Произведения, вошедшие в этот сборник, рассказывают о судьбах людей, утративших свое человеческое предназначение из-за пьянства. Перед читателем во всей наготе художественной и публицистической правды предстает одно из величайших зол на земле, искоренить которое — наша общая задача.
Каждое живое существо рождается с предначертанной природой и заложенной в его генах продолжительностью жизни, которая меняется лишь в определенных пределах.
Экзогенные факторы, влияющие на длительность жизни человека, — это факторы не генов, заложенных в нем, не наследственных свойств и не биологической природы его, а факторы внешней среды, причин, находящихся вне самого человека — как представителя определенного вида живого мира.
В этом смысле до сих пор не может считаться твердо установленной видовая продолжительность жизни человека, ибо долгая жизнь отдельных индивидов расходится со средней продолжительностью в очень широких пределах. Здесь имеет место разница в два-три раза, что для остального живого мира нетипично. Поэтому можно делать только предположительные заключения, ссылаясь на мнение ученых, которые специально занимались этим вопросом. У них нередко вызывает сомнения долгая жизнь отдельных людей. Хотя некоторые долгожители имеют весьма убедительные доказательства. Так, англичанин Томас Парр прибыл из Шропшира в Лондон в 1635 году, чтобы предстать перед королем Карлом I как чудо долголетия. Этот английский крестьянин утверждал, что ему 152 года и 9 месяцев, что он пережил девятерых королей. Парр умер внезапно в Лондоне. Для его вскрытия был приглашен знаменитый ученый, открывший кровообращение, Вильям Гарвей. Он написал трактат о результатах вскрытия, в котором не подвергал сомнению возраст Парра. Смерть произошла от пневмонии.
Из более поздних примеров долголетия приводится жизнь турка Заро Ага (1778—1934 гг.), который прожил 156 лет. Он имел 25 детей и 34 внука. Один из его сыновей умер в 1918 году в возрасте 90 лет. Умер Заро Ага от уремии.
В литературе имеются сообщения, в которых с большой долей вероятности описываются люди, прожившие 180—200 лет.
И. Мечников и А. Богомолец определяют продолжительность жизни человека в 150—160 лет. Другие ученые, как, например, Х. В. Гуфеланд, А. Ф. Галлер, полагают естественный предел человеческой жизни в 200 лет.
Подтверждением такой видовой продолжительности жизни людей могут служить следующие наблюдения над биологическими фактами. Лошадь, живущая 20—30 лет, становится взрослой в 3—4 года. Собака, живущая 15—20 лет, становится взрослой в 1,5—2 года. Следовательно, период созревания у животных составляет одну седьмую — одну десятую их жизни.
Если этот пример перевести на человека, то здесь мы должны наблюдать ту же картину. Период созревания у человека продолжается 18—20 лет. Значит, он должен жить 150—200 лет. Не может быть, чтобы разумная природа расточительно поступила в отношении самого совершенного существа — человека. Если средняя продолжительность жизни людей составляет 60—70 лет, то это значит, что она только в 3,5 раза превышает период созревания, в то время как должна превышать его в 7—10 раз. Мы живем, таким образом, намного меньше, чем нам положено.
Что же сокращает жизнь человека?
Патологоанатомические исследования умерших в возрасте 100 лет и больше показали, что ни один из них не умер от старости. Все они скончались от болезней.
Конечно, жизнь неизбежно сопровождается старением, этот процесс происходит не только в пожилом возрасте, но сопровождает весь наш жизненный путь. Ученые отметили многие признаки старения, которые появляются еще в активном периоде жизни — от 20 до 60 лет: снижение общего содержания белка, увеличение холестерина, замещение красного костного мозга белым, постепенное уменьшение селезенки, миндалин, лимфатических узлов, атрофия зобной железы и т. д. Но лишь после 60 лет начинают обнаруживаться признаки, которые превращают взрослого человека в старика: атрофия, а затем и исчезновение функционирующих клеток важнейших органов. Постепенно нарастая, изменения в организме приводят к физиологической старости, которая предшествует естественной смерти. В нормальных условиях эти изменения продолжаются долго, человек их не замечает и в течение всей жизни сохраняет трудоспособность, интенсивность которой постепенно снижается.
Причину старости старались объяснить увяданием функций того или иного органа. В частности, в течение долгого времени особую роль придавали половым гормонам. Новейшие данные показывают, что старость наступает вследствие изменений всего организма, всех его органов, деятельность которых регулируется нервной системой. И чем дольше сохраняется функция нервной системы, тем позднее начинает стареть организм. В настоящее время твердо установлено: чем слабее нервная система человека, тем чаще он подвергается различным болезням, которые, в свою очередь, сокращают его жизнь, приводя к преждевременной старости и ранней, то есть неестественной смерти.
О роли нервной системы в преждевременном старении организма говорят не только клинические наблюдения, но и эксперименты: непосильная и длительная нервная нагрузка, вызывавшая перенапряжение нервной системы собак, приводила к утомлению коры головного мозга. Они быстро дряхлели и рано погибали от различных заболеваний.
Опыты над животными и наблюдения над человеком показали, что нарушение деятельности центральной нервной системы и главным образом коры головного мозга может вызвать преждевременное старение как своеобразную болезнь. Расстроенная нервная система изменяет нормальную работу сердца, дыхательного и пищеварительного аппаратов, обмена веществ и других жизненно важных функций, изменяет физиологические процессы, обеспечивающие защитные способности организма и состояние равновесия с внешней средой. Это создает условия для раннего износа организма, а следовательно, преждевременного старения.
Какова же средняя продолжительность жизни человека?
Она меняется от различных условий жизни и состояния внешней среды, от культурного уровня населения и от состояния здравоохранения. Но несомненно одно, что из века в век она имеет тенденцию к росту. О темпах роста можно судить хотя бы по данным статистиков Швеции. В 1755 году средняя продолжительность жизни равнялась 34 годам. В 1816—1840 годах она составила 41 год, в 1911—1920-м — 57 лет, в 1945—1950-м — 68 лет. Учитывая, что люди умирают больше всего от болезней, нам надо уточнить, какие же из них представляют наибольшую опасность, что предрасполагает к ним.
Согласно официальным данным в настоящее время на первое место надо поставить сердечно-сосудистые заболевания, на которые падает от 40 до 60 процентов всех смертных исходов.
В какой-то степени рост сердечно-сосудистых, а также и злокачественных заболеваний идет за счет появления большого количества людей старшего возраста. Хотя эти заболевания связаны не только с процессами старения. Дело в том, что ишемические болезни сердца и гипертония всё чаще отмечаются в группах населения сравнительно молодого возраста.
О том, что атеросклероз, гипертония и коронарная недостаточность необязательные спутники пожилого возраста, говорят наблюдения, проведенные над жителями Новой Гвинеи. Обследования показали, что в отличие от городских жителей здесь у подавляющего большинства населения не повышается с возрастом кровяное давление. Клинические проявления сосудистых поражений, включая коронарные, чрезвычайно редки.
Институт кардиологии провел в Москве обследование группы мужчин в возрасте 50—59 лет. Оказалось, что каждый пятый страдает типичной формой ишемической болезни сердца, а артериальной гипертонией — каждый четвертый. Гипертония и ишемическая болезнь сердца все чаще встречаются и в более молодом возрасте. Смертность мужчин в возрасте 35—44 года возросла более чем на 60 процентов, а в возрасте до 31 года — до 15 процентов.
Значительно чаще наблюдается атеросклеротическое изменение сосудов сердца и аорты в сравнительно молодом возрасте. Так, например, врачи Риги выявили, что у людей, умерших в возрасте 30—39 лет, примерно 25 процентов площади внутренней поверхности брюшной аорты поражено атеросклерозом.
Ученые установили, что имеются некоторые «факторы риска», провоцирующие заболевания сердечно-сосудистой системы. Не вдаваясь в сугубо медицинскую часть этой проблемы, попытаемся коснуться тех моментов, которые зависят от самого человека и окружающих его людей и способствуют более раннему появлению этих грозных заболеваний.
Человек, как всякое живое существо, связан с внешней средой и зависит от нее. Чтобы оказывать сопротивление неблагоприятным факторам, он должен суметь адаптироваться. Для предупреждения любых болезней и для активной борьбы с ними большое значение имеет состояние самого человека: его закалка, тренировка, физическая выносливость и т. д. Большое значение приобретает умение закаливаться с юных лет, приучать себя к трудностям и учиться их преодолевать. Физический труд является самым ценным во всестороннем развитии человека. Народная поговорка гласит: в здоровом теле — здоровый дух. Физически здоровый, выносливый человек легче окажет сопротивление не только неблагоприятным природным условиям, но и перипетиям общественной жизни, психоэмоциональным стрессам.
Среди причин, ведущих к тяжелым заболеваниям, надо прежде всего указать на нервные перегрузки, отрицательные психологические раздражители, психоэмоциональные стрессы, и… ГРУБОЕ СЛОВО! Невозможно учесть тот вред, который причиняет грубое слово, который оно наносит человеку и государству в целом. Многие тяжелейшие заболевания, заканчивающиеся инвалидностью или смертью человека в творческом возрасте, появляются и развиваются из-за тяжелых и отрицательных эмоций. И в первую очередь от них страдает сердце.
Крупнейший наш кардиолог Г. Ф. Ланг писал, что фактором, вызывающим гипертоническую болезнь, является перенапряжение и психическая травматизация эмоциональной сферы. В 1965 году сессия Академии медицинских наук СССР, посвященная проблемам лечения сердечно-сосудистых заболеваний, полностью подтвердила мнение Ланга, что перенапряжение нервной системы и отрицательный психологический раздражитель являются ведущими факторами целого ряда сердечно-сосудистых заболеваний. На сессии было указано, что инфаркту миокарда предшествовали острая психическая травма, хроническая психическая травма, перенапряжение в работе. Таким образом, более чем в половине случаев инфаркту предшествовал отрицательный психогенный раздражитель и психическая травма.
При этом не надо думать, что любое перенапряжение нервной системы, любые отрицательные раздражители предрасполагают к развитию тяжелых сердечных заболеваний. Даже во время войны в блокадном Ленинграде, когда люди страдали, а многие и гибли от голода, вражеских артобстрелов и бомбардировок на протяжении нескольких лет, — в это время инфарктов было сравнительно мало. Очень интересные сведения мы узнали во Вьетнаме. Там, где все города, за исключением двух, были разрушены, где всякое движение по дорогам осуществлялось только ночью, где у многих людей родные гибли под ужасными бомбардировками, больных с сердечно-сосудистыми заболеваниями было очень мало. Так что не всякий отрицательный раздражитель является причиной тяжелых сердечных заболеваний.
Почему мы еще нередко сталкиваемся с грубым словом или действием? Грубость — не врожденная черта характера человека. Она вольно или невольно прививается и культивируется с молодых лет. Особенно опасна грубость у ограниченного человека. И не получи он своевременных уроков от окружающих людей — на всю жизнь останется грубияном. Если же такой человек займет пост руководителя — эта черта характера может принять уродливые формы. Как правило, груб с подчиненными тот, кто перед своим начальством подхалимничает. Чем ничтожнее такой человек, тем бесцеремоннее относится он к человеческому достоинству другого.
Чем выше у человека служебный пост, тем большая ответственность ложится на него: он на виду у многих людей и должен строго отвечать за каждое свое слово, за каждый поступок.
Величие человека, облеченного властью, сказывается прежде всего в чутком и заботливом отношении к людям.
Почти одна треть больных инфарктом миокарда причиной своей болезни считают перенапряжение на работе. Но его надо понимать не как результат физического или даже умственного утомления, а как следствие чрезмерного нервного напряжения, связанного с выполнением той или иной срочной работы.
На одной из кафедр института в течение последних двух лет умерло шесть преподавателей в возрасте от 42 до 55 лет, из них пять — от инфаркта. Заведующий кафедрой был на хорошем счету у дирекции института: руководимый им коллектив всегда выполнял задания в срок по всем показателям. Однако сотрудники заявляли, что шеф никогда не интересовался их условиями жизни, состоянием здоровья, настроением. Единственно, что они от него слышали, это слово «давай!».
Среди причин, приводящих к раннему износу организма, надо назвать стрессы, при которых из надпочечников в кровь выбрасывается большое количество адреналина, а под его влиянием деятельность других органов претерпевает изменения. При сильном стрессе организм не в состоянии адаптироваться, что может закончиться даже смертью. Очень многие патологические состояния: головная боль, бессонница, нарушение пищеварения, высокое артериальное давление, язва желудка, сердечно-сосудистые заболевания, поражения почек и т. д. — могут вызываться или обостряться в результате изменений адаптационных свойств организма.
О том, к каким последствиям приводит психоэмоциональный стресс, говорят эксперименты профессора В. Г. Старцева на обезьянах: вызывая его тем или иным способом, он получил у обезьяны гастрит, язву, полипоз желудка, инфаркт миокарда, гипертонию, диабет и т. д. Кроме неблагоприятных воздействий со стороны внешней среды, к стрессу может привести и неразумное поведение самого человека. Здесь имеются в виду вредные привычки: переедание, курение и употребление алкоголя.
Правильное, регулярное ПИТАНИЕ в немалой степени способствует долгой, здоровой жизни. Есть такой афоризм: «Неважно, что и сколько есть, важно — когда поесть». Вот почему у людей, принимающих пищу даже вкусную и полезную, но беспорядочно по времени, часто возникают различные заболевания желудка.
Важен тут и качественный состав пищи. Для сохранения здоровья необходимо, чтобы в ней содержались в соответствующей пропорции жиры, белки, углеводы и витамины. Не вдаваясь в подробности описания различных диет, скажу только, что жиры должны быть как животного, так и растительного происхождения, а белки есть обязательная составная часть пищи. Причем животные белки для детей, матерей и людей умственного труда не могут быть в полной мере заменены растительными.
Если у человека слабое или скудное питание, он заболевает различными болезнями или умирает от истощения.
Наряду с голодом из года в год нарастает другая причина преждевременной смерти человека — от переедания. Речь идет об избыточном весе. Вред переедания был отмечен еще в античном мире. Так, римский философ-материалист Лукреций писал: «Если первобытные люди часто гибли от недостатка пищи, то мы гибнем теперь от излишнего ее изобилия».
Полнота зависит от двух факторов: от переедания и недостатка физических упражнений, движений, активных форм отдыха. Малая затрата физического труда, казалось бы, щадит сердечно-сосудистую систему, и она же является причиной ее заболеваний.
Нужно больше двигаться, ежедневно заниматься физическими упражнениями, вообще вести активный образ жизни. Очень полезна работа на свежем воздухе — в саду, в огороде, «мышечную радость» приносят прогулки в лесу, походы за грибами, купание в реке.
Надо иметь в виду, что различным людям для пополнения расходов организма требуется различное количество пищи. У одних обмен веществ повышен, сгорание происходит быстрее, и они могут съесть больше и не пополнеть. У других этот обмен замедлен, пищи для восполнения расходов энергии требуется меньше. Рацион питания должен быть индивидуален. На мой взгляд, есть надо четыре раза в день, соблюдая определенные интервалы. При этом следует помнить, что вечерний прием должен быть самым легким и не очень поздним. Восточная пословица гласит: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу».
Одна из причин, приводящих человека к преждевремен ному одряхлению и ранней смерти, — КУРЕНИЕ. Эта дурная привычка губит людей, вызывая целый ряд смертельных заболеваний.
Академик Е. Чазов указывает, что «внезапная смерть от ишемической болезни сердца отмечается среди курильщиков в пять раз чаще, чем у некурящих» («Правда», 1976, 19 мая).
Как ни странно, курением в последние годы все чаще увлекаются женщины, особенно в молодом возрасте, хотя они сильнее страдают от этой «болезни» из-за более нежной структуры своего организма. Наиболее частым осложнением являются преждевременные роды, которые у курящих женщин случаются чаще, чем у некурящих. У курящих выше процент мертворожденных, чаще патология при родах Курение отрицательно влияет не только на новорожденных, но и на последующее развитие детей. Эти дети отстают в своем физическом и умственном развитии.
Вредное действие табака на половую функцию мужчин и особенно женщин отмечено уже давно. Объясняется это тем, что хроническое отравление никотином отражается на деятельности желез внутренней секреции. Никотин активизирует деятельность надпочечников и выделение ими гормона — адреналина, обладающего сильно сосудосуживающим действием. Повышается кровяное давление, резко суживается просвет сосудов мозга, нижних конечностей, внутренних органов, особенно сердца, а также половых желез. Функция последних снижается, некоторые женщины приобретают мужеподобный вид: у них грубеет голос, кожа лица становится землистого цвета, появляется неприятный запах изо рта.
Почему же курение табака так губительно действует на человека?
При курении под влиянием высокой температуры из табака выделяется около 30 вредных веществ: никотин, сероводород, аммиак, азот, окись углерода и различные эфирные масла, среди которых особенно опасен бензпирен — стопроцентный канцероген. Главный яд — никотин. По своей токсичности он не уступает синильной кислоте. Однократная доза чистого никотина в 0,08—0,16 грамма смертельна для человека.
Американские исследователи установили наличие в табачном дыме значительного количества полония-210, который излучает альфа-частицы. При выкуривании одной пачки сигарет человек получает дозу облучения, равную 36 рад, что в семь раз больше дозы, установленной международным соглашением по защите от радиации.
Никотин нарушает деятельность нервной системы, сердца, легких, печени, органов пищеварения. Попав в организм человека, этот яд вначале на короткое время вызывает расширение кровеносных сосудов головного мозга, усиливает кровоснабжение клеток мозга. Однако вслед за этим наступает резкий спазм сосудов, в результате чего наступают различные мозговые расстройства. Никотин губительно влияет на деятельность органов чувств, понижает остроту зрения и слуха, притупляет обоняние и вкус.
По данным английского королевского общества врачей, каждая выкуренная человеком сигарета стоит ему 15 минут жизни. В среднем же курящие живут меньше, чем некурящие, на 8 лет. Стоит ли за такое сомнительное удовольствие расплачиваться столь дорогой ценой?
Учитывая огромный вред табака для здоровья человека, ВОЗ выступила с таким лозунгом: «Курение или здоровье — выбирайте сами». Значит, курящие люди заведомо обрекают себя на целый ряд тяжелых заболеваний, что явилось основанием дать заголовок статье, опубликованной в журнале «Здоровье мира» и посвященной этой проблеме, — «Медленное самоубийство».
Несмотря на столь губительное действие табака на здоровье человека, этот ядовитый продукт получает все большее распространение во всем мире, в том числе, к сожалению, и в нашей стране. Мировое производство сигарет к 1976 году достигло 3850 миллиардов штук.
Дети, вокруг которых курят взрослые, с раннего детства находятся в атмосфере табачного дыма, действующего вредно даже в минимальных количествах на нежный организм. Живя в такой атмосфере, дети, подрастая, сами начинают курить, и таким образом табачный дым сопровождает их всю жизнь.
Пример родителей является важным фактором: в семьях с некурящими родителями число курящих детей не превышало 10 процентов, тогда как в семьях, где оба родителя были курильщиками, курило 67 процентов мальчиков и 78 процентов девочек.
Родители! Обратите на это внимание! Пожалейте своих детей!
Во всем мире торжественно провозглашают, что дети — наше будущее, что защита детей — священная обязанность общества и государства. Надо думать, что лозунги подразумевают и защиту от курения, ибо это одна из самых опасных привычек для детей. К сожалению, когда дело касается табака, то о защите детей никто не думает. Больше того, именно на детскую и юношескую впечатлительность рассчитана вся его реклама.
Табачная промышленность и торговые организации выработали целую систему заманивания в ядовитые сети курения несмышленышей. Вот некоторые виды приобщения малолетних к табачному яду: первое — это изобилие табачных изделий и торговых точек. Буквально на каждом шагу, в любом магазине, киоске, у продавца на улице всегда есть сигареты. Даже в киосках Союзпечати! Второе условие для соблазна детей, юношей — это богатейший ассортимент табачных изделий и их манящих названий: «Казбек», «Беломорканал», «Север», «Прибой», «Астра», «Прима», «Ароматные», «Памир», «Аврора», «Запорожцы», «Богатыри», «Спутник»… — свыше ста сорока названий.
Третий способ для привлечения детей к распространенному «товару» — это внешний вид, художественное оформление папиросных и сигаретных пачек. Оформление самое высококачественное. И кто скорее всего «клюнет» на красивую коробку? Конечно же дети и подростки. Четвертый способ, рассчитанный на соблазн несмышленышей, — это аромат, приятный запах. Понюхает пачку подросток, и ему трудно воздержаться от соблазна продлить «удовольствие».
Чтобы отбить от табака неприятный запах, названная выше промышленность не останавливается перед любыми затратами, не жалеет никаких, самых дорогих и дефицитных веществ и пищевых продуктов. Вот некоторые из них: настой мускатного ореха, перуанский бальзам (прекраснейшее лечебное средство, которое мы ни за какие деньги достать не можем для больного, а вот для соблазна — пожалуйста), масло гераниевое, анисовое, бергамотное, мускатного шалфея, мятное, лимонная эссенция, мед натуральный, ванилин, арованилин, ромовая эссенция и многое, многое другое. Ничего не жалко. Лишь бы соблазнить молодежь, привлечь к курению!
При этом все редкие и дорогостоящие вещества и продукты расходуются не в столь мизерных количествах. На одну тонну табака, идущего на изготовление сигарет, расходуется: масла мятного — 3,5 килограмма, ванилина — 1,26, арованилина — 3,25, ромовой эссенции — 96 килограммов и т. д. Меду натурального идет 150 килограммов на тонну табака! Если принять во внимание, что, по данным ВОЗ, у нас в 1976 году производилось 299 тысяч тонн табака, то можно себе представить, сколько полезнейшего продукта отнимается у детей и идет на то, чтобы яд стал более привлекателен и дети вместо меда получали бы сигареты!
Мы часто сетуем, что у нас не хватает бумаги. Ее экономят даже на детских изданиях. Между тем лучшие сорта бумаги, и в немалых количествах, идут на изготовление папирос, сигарет, пачек и коробок, которые безжалостно сжигаются, принося, кроме того, огромный вред.
Из 350 килограммов бумаги люксприн, то есть ее лучших сортов, изготовляется один миллион сигарет. У нас производится свыше 200 миллиардов сигарет. Мы не имеем точных цифр, но это нетрудно подсчитать. По данным ВОЗ, в США в 1976 году собрали 960 000 тонн табака, произведя 660 миллиардов штук сигарет. У нас в этом же году собрали 299 000 тонн табака, то есть в три раза меньше, и, следовательно, изготовили около 200 миллиардов сигарет. И если на производство одного миллиона их пошло 350 килограммов бумаги люксприн, то всего на табачные изделия мы расходуем не менее 70 тысяч тонн первоклассной бумаги. Если мы подсчитаем, что тратит общество ежегодно на производство табачных изделий, то получается довольно мрачная картина: огромные площади первоклассной земли в лучших по климату регионах страны засеваются табаком, сжигаются сотни миллионов деревьев, тратятся ценнейшие продукты и вещества и тысячи тони первоклассной бумаги; тысячи рабочих рук, сотни ученых работают в этой области. И для чего? Чтобы в результате страна теряла ежегодно столько людей от болезней, связанных с употреблением табака. Это уже безвозвратные потери. А если учесть многие миллионы болеющих по вине табака, миллиарды дополнительных дней нетрудоспособности — то вряд ли разум человеческий может не то что оправдать, а просто понять пределы абсурда, к которому современные люди подошли с курением табака!
Как ни огорчительно, но через многие средства наглядной пропаганды, и особенно через телевизор и кино, на детей и подростков обрушивается непрерывным потоком агитация курения. Ни одно событие в жизни человека, ни одно затруднительное положение его не представлено так, чтобы он обошелся без курения. Только окружив себя облаками табачного дыма, набив пепельницу окурками, герой «решает трудную задачу» и выходит победителем.
Этот прием в кино и на телевидении, безошибочно указывающий на несостоятельность режиссеров, не умеющих иначе выразить переживания человека, настолько распространен, что у каждого здравомыслящего зрителя вызывает возмущение.
Что удивляться, если подросток начинает курить? Удивляться надо другому. Почему, несмотря на то что в центральной печати многократно поднималась волна возмущения общественности против наглядной пропаганды курения, у нас ни один фильм, ни одно телевизионное представление не проходит без демонстративного показа роли папиросы.
«Общество, поощряющее неограниченное потребление спиртных напитков, которое не может предложить вместо этого ничего другого, которое не располагает гуманными методами борьбы с АЛКОГОЛИЗМОМ и которое, наконец, не в состоянии разработать программы, направленной на сведение к минимуму пагубных социальных последствий злоупотребления алкоголем, заслуживает все то, что несет за собой это явление» (Н. А. Скотт, «Здоровье мира», 1981, № 8).
В целом ряде государств проблемы борьбы с алкоголизмом изучаются в специально созданных институтах. Так, институт по изучению вопросов алкоголизма и алкогольной зависимости существует в Швейцарии. В США много лет действует национальный институт по изучению злоупотребления алкоголем и алкоголизма.
Тревога прогрессивных людей мира за свой народ, за свою страну вполне обоснована, если принять во внимание, что за последние годы употребление алкоголя в мире не уменьшается, а увеличивается.
О том, какое количество алкоголиков имеется в той или иной стране, ВОЗ сообщила еще в 1970 году. За эти двенадцать лет количество их нигде не убавилось, а во многих странах возросло. Комитет экспертов ВОЗ по лекарственной зависимости (Женева, 1975 г.) представил такие данные: алкоголиками считаются те, кто употребляет в среднем более 150 миллилитров абсолютного спирта в день.
Всем известно, что алкоголь относится к универсальным ядам. Поступление его в организм вызывает сильное отравление. Вредны алкогольные напитки в любом виде, но особенно вреден самогон, в котором содержится, помимо всего прочего, большое количество сивушных масел, пагубно действующих на человеческий организм. Алкоголь отрицательно действует на все органы и системы организма. Попадая с кровью в ткани и органы, он разрушает их, вызывая тяжелые, необратимые изменения. Особенно пагубно влияет алкоголь на нервные клетки. Установлено, что даже однократный прием небольшой доли спиртного таит в себе большую опасность для здоровья пьющего, и особенно его потомства.
Алкоголь, всасываясь в кровь, поступает в печень, где происходит окисление его ферментами. При частом употреблении или в больших дозах он сгорает не полностью. Из него образуются промежуточные токсические продукты. Это приводит к отравлению организма, нарушается функция печени и нервной системы.
О том, как печень и поджелудочная железа страдают у пьющих людей, мы убеждались на вскрытиях. У некоторых даже в возрасте 30—35 лет печень и поджелудочная железа оказываются резко склерозированы. В этих органах нормальные, функционирующие клетки разрушаются и заменяются неактивной соединительной тканью, то есть рубцом. В результате у таких людей рано развиваются цирроз печени, диабет, тяжелые расстройства в функции желудочно-кишечного тракта. Такие же процессы происходят и в нервной системе, в которой концентрация алкоголя оказывается в полтора раза выше, чем в крови. Из-за этого происходит очень интенсивное разрушение клеток, которые, как известно, не восстанавливаются. Вот почему у много пьющих людей рано проявляются признаки старческого слабоумия.
Особенно чувствительны к алкоголю зародышевые клетки. Регулярное потребление спиртных напитков может стать причиной бесплодия — поврежденные алкоголем клетки не оплодотворяются. Плод иногда рано погибает, так как алкоголь легко проникает через плацентарный барьер. Описан опыт над 99 беременными морскими свинками, которые в течение определенного периода получали маленькие порции спирта. В 54 случаях их потомство погибло сразу же после рождения (наглядное опровержение утверждения о безвредности малых доз алкоголя).
Нередко алкоголь является причиной рождения детей с уродствами. Отравленная им зародышевая клетка является неполноценной, и ее состояние предопределяет последующую уязвимость ребенка. Даже эпизодическое опьянение может повредить зародышевые клетки и сыграть роковую роль в развитии и росте ребенка. При их исследовании у умерших от алкоголизма людей было установлено, что зародышевая ткань у них резко изменена. Нетрезвый мужчина или тем более женщина может стать виновником появления неполноценного ребенка, что чаще всего выражается в недоразвитии мозга. В одном из пансионатов находилось пять дегенеративных детей, рожденных от матери-алкоголички… Они были от разных мужей, но все — идиоты. У женщин, мужья которых часто употребляют алкогольные напитки, большинство детей имели невротические или неадекватные реакции.
Изучение генеалогии вырождающихся семей показало большое значение алкоголизма родителей в развитии слабости и дальнейшем бесплодии у потомков. Таким образом, нежизненность, слабоумие, эпилепсия, физическая и умственная отсталость, предрасположенность к различным заболеваниям — вот что часто получают дети в наследство от пьющих родителей.
Потребление алкоголя растет во всем мире, в том числе и в нашей стране. Установлено на большом материале, что потребление алкоголя приводит к целому ряду серьезных заболеваний: печени, желудка, нервной системы. Алкогольный цирроз печени — характерное заболевание пьющих людей. По частоте его судят о распространении пьянства в стране.
Считается также, что пьянство открывает как бы «зеленый свет» для злокачественных новообразований. Смерть от целого ряда заболеваний центральной нервной системы также тесно связана с алкоголизмом. Установлено, что пьющий человек теряет миллионы клеток мозга, которые разрушаются под влиянием алкоголя и не восстанавливаются. Алкоголь часто вызывает закупорку сосудов мозга, печени и других органов. Все это приводит к тому, что пьющие люди значительно чаще подвергаются различным заболеваниям, которые протекают у них много тяжелее, чем у непьющих. В частности, бич современного общества — гипертония — встречается у пьющих в три раза чаще, чем у прочего населения.
Особенно тесна связь пьянства с насильственной смертью. Огромная доля несчастных случаев вызвана опьянением. Значительная доля убийств и самоубийств также связана с потреблением спиртных напитков. Нет возможности точно установить истинную причину смертей, в которых повинен алкоголь, так как причиной гибели он может быть не только в том случае, когда человек находится в состоянии опьянения. Он может погибнуть от пьянства, а непосредственным поводом может быть какое-то случайное заболевание, к которому и будет отнесена данная смерть.
В частности, при изучении смертности английскими врачами было установлено, что алкоголики на 10 лет жили меньше, чем умеренно пьющие, уже не говоря о трезвенниках.
На основании глубокого изучения данной проблемы ВОЗ пришла к заключению, что каждый третий человек умирает от причин, связанных с употреблением алкоголя, и каждый пятый от причин, связанных с курением табака. При этом не учитывается и то пагубное влияние, которое оказывают пьющие и курящие люди на своих детей и наследников. Если к этому добавить вредное влияние на всех окружающих, то не будут выглядеть преувеличением выводы ВОЗ о том, что средняя продолжительность жизни пьющего меньше, чем непьющего, на 15—17 лет, а курящего по сравнению с некурящим — на 6—8 лет.
Но дело не только в продолжительности жизни. Дело в преждевременном износе, ранней старости и дряхлости пьющего и курящего по сравнению с тем, кто не пьет и не курит. Вот почему можно смело утверждать, — что в наше время курение и пьянство — это бич современного человека, это бедствие, которое вырывает из жизни в расцвете сил миллионы людей, а еще больше превращает их раньше времени в дряхлых и немощных стариков.
Вред, причиняемый человеку и человечеству в целом, столь велик, что наживаться, получать выгоду от алкогольных напитков считается столь же аморальным, как и от продажи оружия. Вот почему во Всемирной организации здравоохранения поднимается вопрос о запрете экспорта винных изделий в другие страны. Считают, что ни одна международная фирма не может в наше время настаивать на своем праве разрушать здоровье людей ради прибыли, а международная торговля алкогольными напитками как раз имеет прямое отношение к здоровью («Здоровье мира», 1979, № 6).
Крупнейшие деятели и ученые мира справедливо считают, что к числу самых вредных зол текущего столетия по всей справедливости должен быть причислен алкоголь. Значение этого зла старались определить сравнением его с общественными бичами человечества: голодом, эпидемиями, пожарами и войнами. По всестороннему обсуждению оказалось, что алкоголизм не только превосходит каждое из обозначенных бедствий порознь, но по своим ужасам превосходит их вместе взятых.
Страшные признаки этого зла сказались повсюду: в увеличении количества идиотов, в возрастании числа преступлений, в материальном ущербе, ухудшении здоровья народа, в понижении нравственности, в резком повышении смертности.
Достаточно сказать, что в СССР по подсчетам экономистов материальные потери государства в 4—5 раз превосходят прибыли, получаемые от продажи алкогольных напитков. Смертность же от алкоголя населения за последние 20 лет значительно возросла, несмотря на резкий рост количества врачей, строительства новых больниц и поликлиник, рост материального благосостояния народа (данные ЦСУ за 1980 год).
В настоящее время вред алкоголя настолько очевиден, что уже не находится открытых защитников пьянства. Однако и в нашей стране, где нет частной торговли винной продукцией, все еще много пропагандистов этого зелья, замаскированных под различных «борцов с алкоголизмом», нередко облаченных в ученую степень.
Основное направление, по которому идет непрекращающаяся пропаганда алкоголизма, — это насаждение так называемого «умеренного» или «культурного винопития».
Во всей мировой научной и публицистической литературе нет и не может быть определения, что такое «умеренная» доза. Поэтому пропаганда подобных доз — явная фикция, рассчитанная на обман доверчивых людей.
Крупнейший русский физиолог, изучающий этот вопрос, Н. Г. Введенский писал, что говорить о том, какие дозы могут считаться безвредными, а какие вредными, — значит стремиться отвлечь внимание от разрешения практических вопросов по борьбе с пьянством как общественным злом, сказывающимся крайне губительно на благосостоянии народа, экономическом и нравственном, на его работоспособности и здоровье.
Неплохо бы некоторым «ученым», прежде чем пропагандировать «умеренные» дозы алкоголя, познакомиться с мнением другого корифея науки, профессора-психиатра В. М. Бехтерева, который писал, что с тех пор как доказан безусловный вред алкоголя с научно-гигиенической точки зрения, не может быть даже речи о научном одобрении потребления малых или «умеренных» доз алкоголя. Всем известно, что начало всегда выражается малыми дозами, которые постепенно переходят в дозы бо́льшие и бо́льшие.
В последнее время, начиная понимать, что пропаганда «умеренных» доз слишком явно их компрометирует, сторонники пьянства в нашей стране переключились на восхваление так называемого «культурного винопития». Они уверяют, что именно в этом лежит реальный путь борьбы с алкоголизмом. Однако ни один из них не объяснил нам, в чем же проявляется культура пьющего человека. В форме приема алкоголя? В обстановке и сервировке? Но пусть они прочитают труды ВОЗ. В них сказано, что за последние годы по частоте на первое место выходит так называемый «менеджеровский алкоголизм», то есть алкоголизм деловых людей, которые употребляют вино при заключении сделок, соглашений, при ведении переговоров и т. д. Так что «культура» винопития, если говорить о форме, не выдерживает критики и не разрешает проблемы алкоголизма.
Может быть, «культура винопития» лежит в поведении пьющего человека? Может, в состоянии опьянения он делается умнее, образованнее, культурнее? Да нет, все наоборот!
В настоящее время вряд ли кто сомневается в том, что без трезвого образа жизни долголетие недостижимо.
В нашей стране сделано многое для того, чтобы наши люди жили долго и счастливо. Но выявились некоторые отрицательные факторы, которые не только не дают нам возможности идти дальше по пути сохранения здоровья и долголетия, но и потянули нас назад. Все то, что мешает нам жить долго и содержательно, в наших силах побороть. Дело за тем, чтобы все мы это глубоко осознали и каждый на своем месте проводил в жизнь.
На мой взгляд, пусть стыдно станет всем тем, кто говорит, что трезвость в нашей стране невозможна. Очень даже возможна и необходима! А для этого нужна не полумера, а одна-единственная мера — устранить алкоголь из употребления на вечные времена.
— Собака ла-ила, но не куса-ила… Па-ра-ба-ба-ба-ба, па-ра-баб-ба…
Тьфу! Черт-те что! Нежданно-негаданно попадут на язык какие-нибудь чепуховые слова и ты твердишь их чуть ли не до одурения. Вот и сегодня. Едва проснулся и поднял гантели, сразу вступила в голову песенка, которую поют бесшабашные гуляки на мотив «Цыганочки».
«Собака ла-ила, но не куса-ила…»
Действовал гантелями в стремительном ритме «Цыганочки», но сбивался — тяжелы.
Надел на босу ногу флотские ботинки, начищенные до фотокарточного глянца, для пробы побил носами по половицам и принялся бацать под собственный губной аккомпанемент.
Пол был сух и звонок, и подошва суха и звонка. Звук печатался кастаньетной чистоты.
Квартира, где я обитаю, двухкомнатная; в ней живут молодожены и мы с машинистом электровоза Ефремом. Молодожены уехали в отпуск. Ефрем укатил с делегацией металлургов в Кузнецк. Хозяйничаю в квартире я.
Ефрема и меня переселили в этот дом из общежития. Нас вызвали к начальнику заводского коммунального хозяйства. Начальник и объяснил, с чем чеснок едят:
— Ребята вы дисциплинированные, поскольку в армии отслужили. И теперь, выражусь без обиняков, накануне бракосочетания. Расселим вас по семейным квартирам. Наблюдайте за супружеской жизнью. Готовьтесь, выражусь без обиняков, жениться во всеоружии.
Наверно, подошло время определить с помощью мудрого коммунального деятеля, кому из нас приспела пора жениться, а кому нет. Мне, по-видимому, приспела. Правда, есть закавыка: невесты нету.
Я шел по улице и не понимал, почему сегодня весел, как вертопрах. Потому ли, что красно солнце и небо сине? Потому ли, что мороз вызвездил вчерашний наст? Чую, не потому. Я проснулся веселым. Закоренелый я, что ли, оптимист? Конечно, дьявол забери всякого, кому не дорога земля и люди на ней, леса на ней, воды на ней. Но я подозреваю — есть еще и маленькая сегодняшняя причина. А! Сейчас куплю «Неделю». Ее должны были привезти в город вчера. Однако в понедельник я не мог ее купить: выходной у моего киоска. Сегодня вторник. Куплю. «Неделя», я уверен, отложена для меня; левый угол под прилавком. Вот откуда мое настроение — от этого самого угла, в который еще обычно попадает по пятницам еженедельник «За рубежом».
Из высокой щели промеж домами — в одном аптека, в другом универмаг — я увидел заветный киоск. Ставни-крылья распахнуты, пестрят журнальными обложками. На козырьке крыши блестят зубчики сосулек.
Я пробежал вприпрыжку мимо чугунной ограды. Ее гребень щетинился наконечниками в студеную высоту.
От остановки, которая рядом с киоском, с хорканьем отъехал автобус. Он хлопнул по мне струей газа. Я зажал нос, но не рассердился. Через миг все-таки нахмурился: сквозь стекло киоска глядела незнакомая девушка; лицо какое-то бело-голубое, как будто она вылежала несколько месяцев в больничной духоте. А, она в черном свитере. Красивый свитер! Такой бы себе. Воротник-то, воротник! Высокий, рубчики расстановистым кольцом. Мне он так не пойдет. Сам длинный, а шея коротковата. А у нее шея — закачаешься! И откуда у них берутся высокие шеи?! Нет, мне так свитер не будет личить: она печальная, а я щерился бы да щерился.
— Где Ляля? Что-нибудь стряслось?
— Декретный отпуск.
— Да ведь… Хорошо.
Сказать-то я сказал «хорошо», но про себя подумал:
«Плакала твоя «Неделя», Глеб ибн Сидорович».
Девушка слегка отвинтила болтик, вкрученный сквозь створку в стальную рамку оконца, затем чуть приоткрыла створку, дабы не затопило киоск морозным воздухом.
Я изумился: через шпагатину, протянутую от стены к стене, была перекинута кипа «Недель». Понятно: девушка никогда не работала в киосках «Союзпечати». Опытные киоскерши обычно припрятывают для родичей, знакомых и давних покупателей ходовые газеты и журналы.
Лихорадочно, словно «Неделя» могла вспорхнуть и улететь, я ткнул пальцем в ее сторону.
Уходить сразу не хотелось. Давненько приохотился болтать с прежней киоскершей. Ляля редко бывала в плохом настроении. Да и всякое ее расстройство казалось несерьезным, стоило взглянуть на ее нацелованно-выставленные губы. Года полтора назад я ездил в наш однодневный заводской дом отдыха. Спустился от корпуса к озеру. На перилах понтонного мостка сидит Ляля в оранжевом купальнике и подрыгивает ногами. Спрашиваю: «С кем ты здесь?» — «С кем как не с мужем. Кто бы меня сюда пустил?» — «Где он?» — «В волейбол дубасит. Сбежим?» Я очумел: «Что?» — «Сбежим в горы?» Сбежали… Мучила совесть!.. Когда снова начал ходить в киоск, выдерживал тон, будто ничего у нас никогда… А Ляля посмеивается, затевает щекотливые разговоры. Вздохну во весь простор грудной клетки…
Новенькая киоскерша, похоже, совсем другая. Отрешенность в глазах. Наверно, должна была умереть и чудом выкарабкалась. Приятные глаза, ясно-зеленые, и около правого зрачка коричневый ромбик. Я сказал, что отношусь к штатным покупателям киоска и претендую на особо внимательное отношение. Она поняла намек и предупредила, что ни для кого не будет припрятывать никаких изданий, потому что ненавидит блатмейстерство («Уж до того оно расплодилось, стыд берет»). Я пошутил: и я, дескать, передовой человек, но иногда моя передовитость капитулирует перед любовью к обозрениям и еженедельникам. В общем-то, мы, вероятно, родственные души. «Декретную киоскершу звали Лялей. А вас как?» — «Женя, Евгения». — «Отчество?» Молчит. «Был же у вас отец?»
Ее лицо стало горевым, как на похоронах. Я растерялся и подосадовал на себя. У человека, может, несчастье, а я со своими назойливыми разговорчиками.
Рванул молнию бумажника. Ожидая сдачу, затолкал в карман свернутую трубой «Неделю».
Когда монеты оказались на моей ладони, я ощутил такой восторгу какого давным-давно не испытывал.
Два гривенника и два двадцатчика. Они стали остывать. Я туго-натуго зажал их в кулаке.
Не могу понять, почему поразил меня легкий жар монет. Потому ли, что в холод невольно привлекательно тепло предметов? Потому ли, что металл, ласково горячивший ладонь, принял от миловидной девушки?
Я отошел от киоска.
За витринным стеклом магазина «Культтовары» вздрогнули крупные игрушечные обезьяны. Они только что были неподвижны. И, когда я приблизился к ним, начали мелькать над струнами гитар мохнатыми, как пальмовые стволы, лапками и скалиться.
Я повернулся спиной к обезьянам, соображая, спросить или не спросить Женю, откуда у нее взялись такие теплые монеты.
Пожалуй, не буду спрашивать. Может принять за приставаку. А вдруг у нее высокая температура?!
Я вернулся к оконцу. Стальная створка на болтике.
— Девушка, по-моему, вы больны. Монеты — вы их держали в руке и сдали с рубля — буквально жглись.
Она отвинтила створку.
— Под прилавком электроплитка. Ящик прогревает.
Я отступил за киоск, к железисто-рыжим мартышкам, которые, как назло, сразу начали мотать над гитарами волосатыми лапками и скалиться.
Еще принимая душ, я распланировал дневное время: после посещения киоска готовлюсь к зачету по атомной физике — прошлогодний «хвост», потом захожу к своему другу Кириллу, и мы идем в цирк на представление укротительницы тигров Леокадии Барабанщиковой.
Теплые монеты задурили мне голову.
Я шел проспектом, стиснув их в кулаке. Они остыли, но я помнил, явственно помнил, как лежали на ладони знойные гривенники и двадцатчики, и было очень легко воображать, что я их ощущаю, как давеча.
Кирилл и наш с ним общий друг Миша колдовали над стареньким приемником «Рекорд». Тут же, на столе, дымил электрический паяльник, воткнутый в канифоль.
— Глеб, — обрадованно закричал Кирилл, — здоро́во!
— Здо́рово, Кирилл!
— Ты о чем?
— О самом главном.
— Тогда я счастлив.
Кирилл в синем берете. Он мой ровесник. Ему двадцать четыре, однако на голове у него почти не осталось волос; таким вернулся со службы, и теперь стесняется своей лысины.
У Миши пышная черная шевелюра. Кирилл ему не завидует. Не любит завидовать.
— Миш, выключи паяльник. Видик у тебя. Дипломат… торпедированный бутылкой водочки.
Дипломат — это я. В цеху меня не называют ни по фамилии, ни по имени: Дипломат да Дипломат. Я запойно интересуюсь международной политикой, ну и прилипло: Дипломат. Стоишь ли возле станка, дымишь ли в курилке, одеваешься ли после мытья в душевой, кто-нибудь подойдет, спросит: «Что новенького в мире?» Глядь, оброс людьми, как трамвай в часы пик.
Частенько спрашивают на ходу и как бы шутя, а на самом деле с затаенной тревогой:
— Эй, Дипломат, что там барометр предсказывает?
— Покуда «бурю».
— Ты постукал по стеклу?
— Постукал.
Кирилл пытливо покосился на меня.
— Миш, ты паяй. Мы с Глебом на кухню. Курить захотелось.
Он был завзятым курильщиком. Затянулся, смачно чмокнул, почудилось: кто-то поцеловался взасос. Табачник как табачник!
Я рассказал Кириллу про Женю. Он попросил монеты. Подержал в сомкнутых ладонях. Вид таинственный. Колдует, да и только.
— Храни, — сказал он и высыпал деньги в мой кулак.
Привалясь к стене, он дымил и щелчками сшибал пепел в кухонную раковину. Удары ногтем по мундштуку папиросы — признак его великой сосредоточенности.
— Глеб, идея!
— Значительная?
— Я бегу в киоск.
— Дальше?
— Бегу в киоск, покупаю газеты и, между прочим, предлагаю билет в цирк. Пропадает! Товарищ гриппует. Вручаю ей билет. Она в цирк, и ты в цирк. Места рядом.
— Обойдусь без посредников.
— Куда там. Под четверть века — и ни одной серьезной любви.
— Определил!
— Чего же. И определил. Я все о тебе знаю.
— Пошли осетры в Волгу плотины долбить.
— Неужели ты о себе не все? А я тебе о себе абсолютно все.
— Старик у нас был в деревне, Евстрат Савельев. Понагнали к нам на уборку кирпичников. И заспорил с ними Евстрат насчет рабочих и крестьян. Мы, говорит, вместях народ умный. Одначе вы хитры, а мы простодушны.
— Чем бы дитя не тешилось… Не было у тебя серьезной любви.
Определил! Легкодумье — и все. Я влюблялся редко, но всегда серьезно. Вера Карпежникова. Ползали в березняке по ягодной кулиге. Рвем клубничины, через губу в рот кидаем, пока дышать можно. Уплетаем — мурчим от удовольствия. По сколько нам было? По десять? Ну, по одиннадцать. Играть начали. Барахтались, барахтались. На спинах оказались. Лежим. Вера у меня на руке, я у нее. Притихли. Хлопаем ресницами… Она в палисаднике ночью спала. Под сиренью. Младшие сестренки с ней. Я на повети спал. С того дня, как что, так по темноте к Карпежниковым в палисадник. Страшные рассказываем сказки. Наперебив. Ладошку друг дружке под щеку подстилаем. Комары заноют — дуем что есть мочи туда, откуда они пикируют. Однажды я нечаянно заснул вместе с Верой. Ее мать утром сцапала меня, настегала и за ухо домой отвела. Влетело мне ни за что.
Когда в городе учился, к хозяйкиной дочке привязался. Тихая была, светленькая. И ей было семнадцать, но она уже работала на жиркомбинате. Маргарин делала. Придет с жиркомбината — я за уроками сижу. Она не разденется, не поест. Уставится на меня. Смотрит и молчит. Смотрит и молчит. Глазами иногда поведет как-то так, прямо душу мою с кровью выворачивает. Уйду из прихожки в горницу. Она там, в прихожке, еще долго стоит, как стояла. Не шелохнется. Ну и я оцепенею. Дождусь, пока она к вешалке пойдет, дальше за уроки. После явится в горницу со сковородкой. Держит ее и мой взгляд своим взглядом на вилку наводит. Жареную картошку обожала и пирожки из ливера. Готовила их на китовом жире. С комбината носила. В маргарин его добавляют. Снежно-белый такой жир. Стоит передо мной и ждет. Я должен отведать картофельный пластик или пирожок, тогда она уйдет и примется есть. Сперва пугала этой своей особинкой. Умная, и голос богатый, и поет красиво, а как бы играет в молчанку. Подчинился ее характеру: безмолвствуем наедине. Зрачки в зрачки. То она погладит мои волосы, то я. Сидим. Лицо у нее сияет. А на сердце так ладно да солнечно.
Механик там был у них на жиркомбинате. Армию отслужил и у них устроился. Полюбил он ее, звал в жены. Она это без ответа оставляла. Однажды говорит: выходит замуж за славного человека. На меня не надеется, потому что я не отслужил. А отслужу, не вернусь: учиться буду. А она учиться не будет — дарования нет. Я клялся, что вернусь, ревел, но она так и ушла к славному человеку.
После, на Востоке, уже по третьему году служил, понравилась камчадалочка Гликерия. Начальника в Находку сопровождал, там и встретил ее. Экспедитором была в порту. На дневном сеансе увидел. В зале ребятишки. Подсел к ней. Киносборники военных лет прокручивали. У меня отец воевал, у нее — два брата.
Один генерал-майором войну закончил, другой — старшим лейтенантом. Покатился разговор. Вышли. «Провожу!» — «Нет». Я увязался за ней. Чего бы ни коснулось, все напротив, напротив. Нарочно спорит, нарочно сердит. Поцеловал, отталкивает, по щекам бах, бах. Раззадорила. Почти не сплю. С тем и уехал. Ни в чем не покорилась. Переписывались. Ко мне приехала, а говорит — город посмотреть. Наперекор и наперекор. Обнять — не дается. «Зачем, — спрашиваю, — изводишь?» — «Мы, девушки, — золотые рыбки: мы любим, чтобы нас ловили». Обозлился. Уехала. Написал. Не отвечает. А, пускай. Травит еще. Месяца два выдержал. Письмами стал засыпать. И предчувствие: упущу. Норов у девки похлеще лошадиного, но прекрасная.
Тоска. Не могу. Для чего-то гонор выдерживал? Ум отшибло, что ли? И как под водой был. Пока проныривал это время, дотумкал — характера не хватило. Есть же упорные люди! Какому-то счастливцу досталась. Вот и рассуди, серьезная это была любовь или непосильная. Скорей, непосильная. И раньше, детская и юношеская, тоже непосильная.
— Ты, Глеб, неприспособленный, потому не артачься.
— Чья бы корова мычала… За четверть века — и ни жены, ни детей.
— Не втравлюсь — и эту девчонку упустишь.
Вот так он всегда. Весь в беспокойстве за кого-нибудь. У него теория: каждый из нас либо не умеет, либо стыдится печься о себе, отсюда вывод — люди должны взаимно опекать друг друга. Он, кроме того, считает, что в любой среде водятся черствые люди; следовательно, впротивоток им должны действовать другого склада люди — всезаботливые. Участие в судьбах — их склонность, работа и удовлетворение. В речах мы почти все человеколюбцы. А если кому надо помочь или облегчить страдания в дни горя, некоторые из нас под всяким предлогом нырь в кусты. Подрасплодились «теоретики». Ненамеренные. Нет. Они убеждены, что они человеколюбцы. Просто на доброе дело характера не хватает.
Кириллу они не чета: он последовательный, иногда чересчур. Как вот сейчас. Киоскерша только понравилась мне, и он ее не видел, а уж рвется устроить нам встречу в цирке. Противься, протестуй — не отбояришься. Донельзя добрый, но и донельзя настырный. Кое-кто из наших, из цеховых, расценивает это как юродивость, а кое-кто нахально пользуется его слабинкой: на, мол, отнеси бюллетень в бухгалтерию… Бирки в табельной заставляют перевешивать, отгулы у мастеров клянчить. В прошлом году трех вальцовщиков в армию призвали, так они, увольняясь, попеременно посылали его с обходной. Покуда подписи полностью соберет на обходную в инструменталках, завкомах, библиотеках и всяческих иных присутствиях, весь измотается. Это-то еще цветики, бывают и ягодки.
Недавно подходит к нему мой сменщик вальцетокарь Мацвай. Мацвай — громила, потолок в трамвае макушкой задевает. Подходит. Чешет правой рукой за левым ухом.
— Кирюша, мысленка под черепком завелась…
— Посвяти.
— Жениться собираюсь.
— Позволь быть дружкой, гостей буду приглашать с уговором: «Двери открывать ногами».
— Не вижу изюмины.
— Руки должны загрузить подарками.
— Вижу изюмину. Не верблюд. Подожди. Если не верблюд — угадай имя невесты.
— Тамара? Ирина? Ия?
— Не угадаешь. Домна!
— Учится или работает?
— У своем у пузе чугун варит.
— Очко, Мацвай. Хорошая покупка.
— Торопливо, Кирюша, трудились над тобой родители. Черновую обдирку основательно сделали, на чистовой в штурмовщину вдарились.
— О совести заботься.
— Забочусь. В морозилке держу. В холодильнике «Юрюзань». Скопом все простофили не угрызут! Да, держи рублевку. «Гамлет» в широкоэкранном. Смотайся после смены. Два билета на восемь. Возьми по тридцать копеек. Кровь из носу — по тридцать.
— Ищи лопуха.
— Лопух передо мной.
Мацвай был доволен, что при случае сможет потешать знакомых своей сегодняшней покупкой.
У добряков повышенная ранимость. Перед наглостью они беззащитны. Кирилл расстроился. В цеху молчит, дома симфонии слушает.
Когда я забыл думать о розыгрыше, который ему устроил Мацвай, Кирилл сказал:
— Помнишь, ему стопу ноги валком раздробило?
— Кому?
— Да Мацваю. Страдал, охрометь боялся. До того высох — портрет на стене. Я ему книги, передачи. Признался Мацвай: родичи реже приходят. Кто он был для меня? Никто. Лишь в одном цеху… Его отцу врачи прописали женьшень. В городе флакончика не было. Я выхлопотал через Министерство здравоохранения. Выздоровел старик. И еще я старался. Ух! И наконец — благодарность. Позавчера слушаю «Пятую симфонию» Чайковского. Не могу не думать под такую музыку. Глубина, как около Филиппинских островов. Слушаю — и мысль: «Почему много людей, у которых каверзная реакция на заботу? Пережиток прошлого? Что-то я нигде не слыхал, что есть такой пережиток».
— Вали чохом на пережитки.
— Что же тогда? Военная пагуба? Но ведь война давно кончилась. След, понятно, страшный оставила. И все-таки… Жестокосердие? Но почему? В ответ на добро?
Больше Кирилл не заговаривал о Мацвае.
Кирилл всепрощенец, но однажды кому-то не простив, он уже не простит ему никогда.
Я вырос в деревне. Нас было пятеро: отец, мать, я и две сестренки. Папа и мама нами очень мало занимались: все на колхозных работах.
Когда отец воевал с немцами, мы бедствовали. Урожай не урожай. На трудодень получали от силы двести граммов ржи или пшеницы.
Спасало молоко.
Перегоняли на сливки. Сливки пахтали. Сбитое масло везли в город, на базар. Обрат заквашивали на творожок. Творожок тоже в город. Продадим, купим муки, картошечки, маргогусалину. Над каждой крошкой трясемся. Отощаем до того, что самих себя с одрами сравниваем. Случалось, что и опухали. Жалели тех, кому нечем было спасаться. Проклинали фашистов.
Папа вернулся с войны израненный. Посмотрел, послушал, говорит: «Разорились страшенно! Ничего не поделаешь. Надо было для победы. Скоро оклемаемся. Как пить дать».
В сорок седьмом, слышу, шепчет маме. Глухая осенняя ночь. Темнотища за окном, будто всю землю распахали.
— Стремишься, работаешь, ан не к вёдру оно.
— Да, год от году не легче.
— Неправильность происходит в деревне.
— Ильич мало годов правил, здоровьем был плох, а ездил по заводам и деревням. Глядел, как народ живет, думы изучал. Надо бы и нынче так.
Отец круто переменился. Раньше, приходя перекусить, совсем не засиживался дома. Поел — и как не было. Мы, я и сестренки, жаловались матери: «Чо папка с нами никогда не поиграет?» Она отшучивалась: «У него в сапогах горячие угольки. Сидит — жгутся, бежит — ничего».
Теперь отец неохотно уходил из дому. Часто прихварывал — на ненастье мучили раны. Он сделался вялым. Прежняя упругость возникала в нем лишь тогда, когда он, как подсмеивалась над ним мама, вдарялся в критику.
То, что он больше стал бывать дома, невольно привлекло его внимание ко мне и сестренкам. Он удивился, что я уже разбираюсь кое в каких житейских сложностях.
Он сказал маме: «Паша, наш Глебка-то, бесенок, кумекает не хуже взрослого».
Она вздохнула:
— Своих детей не знаем.
Отцу было трудно без собеседника. Он обрадовался, что сможет поверять мне свои думы.
Я жалел папку. Его маета щемила мое сердчишко. Я ненавидел всех, кого ненавидел он. Например, председателя колхоза Парфентьева, сплавлявшего в город для собственной и своих прихлебателей поживы общее добро.
Парфентьев запугивал на правлениях колхоза тех, кто пытался узнать, сколько денег наторговали и где это оприходовано в гроссбухе.
— Под кого подкапываетесь?
Я презирал ученого Стриблянского. Он был доцентом ветеринарного института и наезжал к нам в деревню. Стриблянский разработал рацион для кормления коров, телят, племенных бугаев и проверял его на нашей ферме. Доярки, телятницы, пастухи хвалили рацион Стриблянского: удои повысились, увеличилась жирность молока, молодняк прибывал в весе чуть ли не до килограмма в сутки. Падеж прекратился: доцент собственноручно делал скоту прививки, а также сам его лечил.
Поначалу к Стриблянскому паломнически-свято тянулись колхозники: «Большой человек! Добьется справедливости». Они поверяли ему сокровенно-горькое, просили избавить от злыдня-председателя, сделать в правительство запрос, когда сбавят налоги и спишут недоимки.
Стриблянский выслушивал их молчком. Склонит голову, крупную, глянцевеющую зачесанными назад волосами, почтительно застынет и лишь время от времени действует кочковатыми бровями: кинул вверх — разгневан, сшиб — в грозном недоумении, перекосил — мудро вникает в суть.
Едва исповедь кончалась, он вынимал твердокожий блокнот, петлял вечным пером по белым страницам.
Потом хватко пожимал руку ходока, растроганного его вниманием, истово кивал на слова благодарности:
— Подскажу где надо.
После, встречаясь в деревне с теми, кто обращался к нему, он говорил проникновенным голосом:
— Доскональным образом обсказал… Заверили — делу будет дан ход.
Кое-кто, отторговавшись на городском рынке, осмеливался побеспокоить Стриблянского в его двухэтажном рубленом особняке.
Стриблянский был гостеприимен. На стол выставлялась бутылка подкрашенного спирта. По мнению пожилых крестьян, захвативших прежнюю жизнь, закуски подавались господские: маринованные пуплята-огурчики, баклажанная икра, ветчина с хреном, ломтики стуженого сала, проложенные чесноком, упругие красные соленые помидоры, приятно горчащие тополиными листьями.
Обнадеженными покидали колхозники дом Стриблянского. Запрягали, ехали, перекрикивались из саней в сани:
— Помалкиват, а дело делат.
— У умных завсегда рот на задвижке.
— Ба-аш-ка!
— Скажет дак скажет: как из железа выльет.
Бывал у Стриблянского и мой отец. С ним приходилось бывать и мне.
Отца тоже обнадеживали встречи с доцентом.
Отец жил в ожидании перемен. Но все текло по-старому. Однако после очередной встречи со Стриблянским у него возникала вера, что районное начальство рано или поздно устроит перетряску Парфентьеву и его стае («Общиплют их, гадское семя, костышей не останется»).
Мне казалось: Стриблянский себе на уме. Ему жалко нас, деревенских, но обо всем, о чем узнает от колхозников, он умалчивает, бывая наверху.
Выпив, отец бормотал:
— Чую, никому он не заявляет. Есть чо беречь. Кисельные реки… Я небось не берегся. В гражданскую… Винтовка ростом выше меня. А воевал получше любого взрослого. Великая Отечественная… Другой за сто лет столько горя не увидит. На мне живого места нет. Снарядом разворачивало, миной рвало, автоматными пулями… Шкурье! Владимир Ильич, зачем ты умер? Вот тебе-то надо было беречься, а ты не берегся…
Однажды перед сном отец сказал:
— Запишусь на курсы трактористов. В эмтээсе лучше: порядок, да и при любом недороде тракторист без хлеба не останется.
— С твоим здоровьем да на трактор?
— Окрепну, мать, на добрых харчах.
— Сиротами оставишь.
— Ну, завела патефон…
Осенью он пахал поле между ракитниками.
Прибежав из школы, я похватал жареной картошки и понес отцу обеденный узелок.
Пошел задами, через огороды. Картошку вырыли, валялись шершавые плети. В круглых лунках торчали капустные кочерыжки. Рядками, рыжея на солнце, лежали срезанные кусты табака.
Я любил осень. Как-никак, в эту пору в деревне становится веселей: чаще вечерки, нет-нет да свадьбу сыграют, то на детях, то на взрослых обновки.
Миновал клуню. Вдруг заметил — чешет с бугра, точно за ней волки гонятся, Наська Веденеева. Я похолодел: «Не с папкой ли что?».
Отец трактор водил, Наська на прицепе управлялась — за плугом следила, глубину вспашки поддерживала.
Узнала меня Наська да как заголосит. Я ей навстречу. Сам не знаю, почему она голосит, а ревмя реву.
Не добежали еще друг до дружки, Наська крикнула, что моего отца задавило. Она помчалась в деревню за ходком. Я побежал через бугор.
Застал отца еще в живых. Всего на мгновение. Словно он противился смерти лишь для того, чтоб сказать:
— Все, сынок. Отмучился.
Наська рассказывала, что он послал ее к водовозке, а сам прилег на целину впереди трактора: покуда, мол, дождусь попить, отдохну.
К водовозке Наська шла не оглядываясь. Зачерпнула из бочки, глядь — трактор из ракиты дымок пускает. Прибежала туда, откуда уходила. На целине, дальше того места, где лег, стонал папка.
Наська была уверена, что он плохо поставил трактор на тормоз.
Склон покатый, трактор и пошел. Мой отец — он жаловался Наське, что сильно угорел, — как лег, так и забылся. Его переехало и отшвырнуло плугами.
Я был шустряком. И когда унывали сверстники, умел растормошить их и доказать, что скоро все будет хорошо.
Но со смертью отца я сник.
Мама не верила в бога, однако не стала возражать, чтобы старухи привели к гробу читальщицу.
Читальщица, лучистоглазая женщина, поставила возле гроба аналой и положила на него толстую книгу, пахнущую от древности перегноем. Читала напевно, печально, в важных местах ее голос раскатывал бронзовый звон.
— Не одиноки и счастливы мы только во чреве матери. Нет у нас своей оболочки да воли с неволюшкой. Егда же мы покинем лоно материнское и обретем оболочку собственную, с той минуты пребываем среди людей отдельно, как звезда в созвездии…
Грозно качались на стенах тени свечного огня. Я рыдал. Я впервые испытывал чувство одиночества.
Десятилетку я окончил в городе. Стриблянский приехал на вечер выпускников. Зазывал поступать в ветеринарный институт. Одним своим видом он очаровал выпускников: белые сандалеты, голубоватый костюм, кристаллическое мерцание седых волос.
Он углядел меня в зале и сразу после выступления подошел, будто боялся, что скроюсь.
Догадлив.
Я встал. Он ласково обвил рукой мою голову.
— Здравствуй, Глеб. Признаться, я приехал из-за тебя.
Все удивленно затихли.
— У тебя был замечательный отец. Совестливость и доброта человеческая утверждаются благодаря таким, как он. Ты полно унаследовал отцовскую натуру. Но должен быть крепче.
Я заплакал. Стало обидно, что отец дал подточить себя разочарованию и что Стриблянский ничем не помешал ему извериться. Ведь чувствую (не ошибка, нет), Стриблянский уважал моего отца и в душе, пусть скрыто, не чуждался его болей.
Я бы отстранил от себя Стриблянского, если бы не понял, что отец был дорог ему. По этой самой причине я не смог отказаться сесть рядом с ним за праздничный стол.
Я напомнил Стриблянскому, какое паломничество было к нему и как, в сущности, он совсем не оправдал надежд нашей деревни.
— Что я мог?..
— А почему мог Парфентьев?
— Рука у него была в районе.
— Через область бы действовали.
— Глеб, Глеб, ты еще не знаешь, что такое человеческие взаимосвязи…
Я вылез из-за стола. Пошел через ночь в родную деревню.
Ругался в черную темень.
Осенью меня взяли на флотскую службу.
Еще в учебном отряде ко мне приклеилось прозвище Квелый.
Я был медлителен от хмурой задумчивости. На торпедном катере совсем стал кисляем: тосковал по дому, и море не нравилось.
Как-то во время увольнения на берег я познакомился с одним подводником. И сам не заметил, как сдружился с ним.
Все притягивало в нем: звучно-раскатистое имя Кирилл, смелые суждения и то, что он ни на минуту не унывал.
Я разоткровенничался с Кириллом, даже признался ему, что после смерти отца перестал верить в то, что скоро наладится жизнь в деревне.
Кирилл принялся разуверять меня. Я бы с обычным ожесточением отрицал мысли другого человека, а его не мог. Если поймешь, что кто-то думать не думает о себе, а все о тех, кому трудно, то и неловко не уважать его мнение и нельзя не проникнуться тем, как он воспринимает мир.
— Спору нет, Глеб, деревня надорвалась. Ни с того ни с сего народ не попрет в города… Будет отлив. Уверяю. Правительство обмозгует, что и как. Огромные средства бросит в деревню. И — отлив. Я с тобой согласен: нельзя обойтись, чтоб не переменилось отношение к крестьянину. Он прежде всего человек, а потом уже создатель продуктов. У горожанина — газ, телевизор, театр и все тыщу пять удовольствий. Что он, лучше колхозника? Вкалывает больше?.. Переменится! Точно.
Есть чудесная неожиданность в человеческой судьбе. Далеко-далеко от родных мест встретить земляка, да такого необходимого, который вернет тебя к самому себе и станет твоим закадычным другом!
В порту жила у Кирилла тетка. Он оставил мне ее адрес.
— Наведайся. Будет знать, где я. Смотришь, и сбежимся.
Встречались мы редко, однако, сойдясь, были рады друг другу, как родные братья.
Кирилл покинул флот гораздо раньше, чем я. У него начала воспаляться и пухнуть кожа лица. В конце концов лицо так разнесло, что он не мог уже видеть: не открывались глаза. Температура держалась. К нему пускали только тетку и меня.
Когда он был особенно плох, я спросил процедурную сестру:
— Что толкуют медицинские светила?
— Диагноза пока нет.
Кирилл понял, приставая к врачам с вопросами, что они никак не могут выяснить, отчего донельзя воспалилась кожа на его лице и почему он температурит, несмотря на то, что его пичкают и колют антибиотиками. И все равно твердил:
— Неправда, выкарабкаюсь. Доктора толковые, найдут, что у меня.
Но выкарабкаться ему помогли не доктора.
Пол в палате мыла пожилая женщина. Однажды она спросила, есть ли у Кирилла деньги.
— Малость есть.
— Давай пару червонцев.
Она принесла трехлитровый бидон пивных дрожжей и сказала, чтоб он пил: прошлым летом от такой же опухоли ими вылечилась ее золовка.
От пивных дрожжей опухоль стала спадать, разомкнулись веки. Он довольно спокойно переносил свою незрячесть, но когда сквозь ресницы сверкнул перед ним свет, он испугался недавней тьмы — в ней все виделось и слышалось черным, даже халаты медиков, голоса женщин, трели скворцов. Позже, рассказывая о перенесенной им загадочной болезни, он всегда подчеркивал, что исцелился с помощью народного средства.
Кирилла выписали из госпиталя и уволили в запас. Он уехал в родной город.
Мы переписывались. Он зазвал меня в Железнодольск, прописал в своей квартире (получил от военкомата), приохотил к ремеслу вальцетокаря.
Болезнь оставила в натуре Кирилла глубокую борозду. Терзало то, что облысел. Волосы у него были белокурые, пушистые. Раньше он не кипятился, теперь как что — раскричится. С годами его вспыльчивость заметно убыла. Но тогда, когда я поселился у Кирилла и хотел устроиться вырубщиком в обжимной цех, — он и покостерил же меня.
— Крупный заработок пригрезился? Дуролом. Мы чуть поменьше получаем, зато вибрационную не заработаем. И вообще вырубщикам скоро каюк. Заменит машина огневой зачистки. Ух, эти деревенские мужичишки!
И в металлургический институт он заставил меня поступить.
В кухню влетел Миша. Пласты табачного дыма взломались, завихряясь, ринулись вслед за ним. Он встал подле окна. Запрокинул голову. Ночью холод надышал на окно страусовых перьев.
— Миха, ты чего?
— Угорел.
— Ой ли?
— С детства не переношу канифольный дым.
Миша появился на Кирилловом горизонте, когда был подростком, похожим на галчонка. Помню, Кирилл мне написал:
«Берем с мамой на воскресенья детдомовца Мишу Мостового. Имя и фамилию дали мальчугашке в детдоме. Миша — в честь шофера, который привез его в милицию, Мостовой — найден на мосту грудным дитятей».
После восьмилетки Миша занимался в строительном училище и сейчас столярничает на мебельной фабрике. У него койка в общежитии, но он редко там ночует — все у Кирилла.
Без посторонних он называет Кирилла отцом, хотя разница у них в годах восемь лет. Директриса детдома, над которым шефствует наш цех, рассказывала, что у воспитанников инстинктивная тяга к словам «мама» и «папа».
Поцелуйное чмоканье. Кирилл зажег новую сигарету. Голубые кольца к потолку:
— Миха, мы с Глебом отлучимся на энное время.
Миша хмуро кивнул. Ревнует отца ко мне. Да и я, случается, ревную Кирилла к нему.
Мороз. Хрусткий свист снега под каблуками. Свеченье зрачков меж заиндевелыми ресницами.
В душе я было одобрил затею Кирилла встретить нас с Женей в цирке. Но чем ближе мы подходили к киоску, тем сильней меня коробило от мысли, что если Женя возьмет у Кирилла билет в цирк, она сразу догадается, каким образом мы оказались на соседних сиденьях.
— Не отдавай, пожалуйста, билет. С тобой настроился смотреть.
— Перенастроишься.
— Не сумею.
— Колки подкрутишь, кобылку передвинешь и перенастроишься.
— Тогда я отказываюсь…
— Сам пойду. Закручу с Женей любовь. Приходи на свадьбу. Двери открывать ногами.
— Леща отпущу!
— Девчонку забоялся?
— Подумает: «Подстроили встречу».
— Она оценит мужскую находчивость.
Я встал к витринному стеклу магазина «Игрушки». Обезьяны играли на гитарах. Я приготовился наблюдать и слушать Кирилла и был счастлив, что безмолвны игра и пение мартышек.
Кирилл все-таки пройдоха. Звонко поздоровался с Женей, подмигнул, как старой знакомой.
«Ага! Получил первую горькую пилюлю: «Неделя» раскуплена».
Что говорит он — превосходно доносится до меня, что Женя — глухо и неразборчиво.
— Дайте, дайте свеженький «Огонек». Какую симпатичную деву тиснули на обложке! Глазищи блестят! Признаться, вы ничуть не хуже.
«Смотри-ка… Подсыпается. Намылю шею. Что она ответила? Больно тихо ответила».
— Я комплиментщик? Я чистосердечно…
«Съел, Кирюха! Не на ту налетел. Много вас, подсыпа́л. Не обрывать, так обнаглеете».
— О! Появилась книга про кистеперых рыб!
«Заокал. Заудивлялся. Будто спал и видел книгу про кистеперых рыб».
— Не интересуетесь кистеперыми рыбами? Не до того? Сочувствую. Многим не до кистеперых рыб, не до целых стран света, не до других планет.
«О жизни беседуй на здоровье. Не возражаю».
— Получите с меня. Ох, черт, билет в цирк пропадает.
«Прямо-таки артист! Положил ведь билет вместе с трешницей».
— Девушка, предлагаю вам билет в цирк. Программа — чудо! Леокадия Барабанщикова с тиграми. Насчет денег не беспокойтесь. Профком бесплатно дал. И я с вас ни копейки. Не можете? Да вы смеетесь?! Ради Барабанщиковой!.. Два фильма сняли. Из-за Лолиты Торрес еще снимали картины. Детишек не с кем оставить? Отговорка. Какие могут быть у вас детишки? Трое?! Разыгрываете. Вам от силы двадцать. Двадцать четыре? Мура. Берите билет, и я ухожу. У красивого парня взяли бы. Я что? Никакой я не славный. Не можете уважить? А билет я все равно оставлю. Кому-нибудь отдадите.
Понуро мы брели обратно. Я воткнулся подбородком в лацканы своей бобриковой «москвички». Кирилл шаркал ботинками по коросте тротуара. Вот только что было приятно цвиньканье снега, теперь оно раздражало. Нет, так не годится. Не дам себе и Кириллу скиснуть.
— Допаял?
— Ага.
— Золото! Айда на кухню.
Мы с Кириллом выпили по стопке. Закусили лопастными груздями. Съели по красному помидору доброго духмяного посола.
— Мы недотепы, — обрадованно сказал Кирилл. — Она прибавила себе годы. И трех детей не могла заиметь. И, по-моему, не замужем. Родители работают на металлургическом комбинате. Сегодня им идти с четырех. И она должна сидеть вечером с сестренками и братиками. Так?
— Гипотеза.
— Среди моих знакомых нет семьи, где бы у молодой женщины было больше двух детей.
— А среди моих знакомых…
— Это в деревне. Зимы там холодней — нет парового отопления, ночи длиннее — и сходить некуда, и рано отключают движок. Михаил, ты скажи Глебке: логично я рассуждаю?
— Логично. Современные женщины в большинстве эгоистки. Раньше они жили для детей, поэтому рожали сколько рожалось. Сейчас живут для себя. Дети так — для развода.
— Миша, пунктик.
— Иди ты! Пунктик, пунктик… Я не спираю вину на одних женщин. Но что они не переменились на сто восемьдесят градусов — не докажешь.
— Глеб, все будет как в сказке. Ты будешь счастлив. Помнишь, на губе встретились?.. Ты мне открылся. Я тогда же подумал: ты будешь вдвойне счастливым — за себя и за отца. Миха, ты тоже очень и очень будешь счастлив. Я тоже, раз вы будете счастливы. Глеб, ты зарубку сделай в памяти. Чтоб, когда станешь счастливым, не отбоярился: мол, он, то есть я, не предсказывал тебе счастья.
Жалеет, потому и подбадривает. Я всегда благодарен Кириллу за утешающую жалость. Что бы ни говорили о жалости, я верю, что она прекрасна.
С детства я часто слышал, как в ответ на укоры шептала девушка парню, а женщина мужу: «Глупенький, ох и жалею я тебя! Дурашка ты мой, ох и жалею!»
От них во мне это: жалеть и любить — одно и то же.
Миша начал задремывать, и Кирилл отправил его баиньки.
Немного погодя Миша крикнул из комнаты:
— Отец, иди сюда!
Кирилл вернулся, смеясь.
— Ты чего?
— Да Миха… «Если, — говорит, — у Жени из киоска действительно трое детей, и она без мужа, и не бросает их, то она — чудо. И если Глеб женится на ней, я посвящу ему и Жене свою жизнь. И половину зарплаты буду отдавать».
— Пунктик!
— Тут еще посложней.
Кирилл выкурил очередную папиросу. И мы принялись петь старинные казачьи песни. Он запевал, я подхватывал. У него тенор, у меня шершавый басок.
Мы оба были довольны: мне нравилось, как он ведет, играя голосом, ему — как я вторю.
Удивительны казачьи песни! Печаль в них, горевые истории, а напоешься — и светло на сердце. То ли за все откручинишься?
— Куда ты думаешь деть свой билет?
— Тебе отдам.
— Не возьму.
— Есть резон взять. Не я ведь влюблен в Барабанщикову.
— Платоника — не любовь. У любви цель. Платоника бескорыстна. Она — поклонение. Эфир, понимаешь?
— Продолжить?
— А ну.
— Он и она стремятся захапать друг друга. Ярость плоти и только. Повсеместная. Спасение в платонике.
— Себя кусаешь. Для тебя же тоже превыше всего чистота. Ты не отвлекай меня. Пойдешь в цирк. Женя придет. Точно.
Допили остатки мятной. Порассуждали о разных разностях: о рубиновой молнии («Оказывается, пучок света обладает гигантским давлением, даже может отжать на расчетную орбиту спутник, отклонившийся от курса»), о предстоящем пуске аглофабрики («Хоть бы не увеличился выброс серы в городское небо, а то и так дышим газом»), о кинофильме «Грешница» («Честные картины стали снимать. В этой, верно, конец половинчатый. Лучше б утопили героиню, как в книге — не затемняли смысл»).
Сизый от старости железнодольский цирк не был расцвечен завлекательными огнистыми рекламами. И все равно я испытывал тревожно-радостный трепет.
В облаках воздуха, который выпыхивало из входных, огромных, как ворота, дверей, пробегают люди. Врываюсь в эти облака. Ноздри раздуваются навстречу душному, едкому потоку, он приятен и волнующ для меня.
Билетерши в форменном шевиоте, по краям лацканов басон. Полукольцо коридора с буфетными нишами. Пахнет чем-то зверино-конюшенным, опилками, сатураторным сиропом, пирожками, испеченными на подсолнечном масле.
Захватило человеческим потоком. Нарочито равнодушным взглядом скольжу по лицам, чтобы, если встречусь с глазами Жени, не выдать, что ищу именно ее и что только тем и обеспокоен — пришла она или не пришла.
Как интересно идти среди толпы! Кто этот старик с алюминиево-седыми под ушанкой висками? Не отгадаю, кем он работал: учителем, химиком, мастером домны, — но только вижу по тому, как он пристукивает кизиловую трость к линолеуму, что он был тверд в своей вере.
Кто эти парни в бочкообразных полупальто и мушкатых кепках, натянутых по брови? Кусают бруски мороженого, смотрят на прохожих, по-гусиному вытягивая шеи, перебрасываются жаргонными словечками. Вполне возможно — стиляги из студентов металлургического института или маменькины сыночки, не пристроенные никуда после окончания школы, а то и ученики технического училища, уже зашибающие деньгу на стане, где катают белую жесть.
Вокруг много девушек, улыбчивых, высокомерных, грустящих, зазывных… Одеты красиво, но редко заглядываюсь.
Мужчины в ботах «прощай молодость!», отдувая пену от кружечных берегов, пьют пиво.
Какая-то делегация шествует во главе с администратором цирка к двери директорской ложи. У администратора сановная осанка. Прежде чем распахнуть дверь, он открывает автоматический замок. В коридор ложи пропархивают девушки в синтетических шубках: серебристо-серой с темными полосами, клюквенно-красной, ядовито-синей, за ними ныряют парни в боярских шапках. В парнях узнаю недавних студентов металлургического института: передний — сын директора завода, средний — сын начальника мартеновского цеха, задний — сын главного прокатчика…
А вот и родной народ — деревенские. Мужики в суконных пальто, кожаных шапках с ушами нарастопыр, в чесанках, на которых зеркально-черные калоши. Женщины в пуховых шалях, плюшевых жакетах-коротышках и тоже в чесанках с калошами. Только у мужчин чесанки изрыжа-коричневые, а у них белые. У деревенских пыланье в щеках. Они рвут зубами копченую колбасу, глотают из бутылок лимонад.
Я задерживаюсь возле них.
Пахнет степным с привкусом полыни снегом, дубленой овчиной, рядном.
Близ циркового сквера стоит трактор с прицепом. Должно быть, на нем приехали деревенские. После представления завернутся в тулупы, лягут в солому, покатили. Толки про артистов. Хохот. А над ними прядают звезды по-зимнему иглисто и длинно.
Стоп! Женя вроде промелькнула. Фу, дьявольщина! Детинушки, отпустившие бороды под Фиделя Кастро, помешали разглядеть, она или не она.
Делаю в толпе зигзаги, крючки, вилюшки. Нет Жени. Обознался. Напролом иду обратно. Огорчен. Но и ожесточился так, как будто кто-то из толпы помог ей исчезнуть.
Скотина я все-таки. У нас в Сыртинке такое душевное состояние называют бзыком.
Заколотились молоточки электрических звонков, и публика хлынула через покатые проходы к барьеру манежа. Она как бы напарывалась на этот барьер: текла в разные стороны, поворачивала вспять и скакала по лестницам амфитеатра к голубому цирковому небосклону.
Я начал искать свое место, когда ряды амфитеатра сплошь заполнили зрители. Шел вялой поступью. В глазах меланхолический туманец, будто никто мне здесь не интересен, на все смотрю, как на пустынное, быстро осточертевающее марево и давно не верю, что кто-нибудь может быть счастлив в этом холодном, буревом, разноликом мире.
Я переживал совсем не то, что выказывал видом. Нет ее в цирке, нет! Другим везет, мне… А вдруг она уже сидит на месте?! Струшу. Смешаюсь. Ничего не смогу сказать. Как взять себя в руки и высказывать умные замечания о номерах, и чтоб это завязывало разговор? Разве сумею? Сердце и то не уйму. Скачет, как с перепоя. Погоди. Стулья четвертого ряда заняты, кроме одного. Вот Женя!.. Как подойду? Прямо робость одолевает. Как буду сидеть? Истуканом — неловко. Удеру лучше на верхотуру. Мест нет — на ступеньки, зато буду спокоен.
Бегу по лестнице. Не переводя дух. Останавливаюсь под краем купола. Потолок в пульсирующих каплях. Сажусь спиной в стену. Через мгновение вскакиваю. И — вниз. Только ступеньки свиристят. Пробиваюсь на место, задеваю колени сидящих, будто клавиши рояля. Женя не смотрит в мою сторону. Наблюдает за приготовлениями оркестра: то пиликнет скрипка, то квакнет тромбон, то пробормочет валторна, то по-казарочьи переливчато просвистит кларнет.
Шлепнулся на стул. Покосилась. Что, дескать, за тип прибыл? Что-то похожее на то, что она узнала меня, проблеснуло в ее зрачках.
Я начал тыкаться локтями в подлокотники, чтобы сесть поудобней и отдышаться, но Женя раздраженно, как мне показалось, убрала свой локоть, и я не стал облокачиваться.
Я запалился, покамест взлетал на верхотуру и спускался оттуда. Снял шапку и, когда сунулся в нагрудный карманчик за расческой, сообразил, что есть возможность прибегнуть к великолепной уловке. Вытаскивая расческу, я зацепил зубчиками и уронил автоматическую ручку. Словно не слыхал, как она стукнулась о половицу и покатилась, воткнул расческу в слежавшиеся волосы и потащил к макушке.
— У вас что-то упало.
— Ничего, по-моему.
— Упало.
— Впрочем… сердце упало.
— Неужели?
— Конечно.
— С чего бы?
— Военная тайна, Женя.
— Смотрите-ка, имя запомнили!
— Чернобровая девушка — всегда запомню.
Во время разговора она углядела авторучку возле своего стула. Сказала мне об этом. Продолжая притворяться, я похлопал по нагрудному карманчику и только тогда, тараща от удивления глаза, попросил Женю подняться и начал доставать авторучку. Я прихватил авторучку указательным и средним пальцами, она ускользнула, крутнувшись на ногте. Женя, наверно, решила, что этот растяпа не сумеет поднять ручку, и нырнула к полу. Туда же сунулся и я. Мы стукнулись лбами, заохали, улыбнулись и, морщась, терли ладонями «рога».
Фалдастый режиссер-инспектор (придумают же должность!) вел программу.
Жонглер ловко кидал в голубую сутемь пылающие палочки. Лошади бойко танцевали «Яблочко», наездницы рьяно шпыняли их шпорами… Приземистые тувинцы: волосы — черная магма, одежды ярки, атласны — птицами порхали по стальной проволоке. Эксцентрик-прибалтиец, стоя на верху высокой лестницы и поддерживая равновесие, играл на аккордеоне.
Хотя артисты были превосходные, им не устраивали оваций. Женю сердила холодность публики, и она дольше всех хлопала. Я разделял ее возмущение. Настырно и горячо бил ладонями. Часто мы мужественно хлопали в полном одиночестве. Циркачи отвешивали нам признательные поклоны. Режиссер-инспектор с подозрением щурился.
В антракте я предложил Жене побродить. Она почему-то старалась идти позади меня. Я задерживал шаг. Едва мы начинали идти вровень, она ускользала за мою спину.
Я купил две палочки эскимо, покрытых по фольге сизым инеем.
Женя встала у стены. Отказалась взять мороженое. Засунул эскимо в карман: пусть тает. Она только досадливо вскинула плечи. Я пуще рассердился. Может, осторожничает, как девки у нас в деревне: «За здорово живешь парень не угостит, опосля чего-нибудь потребует».
Полы Жениного пальто были распахнуты, между ними темнел утренний свитер. Он гладко и так невыносимо прекрасно обозначал ее грудь, что я чуть не скользнул ладонями по теплой его черноте и, спасаясь, прижался спиной к стене. Со стороны мы, наверно, походили на влюбленных, между которыми произошла размолвка. Отделываясь от нежданного чувства — оно сладко было мне, но могло оскорбить Женю, — я услыхал чей-то ехидный вопрос:
— Не ждала, что явится суженый, ряженый, клятый, неунятый?
И ответ, предваренный вздохом.
— До смерти опостылел!
Он в упор смотрел на Женю. Шапка набекрень, антрацитовые глаза, руки в карманах, и колышутся полы шинели.
Под воздействием ее взгляда в его зрачках быстро ослабело мерцанье.
— Отойдем?
Покорный, умоляющий тон.
— Незачем.
— На минутку.
— Дни ничего не дали, месяцы…
— Отойдем, а то…
Как он менялся: ухарь, паинька, готовый упасть на колени, лишь бы настоять на своем, и — почти бандюга.
— …а то скандал устрою тебе и… пижону.
— Отойдем. — Это произношу я.
Стукаясь плечами, как бы пробуя друг друга на испуг, мы шагаем впротивоток человеческой реке, берем у билетерши контрамарки и оказываемся в вестибюле среди парных сквозняков и табачного чада.
Проталкиваемся среди курильщиков в свободный угол.
Пытаюсь унять волнение. И он не может совладать с собой. Стоим и слушаем, как ухает наше дыхание.
Первым говорю я. Слова вибрируют:
— Ну чего тебе от нее? Осточертел. Имей совесть не привязываться.
— Не могу, товарищ.
Смехотворно — «товарищ»!
— Навязчивость, она сродни нахальству. Хочешь объясниться — найди подход.
— Советчик. Сам с Женькой крутит и в советчики лезет. Я таких советчиков…
Он выругался. Я тоже завинтил матерщину.
— Лучше потолкуем, товарищ.
— Пошли осетры в Волгу плотины долбить.
— Ты холостяк?
— Он самый.
— Девок тебе не хватает?
— Замужние нравятся.
— Мужья ноги повыдергивают, спички вставят.
— Первым попробуешь?
— Ты что, живешь с ней?
— На одной земле.
— Спишь с ней, спрашиваю?
— Ты или пьян, или пыльным мешком из-за угла напуган. Вот подвешу в челюсть.
Он поглядел на мой кулак.
— Кто ты Женьке, чтоб грозиться?
— Знакомый.
— Тогда что ты?! Она только сказала — опостылел. Ночью пустит. И все забудет. Ты для Женьки прохожий… Довел я ее… Я обормот. Но она — вертухайся не вертухайся — никуда не денется от меня.
— Чего хорохоришься в таком случае?
— С похмелья, товарищ, трубы горят. Опохмели.
— Катись ты… Породу вашу, кающихся идиотов, ненавижу!
Я шел на свет и запах арены, а хотелось наружу, в парк, что рядом с цирком: там безлюдье, куржаковая свежесть и мягкость.
Но тот порыв, который нес меня в четвертый ряд, был сильней.
Ее кресло было не занято. Я позлорадствовал: осмотрительна — с врагом бы сидела.
Выбежал артист, блистающий никелированными крыльями и шлемом, пристегнулся к аппарату, спущенному из-под купола. Вскоре на манеже появилась русая циркачка в слюдяном шарфе. И — в воздух. По лестнице, опущенной пилотом. На лету. Без страховки. Кокетливо помахивая узкой ладошкой.
Было боязно за нее, затем просто жутко. Держась зубами за мундштук, приделанный к канатику в плюшевой оболочке, она вертелась сверкающим веретеном. Пилот кружил под куполом, стискивая во рту верхний мундштук канатика.
Они как бы раскружили мое упругое ожесточение. Я стыдился себя, недавнего. То видел Женю мучительно разбросившей руки по стене (далось же мне навязывать ей мороженое), то спокойной: «До смерти опостылел».
Униформисты принялись натягивать сетку для выступления воздушных гимнастов, а клоун начал охотиться за собственной шляпой. Я ушел из цирка.
Эскимо размякло. Хотел зашвырнуть в сквер, но передумал, заметив мальчишек, пинавших конский котях. Подошел к самому юркому, отдал контрамарку и мороженое. Он игигикнул от радости, помчался к цирку. В дверях едва не врезался в «товарища».
Может быть, «товарищ» видел, как я выбирался со своего ряда, и поспешил выйти за мной, а то и просто слонялся по подкове коридора, чтобы не пропустить Женю, если она попытается удрать с представления.
Он задымил и вдруг ударил папиросой об асфальт так, что она выпыхнула искры, и побежал ко мне.
Мальчишки бросили гонять котях, оцепенели.
Бежал он грузновато, поэтому я не стал занимать оборонительную позу. Кабы он был в ярости да прицелился напасть на меня, то вихрем бы мчался и весь напружиненный.
— Куда, товарищ, Женька-то… куда она… делась?
— Исчезла.
— Любишь ее?
— Что-то вроде есть.
— И я люблю. И ты со своими «чтотами» не суйся.
Я пошел по направлению к металлургическому заводу. Он догонял меня, просил не встречаться с Женей, звал в ресторан «Магнит» («Опохмели. Там все уладим»). Я шагал, безразличный и к нему, метусившемуся то сбоку, то впереди меня, и к себе.
Над заводом дрожало красное марево. В мареве чеканно чернели трубы мартенов. Самая высокая плескалась длинным зеленым огнем. И казалось, что небо, грифельно-темное над ее жерлом, вот-вот вспыхнет.
Тротуар неподалеку от промбанка был искромсан пневматическими молотками. Из асфальтовых развалов парило. Я прыгнул сквозь облако и ощутил веками, что на ресницах прибавилось инея. От того, что ресничный иней стал мохнатей, я почему-то испытывал удовольствие. Именно в этот момент, когда в моем настроении возникла солнечная точка, к моему затылку прилетел кусок асфальта. От белого взрыва боли я как бы сделался невесомым, потому и не почувствовал своего падения. Я бы, наверно, сразу очухался, но меня морочили калейдоскопические орнаменты, их муторно было рассматривать, но и оторвать взгляда не удавалось. Сверху приплющивала несдвигаемая тяжесть, я испугался, что придавлен прокатным валком, изо всех сил оттолкнулся ладонями от чего-то тало-холодного и очнулся.
Я шагал, пошатываясь. Сполох над самой высокой мартеновской трубой уже не трепыхался. Красное марево истончалось, угасая с исходом доменной плавки. Панорама завода теряла грозную твердость. И небо, в котором металлургический дым сгрудился в горные хребты, принимало добрый сизый оттенок.
Затылок он мне не пробил: спасла опушка шапки. И голова вроде не болела, но была мозговая возбужденность, отгонявшая сон. Правда, я задремывал, но только на мгновение. Напрягался и разрывал пуховые нити дремы. И тотчас Женя высыпала в мою горсть теплые монеты — два гривенника и два двадцатчика, потом мы стукались лбами, доставая авторучку, и дыхание Жени надвигалось на мои губы, а после я видел ее глаза — в одном, около зрачка, коричневый треугольничек, — хрупкую длинноту ее шеи, замкнутой от ключиц до подбородка рубчатым воротником, черный материал свитера, обжавший грудь, и тут воображение продляло жест, который у меня было возник в цирке, когда я стоял перед Женей, но который я заковал в себе, и мои ладони плыли по черноте свитера, и были застенчивы, и не обижали, и Женя не прогоняла их.
Я падал, как в волновую впадину, в легкое забытье.
Через миг меня снова возносило в пробуждение. И с каждым разом сильней истончалось воображение, как то красное зарево, перед которым я упал, и все во мне подчиняла тревога о Жене.
Что он за человек, тот, с антрацитовыми глазами? Что заставило его оглушить меня обломком асфальта? Безнадежность? Или не в новинку для него рушить на землю человека? Наверно, безнадежность. Странный какой-то. Малахольный. Да что я его облагораживаю! Женя бы не скрылась, если бы он не был опасен. Правильно, что скрылась. После того, как шарахнул меня, наверняка махнул на трамвае на правый берег и стучался к ней в квартиру, а то и добыл где-нибудь в подвале топор, взломал дверь и… Нет-нет, соседи не допустят. Да что соседи? Разные они, соседи. Всякое случается при соседях.
Поднялся до рассвета, чтобы заглушить тревогу повторением атомной физики. Только зря выходил на кухню. Ничего не пошло в голову: ни то, как Резерфорд выбил альфа-частицами протоны из атомов азота, ни то, что такое искусственная радиоактивность, открытая супругами Жолио-Кюри.
Утром побежал к заветному киоску.
Изнутри к оконцу была приложена бумажка. По ней простым карандашом:
Порядок! Жива!
Повернул обратно. Пришлось рысить: мороз. Не заметил, как прихватило ухо.
Все-таки заставил себя учить атомную физику.
В два часа пополудни снова был у киоска. И опять за стеклом бумажка, только надпись другая и уже красным карандашом:
Прежняя киоскерша обедала с часу до двух.
Все течет, все изменяется. Утешусь-ка философией, сяду в автобус и покачу к проходной. Пока еду, пока иду по тоннелю, да пока приму смену, тут и гудок — становись к станкам.
Сел в автобус. Посматривал на мельканье заиндевелых проспектных деревьев, на бег мальчишек по льду пруда, на черный наш завод, начадивший дыма на всю вселенную — сквозь него нигде не пробилась нынче небесная сининка.
Тоннель. На стенах под матовыми колпаками электрические лампочки; над колпаками, будто тарантулы, проволочные сетки.
Шуршание шагов. Длинное, слитное. Но нет-нет и возникнет цокающий звук подковки, гулкое уханье резиновых сапог или хлопки подошв, похожие на бой валька по белью.
Кто-то уцепился за хлястик моей «москвички», Кирилл. Весело жмурится.
О н. Была?
Я. Была.
О н. Превосходно! Почему кислый тон? Что-нибудь не так?
Я. От удачи к смятению и — в безнадежность.
О н. У нее другой настрой.
Я. Сомневаюсь.
О н. Сегодня видел и беседовал.
Я. Я не дитятя. Что ты меня в качалку и в рот — сахарную пустышку?
О н. Эх ты, Ерепенькин сын. Никто и не убаюкивает тебя.
«Наверно, помирилась с «товарищем!» Умолил, что ли?»
О н. Немножко, Дипломат, говорили о тебе.
Я. Зацепку придумал.
О н. Она спросила: «Рядом со мной паренек сидел. Приятный паренек. Не из вашего цеха? И нажала снизу на кончик своего носа. Я сказал: «Из нашего. Только не паренек. Женатик».
Я. Брехло! Как я теперь? Четвертовать тебя мало.
О н. Эксперимент. Психологическое зондирование.
Я. Ты мне судьбу испортишь.
О н. Наоборот, выправлю.
Я. Судьба тебе не лист железа.
О н. К сожалению. Доверься. Кому я когда повредил?
Я. Да уж куда уж.
О н. Почему она не дождалась, когда выступит Леокадия Барабанщикова?
Я. И я не дождался.
О н. Что стряслось?
Я. Новое что-нибудь выведал?
О н. Эгоист! Сложность. Она… у нее действительно трое детей. Девочка и мальчик ходят в садик, старший второклассник. Постараюсь пробить мальчика в интернат. Она соберет справки, и начну хлопотать. Знаешь ведь, она целыми днями в киоске. Как пришитая.
Я. Еще кто у нее в семье?
О н. Не посмел спросить.
Невезучий я. У других отцы до сих пор живы-живехоньки, мой давно в земле, да так умер, что боль от его смерти совсем не притупилась, будто вспыхнула вчера. Многие мои сверстники завели семьи, а я все холостячу.
Обычно парней моего возраста привлекают лишь девушки, а я влюбился в женщину, у которой детишки и, наверное, муж, способный на убийство.
Я работал на трех станках: станок для обдирки огромных деталей (случалось вытачивать на нем валки до шестидесяти тонн), для обдирки малых деталей (малые-то они малые, но без крана не поднимешь) и шлифовальный, на котором можно полировать валки, установив графитовый круг.
За смену я не отлучался от станков даже в курилку и в столовую.
Не хотелось к людям. Заметят хмурый вид, будут приставать с вопросами. В дни трудных настроений я легче чувствую себя наедине со станками. Их железная ненавязчивость действует успокоительно. Кажется, что, вращаясь, валки, становящиеся все зеркальней и зеркальней, наматывают на себя мои думы. И от этого мягче на сердце: не бесконечны горькие думы, день, ну, пусть неделя, и они как бы навьются на валки, и наступит отрадное внутреннее равновесие.
Утром я побежал в институт. Старался не пропускать занятий.
В этом семестре нам читали лекции по тяжелым предметам: физхимии, сопромату, теоретической механике.
Из института я было «навострил лыжи» к газетному киоску. И уже побежал через площадь, заметив что его ставни распахнуты, а створка оконца приоткрыта, однако повернул вспять. Придумал веский повод, чтобы возвратиться: неужели я такой слабак, что не смогу выдержать и дня, не видя Жени? Но причина, которую я затемнял для самого себя, была в том, что мне хотелось продлить надежду. Лучше на день позже узнаю, что нет у меня пути к сердцу Жени.
Сидя на лекциях, я старался быть откровенно беспощадным с самим собой, и это привело меня к мысли, что «товарищ» — ее супруг, с которым она в обычном для семейной жизни раздоре, сопровождающемся обоюдными резкостями.
Даже между моими родителями бывали размолвки, не обещавшие замирения и согласия.
Я повернул к тротуару. На белом снегу лежали синие тени дюралюминиевых флагштоков.
Белый металлургический институт смотрел на проспект с чугунными решетками и фонарями, на мост с мачтами, автобусами и трамваями, на комбинат, где над каждой чашей, полной огненно-жидкого чугуна, алое марево жара.
Посреди нашего двора стояла телега утильщика. Над дугой — розовый шар. Мохнатая башкирская лошаденка закуржавела. Старьевщик, похожий на гирю, сидит на телеге на узле с бумагой. Вокруг возка ребятня.
Я заглянул в сундучок. Глиняные свистульки, крючки-заглотыши, синька в пакетиках, наперстки, граненые карандаши, пуговки акварели, наклеенные на картон.
Чтобы развеселить и себя и утильщика, я патетически произнес коронный лозунг старьевщиков:
— Граждане, старое шерстяное тряпье вернется к вам новым костюмом или пальто!
Старьевщик укоризненно покосился на меня.
— Не серчай, папаша.
Я потопал к подъезду.
Ночью приснилось: я с Женей лежу на кровати в родительском доме. Кровать огромная — на полгорницы. Летний день и солнце. В комнате все светится: рушник с красными петухами, переброшенный через деревянные часы, мережка на футляре швейной машинки, малиновый полог — им задернута лежанка.
Женя тоже вся как бы пронизана лучами: розовая-розовая. Я целую ее и смеюсь. Она целует меня и смеется. И солнце, солнце. И откуда-то отец на лавочке. Волосы серебряные. Ласково следит за нами и рад-радешенек, что мы целуемся, молоды и счастливы.
Вопреки собственной охоте я начинаю думать, что не могу очутиться в родительском доме — он продан. И пробуждаюсь.
Долго мечусь без сна. А как хочется его быстролетностью скоротать ожидание!
Поутру беззаботным для прохожих щеголем гарцую по морозцу в черных острых туфлях. Красными угольями мелькают носки над белизной пороши.
Киоск. В нем непривычно голо: с витринного стекла, с прилавков, со шпагатин, протянутых по стенам, сняты журналы, брошюры, обозрения, подписные тома.
На табурете, привалясь в угол, сидит мужчина в зимнем пальто. Он что-то записывает в блокнот, притиснутый к колену.
Женя стоит перед мужчиной.
Наклонясь, она перекладывает из стопы в стопу журналы и что-то тихо произносит, должно быть, называет цену.
Ревизия? С чего бы? Вероятно, ночью «гость» побывал? Или… Да мало ли казусов бывает в работе.
— Тетя Женя, когда откроетесь?
Повернулась. Улыбка слегка выпятила губы. Мигом позже — дрожание слез, затопивших глаза.
— Заходите через часик.
И уткнулась в рукав свитера.
Я заторопился к Кириллу. Может, он знает, что за беда у Жени.
Проклятье! На мой стук квартира Кирилла отвечает космическим безмолвием.
Скачет, наверно, где-то по учреждениям, хлопочет за людей, иные из которых и спасибо не скажут. Здесь друг чуть ли не гибнет, а ему и травушка не расти.
Как скоротать время? Сделаю-ка по городу крюк. Ох и кусака мороз! Прожарю через пустырь до улицы Октябрьской, сразу разогреюсь. Бабуся, сторонись. Хорош иноходец! Только снег вжикает да брызжет из-под каблуков тропиночная глазурь.
Какое все-таки чу́дное и чудно́е существо человек! Одновременно совмещают в себе отчаяние, веру, грусть, удалую веселую ярь…
Уф, запарился. Здорово любить! Хоть взаимно, хоть безответно.
С Октябрьской сворачиваю к больничному городку. Мимо — ограда, снегири на тополях, корпуса с торжественными портиками.
За больничным городком — пруд, густо парящий на той стороне возле теплоэлектроцентрали, дальше — горы.
Разве ощутишь без любви вкусноту зимнего воздуха, обрадуешься звездному пряданию изморози, летящей над землей, залюбуешься рябиновым сиянием солнца?
Покамест поднимаюсь по бульвару проспекта Металлургов, начинают открываться промтоварные магазины и кафе. Нарядные, как синицы, что свищут, перелетывая с облепихи на облепиху, девушки впорхнули в «Фестиваль»; из мебельного вынесли пружинное кресло; бородатые геологи ввалились в «Пирожково-блинную»; к гарнизонному магазину подъехали на автобусе лейтенанты свежей чеканки.
Минуло больше часа. Киоск открыт. Красотища! Схлынут покупатели — подойду. Из «Игрушки» высыпали школьники. Столпились у киоска. Спрашивают поздравительные открытки. Запасливый пошел народ: до новогоднего праздника еще ого-го сколько.
Наконец-то школьники набрались открыток.
— Женечка, «За рубежом» есть?
— Только привезли. Пожалуйста.
— Еще местную и «Комсомолку». «Польша» пришла? Давайте. Давайте и «Вопросы философии».
Я покраснел: просил «Вопросы философии» с тайной мыслью, что Женя подумает: «Вот это голова! Такой мудреный журнал читает».
— Выполняйте план, Женя. Глядишь, премиальные дадут.
Зря говорил Кирилл, будто она сказала, что я приятный. Смотрит отсутствующим взглядом и вся в своем, как случается, когда угнетает горе и чужды переживания кого бы то ни было, кроме себя.
— Что с вами?
— Пройдет.
— Почему вам проверку устроили?
Молчит.
— Скажите!
— Зачем? Ничего не изменится. Скажу и отойдете, и сразу забудете о моем несчастье. Я знаю.
— Не знаете.
Женя резко отвернулась к стене. Плечи вскинулись, затрепетали.
— Удушиться — больше ничего не осталось!
Она говорила сквозь всхлипывания, и голос ее становился грудным, пульсирующим.
— Одно за другим, одно за другим… Ни с того ни с сего мачеха сбежала, видно, помоложе себе нашла… Полгода не прошло — папку похоронила… И вот обратно напасть: вчера в трамвае пятьдесят рублей вытащили.
— То пережили, пропажу тем более переживете. Деньги — пыль, пфу — и разлетелись. Я бы не знаю, что отдал: руки, глаза, лишь бы отца воскресить, но… А вы — пятьдесят рублей.
— Да ведь на похороны, да на поминки… Потом девять дней отмечала… Назанималась. Продавать почти нечего. Ручная машинка да комод. Машинка — мамина память. Комод — папина. Это еще так-сяк. Начальник не поверил, что вытащили. Как будто я себе взяла казенные деньги. Сказал: уволит. Наши девочки в мою защиту пошли. Стыдили начальника. Дал срок внести деньги за три дня. А где их… Не поверил! Зачем они мне, казенные?
— Обормотов у нас хоть лопатой отгребай.
— Как расплачиваться?! Долги еще не вернула. На что детей содержать? Родных лишилась, теперь надо за ними. Другого выхода нет. Дети меня простят…
— Кому же тогда жить, если не вам?
— Я не особенная. Что была на свете, что не была — никто не заметит.
— Заметят. Кто, конечно, с вами знаком. У вас, по-моему, чистая душа. Я вот вас только вчера увидел…
— Вы не отговаривайте. Никого ни от чего не нужно отговаривать. Кому охота веселиться — пусть, к технике тянет — пожалуйста, желаете умереть — личная воля. В конце-то концов каждый человек имеет право на собственную свободу.
— Имеет. Только не на свободу умирать без необходимости.
— Про необходимость я объяснила.
— Вам необходимо жить.
— Сочувствия для меня — лузга. Когда папа умер, я оставила детишек возле себя — ни о каких детдомах и не подумала, — мне целый самосвал сочувствий навалили, а выпутываюсь из беды одна-разъединая…
В ее высветленных слезами глазах появилось выражение непреклонности.
— Ох, забыла сдать сдачу.
— Дайте серебром.
— Почему?
— Жгется.
— Понравилось?
— Очень.
— Я плитку передвинула. Донце у ящика фанерное, еще вспыхнет. Хотите обратно передвину? Быстро нагреются.
— Бегу. В металлургическом занимаюсь. Вечерник.
— А мне пришлось бросить школу. Ходила в девятый.
— Вернетесь.
— Я не нуждаюсь в предсказаниях. И уже всё, всё.
— До свидания, Женя.
Трубу из газет и журналов я всунул за отворот пальто. На бегу тер покоробленные морозом уши.
Прошлой зимой, когда мне отхватили аппендикс, лежала в больнице веселая-развеселая девчонка. Мама, видите ли, не позволила выходить замуж. Она возьми и отравись парижской зеленью. Еле отходили. Если весельчачка решилась наложить на себя руки, то печальница Женя тем более решится.
Что придумать? Занять денег? Знал бы, договорился не делать взноса в котел. Мама тоже подождала бы. У нее всегда найдется сотня, припрятанная на черный день. Паршиво — нет свободных денег. У кого же, у кого же?.. У Кирилла? Навряд ли перехватишь: получил, так и метит истратить на книги, радиотовары, рыболовные снасти. Или на благотворительность рассует. У Миши? У него ветер в карманах: купил пальто с шалевым воротником. А, что гадать? Обращусь в кассу взаимопомощи. Председатель кассы Тарабрин — кореш. Скажу: «Спасай, Гошка, человеческая жизнь в опасности».
Но нет, не выгорело у меня в кассе. Оказывается, Гошкину жену положили в родильный дом на сохранение беременности, и он взял отгул, чтобы увезти детишек к тете в деревню. А казначей — тот самый Мацвай, оскорбитель Кирилла — отказался выдать ссуду без Тарабрина. Его толстощекую харю распирала радость. Этот самый верзила Мацвай любит рассусоливать на собраниях: «Мы, рабочие…». Осенью ездили всем цехом за город, Мацвай с ходу выпил бутылку водки и закосел. Куражится, мешает петь, играть в волейбол, рыбачить. Я и еще несколько парней подошли к нему.
— Кончай мешать людям!
А он на нас с кулаками.
Мы связали Мацвая, бросили на солнцепеке. Руки-ноги у него затекли. Из носа кровь пошла. Пожалели. Распутали.
Как их искоренять, мацваев?
Кириллу я не стал говорить про Женино несчастье. По трешнице да пятерке (крупных денег работяги не берут на смену) Кирилл насобирал бы полусотку. У него многие брали взаймы, и ему охотно дадут. Но мне не хотелось втравливать его в новые хлопоты.
Я вспомнил деда Веденея, живущего в нашем подъезде на пятом этаже. При случае занимаю у него. С каждого одалживаемого рубля он берет гривенник. Правда, дает взаймы понемногу: сам на что-то должен кормиться. Может даст четвертную, а еще четвертную нагребу в подъезде. Понадобится, так все квартиры обойду.
Жалко Веденея, хоть и странно знать, что кто-то в нашем городе ссужает деньги под проценты. Пенсию Веденей получает по старости. Трудовая пенсия была бы сносная, да стаж, как сам говорит, набрать не может. Много лет работал кузнецом при старой власти, потом — в коммуне и колхозе, а это не взято в зачет. После, когда переехал к сыну в Железнодольск, почти постоянно не работал: хвороба одолевала, внуков нянчил. Изредка нанимался в сторожа, и то в тепло. Как засентябрит — увольнялся: холода не выдюживал (всю жизнь ведь в жару), ломота в костях сшибала с ног.
Ютился Веденей на кухне, где топили голландку. Вольготно телу, как в бане на полке. Кроме кухни, и негде было ютиться. Комната одна в квартире; только сыну со сношельницей да с их ребятишками. И то им тесно.
Все бы ничего — сын задурил. С гулящей бабенкой стал вязаться. Она двойняшками разрешилась; хочешь — не хочешь, помогай, двоись. Раскорячился ум у мужика. Взял и уехал на целину. Она, матушка, добра — всех принимает, хоть семи пядей во лбу, хоть никчемушный. Убежать куда угодно можно. От себя вот не убежишь.
«Известно, сбился с пути-истины, к хорошему не придешь. Продал с собутыльниками тракторный прицеп пшеницы. Дознались. Упекли. А ведь мастер на все руки. Специальностей куча. С детства владел всяким рукомеслом. От деда выучился кожи выделывать, от дядьев — ободья гнуть, избы рубить, сети вязать, скот выкладывать, охотничать. Ко всему был талант. Взглянет, как кто что делает, и сам уже делает. Изо всей родни такой был уцепистый. И миловидный. Рост — лесина! У нас в роду одни однолюбы, а он каждый год дюжине девок головы крутил. Это б ничего. С жалмерками, с вдовушками даже, крапивное семя, с солдатками путался. Бивали гуртом, нож всаживали, подстреливали. Ничего ему, бугаю, не делалось. Быстро на нем заживало. Из больницы — опять за свое. В армию ушел — вся родня вздохнула. После армии не облагоразумился — гулял напропалую. Годков семь-восемь. Думали перебесится, возьмет жену и ни-ни от гнезда, как голубь от голубят и голубки. Сколько нам писем конфузных с Украины присылали… Ай! Женился. Привез. Писаная красавица! Впору сиди и карауль. А ему… Схлестнулся. Тяжело мне одному. В аптеку за лекарством сбегать некому, бельишко некому постирать. Врагу не пожелаю остаться наедине со своей старостью… Три дочки в колхозе. К ним не подашься. Сами на иждивении. Послал бог сынка напоследок, да и тот не в ту сторону ударился».
Это все я узнал от самого Веденея.
С осени — стыдно! — лишь разок понаведал его. Проклятая занятость. Живешь впопыхах. Зачастую совсем некогда подумать о том, что происходит вокруг и в мире. А как хочется осмысливать жизнь и распутывать клубки сложностей.
После смены я не собирался заходить к деду Веденею. Спит. Куры рано садятся на насест, так и старики: чуть завечерело — спать.
Проходя по двору, я вскинул глаза. В дедовой кухне желтел свет. Казалось, окно излучает ласку. Всегда становится лучше на сердце, когда на темном полотне стены с темными прорубками окон горят чьи-то стекла.
За полночь, а у Веденея не погашено. Принимает гостя? Занедужилось? Или дратву сучит и варом надраивает? Случается, что он прирабатывает на подшивке валенок, но это ненадежный заработок. Валенки сейчас носят плохо: кругом асфальт, к тому же другой теплой обуви полно в магазинах — современной, удобной, красивой.
Эх, дед, дед… А ведь сколько ты коней подковал, плугов отремонтировал, ободьев надел, кос отбил! Если б можно было оставить столько оттисков на земле, сколько раз ступали лошади, подкованные тобой, то, наверно, гладкого места не осталось бы на планете. Если бы подсчитать, сколько почвы переворочали твои лемехи, то получилось бы, что из нее слепится шар величиной с Луну. Целая гора железа через твои руки прошла. И не просто прошла. Душу свою ты в нее вкладывал: вовремя бы угольку подбросить, мех покачать, заготовку из горна выхватить, на наковальне отстукать, в корыто для закалки опустить.
Стоит подумать о тебе, и я вижу, как ты мельчишь по тротуару коротенькими шагами в древних кожаных броднях, как висит на твоих осевших плечах махорочного цвета армейский бушлат, как алеет кант на воротнике кителя, как сквозит трещина в лаковом козырьке казачьей фуражки.
Взбегаю по лестнице. Стучу. Шелест упавшей газеты. Сухое туп-туп голыми пятками. Дед. На нем исподнее.
— Заходи, сынок.
Все для него сынки, кто моложе. Поначалу я посчитал, что у него много сыновей, затем догадался, что он называет так даже внуков и правнуков.
Кухня. Известковая белизна стен.
Меня усадил на табуретку, сам сел на детскую с подранной и облезлой хромировкой кровать. Собрал кипой газеты, подтолкнул под подушку.
— Читаю вот. Народов-то сколь! Обычаев сколь! Ложусь, в голове: «Интересно живут люди!» Встаю: «Интересно живут люди!» Вот прочитал я. Народ такой в Африке сохранился… Маленькая горстка, в пустыне обретаются. Охотничают, плоды собирают. Как они называются? Я еще где-то карандашиком накарябал. Бушмены. Во! Ведь как у них… Драться — самый большой грех. Ударил кого, дак тебя опозорят. Чтобы убить своего али пускай чужого, невозможно, грех. Еще у них что: зебру подстрелил, кореньев накопал — обязательно поделят на всех и поровну. Вот я и кумекаю: умно бушмены живут. Ни тебе мое-твое, ни тебе мордобоя. Войны и подавно нет…
Веденей вдруг засуетился.
— Вижу, ты со смены. Розовенький от мороза. Реснички в душевой не промылись. Металлическая пыль въедливая. Чугунная особенно. Трешь, трешь ладоши, вроде дочиста оттер, взглянул — сизина. В самые поры забирается. Ужинать, поди-ка, хочешь? Маненько попотчую. Фамильный чаек есть. Картоха в мундире. Замори червячка!
Вскоре на столе, покрытом едко пахнущей полиамидной клеенкой, стояла деревянная чаша, в которой круглился картофель, соблазнительно белея из трещин крупитчатым разваром. Ломтики черного хлеба лежали в проволочной хлебнице. Чай пил дед из стакана, втолкнутого в подстаканник, тоже проволочный и бронзированный. Сахарный песок мерцал в стеклянной розетке.
— Угощайся, Глеб. Без стеснения. Я с сахарком подбился. Не обессудь. В войну привык хлебушко в сахарок макать. Так и теперь. Макнул — в рот и чайком запил. Сытно и вкусней, чем в стакане размешивать аль вприкуску.
Было неловко: как бы не объесть Веденея.
И вместе с тем я не мог отказаться: кровно обижу старика.
Веденей глядел, как я ем, и рассказывал о себе. Угнетает одиночество. Сладко отвести душу откровением.
— Я жоркий был, покуда в кузне, как дятел, стучал. Бывалыча Пелагея Михайловна, жена… Первая красавица считалась по округе. Купцы наезжали сватать. Вышла за меня, они в бега ее зазывали. Разве променяет — любила! Бывалыча, она чугун щей поставит передо мной — упишу. Сковородку щучины — облизнусь и нету. Крынку молока и полдюжины кренделей аль шаньгу — подмету. Сила была!.. Износу, думал, не будет. Любови промеж нас с Пелагеей, думал, никогда не избыть. Старший братан все меня укорачивал: «Не больно ярись, рано ухайдакаешься». Не умел я себя взнуздывать что в работе, что в ласке. И есть что вспомянуть. Братан еще жив. Мне-то восемьдесят пять годков, ему — сто семь. Летось гостил у него в Догадаевке. Водки попили. Однова бороться меня вызвал. В минуту сгреб и — на лопатки. Медведь! Он у нас из всех башка. В гости-то я к нему не только пить-есть. Тайный вопрос был. Коль братану за сто годов перевалило — должен знать, что наперед будет. И спросил я его: «Беспокоятся, братка, люди об жизни: кабы не кончилась. С вышки тебе, с вековой, что видать: кончится аль нет?» Сердито посмотрел на меня: «Смерть сильна, но жизнь ее завсегда перетягивала и перетянет». Эх, разболтался я ноне.
— Говорите, Веденей Иванович.
— И так тридцать три короба наплел. Ты ешь давай. Трамбуй. Парень ты крупный.
Старик о чем-то задумался, терся гипсово-белой головой о дужку детской кровати. Глаза, миг назад вдохновенно блестевшие, стали по-обычному скорбными. Усиливали эту скорбность нижние веки — огромные, опустившие свои черные «серьги» до щек.
Я почувствовал себя виноватым перед Веденеем. Неужели не мог забегать к нему хотя бы раз в неделю? Прижмет необходимость — заскочу, и опять до следующего «прижима». Черствый. И ложь то, что я считаю себя внимательным к судьбам других. Кирилл — вот человек! Мне еще делать из себя человека да делать!
— Сынок, ты, поди-ка, одолжиться хочешь?
— Тут такой случай, Веденей Иванович…
И я рассказал ему о Жене. И, наверно, не менее чистосердечно и жарко, чем он о себе, сыне, братане. На откровение откровением. Иначе проклинал бы себя после, как скрытника и себялюба.
— Не в пору ты угадал, сынок. Посылку я услал своему непутевому арестанту. Какой ни есть — родное семя. Должен понять заботу и облагоразумиться. Червонец могу дать. И то от силы на пятидневку. На мели сижу.
Червонец я не стал брать: и дела не спасет, и Веденею придется туго.
Спустился я к себе далеко за полночь. Была на душе радостная печаль. Клялся я быть чутким, всегда и в любых условиях не отчаиваться, искать в людях духовный свет и сполна его возвращать.
Спозаранку я уже шагал в квартал цветов. Он по соседству с нашим и назван так потому, что с весны до осени весь в цветах.
В этом году я часто забегал туда. Любовался лазурной пушкинией, золотеющей на солнце купавкой, мальвами, алым полыханием тюльпанов. Больше же всего меня привлекали георгины. Я засматривался до оцепенения на георгин «Фредерик Жолио-Кюри».
Он был белый-белый, только нежно огнился на кончиках лепестков, и казалось, когда долго глядишь на него, будто он источает легкое острое пламя.
Квартал цветов оранжевел окнами. Крыша оранжереи синела морозным стеклом, тронутым пятнами электрических отсветов. Сетчатая изгородь была мохната от инея.
Где-то в этих домах, лучащихся в утренних сумерках, живут пенсионеры-цветоводы. И верилось, что когда-нибудь и в других кварталах будут такие же люди, и жители станут говорить о своем Железнодольске не «наш дымокур», а гордо — «наш сад».
В квартал цветов переехала, выйдя замуж, моя землячка Анна Сухоблынова, по-деревенски — Нютка. Муж ее сталевар, заколачивает хорошую деньгу. Сама Нютка — оператор слябинга. Тоже приличный заработок. При Нюткиной крестьянской прижимистости финансы у них не выводятся. Посчастливилось Нютке: муж трезвенник. Кроме того, что он сам не расходует денег на дорогостоящие спиртные напитки, он и не придерживается обычая: если пришли гости, мчись в магазин за бутылкой. Накормит, магнитофонными записями усладит слух, насчет выпивки и не заикнется, ты заикнешься — оборвет.
Денег взаймы Нютка даст, одно неприятно: расписку потребует. Как меня не коробило, расписку я все-таки написал, прежде чем выйти из дому.
Нютка спешила на смену. Она обрадовалась.
Без лишних слов я сунул ей расписку. Нютка потащила меня из прихожей в комнату, отсчитала пятьдесят рублей и расцвела, показав на ковер, полностью закрывавший стену:
— Красавец?
— Красавец.
— Персидский. По блату.
— Могла бы не объяснять. Мало вам заводской пыли?
— У меня не больно заведется пыль. Попылесосю — и чисто.
— Разве что так.
— Мотоцикл с люлькой скоро возьмем. Да, видел на мне панбархатное платье?
— Нет.
— Отвернись.
Она выхватила из шифоньера зеленое, как лишайник, платье с винно-красными розами, хотела раздеться, чтобы натянуть его и показаться, но я не дал ей снять пальто, облапил сзади за плечи.
— Панбархат давно из моды вышел. Мещане только и носят.
Она сердито вырвалась.
— Скажи, дорогой панбархат. Теперь за тем гоняются, что подешевле. Мальчишеские еще у тебя понятия. Мотоцикл с люлькой возьмем — закажу ковер на пол. Наступишь — под ногами ровно пух. Из деревни слышно что?
— Женятся, плодятся, строятся.
— И правильно. Будешь кому писать, помяни про меня. Дескать, Нютка богато живет.
— Прямо с этого и начну.
— Не скалозубничай. Другой бы радовался. Своя же, деревенская.
— Я и радуюсь. Деревенская, но не своя.
— Выходи, бестолочь! Некогда тары-бары разводить. Попался б мне в мужья, я б тебе мозги на место поставила. Жили бы припеваючи. Ручищи вон у тебя какие: сдавил — до сих пор дышать трудно. Жили б всем на зависть. Я ласкущая! Ты парень вострый. Да в умелых руках бритва не режется.
Она прыгнула с крыльца. Хлопнула варежкой по штакетнику, посыпался иней.
Когда она нырнула в седую арочную мглу, я повернулся и мимо оранжереи, через ворота, пошел к себе в квартал.
Я шел взвеселенный: добыл пятьдесят рублей, виделся с однокашницей из родного села, притом чувствующей себя счастливой.
Я не судил ее за то, что она рьяно обарахляется. Нюткин отец был сам-одиннадцать: жена, девять дочерей. В деревне Нютка всегда носила обноски с плеч сестер. Бойкая, она не давала себя в обиду, нередко расквашивала носы занозистым мальчишкам. Мстя ей, мальчишки дразнили ее побирушкой — она ходила в ремках[1].
В седьмом классе математичка Бронислава Михайловна спросила нас, кто кем мечтает стать. Отвечали наперебой: комбайнером, зоотехником, артисткой, астрономом…
Когда все выкричались и наступило затишье, Нюткин робкий голос из угла:
— Поварихой.
Кто хахакнул, кто пренебрежительно поморщился, кто скосил презрительно глаза.
Староста класса ухнул:
— Дура! Разве это специальность?
Бронислава Михайловна его не поддержала.
— И очень нужная.
И тут Нютка взъерепенилась:
— Как хотите считайте, зато всегда буду сытая. Тятя недоедал, мамка недоедала, сестры недоедали, а я — фиг! Поварихой!
Иноходец Васька мчал меня через клеверище. Галоп коня был надрывно широк, и я трепетал, что у него полопаются сухожилия. За нами гналась вся Ключевка. Впереди бежали собаки. Они настигали нас. Их дремучая шерсть спуталась в колтухи, била собак по глазам, и собаки бесновались и прыгали над клевером. За собаками бежала улица. От быстроты на пятистенках гремели крыши, на саманушках и землянках хлесталась полынь. И дома, и сарай, и амбары трясло злобой, и я боялся, что если Васька споткнется и упадет, то они растолкут нас вместе с собачьей сворой. Вымахнула гранитная стена. Иноходец обколупывал ее копытами, карабкаясь вверх, запрокинулся, растворился. Я падал вниз, на нашу церковку, у которой от купола остался железный остов и которая поросла березками…
Этот сон я видел в начальный месяц флотской службы. С тех пор и во сне и наяву Ключевка блуждает за мной. Я свыкся с тем, что она где-то за спиной. Я позабываю о ней на недели, но едва заклацают на шоссе подковы воронежского битюга (Железнодольск обезлошадел, осталось совсем немного ломовозов да полусотня-другая расхожих лошадей) или проедет уборочный грузовик с нарощенным кузовом, или разгляжу где-нибудь в газонной траве козий горох, тут же померещится позади Ключевка. Плывет оттуда тишина, и на ее чутком фоне — шурханье молочных струй в полнящиеся ведра, топоток стригуна, гусиный клик. Накипает тоска, чумеешь от нее, щемяще ожидаешь, когда деревня отстанет и городские грохоты перемолотят ее звуки.
В утреннем морозном тумане, когда я выходил из Нюткиного квартала, Ключевка увязалась за мной: блеяли овцы, звякали трензеля уздечки, насовываемой на конскую морду.
Замаяло меня воображение. Стало быть, пора побывать в Ключевке, засыпанной сейчас снегами и принакрытой кизячным дымком. Но нельзя мне туда податься. Женя погибнет!
А как я люблю навещать Ключевку, особенно осенью. Недолгий путь на тихоходном поезде. Полустанок. Лесная тропа. Горы. К вилючему Кизилу спускаюсь берегом. Пью перекатную воду. Она родниковая и теплеет лишь в летние жары, а теперь, пронятая зимней остудой, холодна, как из проруби. Ломит не только зубы, но и руки: на них, вдавливая в песок яшмовые голыши, держусь над перекатом.
Я не запалился, покамест переваливал хребет. Просто соскучился по кизильской воде: она нежно-сладка, будто сок на тальниковом прутике, когда снимешь ременно-мягкую кожицу.
Я медлю прежде чем подняться. Перекат галдит. Зубчатыми струями, распускающими крылья обочь камней, он ломает, дробит, швыряет отражение горы, янтарно-оранжевой от берез, лимонно-желтой от лиственниц, рубиновой от гроздей рябин.
Я рад этой немолчной воде, цветному биению отражений и цепочке красных камней, протянувшихся на тот берег, поверх которого я вижу крыши деревни.
Обыкновенна Ключевка. Ее улица изогнулась в кольцо около озера. Веерообразный ветродвигатель, скворечники, стога.
Обыкновенна, а нет сил не наведываться. Живешь в Железнодольске, скучая и печалясь о ней, и вот она заарканит тебя оттуда, из-за гор, и потащит, и скоро ты уже входишь в нее, где и родных-то не осталось, а все она тебе самая близкая.
Пойдешь на могилу отца. Мальчишки увяжутся за тобой. Ссекают шишечки кровохлебки, сражаются лозинами, швыряют, как гранаты, кукурузные початки. На могиле деревянную пирамидку, сизую летом, позеленил мох. Тополь, посаженный мамой, высоко вырос, раньше всех отряхнулся — листья только на вершинных побегах, жужжат. Кладбище по-прежнему крохотно: возникают свежие могилы, старые скрадывают разливы, дожди, ветер, растительность.
Возвращаюсь в деревню, обхожу знакомых. Гаврилиха трясет в зыбке ребеночка. Внук. Петров сын. Струи пускает до самой пружины. Улыбается Гаврилиха, широкий лоб, широкий нос, широкий рот. Из сеней заглядывает ее мать. Одно плечо перевешивает другое, потому что она разноногая — подсеклась на косе. И сама Гаврилиха, и ее мать для меня старухи. Так и кажется, будто они и появились на свет старухами.
У Лихоимовых домовничают девчата. Чернявые, с капроновыми бантами в косичках. Старшая, пятнадцатилетняя Валентина, уже невестится. Вижу, стыдится меня, но оценивает: как-никак, холостяк.
Степан Дудак бригадирствует в тракторном отряде. Маракует на тетрадном листе, какие запчасти потребуются для зимнего ремонта. Он знает, что я делаю обход и надолго не задержусь, и спешит выговориться. Собирается переезжать к батьке на Украину. Батька имеет дом, сад и автомобиль «Волгу». Собирается Степан переезжать двадцать лет и все не соберется. Детей у него чуть ли не дюжина. «Нехай живут». Как и раньше, он пьет от желудка чайный гриб и нахваливает его всем приходящим. Степан было направляется к бутыли, накрытой марлей (в бутыли зыбится рвотно-скользкий коричневый гриб), чтобы угостить меня всеисцеляющим напитком, но я отмахиваюсь, зажав рот ладонью. Степан растерянно садится к промасленной тетрадке.
На Ключевку он набрел весной сорок пятого года. Был в полубеспамятстве. Довели голодания и простудная хворь. У околицы Степана встретила пасшая телят Гаврилиха.
Всплеснула руками:
— Худой-то! Чисто дудак!
Отвела в землянку. Вечером в бане обтрепала об него березовый веник. Плеснет на каменку ковш воды, стегает по всему телу, приложится ухом к сердцу: стучит! Опять ковш на каменку и дальше стегать. Выгнала простуду из парня. Был он без паспорта и военного билета, однако заведующий молочной фермой, выведав у Степана всю правду, разрешил ему остаться в деревне.
Работников в Ключевке было двое, и те неполноценные: сам заведующий, маявшийся головой (снайпер под Ленинградом каску пробил, пуля встала впритык к мозгу), и старик Савельич, увозивший на маслозавод утрами бидоны со сливками. Савельич говорил Степану:
— Ты у нас за первый номер, покуда мужиков из армии не отпустят. Старайся.
Степан прибился к Надьке Сыровегиной — конопатой высоченной девушке. Шибче стал беспокоиться, что приедут и загребут.
Вскоре после окончания войны нагрянул в Ключевку пожилой милицейский лейтенант из района. Затребовал Степана к заведующему в дом. Надька выла на всю деревню. Угнал милиционер в город на своем запряженном в ходок меринке далеко за полночь. Степан повеселел. Походка наладилась. То все ходил крадучись, готовый улизнуть за строение или схорониться в траве, среди кочкарника, меж пирамидками кизяка. Гаврилиха радовалась:
— Разогнул спину Степка. Помаленьку все ушомкается и быльем порастет.
Я бегал за Степаном на озера. Туда он ходил стрелять лысух и нырков.
Однажды, когда поджидали из камышей уток, он рассказал про Норвегию, куда был привезен военнопленным и где, убежав из лагеря, партизанил. Мне представляется с той охоты, как он прыгает по скалам, а в ущелье на дороге горит немецкий грузовик. Еще ярче я представляю лицо Степана: оно в каком-то лихом порыве и на щеках румянец отваги.
Прозвище «Дудак» так с легкой руки Гаврилихи и прилипло к Степану Можайко. Обо всем, что касается его хозяйства и семьи, в Ключевке говорят: «Дудаковы гуси пощипали», «Дудачиха намедни сынка выкатила».
Ночевать отправляюсь к крестному Архипу Кочедыковичу — похвастает новыми веретенами, скалками, толкушками (точит в свободные минуты на ножном станке).
Приладимся в горнице перед уличным оконцем. Откровенничаем, балагурим с прохожими. Утром, оттаивая от хмелька, подамся на станцию.
Вдавливая в песок те же яшмовые голыши, наглотаюсь перекатной воды.
Удивительная во всем прозрачность: в реке, в береговых красноталах, в звонкозвучии куличных криков.
С камня на камень. По гальке, лопушнику, бересклету. Близко лес, он заслонил деревню. Оглядываюсь. Береговая дорога, долина, у начала которой угнездилась Ключевка…
…Рассветный туман, покамест я шел из квартала Нютки, просветлел, явственней стало для взора, каким жестким морозом обложен город. Коленки больно калит холодом. Спешу на шаровидный ореол наружной лампочки подъезда.
Прислушиваюсь, гонится за мной Ключевка или запуталась в тумане. Около подъезда поворачиваюсь. Оранжево, мохнато лучатся сквозь пар окна. Ключевка — следит, наверно, из тумана — пододвинула под мои ноги береговой гребень Кизила. К деревне, тяжко склонясь вбок, ползет грузовик с сеном. На возу сидит старая дева Шура Перетятькина. Она держится за черенок воткнутых вил. Узнав меня, она встает и машет. Зеркально блестит на ее животе пряжка флотского ремня. Славная она, Шура, и чуток смешная. Сколько помню, она всегда любила широкие ремни с крупными пряжками. До того, как я подарил ей свой черный флотский ремень, носила армейский, офицерский, только пряжка дюралюминиевая, сделанная под вид орла.
На утиной перевальце машина вплывает в Ключевку.
Бреду по красным камням. Ниже переката река переходит в плес. Ярко, словно на исподе листьев облит охрой, полыхает белокопытник, покачиваемый струями. Его желтизна празднично отражается в никеле прибрежных вод.
Я счастлив.
И вдруг меня словно прожигает мысль: век моей душе тянуться к этим местам отовсюду.
Я отказался от намерения предложить пятьдесят рублей Жене в долг. Может не взять. А если и возьмет, то с отдачей, и по этой причине ее семью не меньше двух месяцев будет лихорадить безденежье. Надо хорошенько покрутить мозгой, чтобы деньги попали к ней безвозвратно.
Меня осенило: будто я вор и похитил деньги у одной красавицы, но затем, движимый благородством придумал способ вернуть пропажу.
На тетрадном в косую клеточку листке я написал:
«Пострадавшая!
Вчера в местной газете поместили фельетончик про воров. Среди них были свои в доску хлопцы. Мы с товарищем решили пробежать фельетончик. Чтение фельетончиков полезно. Усваиваешь, кто на чем сгорел, меньше промахов. И, в общем, нам было интересно, какие сроки сунули ребятишкам. Покупали в киоске газетенку, я и узнал тебя. Отходим, говорю товарищу: «Видел киоскершу? Вчера в трамвае выдернул у нее полусотку». Товарищ вздыбился: «Сундук ты с клопами! Что ты наделал? Это же несчастная девчонка: у нее мачеха когти из дому подорвала, отец умер и она осталась с тремя малютками».
Получай, дорогуша, валюту обратно. Записку порви. И молчок. За треп караю.
Я вывел подпись и невольно подумал, не слишком ли был усерден в грамматике и те ли жаргонные словечки применял. Женя может не поверить, что записку писал вор. Надо бы наделать ошибок. В конце концов я решил: вор в основном пошел грамотный. Послюнил языком клеевые полосы и запечатал конверт, куда положил и тетрадный листочек и пятьдесят рублей.
Теперь письмо нужно ловко подбросить в киоск. Вдруг не сумею, и Женя заметит, кто подбросил? Это провально закончится для меня: либо примет за взаправдашнего вора, и уж тогда-то к ней не подступишься, либо отнесется к деньгам как к подачке.
В половине десятого, одевшись в старье — родная мама не узнает, — я уже стоял у колонны триумфальной проспектной решетки, ожидая приезда грузовика, развозящего по киоскам газеты и журналы.
План был прост: близ киоска останавливается грузовик, к нему выбегает Женя, из кузова выбрасывают тугой бумажный мешок, Женя уносит мешок и в электрической теплыни киоска извлекает из мешка содержимое.
И тут я вступаю в действие. Отрываюсь от колонны, пересекаю шоссе, Женя подсчитывает, сколько чего привезли, и сверяет с накладной, в сосредоточенности она не замечает, чьи лица приникают к стеклам, я распахиваю металлическую створку, пускаю конверт через прилавок и драпаю.
Подкатил грузовик. Шофер слазил в кузов за мешком и отнес в киоск.
Сделал любезность — поезжай дальше, так нет, медлит: лясы точит. Туловище на улице, голова в киоске. Хоть водитель и плотно зажал шею меж косяком и дверью, все равно киоск выстудит — крутенек мороз.
Неужели шофер нравится Жене? Он пожилой — все тридцать набрал. И наверняка ниже ее на целую голову. Давай, давай, жми в кабину! Нечего подсыпаться. Думаешь, если Женя хорошенькая, то падка на ухаживания. Обрыбишься. Не на ту напал. Стоп! Что-то я шибко разошелся. Не знаю парня, а костерю. Может, он без всяких худых мыслей разговаривает с ней или передает поручения начальства.
Водитель сел в кабину. Грузовик прокатил мимо меня.
Виляя в потоке машин, бегу через шоссе. Сразу два леденящих душу опасения: вдруг окно не открыто; вдруг, если оно и открыто, конверт упадет на электроплитку и мгновенно сгорит? Сгорит — еще полбеды, — пожар возникнет. А ведь все в киоске, как березовая кора.
Киоск.
Удары сердца колокольным набатом отдаются в горле.
Синяя створка. Спина Жени. Превосходный момент! О, провал, оконце на болтике. Ударом кулака не растворить. Дверь? Правильно. Письмо в щель и поддам щелчком.
Хоп — и конверт в киоске. Грохочу подметками по мокрой дымящейся полоске асфальта, по бокам которой снег. Под тротуаром паропровод, зной пронимает землю, от него и длинная асфальтовая полоса — проталина.
Как обычно, в этот час на проспектном тротуаре редки прохожие. Я побежал мимо старухи — она семенила за крытой детской коляской, резиновые колеса которой были укреплены на полозьях, мимо школьника — он доставал кончиком языка сметану из стеклянной пол-литровой банки, мимо монтера — он тащил тяжелую кирзовую сумку, где лежали полные монетные кассы, вынутые из телефонов-автоматов, мимо выпивохи — он уже качался и крикнул мне: «Паря, строи́м!»
До угла ателье мод близко. На всякий случай я повернулся. Дверь киоска распахнулась, и оттуда сверкнули Женины глаза. Я мгновенно отвернулся, но, отворачиваясь, заметил, как Женя рывком выскочила на тротуар. Неожиданно для себя сделал несколько таких длинных скачков, что им подивился бы Тер-Ованесян.
За спасительным углом ателье мод увидел тучного офицера милиции.
Я не знал, рванулась Женя за мной или нет, но мне казалось, что она мчится по тротуару, может, из любопытства — посмотреть, кто подбросил конверт.
Свернуть на проспект и опять дуть по проталине? Поймают. Кинуться навстречу милиционеру, вступившему под свод правого арочного прохода? Если он даже бросится наперерез, я успею проскочить в левые ворота, и офицер не сможет меня перехватить. А там я начну петлять закоулками дворов и скроюсь: спущусь в подвал или взлечу на чердак.
Где-то в глубине была зыбкая надежда, что милиционер не обратит на меня внимания: мало ли кто носится по улицам, но, наверно, я вызвал у него подозрение, и он бросился наперерез, да еще со стремительностью, неожиданной для его грузности. Беги я напропалую к левому арочному проходу, офицер сцапал бы меня. В последний момент, ну, прямо у него перед носом, я встал, как вкопанный, и стреканул через середину арки. Ему было трудно сразу остановиться. Где-нибудь на планете со слабеньким притяжением подобный бомбовидный дяденька, набрав неосторожный разгон, может стартовать в космос.
Пробегая между деревянной загородкой сквера и художественной мастерской, я оглянулся. Милиционер махнул через загородку и пузом вперед пер наискось по скверу. Я прибавил скорость, быстро проскочил под арками, глядящими на металлургический институт и примыкающими с одной стороны к дому, где детская библиотека и салон, с другой стороны — где зеркальный «Гастроном».
Как-то у Кирилла болела мать: поднялось давление крови. Он пошел просить лимоны у директора «Гастронома» (лимоны снижают кровяное давление) и на помощь позвал меня.
Мы вошли в «Гастроном» со склада, а вышли, побывав у директора, через магазин.
Бочком, чтобы не задеть ящики, я мелькнул на склад. Загнув вправо, разъединил румяных, в фартуках, мясников, которые курили нос к носу и шептались насчет выручки, потом еле разминулся с неохватной сатураторшей. Третьим препятствием оказалась пивная бочка, которую катили по цементному полу грузчики. Приказал им посторониться. Перескочил через бочку. После откинул портьеру и, натыкаясь на входивших в магазин покупателей, выбрался на тротуар, отсюда перебежал шоссе и очутился в тополевом квартале.
Теперь, когда опасность миновала, мне стало страшно собственное легкодумие. Заклеил бы в конверт пятьдесят рублей и подбросил. Задержали бы, спросили, почему подбросил. «Хотел помочь человеку». И все. А то взял и сочинил ерническое послание. Задержали бы, это был бы серьезный обвинительный документ против меня, и я едва ли бы открутился от суда.
Нажимаю на пуговку электрического звонка, стараюсь, чтобы из никелевых трелей составилась мелодия «Чижика-пыжика».
В душе веселая коловерть. Подурачиться бы… Эх, весну бы сейчас, да лес, да лунную поляну! Прикинулся бы тетеревом, зауркал кругло, раскатисто, перемежал бы урканье с чуфыканьем.
Чертовщина какая-то! И на самом деле хмелеешь от радости. Ну и устрою Кириллу нахлобучку! Как счастлив — к нему, а его тю-тю.
О, шаги! Шелестит цепочка. Клацает замок. Миша. Хмурый. Через мгновение — удивленный.
— Чего ты, Глеб, сегодня, как ряженый? Тулупчик странный.
— Борястик, потому что сборки на талии.
— Ты не увиливай.
— Тайна. Где Кирилл?
— В киоск ушел. Ты ведь знаешь, он собирается сына киоскерши в интернат устроить. Документы должен взять: заявление и всякие справки.
— Не клинья ли подбивает?
— Ревность унизительна, Дипломат. Это, во-первых. Во-вторых, Кирилл жертвенник.
— Миша, ты мудрый человек. Есть хочется. Подашь кашалота — только позвоночник оставлю.
Я пошел за Мишей на кухню.
Устанавливая сковороду с макаронами на сетчатую подставку, он спросил, правда ли, что амбра кашалотов дороже золота и что, если ее найти килограммов сто, то получишь вознаграждение, которого не истратишь за много лет.
— Зачем тебе крупная сумма?
— Нужно.
— Кириллу отдашь?
— Не разочаровывайся, Глеб.
— В ком?
— Во мне. Увижу женщину — думаю: «Сможет она бросить родного ребенка или нет?» Или девушку вижу: «Сможет она, когда выйдет замуж и родит, подкинуть куда-нибудь своего ребенка?» Почти всякий раз я отвечал запросто: «Не сможет». В наших детдомовских девчонках, в воспитательницах и училках я выискивал дурное и злорадствовал. Чаще выходило, что они добры, внимательны, но я не верил: личина, наигрыш… Теперь стыдно.
— Первая любовь?
— Первая.
— К кому?
— Нельзя.
— Тоже друг.
— Она женщина. Я бы мог посвятить ей жизнь. Не как муж. Она за меня не пойдет. Я еще маленький. Просто, как человек, которому хочется служить ей за ее душу. Если бы я нашел амбру и у меня оказалась кипа денег, я бы помогал…
— Будет ли у нее нужда в этом?
— Пока не знаю. Она, вероятно, выйдет за одного парня… Только бы парню хватило благородства.
— Есть любовь — благородства хватит.
— Ошибаешься, Глеб. Я читал: в основе любви половое чувство. Благородство духовно. Оно выше.
— Парень ничего?
— Законный.
— Я с ним знаком?
— Дипломат! Филантропия хорошо или плохо?
Я рассмеялся. Как-то профорг цеха обозвал Кирилла филантропом, и мы с другом рылись в томах мыслителей, стараясь понять сущность филантропии.
— Мы — человеколюбцы.
— Загадочный ты сегодня, Глеб.
— Да.
— Тоже друг.
— Хитрован, потому как из крестьян.
Приветливость Кириллии велика. Так нарекли я и Миша эту квартиру с ее обитателями — сыном и матерью. К самым крайним суждениям она мудро терпима, потому что судит о людях не по мимолетным стихийным проявлениям.
Вкусное жаркое Кириллии, забористые щи — в них плавают стручки лаково-алого перца. А чай! Над заваркой здесь колдуют: к щепотке краснодарского чая прибавляют щепотку цейлонского, а в них подсыпают индийский и зеленые скрутки грузинского. Обопьешься! То ощутишь нежный аромат ананасов, то персиковую душистость; приятно вяжет во рту, точно от спелой черемухи, сладко, как от горной винно-красной клубники.
Пришел Кирилл. Увидел овчинный борястик с костенеющим от старости верхом, и сразу в кухню. Звонко припечатал к моей ладони свою ладонь. Кинул на стол бушлат, на него хлопнул берет. Взволнованно ерошит волосы с затылка к макушке, посвечивающей глянцевитой кожей.
— Узнал что-то поразительное?
— Сногсшибательный случай! Вор вернул украденные деньги! И знаешь кому? Женечке!
Спеша к Кириллу, я собирался рассказать ему и Мише о том, как был встревожен отчаянием Жени, как доставал пять червонцев, подбросил их в киоск и удирал от тучного милиционера.
Но когда Кирилл восторженно вылепил про «сногсшибательный» случай, я решил это скрыть. Обычно я поверял им все.
Каждый из нас придерживался убеждения: там, где возникает скрытность, подтачивается дружба. Было совестно.
Я не понимал, почему прибегаю к утайке, но продолжал молчать. Что-то упрямо упиралось во мне против откровения.
Я перестал чувствовать себя угнетенным, едва Кирилл сказал, что, судя по справке домоуправления, Женя — глава семьи, в которую входит ее сын Степа четырех лет, сестренка Валя — двух, брат Максим — девяти.
Женя — глава семьи! Если бы жила с мужем, то написали бы иначе. Так повелось: каким бы ни был мужчина, его считают главой семьи, хоть и нередко семейный воз тащит женщина.
Дивно: Женя — глава семьи!
Я попрощался с Мишей, потопал домой, чтобы пропуск институтских занятий не прошел без пользы. Доучу атомную физику и завтра ликвидирую «хвост».
Кирилл увязался меня провожать.
Из подъезда я пошел прямиком к арке, через прорезь которой попадаешь на улицу Горького. Вечерами по ней фланируют, ища встреч, знакомств, приключений, парни — от застенчиво-пугливых до матеро-нахальных и девушки — от наивно-скромных до весьма развязных.
С этой улицы, пересекши проспект Металлургов, я собирался пройти дворами к своему дому. Однако Кирилл запротестовал, что я выбрал непривычный путь:
— Пойдем по проспекту Ленина.
Я не хотел рисковать: вдруг меня заметит и узнает Женя? Ее киоск как раз находился на проспекте.
Кирилл заупрямился, и я сдался, не желая, чтоб он заподозрил, что есть какая-то связь между мной и подкинутыми деньгами.
Не прошло и минуты, как выяснилось, почему он проявил настырное упорство.
— Интересно, Дипломат, что́ вор написал в записке? Давай попросим ее у Жени.
— Женя подумает, что ты просто-напросто приставака и взялся устроить Максима в интернат из нечистых соображений.
— Не подумает.
— Брось ты! Сам знаешь, как наш брат смотрит на разведенок. (Спасаюсь очертя голову.) Как разведенка да смазливая — мы: «Ничего бабеночка! Похаживать буду, пока невесту не подыщу». Они про это превосходно знают. И нахрап в поступках нашего брата их настораживает.
— Бог с ней, с запиской. Пойдешь к Жене?
— В таком виде?
— Собственно, почему ты в муругово-пегой одежде?
— Нютке прислали из Риги серванты, пуфики, трельяжи и прочую мебель. Разгружал контейнер. От Нютки — к тебе.
Мы приближались к опасному месту. Кабы Кирилл был подлиннее, он стал бы для меня надежным заслоном; моя голова просматривалась над тротуарным народом, как журавлиная над осокой.
Я покосился на киоск: хотелось увидеть ту, что положила на мою ладонь теплые монеты. И вот за стеклом, чуть повыше стальной створки, возникло ее лицо. До сих пор не могу отдать себе отчета в том, каким оно было — действительным или вылепленным моим представлением. Но оно было веселым.
Мой выходной день пришелся на воскресенье. В субботу вечером я позвонил из цеха физику Стрыгину. Договорились, что приду сдавать зачет по атомной физике прямо к нему домой.
Утром я шагал к дому преподавателей.
Пуржило. Снежинки, взвихряясь на солнце, блистали. Радовало и то, что ветер вдруг шало запорошит глаза, и то, что пурга потряхивает летучими гривами на всем этом разгонистом пространстве перед институтом и обочь его, и то, что я гарцую на своих двоих среди алмазно-белой скачки лучей и снежной крупы.
Через час я сдал зачет.
Недавно дуло только со стороны косогора по-над прудом, теперь лупит вперехлест. Здешняя особенность — сшибка ветров.
Часто слетаются крест-накрест сиверко и степняк-башкирец. Их набег делает пруд клетчатым, шуршащим.
Сейчас не определить, откуда садят ветры: сквозняковый ералаш, кидающиеся к облакам снежные винты.
Пусть шарахает меня туда-сюда, пусть тащит на скользких щегольских туфлях по накату шоссе, я лишь веселею: для молодого самая подходящая погода — ненастье.
Вдруг что-то случилось со мной: задыхаюсь. Ну и пурга, ну и озорница: забила дыхание. Постой-ка, да я стал хитрюгой после сдачи атомной физики: лукавлю с самим собой. Не потому ли я задыхаюсь, что сквозь белые смерчи начал видеться киоск, где Женя и, наверно, нагретые электрическим теплом монеты? В честь воскресенья она, должно быть, поставила печку под ящиком.
Длинная очередь. Почему? Разборка газет. Пытаюсь заглянуть внутрь киоска. На шпагатинах — газетные кипы. Черные, красные, синие названия: «Руде право», «Литературен фронт», «Юманите», «Юнге вельт»…
Мелькнули темные волосы. Длинные пряди помешали Жене, склонившейся над бумажным мешком, и она откинула их на спину.
Возможно, и не помешали: ощутила мой взгляд и отбросила волосы, зная, что ее движение головой завлекательно.
А это кто? Ребятки-пупсики! Примостились у двери на тумбе с мягким сиденьем и трубчатыми ножками. Смотрят журнал «Веселые картинки». Маленькая — в белой синтетической шапке, черной овечьей шубке, с зеленым шарфом — Валя, сестренка Жени от второго брака отца. Чуть побольше — Женин сын Степа. Лицом в маму. Его нос — не преувеличиваю — крылат! На подбородке глубокая, как кратер, воронка. По-мужски красивым будет Степан. Отбоя не будет от девок. Красавчиков с тонкими чертами они не очень-то жалуют.
С виду ты по душе мне, Степа!
Максима, брата Жени, в киоске нет. Да и негде ему было бы притулиться. Парнишка большой. Каков он? Рослый или приземист? Уважительный или хамоват? Понравимся друг другу? Или он ко мне с безразличием, и я к нему?
Покупатели отлетают от киоска, будто снежинки от стен. Провьюживает. Все метят быстрей нырнуть в магазин, фотографию, аптеку, швейное ателье. Но я-то не побегу в тепло. Жарко при мысли, что скоро истает очередь и я увижу Женю вблизи.
Захотелось закурить. Уперся спиной в ветер, и, когда просовывал сигарету к красному огоньку, который трепетал в ладонях, вытапливая на спичку медовую живицу, возле тротуарной бровки проехало такси, сверкнуло на проспекте Металлургов и остановилось напротив швейного ателье. В машине рядом с шофером сидел тот, в солдатской шинели, который едва не стал моим убийцей. Покамест он выбирался из такси, я разглядывал его с пристальностью соперника, с неприязнью пострадавшего и с настороженностью еще возможной его жертвы.
Я повернулся к металлургическому институту. Довольно сносно слышал, что спрашивали люди, наклоняясь к оконцу, и надеялся, что, стоя на отшибе, разберу все, о чем он и Женя будут говорить.
Он постучал в дверь киоска. Женя спросила, кто стучит, и он глухо назвал себя Лешей.
Она не открыла: у нее в киоске дети, и так негде повернуться.
Он молча ждал, покуда не разошлись покупатели.
— Неужели не примешь?
В голосе и мольба, и вера, и отчаяние.
— Отгорело.
— Дотла?
— Искорки не осталось.
— Обманываешь, Женюр. Проучить хочешь.
— Тебя невозможно проучить, ты, как река: куда потек, туда и будешь течь.
— Я исправился.
— А в цирке?
— Сразу начисто не исправишься. Фраер был с тобой, меня и взяло…
— А после цирка?
— Женюр, я не собирался… У меня…
— Как ты бухал сапожищами в квартиру! Подъезд гудел. Детей до утра колотило. Даже Максимка напугался. Так они ненормальными сделаются.
— Прости.
— Не для чего.
— Женюр, я перевоспитаюсь.
— Пока перевоспитаешься, нас исковеркаешь. Уезжал бы поскорей.
— Ладно, уеду послезавтра. Только со Степой разреши гулять. Не чужой.
— Чужой.
— Что от алиментов отвиливал, поэтому?..
— Ты знаешь почему.
— Разреши сына на руках подержать. Степик, идем на ручки.
— Видишь, отвернулся.
— Ты настроила! Ничего, я расположу. Степа, иди к папке! Конфетку шоколадную дам.
— Не упросишь.
— Сперва Степу подержу.
— Не сможешь ты стать человеком.
— Ну-ка, отвори!
Скрежет выдираемого гвоздя. Женин вскрик. Крючок упал на порог. Подлец! Выхватил через распахнутую дверь Степу. Побежал по тротуару. Степа заходится в крике.
Я метнулся на обочину шоссе. Перехватил его у машины. Он саданул меня плечом. Я ударился о бок «Волги», отскочил и облапил его, пытавшегося залезть в кабину. Дверцу ему оттолкнул водитель. Подоспела Женя, вырвала Степу и побежала к киоску, проваливаясь в газонный снег.
Таксист втянул Лешу в машину, и они умчались.
Одиноко стою на шоссе.
Небо все мельтешит, клубится, сыплет. Струи поземки шелестят, вздуваются, никнут.
Идти сейчас к киоску неудобно.
Я укрылся от пурги в книжном магазине, купил книгу «Кибернетика в военном деле» и целый час, ткнувшись плечом в стену, просматривал ее, а потом уже отправился в киоск.
— Хау ду ю ду, Женя!
— Гуд дей, Глеб.
— Здравствуйте, малышатки.
— Здра-а-сте!
Вот что значит ясельно-детсадовская выучка: дружно ответили. Степа нахмуренный, настороженный. Хоть и скоротечным было умыкание, страх, вызванный им, может бить Степу и через много лет.
— Гив ми «Ивнинг стар», — прошу я, а мысленно умоляю Женю не вспоминать о недавнем эпизоде, из-за которого мне пришлось торчать в магазине.
— Плиз.
— Оказывается, мы с вами знатоки английского.
— Я бы о себе этого не сказала.
— Девочка, как тебя зовут?
Женя уговаривает насупившуюся сестренку сказать, как ее зовут. Та молчит. Тогда я говорю, что знаю ее имя. Это заинтересовывает девчурку.
— И нет, и не знаешь.
— Валюша.
Заулыбалась. Довольна. У такого крохотного существа уже есть понятие о собственном достоинстве и самолюбие.
— Дядь, я Степка-растрепка.
— Растрепка?
— Обманывает. Он аккуратист. Валюша в ясельки ходит, Степа — в детсад. Воскресенье томятся здесь. Еще у нас Максимка есть. Не хочет с ними водиться. Как что — кулаки в ход. С них спрос не велик. Зашалят, закапризничают — приласкай, утешь.
— Мордовать проще простого. Воспитывать тяжело. Мама нас в строгости держала, но пальцем не трогала. Отец, тот вообще был добросерд. Тона не повышал. Нашалишь, тихонько расспросит, почему и как. Сты-ыдно!..
— А я и не помню, Глеб, била меня и сестру мама или не била. Я была как Степа по годам, когда маму застрелил немец. Ее за деревню расчищать дорогу погнали. Снега в ту зиму высоко нападали. Немцам для машин, для танков была нужна дорога, они и гоняли на нее женщин и стариков. Мама заморилась. Кушать хотела. Воткнула в сугроб лопату и ест картофлянник. Немец ждал, чтобы она прекратила работу, и застрелил из автомата.
Она бросила к лицу ладони. Валя и Степа тревожно захлопали ресничками. Я потупился: ненароком расстроил Женю.
— Дядь, у ракеты мотор есть?
— Смотря у какой.
— На которовой Юра Гагарин летел.
— У, есть! Моторище!
— А которовыми на праздник стреляют, у них?
— Они пороховые.
— Дядь, я конфеты «Ракета» люблю.
— Пойдем купим.
— И я.
— И ты, Валюша.
Женя отпустила со мной и сына, и сестренку. Погуляем до обеда. Совсем засиделись малышатки.
Перед тем как пойти за «Ракетой», я намеревался сходить с ними в художественный салон. Пусть посмотрят картины. Но Степа и Валя проявили самостоятельность и утянули меня в «Игрушки».
Я прикинул, каким капиталом располагаю. Было досадно, что иду с детьми в магазин не после аванса или получки. Заработок у меня полновесный: чистыми получаю на руки не меньше ста семидесяти в месяц. Я бы накупил им сейчас лошадок, кукол, экскаваторов, занимательных игр.
Мы стоим перед игрушками. Валя теребит меня за рукав.
Ах, какой недогадливый дяденька! Ничегошеньки ей не видно: гигантской стеной прилавок.
Поднял девочку на плечо. Она весело ахнула. Я изумился: кнопочка, а уже умеет так здорово ахать!
— Дядь, бум-бум.
— Что, Валя?
— Бум-бум.
— Ни бум-бум не понимаю.
Рассмешил продавщицу.
— Степа, что она просит?
— Пианину.
Попал в историю!
Валя тузит кулачком по клавишам пианино, смеется.
Как ее убедить, что сегодня эта игрушка мне не по карману: стоит целых одиннадцать рублей.
— Бяка бум-бум, — морщась, говорю я.
— Нака, нака!
— Бяка!
Валя не соглашается со мной, и пианино еще громче издает ксилофонные звуки.
Я моргаю продавщице: мол, спрячь инструмент, и, чтобы отвлечь Валю, прошу подать собачку.
Меж передними лапами собачки зажат мяч. Он на оси.
Завожу собачку, пускаю. Она катит по прилавку, переворачиваясь через спину.
Валя хлопает в ладоши. Тем временем продавщица прячет под прилавок пианино. Наверно, можно было и не прятать. Валя и не вспомнила о пианино, получив коробку, в которой жужжала заводом кувыркливая собачка.
Покамест тетя выбирала игрушку, племянник, привстав на цыпочки и зацепившись подбородком за хромированный поручень, приглядывал что-нибудь для себя.
Я догадывался, что он выберет шестирублевый электрический автомобиль. И когда Степа не совсем уверенно показал на автомобиль, я посочувствовал мальчику, вероятно, привыкшему к отказам в дорогих покупках, и себе, который хотел доставить ему радость, а вместо этого должен обмануть.
Я стал охаивать автомобиль. Степа угрюмо помалкивал, но глаз с автомобиля не сводил.
Как назло, продавщица, только что оказавшая мне помощь, начала доказывать, что я не прав: «Автомобиль, папаша, сказочный».
О, женская непоследовательность! Она вынудила меня прибегнуть к мине терпящего бедствие, и лишь тогда продавщица вспомнила о своем недавнем благодеянии, сбегала на склад и принесла игрушку, якобы оставленную для сына.
Гироскопический самолет? Что за диковинка?
Продавщица раскрыла коробку. Вынула синюю подставку. К изогнутой никелированной проволоке приладила самолет. Другой конец проволоки примкнула к гироскопу — чаше, внутри которой, насаженный на стержень, свободно вращался массивный желтый барабан-диск. Это сочленение она водрузила на ножку подставки, втолкнула острие навощенного шнура в дырочку, просверленную в стержне, потом намотала шнур на стержень и резко дернула.
Шнур повис на пальце продавщицы. Серебристый самолет полетел, быстро делая круги. Пропеллеры мелькали. Слышался рокот, похожий ни шум моторов. То был звук крутящегося барабана.
Я ликовал, а Степа отвернулся от прилавка.
Он заметил мальчишку, стрелявшего пробкой из деревянного пистолета. Я спросил у продавщицы, есть ли такие пистолеты. Были. Осенью.
Я выгреб из кармана серебро и медь, предложил мальчишке за пистолет.
— Бери. Целый кулак.
Дразня нас, пацаненок троекратно безжалостно чпокнул из пистолета. Степа заревел. Валя принялась ему вторить. Солидарный народ — племянник с тетей: затащили в магазин и сразу к игрушкам, теперь плачут заодно. Я доставил их обратно в киоск. Объяснил Жене, что приключилось, помчался в Кириллию. Сделаю там совместно с Мишей пробочный пистолет.
— Тише!
Он осторожно затворил дверь, и мы прошли на кухню.
— Евдокия Семеновна больна.
Я сбросил свой демисезон и рассказал Мише о Степе и пробковом пистолете.
Миша принес в кухню столярный инструмент и городошную палку. Мы всласть пилили, строгали, сверлили. Я делал рукоятку и поршень, Миша — ствол.
Миша был искусным резчиком. На трубе ствола, там, где обычно вздувается мушка, из-под его ножа вымахнул разбросивший крылья кобчик.
Усердно сопя, Миша взрябил выжигателем крылья и тело кобчика, и он, ставши горело-коричневым, радовал глаз, будто живой, летящий в мерцанье степного марева. Сам ствол, тоже с помощью выжигателя, он покрыл веселой вязью. Вот порадуется Степа! Рукоятку Миша покрыл густым раствором марганца, и она приняла благородный тон мореного дуба.
Я обточил бархатным напильником шампанскую пробку. Привязанная к поршню обрезком зеленой калиброванной пластмассовой лесы, она впритирку входила в раструб дула и выхлопывалась, напоминая звук, когда откупоривается шипучее игристое вино. Чтобы пробка приняла яркий вид, Миша решил покрасить ее фуксином. Он размешал порошок в рюмке и окунал туда пробку.
Я пошел взглянуть, не разбудили ли мы Евдокию Семеновну. Она лежала на раскладушке в пимных котах. Матовым стеклом блестели седые косички.
Я давно не видел матери. Захотелось к ней. Тоскую по ее ладоням, хоть они и заскорузли, по ее голосу, хоть он и астматически сиплый.
Как славно было раньше! Покрутит ладонью по вихрам, пробормочет что-то невнятно-ласковое, и ты носишься деревенскими улицами очумело взволнованный, и в тебе от радости будто праздничный трезвон!
В скважине квартирного замка зашуршал ключ. Я прянул от мережки, закрывавшей створку стеклянной двери, в коридорчик, который ведет на кухню.
Кирилл распахнул дверь кухни. Он был в хлопьях снега. Латунные пуговицы бушлата влажно блестели. Взял у Миши пробковый пистолет, выстрелил. Рассмеялся. Обнял меня за плечи.
— Встретил председателя городской детской комиссии. Он как раз формирует новый интернат. Передай Жене: Максима зачислят!
— Твоя заслуга, сам и скажи.
— Глеб, если ты не влюбишь Женьку в себя, я влюблю. Миха, нам пора в цирк. Одевайся. Вот-вот начнется прощальное выступление Леокадии Барабанщиковой. С вечерним поездом она уезжает. Глеб, может, и ты с нами в цирк?
— Не могу.
— Я так и думал.
— Превосходно иметь друзей-провидцев.
— Хватит подскуливать. Миха, черт косопузый, одевайся! Уже два. Езды минут пятьдесят. Опоздаем. Дипломат, надеюсь встретимся на вокзале?
По лестнице мы сбега́ли в обнимку. Сбегали с быстротой, на которую были способны. Сбегали, беззаботно хохоча.
Воздух был мохнат от синего бурана.
Мы прыгнули с крыльца, перескочили через заборчик сквера, упали на перинно-пуховый сугроб.
Вопреки всем бедам и печалям, которые есть, были и будут в мире, вопреки несчастьям и тревогам, которые мы, трое, испытали и которые нам предстоит пережить, мы любили друг друга, город в синем буране, свою страну, овеваемую ветрами океанов, нашу планету, голубую, ласковую, безгорестную на взгляд жителей других планет, любили ее солнце, мчащееся к неизведанным туманностям.
Кирилл и Миха уехали в цирк на трамвае. Из-под дуги высекало искры. Во мне высекалась грусть.
С ними увижусь ночью, с Женей — скоро: в воскресенье киоск закрывается в четыре пополудни, — и тем не менее душу охватывает чувство сиротливости.
Пока коротал время, шастая по магазинам, зевая на прохожих подле дымящих жестяных печек, над которыми розовели румяные зазывистые пирожницы, чуть не извелся. Вот тебе и скоро увижусь. За каких-то два часа можно умереть от тоски.
Степа ждал меня.
— Дядь, сделал?
Я запустил руку в киоск, и мальчик выдернул из нее пистолет.
После того как отдал пистолет, я застыдился, что буду торчать у оконца, ожидая закрытия киоска. Вполне возможно, что Женя не желает, чтобы кто-то провожал ее, особенно я, чужак, о котором до вторника она слыхом не слыхала.
— До встречи, малышатки. До свиданья, Женя.
Не ожидали они, что я сразу уйду, и не успели попрощаться, а я уже сиганул от киоска, злясь на свою дешевую мужскую щепетильность.
Автобус задержал меня перед переходом. Он проехал, а я не трогался: была чугунная занемелость в ногах и суеверие, предсказанное самому себе: не вернешься обратно, что-то убудет в твоей тяге к Жене и в ее к тебе, и быстро утихнет обоюдный необъяснимый зов.
Вспомнил отца. Мысль об этой утрате соединилась с предчувствием того, что случится, если я не вернусь к заветному киоску. Я отчетливо понял: это будет тоже надсаживающая душу потеря, но назад не повернул, потрусил через шоссе.
Нежданно крик:
— Глеб!
Женя машет рукой.
Шагаю виноватый, сияющий. Степа шаловливо чпокнул навстречу из пистолета. В коробке, которую Валя прижимала к шубке, забрыкалось. Что это там? Ах да, собачка, пытается переворачиваться.
Перед шоссе Женя взяла детей под мышки. Чтобы не поскользнуться, боясь машин, торопко семенит, слегка припадая на левую ногу. Так вот почему она стеснялась в цирке идти рядом со мной и все уныривала за спину.
Я посвистываю подошвами туфель по снежному накату. Вижу сбоку почти египетский профиль Жени: наклонный лоб, легкую впадину переносья, нос, строго продолжающий линию лба, только вздернутый на кончике и с четко выкругленной ноздрей. Но это приятно, мило, даже здорово: придает ее облику прелестную девчоночью шустрость.
Стоп, да она смеется! Ямочка вырезалась на щеке. Надо мной смеется, над тем, что я увязался за ней и рад-радешенек, что увязался. И она рада!
Женя опустила детей на тротуар. Запыхалась, облизывает губы.
— Метелит. Буран. Свежо, вкусно, как возле лесного ключа.
— Точно.
— С улицы бы не уходила. Я зимой сюда приехала. Угарно было. И черный снег. Не представляла, что бывает на свете черный снег. Не представляла. Долго привыкала к снегу. А к воздуху и того дольше. Потащит комбинатский дым на наш участок, задыхаюсь, виски разламывает. Схлынет дым, долго в горле першит. Втянулась. Ко всему человек привыкает. Буран да яблони весной — ничего лучше! И еще дорога сплошь в мураве. И по ней босиком. У нас в Ольшанке была такая дорога. В позапрошлом году ездила на родину. Перепахали дорогу.
— А где она, Ольшанка?
— Я курская. Льгов слыхали?
— Само собой.
— Ольшанка неподалеку от Льгова. Снега там — сеянка. Когда маму фашист застрелил, страшенные снега лежали. Он узнал, что наш папа коммунист, да еще в Красной Армии, выбрал момент и убил маму. Убил днем. Вечером к нам в дом нагрянул, выкинул меня и сестру на мороз и давай топтать. Мы крошечками были: я — со Степу, сестра — как Валюша. Ничего-то на нас не было, кроме рубашонок. Прямо в сугроб втоптал.
— Кто же вас спас?
— Не знаю. Кто-то рискнул. И в Льгов, в больницу. Там нас и отходили. Я легко отделалась: чуть-чуть прихрамываю. Сестренку жалко: с головой мучится. Красивая, рослая, и замужем, и мальчик у них, жить бы, радоваться — голова… И вылечить не могут.
— Палач проклятый!
— Нас тетя из больницы взяла. Немец как узнал, что она нас взяла, так явился и отобрал у нее корову. Тетя ставила нас перед иконой Николая-чудотворца на колени. Молила покарать фашиста. И мы молили. Напрасно молили: сбежал он. Стрелял деревенских гусей, к вешалам за шею прицеплял. Потом удрал на машине.
— Где-нибудь шлепнули партизаны.
— Кто знает. Может, улизнул. Много их, убийц, увернулось от расправы…
— Зайди.
— Неудобно.
Когда проходили по площадке третьего этажа, позади приоткрылась и гневно захлопнулась дверь, голубевшая почтовым ящиком. Мгновением позже в прихожей квартиры, откуда выглянули, прогремел басовитый женский голос:
— Женька хахаля приволокла.
— Она не засидится. Не из таких. Два года прошло, как развелась, опять на мужика потянуло.
Гудящий презрением голос. Но чей? Да ведь Лешкин!
Я резко обернулся, готовый рвануться к двери.
Мучительное движение — так молниеносно отозвалась Женя на то, что вспыхнуло во мне, — и улыбка, наполненная мольбой.
У себя в квартире, цепляя мой демисезон на вешалку, Женя тихо заговорила:
— Это моя свекровь. Мстит за Алексея. Считает — я сгубила его. А он сам себе навредил. Жизни настоящей не было. Пойдешь, например, в магазин. Выстоишь очередь за мясом или молоком. Уходила — был человек человеком, вернулась — пули отливает взглядом. Примется пытать: «Почему так долго? На свидание бегала?» Понесет такое… Клянешься — не верит. Плачешь — не верит. Скажешь: «Кому же ты веришь, коль родной жене не веришь?» Один ответ: «Никому». Оскорбит в самом святом. И никогда не извинится. Пил. Оттого и подозрительность. И гулял. Ну, и судил по себе. Терпела, терпела и вернулась к папе. Звал обратно. Отказалась. Потом уехал на строительство Западно-Сибирского комбината. Завербовался. Семью там заводил. Видать, не ложилось. Сойтись просил и в Сибирь уехать. Бывают же эгоисты.
После того, что Женя рассказала о своем муже, все во мне дрожало.
Женя налила в кастрюлю воды, сыпанула туда соли, почистила картошку и покрошила ее. Она резала на фанерке свежий белый капустный вилок, а я сторожил выражение ее лица.
Была бы у Жени вина, она, пусть на миг, но затуманила бы ее взор.
Странно, удивительно бывает с людьми! Не подозревали друг о друге совсем недавно, и вот образовалась между ними непостижимая взаимосвязь. И не знают друг друга как следует, а уже верят в мимолетные впечатления от встреч, и эти считанные дни знакомства их сознание увеличивает в годы, подобно тому, как телескоп увеличивает далекие светила. И люди могут так вот, как Женя и я, озарять друг друга глазами сквозь безмолвие, в котором говорят сердца.
— Попробуй.
В красно-золотой расписной ложке парили щи. Я отхлебнул.
— Готовы?
— Под стать флотским!
Женя послала было Степу за Максимом, но возле двери задержала: побоялась, как бы Алексей не повторил дневную авантюру. Она открыла дверь и покричала в подъезд, зовя брата.
Бухая валенками, подшитыми транспортерной лентой, Максим прошел на кухню.
— Чо?
— Кушать.
— Можно.
— Где «здравствуй»?
Максим поддернул брючишки, прищурился и потопал снимать пальто и ученическую фуражку.
Тарелку Максим подвинул чуть ли не к самой груди. Щи курились прямо в грозно нахмуренную мордашку. Коричневые волосы мальчугана с кучерявой косицей на шее топырились в беспорядке.
— Причешись.
Он похлопал ладонями по голове.
— Сойдет.
— Эх, Макся, Макся, при чужом человеке…
Женя внезапно смешалась.
Максим стал хлебать щи вызывающе шумно, с реактивным посвистом, с хлюпаньем.
«Ну-ка и я посербаю. Может, устыжу?»
И началось сербанье наперебой, наперекор, вперехлест.
Женя, Степа, Валя прекратили есть, удивленно глядели на нас. Развязка наступила быстро: Максим захлебнулся, я поперхнулся, все залились смехом.
Я думал, что за столом наступит веселый мир. Но Максим, отсмеявшись, заревел и выбежал из квартиры. Он либо взревновал меня к сестре, либо бабушка успела накрутить его против «Женькина хахаля».
Вскоре кто-то звонко щелкнул в дверь и вошел в прихожую. Женя бросилась туда. Послышалось ее строго-жесткое: «Ну, чего ты?» И виновато-застенчивое: «Сегодня уезжаю. Хотел проститься. Сынка поцеловать».
— Ты его утром «поцеловал».
— Не напоминай. Сама довела. Да и мать с ума сбила. Дескать, за Степой ты хоть в пекло приедешь. Позови сынка.
Степа испуганно взглянул на меня, словно спрашивал о том, идти ли ему к отцу, и о том, защищу ли я его, если будет нужно.
Я снял Степу со стула, погладил по волосам и подтолкнул.
Через минуту он прибежал на кухню. Веселенький. Отделался.
Несмышленыш ты, Степа. Придет время, и тебе неудержимо захочется видеть отца, какой бы он ни был. И ты поймешь, что такое зов крови.
— Женюр, скажи хоть что-нибудь на прощание.
— Счастливо не возвращаться.
— Не рассчитывай. Я-то возвращусь. Повыдергиваю твоему хахалю копылки и спички вставлю.
Женя вытолкнула его за дверь.
Ужинали в грустном молчании.
Когда Женя мыла посуду, испортился кран: из него выплеснуло лопнувший резиновый кругляшок, и в стальную раковину, покрытую белой эмалью, с фырчаньем начало бить кипятком.
Я закрутил вентиль.
Отворачивая кухонный кран, из которого продолжала сочиться горячущая вода, я забыл об осторожности и едва вывернул кран, на мои руки дунуло кипятком, потому что вентиль не полностью перекрыл напор. Я помотал руками, и боль прошла. И покамест вырезал кожаный кругляшок и вкручивал кран, теперь уже в резиновых перчатках, и открывал вентиль, руки лишь потихоньку саднило. И я подсмеивался над собой: «Отделался легким испугом».
Смывая раковину, я опять ощутил боль в руках. Женя заметила, что они багрово-красные. Спросила, не обварил ли. Я попробовал отшутиться, но она осмотрела их и укоризненно покачала головой.
По настоянию Жени я сел на табурет. Она наливала на свою ладонь подсолнечного масла и смазывала мои обожженные кисти.
Как бережно скользили ее ладони по моим рукам!
Они будили нежность. Хотелось, чтобы она прижала мою голову к груди и долго-долго процеживала мои волосы сквозь пальцы.
Стукнула входная дверь. Из прихожей донесся кукарекающий дискант Максима:
— Женька, провожай. Уроками займемся.
Она не дала мне встать.
Из прихожей дотянулся ее увещевающий шепот и протестующее Максимово: «Да ну его».
Они прошли в дальнюю комнату. Чуть позже Женя принесла на кухню кипу иллюстрированных журналов, попросила почитать, пока помогает брату: у него нелады с арифметикой.
В журнале «Вокруг света» я внезапно обнаружил записку, которую подкинул в киоск с деньгами. Стало жарко-жарко.
Положил записку на прежнее место, принялся листать дальше, однако вскоре снова выдернул ее из журнала, повертел в руке, опасаясь, как бы не вернулась Женя. И решился: открыл дверцу печки-голландки, поджег листочек в косую клетку. Бумага мигом сгорела, и пепел, на котором еще виднелись буквы, утянуло в трубу.
Гора с плеч!
Читать журналы долго не пришлось. Не дал Степан: играй с ним и Валей в жмурки. В жмурки так в жмурки.
Валя устала. Я уложил девочку спать. Ее кроватка находилась в первой от прихожей комнате.
В дальней комнате Женя стыдила Максима за то, что он до сих пор не выучил назубок таблицу умножения.
Немного погодя попросился в постель и неугомонный Степа.
Вероятно, перед сном Женя часто рассказывала ему о птицах и животных, поэтому он спросил, видел ли я сов и оленят.
Я видел и тех и других. Он потребовал:
— Расскажи.
Я вспомнил, как однажды нашел в лесу мараленка, поил его молоком из резиновой грелки, оберегал от собак и чуть не погиб возле тальников, где пас мараленка, от пули браконьера. Осенью мараленок убежал в лес и зимой, должно быть, наскучившись, приходил к нам на подворье.
Так как Степа жадно слушал, к тому же я увлекся, я еще рассказал ему о сове, поймавшей ласку в нашем курятнике.
— Теперь укутай.
Я подоткнул под Степу одеяло.
— Дядь, приходи.
— Конечно.
Женя тихо стояла у косяка. Она скользнула на кухню, когда я пошел от кроватки.
Женя осмотрела мои руки. Ничего страшного. Краснота спадает. Спросила, откуда у меня на ладонях огромные мозоли. От валков, которые ворочаю. Охнула и напугалась: узнала, что мне иной раз приходится управляться с деталью в полста с гаком тонн. Убьет ведь!
Я (смеясь). Сдал на отлично технику безопасности.
О н а. Буду думать.
Я. Вещь — думать!
О н а. Как хочется, чтобы все подолгу жили и ни у кого не было несчастий.
Я. А все-таки такое время наступит.
Где-то за рыжими, зелеными, алыми, желтыми в ночи дымами завода лопнул взрыв. Потом — россыпь подобных взрывов. Вслед за ними грохот на все небо и грозное сотрясение земли.
— Мам, мамочка! — в тревоге позвал Степа.
Женя метнулась в комнату.
— Мам, война?
— Рвут руду, сынок.
— Из которой чугун выплавляют?
— Правильно.
— А война будет?
— Спи, Степик.
— Никогда-разникогда?
— Баиньки, мальчоночка.
Степа вздохнул и умолк. В пепельном полумраке коридора, освещаемого кухонным светом, появилась Женя. По иконно-черному ее лицу было заметно, что она потрясена. Уж если я испытывал гнетущую тягость от Степиных вопросов, то, представляю, что происходило в ее душе.
Не успела Женя дойти до кухни, ее настиг кукарекающий дискант Максима:
— Женька, выпроваживай!
Она оглянулась в сутемь с отчаянием и мольбой:
— Макся, как тебе…
— Я пойду, Женечка.
— Не обижайся. Мать у него скрылась. От природы он не настырный, не вредный…
— Выправится.
— Посиди. Да. Не встречал в журнале «Вокруг света» записку вора?
— Нет.
— Занимательная!
Она перелистала журнал, из которого я извлек собственную казусную записку, и неудержимое недоумение выкруглило ее глаза.
— Делась куда-то. Ребятишки не таскали?
— Не замечал.
Женя вдругорядь перелистала страницы «Вокруг света». Она точно помнила, где лежала записка, однако — так бывает в подобных случаях — начала терять уверенность в том, что ей не изменяет память. На Максимку она не думала: он был равнодушен к журналам.
— Чего из-за пустяка настроение терять? Перескажи своими словами.
Она, кажется, не расслышала моих слов, строя догадки, куда могла деться записка.
С тех пор, как я скрыл от Миши и Кирилла, почему был одет как ряженый, меня стало беспокоить, что я солгал и мало мучаюсь, что солгал и почти не делюсь с ними переживаниями, связанными с Женей. Это не только походило в моем сознании на измену дружбе, но и тревожило: вдруг привыкну обманывать и совсем не испытывать угрызений совести?
Я сожалел, что настроился на скрытный лад, но поступить иначе не мог. И даже тогда промолчал, когда Женя принялась тормошить сонного Степу, чтобы узнать, не брал ли он записку. Я понимал, что моя сегодняшняя неправда подобна саженцу, из которого может вырасти дерево лжи, но так и не решился сознаться, хоть в глубине души зрело презрение к самому себе. Я не могу объяснить себя тогдашнего. Вероятно, я просто-напросто подсознательно уклонялся от признания, которое осложнило бы наши отношения с Женей.
Степа взбрыкивал ножонками, хныкал, не желая просыпаться, и я оттянул Женю от его кровати, и по пути в прихожую, где висел демисезон, сказал ей, что мне не до занимательных записок: надо на вокзал. Она спросила, почему именно я должен быть на вокзале, и, когда я ответил, погрустнела и созналась, что не видела нового вокзала и хочет съездить туда, но не рискует оставить детей одних: уйдешь, это выследит Алексей, — вдруг да он врет, что уезжает сегодня, — откроет квартиру и выкрадет Степу.
По натуре он мстительный. Чтобы ничего не стряслось, она проводит меня.
Свет в подъезде был отключен. Мы присматривались к темноте. Внизу брякнула дверная цепочка, кто-то в тяжеловесных сапогах сбежал по лестнице, Женя шепнула, что это он.
Мы постояли и с обоюдной решимостью быстро начали спускаться.
Крыльцо подъезда. Двор. Арка меж домом и кинотеатром «Комсомолец». Никого!
До полуночи оставалось два часа. Город погружался в беззвучие.
От рассветной до закатной сумеречности в его постоянно раздвигающихся пределах слышится храп бульдозеров, чваканье дизель-клина, шелест стальных ершей авточистильщика, лязги трамваев, сиренный вой циркульных пил, хлещущий из строящихся зданий.
Тишину, в которую я и Женя выбежали, никак нельзя сравнить с деревенской: трескуче жужжали неоновые вывески; с шуршанием проносились автомобили; где-то на окраине собирали из панелей дома, и оттуда мачтовый кран давал в небо пронзительные звонкие очереди. Тишина казалась ласковой после звукового разгула дня и только что пережитого напряжения. Шелест бурана, затапливавший улицы города, подчеркивал ее великую отрадность.
Небо в той стороне, где шлаковые откосы, было ало. Отсветы этой сочной алости делали красной пряжу снегопада, малиновыми — закутанные в снега деревья, розовым — покров бульвара.
Я остановился на краю тропинки, плахой хлопнулся в снег, рядом упала Женя. Мы лежали на спинах, смеясь, промаргивали пушинки, попадавшие в глаза.
Женя вскочила на колени, зачерпнула ладонями снег и хлопнула мне в лицо. Здорово, что она озорница! Не переношу тихонь и неженок.
Я обтерся опушкой шапки, настиг удирающую Женю и сунул в сугроб. Она вырвалась, обхватила мои ноги, дернула, и меня словно отмахнуло — рухнул навзничь, конечно, не без нарочитости.
Потом мы, прыгая то на одной, то на другой ноге, вытряхивали снег, Женя — из туфель, всунутых в ботики, я — из штиблет.
На углу двухэтажного универмага мы простились, и я втиснулся в автобус.
Он был набит девушками и парнями, которые тараторили, дурачились, горланили песни. Девушки были симпатичны, платки цыганские, концами обвиты шеи. В каждую из девушек, казалось мне, я мог бы раньше втрескаться, и я удивлялся, почему совсем недавно, как бы не видел в городе таких девушек и почему во мне не возникало ощущение, подобное сегодняшнему. Женя? Конечно, Женя! До встречи с ней я был как плотина с закрытыми шлюзами, повстречал Женю — и шлюзов будто не было, и слепоты на женскую привлекательность — тоже как не было.
Я зашел в вокзал посмотреть роспись и заодно разыскать Кирилла с Мишей.
Фрески были египтянистые. Рабочие, вышиной в стену, держась за пику для пробивания летки, стояли перед домнами. Археологическим величием повеяло на меня от этих изображений. Неужели же те, которые расписывали эту стену, не чувствуют нашей непохожести и того, что наше рабочее величие состоит в простоте, в отсутствии внешнего величия? Нас-то уж ни с какого боку нельзя припутывать к фараонам.
Кирилл и Миша, побаловавшиеся в ресторане пивом, обнаружили меня в зале ожидания и сыграли на кулаках туш. Прежде чем зацепить меня и поволочь на вокзал, Кирилл выкинул руки к росписи, затем приложил их к себе, к Мише, ко мне, как бы соединяя изображение на стене и нас в одно, воскликнул:
— Великаны!
— И великаны, — осердился Миша, уловив в голосе Кирилла дурашливость.
Укротительница тигров Леокадия Барабанщикова должна была приехать на вокзал вместе с матерью и маленьким сыном.
Мы двигались по краю площади к тротуару, куда подкатывали машины. У знакомого униформиста Кирилл вызнал, что во время гастролей Барабанщикова посещала девятый класс вечерней школы и что своей мировой известностью она во многом обязана мужу, который дрессирует ее тигров, но что она порывает с ним, потому что он замучил ее укорами, начал попивать и нарочно остервеняет тигров, потому на манеже они люты и без охоты и блеска выполняют номера, и она выматывает нервы до основания. И теперь, рассказывая о Барабанщиковой, Кирилл дивился тому, что она, такая знаменитая, вдруг прониклась стремлением к грамотности, и также переживал за то, как она будет обучать новых тигров без помощи мужа, который в этом деле и впрямь покрепче ее.
Когда на проспекте появился цирковой автобус, Кирилл и Миша ринулись сквозь толчею пассажиров, выбиравшихся из переполненного автоэкспресса.
Я замешкался и, пробиваясь за ними, заметил в очереди за лимонами зеленый с золотыми штрихами шелковый платок. Им была повязана чья-то знакомая красивая девичья голова. Она, как показалось мне, таилась среди других женских голов, высматривая кого-то на перроне. Черный рубчатый воротник свитера. Выгнутая челка. Неужели Женя?
Я подумал, что обмишулился, но тут в очереди возник просвет, и я увидел всю Женю, от резиновых бот до зеленого с золотыми штрихами платка.
Зачем она здесь? Приехала за лимонами? А дети, которых страшилась оставить одних? Может, решила помириться с Лешкой? Высматривает, чтоб в подходящий момент выйти и попасть ему на глаза? Кто их поймет, женщин. Особенно их жертвенную, страдальческую логику. Да какая она, к дьяволу, логика, когда вся от чувства! Я собрался проклясть себя за надежды, за доверчивость, за свою чумовую любовь, не успел: услышал ликующий крик:
— Женюр!
Кричал Лешка. Он прыгнул с обочины перрона на лестницу. Едва коснулся ступеньки и опять сильно прыгнул. В шинели с широко распластанными, взмахивающими полами, он походил на диковинную птицу.
Не то испугавшись, как бы он не сшиб ее, не то приготовившись уткнуться в его грудь, Женя чуть-чуть выставила перед собой ладони и низко наклонила голову.
— Женюр! Пришла… Знал… Зорянка ты моя!
Надо было куда-то деться, а я стоял, потерянный, и не в силах был отвести от них взгляда.
Показалось, будто Женя наклоняется за чем-то, что уронила. Нет. Пригнулась, высвобождаясь из Лешкиных лап. Подтолкнула под платок волнистую прядь, отступила, ожесточенно защищаясь ладонями.
— Не тронь!
— Женюр! Наскучался… Люблю! Совсем другим буду.
— Я не к тебе.
— Ко мне ты. Проводить. Я был уверен… Я прощу.
— У меня вины никакой. И я не к тебе. Отойди!
— Обманываешь? Поговорим. Я возвращусь.
Он ринулся к ней в какой-то умоляющей обезумелости. Женя оттолкнула его и отступила еще.
Ее глаза смятенно побежали по людям. Когда она заметила меня, на ее лице появилось выражение надежды.
Прогнать его, ударить, оскорбить я не мог. Я видел, как он летел к ней (маленькое чувство не придаст человеку такую неистовую радость), и поэтому лишь был способен позвать ее к себе. Она встала рядом со мной. Я ощутил трепет ее тела.
Лешка увидел меня. Заплакал. Медленно-медленно, словно раздумывая, верить в то, что стряслось, или нет, он повернул к лестнице. Всходил по ступеням по-стариковски грузно, напоминал обвисшей шинелью и стесанными каблуками кирзовых сапог трудармейцев военного времени.
— Прости ему, Женя.
Она сорвалась с места, метнулась на площадь. Я бежал за ней сквозь ливни таксомоторов, среди собираемых из железобетонных панелей домов. Я догнал ее возле изгороди катка, по которому шуршали коньки. Обнял. Гладил по волосам, зеленый платок сбился с них. И хотя она не высвобождалась из моих рук, я почувствовал, что она не прощает мне того, что я попросил ее простить Лешку.
Возмущенный мальчишеский дискант заметил с катка:
— Нашли где обниматься!
Женя надернула на волосы платок. Уходила в глубину квартала как человек, у которого все рухнуло.
Я повернулся. Миша. Оказывается, он увязался за нами. Вероятно, волнуясь за то, чем все кончится, он держал ладони у груди. Миша рубанул ледяной воздух вслед уходящей Жене, как бы прорубил в нем коридор, по которому я должен настичь ее, чтобы она не исчезла.
Я быстро поравнялся с Женей. Поймал ее руку и пропустил ее пальцы между своими, они были так горячи, несмотря на мороз, что я ощущал их жар.
— Ну что ты? Я шел. Долго шел. Словно через весь свет.
— Ничего хорошего не будет.
— Наоборот.
— Только сейчас кажется.
— Клянусь!
— Ты не должен себя губить.
— Я?! Себя?!
— Вокруг столько прекрасных девушек. Они никем и ничем не связаны. Ты и одна из этих девушек слетитесь, как птицы, полюбите… И небо ваше… Успеешь приковать себя к земле.
— Я стремлюсь к этому.
— Ты видишь только то, что хочешь видеть. И… наивность. Не сердись.
— И хорошо. Ты тоже не сердись. Слишком уж много развелось благоразумных.
— Не нужно. Сегодня накатило, завтра отхлынет. Послушайся, и ты не пожалеешь.
— Я шел. Долго шел. И — ты!
— Мальчик! — Она улыбнулась. — Пусть останется так: и ты, и я видели сказку.
— Сказка только началась.
— Она могла бы быть. Да у меня она началась не с того.
— Ты забыла все сказки. В них сначала много бед, а концы счастливые.
— В сказках действительно счастливые концы. Я озябла. И пора домой. Дальше не ходи.
Обратно я шагал по сугробам бульвара. Снова буранило. Фонари бульвара были погашены. Восточный спад неба красно-тревожно пульсировал над крышами города от зарева домен и коксовых печей.
Мой дедушка Маркос, рассказывая внукам о ремеслах, в почетный список в первую очередь включал кузнечное дело. Говорил, что к кузнецу на поклон должен идти даже ювелир. Запомнил я это с детства и ничуть не удивился, когда через годы прочитал у великого армянского поэта Севака: «Пускай искусен ювелир, искуснее кузнец».
Вспомнилось об этом и в тот день, когда я впервые услышал о судьбе знаменитого рода приокских кузнецов.
Род этот славился не только своим «железным мастерством», но и редкостным долголетием. Как именитые помещики и князья, семья эта имела даже свой родовой герб. Жили кузнецы в деревне, а мастерская их находилась в семи километрах от нее. Мастера каждый день в любую погоду ходили на работу пешком.
Но вот одному из представителей знаменитого рода вздумалось поставить хату рядом с кузницей. В самом деле, казалось, зачем это топать по утру за семь верст, тратить впустую уйму дорогого времени. Дом вышел на славу — с причудливыми узорами на окнах и великолепным железным петушком на железной крыше.
Однако счастье сюда не пришло. Здоровенные обитатели его оставались богатырями до тридцати лет, а затем чахли на глазах. И никто толком не мог понять, отчего это происходило. Конечно, вспоминали о всевышнем, который, по-видимому, разгневался на кузнецов за какие-то грехи… Род вскоре прекратил свое существование.
Что же произошло?
Кузнецы стали пить. Раньше, когда жилье у них было в деревне, они после работы, добравшись до дому и наспех перекусив, ложились спать. А тут все было рядом. Можно было пить прямо в кузнице. Исчез род некогда знаменитых людей, редких долгожителей…
Я много раз видел, как погибали люди от водки. Видел с детства у себя на родине; в Рязани, где кончал медицинский; видел на Камчатке, где проработал врачом десять лет… В психоневрологическом диспансере однажды встретил алкаша, который имя собственное забыл… Видеть это было мучительно больно, но один аспект проблемы вызывал — скажу без преувеличения — особую боль.
Как-то мы с другом Виктором Кузьминым провели исследование во вспомогательных школах (проще говоря, в школах для слабоумных детей) Крайнего Севера. Нас интересовала тема «Алкоголь и потомство». Встретились с сотнями обреченных детей. Как правило, это были дети родителей-алкоголиков или те, у кого «радость любви» часто совпадала с состоянием опьянения. Исследование подтвердило, что алкоголь в первую очередь пагубно влияет на половые клетки, которые начинают передавать будущему плоду патологическую информацию, в результате происходит неправильное развитие плода и процесс этот в дальнейшем не поддается коррекции.
Вот признания некоторых детей, записанные в наши блокноты во время того путешествия: «Отец всегда возвращался домой пьяный», «Мать пила каждый день», «Папа пил много».
Тяжело и горько было смотреть на этих несчастных детей. Они никогда не излечатся…
То было мое первое знакомство с проблемой «пьяного зачатия». Изучая ее в последние годы, я посетил разные регионы страны. Побывал во многих вспомогательных школах, встречался с родителями, чьи дети страдают олигофренией, то есть слабоумием. В общей сложности познакомился почти с двумястами семьями, в которых поселилась беда. Вот одна из них.
Все звали его мастер Або, он с самого детства отвык от своего настоящего имени — Александр Боков. Никто в округе не мог так искусно подобрать колер, как мастер Або. Любую царапину, любую вмятину на машине он заделывал так, что кузов сверкал как новенький. Мастер был нарасхват, очередь к нему была огромная. Все знали, что Або ежедневно в одно и то же время делает в работе двухчасовой перерыв. В это время он обедает — обычно с очередным клиентом — в ресторане. О нем уже ходила такая, например, легенда: «Может выпить литр водки и подобрать после этого нужный колер». Когда же Або бывал трезв как стеклышко, работа получалась «не то, что надо». Выпьет — и рука тверже, и глаз вернее.
Мастер Або был женат. Когда родился первенец, он, как и обещал друзьям, налил в двадцатилитровую канистру портвейн. Пил сам и угощал друзей — пил с утра до вечера. Он праздновал появление на свет сына и не знал, что в дом его уже пришло горе. Сын родился с заячьей губой. А потом обнаружилось: в физическом и психическом развитии он отстает от своих сверстников. Вскоре сын был взят на диспансерный учет с диагнозом — олигофрения.
Автомобильные клиенты все шли и шли к мастеру Або. Условия оставались прежними: привычная такса плюс двухчасовой обед в ресторане. Но мастер изо дня в день становился все угрюмее. Часто рыдал за столом. Вспоминал своего малыша с обезображенной губой и пустым взглядом.
Через три года у Або родился второй ребенок — девочка. Вроде нормальная, с обычными губами. Отец был счастлив. До года никаких отклонений у ребенка не замечалось. А потом выяснилось, что у девочки имеются так называемые патологические рефлексы. Дальше — больше. Первые членораздельные слова девочка стала произносить только к четырем годам.
Отец продолжал страдать. На семейном совете, состоявшемся как то в утреннюю пору, он сказал, что бросит работу и займется лечением дочери. Но разговор так и остался разговором. Вечером Або, как всегда, вернулся пьяным.
…У этого человека родилось еще двое детей. И они вынуждены были учиться в так называемой вспомогательной школе — для умственно отсталых. Я побывал в той вспомогательной школе. А познакомившись с несчастными существами — детьми Або, — решил встретиться и с их родителями.
Дверь мне открыла седая старуха с выцветшими глазами. Это была мать тех детей. Потом я узнал, что женщина эта вовсе не старуха, просматривая семейные альбомы, увидел, какой редкой красоты была она еще совсем недавно. Я спросил о муже, женщина в ответ разрыдалась — муж повесился.
Хоронили его чуть ли не всем городом. Сотни машин медленно и бесшумно плыли за гробом. На могиле говорили о его золотых руках и золотой душе. И никто не рискнул сказать о том, что творилось в последние годы в этой «золотой душе»…
Еще семья. Шестеро детей. Четыре сестры и два брата. Двое уже окончили вспомогательную школу. Остальные еще учатся в разных классах. С тремя девочками и мальчиком я встретился в школе. Девочки похожи друг на друга: крупные, розовощекие, с копной кудрявых волос. Мальчик тоненький. Короткая стрижка подчеркивает худобу. Неизменная неестественная улыбка не сходит с лиц и тогда, когда они слушают, и тогда, когда говорят сами. Пустой взгляд. Запоздалая реакция. Безнадежно больные дети…
Побывал я у родителей этих детей. Трехкомнатная квартира с паутиной в углах комнат. Почерневший от дыма потолок. Нехитрая ветхая мебель. Старый, с маленьким экраном телевизор на тумбочке. Беседуем с хозяйкой дома. Она говорит, все время пугливо озираясь:
— А почему бы и не пить! Не грех… Отец мой был уважаемым человеком на селе, и с детства помню: от него всегда пахло водкой. Я пью лишь по субботам и воскресеньям с мужем…
— А муж?
— Муж, как и отец мой, каждый день. Он работает на заводе. Портрет его висит на доске…
Из разговоров выяснилось, что старший сын их, двадцатипятилетний, погиб: напился и уснул в мороз прямо на улице. И старшей дочери нет в живых: выпила утром уксус (перепутала эссенцию с водкой) и умерла в больнице.
Часа через полтора явился глава семьи. Был он лет пятидесяти пяти. Высокого роста, сутуловатый, с нездоровым, серого цвета лицом. Визит мой принял с нескрываемым раздражением и подозрением.
— А почему, собственно, пришли ко мне? Разве одни мои дети находятся в желтой школе?
— Почему желтая?
— Так ее называют в нашем городе.
— Ваши дети не одни, к сожалению. Но у вас шестеро…
— Это все она. — Собеседник показал в сторону кухни, куда скрылась хозяйка. — Весь ее род одни психи.
— Вы сегодня пили?
— Я всегда выпиваю. Заметьте: на свои, не на чужие.
— А знаете ли вы, например, что пьянство влияет на потомство? У пьющих рождаются ненормальные дети.
— Скажете тоже! Если бы было так, людей нормальных не осталось бы на земле…
Шестеро больных людей родились за четверть века от людей, злоупотребляющих спиртным. И за все это время никто им ни слова не сказал о «пьяном зачатии».
Еще пример. Четырнадцатилетняя Света Ч. училась в четвертом классе обычной общеобразовательной школы. Ее часто видели на улице пьяной. Однажды она украла дома восемьдесят рублей и напилась вместе со своей младшей сестрой Наташей…
Я беседовал с девочками, и они удивлялись и словам моим и вопросам. Взахлеб рассказывали, как отец напоил водкой маленького брата, семилетнего Вову, и выпустил его на улицу.
У Ч. семеро детей. Самого маленького, как сказано в одном из документов комиссии по делам несовершеннолетних, уступили другим. Дважды я заходил домой к Ч. и оба раза не смог поговорить с родителями: хозяйка дома, что называется, лыка не вязала, хозяин лежал трупом поверх одеяла. Одетый, в сапогах. Беседа наша состоялась в милиции. Оба родителя то и дело произносили «по какому праву» и набившие оскомину «пьем на свои», «будем жаловаться».
Я спросил:
— Приходилось ли вам читать о том, что алкоголь губит детей, что от алкоголиков рождаются ненормальные дети?
— Я в газеты заворачиваю селедку, — сострил муж.
Жена пожала плечами. Сделала удивленные глаза: мол, в первый раз слышу об этом.
Семьей Ч. занялись соответствующие органы. Отца и мать Светланы лишили родительских прав. Дети теперь находятся на государственном обеспечении — нездоровые, неполноценные дети.
Что собой представляют школы, в которых воспитываются дети Ч. и им подобные? Это восемь классов (иногда есть дополнительный, специальный девятый класс), восьмой класс соответствует третьему-четвертому классу массовой школы. Содержание каждого ученика в таких школах обходится в несколько раз дороже, чем в обычных, — дети живут в интернатах, школы оснащены мастерскими, в которых учителя-дефектологи прививают детям с психическими расстройствами различные трудовые навыки.
Я посетил несколько таких школ. Почти везде видел порядок, чистоту, уют, дисциплину. Видел чуткое отношение к своим несчастным питомцам педагогов. Труд воспитателей здесь поистине подвижнический. В мастерских (сапожных, слесарных, швейных и т. д.) дети изготавливают различную продукцию, качеству их работы могут позавидовать иные сапожных или швейных дел мастера… Мне рассказывали педагоги, что дети эти, приобретя трудовые навыки, потом с величайшим усердием выполняют порученную им работу. Выпускники одной из московских вспомогательных школ, например, успешно работают в специальном цехе, организованном тут же при школе. Нечто подобное организовали у себя дефектологи Орла. А в городе Виноградове Закарпатской области и в Эстонии выпускники домов-интернатов для глубоко умственно отсталых детей работают в колхозах — организованы в специальные бригады.
Но встречаются факты и такого вот порядка. Приведу письмо, которое пришло ко мне после одной из моих публикаций из Ростовской области от Николая Григорьевича Н.
«Надеюсь, ваша статья о «пьяном зачатии» многим поможет, — писал Николай Григорьевич. — Если молодожены — хотя бы один процент из них, — прочитав о последствиях «пьяного зачатия», сделают для себя нужные выводы, это значит, что в будущем меньше станет самих последствий, то есть больных детей. Но то будет в грядущем. А мы живем сейчас, последствия «пьяного зачатия» встречаем в образах живых людей наших современников, обреченных навсегда остаться такими, как родились, ибо мировая практика не знает ни одного случая излечения от слабоумия. Я не знаю, сколько у нас таких неизлечимых, но количество так называемых вспомогательных школ все время растет… Задумался ли кто-нибудь над тем, куда деваются выпускники этих школ? Я задумался. И выяснил: никуда они не деваются. Точнее — куда угодно. Простите, что я так долго подхожу к самому главному, ради чего взялся за письмо. Ваша статья разбередила незажившую мою рану. Погиб мой сын. Мой мальчик. Мой Алешка. Ему было всего двенадцать лет. Он со своими сверстниками играл во дворе в футбол. Стоял на воротах… То, что произошло в тот день, трудно передать обычными словами. К мальчику подошел великовозрастный детина и… убил. Не могу писать о подробностях… Убийцу забрали в милицию. Оттуда прямиком в психиатрическую больницу. Выяснилось, что он в тот же день двумя часами раньше убил еще одного подростка. Детей мы похоронили. Общество лишилось двух будущих граждан, а убийца живет, лечится. Его бесплатно кормят. Говорят, в неделю раз меняют постельное белье. Мы с женой стали не в состоянии каждый день проходить по двору, где голосистые дети продолжают гонять мяч. Не могли выносить взглядов, наполненных состраданием, с которым на нас смотрели соседи и знакомые. Переехали жить в другой район города…
Я настоял, чтобы мне показали убийцу. Тупая улыбка на тупом лице. Пустые глаза — в них нет света. В милиции мне сказали, что он таким родился. Что он ходил не в массовую школу, а во вспомогательную. И что вообще немало таких преступлений совершают именно безнадзорные выпускники этих специальных школ. Педагоги-дефектологи сказали мне, что он во время учебы был тихоней и даже паинькой».
Получив это письмо, я стал наводить справки о родителях преступника. Выяснилось: отец умер от белой горячки, полученной в результате многолетнего употребления водки, мать тоже хроническая алкоголичка…
Дедушка Маркос презирал пьяниц в первую очередь за то, что они гробили своих детей. Он не раз говорил, что в каждой деревне, сколь бы маленькой она ни была, всегда можно найти своего ашуга, своего богатыря, свою красавицу и, как закон, своего дурака, который, как правило, родился в семье, где вино ценят больше, чем честь.
Ученые подтверждают истины, к которым еще в древние времена привел опыт народа.
В книге «Когда человек себе врач» Г. Энтин пишет:
«Многочисленными научными исследованиями установлено, что даже однократное употребление спиртных напитков может оказать пагубное действие на половую клетку, готовую к оплодотворению, как мужскую (сперматозоид), так и женскую (яйцеклетку). Зачатие в момент, когда хотя бы один из родителей был пьян, может привести к рождению неполноценных детей с различными физическими дефектами».
Иные удивляются: если во всем виновато пьянство или «пьяное зачатие», то почему у одних и тех же родителей не только ненормальные, но и вполне нормальные дети? На этот вопрос в свое время аргументированно ответил академик Академии медицинских наук СССР Б. Клосовский и кандидат медицинских наук В. Дульнев. Они провели такой эксперимент. Всех детей из семей алкоголиков разделили на четыре группы. В первую вошли те, кто появился на свет до заболевания отца алкоголизмом. Это были нормальные люди, все они кончили школы, многие — институты, обзавелись семьями. Правда, у некоторых в свое время отмечались различные неврозы, но симптомы их вскоре прошли. Во вторую группу вошли дети, родившиеся от тех же родителей в первые годы заболевания отца алкоголизмом — примерно после трех-четырех лет пьянства. Это были дети, страдающие дебильностью первой степени. Недугом этим страдали все сто процентов детей! Ни один из них не мог кончить среднюю школу, у наиболее способных образование ограничивалось шестью классами. В третью группу вошли дети, родившиеся в период ярко выраженного алкоголизма у отца — после восьми лет пьянства. Здесь у всех детей была ярко выраженная дебильность второй-третьей степени. Без исключения у всех. Все они могли посещать только специальную школу. В четвертой группе были дети, появившиеся на свет после того, как их отцы излечивались от алкоголизма, примерно после трех-четырех лет полного воздержания от водки. Это были нормальные дети. Как отмечали сами авторы эксперимента, «ни в одном случае не отмечено никаких нарушений высших психических функций».
Еще одно научное исследование показало:
«От 215 родителей, злоупотребляющих спиртными напитками, родилось тридцать семь недоношенных, шестнадцать мертворожденных, тридцать шесть плохо развитых, а потому нетрудоспособных детей, пятьдесят пять человек заболели туберкулезом, сто сорок пять — психическими расстройствами».
Некоторые считают, что в проблеме «пьяного зачатия» в основном виноват мужчина. Однако наука свидетельствует: трагедия случается чаще, когда в момент зачатия бывает выпившей мать. Руководитель детского отделения больницы Джорджтаунского университета (США) Дэвид Эбрамсон в течение двух лет лечил детей, родившихся от пьяниц. У новорожденных отмечался классический синдром похмелья. Потребовалось немало времени, чтобы отучить малюток от болезненного «пристрастия» к спиртному, которое они получили в организме матери. Ученый Дэвид Смит из Сиэтла, занимающийся исследованием так называемого зародышевого алкогольного синдрома, установил, что последствия злоупотребления алкоголя матерью могут быть самыми разнообразными: такие дети отстают от сверстников в росте, страдают пороками сердца, у них наблюдается низкий уровень умственных способностей. Смит пишет:
«У одного новорожденного даже пахло спиртным изо рта. Мы видели младенцев, у которых постоянно дрожали руки, причем тремор продолжался четыре месяца. Тут уж не просто синдром похмелья — это признак глубоких нарушений в нервной системе. Вне всякого сомнения, развитие мозга в данном случае будет затруднено. В этом главный вред…»
Дети, родившиеся от пьяниц, в частности от пьющих матерей, имеют в три раза больше шансов вступить на путь алкоголизма. Здесь на них воздействуют сразу три фактора: возможное влияние наследственности, плюс изменения в процессе обмена веществ в детском организме, плюс последствия проживания с матерью-пьяницей. Проблема здесь тройная. Специалист медицинской школы при Бостонском университете Генри Россет после многолетних исследований пришел к выводу: «Пока еще ни у одного из пьяниц не родился нормальный ребенок…»
Недаром в народе говорится: «Муж пьет — полдома горит, жена пьет — весь дом горит». Ненормальный ребенок может родиться даже в том случае, если мать в период беременности регулярно в виде тонизирующих средств употребляет различные коктейли, в которых содержится алкоголь. У одной женщины родился ребенок с тяжелым психическим расстройством. Когда стали выяснять причину, оказалось: на протяжении всей беременности она пила коктейли, в которых содержался спирт. Женщина принимала всего 28—35 граммов алкоголя в сутки, растворенного в так называемом тонизирующем напитке.
Особую опасность алкоголь представляет в первые дни развития плода. Об этом должна знать будущая мать. Дело в том, что в это время плод еще не имеет своего самостоятельного кровообращения и питается непосредственно из кровяного русла матери. Поэтому концентрация алкоголя в крови матери и плода идентична. Заметим, что это в основном относится к тому периоду, когда еще не бывает известно, что женщина забеременела. Не зная этого, она не остерегается употреблять алкоголь, тем самым нанося непоправимый вред будущему ребенку. Роженице нельзя пить ни грамма до того самого дня, когда ребенок отучится от грудного молока. В противном случае уж лучше — да простит меня читатель, но вынужден сказать это, — уж лучше с самого начала прервать беременность. Ибо, как показывает жизнь, исключений нет, чуда ожидать не приходится.
Нельзя верить тем, кто говорит: они, мол, пили водку и выпили ее немало, и ничего — родился нормальный ребенок. Вот данные специалистов. Если среднюю (условную) величину коэффициента среднего умственного развития ребенка взять за 100, то окажется, что у детей, родившихся в результате «пьяного зачатия», этот коэффициент равняется восьмидесяти.
Нельзя верить и рассказам о том, что в раннем детстве у некоторых детей, родившихся от алкоголиков, было, что называется, все в порядке. Развитие у таких людей все равно бывает ненормальным. Постепенно происходит деградация личности, которую почему-то редко связывают с проблемой «пьяного зачатия». А дело в том, что нормальный человеческий мозг содержит около семнадцати миллиардов нервных клеток, регулярное количество этих клеток регулярно выбывает из строя, но у нормального человека это не приводит к психическим изменениям. А вот у детей, родившихся от алкоголиков, нервные клетки погибают быстрее и в большем количестве. Отсюда и деградация личности.
Иногда к врачам приходят родители, которые жалуются на то, что в младших классах их дети были вполне нормальными малышами, учились хорошо, были прилежными, послушными, а вот с годами, в старших классах, словно кто подменил их. Иногда в таких случаях вину за это они пытаются свалить на школу. Но школа тут ни при чем. Речь, как правило, идет об учениках, чьи родители пьяницы.
Недвусмысленный вывод сделан в одном солидном труде: алкоголь прекращает умственное развитие ребенка в период полового созревания, когда оживляется вся наследственная основа. Эксперименты и наблюдения ученых показали, что у так называемых нормальных пьющих в нисходящих поколениях часто встречается эпилепсия, шизофрения, слабоумие, уродство (физическое и моральное).
После одной из моих публикаций на тему «Алкоголь и потомство» я стал получать много писем. «Позвольте не поверить, — пишет один из корреспондентов, — чтобы одна рюмка… Не верю. А как же знаменитая русская свадьба, на которой по-богатырски, по-былинному пьют, льют, гуляют?» Ссылки на свадьбу в той почте встречаются особенно часто. А между тем этот аргумент вовсе не убедителен. У нас в Карабахе, например, до сих пор говорят: «Трезв, как жених на свадьбе». Во многих странах издревле новобрачным запрещалось пить. В иных местах в первую ночь после свадьбы молодые спали раздельно. В Древней Руси, как и в античных государствах, женщина не допускала близости с пьяным мужчиной.
Плутарх вывел свою знаменитую формулу, которая звучит так: «Пьяницы рождают пьяниц». А Платон добился закона, по которому людям до восемнадцати лет пить вино запрещалось: он хорошо знал, что от спиртного страдает не окрепший еще организм и хроническими алкоголиками в первую очередь становятся те, кто пристрастился к вину с раннего возраста. В Древнем Риме казнили пьющих, не достигших тридцати лет. Как видим, человечество еще на заре цивилизации активно боролось за здоровое поколение.
Думаю, несчастий, о которых рассказывалось выше, могло бы быть меньше, если бы каждый из родителей хорошо знал все эти выводы ученых, четко представлял себе, что ожидает семью, если в день, когда родители мечтают о ребенке, они выпьют хотя бы рюмку спиртного. Вряд ли найдется человек, который, зная о том, что выпитая рюмка непременно приведет к рождению неполноценного ребенка, станет рисковать. Никто не хочет горя себе и своему ребенку.
А как мы порой ведем антиалкогольную пропаганду?
По моим подсчетам за последние десять лет у нас было опубликовано около тридцати книг и брошюр на антиалкогольную тему. Многие не раз переиздавались. Но меня беспокоит вот такая статистика: из ста девяноста шести родительских пар, с кем мне довелось побеседовать, сто восемьдесят семь (девяносто пять процентов) ни строчки не читали о «пьяном зачатии». В семидесяти (сорок процентов) семьях родители, один или оба, имели высшее или среднее специальное образование. Среди них были инженеры, педагоги, даже врачи.
Об одной встрече расскажу подробнее. Он врач, родился в Ашхабаде, образование получил в Ростовском медицинском институте. В семье трое детей. Старшая дочь окончила школу с серебряной медалью, сейчас учится в политехническом. Учится на отлично. Двое других детей — мальчик и девочка, посещают вспомогательную школу — больны олигофренией.
Мне казалось, что их отец не захочет со мной беседовать — тема-то, что и говорить, не из приятных. Но он охотно ответил на вопросы.
— Не припомните ли, что читали о проблеме?
— Статьи в центральных газетах, и то с большим опозданием.
— А в институте?
— А что вы сами знали в институте об этом? — ответил он вопросом на вопрос.
Я пожал плечами. В самом деле, не смог припомнить, чтобы в медицинском институте нам, студентам, говорили хоть что-нибудь о проблеме «пьяного зачатия». Почему-то считалось (да и сейчас считается), что этим должна заниматься служба санитарного просвещения. Теперь мне понятно, насколько это странная позиция.
И в постановлении ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» наряду с констатацией, что наша антиалкогольная пропаганда «нередко обходит острые вопросы, не носит наступательного характера», отмечается:
«Значительная часть населения не воспитывается в духе трезвости, недостаточно осведомлена о вреде употребления спиртных напитков для здоровья нынешних и особенно будущих поколений».
«И особенно будущих поколений»…
С тех про как я занялся изучением проблемы алкоголизма, старался читать все, что издавалось в нашей стране на эту тему. И что же? Наряду с серьезными исследованиями встречались статьи, брошюры, книги, изобилующие примитивными рассуждениями, банальностями. В одной из брошюр, например, писалось:
«До сих пор встречаются у нас люди, не сумевшие отрешиться от устаревших взглядов и форм поведения: от мелкособственнических стремлений и узкого эгоизма, от националистических и религиозных предрассудков, от тяги к винному дурману и т. п. Являясь пережитками тяжелого капиталистического прошлого, подобные взгляды и нравы несовместимы со всем строем нашей жизни, они тормозят, задерживают продвижение вперед, мешают осуществлению наших планов».
Такой вот пышный ряд правильных слов вряд ли можно назвать наступательным. Многие авторы, по установившейся традиции, считают своим долгом воспитывать трезвость с помощью всякого рода пословиц и поговорок. Уже всем набили оскомину «пьяному море по колено, а лужа по уши», «много вина пить — беде быть», «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Встречаются и явные нескладушки, почему-то приписываемые народу. Например: «Кто много вина пьет, тот скоро с ума сходит». Многие, словно сговорившись, приводят в качестве иллюстрации один и тот же наглядный материал. Чаще всего это змеи, обвивающие ножки стула, или гигантские пауки, ползущие по столу, на котором стоит бутылка и стакан. Ну и, конечно, почти везде присутствует симпатичный чертик, восседающий на горлышке бутылки.
Порой в крохотной работе о пьянстве можно встретить длинные и долгие размышления, скажем о гиповитаминозе при алкоголизме. Со скрупулезностью диссертанта рассказывается о роли витаминов вообще, о клинических проявлениях того или иного авитаминоза. Алкоголю вообще часто приписывают несвойственные ему качества, подчас ударяясь в крайности. То его считают чуть ли не панацеей от атеросклероза, то всю вину валят лишь на побочные продукты брожения спирта — сивушные масла, альдегиды, которые угнетают нервную систему. И создается впечатление, что, к примеру, хорошо очищенный спирт просто безвреден.
«Всего лишь двадцать граммов водки снижают мышечную силу на десять процентов», — читаешь почти в каждой работе. Начинаешь считать, выходит, двести граммов достаточно, чтобы быть парализованным начисто. Вызывают недоумение рецепты вроде: «Пить можно не чаще, чем в полгода раз, ибо именно за такое время алкоголь выводится из организма». Советуют пить сто граммов за весь вечер в течение пяти часов. Из одной брошюры узнаю, что термин «белая горячка» от цвета водки. Из другой — от бледного цвета лица галлюцинирующего алкоголика. То «по данным мировой статистики» пьющие живут на семь лет меньше непьющих, то на двадцать. Подобные «мелочи» подрывают доверие к антиалкогольной пропаганде, к печатному и лекторскому слову.
Строгое постановление партии по пресечению пьянства и алкоголизма требует в антиалкогольной пропаганде большей убедительности и большей наступательности.
О подвиге хирурга Валерия Цуканова, который в Тихом океане во время шторма спас матроса от верной гибели, в свое время писали многие газеты. Сейчас Цуканов — анестезиолог-реаниматолог в одной из клиник Подмосковья.
Однажды, когда я был в командировке в столице, он зашел ко мне в гостиницу. Вид усталый, глаза красные. Всю ночь не спал. Выхаживал семилетнего мальчишку.
— Что с ним?
— Сильное алкогольное отравление.
— Выходил?
— Пока нет…
Через несколько дней, снова появившись у меня, он едва выдавил: «Ребенок скончался…»
Я решил съездить в село, где живут родители несчастного мальчика. Поехали вместе с другом.
Не буду приводить всех подробностей встречи, вот лишь небольшая часть нашей беседы, которую я записал в блокнот:
«Владимир Павлович, неужто вы сами дали водку ребенку?»
«Дал… Мне и в голову не пришло, что несколько глотков белого могут повредить ему. Семья моя крепкая… Пьем, конечно, как все пьют. Но к алкоголикам нас не причислишь. Да разве я навредил бы собственному мальчику, коли знал бы…»
Отец не знал, что детям нельзя давать вина ни грамма. Не знала и мать. Им поначалу даже было весело от проказ шатающегося несмышленыша. А клинический и патологоанатомический диагнозы были идентичны: острое алкогольное отравление. В семь лет.
Во время беседы убитый горем Владимир Павлович то и дело недоумевал: мол, как же так, каких-нибудь полстакана — и вдруг смерть мальчика, взрослые пьют и две и три «банки» — и ничего…
Каждый родитель должен знать: подростку нельзя пить ни грамма. Со всей категоричностью мысль эта красной нитью проходит в трудах отечественных и зарубежных ученых.
Исследования специалистов показали, что некоторые люди приобщаются к спиртному еще во время учебы в школе. И тенденция такова, что этот процесс в последнее время стал приобретать все более угрожающие размеры. Ежегодное увеличение количества таких детей составляет в мире в среднем семь — десять процентов. В одной из школ, в которой я изучал это явление, спиртное употребляли семьдесят пять процентов учеников восьмого класса, девяносто пять процентов — десятого.
Печальные факты рассказал мне кандидат медицинских наук А. Е. Огнев, который проводил исследования в школах Перми. Особенно тревожат данные, полученные ученым-медиком в начальных классах. Среди учащихся этих классов спиртные напитки употребляют больше трети — 31,2 процента. Обследование выявило, что почти у всех этих детей родители злоупотребляют алкоголем, пить дети практически во всех случаях научились с помощью собственных родителей или родственников. Отмечены случаи, когда детям давали спиртное даже в ясельном возрасте.
Исследователь выяснил, что у пьющих и непьющих школьников отцы употребляют спиртные напитки примерно в равной степени. А вот матери у пьющих употребляют алкоголь в полтора-два раза чаще, чем у непьющих. И еще: информированность школьников об алкоголе вообще и о вреде даже малых доз спиртного почти в два раза выше у непьющих.
Здесь есть над чем задуматься. Пьяницы не с луны к нам падают — они вырастают из детей. Длительность перехода от простого пьянства к хроническому алкоголизму у разных лиц разная. Специалисты подсчитали: в среднем этот переход длится до десяти, при интенсивной пьянке — до пяти лет. Но если пьет подросток, то здесь, как утверждают ученые, для формирования хронического алкоголика не нужно много времени. Вот выписки из различных научных трудов:
«Как правило, алкоголизм у детей и подростков развивается молниеносно, нередко минуя этап регулярного употребления алкоголя», «В детском и подростковом возрасте алкоголизм возникает катастрофически быстро и приводит к последствиям необратимым», «Алкоголизм у подростков приобретает злокачественное бурное течение. Он формируется… в три-четыре раза быстрее, чем у взрослых».
Тут виновата природа нашего организма. Даже капля спиртного опасна в детском возрасте. Головной мозг человека к семи годам увеличивается в весе почти в четыре раза — мозг первоклассника почти равен весу мозга взрослого человека. Но мозговая ткань ребенка намного беднее белковыми веществами и намного богаче водой. А в воде алкоголь прекрасно растворяется. В довершение ко всему у ребенка значительно большая, чем у взрослого, скорость всасывания спирта. Почками и легкими выводится лишь семь процентов всасывающегося в кровь алкоголя, остальные девяносто три процента окисляются в самом организме, действуя как яд. Вот почему полстакана водки убили малыша, которого спасал мой друг Цуканов. Из печальной статистики практической медицины известно, что доза в шестьдесят — семьдесят граммов водки может быть смертельной для ребенка шести — восьми лет. Описан даже случай смертельного отравления пятилетнего ребенка, который выпил десять граммов спирта. Алкоголь — яд, который в детском организме практически не встречает противоядия. В прекрасно написанной книге Е. Борисова и Л. Василевской «Алкоголь и дети» подчеркивается:
«Вследствие незрелости нервных клеток и повышенной рефлекторной возбудимости коры больших полушарий, слабости тормозных процессов в ответ даже на небольшие дозы алкоголя у детей часто возникают тяжелые отравления, различные заболевания. Прием алкоголя нарушает умственную деятельность — слабеет память, страдает логическое мышление».
Добавим: нарушается процесс становления личности. Дети, употребляющие алкоголь хотя бы изредка, учатся из рук вон плохо. А среди тех, кто употребляет спиртное три раза в неделю, пусть даже в крохотных дозах, в графе «успеваемость» всегда стоит ноль.
Московский психиатр, кандидат медицинских наук Борис Щукин в свое время провел интересные наблюдения в различных регионах страны. Он проследил за судьбами тех, кто в детстве был зарегистрирован как употребляющий алкоголь. Всего в поле его зрения оказалось сто пятьдесят шесть человек. Тридцать один из них (19,8 процента) умерли в возрасте от двадцати до тридцати лет — кто сгорел в вине, кто погиб насильственной смертью. Восемьдесят два человека (52,5 процента) были привлечены к уголовной ответственности за различные преступления, в том числе убийства, хулиганства, бандитизм. У сорока трех человек (27,5 процента) отмечались хронический алкоголизм, семейная неустроенность, паразитический образ жизни, дети, страдающие слабоумием.
А вот официальная судебная статистика: девяносто шесть процентов хулиганских поступков, почти семьдесят процентов убийств, шестьдесят семь процентов изнасилований совершаются людьми в состоянии опьянения. Есть прямая связь между подобными преступлениями и детским алкоголизмом. По свидетельству ученых, у тех, кто начал пить в раннем возрасте, при опьянении на смену ожидаемой эйфории приходит злобность, агрессивность.
Медициной установлено: если человек не пил спиртного до зрелого возраста, то защитные реакции здорового организма (рвота, последующее чувство отвращения к спиртному) практически сохраняются на всю жизнь. Что значит до зрелого возраста? Полное созревание у женщин заканчивается к двадцати годам, у мужчин — к двадцати пяти. Об этом хорошо знали люди еще в античные времена. Еще тогда было замечено, что законченными алкоголиками чаще всего становятся люди в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. И учреждались законы, по которым запрещалось пить именно до достижения этого возраста. С детства я слышал от наших стариков фразу: «Блажен тот отец, чей сын впервые пригубил вино после того, как дом построил» (у армян понятие «построить дом» вбирает в себя очень многое: приобрести ремесло, создать семью да и дом построить в буквальном смысле слова). Словом, во все времена из поколения в поколение люди передавали правило без исключений: ни грамма спиртного малышам, подросткам, юношам.
А между тем… В моем досье много писем, рассказывающих об истинных виновниках детского алкоголизма. Вот одно из них. Пишет Р. Новоскольцева из Иркутска:
«Семилетний Петя совместно с моим сыном Олегом ходили в один класс. Дети дружили, учили вместе уроки, наши семьи живут по соседству. Петькин отец — мастер на все руки, в любой квартире, бывало, и утюг починит и кран подкрутит. Денег не брал, но от ста граммов не отказывался. Жена его часто болела и умерла, когда Петя ходил в пятый класс.
Как-то я заглянула к соседям и увидела такую картину: отец и сын сидели за столом, в руках у них были стаканы с водкой. Пили они, как объяснили, за упокой души умершей… Петя на глазах менялся, в нем какая-то злость появилась. Даже сынишка мой, с которым они когда-то были не разлей вода, стал побаиваться его… Петя давно уже бросил школу. Ворует. Пьянствует. А ведь ему еще нет и четырнадцати…»
У здорового ребенка абсолютно исключен даже намек на влечение к спиртному. Какими бы хвалеными ни были напитки, вкус и запах алкоголя у малышей вызывает отвращение. Сами дети никогда первыми не проявляют инициативу, в девяноста семи процентах случаев их приучают к выпивке, как уже говорилось, родители, родственники, старшие товарищи. И на них полностью ложится вина, за которую они по закону должны нести ответственность. А закон суров:
«Вовлечение несовершеннолетних в пьянство влечет уголовную ответственность и наказывается лишением свободы на срок до пяти лет».
В почте, пришедшей на мой адрес со дня опубликования моей первой статьи на антиалкогольную тему, есть немало писем, посвященных проблеме производства и продажи спиртных, а также безалкогольных напитков, винограда, различных фруктов и соков.
«Вы убедительно рассказываете об опасности, которую таит в себе и водка и вино для будущих поколений, — прочитал я в одном из писем. — Но вот беда: в нашем городе бутылку водки можно купить на каждом шагу и в любое время, а минеральную воду днем с огнем не сыщешь…»
Действительно, долгое время алкогольные напитки у нас производились в слишком больших масштабах, порой в ущерб безалкогольным. В связи с этим проблема алкоголизма и вытекающая из нее проблема «детей карнавала» еще в большей степени обострилась.
Постановление ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» прямо обязывает соответствующие ведомства обеспечить значительное увеличение производства и продажи безалкогольных напитков, соков, кваса, фруктов, винограда, ягод в свежем, сушеном и замороженном виде. Посмотрим на некоторые пока неиспользуемые резервы в этом деле.
В стране в год на душу населения выпускается в продажу менее десяти бутылок минеральной воды. В Венгрии ее производство — девяносто девять бутылок, во Франции — сто, в ГДР — сто восемьдесят на душу населения. Если бы речь шла о бананах или ананасах, мы бы еще поняли: они в наших широтах не растут. Но вот читаю в «Неделе»: на территории СССР зарегистрировано свыше трех тысяч пятисот минеральных источников. Мы самая богатая «минеральная» держава в мире. Может, бережем запасы для будущих поколений? Вода — не уголь. Бесценные реки текут в тартарары. Диву даешься, просматривая страницы статистических ежегодников. Чистого алкоголя страна до недавнего времени производила в несколько раз больше, чем минеральной воды. Разумно ли это?
Виноград врачи считают целой кладовой полезных веществ, особенно для растущего организма. Сочетание ценных органических кислот с витаминами C, B1, B2 делает чуть ли не каждую ягоду эликсиром. Потребность в подобного рода эликсирах, в частности у малышей, превеликая.
Но почему так редок на наших столах виноград?
Когда мы читаем в газетах о том, что собрано столько-то миллионов тонн винограда, не надо торопиться делить эти миллионы на душу населения в стране. Миллионы эти идут вовсе не на стол трудящихся, а в гигантские прожорливые воронкообразные ямы винзаводов — почти весь урожай. На стол на каждого достается лишь меньше килограмма в год.
Я лично не могу спокойно смотреть на то, как отборный виноград превращается в алкоголь, минуя детские сады, а еще точнее, детские уста. Ну разве это не кощунство — отрывать от ребенка очень нужный для его здоровья продукт, чтобы напоить зельем его отца? По логике вещей на вино следует переводить только излишки винограда. Прежде всего надо натешиться свежими продуктами, а уж потом, скажем прямо, переводить добро.
Даже в Армении, где выращиваются уникальные сорта винограда, девяносто процентов урожая превращается в месиво. Почему бы поездами и самолетами ни отправлять в союзный фонд хотя бы тридцать процентов так называемого столового (в отличие от технического, используемого как сырье для вина) винограда? Разумеется, для этого надо потрудиться — прежде всего пересадить некоторые виноградники, ибо сегодня по всей стране преобладает в основном технический виноград.
Но если бы парадоксальными были порядки только в виноградарстве. В среднем на душу населения потребление бахчевых на Северном Кавказе составляет сто пятнадцать килограммов в год, в Нижнем Поволжье — восемьдесят килограммов, а в Ленинграде всего два килограмма. Скажут, Ленинград далеко, возить туда трудно, а товар скоропортящийся. Но век-то наш нынешний не тарантасный же!
В Киеве через торговую сеть на одного человека реализуется в год не более 1,7 килограмма косточковых плодов и триста восемьдесят пять граммов (!) ягод. И это при физиологической норме соответственно 18,3 и 17,7 килограмма в год. О каком выполнении физиологической нормы может идти речь, если шестьдесят пять процентов всех продаваемых населению овощей составляют бесконечная капуста, помидоры и огурцы? И еще человеку нужны витамины на протяжении всего года, однако у нас около семидесяти процентов всех плодоовощных культур продается населению до нового года. Даже эти семьдесят процентов доставляются неравномерно: сорок процентов из них «выбрасываются» в торговую сеть в короткую пору уборочной страды.
Особо хотелось бы сказать о яблоках. Всем богата наша страна. Но яблоки ни с чем не идут в сравнение. Подобно картофелю, есть что-то в них, в яблоках, державное, если восемьдесят процентов из общего количества заготовленных плодов и ягод составляют яблоки. Ассортимент вырабатываемой в промышленности продукции из яблок или с их применением насчитывает семьдесят видов.
С 1988 года в соответствии с постановлением ЦК КПСС полностью прекратится выпуск плодово-ягодных вин. Это значит, что больше будем употреблять яблок в свежем, сушеном, моченом, маринованном, консервированном виде, особенно в виде всевозможных соков: осветленных, с мякотью, с сахаром, купажированных с другими фруктами, а также в виде напитков, коктейлей, желе и т. п. Всего этого будет производиться больше, чем изготовлялось до сих пор.
О яблоках сложены легенды. Написаны монографии и брошюры. Защищены диссертации. Оказывается, без яблок мы просто жить не можем. В том числе и без яблочного сока, вкусного, полезного, в первую очередь необходимого детям, особенно в зимнее время, когда начинается витаминный голод. Стаканчика яблочного сока бывает достаточно, чтобы не беспокоиться о витаминном рационе ребенка.
Пока соков мы производим не так уж много, но даже то, что производим, часто не доходит до нашего стола. Вот уж несколько лет я бьюсь, чтобы вывезли из ереванского и всех других в стране консервных заводов несметные залежи великолепных соков. Однако воз и ныне там. Не берут. Причин много. Одна из них — тара не та. Слишком неудобная, слишком большая, пузатая. Трехлитровая. И даже пятилитровая. Неужели тот, кто выпускает такую тару, не задумывается над тем, сколько в нашей стране семей и каково среднее число людей в каждой из них? Скажем, неужели так трудно понять, что женщина не потащит стеклянную гирю в переполненном автобусе? А если и ухитрится это сделать, то дома не захочет тотчас же открывать банку. Пятнадцать стаканов в каждой. Открыл — значит, надо осилить. Но как? А если в семье только двое?
Что делать с миллионами условных банок, лежащих на складах? Создавать новое министерство по… залежам? А может, лучше ликвидировать межведомственную разобщенность? Нельзя же, в конце концов, спокойно смотреть на то, как гниет ценнейший продукт, как исчезли из школьных и институтских буфетов живительные фруктовые соки.
Совет Министров СССР в постановлении «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения» обязал Советы Министров союзных республик и Центросоюз «увеличить закупку в колхозах и совхозах и у населения излишков фруктов, винограда, ягод, имея в виду расширить их продажу в свежем, сушеном и замороженном виде, осуществлять переработку этой продукции на варенье, компоты, джемы и соки, а также выпуск их преимущественно в мелкой расфасовке». Постановлением запрещается изготовлять крепкие спиртные напитки домашней выработки. Как же в этих условиях должна будет возрасти ответственность заинтересованных министерств и ведомств за сохранность урожая! Однако уже сейчас можно слышать разговоры о пресловутых всеоправдывающих объективных причинах, по которым не все параграфы постановления можно будет выполнять, говорят, в частности, что если не перегнать свежие фрукты в спирт, то потери будут еще большими. Спасти положение могут холодильники, но где взять средства на их строительство?
Привожу официальную справку: на средства, которые государство ежегодно теряет в результате порчи при хранении всего лишь одного процента выращенного картофеля, плодов, овощей и винограда, можно было бы построить одну тысячу семьсот сорок крупных картофелехранилищ с активной вентиляцией емкостью две тысячи триста тонн каждое или пятьсот шестьдесят консервных заводов мощностью один миллион банок. А ведь теряем не один процент. И даже не десять…
…Село привольно расположилось на берегах небольшой реки, известной в тех местах своими частыми кривунами. Обычно к концу лета обнажались пороги, и усеянное галькой дно местами напоминало дорогу, которую готовили под асфальт. Вода тихо журчала лишь на самых выступах кривунов и у крытых берегов. Бывали дни, когда без всякого труда даже ветхие старцы, не замочив ног, проходили с одного берега на другой. Зато по весне река так широко разливалась, что нельзя было обходиться без плавсредств. Так называемая большая вода быстро спадала, и через недельку-другую на заливных полях и лугах начинались сельхозработы. Время от времени половодье в село приносило настоящую беду. Правда, случалось это не так уж часто. Но случалось.
О селе этом мне рассказывал знакомый социолог, который вместе со своими коллегами проводил там необычный эксперимент. В сухую жаркую августовскую пору ученые справлялись у колхозников: мол, не пора ли построить дамбу и отвести в будущем беду от села. Реакция людей была пассивной. Они мялись, чесали затылки — других дел по горло. И потом, ведь чтобы строить дамбу, нужны немалые средства. Им приводили расчеты: строительство дамбы обойдется намного дешевле, чем ущерб, который несет колхоз после каждого наводнения. Жители села с доводами ученых соглашались. Сознавали, что дамба, конечно, нужна. Однако считали, что они за все возьмутся потом, в будущем. Жили же деды без дамбы, и ничего.
В следующий раз ученые посетили село, когда не только поля и луга стали дном гигантского водоема, но деревья и даже дома, что называется, стояли по пояс в воде. На сей раз односельчане вели себя иначе. Они уже не мялись и не чесали затылки. Словно сговорившись, взахлеб поносили на чем свет стоит и себя самих и даже предков.
…Надо ли обязательно пережить половодье, чтобы научиться мудрости? Не лучше ли своевременно осознать истину?
Детдомовец Колька Агапов на последнем году службы в армии вступил в партию, поэтому особых раздумий после демобилизации, с кем посоветоваться насчет работы, у него не было — пошагал в горком. В горкоме, да и вообще в Околонске, небольшом городке километрах в пятидесяти от областного центра, Колька никого не знал, да и не мог знать, так как приехал сюда только что, выбрав Околонск для жительства одним махом: посмотрел завлекательные иллюстрации в «Огоньке» и прочел выразительную статейку. А чего думать? Новый, весь с иголочки городок, в нем десять научно-исследовательских институтов, некоторые всесоюзного значения. Порядок! Наверняка много молодежи, отчаянно длинноногие девушки, и со своей специальностью техника по холодильным установкам он не пропадет. Решено — сделано.
Околонск Кольку не разочаровал. Он даже подумал, что любые писания и репортажи бледнее жизни. Такие жизнерадостные и веселые газоны-фонтаны, такие чистые и выутюженные, как Колькин дембильный мундир, улицы, такие доброжелательные и румяные продавщицы в магазинах. Добыл Колька пшеничный батон, литр шестипроцентного молока в пакете и навернул все это в скверике напротив горсовета — съесть зараз батон для Кольки по молодым годам и при хорошем обмене веществ что иному курцу затянуться сигареткой. Аккуратно (в родном городе — он уже считал его родным — надо поддерживать чистоту и порядок) примял пустой пакет и обрывки бумаги, бросил в урну. Потянулся до хруста, двумя пальцами расправил ремень, чтобы ни одной складочки на его старшинском мундире — и подогнан, и отутюжен и, честно говоря, из офицерского полевого сукна, ибо своя рука владыка, — и, сверкая нашивками, значками, лычками и, конечно, новыми ботинками, через привокзальный скверик, хрустя свежим гравием на дорожках, отправился к дому под красным флагом: и горсовет, и горком помещались, как часто бывает, в одном здании.
В горкоме-то Колька Агапов и дал слабину. То есть с самого утра, как приехал он в Околонск и увидел веселенький, выкрашенный в бирюзовый с белым цвет вокзальчик, площадь перед ним с клумбой, на которой петушились под неунывающим осенним солнцем алые и фиолетовые астры, увидел свежевымытые автобусы, приглашающие в неизвестную, но приятную дорогу, то впал в какую-то благостную и умилительную эйфорию: жизнь прекрасна, город прекрасный — и так с этой эйфорией и пришел в городской комитет. А к чему это привело? Расслабился Колька и потерял бдительность. Сгубила его откровенность.
Приняли его доброжелательно, по счастливому стечению обстоятельств все, к кому он обращался, были в тот момент свободны, каждый готов был его выслушать. И он чувствовал: не перепуливали от одного стола к другому, а передавали, направляли так, чтобы его вопрос был скорее решен. И в результате всех этих манипуляций, переходя из кабинета в кабинет, оказался Колька у стола первого секретаря: не старого еще, одетого в несколько легкомысленную тройку темно-песочного цвета, в модную с коротким воротником рубашку и, как водится, при галстуке. Усадил тот Кольку в кресло возле стола и начал всякие вопросы про Колькину предыдущую жизнь, про семью. Отвечал Колька коротко, потому что своей семьи еще не нажил, а про родителей не имел никаких сведений, ибо, судя по всему, неизвестная ему мама в юности совершила легкомысленную ошибку: родила его, Кольку, и, чтобы не портить себе возможности к дальнейшей счастливой жизни и замужеству, в роддоме и оставила, сама выписалась, а его не востребовала. Так что Колька — сын детдома, находящегося в Кемеровской области, и Родины. Еще спрашивал секретарь про прохождение Колькой действительной службы, и вот тут-то, когда, воодушевившись, начал рассказывать, как пришел обстриженным салажонком в часть, как закончил сержантскую школу, как на второй год за неторопливость, солидность и четкое следование уставу сделали его старшиной, показалось Кольке, что за стеклами дешевых круглых очков глаза секретаря коварно блеснули. Правда, бдительность Колькой была уже потеряна, и он, вместо того чтобы не лезть на рожон со своими армейскими откровениями, а немножко потушеваться, повалять ваньку, поприкидываться добродушным растяпой, распустил хвост, словно петух перед курами и начал хвастливо излагать, какое в роте у старшины многотрудное и многоотраслевое хозяйство. Как приходилось ему следить, и чтобы чист был солдат, и ухожен, и сыт, и спал на чистых простынях, как в тяжелых условиях летних лагерей и маневров устраивал он баньки для целой роты, успешно обойдя конкурентов, ну и многое другое рассказывал Колька: жизнь-то коротенькая и самое яркое в ней — армия, где впервые почувствовал он себя не нахлебником, а полезным Родине человеком, да вдобавок ко всему и человеком, облеченным определенной властью и ответственностью за порученное дело. Здесь секретарь Кольке поддакивал, подначивал его и, так как сам, видимо, когда-то служил, даже спрашивал отдельные армейские детали. И вот тут, составив себе определенное мнение и, видимо, убедившись в Колькиной компетентности в житейских делах, опыте и хватке, и сделал секретарь свое так удивившее Кольку предложение о трудоустройстве.
Прасковья Кузьминична, бывшая пространщица в мужском повышенном разряде, а ныне банщица в душевом отделении, оком опытного турнирного бойца оценила возможности нового директора бани, когда заведующий горкомхозом знакомил его с коллективом. Этот парень, с выдвинутой по-волчьи вперед узкой челюстью и якобы добродушными пшеничными усами, на самом деле скрывающими уверенную в себе ухмылку, пощады не даст. И ручки у него будь здоров, ладони тяжелые, мужские, знавшие, несмотря на совсем молодые годы, разные работы. Не доверяла Прасковья Кузьминична таким лапищам, для менее талантливого наблюдателя свидетельствовавшим о добродушии владельца: сильный — значит, отходчивый, добрый. Добрый до мелочи. Такие ручонки всегда — уж народа в своем повышенном разряде Прасковья Кузьминична нагляделась всякого — хорошо знают свои права и обязанности. Добродушные и отходчивые они, пока их не трогают. А уж если зацепить их как следует, тут и пойдут все крушить. Руки доверия не вызывали. Вот возраст — это хорошо! Двадцать два, не больше. Это сила еще глупая, не тертая в жизненных передрягах, без жизненной хватки и опыта. А вот то, что в армии отслужил, — это хуже. Армейские порядки и догляд из него еще долго не выветришь. И, по всему, неженатый: значит, целый день будет пропадать на производстве, лезть во все щели. Пьющий ли? Вот здесь могла быть некая желанная закавыка.
С другой стороны, думала Прасковья Кузьминична, разглядывая томно потупившегося нового директора, пока начальник горкомхоза распевал про его короткий, но славный жизненный путь, с другой стороны, лично она, Прасковья Кузьминична, пережила уже не одного директора, и с выговорами ходила, и с разнообразными замечаниями, и даже предупреждали ее об увольнении, но ничего — живет. За ней — хитрость и приобретенный опыт, знание мужских повадок, умение действовать не торопясь, выжидая свой кусок, как лисица выжидает расшебутившуюся мышку. Да и продержаться ей надо всего год, — как только стукнет двадцать лет ее трудового стажа… Ах, жизнь, жизнь, таинственный и волнующий сон, так быстро проскочила, что только в сорок лет сообразила Прасковья Кузьминична, что пора подумать о стаже для пенсии, а до этого все молодящейся перепелочкой порхала, кукушкой неунывающей, не ведающей своего гнезда. Прасковья Кузьминична была реалисткой, соображала даже о себе — редкий для женщины талант! — и о своей судьбе критически. И тут дотепала, что, как и старая администрация (прыткая до куска хлеба не только с маслом, а и с вареньицем, балычком, икоркой, но ныне уже благополучно сгоревшая, и нечего поэтому о ней кумекать, аминь, как говорится, и держать в уме), копала под нее, так и новый этот скромняга с пшеничными усами и волчьим взором, наверняка поведет подкоп: столько в ее личном деле разных развеселых разностей, столько объяснительных записок, всевозможных актов, представлений из разнообразных серьезных учреждений, как-то: милиции и ОБХСС. Лишь бы этот последний, двадцатый годик ей продержаться. Последние дохрумкать кусочки сладкого пирога. А тогда можно и на заслуженный отдых, на зимовку. Тогда закрома у нее, как у белки осенью в урожайный год, будут полны. Что поесть, что попить, что на плечи накинуть — всего этого просить ни у кого будет не надо. Жалобить никого не придется. И ей хватит, и ненаглядному ее позднему чаду Зоюшке останется. Держаться надо год, ведь год уже продержалась она, открыв эту свою золотую россыпь, этот свой золотоносный Алдан. Продержится. Но как все же ее смущает этот пшеничный малый. И зачем, думает Прасковья Кузьминична, доброжелательно вглядываясь в нового начальника, — а лицо у нее светится, лучится самой доброй отеческой простотой, морщинками хорошо промытыми, излучает сияние, — и зачем в эти молодые годы губить свою жизнь в бане? Зачем? Ой, какое-то здесь коварство, что-то здесь не так, и на сердце у нее ой тревожно, ой беспокойно.
Если бы несколько дней назад, когда ехал Колька Агапов в поезде, рассматривал картинки в популярном журнале «Огонек» и открыто делился жизненными планами со случайными попутчиками, ему сказали бы, что ждет его кресло в тесном кабинете директора бани, он откровенно бы рассмеялся. Как так? Его, боевого старшину, разворотливого парня, у которого на плечах от распирающей силы трещит гимнастерка, да на эдакое стариковское и затхлое место? Да разве он немощный какой-нибудь или хворый, разве для этого он набирался опыта и совершенствовал свои военно-политические знания? Ему что-нибудь крупное и героическое, ему на передовой край пятилетки. В пургу, в слякоть, в дождь. Ему что-нибудь монтировать, на немыслимой высоте и в немыслимых условиях.
Так он и сказал в райкоме партии секретарю. Прямо, в лоб, как мечтал и думал. Ведь н е р а ц и о н а л ь н о такого молодого и сильного парня запускать в коллектив, где работают пожилые бабушки да старички пенсионеры.
Но секретарь был не новичок в своем деле. Тоже соображал, что к чему, и поэтому в два счета объяснил Кольке, ласково и серьезно называя его то «товарищ Агапов», то «Николай», а то «Николай Валерьянович» (отчество ему легкомысленная мамка дать не успела, придумала за нее старшая медсестра в роддоме, которая в то время как раз была влюблена в нового хирурга Валерия Витальевича), что посылает он, секретарь, его, Николая, как раз на самый передовой и боевой край. Город у них хоть и маленький, а непростой, десять научно-исследовательских институтов, аспиранты, доценты, доктора, кандидаты, два академика, не говоря уже о так называемых простых людях, которые тоже берут пример с научной элиты, за своим здоровьем следят, ходят в зимнее время на лыжах, летом бегают трусцой от инфаркта и раз в неделю ходят в их замечательную баню, в сауну, в парилки, в русскую, финскую, в римскую (это Кольку уже убило наповал, о таких он раньше даже не слыхал). А баня у них замечательная, потому что, идя навстречу пожеланиям трудящихся и научному подходу к здоровью, свою старую, еще дореволюционную, городскую баню они реконструировали, превратив ее в этакий дворец здоровья.
— Ну, если баня старая, — сказал Колька, не проникнувшийся грандиозностью возложенных на него задач, желая отбояриться от этого директорства, — то значит, и директор должен наличествовать. Я на живое место не пойду. Будут все рожи строить и подло ухмыляться: дескать, подхалим, втерся в доверие, лишил заслуженного человека места и куска хлеба.
— Дело в том, что директора-то и нет, — сказал секретарь и вроде смущенно потупился, но потом решил, что хоть и вряд ли это все достославно, но Колька сам подноготную узнает. — Вздохнул секретарь и добавил со всей имеющейся конкретностью: — Дело в том, что за последние три года, пока реконструировалась баня, было уже два директора. Одного мы сняли и с ним круто распорядились сразу же после пуска первой очереди, а второго сняли после неполного пуска второй.
— Значит, там что-то все еще надо достраивать? — оживился Колька, на всякий случай прикинувший и сообразивший: если заниматься только одной баней, эксплуатацией, разными там вениками, парикмахерскими, простынями, сторожами, истопниками, уборщицами, слесарями, массажистками, то этого ему мало, он про себя знал, натура он деятельная, энергичная, он здесь со скуки сдохнет, в этом несколько экзотическом местечке, а вот если… Тут вперед, на штурм, в атаку.
— В том-то и дело, что есть, — сказал секретарь, как бы извиняясь, деликатничая, так и не прочувствовав, что, совершив эту обмолвку о незавершенке, он почти добился своей цели, почти Кольку на решение склонил, потому что перед Колькой вдруг замаячили некие, пусть и не очень героические, но весомые трудности. — Три этажа у нас полностью закончены, — продолжал секретарь, — и открыты мужское отделение, женское отделение, зал для отдыха, зал для спортивных игр, кабинеты с кислородными, хвойными, йодо-бромными ваннами; все это крутится, функционирует, работает, а вот в подвальном помещении мы планируем создать сауну с небольшим бассейном, помывочным залом и раздевалкой на тридцать мест. И вот тут у нас что-то не получается. Заколдобило. Будто нечистая сила, хоть явление это и не материалистическое, ломает наши планы. Не удается эту сауну запустить. А этот пуск нас держит, потому что как только мы сауну закончим, то сразу закрываем на первом этаже старое душевое отделение и начинаем там реконструкцию. Все душевые кабины — вон! Будут парикмахерская — мужской и женский залы, кафетерий с молочным баром, мастерская по ремонту и срочной утюжке одежды. Вы представляете, Николай, — воодушевлялся секретарь, — приходит человек после работы или сложной интеллектуальной деятельности, усталый, потный, в помятых штанах. Купается этот человек, отмокает душой и телом, проходит через разные ванны, бассейны, массажи, парилки, надевает чистую рубашку, отглаженные штаны со стрелками, пьет в кафетерии чай или в баре кефир — и кто же покидает нашу с вами баню? — Размечтавшись, а может быть, и не случайно, а с психологическим умыслом секретарь уже употребил словосочетание «нашу с вами». — Кто? Выпархивает из нее почти ангел. В здоровом теле — здоровый дух. Человек этот не стремится забулдыжничать на троих с друзьями, он торопится в семью, домой. Он торопится к своему свежему борщу, к уюту, к милой жене и прилежным детям, к всеобъемлющей нашей программе «Время». Разве это не замечательно?
— И это все?.. — спросил ошарашенный разнообразием идей Колька.
— Пока все, — ответил секретарь. — Есть у нас кое-какие и дополнительные планы, но это на будущее.
— Но ведь планы можно и досрочно… — сказал Колька, магнетически зажигаясь.
— Конечно, — сказал секретарь обрадованно.
— Тогда… — Колькин голос звучал уже торжественно, значительно, Колькин голос парил, потому что к этому моменту разговора он уже решился и немыслимая раньше задача показалась стоящей, значительной, как раз по плечу его молодым нерастраченным силам. И секретарь ему понравился. Своей настойчивостью, душевным радением за здоровье трудящихся и деликатностью, да и негоже отказывать такому любезному и откровенному человеку, а может, здесь его, Колькина, судьба, здесь оседлает он своего Сивку-Бурку, и он совсем было сказал: «Я согласен», но тут вспомнил о двух промелькнувших в разговоре предыдущих директорах, сердчишко у него екнуло, он подумал, что очень нерасчетливо поступает, не поинтересовавшись роковыми причинами, по которым с этими ребятами круто и решительно распорядились, и, меняя на ходу фразу на более разумную, но по-прежнему торжественно, заявил: — Тогда я хотел бы полюбопытствовать, а что произошло с этими двумя директорами?
Секретарь сразу сник, погрустнел, будто съел испорченную котлетку, но только на секунду, а потом снял очки, протер их, дыхнув на чистые стеклышки, надел и уже снова из-за увеличительного стекла большой силы, что делало его взгляд очень настойчивым и определенным, зло сказал — никакой деликатности здесь уже не было, — сказал, как отрубил:
— Один построил в бане два верхних этажа, а из «сэкономленных» материалов возвел в двадцати километрах от города себе дачу — вот мы его и освободили от должности и партбилета. Судьбой его сейчас занимается другая организация. А второй директор про себя подумал, что он умнее всех и законы знает, и построил дачу своему сыну. Беда сейчас с этими дачниками, увлекаются, — закончил секретарь этот грустный монолог уже не официально, а раздумчиво, вроде бы делясь с Колькой своими личными невеселыми соображениями.
— Тогда я согласен, — сказал внезапно Колька, как выпалил, — я дач не строю, я по натуре и призванию турист…
Занятный и нравоучительный получился разговорчик. А после него так все быстро, по-волшебному закрутилось, что и два дня не прошло, а уже Кольку и на исполкоме утвердили, и на воинский и на партийный учет он встал и даже оказался владельцем отдельной комнаты на третьем этаже в общежитии для семейных специалистов и научных работников. Миленькое такое и чистое общежитие, кругом живут серьезные, вдумчивые люди, которые даром, видно, золотого времени не теряют, потому что у каждой почти двери по детской коляске, а внизу под недремлющим надзором вахтерши навалено велосипедов и детских, и взрослых — спасаются от гиподинамии; половина, наверное, общежития бегает по утрам трусцой, так как физики-лирики, Колькины будущие клиенты, помешаны на собственном медико-оптимальном весе и здоровье. Ну разве не ангельская, не достойная самой белой зависти обстановка? Разве мечтал Колька в молодые годы войти в такое общество? Предполагал ли когда-нибудь, что так быстро станет и директором, и комнатовладельцем и вообще, что жизнь обернется к нему, начинающему, своим румяным и веселым лицом?
Ах, как это все было бы хорошо, так сказать, по высшему замечательному классу, со знаком качества, если бы не та суровая обуза, которую Колька на себя взял. Такое непривычное и, кажется, склочное дело. Такие немыслимые заботы. Ему, Кольке, любоваться бы своими первыми в жизни отдельными хоромами. Думать о том, как перекрасить в нежный интеллигентный цвет полы и все по высшему уровню благоустроить, тахту купить пошире и попрочнее, с дальним прицелом, чтобы и вдвоем было разворотисто и не тесно, занавесочки в цветочках приобрести, какую-нибудь огненную герань на подоконник раздобыть, — вот о чем бы Кольке мечтать. Иметь бы эти радостные и счастливые заботы, а вместо этого другое до одури кружит голову, беспокоит сердце.
Конечно, баню себе город отгрохал всем на удивление, просто со столичным размахом, но как же ему, Кольке, с такой махиной справиться? Он как впервые с начальником горкомхоза приехал в эту самую «оздоровительную баню» и после всех положенных знакомств, с парторгом, председателем местного комитета, с коллективом, уже один пошел посмотреть вверенное его надзору и догляду хозяйство, то, когда в главную бойлерную заглянул, просто ахнул, душу его смятением обожгло: сколько же разноцветных труб, вентилей, кранов, задвижек, рычагов, моторов, манометров. И среди этого умного разнообразия, воплощающего железную поступь прогресса, бродит какой-то слесарь с неясной походкой. Боже мой, как же во всем этом разобраться, как во все это вникнуть? А разбираться надо и в этом бойлерном хозяйстве с неопределенным слесарем, и в кислородных баллонах, сварке, хвойном экстракте, в комплектах белья, в жемчужных ваннах, в устройстве фонтанчика, который весело и предупредительно журчит в вестибюле, в хлорировании воды, в тонкостях эпидемиологической службы, которая, как известно, чинит докуки любой бане, в березовых, дубовых и можжевеловых вениках, в резиновых тапочках и шлепанцах, прозываемых «вьетнамками», которые дают на прокат, в устройствах, которыми сушат голову, в прейскурантах, инструкциях, правилах и исключениях, в тысячах таких же непривычных и неизвестных ему ранее вещей, а главное, в характерах и повадках молодых, старых и средних лет людей, без которых все эти трубы, баки, бассейны — хлам, мертвый инвентарь. А ведь большинство этих новых сослуживцев старше его, поднакопили за жизнь опыта, разочарования, хитрости и уловок. Как с ними он, Колька Агапов, справится? Здесь не то что на недавней армейской его службе, здесь не состроишь зверское лицо и не скажешь: «Направо», «Кругом марш». Не объявишь два наряда вне очереди. Тут надо деликатничать, искать индивидуальный спасительный подход. В тяжелый, ой в тяжелый он впрягся воз, как бы где-нибудь на повороте не тряхнуло его, не придавило оглоблей. Думать тебе надо, Колька, пораскинуть мозгами, покрутить шариками.
Но особенно его, Кольку, удручила недостроенная сауна в подвале — третья очередь! Его злая доля! А ведь уже, судя по тому, что он увидел, спустившись после бойлерной в подвал, все было готово для торжественного пуска, но от какой-то нелепицы: то ли окурок кто-то незагашенный бросил, а тот попал в неубранные стружки, или где-нибудь в выключателе искра пролетела — все и заполыхало, комиссия так причины и не доискалась, а обошлась разными соображениями. Сердце у него, Кольки, кровью облилось, когда увидел он обгоревшие стены, залитые какой-то противопожарной мерзостной химией, диваны с вывалившимися из них, как белый жир из распоротого свиного брюха, кусками негорящего поролона, учуял тяжелый, мертвечинный запах гари. Химия под ногами хлюпает, жалко, ой как жалко человеческого старания и труда. А самое главное — все лимиты и фонды, отпущенные по смете, исчерпаны. Плакали народные силы и денежки, дымом испарились. И теперь эту махину ему надо поднимать. Конечно, как всегда бывает, помогут, изыщут, еще в предварительном разговоре в горисполкоме ему обещали финансирование, не за свой же счет делать, но изыскивать конкретно все придется ему: и рабочую силу, и стройматериалы, и оборудование. Ладно, найдет, отыщет, выкрутится. Главное — больше инициативы и себя не жалеть. Нет уж, он не станет третьим директором, который погорит на распрекрасной бане. Этого удовольствия он почтеннейшей публике не доставит. Есть же самоотверженные и ответственные люди на земле! Есть! На них, святых праведниках, и стоит мир.
Вот ему, например, рассказали, что простая пространщица Прасковья Кузьминична отстояла баню, когда внезапно перед самым открытием вспыхнула эта самая новая сауна. Могло ведь на верхние этажи переметнуться: огонь, пламя и — прощай римские бани, жемчужные ванны, зал для спортивных игр. Все гудело и выло, как в аду, и в это сверкающее пекло со шлангом в руке сошла, чтобы отстоять всенародную собственность, заслонив лицо рукавом, простая, но смелая труженица. А ведь эта очень немолодая Прасковья Кузьминична — он, Колька, уже и в личном деле посмотреть успел, — как все, с полным набором человеческих слабостей, в бане и галантереей и джинсами приторговывала, и пиво с водчонкой держала, и за простыни и за мыло лишнее драла, чего только криминального за нею не числилось, а вот когда дошло дело до общественного, до «нашего», то первой и пожар заметила — благо новое, еще закрытое тогда саунное это отделение к ее душевым расположено ближе всего, — и тревогу подняла, не растерялась, людей принялась эвакуировать, и первой — «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет» — со шлангом, еще до прибытия пожарной команды, спустилась бесстрашно в подвал — гасить, спасать, не пускать коварный огонь дальше по этажам! Какое мужественное сердце, какой отчаянный характер! А ведь ей даже плевой благодарности не объявили, не наградили ценным подарком, не возвысили, морально не стимулировали, отнеслись как к рядовому случаю, как к должному… Он, Колька, будет поднимать коллектив по-другому, сплачивать на общих целях, на поступках, на радости от трудовых свершений.
Вот так или приблизительно так размышлял Колька Агапов, растянувшись на чистом бельишке, которое принесла ему комендантша перед сном, после первого своего рабочего дня на новой должности в Околонске. А после этих раздумий он мгновенно заснул и спал девять часов, не ворочаясь, на спине, чуть приоткрыв по-детски мягкий рот. Спал без сновидений, как человек со стопроцентным здоровьем и чистой, еще не замутненной компромиссами совестью. И только под утро, когда уже рассвет принялся выводить вензеля на незашторенных окнах, посетило его маленькое видение. Снился Кольке Агапову он сам в виде Георгия Победоносца, с копьем, верхом на белой лошади. Во сне же он вспомнил — чего не наслушаешься, прожив почти всю жизнь в детском доме, — вспомнил, что лошадь — ко лжи. И еще Колька, воспитанник нашей школы с ее сугубо материалистическими объяснениями всех поражающих воображение явлений, во сне же успел прикинуть, почему привиделся ему эдакий библейский сюжет, и сразу нашел ответ: в том же журнале «Огонек», где напечатан был репортаж о чудесах и красотах Околонска, была еще и вкладка с сокровищами древнерусской живописи. И на вкладке Георгий этот с копьем, в красном плаще и на белой лошади, несгибаемый и молодой, как солдат, наличествовал. И, сообразив все это, докопавшись до реалистической основы изобразительных выкрутасов собственного сознания, Колька, уже успокоившись, стал досматривать сновидение. А Георгий Победоносец тем временем увидел прекрасную незнакомку и только хотел с ней расположиться для нравоучительных бесед, как появился страшный дракон с рожами, похожими на морды из японского фильма «Легенды о динозавре», рожи эти пыхали огнем и вели себя угрожающе. И тут Колька, то есть этот самый доблестный Егорий, поднял своего белого коня в галоп, нацелил копье прямо в пасть самой страшной огнедышащей роже и понесся вперед… Несся, несся, высекая серебряными копытами белого коня искры из каменистой почвы, пока не загремел купленный накануне дешевый, но очень горластый будильник.
Определенно, у Прасковьи Кузьминичны на людей было чутье. Недаром столько лет волочила ее жизнь по ухабам и рытвинам. Очень ей при ближайшем рассмотрении не понравился новый директор. Больно уж ухватистый. Глаза дотошные, вникающие, только внешне маскируется под простачка. Она-то уж, Прасковья Кузьминична, разбирается в человеческой натуре. Просветит каждого почище лучей рентгена, ей все равно, что полуголый, в банном виде, что в шляпе. У нее, как у подрывника, ошибок быть не должно. На нее как озарение находит, когда и раньше, еще в старой бане, спросит у нее клиент: «Мать, а нет ли у тебя пивка?» Или попросит чего погорячее. У нее все всегда имелось. И пивко, и дефицитная вобла, и «коленчатый вал» для народа попроще, и «особая» для граждан, берегущих свой вкус и желудок, и другой ширпотреб: веники и мыло разных сортов, шампунь, благородный индийский чай со слонами и даже сушки. Какой чай без сушек! Она утром, когда шла на смену, как мул, на себе сумки несла неподъемные. Да во время смены еще и в буфет сбегает, где сразу оставляла «для себя», как завезут, пару ящиков пива, а потом его по частям перетаскивала из каморки уборщицы, где кроме стирального порошка для чистки раковин, тряпок, щеток это самое пивко могло подалее от чужого глаза хорониться, перетаскивала по мере требования к себе в подсобку. В разумных пределах. Да и днем, после одиннадцати, не задаром конечно, уборщицу посылала с сумкой в ближайший магазин, с которым у нее были установлены дружеские взаимовыгодные связи. Так вот, как только обмолвится клиент насчет продукта, не обусловленного прейскурантом услуг, лишь вопросит смиренно, а Прасковья Кузьминична взглядом всепроникающим его уже ожгла и отклассифицировала: «Широкая русская натура, какую цену ни назови, все будет ладно», «Интеллигент, у которого в кармане вошь на аркане, с которого дохода почти нет, лишь одна окупаемость», «Законник, сутяга, правдолюбец с подловатой отдачей». Такому, как увидит, сразу говорит: «Да что вы, милый гражданин, не держим мы ни пива, ни водки, не положено, не разрешено правилами внутреннего распорядка». А для острастки добавочка: «Мы за распитие даже штрафуем…» Навар ей, Прасковье Кузьминичне, не за красивые глаза доставался, спиной, трудовым по́том и изворотливым умом добывала. А что, скажите, этот новый директор понимает в искусстве жить? Совсем молодой, ему и надо мало. Ни кола ни двора, ни семьи. А у нее Зоя.
У Прасковьи Кузьминичны характер без слабинки. Сразу после собрания, где представили коллективу нового директора и у многих — в бане все психологи, все сердцеведы — промелькнул в глазах ужас, Прасковья Кузьминична делиться ни с кем своими сомнениями не захотела. В ее многотрудном деле, чем меньше воздухоколыханий — нечего языком зря балаболить, здесь языком не поможешь, пора головой соображать, руками делать, счастье, оно рукотворное, — тем лучше. Поэтому сразу после собрания направилась Прасковья Кузьминична на свой душевой участок, на свою неоскудевающую ниву, которую она раскорчевала и унавозила, где подняла плодородие почвы на недосягаемую высоту, где вызревали ее устойчивые урожаи. Не как у каких-нибудь мичуринцев, два-три раза в год, а ежедневно зрели красные лакомые яблоки, наливались медвяным душистым соком и скатывались в ее трудолюбивые руки. Это была ее делянка, которую она открыла, окультурила, на которой пожинает немыслимые по вкусу и сочности плоды и которую никому, ни в какие чужие руки не собирается отдавать. По крайней мере, до пенсии, до того, как не округлится у нее взлелеянная, обозначенная в ее мятущемся сознании пухлая сумма, которой должно хватить «на все». И на безбедную старость, и на Зойку, и на драгоценных будущих внуков. Прасковья Кузьминична была не промах, не мелкая кусочница, живущая сегодняшним днем, талант имела стратегический. Творила не что-нибудь, не просто веселую безалаберность, создавала род, фамилию, династию!
Четырнадцать скромных — предбанник простой со скамейкой, трехкрючковой вешалкой и небольшим зеркалом и утлый душик, — четырнадцать душевых кабин, выходящих на обе стороны тесноватого коридора, и раньше приносили некоторый доходец. Именно доходец, а не могучую и постоянную жилу, в которую силой своего прозорливого ума экономиста и психолога Прасковья Кузьминична этот д о х о д е ц превратила. Здесь вспашка оказалась глубинной. Не часть какой-нибудь прибавочной стоимости за услуги, а смелые вторжения в другие, более опасные, плодоносные слои. Прямо от госдохода Прасковья Кузьминична, не сумняшеся, откусывала. Прилепилась, как трудолюбивая пчела, к куску безнадзорного сахара. Без касс, без фининспектора, без профсоюза. Сама себе хозяйка, сама себе и учетчик. Народ шел сюда, в душевое отделение, потому что быстро, без особых затей можно было здесь помыться и так же быстро попариться, ибо в дальнем конце коридора, как раз на противоположной стороне от боевого Прасковьи Кузьминичны поста была крошечная, нагревающаяся от электрических токов сауна, одна кабинка с убойной температурой, и разнагишенный клиент мог, обернув чресла полотенцем или казенной простыней, выйти из своего тесноватого предбанничка, погреться в этой кабинке до размягчения костей и души и снова вернуться в свою кабину, чтобы принять — для шлифовки, по вкусу — горячий или холодный душ.
Доход в душевом отделении раньше шел за счет мелких чаевых, за полотенце, за мыло, за забытую дома при сборах мочалку или резиновые тапочки, за стаканчик чаю. Нищенский доход. Традиционный, обычный, так сказать, неучтенная прибавка к жалованью. Но когда только началась реконструкция и Прасковью Кузьминичну в порядке трудоустройства и в наказание за злостные художества и экономическую самодеятельность — тогда стали ломать женский повышенный разряд, — перевели в душ, вот тогда и осенила ее эта почти гениальная идея, превратившая, образно выражаясь, свалку, банный отброс, зачуханное и презираемое настоящими энтузиастами и добытчиками душевое отделение в неиссякаемо урожайное поле.
От каких случайностей зависит иногда и жизнь, и слезы, и любовь!.. Где раньше на тучных полях мужского и женского повышенных разрядов паслись пышные тельцы, аккуратно сцеживая свои трудовые доходы в обмен на не запланированные должностными инструкциями ласковые услуги предприимчивых пространщиков и пространщиц, теперь свирепо рычали, круша вековечные купеческие стены и перегородки, отбойные молотки, а внизу, на первом этаже, журчала лениво и бесперебойно вода в душевых, в предбаннике которых, томясь, неодобрительно высказывалась о медленности движения очередь, тогда как по коридору перед Прасковьей Кузьминичной, яростно охранявшей вход в помывочный рай и горевавшей о своей нерентабельной ссылке, мелькали обвитые полотенцами тени — из душа в сауну, из сауны в душ, скучные, без желаний — обстановка не располагала. И вдруг Прасковья Кузьминична видит, что дальняя, замыкающая коридор дверь, ведущая в пустоту, в ремонт, через лестницу в подвал, отворяется и оттуда идет совершенно одетый молодой человек с сумкой, из которой нагло выглядывает пара бутылок пива. Это значит, он, этот умелец, через другой, служебный вход спустился в подвал и, думая, что он всех умнее, решил с тыла проникнуть во вверенный ее, Прасковьи Кузьминичны, догляду участок? Хорош, ловок, шустер. И кто же его так выучил?! «Да ты что, паразит, не знаешь, где надо ходить? Общественные порядки тебе нипочем? Над общественностью издеваешься?» — «Спокойно, мамаша, спокойненько, — говорит этот предприимчивый парень, — там, где надо ходить, народа слишком много толпится». И как-то незаметно в руке предприимчивого незнакомца появился рубль, новенький, металлический, с гербом, с сиянием, тяжелый и полновесный рубль, олицетворяющий собою не только эквивалент затраченного труда, но массу интересных вещей, которые можно на него купить. И тетя Паша, увидев эту почти забытую с веселых времен повышенного женского разряда картину, устоять не смогла. Она сказала этому веселому разбойнику, освободив его от тяжести металлических денег: «Подожди, сейчас кабина освободится». А когда кабина освободилась и кто-то из очереди неразумно возжелал в эту освободившуюся кабину пройти, тетя Паша своим парализующим, действующим как милицейская сирена, пронзительным и наглым голосом закричала: «Чего лезешь! Надо будет — позову, не работает кабина, испортилась, кран сорвали». А сердце у нее в этот миг уже тревожно застучало. Пришло вдохновение, и перед ее внутренним взором уже встала вторая, «тайная» очередь, пробирающаяся через двор, через разворошенный подвал, в котором должны строить какую-то немыслимую сауну, поднимающаяся по запасной лестнице наверх, в коридор, где подсобки уборщиц, и через другую дверь… И вдруг Прасковья Кузьминична, как благовест, явственно услышала звон падающих один за другим рублей. Увидела их блестящие, полновесные, из белого металла груды, ну не груды — грудочки, весомые аккуратные стопочки. Боже мой, ведь если хорошо распорядиться, промелькнуло в лихорадочном сознании банщицы, и подольше доить эту серебряную корову, хватит на всех — и на нее, и на любезное чадо Зойку, и на сегодняшнюю жизнь, и на будущую.
Новая, в подвале, сауна была обречена.
Зойка в мать не пошла, кость у нее узкая, сама субтильная, стебелек. Вся в джинсовом модном материале. От трусиков до туфелек ни одной нашей тряпочки. Все импорт. Когда изредка из областного центра к матери приезжает и идет по городу, все думают, что какая-нибудь артистка, а не дочка тети Паши. Недаром она, Прасковья Кузьминична, с младых ногтей ее чем могла пичкала и развивала. И пианино редкой марки «Шредер» у одной старой барыни на вате перекупила — взяла пианино и перетащила к себе в барак, в коммуналку, правда, чтобы перепродать ради дохода, — но, когда любимое дитя Зойка один раз пальчиком своим трынкнула по клавишам, потом второй, разве она, тетя Паша, поскупилась, разве в доме не оставила дорогую вещь, разве учителей не нанимала, чтобы игре на пианино Зойку обучали? А сколько в музыкальную школу было ношено-переношено, чтобы талант дочкин не затирали, чтобы внимание было и ласка. И к Новому году было ношено, и к Женскому празднику, и к Майским, и к Октябрьским. А теперь зато дочка на музыкантшу обучается, на культурную и интеллигентную профессию, не пивом будет в ларьке торговать, где сплошная грубость, воровство, матерщина и никакой красоты, не галантереей, возле которой ни себя не согреешь, ни людям не удружишь, не какой-нибудь станет маникюршей или парикмахершей, правда, должности эти солидные в смысле жизненных удобств, но унизительно, по ее, Прасковьи Кузьминичны, мнению, — сама «прими, подай, поди вон» намыкалась, — а будет ее любимое чадо, нажитое в пожилом уже возрасте по счастливой, хоть и неверной любви с залетным снабженцем — мужиков этих Прасковья Кузьминична в молодые годы видела-перевидела, все счастье свое искала, подбирала достойного для законного брака, но не повезло, все не могла характером сойтись, в любви высший испытать пилотаж, но когда Зойка родилась — отрубила, на вдовью долю себя обрекла, — так вот, будет ее любимое чадо управлять хором и называться хор-мей-сте-ром. Ей бы, тете Паше, пристроить еще Зоюшку за хорошего и солидного молодого человека, с перспективой, с родителями, с видом на будущее, чтобы хоть дочке, как ей, по баням и пивным ларькам не страдать. Чтобы увез тот Зойку куда-нибудь в большой город, а еще лучше в заграничную командировку — сейчас многие ездят, очень это выгодно и авторитетно, а уж она, Прасковья Кузьминична, укоротила бы свое материнское сердце, смирилась, жила бы сознанием, что той хорошо в немыслимом далеке, что сделала она для нее все, чтобы устроить ее в иной, более радостной, чем у матери, жизни, гордилась бы ею и своим зятем, хвасталась бы, рассказывая, что они приобрели для облегчения быта, для украшения своих интересов. А что ей еще надо? Ничего.
Ах, как притягательно звучит: «Ре-кон-струк-ция»! Звонкое слово, бойкое и стремительное. Так и кажется — цепляется в нем одно за другое, и быстро, весело набегают разные заинтересованные люди, поднимают и мажут, пахнет известкой и свежей краской, оглянуться не успел… По молодости Кольке все это казалось, по неизбывности его молодых сил, потому что слово уж больно оптимистическое.
Ой, нелегким все это оказалось делом. Не хозяин здесь заказчик, а проситель, клянчитель, и в реконструкции этой, не очень выгодной, он единственное заинтересованное лицо. Колька всяким подрядчикам позаглядывал искательно в глаза, пока такой же бесшабашный человек, как и он сам, Вадик Пронин, начальник ремонтно-строительного управления, не согласился достроить, д о р е к о н с т р у и р о в а т ь эту разнесчастную баню. Деньги на счету есть, город деньги отпустил, а уж все остальное вы сами, Николай Валерьянович, сами, энергичнее, деньги на счету, как обнаружил Колька, еще ничего не значат. Вроде бы даже ни одно предприятие, которое должно строить, ремонтировать и реконструировать, в них не нуждается, по крайней мере, не торопится их у Кольки забрать. И главное, у всех начальников СМУ и РСУ очень хорошие отговорки. Душевно они все Кольку принимали, талантливо вникали в его городские, народно-хозяйственные проблемы, но, когда дело доходило до подряда, мягко, но не оставляя никаких надежд, отказывали. Они все Кольке объяснили. И он понимал, что в первую очередь они все должны были сдать объекты, помеченные в титульном листе. Обязательно сдать их, потому что иначе и с доблестных начальников снимут головы, и с начальников начальников снимут головы, а уж когда дойдет до области, то даже головы покатятся с начальников, которые начальники над начальниками начальников. А разве Колька варвар? Какой же порядок, если все будут ходить без голов! Да пусть все носят, ведь красиво!..
И вот так Колька ходил, ходил все время то в разные СМУ, то в горком, то в горкомхоз, давил, ловил, согласовывал. Уже везде начали раздражаться от его настырности. Какое-то в этом было непонимание правил игры, непутевость. Потому что вроде горкомхозу и горкому эти разные начальники, которых Колька посещал, давали торжественные обещания помочь банному хозяйству, соглашались, что для себя, для народа, а когда Колька приходил, то все предлагали войти в их положение, говорили, что не имеют прав распылять фонды, вынимали какие-то бумаги, поили чаем, уверяли, с лаской и металлом в голосе, что ни от чего они не отказываются и построят, если уж так надо, эту сауну, но попозже, через некоторое время, и так неконкретно «попозже», что Колька горестно складывал свои скромные листочки, сметы, чертежики, оставшиеся ему от прежних директоров, и шел искать следующего, более покладистого и человечного начальника. И ведь нашел!
Однажды, когда в конце недели, после всех своих государственных забот и треволнений, Колька забежал в пивбар освежиться пивком, чтобы забыть служебные печали, он разговорился с одним тоже забывающим свои печали ровесником. Так, мол, и так. А тот ему в ответ:
— Я тебе, горемычному, помогу, сделаю. Я тоже начальник РСУ, правда захудалого, никудышного, план не выполняю, премии мы все равно не получаем, давай я сделаю, перед тем как будут меня с должности снимать, хоть вспомнят, хоть поговорят, что роковую сауну в бане я построил.
Колька здесь охнул, но, правда, поинтересовался, а почему его новый друг Вадик Пронин план все же не выполняет. А потому, ответил ему Вадик, что того не хватает, этого недостает, то краски, то цемента, а объекты у нас маленькие, вот объем и не добираем.
Тут же стукнули по рукам, выпили по кружке за счет «Бани здоровья» в честь успешной реконструкции и строительства, и лихой прораб Вадик Пронин — пей-пей, а дело разумей — предложил:
— Давай, Николай, пойдем прямо из пивбара посмотрим рабочую площадку.
А почему бы не посмотреть, ведь баня до восьми часов вечера работает. Колька даже обрадовался такому повороту событий: значит, не болтовня, значит, серьезно Вадик говорит, не туфтит и не пропадет его угощение.
На место будущей реконструкции прошли свободно, через рабочий ход со двора. Пять ступенек вниз и — пожалуйста. Через дверь падал, освещая гарь и разор, свет от уличного фонаря, а с другой стороны подвала, когда пройдешь все апартаменты, светилось пятно от лампочки на одномаршевой лестнице вверх, на первый этаж бани. Страшновато. Колька еще подумал, дверь на улицу надо бы запереть, а то ходят, наверное, всякие разные, могут возникнуть хищения, а с другой стороны, надо уж решать комплексно: готово будет новое отделение, — само собой, дверь во двор сразу на ключ, на первом этаже вахтер, а пока пусть рабочие и слесаря ходят, так удобнее.
Неясный свет и некая подвижка в организме, произведенная пивом, не помешали Вадику усомниться в опрометчиво взятом на себя обязательстве: походил Вадик среди обгорелых стен, обрушившейся кирпичной кладки, полазил между металлических остовов выгоревших диванов и сказал:
— Здесь, Колька, работы непочатый край. И слесарки, и столярки навалом, и окраска, и электропроводку надо менять. А где все это добывать? Краску, цемент, вагонку, трубы, электроарматуру?
— Вадик, дорогой, — взмолился тут Колька, — ты же у меня единственная опора, последняя надежда. Да я тебе за это…
— Только не говори, — ответил рассудительно Вадик, — что всю жизнь будешь меня бесплатно купать, стирать белье и парить в сауне. Это мне ни к чему. Все обещают какую-нибудь глупость. Из меня ведь тоже жмут масло. Ты что думаешь, я умом покалеченный, не могу нахватать для своего РСУ выгодных заказов, не умею работать на показуху? Могу. И сам буду сыт, и с табаком, и рабочие с премией и тринадцатой зарплатой. Но это значит, сначала контору на рынке отремонтируй, а потом уже детский садик. Детскому садику дать нечего, он никаких дефицитов не добудет. Для детского садика, правда, никто не откажет в строительных материалах, но за этим и походишь. Вот я и стараюсь третий год, Николай, жить по совести и чести. Наверное, не выдержу. Тебя, наверное, тоже первый секретарь охомутал? Который в очках. Верно?
— Верно, — вскрикнул Колька, потрясенный прозорливостью Вадика.
— И меня тоже. Он здесь свою романтическую команду подбирает. Говорят, по глазам. Кто, как говорится, кого. И вот ради твоих честных глаз, Колька, я так и быть построю тебе сауну, так что тащи в понедельник документы, начнем осмечивать. Но условие: лес на столярку и вагонку для обшивки будешь доставать сам. И конечно, своими силами стройплощадку очисти, пожарище это убери, у меня ведь с подсобными рабочими совсем плохо. Воскресник устрой, субботник…
Прасковья Кузьминична не любила всякой бесплатной работы. Эта ее заскорузлая неприязнь относилась и к работе общественной. Но здесь, когда новый директор, заглазно прозванный в бане за любовь к порядку «старшиной», объявил, согласовав с месткомом и партбюро, воскресник по уборке подвала, тетя Паша пошла в первых рядах, проявляя чудеса трудового героизма. За свое лучшее будущее тетя Паша боролась. На носилках вместе со случайной напарницей из бухгалтерии выносила из подвала битый кирпич, сгребала мусор, подметала полы. Работала, как на себя. В неразгибаемых хлопотах и энтузиазме прошел у нее целый день.
И это всеми было замечено. Директор зафиксировал это даже в приказе, совершенно не представляя, какие мысли обуревали в момент трудового подвига тетю Пашу. А мысли ее обуревали не самые веселые, можно сказать, просто мстительные. У нее в сознании не умещалось: как же так, жили-жили — и вдруг получили на свою голову бойкого старшину? Зачем? Кому нужно это коловращение жизни? Все-таки несправедливо устроен мир: вполне они в «оздоровительной бане» могли бы обойтись своими скромными силами. Но надо же, чтобы оказался в Околонске старшина не где-нибудь, в городском парке, допустим, при аттракционе «Автодром» или на должности директора кинотеатра «Звездный», нет — у самого ее кошелька.
А как же теперь развеселая свадьба Зойки? Как же теперь такие нужные ей, Прасковье Кузьминичне, вещи, которые она планировала купить на зависть и удивление соседям. Да и подкопить, собрать потуже мошну тоже необходимо. На заслуженном отдыхе себя надо чувствовать не иждивенкой, а женщиной, не зависимой и от собственной пенсии, и от дочерниих и зятьевых подачек. Она, может, еще сама английский сервиз и автомобиль на будущее бракосочетание собирается преподнести. Деньги — это сила. С деньгами себя хоть за царя горохового можно выдать. Выйдя на пенсию, она, Прасковья Кузьминична, ведь смогла бы распустить о себе волнующие слухи, что она, дескать, внучка какой-нибудь зачуханной княгини или белоручки графини или что дочку в свое время родила от любви заезжего народного артиста или знаменитого летчика. Разве валяются на дороге такие увлекательные рассказы и бывальщина? Как бы на нее, когда-то простую банщицу, холопку, здесь глядели! Поджимайте губы, косоротьтесь!.. А уж коли, уйдя на пенсию, станет носить не теперешний телогрей, а что-нибудь ондатровое или подороже, и уже в таком непростом виде покажет какой-нибудь товарке, взяв с нее слово — ни гугу, покажет что-нибудь из бабушкиного заветного золотишка, да с камешками!.. А! Каково? Да она еще и мужичка себе добудет, какого-нибудь отставничка с палочкой. Не одной же век доживать!
И ведь эти все ее мечты могут исполниться! Так почему кому-то мешают ее душевые кабины? Да она своим бескорыстным радением создает удобства для тружеников! Почти домашний уют, только спинку не вытирает. Она знает: за каждый рубль надо потопать. Так зачем, спрашивается, уничтожать черный ход и городить какую-то немыслимую сауну. Очередь на помывку, видите ли, помешала! Да кому она мешает, очередь? Без нее и у жизни не тот вкус. Разве кто-нибудь из посетителей возражает, что она, Прасковья, обходится без кассы, совмещая профессии? Да это же удобства для трудящихся. И веник и рубль — все в одной руке. Она — сама этот самый простой народ, и кому лучше всего понять его хотения? Так-то. Тогда, спрашивается, зачем ей стесняться? Нечего ждать справедливость как милостыню, надо брать судьбу за горло…
Уж так она, Прасковья Кузьминична, попервости радовалась, что со временем должно открыться отделение с сауной в подвале! Конечно, она, как женщина здравая, понимала, что и у нее в душевом отделении чик-брык, кваску на вилочке, чего-нибудь подкрасят и подмалюют и все покатится, как и прежде. Свой, верный, вечно спешащий клиент у нее уже образовался. Теперь ей уже не обязательно посылать его через черный ход. Появились новые приемы. Она теперь и авторитетом может взять: «Этот товарищ раньше заходил занимать очередь», «У нас спортсмены две кабины абонируют, не кричите, пожалуйста…» А парочка душевых кабин, будь здесь с билетами очередь хоть до луны, у нее всегда закрыта, под ключом на всякий случай. Ну, может быть, чуть поменьше будут ходить, если сауна откроется. Ладно, она выдержит некое сокращение дохода, лишь бы трудящимся было хорошо. И уже когда совсем эту подвальную сауну сотворили, все было готово, стояли диваны со спинками и сиденьями из серого с синим кожзаменителя, осталось только марафет навести и она уже постоянных клиентов предупредила — им не все равно, куда рубль нести, в кассу или ей, — предупредила, чтобы через низ по служебной лестнице больше не ходили, все уже было готово к торжественному открытию, она возьми и спроси у тогдашнего директора: «А что с душевым отделением будет, когда в подвале сауну откроют?» «Мы через три дня, — ответил директор, — душевое закроем, поставим на реконструкцию, а года через два будет у нас отделение лечебных душей — циркулярный, шарко, воздушный». — «А я как же?» — спросила тут же Прасковья Кузьминична. «Как все, — отвечал демократ директор (это был первый директор, тот, который построил дачу на себя). — Можно обратно в общее женское, можно гардеробщицей». — «Понятно», — сказала Прасковья Кузьминична, и голос у нее не дрогнул, но тут же решила про себя, что пора менять ход событий.
В самом конце смены, выдраив свои кабины и закрыв отделение, она спустилась вниз по еще открытому служебному ходу и на новенькую деревянную обшивку, в сауне и в раздевалке, на новенькие такие удобные диваны плеснула слегка керосином. И ушла. Со сторожихой распрощалась, сумки свои подхватила — и домой. Но возле остановки трамвая что-то сердце у нее стало биться неспокойно, как бы лишнего не выгорело, вернулась, достучалась: «Кошелек забыла». Пошла за кошельком и бегом, бегом тут же вернулась к сторожихе: «Горим, матушка, звони пожарным!» А сама обратно в душевое, за шланг, которым мыла кабины, и бесстрашно, рискуя жизнью, полезла в огонь. Когда пожарники, уже закончив дело, уезжали, так прямо и сказали: «Благодарите не нас, а бабку Прасковью Кузьминичну, она баню отстояла». Правда, слухи какие-то ходили о запахе керосина. Но это слухи, а потом чем же тараканов травить, как не керосином, по-деревенски…
Так разве и сейчас, через три года, не повернет вспять она, Прасковья Кузьминична, события? Не встанет богатырским заслоном на дорогах неминуемой судьбы?
И все же как женщина она была мягка и мечтательна. Ее охватили прекраснодушные видения, где судьба сама выправляется, без ее усилий, и справедливость торжествует. Разве кому-нибудь хочется возиться с керосином, а потом, как лиса, петляя, сбивать с толку борзых, спускаться в огнедышащий подвал со шлангом в руках? А если бы ее трахнуло по кумполу пылающей доской? Значит, Зойка — сирота?! А она сама, Прасковья Кузьминична, бездыханная, в бедных цветочках лежит на смертном одре. Местком и дирекция присылают веночек из восковых тюльпанов, товарки суетятся с киселем и блинами на поминках. Нет, лучше всего этого не надо. Она человек скромный. И ей виделось другое: что пылающая доска упала на голову нетерпеливого нового директора. Или, выходя из горкомхоза, он оказался сбитым грузовой машиной. Или в бане обвалилась лестница, по которой этот директор неторопливо и одиноко шагал. Или пусть хоть кирпич упадет на голову — тогда все: она, Прасковья Кузьминична, тихо и мирно работает на своем золотом месте еще годик или два. Зоюшка благополучно выходит замуж. И все хорошо, спокойно, уютно. Вот только директор… Разве желает она, Прасковья Кузьминична, ему зла. Ни в коем случае. Он молодой и красивый парень, и лично ему она желает благополучия, счастья, детишек, жену-красавицу. А в веночке из пластмассовых, почти вечных цветов пусть лежит его скороспелая задумка быстро, по-солдатски все реконструировать, переделать, быть замеченным начальством и шагать все дальше и дальше. Шагай, голубчик, но не наступай на ее, Прасковьи Кузьминичны, межу!
Но это все неспокойные мечты, фантазии. Помечтать и пофантазировать, конечно, можно, но человек сам творец своего счастья, поэтому делу, рукотворному строительству своего будущего — время, мечтам и потехам — час.
Прасковья Кузьминична и помечтала-то так сладко и несбыточно лишь мгновение, минуточку, а все время ударяла по работе, ковала производительность труда. И конечно, еще раз оглядывалась по сторонам в мрачноватом от пожара подвале. Она хоть и работает в бане около двадцати лет и все знает, каждый кран и вентиль ей знаком, но на всякий случай все запоминает. Жизнь длинная, и все надо предвидеть. И на ретивого, бойкого начальника у нее свои методы: подчиняясь даже не продуманному плану, а какому-то озарению, внезапной идее ума, Прасковья Кузьминична во время этого воскресника чью-то старую обгорелую фуфаечку, телогрейку, как сомнамбула, — правда, когда на нее никто внимания не обращал, — старательно свернула и, нагнувшись, запихнула в центральный слив, на всю длину руки и потом еще добавила палкой от щетки. Метра на полтора вглубь продвинула мягкую мину. Как она туда залетела, каким образом попала, вот потом будут соображать!
Совершив этот «дельный» поступок, Прасковья Кузьминична тут же обнаружила: время к трем, весь подвал очищен, готов снова принять рабочих, воскресник пора кончать. Но ведь Прасковья Кузьминична недаром в коллективе столько лет, все знает, все видела, понимает, что трудовой подъем надо закончить веселым и скромным пирком. Чтобы после грязной и нудной работы расслабились и отдохнули люди, погутарили, помечтали в своем коллективе.
Все здесь у нее припасено. Уже кто-то из молодых ребят за пивом и за винцом побежал, а сама Прасковья Кузьминична с такими же, как она, предусмотрительными товарками в уголке под лампочкой организует стол. А тут уже и картошка подоспела — сварили ее на плитке в подсобке, — колбаса и копченый палтус нарезаны — работа закончена, все за стол. Ну, а директор, а старшина? И его зовут к столу: чего ему, холостому, одинокому, без кола без двора, гордиться? А он и не чинится, сел с удовольствием, целое яйцо ему на один заглот, кусок колбасы хрумкает, как заяц морковку. Всем после работы хорошо, радостно. И тут, в момент этого дружного единения, Прасковья Кузьминична произнесла застольную речь:
— Дорогой товарищ директор, молодой ты у нас, а мы, большинство, уже в основном бабки, но мы тебе рады. Вроде дело с твоим приходом у нас двинулось, а это самое главное…
Как хорошо складывается жизнь в двадцать два года. Так еще немного надо человеку и так много у него здоровья. Так мало зависти, еще нет несбывшихся надежд, еще нет врагов, по утрам нет мешков под глазами, не болит поясница, не ноет сердце, и день впереди открывается полный таких ослепительных перспектив — и хорошо, не перспектив, а маленьких ярких радостей, — такого возможного счастья, что хочется, сорвавшись с постели и даже не позавтракав, лететь в этот многообещающий день.
Вот так каждый день у Кольки Агапова.
Есть смысл в том, чтобы начальники были молоды. Какая зоркость! Какое умение распутать хитросплетения неудач у подчиненного. И все шутя, легко, без надрыва. Награждает и милует. Кольке иногда кажется, что все это какой-то легкий, увлекательный и стремительный сон. Игра в казаки-разбойники. А он сам что-то вроде высшей инстанции. И так ладно, так весело, так симпатично все получается, словно в сказке. Полгода лишь Колька работает, а вверенное ему предприятие чуть ли уже и знамя не получило. По крайней мере серьезно этот вопрос в инстанциях вставал, и Колькина баня по итогам квартала всерьез на это переходящее знамя, как говорится, котировалась. А что? С планом подтянули, выручка выросла. А после того, как он парочку «незаменимых» слесарей уволил за прогул и нетрезвый вид на работе, и с дисциплиной наладилось. Он ведь скор на решения, Колька! Все засуетились: кто будет вентили и краны крутить, если «незаменимых» уволят? Не боги горшки обжигают. Справимся. Если нужно, я, Колька Агапов, помогу. Ах, оставшиеся слесаря в знак солидарности с уволенными за пьянку все как один заболели, и некому воду включать и засоры ликвидировать? Хорошо. На первый раз он, Колька, вместе с инженером все сами сделают, вызовут из города аварийку, но такая лафа продлится лишь один день, если завтра больных и немощных на работе не будет, он всех поувольняет, найдет причину и повод и уволит. Для администрации, имеющей дело со слесарями, губящими свое здоровье через алкоголь, это дело нехитрое. Сами повод дадут.
И торговые точки при бане тоже ожили. Буфетчица и дама из ларька с мылом и зубными пастами под Колькиным административным нажимом проснулись. Проснулись, встрепенулись, стали давать план, создавать конкуренцию, лишив банщиц и банщиков режима наибольшего благоприятствования. Он, Колька, не дурак, он расчухал, что для пространщиков и пространщиц выгоднее, чтобы мыло и березовые веники были не в ларьке, а в их загребущих руках. С улыбочкой на просьбицу, но и с наценочкой! Цыц! Прекратить самодеятельную торговлю в раздевалках! Для них тринадцатая зарплата и премия — тьфу, как лавровый лист в супе. Есть — хорошо, а нет — обойдемся. Для них это мелочь, на вечерок побренчать в кармане. А для Кольки тринадцатая зарплата — это важно, это его экипировка, шлифовка внешнего вида, джинсики новые, рубашечки. Ему, Кольке, премия, тринадцатая зарплата, знамя — все нужно. Все необходимо, он во вкус вошел, начальство его полюбило, он эту баню до ума доведет и дальше будет двигать околонское городское хозяйство.
До некоторой степени стариковское название должности — директор бани — Кольку смущало. Вроде ничего, но несколько стеснительно. Не директор же космодрома. Он даже когда познакомился с Зоей — а что, разве для читателя это знакомство неожиданность? Для писателя, например, встреча любимой дочери Прасковьи Кузьминичны и нашего доблестного героя не вызывала никакого сомнения — так вот Колька, когда познакомился с Зоей, не сказал ей, где работает. Намекнул неопределенно: занимается совершенствованием человеческого тела, выявлением скрытых резервов здоровья. «Значит, тренер», — подумала Зоя, дочь Прасковьи Кузьминичны.
Ах, как в этом мире все устроено дьявольски хорошо. Все ладно, все путем, порядком. Чистая, холостая, вся в интересах производства жизнь. Такая увлекательная. Но иногда почему так разламывает все тело, почему так корежит спину и кровь приливает к щекам? Колька Агапов знает почему. И он тогда вечером, а если вечером не помогает, то потом и утром, надевает кроссовки и по старой армейской выучке пять — десять километров по стадиону возле общежития, а потом горячий душ на пять минут, холодный, снова горячий. Ну, вроде и полегче, вроде и поостыли желания. А уж когда не помогало, когда развешанные в комнате спортивные штаны, и куртка, и майка, которую Колька надевал под куртку, не успевали сохнуть от пота, тогда они с Вадиком Прониным, прорабом, ходили пить пиво. Пили пиво с тихоокеанскими креветками, голова становилась легкой, сердце бесстрашным, и они шли по улицам, ближе, правда, к общежитию ткацкой фабрики, и заглядывали в глаза женщинам. Кадрились ребята. Так, легкомысленно, на вечер, на веселый и безответственный миг.
Вот во время такой беззаботной и многообещающей субботней прогулки и познакомился Колька с Зоей. Вадик, когда они оба увидели ищущими взорами это упакованное в импорт-экспорт чудо, сказал:
— Худовата, мосласта, отступаюсь.
А Колька тут со всем пылом и страстью бросился в атаку, на раз, естественно, на вечерок, на, так сказать, мирную взаимоинтересную беседу без продолжения. Подвалил к борту, улыбнулся сахарно через усы, белозубо облизнулся, как волк, увидевший добычу, тары-бары, можно ли проводить, можно ли погулять вдвоем, а не зайти ли ко мне выпить кофейку и послушать музыку? Зоя девица современная, без особого трепетания насчет манер и приличий. Сразу курс изменила, и, вместо того чтобы швартоваться к родному порогу, под крышу дома своего — мамке можно сообщить, что только в воскресенье удалось вырваться, учеба и страстная любовь к музыке задержали ее в областном центре, — пошагала Зоя вместе со своим случайным знакомым к нему на квартиру по совершенно ей неизвестному адресу якобы слушать музыку.
У Зоеньки тоже была недолговременная идея, так, на вечерок, а все получилось по-другому, заклинило между двоими, судьба начала ворожить. В общем, так они интенсивно слушали музыку, такие музыкальные страсти витали над их головами, что к утру вдруг поняли они оба, что музыка для них, такая яркая, яростная и серьезная, будет звучать лишь в этом составе. А может быть, так они за ночь нерасторжимо сошлись еще и потому, что смогли всласть и до последней искренности наговориться. Рассказать друг другу все, что было и случилось в их еще маленьких, с воробьиный нос, жизнях, поверить друг другу, посочувствовать, понять, а иногда и простить, потому что сразу решили: все, что было и случилось до этой их встречи, — пыль, тлен, всего этого не было, все это пролетело, исчезло, испарилось, не имеет значения, несущественно, как прошумевшие когда-то, но не коснувшиеся их Пунические войны.
Как же это важно — вывернуться наизнанку перед умеющим слушать человеком, знать, что тебя услышали, достучаться до чужой сочувствующей души и ощущать, что трепетная эта душа с волнением раскрывается тебе навстречу. Иначе почему Колька Агапов начал рассказывать — к этому времени он во всем уже признался, все о себе рассказал, поведал и то, в чем соврал раньше, — почему же начал он рассказывать о своих злоключениях с баней? Ну зачем, например, повествовать хотя и заглядывающей тебе в рот девице о неудачах в строительстве, о цементе, вагонах, засоренных трубах, вдруг запивших слесарях, электриках, сделавших тяп-ляп освещение в новом отделении так, что его не приняла даже не очень строптивая пожарная охрана, что вообще ничего не получается и уже целый год висит на тебе незавершенка, даже в горкоме стали жучить, разнообразные стимулирующие говорить слова. А вот поди же ты — поделился Колька с неожиданно ставшей родной ему душой своим недоумением: будто какой-то рок над этой баней, и никак он не сообразит, что же происходит. Подготовили всю стройплощадку, все вычистили, выдраили, а как ночь — весь подвал неизвестно почему заливают; начинают откачивать — не получается, вода откуда-то сочится и сочится, то ли во время ремонта стронули какие-то гидрогоризонты, то ли растревожили гидроизоляцию, начинай все сначала — выкачивать воду, вскрывать полы, основание фундамента, проверять стоки и сливы. И что? (Зоенька смотрит серьезно.) Откачали, осушили, вскрыли полы — внизу все цело, сухо, вода, оказывается, натекала, подступала откуда-то сверху, из водопровода, а в основном сливе — представляешь? — лежит свернутая и засунутая метра на два внутрь, в трубу, телогрейка. Да как же она туда попала, как очутилась? Это же волшебство какое-то, действие немыслимых роковых сил!
Выслушала все эти производственные излияния Зоя со вниманием, даже, как видите, внезапным интересом, все это взвесила, уяснила себе, поняла и разумненько так сказала:
— Здесь действуют какие-то вполне материализованные и очень живые силы, здесь надо как в суде, как в Римском праве искать: cui bono? — кому это выгодно?
И еще Зоенька что-то хотела сказать, но тут Колька разнервничался, подумал, что зря он на производственную болтовню теряет драгоценное лирическое время, и закрыл ротик только сегодня встретившейся ему музыкантши по-гвардейски крепким поцелуем.
Прасковья Кузьминична готова была примириться с тем, что ее материнские честолюбивые мечты относительно Зои канули, испарились. Значит, не испытать дочери той красивой заграничной жизни? Черт с ней, пусть выходит замуж за этого с волчьей челюстью, парень объективно ничего, палец ему в рот не клади, откусит. В конце концов, у него в жизни все может по-боевому повернуться, ведь двадцать два года, совсем молодой, а уже начальник, может, еще и в загранку вырвется, такой все сможет, не парень — танк. Она бы, Прасковья Кузьминична, конечно, еще бы дополнительно посопротивлялась, еще, может быть, Зойку и разубедила бы, объяснила бы дуре, где ее счастье. Но ведь этот предприимчивый голубь с первого же, наверное, свидания — в счетах и подсчетах заслуженная пространщица была могуча, как ЦСУ, — но ведь этот голубь уже, наверное, ее мирной голубке сделал и ребенка, а ей внучку или внука. Так что теперь здесь предпринимать? А ничего! Смириться.
Но вот с характером своего будущего зятя Прасковья Кузьминична смириться не могла и не захотела. Против характера повела решительно борьбу. Очень неверный характер. Даже удивительно, как такой непутевый человек попал на золотое дно, в директора бани. Разве такой поймет дружеские и родственные отношения? Уразумеет этот воспитанник армейской принципиальности, что современные деловые люди должны друг другу всемерно помогать? У такого даже с родни особый спрос. С подковыркой. Будущую тещу первую за ушко да на солнышко, из сытного, теплого уголка вытащит на нездоровый интерес окружающих.
А поэтому про себя Прасковья Кузьминична решила: дочка дочкой, зять (будущий!) зятем, а свои дела — это свои дела. Личное и собственное она путать не будет. Во-первых, и Зоя, когда поостынет от любовной лихорадки, поймет, к какому бесчеловечному субъекту она прицепилась, и, может, еще и уйдет, покинет, выберет свободу. А куда? К мамочке. С ее любовью, сердечностью и капиталами. Во-вторых, может, действительно, будут внуки, все потом, как говорится, повторится сначала. А бабушка здесь, тут как тут, теплая, гостеприимная, радушная. Всегда готовая родному человеку и порадеть, и ссудить. Ничто так не привлекает сердца молодых, как щедрость! Бескорыстная бабушкина щедрость.
А что бабушке еще надо? Любовь, только любовь, видеть детские рожицы, глазенки, знать, что это ее плоть и кровь. Что свои привычки, желания и несбывшиеся надежды бабушка выстрелила не куда-нибудь, а в светлое, многообещающее будущее. Вот так! А посему ее дело, ее капитал, ее возможности это как бы не совсем ее, а общественное, а значит, то, что положено лично ей, — этого она никому не вернет. Она одна, в одиночку будет бороться за свой достаток и, как говорится, за свои идеалы. За свою красивую жизнь. Посмотрим, будущий зятек, кто здесь кого у д е л а е т.
Допустим, с телогреечкой, засунутой в канализационный слив, разобрались быстро. Но ведь ненавистное ей, Прасковье Кузьминичне, дело — завершение строительства, скромная телогреечка отодвинула месяца на три. Строители строили, красили, зеркала вешали, половички и коврики со вкусом и любовью стелили, а в один прекрасный день кран в помывочной — если бы не телогрейка, ничего бы здесь страшного и не произошло, так, обычная халатность! — оказался кран отвернутым, открытым, вода на полметра покрыла за ночь полы, перелилась, испортив отделочные работы, в раздевалку, подсобку. ЧП! А телогреечка в сливе разбухла, забила стоки крепко, не достанешь, не пробьешь. Кран-то кто-то утром, видя такое несчастье, завернул, может, и не было никакого открытого крана? Поставили строители помпу, а вода не убывает. Днем, правда, уровень ее понижается, намечается отток, а к утру все на прежнем месте. А кто догадается, что из душевого отделения на территорию нового строительства, в подвал, можно обронить шланг — кабины и коридоры моют из него в конце смены, — вот всю ночь вода и течет, и течет…
Наконец внезапно ушла вода, телогрейку дальше в канализационный колодец пробили, а сомнения остались. Не повторится ли подобное наводнение? Не нарушилась ли действительно гидроизоляция и подпочвенные воды просачиваются наперекор обещаниям гидрологов в подвальный этаж «Бани здоровья»?
А кто скажет «нет»? Кто на себя возьмет риск и ответственность? Все в один голос: вполне сие возможно. Такое вроде и раньше в бане происходило. Вскроем полы, будем смотреть гидроизоляцию.
Не мытьем, так катаньем. Слово становится реальной, материализующей силой. Будто и не начиналось строительство. Снова через черный ход, через разбуравленный подвал, внезапно, как чертик на сцене, появляется прямо с улицы, минуя терпеливо ждущую своего помывочного места очередь, прямо с улицы в душевом отделении возникает предприимчивый и быстрый л и ч н ы й клиент Прасковьи Кузьминичны, засевая рублевой купюрой вожделенное поле славной пространщицы и будущей тещи.
Ах, не так просто, как пишется, вызревали в сознании Прасковьи Кузьминичны ее каверзные планы. Сколько бессонных ночей и раздумий положила она на их сочинение. Какие труды, уловки, сердцебиения, оправдания потребовались, чтобы воплотить их в жизнь. Любовь, любовь к родному чаду, что же ты делаешь с человеком!
И все же не решилась бы Прасковья Кузьминична на продолжение истории, если бы не вещий сон. Она сразу поняла: отмечена она судьбой как борец. Потусторонние силы ею повелевают. Потому что приснился ей благовещущий ангел в громоздких, наподобие хоккейных, латах, ангел коснулся ее дланью и указал путь: «Твое, Прасковья, дело правое. Борись против мытарей, потому что баня — это современный храм, где все равны. Сопротивляйся, Прасковья, потому что терпишь ты за порядок». Вот так.
Иногда Прасковья Кузьминична гляделась в зеркало. «Свет мой зеркальце, скажи…» Ну такая умильная и добрая бабушка глядела на нее из зеркала, с такими честными, былинными глазами, что Прасковья Кузьминична успокаивалась: разве на такую симпатичную старушку кто-нибудь плохое подумает?
Прасковья Кузьминична предполагала, что после удара стихий — наводнения в подвале, — наверное, на полгодика строительная горячка заглохнет. Доблестный директор вроде собирается жениться, кивает ей уже по-родственному, а ее душевое отделение хоть и со скрипом, с оглушительным шумом воды в водопроводных трубах, с утечкой тепла, но все равно благополучно работает, принося удовольствие и удобства трудящимся, доход в городской бюджет и скромный доходик в ее, Прасковьи Кузьминичны, казначейство. Да и очень уж большой разор был после аварийных работ: полы вскрыты, стены промокли, а вся деревянная обшивка в сауне и в раздевалке разбухла, почернела, а местами и зацвела.
— Не везет этому новому отделению, — публично вздыхала Прасковья Кузьминична, — да и мне не везет, приходится работать в неуюте и антигигиенических условиях, никак душевое отделение не поставят под реконструкцию. Я ведь могу и в горком профсоюза написать.
Но Прасковья Кузьминична — человек дела, она в бане хоть и малый винтик, старая кляча, будет тянуть там, где ее поставили. Вот так она, потирая ручонки, что все ее планы, кажется, осуществились, стали явью, жаловалась-причитала, а сама думала: «Прекрасно. Доход будет по-прежнему регулярно капать, и не один, и не два, и не три месяца. Как строите вы, товарищи строители, народу известно. Стройте, родненькие. А там посмотрим…»
Но будущему нетерпеливому зятьку Кольке Агапову, видимо, эта вялая незавершенка во где стояла, душу жгла — в последний раз упросил, сагитировал он своего дружка, такого же бедолагу, как и сам, прораба Вадика Пронина, и тот, азартный человек, целую свору работяг мобилизовал, сняв их предварительно с внепланового ремонта колхозного рынка, откуда никто добровольно уходить и лезть в подвал не хотел. Все с этими силами Вадик залатал, зачинил, замазал, где надо бетоном залил, зашил деревом, подсушил мощными промышленными фенами, и оглянуться не успели — все готово, сверкает, горит, хоть завтра открывай, если бы… Вот если и была закавыка, то она в столярке, в последней отделочной работе, которую надо было провести в помещениях. Работа на месяц, если хорошо, до пота, одному столяру взяться, и на два, если с прохладцей. И вот когда это все Прасковья Кузьминична увидела, подсчитала, сообразила, то сначала пригорюнилась: все, баста, закончились золотые деньки, пора свертывать предприятие, второй раз телогрейку в слив не запрячешь. А может, придумать что-нибудь новенькое, что-нибудь изобрести выдающееся? А что? Прасковья Кузьминична всю голову сломала, денно и нощно думала, как бы поломать это неправое дело. Ведь недаром ей ангел снился. Неужели не поможет? А тут уже и лес, и доски, вагонку завезли, на полу в подвале, в раздевалке разложили. Спустилась Прасковья Кузьминична вниз, в подвал, пахнет лесной свежестью замечательно душисто, и вокруг всех этих досок пляшет, суетится совсем молодой пацанчик, тоненький, худенький, вроде бы только из ПТУ.
— А ты чего здесь, голубчик, делаешь?
— Да вот прислали стены зашивать, парилку будем отделывать.
— Одного, бедненький? — участливо спросила Прасковья Кузьминична.
— Не одного, а самостоятельно.
— А живешь-то где, у папы с мамой?
— Да нет, в общежитии, я деревенский, здесь после армии.
— Ох, непутевый ты, одинокий ты наш, сиротинушка, — запричитала Прасковья Кузьминична, а в голове у нее в это время забрезжил некий очень коварный план.
«Сиротинушка» очень резво и с невыветрившимся армейским трудолюбием принялся за дело. На следующий день, когда Прасковья Кузьминична спустилась на разведку вниз, то увидела, что все доски у «сиротинушки» уже разобраны и рассортированы, стенки парилки освобождены от старых лесин, инструмент и даже переносная циркулярная пила наготове, блестят в общем, работа кипит.
И тут она, жалостливо, по-матерински взглянув на молодого столяришку, сказала:
— Сынок, ты кушал ли сегодня?
— Некогда мне, мамаша. Шапку схватил да на работу. Вот в час пойду и пообедаю.
— Негоже так, сынок, — очень ласково, ангельски пропела Прасковья Кузьминична, — я вот тебе покушать принесла.
И здесь быстро, как хороший официант, развернула Прасковья Кузьминична принесенный с собой плат, покидала на него аппетитной домашней снеди, а потом откуда-то из складок халата достала и четвертинку.
— Да не пью я, мать, не приучен.
— Рабочий человек, — сказала Прасковья Кузьминична очень рассудительно, — должен пить — это традиция. Мы с тобой, сынок, только пригубим.
— Ну, если пригубим, то можно.
Вот с этого все и началось.
С утра бравый «сиротинушка», которого, как оказалось несколько позже, звали Володей, вовсю вкалывал, раздавался звон циркулярной пилы и электрорубанка а уже часов в одиннадцать Прасковья Кузьминична спускалась, выкроив полчасика у своей душевой команды, спускалась вниз и с ласковыми охами и ахами кормила, а главное, поила Володю.
Процесс спаивания юного «сиротинушки»-столяра происходил с выдумкой и бездной разнообразных ухищрений. Тип оказался к алкоголю довольно стойкий: водку не любил — горькая, в пиве толка не понимал — противно. Но где наша не пропадала! Где не побеждал изворотливый ум Прасковьи Кузьминичны! Она придумывала различные предлоги и события, которые никак не могли пройти всухую. Здесь был и день ангела Володи, и святой Пантелеймон — покровитель столяров и умельцев, и пасха. А советские, а международные, интернациональные праздники! Когда день был свободен от них, на помощь приходил год молодежи, объявленный ЮНЕСКО. Хочешь не хочешь, научишься сначала разбираться, а потом и полюбишь напитки забвения.
В этом вопросе главное — заложить начатки воспитания, потом все само покатится. А чтобы Володе не было скучно одному пробовать разные винодельческие композиции, отвлекающие его от трудовой созидающей деятельности, Прасковья Кузьминична познакомила его с банным электриком, почти его ровесником, прохиндеем Федотиком. Федотик, сосредоточивающий свое внимание на ленивой, в основном профилактической работе — лампочку заменить, выключатель отремонтировать, в бухгалтерии перенести розетку, чтобы девушкам бухгалтерам удобнее было включать электрический чайник или кипятильник, — уже давно сладко попивал и такому исключительному знакомству очень обрадовался. Подружились молодцы, как братья, и здесь уже без закваса Прасковьи Кузьминичны дело пошло весело. То один к обеду бутылку несет, то другой бутылкой отвечает. А какая после выпивки работа, известно: либо сидят лясы точат, покуривают, либо отсыпаются, либо так, лениво, для самоуспокоения и отвода глаз потюкает столяр Володя молотком. А главное Прасковье Кузьминичне — дело-то строительное почти не двигается, колеблется, умирает на месте.
Наверное, с месяц так благополучно дело это умирало, но тут что-то пронюхал своим длинным носом бывший старшина. Кто же ему, подлецу, донес, кто стукнул, что столяр Володя разными разностями балуется? А может быть, сообщили, что и будущая теща Прасковья Кузьминична кое-что откидывает от своих щедрот на стол «сиротинушке»? Ой доброхоты, ой завистники! Судя по поведению, этому бойкому ироду все досконально известно. Утром пришел в подвал, поглазел, а потом сел, стал смолить, одну сигарету от другой зажигал. Никуда со своего плацдарма. Володя занервничал: время такое, что пора и в клюв что-то забросить, пора тонизировать организм! Федотик здесь заглянул, пиджачишко у него на боку оттопыривается: несет, сердечный, захрумку в бутылке, душа горит. Покрутился Федотик, как мотылек.
— Ты чего здесь, Федотов, забыл? — по-старшински резко, в лоб сформулировал директор.
— Да я, да я, — мямлит Федотик, — Володе иногда помогаю, дощечку подержать, гвоздик прибить.
— Ладно, иди, Федотов, крути свои лампочки, сегодня я Володе помогаю.
И вроде даже обрадовался, жеребец, такой внезапной идее, снял пиджачок, галстук, спиною поиграл.
Да что же это такое! Куда годится! Надсмотрщик! Какое-то рабовладельческое общество! Как раз в момент этой отчаянной ситуации, вся заволнованная до гипертонического криза, и сошла вниз, в подвал, Прасковья Кузьминична. Услышала такое, не оставляющее ей никаких надежд высказывание директора и почти по-родственному, шепотом:
— Николай Валерьянович, дорогой, ироды эти, Федотик и Володя, конечно, пьяницы, но если вы станете их сторожить, не будет ли потери директорского авторитету?
— Авторитета здесь моего не убудет. — Рукава будущий зять засучил, полоснул волчьей усмешкой. — Вот так, Володя, пока всего не закончишь, я теперь у тебя подручный. Как говорится, сегодня и ежедневно…
В такой обстановке разве не закончишь оставшиеся работы за две недели? Обязательно закончишь. Хотя бы чтоб вырваться на свободу, где не стоят над каждым стаканом и не следят за каждой твоей рабочей минутой!
Колька Агапов так для себя и решил: «Сдам баню, избавлюсь от незавершенки — распишусь с Зойкой, устрою свадьбу».
Под утро, после целой ночи свадебного пира, Колька проснулся от запаха керосина. Еще ничего не соображая, он высвободился из теплых и сладких Зойкиных объятий, откинул одеяло, и тут его стукнуло предчувствие. Колька всунул свои длинные ноги в штаны, накинул на плечи свадебный пиджак с белым платочком в боковом кармане и помчался со всех ног по ночному городу к бане.
Возле бани уже стояли, как борзые вокруг затравленного зайца, пожарные машины. Вились брезентовые шланги, парком дымились натекшие лужи, толкались люди в серых робах и касках, но огня не было. Колька пробирался через весь этот бедлам ко входу, и в тот самый момент, когда он собирался нырнуть в открытую дверь, из нее вдруг выкатилась его, вся в саже и копоти, разлюбезная теща. Она выкатилась довольная, как медали неся на лице кровоподтеки, а на плечах обгорелую кофту, и сразу, увидев Кольку Агапова, радостно ему брякнула:
— Отстояла! Отстояла я баню, Колечка. Одна новая сауна сгорела, зятек!..
Стояла поздняя осень. По утрам инеем осыпало ивы над рекой, а лужи стягивало ломким и голубоватым ледком.
Сенька Страшников еще в лесу почувствовал приближение реки: как только свернул с березницкой дороги, воздух стал студеным и колким.
Скоро показалась и сама река, засинела за облетевшим березняком. Сенька вышел из рощи и остановился, поправляя ружейный ремень. Перед ним тянулся кочковатый, местами поросший высокой болотной травой пустырь.
Пустырь был огромен, и поэтому особенно низкорослыми казались притулившиеся справа серые домики.
На пустыре когда-то стоял колхозный двор, но война смахнула его с земли, река, сменив русло, расширила на эту территорию свою власть, а ферму построили на новом месте.
Страшников вздохнул, зашагал через пустырь, но, не дойдя до проселочной дороги, снова остановился: на Дорожках — так называли поплавчане расчищенные фундаменты довоенных строений — сидел какой-то человек.
Сенька подошел поближе и узнал своего хромоногого соседа — Егора Кошелева.
— Наше вам! — дотрагиваясь пальцами до козырька фуражки, — сказал Сенька. — О чем задумались, Егор Иванович?
Кошелев обернулся.
— А-а… — сказал он. — Сенька… В лес ходили, Арсений Алексеевич?
— В лес… — Сенька стащил с плеча ружье и уселся рядом с соседом. — Только нема в лесе ничего…
— Н-да… — вздохнул Кошелев. — Пустовато стало…
— Куды все девается? — Сенька похлопал себя по карманам и вытащил портсигар, на крышке которого были изображены парашютисты. — Ты вот скажи, Егор Иванович, куды подевалось все, а?
Он раскрыл портсигар и протянул его Кошелеву.
— Не, не буду… — помотал тот головой. — Не хочется воздух отравлять. Ты вот чуешь, какой он тут?
— Воздух как воздух… — заслоняясь от ветра, чтобы не погасла спичка, проговорил Страшников. — А ты, Гоша, чего здесь? Воздухом дышишь?
— Дышу, — ответил Кошелев. — На то я и человек, Сеня, чтоб дышать.
На это Страшников не нашел что ответить, пожал плечами и стал смотреть прямо перед собой, наблюдая, как рассеивается на ветерке дымок папиросы.
После войны на этом месте оставались развалины, но скоро они исчезли — почти все печи в поселке были сложены из здешнего, словно специально для печей изготовленного кирпича. Выбрали даже обломки, и поэтому бетонные фундаменты поднялись над землей. Кое-где внутри фундамента густо росли ольховые кусты.
— Слушай! — отвлек его голос Кошелева. — А ты бы хотел здесь жить?
— Ну, здрасте… — сказал Страшников. — А где я живу?
— Ты не понял, — вздохнул Кошелев. — Я не про поселок говорю, а вот про это место. Вот ежели тут, на фундаменте, дом поставить, а?
Сенька пожал плечами.
— Место жутковатое, — сказал он. — И до магазина далеко. Баба со свету сживет…
— «Баба»… — задумчиво повторил Кошелев. — Дак я ведь к этому и толкую, сосед, что если без бабы жить…
— Как это? — удивился Страшников.
— Ну как, как… Так вот и жить сообща. Баба, она сама собой, пусть на старом месте живет, тут, значит, без нее, сообща то есть. Ну?
— Не-е…
— Вот, елки зеленые! Ну вот следи. Ты где ночуешь, если выпьешь по-праздничному? Во. Только не в дому, а, скажем, в канаве, в канаве. Не-не… Не ерепенься. И я тоже в канаве ночую. И все в канавах ночуют. На холоду здоровье последнее гробят. А тут, тут бы в тепле были. Хоть водку пей, хоть дерись, хоть про политику разговаривай. И все в тепле… И главное, люди чужие не видят. Разговоров нет… А как отгулял положенное, так, значит, и назад. Просекаешь теперь, к чему веду?
— Хы! — Страшников покрутил головой. — Чего ж тут не понять. Только ведь, Егор Иванович, ты как дитя малое. Дом-то это тебе не будку собачью построить…
— То-то и дело… — значительно проговорил Кошелев и, помолчав чуть, добавил: — Тут, сосед, одному ничего не сделать. Тут, дорогой мой Арсений Алексеевич, пайное дело требуется. Кооператив, по-новому…
— Кооператив?
— Ну! — Кошелев повернулся к другу и нервно взмахнул рукой: — Ты посмотри, Сенька, ведь, как мы, почитай, все мужики в поселке мыкаются. А чего, рук у нас нет?
— Ну, руки-то есть…
— Материалу, может, не хватает?
— Матерьялу… — Страшников презрительно скривился. — Да, бывает, за чекушку несчастную такой материал спускаешь, что самому выть хочется. Ну уж ты и сказал, Егор Иванович!
— Дак чего ж мы сообща дворец не выстроим, а?
Сенькино лицо — этак вот тучка находит на солнце — потемнело было, но — уносит ветер тучку — осветилось.
— Я-я-гор Ива-аныч! — вскакивая, закричал Страшников. — Да ведь тебе бюст в этом дому поставить причитается!
И он заключил соседа в объятия.
Потом, когда поостыли чуть, сели. Принялись считать, кого следует взять в пайное дело.
— Алехина? — сказал Кошелев.
— Алехина! Алехина это да, — кивнул Страшников. — Алехин — туз. А пойдет?
— Пойдет… Он жены сильнее начальства трусит. Значит, раз. Шкробкина?
— Шкробкина можно… Он мужик хороший.
— Два… Таганкина?
Страшников поморщился.
— Можно Таганкина, — сказал он. — Он с виду только дурной, а так ничего…
— Громыкина надо. У него транспорт весь.
— Без Громыкина и затевать нечего, — согласился Страшников. — Данчукина?
— Это завклубом который? — переспросил Кошелев.
— Ну, а на баяне играть будет…
— Ладно… Пусть играет… — Кошелев задумался. — Семеро уже с нами получается. Еще человек пять, и хватит…
— Верно, — сказал Страшников. — А то не повернуться будет в доме. Давай Александрова возьмем. Он вологодский. Печки класть может.
Взяли и Александрова. Взяли Бетокина. Не стали протестовать против Старостина. Тоже мужик хороший, так вмазывает, что деревья потом ломает. Припомнили еще нескольких плотников.
— Э! — воскликнул вдруг Кошелев. — Казаченкова-то забыли…
— Куды уже, — хмурясь, сказал Страшников. — И так комплект полный…
— Ничего. — Кошелев улыбнулся. — Один человек лишний — это ничего. А он обижаться будет, если не возьмем.
— Ну и пущай обижается на здоровье… — сказал Страшников. — Вот уж я плакать буду…
Теперь нахмурился и Кошелев.
— Ну и злопамятный же ты, Сенька, — проговорил он. — Вы ж с ним уже три года как поцапались, а ты до сих пор зуб на него точишь.
— Да при чем тут поцапались? — Страшников пожал плечами. — Ничего мы не цапались. Просто дерьмо он, поэтому и говорить о нем нечего.
— Сам ты дерьмо, — сказал Кошелев. — Да ты знаешь, лучше я уж Казаченкова возьму в кооператив, а тебя пускай не будет. Ты вот только на меня, Сенька, не обижайся, а говённый у тебя характер.
— Значит, я дерьмо? — чуть побледнев, спросил Страшников.
— Я не говорил так, — уклончиво ответил Кошелев. — Я только характер твой имел в виду. Нехороший у тебя. Сенька, характер.
Страшников криво усмехнулся.
— Ну-ну… — сказал он, вставая. — Значит, без меня дом будешь строить?
Кошелев отвел глаза.
Сенька неожиданно звонко засмеялся.
— Ну, ты меня насмешил, Егор Иванович! — утирая глаза, сказал он. — А вот такая версия тебе в голову не приходила, я? Ты не подумал, что ведь и без тебя построить можно… Ну, подумай сам, какой с тебя, хромого, толк-то, а? Ты уж, конечно, извиняй, но только нечего тебе в нашем пае делать с твоей ногой…
— Э! — сказал Кошелев и зло сощурился. — Да ты, я смотрю, нахал, мальчик…
Страшникову, как и ему, близилось под сорок, и называть его мальчиком было конечно же оскорблением.
Страшников, однако, не обратил внимания.
— Да, Егор Иванович, — скорбно сказал он. — Пожалуй, точно не примем мы тебя в пай. Ты уж извиняй, конечно, сосед, но… — Сенька развел руками и нагловато ухмыльнулся. — Селяви, сосед…
Он поднял с земли ружье и забросил его за спину.
— Ну пошел я. Надо с мужиками успеть переговорить. Бывай.
Кошелев остался на Дорожках один.
Ни с какими мужиками Страшников договариваться не стал. Еще не дошел до дома, а ему уже стало грустно, что он поссорился с соседом. «Ну и черт с ним, с Казаченковым, — думал он, сворачивая к продуктовому ларьку. — Ну и был бы, так что?»
Он взял в ларьке пол-литра и потом долго сидел на берегу, в своей моторке, и пил из горлышка.
Отсюда, с берега, он видел, как вернулся сосед. Через минуту тот вышел из дома и, оглянувшись по сторонам, быстро заковылял по улице, потом скрылся за поворотом.
«Договариваться пошел…» — отметил Сенька и отхлебнул из бутылки.
Назад вернулся Кошелев уже в сумерках. Он сильно покачивался. «Обмывали…» — проницательно отметил Страшников и вздохнул — его бутылка была уже пуста.
На этот раз Кошелев на стал даже заходить в дом. Он сразу направился в сарай и через минуту вышел оттуда с ломиком в руках. Не оглядываясь, направился по тропинке в сторону пустыря.
«Вот и все… — грустно подытожил свои наблюдения Страшников. — Селяви, товарищ Сенька».
Он повертел в руках пустую бутылку и уронил голову.
Странное дело. С самого начала Сенька прекрасно знал, что ни к каким мужикам он договариваться не пойдет, но сейчас, когда время было упущено, ему сделалось досадно и больно.
Пришел на мостки Сашка, девятилетний сын Страшникова.
— Папка, — ковыряя пальцем в носу, сказал он, — мамка тебя прибить сулила.
Страшников тяжело вздохнул.
— Палец сломаешь… — вздохнув, сказал он. — На вот ружье. Снеси домой.
Сашка послушно взял ружье. Постоял еще на берегу, потом, видимо озяб, волоча за собой ружье, побежал вприпрыжку домой.
Зябко стало и Страшникову.
Он медленно встал.
Пошатываясь пошел к дому, но во дворе остановился, наморщил лоб. Махнул рукой и направился к дровянику. Там решил заночевать.
Но возле дровяника он споткнулся о кувалду и, матюгнувшись, поднял ее, чтобы отбросить прочь. Но не отбросил… Снова наморщил лоб, что-то соображая.
«Э! — подумал он. — Прибьют так прибьют! А только и им не пользоваться».
Удобнее перехватил кувалду и легко, без разбега, перепрыгнул через заборчик.
Пока он добрался до Дорожек, совсем стемнело. И в этой густой осенней темноте стоял такой грохот, что можно было подумать, будто здесь строят целый город.
Кусая губы, Страшников зашел к Дорожкам со стороны кустарников. Поплевал на ладони и поднял кувалду.
«Строите? — насмешливо спросил он вроде бы у тех, кто грохотал за кустарником. — Ну, стройте, стройте…»
И изо всей силы опустил кувалду на фундамент. Брызнули по сторонам осколки бетона…
Так, как в эту ночь, Страшников еще никогда не работал.
— Вот вам! — занося кувалду, сипел он. — Во-от!
Рубаха взмокла от пота, пятикилограммовая кувалда, словно детский мячик, прыгала в Сенькиных руках, но потом, часа, может, через два, когда уже вплотную подошел к кустам, что-то вдруг екнуло внутри, и он, уронив кувалду, повалился в сухую траву и покатился по земле, кусая ее…
Потом наступило словно забытье.
Очнулся Сенька, когда сердце уже успокоилось и кровь не так оглушительно билась в висках. Стерев рукавом с лица налипшую грязь, сел. За ольховыми кустами по-прежнему работали, но и там, видимо, устали. Удары были редкими и слабыми.
Сенька раздвинул ветви и выглянул.
В лунном свете почти рядом с кустом стоял Кошелев и, шатаясь, раскачивал лом.
«Против лома нет приема», — сипло бормотал он, а позади него бесформенно чернел развороченный фундамент.
Ночь была светлая, лунная…
Лишь временами наплывали косматые тучи, скрывали луну и звезды, но ветер гнал тучи дальше, и снова ярко сияли на небе звезды и лунный свет заливал развороченные Дорожки, где сидели Страшников и Кошелев.
Они курили раздумчиво, и случайный прохожий мог бы услышать с дороги их разговор.
Страшников и Кошелев говорили сейчас о звездах…
Граждане!
Они говорили о звездах!
Почти каждую субботу под вечер, выпросив увольнительную, Каргаполов и Векшин торопились на паром, чтобы еще засветло перебраться на другой берег, в Белый Омут. Но сегодня их дольше обычного задержали на полигоне, и, пока они наспех скребли безопаской щеки, пришивали подворотнички к гимнастеркам, драили до блеска сапоги, стало уже смеркаться.
Летний лагерь училища находился в густом бору, и вечер здесь наступал рано. Покидая землю, солнце ползло по корневищам, по стволам сосен, зажигая лоскутки отставшей кожицы, похожей на луковичную шелуху, добиралось до кроны и, омыв закатным огнем верхушки, точно гасило их на ночь. Не успевали померкнуть верхушки, как кусты внизу начинали накапливать сумеречную синь, деревья теснее толпились в темноте, из мглистой глубины бора веяло смоляным духом, влажными мхами.
Выйдя за ворота, курсанты двинулись нарочито медленной развалкой, словно никуда и не спешили, но, отойдя за первый поворот, бросились по рыхлой песчаной дороге через бор, ровно кто-то мог передумать, отобрать у них увольнительную и вернуть в казарму.
Скоро бор остался позади, они выбежали на открытый луг, зашагали, тяжело дыша, уже не оглядываясь. Здесь было еще светло от неба, широко и просторно распахнутого над лугами, от ближней реки, как бы излучавшей сияние, от неяркого заката, угасавшего за свежими копнами сена. С луговой поймы виднелся глинистый обрыв другого берега, рассыпанные по косогору избы, их окна горели на закате, словно озаренные изнутри жарко топившимися печами.
До Белого Омута, казалось, было рукой подать, но курсанты знали, что до парома им идти еще не меньше часа, хотя сюда, на луга, и доносились звуки вечерней деревенской жизни — и надсадистый брех собаки, и трескучие выхлопы мотоцикла, промчавшегося на большак, и жалобное блеяние овечек, которых загоняли во дворы, скрип садовой калитки и даже звяканье пустых ведер на коромысле, — видно, хозяйка бежала к колодцу, не придерживая дужки руками.
Но вот солнце скрылось, погасли окна в избах, и над дальним озерком, заросшим непролазной осокой, призрачно закурился туман, он густел, ширился, заволакивая кусты и копны, тянулся к реке, расстилая по луговой кошенине волнистые белесые холсты.
Чем ближе к реке, тем Векшин становился нетерпеливее, часто вырывался вперед. И когда он, не выдержав, свернул с дороги и зашагал прямиком по косовищу, намереваясь выйти побыстрее к реке, Каргаполов раздраженно крикнул:
— Ну какого черта, Андрей!.. Прем, как на маневрах с полной выкладкой! В глотке пересохло!
— Мы же обещали нашим зазнобам к киношке поспеть!..
— Я ничего никому не обещал, — натужно дыша, отвечал Каргаполов. — Да и надоела эта киношка…
Насвистывая бодрый мотивчик, Векшин забрел в неглубокую, пониже колена, заводь, под сапогами захлюпала вода, густая трава захлестала по голенищам. Ступая за Андреем по развальному следу, вдыхая душноватый и приторный запах сломанных стеблей, Иван снова, уже в который раз за последние дни, испытал странное, почти безотчетное чувство тревоги. Он и сам не знал, что его беспокоит и гнетет, но тревога налетала, как порыв ветра, и у него не было сил отрешиться от ее навязчивой силы. Все как-то было не по нему — и скорое окончание училища, и назначение в незнакомую часть, и даже редкие, по субботам, увольнительные в Белый Омут, хотя в деревне стоило ему услышать голос Кати, ее смех, как тоска отступала и ему становилось легче…
Когда они вышли к реке, совсем стемнело. Парома у причала не было, другой берег задергивался туманом, мигал редкими огоньками в избах.
— Так и знал, что придется загорать! — Векшин сложил рупором ладони, закричал что было духу: — Лод-ку-у-у! Лод-ку-у-у!..
Набегала на песок вялая волна, перешептывалась осока у берега, но с той стороны никто не отвечал — будто деревня притаилась или погрузилась в сон.
— Понимает, хмырь, что с нас нечего взять, и притворяется глухим! — зло распаляясь, выкрикивал Андрей. — Будь у нас пол-литра, живо бы отозвался! За версту запах водки чует!
Он не жалел горло — надрывался в крике, то прося, то угрожая, пока не выдохся и не опустился на песок. Тот берег молчал, все гуще закутываясь в парную пелену тумана.
— Морда вечно заспанная, ни власти на него, хромоногого кобеля, ни закона — пьет, калымит, — сплевывая, цедил сквозь зубы Векшин. — Будь моя воля, я бы ему показал, что почем!..
— Он же инвалид, — тихо возразил Иван. — Когда ты в пеленках был, он за тебя на войне воевал…
— Значит, прощать ему всякое хамство? — уже почти истошно выкрикивал Андрей. — Пусть делает что хочет и плюет на всех?
— В том числе и на нас, — как эхо отозвался Иван, скорее из упрямства и глухого, рождавшегося исподволь раздражения, чем из желания защищать паромщика.
Туман уже плыл облаком по реке, сквозь него пробивался ровный, похожий на шум водопада гул.
— Не по себе я, видно, дело выбрал, — сказал вдруг Иван и даже испытал некоторое облегчение, как будто наконец нашел ответ на то, что мучило его последние дни. — Даже не представляю, как это я буду командовать другими…
— Ну ты даешь, Иван! — Дивясь быстрым переменам в настроении друга, Векшин покачал головой. — Так я тебе и поверил, что за три недели до того, как стать офицером, ты опомнился и начал придуриваться… Ведешь себя сегодня как девица на выданье! Не с той ноги встал, что ли?
— Вот люди! — Иван хмыкнул. — Когда трепешься — все верят тебе, а говоришь правду — не верят…
— Тебе, Иван, не худо бы в монастырь податься, а не в училище. — Андрей рассмеялся. — Ходил бы в рясе, читал молитвы, пил на ночь святую водичку и размышлял бы о сложностях бытия… Вечно ты что-то выдумываешь! Ты не вникай, живи как живется…
За туманом ударили нежданно звонкие склянки, всколыхнул тишину и повис над спящей деревней, над лугами протяжный гудок парохода. На самом фарватере возникло светящееся пятно, поначалу оно проступило мутно, как сквозь промасленную бумагу, потом стало ярче, пароход двигался как бы ощупью, медленно, светясь размытыми огнями. Что-то покрикивал на мостике невидимый капитан, затем туго, со свистом зашипели струи пара, кто-то пробежал по верхней палубе, гремя сапогами, с громовым грохотом сорвался и бултыхнулся в глубину якорь, зарычала цепь, и, когда все стихло, стало слышно, как кто-то играет на пианино…
— Эх, закатиться бы сейчас в ресторанчик! — тоскливо протянул Андрей. — Тепло, светло, музыка играет! Красивые женщины за столиками… Заказали бы пивка, затеяли умную беседу…
На пароходе по-прежнему кто-то играл, и Каргаполов, закрыв глаза, слушал, и все, что врывалось в мелодию, сливалось с нею — шорох шагов на палубе, журчащая под иллюминаторами вода, чьи-то приглушенные голоса, счастливый, беззаботный смех женщины…
В детстве Иван жил у большой реки и с той давней поры любил пароходы. Они проплывали мимо деревни в сумерках, иногда ночью, пронизывая реку струящимися потоками света, будоража тишину тягучими призывными гудками. Иван вместе с мальчишками, едва заслышав гудок, бежал на берег, глядел на плывущий мимо ярко освещенный дворец, завидовал людям, стоявшим на верхней палубе, и испытывал чувство жалости, сожаления и почти утраты. Ему казалось, что на этих пароходах едут не обыкновенные люди, а какие-то особые, далекие от будничной серой жизни, и живут они где-то в необыкновенных чудесных городах, в домах, похожих на этот пароход, там всегда играет музыка, люди веселятся, танцуют, курят дорогие папиросы, гуляют с красивыми женщинами. И хотя позже он и сам плавал на таком пароходе, чувство удивления и тоскливого томления не исчезло, оно вспыхивало всякий раз, стоило ему увидеть на реке залитый огнями пароход. Как было бы хорошо, если бы он вот сейчас, в эту минуту, оказался там, на палубе, рядом с салоном, откуда тихо доносится музыка. Он без всякого сожаления уехал бы куда глаза глядят от этого берега, бросил бы свое училище… Вот так бы плыть и плыть в эту влекшую даль, смотреть на заливные луга и озера, на деревни с белыми колокольнями, на пестрые стада коров, на пылящие по дорогам грузовики, приветствовать гудками встречные суда. А по вечерам, когда берега отступят в темень и попутные деревни будут казаться заброшенными и покинутыми, он бродил бы с каким-нибудь случайным спутником по освещенной палубе, стоял на носу парохода под теплым, веющим в лицо ветром и говорил, говорил о чем-то важном и прекрасном, без чего человек не может понять — зачем и для чего он живет…
Векшин вдруг торопливо зашарил по карманам, но нашел лишь пустой коробок спичек, свистнул:
— Вот черт, опять курево забыл! Выручай, Иван!
Каргаполов достал пачку «Шипки», и Андрей быстро выловил две сигареты, одну зажал в губах, другую сунул за ухо, под пилотку. Он почему-то всегда умудрялся забывать свои сигареты, «стрелял» у товарищей.
— Дай огонька!
Иван щелкнул зажигалкой, и Векшин, чуть наклонясь, жадно присосался к синеватому пламени. Тень от пламени порхала по его лицу, как тень от бабочки, то высветляя лоб с волнистым чубом, то сросшиеся у переносья черные брови, то упрямо сжатый рот с припухлыми капризными губами. «Красив, дьявол, — подумал Иван. — Недаром девки на него заглядываются ».
— Ты, Андрей, только брось задирать деревенских, — трогая товарища за руку, глухо сказал Иван. — Чего ты перед ними фасонишь? Ребята как ребята, а ты их на смех поднимаешь…
— Ну и что? — Векшин выпрямился, криво усмехнулся: — Боишься этих лопухов? Да мы их, этих чубариков, живо раскидаем, пусть только сунутся!.. Вон ты какой битюг!
— Больно мне нужно кого-то раскидывать. — Иван вздохнул. — Не в том дело… Не понимаю — чего ты перед ними выпендриваешься?
— Хватит, не читай мораль! Мне наш майор со своей моралью вот где сидит! — Андрей рубанул ребром ладони по шее и рассмеялся. — Сбрасывай ремень, рассупонивайся… Тут мы вольные казаки!
Он расстегнул крючки воротника, сцепил ремень металлической пряжкой, надел, как портупею, через голову. Иван только одернул гимнастерку, торчавшую неуклюжими раструбами из-под широкого ремня.
— Слышь, Вань… Давно собираюсь тебя спросить, только ты не обижайся. — Векшин помолчал, медленно выдохнул дым. — Имел ты дело с Катей?
— Какое дело? О чем ты? — вспыхнул Иван, и в голосе его послышались и раздражение, и скрытая угроза. — Я совсем не за этим к Кате хожу… Просто она душевный человек, и мне с ней интересно…
— Телок ты, Иван, ей-богу! — Векшин рассмеялся. — Не может быть, чтобы ты рассуждал о культурной революции в Китае и хлебал парное молочко и ни разу не прижал ее. Неужели ты не понимаешь, что ей до лампочки политика и философия? Она ждет не дождется, когда ты ей руку и сердце предложишь! У нее ведь одно на уме — как бы свить свое гнездышко и вывести еще одного птенчика!
— Какого птенчика! — начиная уже злиться, сказал Иван, чувствуя, как его снова начинает мутить тревога. — Ты это нарочно придумал и подначиваешь или что-то на самом деле слышал?! Только честно!.. Или ты считаешь, что я могу, как ты с Дашей, — вскружил женщине голову, потрепался и бросил… Хамло ты несчастное!
— Насчет Дашки ты не в курсе, — как бы уже сожалея о начатом разговоре, обиженно протянул Андрей. — Там сложилась опасная ситуация! Если бы я вовремя не подорвал когти, то Дашка охмурила бы меня по всем правилам… И тогда — прости-прощай вольная жизнь, надел бы я семейный хомут.
— Не изображай, не темни! — Иван досадливо отмахнулся, дивясь тому, как быстро гаснет в нем раздражение. — Ты волочился за Дашей от скуки, а она от скуки за тебя держалась — вот и вся ситуация!.. Появилась Тося, и ты забыл сразу о Даше!
— Смешно! — Векшин хмыкнул. — Я к ней ходил, а ты выводы делаешь!.. Она баба хитрая, у нее была своя тактика и стратегия, если хочешь знать… Не успеешь, бывало, на крыльце показаться, а она уж тут как тут — пышет жаром, как русская печка, глазищи — во! Как фары горят, прямо в дрожь тебя бросает. Ну а в горенке все как положено — на столе пол-литра, закусон, а в углу белоснежная кровать с пуховиками…
— Кончай треп, Андрей! — Иван присел на корточки у края берега, плеснул пригоршню воды в лицо. — Прямо тошнит… Я только хотел тебя предупредить — если ты и с Тосей так поступишь, то я тебе этого не прощу!
— А ты-то тут при чем? — обидчиво вскинулся Векшин. — Подумаешь мне — начальство!
— Ты слышал, что я сказал, — упрямо и властно повторил Иван. — Если ты Тосе тоже наплюешь в душу, считай тогда, что мы никогда не знали друг друга и вообще… я тебе шею сверну, вот что!
— Это ты можешь! — не оставляя обиженной интонации, но вместе с тем и как бы идя на примирение, ответил Андрей. — Я Тоське в любви не признавался и ничего не обещал, так что оставь свою силу при себе и не отвинчивай мне голову, она мне еще пригодится. Да и разве я не понимаю, кто такая Дашка и кто такая Тоська? Эта же идет по улице и не видит, что у нее грязь под ногами! Разгонит в клубе чужую скуку, а думает, что стирает грань между городом и деревней… Напутали мы с тобой, Иван, когда с ними знакомились, не так прикрепились, но теперь все равно — получим звездочки на погоны — и привет, служим трудовому народу!
«Может, он и прав и я напрасно психую! — подумал Иван. — Какое мне дело до Векшина! Скоро нас разошлют по разным частям, и у каждого начнется своя жизнь!»
Заложив руки за спину, он неторопливо прохаживался вдоль берега и с грустью и сожалением размышлял о том, что, встретившись с Катей, наверное, уже не сможет быть с нею прежним, вести себя естественно и просто. Еще сегодня утром, отправляясь на тренировочные прыжки с самолета, он с отрадой вспоминал о ней, украдкой гасил улыбку на губах, точно скрывал от всех недоступную другим радость. Сгорбившись на металлической скамеечке в самолете, не чувствуя тяжести заплечного мешка с парашютом, полузакрыв глаза, он представлял себе, как они с Андреем вечером отправятся в Белый Омут, будут идти через бор и луг, стоять на пароме, глядя на волнистый след за кормой, на тонущее за излучиной реки солнце. Потом они станут подниматься по заросшему травой овражку, откроют калитку в сад и, пригибаясь под ветками яблонь, неслышно проберутся к дому. Но, едва уловив шорохи в саду, Катя выбежит на крылечко и крикнет притворно и строго в синеющий сумрак: «Кого это тут нелегкая носит?» И, не выдержав, засмеется, и от этого смеха на душе Ивана станет вдруг покойно и светло. Андрей и Тося скоро уйдут в клуб, Тосе продавать билеты на очередной сеанс, а Иван с Катей поставят самовар, заварят смородиновый лист, накроют на веранде стол, будут чаевничать и тихо, вполголоса разговаривать… Иван позабыл о привычном чувстве тревоги, всегда подступавшем к нему в эти минуты перед прыжком, иногда оно перерастало в холодок страха, и нужно было сделать над собой усилие, чтобы побороть его.
Окрик инструктора заставил Ивана вздрогнуть: «Каргаполов, приготовиться!» Иван поднялся, шагнул к открытой дверце. В проеме ее голубело небо, совсем близко — рукой подать — плыли пенистые облака, внизу зеленела земля, разбитая на ровные квадраты. «По-ше-о-ол!» — протяжно выдохнул за спиной инструктор, и Иван, положив руку на кольцо, ринулся вниз, навстречу земле, беспомощный и обреченный, с остановившимся на время сердцем и намертво перехваченным дыханием. В уши ему ударил свист ветра, до духоты забил ноздри, высек из глаз слезы. Отсчитав положенные секунды, Иван рванул кольцо и тут же почувствовал упругий толчок раскрывшегося парашюта, закачался на гудящих стропах. Земля сразу замедлила свой полет, и стало видно все с птичьей высоты — искрилась на солнце река, катил темно-зеленые волны бор, бежали по дороге игрушечные машины, пылило стадо. Иван глубоко дышал, с наслаждением вбирая в легкие разреженный воздух. Приземлился он ловко, спружинил ногами и, пробежав метров двадцать за волочащимся шлейфом парашюта, быстро примял, «погасил» его. А через четверть часа, сидя в тени грузовой машины, он снова был во власти своих раздумий, словно вечером его ожидало не обычное свидание, а что-то праздничное…
— Я, пожалуй, вернусь в училище, — неожиданно сказал Иван. — Надо кончать эту волынку…
— Ты, Иван, псих! — Векшин ткнул товарища кулаком в грудь. — Ну скажи — какой комар тебя укусил?
— Ты же сам сказал, что Катя ждет от меня предложения… А разве я имею право ей что-то обещать, когда я сам не знаю, как буду жить дальше?
— Перестань разыгрывать душевнобольного! Слышишь? — заорал Векшин и, схватив Каргаполова за плечи, затряс его. — А если я придумал все? Если она не собирается вешаться тебе на шею? Больно ей нужен такой слюнтяй! В общем, не было нашего разговора! Понял? И точка!
Затоптав окурок, он тут же рывком стянул сапог, начал разматывать портянку.
— Переплыву на тот берег и пригоню лодку… Потерпи немного, я быстро… Я тут торчать до утра не намерен! И этому одноногому я тоже фитиль вставлю, чтоб знал в другой раз, как притворяться глухим!.. Настроишься по-людски провести вечер, так нет — пожалуйста! — из-за какого-то пьяного хмыря все летит к чертовой матери…
Продолжая зло выговаривать кому-то, Андрей суматошно сбрасывал гимнастерку, брюки, потом запихал всю одежду в майку, поставил узел на голову и стал закреплять его ремнем, застегивая пряжку под подбородком. Связав сапоги, он перекинул их через шею, и они повисли с двух сторон, как уродливые и длинные собачьи уши. Он, поеживаясь, уже забрел в воду, но тут же замер и подался назад.
— Вроде лодка плывет… Слышишь?
На свету парохода туман тек, как забеленная молоком вода, оттуда сочился слабый скрип уключин, тихий плеск. Каргаполов подошел к самой кромке берега, вглядываясь из-под руки, и, когда возникла на фарватере корявая тень лодки, сердито буркнул:
— Наверное, это Катя… Похоже, ее лодка с задранным носом…
— Вот это баба, я понимаю! Душой почувствовала, что ты тут волком воешь! — Андрей захохотал, подпрыгнул, как мальчишка, на песке, сбрасывая с себя и узел, и сапоги. — Веселись, дурень, не наводи тоску на всех!..
Теперь уже было видно, что это Катя. Если бы не туман, Каргаполов еще раньше узнал бы ее по размашистым, почти мужским движениям, с какими она заносила весла, погружая их глубоко в воду.
Лодка ткнулась в песок, и на берег, взмахнув подолом юбки, спрыгнула ловкая, гибкая женщина в маленьких кирзовых сапожках.
— Привет защитникам родины! — посмеиваясь, крикнула она. — Скажите спасибо Тоське, это у нее слух такой острый — услыхала, как вы тут поете! Не сорвали, случаем, голос?.. Она побежала в клуб и за механиком, картину крутить, а меня погнала за вами — все-таки, говорит, жалко мужиков…
— А паромщика ты не видела? — дрожа от озноба, спросил Векшин. — Он ненароком не подох от запоя? У вас в Белом Омуте это иногда случается…
— Живой пока! — Катя рывком отбросила за спину тяжелую косу. — Он до того проспиртованный, что его никакая холера не возьмет!.. К нему нынче гости понаехали из города, с собаками, с ружьями… Еще ни одной утки не убили, а уже гуляют, возле сторожки табор устроили, а Евсей по деревне рыщет: мало, видать, гости горючего привезли. Только губы смочить хватило, а уж глотку залить нечем… Пропади она пропадом!
Она будто только сейчас заметила стоявшего в сторонке Каргаполова, подошла к нему, коснулась его руки.
— Ты чего, Вань, скучный? — Она поискала глазами его глаза. — Отчего пригорюнился и голос не подаешь?
— Вовремя ты пригнала лодку, а то он уже собирался деру дать. — Прыгая на одной ноге, Векшин старался просунуть другую в штанину. — Еле отговорил!
— А зачем отговаривал? Пускай бы себе шел обратно, раз ему хотелось… — Она говорила спокойно и привычно ласково, точно ей и на самом деле было все равно, остался бы Иван или ушел в лагерь, но в этом спокойствии таилась обида. — Он не коза, чтоб его к колышку привязывать.
— Тогда бы ты любовалась на фото, что у тебя на комоде стоит! — не унимался Андрей, натягивая через голову гимнастерку. — Может быть, мы последний раз друг на друга любуемся — недели через три нам сматываться, поминай как звали!..
«Ну, начал раскручиваться. — Иван снова затомился, испытывая чувство странной неприкаянности и необъяснимой вины перед этой женщиной. — И кто его просит отвечать за меня? Вот трепло!»
— Солдат есть солдат! — вещал Векшин. — Он себе не принадлежит, он собой не распоряжается!.. Куда ему прикажут, туда он и полетит. Граница должна быть на замке я так понимаю!.. Так что ставьте сегодня знакомую пластинку и станцуем прощальный вальс!.. Как это там?
Он уже собрался, одернул гимнастерку, щелкнул пряжкой ремня и закружился по тугой кромке песка, чуть покачиваясь и держа правую руку на отлете, точно вел кого-то в танце:
Катя стояла подбоченясь, что-то в этой позе было вызывающее, и Иван подумал, что сейчас она сядет в лодку и уплывет, оставив их на этом берегу.
— Ну что ж, и на том спасибо, что не забыли про нас, дорогие наши ухажеры. — Казалось, она смеялась через силу. — Раз пришла пора прощаться, попрощаемся, как людям положено… Вся наша жизнь такая — то встреча, то разлука. Не успеешь поплакать, а уж надо смеяться…
Сейчас в ее голосе слышалась не обида, а такое злое отчаяние, что Ивану стало не по себе от этой бесшабашной и деланной веселости.
— Садитесь! Чего время зря терять!..
Иван подождал, пока пройдет на корму Андрей, устроится на средней перекладине Катя, уперся плечом в лодку и легко стронул ее с места. Он зашел в сапогах в воду, перекинул ногу через борт, оттолкнулся и взялся за весла.
— Греби вверх, а то снесет, — сказала Катя и провела разжатыми пальцами по воде. — Теплынь…
«Может, я что-то вообразил, а на самом деле все проще, — подумал Иван. — Мы же совсем не знаем друг друга, и знакомы-то каких-нибудь два месяца, и Андрей нарочно говорит, что Катя чего-то там ждет от меня… Мы просто привыкли друг к другу? И нам хорошо, когда мы вдвоем… И нечего мне в чем-то каяться, я ведь ей и слова неправды не сказал…»
Наклоняясь вперед, он выворачивал тугие пласты воды, и к нему возвращалось душевное равновесие. Катя сидела вполоборота, чуть сутулясь, точно прислушиваясь к чему-то, с крутого ее лба свешивался темный кудерок, она убирала его, но он выскальзывал снова. Ворчала и плескалась за бортами вода, посасывала и чмокала под днищем, лодка двигалась рывками, разрывая ватную сырость тумана. По реке с того берега доносились уже голоса, лай собак, урчание мотора.
Они выволокли лодку на хрустящую гальку и молча зашагали вдоль обрывистой кручи на изволок.
Иван шел позади, вскинув на плечо мокрые весла, и с досадой думал, что ему, в сущности, незачем идти в деревню, что, поддавшись уговорам Андрея, он снова делает то, чего не хочет…
В тумане проступило красное пятно, оно ширилось, росло, и вдруг, разрывая сырые клочья, вспыхнул впереди костер. Вокруг него сновали, суетились охотники, темные их фигуры то заслоняли пламя, то отбрасывали на бревенчатую стену сторожки суматошливые, лохматые тени. Ошалело гонялись друг за другом собаки, катались, рыча, по траве. Чуть поодаль от сторожки, упираясь радиатором в поваленный толстый кряж, стоял крытый брезентом «газик». На кряж была свалена амуниция — палатка, патронташи, ружья, сумки.
— Хотел бы одним глазом посмотреть на старого хрыча, который придуривался, что он не слышал нас, когда мы драли свои глотки, — сказал Векшин.
— Оставь, Андрей! — Каргаполов потянул товарища за рукав. — Охота тебе связываться?
Но пройти мимо не удалось. Их заметили, от костра отделился высокий, вихлястый мужик и, пошатываясь, двинулся навстречу, нелепо вскидывая руки.
— Катька-а! Цыганка-а! — обрадованно, захлебываясь, закричал он.
Он споткнулся о чурку, растянулся на траве под общий гогот, но тут же подхватился и снова замахал руками.
— Мужики-и! Гляньте! Это же моя баба! Меня взашей вытолкала, а сама с курсантами гуляить!.. Но я на нее не в обиде! Слышь, Катька!.. Прибивайся к нашему шалашу!
Появление бывшего мужа было для Кати столь неожиданным, что она растерялась и с минуту смотрела на него, не зная, что ей делать — пройти мимо или приличия ради остановиться. Она не видела Николая с прошлой осени, когда они расстались; он жил в другой деревне, слышала, что он менял одну работу за другой, был и шофером, и экспедитором, и грузчиком в райпотребсоюзе, нигде не задерживаясь, пропивал все, что зарабатывал, но почему-то не думала, что встретит его таким постаревшим, с ранней, пробившейся в курчавых светлых волосах лысиной, таким опустившимся и жалким. Похоже, что Николай давно не мылся, спал не раздеваясь, не снимая кирзовых сапог и затасканного ватника — небритый, нечесаный, с синевато-багровым лицом, воспаленными глазами, с запекшейся на губах белой накипью.
— Давай, Цыганка, без стеснениев! — Николай схватил Катю за руку и потянул к костру. — Тут все свои! Садись! И курсантов зови — они тоже люди, есть-пить хотят! А мы не разоримся! Правильно я говорю, мужики, или кто мине поправит?
— Чего там! Милости просим! — раздались голоса.
— Вот видишь, какой народ сознательный, а? — Николай развел руками и растянул в улыбке мокрые губы. — Это высокие люди, не нам чета!.. Я при них заместо егеря буду — поняла? Ну вот… Такой, выходит, уговор между нами! И они мине сроду не обидят — ни-ни!
От костра поднялся тучный человек в старом кителе, синих брюках, заправленных в болотные сапоги с вислыми отворотами, и, приблизясь к Кате, наклонил седую, стриженную под ежик голову.
— Будьте нашей гостьей! Если желаете, то и хозяйкой! Извините, конечно, нас, мы уже немного того… Прошу!
Он широким жестом пригласил Катю сесть на траву около пестрой клеенки, на которой валялись пустые бутылки из-под водки и коньяка, лежали грудой огурцы, ломти хлеба, стояли банки с консервами. В двух шагах полыхал и трещал костер, в закопченном ведре над ним булькала уха, пахло дымом, разваренной рыбой.
— Позвольте представить вам моих друзей! — отставной военный приосанился, тягучим, захмелевшим взглядом обвел всех, как бы прикидывая, с кого начать. — Ну вот этот, самый большой дядька, — можно сказать почти профессор, в некотором роде ученый… Образованнейшая личность! — Он показал на человека, который выделялся среди всех своей крупностью — могучим разворотом плеч, как у грузчика, большой головой в льняной кудели, огромными ручищами, державшими зеленую стрелку лука. — А теперь обратите внимание на другого гражданина! — Палец военного нацелился в поджарого, смуглолицего человека с темными усиками, на узкой и как бы чуть сплюснутой голове которого лепился сбоку черный берет. — Глядя на него, не подумаешь, что он ответственный деятель, можно сказать, почти начальник главка, весьма строгий с подчиненными, а для нас — свой парень и отличный рыболов-спортсмен!.. Рядом с ним хлебает ушицу его шофер Вася, молодой человек, но уже с опытом… Смысл его опыта состоит в том, чтобы не пить, когда пьет его хозяин, и не болтать о нем лишнего. Я верно излагаю ваш кодекс, Вася?
— Никто не спорит, — буркнул водитель и заскреб ложкой по дну чашки.
— Браво, «почти генерал»! — «Почти профессор» забил в ладоши — оглушительно, точно взрывал бумажные хлопушки. — Вы были неотразимы! Подвиньтесь, друзья, и освободите место для прекрасной незнакомки!
Катя стояла на свету, в цветастой яркой юбке и малиновой кофте, вся малиновая и от огня, веявшего жаром в лицо, и от смущения. Сцепив за спиной руки, она щурилась на огонь и растерянно молчала, потом, точно вспомнив, что пришла сюда не одна, оглянулась на курсантов.
— Ну как, ребята? Может, посидим немножко? С нас не убудет, а ума от хороших людей наберемся, а?
Держа поставленные торчком весла, Каргаполов переминался с ноги на ногу, ждал, что Катя найдет удобный предлог и они оторвутся от полупьяной компании.
Векшин неожиданно протиснулся между военным и «профессором», и не успел Иван опомниться, как Андрей уже протянул руку за граненым стаканом с темным, как густо заваренный чай, коньяком.
— Я присоединяюсь! — весело сказал он. — А клуб с танцами от нас не убежит! Чего смотришь, Иван? Пристраивайся!
— Я, пожалуй, пойду! — не совсем уверенно проговорил Каргаполов. — Подожду вас у клуба…
— А спиртного в рот не берете? — усмехнулся военный. — Похвально, конечно, но зачем лишать себя одной из радостей жизни? И пьющих вы, понятно, не уважаете и презираете?
— Я их скорее жалею.
— Браво! — «Профессор» снова захлопал в ладоши. — Достойный ответ!.. Я ваш единомышленник, но по слабости духа вынужден жалеть самого себя… Такая, брат, диалектика!
— Не в клуб же ты пойдешь, Вань, с моими веслами? — усмехаясь, спросила Катя. — Чего заводишься? Подожди чуток, а потом пойдем к нам, а там куда хочешь — на танцы так на танцы! Наливай, Николай, только чуть — слышь?
Она ловким движением подобрала юбку, присела у клеенки, приняла стакан, подняла его, любуясь, как он наливается цветом от костра, играет гранями.
— Ну, чтобы никому не кашлять! Всем быть здоровыми и долго не помирать!..
— Вот это по-нашему! Ай да Цыганка! Люблю отчаянных баб! — вскидывая руки и ударяя себя по коленям, кричал Николай. — Хошь ты меня и вытолкала из дому, а я на тебя зла не держу! Вот те крест! Ты только мотри — парня мне не испорть! Слышь? С кем ты его оставила?
— Не твоя забота! — отмахнулась Катя. — Нашел когда вспомнить о сыне! Отец называется!
«Это она нарочно, чтобы досадить мне, — думал Иван, опуская на траву весла и присаживаясь на березовый чурбак у костра. — Да и кто я такой, чтобы она церемонилась со мной?»
Потрескивали сучья в костре, жаркие волны обмывали щеки Каргаполова, но он не отодвигался от костра. За его спиной раздавались взрывы смеха, лязг стаканов и бутылок, а он глядел в огонь и жалел, что у него не хватило решимости оставить Катю с Векшиным и уйти.
Через полчаса, припадая на скрипучий протез, показался на свету костра паромщик — беспоясый, в рваной пестрой рубахе с расстегнутым воротом, потный и красный. На голове его торчали жалкие остатки волос — седые, будто в мыльной пене, клочья; курносое опухшее лицо с обгоревшими и жесткими, как медная проволока, бровями выражало досаду.
— Это с какого базара народишко к нам понабежал? — сипло выдохнул он. — Мы вроде приглашениев не посылали?
— Ладно, дядя Евсей! — сказал Николай. — Не обеднеем, поди… Достал чего или с пустыми руками?
— Тебе, Кольша, завсегда все трын-трава! Ни своего не жалко, ни чужого! В одно место вошло, в другое вышло, и ты опять налегке — и думать ни о чем не надоть!.. А вот попробуй достань ее на ночь глядя — обревешься! — Он приподнял подол рубахи, и из оттопыренных карманов его блеснули, как дула пистолетов, горлышки бутылок. — Всю деревню, как пес, обкружил, но рази у нас ее, окаянную, кто держит про запас? Рази кто вытерпит, чтоб она закрымши стояла и своего часа дожидалась? Лавка у Маруськи закрытая, пришлось на квартеру кандыбать… А она окошки завесила, огонь погасила и притворилась, язва, что спит без задних ног, десятый сон видит… Кричу ей в фортку, а она ноль внимания. Ну тут я не стерпел — обложил ее для порядку, апосля и говорю: ну, погоди, зараза, попомнишь ты меня! Поедешь со своими заочниками за дровами на тот берег, не побежишь, наверно, как Иисус Христос, босиком по воде, а паром тебе потребуется…
— А какие же у Маруськи заочники? — хмыкнул Николай. — У ей же ребята малые! Одному восемь, а другому еще меньше…
— Ты что, впервой, что ли, слышишь, — удивился паромщик, — что когда девка али баба приживет своих мазуриков на стороне, незнамо от кого — к примеру, от таких бродячих кобелей, как ты, — то их тогда «заочниками» кличут!
Грохнул хохот, и пуще всех закатывался, надламываясь в поясе, беловолосый, так что военный даже поддерживал его за спину, чтобы он не свалился.
— Ну и что же Маруська? — допытывался Николай.
— В момент сообразила, что почем! — Паромщик хохотнул в кулак, прикрывая щербатый рот. — Выбежала в исподнем: чего, мол, вам, Евсей Кондратьевич? Хватит, говорю, дурочку пороть, будто ты не знаешь, чего мне надоть! Тащи из своих ночных запасов, а то у меня гости скоро слюной изойдут!.. И заруби, дескать, на носу — в другой раз я у тебя под окнами не буду петь святого лазаря! Шутимое ли дело, в мои годы перед женским полом преклоняться?
Под раскатистый смех он выдернул из карманов бутылки, их тут же открыли, забулькала в стаканы водка, и вот уже поплыли стаканы по кругу, стукаясь, все зашумели, пили, запрокидывая головы, крякали смачно, тянулись к ломтям хлеба, нюхали, морщились, сплевывали на сторону.
— Вкось пошла! — похрустывая огурцом, сказал «почти начальник главка» и поправил сбившийся берет. — Вы не замечали, «генерал», что один раз выпьешь — и будто душа возликует, а в другой раз ровно застрянет где-то по дороге, ну на самое мгновенье, и создается этакий неприятный спотыкач? — Он держал у носа черную корочку хлеба и как-то чудно, по-кроличьи вздрагивал темными усиками.
— Это у кого как! — отозвался басом «генерал». — В меня так как в воронку течет, без сучка и задоринки! — Он прижмурился, покачал седой головой: — Сколько я ее выпил за войну — вспоминать страшно! Все названия дорогих вин перемешались в башке. Да и было от чего перемешаться… Забегаю как-то в один погребок, а там солдаты прямо ковшами столетнее вино хлещут! Ему ведь цены нет, а мы его ковшами. Анекдот!
— Что касаемо анекдотов, то у нас тут на днях один мужик такое учудил, хоть стой, хоть падай! И опять из-за этой же водки! — Паромщик выпил свой стакан, как воду, не закусил, а лишь похлопал темной задубелой ладонью по открытому рту. — Пригнал я, значит, под вечер паром к тому берегу. Народишку набилось густо. Две грузовых впихнули, две подводы, мотоцикл с коляской нашего участкового, жду киномеханика — он в эту пору подъезжает с киношкой, и такой уж уговор — без него не переправляться… А тут он что-то задержался, и мужики от неча делать затеяли спор — кто может чего такое сотворить, что не каждому под силу… Один хвастает, что целый самовар чаю выпьет в один присест, другой, мол, ночью на кладбище пойдет, уляжется середь могилок и проспит до утра, а третий клянется, что на свинью верхом сядет, взнуздает ее и проедет через всю деревню.
— Что за чертовщина! — буркнул «профессор». — Впрочем, продолжайте, виноват…
— И тут в самый что ни на есть разгар подкатывает на велосипеде Семка Вьюнков, по-улишному Вьюнок. На раме, как положено, баба его трясется… Ладно. Слезает это Семка, слышит, об чем речь, и сразу загорелся. Его хлебом не корми, а дай поспорить… Нонешней зимой побился с одним об заклад, что разденется на снегу и на речке в прорубь нырнет. И что ж, собака, так и сотворил! Растелешился при всем народе и бултыхнулся, только голый зад и видели! Все прямо подохли от смеху… Вылез красный, как морковка, и говорит: «Еще одну поставите, в другой раз слажу…» Посидел под тулупом, обогрелся маленько и опять — шасть в прорубь…
— Дикость! — снова не вытерпел «профессор» и повел плечами, словно от озноба.
— Может, и дикость, да не всякий сумеет! — Паромщик недовольно хмыкнул, скосил глаза на ученого человека: — Кольша вон его знает, может подтвердить, что таких мужиков поискать!
— Это точно! — замахал руками Николай и даже попытался для чего-то привстать, но его потянули за полу ватника, и он плюхнулся на траву. — Ежели, скажем, пожар, он первый бросается в огонь, этот самый Вьюнок. Или кто тонет, он прямо в одежде вплавь за ним, — один раз самого еле откачали, так нахлебался… Про драку я уж и не говорю — на нож лезет, разнимает, любому вязы скрутит. Отчаянный мужик! Таких, верно, поискать по всей Расее — и то, может, немного наберешь!
— Факт! — подтвердил паромщик и, словно ободренный посторонней поддержкой, живо продолжал: — Видит Вьюнок, что вроде нечем ему особо отличиться, и надумал тут такое, что все враз онемели. Сколько, мол, не жалко на кон поставить, ежели я вот тут, на пароме, со своей бабой сотворю что положено?
— Ну знаете! — не выдержав, фыркнул «генерал» и посмотрел на Катю. — С нами все же в некотором роде женщина…
— Да ржите сколько вам влезет! — Катя передернула плечами, брезгливо скривила губы. — Вся деревня с утра до ночи матерится, уши воском не зальешь!
«Зачем она это все говорит?» — подумал Каргаполов, злясь и досадуя на себя, что он продолжает торчать около пьяной компании.
— Конешно, Вьюнок был сильно выпимши, но рази по его морде чего увидишь? Говорит, как тверезый и в памяти мужик… Как в себя бабы пришли, то завизжали: «Срамотища!», «Охальники!» и тому подобные слова, а мужики-то ржут, ровно им пятки щекочут! Ну посмеялись будто, и ладно, так нет, нашелся один гражданин из Выселок. Пошарил в кармане и достает мятую пятерку: вот, мол, для зачина, может, кто что добавит и литра на два-три насобираем для антиреса, раз такое дело!
— Хорош интерес! — снова возмутился «генерал». — Это же надругательство!
— А я про что? — подхватил паромщик. — Я про то же самое Вьюнку и толкую. У меня, дескать, тут транспортное сооружение, и я нахожусь при исполнении… Вон, мол, наш участковый Мелешкин стоит, он живо тебя спроводит куда следует. А Вьюнку хоть бы хны! «Хорек, грит, в своем дворе кур не давит! — И зовет свою бабу: — Марья, подь сюда!» Гляжу, из-за машины баба его выходит, платком утирается, жарко ей, вишь, стало… «Слышала, об чем речь?» — пытает ее Вьюнок. «Не глухая», — говорит баба, а сама зубы скалит, смешно, вишь, ей. Бабы чисто с ума посходили — вцепились в Марью и тащут к себе, мужики регочут, а я промеж ними на своем протезе кручусь и управление потерял!.. Спасибо киномеханику — он тут подъехал, я цепь сорвал и отчалил!..
— А как же реагировал на это участковый? — хмуро поинтересовался «почти начальник главка». — Почему он не мог прекратить это безобразие? Он же тут находился?
— При полной форме! — радостно сообщил паромщик. — Я хошь и стращал Вьюнка, что, мол, Мелешкин тут, но больше для блезира. Наш участковый в такое дело сроду не ввяжется. Ежели бы башку кому проломили или подожгли кого, тогда ему есть резон свистеть и кобуру расстегивать. А здесь он видит — народ веселится, забавы ради на спор идет, его, Мелешкина-то, самого смех давит, не то что… Плесни-ка, Кольша, а то горло пересохло!..
Он гулкими глотками выпил полстакана, обмакнул пучок зеленого лука в спичечный коробок с солью, пожевал, исподлобья окидывая мутным взглядом своих гостей, видимо недоумевая, почему они не смеются, а тоже молчат и что-то жуют.
— Ловко ты, Евсей, святым прикинулся! — неожиданно подала голос Катя. — Ты бы лучше про себя рассказал… Куда этому Вьюнку до тебя! Он больше фасонит и чудит, а ты втихомолку своих заочников наплодил… По всей деревне бегают, и не сосчитать их!..
— Кому охота — пускай считает! — добродушно посмеиваясь, ответил паромщик. — Рази я отказываюсь? Пускай хоть тятькой кличут — мне почету больше! И государству это не в убыток, а в прибыль… Родину кому-то защищать надо аль нет?
— И много у нас наберется таких защитников? — спросил «генерал».
— А я их на учет не брал! — скалил зубы паромщик. — Половина, может, и в самом деле моего производства, а другую половину не лень приписать!.. Надо же на кого-то собак вешать! Да я и не виню людей — от своих заслуг не отказываюсь… Да и посудите сами. Вернулся я с войны чуть не первый из мужиков, вижу, женское население страдает, некому его пожалеть и посочувствовать, акромя меня, одноногого… Тем более нога в этом деле не помеха!
Когда схлынула волна хохота, вниманием всех завладел смуглолицый «почти начальник главка». Пошевеливая черными усиками, как бы принюхиваясь, он поднял вверх указательный палец и тихо поинтересовался:
— Скажите, Евсей Кондратьевич, по совести — как народ теперь живет? Доволен он нынешним положением?
— Да вить народ — он что? — помолчав для солидности и гулко кашлянув в кулак, ответил паромщик. — Он сроду не бывает довольный, сколь ему ни давай!.. Брюху набьет, башке легче делается, и тогда он размышляет — чего бы ему еще надоть? Раз брюхо замолчало, душа своего просит… А душу ничем и никогда не насытишь, я так понимаю!
— Но все же получше стало в деревне? — добивался своего смуглолицый. — Если взять, например, по сравнению с предыдущим…
— Ну ежели по сравнению, тогда конешно, — неопределенно тянул паромщик и напускал на лицо выражение мечтательной задумчивости. — Я вон и телевизор имею, и шифоньер, и диван мягкий — как в люльке тебя качает… Коляску с мотором дадут — имею право, как инвалид и с заслугами…
— А чего бы вам еще хотелось?
— Да о чем вы его спрашиваете? Наивные люди! — раздался вдруг дерзкий и глумливый голос Векшина, и курсант оттолкнулся от земли, встал, покачиваясь. — Разве вы не видите, что он никого тут ни в грош не ставит!
«Когда же он успел так набраться?» — встревожился Каргаполов и тоже поднялся с чурбака.
— Деревня она и есть деревня! Живем в лесу — молимся колесу, — дурашливо отбрехивался паромщик. — Освети, ежели мы темные…
— Ты не ерничай! — презрительно растягивал слова Векшин. — Я тебя нас-сквозь вижу — понял?
— Выходит, вроде рентгена будешь? — согнав с губ усмешку, но не расставаясь с наигранной веселостью, спрашивал паромщик. — Валяй, парень! Меня не раз сшивали и вдоль, и поперек, может, и ты какую боляку найдешь — тоже польза будет…
— Довольно, Андрей! — беря Векшина за руку, сказал Иван. — Нас ждут в клубе…
— Никто нас нигде не ждет! — вырвав руку, крикнул Векшин. — Небось нас он не слышал, а когда ему суют со всех сторон, чтобы было чем опохмелиться, он нос не воротит…
— Да рази я на твои опохмеляюсь, подлюга? — рванулся к нему паромщик, давя на клеенке огурцы, опрокидывая консервные банки. — Я три раза на фронте чиненный! Я кровь проливал!.. А ты! Ты — материно молоко на губах не обсохло!.. Это что ж получается, граждане? Он трудящий, а я, выходит, контра?
Его держали за руки, а Николай обнял его ногу и висел на ней гирей.
— Бросьте, Евсей Кондратьевич! — вежливо уговаривал смуглолицый и вытирал беретом вспотевший от волнения лоб. — Ну, брякнул не подумавши… Мальчишка!
— А может, дать ему по сопатке? — почти плача, вопрошал паромщик и крутил головой. — Центральные мужики! Могу я ему испортить карточку, чтоб знал другой раз, как обзываться, а?
— Оставьте! — увещевал «профессор». — Попадете оба в милицию, а с вас же возьмут штраф, потому что с него взять нечего — отсидит сутки в карцере… И потом латинское правило гласит, что ни одно благодеяние не остается неотомщенным.
— Ну ежели есть такое правило, то ладно! — смирился паромщик. — Ведь что обидно — на чужие пьет, дармоед, а тут же и гадит!
— А зачем к тебе люди ездят? — не унимался Векшин. — Чтобы ночью сетями на реке шуровать, браконьерничать!.. Охота еще не разрешена, а они тут как тут, с собаками! Им, значит, все можно?.. Да?
— Скажите — откуда такой хлыщ?! — вспылил отставной.
— Да с училища, из-за реки! — паромщик махнул рукой в наглухо закрытую туманом луговую даль. — Ну никакой в ем тактики — свинья свиньей!.. Правда, и у свиньи один раз в году бывает праздник, надо ей в грязи поваляться! — Он понизил голос и, словно уговаривая курсанта, добавил с тихим укором: — Да ты знаешь хоть, с кем рядом сидишь-то! Они же из тебя коровью лепешку сделают, ежели осерчают!.. Уймись, окаянная твоя душа!
— Шиш вам — вот! — Векшин пытался сложить из пальца фигу. — Испугался я вас!.. Весь дрожу!.. Чихал я на вас!
Задохнувшись от гнева, весь багровея, военный вскочил и с минуту не мог выговорить ни слова, точно потерял дар речи.
— Да как ты!.. Прохвост!.. Да как ты смеешь! — Он рванул вдруг ворот кителя, словно ему уже нечем было дышать. — Вот уж до чего дошли! И подумать только — будущий офицер! Да они же все развалят — такие вот! Все пустят к чертям собачьим!.. Но мы им не позволим!.. Не выйдет!..
— А у вас что выйдет? Ишь, раскукарекался! — почти не держась на ногах, тянул Векшин. — Хочешь, чтоб я тебя боялся? Умирал со страху, да?..
— Мол-ча-а-ать! — рявкнул что есть силы военный и, подскочив к курсанту, занес руку, чтобы ударить, но лишь секанул ею воздух и жестко скомандовал: — А ну — стоять смир-р-рно-о!
Каргаполов вздрогнул, посмотрел в бледное лицо товарища, хотел поддержать его за спину, чтобы он не упал, но тут же отступил, поражаясь происшедшей с Векшиным перемене. Тот вдруг качнулся, вытянул руки по швам, козырнул, хотя пилотка валялась у его ног, и остолбенело замер.
— Завтра же поеду к вашему начальству! — выкрикивал отставной. — Гнать надо таких из училища! Чтоб духу их не было в армии!..
— Я б таких паразитов в люльке душил! — сплюнул паромщик. — Произвел бы ему весь анализ — мочу проверил, кровь, дерьмо, и ежели не подходит, чтоб человек из него вышел, то укол ему в задницу — и пускай дует к богу, ангелом в рай!..
Векшин все так же молча вытягивался и пытался лишний раз вскинуть руку к виску, чтобы отдать честь.
«Он, кажется, совсем очумел! — подумал Иван. — И когда он успел набраться? Хотя мы ведь побежали не поев…»
Стоило ему положить руки на плечи Андрея, как Векшин стал оседать на траву, и, если бы Иван вовремя не поддержал его, он бы рухнул, как подрубленное дерево. Не прошло и минуты, как он уже мертвецки спал, разбросав в стороны руки. Иван растерянно и виновато посмотрел на всех.
— Простите… — Он с трудом подыскивал слова, чувствуя, как пылает лицо. — Он неплохой парень, честное слово. Он скоро кончает училище! Не портите ему жизнь!
— Значит, пускай он другим ее портит?
— Но он же никому вреда не сделал! — вступилась за курсанта и Катя. — Ну, наговорил всякой чепухи! Неужто вам легче будет оттого, что его из училища выгонят?
— Но согласитесь, что прощать всякое хулиганство… — насупившись, отвечал военный. — Всему есть предел!
— И вы будете считать себя правым, потому что сумели показать ему кулак? — тихо и удивленно спросила Катя. — Да разве он станет лучше оттого, что вы пристрожите его на всю жизнь?
Каргаполов смотрел на нее как бы не узнавая — она говорила те же самые слова, которые он собирался сказать генералу.
— Зеленый еще, пить не умеет, слабак, — снисходительно заметил Николай. — И охота вам, мужики, связываться с желторотым?
— Да отстаньте вы все! — раздраженно проговорил военный. — Никуда я не буду жаловаться. Буду я тратить на него свои нервы!.. Выехали на природу, думали отдохнуть, развлечься, — продолжал он обиженно, — а тут — какой-то фрукт плюет тебе в душу! Я в Москве достаточно насмотрелся на таких обормотов! У меня с души воротит, когда я встречаю этих умников, которые поют с чужого голоса…
— Это абсолютно верно! — подтвердил смуглолицый, — Любят они эти разговорчики — мы «не так живем», «дальше так нельзя» и прочая ахинея. Ну прямо уши вянут, когда слышишь это.
— Эпоха переоценки, ничего не попишешь. — «Профессор» вздохнул, пристально и строго глядя на огонь костра. — После исторической встряски время всегда выглядит иначе…
— А кто имеет право переоценивать? — с вызовом спросил военный. — Те, кто строил эту жизнь, или те, кто пришел на готовое?
— Переоценивать могут все… Все, кто способен думать. Ведь не можете же вы запретить людям думать?
— Это для меня слишком сложно! Я отдал жизнь великому делу, а теперь находятся типы, которые хотят доказать, что я жил не так и неизвестно зачем и ради чего я жил! И вы предлагаете мне с этим согласиться?
— Я вам ничего не предлагаю. — «Профессор» улыбнулся и, похоже, даже подавил легкую зевоту. — Вы должны понять тех, кого вы осуждаете, а это иногда труднее, чем просто с кем-то согласиться…
Каргаполов уже не вслушивался в разговор, сидел на траве около Андрея, подложив под его голову пилотку. Катя присела рядом на корточки и вглядывалась в бледное, потное лицо товарища.
— Чего будем делать? — тихо спросила она.
— Подождем, когда он очнется! — Иван пожал плечами. — Не оставлять же его здесь?
— Я его сейчас приведу в себя!
Она приподняла голову Андрея, положила ее в подол и начала растирать ему уши, пока он не замычал от боли…
Огни избы просвечивали сквозь туман. Прихватив Андрея в поясе, Иван то вел, то тащил его на себе, то тянул чуть не волоком, ухватив за широкий ремень, и сапоги Векшина загребали густую пыль. Вялое тело неловко лежало на спине, сползало, раза два Иван заваливался в канаву, в душный чертополох, липкий пот заливал глаза, и тогда казалось, что впереди уже не туман, а какое-то серое, как тесто, месиво и они никогда не выберутся из его вяжущей, трясинной жути. Если бы не Катя, несшая весла и изредка подставлявшая плечо, чтобы Иван мог немного передохнуть, он бы совсем выбился из сил. Когда Катя наконец распахнула перед ним калитку, он еле доволок Векшина до сеней, и Андрей упал как неживой, глухо стукнулся головой об пол.
— Ты не мог полегче-то, Ваня? — недовольно сказала Катя.
— А ну его! — Каргаполов с трудом разогнул онемевшую спину. — Ненавижу, когда люди превращаются в скотов!
— Уж больно ты строгий! — Катя помолчала в темноте, шаря рукой по стенке. — Мы, бабы, видно, жалостливее вас… Я вон сколько со своим натерпелась вспомнить страшно… И под столом валялся, и под себя ходил, и в милицию без счета из-за него таскали, и подмывала за ним блевотину, все надеялась — а вдруг мужик одумается, ведь руки у него золотые!.. А потом вижу: кого-то одного спасать или мальчишку или Николая! И обрубила враз концы…
Она нащупала выключатель, и под потолком сеней зажглась тусклая лампочка, едва рассеивая густую темень. Однако свету было довольно, чтобы Катя смогла уложить Векшина на чистое место под лестницей, подбросила ему под голову что-то мягкое, накрыла стеганкой.
В избе она щелкнула другим выключателем, и яркий свет обмыл горенку с белыми стенами, крашеными, как яичный желток, полами, устланными домоткаными пестрыми половичками, с белой, пышной постелью с кружевным подзором на высокой, с никелированными шарами кровати.
Катя стянула у порога сапожки, неслышно прошлась в носках.
— Мама, это ты? — раздался сонный голос за тесовой перегородкой.
— Ты смотри — учуял! — Катя покачала головой, заулыбалась и, раздвинув цветной ситцевый полог, скользнула за перегородку. — Ну, чего всполошился? Спи… Дома я. Никто не украдет твою мамку… Спи, сыночек…
Голос ее шелестел, замирал до вкрадчивого шепота, и, вслушиваясь в его ласковость, Иван снова, как это было на реке, почувствовал себя в чем-то виноватым перед этой женщиной.
Катя вышла из-за перегородки, толкнула створки окон, и в палисаднике задымился на свету туман, точно там что-то тлело, источая белесый чад.
— Душно как. — Она вздохнула и оглянулась на Ивана: — Ну, чего ты косяк подпираешь? Проходи, гостем будешь… Станем прощаться, коли на роду нам так написано… Есть хочешь?
— Да не стоит. — Иван маялся у дверей, будто боялся ступить на чистые половички. — Не хлопочи… Мальчику мы не помешаем?
— Витьке-то? Он теперь будет спать как убитый — из пушки пали, не услышит… Ему главное, чтоб я была рядом, тогда у него душа на месте…
За те несколько минут, которые Катя пробыла около сына, приласкав его, нашептав покойный сон, с нее слетел хмель, беспечная игривость. Она так же была приветлива, как и прежде, и вместе с тем Ивану показалось, что она как бы отдалилась от него, почужала.
— И в кого такой душевный парнишка растет? — то ли спрашивая себя, то ли недоумевая, говорила Катя. — Или все дети нынче особые родятся, с пеленок все понимают? Семь годков стукнуло, а уже он во всем, как большой, — и об отце ему не поминай, слышать не хочет, и меня никому в обиду не дает… Хозяин, мужик, защитник… И откуда в нем все?
— А Николай скучает по нему?
— Может, и скучает, но я его на порог не пущу, ежели пьяный заявится! — Голос Кати посуровел, черты ее лица затвердели, чуть заострились. — Чашка вон расколется пополам, и то склеить трудно, все равно трещину будет видать, а жизнь и подавно… А трезвому прийти ему гордость не позволяет. Он хоть и пьянь беспробудная, а о себе понимает. Да и ни к чему!
— А что если одумается, пить бросит…
— Не надо, Вань! — Катя затрясла головой, порывисто приложила руку к груди. — Ежели ты обо мне заботишься, то понапрасну. Я же тебе говорила, что выгорело вот тут все, ни уголька не осталось, одна зола… Может, ты о самом себе печалишься — как бы, дескать, по-хорошему со мной расстаться? Это уж совсем зря… Был гостем, гостем и уйдешь…
Он поразился тому, что она так верно угадала и его состояние, и желание уйти от нее, не обидев ее ничем, и ему вдруг до боли стало жаль ее. Она говорила как будто спокойно, словно давно обдумала все и решила, поэтому и не волновалась, а он, слушая ее, все больше тревожился.
— Я сколь живу на свете, все как дурочка какая, — усмехнулась она. — Выдумываю то, чего нет… Вот ходил ты ко мне, и я уж верила, что так всю жизнь будет: ты — век учиться в своем училище за рекой, а я — век встречать тебя по субботам…
Голос ее уже дрожал и срывался, казалось, еще немного — и Катя заплачет, но она сдержалась и замолчала, через силу улыбнулась. Иван смотрел на нее и как там, у костра, словно не узнавал ее, и чувство жалости, захлестнувшее его душу, сменялось удивлением и нежностью.
— Мне и самому нелегко, Катюша, пойми… — начал он, чувствуя, что говорит не то, что хотел. — Я все эти дни только о тебе одной и думаю…
— Ладно, Вань, — она бережно коснулась его плеча, задержала на мгновение темные, омытые влажным блеском глаза, — не будем сердце рвать!.. Я сейчас самовар поставлю, чаю заварю — сядем рядком и помолчим ладком… Проходи…
Она вышла в сени, загремела трубой, слышно было, как льется в самовар вода, хрустят ломкие сухие лучинки. Иван посмотрел на свои пыльные сапоги, обтер их краем половика и, поскрипывая подошвами, морщась, двинулся к столу и увидел на белой скатерти темную, похожую на буханку черного хлеба, толстую книгу. Присев на стул, он раскрыл ее.
— Это ты что, Библию читаешь, что ли?.. В библиотеке работаешь, а сама вон какие книги читаешь…
— А ты что, впервой ее у меня видишь? Ты сам-то читал ее когда-нибудь?
— Нет.
— Вот видишь — не читал, а уж вроде осуждаешь…
— Я почему-то считал, что такие книги одни верующие читают. — Он оглянулся на Катю и вдруг ни с того ни с сего подмигнул ей: — А может быть, ты тоже верующая?
Катя ответила не сразу, погладила кожаную обложку книги.
— Врать не стану… Раньше ни во что не верила, была голая, как многие…
— Голая?
— Ну да. Кто живет безо всякой веры и совести, он все равно как голый… Может, они и красиво одеваются, и правильные слова говорят, и всем на свете довольны, и даже других учат, но на самом деле у них ничего за душой нет… Меньше или больше они съедят или износят, они все едино голые и бедные, хотя сами они этого не понимают…
— А теперь, значит, веришь, что он есть? — спросил Иван.
— Бог-то? — переспросила Катя и помолчала. — Не знаю… Да разве в нем дело-то?.. А книгу — тетка родная как умирала, подарила. Возьми, мол, Катька! Хошь ты безбожница и нагрешила, поди, немало, как станет невтерпеж, почитай, обратись к святой мудрости…
— Ну и как — помогает она тебе?
— Над этим не надо смеяться. — Губы Кати обиженно дрогнули, темные брови сошлись у переносья, но тут же расправились. — Хочешь, почитаю?
— Давай, давай, — чтобы не обидеть ее, поспешно согласился Иван.
Он уж и не знал, как держаться с Катей, так много было в ее словах неожиданного и непонятного. Казалось, за долгие летние вечера они переговорили обо всем на свете и о том, что успели пережить сами, и о том, что слышали от других, и о прочитанных книгах, и запомнившихся кинокартинах, а сейчас, в этот последний вечер, который они должны были провести вместе, рождалось подозрение, что он как бы совсем не знал ее и сталкивался с чем-то запутанным, загадочным, сложным, от чего и не отмахнешься, не найдешь быстрого ответа. Будто шли они по знакомой тропке и оказались у крутого обрыва, заглянули с высоты в его пугающую, завораживающую пустоту и остановились в неведении как же быть дальше?
— «И не сделайся врагом из друга, ибо худое имя получает в удел стыд и позор; так и грешник двуязычный… Не возноси себя в помыслах души твоей, чтобы душа твоя не была растерзана, как вол: листья твои ты истребишь, и плоды твои погубишь, и останешься, как сухое дерево…»
В открытое окно наплывал сырой воздух, холодил спину, но Каргаполов не двигался, не сводя глаз с нежно-смуглого, как бы высвеченного волнением лица Кати.
«Но что для нее значат эти слова? — теряясь перед этой новой, открывшейся ему стороной чужой жизни, думал Иван. — Чем они трогают ее? Может быть, тем, что в них есть что-то возвышенное, не будничное?»
— «Ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу не давай власти над тобою при жизни твоей, — громко читала Катя, будто изба была полна людей. — Доколе ты жив и дыхание в тебе, не заменяй себя никем…»
«А ведь это верно! — как эхо отозвалось в Иване. — Конечно, главное — это быть самим собой во всем и всегда, хотя это немыслимо трудно».
Он давно жил, смутно догадываясь, что живет не так, как хотел бы, подчиняясь первому, иногда сомнительному побуждению и порыву. Он мог быстро увлечься чем-то и быстро остыть, хотя к людям привязывался нелегко и так же нелегко с ними расставался. Но все это не имело отношения к училищу — здесь он просто подчинялся чужой команде, и только. На первых порах, когда он поступил в училище, он внутренне сопротивлялся чужой воле над каждым его поступком и шагом, но постепенно свыкся со всем — и с тем, что вскакивал по команде, и ложился спать по команде, и терпел частые окрики майора, не скрывавшего своего презрения к «хилой интеллигенции», попавшей под его начало. Даже Каргаполов, выделявшийся среди курсантов своей крупностью и внешне походивший скорее на молотобойца или спортсмена-гиревика, тоже попал в разряд «хилых». Иван сам не знал, почему и откуда возникло в нем убеждение, что вот кончится некий отпущенный на учение срок — и он начнет жить совсем иной жизнью, сам будет хозяином своей судьбы. Конечно, останутся и строгая дисциплина, и четкий служебный порядок, но все войдет в какую-то норму, станет привычным и даже необходимым ему. Однако на недавних маневрах, в которых участвовало и училище, это убеждение поколебалось, и он подумал — не напрасно ли обманывает себя? Как никогда остро, ощутил он себя затерянным среди тысяч солдат и командиров, и казалось, что ему, Ивану Каргаполову, живому человеку со своими мыслями и чувствами, нет в бесконечных передвижениях и стычках ни места, ни времени. Он хотел было поделиться своими сомнениями с Андреем, но потом раздумал — Векшин на этих маневрах был отмечен в приказе, потому что в нужный момент умело доложил высокому начальству обстановку, понравился своей выправкой и собранностью. Иван не завидовал другу, ему совсем не хотелось быть отмеченным, он, может быть, впервые всерьез задумался — не совершил ли он в своей жизни что-то непоправимое, сделав когда-то выбор и пойдя в военное училище? Он никого не винил, кроме себя самого, просто, видимо, армия не была его призванием, как это случилось с Векшиным, которому все пришлось впору — и служба, и форма… Но чем он сегодня мог заменить армию? Что было у него за душой такое, что позволило бы ему отказаться от избранной профессии и выбрать что-то другое?.. Разве одни сомнения помогут ему освободиться от той тяжести, что он взвалил на себя? Ведь у него и нет пока никакой иной ноши…
Шелестели страницы, голос Кати доносился как бы издалека, рождая чувство тоскливого и горького сожаления о чем-то.
— «Во всех делах будь человеком и не клади пятна на честь твою…»
Всякий раз, когда Иван слышал о религии, или видел старушек, выходивших после службы из церкви, или сталкивался на улице с длинноволосым священником в черной рясе, он воспринимал это как нечто далекое от него. Он не верил в бога с детских лет, а окончательно помог ему утвердиться в этом Тишка-горбун. Это случилось на десятом году его жизни в глухой лесной деревушке в Мещере, где в ту пору учительствовали отец и мать Ивана. Как все деревенские мальчишки, он жил вольной жизнью — гонял голубей, ходил в лес за грибами, сидел с удочкой у озера, таская бронзово-литых карасей, ездил в ночное. Но самым любимым местом их крикливой ватаги, которой верховодил Тишка-горбун, была вознесенная высоко в небо колокольня старой полуразрушенной церкви с ободранным куполом и погнутым крестом. Сюда они приманивали голубей, отсюда открывалась вся деревня с тесовыми и соломенными крышами, плывущими, как плоты по реке, и бор, кативший в синюю даль зеленые, гудевшие в ветер волны. Из этой дали возник однажды белый, с рыжими подпалинами дым, он круто поднимался в небо, разрастался, как уродливый гриб, и тогда вся деревня поднялась на ноги, наполнилась криками, звоном, мычанием коров. Бежали мужики с лопатами и топорами, торопили лошадей с плугами, бренчали ведрами бабы и ребятишки. Все торопились к поскотине, чтобы лишний раз опахать деревню, нарастить вокруг нее земляной вал и не дать огню подступить к избам. И лесной пожар, подышав красной пастью, обдав избы дымом и копотью, смирился и отступил. С колокольни следили за его бросками и повадками, дежурили там ночами, пока не минует угроза. С тридцатого года, когда с колокольни спустили колокол и он ударился о землю и треснул, церковь служила складом, где хранили зерно и артельное имущество. Каждую осень к ее покривившемуся каменному крыльцу подкатывали машины и мужики, сгибаясь под тяжестью пятипудовых мешков, бегали гуськом по широкому настилу в распахнутые литые двери. В церкви между колоннами были сбиты из досок высокие закрома, их засыпали доверху, так что распятый Христос в алтаре увязал израненными ногами в холмистых россыпях зерна. Иван с дружками обычно вертелся около машин, был рад-радешенек, если позволяли прокатиться до полевого стана и обратно, охотно бегал за папиросами и водкой для мужиков. Но быстрее всех и раньше других поспевал Тишка-горбун, их коновод и заводила. Тишка-то и просветил всех однажды насчет бога, да так ловко, что Иван запомнил этот случай на всю жизнь. В тот день они играли на паперти в бабки и не заметили, как около них остановилась маленькая сгорбленная старушка, вся в черном с головы до пят, с корявым батожком в цепких подагрических руках. «Аспиды! — зашамкала, засвистела она сквозь редкие зубы. — Иде это вы затеяли игру? Кыш отседова! Басурманы-ы!» Ребятишки прекратили швырять свинцовые битки, притихли, но Тишка нашелся: «Ишь, раскаркалась! — грубо оборвал он. — Где это ты, бабуся, бога видела, если его в помине нету?» Старуха взъерошилась, как хищная птица, затрясла в гневе суковатой палкой. «Антихристы! Богохульники! — зло и неистово шипела она. — Придет на вашу голову кара небесная!.. Гореть будете в геенне огненной!..» Тишка и тут не растерялся, смял на тонких губах ухмылку. «А ты слышала, бабуся, как в одночасье поплыли через речку комсомольцы и богомольцы? — спросил он. — Значит, так… В одной лодке верующие, а в другой безбожники. Не успели до середины доплыть, откуда ни возьмись ветер, штормина поднялся. Богомольцы сбились в кучу, как овечки, молитвы читают, спаси нас, господи! А комсомольцы песни поют, воду из лодки вычерпывают и гребут посильнее. Они и добрались до другого берега целые и невредимые, а богомольцы ко дну пошли! Отчего, скажи, тогда их твой боженька не спас? Где же он был?» Старуха пыталась достать Тишку палкой, но горбун увернулся, и вся ватага, смеясь и улюлюкая, рванулась за своим вожаком. Иван поверил в тот раз каждому слову Тишки, хотя позже, когда он думал об этом случае, его смущало только одно — а почему молодые парни, да к тому же еще комсомольцы, не стали спасать тонущих стариков и старух, а были озабочены только тем, как бы им самим поскорее добраться до берега, а главное — оказаться правыми в споре с богомольцами?
Повзрослев, Иван уже с улыбкой вспоминал о Тишкином рассказе, похожем на притчу. Сам он относился к верующим терпимо и безразлично. Если вера в бога кого-то может утешить, пусть человек молится хоть на деревяшку, лишь бы ему помогало. Было просто смешно и нелепо бороться с малограмотными и темными старухами и доказывать им, что религия им не нужна или вредна, когда она была для них, может быть, последним духовным прибежищем. Их вера уйдет вместе с ними, а молодые будут жить по-своему, они люди другого века, они начитанны, образованны и смогут найти смысл своей жизни в служении великой идее.
Однако нынешней весной он пережил столь странное чувство унижения и стыда за других, что до сих пор не мог забыть об этом. Это случилось во время очередных учений, когда подразделение, вымотавшись за ночной переход, сделало привал на окраине маленького районного городка на берегу шумливой, шустрой речушки, бежавшей в густых тальниках. Курсанты побросали с себя все тяжести — оружие, амуницию, легли навзничь на траву. Скинув заплечный мешок, Иван тоже повалился на землю, вытянув натруженные ноги, и закрыл глаза. А когда, отдышавшись, открыл, то увидел на синем небе белую, как бы парящую над крышами городка колокольню. Она словно явилась Ивану из детства, хотя та была и победнее и помельче, и с искривленным крестом, а тут крест то темнел, когда на него наплывала тень от облака, то разяще вспыхивал, когда открывался солнцу. И Иван не мог пересилить возникшего в нем интереса — полюбоваться этой церковью поближе. Он отпросился у командира, сказав, что хочет познакомиться с «архитектурным памятником старины». Желающих больше не нашлось, и Иван заторопился, побежал вдоль берега. Он миновал скрипучий деревянный мост над бормотавшей речушкой, выскочил на открытую площадь и здесь замер, пораженный красотой и величием собора. Он возвышался над городком, устремленный в небесную голубизну, и так подавлял серый и запыленный городок, что тот как бы в смущении отступил и еще плотнее вжался в землю. Под стать собору были лишь плывущие в вышине голубоватые льдины облаков да стаи голубей, падавших с колокольни вниз и наполнявших воздух хлопотливым шелестом крыльев. Какой-то прохожий, увидев застывшего в безмолвии курсанта, остановился и охотно пояснил, что собор построен больше ста лет тому назад, что служба в нем раньше шла на двух этажах сразу — в нижней и верхней церкви, оттого он так высок. Иван стал подниматься по ступенькам в верхнюю церковь. Дверь в собор оказалась заколоченной, но, приглядевшись, Иван обнаружил, что часть досок висит на верхних гвоздях, и если отвести три доски в сторону, то можно протиснуться внутрь. Он уже начал примериваться, когда увидел рядом с собой высокую седую женщину, видимо поднявшуюся следом за ним по ступенькам. Она запыхалась, торопясь, и, приложив руку к груди, спросила: «Вы думаете, там могут быть интересные росписи? Тогда возьмите меня. Я одна бы ни за что не решилась!» Иван придержал доски, пока женщина протискивалась через дырку, потом вместе они обошли нагромождения битого кирпича, зияющие провалы в полу, торчащие прутья железной арматуры, завалы из досок. Настенные росписи давно стерлись, лишь на потолке, под самым куполом, будто на зеленой лужайке, резвились, летая на светлых крылышках, розовотелые ангелы. Из высоких окон, как из бойниц, лились потоки света, в них роилась поднятая шагами пыль. Седая женщина долго стояла, запрокинув голову, потом она оглядела ободранные стены с белыми, похожими на огромные лишаи потеками, сделала несколько неуверенных шагов вперед, туда, где когда-то находился алтарь, и вдруг отшатнулась, тихо вскрикнув и закрыв лицо руками. Иван спросил: «Что с вами?» — но женщина, не отвечая, плакала, судорожно глотая слезы, а он растерянно топтался около нее. Он шагнул вперед — и все понял и задохнулся от чувства гадливости и возмущения. Стены алтаря были испещрены непристойными надписями, срамными рисунками, на полу по углам темнели кучи дерьма. И надписи и рисунки были намалеваны масляными красками и на такой высоте, что их нельзя было стереть или соскоблить. Иван вывел плачущую женщину из собора и, прощаясь с нею, попытался как-то утешить ее. «Не переживайте, — сказал он, словно чувствуя себя в чем-то виноватым перед ней, смягчая смущенной улыбкой свои слова. — Ну что с них возьмешь? Дикари! Хулиганье!» Женщина вытерла ладонью слезы, пристально взглянула на Ивана. «Если такое возможно, — она подавила глубокий вздох, — значит, рухнуло что-то вообще в людях». Он долго жил под впечатлением этой встречи в соборе, вспоминая, как женщина закрыла лицо руками и заплакала. И пока в избе звучал Катин голос, Ивану казалось, что кроме него ее слушает и эта седая женщина, стоит у порога в тени, тихо покачивая головой…
— Ты вроде не слушаешь? — Катя подняла на него глаза. — О чем задумался?
— Да нет, с чего ты взяла? — Иван скрыл, что остался безучастным к тому, о чем она читала.
— Видишь, какие умные люди писали эту книгу. — Она закрыла Библию, положила на ее темную обложку сжатый смуглый кулачок. — Может, я и половины того, что тут есть, не понимаю… Но иной раз будто жаром обдаст — такие попадутся слова, что всю жизнь бы их повторяла… Не веришь?
— Ну почему же? — отводя глаза, ответил Иван. — Видимо, ты что-то находишь в этом для себя…
— Девчонкой я ото́рва была! — По голосу чувствовалось, что Катя улыбается. — Водилась сроду с мальчишками, терпеть не могла кукол и тряпок — то ли дело играть в бабки или носиться верхом на прутике!.. Башкой ли где стукнусь, коленку ли в кровь сдеру, все мне нипочем, виду не подам, не зареву… Люди и теперь считают меня отчаянной. Мужика, мол, прогнала, не побоялась, все шуточки-прибауточки, смеется, зубы скалит… Это я на народе такая, не люблю, чтоб меня жалели или видели по мне, что мне невмоготу А какой-нибудь дурак поганое слово бросит, и на него у меня уже сил не хватает — на людях еще держусь, а домой при бегу и наревусь вдоволь… Знаю, что тот дурак слез моих не стоит, а все равно мочи нет, захлебываюсь…
Движимый безотчетным порывом, Иван накрыл ее кулачок своей большой теплой рукой.
— Ты чего? — спросила она.
— Да так, — он улыбнулся застенчиво и нежно. — Боюсь, как бы ты и сейчас не заплакала…
— Жалеть будешь — заплачу. — Она разжала, расслабила свой кулачок, ее рука покоилась в его руке и наливалась теплом. — Наверно, раньше нервы из проволоки были, а теперь тоньше волоса стали, вот и рвутся… Я рано начала в колхоз по нарядам бегать — хоть и тощий трудодень, а все же хлеб. Перейду в другой класс — и в поле! Бригадир чуть свет в окошко палкой стучит — выходи! Ведь он, бывало, из матери в мать погоняет, ни стыда ни совести. Да тогда ко мне и не липла как-то эта ругань, — правда, верно, у девки уши золотом завешаны, я даже бригадира жалела: ему, дескать, самому нелегко, вот он нас в три шеи гонит… Да и о какой там обиде было думать, когда лишь бы сытой быть — и ладно!..
Из палисадника доносились неясные шорохи, еле слышный перестук капель — туман собирал их на листьях сирени, они стекали на нижние ветки, оттого и рождался этот тихий перестук, будто рылись под окнами куры и клевали разбросанные там зерна.
— Отец с войны на костылях вернулся, хворый, но мы были рады-радешеньки, что живой. Другие-то не дождались своих, а наш хоть калекой, да пришел. Со всей деревни, может, несколько мужиков и вернулось, и то не все с руками и ногами. В избе нашей пусто — ни одежонки путной, ни поесть чего — у всех животы подвело. Весь колхоз исхудал, бабы да ребятишки, и работать не за что — урожая на поставки не хватало, а сами не понять как и жили… Помню, я еще совсем малая была, пять мне стукнуло, а отец меня за руку — и в поле потащил. Весной это было, еще снег не сошел, а там, где осенью картошку не успели выкопать, черным-черно народу. Прямо из-под снега выковыривали по картошке, месили ее с хвощом — знаешь такой сорняк? На кислых землях растет. Так вот его сушили, растирали в муку, замешивали с мерзлой картошкой и пекли. Сейчас подумаешь, и то озноб берет — как это мы такую гниль ели? С виду этот хлеб на сапожный вар похож, а разжуешь — глина глиной. А когда живот набьешь, есть уже так сильно не хочется… И ведь как все понимали тогда! Всем тяжело, время такое, война, переживем его — и полегше станет…
Голос Кати звучал глуховато, она сидела понурившись, но вдруг распрямилась, рука ее под рукой Ивана дрогнула, но она не убрала ее.
— Скажи, Вань… А во что ты веришь сам? Ну работа у тебя будет или служба, ты станешь ее исполнять как положено. А для души-то что?
Иван не отвел взгляда, смотрел в самую чернь ее зрачков. Наступила одна из тех редких минут в его жизни, когда он не должен, просто не имеет права быть не самим собой.
— Видишь ли, — неуверенно начал он. — Я с самого детства, ну с того, что ли, момента, когда начал думать и соображать, верил, да, по сути, и сейчас верю, что надо жить не зря, что я не трава под ногами, а человек… И не ради себя жить, а ради того, что нужно всем, каким бы это словом ни назвать… Понимаешь? Ведь и до меня тысячи людей шли на любые жертвы во имя этого, жизни свои не жалели! А для себя чего-то отдельного и исключительного я не ищу. Разве это мало, чтобы знать, что ты живешь не зря?
— Я тоже, когда за партой в школе сидела, всему верила, что учителя ни скажут. — Она снова будто отдалилась, хотя тепло их рук смешалось: они еще никогда так не были близки друг другу, как сейчас — Думала — кончу десятый, а там открывайся шире белый свет — куда захочу, туда и полечу! Инженером хочешь быть? Пожалуйста! Врачом? Милости просим! На море тебя потянуло — плыви на здоровье! Дорога никому не заказана, только старайся, не ленись!.. Нам ведь это с первого класса внушили, и если в деревне что не так и хлеба не досыта, все равно верила в песню, что молодым всегда у нас дорога, что так оно по песне все и будет!.. И еще так умом раскидывала: пускай в нашем колхозе председатель пьяница, и грубиян, и матерщинник, а вокруг него подхалимы, один другого чище, но это не значит, что всюду жизнь такая! Отъезжай от нашей деревни двести или триста километров — и там уже все по-другому… Так я и жила — пела в самодеятельности, утильсырье собирала, на танцы в клуб бегала, в избе все сама делала — просить не надо! Схоронила первым отца, потом мать, голосила, убивалась, думала, что жизни конец, что не смогу жить без них, а жизнь сильнее нас, она вон какое дерево: пришел весной черед — и оно опять в листья наряжается, будто и не стояло голое… Все человек может вынести — и голод, и разлуку, и когда самые близкие уходят из жизни, и напраслину всякую, а вот когда тебя за человека перестают считать, тут себя не пересилишь, а если и пересилишь, то сломаешься… Хуже этого ничего не бывает!
— Да, да, конечно, — как эхо отозвался Иван.
Казалось, он все это слышал от Кати раньше, но сегодня каждое слово будто звучало для него впервые и тревожно отзывалось в душе.
— Может быть, тебе неинтересно про все это? — вдруг сухо спросила Катя. — Может, в клуб пойдем?
— Говори, говори. Не хочу я ни в какой клуб…
— Не знаю, что в голову взбрело: или книжек каких начиталась, — помолчав, начала Катя, — или зло меня брало, что худое в жизни не переводится и хорошему расти не дает… В общем, надумала я тогда подать на юридический, да ты и знаешь об этом! Кто болезни лечит, а я стану людей от неправды защищать, чтоб им жить легче… И с ходу на первом же экзамене завалилась! Школа в деревне, с городской не сравнить, вот мы и сыпались что ни год во всех институтах, за десять лет наших двое только и вырвались в студенты. Наревелась, вытерла слезы и обратным ходом в колхоз. Но про себя решила: уеду из деревни, правдами-неправдами, но не останусь, до того все опостылело!.. Кое-кто из наших ребят на лесозаготовки завербовался, кто в ремесленное подался, а я на курсы медсестер наметила — буду и в институт готовиться, и профессию иметь — не помешает… Председатель у нас был дурной, а делать нечего — сжала зубы и пошла к нему справку клянчить, без нее паспорта не получишь, а без паспорта никто тебя нигде за человека считать не будет… Он, конечно, знал, куда я документы подавала, знал, зачем пожаловала к нему, но для виду прикинулся: «По какому, дескать, вопросу ко мне?» Я ему про справку, а он будто не понимает: «Постой, постой! О чем ты говоришь? Ты разве не колхозница? Или, может, собрание тебя исключило? Или ты в белоручках ходить хочешь? От земли нос воротишь? Телятинку и баранинку ты, значит, любишь, как все, от молочка и сметанки тоже не отказываешься, а добывать это все за тебя чужой дядя будет? Рабочий класс от нас продукцию ждет, а мы ему вместо благодарности кукиш станем показывать?» Долго он мне мораль читал, а я стою и глаза в пол, потом подняла голову, до каких, думаю, пор он будет надо мной измываться, и говорю, что он не имеет права меня держать в колхозе, я, мол, по советской Конституции имею право жить и работать там, где пожелаю. Закон у нас для всех один. Председатель снова меня на смех поднимает, за живот хватается, ржет на весь кабинет, а его холуи поддакивают и тоже в кулачок регочут. «Не зря, — говорит, — тебя, видать, учили! Хорошо ты про Конституцию усвоила! И права качать умеешь! Но вот про обязанности ты что-то забыла, а их тебя никто не лишал! Выходит, что и Конституцию ты читала с одного боку, чтоб тебе самой выгодно было! Где же твоя сознательность? И как же ты собиралась людей судить, на юриста учиться? Или ты бы по старинке: закон что дышло, куда повернул, туда и вышло?» Мне бы сдержаться, слезу, по крайности, пустить, как наши девчата делали, или в другой раз к нему прийти канючить, пока бы ему самому не надоело, а я не стерпела издевки и брякнула: вас, говорю, с вашей шайкой я бы точно засудила, вы бы у меня не выпрыгнули, за все ответили бы по всей строгости закона!.. Что тут было! Ровно потолок в кабинете обвалился. Холуи в один голос кричат, один даже с кулаками ко мне подскочил, а председатель стоит красный, и губы кривит, и за воротник хватается, будто воздуху ему мало! «Вон! — говорит. — И чтоб я тебя больше не видел и не слышал! Я мог бы тебя привлечь за клевету, но не буду с такой козявкой связываться! Чести много!..» Бросилась я в район, прибежала к секретарю райкома комсомола. Он мне когда-то значок прицеплял на грудь, и в комсомол принимал, и разные хорошие слова говорил. Тогда он вроде показался мне душевным таким парнем. Но он застегнулся на все пуговицы и оглох. Я ему про свое, он про свое, и вышло так, что я во всем и виноватая, все вроде понимают и живут для народа и общества, а я одна как чумовая об одной себе забочусь… Отправьте, прошусь, на целину — тогда целина в самом разгаре была. А он отвечает, что целины у нас в районе и своей хватает. И получилось, будто двое глухонемых мычали что-то, а понять друг друга не смогли… Потыкалась я в разные конторы, хотела завербоваться в лес, на стройку куда-нибудь, и всюду — как в стенку лбом. Не дал ходу мне председатель, связал, как лошадь, путами, и вышло, что будто и на вольном лугу пасусь, а стреноженная… Так никуда и не ускакала, завязла в деревне.
— А почему на другой год не держала экзамен?
— А на другой год я уже сама себя повязала, с брюхом ходила! — Катя наконец отняла руку и обхватила ею горло, но тут же убрала и безвольно опустила на колени. — Николай из армии пришел и прилип ко мне в первый же вечер в клубе. Поженимся — и все! Механизаторы, мол, в почете, хорошо зарабатываю, избу срубим, поживем, а не по душе станет — махнем куда хочешь, у меня-то паспорт на руках!.. И тетка зудит с утра до ночи, ломает меня: «Иди, Катька, а то хуже пропадешь! Николай парень хороший, хоть жизнь с ним увидишь. Не упусти, а то девок в деревне много, хоть частокол ими городи!..» Ну и уломали, а там свадьба, и пухнуть начала, и радости были недолгие — Николай скоро с катушек сорвался, и пошла моя жизнь под откос!.. Душу ровно кто вытоптал, как скотину по ней прогнали… Если бы не Витька, то, может, мучиться не стала бы, кому она, такая жизнь!
— Ну что ты! Как можно, Катюша? — испуганно воскликнул Иван, будто разглядел ясно и эту ее жизнь, и страшный конец.
В глазах ее стояли слезы.
— Не жалей меня, слышишь! — сдавленно крикнула Катя.
— Я всей душой к тебе… Катенька!
Он впервые назвал ее так, и не успела она отстраниться, как Иван наклонился и припал сухими губами к ее руке.
— Ты что это? Чего ты? Чего придумал?
В ее возгласе были и удивление, и смятение, и испуг. Она отдернула руку, прижала ее к груди и смотрела на Ивана не мигая широко распахнутыми глазами. Никто еще не целовал ей руку, но сердце прежде ума поняло все и не обиделось, а переполнилось и нежностью, и еще чем-то неведомо прекрасным, чего она не переживала ни разу в жизни.
Боясь пошевелиться, она не отрывала глаз от Ивана, тоже, казалось, смущенного своим порывом. Он сидел, опустив голову, и шарил большой рукой по скатерти стола.
А когда поднял голову и потянулся к Кате, во дворе хлопнула калитка, по крыльцу застучали каблуки, и они невольно отодвинулись друг от друга.
Тося ворвалась в избу, точно кто гнался за нею до самого крыльца и она спаслась только тем, что вбежала первой. Бурно дыша, она остановилась у порога.
— Забыла, что ли, чего? — спросила Катя. — Или кино кончилось?
— Да-а, кон-чи-лось! — Тося всхлипнула и заплакала тягуче и некрасиво.
Она была маленького росточка, худенькая, с детской, невызревшей грудью, каким-то пыльным, измученным лицом, узким лобиком, на который из-под светлой в горошек косынки лезли льняные кудряшки.
— Да что с тобой? Господи! — Катя выскочила из-за стола, бросилась к подружке. — Уж не порезали ли кого?
— Не-е-ет, не по-ре-за-ли! — заныла Тося. — Погляди, что с моей новой юбкой сделали! Первый раз надела — и всю чернилами…
— Стой! Не реви! — Катя встряхнула ее за жидкие плечики. — Руку отрубили, что ли? Подумаешь — юбка! Да мы ее в момент обновим! Скидай! Отмочим в двух-трех сыворотках, и будет еще красивше!
— Правда? — Тося смотрела на нее недоверчиво. — Неужели пятна сойдут!
— Сойдут, сойдут, снимай!
Тося вытерла кулаком слезы, сдернула с головы косынку, стала быстро стягивать юбку, но, словно только сейчас увидев сидящего у стола Каргаполова, вспыхнула и снова натянула ее.
— А ты чего уставился? — с притворной строгостью крикнула Катя. — Не можешь догадаться?
— Извините, пожалуйста, я сейчас… — Взяв пачку сигарет, Иван торопливо вышел на крыльцо.
Туман затопил уже всю деревню, во двор будто напустили пара, сквозь него смутно проглядывал сарай в глубине и рядом с ним поленница березовых дров. Виднелась калитка в сад, косо висевшая на сыромятном ремне. С реки докатился гудок, точно промычала заплутавшаяся в ночи корова, тягуче и жалобно — это подходил к дебаркадеру запоздавший катер. И этот гудок, и редкие всплески голосов на деревне, визг гармоники у клуба доносились глухо, как сквозь вату.
За спиной Ивана хлопала и скрипела дверь, крыльцо окатывал яркий свет из избы, в сенях суетливо бегала Катя, гремела железным корытом, но Каргаполов не шевелился, курил, привалясь плечом к столбику перильца. Он был недоволен собой, что не нашелся, не ответил толком на все ее сомнения и заблуждения, хотя и был убежден, что Катя искала утешение там, где его обретают только старые люди, отчаявшиеся, потерявшие веру в себя и других. И что он мог сказать, кроме общих, заученных еще в школе слов? Она и без него слышала их, вычитывала в газетах, но от частого и бездумного повторения даже самые высокие и чистые слова теряют новизну и силу убедительности. Но главное было даже не в этих словах, а в том, что сама Катя уже успела хлебнуть горя, узнать изнанку жизни, а он, со своими весьма расплывчатыми представлениями о будущем, жил пока по кем-то составленному расписанию и режиму, не ведая хлопот и забот. Он и до того, как попал в училище, жил беззаботно, потому что за ним ухаживали отец и мать. Два его старших брата погибли на войне, и родители, пережив эти страшные потери, состарившие их, всю свою нежность и любовь перенесли на последыша. Они так избаловали его и сам Иван так привык к родительской опеке, что иногда не замечал, что отцу и матери было тяжело выполнять самые обычные, будничные дела. Он мог, развалясь в гамаке, читать какой-нибудь роман, когда старики таскали, сгибаясь, ведра с водой для поливки огорода. Он прозрел лишь тогда, когда его беспощадно и зло пристыдила соседка. Теперь он, не дожидаясь просьб, едва родители принимались возиться на грядках, отбирал у отца лопату и быстро вскапывал землю под картошку. Отец и мать, как видно, в глубине души считали, что их младший сын наделен неведомым, счастливым даром и призван совершить и доделать в жизни то, что не успели его братья. Наверное, они даже верили, что ему суждено осуществить что-то большое и даже великое. Догадываясь об этом, Иван лишь улыбался про себя, но, чтобы не обидеть стариков, ни разу не выказал своего отношения к их выдумке. Пусть думают как хотят, если им от этого легче жить. Сам он не чувствовал себя готовым к чему-то героическому, способным на подвиг. Учился ровно и прилежно, без натуги получал пятерки, но не придавал им особого значения. Он ничем не выделялся среди сверстников, не считая того, что был самым рослым в классе — на голову выше, шире в плечах, на физкультуре ворочал гирями, поражая девчонок, глядевших на него с восхищением, и вызывая зависть у ребят. Сам он скорее стеснялся своей силы, как-то она связывала, сковывала его порой, и он казался себе чересчур тяжеловесным и неуклюжим.
Но однажды сила эта выручила его. В девятом классе у них появился новый учитель математики — тихий, застенчивый, близорукий человек, и ребята стали потешаться над ним, посмеиваться, порой и жестоко, над его рассеянностью и неловкостью. Ему подсовывали грязную тряпку вместо носового платка, прибивали эту тряпку к доске, один раз подставили колченогую табуретку, и учитель под хохот всего класса растянулся на полу и стал потом смущенно собирать ножки табуретки. Он не жаловался никому, и, может быть, именно безропотность и покорность учителя толкнули Ивана вступиться за него. Он как-то прикрикнул на двоих бесшабашных заводил в классе, даже и пригрозил им, что пожалуется директору. Но ребята не приняли всерьез его слов и продолжали свое. Вспыхнул скандал, ребят стали таскать к директору, приглашать в школу родителей, всю эту историю обсуждали и на собрании и на педсовете, но, кажется, больше всего был недоволен сам учитель, что обнаружил перед всеми свою беспомощность и не сумел сладить с классом. Но когда вся история так или иначе кончилась, Иван обнаружил, что весь класс объявил ему бойкот — с ним перестали здороваться и разговаривать. Три месяца он сидел на парте один, переживая общее презрение, и, хотя понимал, что все это чепуха, ему, однако, было обидно и горько. Случалось, ему свистели вдогонку, шли за ним ватагой, перешептываясь и смеясь. Он долго терпел. Но когда кто-то крикнул ему: «Ябеда! Доносчик!» — он круто повернул и подошел к замершей ватаге. «Кто это сказал?» Ребята молчали. «Эх вы, слюнтяи! На много же вас хватило!» И тогда один из заводил визгливо крикнул: «Ну я сказал! А что, неправда, скажешь?» Иван одним ударом сшиб его на землю и зашагал прочь. Тогда они набросились на него со всех сторон, и он принял бой и впервые дал волю всей своей силе, — сбивая их с ног, отшвыривая от себя, расквашивая им носы, пока они не отступили. С этого дня его перестали задирать. Полный мир был восстановлен лишь к концу года, когда все разъезжались на летние каникулы, но те двое, которые коноводили в классе, не разговаривали с ним до окончания школы. Лишь на выпускном вечере их помирили, чтобы не уходить им в жизнь с обидой, не хранить на душе неприятный осадок…
Выйдя на пенсию, родители купили маленький домик на окраине города, жили тихой жизнью пенсионеров — ездили по очереди за продуктами в магазины, меняли книги в библиотеке, читали вслух, весной и летом копались на огороде, в садике. За последние годы старики сильно сдали, особенно отец. При последней их встрече, перед отъездом Ивана в летние лагеря, старик с грустью признался: «Что-то неладное с моей памятью, Ванечка! Никогда не думал, что я скоро забуду то, чему всю жизнь учил детей. Я сейчас не мог бы решить задачку средней трудности. Все формулы исчезли из памяти, как я когда-то стирал их мокрой тряпкой с доски! Но поразительная вещь — почти каждую ночь мне снится один и тот же сон: я вхожу в класс, все ребята встают, я раскрываю классный журнал и начинаю вызывать их к доске!»
Мать проводила Ивана до вокзала и смотрела на него такими страдальческими глазами, полными слез, точно не надеялась увидеть его больше. Вокруг шумели пассажиры, тащили чемоданы и узлы, подходили и уходили поезда, и Иван истомился, дожидаясь, когда пойдет его электричка, и все успокаивал мать, стесняясь ее слабости и того, что она все еще относится к нему как к маленькому. «Ну, мама! — ловя ее сухие и беспокойные руки, шептал он. — Прямо смешно! Что мне, десять лет, что ли? И куда ты меня провожаешь — на войну или на Северный полюс? Я же буду жить в полусотне километров от вас и каждую неделю писать вам письма. Какая ты чудная!» У матери дрожали губы, подергивалось левое веко, она улыбалась сквозь слезы, часто сморкалась в платок и виновато повторяла: «Прости, Ванюша! Прости! Это я просто так… Нервы, понимаешь? Совсем стала плохая. Как худое ведро!» В суете будней Иван частенько забывал даже о своем обещании писать раз в неделю, хотя хорошо знал, что старики каждый день заглядывают в зеленый ящик около калитки — не белеет ли через дырочки конверт. А Иван просто иногда не находил что писать родителям, так однообразно складывались дни — лекции, тренировочные прыжки, ночные тревоги, дни, скрашенные свободными двумя-тремя часами, когда он мог посидеть с книгой в читалке, или вот эти субботние увольнительные в деревню, о чем он пока умалчивал, опасаясь растревожить стариков. А то начнут терзаться и фантазировать — у кого он бывает, да как бы не попал в дурную компанию, не пристрастился бы к вину, или, хуже того, — не связал бы свою жизнь с какой-нибудь случайной женщиной. Что он в этом понимает, их мальчик?..
— Перекур кончился! Заходи! — крикнула, приоткрыв дверь, Катя.
Она сидела на корточках около оцинкованного корыта и замачивала в голубоватой сыворотке Тосину юбку, а Тося, повеселевшая, вышагивала босыми ногами по половичкам и о чем-то рассказывала, взмахивая худенькими руками, растопыривая тонкие в чернильных пятнах пальцы. Она походила на девчонку в своем темно-коричневом форменном платье, еще оставшемся от школьной поры, с тонкой худой шеей, остро торчащими коленками. У нее была короткая прическа под мальчишку, вздернутый носик с легкими веснушками, похожими на махорочную пыльцу. В выражении ее светлого и улыбчивого лица не осталось уже и следа от недавнего огорчения, она умылась, щеки ее блестели, точно смазанные жиром, серые глаза поблескивали.
— Так что же натворил этот, обормот? — спросила Катя.
— Наш-то заводила, может, и не стал бы выламываться, если бы не красносельские ребята! А те ввалились посреди сеанса, и началась свалка.
Каргаполов усмехнулся, представив, что иногда творится в клубе. Во время сеанса там могут ходить между рядами, тискать девок в углу, и те с притворным ужасом взвизгивают, хохочут. Парни, подперев спинами стену, попыхивают папиросками. Иногда затевалась не то драка, не то игра, кончавшаяся таким гвалтом, что уже нельзя было услышать с экрана ни одного слова. С грохотом валились скамейки, кто-то дурашливо орал, будто его душили. Если на экране начинали целоваться, то раздавался залихватский свист, неслись со всех сторон подзадоривающие возгласы: «Взасос ее! Взасос!» Наверное, поэтому взрослые люди и редко ходят в клуб.
— А тут, как на грех, лента порвалась! — расхаживая по избе, Тося хрустела сведенными в замок пальцами, и было трудно понять, что побеждало теперь в ее голосе — то ли насмешка над тем, что вызвало ее слезы, то ли бессильное раздражение против того, с чем она не могла сладить, — Вот тогда Воронок и начал выкобениваться! Схватил с подоконника бутылку с чернилами — я их утром развела, чтоб лозунги писать! — и пошел куда ни попадя брызгать! Кому в лицо, кому на кофточку… Мне вон всю юбку разукрасил! Выпил на рубль, а ломался на сотню! До того злость взяла, а сделать ничего не могу — хоть становись посреди клуба и вой в голос…
— И некому было унять этого дурака? — возмутился Иван. — А из нашего училища тоже никого — ни курсантов, ни солдат?
— Ха! Нашел заступников! — Тося передернула худенькими плечиками, рассмеялась. — Да они, если хочешь знать, тише воды и ниже травы сидят — боятся мундир испачкать. А может, опасаются, как бы их после танцев в темном переулке не встретили…
— Ну, это ты брось! — Иван отмахнулся. — По одному или двум трусам не суди обо всех! А почему не позвали милиционера?
— Три ха-ха! Ты что, нашего участкового Мелешкина ни разу не видел? Тогда могу тебе представить! — Тося присела на венский стул, заложила ногу на ногу, чуть откинулась назад и, сдвинув светлые бровки, нарочито громко откашлялась. — «Что у тебя, опять ЧП, товарищ Черемушкина? Неужто кто-то матюгнулся в клубе и ты жаловаться прибежала? Не можешь никак привыкнуть? Беда мне с тобой!.. И когда ты освоишься с обстановкой на своем участке? Я вон когда мат долго не слышу, то мне даже не по себе становится… Как бы, думаю, чего не приключилось, не к добру это, когда народ притихнет. А ежели он на свой манер душу отводит, то считай, что никаких происшествиев не предвидится! А привлекать людей за мат я тоже не могу — так я весь колхоз пересажаю и засужу, а кто работать будет? Тюха, Матюха да Колупай с братом?.. Так что ты мне панику не разводи! Когда в наличности будет преступление, вот тогда сигнализируй — мне недолго кобуру нацепить… И старайся по своей линии — жми на разные культурные мероприятия… А теперь сматывайся, некогда мне с тобой вести разъяснительную работу — мне вон сегодня нужно еще десять яблонь окопать да забор укрепить, чтоб чужие свиньи не залезали. Так что покедова! Привет местной интеллигенции!»
— Ну в точности! В точности! — Катя задохнулась от смеха, потом, не удержавшись на корточках, села на пол и раскачивалась, смеясь. — Прямо талант у тебя, Тоська! Ей-богу! Да тебя в любом театре примут! С руками и ногами оторвут!
— Выходит, пока не прольется кровь, ему делать нечего? — Лицо Ивана было стянуто суровым, неулыбчивым выражением.
— А что, он должен грозить всем своим наганом? — Катя неожиданно заступилась за участкового. — Ему же тут век доживать! Могут и голову кирпичом проломить. Сто ищеек приводи — следа не найдут… Он хоть и власть, но может и в штаны накласть!
— А может, Тося, в газету написать? — спросил Иван.
— Был у нас корреспондент, а что толку? — Тося смешно шмыгнула носом. — Фельетон напечатали, посмеялись, а потом все пошло по-старому… Правда, приезжал один важный дяденька из района, покружил вокруг клуба, как кот вокруг горячей сковородки с кашей, навел на меня критику и укатил!..
Стоило ей заложить руки за спину и слегка выпятить живот, как она мгновенно преобразилась, и вот уже по горенке ходила не худенькая девчонка, а солидный толстячок с чванливым и надменным выражением лица. Катя прыснула в кулак и снова надломилась в смехе.
— Ой, Тоська! Допрыгаешься, окаянная душа!.. Привлекут тебя куда следует!.. Вот будешь тогда знать, как людей передразнивать!..
— А-а, пускай!
Тося встряхнула льняными кудряшками, прошлась по половичкам, притоптывая босыми ногами, кокетливо поводя узкими плечиками, приводя их в дрожь, как будто на груди ее, как у цыганки, звеняще билось монисто, пропела тоненьким голоском:
— За что же он критиковал тебя? — улыбнулся Иван.
— Да за фанерные щиты, что у клуба стоят, — видел? Наглядная агитация называется!.. Я бы их получше намалевала, да краски нету, а в сельсовете не допросишься… Уж два раза на свои покупала, а потом плюнула — обойдется, мол. И дяденьке тоже, не подумавши, говорю: «Без щитов этих мы прожить можем, вы бы нам баян или балалайки и гитары достали, ребята хоть трынкали бы». Тут он и вышел из себя, закипел, как самовар, зафыркал. «Вы что ж, против наглядной агитации?» — спрашивает. Здесь я уж скумекала, что ерунду сболтнула, и делаю ему такие глаза, что ему самому неловко стало. С чего, говорю, вы это взяли? Как же, дескать, мы без этой агитации можем? Гляжу — мой дяденька немного оттаял, подобрел. Похлопочу, мол, и насчет баяна и прочего инструмента. И вообще, говорит, заходите, если встретятся трудности!.. Хорошо, что я вовремя сообразила, что к чему, а то он прищемил бы мне мой длинный язык!..
— А чего их бояться, бюрократов всяких? — Катя поднялась, стряхнула в корыто капли с рук. — Кричать они все мастера, а как до дела, так ума не хватает — нужно к соседям бежать, чтобы в долг занять.
Тося вздохнула, прошла к порогу, где стояли ее туфли с низкими стоптанными каблуками, сунула, не глядя, ноги в них, но не вышла в сени, а присела на табуретку, и лицо ее опять поскучнело.
— Томит меня что-то нынче, — тихо пожаловалась она. — Ноет и ноет под сердцем… Скажи, Ваня… — она покраснела жгуче, до слез, — а Андрея почему нет? Не отпустили его?
— У твоего Андрея сейчас мертвый час по режиму! — смеясь, сказала Катя, но, взглянув на подружку, осеклась. — В сенях он лежит, под лестницей… Да не падай в обморок, не раздувай ноздри — ишь, побелела!.. Ничего с ним не стряслось, просто перебрал малость!
Не слушая больше, Тося выскочила в сени, но тут же вернулась, и лицо у нее было такое гневное и красное, что казалось, она сейчас не выдержит и закричит. Но она пересилила себя и спросила с тихим укором:
— Ну как вам не стыдно? Зачем вы напоили его?
— Он что, грудное дитя, что ли? — отозвалась Катя. — Мы ему бутылку с соской в рот не совали, чтоб он пил молочко от бешеной коровки…
— Успокойтесь, Тося! — Каргаполов подошел к девушке и положил руку на ее плечо. — Гуляли тут охотники на берегу, а мы шли мимо и оказались в компании… Из лагеря пошли — не поели, вот он и опьянел от полстакана коньяку!
Тося закрыла ладонью глаза, постояла так, и когда отняла ладонь, лицо ее снова было спокойным и светлым, но и спокойствие и светлость были какими-то застывшими, ледяными.
— Я пойду. — Она помолчала. — Заведу радиолу, поставлю новую пластинку — купила на днях… Вы-то придете?
— Конечно, — пообещала Катя. — Дадим немного поспать Андрею и нагрянем втроем! Иди — и не мути себе Душу…
— Да я ничего. — Голос Тоси уже потеплел, и теперь в него просочилась обида. — Вот ты же не стал пить, Ваня? А он почему? С какой радости?
Не дожидаясь ответа, она махнула рукой и выскочила в сени. Дверь так громыхнула, что в посудном шкафике тоненько звякнули рюмки.
Иван и Катя стояли посредине избы в полной тишине, прислушиваясь к удалявшимся шагам.
— Жалко девку, — Катя вздохнула. — Душевная, жалостливая — все готова отдать, лишь бы другому человеку было хорошо, а сама абы как… Пропадет она тут ни за что ни про что…
— Ее же никто насильно здесь не держит? Она-то вольная птица — у нее ведь и диплом, и паспорт есть.
— И куда она с дипломом и с паспортом? Те же невеликие деньги в любом месте с ее образованием, а на них и не расцветешь и не увянешь, будешь хлеб с картошкой жевать, и только! Да и любит она свою работу. В деревне можно и огородом прокормиться, и молоко подешевле, а рубли на одежонку сберечь! Досидит в девках до последнего срока, пока не отчается, а потом за первого попавшегося пьянчугу выйдет и будет с ним всю жизнь мыкаться. Она ведь не знает, что Андрей на последнее свидание явился… Все боюсь, чтоб не сломал кто походя ее жизнь — как те березки нынешней весной!
— А что с березками? — спросил Иван, избегая неприятного напоминания.
— Сажали мы весной березки около клуба, ребятишек из школы позвали — они ямки копали, мы с Тосей воду на коромыслах таскали, поливали, чтоб лучше прижились. От этих березок ровно светлее стало вокруг, а через недели две они листок выбросили… Мы с Тосей прямо наглядеться на них не могли. И что думаешь? Ночью кто-то взял и поломал их все до одной или с корнем выдрал!
— Вот паразиты!
— И откуда в человеке такое — исковеркать, испоганить, наплевать в душу? Нате, мол, вам, не радуйтесь шибко! Мы вот захотели — и всю вашу красоту пополам через колено!.. Да разве эту заразу выведешь когда? Сроду она не переведется!..
— Нет, нет! Переведется! — с жаром отозвался Иван и шагнул к Кате, стараясь поймать ее взгляд. — Для этого мы и живем, чтобы все это до конца вывести! Не дураками же движется жизнь, а умными людьми, пойми ты!.. Надо бороться за человека, за его сознание…
— Так-то оно так, — Катя не расставалась с горькой ухмылкой, — но возьми тех же охотников на берегу… Вроде и обличье у них культурное, а нутро-то все равно все из старья — все шитое и перешитое, на одних заплатках держится…
— А я думал, они понравились тебе! — поразился Иван. — Или ты Николаю отказать не могла?
— Вот и не угадал! — Лицо Кати осветилось плутоватой улыбкой. — Это я, Ваня, чтоб тебя позлить!
— Выдумывай!
— Нет, правда! — Катя мотнула головой. — Как Андрей признался, что вы прощаться пришли, так мне все стало трын-трава! Прощаться так прощаться, хоть дым коромыслом!
— Зачем же ты так? Вот чудная! — На душе у него вдруг стало легче. — Разве ты не видишь, что ты значишь для меня? Я ведь о тебе день и ночь думаю…
Он говорил ей что-то еще — бессвязно и торопливо, казалось, для того, чтобы самому утвердиться в том, что зрело в его душе с той минуты, как он очутился с Катей в избе: он должен увезти ее из деревни, он не имеет никакого права оставлять ее здесь. Но что же мешало ему до этого последнего свидания сознаться в том, что в его жизни нет и не будет более близкого и родного человека, чем Катя?
Она смотрела на него в счастливой растерянности, то смежая густые ресницы, то, как от испуга, распахивая их широко, и тогда в глубине ее темных зрачков что-то начинало мерцать, завораживая, делая ее еще более прекрасной. Он завладел ее руками, качнулся и припал пересохшим ртом к ее губам. Пол поплыл под ногами, как плот по реке, избу как заволокло туманом, и на какое-то время они потерялись в нем, забыв обо всем на свете, не в силах оторваться друг от друга…
— Постой!.. Ваня!.. Дай передохнуть, — тихо попросила она, чуть отстраняясь, в голос ее проникла дрожь, и дрожь эта странно волновала и тревожила Ивана. — Пойдем на волю, душно тут…
Он послушно вышел следом за нею в сени, спустился по ступенькам крыльца во двор, белесый от тумана. Держась за руки, как дети, они постояли с минуту в сырой, сочащейся невидимыми капельками тишине, потом, не сговариваясь, пошли к калитке, ведущей в сад, шагнули в нее разом и, на мгновение застряв в проеме, замешкались… Катя засмеялась счастливо и беззаботно, а Иван снова обнял ее, нашел ее теплые губы. И когда уже нечем было дышать, она отстранилась, пружинисто оттолкнулась руками и быстро-быстро пошла в сумеречную, будто залитую полой водой глубину сада, но Иван догнал ее, притянул к себе, и, чуть покачиваясь, сбиваясь с тропинки, каждую минуту останавливаясь и целуясь, они побрели мимо выплывающих из тумана черных деревьев, не чувствуя летящих сверху холодных капель. Перед раскрытой дверью амбарчика, глянув в темный провал его, они замерли, прерывисто дыша и как бы не решаясь переступить через низкий порожек, затем нырнули в густой, дохнувший запахом свежего сена мрак и прижались друг к другу. Иван вдруг оробел, сотрясаемый внутренней дрожью, он держал ее за плечи, точно боялся, что стоит ему отнять руки, как она оторвется и исчезнет, растает в этой темени. А может быть, он робел совсем от другого, потому что никогда в жизни, если не считать нескольких случайных встреч, не прикасался так близко к тому, что было и жгучим желанием, и любовью, и тайной. А руки не знали стыда и замешательства, они торопливо обшаривали Катю, и она, помогая им, подчинялась каждому их движению.
— Ну чего ты? Чего? — расслабленно и нежно вышептывала она. — Пуговки все оборвешь, дурной… Погоди, я сама…
Оглушенный ударами крови в висках, Иван уже не слушал ее, весь во власти мучительного нетерпения, и Катя отступила перед его настойчивостью. Блуждая по амбарчику, они очутились около деревянной кровати в углу, и все, чего Иван добивался, произошло так быстро, что он удивился и отпрянул, испытывая не облегчение и радость, а унижение и стыд. Ему казалось, что он в чем-то обманул, обделил доверившуюся ему женщину и теперь любые слова бессильны вернуть ее. Зарывшись лицом в подушку, он подавленно молчал, пока Катя не притянула его голову к себе на грудь, не запустила пальцы в мягкие кольца его волос.
— Не мучайся зря, Ваня, не страдай! — по-матерински ласково утешала она. — Ты же парень еще, а не мужик, в силу не вошел… Полежи рядышком, отдохни, и все будет как надо… Слышь?
— Я люблю тебя, Катя! Люблю! — благодарно шептал Иван, растроганный тем, что она поняла его терзания и муки и заранее простила ему все. — Хочешь, завтра поженимся?
— Не торопи судьбу, Ваня… Может, тебе совсем другая женщина нужна, покультурнее меня… Что я тут в Белом Омуте видела?
— Ты лучше всех! Ты сама не знаешь, какая ты! — пылко убеждал Иван, гладя ее руки и обдавая жарким дыханием. — Мне ничего не надо, кроме тебя…
— Нашел кралю — как бы не украли! — Катя довольно и тихо засмеялась. — Я вон иногда думаю — а есть ли у меня парнишка или я еще в девках бегаю? Витька на другой год в школу пойдет, а у меня ветер в голове… Или это потому, что я еще не жила на свете, ни ласки, ни хорошего слова не слышала?.. Вот и с тобой лежу рядом, а кто я тебе — ни жена, ни девка, ни любовница, и нисколько мне не совестно…
— Как ты можешь так говорить? Может, чище и добрее тебя никого на свете нету, а ты еще перед кем-то каяться хочешь!
— Все равно. Не обманись, отмерь сто раз, прежде чем меня с моим довеском брать!
— Да для меня Витя то же, что и ты!.. Раз он твой, значит, и мой! Пойдем завтра с утра в сельсовет и распишемся!
— А завтра нас никто не распишет. — Катя снова засмеялась. — Забыл, какой завтра день? Воскресенье! Выходит, зряшные твои хлопоты. До понедельника не опомнишься, так и быть — пойдем! Я баба рисковая, мне терять нечего… Неужто и ко мне счастье во двор заглянуло? За что? Чем заслужила? Может, тем, что ждала и бог услышал про меня и пожалел…
Таким быстрым был переход от смеха к слезам, что Иван растерялся, услышав, что Катя всхлипывает.
— Что с тобой? Отчего ты плачешь?
— Видно, от радости… Прости меня, Вань…
Он гладил ее влажные щеки, вдыхал аромат кожи и волос, робко и нежно касался ее губ, и она притихла у его бока, обмякла, дышала ровно и покойно, точно забралась на высокую гору и могла теперь неторопливо отдышаться.
За стенами амбарчика шарил по кустам откуда-то прокравшийся ветер, порывы его все усиливались, иногда он налетал на железную крышу, и тогда казалось, что кто-то бежит по ней, проминая гулкие листы. Потом все стихло, лишь изредка срывались с веток над крышей гроздья капель и вразнобой барабанили по железу. Не давая отстояться тишине, через равные промежутки начинал высверливать сверчок, пахло сохнущей травой, в раскрытую дверь амбарчика волнами наплывал влажный воздух. Иван и Катя лежали, тесно прижавшись друг к другу, не шевелясь.
— Вань, мы же на всем чистом лежим, — сказала Катя. — Я все сегодня сменила — и простыни, и пододеяльник, и наволочки… Давай разденемся.
Иван соскользнул с кровати и, стоя в темноте, скорее догадывался, чем видел, как раздевалась Катя: вот стукнули об пол ее сапожки, полетела кофточка, прокорябав пуговкой по стулу, зашелестели чулки, и что-то еще шуршало, срывалось и опадало в двух шагах от него, и каждый звук рождал в нем напряженное, как боль, ожидание.
— Ну, где же ты? — Тихий, до странности изменившийся голос Кати взволновал его до головокружения. — Ты почему не отзываешься? Или ты сбежал куда?
— Ты скажешь…
— Иди сюда, хозяин мой…
Иван беспорядочно и суетливо сбрасывал с себя гимнастерку, брюки, раскидал куда попало и слепо, на ощупь пошел на этот сводящий с ума шепот, пока на него не повеяло ее жарким дыханием, пока рука его не скользнула по голому плечу и не легла на дрогнувшую под ладонью теплую налитую грудь. Он лег лицом в жаркую ложбинку грудей, и перехватывающий дыхание голос Кати наполнил его желанием.
— Не торопись, Ваня… Я же вся тут… Вся твоя… Не торопись…
В избе Тося еще крепилась, но стоило ей выскочить за калитку, как она не выдержала и, надрывно всхлипывая, спотыкаясь, побрела по улице, растравляя душу горькой обидой. Она так издергалась за нынешний вечер, пока дебоширили в клубе красносельские, что на Андрея у нее уже не хватило сил. И если бы не нужно было идти в этот опостылевший клуб и устраивать там танцы, она убежала бы, спряталась от всех, чтобы никого не видеть и не слышать…
Хлюпала под ногами пыль, в густой испарине тумана проступали мутными пятнами огни изб и тут же истаивали, расплывались в накопившихся слезах. Тося шла вслепую, не чувствуя ни вязкой и зыбкой, как песок, пыли, ни удушья тумана, и ей казалось, что вся деревня проваливается в безвестье и мрак, плывет под водой и ее, Тосю, несет, точно щепку, в необоримом потоке…
«Перестань реветь, дурочка, — уговаривала она себя. — Перестань! Неужели ты на самом деле поверила, что встретила того человека, о котором мечтала все годы, поверила, что он каждую субботу приходит в Белый Омут ради тебя, а не потому, что ему нужно как-то убить время и поволочиться за какой-нибудь девушкой. Ведь любая готова повиснуть на шее, лишь бы ее пригрели ласковым словом, лишь бы не быть одной, не мучиться неприкаянностью, давящей скукой сельских вечеров. Почему ты решила, что он не чета деревенским парням, что в нем есть что-то особое, нездешнее? Не потому ли, что он поманил тебя чем-то несбыточным, и ты загадала уехать отсюда вместе с ним, навсегда проститься с Белым Омутом?»
Андрей однажды появился на танцах, и с этого вечера Тося потеряла покой. Может быть, она и не обратила бы на него внимания — с первого взгляда все курсанты в защитных гимнастерках казались ей на одно лицо, — если бы Андрей не проявил сам необычную для случайного знакомства прямоту и настойчивость. Едва зашипела стершаяся пластинка в радиоле, как он уверенной походкой пересек зал. Тося заметила его, когда он остановился в двух шагах от нее. Он опустил руки по швам, церемонно поклонился и даже прищелкнул каблуками, встряхнул волнистым чубом, поднял голову, и Тося смешалась — взгляд его темно-карих глаз был внимателен и серьезен. Она всегда различала, когда к ней подходили просто так, чтобы прокружить очередной вальс, или ради нее самой, как это было на этот раз. Она не знала, как угадывала эту разницу, просто чувствовала ее, поэтому, долго не раздумывая, поднялась, положила руку на плечо курсанта и подчинилась его движениям. Ей нравились вот такие грубоватые, мужественные, по ее понятиям, парни — скуластые, большегубые, с упрямыми подбородками, обладавшие, как ей представлялось, характером резким и надежным. Он весь вечер не отходил от Тоси, но эта неотступность и решимость были ей по душе. После танцев он терпеливо дожидался, когда она погасит огни в клубе, повесит на дверь замок, и вышло как-то само собой, что они пошли не домой, а в рощу, откуда доносились взрывы смеха и бренчание гитары. Плыла над деревней полная и ясная луна, и так легко дышалось, и так хорошо было идти рядом с этим незнакомым парнем и напевать вполголоса. Внизу, под обрывом, сумрачно поблескивала река, на другом берегу полыхал костер рыбаков, и рыжее пламя кидалось, как собака, к воде и жадно лакало ее. Андрей долго молчал, как бы завороженный открывшейся с косогора далью, заречными лугами, густой чернью далекого бора, потом стал вспоминать о своей школе, об учителях, и Тосе было до изумления легко и свободно с ним, как будто они просидели несколько лет за одной партой и теперь, случайно встретившись, говорят о том, что им обоим и дорого и близко. Узнав, что и она любит Есенина, он обрадовался: «Хотите, почитаю, что помню?» Они присели на траву возле раскидистой липы, и, привстав на одно колено, он прочитал то, что Тося и сама помнила и любила:
Она смотрела в его бледное в лунном свете лицо, отвечала ударами сердца на его голос — тихий, распевный, полный воодушевления, неведомое прежде чувство подмывало ее душу, никогда еще за всю свою жизнь она не была так счастлива, как в этот вечер, и уже страшилась, что все вдруг исчезнет, как небыль, и она снова останется одна. Лился с вышины неба призрачный свет, самозабвенно щелкал, перекатывая звонкую горошину в горле, соловей, по-прежнему тренькала где-то гитара и, вторя ей, пела где-то девушка. Тося и Андрей просидели в роще до рассвета, потом она проводила его до спуска на паром, и он, стиснув ей руку на прощание, побежал вниз по тропинке, остановился под косогором и крикнул, что придет непременно в следующую субботу. Паром еще не ходил, Андрей вскочил в лодку и поплыл, работая одним веслом, и Тося стояла на косогоре до тех пор, пока лодку не накрыла тень берега… Всю неделю она жила как в тумане, бегала, не чуя под ногами землю, напевала вполголоса, улыбалась, не в силах свести непослушные губы, просыпаясь, вспоминала об Андрее, думала о нем непрестанно, точно он бродил за нею по пятам и напоминал о себе. В долгожданную субботу она несколько раз выбегала на косогор, вглядываясь в заречную даль. Но Андрей явился в клуб уже после киносеанса, перед танцами, и снова уверенно пересек зал, и Тося поднялась ему навстречу, уже никого не видя вокруг. Она сразу забыла обо всем, что собиралась сказать ему в первую минуту их встречи. В тот вечер, когда он уплыл за реку, ей показалось, что она забыла рассказать ему о чем-то важном, и все дни хранила недосказанное. Андрей влетел в клуб. Как ветер, как вихрь, закружил ее в первом же танце, и все, о чем она старалась не забыть, потеряло всякое значение рядом с тем, что он прибежал на первое в ее жизни свидание, и ей хотелось только слушать его голос, смеяться, отвечать ему, не отрывая глаз от загорелого и уже чем-то родного лица.
Тося выросла на окраине районного городка, на зеленой улочке, поросшей гусиной травкой, в низеньком домике с тесовой крышей, с белым облаком сирени в палисаднике, с несколькими яблонями в огороде, за которым журчала, прячась в тальники, речушка. В детстве речушка казалась Тосе большой, в ней можно было даже утонуть, а с годами она словно сужалась и мельчала на глазах, однако и теперь являлась в снах, играла солнечной рябью на песчаном перекате, полоскала зеленые ветки ив, слепила белым оперением гусиной стаи, выплывавшей из-за поворота. Тося была единственной дочкой в семье, отрадой и тихой радостью родителей, в меру балованной и капризной, в меру тщеславной и самолюбивой. Возвращаясь из школы, Тося забегала к матери в аптеку, и та совала ей конфетку или какую-нибудь безделицу, потом она шла в заготовительную контору, где работал бухгалтером отец, и подкрадывалась к раскрытому окну, у которого он сидел. Смотрела, как отец, в синих нарукавниках, гоняет сухие, трескучие костяшки на счетах, сосредоточенный и отчужденный, и вдруг испускала дикий вопль. Отец дергался на стуле, лицо его на мгновение застывало, но тут же обмякало, он шумно вздыхал и качал головой. «Ах ты, дурочка моя! — вставая из-за стола, говорил он и тянулся к подоконнику, чтобы потрепать ее светлые кудряшки. — Да разве так можно? А если ты меня на тот свет отправишь? Ох, несмышленыш!» У окна, закрывая свет, рос толстый разлапистый тополь, в густой его кроне щебетали воробьи, весной летел с веток белый пух, оседал вдоль тротуара, запархивал на подоконник, плавал по комнате. Отец сдувал пушинки с бумаг и нарукавников, а иную поднимал сильным выдохом в воздух, и она долго плавала под потолком, прежде чем осесть на пол. От матери пахло аптекой, лекарствами, и Тося так и не сумела привыкнуть к этому запаху, зато отцу этот запах нравился, и, когда ему случалось приболеть, он запрещал звать доктора и обычно отшучивался: «Обойдусь и так! Надышусь около тебя, мать, и буду здоров!» Едва Тося из хилой голенастой девчонки начала вырастать в тоненькую и стройную девушку, как мать затревожилась и стала внушать ей строгие правила поведения, да так застращала ее, что Тося долгое время дичилась и сторонилась парней. Немало огорчений причиняло ей то, что она была маленького росточка, и высокие кавалеры, когда она являлась с подружками на танцы в районный Дом культуры, не торопились приглашать ее. Поначалу она терзалась и мучилась и ревела от обиды и унижения. Что толку подпирать спиной стенку и ждать, когда кто-нибудь подойдет к тебе и облагодетельствует приглашением, или, забившись в полутемный угол, смотреть оттуда, как проносятся мимо счастливые подружки? И назло всем она выбрала себе в кавалеры мордастую Кланьку, продавщицу из продмага, которую тоже не жаловали парни, и та, смешно шмыгая носом, напористо вела Тосю сквозь толпу танцующих, и другие пары опасливо уступали им дорогу. Кланька была запанибрата с парнями, курила, забористо ругалась, если ее задевали или обижали, и позволяла, чтобы ее походя хлопали по плечу. Пылая от стыда и злости, Тося не раз пыталась наставить подружку на путь истинный, но Кланька только посмеивалась: «А пускай! Что, с меня убудет, что ли? Я вон какая толстая и гладкая!» Однако Кланька неожиданно вышла замуж, и, судя по всему, удачливо — за машиниста тепловоза, случайно забредшего в Дом культуры. Второй раз он увидел Кланьку за прилавком магазина, и через две недели они уже гуляли свадьбу, а через шесть месяцев Кланька ходила в сером халатике-спецовке и гордо носила впереди себя округлый живот. А за Тосей начал ухаживать шофер из пригородного совхоза — высокий, вихлястый парень, но однажды он обидел Тосю, и она перестала с ним гулять. Танцуя, он зажал зубами папироску и, вытянув журавлиную шею, обмотанную полосатым шарфом, повел ее в танце. «Брось папироску! — сказала Тося. — Брось, или я уйду!» Шофер искренне удивился: «Ты чего взъелась, коротышка? Рази я тебе дым в лицо пущаю? Скажи, пожалуйста, какая антеллигенция! Присохни и не тявкай, раз при мне находишься!» Тося вырвалась и убежала. Недели две не ходила на танцы, а когда явилась, у нее нашелся новый партнер — здоровенный грузчик из райпотребсоюза, огненно-рыжий, веснушчатый и редкозубый. От него, правда, попахивало иногда винным перегаром, но на танцы он приходил трезвый, в отутюженном костюме, при галстуке, вел себя степенно и учтиво. Но стоило разрешить ему проводить ее, как притянул ее на лавочку, начал обнимать и задирать подол. Она царапалась, плевалась, хотела уже крикнуть на всю улицу, но парень зажал ей рот влажной ладонью, и она чуть не задохнулась от омерзения и тошноты. Она не помнила, как изловчилась, высвободила руку и, плача, стала хлестать его по щекам, и он отпустил ее. Возвратись домой, она старательно вымыла лицо и руки, переоделась во все чистое, но и после этого ей казалось, что прилипчивый запах перегара, табака и пота преследовал ее…
И Тося решила уехать из опостылевшего ей городка, где все ее знали, где для всех она была девчонкой и где ее жизнь не сложится счастливо, сколько бы она ни старалась. Она не стала сдавать экзамены в фармацевтический техникум, как того хотела мать, а поступила в школу культпросветработников, два года старательно и увлеченно играла в спектаклях, вела партию альта в оркестре народных инструментов, постигала музыкальную грамоту и полгода тому назад, в самую ростепель, получила назначение в Белый Омут. Она ехала в колхоз, который, как ей рассказывали, славился и богатством, и всякими новшествами — там впервые опробовали «елочку», доильную установку, принесшую хозяйству громкую известность, и «электропастуха», справлявшегося с большим стадом при помощи переносимых столбиков и проволоки, по которой был пущен слабый ток. Получалось вроде, что Тосю выделили как отличницу, посылая ее в такое хозяйство, и она собиралась и ехала туда с тревожным чувством: а придется ли она там ко двору, сумеет ли наладить все так, как мечтала, как ее учили и наставляли в школе? На станцию за ней прибыла подвода, и возчик, огромный детина в позеленевшем тулупе и косматой шапке, хлопая рукавицами, ввалился в зал ожидания и крикнул: «Ну, кто тут в Белый Омут хочет ехать?» Тося сидела на широком диване с высокой спинкой, кроме нее, в зале никого не было, она подхватила фибровый коричневый чемоданчик и шагнула навстречу мужику: «Вы, наверное, за мной!» — «Не-е, девка! — возчик помотал головой. — Я тут заведующую в наш клуб должен везти!» — «А я и буду заведующая! — Тося покраснела, но выдержала насмешливый взгляд возчика. — Что это вы так подозрительно меня разглядываете? Вы что, ждали девку с коломенскую версту или с силосную башню?» Мужик заморгал белесыми ресницами, широко заулыбался: «Поедем, раз назвалась. Ум, он не по росту, поди, отпускается и опять-таки не на вес! Просто я давно таких маломерок не видал!» Мотало на раскатах розвальни, набитые хрустящей соломой, от нее веяло запахом слегка примороженных яблок. Тося вбирала в себя этот холодноватый винный аромат, хмурилась от слепящего снега, улыбалась неизвестно чему. Все ей было по душе — и рыхлая дорога, убегающая на изволок, и просторное небо над нею с первыми весенними проталинами, с текучей голубизной, и стекленеющий воздух над заснеженными полями, и синеющие на горизонте нагие перелески. «Только бы не пристало ко мне это нелепое прозвище, — думала она, косясь на возчика. — Окрестит маломеркой, потом не соскребешь!» Но возчик, казалось, забыл не только о том, как назвал ее, но и о ней самой — посвистывал, дымил махрой, матюгался, понукая лошадь концами вожжей, крутя их над головой. «Послушайте! — Тося наконец не выдержала. — Зачем вы так ругаетесь? Вы же пожилой человек, у вас, наверное, есть дети… Или вы считаете, что лошадь не поймет вас без этих поганых слов?» Мужик заржал, запрокидывая голову, смеялся до слез и кашлял, потом притих, отдышался, и странно и чуть виновато прозвучал его ответ: «Лошадь, она к этому делу привышная, чего с ней сделается! — Он немного помолчал и вдруг круто обернулся к Тосе, чуть не сворачивая шею: — А ты сама-то, девка, откуда будешь? Пошто это тебе в диковинку?» — «Отец и мама никогда не ругались, я ни одного плохого слова от них не слышала». Возчик долго пребывал в глубокой задумчивости, точно Тося задала ему трудную задачу, цыркнул слюну сквозь зубы. «Нам без выражениев никак нельзя! — мрачновато проговорил он. — Иной раз так подопрет, что одним матом и спасаешься! А то можно и бабу покалечить, и ребятишек. Выкричишься — и вроде полегчает на душе, и дальше жить можно… Да и разве я ругаюсь, девка? Ты настоящей ругани еще не слыхала, я-то свои слова выплевываю, как шелуху от семечек. Поживешь у нас — обтерпишься, не станешь же каждый раз уши затыкать». Позже Тося не однажды вспоминала слова возчика, потому что в Белом Омуте — и это было удивительно — ругались почти все — мужики, бабы, старики и старухи, парни и девки, подростки и даже дети. Иногда казалось, что у людей просто не хватает слов, чтобы по-иному выразить свои чувства и мысли.
Самое сильное потрясение Тося пережила на ферме, куда однажды направилась на вечернюю дойку, чтобы почитать дояркам свежую газету и побеседовать с ними как агитатор. Клонилось к закату багровое солнце, бросая на луговину теплый оранжевый свет. Все затихло, дышало умиротворением и покоем. Розоватым облаком вставала пыль за стадом, бредущим по дороге к загону, плескалась за тальниками река, ясно и чисто раздавались голоса доярок, звякали подойники, скрипели воротца, хлестал бич пастуха, словно кто-то стрелял холостыми зарядами. Тося с тихим волнением смотрела на облитые румянцем, загорелые лица женщин, пышущие здоровьем и скрытой нежностью, и ловила себя на том, что в чем-то завидует им. Доярки поджидали коров, облокотись на березовые жерди загона, но, когда стадо начало вползать на истолченный копытами загон, они забегали, заметались, разбирая своих коров, и стали так ругаться, что Тося онемела. Она стояла в гуще базарного гвалта, оглушенная, раздавленная гнусной, чудовищной бранью, и комкала в руках газету, не в силах обрести дар речи. И вдруг сорвалась, закружилась среди разномастного стада, натыкаясь на коровьи морды, исступленно и яростно выкрикивала: «Замолчите! Сейчас же замолчите!.. Как вам не стыдно! Вы с ума сошли! У вас же малые дети!.. Вы — женщины! Замолчите!» Доярки не сразу поняли, что с нею, отчего она расшумелась, потом в уши ей ударил насмешливый хохот, сдобренный солеными словечками, и Тося выскочила за ограду, побежала по дороге, плача в голос.
Больше недели Тося ходила по селу не поднимая головы, глядя под ноги, точно выздоравливала после тяжелой болезни. То ей хотелось, никого не предупреждая, скрыться из Белого Омута, чтобы никогда уже сюда не возвращаться, то становилось стыдно за свое малодушие, и она начинала отговаривать себя, убеждала себя, что от мата еще никто не умирал и если ты не можешь мириться с этой мерзостью, то борись с нею, как только сумеешь, стань выше обид и душевных мук. Хочешь быть человеком — воюй с этими пережитками кошмарного прошлого, с его родимыми пятнами! Разве не этому тебя учили?
Кончилось все тем, что на очередной сессии сельского Совета Тося, не прося слова, заявила, что всех матерщинников и хулиганов нужно штрафовать в пользу клуба и на эти деньги бесплатно смотреть кинокартины или приобрести струнный оркестр, если накопится порядочная сумма. Одни депутаты засомневались — как еще посмотрят в районе, другие поддержали, и большинство проголосовало за предложение Тоси. «Если за дело взяться с умом, — сказал председатель, — то на одном мате в нашем Белом Омуте можно Дворец культуры выстроить, а не то что!» Однако не успели оштрафовать с десяток сквернословов, как вся затея рухнула. Из района нагрянула комиссия и учинила разнос за «местничество» и «административный зуд». Председатель сельсовета получил строгий выговор, а Тося вот уже два месяца выслушивала издевательские шуточки оштрафованных.
Но история эта не расхолодила ее, а обозлила и прибавила сил. Нашлись же в селе люди, которые поддержали ее, значит, она не одна так думает, не одна переживает и мучается. Она стала поближе знакомиться с парнями и девчатами, чаще зазывать их в клуб, когда не крутили картину, уговаривала подготовить спектакль. Но и здесь ее ждали одни огорчения. Сыграли спектакль, и больше не захотели, хотя народу в тот вечер набилось много, все шумно хлопали самодеятельным артистам, однако сами артисты сразу же после спектакля охладели ко всему, и, сколько Тося ни билась, они наотрез отказались участвовать в новой затее. Попробовала она было сколотить литературный кружок, пригласила вести его молодого учителя литературы, он с охотой взялся за дело, но не прошло и месяца, как все перестали посещать кружок, хотя поначалу казалось, что от желающих не будет отбоя. Тося терялась перед этим равнодушием и безразличием и не находила ему никакого объяснения. На все ее приставания и расспросы парни и девчата пожимали плечами или отвечали как-то невразумительно и туманно: «Неохота», «Надоело» или еще что-нибудь в этом роде. Было же время, когда в Белом Омуте игрались и спектакли, и устраивались массовые гуляния в роще, был в селе и свой хор, и струнный оркестр, лихие плясуны и гармонисты. Об этом поведал однажды Тосе ушедший на пенсию старый почтарь. По его словам выходило, что в Белом Омуте в двадцатые и тридцатые годы шла совсем иная жизнь, непохожая на нынешнюю, хотя тогда и людей грамотных было куда меньше и жили люди беднее. Спектакли ставились в старом купеческом доме, названном Народным домом, самодеятельные артисты сами мастерили декорации, малевали на сшитой мешковине окна и двери, а играли с такой подлинностью и достоверностью, что зритель ни на минуту не сомневался в правдивости того, что происходило на сцене. Если по ходу пьесы герои должны были есть, то в тарелки наливали настоящие щи и хлебали деревянными ложками, отрезали от краюхи хлеба ржаные ломти и жевали столько, сколько положено было жевать в жизни. Если требовалось представить выпивку, то пили не подкрашенную воду, а натуральную водку; если возникала драка, то дрались тоже почти по-всамделишному; и находились энтузиасты, которые несли эти жертвы ради искусства, ради того, чтобы зритель верил каждому слову и всякому действию, происходившему на сцене… Но кроме Народного дома была улица, и почтарь вспоминал, как они с дружком-гармонистом бродили до рассвета, окруженные голосистыми, не знавшими устали девчатами. И ругани такой не было, и пьянки, а уж про интерес и говорить нечего — любое новое дело вспыхивало тут же и горело до тех пор, пока в него подбрасывали свежие веточки. Правда, за гармонистом и теперь могли увязаться девчата и парни, хотя и без прежнего азарта и веселья, но в последние годы гармонь вытеснилась гитарой, и парень с лошадиной челкой на лбу, перекинув ленту через плечо, лениво перебирал струны, тянул что-то гнусавым, хрипловатым тенорком, а приятели его или подтягивали неуверенно, или просто слушали. Песни были чаще всего незнакомые, недеревенские и не те, что передавались по радио и телевизору, а полублатные, насмешливые, иногда терпко-щемящие, полные нездешней тоски и душевной муки, но чем-то они трогали сердца молодых, иначе как можно было объяснить, что песни эти жили. «И слова какие-то чудные, — пожимая плечами, признавался почтарь, — и музыка вроде на один манер, а поди ж ты — чем-то по нраву они вам, берут, значит, за душу, если, конечно, душа еще имеется!.. Или я стал старый такой и ничего понять не могу, или порода такая народилась, непохожая на нас, но одно в толк не возьму — почему вас ничем нельзя ни удивить, ни зажечь?» Но, негодуя, осуждая и печалясь, почтарь словно не хотел замечать, что те, кто раньше не жалел времени и сил для других, теперь уже изменились, жили замкнуто и отчужденно. Тех же учителей невозможно было затащить в клуб, они ни о чем не хотели знать, кроме школы, проверки ученических тетрадей, а свободное время проводили на своем огороде или на пасеке. Молодые тоже проникались этим безразличием. Иногда эта отрешенность была такой чудовищной, что приводила Тосю в состояние бешенства, как это случилось недели две назад, когда в клуб во время сеанса ворвался какой-то парень и истошно заорал: «Пожа-а-ар!» Было светло от зарева, несло гарью и дымом, на крышах соседних изб ползали мальчишки с ведрами, мокро блестела облитая солома. Бежали по улице напуганные, оторванные от сна люди, мчалась подвода с бочкой, на задке телеги дергался беспоясый мужик в красной, точно зажженной пламенем рубахе, кричал с жутковатой веселостью: «А ну, сторони-и-ись, кому жизнь не надоела!» Тося вместе с Векшиным и Каргаполовым побежала к полыхавшей избе, в лицо ударил нестерпимый жар, но она не остановилась — бросилась к окну, из которого валил дым, и начала принимать вещи. Их выбрасывала наружу старая полуголая женщина с опаленными волосами. Тося подхватывала на лету табуретки, сковороды, кастрюли, подушки, узлы, кидала Ивану, тот передавал Андрею, к которому пристроились цепочкой три приезжих студента-практиканта. Когда женщина выпрыгнула из окна, Тося побежала с пустым ведром к пруду, огонь не унимался, а Иван с Андреем, стоя у самого пекла, хлестали эту воду в открытые горящие окна, на обуглившиеся бревна. Не утихал беспорядочный гомон и крик, шныряли среди общего гвалта и суматохи верткие ребятишки, тоже старались чем-то помочь… И только группа парней и девушек, выскочивших из клуба, стояла в сторонке на пригорке, щелкала семечки и безучастно смотрела, как огонь пожирает избу. А парень с темной челкой, тот, что поднял панику в клубе, лениво перебирал струны гитары и что-то напевал вполголоса. Беспоясый мужик, весь перепачканный сажей, подскочил к нему и двинул плечом так, что парень не устоял и брякнулся на землю. Он тут же подхватился и замахнулся на мужика гитарой: «Ты что, ошалел, дядя? Или давно не опохмелялся?» — «Кидай свою бандуру! — заорал мужик. — Или я ее на куски порубаю!» Он снова было двинулся на гитариста, держа на весу литые кулаки, но парни встали перед ним стенкой. Тося бросилась между ними, схватила мужика за руки, оттащила от парней. «Выродки! — мужик сплюнул и попятился, подчиняясь Тосе. — И как вас земля терпит!»
Девчата засмеялись, гитарист ударил по струнам, и вся ватага двинулась с бугра вдоль улицы, выкрикивая в ночную тишину срамные частушки… Иван, который подошел к концу ссоры, растерянно сказал: «Мы тоже подонки, Андрей!» — «Это с чего ты каяться начал? — Векшин рассмеялся. — Берешь на себя чужие грехи, что ли?» — «От своих тошно! — Иван дрожащими пальцами поднес спичку к сигарете, жадно затянулся. — Подонки, потому что миримся со всем этим!»
И снова Тося ходила по селу, придавленная невидимой тяжестью, хотя старалась держаться гордо и независимо. У нее было три светлых ситцевых блузки, она стирала их теперь чуть ли не через день, утюжила каждое утро клетчатую юбку, наводила блеск на свои поношенные туфли, словно делала это наперекор тому, что угнетало и мучило ее. Когда, нарядившись во все свежее, она шла по улице, то невольно замечала, что женщины липнут к окнам, разглядывают ее. Конечно, она не становилась пригожее и красивее, но блузка на ней светилась, и повышенное внимание посторонних рождало ощущение какой-то особой чистоты и внутренней собранности. Словно она показывала всем, что к ней не липнет никакая грязь…
С таким же светлым чувством она ждала сегодня Андрея, и то, что с ним стряслось, угнетало ее. Зачем он напился? Зачем? Неужели она на самом деле ничего не значит для него?
Из редеющего тумана выплыл клуб, точно пароход с редкими огнями на палубе, и Тося насухо вытерла глаза, даже изменила походку, чтобы шаг был тверже и увереннее.
В распахнутые настежь двери неслись надрывные звуки радиолы, слитный шорох подошв. По обе стороны светлой дорожки, текшей из двери, стояли парни, попыхивая папиросами, в потоке льющегося света лениво колыхались голубоватые пласты табачного едкого дыма.
Тося по привычке вся напряглась, одеревенела, думая о том, как бы ей незаметно проскользнуть, чтобы парни не задели ее, но не прошла еще и половины дорожки, когда раздался знакомый гнусавый тенорок:
— А где же твой хахаль, Тоська?
Она увидела в трех шагах от себя ухмыляющегося парня с темной челкой на лбу.
«Вот развернусь и дам что есть силы по этой наглой роже!» — подумала она, но тут же спрятала кулаки за спину.
— Еще что скажешь? — спросила она, лишь бы не чувствовать себя такой беспомощной и жалкой.
— Что ты из себя недотрогу строишь? Прямо не подступись! — парень выпустил сизый клок дыма и точно занавесил свое лицо. — Идейная, а Дашку от курсанта напрочь отшила!
— Какую Дашку? Чего ты мелешь?
Она знала, на что намекал парень, лицо ее уже горело гневом, хотя ей нечего было стыдиться ни за себя, ни за Андрея — ведь он сам рассказывал ей, что до того, как встретил Тосю, он проводил время с Дашей. Что ж тут зазорного? Все курсанты, приходившие в субботу вечером на танцы в Белый Омут, гуляли с девушками, но то, что было у Тоси с Андреем, не походило на легкое знакомство, их роднило глубокое чувство, и сколько бы этот тип ни старался, ему не замарать ее!
— А может, твой курсант на два фронта работает? — бесстыдно глумился парень. — С Дашкой спит, а с тобой любовь крутит?
Парни, стоявшие в полумраке, отделенные чертой света, дружно загоготали и придвинулись ближе.
— Высказался? — с вызовом спросила Тося, удивляясь и своему спокойствию, и тому, что у нее хватило сил выслушать все. — Ну так вот что я тебе скажу… Я тебя не боюсь и презираю!.. Презираю, как вошь или как таракана! Но тех можно дустом вывести или кипятком ошпарить, а ты в тысячу раз хуже их!.. Хуже!..
— А может, довольно? — оборвал ее парень и отбросил в темноту окурок. — Я ведь могу забыть, что в юбке ходишь! Ишь, как разговорилась, прямо заслушались все — верно, кореши?.. Мы тебя можем самою как вошь раздавить… И курсанту своему передай, чтоб в наши сады за яблоками не лазил, а то мы живо из ж. . . ноги повыдергаем! И чтоб дорогу в Белый Омут забыл! Слышала? А теперь топай и не вздумай кому жаловаться…
На дерзость Тося могла бы ответить дерзостью, но что-то удержало ее, — может быть, страх за Андрея, а то и за себя, страх перед этим отпетым парнем, заводилой всех деревенских драк и скандалов, уже не однажды отбывавшим недолгие сроки за свои хулиганские выходки. Если на него до сих пор не нашла управу милиция, то что может сделать она? Разве только лишний раз вызвать взрыв его слепой злобы?..
Не отвечая, она вскинула голову и быстро пошла к раскрытой двери, и через минуту ее окатило спертой духотой зала, свистящим шарканьем подошв, хриплым воем заигранной пластинки. Она остановилась на пороге, смотрела на колышущуюся толпу танцующих, но ничего не видела — липкий пот заливал ей глаза…
Векшин очнулся в темноте и не сразу понял, что лежит в сенях под лестницей. Он приподнялся рывком, больно стукнулся о ступеньку и опрокинулся на ватник. Вот черти! Не могли найти другого места. Друзья называются!
Шея затекла, будто перехваченная жгутом, голова была угарно тяжела. Глаза понемногу свыклись с темнотой. Андрей различал и лестницу, уходившую на чердак, и полураскрытую дверь во внутренний дворик, где за бревенчатой стенкой закута ворочался и похрюкивал поросенок, шелестели крыльями куры на насесте, вяло, спросонок, вскрикивая. С улицы наползал сырой туман, сквозь щели в полу сочился приятный холодок, омывая потное лицо. Надо было бы подняться и поискать Ивана, но не хотелось шевелиться, пока не отхлынет эта давящая на затылок тяжесть, пока не пройдет противная, тошнотная клейкость во рту. Он привычно пошарил по карманам, чтобы закурить, но вспомнил, что оставил сигареты в лагере.
«Однако как это меня угораздило? — думал он, напрягая память и стараясь восстановить то, что было размыто опьянением, — костер на берегу, охотников с собаками, расстеленные на траве газеты с едой и бутылками водки. — Кажется, я кого-то обличал, спорил с паромщиком и с каким-то еще военным, который кричал на меня. Кошмар! И неужели Иван один допер меня сюда? Силен мужик, ничего не скажешь!.. Почему я всегда стремлюсь к одному, а делаю другое? Я ж на танцы собрался в клуб, на последнее свидание с Тосей, чтобы расстаться по-хорошему, без драм и сантиментов, и вот на тебе — вместо этого лежу где-то под лестницей, и мне уже тошно появляться на люди».
В последние годы он не раз отступал и шел наперекор тому, что замышлял. В школе он держался самоуверенно, хотя учился на тройки и четверки, что, впрочем, не мешало ему не дорожить редкими пятерками, как не огорчаться и двойками. Несмотря на то что он ходил в середнячках, сверстники почему-то признали за ним право вести себя несколько вызывающе, шумно, а порою и дерзко. Он мог, вспылив, наговорить обидных слов учителю, хотя через час уже жалел о сказанном и побаивался наказания. Однажды ему грозило даже исключение: он обозвал директора школы «жандармом», и приятели считали его героем, потому что многие не любили директора. Отцу пришлось идти в школу объясняться, мать втихомолку плакала, но все обошлось — Андрею простили эту дерзость. Восхищенные девчонки присылали ему записки с признанием в любви, но это почему-то его не занимало, он больше ценил мужскую солидарность. За год до окончания десятилетки он не знал, в какой институт будет поступать, хотя все его однокашники не сомневались, что уж кто-кто, а Андрей Векшин давно сделал выбор и только скрывает свое решение от всех. А Андрей в это время был, может быть, самым неуверенным выпускником во всем классе, но по-прежнему вел себя так, будто ему заранее известно, как сложится его судьба, пряча за ироническими шуточками и веселой бравадой свою растерянность. За неделю до получения аттестата зрелости он неожиданно объявил, что подаст документы на факультет журналистики, его сочинения часто читались в классе как лучшие. Единственный, кто удивился этому выбору, был сам Андрей, он решился на этот шаг вдруг, без долгих колебаний и размышлений, бросив однажды взгляд на объявления о приеме в институты. Но, пожалуй, больше всего этот поступок разочаровал родителей, особенно отца, мечтавшего о более надежной профессии для Андрея; журналисты, газетчики выглядели в глазах отца людьми несерьезными, чем-то напоминавшими ему беспечных, вечно кочующих транзитных пассажиров, привыкших подолгу жить на неуютных вокзалах. Сам он стоял в жизни прочно, не выходил из «номенклатурных», проделав путь от инструктора райкома до работника областного масштаба, и на пенсию ушел с высокого поста. Вначале он попытался было отговорить сына, но, натолкнувшись на злое упрямство, уступил, предложил поддержку — у него сохранились связи, ему ничего не стоит позвонить старым друзьям, и если сын не будет растяпой и вытянет экзамены хотя бы на тройки, то наверняка будет принят. Однако Андрей наотрез отказался от протекции. «Если бы я воспользовался твоими костылями, я перестал бы уважать себя!» — «Как тебе не совестно! — возмутился отец. — Я же забочусь не о себе, а о твоем будущем! Нет, каков нахал, а? Ты только послушай, мать!» — «Видимо, у нас с тобой разные представления о будущем, — не отступал от своего Андрей. — Неужели ты искренне считаешь, что построишь для меня настоящее будущее, заложив в фундамент бесчестный поступок? Хорош строитель!» — «Кто внушил тебе эти бредни? — Лысина отца стала розовой, он ошалело смотрел на сына, как бы не узнавая его. — Слышишь, мать, какую чепуху несет наш новоявленный нигилист? Ведь так он может докатиться черт знает до чего!» — «Ну до чего? Договаривай! — бросал как вызов, Андрей, которым овладевали бешеная веселость и злое озорство, как будто перед ним был не отец, а какой-то чужой и возомнивший о себе тип, которого нужно поставить на место. — Когда не хватает аргументов и доказательств, легче всего — наклеить на любого ярлык вроде «нигилиста» или «тунеядца» и умыть руки, успокоить свою совесть и не думать, откуда эти нигилисты и тунеядцы появились? А не вы ли их породили, дорогой товарищ? Не сами же они свалились с неба?» Отец стоял как оглушенный, беззвучно шевелил губами, известковая бледность покрыла его щеки. Развевая подолом цветастого халата, мать бестолково суетилась, потом бросилась к аптечке, дрожащими руками накапала валокордина, дала выпить мужу, подняла умоляющие глаза на сына: «Боже мой! Андрюша! О чем бы говорите? С ума можно сойти! Да разве так можно с отцом? Это жестоко! Бесчеловечно!» Андрей пожалел мать, не стал больше спорить. Отец опустился на диван, сидел безучастный, чужой, на бледные его скулы уже неровными пятнами просачивался румянец. В эту минуту Андрей не испытывал никакого чувства жалости к нему, глухо и пусто было в его сердце. А если кому он сочувствовал, так это матери, — она переживала размолвку между отцом и сыном как непоправимую беду. Полная, рыхлая, с крашенными в пепельный цвет волосами, она металась между ними и не могла понять, что они не поделили, не догадываясь, что размолвка эта не случайна, она когда-то должна была произойти. Несколько дней в доме висела томительная, как перед ненастьем, тишина; отец ходил мрачный, далекий, погруженный в свои раздумья; Андрей, пробурчав за столом: «Доброе утро», на целый день убегал в школу, мать источала ласковые улыбки то мужу, то сыну и поминутно спрашивала: «Что ты хочешь, Андрюша? Коля! Дать тебе варенья? Ты ведь любишь грушевое?» В ее попытках восстановить мир в семье было что-то столь жалкое и беспомощное, что Андрею становилось не по себе от ее старания сделать вид, что ничего не произошло, что все идет, как и прежде. И однажды вечером, за ужином, тонкая паутина мнимого благополучия, сотканная ее усилиями, была разорвана. Помешивая ложечкой в стакане, отец заговорил, как бы ни к кому не обращаясь, а рассуждая вслух: «Удивительно, но в прошлый раз меня больше всего поразило и обидело, что так разговаривает со мной мой сын, моя надежда, моя, так сказать, смена… признаюсь, мне стало даже страшно, когда я подумал — в какие же руки мы передаем то, что было завоевано ценою таких жертв?» — «Не надо, Коля! — попыталась было остановить мать, бросая беспокойный взгляд на сына. — Вам уже поздно воспитывать друг друга! Оставайтесь каждый при своем мнении и берегите здоровье! Я не хочу, чтобы у тебя снова было плохо с сердцем!» — «Нет, сейчас я спокоен, и ты за меня не волнуйся. — Отец легко отстранил протянутую руку. — Наш сын не лучше, но и не хуже других… У нашего знакомого, заместителя председателя облисполкома, сын отрастил длинные лохмы, завел гитару, целыми днями бренчит и ничего не хочет делать. Отцу это может выйти боком, потому что он на виду. Или возьми — был тут недавно один случай: сын поступил в духовную семинарию, а отца исключили из партии! А в чем его вина, если это обрушивается, как потолок?.. Я ведь повидал за свою жизнь немало, но такого поколения у нас, пожалуй, не было… По годам взрослое, а по жизни иждивенческое… Я же тебя насквозь вижу! — Он полуобернулся к Андрею, помолчал, как бы размышляя, стоит ли сыну говорить все, что он обдумал наедине. — Насквозь…» — «Ну и что ты во мне обнаружил?» — с той же вызывающей ухмылкой спросил Андрей, чувствуя, что отец может сейчас сказать что-то неприятное, что будет недалеко от правды, и по этой причине старался казаться независимым, как бы заранее прощая старику его консервативные заблуждения и наставнические тирады. «Как ни тяжело мне в том признаться, но я вижу в тебе самого себя, — точно взобравшись на крутой подъем, тяжело выдохнул отец. — Меня тоже считали способным, возлагали на меня особые надежды, я тоже, как и ты, любил обличать тех, кто попадал под горячую руку, крикун был порядочный, за словом в карман не лез, такой революционер и реформатор, что готов был все переделать по-своему… А вышел из меня обычный и средний работник. И я не жалею об этом, потому что я честно служил своему классу». — «Какому, позвольте узнать, классу вы служили?» — с нескрываемым ехидством поинтересовался Андрей. «Рабочему классу, — тихо и с достоинством ответил отец, — тому самому классу, которому будешь служить и ты, что бы ты теперь из себя ни строил! Он — основа нашей жизни и наша сила, а сила, помноженная на цель, и есть та правда, которой я отдавал свою жизнь». — «А как же понимать твою протекцию? — цеплялся Андрей. — Или это ты можешь позволить себе, несмотря на честные принципы?» — «К сожалению, я вынужден это делать и идти на такой компромисс со своей совестью, потому что не надеюсь, что ты справишься один, без моей поддержки. Если бы я видел, что ты чем-то одержим, что ты стоишь на ногах и ничто не собьет тебя, я бы и пальцем не шевельнул… Но я вижу, что ты только бахвалишься, весь в словесной шелухе — сдует ее ветер, и ты останешься ни с чем!.. Ты ведь и в журналисты кинулся не потому, что это твое призвание, нет, лишь для того, чтобы показать всем, что ты особенный. Но через себя не прыгнешь. Это позволено только одному таланту!» Андрей понимал, что отец где-то разгадал его слабину, но не мог вот так, без боя поднять руки и сдаться на милость его жестким выводам. «А откуда тебе известно, что у меня нет таланта?» — с той же непреклонностью и плохо скрываемой злостью бросил Андрей. «Кажется, Шолом-Алейхем сказал, что талант — это как деньги. Если он есть, то есть, если его нет, то нет. Так вот, если бы у тебя был талант, то он бы уже обнаружился. Пусть ты ничего еще не создал, но ты бы иначе жил, иначе думал и не стал бы без всяких на то оснований презрительно относиться к своему отцу. Талант — это прежде всего душевная щедрость!» — «Значит, ты отказываешь мне в способностях и таланте только потому, что я не хочу жить по-твоему?» — стоял на своем Андрей, хотя в глубине души и чувствовал шаткость своих возражений. «Я был бы счастлив, если бы ты изливал свой сарказм не на меня, а хоть один раз по-настоящему разозлился бы на себя и захотел жить по-своему! — с завидным спокойствием ответил отец. — А спорить нам с тобой не о чем. У меня есть убеждения и принципы, от которых я старался не отступать всю жизнь, а ты хочешь подменить убеждения отрицанием всего, что тебе не нравится. Но на одном отрицании построить ничего нельзя. Разрушать, конечно, можно, но создавать — нет!» — «Значит, ты хочешь меня убедить, что я ни на что настоящее в жизни не гожусь, что бог меня обделил и душой и талантом, — с вспыхнувшим вдруг ожесточением крикнул Андрей, — и я должен смириться с тем, что буду заурядным чиновником и такой же серой лошадкой, как и ты?» Мать не дала ему договорить, повисла на нем, закрывая ладонью ему рот: «Андрей, пощади нас! Замолчи! Я этого не вынесу!» Отец опять дышал как рыба, выброшенная на берег, и Андрей, закусив губу, торопливо вышел из комнаты, уже жалея о сказанном и клянясь, что он больше никогда не будет спорить с родителями. В тот день ему казалось, что первые попавшиеся на улице люди были бы ему, наверное, приятнее и ближе, чем родные отец и мать…
Не прошло, впрочем, и двух месяцев, как от былой его уверенности не осталось и следа. Экзамены он завалил, вернее, не выдержал высокого конкурса и точно побитый вернулся домой. Он не услышал ни одного слова упрека от родителей, но ему было стыдно смотреть им в глаза, стыдно было показаться на улице, где он мог встретить своих однокашников. Он заперся в своей комнате и больше недели не выходил из дому, пока мать осторожно не посоветовала ему взять себя в руки, не отчаиваться, подать документы, пока еще не поздно, в любой местный институт, хотя бы педагогический, иначе зря пропадет год или — еще хуже — могут взять в армию, и тут не поможет никакое вмешательство отца. Он не стал противиться ее просьбе, отнес документы в педагогический, довольно легко сдал все экзамены. Он даже подозревал, что отец приложил какие-то усилия, но не стал доискиваться, так ли это на самом деле, не возмущался, не бунтовал, как бы заранее смирившись со всем. Начал посещать лекции, со временем, может быть, и втянулся бы в новую для него жизнь, если бы в первые же дни случайно не столкнулся в городском сквере с одним из приятелей, с которым он иногда встречался на улице, у кинотеатра, на стадионе, когда бывали интересные матчи. Оказалось, что Иван Каргаполов тоже держал экзамены в педагогический, получил такую же сумму баллов, что и Андрей, но его не приняли. «Почему же тогда я прошел?» — удивился Андрей. «Не будь наивным, дружище! — приятель подмигнул ему. — Неужели не догадываешься? Впрочем, не думай, что я тебя в чем-то упрекаю! Ты сдавал честно, но при прочих равных условиях на чашу весов легло имя твоего отца! А я тоже уже устроился — подал заявление в военное училище». Щеки Андрея горели огнем, будто он получил пощечину. «Ну, хорошо, — сказал он, пересиливая подступившую тошноту. — Считай, что я больше не студент!» — «Брось, Андрей! — сказал Каргаполов. — Не играй в благородство! Я совсем не хотел тебя обидеть!» Андрей, не слушая его, быстро зашагал по скверу. Наутро он сходил в военкомат и попросил, если это еще возможно, направить его в военное училище. «Векшин? — переспросил военком. — А вы, случайно, не сын того Векшина, который…» — «Того самого! — невежливо оборвал Андрей. — Я поступил в педагогический, но в первые же дни понял, что это не дело для здорового мужчины!» — «А ваш отец в курсе?» — поинтересовался военком. «При чем тут отец? — Андрей пожал плечами, хотя едва сдерживался от раздражения. — Не он же собирается служить, а я! И если бы я стал спрашивать разрешения у папы и мамы, пойти ли мне служить в армию, то, по-моему, мне нечего было бы делать в училище! Вы не находите?» Он нарочно говорил грубовато и резко, чтобы понравиться военкому, и, кажется, добился своего — тот смотрел на него с любопытством и уважением. «Ну что ж, это похвально, что в наши училища идут по убеждению и призванию, а не потому, что провалились на экзаменах в институте. Больше того — вы оставляете институт ради училища. — Военком почесал мизинцем бровь, откинулся на спинку стула, торжественно помолчал. — Я больше всего ценю таких ребят. И сделаю все, чтобы вас приняли. Советую вам пойти в училище, которое расположено в нашей области, там у меня знакомый начальник, и я ему подбираю крепких молодцов! Я попрошу его, чтобы у вас в порядке исключения приняли экзамены. Желаю успеха!»
Военком встал, даже прищелкнул каблуками, проводил Андрея до двери. Похоже, старый вояка искренне радовался, что познакомился с таким боевым парнем… Дома Андрей исподволь готовил к неприятной вести мать, она плакала, не могла понять, почему он так поступает, считала, что его безрассудство убьет отца. Но отец отнесся к решению сына с неожиданным спокойствием и даже одобрением. «Это не так уж глупо, как может показаться на первый взгляд, — сказал он. — Во-первых, армия приучит тебя к порядку и дисциплине, поможет выработать такие качества, которые пригодятся тебе на всю жизнь, а во-вторых, может быть, ты войдешь во вкус и со временем сделаешь военную карьеру, чем черт не шутит!»
С тех пор прошло четыре года, мир в семье был восстановлен, Андрей с радостью залетал в редкие отлучки домой, щеголял бравой выправкой, и, похоже, отец даже любовался им. Они ни разу не вспомнили о той злополучной ссоре, хотя Андрея иногда и подмывало откровенно признаться отцу, что он был тогда прав в их споре: Векшин-младший действительно не совершил пока ничего выдающегося да и не ставил себе такую задачу — он был одним из обычных курсантов и не жалел о сделанном выборе. Он был доволен тем, что ему не нужно пребывать в каких-то сомнениях, заботиться о своем будущем или жалеть, как Иван, о том, что он не строит, не изобретает или не учит детей, ему вполне хватало того, что было заранее определено ему судьбой, — в свое время он получит новые повышения и звания, на его погонах появятся новые звездочки, и с каждой новой звездочкой он будет жить лучше, материально обеспеченнее, будет переезжать из одного края страны в другой, не заботясь ни о билете, ни о жилье — какие-то люди, поставленные над ним, продумают это без него. Он мог гордиться своим положением — ведь, в конце концов, ему доверено оружие, доверено охранять покой тех, кто строит и учит…
Сушила губы жажда. Андрей ползком выбрался из-под лестницы, нашел на крышке деревянной кадки ковш, зачерпнул воды, пил долго, до тяжести в животе. Посидев немного у кадки, он прокрался на цыпочках к двери, приоткрыл ее, прислушался. В избе цепенела сонная тишина, пахло свежеиспеченным хлебом, парным молоком. Ясно, ушли в клуб, потопаем и мы туда!
Улица куталась в ватный туман, но дувший понизу порывистый ветер уже рвал его на клочья, и в разрывах вспыхивали редкие огни изб. Векшин шагал неуверенно, часто оступаясь в выбоины и чуть не падая, хмель еще не перебродил в нем и слегка кружил голову.
Он не заметил, как добрел до площади, и, только увидев освещенные окна клуба, пришел в себя. Прислонился спиной к телеграфному столбу и передохнул. Из распахнутых дверей волнами вырывалась музыка, яркий квадрат света то и дело заслоняли тени, над головой Андрея басовито, по-шмелиному, гудели провода, а столб постанывал, как живой, будто жаловался кому-то на одиночество…
«А куда, собственно, я тороплюсь? — спросил себя Андрей. — Кого я обрадую своим появлением? Тосю? Но я же должен ей сказать, что уезжаю отсюда навсегда и мы должны расстаться! Я же не собираюсь ее обманывать и что-то обещать ей. Мы можем остаться друзьями — писать друг другу письма, пока нас не закружит другая жизнь и переписка не заглохнет сама по себе…»
Тося не походила на тех девушек, за которыми он ухаживал раньше, с нею ему было легко и даже празднично, она светилась такой доверчивостью и преданностью, что у него иногда сжималось сердце при мысли, что он рано или поздно обязан будет сказать ей горькие слова расставания.
Какой бы Тося ни была идеалисткой, она все равно свяжет его по рукам и ногам, захочет иметь ребенка. А этого Андрей боялся пуще всего на свете! Еще не успев как следует оглядеться, не пожив вольной жизнью, сразу получить на руки орущего пацана и начать развешивать пеленки. Нет уж, увольте! Не та эпоха, чтобы тратить время на потомство, когда только начинаешь делать первые самостоятельные шаги…
Но было и так, что однажды он чуть не потерял самообладание и не сказал Тосе те роковые слова, после которых не было бы отступления и которыми он закабалил бы себя на всю жизнь.
В тот день Андрея попросили сходить в Белый Омут за почтой для училища, и он обрадовался случаю лишний раз встретиться с Тосей. Переправившись на пароме через реку, он увидел на берегу Катю, полоскавшую на мостках белье, узнал, что Тося дома, и почти бегом бросился по косогору в село. Распахнув калитку, пересек залитый солнцем двор и ворвался в избу. Но в горенке никого не оказалось. Окна и двери были раскрыты настежь, чтобы продувало сквознячком, но за окнами млела в полуденном зное пыльная улица, и листья в цветочных горшках на подоконниках не шевелились, висели как мертвые. Постояв минуту в избяной духоте, полной монотонного гудения мух, Андрей сбросил заплечный мешок и пошел в сад искать Тосю. Он почти бесшумно скользил по тропинке, гибко кланяясь веткам, предвкушая, как подкрадется к девушке, закроет ей глаза ладонями и не отнимет до тех пор, пока она не угадает, кто стоит у нее за спиной. Однако Тоси поблизости не оказалось — ни в амбарчике, ни в гамаке, висевшем под грушей. Он хотел уж было окликнуть Тосю и тут вдруг увидел ее на траве. Она спала в тени старой яблони на грубом домотканом рядне, вся пестрая от солнечных пятен, в одних трусиках и бюстгальтере. Затаив дыхание, Андрей воровато рассматривал ее всю — от спутанных светлых прядок на лбу до младенчески-розовых пяток. Малиново пылала пухлая щека, выглядывали из расстегнутого бюстгальтера белые, с детский кулачок груди, голубели под коленями нежные вмятинки. Боясь переступить с ноги на ногу, чтобы неосторожным движением не выдать себя, Андрей вожделенно рассматривал то, что раньше было скрыто от его взгляда, а теперь беззащитно оголено и как бы выставлено напоказ… Тося вдруг открыла глаза, с минуту глядела на Андрея, как бы не понимая — во сне она видит его или наяву, потом разом, как пружина, выпрямилась, вскочила. Но Векшин не дал ей опомниться — обнял, запрокинул навзничь на подушку, закрыл губами ее рот. Она вырывалась, сдавленно шептала: «Не надо! Я прошу тебя! Не надо!» — но он жадно целовал ее, не давая передохнуть, жалко бормотал, что не может жить без нее, жить вот так, мучаясь неизвестно ради чего, что он не собирается ее обманывать, она напрасно думает… И в то же мгновение вздрогнул от мысли, что говорит лишние и опасные для себя слова, слова, которые могут связать его на всю жизнь, и разжал руки. Тося не убежала, а, тяжело дыша, опустилась рядом и, глядя шальными и мутными глазами в пеструю кутерьму сада, молча гладила голое плечо с отпечатком груботканого рядна. Окончательно протрезвев, Андрей положил руку на ее горячие плечи: «Прости меня, Тось… Не знаю, что на меня нашло. Таким ведь не шутят!»
Однако сколько можно торчать у этого тоскливо нывшего, изливавшего свои жалобы столба? Андрей оттолкнулся от него и, чуть пошатываясь, вразвалочку двинулся на свет из дверей. У самого входа в клуб, за обшарпанными, беленными известью колоннами, он различил плавающие в темноте огоньки папирос, и ему снова до тошноты и головокружения захотелось курить.
— Выручай, ребята! Сигареты забыл в лагере! Дайте разок затянуться, а то помру!
Он подлаживался под деревенский говор, точно парни могли так лучше и скорее понять его, хотя чувствовал, что у него это получается фальшиво, но не мог уже остановиться — балагурил, посмеивался, цыркал сквозь зубы слюной и даже для вящей убедительности разок матюгнулся.
Кто-то протянул ему папиросу, выбив ее щелчком из пачки, щелкнула зажигалка, выпуская голубоватый огонек, и, пока Векшин с наслаждением вбирал в себя горьковатый дымок, чей-то голос протянул с гнусавой насмешливостью над самым ухом:
— Кури, с-су-ука! Кури, но к нашим девкам перестань шиться!
Он не сразу догадался, что эти слова относятся к нему.
— Это кто же сука? Я, что ли? — тихо спросил он и выпрямился, вглядываясь в смутно белевшие перед ним лица. — Кому я тут дорогу перебежал? Только давайте без трепа, по-честному!
— Не заводись, курсант! Не заводись! А то как бы завод быстро не кончился! — мрачновато перебил его тот же гнусавый голос — Ты лучше бы признался, чего к Дашке Свистуновой перестал бегать? У нее вроде постель мягкая, вся в пуховиках…
— Гы! Гы! Гы! — готовно загоготала жавшаяся к нему ватага парней.
— А какое тебе дело?
— Значит, есть дело, ежели спрашиваем! И ты не виляй, хвост на спину не закидывай! Прямо говори — почему Дашку бросил? Потоптал курицу в одном дворе и в другой перелетел? Свежинки захотелось?
— Какой свежинки? — внезапно осипнув, выдохнул Андрей. — И кто ты такой, чтоб меня допрашивать? Тоже мне следователь!.. Плевал я на тебя с высокой колокольни!
— А у нас колокольни нету! — выкрикнул кто-то из темноты и тут же спрятался за спины дружков.
— Да и слюны на всех не наберешь!
Выкрики становились все злее, парни как бы подзадоривали и подхлестывали друг друга, но снова заговорил гнусавый, и они притихли.
— Слушай, курсант! А если уши заложило, то прочистим! — В голосе гнусавого уже звучала угроза. — Запомни, в другой раз повторять не будем — отчаливай от Тоськи! Не для тебя это яблоко! Придет срок — сами сорвем! А ты чтоб забыл дорогу к ней…
— Ах, вот даже как? — притворно удивился Векшин, пока еще не отступая перед плотной стенкой парней, стоявших перед ним. — Я-то думал, вы потреплетесь, и дело с концом? А вы, выходит, серьезные люди… Вроде ультиматум мне предъявляете, что ли? И когда прикажете белый флаг выкинуть — сейчас или чуть попозже?
Он понимал, что должен отвечать нагло и напористо, ни в чем не уступая в дерзости и злости, чтобы они не подумали, что он испугался, но вместе с тем чувствовал, что внутренне немного робеет, — пока он был один против семерых, если он верно прикинул в темноте, но к ним могли набежать другие парни из Белого Омута, и тогда ему несдобровать. Дело было даже не в Тосе, их просто томила скука, томила накопившаяся в теле сила, которую они не знали куда деть. И вот привязывались, искали любой предлог, только бы освободиться от этого томления, дать выход силе и хоть этим скрасить скуку обыденности. Но почему они должны срывать зло на нем? Чем он перед ними провинился? Может быть, надо было с ними по-хорошему, шуткой развязать узелок случайной ссоры, но Андрей, сам того не ведая, затягивал его все туже. Примирения можно было добиться лишь ценой унижения и уступок, однако он уже ничего не мог поделать с собой — все его существо бунтовало, кричало против этой бессмысленной, оскорбительной силы, желавшей поставить его на колени…
— Не по адресу обратились, братья-разбойники! — с напускной веселостью ответил он. — Поищите кого-нибудь поглупее и потрусливее, а я вам не подойду! А пока передавайте привет вашим мамам и скажите им, чтобы они перестали поить вас парным молоком, а то оно ударяет вам в голову!
— Напрасно фасон давишь, курсант! — шумно выдохнул гнусавый. — Как бы тебя самого не пришлось отпаивать…
— Идите-ка вы, ребята, в задницу! — хмелея от собственной смелости, крикнул Андрей. — И если можно, не возвращайтесь оттуда подольше, а то вы мне порядком уже надоели! Салют!
Он помахал им рукой и уверенно направился к распахнутой двери клуба, ощущая на затылке тяжелые взгляды. Похоже, он весь был пронизан этими провожавшими его ненавистью взглядами, потому что спину его словно сводило судорогой…
На пороге его оглушила музыка, смех, говор и шарканье подошв. Танцы были в самом разгаре — хрипела радиола, гнулся и постанывал деревянный пол, пахло потом, духами, сырыми, недавно побеленными стенами. В глубине зала громоздились до самого потолка наваленные друг на друга скамейки, закрывали черное окошечко кинобудки, редкие и пестрые плакаты и кумачовые лозунги, написанные меловыми, осыпающимися белой пылью буквами, выглядевшими среди этого оголенного неуюта странно и чужеродно.
Все скрашивала живая, проносившаяся в цветном водовороте толпа, и Андрей с минуту стоял, жмурясь от света, выискивая глазами Тосю, пока не увидел знакомую голубенькую косынку, крутившуюся, как цветок, в потоке танцующих. Она пробилась к нему навстречу, светясь улыбкой. Андрей подхватил ее и повел. Он не сразу подключился к общему ритму, двигаясь судорожными рывками, кого-то оттирая плечом, но скоро нашел свое место в водовороте толпы, стал ее живой и упругой частицей. Он не слышал, о чем его спрашивала Тося, и если разбирал, то отвечал односложно и отрывочно, весь еще во власти недавней ссоры. Казалось, он легко и бездумно сбросит эту тяжесть с себя в беспорядочной толчее танца. Кружили мимо загорелые, веснушчатые, бледные, озорные, а то и не в меру строгие, как бы застывшие лица, будто люди не танцевали, а исполняли какую-то нудную и тяжелую работу, рябило в глазах от плакатов, визжала джазовая пластинка, жарко и бурно дышала, гомонила толпа, но на душе Андрея не становилось легче. В нем по-прежнему росла и ширилась тревога, мешавшая ему целиком отдаться танцу. Судорога, охватившая спину там, у входа, прошла, страха как будто не было, но не было и уверенности, что все сегодня кончится спокойно, что ему нечего опасаться… Он не боялся драки, но было как-то нелепо и дико ему, офицеру, связываться со шпаной, а позже, когда составят акт и он дойдет до училища, доказывать кому-то, что он защищал свою воинскую честь, а не был в обычной хулиганской свалке…
Кружась по залу, Андрей изредка поглядывал на дверь. Ему не терпелось посмотреть на гнусавого на свету, чтобы заранее примериться, с кем придется иметь дело, если затеется драка. Но беспокоил его не только гнусавый, Андрей не видел своих ребят из лагеря, не видел пока Ивана. Да и появись тут Иван, им вдвоем было бы не под силу сладить с целой ватагой. Однако куда же он все-таки запропастился? А не этот ли парень, что застыл сейчас на пороге, гнусавый? Нет, у того, кажется, темная челка на лбу, а этот светловолосый, голубоглазый и, похоже, не из их компании…
Радиола зашипела и умолкла, и пары распались. Тося побежала менять пластинку, а он прислонился к стоявшей торчком скамейке у стены, не спуская глаз с двери. Он чувствовал, как напрягаются до одеревенелости в нем мускулы, как растет внутри сосущий холодок, и уже боялся сознаться, что страшится того, что назревает в пыльном и спертом воздухе зала. Может быть, он был излишне мнительным, но ему уже казалось, что кто-то сговаривается где-то поблизости у него за спиной, ловил чьи-то напряженно-внимательные взгляды и все относил только к себе. Стоило ему повернуться, и он ощущал затылком, спиной, до крайности обостренным слухом это медленное и неотвратимое нагнетание опасности, копившейся как духота перед грозой…
Снова заиграла радиола, Тося вернулась к нему, тронула его за плечо:
— Ты что? Что-нибудь случилось?
— С чего ты взяла?
Он через силу улыбнулся ей, подумал, что надо бы предупредить ее на всякий случай, но тут же отмахнулся от этой трусливой мысли.
— Странный ты какой-то… и бледный, — Тося настороженно и пытливо всматривалась в его лицо. — Ты не поцапался с кем-нибудь по дороге, а?
— Брось, не выдумывай!
Он сам удивлялся тому, что им овладевает какой-то отчаянный азарт, приступ беспричинного веселья, как будто он уже заранее смирился с тем, что драка должна произойти, поэтому нечего зря волноваться — чему быть, того не миновать. Важно только, чтобы она не захватила его врасплох…
— Ты меня извини, Тось… Я сам не знаю, как надрался. Честное слово… Выпил сущую ерунду, а свалился… Мы как пошли в Белый Омут, не успели поесть…
— Потом покаешься. — Она, кажется, не верила его наигранному веселью. — Ты меня не обманываешь? Тебя никто не встречал около клуба? Правда?
— Да будет тебе! Вот привязалась!.. Давай лучше пройдемся в этом вальсе… Вроде что-то новенькое, а?
— Поставила новую пластинку, недавно купила в районе…
Он положил руку ей на плечо, размеряя, как ему влиться в водоворот танцующих, но к Тосе пробилась сквозь толпу конопатая девчонка, отвела ее в сторону и что-то зашептала на ухо. Тося нахмурилась, в детском лице ее появилось выражение тоскливой напряженности, почти испуга. Но вот она встряхнула светлыми кудряшками и, сказав что-то девчонке, отдалась на волю танца. Она танцевала удивительно легко, без малейшего усилия, угадывая каждое движение Андрея. Но сейчас она плохо подчинялась его руке, закинутой за спину, скользила, как слепая, частенько сбивалась с ритма. И едва они вырвались на свободный уголок, как она наклонилась к его плечу и зашептала жаркой скороговоркой:
— Уходи сию же минуту из клуба! Слышишь?.. Уходи!
— Это еще что за новости? — Он все понял, но сделал обиженный вид. — Почему ты гонишь меня? Я ведь могу и обидеться!
— Тебя сегодня собираются бить, понял? Я тебя прошу… Иди за сцену — там запасной выход, ключ я оставила в двери… Предупреди своих и убирайся!
— Ах, вот как?.. А за что меня будут бить? Может быть, тебе и об этом известно? — Он нес уже что-то несуразное, но не мог остановиться. — Давай тогда я уж переоденусь в твое платье и дам драпа по всем правилам, чтобы меня никто не узнал!
— Андрей! Я тебя серьезно прошу! — Голос Тоси начал дрожать. — Если хочешь знать, за что тебя собираются бить, спроси у тех, кто тебя недавно стращал… Не упрямься, прошу тебя…
— А разве эта шантрапа собирается меня четвертовать? — не унимался Андрей. — Может быть, они из меня еще сделают жаркое? Долго ли им развести костер и зажарить одного курсанта?
— Ты глупый или умный, Андрей? — Тося терялась перед его упрямством. — Люди, когда они напьются, хуже скотов! А они сегодня под мухой… И кому ты что докажешь своей смелостью?
Чем больше умоляла его Тося, тем Андрей становился злее и неуступчивее. С какой это стати он будет позориться и скрываться запасным ходом? Хорош вояка, ему еще кулак не показали, а он уж дал деру! Чуть не залез под женскую юбку от страха!
Он убеждал себя в том, что поступает единственно верно, как подобает будущему офицеру, но в то же время сторожко поглядывал по сторонам, выискивая защитные гимнастерки. Но сегодня их было на редкость мало. Четверо сидели с девчатами у стены и лузгали семечки, было еще двое курсантов: один кургузый, плотно сбитый паренек танцевал с такой же низкорослой хохотушкой, она смеялась, не закрывая рта; другой паренек горбился у радиолы, перебирая пластинки, — курчавый, сутулый, в темных роговых очках. Не густо!
«Представляю, как удивился бы этот очкарик, если бы ему сказали, что его нынче собираются бить, — подумал Андрей, и вдруг все показалось ему нелепым, вздорным, смешным — и угрозы парней, и страх, и собственное смятение. — Чепуха! Никто, верно, и не помышляет ни о какой драке! Ну, постращали для фасона, чтобы набить себе цену, а сунуться по-настоящему побоятся. А если и сунутся — мы тоже спины им показывать не будем!»
Тося неожиданно оставила Андрея посреди зала, среди кружащихся пар, и не успел он сообразить, что бы это значило, как она уже стояла на сцене и голос ее звенел и плескался над толпой, покрывая слитное шарканье подошв.
— Внимание! Внимание! Есть предложение — потанцевать под баян русского! Попросим уважаемого Ивана Степановича сыграть нам «подгорную»! Попросим!
Она захлопала в ладоши, ее дружно поддержали, и на сцену, опираясь на костыль, вышел одноногий бухгалтер колхоза, которого Тося иногда уговаривала поиграть для молодежи. Какой-то мальчишка нес перед собой, как беремя дров, его большой баян. Тося поставила у края сцены табуретку, бухгалтер неловко опустился на нее, отставил в сторону костыль, прислонив его к декорации, не спеша вытер большим клетчатым платком нотный лоб, шею. Все так же неторопливо, приняв на колени баян, он провел беглыми пальцами по ладам, как бы пробуя, не фальшивит ли, и, глядя задумчивыми и усталыми глазами в глубину зала, поверх голов, рванул мехи. Задорная, подмывающая плясовая всколыхнула зал.
— Круг! Дайте круг!
Тося первая ворвалась туда и пошла дробным перестуком каблучков, подергивая узенькими плечиками, вся светясь улыбкой, и стала не петь, а выкрикивать высоким дискантом, с залихватским каким-то вызовом:
Раздался смех, покатился звонкими горошинами по углам зала, и вот уже тащили в круг высокого парня с темной челкой на лбу. Его тянула за руку та самая девчонка, которая что-то недавно нашептывала Тосе, а парень упирался, куражился для вида, кривил в полупьяной ухмылке губы. Однако, оказавшись напротив Тоси, он выпрямился, вприщур оглядел ее с головы до ног, затем снова по-бычьи пригнулся, как бы намереваясь кого-то боднуть и поддеть на рога, и, пока он так стоял, избоченившись, ноги его, точно непослушные его воле, начали сами выбивать дробный перепляс. Выбив чечеточный ритм, он двинулся навстречу Тосе гибкими кошачьими прыжками, все более входя в азарт, выкрикивая ответную частушку хрипловатым голосом:
«Неужели это тот самый, который грозил мне? — недоумевал Андрей. — Неужели от него зависит — быть сегодня драке или не быть?»
Он невольно залюбовался парнем, его лихими выходками, ловкостью, удивительным чувством ритма. Парень то бросался вприсядку, пробегая круг в утиной развалке, то кидая хлопки ладоней под колени, то касался руками пола, шлепая по нему, как по воде, то поднимал руки над головой, и они парили в полете, словно крылья птицы. За ним одобрительно следила его ватага, девки, загородившие круг цветущим палисадом, со всех сторон неслись, подзадоривая танцора, восторженные крики:
— Не жалей жару, Федя-а-а!
— Жизни давай! Жизни!
— Где наша не пропадала! Жми на всю железку!
Парень растягивал в довольной улыбке губы, подмигивал девчатам, небрежным взмахом руки отбрасывал со лба челку. А Тося не оставляла парня в покое, будоражила новой частушкой и все оглядывалась на Андрея, точно боялась потерять его в толпе:
Вспыхивал и гас смех, парень не оставался в долгу, отвечал частушкой на частушку, выделывая коленце за коленцем, неутомимый на выдумки, и Андрей вдруг понял, зачем Тося затеяла этот перепляс, зачем затянула в круг гнусавого. Она хотела, чтобы Андрей спокойно, без угрызений совести покинул клуб. Но обманная эта игра и заставила его, наперекор всему, остаться в зале, врасти в пол, не сделать ни шага к выходу, хотя Тосины глаза просили, молили, кричали из круга, в котором она обреченно металась: «Уходи! Уходи! Пока не поздно! Я боюсь за тебя, за себя, за всех!.. Уходи! Еще есть время! Уходи!»
Ивану не хотелось покидать амбарчик. Лежать бы вот так в блаженной дреме, выплывая из полуяви, полусна, чувствовать все время, каждое мгновение Катю, обжигаться ее шепотом и дыханием и желать ее ненасытно, и грубо, и нежно, и веря и не веря тому, что случилось…
Они давно уже бросили постель на пол, головой к порожку, чтобы было чем дышать, видели в черный проем двери низко нависшие ветви яблонь и сквозь кружево листвы и кисею тумана, в редких разрывах, чистую и острую россыпь звезд. Выскользнув из объятий друг друга, чуть отстранясь, они начинали говорить — сбивчиво, невпопад, обо всем, что приходило в голову, но чаще всего о том, что завтра, нет, зачем, сегодня, вот с этой счастливой ночи их жизнь пойдет совсем по-другому… Пусть она не сомневается — Витьку он будет любить не меньше, чем их будущего ребенка! «Он теперь для меня как ты, понимаешь? Он твой, значит, и мой!» И тут же намечали, что надлежало им сделать неотложно. Пока он связан с училищем, пока получит назначение — она продаст свою избу, не торгуясь, хоть за бесценок, хоть на дрова. С этой ночи они начнут вольную, бродяжную жизнь, полную впечатлений, поездок из одного конца страны в другой, поэтому не нужно цепляться за вещи! Может быть, только под старость они начнут заботиться о постоянном угле… Катя не спорила, соглашаясь почти во всем с Иваном, испытывая тайную радость оттого, что теперь ей не надо нести и женскую, и мужскую долю, теперь есть кому подумать за нее, а если понадобится, то и приказать, положить на весы последнее мужское слово. Казалось, не было причины, чтобы сомневаться, не верить тому, что так неожиданно свалилось на нее в эту ночь, и все-таки что-то мешало ей поверить во все до конца. Не хватало какой-то малости, чтобы утвердиться во всем окончательно, и скоро она нашла эту малость, которая вряд ли что значила для Ивана, но для нее мнилась такой необходимой и важной. Надо было показаться скорее на людях, дать знать всем, что она уже не одна, что кончилась ее вдовья судьба!
— Давай сходим, Ванюша, в клуб! — попросила она.
— Это зачем? — Иван удивился. — Чего мы там не видели?
— Мы ничего не увидим, а вот люди увидят…
— Что же они увидят?
— Да нас с тобой! — Катя рассмеялась. — Вчера ты был еще вольный курсант, неженатик, а тут все увидят, что ты мой благоверный! Слух по всему Белому Омуту пойдет — Катька Цыганка вышла замуж за офицера! Девки от зависти станут локти кусать…
— Чудная ты, Кать…
— Может, и чудная, да так надо, поверь мне… Пусть знают, что не последний я тут человек, если ты меня выбрал…
— Ну какое нам дело до людей? — удивляясь ее капризу, сказал Иван и пожал плечами. — Впрочем, как хочешь.
— А мы только один вальс станцуем — и домой!
В избе Катя быстро принарядилась в свое лучшее цветастое платье, в талию, с оборками, нацепила белые, похожие на ромашки клипсы — они так шли к ее смуглой, будто просмоленной коже, — сунула босые ноги в черные туфли на высоком каблучке, сбегала в палисадник, сорвала красную гвоздику и, ткнув ее в волосы, подскочила к зеркалу.
— Ну, чем не невеста? Хоть сейчас под венец! Правда, Вань?
Она заглянула за перегородку, постояла там с минуту, что-то нашептывая спящему сыну, но вышла оттуда не погрустневшая, как в прошлый раз, а веселая, улыбчивая.
— Дрыхнет мой парень и не ведает, какой номер отколола его мамка!
— Надо бы Андрея разбудить, — сказал Каргаполов.
Но под лестницей никого не оказалось. Видимо, Векшин умчался к Тосе в клуб.
— Ты тише, Ваня, тише… — зашептала Катя, когда уже за калиткой Каргаполов запрокинул ее голову и долго, насколько хватило дыхания, не отрывался от ее губ. — Не сомни мне платье, не задуши!.. Губы горят, и глаза, наверное, как у пьянчужки какой! Давай хоть перед клубом охолонимся немного, а то людям на нас стыдно будет глядеть.
— Да что ты все — люди, люди! — будто и на самом деле захмелев, беспечно отвечал Иван. — Кому какое дело, если ты моя жена?
— Но все же совестно, — как бы приличия ради настаивала Катя. — Мы ведь с тобой еще не в полном законе, в загсе не расписанные…
— Да кому нужна твоя бумажка? Не спеши, Кать… Кому от нее какая радость?
Несколько минут они шли молча, и Иван притягивал к себе Катю и целовал, точно высказывая ей свою силу и любовь. И она подчинялась каждому его жесту и движению, падала на его сильные руки, льнула к нему всем телом.
В одну из передышек она отстранилась от него и, вглядываясь в белевшее над нею лицо, спросила, как бы испытывая:
— А что, если твои отец и мать будут против меня? Где ты, скажут, такую кралю откопал, да еще с довеском?
— Опять ты! Да с чего ты взяла? — Каргаполов рассмеялся с ласковой снисходительностью, дивясь ее тревоге. — Если бы ты хоть раз увидела моих стариков, тебе и в голову не пришло бы спрашивать об этом!.. Может, ни у кого больше и нету на свете таких родителей!.. Им главное, чтоб мне хорошо было. Они же мной живут и дышат… И что бы я ни сказал, чтобы ни сделал, все хорошо, лишь бы я был доволен и счастлив… Они у меня особые, правду тебе говорю…
— Я верю тебе, Вань…
И снова Катя была счастлива, словно убрала с дороги последний камушек, чтобы больше уже ей не споткнуться, не оступиться, как это случилось однажды в жизни.
Они были уже недалеко от клуба, слышали гудящий от топота зал, звуки баяна, всплески ладошей, взрывы хохота. Потом внезапно все оборвалось, точно зал отключили, как радио, но через мгновение истошно и дико заметались отчаянные голоса, и ночную тишь села полоснул, захлебнувшись страхом, крик:
— Спа-си-и-и-те-те!.. Спа-а-си-те-е! Лю-у-ди-и!..
Каргаполов дернулся, но Катя повисла на нем.
— Ванечка! Родной мой!.. Не пущу!.. Не надо! — по-бабьи моляще и жалобно запросила она. — Пойдем домой!.. Ванечка!
Иван заколебался, и Катя стала с силой тянуть его за собой, и он уж было сделал несколько шагов от клуба, но из черного, внезапно погасшего провала дверей кто-то выбежал и одичало взвыл:
— Ка-ра-у-ул!.. Курсанта бьют!.. Мелешкина кличьте!.. Скорей Мелешкина!..
Иван оторвал от себя Катины руки, но она продолжала судорожно цепляться за него, обвила его ноги, осела тяжелыми путами на них, пока он не отбросил ее в сторону, на траву, и побежал не оглядываясь.
— Остановись!.. Боже мой!.. Ванечка!.. Да не пускайте его, люди! — в голос кричала она, хотя не видела никого вокруг себя. — Ванечка!..
Она беспамятно и слепо рвалась за ним, но Каргаполов уже не слышал ее, подгоняемый бешеными толчками крови, опаляемый одной неотступной мыслью — где Андрей? Что с ним? Его била нервная дрожь, промчались девчата, проскочили перепуганные подростки, они тоже что-то кричали, но Иван уже ничего не разбирал и не понимал…
В клубе, куда он влетел, все тонуло в женских воплях и визге, с грохотом рушились нагроможденные до потолка скамейки, а посреди зала, хрипя и задыхаясь, катался по полу клубок человеческих тел. Его швыряло от стены к стене, это многорукое чудовище, оно билось в судорогах, корчилось, стонало и выло. Девчата бросались к этому страшному клубку, пытаясь кого-то оторвать, но все было безуспешно — этот хрипящий комок был чем-то целым, сбитым, и, казалось, не было уже силы, способной растащить его на части. Трещали, рвались рубахи и пиджаки, летели из карманов расчески, монеты, сигареты, подминались под ноги кепки и фуражки, парни остервенело дубасили друг друга…
— Ива-а-ан!.. Ты что же, мать тво-о-ю!.. Бей эту сволочь! Падлы!.. Жуки навозные!.. Бей!
Иван лишь сейчас увидел в этой свалке залитое кровью лицо Андрея и кинулся на выручку товарищу. Он хотел отбить Андрея от парня с челкой, которого он помнил еще со дня пожара, но тот, верткий и сильный, разогнувшись, как зажатая ветка, нанес Ивану такой удар в живот, что у него потемнело в глазах. Согнувшись от боли, он отошел к стене, переждал, когда отпустит скрутившая его боль.
— Ах, так? — спросил он неизвестно кого, словно кто-то мог услышать его в этом гвалте, грохоте и вое.
А может быть, он сказал это самому себе, дивясь, что кто-то не понял его намерений и ударил ни за что ни про что. Теперь он имел право наказать кого-то за этот подлый удар, и, отдышавшись, Иван пошел на парня с челкой, бросил ему на плечи свои железные руки, отодрал от Андрея, как доску от забора, и швырнул в сторону. Его заметили не сразу, и он разбросал нескольких парней, когда почувствовал, что на него навалились трое — один кинулся на спину, придавил ее пятипудовым мешком, другой выкручивал назад правую руку, третий заламывал левую и бил тычками головой по лицу. На миг ему показалось, что он теряет сознание, но нужно было, видимо, хлебнуть хлынувшей из носа крови, чтобы прийти в яростное и бешеное состояние, когда его сила утраивалась. Он стряхнул парня со спины, лягнул левого, отбрасывая его сильным пинком к стене, боднул третьего головой, опрокидывая навзничь, и двинулся на помощь Векшину, на которого опять наседал парень с челкой — будто у него с Андреем какой-то особый счет, поэтому он не отлипал от него, бил мстительно и зло. Иван нанес парню, всей силой корпуса, удар в челюсть, и тот стал медленно запрокидываться назад, грохнулся об пол, бессильно раскидывая в сторону руки. Перешагнув через него, как через бревно, Иван начал пробиваться к трем солдатам, которых прижали к стене и били, не давая распрямиться. Но вот кто-то из них, догадавшись, сдернул с себя ремень с большой металлической пряжкой и стал хлестать ею направо и налево, его товарищи тоже сорвали с себя ремни, нападавшие немного попятились, но ненадолго, потому что трое из них обошли сбоку, прыгнули на сцену и свалились сверху, сбили их с ног. Когда Иван добрался до солдат, кулак его весь был в крови, в чужой или своей, он не знал. На мгновение он увидел Катю — она летала по сцене, как раненая птица, с искаженным болью и страхом лицом, кричала надсадно, потерянно и жутко. Он хотел окликнуть ее, чтобы она не плакала, сейчас все кончится, но в эту минуту над головами дерущихся блеснула на свету пустая бутылка, и, схватив подвернувшуюся под руку табуретку, он разнес ее вдребезги…
Внезапно погас свет, а может быть, его нарочно выключила Тося, чтобы остановить драку, но и в темноте еще какое-то время раздавались хрип, хруст, чавкающие удары, рвущий ушные перепонки визг. Казалось, в утробе зала бьется и корчится какая-то случайно попавшая в сети чудовищная рыбина, бьется обреченно и бессмысленно, уже не в силах вырваться на волю…
Но вот вся орава — кричащая, воющая, бесноватая от злобы, шальная и дикая — выбросилась на улицу, как из горящего дома, и драка вспыхнула с новой силой. Пьяные ломали уцелевшие молодые деревца, отрывали штакетины от забора, прямо с гвоздями, и лупили по спинам и головам.
Каргаполова прижали к каменной стене клуба, и он уже не дрался, а оборонялся из последних сил, ничего не видя заплывшими глазами, нанося удары вслепую разбитыми, с содранной кожей кулаками.
«Только бы не покалечили штакетиной с гвоздем!» — лихорадочно соображал он и все норовил уберечь голову, увернуться, не подпустить близко тех, кто размахивал в темноте палками или штакетинами, и вдруг почувствовал пронзивший все тело ожог в правый бок.
— Андрей! Катя! — закричал он с отчаянием и ужасом или только хотел крикнуть, потому что уже не было сил кричать, и схватился руками за рану, ощущая, как бьется, пульсируя, из-под пальцев теплая кровь.
А парни все колотили его, не переставая, пинали ногами, гвоздили штакетинами и палками, и если бы не эти удары, то он свалился бы без чувств им под ноги. Его хватило лишь на то, чтобы вдохнуть глоток воздуха и выплюнуть тяжелый и соленый сгусток крови в сопевшие, мокрые от пота, оскаленные хари.
— Суки!.. Подонки!.. Порезали меня!.. Твари!..
Вдруг, поняв, что он не страшен им, они разом отвалились от него и бросились во все стороны. А Иван, зажимая рану, сделал несколько вихляющих шагов и повис на жердях забора.
«Надо бы найти Катю, — подумал он, но тут же отказался от этой мысли: пока он будет искать ее в этой суматохе, в этой еще орущей и сумасшедшей толпе, он потеряет много крови. — Лучше сразу пойду на медпункт, он где-то здесь, поблизости».
Он брел, спотыкаясь и передыхая, по-прежнему ощущая горячий ток крови, хлюпавшей уже в сапоге. На опушке, за аллеей вековых лип, он увидел низенький домик медпункта; незрячие окна его тускло отсвечивали в темноте. Он еле доковылял до него и, боясь напугать сестру, робко стукнул в крестовину окна. Никто не отозвался.
«Наверно, спит, — подумал он. — Умаялась за день. Как же быть?» Он как будто лишь сейчас понял, зачем пришел сюда, и, уже не отдавая себе отчета, забарабанил по окну что было сил. Створки тут же распахнулись, и в черном проломе показалась голова в белом платке.
— Ты чего это фулиганишь? — сердито забубнил старушечий голос — А то я живо вон к Мелешкину слетаю!.. Он тебя враз спроводит куда следоват…
— Мне бы сестру, бабуся…
— Опять морду, поди, кому расквасили?.. Ни одной субботы нет спасенья! Господи!.. А сестра роды побегла принимать у Митрохиных!.. Дуська первеньким разрешается…
«Дуська! При чем тут Дуська?» — хотел спросить Иван и опустился на траву под окном, ноги уже не держали его.
— Порезали меня ножом, бабуся… Кровь бы остановить…
— Ах ты, беда какая! — Старуха словно сейчас очнулась и жалостливо запричитала: — Да за что это они тебя, душегубы окаянные? Вот наказанье-то, господи!.. Да я же, милок, ничего сотворить не могу… Рази за сестрой ударюсь, а ты пока потерпи…
— Не бросит же она там человека!
— А может, он давно народился и криком кричит? А все едино встречь побегу, все быстрей…
Платок исчез, будто его и не было, старуха даже забыла прикрыть створки, и из глубины повеяло запахом карболки. Иван прислонился спиной к завалинке, закрыл глаза, кровь под рукой все время сочилась, там было горячо и липко, он боялся отнять руку.
«А может быть, лучше к парому? — подумал он. — Там и паромщик, и охотники с машиной… Они могут быстро довезти меня в лагерь или в районную больницу, и все будет в порядке… У меня же ничего страшного — обыкновенная рана, и только… Ее зашьют, и через неделю заживет».
Он с трудом поднялся и пошел от ствола к стволу, углубляясь в аллею, но ноги не слушались его, то и дело подгибались, и он снова сел на траву.
«А если со мной что-то более опасное? — спросил он себя. — Но тогда бы я лишился сознания… А я ведь все понимаю, думаю, дышу, значит, ничего страшного… Лишь бы не потерять много крови… Хотя в больнице есть кровь, и они спасут меня! Спасут!»
Кружилась голова, боль в боку стала тише, словно вытекла вместе с кровью. Справа и слева от него и дальше, пропадая во мраке, чернели толстые стволы лип, в их густых кронах изредка вскрикивали спросонок потревоженные птицы, шуршали крыльями. И снова все стихало. От реки полз истончавшийся серый туман, повисая клочьями на ветках, и уже прокалывал толщу облаков свет холодной звезды, непостижимо далекой и таинственной… Проныл, простонал на реке пароход, должно быть, тот самый, что бросил вечером якорь в тумане, там тоже было немало людей, которые могли бы помочь ему, но пароход уходил, и даже с берега до него немыслимо было докричаться…
«А что, если я не понимаю, что со мной, и живу последние часы или минуты?» — опять спросил он себя, и впервые его объял настоящий страх, шевельнул волосы на голове, облил холодом.
Он стиснул зубы, сжался, чтобы задушить в себе этот мрак бессилия и ужаса, и пополз по траве к обрыву. Где-то здесь, совсем рядом, должна быть тропка — он хорошо помнил ее, — крутая, извилистая, как ручей, выбитая тысячами ног, прошедших по ней, он не раз поднимался по этому косогору, когда торопился в село, он сразу узнает ее, лишь бы она попалась на глаза… Он полз, натыкаясь на кусты, не чувствуя ни царапин на лице, ни бьющих по глазам веток. Тепло змейкой скользило по бедру, живот был уже весь мокрый, и когда Иван поднес руку к лицу и увидел, что она вся черная от крови, это испугало его больше, чем усилившаяся боль в боку… Он двигался теперь рывками, подтягиваясь одной рукой, отталкиваясь ногами… Вот так, неделю тому назад, он одолевал на учении изматывающие сотни метров, дыша прелым мхом и гнилью болотца, глотая удушливую пыль, пока не добрался до намеченного рубежа, не овладел этими волочащимися, по-лягушечьи судорожными движениями… Потом, лежа на спине и глядя на белые и чистые облака, спокойно и величаво плывущие в синем небе, он вдруг почувствовал себя униженным тем, что должен был уподобиться какому-то животному, чтобы научиться этому дикарскому доисторическому ползанию, которое никому не понадобится, если обрушится настоящая война, ядерный кромешный ад… Он так выдохся, что позже, когда подоспела походная кухня, не мог есть — никакая еда не шла ему в рот… Хорошо, что он вспомнил о кухне — он завтра дежурит по столовой, нужно явиться туда пораньше, проверить, все ли там в порядке… И как он забыл о дежурстве? Он бы тогда наверняка не пошел в Белый Омут… Но как же тогда Катя?.. А что Катя?
Мысли путались. Иван боялся, как бы они не оборвались. Пока тянется эта ниточка, вяжется в узелок с другой ниточкой и идет незримая эта вязка, петелька за петелькой, пустяк за пустячком, можно не волноваться. Лишь бы не исчез последний кончик, не ускользнул, потому что он может ускользнуть навсегда… «Думай! О чем угодно, но думай! — подгонял, заставлял он себя. — Ты будешь жить, пока будешь думать!»
Он нащупал наконец тропку, и открылась сумрачно блестевшая внизу река, ленивая и медлительная в ночном течении. Туман призрачно стелился в лугах, висел над озерами, а на другом берегу одиноко и бессильно боролся, угасал костерок, видно брошенный уснувшими рыбаками.
Иван жадно и хрипло дышал, не отрывая глаз от яркого, живого, но быстро вянущего пламени.
Упрямо он побеждал тропинку, двигаться вниз было легче, но сил оставалось все меньше и меньше, и скоро Иван притих. Тяжелели руки и ноги, туманилась голова, пот заливал глаза, и, передохнув, он снова лез вперед, уже ничего не видя перед собой, а только чувствуя твердое русло тропинки, пока она не стала проваливаться и поплыла под ним, — он сорвался, как с обрыва, в глухое беспамятство…
Когда он пришел в себя, руки и ноги не повиновались ему, одеревенели, и каждое их движение рождало острую, пронизывающую все тело боль.
«Я потерял много крови и просто ослаб, — успокаивал он себя. — Но откуда этот стук в ушах?.. Или это стучит моторка на реке и отдает мне в голову?.. Говорят, по субботам здесь ловят браконьеров… Ловим браконьеров, а парни с ножами ходят по селу, и никому до этого нет дела… Но не забрасывать же на них сети? При чем тут сети? О чем я?»
Он лежал, опрокинувшись навзничь, на горбинке косогора, глядел в низкое небо с текучими облаками, с темными и редкими полыньями просветов, чутко ловил в ночи любой шорох… Лишь бы кто-нибудь пошел по этой тропинке и наткнулся на него или подал голос, чтобы он мог отозваться, позвать на помощь. Но было глухо и немотно вокруг, точно на сотни верст вымерло все, — ни одного звука, кроме бреха собак, ни одного спасительного огонька…
«Что случилось с Катей? И куда же подевались наши курсанты? Неужели убежали в лагерь или попрятались в Белом Омуте, чтобы явиться в училище перед рассветом? А чего им торопиться, их ждет там нахлобучка, а может, и более строгое наказание. И откуда у нас эта всесильная вера, что с помощью сурового обращения можно сделать человека лучше?.. И никто не знает, зачем мы в этой жизни. Ведь если бы тот, кто пырнул меня, знал, зачем он появился на свет, зачем живет, он не ходил бы с ножом в кармане, он бы, наверное, очень удивился, если бы ему сейчас сказали, что он родился для того, чтобы всю жизнь калечить других».
Из глубины, из мрачной пучины бора, нежданно взмыла ослепительная ракета, отразилась в темном стекле реки, омыла светом луга и молочный разлив тумана и повисла в вы шине — зеленая, искристая, рассыпая колючие блестки.
Перестав дышать, Иван со страхом следил, как она таяла, гасла, сжигая себя, и, раздвинув пространство, дугою пошла вниз, волоча за собой белые космы дыма. И когда вокруг него сжалась темнота, Ивану показалось, что он ослеп, голову его снова окатил мертвый холод, и он закричал:
— Ма-а-а-ма!.. Ма-а-ма!..
Этот дикий вой вырвался из глотки, и он уже не мог остановиться, кричал, покрываясь по́том, кричал до изнеможения и потери сознания… Он вспомнил о матери еще там, когда его прижали к стене и били, он там еще хотел крикнуть «мама!», потому что интуитивно чувствовал грозящую ему опасность и искал защиты у той, которая всегда выручала его из любой беды детства. И слово это, вспыхнув в нем, как сигнал бедствия и страха, тут же померкло, а сейчас оно снова пылало в сознании, и только в нем была вся надежда на спасение…
«Хорошо, если бы ей сказали, что со мной случилось несчастье, она мигом добралась бы сюда, — лихорадочно и сбивчиво решал он. — Только сказать надо осторожно, чтобы не испугалась, — у нее слабое сердце, ей нельзя волноваться…»
Мысль все труднее было удержать, она все ускользала и ускользала и наконец иссякла, ушла в безболье, и он понял, что мать уже с ним… Они шли, держась за руки, как давно в младенчестве, в детстве, шли, поднимаясь по залитому солнцем косогору к шумящим на самой вершине зеленым соснам. «Скоро?» — спрашивала мать. «Да, да, еще немного, вон за тем поворотом мы увидим его!» И все-таки дом открылся взгляду как неожиданное чудо, и они замерли на холме, не веря своим глазам. Дом стоял посреди сосен и скал — высокий, под облака, просторный, полный света и тишины, как бы сложенный из гигантских прозрачных кубов льда. Солнце то дробилось, то зеркально плыло в нем, отражаясь вместе с летящими птицами, зелеными кронами сосен и ослепительно белыми облаками… «Неужели это все придумал сам и построил? — спросила мать и теперь уже не отводила глаз от его лица. — Я всегда знала, что ты сделаешь что-то настоящее! А то, что ты построил, — прекрасно! Можно позавидовать людям, которые будут тут жить…» Ему была приятна похвала матери, больше всего на свете ему хотелось порадовать ее…
Когда он выплыл из забытья, над ним стоял паромщик.
— Как же это, парень, тебя угораздило? — бормотал он и растерянно суетился, не зная, с какой стороны подступиться. — Совсем озверел человек… Я б таких щенят топил в речке, пока слепые, чтоб им и траву не мять, и в небо не глядеть…
— Он-то ни при чем… Не в нем дело, старик… Помоги кровь остановить…
— Давай потащу тебя к сторожке, а там, может, попутка подвернется… Берись за шею и терпи, сколь можешь!
Полоснула острая, жгучая боль, казалось, остановилось сердце и что-то оборвалось внутри. Иван уже плохо соображал, то окунаясь в бред, то возвращаясь из трясинного тяжелого мрака.
— А может, парень, водки хлебнуть? — слабо доносились слова паромщика. — Она силу дает…
Паромщик дотащил его до сторожки, вынес одеяло и подушку, расстелил на траве постель и стал рвать на лоскутья чистую рубаху.
— Я ею всю жизнь лечусь — и в мороз, и в жару, — балагурил он, подбадривая Ивана. — Как хвачу стакан, так мне все нипочем — и жизнь греет, и люди как люди, и сам ты — человек, а не дерьмо собачье… Сейчас мы тебя проконопатим, сто лет проживешь…
Он заголил на Иване гимнастерку, белую, набрякшую кровью майку и начал перевязывать рану, пеленать спину, не обращая внимания на стоны парня.
— Жалко, «газик» я в луга переправил, мы бы тебя живо в больницу, а там иголка с ниткой — и готово: ходи, гуляй, в другой раз не нарывайся!.. А нарвался — дави их, гнид поганых, чтоб духу их на земле не было!
Хриплый, пропойный голос паромщика то накатывал, то удалялся. Иван несколько раз будто выкарабкивался из какой-то глубокой и темной ямы, но прежнего страха не было, почему-то верилось, что все обойдется, раз рядом хлопочет живой человек.
— Ты, парень, не поддавайся!.. В случае чего — не подпускай ее близко, плюй в морду!.. Слышишь? Меня вон на фронте три раза ломали, а не доломали… По кускам сшивали, ногу укоротили, и я ее, заразу курносую, гоню к такой-то матери, если что…
«О ком это он?» — слабея и погружаясь в дремоту, думал Иван и, почти засыпая, покачиваясь на зыбкой волне, слабеющим, успокоенным уже взглядом приметил свет фонарика. Он прыгал по тропинке, метался по бревнам сторожки, и Иван не сразу понял, что слышит надрывный, сквозь сдерживаемые слезы голос Кати:
— Господи, Ванечка!.. Что с тобой, родной мой?
— Пырнула какая-то сука! — сказал паромщик, и Ивану почудилось, что мужик всхлипнул.
Катя кинулась на колени перед Иваном, схватила его холодеющие руки и, целуя их, зашептала:
— Ванечка, ты ни о чем не думай!.. Я все сейчас сделаю — деревню разбужу, пригоню машину и отвезу тебя в больницу… Только потерпи, милый!.. Потерпи!.. Слышишь?..
Она вскочила на ноги, крикнула:
— Дядя Евсей!.. Не бросай его! Я живо!..
Ивану стало вдруг легко и покойно, отступили и боль, и страх.
— Не уходи, — слабо выдохнул он. — Не надо… Ты только не бойся, Катюша… Я помираю…
— Ванечка!.. Что ты? Господи!.. Ты слышишь меня? Я спасу тебя!.. Я не хочу!.. Не хочу!.. Ванечка!..
Она тормошила его, плакала, кричала, умоляла, звала, но Каргаполов уже не слышал ее, не отзывался.
Отшумело зеленым шумом лето, незаметно подоспела осень, тронула желтизной березы, вековые липы в роще, и роща будто вся засветилась изнутри, вспыхнула тысячами огней; казалось, она и по ночам не будет гаснуть, а полыхать на виду у всего села.
Луговой берег точно придвинулся ближе, дали прояснились, и каждый стожок за рекой обозначился четко, как нарисованный. Прочертились, потемнели дороги, петлявшие к бору, и небо над кромкой бора засинело по-осеннему ярко, в синеве этой уже не было тепла, а сквозила предзимняя стылость…
Дни становились прозрачнее, по утрам подмораживало, обметывало инеем траву, но иней держался недолго, тут же таял, а к полудню припекало настоящим теплом, словно лето одумалось и возвращалось снова. На траве, перед избами, сушили выкопанную на огородах картошку и ссыпали по деревянным желобам в наружные отдушины, прямо в подполье. Перед каждым двором навалены горою березовые, сосновые и осиновые чурбаки или бревнышки — люди запасались дровами на зиму. Звончее отдавалось эхо, и любой звук разносился по селу и далеко окрест — глухо роптала бежавшая по желобам картошка, стучали по затвердевшей дороге колеса телеги, блеяли в сумерках ягнята, искавшие своих маток, стонуще, взахлеб где-то ныла электропила, вгрызаясь в сухое дерево, а под вечер, ближе к закату, тянулись в небе косяки журавлей, и печальный, разлучный крик их брал за душу. Застя ладонями глаза от солнца, люди поднимали головы, где бы ни застал их этот крик — на огороде, во дворе, в поле или бредущими по дороге, — и с непонятной тоской глядели вслед. Будто и не журавлей провожали, а что-то отрывали от сердца, прощались с чем-то навсегда…
Лагерь военного училища в бору тоже опустел, само училище перебралось в зимние городские казармы, разъехались студенты и отпускники, ребятишки побежали в школу, и в клубе стало еще более неуютно и сиротливо.
Но Тося, как обычно, в положенное время снимала замок с дверей, заводила радиолу и ждала, когда кто-нибудь завернет на свет и музыку. Приходили одни девчата и, делая вид, что им весело и без парней, попеременно водили друг друга в танцах.
Но чем бы Тося ни занималась — малевала ли лозунг к очередной хозяйственной кампании с призывами побольше надоить на «каждую фуражную корову», рисовала ли диаграммы роста поголовья или все увеличивающихся доходов колхозников, она выполняла эту работу без прежнего воодушевления и интереса. Все вдруг потеряло свое значение и смысл, и не было надежды, что когда-нибудь к ней вернется то приподнятое и праздничное настроение, с которым она жила прежде.
Как бы ни разматывался утомительный и скучный клубок дел и событий, на конце его всегда оказывались обрывки тех ниточек, за которые она хваталась, точно боялась потерять то единственное и до боли близкое, что не покидало ее с того вечера, когда убили Ивана. Она думала об Иване неотступно, неотвязно, дивясь тому, что другие забыли о нем, хотя первое время казалось, что его будут помнить долго, так много толков и пересудов было в Белом Омуте после той ночи… Уже в воскресенье с утра в село примчали две милицейских машины, люди в форме и в штатском бродили вокруг клуба, высматривали что-то на земле, точно искали оброненную мелочь, делали какие-то записи, допросили Тосю и Катю, еще нескольких свидетелей, посадили пятерых парней в крытые брезентом «газики» и увезли в район. Парней продержали две недели в камере предварительного заключения, потом председатель колхоза стал ходатайствовать, чтобы их выпустили на поруки — нужно было поднимать зябь, а двое из арестованных были трактористами. И так как явных улик против них не было и никто не мог опознать парня с ножом, то ребятам дали по пятнадцать суток за хулиганство, и они отбыли срок в районном центре, чиня повалившиеся заборы в сквере и подметая улицы. Парень с челкой, который, очевидно, был заводилой в этой драке, не получил и пятнадцати суток, потому что его нашли в обморочном состоянии в пустом зале клуба, и он две недели отлеживался в больнице, залечивая заплывшие глаза и кровавые ссадины.
Затем произошли другие события и происшествия, заслонившие на время недавнюю драку и смерть Ивана, потому что на этот раз смерть коснулась своего, сельского человека, а потому и вызвала немало разных толков. Внезапно умер муж буфетчицы Зинки — дородной, рыхлой и как бы лоснящейся от жира женщины, по-своему доброй и приветливой, прошедшей через несколько несчастных замужеств. В мужья ей все время набивались прощелыги и пьяницы, ни с одним из них она не расписывалась, а жила налегке, не надеясь, что кто-нибудь надолго задержится в ее доме. Один скрывал, что у него в соседней области есть жена и дети, другой проматывал Зинкины вещи, тайно таская их на барахолку и пропивая. Последний, напившись, бросался на нее с кулаками, а протрезвев, слезно молил прощения. Зинка чуть не каждый день грозила, что подаст на него в суд и прогонит из дома, но все кончалось тем, что утром муж являлся к ней в буфет, часами простаивая около стойки, по-собачьи преданно глядя на Зинку, и она не выдерживала — наливала полстакана водки и протягивала ему. Он хватал стакан трясущимися руками, тут же жадно, точно воду, выпивал и молча уходил из буфета.
Дашка Свистунова рассказывала всему Белому Омуту подробно об этой смерти, даже Тосе, хотя все еще дулась на нее за то, что та увела у нее курсанта.
— Заходим мы вечером в буфет — хлеба купить, а он у порога валяется, и лужа из-под него текет… Зинка говорит: «Бабы, заберите моего дьявола, довезите до дома, сбросьте на крыльце, а то он мне тут вид портит!» А мы как раз на лошади ехали, она во дворе стояла… Взяли мы сердешного за ноги и за руки и вниз по лестнице… Тяжелый, боров, был, вспотели, пока на телегу взвалили, пудов в ем, поди, без малого семь али восемь, ей-бо! Зинка нам на прощание кричит: «Глядите, бабы, чтоб калоши не потерял, они на ем новые!» И правда, на старых сапогах новые калоши блестят… Проехали половину, и тут — стой, тпру-у! Это Манька красносельская нам встречь попалась. Куда, мол, бабы, едете и чего везете? Глянула она на Зинкиного хахаля и тоже антересуется — а не умер у вас мужик-то? Чегой-то он вроде как неживой обличьем!.. Стали мы тут его вертеть, к груди прикладываться, а там уж и слушать нечего!.. Преставился!.. И калоши на ем новые, а они уж ему ни к чему… Вот она, жисть-жестянка!
«Какой ужас!» Тосю била нервная дрожь, и она не могла справиться с нею.
Вскоре несчастные события, повергнувшие деревню в печаль и тревогу, немного скрасила и вроде бы заслонила крестинами своего первенца Дуська Митрохина. На радостях Митрохин-отец не знал, как ублажить Дуську. По требованию жены он оседлал мотоцикл и вихрем помчался в далекое село, где была церковь, и привез попа — бледного и еле живого от дорожной трясучки. Батюшка даже заикался поначалу, потом отошел, справил честь по чести крестины, окунул младенца и кадку с теплой водой, осенил крестом. Однако, выпив рюмашку и повеселев, батюшка наотрез отказался ехать на дьявольском транспорте обратно, и Митрохин избегался по Белому Омуту, пока не перехватил попутный грузовик, сунул водителю пол-литра, чтобы тот посадил батюшку в кабину и доставил до дому. Отметить рождение первенца собралась вся многолюдная митрохинская родня, понаехали из других сел и деревень, гуляли напролет целую ночь, и следующий день, и вторую ночь, и изба тряслась от пьяных голосов, сипа гармошки и перестука каблуков. Митрохин то и дело выхватывал из люльки первенца, носил по избе, зачем-то разворачивал пеленки, чтобы лишний раз убедиться, что жена родила ему сына, а не дочь, плакал пьяными слезами от счастья и чуть не уронил младенца. Дуська прикрикнула на него, отняла дитя и, порывшись в объемистом лифе, достала полную белую грудь и дала ее ребенку. Митрохин, однако, и тут не унялся, умильно смотрел на грудь жены и, показывая на нее прокуренным пальцем, говорил: «Во, глядите, чего у нас имеется! Не грудь, а цистерна!» И кричал сыну: «Пей, Митрохин, не стесняйся! Этим продуктом мы тебя полностью обеспечим! Пей!» Он ошалел от радости и запамятовал, что ему, коммунисту, крестить детей не положено, о чем ему и напомнил через два дня парторг, вызвавший Митрохина для беседы. Созвали срочное бюро и решили было исключить Митрохина из партии, но спасла его находчивая Дуська. Она ворвалась на заседание и, обливаясь слезами, всенародно клялась, что сам Митрохин тут ни при чем, что она втайне от него справила крестины, а он «сном и духом ничего не ведал». И мотоцикл за батюшкой гонял тоже не он, а его брательник, как две капли воды похожий на него. Митрохин яростно осуждал свой поступок, признавал критику и поносил себя больше, чем другие, жаловался, что когда он выпьет, то на него «находит затмение», и он, «по совести, даже не соображал, по какому случаю идет гулянка в его доме». И хотя многие видели, как Митрохин и привозил батюшку, и как мотался по селу в поисках попутки, его признание сочли за раскаяние и ограничились выговором «за участие в религиозном обряде в нетрезвом состоянии».
На этом история с убийством Каргаполова, возможно, и заглохла бы, если бы однажды под вечер в Белый Омут не нагрянуло районное руководство во главе с молодым секретарем райкома. Вылез следом из черной «Волги» и председатель райисполкома, тучный, страдающий одышкой, выбрался из «газика» начальник милиции — еще более грузный, тяжелый на походку, затянутый в тесный мундир, с желтой кобурой на боку. Вызванные срочно Гуляевым, председателем сельсовета, посыльные быстро обежали село, и через час самая большая комната в правлении колхоза, где размещалась бухгалтерия и куда ежедневно сходились на наряд, была набита до отказа — явилось несколько членов правления: три бригадира, агроном, зоотехник, тракторист Митрохин, участковый Мелешкин — обычный «актив», куда Гуляев причислял и Тосю, как заведующую клубом.
Секретарь райкома был для всех человеком новым — его с месяц назад избрали взамен ушедшего на пенсию старого секретаря, он лишь начинал знакомиться с районом и в Белом Омуте появился впервые. О нем пока было известно мало — окончил высшую партийную школу, работал некоторое время вторым секретарем в одном из дальних районов области, здесь никак еще не проявил своего характера, если не считать, что был предупредительно вежлив, но эта вежливость ничего не проясняла, а скорее, сковывала тех, с кем ему предстояло работать, так как непонятно было, что за нею таилось…
Он чем-то неуловимо напомнил Тосе ее любимого учителя литературы в той школе, где она училась, — такой же худощавый, подтянутый, в сером костюме при белоснежной рубашке и галстуке, на остром носу поблескивали очки в золотистой оправе, темные волосы причесаны гладко на сторону, чуть старомодно, с пробором. Пожимая руку, он задерживал на мгновение свой пристальный взгляд на человеке, словно хотел запомнить его, чтобы потом, при новой встрече, не краснеть. «А кем вы тут работаете? — спрашивал он у каждого и кивал. — Ага, понятно! Прошу вас — садитесь!» Это повышенное внимание и интеллигентная манера обращения тоже были несколько непривычны, но всем были по душе. Казалось, секретарь собирается вести не актив, а начать очередной урок в школе. Может быть, по этой причине он показался Тосе таким незащищенно-неопытным, что она даже затревожилась за молодого секретаря — уж очень он выглядел нездешним, далеким от будничной сутолоки и маеты. Ему не хватало как бы той внушительной солидности, которая в избытке имелась и у мрачноватого, замкнутого председателя райисполкома, и у пышущего здоровьем начальника милиции. Однако это впечатление исчезло, стоило секретарю выпрямиться у покрытого красной материей стола, окинуть изучающим взглядом всех и тихо спросить:
— Простите, а директор местной школы здесь присутствует? — Голос у него был глуховатый, с легкой хрипотцой.
— Нет, — живо отозвался Гуляев. — Мы его не тревожим по нашим колхозным делам, у него своих дел по горло…
— Сегодня у нас дело общее, — сказал секретарь, — и я прошу послать за ним… Кстати, позовите и других учителей, даже тех, кто давно на пенсии…
— А этих зачем? — не скрыл своего удивления Гуляев.
— Они живут тут не первый год и, возможно, лучше нас с вами понимают, что происходит в Белом Омуте…
— Кликните заодно и почтаря! — подал голос кто-то из глубины комнаты. — Башковитый мужик!.. Он хоть и на пенсии, а ум при нем…
— Задохнемся мы тут, боюсь, — попробовал было возразить Гуляев, но секретарь с молчаливой требовательностью взглянул на него, и председатель вышел в коридор, чтобы снова отправить посыльных.
Секретарь устроился за столом, раскрыл блокнот и о чем-то начал расспрашивать председателя колхоза. Было видно, что тому не нравилось, что секретарь затеял разговор у всех на глазах, но делать было нечего — отвечал, супя густые черные брови, бросая беспокойные взгляды на Тосю, точно опасался, что она может услышать все.
Но Тося и не собиралась прислушиваться, она сама волновалась не меньше, думая, что уж кому-кому, а ей сегодня достанется больше всех — ведь драка случилась не где-нибудь, а у нее в клубе.
Но вот в комнату, тяжело дыша, протиснулись три учителя, директор школы, почтарь. Секретарь каждому пожал Руку, дождался, когда они усядутся, и снова выпрямился у стола.
— Эх, не с того бы мне надо начинать. — Он покачал головой, и на лицо его точно легла дымная тень. — Походить бы по хозяйству, в избы заглянуть, к людям приглядеться, потолковать о ваших делах и планах, а приходится заниматься этим позорным случаем, этим ЧП! — Кончиками пальцев он прикоснулся к дужке очков, сдвигая хомутик к переносице. — Ну, как же это могло произойти? Как вы дошли до жизни такой, что у вас от нечего делать, можно сказать, — от скуки могли зарезать человека!.. Я хотел бы знать, что вы сами думаете об этом…
Наступила та неловкая и затяжная тишина, когда никто первым не решается взять слово и все чего-то выжидают. Но вот наконец ненатурально прокашлялся в кулак Гуляев, как бы подбадривая себя и других, и уныло признался:
— Наша недоработка, Виктор Петрович… Недоглядели, пустили это дело на самотек, и вот теперь красней перед всем районом. Наша вина, надо честно признать… И с крестинами тоже недоглядели. Тут наш парторг проморгал!
Тося сразу разгадала нехитрый маневр Гуляева. Она не раз уже наблюдала, как председатель сельсовета, когда с него начинали строго спрашивать, тут же каялся в своих и чужих ошибках, признавал все, в чем его упрекали. Он имел привычку не оправдываться и по этой причине всегда выходил незапятнанным из любого происшествия. «Ведь правым все равно не будешь, — как-то поучал он Тосю, — а покаешься во всем, и начальству вроде уже стыдно тебя наказывать по всей форме, снимать, скажем, с работы. Раз, мол, человек, осознал, то, может быть, выправит как-то положение. Дадут строгача, а месяца через три, как пыль уляжется, спишут. Я эту механику до тонкости постиг, и ты, девка, делай так — не прогадаешь!»
Но, похоже, новый секретарь не удовлетворился этим скорым признанием, да и, судя по всему, не это его сейчас интересовало — найти виноватого.
— Ну хорошо, в чем тогда ваша недоработка, как вы утверждаете? — спокойно допытывался секретарь. — Что вы, по-вашему, недоглядели?
Гуляев на какое-то время растерялся, потому что он не ожидал, что разговор примет такой оборот, но растерянность его была мимолетной, он нашелся тут же, без особого труда направив беседу по другому руслу.
— Мы сколько раз предупреждали нашего участкового товарища Мелешкина, — напустив на пухлое женоподобное лицо выражение строгой взыскательности, сказал Гуляев. — Он должон знать, что такое суббота и воскресенье, чем они пахнут… И вот допустил халатность, может, недоучел чего или поленился лишний разок в клуб заглянуть, а мы теперь за него расхлебывай! Пальнул бы для блезиру два холостых в воздух — и никакого ЧП и не было бы! Я так понимаю… Пускай даст свои объяснения!
Участковый вскочил, громыхнув сапогами, по-солдатски вытянулся, держа в одной руке на сгибе, как торт, форменную фуражку, но секретарь райкома нетерпеливым жестом остановил его:
— Сидите пока, товарищ Мелешкин! Ваш рапорт вряд ли поможет теперь делу. — Он досадливо поморщился, кончиком языка облизал губы, точно его мучила жажда. — Неужели вы на самом деле верите, что все дело в участковом, который вовремя не оказался в клубе? Если бы все было так просто, то вся проблема была бы решена быстро: поставили бы дежурного милиционера в местах скопления молодежи — и полный ажур! Никаких драк, никакой пьянки, а прежде чем выпить, пишут участковому заявление, чтобы он наложил резолюцию… Так, что ли?
Кто-то, не выдержав, хмыкнул в углу комнаты, но секретарь, похоже, не собирался их веселить, голос его звучал, все больше наливаясь силой и гневом:
— Ведь вы только подумайте! Ходят по вашей улице парни с ножами в карманах и кого хотят могут пырнуть в бок! Что им чужая жизнь!.. Да разве с этим может справиться милиция? Да перестань мы водкой торговать, установи сухой закон — самогон будут гнать… Но самое главное — эти парни с ножами разве поумнеют, придут в себя? Разве их дремучие головы озарятся иным сознанием?
Тося вся напряглась, слушала секретаря со всевозраставшим смятением, страшась, что вот сейчас он назовет ее имя — ведь она же отвечает за все, что делается в клубе, и кто же обязан нести ответ за это ЧП, как не она? Но странно, о ней ровно забыли, может быть, вспомнят в конце, когда нужно будет кого-то наказывать?
— Эта беда, товарищи, не на день, не на два, а на годы, — говорил секретарь. — И если мы до конца не поймем природу этой воинствующей пустоты и слепой жестокости и не найдем, как с нею бороться, то вся наша жизнь будет под угрозой… Речь идет о судьбе молодых людей, которые рождаются от пьяниц, о преступности, которая не уменьшается, а все больше от этой страшной заразы… Но нам нужно что-то предпринять уже сегодня!
И тут из глубины комнаты сразу отозвалось вразнобой несколько голосов:
— Судить этих мерзавцев надо!
— И перво-наперво этого главаря, который с конской челкой! От него вся зараза! Он всех тут с толку сбивает и натравливает на курсантов!
— А наша милиция с ним, как с малым дитем, нянчится! Даст ему пятнадцать суток, и опять он гуляет на свободе!
— Это уж не паршивая овца в стаде, а волк в овчарне! Дай ему волю, и он кому хошь горло перегрызет!
— Пока он не вернулся с последней отсидки, у нас тут такого срама не было! Завелся сорняк и все поле глушит!
— И показательно судить, чтоб другим неповадно было!
Секретарь переждал волну возгласов, чуть расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы легче было дышать.
— Судить мы их, конечно, будем… Райком получил письмо с таким же требованием от начальника училища и отдельно от курсантов, которые не могут смириться с тем, как бездумно и безответственно отнеслись к этому наши следственные органы… Я не случайно пригласил сюда начальника милиции — пусть он посмотрит в глаза вашему доброму председателю, которому подъем зяби дороже человеческой жизни, и пусть они оба подумают, что ими руководило, когда они спасали от возмездия этих распоясавшихся хулиганов!
Он уже был спокойнее, чем вначале, хотя волнение, видимо, не улеглось в нем: глаза лихорадочно поблескивали за стеклами очков, ровно красивший щеки румянец как бы отхлынул, лицо было бледным и словно похудевшим. Выдавали его состояние и руки — он то брал со стола пресс-папье и машинально начинал откручивать металлическую шишечку, то барабанил пальцами по стеклу, пока руки его не натолкнулись на раскрытые ножницы, оказавшиеся под слоем бумаг, и тогда он отдернул пальцы, точно обжегшись.
— Пока мы, к сожалению, боремся не с причинами, а со следствиями, ликвидируем то, что приносит пьянка… Я еще не читал ни в одной газете, чтобы где-то успешно победили зеленого змия и поделились бы своим опытом с другими… Правда, в последнее время стали чаще писать о том, к чему приводит пьянка: раздоры в семье, прогулы на производстве, злостное хулиганство, бессмысленные убийства… Конечно, и печать, и то, что мы будем как-то регулировать торговлю спиртным, всякие массовые мероприятия, и разъяснительная работа, и принудительное лечение помогут нам в этой борьбе, но было бы наивно думать, что они спасут нас от этой страшной беды! Мне кажется что все здесь сложнее…
Тося подалась вперед, надеясь услышать вот сейчас про то спасительное средство, которое известно этому решительному бескомпромиссному человеку.
— Для того чтобы общество справилось с этим злом, нужно, чтобы каждый поднялся в своем развитии на новую нравственную и духовную ступень… Вот почему какие бы экономические задачи мы ни ставили нынче перед собою, как бы ни заботились о подъеме нашего хозяйства и благосостояния, о зерне и мясе, есть одна сторона жизни в нашей деревне, которая представляется мне наиглавнейшей, — я опять-таки имею в виду нравственную, духовную сторону этой жизни… Для нас самое важное — знать, какие люди растут в нашей деревне, о чем они думают, что у них за душой…
Наконец, словно перебрав все мелкие предметы на столе, он сцепил в замок руки, тихий, с хрипотцой голос его зазвучал увереннее и резче:
— Недавно я разговорился с одним колхозником, мудрым и насмешливым человеком, и он так определил содержание духовного пайка современной деревни: «Дают что положено — кино, вино и радиозакуску!» — И, переждав прокатившийся по рядам смех, продолжал без улыбки: — А человек нынешней деревни не хочет жить на этом урезанном пайке, он требует бо́льшего! А мы, к несчастью, пока даем ему очень мало, и там, где мы не в состоянии удовлетворить духовные потребности людей, возникает своеобразный вакуум, и хотим мы того или не хотим, но он неизбежно заполняется не интересными лекциями в клубе, не тягой к умной книге, не огоньком в Доме культуры, где все нашли бы и развлечение, и пищу уму, а руганью, дракой, поножовщиной… Вот мне и кажется, что, не упуская из виду большую и высокую цель, нужно уже что-то предпринять сегодня… Конечно, мы заткнем только дырку в плотине, потому что вода может накопиться и в другой раз прорваться в другом месте… Но иного выхода у нас нет, и мы должны действовать, и действовать энергично!
И снова отдельными всплесками взметнулись голоса, хотя Тосе казалось, что все давно покинули правление и только одна она сидит в двух шагах от стола и слушает секретаря, такая подавленно-глухая висела тишина.
— Надо нам новый клуб строить!
— Пускай наш председатель не жмется! А то он больше коровам создает условия, а не людям!
— Учителя к нему сто раз на поклон ходят, чтобы дров привезти!
— И дружину бы сколотить!
— Во-во! Как в городе! Чтоб ходили с красными повязками и держали маломальский порядок!
— И Мелешкин чтоб дома не отсиживался! А то он больше яблони окапывает да кур щупает.
Плыл по рядам веселый говор и смех, участковый дернулся было на злые голоса, но тут же опять застыл, как изваяние, будто и не о нем шла речь, потом потянулся в карман, вытер платком вспотевший лоб. Потом, не прося слова, поднялся почтарь-пенсионер, высокий, жердястый, так что его было видно всем, и помахал рукой, устанавливая тишину.
— Когда я помоложе был и холостовал тут вместе с другими парнями, — начал он глуховато, поглаживая в некотором смущении щеку, — у нас тут, в Белом Омуте, общество было… Одним словом — своя интеллигенция, хотя всех можно было пересчитать на пальцах одной руки… А теперь вон и два агронома у нас, и несколько учителей, и инженер, и зоотехник, а общества почему-то нету — все живут врозь, как тараканы запечные… А к кому же молодежь будет тянуться, если мы от нее на отшибе живем! Без общества мы пропадем, потому как без него нет никакого интереса…
И тут неожиданно, не прося слова, поднялся директор школы — тучный мужчина, страдающий одышкой. Срочно вызванный в правление, он не успел, видимо, побриться, седые колючки покрывали его щеки и подбородок, точно изморозью. Но весь его облик, и грубоватое скуластое лицо, и эта решительность, с которой он выпрямился, поводя крупными плечами, выдавали в нем твердый и волевой характер.
— Насчет того, как тут шла жизнь в далекие годы, спорить не стану, — часто передыхая, заговорил он, — я тоже мальчишкой хлебнул то время и помню, как оно было… И что спектакль самодеятельный был праздником — тоже верно, потому что больше-то ничего не было… Не светил в каждом доме телевизор, как сейчас, не приезжали артисты с концертами, не ездили в областной театр на грузовиках, потому что не было тех грузовиков… Но согласиться с тем, что тогда было общество, а нынче оно испарилось, — увольте, не могу!.. Да и неправда это! Теперь все стали грамотными, и учитель уже не стоит в центре культурной жизни, а почему, я скажу чуть позже… Потому как стоять он должен наравне со всеми и пользоваться таким же уважением, как раньше… Но, к великому огорчению, на интеллигенцию в нашем колхозе смотрят не так, как надо!.. Вот тут кто-то крикнул, что учителя на поклон в правление ходят, к нашему хозяину! — Директор сделал легкий кивок в сторону председателя, мрачно хохлившегося за столом. — Если придешь что-нибудь у него просить для школы, то не раз унизишься, прежде чем он даст машину или еще что-нибудь для ремонта!
— Не перегибай палку-то! — не вытерпел председатель колхоза. — Имей совесть…
— Потому и говорю, что совестно стало за наш колхоз, за наш Белый Омут… Ведь я, товарищ секретарь райкома, даже удивился, что нас сегодня позвали на этот разговор… Вот когда выборы в Верховный Совет бывают, нас зовут, и мы идем на избирательные участки, работаем агитаторами, и нам выносят благодарность за эту работу, но пройдут выборы — и о нас забывают… Может быть, к нам потому такое отношение, что мы только сеем разумное, вечное и не даем никакой выгоды колхозу, не даем никакой сельхозпродукции — ни мяса, ни молока, ни шерсти?
Раздался веселый и дружный смех, всколыхнувший всех, но стоило пойти на убыль шуму, как директор снова овладел вниманием собравшихся. А Тося слушала знакомого человека так, будто видела его впервые, с такой неожиданной стороны он открывался ей сегодня.
— Смех смехом, товарищи, а дело-то горькое, — с тяжелым вздохом заключил директор. — Как бы там ни было, а сложились не очень хорошие отношения у нас с руководством колхоза, и нас понемногу отучили отвечать за все, что происходит в нашем селе… Я не хочу всю вину валить на колхоз, мы тоже отстранились: не зовут, мол, нас, значит, в нас не нуждаются… Вот и обида зряшная накопилась, а надо бы тоже не молчать, а самим во все вмешиваться, в райком обратиться, а то и повыше, может быть, помогли бы нам разобраться, где собака зарыта… Но для меня ясно одно: так дальше жить нельзя и мириться с тем позором, что на нас обрушился, нет больше сил!.. Всем нам нужно понять, что без культуры мы дальше шагу не сделаем!..
— Вы тысячу раз правы! Да! Да! — взволнованно и горячо поддержал секретарь райкома и даже вышел из-за стола, чтобы поближе разглядеть директора школы. — У нас теперь весь колхоз стал обществом, а если где не стал, то должен стать!.. Но мы не должны забывать о том, что мы можем построить хорошие клубы и Дома культуры, а в них будет царствовать скука, если дело культуры не станет делом всех… Может быть, я несколько заостряю, но мне представляется, что дело культуры не сдвинется с места, пока в наши села, как в свое время тридцатитысячники, а сейчас, может, стотысячники, не придет целая армия работников Культуры… Эти люди должны занять в колхозе такое же место, как председатель, если не выше! Ведь сейчас мы ставим заведовать клубами людей со средним образованием, без особого опыта и знаний; они, конечно, стараются, но они в лучшем случае могут организовать самодеятельность, танцы или прокрутить новую картину… Нет, нет, нам нужен на селе умный духовный наставник, к которому бы все шли со своими радостями и огорчениями… Вот тогда, я верю, мы победим это зло!
Едва секретарь упомянул о тех, кто способен «прокрутить в клубе картину», как Тося снова сжалась, а тревога и страх, владевшие ею поначалу, захлестнули ее с такой силой, что у нее потемнело в глазах. «Вот-вот, — решила она, — настала та минута, когда все свалится на меня!..» Но опять угроза прошелестела мимо, точно опахнул студеный ветер и умчался дальше, и секретарь уже мечтал вслух о будущем, которое ожидает деревню, когда в нее хлынут свежие силы…
Разговор затянулся допоздна, еще не раз поднимался и говорил секретарь, оправдывались в чем-то председатель колхоза и Гуляев, даже Мелешкин прорвался к столу и начал объяснять, что в злополучный вечер «отсутствовал по уважительной причине». Потом всем гуртом провожали секретаря.
Тося возвращалась домой глубокой ночью, когда над селом плыла полная и ясная луна, заливая улицы чистым сиянием. Она радовалась тому, что на активе не назвали ее имя, что секретарь оказался таким толковым и душевным, что теперь можно было надеяться, что хулиганы в Белом Омуте притихнут надолго, жалела, что на актив не пошла Катя.
«Конечно, ее горю не поможешь ничем, — думала она, представляя, как неприкаянно, точно слепая, Катя кружит по избе, не отвечая ни на одно ее слово. — Но жить-то ведь как-то надо… И Витька у нее… Но, видно, ее так оглушило, что ей не до людей сейчас, не до активов… Душу ей выжгли, и тут никакие слова не вылечат… Мне легко судить, когда у меня есть Андрей».
И достаточно ей было вспомнить о любимом, как она начала что-то напевать вполголоса.
Но веселье ее разом смыло, едва она увидела свернувший с большака колесный трактор. В первую минуту ей показалось, что это возвращается в Белый Омут с ночной пахоты припоздавший тракторист, пока не заметила за трактором на прицепе трехтонную тележку на резиновых шинах, доверху груженную ящиками. И при луне было видно, как поблескивают сквозь решетки светло-зеленые бутылки, как плещется и играет в них темная жидкость. Наверное, тракторист где-то буксовал и выбрался из трясины только к ночи, но теперь было ясно, что утром полупустые полки в сельповском магазине будут заставлены новыми бутылками…
С той страшной ночи, как бы осененные черной тенью Ивановой смерти, Тося и Андрей сильнее потянулись друг к другу. Когда парни, поранившие Ивана, бросились врассыпную, она еле отыскала Андрея. Он лежал у забора и двумя руками обнимал голову. Тося обмерла, опустилась на колени, помогла Андрею подняться и повела в избу. Она вздохнула с облегчением, когда, смыв кровь с его лица и рук, увидела, что Андрей отделался легко — у него была содрана кожа на лбу, разбит нос, продырявлено гвоздем ухо и вся голова в кровяных шишках. Тося замазала ранки йодом, забинтовала голову, отвела Андрея в амбарчик и побежала искать Катю и Ивана. Она блуждала из края в край по селу, пока не выскочила на бугор и не услышала вой Кати — безудержный, полоумный, захлестнутый ужасом, и поняла — так кричат только по мертвому…
В училище Векшина наказали за драку — он отсидел положенное количество суток на гауптвахте, после чего ему запретили всякие отлучки в Белый Омут. Тося изнывала от неизвестности и уже решилась отправиться в лагерь, но в ту же ночь Андрей прокрался в сад и вызвал ее к амбарчику знакомым свистом.
Оказалось, что училище задерживается в летнем лагере почти на месяц, и с этой ночи они виделись чаще, встречались, когда Тося возвращалась из клуба, сидели, обнявшись, на порожке, слушали, как падают на землю подгнившие яблоки, как шумит в кустах смородины случайно залетевший ветер. Пошарив в темноте, перебрав листья над головой, ветер исчезал, на землю снова спускалась тишина, и в ней напряженно, без устали свиристели кузнечики и доносился тихий, с нервной хрипотцой голос Андрея. Он не клялся ей в любви, точно недавняя беда мешала ему быть нежным, но по той доверительности, с какой он делился своими мыслями, можно было понять, что они не расстанутся, а будут всю жизнь вместе. Тося перестала дичиться, позволяла ему то, чему раньше противилась, — и у нее перехватывало дыхание, словно он касался не груди, а ее обнаженного сердца. «Не надо!» — робко просила она, но Андрей не слушался. Горячий ветер окатывал ее с головы до кончиков пальцев, ей становилось совсем жутко, щекотно и истомно, когда Андрей скользил рукой по всему ее телу. И однажды она упала в густую траву перед амбарчиком и вскрикнула от боли и стыда. Долго после этого не могла смотреть в лицо Андрея, а он суетился, что-то бормотал — неприятный, тошнотно-счастливый, и было дико и странно, что он чему-то радуется, чем-то доволен… «А стоило ли дорожить тем, чем, кажется, давно не дорожат многие в мои годы, — думала она в тот вечер, проводив Андрея. — Кому нужны моя чистота и честь? Какая чепуха! Да разве нынче кто гордится тем, что он женился на девушке? Неужели я одна оставалась такой дурочкой и придавала значение этой старомодной, пропахшей нафталином морали, когда другие смеются над всем этим?»
В другой раз она легко уступила ласкам Андрея, испытав необычный, бросивший ее в жар прилив нежности, удивляясь тому, что уже не стыдится ни своей, ни его наготы. Единственное, перед чем она терялась, было переменчивое настроение Андрея — он то был страстно-нетерпелив, заботлив и предупредителен, то вдруг обрывал разговор, замыкался, погружался в задумчивость и вел себя так, будто ее нет рядом. Его словно бросало на качелях из солнечной, светлой стороны в тень от земли и деревьев, и невозможно было угадать, каким он будет через час, даже через минуту. Как-то он заночевал в амбарчике, но среди ночи, ничего не объясняя, вдруг собрался и ушел в лагерь. Обиженная его выходкой, Тося не хотела больше видеться с ним, но когда он пришел — улыбчивый, веселый, будто ничего и не было между ними, она не выдержала:
— Послушай, Андрей! Чего ты психуешь? Или ты, может быть, считаешь, что после всего ты должен жениться на мне? Так ты напрасно тревожишься… Ты свободен, и я тебя не держу. И не умру, если ты меня оставишь.
— О чем ты, глупенькая моя? — точно пристыженный, забормотал Андрей. — О какой свободе ты говоришь? Мне никто не нужен, кроме тебя…
Тося простила ему все и не стала допытываться, что же его тревожит, почему он не может совладать с собой…
После того как лагерь снялся в город, Андрей как-то залетел в село среди бела дня — сияющий, выбритый до глянца, в новеньком мундире с погонами, на которых сверкали долгожданные звездочки.
— Можешь меня поздравить! — сказал он и приложил руку к пилотке. — Имею честь представиться — лейтенант Векшин!
Волосы, расчесанные на пробор, лоснились, он был надушен, как женщина. Объяснил, что забежал на несколько минут, что на улице его ждет машина, на которой его согласились подбросить в Белый Омут, что он должен сегодня же вернуться в город.
— Товарищи давно разъехались по своим частям, а меня уговаривают остаться при училище! — рассказывал он. — Я думаю, что опять мой дорогой папаша приложил руку, заботится о моей карьере!.. Но я ни за что не соглашусь — хватит жить под крылышками отца или командира! Хочу пожить вольной жизнью. Через неделю получу назначение — и куда-нибудь на край света!
«А как же я?» — хотела было спросить Тося, но промолчала.
— Как только все определится, я дам тебе знать — хорошо?
Она была согласна на все, лишь бы ему было хорошо.
Через неделю Тося получила обещанную весточку и так обрадовалась, словно не Векшину, а ей вручили направление на юг, в маленький приморский городок. Катя к ее восторгам отнеслась безучастно — после смерти Ивана она ходила по избе как потерянная, чужая всем и самой себе. Тося три дня носила письмо, заложив его в книжку стихов Есенина, потом не вытерпела, прочитала вслух на почте телефонистке Варе и Дашке Свистуновой, вчерашней своей сопернице, ходившей теперь в почтальонах. Варе письмо понравилось, она поздравила Тосю и даже позавидовала:
— Счастливая ты, Тоська! У моря будешь жить, не то что мы — у черта на задворках!
Даша выслушала письмо без особого интереса, но потом скривилась и сказала в сердцах:
— Ишь как, холера, слова нанизывает — будто бусины на нитку. Знаем мы этих соловьев залетных — напоют, насвистят, закружат голову, а там — поминай как звали. Плюнь мне в рожу, если он женится на тебе!
— Да будет тебе, Дашка! — пристыдила ее Варя. — Не порть девке праздник. Пускай хоть одна походит в обновке, раз нам ее не сшили.
Тося покраснела и даже губу прикусила от стыда. Она скоро запомнила письмо на память и, если нападала тоска, разглаживала листок на коленях, глотала, как свежий воздух, последние слова: «Целую. Твой Андрей».
С места Векшин написал, что хорошо устроился, снял комнату на частной квартире, что его тепло приняли в части и он постепенно осваивается со своими обязанностями. Он ничего не написал о том, что же делать ей — брать расчет и собираться в дорогу или подождать, когда Андрей вызовет телеграммой. Приходили новые письма, однако и в них не было и намека на вызов. Она читала эти письма, неровные, подчас сумбурные, и терялась, не зная, чем объяснить быструю и резкую смену его настроений, — он и в письмах бывал то ласков и сердечен, делился своими первыми успехами по службе, то вдруг замыкался, и от его строк веяло таким холодком и отрешенностью, будто писал он не любимой, а хорошей знакомой. Он не сообщил домашнего адреса или адреса воинской части, просил писать «до востребования». Несмотря на огорчения и обиды, Тося не упрекнула его ни одним словом. Парень впервые в жизни вырвался из-под родительской опеки, хлебнул свободы, ему хочется осмотреться, утвердиться, прежде чем начинать семейную жизнь. Она должна набраться терпения, ждать, пока он не угомонится, не затоскует по ней, не позовет. Тося не показывала эти письма на почте, хотя Дашка не раз напрашивалась: «Ну, чего поет твой соловушка? Или перышки все чистит, гнездышко готовит?» Письма стали приходить все реже, скупые и дежурные, написанные на ходу, второпях и, кажется, уже не столько для нее, сколько для себя самого, для успокоения собственной совести. Потом Андрей замолчал, и Тося не находила себе места. Уж не стряслось ли чего с ним?.. Она прибегала на почту к тому часу, когда приезжала машина со станции с объемистым кожаным мешком, помогала Варе и Дашке разбирать письма, бросая их в деревянные клетки большого шкафа. Рябило в глазах от конвертов. Тося то и дело обманывалась, выхватывая из рассыпанного веера писем какое-нибудь письмо с треугольником. «Ну что — обожглась?» — смеялась Дашка. Иногда в ворохе корреспонденции Тося находила письмо от родителей и тут же, присев за столик, писала то, чего ждали от нее отец и мать: все у нее в порядке, она довольна жизнью и пусть они не волнуются. До каких пор они будут считать ее маленькой?
Однажды, запоздав, она появилась, запыхавшись, перед стойкой с матовыми стеклами и, увидев через овальное окошечко лицо Дашки, замерла. Сердце ее екнуло — глаза Дашки что-то таили, знали. Стараясь не выдать свое волнение, Тося спросила:
— Мне есть?
— Станцуй, тогда скажу! — На губах Дашки дрожала загадочная ухмылка. — Задаром не отдам! Правда, Варь?
— Ладно тебе озоровать! — Варя передернула плечами.
И Тося сорвалась с места, выбила стоптанными каблуками чечеточный перестук.
— Хватит или еще? — крикнула она радостно.
— Дашка, перестань мучить девку! — приказала Варя.
— Бери, да помни! — Дашка выхватила из-за спины полосатый листок телеграммы.
Буквы прыгали, плохо складывались. Тося разгладила листок и прочитала аккуратно выведенные чернилами слова: «Если согласна переехать ко мне телеграфируй приеду за тобой целую Векшин».
— Ой, девчонки! Родненькие мои!
Она повисла на шее у Вари, расцеловала ее, кинулась обнимать Дашку.
Она уже была на пороге, когда Дашка, смеясь, остановила ее:
— Совсем обалдела, девка! Пиши свою телеграмму — мы и в долг поверим, потом занесешь!
— Спасибо, девчонки!
Она приткнулась к столику, положила перед собой голубенький бланк телеграммы, задумалась, сведя к переносью светлые бровки, и вывела решительно: «Приезжай жду твоя Тося».
— Забито на гвозди! — одобрила Дашка. — Не успеешь оглянуться, и он будет перед тобой, как лист перед травой!
Тосе показалось, что Варя порывается что-то сказать ей, но Дашка махнула на нее рукой.
— Ладно, ей не до нас теперь! Полетит сейчас по Белому Омуту — будто ей перо в одно место вставили!.. Много ли нам, бабам, требуется — лишь бы нам свистнули!
Она шлепнула Тосю пониже спины, подтолкнула коленом, и Тося, нисколько не обижаясь, а даже засмеявшись от избытка радости, выскочила на улицу и помчалась в сельсовет. Она застала Гуляева у себя. Он сидел на мягком диване и от нечего делать подшивал накопившиеся за два месяца газеты.
— Прошу с завтрашнего дня оформить мне расчет!
— А может, лучше с сегодняшнего! — Гуляев выкатил голубые, по-детски безоблачные глаза. — Вот сколь знаю тебя, а не могу привыкнуть к тебе, Черемушкина! Врываешься всегда, будто Белый Омут с двух сторон подпалили и никакого спасения уже никому нет. А на поверку выходит — и дымом не пахнет… Садись и доложи путем.
— Ознакомьтесь, пожалуйста, с этим документом! — Тося помахала голубеньким бланком телеграммы. — Тут все сказано…
Гуляев нацепил роговые очки, придирчиво и внимательно разглядывая листок.
— Кем тебе приходится этот гражданин?
— Пока никем, но как только он приедет сюда — мы зарегистрируемся!
Гуляев почесал переносицу, обиженно сложил губы, будто завидовал, что телеграмму прислали не ему.
— Не знаю, устроит ли это райисполком! — Его тугие, с малиновым румянцем щеки надулись от важности. — Я сам кадрами не распоряжаюсь, учти!..
— Не будь, Гуляев, бюрократом! — Тося не на шутку рассердилась. — Никогда не ожидала, что мне придется еще тебя уламывать.
— Не кипи зря, а то ноги ошпаришь!
Он взял бланк телеграммы, для чего-то повертел его в руках, потом машинально проткнул большой иглой, точно намеревался подшить его вместе с газетами, но Тося вовремя успела вырвать листок и выбежала из кабинета. На улице она быстро пришла в себя, успокоилась, потому что не верила, что кто-нибудь может задержать ее в Белом Омуте… Дома она затеяла большую стирку. Шаркая мокрым бельем по ребристой доске, она подсчитывала, когда Андрей может появиться в селе. Если самолетом, то через сутки, если поездом, то дня через два-три. Конечно, нужно прибавить время на сборы, на покупку билета, на всякие непредвиденные обстоятельства — он человек военный и не сам распоряжается своим временем, но и при этом он не потратит на все больше недели…
Но минула неделя, началась другая. Тося просыпалась среди ночи от любого шороха и стука, но напрасно — Андрей не появлялся. Она давно уложила в желтый фибровый чемодан выстиранные и выглаженные вещи, починила туфли, каждое утро бегала в сельсовет и препиралась с Гуляевым, который не давал ей расчета, тянул, точно надеялся, что она передумает. «Он не только бюрократ, но еще и дурак порядочный! — возмущалась Тося, а потом вдруг махнула на все рукой. — А черт с ней, и с зарплатой! Пусть подавятся моими грошами! Я от них не обеднею и богаче с ними не стану. Уеду так, без всякого разрешения. В тунеядцы меня не запишут, а к ответственности привлекать меня тоже не за что. Так что будь здоров, Гуляев!»
Но и после такого решения спокойнее на душе не стало. Она в сотый раз вынимала из сумочки смятый бланк телеграммы, внимательно вглядывалась, точно надеялась найти там что-то еще, кроме тех, легших на память, слов. И однажды вдруг доискалась, заметив, что на бланке не указан городок, откуда послана телеграмма. Конечно, это была явная описка, простая небрежность Вари или Дашки, но эта мелочь почему-то встревожила Тосю, и она побежала на почту, куда не заходила с того памятного утра.
— Привет, девчонки! — громко сказала она, становясь на пороге распахнутой двери. — Я чего хотела узнать — кто в тот день принимал мою телеграмму? Почему нету города, откуда ее послали?
Варя не ответила, остервенело выдергивая из гнезд коммутатора металлические штыри, и, отводя глаза, сердито закричала кому-то в трубку:
— А вы не тыкайте! Я вас не знаю!.. Сейчас соединю!
Дашка сидела спиной к Тосе, штемпелевала печаткой письма — один удар по резиновой подушечке, другой по конверту. Когда Тося повторила вопрос, она медленно обернулась и рассмеялась:
— Теперь, девка, можешь и взаправду плюнуть мне в морду!.. Я и отворачиваться не стану! Моя вина — плюй!
— О чем ты? — испуганно спросила Тося, не веря ворохнувшейся в ней страшной догадке, хотела крикнуть: «Замолчи! Я не хочу!» — но лишь беззвучно шевельнула губами.
— Я думала, ты скорей расчухаешь, что это я написала тебе телеграмму! — Лицо Дашки, испятнанное крупными веснушками, расплылось в довольной, плутоватой улыбке. — Мой обман — тебе не в убыток! Тебя ведь могут и не понарошке обвести вокруг пальца, а ты сном и духом не будешь ведать!.. Да рази можно в жизни с открытым ртом бегать?
Пол дрогнул и поплыл у Тоси под ногами, она ухватилась за барьерчик, нашла силы выслушать все до конца.
— Мужики нынче все подлые и коварные! — разглагольствовала Дашка. — Пока рядом стоит — вроде твой, а чуть отвернулась — его и след простыл! А уж ежели на сторону подался, то его ничем не приманишь, хоть наизнанку вся вывернись!.. Это он тут делал вид, что тобой дышит, а сам, как волк, в лес глядел… А чтоб не сразу ударить тебя, он письма шлет, соломку подстилает… Эх, девка, насмотрелась я на всяких… Мужики стали как коты блудливые, им бы до своего дорваться, снял сметанку с кринки — и пошел бегать по другим крышам…
Тося кричала бы уже в голос, но на нее смотрели нахальные, с темными и как бы растекшимися зрачками глаза Дашки, и она не могла сдаться им на милость.
— Да заткнись ты! — не вытерпев, крикнула Варя. — На девке лица нет!.. Мало я тебя, дуру большую, уговаривала, чтоб ты не затевала эту потеху? Нашла себе забаву!.. Без тебя бы она не поняла, что к чему!
— Ниче-е-го-о! Злее да умнее будет! — тянула свое Дашка.
Тося уже плохо соображала, о чем они спорят, она увидела перед собой протянутый Варей стакан с водой, жадно ухватилась за него, и, пока пила, лязгая зубами о края, вода выплескивалась и текла по подбородку и груди.
— Зачем же вы так? — слезно выдохнула она. — Что я вам сделала?.. Вы же люди! Люди!
Голос ее срывался, переходил в сипенье и хрип, и, боясь разреветься, Тося шагнула через залитый солнцем порог и выбежала на улицу. Что-то кричала вслед ей Варя, но она не отвечала, шла все быстрее, не оглядываясь.
В этот полуденный час улица была пустынна — ни человека навстречу, ни собаки, ни даже курицы. Улица, как девка на выданье, разукрашена багряными гроздьями рябины в палисадах, припорошена облетевшими золотыми стружками листьев, в ее покое и тишине таилась такая мирная безмятежность и ясность, что было трудно понять, как тут могут жить рядом с этим жестокость или злость.
Тося вздохнула, не застав в избе ни Кати, ни ее мальчика, — она все равно бы не нашлась что сказать им на прощание. Дальние проводы — лишние слезы…
Сборы были недолгими. Она вытащила из-под кровати давно упакованный чемодан, перебросила через руку пальто, обвела равнодушным взглядом избу, не испытывая ни боли, ни жалости, ни даже грусти. Подумала о Кате, о том, как она будет переживать ее уход, но сердце не отозвалось, осталось глухим, как покинутый всеми с заколоченными окнами дом… Она смотрела на мир с холодной и ясной жестокостью, будто не собиралась больше никого щадить в этой жизни — ни себя, ни других…
Миновав огород, она вышла в сад, постояла немного около амбарчика, глядя, как лениво покачиваются отяжелевшие от яблок ветки, как ползают по железной крыше солнечные лохмотья пятен, вздохнула, перелезла через изгородь и, вскинув на плечо чемодан, зашагала прямиком по светлой траве к большаку.
Катя проснулась чуть свет, послушала, как посапывает рядом Витька, и начала тихонько собираться. Надо было уйти из дома незаметно, пока сын не проснулся, а то не оберешься крику. Надев черное, сшитое из двух шалей платье, она накинула на голову темную косынку, повязав ее узлом под подбородком, и стала похожа на монашку, какие иногда откуда-то появлялись в Белом Омуте, если нужно было кого-то отпевать на похоронах.
С той гибельной, самой страшной в ее жизни ночи она будто разом отрешилась от людской суеты, смирилась с тем, что жизнь уже позади и ей не на что больше надеяться и грешно чего-то желать…
Витька убегал по утрам в школу, и Катя, оставшись в избе, принималась плакать — подкатывала к горлу слезная дрожь, и не было сил остановить ее, унять. Иной раз стоило услышать печальную песню, как что-то начинало набухать, рваться в груди и слезы сами подступали к глазам. А то уж совсем по зряшной причине — всхлипнет, зайдется в плаче чужой ребенок, а ей уж самой впору кричать и выть…
Но, дав себе однажды полную волю и наревевшись до беспамятства, Катя испугалась и одумалась. А ну как завоешь, да уже и не остановишься? Так ведь недолго умом тронуться. Что тогда станется с Витькой? Не будь Витьки, она, может, и не удержалась бы, не совладала с собой… Ради него и вставала пораньше, чтобы приготовить еду и разбудить его, собрать в школу, ради него по привычке ходила в библиотеку, затеяла перебрать все книги, лишь бы были заняты руки и не роились в голове не дававшие покоя мысли.
Однако и в работе горе не забывалось, и Катя в который раз вспоминала, как она сидела до утра возле мертвого Ивана, изойдя слезами и так обессилев, что не могла уже сама дойти до дому. Она позволила Тосе увести себя, когда тело Ивана увезли в лагерь. На другой день она пошла туда, но ее не пустили к гробу, как ни просила. Не положено — и все! И она отступилась. Да и кто она ему, чтобы требовать? Ни жена, ни сестра, ни даже дальняя родня. Не станешь же рассказывать всем, что они породнились с Иваном в ту ночь? Кому какое до этого дело! Она вернулась в Белый Омут, просидела несколько дней в избе, не поднимая головы, глядя в пол, словно не могла распрямиться. Ее не трогали, оставили в покое, даже Витька и тот вроде чего-то понял — ходил по избе на цыпочках, говорил шепотом, будто в горенке лежал покойник и грех было громко разговаривать и смеяться…
Оттого что Катя не знала, где родители похоронили Ивана, было еще горше и тяжелее. Съездила бы на кладбище, посидела бы около могилки, поголосила, может, и отлегло бы от сердца, отпустила тянущая боль. Собралась написать отцу и матери Ивана, но потом раздумала: что она скажет им, чем утешит? Что они с Иваном полюбили друг друга? Так ведь старики могут и обидеться, когда откроется, что сын скрывал это от них, а то и того хуже — посчитают ее виновницей его гибели и, как знать, будут по-своему правы — не ходи Иван по субботам в Белый Омут, не познакомься с Катей, не завлеки она его, ничего бы и не стряслось. Да не позови она его в тот злосчастный вечер в клуб, чтоб потешить свое бабье самолюбие, он бы сейчас был живой. Разве станет старикам легче оттого, что в ту ночь она была ему роднее и ближе всех на свете? Единственное, что, возможно, могло бы примирить их с нею, — если бы она понесла от Ивана и у них появился внук. Последние дни Катя стала подозревать, что в ту ночь зародилась в ней еще одна жизнь, хотя и не была уверена в этом до конца, и с грустью думала об этой лишней, осиротевшей до появления на свет душе. Не лучше ли еще до крика освободиться от нее, чем обречь ее на страдания и муки?
На показательный суд она не пошла — зачем лишний раз травить душу? Да и какой толк от того, что кого-то посадят, ведь Ивана-то все равно не вернешь? Разве придумана кем цена за загубленную жизнь? Ей рассказывали, что чубатый, которого взяли как вожака хулиганской шайки, держался на суде нахально и дерзко, будто море ему по колено, не сознавался, у кого из его дружков был нож, великодушно брал всю вину на себя, грозил тем, кто каялся, и даже сплюнул от злости, когда один из его ватаги вдруг расплакался, как мальчишка, размазывая слезы по лицу. Он довольно спокойно и чуть свысока выслушал приговор, когда ему и его корешам объявили по шесть лет колонии строгого режима. Он и здесь еще хотел что-то кому-то доказать, и здесь куражился, глумясь над человеческой бедой, и непонятно было, на что он надеялся еще в жизни, слепой и жалкий со своей мелкой гордыней. Но что особенно потрясло Катю, так это то, как отнеслись к решению суда жители Белого Омута. Они вывалились гуртом из клуба и стали спорить и ругаться: одни говорили, что хулиганам дали слишком малый срок, что нужно было бы судить их пожестче, другие были недовольны тем, что всех уравняли виной, а третьи — и это уж было немыслимо понять! — даже жалели чубатого, и кто-то из баб прослезился…
Иван снился ей почти каждую ночь — являлся в амбарчик, тихо подкрадывался к кровати, жарко нашептывал что-то, пока она не пробуждалась в тревоге и смятении. Или окликал ее среди ночи, будто прибежал на свидание, и она кидалась в темный, шумящий на ветру сад, звала его, но он исчезал, и сердце ее обливал страх. Она до того измаялась, что не выдержала и рассказала о сновидениях старухе соседке, и та, покачивая трясущейся головой, посоветовала: «Сходи, милка, в церковь, помолись… Свечку за него поставь, и он перестанет докучать!»
Катя подавила глубокий вздох, пошла к двери, не успела скинуть железный крючок, как услышала встревоженный голос сына:
— Мам? Ты куда?
— Спи, сынка, спи… Захочешь есть, сбегай к Павловне, она накормит.
— Мам, я с тобой!
— И не загадывай! Тебе туда не надо…
Витька захныкал, и Кате пришлось вернуться. Она присела на край кровати, погладила высунувшееся из-под одеяла голое угловатое плечико.
— Ты еще в рев ударься — вот будет стыдобушка! — ласково укоряла она. — Какой же ты хозяин тогда? И в школу зачем пошел?.. Я тебе все справила — и портфель кожаный, и тетрадей целую пачку, и книги разные, и пенал с карандашами… Эвон ты какой богатый и большой, а все за мамину юбку цепляешься…
— Все равно возьми, — не отставал, ныл Витька. — Сегодня ведь воскресенье!.. Чего я тут не видал, в Белом Омуте?
— За избой присмотришь, — строго перечисляла Катя. — Чтоб чужой кто не забрел! Курам крупы бросишь, мало ли что!.. А мне тебя брать несподручно — дорога не ближен свет, истомишься и на руки запросишься, измучаюсь я с тобой!..
— На что хошь поспорим — не попрошусь! — чувствуя, что мать где-то уже смягчилась, дрогнула, быстро говорил Витька. — Ну, мамишная! Ну, родненькая!.. За грибами когда ходили, я всю дорогу кошелку нес — забыла? И слушаться тебя буду, только крикни: «Витька, я кому сказала?» — и провалиться мне на месте, если я…
В другой раз она, может быть, и построжилась бы, а то и ремнем пригрозила, но потакать не стала, а сегодня почему-то пожалела сына. Что там ни говори, а парнишка навсегда простился с безоглядным детством, взял на свои худенькие плечи первую ношу в жизни — раным-рано вставай, беги в школу, высиди все уроки, примчись домой, снова за книжки и тетради. А там только поворачивайся, успевай принимать все новые и новые заботы и тревоги, и уж не отбросишь их… Кто же может побаловать его теперь, как не мать? Кто приласкает, пока он еще не сторонится ласки, не стесняется тянуться навстречу любому привету, как добрый телок? Конечно, будь в доме мужская рука, он бы взрослел по-иному, приучался к мужскому ремеслу и навыкам, сторонился бы, а то и стыдился бы того, что считал чисто женским делом. И уж подавно не гонялся бы так за матерью.
Она провела жесткой ладонью по выцветшим за лето светлым вихрам. Весь в отца — такой же лобастый, и смуглые скулы торчат упрямо, и норки крупного носа нацелились, как два дула, и лишь ее девичий овал лица, и нестрогий подбородок, и глаза под густыми ресницами — темные, глубокие, не по-детски серьезные, ждущие.
— Ладно, бог с тобой! Собирайся живо!
Витька кубарем скатился с кровати, завизжал, захрюкал по-поросячьи, хватал разбросанные где попало вещи. Катя завязала в узелок хлеба и яиц, сунула за пазуху кошелек с деньгами, долго возилась с заржавевшим замком. Не забыла стукнуть в окно соседке и предупредить, чтоб не искала Витьку, она забирает его с собой.
На улице было свежо и тихо, еще не выгоняли коров и овец, не топилась ни одна печь — Белый Омут спал предутренним заревым сном. Сквозь низко нависшие облака пробивался водянистый рассвет.
Чтобы никого не встречать в этот ранний час, Катя решила идти не улицей, а задами, по-над берегом, где петляла по обрывистой кромке оврага глубоко выбитая тропка — она то жалась к пряслам огородов, то ныряла в заросли лопухов и полыни, то вдруг выскакивала на самую крутизну, и тогда открывались с высоты неоглядная ширь реки, заливные луга и тускло мерцавшие озера. За озерами виднелся в разливе тумана темный, насупившийся бор…
Девчонкой Катя любила бегать сюда на обрыв и ждать — не повиснет ли над излучиной реки белое облачко дыма, не сверкнет ли над зеленой поймой палуба парохода. Скоро, обогнув мысок, показывался и сам пароход, и река полнилась плеском колес, катившимся по воде гулом. Но вот взметывалась около трубы белая курчавая ветка пара, и, покрывая весь шум, раздавался басовитый и сильный гудок, долго стлался по просторной луговине и по овражистым берегам. Было что-то радостное и праздничное и в этом призывном гудке, и в самом появлении парохода, на обрыв высыпало тогда чуть не все село, словно люди ждали приезда каких-то неведомых гостей. Стоит им сойти на берег, и жизнь тут переменится… И то ли привыкли с годами к пароходам, то ли увлекли людей новые чудеса, но теперь уже никто не спешил на берег, да и пароход приставал не в полдень, как раньше, а глубокой ночью или на рассвете, если запаздывал, и гудок его никого не будил, не тревожил…
Здесь, на высоте, дышалось легко и вольно, веял в лицо ласковый речной пресности ветер, и Катя шла не торопясь, наслаждаясь рассветной тишиной и покоем, иногда останавливалась, чтобы передохнуть, полюбоваться далью или оторвать приставшие к чулкам и подолу липучие головки репейника.
Сделав гибкий таловый прутик, Витька то убегал далеко вперед, погоняя своего уросливого коня, нахлестывая его другим прутиком, то скрывался в нижнем ложке, рвал голубенькие незабудки, алые луговые гвоздики, белую кашку и мчался обратно — вихрастый, улыбчивый, довольный.
— Мам, на! Понюхай!
Катя брала букетик, прикладывала к лицу, закрывала глаза, вдыхая аромат свежих, еще влажных от росы цветов.
— Сладко пахнут, сынка. — Она радовалась, что взяла с собой Витьку, с ним ей было легче, покойнее и светлее. — Ты бы присел, отдохнул чуток!
— Хитрая! Ты думаешь — я уже устал, да? — Он смотрел на нее снизу преданно и любовно. — Да нисколечко! Правда!.. Мы куда идем-то, мам?
— А в церковь, сынка…
— В церковь? — Его, видимо, не застал врасплох ответ матери, потому что по лицу его было заметно, что он готов задать ей еще десяток других вопросов. — Чего же мы там будем делать?
— Как чего? — Катя задумалась, как будто сын спросил ее о чем-то трудном, на что не сразу подберешь быстрый ответ. — Люди ходят туда, чтобы богу молиться…
— И мы станем молиться? — Любопытство Витьки не иссякло. — Как наша Павловна, да? Она станет на колени перед иконой и крестится и просит, чтоб бог ей что-то дал… Она говорит, что у бога всего-всего много… Он самый богатый, мам?
— Дурачок ты мой! — Катя вынула из его волос застрявшую Травинку. — Бог не все может… Он не обувку, не одежонку людям дает, а душе помогает, чтоб им полегче жить было, чтоб их никто не обижал…
Витька слушал, сосредоточенно щурясь, морщил лоб, силясь, видимо, понять хоть что-нибудь из того, что говорила мать. А Катя и сама терялась, с трудом подыскивая слова, потому что скорее чувствовала потребность во что-то верить, чем верила и могла бы объяснить другим, во что верит сама. Для нее бог и вера были чем-то недостижимым, выше ее ума, воли и желания, и вместе с тем она неколебимо была убеждена в том, что лишь вера во что-то высшее, неподвластное ее душе, помогла ей пережить рухнувшее на нее горе, не наложить на себя руки. Словно кто-то незримо стоял рядом с нею в эти тяжкие дни, оберегал ее, сторожил каждое неверное движение и что-то нашептывал, внося в душу умиротворение. И постепенно боль, и страх, и ужас перед случившимся отступили, и пришли безразличие, усталость и пустота, когда человеку уже все равно, что с ним будет сегодня, завтра, через год. Ее даже не поразил бессердечный, жестокий поступок Тоси, когда она исчезла из Белого Омута, не сказав ни слова, не написав записки, будто утонула в реке, не оставив следа. А ведь жили как сестры. В другое время Катя бы ни за что не простила такую измену и навсегда оторвала бы Тосю от сердца, будто и не знала сроду такого человека, но едва отболело что-то в душе, как она простила ее и даже пожалела.
И уж совсем сняла вину с Тоси, когда узнала, что случилось в тот день на почте, перестала замечать Дашку за ее жестокую издевку. Да разве можно так с человеком? Зверь лютый и тот не дойдет до того, до чего додумается злая, ревнивая баба!.. И особо корила курсанта — был обличьем как человек, а на поверку оказался хуже скотины. И откуда такая порода народилась? На словах он и обходительный, и честный, гневался на все, что людям мешало жить, а на поверку вышло, что сам стал линять и перекрашиваться. Смерть Ивана и та ничему его не научила, хотя тот, как дурачок из сказки, бросился его выручать. И за кого жизнь отдал? Подумать горько…
Витька не дослушал ее объяснений про бога, оторвался и, оседлав снова таловый прутик, убежал вперед по тропинке. Легкая обида кольнула сердце Кати, но она тут же смягчилась, дивясь строгости, с которой осудила сына, — ведь он же еще совсем несмышленыш! Да и неизвестно — нужен ли будет ему бог, неизвестно, с какой верой он будет жить, а может, ему написана легкая доля и ему не придется пройти через ее страдания и муки.
За селом они свернули от реки в поле и пошли проселком среди желтой стерни и ометов свежей соломы. Небо в степи казалось ниже, чем над рекой, дымно клубились серые тучи, изредка окропляя землю мелкой моросью, но не надолго, а так, чтобы прибить пыль. В поле было тише и скучнее, но Витька и тут находил себе заделье — загонял в норы сусликов, вспугнул в перелеске зайца, метнувшегося тенью в кустах, отыскал во встречной низинке еле слышный родничок. Катя раздвинула траву и увидела будто налитый до краев полный и желтый таз воды — там солнечно отсвечивал со дна родничка чистый песок, и сам родничок курился прозрачной струйкой, булькал, сочился и исчезал в густой траве. Катя облупила для Витьки яйцо, дала ему кусок хлеба, намазанного маслом, размочила в воде баранку, пожевала немного сама.
Наконец завиднелась вдали белая колокольня церкви, мелькнул в зелени голубой купол, засветились березы за железной кладбищенской оградой. Церковь стояла на пригорке, а деревня лежала чуть пониже, в лощине, под серыми шиферными крышами, с редкими островками отцветающих палисадов.
Деревня была тиха и безлюдна, но, несмотря на ранний час, около бревенчатого, похожего на амбарчик ларька с зарешеченным окошком уже гудели хмельные голоса. В нескольких шагах от крылечка, рядом с горой пустых ящиков, сидели на траве три мужика и, передавая друг другу бутылку, попеременно тянули из горлышка. На опрокинутом ящике валялись медовые пряники, стояла раскрытая банка консервов.
Катя подалась в сторону, чтобы не видеть пьяных, не мутить душу, но сидевший спиной к ней мужик в замасленном ватнике, точно почувствовав ее приближение, обернулся и замахал руками.
— Катька! Цыганка! Ты откуда свалилась? — обрадованно закричал он, пытаясь подняться, но, словно израсходовав на эти суетливые движения все силы, остался сидеть на траве. — Мужики! Это моя баба! И пацан мой! Мы хошь с ней и в разводе, но я о ней плохого не скажу!.. Витька, паршивец! Подь сюда! Видали, парень какой у меня вымахал, а?.. Растет, можно сказать, защитник Родины!
Витька не двинулся с места, стоял, вцепившись в руку матери, и не поднимал глаз. Катя тоже растерялась, не зная, что делать — оставаться или пройти мимо. Пересилило, однако, чувство жалости. Она подошла к Николаю, пожала его сухую горячую руку. Он совсем опустился, обрюзг, багровость небритого, заросшего серой щетиной лица сменилась отечной синюшностью, подбородок шелушился белыми пятнами.
— Садись, гостьей будешь! — широким жестом пригласил он и приказал своим собутыльникам: — А ну, братва, дайте бабе пристроиться! А то расселись, господа-бояре!
Мужики завозились, силясь отлепиться от земли, что-то, замычали в ответ, но Катя затрясла головой.
— Нет! Нет! Недосуг мне с вами гулять! Я в церковь тороплюсь.
— В церковь? — Николай провел грязной рукой по щеке, показал в осклабившейся вялой улыбке темные прокуренные зубы. — Ты что — в монашки, что ль, определилась? И обрядилась как монашка, ишь, черная, как грач!.. Не-е, Цыганка, это ты брось, это дело тебе не пойдет!.. Ты баба веселая, мужиков любишь, выпить иной раз не прочь… Зря ты затеяла эту декорацию!
— Ну, это моя печаль, не твоя.
— Что верно, то верно! Раз мужику полная свобода, то бабе тоже не запрет, пускай хоть подол задирает… А парня зачем тащишь? — насупливаясь, стараясь придать лицу выражение суровой многозначительности, повелительно спрашивал Николай. — Чего он там не видел? Иисуса Христа? Так его и так никто пока не видел, а токмо брешут, что он по воде босиком ходил!..
— Ну, хватит! Много ты понимаешь.
— А мой ум завсегда при мне! — упорствовал Николай. — Я, может, душу черту пропил, а ум меня не оставил сиротой… Не порть мне парня, слышишь? Я кому говорю? Не порть!.. Витька, оставь матерь, бери вон пряники и ешь! Они скусные, на меду…
Но Витька как прирос к матери, так и не отставал, по-прежнему шаря глазами по земле.
— Брезгуешь отцом? — обидчиво хмыкнул Николай. — Вбила, значит, мать тебе в башку, чтоб ты отца не признавал?.. Хорошему она тебя учит, нечего сказать! Одной рукой крестится на бога, а другой открещивается от отца! Так выходит?
— А ты нам не отец вовсе! — покраснев, сорвался на истошный визг Витька. — Ты пьянь беспробудная! Вот ты кто!
Катя наотмашь ударила сына по загривку, Витька вскрикнул не то от боли, не то от испуга, бросился наутек, но она живо догнала его, притянула за подол рубахи упирающегося обратно к мужикам.
— Ты зачем такие слова, а? — задыхаясь, пытала она. — Кто тебе позволил? И с чужим так нельзя! А он тебе отец кровный! Проси сейчас же прощения! Ну, я кому сказала?
Но сын не поддался на угрозы, стоял красный, сжав непримиримо губы. А когда Катя поднимала его подбородок, он прятал глаза, отводил, и, сколько она ни старалась, она не нашла в них ни слез, ни тени раскаяния.
— Погоди, вот придем домой, я с тобой поговорю! — сурово пообещала она, чувствуя, как злость гаснет в ней. И, уже стыдясь, что затеяла это наказание на глазах у пьяных мужиков, жалела в душе, что ударила сына, хотя и понимала, что не могла простить ему эту выходку.
— А ты пошто, сынка, палку не взял? — Николай мигнул покрасневшими веками и, с трудом оторвав зад от травы, пошатываясь, встал. — Палкой оно сподручнее бить! — Он вдруг скривил лицо, заныл, заскулил без слез, на какой-то одной жалостной и пьяной ноте, как бы растравляя себя: — Видали, мужики? Сын называется!.. Выходит, я хуже собаки, да? Плюй на меня, если слюны хватит, пинай!.. И от меня произошел, сукин сын! Вся личность моя!.. А еще в церковь собрался… Иди, иди. Христос там тебя научит, как с родителями обращаться, сопля зеленая!
Он плюхнулся на землю, потянулся к бутылке, выхватил ее у сидевшего рядом мужика, стал пить, запрокинув голову, и кадык на красной, с гусиной кожей шее дергался судорожно, глоток за глотком. Катя смотрела на него и с щемящей болью думала — неужели этот спившийся, с трясущимися руками человек был когда-то веселым, курчавым парнем, о котором вздыхали девки в Белом Омуте, завидовали ей, когда он стал ее мужем. И не с ним ли она прожила год, не веря своему счастью? Эх, Николай, Николай…
Катя ушла от ларька со странно смятенной душой, будто и в самом деле в чем-то была виновата перед Николаем, перед тем, как он жил теперь, неостановимо катясь в пьяную одурь, без всякой надежды на просвет и спасение…
Держа Витьку за руку, она миновала кладбищенскую ограду, где среди покосившихся крестов и осевших могил бродили беспризорные козы, и вышла к паперти. Тут уже толпились старушки, две монашки в черном, молодайка с младенцем на руках, сгорбленная нищенка с алюминиевой кружкой у ног.
Катя порылась в кошельке, кинула один гривенник в кружку, другой вложила в чью-то морщинистую ладонь, и на душе стало тревожно и чуть боязно, словно с этой минуты она вступила в неведомый и чужой мир. Она была в этом мире только однажды, маленькой девочкой, еще до школы, ее привела в церковь набожная тетя, но от того посещения в памяти Кати не осталось ничего, кроме горящих свечей и блестящей, в серебристых и золотых нитях ризы священника, певшего раскатистым басом. Да запомнилось умильное, с черными; повлажневшими глазами лицо тети, которая притискивала ее к себе, точно боялась, что она затеряется в толпе или по детскому неведению сотворит что-то такое, что нарушит службу. Катя и сейчас опасалась, что может поступить как-то не так, как заведено, даже обидеть кого-нибудь бестолковостью и незнанием. Было такое чувство, словно она и не имела права появляться здесь, и каждую минуту ждала, что кто-то подойдет и строго спросит — зачем ты здесь?
Видя, что у входа все крестятся, она сложила щепотью пальцы и сделала неумелое суетливое движение, чтобы никто не посчитал, что она здесь из праздного любопытства. Но, похоже, на нее не обратили внимания, и Катя с облегчением вздохнула, очутившись под прохладными каменными сводами.
Эти своды делили церковь на две равные половины — в одной, видимо, должна была идти служба, а в другой возвышалась темно-бордовая конторка, и две монашки за нею торговали желтенькими, тонкими, как ученические карандаши, свечками, иконками из толстого картона и белыми просвирками. Тут же теснились и те, кто хотел внести в поминальник имена умерших или помолиться за больных, уплатить за крещение детей, и одной из первых, навалясь грудью на конторку, стояла краснощекая молодайка, держа запеленутого ребенка.
Катя подумала, что надо бы записать в поминальник имя Ивана, но что-то остановило ее — она тут впервые, пусть сначала пройдут те, кто бывает в церкви чаще, а она может повременить, ей спешить некуда…
Поодаль, перед небольшим боковым алтарем, в полукружье трепетно горевших свечей стояли два низких столика, заставленных снедью — сладкими пирогами, шаньгами с творогом, стопками блинов, лоснящихся от жира, связками бубликов. Катя вспомнила, как рассказывала ей тетка, что эту еду будут раздавать всем после службы те, кто пришел помолиться за упокой, помянуть родных и близких.
Не выпуская Витькиной руки, она двинулась дальше, и тут ее ослепило золото окладов на иконах, величиной с доброе окошко, и она оказалась в круге света, лившегося со всех сторон.
Они приткнула Витьку к стене, огляделась и тут же успокоилась, увидев рядом с собой таких же баб, как она сама, съехавшихся из окрестных сел и деревень, чистеньких, ухоженных старичков, принарядившихся ради такого случая, а еще дальше, под аркой другого входа, — ватагу парней и девчат. Они стали вдруг громко разговаривать, смеяться, и старухи сердито зашикали на них. Молодые замолкли на минуту, потом снова начали толкаться, шуршать синими плащами, шумно шмыгать носами, как бы понарошку, для смеха.
«И тут не могут уняться! — раздраженно подумала Катя. — Им все едино — что церковь, что клуб!»
Молодая женщина, одетая как монашка, в длинном, до пят, черном платье и белоснежном платке, подошла к парням и девчатам, что-то тихо сказала им, но они продолжали хохотать и гомонить.
Бесшумно, как мышь, прокралась среди прихожан маленькая сгорбленная старушка, постелила на серый цементный пол мягкий коврик и опустилась на колени, поставив рядом кошелку с хлебом, с торчащим из нее кругом подсолнуха. Казалось, только и ждали прихода этой старушки, потому что из притвора появилась суровая старуха, тоже в черном, с очками в металлической оправе на горбатом носу, развернула толстую книгу, лежавшую на маленькой, обитой черным бархатом кафедре.
— Это кто ж такая будет? — наклонясь к соседке, шепотом спросила Катя.
— Псаломщица… Часослав будет читать…
— Ага! — закивала Катя, хотя не понимала, и кто такая псаломщица, и что такое часослов.
Псаломщица переворачивала широкие и плотные страницы книги, протяжный и густой голос ее плыл под сводами церкви, но, лишь напрягши слух, можно было разобрать знакомые Кате слова.
— «Отврати лице твое от грех моих и вся беззакония моя очисти… Сердце чисто созижди во мне, боже, и дух прав обнови во утроби моей. Не отвергни мене от лица твояга и духа твояга святага не отыми от меня…»
Не успела псаломщица дочитать и закрыть книгу, как ударили колокола, будто посыпались сверху, дробясь и дребезжа, железные осколки. Все молящиеся внимали этому перевивному, перезвончатому гулу, пока он не пошел на убыль и не затих. Но тут же под купол церкви взмыли женские голоса — согласные, чистые, отрешенные от житейской суеты и невзгод, не замутненные болью и горем, и, ширясь, мощно и сильно зазвучали под сводами, и вскоре казалось, что поет и сам воздух, и даже своды, отдававшие назад эти голоса.
— «Блаженни плачущие яко тии утешатся…»
Потрескивали свечи, блуждали по всей церкви огоньки, мерцая в рубиновых лампадках перед иконами, в серебристых подсвечниках, в висевшем над алтарем паникадиле с белыми фарфоровыми наконечниками, горели перед царскими вратами, и даже распятие Христа было убрано крохотными лампочками, они оплетали крест по краям, как спелые колосья пшеницы с янтарными, светоносными зернами.
— «Блаженни чистии сердцем яко тии бога узрят…»
У Кати уже пощипывало веки, таял в груди затвердевший ком, и она, подчиняясь тому, что накатывало на нее, что жадно впитывала ее душа, стала повторять за всеми вышептываемые хором слова:
— «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас… Святый боже…»
Из боковых дверей алтаря неторопливой, усталой и чуть волочащейся походкой вышел седобородый священник в белой атласной ризе, с массивным, тускло светившимся крестом на груди и, помахивая дымным кадилом, двинулся в глубь церкви. Толпа раздалась, кланяясь ему в пояс, он осенял ее крестом, и она молитвенно и тихо принимала его благословение. Терпко пахло ладаном, по церкви гулял залетевший откуда-то сквознячок, огоньки свечей трепетали, гнулись, точно под ветром, в одну сторону. Все тише звучали голоса; из верхних оконцев, что под самым куполом, лился скупой свет ненастного дня, и голубой дым ладана, вплетаясь в него, колыхался прозрачными полотнищами, поднимался к потолку, к парящим крылатым ангелам.
У ног Кати, хрустнув суставами, опустилась на колени какая-то женщина, крестилась истово и самозабвенно. Катя видела сбоку ее бледное морщинистое лицо с капельками пота на лбу и верхней губе, беззвучно шевелившиеся губы. Чья-то рука протянула Кате через плечо свечку, тихий голос попросил:
— К празднику!
Она не сразу поняла, о чем ее просят, не поняла и значения сказанного ей слова, но минутой позже догадалась, сделала несколько шагов вперед к алтарю и воткнула свечку в гнездышко высокого, по грудь ей, подсвечника с круглым, как поднос, основанием. Она вернулась тихонько на свое место, но тут же почувствовала себя неловко, что она ничем не отметила пока свой приход в церковь. Сунув Витьке мелочь в кулак, она строгим шепотком велела ему сходить за свечой.
И вот она уже стояла с золотистой, как соломка, свечой. Теперь надо бы отнести и поставить ее в подсвечник, но она решилась на это не сразу, словно ей было труднее это сделать, чем первый раз, или потому, что то была чужая свеча, а это — своя. Пересилив себя, она, как в полусне, продвинулась к алтарю. Свечка в ее руке вдруг погасла, точно на нее дохнули со стороны. Катя смотрела на тонкую чадящую ниточку фитиля, как бы не ведая, как ей поступить дальше, и, подняв глаза, неожиданно встретилась с открытыми и недоумевающими глазами божьей матери на иконе. «Ну, что же ты? — словно спросили ее глаза. — Чего испугалась? Иди, не бойся!» И тогда Катя, подавив глубокий вздох, уверенно шагнула к подсвечнику, зажгла свою свечку от огонька другой свечки и утвердила ее в гнездышке. Она задержалась на какое-то мгновение около подсвечника, пребывая в странном замешательстве, словно забыла, зачем она здесь, потом, подчиняясь внутреннему голосу, а не рассудку, вдруг все поняла, поднесла руку к лицу, сложила в щепоть три пальца и медленно и непривычно перекрестилась…
Распахнулись царские врата, священник вынес толстую книгу в черном бархатном переплете, начал нараспев читать. Чтобы лучше слышать, Катя вышла в первый ряд, ближе к аналою.
— «Всякое согрешение, содеянное или словом, или делом, или помышлением, яко благий человеколюбец бог, прости: яко несть человек, иже жив будет и не согрешит…»
«Но кому нужно, чтобы я была хорошей? — то вслушиваясь, то теряя голос священника, думала Катя. — Не все ли равно людям — хорошая я или плохая, грешная или безгрешная? Кому какое дело до меня? До моей боли и тревоги? Неужели тебе, господи, если ты на самом деле есть? »
Она на какое-то время забыла про Витьку, пропавшего где-то за спиной, забыла, где она сама, покоренная тем, что было в этом мире выше ее сил, подхватывала и вторила одними губами то, что тягуче, нараспев выговаривали стоявшие вокруг бабы — пожилые, и старые, и молодые, все, кому доставалось в этой жизни и кто явился сюда с надеждой на утешение.
Слезы застилали ей глаза, в них плавились огни свечей, расплывались в радужные пятна, по лицу и рукам ее струился жаркий отсвет, напряженно и строго следили за нею глаза божьей матери, и, не отводя взгляда, она вела свой разговор, как на исповеди, не утаивая ничего:
«Но что же мне делать, господи, с той жизнью, что зародилась во мне? Имею ли я право давать свет душе, которой уготована такая же участь, как у всех этих несчастных баб? Да и нужно ли жертвовать собой, отдавать всю жизнь детям? Неужто я для того только и народилась, чтобы после себя оставить кого-то бегать по земле? А что же я тогда сама? Как тот чертополох, от которого никому никакой радости, никакой печали?»
Небо над церковью, видимо, заволокло тучей, потому что свет, лившийся сверху, стал меркнуть, будто за стенами уже наступил вечер, и свечи в сумраке вспыхнули, запылали ярче. И вместе с переменой там, на воле, в душе Кати тоже что-то начало меркнуть, когда она увидела чернобородого, плечистого мужика, пробиравшегося через толпу с подносом в руках. На рябом и смуглом лице его посмеивались темно-карие глаза, он словно обшаривал бесстыдным взглядом женщин помоложе, кривил в улыбке красные губы. Звякали на подносе медные и серебряные монеты, падали скомканные рубли. Катя знала, что в церкви всегда собирают деньги, это было ей не в диковинку, но ее неприятно поразило, как это делал чернобородый мужик. Он останавливался чуть ли не перед каждым и так нахально и требовательно глядел на человека, что тот невольно робел и лез рукой в карман или кошелек. И стоило упасть монетам, как рябой слизывал с тугих красных губ ухмылку и двигался дальше. Он точно презирал всех, кто не мог устоять перед его повелительным взглядом, в глазах его играли веселые искорки смеха или хмеля от недавно выпитой рюмки. Когда он приблизился к Кате и она встретилась с его бесстыжими глазами, ей показалось, что он чуть заметно подмигнул ей, но она смотрела на него строго, не мигая, и рука ее не потянулась к кошельку, чтобы бросить на поднос какую-то мелочь. Ей было не жалко денег, но она не хотела уступить этому наглому вызову. Рябой не уходил, держа поднос перед нею, на них уже оглядывались и перешептывались, но она снова вскинула свои глаза и посмотрела на мужика с такой отчужденной суровостью, что рыжие лисьи брови его дрогнули и он шагнул в сторону, замешался в толпе прихожан.
«Зачем этого прощелыгу тут держат? — подумала она, заходясь душевной тоской и болью. — Или от них нигде нельзя уберечься? А может, такой нужен здесь, чтобы больше денег собрать? Ведь этот прямо изо рта кусок вырвет, не то что копейки какие. Ему бы на базаре торговать, а его в храм позвали с такой рожей, что в нее плюнуть хочется!»
Она уже плохо вслушивалась в голос священника, ловя слухом лишь отдельные слова и тут же отвечая кому-то невидимому, кто старался внушить ей свои мысли: «А почему он говорит «раба божья»? Значит, и у бога я тоже раба, а не человек, или не доходит что-то до меня?.. А если я не сама по себе, а чья-то раба, то зачем мне искать защиту у бога?.. Выходит, для него я не свободный человек, а должна кому-то прислуживать, кого-то слушаться, отдать себя на волю чужому духу?»
Справа, под аркой, снова возник шум, прихожане стали сердито оглядываться, но никто не обратил внимания на их недовольство, одергивания и просьбы — парни нарочно пощипывали девок, и те притворно, на всю церковь взвизгивали.
«Если ты есть, господи, то почему ты их терпишь в церкви? — затомилась Катя, глядя умоляющими глазами на распятие. — Почему ты не покараешь их за такое надругательство?»
Гул нарастал, ширился, молодые громко разговаривали, смеялись, как будто они были одни в церкви. Они вели себя так, словно издевались над этими ветхими старушками, склонившимися в молитве, и усталым священником, продолжавшим читать осипшим голосом, и монашками, испуганно метавшимися но церкви, бессильными унять распоясавшихся парней и девок, прекратить бесцеремонный гомон, из-за которого уже невозможно было разобрать ни одного слова.
«Ну как они могут мириться с этим хулиганьем? — подмываемая беспокойным и злым раздражением, думала Катя. — Или они просто боятся, что не сладят с ними? Что у них не хватит сил вытолкать их взашей? А те безобразничают, потому что здесь некому остановить их, они плюют на всех, и получается, что нету управы на них!»
Она вдруг обнаружила, что стоит уже не на прежнем месте, вблизи аналоя, а медленно продвигается к арке, где толпились парни и девки. Она не заметила, как приблизилась к шумливой кучке и очутилась лицом к лицу с рыжей девкой с толстыми крашеными губами и белыми клипсами в ушах. У девки были красивые, навыкате, голубые глаза и красивые зубы, которые она показывала, смеясь.
— Ты чего ржешь, дура? — мотнув ее за рукав кружевной кофточки, выдохнула Катя. — Кто тебя звал сюда? Иди вон на улицу и ржи сколько тебе влезет!
Девка чуть отшатнулась, смерила Катю с головы до ног презрительным взглядом.
— А ты откуда такая психованная свалилась? — Красивые глаза ее уже смотрели с издевкой. — Или тебя боженька позвал? Хочешь жить у Христа за пазухой?
— Замолчи сейчас же, а то смажу, — пообещала Катя.
— Закрой свое хлебало и катись к… — девка матерно выругалась, и вся компания за ее спиной задохнулась от хохота.
Не помня себя, Катя размахнулась и наотмашь ударила девку по разрумяненной щеке. Девка вскрикнула, падая на руки парней, но удержалась на ногах, рванулась к Кате, и они сцепились. Парни пытались растащить их, но Катя уже намотала на кулак рыжие космы и трясла девку, а та визжала, норовя укусить ее за руку. С этой минуты Катя уже плохо соображала и плохо помнила, что делала, — хлестала кого-то по лицу, разорвала на девке кофточку с нее самой тоже сдернули и затоптали платок, ее били и толкали, и ей пришлось бы туго, если бы на подмогу не пришли прихожане, выталкивая всю ватагу из церкви.
Девка выла, царапалась, плевалась, старалась лягнуть Катю в живот, но та изворачивалась и не отпускала ее, намертво вцепившись в ее рыжую кудель. Катю толкали в спину и грудь, колотили по голове, но она не отлипала от девки до тех пор, пока вся ватага, сквернословя, колошматя по спинам и головам, не проволочилась по всей церкви, не прогрохотала, как рассыпающаяся поленница дров, по церковным ступенькам и не выкинулась на простор церковного двора. Тут куча дерущихся распалась, точно все разом выдохлись и поняли, что на воле драться нет никакого смысла. Катю с девкой отшвырнули к церковной ограде, и только тут Катя разжала кулак, выпустила рыжие космы, оставив в пальцах клок волос.
— Бешеная-а, поло-ум-ная-а! — размазывая по лицу слезы, всхлипывала и ныла девка. — Ты погляди, что ты натворила, ведьма белоомутская!.. У вас все там такие психованные?.. Кофточку в первый раз надела, а ты ее в клочья!.. И клипсу потеряла!.. Где я такую найду? Иди, шарь по церкви, богомолка несчастная! Все с тебя сдеру, до копеечки!
— В другой раз будешь умнее, — равнодушно отвечала Катя. — Взяли моду над старыми людьми измываться!
— И какой черт меня дернул пойти в эту церковь! — выкрикивала, еще не остыв от злобы, девка. — Да провались она, ежели я еще раз притащусь сюда! Ноги моей больше тут не будет!
— Ты бы закрыла свой поганый рот, — сказала Катя. — А то еще схлопочешь!..
Девка ничего не ответила, лишь тупо, точно не узнавая, поглядела на нее, а Катя подумала: «А я? Чего я тут искала? Я ведь тоже сюда больше не приду, и вовсе не из-за этой драки… Ну меня, может, бог позвал, чтоб я Ивана помянула, позвал и тут же забыл про меня, потому что не признал за свою… А этой рыжей чего тут надо было?.. И вышло — что мы тут вроде поравнялись! Сами не знали, чего хотели, и уходим ни с чем, и друг дружке чужие, и церкви этой тоже вовсе не родня».
Кто-то из парней сбегал в церковь, нашел клипсу, кинул на колени Кате платок. Девка перестала выть, на плечи ей набросили чью-то болонью, подняли с травы, и вся компания вывалилась за ограду, двинулась к деревне, бренча на гитаре и подпевая нестройными голосами:
Катя сидела на траве, прислонясь спиной к ограде, чувствуя себя разбитой и опустошенной. Моросил мелкий дождь, но она ничего не замечала, сидела и тихо плакала, не от боли, а от обиды и полного бессилия.
Она не слышала, как подошла одетая как монашка женщина, не шевельнулась, когда та наклонилась к ней.
— Убрались, ироды? — ласково протянула она и, вздохнув, перекрестилась. — Прости их, господи, незрячих и неразумных… А ты чего тут? Поднимайся, а то служба скоро кончится…
— Умаялась я, — не желая обидеть женщину отказом, тихо выдохнула Катя. — Не отдышусь никак, да и домой бы мне пора…
— Ну-ну. — Женщина выпрямилась, вдруг став недоступной и строгой, и в голосе ее Катя уловила непонятную сухость, похожую на упрек или осуждение.
Ей и на самом деле уже не хотелось в церковь, а почему — она и сама не знала. И чего ради она влезла в эту драку, когда другие молча терпели? Или потому, что это было свыше ее сил и она не могла снести это унижение и обиду, как Иван, который ворвался в клуб и знал только одно, что нужно спасти и вызволить из беды товарища. Кажется, она совсем позабылась, где она, и, как эта девка, выла, ругалась, царапалась, и теперь ей было стыдно, словно она в чем-то провинилась перед всеми, хотя хотела защитить не себя, а всех. А может, то была вовсе и не вина, а глухая досада на себя, и она не решалась вернуться в церковь потому, что ушла из души легкость и светозарность, что жили в ней, когда она стояла у алтаря и держала в руках свечку. Будто та свечка догорела и погасла в ней самой и сейчас чадный, тоскливый дым наполнял ее душу. Нет, видно, хоть кричи, хоть вой — ни до кого не довоешься! Да и спасут ли человека слова, если он сам не в силах остановить зло? Напрасно она сюда приходила — как была одна, так и осталась… Ее охватывали непомерная усталость и то мертвое безразличие ко всему, когда уже все постыло и отвратно, когда ты можешь без всякого сожаления спокойно и безропотно уйти из жизни…
Горели ссадины на лице и руках, но это не тревожило Катю. Заживет как на собаке, думала она, и все старалась понять, что держит ее еще на этой мокрой траве, под дождем. Мокли серые крыши изб на пригорке, мокли покосившиеся кресты в кладбищенской ограде, мокли бродившие среди могил белые, как привидения, козы, и у нее не было даже желания и порыва, чтобы встать и прогнать их. Висело над церковным двором дымное облако и сеяло, сеяло липкой холодной моросью…
— Мам, пойдем домой.
Катя очнулась, подняла голову и увидела Витьку. Боже мой, как же она забыла о сыне? Уж не умом ли тронулась, если ни разу не вспомнила о нем, а он ведь все время был поблизости, лез в драку, цеплялся за нее, плакал, но она была глуха к его крику и плачу, опаленная ненавистью и жгучей злобой…
— Где ты пропадал?
— А там. — Витька махнул рукой в сторону паперти. — Тетенька мне булочку дала за помин души, вкусная!.. А ты почему плачешь — они больно побили тебя?
— Не больней, чем всегда, сынка… А у баб глаза каждый день на мокром месте.
Она убрала под платок растрепавшиеся волосы, тяжело поднялась и, взяв Витьку за руку, не спеша побрела за церковную ограду. Ноги плохо слушались ее, она шла в полузабытьи, неизвестно куда и зачем. Все лучше, чем сидеть и чего-то ждать…
По трактовой дороге идти было трудно, на ботинки быстро налипала вязкая грязь, и Катя свернула на узкую тропку, бежавшую мимо темных, с потными окнами изб, мимо блестевших плетней, шла, вяло переставляя ноги, казалось озабоченная только тем, чтобы не потерять из виду голубую рубашку сына, мелькавшую впереди.
И все-таки не устерегла — рубашка вдруг перестала ее манить и звать, пропала за ближним углом. Катя заторопилась, убыстрила шаг, и то, что открылось за углом ларька, заставило больно сжаться ее сердце.
Витька стоял около отца, лежавшего навзничь среди разбросанных пустых ящиков. Ларек на замке, приятели, с которыми пил Николай, бросили его под дождем, и, сморенный угарным сном, он валялся на земле, упираясь головой в ящик, зажав в руке кепку.
Катя подходила медленно — каждый шаг давался ей с трудом, — охваченная тревогой и страхом. В первую минуту она подумала, что нужно поскорее увести отсюда сына, чтобы уберечь его от чего-то, что он в малые свои годы не в силах был пока понять, но тут же забыла об этом.
— Ну чего ты, Вить? — только и нашлась что спросить она.
Витька увидел мать, вцепился в рукав ее платья, потянул:
— Идем, мам, домой! Идем!
— Постой! — резко остановилась она.
Она смотрела на бледное, в рыжей щетине лицо Николая, словно что-то мучительно припоминая, и вдруг поняла, что, может быть, главное для нее в эту быстротечную минуту — не увести отсюда сына, а задержать его здесь.
— А тебе не жалко его, сынка? — Она глядела теперь на Витьку, от его ответа зависело многое. — Да ты не бойся, говори…
— Он же, мам, пьян… Ты сама говорила, что на порог его не пустишь, если явится… Пускай лежит, раз такой.
— Пускай, значит, подыхает, как собака? — все так же ровно спросила Катя. — А мы с тобой пойдем в тепло и станем чай пить… А если бы тебя самого вот так среди грязи кинули?
— Но мам!..
— Он отец тебе, не чужой…
— В блевотине весь, — потупясь, сказал Витька.
— Ну и что? Долго ли ее очистить? Нарви вон живенько травы у забора…
Катя присела на корточки, потрясла Николая за плечо. Он замычал, поскреб пятерней щеку и ударил рукой по луже, разбрызгивая грязь. Тогда Катя ухватила его за плечи, потянула что было сил на себя, но лишь сдвинула его с места и опустила его голову в подол платья. Соскребая щепкой засохшую блевотину с рукава, она очистила пучком травы ватник, достала из-за пазухи носовой платок и стала вытирать мокрое и липкое под моросящим дождем лицо Николая. Он приоткрыл глаза и, словно видя Катю во сне, расклеил в хмельной улыбке губы.
— Цы-ган-ка-а…
— Узнал, цыган несчастный?.. Ты что ж, лучше места не нашел поспать? Вставай, бродяжная душа!
— Это я ментом!.. Ты не думай! — готовно отозвался Николай. — В гости, что ль? Опохмеляться будем?
— В гости! — Катя подавила глубокий вздох. — Прямо разбежались, все нарасхват во все избы зовут, только поспевай!.. В Белый Омут!
— В Белый Омут? — Николай, похоже, быстро трезвел. — К себе, что ль, зовешь? Обогреться?
— Жить зову!.. Хочешь?
— Насовсем? — Николай часто заморгал глазами, еще не веря тому, что слышал. — По-шутейному али всурьез?
— Вставай, а то пропадешь ты нипочем, зря…
Он судорожно рванулся к ней, поскользнулся, упал, а потом пополз прямо по луже, загребая коленями грязь, поймал Катину руку и начал жадно целовать ее, всхлипывая и бормоча, точно в беспамятстве:
— Катька!.. Боже мой!.. Сыночек! Да я… Умереть мне на этом месте, если позволю!.. Кровные мои!..
— Ладно тебе, Коля, ладно, — успокаивала его Катя и уже глотала слезы. — Держись за меня, поднимайся… Может, кто добрый попадет по пути, подвезет… Витька, подними вон отцову кепку!
Под руку Николая наконец попался ящик, он ухватился за него и встал, пошатываясь.
— Обними меня за шею, — сказала Катя. — Да ногами-то перебирай маленько, а то я тебя не доведу…
Николай почти повис на ней, но тут же заковылял, и они побрели, спотыкаясь, часто передыхая, на виду у чужой деревни. Но Кате было уже все равно, она шла и думала только о том, чтобы у нее хватило сил добраться до родного дома.
Скоро они уже были далеко за деревней, в открытом поле. Стихал дождь, в разрывы облаков изредка прорывалось солнце, лилось из синего просвета, как чистая вода из ведра, окатывало землю сияющим светом.
Дорога была темной и рябой от дождя, пряно и нежно пахло горьковатой полынью, медовой кашкой.
Катя сбросила ботинки, связала их шнурками, перекинула через плечо, и ей стало легче. Да и у Николая, похоже, прибывали силы, с каждым шагом он шел свободнее и тверже и все норовил поймать ее взгляд и блаженно улыбнуться.
Витька бежал впереди, и Катя снова следила за его голубенькой рубашкой, — она то исчезала за придорожным кустом, то плескалась перед глазами, манила и звала за собой.
Ах, как работалось в это утро — легко и словно по вдохновению! Зверь, Пепелков, лютый зверь ты в работе! Что-то спустилось, снизошло на тебя — это уж точно: и сияние радужное в глазах, и телега бежит по цементному полу ровно, и сам ты весь заведенный, упругий, цепкий.
А началось с катастрофы.
Как перешагнул Пепелков утром разбитый колесами порожек цеха, так и упало сердце, так и ахнул, и присвистнул даже… Черт вас всех побери!.. Да когда ж это кончится?.. Да когда ж это можно будет работать по-человечески?..
Все проходы цеха были забиты столами. Столы с нарезанной с вечера бумагой стояли кое-как, хаотично, без всякой системы. Не то что с телегой не развернуться — в раздевалку и в ту пролезть невозможно. Стало быть, вчерашняя вечерняя смена без приключений не обошлась, это уж точно!..
Даже Беликова в свой кабинет попасть не сумела. Возле лифта в пальто стоит. Губы поджаты, на лице пятна красные, молнии зеленоватые сдерживает в глазах. Рядом с ней — Шурочка Волкова, сменный мастер. Та чуть не плачет. Неопытная еще. Неделю всего работает.
А резчики бумаги уже флатарезки свои заправили, вечно они на час раньше приходят, черти, — сейчас запустят машины, защелкают в двенадцать ножей, заурчит все в цехе, и ровно через сорок минут потоком пойдут столы — новые столы дневной смены.
Трещит телефон.
— Да! — кричит Роза Петровна в трубку. — Слушает Беликова!..
Селиванов уже врубил флатарезку, и из-за шума телефонный разговор слышен плохо.
— Да погодите вы жаловаться! — кричит кому-то Роза Петровна. — Нечего тут жаловаться, тут диспетчер вам не помога… Все правильно, да… Сейчас начнем подавать… Ладно, ладно… Возчика у меня вчера не было вечером. Ага… А у вас всегда все в порядке?
Все ясно: это, значит, из печатного цеха трезвонят. Нет у них, видно, запаса бумаги. Нету. Остановятся машины хотя бы на двадцать минут — голова полетит у Розы Петровны. Снимет голову ей начальство, как пить дать снимет… Словом, катастрофа — она и есть катастрофа.
Вот тут-то на Веню Пекелкова и снизошло вдохновение.
— Роза Петровна! — тоже закричал он, едва разобравшись в ситуации. — Открывайте лифт, а я — мигом…
Старенькая лифтерша тетя Зина уже протискивалась бочком к дверям лифта, но и лифт, оказывается, нельзя было открыть, так как одна его дверка была прижата высоко нагруженным столом с «камой». Веня плюнул тогда на переодевание, пиджак только скинул, выкатил у Селиванова из-под носа запасную тележку, быстро подвел ее под стол и вдруг резко, каким-то неощутимым рывком, выхватил его из утренней неподвижности.
Прянул назад, на полметра. Тетя Зина мигом дверки лифта раскрыла, развела их по сторонам и едва успела отпрыгнуть, как Пепелков прогрохотал мимо нее с телегой в железное чрево, задвинул за собой решетку и был таков…
Выгрузился он в печатном цехе и сразу — к возчику, к Феде:
— Выручай, Федя!.. Прими пяточек столов, а я снизу их затолкаю…
— Идет, — соглашается Федя. — Сто пятьдесят!
— Будет! — отвечает радостно Пепелков и, захлопнув лифт, через мгновение проваливается с телегой в свои владения.
А во владениях его, в цехе то есть бумажном, дым стоит коромыслом. Скоро, глядишь, Селиванов стол снимать будет, а там и у Кати, и у Людки столы подойдут, — место тогда давай, отправку давай!..
Роза Петровна мигом одобрила Венину инициативу — закинуть в печатный пяток столов, без накладных — первые попавшиеся, без разбора. На время, конечно. С возвратом. Только чтоб место освободить.
И пошла работа, поехала!
Ручку телеги — на себя, рывок! Стол приподнялся — и в лифт его разом, да об заднюю стенку слегка пристукнуть, чтоб бумага лучше «столкнулась». С тетей Зиной его — наверх; а там Федя уже караулит у двери — вытащит. Сто пятьдесят ему, паразиту, придется в обед покупать… Хотя, эхма, — рывок! — до обеда еще — рывок! — дожить надо.
А пока лифт идет наверх и обратно, здесь можно еще успеть кое-какие перестановки сделать: этот стол — сюда, этот — сюда, эти два — к самому выходу, ничего — потом дорогу освобожу. В общем, не работа, а игра в «пятнадцать». Нужного порядка столов можно добиться только десятком перемещений. Пот прошиб, когда стол с «финской» бумагой оттаскивал от гильотины. Бумага эта коварная — гладкая, скользкая очень, и на любой выбоинке в полу можно стол запросто развалить — так и брызнут тогда листы веером по проходу, а уж это ЧП, потому что собирать их бесполезно: поналипнут песчинки, соринки разные, а в цехе цветной печати никто такую бумагу заряжать в машину не станет.
А вот наконец и к «неманской» бумаге пробился. Эта уж нужная, прямо к машинам, без промедления.
Шурочка Волкова бежит через цех с накладной. Сунула ее меж листами:
— Пошел!
Так. Все правильно: «неманская», пять тысяч, к двадцать первой машине…
Феде — отбой. Хотя нет, пусть еще подаст на возврат те столы, что в спешке в начале смены ему закинули. И еще: не забыть пустые столы собрать по всему печатному цеху, переправить их к себе, в бумажный, для флатарезок. И снова «неманская» — и к девятнадцатой машине, и к двадцать третьей, и ко второй, а там уж и двадцать первая опять подает сигнал — красная лампочка замигала.
Час прошел — словно в воду канул. На переходе в печатном схватил газировки стакан, сигаретку потянул два разочка и — вниз. Огляделся… Оба ящика с обрезками у гильотины доверху полные. Жора Эдемский (вот фамилию дал бог мужику, каждый раз удивляется Пепелков), так вот Жора уже обрезки эти прямо на пол кидает, угол весь завалил. Срочно вывозить надо… А в ворота цеховые опять не пройдешь — свежие рулоны бумажные привезли, восемь штук, скинули как попало. Та-ак… А мы — через боковую дверку, через входную, проскочим… Хотя нет, там порожек высокий, ящик на колесиках не пройдет. От зараза!.. Ну, ладно. Досточки две положим на порожек — как рельсы. Р-раз! — и на улице. Теперь бегом — в угол двора. Там, под навесом, весь в облаке белой пыли, кипы пакует из обрезков дружок Пепелкова, Капрал. Пресс у него кряхтит от натуги, хлопья бумажной пыли повсюду — и на вытяжных трубах, и на перекрытиях деревянных, и на полу. Сам Капралов будто в снегу — даже брови седые. Вдоль стены огромными черными буквами — надпись: «Не курить!» И никто не закурит, будьте уверены, ближе сорока метров от места паковки, потому что пыль эта белая, которой насыщен воздух, с виду — снег, а по сути — порох.
— Пакуем? — бросил вместо приветствия Пепелков, опрокидывая свой ящик прямо на землю.
— Пакуем, Веня, пакуем, — охотно отозвался Капрал, тщедушный цыганистый мужичонка неопределенного возраста. Его синяя мокрая на спине рубаха тоже была припорошена белой пылью. — Последние мозги здесь скоро припудрю, — прибавил он, снимая видавший виды берет и со злостью ударяя им по колену.
— Правильно, — сказал Пепелков, — сам виноват.
— Иди ты, — сказал Капрал.
— Я не иду, я бегу! — съехидничал Пепелков. — Ты мозги тут припудриваешь, а у меня, между прочим, с работой полной завал. Леха вчера в вечернюю смену не вышел, и сегодня я, по твоей милости, без напарника.
— Ну?! А кто ж вчера-то возил?
— А никто не возил… Резчики все проходы заставили… Хохол только четыре стола подал — и все. Я сегодня, вишь, даже не переоделся… Помог бы ты мне на полчасика, а?
— Вот им всем! — раздраженно ответил Капрал, показав Пепелкову фигу. — Шурика им всем лысого!
Пепелков усмехнулся. Друг его закадычный Капрал стоял сегодня на упаковке первый день. Наказание вышло ему такое: на два месяца на нижеоплачиваемую работу. За трехдневный прогул. Кстати, легко отделался, считал Пепелков. Могли и тридцать третью статью, пункт «г», сунуть. Набегался бы тогда в бюро по трудоустройству. А и такое ведь предложение на собрании было… С кем теперь Пепелкову работать?.. Возчиком ни один нормальный мужик не идет к ним: грязно, тяжело, да и навар невеликий… Разве что милиция бомжа какого будет трудоустраивать принудительно, тогда — правильно, все в порядке, одна дорога — прямо в бумажный цех. Вроде как в рудники.
Капрал дернул на себя ручку рубильника, потом снял рукавицы и вдруг сказал, не глядя на Веню:
— Ладно, пошли…
И зашагал к дверям бумажного цеха.
— Только учти, — бубнил он, отряхиваясь, — с Розой своей бумажной сам говорить будешь… И потом я только на полчаса, и все, больше не сманивай… Ну, и… с тебя, конечно…
— С первой пенсии, — сказал Пепелков.
— Годится…
До обеда столы шли ровно, спокойно, в привычном ритме. Капралов подавал их снизу, как всегда, с прибаутками, а Веня принимал столы наверху и развозил по всей типографии. Трижды ездил в соседний корпус — по переходам — в цветную печать. В переплетный ездил и в брошюровочный — оберточный «крафт» возил. Там свои переходы, и у каждого перехода — лифт. То на пятый этаж ползешь, то в подвал. Стол бы только не растрясти.
Роза Петровна сделала вид, что Капрала не замечает. Возит, ну и бог с ним — пусть возит. Наше дело, мол, сторона. Главное — цех разгрузили, никто не простаивал, а остальное все спишется. Флатарезки гудят, круглые барабаны с ножами цокают, столы идут… Да и телефон больше душу не надрывает. Всех ублажили, стало быть. Скоро обед…
Телефонный звонок раздался ночью, в первом часу.
Анна, которая всегда спала чутко, вскочила, накинула халат и, не зажигая света, кинулась в коридор. Боясь разбудить детей, тихонько прикрыла дверь. Телефон все звонил.
— Да, — сказала Анна отрывисто и еще поспешней добавила: — Слушаю…
— Вениамина Михайловича, будьте любезны, — раздалось в трубке.
— Его нет дома, — сказала Анна. — Кто спрашивает?
— Так… Дома нет, значит, — довольно, как показалось Анне, отозвались в трубке. Голос, впрочем, был сух и официален.
— А паспорт его, скажите, дома? — произнес голос, нажимая легонько на слово «паспорт».
— Паспорт? — не сразу сообразила Анна. — Паспорт, наверно, дома… Да кто говорит-то? — спохватилась она.
— А вы кто будете? — вместо ответа раздалось на том конце провода. Это было сказано просто, но не ответить, кажется, нельзя было.
— Я-то?.. Я жена его… Да что случилось-то, вы по-человечески сказать можете?
— Жена, значит, — ничуть не смутился голос. Где-то там пошуршали бумагой, послышался чей-то смешок, и разговор снова возобновился: — Та-ак… Пепелкова Анна Петровна… Правильно?
— Правильно, — машинально ответила Анна и почувствовала что-то похожее на могильный холод. Она, собственно, не очень себе представляла, что такое могильный холод, но то, что она почувствовала сейчас, казалось, нельзя было иначе определить. Да и голос в трубке звучал как будто из подземелья.
— Ну, в общем, вот что… Вы не волнуйтесь, — смягчились в трубке. — Это из милиции говорят.
И — странно: сразу пришло спокойствие… Словно что-то потухло. «Ну что ты с ним сделаешь? — подумала Анна. — Надо ж… опять загремел…»
— Вы к десяти на Турбинную подойти сможете? — спрашивали тем временем в трубке.
— Смогу, — устало сказала Анна.
— Турбинная, дом три… Знаете?
«Знаю, конечно…» — вяло подумала Анна, но ничего не сказала.
— И паспорточек его возьмите с собой… Вы слушаете?.. Комната шесть.
— Хорошо.
И трубку повесили.
Молоденький лейтенантик на том конце провода был очень даже доволен, что так удачно все обошлось, что жена нарушителя оказалась дома и не пришлось посылать в такую слякоть машину и что сам нарушитель, хотя, как говорится, и лыка не вязал, но все же правильно указал все свои данные — и адрес, и телефон, и имя жены.
«С характером мужичок», — подумал он и вспомнил как яростно отстаивал свою независимость Пепелков, когда сержанты Петренко и Горовец «принимали» его. Пришлось, сердешного, к спецкреслу привязывать… Но вот, смотри ж ты, одумался… Все бы вот так-то… А то пылят, следы путают. А чего уж тут путать, когда до трусов тебя рассупонили. Правду говорить надо…
— Петренко, — негромко сказал он, приоткрыв дверь в соседнюю комнату. — Поди отвяжи этого «героя»… Пусть поспит до утра.
— Сделаем, — тотчас же отозвался невидимый Петренко. — Пусть, однако, поспит. — И, удаляясь, добавил: — Ему теперь, как я разумею, силы-то свои ой как беречь надо… Они ему теперь, силы-то, во как понадобятся! Пусть поспит.
«Юмор, — подумал лейтенант про Петренко. — Веселый парень… Все у него с шуточкой, расторопно. Огромный плюс при нашей работе!..»
Пепелкову еще год назад представлялось, что жизнь его потечет наконец-то спокойно и ровно, как вода из-под крана. Откуда оно появилось, это самое ощущение, сказать трудно. А теперь вот, говоря возвышенно, жизнь его дала трещину, развалилась…
«Вы, молодой человек, подумайте: на краю ведь стоите, на краешке… — Это голос заведующего бюро по трудоустройству. — Шаг, другой — и готово…»
Ну, что ж, так оно и есть, все правильно. Финиш, как говорится, без музыки…
Да-а, ухмыльнулся тогда Пепелков, называется — молодой человек… Он еще, оказывается, способен был ухмыляться, но ухмылка получилась жалкая, кривенькая.
Откуда-то из темноты прошлого пришли вдруг давно забытые строчки: «Мы в тридцать чувствуем как в сорок, а в сорок чувствуем — конец…» Из романса, наверное.
Для веселья какого или ухмылок особенных, а тем более для романсов старинных времени, казалось бы, не было. Но такой уж характер у Пепелкова, как у елки надломленной. Ее бьют ветра, дождик сечет, вот уж, кажется, сейчас последняя веточка хрустнет, а она все надеется, все топорщит перышки осыпающиеся — жить хочет.
К тридцати годам Пепелков пробудился от бывшей своей неразборчивой жизни как в каком-то похмелье. Не проснулся, а разбудили: руки трясутся, голова гудит, в горле сухо. Словно перед пожаром. Спичку поднеси — так душа и займется.
А впрочем, чего унывать-то?.. Что печалиться-то особо?.. Кто он нынче? Так сказать, на сегодняшний день. По специальности то есть. Бывший социальный психолог крупной проектной организации… Верно… А сегодня — разнорабочий… Ну и что? Ничего особенного…
— Что, может, не очень звучит? — (Это он супруге своей дражайшей, Анне Петровне.) И становится в позу, скандирует: — Разнорабочий — это звучит гордо!
Пепелков даже приподнимается на цыпочки, смеется.
— Не кривляйся, пожалуйста, — умоляюще смотрит на него Анна. — Когда ж ты наконец за ум-то возьмешься? Дети ведь у нас. Они же все понимают…
Дети…
В доме сразу темнеет. Пепелков хмурится, как-то весь закисает, даже глаза пытается спрятать. Дети — это его больное место, уязвимое самое. Аленка и Павлик… Маленькие покуда — шесть и четыре. Такие ж, как мать, — беленькие, глазастые… И какие-то не по возрасту задумчивые, грустные, моментально затихающие, как только отец входит в дом. Смотрят — как он сегодня?
Вот он с ходу, с порога:
— Привет поколению! — и, конечно, руку в карман. За гостинцами, значит. Там, в кармане, то вафля, то пряник какой, то пара конфет…
Детский народ мигом забегал, засуетился, задумчивость как рукой сняло. Это ж надо — папка пришел!
Павлика, ясное дело, к потолку кинуть, повыше. Он ногами дрыгает, вырывается вроде, но это — для виду. Нравится ему… Аленке тоже привычно — потрепал по лохматым, по вьющимся волосенкам. Девка уже большая: брата иной раз по утрам в садик водит. Подрастает, гляди, поколение-то, а?
Анна с кухни выходит, в фартуке каком-то немыслимом: и кружавчики тут, и петух на кармане… И когда это она все шить успевает?.. Сама-то еще ребенок. Смотрит просто как-то, понятливо: вот всегда бы, мол, так-то…
А в глазах все равно тревога, будто зябко ей в этом доме и неуютно. Не идет, не здоровается, смотрит только и смотрит. И у Пепелкова по спине пробегают мурашки: вот ведь до чего запуганная жена-то… Будто крылья подрезаны.
«Нет, довольно, — думает Пепелков. — Хватит… Надо тылы подтягивать, оторвался… Все-таки семья, дети…» И это решение, приходящее в сотый раз, кажется ему бесповоротным и ясным. Ведь кому другому, а ему объяснять не надо, откуда берется тревога, отбивающая порой у Анны всякую охоту пораньше детей из садика забирать. Вон уже Павлика в круглосуточную группу перевести хочет… Это из-за него, Пепелкова, из-за разнузданной его, несуразной жизни. Вот и сейчас — смотрит она, как радуются дети, а сама думает, поди, все о том же: что-то, мол, послезавтра будет?.. А ведь послезавтра известно, что будет. Послезавтра — аванс…
Да, действительно — хватит, решает окончательно Пепелков, переодевая брюки. В этом месяце у него прилично выходит. Семьдесят пять обещала выписать Роза, а может — все восемьдесят. А восемьдесят рублей это все-таки деньги…
Ну, понятно, у Людки занимал треху, у Кати — пятерку, у Хохла — рубль… Вроде и все… Мелочь это. Какой же мужик без долга, живые же люди…
Так… Семьдесят рублей остается… А? Вот кину их на стол — горести все и отхлынут. Анна денежку любит. Подойдет, неторопливо так, будто нехотя… Подумаешь тоже! Обычное дело, чего тут. Мужик получку принес… А как же иначе? Факт!
Пепелков посмотрел на себя как бы со стороны, полюбовался немного. Порядок. Мы вам не какие-нибудь там одесские фрайера с Дерибасовской, мы семью обеспечиваем.
Он огляделся.
Старенькая кушетка, на которой они спят вдвоем с Анной, детские кресла складные, шкаф с торчащей газетой (У средней дверки петля оторвана, так приходится прижимать газетой), стол посредине комнаты, зеркало и вешалка у дверей…
— Эхма, — вздохнул Пепелков, сел у самого окошка на тихонько скрипнувший стул и закурил.
Анна поглядела на него и, ничего не сказав, скрылась за шкафом, застучала машинкой — шьет.
Пепелков посмотрел в окошко, вздохнул, погасил сигарету. За окошком осень, вечерние сумерки, тишина. Люди по домам разошлись, только очередь у пивного ларька живет особой своей, постоянной жизнью. С самого утра до позднего вечера вечно тут толпится народ. Мужики, которые уже с кружками, отходят в сторонку — по двое, по трое. Самое тут и потолковать, а где же еще-то?.. Кобры очкастые, подстилки, нижние половицы, как любовно называют жен своих мужики, гостей таких принимать не любят.
У кого рыбка есть какая — разламывают на всех, и уж тут столько рук тянется, что хозяину остается порою либо хвостик шершавый, либо головка жестяная с матовыми дробинками соли… Кто-то тут же «соображает». С оглядкой, конечно… Вон и поллитровка пустая пошла в ларек. У Тамары даже и дверь приоткрыта для подобной оказии.
— Только стаканы верните, бесы, как положено, а не то следующий раз… Я тебе, тебе говорю?
— А что будет, ежели не секрет?
— А вот кружкой тебе по кумполу будет, а не стакан!
— Ладно, — сыто и хмельно улыбается высокий чернявый парень в синей спецовке и подмигивает товарищам. — Плескани-ка еще кружечку, тепленького.
Это Шмага, постоянный клиент.
— Иди, иди, — ворчит Тамара. Она сердито кидает в тарелку чью-то протянутую в окошечко мелочь. Очередь тоже заколыхалась, засопела сердито, и кое-где задымились уже не слишком настойчивые, беззлобные голоса. Не пускайте, мол, его, которые впереди, чего смотрите?
— Повторяю! — солидно говорит Шмага.
— На, подавись! — отвечает Тамара и грохает кружкой так, что пиво даже немного расплескивается.
Шмага смеется, довольный. Он уже, как говорится, почти что хорош. Совсем немного уже осталось до этой самой его кондиции, за которой, как правило, или разухабистая веселая песня, или грубая короткая драка. А причины ее мужики никогда и вспомнить-то не сумеют.
Странно все это, но, должно быть, привычно…
Город смотрит на злосчастный этот ларек с трех сторон — желтыми своими безответными окнами, мудрый город и терпеливый, как большой, хорошо отлаженный организм, которому в вечной своей дневной забеганности и спешке некогда, да и власти-то, поди, никакой не хватит выкорчевать с корнем занемевшую эту заразу или хотя бы перенести ларек куда-нибудь на пустырь, на окраину. Да и не один он, ларек-то, в городе…
Пепелков отошел от окна, пошатался по комнате, насвистывая нехитрый мотивчик. Сходил на кухню, вытряхнул окурки из пепельницы в ведерко под раковиной. Вернулся в комнату. Опять постоял у окна. Машинка стучала.
Павлик раскрашивает картинку свою космическую, чуть сопит, склонив голову набок. Аленка клянчит у матери обрезки материи, не иначе как кукле обновку какую-нибудь скроить затевает. Кукла уж выцвела вся, надо будет к Новому году другую купить или лучше тещеньке намекнуть — пусть подарит…
— Погоди, глупенькая, — слышится голос Анны. — Вот закончу Павлику рубаху, и сошьем вместе Кате твоей костюмчик брючный, в полосочку. Ладно?
— Не-е, я сейчас хочу, я сама, — хнычет Аленка, — сама-а…
— Ну, сама, так сама, — соглашается Анна. — На-ка вот тебе лоскуточек…
Дочь, приплясывая, возвращается из-за шкафа.
И внезапно охватывает Пепелкова чувство какой-то своей ненужности в этом доме, необязательности присутствия, что ли! Что за черт! Битый час просидел, как пень, и — нате вам! — никто ни о чем не спросит, не поинтересуется: а что там у него, у Пепелкова, внутри?.. А внутри у него, быть может, пожар… Может, его мысли сейчас раздирают такие особенные от которых не только плакать — рыдать охота… Никому до него нет дела, хоть тресни!
«У-у, семейка!» — мрачно говорит про себя Пепелков и начинает осторожно натягивать свитер. Долго шарит глазами по жиденькой полке, на которой сиротливо пылятся несколько книжек по психологии, потом, угрюмо решившись, отыскивает в одной из них мятую, не успевшую разгладиться трешку Вот и ладно думает он В кармане-то черта с два улежала бы.
— Аннушка-а! — тянет он с самым невинным видом. — Я тут, это… хм… ну, в общем, недолго…
Машинка разом смолкает. Настораживаются дети. Словно граната упала, но до взрыва остается еще секунда или, может, секунда с четвертью. Так, по крайней мере, ощущает своим нутром эту слабую паузу Пепелков.
Он стоит еще примерно с минуту, смотрит под ноги, словно размышляет о чем-то, а потом уходит, махнув рукой, хлопнув дверью и не оглядываясь.
— Куда? — пытается крикнуть Анна. — Куда ты?
И вдруг она замечает, что — как бывает только во сне — голоса ее совершенно не слышно. Совсем пропал голос. Это кажется странным, но не только голос пропал — мысли пропали, разбежались куда-то: ни в душе, ни на сердце ничего нет — пусто, сплошные потемки.
Она хочет что-то еще сказать, смотрит на детей, снова уже забывших про все на свете, но неожиданно ощущает где-то под ребрышком какую-то странную, неподъемную и сонную тяжесть. Тогда она садится на край вылинявшей, охрипшей кушетки и молча прячет красивое свое испуганное лицо в полосатенькую недошитую рубашонку.
Этот проклятый телефон, как считала Анна, унес у нее половину жизни. Может быть, она и права, думает порой Пепелков… Сколько раз бывало такое: звонок!
— Пепелкова можно?
— Слушаю.
Голос Шмаги в трубке, обрадованный такой, бодрый, словно сто лет не виделись.
— Пепелков, здорово!.. Здорово, говорю!
— Привет…
— Выпить хочешь?
«Хочешь, хочешь, хочешь, — застучало в висках. — Хочешь, конечно…» А вообще-то, странное и неожиданное, надо сказать, приглашение. Шмага так просто и бескорыстно ничего делать не станет. И губы сами уже, может быть, против воли, в трубку выдавливают:
— Да ты что, совсем без понятия? Я ведь тебе уже говорил, что у Анны моей день рождения завтра…
— Ну и что?
— Как ты не понимаешь?.. Раз в году день такой у жены.
— Так то завтра, — смеется Шмага. — А у нас тут сегодня стол подламывается, приходи. Дельце одно провернули, потом расскажу. Быстренько давай — ноги в руки… Скучно тут без тебя.
Ага, думает Пепелков, значит, все в сборе там, в котельной, должно быть: и Капрал, и Малыш, и Приказчик, наверно…
Он глотает слюну.
Так… Пять бутылок «Иверии», три сырка. Половинка круглого. Обязательно — горчица в стакане, это уж обязательно. Горчицу всегда Малыш приносит из «Трех мушкетеров», тетя Соня у него там, официантка знакомая… Хорошо сидят ребятки, толково. Крепко сидят!
— Нет, — говорит он решительно. — Не могу… Да и приболел что-то: кашель. — И он кашляет в трубку. — И печень болит…
— Отлично! — кричит Шмага. — Самое то! И поясницу ломит, верно?.. Все нормально! Дуй сюда — вылечим!
— Ну, ты что же, не понимаешь?.. Раз ведь в году… Сказал — нет, значит — нет. Семья ведь…
— Знаешь, что? — сразу выскакивает Шмага из дружеской рамочки рубахи-парня. — Бюргер ты!.. Бюргер немецкий, зажравшийся! — И дальше — без передыха: — Сидишь там на всем готовом, зараза… А мы тут — хал-лодные, гал-лодные, — в голосе такая издевка, — без крыши над головой… Семья-а!.. Зажрался ты, Веня!
— Ну так что тебе, легче будет, если одним голодным на свете больше станет? Пошли вы все!.. — взрывается Пепелков.
Он шваркает трубку, закуривает, ходит по коридору взволнованно, заворачивает на кухню садится возле стола. В груди вдруг поднимается радость, от которой уползает куда-то в угол, за раковину, липкое ощущение не то чтобы страха, а зависимости какой-то неясной от заклятых своих друзей, от захватанного руками стакана, от сырка на троих, от бессмысленных, тупых разговоров, которые вспоминаются как бессмысленные и тупые только потом — наутро, когда все вращается, кружится и во рту привкус меди, словно разжевал двухкопеечную монету, на которую собирался позвонить домой, Анке, чтобы не беспокоилась. Собирался, да так и не позвонил… А в голове все трамвай звенит двадцать третий, который водит Леха-телевизионщик, и в руках такая трясучка, что потом пол в туалете подтирать приходится мокрой тряпкой.
Хорошо, думает Пепелков, возвращаться в комнату. Всех, к такой матери, отошью!..
И он долго и обстоятельно рассказывает Анне о героической своей и несгибаемой стойкости, он разыгрывает всю сцену в лицах — и как Шмага юлил и вилял хвостом, и как он, Пепелков, ловко его обрезал и дал понять, что отныне он совсем другой человек, да и не то чтобы отныне, а он вообще другой и всегда это знал, и только характер какой-то паскудный не давал ему осмотреться, взять себя в руки, «завязать», как говорят эти шустрилы, когда самим приходится выходить из очередного штопора, в который бросает их регулярно бестолковая, мутная, нереальная какая-то, бессемейная жизнь…
Все эти разговоры велись, однако, не в первый раз. Анна слушала его в такие минуты и только горько вздыхала. И незаметно, казалось, думала о своем… Потом не выдержи вала, откладывала в сторону вечное свое шитье или какую-нибудь суповую тарелку, которую перед тем достала из шкафчика, и тихим, недоверчивым голосом останавливала супруга:
— Повторяешься, Веня.
— То есть?..
— Меньше надо говорить — больше делать…
— Ну, так ведь я же и говорю: всё, конец!
— В сотый раз…
Пепелков вскакивал, хватался за сигареты, руки его подрагивали, спички ломались.
— Ладно! Сама увидишь теперь!.. Всем назло!.. И говорить ничего не буду, — выкрикивал он, бегая по комнате от дверей до окошка. — Все-е увидят теперь, кто такой Пепелков! Точка!..
Анна приглядывалась к нему в каком-то ознобе и опять не знала, что делать: продолжать теребить его самолюбие или снова ждать неделю-другую… Сколько он выдержит?.. И все чаще в сознание ее закрадывался осторожный вопрос: что же дальше, что дальше?.. Кончится ли все это когда-нибудь? Или, к чертовой матери, надо хватать в охапку детей и бежать без оглядки из этого бессильного дома, где давно уже не стало ни смеха, ни радости, ни любви.
А куда побежишь?..
Время цокало и скрипело и, поторапливаясь, диктовало неумолимо свои законы: нужно было жить в постоянном ожидании подступающих неприятностей, чтобы они не ударили шибко, чтобы они не застали тебя врасплох.
Жизнь человеческая полна контрастов. Плюсы и минусы чередуются в ней с неумолимой последовательностью. Только что Пепелков чувствовал себя на седьмом небе, чуть ли не героем труда, и вот — невозможно представить! — он уже сидит под замком в районном отделении милиции, в камере предварительного заключения. Все просто и примитивно, как вареная репа.
А дело было так.
В тот день, когда Пепелков ликвидировал прорыв в своем цехе, Федя сбегал в обед на уголок, принес бутылку «Стрелецкой». Выпили они втроем, с Капралом, у него под навесом. После обеда тележка сама бегала впереди Пепелкова. Капралов больше не помогал, но работы было немного, и к тому же Веня вдруг почувствовал себя этаким Геркулесом: он вращал тяжело нагруженную тележку вокруг оси, разгонял ее до невероятной скорости на металлическом полу печатного цеха, а груз «сбрасывал» с молодецким пристуком. Веня сам себе нравился, как бывало обычно в подобных случаях.
В паузах, присаживаясь покурить на скамеечку возле лифта, в окружении таких же потных, одетых в грубые брезентовые робы возчиков, Веня прикидывал, где бы еще перехватить стаканчик, но до конца работы так ничего и не выгорело. К четырем часам желание выпить охватило уже все его настрадавшееся нутро, весь он был подчинен одной этой цели. Даже взгляд его сделался пустым и отрешенным, как у человека, который готов на все.
Каждый раз, когда Веня хоть немножечко выпивал, с ним происходило то же самое. Просыпалась необоримая, до бессмысленности доходившая жажда спиртного, которая была гораздо неутолимее той жажды, что раскаленной рукой хватает за горло усталого изможденного путешественника, пересекающего пустыню.
Иногда Пепелкова самого пугало подобное состояние. Он спохватывался, в который раз давал Анне слово не пить, на месяц или на два с напряженным усилием рвал все связи со злосчастной своей компанией. Но чаще дело кончалось обыкновенным запоем, и в последний год «светлые промежутки» между запоями становились все меньше и меньше.
Между прочим, Капралов испугался сегодня этой явственной отрешенности в глазах Пепелкова: он-то знал, что в такие моменты иной вполне способен рубаху последнюю заложить, разгрохать витрину или ребенка ограбить. Поэтому он не пошел с Веней после работы, крикнув ему, что останется паковать — будет восполнять, мол, что за день не сделал…
Как всегда, Пепелков вышел на улицу в четыре пятнадцать. Догнал Шурочку Волкову, шедшую неторопливо в сторону универсама, пошутил насчет погоды, которая была прескверной: сильный ветер гнал мокрые листья, налетая порывами, и Шурочка наклоняла голову и придерживала рукою подол плаща.
— От неприятность, — сказал Пепелков уже у самых дверей магазина. — Переодевался, понимаешь… спешил… Прямо не знаю, что делать…
— А что случилось? — спросила участливо Шурочка. Надо сказать, что она немного побаивалась всех этих распахнутых до предела, порой нагловатых ребят — возчиков, резчиков, смазчиков — и все никак не могла за первую свою неделю работы в бумажном цехе найти верный тон в обращении с ними. — Так что же? — снова спросила она, когда Пепелков совсем уж остановился.
— Да понимаете, Шурочка, — неохотно сказал Пепелков, — деньги оставил в раздевалке. Такая досада… — Он даже вздохнул. — А жена говорит — то купи, другое купи…
Ход был довольно дешевый, но Шурочка «клюнула»… Она сразу раскрыла сумочку, вынула кошелек, дернула кнопку.
— Беда поправимая, — сказала она. — Сколько вам?
— Девять рублей, — сказал Веня быстро, заметив в кошельке красненькую бумажку. Все было рассчитано точно: в нем проснулся бывший специалист по межличностным связям. Именно не десять, а девять… Все, мол, уже подсчитано и мысленно взвешено… Шурочка улыбнулась.
— Что уж там девять, берите десятку… У меня, правда, всего два рубля остается… — сказала она несколько растерянно, когда червонец уже скрылся из ее синих глаз, — но ничего, я у мамы дома возьму.
— Да я мигом, я сейчас разменяю и еще вам дам… рубль, — заспешил Пепелков. — Хотя вот же он у меня, рубль-то, есть… — Он порылся в карманах. — Совсем забыл — от обеда осталось.
— Спасибо вам большое, — сказала Шурочка, пряча рубль. — Пойдемте. Вам в какую секцию?
— Мне-то? — сказал Пепелков. — Мне-то, вообще, надо сначала в другое место… Ну, знаете… за газ, за телефон заплатить…
— Тогда я пошла, — сказала Шурочка. — До свидания…
— Всего вам доброго, — сказал Пепелков. — Ежели будут тяжелые покупки какие — зовите, всегда поможем.
— Спасибо.
И они расстались.
«Хорошая девка, — мысленно сказал себе Пепелков. — Добрый человек — всегда радость…»
Он пошуршал в кармане червонцем и пошел через улицу к пивному ларьку.
У ларька уже, как всегда в это время, была солидная очередь, человек двадцать. Большинство обсуждали стремительный взлет в этом сезоне «Зенита».
— Что вы все спорите? — повышал голос высокий, сильно небритый мужчина в кожаной кепочке. — Я все шансы, наверно, не хуже вас знаю… Да я с Назарчёнком в одном доме, на соседней площадке живу!
— Хочу ребенка от Назарчёнка! — вставила тут же неопрятная, несвежая бабка в синем пальто, измазанном глиной. В руках у нее болталась сетка с двумя пустыми бутылками.
— Иди, Нюра, иди, — миролюбиво сказал мужчина в кепочке, прищуриваясь и выпуская облаком дым.
— Я пойду по городу, — тут же запела Нюра, — в грусти и слезах…
— С утра гуляет, — пояснил кто-то. — Пенсию вчера получила. Собачку, говорит, потеряла. Ищет.
— Вчерашний день она ищет, пьянчуга.
— А ты меня поил? — сразу прицепилась старуха к рыжеватому парню, неосторожно бросившему эту фразу. Она прицелилась в него темным, немного косящим глазом и вся обратилась в слух, явно намереваясь продолжить начинавшуюся беседу. Но парень покрутил головой, плюнул под ноги и отвернулся. Кто-то, к счастью, подал тут Нюре пиво, и она проворно заковыляла к ближней скамейке.
Рядом с Пепелковым сразу же возникла откуда-то из сгустившегося пространства еще одна группа, в которой выделялся хмурый инвалид в расстегнутом мятом плаще. Два широко расставленных костыля упирались в землю. Инвалида звали Гришей, его знала вся улица. Он негромко бубнил одну и ту же фразу, встряхивая головой и выразительно подмигивая своим компаньонам:
— Треху добавьте, а я мигом слетаю, одна нога здесь, другая там…
В суматохе Гриша, видимо, совсем позабыл, что нога-то у него в наличии имелась только одна. Вторую он потерял месяца три назад, попав по нетрезвости под трамвай.
Тут Пепелков неожиданно разглядел в толпе Шмагу — тот стоял в голове очереди. Подойдя к нему, Веня незаметно сунул в цепкую его руку двадцать копеек. Скоро они отошли в сторонку, сдувая с кружек пивную пену. Ветер гнал ее далеко через утрамбованную площадку, мешая с листьями.
— Как работалось? — спросил Шмага.
— Ничего, спасибо… По пивку вот решил ударить.
— Правильно. Пивка — для рывка. Это всегда полезно… — Он сделал несколько больших глотков, посмотрел на людей. Половина очереди у него ходила в знакомых.
— А я вот опять выходной, — сказал Шмага. — Котельную мою ремонтируют… Стали проверять отопление — чуть котел не взорвался. Еще бы чуток — и я бы ваш дом на два этажа поднял. — Он усмехнулся. Шмага вообще постоянно улыбался, когда говорил, улыбался широко и даже с какой-то нежностью. Но это смотря по тому, сколько «принял».
— Повторим? — сказал Веня и вынул червонец.
— Ну-у, — протянул Шмага, и глаза его заблестели. Он приобнял Веню за плечи. — Восстанье начинается с пивца, — сказал он и опять улыбнулся. — А чего мы будем пивом-то надуваться?.. Пойдем-ка в «Три мушкетера» — посидим, потолкуем… Ты мне, кстати, пятерочку еще должен, помнишь — в котельной сидели? Вот и сквитаемся.
Через час в «Трех мушкетерах» Веня уже плохо соображал. На столе стоял нетронутый куриный бульон с лапшой. Шмага поклевал немного салата и теперь покуривал в рукав, наклоняя к Пепелкову небритое, уже без улыбки лицо. Его голос доносился как сквозь туман.
— Ежели с головой, — развивая какую-то мысль, говорил Шмага, — большие дела можно делать… А так… Что вот этот червонец, например? Тьфу!.. Вечер просидели — и ни в одном глазу…
— Ни в одном! — сказал Веня.
— А ты вот уже год работаешь и до сих пор службу не понял…
— Правильно говоришь, — сказал Веня.
— А между тем, посмотри, как люди за книгами-то гоняются!
— Абсолютно ты прав, — сказал Веня. — Совсем с ума посходили… Выпьем за книголюбов!
— Да погоди ты!..
Подошла официантка, Шмага отдал ей пустую бутылку и начал под столом открывать вторую.
— Вот сидим мы с тобой, значит, в «Трех мушкетерах», — продолжал он.
— Культурно сидим, — сказал Веня.
— Все верно… — Шмага налил. — А ты знаешь, к примеру, сколько за этого самого Дюма, сколько за дорогого нашего, извини, Александра умные люди денег дают?
— Пятерку! — стукнув кулаком, сказал Веня.
— Тю-у! — чудак… Бери выше: пятнадцать!
— Круто, — сказал Веня.
— То-то и оно, что круто… А ведь он у вас в типографии на следующей неделе опять пойдет. Мне Жорка Эдемский сказал… И этот еще — как его? — Эгдар По.
— Эдгар, — сказал Веня.
— Я и говорю — Эгдар… Давай выпьем.
— Давай…
Похрустели салатиком. Шмага опять наклонился через стол к Пепелкову.
— Вот ты, Веня, мне и скажи, — перешел он на шепот, — ты хоть иногда, хоть что-нибудь из них доставать можешь? Хотя бы парочку в день?
— Я все могу, — сказал Веня. — Хоть сейчас!.. Да я каждый день через переплетный в цветную печать бумагу вожу… Гадом буду! Мастера там, общественники следят, а мне наплевать… Хочешь — контейнер?.. Приходи завтра, часам к четырем.
С этими словами Пепелков подхватил стол, за которым они сидели, и одним движением опрокинул его на Шмагу.
— А это тебе аванс, — сказал он.
Загремели тарелки, стаканы, опрокинулась бутылка, стоявшая под столом.
— Милиция! — закричали в зале.
— Держи хулигана! — не очень уверенно сказал Шмага. На его куртке беспорядочными гроздьями висела лапша.
Подбежали сразу три официантки, подошел директор, грузинского типа мужчина. Он схватил Веню за шиворот.
— Правильно, — сказал Шмага. — Держите его. Он, гад, костюм мне испортил. Напьются тут, понимаешь… А я пойду милицию позову.
И Шмага исчез.
— Зря второго-то отпустили, — говорила деловито официантка, когда Веню вели в служебное помещение. — Он же с ним был, одна компания…
— Одного хватит, — сказал директор, снимая телефонную трубку.
Быстро составили акт.
— А-а, дружинники! — сказал Пепелков, когда в кабинет вошли парни с повязками. — Внимание, ребята, я свой, — качаясь, заявил он. — Все в порядке, я сам дружинник. Сегодня вы меня ловите, завтра я вас ловить буду… Учтите!
Дружинники молча делали свое дело.
— А вором Пепелков никогда не был, факт!.. Так и записывайте!..
Через полчаса он был доставлен в районное отделение.
После ночного телефонного звонка из милиции Анна почти не спала.
Накануне вечером у нее в гостях была мама, маленькая суетливая старушка из породы вечных тружениц, болезненно остро переживающая неудачное замужество дочери.
Анна была поздним ребенком от второго брака. Марье Кузьминичне исполнилось недавно шестьдесят восемь лет. Жила она у старшего сына, хирурга по профессии, с которым Анна отношений почти не поддерживала.
Марья Кузьминична принесла внучатам традиционное свое угощение — песочник с клюквенным вареньем. Обе они долго во смехом отмывали потом ребят в ванной. Павлик даже колготки заляпал.
Около девяти часов Анна выключила телевизор, разобрала оба складных кресла и уложила детей. Потом сунулась за шкаф, включила настольную лампочку, при которой обычно шила, и они с матерью пошли устраиваться на кухню. Прихватили с собой тарелочку с пирогами.
— Соседей твоих не видно, — сказала Марья Кузьминична. — В отъезде, что ли?
— А-а, ну их… В кино ушли, на восьмичасовой, — ответила Анна. Она поставила чайник на маленький огонек и, покосившись на мать, достала из стола пачку «Петровских».
— Новое дело, — вздохнула Марья Кузьминична. — И давно это?
— Не обращай внимания… Так… Балуюсь иногда.
— Балуешься, значит? Понятно… Нервы, говорят, успокаивает.
Анна глубоко затянулась и ничего не ответила.
— Детей только жалко, вот что, — начала Марья Кузьминична старую свою песню без всякого предисловия.
— Да что, мама, без толку говорить, — устало сказала Анна.
— Где он сегодня-то?
— А кто ж его знает… Может, на вторую смену остался.
— Что же, он так всю жизнь и будет теперь тележки катать?
— Ой, мама, не знаю даже. Будет, наверно. Пока пить не бросит…
Сигарета погасла. Анна заварила чай, налила себе и матери.
В сущности, разговор их в последнее время всегда вертелся вокруг одной темы. И с каждым разом Анна чувствовала себя все более усталой и в то же время все более равнодушной. На работе она старалась о доме не говорить. Да и какие в машбюро разговоры — под непрерывный стрекот шести машинок и позвякивание кареток?..
Отец умер давно, в год рождения Аленки. Подруги как-то постепенно отпали, обзавелись семьями, поразъехались кто куда, самая близкая из них, Соня, уехала совсем недавно с мужем-филологом в Гвинею-Бисау. Мать осталась единственным человеком, с кем можно было отвести душу. Но в самом больном вопросе мать Анны занимала позицию, мягко говоря, странную. Во всяком случае, играла в отношениях с Вениамином совсем не ту роль, какую неистощимый народный юмор отводит теще. Она по-своему жалела зятя, отца своих внуков, называла его бессребреником, неудачником. А на таких-де людях все любят воду возить, и обобрать-то их норовят, и унизить по-всякому. Вот они и начинают пить с горя. Слабые, одним словом, люди.
Может быть, она смутно сознавала какую-то свою вину перед зятем, потому что в первые годы замужества Анны слишком активно поддерживала установленный в их доме обычай: без бутылки обед — не обед, особенно в загородных застольях — у нее в те годы был небольшой садовый участок. Она радовалась, видя, как зять садится за стол, потирая руки в предвкушении скорой выпивки.
И отец Анны, инвалид войны, в последние годы своей жизни искал себе сотрапезника. Сын Марьи Кузьминичны от первого брака, Андрей Ильич, хирург, его нисколько не признавал, всю жизнь считая, что мать оскорбила память отца, погибшего в августе сорок первого года. С каким-то иезуитским упорством все время внушал он матери страшную в своей простоте мысль: с фронта, мол, возвращаются только те, кого ждут… Он имел в виду, что мать вышла вторично замуж за колченогого своего Потрушу в сорок четвертом, не дождавшись конца войны.
И все же, когда Петр Макарович умер, Марья Кузьминична продала участок и поселилась в доме Андрея, а значит, и в доме невестки Клавдии, бездетной, всегда очень занятой учительницы средней школы.
Смысл жизни Марья Кузьминична видела теперь во внучатах, тратя на них почти всю свою пенсию. Она без конца моталась в последних числах месяца по магазинам и приносила то шубку, то кофточку, то какие-то совершенно невероятные чешские салапеты. Так что, несмотря на беспробудное поведение Пепелкова, дети были одеты довольно сносно.
Мать, конечно, и Анну жалела: понавидалась дочь всякого, потому что отец ее, незабвенный Петр Макарыч, в последние годы жизни тоже в бутылку заглядывал чаще, чем в ящик почтовый за свежей газетой. Бестолковая у него была старость: книг он не читал, кино не любил, о театре и слыхом не слыхивал… И по хозяйству, по причине своей инвалидности, помогал мало. Разводил в навозе червей, продавал рыболовам.
— У меня всякий день — червонец в кармане! — хвастал он перед соседями. Но червонец этот уходил так же быстро, как приходил.
Когда Марья Кузьминична продала свой садовый участок, мелькнула мысль о кооперативной квартире для Анны. Но наскребли только на однокомнатную. А потом, когда Веня начал сворачивать с тропки, Кузьминична забрала свой пай и положила на книжку.
— Пьянице все равно, чего поджигать, — сказала она, — кооператив или коммуналку. А так хоть внукам деньги достанутся…
И теперь всякий раз, приходя в гости к Анне, Марья Кузьминична подробно расспрашивала дочь о последних злоключениях зятя. И хотя само слово «злоключение» в ее понятии означало то же, что «злодеяние», она ни разу не дала Анне совета плюнуть на все и развестись с мужем. Она считала, что семью, где есть дети, может разрушить только война или стихийное бедствие.
Вот и сегодня — чай остыл, пироги стояли нетронутыми, а Марья Кузьминична, горюя, сидела и вспоминала, как она лишилась первого мужа.
— Горькое, девонька, это дело, — говорила мать, — поверь мне. Лучше такой да сякой, чем совсем никакого…
По ее словам выходило, что есть на свете пути и средства заставить человека оторваться от хмеля. До самого причем до конца дней его. Раньше не было, а теперь есть… Подсыпают женщины в еду беспутникам своим порошок какой-то безвкусный, надо только узнать — почем и какой… И они пить бросают.
— Да будет тебе, — рассердилась Анна. — По-моему, у нас в семье врач есть свой собственный… А ты какую-то средневековую чушь городишь.
Мать обиделась, засобиралась домой.
— Не бросай, не бросай! — все же повторила напоследок, — Брошенный, он уже через год гнилушкой поганой станет. А в навозе таком нового деревца не посадишь… И еще тебе одно скажу, Аня: ежели мужик пьет — женщина виновата. Попомни мои слова…
Она вошла в комнату, взяла сумку свою хозяйственную, посмотрела на спящих внуков и распрощалась.
Заперев дверь, Анна чуть не расплакалась. «Женщина виновата»!.. Это ж надо сказать!..
Горькие слова матери долго еще продолжали висеть в воздухе, заставляя Анну вздыхать и морщиться, как от зубной боли. Долго она ворочалась в одинокой своей, ненадежной постели. Даже поздний звонок из милиции ничего не добавил к тягостному ее настроению. Она поправила на Павлике одеяло и снова легла.
Пусть там и остается навеки, черт с ним, решила она про Веню и тихонечко всхлипнула.
Ночь стояла за окном черная и чужая.
Снова нужно было спать и накапливать силы. Нужно было жить до утра.
Заседание комиссии было назначено на час дня.
Кроме внезапно заболевшей переплетчицы Вишняковой, все были в сборе: старший мастер цеха цветной печати Храпов, врач Ольга Васильевна Верасова, рабочий крышечного цеха Стекольников и юрист Конаныхина, совсем еще девчушка с университетским значком. Пришла и Роза Петровна Беликова, хотя бумажный цех опять лихорадило. За себя она оставила Шурочку. Пусть привыкает, решила Роза Петровна.
— Степан Николаевич задержится немного, — сказал Храпов. — У нас в цехе новую машину испытывают. Просил без него начинать. Да хотя вот и он…
Дверь открылась, и вошел Коркин, секретарь партийной организации объединения.
— Приветствую всех, — сказал он, расстегивая халат, надетый поверх коричневого костюма. Потом, пристроив халат на вешалку рядом с пальто, сел за свой стол.
— Извините, что задержал…
— Да нет, мы только рассаживаемся, — сказала Ольга Васильевна, изо всех сил стараясь придать серьезное выражение своему лицу. В тридцать лет у нее была внешность капризного избалованного ребенка.
— Хорошо, — сказал Коркин. — Слово председателю. Начинай, Валентин Захарыч.
Храпов раскрыл красную папку, лежавшую перед ним, и достал из нее несколько мелко исписанных листов.
— Разрешите доложить о мерах, принятых по решению предыдущего заседания к злостным прогульщикам и другим нарушителям дисциплины и общественного порядка, — начал он на официальной ноте. — Протокол, я думаю, как всегда, будет вести Вера Ивановна.
Конаныхина согласно кивнула.
Из короткого доклада Храпова вырисовывалась нерадостная картина. В двух цехах — бумажном и транспортном — положение было особенно напряженным: в каждом, как сказал Храпов, потери рабочего времени составили почти двести человеко-часов.
— Фактически, значит, каждый день кто-то один прогуливает? — спросил Стекольников.
— Один и две десятых, — уточнил Храпов. — И это, учтите, помимо больничных и отпусков… Кроме того, товарищи, есть сигналы народных контролеров, что не все случаи прогулов становятся достоянием гласности.
Роза Петровна поджала губы. Она действительно несколько раз покрывала прогулы Пепелкова, Капралова, и они потом отрабатывали в вечернюю смену.
— Есть, товарищи, в нашей работе и положительные моменты, о которых хочется сегодня сказать…
«Надо же, — подумал Коркин, — «достоянием гласности», «положительные моменты»… Косноязычие наше — А ведь с книгой работаем…»
— Жалко, что Вишнякова заболела, — продолжал Храпов. — Она занималась заявлением Федоровой из наборного цеха. Но я ей сегодня звонил, кое-что выяснил… Здесь все в порядке: сын Федоровой трудоустроен. Мы взяли его учеником линотиписта, месяц уже работает, и наставником у него — Черненко. Ну, тут уж слов никаких не надо, Черненко все знаете…
Все закивали согласно. Черненко был Героем Социалистического Труда, гордостью типографии.
Дальше слово взяла Верасова. Она говорила в основном о производственном травматизме.
— С этим у нас не так уж и плохо, — сказала она, — всего два случая за год: Матюшкина, наладчика, ударило током, и подсобник Савельев руку защемил при погрузке контейнера… Но, товарищи, что настораживает. — Ольга Васильевна сделала паузу. — Оба случая — в состоянии алкогольного опьянения средней степени. Вот вам и рабочее время…
Тут заговорили уже все разом, все захотели взять слово. Конаныхина растерялась и перестала записывать.
— Шире надо смотреть, шире! — резко выделился из общего шума голос Стекольникова. — Почему люди пьют?.. Вот о чем думать надо!..
Стекольников был крепкий, белозубый, уверенный в себе парень, один из лучших спортсменов объединения. Он был красив, задирист, и обычно на собраниях слушать его любили. Вот и сейчас Стекольников сказал: «Почему?» — и все невольно задумались…
— Лично я вижу причину пьянства в низком культурном уровне, — говорил он, — в бытовом неустройстве людей, в нашем неумении организовать досуг, наконец… Посмотрите хотя бы, что делается у нас в общежитии.
— Что же, мы пьяниц еще развлекать должны? — спросила Верасова.
— Да не пьяниц развлекать, а людей нормальных останавливать на пьяном пороге, — повернулся к ней Стекольников. — Вон, когда Штирлица первый раз по телевизору показывали, вы много пьяных на улице видели? А это все же двенадцать серий…
— Я и сама тогда дома сидела.
— Правильно. И я сидел… И Пепелков, который у нас в зубах навяз, не прогуливал, между прочим…
— Совершенно точно, — засмеялась Роза Петровна.
— А я вот возьму и пойду в райком, — Стекольников напряг голос, — с предложением: одну из пятилеток целиком и полностью посвятить удовлетворению духовных потребностей. Именно духовных, а не телесных!
— Ну, ты даешь! — усмехнулся Коркин. — «Целиком и полностью…» Работа эта ведется постоянно, с первых пятилеток, параллельно с экономическим ростом. И программу партии ты, надеюсь, читал…
— Я читал, — сказал Стекольников. — Но у нас такое время, что нужно не параллельно, а с опережением… Вот простой пример. Печатали мы недавно Блока, к столетию. Я крышку принимал, специально тираж посмотрел: пятьдесят тысяч… Что это за цифра такая смешная? Да это не то что на Россиищу нашу мало, это на один район наш не хватит.
— Брось, это тоже не показатель, — сказала Роза Петровна. — Будет тебе пьяница Блока читать!.. Вон у нас Жорку Эдемского в проходной с этим самым Блоком поймали… Что, он его читать нес? Он его нес — за бутылку отдать!
— Э-эх, Роза Петровна, — сокрушенно вздохнул Стекольников. — Вы поймите, это ведь следствие!.. Следствие хамства, если хотите. А мое убеждение — бороться надо не со следствием, а с причиной!
— Перестаньте вы спорить, — сказала Ольга Васильевна. — В нашем обществе пьянству нет и не может быть причины! — Она даже пристукнула по столу кулачком. — И оправдания нет.
— Ох, до чего же мы все… Пресные какие-то, что ли, — сказал довольно резко Стекольников. — И формулировочки у нас правильные… То-очные формулировочки, не подкопаешься… Ну, ладно! Причин нет, черт с ними, с причинами, согласен… Так, может, и повода уже нет? — Он осмотрел всех собравшихся. — А почему мы, когда во Дворце культуры праздник труда проводили, так столы уставили портвейнами этими, да еще дерьмовыми самыми? Что, русский человек без портвейна итогов своих подвести не может?.. А в году у нас, между прочим, праздников этих ой-е-ей сколько! Ну-ка, прикинем…
— Вячеслав Николаевич! — Ольга Васильевна даже слегка покраснела. — Вы сегодня себя ведете… извините… не по-мужски как-то. И тем более не по-партийному…
— Ну, почему же не по-партийному? — сказал Коркин. — Пусть коммунист высказывается, а что не так — сообща и поправим.
— Да я ничего не говорю, пусть высказывается… Но зачем столько желчи, и потом некоторые товарищи акценты неправильно расставляют… Просто смешно…
— Я вам не «некоторые товарищи», а такой же, как вы, член комиссии, со своей точкой зрения. А если резок немного, так потому, что душа болит: посмотрите, что делается! В воскресенье в гастрономе нашем за маргарином не протолкнуться, потому что он весь забит… мордами этими синюшными.
— Фу, гадость какая! — сморщила носик Ольга Васильевна.
— Правильно вы сказали, Вячеслав Николаевич, вы такой же, как все, рядовой член комиссии, — вмешался Храпов. — Однако не надо путать точки отсчета… И не надо, хочу вам сказать, забывать общих положений теории. Ведь общеизвестно, что у нас нет социальной почвы для пьянства.
— Да бросьте вы, — снова вскипел Стекольников, — не надо этих красивых фраз! При чем тут теория? Я теорию не хуже вас знаю. Но теория теорией, а практика практикой. И она неумолимо свидетельствует, что сухой закон сам собою напрашивается… А вы тоже: «Нет почвы, нет почвы»!.. Ну, нет — и не надо… А почему же тогда — «Пьянству — бой!»?.. Если уж мы зовем людей в бой, значит, противная сторона вооружена и достаточно агрессивна. И вообще, пьющих людей у нас значительно больше, чем кажется.
— Где это «у нас»? — перебил его Храпов.
— Да хотя бы у нас в типографии.
— Ну, так и говорите конкретно.
— Конкретно? Пожалуйста! — Стекольников даже расстегнул воротник рубашки. — Вот у меня… Сосед, например… Десять лет мы живем… Как жена в вечер, он каждый день — на бровях. Придет, рухнет в коридоре — голова в комнате, ноги наружу. Или вот у жены моей отчим… Пятнадцать лет его знаю. И только четыре дня видел трезвым, да и то это было, когда он болел воспалением легких и до магазина дойти не мог… А ведь работают же люди, не тунеядцы… Сосед тот же… Проспит вечер и ночь, а в шесть утра уже на кухне гремит. Глядишь — похмелился и потопал в свою столярку… Когда же из него нового человека воспитывать? Или только в рабочее время?
— Ну, это бытовики, — сказала Верасова. — Мы с ними не боремся…
— Правильно, давайте ждать, когда они под заборами валяться будут… Или кому-нибудь из нас же морду побьют извините за выражение. Вот тогда вы, Ольга Васильевна, в колокола быстро ударите, управу начнете искать.
— Вы все сказали? — спросил Храпов.
— Пока все.
— Ну, так позвольте заметить: ни ваш сосед, ни отчим вашей жены к нашей типографии никакого отношения не имеют. Так что ваши примеры никого не убедили. Вообще я давно заметил, что многие у нас склонны заниматься демагогией. Так любое дело можно довести до абсурда.
— Что ты предлагаешь? — сухо спросил Коркин.
— Я предлагаю не рассуждать, а заниматься делом. Есть у нас конкретные факты, и давайте с ними вести борьбу… Пусть Роза Петровна приглашает своих «красавцев», и будем решать… А обобщать нечего…
— У меня «красавец» всего один, — недовольно сказала Роза Петровна.
— Пепелков? — уточнил Коркин, посмотрев в список.
— Он самый…
— А Капралов разве не ваш?
— Капралов, слава богу, теперь не наш, избавились от него.
— Капралов по административно-хозяйственному отделу проходит, — сказала Верасова.
— Ну вот, давайте с Капралова и начнем, — предложил Храпов. — Пусть войдет…
— Всё, — завершил дискуссию Коркин. — Давайте только — больше единодушия. И не бойтесь быть резкими… Почвы, конечно, для пьянства нет и быть не может в самой природе нашего общества, этому нас и партия учит… Однако зло существует, товарищи… И вопрос стоит сегодня очень серьезно. И… давайте работать. Зовите…
Капралов, Пепелков и еще один бедолага, пятидесятилетний с виду мужчина, по фамилии Груздев, находились все это время в коридоре и терпеливо ждали решения своей участи. Вместо Пепелкова Роза Петровна поставила подавать столы кого-то из резчиков. Сквозь обитую коричневой кожей дверь из комнаты, где заседала комиссия, доносился только неопределенный гул голосов, к которому Груздев, рабочий транспортного цеха, напряженно прислушивался. Капралов и Пепелков, тихо переговариваясь, курили в сторонке, возле окошка.
— Как настроение? — спросил Капралов.
— Нормально, — сказал Пепелков. Был он бледен и внешне очень спокоен.
— Что это еще за комиссия, не знаешь?
Пепелков только пожал плечами.
— Опять нотации читать будут, — сказал Капралов и, поплевав на сигарету, запихал ее в щель подоконника.
— Ну, а что бы ты на их месте сделал?
— Тоже верно… Что сделаешь?.. Наше дело — убегать, их дело — ловить… Лечить грозятся направить…
— В ЛТП[2], что ли?
— Да вроде…
— Что толку!.. Вон Вася Макаров, из брошюровки, полтора года там отторчал… Не пил, говорит… А вышел — двенадцать дней продержался. Нинка его не прописывает, новый кто-то у ней, она про него и думать забыла. К матери он подался, а та сама тоже выпить не любит… Ну, он и загудел на те деньги, что в профилактории скопил… Обокрали где-то, избили… Он телевизор цветной махнул за сотню, новенький, у сеструхи еще кредит не выплачен был. И успел-то выпить всего поллитру, а дальше — все, темный лес, ничего не помнит.
— А у тебя так бывает, что ничего не помнишь наутро?
— А как же? Сколько угодно… Помню, как-то просыпаюсь. Дома, правда… Но не на кровати, а на полу. Анка тогда с детьми у тещи спасалась… Да… Смотрю, значит, рядом, на полу — четыре чашечки кофейных, маленькие такие, и четыре блюдечка. Чашечки еще аккуратно так сложены — одна в одну, как сервизы ставят обычно. Что за чашечки — хоть убей… Откуда я их принес?.. Но чашечки — наплевать. Самое главное — в руке у меня поясок от женского платья. Голубенький такой, в горошек. Сатиновый вроде… Так я пошел и на кухне его над конфоркой сжег… Потому как Анна чашечки еще понять может, но чтобы поясок женский… Она б меня на нем вздернула.
— А моя все не верила, что я ничего наутро не помню. Тебе, говорит, просто стыдно, вот ты и прикидываешься… А я и правда не помню. Как больше пятисот, так все — хоть расстреливай, ничего от меня не добьешься… Аванс как-то под клеенку на кухне сунул… Утром хвать — в кармане двугривенный. Ну, думаю, все — обшманала, зараза, руби руки. А она кричит, что все пропил… Друг другу не верим. Что было!.. Третья мировая война. Только через месяц наш ли, когда ремонт стали делать.
Капралов снова достал сигарету, потом, помявшись немного, продолжал:
— Честно говоря, у меня и у трезвого-то память чего-то сдает… Приду с кухни в комнату, стану посередине… И как тот пенек на опушке… Зачем пришел, чего надо?.. Потом вдруг: ну, как же — за открывашкой!.. А как Зоя ушла, так еще и кошмарики стали какие-то приходить… То тряпка чернильная по полу скачет, то кровать у меня сложилась, и вот сжимают меня, сжимают между спинками… А один раз кровать подо мной качнулась, тока я успел руками вцепиться — приподнялась, развернулась и прямо в окошко, две рамы — вон… Поверишь, маму кричал… Просыпаюсь — весь мокрый, волосы дыбом, а руки аж посинели, как я в боковинки вцепился. Ну, думаю, все — кранты… Надо завязывать… А потом — ничего: отойдешь, отоспишься… Сам знаешь…
— Не, — сказал Веня, — всё… Я лично — всё. Поставил крест, хватит. Сила воли пока еще есть, четко. И семья тоже — не хвост собачий. А лечение все это — чушь. Разные там титурамы, антабусы… Все от себя зависит. Зубы сжать — и порядок. В комок!.. Вот давай считай с этого дня…
— Давай!
Но договориться до чего-то конкретного они не успели Распахнулась дверь, и Капралова попросили войти.
Оставшись один, Пепелков посмотрел на своего товарища по несчастью. Лицо Груздева ничего не выражало, хотя с виду он был довольно забавен — сутулый, с удлиненным лицом. В другое время, где-нибудь у ларька, Веня мигом нашел бы с ним общий язык. Он уже было повернулся к нему, но на лице Груздева появилось в это самое время такое искреннее, такое глубокое выражение боли, что Пепелков счел за лучшее отвернуться.
«Переживает, — подумал он. — Тоже, видать, звоночек раздался… Хотя в таком возрасте уж, наверно, «завязывать» смысла нет». Груздев скользнул по нему ровным, потушенным взором, потом заложил руки за спину и уставился в пол.
«Да, — сказал себе Веня и вздохнул. — Сейчас самое время… Самое то… Или, в противном случае, Анку надо освобождать».
Он вспомнил, как три недели назад жена буквально вынула его из милиции. В слезах прибежала утром, чуть свет, на Турбинную, а он в камере, возле сержанта дежурного, через глазок дверной на мир смотрит… Подошла, сержант сразу же отвернулся, будто случайно. Словно знал, что она первым делом сигареты и спички сунет… А потом — сразу:
— Что у тебя?
А у него что?.. Двести шестая, часть первая, как сказал лейтенант. Столик перевернул, посуду побил… А в остальном вроде все хорошо…
— Э-эх!..
Прошла в кабинет, минут через пять выбежала, снова к глазку:
— Малышева телефон помнишь?
Во дает!.. А что Малышев ей?.. Хотя, стой — тетя Соня ведь у него там, в этих самых «Трех мушкетерах», официантка… Точно: вчера ее не было…
В общем, крикнула Анна: «Тихо сиди!» — и бегом на улицу, только дверь хлопнула.
Через час приходит делегация из столовой: тетя Соня и вторая — это она вчера протокол подписала… Что там у них теперь в кабинете?.. А сердце стучит, и такое самочувствие скверное, сплошь какая-то нереальность, будто не ты тут сидишь и не твоя судьба решается там, за дверью…
— Пепелкова ко мне!.. — Это голос из кабинета.
Так… Сейчас расстреляют… Не обмочиться бы только со страха…
— Сержант, разреши — зайду в два нуля…
— Заходи.
Смеется сержант. Вот бы деру сейчас дать отсюда… А что? Вон дверь, рядом… Жена, правда, в залоге… Свидетели опять же…
— Да иду я, иду… Полную ночь терпел!
— Так… Здравствуйте…
— Вот что, Пепелков, — сказал полный седой человек в очках, с погонами капитана, протянув бумаги розовощекому лейтенанту. — Считай, что тебе на этот раз повезло…
Господи, неужели пронесет?.. Стукнуло что-то в голове, аж в висок ударило…
— Эти вот милые гражданки, — продолжал капитан, — выразили огромное желание забрать назад протокол… Так что можешь продолжать ходить к ним в столовую… Базарить там, столы опрокидывать… Витрину можешь разбить… Им, видишь ли, все равно. У них, оказывается, столик этот был шаткий и чуть ли не сам упал. Так что гуляй!
Пепелков проглотил слюну.
— Но смотри, — сказал капитан. — У меня в районе таких, как ты, не так уж и много. И все вот тут, в этой книжке… — Он глянул в глаза Пепелкову, тот потупился. — Три вытрезвителя у тебя за год, прогулы… Я уже на работу звонил… И жена жалуется… Честно говоря, хочется мне тебе сунуть пятнадцать суток, чтобы подумал… Опять же, жалко детей: полмесяца семья без зарплаты. Странно, что они тебя еще терпят… — Он поправил очки.
— Совести совсем нет у мужиков, — сказала вполголоса тетя Соня.
— Тихо! — сказал капитан.
Тетя Соня притихла, вторая официантка ткнула ее локтем: сиди, мол.
— В общем, решение наше будет такое, — заключил капитан. — Ставим тебя на учет в алкогольный диспансер… Знакомое заведение?
— Пока вроде нет, — неуверенно сказал Веня.
— Ничего, познакомишься. Жди повестку… А пока — распишись: здесь и здесь… Это с тебя за сегодняшний ночлег, за наши перины… И на работу я к тебе зайду. Может, сегодня же, — пообещал капитан.
На часах над головой капитана было начало двенадцатого. «С обеда выйду сегодня, — подумал Веня. — Вечером отработаю…»
Он за все это время, что стоял в кабинете, ни разу не взглянул в сторону Анны, но присутствие ее ощущал каждой клеточкой тела. Жутко, в общем-то, было ему, тридцатилетнему здоровому человеку, стоять с виноватым видом перед этим столом, перед этими женщинами — чужими, но такими притихшими и испуганными, перед Анной, которая то и дело доставала из сумочки платок. Тяжко было и стыдно — до спазма в горле, нехорошо…
Когда вышли, он поблагодарил женщин, извинился перед ними, проводил до трамвая жену.
— Ты на работу? — тихо спросил он — так, лишь бы что-то спросить.
— На работу, — так же тихо ответила Анна. — Мне еще детей кормить надо…
Она села на «тройку». Веня долго стоял и смотрел вслед трамваю. И в ушах у него ни с того ни с сего прозвучали вдруг слова, сказанные когда-то Марье Кузьминичне Андреем Ильичом, братом Анны: «Что вы хотите, мама? Анна из тех русских женщин, которые молча несут свой крест…»
Это сказано было летом, на не проданном еще садовом участке, лет пять назад, когда Пепелков впервые по-настоящему «перебрал». Он лежал на душной веранде и «страдал головой», а Кузьминична с сыном сидели под окошком на лавочке, и почти каждое слово Вене было отчетливо слышно. Там же прожурчал вдруг и голос Анны, которая держала на руках маленькую Аленку: «А я-то, дура, еще ему вчера говорю: нравится мне, когда от тебя немножечко водочкой пахнет… В шутку вроде сказала, а вот чего вышло…»
Да… Из тех русских женщин, которые молча несут свой крест.
Вот теперь и неси…
Пепелков и сам порой удивлялся терпению Анны. Она буквально разрывалась между работой и домом. Дети словно подминали под себя все ее свободное время. Она стирала и шила, и варила обеды, и вечером вновь шила, выполняя многочисленные заказы непонятно откуда появляющихся клиенток. Казалось, на все у нее есть время. Не было только на него, Пепелкова. И Веня все чаще теперь ощущал себя не хозяином в доме, не главою семьи, а скорее докучливым каким-то, осточертевшим постояльцем, терпеть которого Анну вынудила судьба. Вот и сейчас, поглядите: «Мне еще детей кормить надо…» И всё. И уехала. Вон трамвай уже за угол заворачивает…
Пепелков еще постоял, подымил сигаретой и, вздохнув, побрел в типографию…
А как встретили его в цехе?.. Самое странное, что очень спокойно. И, в общем-то, равнодушно. Как какое-то неизбежное зло. Пришел, мол, — ну и вози… Черт с тобой… Хорошо хоть с обеда вышел.
И он возил, и остался на вечернюю смену, и с тоской думал: так что же все-таки делать?
А в воздухе уже висело, маячило, повторялось неоднократно на все лады мало что пока говорящее Пепелкову, но авторитетное и по сути веское слово — КОМИССИЯ…
Но пока суд да дело, время потихонечку шло. Обещанная капитаном повестка из диспансера не приходила. Жизнь вроде двигалась, как катящаяся под слабый уклон телега, — ни шатко ни валко. Да и Веня заметно притих и только ожесточенней рвал рычаги, когда вставало порой перед ним будто готовое к слезам лицо Анны, каким увидел он его в тот злополучный день в глазок камеры.
А между тем где-то рядом, около, ну совсем вот, кажется, за соседней стеной, масса занятых в повседневности, устающих от своей гудящей ежедневной работы людей все-таки находила время и силы помнить и думать о таких вот нелепых чьих-то, накренившихся судьбах. Где-то звонили телефоны, составлялись списки, рассматривались заявления…
Через несколько дней после Ноябрьских праздников Пепелкова вызвали на комиссию.
Капралов вышел из парткома словно пришибленный. Даже с лица осунулся вроде. Молча кивнул Груздеву, и тот скрылся за дверью.
— Всё, — сказал затем Капралов коротко. — ЛТП… Беги, Веня, отсюда, пока не поздно… У них там и бланки уже заготовлены — только фамилию вписать…
Пепелков посмотрел на него растерянно и ничего не сказал. ЛТП, в его представлении, был все одно что тюрьма, только к изоляции от внешнего мира и обязательному привлечению к труду приплюсовывалось еще и принудительное лечение. Капралов безнадежно махнул рукой и пошел по узенькому коридору на лестницу.
Подозрительно быстро, буквально минут через пять, вернулся и Груздев.
— Ну? — кинулся к нему Веня с тревогой.
— ЛТП…
У Пепелкова внутри все похолодело…
— Пепелков! — крикнули из-за двери, и он вошел. Сердце бешено колотилось, и, пока задавали первые вопросы, Веня потихонечку старался взять себя в руки.
Врачиха бесстрастным голосом читала анкету. «Пепелков Вениамин Михайлович… Пятидесятого года рождения… русский… беспартийный… неоконченное высшее… женат… двое детей… не был, не привлекался, нет, не был…»
— Так, товарищи, — взял слово Храпов, — картина, в общем, довольно ясная… К нам пришел год назад, по статье. Постоянные вытрезвители, прогулы, а последний случай — мелкое хулиганство… Давайте решать…
— Что вы можете нам сказать, Пепелков? — спросила Верасова.
Веня молчал.
— Вы можете как-нибудь объяснить нам свое поведение? — продолжала допытываться Ольга Васильевна.
— Да чего его объяснять-то, — с горечью буркнул Веня.
— Ну, все-таки товарищам интересно будет послушать, почему вы себя так ведете…
— Нормально веду…
— Где же нормально, где же нормально? — закипятился Стекольников. — Вон предыдущий товарищ, этот, как его… Груздев… Сам все понимает прекрасно… Не могу, говорит, больше… Помогите, говорит, направьте в профилакторий… И направим, а что? Сейчас ему сорок восемь, через два года выйдет, поправится… Десять лет хоть до пенсии поживет, как все люди… Может быть, и вам лучше сразу туда, а не ждать до пятидесяти?..
— Нам только два места выделили, — тихонечко шепнула ему Конаныхина.
— Да?.. Жаль… Ну, ничего… пугнем парня, — так же тихо ответил Стекольников.
Пепелков, однако, эту ценную информацию уловил и слегка приободрился.
— Роза Петровна, как он работает? — спросил Коркин.
— Да работает он ничего, — ответила Беликова. — Когда трезвый… Но ведь у меня никогда нет уверенности, что он завтра придет… Опять же недавно вот звонил участковый… Столик он в столовой перевернул. И ничего — все с рук ему сходит…
— С тех пор уж три недели прошло, — вдруг вымолвил Пепелков. — Ведь не пью же…
— Ой, мамочки, держите меня, тоже мне, подумаешь — срок — три недели! — сказала Беликова. — Да только вчера от тебя пахло, не ври уж!
— Ну, подумаешь, пива в обед кружку выпил, — сказал Пепелков. — Да вы гляньте пойдите на пол в нашем цехе: яма на яме, сплошные колдобины… По такому полу поездишь — и с кружки пива ноги протянешь…
— А вот поэтому ты мне и не нужен, работник такой!.. Кстати, ко мне сегодня студент оформляется. На три месяца. За тарелку супа готов работать. И выбоины ему твои, и колдобины нипочем…
— Здесь вы тоже не правы, Роза Петровна, — сказал Храпов. — Цех у вас действительно запущен… Сейчас, может, и не место говорить, но мы когда-нибудь из-за вас крепко сядем…
— А сколько раз я всем говорила, что мне пол металлический надо делать? — запальчиво ответила ему Беликова. — У меня, кстати, и возчики поэтому не задерживаются… Все бегут…
— Ладно, потише! — сказал Коркин. — Тихо, товарищи!.. Мы уже в сторону отошли. Давайте о Пепелкове.
— А что? — вдруг осмелел Пепелков. — Роза Петровна правильно говорит… У нас пол действительно разбит колесами до предела… Это я все ямы наизусть знаю, а как новый кто придет — сразу стол опрокидывает…
— Но ведь дело не в этом, — перебил его Храпов. — Мы сегодня обсуждаем вашу кандидатуру на предмет представления в ЛТП.
— Не надо меня в ЛТП, — сумрачно сказал Пепелков. — Я еще за себя и сам постоять могу… Что я вам — алкоголик, что ли, какой-нибудь?..
— Конечно, алкоголик, — сказала Роза Петровна. — Самый настоящий: одни вытрезвители… Надо мной уже в бухгалтерии начинают смеяться…
— Да мне ничего не стоит пить бросить! — заявил Пепелков. — Я, кстати, такое решение уже принял… Слово даю…
— Во у меня кадры какие! — сказала Роза Петровна.
— Погодите-ка вы, — остановил ее Коркин. — Слово дал — молодец… Я хочу о другом… Вот тут сказано: «три курса института». — Он посмотрел на Пепелкова. — Вы в каком институте учились?
— В университете. На психологическом…
— А какая специальность?
— Социолог… Ну, в общем, социальный психолог… Я и работал уже по этому профилю, — заспешил Пепелков. — Год почти целый. Исследования проводил…
— Ну, так какого же ты черта телеги возишь? — удивленно воскликнул Коркин. — Это же дефицитная специальность… Нам самим, кстати сказать, социолог — во как нужен! — Он провел рукой возле горла. — Может, в этом, товарищи, и суть? — обратился он к членам комиссии. — Я лично так понимаю: ну, сорвался человек, что-то у него там в жизни случилось, бывает… Соскочил, как говорится, однажды с этого круга. Статья там и все прочее… Ну так, может, дадим ему возможность попробовать себя заново?
Произошло маленькое замешательство. Нет, не то, подумала Верасова, но ничего не сказала.
— А что, — поддержал Коркина Храпов, — давайте попробуем…
Веня затих.
— Между прочим, мы сейчас, буквально вот в эти дни, заканчиваем план социального развития на следующую пятилетку, — продолжил свою мысль Коркин. — В том наша беда, что занимаются им наполовину случайные люди… А тут у нас, представьте, свой социолог!..
Все посмотрели на социолога. Пепелков сидел бледный, до боли сцепив на коленях руки. На скулах перекатывались желваки.
Волновался Пепелков не на шутку: еще бы, ведь судьба опять могла повернуться, она словно кидала ему спасательный круг, снова можно было всплыть на поверхность и уцелеть. А то — ЛТП. Нет, черт возьми, этот шанс никак нельзя было упускать…
— У меня и печатные работы есть, — тихо сказал он. — Как раз по теме социального планирования. Две методики напечатаны по составлению комплексных планов…
— Ну, вот и отлично, — вставил свое слово Стекольников. Если можно было хоть чем-то помочь человеку, он кидался на такое дело со всей душой. — Давайте ему работу по профилю, а я над ним шефство возьму. Вот он где у меня будет! — И Стекольников сжал кулак.
— Так и решим, — сказал Коркин. — Давайте сейчас отложим. А завтра в девять жду вас, товарищ Пепелков, в этом же кабинете. Нет возражений? Тогда всё…
И Пепелков, еле передвигая ватные ноги, вышел из кабинета.
«Др чего же человек скользкий, — чуть не бухнула Беликова, посмотрев ему вслед, — как угорь на сковородке… Ведь опять вывернулся…»
Надо было возвращаться к обычным своим постоянным заботам. Все расходились с чувством исполненного долга, и в то же время каждый ощущал странный какой-то привкус — не то горечи, не то сожаления. Заседание комиссии никак не укладывалось в привычные рамки общественно полезной работы, которую привыкли исполнять эти люди. И Степан Николаевич Коркин, оставшись один, не первый раз за сегодняшний день подумал, что не своим они, в сущности, занимаются делом. Тут специалисты нужны — доктора, психологи или кто там еще? — а уж никак не любители, решил он. Курсы, что ли, какие организовать?.. Да ведь и не поспеешь повсюду.
До конца смены оставалось еще около двух часов, и Пепелков с яростью впрягся в свою телегу. Снова, в который раз за последнее время, все было в его руках. Новая жизнь маячила в отдалении во всем своем поразительном блеске. До конца рабочего дня он не только возил бумагу, но и посматривал по сторонам твердым взглядом будущего хозяина, замечая детали, которые раньше оставили бы его вполне равнодушным. Слишком быстро происходили в его душе эти перемены — от почти полного, беспробудного отчаяния к надежде. Вот сейчас, например… Пока суд да дело, решил Пепелков, пока соберутся в цехе пол металлический настилать, можно ямы некоторые листовым железом прикрыть… Вон два листа у стены все равно без дела стоят. А сколько таких листов бесхозных по всей типографии валяется?..
Или опять же — электрокар… Стоит он второй год в уголочке цеха, пылью покрыт. Стало быть, неисправен… А что с ним?.. Может, там просто аккумулятор сменить — и все… И будет работать… Тогда вообще начнется не жизнь, а малина: ручную тележку тогда можно будет хоть в переплавку… А исследование я им подготовлю и план составлю… Ну, а с питьем, и правда паузу надо сделать, довольно. Да и пить-то, откровенно говоря, уже скучно стало: все одно и то же, одно и то же…
Он пришел домой рано, закружил по комнате Анну, и они долго вместе строили планы, по которым Пепелкову в скором времени выпадала должность чуть ли не начальника отдела научной организации труда. Можно по такому случаю и в университете постепенно восстановиться, решил Пепелков. В университете — это уж обязательно, поддержала его жена. Анна по сути своей была доверчивым, добрым и очень отходчивым человеком. Да и три недели последние были «сухими». Впервые за долгое время она дурачилась, улыбалась и была с Пепелковым ласкова ночью, как когда-то в прежние, более счастливые времена…
Новый поворот в судьбе Пепелкова совершенно неожиданным образом отразился на его взаимоотношениях с братом Анны, Андреем Ильичом. Обычно они встречались редко, только на самых больших семейных торжествах. А тут Марья Кузьминична зачастила к дочери с приглашениями — просто на чай или в воскресенье к обеду.
— Правильно, — говорила матери Анна, — пусть посмотрит, как люди живут… Может, хоть зависть проснется. А то как в клетке сидим.
Пепелков не был в восторге от этих встреч. Дом Андрея Ильича он считал для себя слишком интеллигентным, правда, в своем понимании этого слова. Даже уют трехкомнатной кооперативной квартиры казался ему показным.
— Естественности нет, — как бы невзначай ронял Веня, — фальшивые они оба — что он, что Клавка…
— Чем же фальшивые-то? — возмущалась Анна.
— Да всем… И жестом, и разговором. Всем нутром.
— Знаешь что? — сказала как-то на это Анна, подбоченившись вдруг на итальянский манер. — Ты просто перестал понимать людей, если их уровень хоть немного выше твоих Капралов и Малышей… Андрей — кандидат наук. Клавку недавно орденом наградили. Тоже, знать, не просто учительница…
Веня обиделся, безнадежно махнул рукой, ушел на кухню курить.
Конечно, Пепелков и сам тут немного фальшивил. Слишком уж откровенные огоньки зажигались у Анны в глазах, когда они приходили к брату. В передней их переобували в мягкие тапочки, и уже одно это было первой каплей в обострившемся терпении Пепелкова. Дорогая стенка в гостиной, спальня «Веста», полы, застеленные паласами… Конечно же Анна невольно сравнивала этот современный, почти изысканный интерьер с убожеством собственной их восемнадцатиметровой комнаты. Тут даже и сравнивать нельзя было — плакать хотелось. И Пепелкову это было как острый нож. Клавдия к тому же владела огромной библиотекой, доставшейся ей от отца. Она была дочерью известного в свое время воронежского профессора Леопольда Романовича Мазо, который целью своей жизни поставил сделать из дочери исследователя-языковеда в духе старой Казанской лингвистической школы. С детских лет он знакомил ее с трудами Крушевского, Якобсона, Бодуэна де Куртенэ, объясняя различие первородной природы звуков с их значением в механическом языке. Клавдия стала обычной учительницей средней школы, но теоретический ее багаж даже коллегам-учителям казался феноменальным.
В их семье прочно утвердился культ отца Клавдии. Леопольд Романович Мазо был по линии матери внучатым племянником польского генерала Мариана Жимовского, человека замечательного в том отношении, что он одинаково хорошо владел не только шпагой, но и пером. К сорока годам он объехал полмира, изучил шесть языков, превосходно знал живопись и поэзию, переводил на польский Гейне, Бодлера, Эдгара По, был женат на француженке, посетил с нею Америку, дважды ездил в Россию. В 1880 году он погиб на дуэли.
Племянница Жимовского вышла замуж за казанского торговца мануфактурой Романа Донатовича Мазо и в качестве приданого привезла с собой в Россию богатейший архив своего дяди — книги, рукописи, картины. Разбирая бумаги, торговец обнаружил девять толстых тетрадей, сплошь исписанных мелким почерком. Это были польские, русские, чешские, немецкие, французские песни и народные сказки, притчи и легенды, новеллы и анекдоты. Русские былины соседствовали здесь с французскими фаблио, польские фрашки — с немецкими шванками. Из коротких заметок выяснилось, что генерал мечтал создать «Всемирную антологию малых форм». Всякая вещь была записана на своем языке, с примечаниями, с указанием места и времени.
В 1889 году у Романа Мазо родился сын Леопольд, который, окончив Петербургский университет, стал с 1912 года преподавать в Казани — сначала историю, а затем зарубежную литературу XVII—XIX веков. Старый Мазо к этому времени умер, мать Леопольда Романовича пережила мужа на восемь лет и скончалась в 1914 году, перед самой войной.
Уже в те годы библиотека Мазо достигала внушительных размеров, и тетради Жимовского занимали в ней почетное место. Леопольд Романович продолжал собирать редкие книги и рукописи, увлекался автографами, бережно хранил письма Вересаева, Куприна, Андрея Белого.
В двадцать пятом году он перебрался в Воронеж, где женился на дочери актера драматического театра Кучинского — Ирине Марковне Кучинской, первый муж которой, композитор Верже, не пожелавший примириться с Советской властью, в девятнадцатом году эмигрировал во Францию, навсегда порвав связи с родиной.
Мазо, как считал он сам, был полностью человеком науки. Он всегда чурался политики, исповедуя свою же особую веру в то, что благо может происходить не от государственных поворотов, не от разных особенностей построения тех или иных систем, но от истинного приобщения духа к слову, музыке, чистой святости православных обрядов, к виду рощицы за окном и к сиянию родника.
За два дня до войны в семье Мазо родилась Клавдия.
Вернувшись из эвакуации, они нашли свой дом в сохранности, но часть библиотеки, остававшаяся в Воронеже, сгорела. Погибли картины — Рерих, Кандинский, две работы Малевича. Малевича Мазо когда-то хорошо знал, обе картины были с дарственной надписью, в самодельной раме. Из девяти тетрадей Жимовского уцелела одна — та, которую Леопольд Романович брал с собой.
В сорок шестом году Мазо вернулся к преподаванию. Он читал теперь лекции для бывших фронтовиков. Мирясь с их шутками, с их грубоватым юмором, профессор старался делать все для того, чтобы души этих людей, опаленные временем, вновь вернулись к привычной своей работе — к созерцанию стройного порядка вещей, к выяснению свойств и законов мира.
Умер профессор в семьдесят втором году, когда Клавдии было уже за тридцать.
Сама родословная Клавдии содержала в себе как бы некий укор Пепелкову. Благополучная, обеспеченная семья, увлеченность работой, спортом, книгами, музыкой — все это было Вене пока что недоступно… Да к тому же при встречах какая-то отчужденность, этакая джентльменская холодноватость. Было отчего впасть в раздумье, когда как-то под вечер Марья Кузьминична пришла пригласить его и Анну ни больше ни меньше как на встречу Нового года.
Вообще-то Пепелков был польщен. В последний раз они встречали Новый год вдвоем с Анной. Павлик и Аленка рано заснули, напрыгавшись у маленькой елочки, а они так и просидели молча у накрытого стола до самого окончания «Голубого огонька». Словом, скучно, без настроения…
И вот теперь Анна срочно дошивала новое платье по какому-то совершенно невероятному образцу, взятому из польского журнала «Урода». Она была необыкновенно весела и в то же время немного сконфужена. Пепелков, руки в карманы, ходил по комнате и, скептически улыбаясь, поглядывал на жену. В целом год завершался неважно: столько было кругом незаткнутых дырок, что голова шла кругом, и предпраздничное оживление Анны все время назойливо выводило в памяти один и тот же образ, хрестоматийно печальный. Это был образ Золушки, едущей впервые на бал.
Дверь открыла Марья Кузьминична — румяная, веселая, с новой прической, словно помолодевшая. Пепелковы отряхнули на лестнице снег и вошли в прихожую. Уже здесь пахло елкой и стеариновыми свечами. На Марье Кузьминичне поверх свободного светло-синего платья был надет фартук, через плечо висело вафельное полотенце. Пепелков вручил ей веточку мимозы, за которой пробегал не меньше часа, пока Анна укладывала детей. Он вручил мимозу молча, торопливо — она, казалось, жгла ему руки, потом облачился в неизбежные тапочки и, мысленно чертыхнувшись, шагнул в гостиную.
Неудобства этого визита представлялись ему с совершеннейшей очевидностью: обязательно будет кто-то из незнакомых ему людей, фрайер какой-нибудь придет титулованный со своей мадам, а Пепелков в таких торжественных случаях всегда немного терялся.
В гостиной, кроме хозяина, находились еще два человека: высокий, атлетического сложения мужчина с редкой проседью в волосах, и юноша, почти мальчик, который быстро поднялся с кушетки, держа в руке какие-то фотографии.
— Жохов Александр Николаевич, — представился высокий мужчина и поцеловал Анне руку.
Анна зарделась. Оказалось, Жохов преподавал историю в той самой школе, где работала Клавдия.
Светловолосый юноша — это был его сын, Коля, — сделал шаг вперед и церемонно наклонил голову. Во всем его облике было много достоинства. «Как в фильме из великосветской жизни», — сказал себе Пепелков.
Анна тем временем прошла на кухню, где хлопотала Марья Кузьминична, а Веня, не дожидаясь приглашения, сел в уголочке, около маленького аквариума, освещенного тусклой лампочкой, спрятанной под колпак. Рядом стояла елка, небольшая, но пышная, украшенная несколькими крупными шарами и блестящими ниточками дождя.
Разговор, прерванный приходом Пепелковых, возобновился. Вене была придвинута пепельница, и он жадно закурил, чтобы чем-то занять себя. Большие старинные часы в простенке между окнами пробили четверть одиннадцатого.
— Мы тут говорили… э-э… о французской поэзии, — сказал Андрей Ильич каким-то немного деревянным голосом, чрезвычайно, впрочем, учтиво обращаясь к Пепелкову. — «Академия» объявила в тематическом плане о новом сборнике Артюра Рембо…
Во, еще один любитель, подумал Пепелков, припомнив свою стычку со Шмагой. Сейчас попросит достать…
— Разумно, — сразу вскинулся Жохов, подавшись к Андрею Ильичу, — у нас Рембо издавали — вот такой тонюсенький сборничек — лет двадцать назад, если не ошибаюсь… А послушайте, как звучит: «На черных виселичных балках лихие бьются плясуны…» Это из «Бала повешенных»… Вообще, французскую поэзию превзойти невозможно. У нее более широкий версификационный простор. В выборе средств французы всегда были даже более свободны, чем в выборе темы…
— Ну, у нас тоже — не пять размеров, — перебил его Андрей Ильич, откидываясь на спинку кресла. — И верблюды теперь в ходу, и бог знает что… Клавдия придет, она поцитирует. Просто интерес сейчас к поэзии у нас схлынул. Мало имен, мало шуму.
— Правильно! И гении вчерашние жирком помаленьку пообрастали, — сказал Жохов, — Все мы смотрим вечера из Останкина. — И он сделал приглашающий жест в сторону Пепелкова.
Веня ткнул сигарету в пепельницу, открыл было рот, но сказать ничего не успел. Дверь распахнулась, и в комнату вошла Клавдия. На ней было широкое белое платье с ярким шелковым кушаком.
— С наступающим! — зазвенел ее голос — Андрюша!.. Александр Николаевич!.. Что же вы так надымили?.. Сейчас будем стол накрывать… А меня извините, я совсем сегодня застряла…
Тут она заметила Пепелкова и, приветливо улыбнувшись, поздоровалась с ним за руку.
— Посиди с нами, — сказал Андрей Ильич, беря Клавдию под руку и подводя к кушетке. Николай подвинулся, сгреб фотографии в кучу и спрятал в черный пакет.
Андрей Ильич взял стул и сел возле жены, Александр Николаевич пристроился рядом.
Пепелкова как будто током ударило, когда Клавдия протянула ему свою пухлую, немного влажную руку. Сейчас он искоса поглядывал на нее, словно не узнавая. Клавдия в свои сорок лет казалась чуть ли не ровесницей Анны. Ее плотное тело излучало энергию и тепло молодой уравновешенной женщины. Умные голубые глаза, ласковая усмешка, немного полноватые губы, слегка подкрашенные, черная густая коса, уложенная на затылке тугим кольцом — все выдавало в ней породу и спокойную первобытную силу.
Клавдия положила ногу на ногу и поправила платье.
— Сейчас я вас всех удивлю, — сказала она, обводя гостей торжествующим взглядом и заранее улыбаясь. — Я сегодня в Москву звонила, в Третьяковку, с директором говорила… Помните, я рассказывала про захаровского «Рыбака»? Ну, про тот портрет из воронежского музея?..
— Это который на Лермонтова похож? — спросил Жохов.
— Он самый…
Андрей Ильич хорошо помнил эту картину: около нее он много лет назад познакомился с Клавдией, во время всесоюзного хирургического симпозиума. Клавдия стояла, опершись на указку и, отвечая на вопросы каких-то школьников, заговорщически улыбалась ему через их круглые головы. В тот далекий день Андрея Ильича поразило необыкновенное сходство рыбака с молодым Лермонтовым. Клавдия называла это сходство случайным, она вообще не видела никакого сходства и, смеясь, говорила Андрею, что сам он похож на валлоттоновского Мирбо. Андрей согласно кивал, хотя понятия не имел в то время ни о Валлоттоне, ни тем более о Мирбо и горько сетовал про себя на столь явные недостатки своей перипатетической школы.
— Так вот, — продолжала Клавдия, слегка дотрагиваясь до руки Жохова, — вы, Александр Николаевич, не иначе — пророк. Я ведь по вашему совету все же в Москву написала… Они посылали месяц назад экспертов, и сегодня мне директор все подтвердил… На картине-то и на самом деле никакой не рыбак, а Михаил Юрьевич Лермонтов… Вы только представьте себе: Лермонтов! — Клавдия вновь обвела всех торжествующим взглядом, взволнованно, как ребенок, стараясь каждому заглянуть в глаза. Все оживились.
— Больше того, — таинственно добавила Клавдия. — Художник Захаров оказался тем самым горцем, который в детстве был взят в плен генералом Ермоловым. Помните:
Так вот, горец этот, ребенок, только при крещении получил фамилию Захарова… А сенсация в том, что именно его судьба легла в основу поэмы «Мцыри»!
— Но позвольте, позвольте, — заволновался Александр Николаевич и даже привстал. — А как же свидетельство Висковатова?..
— А Хастатов, а Шан-Гирей? — подхватил Андрей Ильич, — Ведь ты же сама говорила…
— В том-то и дело, — быстро ответила Клавдия, — что нашлись новые факты!.. Висковатов ваш пишет, что Лермонтову встретился «бэри», монастырский служка… А «бэри» этот был не просто монах — вот ведь что замечательно! Был он художник, почти ровесник Лермонтова… И фамилию он уже носил эту — Захаров. Как окрестили… Они подружились, и Лермонтов часто ему позировал. Было это в тысяча восемьсот тридцать седьмом году…
— Но постойте, — перебил вдруг Клавдию Жохов. — Об этом ведь можно было догадаться и раньше! Генерал Ермолов командовал Отдельным кавказским корпусом одиннадцать лет — с шестнадцатого по двадцать седьмой… Я по этой теме писал монографию, так что за даты ручаюсь… Если он в это время поймал мальчишку, этого будущего монаха, то ко времени встречи с Лермонтовым мальчишке этому вполне могло быть не больше… — он беззвучно зашевелил губами, — не больше двадцати четырех — двадцати шести. А Висковатов пишет, что Лермонтову попался старик, не правда ли? — И Александр Николаевич посмотрел на Клавдию.
— Коленька, — обратился Андрей Ильич к сыну Жохова. — Принеси-ка, пожалуйста, последний том Висковатова… Да хотя нет, не Висковатова, что я! Лермонтова. Старого. Шестой том… Слева, на полке, сразу возле стола…
Николай молча вышел и через несколько минут вернулся с потертою книгой, на корешке которой горели желтые буквы: «С.-Петербургъ, 1891». Жохов взял книгу в руки и стал перелистывать. Андрей Ильич предложил Клавдии сигарету.
— Ага, — сказал Александр Николаевич, — нашел! Вот, смотрите. — Он передал книгу Андрею Ильичу. — Вот этот кусочек, из примечаний…
— «Лермонтов… — начал тихо Андрей Ильич, отложив сигарету, — странствуя… — он пропустил несколько слов, — наткнулся в Мцхете… на одинокого монаха, или, вернее, старого монастырского служку. Сторож был последним из братии упраздненного близлежащего монастыря…»
— Видите! — закричал Александр Николаевич, вскакивая со стула. — С т а р о г о служку!.. Ну, как?!. А дальше этот мнимый «старик» рассказывает про генерала Ермолова, про плен и все прочее. Каково, а?..
Тут пришла с кухни Анна, ей коротко пересказали суть дела, и она заохала и заахала вместе со всеми. Сейчас же все стали подсчитывать годы «старика». Получалось немного: «бэри» вполне мог быть ровесником Лермонтова.
— Да, выходит, москвичи правы, — сказал Жохов.
— Конечно, правы! — горячо подхватила Клавдия. — Я сегодня в классе ребятам своим обо всем этом рассказала, так они уже в каникулы затевают поездку в Воронеж. Мы, говорят, копию снимем…
— Правильно. Пусть снимут, пока не поздно, — усмехнулся Жохов. — А то через неделю-другую его не будет…
— Думаете — Москва его заберет? — В голосе Клавдии была тревога.
— Не сомневаюсь.
— Ну нет, уж это несправедливо… — И она посмотрела на мужа, словно вспомнив внезапно их первую встречу, связанную с этим портретом.
Андрей Ильич благодарно ей улыбнулся.
В это время часы пробили одиннадцать. Наступил последний час года.
— Что-то супруг ваш с нами, видимо, заскучал, — неожиданно сказал Анне Жохов, выразительно кивая в сторону Пепелкова.
В суматохе с портретом про Пепелкова и впрямь как будто забыли. Он доканчивал уже четвертую сигарету и, зевая, рассматривал то аквариум, то елку, то картинки на стенах, то смотрел просто так — в направлении глаза, мысленно прикидывая, когда же наконец можно будет садиться за стол.
Услышав последние слова Александра Николаевича, Пепелков смутился, что-то пробормотал, голос его сорвался, и, решившись откашляться, он неловко задел рукой пепельницу, и она, покачнувшись, с сухим треском упала на пол.
Получилось веселье.
Анна сбегала за совочком, Александр Николаевич начал ей помогать. На минуту показалась Марья Кузьминична — узнать, что за шум. Руки ее были в муке.
— Извините, что я на кухне, — сказала она. — Пироги с капустой заканчиваю…
Анна и Клавдия, не сговариваясь, пошли к ней на кухню, и мужчины остались одни. Николай ушел включать телевизор.
— Предлагаю за старый год по рюмашке в мужской компании, — подмигнул своим гостям Андрей Ильич, подошел к стенке и откинул на себя дверцу бара. Тут же явилась бутылочка коньячку, три хрустальные стопочки и лимончик. Выпили, крякнули, наполнили по второй.
— Вам, Веня, желаю в новом году всяческих благ, настроения, успехов, — молвил Андрей Ильич, посасывая лимонную дольку.
Пепелков поблагодарил.
— А тебе, Александр Николаевич, — продолжал радушный хозяин, — чтоб Алена твоя наконец поправилась… Ничего, ничего, не хмурься, — добавил он, уловив чутким оком секундную тень, набежавшую на лицо Жохова. — В Новый год любую тему можно затронуть… Пусть поправляется… Хватит тебе бобылем жить…
— Прошу тебя, не надо об этом, — негромко сказал Жохов, будто с досадой, и залпом выпил коньяк.
— Ладно, все понял, — согласился Андрей Ильич. Он заткнул бутылку полиэтиленовой пробочкой и сунул обратно в бар. Анна и Клавдия начали в это время накрывать на стол. Пепелков захватил с кушетки томик Лермонтова и прошел в кабинет Андрея Ильича.
Собственно, это был не только кабинет. Кроме рабочего стола с креслом и стеллажей здесь стояли две деревянные кровати, платяной шкаф и трельяж. Пепелков любил сюда заглядывать, бывая в семье Андрея Ильича. Почему?.. Да все из-за книг. Они занимали всю переднюю стенку. Веня приходил, останавливался на пороге и просто смотрел… И что характерно — каждый раз повторялось одно и то же: постепенно его охватывало чувство собственной ничтожности. Мелкости, как сказала бы Марья Кузьминична. И ему становилось грустно.
Вот и сейчас, стоя посередине этой огромной комнаты, Пепелков вдруг подумал, что — странно — как он мог в свое время, еще в доме отца, где тоже водились книги, относиться с небрежностью к таким же вот светлым минутам, когда можно было постигнуть тайны шелестящих живых страниц… Несколько тысяч томов глядели на него укоризненно, косо, как на блудного сына, потерявшего силы в пустыне времени.
Пепелков погасил настольную лампу, включил люстру, и вся комната тотчас же заиграла желтым светом пророческих букв, номеров, серебром вензелей, императорских знаков. Кто-то, видимо Николай, поставил за стеной пластинку на проигрыватель — зазвучала печальная музыка. Клавесин говорил о любви, о разлуке, о страданиях естества.
Пепелков опустился в кресло возле стола и закрыл глаза.
Зазвучала музыка, а с улицы доносился шум моторов. Люди спешили под крышу, домой, к своим семьям, к тому торжественному моменту, который все приближала и приближала минутная стрелка. Пепелков готов был сидеть до утра в этом уютном кресле, отдаваясь живому течению внезапно обнажившихся чувств.
Вечер в этом добром, гостеприимном доме шел своим чередом. Пепелкова позвали, когда пришла пора садиться за стол. Из комнаты Марьи Кузьминичны перетащили в гостиную телевизор, прослушали обращение правительства к народу. Покивали головами, вместе со всей страной подивились масштабности свершений и грандиозности упомянутых цифр.
На столе стояли шампанское и коньяк. Остальное было заботой Марьи Кузьминичны. Пепелков скептически осмотрел прекрасно сервированный стол, и ему тут же пришли на память строчки, которые любил повторять один из его приятелей:
Но это — в лесу, а стало быть, и нечего вспоминать… А здесь зато было все: маринованные огурцы, редиска под майонезом, шашлыки с красным соусом, гордость Марьи Кузьминичны — прекрасный «наполеон», ожидающий своей очереди на отдельной подставке, теплые пироги с капустой и какой-то особенный фруктовый салат, острый и душистый, приготовленный Клавдией как приправа к холодной телятине. Телятину, однако, никто не распробовал, и салат пошел так, первым блюдом, под веселые тосты Жохова, под обычные новогодние пожелания новых радостей и всеобщего счастья. В телевизоре звук убавили, чтобы никому не мешал.
После четвертой стопки Жохов был явно в ударе. Он держал речь, как он выразился, «в защиту всего спиртного».
— Вот смотрите, — говорил он, держа свой бокал на весу, — в этой чаше, в этом божьем бокале — слезы Индии, Сирии, Древней Греции, Рима. Миллионы людей тратили себя на ниве Бахуса. Миллионы людей!.. Вижу азбуку мира, порожденную богом не в пещерах отшельников, не под сводами академий, а за круглым столом, в белой зале, на мраморе, где Семела, как смертная, раздавая вино, уже знала заранее, что для всех поколений имя сына, рожденного ею только наполовину, станет вечною связью, сладкой цепью, ловушкой, попадая в которую люди разных столетий заключают между собою некий странный союз… В одиночестве Ариадны, брошенной Тесеем среди любви, в дикой пляске тирренских морских разбойников, в смуглом шествии бассарид — всюду чувствую кровавое братство обманутых, проклятых, обреченных на вечный праздник — на искусственный праздник плоти, музыки и вина… Аква витэ — не водка, как пишут теперь в наших ученых словарях, а Вода жизни, а еще лучше, как говорит наш русский мужик, — живая вода, и крепче нее людей связывает, пожалуй, только одно — История… Тэрциум нон датур[3], — заключил он, торжественно поднимая левую руку.
— Дикси эт анимам левави![4] — подхватила Клавдия со смехом.
Все сделали по глотку.
Так никто и не понял — шуточный этот тост или в бесстрастной импровизации Жохова в самом деле есть какая-то доля истины. Один лишь Андрей Ильич, ко всеобщему удивлению, принял сказанное всерьез и, отставив фужер, заговорил в своей всегдашней немного театральной манере так, что у Пепелкова по коже прошелся легкий мороз.
— Вечные связи… Разрешите и мне немного пофантазировать на тему о вечных связях, — начал Андрей Ильич внушительно, — потому что от нее — от этой темы то есть, один шаг до проблемы тайн мироздания. Нам, материалистам, фантастика не противопоказана… Единственное, что соединяет прочно прошедшие поколения и поколения грядущие — это идея таинственного происхождения нашего мира. Можно, конечно, возразить — История, — кивнул он в сторону Жохова, — но с этим не соглашаюсь, потому что нигде мир не видел столько лжи и крови, грязи и лицемерия, как в истории. Поистине — Изабель, проституирующая с царями.
Пепелков поперхнулся.
— Когда же человек шептал в древнем веке «Господи!», — продолжал Андрей Ильич, — или «Отче наш», он чувствовал всем нутром свою общность с большинством, слышал сердцем Матфея, бьющегося под крестом, выдыхающего сквозь крик: «Да святится имя твое». Видел неграмотного мужика в глубине России, поющего через семь веков: «Да приидет царствие твое». И уже по всему миру падали на колени — от восторга, а не от слабости! — дети (три века ниже) этого мужика, и женщины, и старцы, и горы каменные, и все сливалось в мощном едином хоре: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь!»… И сейчас кто-то, на закате второго тысячелетия с рождества Христова, тихо повторяет за ними — как вздох: «Аминь!»… «Господи, господи!» — в этом крике во все века прорывается наружу человеческая жажда добра и света.
— Ну уж тут вы меня извините! — закричал вдруг, словно очнувшись, Пепелков. — Ясно вижу, что вы не правы, и попробую вам возразить… Эка ведь куда гнете!.. Чтобы с вами поспорить, нужно быть этим самым… как его? Цицероном!
— Или просто софистом, — сказал Жохов.
— Цицероном быть нужно, — отвечал Андрей Ильич, не замечая волнения Пепелкова, — тем, кто спорит с великими. А простым смертным, — неожиданно заключил он, — достаточно приложить свой запас к двум-трем фразам о времени, процитировать кого-нибудь из философов…
— Наши истины нам известны, — перебил его Жохов. — Достаточно приложить к ним спор.
— Истина давно родилась, — сказал Андрей Ильич. — Надо только отшлепать ее по заднице, чтобы она закричала о себе на весь мир.
— Перестаньте, — сказала Клавдия. — Истина — в вине, неужели не знаете?..
— Истина в вине — истина вне вины, — шепнул ей Андрей Ильич.
— А, ладно — черт с ней, — сказал Жохов. — Выпьем?
— Вот это другое дело, — подхватил Пепелков, наливая себе фужер коньяку.
Анна посмотрела на мужа и только вздохнула. Она знала — сказать сейчас Пепелкову: «Не пей!» — значило бы еще больше его подхлестнуть… А уж как не хотелось портить сегодняшнее застолье! Редко, очень редко бывала она теперь вдвоем с мужем в гостях… Она нигде почти вообще не бывала за последнее время, кроме работы и дома. А куда пойдешь, если у Вени вечно то синяк под глазом, то пиджак или свитер в клочья разодраны… И сюда вот сегодня шла… Ну, хотелось, прямо скажем, хотелось посидеть среди этих милых людей, хоть немного душой отойти, что ли… Разумеется, и боязнь была, страх этот, ставший уже привычным, чего уж себя-то обманывать: вдруг напьется опять, кому-нибудь нахамит… А на следующее утро — кто знает? — может, снова запой, как неоднократно уже бывало…
Но, с другой стороны, и надежда была. Крохотная, правда, совсем, но была, — и все теплилась, и подбадривала: а вдруг — ничего?.. Обойдется, быть может… Ведь среди людей же будет Веня сидеть за столом, а не с гопниками обычными в этой их чертовой кочегарке… Знают же вот некоторые приличные люди меру питью…
Анна чуть пригубила свою синюю с золотым ободком хрустальную рюмочку и осторожно поставила ее обратно на стол. В это время Жохов поднялся и, с притворной серьезностью, выкатывая глаза, прочитал:
Все засмеялись, после чего шум стал общим. «Обойдется», — подумала Анна.
— Вот вы сказали, вино…
— Это не я сказал, это мы студентами пели на вечеринках. А между прочим, Алкей…
— Нет, вы говорите, что…
— Анна, Анна! Передай, пожалуйста, мне горчицу!
— Да идеи бога нужно расти не вверх, а книзу.
— Все по той же спирали? Так сказать, вперед — к прошлому… Это более точно, хотя и далеко от науки.
— Где-нибудь за чертою…
— Не лакей, а Алкей!
— А что Монтескье?
— Монтескье говорит, что заблуждения королей были первоначально заблуждениями народа. Люди, вырванные из мрака, не знают сомнений, даже когда творят величайшее зло.
— Но с болезнями роста… вы представьте: те же самые короли…
— Ай-я-яй! Ай-я-яй!
— А Монтескье?
— Да откуда вы знаете?
— …против унынья… Напьемся ж пьяны!
— Про-о-тив уны-ы-нья-а!
— С вашей внешностью, голосом…
— Не судьба, не судьба!.. Да и внешность обманчива. Мне б сейчас скинуть годков эдак двадцать…
— Ой, куда же вы коньяк льете?.. Здесь же «Полюстрово…»
— А «Рыбак»-то, а?
— Да-а…
— Я к вам как-нибудь забегу на неделе. Надо будет выяснить с Бабелем, так сказать, до конца.
— Про-о-тив уны-ы-нья-я!
Пепелков прошел зачем-то на кухню, посмотрел на улицу из окошка. Во дворе шумная веселая компания молодежи развлекалась на детской горке. Снег падал медленно, словно из-за театральных кулис.
Пепелков оперся на подоконник и закурил. И тут взгляд его случайно упал на откупоренную бутылку с какой-то темноватой наливкой, стоящую на полу возле раковины. Он быстро и не задумываясь налил себе полную чашку и, оглядываясь на дверь, выпил. Это была сладкая, густая, ароматная дрянь. Тогда он вытащил крепенький маринованный огурец из литровой банки, приткнутой на подоконнике, похрустел, чувствуя, как постепенно становятся ватными ноги. И вернулся в комнату.
В комнате танцевали. На столе горела красная пузатая свечка. Анна, в новом своем черном платье до полу, медленно и красиво покачивала бедрами, положив обе руки на плечи Жохова. Он очень бережно, с какой-то преувеличенной осторожностью сильного человека, придерживал ее за талию. Когда Веня вошел, Анна чему-то вдруг рассмеялась очень женственным своим грудным смехом, не видя мужа. Это был тихий, удивительно чистый смех счастливого человека. И это была такая ладная, такая подходящая пара, что у Пепелкова заныло сердце. В перекошенном его, замутненном рассудке все переиначивалось.
Он немедленно включил свет и остановился у косяка. На него оглянулись. Анна повернулась, вскрикнула и, слегка покачнувшись, оперлась на руку Жохова. Она сразу определила состояние мужа: он был пьян — тяжело и бесповоротно, пьян опасно, как бывало в самые худшие его дни.
— А жен, между прочим, с в о и х надо обнимать, — сказал Веня первое, что пришло в его хмельное сознание. — Да еще в темноте, — прибавил он, криво усмехаясь. У него было совершенно белое лицо и ехидно прищуренные глаза.
— Замолчи! — почти крикнула Анна.
— Нечего мне молчать, — процедил Пепелков. — Интеллигентами называются… — и он добавил грязное слово.
Марья Кузьминична в ужасе замахала на него руками, Анна заплакала и выскочила из комнаты. Все потянулись за ней.
— Ну и скотина! — угрожающе сказал Жохов, проходя мимо Пепелкова и сунув к его носу свой огромный кулак.
— Оскорбляй, оскорбляй! — понеслись вслед всей расстроенной кавалькаде злые, негодующие слова Пепелкова. — Умники!.. Разговоры они тут разговаривают!.. О боге они беседы, видите ли, ведут!.. Зар-разы!.. А мы тоже не лыком шиты!.. Богато, он что говорил, а?.. А он говорил: «Не пожелай жены ближнего своего», а? Или не так?.. — И он двинулся вслед за всеми на кухню.
Конец вечера был стремителен и печален. Анна стояла на кухне и вытирала глаза полотенцем, второй край которого придерживал Жохов. Пепелков качнулся, схватил со стола бутылку с подсолнечным маслом и, как в виденном им когда-то американском фильме, ударил ее о край раковины. Острым осколком он ткнул в живот Жохова, который едва успел заслониться рукой.
Анна завизжала и повисла на руке мужа. Андрей Ильич обхватил Пепелкова сзади, поперек живота, и потащил к выходу. Всюду разбрызгалось масло, из руки Жохова капала кровь.
— А-а! Приемчики изучили! — кричал Пепелков, стараясь достать Андрея Ильича по коленке ногой. — Тапочки понадели!.. А я вас всех — на чистую воду!.. Так и знайте: нет бога!.. По крайней мере, для вас!
Наконец, его выкинули на лестницу. Следом были выброшены пальто и ботинки. Пепелков долго еще кричал, обуваясь. Захлопали двери соседних квартир.
Анну уговаривали остаться, бросить этого пьяницу, но она тоже лихорадочно одевалась, не попадая в рукава.
— Я пойду, — говорила она сквозь слезы. — Он ведь дома детей изуродует… Или до смерти напугает…
Жохову уже перевязали руку, и он вызвался проводить Анну до дому.
— Спасибо, — сказала Анна. — Управлюсь… Мне не впервой…
В общем, все чувствовали себя сконфуженно, избегали смотреть друг другу в глаза. Вечер пошел насмарку.
«Черт меня дернул их пригласить, — думал Андрей Ильич, глядя, как Марья Кузьминична пытается вытереть пол. — Горбатого могила исправит… Что у меня тут — клиника на дому, алкоголиков привечать?.. Болен — пусть лечится! Завтра же позвоню кому следует…»
Так над Пепелковым впервые повисло простое и справедливое в своей конкретности слово: болезнь…
Анна в это время бежала по улице — в распахнутом пальто, в сбившемся на затылок платке, приподнимая руками подол длинного платья. Она бежала по пустынному городу и плакала в голос, не в силах пережить этот молниеносный и даже грязный в своей закономерной неизбежности переход от рассказов о прекрасном портрете захаровского юного гения до пронзительной бессмысленности бутылочного осколка, зажатого в безумной руке… «Хватит, — подстегивала себя Анна. — Все, конец».
С этой фразой она и прибежала домой. Пепелкова нигде не было видно, дети спали. Не раздеваясь, она рухнула на кровать и тихонько завыла, словно волчица.
Пока Пепелков сам говорил себе: «Хватит!» — это было одно. Но когда то же самое слово произнесла Анна, Веня сразу почувствовал, что в его судьбе надвигаются скорые и весьма ощутимые перемены. Анна в два дня оформила исполнительный лист на детей, по которому должна была получать треть зарплаты Пепелкова, и отнесла его в бухгалтерию типографии. Была куплена раскладушка за тринадцать рублей, на которой предстояло теперь коротать бездонные ночи несостоявшемуся социологу, отвергнутому с позором специалисту по межличностным связям. Анна кинула ему одеяло, выделила кастрюльку и сказала, что и питаться он теперь тоже будет отдельно. Круг, одним словом, смыкался. Как назло, и на работе все опять пошло вкривь и вкось. Методику исследования по проблемам текучести кадров, заказанную Коркиным, Пепелков писал два месяца, но так и не написал. Металлические листы, которые Веня старательно собирал по всей типографии, чтобы застелить центральный проход бумажного цеха, техника безопасности распорядилась сварить по стыкам. Пришел сварщик, целый день провозился, но от нагрева листы «повело», и вся эта импровизированная дорога загнулась по боковинкам, так что теперь нельзя было выкатить на нее телегу из бокового прохода без опасения развалить высокие нагруженные столы. «Дорогу» разрезали и сдали на склад. Пепелков предложил возить бумагу в другие корпуса через двор — на то время, пока в цехе будут настилать на цементную основу металлический пол из квадратных плиток. Начальство идею одобрило, но для ее осуществления необходимо было дождаться, когда на дворе стает снег. Правда, Пепелков добился, чтобы у входной двери цеха сделали пандус из бетона, и теперь ящик с обрезками от гильотины перелетал через порожек с легкостью лани. Пандус заменил вечные Венины дощечки, которые то и дело ломались.
В основном же все здесь осталось по-старому.
С некоторых пор в типографию зачастил участковый. Дважды он уже разговаривал с Розой, с явным неодобрением поглядывал в сторону Пепелкова.
Веня ходил мрачный, злой, молчаливый. Вот уж тут действительно было все: точка, западня, волчья яма, ловушка. Участковый, кстати, очень быстро нашел дорогу в крышечный цех, к Вячеславу Николаевичу Стекольникову, который когда-то, еще во время заседания антиалкогольной комиссии, обещал при всем народе зажать Веню в дубовом своем кулаке. Кончилось тем, что Пепелков был под белы руки отведен Стекольниковым в какой-то из особенно тяжелых своих понедельников на Валовую улицу, дом 6, в районный наркологический диспансер.
Сам Пепелков еще после памятной встречи Нового года понял, что от обычной своей бытовой распущенности он давно уже сделал шаг в сторону болезненной постоянной зависимости организма от алкоголя. Он еще до конца не признавался себе, что болен, но тем не менее как-то постепенно начал привыкать к мысли, что на собственной своей силе воли ему не выкарабкаться. Поэтому к наставлениям врача-нарколога Игоря Павловича Пеликанова он с первой же встречи отнесся с обостренным вниманием.
Само заведение было довольно неказисто на вид: обшарпанный двухэтажный домик неопределенного цвета, утопающий в зимнем садике, крылечко с тремя ступеньками и обычная дверь на поющей пружине, обитая зеленой клеенкой. Многие, однако, открывали эту дверь с несмелой надеждой.
С таким же примерно чувством стал приходить сюда и Пепелков, причем на работе, как только узнали, что он ходит в лечебницу, с облегченным вздохом простили ему сразу же многие прежние прегрешения, в том числе и посленовогодний загул.
— Посмотрим, — сказала Роза Петровна Стекольникову, который регулярно справлялся о результатах. — Вылечится или нет, не знаю, но, хоть пока ходит туда, работать будет нормально.
Видимо, ей опять нужен был возчик. Студент, готовый работать, как она выразилась, «за тарелку супа», уволился.
Главным человеком в лечебнице был, конечно, сам доктор. Игорь Павлович Пеликанов сидел в своем узеньком кабинетике, имея за спиною незанавешенное окно, чтобы лучше различать выражение лиц своих отчаянных пациентов. Он был небольшого роста, полноват, добродушен с виду, нетороплив. Небольшие залысины делали его лоб широким, волосы были редкие, с сединой. Глаза сидели так глубоко, что нельзя было определить их цвет. Весь его довольно незаурядный облик довершала прекрасная раздвоенная белая борода, которую он непрестанно теребил, слушая посетителя. Интересная у него была манера сопереживать говорившему. Если тот описывал, к примеру, какую-нибудь скандальную ситуацию, какую-нибудь невероятную свою сцену — с битьем посуды, прыжком со второго этажа и погоней, Игорь Павлович наклонялся вперед всем телом, повторяя в кульминационных моментах свое редкое: «Да… да… да… да…» — или же сдвигал мохнатые брови и, делая испуганное лицо, тихим-претихим голосом заводил: «Ой… ой… ой… ой…» И это было само сочувствие, вхождение в действие: он как бы показывал пациенту его же — со стороны. Как в зеркале. И пациент в какой-то момент тоже начинал неожиданно видеть себя самого именно со стороны. И ему открывалась вдруг вся его неприглядность, вся неказистость, вся бездна, отделяющая его нелогичные, а порою просто варварские поступки от поступков нормального здорового человека.
Игорь Павлович понемногу записывал, а Пепелков сидел и неторопливо рассказывал о своем неудавшемся плавании по житейскому морю. Сегодняшнее состояние Пепелкова напоминало Бермудский треугольник. Можно было пропасть, но хотелось выплыть. Игоря Павловича интересовало все: настроение Пепелкова, отношения с семьей, длительность запоев и светлых промежутков. Он требовал, чтобы Пепелков припомнил, когда впервые почувствовал тягу к рюмке.
Впервые Веня споткнулся о крутой порог алтаря Бахуса в одиннадцать лет. Они жили тогда с матерью в деревне под Лугой. Стояло необычное сырое лето, речка по вечерам курилась туманом, в воздухе буйствовали комары.
Бабка, у которой Пепелковы снимали комнату, варила брагу. Варила не для продажи — спаси, господь! — и не ради корысти, а так, из чистого интереса, по принципу: все варят, и я варю. Внук ее, Василий, бывший десантник, недавно вернувшийся из армии, вообще не брал в рот ни капли спиртного, чем, надо сказать, весьма удивлял сельчан. Других мужиков в доме не было. И вот, поди ж ты — старуха вечерами регулярно нацеживала большой молочный бидон браги, и возле него на кухне собирались две-три такие же убогие, сморщенные старушенции. Они гадали на картах, обсуждали житье-бытье, через час-другой выплывала через занавешенное серой марлей окно прямо к излуке реки неожиданно крепкая, слаженная и протяжная песня.
Запевала обычно хозяйка — бабка Наталья. Она чуть откидывалась назад, прикрывала глаза и, сложив шершавые, в трещинках руки на коленях, затягивала:
Подруги ее, бездыханно дождавшись наконец торжественного момента, дружно и необычайно серьезно подхватывали песню:
И вот как-то раз брага у бабки Натальи не получилась: что-то она с рецептом напутала. Попробовала ложкой — так себе: вроде компота сладенького. Чуть отдает дрожжами, а крепости нет. А тут зашел в кухню Веня. Наталья и поставила перед ним полную кастрюльку и, протянув поварешку, пригласила радушно:
— Пей, милой!..
Два дня потом его мотало по постели, выворачивало наизнанку, знобило. Мать хотела уже бежать на станцию — звать врача. Но кое-как обошлось. Только пальцы он ей чуть не перекусил, когда она ему попыталась помочь очистить желудок.
И вот много лет, почти до самой свадьбы, Веня не то что больше не пил, но смотреть спокойно не мог, как другие подносят рюмку ко рту. Он бледнел и брезгливо морщился.
И все же, видно, столь раннее соприкосновение организма с живыми ядами неудавшейся браги сделало свое дело. Когда начались студенческие пирушки, тещины угощения и прочие несуразицы быта, Пепелков стал пить. Правда, он переносил застолье мучительно трудно, быстрее всех пьянел и вставал на другое утро совершенно больным. Однако тесть Петр Макарыч, со своей простой философией, что клин-де нужно вышибать клином, как-то Вене налил стопку с утра.
— Лишь бы день начинался и кончался тобой, — пропел он и весело подмигнул Вене, закусывая свежепросоленным огурцом. Так в жизнь Пепелкова вошло похмелье. Да и пить он стал вскоре легко и с видимой радостью.
Когда родилась Аленка, он перешел на вечернее отделение университета. Но к концу третьего курса интерес к учебе пропал, и Веня перестал посещать занятия.
Работал Пепелков в то время социальным психологом в отделе НОТ крупного проектного института. В восемь тридцать нужно было успеть проскочить через проходную. Вене это удавалось все реже и реже. Потом он был, по его же собственному выражению, «отчислен из департамента», и в трудовой книжке появилась запись, пугающая своим лаконизмом даже закаленных кадровиков.
И вот на этом-то витке постепенного падения Пепелкова по сложной спирали в его жизнь и вошли эти «горькие» люди — Шмага, Капрал, Приказчик и прочие. Пьющие вообще очень легко находят друг друга. Присмотритесь внимательнее к народу, что толкается в определенные часы возле любого гастронома города. Все на «ты», все веселые, все шутят, скидываются «по рваному», разбегаются по парадным. Каждый вроде где-то работает и вроде нет… И никогда тебя здесь не осудят, не обругают, не «заказнят», а, наоборот, всегда тебе посочувствуют, и вздохнут соболезнующе, и слезу, если надо, подпустят, и все поймут.
Среди этого братства в Венином окружении выделялся один — «черный человек», как назвал его кто-то из собутыльников, Боря Каретин. Сорокалетний худощавый мужчина с серыми, давно немытыми волосами, с бородкой клинышком, в которой вечно застревали то хлебные крошки, то перышко зеленого лука; в очках для дали, обычно разбитых и перемотанных нитками, он давно уже нигде не работал, хотя бы даже для виду, и тем не менее почти каждый день бывал подшофе. Бывшая жена его, диктор местного телевидения, не потребовала с него даже алиментов на дочку: лишь бы он ушел.
В прошлом Каретин тоже работал на телевидении, оператором, и, говорят, неплохо работал. Выгнали его за попытку получить «левые» деньги и продажу объектива от импортной кинокамеры.
Боря Каретин не хотел работать «из принципа». После позорного изгнания из телестудии он был обижен на весь белый свет. У него была довольно приличная комната в коммуналке, чистенькая и светлая, с ковровой дорожкой посередине, с круглым вращающимся столом у окна, с телефоном и телевизором. Пожилой сосед Каретина, Саша, с робким почтением стучался к нему иногда и просил разрешения позвонить. Каретин говорил соседям, что он научный работник, что ему нужна тишина, так как он занят расшифровкой древних клинописей, а заодно и разгадкой тайны Фестского диска.
— Книгу думаю написать, — между прочим сообщал он Саше, нахмурив чистенький лобик.
Практически же была одна-единственная тайна, которую он разгадал. Каретин знал, как прожить в этом доверчивом мире, не ударив пи разу пальцем о палец. Раз или два в неделю он, захватив для стирки бельишко, ездил к родителям, живущим на пенсию, набивал у них продуктами свой черный объемистый портфель и, не забыв пообедать, возвращался домой на мягкий, видавший виды диван. Перекурив, побаловавшись кофеечком или крепким зеленым чаем, он выходил на воздух, к пивному ларьку, и вот здесь-то и начиналась истинная его, нескончаемая работа: Боря Карелин затевал «беседы» с подвыпившими людьми. Регулярное чтение журнала «Наука и жизнь» сделало его энциклопедистом застольного уровня: с шофером он мог говорить о протекторе и схождении колес, с астрофизиком — о загадочных явлениях в области звезды Проксима Центавра. Астрофизики, правда, попадались в последнее время все реже и реже.
Тут же, у ларька, быстро сколачивалась компания, которой некуда было деться, закупались бутылки и нехитрая «закусь», и под радушное «Прошу!» хозяина, не истратившего ни копейки, все устремлялись гуськом в его уютную комнату. И уж тут-то комната эта превращалась после нескольких тостов в миниатюрное подобие печально в прошлом известного цыганского «Яра». Но без цыган.
— Ученые-то снова гуляют, — уважительно говорила соседка Аннушка тихому своему мужу Саше. — Стало быть, скоро будем свидетелями какого-нибудь крупного открытия, не иначе! — И она поднимала палец.
Милицию они пока что ни разу не вызывали.
Наутро Каретин сдавал бутылки, опохмелялся по бедности пивом и покупал табачок. Веня у него не раз ночевал, пока не заметил однажды, как Боря обшаривает ночью карманы одного из поздних своих гостей.
Рассказывая все это Пеликанову, постороннему, в сущности, человеку, Пепелков сам удивлялся. Будто речь шла совсем не о нем. Он словно бы листал страницы какой-то горькой книги без конца и начала. Выговариваясь, прослеживая свой нехитрый жизненный путь, он вдруг до боли ясно понял всю никчемность, всю убогую примитивность своего существования на земле. Не бог весть какое открытие, но все это было так не похоже на обычные послепохмельные разговоры с друзьями, когда вчерашнее пьяное выступление преподносилось в мерцающем ореоле романтики, с перечислением деталей, острых словечек и смакованием подробностей.
Игорь Павлович как-то очень уж располагал к откровенной беседе. Он слушал Веню спокойно, почти не перебивая, иногда только кое-что уточнял, прояснял, делая пометки в синем рабочем блокнотике. На своем долгом врачебном веку он видел всякое, и простая история Пепелкова его нисколько не удивила. В этом кабинете звучало столько клятв, было пролито столько слез и дано так много обещаний, что, казалось, стены его скоро начнут прогибаться под давлением людских чувств. Веня, почувствовав этот необычный и неожиданный прилив искренности, рассказывал о себе все больше и больше. Никогда у него не было такого доброго собеседника в трезвом мире — понимающего, сочувствующего, кивающего головой, пугающегося вместе с Веней и — самое главное — не осуждающего его, не торопящегося вынести приговор.
Когда Веня усомнился однажды, можно ли вообще вылечиться от его злосчастного недуга, Пеликанов не сразу ему ответил. Он походил по кабинету, постоял у окна… Веня, почувствовав значительность момента, затаил дыхание. Наконец Игорь Павлович подошел к столу, выдвинул ящик и достал какую-то потертую папку. «Письма бывших пациентов» было написано на ее обложке.
Два письма из этой папки доктор протянул Пепелкову.
— Эти люди, — сказал Игорь Павлович, — были в худшем положении, чем вы… И по срокам, и по степени тяжести… По-моему, очень поучительно. Почитайте…
Веня взял письма, вышел в холл диспансера, опустился в мягкое кресло возле журнального столика и начал читать.
Первое письмо было написано мелким убористым почерком на вырванных из школьной тетради листочках в клеточку. Много было помарок. Чувствовалось, что человек, писавший его, волновался[5].
«Игорь Павлович! Не мастер я письма писать, по нашему несколько слов как умею, уж не обессудьте! Как помню, отец мой пил всю жизнь и едва сумел заработать пенсию, хотя был знатным механиком, умер на 61-м году жизни. Бывало, как загуляет, так почти на год бросает работу. Мать была портниха на фабрике, не пила. Подрабатывала дома. Всю семью тянула. Младшие в семье (Сашка и Славка) болеют эпилепсией и на учете в диспансере. Я пить стал уже после службы в армии. До этого вида пьяных и пьющих не выносил, готов был их удушить (насмотрелся на папеньку)… На работе помогли приучиться. Сперва дружки подносили. Ну, как не уважить, думаю! Морщусь, а пью! Затем стало легче. Работал хорошо. Работа срочная. Мастер — флягу спирта, а мы ему к утру станок отладим… Пьешь пару дней — отгул! Потом уже без выпивки не мог обходиться. В голове все время думка: «Где бы достать, как бы сообразить?» Тут женился. Дочь родилась. Пить стал поначалу меньше. Жена мне попалась хорошая, умница. Затем прорвало меня. Ухудшилось, как в больнице полежал после ушиба головы (зимой поскользнулся). Пошли запои, как у папаши, до месяца гулял. Работу забросил. Стыдно идти на работу, да и сил нет. С утра уже «мокры». Стал тунеядцем. Собирал в парке посуду бутылочную и на это пил. Пил помногу сперва. Мог один одолеть до трех бутылок водки и не закусывал. Жена к вам побежала, и вы направили меня в профилакторий. Там было время, и я крепко задумался о своей жизни. Решил «завязывать». Работал хорошо. Через год освободили. Принес домой 600 р. Отдал жене. Ребята опять при встрече предлагали обмыть прибытие. Отказался. Тут один «дружок» (чтоб он, гад, подох!) и говорит мне раз: «А жена твоя, пока ты лечился, гуляла». (Потом уж услышал, что он, гад, ее и не знал совсем.) Тут я сдуру так расстроился, что к вечеру уже набрался. Продал однажды утром на опохмелку дочуркину шубенку за бутылку водки, хотя я ее и не покупал. А ей цена была 60 рублей. Упреков жены и не слышал… Через несколько дней утром однажды встал, голова болит, весь дрожу, мутит, весь потный, страшно!.. А в кровати дочурка лежит, вся красная, больная и сквозь слезы стонет и говорит: «Папуленька, отдай назад мою шубку!»
Так мне стало плохо, что пошел на кухню, снял веревку, сделал удавку, вышел на площадку и только просунул голову в нее и хотел через перила перемахнуть, как парень какой-то сбил меня с ног и на меня навалился. Вызвали дружинников и направили меня в больницу. Через десять дней выпустили. Я прямиком сам направился к вам. Ну, дальше все было уже проще. Подлечили вы меня. «Завязал» — на всю оставшуюся жизнь…». До сих пор не могу смотреть на пьяниц и пьющих… Не могу видеть, как дети плачут. Сразу дрожь пробирает меня. Тому гаду, что на жену наговорил, я все же глаз выбил… Он даже не пожаловался на меня. Всем говорит, что на заводе потерял.
Помогло мне «завязать» то, что сам понял всю гадость пьянства. И вот что хочу сказать. Пусть каждый думает, до чего он может дойти. Надо с пьяницами построже. Много вы с ними возитесь. Вам спасибо от меня и от всей семьи. Дочурка собирается экзамены сдавать за 10-й класс. Имеет первый спортивный разряд. Скоро новую квартиру получим. Копим деньги на мебель. Ждем в гости. Общий стаж трезвой жизни у меня — 9 лет.
Второе письмо, отпечатанное на машинке, имело заголовок «Раздумье»:
«Рос и воспитывался я в неблагополучной семье. Когда мне было пять лет, отец покинул нас. Я остался с матерью, а вскоре был отправлен к дальним родственникам (к тетям). С матерью жить вместе мне больше не пришлось. Отца почти не помню: во время войны он погиб. После войны, в 1946 году я был отправлен к бабушке в Ленинград. Она всю войну прожила в Ленинграде, а теперь работала санитаркой в какой-то больнице, где «для поднятия тонуса» пристрастилась к спирту. Сначала она скрывала от меня это, но я взрослел, а ее пристрастие перерастало в потребность, что я понял позднее. Примерно с 1950 года я уже и сам разделял с ней «вакханальную трапезу»… Стоит отметить, что она параллельно со своей основной работой (в те годы она по ночам уже работала сторожем) занималась нелегальной ворожбой, так называемым «заговариванием», а потому деньги (и немалые!) у нее почти каждый день были, благодаря доверчиво-набожным, наивным людям. Часто к нам приезжала моя мать с отчимом (они жили в Любани), и тогда уже власть Бахуса полностью охватывала нас. Подобные оргии (иначе не назовешь) происходили при каждом приезде матери с отчимом.
В 1959 году я женился. Пожалуй, это была самая счастливая пора в моей жизни, полная любви и романтики. Я окончил 8-й класс средней школы и поступил в техникум железнодорожного транспорта. Жена училась в пединституте. Были прекрасные мечты, благие намерения… В общем, «души прекрасные порывы». Но винный червь уже точил меня… Под влиянием жены мы ушли от бабушки и стали снимать отдельную комнату. Но я нет-нет да и убегал утолить свой «голод», свою алкогольную жажду к сердобольной старушке. Происходили конфликты, перераставшие иногда в большие скандалы. В 1961 году родилась дочь. Теперь уже бабушка стала к нам приезжать, а иногда и мать… Наконец, после запойной смерти отчима, я под влиянием соседей и своей терпеливой жены в 1964 году обратился в диспансер. В 1965 году умерла бабушка, сидя за столом одна после приема большого количества алкоголя.
Стоит сказать, что сам я начал свое противоалкогольное лечение неосознанно. Не мог я тогда поверить, в свои 32 года, в какой-то алкоголизм и относился к этому с соответствующей иронией. Даже слово это «алкоголизм» было как бы неприемлемо для меня и еще больше пугало и отталкивало от лечения. Я так же, как и многие, не считал себя алкоголиком, т. е. больным человеком, и через эту мнимую свою убежденность перенес впоследствии много страданий… Да, вряд ли кто может воспринять это для себя безболезненно или не обидеться, не оскорбиться на прямолинейность подобного приговора. Чтобы сказать или внушить человеку, что он болен алкоголизмом, по-видимому, надо быть очень и очень тонким психологом. Можно оскорбить и унизить этим словом человека. А ведь это обыкновенный больной!..
Пропаганда презрения к больному алкоголизмом тормозит его выявление и лечение. Не потому ли так неохотно идут к врачам-наркологам?..
Мне кажется, о пьянстве нужно говорить, нужно сурово осуждать это явление, но не презирать больных! А то, говоря по совести, к врачам обращаются уже порой в безнадежном положении. И уже тогда, когда поздно внушать… И не может быть успеха в лечении, даже в принудительном, если человек сам этого не захочет. Я понимаю Пеликанова Игоря Павловича: как неприятно и огорчительно иногда ему встретить пьяным своего пациента! Значит, труд, беседы, время, хлопоты были затрачены напрасно. Значит, надо начинать все сначала.
И все же, что такое алкоголизм?..
Помню, как в психиатрической больнице заведующая отделением (очень властная и строгая по своей натуре женщина), собрав нас в ординаторской для беседы перед выпиской, сказала: «Вы… как ни горько это вам самим сознавать… больные люди. Вы должны твердо запомнить, усвоить, понять, что никогда… ни при каких обстоятельствах… не должны выпивать ни стакана, ни рюмки, ни грамма… НИКОГДА! Запомните: НИКОГДА и НИГДЕ!.. Что такое алкоголизм?.. Если на пьющего алкоголика навести заряженный пистолет и поставить рядом стакан с водкой, ТО ДАЖЕ И ТОГДА рука алкоголика потянется к водке. Объясняется это хроническим процессом, текущим в центре мозга, — гипоталамусе. И если на него начинает действовать алкоголь, болезненная жажда вспыхивает с увеличивающейся неотвратимой силой… Все вы хотя и больные, но сознательные люди. Окружают вас здесь, в этих стенах, люди психически ненормальные. Невменяемые… Ваше будущее может быть таким же. Вы должны это твердо усвоить и понять. Никогда нигде — ни грамма спиртного! А кто этого не поймет, того должна покинуть семья… Не мучьте своих жен, матерей, детей… Жизнь без водки — прекрасная жизнь! Все… Я кончила… Вы свободны!..»
Она быстро встала и вышла… Вот так и в таком тоне, кратко и очень убедительно, нам была преподнесена перед выпиской из больницы, после прерывания запоя, горькая правда…
Долго я еще находился под магическим воздействием услышанного… С годами я убеждался, насколько права была она… Я был свидетелем преждевременной смерти, несчастной судьбы многих мне близких или просто знакомых людей, не пожелавших или не сумевших расстаться с алкоголем.
Не стоит рассказывать о своих злоключениях. Я тоже своевременно не поверил преподнесенным мне врачами истинам. Я не случайно свое письмо озаглавил «Раздумье», ибо раздумий за эти годы было много. Пусть мое письмо будет предостережением другим людям… Это касается и моего сына. Я не хочу, чтобы он повторил мои ошибки, пережил мои муки и невзгоды…
Иногда в мыслях моих встает передо мною целая плеяда врачей-психиатров. Это в основном ревностно преданные своей гуманной профессии люди. Они видели трагедии многих людских судеб. Я всегда удивлялся их терпению, такту, доброжелательности.
Спасли от алкогольного омута два человека: моя многострадальная жена и врач Пеликанов Игорь Павлович. Спасибо им. С их помощью я стал непьющим человеком и очень этим доволен, я скажу больше — счастлив! Хоть, чего греха таить, было очень много срывов из-за моего малодушия…
Сейчас, когда я вижу на улице, а иногда даже и на производстве, пьяных, то вместе с большой неприязнью испытываю жалость к ним. Это же люди, сами себя губящие, враги своей жизни и здоровья. Некоторых смело можно назвать самоубийцами.
Как-то прочел я в газете об обществе трезвенников в Латвии… Может, стоит создать такое и в нашем городе, конечно, не без помощи и руководства врачей-наркологов?..
Трезвенники должны помогать в борьбе с пьянством своим примером. Их влияние на окружающих должно сыграть огромную роль и помочь врачам, а главное — обществу, обществу будущего — нашей молодежи.
Прочитав эти письма, Пепелков не сразу вернулся в кабинет Игоря Павловича. Он достал механически сигарету, размял ее, она раскрошилась, и табак посыпался на ковер. Пепелков этого не заметил. Почти целый час еще он сидел неподвижно в холле и молча и отрешенно смотрел в одну точку прямо перед собой…
Немного статистики.
Врачи говорят: из ста пьющих хроническим алкоголизмом заболевают шестнадцать. Из шестнадцати начавших лечиться трое вылечиваются.
Давай же, читатель, друг мой хороший, сядем рядом да подумаем вместе: что это за болезнь такая проклятая?.. Что это за чума новоявленная голову свою поганую поднимает на закате нашего шумного, суматошного века?
Оно ведь и вправду — болезнь… Почище туберкулеза. Да что там туберкулеза! Просто страшно сказать: хуже рака!.. Рюмочка маленькая, хрустальная, звонкая наливается до краев, фужер семицветный чешского расписного стекла или стакан, украденный в газировке, — все одно, все едино… Не спеши, дорогой мой товарищ, красивым словом цветастым предварить преступление против сути человеческого естества, растянувшееся на долгие годы. Не спеши пожеланиями здоровья, счастья и многих лет жизни подтолкнуть сотрапезника своего наивного к черной ямке бездонной, венчающей его извилистый путь. Посмотри: лишь троим, всего лишь троим удалось удержаться на борту этой веселой, ловко устроенной карусели!
Так что же с тобой мы, читатель, будем делать сегодня?
Радоваться везению этих троих, которые уцелели?
Или, быть может, возьмемся, засучив синтетические рукава, за тех, которых пока только шестнадцать?..
Нет, дорогой мой читатель, — не то и не это…
Сотню, всю эту сотню первоначальную, надо брать в оборот! Сотенку — пока еще тепленьких, семейных, пока еще рассуждающих, пока еще не продающих за бутылку детскую шубку!
Помоги мне, читатель, — я слаб! Мимо ярких витрин, отливающих неоном и золотом этикеток, прохожу я по вечернему городу. Вот забрезжила, словно в тумане, эта первая, еще никем не учтенная сотня… Сотня понурых, нахмуренных, виноватых перед миром людей… Подойди к ним, читатель, бескорыстный мой собеседник… Ты — учитель и доктор, профессор и типографский рабочий, адвокат, участковый инспектор, ты — защитник двухсот или трехсот детей этой сотни, ты, мой яростный современник, ты — гражданин…
Я — маленький человек в этом грозном, летящем, стремительном веке. И я не знаю, что делать.
Я слаб, я прошу твоей помощи.
Ты, читатель, — великий.
Ты можешь все…
Процедуры, назначенные Пепелкову Игорем Павловичем, были простыми. Вначале нужно было приходить ежедневно и делать уколы, которые назывались, правда, несколько странно — «горячими». И плюс к этому — полное воздержание от всего спиртного. Ни сухого, ни мокрого, ни кружки пива в обед… Миловидная девушка Галя перетягивала Вене руку жгутом выше локтя и вводила в вену прозрачный раствор, от чего по телу за несколько секунд проходил бодрящий, очищающий душу жар. Проходил от языка до пяток, вызывая небольшое головокружение. Невозможно было закрыть глаза: сразу все уплывало куда-то в сторону. Но, выйдя на улицу, Пепелков чувствовал во всем теле легкость, как после бани.
Потом было сказано приходить раз в три дня. В очереди возле дверей процедурной сидели хорошо выбритые, молчаливые, однообразные люди, все, как правило, в стареньких пиджаках и брюках, но отглаженных и тщательно вычищенных; видно было, что каждый из них прилагал значительные усилия, чтобы даже внешним видом своим обозначить ту минимальную долю надежды на возможность лучшего будущего, которая раз от разу возрастала в душе.
После шестого укола Пепелков поймал себя на том, что ждет этих процедур как чего-то жизненно важного. Организм обрадованно привыкал к новому биоритму. Нервная система, получив передышку, постепенно оттаивала и приходила в себя. Пепелков утюжил брюки, тщательно подрезал бахрому, начищал до блеска ботинки. Анна сшила ему рубаху в крупную клетку, купила перчатки и шарф. Шарфов и перчаток у Пепелкова за последние два года сменилось с полдюжины. Одно время он даже носил на шее старый Аленкин платочек.
— Шарф как змей… Раз — и нет его: соскользнул, — оправдывался обычно перед женой Пепелков. И перчатки всякий раз как бы сами собой выпрыгивали из карманов, когда он неверной походкой возвращался под вечер домой. А иногда он их просто забывал где-нибудь на стойке пивного бара или кафе.
Порой в очереди к Игорю Павловичу или в процедурную попадался какой-нибудь записной говорун, человек энергичный, отличающийся от остальной массы людей, общительность которых была притушена, а самолюбие уязвлено самой необходимостью ежедневно появляться у порога столь не престижного учреждения. Это обычно бывал кто-нибудь из недавних пациентов, из новичков, только что начинающих курс лечения. Человек, осчастливленный уже тем, что его не выгнали в очередной раз с работы, что вроде бы все обошлась, начинал испытывать возбуждение, обусловленное, правда, еще и чисто российским нашим, никому, пожалуй, более по присущим ощущением бесшабашности и известного удальства. С нас, мол, как с гуся вода. Все-то нам нипочем. Было, мол, граждане, было… Пил, и дрался, и, как говорится, гудел, падал и поднимался опять, а теперь вот, пожалуйста, порядок — лечусь… Все правильно, а как же иначе… Надо так надо.
В основном, вспоминались прежние пьяные подвиги… Кто-то вдвоем с приятелем протащил из-под тента привокзального ресторана полностью сервированный столик в купе вагона мимо зазевавшейся проводницы, другой залез по лесам известного в городе собора на самый верх и стал бросать оттуда пустые бутылки, третий напоил знакомого шофера такси, и тот загнал машину в озеро так далеко, что залило свечи…
Веня только морщился и вздыхал и уходил от этих разговоров на лестницу — покурить. Он тоже мог бы, пожалуй, кое-что рассказать. Например, как однажды летом проснулся, то есть не то чтобы проснулся, а скорее, почувствовал сквозь отодвигаемый на последнем усилии сон что-то похожее на подземный толчок: где-то в Тихом океане началось, очевидно, в это утро извержение затаившегося, столетия дремавшего вулкана. Так уж вышло, что сейсмическая волна, огибая напрягшийся земной шар, достигла наконец-то и Пепелкова. Он проснулся в холодном поту и, постукивая зубами, понял в ту же секунду одно — что не сможет он сегодня ни за какие коврижки оторвать от постели распластанное свое тело, что сила притяжения земли внезапно удесятерилась. Свинцовая голова, существующая в пространстве сама по себе, как бы отдельно от тела, вдавливалась в мокрую от пота подушку, а шкаф с оторванной дверкой и торчащей из него пожелтевшей газетой стремительно плыл куда-то с запада на восток, увлекая за собой картинки на стенах, книжную полку, стол, заставленный грязной посудой, дрожащую оконную занавеску, плохо прибитую вешалку для одежды и зеркало у дверей.
Но самое удивительное было дальше.
Боковым зрением, не вставая с постели, Пепелков видел старенький свой семейный будильник, стрелки которого равнодушно показывали девять часов сорок пять минут. Значит, еще час пятнадцать осталось до того заветного мига, когда можно будет скинуться с кем-нибудь из верных друзей на пузырек «бормотушки»… Целый час Веня молча страдал и старался вспомнить, где это он вчера был и что делал, но бледная память его подсказывала одни лишь какие-то невыразительные детали. И таким же бледным и невыразительным было за окном июньское небо.
Без пяти одиннадцать Пепелков собрал наконец разбросанные по комнате носки, брюки, ботинки и рубаху с надорванным воротом, на кухне у соседей нацедил из трехлитровой банки, повязанной марлечкой, кисленького настоя, в котором плавал распухший медузоподобный гриб, и двинулся в путь, до ближайшего гастронома.
Шел он, как говорится, переставляя ноги руками, пошатываясь и поморщиваясь от боли под ложечкой, приглядываясь издалека, нет ли у дверей магазина кого-нибудь из постоянных клиентов.
Но клиентов вроде бы не было…
Вот уже и часы на углу показали начало двенадцатого… Самое то…
И вот тут-то Веня вдруг с ужасом заметил в дверях родного своего спасительного заведения черный висячий замок! Вот гады! И объявления не повесили никакого… Теперь уже надо бежать в «Три ступеньки», а то Адель Францевна там мигом распродаст четыре обязательных ящика, а остальное пустит из-под полы. Запросто останешься на бобах, потому что доплата солидная и ты со своим несчастным рублем никому там не будешь нужен…
Трудно бежать, трудно торопиться, а надо!
Господи, да и здесь ведь тоже замок, черная собачка висит, и свет не горит, и народ торопливый не осаждает сверкающие золотом и серебром этикеток прилавки… Что же это получается, братцы?.. Или все же какие-то горячие головы сухой закон надумали-таки в жизнь провести?
А в общем-то, все объяснялось довольно просто. Было одиннадцать вечера, а не одиннадцать утра, как решил проснувшийся после угарного своего беспамятства Пепелков… Какая-то женщина, из последних прохожих, ошарашенная вопросом Вени: «Извините, какое сегодня число?» — испуганно на него оглянулась и прибавила шагу. Так и не понял сам не менее женщины напугавшийся Вениамин Михайлович Пепелков, куда же пропал сегодняшний день…
Да, теперь Веня, сидя здесь, в очереди к врачу, тоже мог бы о многом порассказать, но лично его подобные воспоминания тяготили. В нем жили теперь постоянно как бы два человека: тот, вчерашний, пригвожденный, по меткому выражению классика, «к трактирной стойке», и сегодняшний, трезвый. Поэтому, сидя в очереди, он всего лишь мечтал, как бы поскорее попасть в кабинет Игоря Павловича и не встретить в коридоре знакомых.
Игорь Павлович обычно приветствовал Пепелкова улыбкой, от которой даже раздвоенная его борода шевелилась.
— Сон?.. Настроение?.. — отрывисто спрашивал он и снова заносил в свой рабочий блокнот какие-то тайные знаки. Он выходил из-за стола, клал Вене руки на плечи, ободряюще хмыкал… А однажды, когда закончились очередные десять сеансов апоморфина, Игорь Павлович легонько подтолкнул его к зеркалу, висящему в кабинете.
— Ну, как, есть разница? — спросил он победоносно, и в голосе его было столько восторга, что Пепелков невольно зажмурился: из зеркала на него глянул молодой, черноглазый, не опухший, как прежде, а чуть-чуть пополневший, порозовевший даже и, главное, уверенный в себе человек. Казалось, человек этот готов на любые житейские подвиги, дай ему только время и точку приложения сил.
— То-то! — сказал Игорь Павлович. — А сегодня, заметьте, всего только сорок шесть дней!..
Он смотрел на Пепелкова внимательнее, чем скульптор на свое еще пока не завершенное, но уже вполне удачно заявленное произведение.
— А следующий наш разговор будет, сударь, серьезнее, — сказал он. Потом подошел к столу и заглянул в календарь. — Придете теперь… так… восемнадцатого. Вечером, вместе с супругой. Все ясно?
— Ясно… Спасибо вам, доктор.
— Ну, до «спасибо» еще далеко… Желаю удачи!
Игорь Павлович проводил его до дверей и пригласил кого-то из очереди войти. Пепелков ушел, а доктор в течение вечера еще несколько раз вспоминал о нем. Что-то ему все же слегка не понравилось в лице пациента. Была слишком уж явная целеустремленность во взгляде. Первые два месяца считались самыми опасными и неустойчивыми в назначенном курсе лечения. Больные впервые за долгие годы приобретали некоторую долю уверенности в себе — регулярные инъекции глюкозы с новокаином и витамины подбадривали организм. Но вместе с тем росло у многих больных непреодолимое желание непременно доказать себе и другим, что теперь-то они такие же люди, как все, что одна-две рюмочки в дружеском застолье вовсе даже не помеха им в обыденной жизни. «Вылечусь и буду пить, как пьют все нормальные здоровые люди», — обманывал себя едва ли не каждый из них…
На следующий прием в назначенное время Пепелков не явился. Не было его восемнадцатого апреля ни на работе, ни дома…
Где она, интересно, помещается в человеке, эта самая сила воли? Что это вообще за сила такая, о которой долдонят нам с детства матери наши, просыпаясь по утрам в холодном поту от одних воспоминаний о наших проделках?
А ведь покоится где-то она, сердечная, — в темных глубинах подсознания, что ли… Где-то пребывает она в запасниках организма, да и то, видно, чаще спит, чем бодрствует, ибо дуростей и неразберихи в самых обычных наших делах житейских пока еще хватает с лихвой.
Вот, к примеру, встать тебе положено в шесть утра. Помахать гантельками, позавтракать надо, детей в садик забросить, в семь пятнадцать приступить к подаче бумаги. После смены, с шести до восьми, ждет тебя на Валовой улице миловидная сестра медицинская Галя, о которой ты начинаешь помнить уже с обеда. Два часа после смены — законное твое свободное время. Можно, конечно, детей забрать пораньше домой, но тогда в одну сторону, до Валовой, придется два конца делать, а это уж явно не то… Пусть Анка сама заберет их сегодня, а ты имеешь право и отдохнуть: день был нынче горячий, столов много, до сих пор еще плечи ноют и ладони горят, натертые рычагами.
Стало быть, прогуляться надо, кружочек небольшой совершить. Вначале по набережной, потом краешком стадиона и через парк пешочком туда — прямиком в покои Игоря Павловича.
В парке уже весна вовсю полыхает, листья проклюнулись, по лужам ветер сор прошлогодний гонит. Женщины пальто распахнули, круглые коленки подставляют первому солнцу. Малыши, что постарше, запруды на лужах делают, и вечные корабли деревянные терпеливо уходят вдаль под промокшими газетными парусами.
А вот и скамейка знакомая, в стороне от центральной дорожки. Старухи и мамаши с младенцами обходят ее стороной, хотя делом народ тут занят вроде бы невинным: не в карты, заметьте, режутся и не в домино, а в шахматы играют. Правда, на «интерес»…
— Веня! — кричит кто-то из группы болельщиков, разглядев еще издали Пепелкова. Это Гена Приказчик, вечный арбитр всех турниров, он же хранитель банка и свидетель пари. Доска шахматная тоже, кстати, принадлежит ему. Он хранит ее в большой хозяйственной сумке, где всегда найдется граненый стаканчик, и кусочек сальца, и огурец. В эту же черную сумку уходят и пустые бутылки. Гена сам не играет, но у скамейки проводит все свои свободные вечера, потому что полстакана от проигравшего — это его законная доля.
— Сколько лет, сколько зим, — говорит Пепелков, подходя к скамейке и оценивая с ходу позицию на доске. Его шумно приветствуют, просят угостить сигаретой, приглашают занять очередь.
— Веньке я свою уступлю, — говорит худощавый однорукий мужчина в синем плаще, — надо этого товарища высаживать, а то он уже двоих наказал…
Веню здесь ценят и уважают — за его прежние шахматные победы, за веселый характер, ну и главное, конечно, за доброту: выиграв бутылку, он обычно пускает ее по кругу. А играет Пепелков почти что профессионально, недаром же с ним занимался когда-то знаменитый гроссмейстер Лыков, о котором ходило столько легенд.
Приказчик уже успел шепнуть однорукому: Венька-то, мол, лечится, уже третий месяц… Интересно, мол, испытать-то — будет пить или нет?
Любознательные ребята, все-то им интересно…
За доской сидел незнакомый Вене усатый дядька, в нейлоновой куртке и серой фетровой шляпе. При деньгах, видно, фрайер… Немного подумав, он передвинул ладью, и противник сдался. Приказчик засеменил в гастроном.
Пепелкову с новым человеком всегда было интересно играть. Он разворачивал фигуры с таинственным видом, стараясь захватить центр и расчленить оборону противника. Просыпалось какое-то забытое, вечно подавляемое чувство азарта, подступало вдохновенное ожидание торжественного момента, когда сломлена будет чужая воля. Степа, как звали усатого, сразу почувствовал сильную руку. Пепелков играл, как плясал: легко и непринужденно. А Степа был в компании человек новый, и ему хотелось скорее здесь утвердиться. Поэтому, когда Приказчик принес выигранную бутылку, он сразу налил полный стакан и протянул его Вене:
— Держи…
— Между прочим, на чужие не пьем, — сказал Пепелков, забирая слона, на которого была поставлена «вилка». — Не имеем такой привычки…
Степа ничего не сказал, отпил половину, вытер тыльной стороной ладони усы и остаток протянул не глядя Приказчику, который, пока Степа пил, неотрывно смотрел ему в рот. Приказчик достал мизинцем воображаемую соринку, выпил, шумно втянул носом воздух и, спрятав стакан, понюхал кусочек сала.
— Ему твой стакан не нужон, — сказал он Степе. — Он у тебе сичас всю бутылку отторгнет.
Так оно вскоре и случилось, и начатая бутылка перешла в собственность Вени.
Что было делать ему, читатель, как он должен был поступить? Вылить, несомненно, вино на землю или пустить бутылку по кругу, скажешь ты. И будешь, конечно, прав. Но члены этого летучего шахматного клуба смотрели на вещи проще, вряд ли они оценили бы мужество непьющего человека. Да и потом — что такое стакан?.. Подумаешь тоже — стакан вина… Маковое зернышко, дробинка слону… Главное — не заводиться, и все в порядке… Не будешь же каждому объяснять, что ты теперь лечишься и тебе ни грамма нельзя. Да к тому же это не просто стакан, а честно заработанный тобой приз, в трудной, между прочим, борьбе… Так что и силу воли, где бы она ни пряталась в человеке, напрягать особенно не пришлось. Просто выпил, и все. И последнюю каплю резким движением вытряхнул из стакана прямо на землю.
«Я пью мало, — сказал однажды мудрец. — Но, когда выпью, то становлюсь другим человеком. А вот тот, другой, пьет много…»
Эта простая житейская байка как нельзя лучше передает все то, что было с Пепелковым в последующие три дня.
Ночевал он в мансарде на седьмом этаже старого дома, у давнишнего своего знакомого Левы, по прозвищу Дятел, неудавшегося художника, которому мансарда эта была выделена для работы как помещение, непригодное для жилья. Здесь не было газа и телефона, но была ванна с горячей водой и свет. В единственной комнате на полу валялся матрас, так что спать можно было не раздеваясь. Справа стоял покрытый клеенкой стол со старым плетеным креслом и возле него — самодельная деревянная скамья на трех ножках. На электрической плитке можно было сварить пельмени и вскипятить чай.
Местная богема посещала Леву по вечерам. В числе первых приходил с бутылкой перцовки начинающий поэт Рудаков, высокий тщедушный юноша с пепельными волнистыми волосами. Он доставал из кармана помятый лист бумаги неопределенного цвета, расправлял его на клеенке и, становясь у окошка, читал, то и дело поправляя волосы и слегка заикаясь:
«Вот, б. . ., красиво, — думал Пепелков, валяясь в это время на матрасе и тупо смотря в противоположную стенку. Чистейший импрессионизм…»
Рудаков был малый с причудами, и никогда нельзя было точно сказать, свои стихи он читает или кого-нибудь из забытых поэтов конца прошлого века. Уже знакомый нам капитан Петунин, Венин участковый, доводился Рудакову каким-то далеким родственником, так что молодой поэт во всех своих похождениях чувствовал себя немножко как бы под охраной закона. Он и Петунину посвятил стихи, едва не вызвавшие у капитана сердечный приступ, но неизменно встречаемые в мансарде аплодисментами. Этими стихами Рудаков завершал обычно свои импровизированные концерты:
Приходил в мансарду Леня Забойский, совсем уж крошечный, лысеющий человечек, с рожицей и повадками лесного зверька, друг хозяина, тоже художник. На стене мансарды уже многие годы висела единственная его стоящая работа — рекламный плакат к нашумевшему в свое время фильму «День, когда всплыла рыба». Серебристый скелетик рыбы на красном фоне пересекала синяя летящая лента — она оттопыривалась над рыбой и создавала ощущение объема. Рыбу хотелось вытащить из-под ленты и бросить в мусорное ведро.
— На днях получаю восемьсот рублей! — кричал Забойский с порога. — Все! Хватит… Еду под Кострому на все лето… Вот только найду в напарники расторопного человека, шрифтовика, и уеду…
Тут же он начинал, гнусавя, клянчить у Левы червонец под завтрашние восемьсот рублей, получал его, быстрее всех напивался и, размазывая по лицу пьяные слезы, кричал:
— Уй-еду!.. Город погубит меня, уй-еду!..
Но все-таки уезжал он домой, на Верейскую, а не под Кострому, выпросив у Левы еще два рубля на такси, так как в метро его могли не пустить.
Бывал в мансарде и еще один яркий, самобытный тип — Андрюша, стриженный наголо подросток из хорошей семьи. Говорили, будто он попадал на пятнадцать суток так часто, что волосы у него не успевали отрастать. Этот был чтецом-декламатором. Он все пытался научить Рудакова правильно ставить логические ударения. Андрюша до самозабвения любил поэзию тезки своего, Вознесенского, и после первых двухсот пятидесяти граммов начинал, закрывая глаза, читать — каким-то очень уж высоким, пронзительным голосом. Причем читал он по большей части не стихи Вознесенского, а какие-то малоизвестные пародии на него:
Пепелков был для всей этой оравы и слушателем, и зрителем.
В тот же вечер, когда он впервые пришел в мансарду, здесь собрались все — как по команде. Лева даже удивился: иногда Забойского месяц не дождешься и не разыщешь, а тут… Не успеешь бутылку в мансарде открыть — бегут ну прямо как кошка на мясо…
Как всегда, пили что-то, и говорили о чем-то, и читали стихи. Наконец вроде бы всё выпили, всё сказали. Мало. Это уже традиция, почти что закон: надо снаряжать кого-то на «пьяный угол». Вывернули карманы: на всех пятерых рубль с мелочью насчитали.
— Раз живем, — сказал тогда Рудаков и вытащил из портфеля зонтик японский, Мицуй и К°, с фирменным знаком «Три слоника».
— Жалко, — сказал Лева. — За полцены. Завтра у меня деньги будут…
— Завтра, может, потоп, — сказал Рудаков. — Кто смелый?
Вызвались добровольцы — Пепелков и Забойский. Побежали сквозь ночь по проспекту в сторону «Океана». В садике справа компания какая-то под гитару песни кричала, огоньки сигарет мелькали, как светляки. Решили не подходить: еще по морде схлопочешь. И правильно решили, как выяснилось, потому что не успели отойти на квартал, как из-за угла вылетела машина ПМГ с включенными фарами и направилась прямо к певцам. А Пепелкову с Забойским лишняя беседа с представителями закона вроде бы и ни к чему…
На «пьяном углу» никого. Пусто. Надо же — два часа ночи, и никого. Самое торговое время. Пересажали их всех, что ли, к чертовой матери?
Закурили, поозирались…
Тут из кустов вынырнул мужичонка трясущийся, в пиджаке на голое тело, попросил сигарету. Мятый какой-то весь, согнутый, но с т и п и ч н ы м лицом. Выслушал. Сказал:
— Три с полтиной. Пошли.
— Денег нет, — сказал Пепелков.
— А какого ж вы хрена? — удивился мужик. — Что вам тут — детский сад?
— Зонтик вот надо спихнуть, — сказал Пепелков. — Фирма.
Мужик глянул мельком на зонтик, вздохнул.
— Может не дать, — сказал он вполне огорченно. — Тетя Зина наличные уважает…
— Попытка не пытка, — пискнул Забойский. — И тебе опять же — стакан.
— Ну, уж это само собой.
Двинулись вглубь куда-то, в улицу боковую, потом проходными дворами, мимо дома, третий год застрявшего на капитальном ремонте. Тут как раз грянул дождь — самое время зонтик раскрыть, но нельзя: это теперь товар. Только ходу прибавили.
— Далеко еще? — пробовал районную географию Пепелков.
— Тута, тута, — каждый раз отвечал мужик, крепче запахивая пиджак.
Наконец заскочили в какую-то темную гулкую подворотню, повернули направо, пересекли двор, прыгая через лужи, и очутились в тускло освещенной парадной, наполненной кошачьими ароматами.
— Тута, — снова сказал мужик, махнул Забойскому оставаться внизу, а Пепелкова с его зонтом поманил пальцем — забираться на самую верхотуру. И затопал привычно по неровным ступеням. Пепелкову вроде уже и пить расхотелось при такой беготне, но куда теперь денешься: столько трудов…
На четвертом этаже, возле пятнадцатой квартиры, мужик остановился, прислушался, приложив ухо к дверям. Потом достал из кармана связку ключей и постучал с расстановкой — не по двери, а рядом, по стенке, по всему видно — условный знак. Пяти секунд не прошло, как им открыли. Пепелков вслед за мужиком шагнул в ярко, не по-ночному освещенную прихожую, где тоже было, в общем-то, как на лестнице, душновато.
Справа была дверь в комнату, занавешенная линялой портьерной, прямо шел бесконечный коридор, по стенам которого в беспорядке висели два детских велосипеда без передних колес, ванночки, тазики и какие-то полочки.
Здесь пришедших и повстречала хозяйка — неопределенного возраста темнолицая женщина, в мятом ситцевом платье, с колючими, глубоко посаженными глазами.
— Во, теть Зин, — сказал ей мужик, тряхнув кистью руки в сторону Пепелкова. — Интересуется парень.
— Три с полтиной, — неожиданно низким голосом сказала женщина. — Сколько вам?
— Пузырьков-то? — зачем-то уточнил Пепелков. — Мне, вообще-то, надо пять штук.
— Семнадцать пятьдесят, — четко, как кассовый автомат, отреагировала хозяйка.
Вместо ответа Пепелков молниеносным движением расчехлил зонтик, выдвинул ручку и раскрыл своего «мицуя».
— Ты это чего? — спросила хозяйка. — Вроде бы над нами не каплет.
— Зонтик вот, — сразу как-то сконфузился Пепелков.
— Вижу, что зонтик.
— Так, может, возьмете?
— Есть у меня зонтик, — сказала, как отрубила, хозяйка, кивая головой в сторону входной двери. Там, на покосившейся вешалке, действительно возлежал черный, с отломанным концом пластмассовой ручки шестирублевый зонт. Он был слегка приоткрыт, и одна спица торчала вбок, оголенно нацелившись Пепелкову почти в переносицу.
— Ну-у, — облегченно протянул Веня и усмехнулся. — Ваше, извините, сито… или, как бы это сказать… решето… В общем, вашему зонтику, извините, давно на переплавку пора, мамуля… А тут все же — взгляните: «Тейдзин найлон»!
— Две бутылки, — сказала хозяйка.
— Три, — испуганно сказал Пепелков.
Тетя Зина повернулась, нырнула в комнату за портьерку и через одно мгновение вручила Пепелкову три совершенно одинаковых «пузыря», на этикетке каждого из которых четко была проставлена государственная цена — один рубль восемьдесят семь копеек.
— «Тейдзин найлон», сто процентов, — продолжал между тем бубнить Пепелков, рассовывая бутылки по карманам. — Фирма ведь… «Футагава», понимать надо. «Тейдзин найлон»…
От хозяйки, впрочем, все эти слова отскакивали, как от стены.
На лестнице мужик вытащил жестом фокусника откуда-то из-за отопительной батареи стакан и потребовал свою долю. Он выпил, аккуратно утерся рукавом, улыбнулся:
— Ежели что, завтра ждем в это время…
Вернулись в мансарду. Там мирно спали, скинув только ботинки, Лева и Рудаков. Андрюша куда-то ушел, так что одним ртом стало меньше. Наутро он, правда, вновь появился, широко улыбаясь, держа в руках пол-литровую кружку с пивом, которую он унес прямо от пивного ларька.
Снова целый день пили, куда-то бегали за деньгами, снова что-то соображали — не продать ли мольберт, принадлежавший Забойскому. И главное, что не было больше в головах у всех пятерых ни одной свежей мысли, кроме: «Где достать еще денег?»
К концу третьего дня Забойский с Рудаковым подрались, а Андрюша схватил скамейку и высадил оконную раму.
— В знак протеста против ущемления духа, — сказал он.
Лева тоже вспылил, всех выгнал, залатал окно фанерой, забил дверь мансарды гвоздями и уехал к жене.
Во всей этой суматохе у Пепелкова под правым глазом образовался синяк, происхождение которого было ему совершенно неизвестно. Из мансарды он проследовал прямо в лечебницу, не заходя домой. Мятые брюки, пиджак с оторванной пуговицей, щетина на подбородке и багровый синяк — по этим несложным знакам Игорь Павлович легко проследил всю трехдневную «одиссею» своего подопечного.
— Все, сдаваться пришел, — сказал Пепелков и тяжело опустился на стул. — Теперь уже точно — всё!.. Делайте со мной что хотите… Больше я так жить не могу.
Игорь Павлович на него накричал, что очень не вязалось с его благообразной внешностью, потом походил по кабинетику, потеребил бороду и остановился напротив Пепелкова.
— Я уже вам говорил, что в вашем положении есть только одно радикальное средство — ампула «Эспераль», — сказал он. — Вот сюда вшивается, на три пальца от пупка… В клинике, разумеется. Но к вам у меня доверия нет… Понимаете?.. Нету!.. Она вшивается только при категорическом условии. Если вы окончательно поняли, что вы больной человек. Если вы отдаете себе в этом отчет. И то — готовиться надо три месяца…
Пепелков в ответ на все это твердил только одно — что он больше не будет пить…
Игорь Павлович опять подошел к нему вплотную, положил на затылок руку, отвел слегка назад голову и тяжело заглянул в глаза. У Пепелкова на лбу выступил пот.
— Вы должны хорошо запомнить мои слова, — начал Игорь Павлович с расстановкой. — Нас трое: вы, я и ваша болезнь… О д н о м у мне с в а м и д в у м я не справиться… Если вы мне поможете, в м е с т е мы ее одолеем!
Это не был сеанс гипноза, это было просто внушение, но Веня почувствовал, что его словно бы обволакивает туманом.
— Полный отказ от всего спиртного… Запомните это: до конца жизни!.. Полный отказ!..
Наконец Игорь Павлович подошел к своему столу, сел за него и, достав из кармана платок, промокнул лоб и шею.
— Главное верить, что болезнь излечима, — сказал он теперь уже спокойным, будничным тоном. — Это главное… А пока начнем все сначала… Завтра — первый укол…
Над вершинами небольшого соснового леса, что начинался тут же, неподалеку, за домами микрорайона, солнце слабо светило сквозь редкие облака. В прогретом воздухе пахло ранней сиренью.
Пепелков возвращался с работы домой скорее задумчивый, чем усталый. Бумагу возить стало легче: в цехе наконец-то починили электрокар. У него, как выяснилось, не работало подъемное устройство: маслопровод был засорен.
Теперь-то что: подъезжаешь неторопливо, подводишь грузовую площадку под стол с бумагой, нажал кнопку — и готово: стол поднят. И везешь помаленьку, сигналя нерасторопным. Только вот жалко — не в каждый лифт влезает электрокар по габаритам…
Пепелков шел по набережной, поглядывая на байдарочников, готовившихся к летней регате. Ему тоже предстояло подумать о том, куда девать свободное время. Раньше он занимался то в гребном клубе, то в шахматной секции… Он вздохнул и остановился у парапета. Раньше, как говорится, все было…
Первая восьмерка, оторвавшись на полтора корпуса от соперников, прошла финишную черту, отмеченную красными буйками, и сушила весла. Пепелков с завистью глядел на крепких потных парней в алых майках. Парни смеялись, выразительно жестикулировали, словно и не было только что многоминутной напряженной борьбы. «Со старта ушел, а к финишу не явился, — определил Пепелков свое теперешнее положение. — А еще точнее — дерьмо в проруби, так же болтаюсь», — заключил он и продолжил свой вечерний маршрут.
Хотелось курить, а сигарет не было. Он забежал в павильон, который находился напротив его парадной. Гастрономов он теперь избегал, потому что табак и вино находились в одном отделе, и возле прилавка всегда была опасность натолкнуться на кого-нибудь из прежних лихих знакомцев.
Оставался павильон.
Эта была современная двухэтажная постройка из стекла и бетона. Огромные витрины, украшенные соломенными фигурками в сомбреро, яркими коробками гаванских сигар, портсигарами, зажигалками, янтарными мундштучками, светильники, искусно вмонтированные в узенькие простенки — все было просто и притягательно. Одним словом, не хочешь, а зайдешь.
Внутри пошевеливалась небольшая очередь, которая продвигалась довольно быстро. Пепелков купил про запас десять пачек «Балтийских» и отошел к стеклянной стене, чтобы спокойно распихать сигареты по всем карманам. Отсюда хорошо видны были парадная, лужа перед ней и несколько вечных старушек, сидящих неподалеку на низкой деревянной скамейке. «Старухи, старухи — сторуки, стоухи», — вспомнились ему тотчас же стихи, услышанные недавно в мансарде. «Тоже работа, — сказал себе Пепелков. — Сидят целый день, зубы точат… Шеи так и поворачивают за каждым, кто мимо проходит…»
Тут его внимание привлекла машина — синие «Жигули», подкатившие к самой парадной. Водитель плавно затормозил, чтобы не обрызгать старушек, выключил мотор и открыл дверцу. Пепелков вздрогнул, мгновенно узнав его. Этот высокий, ладный мужчина, в замшевом пиджаке и потертых фирменных джинсах, был не кто иной, как Александр Николаевич Жохов. «Каким это, интересно, ветром?» — подумал Пепелков замирая. Он, разумеется, сразу же вспомнил их новогоднюю встречу, свой скандал в доме благополучного братца Анны, и на душе у него стало муторно.
Жохов тем временем обошел машину, высоко поднимая ноги, и широким жестом распахнул правую заднюю дверцу.
Тут Пепелкова чуть не хватил удар…
Он и не заметил вначале никаких пассажиров на заднем сиденье этого комфортабельного чуда прогресса, венца природы. А между тем из «Жигулей» осторожно, чтобы не угодить в лужу и не замочить обуви, выползала потихонечку вся семья Пепелкова — Аленка, Павлик и Анна…
Пепелков стоял от них в каких-нибудь десяти шагах, за стеклом, как парализованный молнией. Он стоял и тупо смотрел, как Жохов всем троим пожимает галантно руки. С другой стороны за этим же самым действом остолбенело следили шесть старух в двенадцать очей. Вене было совершенно ясно, что после молнии по всем правилам небесной механики должен последовать неминуемый гром.
Значит, так, прикидывал Пепелков. Значит, подхожу. «Здравствуйте». — «Здравствуйте». Сразу резко — в поддых… А когда он согнется, снизу — коленкой по подбородку… Или нет: лучше двумя сложенными руками — по позвоночнику… Он падает. Гонг!.. Тут я приподнимаю двумя пальцами шляпу и молча удаляюсь в сторону леса…
Где-то за кадром в его сознании явственно слышался голос ведущего этого короткометражного фильма, артиста Гердта: «Да, товарищи, плохо, когда мужик пьет… Но когда баба гуляет, это уж вы меня извините…»
Жохов между тем помахал всем ручкой, сел в машину и укатил. Анна с детьми спокойно прошла мимо старушек и скрылась в парадной. И вдруг Пепелкову, словно в каком-то кошмарном сне, показалось, что эта обычная стандартная дверь отделила от него семью навсегда.
После этой короткой эффектной сценки Пепелков, по всем законам среднего фильма, действительно «удалился в сторону леса». Он бродил там без всякой цели часа полтора, иногда присаживался на скамейки, во множестве натыканные там и сям, и курил. Поневоле бросалось в глаза: почти у каждой скамейки — множество вдавленных в землю окурков и бутылочных пробок всех сортов и калибров. Господи, где теперь только не встретишь их?.. Разве что на Северном полюсе.
Постепенно он остывал.
В самом деле, чего завелся?.. Час назад он звонил жене на работу, разговаривал с ней. Анна была в своем машбюро и уже собиралась домой… Ну, допустим, пошла, забрала детей, в магазин забежала… Вон у нее и сумка с продуктами руку оттягивала. Ну, и встретил их где-то по дороге Жохов этот, подвез… Чего тут такого? Да и дети довольны были: в кои веки прокатились в машине… Что они видят со мной-то, какие радости?.. В цирке ни разу не были, черт побери!.. Сейчас бы вот тоже — мог взять их, погулять с ними по лесу. Анна бы спокойно обед приготовила…
И тут как бы в упрек Пепелкову, что не взял он с собою детей, с маленькой сосенки соскользнула вниз худенькая рыжая белка. Она перебежала дорожку почти у самых ног Пепелкова. Хвост был раза в полтора длиннее ее тщедушного тельца. От досады и умиления даже слезы навернулись ему на глаза. Все вокруг запрыгало, закачалось. Но он быстро взял себя в руки. «Водка плачет», — говорила в подобных случаях Марья Кузьминична.
Нежность к семье заполонила вдруг Пепелкова. Надо же, думал он, крутимся, бьемся, мучаем друг друга, ищем смысл жизни… А он простой — в продолжении рода… Такое же, как у всего живого, рождение, рост и расцвет… А потом в свой час, — зрелость, плодоношение… Новые ростки набирать будут силу, а твой удел неизбежный — увядание и уход. Миллиарды лет до тебя, миллиарды после тебя… А живем зачастую, как будто только что с дерева слезли…
Он усмехнулся, вспомнив, как лихо подкатила к его парадной машина с женой и детьми… Вот он — дополнительный стимул, о котором так часто толковал Игорь Павлович Пеликанов: боязнь потерять семью… Многих, говорят, это еще останавливает…
Ну что ж, всему свой удел… Время разбрасывать камни и время собирать камни. Только не надо никому давать никаких слов. Надо просто жить и помнить о детях. Надо карабкаться на эту высоченную стеклянную гору, не жалея ногтей.
«Домой!» — скомандовал сам себе Пепелков. Он повернулся и пошел через нахмуренный лес, не разбирая дороги. Вечер уже окутывал город фиолетовой полупрозрачной дымкой. Вокруг было пустынно и тихо.
В том году сушь стояла великая на земле, и ночь, сменившая день, не приносила живой прохлады изможденному, притихшему миру…
Лес горел по округе на много верст. Алый дым лежал на озере сонном, лопались ветки в бору от могучего жара, на болоте кипящем кричала оторопевшая выпь.
Заюшка серый с выводком своим беспокойным убежал за крутую гору, лось ушел с опаленным боком, оглядываясь то и дело на родимое пепелище, птица улетела, надсадно крича, и медведь прохромал по бегущей к реке тропинке.
Лес горел, падая и открывая пространство…
Солнце казалось рыжим сквозь душную пелену. И преследовал и тревожил душу всего живого равнодушный, нарастающий гул раздвигавшего свои границы огня.
Помертвела, почернела земля. Мертвый час наступил в природе… Сотни лет полыхал на этом месте зеленый сочный ковер с яркими пятнами диких лесных цветов, и кузнечики развешивали по дымящимся от цветочной пыльцы полянам тонкие ниточки серебряных своих чудных песен. Чувствуя, ощущая нутром все это, начинал верить лесной прохожий целебной силе травы, и березке, и вязу дикому, бросающему орешки на середину троп, и видел белку, уронившую желтое тельце свое вниз, вдоль ствола, и многое, от чего кружилась вдруг голова и током проходило по телу ясное ощущение голубой страны, лежащей вокруг вдаль и вдаль — далеко, до самой линии горизонта.
И вот теперь — всё… Грязь и топь… И тишина… И пусто в округе. Ни травинки и ни листочка. Дерево не скрипнет, птица не прокричит. Тихо на земле. Мертвый час…
Годы пройдут, прежде чем выбросит земля через горький слой пепла новые побеги живой травы, прежде чем зашумит на рассвете листва и вернутся птицы. Затянется, зарастет с годами шершавый рубец… Но пока стоит этот мир, пока солнце льет с высоты скользящий свой свет, будет помнить ошарашенная округа эту брешь, эту черную паузу, этот мертвый час своей жизни.
Будет помнить…
Проснувшись наутро, механизатор Семен Кочергин долго лежал, глядя на оклеенную голубыми обоями стену. С похмелья ныло все тело и казалось, только повернись, сердце выпрыгнет из груди или, надорвавшись стучать, остановится.
— Вера, Верка… — боясь пошевелиться, слабым голосом позвал Семен. Жена не отвечала, и он вспомнил, как вчера поносил ее самыми позорными словами, а потом, когда она волокла его домой, кажется, разбил ей нос не то губы. Куда бил, он не помнил, но кровь была, потому что, когда бил, на щеку ему брызнуло что-то липкое и теплое. Кровь, не иначе.
Семен еще раз на всякий случай позвал:
— Ве-е-ерка… — Но в доме было тихо.
«К теще упорола…» — подумал Кочергин беззлобно и даже с одобрением — с похмелья он бывал добр и чувствовал виноватость.
Лежать было тяжело. Семен знал, что надо пересилить себя, встать, залить капустным рассолом внутренний жар, сходить на речку, искупаться в студеной воде и уж тогда наведаться к сельмагу, где всегда можно опохмелиться.
Кочергин осторожно перевернулся на спину и почувствовал, как выше поясницы заныли почки. Вчера пили много: и водку, и краснуху, и пиво, так что тяжкое похмелье было понятным. Сам он вообще-то предпочитал водку с кислой капустой на закуску. Водку он мог пить долго и помногу и болеть не так сильно. А вот уж когда намешаешь, тогда… Семен собрался с силами и сел.
Перед кроватью стояла на коленях жена, Вера. Семен даже удивился — кричал, звал, а она вот тебе: стоит на коленях как перед иконой. Дура! Это бога можно молитвами пронять, а его, Семенов, организм в настоящее время больше к рассолу расположен, а уж если б сто грамм и жменю капусты — совсем хорошо.
Семен укоризненно поцокал языком, мол, э-э-эх ты, жена называется, могла бы и не взбрыкивать, когда муж словно колода неподвижная. Вылечи сначала, а потом свои цирки устраивай. Но жена не ответила на его укоризненное цоканье, она стояла, низко опустив голову, молчала. Семен почесал спину и, нагнувшись, толкнул жену в плечо:
— Э-э…
Вера завалилась на бок, но не упала, и Семен увидел, что от шеи жены к спинке кровати идет какая-то веревочка.
— Э-э… Ты че это? — спросил он, поднял лицо жены за подбородок и замер: жена смотрела на него остановившимся неживым взглядом, язык ее вывалился, разбитое опухшее лицо было синюшно мертво.
— Ава-ва… — начал было Семен и вдруг закричал: — А-а-а! Верка!
Мать Веры — древняя Капитолина Кайгородова — хоронила дочь сама. В день смерти дочери забрала ее в свой скособочившийся домишко, и Вера провела в нем положенные ей три ночи, отсюда ее, обряженную в белое коленкоровое платье, понесли на сельский погост.
Гроб несли шестеро колхозных трактористов, когда-то учившихся с Верой, за ними шла Капитолина, суровая и покорная судьбе, за ней — колонной — все село. В середине колонны местные музыканты — скрипач, гармонист и барабанщик — играли похоронный марш.
Лишних слов на кладбище не говорили. Председатель колхоза Мирон Козырев сказал, что Вера была хорошей безотказной работницей, умной самостоятельной женщиной и пусть земля ей будет пухом. Потом дали время матери проститься с дочерью. У Капитолины и слез-то уж не было давно, такая старая. Говорили, что Веру она родила в пятьдесят восемь лет. Мать застыла у гроба, низко склонившись над дочерью, потом обвела помутневшими от времени и горя глазами односельчан и сказала:
— Не дай вам бог пережить детей своих… — и сухими морщинистыми пальцами прикрыла лицо. Ее подняли с коленей и отвели в сторону.
Гроб заколотили и на полотенцах опустили в яму. Все притихли.
Стукнул о крышку первый ком земли, и эхо глухого удара заметалось над степью и улетело к полуденному солнцу.
И голубые небеса будто бы провисли над одинокой и какой-то грубой, сиротливой среди всеобщей жизни и летнего цветения глинистой могилой, пахнущей сыростью и смертью.
И в тот момент, когда женщины утирали слезы, а мужчины скорбно помрачнели, раздалась на кладбище разухабистая песня:
Все повернулись. На большом мраморном кубе-надгробии, сбоку которого были надписи: «Хорунжий Оренбургского казачьего войска, кавалер ордена Святого Георгия Зиновий Евграфович Кочергин (1872—1920)» и «Упокой, господи, душу раба своего», качаясь, размахивая руками и заламывая голову, плясал пьяный Семен Кочергин.
Все онемели, и только Мирон Козырев, широко шагая через могилы, пошел к Кочергину. Семен плясать и петь перестал, присел и умиленно уставился на председателя.
— Ты что же делаешь-то, Семен, а? Свел жену в могилу, и еще тебе мало, пришел, орешь как ополоумевший, кино строишь, а? Люди же на тебя смотрят, ты глянь им в глаза, людям-то…
— Мирон! — Пьяный Кочергин скривился. — Председатель! Мешаю я вам, а? Чего ж вы раньше ко мне не подступили, общественность? Ну?! А я вот сейчас отсюда всех вас, как из шланги… Всех! — Кочергин выпрямился и, покачиваясь, стал расстегивать брюки.
Козырев беспомощно оглянулся. Было бы неловко тащить Сеньку с этого мраморного куба-памятника, но что-то надо делать. И тут вперед выступила Капитолина.
— Что ж ты, Сенька, своего деда память топчешь? Ты глянь-ко, куда залез. Дед — он тебя замучит, как ты мою Верку, ох! Он тебя изведет!
Семен перестал паясничать, выпрямился: качаясь, он потоптался на мраморной глыбе, будто желая убедиться в ее крепости, и неожиданно смиренно махнул рукой:
— Ладно уж… Уйду, глаза бы на вас на глядели.
Зиновия Евграфовича Кочергина привезли в станицу, откуда он ушел солдатом в начале первой мировой войны, только в 1921 году. Привезли, мертвого, почти тайком не то из Киргиз-кайсацкой степи, не то из-под Шадринска. Казаки, сопровождавшие тело, за день выдолбили в мерзлой земле неровную яму, быстро забросали землей покойника и исчезли. Поговаривали, что Кочергин был атаманом какой-то банды… Поговорили и быстро забыли, потому что власть в станице в то время менялась часто. Вспомнили о нем лишь опять при белых, когда приехал в станицу какой-то генерал с командой и привез мраморный куб-памятник. «Видимо, большим человеком у белых был покойник», — решили станичники да и опять забыли о покойнике.
Сын Зиновия Евграфовича — Александр Зиновьевич — на второй мировой войне стал кавалером двух орденов солдатской Славы, но после войны не зажился. В 1949 году, когда у него родился сын Семен, Александр Зиновьевич скончался от старых ран.
Сенька рос хилым парнишечкой, но в шестидесятые годы, на удивление всем, стал поправляться и вырос в справного молодца. А из армии вернулся уж совсем заматеревшим сильным парнем. И всем он удался — и работящ, и смел, и красив, да вот беда — пил. Покойница мать его, бывало, говорила:
— Не садись, сынок, на белую лошадь, страшный бег у нее, голову себе разобьешь…
Но Сенька только отмахивался.
— Ладно, мам… Че мы там с ребятами и выпили… — шутил. — Труд из обезьяны человека сделал, водка превратила его в животное на четырех ногах, а похмелье опять вернуло человеческий облик! Ха-ха-ха!
И шел Семен к дружкам опохмеляться.
И смирилась мать. Многие пили на селе, забыв себя. Многие. Минули те добрые времена, когда отцы и деды держали своих сыновей и внуков в жесткой узде, не позволяли баловать. Да и кому требовать, если за три войны на селе из старших остались одни старухи. А Сенька-то, считай, безотцовщина… Но чуяло материнское сердце не будет ничего доброго, раз молодые к винцу приохотились. Ох, не будет…
Запой продолжался почти месяц. Семен не мог остановиться, не хотел. Однажды ночью он неожиданно проснулся. Кто-то на него смотрел. Этот взгляд, пронзительный и жестокий, потряс его, заставил съежиться и вдавиться в стену. Взгляд был злобен и беспощаден. Семен нутром ощущал его и, казалось, даже слышал дыхание кого-то стоящего возле постели. Кочергин ждал удара, и предчувствие боли заполнило все его существо, заставило громко забиться сердце, по телу побежали мурашки, и Семену вдруг стало сладко и весело на душе: вот оно, сейчас будут бить… за Верку бить… Убьют или только покалечат? — мыслил он спокойно, не паниковал, потому что давно знал и ждал — придет возмездие за жену, неминуемо придет.
Но никто его не трогал. В комнате было тихо, но вот кто-то вздохнул и поперхнулся. Семен осторожно покосился. Рядом никого не было. Опять кто-то вздохнул, Семен машинально натянул одеяло до глаз, и тут… приготовились бить часы… Кочергин усмехнулся: старые часы всегда перед тем как бить словно бы горло прочищали… Стал считать: раз, два, три… Три часа ночи.
Он осторожно встал и, неизвестно от кого таясь, скользнул к двери. Дверь была заперта на крючок. Прокрался вдоль окон. Все шпингалеты были в гнездах, и в комнате стояла кисло пахнущая перегаром духота.
Семен прошел на кухню, зачерпнул ковш воды, вернулся в комнату и застыл в дверях. Освещаемый лунным синеватым светом, смотрел на него с портрета дед Зиновий Евграфович, хорунжий Оренбургского казачьего войска, кавалер ордена Святого Георгия.
Что-то подкатилось к горлу. Семен закашлялся, из ковша выплеснулась на босые ноги вода. Он испугался и удивился, но потом понял — дрожат руки, попытался успокоить себя, шагнул к портрету и, сглотнув, выдохнул:
— Че? Че смотришь, старая белогвардейская кляча? — и, вспомнив слова матери о белой лошади, усмехнулся: — Брыкаешься?
Дед сидел рядом с пальмой в кадушке. Смотрел недобро и растерянно, будто затаилась в душе его злоба лютая, и сам он этой злобе дивился. Семен внимательно рассмотрел портрет. Затем снял рамку и, содрав заднюю картонную стенку, вынул фотографию. Внизу, заслоненная рамкой, была надпись:
«Родному сыну Александре на долгую вечную память. Скоро я помру, сын, чую, убитый буду. Вырасти тебе без меня, помни: мать береги пуще глазу и казачью нашу честь. Меня лихом не поминай, не видал я тебя, но люблю. Род наш не позорь. Тятька твой Зиновий Евграфович Кочергин. Из ставки главнокомандующего писано…»
Семен, смутно понимая смысл послания, помотал головой и догадался: дед был при Колчаке. Подумал: «Во, белая сволочь… «казачью нашу честь»…»
На столе стояла недопитая бутылка водки. Семен разлил ее в два стакана, прислонил фотографию деда к пустой бутылке, поставил рядом один из стаканов и сел.
— Ну, давай выпьем, Зиновий Евграфович… — Семен усмехнулся, поднял стакан, чокнулся. — Твое здоровье, хорунжий.
Водочное приторное тепло согрело и успокоило желудок, расслабило мышцы, и Семен оживился. Он подмигнул фотографии и, макнув палец в водку, провел по усам деда.
— А-а… стерва… по усам текло, а в рот не попало? Ха-ха-ха!
Дед смотрел прямо ему в глаза, и Семену показалось, что лицо его перестало быть злым и удивленным, усы деда будто бы повисли, и в глазах затаилась горькая усмешка.
— Не любишь… ох, не любишь… — Семен провел пальцем по лицу деда. — Морда.
Налил себе еще водки и выпил:
— Че смотришь, душегуб… А ведь и я твое семя… Такой же… Ты виноват во всем, ты. Э-эх… — Семен заплакал, размазывая пьяные слезы по лицу. — Я же лучший механизатор в селе, а жену свою в могилу свел. Ну, свел! — Он с вызовом мутно уставился в глаза Зиновия Евграфовича, но не выдержал и отвел глаза в сторону. А что это за бардак?
В углу комнаты плясали чертенята, какие-то грязно-зеленые, они прыгали по комнате, а один залез на шифоньер и оттуда бесстыдно поливал своих братьев.
Кочергин схватил пустую бутылку и запустил ею в чертей, от этого они еще больше развеселились. Один запрыгнул ему на плечо и, обняв за шею, стал гладить по голове. Второй сел рядом с фотографией и длинным кривым ногтем принялся выковыривать у деда глаза. Семен смахнул черта с плеча и хотел схватить второго, но промахнулся и вдруг, будто очнувшись, увидел, что держит в руках стакан, который наполнил для деда. В стакане покачивалась и звала, словно бездонный омут, прозрачная, тяжелая, на вид синеватая жидкость. Он выдохнул, выпил, и опять заскакали, запрыгали черти. Стали лезть в рот, в ноздри, в глаза, драть за волосы Семен поначалу отмахивался от них добродушно, словно от не в меру разыгравшихся детей, потом испугался, вскочил и закружился по комнате. Черти были везде. Он хватал и сразу по двое, по трое и расшвыривал по углам, но они лезли из-под кровати, выпрыгивали из-под шифоньера. Они сидели на фотографии улыбающегося отца, рвали с его груди ордена Славы и разбрасывали по полу, а ордена снова появлялись на отцовской гимнастерке, хотя уже весь пол был усыпан ими. Они блестели, переливались, хрустели, когда Семен наступал на них, не понимая, что это осколки бутылки, которые ранят его ноги до крови. Он не чувствовал боли.
Им овладела пьяная слабость, беспомощность, но, покачиваясь, махая руками, боясь наступить на чертей — все же какие-никакие, а животные, — он вырвался на кухню, схватил ведро и вылил на себя всю воду. В голове прояснилось, и он понял вдруг, что черти — это обман, никаких чертей нет.
— Допился, — сказал Семен и, сев на лавку, сжал голову руками. — Допился.
Но все-таки, боясь, что черти появятся вновь, он осторожно открывал крышку погреба, где у него стояли брага и бочка с квашеной капустой.
Он спустился вниз, на ощупь включил свет и, взяв из бочки горсть капусты, стал есть. Он хрустел капустой и уже вполне осмысленно осматривал подпол. Наткнулся взглядом на бутыль с брагой, бросил остатки капусты назад в бочку, вытер руки о трусы и, обняв бутыль, полез наверх. Все равно жизнь была кончена, и никто, даже он сам, не мог оправдать его перед миром.
Брагу он пил кружкой. Глотал жадно, и вонючая, противно сладкая жидкость стекала по подбородку на голую грудь.
Выпив подряд три кружки, огляделся. Чертей не было, но в углу стоял дед, из раны на его голове вытекала медленная, тягучая струйка черной крови.
Семен долго, пристально смотрел на деда, прищуривая то один, то другой глаз, потом встал и, вытянув перед собой руки, как незрячий, покачиваясь, пошел на видение. Он уперся руками в стенку, стукнул кулаком по обоям и, еле ворочая во рту ставшим вдруг большим и неповоротливым языком, сказал:
— Ну-у, видишь, тебя нет, ты подох, а я живой… И че ты ко мне привязался? Оба мы кровопийцы.
— Не трогай… — сказал кто-то, и Семен, повернувшись, увидел сидящих за столом отца и деда. Оба они были примерно одних лет, у обоих блестели на груди награды. Семен провел рукой по голой груди, по слипшимся от сладкой браги волосам и сплюнул:
— Тьфу! Не надо скулить, отцы. Не надо на меня собак спущать. Я последний из вашего, — он усмехнулся, — казачьего рода… Вот он я! Могу и трусы снять, чтоб совсем голым показаться, в чем мать родила… — и он было начал снимать трусы, но отец стукнул по столу кулаком.
— Сенька!
— Че Сенька… че Сенька… — Семен встал на колени. — Вот я — Сенька Кочергин. Что же вы, лаяться пришли? А я вас живьем ни разу не видел! И не сметь!.. на меня стучать, покойники! — И тут он почувствовал, что кто-то несмело трогает его за большой палец правой ноги. Он глянул вниз и увидел какое-то странное величиной с кролика существо, похожее на жабу. Эта «жаба» большим влажным ртом несмело цапала его палец и почмокивала от удовольствия.
— Брысь! — Семен ткнул «жабу» в нос, и она отскочила. — Это вы ее подпустили! — закричал он на отца с дедом. — Вы! Верку вам жалко, да? Да она, змея, бесплодная была. Пять лет с ней прожили, а детей не было! А!
— …И Веру, Семен, тоже. — Отец с горечью и болью посмотрел на деда. — А детей тебе и не надо было бы иметь. Зачем нам внуки, если они тебе уподобятся. Кто нас-то простит?
— Вас?! Вас… — Кочергин-младший вроде бы и хотел задуматься, но решительно тряхнул головой, с вызовом, с норовом: — Не ты ли, отец, до войны-то небось стыдился своего отца, да тебя же носом в его белогвардейщину тыкали. Тыкали?! Тебя жив комсомол-то не хотели принимать. Он понатворил, тебе аукалось, а мне вот и откликнулось.
В глазах Зиновия Евграфовича неожиданно возник блеск, слезы ли, ярость ли высветила зрачки. Он глубоко вздохнул, и на груди тихонько звякнули кресты.
— Пойми, Семен, если можешь, пойми. Ведь меня же в бою… брат сродный, Константин, который после войны молоко от своих детей тебе, сироте, носил…
— Молчи уж! — Семен потянулся. — Крестоносец.
— Я честно воевал, и когда с австрияками, и в гражданскую… За мою Россию, родину. Именно мою, тебе ее не навязываю. И Александр вот воевал за Россию. У каждого понятия свои, а Родина для всех — мать общая, и, — Зиновий Евграфович потянулся рукой через стол к Семенову лицу, — не трогай ни кресты мои, ни ордена отца. Они кровью политы. Ты же не память нашу, не жену убил и детей, которые могли быть, ты… Родину ты пропил, а без нее тебя на этом свете уже нет, ни матери у тебя, ни деда, ни отца, ни жены, ни детей, никого нет… да что там говорить!
Александр Зиновьевич ладонью закрыл лицо и сквозь пальцы глухо добавил:
— А ведь я так ждал тебя, сына, так любил.
— Ты должен умереть, — сказал дед. — В нашем роду таких не было.
— Че ты говоришь?! Ты че болтаешь, старый хрен! Отец, отец, скажи ему!
Александр Зиновьевич сидел, поникнув головой, потом глянул Семену в глаза и кивнул:
— Да. Не позорь нас, на этой земле таким, как ты, места нет.
— Нет уж! Хрен вам! — орал, корчась в пьяных судорогах, Семен.
Он вскочил с коленей и кинулся в дверь, слыша, как позади, шлепая по полу перепончатыми лапами, прыгает «жаба». Сорвал крючок и бросился на улицу.
Он бежал по пустынному селу навстречу восходящему солнцу, веря, что свет спасет, что «жаба» отстанет, испугавшись солнца. Возле фермы упал на кучу навоза, «жаба» догнала его и опять, схватив погано-влажным ртом большой палец ноги, чмокая, принялась сосать его.
Семен стал судорожно разбрасывать навоз, пытаясь зарыться, спрятаться, и вдруг по рукам его поползли маленькие юркие змейки. Он стал хватать их и давить, но они ползли и ползли. Он закричал и не услышал себя.
Утром его нашел сторож фермы. Извалявшийся в навозе, полуголый Семен держал в руках по мертвому ужонку. Он раскопал гнездо ужей, которые любят откладывать яйца в теплых местах.
Врач установил, что Кочергин умер от разрыва сердца.
Похоронили его в самом дальнем, пустынном углу кладбища. И забыли.
Только Капитолина, мать Веры, навещая дочь, всегда доходила и до его маленького деревянного памятника. Стояла некоторое время, говорила: «Ни в деда, ни в отца… Родился человеком, умер хорьком, чтоб тебя на том свете мать не встретила… тяжело ей с таким сыночком встретиться будет…»
Старая была Капитолина, многое в жизни повидала, и не было в ее душе злобы, а была лишь усталость и застарелая боль, которая сродни высохшему листу — шуршит еще, но принадлежит уже не цветущему миру, а черной, как людское горе, вечной земле…
Вовку С. в ЛТП отправляют. Допрыгался. Уже и комиссию прошел, и документы участковый забрал. Всё. Страшно стало Вовке. Нервы не выдержали. Перебрался он через шоссе в дачный поселок на старую дачу двоюродного дядьки по материнской линии. Без разрешения, конечно. Сковырнул замочек — и живет. Ноябрь, на даче колотун. Но Вовка с утра закоулками-переулками, чтобы Панков-участковый не засек, в магазин проберется, быстренько отоварится и — юрк опять к себе на дачу. В тряпье завернется и винцо попивает. Кое-что из вещей, которые дядя в город не захватил, Вовка уже загнал. Кое-что еще загнать можно. Хорошо Вовке на даче! А вчера у магазина повстречал он Борьку Киселева, которого все зовут Киселем, — тоже с утра у магазина ошивается. Кисель в последнее время крестиками промышляет. Где-то научился изготовлять их из проволоки-нержавейки, да так здорово — по три рубля за штуку с руками оторвут! Тем и живет, еще и на винишко перепадает. Вот Кисель и сообщил, что уже и на даче Вовку выследили, завтра часиков в девять брать будут. Что делать? Взял Вовка три «бомбы» азербайджанского по ноль семь, две вчера принял, одну на утро оставил. Вот и пьет утром в тоске и одиночестве. Страшно Вовке, скоро девять, трясет его, мысли путаются, а как допил, вдруг отпустило, хоть и знает он, что ненадолго, но повеселел, вздохнул полной грудью, распрямился даже. И пришла в голову мысль — как же все-таки всех перехитрить. Мысль до того понравилась Вовке, что он тут же, превозмогая себя, поднялся и, за стенки держась, вышел в сени, окинул взглядом довольно высокую и крутую лестницу на чердак, чертыхнулся в адрес дядьки, который выстроил такую лестницу высокую, крутую, и, не раздумывая, на первую ступенечку поднялся. Присел, отдышался и, уже на четвереньках, так понадежнее, на вторую перебрался. Ступенечки широкие, влажные, потемневшие, кое-где по углам пыль скопилась за много лет, а кое-где, наоборот — с крыши капало, — подгнили, в общем, ненадежные. Запросто загреметь можно…
— Ну, отдохнули, — бормочет он, — пойдем дальше… вот так… вот так… Владимир Константинович… потихоньку, полегоньку… на бок… на бочок… теперь на колено… ручками упремся… еще немного… еще чуть-чуть… уф!.. н-ну… у-уф! Сердце обрывается, весь по́том так и покроешься, нет здоровья. Да и откуда ему взяться, здоровью-то? Сегодня утром я посчитал — выходит, пью уже семнадцать дней. Или девятнадцать все же? Ну, не важно. Если среда — то семнадцать, а если пятница, тогда девятнадцать. Да. Надо как-то выбираться. А тяжело! Если б кто знал, как тяжело. Очень. А было время, когда я не понимал, как это можно страдать с похмелья. Неужели было?! Конечно. Думал, что притворяются люди, придумывают повод для продолжения пьянки. За компанию лишь и присоединялся к похмеляющимся. Ради бравады юношеской — тоже хотелось мужчиной казаться. И еще — чтобы других не обидеть. Матушка, помнится, говаривала частенько: «Вовка наш жалостлив, рубаху с себя снимет да отдаст!»
А еще я думаю — мне всегда нравилось посидеть в компании, поговорить, я — общительный человек, одиночества не любил. Вот что тогда было важным. В общем-то, если откровенно, пока сам с похмелья не стал страдать, в водке я не видел ничего приятного. Притворялся, что приятно пить, — это правда, а на самом деле воротило с нее. В техникуме я спортом занимался. Хе-хе-хе… Спортсмен! Мастер… по бутыльболу… Ну, что? Еще на одну ступенечку переберемся? Торопиться не будем, время есть, раньше десяти, я думаю, они сюда не заявятся, я все рассчитал. Сейчас на чердаке хорошо, солнце, свежий ветер, голуби, поди, воркуют… Что-то такое похожее было, когда попал после техникума по распределению на Дальний Восток. Да, много света, солнца, проветренности во всем мире и… парочки по скамейкам воркуют, завидовал. Назначили меня прорабом участка. Неожиданно после голодноватого студенчества появилось сразу много денег. Рабочие на «вы» называют. А главное — самостоятельность, масштаб, объекты на сотни тысяч. Работа нравилась, даже увлекала. Помнится, я даже стыдился этого увлечения работою, все казалось мне, что я своим увлечением как-то оскорбляю более старших товарищей. В них же я подмечал некоторое пренебрежение к делу. И старался хотя бы внешне походить на них. Поэтому только и от выпивок не отказывался, когда звали. Хотя и шел на них с тяжелым чувством.
А пьянки следовали одна за другой! В первое время меня поражало: работать-то когда?! С аванса, с получки, с премии, со сдачи объекта, по случаю дня рождения, праздников, с выговора, с награды ли, в субботу обязательно, в понедельник — тоже. Месяца через два-три обнаружил я, что если не каждый день, то через день — пьян! Отказаться как-то неудобно, скажут: «Молодой, загордился, выделиться хочет перед начальством!» Ну и идешь к столу, даже руки потираешь, как опытный пьяница. Идешь и думаешь: «Рюмку-другую, чтоб только не обидеть хороших людей — и в общежитие, почитать что-нибудь». В техникуме я очень любил читать. Всего Диккенса прочел и этого… как его, ну… Флобера. И наших, помнится, читал, Грина, например, или Чехова, Бабеля тоже любил. До сих пор из Конармии помнится… «Крошили мы шляхту по-за Белой Церковью. Крошили вдосталь, аж деревья гнулись…» Все читать меня тогда тянуло… Ан нет — одну, другую рюмку выпьешь, третью примешь, ну и пошло-поехало! У кого-то обязательно деньги найдутся, кто-то куда-то смотается на машине, и вот уж и привезли — гуляй до утра! А утром на работу. Сидишь на разнарядке, носом клюешь. С похмелья не страдал, а вот спать хотелось.
Ну вот, с год-то так я еще держался, справлялся на два фронта. Денег, правда, уже не хватало. Да и каких тут денег хватит?! Вот и бегаешь в бухгалтерию за авансом, выдумываешь разные предлоги. Помню, шапку спрячешь за пазуху, а мороз! Зайдешь, так, мол, и так — холодно, шапку не мешало бы приобрести, дайте полсотенки на шапку. Ну, посмеются в бухгалтерии, там в основном женщины были, да и дадут, выпишут. А Мишка-нормировщик уже шепчет: «Я сейчас, занимай столик». Тот Мишка приехал к нам откуда-то в командировку и все собирался назад уехать, стул даже не брал, сидел на чемодане, спился совсем, сипеть стал и всем говорил, что он вот-вот уезжает, сколько ж можно на чемодане сидеть!
Ну что ж, дальше — больше, и стал я уже фиктивные наряды подписывать: денег-то никак не хватало. Мастер у меня оказался пройдохой. Любой дефицит достанет, дай только наличными. Вот и пошли наряды, теперь деньги у нас всегда были. Что-то доставали, что то обмывали. Так с год тянулось. Прогулы, естественно, пошли, выговоры — простые, строгие и с последним предупреждением. Один объект комиссия вообще не приняла. Ну потом, конечно, был вытрезвитель, товарищеский суд — перевели на три месяца в подсобники… Давай-ка, Владимир Константинович, еще на одну ступенечку передвинемся повыше… вот так… вот так… сзади себя локотком обопремся и… фу-ты, пылища-то какая! Десять лет, поди, не мыли здесь… во-о… хо-ро… Уф!.. У-у-уф! Да-а-а… а на чердаке сейчас благодать, солнце бьет через все щели, опилки под ногами — солнце их нагрело — пахнут вкусно! И голуби у слухового окна чистят перышки… А сердце как колотится. Да-а… никуда ты теперь не годишься, Владимир Константинович, теперь с неделю надо в себя приходить, вот так-то сразу теперь не остановишься, тормоза спускать теперь надо постепенно. Если бы возможности позволяли, по-хорошему-то дня два надо сухое вино пить, потом два дня — пиво, потом уж день — рассол, а потом уж — банька и чай. Вот как надо, если б все путем, как у людей! Но где там — в десять придут. Правда, до десяти еще есть время — вполне достаточно.
Ну-с… перевели, значит, меня в рабочие, а я, представьте себе, даже обрадовался. Меня уж самого тяготила такая жизнь. Да и стыдно было, когда разбирали на товарищеском суде. Человек триста в зале, и все на тебя одного смотрят! Работал я в бригаде каменщиков, мне там нравилось. Во-первых, не надо было ни о чем думать, во-вторых, клади себе кирпич потихоньку да клади. Первое время я, конечно, медленно работал, выложу ряда два-три и скорее отвесом проверяю — ровно ли. Ну, а потом освоился, и дело пошло. Через два месяца разряд повысили, да я и сам видел — действительно неплохо получалось. Срок кончился, начальник вызвал, спрашивает:
«Ну, как? Будем дальше работать или нет?»
«А как же, — отвечаю, — будем, конечно».
«Пить будешь?»
«Нет, — говорю, — завязал».
А какое «нет»! Друзья уже ждут за воротами — отметить такое дело. Так и дальше пошло. Поосторожнее просто стал, на глаза старался пьяным не попадаться. Но уже мнение обо мне было неважное. На другие участки переводили. Начальник часто вызывал. «Если бы, — говорил мне, — ты не был молодым специалистом, давно бы выгнал тебя!»
Два с половиной года я как-то кое-как дотянул и поехал сразу на шесть месяцев в отпуск к матушке в деревню. Матушка очень обрадовалась, дня три гуляли по случаю моего появления. Потом уж и кончать вроде бы надо, а я остановиться никак не могу. Неделю пью, вторую, друзья уже появились. Да не друзья — собутыльники, конечно. Деревня — сало, самогон чуть ли не в каждом доме. Каждый вечер я в стельку. Посмотрела матушка на меня, посмотрела и говорит: «Женить тебя надо, Вовка, обязательно! Вот в чем дело. По твоей жизни, по твоим заработкам тебя женить обязательно надо!» — «А что, — отвечаю, — я не прочь, да на ком?» — «А вот у Юзека, у свата, аж четыре дочки — выбирай любую!»
Встал я утром. А что, думаю, дай-ка схожу к Юзеку, он мужик ничего. Взял бутылку, пошел… Короче, через неделю сыграли свадьбу со средней Юзековой дочкой, Валей. Она хозяйственная такая, молодая, симпатичная и очень трудолюбивая. Да у них, у Юзеков, все в семье трудолюбивые. И решил я на Дальний Восток не возвращаться. Начать новую жизнь. Послал запрос в отдел кадров, документы мне прислали, и подались мы с Валей в Казахстан, в Караганду. Там у Юзека был какой-то дальний родственник в шахтстрое. Устроились неплохо. Сначала комнату снимали у одного казаха, гостеприимные люди эти казахи! Даже жаль было от них уезжать, когда квартиру дали. Так вот… Ну, что — еще одну ступенечку одолеем? Или отдохнем? Да нет, потихоньку будем наверх все же выбираться, а то тут пыльно, полумрак, отсырелость какая-то, кошками воняет. Давай, Владимир Константинович, давай, дорогой. Вот так, вот так — чем выше, гляжу я, тем ты царапаешься лучше, вон уже и солнечное пятно видать…
Сперва-то мы с Валей ладно жили. Я пил вначале немного, гораздо меньше, чем когда жил один. Ну, под воскресенье там бутылочку возьмешь или с получки, ну, из баньки там идешь, всегда ж прихватишь что-то. Но ведь не на улице, не под забором, а вместе с Валей сядем вечерком, телевизор включим, сидим-попиваем… А вернее, я ее за вечер сам и уговорю, потому что Валя могла выпить рюмку — не больше. В воскресенье пивца возьмешь, так и протянешь, бывало, выходные-то. А вот в другие вечера скучновато, поговорить-то нам почему-то вдруг не о чем стало. Ей о моих делах скучно было слушать, а мне — о ее. О том, что купить она собирается в квартиру да как обставить ее, где детскую кроватку поставим, как ребенка назовем. Мне-то, помнится, было все равно, как назвать, а вот фигура у нее тогда сильно изменилась. К худшему, естественно. Пятна по лицу пошли… вообще всяческие неудобства начались. Да это все, конечно, ничего, а вот поговорить по вечерам действительно не о чем стало. И тянулись, тянулись те вечера. Слушаю, слушаю ее о том, что купим, да куда поставим, да какие, обои нынче в моде… слушаю, слушаю, да и скажу: «А пройдусь-ка я, Валюха, перед сном, воздухом подышу. Не возражаешь?» Спокойно так скажу, как бы даже и в раздумье. А сам — на вокзал, дом-то наш как раз рядом был, а там буфет в ресторане, стаканчик пропустишь — и домой, на боковую. Короче, опять друзья появились. Собутыльники, разумеется. Стали в гости приходить, с бутылкой конечно. Курили, правда, не на кухне, в коридор выходили. Вале ведь вреден был дым. Но вообще-то она всегда гостям была рада, она у меня гостеприимная, что есть — все на стол. Да у них, у Юзеков, вся семья гостеприимная, н-да…
Н-да… Что же там дальше-то было?.. Да, я видел, что она им нравится, я же говорил, что она симпатичная. Особенно, я увидел, что Круглову она нравится. Дружок у меня там появился такой, Круглов. Ну так вот, я, когда их вдвоем оставлял, а сам в магазин за бутылкой бегал, боялся чего-то. Все время бегом поэтому и бегал, чтоб побыстрее вернуться. А возвращаясь назад, обязательно в окно загляну (у нас первый этаж был) — как у них там, все ли в порядке? Потому что Круглов тот был не женат и бабник большой. Ну, что ж потом было? Да, стал все больше времени с этим Кругловым проводить. Но и с другими, разумеется, тоже. Добирался домой в час, а то и в два ночи. Но все это пока не очень отражалось на нашей жизни. Утром все вычищено, выглажено было у меня. Завтрак готов. Хоть тяжело — иду на работу. Как-нибудь до обеда перебьешься, а в обед можно пива кружки две-три выпить и до вечера дотянуть. А вечером, когда деньги есть, в ресторане мы с Кругловым сидим. А если нет денег, то так — возьмем с Кругловым пару бутылок, едем к нему в общежитие. Летом одно время повадились, посидев пару часиков в кафе и выпив при этом, разумеется, изрядно, уходить не расплатившись. И ведь каким-то образом сходило, не попались ни разу. А тут и Вале срок подошел в декрет идти, поехала рожать к себе в село, вернее, самолетом полетела. А телеграммы о том, что благополучно долетела, дня два-три почему-то все не было. Мы с Кругловым ее отлет отметили, и тут меня, в пьяном настроении естественно, охватила дикая мысль, что не долетела она — оттого и телеграммы нет. И она, думаю, разбилась, и не родившийся еще ребенок.
Вот так и сидел я и жаловался на судьбу Круглову, а Круглов как мог успокаивал. «Может, — говорил он, — еще и не совсем разбились, может, как-нибудь все же долетели и телеграмма вскорости все объяснит, а?» А я ему на это говорил, что, мол, нет — чего уж там, и так все ясно: если б долетела, давно бы телеграмма была, третий день уже. И запили мы по-настоящему, так мне Валю было жаль, да и Круглову жаль ее тоже было, я сам слезы у него на глазах видел. И так, помнится, нам хорошо было горевать, что потом, когда пришла телеграмма о том, что Валя долетела благополучно, я вроде бы не очень и обрадовался, то есть остановиться было уже трудно. Так как-то весь закручинился-затуманился, запил и уже не понимал, кого мне больше и жаль: себя ли, Валю ли…
В общем, с размахом стали пить после ее отъезда. Да и скучно мне было после ее отъезда, я уже привык к ней как-то. И если теперь выпадал какой-то вечерок без выпивки, сразу так пусто, одиноко становилось, ни к чему душа не лежит. Слоняешься из угла в угол, ну а выпьешь, вроде и разойдешься, и опять все прекрасно. Тут меня обратно перевели в рабочие. Списал я, значит, материалов больше, чем надо, вот и перевели. Почти каждый месяц это делал, и ничего. На что-то пить каждый день надо. То ресторан, то кафе, то домой ко мне едем — почти каждый божий день… что-нибудь да сорганизуем. Как говорится, бьешься-бьешься, а к вечеру напьешься! Ну, а тут влип.
Бросили на низовку. Каменщиком я могу, теперь плитку научился класть. И начали мы потихоньку с Кругловым ходить халтурить, он в сантехнике немного соображал. Хотя у него профессия горного техника была. Пока не спился. И получалось: у нас каждый день калым — то десятка, то двадцатка. Я, например, так научился класть плитку на казеиновом клее — пальчики оближешь! Наперебой ведь приглашали. Да вообще-то и правда — чисто у меня получалось. Какой-нибудь хозяйке кухню выложишь, самому уходить неохота. А если уж честно, мне своими руками что-то делать нравилось больше, чем распоряжения другим отдавать. Я, наверное, не честолюбивый человек. Я люблю перед работой сесть, посидеть, сигарету выкурить, прикинуть все, что и как, насчет предстоящей работы: какая такая будет стенка, откуда плитку я начну класть, бордюрчик как пройдет, чтоб все, значит, красиво получалось. Чтобы мне самому нравилось — это для меня главное. Что там потом заплатят, угостят, накормят — это само собой, а главное, чтоб самому работа нравилась. Как приятно потом после хорошей работы помыть руки, вытереть чистым полотенцем, которое сама хозяйка тебе подаст, и не спеша пройти к столу. А там, скажем, борщец со сметаною дымится-курится, я без первого, например, не могу. Ну, и к борщу стоит все, что полагается. Хорошо это с полстаканчика вплеснуть в себя с устатку, и хлебать борщ со свежим хлебом, и чуять, как разливается тепло и сытость по всем телу, — хорошо поработал!
Но обычно на этом все не кончается. Идешь, а в кармане у тебя десятка, а то и двадцатка. Настроение хорошее, сейчас бы в самый раз отдохнуть, да ведь деньги в кармане. Жгут! И ведь что самое интересное: обязательно кого-нибудь да встретишь! А если на улице не встретишь, зайди в шашлычную, там уж обязательно встретишь. Бутылка, другая… Ну, и как домой добрался, утром, само собой, не помнишь, голова трещит, тошно, а на работу надо. Тут основное — до работы добраться, встать, значит. А там-то на свежем воздухе, конечно, разойдешься, кладешь стенку, кирпич мастерком подправляешь, раствор лишний убираешь. В общем, когда работа есть, незаметно и до обеда дотянешь, хуже, когда раствор не завезут или еще что. Тут и покуришь, и потреплешься: кто там вчера чего, кто там как вчера добирался, кого жена привела, кто сам «на бровях» дошел. А время без работы все равно медленно идет, куришь-куришь, а все еще полдесятого только. Попробуй тут дотяни до обеда. Ну и начинаешь, конечно, соображать: «По рваному, что ли?» А желающие всегда найдутся. И уже кто-то в магазин побежал. Вот так…
В общем, в марте Валя родила Олю, Мы с ней заранее договорились, если дочь, назвать в честь Валиной мамы — Ольги Матвеевны — тоже Олей. Пришла телеграмма, а у меня, как назло, ни копейки! Чтоб хоть какой-то подарочек послать. Я ведь, если честно, за все декретные месяцы и послал-то ей рублей сорок всего. Да и то с квартальной премии. Как подумаю, бывало, так себя сволочью и обзову. Мы с Валей решили, пусть до осени они побудут в деревне, пусть дочь немного окрепнет. Ну, так и жили: они — там, я — тут, в Караганде. Я уже решил, как они приедут — всё, завязываю!
Так, значит… Лето пришло, они еще не приехали — фрукты самые, овощи пошли, жаль было, действительно, из деревни в такое время уезжать. Написали, что побудут до осени. Я-то, конечно, скучал, но согласился, что так для всех будет лучше. В общем, почти год без жены прожил. Было нелегко год прожить. Но из трехсот шестидесяти пяти дней триста я уж точно засыпал отключившись — по причине принятия полной нормы. А норма в то время не то что сейчас была у меня — тысяча двести граммов водки. Я то есть что хочу сказать, что, по существу-то, за этот год не так уж и много было вечеров, когда я уж слишком-то тосковал по ней. В общем, жил неплохо. И работа шла помаленьку, ни шатко ни валко, но шла все же, и без ЧП. Начальство даже предлагало опять вернуться в мастера. Но мне, по правде, уже не очень и хотелось.
Осень незаметно подошла. Можно бы им и приехать уже ко мне. Но у меня в ноябре отпуск. И я решил, что поеду к ним на Октябрьские праздники в отпуск. Она мне еще писала, чтобы я хотя бы в селе появился трезвый, потом, мол, пей сколько хочешь, но «только трезвый приедь!». Но мне и самому хотелось доехать трезвым, появиться перед ними в человеческом виде. Тем более что в дальнейшем я твердо решил, что если совсем сразу и не брошу, то, по крайней мере, выпивать буду лишь по праздникам и по дням рождения. Хотя, конечно, лучше б совсем бросить. Получил я отпускные за два года, премию, зарплату — что-то около тысячи набралось. Купил всем подарки. Матери — отрез на платье. Теще — кофту вязаную, тестю — кожаную кепку, а Вале — платок настоящий оренбургский. Дочке — игрушек разных. И бегом, чтоб ни с кем не встретиться, прямо на вокзал. Бутылку я с собой взял. Сяду, думаю, в поезд, вся суматоха позади, и тут поем и выпью с устатку, стакан, не больше, — и на боковую. А утром опять поем и выпью — стакан. Так и доеду. Ан нет! Свинья, как говорится, всегда грязь найдет. Стакан я выпил — это правда. А потом думаю: «Что же дальше делать?» Попутчики какие-то неинтересные, все больше бабки с мешками. На полку вроде рановато. В окно глядеть? Чего она будет стоять до утра? Взял и допил. А как допил, в вагон-ресторан, само собой, направился. Ну а уж дальше что было — четко и не помню. Проводников поил всю дорогу, официанток. Подарки раздарил… Короче, когда поезд остановился на нашей станции, проводники, спасибо им, вынесли меня на перрон и положили и чемодан рядом поставили. Спасибо им. Поезд у нас на минуту всего-то и останавливается, свистнул, ушел, а я лежу на перроне, встать не могу, но все вижу, все понимаю. Юзек-старший стоит — вижу, Ольга Матвеевна, матушка — ну, одним словом, все родичи, а впереди Валя с дочкой на руках. Все смотрят, а у Вали на глазах слезы выступили. Тут я себе самое страшное слово дал: «Больше в рот — ни капли!» Ну, слово давать, сами понимаете, легче, чем выполнять. После отпуска вернулись мы в Караганду, и все пошло по-старому. Дочь мы, правда, не взяли. Ольга Матвеевна уговаривала нас ее оставить. Сказала, воздух у нас в Караганде плохой. А дочь немного прихварывала. А может, возьми мы дочь, все по-другому бы у нас сложилось? Кто знает, кто знает…
А так приехали мы одни, и скоро мне опять по вечерам скучновато с Валей стало. О чем говорить? О тряпках, обоях, картошке на зиму — сколько ж можно?! И я говорил, берясь за шапку: «Пройтись, что ли, перед сном?» А Валя уже кричала надрывным криком: «Опять припрешься на карачках! — И еще кричала: — Смотри, не пущу, так и знай!»
В общем, и еще года два так жили. То ругались, когда добирался я до дому или не добирался — ночевал у Круглова в общежитии. То мирились, и она меня отмывала, отчищала, утром к завтраку будила. Я ведь ее жалел всегда, всегда из ресторана что-нибудь да везу ей — то цыпленка табака, то антрекот какой-нибудь заверну в газету. Шляпу, бывало, потеряю, руки все в кровь собью, а цыпленка табака довезу. Раздумаешься о ней в ресторане, и так, бывало, жаль ее, бедную, — ну, до слез. Ну и возьмешь ей что-нибудь, в салфетку завернешь. Это ее всегда трогало, вернее, она от этого быстрее отходила, переставала ругаться и начинала меня приводить в порядок… воды там ночью подаст или еще что.
Но потом мне все тяжелее было отходить от пьянок. Возраст уже к тридцати приближался, давал знать. И вот однажды мы с Кругловым (опохмелиться было не на что) взяли зимнее мое пальто и поехали на толкучку. Пальто было совсем новое, в магазине стоило сто восемьдесят рублей. Воротник — серый каракуль. Нравилось мне пальто. И Вале нравилось. Мне еще и потому не хотелось его продавать, что оно ей нравилось. Но делать было нечего, трясло нас с похмелья так сильно, что мы поехали. Завернули пальто в газету и поехали. На толкучке Круглов, накинув пальто на себя поверх плаща, так как дело было весной, пошел, а я остался в сторонке стоять. Решили за него рублей сто взять, все ж оно сто восемьдесят стоило. Но никто за него почему-то больше двадцати пяти рублей не давал. Потом один мужик хотел дать сорок, но мы ему чем-то показались подозрительными, потребовал паспорт показать. Не ехать же обратно за паспортом через весь город, да и выпить хотелось поскорее, во рту все пересохло! Так за двадцать пять и отдали да в тот же вечер и пропили. Потом костюм таким точно способом ушел. Меня уж к тому времени выгнали из шахтстроя, так что денег не было. В общем, когда однажды Валя заглянула в шкаф, она так и ахнула. Я уже и за ее вещички принялся, Конечно же был большой скандал, конечно же отныне Круглова и на порог ни ногой! А мне завязать — раз и навсегда. Вот на каких условиях мы помирились. Заперла она меня и с моими документами поехала куда-то меня на работу устраивать. И устроила! Вот жена! Работа была разъездная. И сначала мне даже нравилась. Я по месяцу не бывал в Караганде, дружков прежних по месяцу не видел. И в командировках первое время не пил вовсе. Как-то люди все новые вокруг, да и на колесах — мы с холодильниками разъезжали по всей стране. А потом как-то освоился, что-то раз обмыли, другой… еще какая-то выгода подфартила, ну и пошло. И пошло, пошло… да еще как пошло-то! На колесах оно еще лучше. Там, в этих холодильниках, такие комбинаторы оказались — всему научили: где что взять подешевле, где продать подороже — в общем, живые деньги всегда были. И ведь что главное: все равно не хватало! Я, помню, заявление написал, чтобы зарплату жене переводили, а мне бы одни командировочные давали, так ведь все равно не помогло — пил в долг, а когда возвращался, все равно приходилось отдавать. Еще год так прошел, и Валя ушла от меня. К другому.
В общем-то, наверное, правильно сделала, что же жизнь свою калечить, она же еще молодая. И все-таки трудно мне было это перенести. Я ее любил. Я как раз ехал из Петрозаводска. Недели три ее не видел, соскучился, даже букет на вокзале подвернулся — купил. Взбежал одним махом на три ступенечки — у нас же первый этаж — и я в квартире, а там записка: так, мол, и так — нам надо расстаться, я так больше не могу, уезжаю с одним хорошим человеком в город Пермь. Если будешь высылать на воспитание дочки — хорошо, а если нет — то и так не пропадем, обойдемся. Меня это все так ошеломило. До этого у нас и разговора не было о том, чтобы разойтись из-за моих пьянок. И вот на тебе! Я даже думаю, поставь она вопрос ребром, я бы, может быть, действительно бросил пить. Потому что, повторяю, любил ее очень. А слово «Пермь» потом с год не мог слышать. Как услышу, так все во мне и оборвется. Хотя она в Перми не много нажила. Через некоторое время, узнал я, вернулась к матери в деревню одна. Даже письмо потом присылала: давай, мол, опять сойдемся, чего меж своими не бывает, дочь ведь у нас как-никак. Но только я к этому времени уже перегорел. Напиши она мне такое письмо не через год, а через месяц, я бы ей все простил. А через год — не-е, не смог. Я ее любил. Я даже целый год в кино не ходил, чтобы случайно не увидеть там историю, похожую на нашу. Вот до чего уж дошло. До того я это все ярко себе представлять начал, как у нее, у моей жены, значит, теперь все с этим, другим, происходит, что говорят они друг другу при этом, ну, в общем, все как представишь, как схватишься за голову — ой-ё-ёй! — как огнем охваченная голова становится. И если срочно не выпить, а вернее, не напиться до бессознательности, не знаю, что б и было тогда. Вот тут-то я уж стал пить по-настоящему, до этого цветочки были, а теперь ягодки. Квартиру сменил, не мог в той. В другой дом перебрался, на пятый этаж. Друзья у меня теперь завелись самые разнообразные, но, конечно, все — «выпить не любят». И пропил я с ними все, что мог. В квартире один спальный мешок остался да раскладушка. Да на балконе вместо цветов лук рос, так что закусить всегда было чем.
Ключ от квартиры всегда перед дверью под ковриком лежал. Чтобы всегда ко мне прийти можно было. Ну и шли, конечно. И Круглов, и другие, и те, кого вообще первый раз в жизни видел. Проснешься, а в комнате неизвестные люди, черт знает откуда, как, чего. А-а-а, думаешь, ладно, главное ведь выпить, а уж потом разберемся, что к чему. Некоторые с женщинами приходили, кто на час, кто на ночь. Иногда приду, а у меня изнутри закрыто, стучусь — не пускают. В собственную квартиру! Так я как в таких случаях приспособился — вылезу на крышу, повисну на карнизе и прыгаю к себе на балкон. Карниз — беда — далеко выступал, можно было запросто промахнуться. Ну, пьяный, пьяный, а соображаешь и начнешь раскачиваться туда-сюда — и гоп-ля-ля, да и угадаешь к себе на балкон. Соседи меня парашютистом прозвали. А в общем-то, я ни разу не промахнулся. А на балконе у меня спальник был, заберешься в него, даже в комнату не входя, и гуд бай… Вот так… да… ну, что ж… Да, а меня уже выгнали из ремконторы, я после холодильников туда устроился, но проработал немного, месяца полтора-два. Запил по-черному, когда Валя меня покинула. Уже стал и одсколончик пробовать, но по-настоящему еще не втянулся. Все же я не совсем еще опустился, подрабатывал изредка на разгрузке вагонов, станция-то рядом. Иногда я запирался и никого к себе не пускал. Когда были деньги, покупал несколько бутылок водки и запирался.
Я одну бутылку обязательно привязывал на веревку и спускал со своего балкона на соседний, подо мной. Когда водка кончалась, я всегда мог вытянуть свой НЗ за веревочку и с удовольствием выпить. Там подо мной жила одна молодая женщина, так что я был спокоен — бутылка будет в сохранности. Звали ее Тамара Гезий. Были у нее правильные черты лица и большие зеленые глаза. Был у нее всегда очень острый гастрит — она только молоко пила. И к ней ходил очень хороший непьющий парень — Сережа Кондаков. Они должны были вот-вот пожениться. Так что за свою бутылку я был вдвойне спокоен. Да, а еще эта Гезий любила классическую музыку. И вот они ее часами слушали с Сережей Кондаковым. А я пьяный лежу обычно на балконе, на звезды гляжу и слушаю тоже. У меня с Гезий этой что-то вроде дружбы со временем образовалось, уж очень мы были разными людьми. Сережа Кондаков ничего не имел против, он вообще был очень положительный парень, я прямо-таки радовался за них. Не курил он, не пил, всегда рубль одолжит, если пропадаешь. Ну, так вот я даже разработал целую систему сигнализации стуков по батарее парового отопления. «Здравствуй!», «Как дела?», «Хлеб есть?» и так далее. «Спокойной ночи» было. В общем, целый разговор можно было вести. Наши перестукивания всегда удивляли моих собутыльников. Они прямо-таки приходили в изумление, тем более их поражала сама Гезий, когда я придумывал какой-нибудь повод, чтоб показалась она сама…
Э-э-э… чего-то засиделся ты, Владимир Константинович, пора, брат, пора на следующую ступенечку, да и знобко здесь, в полумраке. Давай, давай… вот так… за перильце, за перильце… не совсем еще сгнило?.. Вот… в-вот… гвоздь… вот так… хорошо… фу-у-у… хорошо… Теперь уж недалеко, уже побольше солнечного чердака я вижу над головой, а отсюда вид как из колодца, темно, холодно, а там сейчас хорошо, крыша уже, наверное, нагрелась…
Да-а-а… так что же дальше-то? А дальше стал я допиваться до чертиков. Уже стала мерещиться по углам всякая чертовщинка. С криком вскакивал и закрыть глаза боялся. Только закроешь, начинает вылезать из углов всякая нечисть, всего тебя опутывает волосатая какая-то мерзость, ну — не приведи господи! Стал тогда я так рассчитывать, чтоб напиваться до отключения, да чтоб еще и на утро граммов сто пятьдесят осталось. То есть две бутылки запасал на вечер, теперь уж меня граммов восемьсот мертвым укладывало, уже здоровье не то было.
На разгрузке вагонов я познакомился с Виктором, он лет на пять был меня постарше и работал слесарем-инструментальщиком, пока не спился окончательно. Жил он на квартире у одной пьяницы-старухи. Вернее, она не то чтобы уж совсем была старуха, а лет сорока, может, с небольшим. Но стра-ашная на вид от постоянного пьянства. И Виктор этот был тоже какой-то весь несвежий, что ли, затхлый. И развалюха, в которой они жили с хозяйкой, была такая же темная, заплесневелая, дыры заткнуты тряпьем, ящиками, картонками какими-то… От всего там исходил дух такой несвежий, что полчаса побудешь там и полуотравленный выходишь. И вот потихоньку стал я в себе обнаруживать такой же дух. И стало нравиться мне у Виктора, уютно даже у них показалось. Место, которое мне отвели за печкой на трех или четырех ящиках, прикрытых замусоленной телогрейкой, со временем стало мне тоже нравиться. Хорошо было зимой забираться туда пьяному. От порывов ветра, снега вся развалюха ходуном ходит, скрипит и стонет, а мне так хорошо за печкою, тепло, уютно — никто никогда меня здесь не найдет. Да и кому искать-то меня? Я даже писем ни от кого не получал. Ту зиму я совсем не работал. В свою квартиру на пятый этаж боялся и возвращаться, так как за несколько месяцев ничего не платил. Воровали мы с Виктором уголь на товарной станции, тем и топились, и кормились, а главное — поились. Потом однажды Виктор сказал, что приходил участковый, забрал документы, кончилась их вольная жизнь — в ЛТП оформляют обоих.
И пришлось мне их покинуть. С сожалением покидал. Какие бывали там уютные вечера! Как выползали из всех щелей такие же замшелые, как и мы. И садились все играть в лото на три карты. По пятачку с карты. Тесно так сидим друг к другу, ходики тикают, свет слабый, глаза у всех слезятся, голоса сиплые, а между тем всем нам очень хорошо — за стеной ветер, темень, снег…
Ну, так вот — ушел, а куда идти, не знаю. Забрел в парк. Там зимой пусто, хорошо. Только гляжу, в озере, в проруби, люди шевелятся — «моржи». Тут и меня как молнией пронзило: или — или. Или я стану «моржом» и начну новую жизнь, или все — конец мне. Когда они ушли, я подошел, разделся и полез в черную свинцовую воду. Обожгло, и сердце чуть не выскочило, было такое ощущение, что руки-ноги у меня отнялись. Но я кое-как вылез, надел что попало на мокрое тело и бегом побежал в свою квартиру. Там залез поскорее в ванну, нашел мочалку, кусок мыла и давай оттираться, отдраиваться! На другой день я был у проруби уже с полотенцем, как настоящий «морж». А через три дня работал уже подсобником на стройке, потом каменщиком, потом мастером с двухнедельным испытательным сроком. Купался каждый день, вернее — окунался. Я уже не боялся настоящих «моржей», которые сидели в проруби по пять, по десять минут. Они же, узнав, что я до этого вообще не купался, а сразу начал безо всякой подготовки, очень удивились. Оказывается, для этого существует целая система подготовки. Я не пил, пить нельзя, так как я — «морж». Это объяснил врач, который вел за нами наблюдение, даже писал кандидатскую диссертацию. Человек, оказывается, в состоянии опьянения переоценивает свои силы и может в проруби находиться гораздо дольше, чем разрешает его здоровье, отсюда простуды, отсюда болезни. У меня было теперь оправдание — не пить, я был несказанно доволен. Так я теперь и говорил всем, рад бы, да нельзя, «моржам» ведь действительно нельзя. И лыжи я достал из кладовки. Теперь до работы часиков в шесть сбегаешь на лыжах до проруби, окунешься, разотрешься — и домой, готовишь завтрак: мясо там жареное, яйца, кофе. И на работу. Весной перевели в прорабы. Друзья — прежние друзья! — не узнавали меня. Я сам не узнавал себя. Пришли как-то Виктор с хозяйкой, оформление в ЛТП затягивалось, они все еще проживали в своей развалюхе, ждали, говорили: уж скорее бы забирали их, что ли! Так надоело им все. Принесли, конечно, бутылку. Я же их встретил хорошо. Нажарил мяса, глазунью сделал, свежим луком посыпал. Они все ходили по квартире, и им, я видел, было как-то неуютно от чистоты, свежести, солнечности. У меня была солнечная сторона. На хозяйке была вытертая до кожи шубейка и муфта, изъеденная молью, она все куталась в шубейку, так неуютно ей было у меня. Глаза слезились, моргает от большого света, она вытирала их и все ахала оттого, что у меня такая хорошая квартира. А на Викторе была пожелтевшая в сундуке рубаха с потеками. Больше они у меня не были. Стали у меня денежки водиться, стал я кое-что покупать. Книги, магнитофон «Астра-2». Соседи приходили, просили иногда магнитофон на вечер по случаю каких-нибудь празднеств.
Компании исчезли. Вернее, они еще наезжали по инерции изредка, я встречал хлебом-солью, только сам не мог — «морж»! И так мне моя новая жизнь нравилась! Я и Гезий уговаривал купаться, она обещала подумать. Сережа Кондаков к ней по-прежнему ходил, они все еще не поженились. А она красивая была, глаза удлиненные, зеленые, но с какой-то сумрачностью, с какой-то злостью — гастрит ей не давал покоя, все время обострения были. Наверное, поэтому. Хотя в разговоре я ни разу не видел, чтоб она раздражалась.
Так вот, возвращаюсь однажды с лыжной прогулки вечером, а в подъезде знакомый парень из соседнего подъезда, как звать, позабыл, а вот жену его, армянку, помню, фамилия Марказьян, двое детей у них было, но все это не важно, а рядом стоит невысокая девушка в богатой норковой шубе. И вся искрится — шуба, черные волосы, глаза, снег летит, глаза сияют. В общем, они меня поджидают, чтоб попросить магнитофон, у них какое-то застолье организуется. Ну, поднялись ко мне, он меня познакомил с этой самой Галочкой. Она работала заведующей детским садом. Она в этой шубке, под падающим искрящимся снегом показалась мне довольно симпатичной. Лицо смуглое, волосы черные как смоль, а глаза ярко-синие. Правда, маленькие такие глаза, зато нос прямой, настоящий греческий. Отец ее и правда был грек, как я потом узнал, а мать русская. Ну, взяли они магнитофон, меня приглашают посидеть у них, все ведь знали, что я не пью, но просто посидеть обычно звали. И Галочка эта приглашала, голос у нее оказался со струной, так красиво вибрировал. Я взял и пошел. Они пили, пели, веселились, меня угощали свежими огурчиками. Это Галочка, оказывается, их где-то достала у себя в детском саду. Так вот мы с ней и познакомились и начался совершенно новый период в моей жизни.
В тот же вечер я поехал ее провожать. Она жила на другом конце города. В такси был полумрак, ночной город в огнях, от ее шубки веяло свежестью и теплотой. В общем, стали мы с ней ходить в кино и на концерты. А если не было ни кино, ни концертов, просто сидели у меня дома часов до одиннадцати, а потом я на такси вез ее на другой конец города. Она жила у старшей сестры, а вообще-то сама была из Краснодара — там у нее отец и мать. Так-то она была ничего, только уж больно нервная. Работа такая — с детьми. Тем более дети у нее были ослабленные какие-то, за это ей дополнительно доплачивали десятку, что ли. Она мне про это не раз говорила, про десятку-то. Ей было двадцать шесть лет, мне тридцать один уже. Она окончила педучилище, хотела даже в институт поступать, да не поступила. Привозила по вечерам иногда свежих огурчиков, иногда помидоров. Ну, чай согреем, попьем. Я частенько на кухне гантелями занимаюсь, она обычно сидит в это время на раскладушке, шапку меховую разглаживает, после снега приводит в порядок, у нее такая привычка была. Она вообще аккуратная была очень. Ну, сидим так да сидим, я взял однажды и сказал: «Давай поженимся». А она вдруг заплакала, к окну отошла и стала глядеть на железную дорогу. Я еще подумал: «Чего это она?» Тут она и говорит, что жених у нее был, летчик-испытатель, да разбился. Ну, я, конечно, говорю, что жаль, но что ж теперь-то делать. Теперь я буду, если она не возражает, разумеется.
Сели мы тут рядышком и стали обсуждать. Вернее, она уже все, оказывается, продумала. Во-первых, я подаю на развод, я ведь до сих пор еще не подавал. За зиму нас разведут, и весной мы с Галей распишемся. Во-вторых, высылать на ребенка мне лучше не как попало, а четко — одну четверть зарплаты. А то ведь я то месяцами не посылал, то, наоборот, отсылал все деньги, какие были. То есть у нас с женою была в силе как бы первая договоренность — могу высылать сколько совесть позволяет. Но тут я решил, что Галочка права, лучше высылать норму. Потом она сказала, что, если я ей позволю, она займется моим гардеробом, так как свой к свадьбе она давно приготовила. А для меня она уже прикинула на первых порах два костюма: один ежедневный, другой черный — к свадьбе, два пуловера: один китайский, другой еще какой-то, сестра ей обещала достать. Да, хозяйкой она оказалась расторопной очень, с такой не пропадешь. И стал я ей все деньги отдавать. И что ж вы думаете?! Через месяц костюм появился, через два — пальто, рубахи какие-то английские пошли, лакированные туфли. Друзей прежних, когда они однажды заявились, она вышвырнула из квартиры! Так что их и след простыл. Вот так Галочка! Я ею прямо-таки восхищался. И в то же время чего-то страшновато мне порою становилось, а чего страшновато — шут его знает.
В апреле у Галочки был день рождения. Поехали отмечать в ресторане. Она разрешила пригласить всех моих бывших друзей из общежития. Ну и гуляли так часов до одиннадцати. А на одиннадцать тридцать я такси вызвал, чтоб Галочку домой отвезти. Я не пил, конечно. Вернее, пил один боржом. Скучно мне было. Вокруг все пьяные, и Галочка выпила рюмки три-четыре по случаю дня рождения. Ну, ждем такси, уже расплатились за все. Скучновато, мои друзья допивают, доедают, а я пошел по телефону еще раз насчет такси позвонить. Тут подошла официантка знакомая, Светка. «Что-то, Вовочка, тебя давно не видно? — говорит. — Женился, что ли? Круглов рассказывал…» — «Может быть, — говорю, — тебе-то какая беда?» — «А ты посмотри, — говорит, — в каких я чулках хожу, — приподнимает юбку, смотрю — действительно, дырка на чулке, — и не стыдно тебе?» Я еще подумал про себя: «Мне-то чего стыдиться, я ведь с тобой не спал, иди к Круглову», — но взял и дал ей десять рублей, скучно мне было. Да и она пьяная была. Но нас обслуживала хорошо.
Ну, иду, значит, обратно к столу, а там за мое отсутствие друзья к Галочке пристают, просят, чтоб она мне разрешила по случаю такой даты, Галочкиного дня рождения, выпить за ее здоровье. Пить мне не хотелось, я очень устал от такого скучного вечера, посиди-ка трезвый в пьяной компании шесть часов кряду. Но вмешиваться не стал. Галочка тоже была выпимши и с улыбкою какого-то уже права на меня решала — выпить мне или нет. Хотя за все я ведь, разумеется, платил, да не в этом было дело, все же мы были еще не муж с женою. Но я не вмешивался. Трезво все это так оценил, и стало мне совсем скучно ото всей этой пустоты. Галочка решила жребий бросить — пить мне или не пить. А когда подбросили монетку, выпало пить. И тут я решил: ах так! Глянул на часы — одиннадцать пятнадцать, до закрытия пятнадцать минут. «Светка!» Она тут как тут. Это была очень расторопная официантка. За два года в ресторане купила себе кооперативную квартиру. «Две водки, два пива, и с собой столько же заверни, себе шоколадку!» Повторять ей не надо было. И через минуту я уже пил. За столом пошло веселье по новой. До закрытия я успел выпить и водку, и пиво, а в такси даже пытался Галочку обнять, но только обнять ее рук не хватало. Да еще и в шубе она была, да толкалась, говорила, что пьяный я. В общем, обиделся я, довез ее, развернулся — и в общежитие. И загулял! Там меня как родного встретили. Так мы и гуляли между общежитием и моей квартирой. А в квартире я находил записочки от Галочки, она бывала там по вечерам, но нас по вечерам там не было. А потом и у меня развернулись вовсю. Магнитофон хрипит, вино рекою льется, все мы пляшем и поем. У нас один сантехник был, цыган, так он цыганочку так плясал! Я думаю, у Гезий потолок обсыпался. Сунулась было Галочка к нам, но меня в туалет спрятали, а ее вежливенько выставили за дверь. К тому времени дверь уже сорвали с петель, так она приставленная просто к косяку стояла, но все равно. Мы гуляли вовсю. Я, помню, с балкона перегнулся, вернее, повис, зацепившись ногами, что-то Гезий все объяснял, почему у меня душа не лежит к Галочке, хотя она и хорошая. А Гезий со своего балкона глядит вверх на меня и улыбается и еще с шумом носом вдыхает воздух и быстро-быстро поводит пальчиком под своим носом: туда-сюда, туда-сюда. Мое раскачивающееся лицо висело совсем рядом с ее. С каким-то странным возбуждением глядела она и молча улыбалась. Может, ждала, не сорвусь ли я с пятого этажа… С Сережей Кондаковым она в то время еще не расписалась. А какой был парень хороший!
Все меня опять любят, уважают, все ужасно рады, что я к ним вернулся. Ну и разгулялись вовсю, магнитофон гремит. Иногда до утра не выключается. Особенно почему-то полюбилась эта — «Ах, люблю цыганочку, а она замуж вышла!». И тут, бывало, мне всегда вспомнится, что Галочка-то замуж не вышла и уж теперь наверняка за меня не выйдет. И ее было так жаль, и себя, и жениха ее разбившегося, и все вместе со мной ее жалели, бедную. «А ну поехали к ней в детский сад! — кто-то крикнул. — Извинимся. Она человек хороший». «Извинимся, извинимся!» — все загалдели, загремели, за мной покатились по лестнице. Цыган с гармошкой, Круглов с мандолиной, я с бутылкой. Схватили два такси, набились все туда, человек десять, покатили. Приезжаем. Вывалились, в вестибюль зашли. «Галочку нам! — кричим. — Извиняться будем!» А сами запели, заиграли, цыган вприсядочку пошел. Гляжу, на лестнице показались воспитатели в белых халатах, тихий час там был как раз, детки выскакивать начали. Галочка тоже появилась. Я разглядел ее. Она — меня. И тут с ней плохо стало, она просто упала на ступеньки. Я сразу же закричал: «Все назад, в такси!» И мы умчались опять — допивать, догуливать.
Всё. После этого с Галочкой было покончено. Я лихорадочно заторопился покидать Караганду. Я боялся, что она вернется и все мне простит. Тогда уж мне было бы деваться некуда. Я через Круглова передал ей магнитофон и купил билет до Хабаровска. Только впопыхах потерял документы.
И остался я без денег, без друзей, без документов. На первых порах было трудно. Пить забыл. Есть было нечего. Я, правда, устроился на квартиру к какой-то женщине. Но работы не было, пока все не наладилось с документами. Как я там голодал! А рассказать о своем положении гордость не позволяла. Я так голодал, что почти ничего не соображал. Поэтому многие дни этого периода полностью вылетели из памяти. Хорошо лишь помню, как спускался в погреб, когда хозяйка уходила на ночное дежурство. Там у нее стояли горшочки с нутряным салом. Чтоб ложку сала набрать, мне приходилось соскребать его во многих горшках, чтоб незаметно было. Потом я набирал из мешочков в шкафу крупы. Отсыпал с полстакана и, чтоб было незаметно, встряхивал мешочки, взбивал их наподобие подушки, чтобы выглядели полными. Потом на керогазе варил я кашу и съедал ее, иногда полувареную, моментально. Так я немного заглушал голод и мог уснуть.
Дальше я не очень помню свою жизнь в течение лета, Какие-то подвалы, чердаки, распивание с подозрительными личностями в вокзальном туалете тройного одеколона. Совсем выпало из памяти, как удалось опять устроиться на стройку разнорабочим, как-то взяли без документов. Сначала раствор мешал, потом каменщиком перевели, койку дали в общежитии, адрес появился, письмишко от матушки пришло. Валя опять вышла замуж, на этот раз за какого-то из Баку, туда они и уехали. Дочку оставили у Ольги Матвеевны, осенью в школу пойдет. Я так и ахнул: «В школу уже!»
Я уже в одиночку полюбил пить. Возьму бутылку, выйду в тайгу, сяду на пенек и пью из горлышка. Сижу, пью, вздыхаю, а чего вздыхаю — и сам не знаю. С работы приду, ничего мне не хочется, даже помыться или переодеться. Только и думаю, где бы выпить. И ведь обязательно найдешь! Как ни бьешься, а к вечеру напьешься! Теперь у меня была постоянно какая-то внутренняя дрожь. Только, если выпьешь, и отпускало. Я было сунулся, как в Караганде, однажды в прорубь, но только до половины и долез.
Раз с похмелья сидел я на профсоюзном собрании и вдруг словно отключился и кто-то словно бы спрашивает меня, строго так спрашивает: «А ну, Владимир, отвечай! Второй закон Ньютона знаешь?!» Я, конечно, вскочил, кричу: эф равно эм на а! И тут же слышу хохот вокруг. Собрание же, на собрании же я, а не на экзамене. Испугался — такое впервые со мною было, да и неудобно. Ушел и тут же быстренько накатал заявление в бухгалтерию насчет пятидесяти рублей. В общем-то, мне десятка и была нужна, чтоб на пару бутылок, а пятьдесят дали — я верно рассчитал. Я так обрадовался! Скорей в магазин. В общем, через два дня в больнице оказался. Глюкозу кололи, витаминчики давали, внушали, что пить вредно и аморально. Точно я сам об этом не знаю! Ну, вернулся, устроили, конечно, товарищеский суд. «Позор для треста! Гнать таких!» До сих пор не могу привыкнуть, когда меня такими судами разбирают. Сто человек глядят на тебя во все глаза как на что-то… нечеловеческое. Потому что, несмотря ни на что, я думаю, во мне есть что-то и человеческое. Ну, после этого я совсем запил, и ночью мне в кровати уже что-то мерещиться начало. Словно кто-то сверху грозно говорит: «Вот он! Вот он — позор и несчастье нашего треста! — Я голову под подушку, а он: — Не прячься, не прячься, все равно вижу! — и наводит пистолет. — Позор! Таким не место! Таких к стенке!» Тут уж я не выдержал, сбросил подушку, одеяло и ворвался на третий этаж, там у нас все профсоюзные и комсомольские активисты проживали. Они меня в основном и чесали-чихвостили по очереди на собрании. Ну, распахнул дверь к ним в комнату, кричу: «Стреляйте! Нате!» — рубаху на груди рванул…
Так будто бы рассказывают. Сам я, конечно, ничего не помню, сам-то я думал, что все это мне снится в страшном сне. Ну, очнулся, естественно, уже в больнице, под капельницей. Под капельницей, между прочим, с похмелья очень быстро отходишь, дня через два я уже помогал врачам за больными ухаживать. Врачи меня полюбили и даже говорили, чтобы я отдохнул у них побольше. Процедурами особенно не мучили. Да я ведь и сам понимал, что все лечение в себе самом. Никто тебе бросить пить не поможет, если сам не поможешь. Я все думал, если б Валя тогда не ушла от меня, то я мог бы, пожалуй, бросить пить. Все же тогда я не пил по-настоящему. Баловался, кровь играла, весело пил, дурачился больше, из спортивного интереса. А теперь я уж остановиться не мог. Вышел из больницы, и опять, чтоб внутреннюю дрожь унять, надо было пить, пить, пить.
Уже водку почти что и не пил: одеколон, туалетную воду. Эх, хороша была вода туалетная — десять бутылок четыре рубля! Потом уже и на это денег не хватало. Политуру пил, зеленку, лак для окраски ногтей, жидкость от потливости ног — господи! — чего я только не пил! Все в ход шло, в чем хоть капля спиртного была. Паста, зубной порошок… Ведь не поверите, если скажу, что однажды кто-то брякнул, будто бы старая известка на спирту замешивается, так мы с Пашкой взяли ободрали штукатурку со стены, разболтали в воде и воду ту выпили. И смех, и грех!
Помню, раз под мостом спрятались с Пашкой от людей подальше и из ржавой банки пьем политуру и запиваем прямо из реки и ржавой же селедочкой заедаем. Над нами машины проносятся, люди туда-сюда ходят, а мы в полумраке сидим, от всех сокрытые, возле воды у засоренной речушки и пьем из ржавой банки и селедочкой вонючей закусываем.
Под этим мостом мы теперь частенько собирались с Пашкой. Он работал вначале главным инженером, но постепенно докатился до того, до чего и я. У нас уже там был стакан, мы его прятали за сваей на полочке. Ложка была, на всякий случай, если вдруг иногда у нас закуска объявится. Хорошо было нам сидеть в сумерках, а над головой машины проносятся, молчать и тихонько пьянеть. Пусть проносятся, сотрясая мост, над нашими головами машины, пускай бегут по своим делам люди, мы сидим, молчим, наливаем и наслаждаемся. Иногда спросит один:
— Ну как пошла?
— Ничего, — ответит другой, и опять сидим кейфуем.
Одним словом, вот так в Хабаровске и испортил желудок окончательно. Уже и до язвы дошло. Врачи посоветовали сменить район проживания. И вот я оказался здесь — в Московской области.
Тут мне сначала даже немного повезло. Послали строить для подсобного хозяйства комбината коровники, цементировать скотные дворы и прочее. Неделями не бывал я на объектах — и ничего, как-то все с рук сходило. А в прошлом году перевели на комбинат. Три раза уже разбирали на собраниях и судах товарищеских. Все нервы издергали! Такая тут шайка-лейка собралась в товарищеском суде во главе с Константой Спиридоновной, старой девой. Душа товарищеского суда! Так в стенгазете на Восьмое марта и написали — душа! Так вот они меня к принудлечению уже той зимой подводили. Пришлось слово дать, что сам стану в больницу ходить, всякую дрянь глотать. Но теперь все — не отвертеться мне!
А как у них руки чесались еще прошлой зимой меня упрятать на два года в ЛТП! И у Константы Спиридоновны, и у Марьи Ивановны — профорга нашего. И ведь что ты скажешь — тоже без семьи наш профорг, некуда девать, видно, силы. С какой яростью, с какой страстью меня спасать бросились! Дай волю — на два срока б меня упрятали. «Позор!.. Разложение!.. Деградация!..» О боже… да за что же мне такое наказание?! Я ведь и так еле живой! Я устал от всего! Я теперь, если не упьюсь вусмерть, не живу, а как будто все время еду по тряской дороге. Все время не ощущаю то одну, то другую часть тела. Только я не тело не ощущаю, а как бы не ощущаю больше целиком собственную натуру, душу свою, смысл свой.
Вот даже такой простой факт. Пока не давали мне места в общежитии, жил я в комнате мастера Колтунова, он уезжал на два месяца в отпуск к сестре в Ленинград и предложил пожить у него. Так вот однажды обнаруживаю себя сидящим в кресле и читающим чужие письма: жены Колтунова к нему. Я взял их в ящике стола и так спокойненько себе читаю. И тут я как будто включился — да ведь это же гадко чужие письма читать! Хотя помню прекрасно, за полчаса до этого, когда я их только обнаружил, у меня и мысли подобной не было, чего-то, какую-то часть своей души, где стыд, значит, я не ощущал, наоборот, помню, радовался. Я ведь сам-то писем от жены давно не получал… а мог бы, повернись все в жизни по-другому…
Очень часто в последнее время слышу матушкин голос: «Брось, Вова, опомнись, приезжай, сойдись с Валентиной, живите, дочь у вас». Все углы обсмотришь, откуда идет этот голос — страшно! Ивовых почек, ползающих по мне, я не боюсь. Я снимаю их с рук, с плеч, с груди горстями… как тараканов, и в помойное ведро спокойно выбрасываю. А вот голос! Эт-то да!.. Да ведь со всеми полузабытыми интонациями, со всеми матушкиными оттенками, особенностями — нет, такое не может просто показаться. Я месяца два тому назад очнулся в таком состоянии. Ну, думаю, все! Или я опохмелюсь, или помру! А ни ко-пей-ки! Еще вчера, пока пил, и друзья были, и деньги. Пока деньги есть, друзья будут. А вот когда нет ни копейки, поди займи попробуй хотя б на пиво. Все карманы перетряс — ничего! Осмотрел я свою комнату — все казенное, да и что загнать можно — простыни, полотенце? — так не война ведь! И чувствую: не выпью кружку пива — тяжелую, холодную, с белой пеной по краям — помру! И как представил только эту самую кружечку пива — тяжелую, холодную… как только представил, как погружаю в нее свои пересохшие губы, делаю огромный сладкий глоток, — так, верите ли, чуть не задохнулся! Наверное, о любовном поцелуе я так никогда не мечтал. Вытряхнул я все из своего походного рюкзака: носки, мятые рубахи… Гляжу — нож, хороший, охотничий, купил когда-то с рук с получки за десять рублей. Ну, схватил я его и к ларьку. Дворами, конечно, не дай бог — кто увидит! От любой машины шарахаешься — не начальство ли?! Кое-как до ларька добрался. Как раз мужики идут, губы вытирают, пива напились вволю. Я — ребята, нож возьмите, похмелиться надо. Один остановился — что просишь? Да хоть на кружку, говорю, пива. Ну, мужик на меня посмотрел только и взял мне три кружки. Я от счастья и слова не мог вымолвить. Ну, сейчас, думаю, смаковать буду! И что б вы думали, ставлю перед собой эти три кружечки, хватаю одну — залпом выпиваю. Хватаю вторую и чувствую — пить не могу! Вот она стоит, а я не могу. Ослаб сразу, по́том покрылся, ноги дрожат — не держат, но это все ерунда, а главное — пить не могу! Вот же она стоит передо мною — темная, холодненькая, с белой пеной по краям, край посолен, — а пить не могу! Что ты будешь делать! Так и поплелся я, братцы, восвояси, то есть обратно в общагу. Из второй кружки даже половину не отпил, а третья вообще осталась нетронутой. Как вспомню, до сих пор жалко. Не ножа, конечно, а этой полной кружки пива. Сюда бы ее сейчас… Впрочем, у меня сейчас дело посерьезнее. Давай-ка, брат, последнюю ступенечку преодолеем, вот так… и вот так… уже и голова на чердаке… уже скоро, скоро…
Ну, что ж, почти добрался. Да, с месяц, наверное, тому назад дали мне вагон продуктов, с которым я должен был выехать к бригаде в дальний район. Бригада уже там была. Да вот не выехал, не успел. Вышел из конторы в обед, еще и раздумывал, помню, — сегодня выехать или уж завтра с утра, с этим самым вагончиком продуктов. Подхожу к столовой, вижу, два парня считают мелочь, вижу — на бутылку не хватает. Поглядел, вроде неплохие парни. Ну и взял им бутылку — жалко, что ли… Короче, пили до ночи, а ночевать пошли ко мне в вагончик. Среди шпротов, бычков в томате и ящиков с яйцами. Утром обнаруживаю, что от аванса, от восьмидесяти рублей, копеек двадцать осталось. У парней тех, естественно, тоже ничего. Ну что же делать-то? Похмеляться-то надо! А вагон с продуктами на что? Ну и пошло, День пьем, другой пьем. Дней через восемь — десять стало в вагончике от продуктов посвободнее. Тут угрозу мы какую-то почувствовали — вернее, это я один почувствовал, так как ребята мои случайные исчезли, я даже и не заметил когда… А меня вот в ЛТП оформляют. Оформили уже. И тогда подался я сюда, к дядьке на дачу. Но и здесь уже разыскали: сегодня к девяти придут. Наверное, вместе с участковым и Вандышев будет — заместитель начальника. Вандышев всегда все похороны, все юбилеи устраивает. Это его хлебом не корми — дай только какое-нибудь мероприятие организовать. Ведь как строитель он нуль без палочки. И вот надо же! Есть такие люди, всю-то жизнь вместо дела занимаются общественными делами, а выгнать нельзя — не пьют они, не то что я.
И почему это хорошим людям так тяжело жить на белом свете?! Я не о себе, я тут вспомнил одного спившегося мастера из Львова. Где-то мы с ним в Сибири повстречались, и он мне всю ночь о баянах рассказывал. Как же он, братцы, понимал предмет этот! Непостижимо! Просто непостижимо! Он рассказывал, а я музыку его баянов слышал, ей-богу! И вот бросил все, что-то в Сибирь погнало, в бараки, в холод, в пьянство. Кашлял он всю ночь простуженно, плакал даже. За что же такая жизнь, я спрашиваю?!
А у меня сегодня голова четкая, ясная. Это у меня изредка бывает после больших запоев. После особенно сильных. Как будто от сильного удара все немеет, и все четко соображается, и ничего не беспокоит. Все онемеет перед страшной болью, которая придет позднее, часа через два. Нет, теперь уже раньше — через час, я думаю, через полчаса даже. Но только настоящие кошмары будут завтра. А завтра-то я буду дале-еко, завтра-то я буду в больнице, под капельницей — мне не страшно, я все рассчитал. Что? Съели?! Константа Спиридоновна! Не удалось вам речь обвинительную сказать, уж, наверное, заготовили, уж, наверное, ночь готовили, не спали. Что, Марья Ивановна, все подсчеты ваши насчет моей задолженности по профвзносам ко всем чертям собачьим полетели! Я уж о пропитых продуктах из вагончика и не говорю. Хотели пригвоздить меня к столбу, а я не дался! Да? Не удалось заклеймить! Я ведь вчера еще, когда в пьяной горячке метался, видел все ваши трезвые лица с поджатыми губами. А я больше не перенесу вашего негодного суда, слышите! Да я лучше в петлю!
И тут-то меня и осенило. Я все рассчитал — вот балка, веревку я выбрал потолще, чтоб не так больно шее было, ящик, когда его отброшу из-под ног — как раз: ноги сантиметров двадцать до пола не достанут. Минуту я спокойно могу выдержать без воздуха, я уже проверял. А вам сюда добираться пятнадцать ступенек, как раз пятнадцать секунд. Пусть еще пятнадцать секунд на всякие охи-ахи, когда вы увидите тело мое бездыханное в петле — ноги двадцать сантиметров до пола не достают. У меня в запасе еще целых полминуты остается. Так что успеете… из петли вынуть. Ну, и куда же меня? В больницу, конечно, под капельницу. Вы думали меня заклеймить, а я ушел. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Чу! Слышу, слышу сладкие голоса. А я вас не боюсь! Только трясется все. Когда меня вот так начинает трясти и все подпрыгивает перед глазами, мне кажется, что это не я рассыпаюсь на сто осколков, на сто мыслей одновременно, а это мир рассыпается, показывая мне одному свою жгучую тайну непрочности. Ибо все-то его видят прочным, надежным, верным. Ну, пора… поднимаются, скрипят ступенечки… Пора! Что б еще такое напоследок пожелать… Ой, куда ж это я лечу?! — и тут сразу хорошо, темно, покойно стало, славно так… Очнулся — участковый стоит: «Ага, — говорит, — глаза открыл, значит, все в порядке! Ну, брат, поднимайся, в ЛТП поедем…»
Это было в ноябре, еще в прошлом году, а в апреле я от Вовки письмо получил. Он писал, что хотел бы после выхода из ЛТП опять работать по специальности и хорошо бы опять в цех к Петру Ивановичу Гаврилову, но не знает, как с Гавриловым связаться, просил помочь. Еще писал, что никто к нему в ЛТП не приезжает, как к другим. К другим приезжают, а к нему — нет. И решил я съездить к нему: знакомы все ж не первый год, о чем-нибудь Вовку попросишь, никогда не откажет. Адрес был на конверте. Сел в электричку — поехал. Потом автобусом, потом пешком через поле. На краю поля несколько розовых строений виднелось. На остановке мне сказали, что это и есть ЛТП.
Иду полем, просторно, солнечно. Приближаюсь к розовым зданиям в веселенькую клеточку. Рядом две женщины домой в соседнюю деревню возвращались. Разговаривают об ЛТП, о его обитателях:
— Посмотрела бы ты, — одна другой говорит, — что здесь творится по субботам, воскресеньям! Толпами родственники идут, сумки им тащат!
— А кто ж идет? — к разговору присоединяюсь.
— Как кто?! Жены, матери… те же самые, что больше всего от них, паразитов, страдают…
Значит, те же самые, что сперва все пороги обегают, чтобы своего мучителя хотя бы на два года устроить сюда, в ЛТП, чтобы два года всей семьей от него отдохнуть. А потом, не пройдет и месяца — бабье сердце отходчиво, — идут, несут, полные сумки вкусных вещей несут, плачут, жалеют.
— Наверное, — сказал я, — еще и бутылку пытаются незаметно сунуть?
— Да они и так выпивают.
— Как?!
— А на работе. Их же возят тут везде, к нам в РСУ привозят, трубу тут недавно варили. Подошла, глянула — интересно же, как им там, в ЛТП в этом. «Мать, а мать, — это они мне, — валенки не возьмешь? Новые». Я глянула, и правда — новые. Цена — бутылка. Теперь цена везде такая, — женщина вздохнула, — бутылка. Ну, я не взяла, так ведь другая взяла… Работать не работают, а восемь рублей в день на человека им плати! Наш начальник сперва по двадцать человек с ЛТП брал, а теперь только пять берет. «Ну их, — говорит, — слишком накладно…»
На повороте мы расстались, женщины пошли дальше, я же свернул к ЛТП. Шел и думал, что же это такое — ЛТП, лечебно-трудовой профилакторий?
Время от времени у нас возникают какие-то новые заведения, какие-то смешанного характера предприятия — ТПК, АПО, завод-втуз, совнархоз, платная автостоянка, плодово-ягодный кооператив и т. д. Часто, не успев создаться, канут в небытие, но, кажется, ЛТП к таким не относится. И как же все это устроено? Как там живет-работает-лечится мой знакомый Вовка С., шанс у него есть хоть какой-то? Я, как и большинство людей, был занят до этого своими вполне трезвыми делами, жил не тужил и не думал ни о каких ЛТП. А чего думать-то! Сам туда не собираюсь, товарищей близких странное это заведение минуло. Ну, есть оно и есть, мало ли что у нас есть! Чтоб мне еще голову ломать и над этим. Где-то там существует оно, как нечто декоративное в заморских странах, мне-то какое дело?!.. Вот как было совсем недавно. А теперь вот иду и не могу ни о чем другом думать. И тяжело как-то на душе. Особенно в такой яркий, солнечный день, как сегодня. Особенно на этом бескрайнем чистом поле. Так тяжело бывает, когда чувствуешь — созрело что-то, требует немедленно своего разрешения, нет никаких сил ждать больше.
Я заметил, что, по крайней мере, последние лет пять, подписывая друзьям открытки к праздникам, обязательно желаю им мирного неба над головою. Мало того, такие же и от них пожелания получаю. Знать, уже в подсознание каждого вошла эта необходимость — мир на земле. Знать, уже действительно на краю стоим. А раз так, то уж никому и ничего доказывать не надо: м и р — всеобщая проблема. И все в сторону отставить — эту проблему решать надо. Мира не будет — будет атомная война, — ведь ничего другого и решать не понадобится. Яснее ясного.
Вот так же назрела и наша внутренняя проблема — злоупотребление алкоголем. Созрела необходимость ее решения. Ведь не только в сознании — в подсознании она теперь у каждого. В печенках! Столько горя, столько слез она несет. Прошло время показух в борьбе с пьянством, прошло время общих призывов и рассуждений. Нечего самих себя обманывать — существующие формы борьбы лишь наводили тень на плетень, коль до сих пор не дали реальных результатов! Что-то срочно делать надо с этим искажением нашей жизни, которое, к сожалению, встречаешь на каждом шагу.
В небольшой приемной я в ожидании дежурного ходил читал развешанные по стенам объявления. «Посылки — один раз в два месяца… Свидания — один раз в три месяца…» Тут же был список разрешаемых продуктов для передачи. Было напоминание должностному лицу, осуществляющему контроль над посылками, о том, что за взятку согласно статье 174 его ждет наказание — от 3 до 8 лет. Здесь было много всяких объявлений, даже тесновато от этого становилось как-то… А еще висел длинный список — «Они позорят нас». Это были нарушители режима, которым добавлялся срок лечения за допущенные нарушения и употребление алкоголя — женщины-попутчицы были правы! Шел длинный в несколько десятков фамилий список: Долматов, Широков, Селезнев, Петров, Иванов, Ефимов… Я читал, и странное чувство охватывало все больше и больше. Я почему-то вспомнил, как недавно плавал по Керженцу, по Волге и во многих деревнях и даже самых маленьких деревеньках видел обелиски с фамилиями погибших на войне, где, могу поклясться, читал эти же самые фамилии — Петров, Широков, Селезнев, Иванов, Ефимов… Но те же жизни геройски прожили.
Потом дежурный отвел меня на проходную, велел обождать замполита. Пока я ждал, одна из групп возвратилась с работы. Человек двадцать. Все в синих куртках и в таких же штанах, в синих беретах. Отдаленно напоминающие морских десантников. Правда, уж слишком были согбенными их спины, слишком устало шаркали они башмаками. И еще такой факт — мимо проходили работающие в ЛТП молоденькие медсестры, санитарки и врачи — и хоть бы один из этих синеблузников взглянул на женский пол! Какие уж тут десантники!
И вот сидим в кабинете у замполита ЛТП — Сергея Михайловича Румянцева. Замполит молод, ни за что не дашь тридцати — строен, зеленоглаз, он полон энергии, доброжелательности. И в то же время по-военному строг, четок. Вовку С. пригласили сюда на свидание. Он очень изменился, осунулся, скулы заострились, глаза какие-то бегающие, голос слабый. Он сидит рядом, еще не может опомниться, мнет берет.
— Ну, как живешь, Вовка? — спрашиваю я.
— Да не тянет, — он в смущении трет остроконечную какую-то без волос макушку, — пока не тянет меня, — и быстрый взгляд в сторону замполита.
— Ну, а потом, когда выйдешь?
Пожимает плечами. А он ведь действительно не знает, как оно все будет потом, когда выйдет отсюда. Впереди еще больше года, еще можно набраться решимости, а пока он не знает, не хочет даже думать, он весь какой-то пришибленный, ему стыдно глядеть мне в глаза. Не-ет, не курорт здесь. Эта поспешность, с какой пожал он мою руку, выхватил нервно свою из-за спины и с жаром пожал мою, это всякий раз стремительное вскакивание с места при появлении в кабинете кого-то из начальства, а самое главное — это согнутая поза, тихий голос, какое-то бритоголовое уныние и всё торопливые, все невпопад как-то расспросы:
— Ну, как там все-то?.. Как там Кисель, все крестиками промышляет?.. А дочки твои как, подросли небось?.. Петровна как?..
Потом вдруг здравая фраза:
— Будь другом, узнай: сколько я за квартиру должен, отсюда ведь можно выплачивать потихоньку.
— Хорошо, узнаю… а за вагон-то выплатил?
— Само собой… немного осталось, а так-то почти выплатил, мне бы теперь еще за квартиру расплатиться, узнаешь?
— Узнаю, конечно… тут, говорят, досрочно можно выйти.
— Хорошо бы, но… — быстрый взгляд в сторону замполита, — хотелось бы деньжат подзаработать.
— У вас отряд какое место в этом месяце занял? — спросил его замполит.
— Только шестое.
— Это почему же только шестое? — сказал я.
— Да есть тут некоторые… — И опять быстрый взгляд на замполита: можно ли говорить? — В общем, есть тут такие, из-за которых отстаем.
— Да, — твердо подтвердил замполит, — у них есть небольшая группа, которая всех назад тянет… Но в общем и целом народ тут сознательный. Например, когда собираем деньги в Фонд мира, обязательно откликнутся все. У нас даже есть тут один, — замполит с удовольствием улыбнулся, — который сам регулярно в Фонд мира пересылает одну и ту же сумму денег. Нам даже официальная бумага пришла из комитета с просьбой как-то отметить данного товарища, наградить. Но мы в дело заглянули, а он — нарушитель… так что, — и замполит развел руками.
Потом пришло время и мы пошли к начальнику ЛТП, которого здесь все зовут «хозяин». По дороге Сергей Михайлович говорил:
— Я ведь до этого был на комсомольской работе, занимался, можно сказать, тем же — воспитанием. Но только сюда, в ЛТП, перейдя, понял, как много брака в нашей воспитательной работе! Как много мы делали для «галочки», абы отчитаться, сделать вид, что все хорошо! Ан нет — брак-то всегда выплывет! И за этот наш прошлый брак приходится сейчас расплачиваться. Ведь даже для женщин сейчас пришлось открыть специальный ЛТП! Женщины вообще спиваются быстрее, страстности, что ли, в них больше, — два-три года, и готово. Ну, это ладно, хоть и ужасно. Но ужаснее, что у них ведь есть дети! Если раньше у нас в городке было две школы для умственно неполноценных детей и к нам свозили со всей области, то теперь и для своих не хватает! А это ведь в основном дети родителей-алкоголиков. Ну, а они подрастут, сами дадут потомство, а? Ведь уродство генетически закрепится — вот что страшно-то!
Начальник ЛТП — подполковник внутренней службы Владимир Васильевич Соколов, высокий крепкий мужчина средних лет, — встретил очень доброжелательно.
— Да, — сказал он, — есть в ЛТП много проблем, которые хотелось бы обсудить, так как давно пришло время. Но как раз с утра сюда приехала одна комиссия, и, к сожалению, сейчас нет времени.
И, договорившись с Владимиром Васильевичем о встрече, мы вернулись в кабинет, где в той же позе в присутствии дежурного с красной повязкой на рукаве дожидался Вовка.
— Вы не поверите, — продолжал замполит разговор, начатый еще по дороге, — некоторых ведь привозят из такой глуши, что впервые здесь телевизор видят! Черные от грязи, в теплотрассе ночевали, даже вот таких. — Тут Сергей Михайлович неожиданно вскочил, быстро расстегнул китель, скособочился, затрясся и стал натурально похож на человека, выходящего из недельного запоя. Где-то даже смахивающего на Борьку Киселева, когда-то жившего в нашем доме на первом этаже.
Я вежливо засмеялся, чтоб как-то вознаградить Сергея Михайловича за это мгновенное перевоплощение. Глянул на Вовку — лицо его было серьезным и грустным. Он, по-видимому, не видел в этой сценке ничего смешного. Да и Сергей Михайлович уже принял нормальный вид, застегнулся на все пуговки, сел за стол и продолжал:
— В изоляторе такого месяц держим, пока отойдет, а то пошлешь куда-нибудь на работу, а он тебе с крыши свалится. Отмоется, отъестся, на человека станет немного похожим. И что интересно — никто не хочет признаться, что он — алкоголик. Мы тут недавно ввели в практику записывать на магнитофон выступления родственников, а потом транслируем эти выступления. Или вот взять письма. Есть такие, что до слез пронимают… тоже транслируем.
— Помогает?
— А как же! Мы все делаем, чтобы пробудить в них какие-то хорошие чувства, и это почти у всех находит благодатный отклик. Мы сделали перед входом в ЛТП детский уголок, видели? Ну так вот, когда приходят сюда жены с детьми, детям есть теперь где поиграть. А вообще детей здесь очень хорошо принимают: скажем, шефы с концертом приезжают — стоит выйти и предупредить: дети! И уже никто не посмеет свистнуть или матюгнуться там — ни-ни! Дети! Детям хлопают больше всего… Или вот еще такой факт — у нас неподалеку есть детский садик, так мы решили взять над ним шефство.
— Вы?!
— Да. А что тут такого? — Замполит пожал плечами. — И вот после работы изготовляем для детишек лопаточки, совочки разные. Так вот, можете себе представить, ведь с полным пониманием отнесся контингент. И даже так: «Эта трубка, — говорит, — тяжела будет для ребенка, я завтра на работе поищу полегче, чтоб лопаточка легонькой вышла!» А вообще, у нас городок хоть и небольшой, но история его богатая. А это поле, на котором наш ЛТП, тоже историческое. Здесь Дмитрий Донской устраивал смотр своему войску, перед тем как идти на Куликово поле. Это наше поле Девичьим называется; видно, женщин, провожающих на бой мужчин, здесь тогда собралось много, а?.. А потом еще Иван Грозный шел через наш городок на Казань. Все это наша история, и мы по мере сил стараемся донести это как-то до контингента. Все это, естественно, входит в нашу воспитательную работу… Вот готовлю список к празднику. — Сергей Михайлович показал мне список издалека. — Более ста человек отмечено, по десять с каждого отряда. За хорошие общественные дела, за хорошую работу — дадим дополнительные свидания, дополнительные посылки, в нашем магазине человек дополнительно отовариться на пять рублей сможет… С женой мы свидание разрешаем на три дня, есть для этого отдельное помещение. Так ведь навезет ему! И сервелат, и шоколад, и шпроты — идешь на работу мимо, так голова от запахов кружится, ну как в ресторане! И ведь что за женский характер такой! Сперва всеми силами сюда старается упрятать муженька, потом жалеть начинает. Тут по субботам, по воскресеньям с сумками идут и идут, прямо шествие какое-то — Жены, матери, сестры… я ж говорил: девичье поле!
Вовке хотелось поговорить, конечно, и он в каждую паузу тихо и торопливо втискивался:
— Я хотел Гаврилову письмишко написать, чтоб, значит, сразу отсюда на работу вернуться.
— Так в чем же дело — пиши! Я и передам. У меня и конверт есть. — Я потянулся к сумке. — Пиши, а я отвезу и в руки передам.
— Да нет… не надо… — замялся Вовка, на замполита глянул.
— Он знает, — строго сказал мне замполит, — что письма проверяют и…
— Ясно, — сказал я, — тогда я на словах все передам, это-то, надеюсь, можно?
— Это можно.
— Ну, и как ты? — в какой уж раз спрашивал я Вовку, а он лишь плечами пожимал:
— Да ничего… как все… — и снова замолкал.
— Они себя считают здесь вроде бы как в армии, — продолжал замполит. — Им так легче ждать эти два года. Ведь никто не сознает себя алкоголиком, ведь не сознаешь, а? — спросил он Вовку, и тот отрицательно повертел головой. — Ну вот, — засмеялся замполит, — и этот не считает, большинство полагает, что попали сюда случайно, вот, мол, гад участковый схватил, руки скрутил, сюда доставил. А ведь чтоб сюда доставить, надо и заявление родственников, и врачей, и милиции, и общественности. Есть, конечно, и такие, кто всю жизнь не злоупотреблял, но случилось горе у человека и запил бедняга, ну, месяц пьет, второй, третий… попадает сюда… Процент излечившихся из таких довольно высок, такому бывает достаточно встряхнуться, оглядеться, ужаснуться — да куда же я, братцы вы мои, попал?! Эти и на «спираль» скорее соглашаются.
— Спираль — что это такое?
— Это ампула, внутримышечно вшивается, потом постепенно рассасывается, а в ней специальное вещество, вступающее в реакцию с алкоголем. Летальный исход обеспечен. По крайней мере, в первые два года после вшивания этой ампулы, по-французски «эспэраль», поэтому и перекрестили в «спираль».
— Это уже серьезно.
— Да. Поэтому только по добровольному согласию. Таких досрочно отпускаем. — Замполит многозначительно посмотрел на Вовку, тот отвел глаза, замполит вздохнул: — Но другому и «спираль» не поможет — или ликвидирует ее каким-нибудь образом, или перетерпит два года и опять за свое.
— И опять сюда?
— А то куда же! У нас тут как-то отец выходит, а сын на его место… Да… Врачи идут к нам неохотно. Хотя и оклады у нас побольше, и за вредность льготы, а… неохотно… тяжело с ними. — И замполит опять вздохнул.
— А чем в свободное время занимаешься? — спросил я Вовку.
— Ну, чем-чем — в футбол с ребятами можно погонять… У нас же площадка своя есть.
— Ого! — не очень натурально воскликнул я. Тягостно было как-то на душе. — Футбол, это хорошо! А я уж и забыл, когда мяч гонял, ну а вообще-то как?
— Да вот хотел бы досрочно попытаться, а с другой стороны, и деньжат бы неплохо скопить хоть немного… а самое главное, — он как-то испытующе-пронзительно взглянул, глаза его подозрительно блеснули, — самое главное — здесь ведь не тянет, нет, честно! Ну а выйдешь — куда? Опять к магазину?!
— Да ведь все от тебя зависеть будет. Вон ты говоришь, что и здесь ухитряются пить. Как?
— Ну, как-как… — неохотно стал мне Вовка объяснять, вяло говорил, уныло, по всему видно было, что для него и для его товарищей по несчастью все это было иным, чем для меня. Чем для замполита даже. Для меня — какая-то смесь недоумения, возмущения. Для замполита — необозримое поле деятельности. А для Вовки? Наверняка ведь какое-то страшное ярмо, от которого ему самостоятельно не освободиться. — Спрашиваешь, как здесь ухитряются пить? — Он недобро усмехнулся, уж не очень-то скрывая слезы, а мне так и совсем тошно стало, усилилось гнетущее чувство, уже не рад я был всему, но только чем же виноват-то я? — Ну, привезут нас, скажем, на работу, — Вовка продолжал, — а там ребята соображают, стакан тебе поднесут, ну и готов! Или самому загнать что-то можно: валенки, ватник — вот тебе и еще стакан. Я-то нет, не пью, — торопливым шепотом говорил он, — не тянет, нет, честно, совсем не тянет! Я только что принял сеанс — двадцать уколов. Еще один приму перед выходом…
— Тогда таблетки будут, — уточнил замполит.
— Ага, таблетки, — кивнул Вовка.
— Ну, а еды хватает? — спросил я, уж очень сильно что-то похудел наш Вовка.
— Хватает… В первые дни не хватало, теперь — ничего… Жить можно.
— Ну, хорошо, что-то идет на питание, а остальные деньги куда? Вы ж зарабатываете здесь.
— Лечение дорогое, — сказал замполит, — вот только «спираль» дешевая: вшить всего-то рубль шестьдесят. Владимир, как? Ведь выйдешь, за двести рублей будешь вшивать, подумай.
— Подумаю, — не поднимая головы, отвечал ему Вовка.
— Подумай, подумай. — Сергей Михайлович листал между тем Вовкино дело.
Я спросил, кивнув на дело:
— Как он?
— Ничего. Тихий.
— Может, досрочно выйдет?
— Ну, о досрочном говорить рано, надо, чтобы половина была.
— А тебе сколько осталось? — спросил я Вовку.
— Семнадцать месяцев, — ответил он, не задумываясь, и видно было, считает дни и ночи, да-а… а выйдет, вернется в поселок, и все опять сначала? Над этим думает, конечно, и, чем ближе к выходу, тем думы те труднее, тяжелее…
Мы распрощались, Вовку увели. С тяжелым чувством я вслед ему смотрел. До ужина будет еще у него политчас, экономическая или какая-то другая учеба, будет лекция о вреде алкоголя, после ужина документальное кино о пользе занятий спортом. Потом пойдут на отдых в казарму, где в два яруса сотня с лишним коек. А утром — опять на работу.
Да, здесь здоровый режим. Пять дней в неделю работа, два дня отдых. Кино, концерты художественной самодеятельности, спортмероприятия, приезды известных артистов. Все здесь строго продумано, расписано по дням, по часам. Вначале трудновато привыкать, а затем ничего — привыкаешь, как признался Вовка. И уже кажется им, что так даже лучше: не надо ни о чем думать, все, что тебе положено, получишь, а чего не положено, никакими путями не добьешься, пиши хоть самому господу богу!
Находящиеся на излечении обращаются к обслуживающему персоналу со словами «товарищ». «Товарищ капитан… товарищ майор…» К ним обращение такое же — «товарищ». Они — не преступники, они больные. Но повсюду замки, проволока, сложная система входа-выхода, запрещение ручных часов и многое, многое другое говорит о том, что лечение здесь п р и н у д и т е л ь н о е. И если ты его нарушишь, уйдешь, скажем, в побег, тебя, разумеется, вернут, но уже осудят на год в такое место, из которого при всем желании не убежишь. А через год опять сюда — долечиваться свои положенные два года.
Тут ведется серьезная политико-воспитательная работа, культурная, спортивная, просветительная и многие прочие виды полезных работ. Есть неплохая библиотека, есть спортинвентарь, художественная самодеятельность, выписываются тонкие и толстые журналы. Тут в первую очередь идут фильмы, которые иногда и на столичные экраны попадают позже. Тут большой коллектив медиков разных специальностей, современное медицинское оборудование… И все же в тягость это принудительное лечение, прививающее отвращение к спиртному. Не болезненно, а именно тягостно, противоестественно как-то. Но уж если общество решило лечить принудительно, так оно и будет!
При всем моем сострадании к этим несчастным душам, в большинстве своем они все-таки за той чертой, через которую, по-видимому, нет возврата. И Вовка С., и Борька Киселев, и многие, многие другие, спускаясь вниз по своим ступенечкам, уже давно из приятных, интересных, небесталанных людей превратились в завзятых выпивох, со всеми соответствующими признаками. Чаще всего — это нечто пошатывающееся, мрачноватое или спящее там, где застал последний градус, или только что очнувшееся, с единственной мыслью в мутных глазах: «Где бы выпить?!» И потенциально они все не только больные, но, увы, уже и социально опасные люди. Неистребимая тяга к спиртному медленно, но верно толкает к преступлению. Сначала это довольно безобидные вещи — снять белье с веревки, украсть у соседа из сарая кроликов, картошку вырыть на чужом поле. А дальше? Ведь обязательно будет и дальше!
И второе, может быть, самое страшное в этом явлении — д е т и! Ради них, ради нашего будущего уже сегодняшнему пьянству надо дать решительный бой. Сейчас же, мне кажется, есть, в деятельности ЛТП какая-то нерешительность. Словно бы с правовой какой-то точки зрения есть тут какие-то сомнения, а отсюда и нерешительность, отсюда и двойственность этого принудительного лечения. А раз двойственность, то и остановилось оно на полпути, заранее обрекая себя на слабую эффективность. Ведь как ни верти, самое сильное на сегодня лечение — «спираль» — применяется лишь на добровольных началах. Хотя конечно же уговаривают, обещают досрочное освобождение. Вызывают: «Ну, решил не пить больше?» — «Решил!» — «Так вшей «спираль». — «Да ну ее…» — «Так ведь решил же!» — «Решил». — «Так в чем же дело?!» И так далее, до бесконечности.
Причем очень часто отказываются от «спирали» люди, действительно решившие после ЛТД не пить ни грамма. Чего, казалось бы, бояться? Но только представил человек все это — и вдруг охватит робость. А ведь действительно — в твоем теле на долгое время (на три года) вдруг поселится нечто инородное. И не просто инородное, но по-особому активное. Тело, которое до сих пор принадлежало тебе лишь одному, теперь уже как будто и не принадлежит! Все потерять было можно, кроме этого, одному тебе до самой смерти принадлежащего. Шапку мог потерять, деньги мог, жену, семью даже, но тело-то всегда при тебе. И вот этого больше не будет?!
Нет, это страшно, это уже психология, и она сидит глубже, чем думалось до этого. «Так завязал?» — «Завязал!» — «Мертво?» — «Мертво!» — «Так вшей «спираль», досрочно выйдешь». — «Да ну ее к лешему, уж лучше как-нибудь без нее…»
Ну а насильно это делать, даже если и нет другого выхода, у кого же рука поднимется! Наш закон видит Человека в самом опустившемся. Уважают человеческое достоинство даже в том, в ком его днем с огнем не отыщешь. Одним словом, всегда человеку дается шанс подняться.
И в то же время находящиеся здесь не голосуют — лишены такого права. Они как бы и вне общества. Как же все-таки к ним относиться? С правовой точки зрения? Ведь именно от этого во многом зависит, как их лечить. Понятно, что принудительно, но вот насколько? Пока же от сегодняшнего принудительного лечения пользы, откровенно говоря, маловато, об этом скажем ниже. И чтоб польза была реальная, по мнению многих, с кем я разговаривал в ЛТП, в горкоме, на производстве, где трудятся они, менять в этой форме многое надо. Пока же не совсем даже и ясно, как менять. Не ясно, что можно, а что нельзя. Опыт за эти годы, конечно, накоплен немалый. Кадры в ЛТП, как правило, профессиональные. Но вот с юридической точки зрения неясность во многом сковывает эффективность данных заведений.
Есть и другие, уже организационные вопросы, требующие разрешения. Например, крайне необходима собственная промзона. Чтоб «контингенту» работать там, где и живут, чтобы не тратить слишком много времени на транспорт. А то ведь не успеешь отвезти людей куда-то в город на работу, как уже пора доставлять обратно в ЛТП на обед. Собственная промзона — меньше соблазнов и выпить где-то на стороне, меньше шансов, закусив удила, удариться в бега. Собственная промзона — и воспитательная мера изоляции, и экономический эффект, так как собственную работу можно организовать гораздо лучше. А это очень важно, ибо ЛТП на полном хозрасчете. Семь рублей с копейками здесь средний заработок в день на каждого. И уж не знаю, как они работают на стороне, здесь же в зоне, на стройке, я видел — работают хорошо. Работают споро, без суеты, ведь большинство имеют хорошую специальность. Ну а если попал без специальности, здесь есть возможность приобрести ее.
Промзона строится, конечно. Но из-за несогласованности с заказчиком строится медленнее, чем хотелось бы. Как раз мой Вовка С. в этот день и работал в промзоне и был весьма доволен, что не надо тратить время на дорогу. А поэтому и заработок хороший. В среднем половина денег уходила на питание, форму, обслугу, лечение. Половина идет в накопление. Десять рублей тебе разрешено в месяц потратить на магазин, прикупить к питанию сахар, масло, пряников. На питание большинство не жалуются, оно примерно соответствует армейскому, но ведь так хочется порою разнообразить хоть немного стол, — возраст-то здесь у большинства далеко не армейский. Вот на это и десятка в месяц. Не густо? Так не на курорте же ты! За хорошую работу, за примерное поведение здесь могут тебя премировать еще пятеркой на магазин — вот, собственно, и все.
Ну а к выходу, к сроку, когда закончится лечение, у многих набегает порядочная сумма. Полторы, две тысячи — не редкость. Правда, и не секрет, что некоторые из лечившихся здесь долгих два года, не успев выйти за ворота ЛТП, поворачивают сразу к магазину, благо он недалеко. Тут же быстро находится «подруга жизни» — на неделю, полторы, пока есть денежки. И от твоих праведных, заработанных ежедневным трудом в течение долгих-долгих двух лет, ничегошеньки вскорости не остается. Вот так-то. Но главное: зачем же все-таки ты был в изоляции от родных и близких целых два года?! Зачем лечился, зачем десятки умных, серьезных людей здесь занимались тобою?!
В ЛТП, о котором здесь речь, ввели небольшое усовершенствование на этот счет — по выходе не давать всех денег, а только на дорогу. Остальные же пересылать по месту жительства. Но вот ведь беда — доехал человек до дому, получил свои кровные и… жаждущий немедленно обмыть свое возвращение, обязательно обмоет. С еще большим размахом. Правда, не на глазах ЛТП, который два года, точно следуя детально разработанным умным программам, лечил бедолагу от пьянства, закрепляя всеми силами в нем отвращение к зеленому змию, а он-то! Неблагодарный!
Есть тут и такие, я уже говорил, кто двух лет не выдерживают и при возможности сбегают. А это уже серьезное преступление, и отвечать приходится по всей строгости. Попала человеку рюмка, когда находился вне зоны — в зоне это исключено! — и всё: пьяному ведь море по колено. Потом будет тяжелое похмелье, раскаивание, но поздно, дело ведь сделано, и надо отвечать.
Таких, разумеется, немного, но они все же есть. И опять-таки причина — организационные неполадки в системе ЛТП. Большинство, конечно, свой срок лечения, как и положено, отбывают до конца. И возвращаются к своему очагу. У кого он еще сохранился. Ведь у многих за это время семьи распадаются окончательно. Так вот, две трети вернувшихся начинают пить опять. Одна треть вроде бы после лечения не пьет. Во всяком случае, так здесь считают товарищи из ЛТП, ибо в течение двух лет, что ЛТП следит за своими бывшими здесь по линии здравоохранения и по линии милиции, на эту одну треть сигналов не поступает и их поэтому считают непьющими. По-видимому же, дело обстоит не совсем так — пьют, но пьют аккуратнее, чем раньше. Пьют и опять попадают в ЛТП, слишком уж высок здесь процент повторников, то есть тех, кто попал сюда повторно. Потом, в эту треть попали и те, естественно, кто дал согласие на «спираль» и уж действительно не пьет эти первые два года хотя бы под страхом смерти. «Спираль» — дело серьезное, уж не один погиб, нарушив запрет. Правда, и здесь выход есть, и можно как-то исхитриться, отделаться и от «спирали» — вырезают, выдирают, короче, освобождаются всеми правдами и неправдами. Чтобы пить, пить, пить! Так что если десять процентов действительно излечившихся наберется, то будет очень хорошо.
А может, и десяти не наберется…
Как раз перед моим отъездом в ЛТП заходил к нам Борька Киселев, дружок Вовки С. Когда-то Борька жил в нашем доме, была семья, жена, дочка. Сейчас нет никого. И вот заходил недавно к нам по старой памяти. Нас с женой не было дома, одни дочки. Они и рассказали, что заходил Киселев. С ним не скучно, если он не слишком пьяный. Дочки в восторге — Киселев ведь на всех музыкальных инструментах играет! На баяне, аккордеоне, гармошке. Они ему дали гитару — на гитаре сыграл! А сам, рассказывали, друг друга перебивая, все на пианино поглядывает, а попросить вроде стесняется. Они его чаем напоили, он сам, конечно, заваривал. Давно ведь пьет одну заварку. Потом все же попросил разрешение на пианино сыграть, не играл, говорит, никогда. И что б вы думали: попробовал-попробовал — и заиграл ведь! Целый вечер рассказывал о жизни и играл… даже петь пытался… Дочки в восторге от него. И очень жалели его. Они ведь помнили, каким он был раньше, лет пять-шесть тому назад, когда семья еще была, когда сам Киселев был не хромой, с двумя глазами… а потом попал, пьяный, под машину.
До сих пор никак не соберется вытащить металлический стержень из ноги, каким перелом скрепляли в больнице. Талантливый человек Киселев! И не только музыкально одарен. Он ведь до сих пор, несмотря на один глаз, что угодно отремонтировать может. Часы, фотоаппарат, пишущую машинку — да что угодно! Принесешь, бывало, еще когда в доме у нас жил, что-нибудь, а он уже руки потирает в предвкушении удовольствия покопаться в хитроумном механизме. Стол освобождает, да просто сбрасывает на пол пустые бутылки, объедки, окурки. Тряпкой стол хорошо протирает, и-и… всё! Тут уж Киселев не отойдет, пока не разберется, а как разберется — обязательно починит. И ведь инструментишко-то у него не ахти какой был! А какие тонкие работы мог. Талант!
И вот все потеряно, по ветру пущено: семья, здоровье, квартира… да и стола-то теперь, поди, нет, и инструмент загнал в тяжкую похмельную минуту. Сколько же таланта потонуло в маленькой рюмке! Сколько же русской силушки пустили мы по ветру! И до сих пор ведь пускаем, богачи, богатыри какие! Выйдешь утром, оглянешься — и сколько же увидишь их, бредущих знакомой тропкой к магазину с зельем. И холодком обдаст ей-ей, и вздрогнет сердце: да что же это творится, люди добрые, на белом свете!
— Наверняка что-то будет, — говорил замполит Румянцев, — мы здесь в ЛТП ждем ужесточения. Скорее всего, время пребывания в ЛТП не будет входить, как раньше, как сейчас то есть, им в стаж работы. Это раз. Срок лечения увеличат, пожалуй, лет до трех-четырех. Это два. Ну а главное, надо больше строить таких заведений, раз это экономически выгодно. И особенно в сельской местности, где они практически отсутствуют. Забрать туда вообще побольше, чтоб другим неповадно было, чтоб не видели мы эти пьяные толпы у винных магазинов, чтоб…
— А если сухой закон?
Замполит пожал плечами:
— Так ведь обязательно тетя Маня какая-нибудь встанет перед тем же Вовкой с бутылкой первача.
— Ну, раз она ему бутылку всучит, другой — увидят Вовку пьяным, увидят другого Вовку или Борьку, и не так уж трудно будет вашу тетю Маню отыскать. Отыскали — и ее, уже вместо сегодняшних ее подопечных, сюда вот, в ЛТП, и упрятать, изолировать от нашего общества, а?
— Ну, теть Мань ведь поменьше будет, чем этих, сегодняшних, экономический эффект уже не тот будет.
— Ее одну сюда на парочку годков упрячь, она трезвыми десятки Вовок и Борек оставит. Ого-го-го какой эффект будет!
— Еще ведь организовать все это как-то надо.
— А как же — для этого у нас и Советская власть!
— Ну а вдруг да многие, а не только отдельные тети Мани начнут самогонку гнать?!
Да, еще бытует кое-где такое опасение. Так вот этого-то никогда и не будет! Я в этом твердо убежден. Дело в том, что психология нормального пьяницы такова, что никогда он не сможет, да и не захочет ждать те несколько дней, пока продукт созреет для употребления. Он и нескольких-то часов не может выдержать. Психология такова, что выпить надо тотчас, в течение ближайшего получаса, самое большее — после перерыва, на который закрылся ближайший магазин. А если выпить можно только завтра, то это вообще не предмет для разговора для нормального пьяницы. Ему сейчас вынь да положь. Так что в массе пьяницы никогда не займутся самогоноварением. Им всегда занимаются более трезвые люди. Кстати, сами почти не злоупотребляющие, а то и совсем непьющие — другая психология. Самогоноварение — это трезвость, это расчет. Следовательно, заниматься самогоноварением будет не так уж и много. Относительно, конечно. На фоне тех сотен тысяч, что пьют сегодня. А раз так, то самогоноварение, наиболее вероятно, ждет следующий результат: или будут гнать так тайно, так осторожно, что смогут напоить и оболванить одного, другого, третьего, и все, — и это никак не скажется на нашем общем нравственном здоровье. Или это приобретет вид массовой распродажи, что сразу выявит адреса всех этих дядь Вань и теть Мань, и тогда изолировать их от общества не составит особого труда. Кстати, для этого не надо и нового закона, есть старый, пользуемся им спустя рукава, вот беда-то!
Я покидал ЛТП. Уходил тем же самым Девичьим полем, не потерявшим до сих пор своего значения и названия. Что же делать?! Что-то ведь срочно надо делать! Все понимают. Все разговоры вокруг только об этом. Понимают не только непьющие, но уже и те, ради которых мой очерк. Замполит рассказывал, что в это страшное для многих заведение уже начинают приходить д о б р о в о л ь н о!
«Спасите! Пропадаю!»
Не дадим же им пропасть! Ради них самих! Ради их детей, жен, матерей, ради оздоровления нашего общества, ради нашего будущего.
Федор Кузьмич Перевалов жил серьезно. Основательно жил. Даже двигался он как-то крупно и спокойно, и создавалось впечатление, что он прекрасно знает цену каждому своему движению и поступку. Впрочем, так оно и было.
Федор Кузьмич имел много привычек, к которым относился с уважением, и еще две привычки, которых он немного стеснялся. Об этом позже…
Одежду Федор Кузьмич носил добротную и опрятную и подолгу, так как и к одежде относился серьезно.
В доме у него было все; и всякую вещь, будь то холодильник, телевизор или стиральная машина, Федор Кузьмич выбирал неторопливо и вдумчиво. Можно смело сказать, что любая вещь в его доме появлялась в результате напряженной творческой работы мысли и даже вдохновения.
Характером он обладал несколько монотонным. Про таких, как он, говорят — зануда. Говорят без осуждения, но и без поощрения, а просто так, чтоб отметить. Но сказать так про Федора Кузьмича было бы неправильно. Это неверное впечатление о его характере создавалось сочетанием таких, в общем, положительных качеств, как постоянная уравновешенность и стремление дойти во всем до сути.
Жена его, Галина Федоровна, была, напротив, шумлива и рассеянна, что не мешало ей содержать дом и мужа в порядке. Очевидно, хозяйские способности и характер помещались в ней как-то отдельно, не влияя друг на друга.
Теперь о привычках.
Вставать Федор Кузьмич привык рано, потому что на заводе, где он работал с шестнадцати лет, начинали работу в восемь утра, а являться на работу он привык за полчаса, а для этого выйти из дому нужно было ровно в семь, так как он всегда ходил на завод пешком.
Поднявшись с постели, он вставлял в спекшиеся губы папиросу, другую клал за ухо, брал вчерашнюю газету и шел в уборную. Когда они жили в коммунальной квартире с пятнадцатью соседями, для этого нужно было вставать раньше всех, чтобы никто не дергал за ручку и не переминался, глухо покашливая под дверью.
Умываться он любил долго, плеская воду на шею, под мышки и на спину, чувствуя, как она бежит по хребту на поясницу и ниже. Умываться он привык холодной водой (потому что раньше из коротконосого, похожего на револьвер системы «бульдог» крана на кухне коммунальной квартиры другая вода не шла) и считал эту привычку очень полезной, укрепляющей здоровье.
За завтраком он привык слушать радио, так как в такую рань газету еще не приносили. Ел он обычно два бутерброда с плавленым сыром и два с колбасой и запивал одной пол-литровой кружкой чая с молоком.
Раньше у них на заводе столовой не было, потом была маленькая и плохая, теперь отгрохали просторную и роскошную, но все равно каждый день Федор Кузьмич отправлялся на работу с аккуратным газетным свертком под мышкой. В свертке лежали неизменные домашние котлеты с черным хлебом, сало, половина луковицы и соленые огурцы. Разница была лишь в том, что раньше он заворачивал свой завтрак просто в газету, а теперь в полиэтиленовый мешок, а уж потом в газету.
Когда он еще работал токарем, то многие на него удивлялись. Посмотришь — еле двигается человек, а после смены всегда оказывается, что сделал он чуть ли не вдвое больше всех. Но эту несуетливую и спорую манеру работать следует отнести не к привычке, а к характеру; а вот жевание углом рта погасшего окурка и бесконечное ворчание во время работы, а также полное отсутствие интереса ко всему окружающему до той поры, пока не готова очередная деталь, — это уже к привычкам, зловредным с точки зрения окружающих и очень полезным с его точки зрения. И расставаться с этими привычками он был не намерен.
Рассказывают, что однажды, когда он только подвел резец к еще не ободранной болванке, в цехе появился директор завода с иностранной делегацией. Директор повел делегацию прямиком к станку Федора Кузьмича. Этот опрометчивый его поступок свидетельствует об отрыве директора от коллектива. Хороший директор должен был бы знать пусть не всех своих рабочих (этого от него никто не требует), но хотя бы передовиков производства, особенно таких выдающихся, как Федор Кузьмич.
Подведя делегацию к Федору Кузьмичу, директор слегка тронул его за рукав и обратился с незначительным вопросом. То, что прозвучало в ответ, не было обращено непосредственно к директору, да Кузьмич и не подозревал о его присутствии и разговаривал по обыкновению с болванкой, но директор отнес его слова на свой счет и с ужасом вспомнил, что среди делегации есть понимающие по-русски и переводчица. Положение усугублялось еще тем, что директор только что расхваливал иностранцам Кузьмича и называл его образцовым рабочим. Он снова, но уже посильнее, дернул Кузьмича за рукав. На это его действие Кузьмич лишь бессознательно повысил голос. Директор прокричал ему что-то на ухо. С таким же успехом он мог кричать в граммофонную трубу.
Ничего тогда у директора не получилось… Начальнику цеха с трудом удалось ему объяснить, в чем дело. Директор, кажется, не поверил и до тех пор, пока его не перевели в министерство, здоровался с Федором Кузьмичом подозрительно и холодно.
Кузьмичу потом много раз рассказывали об этом случае в курилке или за партией в домино. Он каждый раз удивленно крутил головой и уважительно повторял: «Надо же…» Он и в самом деле не мог за собой припомнить такого, но это не мешало ему относиться ко всей этой истории с одобрением.
Ни разу в жизни ни одного кона он не сыграл с доминошниками во дворе, хотя игроком был тонким и сильным (чем втайне гордился) и любил повторять: «Домино — это тебе не шахматы, тут думать надо». Зато в обеденный перерыв, быстренько справившись со своей снедью из газетного свертка, он неизменно садился за стол и с треском, похожим на короткую пулеметную очередь, высыпал доминошные фишки на отполированную текстолитовую крышку.
И чтобы покончить с темой: как не играл он с дворовыми доминошниками, так же ни разу в жизни Федор Кузьмич не выпивал на троих ни во дворе, ни в магазине, ни около. Отсутствием такой привычки он не гордился, просто ее не было да и не могло быть.
Зато, вернувшись домой с работы и сполоснувшись под душем (раньше, до получения отдельной квартиры с ванной, он это делал на заводе), он торжественно садился за стол и с мудрым спокойствием поглядывал на жену. Галина Федоровна каждый раз чуточку медлила, надеялась, что обойдется, но не обходилось… Взгляд Федора Кузьмича как бы каменел и останавливался, и тогда она с причитаниями лезла в сервант и доставала початую бутылку водки и неизменный приземистый лафитник толстого, отчасти даже бутылочного стекла.
— Пей, пей, допьешься как Петров, — причитала Галина Федоровна.
Эта формулировка появилась у нее относительно недавно, когда они переехали в отдельную двухкомнатную квартиру на первом этаже. В том же доме располагался винный магазин, и все выпивохи так или иначе должны были пройти мимо их окон. Петров был самым главным алкоголиком.
Федор Кузьмич Петрова не то что не любил, а недолюбливал, и то только потому, что жена все время глаза колола этим Петровым, а иначе Федор Кузьмич, может, и вовсе не знал, есть такой Петров или нет его на свете.
Эта привычка (имеется в виду обязательный лафитник водки перед обедом) и была одной из двух, которых он немного стеснялся. Сам по себе он никогда бы не начал стесняться, потому что делал это дома, без скандала, в меру, с пользой для аппетита и без вреда для окружающих. Но вся штука в том, что жена совсем его засрамила, окончательно затыркала, развила в нем этот самый комплекс неполноценности, и, между прочим, на свою же голову. Вот так, не ведаем, что творим…
Раньше, когда Кузьмич еще только втягивался в эту привычку, у жены скромности, что ли, было побольше или еще боялась она его… Одним словом, помалкивала, а очередную бутылку покупала аккуратно и безропотно ставила на стол. Наливал Федор Кузьмич всегда сам.
Началось это, когда сын Сашка поступил в военное училище. Почему именно тогда? Ну, это объяснить можно… Зажили они тогда немножко посвободнее. Все-таки когда втроем в одной комнате и все на глазах — это другое дело. А к воспитанию, как и ко всему на свете, Федор Кузьмич относился серьезно. Не мог же он на глазах у сына каждый день прикладываться. Да и внезапная свобода покружила их малость. «Ты что это, Кузьмич, как помолодел, — удивилась однажды Галина Федоровна. — Откуда что берется… Я за тобой теперь и не поспею…»
Может, это возвращение прежних молодых отношений и сдерживало Галину Федоровну… А может, просто не мотался перед глазами Митька Петров, ведь жили они тогда еще в старой коммунальной квартире.
В общем-то, все это не так серьезно. Жена хоть и осуждала и срамила, но покупала аккуратно. Однажды она не купила. Федор Кузьмич посидел, подождал, а потом молча поднялся и пошел в магазин, а обед стыл на столе. Он сам купил бутылку, поставил ее на стол, налил лафитник, молча выпил, а потом, так же молча, съел холодный обед с застывшим жиром в борще.
После обеда Кузьмич всегда закуривал, забирал телевизионную программу, газету «Советский спорт», надевал очки для чтения и шел на кухню. Там он садился к окну, придвигал к себе пустую банку из-под сардин, в которую Галина Федоровна бросала жженые спички, и разворачивал телевизионную программу. Там у него красными кружочками было помечено, когда играет «Спартак». Игры, влияющие на распределение в турнирной таблице, заключались в синие кружочки. Игры предполагаемых соперников «Спартака» были отмечены галочкой. То, что интересовало жену, было подчеркнуто жирной чернильной линией.
Федор Кузьмич был болельщиком. Это и была его вторая тайная страстишка. Сперва он, как и многие из нас, увлекался футболом, потом совершенно справедливо отдал предпочтение хоккею. К описываемому моменту он стал законченным хоккейным телеболельщиком. Как и все мы.
Дальше было вот что. Кузьмич «болел», «болел», а «Спартак» играл все хуже и хуже. И так не один год. Менялись тренеры, тасовались игроки, а игры не было. Спартаковские звезды, имевшие в свое время мировую известность, тускнели. И уже Николай Озеров не произносил их имена с придыханием и всевозможными, ласкающими слух эпитетами. Теперь он говорил: «Шайба у Якушева. — Точка. Притом он ставил эту точку так отчетливо, словно гвоздь забивал. — Шалимов. — Точка. — Передача Шадрину. — Точка. — Бросок… — Многоточие там, где раньше были сплошные восклицательные знаки. — Промах».
Кузьмич сперва переживал. С каждой шайбой, влетавшей в «наши» ворота, у него сердце сжималось и ныло. Дошло до того, что Галина Федоровна стала постоянно покупать валокордин и валерьянку. И постепенно в сознании Кузьмича хоккей стал пахнуть аптекой.
Потом Кузьмич начал злиться. И ругался при этом страшно. Как на заводе, разговаривая с болванкой, он ничего вокруг не замечал, так теперь он отключался от внешнего мира во время матча. А голос у него был серьезный, а звукоизоляция в доме так себе… Урезонить его Галина Федоровна не могла и потому здоровалась с соседями по этажу несколько неуверенно. По той же причине они не ходили в гости во время хоккея и никого к себе не приглашали.
Так продолжалось до тех пор, пока «Спартак» (чье место в высшей лиге к тому моменту было весьма проблематично) не продул со счетом ноль — три. Продул и продул, с кем не бывает. Но кому?! Мальчишкам! Дебютантам высшей лиги! Аутсайдерам!
С этим позорным проигрышем внутри у Кузьмича не то что оборвалось (это у него раньше обрывалось после каждого гола в «наши» ворота), погасло у него что-то внутри. Тихо и небольно. Выключил он в тот день телевизор и ушел на кухню курить, еще ни о чем не подозревая. Дня через три, когда «Спартак» снова играл, Кузьмич даже не включил телевизор. Галина Федоровна посмотрела на него с опаской и включила сама. Кузьмич сидел на кухне и курил, не обращая внимания на хоккейные звуки. Потом, правда, зашел в комнату, присел перед телевизором и равнодушно посмотрел на экран.
То, что раньше вызывало в его душе немедленный и трепещущий отклик, то, что раньше заставляло биться сердце, то, в чем он находил особую музыку и красоту, логику и мысль, предстало вдруг перед ним как бессмысленное, пустое мельтешение и суета. Он словно впервые увидел, что хоккеисты смешны и нелепы. Поверх, очевидно шерстяных, штанов они носили еще и трусы… Кузьмич усмехнулся про себя. Он отчего-то представил себя в майке поверх толстого свитера или пиджака. Но больше всего его поразило то серьезное, даже какое-то углубленное отношение игроков к своему делу, которое заключалось все в том, чтобы затолкнуть маленькую, верткую шайбу в ворота другой команды, условно называемой «противником». Причем сделать это они должны были по определенным правилам. А чтобы все было по этим, неизвестно кем придуманным правилам, следили еще три человека в полосатых судейских рубахах и с неподкупными бесстрастными лицами. Судьи относились к своему делу очень серьезно и искренне. А игроки, отлично зная все придуманные правила, все время их нарушали и делали это украдкой, оглядываясь на судей, и, когда те замечали эти нарушения и штрафовали их, игроки делали недоумевающие лица и пожимали громоздкими плечами.
И Кузьмич и тысячи зрителей, заполнивших трибуны, знали, что умение игроков затолкнуть шайбу в ворота «противника» влияет на их заработок, известность и общественное положение, но во время игры и хоккеисты, и зрители, и судьи, и тренеры забывали об этом.
Для тренера количество шайб, заброшенных в ворота другой команды, означало еще и победу его мысли и вызывало в нем чувство глубокого морального удовлетворения.
Игру до конца Кузьмич так и не досмотрел.
На работе в обеденный перерыв ему по-прежнему с почтением уступали место за доминошным столом. И не потому, что стал он теперь начальником (последние пять лет он работал сменным мастером), а потому что игра с его участием становилась не менее захватывающая, чем матч с профессионалами (опять этот хоккей!). Зато теперь он стал неуязвим для психологического давления со стороны своих постоянных доминошных противников. Имелась у них там в цеху еще одна парочка наладчиков… Наладчики были хитрые и, бывало, в самые критические моменты заводили разговор о «Спартаке». И Кузьмич, особенно после проигрыша некогда любимой команды, выходил из себя. Теперь же все разговоры о хоккее Кузьмич выслушивал снисходительно и даже с понимающей, чуточку завистливой улыбкой. Так люди, недавно бросившие курить, относятся к этой пагубной привычке своих знакомых.
И вообще отношения у Кузьмича с телевизором как-то разладились. Посмотрел он несколько фильмов подряд, но потом они ему стали казаться похожими друг на дружку, и он это дело оставил. Да и Галина Федоровна была не большая любительница. Так что теперь телевизор они почти и не включали. Кузьмич иной раз посмотрит программу «Время», и все.
Стояла к тому моменту зима. Темнело рано, и после обеда тянуло ко сну. Кузьмич брал газету, ложился на диван и лежал… Читать не читал, спать не спал, а так, думал потихоньку… Жена тем временем хлопотала по хозяйству. Потом они перед сном пили чай на кухне.
Весной, когда дни стали дольше и отчетливее, появилась у Кузьмича новая привычка. После обеда он садился с газетами на кухне перед окном. Надо сказать, что вообще он передвигался по дому чаще всего с газетами под мышкой. Без газет он чувствовал себя как бы не при деле.
Так вот, садился он на кухне, откладывал газеты в сторону и начинал смотреть в окно. Сидит себе, покуривает и смотрит. Их окна располагались как раз рядом с подъездом, и было хорошо видно всех, кто входит, и всех, кто выходит, и всех, кто идет мимо, скажем в магазин. Чаще всех мимо окон мотался самый главный местный алкоголик Митька Петров.
А так как в последнее время Кузьмич частенько сидел у окна, то жизнь этого пресловутого Петрова, проходившую в непосредственной близости от винного магазина, он изучил досконально. Он точно знал, что Петров приходит к магазину не в восемь часов, а минут за двадцать до открытия. Причем идет он не как все остальные прочие, не рассеянно, не озираясь, а собранно, деловито и даже легко, будто и не было вчерашнего дня, будто он прекрасно выспался, сделал зарядку, выполнил над собой обязательные водные процедуры, потом напился крепкого горячего чаю, поцеловал на прощание жену и вот теперь идет. А там его ждет нужное, важное и ответственное дело и без него никак не справятся, и он это понимает, и потому походка его упруга и уверенна, а лицо светится сознанием собственного достоинства.
Если в этот момент Галина Федоровна через мужнино плечо выглядывала на улицу, то с ее губ срывался один и тот же лаконичный, но весьма точный комментарий:
— Во! Идет, спешит… Как на работу.
Уже издали Петров жестом триумфатора приветствовал кого-то, а кого именно, Кузьмич обычно не видел, их скрывал угол дома.
Через некоторое время Петров уже с компанией неспешно и вальяжно фланировал мимо окон в обратном направлении. Держал он себя благодушно и снисходительно, а в глазах расстилалась некоторая задумчивость. Он словно прислушивался к сложным изменениям, проистекавшим в его организме и соответственно в настроении.
«Ведь не пивом же они лечились, — думал всякий раз Кузьмич, — нет, не пивом, да и для пива еще рано… Где же они взяли, когда магазин еще закрыт? Вроде и продавщицы порядочные — не подумаешь… Но ведь где-то взяли…» Галина Федоровна была по этому поводу более категорична. Во всяком случае, это загадочное явление не наводило ее на глубокие раздумья. «Свинья грязи найдет», — говорила она.
Во второй раз Петров проходил мимо окон примерно через час. Где он был и что делал весь этот час, Кузьмичу было неизвестно. Завидев Петрова, он обычно говорил про себя, прибегая по привычке все к той же хоккейной терминологии: «Второй период». Возвращался Петров всегда с той же компанией, и походка его не была такой стремительной, как утром. Это была размеренная, рассчитанная походка человека, включившегося в трудовой процесс. Вся компания посматривала на него с некоторой зависимостью и даже подобострастно.
На этот раз они задерживались у магазина подольше. Кузьмич видел их в редких кустиках, окаймляющих детскую площадку с качелями и каруселями. Следует отметить, что ни разу компания не появилась на самой детской площадке, а только в кустиках, так что ничем не обеспокоенные малыши могли продолжать заниматься своими делами.
Во время второго, самого спокойного «периода» Кузьмич получал возможность рассмотреть компанию во всех подробностях.
Вот что он мог бы рассказать о Петрове. Фигуру тот имел необычайно длинную и, пожалуй, нескладную. Несуразную фигуру. Все в ней было как бы нарочно растянуто, включая и нос. И даже волосы в последнее время Петров запустил длинные, не по возрасту. А ладони и пальцы были у него такой длины, что обыкновенная бутылка в его руках казалась короткой и пузатой, как бочонок. Ликом он был вообще темен, из-за смуглой кожи, черных волос, густых длинных бровей и глаз, сверкающих, как антрацит. И в довершение всего и зимой и летом, не снимая, носил речфлотовскую черную фуражку, и вообще в его одежде преобладал черный цвет, навевая мысли о флотском ее происхождении. Как Кузьмич выяснил впоследствии, так оно и было. Петров донашивал остатки флотской формы.
Еще был у Петрова указательный палец на правой руке, длинный и корявый, имеющий какое-то таинственное значение, потому что Петров этим пальцем всегда как-то загадочно манипулировал, а именно: тряс им высоко над головой, давал посмотреть, поглаживал с любовью, а иной раз, отстранив его от себя, как незнакомую вещь, с любопытством разглядывал.
Петровская компания, как постоянно проигрывающая команда, все время обновляла свой состав, и потому загадочный палец Петрова постоянно вызывал восхищение.
И вот, наблюдая таким образом Петрова ежедневно, Кузьмич поймал себя на том, что начинает его ненавидеть. Сперва все было как-то неясно и неконкретно, сперва было просто раздражение.
Все началось с того, что Кузьмич, однажды выслушав реплику жены по поводу Петрова, внутренне согласился с ней. И даже подумал: «Ну для чего вот такой Петров живет? Хорошие люди под машины попадают, а этого ни один черт не возьмет». Потом вдруг и вслух высказался:
— Во!.. Идет как на работу. — Высказался и понял, что повторил за женой, и даже оглянулся на нее с опаской, но та мыла посуду и ничего такого вроде не заметила.
Потом Кузьмич несколько дней наблюдал молча, хотя прямо язык чесался поговорить о Петрове. И будь на месте жены кто другой, может, и не утерпел бы, но перед женщиной осуждать мужика, пусть даже самого последнего, он не находил возможным. Хотя, может быть, и зря, потому что внутреннее его раздражение, не находя никакого выхода, копилось и бродило.
Через некоторое время при появлении Петрова у Кузьмича начинали играть желваки, учащалось дыхание, а непослушные руки ломали папиросы. Он вдруг стал нервно подрагивать ногой, крякать в сердцах и плеваться на пол. Все в этом Петрове бесило Кузьмича: и его нелепая фигура, и походка, и этот проклятый непонятный палец. И чем непонятнее он становился, тем больше злил.
Однажды Петров появился, неся свой палец перед собой в забинтованном виде, словно какую-то реликвию, и в тот день в компании речь шла, очевидно, только о пальце, потому что все смотрели на него не отрываясь, а некоторые благоговейно дотрагивались.
Кузьмич почувствовал такой сильный прилив злобы, что в страхе убрался с кухни. «Что это со мной? — подумал он. — Этак я, как старушка какая на пенсии, скоро начну обсуждать каждого проходящего». И он решил больше не смотреть в окно. И как только он это решил, так окно стало притягивать его взгляды как магнит. Где бы он ни находился, куда бы ни шел, голова, помимо его воли, поворачивалась к окну, а глаза, как нарочно, тут же натыкались на Петрова.
Кузьмич начал придумывать себе занятия по дому. Перечинил все табуретки, которые, в общем-то, в ремонте не нуждались. «Ничего, ничего, — бурчал он под недоуменными взглядами жены, — крепче будут. Запас кармана не дерет…» После табуреток он решил вдруг выкладывать стенки в ванной кафелем. Но и на это, включая доставание материала, ушло так мало времени, что он и не заметил, как снова очутился перед окном на кухне.
А за окном был все тот же Петров. Тогда Кузьмич велел жене одеваться, а сам сел за телефон.
Началось хождение по гостям. Однако и это его мало развлекло. У самых близких и веселых приятелей, за самым праздничным столом Кузьмич сидел молчаливый и задумчивый, и мысли его были далеко…
Ведь что больше всего бесит — его рожа! С утра у него глаза горят так, будто он жаждет не пива, а крови. А насосется, как паук, так счастливее его и человека нет на свете. И ведь ни разу не напился до поросячьего визга. Все время спокойный, головы не опустит. А главное, все время будто по делу идет. Будто его ждет кто-то, будто в нем нуждаются… А кому ты нужен, обалдуй?.. Дома небось одни пустые бутылки, да и тех, наверное, нет — сдал давно. Вытрезвитель, вот что тебя ждет. Это уж точно. Тут Кузьмич спохватывался, что ругается про себя, совсем по-бабьи, ему становилось совестно, и он продолжал вспоминать про себя, молча.
Перед его внутренним взором неутомимо двигался Петров, поблескивая угольно-черными глазами, будто подсвеченными изнутри каким-то неугасимым огнем. И сколько бы раз он ни прошел мимо окон, блеск этот не гас. И оттого лицо его несло на себе печать некоторой, грубо говоря, одухотворенности. Именно это и раздражало Кузьмича больше всего.
Галина Федоровна шумно пила чай, и лоб ее начинал тихо рдеть и лосниться. Старинная приятельница подкладывала ей варенья, ее муж косил глазом в телевизор и следил, чтобы не пустели рюмки, а Кузьмич машинально опрокидывал свою, кивая при этом хозяину, ковырял разок-другой вилкой в салате, и снова глаза его затуманивались. И смутные мысли и чувства шевелились в нем.
Вспоминалась почему-то молодость, когда он с таким же горящим, как у Петрова, взглядом летел на свидание с Галиной Федоровной, то есть с Галочкой. Или как они вместе, озабоченные и серьезные, ходили покупать свой первый чайник, или как шел он с видом победителя после присвоения ему пятого разряда, или как томился под окнами роддома, да и мало ли что вспоминалось в такие минуты. Но у него, у Кузьмича, во всем был смысл. Он ведь стремился лучше работать и лучше жить, а к чему этот проклятый алкоголик стремится? Почему таким завидным пламенем горят его глаза?
Наконец он махнул рукой и перестал сдерживаться. Теперь он специально садился к окну и ревниво наблюдал за своим врагом, чтобы лишний раз уличить его в пустом, никчемном мельтешении. Чтобы первым заметить, как потускнеет, погаснет его взгляд, как походка утратит стремительность. Теперь он, не скрывая, следил за каждым его шагом. Галина Федоровна, подметив в нем эту перемену, как-то заметила:
— И дался тебе этот пропойца… Что-то ты уж больно дергаешься, Кузьмич. Так бы в окно и вылез…
И тут Кузьмича прорвало:
— Но ведь так не бывает… Ведь врет он все… Ведь он вышагивает, а у самого небось на душе кошки скребут. Я ведь знаю, он из последних сил держится. Вон стоит, руками машет, а дома пусто и страшно. Я его, паразита, насквозь вижу. Тоже мне, герой. Ты смотри, смотри, мать, ведь ходит-то, смотрит, будто дело делает… Вранье все это, финт.
— Да уж конечно, — машинально поддакнула Галина Федоровна и ушла за чем-то в комнату.
«Да что же я, в самом деле, на него? — подумал Кузьмич. — Жалко ведь. Пропадает парень, а ничего не сделаешь. И видать, парень-то неглупый. Вон как за ним увиваются. За дураком не пошли бы… Да… Жалко парня. И ведь никто не скажет. Дружки, что ему в рот смотрят, разве чего скажут? Он небось себя героем мнит среди них… А сейчас, говорят, больницы целые есть… Говорят, помогают. Семьи-то у него наверняка нет. Семья, как ни вертись, а все-таки тормоз. Один скандал, другой — и одумаешься. Нет, не похоже, чтоб он был женат. Женатые, особенно пьющие, они теперь пришибленные какие-то, а он ходит гоголем».
— Э-эх, вот так люди и пропадают, — сказал в сердцах Кузьмич и задвигал консервной банкой, топча окурок.
«С работы его, наверное, по статье турнули. Понятно. Куда теперь податься… — все больше углублялся в тему Кузьмич. — Теперь ему и остается только что промышлять у магазина. Бутылочку до срока вынесешь — нальют. Закуски отломят, глядишь, и сыт, и пьян, и нос в табаке. Народ добрый, особенно мужики. Все добрые, вот через доброту и гибнет человек. А тут другая доброта нужна. Тут помочь человеку надо, а его поят. А поговорить, как мужик с мужиком, их нет. Зальют глаза и бухтят, баланду травят. Все профессора, все академики, если послушать. Так и живет человек в угаре, а настоящей жизни-то и не видел. Уж и не понимает небось, на каком он свете. К нам бы в цех его, сразу понял бы, что такое жизнь. А что? Если я попрошу и поручусь, то его с любой записью возьмут…»
Кузьмич рассуждал дальше, и как-то само собой выходило, что он, Кузьмич, должен позаботиться о Митьке. Поговорить как-нибудь, поаккуратнее, конечно, попедагогичнее, чтоб не спугнуть. Потом отвести на завод, поставить к станку, дать основательную профессию, а там уж у Митьки все само по себе наладится.
Наметив себе для этих целей ближайшую субботу, Кузьмич встал пораньше и, убедившись, что Митька уже на своем боевом посту, наспех оделся и, не позавтракав, вышел на улицу, чтобы застать Петрова трезвым, потому что с пьяным разговаривать нет никакого смысла.
Петров вдруг исчез. Кузьмич поискал его глазами, потом сходил за угол дома — никого. Ни Петрова, ни его компании. Кузьмич продрался сквозь кустики, увешанные разноцветной фольгой от бутылок, как новогодние елки, на детскую площадку, и сел на низкую лавочку. Была середина мая, но тепло стояло летнее. Детей по случаю раннего часа еще не было. В песочнице прыгали воробьи. Где-то за кустами размеренно шуршала по асфальту метла дворника. Солнце стояло еще низко, и детская площадка была покрыта тенью от соседнего дома, и песок в песочнице был еще сырой и темный, и на нем хорошо виделись воробьиные следы.
«Неужели мне померещилось?.. Вроде проходил…» Кузьмич хотел взглянуть на часы, отворотил рукав, но часов на руке не было. Первый раз за много лет, пожалуй, он забыл надеть часы.
«Ну ничего… Не на работу. Не опоздаю», — подумал Кузьмич и полез в карман за папиросами. Папирос было мало — вчерашняя пачка. Обычно он с утра брал с собой новую.
«Ничего, дом рядом. Не на работу…» — подумал Кузьмич и закурил. Только это он закурил, как чей-то тяжелый сипловатый голос произнес у него над ухом:
— Строи́м?
Вздрогнув, Кузьмич обернулся и обжегся о пылающий взгляд Митьки Петрова.
— Так ведь еще рано… — промямлил Кузьмич, хотя готовился сказать ему совсем другое.
— Это не твои трудности, — оборвал его Петров, — давай рубль.
Кузьмич дал, удивляясь дешевизне. Петров посмотрел в кусты и негромко произнес:
— Шурик.
Воробьи вспорхнули с песка, а в кустах завозились, и вышел немолодой человек с мясистым румяным лицом и крючковатым большим носом.
— Будет? — Шурик кивнул на Кузьмича. Петров, не отвечая, протянул ему рубль.
— А если она мне не даст? — снова спросил Шурик.
— Маргарита даст. Скажи, от меня. Скажи, чтобы пива дала бутылку, а то, если не скажешь, то и не даст.
Шурик лишь какое-то мгновение помедлил и в нерешительности ушел. Петров потянулся назад, откуда-то из ветвей, нависших над лавочкой, извлек граненый стакан со следами красного с некоторым даже сиреневым отливом вина, поставил его на лавочку и сел рядом с Кузьмичом. Оба молчали. Кузьмич решил так: будь что будет, а там посмотрим… Все происшедшее за какую-то минуту не то чтобы сильно удивило Кузьмича, а как-то позабавило. И хотелось узнать, что будет дальше.
За все время ожидания они не проронили ни слова.
Вернулся Шурик. Руки у него были пустые. Он расстегнул пиджак, из-за пояса вытащил бутылку «розового крепкого» и бутылку пива.
— Как твой палец? — спросил Шурик у Петрова, и Кузьмич второй раз за сегодняшнее утро вздрогнул.
— Нормально, — буркнул Петров и осмотрел свой указательный палец, вдоль которого шла неглубокая подсохшая царапина. Потом он взял «розовое крепкое», снял с горлышка золотистую фольгу и бросил ее через голову в кусты, поставил бутылку на лавочку между колен, уперся в пробку поцарапанным пальцем и без каких-либо усилий, неслышно утопил ее в горлышко. Пробка замерла на поверхности вина, как поплавок в стоячем пруду.
— Любую бутылку открывает, — восторженно прошептал Шурик. — Отвертки гнутся, а пальцу хоть бы что… Недавно горлышко лопнуло, а палец цел. Только царапина…
— Отдохни — вспотеешь, — оборвал его Митька. — Наливай.
Шурик налил и протянул полный, чуть ли не с «шапкой», стакан Кузьмичу. И только тут Кузьмич понял, что зря он радовался дешевизне… Но минута требовала от него стойкости, и он, внутренне передергиваясь, поднес стакан к губам. Он пил открытыми глотками, как воду, и, к огромному изумлению, убедился, что «пошло хорошо». Шурик тем временем о край лавочки откупорил бутылку пива и подал ее Кузьмичу ровно в тот момент, когда тот отнял стакан ото рта. Кузьмич покачал головой. Пиво не требовалось. Потом он, сглотнув слюну, сказал:
— Вообще-то, я пью только водку.
Шурик посмотрел на него с уважением, а Петров чему-то мрачно улыбнулся. И пока Шурик наливал себе и потом пил мелкими, придушенными глотками, он медленно, с расстановкой произнес:
— Лев, царь зверей, ест только мясо. Нет мяса — ест хлеб. Нет хлеба… — он подождал, пока Шурик допьет и чисто символическим жестом выплеснет на землю подразумевающиеся остатки, и лишь тогда закончил: — ест все.
Себе Петров наливал сам, и наливал медленно. Видимо, ему нравился этот процесс. Он не отрываясь смотрел на тоненькую звенящую струйку.
— Одним? — заискивающе то ли спросил, то ли попросил Шурик.
Митька молча запрокинул голову, не так уж и широко приоткрыл рот и вылил вино прямо в горло. Его острый, словно обугленный от черной щетины кадык при этом ни разу не шевельнулся. Кузьмич непроизвольно глотнул. Шурик восхищенно крякнул.
Потом они сидели на лавочке и смотрели, как воробьи прыгают в песочнице, норовя попасть в освещенную солнцем половину.
Кузьмич, наверное, никогда не пил в такую рань, да еще натощак, да еще не закусывая, и теперь с неожиданным удовольствием прислушивался, как теплело в желудке.
Потом Шурик посмотрел на часы и заерзал.
— Сейчас мои проснутся… Нужно будет скворчиху выгуливать… — Говорил он якобы с неудовольствием, но по тому, как он причмокивает сочными губами и сдерживает улыбку, было заметно, что это его втайне радует. — И ведь не утянешь с улицы… — добавил он и посмотрел на Митьку, словно извиняясь. — Вчера целый вечер на качелях прокаталась. У меня уже голова закружилась, а ей хоть бы что.
Петров отвлеченно смотрел в сторону и никак на эти слова не реагировал. Шурик покосился на бутылку, где еще оставалось пиво. Очевидно, он осознал, что в ближайшее время ему больше не перепадет, и оттого хотелось еще сильней.
— Допей, — сказал Петров и, уже обращаясь к одному только Кузьмичу, спросил: — Ты вроде не очень болел?
Кузьмич совсем не болел. Не с чего было, но, чтобы не ударить лицом в грязь, сказал:
— Да, было вчера малость…
— Может, еще по семнадцать капель или подождем? — ласково спросил Петров.
Кузьмич пожал плечами.
— Хорошо бы вдогоночку, — с деланным оживлением откликнулся Шурик.
— Ты иди, иди гуляй со скворчихой, — беззлобно сказал ему Митька.
Шурик посидел еще минут пять для приличия и с тяжелыми вздохами поднялся.
Как только Шурик ушел, Кузьмич решил, что наступила пора действовать. Он взглянул на Петрова, и ему показалось, что тот словно ждет от него чего-то. «Наверное, чувствует, с кем имеет дело», — с некоторым довольством подумал Кузьмич и, напустив на себя этакую отеческую суровость, сказал:
— Да… ведь я только водку пью, да и то… — Тут он подумал, если заговорить о количестве выпиваемой им водки, то это будет чересчур в лоб, и осекся.
Петров ожидающе молчал. Беседа явно не начиналась, и тогда Кузьмич решил подъехать с другого боку.
— Как он теперь с ребенком гулять будет? — спросил он чисто риторически, подразумевая, что, мол, нехорошо с ребенком гулять выпивши.
— Ногами, — сказал Петров и посмотрел на него еще задумчивее.
— Я имею в виду за детьми глаз да глаз нужен, — робко сказал Кузьмич.
— Что же он, со стакана ослеп? — усмехнулся Петров. — Это от этилового спирта доходяги слепнут.
— Ну, все-таки… — Кузьмич неуверенно пожал плечами, — ведь ребенок… Да и жена может заметить. Это хорошо, когда ты один… — Что именно хорошо, Кузьмич прояснять не стал из педагогических соображений.
— Или когда жена помогает… — хитро улыбнулся Митька.
— Ну, такое редко бывает, — спокойно возразил Кузьмич, не чувствуя подвоха. — Бабы все-таки реже пьют, — рассудительно добавил он. — Особенно семейные…
— Так уж и редко? — снова улыбнулся Петров, но на этот раз в его улыбке просквозило некоторое презрение, природу которого Кузьмич опять не понял.
— Я лично таких не встречал, — авторитетно заявил Кузьмич.
Митька хмыкнул и даже отвернулся. Потом посмотрел на Кузьмича с иронией и жалостью.
— Ты хочешь сказать, что твоя одному тебе целыми авоськами таскает, — сказал Петров, и Кузьмича прошиб холодный пот. Он сразу понял значение Митькиных улыбочек и свой жалкий вид.
Конечно! Жена берет водку в том же магазине, где этот проклятый Петров прописан; конечно, она берет сразу помногу, и наверняка Митька ее видел и запомнил; и как теперь объяснишь, что покупает она раз в два, а то и в три месяца. Да и вообще оправдываться противно. Если дело касалось его одного, то Кузьмич наплевал бы, но тут была задета честь супруги, и поэтому он решил объясниться. Только приготовил первую солидную фразу, как справа, с того места, где сидел Шурик, раздалось деликатное покашливание. Кузьмич повернулся и обомлел — вместо Шурика на лавочке сидел милиционер. Молнией в мозгу Кузьмича пронеслось видение пустой бутылки, стоящей на лавочке между ним и Петровым, мокрого стакана, надетого на горлышко, сцена составления протокола, штраф, бумага на завод, общее собрание и еще что-то неясное, но совсем страшное.
— Ну что, Петров, уже на боевом посту? — сказал милиционер усталым голосом. — Ты прямо как на работу — никогда не опаздываешь…
Кузьмич оглянулся на Митьку и увидел, что бутылка и стакан непостижимым образом исчезли, а сам Митька сидит и самодовольно ухмыляется.
— Смена караула, — сказал Митька, — ты с дежурства, а я на дежурство. Кто-то должен за порядком следить…
— Тебе еще не надоело? — грустно спросил милиционер.
— А тебе? — живо поинтересовался Митька.
— Ведь попадешься ты мне в конце концов… Уж я тебя не пожалею.
— Ататашки сделаешь? — улыбнулся Петров.
Милиционер покосился на Кузьмича, пытаясь определить его за один взгляд, но, очевидно, это ему не удалось, и тогда он решил не принимать его в расчет.
— Ведь я давно хотел поговорить с тобой, Петров. Все-таки это дело надо как-то прекращать, а то…
— Нет, — решительно оборвал его Митька, — так дело не пойдет. Ты иди домой, переоденься, принеси рубль — тогда поговорим… А так ничего не выйдет.
— Ну, смотри, Петров, — сказал милиционер без всякой угрозы.
— Да, конечно, он с рублем не вернется, — в спину уходящему милиционеру сказал Петров, — а жаль, хороший мужик. Посидели бы, потолковали… Так что, браток, придется нам с тобой третьего искать. Пока мы это дело организуем, глядишь, и гадюшник откроется…
Третий не укладывался в педагогическую схему Кузьмича, к тому же он испытывал некоторую благодарность к Митьке за то, что тот спас его от штрафа, и поэтому он молодецки повел плечами и сказал:
— Зачем нам третий? Что, мы вдвоем не осилим? Деньги у меня есть.
— Деньги еще пригодятся, — задумчиво сказал Петров, — а на двоих сейчас будет много. Собьем дыхание, а еще весь день впереди…
На третьего смотреть больно было. Он стоял в тамбуре магазина и пил пиво из бутылки. Было слышно, как стучат зубы о горлышко. Он кривился и вздрагивал от каждого глотка, будто он глотал не свежее, прохладное пиво, а сухой песок.
— Хорош, — осуждающе заметил Петров и мягким движением вынул бутылку из трясущихся рук. — Рубль есть?
Оказавшись без бутылки, бедняга даже покачнулся, словно его лишили опоры, светлая его бороденка поехала куда-то вбок, будто отклеилась, а массивные очки с толстыми стеклами внезапно запотели.
— Сссо-о-о? — донеслось откуда-то из бороды.
— Рубль есть? — брезгливо поморщившись, повторил Митька.
— Ссе-се-сять фри хахехи, — просипел бородач, и Кузьмич тревожно взглянул на Петрова.
Тот стоял как ни в чем не бывало и что-то подсчитывал в уме.
— Ладно, хватит, давай.
Бедолага с трудом разжал кулак и пересыпал на обширную Митькину ладонь слипшиеся медяки, меж которыми, как ранняя седина, поблескивали гривенники. Митька раскинул мелочь на ладони и одним взглядом определил:
— Точно, шестьдесят три копейки… Всего два шестьдесят три… Хватит. Давай твой рубль, браток, — обратился он к Кузьмичу. — Ты постой тут с Мишаней, видишь, он совсем плохой, а я быстро… Пиво ему не давай, оно ему не нужно, только хуже будет… А лучше идите потихоньку на лавочку, я вас догоню.
Очки у Мишани отпотели, и Кузьмич попытался заглянуть ему в глаза и даже отшатнулся от неожиданности. У Мишани были совершенно белые, как у вареного судака, глаза с крохотными точками зрачков.
— Ну, пойдем, что ли? — неуверенно и отчего-то стесняясь, сказал Кузьмич.
Мишаня приоткрыл обросший бородой и усами рот, но оттуда ничего, кроме тонкого сипа, не вышло. Отчаявшись что-либо выговорить, он обреченно махнул головой и в несколько приемов повернулся к выходу. Такая дисциплинированность произвела на Кузьмича впечатление, и он облегченно вздохнул. Он пьяных очень не любил, и притом не за то, что они пьяные, а за их неуправляемость. Он прямо бесился, когда кто-либо из его гостей перебирал лишнего, становился совершенно нетранспортабелен и его часами приходилось упрашивать лечь в постель, для его же, между прочим, блага. Или хуже того: вдруг гостя осеняла какая-нибудь идея, например: спать в ванной или ехать на вокзал и кого-нибудь провожать. Вдруг оказывалось, что он больше всего любит провожать и махать ладошкой вслед уходящему поезду… И почему-то в таких случаях остальные, более-менее трезвые, гости не возмущались такому поведению. Наоборот, это их очень веселило, и у любителя провожаний тут же находились сподвижники, и вот на вокзал собиралась уже целая веселая компания. Случалось, и ездили, а потом долго и весело вспоминали об этом приключении. Кузьмич никогда не пьянел настолько, чтобы потерять разум, и поэтому не разделял их веселья. Сам же он, когда случалось перебрать лишнего (а это случалось крайне редко), становился еще более рассудителен и монотонен. Галина Федоровна в таких случаях его не слушала совсем и уводила от него несколько укаченных его рассуждениями гостей.
И действительно, не успели они дойти до лавочки, хотя пути до нее было не больше пятидесяти метров, как Митька догнал их. Расселись они в том же порядке, только вместо Шурика справа от Кузьмича сидел теперь, опустив бороду на грудь, Мишаня.
Уже известным способом Петров откупорил бутылку и, налив треть стакана, протянул его Мишане. Тот долго ловил край стакана бесцветными губами, а потом пил, окрашивая бороду вином. Кузьмичу и себе Митька налил по стольку же.
Несколько минут прошло в самоуглубленном молчании. Потом у Мишани прорезался голос, правда чрезвычайно сиплый, как после жестокой простуды.
— Закурить есть? — спросил он.
— Может, рано? — Петров посмотрел на него изучающе: — Пожалуй, лучше еще глоток.
Мишаня согласно кивнул.
Вторая порция у Кузьмича пошла хуже. Как-то очень уж отчетливо проявились все «достоинства» «розового крепкого». Он невольно потянулся рукой за остатками пива. Петров на это движение его души одобрительно кивнул. Сам он пивом не запивал. Мишаня же, напротив, оживал на глазах. Зрачки окрасились в светло-голубой цвет, на щеках выступил румянец, а губы приобрели естественную окраску. Он шумно вздохнул и сказал:
— Чуть не загнулся…
— Загнулся бы, — согласился Митька. — Мешать не надо. Что пил-то?
— Всё, — ответил Мишаня и снова вздохнул. — Приятель вчера защитился. Банкеты теперь не положены, так он дома устроил…
— Я всегда говорю — не пейте сладкого вина, оставляйте его бабам. Давай еще прими, а мы с братком подождем, чтобы не частить. А тебе надо.
Мишаня выпил и поморщился, очевидно, до него только что дошел вкус вина. Он взял бутылку в руки и стал рассматривать этикетку с таким видом, будто видел ее впервые.
— Ну и пойло…
— У Маргариты коньяк есть, — иронически заметил Митька, — пять звездочек, армянский, могу устроить.
Мишаня блеснул повеселевшими глазками, очевидно, вместе с голосом к нему вернулось и чувство юмора.
— Лучше дюжину шампанского, оно освежает.
— От шампанского живот пучит, мы уж лучше «розового», — улыбнулся Митька и подмигнул Кузьмичу. — А ты что все молчишь, браток, рассказал бы что-нибудь о международном положении…
— Братцы, дайте покурить, — взмолился Мишаня и похлопал себя по карманам, — мои вчера еще в половине десятого расстреляли. Пардон, а это что такое? — удивился он, вытаскивая из кармана нечто завернутое в бумажную салфетку. — Пардон, пардон! — вскричал Мишаня, разворачивая салфетку, в которой оказались шоколадные конфеты «ассорти». — Вот так блин, да тут закуска… Вот убей не помню, как они ко мне попали… Наверное, Женькина мамаша сунула. Она у него добрая… Братцы, закусывайте, только дайте закурить… — Он настолько увлекся находкой, что и не заметил протянутую Кузьмичом пачку папирос — Ого, пшеничные — сто лет не курил. Благодарствую… Разрешите и спичку, я, пардон, свои где-то посеял. Мой батя тоже «Беломор» курит, я всегда, когда к нему приезжаю, стреляю. Постоянно курить не могу, как-то не накуриваюсь, а вот так, изредка очень приятно. Все эти сигареты с фильтром какие-то безвкусные, а если купишь «Приму» или «Дымок» — на кафедре косятся: мол, неприлично… И с дамами сразу отношения портятся… Они ведь своих не покупают — все больше стреляют, а тут начинают думать, что я нарочно купил «Приму» для «стрелков», а в другом кармане у меня приличные сигареты. Обалдеть можно, уже сигареты различают как престижные и непрестижные. Если ты куришь «Приму», значит у тебя дела не в порядке. Женька, который вчера защитился, покупает себе «Жигули», шестой номер — они стоят восемь с лишним, а у него около шести, на первый номер хватает. Я ему говорю, покупай, а он бегает и по всей Москве занимает на шестой. Спрашиваю: почему? Шестой, говорит, престижнее… Вот так блин… Буду я ради престижа три тысячи переплачивать, уж лучше куда-нибудь поехать. Вчера у нас на кафедре вывесили объявление, что имеются путевки в Финляндию, Югославию, Канаду, Францию, даже на Кубу и в Индию можно поехать, и относительно недорого. Я бы с удовольствием в Индию поехал, но сейчас нельзя… Предварительную прошел, теперь надо к защите готовиться. А в Индию хорошо… Жена в прошлом году ездила в Югославию, но там ведь только отдыхать хорошо, а так что посмотреть — там нечего… А зачем мне, пардон, в Югославию ехать отдыхать, если я могу поехать в горы куда-нибудь, в Сванетию — там не хуже. Это чтобы потом на разных бомондах рассказывать, что я отдыхал на Адриатическом море, так Черное, пардон, не хуже. Вот, блин, опять погасла…
Пока Мишаня непослушными руками ломал спички, Кузьмич успел рассмотреть, что ему не больше двадцати восьми — тридцати лет, что парень он скорее симпатичный, что все в нем, начиная с фигуры и кончая манерой говорить, как-то мягко, округло и чуть ли не расплывчато.
Петров, внимательно, с видом лечащего врача наблюдавший за Мишаней, видимо, пришел к какому-то обнадеживающему выводу, словно решил, что пациент жить будет. Он решительно налил половину оставшегося вина Кузьмичу, а остальное выпил из горлышка, будто не замечая тревожного взгляда Мишани. Потом деловито достал из кармана тонкую проволочную петлю и, просунув ее в горлышко, ловко вытащил пробку.
— Ну что, Дмитрий, может, я сбегаю? — робко спросил Мишаня.
— Домой, баиньки, — мягко, но окончательно сказал Петров.
— У меня дома посуда есть, и Шурик мне три рубля должен… Я быстро…
— Спать, — сказал Петров и повернулся к нему спиной. — Ну что, браток, я думаю, теперь надо пивком переложить, а то потом от этих чернил отрыжка замучает.
— О, это идея! — воскликнул Мишаня. — Вы возьмите на мою долю пару кружек, а я сейчас… Мне мои студенты вот такого леща привезли в виде взятки…
— Лещ это хорошо, — задумчиво сказал Петров. — Только всего-то не тащи, отрежь по кусочку…
В соседнем пивном баре Кузьмич бывал однажды, но Петров повел его дворами, совершенно незнакомой дорогой, и Кузьмич до самого последнего момента не знал, куда они идут, а спросить, что это за «гадюшник», стеснялся.
В баре свежевымытые полы еще дымились, высокие и узкие стойки, выкрашенные под дерево, были сухие, а входную дверь, чтобы она не бухала, кто-то подпер кирпичиком. Еще никто не курил, и таблички на стенах «У нас не курят» выглядели самоуверенно и внушительно. Пива еще не было. Вернее, оно уже было, им наполнялись огромные металлические баки, оно уже бежало по твердому резиновому шлангу из крутобокой машины с надписью «Пиво».
— Сколько Михаилу возьмем? — спросил Кузьмич, когда их очередь подошла.
— Нисколько.
— Ведь он просил…
— Ты, браток, как ребенок… — снисходительно улыбнулся Петров. — Он же домой пошел… Кто же его теперь отпустит. У него теперь домашний арест. Хорошо, что подлечиться успел… Наверное, встал, пока все спали, или еще не заходил домой… А насчет леща не беспокойся, у него нет. Может, и был года два назад… И студенты взяток ему больше не приносят, потому что он нигде не работает. И жены нет, она ушла от него. И диссертацию он никогда не защитит, хотя предварительную защиту действительно прошел года три назад… Так что будем здоровы.
От этого рассказа на Кузьмича напала тоска. Ему вдруг стало так жалко Мишаню, что он чуть не заплакал, хотя на слезу был крепок. Он часто заморгал и огляделся. Мужики уже закурили, воровато пряча папироски в рукава пиджаков, как школьники на переменке. Кто-то уже наливал в пивную кружку нежно-фиолетовое вино, кто-то с треском раздирал пересохшего леща, и чешуя брызгала в стороны, уже к ним два раза подходила маленькая женщина в белом фартуке поверх белого халата и в галошах на босу ногу и, встав на цыпочки, забирала пустые кружки. Уже к Митьке подошли и почтительно поздоровались несколько личностей с печеными физиономиями. Некоторые из них носили по паре синяков или свежих ссадин. Уже явилась компания молодых румяных и горластых ребят. Одеты они были хорошо, вина не пили, курили не таясь, а на окрики разливальщицы отвечали, что они, мол, не в затяжку. С ними была хорошенькая девчушка в потертых джинсах. Она все время льнула к самому долговязому. Пива она не пила, а только заглядывала в глаза долговязому. И всех Кузьмичу было жалко. Он уже хотел сказать Митьке что-то такое важное, главное… И слова подвертывались высокие и пламенные, такие, каких Кузьмич никогда не произносил.
— Митя, — волнуясь, начал Кузьмич, — Митя, ты послушай, что я тебе скажу… Митя, ведь Михаил совсем молодой, у него ведь молоко на губах… так зачем же он так, Митя? Ведь ты же умный, ты все знаешь…
— Как тебя зовут-то, браток? — вдруг спросил Петров.
И Кузьмич, которого уже двадцать лет все звали по имени и отчеству, смущенно сказал:
— Федя.
— Так вот, Федя, загнулся бы он сегодня, если бы мы его не подлечили. А дальше уже его дело. Мы свое сделали. А главное, не бери в голову.
В это время откуда-то из-за спины протянулась рука и забрала кружку пива, стоящую перед Петровым. Он не спеша оглянулся и, потеснив боком соседей, дал место около стойки маленькому, щеголевато одетому человечку с огромным золотым перстнем на пухлом пальце. Кузьмичу бросился в глаза его маленький, весь в синих и красных прожилочках носик. Человечек не спеша пил, а Митька смотрел на него с удовлетворением. Наконец незнакомец оторвался от кружки, достал из нагрудного кармана красный в белый горох платочек, аккуратно вытер губы и сказал:
— Может, за коньячком слетаешь? Я не хочу там показываться, а душа требует.
— Да рановато… — сказал Петров. — Один мой знакомый врач-психиатр, специалист по алкоголикам, рассказывал, что алкоголизм это прежде всего жажда, а жажду лучше всего утолять пивом. Давай еще по паре, а там видно будет…
Человечек согласно кивнул и растворился в толпе.
— Директор магазина, — кивнул вслед ему Петров. — Свой парень…
Не успел он это сказать, как директор появился из толпы, держа в каждой руке по три кружки. Как это ему удавалось при таких коротеньких пальчиках, осталось для Кузьмича загадкой. Поставив пиво, незнакомец резко протянул руку Кузьмичу и отрывисто выкрикнул:
— Боря.
Пожимая его руку, Кузьмич почувствовал теплый перстень.
Кузьмич и оглянуться не успел, как их оказалось пятеро. Вслед за директором появились еще какие-то двое. Одного звали Толей. Он все время молчал и то и дело куда-то исчезал. Время от времени стали появляться бутылки. Сперва это был директорский коньяк.
Папиросы у Кузьмича кончились, и он стал курить различные сигареты, появлявшиеся в его руках неведомо откуда.
Директор после первого полстакана коньяка стал слезлив. Он приблизился к Митьке настолько, что тому пришлось поднять повыше кружку с пивом, дабы не поставить ее директору на голову. Кажется, директор поднимался на цыпочки, чтобы заглянуть Митьке в глаза.
— …Дубленка… — говорил директор. — Купил. Джинсы-шмынсы — купил. Театр — любой, только скажи… Пудра-шмудра — пожалуйста, от Диора… И все хорошо… Пусик, пампусик, котик-фиготик, кофе в постель… Ладно. Хорошо. Я ведь тоже устаю… У меня работа, материальная ответственность, продавцы — сволочи, хищники, так и смотрят… Это изматывает. Я хочу прийти домой и отдохнуть. Нет — в ресторан. Хорошо, ладно… Сегодня в ресторан, завтра в ресторан… Танцы, шманцы… Хорошо. Когда же ты нажрешься?.. Как в прорву… А дома сухой корки в холодильнике нет, полы месяцами не метены. Говорю, позови человека, женщину… И этого не может. Так что же ты можешь? Но хорошо, ладно. Вдруг узнаю, что у нее уже полгода…
— Слушай, я не поп, нечего передо мной исповедоваться.
— Ну, подожди… Оказывается, у нее…
— Да пошел бы ты со своей шлюхой…
Директор обиделся.
— …и со своим коньяком, — добавил Митька.
Директор забрал свой коньяк и протолкался к другой стойке. Толя стал поглядывать в его сторону.
Бар гудел. Дым уже не висел в воздухе слоями, как старая простокваша. Висеть ему было не в чем. Воздуха уже не было.
Маленькая женщина в галошах заворотила край передника и собирала в него бутылки. Каждый раз, когда называли ее мамашей, она хихикала, отмахивалась свободной рукой и говорила, что она уже бабка.
Приходили два молодых милиционера в новенькой форме, но долго не выдержали — ушли.
Компания молодых ребят исчезла, а вместо нее появились трое в очках, один с бородкой. Они принесли с собой уже очищенную и порезанную селедку и маленькие ржаные сухарики, обсыпанные солью. Было слышно, как приятно хрустят сухарики на зубах очкариков.
Сзади кто-то громко разговаривал и все время толкал локтем Кузьмича в спину. Оттуда слышались слова «дорожка», «телевизор», «донка», «телескоп», «рыбнадзор»…
Очкастый с бородкой напомнил Кузьмичу Мишаню. Только он был не мягкий и расплывчатый, а определенный и злой и говорил тоненьким резким голосом.
— …Человеконенавистничество, — отчетливо выговаривал очкарик, — ничем другим я это объяснить не могу. Ну из каких еще соображений можно сделать такие высокие стойки. Ведь на нее не облокотишься. Ведь пиво стоит прямо перед твоей мордой. У меня через полчаса позвоночник болит. Или вот повесили таблички: «Не курить». Ведь за ранее знали, что будут курить… Иначе в такой гадюшник, да еще в стоячку, никто не пойдет. Нет, вместо того чтобы сделать вентиляцию, вешают таблички. А разливальщицы здесь работают целый день… Нет, человеконенавистничество… Ну, хорошо, допустим, вентиляцию дорого и хлопотно, но низкие стойки дешевле высоких…
Петров, разговаривающий с Толей, казалось, ничего не замечал и не слышал, но на слове «человеконенавистничество» вдруг пристально посмотрел на очкарика и, чуть-чуть перегнувшись через стойку, оказался с ним лицом к лицу.
— А кого тут любить-то? — тихо и отчетливо спросил он. — Где ты здесь увидел человека? Тут одни алкоголики…
Очкарик, не выдержав взгляда Петрова, повернулся к своим друзьям.
— Да нашему брату хоть в корыто налей, все равно вылакает… — не унимался Митька, все больше перегибаясь через стойку.
— Послал бог братца, — заметил очкарик.
Кузьмич потянул Петрова за рукав.
— Ну что, Федя, по рублику? — игриво спросил Митька.
— Не буду, — отрезал Кузьмич, — и тебе не советую. Хватит. Сколько можно.
— Ага, — деловито заключил Митька, — ничего, я угощаю. У Феди больше нет. Толя, гони рубль.
— Да есть у меня деньги, — обиделся Кузьмич. — Просто не буду. И тебе, Дмитрий, хватит…
— Это почему? — прищурился Митька.
Кузьмич не нашел что ответить. Он молча полез в карман и вытянул пятерку.
— Это много, — рассудил Митька. — Толя, принесешь сдачи.
Когда Толя убежал, Митька склонился к Кузьмичу, положил ему руку на плечо и спросил интимным голосом:
— И все-таки, почему мне хватит?
— Вот ты мне нравишься, Дмитрий, — проникновенно сказал Кузьмич. — Ты понимаешь, я говорю ведь не просто так, а потому что ты мне нравишься. Я ведь давно за тобой наблюдаю… Вот ты каждый день мимо окон туда-сюда, туда-сюда, жена говорит, прямо как на работу… Вот и участковый сегодня сказал… Ведь жизнь-то проходит…
— Проходит… — печально согласился Митька.
— Ведь она мимо проходит… — уточнил Кузьмич.
— Мимо… — как эхо, повторил Митька.
— Ведь надо что-то делать, Митя, — строго сказал Кузьмич.
— Надо… — выдавил из себя Митька.
— Прежде всего, тебе надо работать…
— Надо…
— Я помогу тебе. У нас на заводе рабочие руки нужны…
— А если я не смогу? — робко спросил Митька.
— Сможешь, — сказал Кузьмич. — Я тебя возьму в свой цех, дам станок… Ты на токарном, случайно, не работал?
— Не приходилось.
— Ничего, научим. — Кузьмич разгорячился. — Через полгода уже будешь по разряду работать. Я сам прослежу… Да чего там, тряхну стариной… Сам выучу. Будешь классным токарем. Токаря, брат, везде нужны — золотая профессия, а там, глядишь, и на смену мне станешь мастером. Коллектив у нас хороший… Пьющих, между прочим, мало. — Кузьмич строго взглянул на Митьку. — Конечно, есть, но мы им распускаться не позволяем. У нас в цехе строго. Один прогул — и премия летит. А заработки приличные, никто не жалуется. Через полгода свободно сможешь сто шестьдесят, сто семьдесят заколачивать…
Кузьмич хотел еще рассказать, какой у них при заводе Дворец культуры, какой стадион, детский сад (надо ведь и о будущем думать, Дмитрий еще не старик. Глядишь, и семья образуется), какие путевки у них в профкоме выдают, какая поликлиника, сколько они каждый год жилья строят, но тут пришел Толя с вином.
— Я хочу выпить за человека, за доброе, отзывчивое сердце, за человека, который для меня теперь отец родной… — Голос у Митьки в этом месте дрогнул. — Федя, за твое здоровье. Чтобы ты жил сто лет. — И он высоко поднял свою пивную кружку с портвейном.
Они чокнулись с бутылочным звоном и молча торжественно выпили. Кузьмич достал платок и, отвернувшись, вытер глаза.
За разговором бутылка пролетела, как и не было… Митька еще два раза поднимал свою кружку за дорогого, любимого Федю, за отца родного. Кузьмич срывающимся от умиления голосом рисовал перспективы. Митька благодарно тряс ему руку, и все время порывался расцеловать своего благодетеля и наставника.
Кузьмич стеснительно уклонялся…
— Может, я еще сбегаю? — предложил Толя.
— Ни за что, — сурово оборвал его Кузьмич, — это слабость. Главное — не поддаваться.
— Тогда хоть пивка… — сказал Толя и с надеждой посмотрел на Петрова. Кузьмичу показалось, что тот ему в ответ подмигнул.
— Все, новая жизнь! — воскликнул Митька. — Ты слышал, главное — не поддаваться! Ты попробуй перетерпи, а там и сам не захочешь… — Тут Кузьмичу второй раз показалось, что Митька подмигнул Толе. — И вообще я тебе не советую. Хватит, отпился, пора завязывать… Ты посмотри на себя. Тебя же с такой мордой ни в один приличный дом не пустят… Тебя скоро и в магазин перестанут пускать. Слушай, Федя, а может, и для него что-нибудь подыщем? Конечно, до станка его допускать не следует, пускай так пока покрутится, узнает почем фунт лиха. Он парень ничего — расторопный. А уж мы вдвоем на него нажмем — будет как шелковый…
— А что… — Кузьмич оценивающе окинул Толю с головы до ног, — подумаем.
— Слышь ты, хмырь, на коленях должен ползать перед таким человеком. Вот ведь не побрезговал, не поглядел на твою синюшную морду, потому что это Человек. С большой буквы, с самой заглавной. Руки ему должен целовать…
— Да ну, брось, Дмитрий, — смущенно сказал Кузьмич. — При чем здесь это… — Но руки на всякий случай засунул в карманы.
— А… — отчаянно махнул рукой Митька, — разве он это может понять. Про это ему в школе не рассказывали… В общем, на, и чтобы одним духом, — тоном приказа закончил он, протягивая Толе трешку.
Тот мгновенно исчез.
— А может, зря? — робко сказал Кузьмич.
— Надо, — убежденно ответил Митька. — Ты видишь, судьба человека решается. Ведь как-никак, а он все-таки человек. С ним ведь тоже надо по-человечески. Ему не прикажешь… Тоже подход нужен.
— В основном ты прав, конечно, — хорошенько подумав, согласился Кузьмич.
Толи что-то долго не было.
Очкарики ушли. Их место заняли какие-то озабоченные и чересчур трезвые люди, на вид приезжие. Они были в застегнутых на все пуговицы, мятых пиджаках, закусывали рыбными консервами, водку разлили за один раз и разбавили ее пивом (отчего Митька высокомерно поморщился), потом долго не решались закурить, поглядывая то на запрещающие таблички, то на нарушителей. Потом все-таки закурили и заговорили почему-то о колбасе и сгущенке.
Сзади по-прежнему толкались в спину и уже выкрикивали: «подлещик», «проводка», «подъемник», «верхоплавка»…
Наконец появился Толя.
— Обед. Еле достал… Пришлось крутнуться. Хорошо, у меня там кореш работает…
«А что? Действительно, расторопный малый», — подумал Кузьмич и пригляделся к Толе повнимательней. Теперь и синяк не казался таким страшным, и на отрешенной его физиономии проступило какое-то подобие выражения. Подбородок перестал мелко трястись, а кожа приобрела свекольный оттенок. В общем, теперь перед Кузьмичом стоял оживший Толя. И Кузьмича вдруг прорвало. Наверное, ему вскружила голову легкая победа над Митькой Петровым.
— Подумай сам, вот подумай, — говорил он, прихлебывая из кружки портвейн, — что есть в твоей жизни? Какие радости? Какие победы? А без победы нельзя, без победы человек не человек. Ты как должен: поставил цель — и иди к ней. Не получается, а ты стисни зубы и иди. Споткнулся — ничего, есть коллектив, друзья. Поддержут. Поражение — ничего. Отдохни, наберись сил и снова иди к своей цели. Человек без побед и поражений некомплектен, как машина без колеса. На трех никуда не уедешь… Вот Дмитрий, за что я его уважаю, нашел в себе силы… И у тебя они есть… Руки опускать — последнее дело. А ты еще поборись, схватись врукопашную со своей привычкой. Сейчас она, сука, тебя за горло держит, а ты ее схвати, да покрепче, по-мужицки. Вон у тебя ладонь-то что лопата…
— Ну, в общем, за Анатолия, — глубоким голосом, проникновенно сказал Митька. — За его борьбу, за его новую жизнь.
— За это с удовольствием, — сказал Кузьмич и погрозил Толе пальцем: — Ну, смотри, не подкачай…
За спиной перестали толкаться, и образовалась вкрадчивая тишина. Чей-то приятный голос обстоятельно рассказывал:
— …позавчера. У меня был отгул, а Колька на больничном, палец сломал на правой руке. Я ему говорю: «Ничего, кружку и левой держать можно»…
Кузьмич наконец оглянулся. Рассказывал серьезный мужчина, ковыряясь в груде креветок, выложенных на промокшую газету.
Толя стоял склонившись над пустой кружкой и чуть не касался ее подбитым носом. Митька ободряюще похлопывал его по плечу. Кузьмич думал о их жизни, сзади настойчиво лез в уши голос мужика с креветками:
— …не было. Каждый день с утра ждать приходится. Хотя это, конечно, хорошо. Всегда свежее. А то сейчас уже тепло, за день не продали — скисло. Ну вот, стоим мы на этом же самом месте. Пьем всухомятку, а у Николая дома еще окуньки вяленые остались. А здесь, как назло, ни сушек, ни сырков, ни жареной картошки. Даже соли нет. Стоим мы ровно на этом месте и мечтаем о чем-нибудь солененьком. Вдруг замечаю, что Колька смотрит куда-то мимо моего уха… И глаз у него при этом хищный, как на рыбалке при подсечке. Оглядываюсь и вижу — в дыму тихонько вяленая вобла плывет и хвостиком помахивает… Я стою не шевелюсь — боюсь спугнуть, а Колька хвать ее здоровой левой рукой за хвост!.. Я ему кричу: «Держи, вырвется!» — а он — раз ее головой об угол, раз еще!.. Побил немножко, очистил. Икряная оказалась… Засол прекрасный, жирная, насквозь светится!..
Сзади замолчали. Кузьмич захотел еще оглянуться, но застеснялся. Митька поднял бутылку на свет. Она была пуста. И тут появился Шурик с большой хозяйственной сумкой. Он прежде всего оглядел кружки и, его бы воля, обнюхал бы их, чтобы определить, что в них — выдохнувшееся пиво или портвейн, потом посмотрел под стойку.
— Есть рубль, — упавшим голосом сказал Шурик.
Кузьмич уже приготовился самым решительным образом противостоять новой бутылке, он уже гневно взглянул на оживившегося Толю, как Митька неожиданно сказал:
— Опоздал. Возьми пивка, пока мы тут, а то скоро пойдем.
— Да брось, Дмитрий, давай сбегаю… — сказал Шурик, тревожно поглядывая в окно. Смотреть ему было неудобно, приходилось выворачивать шею, и он переменил место, встал лицом к окну.
— Ну что, выгулял свою скворчиху? — ехидно улыбнулся Митька.
— Давай сбегаю, — сказал Шурик.
— Нет, — засмеялся Митька, — перерыв… На воздух, дышать. Ты уж как-нибудь. Только в магазин сам не бегай, а то жена застукает. Она небось рядом партизанит.
Шурик отошел к какой-то компании, а Митька, Кузьмич и Толя вышли на улицу.
Стоял свежий и теплый майский день, и вся детвора, сколько ее было, высыпала на улицу, на тротуары, расчерченные «классиками».
Возвращались они той же дорогой, через пустыри. Кузьмич плелся за лениво вышагивающим Митькой, и что-то нехорошо у него было на душе. Ему казалось, что его облапошили. Что и Митька, и Толя только для того легко соглашались с ним во всем, чтобы выпить лишнюю бутылку… Хотя, с другой стороны, это было не похоже на вымогательство, так как последний раз угощал Митька. И все-таки ощущение, что его как-то использовали, не оставляло Кузьмича. И чем непонятнее было, в чем именно, в какой игре его использовали, тем ему становилось обиднее. Приподнятое, радостное настроение, охватившее его в баре, исчезло. Голова была тяжелой, во рту пересохло, и теплый свежий ветерок не облегчал.
Митька сделался молчаливым и даже угрюмым и оттого казался чернее, чем обыкновенно. Несмотря на теплынь, он не расставался ни со своим черным грубого сукна сюртуком, перешитым из кителя, ни с черной шерстяной фуражкой. Как догадывался Кузьмич, Митьку угнетала вынужденная бездеятельность, которую он сам же, может только для красного словца, и навязал всем. Впрочем, Кузьмич был рад передышке и даже подумывал, что теперь будет удобно уйти.
О заводе, о новой жизни он говорить теперь не хотел, понимая комичность своего положения. Других способов воздействия на Митьку он не видел и поэтому решил, что пора умывать руки. Но он еще не знал Митьку.
Петров остановился, подождал, пока его догонит Кузьмич, обнял его за плечи (отчего Кузьмич слегка передернулся) и голосом, в котором слышался нескрываемый подвох, спросил:
— Ну что, Федя, ты еще не раздумал насчет завода?
Кузьмич внимательно посмотрел в его лукавые блестящие глаза, потом посмотрел на Толю, которого на воздухе заметно развезло, и промолчал.
— Ага, уже на попятную… — удовлетворенно сказал Митька, будто ничего другого он и не ожидал.
— Тебе все хаханьки, — махнул рукой Кузьмич.
— Почему же… — возразил Митька, не отпуская его плеча, — ты ко мне с душой, и я к тебе тем же местом. Или ты просто так брякнул? Поматросил и бросил?
— Да что ты меня лапаешь? — Кузьмич движением плеча сбросил его руку. — Что я тебе, девка?! А если серьезно решил, приходи в понедельник на завод. Спросишь, как позвонить Перевалову из инструментального, я скажу, чтобы тебе выписали пропуск. Пройдем, посмотрим, что к чему, а потом вместе в отдел кадров. — Кузьмич сердито оживился, но в глубине души у него уже поднималась тихая радость и надежда.
— Нет, в понедельник я никак не могу, — подумав, сказал Митька, — во-первых, понедельник — тяжелый день, а во-вторых, у меня в понедельник еще никаких документов не будет. В понедельник я еще только заявление напишу…
— Какое заявление? — опешил Кузьмич.
— Об увольнении, какое же еще? — Казалось, Митька изумлен такой непонятливостью. — Если я не напишу заявление, мне и трудовую не отдадут, а если отдадут, то припаяют статью за прогул. Нет, Федя, новую жизнь надо начинать аккуратно…
— Постой, — растерянно сказал Кузьмич, — а разве ты работаешь?
— Что же я, святым духом питаюсь? — насмешливо спросил Митька.
— А где же ты работаешь?.. — сказал Кузьмич и хотел добавить: «Если каждый день с утра торчишь около магазина», но не добавил.
— В таксопарке, мойщиком.
— А-а… — облегченно вздохнул Кузьмич.
Если б Митька назвал какую-нибудь настоящую профессию и должность, это его расстроило бы, потому что разрушило бы все его представления и поколебало бы его уверенность в собственной правоте.
— Я думаю, тебя не будут задерживать на две недели? — сказал он несколько небрежно.
— Нет, задерживать не будут, — осклабился Митька, — у нас не задерживают… У нас, наоборот, желающие в очередь стоят. Только мигни — сейчас десять человек прибежит…
— Что же у вас там, медом помазано? — сказал Кузьмич и недоверчиво покачал головой.
— Еще каким медом… — неопределенно сказал Митька и ухмыльнулся. — А ты, я смотрю, как вчера родился.
Кузьмич нахмурился. Ему не нравился Митькин тон, да и вообще весь пока непонятный для него разговор. И все определеннее было ощущение, что его использовали в какой-то игре и продолжают использовать. И если б не привычка во всем доходить до сути, до самого что ни на есть конца, Кузьмич давно бы ушел.
— Ну и что ты там зарабатываешь мойщиком? — через силу проговорил Кузьмич.
— Да чистыми, на руки, рублей триста выходит… — равнодушно, как о само собой разумеющемся, сказал Митька.
Кузьмич помолчал, посмотрел на покачивающегося Толю, похлопал себя по карманам, в которых не было папирос, и пересохшим голосом сказал:
— Что-то я не слышал о таких зарплатах…
— Да зарплата у нас девяносто рублей, — охотно пояснил Митька, — остальное живьем набегает… Каждый таксист по полтинничку, не меньше, кинет, и хорошо.
— У тебя закурить-то есть? — не глядя на Митьку, спросил Кузьмич.
— У меня нет. А Толя, наверное, настрелял или сэкономил… Толя, у тебя есть покурить? Федя просит.
Толя начал искать, а потом вытаскивать из кармана помятую пачку сигарет. Пока он вытаскивал, половина просыпалась на землю. Поднимать никто не стал.
Кузьмич жадно затянулся и стал выплевывать крошки табака, подбирая их с губ кончиком языка.
— Так что же ты мне голову морочил? — укоризненно спросил Кузьмич.
— Да ведь ты меня и не спрашивал… — Митька пожал плечами. — Заладил свое…
— А я-то размечтался, — усмехнулся Кузьмич.
Стоящий немного в стороне Толя вдруг начал громко икать.
— Ну что, пойдем? — сказал Кузьмич.
Митька ничего не ответил. Он стоял и смотрел на пустырь, где между кучами разнообразного мусора и засохших кустов прошлогодней полыни пробивалась молодая зелень. По пустырю бегала странная собака, помесь фокса с дворняжкой, и отмечалась около каждого кустика.
— Да, намотал ты меня на шпиндель… — с невеселой улыбкой сказал Кузьмич.
— А что такое шпиндель? — спросил Петров, и не дожидаясь ответа, предложил:
— Слушай, Федя, это, конечно, шутка, а на самом деле, переходи лучше ты к нам. Я тебя определю без очереди, и давать никому не придется…
— Что значит «давать»? — опешил Кузьмич.
— А ты как думал? Ей-богу, ты как невинная девица. У нас за красивые глаза не принимают.
На краю пустыря, около дома, где был магазин и жил Кузьмич, был врыт в землю столик и лавки. Столешница его, сделанная из фанеры, расслоилась от погоды, и было видно, что каждую весну ее подновляли, и оттого столик стал похож на торт «наполеон». За этим столиком они и устроились и только тогда заметили, что Толя куда-то исчез. Впрочем, они к этому уже привыкли.
С детской площадки слышался детский гомон и скрип качелей.
— Смешно… — сказал Кузьмич, — я ведь вышел-то утром тебя перевоспитывать… Ей-богу.
— Я так и подумал, — сказал Митька.
— Смотрю, каждый день, каждый день, как на работу, ну, думаю, надо помочь человеку…
— Это твои окна на первом этаже около подъезда?
— Мои.
— Я как ни гляну, а ты сидишь с газетой… Я думал, ты пенсионер. Общественник. Думал, у тебя это общественное поручение.
— Да ну, какое там к черту поручение… Унес Толя сигареты — это совсем плохо. Я-то думал, что ты не работаешь…
— А я в ночную…
— Так ведь не протянешь долго… После работы надо бы поспать.
— Да я сплю всего три часа… После обеда кемарнешь на ходу, и хорошо… — сказал Митька и добавил: — А за куревом придется идти.
— Может, заодно возьмем отвальную? — неожиданно для себя спросил Кузьмич. — А то что-то тоскливо…
— С тоски не стоит пить. Тоска водкой питается.
— А ты-то с чего пьешь, спрашивается? — спросил Кузьмич.
— Я? — Митька хмыкнул. — Это вопрос философский. Без бутылки на него не ответишь. А ты, я смотрю, крепкий мужик. Со мною редко кто на равных идет. Видел Шурика? На что здоровый, а уже надломился бы.
— Нет, — сказал польщенный Кузьмич, — я на выпивку крепкий. Увлекаться не увлекался, но иногда могу… И ничего не делается. А перед обедом лафитничек пропустишь, он и вообще не чувствуется. Только так. В общем, для аппетита. До того привык, что без этого есть не сяду.
— Значит, так, — вдруг сказал Митька. — Хватит тут отираться. Пойдем посидим по-человечески. Имеем право.
В кафе они взяли коньяк четыре звездочки. Два раза по сто граммов. На бутылку не хватило. Было тихо, тенисто и пусто. Пластмассовые темно-коричневые столики были протерты, и на них стояли стеклянные вазочки с ромашками. Буфетчица тихонько стучала тонкими стаканами и закладывала в кастрюлю длинные вязки сарделек.
На Кузьмича вдруг ни с того ни с сего накатило, и он, поглядывая на Митьку и перебирая пальцами пустой стакан, рассказывал свою жизнь, как чужую. Сам того не замечая, он даже начал говорить о себе от второго лица.
— …на заводе, — говорил Кузьмич. — На заводе всеми уважаем. Нормально уважаем. Никто не скажет, мол, он сачок или еще чего. Или он там такой-сякой этакий, пьяница или летун. Или он горлом берет, как другие. Не-ет, он исключительно своими руками, исключительно своими. Он с детства за станком, а это много значит. Он этот станок, между прочим третий, по винтику разбирал. Когда слесарь-ремонтник подходил, он ревновал, как девку. Вот поверишь, рукой не давал дотронуться. А когда отдал, так день простоял просто так. И теперь мимо не пройдет, чтобы сердце не защемило. А потом передал ученику. Исключительно своими руками… Исключительно. И никакой такой философии нет, чтобы пить. А вот с тоски можно. Когда станок исключительно своими руками…
— А ты большой философ? — подтрунивал Митька. — Вот раз ты большой философ, тогда объясни, для чего мне не пить?
— Ну как для чего?.. Ты прямо как маленький… Сам знаешь для чего.
— А вот не знаю и хочу, чтобы ты мне объяснил.
— Ну а семья, в крайнем случае? Я, конечно, извиняюсь, но ведь семья этого не любит. Семье это вот так — поперек.
— Какая семья, какая? Где семья? У тебя семья? Живете в одной норе, и вся семья? Так? Так, я спрашиваю? Мне такая семья не нужна. Мне такая семья к чертовой матери. И можешь не извиняться. Ты ведь небось уже придумал про меня… Мол, пьяница — жена ушла. Я выгнал ее к чертовой матери. Вот так. И всё об этом. Придумал тоже мне — семья.
— Нет, Дмитрий, при всем моем уважении, ты не прав. Семья — это семья. Особенно старой закалки. Сейчас, правда, не то, но в наше время семья — это всё. Повезло с женой — живешь, не повезло — мучаешься.
— «Жена, жена», а сам-то на что? Неужели от какой-то бабы вся твоя жизнь зависит? И вообще — всё! Хватит!
— Подожди, подожди, что такое, сразу — хватит… А дети? Что, их тоже со счетов долой? К чертовой матери?! А если, как ты говоришь, какая-то баба родила тебе красавца сына, твою гордость?
— Разбежался, а нога в дерьме… — с неожиданной злобой процедил Митька, — я же сказал, хватит об этом. Завязали.
Несколько помолчали в напряжении. Кузьмич — верный себе — продолжал развивать тему.
— Хорошо, с первой ячейкой общества, допустим, завязали, — сказал он, очень довольный этой фразой. — Теперь возьмем само общество. Разве оно требует, чтобы ты пил? Наоборот, оно запрещает тебе пить. Что ты ему…
— Подождать, — оживился Митька, — подождать! Много пьют?
— Много! — энергично согласился Кузьмич.
— А ведь водка не кончается. Наоборот, ее вроде больше становится. Одних сортов теперь — пальцев не хватит. Это как? Запрещает? Выходит, сколько ни пей, хоть залейся, — оно тебе сколько надо, столько и выгонит. Нет, брат, оно не запрещает, оно поощряет, потому что пьяница экономически выгоден. Может, он и мало заработает, зато и отдаст ни за что. Водочка — это тебе не хлеб, который растить надо.
— Ах, как ты завернул… Ну и завернул. Общество, друг мой Дмитрий, на тебя надеется и оберегает. Вот оно что делает, а не поощряет… Оно все думает, а вдруг Митька сам за ум возьмется. Оно тебя еще за человека почитает, извини, конечно, это ведь я так, для слова. Без зла. Я-то тебя уважаю, это ясно, но общество, как ты сказал, на твою сознательность рассчитывает.
— Ну, а бережет-то как? — спросил Митька, давясь от смеха.
— А очень просто, — вскинулся Кузьмич, — очень даже просто! Оно потому водку гонит, чтобы ты политурой или домашней бормотухой не травился. Оно тебе чистый продукт дает с гарантией.
— Чистую нефть оно дает…
— Это все разговоры для детского сада. Вот ты не в сфере производства, и потому тебе неизвестно, что такое государственный стандарт. А это серьезное дело. Подсудное, можно сказать. Так что все эти разговоры про нефть или древесину — это все для детского сада или для таких, как ты. Кто-то брякнет по пьяной лавочке, а ты и поверил.
— Ну, хорошо, хорошо, — улыбнулся Митька, — давай еще по коньячку. Уж больно хорошо идет, даже у непьющих…
— Подцепил, да? Думаешь, подцепил? А ничуть. Даже и не касается меня. Под разговор, я считаю, можно. Под разговор и на дипломатических приемах пьют.
— А ты думаешь, я под молчанку пью?
— Нет, ты меня неправильно понял…
— Нет, я тебя правильно понял. Тебе под разговор можно. Ты вот разговорился, и, значит, можно, а мне, выходит, нельзя. Потому что у тебя разговор, а у меня разговорчики.
— Нет, Дмитрий, постой, ты меня обижаешь. Я к тебе прикипел, а ты меня обижаешь. Ты что думаешь, я с каждым встречным-поперечным буду разговаривать? Ни в коем случае. Я себя уважаю… Я вот тебя зауважал и потому разговариваю и под разговор еще могу, потому что душа открылась с тобой.
— Себя, значит, ты уважаешь, — иезуитски улыбнулся Митька, и огонь сверкнул и померк в его антрацитовых глазах, — и меня уважаешь, а любого встречного-поперечного нет? А может, он тоже человек? А ты его з а р а н е е не уважаешь. Такая у тебя философия?
— Нет, ты не понял, ты не понял! Я его уважаю, но зачем же мне с ним пить?.. Я, конечно, могу и выпить, но зачем мне нужен всякий встречный-поперечный? Я…
— Я тебя понял, понял, — сказал Митька, — давай посмотрим, что там у нас осталось.
Они обнаружили, что не осталось у них почти ничего — так, слезы, мелочь, — и страшно удивились. Ведь только что было — и вдруг нет.
Странные штуки происходили со временем в этот день. Еще недавно в пивном баре Кузьмич услышал от кого-то, что пробило только час (свои часы он забыл надеть), и он еще удивился, ему казалось, что прошло гораздо больше; только они вышли из бара, оказались в кафе, и сразу наступил вечер. Да и деньги кончились.
Митьку это открытие не только не огорчило, но, кажется, и взбодрило. Он весь как-то подтянулся, выпрямился, и взгляд его стал пронзительным. Кузьмич заразился от него энергичностью, и они, покинув кафе, зашагали бодро и трезво.
Митька, между прочим, сказал сразу, что его кредиторы сейчас в разгоне и остается действовать наудачу, но в удаче он мало уверен. Он было предложил присоединиться к какой-нибудь компании, ну хоть к доминошникам во дворе, и тогда сразу все образуется, но Кузьмич больше склонялся к самостоятельности и взял денежные хлопоты на себя.
Честно говоря, хлопотать было не о чем. Он мог просто пойти домой и взять денег, но почему-то этот самый простой и результативный путь не приходил ему в голову. Он знал, что Галина Федоровна ничего не скажет, может, разве, посетует, что он не приходил обедать, но как-то чувствовалось, что простые домашние деньги не подойдут для сегодняшнего дня, вернее, уже вечера.
Зайдя к двум малознакомым соседям по подъезду, Кузьмич, несмотря на то что не раз выручал этих соседей деньгами, насобирал лишь трешку. Это потому, что имел он дело с мужиками. Но он не обиделся, так как понимал, чего им стоило расстаться с, возможно, последней заначкой, а завтра было воскресенье. Митька не достал ничего.
— Сами виноваты, — говорил он, зорко вглядываясь в смазанные сумерками кустики вокруг детской площадки. — Прозевали момент. Маргарита дала бы мне в кредит. А теперь она уже дома. А в ресторане на трояк ничего не купишь. И ни одной приличной морды вокруг, — сказал он с неподдельной тоской, — рубля и то взять не у кого.
— Нет, ты погоди, Дмитрий, ты погоди, не может быть, — горячился Кузьмич и задумчиво рассматривал свои окна и медленную, большую тень Галины Федоровны за занавеской.
Возможно, кое-какие соображения уже посетили Кузьмича, но очень уж не хотелось расставаться с этими небольшими и приятными затруднениями. Уж очень хорошо было ощущать себя гулякой, гусаром, которому море по колено. Больше того, он чувствовал себя охотником, ловцом и даже немного хищником, быстрым и решительным.
И еще вот какое дело: никогда в жизни ему не хотелось с такой силой выпить. И чем труднее было достать выпивку, тем нестерпимее, подмывающе хотелось, и было жаль расставаться с этим сосущим чувством. Он впервые понял, как это может хотеться выпить. Он вспомнил то особенное, острое выражение лица у Митьки по утрам, то самое выражение, которое его больше всего раздражало, и крякнул и помотал головой, подумав, что у него самого, должно быть, точно такое же выражение на лице.
И тут пришло решение, стремительное и точное и не нарушающее вечера, можно сказать, в духе времени.
— Погоди, — сказал Кузьмич, и Митька понял, что все будет.
Решение, значит, было такое. Кузьмич одним духом слетал за три дома к своему старому приятелю, денег у которого заведомо не было и который чаще сам занимал, чем давал взаймы. Он с необыкновенной энергией заставил приятеля, расположившегося у телевизора, одеться и выволок его на улицу.
— Сейчас пойдешь ко мне и спросишь у Федоровны денег, — инструктировал приятеля Кузьмич. — Выпить хочешь? Ну как хочешь, тогда возьми червонец. Хватит? — Он оглянулся к черневшему за спиной Митьке. — Возьми червонец и дуй сюда, мы тебя здесь будем ждать. Меня ты не видел. На что тебе деньги? Соври.
— Детишкам на молочишко, — из темноты сказал Митька.
Многодетный приятель, неизвестно почему оживившийся, расхохотался.
— Нет, погодь, — вслед ему крикнул Кузьмич, — возьми четвертак.
— Не гуляй, Федя, — сказал Митька.
— Еще не вечер! — воскликнул Кузьмич и блеснул глазами. — Четвертак! Четвертак! — крикнул он в темноту.
Над рестораном кружили галки. Они были чернее ночи, а когда попадали в свет неоновой мигающей вывески, становились еще чернее. Перед рестораном была очередь.
— Неужели ты хочешь, чтобы мы пошли туда сидеть? — спрашивал Митька.
— А почему нельзя пойти туда? — отвечал Кузьмич.
— Я небритый…
— А я, по-твоему, бритый? — язвительно спрашивал Кузьмич.
— Очередь, — кисло морщился Митька, — и вообще это фантазии, прости, конечно.
— Именно фантазии, — с воодушевлением соглашался Кузьмич. — Захотелось — и пойдем. Имеем мы право захотеть?
— Да там эти длинноволосые с гитарами орут, слова не скажешь, не поговоришь… Кончай, Федя, не зарывайся, мы в садике потихонечку. Давай, я возьму.
— Я возьму, — твердо сказал Кузьмич. Ему было жаль упустить такую возможность.
Первый раз в жизни Кузьмич брал выпивку в ресторане, впервые он брал без очереди. Как только он, не взирая на тихо ропщущую очередь, подошел к стеклянной двери и постучал, откуда-то снизу возник швейцар — одних примерно с ним лет. Он прислонился к стеклу, рассмотрел Кузьмича и, кивнув ему как старому знакомому, громко лязгнул запором. Пропустил Кузьмича, придерживая за локоть, отвел в сторонку, подальше от стеклянных дверей, к низким, обитым красным бархатом скамеечкам, и, пока вел, приговаривал:
— Как так? Как так и не заходите?.. Обижаете, обижаете…
Кузьмич решил, что его принимают за другого, но благоразумно промолчал.
Швейцар сел рядом с Кузьмичом на красный бархат и тронул его за коленку.
— Как здоровье-то? — спросил швейцар шепотом и пощекотал Кузьмичу ухо табачным усом.
— Хорошо, — шепотом ответил Кузьмич.
От швейцара пахло заграничными сигаретами и свежими огурцами.
— Ну и слава богу, слава богу, — сообщил швейцар. — А наверх не ходи, сегодня Зинка лютует. А главное — здоровье. Сейчас весна — витамины нужны, — по секрету сказал швейцар. — А Зинку никакая чума не возьмет. Она этих витаминов налопалась на два года вперед, и все равно другим в рот смотрит. Зависть. А все равно помрет. — Швейцар засмеялся с тихим свистом, и Кузьмичу сильно захотелось свежих огурцов. В дверь постучали. Кузьмичу показалось, что швейцар, как дремлющая собака, слегка шевельнул ухом, но оглянуться не счел необходимым. — Есть заграничные виски, — еще более глубоким шепотом сказал он.
— А водка есть? — спросил Кузьмич.
Швейцар посмотрел на свои электронные часы и покачал головой.
— Теперь не дадут. Зато в висках — ноль семьдесят пять. Что же ты без портфеля?
— Да вот, собирались второпях… — соврал Кузьмич.
— У меня пакетик есть, — сказал швейцар и достал из кармана полиэтиленовый пакет с олимпийским медвежонком. — Давай денежки.
— Послушай, — Кузьмич сглотнул слюну, — а нельзя там… огурчика, колбаски — закусить.
— Сделаем, — подмигнул швейцар, уважительно принимая четвертак.
Швейцара не было долго. В дверь постоянно стучали, и Кузьмич забеспокоился. Он понимал, что надо что-то дать, и не знал сколько, потому что не знал, сколько это все будет стоить. Ему сильно хотелось свежих огурцов, и он переживал, что не сказал швейцару про соль, потому что без соли и хлеба — это не огурец. Он переживал за Митьку, думая, что тот переживает за него. «Нужно было вдвоем пойти и посидеть по-человечески; и огурцы — хочешь с маслицем, хочешь со сметанкой, а хочешь так — на тарелочке, а теперь надо пить из горла, а эти виски — черт их знает что такое…»
— Я тут сольцы положил на всякий случай, — шептал швейцар. — А шашлычок кушайте, пока горячий. Он там в бумажке завернут. Денежки в а ш и получите, — сказал швейцар, ударяя на «ваши» и всовывая в руку Кузьмичу комок мятых рублей. — Это в а ш а сдача. — Кузьмич шевельнул было рукой, но швейцар отвел его кулак с зажатыми рублями: — Все учитывается, все учитывается.
Кузьмич взял у швейцара тяжелый мешок, в котором что-то звякнуло, молча и со значением пожал ему руку повыше локтя и был выпущен швейцаром через узкую полоску двери на улицу.
Окончательно завладев инициативой, Кузьмич действовал решительно. Назад к дому друзья не пошли, а повернули налево, в знакомый Кузьмичу скверик, на лавочку под большие деревья.
В мешке кроме пузатой, мерцающей золотыми надписями бутылки заграничного виски обнаружился и граненый стакан, и длинный блестящий огурец, похожий на дубинку, и шашлык, и соль, и порезанный черный хлеб.
— Вот человек… это человек, — приговаривал Кузьмич, ахая над каждым предметом, извлекаемым из мешка. — Ты знаешь, он меня, наверное, с кем-то спутал, обознался, — довольно хихикая, сказал Кузьмич.
— Это Володька, у него манера такая… — отрезвил его Митька. — Сколько он тебе сдачи дал?
— Я еще не смотрел, — тревожно сказал Кузьмич и полез в карман. — Три рубля, — несколько упавшим голосом сказал он, с трудом рассматривая в темноте деньги. — А, черт с ними, с деньгами, другой за твои же деньги тебя же и обхамит. Зато какой сервис! — восторженно вскричал Кузьмич, сворачивая пробку с бутылки. — Вот теперь мы посидим… Где там был огурец? — сказал он, сглотнув и передавая открытую бутылку и стакан Митьке.
Кузьмич взял с лавочки огурец и хотел разломить его на две части, но огурец странным образом не ломался, да и гнулся-то с трудом. Кузьмич нажал посильнее, внутренне приготовившись к тому необыкновенному сочному хрусту, с каким обычно ломается огурец, но огурец не ломался. Кузьмич решил надкусить его, а уж потом сломать. Но этот могучий огурец и не кусался. Кузьмич чувствовал зубом его скользкий и вроде бы податливый бок, но огуречная шкура не прокусывалась. Да и на вкус он был несколько необычный…
— Что ты мучаешься, — усмехнулся наблюдавший за ним Митька. — Это же болгарский фрукт, он в полиэтилене. — Он забрал у Кузьмича огурец и, надкусив пленку с конца, одним махом содрал ее. И тут в майском вечернем воздухе запахло огурцами.
На западе, за домами, что-то гасло и бросало на холодное сиреневое небо отблеск не света, а жара. Прекрасные звезды зажглись на востоке. Из распахнутых окон слышалась разная музыка. Стучал барабан в ресторане. С приятным шорохом двигались гуськом поливальные машины, и после них молоденькая травка в сквере заблестела. Вода от поливалок собиралась у бордюра, маслянисто и бесшумно текла и потом с легким звоном проливалась сквозь решетки водостоков.
В скверике, где под сенью молодой и нежной листвы устроились на лавочке друзья, было темно и тихо. Звуки с улицы долетали сюда ослабленные деревьями и как бы не смешивались с тишиной внутри сквера. Потом далекие приемники пропели позывные «Маяка», везде погас уличный свет, и друзья стали невидимы друг для друга.
«Вот звезды, — весело думал Кузьмич, — веселая жизнь… «Веселится и ликует весь народ» и та-рам-там, та-ра-рам-там, та-ра-рам в чистом поле. «Веселится и ликует весь народ…» А как же мы в темноте наливать будем? Митька нальет. По булькам… «Веселится…»
— Душа поет, — сказал невидимый Кузьмич, — давно не пела… Скучно, Дмитрий. Если честно сказать, то, конечно, скучно… Работа, семья — это хорошо, но одно и то же… — Кузьмич замолчал и снова в мозгу запело: «Веселится и и ликует…»
Невидимый Митька ничего не ответил, и от этого показалось, что его нет. И Кузьмич даже заговорил в другую сторону:
— Ничего не хочется. Вот раньше был футбол или хоккей, а сейчас что? Смотреть не на что… Я перестал… — Кузьмич замолчал и хотел было запеть про себя о народе, который ликует, но вместо этого подумалось: «Растает сейчас Дмитрий в темноте, как сахар в чае… И чего я говорю? Язык есть — вот и говорю… А он слушает, потому что есть уши. А волосы-то он на уши носит, и ушей не видно». — Ты меня слышишь, Дмитрий?
— Слышу, — ответил невидимый Митька.
— Да… — сказал Кузьмич и подумал: «Какая чепуха в голову лезет. Митька растает… Как он растает? Скучно… А чего скучно? Все есть, чего еще надо? Ничего не надо, кроме шоколада… А шоколад я не люблю… В детстве любил. Только его не было в детстве. Веселится и ликует весь ночной мормарт? Какой к черту мормарт?» — Плохо, Дмитрий, когда все есть, — грустно произнес Кузьмич. — Хоть бросай все и начинай все сначала.
В темноте, там где сидел Митька, что-то гулко булькнуло.
— Ты что, пьешь без меня? — тревожно спросил Кузьмич.
— Я смеюсь, — приглушенно сказал Митька и снова забулькал, да еще с какими-то горловыми перекатами и переливами.
— Ну и черт с тобой, давай наливай.
В темноте что-то коротко блеснуло, и зазвенела бутылка. Кузьмич долго водил своей невидимой рукой по воздуху, пока не наткнулся на стакан.
— Держишь, что ли? — сердито спросил Митька.
— Держу, держу, — поспешно ответил Кузьмич.
— А ты заторчал, Федя, ты полетел, — сказал Митька, и из темноты невозможно было определить, одобряет он это дело или осуждает.
— Темнота проклятая, — сказал Кузьмич, — даже глаза болят. Хочу тебя увидеть и не могу. Пойдем куда-нибудь на свет.
— Пойдем ко мне, если хочешь, — равнодушно предложил Митька.
— О-о! Высокая честь. Высокая честь! — воскликнул Кузьмич, — А то здесь, ей-богу, мимо рта пронести можно. И человека не видно… Не видишь, с кем разговариваешь. Мне уже начинает казаться, что это не ты.
В комнате у Митьки стоял один стол, один стул, одна узкая кровать с худеньким шерстяным одеялом, а на стене на толстых гвоздях висели по отдельности: флотский бушлат, черный вязаный шарф и форменная флотская же шапка. Впрочем, было чисто, и даже старая оловянная пепельница в виде виноградного листа была вымыта. На кухне стояли уже две табуретки при одном столе, зато не было кровати. И вообще на кухне больше ничего не было. На плите стоял чайник, а на столе — два стакана и одна глубокая тарелка.
— Как ты говоришь — все есть? — весело произнес Митька, зажигая по всей квартире голые тусклые лампочки. — У меня тоже все есть… Где там у нас?
Ошеломленный Кузьмич молча разгружал мешок, а Митька споласкивал под краном и без того чистые стаканы.
«Ну и ну, — думал Кузьмич, — я такого еще не видел. Ничего себе квартирка. И лампочки такие слабенькие, как в больнице. Надо будет ему лампочек принести и на окна чего-нибудь… Там у жены полно всяких тряпок».
— Слушай, Дмитрий, может, давай хоть газетами окна закроем…
— Чтобы их не видеть? — Митька кивнул в сторону улицы и дома напротив, где за разноцветными занавесками двигались тени. — А газет у меня нет, Федя.
— Да нет… — промямлил Кузьмич. — А в общем, черт с ними, с окнами. — Дай-ка я и этот стакан сполосну, — сказал он, доставая из мешка подарок швейцара, на который налипли хлебные крошки, — будет у тебя теперь три стакана… Можно будет на троих как-нибудь заломить… — Кузьмич сконфуженно хихикнул.
— Нет, — сказал Митька, — мне нужно только два стакана. В одном я завариваю чай, а из другого пью. Третий мне не нужен. Когда пойдешь, повесь на кустики возле магазина. Ребятам пригодится. А гостей у меня тут не бывает… Ты первый.
— Я понимаю, я понимаю, — взволнованно сказал Кузьмич, — ты мне тоже очень понравился. Честное слово. Знаешь, я когда из окошка на тебя смотрел, то сильно не одобрял… Даже злился другой раз, а теперь рад, что познакомился с человеком. Ты как хочешь, Дмитрий, а первое дело — это занавески. С ними совершенно другой вид будет. Я скажу своей, она быстро сострочит что-нибудь веселенькое. Машинка есть, куски найдутся, руки свои — быстро, в один день…
— Ладно, ладно, — дружелюбно пробурчал Митька, — об этом после. Наливай по семнадцать капель.
Помолчали. Прочувствовали. Закусили холодным шашлыком и хлебом. Митька достал из кармана складной нож и порезал остатки огурца в тарелку. Хорошо, что швейцар догадался соль положить. В доме у Митьки соли не было.
— Кончилась? — спросил Кузьмич.
— Соли я не держу. Не ем дома. — Митька расстегнул и снял свой черный сюртук и отнес его в комнату на свободный гвоздь рядом с бушлатом. Движения его были спокойные, мягкие, а лицо тихое, и даже антрацитовые глаза погасли и не блестели. Кузьмичу вдруг так стало жалко друга, что защипало в носу.
«Ну что же он, как же можно быть таким непутевым? — думал Кузьмич, отвернувшись на всякий случай, чтоб не видны были его неожиданные слезы. — Ведь как же так можно? А гордый. Лишнего стакана нет, и не надо… Дескать, его специально нет. Ведь золотой парень, золотой, а что поделаешь?.. Тут ведь женская рука нужна… А у нас шкаф в холле стоит. Что там, в этом шкафу? Тряпье бессмысленное, а стоит — бросить жалко. А хороший шкаф. Ну и что, что не модный, зато там и зеркало есть, и ящики, и полки. Когда-то и таким были довольны… А этот новый, из гарнитура, — хуже. И теснее, и работа не та. И матерьял — стружка, а в старом — чистое дерево… А Галине сказать, чтоб тряпье выбросила, а то и так соседи по этажу косятся. Ни у кого не стоит, а у нас стоит. А его, если разобрать, то мы с Митькой за две ходки управимся. В нем ничего тяжелого нет, матерьял сухой, выдержанный. Посуды у нее груда — половиной не пользуется вообще. «А если гости?» — спросит. А разве помочь человеку не требуется? Давно ли сами бились, наживали? Как мне на заводе приемник на премию подарили, еще старенький «Москвич», — небось рада была. А сколько он работал? У него ведь даже радио нет. Ну, пьет человек. А мы еще и не знаем, отчего он пьет. Может, у него такая жизнь, что и ты запила бы… А хуже пьющей бабы ничего не бывает. Хорошо, когда тебе повезло с мужем. Всю жизнь как у Христа за пазухой, а другие есть такие — не только водки, яду была бы рада. Еще на какой характер напорешься — другой твоего шума и дня не выдержит. А поделиться с человеком надо. Может, он потому и пьет, что всем наплевать. Одному и без того трудно…»
— Ты не обижайся, Дмитрий, — осторожненько начал Кузьмич, — конечно, все это дело десятое и забивать себе голову этим не следует, но когда есть, так что ж? Я говорю, когда только принести, а это дело нетрудное… Ну, там отверткой ковырнуть пару раз — на то мы и мужики. Завтра воскресенье — за разговором оно и незаметно все сделается. Зато сразу здесь будет человеческое жилье… — Кузьмич заметил удивленный Митькин взгляд и торопливо, скороговоркой, как бы не придавая значения, добавил: — Я насчет шкафа. Самое главное неудобство — это его на месте разобрать. Там у меня в холле не развернешься, а его от стенки отодвигать надо, потому что он сзади разбирается, а в собранном виде его не потащишь — он и в дверь не пройдет. Понимаешь, что получается, — Кузьмич довольно хмыкнул, — шкаф делали тридцать лет назад, а дверь — пять, не совпадают стандарты. А я всех этих выкрутасов не люблю… Уж если приобретать вещь, то выбираю сам. Вокруг этого шкафа неделю ходил. Хороший шкаф — это как дом, в нем должно помещаться все человеческое существо. И тебе исподнее, и постельное, и мелочевка, и зимнее, и чтоб все это не навалом, а на своем месте, под рукой, удобно, правильно. Это только считается, что шкаф — мебель, а хорошая вещь, она не для мебели, а для пользы и порядка. Завтра перенесем его, и будет польза и порядок.
— Спасибо. А теперь меня послушай, — тихо сказал Петров. — Только давай сперва по чуть-чуть, чтобы тебе понятнее было. Вот так. По стольку хватит.
— Да как же, Дмитрий, чтобы я такое не мог понять, — задрожавшим голосом произнес Кузьмич и встал со своей табуретки, — я ведь сразу… Ведь не просто так на троих встретились… Я ведь тоже… — Кузьмич мучился, лоб у него покрылся испариной, в груди сделалось полно и горячо, его распирало, а слов-то, слов не было, а те, что выходили, вываливались изо рта, царапая губы, и были совсем пустыми и пресными, как снег.
— Да, да, — сказал Петров. — Сперва я выбросил шкаф… И хватит об этом. И наплевать, если ты опять ничего не понял.
До Кузьмича, кажется, дошло. Он заволновался, задергался на своем табурете, все пытаясь заглянуть Митьке в глаза, а тот смотрел мимо, в темное окно, на огоньки дома напротив, и было понятно, что ему нет никакого дела до дома напротив.
— Дмитрий, Дмитрий, ведь этак-то страшно. Ведь нельзя так. А почему нельзя? — Кузьмич вдруг задумался. — Кто же запрещает? Я понял, понял, — торопился Кузьмич, — все дело в желании… то есть, наоборот! Все дело в том, чтоб ничего не желать. А делать только то, без чего уже не обойдешься. — Кузьмич, как всегда с ним бывало под градусом, был несколько зануден, даже в своей пылкости. — Я понял, понял тебя, Дмитрий! Ты захотел есть — пошел в столовую и поел; захотел спать — лег поспал. Раньше и у меня была такая кровать. И высыпался, и даже лучше… Тебе жарко — разделся! Холодно — надел бушлат. А чтобы была пища и тепло, ты работаешь. А получил больше, чем нужно, — тратишь. И тебе наплевать, что будет завтра… А я думаю… И все мы думаем. Что-то будет? Как же… Ведь кто-то лучше одет, кто-то лучше ест, пьет. У кого-то жена моложе и красивее, машина новее. Только купишь костюм, в котором «не стыдно на люди показаться», как жена опять душу язвит: «Сапоги стали немодные, на улицу выйти не в чем». И начинается… Сапоги ведь просто так не купишь. На них сперва накопить надо, потом их надо найти, потом надо очередь выстоять. И все это не в один день, не в одну неделю… И вот месяцы уходят на сапоги. Тьфу! Еще раз тьфу! — Кузьмич не на шутку расплевался.
Митька посмотрел на него довольно ядовито и брезгливо, но ничего не сказал. Вздохнул и грустно улыбнулся.
— Сапоги! — твердил Кузьмич. — Высшее счастье! Чего? Почему? Что, действительно, обувки нет? Ведь есть же! Навалом! В каждом магазине! Без очереди и по средствам. Так нет! То плохая обувка, немодная. Не «неполезная», а «немодная». Значит — стыдная. Это же ловушка! Ловушка для таких дураков, как я…
С этого мгновения вечер, а вернее, уже ночь начала для Кузьмича как-то комкаться и рваться. То ли выпитое окончательно подействовало, то ли, высказав вслух, выговорив кое-какие непривычные для себя мысли, он испугался их необыкновенности, кто знает? Одним словом, у Кузьмича в голове как-то зарябило. Он еще что-то говорил, но слышал далеко не все из сказанного.
— Вещи… — говорил Кузьмич, — они давно перестали быть вещами, это уже другое… А эти штаны! Джинсы! Двести рублей!.. Могут штаны стоить двести рублей? Я спрашиваю!.. Володька… зам… сыну — семнадцать, еще в армии не был. А у него зарплата на руки чистыми только-только двести… Месяц! Целый месяц на пацанью задницу! А если у тебя дочка?
— Это верно, — прорвался Митька. — Дочки без джинсов нынче замуж не выходят.
— Зам… — долдонил Кузьмич. — Хозяин… В цеху ходит — не приступишься… А сам месяц на тряпку пахал… Давай, Дмитрий, по семнадцать капель!
— А «Давай» в Москве шилом подавился. Оставил чуб да рукавицу, — сказал язвительный Митька.
— Врешь! — вскричал Кузьмич. — У Кузьмича всегда запас!
— А жена? — мягко поинтересовался Митька.
— Это вчера была жена, а теперь женулька, — отрезал Кузьмич.
— А если не даст?
— За что ты меня обижаешь? — со слезами на глазах спросил Кузьмич. — Ты Кузьмичу не веришь? Хочешь, две поставлю?
— Две будет много, — сказал Митька.
Не знал, совсем не знал Кузьмич, что ожидает его дома, но мысли у него были на всякий случай воинственные и непреклонные. Порой они прорывались словами вслух, и тогда Митька со скептической улыбкой косился на него.
— Посидели у тебя, теперь ко мне… — говорил Кузьмич с нажимом, подбавляя твердости в каждое слово. — По-человечески, с закусочкой… А то можно борща… — К нему вернулось потерянное было степенство. Днем он что-то уж очень много мельтешил и суетился. Даже самому неприятно было, но поделать с собой он ничего не мог. Околдовал его Митька, что ли?..
— Я к тебе не пойду, — сказал Петров.
— Как «не пойду»? — Кузьмич остановился.
— А так, — хладнокровно сказал Митька, — не пойду, и все. Чтобы не путать жанры…
— Как же, Дмитрий? — снова засуетился Кузьмич. — Это не дело, Дмитрий. Шли, шли, и вдруг — не пойду. Так не делается. Я у тебя был, теперь ко мне. Получается, что ты — это одно, а я — другое. Мне обидно, Дмитрий, это неуважение…
— Это твои хлопоты, — еще хладнокровнее ответил Митька. — Если хочешь, выноси, а я на улице подожду. Стакан есть — ты сам на кустик повесил…
Подходя к дому, Кузьмич все-таки взглянул на окно. Не мог не взглянуть. В обеих комнатах и на кухне горел полный свет, но Галина Федоровна нигде не мелькала. И опять у Кузьмича возникло приятное чувство, как давеча, перед рестораном, когда хотелось побольше трудностей, чтобы их преодолеть…
Галина Федоровна сидела в кресле перед выключенным телевизором. На ней был строгий темно-коричневый в мелкую полоску костюм, который она обычно надевала на торжественные заседания у себя на фабрике. На правом лацкане пиджака светился Знак победителя в социалистическом соревновании. Выпущенный кружевной воротничок слепил белизной. Свои полные руки она держала на коленях.
Кузьмич оторопел.
— Ты чего сидишь как в президиуме? — спросил он.
Галина Федоровна промолчала. Тогда Кузьмич засунул руки в карман, качнулся с пяток на носки и, прищурившись, долгим взглядом осмотрел Галину Федоровну с головы до ног. Кстати, на ногах у нее вместо домашних разбитых тапочек были черные лакированные туфли.
— Ну, ну… — сказал Кузьмич и, стараясь ступать самостоятельно, не покачиваясь, шагнул к серванту. Галина Федоровна при этом не издала ни звука. В другое время Кузьмич, наверное, испугался бы такого необычного ее поведения, но сейчас он как-то вскользь подумал, что все это уловки и ужимки, а народ веселится и ликует, и поэтому обращать внимание на женульку не следует. Он открыл заветную дверцу в серванте и увидел, что бутылок там целых три. Он взял ближнюю и не спеша прикрыл дверцу. Он подошел к двери, держа бутылку в опущенной руке горлышком вниз, и в последний раз оглянулся на Галину Федоровну. Она молча, с каким-то непонятным значением смотрела на него. И тут Кузьмич заметил на столе на белой скатерти белый, по-особому сложенный листок бумаги, в котором он сразу же узнал телеграмму.
— Это что? Телеграмма? — недоверчиво спросил Кузьмич.
— Телеграмма, — сказала Галина Федоровна и вдруг тихо заплакала.
У Кузьмича оборвалось сердце. Он подошел к столу и поставил на него бутылку рядом с телеграммой.
— Что? — внезапно охрипшим голосом спросил Кузьмич.
В ответ Галина Федоровна заплакала еще сильнее.
— Что? — снова спросил Кузьмич и дрожащей рукой развернул телеграмму.
В ней было написано: «Родился Федя. 50. 3500. Самочувствие хорошее. Скоро приезжаем. Валя, Алик».
— Какой Федя, какой Алик? — бессмысленно переспросил Кузьмич.
— Я говорила… — сквозь слезы запричитала Галина Федоровна, — я тебе раньше говорила, что водка тебя погубит. Я как знала… Все водка проклятая… — Она говорила это так, будто только теперь, вот в этой телеграмме подтвердилась наконец ее правота. И теперь-то она может высказать все, что накопилось. — Я не позволю! — уже кричала Галина Федоровна. — Я не позволю издеваться надо мной. Вплоть до развода!.. Хватит!.. Натерпелась!..
— Ну, мать, ну будет тебе… Хватит, — бормотал ошеломленный Кузьмич.
Он никак не мог связать свою выпивку с телеграммой. Ведь не умер же кто-то там из-за того, что он, Кузьмич, пьет. Наоборот, кто-то родился. Не он же в этом виноват…
— Кто там родился-то, мать? — спросил Кузьмич примирительным голосом. — Что-то я не пойму ничего. Цифры какие-то. — Тут он заметил, что телеграмма послана из Хабаровска, то есть из того места, где служил Сашка. Он сейчас же вспомнил, что Валя — это Сашкина жена, а Алик — не кто иной, как сам Сашка, его родной Санек, переименованный женою в Алика. — А что же это, мать? У них ребеночек родился, а? Так ведь выходит, мать… — И тут он внезапно понял весь тайный и сладостный смысл, заключенный в этой бумажке. — Господи, — плаксивым голосом взмолился он, — мать, у нас же внучок родился. Внучок! Феденька! — Он шмыгнул носом и потер большим пальцем сперва один глаз, потом другой. — Федей назвали… В честь отца… — Тут он уже не смог сдерживать рыданий и как-то страшно с подвыванием захлипал.
Галина Федоровна не выдержала своей позы перед телевизором, бросилась к нему и своими полными руками сдавила его шею. Он с трудом повернул голову, отыскал глазами упавшую на стол телеграмму, не вырываясь из объятий жены, взял ее и стал снова перечитывать через полное плечо Галины Федоровны.
— Ну, ладно, ладно, — приговаривал он, поглаживая свободной рукой жену по вздрагивающей спине. — Чего тут еще написано? Какие-то числа. Слышишь, мать, что-то я не пойму…
— Пить надо меньше, — рыдающим голосом сказала Галина Федоровна, но было понятно, что гроза уже прошла, что она все простила ему за его блаженные горько-сладкие слезы, и эта последняя ее фраза была уже не молнией, а далекой зарницей, что бесшумно и безвредно вспыхивает над зубчатым краем далекого леса. — Пятьдесят — это его рост. Пятьдесят сантиметров, а вес — три пятьсот… Ну, точно все, как у Сашеньки было… — И она снова зарыдала, но уже не от обиды, а от радости и еще, пожалуй, оттого, что все неприятное кончилось и она теперь может спокойно, с наслаждением, по-женски радоваться, то есть плакать.
Кузьмич же, наоборот, был далек от спокойствия. Как только он уяснил для себя всю благоприятную важность этой вести — хмель слетел с него окончательно. В одно мгновенье он сделался прежним Кузьмичом, серьезным и основательным.
— Постой, постой, мать, не торопись, — приговаривал он, мягко высвобождаясь из плена, — тут надо поразмыслить. Вот ведь, черти… — бормотал он, встряхивая телеграммой и отодвигая ее на вытянутую руку. — Ничего толком не написали. Когда родился? Как, что? Самочувствие нормальное… У кого? У внука или у них? Скоро приезжаем. Когда это скоро? Надолго ли? Ведь всего одно слово. Мол, приезжаем в отпуск…
— Это же телеграмма, отец, тут не распишешься… — мягко заметила Галина Федоровна. Простив мужа и тем самым лишившись оснований для агрессивного тона, она снова сделалась привычно послушной и покорной женой. — Наверное, в письме напишут подробности… Это, наверное, Сашенька посылал телеграмму. Хорошо, что хоть такую прислал… Сам знаешь, мужики-то совсем шалеют, когда у них сын родится. — Она с особым удовольствием и затаенной гордостью произнесла слово «мужики».
— Постой, мать, постой, не мельтеши, тут надо все серьезно обдумать… Вспомни-ка, что Саня писал в прошлом письме… Надо же… — Кузьмич снова всхлипнул, — ведь ни словом, что в положении, хотели приятное сделать… Федей назвали…
— Это еще неизвестно, в честь кого, — добродушно усмехнулась Галина Федоровна. — Может, в честь моего отца…
— Это ясно… — строго сказал Кузьмич, — в честь обоих. Это еще умнее. Ты лучше достань последнее письмо, — сказал он, озабоченно сдвигая брови, хотя прекрасно видел, что жена уже открыла заветную шкатулочку, где хранила все весточки от сына.
— Вот, — сказала Галина Федоровна и стала читать: — «Может быть, этой осенью буду поступать в академию, если отпустят… Тогда все увидимся. У нас неохотно отпускают, но меня, я думаю, отпустят. С начальством я уже говорил, оно пока согласно…»
— Дай-ка сюда, — прервал ее Кузьмич и сам, забрав у нее письмо, перечитал нужные строчки. — Так, понятно… — Он присел к столу и забарабанил пальцами по письму. — Летом он приезжает.
— Еще неизвестно, не сглазь… — с суеверным ужасом замахала на него Галина Федоровна, — еще, может, не отпустят или не поступит.
— Сашка не поступит? — прогремел Кузьмич. — Сашка куда хочешь поступит! Я даже и не думаю об этом. Значит, так. Первое — это ремонт. Никого вызывать не будем, сделаю сам. А то они там намажут… Да еще тухлой олифой разведут, Феденька задохнется. Второе — нужно еще одну кровать купить…
— Да ты что, отец, — перебила его Галина Федоровна, — где же она там поместится, в его комнате? Ведь им придется еще детскую кроватку ставить…
— Почему в его комнате? Они будут жить здесь, — непреклонно сказал Кузьмич.
Галина Федоровна облегченно вздохнула. Она боялась, что Кузьмич, несколько консервативный по натуре, не сможет отказаться от своих насиженных, належанных мест в их большой комнате.
— А вторая кровать нужна обязательно. Пока Феденька маленький, они должны спать отдельно. Ей по ночам вставать… то покормить, то еще чего-нибудь. Потом вот что: со шкафом надо подумать. Этот оставим им здесь, а себе возьмем старый из холла.
— Может, одним обойдемся, — несмело предложила Галина Федоровна, — больно тот здоровый.
— Как это одним! — возмутился Кузьмич. — Тут твоя хурда-мурда — и тут же детское? Так по-твоему? «Здоровый»… — передразнил он ее. — А нам с тобой не танцевать там. Отплясали свое, хватит. Теперь о внуке думать надо.
— Много ты надумаешь, если вот так будешь шляться бог знает где… — проворчала в ответ Галина Федоровна, чтоб он все-таки не зарывался. А то ишь ты, раскомандовался, а у самого рыльце в пушку. — Ты хоть где был-то?
Кузьмич замер, как споткнулся. Перед ним встал сегодняшний день. Вспомнился не кусочками, а как-то весь сразу, целиком. А также вспомнились, как что-то далекое, ушедшее, все последние тоскливые, мутные дни. Во рту у него стало сухо и горько. Он взглянул на бутылку, на телеграмму… Потом кинулся на кухню, с треском и бумажным шелестом распахнул еще не распечатанное с зимы окно и крикнул в темноту:
— Дмитрий!
На улице было тихо. Только светилось сквозь нежную пушистую листву несколько окон в доме напротив.
— Дмитрий! Иди сюда.
Под окнами что-то зашуршало, и из кустов отчетливо донесся одинокий приглушенный голос:
— Я сказал, в дом не пойду.
Митька вышел на освещенное место под окном.
— У меня и закусочка с утра приготовлена, — с некоторой обидой сказала Галина Федоровна.
— Давай, все давай! — вскричал Кузьмич, ставя на подоконник стаканы. — Один момент, Митя, одну секундочку, дорогой…
Кузьмич опрометью бросился в комнату за водкой. Вернулся, на ходу сковыривая пробку, плеснул в стаканы и один протянул Митьке на улицу. Тот вежливо принял стакан, косясь через плечо Кузьмича на его жену, уставлявшую подоконник тарелками с закуской и бормотавшую, что все не как у людей.
— Хватит, я сказал! — оборвал ее Кузьмич. — Дмитрий, — голос Кузьмича торжественно задрожал, — у меня сегодня большой праздник. У меня родился внук. Федя. Назвали-то как… — Кузьмич всхлипнул, но быстро справился с собой. — Я хочу выпить за то, что в жизни и у нас есть радости. За то, чтоб и в твоей жизни еще что-то хорошее случилось. Чтобы ты верил в свое светлое будущее… — Кузьмич еще что-то сказал бы, но Митька на этих его словах аккуратно поставил стакан с водкой на подоконник, шагнул в кусты и растворился в темноте, словно сахар в чае. Будто его никогда и не было. — Дмитрий… — растерянно позвал Кузьмич и, ухватившись рукой за подоконник, сколько мог высунулся со стаканом водки наружу. — Дмитрий…
Никто ему не отозвался, и напрасно он, напрягая глаза, всматривался в непроглядную майскую темень — не было Митьки Петрова, да и вообще никого не было. Кузьмич уже хотел всунуться обратно в комнату и уже вроде бы сделал необходимое движение, как все вдруг исполнилось наоборот: ноги оторвались от пола и гиблая стремительная сила потащила его вперед, вниз за окно. Кузьмич отчаянно забарахтался (как ему показалось, всем своим существом) и ценой невероятных усилий, подмяв животом тарелку с колбасой и сыром, опрокидывая Митькин стакан, удержался на подоконнике, ошалело и зыбко ловя сознанием и короткий вскрик жены, и неправдоподобно сухой звяк стакана, разбившегося об асфальт, и прерывисто бухающее в спертой груди сердце.
Осторожно Кузьмич переместил центр тяжести и, только коснувшись пола и ощутив его незыблемую прочность, догадался, как недоставало ему правой руки, в которой мертвой хваткой был зажат почти нерасплескавшийся стакан.
— А ведь сохранил, — тупо изумился он, — Митькин опрокинул, а свой сохранил. Чуть сам не угробился, а водку… — Он уже было повернулся к жене, чтобы похвастаться своей ловкостью, как внезапная мысль, вобравшая в себя весь возможный ужас падения, остановила его. — Да и что хорошего? — вслух спросил он, с недоверием глядя на стиснутый неприятно мокрыми пальцами стакан. — Я говорю, мать, — пояснил он, обращаясь к жене, — что в ней такого хорошего, чтобы за нашего внука ее пить? Нет, пусть вовек он ее не узнает. За его счастье, мать, за нашего Феденьку! — И Федор Кузьмич, размахнувшись, выплеснул водку в окно.
Рваная одежда
ЛТП — лечебно-трудовой профилакторий.
Третьего не дано
Сказал и облегчил тем душу
Эти письма любезно предоставлены автору врачом наркологического кабинета Петроградского района г. Ленинграда Л. С. Соколовым. Фамилии авторов писем изменены.