Добро пожаловать в мою новую историю о любви. Любви сложной и изломанной, но весьма живучей. Встречайте историю Захара Кабирина из романа "Заберу вас себе". Я её вам обещала...

Лия

Я спала на краю, сжавшись в комок. Даже во сне мне хотелось исчезнуть — из этой комнаты. И желательно — из этого мира.

Но сон обрывается, впуская реальность. Реальность, с которой придётся жить. И с которой нужно будет что-то делать. Если хватит сил.

Разлепляю веки. Разглядываю незнакомую обстановку в рассветном мареве. Понимаю, что меня разбудило — пахнет кофе. Настоящим, только что сваренным.

Я люблю кофе. Но сейчас тошнота подкатывает к горлу. А кошмар произошедшего разливается по телу так, что хочется вскочить и побежать.

Только дадут ли? Вчера не дали... Я и помыслить не могла, что такое может случиться на самом деле.

Да и вскочить... Какое тут вскочить?! Тело тяжелое, словно деревянное. Всё болит — от макушки до пяток. Между ног саднит. Хочется плакать...

— Проснулась? — раздаётся спокойный голос... моего мучителя.

Застываю, сжимаюсь еще сильнее. Пусть он меня больше не трогает... Пожалуйста!

— Проснулась, — подводит он черту, понимая, что я не сплю, — Тогда встаёшь, идешь в душ, одеваешься. Я вызываю тебе такси. И ты отбываешь восвояси.

Я продолжаю лежать. Не двигаюсь. Я его боюсь... И ненавижу. И выплеснуть из себя эту ненависть не могу, потому что боюсь.

Раздаются едва слышимые шаги — он обходит кровать.

Я не успеваю опять закрыть глаза и теперь рассматриваю мужские домашние брюки. Видимо, очень дорогие.

На тумбочку с моей стороны опускается белоснежное блюдце и такая же чашка, от которой распространяется аромат кофе.

Мужчина присаживается на корточки. Встречаюсь с ним взглядами.

Вчера ночью всё казалось страшнее — а теперь...

— Ты — моральный урод... - цежу я, чувствуя его запах.

Его запах, который въелся во все поры моей кожи.

Кивает. Лицо абсолютно спокойное.

— Такой и есть. Даже спорить не буду. Но! Я очень богатый моральный урод. Поэтому, Лия... Сергеевна, — то что он добавляет к моему имени отчество — это воспринимается мной, как издёвка.

Находиться на таком расстоянии от него — невыносимо. И я, преодолевая себя, отодвигаюсь, вцепившись в одеяло, которым накрыта, на середину кровати. Пытаюсь сесть, закрываясь одеялом.

— Блядь... - ругается он, — Детский сад!

Его лицо становится злее. Но сейчас, когда в комнате становится светлее, мне уже не так страшно, вернее, почти не страшно. Меня захлёстывают боль и отчаяние.

Хочется сказать что-то обидное и резкое, но ничего не приходит на ум.

А он — он внезапно дёргается в мою сторону и оказывается на кровати, разрушая мою иллюзию безопасности в считанные доли секунды.

Хватает за плечи... Руки сильные. Сам, хоть и не раскаченный, тоже сильный. Я против него — пыль.

Одеяло падает, потому что я начинаю вырываться, хоть и кажется, что теперь в этом нет никакого смысла. Это нужно было делать ночью. Брыкаться, отбиваться, звать на помощь. А теперь — теперь всё случилось.

Одеяло падает, обнажая мою грудь. Он тоже голый по пояс.

Он стискивает мои плечи еще сильнее, но глаза шарят по моей голой груди. Взгляд мужчины темнеет, он сгладывает — дёргается кадык.

— Не трогай меня! — взвизгиваю я, неожиданно для нас обоих.

Он лишь вдавливает пальцы в мою кожу.

— Вот что... Принцесса из леса... Был неправ — не надо было тебя трогать. Но! Детка, ты на моём члене три раза за ночь кончила, поэтому нечего тут из себя святую невинность изображать.

Он меня встряхивает. Как куклу. Коротко и жестко.

— Ясно? И у меня есть видеозапись нашей жаркой ночки, поэтому в полицию идти тоже не советую — мои адвокаты от тебя мокрого места не оставят. А у тебя брат под опекой. Отберут ведь...

Бьёт по самому больному. Так, что начинаю хватать ртом воздух.

— Вот... И до тебя всё начало доходить... - говорит уже медленней. И убирает руки.

Садится на кровать, отворачиваясь от меня. Потирает рукой лицо.

— Короче — ступай в душ, не устраивай истерик и поезжай домой, Лия Сергеевна. А то на работу опоздаешь. Детишки расстроятся.

Я воображаю, что у меня в руке нож, и я его бью в спину, наношу и наношу удары. Льётся кровь... От этой картины делается хорошо. Впервые по-настоящему хорошо за эти ужасные часы, что я провела вместе с ним.

Но это лишь воображение. Ножа у меня нет. Да и вряд ли я смогла бы ударить живого человека. Скорее, себя бы позволила убить...

В одном этот подонок прав, мне нужно домой. Брат дома один, всю ночь. Только бы с ним ничего не случилось! Тревога за единственного близкого человека, да еще и ребёнка, вытесняет все остальные мои переживания.

Мне нельзя думать о себе. Мне нужно думать о Богдане.

Я снова закрываюсь одеялом. Потихоньку сползаю с огромной кровати на пол, стягиваю с собой одеяло.

— Ванная где? — мой голос звучит глухо.

— Там, — отец моего ученика — Захар Матвеевич Кабирин, рукой указывает мне направление, где в его спальне находится ванная комната.

— Где мои вещи? — задаю следующий вопрос.

Мне нужно вернуться домой. Я не могу поступить, как родители, и бросить брата на произвол судьбы. Хотя они и не бросали... Они просто погибли в автомобильной аварии. Так тоже бывает.

— Платье... Хм. Не подлежит реставрации. Вон у стены пакет — там спортивный костюм... И бельё, — мужчина роняет слова медленно, словно не хотя.

Я выпрямляю спину.

— Я не возьму, — цежу тихо, — Где мои вещи?

Мне не нужны его подачки. Мне ничего от него не нужно!

— Вот что... Или возьмёшь и оденешь то, что дали... Или уйдёшь отсюда голой... Я понятно объясняю?! — теперь в нём ни капли напускного спокойствия.

Я сглатываю. Что я делаю? Мне надо выбраться отсюда, пока меня не убили...

— Да, — говорю тихо-тихо.

И торопливо иду в ванную. Даже злополучный пакет прихватываю с собой.

Но в дверях оборачиваюсь:

— Мне нужен мой телефон, — произношу твёрдо.

Мне нужно позвонить брату и убедиться, что с ним всё в порядке.

— Зачем?! — цедит Кабирин, едва сдерживаясь.

— Чтобы позвонить брату, — отвечаю я честно.

Он всматривается в меня, словно пытается вскрыть мне черепную коробку. Взгляд — неприятный. Он сам — мне отвратителен. Я начинаю тут задыхаться.

Поджимает губы, идёт к комоду, на котором я вижу свою сумку, а рядом с ней свой сотовый. Как я раньше не заметила?

— На, — протягивает мне мой телефон, — При мне звони. И на громкую поставь.

Требует. Так, как будто имеет какое-то право.

Но я не в том положении, чтобы вступать в пререкания.

Я набираю номер брата. Подчиняюсь требованиям Кабирина.

— Лий! — взрывается аппарат громким вскриком после второго гудка, — Лий...

А потом братик начинает плакать. Мне так его жалко... У нас всего полгода назад родители погибли.

— Где... ты? Я... испугался... - говорит он, заикаясь.

Десять лет мальчишке всего. И я понимаю, чего он испугался. Тогда, когда не стало папы с мамой, мы этого тоже не ждали. Такого никто не ждёт.

— Бодь... Хороший мой, прости меня? Я сейчас... Я скоро...

Не имеет значения, что случилось этой ночью со мной. И сволочь эта холёная тоже не имеет значения... Мне нужно домой.

— Приезжай быстрей! — умоляет брат, всхлипывая.

— Я скоро, — снова обещаю ему.

И отключаюсь.

Кабирин протягивает руку.

— Телефон...

Возвращаю ему свой сотовый, не споря. Незачем терять время.

Скрываюсь в ванной, быстро ополаскиваюсь, хотя хочется содрать с себя кожу под водой вместе с чужими прикосновениями. Чтобы не разреветься, до боли кусаю губы. Да что там до боли — до крови.

Лишь её привкус во рту заставляет держаться.

Даже вещи эти из пакета натягиваю. Больше ведь нечего.

Кабирин стоит у окна и смотрит на улицу. Он босиком, но теперь надел футболку.

— Телефон верни. Я такси вызову, — четко проговариваю я.

Поворачивается в мою сторону. Наклоняет голову, смотрит исподлобья. Что-то собирается сказать.

Лия

Три месяца назад до событий в прологе

Звонит домофон. Я с удивлением направляюсь к пластмассовой трубке, прикреплённой на стене. Может, брат? Но у него ключи есть.

— Да? — спрашиваю, нажав на кнопку.

— Лия, детка, открывай. Хотела позвонить, да забегалась, — раздается бодрый голос тёти Тони — ближайшей маминой подруги.

Настоящей подруги, чтобы там кто не говорил про женскую дружбу, потому что мамы вот уже полгода нет, а тётя Тоня носится с нами — со мной и братом, как с родными.

Только благодаря ей я не опустила руки после страшной трагедии — аварии, в которой погибли родители. Я доучилась и даже каким-то чудом оформила опеку над младшим братом. У тёти Тони — знакомые в опеке, делали через них, а чтобы доход у меня был её муж дядя Саша меня фиктивно у себя в ИП оформил. Так что получилось...

Правда, всё, да не всё. Вспоминаю Олега и мерзко на душе становится. Жених меня после оформления опеки над братом бросил, сказал, что я ему с довеском не нужна...

Отгоняю от себя эти мысли. Хотя после того предательства мне до сих пор страшно, что все мужчины такие.

Жму на кнопку домофона, чтобы впустить тётю Тоню.

— Открываю, открываю, — говорю ей, потому что кнопка домофона заедает и нажать её сразу не получается.

Из-за этого нервничаю, а тётя Тоня терпеливо ждёт.

Наконец, у меня получается справится с непослушным устройством, раздаётся звуковой сигнал, что дверь открылась и я иду ко входной двери в квартиру, чтобы впустить гостью.

Раздаётся стук каблучков, оповещающий о появлении дорогой гостьи. Гостьи, которую практически нечем угощать. Хорошо, что я пирог с вареньем испекла, а то бы вообще неудобно получилось.

Сначала после трагедии меня сжирало горе и страх за брата — что отберут и в детдом отправят, что не смогу его поддержать, чтобы он оправился. Богдану — десять. И он справился... И я — отчасти.

Но время шло, денежные накопления, сделанные родителями, таяли, а взрослые проблемы росли словно снежный ком. Я училась очно и не работала. Родители сказали, что не нужно с этим торопиться, что сначала нужно выучиться. Я училась — хорошо и старательно. Только теперь это помогает мало — даже с дипломом на руках, но без опыта работы меня нигде не берут. А деньги тратятся, тратятся очень быстро, учитывая, что квартира, в которой мы живём с Богданом — ипотечная, и за неё нужно платить каждый месяц кругленькую сумму. Папа с мамой не успели...

— Привет, Лийка! — раздаётся жизнерадостный голос тёти Тони.

И я вижу её. Нагруженную пакетами. Делается неудобно, потому что я прекрасно знаю, для кого эти пакеты. А я — вроде взрослая и сама должна.

— Ну зачем ты, — тихонько стону я.

— Лийк, не выкобенивайся, а? Стыдно, у кого видно... Я ж от всей души. Да и не должно быть тебе стыдно — мы — родные, а от своих принимать помощь не зазорно, — отчитывает она меня.

Вздыхаю. Тётя Тоня — очень решительная, деятельная и искрится оптимизмом. Я хочу быть похожей на неё. Но к несчастью, характером пошла в маму. Мама и сама говорила, что мы с ней не от мира сего. Но она за папой была как за каменной стеной. А я — моя стена сбежала при первых трудностях. Правда, это и хорошо. Страшно подумать, что могло бы быть, окажись я за таким человеком замужем. Он бы не помог ничем, лишь бы преследовал свои интересы. А ведь мы должны были — после того, как я диплом получу. Только родителей не стало, подпитывать финансово Олега стало некому, и я оказалась не нужна. Он, конечно, рассчитывал на поддержку будущего тестя, и папа бы помог...

— Ты и так столько для нас с Бодькой сделала, — шепчу я правду.

Тётя Тоня отмахивается.

— Давай еще считаться с тобой будем! Дурёха... - наверное, в чём-то она и права.

В жизни я не очень умная, не очень приспособленная выживать. Жизнь — это не учебники, с которыми я проводила львиную долю своего времени.

Забираю часть пакетов у тёти Тони, несу на кухню. Начинаем разбирать. Включаю чайник.

— Пирог пекла? — понимающе говорит подруга матери.

— Угу. Сейчас тебя угощать буду.

— А кроме пирога есть еще чего? — спрашивает она напрямик.

Краснею.

— Ясно, — произносит она веско, — И с работой тухляк...

Добавляет.

— Я чего приехала, как снег на голову. Я тебе работу нашла. Но Лий... Это место — там платят хорошо, а вам с братом нужны деньги... Короче, если бы не это, я бы тебе его не порекомендовала. Там и коллектив специфический, и дети тоже. Только больше я тоже ничего не нашла. Обещают помочь и забывают. Туда же тебя согласились посмотреть уже завтра, и думаю, возьмут. Предметы ты свои хорошо знаешь, девочка ты старательная и трудолюбивая. Вытянешь. Только язык за зубами держи и гордость свою присмири. Не до гордости теперь...

Я внимательно слушаю тётю Тоню, понимаю, что совсем не хочу работать в том месте, которое она описывает. Только выхода нет, тут она права. В сентябре мне нечем будет платить за ипотеку — это страшнее всего. Сейчас конец августа. Мне нужно успеть заработать. Потеря квартиры страшит еще и потому, что это будет означать потерю брата. Без жилья его у меня заберут.

— Я пойду! — с готовностью соглашаюсь я. Мне пора взрослеть — мир розовых облаков, где было безопасно и хорошо, остался позади и ничего с эти поделать нельзя, — Я справлюсь!

Тётя Тоня кладеть мне руку на плечо, гладит:

— Конечно, справишься, моя девочка. Как по-другому-то. Женщины они сильные, нам нельзя быть слабыми. Для нас "не могу" не существует. От нас куча других людей всегда зависит. Ты это уже начала понимать, Лия.

И тут же без всякого перехода добавляет:

— Давай картошку с мясцом потушим? А то пирог это, конечно, хорошо, но ты вон прозрачная вся. Кушать надо.

— А... - хочу сказать, что у меня ни картошки, ни мяса.

Лук с морковью остались, и то немного.

— Я купила всё, — даже что-то сказать тётя Тоня мне не даёт.

— А давай! — соглашаюсь я.

В четыре руки мы справляемся быстро. Как раз к приходу брата.

— Ой, как вкусно пахнет! — восклицает он, появившись в квартире.

И лезет обниматься к Тоне. Ему мамы не хватает. А я — я сестра. Не то...

— Мой руки и за стол. А я, пожалуй, поеду. Лий, вот адрес, вот телефон директора. Зовут его Выжанов Юрий Семёнович. Он завтра тебя ждёт к одиннадцати утра.

И подруга матери пытается смыться.

Но Бодя ловко преграждает ей дорогу.

— Давай ты с нами пообедаешь? — предлагает он.

Сопротивляться ребёнку очень трудно. Тоня остаётся. И мы рассаживаемся за столом, почти как раньше...

После Тоня прощается и всё-таки вырывается от нас.

Утром у меня сильный нервяк, но я пытаюсь справиться. Мне нужна эта работа. Очень нужна.

Лия

Школа-лицей — большое современное здание. Вход на территорию — через пропускной пункт. Там у меня проверяют документы и даже выделяют сотрудника, который провожает меня к кабинету директора. Я выполнила все Тонины наставления и сейчас взяла себя в руки. В конце концов, мир не рухнет, даже если меня не возьмут. Но тревога тут же колет в самое сердце, напоминая мне, сколько у меня проблем. И сколько их еще станет — если меня всё-таки не возьмут.

В приемной никого, понятия не имею должен быть тут секретарь или нет, но я приехала точно вовремя, поэтому смело направляюсь к директорской двери. Охранник кивает мне и уходит на своё рабочее место.

Стучу... Ответа нет. И я снова начинаю волноваться.

Стучу еще раз — мне же сказали, что он на месте.

— Входите уже! — слышится не слишком приветливое.

Приоткрываю дверь и на несколько мгновений теряюсь — мужчина лет 45 пяти, которого бог ни ростом, ни весом не обидел, стоит на довольно хлипком стуле с детской пластмассовой лейкой в немаленькой руке и поливает нечто зелёное в коричневом горшке на довольно высоком шкафу.

— Вы — Морозова? — довольно бодро спрашивает он.

Я, честно говоря, не самая бойкая девушка на свете и продолжаю на него смотреть, задрав голову вверх.

Всё, на что меня хватает, это кивнуть.

— Я — Юрий Семёнович, директор этой школы. Да вы не стойте в дверях — заходите. Уборщица забывает этот цветок поливать или просто не достаёт, а мне его жена подарила... Если завянет, будет скандал. Он какой-то редкий, что ли.

После речи директора тянет улыбнуться. Папа так к маме всегда относился — внимательно очень. Я вспоминаю про всё, что мне говорила тётя Тоня и удивляюсь про себя — ну, не может быть тут так плохо.

А еще замечаю, что директор хоть и не разулся, а газетку на стул под свои ботинки подстелил — аккуратист. Это тоже импонирует.

Юрий Семёнович заканчивает возиться с таким дорогим для его семейства цветком и спускается, улыбается мне краешком рта.

— Честно говоря, думал успею. Вы — первая кандидатка на должность, которая пришла точно вовремя.

— Ничего страшного, — отвечаю, лишь бы что-то ответить.

Директор перестаёт улыбаться, поправляет пиджак, осматривает меня с ног до головы. Не знаю — но по-моему придраться в моём внешнем виде не к чему. Я на него потратила уйму времени, потому что спать не могла — строгая юбка, белая блузка с коротким рукавом, но так лето всё-таки, на улице жара, тонкий капрон на ногах, заявляться с голыми я не стала, длинные волосы скручены в улитку, из прически не выбивается ни один волосок, легкий макияж, туфли на небольшом каблуке.

Однако Юрий Семёнович кривится. А у меня душа в пятки уходит.

— Молоденькая совсем, — озвучивает он причину выражения своего лица, — Тоня за тебя просила сильно, говорит тебе работа нужна. Я, пока здесь никого нет, по-простому с тобой поговорю, чтобы ты понимала. До начала учебного года девять дней, а у меня учительница русского и литературы старших классов сбежала... Садись. Не стой.

Я опускаюсь на стул, на который мне указывает директор. Он идёт и опускается в своё кресло.

— Школа — частная. учатся дети богатых родителей. И дети, и родители... Хм, — машет рукой и не договаривает, — А старшие классы — это вообще. Но поскольку нам платят денежки и большие денежки, перед каждым учеником надо прыгать на задних лапках, чтобы он не вздумал жаловаться папенькам и маменькам. Это я к тому, чтобы ты понимала, куда ты идёшь. Предметы свои знаешь?

Вместо ответа я достаю свой красный диплом, который почему-то не кажется мне уместным.

— Эх... Лучше б ты, девочка, оторвой была. А так — я даже не знаю, как тебя встретят. И хочу сразу предупредить — клиент всегда прав. Дети здесь целый день с утра и до позднего вечера. Есть те, которые фактически живут здесь. Рабочий день под эти условия. Если пойдёшь — возьму. Времени у меня нет, чтобы еще кого-то искать.

Директор разглядывает меня с какими-то своими сомнениями и даже с толикой сочувствия. Мне после его речи хочется встать и уйти, но кто заплатит в следующем месяце за ипотеку?

— Я — справлюсь! — отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

— Хорошо, если так. Но в любом случае, будем пробовать, Лия Сергеевна. Я сейчас в отдел кадров позвоню, пиши заявление и завтра выходи на работу. К учебному году нужно еще подготовиться. А я пока посмотрю, куда тебя лучше поставить.

Дальше директор делает звонок и вызывает к себе сотрудника отдела кадров. Когда приходит женщина, перепоручает меня ей. Потом всё закручивается на такой скорости, которую я не ждала. Я оформляюсь, мне рассказывают, куда я должна подойти завтра и во сколько. Голова идёт кругом, мне, естественно, страшно, особенно после беседы с директором, но я убеждаю себя, что всё выдержу, потому что так надо. Сумму зарплаты мне тоже называют — и она более, чем достойная. Тем более, для девчонки, которая только отучилась и не имеет опыта работы.

На следующий день всё проходит ровно — я знакомлюсь с коллективом, обустраиваюсь, начинаю корпеть над необходимыми документами. Всё это даётся мне легко. Даже первое сентября проходит легко и радостно. Но вот затем...

Затем наступают тёмные времена. Причём все проблемы идут от одного одиннадцатиклассника. Он... Это ужас. Наглый, невоспитанный, агрессивный, неуправляемый...

Наша первая встреча удаётся...

Сегодня пятое сентября. До этого этот парень не появлялся. Я уже познакомилась с остальными ребятами, и всё шло неплохо. Однако не в этот раз.

По какой-то причине я выделяю его сразу — может, по тому, что до этого его не видела, может, по тому, как он сидит, развалившись на стуле и выставив в проход ногу. Он всем своим обликом демонстрирует вызов. Красивый злой мальчик...

— Молодой человек, вы не могли бы сесть нормально? — делаю я ему замечание, потому что другая ученица едва не упала, споткнувшись об его ногу.

— Пусть смотрит, куда идёт, — равнодушно отвечает юноша.

Меня это возмущает.

— Может, сидеть нужно так, чтобы другим не мешать? — не удерживаюсь я от шпильки.

Он как-то подбирается весь, встаёт со своего места.

И громко, на весь класс произносит:

— Сосать бы лучше училась, вместо того, чтобы юбкой здесь стул протирать. Сама с горшка давно слезла, чтобы меня учить?

Стыд от такого отношения затапливает меня по самую макушку. Кровь приливает к лицу и шее — наверняка, я сильно краснею.

Но сегодня эта война лишь начинается...

Лия

Понятно, что спустить такое поведение нельзя. Но как отреагировать? Мчаться к директору или попытаться воздействовать самой?

И как воздействовать? Парень выше меня ростом, явно занимается спортом, потому что школьный пиджак натянут на крепких плечах.

А к директору побежать жаловаться... Я помнила, что Юрий Семёнович мне говорил про то, что клиент всегда прав. Встанет ли директор на мою сторону?

— Выйдите, пожалуйста, вон! — произношу я.

Парень насмешливо улыбается, но почему-то решает со мной не связываться. Не знаю уж почему. В его настоящих способностях у меня еще появится возможность убедиться позднее.

— Как его фамилия? — спрашиваю я у класса, как только наглец покидает его.

— Это Кирилл Кабирин, — отвечает та девочка, которая едва не упала из-за него.

К директору я всё же иду. Но уже после уроков. Честно рассказываю, что произошло. Выражение его глаз становится печальным.

А вслух он говорит:

— Может, Кабирин вам леденец посоветовал сосать, — я опешиваю от такой трактовки. Директор, конечно, замечает мою реакцию, вздыхает и добавляет, — Не связывайтесь с ним, Лия Сергеевна.

После того первого разговора, который проходил в неформальной обстановке, теперь директор общается со мной исключительно на "вы" и по имени-отчеству.

— И что же мне делать? — спрашиваю тихо.

— Я поговорю с ним. А вам, Лия Сергеевна, нужно будет просто перетерпеть этот год — он у него, слава богу, последний. Сам жду — не дождусь, когда уже отучится.

Сглатываю откуда-то взявшуюся вязкую слюну.

— А родители? — спрашиваю у директора, как будто стоит позвонить маме или папе этого индивида и всё волшебным образом изменится.

Директор машет рукой.

— Для начала парню уже восемнадцать. Он — совершеннолетний. А потом — его папу лучше вообще не встречать... Что касается мамы, то без понятия, где она. Кирилла воспитывает отец — влиятельный, богатый человек, который, если захочет, ну, просто, блажь ему такая в голову придёт, купит и школу, и нас с вами, и продаст, и всё у него будет отлично. Ясно?

Директор поправляет сползшие на нос очки и сочувствующе на меня смотрит.

— И как же вы тут выживаете? — не могу удержаться от этого вопроса.

Вот просто не могу.

— С божьей помощью...

А после этого ответа я очень тихо выхожу из кабинета директора, еще не веря до конца, что божья помощь — это единственное, на что я могу уповать сама.

Дальше... Я даже и не думала, что можно так вдохновенно пакостить, а потом с насмешливым презрением в красивых пустых глазах наблюдать за моей реакцией. Фантазии Кабирину не занимать.

К несчастью, и в качестве классного руководителя 11а достался мне... Тот учитель, которого на него поставили изначально, под угрозой увольнения от этой чести отбился. Мне бы, наверное, следовало сделать также. Но я еще слишком неопытная.

В субботу директор попросил собрать 11а на субботник. Хуже идеи быть не могло. Я бы лучше сама территорию школы убирала, чем пытаться это сделать с этими детьми. Да и не дети они уже. Многим есть 18, многим скоро исполнится. Те, которым есть, в школу на машинах ездят. И на каких! Тех, которым нет, возят — и при взгляде на эти машины, чётко ощущается разница между нашим материальным положением.

Зарплату, которую обещают платить, вроде бы платят, но в школе есть система штрафов. И меня штрафуют. Из-за выходок Кабирина, который является негласным лидером школы. Как-то он сумел подмять всех под себя. Но несмотря на моё личное отношение к этому юноше, я готова признать за ним потрясающие организаторские способности и ужасающее отсутствие человечности.

Поэтому наша война за справедливость сказывается и на моем материальном положение. И я ничего не могу с этим поделать — денег хватает, чтобы выплачивать ипотеку и содержать брата. На себе приходится экономить.

Вчера мы с Кириллом снова поругались. Он обожает доводить не только меня, но и других. Это доставляет ему какое-то извращенное удовольствие. В школе есть дети и из обычных семей, их немного, но они есть. И опять эта разница в материальном положении.

Кирилл "в шутку" залил такому своему однокласснику — тихому, воспитанному мальчику — Никите, рюкзак с учебниками какой-то красящей фигнёй. Никита расстроился практически до слёз и объяснял мне, что теперь придётся покупать всё новое — а это лишние расходы. Я его прекрасно понимаю — у самой нет денег на сапоги, я их скотчем проклеиваю. День отхожу, и снова заклеиваю. К новому году обещают хорошую премию, может, с неё куплю.

Ругаемся мы теперь больше наедине. Так, по крайней мере, Кабирин не расценивает это, как покушение на его драгоценный авторитет. Но в этот раз я высказываю ему всё, что о нём думаю. Он лишь щурится. И молчит.

Утро субботы выдаётся нервным — сегодня мне нужно снова в школу, Богдан кашляет, я боюсь, что разболеется. Но температуры пока нет, а на работу мне надо.

В итоге я опаздываю и прихожу в класс последней. Для того, чтобы на меня сверху вылилась какая-то маслянистая дрянь. Я в зимней куртке и как назло успела снять шапку... Облитая чем-то дурно-пахнущим...

Раздается дружный хохот. И вместо субботника — разбирательство в кабинете директора.

Как ни странно, в этот раз Юрий Семёнович вызывает отца Кабирина. На понедельник.

Но это слабое утешение. Куртка безвозвратно испорчена, джинсы тоже. На сапоги, к счастью, не попало.

А вот волосы... Мои длинные волосы — промыть оказывается невозможно. Приходится стричься. И теперь у меня новая стрижка — каре.

Мне с ней непривычно, чувствую себя неуютно. Единственное радостное событие, что брат не разболелся.

Такой я и встречаю понедельник. А еще мне приходится ходить в осеннем пальто, потому что больше не в чем.

С Кириллом мы сталкиваемся утром понедельника в школьном дворе. Он паркует машину на школьной парковке, выходит из салона и догоняет меня, спешащую на работу.

— А вам так лучше, Лия Сергеевна. Прям такая конфетка сразу. Что я почти влюбился...

Кошу на него глазом.

— Вы, Кирилл Захарович, приболели никак? Температура у вас похоже? — здесь нас никто не слышит, и необходимости вести себя подобающе тоже нет.

— Вы ж красивая. Молодая. Этим надо пользоваться, чтобы в жизни хорошо устроиться. На честном труде далеко не уедешь, — всё тот же непробиваемый сарказм...

Собираюсь что-то возмущенно ляпнуть, но Кирилл меня опережает:

— А папа сегодня будет. У вас будет шанс поплакаться на его широкой груди на непутевого меня, — с этой фразой он сруливает куда-то в сторону, куда его активно зазывают такие же здоровенные лбы, как он сам.

Захар

У меня должна была состояться важная встреча... Её приходится перенести, потому что меня вызывают в школу. Дело практически обычное — Кирилл никогда не был спокойным и послушным, но с тех пор как я поднялся на новый уровень и осел в Москве, в школу меня вызывали крайне редко. Когда уже всё — терпение заканчивалось. А в этой беседе в речи директора еще и прозвучало слово "исключение". Такое на моей памяти он позволил себе впервые. Я пообещал, что приеду.

В голове наш вчерашний разговор с сыном...

— Кирилл, меня в школу вызывают. Не подскажешь, с чем связано?

Мне достаётся кристально честный взгляд. Сын невозмутим.

И выдаёт:

— Пап... Забей. Это новая класснуха. Она на меня глаз положила, вот и докапывается.

Рассматриваю своё продолжение внимательней. Если бы я не знал его столько лет, я бы может ему и поверил бы. Только вот сделать это довольно затруднительно. Просто чую, что дитятко моё меня разводит почём зря.

— Сколько там влюбленной Марь Иванне? Что она всего тебя слюной закапала? Сорок?

Кирилл расплывается в улыбке, которая почему-то напоминает мне волчий оскал.

— Пап! Зря ты так говоришь. Но, я так понимаю, у тебя будет шанс с ней познакомиться. С Марь Иванной этой.

Дальше меня отвлек телефонный звонок и ещё какие-то дела, а после было уже поздно, Кирилл ушёл к себе и завалился спать.

Отмена встречи прошла вовсе не гладко — помощница доложила, что новую взамен этой вторая сторона отказалась назначать, мотивируя тем, что нужно найти свободное время в расписании. Возможно, будут искать других партнёров. Ну, и чёрт с ними, хотя жалко, конечно.

Всё это не добавляет мне хорошего настроения, поэтому в школу приезжаю сильно на взводе. На пропускном пункте начинается какая-то хрень — пускать с охраной отказываются. Правда, мои люди вооружены, но раньше проблем не было. Хотя, может, это и из-за недавнего теракта.

Оставляю своих за территорией, иду в кабинет директора. Но хитрый лис ждёт меня на крыльце, так что к себе в кабинет он меня и сопровождает. По дороге сильно извиняется за причиненные неудобства, объясняет свои сложности. Я его слушаю в пол уха, мне до его проблем дел нет, а он так много говорит, потому что прекрасно видит, в каком я настроении и уже наверняка жалеет, что вообще меня дёрнул.

Я тоже жалею, что поехал. Кирилл в отличие от большинства здесь хотя бы учится, потому что терпеть не может быть дураком. А всё остальное — потерпят. Не так уж долго и осталось.

— В связи с чем вызвано ваше настойчивое приглашение? — резковато спрашиваю я, едва мы оказываемся в кабинете у директора.

И вроде бы вызывал меня он, а ощущение, что это он — на ковре. У Юрия Семёновича даже пот на лбу выступает, который он добросовестно стирает платочком.

— Понимаете, Захар Матвеевич, я... Хм. Сделайте что-то с Кириллом, пока у меня все учителя не разбежались, — он нисколько не играет.

Это немного успокаивает мой гнев. Такая честность подкупает.

— В чём дело? — расстегиваю пуговицы на пиджаке и усаживаюсь за стол. Директор проходит на своё место, но не садится.

— Кирилл — сложный молодой человек. За время общения с ним я сделал вывод, что ему нравится провоцировать окружающих и делать всё наперекор существующим правилам. Но эта черта всё-таки должна иметь какие-то рамки. Классный руководитель, которая вела их класс несколько лет, летом уволилась, сказав, что лучше пойдёт львов в цирк дрессировать, чем останется с этим классом. Новенькая... Я вообще не понимаю, почему ваш сын на неё взъелся... Но режиссировать "Один дома" с классным руководителем — это всё же чересчур.

Дальше директор в красках расписывает мне то, что случилось в эту субботу — сорванный субботник, облитую технической жидкостью учительницу... И вроде бы я должен возмутиться и отправиться наказывать собственного сына, но я давлю усмешку. Причём не слишком успешно.

— А давайте мы Марь Иванну послушаем, — почему-то становится интересно посмотреть на эту несчастную.

— Какую Марь Иванну? — спрашивает директор.

— Ну, как там её зовут, — отмахиваюсь рукой.

— Лия Сергеевна... - сообщает мне директор.

И вызывает к себе классного руководителя моего сына. Я представляю неудовлетворенную разведёнку лет тридцати, у которой куча проблем в жизни. Но на пороге директорского кабинета нарисовывается нечто. Я на несколько секунд залипаю, не совсем уверенный, что это пришла учительница, а не одна из одиннадцатиклассниц.

— Можно? — спрашивает она, заглянув в дверь.

— Проходите, Лия Сергеевна, — приглашает её директор, — Вот познакомьтесь — это отец Кирилла — Захар Матвеевич Кабирин.

Я их голоса слышу фоном, потому что... Потому что залипаю на тонкой фигурке, огромных глазах, пухлых розовых губах. И острых коленках... Не, училка одета как полагается — юбка длиной до колен, белая блузка, наглухо застёгнута словно у монашки. Но когда идёт, юбка чуть задирается и коленки видно.

Я же неожиданно испытываю нестерпимое желание положить руку на одну такую. И определённый дискомфорт в паху...

— Здравствуйте! — училка подходит ко мне и протягивает тонкую ладошку с аккуратно постриженными ноготочками, покрытыми бесцветным лаком.

Я привстаю и пожимаю её. Это ошибка... Не надо было этого делать. Во-первых, я чувствую, как от неё пахнет — легко, ненавязчиво и это пробуждает голод. Сожрать бы её..

Во-вторых, от простого соприкосновения наших рук меня прошивает диким импульсом возбуждения. Хочется притянуть её за руку к себе ближе и попробовать эту губы на вкус.

Странная реакция, которую я торможу. И выпускаю ладошку училки из своих пальцев. Выпускаю с явным сожалением.

Сколько ей лет? Потом вспоминаю слова своего сына и начинаю соображать, правду он мне говорил или нет? Кирилл — совершеннолетний. Девка — молодая. Может, действительно хочет так свою жизнь устроить?!

— Захар Матвеевич, — начинает она говорить, — Юрий Семёнович, скорее всего, уже рассказал вам о происшествии в эту субботу. Но... проблема на самом деле гораздо глубже. Кириллу нужна помощь психолога...

Вот тут заставляю себя прислушаться к её словам, а не к собственным мыслям.

— Что вы этим хотите сказать? — уточняю.

— У Кирилла явные проблемы с отношением к окружающим его людям. Я сейчас не про себя. Он так ко всем относится. Он напрочь лишен сочувствия и способности сопереживать. Ему нравится делать другим людям больно.

Эти слова возвращают мне то состояние, в котором я сюда приехал.

— Вы, что, пытаетесь мне сказать, что мой сын — псих? Или, может, это вы глаз положили на богатенького мальчика? — говорю, что думаю.

Лия

После такого высказывания этого Захара Матвеевича меня затапливает искреннее, тотальное возмущение. Возможно, тут свою роль сыграл и его взгляд, которым он шарил по моему телу. Так, как будто имел на это право. Не знаю уж, что ему его сынок наговорил, но и он от него, совершенно очевидно, недалеко ушёл. От осинок не родятся апельсинки...

Никак воздействовать на своего драгоценного Кирилла этот человек не будет. И вот это всё безобразие продолжится.

И я издаю смешок. Скорее, истерический. И позволяю ляпнуть правду.

— Знаете, я даже представить не могу, сколько мне нужно было бы дать денег, чтобы я связалась с таким неадекватом, как ваш сын. Тем более, в плане личных отношений...

В кабинете воцаряется тишина. Две пары глаз испепеляют меня, но мне уже всё равно. Работу-то я стопроцентно потеряла.

Значит, можно не скромничать.

— Вы считаете, что нормальная девушка только и должна мечтать, как об отношениях с человеком, чьи моральные качества в откровенном минусе, только потому что у него денег много? Если вас окружают такие люди, из-за которых вы сделали подобные выводы, то мне вас откровенно жалко. И вас, и Кирилла. Хорошего дня!

Больше мне сказать этим мужчинам нечего, а вот разреветься перед ними — это откровенное дно.

Поэтому не дожидаясь никакой реакции, разворачиваюсь и пулей вылетаю из директорского кабинета. Еще и дверью позволяю себе хлопнуть. Хоть вот уж дверь тут точно не при чём. Это всё люди, которые мнят себя центром мира и не признают ценность других людей.

Мне нужно взять себя в руки и успокоиться, а для этого нужен какой-то укромный уголок, где будет возможность хоть пять минут побыть одной. Кабинет, в котором у меня сейчас будет урок — не вариант. Там уже ученики. Добираюсь до комнаты психологической разгрузки. В ней редко кто бывает.

Жму на ручку — не заперто. Толкаю дверь...

И вижу спину Кирилла Кабирина, который разговаривает по телефону.

— Что, Май? Что? Да наплюй ты на свою воспитанность! Хоть раз наплюй и попробуй быть собой настоящей! Обиделась на меня? Ненавидишь? Так в лицо это мне скажи! Скажи: "Кирилл — ты моральный урод и подонок!" Ведь ты так обо мне думаешь?

Телефон валяется на подоконнике, включена громкая связь.

— Я о тебе вообще не думаю, Кирилл. Ты мне не интересен, — припечатывает его ровный, холодный голос девушки, — Я не знаю, для чего ты постоянно пытаешься пробиться и что-то со мной выяснять. Я всё про тебя поняла. Оценивать ни тебя, ни твои поступки у меня нет ни малейшего желания. Просто не звони мне больше...

И тут же слышатся гудки. Девушка сбросила вызов...

— Май! Май! — зовёт её Кабирин с каким-то надрывом, — Да что ж ты делаешь, а?! Хоть поговори со мной!

Последние фразы он уже произносит для себя. Последствия поступков есть и для таких, как этот мальчик. И, похоже, они ему не по нраву.

Самое лучшее — тихо уйти, но он меня замечает.

— Да ты-то что тут делаешь?! — взрывается, хватает свой телефон и вылетает из комнаты, задев меня плечом.

А я... Я остаюсь стоять, потом всё же прохожу внутрь и закрываюсь внутри.

Мне нужно пять минут. Пять минут наедине с собой. Анализирую всё, что только что случилось, но о Кабириных стараюсь не думать — они выступают единым фронтом. Кирилл — такой, каким его воспитал отец. Расчёта при увольнении должно хватить на платёж по ипотеке. А дальше — дальше взрослая девочка Лия возьмётся за любую работу, которая ей позволит оплачивать счета.

Захар

На пару с директором смотрим на захлопнувшуюся с громким стуком за девушкой дверь.

Потом директор надсадно вздыхает и грустно-грустно спрашивает:

— Уволить?

Смотрю на него, а он — на меня.

— Профессионализма в девочке маловато. Да и — какие ей одиннадцатиклассники? Она сама еще... соплячка, — всё-таки озвучиваю это вслух.

— Лия Сергеевна очень хорошо знает свой предмет! — неожиданно с жаром заступается за обнаглевшую мышь директор.

— Юрий Семёнович, ну, что она знает? Чему она их учит хоть?

— Русский язык и литература...

— Тургеневская барышня... - оцениваю я, — Вы же сами знаете, какие у вас ребята. Вы её лучше на первоклашек переставьте. А здоровенным лбам мужика бы надо. И такого, чтоб они об него зубы сломали, а не вот это — в рюшечках.

— Могу оставить девушку работать? Не будете жаловаться? — директору очень не хочется снова заниматься подбором кадров.

— Да оставляйте! — машу я рукой.

Причина такой покладистости у меня проста — я хочу увидеть девушку еще раз. Хотя, кажется, и я, и мой сын произвели на неё скорее отталкивающее впечатление, чем заинтересовали. Но от ненависти до любви, как известно, всего один шаг.

— С Кириллом я вопрос решу, — обещаю директору.

Только вот это оказывается не так просто — отпрыск словно с цепи срывается — не приходит ночевать, пропускает школу, бухает, участвует в гонках и шлёт меня на хер. И я понять не могу, какая муха его укусила.

Лия

С директором мы встречаемся вечером.

Он очень недоволен.

— Выгоните теперь? — спрашиваю, не желая юлить.

— Если бы Захар Матвеевич потребовал бы — выгнал, — он даже не пытается ничего смягчать, — Вы, Лия Сергеевна, хоть соображаете, что и кому говорите?! Да Кабирин вас на хлеб намажет и в таком виде и сожрёт! Пора взрослеть! Вы — не в идеальном мире, а настоящий — он вот такой... Весьма уродливый...

— Ну что же теперь? Пусть Кирилл и дальше измывается над другими детьми? Надо мной? И пусть всё ему благополучно с рук сходит? — я не могу смириться с таким "уродливым" миром. Не хочу с ним мириться! Это тоже моё право.

— Захар Матвеевич обещал, что Кирилл перестанет хулиганить... - из уст директора это звучит так по-детски.

Наивно. И я в это не верю.

— Вы сами-то в это верите? — с тихой грустью спрашиваю у Юрия Семёновича.

— Ступайте домой, Лия Сергеевна. Всё буде в порядке.

В каком-то смысле так и становится, но вовсе не потому что грозному олигарху удалось справиться с сыном. Просто сын практически перестал появляться в школе, а если и появляется, то отсыпается на задней парте. Иногда распространяя ощутимый запах перегара.

Но тут уж я действую по поговорке: "Не тронь лихо, пока спит тихо".

Только и это не помогает.

В один из дней возвращаясь в кабинет, в котором у меня должен быть урок литературы с 11а, слышу громкий плач. Сердце сжимается от предчувствия беды.

Залетаю в класс.

Лия

От увиденной картины мороз ползёт по спине. Одна из учениц — Нина на полу, практически на четвереньках. Она и плачет. Пол вокруг неё как-то подозрительно блестит, но я не придаю этому значения.

— Что стряслось-то? — вырывается у меня взволнованно, и я направляюсь к девушке, чтобы помочь ей подняться.

В классе становится как-то подозрительно тихо. Слышен лишь плач Нины.

Сделав пару шагов, подскальзываюсь, потому что пол очень скользкий. И, наверное, я бы улетела следом за Ниной, но меня ловит один из приятелей Кирилла — Влад.

— Осторожней, Лия Сергеевна! А то расшибётесь...

Мальчики в классе у нас все как на подбор. Рослые, крепкие. И Влад не исключение, поэтому он без труда поднимает меня за талию обеими руками и переставляет на безопасное расстояние от подозрительного пятна.

— Что случилось? — повторяю я свой вопрос.

— Нина упала... - поясняет её подруга — Вероника.

— Ей помочь надо. Сейчас, Нин... - произношу я, ломая голову, как приблизиться к пострадавшей девочке и не растянуться на скользком полу.

— А пусть ползёт! — раздается в дверном проёме голос Кабирина-младшего, — Ползи, Нинок! Ползи! Таков твой путь на свободу...

Разворачиваюсь. Я против насилия... Не приемлю его ни в какой форме. Но сейчас... Такого желания ударить человека я никогда не испытывала в своей жизни до этого мига.

— Замолчи, Кирилл! — требую у этого неандертальца сквозь сжатые зубы.

Нина начинает плакать еще сильнее из-за того, что он над ней издевается. Некоторые дети на стороне Кирилла, усмехаются, издают смешки, негромко переговариваются, начинают снимать происходящее на смартфоны.

— Да что ж ты неуклюжая такая! — не успокаивается богатый говнюк.

У меня от всего этого быстро рождается в голове идея, как помочь Нине встать.

— Нина, я сейчас! — говорю девочке, чтобы её приободрить и бросаюсь прочь из кабинета, отталкивая Кабирина с прохода.

Еще и шиплю на него:

— Заткнись же ты уже!

Он недобро усмехается. Пять минут у меня уходит на то, чтобы найти тряпку. С ней я возвращаюсь в класс, кидаю её на пол. Нина уже перестала плакать. По тряпке, расстеленной на полу, подхожу к Нине и помогаю ей встать. Сердце сжимается, когда вижу стесанные в кровь колени девушки.

Остальные ученики примолкают.

— Убрали телефоны! — рявкаю на них, забыв про всё на свете.

Усаживаю девушку на стул.

— Медсестру позовите... - прошу остальных.

— Ой, да чего ей медсестру-то... Из-за пары царапин, — Кирилла сегодня прёт.

И в этот момент мне становится откровенно плевать и на работу здесь, и на его могущественного отца.

Особенно, когда подруга Нины Вероника не выдерживает и кричит на Кабирина:

— Чего ржёшь, придурок? Это ты масло машинное тут разлил! Из-за тебя Нина упала и расшиблась!

— Ну я! И что с того? — он даже не отпирается.

Сволочь малолетняя! Как же можно быть таким уродом, я не понимаю?!

— Кирилл... Пошёл вон! — я снова повышаю голос.

— Да пожалуйста! — огрызается он.

И уходит из класса. Без него даже его приятели ведут себя смирно. Приходит медсестра, оказывает Нине необходимую помощь.

Приходится звонить её родителям... В нашем кабинете появляется и директор, который опять ничего не предпринимает.

Уже после того, как всё улеглось, нахожу его сама. С трудом. Похоже, он от меня прячется.

— Вы меры принимать какие-то будете? — спрашиваю у него с вызовом, после того, как в красках описываю случившееся

— Я позвоню отцу Кирилла...

— Вы ему уже звонили. Вы, что, планируете дождаться, когда этот недочеловек кого-нибудь искалечит?

Директор включает руководителя и мужика:

— Лия Сергеевна, не вмешивайтесь. Я сам разберусь...

Я киваю и ухожу, но о случившемся сообщаю в отдел полиции, к территории которого мы относимся. Это как раз вовремя, потому что родители Нины тоже решили не замалчивать инцидент и обратились туда с заявлением.

Меня вызывают в полицию, и я еду, потому что сил терпеть всё это — нет. Там подробно описываю художества Кирилла Захаровича, надеясь, что хоть таким способом его удастся приструнить.

Когда покидаю отдел, то внизу в холле сталкиваюсь уже с обоими Кабириными — и старшим, и младшим. Младший делает вид, что меня в упор не видит. Зато старший полосует таким взглядом, что без слов понятно, что единственное что ему сейчас хочется — это свернуть мне шею.

Правда, по наивности, которой у меня пруд пруди, я не воспринимаю его взгляды, как угрозу. Хотя следовало бы.

Оказавшись дома, пережевываю без конца случившееся, коря себя за то, что не отреагировала раньше. От переживаний начинает раскалываться голова. И как назло дома ни оказывается ни одной таблетки обезболивающего. Когда от головной боли меня начинает тошнить, понимаю, что придётся дойти до круглосуточной аптеки, расположенной в соседнем доме.

Это и решает мою судьбу. Не знаю, что было бы, если бы я осталась дома и никуда не пошла. Помогло бы мне это или нет.

Брат спит. Времени около полуночи, я натягиваю поверх домашнего платья пальто, обуваюсь и выхожу на улицу. Отхожу от подъезда...

И всё. Меня хватают и заталкивают на заднее сидение большой черной машины. Я и пикнуть не успеваю.

— Сиди тихо, овца... Если жить хочешь... - всё, что слышу от двух огромных мужиков, между телами которых я зажата.

Всё настолько плохо — моё общее самочувствие, понимание того, что я им ничего не могу сделать, какая-то тотальная беспомощность, что от всего этого я впадаю в ступор. Не могу не пошевелиться, ни звать на помощь, ни сопротивляться. Да и кого тут звать в этой машине с этими мордоворотами?

Меня привозят в элитный микрорайон, вытаскивают из салона, как не живого человека, а какую-то вещь. Вокруг ни души. У меня ни единого шанса на спасение. Да и был бы он, даже если бы были люди? Многие предпочли бы не вмешиваться... Или даже все...

В подъезде, в просторном, светлом холле с живыми цветами сидит консьержка, которая при виде громил и меня просто отворачивается...

А дальше лифт, какой-то там этаж под облаками и шикарная квартира, в гостиную которой меня буквально впихивают.

Я едва не падаю.

Горит камин... Причём не искусственный, а вполне себе настоящий.

Меня подхватывают сильные мужские руки.

И я вижу перед собой Захара Матвеевича Кабирина.

— Вы зачем меня велели похитить?! Совсем с ума сошли? — не могу удержаться и промолчать.

Лия

Я не знаю, на какую именно реакция я рассчитываю.

Но не на ту, которую выдаёт он:

— Да вот — ты воспитанием моего сына решила заняться, а я — твоим... - когда произносит эту фразу, то меня обдаёт запахом алкоголя.

Кабирин убирает с моих плеч руки, смотрит на мои голые ноги — да, я выскочила с голыми ногами. Думала, быстро обернусь.

А еще с сапог течёт.

— Разувайся. И пальто сними, — Приказывает. Он как будто меня не слышал.

— Я не собираюсь здесь задерживаться! — чеканю строго.

Должен же он понимать, что творит?!

Кабирин, направившийся к журнальному столику, на котором у него стоит начатая бутылка коньяка и стакан, резко разворачивается и оказывается возле меня. Это так стремительно, что я даже отступить не успеваю. Не успеваю сделать ничего.

Его рука оказывается на моей шее, сдавливает. Сильно.

Его глаза полыхают откровенной злобой. А еще — я очень сильно боюсь пьяных. В детстве стала свидетельницей того, как пьяный сосед избивал жену недалеко от детской площадки. Тогда всё это остановил мой папа. Но ужасную сцену я запомнила на всю жизнь.

— Вот что, сучка, я говорю, ты делаешь! Иначе... Здесь произойдёт несчастный случай... Ты пришла ко мне в гости, напилась и выпала с балкона...

С каждым словом, которое он произносит, я верю ему всё сильнее — верю, что он поступит именно так. Вспоминаю, как вёл себя Кирилл с Ниной сегодня и понимаю, что они оба — и отец, и сын — садисты. А еще — если бы дело было только во мне, я бы предпочла на самом деле вывалиться с балкона, чем подчиняться ему. Но... Всегда есть но...

Дома меня ждёт Богдан. Мой брат, который только недавно потерял обоих родителей и которому не на кого больше рассчитывать, кроме, как на меня. Что с ним будет, если я не вернусь?

Осознание этого парализует. В голове пойманной птицей бьётся всего лишь одна мысль — мне просто надо выжить. Любой ценой.

— Не надо! — шепчу отчаянно пересохшими губами, — Я буду слушаться...

Глаза Кабирина удовлетворенно сверкают. Он усмехается.

— Вот так-то лучше... Не надо набивать себе цену. Снимай пальто и сапоги, — произносит и повторяет свой приказ.

На этот раз я подчиняюсь. Пусть делает, что хочет, лишь бы отпустил.

Неловко разуваюсь, после снимаю пальто. Но остаюсь стоять на том же самом месте. Кабирин тем временем наливает в свой стакан коньяк и, не торопясь, пьёт его, наблюдая за мной.

Я держу пальто в руках, не решаясь сдвинуться с места, как будто это может мне чем-то помочь, и не зная, куда деть верхнюю одежду.

Взгляд Захара Матвеевича ощупывает моё тело, буквально дотрагивается — во всяком случае так мне кажется. Причём дотрагивается пошло.

А затем его снова взрывает. Он снова оказывается возле меня, а я тону в запахах, исходящих от мужчины — тут и дорогой парфюм, и не менее дорогой коньяк, и собственный запах мужчины.

Всё это сбивает с толку. Он... Пахнет вкусно. К нему хочется прижаться и спросить, не обидит ли он меня. Хотя ответ я знаю и сама...

И этот ответ — он неприятный.

Конечно, обидит. Он же едва сдерживается.

Чтобы что? Взять меня силой? Вообще убить? Замираю. Даже дышать перестаю.

— Да убери ты его! — рявкает на меня и выдёргивает у меня из рук пальто.

Он отшвыривает его в сторону, вглядывается в моё лицо. Очень напряженно, что-то ища там для себя. Я не смотрю, куда он отшвырнул мою одежду.

— Ты ведь меня специально провоцировала, а, училка?! Ведь тебе не могли не рассказать, кто я такой... И что бывает с теми, кто отваживается перейти мне дорогу...

Меня парализует ужас. У всех же разная реакция на сильный страх — у меня это ступор.

Кабирин останавливается взглядом на моих губах. Их начинает нещадно жечь.

Я смотрю ему прямо в лицо и вижу, что передо мной дикий беспощадный зверь, поэтому мне не на что рассчитывать. Я и не рассчитываю.

— Ты ведь этого сама хотела? Представляла, как я тебя е*у? Ласкала себя, думая обо мне? — его пальцы вплетаются в мои волосы, прихватывают за затылок.

Он удерживает меня в таком положении.

— А я представлял, как делаю с тобой много всего неприличного. У меня для тебя будет свой урок, Лия. И ты его выучишь. От начала и до конца.

Он стягивает с моих волос резинку, тоже её отбрасывает куда-то. Поскольку он меня уже не держит, я всё-таки делаю шаг назад. Не знаю, зачем. Тут некуда бежать.

А он хватает меня за горловину платья и разрывает его на мне. До низу, так что ткань распахивается, открывая меня ему. Я без лифчика. По той же причине, по которой не надела колготки. На мне лишь тонкие кружевные трусики, потому что я люблю красивое нижнее бельё.

Жадный мужской взгляд прилипает к моей обнаженной груди. К моему стыду соски напрягаются, пока он на меня смотрит.

Ему это нравится — он улыбается.

— Ты — красивая девушка, Лия, — голос этого урода смягчается. Приобретает бархатные интонации. Как будто ласкает.

Я начинаю дрожать. Тело деревенеет.

Горячие мужские ладони ныряют под ткань и ложатся на мои плечи, стягивают с них обрывок, оставшийся от моей одежды. Остатки платья падают к моим ногам...

И я сама падаю... В страх и неизвестность.

Кабирин кладёт свои руки мне на талию, притягивает ближе к себе, утыкается лицом мне в изгиб шеи.

— Чего трясешься, как зайчишка? Тебе самой понравится... - втягивает мою кожу себе в рот.

Раскрытыми ладонями проводит по моей спине. Гладит... Даже как будто нежно. Да и в шею целует, не причиняя боли.

— Иди-ка сюда, маленькая сладкая девочка, — голос мужчины хрипит и сипнет.

Он укладывает меня на пушистый мягкий ковёр, расстеленный перед камином. Светло-бежевый. Я не пытаюсь отбиваться. Мне кажется, это его только сильнее разозлит, но продолжаю дрожать.

А он... Он раздевается — снимает и отбрасывает пиджак, вытаскивает из брюк рубашку, которая была расстегнута на пару верхних пуговиц. Расстегивает остальные и тоже её снимает, тоже бросает. Ногами снимает ботинки, отталкивает их от себя. Его руки дотрагиваются до пряжки ремня...

Это конец. Он не остановится. Главное, чтобы не искалечил.

Прикрываю глаза, чтобы не смотреть. Зачем мне запоминать весь этот кошмар? Чтобы потом не стереть из памяти?

Слышу шебуршание одежды и тяжелое мужское дыхание. Потом мужские пальцы дотрагиваются до моей щеки.

И вытирают слезы... Оказывается, я плачу. Я даже не заметила.

— Чшшш... Я сделаю тебе хорошо...

Захар

Тело девушки бьёт крупная дрожь. Это заметно. Из-под смеженных век тонкими струйками текут слёзы.

А я — я слишком... Слишком заведён, слишком возбуждён, слишком её хочу. Срабатывает что-то дикое и первобытное, какие-то древние инстинкты.

Наверное, с самого первого момента первой встречи я чувствовал, что этим всё и закончится — нашим сексом. И я её сейчас не отпущу. Просто не смогу. Член встал еще тогда, когда мне позвонили и сказали, что отловили училку и везут ко мне.

Сейчас всё, что я хочу — это трахать её. До самого утра.

Да и девочка стоит этого — чистая бархатистая кожа цвета кофе с молоком с россыпью мелких родинок то тут, то там, небольшая грудь с розовыми сосками, которые сейчас напряглись и напоминают камушки, длинные цвета молочного шоколада волосы, разметавшиеся по ковру, правильные черты лица в отблесках живого огня. Она пока в трусиках. Но это пока и ненадолго. Трусики — бежевые, кружевные, через них просматривается плоть, такая желанная в эти мгновения.

Но вот с тем, что она до жути боится близости, нужно что-то делать. Я не собираюсь на самом деле применять насилие — это преступление — ударить её. Преступление против её красоты и нежности.

Но вместе с тем, я осознаю это — я упиваюсь своей властью над ней, тем, что она боится меня, признаёт во мне сильнейшего и готова принять меня и смириться со своей участью. Она даже не пытается сопротивляться. Её беззащитность заводит лишь сильнее.

И вроде бы диссонанс, но я всё равно кайфую, дотрагиваясь до девичьей щеки, стирая солёную влагу.

Сам я полностью обнажён. Воздух проходится волнами по разгоряченному телу, добавляя остроты ощущениям.

Целую её в уголок губ. Отворачивается.

Ладно. Есть способы поправить и это.

Встаю. Лия тут же открывает глаза. Пусть смотрит. Иду к журнальному столику, где у меня коньяк, плещу в свой стакан. Ничего страшного, что я из него пил. У нас с Лией Сергеевной много что этой ночью станет общим.

Беру стакан с коньяком в руку и возвращаюсь к девушке. Протягиваю ей руку. Она смотрит на меня глазами, полными слёз, но руку подаёт. Сажаю её, опускаюсь перед ней на колени, подношу стакан к губам.

— Пей!

— Я не хочу... - тихо, едва слышно.

— Пей! — повторяю, не повышая голоса, но всё также настойчиво, — Пей всё.

Она начинает пить. С перерывами, задыхаясь от крепкого алкоголя, но под моим давлением выпивает всё до капли. Кривится.

Зато перестаёт лить слёзы.

Удерживая её за затылок, накрываю её рот своими губами. Делает попытку сжать зубы, но после нескольких движений моего языка по сомкнутому ряду зубов, передумывает и разжимает их. Это правильно. Её упрямство ничего хорошего ей не принесёт.

У Лии вкусный ротик, который я исступленно исследую, попутно мну её нежное тело руками. Мну и глажу.

А затем мне в голову приходит одна идея. Я опять поднимаюсь с ковра.

— Сиди здесь, — то ли прошу, то ли отдаю приказ.

В любом случае мою квартиру она сможет покинуть только, когда я разрешу.

Мы с Кириллом живём в доме. Всё, как положено — престижный район. огромный особняк, обслуживающий персонал. Этой квартирой пользуюсь я по мере необходимости. Кириллу я сюда таскать никого не разрешаю, да и сам девок не вожу. Для них есть гостиницы.

Лия Сергеевна из другой породы, её можно. По ней сразу понятно — правильная. Наверное, это в чём-то и плохо. Жизнь не особо любит таких правильных.

В холодильнике я видел клубнику. Хрен её знает, кто её привёз и что с ней собирался делать. Вернее, понятно кто — домработница, но мне эта ягода сейчас нужнее. Если есть еще и мороженное, то вообще мне сегодня повезло.

К своему удивлению нахожу и его. Ванильный пломбир в ведерке. Беру это самое ведерко, клубнику, две десертные ложки и отправляюсь обратно.

Лия сидит, подтянув колени к груди и закрывая от меня всю красоту.

Ставлю, что принёс на ковёр.

— Не закрывайся... - теперь уже не приказываю — прошу.

Но стоит чуть ослабить нажим, как уже в её глазах мелькает вызов.

— Хочу тебя видеть...

Раскрываю её для себя. Хочу на неё смотреть. Какое-то нездоровое желание, учитывая, что член стоит колом. Вместо того, чтобы удовлетворить себя, я беру крупную ягоду клубники и подношу к губам девушки.

Снова отворачивается.

— Я хочу, чтобы ты откусила, — обозначаю, что ей не отвертеться.

— Она — мытая? — спрашивает Лия совершенно неожиданно.

Хмыкаю.

— Да.

Съедаю ягоду, которую держу в руках сам — демонстративно. Беру следующую и подношу к губам девушки. С них слетает едва слышимый вздох, но ягоду она всё же откусывает, пачкая соком свои губы и мои пальцы. Я зачерпываю ложкой мороженное и даю ей. На этот раз — не отворачивается и не пытается спорить. Глаза выдают то, что её начало развозить.

Снова тянусь к её рту. Наш поцелуй со вкусом клубники и мороженного бьёт по всем рецепторам. Жар и холод, вкусовые ощущения — всё перемешивается.

На этот раз целую жадно. Веду. Так, чтобы все мысли вылетели из прелестной девичьей головки. Не надо думать. Секс — это не про разум, секс — это инстинкты и удовольствие.

Чувствую, что потихоньку уступает, сдаётся. Даже отвечает. Чувствую на своих плечах её пальчики.

И... Мне в голову приходит кое-что. Я укладываю Лию обратно на ковёр.

— Закинь руки вверх за голову.

Чуть медлит.

— Лия... Давай же, — добиваюсь нужного мне результата.

Хмурится, но руки всё равно закидывает вверх. Я становлюсь на колени между её разведенных в стороны ног. Руками начинаю гладить женское тело. Смотрит на меня во все глаза. Неужели никто до сих пор не открыл ей, что и как она способна чувствовать?!

— Ты... - собираюсь задать вопрос и торможу, сам не зная, почему. Но всё-таки спрашиваю, — У тебя были мужчины?

Щеки Лии тут же вспыхивают красным.

— Это что-то изменит? — а теперь вызов слышится и в её голосе, когда она это говорит.

— Нет. Но лучше, если я буду знать...

— Нет, я не девственница, — внутри рождается разочарование. И ревность, что кто-то уже видел её такой, какой вижу её сейчас я.

И то, и другое — глупость несусветная. Но... С собой иногда труднее справиться, чем со всем остальным миром.

Не девственница... Что ж.

Цепляю трусики и медленно стягиваю их по ногам девушки. Она наблюдает за мной, цепляет взглядом мой член, который ей сейчас хорошо видно, начинает чаще дышать.

А я, сняв с неё нижнее белье, любуюсь розовыми гладкими складками женской плоти, которые словно бутон диковинного цветка, привлекающий мужиков.

Наклоняюсь и целую её в лобок.

Вздрагивает и пытается свести ноги. Фиксирую их и снова целую нежную кожу.

Захар

— Не надо... - слышу я полувсхлип Лии.

— Надо! — бормочу я, чувствуя запах женщины и окончательно дурея от возбуждения.

Целую лобок. Не чувствую никакой брезгливости — лишь какой-то дикий голод в отношении этой девушки. Хочу ласкать её именно так, чтобы расслабилась. Чтобы кончила...

Хочу видеть её оргазм.

Раздвигаю складочки и принимаюсь ласкать языком клитор. Кружу по нему языком, втягиваю в рот, дую на него. И девушка начинает оттаивать, расслабляется. С её губ время от времени слетают редкие стоны, которых она пытается не допустить.

Тогда продолжаю ласкать языком и начинаю трахать её узкую дырочку пальцами. Вижу, чувствую, что снова дрожит, но уже по другой причине. А еще немного времени спустя Лия начинает подаваться мне навстречу бёдрами и уже не сдерживает своих стонов.

Потом выгибается и кричит, встречая свой оргазм. Я — сам на грани, поэтому раскатываю по вздыбленному стволу латекс и накрываю её собой. В ней крышесносно, особенно когда чувствую членом, как сокращаются её мышцы вокруг меня. Одной рукой упираюсь в ковёр, второй перехватываю тонкие запястья, вжимаю их в ворс ковра и принимаюсь долбить желанное тело. Лия мечется подо мной. Вскрикивает на каждый резкий толчок. И кончает во второй раз.

Я её догоняю почти сразу. Меня пронзает острое наслаждение, которое сменяется сытым удовлетворением. А еще мне не хочется разъединять наши тела и я остаюсь лежать на девушке, глаза которой закрыты.

Нам с ней требуется какое-то время, чтобы прийти в себя. Затем она начинает елозить подо мной. Понимаю, что нужно встать с неё. Она — изящная словно статуэтка. Я для неё слишком тяжелый.

Заставляю себя это сделать, сажусь на ковре рядом с девушкой.

Лия открывает глаза, взгляд — шальной.

Но упрямо сипит:

— Мне можно уйти?

Меня этот вопрос злит неимоверно.

— Нет! — отвечаю громко и резко.

— Ты получил всё, что хотел...

— Я только начал... Ты останешься здесь, пока я тебя не отпущу. Сам.

И чтобы прекратить ненужную дискуссию, подхватываю её на руки и несу в спальню. Вернее — сначала в душ, где мы снова занимаемся сексом. И она снова кончает. Да и ведёт себя уже расслабленно, прекращая шугаться.

Потом перебираемся в спальню, на огромную кровать, где я без стеснения её изучаю, ласкаю, целую. Она мне отвечает.

После еще одного оргазма нас вырубает до утра.

Лия

Я спала на краю, сжавшись в комок. Даже во сне мне хотелось исчезнуть — из этой комнаты. И желательно — из этого мира.

Но сон обрывается, впуская реальность. Реальность, с которой придётся жить. И с которой нужно будет что-то делать. Если хватит сил.

Разлепляю веки. Разглядываю незнакомую обстановку в рассветном мареве. Понимаю, что меня разбудило — пахнет кофе. Настоящим, только что сваренным.

Я люблю кофе. Но сейчас тошнота подкатывает к горлу. А кошмар произошедшего разливается по телу так, что хочется вскочить и побежать.

Только дадут ли? Вчера не дали... Я и помыслить не могла, что такое может случиться на самом деле.

Да и вскочить... Какое тут вскочить?! Тело тяжелое, словно деревянное. Всё болит — от макушки до пяток. Между ног саднит. Хочется плакать...

— Проснулась? — раздаётся спокойный голос... моего мучителя.

Застываю, сжимаюсь еще сильнее. Пусть он меня больше не трогает... Пожалуйста!

— Проснулась, — подводит он черту, понимая, что я не сплю, — Тогда встаёшь, идешь в душ, одеваешься. Я вызываю тебе такси. И ты отбываешь восвояси.

Я продолжаю лежать. Не двигаюсь. Я его боюсь... И ненавижу. И выплеснуть из себя эту ненависть не могу, потому что боюсь.

Раздаются едва слышимые шаги — он обходит кровать.

Я не успеваю опять закрыть глаза и теперь рассматриваю мужские домашние брюки. Видимо, очень дорогие.

На тумбочку с моей стороны опускается белоснежное блюдце и такая же чашка, от которой распространяется аромат кофе.

Мужчина присаживается на корточки. Встречаюсь с ним взглядами.

Вчера ночью всё казалось страшнее — а теперь...

— Ты — моральный урод... - цежу я, чувствуя его запах.

Его запах, который въелся во все поры моей кожи.

Кивает. Лицо абсолютно спокойное.

— Такой и есть. Даже спорить не буду. Но! Я очень богатый моральный урод. Поэтому, Лия... Сергеевна, — то что он добавляет к моему имени отчество — это воспринимается мной, как издёвка.

Находиться на таком расстоянии от него — невыносимо. И я, преодолевая себя, отодвигаюсь, вцепившись в одеяло, которым накрыта, на середину кровати. Пытаюсь сесть, закрываясь одеялом.

— Блядь... - ругается он, — Детский сад!

Его лицо становится злее. Но сейчас, когда в комнате становится светлее, мне уже не так страшно, вернее, почти не страшно. Меня захлёстывают боль и отчаяние.

Хочется сказать что-то обидное и резкое, но ничего не приходит на ум.

А он — он внезапно дёргается в мою сторону и оказывается на кровати, разрушая мою иллюзию безопасности в считанные доли секунды.

Хватает за плечи... Руки сильные. Сам, хоть и не раскаченный, тоже сильный. Я против него — пыль.

Одеяло падает, потому что я начинаю вырываться, хоть и кажется, что теперь в этом нет никакого смысла. Это нужно было делать ночью. Брыкаться, отбиваться, звать на помощь. А теперь — теперь всё случилось.

Одеяло падает, обнажая мою грудь. Он тоже голый по пояс.

Он стискивает мои плечи еще сильнее, но глаза шарят по моей голой груди. Взгляд мужчины темнеет, он сгладывает — дёргается кадык.

— Не трогай меня! — взвизгиваю я, неожиданно для нас обоих.

Он лишь вдавливает пальцы в мою кожу.

— Вот что... Принцесса из леса... Был неправ — не надо было тебя трогать. Но! Детка, ты на моём члене три раза за ночь кончила, поэтому нечего тут из себя святую невинность изображать.

Он меня встряхивает. Как куклу. Коротко и жестко.

— Ясно? И у меня есть видеозапись нашей жаркой ночки, поэтому в полицию идти тоже не советую — мои адвокаты от тебя мокрого места не оставят. А у тебя брат под опекой. Отберут ведь...

Бьёт по самому больному. Так, что начинаю хватать ртом воздух.

— Вот... И до тебя всё начало доходить... - говорит уже медленней. И убирает руки.

Садится на кровать, отворачиваясь от меня. Потирает рукой лицо.

— Короче — ступай в душ, не устраивай истерик и поезжай домой, Лия Сергеевна. А то на работу опоздаешь. Детишки расстроятся.

Я воображаю, что у меня в руке нож, и я его бью в спину, наношу и наношу удары. Льётся кровь... От этой картины делается хорошо. Впервые по-настоящему хорошо за эти ужасные часы, что я провела вместе с ним.

Но это лишь воображение. Ножа у меня нет. Да и вряд ли я смогла бы ударить живого человека. Скорее, себя бы позволила убить...

В одном этот подонок прав, мне нужно домой. Брат дома один, всю ночь. Только бы с ним ничего не случилось! Тревога за единственного близкого человека, да еще и ребёнка, вытесняет все остальные мои переживания.

Мне нельзя думать о себе. Мне нужно думать о Богдане.

Я снова закрываюсь одеялом. Потихоньку сползаю с огромной кровати на пол, стягиваю с собой одеяло.

— Ванная где? — мой голос звучит глухо.

— Там, — отец моего ученика — Захар Матвеевич Кабирин, рукой указывает мне направление, где в его спальне находится ванная комната.

— Где мои вещи? — задаю следующий вопрос.

Мне нужно вернуться домой. Я не могу поступить, как родители, и бросить брата на произвол судьбы. Хотя они и не бросали... Они просто погибли в автомобильной аварии. Так тоже бывает.

— Платье... Хм. Не подлежит реставрации. Вон у стены пакет — там спортивный костюм... И бельё, — мужчина роняет слова медленно, словно не хотя.

Я выпрямляю спину.

— Я не возьму, — цежу тихо, — Где мои вещи?

Мне не нужны его подачки. Мне ничего от него не нужно!

— Вот что... Или возьмёшь и оденешь то, что дали... Или уйдёшь отсюда голой... Я понятно объясняю?! — теперь в нём ни капли напускного спокойствия.

Я сглатываю. Что я делаю? Мне надо выбраться отсюда, пока меня не убили...

— Да, — говорю тихо-тихо.

И торопливо иду в ванную. Даже злополучный пакет прихватываю с собой.

Но в дверях оборачиваюсь:

— Мне нужен мой телефон, — произношу твёрдо.

Мне нужно позвонить брату и убедиться, что с ним всё в порядке.

— Зачем?! — цедит Кабирин, едва сдерживаясь.

— Чтобы позвонить брату, — отвечаю я честно.

Он всматривается в меня, словно пытается вскрыть мне черепную коробку. Взгляд — неприятный. Он сам — мне отвратителен. Я начинаю тут задыхаться.

Поджимает губы, идёт к комоду, на котором я вижу свою сумку, а рядом с ней свой сотовый. Как я раньше не заметила?

— На, — протягивает мне мой телефон, — При мне звони. И на громкую поставь.

Требует. Так, как будто имеет какое-то право.

Но я не в том положении, чтобы вступать в пререкания.

Я набираю номер брата. Подчиняюсь требованиям Кабирина.

— Лий! — взрывается аппарат громким вскриком после второго гудка, — Лий...

А потом братик начинает плакать. Мне так его жалко... У нас всего полгода назад родители погибли.

— Где... ты? Я... испугался... - говорит он, заикаясь.

Десять лет мальчишке всего. И я понимаю, чего он испугался. Тогда, когда не стало папы с мамой, мы этого тоже не ждали. Такого никто не ждёт.

— Бодь... Хороший мой, прости меня? Я сейчас... Я скоро...

Не имеет значения, что случилось этой ночью со мной. И сволочь эта холёная тоже не имеет значения... Мне нужно домой.

— Приезжай быстрей! — умоляет брат, всхлипывая.

— Я скоро, — снова обещаю ему.

И отключаюсь.

Кабирин протягивает руку.

— Телефон...

Возвращаю ему свой сотовый, не споря. Незачем терять время.

Скрываюсь в ванной, быстро ополаскиваюсь, хотя хочется содрать с себя кожу под водой вместе с чужими прикосновениями. Чтобы не разреветься, до боли кусаю губы. Да что там до боли — до крови.

Лишь её привкус во рту заставляет держаться.

Даже вещи эти из пакета натягиваю. Больше ведь нечего.

Кабирин стоит у окна и смотрит на улицу. Он босиком, но теперь надел футболку.

— Телефон верни. Я такси вызову, — четко проговариваю я.

Поворачивается в мою сторону. Наклоняет голову, смотрит исподлобья. Что-то собирается сказать.

Захар

Разглядываю девушку. Молоденькая. Совсем молоденькая. Сколько ей? Года 22–23? Ненамного старше Кирилла.

Ночью как-то по хрен было. Вечерок я провёл по её милости в отделе по делам несовершеннолетних, куда она всё-таки на Кира настучала. Было... Дерьмово было. Хотя всё порешали. Но осадочек остался.

И вот этот осадочек не дал мне, дураку старому, жить спокойно. Был дико зол, жаждал возмездия. Ведь сказал этой дуре, что сына утихомирю. Зачем подалась в органы? И ведь через голову директора лицея попёрлась, знала, что, если к нему пойдёт, то он ей рыпнуться никуда не даст.

Вот и получилось то, что получилось. Глядя сейчас на девчонку, отчетливо понимаю — пережестил. Не хотела она никакого секса со мной. Вон как глаза слёзами блестят. Но молодец — не ревёт, держится.

Припугнул. Нет, не бил, не издевался. Даже завёл, как следует. И оттрахал качественно. Не во все места, которые хотел, потому что губки мы свои от моего члена отворачивали. А анал — я сам не большой любитель. Можно для остроты ощущений иногда. Так что... Как то так. Однако, сколько раз там ни было за ночь, до оргазма я девочку доводил каждый раз исправно.

Но у баб секс в голове. И его там со мной у Лии Сергеевны точно не должно было быть.

Из-за этого мерзковато. Хоть я и не самый лучший человек на земле, но всё равно что-то вот в её беззащитности сейчас очень цепляет.

Какие-то, бля*ь, чувства, которые я уже думал, что и не присущи мне.

Её как-то надо на что-то переключить. Не хватало, чтобы сейчас с моста сиганула или, приехав домой, вскрылась. Такие могут. Тонкая душевная организация, блин. Как выживают в этом не самом дружелюбном мире?

— Денег дать? — спрашиваю, рассматривая женскую фигурку в спортивном костюме.

Ей идёт.

Глаза училки вспыхивают праведным гневом. Кажется, сейчас спалят меня. Только подрагивающая нижняя губа портит впечатление.

Не знаю, зачем, но развиваю тему.

— Шубу себе купишь... Или еще что...

Выражение хорошенького личика меняется. Теперь на нём смесь презрения с отвращением. Я прям себя помойным отбросом начинаю ощущать под таким её взглядом.

— Да пошёл ты... Со своими деньгами... В... - под моим взглядом осекается и не продолжает.

Правильно, не стоит со мной так разговаривать. Я — добрый до поры, до времени. Это она уже должна была понять.

— Не хочешь, как хочешь. Я предложил, чтобы загладить возможный моральный вред из-за недостатка причиненного удовольствия, — продолжаю нести чушь.

Сам понимаю, что лучше заткнуться. И отпустить учительницу сына на все четыре стороны, не оскорбляя её вручением моих грязных денег. Но почему-то сделать это трудно.

В голове вообще мелькает дичайшая идея переодеть её в свой халат и отправить жарить оладушки нам на завтрак, а потом вывести куда-то в люди. Теперь поди в театрах любит бывать. В оперу я бы с ней сходил. Люблю классическую музыку.

— Телефон мне мой отдай... Я вызову такси, — настырно повторяет Лия... Сергеевна.

И губка нижняя снова начинает дрожать.

Сейчас я сам себе готов навалять — и чего не сдержался? И что теперь с ней делать?

Но девочка до одурения сладкая. Я бы еще... И с удовольствием... И не раз нагрешил.

Однако ж... Доломаю. Пусть катится. Хватит с неё.

Но не на такси.

— Телефон — на. Сумку тоже — на. Такси не вызывай. Тебя отвезут...

Машет головой, отказываясь от такой чести.

— Не спорь! — чуть повышаю голос.

— Это чтобы я в полицию не побежала? — интересуется сквозь зубы.

— А что ты туда побежишь? Ты с себя всё смыла... Да и потом — мир устроен так, что побеждает сильнейший. Пара звонков — и мне ничего не будет, а тебя в психушку можно будет направить, обследоваться. А там и... Работу потеряешь, брата отберут. Вся жизнь под откос. Поверь мне, девочка, не стоит правда таких жертв.

Красивое лицо кривится как от боли. А еще...

Делаю несколько широких шагов в её сторону. В руках у меня её сумка и телефон. Нависаю над ней.

— Плюнуть мне в морду хочешь? Или по ней дать? Ну, вот он я — отведи душу. Только ведь, если совсем по-честному, тебе ж понравилось. Но признаться в этом себе ты боишься. Как же ты окажешься не такой правильной?!

Я топчусь на том, что осталось от её самообладания. Прекрасно это осознаю, но вот в чём парадокс — остановиться не могу. Хотя надо бы.

Тут девочка меня удивляет.

— Отдай мои вещи и отойди! — шипит на меня.

Заставляю себя сделать так, как говорит.

Но она тут же лезет в свой телефон — такси вызывать.

— Ну, кому сказал! Что ж ты не слушаешься?! — выхватываю из её рук допотопный телефон.

А денег-то у девочки не густо. Даже мобилу себе нормальную не может позволить. Чего ерепенится?

— Пошли! — приказываю сухо и жёстко. Разговоры по душам закончились. Доходим до общего коридора, скорее, холла, — Стой тут. Я сейчас.

Иду в квартиру, где обитает охрана. Она соединена проходом с моей. Времена у меня бывали разные, в том числе и весьма неспокойные, поэтому это всё не фига не блажь зажравшегося богатея.

Открываю дверь.

— Иван! — зову громко.

Парень тут же является перед мои ясные очи. Ему под тридцать, богатырского телосложение, какой-то там кмс, но на работу у меня не жалуется. Да и чего ему жаловаться, если я его из такой жопеньки достал, что сам бы он из неё вряд ли выбрался.

Дверь за собой закрываю. Хоть между нами и коридор, но разговор не для Лии Сергеевны.

— Отвези девушку к ней домой. Есть надёжные ребята, чтобы приглядеть и не срисовала? — обращаюсь к Ване.

Ему ничего объяснять не надо. Он в курсе. Очень толковый.

— Найду.

Киваю.

— И это... За ней приглядеть. Телефон слушать, в квартиру тоже чего-то поставьте. Лучше видео. Если попрётся в полицию — хватать...

Теперь кивает уже Ваня.

— Да чего ты машешь мне? — раздражаюсь на Ивана, хотя он тут совершенно не при чём. Это всё я — идиот, — Осторожно хватать и ко мне везти. Сам разберусь.

— Ну, Захар Матвеевич, что вы со мной как с маленьким? Что я не понимаю? — басит Ваня.

— И что ты понимаешь?! — взбрыкиваю я.

— Что мамзель вам очень приглянулась, — не моргнув глазом, отвечает он.

— Ваня... - тяну я, вроде спокойно.

— Та! Захар Матвеевич, я ничего плохого в виду не имею. А вот женщину постоянную надо. Чтоб дома ждала. Жить хочется, — и тут Ваня так улыбается, что мне его даже ругать не хочется за нарушенную субординацию.

Он женился недавно, поэтому всем вокруг желает счастья. Пусть неуклюже, но как умеет.

— Вань... Меня ждала уже. Больше не надо, — говорю свою правду.

Да и эта ждать не будет. Разве что с ядом.

Иван топчется на месте, с сожалением косится на меня, но возражать не решается.

— Иди отвези её, — завершаю я наш душещипательный разговор.

Ваня снова кивает и направляется по коридору в мою квартиру.

Лия Сергеевна стоит на том же месте, где я её оставил, смотрит в одну точку на полу. Но ослушаться не посмела — и это хорошо. Теперь бы только на подвиги её не понесло.

— С ним иди. Он тебя домой сейчас отвезёт, — обращаюсь я к училке.

Та, не удостоив меня взглядом, идёт следом за Иваном в прихожую. Там висит её пальто в шкафу. И дожидаются хозяйку видавшие виды сапоги.

Лия начинает обуваться. Замечаю, что один сапог заклеен сбоку скотчем. Передёргивает. Но молчу. Не моё дело... Не моё ведь?

Достаю из шкафа пальто. Вчера как-то не до того было, в чём она одета.

А сейчас... Не выдерживаю.

— Ты в этом ходишь? Там минус десять...

Вот теперь смотрит. Взгляд из разряда: "Отъе*ись от меня". Этот взгляд ни с чем перепутать нельзя.

Но меня и таким не проймёшь. Держу для неё пальто. Заметно, что хочет выдернуть его из моих рук.

— Одевайся, — произношу не терпящим возражений тоном.

Поворачивается ко мне спиной, ныряет руками в рукава. Я же... Кому сказать, не поверят — давлю в себе едва ли уместный порыв обнять её со спины, прижать к себе и ткнуться в изгиб изящной шеи или за мочку уха куснуть.

Отгоняю от себя долбанное наваждение.

Иван открывает для девушки дверь. Она, сунув мобильный в карман и схватив сумку, торопится покинуть мою квартиру.

И снова приходится тормозить себя — я почти дёрнулся, чтобы её обратно в квартиру затащить.

Может, прав Ваня и жениться мне во второй раз надо?

Да только... Где взять Медусу Горгону, которая нас с Кирюхой выдержит? Сына-то мне девать некуда, да и незачем. Мы уже привыкли вдвоём.

Хотя... Я понимаю, что он — трудный малый.

Захар

Сегодня должен был быть обычный день, в котором время распланировано поминутно. И все мои многочисленные дела и заботы никуда не делись. Только вот на душе муторно и вместо того, чтобы привычно крутиться словно белка в колесе, я остаюсь в квартире. Еще рано, конечно. И можно всё переиграть и сделать вид, что ничего этой ночью не было.

Делаю себе кофе и смотрю в окно на сыпящийся медленными хлопьями с неба снег. Он укрывает землю, скрывая уродливую грязь. Что должно выпасть на душу человека, чтобы там её не осталось?

Какое-то время после того, как Лия ушла из моей квартиры, звоню Ване:

— Отвёз? — спрашиваю его. Что-то он долго. Должен был позвонить и отчитаться.

— Нет еще, Захар Матвеевич. Пробки...

— Ааа... - не должен сейчас спрашивать ничего. Это было на одну ночь и не должно повториться. Только... Я сегодня со сбоями в работе. Поломался, — Как она там?

— Молчит. Смотрит в окно, — Ваня отвечает односложное. То, что и должен отвечать в такой ситуации.

И дальше нужно просто сказать, чтобы доложил, как всё сделает, но... Что-то идёт не так.

— Плачет? — произношу и уже жалею.

Вот какая мне хрен разница, что там с ней? Хоть пусть повесится пойдёт!

— Нет. Молчит, — голос у Вани странный какой-то. То ли врёт мне, то ли не знает, как на мои вопросы реагировать.

— Ладно, как отвезёшь, доложишь. И остальное, что велел, сделай.

— Ну, Захар Матвеевич, вы прям обижаете! Что я — подводил вас когда? — начинает бухтеть Ваня, явно находящийся не в своей тарелке от моих сегодняшних закидонов.

— Я — на всякий случай, — отключаюсь, чтобы... Чтобы не удивлять прежде всего себя самого своей нелогичностью.

— Да что же это за на*уй?! — матерюсь вслух, запрокидывая голову назад до хруста в позвонках.

Сейчас жалею уже обо всём, что вчера натворил — потому что зацепило и не отпускает. Ноет где-то за ребрами, растираю ладонью грудь. На хрена я к ней вообще полез? Ведь зарекался с такими связываться! В такую как влипнешь — и всё, тушите свет. Вспоминаю Дамира Вайкулова — своего партнёра. Всё у мужика было хорошо, пока с такой же вот не связался. А после — ведь едва не убили из-за неё...

Неожиданно слышу какое-то шебуршание, которого быть не должно. Я здесь один. Подбираюсь и иду на звук.

Может... Может, забыла здесь что? И Ваня её назад привёз?

Бред, конечно... Никакой Лии нет.

Дверь в кабинет приоткрыта, иду туда. И с удивлением вижу в своем кресле наследника.

— Ты тут какого... Забыл? — спрашиваю недовольно.

На него злюсь тоже. Это он во всём виноват! Если бы не он, я бы знать эту училку не знал. Где она и где я? Две параллельные вселенные, которые никогда не должны были пересекаться...

Набычивается. Вообще неуправляемый стал. Отпиз*ить, что ли, его? Или уже поздно — не поможет?

— Думал, ты уже на работе. Хотел школу прогулять и отоспаться, — отвечает, как ни в чём не бывало, — Я сюда недавно пришел. Может, с полчаса назад.

— Ага... Щас тебе... - почему-то это всё усиливает приступ ярости, и я вызываю своих гвардейцев.

— Ну и зачем? — интересуется насмешливо наследник.

— В школу тебя проводят! — отрезаю я.

Он ухмыляются. У меня чешутся руки отвесить ему хорошего леща.

— Слушай, а ты чего злой такой? Я думал, ты мою класснуху отодрал и добрый. А ты как... Не дала, что ли?

Всё-таки не сдерживаюсь и по кабинету разносится звук хорошей затрещины.

— Слушай сюда! И внимательно! Еще раз со мной в таком тоне заговоришь — и я найду способ привести тебя в чувство. Понял?!

Держится за затылок и смотрит на меня с лютой злобой. Может, если б мать у него была, да нормальная, и он бы человеком стал?

— Понял... - цедит сквозь зубы.

— Сейчас приедет сопровождение. Ты с ними. В школу. И горе тебе, если ты меня ослушаешься. Выходи отсюда, — молчит.

Выпроваживаю его из кабинета. Почти сразу же появляются ребята, которые за Кириллом приглядывают. Сын уходит с ними. А я становлюсь на прежнее место у окна, еще более злой, чем до этого всего.

*уй ли я тут стою? Надо на работу собираться. Распустил нюни из-за бабы. Ну, трахнул и трахнул. Я забуду. Она тоже забудет. Хорошо хоть ума хватило предохраняться. А то ведь еще одного такого же я не выдержку.

Минут через 40 звонит Иван и отчитывается, что отвёз Лию к ней домой и проводил до двери, подождал, пока зайдёт внутрь. Все остальные мои указания в процессе исполнения.

Сам даю себе мысленных пи**юлей и иду в душ. Сначала холодный, потом горячий, потом наоборот. Вроде мозги встают на место. После собираюсь и еду на работу. Одну встречу с утра отменил, всё остальное в силе. Приехать на работу было правильным решением. Привычная суета утягивает, не даёт ковыряться в себе и забивать голову глупостями.

Или это всего лишь самоуспокоение?

Наверное, оно.

Иначе никак не могу объяснить себе тот факт, что минут через пять после двенадцати дня звоню сыну.

— Что? — сквозь зубы спрашивает он.

Всё время забываю, что с его царской задницей нельзя так обращаться, как я сегодня утром.

— Класснуха твоя на работе? — плевать, как он это будет интерпретировать. Надеюсь, Кириллу хватит ума просто ответить мне на мой вопрос, а не развивать тему в его любимой ядовито-саркастической манере.

— Нет! — рявкает он мне в ответ, — Ты её грохнул, что ли? Или что ты вообще с ней сделал?

Еще и огрызается, паразит.

— Ничего я с ней не сделал. Учись, сынок, — не дожидаясь ответа, отключаюсь, а после звоню уже Ване.

— Слушаю, Захар Матвеевич, — четко отвечает он.

— Ты людей к училке приставил?

— Да, всё, как вы велели. Даже телефон её на прослушку поставили. Только наблюдение в квартире поставить не можем — она дома осталась, не пошла никуда.

— Почему? — срывается у меня прежде, чем я соображаю, что я спрашиваю и у кого.

— Не знаю, Захар Матвеевич. Звонила только в школу, взяла на сегодня отгул. Больше никуда не звонила и посторонних никого не было.

И что я за дебил? Откуда Ване знать, почему Лия осталась дома? Вернее, почему осталась это и так понятно.

— Выяснить? — задает Ваня не менее странный вопрос.

Как он это выяснять интересно собрался?

— Нет.

— Что-то еще, Захар Матвеевич?

— Нет.

После завершения разговора работа на ум не идёт. Перед глазами Лия в моей прихожей. И сапог этот её дурацкий, скотчем заклеенный. И пальто совсем не по погоде.

Еще часа через два мучений снова звоню Ивану.

— Вань, выясни какой у училки размер одежды и обуви.

— Что, простите, Захар Матвеевич? — ошалело переспрашивает Иван.

Я повторяю, что мне от него нужно.

Захар

Не знаю, каким способом, но Иван узнаёт и размер одежды, и размер обуви. И тут я призадумываюсь, а что ей покупать? Любовнице бы шубу. А эта ведь оскорбится в очередной раз. Еще раз спрашиваю себя, за каким лядом оно мне нужно, но, выглянув в окно, вижу, что поднимается позёмка. И представляю, как ей на улице в таком пальтишке и с мокрыми ногами. Но чтобы, шибко не шипела, выбор решаю остановить на практичном пуховике.

Еду туда, где одежду сам покупаю. У них там и женский отдел есть.

— Захар Матвеевич! Добрый день! — торопится ко мне консультант. Они нас всех поименно знают, — Чем могу помочь?

— Куртка мне зимняя нужна... - девушка-консультант собирается уже начать предлагать, но я уточняю, — Женская...

— Ммм... Тогда это вам в женский отдел. Сейчас я вас туда провожу и попрошу помочь вам, — она передает меня с рук на руки другому консультанту.

Та начинает строить глазки.

— Может, делом займемся? — отсекаю я ненужное. У меня сейчас голова вообще не тем забита. Называю размер, который мне нужен.

Девушка сразу же берёт себя в руки и подбирает мне несколько моделей. Отбираю как по мне самую подходящую. Также поступаю и с обувью. Но там решаю подстраховаться — беру три пары — сапоги, ботинки. И... Если кто увидит, засмеют, наверное. Туфли. Мой взгляд за них сразу зацепился, а в голове промелькнула мысль, что Лиины ножки в них будут просто огонь.

Выйдя из магазина, иду к машине. Вожу сам. Сопровождение есть, но с водителем езжу, когда нетрезвый. Залезаю на водительское место, задаюсь вопросом, зачем занимаюсь сам этими покупками? Можно было кому-то поручить. Можно было ей просто денег на карту скинуть. Сообразила бы, как потратить. Немаленькая.

Но... Я не скинул денег, не поручил кому-то, а трачу своё время. Потому что — что?

Отвечать на этот вопрос не решаюсь. Вместо этого завожу машину и еду к Лии Сергеевне. Снова сам.

А вот тут даже врать себе не получается — очень хочу её увидеть. И, наверное, надо поговорить.

Приезжаю, прихватываю пакеты, которые занимают все руки. Я пацану даже планшет купил. Своего помню в этом возрасте — он ото всех этих штук тащился. Не думаю, что брат Лии чем-то отличается от остальных мальчишек.

Дом — современный, но ширпотребовский. И да — я сноб. Но всё свежее, вроде порядок. В лифте чисто. На лестничной площадке тоже.

Дверь — хорошая, добротная. Поднимаю руку и жму на звонок. Тишина...

Жму снова. Опять тишина. Прислушиваюсь. Ничего не слышу. Пару раз стукаю кулаком. Из противоположной квартиры выглядывает женщина. Я зыркаю на неё, и она прячется у себя в квартире.

Позвонив еще минут пять, теряя терпение, разворачиваюсь и ухожу. Варианта, что делать, у меня два — выкинуть пакеты в мусорку и близко к училки больше не подходить. Второй... Я ведь всё равно попаду в её квартиру...

Меня несёт точно также как вчера. Дура гордая! Выхожу на улицу, ловлю лицом колючий снег, подхожу к своему танку, закидываю пакеты на переднее сидение и звоню Ване.

— Лийка уходила куда? — спрашиваю, сдерживая очередной приступ ярости.

— Нет, Захар Матвеевич...

— Точно нет?

— Точно нет... А что такое?

— Дверь мне не открывает...

— А... Хм...

— Пришли кого-нибудь. Пусть вскроют. Только по-тихому.

— Вы уверены, Захар Матвеевич? — и что переспрашивает? Разве я говорил бы, если бы не был уверен?

— Ваня... Что-то ты меня начинаешь подбешивать...

Иван подвисает, но быстро ориентируется. За это я его и ценю — за сообразительность.

— Сейчас всё будет, Захар Матвеевич.

Ну, сейчас — не такой и сейчас. Жду часа два с половиной. Правда, Иван звонит и отчитывается, что ищут нужного спеца, потом, что нашли, и он едет.

К дому Лии Сергеевны я и так попал вечером, а спустя мои попытки попасть внутрь квартиры и время ожидания этого "спеца" — короче, настала ночь.

Но спец оказывается толковым и действительно открывает квартиру отмычкой. Очень быстро и тихо, как родным ключом.

Время часов десять вечера, но в квартире у Лии свет не горит. Нигде. И тихо.

Во мне просыпается страх — не сделала ли с собой чего? Тургеневские барышни любят устраивать трагедии на пустом месте. Спец удаляется, а Иван, который нас сопровождал, мнется на месте.

— Ступай. Без тебя разберусь... - отправляю и его.

Только пакеты из магазинов забираю. Начинаю закрывать дверь и в этот же момент в коридоре вспыхивает свет.

— Как вы посмели?! — дрожит от гнева голос.

Девушка вышла из какой-то комнаты в длинном, до пят, пушистом халате, босиком. И теперь прожигает меня ненавидящим взглядом.

— Убирайтесь отсюда! Немедленно! — старается не кричать.

Брата боится разбудить?

Однако я поворачиваю рукоятку замка, запирая дверь квартиры.

— Да ты... Вон пошёл отсюда! Козёл! — принимается ругаться. Я оказываюсь рядом.

Лия бросается на меня, принимаясь меня лупить туда, куда попадает. Перехватываю её, разворачиваю к себе спиной, обхватываю руками, не давая буянить.

— Прекрати шуметь — брата разбудишь! — говорю тихо.

И слышу первый всхлип... От него кровь стынет... До того он горький.

Следом еще один, потом еще один. Всхлипы превращаются в рыдания. Рыдания в истерику. Правда, выдираться из моих рук Лия перестаёт. Видимо, от того, что это бесполезно.

— Не-на-ви-жу те-бя, — разбираю между рыданий.

Отношу её на кухню, которую обнаруживаю методом тыка, как и выключатель в ней, усаживаю на стул, наливаю в стакан воды. А она выбивает его из моих рук, закрывается руками и съезжает на пол.

— Да куда! Стекло там! Порежешься! — подхватываю её и не придумываю ничего лучше, как усадить её на кухонный стол.

— Хватит! Слышишь? — легонько встряхиваю за плечи, — Разбудишь брата! Что ему говорить будешь?!

В этот раз этот приём срабатывает: зажимает рот рукой, пытается перестать плакать. Беру другой стакан, снова наливаю воды.

— Пей! — сую ей в руки, но придерживаю, потому что у Лии трясутся пальцы.

На этот раз слушается. Пьёт. Стакан стучит о зубы, часть воды течёт по подбородку и шее. После нескольких глотков отворачивается. Ставлю стакан на кухонную столешницу.

После подхожу к Лии и упираюсь обеими руками по сторонам от её бедер. Оказываюсь между ними.

Она молчит и пытается взять себя в руки.

Так стоим минут пять. Я ничего не говорю. И она.

Но, немного совладав с собой, произносит:

— Я хочу, чтобы ты ушёл отсюда. Это мой дом. Я тебя не звала.

Лия

Меня до сих изнутри колотит, что ОН в моём доме, вломился в мою квартиру. Как посмел вообще? После всего, что сделал?!

Но истерика отступила. Только стало еще более гадко, что он её видел. Таким же, как он. не бывает жалко других. Для них чужие страдания — это забава.

— Я думаю, что после того, как ты меня изнасиловал, можно рассчитывать на то, что ты меня оставишь в покое...

Напрягается. Не нравится слушать правду?

— Так уж прям изнасиловал? — еще и усмехается.

Только глаза остаются такими страшными... Как у голодного волка. Кажется, что стоит допустить одно неосторожное движение, как Кабирин кинется и разорвёт меня. Только что во мне рвать? От меня и так уже почти ничего не осталось.

— А ты по-другому считаешь? Видимо, я еще благодарной должна быть?! Ну, как же осчастливил! Пригрозил выкинуть в окно и оттрахал! Правда, когда трахал старался, чего уж! Только...

Я продолжаю его бояться. Но и себя в таком состоянии — тоже боюсь. Чего только не передумала за день сегодня! Если бы не Богдан...

Сузив глаза, тихо выговариваю:

— Только правда в том, что я тебя не хотела. Ни секунды. И если бы не боялась, что убьёшь, то бы не позволила тебе с собой ничего делать. И даже, если ты меня не бил, это всё равно изнасилование. А ты мне — глубоко отвратителен!

Неожиданно глаза Кабирина вспыхивают. Прямо как у волка.

Он дергает меня на себя, прихватывает за подбородок и тоже шипит:

— Ты хоть знаешь, как насилуют? А? Когда девок потом по кускам сшивают...

Собираюсь закричать, потому что боюсь, что всё снова повториться. Но мужчина просто зажимает мне рот.

— Не надо... Не трону. Хотел бы — уже разложил.

Прикрываю веки. Вот тут ему охотно верю. Даже если бы я сопротивлялась ему, то у меня ничего не вышло. Он сильнее. Увидев, что я смиряюсь, рука, зажимающая моя рот, его медленно отпускает.

Кабирин отстраняется, отходит где-то на метр. Делаю попытку слезть со стола.

Останавливает, удерживая на прежнем месте.

— Ну, куда тебя несёт? Ноги все изрежешь! Веник с совком где?

— Зачем?

— Осколки уберу...

— Под раковиной, — не верю, что будет убирать.

Но Кабирин лезет под раковину, достаёт оттуда веник с совком и принимается заметать осколки, причём и не скажешь, что он эти предметы первый раз в жизни видит.

— Пылесос где?

— Может, ты поедешь уже? — не выдерживаю я всего этого абсурда.

— Ок! Тапки у тебя есть?

Смотрю на него во все глаза. Что он здесь забыл? Почему не уходит? Добился ведь своего — поимел, унизил, преподал урок... Сейчас-то что?

Он, не дождавшись моего ответа, скрывается из вида, а я продолжаю сидеть на столе, не в силах пошевелиться. Такая апатия навалилась. И головная боль вернулась, разрывая голову на тысячу кусочков.

В кухню Кабирин возвращается с моими тапочками.

— Обувай, — и подхватив мою ногу, нахлобучивает на неё тапок. После — на вторую.

Я и пикнуть не успеваю. Да и не смею.

— Могли остаться мелкие осколки, нужно пропылесосить, — произносит, наблюдая за мной, как за зайцем.

Он прав и спорить с ним еще и по этому поводу нет ни малейшего желания.

— Знаю. Сейчас, — ухожу за пылесосом.

Кабирин идёт за мной. Пылесос в кладовке. Тянусь за ним, но мужчина меня отстраняет, забирает технику, возвращается на кухню. Скидывает верхнюю одежду и включает пылесос. Я остаюсь стоять у двери в кладовку и только сейчас обращаю внимание на какие-то пакеты в прихожей. Это он принёс... Зачем? Мне ничего от него не нужно!

Иду на кухню, он уже закончил пылесосить.

— Что за пакеты в прихожей? — спрашиваю, уже готовясь к тому, что ответ мне не понравится.

— Одежда и обувь. На улице зима, ты в какой-то фигне на рыбьем меху, а сапоги вообще рваные, — голос Кабирина в этот момент звучит совершенно обыденно.

А меня стыд как кипяток ошпаривает. И задыхаюсь возмущением словно дымом.

Продышавшись, говорю:

— Тебя это не касается!

— Уже нет, потому что так ты ходить точно не будешь...

— Я буду ходить в своих вещах!

— Ммм, — направляется в прихожую, хватает моё пальто, выгребает всё из карманов, потом берёт его и сапоги, заходит на кухню и, открыв окно, выкидывает всё на улицу.

— Стой! — восклицая я в последний момент, но уже, конечно, поздно.

Мои вещи улетели в окно.

— Ну, что? Еще одну истерику устроишь из-за того, что выбросил, а новые купил? Монстр просто. Удовлетворил не так, шмотки новые купил не те.

Я могу лишь стоять, дышать и хлопать ресницами.

Кабирин закрывает в окно, хмурится, когда подходит ко мне.

— Я тебя не порвал? — спрашивает, вгоняя в еще больший ступор, — Ты очень бледная... И глаза как у вампирши. Средней полосы. Весь день плакала?

Как-то отреагировать на это не успеваю, в дверь кто-то скребётся. И открывать идёт Кабирин. Как у себя дома. Что же он такой непрошибаемый?

Возвращается он быстро. С небольшим пакетом.

— Лия, я задал вопрос. Если что-то болит, если я действительно тебе навредил, то поехали в больницу, — он останавливается напротив, и мне приходится запрокинуть голову вверх, потому что он высокий.

Высокий, сильный, опасный мужчина, влиятельный и богатый. Я против него пыль.

Но он говорит про тело. А я — я никак душу собрать не могу. Чувствую себя мерзкой и грязной. Отвратительно использованной, беспомощной. Я боюсь на улицу выходить и не хочу идти на работу. Там его сын...

— Со мной всё отлично! — криво улыбаюсь, — И будет еще лучше, когда ты отсюда наконец-то свалишь!

— Ммм... Значит, как взрослые люди разговаривать мы не будем. Хорошо... - и идёт прямиком к плите.

Как не в чём не бывало ставит чайник, распаковывает пакет. Там какие-то коробки с травяными сборами.

— Если ничего серьёзного, то тревожить людей среди ночи не будем, тем более, брата ты вряд ли захочешь оставить. Сейчас ты выпьешь успокоительный сбор, потом пойдёшь спать, а утром поедешь в больницу.

Он меня не слышит! Он как танк...

Опускаюсь на стул, закрываю лицо ладонями и говорю:

— Ну, что тебе еще от меня надо-то?!

— Хрен его знает, что я вообще тут делаю... - эти слова заставляют меня отнять руки от лица и взглянуть на своего мучителя.

Он перехватывает мой взгляд и продолжает:

— Но я всё ещё здесь...

А эти слова заставляют меня заткнуться. Просто замолчать, выхлебать горькую жижу, которую он заваривает нам обоим. Он её тоже пьёт.

И, махнув на него рукой, уйти спать.

Я просто не знаю, как с таким, как он, можно бороться.

Захар

Девушка смотрит на меня обреченным взглядом. Особенно после травяного сбора. Но он её хорошо берёт, и она уходит спать.

Я облокачиваюсь на стену, сцепляю пальцы, подкладываю соединенные ладони под затылок... Ноги вытягиваю перед собой.

Докатился... Лийка-то права в оценке того, что случилось, И как бы я не хорохорился, но с ней согласен. Просто... Что ей говорить-то? Иди пиши на меня заявление?

Я, наверное, скотина последняя, но ходу такому заявлению не дам.

И еще более муторно от того, что идти я отсюда не хочу. В крайнем случае, с ней под мышкой. А она — вот точно к такой перспективе с восторгом не отнесётся.

Набираю Ване.

— Да, Захар Матвеевич? — голос у него звучит одновременно и устало. И настороженно.

Мало ли, какая хрень мне еще в голову пришла.

— Я там... Хм... Пальто Лийкино и сапоги в окно выкинул. Сходи подбери. Сапоги в мусорку, а пальто в химчистку отвези.

Ваня закашливается.

— Больше ничего? — спрашивает, а тон у него...

— Ну, скажи уж, что думаешь — босс — ты идиот!

— Захар Матвеевич, не нагнетайте... - слышу его добродушное, — Сейчас всё сделаю.

— Молодец! — отключившись, раздумываю, а что, собственно, делать дальше.

Вот если логически, то чем мог — помог, и пора домой. Тем более, что мне недвусмысленно несколько раз указали на дверь. Но это если логически, а я второй день с ней, с логикой то есть, не дружу.

Поэтому...

Поэтому... Иду в комнату, в которую ушла Лия Сергеевна. С сожалением оглядываю узкую, полуторную кровать, на которой спит девушка. Моя тушка сюда не влезет. Только разбудив предмет моих грёз. А будить его не желательно — чую, будет буянить.

Из коридора падает снопом свет, это позволяет смотреть на измученное, но всё равно красивое лицо.

Внутри запоздало шевелится беспокойство — точно ли не порвал. Но я ж не жестил. И себя контролировал. И неужели бы дома сидела, а не к гинекологу пошла?

Да ну...

Подавляю порыв растолкать и повезти в больничку прямо сейчас. Это просто бзик у меня. Пройдёт, а ей поспать надо.

Уходить из её комнаты не хочется. Ложится рядом не рискую — разбужу. И будет еще один аховский скандал.

Просто сажусь на пол возле того места, где располагается голова девушки на кровати. И слушаю, как тихо дышит во сне. Почти неслышно, но я всё равно слушаю.

Когда понимаю, что вырубает, иду в гостиную. Там диван был. Скидываю обувь и прям в одежде ложусь. Сверху накрываюсь курткой.

Засыпаю мгновенно. Я же тоже пил то, что Лийке заваривал.

Просыпаюсь внезапно от ощущения, что за мной наблюдают.

— Ой! — слышу тихое.

Мальчишка... Брат Лии. На меня смотрят очень похожие на её глаза.

— Привет! — нейтрально здороваюсь.

— А вы кто? — настороженно спрашивает мальчишка.

— Друг твоей сестры. Ей плохо было, она попросила меня приехать, — вру без зазрения совести.

Попросила бы она меня. Как же! Язык бы себе откусила лучше, наверное.

— Лия заболела? — пацан сразу шухерится, — Вот почему не просыпается! А то мне же в школу надо собираться, а ей на работу...

— На работу она не пойдёт сегодня. К врачу пойдёт. А ты к ней заходил?

— Да, заходил. Даже за плечо тряс — не просыпается. А с ней точно ничего страшного не случится? А то папа с мамой просто на машине поехали. И их больше не стало... - голос у мальчишки становится тише и тише.

Таким, что и меня пробирает. Быстро встаю и треплю его по кудрявой голове.

— Всё с твоей сестренкой нормально будет! — заверяю его, а сам довольно быстро иду к ней в комнату.

Мало ли... Лия спит очень тихо. Не видно, дышит ли. Проверяю пульс — всё в норме. Просто вымоталась...

— Пусть спит, — говорю шепотом, — Ты сам в школу собраться сможешь? Давай не будем её будить. А я тебя на машине отвезу.

— Смогу, конечно, — уверенно отвечает мальчишка.

И правда начинает собираться. Сам. Даже нехитрый завтрак себе делает. И мне — чай и бутерброды. А я, пользуясь моментом, заглядываю в холодильник — не густо. Практически пусто. Мысленно выставляю Ване еще одну задачу — собрать инфу на Лию Сергеевну. Я должен о ней знать всё. Это какая-то странная необходимость, которая меня самого очень напрягает.

Но и поделать с ней я ничего не могу. Или не хочу?

От того, что приготовил мне Богдан, не отказываюсь. Мальчишка же от души. Какой-то он открытый, искренний. И светлый. Не то что мой. Тоже мысли не слишком приятные. Но они есть. И соответствуют действительности.

В школу пацана отвожу сам. Мне нравится его восторг, когда он сначала видит, а потом и садится в мою машину. Кирилл ничем уже не восхищается. И... Упустил я его.

В машине возле школы заказываю доставку продуктов. Ориентируюсь по времени — как раз успею доехать. Дела все отложил или перекинул на замов. Пусть работают, за что я им зарплаты такие плачу.

Ключи от квартиры я взял Лийкины. Спросил у Богдана. Поэтому повторная осада квартиры Морозовой мне не грозит. Не сомневаюсь, что желания видеть меня сегодня у неё еще меньше, чем было вчера. Но как-то нам в этом вопросе предстоит найти компромисс.

Лия

Долго не могу проснуться. Вот буквально не могу. Чувствую, что пора уже вставать, а глаза не открываются. А даже если и открываются, то ненадолго, потому что я сразу вновь засыпаю. Чем меня Кабирин напоил?

Потом в панике вскакиваю, смотрю на время и бегу в комнату к брату. Мы проспали! Почему Богдан меня не разбудил? И где Кабирин?

Но Богдана в комнате нет. Нет его школьной формы, рюкзака, верхней одежды и обуви. Ушёл в школу сам?

От моих раздумий меня отвлекают звуки в прихожей. Выглядываю в коридор. Почти не удивляюсь, когда вижу, как разувается Кабирин.

— Твой брат в школе, — слышу я вместо чего-то ненужного.

— А ты — здесь, — констатирую очевидное.

— Лия... - вздыхает, потирает рукой шею, — Собирайся. Я тебя в клинику отвезу.

Меня же накрывает новой волной паники — работа... Сегодня я туда даже не позвонила.

Мужчина сразу понимает, о чем я думаю. И отвечает — даже не на вопрос, на мысли.

— К тебе на работу я позвонил, предупредил, что ты на больничном...

— Я не на больничном! — возражаю.

— Сейчас будешь.

Трясу головой. Это ведь... Так не бывает!

— Что тебе от меня надо? — восклицаю.

— Не понимаешь? — он как-то слишком быстро оказывается рядом.

Я и пикнуть не успеваю, как он прихватывает меня за затылок, а его рот накрывает мой. Язык мужчины толкается между моих зубов... После сплетается с моим...

А внизу у меня всё отдаёт пульсацией. Сладкой...

Он целует долго, так, что голова начинает кружиться. Вынуждая уцепиться за сильные плечи.

Отстраняется неохотно.

— И не ври мне, что ты на меня не реагируешь... И что тебе мерзко — тоже не ври!

Лия

Врать... Ему? Зачем? Тут и правду если начну вываливать, мало не покажется. Ни ему, ни мне самой.

Не хочу, чтобы трогал... Это вызывает приступ дичайшего страха. И омерзения — только как ни странно не к нему, а к самой себе. Мне тошно от себя самой, потому что тело реагирует на Кабирина. Это, пожалуй, самое ужасное во всем этом. Если отключить голову и воспоминания, я снова позволю ему всё. И снова от этого кончу.

Но ведь так быть не должно! Я не могу позволять так с собой обращаться! Не могу быть с ним, потому что я же — не животное, чтобы на одних инстинктах...

А он — он так смотрит... Сейчас спалит меня... И он возбуждён...

— Не надо! — вся моя бравада тотчас исчезает.

Я не хочу близости... Вообще не хочу!

— Ладно... - отстраняется, — Заставлять не буду.

Увеличивает между нами расстояние... Мне не верится, что Кабирин это делает, что он вообще способен на адекватное поведение.

— Собирайся, Лия. Отвезу тебя в клинику.

В этот момент звонят в дверь. С реакцией у Кабирина получше, чем у меня — он успевает открыть её. Это доставка. Мужчина забирает два набитых доверху пакета и запирает дверь. Пакеты несёт на кухню.

Морщусь.

— Что это?

— Продукты...

Жар тут же заливает шею и лицо.

— Мы — не нищие! — восклицаю я.

— А я — не благотворительный фонд, — осекает он меня тут же.

И я ему охотно верю. Такие, как он, даже, наверное, не дышат просто так. Всегда с какой-то выгодой...

— Бля... Как же с тобой трудно! — мы уже оба на кухне. Я шла за ним, как привязанная.

Не успеваю ничего... И оказываюсь у него на коленях, сам он усаживается на стул, обвивает меня руками, не даёт вырваться.

— Я — не очень хороший человек, Лия. Наверное, скорее, плохой. Но... Поверь мне, я нечасто что-то делаю для других людей. А для тебя мне хочется делать что-то хорошее.

Сижу как мышь в мышеловке, не смея даже дышать. Лицо Захара очень близко. И отодвинуться в таком положении — некуда.

— То есть, когда ты причиняешь добро, это тоже нужно терпеть? — слова звучат нехорошо.

Зло как-то...

— Я просто хочу, чтобы тебе было хоть чуточку легче... Это очень странное желание. Для самого меня — в первую очередь, — его пальцы осторожно заправляют прядь волос мне за ухо.

Смотрю на него во все глаза — наверное, это очень редкий момент, когда монстр может быть человеком.

— Я... Был неправ. И плохо поступил в отношении тебя... - это что — он так извиниться пытается?

— А мне от того, что ты понял это, мне — ты думаешь легче? — шепчу это очень тихо.

— Вряд ли... - а потом просто прижимает мою голову к своему плечу.

У меня нет сил сейчас с ним сражаться. Я просто смеживаю веки. Я так чуточку посижу, а потом...

А потом чувствую, как его губы целуют меня в волосы. И тянет снова заплакать. Что с этим со всем делать теперь?

— Лий, разбери продукты. И поехали в клинику.

— Мгу, — вот и всё, что отвечаю.

Пакеты Захар мне помогает разбирать — здесь и мясо, и деликатесы, и фрукты, овощи, крупы, молочка. На его вкус. И из дорогого магазина.

Выбрасывать еду я не буду — это с жира беситься.

Вещи, которые он купил... Я бы отказалась. Судя по пакетам, они не просто дорогие, а очень дорогие. Только выбора мне он не дал. Не в ту ночь. Ни сейчас.

Но пальто моё — оно мне нравилось. Выглядываю в окно, куда Захар его выкинул.

— Его в химчистку отправили. Как готово будет — привезу. А сапоги — в мусорке... - вот и всё.

Всё урегулировал.

— Я могу и сама в больницу... - тихо говорю я.

— Мгу. Что ж вчера не пошла? — Кабирин мне не верит.

— А что там говорить? Думаешь, не стыдно? — мужчины и женщины так по-разному всё воспринимают.

— Лий... - произносит он негромко, а я плечами передёргиваю.

Я впадаю в другую крайность — я не знаю, кто я, и что со мной, чувствую лишь, что всё не в порядке, но что с этим делать не знаю. Как противостоять Кабирину, тоже не знаю. Вернее, знаю — никак. Если сейчас сделаю, как надо, как правильно, то он же меня и размажет. Да и прав он в чем-то — я не сопротивлялась. Мне факт изнасилования даже доказать нечем. Любой толковый адвокат меня разотрет в суде в порошок. Хотя какой суд? У меня и заявление, скорее всего, не примут.

Под такие мысли и собираюсь. И в клинику меня везёт Захар. В его машине еще раз понимаю, как смешны с его стороны мои потуги отстоять себя.

Хотя... Не похоже, что ему весело.

В клинике передаёт меня врачам. Как я и предполагаю, телесных повреждений у меня никаких нет, но осматривают меня тщательно — на совесть.

Под конец я оказываюсь в кабинете милой женщины.

— Здравствуйте, Лия Сергеевна. Я — психолог. Зовут меня Галина Аркадьевна. Не против, если мы немного пообщаемся?

Женщина выглядит доброжелательной, но... Я чувствую какое-то отторжение. Я не хочу быть в этом кабинете. Физически со мной всё в порядке, а с душой со своей я сама как-то разберусь. Если не в полиции, то нигде больше я о том, что со мной случилось, рассказывать не хочу.

— Я против! — звучит истерично, но мне уже всё равно.

Я хочу домой! Ведь больничный мне действительно открыли. На неделю. Из-за отравления.

— Лия Сергеевна... - участливо произносит психолог, — сейчас мы с вами пообщаемся и...

— Вы меня не слышите? Я не собираюсь с вами общаться!

— Лия Сергеевна... - психолог встаёт из-за стола и направляется в мою сторону.

— Я ухожу! — заявляю я.

И спиной натыкаюсь на Кабирина. Когда он успел зайти?

— Захар Матвеевич, Лия Сергеевна отказывается общаться и...

— Ничего страшного. В другой раз.

Я выныриваю мимо него в коридор, обхватываю себя руками.

— Я домой хочу, — потому что чувствую, как он, переговорив с психологом, вышел и стоит теперь за моей спиной, — Отвозить меня не нужно. Такси вызову.

— Нет, — всего одно слово, и оно такое же, как всегда, — Я тебя отвезу. Нечего шарахаться.

Спорить бесполезно. Но в машине, не глядя на меня, Кабирин меня успокаивает:

— Я тебя домой отвезу и уйду.

Киваю на его слова. Такой расклад меня полностью устраивает. Мне нужно освободиться от его присутствия и от его давления, потому что в голове у меня каша. А мне надо её как-то разгрести.

Нужно дальше жить.

Не всё в жизни происходит так, как мы хотим. Видимо, мне действительно стоит радоваться тому, что он меня не изуродовал и не искалечил. Ведь и тогда ему бы за это ничего не было.

Кирилл

— Сучка... - шиплю сквозь стиснутые зубы.

Майка выложила в сеть фото — на нём её обнимает за талию какой-то урод. Руки бы ему повырывать... И я вырву. Эта девчонка — моя. Что бы она там себе не придумывала про свою самостоятельность., про то, что со мной она никогда не будет, про то, что ненавидит меня, про то, что я — гад и подлец.

Последнее, наверное, справедливо. И про ненависть её ко мне — тоже, возможно, верно. А вот то, что у неё буду только я, она еще не знает. Но узнает. И никогда не забудет.

Меня на этой девчонке закоротило сразу, как только я её увидел. Но закоротило неправильно. И я бесился. Злился на себя, срывал на ней. Правда, за неё всё время брат вступался...

И сколько лет уже этой одержимости — я всё жду, что отпустит. Ну, не может так тянуть к одной, когда их вон сколько! Когда с ними можно делать, что угодно, а они только и рады. Либо тоже любят секс, либо любят деньги.

Но... Самое паскудное, что всё это, как шелуха, отсеивается, улетает с течением времени, а вот это — то, что зацепило много лет назад — ни хера.

И чувство-то какое-то неправильное. Это я сам понимаю. И сам я такой же, как это чувство. Тоже неправильный.

Мне нравится делать ей больно. А после жалеть или как-то исправлять то, что сделал. Ненормально... Опасно для неё.

Несколько лет после того, как мы с отцом уехали из Ростова, мы общались в соцсетях, созванивались. А потом, года два назад чёрт дернул встретиться в реале. И я снова пошёл по старому сценарию... Казус, правда, разрулили родаки. Но Майка... Вычеркнула меня из своей жизни. Я попробовал тоже самое проделать с ней. Только меня ждало непредвиденное обстоятельство — она меня вычеркнула вполне успешно, а вот я — нет...

И то, что я чувствовал к ней, оно тоже изменялось. Росло вместе со мной, приобретало более осознанный характер. И окрашивалось ебу*ей ревностью. Такой, что мозги плавилось, сердце рвалось в клочья, даже руки дрожали... Я и не думал, что меня может так ломать.

Пока меня ломало, Майка меня морозила... А после — после у неё появился парень... Вся эта чушь, выставленная на всеобщее обозрение.

И я вообще слетел с катушек.

А тут еще класснуху поменяли. И эта загнанная, перепуганная лань мне напомнила Майку. Но если до той я не мог добраться, то на этой можно было отыгрываться, сколько душе угодно. Тем более, что в своём состоянии я не видел и не хотел видеть берегов.

Класснухе это не нравилось, и если все остальные терпеливо сносили все мои выходки, то эта начала сопротивляться, чем только лишь раззадоривала меня.

Наше противостояние привело к тому, что в лицей вызвали отца. Я не знаю, понял ли он сам, что запал. А вот я понял — увидев только, как он на неё смотрит.

Что-то в этом мире устроено неправильно. В нём так много людей, но ведёт нас лишь от некоторых. В моём случае — от единственной.

А судя по тому, что батя облажался по полной и теперь пытается ликвидировать последствия, и его — тоже. Но я Лию Сергеевну как сексуальный объект никогда не рассматривал. Так что конфликта интересов между нами с отцом, к счастью, нет.

Сейчас меня больше всего волнует то, что Майка со своими друзьями и своим парнем — словосочетание-то какое! — собираются на выходных к кому-то в загородный дом. И... Ночевать планируют в одной комнате. У меня в их компашке есть информатор.

Только я не допущу. Ни парня, ни ночёвки. Ничего, бля*ь, не будет.

У меня есть план...

Который рушится, потому что, вернувшись из лицея домой, я сталкиваюсь с отцом. Тот — явно не в духе. Да и вообще — что он забыл дома в такое время?!

— В кабинет! — звучит как удар кнута. И точно также рассекает воздух.

Захар

Иван отчитался о проделанной работе. И — я какое-то время подвисал, переваривая информацию. А информация мне не понравилась от слова "совсем".

Поэтому, когда отвёз Лию к ней домой, поехал к себе, очень желая встретиться с единственным сыном и наследником. Пока ехал, вспоминал слова матери о том, что один сын — не сын. Надо было её слушать и человек пять еще детей нарожать. Тогда в здоровой конкуренции они бы такими тварями не выросли. Или это просто моя несостоятельность как отца?

Но воевать с женщинами, девушками — как-то всё-таки не моё...

А после я вспоминаю, как сейчас выглядит Лия, и вот это " я не такой" теряется.

Оба мы с ним... Не такие...

— Кирилл... Объясни мне... На хрена воевать с бабой? Это что — достойный противник?! Или ты себя великим мачо ощущаешь, потому что одежду ей испортил? Или потому что она в рваной обуви из-за тебя ходит?

Останавливается сразу за дверью кабинета, наклоняет голову на бок. И несколько раз моргает ресницами...

— Бать... А тебе не по*уй на неё? Да и на всех остальных? С чего вдруг такие разговоры? Или после того, как ты её... - вижу, что хочет сказать матом, но под моим взглядом не решается. Правильно не решается. Я сейчас не уверен, что способен сдержаться. Не уверен, что с ним стоит сдерживаться, — Короче, после ваших брачных игр уважаемая Лия Сергеевна приобрела какую-то особую ценность? Ты ж их, этих девок, и за людей не считаешь... Да может, это и правильно — они — не люди, дырки для слива спермы... Или дело в том, что зацепила?!

Смотрю на него и до меня окончательно доходит, что я вырастил монстра.

— Вот что... Мои постельные дела тебя не касаются. Как бы я не относился к девушкам, с которыми я сплю, недовольных среди них ты не найдёшь. А что касается Лии... - можно, конечно, отрицать его слова и упорно врать самому себе, что то, что мне сейчас наговорил сын, не имеет никакого отношения к действительности.

Только вот в чем вся штука — еще как имеет. Поэтому тут без вариантов.

— Так вот я тебе в её сторону даже дышать запрещаю. Теперь на её уроках, да и вообще в лицее примерней ученика, чем ты, нет. Ясно?

Смотрит из-под насупленных бровей. И цедит сквозь зубы:

— А если — не ясно?

Подхожу к нему, наклоняюсь так, что мы практически нос к носу:

— А если не ясно — то тебе уже восемнадцать... И ничего своего у тебя нет. И я думаю, что если ты не хочешь учиться, то где-нибудь на Камчатке в армии тебе очень понравится. Без бабла, без твоих прихвостней-друзей, без тачек и девок... И я буду не я, если так не сделаю.

Молчит. Тяжело дышит. Затем заставляет себя согласиться.

— Ясно, пап... Чего ж не ясного. Какая-то юбка оказалась дороже собственного сына.

Все герои — совершеннолетние!

Кирилл

Наш разговор с отцом чуть отсрочил мой план. До следующего дня. Но не поменял его. Наверное, его поменять не могло ничто. Ну, разве меня кто-нибудь прибил.

А поскольку этого не случилось... Следующий день — пятница. Отец накрутил своих церберов, но они против меня — щенки. Поэтому... Поэтому они меня потеряли. Кажется, останутся без работы, потому что господин Кабирин однозначно воспримет это как непрофессионализм.

Только мне плевать. На всё плевать, кроме этой долбанной вечеринки, на которую собралась моя Майка.

В Москве соглядатаи меня потеряли. На какое-то время. Всё-таки дело своё они знают, уже скоро будут в курсе, что я улетел в Ростов.

Мне главное — улететь. Добираться другими способами долго и муторно. Будут ли меня принимать в аэропорту Ростова? Вполне возможно. Но это меня тоже волнует мало. Как-нибудь выкручусь. Не в первый раз.

После приземления меня ждут. С этими я ещё не знаком. Но без знакомства нам не обойтись. Ведут себя вполне вежливо, да я и не дёргаюсь — надо сначала понять как действовать и усыпить бдительность.

Люди, которые меня встретили, тоже без всяких нервов объявляют мне, что сейчас я полечу обратно. Я со всем соглашаюсь. Что остаётся делать, если попался? Но до этого "сейчас" еще больше часа ждать, поэтому, когда иду в туалет, приходится рвать когти. Один из сопровождения, правда, заходит со мной. Приходится ткнуть ему в нос тряпочкой с кое-каким веществом, благодаря которому он отправляется в более лучшее место и сползает по стеночке. Провожать меня взялся только один, это уже какая-то самонадеянность.

Выскальзываю из здания аэропорта, дальше у меня всё отработано до автоматизма.

Такси, взятая в аренду не на свои документы тачка и снятый в тихом месте дом. Причём дом не в городе и не в посёлке. На отшибе, возле небольшого леска.

У Майки танцы сегодня в шесть вечера заканчиваются. С них её должен этот самый бойфренд встретить. А дальше он, наверное, предвкушает, как в трусы ей залезет. Но у судьбы и у меня сегодня совсем другие планы.

Фото парня у меня есть, гос номер и как выглядит его машина — тоже.

Я даже успеваю вовремя. Несмотря на то, что меня задержали. Я должен был приехать сюда раньше. Но я всё равно успеваю — нахожу и машину, и Майкиного ухажёра, подхожу со стороны водителя, спрашиваю какую-то херь. Он приоткрывает дверцу. Я одним ударом его вырубаю, укладываю на сиденье — так чтобы его не было видно.

И жду оставшиеся минуты. И каждая что-то поджигает внутри. Как бикфордов шнур тлеет каждая.

И вот я вижу её... Майку...

Какая же она пиз*ецки красивая...

Идёт, звонит по телефону. Ей не отвечают, потому что некому отвечать.

Она оглядывается по сторонам. Ищет. Его, бля*ь, ищет! Не меня...

Я припарковался удачно. Как раз на её пути. Как чувствовал. Да я и чувствовал. Я её всё время чувствую...

Шаг навстречу. Что-то разбивается внутри. Хочу видеть её первый взгляд на себя. Я её так давно не видел.

— Привет! — какое-то ломаное и хриплое. Не моё.

Замирает возле меня. Без каблуков не очень высокая, голову вскидывает, чтобы в лицо посмотреть. Тут не очень освещенный участок. Всё по плану...

Но Майка узнаёт. Даже не узнаёт — угадывает.

— Кирилл? — шоковое удивление...

А хоть крупинка радости есть? Или теперь всё хорошее — лишь для других? Может, я зря сюда так рвался? Может, она давно с ним? И он уже знает, как она кончает? На его члене, на его пальцах, на его языке... Без каких-либо запретов...

Это не как мне — пошёл вон! Не пиши, не звони, имя моё забудь! Я бы рад! Как я бы был рад этому...

И не вижу я ни хрена для себя...

Это сносит остатки разума.

— Кирилл, Кирилл... - отвечаю я ей.

И подхватив за локоть, запихиваю в тачку. Она даже не сопротивляется... Дура...

Я мгновенно сам оказываюсь на водительском месте, блокирую двери, вжимаю педаль газа.

— Кирилл... Ты что творишь? — неверяще шепчет Майка.

И глазами лицо моё ощупывает. Я бы тоже на неё пялился. Да только вот несусь на бешеной скорости. Потому что чувствую, что не так много времени у меня. Папины шавки ищут. Майку-то вряд ли кто пока хватится. Друг её очнётся, может, тогда кипиш поднимет.

— А что? — ржу я, словно придурок, — Соскучился. Вот в гости приехал... А ты с другим. Как так-то, Май? А верность? Идеалы? Всё — по боку? Главное, чтобы мальчик хороший за тобой ухаживал и маме твоей нравился? Да?

— Кирилл! — в голосе Майки звенят требовательные нотки, — Ты — свихнулся! Отвези меня обратно! Немедленно! Меня там...

И осекается.

— Что, Маюш? Ушлёпок тебя там тебя твой ждёт? Так я ему нашел занятие, не переживай!

— Что ты сделал с Мишей?! — кричит на меня и рукой лупит.

Машину ведёт на встречку. Благо, мы уже за городом, и я успеваю вырулить обратно на свою полосу.

— Чего творишь?! — вызверяюсь я на завизжавшую девчонку, — Сама больная! Угробишь нас обоих! И не дождётся тебя твой Миша!

Притихает. Только дрожит. Как заяц под кустом.

А меня прёт — прёт от всей ситуации. Она — со мной. Больше никого вокруг нет. Можно не притворяться. Можно никого из себя не строить. Можно быть самим собой.

Заезжаю во двор, глушу двигатель.

— Вот мы приехали. Выходи, — разговариваю нормально.

— Кирилл, отвези меня, пожалуйста, домой. Я не хочу здесь находиться, — тоже перестала кричать. Просит. Думает, что тихим голосом и смиренным видом что-то изменит.

Но для меня пути назад уже нет.

Его не было уже тогда, когда я всё это придумал.

— Выходи, Маюш. Давай хоть поговорим. Столько времени не виделись. Почти не общались...

Вскидывает на меня мятежный взгляд. Кажется, что сейчас дикой кошкой в лицо вцепится.

— Выходи! — повторяю я словно заведенный.

— Ладно! — выкрикивает тут же.

Ни фига она не спокойна.

— Хочешь поговорить — давай поговорим! — выскакивает из машины.

Тут же бросает взгляд на ворота, через которые мы заезжали. Но тут всё на электронике.

— Не, ничего у тебя не выйдет. Всё заперто. Только, если через забор. Если сможешь. Я тебе даже мешать не буду. Постою, посмотрю, за тебя поболею. Если получится — даже отпущу, — не шучу.

Забор здесь — я, наверное, через него не перелезу.

— Мерзавец! — подскакивает ко мне.

И пробует отвесить пощечину. перехватываю за руку.

— А вот так вот — не надо!

Майя

Ненормальный... Козёл! Как посмел?! Ведь не думает же, что ему за это ничего не будет?!

И я — тоже ненормальная... Так жутко это осознавать. Потому что... Потому что я в лицо его всматриваюсь, в каждую черточку. И так прикоснуться хочется... Не пощечину отвесить. А... Пальцами по щеке провести...

Да пощечину отвесить Кирилл мне и не дал.

Перехватил за запястье. Держит. И в глаза смотрит... Так смотрит, будто душу вынимает из меня.

И я смотрю. Только не в глаза. В глаза — страшно. В его глазах бездна. И я не хочу туда.

А вот на лицо — да, смотрю, и взгляд оторвать не получается. Повзрослел... Возмужал. Красивый какой...

Особенно сейчас, когда такой бешеный.

Грудная клетка вздымается и опадает, это видно, потому что куртка расстегнута. Дыхание с шумом вырывается.

И у него. И у меня.

А я... Я с каким-то ужасом осознаю, насколько скучала по нему, по этому невозможному мальчишке. Хотя нет — не мальчишка он уже. Юноша... Почти мужчина.

Какой Миша? Он и толики этих чувств во мне не будил. И ехать с ним на вечеринку я не хотела. Он бы стал настаивать на близости, а я... Сейчас глядя на Кирилла, могу позволить себе быть честной — я не хочу Мишу. Да, он — хороший, да, у него масса достоинств, да, я всё это время твердила себе, что нужно двигаться вперед.

Только это для разума. А тело... Я его просто не хочу...

Не то, что сейчас. С Кириллом. Господи! Да у меня все волоски на теле дыбом, мурашки табунами. И если бы это от страха. Присутствие Кабирина что-то запускает во мне на химическом уровне. И, когда мы были детьми, с этим было проще. Мой интерес к нему вполне вписывался в понятие "дружба". А сейчас... Кто мне скажет, что нужно с этим делать теперь? И можно что-то с этим сделать? Или это всё — конец? Полная капитуляция?

А потом, вдоволь наглядевшись на упрямый подбородок, точёные скулы, высокий лоб, прямой нос, я отваживаюсь заглянуть в глаза. И проваливаюсь в них.

Губы пересыхают мгновенно. Облизываю. Сама не осознавая, что делаю. И что от этого, кажется, становится хуже. Потому что у Кирилла взгляд загорается еще сильнее. И зрачки так расползаются — почти перекрывают радужку.

Мы с Кабириным выросли. И у нас теперь совсем другие игры — взрослые.

Он не отпускает мою руку, но его хватка слабеет. Кажется, до него доходит, что он делал мне больно. Он по-прежнему удерживает моё запястье, только теперь не стискивает так, словно стремится переломить кость.

— Май... - зовёт по имени. И голос у Кирилла хрипнет.

А меня отбрасывает в прошлое, туда, где я ему доверяла, хотя доверять ему — это такое себе. Тот еще аттракцион. Кабирин же и научил меня, что доверять ему нельзя.

Хочется очнуться от этого морока, потому что тогда, в прошлом было больно. Очень больно от того, что мои мечты не совпали с реальностью. Не хочется думать насколько больно может быть теперь.

Я не выдираю руку... Осознавать это горько. Я — слабачка. И это тоже тяжело принимать. Отталкивать его по телефону, находясь на расстояние — это всё, что мне под силу.

— Что "Май"? — переспрашиваю я его. Не чтобы услышать какие-то объяснения. Чтобы услышать его голос, — Зачем ты всё это устроил?

Вопрос предназначен запустить выяснение отношений, которых нет. Он сам во всем виноват! Он всё разрушил!

Но вместо этого... В меня врезаются мужские губы. Не то, чтобы я не целовалась до этого. Конечно, целовалась. У меня даже парень есть.

Но это... Я никогда не чувствовала, что нужна кому-то так сильно. Вместо кислорода. Потому что он — это жизнь. И я — я — тоже жизнь. Для него.

Потому что Кирилл как варвар, сминает мои губы, сразу же проталкивает свой язык мне в рот, стукается о мои зубы своими. И целует меня... О боги! Как он меня целует!

Земля уходит из-под ног...

А я ведь... Мне даже оправдаться перед самой собой не удастся, потому что я ему отвечаю. Также бешено, потеряв контроль.

Его руки мнут моё тело. Мои — гореть мне в аду, но я забираюсь под футболку, прикасаюсь к горячей коже его живота, ловлю его дрожь, которая сотрясает парня и лишь усиливается от того, что я его касаюсь.

Ничего между нами не закончено... Мы просто перешли на другой уровень.

Кирилл подхватывает меня под задницу, вжимает в себя. Я чувствую, как сильно он меня хочет.

И понимаю, что нужно тормозить. Но не вырываюсь, когда он несёт меня в дом.

Я всё сейчас делаю неправильно. Надо было не целоваться с ним на улице, как оголодалая кошка, а кричать и звать на помощь.

Он же похитил меня. И кто его знает, что собирается делать со мной дальше.

Ведь для него это всё игра, увлекательная, адреналиновая, но игра.

А что со мной будет после того, как он поиграет? Как я собирать себя буду? И смогу ли — собрать?!

На крыльце Кириллу приходится меня опустить, поставить на ноги.

До меня же почему-то лишь сейчас, именно в этот момент, доходит всё, что произошло со мной, всё, что Кирилл сегодня сделал.

И я... Принимаю какое-то абсурдное решение. Подрываюсь с крыльца, пока Кабирин возится с замком, который не открывается, и мчусь к воротам. Они заперты. Высота забора впечатляет, ворота ниже, но гладкие, не за что зацепиться, чтобы вскарабкаться.

Я кричу. Вот теперь кричу.

— Помогите! — громко.

Только глупо. Здесь нет никого. Если меня услышат, это будет таким чудом. Каких не бывает.

Кирилл настигает меня очень быстро. Хватает со спины, зажимает рот.

— Не ори! Всё равно никто не услышит! — шипит мне в ухо.

И несёт в дом, пробую отбиваться — но куда там! Он сильнее...

Затаскивает в прихожую, ставит на пол. Резко разворачивает к себе лицом.

— Это что было только что?! — кричит.

Так, как будто имеет право. Так, как будто это не он творит какую-то дичь.

— Я то же самое спросить хочу! — я тоже кричу, — Что это всё? Зачем?! Что тебе от меня надо?!

— Ты — моя! — а вот это он произносит уже тихо. Размеренно. Как забивает в меня эти слова.

И во мне сразу же рождается протест такой силы... Не знаю, почему.

— Нет! — выкрикиваю ему в лицо, — Никогда не была и не буду! У меня парень есть!

Ну, да! Ну, да! Именно поэтому я только что так с Кириллом целовалась. Как в последний раз...

— Нет?! — а вот теперь в глазах Кирилла полыхает самый настоящий гнев. Который почти мгновенно сменяется ледяной яростью, — Нет?

Усмехается он зло.

Лезет в свой карман, что-то достает, закидывает это что-то себе в рот.

И снова меня целует, заталкивая мне в рот какую-то таблетку, вынуждая меня её проглотить.

Как только глотаю, отпускает.

— Что ты мне дал? — спрашиваю, леденея от ужаса.

Майя

— Ничего страшного... Не бойся, не яд, — отвечает мне Кабирин и нехорошо оскаливается, — Это чтобы ты посговорчивей была.

— Где тут туалет? Что ты творишь?! — пробую оттолкнуть его, но Кирилл — мужчина, хоть и молодой.

Сильный... Мне не справится...

Упираюсь в его грудь руками. Чувствую, как грохочет его сердце.

Обхватывает моё лицо ладонями. Удерживает.

Я вопреки всему — замираю.

Хотя — не должна. Ни в коем случае не должна вестись на вот это всё. Нужно в туалет, вызвать рвоту... Чтобы избавиться от того снадобья, которое он мне дал.

— Чшшш... - голос Кирилла звучит тихо. И как-то ласково.

Но в то же время несмотря на некую нежность, он — опасен. И голос. И парень.

Так что же я?

Я... По-прежнему упираюсь ладонями в мужскую грудь, прослушиваю пальцами бешеное сердцебиение. И ловлю кожей щеки невесомый поцелуй.

Если бы в губы — я бы начала отбиваться. Пока еще могу.

А сюда — не знаю, почему у меня такая странная реакция — я будто цепенею. И встречаюсь взглядом с глазами Кирилла.

— Я так тебя люблю, Маюш... Ты не представляешь, как сильно, — шепчет Кабирин тихо-тихо. Едва разборчиво.

Я вслушиваюсь. Вслушиваюсь в его слова зачем-то. Зачем?

Ведь он — это вселенское зло...

И... Мир начинает кружиться. Меня обдаёт жаром. Всё происходит чересчур быстро. Я теряю ориентацию в пространстве и трезвый рассудок. Наверное, так себя чувствуешь при сильном алкогольном опьянении, хотя я ни разу не пила столько, чтобы меня ноги не держали.

Кирилл подхватывает меня на руки и куда-то несёт. Всё пространство вокруг принимается раскачиваться. Я перестаю понимать, что происходит.

Окружающее воспринимается какими-то урывками. Вот у меня под спиной что-то... Прогибается. Кажется, Кирилл положил меня на кровать. Стены вокруг так пляшут, что приходится закрыть глаза.

Вот я чувствую его прикосновения, губы... Жар во мне лишь усиливается. Хочется, чтобы снял одежду и трогал. Везде. Особенно там.

Там всё пульсирует от возбуждения.

Что он дал мне?

Я не хочу так... Только не так...

По-моему, Кирилл снимает с меня одежду, что-то постоянно приговаривает, что-то ласковое, что успокаивает. Но не убирает полностью неправильности происходящего.

Мне кажется, он меня уже полностью раздел... Становится не так жарко. Только пить очень хочется.

И жалко себя так... Не передать словами, как себя жалко. Почему это должно случиться со мной? Чем я заслужила? Это ведь, когда так, очень унизительно... И нестерпимо больно...

У меня начинают течь слезы. Это единственная реакция, на которую оказывается способен мой безвольный организм.

А после — после я просто проваливаюсь в темноту. Но даже в бессознательном — горе давит. Неподъемное, безграничное горе.

Кирилл

— Не надо... Пожалуйста... Не надо... Я не хочу... — Майка мечется подо мной.

Даже действие препарата не может изменить того факта, что она меня не хочет. Что я ей не нужен.

А потом я еще и слёзы её замечаю, которые текут по щекам струйками. Глаза у неё закрыты. Чтобы опять же меня не видеть.

На ней остались только трусики. Обычные хлопковые. Не сказать, чтобы она к чему-то там готовилась со своим этим.

На мне остались джинсы, у которых я расстегнул ремень, пуговицу и молнию. Уперевшись в матрас руками, жадно разглядываю почти полностью обнаженную Майку.

Красивая... Какая же она красивая. Светлая, словно фарфоровая кожа с россыпью родинок, к каждой из которых хочется прижаться губами, небольшая грудь, налитая, словно спелое яблоко, увенчанная розовыми сосками.

Изящная... Хрупкая.

Уязвимая...

Мне отчаянно хочется стянуть это тряпочное безобразие белого цвета и рассмотреть её там. Хочется просто забраться к ней в трусы рукой и потрогать...

Но эти слёзы...

— Кирилл... - зовёт меня по имени, — Пожалуйста... Не нужно...

Хрипло. С надрывом.

Подскакиваю с кровати, на которой разложил девушку, грязно матерясь сквозь зубы. На себя, на неё, хотя на неё и не за что, на всю ситуацию в целом.

Тут же падаю на задницу возле кровати на пол, прижимаясь к ней спиной, пальцы сами собой вцепляются в волосы.

Майка на кровати всхлипывает.

Что ж я творю? Я ж люблю её. Правда, люблю...

Дебил...

Препарат, который я ей дал — он лёгкий. В нём возбудитель и вещество, которое подавляет волю — оно в небольшом количестве. Его военные используют. Ничего сверхъестественного с девушкой случиться не должно. Её скоро вырубит. Поспит — и всё будет нормально.

Ну, кроме того, что теперь она возненавидит меня еще сильнее...

— Пить... Дайте попить... - раздаётся совсем уж жалобное с кровати.

Я — чертов придурок. А если то, что я сунул, как-то неправильно сработает?

Резко поднимаюсь и направляюсь на кухню. Беру небольшую бутылку воды и коктейльную трубочку — дом к нашему приезду подготовили, я сам об этом просил. Возвращаюсь к Майке, тормошу её, пою водой. Часть она выпивает, что-то проливает.

Вытираю её, укрываю одеялом.

Герой-любовник, бля. С тем, чтобы её обратно одеть, решаю не заморачиваться. Застёгиваю штаны обратно, даже ремень, натягиваю свою футболку. Принимаюсь шарахаться по дому. Дверь в спальню остаётся открытой. Время от времени я проверяю, как она там. После моих экспериментов.

Вроде бы спит.

Мне, в конце концов, надоедает слоняться из угла в угол.

И я иду. К Майке. Куда же еще. Когда еще мне выпадет шанс вот так вот завалиться к ней в постель?

Почему-то подозреваю, что никогда больше.

Ведь я далёк от мысли, что за эту выходку мне не прилетит. Наверняка, прилетит. Родители у Майки — не простые люди. И семья у неё дружная. Все друг за друга горой.

Люди отца теперь землю роют, чтобы меня найти. И найдут, можно не сомневаться. Друг Майкин опять же, сто процев, уже очнулся. Побежал куда-нибудь. Или к родственникам её, или сразу в полицию.

Так что...

Это последний глоток моей странной любви.

Залезаю под одеяло, прижимаю податливое тело к себе, утыкаюсь в изгиб шеи, дышу ею, руку кладу на плоский живот, поглаживаю.

Жаль, что она меня не любит...

Очень жаль.

Если бы она могла бы меня полюбить, я бы ей луну с неба достал. И все звёзды.

Под такие мысли проваливаюсь в сон.

И самое удивительное — ни капли не жалею, что ничего с ней не сделал. Пусть... Пусть сама выбирает, с кем и когда в первый раз сексом заниматься.

Ведь это правильно. Чтобы сама это решала, а не кто-то за неё.

Захар

После нашего скандала оскорбленный в лучших чувствах наследник подался к моей матери, своей бабушке — плакаться на её надежном плече о том, какой у него отец — козёл.

Мне это не очень нравится, но приходится смиряться, потому что поскандалить с Кириллом — это одно, а поскандалить и с Кириллом, и с мамой — это совсем другое.

Однако ж — эти его бзики реально достали. Он вроде как учиться должен. Если так будет ко всему в жизни относиться, то чего сможет добиться? Только того, что профукает всё, что я создал. Поэтому... Как бы не хотелось дорогому Кириллу послать меня далеко и надолго — людям своим я приказал его найти и вернуть. Тем более, что до Ростова-то он добрался, а вот у любимой бабушки так и не объявился. Я его поведение расцениваю как очередную акцию протеста.

Рано или поздно ребята его найдут и вернут. Правда, что с ним делать после — я еще не придумал. Он же не ребёнок уже. Совершеннолетний. Имеет право жить так, как ему хочется. Может и правда — дать ему возможность пожить своим умом? Это помогает при многих хворях. Когда не знаешь, где переночевать и на что пожрать купить.

Я вроде бы взял себя в руки, весь день отпахал. Лия на работу пока не вышла, сидит дома. Никуда не выходит. Я... Чувствуя себя конченным идиотом, наблюдаю за ней время от времени по камерам.

Если узнает, что я за ней подсматриваю — прибьёт, наверное. Но не смотреть не могу. Видеонаблюдение всё-таки исхитрились и установили по всей квартире. Пока мы с ней в клинике были. Но естественно — не в ванной и туалете. Всё-таки какие-то грани допустимого есть и у меня.

И то, что я вижу, мне категорически не нравится. Девушка осунулась, почти не ест, пока брата нет — лежит, отвернувшись к стене.

И вряд ли я — тот, кто способен улучшить ей настроение. Только штука вся в том, что, кроме меня, она вообще больше никому не нужна. Брат не в счёт, он — маленький. Да на мальчишку и так столько всего свалилось, что не каждый взрослый потянет. А он — какой-то светлый. На Лию похожий.

А свет притягивает тьму...

Поэтому... Наверное, я сейчас по морде получу. Но ничего сделать с собой я не могу. Я хочу её увидеть. Просто увидеть. Снова запах почувствовать. Неужели я так много прошу?

Из офиса выхожу пол десятого вечера. Дома меня никто не ждёт. Любовницы постоянной сейчас у меня нет — рано или поздно они начинают метить в жёны. Или просто надоедают. С последней расстались, потому что она закатила скандал с требованием на ней жениться. Еще несуществующей беременностью попыталась спекулировать. Это было месяца три назад. Завести новую я никак не сподобился. А теперь, по-моему, и не заведу.

Передо мной появилась цель, которую я очень хочу заполучить.

А еще мне очень хочется сделать хоть что-то приятное для неё. Сам заезжаю в круглосуточный цветочный, долго гоняю продавщицу, в итоге она собирает мне красивый букет из лилий. Он очень Лие подойдёт. Надеюсь, что ей нравятся эти цветы.

Хочу позвонить и спросить, чтобы ей хотелось в этот момент. Вот всё, что захочет, достану, но звонить не рискую — почему-то я уверен, что она мне не ответит.

Да и букетом как бы по морде не схлопотать. Однако ж — всё равно еду.

Время — поздно уже. Около одиннадцати. Но Лия — на больничном, я — привык к тому, что сплю мало. Увидеть её хочется сильнее, чем жрать и спать.

В этот раз звоню в домофон. Думаю, что делать вид, что её нет дома, Лия не станет, всё это мы проходили.

Так и происходит.

— Кто? — слышу я её уставший голос.

Голос, после которого хочется взять и взвалить на себя все её ноши. Только она не отдаст.

— Я... - коротко, но я уверен, что она меня узнает.

Минуты её молчания растягиваются в вечность.

— Зачем ты пришёл? — с каким-то надрывом.

И моё такое же рвущееся в ответ:

— Пусти? А?

Пиликает домофон. Лия больше ничего не говорит. Я дёргаю дверь подъезда на себя. Надо было сделать копию ключей... Но — не посмел. Это я сделать не посмел.

Захожу в подъезд, добираюсь до желанной двери, заношу руку, чтобы позвонить в звонок, только не успеваю — дверь открывается. На узкую щелку. В которую выглядывает Лия.

Ничего не говорит. Смотрит. Тусклым взглядом водит по мне и по цветам.

— Чаем напои... - хрипло... Больно... И даже выдираю из своего горла слово, которое очень редко произношу, — Пожалуйста.

Вздыхает. Прикусывает губу.

Спрашивает:

— Не уйдёшь? — тоже хрипло.

— Не уйду, — подтверждаю её опасения. И свои.

Выдыхает. Всего одну фразу.

— Что ж ты хочешь от меня? После всего? — и такой она горечью пропитана, что я не выдерживаю.

Шагаю внутрь, хотя меня и не позвали. Оттесняю Лию, цветы швыряю на шкаф в прихожей, обвиваю её тело руками, вжимаю в себя.

И начинаю целовать лицо. Быстро, часто. Всё-всё.

И сердце моё, о котором я не помнил хрен знает сколько времени, колотится внутри так, как давно не колотилось.

И как же мне нравится к Лийке прикасаться. Как нравится вкус её кожи на моих губах.

Я спятил... Я... Давным-давно уже не способен ни на что такое. Я — козёл и циник...

А вот поди ж ты...

Позволяет себя целовать, но закрывает глаза. Тонкие руки повисают вдоль тела.

Упираюсь своим лбом в её.

— Я просто побуду у тебя. Пусти... Тошно мне. И тебе — тошно.

Распахивает глаза. Такие большие на похудевшем лице.

— Думаешь, вместе не так тошно будет? — неожиданно и с таким сарказмом это говорит, которого я в ней и не подозревал.

— Я не знаю, Лий... Что мне сделать, чтобы тебе не тошно было?

— В окно выйдешь? — белеет лицом.

Но взгляд такой, что меня пробирает.

И что-то такое случается со мной. Наверное, крыша едет окончательно.

— А тебе легче будет?

— Да! — так зло...

Что меня перемыкает. Какой-то смысл во всей этой грёбаной жизни есть вообще?

Я не могу сказать, что мной движет, но я иду на кухню. Вот нравится мне там. И без каких-то особых колебаний распахиваю окно, запрыгиваю на подоконник...

— Стой! Придурок! — кричит Лийка, хватая меня за одежду.

Вроде выбрасываться я не собирался. Вообще был далёк от таких мыслей.

Только нога скользит по подоконнику. И я всё-таки вываливаюсь в окно, успев ухватиться за шторку.

Лийка кричит... Так кричит, что того и гляди барабанные перепонки лопнут.

Мне везёт, шторка оказывается не занавеской из шелковых ниточек, а из какого-то плотного материала. Да и Лия Сергеевна совершает совсем уж странный поступок — обматывает шторку за трубу, закрепляет её.

Еще несколько минут я карабкаюсь обратно в окно.

Но залезаю.

— Какой же ты идиот! — мне в грудь врезаются два изящных кулачка.

И Лия плачет, сотрясаясь от рыданий.

Обнимаю её.

— Ну, ты ж сказала, чтобы я выпрыгнул.

Лия

Сердце колотится так, что уши закладывает. Зажимаю рот рукой, чтобы не выть в голос. Я так испугалась! Пока Захар лез по шторке обратно, карниз оторвался. Хорошо, что труба выдержала... Иначе бы...

Смерть — это страшно. Ничего нет страшней. Когда больше нет человека. Наверное, мне бы надо ему её желать. Да я её ему и желала. За то, что так со мной обошёлся. Но вот он повис там — и всё внутри оборвалось. Не хочу...

— Тихо, тихо... Лий, ты чего? Всё нормально уже? Перепугал? — Кабирин тянет ко мне руки, а я продолжаю трястись и зажимать рот рукой.

На пороге кухни появляется Богдан с круглыми глазами. Бледный и перепуганный. А я сама в таком состоянии, что его даже успокоить не могу.

И вот тут я понимаю, почему Кабирин так в жизни хорошо устроен.

Богдан разлепляет губы и спрашивает:

— Что такое?

Захар как ни в чем не бывало — хотя это скорее напускное, я стою близко и вижу, как у него подрагивают руки, — закрывает окно.

— Привет! Да я вот полез шторку поправить, а в итоге — карниз твоей сестре оторвал... Бедовый я, да?

Богдан как-то сразу розовеет и проходит на кухню.

— Нет. Со всяким бывает. Ты же хотел как лучше...

— Лий... - теперь Захар обращается уже ко мне, — Ты сядь. На тебе лица нет.

А я себя так и чувствую — что на мне нет лица. Захар усаживает меня на стул, наливает в стакан воды, я отпиваю несколько глотков и что-то перед глазами всё начинает темнеть.

— Лий! Ты чего? — зовёт меня Кабирин.

— Не знаю... - шепчу я в ответ, — Что-то мне как-то...

Я даже не договариваю фразу — так сильно кружится голова.

Чувствую, как Захар подхватывает меня на руки и куда-то несёт. Я его уже даже не боюсь.

Он приносит меня в мою комнату, укладывает на кровать.

Надо мной склоняются два лица — Захара и Богдана. Оба — обеспокоенные.

— Ты ела сегодня? — вопрос Захара вызывает замешательство.

— Не ела она ничего, — сдаёт меня с потрохами Богдан, — Я ей говорил, говорил... А она — аппетита нет... На диету, наверное, села.

А после еще и вздыхает так... Забавно.

— Девочка...

— Так дело не пойдёт. Что хочешь?

Похоже, Богдан был прав, когда настаивал на том, чтобы я поела. Человек не способен существовать на одном воздухе и воде.

— Суп бы какой... - горячего хочется.

И желудок болит.

— Какой? — что ж он такой настырный? Ну, где он мне суп возьмёт? Не сам же варить будет?

Вспоминаю, какой рассольник из телятины мама варила. В носу начинает першить. Как же здорово иметь маму... И как же плохо, когда её нет.

— Лия, какой суп ты хочешь? — уже очень твердо интересуется Захар.

— Рассольник... - голос звучит так жалобно. Как у капризного ребёнка. Но если уж говорить, то до конца, — Только из телятины...

Раздаётся странное хмыкание, больше похожее на смешок.

Нашёл время веселиться.

— Сейчас всё будет.

Меня укрывают одеялом и оставляют отлёживаться. Захар и Богдан уходят. Дверь они прикрыли неплотно, и я слышу их приглушенные голоса. Но в смысл вникнуть не могу, то и дело впадаю в дрёму. Надо брать себя в руки, а то так и в больницу недолго попасть. А что тогда с Богданом будет?

Богдан приходит ко мне минут через десять с тёплым сладким чаем.

— Вот... Захар сказал, что ты должна выпить.

В голосе брата слышится согласие с тем, что сказал Захар. Объединяются против меня.

Раз должна — я пью. Мне нельзя болеть. И... Я жить хочу. То, что случилось сегодня на кухне, заставляет понять простую вещь. Я хочу жить. Рано или поздно перестанет быть больно и захочется радоваться. Просто идти по улице и радоваться тому, что я жива. На самом деле — это уже много.

Выпиваю с перерывами.

— Мы там сейчас приберём всё, — сообщает брат, — А завтра вы с Захаром шторки поедете выбирать. И карниз. Так Захар сказал.

Я вижу, что Богдан тянется к Кабирину. И не знаю, как себя нужно вести в этой ситуации. Вообще ничего уже не знаю и не понимаю.

— Бодь... - начинаю говорить и обрываю сама себя.

Ну, не вываливать же на ребёнка, что со мной случилось на самом деле...

— Что?

— Я выпила, — говорю, передавая ему бокал.

— Хорошо. Молодец. А еще Захар сказал, что суп скоро привезут. И он тебя с ложечки будет кормить...

Богдан уходит, а я прикрываю глаза. Как в нём это всё совмещается? Если бы он был действительно негодяем, то ему бы сейчас было так наплевать, что со мной.

А он... Чуть во окно не вывалился, лишь бы что-то мне доказать. И опять же — клиника, продукты эти, суп, шторки, карниз — всё это какая-то непонятная карусель.

Я не идеализирую Захара. Чувствую, что там нечего идеализировать. Если бы ему было на меня плевать, то он бы через меня перешагнул и никогда бы обо мне не вспомнил. И абсолютно начхать ему было, что тут со мной. Хоть бы даже и вздёрнулась после того, что он со мной сотворил.

Почему не плевать? Похоже, он сам не знает ответ на этот вопрос.

А я...

Нет во мне к нему ненависти. Просто мне очень больно из-за того, что он так со мной. И я не знаю, как унять эту боль.

Надо к психологу всё-таки обратиться. Прав был Кабирин с самого начала. А я его не послушала.

Слышу, что в дверь звонят. Потом слышу торопливые шаги Захара по коридору, негромкие голоса в прихожей и снова шаги.

— Захар! — зову его.

Он заглядывает. У него в руках пакеты.

— Отправь Бодю спать, пожалуйста. А то режим собьёт. Поздно уже...

Сама встать не могу. Такая слабость навалилась. Как плитой меня придавило.

— Завтра суббота. Сейчас поест и пойдёт...

— Что ты... Он, что, попросил ему заказать что-то? Зачем... И... - начинаю лепетать не пойми что и сама себя от этого чувствую растерявшейся.

— Лий... Давай вот без вот этого. Сейчас суп тебе принесу.

— Я на кухне... - пробую я возразить.

Даже приподнимаюсь, но меня ведёт в сторону.

— Ложись, а? — обращается ко мне Захар. Строго...

— Да лежу я, лежу.

Опять до меня доносятся голоса. Причём у Боди — радостный. Как мало ребёнку надо для счастья.

Скоро Захар появляется у меня в спальне. Тарелку с супом ставит на тумбочку возле кровати. После — помогает мне сесть. И я начинаю есть. Под его внимательным взглядом.

— Ты так смотришь... Мне неловко... - признаюсь я.

— Мне нравится смотреть, как ты ешь, — слышу в ответ, — Вон и щёки порозовели.

Затем через паузу.

— Лий... Самое важное, что есть у человека — это жизнь.

— Я знаю, — отзываюсь на его слова, — Но иногда это очень трудно.

Его рука тут же касается моей щеки. Заправляет выбившуюся прядь за ухо.

— Всё пройдёт, моя хорошая. Вот увидишь...

Захар

У самого в голове каша, но я смотрю на девушку и поражаюсь. Смог бы я также, как она? После всего, что я ей сделал и наговорил — не дать мне разбиться?

На свой счёт я не обольщаюсь.

Под моим наблюдением Лия съедает всё. Щёки у неё розовеют. А еще — она смущается от моего пристального внимания, но не пытается запустить мне тарелкой в голову.

Телефон в кармане начинает трезвонить. Лия, чуть нахмурившись, внимательно смотрит на меня.

Достаю его, собираясь отключить и изрядно так подвисаю... Ева... Теперь уже Арефьева... Моя несостоявшаяся любовь. Но с чего вдруг замужняя женщина названивает мне посреди ночи?

Дальше цепочка выстраивается в голове мгновенно — Кирилл улетел в Ростов, до матери не доехал... Чем может быть занят Кирилл?

Я передумываю сбрасывать. Семья теперь у Евы — ох, какая непростая. Да и за охламона своего переживаю. Не чужой ведь.

— Да! — четко звучит мой голос.

— Куда твой придурочный оболтус мог увезти Майку? — ни "здравствуйте", ни "как дела"... Беседа начинается с наезда.

Выходить в коридор смысла я не вижу, Богдан только недавно уснул. Не хочется по второму разу будить и пугать мальчишку.

— Еще раз повтори смысл претензии... — Ева никогда не была истеричкой. Всё у неё было по порядку и по полочкам.

— Кирилл, твой сын, похитил мою дочь... - сейчас женщина в абсолютной ярости, — И тебе, Захар, лучше знать куда он мог её деть. А еще лучше очень хорошо молиться, чтобы он не сделал ей ничего плохого, потому что в противном случае...

— Евочка... Дай я поговорю... Ты слишком нервничаешь... - слышу я мужской голос. Ласковый...

Муж Евы забирает у неё телефон. Она отдаёт, не пытается спорить. Чудны пути твои, Господи...

— Здравствуйте, это Степан Арефьев. Вы знаете, где Кирилл? — голос звучит уже совсем иначе. С чётко выраженными металлическими оттенками.

— Нет, не знаю, — я расписываюсь в собственной беспомощности.

Я и не думал, что его понесло к той девчонке. Они же несколько лет уже не общались. С чего вдруг теперь? Или всё дело в том, что я ничего не знаю о собственном сыне? Надо было накрутить хвосты безопасникам... А теперь... Всё может закончиться очень хреново.

— Это плохо... Вы же понимаете, — вроде бы ничего особенного не говорит, но такое ощущение, что мне накинули удавку на шею и начали затягивать.

И вот что я должен отвечать? Послать его? Но... Он же явно не шутит. И если дочь Евы пострадает по вине моего сына, начнётся настоящий замес.

— Я всё понимаю... - мой голос начинает звучать аналогично голосу Арефьева.

Кирилл... Кирилл, что ж ты творишь, а?

— И? — как-то так у этого мужика получается, что он, даже не повышая голоса, поясняет полный абзац, к которому мы приближаемся.

— Что "и"? Мои люди его тоже ищут... Или вы думаете, я ему подсказывал идеи, как лучше в*из*ится? — мне надоедает быть вежливым.

Какая к *уям вежливость. Еще и Лийка всполошилась... Вон глаза — как два блюдца стали.

— Я ничего не думаю. Просто Майя должна быть дома — целой и невредимой, — подводит этот Арефьев черту под нашим довольно непростым разговором.

— Она будет, — обещаю я, сам понимая, что мои слова — это пустой звук, — Может, она сама с ним уехала...

Высказываю я предположение. Они ведь общались долго. У меня сложилось впечатление, что дружили. До этого случая с подставой.

— Сам-то в это веришь? — съезжает Арефьев с рельсов вежливости и хмыкает.

Отвечаю честно:

— Нет.

— И я — нет. К нам приехал парень, с которым Майя встречается. Твой дал ему по балде и увёз её. Ищи, Захар, сына...

— Ладно... Я понял... Подниму на уши своих. Как будут новости, позвоню.

— Жду...

На этом наша содержательная беседа заканчивается. Если только он что-то с девчонкой сотворил, я сам его прибью.

Какое-то время Арефьев отвлёк меня от Лии, а теперь я снова посмотрел на неё. Она стала белее мела, вцепилась пальцами в одеяло.

Бля... Как же всё невовремя.

— Он же ей ничего не сделает? Не убьёт её? — шепчет еле слышно.

— Лий... - мне хочется осадить её, но, учитывая, с какой стороны она знает Кирилла...

Да и меня самого...

— Он её не убьёт, это точно. Это просто недоразумение. Кирилл и Майя дружили с детства... А...

Она меня перебивает:

— Захар... Ты вообще ничего о своём сыне не знаешь? Ты хоть разговариваешь с ним? Спрашиваешь, чем он занимается, что любит, а что — нет? Знаешь, какую музыку он слушает, какие фильмы смотрит?

— Лий... Я — не отец года... Я это понимаю... Но...

— Мне кажется, он безнадёжно влюблен в эту девочку. Но он чем-то её обидел. И она... Я слышала разговор. Она его отшила. Жестко. После этого он вовсе с катушек слетел...

— Лий, я разберусь, — второй раз за последние минуты обещаю то, в чем совсем не уверен.

— Как со мной? — её голос подрагивает на этой очень короткой фразе.

Хочется заорать на неё. Но чего орать, если она права?

— Я... Хм... - подхожу к кровати, присаживаюсь на корточки. Вообще нужно ли ей говорит правду? И нужна ли она ей — моя правда? — Меня закоротило на тебе, как только я тебя увидел. И никак не отпустит. И что делать с этим, я тоже не знаю. Я поступил с тобой плохо...

Утыкаюсь лицом в её ноги.

— Но, Лий, ты не я. Если бы это было так, меня бы сейчас счищали с асфальта у тебя во дворе, — говорю, а сам чувствую, как вздрагивает. Обхватываю её руками, — Зачем вытаскивать меня стала, если я — такой урод?

Не смотрю на неё. Мне так хорошо. Я б, наверное, часами мог так сидеть, уткнувшись в неё, словно в детстве в плюшевую игрушку. Да, я тоже когда-то был маленьким.

— Не знаю... - звучит как-то потерянно и безысходно.

Её тонкая рука ложится мне на голову. Вскидываю на неё взгляд.

— Может, ты прав был... И мне секс с тобой понравился... А я просто денег постеснялась у тебя спросить. На безбедную жизнь...

Протягиваю руку и закрываю её губы.

— Не надо, Лий... Давай говнюком буду я. Мне привычней...

— Пошли к психологу?! — выдыхает как-то устало.

— Пойдём обязательно. Только сначала Кирилла найду.

— Уедешь сейчас?

— Уеду... А ты мне пообещаешь, что будешь есть и отдыхать и перестанешь себя винить в том, в чем ты совсем не виновата.

— Буду... И есть, и спать, и на работу выйду. Бодька один пропадёт.

— На работу не надо. Нечего тебе там делать...

Хмыкает. Наверняка, думает, что я не знаю, чего она в этот лицей пошла.

Тогда признаюсь в том, о чем говорить пока не планировал.

— Ипотеку я погасил...

Лия

Вдыхаю. Такое ощущение, что глотнула кипяток, и он меня обжигает — сначала рот, потом горло, потом дальше. И глубже. А выплюнуть я почему-то не могу.

Пытаюсь пока что просто дышать. И придумать, как на это реагировать.

— Зачем? — ничего путного в голову так и не пришло. И, видимо, прийти не способно, — Я, что, должна буду теперь тебе?

Захар морщится.

— Лий, вот сейчас у меня совсем нет времени. То, что натворил Кирилл — и может еще натворить — аукнется по нему будь здоров. И я не знаю, смогу ли спасти его задницу, если... - сам себя останавливает.

А мне так страшно за ту девочку, которую я не знаю и никогда в жизни не видела. И за себя страшно. Я не готова быть его игрушкой! Я не хочу...

Его нужно отпустить. Пусть ищет сына. Пусть найдёт его. Прежде чем случится что-то страшное.

Но и я... Тоже так не могу.

— Я не буду спать с тобой за погашенную ипотеку! — пробую звучать твердо.

По-моему, ничего у меня не получается, но я очень стараюсь.

— Подвинься... - лезет ко мне на кровать. Садится рядом, приваливается к спинке. Смотрит искоса.

Ёжусь. Обхватываю себя руками. Защищаюсь. Это инстинкты. Он меня обидел. Он меня пугает до чёртиков. А я — я просто хочу безопасности.

— Так... Как бы тебе это объяснить, учитывая, что я сам ни черта не понимаю.

Внезапно разворачивается ко мне всем корпусом.

— Спать со мной за ипотеку не надо. За такие деньги я могу два борделя купить. И трахать их без остановки. Только боюсь мой бедный организм не выдержит, и я сдохну. Или в процессе. Или когда ЗПП после буду лечить.

Вот... Не до смеху ни разу, но делается смешно. Закусываю нижнюю губу и отворачиваюсь.

— Чего веселишься? У венеролога меня представляешь? — не отстаёт Захар.

— Дурак ты... - говорю ему я.

— Может... Я ж не спорю. Вообще — с женщиной спорить — гиблое дело. Лучше сразу заткнуться. Лия… Посмотри на меня.

Что-то такое в его голосе звучит, что я тут же поворачиваюсь. И понимаю простую вещь — мы с ним как два слепых котенка тычемся во все стороны, набивая шишки по максимуму, а как сделать правильно ни он, ни я не знаем.

У Захара глаза сейчас такие — потеряться в них можно легко.

— Лия... А поцелуй меня... - услышав это, я вздрагиваю.

Но... Не сбегаю. Не понятно, почему. Не зову на помощь. Не отталкиваю.

Захар с таким напряжением на меня таращится, что... И сама не знаю, что.

— Ну, хоть в щёку... - он меня действительно просит?

А я — я чего сижу, молчу и таращусь в ответ? Как птичка на удава — не полететь не могу, не клюнуть его, чтобы не лез...

— Лий... - шепчет и сам тянется.

А меня вдруг кидает в другую крайность — что будет, если поцелую?

Он в кого-нибудь превратится? Чудовище в принца? Или наоборот?

Не знаю, зачем это делаю. Какого-то логического объяснения своему поведению у меня нет. Да его и быть не может.

Кладу руку Захару на щёку. Пальцы колет щетина. Теперь он замирает. Кажется, перестаёт дышать. Только смотрит — будто клеймит меня своим взглядом.

А я впервые задумываюсь, почему он так со мной обошёлся. Ведь причин для такой дичи у него не было. Красивый, богатый мужик. Действительно красивый, породистый. Волка мне напоминает. У такого вряд ли есть недостаток в желающих скрасить ему даже пять минут его одиночества. И от денег, и от подарков такие девушки не отказываются. Я знаю. Среди моих знакомых таких полно.

Тогда почему это всё случилось? Власть захотел надо мной продемонстрировать?

Под эти мысли тянусь губами к его губам. Слегка прикасаюсь. У него вкусные губы. Вкус дорогого табака смешан со вкусом кофе и жевательной резинки с мятой. А еще губы у него чуточку обветренные. И мягкие... И твердые... И нежные... И горячие...

Я целую смелее, стараясь распробовать.

И вдруг мужская рука ныряет в мои волосы, путается в них, притягивает ближе, не собираясь отпускать. Изо рта Захара рвётся стон. Какой-то утробный, голодный, пугающий...

Я тут же меняюсь. Отшатываюсь, упираюсь своими ладонями ему в плечи. Задницей пробую отползти.

Жду, что сейчас снова атакует и сломает моё сопротивление.

Он же... Просто прикрывает веки. Хотя продолжает удерживать меня за затылок.

— Тебе противно было? — тихий вопрос. Но грудь у него вздымается до того бурно... И рука в моих волосах ощутимо подрагивает.

Он пытается сдержаться.

— Нет, — тоже тихо отвечаю.

Ведь не противно же. Просто... Ничего не просто на самом деле.

Захар убирает руку, слезает с кровати. Я и рада, что он освободил моё личное пространство. И без него становится не понятно как. Одиноко?!

— Ипотеку я погасил, чтобы ты горб себе не ломала, пытаясь на неё зарабатывать. И нет — не надо со мной за это спать. Я просто хочу, чтобы тебе было легче. И нет — я не знаю, что со мной за *уйня творится.

После этого признания. которое Кабирину даётся с явным трудом, Захар стремительно направляется к двери.

Правда, на пороге комнаты тормозит, цепляется рукой за дверной короб и, не оборачиваясь, говорит:

— Лий... Я ведь вернусь.

Я молчу, рассматривая его спину.

Он, не дождавшись того, что я отвечу, да и не дожидаясь этого, всё-таки уходит. Я какое-то время сижу и пялюсь в пространство, полностью дезориентированная. Затем понимаю, что нужно встать и проверить, закрыл ли Захар дверь. Хотя он, конечно, закрыл. Да и к Богдану не мешает заглянуть.

После всех потрясений, случившихся только что, недомогание отпустило. Но я все равно осторожно сажусь на кровати, также осторожно встаю, какое-то время посидев на одном месте. Когда встаю, то держусь за стену. Как-то не хочется встать и упасть, да еще приложиться головой о кровать или прикроватную тумбочку.

Сначала плетусь в прихожую. Когда стою, то слабость чувствуется, Ноги подрагивают, выступает испарина. Но всё равно дохожу в прихожую, проверяю дверь. Заперто.

И тут же подпрыгиваю на месте от звонка в дверь. Гляжу в дверной глазок — там тот человек, который меня домой отвозил — Иван, по-моему.

— Что такое? — спрашиваю я у него.

— Можете открыть?

Учитывая. что в прошлый раз сколько я не запиралась, в мою квартиру всё-таки попали, отказывать бессмысленно.

Открываю.

— Захар Матвеевич велел передать, что если что будет нужно, вы мне звонили. В любое время. Вот, — и протягивает мне бумажку, где крупно написаны цифры, — Это мой номер.

— Хорошо, — отвечаю я. А что еще можно ответить?

Иван разворачивается, чтобы уйти. Я начинаю прикрывать дверь.

— И... Это... — Иван стремительно поворачивается в мою сторону, — Захар Матвеевич — хороший мужик. надёжный. Вот...

А потом этот Иван быстро оставляет меня одну.

Я иду проверять Богдана, раздумывая, как же всё могло измениться в моей жизни в такие короткие сроки.

Захар

Уже в салоне заставляю себя переключиться — у Лийки всё более-менее нормально — она у себя дома, в безопасности, физических повреждений нет, если что нужно, у меня рука на пульсе... Моральное состояние, конечно... Но это мне, идиоту, впредь наука — ломать — не строить.

Отогрею...

Правда, такое впечатление, что мне нечем, но я буду стараться. И у меня должно получиться. У нас должно получиться. Ведь поцеловала же... Сердце бьётся через удар. Сама поцеловала...

И... Ей понравилось. Я чувствовал.

Прикрываю глаза и матерюсь сам на себя. Люди от любви глупеют. Действительно глупеют.

Мне нужно искать Кирилла. С Лией... Буду разбираться. Наломал дров — должен всё исправить.

Но сначала другое. Звоню тем ребятам, которые были заняты поисками моего сына.

— Нашли? — уже готов обрушить все кары на их головы.

— Нашли... Едем... - старший, который отвечал за поиски наследника, называет, где окопался Кирилл.

Мне это ни о чем не говорит.

— Кирилла под контроль взять. Но без меня ничего не предпринимать. Что бы там ни было. Ясно? — немного подумав, выношу решение. От которого зависит не только будущее сына. Но и моё собственное.

Если всё же он что-то натворил — изнасиловал девчонку или, не дай бог, убил, замес начнётся жёсткий. А мне теперь есть кого терять, помимо сына и матери.

Поэтому нужно самому на месте начинать рулить.

Майя

Мне снится сон — большой луг где-то у речки. Лето, зной. Чувствую жаркий, нагретый солнцем воздух. Пахнет так... Травой, цветами. Счастьем?!

Луг у реки. Туда ведёт тропинка. По другую сторону деревья. Их немного. Я знаю, что там дом стоит. Я иду по тропинке. Босиком. Тут редко ходят. Она заросла мягкой полувысохшей травой. Мне нравится идти по ней. Там, где зелено, ступням прохладно. Там, где трава высохшая — мягко идти. А там, где проплешины — земля. Раскаленная.

В руках у меня сандалии. Несколько пар. И всё время я всматриваюсь вперёд.

Там две девочки. Маленькие. Две кнопочки в ярких, летних платьях. Бегут... А впереди река... Я за них волнуюсь.

— Полина! Ника! Осторожнее! — кричу им. Они по-прежнему убегают.

А я... Просыпаюсь.

Не сразу понимаю, что это был сон. Девочки во сне — такие реальные. И невозможно любимые. До остановки сердца.

Но и в реальности мне тоже жарко. И тяжко. Воспоминания начинают возвращаться. И хочется спрятаться во сне. Там, где всё так безоблачно.

На мне лежит нога Кирилла. Он сопит мне в шею. Как будто, это самое привычное, что может быть.

А его рука... Чувствую, как щёки, шею и уши начинает печь от прилившей к ним крови.

Его рука — у меня в трусиках. На лобке. Слегка шероховатая кожа его пальцев цепляется за мою нежную там кожу.

На мне — одни трусики... Но они есть.

Пытаюсь вспомнить, что вчера произошло. И не помню. Последнее воспоминание, как я начала плакать, как умоляла его остановиться.

Слёзы снова готовы политься из глаз. Но... Кирилл в одежде. И я отгоняю ненужную истерику, пытаясь понять по собственным ощущениям, был у меня секс или не было.

Проблема в том, что я не знаю — как это, когда секс был. Осознанных воспоминаний об этом у меня точно нет.

Кирилл вздыхает во сне... Переворачивается на спину. И просыпается.

Я поворачиваюсь в его сторону. Он — всего лишь голову, чтобы меня видеть.

— Ничего не было...

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю? — слетает с моих губ.

— Ты бы своё лицо сейчас видела... - с этими словами резко срывается с кровати.

И... У меня ощущение, что он собирался пойти в другое место. Но по какой-то непонятной причине меняет свои намерения и движется к окну. За окнами — светло. Уже другой день.

— Ух, ты! Папкины псы пожаловали...

Следом раздаётся звон разбитого стекла.

— Чёт они резко-то так... - поворачивается в мою сторону.

И дёргается в сторону двери в комнату. Поворачивает рукоятку, запирая её. Я напрягаюсь.

— Не ссы... Не хочу, чтобы голую тебя видели...

У меня рот приоткрывается от такого его заявления. И весь ужас вчерашнего дня испаряется. Как будто ничего страшного случиться со мной не могло. Логика, конечно, весьма странная, но последние часы моей жизни явно не о ней.

— Одевайся, Маюш... Если не хочешь сисюньками перед толпой дядек трясти...

Мне вдруг дико хочется с ним поругаться. До хлопания дверями, швыряния в него всего, что попадает под руку, и крика, чтобы стекла в окнах звенели.

Но... Сначала кто-то мягко давит на ручку двери, а когда открыть дверь не получается, чей-то увесистый кулак обрушивается на ни в чём не повинное дверное полотно, которое сотрясается от этого. Не слабо так.

— Кирилл Захарович... Не дурите... Откройте дверку... Девушка жива?

— Сейчас открою... - нахально отзывается Кирилл Захарович, — Что вы как нелюди... Поспать не даёте... Ломитесь...

Вместе с этими словами Кирилл мечет на меня красноречивый взгляд. Как будто вслух спрашивает, долго ли я еще собираюсь так сидеть.

— Кирилл Захарович... Мы дверь сейчас вынесем... Откройте по-хорошему, — по ту сторону кто-то не в восторге от происходящего. И эти кто-то настроены весьма серьёзно.

Поэтому я шустро вскакиваю и натягиваю свою одежду. Хорошо, что она тут. Лифчика не нахожу. Но хоть так...

Когда я одергиваю водолазку, дверь всё-таки вышибают — с одного удара в район замка.

И Кирилл прав — за дверью полно дядек. Взрослых мужчин, от присутствия которых мне становится ужасно неуютно и хочется уткнуться в Кирилла. Чтобы он меня спрятал.

— Вы в порядке? — вопрос адресуют мне, а на Кирилла так смотрят, что можно не сомневаться — если бы он не был сыном их начальника, ему бы вломили.

А дальше холод начинает ползти по моей спине. Прошло много времени с того момента, как Кирилл увёз меня. Дома, наверняка, хватились, что я пропала. И... Что теперь будет с этим придурком? Это ведь статья... А мама, папа, Степан...

Не понимая до конца, что делаю, шагаю к Кириллу и беру его за руку.

Ловлю его потрясённый взгляд.

— Да... Со мной всё хорошо, — лгу.

И буду лгать дальше. Чтобы защитить его. Сама не веря, что так делаю.

Кирилл хочет мне что-то сказать. Наверное, как всегда — правду. Он любитель её вываливать, когда не надо.

Пихаю его локтем. Поднимаюсь на носочки и шиплю в ухо:

— Молчи, идиот... Не смей ничего рассказывать...

В этом своем поведении я укрепляюсь, когда в дом практически одновременно врываются отец Кирилла и мой отчим.

Причем, появление последнего явно сюрприз для Кабирина-старшего.

— Май... Он что-то тебе сделал? Ты цела? — Степан спрашивает у меня.

Я смотрю ему прямо в глаза. Мне нельзя дрогнуть.

— Нет. Со мной всё в порядке. Я с Кириллом сама уехала. А вам не сказала, потому что мама бы не разрешила.

Майя

Сейчас в комнате я, Кирилл, Захар Матвеевич и Степан. Всех посторонних отец Кирилла выпроводил. Явно собирался с нами сам разговаривать. Потом ему доложили о приезде моего отчима — и он не рискнул не пустить. Собственно, и правильно, что не стал еще так драконить Степана Егоровича. Тот вроде цивилизованный, но до поры, до времени, которое, по-моему, наступило.

Захар Матвеевич толком не успел начать разбор полетов. Лишь собирался Кириллу леща отвесить. Однако не отвесил.

Отчим помешал.

Который после моего ответа смотрит на меня так... Не верит мне, что бы я там не пыталась изобразить. Похоже, я для него — как открытая книга.

Но и иначе мне нельзя. Правду, кроме меня, не знает никто. А если я её расскажу, то Кириллу явно не поздоровится. Да что там! Его мои родственники в асфальт закатают. И не факт, что в фигуральном смысле.

— Майя… Ты мне врёшь... - спокойно, не повышая голоса, выговаривает Степан, — Ты его боишься? Давай я заберу тебя, и ты мне расскажешь правду. Нам всё равно здесь делать больше нечего.

Вот он — момент, который пережить тяжелее всего. Степан — хороший человек, мама с ним счастлива. Но... Мне очень хочется посмотреть украдкой на Кирилла, только я не позволяю себе этого — знаю, это будет фактически признание вины. Ошибка, которую не исправить.

— Я не лгу... Я уже выросла... А вы все никак этого не поймёте! — приходится добавить в голос истеричности и стервозности.

Степан оторопело меня разглядывает.

— Май... Мы вообще-то все чуть с ума не сошли, пока тебя искали. Отец твой все дела бросил и сюда летит. А тебе... - он слегка ведёт плечом, — просто с мальчиком за город смотаться захотелось?!

Повисает тишина. Вижу, что Кирилл делает шаг в нашу сторону. Смотрю на него умоляюще. Пусть только не вмешивается. Он и так перетряхнул нашу привычную жизнь. Не хватало только, чтобы это имело последствия, которые потом не поправить. А если отец приезжает, так вполне может случиться. Я не могу этого допустить. Пусть лучше я буду плохой, а Кирилл, да и все остальные, останутся целыми. Мне не привыкать.

— Да так смотаться странно... Собиралась с одним, поехала с другим... И ты хочешь, чтобы я в это поверил? — Степан методично прижимает меня к стенке словами.

В ответ пожимаю плечом сама.

— Я думала, что мой друг согласится мне подыграть. Вместо этого они... Кирилл его ударил. А так бы вы и не узнали ничего... - взгляд свой не отвожу.

Степан смотрит и смотрит мне прямо в глаза. И знаю его я уже довольно хорошо, и ладим мы с ним, но сейчас кто бы только знал, как мне хочется отвернуться, спрятаться от его внимательного взгляда.

— Я так понимаю, что претензий у барышни к моему оболтусу нет? — встревает Захар Матвеевич.

Вовремя встревает, а то неизвестно, сколько бы я могла еще выдержать молчаливый прессинг мужа матери.

— Майя? — произносит Степан моё имя с вопросительными интонациями.

Я перевожу взгляд на отца Кирилла. Он тоже хмурится, недоволен.

— Нет, у меня к Кириллу нет никаких претензий, — когда говорю это, позволяю скользнуть взглядом по Кириллу.

Ненадолго. Он напряжен, пожалуй, больше всех. И стоять молча, пока события развиваются, для него практически невыносимо.

Не знаю, из-за чего молчит. В то, что струсил, не верю.

— Ладно... - тянет Степан Егорович Арефьев, мой отчим, — Будь ты моей дочерью, Май, разговор бы пошёл иначе. Но отношения с твоей матерью я портить не хочу, поэтому, думаю, решение всех вопросов, отложим до того момента, как вы с ней поговорите.

— Замечательно! — вздёргиваю подбородок.

Пусть не старается загнать меня в ловушку. У него не выйдет... Я уже в ней. И как выбираться — без малейшего понятия.

Ложь словно болото. С каждым словом засасывает всё глубже. И глубже... И глубже...

Степан кивает Захару Матвеевичу. Тот отвечает таким же кивком.

— Идём, Майя. Пора ехать домой, — обращается ко мне Степан.

— Погоди... Носки принесу... - это берёт слово Кирилл, останавливая нас.

Смотрю на свои ноги — я действительно до сих пор босиком. Не до этого было.

— Подождите... - это он уже Степану.

Степан и Кирилл схлёстываются взглядами. Меня поражает то, что Кирилл не пасует, не отступает, выдерживает взгляд Арефьева. Как будто даёт тому понять, что ему не стоит к нам лезть, что мы сами разберемся.

— Я принесу... - это Кирилл.

— Неси... - это Степан.

Оба на выдохе. И с заметной агрессией.

Захар Матвеевич наблюдает за всем происходящим с уже заметной растерянностью.

Кирилл выходит из гостиной.

— Пока главный герой последних суток вышел... Всё-таки скажу... - отрывисто кидается словами отчим, — Если он Майку изнасиловал, то меньшее, на что может рассчитывать, это на то, что его кастрируют.

— Да бля... - взрывается внезапно Кабирин-старший.

В несколько шагов оказывается возле меня.

— Он тебя тронул или нет? Честно?

Становится стыдно... Взрослые посторонние мужчины думают, как я занималась сексом. Возможно, не добровольно.

Сжимаюсь. Отступаю. Почему-то именно сейчас на глазах наворачиваются слёзы.

— Чего привязались? Насели... Как... — Кирилл возвращается с моими носками и аккуратно сложенным и зажатым в его руке моим лифчиком. Его я узнаю по свисающей из руки парня бретельке, — Не насиловал я её. Она правду сказала.

— Тогда тебе повезло, — бурчит Степан.

Кирилл отдаёт мне и носки, и нижнее белье, которое я поспешно засовываю в карман, чувствуя. как вспыхивают жаром щёки, шея и уши. Сажусь куда-то, торопливо натягиваю носки и поднимаюсь, шагая в сторону Степана.

Дальше я одеваюсь, и мы покидаем дом, куда меня привёз Кирилл.

Он хочет что-то мне сказать, когда я перешагиваю порог дома, но под взглядом своего отца осекается.

Захар

В окно наблюдаю за тем, как Арефьев с сопровождающими отъезжает от дома, в котором остались я, Кирилл, мои люди.

Смотрю и гадаю, чего теперь ждать. Вряд ли чего-то хорошего. Я вот девчонке тоже не особо поверил. А о том, чтобы верить Кириллу — и речи быть не может.

— Ты охренел? — ору, когда понимаю, что можно.

Тормоза как-то срывает. Сразу.

— Ты хоть думаешь своей тупой башкой иногда? Или ты на какой-то дури сидишь?

Набычивается. Тут же.

— Тебе что от меня надо, родитель?! Тебя вообще касается моя жизнь? Тебе ж русским языком сказали — мы приехали сюда добровольно!

Разражаюсь громким хохотом.

— Ой, не пи*ди, сыночек... Ой, не надо... Я ж не лох какой-то. И вот отчим девчонки — он тоже не лох. Имей это в виду. И папенька её. Как разгребать это всё, щенок, будешь?!

Захар

Губ Кирилла касается гаденькая улыбочка.

— Я буду разгребать?! — он еще вопросительно брови поднимает.

У меня суживаются глаза от гнева, и сейчас пар из ушей повалит. Что этот щенок о себе вообразил? Что — бессмертный? Или что я такой?

Кирилл между тем продолжает:

— Нет, папуль... Вся штука в том, что разгребать это всё я не буду. У меня и ресурсов нет. И необходимости. Ведь я — твой единственный наследник. Кому ты свое бабло-то оставишь? Бедным раздашь?

И это так издевательски... И он в этом так уверен, что меня окончательно взрывает. Я хватаю его за грудки и впечатываю в стену, давлю рукой на горло:

— А что, если раздам? А? И вообще — что-то рано ты меня со всех счетов списал. Я ж не старый еще — женюсь, еще детей нарожаем... Что ты тогда делать будешь, Кирилл? Проживешь своим умом?

Перехватывает мою руку... И проводит какой-то хитроумный прием, отшвыривает меня от себя.

— На ком? На училке этой? Так понравилась?

— Тебе какое дело? — отвечаю агрессивно.

Чувствую, что еще чуть — и мы сцепимся с ним не на шутку.

— Чего ты вообще на Лийку взъелся так? — не могу не спросить. Не понимаю, чем Лия заслужила его ненависть.

Глаза Кирилла увеличиваются в размере:

— Лийку? — переспрашивает он, — Уже Лийку?

Стискиваю челюсти. Смотрю на сына исподлобья. У нас же с ним никого, кроме нас самих. Как получилось, что все так? Что мы с ним — враги?

И что ему отвечать? И нужны ли ему мои ответы?

Я не успеваю придумать, как себя вести и что говорить, как Кирилл разражается приступом издевательского хохота, а потом заряжает:

— Да женись! Я тебе, что, не даю? На Лийке так на Лийке. И не взъелся я на нее. Нужна она была мне сто лет в обед! И да — за меня тож не переживай. Проживу я своим умом. Проживу!

Я подвисаю. Что с ним делать? Избить? А поможет? Только озлобится еще сильнее.

— Спасибо, что разрешил, — выдыхаю устало, затем добавляю, — Собирай, что здесь есть твоего, и поехали домой. И сделай одолжение — приставлю охрану — усиленную. Не кабыздись и не сбегай от парней. И отец Майи, и отчим — очень серьезные дяди. И то, что он ее просто забрал и ничего не сделал, еще ничего не значит.

Мне достается какой-то тоскливый взгляд, как у месяц голодного волка.

— Он ее забрал... Этого больше, чем достаточно. Теперь мне до нее не добраться.

Я настораживаюсь. Что-то мне все больше не нравится эта ситуация с юной госпожой Дёминой-Вейбех. Буквально чую, что добром это не кончится.

— Это ведь не блажь? Да, Кирилл? К этой девочке? — в памяти всплывает разговор с Лией по этому же поводу.

Мотает головой.

— А вот это — уже не ваше дело, папенька! — отвечает с явным вызовом. Как будто провоцирует.

Сжимаю двумя пальцами переносицу, чувствуя, как начинает ломить затылок от боли.

Ох, уж эти детки...

— Собирай свои манатки! — повторяю снова.

— Сейчас... - отвечает как-то вяло. Как будто выдохся.

Майя

Со Степаном едем в одной машине.

Как только сели, он не выдерживает:

— Майя, я на твоей стороне. Вся твоя семья — на твоей стороне. И если по какой-то причине, ты не рассказала мне что-то важное там, — он делает кивок в сторону дома, в котором остались Кабирины, — то прошу тебя, скажи сейчас. Это важно. Если этот парень, Кирилл, обидел тебя, то ты не должна молчать...

Отчим говорит здравые вещи, и я бы его послушалась, если бы так не боялась за Кирилла. Я не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое.

Он мне не безразличен...

Это, наверное, плохо. И о таком зяте, как Кирилл, не мечтает ни одна мама, но правда состоит в том, что Кирилл за несколько часов нашего общения вызвал во мне больше чувств, чем парень, с которым я встречаюсь — за месяцы.

Степан смотрит на меня выжидающе — ждет ответа.

И будет справедливо, если я отвечу.

— Кирилл мне очень нравится. И я уехала с ним добровольно. Надо было позвонить и предупредить вас, чтобы не нервничали, но те, кто старше, очень часто думают, что они — истина в последней инстанции. И доказывать что-то свое — бесполезно.

Майя

Степан устало вздыхает, опускает голову, зажимает переносицу большим и указательным пальцами.

— Главное, что живая... - говорит мне, — А то мать там себя уже накрутила...

Слёзы наворачиваются на глаза снова, как только я представляю, через что прошли мои родные за это время по вине Кирилла... И такая злость на него меня берёт... Что кажется, я бы его сама на куски разорвала. Если бы могла. Если бы за этого дурака так сердце не болело.

Степан убирает руку от лица, смотрит на меня, прекрасно видит, что я на грани.

Берёт мою ладонь в свою, слегка сжимает.

— Не бил? Болит что-нибудь? Медицинская помощь нужна? — засыпает вроде бы нужными вопросами.

Не отнимаю своей руки, хотя хочется. Вообще — очень хочется спрятаться. Закрыться в комнате, где никто меня не достанет, где никому и ничего не нужно будет объяснять. Но только — разве я спрячусь там от себя?

— Нет, не бил... - отвечаю тихо и зачем-то добавляю, — Кирилл — он просто... Недолюбленный... И...

Степан отнимает руку сам, ведёт головой в сторону. Как будто отряхивается от моих слов.

— Девочка моя хорошая, запомни раз и навсегда — никогда не спасай мужика. Ни молодого, потому что сопляк, Ни взрослого, тем более. Потому что настоящий мужик сам свои проблемы на бабу... Тьфу, женщину... Никогда не повесит. А тот, кто вешает — и не мужик вовсе. У него просто мужские детородные органы.

Слабая улыбка трогает мои губы. И что-то теплеет — там внутри. Там, где казалось только лёд и тревога за этого придурка.

Не сдерживаю некстати рвущийся смешок.

— Ну, тебе-то, конечно, лучше знать...

— Вот именно... - по лицу Степана расползается ответная улыбка. Кривая, правда. А затем без всяких переходов, он поднимает руку, дотрагивается до моего лица и стирает бегущую из глаз слезу.

А меня прорывает... Я плачу... От всего пережитого. Уткнувшись ему в плечо мокрым лицом. Степан гладит меня по голове и приговаривает:

— Всё будет хорошо, Маюш... Обязательно.

Постепенно я успокаиваюсь. Степан даёт мне салфетки. Вытираюсь.

Он как будто чувствует, что больше всего мне сейчас нужно, чтобы он оставил меня в покое. Что он и делает. И я ему за это очень благодарна. Мне нужна эта передышка, потому что главные испытания впереди.

Моя догадка подтверждается, как только мы заезжаем во двор нашего дома. Здесь полно машин, которых я раньше не видела. Отец приехал...

А по двору мечется словно тигр в клетке мой брат-близнец Денис. Я вижу его лицо, и мне делается страшно. Ведь, если хоть только он узнает правду, он и правда не пощадит Кирилла. У него нет причин его щадить. Да и у меня-то эта причина всего одна — я, кажется, его люблю. Ни за что... Просто потому что он есть. И он мне дорог...

— Май... — Ден произносит моё имя очень тихо, когда я показываюсь из салона автомобиля. Так, что я едва его слышу. И даже, наверное, не слышу — угадываю.

И тут же оказывается рядом, обнимает, прижимает к себе.

— Как ты? — в его голосе никаких наездов, ни единой попытки продавить меня. Ничего такого, из-за чего я могла бы воспринять его, как своего врага.

Бесконечная тревога... А мне так не хочется, чтобы ему было плохо.

— Со мной всё в порядке, — произношу ему в грудь. И слышу, как грохочет сердце брата.

Мы всегда будем связаны особой связью.

— Этот козёл что-то тебе сделал? — Ден всё же задает этот вопрос. Вопрос, на который я ему никогда честно не отвечу. Просто не смогу.

Потому что, если отвечу честно, то столкну их. А этого нельзя допустить ни в коем случае. Я не могу выбрать из них кого-то одного.

— Майка! — раздается окрик.

Какой-то истеричный. Я вижу, как к нам несётся мама. В одной кофте поверх футболки, домашних штанах. кажется, даже пижамных. И домашних же тапочках.

— Живая... - выдыхает мне в лицо, выхватывая меня из рук Дениса.

Стискивает в своих объятиях. Начинает целовать как в детстве — всё лицо без разбору.

— Живая... - это уже с каким-то надрывным всхлипом.

А меня как будто током бьёт — как я ей сейчас буду говорить, что я сама с Кириллом уехала? Что сознательно её подвергла такому испытанию? Я бы так никогда не сделала...

Я бы позвонила, чтобы хоть не волновались. Знали бы, что жива и здорова. Пусть и не одобряют меня и мои поступки.

— Мам... Всё хорошо... - теперь я её успокаиваю.

— Да какое" хорошо", Майка?! Я чуть с ума не сошла... - шепчет она, не желая меня отпускать.

— Евочка, пойдём в дом. Ты раздетая, простудишься, — начинает ворковать над ней Степан.

И он такой сейчас — каким и должен быть мужчина для своей женщины. Он должен быть для неё всем, что поможет ей выстоять, что сделает ей лучше, когда ей невыносимо плохо. И сейчас я завидую матери — потому что боюсь, что даже если дам Кириллу шанс, то он никогда таким не будет. Не сможет. Не умеет.

Степан отстраняет маму от меня, обнимает за плечи и ведёт к дому. Денис берёт меня за руку, переплетает наши пальцы... Воспоминание прошивает в этот момент насквозь — мы с ним в детстве так любили гулять — взявшись за руки, шли в волшебную страну, где полно чудес.

Я цепляюсь за Дениса. Как за опору, которая мне сейчас очень нужна.

Подойдя к крыльцу нашего дома, вижу отца. Он тоже раздетый. Тоже бледный. С засунутыми в карманы брюк руками. В несвежей рубашке, расстёгнутой у ворота.

Но так смотрит... Словно чужой.

— Где ты была?! — и вопрос его — вопрос чужого.

И сколько бы я себя за эти годы не убеждала, что он — свой, родной. Не свой он. И не родной.

— Майя... Что с тобой случилось?! — давит голосом.

— Ничего... - отвечаю с некоторым вызовом.

Кирилл плохо поступил... Ошибся... Но что с ним сделают за эту ошибку?

Я не буду им жертвовать. Не могу...

— Ничего?! — Глеб Дёмин, мой отец, повышает голос.

— Не ори... - тут же осаживает его Степан, — Дай в дом зайдём.

Отец замолкает. Отступает в сторону, даёт нам всем пройти. Сам заходит последним.

— Чай хочу... Горячий. С лимоном и мёдом, — говорю, ни к кому конкретно не обращаясь.

Денис тянет меня на кухню. Усаживает в кресло-кокон. Ставит чайник. Остальные родственники тоже собираются здесь.

— Я получу ответ на свой вопрос? — это снова отец.

И я делаю окончательный выбор. Не в свою пользу.

— Я была за городом с Кириллом Кабириным. Мой друг должен был меня прикрыть, но они что-то не поделили с Кириллом, и тот его ударил. Я не думала, что он пойдёт к вам.

Мама вглядывается в меня очень внимательно. Из растерянной женщины, потерявшей дочь, она превращается в железную бизнес-леди, которая создала свою империю. Степан особо на меня и не смотрит. Он всё понял, кроме того, что делать в такой ситуации. Ден заваривает мне чай.

— Ты вообще соображаешь, что творишь?! — гневный окрик отца разносится по нашей кухне.

Напрягаюсь. Никто не говорил, что будет легко.

Вчера завершила романтическую комедию "Еловое печенье для босса".

Заглядывайте.

Отрывок:

Задница при соприкосновении с поверхностью чувствует себя как-то странно... Как будто в районе левой ягодицы начинает что-то подмокать... И запах мандаринов всё усиливается... А подмокать начинает всё сильнее...

— Крра-ррра! — пытаюсь выговорить дурацкое имя этой противной девушки.

— Чего кар-кар?! Ворон-говорун ты! Клара меня зовут! — прищуривается эта грымза, — Помнишь упражнение для тренировки дикции: "Карл у Клары украл коралл, Клара у Карла украла кларнет". Повторяй за мной!

Я подскакиваю с места. Ну, всё... Сейчас она у меня получит!

Оглядываюсь на кресло, в котором только что сидел... И точно — под моей задницей была раздавленная мандаринка.

— Я те щас повторю! — рявкаю я и делаю попытку схватить кракозябру.

Но не тут-то было! Она резво отпрыгивает в сторону, подальше от моей загребущей руки.

— Держите себя в руках, Христос Александрович! Не пристало так себя вести генеральному директору крупной компании! Вот ваш батюшка — он до такого поведения никогда не опускался! — еще и выступать начинает.

Какая она фея? Это ж чистая баба-яга!

— Мой батюшка, если с тобой работал — святой человек!

— Я в вас тоже верю! Мы сработаемся! — несёт чушь Иванова Клара Ивановна.

Майя

Я помню похожую ситуацию несколько лет назад. Тогда казалось, мы разобрались. Но всё повторяется — жизнь циклична. И это повторение раздирает что-то внутри.

— Глеб! — к моему удивлению вмешивается мама.

Хотя после того, что я сказала, она должна быть заодно с отцом.

— Ты б успокоился, что ли? — мама полыхает на отца таким взглядом, что я бы на его месте испугалась.

Только он — не я.

— Что — "Глеб"?! У тебя дочь разболталась совсем, а ты мне какие-то претензии выкатываешь? — разносится по кухне его недовольный голос, но уже без повышенных интонаций.

— Ден, ты чай заварил? — вклинивается Степан.

Отец награждает его взглядом — "Да не лез бы ты не в своё дело!", но Степан не обращает на грозного предпринимателя Дёмина внимания.

— Да, — отвечает односложно Денис.

— Тогда проводи сестру в комнату. И чай ей захвати.

Все замолкают, разглядывая Степана. С виду он совершенно спокоен. Даже подбадривает Дениса слабой улыбкой.

Ден кивает в ответ, подхватывает бокал с чаем, протягивает мне руку, за которую я цепляюсь. Поднимаюсь из кокона и благодарю взглядом отчима за то, что даёт мне выдохнуть. Мне это надо. Я не могу сейчас противостоять им всем. Я свихнусь. Я явно переоценила свои возможности.

Когда я почти вырвалась из кухни, меня настигает голос отчима:

— Май... Такой деликатный момент... Я могу попросить тебя пока не мыться?

Резко оборачиваюсь. Ах, вот как! Он просто мягко стелет, чтобы было жёстко спать.

Но сдерживаюсь от открытого протеста:

— Хорошо, — соглашаюсь для вида, решая, что первое, что сделаю, когда поднимусь в свою комнату — это пойду в душ.

У них ничего не выйдет!

И иду за Денисом, с ужасом ожидая, что и он начнет меня прогибать.

Дом Арефьевых

— Стёп... - выдыхает Ева, глядя на мужа и боясь прочитать на его лице, что самое страшное случилось.

Степан разминает шею. Наверное, любой другой мужик бы на его месте уже тысячу раз пожалел, что связался с женщиной с детьми. Но Степан не жалел. За это время он стал считать и Майю, и Дениса своими. А разве бросают своих тогда, когда трудно? Нет, конечно.

— Я не знаю, Ев... Она нормально не говорит.

— Боится? — непослушными губами спрашивает Ева.

Как же такое случилось с её девочкой? За что?!

— Нет, не боится... Похоже, что выгораживает этого... Кирилла, — Степан практически выплюнул его имя.

— Так он её... изнасиловал? — вмешивается в разговор Глеб Дёмин, отец Майи и Дениса. Венка бешено пульсирует у него на виске. Почему это случилось с его дочерью?!

— Вроде нет. Она сказала, что нет. Телесных тоже я не заметил. Но, понятное дело, я ж не буду её раздевать, — отвечает Глебу Степан.

— Я убью этого выродка! — рычит Дёмин.

— А вот этого — не надо! — возражает Арефьев, — Между ними там что-то произошло малопонятное, но убийству Кирилла Майка не обрадуется точно.

— Ты что хочешь сказать — она не рассказывает, потому что защищает его? — Ева делает верный вывод. Хорошо знает дочь.

— Её надо на судмед отвезти! И посадить урода! Сколько ему всё будет сходить с рук? — снова повышает голос Дёмин.

— Давайте для начала успокоимся. Нужно сделать так, чтобы Майка быстрее в себя пришла. А с Кириллом Кабириным можно и так разобраться... Без полиции... — Степан тоже поддерживает Глеба. Ведь он тоже знает, что такое спускать нельзя никому. Этот мир существует по жёстким правилам.

— А если он её не насиловал, а вы мальчишку в лесополосе закопаете, как спать потом будете? — тихо спрашивает Ева.

— Сладко, — отвечает Глеб.

— И спокойно, — не менее уверенно произносит Степан.

— Придурки! — восклицает Ева, — Надо хотя бы выяснить, что там случилось!

— Может, тебе расскажет? — с надеждой смотрит на бывшую Дёмин.

— Да, попробовать стоит, — соглашается Степан.

Но Майя ничего не рассказывает. Никому. Ни матери, ни отцу, ни брату, ни Степану. Ни даже психологу. Упорно стоит на своём — ничего не было, поехала с Кириллом добровольно. От медосмотра наотрез отказывается. А первое, что сделала, оказавшись в своей комнате, пока взрослые дискутировали на кухне — это пошла в душ и долго там мылась.

А еще девушка сидит у себя в комнате и не выходит. Отказывается от еды, плохо спит.

Через десять дней нервы у Евы Арефьевой не выдерживают, и она едет домой к Кабириным, чтобы узнать правду от Кирилла.

Захар

Такое впечатление, что небо рушится на землю, а за мной бегут демоны и мечут в меня огненные шары. Я едва успеваю уворачиваться. На работе откуда не возьмись посыпались проблемы. Я, конечно, понимал, что выходка Кирилла будет иметь последствия, но чтобы так... И в то же время верить, что всё происходит случайно, я не могу. Не бывает таких случайностей.

Дома мы грыземся с Киром стоит нам увидеть друг друга. Я его едва выношу, он меня люто ненавидит.

Лийка вышла на работу и шарахается от меня с удвоенной силой, а у меня нет времени на то, чтобы налаживать наши отношения.

Короче, полная засада... Везде.

Сегодня приехал домой поздно, столкнулся с сыном. Мы друг друга оборали и разошлись, хлопнув дверями так, что едва штукатурка не посыпалась.

Невмоготу всё это...

Набираю Лийке. Всё это время я старался её не трогать, но сейчас хоть голос услышать.

— Да... - односложно и неласково.

Зато желание моё сбывается.

— Лий... Можно я приеду? — и голос как у побирушки, который мелочь клянчит.

Хотя так мне и надо. Сам во всем виноват.

— Захар... Прошу тебя, будь ты человеком! Забудь про меня... Что ж ты не отстанешь никак? — и такая искренность в её словах, что дурно становится.

— Лий... Не могу... Я просто на тебя посмотрю. А?

Докатился. Девушку уговариваю, как подаяния прошу. И, видимо, нужно смириться с тем, что мне не подадут, ибо недостоин.

Справедливо... Но не менее тяжело.

— Не надо на меня смотреть. Я уже спать легла. Ты на время хоть смотри. И вообще, Захар, я... Что я тебе еще могу дать, после того, как ты меня растоптал?

Молчу. Что сказать, не знаю.

— Не приезжай. Не надо, — завершает Лия наш разговор.

А мне выйти во двор хочется и там всю ночь выть.

Только не получается. С пропускного пункта посёлка информируют, что ко мне домой очень хочет попасть Ева Арефьева.

Смотрю на время — первый час ночи и несколько озадачиваюсь, но разрешение пропустить всё же даю.

С кем она интересно приехала? С мужем? Или отцом девчонки?

К моему сильному удивления, Ева приехала одна. Врывается в дом, глаза горят.

— Где он? — спрашивает у меня.

— Кто?

— Сын твой придурочный!

— Ев... Давай как-то поспокойней... - пытаюсь её утихомирить.

Но напрасно, потому что виновник торжеств решает выйти из тени.

— Здесь я, — раздаётся голос Кира от лестницы.

Захар

Обозреваю разъяренную женщину и напряженного Кира, чувствую, что сейчас рванёт. И рванёт не слабо. А главное — я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить этот взрыв.

Что мне драться с Евой? Смешно...

Или выгонять Кира? Еще смешнее... По взгляду исподлобья понимаю, что никуда этот поганец не уйдёт. Он, видимо, серьёзно настроился сделать всё ещё хуже, чем было.

Я стою на пути у Евы, потому что в гостиную Ева влетела как ракета с ядерной боеголовкой. Но... Неизвестно, что делал бы я сам, если бы у меня была дочь, а не сын. Мысль неприятная. Особенно, когда я вспоминаю Лию, всё, что натворил, и всё, что чувствую к ней теперь.

Ева меня огибает, а я торможу себя с желанием удержать её за руку. Тоже срабатывают, родительские инстинкты, мать их.

Только они здесь лишние. Может, будет лучше, если они поговорят. А может — станет хуже... Я не знаю... Какое-то минное поле, бля... Которое я никак не преодолею.

Ева подходит вплотную к Кириллу.

— Моя дочь сидит в комнате. Не выходит. Практически не ест, плохо спит. С нами со всеми почти не разговаривает. Утверждает, что поехала с тобой добровольно, и ты ни в чем не виноват, — я вижу, что взгляд Евы мечется по лицу Кирилла, — Я хочу понять, что с ней случилось. И... Кирилл... Если ты не заметил, то ты вырос. Пусть еще не мужчина, но молодой человек, юноша. Если в тебе есть это мужское, а не ветер в голове, я хочу, чтобы ты набрался мужества и рассказал мне правду. Что между вами произошло? Потому что я знаю свою дочь. Она бы не поехала с тобой, после того, как ты её предал. Она бы обязательно позвонила, чтобы мы не волновались. Она бы не позволила тебе ударить молодого парня, с которым встречалась несколько месяцев. А вот...

Взгляд женщины становится еще более уничижительным, чем был до этого. Сканируя Кирилла этим взглядом, она продолжает:

— Защищать тебя, чтобы с тобой ничего плохого не случилось, потому что за неё есть кому постоять вне зависимости от её желания — вот это вполне в духе Майки. Только... Если ты сейчас спрячешься за подол её юбки, какой ты мужик?!

Кир тоже вспыхивает. Он и не потухал вообще-то. А тут — после такой отповеди загорается словно спичка.

Усмехается — криво, смотрит — зло. Венка бьётся на виске, ноздри раздуваются. Вместо лица — какая-то маска, на которой огнём горят глаза.

— В вашей тираде, Ева Дмитриевна, не было никакой необходимости. Можно было просто спросить. Я бы сказал правду. Нет, Майя уехала со мной не сама. Вы хорошо знаете свою дочь. Я навалял её ухажёру, а её увёз.

Зачем он рот открыл?

— Кирилл! Лучше бы тебе заткнуться... - не сдерживаюсь. В конце концов, Майя — чужая, а этот остолоп — свой, родной.

И сейчас он копает себе яму. И мне заодно. Я от него не отрекусь. Плоть и кровь...

На меня бросают сразу два негодующих взгляда — и Ева, и сын. С одинаковым посылом — чтобы я не лез.

А Кирилл продолжает говорить. Вместо того, чтобы включить голову и заткнуться.

— Увёз за город. Дал возбудитель. Хотел... Наверняка, не надо объяснять, что я хотел. Но... - сейчас в глазах сына что-то мечется. Что-то потерянное... Человеческое, — Майка плакала, просила не трогать. И... Короче, ничего не было.

Ева сильно бледнеет. А после... По помещению проносится звук хлёсткой пощёчины.

— Какой же ты... - цедит она.

Затем оглядывается по сторонам и, заметив диван, опускается на него. Оттягивает ворот водолазки. Верхняя одежда у неё расстегнута.

— Принеси мне воды, — обращается ко мне.

Я бросаю обеспокоенный взгляд на Кирилла.

— Не съем я его! — рявкает она совсем не по-женски.

Иду, куда послали. На душе неспокойно. И гадко... И от Кирилла. А от себя самого еще гаже.

Но пока беру стакан, наливаю воды, всё время прислушиваюсь — как бы еще чего не стряслось.

Когда возвращаюсь, Ева сидит, уперев руку локтем в колено и приложив ладонь ко лбу. Еще и слегка покачивается из стороны в сторону.

Кирилл — на том самом месте, где я его оставил, засунув руки в джинсы, стоит, сцепив челюсти и играя желваками.

— Вот, — подаю Еве стакан.

— Надеюсь, ты-то хоть туда ничего не намешал... - кусает она меня.

Но стакан берёт, выпивает залпом.

— Ев... Не перегибай... - говорю ей я.

Она поднимает лицо вверх.

— Как же вы задрали с этихи играми в богов... Его же в полицию сдать надо... Чтобы впредь ему было неповадно насиловать. А я... Похоже, этого сделать не смогу.

Ева приподнимается с дивана тяжело, впихивает пустой стакан обратно.

Поворачивает голову в строну моего сына.

— Потому что... Самое поганое в этом во всём... Ты-то этого не понимаешь. Она ведь весь удар на себя приняла, чтобы тебе не прилетело. Это ж до какой степени ей на тебя не всё равно? — Ева выглядит изумлённой.

Кирилл... При последних её словах он теряет всю спесь и гонор. Шумно сглатывает. Его лицо сейчас выражает какую-то детскую растерянность. Это, когда дети балуются, делают что-то плохое и не знают, как всё, что натворили исправить, ведь они так не хотели, а вот оно — случилось.

— И самое трудное сейчас, что правду-то я узнала, а как поступить — без понятия, потому что сдать тебя в полицию, её отцу, отчиму, брату — это значит пойти против неё. Она же себя поедом съест, если ты, герой, по заслугам получишь...

— Послушайте... - начинает Кирилл.

Но Ева от него отмахивается как от надоедливой мухи.

— Ничего мне не говори... - и направляется в сторону выхода из комнаты.

Останавливается напротив меня. Ненадолго.

Лишь, чтобы выплюнуть мне в лицо:

— Ну, что, отец — гордись! Отличного короля мира и наследника ты воспитал! Такой не просрёт твои миллионы... А за душой-то у вас что?!

С этими словами она уходит. Я ей ничего не отвечаю, потому что... Что тут отвечать?!

Кирилл тоже помалкивает...

Одни в гостиной мы стоим двумя статуями довольно долго.

Потом я не выдерживаю. Невыносимо тут. Резко срываюсь с места.

— Пап, ты куда? — спрашивает Кирилл.

— Надо мне... К Лийке поеду. Там хоть дышать есть чем. А тут я задохнусь скоро...

В спину мне летит:

— Даже сейчас я тебе на хрен не нужен. Ну, давай катись!

Оборачиваюсь.

— А ты чего ждал — что сопли тебе буду вытирать?! Так ты взрослый. Умел натворить — хлебай теперь.

Мчусь в ночь. Сам не знаю зачем. Ведь даже не уверен, что мне откроют.

А вломиться — после сегодняшнего я больше к Лие не посмею.

Лия

Откладываю телефон в сторону. Запрокидываю лицо вверх. Щёки горят, у груди ноет, между ног влажно и горячо. Там всё пульсирует от возбуждения. Грязного и неправильного.

Я спятила...

Мне снилось, как я занимаюсь с Кабириным сексом. И мне нравилось. Во сне не было никаких ограничений и установок. Мне просто нравилось, как он меня трахает.

Какое оправдание себе найти?! И есть ли оно — это оправдание? Он, этот взрослый, прожженный мужик, выходит прав, что мы — животные?!

Только если бы сон... Я проснулась от сексуального напряжения. И не успела открыть глаз, как Захар позвонил. Он, видите ли, хочет приехать. И разрешения спрашивает! Надо же! Что ж он его раньше не спрашивал, когда следовало? Прежде чем моя психика стала напоминать плохо застывшее желе. Того и гляди — потечёт лужей.

Я наорала. И отключилась. Только легче мне не стало. Ни капли.

Я хочу секса... Почему именно сейчас? Почему так сильно? Почему мне снилось, что с Кабириным?

Состояние разболтанное. Хочется верить, что он не приедет. Не надо ему сейчас сюда. Я... Сама не знаю, что со мной.

Сначала падаю обратно на кровать и пытаюсь уснуть, только... Внутри по-прежнему напряжено. Я хочу мужчину. Это состояние никак не проходит и довольно мучительно. Настолько, что я проскальзываю рукой в собственные трусики. Там влажно и горячо, нащупываю клитор. И перед глазами возникает лицо Захара...

С губ срывается ругательство. Хоть и не матерное, я стараюсь не выражаться. Вообще.

Выдергиваю руку из своего нижнего белья и ругаю себя — совсем крыша потекла, если я собралась мастурбировать, думая о... О Кабирине. Ненормальная!

Вскакиваю с кровати и почти бегу в ванную. Долго умываюсь холодной водой. Потом плетусь на кухню. Включаю подсветку на кухонном гарнитуре и завариваю себе ромашковый чай. Подхожу к окну и всматриваюсь в ночь. Человек общественен. Чтобы комфортно жить, нам нужны другие люди.

Женщине нужен мужчина, мужчине — женщина. Так мы чувствуем, что выполняем свои социальные роли. Но... Это не математическое уравнение. Всё это перемешано с чувствами, которые подчас настолько сложные, что ты сама в них разобраться не можешь. Где уж объяснить что-то другим.

Я после смерти родителей и предательства жениха оказалась в тотальном одиночестве. Единственный, кто держал меня на плаву, был брат. Но это совсем другое. Я... так устала... от одиночества. Мне просто хочется хоть немного любви. Совсем чуточку. Разве я не заслуживаю? Разве во мне нет ничего, что может нравиться? Или я обречена стать лишь матерью для брата, а всё остальное в этой жизни пройдёт мимо? Я ведь хочу быть женой и матерью! Не брату... Своим собственным детям. И любить... И быть любимой... Этого тоже хочу.

Неужели это всё не для меня?!

Телефон в спальне звонит... Торопливо иду туда. Ожидаемо — это Кабирин. Вот уж кому чужды какие-либо сомнения и кто не понимает слова "нет". Если только его "хочу" и всё.

Собираюсь смахнуть вызов, чтобы не разбудить Богдана. Но вместо этого принимаю его. Случайно.

— Я поднимусь? — голос Захара приглушенный. На фоне музыки. Какой-то заунывной и пробирающей до костей.

— Нет! — отвечаю резко и хрипло, — Чего тебе?

— Хочу тебя увидеть... - а вот здесь у него в голосе проскальзывают такие бархатные нотки... Что у меня все волоски на коже встают дыбом.

— Я сейчас спущусь! — всё также резко.

И не задумываясь, бросаюсь в прихожую. Ныряю в ботинки, накидываю сверху подаренную Кабириным куртку и выскакиваю в ночь, не забыв запереть квартиру. Богдан спит крепко. Если проснётся, позвонит мне на телефон, который я тоже сунула в карман.

Не позволяю себу думать. Лишь действую. Машину Кабирина вижу сразу. И его самого, потому что в салоне автомобиля горит свет. Направляюсь туда.

Я понимаю, что я сейчас сделаю...

Открываю дверцу. Он со своей стороны тоже открыл, но выйти не успел. Я падаю на переднее пассажирское сиденье, захлопываю дверь со своей стороны. Захар поднимает в салон ногу, которую успел поставить на улицу. Тоже закрывается.

— Захар... Я для тебя кто? Диковинка какая-то? А? — это вырывается на повышенных тонах.

Лицо Кабирина каменеет.

— Лия... - выдыхает он моё имя.

Я тянусь пальцами к его губам, накрываю их, запрещаю ему говорить. Вторую руку кладу ему на ширинку, поглаживаю.

— Хочешь меня трахнуть? — спрашиваю и сама не узнаю свой голос.

Себя, впрочем, тоже не узнаю. С каких пор я способна предложить себя в машине мужику, которого ненавижу?

Но меня так штормит в этот момент, что я решаю не копаться в себе. Потом... Может быть, если Кабирину дать самой, то и весь его интерес ко мне растает как куча грязного снега весной... Быстро и безболезненно.

— Хочешь... - выдыхаю, отвечаю на свой же вопрос.

В этом не остаётся никаких сомнений — от моих поглаживаний член в джинсах у Захара начинает оживать. Как-то чересчур быстро.

— Лийка... Зря ты так... - хрипит он, целуя мои пальцы.

Зачем? Мы с ним не про любовь и нежность... Мы с ним... Да нас быть в принципе не может!

А после — после я чувствую мужскую руку на своем затылке, мужские губы на своих губах и его язык — в своём рту.

Я и до этого не очень-то соображала, что творю. А теперь — и подавно. Меня сносит напрочь... Меня не остаётся как личности. Всё, что я ощущаю, это как пылает у меня между ног — пылает, пульсирует, требует...

Ровно до того момента, как Захар насаживает меня сверху на себя, всего лишь сдвинув мои трусики в сторону. Он остался на водительском месте, отъехав в кресле назад. Джинсы и трусы спустил вниз. Я скинула куртку, а Захар так и остался в своей.

— Двигайся... - командует он, кусая меня за шею.

И я двигаюсь, хватаясь за его плечи, сжимая их, принимаю каждый яростный толчок.

— Не закрывай глаза! — еще одна команда. Команда, которой я не могу не следовать, — Я хочу, чтоб ты видела, с кем ты...

Он толкается мне навстречу, ему мало моих движений. Темп какой-то бешеный. А учитывая, что Захар мне даже вздохнуть на даёт, терзая мои губы, я в какой-то древней агонии. Но только впереди не смерть — а возрождение.

Секс настолько бешеный, что нам обоим надо немного. Это происходит быстро.

И мы взрываемся почти одновременно. Я — первой, Захар — за мной, от того, что я сжимаю его внутренними мышцами.

А потом так и остаюсь сидеть на нём, совершенно обессиленная, уткнувшись своим лбом в его плечо.

Он гладит меня по волосам.

Свершилось...

Я переспала с Кабириным по своей собственной воле...

Лия

Мы занимались сексом без защиты... Приходит другая, отрезвляющая мысль. Я не предохраняюсь. Мне не до личной жизни и даже не до случайных связей. Было.

— Мы без презерватива... - бормочу, пытаясь собрать себя.

— По *уй... - отвечает Захар, продолжая меня гладить, — Родишь...

Вот так просто. У него всё всегда просто!

Неожиданно вспыхивает злость. На себя. За то, что только что сделала. И на него тоже... Если бы не он, то я хотя бы знала на каком я свете.

— От тебя-то?! Еще чего! — чувствую, как он весь каменеет.

Не к добру... Но меня несет.

— Это был просто секс. И ничего личного. Не принимай на свой счет. Что-то захотелось. Можно было бы с любым... Но тут подвернулся, — вместе со злыми словами отталкиваюсь от него.

Свет в салоне он выключил. Машина стоит в тёмном углу, поэтому выражение его лица я не вижу. Думаю, что и он моё — тоже.

— Чего несёшь? — грубый полурык и хватка на запястье.

Скорее всего, до синяков.

— Правду. Мы же с тобой примитивные. Ну, подумаешь — потрахались. С кем не бывает...

— Лия! — взрывается, дёргает на себя, я же слезла с него и пыталась нащупать, как дверь открывается.

— Прекрати... нести... чушь — выплевывает по одному слову.

— А то что? Ударишь? Баб, их ведь, еще лупить надо... Чтобы слушались... - я всё не успокаиваюсь.

Неожиданно разжимает пальцы.

— Ступай домой, — уже совершенно другим, холодным тоном.

— Ну, и пойду! — неожиданно его равнодушие ранит меня сильнее, чем агрессия.

Наконец-то вываливаюсь на холод. Пробирает до костей, ноги не держат, но гонор заставляет держаться. Очень надеюсь, что ему не видно, как меня ведёт в сторону.

Тут же меня подхватывает сильная рука... Ага — не видно ему. Как он так быстро из машины вылез и возле меня оказался? Может, он оборотень? Или вампир? Какая чушь в голову лезет...

Захар разворачивает меня к себе, обхватывает руками. Мне кажется, что со всех сторон. И сразу же тепло делается. такое ощущение, что он — горячий.

Ловит мои губы, проталкивает язык в рот. Целует так, что ноги совершенно перестают меня держать.

— Дура ты, Лийка... - шепчет после поцелуя. В мои полураскрытые губы, которыми я ловлю его прерывающееся дыхание. И через которые дышу сама. На грани. Толчками, — Могла бы вертеть мной как хочешь...

Не знаю... Не уверена, что говорит правду. Как им вертеть? Он же сложный. Невыносимый. Весь на изломе. И меня такой сделал, когда уже не важно, где черное, где белое.

— А разве... в этом есть какой-то смысл? Вертеть кем-то? Рано или поздно это ничем хорошим не закончится... - говорю свою правду.

Вздыхает. Берёт себя под контроль. Дыхание Захара успокаивается. Но он прижимается своим лбом к моему. Гладит меня по спине, забравшись рукой под куртку.

— Не принимай ничего... Я тебе... Хоть Луну с неба...

Горько усмехаюсь.

— Уже достал. Хватит.

Снова вздыхает. А я... Как тряпка безвольная — жмусь к нему. Тепло... Хорошо... Но что ж так разрыдаться хочется?!

— Давай до квартиры провожу, — утвердительно произносит, уже по привычке не спрашивая моего мнения, — Не позовешь — не зайду.

— Не позову... - всё, на что меня хватает.

Кабирин и правда доводит меня до квартиры. А я — и правда его не зову.

— Пока! — слышу от него, закрывая дверь.

Сама ничего не говорю. Лишь быстро иду к себе в комнату, закрываюсь и, зажав рот ладонью, плачу. Так больно внутри. Так всё неправильно...

И нет — я не хочу от него ребёнка. Завтра же утром зайду в аптеку, в которую хожу обычно, в нашем доме на углу и куплю средство экстренной контрацепции. И выпью!

Захар

Ощущения — что я накатил. И накатил так нехило. Трезвит немного холодный воздух. И зудящее беспокойство внутри.

Пришла... Сама... Хотела... Горела так. А вкусная какая!

Но ведь попрётся теперь дрянь какую-нибудь глотать. И мне приходит в голову совершенно дикая идея. И напрягаю своих. Я уже неплохо знаю её привычки. Знаю, что с утра у неё времени в обрез, поэтому, если будет заходить в аптеку, то в ту, что в её доме. И я прошу сделать упаковку средства экстренной контрацепции из популярных. Мой человек фармацевтом с утра поработает.

Понимаю, что чушь, что тоже так нельзя. Но она же... Если забеременеет, то шипы так выставлять не будет. Ей нужна будет поддержка. И у меня будет шанс доказать ей, что на меня можно опереться.

Шанс, конечно, что залетит с одного раза маленький, но вдруг вселенная будет в этом вопросе на моей стороне?

Вспоминаю про свою провалившуюся миссию "отец". Теперь я переключился. И можно поговорить с Кириллом. Это и к лучшему, что сразу не стал. Я был на взводе и с ощущением, что меня как кутёнка понатыкали в наделанную мною кучу. Ева Батьковна умеет. У неё к этому врождённый талант. Человек я вспыльчивый, и серьёзные разговоры в таком виде предпочитаю не вести. Кирилл в курсе этой моей особенности. Я ему это разъяснял. А так — разобраться, что и как получилось нужно. И выслушать его — тоже нужно. Неужели, у него к этой девочке всё настолько серьёзно? Может, пройдёт?! Хотя, если серьёзно, то не пройдёт. Это у него на всю жизнь.

Отдав необходимые распоряжения, возвращаюсь домой. Только Кирилл меня удивляет. Он спит. Поколебавшись, решаю не будить. Утро вечера мудренее.

Утром встаю с трудом. Кира уже дома нет. Это не вызывает у меня никаких подозрений — показывает характер, не хочет со мной встречаться. Всё равно никуда не денется.

Лийка действует так, как я и предполагал — заходит в аптеку и покупает там витамины под видом экстренной контрацепции.

Неприятно колет, что всё-таки решила поступить так. Но... Если задуматься, то чего ждать от неё? Мне она не доверяет, думает, что это у меня игры такие. Но я как-то уже староват играть. Мне хочется её всю себе. Чтобы дала мне хоть какой-то шанс. После вчерашнего уверен — у нас получится. Тянет нас друг к другу. Не только меня, а её тоже.

Затем погружаюсь в привычный круговорот.

Пока мне не докладывают, что внизу скандалит девушка. Что-то толкает меня изнутри, и я смотрю по камерам, кого именно принесла нелёгкая.

Это Лийка... И она явно в неадеквате. Едва не кидается на охранников драться. Что стряслось-то? Про таблетки узнала? Не могла...

Я приказываю привести её ко мне...

Но едва она показывается на пороге моего рабочего кабинета, как я слышу:

— Это ты во всем виноват! — крик Лии разносится по помещению.

Её колотит, глаза с полопавшимися капиллярами. Бледная.

— Да в чём?!

— У меня Богдана отобрали-и-и, — скрючивается, чуть не падая на пол, и воет, как раненное животное, — Кто-то в сеть слил видео как мы... Мы с тобой... Тогда у тебя на квартире...

Я оказываюсь рядом с ней, подхватываю её, прижимаю к себе. Даже несмотря на то, что она делает попытку ударить.

— Лийка... Не плачь. Сейчас всё разрулим.

Лия

— Ненавижу тебя! — цежу куда-то в грудь Кабирину, потому что он вжимает меня в свое тело, не давая двигаться. И, несмотря на это, в этот момент я его действительно ненавижу сильнее, чем кого-то еще за всю свою жизнь.

Только это не всё.

Что действительно меня пугает, это то, что я пришла к нему, ни куда-нибудь еще, не придумала что-то другое — я пришла к нему.

Может быть, это из-за того, что я считаю, что он во всем виноват, и он же все должен исправить? Только мне кажется, дело не совсем в этом. Дело в том, что я хочу, чтобы он все исправил. Это почему-то для меня важно.

— Так, Лия, успокойся! Расскажи мне по порядку все, что случилось, — слышу я от Кабирина вопрос.

Захар по-прежнему обнимает меня, удерживает от того, чтобы я врезала по его наглой морде.

Я бы сейчас, наверное, сбежала от него на край света, если бы от него не зависело, что же будет дальше со мной и Богданом. Меня мучает вопрос, за что это все моему брату после всего, что мы с ним пережили в последнее время. О себе я практически не думаю.

Богдан у чужих людей. Его должны отправить в детдом... или куда его должны отправить? Куда дели единственного родного для меня человека?! Я этого не знаю! Мне не сообщили... Мысли о Богдане отрезвляют. Сейчас не время для истерики. Нужно рассказать Кабирину о том, что произошло.

Пытаюсь взять себя в руки. Это выходит отвратительно. Я никак не могу прийти в себя после сегодняшнего дня.

— Сейчас. Подожди секундочку, — прошу Захара, чуть отстраняясь от него.

Он видит, что у меня не получается овладеть собой, отстраняется сам, ведет меня к дивану, усаживает на него.

— Что, Лия, что? — взволнованно спрашивает он у меня.

Делаю глубокий вдох. Облизываю губы и выдавливаю себя:

— Принеси мне, пожалуйста, воды.

Захар с беспокойством окидывает меня взглядом, как будто не решаясь оставить меня даже на миг, но затем идет и выполняет мою просьбу.

Возвращается со стаканом воды, подает мне. Я обхватываю стакан обеими руками, подношу к губам, делаю первый глоток. Вроде бы становится лучше, и я жадно пью, пока вода в стакане не заканчивается.

Его люди, которые привели меня к нему в кабинет, еще топчутся у входной двери. Заметив, каким взглядом я смотрю в их сторону, Захар отсылает своих подчиненных. Я ему за это благодарна. Я не хочу, чтобы при нашем разговоре присутствовал кто-то еще, и без этого мне так стыдно за все.

— Давай, Лия, — Кабирин подбадривает меня, — Чем быстрее ты мне расскажешь, что случилось, тем быстрее я смогу что-то предпринять, чтобы помочь тебе.

А вот тут он абсолютно прав. Мне не стоит больше терять время, иначе с Богданом может случиться что-то плохое. Я набираю в грудь побольше воздуха и начинаю рассказывать.

— Я пришла на работу утром, вроде бы все было как обычно, но я заметила, что на меня как-то странно смотрят. Решила не придавать этому значения, подумав, что мне мерещится. А после первого урока меня вызвали в кабинет директора. Юрий Семенович был там не один — с матерью одного из учеников. Она — очень скандальная женщина. В начале учебного года она обвиняла меня в том, что я пыталась заигрывать с ее мужем, хотя я ничего такого не делала. Директор показал мне видео на своем телефоне. Там были мы с тобой... в ту ночь... на квартире. Я думала, умру от стыда, потому что там все было хорошо видно. А та женщина принялась кричать на меня, оскорблять и говорить, что такой, как я, нельзя работать в школе, нельзя заниматься воспитанием ребенка.

Судорожно вздыхаю, потому что всё, что случилось, жжет меня изнутри до сих пор.

И продолжаю:

— Я ответила, что это не ее дело, с кем я сплю в свободное от работы. время, сказала, что это вообще не я, потому что не практикую запись подобного видео. Она сказала, что это очень даже ее дело, потому что она работает в опеке, и что я обо всем пожалею. И ушла, а Юрий Семёнович попросил меня написать заявление об увольнении по собственному желанию. Я отказалась, сказала, что это была не я, и он не имеет права увольнять меня ни за что. Директор отпустил меня работать дальше, а после обеда позвонила учительница Богдана и сказала, что его забрали. Я спросила кто, она ответила, что из опеки. Я все бросила и поехала в школу к Богдану, но мне не смогли объяснить, куда увезли моего брата.

Я поднимаю на Захара глаза и спрашиваю тихо:

— Неужели это ты?

Мне не хочется в это верить, но откуда у кого-то еще может быть видео нашего с Кабириным секса?!

— Лийка! — Захар дергает галстук, ослабляет ворот рубашки. Видно, что злится.

А что я должна думать? Особенно после того, что наговорила ему прошлой ночью.

— Я никуда не сливал видео, — говорит Захар громко и четко, — Это могло быть видео того, как мы были вместе в гостиной у камина. В спальне не ведется видеозапись. Но то видео я приказал удалить. Сразу же. Я не понимаю, откуда мог быть слив.

Я дергаю головой. Не хочу ничего знать и ни в чем разбираться.

— Это все неважно, — произношу вслух, — Мне важно, чтобы мне вернули Богдана. Ты вроде к нему неплохо относишься. Только представь, как ему сейчас плохо и страшно!

Кабирин морщится, но наверняка представляет, что должен сейчас чувствовать десятилетний мальчик, которого увезли непонятно куда и непонятно по какой причине.

Мне очень нужно, чтобы он мне помог, иначе я не знаю, что делать дальше.

— Я сделаю несколько звонков. К вечеру мальчишку привезут обратно. А видео удалят из сети И скоро о нём забудут...

Не пойму, что им движет сейчас. Но так легко говорить о том, что я сегодня пережила...

Не выдерживаю и бросаю обвинительно:

— Ты хоть представляешь, насколько это унизительно?!

— Так-то — я тоже там есть. И мне по барабану, — для него что — это все в порядке вещей?!

— А мне нет, и я не понимаю почему такое должно было случиться именно со мной, — роняю тихо и не глядя на мужчину.

Захар садится на диван рядом со мной, берет мою руку в свою, слегка пожимает.

— Все наладится. Вот увидишь. Не нужно так переживать, — пытается меня успокоить.

Я лишь криво улыбаюсь.

Потом Кабирин начинает звонить прямо при мне, разговаривать с кем-то коротко и по делу. После нескольких звонков откидывается на спинку дивана, запрокидывает голову назад, закрывает глаза.

— Богдана вернут сегодня, — произносит ровно.

— Спасибо! — слетает с моих губ.

Говорю, потому что чувствую, что так и будет.

— Но его привезут ко мне домой. И под мою ответственность. Поэтому ты едешь тоже.

Лия

Мне уже все равно, что будет дальше со мной, лишь бы мне вернули Богдана.

Но я все равно не понимаю, с чего Захара Кабирина так на мне заклинило.

— И что ты не успокоишься никак? Зачем я тебе? Ты же можешь любую, наверное, себе позволить... - шепчу тихо.

— Лий... Мне не нужна любая, мне нужна ты... - тоже тихо отвечает мужчина. И смотрит при этом так — словно клеймо на душе выжигает.

Мотаю головой, стряхивая это наваждение. Сейчас я готова признать очевидное — я на него реагирую. Только что с этим делать, мне непонятно. Да и не до этого сейчас мне.

— На сегодня я, похоже, наработался. Все, поехали, — говорит мне Захар и встает с дивана.

Я чувствую себя настолько беспомощной, что не спорю с ним. Мне просто очень хочется снова увидеть брата, просто обнять его. Мне хочется, чтобы мы с ним оба оказались в безопасности.

Но я продолжаю сидеть на диване в какой-то прострации, не в силах пошевелиться.

— Лия! Пойдем! — более настойчиво повторяет Захар и подает мне руку, побуждая начать действовать.

Я несколько секунд смотрю на протянутую руку, потом вкладываю в нее свою ладонь, опираюсь на руку Кабирина и встаю.

Захар неожиданно легонько касается моей щеки губами:

— Всё будет хорошо, — снова заверяет он.

Я как робот, чисто механически киваю на это. Мне кажется, что моя жизнь никогда не доберется до отметки "хорошо".

Захар быстро собирается и, приобняв меня, выводит из кабинета. Я не отстраняюсь. Не вижу смысла. После мы с ним спускаемся вниз, садимся в машину и уезжаем. Я не спрашиваю куда. Он сказал — домой. Скорее всего, на ту квартиру, где начался весь этот кошмар.

Однако мы приезжаем не туда. Машина заезжает на территорию особняка.

— Где мы? — спрашиваю с опаской.

— Дома, Лия, дома. Я здесь живу, — отвечает Захар ровно, но словно коршун наблюдает за моей реакцией.

Беспокойство усиливается.

— Зачем ты привез меня сюда? Кирилл тоже тут живет? — Господи, что за дурацкий вопрос! Конечно, здесь... Где ему еще жить... — Это плохая затея, Захар. Кирилл...

— Кириллу восемнадцать, Лия. Пора становится взрослым. Со мной никто не нянькался. И ему тоже пора вырасти. Особенно из комплекса обиженного ребенка. Жизнь — это трудно и тяжело.

Видно, что Кабирин не сомневается. Хотя мне кажется, он не прав. В отношении собственного сына — вот точно.

Этот разговор происходит, когда мы выходим из автомобиля и поднимаемся по ступенькам к двери. Дом у Кабирина — красивый, конечно. И такой же, как хозяин, опасный.

— Я не выпила таблетку, — говорю ему, едва переступаем порог его дома, — Хотела... Даже купила их, но не выпила.

Сознаюсь ему. Он оборачивается, застывает на месте, молчит и, когда я уже не жду никакого ответа заявляет:

— Ну и хорошо... - причем видно, что доволен.

Чему радуется, непонятно. Какие дети в нашей ситуации?!

Отворачивается, собирается идти дальше, но вдруг снова останавливается и снова оборачивается ко мне.

— Я тогда тоже признаюсь — те таблетки, которые ты купила в аптеке, это не экстренная контрацепция. Я велел их подменить.

Застываю на месте, гляжу на него во все глаза, не веря тому, что слышу.

— Я больше так не буду, — выдает Кабирин, заметив, как я на него смотрю.

И сейчас так Богдана мне напоминает, когда он что-то натворит. Вообще в мужчинах все равно остается что-то от мальчишек. Непоследовательное, детское, безбашенное — оно остается с ними на всю их жизнь.

— Захар, ты хоть понимаешь, что ты творишь? — спрашиваю, а сама не знаю, что мне хочется сейчас сделать больше: расхохотаться, как умалишенной, или отлупить его всем, что попадется под руку.

Сделать ни того, ни другого не успеваю, он сцапывает меня в объятия, всматривается в мои глаза и говорит то, чего я от него совсем не жду.

— Роди мне дочку, а? Знаешь, как я вас любить буду?

Кабирин явно ждет ответа. Я не знаю, что ему отвечать.

— Захар... - хрипло выговариваю. И что добавить, никак не приходит в голову.

— Сама можешь не любить. Я за тебя и за себя готов, — произносит он следующую фразу, которая окончательно выбивает у меня почву из-под ног.

Вместо ответа просто утыкаюсь своим лбом в его плечо. И... Обнимаю его тоже.

— Можешь сейчас не отвечать. Просто подумай. Только аборт не делай, если все-таки забеременеешь, — продолжает напирать Кабирин.

— Захар, ты как танк... - вырывается у меня.

— Это комплимент? — интересуется он живо.

— Ты невозможный! — восклицаю с чувством.

— Буду считать за комплимент, — не успокаивается он.

Мы все-таки раздеваемся.

— Давай я тебе все здесь покажу, — предлагает Кабирин и тут же спрашивает, — Ты голодная?

Отрицательно качаю головой. Не до еды мне.

— А Богдана когда привезут? — спрашиваю самое важное.

И тут же просыпается страх — а вдруг Захар просто наплел мне с три короба, чтобы добиться своего? И я вместо того, чтобы искать брата, здесь прохлаждаюсь...

— Лия, ты слишком громко думаешь, — осекает меня Кабирин в ту же секунду, — Погоди... На слово- то ты мне не поверишь...

Достает сотовый, звонит кому-то. Несколько коротких, словно рубленных фраз, затем протягивает телефон мне.

— Лия! — слышу я голос брата из динамика, и меня затапливает волной облегчения.

— Богдан! Я здесь! Тебя сейчас привезут ко мне! И все будет хорошо! — теперь уже я успокаиваю братишку.

— Хорошо! — восклицает он и затем уже тише добавляет, — Я так испугался...

— Все будет хорошо! — снова произношу как заклинание.

Еще несколько слов и срабатывает вторая линия. Я прощаюсь с Богданом наспех, а Захар забирает свой телефон.

Начинает разговаривать и отходит от меня. А буквально через пару минут раздается дикий крик:

— Чего?!

Я в испуге сжимаюсь, а Захар куда-то направляется, проронив мне на ходу короткое:

— Я — сейчас...

Я остаюсь одна в большой комнате, по- видимому, гостиной и ощущаю себя здесь очень не к месту.

Но выбора а меня нет, и я жду возвращения Захара.

Захар

Вслушиваюсь в то, что мне говорят, и пытаюсь совладать с приступом адского гнева. Это очень трудно. Безопасники установили, кто слил видео. Шарюсь по собственной памяти, и в голове всплывает эпизод, как я видел Кира за своим столом в кабинете в то утро, после ночи с Лийкой. Так вот он, гадёныш, когда компроматом запасся... А я-то и не понял тогда ничего. Но у меня о другом голова болела...

И у меня не укладывается в сознании, как он мог! Я ж всё делал для него. Недостаточно? Неправильно? Но как мог, так и не делал. Хорошо, что его дома нет, а то бы... С другой стороны, что бы я сделал? Вспоминаю, как дёрнулась Лийка от моего крика. Не очень приятно, и нужно брать себя в руки. Я её так только сильнее отталкиваю.

А этот... Воспитательные пиз*юли нужно вставить вне дома.

Но звонящий продолжает выкладывать новости дальше, и что-то мне делается совсем нехорошо.

— Что сделал? — переспрашиваю я в очередной раз, как какой-нибудь глухой или слабоумный.

Мне со вздохом в стиле "босс, ты совсем задолбал" терпеливо повторяют, что Кирилл заключил контракт на службу в армии. И всё... Я уже не знаю, что с этим балбесом делать. Куда он собрался? Зачем?! Что пытается доказать? И зачем прицепился к Лийке?

Все эти вопросы словно вороны кружат над моей головой.

Лия

Стою как цапля на болоте и потерянно озираюсь по сторонам. От непрекращающегося стресса начинает болеть голова. А потом я вообще вспоминаю, что ничего сегодня не ела, и не помню, пила или нет. А! Пила... Захар мне воды наливал.

— Ты уже тут! Быстро... - раздается откуда-то сбоку голос Кирилла.

Снова вздрагиваю.

— И на что ты рассчитываешь, а? Думаешь, зацепила взрослого мужика на невинные глазки и комплекс вины и будешь вить из него верёвки? — голос у парня какой-то усталый. Но по-прежнему злой.

Вглядываюсь в его лицо. Он — красивый. И Захар — тоже. А еще Кирилл похож на Захара... И внешне, и характером.

Где-то внутри появляется противное сосущее чувство, которое усиливается по мере того, как я вглядываюсь в лицо сына Захара.

И я произношу свою догадку вслух.

— Это ведь ты... Ты слил видео... И смотрел... - в груди заворачивается такой смерч, что сейчас я по разрушительной силе ничем не уступаю Кириллу. И по цинизму, пожалуй, тоже, — Что интересно было? Ммм? За отцом подглядывать? Или это извращенские игры какие-то? А? Только...

Направляюсь к нему. Должен же он понимать, что путь жестокости — это путь саморазрушения, в первую очередь.

— Моему брату десять лет. Несколько месяцев назад мы потеряли родителей. И сегодня его по твоей вине схватили, увели с уроков и повезли в приёмник-распределитель. Что ты от этого выиграл, Кирилл? Тебя кто-то стал за это любить? За то, что ты отыгрался на маленьком мальчике, который и не при чем вовсе. Откуда в тебе столько злобы? Что тебе она даёт? Девушка та, которую ты чуть не изнасиловал, тебя за это ценить будет?

Он, сузив глаза и стиснув челюсти, смотрит на меня так, как будто вот-вот ударит. Но я тоже, оказывается, могу бить по-больному. И сейчас мне хочется его ударить. Чтобы он почувствовал, как это, когда дышишь от боли с трудом.

— Где твоя мама, Кирилл? Она любила тебя? Бросила? Или Захар её выгнал? И ты ненавидишь всё живое вокруг себя за то, что всё не так, как было когда-то... Но знаешь что? Бесись ты или нет, жизнь временами ставит нас в условия, где ничто не зависит от наших желаний. И единственное, что мы можем — это смириться. И найти точку опоры в себе самих. А ненавидеть и разрушать — это не строить и создавать. Это проще... Только последствия накрывают тогда, когда ты их не ждёшь.

— Умная, да? — с сарказмом произносит он.

Только сейчас замечаю, что он одет и у него в руках дорожная сумка.

— И наверняка, уже нафантазировала себе, как приручишь моего папашку. И будете вы жить долго и счастливо. Только этого не будет, детка... Не в этой жизни. Потому что... Он тоже умеет лишь ненавидеть и разрушать. И не воображай себе ничего другого. Поняла?

Он хватает меня за плечо, больно сжимает.

— Кирилл! — раздается окрик Захара, который стремительно приближается к нам.

И мне в этот момент хочется забиться куда-то в угол, сжаться в комок и закрыть уши руками, до того отрицательная энергетика исходит от обоих — и от отца, и от сына. Только бы не подрались! Этого еще не хватало...

— Отпусти её! — требует Захар.

И Кирилл послушно разжимает пальцы и убирает от меня руку.

— Да забирай! Ты её уже домой приволок... Так понравилась? — восклицает Кирилл, прожигая своего отца таким взглядом.

Я чувствую, как жар заливает лицо и шею, уверена, что покраснела. Он видел видео, видел, как Захар и я... Тошнота подкатывает к горлу. Когда всё это кончится?

— Прекрати себя вести как последний козёл! — цедит Захар негромко и отодвигает меня от Кирилла, задвигает себе за спину.

— А я и есть — последний козёл! И ты такой же! Потому что, папуль, от осинок апельсинки не родятся. И пока не доломал — отпусти ты её. Ведь ты ж не умеешь — по-нормальному. Если знал когда-то, то давным-давно забыл.

— Это тебя не касается! — отбивает Захар, — Ты лучше расскажи мне, сыночек, как ты додумался мою голую жопу в сеть выложить на всеобщее обозрение? Это что — развлекуха такая? И чем же я это заслужил? Тем, что не бросил тебя, как твоя мамашка?!

— Да это ты виноват, что она меня бросила! — взрывается Кирилл.

— Ну, ты и дурак, Кирюха! — выплевывает Захар, — Мать твоя просто пыталась устроиться получше. И тогда я казался ей неперспективным, а кормить чужого спиногрыза — это её слова, не мои — прекрасные принцы не рвались не тогда и сейчас тоже не особенно. Поэтому она тебя скинула на *уевого меня. Вот в этом вся правда. И никакой другой нет! А ты... Уже взрослый мужик, всё играешь в какие-то детские обидки. И людей подставляешь, почем зря. Никто не виноват в том, что так получилось. Кроме твоей матери. Ясно?

— Да ты! — Кирилл дёргается к нему.

И как-то так получается, что я вклиниваюсь между ними... Они готовы сцепиться. И мне страшно.

Но...

— Прекратите вы оба! — повышаю я голос, — Вы же... Что вы пытаетесь доказать один другому?!

— Ничего! Ничего я ему не хочу доказывать! Ты хотел, чтобы я стал взрослым. Ок! Я подписал контракт, выпаливает Кирилл, отступая.

— Ага... В курсе я! Вообще мозгов нет. Ну, иди попробуй, как оно. Может, чего поймёшь, — орёт Захар.

— И пойду! — также громко. Но уже Кирилл.

После этого выкрика парень разворачивается и мчится прочь. Словно за ним демоны гонятся.

А Захар... Как-то сдувается весь. Садится на кресло и устремляет на меня растерянный взгляд.

— Скажи мне, чего ему не хватает?! А? Я не понимаю...

Лия

Смотрю на Кабирина во все глаза. Я думала, что он непрошибаемый, а оказывается... Он — тоже человек?

Но вместе с его вопросом чувствую такую страшную, нечеловеческую усталость. Кажется, еще чуточку простою — и свалюсь прямо на пол.

Поэтому плетусь к дивану и опускаюсь на него.

— А чего не хватает тебе, Захар? — задаю вопрос, который лежит в основе всего.

Ведь то, что сейчас кипит в Кирилле, передалось ему от Захара.

Всматривается в моё лицо. Усмехается как-то криво.

— Чтобы меня любили? Думаешь, это так уж прям важно?

— Это ты у себя спроси... - выговариваю не слишком доброжелательно.

Забывшись, тру лицо ладонями. Где Богдан? Надо его дождаться и как-то уговорить Кабирина, что мы уехали домой, потому что он — еще тот манипулятор, а мне нужно спокойно отдохнуть. Спокойно — а не в его доме и не под его давлением.

— Ты макияж размазала, — замечает Захар, а сам на губы мои пялится.

Вроде бы серьёзный разговор происходит, а он опять... Что в головах у этих мужиков?

— Где умыться можно? — спрашиваю я.

— Пойдём покажу, — с этими словами Захар отводит меня в ванную.

И, к счастью, оставляет одну. И правда — на кого я похожа? Под глазами всё черное, вид откровенно затравленный и несчастный. Удивительно, как Захар меня еще хочет...

Тщательно умываюсь и вытираюсь. Вроде становится полегче. Смотрю на себя внимательно в зеркало. Это всё, что между мной и Кабириным, надо прекращать. Не потяну я его. Слишком сложный. И он меня — тоже не потянет. Слишком я правильная. "А если забеременела?!" — накрывает паническая мысль. Но тут же отпускает. Потом... Я буду потом об этом переживать. Сейчас уже не могу.

Выползаю из ванной. Оглядываюсь. Кабирина нигде не видно, а в гостиной возле дивана замечаю школьный рюкзак. Это Богдана рюкзак, узнаю знакомую вещь. Где мой брат? Может, на кухню пошли? Вспоминаю, где здесь кухня. Тащусь туда.

— Лия! — чуть не сбивает меня с ног Богдан, бросаясь ко мне.

Он что-то активно жует, а Захар чай заваривает.

Детские руки обхватывают меня, а лицо утыкается мне в живот. Глажу его по волосам. Чуть не плачу.

— Я так испугался, что больше тебя никогда не увижу... - говорит Богдан.

А я... Я даже не знаю, что мне ему говорить. Ведь я не знаю, на каких условиях вернули брата.

— Нормально всё, — вмешивается Кабирин, — Иди ешь.

Это он адресует Богдану, потом обращается ко мне.

— Лия, ты тоже садись. Ты ела что-нибудь сегодня? Бледная какая...

— Нет, не ела, — признаюсь я, потому что врать глупо.

У меня такое чувство, что я в обморок свалюсь.

— Садись тоже. Кормить вас буду. Богдан, дай сестре поесть, а то ей уже плохо от голода, — с удивлением смотрю на Кабирина.

Такой Захар мне в диковинку.

Но послушно сажусь за стол. Ем, что дали, и смотрю, как жадно набросился на еду Богдан. Сейчас же вечер уже, а он целый день непонятно где и как.

— Тебя не обижали? — спрашиваю у брата.

— Нет, — отвечает он поспешно. Не хочет, чтобы я волновалась, — Но я домой хотел... И... К тебе.

Последнее брат добавляет уже тише. Он сидит рядом со мной, снова протягиваю руку к его голове в нехитрой ласке.

— Я тебя никому и никогда не отдам, — заверяю брата.

И только сейчас понимаю — пошла бы на всё, чтобы его вернуть. Даже выкрала бы. И плевать на всех остальных. Кажется, влияние Захара заразно.

— Я бы хотела, чтобы мы вернулись домой, — встаю из-за стола и стараюсь выдержать взгляд Захара.

Это непросто.

— Бойкот, Лия? — понимает он меня без долгих объяснений.

— Я... Нам надо домой, — а сама зеваю.

— Спать иди. Завтра утром домой вас отвезу.

— Богдану в школу... - устало произношу я.

— Пропустит один день, ничего страшного. Пусть всё хоть немного устаканится.

— Я тоже устал и спать хочу, — признается Богдан.

— Давайте я вам комнаты выделю и устраивайтесь на ночь.

Спорить не то, что не хочется — сил просто нет.

— Ладно, — соглашаюсь я.

Не съест же он меня за ночь...

Захар отводит нас с Богданом в комнаты. Две рядом. Я помогаю Богдану подготовиться ко сну, укладываю его, целую и иду к себе. Быстро принимаю душ и прямо в халате на голое тело ложусь. Засыпаю мгновенно.

Чтобы проснуться от того, что матрас рядом со мной прогибается под чьей-то тяжестью. Я не пугаюсь. Точно знаю, кто это. Пахнет парфюмом Захара. И очень хочу спать дальше.

— Чего тебе? — бурчу тихо.

— Долг тебе вернуть из машины, — также тихо отвечает мне Кабирин и целует в шею.

— Захар, — шепчу я, с удивлением ощущая, как между бедер усиливается сладкое напряжение.

— Лий... Хочу тебя, сил нет... - его губы ловят мои, затыкая возможные возражения, а рука уже под халатом, наминает грудь.

Сама чувствую, как соски напряглись и стали тугими комочками. Что творится? Я... Как пластилин в его руках. Стоит ему прикоснуться — и лепи из меня, что хочешь...

Но обдумывать что-то и принимать взвешенные решения у меня не выходит. Тону в собственной похоти. В его...

Всё — на что меня хватает, это прошептать:

— Презерватив...

Захар подготовился. Шуршит фольга, он копошится в темноте и очень скоро я чувствую его внутри. Жадные, рваные толчки. Хаотичные движения рук, губ. А я ведь отвечаю...

И взрыв, который погружает меня в состояние блаженства. Когда становится так легко, что удивляешься, о чем все время переживаешь. Захар продолжает меня брать до того, как кончает сам. Сексом мы занимались на боку, и сейчас он прижимается ко мне сзади, а еще громко дышит на ухо.

— Люблю тебя... - слышу я, уплывая в сон.

Но это, видимо, мне уже снится. Не мог Захар мне такого сказать. Просто не мог.

Утром просыпаюсь одна. Может показаться, что то, что было ночью, мне приснилось, если бы не смятая постель, которая пахнет сексом и мужчиной. И я — я тоже пахну также...

Иду мыться. Недовольная. Собой. Кабириным. И всем на свете. Если всё так и будет продолжаться, то дело закончится тем, что я, правда, буду ходить с его ребенком в животе. А я... Точно к такому не готова.

Не готова ведь?

Переодеваюсь после душа в свою одежду. Постиранную и выглаженную. Потом уже уверенно иду на кухню. Но ни Захара. ни Богдана там нет. Только женщина в возрасте.

— Здравствуйте! — радостно улыбается она, — А Захар Матвеевич и Богдан в столовой. Завтракать пошли. Вас там ждут.

— Ххорошо, — немного оторопело отвечаю я и уточняю, где столовая.

Потому что, забыла. Она мне объясняет, и я ухожу.

Там Захар и Богдан. Завтракают.

— Доброе утро! — говорю я, чтобы хоть что-то сказать.

— Доброе! — как-то суховато отзывается Захар. И тут же без всякого перехода, — Уезжать не передумала?

Останавливаюсь как вкопанная.

— Лия... Давай без игр. Если хочешь остаться... - произносит мужчина и сглатывает. Его кадык дёргается.

Он уже отделаться от меня торопится? Ладно...

— Нет, не передумала! — уверенно и резко отвечаю я.

Мне достается долгий и внимательный взгляд. Я его выдерживаю с задранным подбородком.

— Хорошо. Садись за стол. После завтрака я вас с Богданом отвезу. Сам...

Я не спорю, но есть не могу. Пью только чай. А затем мы уезжаем.

Хотя, наверное, лучше бы я этого не делала...

Лия

Захар раздражен — это видно. Сразу бросается в глаза. Я — в полной растерянности. Не знаю, что чувствую, не знаю, что делать дальше. Еще рано. Нужно успеть на работу... А Богдан? С кем он останется?

Все эти мысли теснятся в моей голове, поэтому я особенно не смотрю по сторонам. Когда машина останавливается возле нашего подъезда, стараюсь быстро выбраться из неё, что-то бормочу типа "пока".

А зря....

Около подъезда на меня налетают. Вспышки камер... Их человек десять.

Но такое ощущение, что на меня напала свора голодных бродячих псов.

— Вы — Лия Морозова?

— Вы работаете в школе и занимаетесь проституцией?

— Какое отношение вы имеете к олигарху Кабирину? Вы его содержанка?!

Это льётся со всех сторон. Я не ожидала. И не представляю, что делать. А я ведь еще и с Богданом, которого прячу за спину.

Откуда эти люди здесь? Что им надо?!

Безобразие прекращает появление того самого олигарха, о связи с которым со мной хотели поговорить журналисты.

Оно фееричное. Вот уж кто не теряется. Без всякого вступления он выхватывает наверняка дорогущую камеру у одного из них, грохает её о землю.

И отдает четкий приказ своим — то ли охранникам, то ли головорезам:

— Всё, что они успели записать и заснять — зачистить! Не отпускать их, пока не сделаете...

— Не имеете права! — кто-то запальчиво заявляет.

— Кто будет ерепениться, закопать в лесу — живьем! — цедит Захар.

И непонятно абсолютно — то ли стебется, то ли серьёзно говорит.

Потом разворачивается в мою сторону, хватает меня за запястье и уводит обратно к машине. А я держу руку Богдана. Так вот и тащим один другого.

Захар возле машины отдает четкий приказ:

— Залезайте! — я стараюсь вообще не смотреть никуда, чувствуя как сгораю на костре из стыда и неловкости. Лишь замечаю, какое выражение лица у брата...

И от этого становится до того тошно... Словами не передать.

Машина трогается сразу, как только мы с Богданом пристегиваемся.

— Лия... А почему эти люди так про тебя говорили? — спрашивает перепуганный Богдан.

И всё — меня прорывает. Я закрываю лицо ладонями и принимаюсь рыдать. Горько, навзрыд. Захар говорит что-то — я не слышу. Богдан тоже что-то говорит, я и его не слышу.

Лишь бормочу:

— Ну, за что это всё со мной!

В итоге машина останавливается. Захар пересаживается назад, Богдана отправляет на переднее пассажирское место. Мне суёт в руки бутылку с водой и велит:

— Пей!

У него такое лицо, что отказаться даже страшно. Меня, наверное, тоже прикажет в лесу закопать.

Делаю глоток, потом еще один. Потом... Короче, кое-как беру себя в руки.

Кабирин неожиданно пересаживает меня к себе на колени.

Вытирает моё мокрое лицо руками, затем откуда-то у него появляются салфетки. И влажные, и сухие. Еще чуть-чуть и нос выбивать заставит.

— Успокаивайся давай... Хватит себя изводить! Ты, что, вообще делаешь?

Делаю глубокий вдох. Он какой-то по-детски жалобный, с придыханием.

— Ты абсолютно не умеешь успокаивать, — говорю ему совершеннейшую правду, — После твоих успокаиваний тебя прибить хочется...

Захар хмыкает.

— Зато нюни не хочется распускать. Это уже плюс.

— Плюс, конечно... Меня в проститутки записали...

Морщится.

— Наплюй и забудь. В жизни бывает много бурь. Бывают и похлеще этой. А чужое мнение — оно ценно только от тех людей, которые сами что-то из себя представляют. Остальное — так, ветер. Знаешь поговорку — собаки лают, а караван идёт?

— Слышала...

— Вот пусть себе лают. Хоть охрипнут. Главное, чтобы караван шел в нужную сторону.

И протягивает мне сухую салфетку.

— Нос вытри, у тебя течет...

Захлёбываюсь.

— Тыыы...

— Вытирайся давай. И домой поехали. Хорош... Зря тебя только послушал сегодня. Ведь не хотел...

— Но... - собираюсь что-то возражать. Только что?

Захар целует меня в лоб. Как маленькую. Ссаживает обратно на сиденье, пересаживается за руль.

— Можно я тут останусь? — спрашивает Богдан.

— Оставайся. Я аккуратно поведу, — разрешает ему Захар.

— Всё будет хорошо! — заявляет мне брат спереди.

— Ага... - буркаю я.

Прикрываю глаза. И тут звонит мой сотовый. Это директор лицея. Явно не с хорошими новостями.

Но всё равно беру.

— Здравствуйте! — голос-то у него какой. С преступниками так не разговаривают, — Вы отстранены от должности. Будет проводиться разбирательство и...

— Дай сюда! — требует Захар. И руку тянет назад.

Отдаю, а то еще врежется куда-нибудь.

— Вы кто? — спрашивает первым. Агрессивно, напористо.

Наверное, по таким, как Кабирин, сразу видно, что с ними лучше не связываться. А я — мямля. Вот и валится на меня всё со всех сторон.

— Я — начальник Морозовой... Директор... - слышу, ведь разговор на громкой связи.

— Проверку вы, конечно, господин директор, можете проводить, но очень вам рекомендую помнить об ответственности за клевету. И о прочих сопутствующих факторах. Всего вам доброго!

Захар даже разговор завершает первым, ставя в нём точку.

— Трубу пока не бери. Только от близких. Поняла?

— Поняла, — у меня выходит какой-то тихий шелест, а не ответ. Точно мямля, не способная даже себя защитить.

А на мне ответственность за Богдана... Что я ему дам? Ославленная на весь белый свет. Еще и с работы, скорее всего, выгонят.

— И вселенскую трагедию там не придумывай. Замуж за меня пойдешь. Будешь, как положено нормальной бабе, детей рожать и розы разводить... - следующий план-максимум от Кабирина действительно заставляет меня замолчать.

Даже все трагедии отходят на задний план. Некоторое время просто смотрю в широкую спину и моргаю. Потом машу в его сторону рукой.

Я забыла просто... Он — невозможный.

Несколько минут тишины, а после Богдан...

— Вот дядь Захар дело говорит... Тебе за него замуж надо. Как он там эту камеру хлоп! А то налетели! — столько эмоций в словах ребенка. И понимаю я, что он за меня переживает.

Но то, что он так проникся доверием к Захару — это плохо или хорошо?

— Я подумаю... - неожиданно отвечаю. Обоим.

И тут же вижу, как Захар старается в зеркало поймать мой взгляд.

— На дорогу смотри, пожалуйста. А еще не готова отправиться в лучший из миров. Тут еще дел много...

— Каких же? — как-то хрипло спрашивает Кабирин.

— Тебя перевоспитывать буду, — сообщаю свой план-минимум.

— Я не против... Готов к любым экспериментам, — и так это говорит, что мне кажется, что совсем не перевоспитание он имеет в виду.

По-моему, у меня лицо начинает пылать.

Мы приезжаем обратно.

Пока идём в дом, я жалуюсь:

— У нас и вещей с собой нет... Надо было хоть домой зайти.

— Это беда — совсем не беда, — отзывается Захар, открывая передо мной и братом дверь своего дома.

Захар

Я завожу Лийку обратно к себе домой. И вот сейчас, несмотря на неприятный осадок от того, что случилось, на душе у меня тепло. Почему-то именно теперь я уверен, что она никуда от меня не денется. Не надо ей никуда от меня. И мне от неё тоже никуда нельзя. Мне с ней хорошо.

— И что теперь? — выдыхает горестно, оглядываясь по сторонам.

Причин радоваться немного. Я, конечно, толстошкурый, но её состояние прекрасно понимаю. Наверное, поэтому давлю в себе желание схватить её в охапку и зацеловать.

Неподходящий момент...

Но Богдан уходит вперед. И... Может быть, сейчас отхвачу за это по первое число.

Я притягиваю девушку к себе, стискиваю в объятиях, приподнимаю над полом и кружу.

Целовать не целую, Богдан смотрит.

— Всё будет хорошо! — заверяю я.

Жду выволочки, но вместо этого Лийка утыкается мне лбом в плечо и вздыхает:

— Ой, дурак!

— Ну, уж какой есть, — отвечаю я ей.

— Поставь меня. Уронишь.

— Тебя? Ни за что!

— Заа-хаар... - слышу, как произносит моё имя.

Как приятно-то... Когда нормально — без обид и агрессии. Хочу, чтобы в спальне его кричала, срывая голос.

Ставлю мою девочку обратно на пол. Улыбаюсь. И правда, как дурак.

— Скажи еще раз...

Непонимающе хлопает ресницами.

— Что сказать?

— Назови меня по имени... - прошу. Так странно — с Лией я научился просить.

Замирает, затаив дыхание.

Уже готовлюсь к тому, что пошлёт. И даже не обижусь на неё за это. После появления меня в её жизни на неё столько всего свалилось, а я не защитил...

— Захар, — повторяет моя девочка.

И сама выглядит настолько удивленной, что не выдерживаю и быстро чмокаю её в губы. Сладкая моя...

С сожалением выпускаю.

Нужно решить кучу проблем.

— Давайте с сайтов сейчас закажем всё, что вам нужно. Богдан сегодня дома, ты — тоже. Территория дома охраняется, так что можешь спокойно выйти пройтись, если захочешь. Что это было возле твоего дома, я выясню.

— Хорошо, — согласно кивает, — Только вещи не надо. Мы можем и попозже съездить.

— Лиияяя! — восклицаю я нетерпеливо.

Неужели всерьёз думает, что я на неё денег буду жалеть?

После недолгого спора всё необходимое заказываем. Затем, когда попривыкнет и перестанет шарахаться, можно заняться и тем, что не нужно, но хочется и приятно.

В процессе обустраивания новых членов семьи в их новом доме даю распоряжение выяснить, с кем или чем связана травля журналистами. Слив видео сам по себе не мог привести к таким последствиям.

Затем приходится уехать по делам. А уезжать как не хочется... Кто бы только знал. Сел бы где-то в углу и смотрел, чем у меня дома Лийка занимается. Или... Нет — про "или" пока не буду думать.

Из списка дел — первое — мой "непутевый" сын. Который обосновался в квартире и собирается в армию. Всё у него пучком — документы со школы забрал, 9 классов у него закончены, восемнадцать лет ему есть, контракт он подписал. Красота... Что тут скажешь.

Отцу родному подгадил, на невиновных отыгрался. К девчонке этой — Майе, его теперь на пушечный выстрел не подпустят. Со всем справился блестяще. Программа "как угробить собственную жизнь" в действии и приносит ощутимые плоды.

— Ну? — первое, что слышу, как только захожу в квартиру.

Этот олух собирается...

— Кир... Какая вожжа тебе попала под хвост? Или куда попала? Что ты творишь?! — спрашиваю уже без агрессии.

Еще недавно думал — сверну поганцу шею. Но — родительская любовь, удивительная штука на самом деле. Она может прощать то, что прощать нельзя. И прощает настолько легко, что страшно.

— А тебе есть до меня дело? — если я подуспокоился, то сынок мой завелся еще сильнее, похоже.

— Кир... Если я не прибил тебя за собственную голую жопу, слитую тобой в интернет, то, наверное, есть...

— Или за то, как ты училку...?

Вот это он зря. Лийку нельзя обижать.

— Не смей! — цежу тихо.

— Да нужна она мне была! Сами разберетесь! Просто... Вот то, что тебе на неё не всё равно — это видно. А я... Наверное, лучше бы, если бы меня и не было...

Застываю — это какая обида живет в нем, если он так на самом деле думает?

— Кирилл... Ты сейчас сильно не прав. И говоришь полную чушь. Я — не слишком эмоциональный человек и, наверное, не особо показывал тебе, что ты... Что я люблю тебя...

— Боже! Папа! Вот не надо! Тебе даже выговорить это трудно. Да и зачем? Ты сказал, что я взрослый. Ок! Я — взрослый. И делаю то, что считаю нужным.

Смотрю на вещи, которые он упаковал. И... С одной стороны, ему не надо мешать — пусть попробует, что значит эта самая самостоятельная жизнь. С другой — внутри шевелится такая тревога... Словно отпущу его — и случится беда.

— Кирилл, нужно аннулировать контракт, — говорю то, что сейчас на сердце.

— Херушки! — грубо отзывается он, — Иди домой, папа. Тебе твоя молодая подружка еще таких, как я, нарожает. Только у меня к тебе большая просьба — не будь таким же долбоебом, когда будешь их растить.

Я пытаюсь уговаривать. Пытаюсь давить. Всё бестолку — Кир упёрся рогом. И стоит на своём.

И я совершаю тотальную ошибку — я ему уступаю. Хотя интуиция вопит вовсю.

А к вечеру я узнаю еще одну интересную новость — журналистов на Лию натравил отец Майи — Глеб Дёмин. Вот эта новость пронимает меня до печёнок. Так, что я, не раздумывая, еду к нему в офис. И меня даже пускают — правда, одного, без охраны. Но я настолько зол, что мне плевать.

Меня сопровождают в кабинет великого и ужасного, где я с огромной радостью, бью его по морде.

С извечным вопросом:

— На хуя?!

Отвечать он мне не отвечает — мы просто сцепляемся, пока охрана самостоятельно не решает вмешаться, прежде чем мы друг друга поубиваем.

— Наверное, для того, чтобы было понятно, что бывает, если тронуть мою дочь, — сплюнув кровь на шикарный ковер, сообщает мне этот мудила.

— Да? Кому понятно — двадцатилетней девчонке, которая вообще не при чем?

— А Майка — при чем? — взвивается Дёмин, — Она на привидение похожа! После выходных с твоим сынком!

— Я... - и вот что отвечать? С девочкой не должно было случиться ничего такого. Но... Случилось, — Ты, что, думаешь, я ожидал от Кира такого выверта? Или, может, я его надоумил?

— Смотреть лучше за ним надо! И воспитывать...

— Слушай ты, воспитатель! Много ты в этом понимаешь!

— Побольше твоего!

— Травлю прекрати по-хорошему. Иначе — я тоже могу удивить. Не сомневайся...

На этом и расходимся.

И я с разбитой рожей еду домой, кое-как вытершись салфетками.

Лия

Я хожу по дому Захара словно привидение. Пытаюсь осознать реальность — я здесь, и не знаю то ли мне печалиться по этому поводу, то ли радоваться.

Захар как-то внезапно перестал вызывать отторжение. Возможно, обида поутихла. Возможно, я перестала его бояться, потому что он перестал давить. Я даже не грызу себя за то, что снова с ним была близка. Мне... было хорошо. Мне это было нужно.

И... Всё равно встает вопрос, что же дальше. Ведь дальше должно что-то быть.

А если Захар это всё серьёзно? Если для него это не игра никакая? То...

Не знаю... Не могу решить. Богдан, пользуясь выходным, захватил огромный телевизор и смотрит фентези-сериал. Я решила ему не мешать и дать нормально отдохнуть, раз уж так получилось.

А сама думаю, думаю, думаю. Кажется, голова взорвется. Так проходит день. Ближе к вечеру, бесцельно слоняясь из угла в угол, слышу шум в прихожей. Иду туда. Есть, конечно, риск столкнуться с Кириллом, но я уже устала бояться.

Однако это не Кирилл...

Первые несколько минут подвисаю, разглядывая помятого и потрепанного Захара.

Он тоже подвисает, видя меня.

— Лий... Не обращай внимания. Я сейчас душ приму и приведу себя в порядок, — бормочет он, стараясь проскользнуть мимо меня и удрать.

А сам согнутой рукой за ребра держится... И лицо всё разбитое... Мачо, блин.

— Стоять! — прилетает мое командное в кабиринскую спину.

— Чего? — он разворачивается и явно удивлен, что с ним так разговаривают.

— Ты... - не могу подобрать нужные слова. Захар всегда находит что-то, чем выбить меня из равновесия. Куда девалось элементарное умение четко сформулировать нужную мысль? Вместо слов обвожу своё лицо по контуру рукой и спрашиваю, — Что это?

Нет, что это — мне понятно. Меня не отпускает предчувствие, что это связано со мной.

— Подрался... - отвечает олигарх так, как какой-то дворовый мальчишка.

— Мгу... Зачем?

— Лий... Надо было... - по-моему, господин Кабирин пытается выкрутиться...

— Тебе? Самому кулаками махать?! — я и не пытаюсь скрыть, что ни капли ему не верю.

— Давай я в душ схожу, переоденусь, а потом ты будешь устраивать допрос, — уже более привычно произносит Захар.

— Хорошо... Где у тебя аптечка? Лицо нужно обработать...

Этот гад пытается улыбнуться, но тут же морщится.

— Переживаешь за меня, да? — и вроде шутливо это спрашивает.

Но явно не ждёт серьёзного ответа.

— Да, Захар... Переживаю... - и такое с ним твориться после простых слов, что...

У меня земля из-под ног уходит. По-моему, он совсем мне не безразличен.

— Лий... Я... - и мне кажется, что он тоже не может подобрать слов для того, чтобы выразить, что он чувствует.

Что мы оба чувствуем... Эту связь, которая зародилась между нами и которая день ото дня становится лишь крепче. Несмотря на наше общее сопротивление. Захар ведь тоже сопротивлялся. В самом начале.

— Где аптечка, Захар? — спрашиваю я, опуская взгляд.

Не могу сейчас на него смотреть. Словно тону в его взгляде.

Он объясняет, где найти аптечку, и идёт к себе. Я иду за аптечкой и поднимаюсь к нему в комнату. Провоцирую? Или что?

Захар уже в душе, слышу, как льётся вода. Жду его в комнате. Он выходит в одном полотенце, обвязанном вокруг бёдер.

Я громко ахаю, прикрываю рот ладонью.

Слева налился фиолетовый, почти черный синяк... Где ребра. Довольно высоко, близко к сердцу.

— Захар... Ты у врача был? — у меня даже всякое смущение проходит от того, что он не одет.

— Да ерунда это всё...

— Спятил?

— Ты же меня ненавидишь...

— Наверное... Но... Когда тебе плохо, мне тоже... плохо, — делаю это удивительное признание и подхожу вплотную.

Кладу руку ему на грудь, слышу, как стучит сердце. Очень быстро.

— Давай в больницу поедем? Пожалуйста... Это очень страшно выглядит, — прошу я его.

— А ты со мной поедешь? — спрашивает он у меня.

— Поеду...

Я обрабатываю ему лицо. Он одевается, я тоже собираюсь. И мы оказываемся в больнице, где после обследований оказывается, что у Захара сломаны два ребра. И как-то они не очень хорошо сломаны. Так, что Кабирина кладут в больницу. Он пытается спорить. Но в итоге сдается, после того, как я обещаю варить ему домашние супчики и готовить другие вкусняшки.

— Лий! — зовет меня, когда я всё же собираюсь уходить, потому что Богдан уже звонил несколько раз.

Он с домработницей остался. Но он её не знает. И мне нужно вернуться в дом Захара.

— Ты ведь пойдёшь за меня замуж? — спрашивает неожиданно Захар.

Распахиваю глаза, перестаю дышать.

— Я не знаю... - я не могу от него уйти. Это правда. Но хочу ли я его на всю оставшуюся жизнь?

— Выйдешь, — говорит он утвердительно за меня. И закрывает устало глаза.

Почти сразу же засыпает, а я уезжаю к нему домой, где мы с Богданом и остаемся жить.

И как-то ненавязчиво моя жизнь меняется. От видео в сети не остаётся и следа, проверку директор лицея как начал, так быстро и закончил, и журналисты про меня забывают, будто в то утро мне померещились. А Богдан оказывается переведен поближе к дому... Кабирина. В очень престижную школу, попасть в которую моему брату не светило.

А мне там же предлагают работу. В лицей я так и не вышла — мне оформили липовый больничный, но я не особо отбивалась. Мне там будет очень тяжело работать.

Только вот Захара не отпускают из больницы. У него плохо заживают поломанные ребра.

— Вот зачем ты лез на рожон? — не выдерживаю я после очередной беседы с его лечащим врачом, когда мы остаемся вдвоем в палате, — Кто тебя так избил? Это как-то связано со мной?

— Лия... Успокойся... Ну, всё заживет. Ты же слышала врача — нужно больше времени. Лучше скажи, что ты решила по поводу работы? Ты ведь согласишься?

Следует заминка.

— А вообще... Может, дома будешь сидеть? А? Чем плохо-то? Ведь с тобой постоянно что-то случается...

— Со мной? — вопросительно задираю я бровь.

— Ну... Эм... - отмахивается от моего укоряющего взгляда, — Ребёночка мне родишь...

— Захар! Ты без мыла в задницу залезешь! — как-то резко вырывается у меня. И его выражением!

— Ух, ты! Какая ты темпераментная... Прямо как салют. Чего случилось-то?

Случилось... Только как сказать? Если я даже тест на беременность боюсь сделать. У меня задержка. Пять дней. Каждый день я жду наступления месячных. А их всё нет.

— У меня задержка... Пять дней... - всё-таки выговариваю это.

И сажусь на стул возле его кровати.

Лицо Захара освещается такой радостной надеждой... Что глазам становится больно.

— А ты тест делала? — деловито осведомляется он.

Майя

Иду следом за своим братом-близнецом.

— Нет, Майя! — чеканит он отрывисто.

Видно, что раздражен моей просьбой. Но я не могу отказаться от своей затеи. Мне надо знать! Мне это очень важно.

— Денис... Как ты не понимаешь... - тихо произношу я.

После похищения всё вроде устаканилось. Более или менее. Взрослые успокоились или делают вид, что успокоились. Во всяком случае перестали требовать какую-то правду. Я её так и не рассказала. Никому. Вот только — у меня ощущение, что мама всё знает. Она смотрит на меня так... Как будто ждёт чего-то. Но никак не дождётся.

А я не могу признаться. Даже ей. Мне так страшно за Кирилла...

Ден резко разворачивается. Я этого не жду и врезаюсь в него. Он меня ловит и удерживает.

— Нет, Майя, это ты не понимаешь. Если человек — гондон, то это навсегда. И нет ничего, что ты можешь сделать, чтобы он изменился. Не тешь себя иллюзиями. И даже если этот гондон что-то к тебе испытывает, то это не любовь. Такие — не умеют любить. Он... Измучает тебя. И рано или поздно выкинет.

Задираю подбородок, который начинает дрожать. Может, брат прав. Я не знаю. Но у меня так сердце за Кирилла болит, что... Мне надо его увидеть! Во что бы то ни стало...

— Я... Я хочу поговорить с Киром. Мне надо. Если ты мне не поможешь, то я сама... - слова вылетают. Сбивчиво. Рассыпаясь словно бисеринки.

Ден застывает, шарит по моему лицу взглядом. И делает неутешительный вывод, при этом сильно морщится:

— Постой, Майка... Ты что... Любишь этого козла?!

Вот так просто Ден несколькими фразами вскрывает нарыв внутри. Я задыхаюсь, услышав от кого-то вслух, что со мной происходит.

А ведь — и правда. Люблю...

Только что делать с этой любовью? Как пробиться с ней к тому, который выставляет все свои шипы и раздирает тебя ими? Видит это, осознает, как тебе плохо, но продолжает это делать? И слабым утешением служит то, что ему не лучше. А также, как тебе, плохо. Или даже еще хуже. Только по какой-то неизвестной тебе причине он не хочет остановиться.

Это страшно. Собственная беспомощность. Я тону в своих чувствах. А Кирилл... Я хочу знать, что происходит с Кириллом! Он должен мне сказать...

Молчу. По моему лицу и так всё видно. Что тут добавить? От чего зависит любовь? Разве влюбляются лишь в достойных?

— И попрёшься к нему, — делает Ден следующий правильный вывод.

Я поджимаю губы и не издаю ни звука. Я ему уже всё сказала.

— Ладно... Лучше со мной, чем одна, — обреченно выдыхает Денис.

Тянусь к нему, обхватываю за шею. Какой же высокий он стал! Шепчу, обнимая:

— Спасибо тебе большое!

— Я всегда на твоей стороне, Майя. Просто... Очень не хочу, чтобы ты страдала, — отвечает мне Денис.

Я всё это знаю. Но, наверное, уже слишком поздно для того, чтобы не страдать.

Не знаю, что и как говорит Денис матери и отчиму, но в Москву нас отпускают без вопросов. Я пыталась дозвониться Кириллу, однако очень скоро я поняла, что в черном списке. Адрес Кабириных я знаю.

В Москве. когда мы сошли с самолета, Денис еще раз спрашивает:

— Ты уверена, что тебе это нужно, Майя? — вглядывается в моё лицо очень внимательно и отчего-то я уверенна, что брат ждет, что я скажу, что мне это не нужно.

А я не могу этого сказать. Тревога сжимает моё сердце слишком сильно. Когда мы оказываемся дома у Кабириных, к нам выходит девушка. Красивая. Я тут же чувствую укол ревности.

Я сбивчиво ей объясняю, что я приехала к Кириллу. Денис просто сопровождает, в нашем разговоре не участвует.

— Кирилл подписал контракт на службу в армии... - огорошивает она меня.

Потом, глядя на меня, добавляет.

— Давайте я Захару позвоню. Может он сумеет вам чем-то помочь.

Она при нас звонит отцу Кирилла и, поговорив с ним недолго, передаёт мне трубку.

— Здравствуй, Майя, — слышу я голос отца Кирилла.

— Здравствуйте... Мне надо увидеть Кирилла, — мой голос звучит напряженно.

— Что ты от него хочешь, Май? — в голосе Захара Матвеевича отчётливо слышится усталость.

— Мне нужно с ним поговорить, — настаиваю я.

— Да уж... Поговорить вам и правда нужно. Я в больнице. Кир на распределительном. Я пытался его отговорить, но он меня не стал слушать. Возможно послушает тебя. Я сейчас распоряжусь, и вам организуют встречу.

Вот так просто?

— Спасибо! — негромко произношу я.

— Ты зря меня благодаришь... Я где-то ошибся с Кириллом, и для тебя бы было лучше, если бы я отправил тебя домой, но... Я очень надеюсь, что ты сумеешь его остановить. Мне кажется, что он совершает ошибку.

Именно это кажется и мне. Недаром я за него боялась.

— Мне всё равно, почему вы так поступаете. И я... Очень хочу, чтобы Кирилл ко мне прислушался.

Проходит совсем немного времени, я оказываюсь в небольшом помещении, куда должен прийти Кирилл. Дениса я упросила не ходить со мной. То, что между мной и Киром — оно настолько личное, что я не хочу это делить даже с собственным братом, ближе которого у меня нет человека.

Энергетика в комнатке меняется мгновенно, как только распахивается дверь.

Кир застывает на пороге. Он еще в гражданской одежде, но уже коротко острижен.

Впивается в меня глазами. Его взгляд загорается. Но это длится всего несколько мгновений. До того, как его демоны снова берут его под контроль.

— Зачем ты приехала, Майя? — ровно и сухо.

— Кир... Куда ты собрался? Зачем? — и меня по-прежнему съедает жуткая тревога. Я даже не дожидаюсь, что он ответит, — Не надо! Откажись от этого!

Он проходит внутрь помещения, закрывает за собой дверь. Я испуганно вздрагиваю.

Он замечает. Усмехается зло.

— Майя... Меня не надо спасать... Ты зря приехала. Вали обратно и забудь про меня...

Зачем он так?!

Отрицательно мотаю головой.

— Ты не понимаешь, Кирилл! — я собираюсь сказать, что чувствую к нему.

Но его палец прижимается к моим губам.

— Молчи! Это всё неважно. Я — неправильный. И тебе со мной будет плохо. Я испорчу тебе жизнь. Поэтому — молчи. И уезжай. Забудь про меня...

— Кир! Ты спятил?! Зачем ты отталкиваешь меня? — я повышаю голос.

— Потому что ты глупая, правильная девочка, которая будет стараться меня исправить. А мне это не нужно, Май. Мне нравится быть плохим. Вали, пока отпускаю. Останешься — и очень об этом пожалеешь!

Смотрю я его глаза. И... Верю ему. Это еще страшнее, чем было до этого. Кирилл сейчас говорит мне правду.

— Всё... Уезжай... - бросает он последние слова и, развернувшись, уходит.

А я еще какое-то время стою там, не могу двигаться. Чувство невосполнимой потери раздирает мне грудную клетку.

Лия

Не успеваю выйти из кабинета гинеколога, как у меня звонит телефон. И я точно знаю кто это.

Отвечаю. Даже слова не успеваю произнести, как слышу:

— Ну, что там? — голос Захара звучит так, как будто случилось что-то сверхъестественное — например, марсиане высадились на планету Земля.

Удивляться уже практически нечему — я сделала несколько тестов на беременность, и все они оказались положительными.

Так что — визит к гинекологу это формальность, необходимая для дальнейшего ведения беременности.

Но Захар дёрганный последние пару дней — его пока отказываются отпускать из больницы, Кирилл отправился служить. Его не остановило и то, что девушка, в которую он влюблен, приезжала к нему. Конечно, о том, как они поговорили, я не в курсе, но своего решения он не изменил. Захар на эту тему тоже распространяться не стал, хотя мне кажется в курсе того, что там между ними снова случилось. И переживает за сына. Что бы там Кирилл не придумывал, какие-то свои обиды — Захар его любит. Правда, с выражением этой любви у него проблемы. Но возможно, если сам захочет, то Кабирин изменится?

— Я беременна, — отвечаю просто, — С беременностью всё хорошо.

И повисает молчание. Я, затаив дыхание, жду реакции мужчины.

— Лий... Я... Не силён в этом. Для меня это тяжело — говорить с тобой. Но я... знаю, что тебе это нужно. И вот... Я очень сильно люблю тебя и также сильно рад тому, что ты беременна.

Подвисаю. Отстраняю телефон и зачем-то смотрю на экран. Наверное, проверить, что именно с тем абонентом разговариваю.

— А я... Не знаю, что чувствую, Захар. И еще мне страшно... Если ты вздумаешь меня додавить, то... Я не выдержу, — это моя правда.

Физическое влечение есть, я не спорю, но что за ним?

— Лия, давай ты не будешь придумывать всякие ужасы. Это ни к чему. Я не собираюсь делать тебе ничего плохого. Но... Кое-что нужно обсудить. Ты сможешь сейчас ко мне приехать? Или устала?

— Я и так собиралась к тебе приехать, — отвечаю я Захару. Перед приемом у врача я ему даже тефтельки из индейки сделала с гарниром. И у меня это не только физиология, как бы я не пыталась себя в этом убедить.

— Хорошо. Я тебя жду.

У меня машина с личным водителем. Охрана. Я уже вовсе не та простая девушка, которой была до встречи с Захаром и которая работала учителем и растила брата. Но протестовать против этого всего я не собираюсь. Люди слишком непредсказуемы и жестоки, а я... Я жду ребёнка. И вот именно в этот момент я и осознаю то, что скоро я стану мамой, что внутри меня развивается новая жизнь и что этот маленький человечек будет мне бесконечно дорог.

Захар встречает меня на ногах. Ему уже лучше, но врачи отпускать его не торопятся. Прямо с порога палаты меня заключают в объятия и хрипло дышат в макушку. Я понимаю, что так он выражает свои чувства, и не делаю попыток отстраниться. Во-первых, у него ребра, во-вторых — мне так хорошо сейчас, что самой страшно от того, что я понимаю — и со мной тоже что-то происходит.

— Я тебе горячее привезла — брокколи и тефтели из индейки.

— Лучше бы стейк, — раздается еле слышное бормотание, — И жареную картошку.

Хмыкаю.

— Не надо было драться. тогда был бы стейк и жареная картошка.

— Тоже верно, — вздыхает Захар, — Но я всё съем.

В этом я и не сомневаюсь — аппетит у взрослого мужчины вполне себе здоровый.

— Я по-твоему обжора? — подмечает Захар мой взгляд и верно его истолковывает.

— Не знаю... - теперь уже откровенно смеюсь.

— Лий... - без всякого перехода огорошивает он, — Тебе нужно выйти за меня замуж.

Настораживаюсь.

— Если это из-за беременности, то я... - я ему не доверяю. И не хотела бы пока этого замужества.

— Нет. Это не из-за беременности, — Захар моментально напрягается, — Это из-за Богдана. Я использовал все свои возможности, но та стерва, которая всё это затеяла до сих пор мутит воду. Видимо, всерьёз считает, что ты нацелилась на её мужа, а учитывая, что у неё папа — государственная шишка, проще будет сделать все, как положено.

Я чувствую, что ловушка, в которую я угодила, вот-вот закроется.

— Лия... Если ты захочешь уйти, после того, как всё утрясется — я тебя отпущу, — хрипло произносит Захар и ловит меня за руку, пожимает мои холодные пальцы, — Я... Больше никогда не буду тебя ни к чему принуждать. Просто сейчас это самый эффективный и быстрый способ решения проблемы.

А вот теперь я пытаюсь рассмотреть, что там у Захара в душе — очень внимательно вглядываюсь в его глаза. Мне очень нравится, что он не отводит взгляд.

— Я очень хочу тебе верить. И надеюсь, что ты не манипулируешь мной и не обманываешь меня. Прежде, чем поступать так со мной, подумай о том, что бы ты чувствовал сам по отношению к человеку, который поступает так в отношении тебя, — наверное, мои слова наивны. но это именно то, что я чувствую.

И мне хочется, чтобы Захар понял меня и дорожил моей откровенностью.

— Лия, я не лгу тебе сейчас... - произносит вроде бы уверенно.

А я решаю его зачем-то поддеть.

— И когда же наша свадьба? Всех своих знакомых на неё соберешь?

— Я б с удовольствием. И гордился бы тобой как самым редким сокровищем, но расписаться нам надо завтра. И передать документы в опеку. А еще — если ты не против, неплохо было бы, если бы я усыновил Богдана. Так вопросов было бы еще меньше.

Он серьёзно это всё? Кажется, до меня только тут доходит, что угроза снова вполне реальна и что Богдана на самом деле могут отобрать. Но также нельзя! Кому нужен мой брат. кроме меня? Что я сделала этой женщине? Да я даже, как выглядит её муж, о котором она так печется, толком не помню!

Притихаю. И спорить уже не хочется. Когда же нас оставят в покое?

— Хорошо... Давай распишемся, — тихо соглашаюсь я.

Захар меня обнимает. И целует в губы. Сначала нежно, а после так — что голова кружится.

Отстраняется от моих губ и тоже тихо говорит:

— Ты не пожалеешь.

А я не знаю. Не уверена, что наша жизнь сложится хорошо.

— И если ты хочешь свадьбу, то...

Я отрицательно мотаю головой. Слишком энергично даже. Мне не нужна публичность. Особенно после всего, что случилось.

— Не надо! — возражаю эмоционально, — Я... Вдруг кто-то из гостей видел то видео? Я с ума сойду, пока буду думать обо всём этом.

— Но, Лий... Девушки мечтают о чем-то таком.

— Я мечтаю о безопасности, — признаюсь я, — И о спокойствии.

Он прижимается губами к моему виску.

— Я с тобой, моя хорошая. Ничего не бойся.

Лия

Когда я уезжаю от Захара, то начинаю очень нервничать. Куда я лезу? В пасть ко льву? Ну, какая из меня жена для Кабирина? Он же меня проглотит, даже не пережёвывая. Он сильнее меня и намного. И я сейчас не только про его состояние и положение в обществе. Про стержень внутри. Может, так и должно быть, чтобы мужчина был сильнее женщины, потому что это мужчина — глава семьи и защитник, а женщина — хранительница очага и продолжательница рода? Женщины уязвимей. Но лишь до определенного момента. Так вот — это момент у меня наступил? Или еще нет? Как будет относиться ко мне Захар, когда я выйду за него замуж и как быстро я ему надоем?

Или я просто пугаю себя, зациклившись на непростом начале наших отношений? Но после той ужасной ночи, Кабирин всегда приходил мне на помощь. Всегда. Пусть грубовато и неуклюже, но ни разу он не отвернулся от меня. Да и... Как быть теперь? Я от него беременна... Ситуация с Богданом всё время на грани. Справлюсь ли я со всем этим, если откажусь выходить за Захара?

И почему, ради всего святого, я думаю об этом теперь, когда уже согласилась?

Но я думаю. И всё сильнее нервничаю. Не помогают ни ромашковый чай. Ни попытки занять себя. Даже Богдана, который пытается мне что-то рассказывать, я слушаю краем уха, так велико моё напряжение.

Уже завтра я стану женой Кабирина. Насколько я поняла Захара, мы распишемся прямо в больнице.

Я начинаю ходить по комнате из угла в угол.

— Лий, что с тобой? — всё-таки пробивается в моё сознание голос брата.

Непонимающе на него смотрю.

— Я тебя уже несколько раз позвал... Ты не реагируешь. Я тебе рассказываю, а ты не слушаешь, — Богдан удивленно на меня смотрит.

— Богдан, у меня что-то голова сильно разболелась. Я пойду прилягу, а ты...

— А я с Еленой Алексеевной побуду. Я пельмени домашние хочу. Она уже тесто сделала. Помогу ей налепить, — Богдан и мне часто на кухне помогает и многое уже сам умеет делать. Ему нравится, я не мешаю.

Возможно, растет великий шеф-повар.

Я забиваюсь в свою комнату, как в норку, и сижу там, не высовывая носа. Что я натворила с собственной жизнью? Очень ярко вспоминается всё, что говорил и делал Кабирин тогда. А что, если стоит мне только выйти за него, он снова превратиться в бездушного монстра?

Захар присылает несколько сообщений, на которые я отвечаю односложно.

Меня не беспокоят. Только ужин приносят. Как раз те самые домашние пельмени. С запиской от Богдана: "Для моей любимой сестры". Это меня немного успокаивает, напоминает, зачем весь этот риск. Вечером ко мне в комнату приходит брат. С книжкой. Сказками Пушкина. И читает мне стихи великого русского поэта. Под них я засыпаю. Сплю очень беспокойно, много раз просыпаюсь. Богдана в моей комнате нет, значит, ушёл к себе.

На рассвете просыпаюсь окончательно, потому что больше не могу сомкнуть глаз. Просто лежу в кровати.

Пока дверь комнаты тихонько не открывается. Первым в дверной проём показывается огромный букет роз на длинных стеблях практически в человеческий рост.

Я сажусь на кровати, сильно растерявшись.

Следом за букетом показывается и сам жених. Увешанный какими-то пакетами с ног до головы, как верблюд.

И все мои страхи осыпаются как отстающая штукатурка. И кажутся такими же ветхими.

Вместо этого в голову лезет вполне разумное возмущение:

— Ты зачем всё это таскаешь?! У тебя же рёбра!

Кабирин улыбается совершенно по-дурацки. Так что его хочется стукнуть. Взрослый же человек!

— Мне сразу несколько человек доложили, что ты превратилась в царевну Несмеяну и задумала сбечь из-под венца. Только у тебя не выйдет! — он наклоняется ко мне и машет перед моим носом пальцем.

Гляжу на него во все глаза. И поверить не могу, что это он. И так себя ведёт.

— Захар, ты пьяный, что ли?

— Не... Просто счастливый...

И всё. Это слово из его уст выключает весь остальной мир. Всё, что я могу, это смотреть в глаза мужчины, который вот-вот станет моим мужем, мужчины, ребенка которого я ношу под сердцем. Он точно также всматривается в мои.

Первым заговорить решает Захар.

— Ну, что стряслось? Ты испугалась. что я женюсь каждый год, а трупы бывших жен прячу в подвале?

— Очень смешно... Юморист...

— Вот! Ты уже, как вполне нормальная жена, начала на меня бухтеть. Так что у нас с тобой определенно есть будущее, — и тут же без перехода, — А я тебе подарки принес!

Слегка вытягиваю шею. Интересно же.

Но вслух говорю:

— Ты лучше скажи, как тебя из больницы отпустили?

— Попробовали бы не отпустить! Они больше перестраховываются. Я себя нормально чувствую, — говоря это, Захар роется в пакетах, которые принёс, и достает оттуда бархатную коробку.

Не коробочку. Именно коробку. Открывает её.

— Я на колено вставать не буду, Лий. Боюсь, если встану, то поднимать меня будет охрана, а мне не хочется, чтобы ты думала, что выходишь замуж за развалину. Но от чистого сердца прошу тебя стать моей женой, клянусь беречь тебя и заботиться о тебе до своего последнего вздоха. И — я сделаю тебя счастливой.

От него сейчас такая энергетика исходит — что и хотела бы я ему не поверить, но не получается.

С недоумением заглядываю в эту самую коробку. Там гарнитур — серьги, кольцо, ожерелье, браслет. Насколько я могу судить, с бриллиантами. Всё сверкает и искрится.

— Ты ювелирный ночью обнёс? — не знаю, как на это реагировать.

— Нет. Это на помолвку. Мой тебе подарок. А еще я принес два платья на выбор, к ним там белье и всё, что нужно. И обручальные кольца тоже купил. Сейчас приедут спецы, которые помогут тебе собраться. Роспись у нас в 11 в ЗАГСе. Потом я клятвенно обещал вернуться в больницу.

Оглядываю это всё и не знаю, как себя вести.

— Захар! Не надо этого всего! Давай в больнице распишемся! Вдруг тебе хуже станет? — меньше всего я хочу, чтобы это сумасшествие отразилось на его здоровье.

— В порядке всё со мной, — наклоняется и быстро целует в губы, — Ты лучше обручалки выбери.

— В каком смысле выбери — ты же сказал, что купил их уже?

Обручальных колец Кабирин купил три пары, из которых я и выбрала одну — два кольца, которые мы будем носить.

А потом и правда приехали специалисты, которые сделали из меня не невесту — мечту. Я смотрела на себя в зеркало и долго не могла поверить, что это я. На регистрацию мы взяли охрану, Елену Алексеевну — домработницу Захара и Богдана.

Ровно в 11 часов началась регистрация, а через 15 минут я была уже Лией Сергеевной Кабириной.

И в меня не ударила молния...

Лия

Я вышла замуж за Кабирина. И... Ничего страшного не произошло.

Захара отпустили из больницы через неделю. Он вернулся домой, у него не отросли рога, копыта и хвост. Наоборот — муж носился со мной, как с писанной торбой. Начал упираться, чтобы я не выходила на работу, но чувствовала я себя довольно нормально для беременной. Лишь только спала много. Поэтому после переговоров я вышла на работу туда, куда меня пристроил Захар. И мне там понравилось. Там царила какая-то дружеская атмосфера, и я с легкостью влилась в новый коллектив. Никто не старался меня зацепить, не задавал бестактных вопросов, почему я решила работать с таким мужем, не вспоминал никаких скандалов, связанных со мной. Меня оценивали по тому, какая я есть на самом деле, как работаю и отношусь к детям. И, кажется, мною были довольны. Богдану тоже нравилось новое место.

Захар попытался закинуть идею, что работать можно пойти после того, как я рожу, и ребенку исполниться три, но я его переубедила. Мне нужно было что-то стабильное, за что можно цепляться. То, что не делало бы меня зависимой от него. Когда он начал напирать, я ему прямо это и выложила. Он походил день смурной, но потом сам подошёл и сказал, что, если мне это нужно, чтобы чувствовать себя уверенней, то он не будет мешать. Однако, если будут сложности с беременностью, я не буду никого из себя строить и буду слушаться врачей. Я пообещала.

Постепенно мы с Захаром вливались в обычную жизнь. И в ней всё было стабильно. Оказалось, что Захар — весьма занятой человек, у которого много работы, который часто пропадает в командировках. И который любит, когда о нем заботятся. Но вместе с тем — он про меня не забывал. Писал, звонил, присылал подарки. И всё это создавало эффект присутствия. И даже, если его не было рядом, то я знала — когда он мне нужен, мне достаточно просто набрать его номер. Он ответит. Или обязательно перезвонит в самое короткое время.

Я начала чувствовать себя нужной и защищенной. Все мои страхи день за днем отступали все дальше и дальше.

Да и... Меня очень подкупало то, как Захар относился к Богдану. Как к родному. И Богдан к нему привязался. Всё-таки мальчику очень важно иметь рядом если не отца, то мужчину, на которого он может равняться.

Так пролетело время...

Я сегодня собралась на консультацию к врачу и плановое узи. По срокам уже можно узнать, кого же мы с Захаром ждем. Кабирин утром должен был отправляться в очередную командировку.

Спускаюсь в столовую, где накрыт завтрак. С работы отпросилась, поэтому поспала подольше. Богдана отвез в школу водитель.

В столовой вижу Захара. За ноутбуком и чашкой с кофе.

— А... - подвисаю, — Ты же должен был уехать? Или я что-то перепутала?

— Я с тобой хочу, — заявляет он абсолютно спокойно, — Я тоже хочу знать, кто у нас родится.

Моргаю. Кто бы мог подумать, что жесткий Захар Кабирин будет так близко всё принимать к сердцу...

Захар манит меня пальцем. Иду, переваливаясь словно уточка. У меня уже животик.

Он отодвигается от стола и, когда я приближаюсь, усаживает меня к себе на колени. В весе я прибавила, но не очень критично.

— Лия... Конечно, я пойду с тобой. Потому что ты мне важна. И наш с тобой малыш мне важен тоже. Я не хочу допускать таких ошибок, как с Кириллом. Ведь, несмотря на моё отношение к нему, он считает, что не нужен мне. И как его переубедить, я не знаю.

Кирилл — это больная тема для Захара. Тот в разведке, в "горячей точке". Каждый день рискует жизнью. И не связывается с отцом. Лишь с бабушкой. Захару о сыне докладывают посторонние люди. Теперь, когда я скоро стану мамой, я очень хорошо понимаю чувства Захара — не дай бог никому пережить такое неприятие со стороны собственного ребёнка.

Обвиваю шею Захара руками. Ограничений у нас нет, поэтому сексом мы занимаемся регулярно. И мне — это нравится. И Захар, и секс с ним. Я улетаю в такие моменты.

— Может, со временем... - высказываю предположение, что Кирилл, пройдя путь взросления, поймёт, что его отцу тоже было весьма непросто. Он был и за маму, и за папу, а еще и бизнес.

— Может, — соглашается Захар, но как-то без особого энтузиазма.

Тянусь к его губам. То ли беременность меня так размягчила, то ли то, что воображаемые ужасы не случились, но мне всё время хочется к нему прикасаться. И целовать его тоже хочется. Учитывая, что он явно не против, то... Если бы я не была беременна, то точно бы забеременела после свадьбы.

А еще он за это время поприжал ту ужасную женщину, из-за которой у меня едва не отняли Богдана. Её папу сняли с должности из-за нарушений, возбудили уголовное дело, а она сама уволилась с работы. Потом от неё муж ушёл. Это мне на новой работе рассказывали. Там её знают. Ну, а то, что Захар к этому руку приложил, я сама догадалась. У него спросила — он не стал отпираться.

И мне звонил отец той девочки, которую Кирилл похитил. Майи Дёминой-Вейбех. Извинялся за нашествие журналистов. Говорил, что на нервах был из-за случившегося с дочерью. Хотел задеть Захара. Через меня. Логику его поведения я так и не поняла, лишь выразила надежду, что больше он к таким методам прибегать не будет. Как по мне, они ни к чему хорошему не привели.

После завтрака мы выезжаем в клинику. Там меня уже ждут. Прием проходит как обычно. Лишь на узи замечаю, как Захар всматривается в монитор. Почему-то очень напряженный.

Пол рассмотреть сразу не удается. Малыш прячется. Лишь под конец процедуры врач сообщает, что у нас родится девочка.

Не знаю, как Захар — я счастлива. Да и, если честно, мне уже всё равно кто — мальчик, девочка. Лишь бы здоровеньким был.

В коридоре, после того, как выходим от врача, Захар берет меня за руку и разворачивает к себе.

— Я рад, что будет девочка. Хочу, чтобы на тебя была похожа. Лий... Мне вообще очень повезло, что я тебя встретил. Я как отогрелся... Душой. Давай дочку Надеждой назовем?

Замираю. Думаю, что чувствую я. Ведь мне не плохо с ним. Мне с ним хорошо. По-настоящему хорошо.

Глажу его пальцами по щеке.

— А я оказалась за каменной стеной. И хоть я и боялась, но мне там хорошо...

Из клиники выходим держась за руки.

И вроде бы нужно жить и радоваться. Только через месяц случается страшное — Кирилл пропадает без вести.

А Захар начинает его искать, используя все возможности, какие у него есть.

Кирилл

Лежу на спине, смотрю на звезды. Прострелянный бок болит. На меня снисходит какое-то тихое успокоение — может быть, просто хватит барахтаться? И принять свою участь?

Я сбежал. Правда, что тем, кто не ценит жизнь, везет. Но везет всегда с оговорками. Я сбежал оттуда, откуда другие не смогли. Но меня зацепили. Не знаю, насколько серьёзно, я вроде чего-то там возился. И даже двигался дальше. На адреналине. На том, что всё живое хочет жить.

Только вместе с текущей кровью убегали силы. Да и сама жизнь. В какой-то момент в глазах начало темнеть. И я упал. Мой побег не был спонтанным, я присматривался, собирал информацию. И шёл в нужную сторону. Просто в это уравнение я не включил то, что меня ранят, а так шансы на успех были.

Страшно ли мне умирать? Не знаю... Сознание путается. Да и... Кому я нужен? Урод моральный... Без меня всем только лучше будет. У отца новая семья. Молодая жена, приемный сын. Скоро еще кто-то родится. Не пропадет. Бабушка... Да, ей несладко придётся — она — единственный человек, который меня любит. Но я сделал всё, что мог, чтобы выжить. Моих сил не хватило — так тоже бывает.

"Не единственный", — шепчет меркнущее сознание. И в памяти всплывает последняя встреча с Майкой. Я не дал её сказать, а сейчас подыхаю и так об этом жалею. Что она хотела мне сказать? Я так этого теперь и не узнаю... Жаль...

Может быть, это вообще всё зря? Всё, что я наворотил? Зачем я поперся в эту армию? Зачем лез в самое пекло? Чтобы не вернуться?

Но мне рано! Рано умирать! Я не хочу!

Животное берет верх. И хочется ползти туда, где спасут.

Только сил не осталось. Совсем. Смеживаю веки. И на звезды я устал смотреть. Ото всего устал. Посплю. Всё проходит, пока спишь. И во сне нам ничего не надо. Ни от себя. Ни от других.

Это и хорошо.

— Бля! — раздается тихое. Совсем рядом, — Я куда-то наступил...

На меня ты наступил, чертов придурок! Силюсь сказать это — и не выходит. Вместо этого начинаю кашлять. Надрывно.

— Посвети! — шипит кто-то.

Глаза открыть я так и не смог. Не знаю, кто это. Не знаю, хорошо или плохо, что меня нашли. Вообще ничего не знаю. Сквозь закрытые веки чувствую вспышку света... Или может я уже... Всё?

— Кто это? — продолжают раздаваться голоса.

Но они становятся всё нереальней. Кажется, меня трогают. Это отдает в раненом боку адской болью. После которой меня поглощает темнота.

Из темноты я выныриваю в другую темноту. В ту, в которой почему-то вижу. Какая-то комната. Какие-то люди. Тут что-то важное. Я всматриваюсь, пытаясь понять что. Не сразу происходящее доходит до меня. Как будто сквозь толщу воды.

Там Майка... Делаю шаг вперед. Она не одна. Там парни. Трое? Четверо? Что им надо от неё? Двое хватаю ей. За руки. Держат. Один прихватывает за шею сзади.

Еще один становится перед ней. Слов я не слышу. Почему я ничего не слышу?!

Тот, который стоит перед Майкой, вдруг замахивается и отвешивает ей пощечину. У неё дергается голова. Он её ударил! Почему я не вмешиваюсь?! Ей же нужна помощь!

Я умер?!

Хочу влезть, заступиться, оттолкнуть их, раскидать... А вместо этого отворачиваюсь. И ухожу. Я прогнал её. Меня больше не касается то, что с ней происходит.

А потом на меня обрушиваются звуки.

Майка кричит за моей спиной.

— Помогите!

А я ухожу...

Открываю глаза резко, выгибаюсь, и с моих губ срывается. Нет — не крик, хрип:

— Помогите...

— Кир! Что? — никакой темной комнаты. Никакой Майи. Никаких ушлёпков, которые её...

Голос отца обескураживает. Начинают пищать приборы.

Стоп! Откуда здесь отец? Я же умер... Но боль врывается в тело. Со всех сторон.

— Пап? — еще одно слово, которое мне удается произнести.

— Я, я... Сейчас позову медиков. Лежи... Не вставай. Тебе нельзя.

Отец, бледный и осунувшийся, бросается к двери. Затем в палату начинают заходить врачи. Со мной что-то делают. В руки катетер, вводят какое-то лекарство. Боль отступает, сознание проясняется.

И я понимаю, что жив.

— Я не умер... - шепчу сухими как пески Сахары губами.

— Нет, парень! Ты — чертовски везучий сукин сын, — звучит бас одного из докторов. Высокого и здорового, как гора, — А если будешь меня слушать, то быстро пойдёшь на поправку.

Затем всё вокруг опять тонет в мареве. На этот раз — сна, а не беспамятства. К обезболивающему добавили снотворное.

Когда просыпаюсь, то снова вижу отца. Но восприятие на этот раз гораздо более четкое. И приборы не взрываются оглушающим писком.

— Кирилл... - с его губ срывается всего лишь моё имя. И до того устало, — Вот какого хрена ты всё это затеял? Зачем во всё это полез?

Упрёки, вечные упрёки. Хотя бы сейчас можно было бы без них.

— Чтобы мужиком стать. Ты ж сам этого хотел! — хочу чтобы слова звучали твердо. На деле выходит какое-то полузадушенное мяуканье.

— Стал? Чуть не... - сам себя обрывает, — Мы тебя четыре месяца искали! Я чуть с ума не сошел! А ты — ты чудом жив остался!

Я его почти не слушаю. Мне вспоминается то ли бред, то ли картинка из будущего. И становится еще более страшно. Почему-то кажется, что, если я приближусь к Майке, с ней обязательно случится что-то плохое. Причем по моей вине.

— А как же другие пацаны? У которых нет богатых родителей? А, пап? Ты об этом задумывался вообще? Как они долг Родине отдают? Их же некому отмазывать! Их никто не воткнет в университет, лишь бы в армию не шли. И они идут. И воюют. И ранения получают! И убивают их... Чем я такой особенный?

— Кирилл! У них нет таких возможностей, как у меня! Я... Жилы себе всю жизнь рвал, чтобы ты... У тебя всё было! Всё, чего не было у меня! — отец старается держать себя в руках.

Я же... Именно в этот самый момент решаю, что вернусь. Вернусь к своим. Там, где спину прикрывают своей грудью, не думая о выгоде. Где последний кусок хлеба тебе отдадут, потому что тебе он нужнее. Я сам так делал. И ради меня — это тоже делали. Не из-за выгоды, а потому что там, на грани мы больше людьми были, чем в мирной жизни.

— Это трусость, папа... Разве так настоящие мужики должны поступать?

Он поднимает ладонь, останавливая меня.

— Хватит! Потом об этом поговорим. Ты только в себя пришел. Десять дней без сознания.

— Хорошо, — соглашаюсь с ним.

Чувствую себя выжатым словно лимон. Но живым.

Может, это и неплохо, что выжил...

Захар

Захожу домой, ноги еле передвигаю. На плечах как будто всё небо лежит своей безмерной тяжестью. Кирилл выжил, поправился и... решил вернуться назад. В то пекло, где едва не погиб.

Похоже, я потерял сына. Оглядываюсь по сторонам — мы же с ним всё время вместе были. Пусть я не мог ему уделять столько времени, сколько он хотел, но я старался. Выходит, мало старался, если он так легко меня отталкивает. Не додал того, что должен был. Сам был молодым и самому хотелось хорошо проводить время.

В итоге...

Иду в гостиную, опускаюсь на диван.

И звоню матери. Не знаю, насколько мы с ней близки. Раньше мне казалось, что она меня постоянно не одобряет и пилит. Сейчас — до меня доходит, что у меня никогда не было ни малейших сомнений в том, что она меня любит. Как бы мы с ней не ругались — а бывало, что довольно серьёзно, но и тогда я точно знал — нужно будет отдать ради меня сердце — она отдаст.

— Да, сынок... - её голос звучит сонно.

— Кир... Он... Вернется обратно. Мам... Почему он меня ненавидит? — вот тебе и очень могущественный дядя. Только жизнь так устроена, что поддержка нужна и самым сильным. Просто у сильных не всегда есть те, кто готовы их поддержать.

Мне повезло — у меня есть.

Слышится шуршание. Я её разбудил — ночь уже. Но мне нужно выговориться.

— Захар... Он тебя не ненавидит. Он просто думает так. Воспринимает всё вокруг через призму собственных заблуждений, — её голос звучит успокаивающе.

Только внутри — всё равно буря.

— Мам... Но от этого не легче. Его же там чуть не убили. И в следующий раз ему может так не повезти.

Она вздыхает.

— Захар, это его выбор. Ты в своё время сделал свой. И сколько бы я тебя не отговаривала, потому что это опасно, ты всё равно делал так, как считал нужным.

Хмыкаю. Она права. Как она права! И почему я не задумывался, каково ей, пока я покоряю мир? Ведь я тоже довольно долго балансировал на грани.

— Мам... Я... Прости меня за всё. Я тебя очень сильно люблю, — я считал и считаю, что за мужчину говорят его дела. Но я — не истина в последней инстанции.

Слова — это тоже важно. Чувства — не менее важны. А еще — способность ими делиться. Не только забирать, но и отдавать.

— Я тебя тоже люблю, Захар. И знаешь, Кирилл — хороший мальчик. Рано или поздно он нащупает твердую почву под ногами, и ты услышишь от него то, что я только что услышала от тебя.

Качаю головой отрицательно. Мать меня не видит, но я это делаю больше для себя.

— Что-то мне в это совсем не верится, мам.

— А ты поверь, Захар. Всему своё время.

Мы молчим какое-то время слушая дыхание друг друга.

— Как там Лия? Как Богдан? — переключает она моё внимание.

— Хорошо.

— Когда она должна родить?

— Через пару месяцев, — отвечаю. Моих губ касается неподвластная мне улыбка, когда я вспоминаю, как выглядит беременная жена.

— Считай, что ты выиграл у жизни джек-пот. Эта девушка — она настоящая. И, если ты будешь её беречь и любить, то всё у тебя будет хорошо.

— Мам... Я стараюсь.

— Вот и молодец. А теперь ступай, Захар, спать. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, мам!

Её голос перестает звучать, и я остаюсь в полумраке гостиной. Может быть, всё наладится. Но и того, что у меня есть — достаточно, чтобы жить.

Жить ни о чем не жалея, стараться для своей семьи.

— Захар? Ты приехал? — будит меня голос жены.

Я уснул на диване. Просто закрыл глаза и меня вырубило. Измотался и физически, и морально.

Открываю глаза.

— Да... - выходит сипло.

Смотрю на неё — округлившуюся и взлохмаченную. И вот именно сейчас она кажется мне необыкновенно красивой и женственной. Самой лучшей. Несмотря на домашний халат. И пушистые тапочки. И то, что рукой придерживает довольно крупный живот, в котором наш с ней ребенок. Красота в глазах смотрящего, и до тех пор, пока мужчина любит женщину, у неё нет недостатков. Никаких. Они появляются тогда, когда уходит любовь.

— Иди сюда, — протягиваю руки, тяну Лийку к себе на колени, утыкаюсь ей в шею и жадно дышу.

— Кирилл... Вы опять поругались? — как-то угадывает она сходу.

— Да, — отвечаю односложно.

Ситуацию с сыном придётся отпустить. Мать права — Кирилл вырос, и у него есть право выбирать, как ему жить дальше. А всё, что остается мне — это смириться с его выбором, каким бы он ни был. Просто... Когда я ходил по краю, то считал, что делаю это и для него тоже. Чтобы ему-то уж точно не пришлось. Выходит — я ошибался. Наши дети — не наша собственность. Всё, что мы можем — это любить их и желать им счастья.

Чувствую, как тонкие женские пальчики зарываются в мои волосы, гладят их. И мне это нравится...

— Знаешь, Захар... Ты можешь мне не верить, но пройдёт время, и твой сын поймет, что ты его очень сильно любишь. И сам потянется к тебе.

— Тебе я поверю даже, если ты будешь мне протягивать яд, а говорить, что это лекарство, — шепчу я, беря лицо любимой женщины в ладони.

Встречаемся взглядами, тонем один в другом. За всё это время — быть рядом — потребность, которая не перекрывается ничем. И, если раньше я считал, что мужчину и женщину может связать лишь классный секс, то теперь мне это кажется такой глупостью. Мне достаточно, когда Лийка мимо меня проходит, пусть я в этот момент и занят, пусть всё переворачивается с ног на голову и обратно, но стоит ей лишь приблизиться, как легче становится. И такое чувство рождается — желание жить. И всё ради неё. Ради них.

Прикасаюсь к её губам. Они такие вкусные. Прикасаюсь нежно, ненавязчиво. Сейчас бы утонуть в ней, получить разрядку, но... У нас на это дело врачебный запрет. Не все так безоблачно, как хотелось. Мы в первой половине беременности поверили, что будет легко, однако всё оказалось не так просто. Но мы справились. И я уверен, что она доносит нашу дочку и родит здоровую малышку.

Лийка вдруг углубляет поцелуй. Делает его таким, что кровь вскипает за считанные секунды.

Затем начинает целовать мою шею, прикусывает меня за неё.

— Ты что вторишь, а? — сиплю я. А перед глазами темно от возбуждения.

Чувствую, как расстегивает ремень и брюки.

— Хочу сделать тебе приятно... Я хочу, чтобы тебе было хорошо... - шепчет Лийка, высвобождая мой возбужденный член.

И целует меня в него.

— Потому что тоже тебя люблю, Кабирин, — продолжает шептать, покрываю подрагивающий ствол поцелуями.

А потом вбирает меня в себя. То упора. То мелькания звездочек у меня перед глазами. И ласкает меня ртом. До оглушительного оргазма.

— Должен буду, — хмыкаю я, едва отдышавшись.

Улыбается.

— Не волнуйся! Вот рожу — и все долги с тебя взыщу, — обещает как-то кровожадно даже.

— Жду — не дождусь.

Захар

У Лийки отросли роскошные волосы, которые теперь разметались по подушке. Она спит беспробудным сном, как-то странно подогнув ноги, а руки закинув вверх.

Я только что приехал из командировки. За ночь созванивался с женой, потому что они с Надей не спали. У дочки режутся зубы, и она даёт всем вокруг прикурить. Месяц назад Лия подхватила простуду, тяжело болела, и у неё пропало молоко, поэтому сейчас Надя на искусственном вскармливании. Лийка расстраивалась, переживала, пока я не убедил ей, что всё нормально. Современные смеси вполне позволяют вырастить здорового ребёнка.

Надя ворочается в коляске. которая придвинута к кровати.

Смотрю на жену и решаю, что ей совершенно необязательно сейчас просыпаться. Вид у неё — измученный даже во сне.

Пусть спит. Что я — с пятимесячной дочерью не справлюсь? В этот момент из коляски раздается первый недовольный вскрик.

Заглядываю туда, и дочка широко распахивается глазки, передумывая закатывать очередную истерику.

— Привет! — шепчу своей красавице, прикладываю палец к губам, — Чшшш! Не шуми... Давай дадим твоей мамочке поспать хоть пару часов? А мы пока с тобой пообщаемся...

Говорю и замечаю, как еще недавно беззубый рот разъезжается в улыбке. А снизу красуется первый зуб!

— Это кто у меня тут такой зубастый? — приговариваю я и вытаскиваю дочу из коляски.

Лийка переворачивается во сне. Времени — около шести утра. Поэтому решаю, что нам с дочей нужно перебраться в другую комнату, чтобы Лия могла поспать.

Надя — довольно беспокойный ребёнок, и у нас есть няня. Но она не находится у нас в доме круглосуточно, так как с момента своей женитьбы я стал ценить семейное уединение, когда никакой комфорт не нужен, лишь бы посторонних не было. Весь обслуживающий персонал дома по этой причине переведен на нормированный рабочий день и, выполнив свои трудовые задачи, отбывает по домам.

Выходные мы вообще предпочитаем проводить своей семьёй, но это требует того, чтобы все помогали друг другу. Сегодня суббота, у няни выходные. Вернется она к нам в понедельник. Или по звонку, если будет нужна.

С дочкой на руках спускаюсь вниз, в гостиную, где установлена люлька для Надюшки. За то время, что у меня появилась дочь, я поднаторел в у ходе за младенцами, поэтому провожу необходимые гигиенические процедуры, переодеваю Надю. Затем кормлю. Ест плохо, пытается грызть соску у бутылочки для кормления.

Затем начинает кукситься. При попытке уложить в люльку закатывает фирменный скандал. Приходится брать на руки и ходить по дому. Но я как-то втягиваюсь в это занятие.

Сам не замечаю, как начинаю рассказывать дочке, как устанавливают пластиковые окна. Ну, а что? Она внимательно меня слушает и одобрительно агукает.

Потом нам и это надоедает, и Надежда заходится плачем. Пытаюсь отвлечь её от этого упоительного занятия и решаю поиграть.

Игра очень простая, но маленькому ребенку приходится по душе.

Мы с Наденькой бодаем собственные отражения в зеркале. Даже думать не хочу, как при этом выгляжу со стороны — приставив два пальца буквой "V" к голове. наклоняющийся вперед и громко вскрикивающий:

— Буууу!

Зато доча перестает плакать и заливисто смеётся.

— Слушай, Кабирин, — раздается голос жены за нашими спинами, — Можно я тебя на телефон сниму? На память? Ты очень забавно сейчас выглядишь.

Оборачиваемся. На противоположной стене тоже зеркало, поэтому мне отлично видно, как и я, и Надюшка расплываемся в улыбках при виде Лии.

— Тебе можно всё! — говорю я жене, — Только в сеть не выкладывай. Пожалей мою репутацию грозного босса!

Лия смеётся... Так люблю её смех. А еще очень люблю то, что при виде меня её глаза искрятся неподдельной радостью. Так и должно быть. Она должна быть счастлива. Я сделаю для этого всё от меня зависящее. И даже больше — я сделаю для этого даже невозможное. Так сильно её люблю.

— Захар! Твоей репутации ничего не повредит! Твои подчиненные огромным усилием воли заставляют себя не залезать под столы при твоем появлении...

— Подкалываешь, да?

— Правду говорю. Мне их было жалко. И чем ты их так пугаешь?

— Снижением уровня их мегакосмической зарплаты в случае проколов?

— Во всем виноваты деньги?!

Лия подходит к нам с дочкой. Та — гулит и тянет к матери ручки. Лия чмокает её в хорошенький носик, потом тянется ко мне, обнимает за шею и целует в губы.

— Я очень по тебе соскучилась... - невинная фраза.

Но для меня это самое соблазнительное, что только можно услышать.

Я углубляю поцелуй. сам не отдавая в этом отчета.

Только жизнь родителей очень меняется с появлением детей... Надежда — дама серьёзная, и, сочтя, что мы про неё забыли, принимается хныкать.

Лия отстраняется, проводит рукой по моей щеке.

— Небритый... - вздыхает как-то по-особенному.

И забирает у меня дочку.

Провожу рукой по лицу. Действительно, не побрился... Надо исправится. У жены нежная кожа, не хочется её царапать.

— Я заменил подгузник, переодел, покормил, как смог. Ела плохо, — отчитываюсь о проделанной работе.

— У неё зубы режутся. Спала ночью очень плохо. Я так устала, что даже не слышала, как ты заходил и забрал Надю. И что я за мать?! — отвечает мне Лия.

— Самая лучшая! — опровергаю я её напраслину, — И жена — такая же. Мне с тобой несказанно повезло. Даже твоя свекровь того же мнения!

Лийка хохочет.

— Твоя мама — святая женщина. У неё все хорошие.

— Не, я — лоботряс...

— Не придумывай, Захар! Она тебя очень любит.

— Но внуков любит больше...

Подхожу к своим девочкам, обнимаю их обоих.

— Ну, что — глава семьи вернулся! Чем займемся? — интересуюсь у них.

Надя изворачивается и старается прихватить меня за волосы.

— Ай-яй-яй! — грожу я ей пальцем, — Выдерешь папке все волосы — папка будет лысый и страшный. И мама его разлюбит.

— Вот еще! — возмущается жена, — Не дождёшься.

Чувствую, как сильнее жмется ко мне. Поворачивает в мою сторону голову и смотрит в глаза. Такое ощущение, что в душу.

— Я никогда тебя не разлюблю, — произносит очень серьёзно.

А я — от этих слов у меня так крышу сносит. Это ведь важно на самом деле — чтобы тебя любили. Хорошего, плохого — разного. Любили, потому что ты есть, без всяких причин и условий.

В этом и кроется настоящее счастье. И у меня оно теперь есть.

Конец.