ЗАКАЗЧИК

“Особенность музыки в том, что, когда она звучит, ты не чувствуешь боли”.

Боб Марли

Я стучу в двери, и они скрипят на петлях. Я снова дёргаю за ручки, стараясь изо всех сил, но они не поддаются.

— Отец! — Реву я.

Если бы я мог успокоиться и заставить себя замолчать, то, возможно, смог бы разобрать его невнятные слова за дверью. Но сейчас я уже не могу сдерживаться. Потребность узнать, что произошло, переполняет меня, а давление в груди становится настолько сильным, что мне хочется вырваться из собственной кожи и сорвать двери с петель, как какому-то монстру.

— Отец… — начинаю я, но меня прерывает звук открывающейся двери, и на пороге появляется он.

— Потише, малыш. Ты заставишь волноваться свою маму.

Его слова вызывают во мне гнев, и я размеренно шагаю к нему.

— Что с ней случилось? — Слова залпом вырываются из моих стиснутых зубов.

Отец отступает на шаг, всего лишь на один, но я вижу, что он колеблется. Я замечаю что-то в его глазах… В этот момент он боится меня. И он должен бояться. Я выше его ростом и часами тренируюсь в спортзале, чтобы развить свою силу. Он же, по сравнению со мной, ничтожество — старый, морщинистый и слабый.

Ну, он бы и так был старым и морщинистым, если бы не ввёл себе в лицо слишком много яда. Даже сейчас, когда он смотрит на меня со страхом, который отражается в его глазах, выражение его лица остаётся бесстрастным и отсутствующим, как и всегда. Собравшись с силами, он протискивается мимо меня.

— С ней всё в порядке, — это всё, что он говорит.

В порядке? С ней всё в порядке? Я только что слышал, как он разговаривал с Райкером, человеком, у которого моя певчая птичка, и он упомянул слово «раны». Раны это — не в порядке. Это слово подразумевает боль и повреждение.

Моя челюсть болит от того, как сильно я сжимаю её, следуя за ним по лабиринту, который является нашим домом.

— Что с ней случилось? Если Райкер причинил ей боль или сделал что-то ещё…

— Райкер не занимался ничем, кроме своей работы, — говорит отец с раздражением.

Я представляю Райкера, его самодовольное лицо, нелепые татуировки и неопрятную щетину. Затем я вспоминаю, как мои руки обвиваются вокруг его шеи, сжимаются и разжимаются, пока его лицо не краснеет, а он не вцепляется в мои пальцы. Отчаяние наполняет его глаза, когда он понимает, что это конец, и он умрёт от моей руки. В буквальном смысле.

Голос моего отца вырывает меня из моих фантазий.

— Я ничего тебе не скажу, пока ты не успокоишься, — говорит он.

Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, считая до десяти. Это должно помочь, но не помогает. Кровь всё ещё пульсирует в моих венах, грудь вздымается в такт бешеному сердцебиению, а кожу покалывает.

— Я спокоен, — говорю я ему. Это неправда, но, судя по всему, я спокоен. Я приучил себя быть таким. Приучил себя скрывать правду о чудовище, которое таится внутри.

— Это был не Райкер, — говорит он, останавливаясь в коридоре, прислоняясь к стене, и обращаясь ко мне его голос становится тихим и неясным. — Это Марсель.

Шум в моих ушах нарастает, и мне приходится подойти ближе, чтобы расслышать его следующие слова:

— Прошлой ночью он проник в её камеру.

Моя певчая птичка нуждается во мне. К моей милой, прелестной певчей птичке прикоснулся другой мужчина. Она стала жертвой насилия. И он за это заплатит. При одной мысли об этом моя кровь закипает, но я прилагаю все усилия, чтобы сохранить спокойствие и контролировать свои действия.

— Мне нужно её увидеть, — говорю я, стараясь говорить тихо и сдержанно, как мой отец.

Он качает головой:

— Сейчас это не лучшая идея. Дай ей несколько недель на выздоровление.

Меня переполняет гнев, и я с трудом сохраняю самообладание.

— Я хочу её увидеть! — Кричу я, едва сдерживая ярость. Сжимая руки в кулаки, и наслаждаясь ощущением, как мои ногти впиваются в кожу.

— Ты же знаешь, какой ты, Джуниор. Не может быть, чтобы…

Боль в ладонях отвлекает меня, заставляя думать о чем-то другом. О чем-то, что могло бы уменьшить шум в ушах.

— Не говори мне, какой я, отец. Ты не можешь разлучить ее со мной. Она моя.

— Она будет твоей, — поправляет меня отец. — Я не позволю тебе подвергать риску нашу семью, приведя ее сюда слишком рано. Посмотри на себя сейчас. Ты дрожишь от гнева. Ты едва держишься на ногах. Что, если бы она была здесь? Что, если бы это она тебя разозлила? — Он подходит ближе, и страх, который я видел в его глазах раньше, исчезает. — Что бы ты с ней сделал?

Мы пристально смотрим друг на друга в темном коридоре, каждый ждет, что другой отступит, отойдет в сторону. Его серые глаза сверлят мои голубые. Но я тот, кто смягчается. Пока мой отец не умер, все под контролем у него. Он — тот, к кому прислушиваются сотрудники, тот, у кого полиция в руках, у кого есть друзья в нужных местах.

Отступив на шаг назад, я скрещиваю руки на груди.

— Я хочу, чтобы он умер.

Мой отец отворачивается и идет по коридору.

— Кто? — Спрашивает он так, будто уже забыл.

— Марсель. — У меня уже болит челюсть от перенапряжения.

— Потому что он обидел твою девочку? Он не привык к…

— Не потому, что он причинил ей боль, а потому, что он прикасался к ней. Она моя. Я согласился с твоим дурацким условием, что Райкер проведет с ней базовую подготовку, но этот ублюдок Марсель никогда не должен был находиться рядом с ней. Он не должен был знать о ее существовании. Он должен умереть сейчас же.

Отец смеется. Он смеется, и это приводит меня еще в большее бешенство. Такого бы не произошло, будь это одна из шлюх из его коллекции. Если бы кто-то прикоснулся к его любимой Лили без его разрешения, он был бы мертв без колебаний. Райкера вызвали бы, и человек, кем бы он ни был, был бы трупом. Пусть и этот ублюдок отправиться под землю.

— Мы не занимаемся крупным бизнесом, Джуниор. Марсель очень важен для нас. Когда мы выставляем девушек на аукцион, требуется определённая подготовка, и Марсель в этом мастер.

— Мне всё равно, насколько он хорош и насколько ценен для твоей небольшой операции. Я хочу, чтобы он умер. — Мой голос звучит как взрыв, осколки летят по стенам и воспламеняют мои вены, но мой отец лишь прищуривает глаза.

— Если бы ты только успокоился…

— Что, если бы это была Лили? — Я пытаюсь контролировать своё дыхание, пытаясь успокоиться перед лицом такого неуважения.

Мой отец вздыхает, признавая своё небольшое поражение.

— Я позвоню Райкеру, и мы всё обсудим.

Мы следуем на кухню. Моя мама сидит за маленьким столиком в эркере и потягивает вино, а вокруг суетятся повара. Она уже в легком опьянении, а ведь ещё только начало дня.

Я смотрю в затылок своему отцу, и мне кажется, что я могу взять чугунную сковороду, которая висит на полке над верстаком, и ударить его по голове. Я представляю, как он превращается в кровавое месиво на полу и не могу не улыбнуться.

Моя мать смотрит на отца с каменным выражением лица.

— Зачем звонить Райкеру, хммм? — Спрашивает она, слегка растягивая слова. Она часто так делает, добавляя к большинству своих вопросов это «хммм». Это должно было обезоружить его, вызвать подозрения, и каждый раз он попадался на эту уловку. Глупец.

Он неловко переминается с ноги на ногу, его взгляд устремляется на меня, словно предупреждая. Хотя я не понимаю, о чём он беспокоится. Моя мама знает всё, что происходит в этом доме. От неё ничего не утаишь.

— Тебе не о чем беспокоиться, любовь моя, — отец целует её в бледную щеку.

Она закатывает глаза и смотрит на меня, ожидая ответа.

— Марсель прикоснулся к тому, что принадлежит мне.

Моя мать моргает и убирает прядь светлых, как лёд, волос за ухо.

— Тогда он должен умереть, — говорит она, пожимая плечами, и мне почти хочется обнять её. Почти, потому что я не люблю, когда ко мне прикасаются. Я чувствую себя в ловушке.

Её не волнует, что вокруг нас суетится персонал, и, судя по их отсутствию реакции, я думаю, в этом нет необходимости.

Мой отец прочищает горло, на его лице отражается попытка захватить власть.

— Я буду тем, кто решит…

Моя мать приподнимает бровь, призывая отца к молчанию, и он выходит из комнаты, уже доставая из кармана телефон, чтобы позвонить Райкеру. Как бы я хотел обладать её силой — способностью подчинять его своей воле простым движением брови!

Повернувшись ко мне, мама улыбается и гладит меня по щеке.

— Тебе лучше? — Спрашивает она.

Я сажусь за стол рядом с ней и опускаю голову на руки. Её рука ложится мне на затылок и нежно гладит по волосам, пытаясь успокоить. Но это не помогает. Мой гнев утихает, хотя и не сразу. Я продолжаю представлять себе Марселя, обнимающего мою певчую птичку, его губы на её губах, его…

Я резко выпрямляюсь, чувствуя, как снова учащается пульс. Пальцы моей матери всё ещё запутаны в моих волосах.

— Сыграй для меня, а? — Просит она.

— Мне не хочется, — огрызаюсь я в ответ, быстро моргая, пытаясь избавиться от образа моей певчей птички, на теле которой руки другого мужчины.

— Но так ты почувствуешь себя лучше. — Ее ногти впиваются в мою кожу головы, и я наслаждаюсь этим ощущением, желая, чтобы она держала меня крепче. Я не люблю, когда меня обнимают, но это вполне естественно.

— Ты можешь сыграть все, что пожелаешь. — Она мило улыбается, и ее лицо озаряется странным выражением, которое я редко вижу. Какая-то часть меня хочет, чтобы эта улыбка была искренней, но я знаю, что это не так.

— Прекрасно, — отвечаю я, словно капризный ребенок.

Подхватив свой бокал со стола, она выходит из комнаты, и полупрозрачные складки ее платья развеваются за ней, словно серебристая дымка. Я покорно следую за ней по лабиринту коридоров, пока мы не достигаем музыкальной комнаты. В другом конце коридора двери в кабинет моего отца снова закрыты, и я не слышу никаких голосов.

— Что ты хочешь услышать? — Я сажусь за рояль и опускаю ноги на педали, проверяя их устойчивость.

— Сыграй на своих эмоциях, — говорит она, прислоняясь к крышке рояля и делая глоток вина из бокала. — Озвучь то, что сейчас у тебя на душе.

Я кладу пальцы на клавиши из слоновой кости и прислушиваюсь к мелодии, которая звучит в глубине моего сердца. Она мрачная и полна ярости.

Мои пальцы словно оживают, прокладывая свой путь по клавишам, словно не подчиняясь чьим-либо указаниям. Я перехожу от низких нот к высоким, от медленного темпа к быстрому, пока не достигаю кульминации. Затем мои пальцы порхают по клавишам, наращивая темп и страсть, от форте к фортиссимо, пока все мое тело не начинает раскачиваться, а пальцы с силой ударяют по клавишам.

Я торжествующе заканчиваю свою игру, потому что музыка «O Fortuna» уже сотворила свое волшебство, передав муки моей души слоновой костью и струнами.

Моя мать, глядя на меня без всякого выражения, нежно поглаживает мою ладонь другой рукой.

— Ну, — произносит она, делая еще один глоток вина, как будто музыка не вызывает у нее никаких эмоций, — ты действительно великолепен, дорогой.

Она поворачивается на каблуках, собираясь уйти, но я окликаю её, внезапно испугавшись, что останусь наедине со своими мыслями.

— Не хочешь послушать что-нибудь ещё?

На ее лице уже отражается недовольство, но, прежде чем она успевает уйти, я снова касаюсь клавиш, исполняя одну из ее любимых композиций. Возможно, у моей мамы нет особого таланта, но она умеет ценить хорошую музыку, когда она ей нравится. И нет ничего, что ей нравилось бы больше, чем музыкальный театр.

С тех пор как я был маленьким, она брала меня с собой на все представления в городе. Я никогда не хотел туда ходить. Мне не нравились люди вокруг меня, их близость, неподвижность, но в конце концов всё это исчезало, когда музыка приводила меня в восторг.

Как и «O Fortuna», музыкальная тема из «Призрака оперы» не обладает такой же значимостью, как в исполнении на органе, но я стараюсь изо всех сил, наблюдая, как глаза моей матери закатываются, а грудь вздымается в такт музыке.

Я подражаю ей, закрываю глаза и представляю тот день, когда моя певчая птичка будет здесь и запоёт для меня, как мой собственный ангел музыки.

МИЯ

Раньше мне было немного спокойнее в четырёх стенах моей камеры. Но теперь это уже не так. Я всё ещё знаю каждый уголок своего пространства. Мне знакомы все неровности на полу, и я могу найти на ощупь небольшой красный камешек, который лежит в определённом месте. Однажды я даже проверила себя, встав на четвереньки и ощупывая пол, пока не убедилась, что камешек действительно там.

Мне знакомы солнечные и лунные дуги, а также квадраты света, которые разливаются по комнате и по полу. Я могу определить форму искажений, которые возникают, когда свет касается стен. Я знаю расположение звёзд на небе, не их названия, а именно расположение. Я могу различить, какие из них вспыхивают и гаснут. Однако я больше не верю, что Бог наблюдает за нами. Это было бы слишком жестоко.

Я знаю, сколько шампуня осталось в бутылке. Я могу определить, до какой степени нужно закрутить кран, чтобы вода не капала. Мне знакома форма водяных знаков, которые оставляют пятна на стенках. Но теперь всё кажется таким чужим. Я больше не чувствую себя в безопасности. Я наблюдаю за красным огоньком камеры, зная, что, если он погаснет, мой кошмар может повториться.

Невозможно понять, что находится за этой дверью: ведет ли она к другим комнатам, подобным моей, или мы со Стар здесь единственные. И здесь ли она вообще.

С тех пор как ушёл Райкер, я не встаю с кровати. Я лежу в пятнах крови, которые просачиваются на простыни каждый раз, когда я переворачиваюсь. Всё моё тело пульсирует от боли, и я не могу избавиться от неё. Я чувствую каждый удар ремня Марселя по своей коже, и каждый раз, когда я сглатываю, боль напоминает мне о его пальцах на моём горле.

Я испытываю сильное желание, чтобы Райкер вернулся и обнял меня, или, по крайней мере, дал мне обезболивающее. Мои молитвы, кажется, были услышаны, так как я слышу звуки клавиатуры, а затем дверь с лёгким вздохом открывается. Однако лицо, которое появляется из-за угла, не принадлежит Райкеру. Я моментально отшатываюсь от незнакомца, но, когда Райкер заходит ему за спину, моё бешено колотящееся сердце успокаивается.

— Ах, вот она, — говорит мужчина, подходя и опускаясь на колени рядом с моей кроватью. Он ставит на пол чемодан и открывает его, чтобы изучить содержимое. — Могу я спросить, что было использовано?

Он обращается к Райкеру, а не ко мне. На самом деле, мужчина даже не смотрит мне в глаза. Его взгляд скользит по моему телу, а затем возвращается к чемодану на полу. Райкер тоже не смотрит на меня. Его глаза словно прикованы к мужчине, стоящему рядом со мной, как будто есть какой-то магнит, который удерживает его взгляд от меня.

— Кожаный ремень, — говорит Райкер, бросая на меня взгляд, быстрый и мимолетный, настолько, что, если бы я не была сосредоточена на нём, я бы не заметила. — С шипами, — добавляет он, сглатывая, и кадык у него в горле дергается.

Мужчина, стоящий на коленях на полу, с шумом втягивает воздух и качает головой. Он роется в своём чемодане, очки то и дело сползают у него с носа. Я наклоняюсь вперёд на кровати, морщась от боли, но мне удаётся разглядеть содержимое его чемоданчика. Должно быть, это врач. Я позволяю себе слегка улыбнуться, когда вижу набор таблеток и микстур в его чемоданчике, отчаянно надеясь, что он даст мне что-нибудь, чтобы облегчить боль.

— У неё есть аллергия на что-нибудь? — Спрашивает доктор, снова глядя на Райкера в ожидании ответа.

Райкер качает головой, на этот раз его взгляд прикован к земле.

— Согласно её досье, нет.

Доктор кивает и высыпает на ладонь Райкера несколько таблеток из небольшого горшочка.

— Ей понадобится вода, — говорит он.

Когда Райкер уходит, я прошу его посмотреть на меня. Мне необходимо увидеть его глаза. Мне нужно знать, о чем он думает, почему не обращает на меня внимания. Но он даже не оборачивается.

Доктор просит меня лечь на живот и осматривает мои раны. Он издаёт недовольные звуки и качает головой, но не заговаривает со мной. Когда Райкер возвращается, доктор забирает у него стакан с водой и просит меня принять таблетки. Даже с водой они причиняют боль, когда скользят по моему горлу, но я не жалуюсь на боль, потому что знаю, что она принесёт облегчение.

Райкер прислоняется к стене позади меня, вне поля моего зрения, пока доктор продолжает свои процедуры. Он берёт кровь на анализ, берёт мазки, слушает моё сердце и лёгкие и измеряет давление моей крови.

— Когда у неё был последний цикл? — Спрашивает доктор.

Райкер прочищает горло.

— Она здесь уже десять дней, и за это время ничего не изменилось, — говорит он низким и хриплым голосом.

Врач молча кивает и вводит иглу во флакон, набирая жидкость в шприц. Когда он собирается ввести его мне в руку, я отдергиваю её.

— Что это? — Спрашиваю я.

Вместо ответа доктор крепко обхватывает моё плечо пальцами, притягивая меня к себе. Я напрягаюсь, сопротивляясь его хватке, и он поворачивается к Райкеру.

— Пожалуйста, подержите её ещё немного, — говорит он.

Только тогда Райкер по-настоящему смотрит на меня. Он медленно поднимает глаза, и я снова поражаюсь той боли, которую вижу в них. В их глубине собираются тёмные тучи, но я не понимаю, что они означают. Он сглатывает и переводит взгляд на доктора.

— Что это? — Повторяет он.

Отпустив мою руку, доктор передаёт ему записку.

— Вот мой список инструкций, — говорит он. — Теперь вы не могли бы подержать её?

Райкер, прочитав записку, кивает и, подойдя к изголовью моей кровати, кладет руки на мои плечи, удерживая меня на месте. Я пытаюсь отстраниться, но боль не дает мне этого сделать.

Слезы застилают мои глаза.

— Я просто хочу знать, что это такое.

Райкер качает головой, но его прикосновение, когда он берет мою руку и тянет ее к доктору, нежное. Почти извиняющееся. Игла прокалывает мою кожу, и жидкость проникает в плоть. Я не чувствую ничего, кроме прохлады в руке.

Складывая все обратно в свой чемоданчик, доктор поднимается на ноги, его взгляд скользит по мне, как будто я лишь тело на столе.

— С ней все будет в порядке. Потребуется некоторое время для заживления, но, если вы будете регулярно наносить крем, я не ожидаю появления рубцов или необратимых повреждений. Я дам вам еще обезболивающих, немного крема и бинты для ухода за ней. Но я бы посоветовал вам в будущем использовать менее агрессивный метод воспитания.

Я ожидала, что Райкер начнет возражать против слов доктора и будет настаивать на том, что не он это сделал, но Райкер просто кивнул и последовал за доктором к двери.

— Райкер? — Зову я, и мой голос звучит как едва слышный шепот.

Он останавливается на мгновение, но стоит ко мне спиной и не поворачивается.

— Райкер, пожалуйста, посмотри на меня, — прошу я, но слова застревают у меня в горле, словно пальцы Марселя все еще там и пытаются не дать им вырваться наружу. Плечи Райкера опускаются, чего я раньше не замечала, но он по-прежнему не поворачивается.

Никогда раньше я не чувствовала себя такой одинокой, как в тот момент, когда он вышел за дверь. Мне хотелось умолять его вернуться. Если бы я могла справиться с болью, я бы встала на колени перед камерой в полной покорности и надежде, что он увидит. Я бы сделала всё, что угодно, лишь бы заставить его вернуться. Всё, что угодно, лишь бы чувствовать себя в безопасности с ним. Потому что, если он здесь, Марсель не сможет причинить мне вреда.

Никто не сможет.

Кроме него.

Он не покидает мои мысли, и я не могу избавиться от них. Я задаюсь вопросом, кем он может быть за пределами этих стен, есть ли у него люди, которые заботятся о нём и ждут его возвращения домой. Я размышляю о его детстве и о том, какая у него, должно быть, была жизнь, которая заставила его прийти к этому. Судя по нерешительности в его поведении со мной, я понимаю, что он борется с чем-то внутри себя, с чем-то, что причиняет ему боль.

Когда обезболивающее начинает действовать и мне удаётся ненадолго заснуть, в моих снах появляется лицо Райкера. Но в этих снах мы не заперты в клетке. Мы свободны. Мы вместе. И мы счастливы. И когда я просыпаюсь, я не знаю, что болит сильнее: пульсирующая боль, слегка приглушённая таблетками, или осознание того, что моя мечта никогда не осуществится.

Но когда спустя несколько часов дверь с тихим шипением открывается, в комнату входит не Райкер, а Стар. Мое сердце начинает бешено колотиться, и я опасаюсь, что Марсель последует за ней, но дверь за ней закрывается, и я с облегчением вздыхаю.

Она не смотрит на меня, когда подходит к кровати с подносом в руке. Хотя нас только двое, ее глаза послушно опущены в пол. На ней, как и на мне, ночная рубашка. Как и на мне до того, как Марсель сорвал ее с моего тела.

Я дрожу под одеялом. С тех пор как на меня напали, я не могу согреться. В комнате всегда прохладно, но мое тело привыкло к этому и всегда адаптируется. Теперь мне кажется, что холод проник в мои кости, хотя моя кожа горит огнем.

Стар опускается на колени рядом с кроватью и ставит поднос на пол.

— Я принесла тебе немного еды, — говорит она тихим и нежным голосом, почти шепотом. — И немного крема для твоих ран. — Она по-прежнему не смотрит на меня, но я хочу, чтобы она это сделала. Мне это нужно.

— Стар, — зову я, и кажется, будто прошло много лет с тех пор, как я в последний раз говорила. Мой голос срывается, и я чувствую боль в горле из-за синяков. — Стар, — повторяю я, умоляя ее взглянуть на меня. Мне нужен кто-то, кто напомнит мне, что я все еще здесь.

Синяки на ее боках стали желтовато-коричневыми, а под глазом остались синяки. Левая сторона верхней губы все еще слегка опухла, но порез зажил, и на нем нет крови.

Она переставляет фрукты на подносе, стараясь не соприкасаться с ними.

— Ты голодна? — Спрашивает она. Затем она поднимает глаза, такие бледные, что, кажется, в них совсем нет цвета, и смотрит в мои. За ними не видно никаких эмоций: ни отчаяния, ни страха — ничего, кроме смирения.

Рыдания душат меня.

Я не могу стать такой, как она. Она сдалась. Приняла свою судьбу.

— Тебе нужно поесть, — она осторожно берет ломтик яблока и протягивает мне, зависая перед моим ртом, ожидая, когда я открою его. Все фрукты уже нарезаны. Райкер обычно берет с собой нож. Мои мечты часто вращались вокруг этого.

Я лежу на кровати, на боку, не в силах или не желая пошевелиться. Я не открываю рта, но смотрю ей в глаза, ища ту девушку, которая должна быть там.

— Ешь, когда тебе предлагают еду. Ты никогда не знаешь, когда её принесут в следующий раз, — говорит она.

Кроме меня, никто не получал еду? Райкер приносил её три раза в день. Но, глядя на то, как Стар худела, я поняла, что её ситуация иная.

Я медленно открыла рот, и она вложила в него кусочек яблока. Когда я жую, у меня сводит челюсти, а сладость вызывает приступ тошноты в животе.

— Ешь, — говорит она. Это не приказ, а просьба. Мольба.

Я жую и глотаю, чувствуя, как подступают слезы, когда яблоко скользит по моему горлу.

— Ты должна набираться сил, — говорит она. — Здесь нет места упрямству. Это ни к чему тебя не приведет.

Я проглатываю последний кусочек яблока и снова открываю рот, когда она предлагает мне еще один. Я не совсем понимаю, почему она кормит меня, но в этом есть что-то успокаивающее. Напоминает мне о маме.

— Как долго ты здесь находишься? — Шепчу я.

Она смотрит в камеру. Горит красная лампочка. Но по какой-то причине она отвечает. Она наклоняется вперед, так близко, что я слышу ее дыхание, когда она говорит.

— Я не знаю. Недолго. — Говорит она, понижая голос, чего я совсем не ожидала. Мне приходится напрячься, чтобы разобрать её слова. — Я никому не нужна, меня никто не покупает — повторяет она.

В её взгляде промелькнула печаль, словно она была готова смириться с тем, что её продадут.

— Тебя никто не покупает? — Спрашиваю я.

Она качает головой, протягивая мне ещё один ломтик яблока. В её улыбке проскальзывает нотка ревности.

— Сколько у них здесь девушек? — Спрашиваю я, чувствуя острую необходимость в информации.

Она пожимает плечами:

— Трудно сказать.

Я начинаю задавать вопросы, не в силах сдерживаться:

— Ты знаешь, где мы находимся? Ты знаешь, кто управляет этим заведением? Ты знаешь кого-нибудь ещё, кроме Марселя? Как ты сюда попала?

Но она игнорирует мои вопросы, беря ещё один кусочек яблока и играя с ним между пальцами, словно заворожённая красноватой мякотью. Я вздыхаю, понимая, что мои вопросы останутся без ответа.

— Можешь съесть это, если хочешь, — предлагаю я, оставляя надежду на то, что смогу получить больше информации.

Она без колебаний кладет кусочек в рот, и это первый раз, когда я вижу на её лице какие-либо эмоции. Это настоящее блаженство.

— Когда я приехала сюда, я была крупнее, — объясняет она. — Марсель контролировал моё питание, чтобы помочь мне сбросить вес. — В её голосе нет злобы, напротив, она как будто благодарна. — Возможно, на следующем аукционе меня продадут. Может быть, я буду для кого-то хороша.

Я подавляю своё отвращение.

— Он часто тебя бьёт?

Она качает головой.

— Только когда мне это нужно.

— Когда тебе это нужно? — Спрашиваю я, чуть не задыхаясь.

Она кивает, берёт ещё один ломтик яблока и предлагает его мне. Я качаю головой, и она без подсказок кладёт его себе в рот.

— Мне потребовалось время, чтобы научиться вести себя прилично, — с грустной улыбкой говорит она. — Не будь такой, как я. Это будет повторяться снова и снова, если ты не научишься слушаться. — Яблоко, похоже, придаёт ей сил. Она улыбается, и её движения становятся более свободными.

— Перевернись на живот, — просит она. — Я намажу твои раны кремом.

Я выполняю её просьбу и готовлюсь к прикосновениям её пальцев к моей повреждённой коже. Крем холодный, но её прикосновения нежные. Закончив, она наклоняется ко мне.

— Что ты сделала? Почему он этого не делает? — Спрашивает она.

— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю я.

— Марсель всегда заботится обо мне, когда мне больно. Он всегда успокаивает мои раны. Должно быть, ты сделала что-то действительно плохое, если он заставляет меня делать это вместо него.

— Это не Райкер сделал, — говорю я, поворачивая голову, чтобы посмотреть ей в глаза. — Это был Марсель.

Ее рука застывает на моей спине.

— Марсель? — В ее голосе слышится боль. — Марсель сделал это с тобой? — Ее глаза наполняются слезами.

Я киваю, пристально наблюдая за ней. Она очень расстроена. Она сглатывает, опуская взгляд в пол.

— Он прикасался к тебе и другими способами?

Ее слова вызывают у меня воспоминания о его возбуждении, о его пальцах внутри меня. Я покрываюсь холодным потом, мое сердце бешено колотится, а прилив крови оглушает. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Когда я снова открываю глаза, она смотрит прямо на меня, ожидая моего ответа. И тут до меня доходит: она любит его.

Поэтому я качаю головой, стремясь оградить эту девушку от любой боли, какой только смогу.

— Я не слушалась. Он наказал меня за непослушание.

Она улыбнулась, и эта улыбка разбила мне сердце.

Взяв с подноса полотенце, она тщательно вытирает руки, собирает все свои вещи и поднимается на ноги.

— Крем поможет, — произнесла она, подходя к двери, открывая её она оглянулась на меня. — В следующий раз, — сказала она, — просто подчиняйся.

— Стар? — Снова обратилась я к ней, и её глаза слегка сузились. Или, как я предполагаю, это было её имя. Она не сообщила мне ничего другого. — Ты его видела? — Спросила я.

Она нахмурилась, и её губы сжались, став почти белыми.

— Марселя? — Уточнила она.

Я покачала головой.

— Райкера.

— Это он послал меня сюда присмотреть за тобой, — произнесла она.

Я приподнялась на кровати, опираясь на локти.

— Значит, ты его видела? — Повторила я с нетерпением в голосе, отчаянно желая услышать о нём.

Стар нахмурилась ещё сильнее. Она склонила голову набок, но ей не нужно было ничего говорить. Всё было написано на её лице.

Я такая же как она.

МИЯ

В течение нескольких дней в мою камеру заходила только Стар. Она приносила мне еду, обрабатывала мои раны и давала обезболивающие. Однако её разговоры уже не были такими, как в первый раз.

Я скучаю по Райкеру. После визита Марселя что-то изменилось в нём. Это что-то заставило меня заговорить и спросить его о причинах. Я думала, что это был своего рода прорыв, что он открылся мне, рассказав о своём прошлом и о своей сестре.

Но я для него никто.

Мои раны заживают. Я могу сидеть без мучительной боли. Однако отсутствие Райкера означает отсутствие тренировок. Как бы пафосно это ни звучало, по крайней мере, у меня было чем заняться, на чём сосредоточиться, кроме как на себе.

Кроме Райкера.

Я не могу перестать думать о нём. Его лицо доминирует в моих снах, а его тело — в моих желаниях. Запертой в этой комнате, в полном одиночестве, без отвлекающих факторов, мне нужно думать о чём-то другом.

О чём угодно, только не о Райкере.

Поэтому каждый раз, в своих мыслях я возвращаюсь к работе в пекарне, и меня наполняет звон кассового аппарата. Раньше я его ненавидела. Он был саундтреком к моим ночным кошмарам, когда они были просто снами.

Я вспоминаю очередь людей, которая иногда выстраивалась у дверей магазина. Я думаю о своих родителях, которые сидели на заднем дворе, погруженные в работу с тестом, с улыбками на лицах. И о Рокси, которая, обхватив губами пончик с кремом, осыпала свои щеки сахарной пудрой.

Я никогда не думала, что когда-нибудь буду так скучать по работе там, и что звук открывающейся кассы будет приносить мне утешение, а не скуку. Но это было тогда, когда я была невинной и наивной. Это было до того, как мои мечты превратились в кошмары.

Прошло пять дней, прежде чем он вернулся в мою комнату. Я очень скучала по нему, по его прикосновениям и вниманию. Мои глаза распахнулись, сердце заколотилось, и я, не раздумывая, упала на пол, опустившись перед ним на колени. Но я не опустила голову. Я сидела, вытянув шею, и пристально вглядывалась в его лицо, мне было необходимо увидеть его реакцию.

Я не хотела, чтобы он был зол. В последние несколько дней я не могла перестать думать о его губах. Они были такими мягкими и нежными, что казались совершенно не соответствующими тому, что происходило в моей жизни.

Я мечтала вновь ощутить их на своих губах.

Он опустил взгляд, его глаза потемнели и затуманились. Он нежно провел пальцем по моей щеке, и по моему телу пробежала дрожь удовольствия. Это простое движение едва ли можно было назвать сексуальным, но оно пробудило во мне чувства, которые я никогда не думала, что испытаю в этом месте.

— Я не отдавал тебе приказа, — говорит он, беря меня за руку и поднимая на ноги. — Как ты? — спрашивает он. — Стар хорошо о тебе заботится?

Его отросшая борода теперь аккуратно подстрижена, а волосы стали короче. Я не хочу говорить о Стар. Я не хочу обсуждать Марселя или моего заказчика. Я жажду, чтобы он обнял меня и поцеловал, как делал это раньше. Я хочу, чтобы он прижал меня к своей груди и прошептал слова, которые разобьют мне сердце и заставят забыть обо всем, кроме него.

— Где ты был? — Спрашиваю я.

Взяв меня за руки, он нежно перебирает мои пальцы.

— Мне нужно было кое с чем разобраться, — отвечает он.

— Это не из-за того, что ты злился на меня? Потому что я больше никогда так не поступлю. Я не буду с тобой так разговаривать, — слова слетают с моих губ, и я вздрагиваю, вспоминая отчаяние Стар.

Он качает головой и отпускает мою руку, чтобы я могла устало провести по его лицу.

— Мне нужно было несколько дней, чтобы прийти в себя и разобраться во всем, — говорит он.

— Разобрался?

Он приближается, и между нами остается совсем немного пространства. Его грудь тяжело поднимается и опускается, а на лице появляется страдальческое выражение.

— Я не могу освободить тебя. Я не могу предать их. Это не так просто. Ты не можешь просто так уйти от этого. Я думал, что это не заденет меня. Я думал, что смогу сделать это и не думать о том, что это значит, о том, что будет дальше. Мне всегда удавалось как бы выкинуть это из головы, и я никогда не задавался вопросом, что происходит с девушками, когда они становятся чьей-то игрушкой.

Кажется, он ищет моего одобрения или, по крайней мере, понимания, но в этот момент всё это не имеет значения. Мой разум словно застыл, сосредоточившись только на нём. Всё, о чём я могу думать, это ощущение безопасности, которое я испытывала, когда он обнимал меня, и желание, охватившее меня, когда его губы прикоснулись к моей коже.

Я понимаю, что это неправильно. Я знаю, что должна была умолять о свободе, о побеге. И я борюсь с этим чувством, но оно не проходит. Оно здесь, как грохочущий каскад эмоций, который я пытаюсь сдержать, как слабый камень в слишком глубокой яме.

— Я совершил много плохих поступков. Я не хороший человек. Когда я смотрю на тебя, я вижу всё, чем должен быть мир, и всё, чего в нём нет. Я вижу доброту, невинность и красоту. И я хотел бы подарить тебе этот мир, вернуть тебя туда, как будто этого никогда не было. Но твой мир — это не мой мир. Мой мир полон жестокости и страха, людей, которым всё принадлежит, и тех, кто должен им подчиняться. Я всегда делал то, о чём меня просили, потому что риск неповиновения был слишком велик. Так что, в некотором смысле, я такой же, как ты. Но мои цепи, стены моей камеры невидимы. И твой мир, этот мир невинности и красоты, исчез. Навсегда. Ты никогда не сможешь вернуться туда.

Я смотрю на него, и в моих глазах стоят слёзы. Я слышу его слова, понимаю их смысл, но они затуманены его красотой, его близостью. Он протягивает руку и заправляет прядь моих волос за ухо. Я хочу уткнуться носом в его тепло, раствориться в нём.

— Я думал, что смогу это сделать. Но потом… — Он прерывисто вздыхает, его тело дрожит, словно он — пятно в форме сердца на ковре, и чьё-то невидимое присутствие медленно разрывает его на части. — Но потом, — шепчет он хриплым, надломленным голосом, — это оказалась ты.

В его глазах бушует буря эмоций, когда он стоит передо мной, не отводя взгляда. Я придвигаюсь чуть ближе и чувствую его выдох. Внутри меня все переворачивается, я словно подхвачена подводным течением, поднимаюсь на поверхность только для того, чтобы снова уйти под воду.

Мои воспоминания кричат. Он приковал меня, хлестал меня по коже. Своими действиями он заставил меня подчиниться, и все же я стою здесь, страстно желая прикоснуться к нему. Страстно желая узнать, каково это — забыть, хотя бы на мгновение. Забыть, кто он такой. Кто я. Где мы. Забыть об ужасе, который стоит передо мной, о жизни, которую я потеряла, и утонуть в нем.

Подняв дрожащую руку, я нежно провожу пальцами по его щеке, ощущая щетину. Его губы под моими прикосновениями кажутся мягче и нежнее, чем я помнила, хотя с тех пор прошло всего несколько дней.

В его глазах я вижу вопрос и неуверенность, смешанные с мольбой. Я наклоняю голову набок, переводя взгляд с его глаз на губы, пытаясь сопротивляться, но осознавая, что это бесполезно. Я придвигаюсь ближе и мягко целую его.

Мое сердце замирает, когда наши губы соприкасаются, и безрассудная страсть охватывает меня. Я обхватываю его щеки ладонями, и он не пытается меня остановить. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на каждой веснушке, каждой линии моей кожи, а затем я снова целую его. Жадно. Страстно. Как будто я в ловушке под водой, а он — мой спасительный воздух. Его пальцы нежно скользят по моей голове, зарываются в волосы, обхватывают мой затылок и притягивают меня ближе. Мое сердце бешено колотится, и волны восторга разбиваются о мою грудь.

Затем он отстраняется, все еще сжимая в ладонях мои волосы. Его глаза, словно безмолвный зов, встречают мои, а губы, покрасневшие от укусов, манят к себе. Его руки безвольно падают вниз, он делает шаг назад, а затем опускается на колени. Подняв свои полные бури глаза, он так медленно скользит ими по моему телу, что последние остатки моей решимости тают, оставляя лишь дрожащее ожидание.

Он предлагает мне себя, стоя на коленях.

Покорный.

Готовый.

В ожидании.

Я беру его лицо в ладони и наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Я грубо прикусываю его нижнюю губу, оставляя на ней след. Проводя руками по его волосам и большими пальцами по глубоким морщинам на лбу, я чувствую, как его губы искушают меня, и не могу устоять. Опуская свои губы, я принимаю его поцелуи, его отчаяние и покорность, растворяясь в желании.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, срываю с него рубашку и отбрасываю в сторону. Провожу пальцами по его коже, ощущая рельефные линии, оставленные чернилами, которые словно набухают от моих прикосновений.

Я решаю попробовать его на вкус, проведя языком по его плечу. Его кожа пахнет солью, мятой и сосной. Плечи идеальной формы, гладкие и рельефные, словно нарисованные тушью. Затем я провожу ногтями по его спине, оставляя белые линии, которые постепенно становятся красными. Он глубоко дышит, его грудь расширяется, а затем он издает низкий стон, который эхом отдается во мне.

Его кожа трепещет, когда я исследую её, следуя изгибам его тела, прижимаюсь к нему ещё ближе, крепче обхватывая ногами его талию, и его твёрдость наталкивается на меня.

Охваченная желанием, я придавливаю его к полу, сев сверху, прижимая руки к его груди, и ощущая его твёрдость.

Мир исчезает. Исчезают стены. Нет больше камеры. Нет цепей. Нет тюрьмы. Остаётся только Райкер и я, и этот обжигающий электрический ток, который пульсирует между нами.

Я снимаю с него ремень и отбрасываю в сторону, как и его рубашку. Затем приступаю к джинсам, стягивая их вместе с нижним бельём. Он остаётся голым и беззащитным, распростёртым на полу подо мной, а я стою над ним.

Он великолепен.

Его глаза горят желанием, но он не двигается, не тянется ко мне. Вместо этого он наблюдает, как мои глаза пожирают его, впитывая каждый дюйм его обнажённой кожи. Его член дёргается в ответ на мой пристальный взгляд, и он снова стонет, беззастенчиво давая мне понять, что его захлестывает волна желания.

Снимая платье через голову, я опускаюсь на пол, обхватываю его лодыжки руками и медленно поднимаюсь вверх по его телу. Он напрягается и извивается, его руки сжимаются в кулаки по бокам.

Я провожу пальцами по внутренней стороне его бедер, усиливая давление, когда достигаю впадинок в области таза. Мои прикосновения затрагивают все его тело, кроме того места, которое он жаждет больше всего.

Мои руки продолжают исследовать его тело, ощущая твердость его живота, рельеф груди, изгибы плеч. Мое тело прижато к нему, но не соприкасается. В его глазах читается мука. Он сопротивляется желанию схватить, завладеть, сопротивляется стремлению контролировать ситуацию.

Мне не нужно вводить его в себя. Он уже твердый и готовый, и я нависаю над ним, позволяя его головке коснуться моего тела. Я дрожу от предвкушения, погружаясь все глубже. Он такой твердый и упругий, что я прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать крик. Его глаза закатываются, и он тоже прикусывает губу, как будто поддразнивая меня. Его руки сжимаются и разжимаются по бокам, пока я опускаюсь на него дюйм за дюймом, позволяя ощущению его наполненности медленно распространяться по моему телу.

Как только он погружается в меня, я наслаждаюсь ощущением его тела, и делаю глубокий вдох, привыкая к его полноте и твердости. Несмотря на то, что его тело напряжено и дразнящее, удерживаемое одной лишь силой воли, он начинает двигаться во мне, становясь еще тверже, когда его взгляд встречается с моим.

Когда я начинаю раскачиваться взад-вперёд, его руки ложатся мне на бёдра, причиняя боль. Но это именно та боль, которую я желаю. Мышцы напрягаются, когда он пытается оторваться от пола, но я отталкиваю его назад, и он с шумом выдыхает, спасаясь от силы моего движения. Упираясь руками ему в грудь, я приподнимаюсь, на мгновение чувствуя, как теряю его, а затем медленно опускаюсь обратно.

Он разрывается между восторгом и мучением.

Я повторяю это снова и снова, поднимаясь и опускаясь, не отрывая от него взгляда. Его шея напрягается от усилий, которые он не в силах контролировать. Его пальцы скручиваются и тянут меня за кожу, стремясь найти хоть что-то, что ослабило бы нарастающее давление.

Когда я вонзаю ногти в его грудь, он с шипением втягивает воздух. Проведя рукой по его ключице, я останавливаюсь у основания шеи, нежно потирая кожу и чувствуя, как его горло подпрыгивает при каждом сглатывании. Я усиливаю давление, сжимая пальцы, и ощущаю, как увеличивается поток воздуха, стремясь контролировать его. Он снова стонет, но не останавливает меня, предпочитая держать руки на моих бедрах.

Я сжимаю его крепче, требуя, чтобы он остановил меня, чтобы он доминировал. Но все, что он делает, это смотрит на меня своими собственническими глазами, его кожа вспыхивает от моих прикосновений. Его член вздымается внутри меня, умоляя о трении, и я покачиваю бедрами, с любопытством наблюдая, как он пытается отдышаться.

Когда я наконец отпускаю его, он хватает меня за левое запястье и выкручивает его, отчего мое плечо пронзает острая боль.

Я даю ему пощечину.

Он стонет, приподнимая бедра и погружаясь в меня ещё глубже. Его глаза закрываются, а на лице отражается мучительная боль. Я наклоняюсь, чтобы коснуться губами его шеи, которая всё ещё красная от моих пальцев, и шепчу ему на ухо:

— Возьми меня.

В ту же секунду его рука обвивает мой затылок, и он переворачивается, прижимая меня спиной к полу и нависая сверху. Кажется, моя команда была тем, чего он ждал, единственным, что сдерживало его от того, чтобы поглотить меня. Он снова входит в меня без колебаний, и я всхлипываю, когда он прячет голову между моих грудей, вдыхая мой аромат.

Я ни разу не задумалась о том, где мы находимся, кто он и что будет со мной дальше. Я растворилась в ощущениях, которые он вызывает во мне: я чувствую, что желанна для него, что он полностью овладел мной.

Он легко двигает мной, и я оказываюсь в его объятиях, мои ноги обвиваются вокруг его талии, а наши тела становятся скользкими от пота. Его твердый член проникает в меня, наполняя ощущением наполненности.

Мы извиваемся вместе, и я запускаю руки в его волосы, притягивая его губы к своим в порыве лихорадочной страсти. Он целует каждую частичку меня, до которой может дотянуться: мой рот, щеки, шею. Его руки впиваются в мою спину, не обращая внимания на раны, которые все еще заживают. Но мне все равно. Боли нет. Есть только удовольствие.

Обхватив мое лицо ладонями, он удерживает мою голову неподвижно, прижимая свой лоб к моему и заглядывая глубоко в глаза. Наше дыхание смешивается, а тела двигаются в унисон. Напряжение нарастает внутри меня, словно виток спирали.

Обхватив руками мой затылок, он тянет меня за волосы, заставляя откинуть голову назад и обнажить шею. Его движения становятся все более настойчивыми, и я чувствую, как внутри меня разгорается взрыв, который словно фейерверк вспыхивает в каждой клетке моего тела. Он и раньше доводил меня до кульминации, но никогда так, как сейчас. Никогда, когда он был так глубоко внутри меня, никогда, когда наши тела сливались в одно целое, потные от страсти и желания.

Никогда на равных.

Он замирает, наблюдая, как волны экстаза накатывают на меня. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, и на моем лице появляется улыбка, которую невозможно сдержать. Он отвечает мне тем же, нежно целуя меня, а затем начинает отстраняться.

— Что ты делаешь? — Спрашиваю я, прижимаясь к нему, не желая, чтобы эта связь между нами оборвалась. — А как же ты?

— Сейчас не обо мне, — говорит он, когда я начинаю целовать его шею, нежно покусывая мягкую кожу под ухом.

— Но что, если я хочу, чтобы это было так? — Спрашиваю я, двигая бёдрами и усиливая трение между нами. Он охвачен эмоциями, не в силах ответить, борясь с желанием достичь кульминации.

— Ещё слишком рано. Никакой защиты, — бормочет он, издавая шипение или стон.

Я даже не задумывалась об этом раньше. Сейчас это кажется таким незначительным, но я знаю, что он прав. Это возвращает мир в фокус. Стены моей камеры снова встают на свои места, а монотонные цвета затуманивают моё зрение. Но я не хочу оставаться здесь. Я жажду раствориться в нём. Найти место, где я смогу действовать по своему усмотрению. Где я смогу требовать его внимания. Где я смогу взять всё под свой контроль.

Он наблюдает за мной, на его лице читается похоть и желание. Раньше его эмоции было трудно прочитать, они словно буря в глазах, но сейчас, словно выглянуло солнце, волны успокоились, и вода стала прозрачной.

Он смотрит на меня беззастенчиво… Беззастенчиво и открыто.

Освободившись из его объятий, я поднимаю его на ноги и опускаюсь, чтобы взять его в рот, желая увидеть, как он теряет контроль над собой. Но он останавливает меня, качает головой и поднимает меня на ноги.

— Только не на коленях, — говорит он.

По какой-то причине на глаза наворачиваются слезы. Мое сердце трепещет, и я бросаюсь к нему. Он ловит меня, когда я обхватываю его бедра ногами, и целует так, словно от этого зависит наша жизнь. Может быть, так оно и есть.

— Мия, — стонет он.

Отстраняясь, я поднимаю руки и обхватываю ладонями его лицо.

— Ты никогда раньше не произносил моего имени.

Он улыбается и снова целует меня, прежде чем отстраниться и повторить мое имя.

— Мия.

Это так прекрасно звучит в его устах. Подстраиваясь под меня, он приподнимает меня достаточно, чтобы снова войти в меня. Я улыбаюсь, проводя большими пальцами по морщинкам у него на лбу.

— Райкер.

Он издаёт мычание, входя в меня, но на его лице появляется улыбка.

— Мия, — повторяет он, и на этот раз его голос больше похож на стон.

Это кажется странным, но есть что-то мощное в том, чтобы произносить наши имена, заявляя о себе в этой тюрьме. Отступая назад, он прислоняется к стене, его руки обхватывают мои ягодицы, и он двигает мной, насаживая на свой член. Наши рты борются за первенство. Затем, оторвавшись от стены, он подходит к кровати и бросает меня на неё. Я смеюсь, подпрыгивая, и он хватает меня за лодыжки, перекидывая мои ноги через край.

— Но то, что я буду на коленях, — говорит он, опускаясь на пол, — меня вполне устраивает.

Его руки скользят вверх по внутренней стороне моих бёдер, нежно массируя плоть. Я приподнимаюсь на локтях и наблюдаю, как он опускает губы и проводит языком по моему клитору. Волны удовольствия пронзают меня, и он придвигается ближе, притягивая меня к себе, с отчаянием сжимая мою плоть, пока его язык творит чудеса.

Я прижимаюсь спиной к стене, запуская пальцы в его волосы и притягивая его ближе. Он издает стон, и я снова достигаю кульминации, задыхаясь и извиваясь от нарастающего удовольствия.

— Райкер! — Его имя срывается с моих губ, когда я выгибаюсь дугой, моё тело напрягается в преддверии оргазма.

Он поднимает голову и нависает надо мной, его взгляд устремлен на моё измученное тело.

— Я мечтал услышать своё имя на твоих губах, произнесённое в момент наивысшего наслаждения.

Я лениво протягиваю руку между нами и беру в ладони его твердый, как сталь, член, нежно поглаживая его, и наблюдая, как он борется с желанием кончить.

— Черт, Мия. Будь осторожна.

Я поглаживаю его с большей силой и скоростью, внимательно наблюдая за выражением его лица и реакцией его тела, когда эмоции начинают захлестывать его. Его лицо искажается в мучительной гримасе. Мышцы шеи напрягаются. Морщины на лбу становятся глубже, когда он прикусывает губу. Он начинает содрогаться в конвульсиях, и его теплое семя выплескивается мне на живот. Затем он обессилено наваливается на меня. В наслаждении. Обессиленный.

Наши сердца бьются в унисон, мое — лишь слабое эхо его.

Я глубоко вздыхаю, наслаждаясь чувством завершенности и удовлетворения, когда провожу пальцами по его спине. Я прослеживаю линию звезды на его плече, выводя ромбовидный узор. Затем я веду пальцами по дракону, украшающему его лопатку, и спускаюсь к нетронутой коже нижней части спины. Там я обнаруживаю шрам. Сморщенный и круглый.

— Откуда это у тебя? — Спрашиваю я.

Он приподнимается и откатывается от меня, но его голова остается на сгибе моей руки. Он берет мою руку и подносит к своим губам, прежде чем ответить.

— Ничего серьезного, — говорит он, нежно касаясь губами моей кожи. В его голосе слышится предупреждение не задавать лишних вопросов. И я не спрашиваю. Не хочу разрушать этот момент, этот туманный мир блаженного неведения.

Райкер садится, проводит руками по волосам, а затем поворачивается ко мне, его тепло словно растекается по нашим животам.

— Не хочешь принять душ?

МИЯ

Я просыпаюсь, уютно устроившись на Райкере. Моя голова покоится на его груди, а рука обнимает его торс. Моя нога закинута на его ногу, и я слышу, как его сердце бьётся ровно, словно отголосок моего собственного. Мы тесно прижаты друг к другу на маленькой кровати, но я бы ни за что не хотела изменить это.

Впервые с тех пор, как я здесь, я просыпаюсь без страха, который обычно пронизывает меня насквозь. У меня нет того мгновения замешательства, когда я думаю, что нахожусь дома, в безопасности, в своей постели, прежде чем реальность обрушивается на меня.

Райкер крепко спит, и я утыкаюсь носом в его грудь, вдыхая его запах. Сегодня он пахнет цветущей вишней, так же, как и я.

Закрыв глаза, я вспоминаю прошлую ночь: как Райкер мыл меня, почти благоговейно проводя тряпкой по моему телу. Как он отвлекся и с лихорадочной страстью прижал меня к стенке душа, чтобы снова погрузиться в меня. Это воспоминание вызывает у меня трепет в глубине души, вновь пробуждая желание быть рядом с ним. Я осторожно обвожу пальцем вокруг его соска, надеясь разбудить его. Его рука, словно в защите, лежит у меня на спине, а пальцы слегка шевелятся, прижимаясь к моей коже, но он не просыпается.

Наклонив голову, чтобы прижаться к нему подбородком, я смотрю на его безмятежное лицо. Во сне морщинки на его лбу стали едва заметными, больше напоминая легкие складки, чем глубокие борозды, к которым я привыкла. Его борода теперь аккуратно сбрита, в отличие от прежнего беспорядочного вида. Но его волосы в беспорядке. Губы такие же темно-розовые, как и всегда, слегка припухлые, и выглядят такими манящими для поцелуев. Проводя пальцами по его груди, я нежно касаюсь большим пальцем его нижней губы. Это вызывает у него улыбку, и его тело напрягается, потягиваясь.

— Доброе утро, — говорит он, крепко сжимая мою руку и притягивая меня ближе.

— Доброе утро, — шепчу я в ответ, боясь, что если заговорю громче, то разрушу это ощущение блаженства. От обыденности происходящего, от того, что я просыпаюсь в постели в объятиях Райкера, словно реальности не существует, к горлу подкатывает ком. Я прячу голову у него на груди, глубоко дыша и желая вернуться туда, где нет никаких стен вокруг.

Потянувшись ко мне, он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. И затем он целует меня с грубой нежностью, от которой глубоко внутри меня разливается тепло. Он медленно целует меня, одновременно лениво и требовательно. Его рука, обхватывающая меня, притягивает меня ближе, прижимаясь своей твердостью к основанию моего живота.

А потом он просто обнимает меня.

Я позволяю себе задуматься о том, что было бы, если бы мы встретились в другое время. Обратил бы он на меня внимание? Обратила бы я на него внимание? Были бы мы все еще в объятиях друг друга?

Я предполагаю, что он старше меня. Трудно сказать наверняка. В его чертах есть что-то суровое, но оно исчезает, когда он улыбается. Возможно, когда он посмотрел бы на меня, то увидел бы просто девушку. А если бы я посмотрела на него, то увидела бы мужчину с растрепанной бородой и без тени внутренних конфликтов в глазах.

Я осознаю, что моё влечение к нему вызвано напряжённостью моей ситуации, и я постоянно напоминаю себе об этом. Но это не меняет того, что я чувствую прямо сейчас, находясь в его объятиях. Это не меняет того, что моё сердце колотится, а желание сжимается, когда я думаю о нём. Или того, что он одновременно является моим спасителем и моим мучителем.

Или того факта, что я хочу его.

Мне любопытно, чем он занимается, когда меня нет рядом. Что он делал до меня? Но я не хочу задавать эти вопросы, потому что это означало бы вторгнуться в его личное пространство, а сейчас я не готова к этому. Я наслаждаюсь своей наивностью. Я в восторге от своего особого вида незнания. Какая-то часть меня, доверчивая и наивная, удивляется, как я раньше не замечала этого. Как я могла не видеть его совершенства?

Его руки начинают массировать мою спину, двигаясь по моему телу так, словно он знает каждый его дюйм. И я думаю, что так оно и есть. Никогда прежде мужчина не понимал меня так, как Райкер. Никогда прежде ни один мужчина не вызывал у меня таких чувств, как он. Я не опытна в отношениях с мужчинами. Томас, мой единственный парень, думал, что слова «запрыгивай» были прелюдией.

Просунув руки под него, я обнимаю его за плечи, крепко прижимаясь к нему. Я боюсь, что он может внезапно исчезнуть, боюсь проснуться и обнаружить, что всё это лишь сон. И все не так.

Его руки нежно скользят по моей спине, обхватывают ягодицы и притягивают меня ближе. Мне приходится отпустить его и слегка приподняться, чтобы встретиться с ним взглядом. Он целует меня один раз, затем второй. Затем наклоняет голову и, взяв мою грудь в рот, начинает ласкать нежную кожу языком. Волны желания накрывают меня, и из моего горла вырывается стон.

Его внимание перемещается на другую грудь, и его язык нежно обвивается вокруг соска снова и снова, пока это ощущение не заставляет мои пальцы ног подгибаться. Я прижимаюсь к нему, почти сжимая его в объятиях.

Обхватив меня за бока, он толкает меня вверх и назад, и его член упирается в основание моего тела. Я уже мокрая, и он закатывает глаза, когда я скольжу по нему. Его член гордо возвышается, блестя от моей влаги. Он поглаживает себя раз, другой, прежде чем двинуться и войти в меня.

Наполненность им вызывает у меня трепет. Я делаю глубокий вдох, опускаясь на него, выгибаясь и цепляясь за него, когда он начинает двигаться. Мы лежим так, покачиваясь взад-вперед, наши тела так тесно прижаты друг к другу, что я не могу различить, где заканчивается он и начинаюсь я.

Но вот экстаз становится слишком сильным, и я вскрикиваю, впиваясь зубами в его плечо. Я знаю, что вспышка боли заставит его сдаться.

— О, черт, — шипит он, крепко обнимая меня, не в силах пошевелиться, пока его тело пульсирует внутри меня.

Я чувствую его толчки и конвульсии, когда он достигает кульминации. И лишь когда он вновь замирает, я двигаюсь, прижимаясь губами к его губам, прежде чем снова навалиться на него сверху.

Мы остаемся в таком положении, он внутри меня, а я прижимаюсь к нему всем телом, пока солнечный луч ползет по полу. Мы оба молчим, ни один из нас не желает столкнуться с реальностью того, что мы только что совершили. И только когда солнечный луч достигает середины комнаты, он снова приходит в движение, отстраняясь и поднимаясь на ноги. Он широко потягивается, его мышцы перекатываются под кожей, заставляя татуировки танцевать.

— Мне не следовало этого делать. Я не должен был подвергать тебя риску. Врач сказал, что инъекция начнёт действовать только через семь дней.

Так вот что это было. Контрацепция. Хотя я понимаю, что должна волноваться, я не испытываю никаких чувств. Мне всё равно. В этот момент я готова ухватиться за любой шанс на счастье, который только смогу найти. Думать о будущем, о том, что должно произойти, просто слишком болезненно.

Райкер осторожно смотрит на меня.

— Мне очень жаль. Это было эгоистично и глупо с моей стороны. Мне следовало бы знать лучше. Я вызову врача. — Он проводит рукой по волосам. — Мне не следовало…

— Прошло уже шесть дней. — Я не хочу даже думать об этом. — Всё будет хорошо.

Райкер вздыхает.

— Хочешь кофе? — Спрашивает он так обыденно, так просто и естественно.

— Кофе? Я бы отдала всё за чашку кофе. — От одной мысли о нём у меня во рту скапливается слюна.

Подняв джинсы, которые я бросила туда накануне вечером, он надевает их. Затем тянется за рубашкой, но я выхватываю её у него, качая головой. Мой взгляд скользит по его телу, удивляясь, как такое совершенство может быть на мужчине. Он не красавец, по крайней мере, не в классическом смысле этого слова. Он прочный, великолепный и сделан идеально, как будто вырезан из самого лучшего камня. Камня, который упал с небес.

Я киваю, и он поворачивается к двери, вызывая у меня острый приступ паники при его уходе. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он остановился. Не уходил. Но я ничего не говорю. Потому что мне нечего сказать. Вместо этого я беру с кровати одеяло и подбрасываю его в воздух, позволяя ему упасть на пол.

Спустя несколько мгновений он возвращается с подносом, уставленным фруктами, и ставит его на стул, где сидел раньше. Взяв кофейные чашки, он садится на покрывало рядом со мной, и в воздухе витает аромат, от которого у меня внутри все сжимается в предвкушении.

— Теперь, когда я рассказал тебе о своём жалком детстве, расскажи мне о своём, — просит он, глядя поверх края чашки, когда подносит её к губам. Его мягкие, полные губы так и манят к себе. Но даже его губы не могут отвлечь меня от аромата кофе. Я вдыхаю его, прежде чем сделать глоток, позволяя горьковатой жидкости скатиться по горлу.

— О боже, я и забыла, какой это сладкий-пресладкий нектар, — говорю я, наслаждаясь каждым глотком.

Я делаю ещё один глоток, а затем ещё один, не обращая внимания на обжигающую температуру, которая обжигает мой язык. Он пристально смотрит на меня, ожидая ответа на свой вопрос. Но по какой-то причине я не хочу говорить о своей прежней жизни. Я не хочу привносить сюда воспоминания о моей семье и друзьях. И я просто пожимаю плечами.

— На самом деле, рассказывать особо нечего. Мои родители всё ещё вместе, они безумно любят друг друга. — Я откидываюсь на одеяло и снова пожимаю плечами, словно мысли о них не причиняют мне боли. — У них своя пекарня. На самом деле, рассказывать больше особо нечего. В основном я держусь особняком.

Но он не унимается:

— Конечно, в твоей жизни должно быть что-то большее, чем родители?

— Ты, наверное, и так всё знаешь, — говорю я, вспоминая, как он уже говорил мне, что они знают обо мне всё. Если они это знают, то, конечно, и он тоже. Но я рассказываю ему о своей любви к музыке, о своих слабых попытках петь.

Он с опаской смотрит на меня, поигрывая нижней губой, вызывая греховные мысли в моей голове.

— Ты не могла бы спеть для меня?

Его просьба застает меня врасплох. Мне кажется, что петь здесь было бы неправильно. Мне нравится музыка, но это место словно не предназначено для пения.

— Здесь? — Удивляюсь я.

Его улыбка расплывается на лице, разглаживая морщины на лбу.

— Да, здесь.

Прочистив горло, я ненадолго задумываюсь, выбирая песню. По какой-то причине я нервничаю больше, чем когда выхожу на сцену в местном пабе, больше, чем когда пою в церкви. Но когда я открываю рот, из него вырывается песня. «Жизнь в розовом цвете» — песня о жизни сквозь розовые очки, очень похожие на те, что, я знаю, что ношу сейчас.

— Это прекрасно, — шепчет он благоговейно. — Ты такая… Твой голос такой… — Он делает паузу. — Ты потрясающая. Как называется эта песня?

Я удивлена, что он никогда не слышал её раньше. Никто не должен идти по жизни, не зная песен Эдит Пиаф.

— Ты никогда её не слышал? Она называется «La vie en rose».

Он повторяет слова, хотя его произношение оставляет желать лучшего, и я не могу сдержать улыбку.

— Это французское выражение, оно означает «жизнь в розовом цвете».

— Жизнь в розовом цвете, — повторяет он, снова и снова.

— Это как «смотреть на жизнь сквозь розовые очки». Всё вокруг кажется весёлым и радужным, окрашенным в розовый цвет. — Интересно, понимает ли он этот символизм.

Некоторое время мы молчим, а затем он спрашивает о моих друзьях. Я рассказываю ему о Рокси и о нашей дружбе, которая началась после того, как я сходила на свидание с её братом. Я вспоминаю, как была ревнива и восхищена, когда впервые узнала её. Она много путешествовала и видела мир. Когда она говорит о далёких местах, её тон полон обыденности, в то время как я могу только мечтать о них. Рокси — это всё, чем я хотела бы быть. Она смелая и уверенная в себе, бесстрашная и искушённая в жизни, дочь богатых родителей. Моя жизнь казалась такой маленькой по сравнению с её, но теперь я чувствую только вину за эти мысли. Моя прежняя жизнь кажется такой большой и смелой теперь, когда я нахожусь во власти своего заказчика.

Нерешительно взглянув на Райкера, я задаю ему вопрос, который постоянно крутится у меня в голове:

— Расскажи мне о нём.

Его тело напрягается, и розовые очки, которые он носил, падают с его глаз и разбиваются о землю.

— Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

— Нет, — уверенно произношу я. — Ты не можешь сказать мне, кто он. Я не спрашиваю его имени. Просто расскажи мне о нём. Он сын человека, который спас тебя. Конечно, он не может быть олицетворением зла.

Он молчит, пристально глядя на одеяло, словно оно внезапно привлекло его внимание, о котором он раньше и не подозревал.

— Расскажи мне, — повторяю я.

По выражению его лица видно, что он не хочет этого делать, но все же начинает говорить.

— Его отец всегда был добр ко мне. Строгий, но справедливый. Я надеюсь, что он будет таким же с тобой.

Мое сердце сжимается.

— Ты бы надеялся на это?

Внезапно я понимаю его интерес к одеялу. Я провожу пальцем по ромбовидному узору из звезд на его плечах, желая и надеясь, что он осознает мою потребность узнать о мужчине, который утверждает, что я принадлежу ему.

— Я понимаю, что это странно — задавать о нём вопросы и хотеть узнать о нём больше, когда мы находимся в таком… в таком месте, как этот розовый пузырь. Но почему-то разговоры о нём делают его менее ужасным. Возможно, если я постараюсь увидеть в нём человека, а не дьявола, который просто замаскировался под него, это поможет.

Он откашливается, глядя на поднос с едой.

— Я кое-что забыл, — говорит он, прежде чем исчезнуть за дверью.

Его не было довольно долго, и я решила не ждать его возвращения. Я встала и направилась в ванную, чтобы принять душ до его возвращения.

На этот раз мне не нужна обжигающе горячая вода. Мне не нужно, чтобы она обжигала мою кожу и лишала ощущения его присутствия. Встав под поток воды, я позволяю ей омывать моё тело, снова напевая песню. Я почти смеюсь над абсурдностью своего состояния. Как я могу быть счастливой здесь, рядом с ним? Какая-то часть меня кричит, что эти чувства не соответствуют реальности, что они лишь результат моего положения. Но я не слушаю. Так приятно быть счастливой, не волноваться, даже если это всего лишь на мгновение.

Аромат цветущей вишни наполняет воздух, когда я взбиваю пену на волосах, а затем позволяю воде смыть её. Выйдя из душа, я вытираю волосы полотенцем, оборачиваю его вокруг тела, прикрывая грудь, как платьем. Когда я возвращаюсь в комнату, свет камеры снова загорается. С любопытством разглядывая её, я сажусь на кровать и ожидаю возвращения Райкера.

Дверь тихо открывается, но вместо привычного страха я вскочила на ноги, готовая броситься к нему навстречу. Однако ещё до того, как он переступил порог, его голос, полный злости и страха, произносит:

— Не говори ни слова.

Не раздумывая ни секунды, я падаю на колени, беспрекословно повинуясь его командам. Его глаза, широко раскрытые и полные отчаяния, встречаются с моими.

— Опусти голову, — прошептал он.

Я опустила глаза, и знакомое чувство неуверенности сдавило мою грудь. Райкер, двигаясь решительно и уверенно, подошёл ко мне сзади. Достав что-то из кармана, он накрыл этим мои глаза, лишая меня зрения. Ткань оказалась мягкой и шелковистой, словно атласная. Она закрыла мне уши, усиливая стук моего сердца и приглушая его голос, хотя его рот был совсем рядом с моим ухом.

— Он здесь, — произнес Райкер. — Сохраняй спокойствие. Просто повинуйся.

Мое сердце бьется все быстрее, а по коже пробегают мурашки, когда меня охватывает страх. Шаги эхом отдаются по бетонному полу, и я понимаю, что это не один человек. Я пытаюсь определить, кто бы это мог быть, по звуку, но слышу лишь гулкие шаги по бетону. Я пытаюсь уловить их аромат, но не чувствую ничего, кроме запаха Райкера.

— Она быстро поправляется, — говорит низкий голос. Затем он становится тише и невнятнее, произнося слова, которые я не могу разобрать. Я напрягаюсь, пытаясь подслушать разговор, но это бесполезно. Ткань, закрывающая мои уши, заглушает их голоса.

Чей-то палец скользит по моему плечу, и я подпрыгиваю, пораженная этим прикосновением. Затем кто-то сдергивает полотенце, оставляя меня обнаженной.

— Она помечена, — в этом голосе слышатся истеричные нотки, словно его обладатель борется за самообладание. — Она вся исполосована.

Низкий голос зазвучит снова:

— Если хочешь, мы можем заказать тебе другую.

— Другую? — Голос становится громче. — Я не хочу другою! Я хочу свою певчую птичку.

Страх сжимает моё горло. Этот голос принадлежит тому, кто заказал меня. В нём есть что-то почти детское. И что-то отдаленно знакомое. В голове проносятся лица и голоса, и я пытаюсь уловить что-то знакомое, но это бесполезно. Голоса слишком приглушены повязкой на глазах, или я слишком напугана, чтобы ясно мыслить.

Я наклоняю голову в сторону Райкера. Я чувствую его. Как будто вокруг него есть аура, излучающая тепло, которое чувствую только я. Раздаётся эхо шагов, когда кто-то приближается.

— Заставь её что-нибудь сделать, — голос стал спокойным, но теперь в нём слышатся нотки волнения и предвкушения.

Райкер прочищает горло.

— Ползи.

— Мне приятно подчиняться тебе, — машинально произношу я и, опустившись на четвереньки, начинаю ползти по комнате, надеясь, что ни на что и ни на кого не наткнусь.

— Стой, — произносит Райкер, и я замираю в ожидании его следующей команды. — На колени.

Шаги приближаются ко мне, и, хотя я не вижу и не слышу их, я знаю, что они принадлежат не Райкеру. Мое тело напрягается в ожидании прикосновения кого-то постороннего.

— Открой, — звучит команда.

Мои мысли мечутся. Открыть рот? Раздвинуть ноги? Это всего лишь секундное колебание, но боль пронзает мою щеку. Сила удара откидывает мою голову назад, и я покачиваюсь на коленях, пытаясь восстановить равновесие, в то время как боль нарастает.

— Она не подчинилась, — обвиняюще говорит голос.

— Что ты хотел, чтобы она открыла? — Голос Райкера звучит напряженно, и в нем можно услышать гнев, застрявший в горле.

— Можно тебя на минутку? Выйдем? — Произносит низкий голос.

Нет, нет, нет!

Райкер уходит, оставляя меня наедине с моим заказчиком. Дверь закрывается, и мое сердце замирает, а затем начинает биться учащенно, словно оно застряло где-то в животе, а не в груди.

Его дыхание, тяжелое и приторно-сладкое, словно он накануне вечером пил только нектар, окутывает меня. Я чувствую его на своей коже, теплое и густое. Он изучает меня, расхаживая кругами, как хищник.

— Такая красивая, — говорит он, проводя пальцем по моему плечу. Я борюсь с желанием вздрогнуть и заставляю свое тело не предавать меня.

Внезапно его голос становится ближе, и он шепчет мне на ухо:

— Мне жаль, что он так поступил с тобой, моя певчая птичка. Но не волнуйся. О нем позаботились. Он больше никогда не сможет и пальцем тебя тронуть. Он должен был догадаться, что лучше не трогать то, что принадлежит мне.

Я дрожу, не в силах преодолеть страх, который охватил меня. Мне хочется наброситься на него, закричать, что я не принадлежу ему, но вместо этого я покорно сижу, опустив голову на колени, а он кружит вокруг меня.

Он хватает меня за подбородок и приподнимает его.

— Моя милая маленькая певчая птичка, — шепчет он почти нараспев.

И тут его язык проникает в мой рот, словно нападая на меня. Он стонет и, убрав мою руку с колен, тянет ее вверх, пока я не ощущаю его твердость.

— Это все для тебя, моя певчая птичка. Когда ты станешь моей, я буду творить с тобой чудеса.

К горлу подступает тошнота. Но в этот момент дверь снова открывается, и мне почти хочется плакать от облегчения. Мужчина, кем бы он ни был, отступает от меня, позволяя моей руке упасть обратно на колени.

МИЯ

Не знаю, сколько времени я провела на коленях после их ухода. Я просто сидела и ждала возвращения Райкера, надеясь, что он снова придёт ко мне.

Но он не появлялся.

Уже стемнело, и в комнате было темно. Мои колени болели от холода бетонного пола, а тело было почти ледяным, хотя я не уверена, было ли это только из-за низкой температуры или же страх, который поселился у меня внутри, также играл свою роль.

Наконец, я начала двигаться. Отползла в угол, где висели цепи, подтянула колени к груди и посмотрела в окно на звёзды. Было бы глупо позволять себе хоть какую-то надежду на счастье, когда я нахожусь здесь в ловушке. Я пленница, и думать о чём-то другом было бы абсурдно.

Луна уже была высоко в небе, когда дверь наконец открылась. Я не поднимала глаз, но я знала, что это он. Всё в Райкере было мне знакомо: от звука его шагов по полу до того, как он дышал. Его ноги были босы, когда он подошёл и спустился по стене.

— Ты в порядке? — Хотя слова были произнесены тихо, в тишине комнаты они прозвучали резко.

Я не отвечаю. Вместо этого я качаю головой, позволяя слезе скатиться по щеке. Райкер стирает её большим пальцем, подносит к губам и слизывает вкус моей печали.

— Я не знал, что они придут.

Тогда я поворачиваюсь к нему и задаю вопрос, который задавала много раз раньше:

— Кто он?

Он смотрит на свои руки, зажатые между коленями, затем придвигается ближе.

— Ты замерзла. — Поднимаясь на ноги, он подходит к кровати, сдергивает одеяло и накрывает меня, но я отталкиваю его, не желая ни тепла, ни уюта. Не желая его.

— Ты заболеешь.

Я снова перевожу взгляд на луну.

— Посмотри на меня, — умоляет он.

И я подчиняюсь. Потому что именно для этого я здесь — чтобы подчиняться. Однако я сохраняю бесстрастное выражение лица, не желая показывать ему, какие мучения терзают меня изнутри. Он нежно берет меня за подбородок двумя пальцами и приближается на дюйм ближе, его глаза внимательно изучают мои, словно ища какой-то намек на… Не знаю, что именно. Принятие? Желание?

Он прижимается своими горячими, почти обжигающими губами к моим, его рот полон отчаяния, но я не отвечаю. Я не могу ответить. Не могу снова испытать счастье с ним только для того, чтобы его у меня отняли. Это слишком болезненно.

Райкер наклоняет голову так, что наши лбы соприкасаются, его дыхание овевает мое лицо.

— Мия, пожалуйста, — умоляет он.

Он снова целует меня. Отчаянно. Резко. Грубо.

— Мия, пожалуйста, — снова умоляет он.

— Пожалуйста, что? — Спрашиваю я наконец. — Я с радостью подчинюсь твоему приказу.

Эти слова ранят его глубже, чем любая физическая атака, на которую я могла бы решиться. Его руки крепко сжимают мои волосы, а глаза, полные ярости, впиваются в мои с такой силой, что я не могу оставаться безразличной.

— Чего ты от меня хочешь? — Спрашиваю я, и отчаяние разрывает мои голосовые связки. — Если ты желаешь, чтобы я подчинилась, я могу это сделать. Если ты хочешь отдать меня ему, это твой выбор. Но я не могу этого принять. У нас ничего не выйдет. Я не могу быть поймана в ловушку этого иллюзорного счастья только для того, чтобы его у меня отобрали. Я бы предпочла остаться ни с чем, чем с этим. Просто скажи мне, чего ты хочешь.

— Я хочу тебя, — говорит Райкер сдавленным голосом. — Я хочу, чтобы ты была свободна. Я хочу, чтобы ты могла сама выбрать меня.

— Но я не свободна. Я принадлежу ему. Он владеет моим телом. Ты сам постоянно твердишь мне об этом. Ты заставлял меня повторять это снова и снова, пока эти слова не застряли у меня в голове. — Я смотрю прямо в его голубые, как океан, глаза. — Для меня есть только один способ стать свободной, и это если ты сам выберешь меня, Райкер. Ты тот, кто держит мою свободу в своих руках. Просто открой дверь и отпусти меня.

Он отстраняется от меня, поворачивается и прижимается спиной к стене, не отрывая взгляда от пола.

— Все не так просто. Я не могу вот так предать их. Они убьют меня. Они убьют тебя. Они убьют Эверли.

— Ты уже предал их, переспав со мной.

Он моргает от моей грубости.

— Это другое дело.

— Почему? Потому что он не знает? — Я сажусь перед ним, беру его руки в свои и умоляю его понять, стать моим спасителем.

— Потому что он узнает. Даже если мы никогда не скажем ни слова о своих поступках, наши тела и глаза выдадут нас. Ты не думаешь, что он увидит тоску на моем лице, если я когда-нибудь увижу тебя? И если он когда-нибудь попытается прикоснуться ко мне, — Райкер вздрагивает, как будто я его ударила, — он увидит твое отражение на моей коже. Ты выжжен там. Только ты.

Убрав руки, он проводит ими по волосам.

— Они знают о тебе все, Мия. Ты не можешь просто уйти и ожидать, что не будет никаких последствий.

Игнорируя его слова, я продолжаю умолять его.

— А как же ты? Ты сможешь смотреть, как я ползаю рядом с ним, и не реагировать? Ты будешь в порядке, если узнаешь, что его руки будут касаться меня? Его…

— Хватит! — Райкер рычит, отстраняясь от меня, пытаясь убежать от образов, которые я навязываю ему в голове.

— Почему? Потому что именно это и произойдет. Он. Будет владеть мною, и ты знаешь это.

— Мия, они знают о тебе всё. Всё, понимаешь? Они знают, кто твои родители. Им известно о твоей лучшей подруге: где она живёт, где работает и с кем встречается. Они даже знают имена твоих соседей. Они найдут тебя, Мия, в этом нет сомнений. Мы не в силах их избежать. Я понимаю, что, между нами, все не так. Знаю, что мы должны остановиться, что из этого ничего хорошего не выйдет. Но здесь, сейчас, мы… Быть с тобой, это единственное, чего я когда-либо желал. Я не могу остановиться. Я не хочу останавливаться. Я жажду тебя. Я ненавижу то, что жажду тебя, но это так. Я возьму любую часть тебя, которую смогу заполучить.

Он с отчаянием сжимает мое лицо, и с жестокостью прижимается своими губами к моим, прежде чем снова отстраниться.

— Я знаю, что это эгоистично с моей стороны, знаю, что не должен был этого делать, что только причиняю тебе еще больше боли, но я не могу остановиться.

Он не может остановиться, а я не в силах сопротивляться ему. Не сейчас. Не тогда, когда он так близко, а его губы кажутся мне единственным кусочком рая, который я когда-либо мечтала ощутить. Он прижимается ко мне, и я сдаюсь, ложась на холодный бетон. Он начинает ползать по мне, его тело прижимается к моему, словно стремясь проникнуть под кожу. Его губы горячие и настойчивые, и я теряюсь в них, пока желание ощутить его внутри себя не становится нестерпимым. Острая тоска пронзает меня.

— Пожалуйста, — стону я, не осознавая, о чем прошу.

— Мия, — его губы шепчут мое имя, касаясь моей кожи.

Мне нужно увидеть его всего. Я хватаю его за рубашку и тяну её вниз, освобождая его тело. Мы отрываемся друг от друга ровно настолько, чтобы рубашка соскользнула через голову, и наши губы снова сливаются в поцелуе. Мои ногти нежно царапают его спину, вызывая восхитительный стон, который срывается с его губ, когда бледные линии становятся красными.

Затем я начинаю снимать его джинсы, желая почувствовать его на себе. Он вырывается из моих объятий, наклоняясь, чтобы стянуть их со своих ног, не прерывая наш поцелуй. Мои ноги с готовностью раздвигаются, и он проникает внутрь одним уверенным движением.

Я издаю стон, наполненный удовольствием, удовлетворением и желанием.

Он замирает, его движения замедляются, а поцелуи становятся ленивыми и затяжными, в отличие от прежнего лихорадочного отчаяния. Я притягиваю его к себе, не останавливаясь, пока мы не соприкасаемся каждой клеточкой тела. Но он откидывает голову назад, пристально глядя мне в глаза, пока раскачивается внутри меня, и убирает прядь волос с моего лица.

— Мы не можем продолжать это делать, — мой голос срывается, когда он проникает глубоко внутрь, переполняя меня наслаждением.

— Я знаю, — говорит он.

— Это небезопасно, — я закусываю губу, запрокидывая голову, когда волна наслаждения охватывает меня.

— Я знаю, — его губы нежно касаются моей шеи, покусывая и пробуя её на вкус, пока внутри меня нарастает напряжение. — Но я хочу тебя, — говорит он. — Ты нужна мне.

Я вскрикиваю, и стоны удовольствия эхом отражаются от стен, когда я содрогаюсь под ним. Они возбуждают и его, и его тело прижимается ко мне, мышцы напрягаются, когда его охватывает оргазм. Он входит в меня сильнее, глубже, наши тела сливаются воедино в вихре пота, желания и учащенного дыхания.

Затем он скатывается с меня, его грудь вздымается, он закрывает лицо рукой и смотрит в потолок.

— Отпустить тебя — значит подписать тебе смертный приговор. Я не могу этого сделать. Я не буду этого делать.

— Я знаю, — говорю я, повторяя те же слова, которые он произносил в порыве страсти.

Холод проникает глубоко в мои кости. Я понимаю, что он не освободит меня. Я понимаю, что оказалась в западне. Я осознаю, что именно такой должна быть моя жизнь. И я осознаю, что это все его вина.

— Что случилось с Марселем? — Спрашиваю я, поворачиваясь на бок, чтобы наблюдать за ним.

Он садится, глядя в камеру, и на его лице появляется паника.

— Черт возьми! — Восклицает он.

— Что произошло с Марселем? — Повторяю я, вспоминая слова моего посетителя.

Райкер встает и направляется к двери.

— Его здесь больше нет. Тебе не нужно беспокоиться, что он причинит тебе боль. Я вернусь через минуту, — обещает он.

И я остаюсь одна. Одинокая и опустошенная.

Красная лампочка гаснет, но через несколько секунд загорается вновь. Поднявшись на ноги, я направляюсь в ванную и останавливаюсь перед зеркалом. Я смотрю на свое отражение, больше не узнавая девушку, которая смотрит на меня в ответ.

— Ты в плену, — говорю я ей. — Он причинил тебе боль и сломал тебя. — Глубоко вздохнув, я пристально смотрю в зеркало, словно пытаясь убедить девушку, которую вижу в отражении, что это правда. — Ты его не любишь.

Я больше не могу обманывать себя.

Вернувшись в свою камеру, я сажусь на кровать. Только тогда я замечаю поднос с фруктами, забытый на стуле в углу. Я вижу яблоки и апельсины… А еще я вижу нож.

Словно в трансе, я поднимаюсь с кровати и подхожу к подносу. Провожу пальцем по лезвию, и на нем появляется тонкая красная линия.

Смогу ли я это сделать?

Я смотрю, как кровь стекает по моему пальцу и капает на пол. Представляю, как приставляю лезвие к горлу Райкера, вижу смятение и горе в его глазах.

Смогу ли я прижать это к его коже? Смогла бы я вонзить клинок и смотреть, как он умирает? Смогла бы я освободиться?

Нет, я знаю, что не смогу причинить ему боль. Но, возможно, все, что мне нужно, это просто пригрозить ему. Захочет ли он рисковать собой, чтобы удержать меня здесь?

Сжимая рукоять ножа в руке, я сажусь на кровать, прячу лезвие под одеяло и жду возвращения Райкера.

Когда он возвращается, его красота снова поражает меня, и я чувствую, как внутри все переворачивается. Я смаргиваю слезы и смущение, понимая, что должна это сделать. Понимая, что у меня нет другого выбора. Если я приставлю лезвие к его шее, ему придется отпустить меня. Ему придется открыть дверь и освободить меня.

Но что, если он не отпустит? Что, если он раскроет мой блеф? Смогу ли я выполнить свою угрозу? Смогу ли причинить ему боль, чтобы выбраться отсюда? При одной мысли об этом меня бросает в пот, кровь отливает от лица, а руки становятся липкими от холода.

Увидев мое смятение, Райкер подходит, опускается на колени между моими ногами и смотрит на меня своими полными ужаса глазами.

— Не плачь, — говорит он, снова вытирая мои слезы. — Я решу эту проблему. Я позабочусь о твоей безопасности.

Но безопасность, это не то, чего я хочу. Я жажду свободы. Когда-то я думала, что это одно и то же.

Моя рука дрожит, когда я шарю по простыням в поисках холодного тупого лезвия спрятанного ножа, и повторяю про себя единственные слова, которые могут придать мне сил, даже если это ложь:

Я не люблю его. Я не люблю его. Я не люблю его.

Он не замечает ножа, пока лезвие не оказывается прижатым к его горлу. Даже тогда его глаза лишь на мгновение закрываются, а затем медленно открываются вновь, давая мне понять, что он осознает мой замысел.

— Ты же знаешь, я не могу позволить тебе уйти, — говорит он с болью в голосе. Когда он произносит эти слова, его горло сжимается, и на лезвии появляется тонкая струйка крови.

— Отпусти меня, или я воспользуюсь этим. — Я даже не могу заставить себя произнести это вслух, и Райкер замечает нерешительность в моих глазах. Он видит, как я мучаюсь, как во мне борются разные чувства, и крепче прижимает лезвие к своей шее.

— Я не сделаю этого, Мия, — говорит он, и по его шее стекает тонкая струйка крови. — Я не позволю тебе умереть. Я не могу. Я бы предпочёл, чтобы ты была с ним, а не умерла.

— На этот раз, — шепчу я, наклоняясь ближе, чтобы прошептать ему на ухо. Я не обращаю внимания на бурю противоречивых эмоций, которые захлестывают меня, когда я вдыхаю его запах. — Не тебе выбирать.

Он качает головой, и из-за трения лезвия по коже снова появляется кровь.

— Ты не сделаешь этого. Ты не можешь так поступить.

— Отпусти меня.

Его голос срывается:

— Нет.

В моей душе разгорается внутренний конфликт, но я вспоминаю о своей матери, отце, Рокси и обо всех жителях нашего маленького городка. Рокси никогда бы не колебалась в такой ситуации. Она бы без сомнений вонзила клинок в него. Она скорее готова пойти на любые испытания, чем позволить кому-то управлять своей жизнью.

Я размышляю о том, какой жизни хочу для себя, а затем о том, что меня ждёт, если я этого не сделаю. Я буду всего лишь игрушкой в руках сумасшедшего, его собственностью.

Это произошло в одно мгновение. Я быстро взмахнула рукой, и нож вонзился в его плечо. Он вскрикнул от боли и упал на землю, а нож глубоко погрузился в его плоть. Глухой звук, с которым он вошёл, заставил меня подумать, что я задела кость. Кровь хлынула на пол. Райкер стонал, но не двигался. Он просто лежал, глядя на меня с отчаянием в глазах. Его губы произнесли моё имя, но ни звука не сорвалось с них. У меня нет времени на раздумья. Нет времени на угрызения совести.

Сейчас или никогда.

С этими мыслями я стремглав бросаюсь к двери, радуясь, что Райкер, мой милый доверчивый друг, никогда не запирал её, когда был со мной. Рывком распахнув дверь, я оказываюсь в коридоре и перед проёмом, где на столе были установлены множество мониторов. На одном из них я увидела лежащего на полу Райкера, а на другом — Стар. Но я не остановилась, чтобы рассмотреть их, а направилась к лестнице, которая виднелась сразу за ширмами.

Я взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, не заботясь о том, сколько шума произвожу. Меня подгоняло лишь отчаянное желание сбежать. Достигнув двери, я с силой распахнула её, одновременно взволнованная и напуганная тем, что меня ждало за ней.

Но там я увидела лишь лошадей, чьи очертания едва различались в лунном свете. Они приветствовали меня, тяжело дыша и фыркнув при моём внезапном появлении. Я заметила ещё одну дверь в дальнем конце и, не раздумывая, бросилась бежать, боясь, что мой побег может быть прерван в любую секунду.

Толкнув деревянную дверь, я выскочила наружу. Я одна. Стук моего сердца отдается эхом в ушах. Паника и надежда смешиваются в моей крови, окрашивая её в яркие цвета.

И вот я бегу.

Камни впиваются в мои босые ступни, трава хлещет по лодыжкам. Но я свободна! Я продолжаю бежать через поля и загоны, пока не выхожу на дорогу. Вдалеке я вижу огни приближающейся машины.

Стоит ли мне помахать рукой или спрятаться? Страх решает за меня, и я ныряю в траву, скрываясь от яркого света фар. Что, если это он? Что, если это тот, кто ищет меня?

Машина замедляет ход. Мое сердце бешено колотится. Она останавливается, и окно машины опускается. В темноте я не могу разглядеть детали его лица. Я вижу только голубые глаза. Я борюсь с собой, не зная, оставаться ли мне в тени или надеяться на доброту незнакомца.

После некоторого ожидания стекло снова поднимается, глаза исчезают, и машина выезжает обратно на дорогу. Всхлипывая, я встаю на ноги, сворачиваю с дороги и бегу к роще, темной и высокой в лунном свете. Я спотыкаюсь о палки и камни, которые врезаются в мои ступни, но не замечаю боли. Я не чувствую, как ветер треплет мои волосы. Я не замечаю ничего, кроме звука своих шагов по земле и глухого стука своего сердца.

Полная луна дает мне достаточно света, чтобы видеть, куда я иду, но отчаяние, вызванное моими движениями, заставляет меня спотыкаться. Я цепляюсь руками за землю, удерживая себя в вертикальном положении, пока мчусь сквозь деревья. Подо мной вздымается земляной холм, свежий и рыхлый, и я падаю лицом в его сырость. С трудом поднимаясь на ноги, я продолжаю бежать, мое дыхание превращается в белый туман в темноте. Я не уверена, как долго я бегу. Я не знаю, в каком направлении я бегу и куда надеюсь попасть.

Моя единственная мысль — сбежать.

РАЙКЕР

Отодвинув занавеску, я вижу тело Марселя, лежащее на кафеле. Его взгляд устремлен вверх, словно он ожидает моего возвращения. На дне душа собралась кровь, превратившись в густую тёмную лужу. Включив душ, я смываю тёмно-красное пятно, ногой отодвигая тело от стока. Затем закрываю ему глаза и наклоняюсь, чтобы перекинуть его через плечо.

Я делаю всё это, но не думаю о случившемся. Я не проливаю слёз из-за гибели людей. Это то, что есть. Марсель знал, на какой риск идёт, когда входил в её комнату. Вместо этого я могу думать только о ней. О шрамах на её спине. О выражении отчаяния в её глазах, когда она умоляла меня отпустить её. О том, как она дрожала, прижимаясь ко мне. О жаре её тела. О мягкости её губ.

По узкой лестнице трудно передвигаться с Марселем на плече. Я то и дело натыкаюсь на стены и ругаюсь, когда он громко ударяется ногой или рукой.

За конюшнями находится небольшой участок леса, где я и копаю, стараясь не привлекать внимания фонариком. Земля здесь холодная, но довольно мягкая, и единственное, что мешает, это корни деревьев.

Вдруг над моей головой пролетает птица и садится на ветку, наблюдая за моими движениями в тусклом лунном свете. Я чувствую, как она осуждает меня, покачивая головой из стороны в сторону, словно предупреждает о приближении чего-то недоброго. Спустя некоторое время я бросаю в неё палкой, и она взлетает и исчезает в ночной темноте.

Когда яма становится достаточно большой и глубокой, я опускаю в неё тело Марселя, позволяя ему упасть на дно бесформенной кучей. У меня возникает искушение помочь ему, придать более удобную позу для загробной жизни, но затем в моей памяти всплывает образ того, как он обнимал Мию, и ненасытная похоть, исходила от него, словно пар. И я засыпаю его землёй, пока не остаётся ничего, кроме тёмного холмика, возвышающегося над уровнем земли.

Когда я возвращаюсь в конюшню, лошади ржут и качают головами, словно осознавая, что я наделал. Я глажу одну из них, которую решил назвать Блейз, и прижимаюсь к ней лбом, шепча слова, которые может услышать только она.

Я рассказываю ей о том, что произошло, и о том, что я чуть не совершил. О том, как прижался губами к ее губам и хотел большего, даже когда она была сломлена, и вся в синяках. Я делюсь с ней своим конфликтом, своим желанием освободить Мию. Блейз, словно понимая, отшатывается от моего признания, качая головой и топая ногами.

— Я знаю, знаю, — бормочу я. — Если я отпущу её, на земле вырастет ещё один холмик, думаешь, я этого не понимаю?

Она фыркает, обдавая мое лицо горячим воздухом.

— Да, я согласен. Мне нужно заставить её понять. Я просто не знаю, как. — Лошадь хихикает, а затем снова начинает ржать, встряхивая гривой. Несколько других лошадей присоединяются к ней, словно желая поддержать.

Когда я впервые приехал в резиденцию Аттертонов, лошади меня напугали. В то время я был молод и жил на улице, и мой рацион был скудным. Это было до того, как мистер Аттертон нашёл меня.

Я мало что помню о своём детстве, а то, что помню, я хочу забыть. Он взял нас с сестрой к себе и заботился о нас обоих. Он кормил нас, давал нам кров и образование. Мне невыносима мысль о том, какой была бы наша жизнь без него. Я в немалой степени обязан ему своей жизнью.

Моя преданность и послушание — это гарантия безопасности моей сестры. Это обеспечивает ей жизнь, свободную от тягот существования, в которые я был втянут. Но это стоит того, чтобы обеспечить её безопасность. Для Эверли важно иметь выбор, возможность чего-то добиться и стать той, кем я никогда не надеялся стать. Это жертва, на которую я бы пошел снова и снова. Однако объяснить это Мии было бы почти невозможно.

Как она могла понять, что человек, который забрал её, это тот самый человек, который спас меня?

Утро только начинается, и я слышу, как шины автомобиля доктора шуршат по гравию. Я провожаю его вниз по лестнице и набираю код на двери Мии. Когда мы входим, я не могу даже взглянуть на неё, но я знаю, что она смотрит на меня. Я чувствую тяжесть её взгляда, и это вызывает у меня чувство вины, которое обжигает.

Всё, что с ней произошло, это моя вина. Возможно, не напрямую, но именно я удерживаю её здесь. Я тот, кто обеспечивает её безопасность. Пока доктор проводит осмотр, я угрюмо стою в углу, скрестив руки на груди, и изо всех сил стараюсь не показать свою внутреннюю слабость. Слабость, из-за которой мне хочется взять её на руки и унести подальше от этого места, несмотря на последствия, которые, как я знаю, это повлечёт за собой.

Вот почему я не могу смотреть на неё. Потому что, если я это сделаю, искушение будет слишком велико. Но когда он просит меня подержать её, я не могу не подчиниться. В её глазах я вижу растерянность, и она смотрит на меня с мольбой. Но я не заслуживаю такого взгляда. Не от неё. Она заслуживает гораздо большего. Мне нечего ей предложить. И я не рассказываю ей, для чего нужна инъекция, потому что не хочу думать об этом.

Когда я ухожу, она окликает меня. Её голос тих, как шепот, и сначала я думаю, что мне это кажется, что это мой разум играет со мной злую шутку, обманывая меня словами, которые я так хочу услышать. Но потом она говорит снова, и я понимаю, что её слова искренние. Она умоляет меня посмотреть на неё, но я не могу сделать это снова. Я не настолько силен.

Провожая доктора до двери, я внимательно слушаю, как он даёт мне рекомендации по уходу за ней.

— В зависимости от фазы её цикла, вам следует подождать семь дней, прежде чем вступать в половые отношения. В ближайшее время я ожидаю получить результаты всех её анализов крови. Уверен, что мистер Аттертон будет держать вас в курсе. Я не думаю, что мне нужно будет увидеть её снова до тех пор, пока примерно через двенадцать недель ей не сделают инъекцию снова.

Я провожаю его до выхода и смотрю вслед, пока его машина не исчезает из виду. Спустившись по лестнице, я сажусь перед мониторами и перехожу от экрана к экрану. Все девушки неподвижны, тупо уставившись на стены или в маленький квадрат окна. Мия стоит спиной к камере. Простыня сползла с ее бока, обнажив ярко-красные рубцы. Ей нужно нанести крем, но я не могу заставить себя сделать это. Я боюсь своей реакции, мучительного противоречия, которое бушует внутри меня. Возможно ли одновременно хотеть защищать и поглощать что-то?

Собрав крема, салфетки и бинты из коллекции, оставленной доктором, я кладу их на поднос. Затем, поразмыслив, захожу на кухню и беру несколько кусочков фруктов. Ей нужно набраться сил. Когда я открываю дверь в камеру Стар, она тут же встает, подбегает и падает к моим ногам.

— Вставай, — резко говорю я.

— Да, господин, — отвечает она, поднимаясь на ноги, но по-прежнему стоит в позе покорности, которой обучил ее Марсель.

— Не называй меня так.

— Да, гос… — Она еще ниже склоняет голову. — Да. — Затем она быстро поднимает взгляд, но не на меня, а на дверь.

— Он не придет. — От разочарования ее плечи опускаются. Я не понимаю этого. Я видел, как Марсель относился к ней с жестокостью и презрением, но вот она здесь, оплакивает его потерю.

— С ним все в порядке? — Ее голос такой слабый, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать его.

— Его перевели.

Печаль покалывает ее кожу, а глаза наполняются слезами.

— Я буду подменять его, пока не прибудет твой новый тренер. — Она кивает. — Но сначала мне нужна твоя помощь кое в чем.

— Да, гос… — Она снова кивает.

— Девушка в соседней с тобой камере пострадала. Мне нужен кто-нибудь, чтобы присмотреть за ней, промыть ее раны. — Я протягиваю ей поднос. — Пойдем со мной.

Она безропотно идет за мной, не поднимая глаз от пола, даже когда я провожаю ее до двери. Я ожидаю, что она с любопытством оглянется вокруг, но этого не происходит.

— Вот, — говорю я, останавливаясь у двери Мии. — Проследи, чтобы она поела. — Затем добавляю: — И будь с ней доброй.

Возвращаясь на свое место, я наблюдаю за ними. Губы Мии шевелятся, и я увеличиваю громкость, стремясь услышать, о чем они говорят. Но их голоса слишком тихие, а слова неразборчивы. Однако Стар выполняет мои указания. Она промывает ее раны и следит за тем, чтобы Мия поела. Закончив, она направляется обратно в свою камеру под моим присмотром, но в ее глазах читается вопрос.

— Он вернется? — Спрашивает она.

Я качаю головой, не желая произносить эти слова вслух, потому что знаю, что по какой-то непонятной причине они разобьют ей сердце. Но именно сейчас она решает проявить хоть немного неповиновения.

— Я хочу его увидеть, — говорит она.

— Ты не можешь. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но она хватает меня за рубашку и тянет обратно.

— Пожалуйста, — умоляет она, падая на колени. — Мне нужно его увидеть.

— Он ушел.

Она цепляется за мою ногу, словно ребенок, не желающий отпускать свою мать, и начинает безудержно рыдать. Ее глаза наполняются слезами отчаяния. Тогда я говорю с ней на языке, который она выучила, и даю ей пощечину.

— Молчать! — Приказываю я.

Эффект следует незамедлительно. Она перестает плакать. Слезы высыхают. Она отпускает мои ноги и опускается на колени в позе покорности.

— Да, господин.

Я выхожу из ее камеры и опускаюсь на стул перед мониторами. Чувство вины за то, во что я превратился, давит на меня тяжким грузом. Мне нужно напомнить себе, зачем я это делаю, поэтому я достаю из ящика свой сотовый и набираю знакомый номер.

— Райкер! — Ее голос бодрый и счастливый, как глоток свежего воздуха.

— Привет, сестренка.

На экране появляется запрос на видеозвонок.

— Включи его, — дразняще требует её голос.

Я делаю это, и перед глазами возникает образ моей сестры. Должно быть, она только что вернулась с тренировки, потому что на ней всё ещё шорты и футболка, а шарф, обмотанный вокруг шеи, служит единственным источником тепла. Она выглядит бледной и худой, как будто потеряла вес.

— Ты что-нибудь ешь? — Спрашиваю я.

Она закатывает глаза и садится на диван в своей квартире. Квартире, за которую заплатили Аттертоны, и диван, за который тоже заплатили Аттертоны.

— Я в порядке, — настаивает она, поджимая лодыжку под колено и откидываясь на подушки. Её рука исчезает из кадра, а затем появляется снова с пачкой печенья. Печенья, покрытые бледно-розовой глазурью и украшенные разноцветными сахарными бусинками. Те самые, которые я отправил ей в посылке три недели назад.

— Видишь? — Говорит она, открывая пачку. В ней осталось всего две штуки. Положив пачку рядом с собой, она смотрит прямо на меня, слегка нахмурившись. — Где ты? — Ее взгляд блуждает по экрану, пытаясь разглядеть фон.

— Нигде, — вру я. — Я на работе.

Ее хмурость становится еще глубже.

— У тебя грустный вид. Все в порядке?

Я вздыхаю.

— Я в порядке. Все хорошо. Мне просто нужно было услышать твой голос. Убедиться, что с тобой все в порядке.

— Конечно, со мной все в порядке, глупыш. Тебе нужно перестать беспокоиться обо мне. Жизнь прекрасна. — Она лучезарно улыбается, словно это доказывает ее правоту. — Учителя здесь замечательные. Я многому учусь.

Я закатываю глаза от ее наигранного энтузиазма.

— Надеюсь, ты относишься к этому серьезно…

— О, боже, Райкер, — раздраженно произносит Эверли. — Может быть, ты перестанешь беспокоиться хотя бы на мгновение? Просто будь счастлив. Радуйся, что я здесь. Радуйся, что я учусь и завожу все эти дурацкие связи, которые, по твоим словам, полезны для меня.

— Да, — отвечаю я.

На заднем плане слышится шум, звук открывающихся дверей и хихикающие голоса. Эверли поднимает голову и улыбается кому-то, кто только что вошел в её квартиру.

— Мне нужно идти, — говорит она. — Береги себя и перестань волноваться!

И с этими словами она уходит, оставляя меня снова наедине со своими мыслями.

В течение следующих нескольких дней я отправляю Стар лечить раны Мии. Я не могу смотреть ей в глаза, зная, что причиной всему этому стал мой провал в защите. И я до сих пор не в силах изменить ситуацию. Она должна принадлежать Джуниору, а не мне. У меня нет права испытывать такие чувства. Поэтому вместо того, чтобы находиться рядом с ней, я наблюдаю за ней через монитор, словно какой-то больной ублюдок, который развлекается. Я обращаю внимание на каждую из девушек, но особенно на Мию. Её взгляд часто скользит по камере, словно она знает, что я здесь.

Иногда я представляю, как она зовет меня по имени, отчаянно желая моего прикосновения. А иногда я представляю, как она с отвращением отворачивается от меня, осознавая, что я сделал и на что способен.

Ночью ко мне вернулись кошмары. Прошло много лет с тех пор, как они мне снились в последний раз, но внезапно я обнаружил, что просыпаюсь посреди ночи, весь в холодном поту, а сердце бьётся, как молот. Только когда я поднимаю глаза и вижу, что она всё ещё здесь, в безопасности, в своей постели, моя паника начинает отступать.

Когда я был маленьким, у меня часто бывали такие сны. Я просыпался, почти парализованный страхом, и не мог вспомнить, что мне снилось. В памяти оставались лишь эмоции от сна, но не детали. Сейчас то же самое. Я не знаю, что мне снится, но я просыпаюсь в ужасе.

Я стал больше пить, чтобы погрузиться в блаженное забытье, но это не помогает. Мои сны слишком яркие и отрезвляющие, чтобы алкоголь мог оказать какое-либо реальное воздействие.

На пятый день я чувствовал себя совершенно разбитым. Несколько дней я не мылся и не ел. Мой рот наполнен запахом виски, а постель пропитана моим потом. И я отчаянно хочу увидеть её. Как безумный, я глажу экран, наблюдая за ней, как будто чувствую кончиками пальцев её нежную и гладкую кожу.

Мне нужно отвлечься.

Я роюсь в ящиках, нахожу свой сотовый телефон и включаю его. Пропущенных звонков нет, даже от Эверли. Она звонит нечасто, слишком поглощенная своей жизнью, чтобы беспокоиться о моей, и это к лучшему.

Перебирая свои немногочисленные контакты, я нахожу нужный номер. Мне нужен как-то, чтобы отвлечься от мыслей о Мии. Она поглотила меня, и я не могу выбросить её из головы. Быть запертым здесь с ней, это пытка или отказ в удовольствии, или сочетание того и другого. И поскольку виски, похоже, не помогает, остаётся только один вариант.

— Привет, большой мальчик, — мурлычет мягкий голос. — Давно не виделись.

Я прочищаю горло, внезапно почувствовав неловкость.

— Привет, Энджел, — выдавил я, и в моем голосе прозвучали нотки удивления. Действительно, мы не виделись уже несколько месяцев. Энджел была тем человеком, к которому я обращался, когда одиночество становилось невыносимым.

— Тебе нужна компания? — Спрашивает она.

— Да, в некотором роде. Но я сейчас не в городе, и я подумал… — мой голос затих. Это была глупая идея. Как будто секс по телефону мог бы отвлечь меня от мыслей о том, что ожидает меня в камере напротив. — Слушай, забудь об этом, ладно? Все это глупости.

Я вешаю трубку, бросив мобильный телефон обратно в ящик и захлопнув его. Почти сразу же телефон начал звонить снова, но я не обращал на это внимания. Я знал, что есть только один способ избавиться от этого страстного желания, от потребности, чтобы она посмотрела на меня взглядом, в котором не было бы разочарования.

Мне нужно, чтобы она осознала. Я хочу, чтобы она знала правду и не смотрела на меня с таким умоляющим отчаянием в глазах. Я пробираюсь в ванную и включаю душ, стараясь не обращать внимания на место, где он лежал. Не думать о том, что я сделал, о том, на что способны те же руки, которыми я хочу ласкать её кожу.

Я намыливаю волосы, превращая их в пену, и делаю воду обжигающе горячей, как будто это поможет смыть воспоминания о его крови. Я и раньше убивал, так что меня преследует не сам факт убийства, а осознание того, что она всё узнает. Я представляю, как она смотрит мне в глаза и понимает, что я ничем не лучше того мужчины, который заказал ее.

На самом деле, я могу быть даже хуже.

РАЙКЕР

Блядь. Я в полной заднице.

В тот момент, когда я вхожу в ее камеру, она падает на колени. Я провожу пальцем по нежной коже ее щеки и в этот момент понимаю это. Я знаю, что мне конец, потому что я не могу сопротивляться ей. Я не могу бороться с желанием прижаться губами к ее коже. Но не так, как мне было велено. Не так, чтобы это заставляло ее прикасаться ко мне, чтобы это учило ее принимать свою судьбу. Так, чтобы это было наполнено вожделением и тоской. Так, чтобы это утолило потребность, которую я вижу в ее глазах.

Я жаждал, чтобы она смотрела на меня таким образом, и теперь, когда это так, все, о чем я могу думать, это о том, что я этого не заслуживаю: то, как я раздел ее. То, как я заковал ее в цепи. То, как я требовал от нее послушания. Убивал ради нее. Все это отвратительно.

Она думает, что я злюсь, и даже спрашивает меня об этом. Ее голос дрожит, как будто мысль о том, что я могу разозлиться, невыносима. Как мало она знает. Мне нужно, чтобы она поняла. Поэтому я говорю ей, что не могу освободить ее. Я не могу предать их. Я пытаюсь заставить ее понять мою вынужденную преданность семье и то, что, несмотря на мои чувства к ней, выхода нет.

Как только я закончил, как только мое сердце было вырвано и брошено к ее ногам, она подняла дрожащую руку, чтобы коснуться моего лица. Я глубоко вдохнул, зная, что сделает со мной ее прикосновение. Зная, что я позволю ей. Она обхватывает ладонями мои щеки, приближая свой рот все ближе и ближе, пока ее губы не соприкасаются с моими. Это самый нежный и страстный поцелуй, который я когда-либо испытывал. Он вызывает бурю эмоций, борющихся за доминирование. Вожделение. Отчаяние. Желание. Мучение.

Затем она обхватывает мое лицо ладонями, целуя меня более страстно, более глубоко, растягивая узел желания, скручивающийся у меня внутри, пока я больше не могу сдерживаться и запускаю пальцы в ее волосы, притягивая ее ближе, желая ее, нуждаясь в ней. Но я хочу показать ей, что я не такой, как они. Я не хочу, чтобы она была покорной и молчаливой. Я не хочу, чтобы она уступала мне, потому что у нее нет выбора.

Я хочу, чтобы она хотела меня.

Нуждалась во мне.

Желала меня.

Отстраняясь, я падаю на колени у ее ног, предлагая себя в знак покорности точно так же, как я требовал от нее все это время до этого. Она наклоняется, чтобы снова поцеловать меня, прикусывает мою нижнюю губу и тянет так, что боль пронзает мой член, заставляя его затвердеть еще больше. Опускаясь ко мне на колени, она срывает с меня рубашку и проводит пальцами по моей коже. Это похоже на рай, когда она наконец прикасается ко мне, и между нами нет стен, нет правил.

Словно пытаясь проникнуть мне под кожу, она прижимает меня к полу, прижимаясь ко мне всем телом, как грешная богиня. Она приходит в отчаяние, стаскивает с меня ремень и срывает джинсы. А затем встает и медленно стягивает платье со своего тела, оставляя его обнаженным и незащищенным. И хотя я много раз видел ее обнаженной до этого, это никогда не было так. Это никогда не было открыто и добровольно.

Воздух наполняет стон, и я с удивлением осознаю, что он исходит от меня. Она поразительно красива, даже несмотря на рубцы и темные пятна, покрывающие ее кожу. Каким-то образом они почти делают ее еще красивее, но эта красота пропитана грустью и сожалением о том, что я позволил ему с ней сделать.

Каждая клеточка моего тела напряжена от желания обладать ею. Я хочу взять ее, прижать к стене и трахать до тех пор, пока она не начнет выкрикивать мое имя. Но вместо этого я подавляю желание, отказывая себе в удовольствии, пока она сама не попросит об этом. Пока она не попросит меня.

Пальцы обхватывают мои лодыжки и путешествуют вверх по ногам, впиваясь в мою плоть в мучительном блаженстве. Она прикасается к каждой частичке меня, пока я не начинаю умолять. Мне нужно быть внутри нее. Мне нужно почувствовать, как она крепко сжимается вокруг меня, пульсируя в неоспоримом экстазе.

Но она не заставляет меня умолять. Она медленно опускается на меня, позволяя мне почувствовать все, каждое движение, каждую пульсацию и трепет. Только тогда она берет мои руки и кладет их себе на бедра, позволяя мне направлять наши движения. Я впиваюсь пальцами в ее плоть, оставляя отпечатки. Мне нужно больше.

Приподнимаясь с пола, я хочу ощутить ее кожу под своим языком, обхватить ее плоть руками, но она с силой толкает меня обратно, ее рука прижата к моей груди, когда она приподнимается, а затем опускается, оседлав меня.

Ее рука скользит вверх по моей груди, обвивается вокруг шеи и сжимает до тех пор, пока у меня не перехватывает дыхание, отчего кружится голова. Но я не останавливаю ее и не отдергиваю руку. Я погружен в какое-то изысканное состояние восторга. И когда она все-таки отпускает меня, моя рука вытягивается и обхватывает ее запястье, почти сама по себе.

Она дает мне пощечину. Я бьюсь в конвульсиях, оргазм так близок, я на грани. А потом она говорит что-то, от чего все ощущается еще сильнее, почти уничтожая меня.

— Возьми меня.

Мысли и контроль покидают меня, и я приподнимаю ее, подмяв под себя, и погружаюсь в нее, когда ее ноги обвиваются вокруг моей талии. Наши движения становятся размытыми от страсти, лихорадочными от желания. Я изголодался, извиваясь рядом с ней, пожирая ее. Только когда я чувствую, что она полностью отдается мне, я замираю, наблюдая за выражением ее лица, когда волна за волной наслаждение проходит по ее телу. Как румянец покрывает ее щеки. Как она прикусывает губу, прежде чем выкрикнуть мое имя.

Я лениво целую ее соблазнительные губы, и по ее лицу расползается улыбка. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы отстраниться. Все, что у меня есть. Но я не могу оставаться внутри нее. Я не могу рисковать ее будущим.

— Что ты делаешь? — Ее руки обхватывают мои ягодицы, крепко удерживая меня в себе. — А как насчет тебя?

— Сейчас не обо мне.

Ее губы двигаются, чтобы лизнуть кожу чуть ниже моего уха. Мой член снова вздымается, когда она кусает и насаживается на меня еще сильнее, превращая выход из нее в пытку.

— Никакой защиты, — ворчу я.

РАЙКЕР

Старший с Джуниором стоят у мониторов. Старший скрестил руки на груди, а его брови сведены в жесткую линию. Я стараюсь не показывать удивления и паники на своем лице. Что они здесь делают?

— Почему они выключены? — Спрашивает Старший, вопросительно приподняв бровь. Затем он переводит взгляд на мою обнаженную грудь и поднимает бровь еще выше.

Моё сердце колотится от волнения, но я стараюсь сохранять хмурое выражение лица.

— Мне надоело смотреть на это, — ворчу я, надеясь, что моё раздражение отвлечёт внимание от того, что я без рубашки и взъерошен. — Что вы здесь делаете?

Я снова включаю мониторы, молясь, чтобы Мия вела себя достойно. Она не должна узнать, что они здесь. Она всё ещё лежит на одеяле посреди комнаты, её руки подняты, словно танцуют в воздухе. Она лежит так некоторое время, совершенно не замечая, что за ней наблюдают. Я мысленно умоляю её посмотреть в камеру и увидеть мигающий красный огонёк, но вместо этого она встаёт на ноги, и её идеальная фигура исчезает в ванной.

— Ты позволил ему трогать её, — говорит Джуниор, выплевывая слова. Его не волнуют её травмы, на самом деле, я думаю, что блеск в его глазах, когда он смотрит на её спину и рубцы на верхней части бёдер, возбуждает его.

Мия встает под душ и намыливает волосы. Она поворачивается так, чтобы камера могла видеть ее лицо, и на ее губах появляется улыбка. Ее губы начинают двигаться, и Джуниор наклоняется, чтобы увеличить громкость. Из-за шума воды ее голос едва слышен, и его лицо бледнеет.

— Я думал, что предупредил, чтобы она тренировалась молчать. Почему она поет?

Я чувствую себя неловко, когда Старший пронзает меня взглядом, но стараюсь не замечать его свирепости. Рядом со мной дрожит Джуниор, и его тело сотрясается от ярости.

— С ней будет все в порядке? Я хочу, чтобы ее кожа была безупречной. Никаких синяков. Никаких порезов или отметин. Просто чистый холст.

От его слов меня бросает в дрожь. Чистый холст означает, что он не хочет, чтобы все оставалось как есть.

Джуниор потирает руки, глядя на нее выходящую из душа. Мокрая и блестящая, она никогда не выглядела такой красивой. Ее кожа словно мерцает на свету, контрастируя с темными синяками, которые покрывают ее тело. Темные волосы, рассыпавшиеся по плечам мокрыми прядями, падают на полотенце, в которое она завернута. Она выходит из ванной, поднимает глаза к камере и, слегка нахмурившись, садится на край кровати.

— Мы здесь, чтобы осмотреть ее, — говорит Старший.

— Она не готова, — поспешно говорю я, а затем пытаюсь отступить, потому что Старший снова хмурится от подозрения. — Вмешательство Марселя отбросило нас на несколько шагов назад.

Джуниор, сложив руки под подбородком, словно для молитвы, внимательно наблюдает за ней.

— Я хочу ее увидеть.

Старший покровительственно похлопывает его по спине.

— И ты это сделаешь, — говорит он, бросая на меня предупреждающий взгляд. — Подготовь её. Мы хотели бы посмотреть на твои сегодняшние успехи. Я уверен, что она способна выполнять определённые команды.

Джуниор, закрыв глаза, глубоко дышит.

— Убедись, что у неё завязаны глаза. Я пока не хочу портить сюрприз. — Говорит он.

Я не знаю, чего он ожидает от неё, когда она узнает, кто он такой. Неужели он думает, что она бросится в его объятия? Упадет перед ним на колени и будет умолять о сексе?

Порывшись в кармане, он достаёт кусок ткани.

— Вот, возьми это, — говорит он, протягивая его мне.

Я прочищаю горло, пытаясь найти оправдание, чтобы остановить их. Но я не могу ничего придумать. Она принадлежит им. Я принадлежу им.

— Я пойду подготовлю её, — говорю я, слегка помахивая полоской ткани.

К счастью, никто из них не заметил, что мне не нужно вводить код для отпирания двери. Я делаю глубокий вдох, входя в комнату, и громко произношу командную фразу ещё до того, как замечаю её. Моё сердце наполняется облегчением, когда она опускается на колени, но её взгляд, устремлённый на меня, выражает вопрос.

— Опусти голову, — шепчу я, подходя к ней сзади и закрывая ей глаза. — Он здесь. Просто подчиняйся.

От моих слов её тело напрягается, и по её коже пробегают мурашки. На мгновение я отвлекаюсь, жалея, что не могу успокоить их своим языком.

Старший с Джуниором заходят в тесную комнату. Им здесь тесно, они задыхаются. Джуниор не отрывает глаз от Мии, и я почти вижу, как в уголках его рта скапливаются слюни.

Старший осматривает её так, как осматривают транспортное средство, лошадь или любую другую вещь, которую хотел бы приобрести. Он наклоняется, изучая рубцы на её спине.

— Она быстро восстанавливается, — говорит он, жадно рассматривая её тело. — Она прекрасно впишется в компанию остальных.

— Остальных?

— Папа думает, что она станет частью его маленькой коллекции. — Глаза Джуниора вспыхивают гневом, когда он смотрит на отца. — Но этому не бывать.

Старший закатывает глаза.

— Всё уже готово. Возможно, она…

Но Джуниор поднимает руку, заставляя Старшего замолчать. Он подходит к Мие, обходя её, как это делал его отец. Когда он протягивает руку, чтобы коснуться её плеча, она вздрагивает. Глаза Джуниора вспыхивают от возбуждения, и он срывает с неё полотенце, оставляя её обнажённой.

— Она помечена, — говорит он с отвращением. — Она вся исполосована.

В его голосе слышится обида, и я понимаю, что это моя вина. Он пытается подняться, словно ждёт от меня удара для нее, но я лишь мрачно улыбаюсь в ответ.

— Мы можем достать тебе другую, если хочешь, — предлагает Старший.

— Другую? Я не хочу другую. Она моя. Я хочу свою певчую птичку.

Я стискиваю зубы, надеясь, что выпячивание моей челюсти не слишком заметно.

— Заставь ее что-нибудь сделать, — требует Джуниор.

Всё внутри меня требует броситься на Джуниора, прижать его к стене и сдавить его горло. Но мысли об Эверли и о том, какое наказание он назначит Мие, — единственное, что меня останавливает.

— Ползи, — приказываю я, вкладывая в свой голос всю свою властность, на которую способен.

— Мне приятно подчиняться тебе, — отвечает она, её голос тихий и дрожит от страха. В нём нет и следа от мелодичного смеха, который звучал в нём всего несколько мгновений назад.

Она падает на колени и начинает слепо ползать по комнате. Джуниор неотрывно следит за ней своими маленькими глазами. Она вот-вот врежется прямо в стену, поэтому я приказываю ей остановиться и снова опуститься на колени. Джуниор выглядит почти разочарованным. Он приближается к ней с хищным блеском в глазах.

— Открой, — приказывает он.

Мия поворачивает голову в мою сторону, догадываясь по звуку моего голоса, где я нахожусь. В ее позе чувствуется нерешительность, и тут же Джуниор взмахивает рукой и бьет ее по лицу с такой силой, что ее голова отклоняется в сторону, а из раны снова течет струйка крови. Мне приходится собрать все свои силы, чтобы не подбежать к ней и не наброситься на Джуниора.

Он обвиняюще смотрит на меня.

— Она не послушалась.

Стиснув зубы до боли, я говорю, сдерживая свою агрессию.

— Что ты хотел, чтобы она открыла?

Слова старшего смягчают напряжение, прежде чем младший успевает ответить.

— Можно тебя на минутку? — Хотя это и сказано так, я понимаю, что это не просьба. — Выйдем, — добавляет он.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы отвести взгляд от Мии. Она осталась в комнате наедине с Джуниором, и это все, о чем я могу думать, когда выхожу за дверь вслед за Старшим. Мой взгляд сразу же падает на монитор, где я вижу Джуниора, который расхаживает вокруг нее по кругу, проводя пальцем по ее коже.

Старший откашливается, склонив голову набок, и ожидает, когда я встречу его взгляд.

— Ты хотел поговорить? — Спрашиваю я, заставляя себя не смотреть на экран.

— Эта девушка ещё не сломлена.

— Она не знала, что он хотел, чтобы она открыла. Это была его вина, а не её.

— Я говорю не об этом. Я имею в виду её способность слушать и реагировать. Ты хорошо её обучил, если её цель — притворяться, что она подчиняется, но это не так. Она должна быть искренней. Это единственный способ для неё выжить.

Старший внимательно изучает меня, словно пытаясь найти что-то в моих глазах. Всё, чего я хочу, это посмотреть на экран, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке.

— Я же говорил тебе, что у меня нет опыта общения с…

Старший поднимает руку.

— Не лги мне.

— Я не лгу. Я просто пытаюсь объяснить…

Он подходит ко мне так близко, что я замолкаю, его лицо оказывается всего в нескольких дюймах от моего. Несмотря на то, что он ниже меня, в его взгляде есть что-то хищное.

— Твое бесстрастное выражение лица исчезло, — шепчет он. — Ты не смог скрыть своих эмоций, когда он наказал ее. Тебе пришлось собрать все свои силы, чтобы не наброситься на него, не так ли? Стоит ли мне беспокоиться, Райкер? Просто помни, что предательство моего сына, это предательство меня. Я сделаю все возможное, чтобы защитить девочку, но ты должен мне помочь. — Он отворачивается и направляется к лестнице, ведущей наверх. — Скажи моему сыну, что я жду его в машине. — Он поднимается по первым двум ступенькам, бросая комментарий себе за спину. — Теперь ты можешь посмотреть на экран.

Я не отрываю от него глаз, и мы смотрим друг другу в лицо. Наконец, старший отводит взгляд и продолжает подниматься по лестнице. Я жду, пока не услышу его быстрые шаги, и только потом возвращаю внимание к Мие.

Джуниор стоит рядом с ней, низко склонившись, и шепчет что-то ей на ухо. Ее тело напряжено, словно она готова отпрыгнуть, как только появится такая возможность.

— А Райкер?

Старший возвращается, и на его лице появляется торжествующая ухмылка, когда он замечает, что я с тревогой смотрю на экран.

— Твоя сестра передает привет. Ей нравится в новой школе. Она чувствует себя счастливой и в безопасности. Я могу только надеяться, что так и останется, — говорит он. От его скрытого намека мне становится не по себе.

Дверь распахивается, и мимо меня с высокомерным видом проходит Джуниор. Он смеётся над моим презрительным взглядом и взбегает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Как только их машина отъезжает от подъездной дорожки, я, обессиленный эмоциями, опускаюсь на стул. Мия всё ещё стоит на коленях, опустив глаза. Я был так глуп, полагая, что могу играть с её чувствами и своими собственными, не вызывая ответной реакции.

Я хочу подойти к ней. Я хочу забрать свою сестру и бежать отсюда. Вместо этого я сижу и смотрю на неё, пока она не исчезает из моего поля зрения, не предпринимая никаких действий.

РАЙКЕР

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Не так много людей знают об этом месте, даже тренеры лошадей не в курсе того, что происходит под их конюшнями. Мысль о том, что кто-то стучит в дверь спустя долгое время после того, как все разошлись на ночь, нервирует. Но беглый взгляд на наружную камеру убеждает меня. Один только вид машины говорит мне, что это Кэмерон, телохранитель Джуниора, создает шум. В прошлый раз он приезжал сюда, чтобы доставить вешалку с одеждой. Интересно, что задумал Джуниор на этот раз?

Я взбегаю по ступенькам, перепрыгивая через две сразу, и распахиваю дверь.

— Чувствуешь себя одиноким, большой мальчик? — Кэмерон проталкивается мимо меня и с грохотом спускается по лестнице, отодвигая стул, на котором я сидел, и закидывая ноги на другой.

— Конечно, чувствуй себя как дома.

— Тебя вызвали. — Кэмерон подмигивает и закладывает руки за голову. — Старший хочет, чтобы ты пришел на ужин в особняк.

— Ты, должно быть, шутишь.

— А я вот блядь нет, — гримасничает Кэмерон. — Старик сам отдал приказ. Я здесь, чтобы присмотреть за происходящим, пока тебя не будет. — Глаза Кэмерона бегают по экрану, на его лице появляется мрачная улыбка. — Неплохая работа, надо проверить.

— Не трогай её, черт возьми, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Кэмерон втягивает воздух.

— Значит, этот Марсель был прав. Ты действительно хочешь попробовать товар на вкус.

— Не неси чушь.

— Ты облажался старина.

Я ухмыляюсь, и мы оба улыбаемся, когда Кэмерон лезет в карман и бросает мне ключи от фургона.

— Сегодня у меня семейный фургон, — говорит он, имея в виду припаркованный снаружи «Мерседес». — Будь с ними помягче. Они ждут тебя в особняке через пару часов, так что тебе лучше поторопиться.

— Есть какие-нибудь идеи, почему мне была оказана такая честь?

Кэмерон качает головой, закрывая глаза, как будто собирается заснуть.

— Понятия не имею. Повеселись.

Я уже собираюсь подняться по лестнице, когда он снова зовет меня.

— Что с ним случилось? — спрашивает он.

— С кем? — Удивляюсь я.

— С тем парнем, Марселем. Мне кажется, он не хотел бы, чтобы я оставался здесь наедине с его девочками.

— Его уволили, — отвечаю я.

— О, — Кэмерон не обманывается насчет того, что это значит. — Грубо, — говорит он. — Это ты сделал?

Я просто киваю и ухожу, не желая больше думать об этом.

Когда мы с Эверли впервые приехали в этот особняк, мы были детьми и часто ужинали с семьёй. Однако со временем, когда я всё больше погружался в бизнес, количество приглашений сократилось. Эверли, конечно, иногда обедала с семьёй, но я старался избегать этих встреч как огня. Миссис Аттертон не только заставляла меня чувствовать себя прислугой за чужим столом, но и проявляла ко мне всё больший интерес. Её руки задерживались на мне чуть дольше, чем следовало, а глаза подбадривали, словно побуждая к невероятным поступкам.

Катрина Аттертон — потрясающая женщина, и однажды я уже совершил ошибку, приняв её ухаживания. Этого больше не повторится. Однако искушение было велико. Миссис Аттертон не привыкла к тому, чтобы ей отказывали в том, чего она хочет. Никто из Аттертонов не привык к этому.

С включённым круиз-контролем дорога обратно к особняку пролетела незаметно. Вскоре я свернул на длинную подъездную аллею, деревья на которой освещались прожекторами. Прежде чем подъехать к дому, я свернул с аллеи, и меня охватило тепло, когда я увидел знакомые конюшни.

На втором этаже темно, в моё отсутствие там никто не живет. Я резко останавливаю фургон и взбегаю по наружной лестнице, вставляя ключ в замок. В воздухе висит запах плесени, но у меня нет времени беспокоиться об этом. Направляясь в свою спальню, я открываю шкаф и перебираю одежду в поисках чего-нибудь подходящего для «семейного» ужина.

В этом приглашении есть что-то, что заставляет меня насторожиться. Я думаю, что это просто очередная интеллектуальная игра для Старшего, но я не могу отказаться. Поэтому я смиряюсь и достаю костюм. Обычно я надеваю его, когда сопровождаю мистера Аттертона на одну из его многочисленных вечеринок или аукционов в качестве телохранителя. Но сегодня у меня нет ничего другого, кроме джинсов и рубашки, так что я решил обойтись этим.

Вернувшись в фургон, я быстро направляюсь к особняку и нажимаю кнопку дверного звонка. Дворецкий открывает с отсутствующим выражением лица.

— Сюда, — напевает он, взмахивая рукой.

— Твое здоровье, Оскар, — я лукаво улыбаюсь и глажу его по лысой макушке. Он притворяется, что ненавидит, когда я так делаю, но в глубине души, я думаю, ему это нравится.

Я иду за ним к парадному входу, задирая голову, чтобы рассмотреть большую люстру и широкую лестницу. Обычно я захожу через чёрный ход на кухню, которая кажется скромной по сравнению с этим помещением.

В центре зала стоит Грейс — лошадь, с которой всё началось. Конечно, это чучело. Отчего-то оно вызывает у меня мурашки по коже. Я не очень люблю, когда мёртвые вещи притворяются живыми.

— Следуй за мной, — командует Оскар, и я снова улыбаюсь ему, закатывая глаза, что достойно записи в книгу рекордов.

Особняк — это удивительное здание. Он невероятно огромен, но таким был не всегда. Когда-то это был величественный, но скромный дом, и каждое поколение Аттертонов привносило в него что-то своё, оставляя отпечаток как на архитектуре, так и на декоре.

Я следую за Оскаром по лабиринту коридоров, пока мы не достигаем столовой. Я никогда раньше здесь не ел. Обычно я стоял в стороне и наблюдал, как другие люди наслаждаются изобилием изысканных блюд, но сам никогда не сидел за этим столом. Как и сам дом, он огромен. Места были распределены на пять персон, и я с некоторым трепетом задаюсь вопросом, кто будет вторым участником. Во всей этой ситуации есть что-то неправильное, и это вызывает у меня беспокойство.

Оскар выдвигает стул, и я сажусь на него, стараясь не обращать внимания на три огромных портрета Аттертонов, висящих на стенах. Это Джуниор, Старший и старый хрыч — так я их называю, хотя это и не совсем официально. Когда я впервые сюда попал, старому хрычу было всего несколько лет до могилы.

Все они поразительно похожи, как будто художник просто сменил наряды, чтобы они соответствовали времени. Однако Старший больше не выглядит так же молодо, как раньше. Он потратил слишком много времени и денег на то, чтобы выглядеть моложе, и в итоге только испортил себе внешность.

Пока я жду, вдалеке раздается грохот — слабый звук чего-то, рассекающего воздух. Вертолёт. Мистер Аттертон, должно быть, был в отъезде, и какая-то часть меня не может дождаться возвращения к своей прежней жизни. Жизни, в которой я не был ответственен за обучение другого человека.

Но потом я думаю о Мие и о том, что моё возвращение к прежней жизни для неё означало бы начало новой, и меня охватывает тошнота. Мой взгляд невольно устремляется наверх, туда, где, как я знаю, находятся комнаты девочек Старшего. Я бывал там достаточно часто, чтобы передавать сообщения, и видел, как каждая из их комнат оформлена, как я полагаю, в соответствии со вкусом Старшего, а не их собственным.

Сколько я себя помню, у него всегда была коллекция девушек. Впервые я увидел их вскоре после того, как переехал жить в их семью. Я поднялся вслед за старшим по лестнице, стараясь не попадаться ему на глаза, и спрятался в тени, пока он набирал код и открывал дверь, которая всегда была заперта. Дверь закрылась за ним так медленно, что я смог проскользнуть незамеченным.

Он окликнул их, как тренеры окликают лошадей в загонах, напевая их имена и держа в руках лакомства или украшения, словно пытаясь их соблазнить. Они выбежали из своих комнат, некоторые бросились к нему в объятия, а другие отступили со страхом в глазах. Все они были прекрасны.

Меня тошнит от мысли, что Джуниор собирается создать свою собственную коллекцию вместе с Мией. Она, должно быть, так напугана и сбита с толку, вернувшись в свою камеру, гадая, где я и почему я её бросил.

Лопасти вертолета замедлили вращение, когда он приземлился, и вскоре дверь открылась, впустив внутрь семью. Однако это была не только семья. Эверли тоже оказалась здесь. Я удивленно встал, увидев ее, когда она подбежала ко мне и крепко обняла. Ее глаза горели от возбуждения.

— Он прислал вертолет, чтобы забрать меня на ужин! — Воскликнула она. — Ты можешь себе представить? Мои одноклассники были так завистливы. Вертолет приземлился прямо во дворе перед школой, и все столпились вокруг, гадая, кто же это прилетел. Я чуть не умерла от волнения, когда мне сказали, что он прилетел за мной. Разве это не чудесный сюрприз, Райкер?

Она уже высвободилась из моих объятий и села за стол в своём розовом платье. Я никогда раньше не видел такого платья и слегка нахмурился, гадая, откуда у неё деньги, чтобы позволить себе подобное. Но затем я поймал взгляд Старшего и понял, что это от него.

Я одновременно люблю и ненавижу его внимание к Эверли. Люблю, потому что оно делает её такой счастливой и даёт ей всё то, чего я никогда не мог. Ненавижу, потому что он использует это внимание, чтобы контролировать меня, и я часто задаюсь вопросом, нет ли у его заботы более тёмных мотивов.

Эверли всего 16 лет. Она молода и не имеет представления о мире, в котором живут Аттертоны. Я хочу, чтобы так и оставалось. Как только я придумаю, как это сделать, я заберу её из этого места.

Джуниор садится на стул рядом с Эверли и с лёгкой улыбкой на лице начинает разговор. Его взгляд блуждает по её оживлённой фигуре, словно желая поглотить её. Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки под столом. Неужели недостаточно того, что я видел, как он смотрит на Мию, чтобы теперь наблюдать за тем, как он так же обращается и с моей младшей сестрой?

Я стискиваю зубы и пытаюсь улыбнуться Эверли, когда она поворачивается ко мне с очередной историей о своих одноклассниках. Она воплощение совершенства и невинности, и я просто хочу, чтобы она всегда оставалась такой.

Пока мистер Аттертон восседает во главе невероятно большого стола, Катрина садится напротив меня, держа в руке бокал красного вина и изящно потягивая его. Она пытается поймать мой взгляд поверх бокала и соблазнительно улыбается.

— Так где же ты был, Райкер, хмммм? Я так соскучилась по твоей прекрасной улыбке в нашем доме. — Говорит она.

Эверли хлопает по столу и смеётся. Я не очень известен своей улыбкой.

— Ага, кстати, где ты был? — Спрашивает она, как только на столе появляется первое блюдо. От его вида у меня текут слюнки. В «конюшнях» было не так много еды.

— Да, — поправляет Катрин.

— Что «да»? — Спрашивает Эверли.

— Ты сказал «ага». «Ага» не подходит для данного случая. Используй «да».

— Вообще-то он работал на меня, — Перебивает Джуниор.

— На тебя? — Эверли издаёт смешок. — Что, черт возьми, у тебя происходит такого, что тебе может понадобиться помощь моего брата? Полистать страницы твоих нот? — Она аккуратно накалывает еду на вилку и отправляет её в рот, бросая взгляд на Катрину в поисках одобрения.

— Ты будешь удивлена. — Джуниор подмигивает. — Райкер показал себя очень полезным, если не сказать чересчур усердным в моём текущем проекте. Он, черт возьми, чуть не убил того, кто пытался украсть что-то из моих вещей.

— О! — Глаза Эверли сверкают. — Это звучит опасно, расскажи мне подробнее.

— Тебе не о чем беспокоиться, — мой голос звучит хрипло, а в глазах Эверли я замечаю легкую обиду. Веселый взгляд Джуниора встречается с моим, и я стараюсь передать в своем взгляде как можно больше предостережения.

— Так над каким проектом ты работаешь? Сочиняешь? Или решаешь какую-нибудь невероятно сложную пьесу на фортепиано? Я постоянно рассказываю о тебе своим одноклассникам. Они бы умерли, если бы услышали, как ты играешь, просто умерли, — с улыбкой говорит Эверли.

— Кажется, в твоей школе происходит много смертей, — сухо замечает Катрина.

Когда я поднимаю бокал с вином, нога Катрины задевает мою, и я подпрыгиваю, чуть не расплескивая жидкость. Она смотрит мне прямо в глаза, а ее нога поднимается все выше и выше, пока не оказывается на сиденье между моими ногами. Я выпрямляюсь, когда каблук ее туфли упирается мне в промежность. Ее лицо остается бесстрастным, и она делает еще один глоток вина.

— Итак, — раздается громкий голос Старшего, что заставляет меня ещё больше нервничать. — Расскажи нам больше о своей школе, Эверли. Она такая, какой ты её представляла?

— Ага, ну, я имею в виду, да. — Эверли кладёт столовые приборы на тарелку. — Это именно то, что я себе представляла, и даже больше. Учителя потрясающие. Я многому научилась с тех пор, как там, кажется, что прошло гораздо больше времени, чем несколько месяцев, но, с другой стороны, время пролетело незаметно, потому что мне было очень весело.

— Надеюсь, не слишком весело. — Мистер Аттертон пытается предостерегающе приподнять бровь.

Нога Катрины больно впивается в меня, и мой член непроизвольно твердеет, когда она делает ещё один неторопливый глоток вина, глядя прямо на меня, словно её мужа даже нет в комнате. Я закрываю глаза и тяжело дышу, стараясь думать о чём угодно, кроме давления её каблука.

— О, мне там нравится, — быстро отвечает Эверли. — Я бы никогда не упустила возможность, которую вы мне предоставили, оплатив моё обучение.

Старший протягивает руку, чтобы погладить её, и мне требуется всё моё самообладание, чтобы не отдернуть её.

— Всегда такая благодарная девочка, — говорит Старший, глядя на меня, его глаза проникают в самую душу. Я отворачиваюсь, но встречаю медленную улыбку Катрины. В конце концов, я опускаю взгляд на золотую туфлю, лежащую у меня на коленях.

Боже мой, это так неловко.

Но пока Эверли болтает о своей новой школе и обо всём, чему она учится, я начинаю понимать, почему Старший пригласил меня на этот маленький званый вечер.

Чтобы напомнить мне обо всём, что я могу потерять.

РАЙКЕР

Дорога обратно в конюшни, кажется, заняла больше времени, чем обычно. Передо мной расстилается мрачная черная полоса, и мои мысли такие же безрадостные.

Старший предупреждал меня, это очевидно. Возможно, он не поверил в мою ложь, а может быть, он знал, как я страдаю из-за того, что Мия оказалась в плену. Я поступил глупо, подвергая Эверли риску, но я просто не могу сопротивляться Мие. Я понимаю, что она не может быть моей, но это не мешает мне желать её.

Когда я прохожу мимо мониторов, она всё ещё сидит под окном, освещённая лишь лунным светом. Она не смотрит на меня, когда я захожу внутрь. Этот взгляд, полный надежды и счастья при моём появлении, уже не тот. Я не знаю, чего ещё я ожидал.

Я присаживаюсь, опираясь на стену рядом с ней, желая, нет, нуждаясь в том, чтобы она взглянула на меня.

— Ты в порядке?

Я понимаю, что это глупый вопрос. Мы были потеряны в собственном мире фантазий, где нам казалось, что у нас есть выбор в сложившейся ситуации. Теперь реальность снова обрушилась, укрепляя стены нашего мира. Старший позаботился об этом.

— Я не знал, что они приедут, — это слабое оправдание, но другого я предложить не могу.

Она поворачивается ко мне, и ее темные глаза проникают в самую душу. Она такая юная. Такая невинная.

— Кто он такой? — Спрашивает она.

Закрыв глаза, я думаю о своей сестре, беззаботной, полной жизни и не подозревающей о монстрах вокруг нее. Стоит ли то, что я делаю, чтобы защитить ее, того, чтобы причинить боль единственной женщине, о которой я когда-либо заботился? Это безвыходная ситуация, но я знаю, что не могу подвергать Эверли риску. Знает она об этом или нет, но я — единственный человек, который у нее есть.

В такие моменты я часто задумываюсь о своих родителях. Интересно, где они сейчас? Оплакивает ли моя мать потерю своих детей, или она никогда не желала нам добра? Подобные мысли всегда приводят меня в уныние, а сейчас и без того царит мрачная атмосфера. Раньше мне удавалось легко отгонять их, но в последнее время это становится все сложнее и сложнее.

— Ты замерзла, — говорю я, хватая одеяло с кровати и накидывая его ей на плечи. — Ты заболеешь.

Одеяло падает на пол, и ее взгляд вновь устремляется к луне.

— Посмотри на меня, — прошу я, но мой голос звучит как приказ. Словно повинуясь какой-то неведомой силе, она поворачивается и смотрит на меня. Боль в ее глазах заставляет мое сердце болезненно сжиматься.

Я должен уйти, оставить ее в покое. Я должен сесть в машину, забрать свою сестру и уехать навсегда. Я должен открыть дверь и выпустить ее на свободу. Но вместо этого я целую её, с нетерпением ожидая ответа, желая, чтобы она проявила хоть немного больше чувств, чем эта холодность.

— Мия, пожалуйста, — умоляю я, сам не понимая, о чём прошу.

Всё, что я знаю, это чувство, которое разрывает мне грудь, обнажая моё сердце, бьющееся и пульсирующее в какой-то пустой полости. Запустив пальцы в её волосы, я притягиваю её к себе, страстно, почти грубо прижимаясь к её губам, нуждаясь в чём-то, в чём угодно от неё.

— Пожалуйста, — повторяю я снова.

— Что «пожалуйста»? — Её голос звучит ровно. — Я с удовольствием выполню твой приказ. — Она выдерживает мой взгляд, в её глазах каким-то образом сочетаются пустота и вызов.

И тут она сдаётся.

— Чего ты хочешь от меня? Если ты хочешь, чтобы я была покорной, я могу это сделать. Если ты желаешь отдать меня ему, это твой выбор, но я не могу так поступить. Я не могу быть с тобой. Я не хочу быть пойманной в ловушку этой иллюзии счастья, только чтобы ее у меня отняли. Я бы предпочла остаться ни с чем, чем жить так. Просто скажи мне, чего ты хочешь.

Я жажду освобождения от Аттертонов. Я жажду безопасности для нее и своей сестры. Я хочу, чтобы у нее было всё, о чём она мечтала в жизни, но самое главное — чтобы она была счастлива.

Однако я говорю совсем другое, потому что в моей голове звучат совсем другие слова, полные отчаяния.

— Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты была свободна. Я хочу, чтобы ты могла выбрать меня.

Её глаза вспыхивают от гнева.

— Но я не свободна! Я принадлежу ему. Он владеет моим телом. Ты сам сказал мне это. Ты заставлял меня повторять это снова и снова, пока слова не застряли у меня в голове.

Ее слова врезаются в мою память, пробуждая воспоминания о том, как я впервые заставил ее достичь вершины наслаждения. Как ее тело содрогалось, как ее пальцы проникали в мои волосы, и как она вскрикивала. Затем я вспоминаю, как она забилась в угол, в ее глазах читались страх и растерянность, когда она пыталась спрятаться от меня.

Кто же я теперь? Кто этот мужчина, который вторгся в ее мир и требует ее любви?

Ее голос звучит тише, когда она умоляет меня:

— Ты тот, кто держит мою свободу в своих руках. Просто открой дверь. Отпусти меня.

Я отворачиваюсь, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза, когда ее голос пронзает меня. Как же это было бы просто — просто открыть дверь и выпустить ее на свободу. Она бы пошла по дороге и через час или два оказалась бы в своем родном городе. Но я не могу этого сделать, потому что если бы я отпустил ее, то посадил бы в тюрьму свою сестру. Я бы рисковал своей жизнью. И Мия все равно никогда бы не стала свободной.

— Это не так просто. Я не могу предать их. Они убьют меня. Они убьют тебя. Они убьют Эверли.

Я знаю, что это правда, потому что сам видел. Я слышал холод в голосе Старшего, когда он приказывал мне убить Марселя. Не было ни мучений, ни эмоций при мысли о том, чтобы оборвать жизнь человека, который был предан ему долгие годы. Аттертоны могут заставить вас думать, что вы для них что-то значите, но, когда доходит до дела, они заботятся только о себе.

— Ты уже предал их, переспав со мной.

Эти слова звучат так странно в её устах. Они словно богохульство.

— Это другое дело, — шепчу я.

Но это не так. Я понимаю, что, если бы кто-то из них узнал о том, что я сделал, мои дни были бы сочтены. Моя единственная надежда, чтобы они не трогали Эверли, исчезла бы. Пусть наказывают только меня, а не её.

Мне не нравилось думать о том, что произошло между нами, как о чём-то, похожем на секс. Но, кажется, именно так оно и было. Я всегда считал себя сильным мужчиной, но рядом с ней я слаб. Просто слушая, как она произносит эти слова, мой член становится твёрдым. Я словно вижу её распростёртой на земле подо мной.

Зовущей меня.

Умоляющей обо мне.

Нуждающейся во мне.

Только во мне.

Но затем она словно бросает меня в бездну, описывая, какие ужасные вещи он может с ней сотворить. Я пытаюсь забыть её слова, но её голос проникает в мой разум, вызывая ужасные видения. Её пальцы впиваются в мою ладонь, и от этого её слова становятся ещё более реальными. Они заставляют меня думать о том, что Джуниор может с ней сделать. Что он уже сделал.

— Хватит! — Я убираю руки, умоляя её понять. Если я не остановлю её, моя сестра окажется в опасности. Мия тоже будет в опасности. Все, о ком она заботится, будут в опасности.

Но она продолжает настаивать, рассказывая мне, как я отпечатался на её коже, как я владею её телом. Она мучает меня, напоминая обо всём, чего у нас никогда не будет.

— Ты, Райкер. Только ты, — шепчет она.

— Они знают о тебе всё, Мия. Всё. Ты понимаешь? — Говорю я ей. Я рассказываю, что им известно о её родителях, лучшей подруге и даже о маленьком ребёнке из соседнего дома, за которым она присматривает каждую пятницу.

Я осознаю, что между нами все не так. Понимаю, что мы должны остановиться, что из этого ничего хорошего не выйдет. Но здесь, сейчас, быть с ней, это единственное, что у меня когда-либо будет. Я не могу и не хочу останавливаться. Я жажду ее. Я ненавижу себя за это, но это так. Я возьму всё, что смогу, здесь и сейчас.

Я беру её лицо в свои ладони и внимательно смотрю в её глаза, стараясь понять, как мы оказались в этой ситуации. А потом я целую её. Это не нежный и не умоляющий поцелуй, а поцелуй отчаяния и дикости, который пробуждает в нас безрассудное желание.

— Я знаю, что это эгоистично, — говорю я. — Я понимаю, что не должен был этого делать, что только причиняю тебе ещё больше боли, но я не могу остановиться.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я не могу сдержать желание снова поцеловать её. Всё в ней кажется таким прекрасным, таким запретным и таким соблазнительным, что моё терпение иссякает. Я толкаю её на пол, приникаю к её телу и целую так страстно, словно в этом поцелуе могу выразить все свои чувства и заставить её понять.

— Пожалуйста, — умоляет она, но я не уверен, просит ли она меня остановиться или, наоборот, продолжить. Её действия говорят за неё: она срывает с меня одежду, и мы сливаемся в лихорадочном танце, наши губы сливаются, словно поцелуй может спасти нас от этого ада, в котором мы оказались.

А потом я проникаю в неё, и мир замирает.

— Ты — всё, Мия. Всё. — Говорю я, и в моих словах есть и правда, и ложь. Я проникаю глубоко в неё, желая, чтобы я мог преодолеть хотя бы часть расстояния, разделяющего нас.

— Мы не можем продолжать это делать, — произносит она, словно хныча, но я не обращаю внимания на ее слова, нежно прижимаясь губами к ее коже, словно желая запомнить каждый миллиметр. — Это небезопасно, — добавила она.

Мой рот задерживается на ее шее, наслаждаясь ее ароматом и пробуя ее на вкус.

— Я знаю, — шепчу я, — но я хочу тебя. Ты нужна мне.

С этими словами она вскрикнула, ее тело приподнялось над полом навстречу моему, и волна удовольствия захлестнула ее. Я хотел наблюдать за ней, но ее мышцы сжались слишком сильно, и я тоже достиг кульминации.

Откатившись в сторону, я посмотрел в потолок, мое сердце бешено колотилось, а грудь вздымалась от напряжения.

— Отпустить тебя — значит, подписать тебе смертный приговор, — сказал я. — Я не могу этого сделать. Я не буду этого делать.

Ее волосы были растрепаны, а тело покрыто красными пятнами в тех местах, где я сжимал ее кожу.

— Я знаю, — произнесла она, переворачиваясь на бок и поворачиваясь ко мне. — Что случилось с Марселем?

В памяти всплывает образ его безжизненного тела, лежащего в яме, когда я засыпаю его землей. Его немигающие глаза смотрят на меня, и в этот момент в углу комнаты загорается красная лампочка. Черт! Я совсем забыл о камерах. Паника охватывает меня, когда я встаю на ноги, и мысль о том, что Старший или Джуниор может стоять перед мониторами и наблюдать за нами, пронзает мой разум, как нож. Но сейчас середина ночи. Не должно быть причин для страха. Однако, несмотря на это, я понимаю, что поступил глупо, подвергая риску Мию и Эверли, чтобы удовлетворить свою потребность.

— Тебе больше не нужно беспокоиться о том, что он причинит тебе боль, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. — Я вернусь через минуту.

Я выхожу за дверь, мое сердце колотится от страха, что нас могли застать, но в коридоре никого нет. Я наблюдаю на экране, как Мия заходит в ванную, напевая что-то своему отражению в зеркале. Выключив камеру, я перематываю запись назад, наблюдая за тем, как мы занимаемся любовью, пока не возвращаюсь к тому моменту, когда я вошел в комнату. Затем я нажимаю «Удалить» и начинаю запись заново, с каждой секундой стирая все следы.

Когда я возвращаюсь, она сидит на кровати, слезы беззвучно катятся по ее щекам. Я опускаюсь на колени между ее ног и нежно вытираю ее слезы.

— Не плачь. Я разберусь с этим. Я буду оберегать тебя, — шепчу я.

Еще больше лжи. Я хочу, чтобы это было правдой. Я бы сделал все, чтобы это стало реальностью, но я даже не уверен, что теперь понимаю, что это значит.

Я вглядываюсь в её лицо, ища понимания или, возможно, прощения, когда чувствую, как холодный металл ножа прижимается к моему горлу. На меня снисходит почти умиротворение. Я не удивлён и не зол. Она могла бы стать той, кто избавит меня от мучений.

— Ты знаешь, я не могу просто так позволить тебе уйти, — хрипло шепчу я. — Если ты выйдешь за эту дверь, они найдут тебя. Они будут охотиться на тебя. Они уничтожат и тебя, и меня.

Часть меня умоляет её сделать это. Надавить сильнее и перерезать мне горло. Тогда со мной будет покончено, не будет больше ни беспокойства, ни боли. Но тогда она и моя сестра пострадают. Я оставил бы их на произвол судьбы. Я не могу этого сделать. И я уверен она тоже не сделает этого.

— Отпусти меня, или я воспользуюсь этим, — ее голос дрожит, а в глазах читается нерешительность. Я нажимаю на лезвие, и тепло разливается по моей шее. Я чувствую себя так, словно кто-то разорвал меня надвое, схватив за обе части моего сердца и разорвав их на части. Может быть, именно поэтому воспоминание о пятне на полу так живо в моей памяти. А может быть, это и не воспоминание вовсе. Возможно, это предчувствие.

— Я не сделаю этого, Мия. Я не дам тебе умереть. — Говорю я, сглатывая, и это усиливает ощущение лезвия на моем кадыке. — Я бы предпочел, чтобы ты была с ним, а не умерла, — продолжаю я.

Потому что мир без Мии, это не тот мир, в котором я хотел бы жить. Я не могу быть ответственным за ее смерть. Я не могу быть тем, кто позволит ей уйти.

— На этот раз, — она наклоняется ближе, и меня окутывает ее аромат. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и прошу себя найти в себе силы остановить ее. — Не тебе решать.

— Ты не сделаешь этого. Ты не сможешь. — Хрипло говорю я.

— Отпусти меня.

— Нет. — Это слово словно ножом врезается в мое горло, причиняя больше боли, чем лезвие.

Ощущение жара, обжигающего мое плечо, становится моим первым пониманием того, что произошло. Я падаю на землю, не в силах пошевелиться, руки и ноги отказываются подчиняться. Перед глазами начинает темнеть.

— Мия, — хриплю я.

Но она уже исчезла и мрак окутал меня.

ЗАКАЗЧИК

Её вкус всё ещё ощущается на моих губах. Он сладок, как мёд, и покрывает мой разум, словно густая глазурь, проникая в каждую его закоулок, пока я не могу думать ни о чём другом, кроме неё.

Воспоминание о её голосе звучит в моей голове, когда я вспоминаю ощущение её руки, прижатой к моему паху. Я мечтаю, чтобы она сжимала меня так, словно не может дождаться, чтобы стать моей, и её пальцы сжимали бы меня и поглаживали, в голоде и отчаянии.

— Это всё для тебя, моя певчая птичка, — шепчу я, словно в трансе.

Однако мои мысли снова возвращаются к нему. Я не хочу, чтобы она оставалась с ним даже на мгновение. Её ответ на его команды был слишком пылким, слишком быстрым, и что-то в том, как смягчилось его лицо, когда он посмотрел на неё, вызвало у меня тошноту.

Она не принадлежит ему.

Она моя.

Я резко поворачиваю руль, и шины визжат по асфальту, когда я разворачиваю машину. Мне нужно снова увидеть её. Я больше не могу ждать, когда она станет моей. Мне безразлично, что отец думает, будто я не готов. Он не понимает связи между мной и моей певчей птичкой. Он недалёкий человек, неспособный осознать всю глубину наших отношений. Он довольствуется своими любовницами, которые удовлетворяют его желания. Он такой же, каким был и раньше, ничего не меняется.

На небе погас свет, и взошла луна. Сегодня полнолуние, и она словно подталкивает меня, освещая путь к моей любви. После ужина, проводив Эверли, я попытался заснуть, но это было бесполезно. Я продолжал думать о ней, о моей любимой певчей птичке. Желая отвлечься, я сел в машину, надеясь заглушить свои мысли унылым пейзажем. Я не собирался ехать к ней, но желание было слишком сильным. Я так долго и одержимо мечтал о ней, что вдавливаю педаль газа в пол, и машина вздымается подо мной, как прирученный зверь.

Желание увидеть её снова пульсирует в моих венах, наполняя их отчаянием. Мне необходимо увидеть её, ощутить её присутствие, ощутить её вкус. Я мечтаю, чтобы эти пухлые губы, созданные для греха, ласкали мою плоть, кусали её, пробовали на вкус, поглощали меня.

Я представляю, как она стоит передо мной на коленях, опустив глаза в пол, а я возвышаюсь над ней во всём своём великолепии. Я бы приподнял её подбородок, чтобы она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел бы вожделение. Глубоко укоренившееся желание, которое накопилось бы в глубине, страстно желая меня, томясь по мне. Но я бы не позволил ей прикоснуться ко мне. Нет, не в первый раз. В первый раз всё было бы только для меня и того, чего я хотел. Я бы делал с её телом всё, что захочу, забирая то, что принадлежит мне по праву.

Мои мысли были так заняты, что я не заметил, как проехал мимо. Краем глаза я уловил какое-то движение и, охваченный любопытством, притормозил и остановился. Опустив стекло, я взглянул в ночную тьму. Лунный свет серебрил ветви деревьев, а легкий ветерок заставлял танцевать траву.

Однако я не заметил никакого движения, никаких признаков жизни. Вздохнув, я поднял стекло и понял, что мой мозг просто сыграл со мной шутку. Такое случается время от времени.

Вернувшись на дорогу, я продолжил свой путь, пока не увидел очертания конюшен. Луна поднялась над крышей, превратившись в серебряный круг в ночном небе. Притормозив, я заглушил двигатель и прислушался к звукам ночи. Птица взлетела, и листья зашелестели на ветру.

Прямо сейчас я почти ощущал умиротворение. Почти. Если бы моя певчая птичка была рядом со мной или заперта в позолоченной клетке, зная, что она в безопасности, возможно, тогда я бы почувствовал это. Но прямо сейчас, когда я смотрю на очертания конюшни, биение моей крови начинает усиливаться. Я снова представляю Райкера и то, как моя певчая птичка склоняет к нему голову, покоряясь ему. Я рывком открываю дверцу машины, и подошвы моих ботинок хрустят по гравию.

В темноте трудно найти лестницу, и меня охватывает волна беспокойства, когда я обнаруживаю, что дверь в комнаты внизу открыта. Тишина внутри оглушает. Коридор освещает единственная лампочка, которая издает жужжащий звук, усиливающий биение моей крови.

— Эй? — Зову я. Мой голос кажется мне тихим и жалким в пустоте. Я прочищаю горло и пытаюсь снова. — Райкер? Ты здесь?

Я предполагаю, что он спит, поэтому осматриваюсь вокруг в поисках входа в его комнату. Мне нужно узнать код от ее двери, и это меня раздражает, ведь я пока его не знаю. И тут я замечаю, что дверь в ее камеру открыта.

Я быстро пересекаю комнату и толкаю дверь, опасаясь того, что может скрываться за ней. Может быть, он там, с ней? Прикасается ли он к ней так, как не должен? В глубине души я надеюсь, что это так. Тогда я смогу обхватить его шею пальцами или даже прижать холодный металл пистолета к его виску и спустить курок. Я почти чувствую запах его крови, разбрызгивающейся по стенам.

Но когда мои глаза привыкают к темноте комнаты, я вижу, что это не Мия. Это Райкер, неуклюже распростертый на полу, его одежда пропитана кровью.

— Джуниор? — Хрипит он.

Даже при смерти он продолжает унижать меня этим ничтожным вторым именем, которое указывает на то, что я младший в семье, так же, как и все остальные.

— Помоги, — его голос звучит тихо и бессильно. — Я не могу пошевелиться.

Я подхожу к нему, не замечая, что мои ботинки оставляют за собой кровавые следы.

— Где она? — Спрашиваю я.

— Она ушла, — отвечает он.

— Ушла? — Повторяю я, не улавливая смысла этого слова. — Что значит ушла?

— Она ударила меня ножом, — его дыхание участилось. — Она сбежала.

Гнев начал закипать во мне, поднимаясь до невыносимого уровня. Моя певчая птичка вырвалась на свободу, выпущенная на волю этим слабаком, который лежит на полу.

— Позвони своему отцу, — он прошипел сквозь стиснутые зубы. Лужа крови вокруг него растекалась по полу, и я удивлялся, как он вообще смог выжить с такой потерей крови.

Его смерть не была бы большой утратой для мира. Единственным человеком, который оплакивал бы его, была бы Эверли, и она бы пережила это. Мой отец тоже. Он считает Райкера человеком, достойным спасения, но я знаю лучше. Он простой и неотесанный чурбан, в нем нет ни капли страсти и величия.

Чтобы спасти его жизнь, всё, что мне нужно сделать, это позвонить моему отцу. Одно быстрое нажатие кнопки, и врач был бы уже в пути. Однако никто не знает, что я вернулся в конюшни. Никто не догадывается, что я здесь. Всё, что мне нужно сделать, чтобы Райкер навсегда исчез из моей жизни… это просто уйти.

МИЯ

Мне кажется, что я бегу уже много часов, ориентируясь лишь на лунный свет. Я следую за ним, словно за дорогой, надеясь, что он приведет меня в безопасное место. Мое тело болит, бедра устали, а ступни саднят и кровоточат. И мне холодно. Опасно холодно. Несмотря на то, что я покрыта испариной от физической нагрузки, легкий ветерок, обдувающий меня, замораживает мою кожу, превращая мою кровь в лед.

Однако мой пульс остается ровным, сердце стучит в груди, как барабан, заставляя меня продолжать идти. Я спотыкаюсь и падаю, но каждый раз поднимаюсь на ноги и заставляю себя двигаться вперед.

Я не думаю о Райкере. Стараюсь не представлять его лежащим на бетонном полу, с кровью, вытекающей из раны, нанесенной ножом, который застрял в его плече.

По крайней мере, я убеждаю себя в этом. Но, как известно, я не умею лгать.

Сначала мне кажется, что я вижу огни вдали. Они такие слабые, просто бледно-жёлтые отблески, но чем ближе я подхожу, тем более отчётливыми они становятся. Огни исходят из окон дома. Это небольшой фермерский дом с круговой подъездной дорожкой и старым грузовичком, стоящим у главного входа. Дверца со стороны водителя распахнута, как будто водитель покидал ее в спешке.

Пригнувшись, я прячусь за одной из шин и осторожно выглядываю, чтобы заглянуть в окна. Мимо проносится тень, и моё сердце начинает биться быстрее. Я не знаю, является ли человек внутри источником безопасности или опасности.

Что, если это он? Что, если мой заказчик живёт рядом с конюшнями и ждёт меня за этими стенами?

Я продолжаю наблюдать за ним, пока мое тело не начинает протестовать против моего неловкого положения. Я вспоминаю всё, что мне известно о моём заказчике, и понимаю, что вероятность того, что это именно он, очень мала. Однако это не останавливает подступающую тошноту, которая поднимается к горлу, когда я подхожу к двери, робко стуча. Я по-прежнему не могу унять стук своего сердца, и звук телевизора становится тише, пока мужчина ждёт моего стука, не уверенный, что он услышал его так поздно ночью.

Его шаги эхом разносятся по дому, когда он приближается к двери. Противоречивые эмоции переполняют меня, и моё тело дрожит от нерешительности. Бежать или остаться? Открыть себя, чтобы быть в безопасности, или спрятаться, рискуя подвергнуться опасности? И вдруг дверь распахивается, и в проёме появляется мужчина, с любопытством оглядывая меня.

Я открываю рот, но не могу произнести ни звука. Я не могу ничего сказать. События последних недель обрушиваются на меня, словно волны, разбивающиеся о скалы. Тьма окутывает меня, словно моля о забвении и покое.

Он говорит приглушенным голосом, называет свой адрес и просит кого-то поторопиться. И тут из темноты доносится тихий голос:

— Что происходит, папочка? Кто эта девушка?

— Она просто человек, который нуждается в нашей помощи, дорогая.

Я в безопасности. Я свободна.

Сквозь слезы я наблюдаю, как он подхватывает маленькую девочку на руки, и сажает ее на табурет на кухне.

— Ей больно, — говорит он, передавая девочке чайник. — Мы должны помочь ей почувствовать себя лучше. Не могла бы ты приготовить ей чашечку чая? Я думаю, это помогло бы ей почувствовать себя лучше?

Мужчина продолжает поглядывать на меня, не зная, как реагировать на мои смешанные чувства горя и облегчения.

— Полиция уже в пути. Скоро ты будешь в безопасности. Они отвезут тебя в больницу, чтобы обработать твои раны. — Его взгляд опускается на кровь, покрывающую мои ноги. — Ты хочешь, чтобы я кого-нибудь набрал?

Меня захлестывает новая волна неконтролируемого плача, но я все же нахожу в себе силы, чтобы прохрипеть номер телефона моих родителей. Он протягивает мне телефон, а мелодия продолжает звучать снова и снова.

Пожалуйста, возьмите трубку.

Они будут в постели.

Пожалуйста, возьмите трубку.

Они будут спать.

Пожалуйста, возьмите трубку.

— Алло? — В голосе слышится настойчивость и ожидание.

Когда я слышу её голос, меня охватывает такое облегчение, что оно почти болезненно.

— Мама, — говорю я, не в силах сдержать слёзы.

— Мия? Мия, это ты? — Её голос становится громче, она прерывается от слёз. — Сэмюэл! — кричит она, отворачиваясь от телефона. — Сэмюэл, Мия говорит по телефону! Это Мия! Это Мия!

В трубке раздаётся взволнованное дыхание.

— Где ты? Мы придем за тобой, просто скажи мне, где ты.

— Я не знаю, — причитаю я, и мужчина забирает у меня трубку, давая указания по телефону и сообщая моей матери, что он вызвал полицию. В окне отражаются мигающие огни.

— Езжайте в участок, — говорит он. — Полиция только что приехала, они встретят вас там. — Некоторое время он молча слушает, наблюдая как маленькая девочка идёт ко мне, и при каждом её шаге чай переливается через край чашки.

— Я не уверен, извините. Она почти ничего не сказала.

— Вот твой чай — говорит девочка, протягивая мне напиток. — Надеюсь, это поможет тебе успокоиться. — Пока её отец продолжает отвечать на вопросы моей матери, она наклоняется ближе и шепчет: — Тебе страшно?

Все, что я могу сделать, это кивнуть и плотнее укутаться в одеяло.

— Не волнуйся, — говорит она. — Мой папа присмотрит за тобой. — Она убегает, легко ступая по полу, и возвращается с плюшевым мишкой в руках. — Держи. — Она сует мне медведя. — С ним я всегда чувствую себя лучше, когда мне страшно.

Протянув руку, чтобы взять игрушку, я прижимаю её к груди и снова плачу. Я плачу, потому что помню, какой я была. Я помню, как была девочкой, которая думала, что она в безопасности, и не знала об опасности, которая может подстерегать даже в самых спокойных местах.

И я плачу, потому что этой девочки больше нет.

МИЯ

Моя мама крепко держит мою руку, словно боится, что, если отпустит, я снова исчезну. Сиденья, на которых мы сидим, холодные и твёрдые. Все во мне онемело.

Моя кожа.

Мои мысли.

Мои воспоминания.

Мы находимся в полицейском участке, и рядом со мной сидит мужчина, который, как я предполагаю, является детективом, хотя и не в форме. Он с любопытством смотрит на меня. Я не могу вспомнить его имя. Я вообще ничего не могу о нём вспомнить и даже не помню, называл ли он мне своё.

С момента приезда полиции мои воспоминания стали размытыми. Все их слова звучали приглушённо, и в моей голове всё смешалось. Они спрашивали, что случилось, где я была и кто причинил мне боль. Столько вопросов. Достаточно, чтобы у меня разболелась голова.

Я хотела бы сказать, что уверенно отвечала на вопросы, но на самом деле я даже не уверена, отвечала ли я вообще. Это было как сон, где я просто наблюдала за всей этой суматохой вокруг себя.

Женщина-полицейский села рядом со мной на заднее сиденье машины и положила руку мне на бедро. Я помню, как её рука была тяжёлой и горячей, обжигая мою кожу. Всё внутри меня хотело убрать её, но я словно оцепенела, не в силах ничего сделать, кроме как наблюдать.

Я ничего не чувствовала, пока не увидела свою маму, и тогда я ощутила, как её слёзы капают мне на плечо. Сильные руки моего отца также обняли меня, и я услышала его голос, глубокий и успокаивающий, но я не могла понять, что он говорит. Всё перемешалось в стремительной перемотке вперёд, пока я не обнаружила себя здесь, сидящей на жёстком стуле и глядя в глаза человека, который расстроен отсутствием у меня ответов, хотя и старается не показывать этого.

На моих плечах лежит тяжёлое одеяло, которое я забрала с фермы. Когда за мной приехала полиция, мужчина настоял на том, чтобы я оставила его. Я продолжаю смотреть на одеяло, словно в нём скрыты ответы на вопросы, которые я не могу понять.

— Расскажите, пожалуйста, где вас держали? Всё, что вы можете рассказать об этом, будет очень полезно.

Ручка, лежащая на бумаге, замерла в ожидании.

— Конюшни, — мой голос звучит словно издалека, как будто он исходит от кого-то другого, а я лишь наблюдаю за своим ответом.

— Конюшни? — Повторяет мужчина.

Я закрываю глаза и вижу белое дыхание лошадей, уносящихся в ночную мглу.

— Там были лошади.

— И вас держали в одной из этих конюшен? Это то место, где они вас держали?

Я качаю головой.

— Нет, внизу.

Ручка снова ложится на стол.

— Внизу?

— Под конюшнями, вниз по лестнице.

— А где находятся эти конюшни? Как далеко отсюда? Как долго вы бежали, прежде чем добрались до фермы?

Слезы катятся по моим щекам.

— Я не знаю. Это могли быть часы, а могли быть и минуты.

Дверь открывается, и входит другой мужчина, заставляя меня подпрыгнуть от испуга. Мама крепче сжимает мою руку и нежно гладит мои волосы. Мужчина окидывает меня взглядом, и по моей коже пробегает холодок. Я задаюсь вопросом, мог ли он быть тем, кого я ищу. Мог ли этот человек с холодными глазами и морщинистой кожей быть моим заказчиком? В руках у него папка, а его длинные и бледные пальцы напоминают мне о Марселе.

— Вот заявление фермера, — он кладет папку на стол. — Ничего полезного.

Мужчина за стойкой отвечает коротко:

— Это все, спасибо. — Он отпускает мужчину и уходит, едва взглянув в мою сторону. — А как звали мужчин, которые вас удерживали, вы их помните? Они как-нибудь называли друг друга? Может быть, вы можете вспомнить имена?

Я проглатываю комок в горле. Он переводит взгляд на мою мать.

— Возможно, будет лучше, если мы поговорим с Мией наедине.

— Нет! — Я решительно качаю головой, и на глаза снова наворачиваются слезы. — Нет, — повторяю я, но на этот раз уже более мягко.

Мама нежно гладит меня по колену, проводит рукой по волосам и поправляет одеяло, это непрерывный поток ее движений.

— Я никуда не уйду, — шепчет она. — Ты что-нибудь помнишь? Хоть что-нибудь?

— Марсель, — имя вырывается из моего горла, и я крепко зажмуриваю глаза, стараясь прогнать воспоминания о нем, которые нахлынули на меня.

— Марсель? — Повторяет мужчина, словно повторяя каждый мой ответ, хотя я не уверена, делает ли он это, чтобы уточнить или оспорить.

— Разве обязательно делать это сейчас? — Разочарованно спрашивает мой отец. Он прислоняется к стене, скрещивает руки на груди и с недовольством смотрит на мужчину, задающего вопросы. — Разве это не может подождать до завтра? Пока она немного поспит и поест? Разве ей не хватило всего пережитого?

Мне хочется расплакаться от боли, звучащей в его голосе. Вместо этого я поднимаю голову и с трудом выдавливаю из себя неуверенную улыбку. На глазах у отца появляются слезы, и он прочищает горло, как будто это поможет избавиться от них.

— Всё в порядке, папа. Мне нужно рассказать им всё.

Я стараюсь представить его и описываю Марселя в мельчайших деталях. Его черные вьющиеся волосы, зловещая улыбка. Я рассказываю им всё, что он говорил мне о человеке, который заказал меня, и о том, что это семейный бизнес. Моя мать прикрывает рот, когда я рассказываю о некоторых более откровенных деталях, но я не щажу её. Я не могу остановиться. Как будто открыв шлюз, поток информации становится неудержимым. Я подробно описываю каждый аспект своей жизни в камере, вплоть до красного камня на полу и запаха шампуня в душе.

Но когда речь заходит о Райкере, его имя застревает у меня в горле.

— А этот Марсель, — подсказывает детектив, — он был тем, кто… — он замолкает, переводя взгляд с одного моего родителя на другого, прежде чем снова остановиться на мне. — Это он вас тренировал?

Я качаю головой, но не могу заставить себя посмотреть на него.

— Был кто-то еще?

Я снова качаю головой, переплетая пальцы, лежащие на коленях.

— Марсель был тренером, но не моим, — шепчу я. — А человек, который заказал меня, навестил меня всего один раз, но у меня были завязаны глаза, и я плохо слышала, так что я мало что знаю о нем, кроме того, что он сказал.

— И что же он сказал?

Ручка снова поднимается со стола, зажатая между пальцами детектива.

— Он называл меня своей милой маленькой певчей птичкой.

— Певчей птичкой? — Его настойчивость повторять мои ответы раздражает.

— Да, и он сказал, что не может дождаться, когда я стану его.

Полицейскому приходится наклоняться вперёд, чтобы разобрать мои ответы, так тихо я говорю.

— Вы поёте? — Спрашивает он.

— У неё красивый голос, очень красивый, — отвечает за меня мама.

Я съёживаюсь, не уверенная, смогу ли когда-нибудь снова петь. Смогу ли я вернуться к тому, что люблю, зная, что именно это привлекло его ко мне.

— Значит, было бы логично предположить, что он уже слышал ваше пение раньше, — говорит полицейский, его ручка начинает царапать бумагу. — Мне понадобится список всех песен, которые вы пели на публике за последний год. Но, — он поднимает взгляд на меня, — вы так и не назвали мне имя человека, который вас обучал. Вы помните его? Вы когда-нибудь слышали это имя?

Я с трудом сдерживаю слезы, не обращая внимания на тупую боль в горле.

— Я даже не уверена, настоящее ли это имя.

— Вероятно, нет, — детектив пытается изобразить легкую улыбку. — Но это всё равно может помочь.

Закрыв глаза, я словно возвращаюсь в свою камеру, глядя в глаза Райкера, такие измученные, такие противоречивые.

На заднем плане я слышу, как детектив разговаривает с моими родителями.

— Возможно, она чувствует какую-то эмоциональную связь с… — Я блокирую звук его голоса, не желая слышать слова, которые он собирается произнести. Слова, о которых я и сама слишком часто думаю.

— Райкер, — говорю я, прерывая его. — Его звали Райкер.

Ручка царапает бумагу, шум проникает в мою голову и обжигает мой мозг.

— Райкер?

Я стискиваю зубы, а мама сжимает мою руку, словно пытаясь передать мне свою силу через эту связь.

Низкий голос детектива снова доносится до моих ушей, но я стараюсь не обращать внимания на его слова. Мои мысли заняты воспоминаниями о том, как Райкер срывал с меня одежду, пока я раскачивалась на цепях. Я пытаюсь воссоздать в памяти укус металла и тот ужас, который охватил меня в тот момент. Это то, что мне нужно запомнить. Не то, что я чувствовала, когда он смотрел мне в глаза. Не ощущение его губ на моих губах. Не шершавость его рук, когда он проводил ими по моей коже.

— Скоро мы отвезем вас в больницу. Нам необходимо провести анализ на наличие признаков изнасилования. — Говорит детектив, когда я наконец обращаю на него внимание.

— Меня не насиловали. Не совсем. Не в том смысле, о котором вы думаете, — отвечаю я.

Отец сжимает кулаки. Мама, которая только что начала расчесывать мои волосы, замирает на полуслове. Детектив приподнимает бровь.

— Марсель, — я сглатываю, — он… — Мой отец выходит за дверь, его челюсть сжата в тонкую линию, а в глазах стоят слезы. — Он положил свой… — мне не хватает слов, и я опускаю глаза, жалея, что у меня нет красного камня, на который можно было бы устремить взгляд.

Детектив прочищает горло.

— Мия, — говорит он тихо, даже тише, чем раньше, — ты бы предпочла поговорить с женщиной-полицейским? В данный момент на дежурстве никого нет, но мы могли бы вызвать офицера Харди из города. Она была бы более чем… — Все в порядке, — выдавливаю я из себя, бросая взгляд в окно, где мой отец расхаживает по коридору, проводя руками по волосам, как будто дергая их за кончики. — Я в порядке. Мне просто нужна минута или две.

Детектив встает из-за стола.

— Я пойду принесу вам воды.

Как только он выходит за дверь, я поворачиваюсь к маме, надеясь, что она поймет. Мне нужно, чтобы она поняла. Так трудно произнести эти слова вслух.

— Я не хочу, чтобы ты думала… Я не хочу, чтобы ты… — Я не могу вымолвить ни слова, потому что от напряжения снова начинаю плакать.

Моя мать обхватывает ладонями мои щеки. Ее взгляд, словно сверлящий, скользит между моими глазами.

— Ты не можешь сказать ничего, что изменило бы моё отношение к тебе, Мия Купер. Ты слышишь меня? Что бы ни делали эти мужчины, это ничего не изменит. И что бы ты ни говорила мне о том, что ты делала или не делала, это не изменит того факта, что я люблю тебя. Я люблю тебя, малышка. Всегда любила и всегда буду любить. Если тебе нужно, чтобы я ушла во время разговора с полицейским, я могу это сделать, но никогда, даже на мгновение, не думай, что что-то из того, что ты скажешь, заставит меня думать о тебе по-другому, Мия. Ничего. Во всём этом нет твоей вины.

Она притягивает меня к себе и гладит по волосам.

— Я люблю тебя. Ничто этого не изменит. Ничто не может изменить это. Я знаю, как это тяжело. Ты наконец-то освободилась, наконец-то вернулась домой, и теперь тебе приходится переживать всё это заново.

Она нежно обнимает меня, пока я плачу. Мама не знает всей правды, не знает, что я сама добровольно оказалась в руках своего похитителя. Я подавлена и очень устала от постоянных расспросов и душевного напряжения, которое возникает при воспоминании о моем побеге и плене снова и снова.

— Я просто хочу домой, — с трудом произношу я, всхлипывая.

Мама снова гладит мои волосы и отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Больше никаких вопросов, обещаю, — говорит она. — Но им нужно будет собрать все возможные доказательства, прежде чем ты сможешь вернуться домой. Как ты думаешь, ты сможешь немного потерпеть?

Я безвольно киваю, осознавая, что у меня нет другого выбора. Если я хочу, чтобы полиция попыталась задержать моего заказчика, им понадобятся все возможные доказательства.

В этот момент возвращается полицейский и ставит на стол кувшин с водой и несколько пластиковых стаканчиков. Он садится, прочищает горло и открывает рот, чтобы заговорить, но моя мать опережает его.

— Хватит вопросов. — Ее тон не оставляет места для возражений. — Мы поедем в больницу, но потом отправимся домой. Моей девочке нужно вернуться домой. Ей необходимо хорошенько выспаться в своей постели.

— По словам самой Мии, человек, который заказал ее, знает все о ней. Они знают, кто вы и где живете. Было бы лучше, если бы вы и ваша дочь…

— Мне все равно, что вы считаете лучшим. Я знаю, что лучше. Я заберу Мию домой. Я останусь с ней и никогда не оставлю ее одну. Поставьте охрану у двери. Пусть кто-нибудь постоянно наблюдает за домом. Мне все равно, что вы будете делать, но вы сделаете все возможное, чтобы обеспечить ее безопасность дома.

— Миссис Купер, — полицейский кладет ручку обратно. — Я действительно думаю, что вы и…

Моя мать наклоняется вперед, на ее лице появляется свирепое выражение.

— Мне все равно, что вы думаете. — Он моргает на нее. — Я говорю, как будет.

МИЯ

Каждый раз, когда я засыпаю, моё тело внезапно просыпается, вызывая дрожь ужаса, пробегающую по коже. Но затем я чувствую руку своей матери на своём плече, вижу лучик света, пробивающийся из коридора, знакомый цвет своих стен и запах своего постельного белья, и я знаю, что нахожусь в безопасности. По крайней мере, пока.

Я сделала всё возможное, чтобы избежать поездки в больницу. Осмотр моего тела напомнил мне о первых днях в камере, когда Райкер водил по мне руками, заставляя привыкать к его прикосновениям и учиться не вздрагивать. Общение с медсестрой было точно таким же. Я погрузилась в состояние, похожее на транс, сосредоточившись только на голосе и улыбке моей матери, не обращая внимания на то, что делала медсестра и почему она это делала

Когда всё было сделано, мой отец отвёз нас домой. Мы с мамой сидели на заднем сиденье, а полицейская машина следовала за нами, словно тень, и я прижалась головой к окну, глядя в небо.

Придя домой, я встала под горячую воду и стояла под ней, пока кожа не покраснела. Затем я переоделась в свою обычную пижаму, откинула одеяло и забралась в постель. Моя мама легла рядом со мной, но из-за ночных кошмаров я не могла заснуть.

Рядом со мной легко дышала моя мама, держа меня за руку. Я тихонько убрала её руку, соскользнула с кровати и подошла к окну. Отодвинув занавески, я опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Прижав колени к груди, я положила подбородок на них и стала смотреть в ночное небо.

Среди звёзд я искала те, что имели форму креста. Я надеялась, что, если найду их, они каким-то образом подскажут мне, всё ли в порядке с Райкером. Но сегодня их не было, они были скрыты за облаками. Или, возможно, я не могла их найти. Я видела только своё отражение в окне.

Я вспоминаю, как стояла перед маленьким зеркалом в ванной своей камеры и повторяла слова, которые придали мне силы для побега:

— Ты была пленницей. Он причинил тебе боль, сломал тебя. Ты его не любишь. — Но девушка, которая смотрела на меня из зеркала, произнесла лишь одно слово: — Лгунья.

Должно быть, я заснула, прижавшись спиной к стене, потому что, когда я проснулась, в воздухе витал аромат свежеиспеченного хлеба. Я выбралась из-под теплых одеял, накинула халат и направилась в ванную. Включив воду на полную мощность, я наблюдала, как зеркало затуманивается от пара.

— Ты его не любишь, — шептала я девушке, которая смотрела на меня. Ее кожа стала немного светлее, глаза ярче, на теле почти не осталось следов жестокого обращения. Но я все равно не узнавала её. Девушка, которая смотрела на меня глазами, полными боли и разочарования была незнакомкой, которая тоскует по мужчине, который был её пленителем.

Внезапно до неё доходит, что она никогда больше его не увидит. Он никогда не заключит её в объятия, она никогда не увидит, как на его лбу появляются глубокие морщины, и не посмотрит в его глаза цвета океана. Пустота начинает охватывать её, угрожая поглотить. Она испытывает одновременно боль от потери и вину за эту боль.

Только когда туман полностью застилает её взгляд, она решает принять душ. Не испытывая страха от жара воды, она радуется ожогу и боли. Потому что это единственное, за что она может держаться в данный момент. Боль — это единственное, что имеет смысл в её жизни, единственное, к чему она может привязаться.

Она стоит под горячей водой, пока она не становится холодной, а затем выходит из душа. Глядя на одежду, разложенную на полу, она задаётся вопросом, станет ли когда-нибудь прежней девушкой.

Если она вообще хочет быть той же девушкой.

Каждая частичка меня жаждет вернуться в то прошлое, но, если бы я это сделала, мне пришлось бы забыть о том, что было. Мои эмоции постоянно находятся в состоянии конфликта.

* Облегчение от осознания свободы.

* Беспокойство о том, что меня могут поймать.

* Чувство вины, вызванное сожалением.

Перед тем как зайти на кухню, я пытаюсь надеть на лицо прежнюю улыбку. Улыбку девушки, которая была до того, как ее похитили. Улыбку, которая смеялась, улыбалась и рассказывала анекдоты. Не улыбку незнакомки, которая осталась вместо нее. Однако моя улыбка кажется мне неестественной, словно она предназначена кому-то другому, а не мне.

— Мия! — Восклицает Рокси, бросаясь в мои объятия, прежде чем я успеваю заметить, что она сидит за столом. Она крепко обнимает меня, сжимая так, что воздух выходит из моих легких. — Я так переживала за тебя! — Говорит она, не отпуская. — Почему ты не позвонила? Я бы сразу же приехала. Я бы…

Моя мама осторожно отводит руки Рокси от меня.

— Она была здесь с самого утра. Я сказала ей, что ты все еще спишь, но она не ушла.

— Ложь. — Рокси показывает моей матери язык. — Я только что вернулась. Я была в городе, в гостях у семьи. Я скучала по тебе! — Она снова обнимает меня, и я смеюсь. И этот смех искренен. Рокси не проявляет преувеличенной нежности, не учитывает того, через что мне, возможно, пришлось пройти. Она относится ко мне так же, как относилась бы раньше, и это приносит мне облегчение.

— Я тоже скучала по тебе, — я обнимаю ее в ответ. Она кажется такой маленькой в моих объятиях, напоминая мне Стар. Интересно, что с ней случилось, она до сих пор в ловушке под конюшней или они перевели её, опасаясь, что их поймают?

— Почему бы вам двоим не пойти поговорить в другую комнату, пока я готовлю завтрак, — предлагает моя мать. — Папа сейчас в пекарне, но я приготовлю что-нибудь вкусное.

Рокси берёт меня за руку и ведёт через дверной проём в гостиную.

— Я полагаю, ты проголодалась. Они, — она прищуривается, осматривая моё тело, — кормили тебя и всё такое? Боже мой, Мия, это так странно. Я действительно не знаю, что сказать. Ты в порядке? Они, эм, они…

Мы плюхаемся на диван.

— Давай просто не будем об этом, ладно? Давай поговорим о чём-нибудь другом. О чём-нибудь ещё. Мне просто нужно снова почувствовать себя нормальной.

Она расплывается в улыбке.

— Поняла. Верно. Бессмысленная болтовня. Обычно у меня хорошо получается вести бессмысленную болтовню, так что, хм, давай подумаем. — Она продолжает болтать, а я откидываюсь на спинку дивана, чувствуя себя лучше, чем за последние недели. Она всегда оживляла мое молчание. Ее голос звучит успокаивающе, вселяя в меня маленькую надежду на то, что жизнь может вернуться к тому, что было раньше.

Но пока она говорит, что-то привлекает мое внимание к окну. На другой стороне улицы припаркована машина. Это шикарная машина, одна из самых элегантных современных, с тонированными стеклами и блестящими колесными дисками. Но сквозь тонированное стекло я могу различить силуэт человека, наблюдающего за домом. Я сажусь, напрягаясь, чтобы лучше видеть, но не подставляя себя под взгляд окна.

— Мия? Мия? — Прикосновение Рокси к моей ноге заставляет меня подпрыгнуть. — Мия, ты в порядке? На что ты так уставилась?

— Ни на что. — Я стараюсь не поддаваться своим страхам. Снаружи стоит полицейский, и, конечно, если бы было о чём беспокоиться, они бы уже разобрались с этим.

— Ты уверена? Ты выглядишь бледной, как привидение.

Я смеюсь, но на этот раз мой смех звучит натянуто, и Рокси хмурится, понимая, что я обманываю её.

— Я просто немного взволнована, — говорю я ей.

— Ну да. Ты выглядишь так, будто только что вернулась домой после похищения. — Она смеётся, но потом её лицо становится серьёзным, и она протягивает руку, чтобы положить её мне на колено. Этот момент заставляет меня остановиться, и то жаркое и тяжёлое чувство, которое я испытала на заднем сиденье полицейской машины, снова накрывает меня, перекрывая доступ воздуха. Я встаю на ноги и начинаю ходить по комнате, стараясь не смотреть на машину, всё ещё припаркованную у дороги, но безуспешно.

Рокси встает и подходит к окну.

— О! — восклицает она, заметив мой взгляд. — Я не подумала. Мне следовало бы упомянуть об этом. Это моя машина. Папа купил мне новую, потому что он всегда беспокоился о моей безопасности и… — она улыбается, — просто так.

Я знаю, что должна чувствовать облегчение, но я его не ощущаю.

— Кто этот человек внутри? — Спрашиваю я почти шепотом, чувствуя, как меня охватывает паника.

Рокси кладет руку мне на плечо.

— Это всего лишь Реми, — говорит она. — Он действительно хотел приехать и увидеться с тобой. Он так переживал, но я сказала ему, что ему нельзя заходить внутрь, пока я не удостоверюсь, что с тобой всё в порядке, и так далее.

Я смеюсь над ее прямотой, и меня охватывает облегчение, когда я понимаю, что позволила своей паранойе взять верх надо мной.

— Он может войти, — говорю я.

— Ты уверена? Он вполне может подождать в машине. Он знает, что… — она пожимает плечами, решив не заканчивать предложение.

Я заверила Рокси, что не возражаю против того, чтобы ее брат вошел в дом, и она вышла к нему. Реми неловко обнял меня, задерживаясь чуть дольше, чем требовалось. Хотя они близнецы, они не являются точной копией друг друга, и каждый раз, когда я вижу их вместе, меня поражает, насколько они похожи. И не только из-за их природных особенностей, но и благодаря одинаковым блондинистым волосам и необычному чувству стиля.

Мама зовет меня, сообщая, что завтрак готов, и мы все направляемся на кухню. Она уверяет, что приготовила достаточно еды для всех нас. Реми садится на стул рядом со мной, и его близость заставляет меня чувствовать тепло его тела. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не отодвинуть свой стул и не увеличить дистанцию между нами. Я знаю, что мне нечего бояться его, но в глубине души меня всегда мучает вопрос.

Что, если?

Но я отбрасываю эти мысли. Вчера вечером я рассказала полиции всё, что могла, о мужчине из бара и о том, что произошло в кафе. Я даже упомянула мужчину с бассейна, хотя и сомневалась, что он мог быть моим заказчиком. В его поведении было слишком много простоты.

На мгновение, когда я смотрю на знакомые лица за столом, меня охватывает умиротворение. Наверное, такого умиротворения я не испытывала с тех пор, как сбежала. Это вселяет в меня надежду, что, возможно, однажды я смогу сидеть здесь и думать, что мой плен был лишь ужасной частью прошлого.

МИЯ

— Давайте начнем с того, кого, как вы сказали, зовут Райкер. — Художница сидит передо мной, частично скрытая экраном компьютера, на коленях у нее лежит блокнот для рисования. — Есть ли в нем что-то особенное, что выделяет его из толпы? Просто скажите мне первое, что придет вам в голову.

— Его глаза… — начинаю я, но не могу закончить предложение.

После того, как Рокси и Реми ушли, мама отвезла меня обратно в полицейский участок, чтобы завершить допрос. Закончив разговор со мной, детектив отвел меня в комнату к художнику, надеясь, что моя память поможет мне вспомнить физические данные людей, которые держали меня в плену. Часть меня хотела сказать ему, что он сосредоточился не на тех людях, что им нужно искать моего заказчика, а не Райкера. Но я понимаю, что любая информация о Райкере и Марселе может привести их к моему заказчику. И все же мне кажется предательством описывать его женщине, сидящей передо мной.

— Давайте начнем с глаз, — предлагает она, словно читая мои мысли. — Какого они были цвета?

Я закрываю глаза, как будто пытаюсь вспомнить, действительно ли они все еще живы в моей памяти. То, как они были опущены вниз, придавало ему легкий оттенок меланхолии, и как они скрывались под тяжелыми веками и горели желанием, когда он смотрел на меня…

— Голубые, я думаю, они были голубыми, — отвечаю я.

Они были голубыми, зелеными и серыми. Они были похожи на океан во время шторма.

— А что насчет формы? — Продолжает она. — Они были округлыми? Миндалевидной формы? Были ли морщинки в уголках глаз? Вы заметили белки над радужками или у него были тяжелые веки?

Я качаю головой еще до того, как она успевает закончить свой вопрос.

— Я не уверена, — признаю я.

— Все в порядке, — уверяет она, беря со стола несколько листков бумаги и протягивая их мне. — Взгляните на это. Посмотрите, не кажется ли вам что-нибудь знакомым, не напоминает ли это о нем.

Я изучаю нарисованные от руки глаза разных форм. Ни одни из них не напоминают мне глаза Райкера. Ни одни из этих рисунков не передаёт ту муку и конфликт, которые таятся в его глазах. Тем не менее, я указываю на те, что отмечены как миндалевидные, и возвращаю бумагу, пожимая плечами. Она начинает рисовать, создавая бог знает что, ведь я не предоставила ей много деталей.

— А что с его носом? — Спрашивает она затем.

Я снова пожимаю плечами.

— Это был всего лишь нос, — шепчу я, задаваясь вопросом, знает ли она, что я лгу.

Используя как свои, так и мои наблюдения, она спрашивает, насколько широким он был, насколько прямым, насколько вытянутым и был ли кончик направлен вверх или вниз. Я молчу всё время, пока она рисует, осматривая почти пустую комнату и стараясь не смотреть на то, что она создаёт, на случай если каким-то чудом это действительно будет похоже на Райкера.

Она переводит взгляд обратно на меня.

— Его губы?

У него полные, мягкие, розовые губы, слегка приоткрытые, а нижняя губа слегка опущена.

— Я не понимаю, что вы хотите от меня услышать, — мой голос слегка дрожит, когда она пристально смотрит на меня. — У него была борода.

С тихим вздохом женщина открывает один из ящиков стола и достает папку.

— Полистайте, возможно, кто-нибудь покажется вам знакомым, — предлагает она, поднимаясь на ноги. — Я скоро вернусь, — добавляет она и уходит, оставляя меня в одиночестве в небольшой комнате с единственным окном, через которое проникает луч света, освещая письменный стол.

С прерывистым дыханием я начинаю листать страницы с фотографиями, опасаясь, что Райкер посмотрит на меня в ответ. Но он не смотрит. Ни одно из лиц мне не знакомо, все они кажутся слишком грубыми и жестокими, чтобы быть тем, в кого я влюбилась.

Однако, как только я слышу торопливые шаги художницы, возвращающейся по коридору, моё внимание привлекает одно лицо. Он моложе, на много лет моложе, но я уверена, что это он. Его невинное и почти милое выражение привлекает меня. Художница проходит мимо меня и садится за стол.

— Вот, — говорю я, возвращая папку. — Этого человека зовут Марсель.

Она хватает папку и прижимает её к себе.

— Ты уверена?

Мне хочется закатить глаза. Кажется, что бы я ни сказала, кто-то должен повторить это, как будто я не уверена в своих словах. Но потом я вспоминаю все расплывчатые ответы и неуверенные детали и думаю, что, возможно, я бы поступила так же на их месте.

На лице женщины отразилось легкое удивление, и я подумала, что, возможно, полиция мне не верит. Они проверили каждую конюшню и каждое пустующее здание в радиусе 50 километров и заверили меня, что под ними нет скрытых камер. На самом деле, эта фотография Марселя — первое веское доказательство, которое я им предоставила.

— Не хочешь зайти выпить кофе? — Мама бросает на меня взгляд, положив руки на руль.

Мы только что вышли из полицейского участка. Снова. Фотография Марселя оказалась бесполезной, его семья утверждала, что не видела его много лет, а все анализы из лаборатории не дали результатов. Хотя полиция все еще пытается разобраться в этом деле, в тоне детектива появилась настороженность, которой раньше не было. Настороженность и скептицизм.

Они поговорили с человеком с бассейна и с тем, кто пытался угостить меня кофе, но у обоих есть алиби. Им не удалось найти только таинственного мужчину из бара, и, кажется, они начинают сомневаться в его существовании.

Мама похлопывает меня по колену и предлагает:

— Кофе?

Она замедляет ход, когда мы проезжаем мимо кафе, и ждёт моего ответа. Я смотрю на людей внутри: кто-то стоит в очереди, чтобы сделать заказ, а кто-то уже сидит за столиками, потягивая горькую жидкость. Я качаю головой. Несмотря на то, что я уже несколько дней не выхожу из дома, я всё ещё не готова. Я продолжаю подпрыгивать, когда люди разговаривают слишком громко, или обливаюсь потом, если они садятся слишком близко.

— Ты уверена?

Я вздыхаю с разочарованием, и мама смотрит на меня с извиняющимся видом.

— Прости, — говорит она. — Я просто думаю, что это пойдёт тебе на пользу. Выйти из дома и немного погулять по городу. Узнать, что мир не так уж плох.

Я стираю слезы и смотрю в окно на мелькающие за ним витрины магазинов. Наш город небольшой, и раньше я чувствовала себя в безопасности здесь. Но теперь с каждым новым лицом, которое я вижу, я задаюсь вопросом, не он ли это. С каждой скрывающейся тенью моё сердце начинает биться быстрее. Я напрягаю слух, пытаясь уловить незнакомые голоса, стараясь понять, не принадлежат ли они мужчине, который назвал меня своей певчей птичкой. Но если он все еще здесь, то просто ждет.

Для тех, кто смотрит на меня со стороны, я кажусь обычной. Мои шрамы почти незаметны, а синяки поблекли и почти не видны. Им трудно представить, с какими муками я постоянно борюсь в своем сознании. Страх, что он снова попытается завладеть мной и легкое желание, чтобы это произошло, чтобы я узнала, все ли в порядке с Райкером.

В полиции меня уверили, что вероятность того, что заказчик попытается забрать меня сейчас, невысока. Полицейские, которые дежурили у нашего дома, уехали, но они по-прежнему регулярно проезжают мимо, чтобы успокоить мою маму.

Жизнь должна была вернуться в нормальное русло.

Но это не так.

Райкер постоянно в моих мыслях. Я мечтаю о нём. Думаю о нём. Я прокручиваю в голове каждый разговор, каждое взаимодействие с ним, но вместо ужаса, который я испытывала в некоторые моменты, я чувствую тоску.

Вчера мама впервые вышла на работу. А у меня начались месячные. Я почувствовала облегчение, что не забеременела, но в то же время меня охватила грусть, которую я не могла объяснить. Казалось, что связь с Райкером окончательно оборвалась.

Как только мама ушла из дома, я позвонила во все больницы, которые смогла вспомнить, и спросила, не поступал ли кто-нибудь с ножевым ранением плеча. Конечно, это было бессмысленно. В ответ я услышала только короткие фразы о том, что они не могут предоставить такую информацию, и раздражение от того, что я зря трачу их время.

В ту ночь я лежала в постели и убеждала себя, что никогда не любила его. Единственная причина, по которой я вообще могла испытывать к нему какие-то чувства, заключалась в сложившейся ситуации. Он был добр ко мне, когда я нуждалась в этом. Но на самом деле я знала его только в стенах камеры. Кто он был за пределами этих стен, мне было неизвестно. Всё, что он говорил мне, могло быть ложью. Вероятно, так и было.

Но потом я вспоминала, как он опустился на колени и как он смотрел на меня, и мне становилось больно за него. Днём он заполнял мои мысли, а ночью вторгался в мои сны. Я постоянно напоминала себе о том, кто он и что сделал, но моё сердце молчало. Оно жаждало его. Жаждало его прикосновений с болезненной точностью.

Но я буду продолжать говорить себе, что не люблю его, пока это не перестанет быть ложью.

Словно мой разум решил сыграть со мной злую шутку, я замечаю в окне мужчину. Он идёт по улице, и я вижу его только со спины, но что-то в его походке, что-то сдержанное в его позе, напоминает мне Райкера. Моё сердце тут же начинает биться в бешеном ритме, а слова вырываются из груди:

— Останови машину.

Мама вопросительно смотрит на меня, но я повторяю более настойчиво:

— Останови машину!

Она притормаживает и съезжает на обочину. Я открываю дверь, прежде чем автомобиль успевает полностью остановиться, и выбегаю на дорогу, направляясь вслед за мужчиной, который так похож на Райкера. С каждым шагом я пытаюсь убедить себя, что это не он. Но с каждым новым шагом моё сердце бьётся всё сильнее, убеждая моё тело, что разум лжёт.

На мужчине кепка, его голова опущена к земле. Плечи слегка сгорблены, чего я никогда раньше не замечала у Райкера. Возможно, его травма повлияла на то, как он двигается. В этом есть смысл.

Когда я приблизилась к нему, то замерла в нерешительности, не зная, как поступить. В глубине души я понимаю, что, увидев его лицо, мое сердце упадет, потому что это будет не он. Но все же какая-то часть меня надеется на чудо.

— Райкер? — Почти шепчу я его имя.

Мужчина продолжает идти, и в этот момент я замечаю, что его уши закрыты наушниками. Глубоко вдохнув, я протягиваю руку и похлопываю его по плечу.

Он с любопытством оборачивается, и, как я и ожидала, мое сердце замирает.

Это не он.

— Здравствуйте, — ослепительно улыбается мужчина и вытаскивает из ушей наушники. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Простите, я приняла вас за кого-то другого, — признаюсь я.

Его взгляд скользит по мне, и он одобрительно приподнимает бровь.

— Я могу быть кем угодно, если вы мне позволите, — подмигивает он.

Раньше, когда я сталкивалась с подобным, я бы просто закатила глаза и ушла, но сейчас к моему горлу подкатывает желчь. Я отворачиваюсь от мужчины, стараясь скрыть дрожь в руках, но как только я это делаю, он протягивает руку и хватает меня за ягодицу, впиваясь пальцами в кожу и издавая низкий и протяжный свист.

Во мне вспыхивает ярость, и я разворачиваюсь и отвешиваю ему пощечину, заставив его отшатнуться от неожиданности.

— Сука! — Шипит он, прижимая руку к щеке. — Я просто хотел проявить дружелюбие.

— Дружелюбие? — Спрашивает моя мать, подходя к мужчине и уперев руки в бока. Она стоит так близко к нему, что ему приходится отступить на пару шагов и чуть не споткнуться.

Моя ярость угасает так же быстро, как и вспыхнула, и я даже начинаю смеяться. Рядом с этим мужчиной моя мама кажется такой маленькой, но такой свирепой.

— А как насчёт того, чтобы по-дружески схватить мою дочь за ягодицу без разрешения? — В глазах моей матери вспыхивает огонь.

— Вы с ума сошли, леди. — Мужчина пытается отступить, но позади него припаркована машина, и в итоге он оказывается зажатым между ней и моей матерью.

— Что скажешь?! — Требует мама. — Скажи, что в этом дружелюбного?

— Я… я… — Мужчина оглядывается по сторонам, как будто не может до конца понять, что происходит. — Это было просто немного забавно.

— Забавно? — Мама холодно улыбается. — Что ж, тогда я сама немного повеселюсь. — Не колеблясь, она протягивает руку и злобно хватает мужчину за промежность. Он воет и сгибается от боли, а моя мать уходит, потирая руки, как будто отмывая их от его грязи.

Я просто стою, широко раскрыв глаза, и смотрю на неё.

— Пойдем. Давай отвезем тебя домой.

Я молча следую за ней к машине и забираюсь на пассажирское сиденье.

— Извини за это. — Мама пристегивается. — Но я просто покраснела от злости, когда он вот так к тебе прикоснулся. Мне следовало лучше контролировать себя.

— Контролировать себя? — Смеюсь я. — Это было потрясающе.

— Потрясающе или нет, но я не должна была позволять своему гневу взять верх над собой, — отвечает она, переключая передачу и выезжая на улицу. — Что вообще заставило тебя погнаться за ним?

Я смотрю в окно, когда мы проезжаем мимо мужчины, неуклюже бредущего по дороге.

— Я подумала, что это кое-кто знакомый.

— Кто? — Спрашивает мама, не глядя на меня, но я знаю, что ей любопытно.

Я опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях.

— Один из них? Один из тех, кто похитил тебя?

Я киваю, не поднимая глаз. Слезы снова наворачиваются на глаза, и я не хочу, чтобы она их видела.

— Но зачем тебе было гнаться за ним? Почему бы нам просто не обратиться в полицию?

Я не хочу говорить ей правду. Я не хочу признаваться, что каждый день надеюсь увидеть Райкера, что я скучаю по нему, что, несмотря на все, я все еще хочу его.

— Я не была уверена, что это он. Оказалось, я была права.

Она понимает, что я не говорю ей всей правды, но не давит на меня.

— Как насчёт того, чтобы пригласить Рокси на киновечер? — Предлагает она. — Давай посмотрим что-нибудь лёгкое и весёлое, как раньше. Ты бы этого хотела? Чтобы всё стало как прежде?

Я улыбаюсь и киваю.

Как прежде.

Я уже и не помню, что это такое.

ЗАКАЗЧИК

Я подношу к носу полоску ткани и глубоко вдыхаю. В этом аромате заключена её сладость и невинность, которые я жажду разрушить. Я хотел сразу же забрать её с собой, но мой отец запретил мне это. Он сказал, что это слишком опасно, ведь полиция пристально следит за ней, её мать не отходит от неё ни на шаг, а отец бродит по ночам, словно одержимый мститель.

Сначала это привело меня в ярость. Она была моей, запертая в моей клетке, и ничьей больше. Я представлял, как накажу своего отца за то, что он не даёт мне того, что принадлежит мне по праву. Мне приходилось глушить свой кипящий гнев музыкой, стучать по клавишам пианино и до крови перебирать струны виолончели. Я часами сидел взаперти, слишком напуганный тем, что мог бы натворить, если бы позволил себе свободу. Мысли и видения о ней были слишком сильны. Но риск был слишком велик.

Моя певчая птичка все равно будет моей.

Мне просто нужно проявить терпение. Это казалось бесполезной добродетелью, но для успеха моего плана оно было необходимо. Я мог бы ждать, как учил меня отец, но я не собирался ждать бесконечно. Поэтому я решил довольствоваться наблюдением за ней издалека. Это стало своего рода игрой — прятаться в тени, пока она, не в силах уснуть, смотрит на звёзды за окном и думает обо мне. Я следовал за ней в полицейский участок и сопротивлялся желанию увезти её, пока она сидела в машине, а её мать разговаривала с детективом — человеком, который знал, насколько глубоки карманы моей семьи.

Это было упражнением в самоконтроле. Для меня это был способ доказать отцу, что я уже не тот ребёнок, за которого он меня принимает. Мой отец обеспокоен. Он не хочет, чтобы его безупречная репутация была запятнана ошибкой Райкера. Однако я уверен, что полиция никогда не свяжет её со мной. Как они могли? Даже она не знает, кто я такой, и я не боюсь, что кто-то ещё проболтается. Они либо слишком преданы, либо слишком запуганы.

Я начал получать удовольствие от своей зловещей роли её преследователя. Это так волнующе — видеть, как горят её глаза в темноте. Я знаю, что она чувствует меня, ощущает мою потребность в ней даже на расстоянии. Она становится смелее, выходя из своего кокона безопасности. Даже сейчас, когда она сидит на диване, не отрывая глаз от книги, лежащей у неё на коленях, я чувствую умиротворение в её улыбке. Её страх начал утихать. Она начинает возвращаться к своей прежней жизни, и мысль о том, чтобы снова вырвать ее оттуда, становится всё более привлекательной.

Со мной её жизнь будет под моим контролем. Она будет жить только ради того, чтобы доставлять мне удовольствие. Я раскрою в ней талант, о котором она даже не подозревает, и буду развивать его, направляя её по своему пути, пока она не достигнет совершенства.

При одной мысли об этом я чувствую возбуждение.

Я могу представить её сейчас: руки связаны за спиной, лицо запрокинуто, на глазах слёзы, а губы дрожат. Она готова открыться по моей команде, и я вхожу в неё. Она будет жадно и отчаянно сосать меня, усиливая мою твёрдость по мере того, как я проникаю глубже в её горло. Я обхватываю её затылок рукой и прижимаю к себе, пока она не начнёт давиться, пытаясь освободиться, а её тело не забьётся в конвульсиях, требуя воздуха. Но я не дам ей этого.

Я буду держать её так, прижав к себе, и, наклонившись, впиваться пальцами в её пухлую попку. Она попытается вырваться. Я знаю, она попытается сбежать, но ей некуда будет деваться, потому что она будет заперта в золотой клетке, которую я соорудил, и которая будет существовать только для меня.

Она будет бояться меня, но будет любить. Она будет умолять меня поступать с ней плохо. И я сломаю её.

Несмотря на прохладу ночи, моя кровь закипает от одной мысли о ней. Мой член напрягается, словно камень, но, каким бы безумным я ни был, я не хочу, чтобы меня застали за этим занятием, когда я наблюдаю за ней в темноте. У меня есть план, но я должен быть терпеливым и позволить ей думать, что она в безопасности. Это сделает наше совместное времяпрепровождение ещё более захватывающим. Мысль об этом делает отказ моего отца взять её сейчас почти терпимым.

А пока мне нужно разрядка. Мне нужна женщина, чтобы утолить мой жаждущий член. Просматривая контакты в телефоне, я набираю номер, стараясь скрыть своё хриплое отчаяние.

— Ты дома? — Спрашиваю я, как только она отвечает. Затем я возвращаюсь к своей машине и направляюсь к её дому. — Ты в городе? — Повторяю я.

Заминка в ее голосе говорит мне, что она хочет меня. Она всегда хочет меня. Эта женщина не похожа на моих прежних спутниц, она скорее способ удовлетворить мои потребности и гораздо более доступный вариант, чем обращение к профессионалке. Она стала для меня своеобразной маской, которую я ношу уже несколько месяцев. Мои родители, узнав, что она из богатой семьи, одобрили наши публичные встречи.

Когда она открывает дверь, на ней лишь полупрозрачная ночная рубашка. Сквозь тонкую ткань проступают очертания ее пышных грудей, а соски напрягаются при одном моем появлении. Я знаю, что она уже готова для меня, она всегда готова. Именно поэтому я держу ее рядом.

Она смотрит на меня взглядом, который словно говорит: «Иди и возьми меня», когда я переступаю порог. Обхватив пальцами ее шею, я прижимаю ее к стене, и ее глаза закатываются от удовольствия. Ей нравится, когда я веду себя грубо. Хотя это и не так возбуждает, как если бы она не принимала участие, но, по крайней мере, она может удовлетворить мое желание, не вызывая лишних проблем. Она — моя маска, скрывающая мои темные желания.

Я завладеваю её губами, проникая в её рот своим языком. Даже когда мои руки обвиваются вокруг её шеи, она отчаянно желает меня. Могу поспорить, что её тело наполняется влагой от предвкушения того, что я собираюсь с ней сделать.

Я всегда был груб с ней. Она никогда не просила ничего другого. Поэтому я срываю с неё пеньюар, обнажая её грудь. Она хватает ртом воздух, когда я ослабеваю свою хватку и шлепаю её по подпрыгивающим грудям. Её соски становятся ещё твёрже, и я беру один из них между пальцами, покручивая и оттягивая его, пощипывая и дёргая, пока она не приподнимается на цыпочки, умоляя меня остановиться, но я не обращаю внимания на её слова. Затем я опускаю голову и кусаю её. Волна вожделения захлестывает меня, когда она снова ахает.

— На колени, — приказываю я, вспоминая фантазию о своей певчей птичке. Она послушно опускается на землю и начинает высвобождать мой член из одежды. Ее нетерпение слишком очевидно, и это разрушает иллюзию. Ее лицо не залито слезами, и вместо того, чтобы дрожать, она облизывает губы в предвкушении.

Я отталкиваю ее, и она падает на землю, с любопытством глядя на меня снизу вверх.

— Я сделала что-то не так? — Спрашивает она.

Я ударяю ее по лицу.

— Повернись. На четвереньки.

Она с готовностью повинуется, как хорошая маленькая сучка, какой она и является. Я широко раздвигаю ее ягодицы. Она вся блестит для меня, ее влага такая густая, что растекается по внутренней стороне бедер.

Я грубо вхожу в нее, но она не выдерживает такой силы, и ее грудь ударяется о землю. Я поддерживаю ее бедра руками и безжалостно трахаю ее. Она стонет, хнычет и умоляет, и это окончательно разрушает мои фантазии. Наклонившись, я дергаю ее за короткие волосы, запрокидывая ее голову назад, и у нее сжимается горло.

— Замолчи! — Говорю я, но мои слова лишь заставляют её стонать ещё громче.

Её волосы запутываются в моих пальцах, и я с силой дёргаю их, отчего она издаёт пронзительный писк. Если посмотреть на неё под определённым углом, то, если прищуриться, можно представить, что это моя певчая птичка. Но она продолжает умолять, просит меня войти в неё сильнее, сделать ей больно.

— Это лишь разрядка, — шепчу я, подчёркивая слова своими движениями.

Это лишь физическое влечение, не более того. Между нами нет духовной близости, нет сближения душ, я просто использую ее. Всё это меркнет по сравнению с тем, что мы с моей певчей птичкой испытаем, но этого достаточно, чтобы удовлетворить мою похоть.

Я отстраняюсь от неё, и она переворачивается, её грудь тяжело вздымается с каждым затруднённым вдохом. Она в восторге от меня, думает, что то, что у нас есть, нечто особенное.

Жалкая шлюха.

Я отношусь к ней не более чем как к игрушке для секса, и она наслаждается этим. Она смотрит на меня сквозь пелену вожделения.

— Когда я увижу тебя снова?

— Я позвоню тебе, — говорю я, засовывая член обратно в штаны и застегивая молнию.

Она прикусывает нижнюю губу, как будто мне это может понравиться.

— Обязательно позвони.

Я оставляю ее в разорванной одежде, и моя сперма вытекает из нее, когда я выхожу за дверь.

Она — не более чем способ скоротать время, пока моя любимая певчая птичка не станет окончательно моей.

МИЯ

Рокси с серьезным выражением лица смотрит на меня, когда мы сидим у витрины кофейни. Вокруг нас продолжает существовать мир, как будто ничего не произошло, как будто это тот же мир, что и раньше. Люди улыбаются и смеются, ходят по магазинам и разговаривают. Некоторые спешат по делам, а другие неторопливо прогуливаются мимо витрины.

— Я думаю, тебе нужно столкнуться со своим страхом, — Рокси берет зефир с края блюдца и добавляет его в свой напиток.

— Прости? — Я делаю глоток горячей жидкости. Аромат возвращает меня в камеру к Райкеру, где я вспоминаю, как хорошо было получить дозу кофеина после нескольких недель без него. — О каком именно страхе ты говоришь? Я не возьму паука в руки.

Рокси закатывает глаза. Она была моей постоянной спутницей с тех пор, как я вернулась, и неуклонно помогала мне выбраться из скорлупы, которую я сама себе создала.

— Петь? В баре? — Она приподнимает брови, и на ее лбу появляются морщинки. Еще одно напоминание о Райкере.

Я качаю головой.

— Этого не может быть.

— Ты не думаешь, что пришло время?

— Я вернулась чуть больше двух недель назад.

— И что? — Подсказывает она.

— Я вернулась чуть больше двух недель назад. — Повторяю я.

Она вздыхает.

— Я просто хочу сказать, что чем скорее ты снова окажешься там, тем быстрее поймешь, что он не придет за тобой.

Я смотрю на свой кофе, покачивая ручку и наблюдая, как по жидкости пробегает рябь.

— Ты этого не знаешь.

— Но ты не знаешь наверняка, кто он такой. С его стороны было бы глупо что-либо предпринимать. Возможно, он нашел кого-то другого.

— Ну, тогда всё в порядке, если он переключился на какую-нибудь другую бедную девушку.

Она протягивает руку и успокаивающе берет меня за руку.

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь. Я просто хочу увидеть тебя прежней. Я хочу видеть твою улыбку. Я хочу слышать твой смех.

Я сажусь прямо и натягиваю улыбку. Она снова вздыхает, признавая свое поражение.

— Отлично. Думаю, еще слишком рано. Я лишь хотела помочь. Я даже попросила Реми и Себастьяна приехать, чтобы они могли поехать с нами и выступить в роли твоих личных защитников.

— Ты все еще с тем парнем?

Она хмурится.

— А почему бы и нет?

Я ухмыляюсь и прикусываю нижнюю губу.

— Я просто спросила, без причины.

— Нет. — Ее глаза вспыхивают. — Что ты хочешь этим сказать? Он тебе не нравится? Ты его видела?

Я поднимаю руки, заявляя о своей невиновности.

— Да, да, он очень красивый. Я уверена, что он замечательный.

— Красивый? Он далеко не красавчик. Чертовски привлекательный, да! — Она выплевывает это слово, как ругательство. — И замечательный? Ты же его видела, верно? Он похож на гребаного греческого бога. — Она недоверчиво качает головой, фыркает, затем вопросительно смотрит на меня. — Он тебе не нравится?

Я смеюсь над тем, как она расстроена:

— Он просто не твой типаж.

— И каков же мой типаж, о всезнающая?

— Кто-то с характером.

— Эй! — Восклицает она с притворным возмущением. Затем откидывается на спинку стула. — Ладно, он немного скучный, но чертовски хорош в постели. Она шевелит бровями, словно это добавляет ей выразительности. — Кстати, о парнях… — Она позволяет этому слову повиснуть между нами.

— Что? — Сухо спрашиваю я.

— Реми очень беспокоился о тебе.

— Ты уже говорила.

— Он был таким, — настаивает она. — Я никогда не видела его таким раньше. Он все время спрашивает о тебе.

— Это мило.

— Тебе это ни капельки не интересно? Я знаю, что он мой брат и всё такое, и я действительно не горю желанием быть его сутенером, но он действительно беспокоился о тебе. Это было почти очаровательно.

— Ты единственный человек в мире, который считает нормальным обсуждать возможного бойфренда всего через две недели после того, как кто-то вернулся домой из плена.

— Значит, это означает «нет»?

— Да.

Она игриво нахмурилась:

— Это означает «да»?

— Нет. Это было «да» на мой отрицательный ответ. — Взяв в руки чашку с кофе, она улыбнулась, глядя поверх ее края:

— Теперь в твоих словах даже нет смысла. — Она шумно отхлебнула. — Ну, я уже договорилась с Реми и Себастьяном, чтобы они пришли ко мне на ночь, так что у нас есть выбор: либо провести приятный вечер в интимной обстановке за просмотром фильма или чем-то ещё, пока Реми будет сидеть и неловко пялиться на тебя весь вечер, либо мы можем пойти в бар, — пожала она плечами. — Твой выбор.

— Ты засранка, ты знаешь это?

Она улыбается, и пенка от кофе оседает на её верхней губе:

— Да, вообще-то, знаю.

Когда я вхожу в дверь, мама стоит у кухонной раковины.

— Ты хорошо провела день с Рокси? — Спросила она.

Я бросила сумку на диван и опустилась на одно из кресел вокруг стола.

— Она хочет, чтобы я сегодня куда-нибудь сходила с ней.

Мама прекращает свои дела и поворачивается ко мне.

— И что ты об этом думаешь? — Спрашивает она, вытирая руки кухонным полотенцем и усаживаясь напротив меня. Она наблюдает, как я опускаю голову на ладони.

— Я не знаю, — отвечаю я, мой голос звучит сдавленно. — Она говорит, что я должна встретиться лицом к лицу со своим страхом.

— И какой именно страх она имеет в виду? — Спрашивает она, разводя мои пальцы в стороны, чтобы привлечь мое внимание. — Она знает, что ты не станешь брать паука в руки?

Я улыбаюсь и убираю руки.

— Именно это я ей и сказала.

Мама откидывается на спинку стула, перебрасывая кухонное полотенце через плечо.

— Великие умы и все такое.

— Как ты думаешь, что мне следует делать? — Спрашиваю я.

— Я думаю, ты должна делать то, что помогает тебе чувствовать себя лучше. Ты всего несколько дней как дома, и нет смысла торопить события. Я уверена, что Рокси желает тебе добра, но она не знает, через что тебе пришлось пройти. Ты единственная, кто это знает.

— Значит, ты считаешь, что мне не стоит идти?

Мама встает из-за стола и, вернувшись к раковине, погружает руки в пену.

— Я этого не говорила.

— Ты думаешь, мне не следует этого делать?

— Мия, — она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. — Только ты можешь ответить на этот вопрос.

Таймер издаёт звуковой сигнал, и мама, вынув руки из воды, открывает дверцу духовки. С тех пор как я вернулась, она без устали готовит. Я думаю, что ей пора вернуться к работе. По дому разливается аромат свежеприготовленных круассанов.

— Ты голодна?

Я качаю головой, поднимаясь из-за стола.

— Пожалуй, я пойду.

Мама никак не реагирует. Она не выглядит шокированной или удивленной, не кивает в знак одобрения. Просто ставит противень с круассанами в духовку.

— Хочешь, я пойду с тобой? Ты споёшь? На самом деле я никогда не слышала, чтобы ты пела где-нибудь, кроме церкви.

Я качаю головой, чувствуя панику даже при мысли о пении. Именно это привлекло его внимание ко мне. Я думаю, что, если бы я сделала это снова, это снова привлекло бы его внимание.

— Рокси приведёт с собой своего брата и парня, которые будут моими личными телохранителями. Со мной всё будет в порядке, — успокаиваю я себя и ее. Но затем паника охватывает меня с новой силой, и я опускаюсь обратно в кресло. — Может быть, мне не стоит идти? В глубине души я чувствую, что просто напрашиваюсь на неприятности.

Мама резко поворачивается ко мне.

— Никогда не говори так, Мия Купер! — Восклицает она.

— Что не говорить?

— Что ты напрашиваешься на неприятности. Ты никогда не была ни в чем виновата, даже не думай об этом.

— Я не это имела в виду, я просто хотела сказать, что, возможно, мне стоит сосредоточиться на том, чтобы оставаться в безопасности какое-то время.

— Я думаю, тебе стоит перестать думать о том, что тебе следует и чего не следует делать, и просто делать то, что ты хочешь. — Она снова садится за стол и берёт мои руки в свои. — Тебе нужно столько времени, сколько потребуется, чтобы прийти в себя, но ты также не должна позволять страху управлять твоей жизнью. Тебе нужно делать что-то, потому что ты этого хочешь, Мия. Не потому, что этого хочет Рокси, и не потому, что ты боишься. Ты знаешь, я всегда поддержу твой выбор, но я хочу, чтобы он был твоим, Мия.

Я глотаю слёзы и панику и выдавливаю из себя неуверенную улыбку.

— Значит, на самом деле ты хочешь сказать, что считаешь, что мне следует идти.

Схватив кухонное полотенце, висящее у неё на плече, она с силой швыряет его мне в лицо.

— Иди. Оставайся. Мне всё равно, какой именно выбор ты сделаешь, главное, чтобы это был твой выбор, а не чей-то ещё.

— Точно. — Внезапно я чувствую прилив смелости, как будто часть маминой силы перешла ко мне. — Я собираюсь пойти.

Мама улыбается.

— Хорошо. Но убедись, что у тебя с собой телефон и что ты всё время будешь с Рокси или Реми, хорошо?

Поднявшись на ноги, я пересекаю комнату, чтобы поцеловать маму в лоб.

— Вот мама, которую я знаю и люблю.

Она смеётся и отталкивает меня, но, когда я снова смотрю на неё, в её глазах стоят слёзы.

— Ты в порядке?

Она с трудом выдавливает улыбку и кивает:

— Я в порядке. — Она пытается смахнуть слезы, но они катятся по ее лицу. — Пока тебя не было, я была в таком смятении, — шепчет она, и ее плечи начинают дрожать.

Не в силах больше сдерживаться, она сползает по стене и плачет.

— Прости меня, — произносит она сквозь рыдания. — Я старалась быть сильной ради тебя. Я прошла через все, что только можно было сравнить с тем, что пришлось пережить тебе, и я хотела быть твоей опорой. Ты знаешь, я единственный человек, на которого ты всегда можешь положиться, как в утешении, так и в силе. Но я так устала. Каждый раз, когда я забываюсь, пусть даже на мгновение, меня переполняет чувство вины. Как я могла допустить, чтобы это случилось с моим ребенком? Почему я не уберегла тебя?

Я присаживаюсь рядом с ней на корточки и обнимаю ее.

— Тебе не нужно быть сильной ради меня, мама. Ты просто должна быть рядом. И ты всегда была такой. Всегда. — Говорю я.

Мама улыбается сквозь слезы и пытается их стереть, но только размазывает тушь.

— Посмотри, как глупо я себя веду, — говорит она, обмахивая лицо веером. — Мне нужно взять себя в руки.

Я пожимаю плечами.

— На самом деле, приятно видеть, что кто-то ещё немного теряет самообладание.

Мама смеётся, и её слёзы исчезают. Она встаёт, протягивая руки, чтобы помочь мне подняться на ноги.

— Мы странные люди, — говорит она.

— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю я.

— Ну, мы продолжаем пытаться удерживаться за чувство вины. Я пыталась остановить тебя, но всё же, прямо здесь и сейчас, я чувствую вину за то, что не смогла защитить тебя. Это глупо. Единственные злодеи в этой истории — те, кто похитил тебя. — Она похлопывает меня по плечу, возвращаясь к подносу с круассанами. — Это они должны нести всю вину. Не мы. — Она поворачивается и смотрит на меня. — Проголодалась?

Я качаю головой, но мама не обращает на меня внимания. Она разрезает один из круассанов и достает из холодильника ветчину и сыр, чтобы начинить его.

— Ты слышала что-нибудь ещё от полиции?

Я снова качаю головой.

— Я бы сказала тебе, если бы что-то узнала.

— Кажется странным, что они не могут найти ничего, что могло бы пролить свет на это дело. Ты же дала им описание здания и даже опознала одного из мужчин. Казалось бы, это должно иметь значение.

— Марсель сказал мне… — мама резко поднимает голову. Возможно, для неё странно слышать, как их имена так легко слетают с моих губ. — Он сказал мне, что тот, кто заказал меня, был из богатой семьи. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что у них есть люди в полиции, которые следят за происходящим. Такие люди обычно держатся вместе. — На стол ставится тарелка с аккуратно разложенным посередине круассаном.

— Итак, ты приняла решение?

Я смотрю на свою маму, такую сильную, смелую и бесстрашную, и киваю головой с большей решимостью, чем чувствую.

— Я пойду с Рокси.

МИЯ

Когда Рокси стучит в дверь, я все еще нахожусь в своей спальне, пытаясь решить, что надеть. Раньше это никогда не было для меня проблемой. Я выбирала то, что мне нравилось, из нескольких платьев в своем гардеробе или из джинсов и топов. Но сейчас все выглядит так, будто каждое мое решение, это заявление.

Надеть красное платье, это не вариант. Все красное, что у меня есть, предназначено для благотворительного магазина. Я не хочу, чтобы этот цвет был рядом со мной. В каждом моем наряде есть что-то неправильное. Вырез слишком открытый. Брюки слишком узкие. Этот цвет привлекает слишком много внимания.

Меня беспокоит не только то, что он может быть где-то там и наблюдать за мной, но и то, кто меня увидит. Я замечала взгляды людей, когда выходила из дома. В них были жалость, шок, но в основном это были взгляды, полные подозрения: если то, что она утверждает, правда, то почему она не прячется в своем доме, заперев все двери, и не обеспечивает себе безопасность? Почему она так наряжается и привлекает к себе внимание? Почему она улыбается? Разве она не должна была всё ещё прятаться от страха под одеялами своей кровати?

В конце концов, я наугад хватаю одежду из груды и надеваю рубашку через голову. Не глядя в зеркало, я натягиваю джинсы и выхожу из комнаты, не оборачиваясь.

Рокси, Реми и Себастьян неловко стоят на кухне рядом с моими родителями. Отец стоит между двумя мужчинами, скрестив руки на груди, и не скрывает своего недовольства ими. Реми смотрит в пол, но, когда я вхожу, он нерешительно поднимает глаза и кивает в мою сторону.

Себастьян уверенно подходит ко мне, протягивая руку.

— Сожалею о твоей ситуации, — говорит он сухо, пытаясь улыбнуться и продемонстрировать свои идеально белые зубы.

Когда Рокси нас познакомила, я подумала, что он красивый. Потрясающе красивый. Но теперь меня не так легко обмануть красивым лицом. У Марселя тоже было красивое лицо.

Я позволяю ему пожать мне руку, а затем нервно смеюсь, как будто моя ситуация может показаться забавной. Рокси закатывает глаза и берет своего парня под руку, в то время как Реми выходит вперед и неловко встает рядом со мной. Папа прищуривает глаза, и Реми отступает на шаг.

— У тебя есть телефон? — Спрашивает папа, уводя меня от группы ожидающих.

— Да, пап, — я улыбаюсь, чтобы успокоить его. — И он полностью заряжен.

— А как насчет того спрея? Он у тебя в сумке?

Я киваю.

— И ты останешься с Рокси и мальчиками на всю ночь? Ты не ходишь никуда одна, даже в туалет?

Я поднимаю руку с притворной строгостью.

— Я торжественно клянусь не ходить в туалет в одиночку.

— И ты позвонишь мне, если тебе что-нибудь понадобится.

Я заключаю его в объятия и шепчу ему на ухо:

— Со мной все будет в порядке, папа. Мне будет полезно побыть на свободе. Хорошо, что я снова чувствую себя нормально.

Я отпускаю его руку и с большей уверенностью, чем чувствую, направляюсь к двери.

— Еще слишком рано, — слышу я, как мой отец бормочет моей матери.

Моя мать отвечает с натянутой улыбкой, которая скрывает тревожные морщинки между ее глазами.

— Это ее решение. — Она твердо кивает моему отцу, прежде чем вернуть мне сияющую улыбку. — Желаю чудесной ночи.

— Во сколько ты будешь дома? — Спрашивает папа, но мама шутливо шлепает его. — Убедись, что ты в безопасности! — кричит он, когда дверь закрывается.

— Не говори так! Ты намекаешь на то, что ее безопасность… — ее голос затихает, пока мы идем к машине.

Реми открывает передо мной заднюю дверцу с нерешительной улыбкой, и я забираюсь внутрь, делая глубокий вдох, чтобы успокоить нервы.

— Я позабочусь о тебе, — говорит он, садясь рядом со мной.

Я отодвигаюсь от него, стремясь создать дистанцию, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Моё тело покрывается мелкими капельками пота, и я то и дело натягиваю рубашку, позволяя прохладному материалу обдувать моё лицо. Рука Реми скользит по сиденью и ложится мне на колено, и я отдергиваю её, поражённая прикосновением, хотя и осознаю, как это произошло.

— Извини, — говорит он. — Я не хотел тебя обидеть. — Его тон становится слегка раздражённым, и он отодвигается ближе к двери со своей стороны, поворачиваясь, чтобы выглянуть в окно.

— Дело не в тебе, — отвечаю я. — Я просто… — Но не заканчиваю фразу, потому что он всё равно не смотрит на меня.

Когда мы въезжаем на парковку, я замечаю в окнах бара, что он заполнен людьми. Нервно покусывая губу, я чувствую, как мои ноги начинают дрожать. Сделав глубокий вдох, я открываю дверь и выхожу с улыбкой на лице. Рокси берёт меня под руку и тянет к выходу.

— У тебя всё получится, — говорит она, когда музыка начинает играть громче. Однако мои дрожащие внутренности не согласны с ней. — У нас будет прекрасная ночь.

Музыка звучит громко, а тусклое освещение затрудняет видимость. В баре больше людей, чем я когда-либо видела, и на меня смотрит множество незнакомых лиц. Я убеждаю себя, что мне просто кажется, будто я ловлю на себе подозрительные взгляды и поднятые брови. Каждый раз, когда кто-то наклоняется ближе, чтобы заговорить с соседом, я убеждаю себя, что это не обо мне.

— Чего ты хочешь? — Кричит Реми мне в ухо, и я инстинктивно отшатываюсь. Он закатывает глаза и показывает рукой на напитки. — Чего ты хочешь? — Повторяет он, перекрикивая музыку.

Я качаю головой, затем передумываю и кричу ему в ответ:

— Воды.

Он показывает мне большой палец вверх, прежде чем пробираться сквозь толпу.

— Откуда взялись все эти люди? — Восклицаю я, обращаясь к Рокси. Она стоит рядом с Себастьяном, обняв его за талию, в то время как он с явным неудовольствием оглядывает комнату. Он — типичный городской житель, богатый мальчик, которому неинтересна жизнь пригорода.

— Твое исчезновение, можно сказать, улучшило репутацию этого места, — отвечает она.

— Неужели? — Удивляюсь я. Я бы предположила, что чье-то похищение, наоборот, отпугнет людей от посещения этого места, а не привлечет их так много, что здесь становится трудно дышать.

Она кивает.

— Какой-то репортер сделал репортаж, и вот, бум! — Она изображает руками взрыв. — Внезапно это место стало самым подходящим! Мне даже кажется, что я… — ее голос заглушает группа, которая выходит на небольшую сцену и начинает играть в микрофон, аккомпанируя себе на электрогитаре.

— Что? — Спрашиваю я, наклоняясь ближе, чтобы лучше слышать Рокси.

— По-моему, я даже заметила репортера у твоего дома, когда он пытался заглянуть в окна!

Меня охватывает дрожь при мысли о том, что за мной следят.

Реми возвращается через толпу, держа над головой четыре стакана. Он протягивает один из них мне, и я делаю глоток, снова содрогаясь, когда вкус водки и лимонада проникает в мое горло.

— Я попросила воды, — говорю я.

— Что? — Спрашивает он, постукивая себя по уху и показывая, чтобы я наклонилась ближе.

— Я попросила воды, — повторяю я, сглатывая ком паники, который начинает пульсировать у меня в животе.

— Я не думал, что ты действительно это имеешь в виду, — его слова обжигают мне ухо, и я зажмуриваюсь.

— Зачем мне это говорить, если бы я имела в виду не это? — Спрашиваю я.

— Что? — Кричит он в ответ.

— Почему бы мне… — На его лице читается лишь замешательство, поэтому я опускаю свой бокал и осторожно делаю глоток.

Я не отхожу далеко от Рокси, пока она, не переставая, поглощает напитки. В конце концов, она увлекает меня на танцпол, и в моей руке нагревается стакан с водкой. Парни остаются в углу, который мы заняли, наблюдая за нами издалека. Реми с опаской озирается по сторонам, а Себастьян смотрит на нас так, будто мы совершаем нечто предосудительное.

— Ты в порядке? — кричит Рокси.

Я пытаюсь улыбнуться или сделать гримасу, словно пожимаю плечами в ответ. Нет смысла рассказывать ей, что каждый раз, когда на меня натыкается незнакомец, моё сердце начинает бешено биться. Или что каждый раз, когда я ловлю взгляд мужчины, наблюдающего за мной из толпы, меня охватывает неприятное чувство. Даже взгляд парня Рокси, направленный на нас, вызывает у меня беспокойство. Мне бы хотелось, чтобы он улыбнулся или сделал что-то в этом роде. У него невероятно привлекательное лицо, которое так и говорит о том, что он наслаждается жизнью.

Группа замолкает, когда песня подходит к концу, и вокалист во время выступления говорит в микрофон:

— Мы просто сделаем небольшой перерыв, — объявляет он. Затем он ловит мой взгляд и машет рукой в знак того, что узнает меня. — Но я только что заметил в толпе кое-кого, кто уже несколько раз украшал эту сцену, так что, возможно, если мы будем подбадривать ее достаточно громко, она согласится спеть снова. Что скажешь?

Толпа взрывается бурными аплодисментами, но не потому, что они знают, кто я такая, а потому, что человек за микрофоном говорит им об этом. Он стоит там и подбадривает меня своими словами в микрофон, в то время как меня охватывает страх.

Я начинаю качать головой. Моё сердце бешено колотится, а ноги дрожат, когда люди вокруг начинают подталкивать меня к сцене. Я тянусь назад, пытаясь ухватиться за любую часть тела Рокси, за которую только могу, но она только улыбается и одними губами говорит, что всё будет хорошо. Конечно, она не знает того, что знаю я. Она не знает, что он называл меня своей певчей птичкой.

Толпа несёт, толкает и запихивает меня на сцену, и я вглядываюсь в темноту, ослеплённая светом прожектора, который падает на небольшую приподнятую платформу, называемую сценой.

Интересно, видят ли они мой страх, ощущают ли его на вкус или обоняние, как я? Интересно, волнует ли их это?

— Ты в порядке, милая? — Спрашивает меня солист группы. Я знаю его имя, я слышала его много раз, но сейчас оно ускользает от меня, пока я стою неподвижно. — Тебе нужен бэк-трек или что-то в этом роде?

Я не уверена, что отвечаю. Всё, что я знаю, это то, что он уходит, оставляя меня одну на сцене, слишком напуганную, слишком оцепеневшую, чтобы пошевелиться. Я пытаюсь разглядеть толпу в поисках тех глаз, которые смотрели на меня несколько недель назад, но меня встречает лишь ослепительный свет. Наконец, когда мои глаза немного адаптируются, я замечаю Рокси, пробирающуюся сквозь толпу. Она толкается, но никто этого не замечает, так как все собираются ближе к сцене, что-то напевая.

Затем кто-то кричит, чтобы они замолчали, и зал меняется. Кричалки превращаются в приглушенный шепот. Суета и толкотня в толпе стихают. Все взгляды обращаются ко мне. Кто-то прочищает горло. Другой человек издает одобрительный возглас. В тишине кто-то выкрикивает мое имя.

Закрыв глаза, я пытаюсь отгородиться от всего этого. На мгновение мне страстно хочется вернуться в стены камеры, к надежной безопасности Райкера, а не к неизвестным опасностям этого маленького городка.

Мой голос тихий и дрожащий, когда я начинаю петь. Я держу глаза закрытыми, думая о Райкере, пока слова песни «Iris» группы «the Goo Goo Dolls» слетают с моих губ.

Мир исчезает, и я снова оказываюсь в объятиях Райкера. Я ощущаю прикосновение его губ к моей макушке, и слезы разрывают мне горло. Из меня вырываются слова, когда я понимаю, что никогда больше не испытаю ничего подобного. Он никогда не обнимет меня, и я никогда не удивлюсь мягкости его губ.

И тут я не могу сдержать эмоций: мелодия перерастает в рыдания, я спрыгиваю со сцены и пробираюсь сквозь толпу, крича на тех, кто не хочет уступать мне дорогу. Стены словно смыкаются вокруг меня. Огни кажутся слишком яркими и почему-то слишком громкими, словно их жужжание перекрывает шепот толпы. Я натыкаюсь на кого-то, и ужас охватывает меня, когда я смотрю в глаза, которые, как я уверена, принадлежат моему заказчику.

— Нет, — выдыхаю я, когда чьи-то руки хватают меня за плечи и удерживают на месте.

— Кому ты пела? — Спрашивает голос.

Я продолжаю трясти головой, мои глаза закрыты, словно на них повязка, и я пытаюсь вырваться из хватки на моих плечах.

— Мия! — Кричит кто-то. — Мия, ты в порядке? — Руки исчезают. — Она не хочет со мной разговаривать, — продолжает голос.

— Я держу ее, — произносит Рокси, обнимая меня, и я, всхлипывая от облегчения, прижимаюсь к ней. — Это был всего лишь Себастьян, — говорит она. — Ты в порядке. С тобой всё хорошо. Затем она поворачивается, чтобы поговорить с кем-то ещё. — Тебе не следовало так хватать её! Нам нужно выйти на улицу. Ей нужно подышать свежим воздухом.

Как только она произносит эти слова, я осознаю, что продолжаю издавать панические всхлипы. Я понимаю, что они выходят из-под контроля, но не могу остановиться. Я не могу контролировать волны замешательства или страх, который пронзает моё сердце. Реми и Себастьян начинают переговариваться, пока Рокси выводит меня на улицу, крепко обнимая всё это время.

Только когда я стою и смотрю на звёзды, моё дыхание успокаивается, а тело перестаёт дрожать.

— Это была глупая идея. Прости, Мия. Я не знала, я не подумала… — Она нежно приглаживает мои волосы, проводя рукой по голове, как это делала бы моя мама. — Прости, — повторяет она.

— Ты кого-то увидела? — Спрашивает Реми, и я впервые замечаю на его лице искреннее беспокойство. От охватившей меня паники я чувствую себя глупо.

— Нет. Ничего особенного. Я просто…

— Тсс, — говорит Рокси. — Всё в порядке. Это моя вина. Я надавила слишком сильно и слишком рано. Не знаю, о чём я думала.

Глубоко вздохнув, я опускаюсь на гравий, не обращая внимания на мелкие камешки, впивающиеся в мою кожу.

— Все видели, — слова застревают у меня в горле. — Все будут говорить…

— Пусть говорят, — Рокси протягивает ко мне руки, призывая подняться на ноги. — Кого они волнуют? Если им есть что сказать, они могут сказать это мне. Это моя вина. Мне не следовало даже предлагать это.

У меня вырывается тихий смешок, и это гораздо приятнее, чем страх и паника.

— Это я сказала «да». Ты не заставляла меня, Рокси. — Я позволяю ей поднять меня на ноги, а затем вытираю пыль с моей задницы. — Думаю, мне лучше пойти домой. Вы, ребята, оставайтесь здесь. Развлекайтесь. Я вызову такси.

— Нет, — возражает Себастьян. — Мы отвезем тебя.

Они почти несут меня к машине. Я забираюсь внутрь и прислоняюсь головой к прохладному стеклу, невольно поднимая глаза к звездам, рассыпавшимся по небу, задаваясь вопросом, станет ли моя жизнь когда-нибудь прежней.

ЗАКАЗЧИК

Она поет для меня, словно искушая, и умоляет прийти и забрать ее с собой. В словах песни звучит призыв, рассказывающий о ее стремлении быть со мной. Однако, несмотря на ее мольбы и мое желание забрать ее со сцены, я остаюсь на своем месте, не обращая внимания на окружающих и не замечая ничего, кроме нее.

Для этого случая она выбрала простую одежду. Черный топ, отражая свет, придает ей сияние, а джинсы обтягивают фигуру, заставляя меня представлять, каково было бы снять их с нее.

Ее голос изменился с тех пор, как я слышал его в последний раз. В нем появились нотки боли и искренности, которых не было раньше. И это благодаря мне. Она должна стоять на коленях и благодарить меня за этот дар — за дар ее голоса и свободу.

Но теперь это ненадолго.

У меня есть свои планы.

Я был терпеливым человеком, но недели ожидания оказались напрасными, она ускользнула от меня. Однако я не теряю надежды и верю, что скоро смогу её вернуть. Эта цель оправдывает все мои страдания и разочарования, весь гнев и ярость, которые я испытывал в течение этого времени.

От одной только мысли об этом у меня перехватывает дыхание. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, закрываю глаза и погружаюсь в звуки её голоса. Я представляю, как пробираюсь к ней сквозь толпу, которая пытается защитить её от моих притязаний. Я наношу удар за ударом, и люди падают вокруг меня, словно мухи, пока я не достигаю её и не уношу со сцены. Она с готовностью подходит ко мне, зная, кто я, страстно желая оказаться в моих объятиях. Даже её светловолосые телохранители не могут меня остановить. Как прекрасный принц, я несу её из бара к машине. Никто не пытается меня остановить. Все они боятся меня и прячутся в тени, как бесполезные создания, какими они и являются.

Руки моей певчей птички обвились бы вокруг моей шеи. От любого другого прикосновения я бы отшатнулся, но не от неё. Только не от моей любимой певчей птички.

Мы вернулись бы домой, и она умоляла бы меня взять её, погрузиться в неё, пока она не начинала кричать от экстаза и боли. Но я отказывал бы ей, предпочитая вместо этого связывать её и исследовать её тело, проглатывая ее мольбы, которые срывались бы с её губ, когда мои прикосновения становились болезненными.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, думая об этом. Мне нужно изменить позу, чтобы моё возбуждение не было замечено. Но я не могу остановить свои мысли, они зашли слишком далеко. Я позволяю себе эту слабость, даже несмотря на то, что мне приходится рисковать своими силами, чтобы не овладеть ею. Я так долго был сильным. Было бы жаль разрушить всё это сейчас.

Поэтому я делаю глубокий вдох и прогоняю эти мысли из головы, наполняя пульсацию своей крови обещанием, что скоро она будет моей. Ожидание того стоит. Моё терпение будет вознаграждено.

Теплые пальцы переплетаются с моими и крепко сжимают их. Это прикосновение раздражает меня, вызывая болезненный трепет в груди. Я хочу сжать их в ответ, так сильно, чтобы она почувствовала боль. Я могу представить, как она молит о пощаде, а боль сковывает её движения, заставляя упасть передо мной на колени. Я бы перешагнул через неё, как через что-то незначительное, и побежал бы к своей певчей птичке.

Но я не должен отвлекаться. Я слишком долго ждал, чтобы сбросить маску сейчас.

Голос моей певчей птички срывается, ломается и дрожит, пока рыдания не вырываются из её тела. Она спрыгивает со сцены, проталкиваясь сквозь толпу. Она так близко от меня, прямо передо мной. Желание обнять её настолько сильно, что моё тело дрожит от невозможности заключить её в свои объятия.

Но я буду ждать. Я буду терпелив, даже если это причиняет мне адскую боль.

Потому что скоро моя певчая птичка будет моей.

И всё остальное не имеет значения.

МИЯ

Мне часто снится один и тот же сон. В нём я оказываюсь в тёмной комнате, охваченная паникой, которая пронизывает моё тело, покалывая кожу и замораживая кровь. Я скована цепями, подвешена и балансирую на цыпочках, окружённая кромешной тьмой. И вдруг я слышу тихий звук — шепот.

Внезапно вспыхивает свет, ослепляя меня. Я закрываю глаза от его яркости, не в силах видеть ничего, кроме красных пятен, сменяющихся белыми вспышками. И тут я замечаю его, лежащего на полу, а вокруг него растекается лужа крови, исходящая из рукоятки ножа, торчащего из его плеча.

— Райкер? — Произношу я, и тёмные глаза устремляются на меня. Он качает головой, прикладывая палец ко рту. — Тсс, — шепчет он.

— Райкер! — Кричу я, натягивая цепи на запястьях и извиваясь всем телом, пытаясь вырваться и добраться до него.

— Тсс, — повторяет он. — Не говори ни слова.

Его лицо искажается, превращаясь в другое, с более тёмными волосами и бледной кожей. Марсель. Он поднимается с земли, ножа в его руке уже нет, но кровь всё ещё стекает по его обнажённому телу.

Я отрицательно качаю головой и говорю:

— Нет, не подходи ко мне. — Однако, несмотря на все мои усилия, я не могу найти ни одного места, чтобы спрятаться или убежать, когда он приближается ко мне с коварной улыбкой на лице.

— Не говори ни слова. — Он начинает смеяться. — Не говори ни слова. — Теперь он ближе, уже может протянуть руку и коснуться меня. — Не говори ни слова. — Его палец нежно гладит мою руку. — Не говори ни слова. — Его лицо так близко, его губы всего в нескольких сантиметрах от моих, изогнутые в усмешке.

Я кричу. И тут же просыпаюсь. Уже три недели я нахожусь дома, в безопасности, но каждую ночь меня будит этот кошмар. Сегодняшний вечер не стал исключением.

Мои крики оглушают, но проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что они вырываются из моего горла. Слезы сменяют крики. Мама вбегает в мою комнату, ее волосы растрепаны, а в глазах тревога.

— Мия, — она протягивает руку и убирает волосы с моего лба. — Мия, все хорошо. Ты в безопасности. Ты в безопасности.

Мне требуется некоторое время, чтобы понять, где я нахожусь. Я дома, в безопасности, в своей постели. Свет из коридора проникает через щель в приоткрытой двери. Я люблю, когда она открыта, потому что мне нужен свет. Мне нужно видеть, чтобы знать, что я в безопасности.

— Ш-ш-ш, — говорит она, и её слова возвращают меня в мой ночной кошмар. — Ш-ш-ш, всё хорошо, всё хорошо.

Натягивая одеяло, она забирается ко мне в постель и крепко обнимает меня, пока мои слезы не утихают. Я думала, что, как только я освобожусь, мои кошмары исчезнут. Но вместо этого я оказалась в плену неизвестности, в состоянии нервного ужаса, потому что он всё ещё где-то там.

И я до сих пор не знаю, кто он такой.

Три недели могут показаться вечностью или пролететь незаметно. Я отсутствовала почти столько же времени, сколько провела дома. Однажды мои родители взяли меня с собой в семейный отпуск на Золотой берег Австралии, где мы провели две недели. Отпуск пролетел так быстро, что даже сравнивать его с тем временем, которое я провела в плену, кажется странным. За это время я пережила целую жизнь эмоций, которые превратили повседневную жизнь в нечто запутанное и пугающее.

Но несмотря на мои ночные кошмары, мне становилось лучше. Хотя моя попытка вернуться в бар, откуда меня похитили, закончилась неудачей, я всё же отважилась выйти на улицу. Я сходила в кафе с Рокси, направилась в библиотеку за книгами, чтобы занять свои мысли, а на следующей неделе даже сказала, что хочу вернуться в пекарню.

Пришло время вернуться к тому, что было раньше. К жизни до того, как меня заказал незнакомец, до того, как Марсель меня избил, и до Райкера.

Хотя сейчас только 6 утра, мама и папа уже несколько часов как ушли в пекарню, когда я встала с постели. Порывшись в ящиках, я нахожу свой купальник и засовываю его в сумку вместе с полотенцем. Раньше я находила утешение в тишине воды и полна решимости вернуть это ощущение.

Солнце поднимается над крышами домов моего района, пока я иду по пешеходной дорожке. Мои глаза внимательно осматривают окрестности, вздрагивая при каждом странном шуме или вспышке движения. Мне приходится напоминать себе, что я в безопасности, но я держу в руках сотовый телефон на случай, если понадобится позвать на помощь. На всякий случай.

В это время дня на улице не так много людей, но впереди я замечаю своих соседей, которые выгуливают собаку. Между ними идет их маленькая дочка Либби, оживленно с ними разговаривая. Ее глаза округляются, когда она замечает меня, и она, оставив родителей, бежит ко мне с широко раскинутыми руками.

— Мия! — Восклицает она, и я наклоняюсь, чтобы она могла меня обнять. — Где ты была? Я не видела тебя целую вечность! — Говорит она, растягивая слово «вечность», явно преувеличивая.

Я крепко обнимаю ее, наслаждаясь ощущением ее невинности в моих руках. Раньше я заботилась о ней каждую пятницу после школы, пока ее родители были на работе. Я учила ее играть на фортепиано. Ну, я смотрела обучающие программы и старалась передать ей свои знания. Пока что мы не продвинулись дальше колыбельных, но нам было очень весело учиться вместе. Когда я снова вижу ее, мне становится больно от того, как быстро пролетели те дни.

— Либби, я скучала по тебе! — Я отстраняюсь и держу её на расстоянии вытянутой руки, чтобы рассмотреть её платье. Либби обожает красивые платья, и мой долг — оценить их по достоинству. — Прекрасное платье! — Говорю я, серьёзно кивая. — Очень, очень красиво!

Я прищуриваюсь, разглядывая рисунок на синей ткани, и замечаю маленьких птичек, окружённых музыкальными нотами. Сглатывая комок паники в горле, я заставляю себя улыбнуться шире.

— Как у тебя дела с игрой на пианино? Есть успехи? — Спрашиваю я.

Она скрещивает руки на груди.

— Нет, — отвечает она с ноткой ворчания. — Потому что тебя здесь не было, чтобы учить меня.

Я смеюсь над её дерзостью, когда к нам подходят её родители. Они улыбаются, но их улыбки натянуты. Мать Либби протягивает руку, приглашая Либби взять её.

— Мия, рада тебя видеть! — Она притягивает Либби к себе, почти заслоняя её от меня. — Я надеюсь, что ты… — Её губы вытягиваются в тонкую линию, и она улыбается ещё шире. — Я надеюсь, у тебя всё хорошо. Я надеюсь, с тобой всё в порядке.

Собака пытается подбежать ко мне, но отец Либби крепко держит поводок, заставляя её успокоиться.

— Куда ты идёшь? — Спрашивает Либби.

— Собираюсь поплавать в бассейне.

— Можно мне пойти с тобой?

Я оглядываюсь на её родителей.

— Конечно, если твои родители не против.

Мне было бы полезно побыть в компании, чтобы не отвлекаться на посторонние мысли. С Либби, которая постоянно следовала бы за мной, я бы не смогла заниматься спортом так много, но идея просто поплавать и повеселиться в воде привлекала меня.

— Мия выглядит так, будто она занята, — замечает её мать, её пальцы на руке Либби побелели от напряжения. — Может быть, в другой раз.

— О, я не возражаю, — говорю я, но они, не обращая на меня внимания, продолжают свой путь. Мне кажется немного странным, что в прошлом, когда я предлагала маме Либби присмотреть за ней, она никогда не отказывалась. Либби может быть не самой послушной девочкой, но в данный момент она — именно то, что мне нужно. Идеальное отвлечение.

— Нет, нет, всё в порядке, — отвечает отец Либби с виноватой улыбкой, дергая поводок собаки.

— Хотите, я снова начну присматривать за ней по пятницам? Сейчас я чувствую себя гораздо лучше, — предлагаю я.

— Спасибо, — говорит мать Либби, продолжая идти вперёд. — Но мы приняли другие меры, пока тебя не было дома.

Пока меня не было дома. Я понимаю, что она просто пытается избежать ненужных вопросов со стороны дочери, но что-то изменилось. Она не хочет, чтобы я была рядом с Либби. Несмотря на то, что я была похищена и находилась в плену, для неё я всё ещё представляю некоторую опасность.

Либби, всё ещё держась за руку матери, обернулась и помахала мне. Я ответила ей тем же, скрывая свою печаль за улыбкой. С каждым их шагом моя новая решимость вернуться к нормальной жизни угасала. Жизнь больше никогда не будет прежней для меня или для тех, кто меня окружает. То, через что я прошла, навсегда оставило на мне шрамы, даже если их не видно снаружи.

Остаток пути до бассейна я преодолела быстрым шагом, не переставая думать о невинной улыбке Либби. Мне было трудно не испытывать горечи по отношению к её родителям, но в какой-то мере я могла их понять. Они знали, что со мной произошло. Я думаю, они смотрели на меня и представляли, что однажды это может произойти с их собственной дочерью. Я бы тоже хотела держать её как можно дальше от себя.

Добравшись до бассейна и переодевшись в купальник, я встаю у кромки воды и делаю глубокий вдох. Подняв руки над головой и встав на носочки, я отталкиваюсь от бортика и погружаюсь в спокойную воду.

Я плыву так долго, как только могу, задерживая дыхание, яростно ударяя заостренными пальцами по воде перед собой. Я продолжаю идти, пока мои легкие не начинают гореть и требовать воздуха. Тогда я брыкаюсь быстрее, пока мои пальцы не нащупывают бетон, и я не достигаю другой стороны. Только тогда я позволяю себе подняться на поверхность и глотнуть воздуха.

Это восхитительное чувство!

Оглядев бассейн, я замечаю, что кто-то идет к воде с другой стороны. Это мужчина из бассейна. Он машет мне, когда видит меня, и стук моего сердца громко отдается у меня в ушах. Я быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы не одни, и замечаю спасателя, который сидит на высоком стуле и смотрит в свой телефон. По крайней мере, он услышит мой крик.

Вместо того чтобы прыгнуть в бассейн, он обходит его по краю и направляется ко мне.

— Ты вернулась, — говорит он, улыбаясь от уха до уха.

— Я вернулась, — повторяю я и неловко смеюсь, притворяясь, что мое поверхностное дыхание вызвано только напряжением.

Надвинув защитные очки на лоб, он садится на край бассейна.

— Я читал о тебе в газетах. Ты в порядке?

Впервые кто-то, кроме моей семьи, Рокси и полиции, обращается ко мне напрямую. Он не уклоняется от темы, не уходит в противоположном направлении.

— Да, — отвечаю я, на самом деле не желая это обсуждать. — Я в порядке. — Я натягиваю улыбку, надеясь, что это убедит его, что это не ложь, хотя это и так.

Он с громким шлепком прыгает в воду, и я неосознанно отодвигаюсь от него. Он сплевывает в свои защитные очки, втирая слюну в линзы, прежде чем смыть ее водой.

Без лишних слов он отталкивается от стены и начинает плавать. Во мне поднимается волна радости. Возможно, всё вернётся на свои места.

МИЯ

После заплыва я чувствую себя прекрасно. Мои мышцы расслаблены, а лёгкие наполнены свежим воздухом. В этот момент я ни разу не подумала о том, кто меня ждёт дома, или о Райкере.

По дороге домой я начинаю напевать, и вскоре это лёгкое мурлыканье превращается в тихое пение. Солнце, поднявшееся уже довольно высоко, согревает мою кожу, словно вливая в меня счастье. Когда я прохожу мимо небольшого парка, до меня доносится громкое чириканье птиц и смех играющих детей. Проходя мимо куста, я замечаю, как оттуда выскакивает собака, высунув язык и почти улыбаясь, убегая от своего расстроенного хозяина.

Но я не подпрыгиваю и даже не вздрагиваю. Солнце продолжает светить, мир не темнеет. Я в порядке. Может быть, не совсем, но я достигаю своей цели.

Однако, как только я сворачиваю на улицу, ведущую к моему дому, к моему пению присоединяется ритм. Шаги эхом отдаются от бетона позади меня… И вот я возвращаюсь к началу своего пути, мое сердце начинает биться быстрее, когда я представляю, что человек, идущий позади меня, может быть тем, кого я так боюсь. Моим преследователем. Часть меня все еще ожидает его появления, как будто я всегда жду этого. Но я говорю себе, что со мной все в порядке. Потому что так и есть. Ни одна рука не тянется, чтобы схватить меня. Вероятно, это просто человек, который вышел на утреннюю прогулку и не знает, какие чувства его шаги вызывают во мне.

Тем не менее, я достаю свой телефон из кармана и сжимаю его в руках, напоминая себе, что всего лишь один телефонный звонок может вернуть мне безопасность и уверенность. Я запрограммировала свой телефон так, чтобы одним нажатием кнопки можно было вызвать номера матери, отца, Рокси и полиции. Но несмотря на мои уверения, сердце продолжает бешено колотиться в груди, и я ускоряю шаг. Паника охватывает меня, когда шаги позади меня тоже становятся быстрее. Я оглядываюсь назад, в основном чтобы убедиться, что мне не показалось, и именно тогда я его вижу.

Мужчина из бара. Тот, с голодными глазами. Он садистски улыбается мне и бросается бежать.

Я тоже бросаюсь вперёд, закидывая сумку за спину, и начинаю бежать. Роясь в кармане, я достаю телефон, мои пальцы дрожат, когда я пытаюсь нажать на кнопку. Он звонит и звонит, а я молча молюсь, чтобы моя мама ответила. Звук усиливает панику внутри меня, но прежде, чем кто-либо успевает ответить, я спотыкаюсь, и телефон падает на землю, ускользая из моей досягаемости, а экран разбивается вдребезги.

Меня охватывает ужас, и я отбрасываю сумку в сторону, когда, спотыкаясь, поднимаюсь на ноги, снимая с себя всю ношу, чтобы бежать быстрее. Мой дом всё ещё далеко, но дом Рокси ближе, поэтому я сворачиваю на её улицу, не обращая внимания на то, что слёзы текут по моему лицу и застилают зрение.

Мой преследователь играет со мной, то ускоряя, то замедляя шаг, чтобы соответствовать моему, постепенно настигая меня. Моё сердце бешено колотится. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя двигаться вперёд, моля о безопасности.

Я снова оглядываюсь, потому что какая-то часть меня чувствует, что всё это нереально, что я застряла в одном из своих ночных кошмаров. Но он всё ещё здесь, с садистской улыбкой на лице, даже когда бежит за мной.

Мой взгляд назад стоит мне дорого: я спотыкаюсь и с силой ударяюсь руками о землю, но мне удаётся снова подняться и побежать к дому Рокси. Я вижу его вдалеке. Безопасность. Всё, что мне нужно, это добраться туда, успеть схватить запасной ключ, вставить его в замок и захлопнуть за собой дверь. Оказавшись внутри, я смогу спрятаться и вызвать полицию. От этой мысли мои ноги ускоряются, а шаги становятся шире. Но его шаги продолжают греметь у меня за спиной.

С подъездной дорожки Рокси выезжает машина, и моё сердце замирает, когда я думаю, что это она. Однако это не та элегантная синяя машина, которая была припаркована возле моего дома. Но когда водитель замечает меня, он сворачивает на обочину, открывает дверь и выпрыгивает из машины ещё до того, как она полностью останавливается. Машина продолжает катиться вперёд и врезается в бордюр, а парень Рокси проносится мимо меня прямо к мужчине, который меня преследует. На лице мужчины появляется выражение презрения, он резко разворачивается и мчится в другую сторону, когда понимает, что мы больше не одни. Я смотрю, как они сворачивают за угол, а Себастьян бежит за моим преследователем так, словно от этого зависит его жизнь. А я просто стою на тропинке, застыв от ужаса и облегчения, чувствуя тошноту.

Он здесь.

Он наблюдал за мной всё это время, ожидая, пока я останусь одна.

Я не могу отвести взгляд от того места, где они исчезли, пока Себастьян не появляется снова, его грудь тяжело вздымается от напряжения. Встретившись со мной взглядом, он качает головой. Я оседаю на землю, чувствуя, как из меня вытекает вся жизнь. Себастьян подбегает ко мне, наклоняется, чтобы обнять, но, заметив, как я съежилась и дрожу, просто опускается на колени рядом со мной.

— Все в порядке, Мия, — говорит он, сохраняя безопасное расстояние между нами. — Он уже ушел. Ты в безопасности.

Но я не чувствую себя в безопасности. Я никогда не буду в безопасности, пока он наблюдает за мной и ждет. Себастьян, шаркая, подходит ко мне и неуверенно протягивает руку, чтобы положить ее мне на плечо.

— Пойдем, — говорит он. — Мы не можем здесь оставаться.

Только тогда я понимаю, что стою, съежившись, посреди дороги. Взяв Себастьяна за руку, я позволяю ему помочь мне подняться на ноги, хотя меня все еще трясет, и я дышу прерывисто. Мне кажется, что я задыхаюсь, и как бы я ни старалась, я не могу сделать вдох.

Себастьян подводит меня к машине, открывает заднюю дверцу и усаживает на сиденье. Я вздрагиваю, когда он протягивает руку через меня, и он извиняется, показывая бутылку воды и протягивая её мне.

— Выпей. Это поможет тебе успокоиться. — Говорит он.

— Я не могу дышать, — запинаясь, произношу я.

— Знаю. Всё в порядке. Думаю, у тебя приступ паники. Просто посиди здесь, сосредоточься на глубоком дыхании, выпей воды, а я позвоню Рокси, — ответил он.

— И полиции, — тихо добавила я слабым голосом.

Он прислонился к машине и достал из кармана телефон. Пытаясь унять дрожь, я отвинтила крышку с бутылки и начала жадно пить, надеясь, что это поможет мне успокоиться, как сказал Себастьян. Вода была прохладной, и я пыталась сосредоточиться на ощущении, как она стекает по моему горлу, представляя, как она разливается по моему телу, как я успокаиваюсь, как замедляется биение моего сердца. Я закрыла глаза, но тут же снова открыла их, когда его улыбка всплыла в моих воспоминаниях.

Это было настоящее зло.

Моё сердце начинает биться чаще, и я вновь берусь за бутылку, не в силах остановиться, пока в ней не останется ни капли. Голос Себастьяна звучит тихо и сдержанно, когда он говорит с Рокси. Внезапно я ощущаю невероятную усталость. Я очень, очень устала. Измучена. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, он снова появляется передо мной, улыбается и называет меня своей милой певчей птичкой.

Себастьян обходит машину с другой стороны, открывает дверцу, забирается внутрь и садится рядом со мной.

— Они уже в пути, — говорит он. Его рука застывает в воздухе, как будто он хочет прикоснуться ко мне, утешить, но когда он видит возобновившийся ужас в моих глазах, он кладет ее себе на колено и придвигается ближе, чтобы я могла почувствовать уверенность в его присутствии без его прикосновений.

— Это был он? — Спрашивает он. — Тот, кто заказал тебя?

Почему-то, когда он произносит это вслух, это становится еще страшнее, еще реальнее, и я снова разражаюсь слезами. На этот раз он, не колеблясь, притягивает меня к себе, обхватывает мою голову своим подбородком и гладит по волосам, совсем как моя мама, совсем как Рокси. Может быть, он, в конце концов, не так уж и плох.

От повторяющихся движений его руки над моей головой у меня опускаются веки. Теперь, когда я в безопасности, я просто хочу исчезнуть, раствориться в воздухе и не думать больше ни о чем. Отправиться в это безопасное место забвения. Так хочется заснуть, но потом я думаю о Рокси, которая уже в пути, о полиции, которая снова захочет меня допросить, и я пытаюсь заставить себя снова открыть глаза.

Но я не могу.

Что-то давит на них. Что-то давит на все мое тело, делая мои конечности тяжелыми, и мне кажется, что они погружаются в обшивку автомобиля.

Себастьян гладит меня по волосам снова и снова.

— Тсс, — говорит он. — Тсс, все будет хорошо.

Мир тянет меня вниз, окружает со всех сторон. В моей груди снова вспыхивает паника. Рука Себастьяна больше не кажется успокаивающей. Она горячая и тяжелая, с примесью злобы, когда он проводит ею по моим волосам. Я пытаюсь отстраниться, но из моих уст вырывается только слабый стон.

— Тсс, — повторяет он. — Не говори ни слова.

СЕБАСТЬЯН

Движение автомобиля мягко покачивает её тело. Её голова лежит у меня на коленях, она расслабленно растянулась на заднем сиденье, её тело кажется таким мягким и податливым. На её губах появляется лёгкая улыбка, когда я убираю волосы с её лица. Даже в бессознательном состоянии она осознаёт, что принадлежит мне.

Моя певчая птичка наконец-то со мной.

Восторг, переполняющий меня, это изысканное волнение, подобного которому я никогда прежде не испытывал. Моя кровь бурлит и пульсирует, но она не наполнена электризующей яростью, как обычно. Я спокоен и удовлетворён, охваченный умиротворением в ожидании того, что должно произойти.

Мой план сработал превосходно. Всё оказалось до смешного легко. Кэмерон бросился от меня, как только мы встретились на дороге, и я заключил её в объятия. Лишь в последние мгновения она осознала, что происходит, и что наконец-то оказалась там, где ей самое место.

Её большие тёмные глаза, наполненные желанием, встретились с моими, и на долю секунды она осознала правду, прежде чем сдаться. В этот момент моё сердце наполнилось радостью. Я прижал её к себе, погладил по волосам и прошептал слова, которые, я знаю, она так хотела услышать:

— Не говори ни слова.

Её тело расслабилось, и она прижалась ко мне, охваченная смесью желания и отчаяния. И когда она погрузилась в это блаженное состояние, на её губах появилась улыбка. Улыбка, которая всё ещё сияет на её лице, даже сейчас, когда она лежит у меня на коленях.

Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с Кэмероном в зеркале заднего вида. Он кивает, словно признавая, что работа выполнена качественно, и вновь устремляет взгляд на дорогу.

Низко наклонившись, я впервые прикасаюсь губами к ее губам. Они такие мягкие и приятные на вкус, словно олицетворяют грех. Мой член напрягается, а тяжесть ее головы на моих коленях лишь усиливает желание.

Гравий хрустит под шинами машины, когда мы въезжаем на подъездную дорожку. Я приказываю Кэмерону быть осторожным, и он, подняв ее с моих колен, бережно перекидывает через плечо. Я иду впереди, пока он несет ее вверх по лестнице, и мы проходим по коридорам, которые ведут в комнату, приготовленную для нее. Даже во сне ее тело опускается на кровать с грацией.

— Уходи, — приказываю я Кэмерону, не отрывая глаз от своего приза.

Я так долго ждал этого момента. Я наблюдал за ней издалека и с близкого расстояния. Я сдерживал свои желания, пока ждал ее, но теперь ожидание подошло к концу.

Она моя.

Закрыв за Кэмероном дверь, я направляюсь к шкафу и распахиваю его. Среди разнообразия нарядов я выбираю кроваво-красное платье, которое нежно скользит под моими пальцами. Вдыхая его аромат, я ощущаю, как всё вокруг начинает пахнуть ею. Как будто сама комната и всё в ней уже знают, что принадлежат ей, что она создана для того, чтобы приносить мне радость.

Её безвольное тело с трудом поддаётся раздеванию, и как только она обнажается, мне приходится сдерживать желание провести руками по её безупречной коже. Она настолько совершенна, что любые синяки и раны, которые у неё были, кажутся лишь слабыми тенями на её теле. Я осторожно надеваю платье на неё, одновременно скрывая и подчёркивая её красоту, и бесшумно выхожу за дверь. Некоторое время она будет спать. Содержимое бутылки с водой обеспечивает этот эффект.

Теперь, когда она принадлежит мне, ожидание становится настоящим испытанием. Однако я готов проявить терпение, и даже начинаю находить в этом особое удовольствие, ведь это лишь усиливает напряжение и желание. Ожидание было для меня пыткой, но в то же время и утончённой формой наслаждения. Наблюдение за ней, близость и сдерживание своих желаний вызвали во мне бурю эмоций, о которых я и не подозревал.

Она даже не догадывалась, что мужчина, который заказал ее, был тем самым, кто находился рядом с её лучшей подругой. Рокси не имела для меня никакого значения. Она была ширмой, и лишь способом скоротать время и утолить мои желания, пока я ждал свою певчую птичку. Она использовала меня ради моего тела так же, как я использовал её. Рокси стонала для меня, произносила моё имя и кричала. Её страдания из-за меня были настолько трогательными, что это вызывало у меня чувство вины. Она и не подозревала, что я тоже страдал, но только из-за Мии. Я искусно носил свою маску.

Когда я впервые встретил Мию, она была просто тихой девочкой, которая всегда находилась рядом с Рокси. Она была красива, всегда привлекала внимание своей красотой, но её красота была скрыта и не выделялась ярко. При виде её моя кровь не закипала, но её голос воспламенял меня. Когда свет прожекторов окружал её ореолом, я осознал, что она нужна мне, чтобы успокоить внутреннего монстра.

Рокси ничего не подозревала. Её было легко обмануть: улыбка, подмигивание, безжалостный секс, от которого она всегда ждала большего. Она думала, что удовлетворяет меня, что её достаточно. Глупая девчонка. Она никогда не смогла бы удовлетворить меня, она просто была глупой использованной подружкой Себастьяна Джуниора Аттертона.

В моей голове стучит кровь. Я чувствую себя как расплавленная лава, которая бурлит и готова вырваться наружу. Но я должен быть терпеливым. Я буду терпеливым. Я хочу, чтобы она открыла глаза и осознала, что я — её Бог.

Это лишь вопрос времени.

Скоро она проснётся и поймёт, что всегда была моей.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…