сегодня Смерть не придет, раз мы ее в бутылку спрятали, – разочарованно протянул Митя.

– Так она и не пришла. Формально он еще жив – тело живо. А если считать живым человека с живым мозгом, тогда он умер еще вчера – мозг его умер, – терпеливо объяснила Варвара. – Этот несостоятельный кровоток вчера точно был, просто меньше выражен, вот ребята и тянули изо всех сил. Вообще я за двадцать лет ни разу не видела, чтобы человек с реверберирующим кровотоком выздоровел. Но я читала, что японские ученые описали несколько случаев выхода из такого состояния. Правда, это были дети. Взрослые – никогда. И в каком состоянии эти дети вышли, насколько инвалидизированы – в той статье не написано. Но все равно. Никто не собирается отключать ИВЛ. Пойдем, ребенок, мне еще надо успеть до операции пациенткам из радиологии ЭЭГ сделать.

– Вот хорошо, Митя, что ты мне помог аппарат везти, мы за один раз оба исследования сделали. А нас уже ждут у кабинета… А-а, Леночка! Что же вы не позвонили, а вдруг я на операции? Да какая хорошенькая, с животиком! Да уже какой большой животик!

– Вы мне сделаете ЭЭГ, Варвара Вадимовна? Когда опухоль височной доли убрали, приступы почти совсем прошли, такие редкие стали, нестрашные. Ну мы и… того. Я скрывала беременность, пока могла, а то они бы приказали убить ребенка.

– Ну и зря, эпилепсия не противопоказание для беременности, по крайней мере, ваша форма эпилепсии, она же не наследственная, она из-за опухоли. И опухоль у вас была доброкачественная, и рецидива давно нет, и приступы редкие. Думаю, и энцефалограмма у вас хорошая. Сейчас сделаем. Сейчас шапочку наденем чистенькую, новую. Митя, положите в тот контейнер вот эту, в которой мы Федорова смотрели, я потом помою. Так. Хорошо. Сидите спокойно, удобно, глаза закройте. Пишем. Долго пишем, не шевелитесь. Голову лучше на подголовник положить. Откройте глаза. Закройте глаза. Теперь фотостимулятор. Нет, глаз не открывайте. Пишем. Звук. На фоностимулятор вздрагивание, видели? Это не эпиактивность, это нормально. Теперь, Митя, надо бы гипервентиляцию, то есть гипоксическую пробу, это когда пациент дышит глубоко и медленно, три минуты, но при поздних сроках беременности гипоксия неполезна для ребенка, так что обойдемся. Просто пять минут попишем фон в тишине. Ну вот, я же говорила, все хорошо. Никакой эпиактивности на ЭЭГ нет. Распределение ритмов хорошее, реактивность хорошая. Чуть-чуть замедление в правой передневисочной области, но это обычное дело после удаления опухоли. Рожайте вашего ребеночка. После родов снова на ЭЭГ на всякий случай. Кесарево будут делать? Ну и правильно. Вот заключение. До свидания. Пожалуйста.

Все, она ушла и меня не слышит. На самом деле рожать или не рожать – неоднозначный вопрос. Эпилепсия ведь разная бывает. Не обязательно – судороги всего тела, пена изо рта… Вот у одной пациентки приступ протекал так: она начинала видеть за плечом красавца-тореадора в плаще. Она отказалась от лечения – пусть стоит, говорит, а то мне так одиноко. А другая пациентка после удаления опухоли правой височной доли стала говорить стихами – так у нее приступы протекали. Прозой просто не могла. Или вот мне главный эпилептолог рассказывала: височная эпилепсия у бабушки восьмидесяти с лишним лет, приступы, как будто она летит над розовым садом, запах роз и ощущение полета. Предложили полечить таблеточками. Бабушка таблетки игнорировала, конечно. Кто же отказывается от полетов?

В позапрошлую пятницу была конференция «Онкология и беременность». У нас-то в нейрохирургии беременеть не возбраняется. А у общих онкологов – по-всякому. Разные формы рака по-разному на беременность реагируют. Есть даже формы, при которых возможно улучшение и самопроизвольное излечение при беременности, – вот это здорово! Но в общем тенденция ясна: настрого ничего не запрещается, женщина решает сама, взвешивая риск родить ребенка с метастазами, риск укоротить свою жизнь… и риск остаться навсегда бездетной.

Ага, назначены две пациентки из радиологического отделения. Обе очень милые, и обе с очень плохими предыдущими ЭЭГ. Метастазы в головной мозг, судорожные припадки. Сейчас я их вызову, сделаем ЭЭГ, мы успеваем до операции. Чем больше я в онкологии работаю, тем больше убеждаюсь: раком болеют исключительно милые люди. То ли эта болезнь поражает только хороших людей, то ли человек от страданий становится таким хорошим. Радиологические пациенты никогда не задают вопрос: «Ну как там у меня?» Наши – нейрохирургические – всегда задают и подробности выпытывают. Они смелее – в нейрохирургии больше доброкачественных опухолей, чем злокачественных, у нас реально после операции стать здоровым и дожить до глубокой старости. У них вероятность меньше, хотя тоже есть. Они предпочитают не спрашивать.

А те, кто только-только узнал свой диагноз, обычно задают другой вопрос. Не «ну как?», а «за что?». Вот тут я свирепею. Нельзя рассматривать болезнь как наказание. Потому что спросишь себя: «За что?» – и услужливая совесть подскажет вину – действительную или мнимую. И человек соглашается: «Да, есть за что меня наказывать. Да, я согласен с приговором». А это вредно! Это заставляет прекращать борьбу и принять наказание. Я просто уже язык намозолила, убеждая пациентов: болезнь не наказание! Болезнь – это враг! Его не принимать – с ним бороться надо! Вы будете сражаться, а мы поможем. Кто-то соглашается, кто-то нет, а ведь это правда. Многие формы рака излечимы полностью, нельзя сдаваться. Уже лет десять прошло, как зимой мимо окна моего кабинета пролетел человек – выбросился с девятого этажа. Он потом жутко торчал из сугроба по диагонали, пока не убрали. У него не было нестерпимых болей, не было безнадежной ситуации – он сдался. Никто не осудит, но обидно – а вдруг бы вылечили? Вот приходила к хирургам на консультацию бабушка, 75 лет – спина болит. «Посмотрите, – говорит, – сыночки, поди, у меня метастазы». Выяснилось, что 28 лет назад у нее был рак шейки матки, лечилась еще в старом диспансере – облучением. Проверили на метастазы – нету! Просто остеохондроз. А рака нет 28 лет! И наверное, уже не будет.

Ну конечно, как только соберусь делать ЭЭГ – так звонок. Да, слушаю! Да! А-а… ну этого и следовало ожидать. Спасибо, Витя, что сообщил. Позвонили из РАО – Федоров умер окончательно. Первый раз умер его мозг, второй раз – тело, уронив давление до нуля.

Ладно, а мы продолжаем нашу жизнь. Алло! Это первая радиология? У вас там для меня есть две девушки на ЭЭГ, посылайте. Да все равно, в каком порядке. С историями, пожалуйста.

– Варвара, что ставим? Пропофол, фентанил?

– Да, как обычно. Газы нельзя. Релаксанты на интубацию.

– Хорошо.

– Митя, вы помните, что я рассказывала про наркоз? Здесь интрамедуллярная опухоль С7ТН1, то есть она прямо в спинном мозге сидит на уровне с седьмого шейного по первый грудной. Хирург удалит опухоль и поставит фиксирующую систему из титана – винты и прочее, чтобы помочь позвонкам держать тело. Я буду стимулировать током проекцию моторной зоны не на коре, как в прошлый раз, а на черепе – транскраниально. Сквозь кость ток проходит плохо, поэтому надо большой ток и маленький наркоз без газов и релаксантов. Анестезиологу трудно, мне трудно, хирургу трудно – больной не почувствует боли, но может зашевелиться в любой момент. И все равно будет плохо видно, потому что у пациентки парез, а у меня – старый аппарат с низким током, а новый не покупают. Регистрирующие электроды ставлю на руки и ноги. В идеале с них должен быть М-ответ – вот такая загогулина. Нет, сейчас не будет – на интубацию вводили миорелаксанты, все мышцы расслабились и не ответят. Нет, без релаксантов интубировать нельзя. Опасно.

– Алексей Олегович, сколько винтов надо?

– Тридцать два.

– Сколько? У нас столько нет.

– Я же вам сказал вчера подготовиться! Вы операционная медсестра, должны все подготовить.

– Я подготовилась. Вы же не сказали, сколько винтов надо.

– Там до фига винтов! И пластин!

– Ольга Андреевна простерилизовала 14 винтов и 2 пластины.

– А мне надо 32 винта и 4 пластины. Всегда же все стерилизуется.

– А она по чуть-чуть стерилизует.

– Ну отправьте на стерилизацию снова. И пластины. Краниотом-то есть?

– Краниотом в двойке. Нам не дадут.

– А как я пластины сверлить буду?

– А как вы договаривались вчера с Кириллом Александровичем, кто краниотом берет?

– Я никак не договаривался. Он свою операцию делает, я свою.

– Он говорит, ему на всю операцию надо.

– Ну сверло вставляйте. Сверлить все равно надо.

– Варвара Вадимовна, подвиньтесь, мы микроскоп поставим.

Двигают микроскоп.

– Ну вот, вроде все на месте.

– И даже не очень тесно.

– Я поставила электроды, накрывайтесь.

– Я тут ваш аппарат накрою, хорошо, Варвара Вадимовна?

– Да, конечно. Если мне будет надо, я подлезу под простынку. Глеб, представляешь, меня позвали в Москву доклад делать на конференции по интраоперационному мониторингу. Я отказалась, написала, что не хочу позориться, у меня старый аппарат. Так попросили рассказать хотя бы про историю мониторинга в Екатеринбурге. Ну уж я и расскажу. И про то, как сейчас работаем, тоже расскажу.

– А толку?

– Ну хоть душу отведу. Шестой микроскоп на две операционные они покупают, а мне ИОМ никак! Понятно же почему. Фу, как пишет погано. Наводка техническая.

– Скальпель. Да не этот! Круглый.

– Ирина, надо какой-то круглый скальпель. Покажи Алексею Олеговичу, я не понимаю какой.

– Да-да, вот этот. И пинцет.

– Глеб, заглубись немножко.

– Наташа, давай фентанил добавим еще. Фентанил 0,1 и мидазолам.

– Полей. Ток. Ультразвук. Не нажимай.

– Варвара, нажми на стрелку. До конца.

– Ток. Ток.

– Ирина, закажи молоток.

– Не надо молоток.

– Я думала, надо молоток.

– Вы все время не то думаете. Это начинает раздражать.

– В торакалке вчера такая операция была! Они раньше такой не делали. Я зашел, так давление то 200 на 100, то 40 на 0. Сатурация то 82, это еще для них хорошо, то 60. Я стою и думаю (я, завотделением реанимации и анестезиологии, кандидат наук!): «Слава богу, что не я на наркозе!» Страшная вещь торакалка.

– Торакалка – это торакальное отделение, там рак легких оперируют. Жуткое место.

– Ток убавить. И микроскоп.

– Девочки, в первую.

– Ирина, микроскоп.

– Газы идут? Севоран?

– Не надо мне газы, газы М-ответ изничтожат напрочь.

– Воды дай. Полей. И скальпель.

– Какой?

– Вытянутый. Пинцет.

– Иглодержатель какой – побольше, поменьше? Я три нуля открыла.

– Побольше.

– Возьмите.

– Это ребро?

– Дай подошью.

– Вы будете подшивать или на зажим?

– Еще раз? Подшиваем?

– Да-да.

– Еще ниточку? Одной мало будет?

– А потом чем шить будем?

– Пятеркой.

– Ирина, пять нулей и полипропилен одну. Это что? Три? И мне надо контейнер, чтобы ты отнесла.

– Тряпку какую-нибудь положи. Неплетеный ватник. Неплетеный, я сказал!

– Сколько сантиметров?

– Сантиметр. Это лимфома. Если лимфома, она на лекарства лучше реагирует, чем на операцию. Сейчас сзади удалим, и все. Покороче дай. В коробочке. Зеленый.

– А их нет, ни зеленого, ни синего.

– Опухолевый нож. Опухолевый но-о-ож!!

– Да, я слышала, как ни странно. Я уже забыла, как нервничают, а вы меня снова научили.

– Ну да, я же нервный хирург. У меня профессия такая – нейрохирург, нервенный хирург. Микропинцет. Опухолевый нож. Варвара Вадимовна, у вас идет мониторинг?

– Нет, у меня нет М-ответов. Релаксанты еще не ушли.

– Ножницы. Воды в шприце. Микропинцет.

– У вас в руках.

– Еще один! Цапку мне дай маленькую. Шприц.

– Начал появляться М-ответ с мышц кисти.

– Хорошо. А то я уже думал, что там.

– Нет, это не ваше было. Это наркоз. Работайте спокойно.

– Цапку. Барнет.

– Как дела?

– Удаляем. Опухолевый нож. Воды в шприце. Дай мне нож и срочную гистологию возьми.

– Ирина, у меня срочка. Зайди в первую.

– Ножницы. Опухолевый нож. Я сейчас у корешка С8. Варвара Вадимовна, вы что-нибудь видите?

– Я ничего не вижу. Я сегодня вообще ничего не вижу. Отвратительно идет мониторинг.

– 0,4 фентанила.

– Ток. Воды полей. Мягкотканый ультразвук.

– Систему, что ли, открывать? В этой нельзя отработать?

– Нет.

– У меня на мониторе черт-те что. Наташа, больной вот-вот проснется. Вспышки не соответствуют локализации манипуляций хирурга.

– Не проснется. Давление в норме, не шевелится, спит.

– Проснется через несколько минут.

– Не проснется. Вы же не анестезиолог, Варвара Вадимовна.

Проходит семь-восемь минут, больной зашевелился.

– Шевелится! Что будем делать, Варвара Вадимовна? Релаксанты?

– Нет, Наташа. Обойдемся пока без релаксантов, увеличьте скорость введения пропофола. Я, между прочим, действительно не анестезиолог. Это вам положено решать.

– Увеличила. Заснул.

– Да уж. Варвара Вадимовна, вы пророк. За десять минут предсказать пробуждение пациента по миографии – такого я не видел.

– Я сама такого не видела вообще-то. Сейчас постимулируем. М-ответы худо-бедно идут, а корешки вообще не реагируют.

– Нам коагулятор нужен.

– Начали уже обработку. Скоро пришлют. Меняем ультразвук.

– Опухолевый нож. Гистология плановая. Дождемся срочной гистологии. Я думаю, лимфома.

Ждем в молчании. Принесли гистологию.

– Астроцитома.

– Эх… а я думала, удалять уже не будем.

– Микро. Еще пинцет дай. Не похоже на астроцитому. Схватывается, тянется. Контраст копит так же сильно. Не астроцитома это.

– Еще материал на гистологию положу.

– Мне кажется, там достаточно. Там большой кусок. Опухолевый нож. Все, не будем дальше убирать, достаточно. Варвара Вадимовна, заканчиваем.

– Глеб, я закончила мониторинг, можно вводить любые препараты.

Небольшая белая тигрица кружила по клетке и била хвостом. Время от времени она рычала – негромко и даже нестрашно. Но как-то сразу становилось ясно: происходящее ей не нравится.

– Чувствует, что что-то готовится, – пояснила Варваре худенькая рыжеватая девушка, «начальница» над тиграми. – Мы ей снотворное скормили, но что-то не действует. Беспокоится.

– А какая операция? – спросила Варвара, пристраивая на столик чемоданчик с прибором – БИС-монитор для определения глубины наркоза. Он снимает энцефалограмму на одном канале, анализирует ее и выдает цифры. Чем ниже цифры, тем глубже наркоз. Такие для людей делают, а для зверей – нет. По крайней мере, в нашем зоопарке его не было, вот и вызвали Варвару.

– Вросшие когти. Почти все когти вросли, ей жутко больно. Надо удалить. Вроде пустяшная операция, но все равно общий наркоз. А если тигрица во время операции проснется, никому мало не покажется. А если она вообще после операции не проснется, всем еще хуже будет от начальства. Хинду, девочка, ложись отдыхай, что же ты бегаешь-то?

Тигрица не успокаивалась, даже ускорилась, описывая нервные круги мимо домика, мимо вкопанного дерева, лесенки и прочих деталей ее маленького вольерного мира.

– Она такая небольшая, изящная. Она еще молодая? – спросила Варвара.

– Она же бенгальская, бенгалы не такие крупные, как уссурийские дылды. Вообще Хинду уже большая девочка, ей 12 лет, это приличный возраст для тигра. Вон там ее день рождения написан.

На стене – не той, мимо которой проходят зрители, а на внутренней, видной только своим, висело несколько объявлений. Одно из них гласило: «Хинду. Бенгальский тигр. д/р 12.05.2006. Кадиз. Испания».

– Испанка она у нас, – сказала девушка.

Варвара прочитала остальные объявления. «Генеральная уборка. Львиный ряд. Понедельник: фосса, виверра, гиены (две вольеры). Вторник: белые тигры. Среда: ягуар (три вольеры). Четверг: сурикаты. Пятница: генеральная уборка рядов!!! Суббота: львы, гиененок (две вольеры). Воскресенье: гривистые в., бинтуронги, носуха, беск. выдры (две вольеры)».

«Гривистый в. – это гривистый волк, – подумала Варвара. – А беск. выдры – это какие? Бесконечные? Представляю бесконечную выдру, смотанную в клубок. Бескрылые? Бескультурные? Бескомпромиссные?»

Но не спросила и продолжила чтение других объявлений:

«Бенгальский тигр (Хинду)

Понедельник. 8.0 гов., 1.0 серд., 4.5 горб.

Вторник: 8.0 гов., 4.5 горб.

Среда: 1.0 серд., 4.5 горб., 1 к. яйцо

Четверг: 8.0 гов., 4.5 горб.

Пятница: 8.0 гов., 4.5 горб.

Суббота: 8.0 гов., 1.0 серд., 4.5 горб., 1 к. яйцо.

Воскресенье: 8.0 гов., 4.5 горб.»

«Гов. – говядина, серд. – сердце, а горб. – это что, горбуша, что ли? Не знала, что бенгальские тигры едят рыбу», – подумала Варвара и дочитала последнее объявление:

«Мешки с мусором выносить с рядов в строго определенное время!!!

С 9 часов 45 минут до 10 часов.

С 11 часов 30 минут до 11 часов 45 минут.

С 15 часов 45 минут до 16 часов.

В другое время мешки с мусором должны находиться внутри павильона!»

«Наверное, что-то очень важное в этих мешках, раз столько восклицательных знаков понаставили, – подумала Варвара. – Как интересно. Другой мир, другой язык. Здорово, что меня сюда позвали – заглянуть хоть краешком глаза».

Тигрица все ходила и ходила.

– А я думала, в них стреляют снотворным, и они засыпают, – вспомнила Варвара прочитанные книжки.

– Стрелять будут, конечно. Но нужно, чтобы она немного успокоилась, – пояснила девушка. – Вы пока погуляйте, львов посмотрите. У них детишки. Прямо как из мультика.

Варвара послушно прошлась вдоль вольеров. Было еще рано, зоопарк закрыт, посетителей нет. Львята хорошенькие, конечно, но как-то Варваре не гулялось – хотелось уже скорее начать. Она никогда не делала мониторинг тиграм.

Варвара вернулась к клетке Хинду. Тигрица еще ходила, но медленнее.

– Скоро ляжет, – пояснила девушка. – Вы вот тут стойте, не показывайтесь ей. Она сейчас нервничает на незнакомых.

Варвара спряталась в уголок, откуда тигрица не могла ее видеть.

– Чистая она какая, белоснежная. Как вы их купаете?

– Мы тигров не купаем. Они сами за собой ухаживают. Она же девочка, следит за собой.

– То есть тигры совсем никогда не купаются?! И Хинду?

– Ну, бассейн у них есть в летней вольере. Летом она зайдет в бассейн, пописает и выйдет – вот и все купание. Смотрите, она остановилась!

Тигрица замедлила свое круженье, рыкнула еще раз и встала. Постояла, немного поглядела вправо-влево и легла. Сначала упрямо топорщила голову, потом уронила ее на лапы. Девушка исчезла в боковой дверке и поманила Варвару за собой. Там, в заднем помещении, уже были доктор Никита и еще две девушки.

– Никита Сергеич, вот ружье. – И она подала огромное сооружение, в котором действительно угадывалось оружие. Оно стреляло специальными шприцами со снотворным.

– Еще немного подождем, глаза открыты, – сказал доктор Никита.

Варвара глядела на него с восхищением. Он и хирург, и терапевт, и УЗИ делает, и ЭКГ, и вообще умеет все, причем для всех зверей, от лягушки до слона. У узкоспециализированной Варвары это в голове не укладывалось. А такой молодой, наверное, чуть старше ее Люськи! Вот сейчас он выстрелит и получится внутримышечный укол… нет, внутрикошечный, а не внутримышечный, тигр ведь кошка.

Доктор Никита вскинул ружье и выстрелил. Шприц с ярким желто-красным «бантиком» вонзился в бок. «Бантик» – чтобы хорошо выделяться на фоне шкуры, чтобы было видно, что попал, чтобы сразу его вытащить, а не искать в шерсти два часа. Тигрица дернулась, но не встала. Немного подождали. Доктор Никита очень медленно вошел в клетку, задняя дверь открыта – чтобы сбежать, если зверь проснется. У доктора в руках швабра с белой тряпкой вроде толстой пеленки. Он набросил тряпку на голову Хинду и выскочил обратно.

– Главный наркозный аппарат – это швабра и тряпка, – сказала одна из девушек явно для Варвары. Варвара немного поахала – от нее этого ждали. Впрочем, она была искренна. Со шваброй на тигра! Доктор Никита подошел к Хинду, пощупал пульс на задней лапе. Потом зашли девушки, швабрами прижали голову тигрицы. Доктор Никита выдернул желто-красный бантик – снотворную пулю, начал связывать лапы тигрицы ярко-желтой лентой, плотной, типа парашютной стропы. Сперва задние, потом передние. Потом морду. Тигрица спала. Все расслабились. Хрупкая девушка сказала:

– Когда в прошлый раз белого медведя оперировали, он стал просыпаться. Ух, я никогда так быстро не бегала.

Варвара тоже вошла в клетку – даже и не заметила когда. Потом спросила:

– Ничего, если я тоже посмотрю?

Она не хотела своевольничать тут, в этом чужом мире, чтобы не мешать работать людям. Тигрицу она не боялась – заснув, та перешла из категории хищников в категорию пациентов, а какой врач боится пациентов?

– Конечно. Ходите, смотрите, что интересно.

– Мне все интересно, это же для вас рутина, а для меня экзотика, – фыркнула Варвара и погладила лапу тигрицы. – Вы тут каждый день с тиграми обнимаетесь. Вообще герои.

Девушки засмеялись польщенно.

Принесли ярко-синюю плотную ткань типа брезентовой, перенесли за передние и задние лапы тигрицу на ткань. Поволокли в угол клетки. Там открылась дверка, сквозь небольшое отверстие осторожно пропихнули бесчувственную Хинду в маленькую комнату, отгороженную решеткой. Тут и будет все происходить. Уложили аккуратно на бочок, на язык прицепили «прищепку» от кардиографа. Если уж усыпили, то не только вросшие ногти удалят, но и ЭКГ сделают, и УЗИ внутренних органов. Варвара начала прилаживать к голове тигрицы датчики. Импеданс зашкаливал – еще бы, датчики положено ставить на голый лоб пациента, предварительно обработанный скрабом и обезжиренный спиртом, чтобы уменьшить сопротивление. А тут – атласно-меховой лобик животного, датчики вообще не прицепляются. Варвара их и так, и эдак, и гелем намазала – ну никак, пишется плохонькая кривая, недостоверно.

– Вот если бы побрить… – мечтательно произнесла она. – Хоть маленькое место…

– Ну нет, ради вросших ногтей тигра уродовать не будем, – доктор Никита отказался брить тигра. – Если бы большая полостная операция, тогда да, тогда побрили бы. Совсем ничего не видно?

– Видно, что спит и прямо сейчас не проснется, а подробности – нет, – честно призналась Варвара. – Сон неглубокий, но работать можно.

– Ну с нас и того хватит.

Доктор Никита ловко удалил вросшие когти. Каждый – длиной с палец Варвары.

– Хотите один на память? – спросила ее рыженькая девушка. – Мы тут все коллекции собираем. У меня когтя бенгальского тигра тоже еще нет. Я себе один возьму.

– Хочу, конечно! – обрадовалась Варвара. Она его в оправу вставит и будет кулон – ни у кого такого нет.

Девушка аккуратно завернула коготь в салфетку, отдала Варваре.

– ЭКГ хорошая, – сказал доктор Никита. – Сейчас УЗИ.

На УЗИ тоже патологии не нашлось. Варвара сделала несколько фотографий – студентам показать. Не каждый же видел, как выглядит кровоток в брюшной аорте белого бенгальского тигра.

– Хотите, я вас с ней сфотографирую? – предложила рыженькая девушка, глядя, как Варвара упоенно снимает УЗИ-монитор с яремной веной. – А то, что вы всё кишки фоткаете.

Сфотографировали Варвару на фоне спящей тигрицы.

– Еще с ружьем, – сказал Никита, моя руки. – С ружьем все гости фотографируются.

Варвара послушно сфотографировалась с ружьем, из которого стреляют снотворными пулями. Ей очень нравилось все происходящее. Никита развязал тигрице желтые ленты с лап и головы, убрал «прищепку» с языка, откатил аппарат УЗИ, вынес инструменты.

– Она просыпается, – спокойно сказал он. – Выходите за двери быстро.

Все выскочили, доктор Никита – последним. Хинду лежала на боку на матрасике. Прошла минута, другая. Хинду зарычала, не вставая, потом попыталась приподнять голову.

– Подальше от клетки, – предупредил Никита, глядя на Варвару. – Ей сейчас будет очень плохо после наркоза, и она может броситься на решетку. И достать лапой.

– И лапки у нее болят, – посочувствовала Варвара.

– Лапы я обезболил, ей пока не больно.

Тигрица встала, шатаясь, зарычала.

Доктор Никита быстро выставил всех в коридор, чтоб не раздражали животное.

– Короткий перерыв, попьем чайку, а потом второй тур. Операция у обезьянки капуцина. Это не наш капуцин, а частный, его держит как домашнее животное пожилая семейная пара.

– Я не понимаю, как можно держать дома капуцина, они такие неопрятные, – сказала одна из девушек. – Лучше гиену, ей-богу.

– Этот капуцин по имени Сема маленьким был очень мил, но повзрослел и сделался агрессивным, – продолжал доктор Никита. – И хозяева обратились к нам с просьбой кастрировать его, вот как котов кастрируют. Тогда он снова станет ласковым. Может быть. Ну они имеют право. Мы делаем такие операции – платно, конечно, все законно. Но есть еще момент: когда этот капуцин злится, у него белеет носогубный треугольник. Так что возможны проблемы с сердцем. Мы сделаем заодно ЭКГ и УЗИ сердца. Обезьянка маленькая, легко передозировать наркоз. Вы не будете возражать против мониторинга на второй операции?

– Да хоть десять, – искренне сказала Варвара. – Мне так у вас все нравится.

Все заулыбались – приятно, когда пришлый человек одобряет то, что ты любишь.

На второй операции БИС-мониторинг получился высший класс! И брить не пришлось, на головенке капуцина волосенки реденькие. Вот только датчики велики по размеру. Пришлось прибинтовать их, чтобы не соскочили, и вид у спящего Семы стал просто боевой и раненый.

– Мы зря кичимся своим умом, – сказала Варвара, глядя на кривые энцефалограммы. – Стадии глубины наркоза у этой обезьянки практически совпадают со стадиями глубины наркоза у человека. И цифры биспектрального индекса тоже. Смотрите, было 64, потом 68, потом 71. Глубина наркоза постепенно снижается.

– Это соответствует гемодинамике, – кивнул доктор Никита. – А ЭКГ у него и вправду плохая. Смещение сегмента RS-Т выше изолинии. Действительно, признаки какой-то ишемии. Не зря у него личико бледнело при крике. Что там наркоз?

– Спит пока, работайте, – сказала Варвара. – Надо же, как похоже на человеческую ЭЭГ в наркозе третьей стадии. Скажите, Никита Сергеевич, вот мои хирурги регулярно отгоняют от отделения Смерть. А к вам в зоопарк Она заходит?

– Почти нет, – ответил доктор Никита. – Может, тигров боится. Вообще у нас звери в основном здоровые. А у вас люди – нет.

– БИС-индекс поднимается. 86. 88. Вторая стадия наркоза. 90. Поверхностный наркоз.

– Ничего, я успеваю. Уже заканчиваю.

– А у зверей Смерть такая же, как у людей? Ну, белесая, большая. Или у тигров большая, полосатая и с хвостом, а у капуцинов маленькая? А у лягушек из террариума вообще крохотная, с выпученными глазками? У каждого вида животных своя Смерть?

Доктор Никита засмеялся.

– Смерть на всех одна, – сказал он.

– Чашки доставайте. Удивительно, чай еще не весь выпили.

– Что, Никита Сергеевич, собираешься на вебинар?

– Да хорошо бы. Тема прямо наша.

– Вебинар бесплатный?

– Нет, платный.

– Никита будет на него зарабатывать, отрезая яйца у капуцинов.

– Не, вебинар дорогой. У капуцинов столько яиц нету, чтобы на вебинар хватило.

– А что с дальневосточным леопардом надумали?

– Дальневосточный леопард – это, конечно, хорошо. Но везти его за две тысячи километров в клетке в холод…

– Зима на дворе. Почти зима. Ночью оставите его на улице, он замерзнет.

– Он вообще-то на улице живет. И Дальний Восток не Сочи. Мы же возим енотовидок и барсуков в железной клетке.

– Один день возим, без ночевки. И у них жир. А у киски нет. Дорожная клетка маленькая. Леопард не сможет гулять по клетке и замерзнет.

– А если большую клетку? Будет гулять.

– Тогда он слишком будет там гулять. Как загуляет…

– Почему железную клетку? Ты когда последний раз возил кого-нибудь в железной клетке? Она деревянная.

– Там внутри железный каркас. Он остывает.

– Да ладно, любое придорожное кафе согласится, чтобы на ночь мы взяли клетку к себе в номер.

– А что, это наш багаж. Ну багаж у нас такой. Теперь самое модное – возить в багаже леопардов. А багаж можно внутрь мотеля брать.

– Может, внутрь в машину войдет?

– Ага, Никита там в обнимку с леопардом посидит. Вернутся совсем друзьями.

– Мы слишком зациклились на температуре. Вон у других слоны по снегу ходят – и ничего.

– Это же ненормально – слоны по снегу.

– И львы по снегу. В Новосибирске львы по снегу ходят.

– Так то львы. Им цена 50 рублей за мешок. А дальневосточный леопард у нас один. И дорогущий.

– Где сахар?

– Вот один кусок.

– А что это сахар такой желтый? Кто сюда плюнул?

– Это кто у нас желтым плюется? Нет, здесь что-то другое, не слюна. Что у нас желтое?

– Машка, а ты анализы куда поставила?

– Тьфу на вас! Допивайте ваш сомнительный чай и идите на второй тур.

– А где больной?

– Не знаю. Нету.

– Может, сняли?

– Не говорят.

– А давайте всех домой отпустим.

– Позвони в отделение, может, что поменялось.

Анестезиолог заглядывает в дверь:

– А где больной?

– Нету.

– Ну нету и нету, нашим легче. Операция без больного – мечта любого анестезиолога.

– Ириша, позвони в ЦСО, пусть пришлют москиты и бильроты. Ни одного москита не положили.

– Сейчас.

– Ириша, посмотри мне нормальный инструмент, а то этот с виду красивый, а вообще-то весь погрызенный.

– А этот вот?

– Подлиннее надо. Вот такой.

– Этот?

– Этот положи в сетку. Я его не заказывала.

– Этот?

– Да, вот этот. Микроскоп разворачиваем. Вот сюда еще. Нормально. Одеваем микроскоп. И ручки стерты. Отпускай.

– Не надо. Свалится.

– Может, сверху накинем. Чтобы не задеть. Завязывай.

– Посмотри, пожалуйста, может, приехал пациент. Времени так жалко, что-то поделали бы с утра.

Анестезиолог снова заходит:

– Да где больной-то?

– Не знаем. Мы готовы.

– Позвони еще. А, вот он. Привезли наконец-то.

– Осторожно перелезаете на стол… не торопитесь. Да, сейчас закроем вас, и будет тепло.

– Конвулекс приготовили?

– А где он?

– Нету.

– Вот он, есть.

– У нас пойдет пропофол дозатором.

– А вену будем колоть?

– Какая сторона?

– Левая.

– Коли левую руку. Пропофол, норадреналин пойдет дозатором.

– Не пили, не ели сегодня? Съемные протезы есть? Аллергии нет? Кулачком поработайте.

– Два дозатора возьмем.

– Я вас уколю, потерпите, пожалуйста. Кулачок разожмите. Рукой не шевелите.

– У нас есть свой переходник? Он будет на боку?

– Меня можно в ноги поставить. Я через переходник буду работать.

– Ладно, начнем, потом видно будет, куда встать. Нам сдвинуться можно.

– Давление будет измеряться каждые две с половиной минуты, не пугайтесь.

– А почему я должен пугаться? Я давления вроде никогда не боялся.

– Потому что руку будет сжимать, и звук такой… непонятный. Некоторые пациенты пугаются.

– А я храбрый.

– Марина, наропин 0,2 в банку разведи с физраствором 20 мл. А ту штуку для простыни мы брали в пятерке?

– В шестерке.

– Ирина, в первую.

– Пропофол на пины. Трубочка 7,5. Марина, физраствор в холодильник. Если начнется приступ, надо полить рану ледяным физраствором. Пакетов шесть положи. И банку закажи большую, на 500. Сейчас вам захочется спать. Дышите спокойно в маску, это просто воздух… считайте до десяти. Всё, спит, интубируем. Трубку. Где тут… ага, дома.

– Вот и хирург пришел. Как раз мы заинтубировались.

Митя зашел в ординаторскую и удивился. Из врачей – никого, Алексей Олегович уехал в Дюссельдорф, его вызвал профессор Басель ассистировать при операции сложному больному. Дежуривший Кирилл где-то бегает, остальные еще не пришли. А в углу дивана, где обычно сидит Варвара, изогнулась причудливой загогулиной незнакомая девица совершенно неврачебного вида: длинные-предлинные ноги, длинные-предлинные волосы и страшный цвет лица – белый, аж немного зеленый.

– Здрасьте, – неловко сказал Митя. – А где все? Еще не пришли?

– Не знаю, – тоскливо отозвалась девица. – Мне Варвару надо. Найдите мне Варвару, пожалуйста.

– Она у себя в кабинете, на втором этаже.

– Ее там нет. Найдите, пожалуйста. Я не могу позвонить ей, у меня рука, – еще более тоскливо сказала девица, на глазах зеленея. И вытянула вперед правую руку – совершенно тем же жестом, что Смерть, когда она лезла в окно и тянулась к истории Потапченко.

– Ой, – сказал Митя. Безымянный палец девицы был вывернут совершенно невозможным образом и торчал горизонтально вбок, перечеркивая мизинец жутким иероглифом.

В ординаторскую зашла Варвара.

– Люська? Ты что тут… ой!

Это она увидела руку девицы и сразу сделалась почти такого же цвета, только чуть менее зеленая.

– Сделай что-нибудь, – попросила девица. – Мне как-то нехорошо.

– Вика-а-а! – крикнула Варвара в коридор.

Медсестра Вика с поста тут же прибежала:

– Что случи… ой!

Это она увидела девицыну руку.

– Поставить трамадол. Померить давление. Потом рентген, – распорядилась Варвара. – Люська, идти можешь или тебя на каталке везти?

– Ну вот еще, на каталке, – вяло возразила девица, расплетая свои бесконечные ноги и спуская их с дивана. – Я сама пойду. Это далеко? Ты меня держи, а то я что-то шатаюсь.

– Это у тебя болевой шок от вывиха, давление низкое. Процедурка рядом, а рентген чуть дальше, но на нашем этаже. Митя, кто из хирургов уже пришел? Поищи кого-нибудь, а мы на рентген.

– Давление 85 на 53, – померила Вика. – Может, все-таки каталку? Вам плохо?

– А кому было бы хорошо с таким пальцем? – сказала зеленая девица и вместе с Варварой отправилась в процедурную за обезболивающим уколом.

– Не очень-то он обезболил, – покритиковала она. – Варвара, проверь, что за препараты вам поставляют. Поди, водичка с сахарком.

– Давай-давай, двигай на рентген и не шатайся, – прикрикнула Варвара, стараясь не глядеть на страшную руку.

– Ой! – сказала медсестра рентгенкабинета, оценив Люськин палец. – Сейчас снимем, сейчас. Ой. Дайте нашатыря срочно!

Вторая медсестра, с ужасом косясь на изуродованную руку, протянула Люське ватку с нашатырным спиртом.

– Я не хочу нашатырь, – отвернулась Люська. – Он противно воняет.

– Это не ей, это мне, – первая медсестра отобрала ватку у Люськи. – Мне плохо стало, когда я ее палец увидела. Деточка, да как же так?

– На меня напали перила, – объяснила Люська, приваливаясь к стенке. – Я шла по лестнице, споткнулась и, чтобы не упасть, схватилась за перила, а они оказались совершенно не там. Ну я и ударилась пальцем. А он почему-то выскочил из сустава и загнулся.

И она укоризненно посмотрела на палец – будто она ему доверяла, а он ее подвел.

Сделали снимок.

– Перелома нет, – сказала медсестра, разглядывая жуткую черно-белую деформированную лапку на экране компьютера. – Но вывих страшенный. И связки, похоже, порваны. Сейчас распечатаю, и доктор описание сделает. Теперь в травмпункт?

– Наши мальчики вправят, – возразила Варвара. – Пока она до травмпункта доберется, всю руку разнесет, отек будет жуткий, а вправлять лучше свежий вывих. Пошли искать хирургов.

Митя, Кирилл и незнакомый совсем юный врач уже ждали их в ординаторской. Остальные еще не пришли.

– Ой, – сказал Кирилл. Потом слегка подергал палец. Люська стала совсем инопланетного цвета и осела на стул – очень больно.

– Нет, я такое не починю, – честно признал Кирилл. – Ничего. Вот Леонид проходит сейчас ординатуру в 40-й больнице, но к нам очень кстати пришел посмотреть на операцию. Он до ординатуры был травматологом-ортопедом. Леонид, вправишь?

– Вправлю, – кивнул тот. – Пошли в процедурку. Мне помощь понадобится – руку держать.

В процедурке Люську уложили на кушетку, аккуратно расправили руку.

– Если не шевелиться, то терпимо, – сказала она. – А если шевелиться, то кошмар. Вы мне местно укольчик поставите?

– Аж два укольчика, с каждой стороны пальца, – кивнул Леонид, набирая лидокаин в шприц. – Аллергии на лидокаин нет? Держите руку кто-нибудь.

Митя ухватил тонкое предплечье девушки повыше кисти – да что же у нее такие косточки тонюсенькие? Даже страшно крепко держать – еще сломаешь, пальцы-то у Мити сильные. Кирилл тоже прихватил руку.

– Сейчас болезненный укол, потерпите.

– Не такой уж и болезненный, – спокойно возразила Люська, глядя, как игла протыкает ее изуродованную руку. – Когда я его вывихнула, гораздо больнее было. Аж в глазах все пожелтело и почернело. А сейчас нормально. Палец уже неметь начал. Вообще хорошо.

– Держите крепко, – приказал Леонид и склонился над кушеткой. Митя и Кирилл сжали предплечье, потом потянули на себя, пока Леонид делал что-то странное с пальцем. Люська, вусмерть обезболенная и довольная, уже почти нормального цвета, с интересом смотрела, что вытворяют с ее конечностью.

– Гуттаперчевый мальчик, – вспомнила она классику. – То есть девочка. Я и не подозревала, что мой палец может гнуться вправо-влево, вперед-назад и вообще во все стороны. Как вы храбро его ворочаете. А вы точно его не оторвете?

– Да могли бы, – хмыкнул Леонид, разгибаясь. – Связки совершенно не держат. Это ж надо такое сотворить с собственной рукой! Ну вывих я вправил, сейчас в лонгету и сразу на рентген.

Митя отпустил руку девушки и с жалостью поглядел на глубокие красные следы от своих пальцев. Наверное, синяки останутся. Леонид наложил лонгету.

Варвара с Люськой сходили в рентген-кабинет и вернулись в ординаторскую. Люська шатнулась и слегка приложилась о косяк, Варвара ее поймала и пихнула на диван.

– Спасибо, Леонид, вправил высший класс, все отлично, – сказала Варвара, показывая снимок. – Теперь я отвезу ее в травмпункт, чтобы дали больничный.

– Я сама поеду, мне уже хорошо, – сопротивлялась Люська, уже не зеленая и почти не бледная. – Этот отважный юноша меня вылечил.

Леонид смущенно хмыкнул.

– Этот отважный юноша тебя качественно обезболил, а когда лекарство перестанет действовать, ты опять позеленеешь и грохнешься в обморок, – возразила Варвара. – Тебя надо сопровождать.

– Варвара Вадимовна, но вы нужны сегодня Павлу Борисовичу на операции, – сказал Кирилл. – Давайте отправим Дмитрия Ивановича в качестве сопровождающего. Старшая медсестра уже машину вызвала до травмпункта. А обратно он ее на такси отвезет.

– Да я сама доеду, я прекрасно себя чувствую, – протестовала Люська, порываясь встать с дивана. – А в травмпункте мне что-то с пальцем будут делать? Я не хочу, мне уже хорошо.

– Ладно, – согласилась Варвара. – Из-за этой противной девчонки я даже про операцию забыла. Люська, не выделывайся, это правая рука, она тебе еще пригодится, ее надо качественно вылечить. Митя, проводите эту вредную девицу, пожалуйста, а то она еще что-нибудь себе вывихнет исключительно назло возмущенному миру. А мне пора в операционную.

И Митя повез «вредную девицу» в травмпункт. Он совершенно не знал, о чем говорить с человеком, только что перенесшим болевой шок и вправление вывиха. Утешать? Так вроде она не жалуется. Митя теоретически понимал, что больную надо отвлекать от тягостных мыслей о болезни, и брякнул первое, что пришло в голову:

– А вы совсем не похожи на Варвару Вадимовну. Она вам сестра?

– Она мне мачеха, – криво усмехнулась Люська. – Дурацкое название, как из сказки. Все принимают за сестру. Было бы странно, если бы я была на нее похожа.

Митя подумал, что бы еще спросить.

– Знаете, Дмитрий Иванович, расскажите мне что-нибудь, пожалуйста, – попросила Люська. – А то я и вправду немножко противно себя чувствую, я уж Варваре не признавалась. Но только не про медицину. У меня отец врач, Варвара врач, медициной полон дом выше крыши.

Митя слегка растерялся. Он больше ничего и не знал, кроме медицины, искренне считая все остальное неинтересным. Впрочем…

– Я вам про палеонтологию третичного периода расскажу, – вспомнил он. – Про животных миоцена. Миоцен – это такое время с 23 до пяти миллионов лет назад. Хотите?

– Хочу, – безучастно согласилась Люська, баюкая руку.

– Вот, например, девятнадцать миллионов лет назад в Новой Зеландии жил попугай весом семь килограммов.

– Ой! Да ну! Это же как пять куриц! – оживилась Люська. – Ничего себе попугайчик. Чик-чирик пичужка.

– Правда-правда, его косточки недавно нашли ученые и назвали Неожиданным Гераклом. А еще в миоцене были лошади с когтями, слоны без хоботов, жирафы без длинных шей, носороги без рогов, зато свиньи и верблюды с рогами.

И всю дорогу до травмпункта и все сидение в очереди Митя рассказывал про животных миоцена, которыми увлекался в одиннадцатом классе и даже хотел пойти учиться на палеонтолога, но передумал.

Очередь в травмпункте была небольшая – одна бабушка со сломанной левой рукой и кислым выражением лица, одна бабушка со сломанной правой рукой и кислым выражением лица и мужик с огромным фингалом, запекшейся кровью в лохмах и совсем без выражения на отекшем лице. Митя посмотрел на бабушек с зеркально поломанными руками и почему-то вспомнил из химии «левовращающий изомер аскорбиновой кислоты и правовращающий изомер аскорбиновой кислоты».

Митя усадил Люську на свободное место и негромко продолжил разговор о миоцене. Сначала бабушки и мужик тихо сидели и страдали от своих травм, а потом стали прислушиваться.

– Платибелодон был очень странным животным, – вещал Митя. – Формально он родственник слонам. Но хобота у него не было, а была мощная верхняя губа, а нижняя челюсть расширена, как лопата. Мускулистой губой он захватывал пищу – прибрежные растения, прижимал ее к нижней челюсти. Верхние бивни были неразвиты, а нижние уплощились и образовали что-то вроде ложки. Очень удобно.

– Ишь ты, прямо вылитая Никодимовна с пятого этажа, – прокомментировала бабушка с левой рукой. – У нее тоже губа верхняя такая мускулистая, тренированная, да и нижняя тоже, материться может три часа подряд и не устанет. А нижняя челюсть тоже расширена.

– Длина платибелодона около трех метров, а в высоту он небольшой, около метра, – продолжил Митя, игнорируя Никодимовну.

– Во-во, и рост у нее метр с кепкой, – обрадовалась левая бабушка. – Она крепкая такая, коренастая.

– Платибелодон тоже крепкий и коренастый, – сбился с рассказа Митя, представляя неведомую Никодимовну, на четвереньках стоящую в воде в зарослях нипы – низкой болотной пальмы миоцена – и захватывающую мускулистыми, привычными к ругательствам губами всякие водоросли.

– Это от экологии, – вступила в дискуссию бабушка с правой рукой. – Я в интернете читала. Заводы всё в реки сливают, вот и образуется там всякая пакость вроде этого… с ложкой вместо рта. А в Титикаке младенец родился с ложкой вместо рта. Даже два младенца.

– Один с ложкой, другой с вилкой, – совершенно серьезно поддержала Люська. – Я в интернете читала.

«Титикака – это озеро», – подумал Митя, но возражать не стал и продолжил:

– Да, платибелодон хоть и был формально почти слоном, больше походил на бегемота. И по виду, и по жизни… ну, по поведению. А вот динотерий, его современник, уж слон так слон. Он появился 50 миллионов лет назад и вымер только полтора миллиона лет назад. Высота три с лишним метра. Правда, верхние бивни маленькие, зато нижние загнуты книзу, он ими ветки отгибал. Возможно, бивни использовались в драках за самку, но это не доказано.

– Во-во, – кивнул мужик с фингалом. – Пятьдесят миллионов лет прошло, а ничего не изменилось, все беды из-за баб. Только бивней щас у мужиков нет. А не помешали бы иногда.

И осторожно потрогал заплывший глаз.

– У другого слоновьего родича бивни были куда длиннее, – вспомнил Митя. – Это мастодонт ананкус. У него бивни были два метра, если ученые правильно измерили.

– Во! – одобрил размер мужик с глазом. – Мне бы такие! Так я бы тогда Вовану надавал… он бы у меня… ух!

– С бивнями вы были бы такой элегантный, – заметила Люська. – Такой мужественный. Правда, вам бы очень пошли двухметровые бивни.

Мужик гордо оглядел Митю (который явно без бивней), потом вздохнул и отказался:

– Нет. С такими длинными бивнями в маршрутку влезать неудобно. И в кабину экскаватора.

– В те времена было много странных животных. Вот свинья кубанохоерус достигала ростом почти полтора метра, а длиной – почти трех метров. Между глазами у нее был большой рог, а по бокам морды – еще два.

– Сала-то много от такой свиньи, а вот рога мне не нравятся, – не одобрила правая бабушка. – Рога от плохой экологии растут. Я в интернете читала.

– Рога от другого растут, – хохотнул мужик.

– А в Америке десять миллионов лет назад жил зверь синтетоцерас, родственник верблюдов. Так у него на носу рога были, – вспомнил Митя еще одно диво миоцена. – Рогатый верблюд – здорово же.

– И опять же вылитая Никодимовна с пятого этажа, – обрадовалась левая бабушка. – У нее такая бородавка на носу, что просто рог.

– В Америке? Так это санкции, – поняла проницательная правая бабушка. – Они там специально развели рогатых верблюдов в качестве биологического оружия и зашлют к нам. Я в интернете читала.

– Дивизия рогатых американских верблюдов пошла в атаку на танки «Армата», – вполголоса заметила Люська.

– Следующий!

Мужик с глазом поднялся, пожал Мите руку и сказал:

– Уважаю. Эх, жаль, не дослушал. А только вот что я тебе, браток, скажу: ты в следующий раз пальцы своей девушке не ломай. Оно, конечно, я понимаю, что заслужила, но как она без руки-то еду тебе готовить будет? Лучше легонько приложить в морду, несильно, чтоб макияж не попортить. Потому что морда на голове, а голова в домашнем хозяйстве не важная, не в пример руке.

– Вот! – сварливым тоном воскликнула Люська. – Слушай, что тебе умные-то люди говорят! А то чуть что – пальцы ломать!

Мужик кивнул и зашел в кабинет травматолога. А Митя фыркнул и продолжил свою сагу о миоцене.

Уже у Люськиного подъезда Митя замолк прямо посреди истории о палеотрагусе – древнем жирафе с короткой шеей.

– Я вам надоел, наверное? – виновато спросил он.

– Ну что вы! Я просто не представляю, как я жила раньше, не зная всех этих платибелодонов и амфиционид, – хмыкнула Люська. – Спасибо, вы отлично меня развлекали, мне правда полегчало от этих зверей и от комментариев населения травмпункта. Но я невежливо не приглашаю вас в дом, потому что мне очень хочется лечь и чтобы рука лежала и не двигалась. Наверное, наркоз кончается.

– Да-да, конечно, – Митя распрощался и ушел.

«В общем, некрасивая девчонка, бледная, длинная, как вермишелина, тонкая, вон рука прямо просвечивает, словно из матового стекла, – думал он, поджидая маршрутку. – Никакой косметики. Нос длинный. И ноги. Ничего так ноги, уходящие в бесконечность. Но палеонтология ей явно понравилась. Я вот ей еще про палеотрагусов не всё рассказал. И про самотериев. Надо бы еще встретиться, а то без палеотрагусов у нее сложится неправильное представление о фауне Европы в миоцене».

Люська в это время, шипя от боли и отставив правую руку, выковыривала левой рукой ногу из ботинка и думала: «В общем так себе мальчик. Мямлит, запинается. Чувство юмора не ахти, средненькое. И толстый. Хотя не очень толстый. У меня в глазах двоилось от низкого давления, вот он и раздвоился, и показался в два раза толще, чем есть. А сейчас давление, наверное, нормальное, и он кажется не толстым. Палеотрагусы какие-то… на что мне палеотрагусы? Смешно. Жаль, что мы быстро пришли и он до конца не рассказал».

– Опять вчера глаз покраснел. Лиза, обработай окуляры микроскопа чем-нибудь, а то там кто-то живет. Чем-чем, не знаю чем, трусь об окуляры всю операцию. А потом глаза краснеют и чешутся. Ну может, и аллергия. Ток. Ток. Тахокомб открывай сразу. Тут может подкравливать. Ток. Шарик. Скальпель. Ножницы. Не режут, дай золотые. Хорошо. Подсоси. Вон как вена идет. Где-нибудь там она впадает. Нажми, я зафиксирую. Ток. Ток. Почисти рядом. Подрезать надо. Ножницы. Подшиваем дуру. Дмитрий, ты помнишь? Ах да, Дмитрий кого-то в травмпункт повез. Ток. Ток. Вену коагулируем. Ток. Ток. Подшили. Нечистая кора, куча грануляций, поэтому колупаемся. Здесь помыть. Где-то вот здесь моторная кора должна быть. Ватник. Кость дай, которую при трепанации убрали, я коронарный шов гляну. Вот извилина, которую надо удалять. А здесь должен быть мотор. Свет выключите, аласенс же. Светится? Светится. Я сейчас заднюю границу еще раз гляну. Вену я нашел. А в темноте вы можете стимулировать? Хорошо. Позовите санитарку, пусть все время стоит, мы же включать-выключать свет будем. Я ставлю стимулятор. Будет голень и бедро скорее всего. Всё, можно? Я встал на предполагаемую зону ноги. Стою.

– Стопа. М-ответ хороший со стопы.

– Сдвинулся чуть в сторону. Стою.

– Стопа и голень.

– Сдвинулся. Стою.

– Голень.

– Хорошо, а вот здесь? Нет? Правильно, и не может быть, я в стороне встал. А здесь?

– Голень.

– Здесь.

– Голень.

– Смотрите, здесь голень все время повторяется. А здесь?

– Сомнительная стопа.

– Повторим на всякий случай. Стою.

– Стопа.

– Стою.

– Стопа и голень.

– Стою.

– Сомнительная стопа.

– Вот смотрите: вот тут четкая стопа, здесь стопа и голень, здесь голень, а здесь сомнительно. Ну хорошо, этот кусочек тоже оставим.

– Релаксанты можно вводить? Мониторинг окончен?

– Да, всё, мониторить больше не будем. Ватники ставлю. Здесь голень была на 1,5 миллиампера. Ставим. Здесь стопа. Мы смотрели на 5 миллиампер, это 5 миллиметров до тракта.

– На тракты монополяр надо.

– Ну хорошо. Сейчас картинку еще раз гляну. Нет, тракты в стороне остались. Это кора отвечала.

– Реланиум добавим. Релаксанты давай в систему и частыми каплями.

– Спасибо, Олег, отличный наркоз, я все видела.

– Ток. Ток. Тут извилина заканчивается и еще что-то начинается… но тут ответа не было. Ток. Ток. Тут давай ватник поставим, побольше зона. Ну-ка, посмотрим, какого цвета мозги. Свет выключите, я флюоресценцию включу. Светится. Ага, вот здесь еще. Она и должна светиться по-хорошему. Ну вот я тут разворошил, тут ответов не было никаких. Ток. У-у, а вот тут как светится. Она тут и по цвету другая. Ток. Вон очаги накопления, убираем. Вот это надо как-то отодрать. Ток. Ток. Хвост. Полей. Картинку гляну. Ток. Вот это всё мы должны убрать, не заходя на то, где был ответ. Как вот он еще это перенесет. Ну я все выделил, поехали. Ультразвук. Ток. Ток. Хвостик. Тут какая-то артерия. Выделяем. Хвост. Пережгу я это. Ток. Ток. Ток. Ультразвук. Этот кусок на гистологию. Он самый информативный, светящийся. Хвост новый. Ультразвук на 40. Посветим. Нигде уже не светится? Вот тут немножко. Главное – ничего не оставить. Вот там где-то валялась артерия, я помню. Вот она. Плохо то, что не вся опухоль светится. Она и на МРТ неравномерно контраст копит. Значит, и светится не везде. Свежий хвост. Вот тут где-то я арахноидальную оболочку оставил. Практически все. Лишь бы… ну, будем надеяться. Вот моторная кора, с которой был ответ, мы ее не тронули. Значит, все будет хорошо. Гемостаз.

Александр Сергеевич (но не Пушкин) открыл ключом дверь кабинета «Прием нейрохирурга» и неодобрительно посмотрел на пятерых человек в очереди. До начала рабочего дня оставалось еще минут двадцать – и зачем приходить так рано? К началу приема эти пятеро превратятся в пятнадцать, а там и пойдет.

Он прошел в кабинет, поставил за стол портфель – натуральная кожа и выглядит, как будто приобретен в лондонском магазине «Дебенхемс». Правда, Александр Сергеевич честно улыбался и говорил, что портфель куплен в отделе «Мир сумок» универмага «Радуга», но ему не верили. Потом надел белоснежный, хрустящий от крахмала халат. Александр Сергеевич (хоть и не Пушкин) на обычном поликлиническом приеме выглядел так же импозантно, как на своих иностранных конгрессах: белоснежная рубашка, иногда в тончайшую полоску, английский галстук из магазина «Хоус и Куртис», золотые запонки, огромный золотой перстень размером с фрезу-перфоратор от краниотома (историческая вещь, подарок от уралмашевских «братков» в лихие девяностые, когда Александр Сергеевич удачно прооперировал какого-то крутого деятеля). Александр Сергеевич – большой человек, нейрохирург, доктор медицинских наук, профессор. Сейчас он уже не оперировал. В какой-то момент сказал себе: «Все. Теперь ребята работают лучше меня», – и ушел на куда менее престижный и хуже оплачиваемый поликлинический прием – тут же, в онкоцентре. Не каждый нейрохирург найдет в себе силы самому уйти из операционной по достижении определенного возраста, многие цепляются за скальпель до последнего. Операционная – это немножко наркотик.

До начала приема десять минут. Александр Сергеевич приоткрыл окно – проветрить, включил компьютер, выбрал иконку «Медофис», посмотрел, кого на сегодня девочки в регистратуре записали на прием. Потом перевел взгляд на окно – надо закрыть, дует сильно, хотя щель маленькая.

За стеклом белело нечто знакомое. Александр Сергеевич за пятьдесят лет работы видел это сотни раз, может, тысячи.

– А, привет, – равнодушно сказал Александр Сергеевич Смерти. – Ты таки заявилась, вот прямо я тебя приглашал, да? Ну заходи, что с тобой сделаешь. Против смерти не попрешь, как говорил мой папа, тоже всю дорогу хирург, а он в смертях разбирался. Вон ко второму компьютеру садись, поработаешь за медсестру – Лена на больничном. Будешь записывать на госпитализацию, направлять на КТ и МРТ. Вдвоем с тобой мы быстро раскидаем всю очередь. И еще не забывай тем, кто ложится на операцию, давать подписать информированное добровольное согласие на все виды медицинских вмешательств, включенных в перечень, потом информированное добровольное согласие на обработку персональных данных, потом информированное добровольное согласие на видеонаблюдение, потом информированное добровольное согласие на операцию, потом информированное добровольное согласие на наркоз… Э-э-э, ты куда? Я еще не все перечислил! Ты таки меня бросаешь? Так не честно, мы так не договаривались. Я что, сам должен заполнять все эти бумажки? Ладно, согласие на наркоз возьмет анестезиолог… ты все равно не хочешь?

Смерть в ужасе шарахнулась от Александра Сергеевича и исчезла в рассветном сумраке.

– А то помогла бы, – безнадежно сказал ей вслед Александр Сергеевич. – Хоть какая-то от тебя польза.

Он вздохнул и нажал кнопку. В коридоре загорелась лампочка «Входите», и первая пациентка просунула голову в дверь:

– Можно?

– Можно, куда ж деваться, – развел руками Александр Сергеевич, и прием начался.

– Здравствуйте, что случилось? Да. Да. И сильно шатать стало? Да, МРТ тоже похуже. В областной больнице отказались оперировать? И правильно отказались. Да-да, такое количество очагов не удалишь, только навредишь вам. И когда вы от нас выписывались, вам это сказали. Нет, очаги никуда не делись. Нет, только симптоматическое лечение. Это значит что болит, то и лечим. Невролог по месту жительства… ну да, он правильно лекарства выписал. Нет, зря вы говорите, что он ничего не соображает, вполне грамотно назначено. Вы ведь были и в областной больнице, вам то же самое сказали. У вас же стабильное состояние… ну, хуже ходите, но ведь ходите же. Никто операцию делать не будет, там десятки очагов в головном мозге, их не вырезать. А кто говорит про рак? У вас нет рака. У вас демиелинизирующее заболевание. Оно вообще в онкоцентре обычно не лечится. Если делать операцию – просто угробим, а вам еще жить да жить. Какая старость, вам всего 68 лет! Следующий!

– Здравствуйте, проходите. Присаживайтесь. Да, я помню, вы в прошлый раз пришли без старых снимков, а сегодня принесли? Как себя чувствуете? Сознание больше не теряете? А нога когда болеть начала? Ну это не связано с нашими болячками. Конечно, нога заболит, если вы на нее упали и ушибли. И бок ушибли? Ну это совсем не нейрохирургия. В травмпункте были? Сказали, что перелома нет, ушиб? Хорошо. Итак, вы наблюдаетесь с 2003 года, это уже 17 лет. Операцию больше не делали, только химиотерапия. Хорошо. Головные боли утром? Вечером? А давление мерили, когда голова болит? Ах вот как, 170 на 110, ну так что вы хотите от бедной головы, любая голова заболит при таком давлении. Займитесь-ка давлением, нам с вами инсульт вообще не нужен. Давайте-ка повторим МРТ, я вас записываю на седьмое. Старые снимки все с собой взять. Нет, всё бесплатно, как и было. Ну, пока все хорошо, состояние стабильное. До свидания. Следующий!

– Здравствуйте, проходите. Как вас много. Это группа поддержки? Садитесь. И вы все тоже садитесь, на кушетке как раз поместитесь. В регистратуре были? Хорошо, давайте карточку. Илья Владимирович, что заставило вас к нам обратиться? А боли где-то есть? Только «ноги отстегнулись»? А когда началось? Примерно хотя бы – неделю, год? А похудели тогда же? Чем болели в жизни? Травма позвоночника в 1990-м – какая травма? Туберкулеза не было? Онемения нет? Задержки мочи нет? Смотрите сюда за молоточком. Теперь сюда. Руки вытяните вперед. Держать, держать, не ронять. Правая рука травмирована? Да, видно. Руки на коленки положите. Теперь вашу МРТ посмотрим. Так. Так. Так. А гормоны делали? Дексаметазон внутримышечно не назначали? Не помните, ну ничего. А вы кто? Племянница? Вот вы не видели его два года, он сильно похудел за эти два года? Так. А вы кто? Дочь? Я понимаю, что живете не вместе, но встречаетесь же. Когда он так резко похудел? А почему, когда его десять лет назад сюда к нам направляли, вы не приехали? Что значит «ничего не болело»? Что-то, значит, тогда уже было подозрительное, если доктор в вашем городе направил к нам, вот запись 2009 года, а сейчас на носу 2020-й. Хорошо, Илья Владимирович, я вас посмотрел, теперь выходите в коридор, а я подумаю, как вас лечить будем. Да, конечно, будем лечить, никто вас бросать не собирается. Вот вы помогите ему выйти в коридор, а вы останьтесь.

После закрытия двери за пациентом.

– Метастазы в обоих полушариях мозга, и хорошо так все пророщено. Мы ему еще диагностику сделаем, позитронно-эмиссионную томографию. Потому что метастазы есть, а где первичный рак – неизвестно. И гормоны надо принимать немедленно. Вот я пишу направление в процедурный кабинет, пусть ему дексаметазон сделают прямо сейчас. Двенадцать миллиграммов. Вот берите и поднимайтесь в 307-й кабинет. Нет, бесплатно. Пусть племянница ведет его на укол, а вы выйдете из нашего здания и пойдете направо, там здание ядерной медицины, запишитесь на исследование ПЭТ. Нет, тоже бесплатно. После обследования снова к нам, и будем смотреть, что и как лечить. Следующий.

– Здравствуйте, проходите. Присаживайтесь. Фамилия. Что-то я вас не вижу в компьютере, вы записывались? Были в 409-м кабинете, там и карточка, так пусть пока жена принесет карточку. А я в компьютере вас поищу. А вы пока расскажите, что беспокоит. Так, рак простаты, биопсия. Какие две болячки? Сейчас беспокоят две болячки на груди? Как интересно, а при чем тут нейрохирург: рак простаты и болячки на груди. Ну-ка, расстегивайте свою телогрейку… да-да-да, вот они какие, ваши две болячки. Нет, вам не ко мне надо, а к общему онкологу в 221-й кабинет… Ах перепутали? Вместо 221-го кабинета пришли в 212-й? Ничего, бывает. Идите по коридору налево в 221-й кабинет. До свидания. Следующий.

– Здравствуйте, проходите. Присаживайтесь. Что вас заставило к нам обратиться? В какую ногу отдает боль? Когда началось? Чем болели в жизни? Встаньте, походите по кабинету. Правая нога хуже слушается? Онемение в ноге есть? А снимки есть? Угу. Угу. Кем работаете? А если мы вам предложим операцию, как вы настроены? Цирроз печени – это, конечно, нехорошо, но пусть вас посмотрит наш анестезиолог. Может, и с циррозом печени получится сделать операцию. Тромбоциты? Порешаем. В 203-й кабинет к анестезиологу прямо сейчас. Он скажет, можно вас оперировать или нет. Потом снова к нам. Следующий!

– А, Алексей, здравствуйте! Да, год после операции. Как дела? Эндокринолог смотрел? Окулист? А зрение все так же? Ну да, ну да, опухоль, конечно, подпортила, полглаза видит, полглаза нет, но хоть не хуже? Хорошо. Самочувствие как? Ну отлично. Тогда делаем свеженькую МРТ и, если все хорошо, прощаемся еще на год. Следующий!

– Здравствуйте, проходите. Как дела? Два года после удаления опухоли. На МРТ рецидива нет. Вот молодец, и ЭЭГ сделал, ЭЭГ хорошая, и осмотр окулиста есть, поля зрения хорошие. Как этот год прошел? И приступов нет? Все два года? Отлично. Но таблетки пока оставим в той же дозе. Походите взад-вперед. Руки вперед, ноги. Хорошо. Чем занимаетесь? Даже работаете? Совсем молодец. Смотрите на молоточек. Теперь сюда. Руки на коленки. А навязчивые движения в руках у вас давно? Ну если с детства, тогда ничего. Все отлично. Да, обычный образ жизни, только в жаркую баню нельзя. В общем, что вам организм разрешает, то и делайте. Приезжайте через год. Следующий.

– Здравствуйте, проходите. Присаживайтесь. Выглядите вы хорошо, а как себя чувствуете? Совсем-совсем нормально? И голова не болит? А вот до операции были судорожные припадки, так они сейчас есть? Нет? Ни одного припадка за год после операции? Отлично. Походите по кабинету. Не шатает, не «закидывает»? Очень хорошо. Что там написано про вас… да, опухоль удалена полностью, отлично. Садитесь. Сюда смотрите, на молоточек. Теперь сюда. Руки на коленки. Руки вперед вытяните, пальцы разведите, глаза закройте. Пальцем до носа достаньте. Теперь другим. Хорошо. Да, я понимаю, что дома скучно, так можете выйти на работу. Кем работали? Воспитательницей в садике? Работать можно, но смотрите на самочувствие – что можете, то и делаете. Не переутомляться. За давлением следите. Следующий!

– Здравствуйте, проходите. Вы принесли МРТ мужа? Давайте сюда… да-да-да… Он себя обслуживает? Немного ходит? С ребенком сидит… ребенку сколько лет? Да уж. Вы читали заключение? Появились новые очаги. Один, два… вот я четыре вижу. Операцию предлагать не будем. При четырех очагах операция только хуже сделает. Теперь будем лечить химиопрепаратами. Химиотерапевты вас берут на лечение? Ну и отлично, что берут. Сделаем химию, а там уж как получится. Если состояние ухудшится, надо будет гормоны назначить. Это вам терапевт скажет. До свидания. Следующий!

Так продолжалось семь часов.

Наконец прием подошел к концу. Последний пациент уже собирал свои бумажки, роняя снимки МРТ, три анализа крови и кардиограмму, как за окном опять забелело нечто тусклое. Пациент перевел взгляд на окно, и из его рук опять посыпались только что поднятые снимки МРТ, три анализа крови и кардиограмма.

– Это… это что? – заикаясь, спросил он. – Привидение?

– Это? Ай, не обращайте внимания, это Смерть. Ничего особенного, – отмахнулся Александр Сергеевич, которому уже хотелось закончить наконец прием – и так на полчаса задержался.

– Но если смерть… – побледнел пациент.

– Я вас умоляю, что вы так трясетесь? Это не ваша Смерть, а посторонняя. Она не за вами и даже, как ни странно, не за мной. Вот еще вы забыли, это ваша флюорография, не потеряйте.

– А откуда вы знаете, что не за мной? – не успокаивался пациент.

– Я знаю все, – заявил Александр Сергеевич и показал на стену за своей спиной, на которой висели бесконечные дипломы, сертификаты, грамоты и патенты. – Вы таки забыли, что я профессор и доктор наук? Посмотрите, сколько всего на стене висит про то, какой я умный! Я для чего их повесил – наизусть учить и у елочки декламировать? Я их повесил, чтобы пациенты читали и думали: он все знает! Он старый и мудрый еврей, современник Моисея и Исаака. Он – это я. Идите и не нервничайте, уберем мы вашу опухоль, и вы еще проживете сто раз по сто лет, как эти самые Моисей с Исааком.

Успокоенный пациент ушел. Александр Сергеевич укоризненно поглядел на Смерть, уже проскользнувшую сквозь щелочку и нависшую над ним:

– И что, ты таки считаешь, что это порядочно? Зачем пугать мальчика, ведь он совсем мальчик, и сорока лет еще нет. Ты отлично знаешь, что у него – чудная доброкачественная менингиома в удобном месте, что ребята ее удалят и он проживет, сколько ему отмерено, а может, из вредности и дольше. Злая ты все-таки. Добрее надо быть, и не смотри на меня умоляющими глазищами, в которых «вся скорбь еврейского народа», как говаривал мой папа, тоже хирург, а он в глазах разбирался.

Смерть слегка заколыхалась в сомнении.

– Ладно, – Александр Сергеевич смилостивился и перестал распекать Смерть за неподобающее поведение. – Садись, есть дело. У меня тут одно юное дарование пытается писать диссертацию, так мне совсем не нравится, что такое он там понапридумывал. В прошлом году у меня два аспиранта защитились, что недопустимо мало, раньше по четыре-пять защищалось. Давай так: ты принимаешь участие в исследовании в качестве негативного фактора, действующего на пациентов основной группы. А мой диссертант будет обсчитывать эффективность применения различных отгоняющих воздействий: ругательств, выстрелов, летящих ботинок, помидоров, фонендоскопов. Вот второй краниотом у нас сломался, так можно им швыряться… он все равно больше ни на что не годен. Такого бреда еще никто не писал! Потом мы с тобой съездим в Москву и Барселону на симпозиумы, ты будешь иллюстративным материалом на моем докладе. А потом, уже на защите диссертации… Стой, стой, ты куда?

Смерть втянулась в щелку рамы и растворилась в хмуром ноябрьском снегопаде.

– Ай-ай-ай, – покачал головой Александр Сергеевич (напрочь не Пушкин). – Почему она не хочет ехать на симпозиум? Наверное, ее обидело, что она «негативный фактор». Она такая ранимая. Нехорошо получилось.

– И что твой Трофимов?

– Что-что, винты поставил, так ничего не болит, доволен и счастлив. Ходит курить вниз на улицу. Зима вообще-то, ноябрь. Простудится, и опять все коту под хвост.

– Если ходит курить – точно выздоровел, верная примета. А Ника?

– Ника ногами шевелит. Не сильно шевелит, но пытается вставать. Веселая, будто уже плясать может.

– Не сможет она плясать. Чуть-чуть ходить бы… и то не верится. Наш с Павлом Борисовичем вчерашний дяденька с моторной зоной тоже хороший, руки-ноги шевелятся. Мониторинг очень благополучно прошел. Когда заживет, отправим на лучевую терапию.

– А твоя Люська как? Рука болит?

– Ничего Люська, нормально. Палец в лонгете не болит, если по нему не стучать. Люська валяется на диване, скачала себе в «читалку» книжку какого-то Еськова «Занимательная палеонтология» и ворчит, что там мало написано про палеотрагусов. Ты знаешь, кто это такие? Вот и я тоже. На что ей сдались эти палеотрагусы, хотела бы я знать.

Митя порозовел от удовольствия. Значит, она не забыла его рассказ! Значит, палеотрагусы произвели впечатление!

– Я могу ей рассказать про палеотрагусов, – обрадованно сказал он. – Про них не очень много известно, но все-таки больше, чем пишет Константин Еськов. Если вы, Варвара Вадимовна, дадите ее телефон, я позвоню и расскажу.

На мгновение в ординаторской все замолчали. Потом Мигель заржал. Варвара посмотрела на него укоризненно и сказала:

– Конечно, Митя, палеотрагусы сейчас жизненно необходимы моей несчастной девочке. Вот телефон. Непременно позвони. Ей скучно, и ты в обнимку с палеотрагусом заполнишь пустоту.

Митя записал телефон. Ну и пусть смеются, подумаешь. Палеонтология – очень интересная наука. Ради нее можно и насмешки потерпеть.

– Как, вы все уже пришли? Неужели я последний? – это Макс. – Зуеву реаниматологи сняли с операции, им сердце не понравилось. Кто ее ведет? Срочно договаривайся на УЗИ сердца в восьмой больнице, чтобы завтра соперировать все-таки.

– Второй раз снимают с операции! Первый раз из-за крови. Сейчас из-за сердца. Ладно, я позвоню. А кого берем вместо нее?

– Муму берем, он готов, анестезиологи про Зуеву вчера сказали, я успел позвонить, чтобы клизму ставили и прочую подготовку. Паша, возьмешь?

– Опять я. Хоть бы день в операционную не ходить. Варвара Вадимовна, вы поможете?

– Конечно.

– А можно я помоюсь на ассистенцию?

– Помыться можно, Митя, но ассистировать на муму почти никогда не нужно, там и так дырка маленькая, два человека пихаться будут. Впрочем, помойся, подержишься за что-нибудь.

Митя знал, что муму – это сленговое обозначение опухоли мосто-мозжечкового угла (мосто-мозжечковый угол – сокращенно «мму»). Это слово даже иногда склоняли: «подошел к муме», «не нравится мне эта мума», ударение на последний слог. Опухоль доброкачественная, но противная – чаще всего это невринома слухового нерва, она давит на слуховой нерв и снижается слух. Давит на лицевой нерв – лицо перекашивается. Давит на ствол – человек перестает глотать, а потом дышать. Потому что ствол – это область мозга, где расположены центры дыхания, глотания и еще много чего важного. То, что доброкачественная, – это ее единственное достоинство, – она растет много лет, иногда двадцать-тридцать. Если «поймать» ее вовремя, то удаляется сравнительно легко и безопасно, и человек живет потом сколько ему положено, хоть до ста лет. А Варвара нужна, чтобы отслеживать состояние ствола и лицевого нерва – и чтобы найти этот самый нерв. На мозге же не написано, как что называется.

– Хорошо бы операция была скучная, – говорит Варвара Мите, поднимаясь с дивана. – Если все идет нормально, то я всю операцию сижу и смотрю в монитор, время от времени говоря, что все хорошо. Обожаю скучные операции, на которых ничего не происходит. Если хирург начинает что-то делать не так, у меня на экране сразу идет информация, и я говорю хирургу: «Осторожно, стволовые!», или «Остановка на две минуты», или самое плохое: «Дальше удалять нельзя, опасно». Или: «Что ты топчешься по тройничному нерву, сойди с него». Или: «Ряды с лицевого!» Ряды – это длительные и нехорошие по прогнозу реакции нерва, похожие на забор регулярные черточки на мониторе. А есть еще вспышки – это тоже реакции нерва, но короткие, нерегулярные и гораздо более безобидные.

В операционную Варвара и Митя пришли раньше анестезиологов. Варвара установила свой аппарат в уголочке (потом переставит на место, когда больную уложат) и сказала Мите:

– А вот еще случай был. Сидим с Максом на муму, пациентка пожилая, 72 года, много болячек. Удаляется вроде неплохо, но слуховые вызванные потенциалы неустойчивы. Вроде еще ничего, я Макса не дергаю, но уже слегка нервничаю – может, уже пора закругляться? Как бы не напортить. Наконец Макс говорит: «Наверное, заканчиваем, страшно что-то». Я радостно соглашаюсь: «Да, давай, а то у меня тоже все на соплях, я уже несколько раз рот открывала, чтобы тебе сказать, да закрывала обратно – вроде еще можно немножко поудалять». «Да уж слышу, как ты рот открывала», – проворчал Макс. Я удивилась: «Как? Я вроде его без лязганья открываю». «Когда у тебя на экране начинаются стволовые симптомы, ты сначала мне не говоришь, а начинаешь ерзать на стуле, а потом делаешь глубокий вдох, но ничего не говоришь. И я уже знаю, что у тебя проблемы, и работаю осторожнее», – объяснил Макс. Вот это взаимопонимание! Кстати, с пациенткой все отлично вышло. Ну вот, анестезистка укол делает, анестезиолог пришел, начинается работа. Погоди, не мойся, будешь помогать укладывать.

– Доброе утро, ели сегодня? И не пили? Кулачком поработайте. Уколю.

– Кусачки заказали?

– Нет еще, там занято и занято.

– Сходи еще позвони, кусачки три в одном.

– Это вы меня кусать будете?

– Немножечко покусаем. А вы спать будете и на нас не обидитесь. Давление какое рабочее? Хорошо.

– Заказала кусачки. А раствор рыжий или белый?

– Рыжий.

– Доброе утро. Что давление? Померить не можем?

– Подцепила только-только, долго не подавали.

– Сейчас спать будете. Варвара, севоран же можно?

– Только релаксанты нельзя. А в остальном, Леша, ни в чем себе не отказывай.

– Ну, пока доберемся до мониторинга, все релаксанты улетят.

– А вчерашний твой как?

– Как только вывезли его с Витей, так его давай колбасить, реланиум вводили дважды. Ничего, вышел. Я его только в семь часов экстубировал. А ваш вчерашний с моторной зоной хороший. Двигает руками-ногами так, что любо-дорого. В маску дышите спокойно. Хорошо. Трубку семерку. Хорошо. Пластырем закрепляй.

– Хирург пришел.

– О, вы быстро сегодня заинтубировали. А Варвара Вадимовна где? А, вот вы, а я и не вижу.

– Что там вкусненького принесли? Краниофиксы?

– Да, самое вкусное теперь – краниофиксы и сетка для фиксации. Дефицит. Укладываем пациента. Дмитрий, помогай. Голову еще подверни. Руку закрепи. Фиксируем. Я вот тут еще подбрею немножко. Дмитрий, вот я рисую дугу разреза. Вот здесь пойдем. Варвара Вадимовна, можно ставить электроды.

– Да-да, я уже втыкаюсь. Вы мойтесь, я сегодня быстро воткнусь.

– Я сейчас еще снимок гляну.

– Да вы его уже сто раз смотрели.

– Ничего, лучше лишний раз посмотреть, чем не туда въехать. Ладно, все понятно. Моюсь.

– Начинаем. Держатель.

– Какой?

– Работающий! Чтоб два раза не колоть. И пинцет. Разрез. Отсос. Ток. Ток. Все, можно сверлить. Вот как синус определим – и свобода, сразу легче становится. О-о, пазухи начались. У нее очень воздушные пазухи, большие, это плохо. И сверло остановилось. Мне все кажется, что оно провалилось в мозг, а это пазухи. Все, остановились, тут надо подумать. Вон выше копать надо. Давно такого чуда не видел. Дырки, дырки… Как мы это закрывать будем, воском придется мазать. Кусачки.

– Она пошла искать, нету в контейнере. Вот эти подойдут?

– Не знаю, попробуем. Новых-то нету?

– Поищем.

– Мы сейчас с этими синусами намаемся. Осуши, пожалуйста, а то я этим толстым залез и все порвалось.

– Тоненький принесли.

– Тахокомб маленький. Вот отсюда чуть задел, и как полилось. Дрель. Что-то тетя какая-то странная, я вам честно скажу. Зажим. Крепко оболочка к кости приросла. Отсос. И тут потекло. Вытаскиваем. Сверлим. Сейчас крованет. Тут может и не кровануть, а тут точно крованет. Еще пазухи промыть и воском заделать. Так, здесь все выносим. Дрель. Я же говорил, тут крованет. Тахокомб. Большой. Еще. Вот надо кость убрать. Я говорю, полная жопа. Надо сразу пазухи оприходовать. Так, эту пазуху мы воском замажем, еще синус тут у нас. Такие пещеры, гроты. Воск давай. Всё, воском замазал.

– Аки пчелка.

– Тахокомб. Вот это болото уберем. Новую салфетку. Всё, переходим в чистый этап. Зовите санитарку. Хорошо, что не стали пилить вон там. Там синус идет, можно было вообще его распороть.

– Настя, в двойку.

– Перчатки. Микроскоп. Педаль справа. Делай, надо отбалансировать, нажми там. Всё, можно. Ток. Ток.

– Варвара Вадимовна, давайте сразу стимулятор положим, чтоб потом не отвлекаться.

– Ножницы. Надо ликвор выпустить. Пошире салфетку. Вот эту. Шпатель. Отсос возьми. Давай подключай. Отсос. Ватник небольшой. Цистерны заполняет опухоль. Верхние цистерны все забиты. Вот как интересно, вон оно откуда пошло, растет вот оттуда. Микропинцет. Спускаемся и двигаем мозжечок. Пинцет. Ватник. Польем. Ватник в верхний угол раны. Где намет? Вот намет. Сейчас я приберусь, спайки немного уберу. Ток. Ток. Микропинцет. Перемычка между ними, и дальше идет пузырь. Варвара Вадимовна, проверим лицевой. Я встал стимулятором куда-то.

– Нет М-ответа.

– Встал.

– Нет.

– Встал.

– Нет.

– А стимулятор работает? Проверим. Я встану на бульбарную группу нервов. Встал.

– М-ответ широкий, как с добавочного нерва. Все исправно.

– Хорошо. Ток. Ток. Ток. Тут где-то тройничный. Проверим. Встал на предполагаемый тройничный.

– М-ответ с жевательной мышцы, тройничный.

– Хорошо. Цапку дай. Попробуй из ватки сделать трехслойную такую прослойку. Варвара Вадимовна, вот сейчас я работаю, что-то происходит?

– Немного с тройничного, но не на нем, а рядом.

– Хорошо, так и есть, я рядом с тем местом. Микропинцет. Ток. Вот это что? Варвара Вадимовна, посмотрите, какая штучка.

– Пленочка какая-то.

– Да, пузырь. Опухоль кистозная, как многие невриномы. Но вот это что? Я думал, проткну, она и сдуется, а она не сдувается. А вот этот белый кто? Это нерв. Или слуховой, или вестибулярная порция. Стимулируем. Нет М-ответа? Слуховой. Вон вестибулярный идет в слуховой проход. А этот кто? Стимулируем. Встал стимулятором на нерв.

– Нет М-ответа.

– Встал.

– Нет.

– Встал.

– Нет.

– Хорошо. Ток. Ток. Отрежем, где нет М-ответа. Ножницы. Вот тут уберем. Ультразвук. Поменьше насадку. Вот здесь поубираем ультразвуком. Так, убрал кусок, теперь определимся. Стимулируем. Встал на подозрительное место.

– Нет М-ответа.

– Встал.

– Нет.

– Хорошо. Работаю.

– У меня вспышки с тройничного.

– Да, я тройничный увидел. Хорошо, теперь все ясно. Ультразвук. Поехали.

Удаляет долго.

– Давайте проверим вот тут. А ну-ка, прямо на тройничный встану.

– О-о, большой М-ответ и cross talk – М-ответ со всех мышц.

– Хорошо. Ток. Ток. Вот здесь еще много уберем. Ватник.

– Тонкий?

– Любой, я скомкаю. Стимулируем. Встал.

– Нет.

– Встал.

– Нет.

– Встал.

– Нет.

– Хорошо. Микропинцет. Дай вентрикулярную иглу, которой пунктируют желудочки. Вот тут пройдем. Возьми у меня микропинцет. Стимулируем. Встал.

– Нет.

– Встал.

– Тройничный.

– Всё, выношу все это. Проблема в том, что всю невриному можно убрать махом, но вдруг в массиве опухоли – лицевой нерв. Давай маленькую цапку, потихоньку убираем. Взяли кусочек, посмотрели, взяли еще кусочек, посмотрели. Вот тут белый, видите? Вот сто пудов он лицевой. Давайте его простимулируем. Встал.

– Нет.

– Встал.

– Нет.

– Вот это да, вот это поворот. Вот это бы все отодрать, и все. Вот этот пузырь давайте отрежем. Стимулируем. Встал.

– Нет.

– Встал.

– Нет.

– Встал.

– Нет.

– Встал.

– Пошел к тройничному. Да, точно. Убираю. 20? 40? Нет, поставь ультразвук на 20. Микропинцет. А вот что еще белое? Непонятно. Ладно, ватник.

– Ряды с лицевого, проверяем.

– Встал.

– М-ответ с лицевого.

– Цапку. Цапкой осторожненько уберем.

– Ряды с лицевого!

– Да, я дернул.

– Ряды быстро прошли. Всё тихо, работайте.

– Вот он за ним, белый. А за ним еще нерв. Стимулируем.

– Опс! Есть лицевой. Всё, нашли.

– Да, я вижу, значит, вот этот лицевой. Я убираю, понаблюдайте.

– Ничего нет, спокойно. Стволовые потенциалы немножко снизились.

– Ну это понятно. Мозг и так истощен, на него опухоль давит, а тут мы еще пришли со своими лопатами.

– А сейчас с тройничного реакция. Вы близко к тройничному?

– Да. Капсула приросла к стволу и от ствола не отделяется. Нет реакции вот сейчас?

– Всё тихо, вы очень аккуратны. С тройничного редкие вспышки. Ничего страшного, это не опасно.

– Пинцет. Хвост. Заросло все прямо. Дай мне хвостик маленький. Ток. Капсула к стволу прилипла ужас как, по кусочкам убираю. А там еще нерв какой-то идет. И артерия. Осторожно надо. Хвост. Хвост. Ток. Ток. Как лицевой?

– Молчит. Но вы же не там, где он.

– Я к тому, что один конец лицевого мы нашли, а где второй? Дай пинцет. Так, тут все убрал. А вот наш тяж, где все нервы идут, и лицевой к стволу. И бульбарные, и все. И тот белый молчащий нерв. Дай лопатку. Сейчас отделим. Да, вот бульбарные. Вот тройничный, волокна его. Вот это белое – ствол. Артерии все отброшены. Ток. Ток. Ток. Стимулируем. Встал.

– Тройничный.

– Встал.

– Нет.

– Встал.

– Лицевой прекрасный.

– Ну вот я его не вижу за вот этим плотным конгломератом. Это второй конец лицевого. Вымахнуть бы все, да вдруг там нерв, не вижу ничего. Мы кисты все прошли, убрали кистозный компонент опухоли, остался плотный. Сейчас мы его попробуем убрать. Вот этот тяж оставлен, да? Пинцет. Смотри, как приросло, границы нет между опухолью и нервом. Как единое. Хвост. Сейчас смотрите, я жестко пошел. Вот лицевой.

– Ничего нет, работайте.

– 20 давай, ультразвук.

– Очень яркая реакция, ряды с лицевого.

– Да, я понял, я ультразвуком работаю прямо рядом. Цапку давай. На гистологию. Не знаю, что делать, ничего не отделяется. Давай отдохнем и в другое место пойдем.

– Ряды. Прошли.

– Что, нерв убился?

– Ничего не убился, нормальный нерв.

– Вот этот конгломерат мне еще вывернуть и убрать.

– С тройничного что-то было и ушло.

– Да водой полили. В Москве в институте Бурденко на операции сестра подала холодную воду, так ее чуть не убили.

– Плохо, что мне рану не видно. Телевизор от меня отвернут.

– Ультразвук 20. Все нормально? Или стимульнем?

– Все нормально, но лучше стимульнем.

– Встал на нерв.

– Ах какой красивый лицевой, как я люблю такие лицевые нервы.

– Тогда еще вот этот кусок уберем. Дай ножницы. Дай лопатку. Отсос. Дайте мне хвост. Ток. Ток. Ток. Ток. Лопатку. Полей. Всё. Варвара Вадимовна, заканчиваем. Я вот этот кусочек оставлю, а то если я его уберу, я нерв убью. Вот тут.

– Ряды! Не трогайте! Уйдите с лицевого!

– Ушел. Ряды кончились?

– Уходят. Все, ушли. Не работайте в этом месте.

– Я вот тут еще немножко пожарю, посмотрите. Ток.

– Все нормально.

– Хвостик. Воды. Воды. Ватник. Ток. Тахокомб. Хвост.

– Наркоз сегодня просто роскошный.

– Что, рисуем любимую букву Г?

– Да, гемостаз. И потом быстренько зашьемся. Степлер есть? Кто это говорил: «Звук степлера – это метроном, отсчитывающий последние секунды до конца операции».

Макс (в телефонную трубку): Да! Да, все понятно. А когда починят? А то у нас операционный план летит к черту. Да, я понимаю, что не у нас одних. Но это не утешает.

Варвара (возмущенно влетает в кабинет заведующего): Лифты, видите ли, сломались! Это что, Зуеву третий раз отменять?

Макс: Кофе будешь?

Варвара фыркает возмущенно. Макс вылезает из-за стола, варит в кофемашине вкусный кофе из сильно не наших зерен, подает ей.

Макс: Через два часа надеются починить. Возьмем мы твою Зуеву.

Варвара: Надеются они. Я вот уже два года надеюсь, что мне новый аппарат купят. Понимаешь, Макс, мне мало четырех каналов. И сила тока 98,8 для транскраниальной стимуляции мала. И я хочу делать Д-волну. Я же не зарплату себе выпрашиваю, а лишнюю работу! Ты давно ходил в отдел закупок?

Макс не успел ответить, появляется завреанимацией Глеб, закрывая собой весь дверной проем. Глеб очень большой и могучий, и в маленьком кабинете сразу становится тесно. Садится в кресло.

Глеб: Лифты сломались. Операционный день отменяется.

Макс (открывая новый файл в компьютере): Кофе будешь?

Варит Глебу кофе.

Варвара: Лифты тоже новые надо покупать, им двадцать лет. Мы доиграемся, пока лифт не оборвется и не полетит вниз.

Глеб: Ага, новые. Прям щаз-з-з все побежали покупать. Ты помнишь, как я при прежнем директоре кровати заказывал?

Варвара: Забыла. Расскажи.

Глеб: Ну вот тебе сценка трехлетней давности. Я заказываю кровати для реанимации. Они могут служить лет пятнадцать или двадцать.

Директор: Что ты тут понаписал (нелитературно уточняет, что именно я понаписал). Фирма «Сокол» в закупках участвовать не будет. Они все воры.

Я: У них хорошие кровати и дешевле.

Директор: Нет, они в тендере участвовать не будут. Они все воры. Пиши «Дельфин».

Я переписал заказ на «Дельфин», получилось на 100 тысяч дороже.

Директор (на следующий день): Вот правильно, надо «Дельфин».

Я: Они на 100 тыщ дороже.

Директор: Да? Сейчас посмотрим техзадание. Что? Ну ты понаписал. Конечно, дорого. Обойдетесь без прикроватных столиков.

Я: Нельзя без столиков, по санэпиднормам положено, по приказу – вот видите, столики написаны в приказе. Тарелку на живот больному ставить нельзя. Чтобы больного не облить, не обжечь.

Директор: Ничего, переживете. Руками покормите.

Я (очень терпеливо): Мы и кормим руками, но тарелку на пузо больному ставить нельзя. По приказу.

Директор: Обойдетесь. А это что? Рентгенопрозрачность? Обойдетесь. Это незачем. Переложите ручками на рентгенологический стол.

Я (еще более терпеливо): Больному больно, когда его перекладывают. А если опухоль ствола, может быть вклинение. Я уж не говорю, что он на ИВЛ и на капельницах.

Директор: Больно? Обезболите. Вычеркиваем рентгенопрозрачность. А это что? Кнопочное управление? Руками поднимете. Все вычеркиваем.

Я: Все равно дороже, чем «Сокол», и хуже намного. А вы говорите, что нельзя допускать «Сокол», там все воры, и надо только «Дельфин».

Директор: Я такого не говорил. Ты совсем с ума сошел. Я не мог такого сказать.

Глеб: Причем деньги, которые так усердно в ущерб пациентам сокращал директор, не деньги диспансера. Это деньги Минздрава, которые я же и сэкономил на выгодных закупках. Вкусный кофе какой.

Варвара: Сейчас же новый главврач. Может, что изменится.

Макс (выделяя и убирая абзац в компьютере): Перемен к лучшему не бывает.

Заходят Кирилл и Митя.

Кирилл: Лифты сломались. Когда починят-то? Зуева уже чуть не плачет. УЗИ сердца сделали, хорошее сердце, можно оперировать.

Макс (занося что-то в журнал): Кофе будешь?

Кирилл: Буду. Митя, ты кофе пьешь? Плохо, что у тебя, Макс, только кофе, а мяса нет.

Макс (не отрываясь от истории болезни): Обнаглели. Еще заведующий вам котлеты в кабинете жарить будет.

Кирилл: А помните, когда мы оперировали после перелома кошку Наташи-анестезистки, то сначала купили кролика – потренироваться, потому что у кроликов и кошек очень похожая анатомия. А потом Наташа этого кролика приготовила, и это был нам гонорар за операцию.

Макс (что-то помечая в компьютере): Это мы в первый раз сожрали пациента.

Варвара: Кирилл, завтра у нас ведь недлинная операция?

Кирилл: Да как пойдет, вообще-то есть проблемы…

Варвара: Ну ладно, тогда я не буду приносить пирог.

Кирилл (радостно): Да короткая операция, за два часа управимся!

Заходит Мигель.

Мигель: Лифты сломались.

Макс (лихорадочно заполняя очередной бланк): Кофе будешь?

Мигель: А есть? Конечно, буду. У меня есть конфеты, я в ординаторской на столике поставил, только что выписанная Кузнецова подарила. Конечно, лучше бы она курицу подарила. Но куриц не дарят. Хотя курицы хирургам гораздо больше подходят, чем конфеты. А кто написал в завтрашнем плане «Операция века»? Это что, что-то эпохальное?

Кирилл: Да нет, это малюсенький нарост на веке. Вторым туром и с местным обезболиванием.

Мигель: Я вчерашнего дяденьку посмотрел, с муму, которого Павел Борисович оперировал, так у него все хорошо, лицевой целехонек.

Все пьют кофе, ругают начальство, придумывают, как втиснуть несчастную Зуеву в операционный план на завтра, если лифты сегодня не починят, рассказывают смешные случаи. Макс, не поднимая головы, работает с бумагами и за компьютером.

Макс: Хоть бы кто кофе в зернах купил, а то пить, так вы все тут, а покупать, так я. Закончили кофейничать? Теперь марш работать. Кирилл, вот тебе пять историй болезни, там в дневниках нет твоих росписей. Митя, распечатай вот этим двоим протоколы операций. Мигель, на тебе трое первичных пациентов. А что не нравится? Пока невролог не выйдет из декрета, так и будет. Варвара, тебя просили не срочно, но обязательно зайти в первую реанимацию, там какая-то Николаева с доброкачественной опухолью яичников после операции в себя не приходит. Сделай ЭЭГ.

Варвара: Я ей уже делала на той неделе и на позапрошлой неделе тоже. Действительно, пора повторить. Надо же, так и лежит в сопоре. А ведь доброкачественная опухоль была, всё хорошо удалили, и ничего такого страшного у нее нет.

Все выходят. Заведующий остается один, вздыхает с облегчением, дописывает техзадание для покупки дрелей. В приоткрытое, несмотря на холодную погоду, окно втягивается нечто бледное, зловещее.

Макс (не отрываясь от техзадания на дрели): Кофе будешь?

Смерть замирает в окне. Макс со вздохом встает, варит кофе и протягивает чашку Смерти. Смерть втягивает коричневую жидкость, образуя пищеварительную вакуоль, как амеба, потом кофе, видимо, распространяется по всему организму, потому что Смерть из белесой становится приятного светло-бежевого цвета. Она начинает медленно выползать из окна на улицу.

Макс: И не приходи к нам. У нас без тебя тошно, лифты сломались, аппаратуру не покупают, Зуева плачет.

Смерть послушно кивает и исчезает.

Макс наконец один. Он подходит к кофемашине и нажимает кнопку. Зажигается красная лампочка. Кофе кончился.

Это в девяностые годы было. Тогда на Уралмаше весело жили: по вечерам выстрелы, поножовщина – обычное дело. Но эта история совершенно невинная, и не надо говорить, что медики – циники. Жизнь у нас такая, а мы белые и пушистые. И на работе, кстати, не пьем вообще вопреки расхожим анекдотам, но тут случай особый.

Итак, сдают долгожданный новый хирургический корпус четырнадцатой больницы. Речи, перерезание ленточки, «несмотря на трудные времена, администрация нашла средства»… и т. д. Наконец уехали начальники, журналисты, гости и вообще все посторонние, а в абсолютно пустом новехоньком здании осталась дежурная хирургическая бригада. Хирурги, анестезиологи, медсестры, санитары пошли праздновать открытие, благо ни одного пациента в корпусе еще нет.

Прошло не больше получаса, не успели даже толком набраться – приезжает «скорая»: паровозная травма, мужик по пьянке пободался с паровозом, нужна ампутация обеих ног – их насовсем отрезало. Все хирурги порадовались, что еще напрочь трезвые, сделали операцию чисто, культи аккуратные, больной без осложнений, спит в наркозе. Отрезанные ноги в сапогах санитар понес в морг. Стучал-стучал – не открывают: там тоже нормальные люди работают, тоже отмечают открытие хирургического корпуса. Санитар плюнул, поставил ноги в сапогах на крылечко и пошел дальше праздновать.

Идет мимо уралмашевский бомж, почти босой – о-о! сапоги! Хорошие сапоги! Правда, тут еще какие-то ноги в сапогах торчат, ну да это мы мигом. Ноги вынул, сапоги надел. Потом ноги взял и отнес соседу на крылечко – приколоться. Такое у уралмашевских бомжей чувство юмора. А ноги заслуженные, все в наколках типа «Мы устали» и с другими интересными текстами.

Рассвело. На крылечко выходит сосед. Видит – ноги стоят. С надписями. Сосед оседает в сердечном приступе. Приезжает «скорая», забирает соседа и видит – ноги стоят. Звонит в милицию – у нас расчлененка! Тогда еще милиция была, а не полиция. Милиция вся в поту по всему Уралмашу ищет недостающие детали к ногам – нету!.. Потом соображают, что шибко красиво и аккуратно отрезано. Кто-то говорит: «А вот вчера новый хирургический корпус открывали». Милиция берет ноги и отвозит в хирургический корпус. Звонят. Выходит отпраздновавший дежурный анестезиолог Версман.

– Ваши ноги? – строго спрашивает милиция.

Версман анализирует свои ощущения и оглядывает ноги – сперва свои, потом предлагаемые милицией.

– Нет, – отказывается он от дополнительной пары ног.

– А пациенты у вас в корпусе есть?

– Нет, – Версман и от пациентов отказывается на всякий случай.

– А ноги вчера отрезали? – допытывается милиция, которой очень надоело бегать с ногами по Уралмашу и примерять их всем Золушкам.

– Ноги отрезали, – нехотя соглашается Версман. Милиция радостно всучивает ему ноги и уезжает, засчитывая себе дело с расчлененкой.

Круг замкнулся.

Утро началось громко.

Бах! Бабах! Бах!

В коридоре гремели выстрелы. Митя бросился на звук. Как ни странно, паники не было и, кроме него, никто не испугался. Больные выглядывали из палат, понимающе кивали: «Ах да, это хирурги от Смерти отстреливаются». И возвращались к себе, чтобы не мешать.

Напротив палаты, в которой шла стрельба, стояли две женщины, одна встревоженная, видимо новенькая, а вторая ей выговаривала:

– Ну и что ты выскочила? Сидела бы спокойно на кровати. Эка невидаль – Смерть. Сейчас врачи ее убьют, и мы завтракать пойдем. На завтрак омлет сегодня.

Митя надел на лицо спокойное выражение и зашел в палату. Дежуривший Мигель, красавец, мачо с пистолетом, стоял в позе американского героя, только что перестрелявшего дивизию зомби, и возмущался:

– Так нечестно! Я в тебя четыре пули всадил! У меня больше патронов нету до конца месяца. Давай двигай отсюда! Это моя палата!

Посреди палаты стояла Смерть, в ней просвечивали четыре дырки. Она кивала, соглашаясь со словами Мигеля, но не уходила.

Отодвинув Митю, в палату зашел Макс. Вздохнул, достал из кобуры макаров и погрозил Смерти. Та попятилась, потом медленно втянулась в щель оконной рамы.

– Уважает, – зашептались пациентки. – Заведующего-то во как уважает.

Доктора вышли из палаты.

– Четыре пули! Точно вам говорю, Максим Владимирович, что-то наш отдел закупок накрутил с этими пулями. Не действуют, и все! Наверное, опять тендер выиграли какие-нибудь дженерики, не фирменные препараты. Купили самое дешевое, а оно не помогает!

– У меня тоже такие подозрения, – согласился Макс. – Кто-то из отдела закупок играет на стороне Смерти. Впрочем, они люди подневольные. Возможно, на стороне Смерти играют выше. А как проверишь? Патрон – он патрон и есть. У меня тоже уже ни одного патрона не осталось. Я Ей грозил пустым пистолетом. Не дай бог задержат поставку. Тапочками швыряться будем. Мигель, не забудь, использованные патроны спиши на кого-нибудь из этой палаты, в истории болезни отметь.

– Кирилл Саныч говорил, что Митя здорово Ее помидорами отгоняет, – сказал Мигель. – Может, наши макаровы черри заряжать? Калибр не тот, конечно.

Он пошутил, Митя заулыбался, но заведующий остался серьезен:

– Подумать надо, как сделать. Помидоры красные, а красный цвет у славян издавна был цветом жизни. Да и у других народов тоже. Обереги-узоры красной ниткой вышивали. С французского «помидор» переводится как «яблоко любви», а любовь всегда считалась силой, враждебной Смерти. Ты что-то тут нащупал, Митя. Куплю-ка я помидоров после работы, и мы попробуем. Тем более помидоры гораздо дешевле патронов. Контрольная группа будет стрелять патронами, а основная группа – помидорами. Потом статистику посчитаем, что действеннее.

– Как Она сквозь раму-то пролезла?

– Да рамы старые, прокладки износились. У нас зимой в палатах почему холодина? Батареи-то жарят вовсю. Просто окнам 22 года, прокладки в рамах уже никакие, дует. В щели лезет и холод, и Смерть. Сегодня служебную записку напишу, что необходимо менять окна, потому что Смерть проходит их насквозь. Если повезет, через год-полтора поставят новые. Я уже раз пятнадцать окна заказывал. В экономическом отделе поменяли, а в нейрохирургии пусть больные мерзнут.

Зашли в ординаторскую, и началась обычная утренняя жизнь: кто выписывается, кого на МРТ, кому перевязки да как себя чувствуют вчерашние оперированные.

– Опять звонили насчет Лихарева. Мы решили с ним в конце концов или нет? Пусть привозят?

– Лихарев – это метастаз почки в позвонки?

– Да нет, ты с Лихачевым путаешь. Лихарев – 26 лет, большая астроцитома, проросла ножку моста, тетрапарез, деменция и прочие прелести. Макс против операции (риск запредельный), Алексей Олегович за – терять нечего, а можно облегчить состояние. Но не вылечить, конечно. Решать все равно заведующему.

– Эти рассуждения плохо влияют на климат внутри нашего заведующего. Хотя, конечно, у него, как у каждого грамотного заведующего, есть специальные ворота – что-то сквозь них проходит, а что-то нет.

– У меня дырявые ворота. Поэтому климат внутри меня – брр, хуже, чем на Марсе. Не будем оперировать, ограничимся шунтом. Пусть мальчик еще поживет.

– С тетрапарезом и деменцией? Неподвижный и без мыслей?

– Ну тоже жизнь.

– Второй-то не будет.

– Не знаю, не уверен. Лично я собираюсь родиться снова и прожить следующую жизнь кем угодно, но только не заведующим нейрохирургическим отделением.

– Сегодня такая страшная голова поступает – ужас. Саркома, наверное. Вторая голова на первой снаружи торчит. Я его на приеме спрашиваю:

– Вы, наверное, из далекой деревни, что так поздно обратились?

– Да нет, я из нашего города.

– А кто по профессии?

– Шофер «скорой помощи».

– Ох, совсем непростительно. Почему ждали, пока опухоль до размера дыни-колхозницы дорастет? Ведь уже 18 см в диаметре!

– Да все некогда, а сейчас зима началась, а шапка не налезает, вот я и пришел удалить…

– А помните, весной бабушка приезжала? Милая такая бабушка практически с двумя головами – спереди на лбу огромная опухоль чуть меньше всей остальной головы. Мы поахали и спрашиваем: «Да почему же вы раньше не обратились?» Бабушка совершенно логично объясняет: «Так ниче не болит. А теперь она выросла и мешает: когда к грядке наклоняюсь, опухоль перевешивает, и я в эту грядку носом. Отрежьте ее, сыночки, а то мне в огороде робить надо».

– Варвара, ты посмотрела вчера Николаеву из первой реанимации?

– Посмотрела, посмотрела… Знаешь про нее? 62 года, до поступления к нам нормальное здоровье, доброкачественное новообразование яичника. Прооперирована совершенно без осложнений и проблем, но не просыпается – день, два. Делают компьютерную томографию – никакого очага, никакого инсульта. Я делаю транскраниальную допплерографию – сосуды как сосуды, паттерн затрудненной перфузии с придиркой, очень негрубый, но внутричерепное давление в норме. Седации нет, она сама не просыпается. Делаю энцефалограмму – все замедленно, тета-волны в небольшом количестве, дельта-волн много, особенно в передних отделах. Клинически комы нет, она отворачивает голову при прикосновении и вообще она не комная, там есть сознание. Через три дня в диагнозе появляются слова: перитонит, сепсис. Вылечили. Нет перитонита, нет сепсиса. Через несколько дней начинает выполнять команды, реагирует. Еще через несколько дней – ухудшение, кома-2 и клинически, и у меня на ЭЭГ. На МРТ все нормально. Вчера снова чуть-чуть лучше, признаки сопора на ЭЭГ и клинически, реагирует на свет, звук, прикосновение.

– Ну и твой вывод?

– Тебе он не понравится, Макс. По моему убеждению, она просто не хочет возвращаться. Мне сестры в палате вчера рассказали. Почти перед операцией у ее сына случился инсульт, он лежачий и очень тяжелый. Муж в этом году заболел раком гортани, прооперирован у нас, все не очень хорошо, рецидив, еле ходит, ухаживает за парализованным сыном и ездит к жене в реанимацию. Сын умер, когда она уже лежала в реанимации. Она просто не хочет возвращаться в этот мир, откуда уходят ее любимые люди. Теперь ее в хоспис переводят. А толку?

Ни Варвара, ни Макс еще не знают, что через месяц Николаева умрет в хосписе. Не от опухоли – ее убрали. Не от сепсиса – его вылечили. Просто так.

– Ты вчера отдала на стерилизацию датчик УЗИ?

– Обижаешь. Конечно. Сегодня же я с тобой на гигантскую аневризму.

– Вообще-то, Митя, чтобы смотреть кровоток при клипировании аневризмы, нужен другой датчик, 12 Гц или лучше 24 Гц, а у меня только 8 Гц. Не купили мне нужный датчик. Но очень большие, гигантские аневризмы, как вот эта, можно смотреть и восьмигерцевым датчиком. Что такое аневризма?

– Да я знаю. Выпячивание стенки сосуда.

– Знаю, что ты знаешь. А видел?

– Только на ангиограммах.

– Это несчитово. Сегодня увидишь большой мешок на сосуде размером 19 на 16 мм в левой височной доле, с тонюсенькой перерастянутой стенкой, которая может прорваться при любом неловком движении хирурга, при повышении давления или даже просто так. Сейчас доступ, самое начало операции, моей работы нет. Поэтому я сижу в коридорчике и тренькаю с анестезиологом о путешествиях. А ты иди, иди, смотри доступ. Кстати, Вовка, евро уже 93, а ты маршрут в Сицилию придумываешь.

– Но мы же просто мечтаем, – говорит Вовка-анестезиолог. – А вот еще есть во Франции город, тоже наследие ЮНЕСКО… забыл название.

– А я хочу в аббатство Везле. Это в Бургундии. Там такая романская церковь! Таких монстриков на капителях колонн нигде больше нет!

Нам хорошо: в коридоре на какой-то сломанной аппаратуре сидим мы с Вовкой, рядом анестезиолог Леха из второй операционной, подходит анестезистка из тройки, ординатор Леонид и санитарка Настя – и все обсуждаем маршруты путешествий, куда, вероятно, никогда не поедем. Через стекло операционной виден Макс, что-то сосредоточенно режущий и жгущий в операционном поле, и экран анестезиологического монитора с показателями пациентки – чтобы анестезиологу все время бдеть, не похужело ли пациенту, хорош ли наркоз. Пока нормально, показатели гемодинамики хорошие. Женщина сравнительно молодая, 60 лет. Сейчас все, кому меньше 70, считаются у нас «сравнительно молодыми». А что, мы оперировали дедушку в 96 лет и бабушку в 92 года, и все отлично прошло. Время от времени кто-нибудь забывается и заслоняет экран, Вовка ворчит: «Ленька, ты не прозрачный», тот отскакивает, и треп продолжается. Абсолютно прекрасная расслабленная домашняя обстановка – и все знают, что через полчаса начнется ужас: клипирование аневризмы, когда все сосредоточенны, тишина, никаких шуток, все стоят на своих местах и любая ошибка – это фонтан крови в потолок.

– Настя, в первую.

– Микроскоп!

– Ну, я пошла на место, раз микроскоп.

– Вон, Варвара, смотри, что я нашел, пока ты там с Вовкой трепалась.

– Ух, здоровая. Прямо торчит из раны. Смотрим допплером?

– Погоди, освобожу среднюю мозговую артерию. Все, датчик. Вот я на средней мозговой. Воды полейте. Через воду посмотрим.

– Кровоток компенсированный, вполне приличный, немного затрудненная перфузия, но, во-первых, аневризма, а во-вторых, наркоз, он дает увеличение пульсационного индекса. Дальше.

– Датчик на передней мозговой артерии.

– То же самое. Нормально.

– Да, вижу. Хорошо. Датчик на самой аневризме.

– Фоновый шум. Вот, сам посмотри, практически никаких пульсаций. Аневризма тромбирована?

– Частично тромбирована. Хорошо. Накладываю клипс. Соскочил. Накладываю. Вот вроде как-то так. Ставлю датчик.

– Ой-ой, снимай эту гадость немедленно! Грубый стеноз средней мозговой!

– Вижу. Снимаю. Снял. Фу… Хорошо-то как, что я тебя взял. Еще клипс дай. Клипирую снова. Криво как-то идет… Ага, вот так нормально. Подождем минуточку. Ставлю датчик на среднюю мозговую.

– Воды полей побольше. Уф, нормальный кровоток. Затруднение перфузии немножко выросло, но это ерунда, так и должно быть. Кровоток состоятелен. Переднюю мозговую покажи.

– Вот она, вроде нормально.

– Да. Кровоток состоятелен. Я больше не нужна?

– Да, все. Остальное без тебя.

– А что было бы, Варвара Вадимовна, если бы вы не были на операции и остался бы стоять первый клипс?

– Эх, Митя, что, что… Женщина проснулась бы и обнаружила, что правая рука и правая нога абсолютно не двигаются. Гемиплегия. Тьфу-тьфу, типун мне на язык. Лучше пять типунов. А так она проснется, и все у нее будет в норме, и руки, и ноги, и мозги.

– Быстро сегодня закончим.

– Не болтай, операция еще не кончена. Но в общем ты прав. Сейчас ребята наловчились быстро оперировать. А раньше… У меня рекорд – зашла в операционную в полдесятого утра, вышла в полпервого ночи. А Макс еще зашивался после этого часа полтора. Это давняя операция. Тогда все было по-другому.

Это давно было. Тогда у нас Николаич еще работал, и Денис. И Леша из отделения «голова-шея» еще был жив, это потом он в аварии погиб.

Времени около часу ночи, я дома дрыхну без задних ног. Вдруг телефон, Макс выдает такой текст: «Колпина крованула, Николаич стоит с пальцем в сосуде, шею вызвали, через пять минут я тебя забираю, допплер понадобится». Теперь перевод на нормальный язык: пациентка Колпина с аневризмой должна была оперироваться через два дня, но не дождалась. Разрыв аневризмы артерии – это кровопотеря, несовместимая с жизнью. В лучшем случае огромная гематома. И у Колпиной ночью случился этот самый разрыв, и как уж ребята углядели и успели сунуть в операционную – не знаю. «Николаич стоит с пальцем в сосуде» – это значит, дежурный хирург Владимир Николаевич пальцем прижимает лопнувший сосуд. «Шею вызвали» – вызвали дежурного хирурга из отделения «голова-шея» на помощь. А допплер нужен, чтобы на УЗИ кровоток поглядеть в сосуде, когда зашьют.

Пять минут – это много, я успела умыться, почистить зубы, одеться и выскочить из подъезда – прямо в Максову машину. Приехали, в операционной – тьма народу. Во-первых, все наши дежурные – хирург, медсестра, анестезиолог, анестезистка. Во-вторых, Леша из отделения «голова-шея» – здорово, что сегодня он дежурит, он классный. В-третьих, мы с Максом, он как заведующий, я как нейрофизиолог. В-четвертых, хирург Денис – а он-то откуда? Вот прямо сейчас он должен в аэропорту встречать маму, прилетающую из Праги. «Ничего, – смеется Денис. – Мама простит и вызовет такси. А вдруг я здесь пригожусь?» Стерильных хирургических костюмов на всех не хватило, только хирургам, остальные работают в своем – тут не до инфекции, кровь бы остановить.

Потом, когда все благополучно закончилось, мы на радостях устроили ужин в реанимации – у кого что было, от пельменей до сгущенки. Уже три часа утра, домой совершенно не хочется, да и смысла нет, скоро обратно на работу, настроение развеселое – победа! Отличная ночь получилась. Потом мне парни передавали, что Макс гордо всем хвастался, как я за пять минут перешла от состояния глубокого сна к состоянию езды на работу. Но мне ничего не сказал: он меня никогда не хвалит в глаза, только другим, даже когда я действительно что-то хорошее сделаю, а не просто быстро проснусь – эка невидаль. Даже когда я напрашиваюсь: «Ну похвали же меня, я сделала то-то и то-то», он бурчит под нос: «Кто бы сомневался…»

Только больная все равно потом умерла – через неделю после выписки. От второго разрыва аневризмы в другом месте, не там, где мы клипировали. Невролог Оксана сказала как-то: «Варвара, у нас плохая профессия – мы идем против Божьей воли…»

Утро. Заканчивается дежурство. Глеб дописывает дневники пациентов реанимации. Телефонный звонок из палаты.

– Да! Да. Сами не можете, что ли. Ты двадцать лет работаешь в реанимации, пора самой научиться. Иду.

Выбирается из-за стола и идет в палату реанимации.

Над кроватью, где спит женщина с прооперированной вчера аневризмой, нависает белесое, зловещее, насквозь знакомое.

– Вот, – жалуется дежурная медсестра. – Я только отвлеклась на Куциева, как Она тут же бросилась. Меня не слушается.

Глеб надвигается на Смерть неумолимо и страшно. Он как будто вырастает из дверного проема, занимает треть палаты, наливается гневом и наконец грозно говорит: «Ужо тебе!»

Смерть исчезает, как не было.

– Видишь, как просто, – говорит Глеб медсестре. – Давление как? Ага, вполне прилично. Сегодня переведем в отделение.

В это время Макс поднимается по лестнице. В руках у него большой пакет. Он заходит в кабинет, переодевается в больничный костюм и начинает доставать из пакета помидоры и раскладывать их в другие пакетики поменьше. «Вот это черри, – бормочет он. – Ими точно можно стрелять из рогатки. Но пока будем просто кидать. Рогатки я позднее сделаю, вчера не успел. Это салатные. Это «бычье сердце». А это самые дешевые, называются сезонные. Какой сезон для помидоров может быть в середине ноября?»

В это время Мигель и Павел Борисович паркуются на стоянке онкоцентра, Кирилл крепит к стойке велосипед, уже переобутый в зимние шины, Варвара, совершенно расплющенная, выползает из маршрутки. Митя уже в ординаторской и заполняет истории болезни в программе «Медофис». Алексей Олегович во Франкфурте ведет мастер-класс по спинальной хирургии – на чистейшем немецком языке.

– Итак, – говорит Макс, когда все собрались. – Вот вам помидоры. Дизайн исследования такой: кидайте в Смерть и записывайте результаты, сколько штук надо кинуть, какой сорт лучше действует. Конечно, исследование не очень корректное: Смерть больше боится старших опытных хирургов, а молодняк Ее вообще не пугает. Хотя как раз Митя прогнал Ее помидором. Вот Мите поручим статистический обсчет, а потом пусть доложит. И нечего ржать. Патронов все равно до начала месяца не дадут. Когда сломался последний краниотом, вы же сверлили кость ручной дрелью, как двадцать лет назад? Сверлили и не мявкали.

– Мявкали, – поправил Мигель. – Еще как. Иногда даже нецензурно.

– А сейчас патроны кончились, так что стреляйте помидорами… то есть бросайтесь помидорами, – проигнорировал замечание Макс. – И еще: это все-таки очень невежливо – кидать Смерти в морду помидором. Поэтому соблюдайте этикет: бросили помидор и извинитесь: «Простите, пожалуйста, я не хотел, так получилось». Всем все ясно? Разбирайте боезапас.

– Я арбуз принес, – говорит Мигель, доставая небольшой зеленый шар.

– В ноябре арбуз?

– Да я забыл про него, он под кроватью лежал.

– В Смерть кидать?

– Вот еще! Съесть.

– Ну нет, перед операцией арбуз не самая лучшая еда. После операции пожалуйста.

– Да он малюсенький. На шестерых-то.

Арбуз слегка начал подгнивать, образовав округлый патологический очаг в мякоти.

– О, смотрите, прямо опухоль в голове, – сказал Макс. – Глиома.

– Нет, это не глиома, это метастаз, – возразил Кирилл, нарезая арбуз кругами. – Смотри, граница какая.

– Ты срезы толстые делаешь, объемную модель не сделать, как на МРТ, – заметил Мигель. – Вырезаем патологический очаг единым блоком. Немного кровит… то есть сок потек. Мм… вообще-то вкусный арбуз.

– Доели? Кто свободен, пошли на общую линейку.

– Я лучше к операции подготовлюсь, – отказывается Варвара. – Электроды соберу, стимуляторы проверю. Меня же заранее Кирилл не предупредил, что такая операция сегодня.

– А какая? – отрывается от компьютера Митя.

– Блок-резекция у пациентки со злокачественным новообразованием средостения, с прорастанием в позвонки грудного отдела позвоночника. Только несколько хирургов в стране умеют ее делать – единым блоком удалить опухоль и три позвонка, пророщенных ею. Несколько – это один наш Алексей Олегович, он в Германии научился. И если у Кирилла Александровича сегодня все получится, то он будет второй, – поясняет Макс. – Операция длинная, часов десять-одиннадцать, да, Кирилл? Ладно, я пошел к демонам.

После линейки Макс заходит в реанимацию с непередаваемым выражением лица.

– Ты чего? – удивляется Глеб.

– Ты вот после линейки ушел, а заведующих хирургическими отделениями оставили, – сказал Макс. – И сказали буквально следующее: «Все помнят, что в воскресенье выборы? Во все отделения придут выборщики, чтобы наши больные как полноценные граждане страны тоже проголосовали. И в реанимацию придут. Пусть дежурные врачи обоих реанимационных отделений приготовят стерильные халаты для выборщиков. Выборщики с ящиком придут в реанимацию, а наши реанимационные больные должны голосовать. И паспорта не забудьте». Так что, Глеб, позвони родственникам, пусть их паспорта принесут.

Молчание. В палате реанимации после перевода благополучных оперированных остаются двое – один Рыков, вегетативное (то есть «овощное») состояние, второй Куциев, 20 дней на ИВЛ, пытаются снять, уже почти дышит, на вспомогательной вентиляции, но где он и что с ним – не соображает.

– Ладно, – обреченно кивает Глеб, который как раз в день выборов дежурит. – Обеспечу халаты.

– Они без мозгов будут голосовать, – говорит Витя.

– А что вы хотите, полстраны без мозгов голосует, – пожимает плечами Олег.

– А меня скоро начнут оперировать?

– Скоро. Вам еще капельница капает. Это подготовка к операции.

– Лежать на спине больно.

– Ноги согните в коленках. Сильно не крутитесь, у вас капельница.

– Да, четверок мало.

– Я же говорю, что мало. Троек побольше.

– Надо тебе немножко четверок? Я положу.

– Одну дай.

– Как дела, Елена Ивановна?

– Нормально, Кирилл Александрович.

– Спина болит?

– Немного. И вся трясусь, дрожу.

– Это нормально. Не замерзли?

– Нет, это от страха.

Лиза, медсестра из соседней операционной, заходит, берет что-то из инструментов (в соседней операционной работает ординатор Петя, не самый любимый медсестрами).

– Лиза, еще воск возьми, вдруг кровотечение у вас. Инструментами работайте аккуратно. Не сломайте.

– Кирилл Саныч, вам все подставки нужны?

– Да, Петя, все три.

– А что мне подкладывать?

– Вон подушки возьми, сложи вот так.

– Петр Викторович, не рассчитаетесь. Краниотом забрал, подставки забрал, инструменты забрал. Материал закройте, он стерильный.

– Анестезиолог пришел?

– Откуда я знаю, я с ним не живу.

Заходит анестезиолог.

– Как дела, Елена Ивановна?

– Дрожу. Это нервное.

– Варенька, что мне нельзя в наркоз?

– Я сейчас вам буду портить жизнь, как всегда, Михаил Исаакович. Релаксанты на введение, потом без них. Севоран на доступ, потом выключить.

– 150 вводить?

– Не знаю. Сотку вводи, хватит.

– Трубочку семерку?

– Да.

Лиза заходит:

– Всё заставили, не повернуться.

– Зато у тебя такой хирург, такой хирург. Молодой, перспективный, неженатый.

– По своему вкусу можно воспитать.

– Глаза откроем.

– Да он ординатор, после учебы уедет и все.

– Да самое то. С ним уедешь.

– Вам спать сейчас захочется.

– Ты микро берешь?

– Да.

– Да, мне уже хочется спа…

– Все двери нараспашку. Санэпидрежим отменяем, да?

– Что фартук-то не надели? Рентгена будет много, надевайте фартук защитный и ошейник.

– Сейчас переложим тетеньку и надену.

– 6х40 два винта есть. 6х45 не надо?

– 0,4 вводи. Если что, еще добавим.

– А есть 6х45? Хорошо. 6х45 два винта в самом низу, остальные восемь пойдут 6х40. И 5х35 два винта. Мерить будем потом, по ходу.

– Что вы тут светите своей радиацией, Кирилл Саныч? Предупреждайте, я выходить буду.

– Да это не радиация, это маленький рентген, Наташа, все равно что лазерной указкой с кошкой играть. Там нет опасности.

– А я не играю с кошкой.

– Ну и зря. Марина, я закончила с электродами. Можно обрабатывать, накрывать.

– Я тоже, похоже, закончил с рентгеном, накрываем.

– Идите мойтесь. Варвара Вадимовна, можно сюда на аппарат простыню?

– Да, я подлезу, если что. У-у, как хорошо пишет. Вот сейчас хирург помоется, придет и все испортит, пойдет наводка. Как мне хирурги мешают, кто бы знал.

– Мне тоже.

– А давайте их прогоним. Зачем нам хирурги на операции? Явно лишние.

– Варвара Вадимовна, пока доступ, наверное, на час-два можно вас отпустить.

– Вчера был большой пинцет, бранши потолще.

– Вообще пинцетов практически нет. Ну что это за бранши?

– Посмотри, в каком режиме стоит? Давай на 50.

– Ирина, вату принеси. Шарики еще принеси.

– Тебе онкологические шарики или нейрохирургические?

– Онкологические.

Лиза заходит:

– Марина, где скальпель? Дай мне скальпель и лезвие.

– Лиза, ты Петра Викторовича не с того края рассматриваешь.

– А с какого надо?

– Молодой, неженатый. А ты – скальпель, лезвие…

– А он говорит, что сейчас немодно жениться, модно так жить.

– А ты и поверила?

– Вы что там берете?

– Скальпель.

– Надо в плоской маленькой коробочке, а это для арахноидальной оболочки. Сильно не закручивайте, а то не открутите. Мы один раз так сломали. Сама и сломала, сама и чинила. Еще один зажим надо, правильно?

– Правильно.

– Варвара Вадимовна, вы когда собираетесь севоран отключать?

– Еще рано, я скажу. Я потому и не ухожу, хотя меня отпустили.

– Пятая операционная закончила.

– Кирилл Саныч, а вы скоро подойдете к самому интересному?

– Да еще не скоро. Сейчас только скелетация ребер идет. Так что к спинному мозгу я подойду часа через полтора.

– Тогда я пойду к себе. Наташа, пока идем на севоране.

Перерыв для Варвары на 40 минут, остальные работают. Через 40 минут она возвращается:

– О-о, вы уже винтов понаставили. Молодцы какие. Вы уже через полчасика подойдете к мозгу? Выключайте севоран.

– Нет-нет, рано еще. Пусть спит.

– Шестерку дай.

– А это зачем?

– Это не надо.

– Без винтов отвертку.

– Все, 12 винтов? Убирать севоран, Варвара Вадимовна?

– Рано еще, Наташа, не разрешает Кирилл.

– Мы еще долго будем, ребра, то да се. К спинному мозгу не скоро придем.

– Ну не завтра же? У меня севоран на 0.75 стоит, он сто лет выветриваться будет. Давайте сейчас уберем.

– Давайте не уберем, а уменьшим.

– Я уменьшу, а вы смотрите. Потом еще уменьшим.

– Вот еще 6х45 вот сюда поставить.

– Что, еще винты?

– Еще два, Наташа.

– А почему не двадцать два?

– А столько нету.

– А ей это поможет, с ее-то болячкой? Не выпадет?

– С чего это выпадет-то?

– Да, будет железная леди. Стержень придется еще ставить. Коротко отрезала. Семь раз отмерь…

– А может, сегодня конструкцию поставим, а завтра продолжим?

– Это кто такой умный там сидит? Это Наташа. Вчера ушла посреди рабочего дня.

– Не посреди, а вовремя, это вы задержались. А еще кости таза есть, туда можно слазить. А то всё в мозге да в мозге.

– В тазу тоже есть мозг. У динозавров.

– Во! Там тоже надо винтов понаставить.

– А может, я пока не буду кусать стержень? Да я шучу, шучу, крутите на здоровье, у меня целый мешок расходки, кусать вам не перекусать.

– Кого кусать собрались?

– Стержни. До полчетвертого. А потом крутите винты в одиночку хоть до полуночи.

– Бедные хирурги, все над ними издеваются.

– Да не говорите, нигде такого отношения к хирургам нет. Везде сестры по стойке смирно и на хирургов молятся, а вы…

– Ну, мы когда студенты приходят, тоже так уж не говорим вольно…

– Да прямо!

– О-о, вы уже винты ставите? Скоро конец?

– Да прямо, еще не начинали.

– Обычно же в конце штанги ставите. Ну ладно. Варвара, ты завтра что?

– Да ничего, Витя. Вебинар после работы, а с утра ничего, если не поменяют.

– Мы завтра с торакальными хирургами тимому делаем, и у нас ТОФ, что ли, глючит. На 10 пациент должен спать, а он прыгает. Посмотри на своем аппарате.

– Так у меня нет ТОФ. Если бы купили мне новый аппарат, который обещали, то был бы. Ничем не могу помочь. А на мою служебную записку мне не ответили. Главврач написал «разобраться», переадресовал заму, зам – второму заму, а тот сказал, что деньги, которые дали на онкологию, к нейрохирургии не относятся и на них аппарат не купят.

– То есть мы не онкологи? А опухоль головного мозга не опухоль?

– Ну да, именно так, Кирилл Саныч. И фиг тебе, а не новый аппарат. Там 105 пунктов, которые можно покупать, но ничего для нейрохирургии. Ваших дрелей и краниотомов, кстати, там тоже нет. Сверлите череп пальцем.

– Еще винт?

– Дай еще один. И отвертку помощнее.

– А у меня ничего не видно, никаких М-ответов.

– Надя просит шарики онкологические и цапки.

– Шариков я не могу ей дать, у меня всего две упаковки. У меня большая операция. Цапки у меня были, могу отдать.

– У меня 0,4. Пока они там подходят, наверное, выветрится.

– Да, мы еще долго будем подходить.

– Михаил Исаакович, мы севоран поставили на 0,25, потому что у Варвары Вадимовны ничего не было. Сейчас 0,4. Еще Алексей Иванович заглянул и сказал, что дормикум можно поставить, чтобы было хорошо.

– Поставила?

– Нет еще, сейчас поставлю.

– Реберный распатор. Ток. Еще распатор и лопаточку.

– Ты ей 20 сделала? Я правильно записал?

– Да, 20. Мидазолам делать больше не будем?

– Сколько ребер-то? Три?

– И с другой стороны три.

– Кусать вам не перекусать.

– Что вы там такое интересненькое делаете?

– Да вон Кирилл Саныч нашел что-то.

– Ишь затейник. А что?

– Да кабы знать. Я кусачками могу его перекусить. Но я хочу выбить. Видите, что достаю (показывает кусочки ребер).

– Женщину сейчас делать будем. Из ребер.

– Какая-то фрагментированная женщина получится.

– Недалекая.

– Дай салфетку влажную, накрой. Еще. Хватит. Сейчас еще кусочки ребер достану.

– Посмотрим, что получилось. Салфетку влажную. Ток. Вот это ребро мешает, если мы уберем эту дужку, будет лучше. Мы уже близко. Ток. Вот здесь еще. Нож дай. Отсос. Нож. Ток. Распатор. Нож.

Заходит Петя.

– О-о, помощник пришел!

– Помощь нужна?

– Да, конечно. Мы ребра уже убрали.

Петя идет мыться.

– Главный хирург пришел. Надо быстро сваливать отсюда.

– Девочки, вы несправедливы. Четыре руки всегда лучше, чем две.

– Варвара Вадимовна, что у вас? У меня севоран на 0,25, показывает 0,3, постепенно уходит.

– У меня более-менее. Давайте не будем менять: М-ответы тихонько идут, пациент спит. От добра добра не ищут.

– Что у вас?

– Подготовительный этап пока. С этой стороны ребра убрали. Она стелется и контактно поражает пятый и шестой позвонки.

– Девочки, в первую.

– Ирина, завяжи халат Петру Викторовичу. И дай ему ошейник защитный от рентгена и фартук. И воды мне добавь.

– У меня что-то вроде реакции слева. Небольшая.

– Биполяр дай.

– Реакция прошла.

– Нож. Ток. Вот так уплотнение. Максимально экстрадурально уберем, а потом достанем, если что. Ток. Кусачки побольше.

– Ток сколько?

– 8. Убавить?

– Наоборот, прибавь до 10.

Осколок кости отскочил в глаз хирургу.

– Очки сними, не защищают все равно. Микроскоп ставьте.

– И что бы им экранчик вот тут приспособить для бедного нейрофизиолога, которому вообще в рану не заглянуть!

– И для бедной медсестры. Микроскопные глаза у меня Петр Викторович забрал, ничего не вижу, ничего не слышу.

Отсос жутко жужжит.

– Прямо человеческие интонации. Он засорился.

– Бедный, маленький, сейчас почищу. Все, почистила, так сразу замолчал.

– Дай лопаточку. Кусачки. Полей. Ток. Полей. Отсос. Кусачки. Давайте салфетки поменяем. Корешок давай перевяжем. Перевязка корешка обычно в двух местах, потому что сосуды, а тут уже ничего нет. Варвара Вадимовна, корешок перевязываю, у вас ничего нет?

– Да ничего вроде… Ой, с обеих сторон реакция! Справа реакция, ряды. Слева ушли. Вот только теперь все успокоилось.

– А этот корешок?

– Не знаю, может, удастся его сохранить. Ток. Ножницы. Ток. Скальпель. Кусачки. Ток. Долото. Сейчас вот сюда подойдем. Скальпель. Ток.

Лиза заходит:

– Марина, скальпелями поделись со мной, у меня кончились.

– Бери. У меня есть. Три коробки дали, а я одну выписывала.

– Конхотом.

– Поменьше дать?

– Поменьше палка о двух концах. Возьмешь поменьше – сломается.

– Ну он не настолько меньше, чтобы сломаться.

– Давай. Лопаточку. Отсос. Хорошо, что эмболизировали, а то бы рвануло. Тут артерии, а в трех сантиметрах аорта. Ножницы. Отсос.

– А помните, десять лет назад без эмболизации делали?

– Да, мы тоже вспоминали – при метастазе почки банки с кровью только и летали. Это еще до вас было, Кирилл Саныч.

– Да, кровопотери были – шесть литров, восемь литров…

– Будем или нет крутить винты?

– Скорее нет. А если да, то всего четыре.

– Доживем до завтра. Завтра в плане одна операция.

– У нас еще сегодня не кончилось.

– Что, рассвет встречать будем?

– Как говорит Кирилл Саныч, из 360 % сделали 120 %.

– Вот центральная артерия, от нее отходят артерии, питающие позвонки. Видишь, вот ствол лежит, от него отходят меж ребер до корешка. Хорошо, ее эмболизировали. И от нее артерия входит в тело позвонка. Если нажмем на этот бугорок, порвем артерию. Раньше, бывало, рвали, все это затыкалось губкой, тахокомбом. Не надо нам этого. Лопаточку. Вот тут отведи. Угу. Угу. Теперь здесь отведи. Варвара Вадимовна, вот такие тракции ничего не показывают?

– Абсолютно ничего. Серьезные реакции были только на перевязке корешка. Работай спокойно.

– Между пятым и шестым позвонками опухоль получается. Нет, не припаяна. Вот только тут тяж какой-то непонятный.

– Поливай иногда вот тут. Вообще можно накрыть ватником и поливать, тут оболочка. Ого, ну и ватник. Целая простыня.

– Одеяло, раз ватник. Ватной простыни не бывает…

– У Варвары Вадимовны богатый словарный запас.

– Ну да, я даже слово «одеяло» знаю.

– Девочки, зайдите в первую. Ириша, можно мне стул и воды долить. И посмотри, до какого числа годны инструменты.

– До 30-го. Этот ящик можно открывать.

– Варвара Вадимовна, все нормально?

– Да, все прекрасно. Амплитуда снизилась, но это нормально.

– Долото. Нет, просто держи, прикрывай, и все. Мне как-то хочется это зацепить на стержень. Давай закрутим.

– Ну что, убрали?

– Ребра убрал, вот видишь? Вот спинной мозг. Справа практически все сделали.

– А опухоль?

– Опухоль позвоночника блоком уберем.

– Опухоль целая будет?

– Ну да.

– Ну накровили.

– Да мы вообще не кровили, Михаил Исаакович. Мы водой мыли только!

– Да, вон пакеты от воды лежат, полтора литра. Не кровили. И в банке столько же.

– Ну ладно. Убедили. Не кровили.

– Шарик. По передней поверхности все, теперь заднюю немножко порежем. Лопаточку держи. Справа закончили. Теперь налево пойдем. Ты, кстати, не путала, какие ребра справа, какие слева? Правые чистые, а левые можно выбросить. Опухолью проросли. Сейчас я винты выкручу. Вообще скучно работаем, не кричим, не материмся. Помните, когда Денис по шесть литров крови сливал? Двухметровый Глеб держал пакет с кровью над головой, а чтобы еще выше, он на стул влез. А мы так тихо работаем.

– Я вообще люблю скучные операции, чтобы ничего не происходило.

– Мы сейчас еще немного уберем и сходим чай попьем. И по естественным надобностям.

– Ага, еще поспать сходите. Нечего тут отдыхать. Пришли на большую операцию – памперс надевайте. Или сейчас мочевой катетер поставим. Еще часа два работы?

– Это минимум, Наташа. Может, и три.

– Четверку дать?

– Тройку. Ток.

– Я зарядила в капельницу то же самое, еще часа три работы.

– А дужки все выкусывать до основания?

– По идее, да. Надо все выделить. Главное, надо отделить опухоль от спинного мозга. Вот тут опухоль и в позвонках.

– Поддыхивает. Варвара Вадимовна, у вас не поддыхивает?

– У меня нет. Вполне может быть. Он уже давно на неглубоком наркозе лежит.

– Вот корешок. Да, корешок.

– Подвяжем?

– Да.

– А может, не надо?

– Надо. Давай нитку. Сначала давай сосуд пережжем. Ток.

– У меня нет реакции на перевязку корешка.

– Ну и ладно. Главное, что есть М-ответ.

– Ребра перемалывать не будем?

– Я хотел не перемолоть, а просто вставить. Но, наверное, придется перемолоть. Выбери ребра, которые правые, там по анатомии можно догадаться. Снизу реберная борозда. Левые ребра выброси.

– Есть мельница, есть мельник. Ирина, закажи костную мельницу. Петр Викторович, мельницу собирать умеете?

– Ну я не собирал, но видел…

– Тогда собирайте. Или я соберу, а вы подавайте инструменты.

– А зачем молоть, Варвара Вадимовна?

– Митя, это надо, чтобы потом получившейся костной мукой замазать дефект кости, она срастется в новую кость.

– Лопатку.

– В четвертую операционную зайдите, пожалуйста.

– Ого! В четвертой тоже еще работают!

– Кусачки дай. Все, я кусаю и мелю.

– Ир, а конфеты есть?

– Есть, сейчас принесу.

– Я бы вот печенюшку…

– А еще, говорят, бывает колбаса. Мне, конечно, грех жаловаться, я чай с печенькой попила в 10:30.

– Счастливая вы, Варвара Вадимовна.

– А вот некоторые люди завтракают, обедают и ужинают.

– Ну это уже разврат.

– Зато толстых нейрохирургов не бывает.

– Когда зашивать будем, надо антибиотик, да?

– Да, конечно. Я корешок перевязал.

– Что-то у меня реакции нет. Ага, справа есть, слева нет. М-ответы выпали.

– Что, прямо сразу выпали, когда корешок перевязал?

– После того не значит вследствие того. Давайте тупо подождем пять минут. Я ведь давно стимулирую, мозг устал.

– Давайте тупо подождем. Я тут немножко пока покусаю (выкусывает кусочек кости).

– М-ответ возвращается. Ой, очень бурная реакция пошла. Ряды. Скорее не корешок виноват, а тракция мозга.

– Ну да, мы дергаем тут.

– Реакция больше с голеней, чем со ступней. Обычно наоборот, а тут то, что ближе к ране, больше и реагирует. Конец реакции. Пять минут, ничего.

– Может, еще раз антибиотики сделать? Уже более шести часов работаем.

– Четвертая закончила.

– Ну что, освободил?

– Не совсем, еще вот тут приросло. То ли с первой операции, то ли после лучевой терапии. Все может быть.

– Это что, корешок?

– Это межреберный нерв.

– Перевязывать будем?

– Да нет, он рабочий… Вот она какая, опухоль. Больше даже на невриному похожа. Локализация, позвонковое отверстие. Ток. Ножницы. Можно даже отпрепарировать и постараться отправить на гистологию. Ток. Ток. Ножницы. Пинцет. На гистологию этот рубец. Отправь два образца. Рубец в отдельной банке, выделить как рубец. А по этому куску пусть смотрят, какая опухоль. Лопаточку. Ток. Фиг его знает, может, отрезать уж это все. Вот тут мы подкопались, а вот тут нет. И почему самое сложное всегда в конце, а не наоборот?

– Стрела Аримана. Чем дальше, тем хуже.

– Они пишут на МРТ «экстраплеврально», но вот не снимается экстраплеврально. Было бы это все не второй раз, а первый. Ну вот, невринома невриномой. А по иммуногистохимии – нет. Ребра, легкие… надо бы вызывать торакальных хирургов. А торакальные хирурги все уже дома.

– А ей поможет?

– Марина, мы же делаем не для собственного развлечения. Надеемся, что поможет. Михаил Исаакович, возможно, у нас небольшой пневмоторакс, а может, и нет. Там легкое оперировалось. У нас воздух не идет.

– Я не вижу признаков пневмоторакса, Кирилл.

– Значит, его нет. Там запаяно все.

– Ириша, сними с меня воротник. И принеси еще конфетку.

– К четвертому позвонку подобрались. Да, вот тут на МРТ – вот здесь мы убрали, а это уже конец опухоли. Все, сориентировался.

– Можно я расстерилизуюсь?

– Да, Петя, сходи в туалет, отдохни, но на зашивание оставайся. Дай, Марина, кусачки помощнее.

– У меня М-ответы все ниже и ниже.

– Я думаю, это просто истощение.

– Да, я тоже так думаю. Внезапно ничего не выпадало.

– Ножницы. Ток. Ток. Ага. Раз-раз, и в дамки.

Надя заглядывает:

– Марина, тебя сменить?

Хирург весело:

– Давай заходи, у нас тут легкие во все стороны летят.

Надя – Марине:

– Поешь, в туалет сходишь.

– Не хочу.

– Сейчас серьезная тракция, что-нибудь есть?

– Нет. Нет. Сейчас немного реагирует. Прошло. Никогда не знаешь, на что среагирует. Еще реагирует.

– Половину-то хоть сделали?

– Сделали, уже шатается.

– Считается, что шатается.

– О-о, у Марины тоже богатый словарный запас! Прямо стихи! Марина, дай какую-то палочку с широкой площадкой.

– Выбить хотите?

– Нет, боюсь бить-то.

– Целым блоком хотите?

– Ну да. Чего вы смеетесь?

– Это реакция от напряжения. Мы скоро поедем в психушку. Всей бригадой.

– А зря смеетесь. Опухоль всем блоком достанется. Совсем шатается. Долото. Приотпусти. Поставь. Шарик. Это будет буфер. Скальпель.

– Реагирует.

– Ну у нас тут все шатается. Сейчас все время будет реагировать. Долото.

– Да я радуюсь. Реагирует – значит, живой.

– Ой.

– Да, вы его хорошо дернули. Но сейчас все норм.

– Шарик. Ох, они все больше и больше, шарики.

– Растут.

– Дай еще шарик. Долото.

– М-ответы совсем скисли.

– Совсем слабые или совсем нет?

– Я не вижу. Подождем.

– Опухоль шатается вся. Еще передняя продольная связка, она очень сильная, и даже небольшое ее волокно может удерживать. Долото. Она внизу держится, и никак туда не пролезть! Скальпель не пролезает. Поэтому я хочу ее расшатать, мне обзор хоть откроется. Сейчас мне ассистент вообще позарез нужен. Марина, помоги. Микроскоп уберите. Ножнички, скальпель. Крованул? Эх. Ничего, совсем чуть-чуть. Долото помощнее. Кусачки. Ножницы.

Напряженная тишина, Кирилл расшатывает, дергает, выламывает рычагом:

– Ух как шатается.

– Так вот только что шатается. Марина, вот тут возьми и держи. Держи аккуратно, чтобы не сорвалось. Выделили один край свободный, а остальное держит. Варвара Вадимовна, что-то есть?

– Ага, вот и М-ответ вылез.

– Что, полчаса вывихнуть не можете? Тогда точно пилить надо.

– Чуть-чуть осталось. Даже Марина поверила, что скоро, и не смеется нервным смехом.

– А потом хирург будет радоваться: вот что я делал на работе, целый день не пил, не ел, косточку пытался достать из человека.

– Все!!!

– Что, Кирилл Саныч, барабанная дробь?

– Отделил. Сейчас достану, и будет дробь.

– А потом что?

– MESH ставить, фиксирующую систему, и зашиваться.

– А гайки затянули?

– Нет еще.

– А-а-а!

Это общий выдох, опухоль достал одним блоком.

– Дайте посмотреть хоть, что достал, а то Марина сразу ухватила и любуется.

– Не насмотрелся еще. Целый день на нее смотрел – не нагляделся.

Показывают огромную опухоль со следами коагуляции:

– Кто хотел обед?

– Даже поджаренная. Слабой прожарки.

– Все, 15 минут я вам даю, будет 18 часов. Попейте чай. Варвару Вадимовну отпускаете? Тогда я севоран включу.

– Да-да, Наташа, отпускаем.

– Вот репортеров когда надо звать.

– Не надо. Как позовешь репортеров, так все пойдет не так.

Все размываются, уходят на 15 минут, чтобы потом вернуться и три часа все фиксировать и зашивать. Остается один анестезиолог.

Бум-бум-бум-бум!

Это бубен шамана. Один маленький слабый человечек бьет в бубен и прыгает вокруг другого маленького слабого человечка, лежащего на боку с неестественно вывернутой ногой. Саблезубый тигр порвал ногу, продрал когтями кровавые борозды по боку, зацепил живот. Это Ее добыча. Сейчас Она заберет раненого охотника… вот сейчас… но неприятные громкие звуки бубна не дают сосредоточиться на процессе.

Бум-бум-бум!

Она так и не забрала его тогда, много тысяч лет назад, отступилась, отогнанная ритмичным грохотом. Конечно, принципиально ничего не поменялось, Она взяла его позднее, дряхлым стариком тридцати восьми лет. Но за эти годы он успел народить кучу детей, те – еще детей, так и пошло. Теперь половину Франции населяют потомки того недоеденного тигром охотника, только кто это помнит?

Бум-бум-бум! А с чего это вспомнилось? Ах да, бум-бум-бум – это музыка, которую слушает женщина в 420-й палате. Палата на одного пациента, только женщина все равно включает негромко, чтобы не мешать больным в соседних палатах. Тяжелый рок уже не в моде, но женщине нравится. А Смерти – нет, потому что очень похоже на бубен шамана. Смерти как-то нехорошо от этих ритмов. Вот странно – тот охотник был древним стариком в 38 лет, когда она забирала его второй раз. А этой тоже 38 лет, но она молода и красива, и раздатчица в буфете называет ее «девушка». И врач на обходе говорил: «Вы выздоровеете, вы еще совсем молодая». Бум-бум-бум-бум… могла бы в наушниках слушать, тогда бы Смерть ее быстренько взяла.

«Не буду ее забирать, – решила Смерть, отлетая подальше. – Себе дороже. Кровь старого шамана явно бурлила в жилах того, кто сочинял эту музыку. Эта кровь разбавилась за тысячи поколений, но она гремит, гремит по сосудам и передает этот ритм музыке… Бум-бум-бум… Уйду-ка я отсюда».

И ушла. Мало ли людей на земле, возьмет другого.

Старый шаман улыбнулся на своих семи небесах или где там он пребывал ныне.

– Таким образом, исследование показало, что помидоры не являются идеальным средством отгоняния Смерти в условиях нейрохирургической клиники, – подытожил Митя. – Конечно, исследование нерепрезентативное, число случаев пока очень мало. Но тем не менее некоторые выводы сделать можно. Смерть сначала очень бойко улепетывала от помидоров, особенно крупного калибра. Потом привыкла и научилась ставить блок, как в волейболе. И помидор летел обратно, в морду… то есть в лицо атакующего хирурга, что никак не может расцениваться как удачный эксперимент. А мелкие помидоры Она ловила и начинала ими жонглировать, что отвлекало внимание хирурга и даже слегка гипнотизировало его. Самый большой и вкусный помидор «бычье сердце» она вообще с собой утащила. Не знаю зачем. Может, для изучения его боевого и отравляющего действия. А может, съесть. В наблюдениях указан один случай применения не цельного помидора, а томатного сока.

– Ну да, – перебил докладчика Мигель. – Потому что я сожрал боезапас – очень уж есть хотелось после операции. А Смерть тут как тут, будто ждала за окошком, когда я доем последний помидор. А у меня томатный сок был, я и выплеснул в Нее. Она удивилась и ушла, вылизываясь, только сильно забрызгала соком две истории, мою клавиатуру и подоконник.

– Ах вот откуда на истории Зуевой кровавые пятна, – кивнул Макс. – А я-то удивлялся. Как она?

– Не так чтоб здорово. Не зря ее операцию три раза переносили. Вроде убрали чисто и уходили посуху, нигде не кровило, а после операции бац – гематома. Малюсенькая гематома, я с утра в субботу по дежурству убрал. Но левый гемипарез все же есть.

– А это старая примета – если операцию откладывают три раза, лучше ее вообще не делать. Да еще и в пятницу.

– Это да, это точно.

– Бедная Зуева, вот уж невезучая.

– Парез уменьшается, конечно. Но все равно. Операция хорошо прошла. Если бы не гематома…

– Из больницы на каталке выпишется?

– Нет-нет, своими ногами уйдет, но хромая, с палочкой.

– Договаривайтесь сразу с реабилитационным центром. Кстати, нам окна обещали поменять. Потому что я сфотографировал, как Смерть лезет сквозь зазор в прокладке, и к служебной записке приложил.

– Ну ты даешь, заведующий! А разве можно Смерть сфотографировать?

– Имея фотошоп, можно все.

– Ха! Фотошоп! А я думал, правда…

– Ну иначе они не купят никаких окон, так что все молчите и меня начальству не выдавайте.

– Алло! Реабилитационный центр? Нам бы направить к вам пациентку с левосторонним гемипарезом после послеоперационного кровоизлияния… Что? Надолго? Ох. Сильно? Ну извините. Конечно! Эта невезучая Зуева сломала крышу реабилитационного центра, и теперь там ремонт.

– Она не могла сломать, она лежит с гемипарезом.

– Митя, она сломала нам лифты тогда, когда ее пришлось переносить в третий раз, а теперь в реабилитационном центре протекла крыша, и они закрылись не меньше чем на месяц. Это все из-за ее невезучести!

– Да-да, – кивнула Варвара. – У меня был такой пациент – пришел, сел в кресло и тут же сломался мой энцефалограф, который вообще неломаемый. Я извиняюсь, что не могу сделать энцефалограмму, потому что аппарат почему-то не включается, а он говорит: «Это я должен извиняться, по-видимому. Час назад я точно так же сломал ваш магнитно-резонансный томограф».

– Да, такие бывают, – согласился Макс. – Кстати, Дмитрий, хватит на операциях балду гонять да на медсестер любоваться. Сегодня мойся, будешь доступ делать. Менингиома, правый висок, все на поверхности, ничего запредельно трудного. Опухоль трогать не будешь, а разрез и трепанацию вполне сможешь. Да, сам. Нет, не помогать, а сам. Я рядом постою, присмотрю.

Прошло три года.

Отпуск кончился. Три недели счастья – море, солнце, пальмы, Люська, двухлетний Женька прыгает на пляже… Эх, как хорошо было! Впрочем, на работу уже хотелось. Операционная – это немножко наркотик.

– О-о, Митрий! С выходом!

– Надо говорить не «с выходом», а «соболезную», человек из отпуска вернулся.

– А мы тебе на сегодня глиому виска поставили. Ее должен был делать Алексей Олегович, но он в Австрии на цикле по эндоскопии.

– Поди, засадная глиома? – поморщился Митя.

– Да прекрасная глиома, на поверхности почти, пациент молодой, здоровый. Конфетка, а не глиома.

– Изверги вы, разве можно человека сразу после отпуска и в операционную.

– Некому больше. Алексей Олегович в Вене, Паша в отпуске с сегодняшнего дня, он сразу после тебя по графику, Мигель рожает второго сына… ну не сам, а жене помогает, мы его отпустили на три дня без содержания. Думаю, за три дня они точно хоть кого-нибудь, да родят. Мы тут тебе и дежурств понаписали, не пугайся.

– Ладно, а вообще новости какие?

– Вот Варваре купили наконец аппарат для интраоперационного мониторинга, она над ним квохчет день и ночь. Не прошло и трех лет с момента заказа.

– Пяти!

– Столы операционные роскошные купили. Еще не привезли, но уже точно будут. В первую операционную и во вторую.

– А еще у нас новый главврач.

– Да ну? А кто? Я его знаю?

– А вот пойдешь на линейку и увидишь. Это специальный прием, чтобы тебя на линейку заманить.

Митя, Макс и Кирилл пошли на общебольничную линейку, они уже опаздывали. Варвара сразу в операционную поехала со своим новым аппаратом, что-то нежно ему приговаривая.

Митя сел рядом с Максом на обычное место в задних рядах, поднял глаза на стол впереди на сцене, где сидели главврач и начмед. Зажмурился, потряс головой и посмотрел снова.

На месте главного врача сидела Смерть. Самая обычная, белесая, бесформенная, безликая, только рот чуть обозначен да пальцы-псевдоподии шевелятся на полированной поверхности стола. Справа, как обычно, начмед. На трибуне докладывает главный дежурный, потом дежурный по первой реанимации, потом по второй. Потом внизу в зале встают заведующие отделениями и представляют своих операционных пациентов. Потом начмед кратко рассказал о новой бумаге, которую надо заполнять при поступлении пациента, и о временных трудностях при закупке обезболивающих препаратов. Потом профессор объявил о начале нового цикла обучения по общей онкологии. Всё как обычно на общебольничной линейке. Смерть молчала, но, видимо, происходящее одобряла.

– Э-э-э… – промямлил Митя.

– Да, вот так, – сказал Макс. – Прежнего главврача взяли на повышение в Москву. А взамен прислали вот это.

– Говорят, не насовсем, – сказал Кирилл. – Она немного поработает у нас, а потом будет баллотироваться в губернаторы. А потом в президенты. Но это сплетни.

– Если начальство вызывает, я теперь с помидором в кармане иду. Ох, когда-нибудь не выдержу и кину! – ухмыльнулся Макс. – А потом извинюсь.

Митя растерянно потер лоб.

– А как работать? Какой смысл? Если Она теперь наш начальник?

– А так и работать. Какая тебе разница, кто сидит в том кресле? Твое дело – удалять опухоли да не пускать Смерть к пациентам. Так было, так и будет во веки веков. Ага, всех отпускают, линейке конец. Закончили говорильню. Иди, хирург, тебя ждут в операционной.