Балканский полуостров — перекресток цивилизаций и мост между Западом и Востоком, Европой и Азией. На протяжении веков здесь пересекались культурные пути различных народов, а их традиции и мифы сливались воедино, создавая поистине удивительный и неповторимый мир.
Красавицы-вилы танцуют в глухих лесах, краснолицый вампир с душой-мотыльком крадется к дому собственной вдовы, дух замурованной верной жены вечно сторожит крепость, молодой бог приносит весну, а его темный двойник с наступлением холодов разрешает волкам лютовать… Головокружительные Балканы, суровый край древних мифов, легенд и волшебства, ждут вас, чтобы открыть свои тайны.
1.0
Осояну, Наталия
Балканские мифы. От Волчьего пастыря и Златорога до Змея-Деспота и рыбы-миродержца / Наталия Осояну. — Москва: МИФ, 2025. — (Мифы от и до).
ISBN 978-5-00250-010-9
© Наталия Осояну, 2025
© Оформление. ООО «МИФ», 2025
Признаюсь честно, я долго подыскивала подходящую метафору, которая выражала бы в понятной образной форме главную особенность работы над этой книгой по сравнению с предыдущими двумя. Они в целом очень разные, хотя все посвящены мифологии. «Румынские мифы» родились из давнего интереса к сказкам про Фэт-Фрумоса, «Мифы воды» — из не менее давнего увлечения всем, что связано с морем, и из работы над фэнтези-трилогией «Дети Великого Шторма», в которой авторская мифология — один из ключевых элементов замысла. Откуда же взялись Балканы, спросит читатель? И в самом деле, откуда?..
Возможно, все дело в том, что я впервые попала туда в 2000 году, и этот край, полный красоты и скорби, покорил меня с первого взгляда. Потом я не раз возвращалась (хотя не видела и десятой доли того, на что стоит посмотреть), запоминая образы и фрагменты живой истории, которая на Балканах всюду прорывается сквозь современность: римские виадуки, мозаики и амфитеатры, венецианские крепости, соборы, пиратские гавани, пестрая мешанина языков на рынках… Увиденное и услышанное вспоминалось, когда я писала о древних поселениях, исторических событиях, ярких личностях и прочих вещах, важных в контексте мифологии.
Еще один творческий импульс возник благодаря «Румынским мифам»: румынские авторы редко ссылаются на коллег из славянского пространства, но было трудно не заметить, например, что румынский
Вернемся к поиску подходящей метафоры. Я перебирала варианты, но все они казались негодными, потому что отражали только одну часть процесса: мой к нему интерес, сложности с литературой, терминологические нестыковки… И вот почти в конце работы текст сам подсказал мне нужный образ.
Вообразите: в Далмации (прибрежной части Хорватии) когда-то верили в демона, который назывался
Он превращается в нечто огромное и взлетает.
Шаловливый орко не пожирал и даже не кусал добычу, а просто уносил куда-нибудь повыше — на дерево, скалу или колокольню — и бросал там на произвол судьбы. Вероятно, демон развлекался, наблюдая с безопасного расстояния за тем, как путник ищет способ вернуться на грешную землю, но поверья об этом умалчивают. Таким демоном стал для меня замысел этой еще не написанной книги: зачарованная видом, открывшимся на Балканы с высоты, я не сразу поняла, насколько трудным будет путь вниз.
Теперь, дорогие читатели, можете полюбоваться тем же захватывающим зрелищем.
А спуститься я помогу.
Чем больше узнаешь о Балканском полуострове, тем сильнее он напоминает не мозаику или витраж и даже не головоломку-пазл на десять тысяч частей, а самый настоящий гордиев узел — тугое и крайне запутанное переплетение культур, традиций, религий, судеб и мифов… Этот перекресток цивилизаций и мост между Западом и Востоком, Европой и Азией издавна поражал своим многообразием, во многом сформировавшим уникальное культурное наследие и мифологическую традицию, чья важность для понимания духа и самобытности региона представляется неоспоримой. В этой книге попытаемся рассказать об этой традиции главное, уделив внимание как уходящим вглубь веков корням, так и плодам.
В чем важность мифологии? Почему нас должно интересовать, в кого верили жители того или иного региона сотни и тысячи лет назад? С одной стороны, ответы на эти универсальные вопросы применительно к Балканскому региону в принципиальном смысле не отличаются от всего, что можно сказать о любой другой части земного шара. Для начала мифология позволяет раскрыть мировоззрение народа, его отношение к миру и всему, что происходит вокруг — начиная от природы с ее неподвластными человеку стихиями и заканчивая разными проявлениями жизни общества. Процессы, которые мы хорошо понимаем сегодня, когда-то казались людям непостижимыми. Хотя с тех пор все изменилось, былое оставило след — к примеру, на Балканах и сейчас устраивают народные гуляния в праздничные дни. Их обрядовая составляющая зародилась в глубокой древности и современному зрителю представляется загадочно-абсурдной, но все-таки увлекает.
Мифы подчеркивают, какие ценности дороги обществу, и в этом смысле Балканы тоже не выделяются: личный героизм и готовность к самопожертвованию, преданность Родине, общине, семье; честь, отвага и смелость, вера (в зависимости от вероисповедания) — вот какие качества воспеваются в эпических юнацких песнях. Юнаки — южнославянские богатыри, витязи или, быть может, рыцари без страха и упрека; они же в более позднюю эпоху — лихие и дерзкие разбойники-гайдуки и пираты-ускоки, бросающие вызов завоевателям. Мифы порождают предания и легенды, те превращаются в сказки — всё вместе отбрасывает тень на литературу и искусство, и вот уже авторские персонажи подхватывают упавшее знамя геройства, чтобы вдохновлять живых людей.
Чаще всего истоки мифов теряются в пучине прошлого — мы определяем зарождение некоторых из них не столько хронологически, сколько концептуально, опираясь на процессы и перемены в обществе, которые могли длиться веками. Но чем ближе к нашему времени, тем больше шансов на относительную точность, и в этом плане Балканы способны предложить кое-что особенное: богомильскую ересь, неплохо задокументированную и породившую внушительный комплекс верований, крайне важных для региона и земель, находящихся как в непосредственной близости, так и достаточно далеко от него. Мифам не страшны границы, заставы, труднопроходимые перевалы и коварные моря — они, как балканский вампир, просачиваются даже через самое маленькое отверстие туда, где можно упасть семенем в плодородную почву невозделанного разума и распуститься буйным цветом.
Если отслеживать историю Балкан параллельно с балканской мифологией, можно увидеть, как они взаимосвязаны: например, возникновение и развитие упомянутого выше богомильства имело вполне конкретные, объективные причины. Более давние исторические события также вызвали мифологические последствия: миграция народов всегда приводит к миграции сверхъестественных сущностей, которые вместе с регионом проживания меняют имена и лица, но нередко остаются собой, как агенты под прикрытием. Впрочем, обычно меняется тот, кто оказался слабее, — а это значит, что свой, местный бог, полубог или демон ни от чего не застрахован при встрече с конкурентом-чужеземцем. Подобные столкновения мифического характера случались на Балканах неоднократно, и о некоторых мы узнаём также из мифов, поскольку летописи в те времена еще не вели.
Не будем забывать и про этнографический аспект мифологии, который позволяет гораздо лучше понять символическое наполнение самых разных вещей: праздничных обрядов, песен, колядок, атрибутов, орнаментов… Древнее искусство имело во многом сакральный смысл и было связано с представлениями людей об устройстве мира и о его законах, о природе, стихиях и процессах, которым подвластны все без исключения. Способ выражения этих представлений и знаний радикально отличался от того, к которому мы привыкли, и был во многом поэтичным — точнее,
Теперь мы можем вернуться к вопросу, с которого начали: в чем важность изучения балканской мифологии? В ее мифопоэтической гармонии. В том, как из знакомых фрагментов (древнегреческих, древнеримских, славянских и прочих), которые сами по себе понятны и, быть может, не слишком интересны, складывается нечто замысловатое, противоречивое, парадоксальное и красивое: система восприятия мира, которая лишь на первый взгляд кажется хаотичной. В возможности проследить неочевидные связи, незримые и нерушимые нити, пронизывающие эпохи и скрепляющие пласты непохожих культур и традиций в тех местах, где они еще не сплавились так, что границ уже не различить. В открытии неведомых доселе граней тех явлений и событий, в которых как будто нет ничего чудесного.
Чтобы со всем этим разобраться, мы начнем с экскурса в историю Балканского региона, населяющих его народов и их верований. Конечно, охватить огромный промежуток времени в рамках одной главы невозможно. Остановимся на событиях и процессах, которые представляются самыми важными: поговорим о фракийцах и иллирийцах, греках и римлянах, славянских племенах; о многоликих богах древности; о христианстве и исламе на полуострове. Читатели, которые хотели бы освежить в памяти чуть более подробную хронологию Балкан, могут обратиться к приложению.
Вторая глава содержит обзор космологических и этиологических балканских мифов — то есть таких, в которых объясняется, как устроен мир и как возникло все, что его наполняет, от солнца и луны до причудливых мелочей вроде выемки на человеческой стопе. Мы узнаем о рыбе, которая держит земную твердь на своей спине, продолжая плавать в космическом океане, о несостоявшейся свадьбе небесных светил и многих других вещах. В этой главе мы также познакомимся с некоторыми богами и полубогами совокупного балканского пантеона и попытаемся разобраться в их особенностях.
Третья глава посвящена балканскому героическому эпосу. Сразу отметим, что самым богатым представляется сербский эпос, который к тому же лучше всего изучен. Но мы не обойдем вниманием эпические традиции других балканских народов: пусть они в силу исторических причин перекликаются с сербскими, имеются и различия. Так или иначе, в балканском эпосе более чем достаточно ярких персонажей (полностью вымышленных и имеющих прототипы), волшебства и героизма, а также драматичных сюжетов, которые пришлись бы по душе Шекспиру, если бы он о них узнал. Впрочем, узнали другие европейские авторы, на пару веков позже великого драматурга, и не преминули воспользоваться столь интересным материалом, поэтому балканская мифология повлияла на становление европейского романтизма.
Четвертая глава — о балканском фольклоре в целом, и начинается она с избранных биографий тех, кто его исследовал. Этнограф, фольклорист, историк, лингвист и так далее — все эти профессии нередко сопряжены с путешествиями, но кое-кому выпали еще и приключения, о которых стоит рассказать. Из этой главы читатель также узнает о некоторых сюжетах, мотивах и архетипах балканских легенд и сказок и получит представление об апокрифическом фольклоре.
Сербская деревня. Иллюстрация Луиджи Майера из книги 1810 г. «Виды владений Османской империи в Европе, Азии и на островах Средиземноморья».
Пятая глава представляет собой своего рода мини-энциклопедию балканской демонологии. Довольно трудно собрать балканских демонов в стройную систему, потому что они, как правило, в разных регионах называются по-разному и имеют особенности облика, привычек и занятий. Даже принадлежность мифического существа к доброму или злому воинству — вовсе не раз и навсегда установленный факт: довольно многие сверхъестественные соседи могут быть как хорошими, так и плохими в зависимости от ситуации и того, как поведет себя с ними человек. Тем не менее в этой главе собраны сведения о лесных и водяных духах; прекрасных девушках, которых пока для простоты назовем феями; демонах и полудемонах, связанных с бурями, грозами и градом; духах-стражниках и духах-прислужниках; демонах судьбы и воплощениях болезней; обиженных на все живое призраков некрещеных младенцев; и, конечно, о ведьмах. Бросается в глаза отсутствие в списке вампиров — уже из предшествующего текста понятно, что на Балканах они необычные, — но это лишь потому, что сведения о них вынесены в отдельную (восьмую) главу.
В шестой главе описаны еще несколько видов демонов, которых иногда называют календарными, поскольку их активность привязана к определенным праздничным дням или периодам. В главе также описаны и сами праздники, связанные с ними традиции и верования.
Седьмая глава возвращает нас ко временам фракийцев, чтобы рассказать подробнее о философско-религиозном течении под названием
Восьмая глава, как было сказано ранее, посвящена балканским вампирам. Она включает небольшой экскурс в историю реальных событий, связанных с «вампиризмом» и спровоцировавших в Европе XVIII века множество публикаций, теорий, произведений и течений соответствующего толка. Принято считать, что образ вампира в современной массовой культуре возник под влиянием Дракулы — и это действительно так, однако сам трансильванский граф мог остаться нереализованным авторским замыслом, если бы не случившиеся в начале века инциденты, вызвавшие у европейцев незатухающий интерес к бытующим на окраине континента поверьям о беспокойных мертвецах. Кроме вампирской теории, читателю будут предложены и некоторые практические способы борьбы с южнославянскими упырями.
И наконец, в девятой главе мы познакомимся с особым мифом, который имеет греческое происхождение (Греция с точки зрения географии находится на Балканах, однако в мифологическом контексте стоит особняком и заслуживает отдельной книги), но сербы немало поспособствовали распространению этого конкретного мифа за пределами Балкан, в том числе на Руси. Итак, девятая глава — об Александре Македонском, царе и герое «Александрии Сербской», о его завоеваниях и поразительных приключениях.
Южнославянское мифологическое пространство отлично изучено в рамках российской научной школы и тем более местных школ, то есть сербской, словенской и так далее. Эта книга опирается на труды ученых из разных стран, специализирующихся на исследованиях исторического, мифологического, этнографического, антропологического и лингвистического характера. Учтены как работы, охватывающие широкий спектр вопросов или имеющие фундаментальное научное значение, так и статьи, посвященные очень узким и конкретным вопросам фольклористики и смежных областей. Отметим, что обширный объем сведений, весьма полезных для тех, кто интересуется южнославянской мифологией, содержится в электронной библиотеке Института славяноведения Российской академии наук (www.inslav.ru). Среди работ, включенных в библиографию, есть как издания конца XIX — начала XX века, так и недавние публикации научного и научно-популярного характера.
Уместить в одной книге всю балканскую мифологию без остатка невозможно, и все-таки есть надежда, что удалось передать ее главные особенности, обеспечив заинтересованному читателю надежный фундамент для дальнейших изысканий.
Балканский полуостров, расположенный в Юго-Восточной Европе, омывается на востоке Черным морем, на юге — Эгейским и Средиземным, на западе — Адриатическим и Ионическим. В контексте природных и климатических условий эта территория отличается, с одной стороны, немалым разнообразием, а с другой — сложным рельефом, который в ряде регионов издавна усложнял торговлю и делал пастбищное животноводство и охоту более предпочтительным занятием, чем земледелие. Но есть на Балканах и равнины, чьи плодородные почвы и благоприятный климат иной раз считали подарком волшебных существ — прекрасных фей (вил и самодив).
Привычное, всем известное название Балканского полуострова происходит от прежнего именования горной цепи Стара-Планина, которая пересекает Болгарию с запада на восток и представляет собой продолжение Южных Карпат. Древние греки называли этот горный хребет Гемом (Αἶμος, Haemus), и вместе с горной цепью Родопы, расположенной на территории Болгарии и Греции, он вошел в миф о том, как фракийцы Гем и Родопа, брат и сестра, полюбили друг друга. Он назвался Зевсом, а она — Герой, за что оба были наказаны превращением в горы. Вот как об этом повествует Овидий в «Метаморфозах», в сцене состязания Афины и Арахны:
Географическое положение Балкан таково, что испокон веков эту территорию в прямом и переносном смысле считают мостом между Востоком и Западом. Почетный эпитет скрывает века, тысячелетия бурной истории: на мосту — совсем как в древнем славянском мифе о герое и змее, стерегущем границу, — постоянно сталкивались интересы и армии, культуры и цивилизации, языки, религии и прочие факторы, оставляя неизгладимый след, меняя расклад сил, преобразуя традиции, устремления и идеалы, искусство, идентичности, жизненный уклад и мифический ландшафт. Порожденные этими мощными и скорее стихийными, чем управляемыми, процессами архетипы оказались ценными не только для региона, но и для Европы в целом и даже мира как такового. Балканы — часть славянского пространства и одновременно уникальная мозаика культур и традиций, грозный котел, который не перестает кипеть.
Родопские горы и средневековая церковь Успения Пресвятой Богородицы.
Первые следы деятельности древнего человека, найденные на Балканах, очень старые: так, в болгарской пещере Бачо Киро были обнаружены орудия труда и образцы, датируемые средним и верхним палеолитом (то есть уходящие в глубину веков на 70 тысяч лет) и представляющие собой наиболее раннее свидетельство присутствия в Европе Homo sapiens. В эпоху неолита возникли первые оседлые общества и культуры, оставившие свой след, но что касается верований, мы можем их лишь реконструировать, опираясь на накопленный опыт изучения других народов.
Одной из первых цивилизаций, повлиявших на историю и мифологию Балкан, стала
Поскольку фракийцы не оставили достаточных письменных свидетельств, первые сведения об их религиозных культах исследователи почерпнули у греческих и римских историков. Сложность толкования текстов Геродота и других авторов заключается в том, что им не всегда можно верить, поскольку они представляют собой интерпретацию — нередко с чужих слов — варварских культов с позиции цивилизованного грека или римлянина, который, ко всему прочему, склонен не передавать подлинные имена богов, а заменять их на привычные (Зевс, Арес, Дионис, Артемида и так далее)[2]. В частности, Геродот отмечает, что у фракийцев только три божества: Арес, Дионис и Артемида, но при этом цари — в отличие от остального народа — клянутся именем Гермеса и утверждают, что сами от него произошли.
Он также повествует о религиозном культе, бытующем среди гетов, «самых храбрых и честных среди фракийцев», считающих себя бессмертными. Геты, по словам великого историка, каждые пять лет посылали к великому богу Залмоксису (или Гебелейзису) выбранного по жребию посланца, который должен был передать все их чаяния. Ритуал заключался в бросании избранного вестника на три копья, причем если он не умирал сразу, считалось, что весть не доставлена по назначению, и к богу отправляли кого-то другого. «Эти же самые фракийские племена во время грозы, когда сверкает молния, пускают стрелы в небо и угрожают богу, так как вовсе не признают иного бога, кроме своего», — отмечает Геродот.
Он упоминает и слух, согласно которому Залмоксис был не божеством, а талантливым мистификатором, проведшим некоторое время в рабстве у Пифагора, поддерживавшего идею бессмертия и переселения души. Когда Залмоксис обрел свободу и вернулся к соотечественникам (как упоминалось выше, историк признавал храбрость и честность гетов, но это не мешало ему считать их недалекими в силу нищеты и варварского образа жизни), он разыграл сложный спектакль, включавший удаление от мира под видом смерти и трехлетнее проживание в специально обустроенном подземном покое. Увидев «воскресшего» Залмоксиса, геты уверовали в его божественность и учение, согласно которому сами могли обрести вечную жизнь.
Вот что совершил Салмоксис, по словам фракийцев. Что до меня, то я и не отвергаю рассказа о нем и о подземелье, но и не слишком-то в это верю. Все же я полагаю, что этот Салмоксис жил за много лет до Пифагора. Впрочем, был ли вообще Салмоксис человеком или каким-либо местным божеством гетов, не будем больше говорить о нем[3].
Прав ли Геродот, утверждая, что у фракийцев всего-навсего три — или даже четыре — бога? Он все очень упростил, что показано, например, в работах болгарских фракологов Александра Фола и Ивана Маразова[4]. Пантеон фракийцев был частично восстановлен с опорой как на древнегреческие и древнеримские тексты, так и на материальные свидетельства неписьменного характера — многочисленные предметы, в том числе вотивные[5], найденные в гробницах и кладах на территории бывшей Фракии и имеющие глубокий религиозный и мифологический подтекст, который ученым удалось частично расшифровать. Кроме того, важным подспорьем оказались достижения в области реконструкции праиндоевропейской религии и методы сравнительной мифологии. Отметим, тем не менее, что подобные реконструкции часто подвергаются критике, и в силу объективных причин мы можем воспринимать их лишь как гипотезы, которые современный объем достаточно противоречивых знаний о фракийцах не позволяет подтвердить целиком и полностью.
Хотя чужеземные имена богов и богинь зачастую подходят тем сущностям, которым поклонялись фракийцы, — и они, конечно, испытали на себе воздействие культов, бытующих в соседних регионах, — принципиальная основа фракийской мифологии сильно отличается от древнегреческой, зато демонстрирует некоторое сходство со скифской и иранской.
По мнению некоторых авторов, символическим обозначением мира, космоса фракийцев была хищная птица с зайцем в когтях и рыбой в клюве. Три живых существа являли собой три части мироздания: птица — небесный мир, заяц — земной, а рыба — подземный.
Изображение на фракийском кубке: хищная птица с зайцем в когтях и рыбой в клюве. IV в. до н. э.
Главным божеством фракийского пантеона, прародительницей всего сущего, была
Как и Кибела, Бендида пребывала на границе между мирами — человеческой цивилизацией и дикой природой, живыми и мертвыми, порядком и хаосом, — выступая посредницей. У нее было два аспекта, отражающих понимание основных ролей, доступных женщине в архаичном обществе: дева и матрона.
Бендида, восседающая на льве[6]. Изображение на фракийском кувшине. IV в. до н. э.
Бендида-дева также отличалась двойственным характером: она выступала в роли охотницы, напоминающей греческую Афродиту, и в роли хранительницы домашнего очага — не в современном, семейном значении, а в самом прямом смысле, связанном с землей, на которой стояли этот очаг и дом. Если богиня-охотница представала повелительницей дикой природы, изначально враждебной по отношению к человеку и постоянно грозящей ему смертью, то богиня — хранительница очага наделяла силой того, кто сумеет ее покорить. Именно поэтому с образом Бендиды-девы связан мотив священного брака между царем и царицей, богом и богиней, которые во фракийском мифическом сознании сливаются друг с другом, и именно женщина — то есть богиня — наделяет мужчину-царя подлинной властью над землей и всеми ее богатствами.
В образе охотницы Бендиду изображали с короткими волосами и без явно выраженной груди, похожей скорее на юношу, чем на девушку. Она была одета в простой короткий хитон и вооружена луком и стрелами, копьем или двумя копьями. В образе хранительницы очага богиня могла превращаться в хтоническое существо — змею.
Бендида-матрона была покровительницей брака и материнства, более привычной и понятной богиней-матерью (ведь «дева», в строгом смысле слова, не мать — скорее, ее противоположность). В этой ипостаси ее могли описывать как великаншу. В отличие от девы, у матроны на изображениях женская прическа из длинных волос, а также явно выраженная, большая грудь, свидетельствующая о том, что она не только родила, но и выкормила своих детей.
По мнению Ивана Маразова, Бендида произвела на свет верховное мужское божество —
Гипотеза о многоликости верховного бога не лишена оснований, и более того, можно предположить, что солярный (отождествляемый с Аполлоном) аспект Зиса был более древним, чем хтонический (отождествляемый с Дионисом). Соперничество старого и нового культов отразилось в древнегреческом мифе о Ликурге и Дионисе и закончилось победой последнего, однако в дальнейшем Орфей — еще один важный персонаж во фракийском пантеоне — примирил две ипостаси верховного божества, и далее им поклонялись как единому целому.
Равно и во Фракии, мы слышали, одним и тем же считается солнце и Либер[7], которого там прославляют пышным богослужением, называя Сабазием, как пишет Александр, и на Зилмисском холме находится посвященный этому богу храм круглой формы, крыша которого имеет отверстие посередине. Округлость храма показывает вид этой звезды, и высокая крыша пропускает свет, чтобы явствовало, что солнце все освещает, испуская свет с высокого верха, и потому, что все целиком становится зримым, когда оно восходит[8].
Фракийский всадник, вотивная табличка. II в. н. э.
Героический аспект Небесного отца назывался Кандаон и был близок к греческому Аресу. Это бог-воин, отождествляемый с волком («волком-воином» его называет древнегреческий поэт Ликофрон в своей поэме «Александра»). К этой ипостаси была близка еще одна, в которой Зис представал богом-охотником Героном, чьи многочисленные сохранившиеся изображения обозначаются совокупным термином
Верховный бог в облике охотника, вступающего в противоборство с силами зла, всегда куда-то едет верхом на коне (конь у многих древних народов был одновременно солярным, солнечным животным и существом, связанным с подземным миром), один или в сопровождении верных псов. В роли его противника — кабан, медведь, лев, воплощение хаоса. Иногда на том же изображении присутствуют дерево (древо жизни), алтарь и женщина (богиня-мать). Если дерево обвивает змей, библейские ассоциации неуместны — это
Герон убивает медведя, а у ног его коня — убитый волк. На наколеннике всадника изображен лик Бендиды, что свидетельствует о ее покровительстве. Изображение на детали конской сбруи. IV в. до н. э.
Небесный отец выполнял множество функций: в своей дионисийской ипостаси, например, он был еще и богом прорицателей, поэтому на одной из сохранившихся деталей конской сбруи изображен царь-жрец с зеркалом в руке, а за зеркалом — его мифический оппонент, трехголовый дракон хаоса.
Царь-жрец с зеркалом и трехголовый дракон хаоса. Изображение на детали конской сбруи. IV век до н. э.
И наконец, упомянутый Геродотом
Согласно интерпретации Фола и Маразова, третьим важным богом или полубогом — назовем его так для краткости, на самом деле у него довольно запутанный и многогранный статус — в пантеоне фракийцев был
Еще одним важным балканским народом стали
В погребальной практике иллирийцев нет единообразия, что обычно считается доказательством их смешанного происхождения, включающего как индоевропейские, так и не индоевропейские элементы[9]. Материальные свидетельства, добытые из захоронений, мало что проясняют по поводу верований, связанных с мертвецами, хотя есть основания полагать, что в ряде случаев их хоронили под полом, превращая в хранителей очага. Что касается суеверий иного характера, Плиний Старший со ссылкой на Исигона Никейского, чьи сочинения до нашего времени дошли лишь в виде фрагментов, пишет, что среди иллирийцев встречались «люди такого же [колдовского] рода, которые взглядом околдовывают и губят тех, на которых они слишком долго смотрят, особенно когда глаза гневные, так как взрослые легче чувствуют их зло. Более примечательным является то, что в каждом глазу у них по два зрачка»[10].
Кувшин с изображением змеи — традиционный атрибут румынских свадеб, символизирующий будущую плодовитость молодой пары.
Иллирийцы, судя по всему, не разработали универсальной космологии, на которую опирались бы их религиозные практики[11], хотя в сверхъестественных существ и богов они, разумеется, верили, о чем свидетельствует символизм сохранившихся предметов и орнаментов. Часть из них удостоверяет
Иллирийские боги были запечатлены на памятниках римской эпохи, нередко под видом классических римских богов. Судя по всему, они были региональными, то есть у иллирийцев в целом не имелось единого или хотя бы доминирующего божества. Джон Уилкс перечисляет имена богов и богинь, которые сами по себе практически ни о чем не говорят: Эйя, Малесокус, Бория, Ирия; либурнская Венера Анзотика (хотя вопрос о том, считать ли либурнов иллирийцами, вызывает споры); Латра, Сентона, нимфа источника Ика из восточной Истрии; у племени яподов были алтари, посвященные локальному божеству Биндусу, аналогу Нептуна. К северу от яподов найдены алтари для поклонения Видасусу и Тане, которых можно сравнить с Сильваном и Дианой[12].
Чуть больше мы знаем о Медавре — боге-покровителе Ризинума[13]. Уроженец этого города, будучи римским наместником в Ламбезе[14], воздвиг храм с изваянием и оставил вотивную табличку — к настоящему моменту утраченную — со стихом, из которого следует, что Медавр был всадником, метающим копье правой рукой[15]. Это самое информативное из немногих имеющихся упоминаний бога. По описанию заметно, что он напоминает Фракийского всадника.
Некоторые другие элементы иллирийской религии и мифологии, предположительно, сохранились в албанском фольклоре, и к ним мы вернемся в следующей главе.
Можно ли с уверенностью утверждать, что пантеон древних фракийцев выглядел именно так, как предположили болгарские фракологи? К сожалению, нет. Теория Фола и Маразова отличается стройностью, логичностью и поэтической красотой, но фракийские племена для такого были слишком разрозненны. С учетом культурного влияния греков и римлян, множества возможных интерпретаций, противоречивых описаний и невосполнимых пробелов, нельзя исключить, что общей для всех фракийцев иерархии божеств не существовало — или что мы вряд ли сумеем ее восстановить.
В VIII веке до н. э. началась греческая колонизация — расселение древних греков по берегам Средиземного, Адриатического, Эгейского и Черного морей. Переселенцы основали немало колоний на Балканском полуострове, за пределами современной Греции, и некоторые существуют до сих пор, как Эпидамн, переименованный римлянами в Диррахий, а ныне Дуррес, второй по величине город Албании; Трагурион — современный хорватский Трогир, чей исторический центр внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО; Аспалатос, позже ставший Спалатумом, а в настоящее время — Сплитом, вторым по величине городом Хорватии, где расположен дворец императора Диоклетиана; албанский Берат, над которым возвышается мифическая гора Томорр, и так далее. Греческие города превращались в центры торговли, а также культуры, учености и религии, вследствие чего греческое влияние на балканских соседей — в том числе в контексте мифологии — в ряде регионов неуклонно усиливалось.
Со II века до н. э. началась эпоха римского завоевания Балканского полуострова, которое происходило совсем не так, как греческое. Римляне не просто устанавливали торговые и культурные связи, они объявляли земли частью растущей империи, подавляли местное сопротивление и внедряли собственную культуру, которая, однако, не смогла перечеркнуть то, чего добились греки-колонисты. Тем не менее римляне оставили неизгладимый отпечаток в тех краях, где какое-то время были владыками: в одних местах до сих пор стоят разнообразные памятники прекрасной архитектуры, а в других, например в бывшей римской Дакии, сложился новый язык на основе латинского диалекта переселенцев.
Руины дворца Диоклетиана в Спалатуме. Рисунок Роберта Адама. 1764 г.
Следующим важным этапом в развитии мировоззрения Балкан стал приход христианства — начало новой религиозной эпохи, которая уже не просто изменила мифический ландшафт региона, но и полностью его переделала.
Первые миссионеры на Балканах появились еще в апостольские времена: Андрей Первозванный, Павел, а также некоторые апостолы от семидесяти[16] — Епафродит, Ерма, Ермин, Пармен, Тит, Урван. По преданию, первую епископскую кафедру на территории нынешней Болгарии основал Амплий, ученик апостола Павла. Случилось это в Одессосе, который мы сейчас знаем как Варну.
В 313 году римские императоры Константин и Лициний выпустили так называемый Миланский эдикт, который позволил христианам «хранить свою веру и свое богопочитание» и уравнял все религии в правах. После этого распространение христианства на Балканах ускорилось (появились христианская епископия в Скопье, Салонийская — в Далмации, Сирмийская митрополия, включавшая приходы между Дравой и Савой, притоками Дуная), но во время аварских набегов VI века случился регресс.
В 732 году сербы перешли под юрисдикцию Константинопольского патриархата, однако христианство утвердилось в регионе лишь после того, как там побывали святые братья Кирилл и Мефодий, а также их ученики. В 865 году произошло всеобщее крещение болгарского народа; 4 марта 870 года болгарская церковь стала автокефальной (автономной), а с 1019 года ее статус был низведен до Охридской архиепископии. Частично под ее юрисдикцией состояли и сербы, не имевшие своей церковной организации до 1219 года, когда святитель Савва (в миру — Растко Неманич, младший сын основателя династии Неманичей Стефана) был рукоположен в сан архиепископа сербского и одновременно Сербская православная церковь стала автокефальной.
В X веке началось активное распространение
Таковы лишь некоторые факты из весьма сложной истории распространения христианства на Балканах. Этот процесс был тесно связан с историческими событиями и политическими процессами, не дававшими региону покоя век за веком. Где-то строили церкви и монастыри, изучали духовную литературу и создавали очаги культуры посреди охваченной смутой и страдающей от бесконечных войн земли; где-то писали и переписывали книги в тишине скрипториев; еще где-то решали судьбы людей и народов на поле боя или в ходе замысловатых интриг. Неотъемлемой частью происходящего было формирование
Балканские крестьяне молятся в пещерной часовне. Картина Теодора Валерио. Около 1867 г.
Таким образом, Римская, а затем и Византийская империи способствовали распространению и закреплению христианства в качестве одной из главных религий Балканского полуострова. Христианское мироощущение легло на разнородный, многослойный языческий фундамент из фракийской, греческой, римской религии, суеверий и обрядов и породило сложную народную мифологию, в которой сохранились многочисленные реликты древних времен и культов, включая ритуалы, до сих пор определяющие фольклорный облик и наследие многих балканских стран и культур. Но, конечно, эта поразительная мозаика будет неполной без еще как минимум двух очень важных фрагментов — прихода славян на Балканы в VI–VII веках и османского завоевания, начавшегося в XIV веке.
В IV–VII веках в Европе произошла миграция населения, вызванная двумя основными причинами: общим похолоданием (климатическим минимумом), продолжавшимся несколько столетий после римского климатического оптимума, и вторжением гуннов с востока в середине IV века. В рамках Великого переселения народов случилось и важнейшее в историческом смысле перемещение славянских племен с исконных территорий на Балканский полуостров, только его активная фаза чуть сдвинута во времени и приходится на VI–VIII века.
Процесс оказался неравномерным, сложным, в нем были фазы активного продвижения и отката, зависящие от многих обстоятельств — в первую очередь от военных успехов той или иной стороны (впрочем, историки отмечают, что переселение происходило и мирным путем, не только вслед за армией — включая армию Аварского каганата, — захватывающей все новые территории). Империя в этот период была ослаблена многочисленными затяжными конфликтами в других регионах — с вандалами, вестготами, остготами и персами, — поэтому сопротивлялась натиску чужаков с переменным успехом. В 540 году они впервые подошли к стенам Константинополя, а через восемь лет совершили опустошительный поход на Иллирию. Византийские войска чаще оказывались не в состоянии выдержать натиск противника, который постоянно оттачивал военное мастерство, хотя бывали и периоды затишья, связанные с внутренними имперскими процессами, а также успешные походы, позволившие к концу VII века отвоевать часть земель.
На протяжении этого периода славяне постепенно заселяли пригодные для жизни места, сливаясь с византийцами и ассимилированными коренными обитателями. Вражда и мирное сосуществование сменяли друг друга, смешивались традиции, обряды, топонимы и языки. К концу VII века «переезд» в целом завершился, и этническая, демографическая карта Балканского полуострова радикальным образом изменилась. Теперь наряду с оставшимся иллирийским, фракийским, греческим и прочим населением здесь жили
Что касается мифологии, то именно в этот период сформировалась южная часть общеславянского пространства, в рамках которого мы узнаём в балканских мифических персонажах знакомые черты.
Этногенез современных
В 1356 году начался весьма сложный период в истории Балканского полуострова, связанный с экспансией Османской империи на запад. Через тридцать с небольшим лет — в 1389 году — на Косовом поле сошлись противники: османская армия во главе с султаном Мурадом с одной стороны и сербы вместе с союзниками во главе с князем Лазарем — с другой. Из кровопролития и смерти родился
Битва между войсками Лазаря Хребляновича и султана Мурада. Миниатюра из манускрипта XV в.
В 1396 году османы в битве при Никополе разбили христианское войско короля Сигизмунда Венгерского, а в 1453 году пал Константинополь, и Балканы практически целиком оказались под контролем Османской империи. Сперва на завоеванных землях было основано бейлербейство
Вместе с мусульманской религией, законом, обычаями и культурой на Балканы пришли мусульманские мифы, и в фольклор проникли персонажи, которых там раньше не было: прекрасные пери, опасные джинны и некоторые другие. Впрочем, исследователи отмечают, что это не повлекло за собой каких-то радикальных перемен в мифологии. На фоне партизанской борьбы с турками родилось немало эпических песен, включая обширный цикл
Эпоха борьбы за независимость породила среди балканских народов своих героев, свои легенды и предания, а затем — как и в других регионах Европы — на рубеже XIX–XX веков мифы отступили под натиском науки, техники и потрясений мирового масштаба. Поскольку тема нашего повествования — мифология, не будем углубляться в описание событий, случившихся на Балканах в последние сто лет, не умаляя при этом их важности и значимости.
Таким образом, Балканский полуостров представляет собой уникальный регион, где пересекались и взаимодействовали различные цивилизации, культуры и религии. На протяжении веков Балканы служили ареной для многочисленных исторических перипетий, начиная от древних поселений и ранних княжеств до средневековых империй и современных национальных государств. Этот сложный исторический процесс создал богатое культурное наследие, включающее разнообразные архитектурные памятники, художественные традиции, языки, религии и мифы.
Мифы, легенды и предания Балкан — это не только рассказы о прошлом, их значение не только в сохранении исторической памяти, передаче знания и ценностей, сформировавшихся на протяжении веков и тысячелетий. Наполняющие их символы и архетипы похожи на части удивительной мозаики, отображающей дух этого колоритного края с богатой и увлекательной, пусть и довольно кровавой историей. А может, они в какой-то степени похожи на ключи, которые иной раз подходят к неожиданным замкам.
Общепризнанный факт: не существует достаточно древних письменных источников, позволяющих в точности восстановить исконный славянский — в том числе южнославянский — пантеон, поэтому все, что мы в настоящее время о нем знаем, можно назвать приблизительной реконструкцией, лишь отдельные части которой дают возможность с разумной долей уверенности утверждать, что когда-то тем или иным богам действительно поклонялись. Другие же фрагменты опираются на зыбкую почву предположений и вызывают много вопросов. С народной мифологией низшего уровня — верой в многочисленных духов, злых, добрых и амбивалентных, по рангу не дотягивающих даже до статуса полубогов, — дела обстоят гораздо лучше. Хоть отдельные ее персонажи и сливаются друг с другом, образуя иной раз крайне замысловатую путаницу, она все-таки просуществовала достаточно долго, чтобы быть запечатленной исследователями (а отчасти существует до сих пор). Но про низшую мифологию мы поговорим в пятой главе, а пока начнем путь от возникновения земли, мира, вселенной, познакомимся с балканскими высшими божествами в той степени, в какой это представляется возможным, а также увидим, какими были первые люди.
Как возникла вселенная
Любая мифология опирается на стремление объяснить мир, и с современной точки зрения итог этих усилий кажется нам причудливым и фантастическим, хотя в древние времена оценивался совершенно иначе. Мифотворчество, особенно в той части, что касается преображения хаоса в упорядоченный космос, моделирует высшую реальность, которая «воспринимается как первоисточник и идеальный прообраз всех живых элементов и форм»[17].
В более широком контексте мифы, объясняющие, каким образом возникла земная твердь, опираются на ряд сюжетов, которые в той или иной форме известны всем изученным культурам. Существуют предания о мировом древе, мировом яйце, великане-прародителе и так далее — они довольно разнообразны и все-таки без чрезмерных сложностей поддаются классификации. Известной парадигме соответствует и миф о том, что мир —
Трдина записал и другие космогонические предания:
• Бог создал мир взглядом: проснувшись в начале времен, он стал озираться по сторонам, и там, куда падал его взгляд, вспыхивала звезда. Изумленный, Бог отправился в путешествие, чтобы узнать, что еще возникло в мире;
• другая версия той же истории предполагает, что первым взглядом проснувшийся Бог создал мир, вторым и третьим — солнце и луну, а вот далее — звезды, и чем пристальнее он их рассматривал, изумленный, тем больше новых огней вспыхивало в ночи;
• когда Бог устал путешествовать и смахнул со лба выступившие капли пота, из них появились люди…
• …но жизнь их на недавно сотворенной земле оказалась тяжелой, потому что на ней не было ничего, кроме камней. Хоть Бог и жил среди людей, кормил их манной небесной, они были несчастны, и в конце концов ему стало их жаль. Он разделился на дух и тело, и первый вознесся на небеса, второе же, разложившись, превратилось в плодородную почву[18].
Два из перечисленных сюжетов легко находят свое место в классификации космогонических мифов: песчинка с морского дна, выпавшая из-под ногтя Бога, соответствует многочисленным историям о
Небо и земля
Согласно традиционным народным представлениям болгар, изученным к середине XIX века, небо являло собой отражение земной жизни и было устроено в виде сплошного покрова из семи слоев какого-то твердого материала (например, стекла, меди, олова) либо натянутой шкуры. Солнце, луна и звезды были подвешены к нижнему небу, как светильники.
Часть преданий повествует о том, что в незапамятные времена небо располагалось очень низко, до него можно было дотянуться рукой. В ту эпоху Бог ходил среди людей. Но в результате неких действий, совершенных людьми, небо отдалилось от земли. В разных версиях этой истории забывчивый земледелец задел его косой или вилами, какая-то женщина осквернила хлеб, что вызвало возмущение Бога-свидетеля и спровоцировало катаклизм в виде окончательного разделения свода и тверди; сам творец мира удалился в вышний чертог, чтобы наблюдать за человечеством оттуда, показываясь лишь изредка, в моменты, когда
Пророк Варух за работой. Миниатюра из манускрипта XIII в.
Болгары верили, что на небе обитают не только высшие существа — христианский Господь, святые, ангелы, — но и другие народы, которые живут так же, как земные, подчиняются тем же законам и обычаям. На одном из уровней был помещен рай. Представление о
Солнце, луна и звезды
В болгарских преданиях
Обитает солнце во дворце за высокими горами, у моря на краю мира. В море оно купается и охлаждается, чтобы не сжечь все живое на земле. Утренняя роса — это вода, которую оно стряхивает после купания. Согласно другим преданиям, ночью солнце продолжает светить в подземном мире. Говорили также, что существуют два солнца, которые движутся разными путями на разном расстоянии от земли, либо одно, меняющее свой путь, — таким образом объясняли смену времен года, и древний крестьянский календарь во многом основан на наблюдениях, связанных с солнцем и известными поворотными моментами солнечного цикла (днями зимнего и летнего солнцестояния, весеннего и осеннего равноденствия). Солнце без преувеличения определяло крестьянский быт, и к нему относились с почтением. Иногда его даже называли по имени — Райко.
Представляется весьма любопытной совокупность мифических сюжетов, связанных с неудавшейся по тем или иным причинам
Вотивная табличка III в. В верхней части изображено солярное божество в колеснице, запряженной четырьмя конями.
Иваничка Георгиева комментирует это следующим образом: «Мифологема солнечного брака отражает опасность космической катастрофы, которая произойдет в результате увеличения солнечного света и тепла»[20], хотя допустимы и другие интерпретации (согласно одной из них, смысл мифа — в предотвращении инцеста, ведь солнце и луна нередко были братом и сестрой). В этом же контексте приводятся примеры мифов о
Что касается
Есть предания, объясняющие появление пятен на луне, а также лунные затмения. В разных регионах Балкан верили, что их вызывают ведьмы, змеи или оборотни. Последние иногда появлялись из-за нарушения сакральных запретов, а вот первые пускали в ход колдовство, благодаря которому луну можно было сманить с небес на землю, превратить в корову и подоить. Лунное молоко обладало волшебными свойствами.
Солярный мотив в традиционной резьбе по дереву, которой в Румынии украшали дома, ворота и пр.
Названия Млечного Пути чаще всего обыгрывали рассыпанную солому (Соломенный Путь, Попова Солома, Крестная Солома, Мякина и так далее). Согласно одному из преданий, кум украл солому у кума, но мешок, в котором он ее унес, был дырявым, и хозяин утром по следам нашел пропажу и виновника, после чего проклял — и с той поры «соломенный путь» не гаснет в назидание. В другой версии той же истории кумовья очень долго враждовали друг с другом, и по соломенным следам их разыскал святой Илия, чтобы обоих согласно поручению Бога убить молнией[21].
Культ небесных светил продолжал существовать еще долго после принятия христианства, невзирая на решительное осуждение веры в их влияние на жизнь и судьбу со стороны священнослужителей и богословов.
Павел Ровинский в своем знаменитом труде упоминает поэтичную деталь: одно из черногорских имен Венеры, вечерней и утренней звезды, — Даница, и это же имя черногорцы любят давать своим дочерям[22]. Он также рассказывает, что созвездие Плеяды называлось
Рыба-миродержец
Бескрайний космический океан фигурирует не только в мифах о сотворении мира, ведь и после своего возникновения земная твердь продолжала дрейфовать на его поверхности. В одном словенском мифе говорится, что вокруг нее постоянно плавают две рыбы, и, когда какая-нибудь из них задевает твердь плавником или хвостом, происходят землетрясения. В другой версии мир покоится на огромной рыбе (или, возможно, змее), и последствия ее шевеления известны, а вот если она однажды нырнет… да, тогда-то и случится конец света[24].
Эту рыбу в нескольких вариантах словенской народной песни зовут
Другой вариант мироустройства, по версии словенцев и сербов, заключается в том, что земля стоит на спине вола. В словаре Вука Караджича мы читаем в статье про
Космическое древо
Мировое или космическое древо встречается в фольклоре, народном искусстве и обрядности болгар, как отмечает Иваничка Георгиева, чаще всего под видом райского древа с ветвями до небес, корнями в земле или море. Его изображают на коврах, вышивках, деревянной резьбе и каменных рельефах. На ветвях его птицы и пчелы, а также плоды (яблоки, гранаты или драгоценные камни), у корней — змей или чудище
Мотив древа жизни в росписи сундука. Румыния, XIX в.
Древо утверждает идею единства и неразрывной целостности вселенной, делит ее на три части (небо, земля, преисподняя) и объединяет три мира, которым соответствуют жизнь, плодородие и смерть[28].
Конец света
Пример балканской эсхатологии мы встречаем у Павла Ровинского, который пересказывает замысловатое черногорское предание. В первой его части повествуется о том, как святой Илия обманом посадил Дукляна (дьявола) на цепь, которую тот теперь грызет круглый год, и к кануну Рождества она становится совсем тоненькой, но ночью его одолевает сон, а утром цыгане во всех кузницах бьют молотом по наковальне, и цепь восстанавливается. Однако рано или поздно он успеет ее разорвать, и тогда миру, каким мы его знаем, придет конец.
• Дуклян и Илия сразятся на саблях, и дьявол отрубит святому мизинец. От пролившейся крови загорится земля.
• Когда от мира останется только огненная река, над нею протянется мост не толще волоса, по которому пойдут души, и лишь у праведных получится не упасть в бушующее пламя.
• Богородица трижды закинет сеть, которую плетет от начала своей жизни до конца времен, и все души, какие она не вытянет за эти три раза, будут гореть и мучиться вечно[29].
Надо отметить, аналогичный мост толщиной с волос или острие клинка существует в исламской версии конца света — это мост Сират, по которому души праведных смогут пройти над огненной преисподней.
Бог виноградной лозы
Упоминавшийся ранее Янез Трдина и его ученики записали несколько рассказов о малоизвестном до той поры словенском божестве по имени
Словенский город в окружении виноградников.
Первая история повествует о том, как тяжко людям было выживать на только что сотворенной земле, где не было ничего, кроме камней. Бог сжалился над ними и прислал петуха, который снес в горах яйцо, и из его треснувшей скорлупы хлынули семь рек. Благодаря им возникла плодородная долина, где всюду были цветы и деревья, приносящие не только обычные плоды, но и вкуснейший хлеб. Конечно, это был самый настоящий рай на земле, и дела человечества пошли на лад. Впрочем, людей тревожил петух, который каждый день то и дело взлетал в небеса, чтобы там громко кукарекать, объявляя: пришла пора вставать, работать, есть! Они стали жаловаться, и в конце концов Бог отозвал петуха, который напоследок крикнул людям, чтобы те боялись
Маска курента на Масленичном гулянии в Словении.
Но вода, как мы узнаем из второй истории, дошла до этой вершины, пусть и не сразу. Несчастный дозорный никак не мог забраться выше, ведь там, куда он попал, росла только тонкая и хрупкая виноградная лоза! Он взмолился о помощи, и его услышал озорной странник Курент, которому эта лоза заменяла посох. Божество заставило ее вырасти до самого неба и окрепнуть, и благодаря винограду последний из людей прожил целых девять лет, пока потоп не закончился и над водой не показалась земля. Он попытался отблагодарить Курента, однако тот велел и человеку, и всем его потомкам чтить виноградную лозу, ведь она-то его и спасла.
Опираясь на эти материалы и на роль Курента в некоторых сказках, ряд авторов выдвинули свои интерпретации его значения как божества: это мог быть древний лунный бог, коварный трикстер, покровитель вина, удовольствий и безудержного веселья (в последнем аспекте он немного похож на Диониса).
Говорят, у Курента была скрипка, и, когда он на ней играл, все пускались в пляс. Когда Курент попытался попасть в Рай, его не пустили за ворота, и он отправился в Ад. Но Люцифер, увидев его, так вцепился в створки собственных ворот, что проткнул их когтями насквозь. Тогда Курент забил в них гвозди, так что повелитель Ада не смог двинуться с места. Странник вновь отправился к входу в Рай, и опять его туда не пустили. Он упросил приоткрыть створки, чтобы просто одним глазком посмотреть, как оно там, в Раю. Стоило привратнику поддаться на уговоры, Курент швырнул в щель свою суму (в другой версии — плащ) и следом попросил разрешения ее забрать. Оказавшись в конце концов за воротами Рая, он сел на свою вещь и заявил, что теперь это его место и никто его не выгонит. Так оно и случилось[31].
Во время Масленой недели в Словении среди ряженых бывают персонажи, которые называются «курентами», по-видимому, в честь этого божества. Подробнее о них, как и о традициях этого периода в целом, расскажем в шестой главе.
Битва с хтоническим злом: Перун, Велес и Кресник
В так называемой
Например, Перуна в Словении называют Громовником. В христианский период его отождествляли с пророком Илией, который в народной интерпретации также был громовержцем. Перун, будучи верховным небесным владыкой, сражался с повелителем подземного мира Велесом, орудуя золотым топором или молотом. Велеса в поздних преданиях отождествляли с дьяволом, а в песнях и сказках он превращался в отрицательных персонажей попроще, вроде ворующего скот горного великана Вовеля или водяного Трдоглава, похитителя прекрасной девы Марьетицы.
Реконструированные образы Перуна и Велеса нам относительно хорошо знакомы, а вот с еще одним божеством, отчасти также связанным с молнией, все обстоит куда сложнее. Само божество, известное в Словении и некоторых регионах Хорватии, именуется
Поверья о Креснике разнообразны, однако главное в них — его сверхъестественная роль. В одном случае мы имеем дело с
Словенский экстатический кресник — не единственный европейский шаман, есть несколько схожих мистических традиций на Балканах и за их пределами. В Сербии и Черногории колдуны с аналогичными способностями назывались
Иногда кресника-шамана называют
На этом, однако, сложности с кресником не заканчиваются. Мифологический — единственный, уникальный — Кресник предстает в легендах и преданиях прекрасным юношей, златовласым и златоруким, сыном небесного владыки, пастухом и охотником, а также бесстрашным воином, который сражается с чудовищами. В его облике отчетливо прослеживаются черты солярного божества и божества плодородия, ведь как экстатические кресники-шаманы делают все возможное ради защиты полей и виноградников общины, так и Кресник выходит на бой с хтоническим змеем — похитителем коров, чтобы восстановить нарушенное равновесие. Напомним, в индоевропейской мифологии коровы ассоциируются с тучами, и потому сверхъестественный злодей, угнавший стадо героя или божества, на самом деле лишил его земли дождя.
Крестьянский винодельческий пресс для отжима винограда. Румыния.
На кого похож Кресник? Его сравнивают в первую очередь с отцом —
Какие предания рассказывали о Креснике-боге? Говорили, он родился с отпечатками копыт на теле и мог превращаться в коня (а также в барана и быка). Еще рассказывали, что мать вынашивала его не девять месяцев, а девять лет. Для сравнения: кресник-шаман рождался в «рубашке» или с какими-то внешними особенностями, выделяющими его среди обычных детей, но не божественными по сути. Стихия и главные атрибуты Кресника-бога — пламя, солнце, солнечный свет, золото; его миссия — разнообразные подвиги, его оружие — меч, секира, железный молот или топор. И, конечно,
Владения Кресника расположены за девятью черными, поросшими лесом горами (в русской сказке это бы звучало «за тридевять земель»), на востоке — там, где восходит солнце. Его дворец стоит на золотой или стеклянной горе, которая представляет собой архетипичную Мировую гору, и на ее вершине — в райском саду — обитают избранные. Там же, у дворца, простирается сад, в котором растут яблони, дарующие золотые плоды бессмертия, и бьет волшебный ключ. Еще в некоторых преданиях у Кресника есть верный сторожевой пес — или несколько псов — с
Когда Кресник был совсем молод, он пас стадо в горах. Как-то раз он задремал, и тут из дальних краев явился его заклятый враг, змеиный король Вавилон (Змаго Шмитек предполагает, что это имя проникло в предание поздно — в период распространения средневековой христианской литературы, — а как до той поры звали врага, мы не знаем). Он украл всех коров и угнал далеко в горы, где спрятал в большой пещере. Кресник проснулся, обнаружил пропажу и отправился на поиски. Спустя долгое время он подошел к пещере и с силой ударил посохом по скале. Изнутри хлынули полчища злых духов, но тут разразилась сильнейшая гроза, настоящее светопреставление. Кресник перебил врагов всех до единого, и небо сразу же прояснилось. Когда наконец появился Вавилон, Кресник убил и его, а потом вывел из пещеры своих коров и погнал домой[33].
Другие — весьма многочисленные, с вариациями — истории о Креснике повествуют, как он сражался со змеем, напавшим на золотую колесницу, в которой бог летел со своим братом Тротом; воровал у змеиного царя или царицы волшебную золотую корону и спасался через тоннель, ведущий к собственному замку (или через девять ворот, из которых змеиный царь разбил восемь, а о девятые убился сам); освобождал заточенную в замке змея, великана, разбойника или какого-то другого злодея царевну, чтобы потом на ней жениться. В некоторых преданиях эта девушка была не просто царевной, а сестрой Кресника — такие сюжеты исследователи сравнивают с древним мотивом о
Моника Кропей считает, что предания, в которых Кресник убивает змея и спасает прекрасную деву, отражают один из центральных мифов славянской космологии (согласно уже упомянутой теории основного мифа Владимира Топорова и Вячеслава Иванова), а те, что повествуют о краже стада, — древний индоевропейский сельскохозяйственный миф, реконструированный Брюсом Линкольном[34]. В отличие о бессмертного Перуна, Кресник в некоторых сюжетах умирает, но воскресает не циклично, как Зеленый Юрий (Ярило). Свои битвы он ведет на небе и на земле, время от времени спускается под землю (в пещеру), тем самым метафорически провозглашая, что вся вселенная принадлежит ему.
Итак, Кресник — фигура сложная, временами противоречивая, похожая на многих богов разом и вместе с тем довольно самобытная. Кроме очевидных черт бога-змееборца, защитника порядка, ведущего битву с хаосом, в нем также прослеживаются черты мифического праведного царя, который для своей земли одновременно главный жрец и законодатель, непревзойденный воитель, чья доблесть — гарантия мира и покоя, а еще он тот, кто несет ответственность за плодородие земли и благополучие всего живого. Кресник — божество космологического толка, его действия объясняют баланс вселенских сил.
Великая мать и другие женские божества
Возможно, другие отголоски
Согласно некоторым преданиям, Пехтра Баба была также предводительницей святочной дикой охоты, в каком-то смысле наследницей валькирий. При встрече с этой жуткой процессией кровожадных демонов надлежало спрятаться на левой обочине, перекреститься и замереть в полной неподвижности. Впрочем, можно было еще завыть, подражая охотникам, — тогда они могли поделиться частью добычи (но стоило ли так поступать, если демоны охотились на людей?..)[36].
Существуют также региональные легенды о тех или иных мифических существах женского пола, обитающих на пастбищах, в пещерах, в лесу. Они считались гневливыми и опасными, им надо было делать подношения в виде еды, монет или каких-то мелочей, чтобы не рассердить.
Приносящий весну: Зеленый Юрий
Еще один словенский мифический персонаж, чья миссия включает битву с хтоническим противником, —
Согласно мнению Радослава Катичича и Витомира Белая, Ярило был сыном Перуна, которого забрали в страну мертвых, к Велесу, а весной он вернулся в мир живых — точнее, вернувшись в определенный день, принес весну людям и богам, а потом женился на дочери Перуна (то есть на своей сестре), которую в разных версиях предания зовут Марьетицей, Весной, Девой или Марой. Таким образом, Ярило был божеством, тесно связанным с идеей циклического обновления природы.
Отмыкающий пасти: Волчий пастырь
Моника Кропей, например, отмечает, что словенский Волчий пастырь — изначально мифическое хтоническое существо или человек, превратившийся в волка[37]. В преданиях он ездит верхом на волке или козле, может выглядеть стариком, иногда хромым или кривым, также может быть наполовину человеком, наполовину волком. Он появляется во время осенне-зимних праздников, которые так или иначе ассоциируются с волками, и его основная роль — призывать волков к себе на лето и давать им волю зимой, тем самым отмечая начало и конец сезона выпаса. С приходом христианства те же функции взяли на себя святые, различные в тех или иных регионах и в определенные календарные периоды и дни (11 ноября — святой Мартин, 26 ноября / 9 декабря — святой Георгий, сербский Джюрджиц, 30 ноября — святой Андрей). Многие авторы отмечают, что все эти действия, связанные с волками, действительно восходят к Велесу, который управлял миром мертвых и покровительствовал скоту. Не зря он на Руси именовался также «скотьим богом». Согласно другой точке зрения, подземный владыка Велес и «скотий бог» Волос — это два разных божества, чьи роли перемешались.
Пряжка в виде волка, найденная при раскопках в Болгарии. IV–III вв. до н. э.
Так или иначе, существует немало поверий и легенд об этом хтоническом пастухе. Мирьям Менцей пересказывает следующий сюжет: как-то раз три конюха поспорили, кто из них отважится за 50 форинтов подсмотреть, чем занимается Волчий пастырь. Один согласился и забрался на ясень. Прискакал святой Юрай, свистнул — и собрались волки. Он принялся судить, кому какая добыча достанется, и одному волку, который был хромым, присудил человека, сидящего на ясене. Волк стал трясти дерево, но ничего не вышло, он умаялся и ушел искать воду. Конюх спустился и убежал, а волк вернулся и продолжал грызть ствол, пока не повалил ясень, однако добычи на нем не оказалось. На следующую ночь все еще напуганный конюх лег спать у костра между своими друзьями, которые пообещали его стеречь. Когда все трое заснули, пришел хромой волк, схватил среднего из спящих за горло так, что тот даже пикнуть не успел, и утащил. Наутро двое других обнаружили, что остались от него только следы крови да немножко костей… [38] Веселин Чайканович приводит несколько иную версию этого предания, самая важная особенность которой заключается в том, что руководил волками не святой Юрай, а святой — и мифологический персонаж, — которому посвящен следующий раздел.
Как уже было отмечено, приход христианства на Балканы привел к тому, что древние боги и культы либо забылись, либо радикально изменились: боги превратились в демонов, а функции, которые они ранее выполняли, взяли на себя святые. Некоторые уже упоминались (пророк Илия, святой Георгий, святой Андрей и так далее) или будут упомянуты, а в этом разделе поговорим об одном конкретном святом, чей образ стал неотъемлемой частью сербской культуры.
Святой Савва, Савва I Сербский был младшим сыном великого князя Стефана Немани, основателя династии Неманичей, и его жены Анны. При рождении его назвали Растко. Год его появления на свет точно не установлен и варьируется в промежутке 1169–1175. Известно, что в юношестве он стал монахом одного из монастырей на Афоне, где и получил новое имя.
Когда Стефан Неманя отрекся от престола, он тоже принял постриг и вдвоем с сыном руководил строительством афонского монастыря Хиландар, который стал важным средоточием церковной жизни и культуры. Впоследствии Савва создал автокефальную Сербскую православную церковь, в 1219 году стал ее первым архиепископом и посвятил остаток жизни ее устроению: возводил церкви и монастыри, руководил работой епархий, составлял сборники церковных правил и законов…
В 1596 году мощи святого Саввы были по приказу турецкого военачальника Коджи Синан-паши сожжены на горе Врачар, где сейчас стоит посвященный святому храм (второй такой находится в Екатеринбурге). День его памяти в Сербии отмечают 14/27 января.
Храм Святого Саввы в Белграде, Сербия.
Таковы некоторые факты, но они лишь часть образа. Прочее — фольклор о святом Савве, описание его чудесных деяний и фантастических подвигов в легендах, преданиях, песнях и притчах. Конечно, он далеко не первый христианский святой, которому в народе приписывали куда больше чудес (нередко откровенно колдовских), чем определял строгий канон, но именно в его случае масштаб мифотворчества просто поразителен и свидетельствует о непререкаемом авторитете.
Мифический святой Савва — не только чудотворец, но и культурный герой, то есть тот, кто объясняет людям суть явлений и неведомых прежде предметов, обучает их ремеслам, искусству, ритуалам, законам и так далее, вплоть до способа изготовления сыра. Святой Савва в фольклорной традиции пасет стадо, странствует по городам и весям, встречается с людьми, помогает им справляться с бедами, наставляет и вразумляет, вознаграждает за благочестие и наказывает за грехи.
В этом отношении, как отмечает Веселин Чайканович, проявляется языческая природа мифологического Саввы: его очень легко рассердить, и он нередко мстит за мелочи, превосходя в жестокости даже ветхозаветного Бога. Например, однажды он превратил в ослов нескольких монахов, которые не пускали его в очередное путешествие в непогоду. А вслед за тем сделал так, что выглянуло солнце, и лишь тогда вернул бедолагам человеческий облик, запретив в дальнейшем вмешиваться в божий промысел[39]. Да и в приведенной ниже притче «Святой Савва и возчики» наказание за дурацкую шутку представляется чрезмерным. В положительном контексте святой Савва тоже действует во многом как дохристианское божество, предпочитая раздавать материальные, а не духовные дары. Даже его ипостась пастуха, хоть и вызывает в первую очередь христианские ассоциации с Добрым Пастырем, можно с тем же успехом сравнить с Гермесом и Аполлоном, которые были богами-пастухами (равно как и другие божества в самых разных мифологиях).
Веселин Чайканович также сопоставляет предания, в которых святой Савва как-то связан с волками: помимо разнообразных версий уже приведенной в предыдущем разделе истории, есть и другие, где волки выступают верными и преданными спутниками Саввы, его
Аполлон-пастух и царь Адмет. Гравюра 1768 г.
Справедливое возмездие за некоторые грехи настигло святого Симеона, и в него вселилась прожорливая хала[42]. С тех пор его обычным обедом сделался запеченный бык, в быке — овца, в овце — курица, а в курице — яйцо. И после трапезы не оставалось ни крошки. Однажды святой Симеон пришел в Хиландар и в долгом разговоре со святым Саввой проголодался и направился было к столу, но святой Савва умелым разговором сдерживал его, пока хала не проголодалась окончательно и не утомила его сверх меры. Тогда святой Савва протянул ему просфору, которую хала и обвила, выбравшись наружу из святого Симеона. Святой Савва схватил чудовище за шею, вытащил и швырнул в море. С той поры святой Симеон не мог съесть за один присест даже цыпленка.
Путешествовал святой Савва по Герцеговине и в пути наткнулся на возчиков, возвращавшихся из Дубровника. Поскольку возчики были без денег, они решили, что один из них притворится мертвым, а остальные попросят святого Савву, чтобы он отпел его и дал немного денег на похороны. Так и сделали, как только святой подошел к ним. Святой Савва отпел «усопшего», дал немного денег и продолжил путь. Когда святой отошел немного, возчики начали будить притворившегося мертвым товарища: «Вставай, брат! Поднимайся, брат! Святой оставил нам денег, у нас будет что поесть и попить». Но тот на все эти призывы не отвечал и не шевелился. Когда товарищи осмотрели его получше, они обнаружили, что их друг действительно умер. «А я предупреждал, — сказал один из них, — что со святым шутить не стоит. Святой не позволит себя обмануть; он знает и видит все».
Видел святой Савва, как люди мучаются, измельчая зерно в ступе или в ручных мельницах, и сжалился, решив изобрести что-то лучше и удобнее. Долго думал и придумал, как построить на реке водяную мельницу. Однако он не смог придумать механизм подачи зерна и лоток, поэтому люди долгое время руками сыпали зерно из мешков в отверстие в камне. Это было неудобно, затратно по времени и даже опасно, так как жернова цепляли мельников и калечили их. Однажды на мельницу к святому Савве пришел дьявол и, видя, как неудобно сыпать зерно руками, показал, как сделать лоток и механизм подачи, но с условием, что святой Савва отдаст ему мельницу на один день в году. Святой Савва выбрал сочельник; потому в этот день редко какой мельник трудится, никто не мелет, ведь люди верят, что с мельником и тем, кто принесет зерно, может случиться какая-нибудь беда.
Современная Албания — многоконфессиональная страна, чье общественное устройство опирается на идею религиозного добрососедства, сглаживающего любые разногласия. Цитируя албанского писателя Исмаиля Кадарэ, «религиозная гармония — это бесценное сокровище»[43]. Если же говорить о древней мифологии, предшествующей проникновению в Албанию как ислама, так и христианства, то ее следы прослеживаются в сказках и легендах, сохранившихся до нашего времени, и в них, с одной стороны, видны некоторые особенности по сравнению, например, с сербской или болгарской мифологиями; с другой — представляется очевидным взаимное влияние, которое издавна оказывали друг на друга культуры, соседствующие на Балканах. Зачастую это влияние было довольно мощным в силу исторических причин, поэтому в албанском фольклоре мы обнаруживаем отголоски иллирийской, древнегреческой и древнеримской мифологии, христианских героев и мусульманские жизненные принципы — все это смешивается в причудливых пропорциях, образуя необычное наследие.
Одно из причудливых свойств албанской мифологии заключается в том, что пантеона богов, каким мы привыкли его воспринимать, в ней нет. Сверхъестественных существ самого высокого уровня тоже мало, и они представляют собой скорее персонификации природных явлений и сил, чем нечто отдельное. Выделяются три условных божества — или очень могущественных духа, — господствующих в небе, на земле и под землей, а также в море. Такое разделение напоминает древнегреческое мифическое мироустройство, в рамках которого Зевс повелевал небом, Посейдон — морем, а Аид — миром мертвых.
Гора Томорр в Албании.
Прежде всего, бог неба, громовержец
Супруга Бабы-Томорра —
Краса Земная проводила дни со своей сестрой,
Строго говоря, эту историю можно отнести в лучшем случае к этиологическим мифам, объясняющим происхождение гор Томорр и Шпираг, а также реки, которая течет между ними. Сами же гиганты в большей степени напоминают древнегреческих титанов, а не богов. Но культ горы Томорр — редкий пример древнейшей мифологии Албании, ее подлинные космогонические мифы нам неизвестны. Ив Бонфуа в этом контексте напоминает о цикличной концепции истории, сформулированной Джамбаттистой Вико и включающей божественную, героическую и человеческую фазы, и делает вывод: «Албанский мифический менталитет лишь отчасти коснулся первой фазы, а потом сполна насладился второй и отказался ее заканчивать»[45]. И действительно, героические, легендарные нарративы в албанском фольклоре представлены куда разнообразнее, однако про них расскажем в следующих главах.
Другие боги, предположительно входившие в древний албанский пантеон[46]:
•
•
•
•
•
•
Космогонические мифы и высший пантеон балканских божеств — как южнославянских, так и относящихся к иным традициям — известны нам лишь отчасти благодаря сведениям, собранным по крупицам этнографами, которые трудились в разных регионах полуострова, пока еще были живы те, кто помнил предания, передаваемые из уст в уста. Кроме мифов и легенд, подспорьем для ученых стали обряды и песни, а также колядки, в которых упоминаются важные мифологические персонажи и по контексту проясняется их роль. Опираясь на индоевропейские и общеславянские традиции, мы можем приблизительно определить, какими были главные боги южнославянского пространства, однако вместе с тем остается множество неразрешимых вопросов, среди которых — принципиальная невозможность в ряде случаев отделить подлинные древние мифы от поздних наслоений, включая детали, возникшие случайно или придуманные теми, кто собирал фольклорный материал.
Согласно определению Николая Кравцова, «эпос — героическая поэзия, в которой героика дается в одических, идеализированных и гиперболизированных тонах»[48]. Иными словами, эпическая поэзия представляет собой воспевание (как правило, в прямом смысле, поскольку произведения рассказывали речитативом или пели, и наличие в тексте определенной мелодики иной раз бывало гораздо важнее рифмы) некоего героя и его поступков, замаскированное под историчность, но совсем необязательно в точности соответствующее летописям и хроникам. Помимо исторической канвы, в эпосе встречаются и откровенно фантастические, мифические детали вроде волшебных существ, спутников или свойств героя — примером последних может служить тот факт, что Марко Кралевич, если следовать тексту одной из песен, прожил на белом свете целых триста лет! В отдельно взятой эпической песне воспевался один сюжет, но они складывались в циклы, посвященные героям, династиям, битвам, историческим периодам.
Гусле — балканский музыкальный инструмент.
Сочетание исторических, экономических, общественных и прочих факторов привело к тому, что на Балканах особое развитие получил
Сербский героический эпос еще называют
Пример неисторической, мифологической песни — «Царь Дуклиян и Иоанн Креститель». Дуклиян или Дуклян, как упоминалось в предыдущей главе, — балканское имя дьявола. В песне рассказывается о том, как два персонажа-побратима пили вино на берегу моря, а потом первый начал играть золотою короной, второй — подбрасывать яблоко, которое случайно упало в воду. Дуклиян нырнул за ним, взяв с побратима слово, что тот не тронет его золотую корону. Иоанн, однако, слетал на небо и получил у Всевышнего разрешение нарушить клятву, чтобы украсть драгоценность. Ради этого ему пришлось вновь уронить в море яблоко, чтобы Дуклиян опять нырнул, — и тогда Иоанн заморозил поверхность воды, покрыл ее льдом в двенадцать слоев. Дуклиян сумел эти слои пробить и почти догнал вора у небесных врат, ранил его — вырвал часть плоти из стопы, — но все-таки Иоанн сумел
В черногорской версии предания, которую пересказывает Павел Ровинский, это известно с самого начала. Еще в ней в целом больше подробностей и имеются некоторые отличия, хотя и не принципиальные. Сперва было так, что Бог владел только луной, а дьявол — солнцем. Бог призвал к себе Илию и предложил придумать, как бы обмануть дьявола и забрать у него солнце, а святой ответил, что такое возможно лишь при помощи обмана. Бог колебался, но потом подумал о том, как все живое страдает без солнца, и велел Илии пустить в ход всю свою хитрость, а если не получится — ложно поклясться его именем. Святой придумал игру с
В других мифологических песнях происходят не менее удивительные события: солнце влюбляется в земную девушку («Солнце и Мария», «Солнце и Добринка») или соревнуется с нею, выясняя, кто на свете всех милее, а с верховым юнаком — кто быстрее («Солнце и девушка состязаются», «Солнце и юнак состязаются» и т. д.), грозные самовилы и самодивы уводят в плен крестьян («Самовильские пленники», «Терем самовилы»), попадают впросак, столкнувшись с хитрыми пастухами, и годами ждут возможности освободиться («Пастух Стоян и самодива»), а простые люди обманывают богинь судьбы вопреки всем поверьям («Момирица и Тодора»).
Филип Вишнич. Фрагмент монумента в честь героев битвы на Косовом поле в городе Крушевац. Скульптор Джордже Йованович, 1904 г.
Исторические юнацкие песни делятся на следующие циклы:
• цикл докосовский, или цикл о Неманичах;
• косовский цикл;
• песни о Марке Кралевиче;
• цикл о Бранковичах;
• цикл о Черноевичах;
• гайдуцкий цикл;
• цикл освобождения Сербии и Черногории, в поэтической форме пересказывающий события XVIII — начала XIX века[52].
Вук Караджич (о котором подробнее расскажем в седьмой главе) увековечил и песни, и самих певцов-современников, среди которых:
• «сербский рапсод» или «сербский Гомер», слепой
•
•
•
•
•
Докосовский цикл
Этот цикл объединяет песни о властителях из династии Неманичей, в первую очередь о ее основателе — Стефане I Немане, чье правление стало значимым периодом для Сербии в политическом, историческом и культурном смысле и ознаменовалось укреплением сербской государственности, возникновением нового архитектурного стиля в построении церквей (
Стефан I Неманя отрекся от престола в 1196 году, постригся в монахи и после смерти был причислен к лику святых как Симеон Мироточивый. Сменивший его средний сын, Стефан II Неманич, укрепил достижения отца и вошел в историю как Стефан Первовенчанный, а младший, Растко, — тот самый архиепископ Савва, один из самых почитаемых сербских святых, чья персона обросла легендами и мифами.
Основанный Неманичами монастырь Хиландар на Афоне сделался в XIV–XV веках важнейшим культурным центром, поставлявшим книги для всей Сербии.
Монастырь Хиландар.
Вследствие того что Неманичи сыграли решающую роль в христианизации Сербии, в песнях соответствующего цикла упор делается не на подвиги, а на добрые или святые дела, благочестивую жизнь, строительство
Косовский цикл
По названию очевидно, что этот цикл целиком и полностью связан с битвой на Косовом поле, состоявшейся 15 июня 1389 года между сербами и боснийцами с одной стороны и османами и их вассалами — с другой. Соотношение сил было неравным, примерно 1:3 в пользу захватчиков, которые победили, понеся тем не менее значительные потери. Сербский князь
Казнь Лазаря Хребеляновича. Фрагмент росписи в храме Святого Саввы в Белграде.
Не существует исторических фактов, которые однозначно подтверждали бы существование Милоша Обилича, но все же его героическая фигура — одна из важнейших в сербском эпосе.
После смерти султана командование принял его сын, талантливый полководец Баязид I Молниеносный. Сын казненного князя Лазаря —
Косовские песни делятся на три части: описывающие предшествующие сражению события, само сражение, а также его последствия. Косовская битва 1389 года стала началом жестоких перемен в жизни сербского общества:
Милош Обилич убивает султана.
Песни о Марке Кралевиче
Надо отметить, что в песне о Марко, которую следует назвать первой с точки зрения внутренней хронологии, он упоминается лишь в самом конце — по сути, она повествует о том, как Вукашин нашел себе жену, которая и родила такого удивительного сына. Еще одна особенность этой песни заключается в том, что в ней в качестве одного из центральных персонажей фигурирует другой эпический герой, одновременно сербский и болгарский, заслуживающий подробного рассказа.
Болгарский эпос как таковой имеет много общего с сербским, что объясняется схожими условиями их возникновения. Пересечения касаются как отдельных эпических героев, так и сюжетов; встречаются переделки известных песен на местный лад. В целом, однако, болгарский эпос скромнее сербского с точки зрения тематики и охвата.
Итак, герой, о котором идет речь, —
Момчил — герой эпоса был еще сильнее и отважнее, еще внушительнее видом: его шапка упала королю Вукашину на плечи, две ноги короля влезли в один сапог, принадлежавший воеводе-богатырю, ну а панцирь оказался таким тяжелым, что Вукашин просто не сумел в нем подняться. Еще Момчил владел волшебным мечом и крылатым говорящим конем по имени
Сюжет «Женитьбы короля Вукашина» в версии, записанной Вуком Караджичем, довольно прост: король Вукашин пишет жене Момчила Видосаве письмо, в котором уговаривает ее отравить мужа, сулит шелка и бархат, заморскую парчу и прочие радости. Видосава отвечает, что с отравлением ничего не выйдет, поскольку верная сестра воеводы Ефросима готовит ему еду и пробует все кушанья и предлагает жестокий план, который они с Вукашином и воплощают в жизнь. Видосаве удается искалечить Ябучило — сжечь крылья, которые конь выпускает лишь перед рассветом или по просьбе хозяина — и отослать Момчила с братьями туда, где его будет ждать войско Вукашина. Воевода сражается отчаянно, однако — как и случилось на самом деле у стен Перитора — силы оказываются неравны. Погибая от рук Вукашина, Момчил просит его об одном: чтобы взял в жены не «суку Видосаву», а верную сестру Ефросиму, потому что женщина, которая способна на такое вероломство, может предать снова. Вукашин выполняет просьбу умирающего богатыря, и Ефросима впоследствии рожает мужу сыновей — Андрея и того самого Марко Кралевича.
Песни «Смерть Душана» и «Урош и Мрнявчевичи» излагают в некотором смысле альтернативную историю того, как сербский престол перешел от умирающего Стефана Душана к Вукашину при условии, что тот через семь лет передаст правление Стефану Урошу, коему на момент смерти отца было всего лишь сорок дней (на самом деле примерно десять лет; Вукашин сперва стал
Смерть Марко Кралевича. Иллюстрация Юрия Шубича.
Как уже было сказано, настоящий Марко ему действительно служил.
Марко Кралевич в песнях часто сталкивается со сверхъестественными существами — вилами, и при их участии с ним происходят удивительные события. Он спасает своего побратима
Реля из Пазара может быть знаком читателю по рассказу Милорада Павича «Богомильская история», но герой этого очень короткого произведения в большей степени плод авторской фантазии, далеко воспарившей от изначальной эпической фигуры юнака, спутника Марко Кралевича.
«Так два властителя разделили владения. Душан взял землю Хрели и города вокруг Стримона, а Хреле не осталось ничего другого, как взлететь к небесным островам. Люди видели, как он летал туда-сюда между греческим и сербским лагерем, как отыскивал строителей, зодчих и мраморщиков, и дали ему имя Реля Крылатица»[61].
Марко Кралевич — герой по меркам своего весьма жестокого времени (и, согласно тем же меркам, идеализированный), о чем следует помнить современному читателю, чтобы не испытать шок от его поведения, описанного в песне «Сестра Лека капитана». В ней юнак наказывает надменную Роксанду за презрительный отказ ему и побратимам в сватовстве, искалечив ее. Другая девушка, «сирота-девица», к которой Марко также посватался, отказала деликатнее и мудрее, потому осталась невредима («Девушка перехитрила Марка»), да и девушкам, ставшим чьими-то жертвами, он не раз помогал, доблестно сражаясь. Слушатели былых веков могли попенять Марко разве что за любовь к вину и буйный нрав в пьяном виде (в частности, в истории с несчастной Роксандой он был во хмелю еще до знакомства и последовавшей ссоры), хотя дерзкое распивание вина во время мусульманского праздника — еще один признак отваги и повод для гордости, а не для упрека («Марко пьет в Рамазан вино»). Так или иначе, в остальном он был юнак что надо: всегда готовый к военным подвигам, не созданный для спокойной жизни, но при этом не склонный первым, без повода лезть в драку, сочувствующий неимущим и сиротам, не склонный заниматься поборами, уважительно относящийся к матери и невесте, чью честь он защищает перед свадьбой («Женитьба Марко Кралевича»).
Противники Марко тоже не лыком шиты: среди них есть обычные люди вроде «лютых арапов» или жестокого Мины из Костура, но есть и великан
Цикл о Бранковичах
Юнацкие песни о Бранковичах посвящены деспотам[65] Сербии и Срема, в первую очередь Георгию (Джураджу, Юрию) Бранковичу, сыну Вука, который ранее уже упоминался как персонаж косовского эпического цикла. Среди персонажей этого цикла также жена Георгия Ирина Кантакузина (которая предстает жестокой и коварной в песнях «Джюрджева Ирина» и «Облак Радосав») и его внуки — Иван Бранкович и Вук Бранкович, за свою доблесть в сражениях против турок (и не только) прозванный
Еще одна, довольно известная, песня, в которой фигурирует персонаж Змей-Деспот Вук, — «Царица Милица и змей с Ястребаца». Царь Лазарь, увидев грустное лицо молодой супруги, спрашивает ее, что случилось, и она признается: по ночам прилетает змей с планины Ястребаца, чтобы предаваться с нею любовным утехам в высокой башне. Надо заметить, балканские змеи были непревзойденными соблазнителями — видимо, поэтому Лазарь не обвинил жену в измене, хоть и потемнел лицом, а посоветовал ей, как следует поступить. Ночью змей прилетел снова, и Милица, улучив момент, спросила, кого он боится, кроме Бога — иными словами, существует ли на белом свете юнак, способный его одолеть. Змей признался, что это «Змей деспот Вуче», с которым они знакомы с детских лет и который в любых состязаниях всегда одерживал победу. Царь Лазарь написал письмо Вуку, пообещал ему золото и земли, только бы избавил жену от летающего ухажера. Вук немного посомневался — ему было жаль змея, — а потом все-таки пришел и вступил в бой, который закончился его победой.
Второстепенный персонаж в этом цикле, упомянутый и в цикле о Марко Кралевиче, —
Как предполагает Николай Кравцов, цикл о Бранковичах был сложен во время их правления и после его окончания приверженцами и вассалами, мечтавшими о возвращении деспотов. Это объясняет хронологические расхождения и тот факт, что Бранковичи выглядят идеальными героями[70].
Юнацкие песни о Черноевичах повествуют об одноименной династии владык Зеты — средневекового княжества, располагавшегося на территории современной Черногории. Этот цикл сложился в XV веке при дворе правителей в городах Жабляке и Цетине, которые на тот момент были культурными центрами. В частности, в Цетине была основана вторая в истории кириллическая типография, которой покровительствовал Георгий IV Черноевич.
Первым в династии был Стефан I Черноевич, который, пытаясь противостоять туркам, лавировал между боснийским воеводой Степаном Вукчичем Косачей, албанскими князьями во главе с Георгием Кастриоти (Скандербегом), Георгием Бранковичем и Венецианской республикой, чьим вассалом он и стал в итоге в 1452 году. Его преемники, сын Иван и внук Георгий IV, продолжали ту же политику, а второго внука — Стефана II — турки в конце концов использовали, чтобы захватить страну, и на нем династия прекратилась.
Гайдуцкие юнацкие песни описывают героические деяния, веселые проделки и романтические похождения
Центральный персонаж этого цикла —
Портрет Гайдука-Велько, известного сербского преступника, боровшегося против османского владычества в первой половине XIX века. Анастас Йованович.
Ускоки не только устраивали сухопутные вылазки против турок, но и занимались морским пиратством, направленным по умолчанию против турок, а время от времени — против бывших нанимателей, не сдержавших свои обещания. Их деятельность достигла наибольшего размаха на рубеже XVI–XVII веков, спровоцировав даже так называемую Ускокскую войну между Австрией и Испанией с одной стороны и Венецией, Голландией и Англией — с другой. Когда ускоки из полезного оружия окончательно превратились в помеху для развития торговли, под необоримым воздействием мощных политических сил они ослабли и сдали позиции, оставив после себя народную память, запечатленную в песнях.
Одна из особенностей песен этой категории заключается в том, что их сочиняли и пели сами гайдуки и ускоки, а не только слепые сказители-гусляры, — и, как отмечают некоторые авторы, этим способствовали распространению историй о своих похождениях[74].
Среди болгарских гайдуцких песен хотелось бы особо отметить одну, посвященную
В песне «Сирма-воевода»[75] гайдуки сразу знают, с кем имеют дело, и это вместе с традиционными
В 1770 году итальянский ученый, писатель и путешественник
Йован (Джованни) Ловрич, уроженец города Синь, хорватский писатель и студент, изучавший медицину в Венеции и Падуе, через два года после Фортиса опубликовал критические заметки, в которых тщательно разобрал недочеты и промахи, допущенные автором: Osservazioni di Giovanni Lovrich sopra diversi pezzi del viaggio in Dalmazia del Signor abate Alberto Fortis («Наблюдения Джованни Ловрича о различных частях поездки аббата Альберто Фортиса в Далмацию», 1776 год).
Фортис первым записал песню
Морлачки. Гравюры Жака Грассе де Сен-Совёра. XVIII в.
Сюжет песни в полной мере отражает тяжелую женскую долю. В ней идет речь о том, как раненный в битве Хасан-ага письмом уведомляет свою жену Фатиму из семьи Пинторовичей, что он с нею разводится, поскольку она не приехала его навестить. Брат забирает абсолютно бесправную Хасанагиницу в родительский дом, вынуждая ее расстаться с пятью маленькими детьми, и уже через неделю находит ей нового мужа — вопреки всем мольбам этого не делать. Когда свадебная процессия проезжает мимо дома Хасан-аги, дети зовут мать вернуться, она приходит, чтобы раздать им подарки, а потом происходит следующее:
В 1807 году был опубликован роман французской писательницы
Иллюстрация из книги «Наблюдения Джованни Ловрича о различных частях поездки аббата Альберто Фортиса в Далмацию».
— Далмация, которую вы видите отсюда, — продолжала Коринна, — и которая некогда была населена таким воинственным народом, еще сохранила и поныне следы былой дикости. Далматы так мало знают о событиях, происшедших в мире за последние пятнадцать веков, что до сих пор еще называют римлян «всемогущими». Правда, они обнаруживают кое-какие познания и о новых временах, называя вас, англичан, «морскими воителями», ибо вы часто заходите в их порты, но им ничего не известно о других странах и народах.
<..>
Между тем народы, еще сохранившие близость к земле, до сих пор ее чтут и черпают вдохновение в этом чувстве. «Пещеры священны», — говорят далматы, очевидно, выражая свой смутный страх перед тайнами природы. Их поэзия слегка напоминает поэзию Оссиана, хотя они и жители Юга; но существует лишь два способа воспринимать природу: ее можно любить, как любили древние, приукрашивая и населяя ее множеством прекрасных созданий, или же страшиться ее тайн и, подобно шотландским бардам, предаваться меланхолии, которую навевает все неведомое и непонятное[82].
В 1809 году война Пятой антифранцузской коалиции, в которой участвовали с одной стороны Австрийская империя и Великобритания, а с другой — Наполеон и его союзники, завершилась подписанием Шенбруннского мирного договора. По этому договору Франция получила ряд территорий, в том числе те, из которых позже были образованы Иллирийские провинции, состоявшие из Далмации, Каринтии, Истрии и Крайны[83]. По историческим меркам они исчезли в мгновение ока — уже в 1816 году, — однако оставили свой след в истории Балканского региона, заложив основы развившегося позднее культурно-политического движения под названием иллиризм. Нас интересует один вполне конкретный факт: в 1812 году французский писатель
В наше время Нодье не слишком известен и пребывает в тени других французских авторов, современников и последователей. Между тем он был очень многогранным и бесспорно талантливым человеком, знатоком наук гуманитарных и естественных (лингвистом и энтомологом), библиотекарем, прожившим интересную и временами бурную жизнь, литературным новатором и экспериментатором, предтечей романтического направления в литературе… В Лайбахе он, по собственному признанию, не уделял делам библиотеки слишком много внимания, зато какое-то время редакторствовал в газете «Иллирийский телеграф», которая публиковалась под эгидой наполеоновских властей на четырех языках (французском, немецком, итальянском и словенском), и живо интересовался местными нравами. Из этого интереса вырос самый коммерчески успешный роман Нодье —
Пушкин знал, разумеется, что Сбогар был плодом не британской, а французской музы (как и Вечный жид, персонаж Эжена Сю), но Байрон опубликовал своего «Корсара» немного раньше — архетип закрепился раз и навсегда, и мы теперь называем таких героев байроническими. Действие романа происходит в Далмации, сюжет строится вокруг знакомства хрупкой красавицы Антонии, дочери французского эмигранта, и синьора Лотарио. Все происходящие события так или иначе связаны с мрачной и таинственной фигурой бандита Жана (с учетом местной фонетики, его правильнее было бы называть Йованом) Сбогара, обитающего в замке Дуино. У современного читателя романтизированный образ благородного разбойника и одновременно философа с прогрессивными воззрениями способен вызвать усмешку, но стоит отметить, что Нодье опередил литературные тенденции своей эпохи. И еще «Жан Сбогар», невзирая на весь пафос, крайне поэтичное, удивительно красивое произведение.
И чужестранец, наделенный пылким воображением, которому хоть раз довелось услышать где-нибудь на берегах Далматии вечернюю песню морлацкой девушки, дарящей ветру звуки, которым не способно обучить никакое искусство, не сумеет подражать никакой инструмент и не в силах передать никакие слова, поймет чудо с сиренами в «Одиссее» и, улыбнувшись, простит Улиссу его заблуждение[84].
Еще одна история из эпохи литературного романтизма, связанная с Балканами, — мистификация «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине», созданная и изданная молодым
Герцеговинка поит лошадей. Открытка с репродукцией картины Ярослава Чермака.
В сборнике, помимо текстов «баллад», имеются подробная биография вымышленного гусляра Йакинфа Маглановича, который якобы продиктовал свои песни автору-составителю, сыну итальянца и «морлачки из Спалатто[86]», и предисловие этого «составителя». Единственная настоящая песня в его составе — уже упоминавшаяся в этом разделе «Хасанагиница». Остальные представляют собой вымышленные истории исторического, героического или мистического характера, иногда с комментариями. Например, один из подробных пояснительных текстов посвящен вампирам, и из него мы узнаем, что иллирийский вукодлак — мертвец, выходящий по ночам из могилы, чтобы мучить живых. Тот, кто погибнет от его рук, сам станет вукодлаком. Эти существа чаще мучат родственников (что, кстати говоря, соответствует подлинным балканским поверьям о вукодлаках и вештицах, да и в целом славянским поверьям о ведьмах). Стать вампиром можно в результате божьей кары, проклятия или в силу приверженности какой-нибудь ереси. Далее автор-собиратель пересказывает два реальных инцидента, связанных с сербскими вампирами, — вернемся к ним в восьмой главе — и еще один, случившийся с ним самим (то есть полностью выдуманный)[87]. Надо отметить, сами прозаические переложения «иллирийских песен» и комментарии к ним демонстрируют, что Мериме разбирался в фольклоре Далмации настолько хорошо, насколько это позволяла эпоха. И трудно не усомниться, что «Гусли» и впрямь были написаны за две недели, как заявлено в предисловии.
Мистификация оказалась неудачной в коммерческом смысле (как пишет Мериме, продать удалось всего двенадцать экземпляров), но коллеги по литературному ремеслу и исследователи фольклора сборник заметили и заинтересовались им. Для нас, конечно, самым любопытным представляется тот факт, что Александр Пушкин написал свои «Песни западных славян» — поэтическое переложение одиннадцати входящих в «Гусли» текстов. Вопрос о том, знал ли он с самого начала, что имеет дело с хитроумным розыгрышем, или на какое-то время поверил в подлинность «иллирийских песен», остается открытым, невзирая на авторское предисловие к «Песням западных славян» и содержащееся в нем письмо Мериме. Фактически мы знаем о случившемся лишь то, что открыто поведали публике два литературных озорника[88].
Интерес к албанскому эпосу возник во второй половине XIX века. Как и болгарский, он уступает сербскому в объеме, и некоторые песни похожи на сербские: их сюжеты либо универсальны и известны в других частях Европы и мира, либо один представляет собой переделку другого. Тем не менее албанский эпос довольно самобытен и включает, в частности, предания и песни, воспевающие национального героя Албании — Георгия Кастриоти по прозванию Скандербег (в турецком варианте — Искандер-бей). Особо также выделяются циклы про братьев Муйо и Халиля и богатыря Дьердя Элез Алию.
Крепость Розафа.
Песня «Розафат» своим сюжетом напоминает «Построение Скадра», только крепость строят не Мрнявчевичи, а трое безымянных православных братьев, к которым приходит некий — опять же, не названный по имени — святой и сообщает: если они хотят, чтобы построенное за день перестало рушиться ночью, то необходимо принести в жертву ту жену, которая первой принесет завтрак. Старший и средний братья предупреждают своих жен о случившемся, вопреки словам святого, который велел никому не говорить, а младший поступает по правилам — и, как нетрудно предположить, именно его жена приходит утром, именно ее приходится замуровать. Молодая женщина воспринимает свою судьбу стоически и просит не закрывать правый глаз, правую руку, правую грудь и ногу, чтобы она могла кормить младенца-сына:
В песне «Юноша-змий» происходят примерно те же события, что и в сербской версии, «Змей-жених». У супружеской пары после долгих лет бездетности рождается дитя — змееныш, который может только ползать, а спустя годы начинает кричать, и мудрец объясняет его отцу, что сын требует в жены королевну. Как ни странно, король не против отдать дочь в жены змею, но выдвигает условия: дорогу от дома жениха до дворца невесты надо вымостить золотом и высадить вдоль нее груши и яблони. Змееныш все это выполняет с помощью колдовства. После свадьбы свекровь спрашивает невестку, как же она легла со змеем, если тот до сих пор родной матери неприятен, на что девушка отвечает: под змеиной рубашкой скрывается добрый молодец. Свекровь убеждается в ее правоте, прокравшись в спальню, после чего сжигает змеиную рубашку спящего сына.
Трагическая история «Константин и Дорунтина» — албанская версия бродячего сюжета, который исследователи называют «баллада о мертвом брате». У одной матери было двенадцать сыновей и одна дочь, Дорунтина, которую выдали замуж в дальние края, и сыновья пообещали матери: если она затоскует, они привезут сестру в гости. Но обстоятельства сложились так, что все братья погибли («в ту пору в нашей округе войны случались часто»), и обезумевшая от скорби мать призвала одного из сыновей, Константина, придя на его могилу. В полночь он восстал из нее, надгробие превратилось в черного коня, и всадник помчался на чужбину, к Дорунтине, которая поначалу ничего не заподозрила, но по дороге в родной дом начала замечать тревожные детали и задавать вопросы. Константин отвечал ей, что его волосы не в земле, а в пыли сражений; что руки в глине, потому что ехал по грязи. Привезя сестру матери, он уходит, чтобы вернуться в могилу. Мать сперва принимает гостью за саму Смерть, а после рассказывает всю правду.
Сюжет песни «Жили-были три брата» комичный: младший из троих, не слишком умный красавец и трус, отправляется в странствия и попадает в семью из двух братьев и сестры, которую ему отдают в жены, поверив в хвастливые и абсолютно неправдоподобные рассказы о подвигах «великого воина». Но наступает день, когда обстоятельства вынуждают его признаться жене в обмане, откровенно рассказать о своей необоримой трусости. Молодая женщина оказывается мудрой и смелой (и к тому же по-настоящему влюбленной в красивого мужа): она отправляется на битву, нарядившись в его одежду! Ее братья, заподозрив неладное, стреляют в «зятя». Тот факт, что стреляют из мушкета, указывает на относительную новизну этой и некоторых других песен. Однако воительнице удается добраться до дома первой и обставить все таким образом, словно супруг и впрямь был ранен шуринами. Второе испытание случается, когда героя призывают в королевскую армию, где он сперва выбирает в конюшне самую негодную, ленивую и к тому же хромую лошадь. Увы, от страха кляча переходит на галоп и врезается в дерево, которое остается в руках трусливого воина, — и в итоге его славят как богатыря, сражавшегося деревом вместо любого привычного оружия. Понимая, что в третий раз ему не повезет, герой увозит жену к себе на родину, к собственным братьям, подальше от войн.
Герой песни «Ага Юмери» отпрашивается домой у дочери испанского короля, которому прослужил девять лет, оставив молодую жену после первой же ночи. Она, отчаявшись его дождаться, собирается замуж за Ясмана Даку, но Ага успевает в последний момент, совсем как Одиссей, — и жена узнает его по шраму, почти как няня Эвриклея узнала своего преображенного воспитанника. В песне «Али Борджалия» случайно встречаются брат, давно ушедший на войну, и сестра, проданная погрязшим в долгах мужем на базаре.
«Вырастила мать двух сирот» — история о том, как боснийский паша задумал погубить двух славных братьев-охотников, которые были в своем деле одинаково хороши, но один превосходил другого красотой. Паша сосватал дочь за второго брата, Агу Хасана, и еще до свадьбы она вселила в жениха зависть к брату, прозрачно намекая, что тот в роли мужа ей бы понравился куда больше. Все завершилось трагически: Ага Хасан увел брата на охоту в горы, где и бросил раненым. Чуть позже с ним заговорили пес и сокол, упрекая в злодеянии, а ворон с перебитым крылом прокричал, что уйти от брата некуда. Ага Хасан вернулся, но смог лишь засвидетельствовать его последние мгновения и просьбу отдать оружие, одежду и собаку жене, раз уж она его любит сильнее. Ага Хасан застрелился над трупом брата.
Доблестные воины, соратники, братья-смутьяны Четобаше Муйо и Халиль Соколе, герои многих албанских героических песен, — это проявление «близнечного мифа», одного из самых распространенных индоевропейских (и даже универсальных) мифических мотивов.
Карта Албании XV в.
История Муйо началась с того дня, когда он, юный и заурядный пастух, благодаря своей доброте удостоился подарка от горных
Халиль, брат Муйо, не был наделен волшебной силой, что не мешало ему проявлять в бою свою храбрость и добиваться побед, иной раз совершенно чудесных. Внешне Халиль отличался от брата-богатыря, который не во всякий дверной проем мог войти без затруднений: он был более изящного телосложения, что даже позволило ему однажды переодеться девицей и успешно проникнуть к возлюбленной.
Да, жизнь дерзкого албанского воина нелегка… Впрочем, герои могут добиваться победы и хитростью. Муйо, чтобы вернуть своего украденного белого жеребца, притворяется пастухом Распо и очень долго живет при дворе славского короля. В конце концов он возвращается домой не только с конем, но и с невестой — королевской дочерью, предназначенной другому жениху! — и тремя сотнями заложников-сватов, оставшись при этом неузнанным. В другой истории, столкнувшись со зловредными горными занами, превратившими его соратников в скалы, Муйо с помощью своей невесты, попавшей к занам в плен, выведывает их секрет. Оказывается, сила горных фей сосредоточена в трех козах с рогами из золотых дукатов, которые пасутся в укромном месте. Захватив этих коз, богатырь обретает власть над занами, но относится к ним милостиво, и в конце концов волшебные животные возвращаются к хозяйкам, а невеста и сваты, вновь обретшие человеческий облик, — к Муйо.
В целом в албанских песнях много волшебства — не только заны с орами, но и одухотворенная, живая природа, говорящие горы, солнце и луна, чудесные звери и птицы, помогающие героям, которым снятся вещие сны. Еще в этих песнях героям все умножается на тридцать или триста, от числа противников до добычи четников, а семилетние и девятилетние мальчики сражаются не хуже взрослых.
Хотя песни о Муйо и Халиле не согласуются друг с другом безупречным образом — хронологические расхождения и противоречия не заметить трудно, — все-таки в совокупности они складываются в единый сюжет о жизни богатыря, которая завершается трагически. Муйо теряет сыновей, его жена умирает от горя после гибели последнего сына, а сам албанский витязь, предвидя конец, просит брата (пусть в другой песне и поется о том, что тот умер первым) скрыть правду о случившемся, чтобы его грозная слава как можно дольше оберегала родной край.
Одним из последних прибыл на постоялый двор Джерзелез. Песня опережала его. Он ехал на белом иноходце, красные кисточки стегали коня по налитым кровью глазам, длинные, шитые золотом рукава сверкали, развеваясь на ветру. На постоялом дворе его встретило молчание, исполненное восхищения и почтительного уважения. У него была слава победителя многих поединков, сила его приводила в трепет[95].
Дьердь Элез Алия (или на сербохорватский и боснийский лад Алия Джерзелез) — персонаж песен и легенд, известный не только в Албании, но и в исторической Боснии. Он, как Муйо и Марко Кралевич, был побратимом фей, которые ему помогали чарами и советами. Образ Марко Кралевича — точнее, реального Марко Мрнявчевича — также упоминают в числе возможных прототипов албанского и боснийского витязя. Его конь в некоторых случаях носил уже знакомое нам имя Шарац. Другой гипотетический прототип героя — Али-бей Михалоглу (1425–1500), первый санджакбей санджака Смедерево.
В албанской песне богатырь девять лет лежит больной, не в силах оправиться от ран. Все это время за ним ухаживает сестра, которая в конце концов со слезами на глазах сообщает, что ей велено явиться к
Повесть «Путь Алии Джерзелеза» была опубликована полностью в 1920 году. Она представляет собой переосмысление истории витязя, опирающееся как на предания и песни о нем, так и на факты, соответствующие эпохе, — и «подлинный» Алия Джерзелез оказывается не таким, каким предстает в народном творчестве.
Скандербег, эпический герой Албании
Георгий Кастриоти (1405–1468), вошедший в историю как Скандербег, был младшим сыном князя Гьона Кастриоти, почетного гражданина Венеции и Рагузы, и сербки знатного происхождения Воисавы.
Скандербег. Гравюра на основе портрета работы Кристофано дель Альтиссимо (1525–1605).
Есть легенда, согласно которой накануне появления на свет будущего героя Воисаве приснился вещий сон: она увидела
В детстве будущего героя отправили к туркам в качестве заложника. Он вынужденно принял ислам и прославился как воин и офицер до такой степени, что его прозвали Искандер-беем, то есть Александром, в честь Александра Македонского (Скандербег — албанизированная версия этого прозвища). В 1440 году он был назначен
Искандер-бей и его слуга. Картина Джона Фредерика Льюиса. 1848 г.
На протяжении двадцати пяти лет Скандербег довольно успешно оказывал сопротивление туркам, демонстрируя недюжинный политический и военный талант. Умер он во время одного из походов, но не от ранения, а от малярии. Накопленного резерва прочности хватило ненадолго: Албания (как и другие балканские государства) была завоевана Османской империей и утратила независимость вплоть до начала XX века.
С учетом сказанного нет ничего удивительного в том, что образ Скандербега воспевался уже давно, а в современную эпоху вдохновляет писателей: например, албанский прозаик и поэт Исмаиль Кадарэ, лауреат Международной Букеровской премии, в 1970 году издал роман Kështjella («Крепость»), основанный на истории борьбы Георгия Кастриоти с османскими завоевателями.
Крепость Круя.
Что касается фольклорных произведений, то в песне «Осада Круи» звучит обещание: «Никогда враги не будут в Круе, никогда и до скончанья века»[99]. В песне «Скандербег и Балабан-паша» последний обещает султану привезти Георгия Кастриоти живым или мертвым, но тот выходит из затруднительного положения благодаря помощи союзников и собственному благочестию. Балабан-паше он отрезает ухо и отпускает, чтобы того наказал за бахвальство сам султан.
Песня «Смерть Скандербега» полна объяснимого трагизма:
Первое документальное свидетельство существования боснийских эпических песен нам представил словенец Бенедикт Курипечич, дипломат XVI века на службе у Габсбургской империи. Отдельные песни сохранились в дневниках и путевых заметках разных путешественников, но полноценное исследование состоялось лишь в начале XX века.
Затеял его американский филолог и фольклорист
Одним из основных источников Пэрри и Лорда стал гусляр
Боснийский эпос в основном носит героический и в некотором смысле реалистический характер, в нем преобладают сюжеты, связанные с битвами, поединками, завоеваниями, захватом добычи, местью и так далее, а мифический элемент при этом отсутствует или сведен к уже знакомому минимуму вроде вил-помощниц или эпитета «змей» в отношении особо ярких героев. Например, горная вила поила своим молоком
Эпосы разных народов, как правило, посвящены подвигам героев. На примере Балкан мы видим, что мифический элемент в описании этих подвигов может практически отсутствовать (не считая того, что деяния юнаков без всякого волшебства нередко приобретают сверхчеловеческий размах — на то они и богатыри). Вместе с тем эпическая песня может быть буквально пропитана волшебством; и, конечно, в ней вполне могут присутствовать наряду с людьми разнообразные сверхъестественные существа. Как показывает эта глава, чаще всего в роли таких существ выступают горные и лесные
Человек с волчьим именем
Исследователей балканского фольклора так много, что попытка окинуть взором их творчество в рамках одного раздела обречена превратиться в беглое и тривиальное перечисление имен и заслуг. Именно поэтому остановимся лишь на некоторых наиболее ярких и интересных персоналиях — и первым в списке, конечно, будет человек, которому Сербия обязана современным литературным языком и модифицированным кириллическим алфавитом
В 1804 году началось Первое сербское восстание, и отец Вука присоединился к его участникам. Однако грамотный юноша, ставший писарем, оказался куда более ценным и желанным союзником повстанцев. Позже Вук отправился учиться дальше в гимназию в городе Сремски-Карловцы, где познакомился с Лукианом Мушицким, который в будущем немало помог ему с исследованиями сербского фольклора и разработкой унифицированных правил правописания. Правда, гимназиста из юного Караджича не получилось: он уже не подходил для учебы по возрасту. Таким образом, реформатор сербского языка был по большому счету самоучкой.
Череда жизненных перипетий и политических событий привела Вука в 1813 году в Вену, где судьба свела его с ученым библиотекарем императорской библиотеки и цензором славянских книг и газеты «Сербские новости» словенцем Ернеем Копитаром. Именно Копитар оказался тем, кто подтолкнул Вука к делу всей его жизни — созданию грамматики и азбуки современного сербского языка, а также публикации сербских народных песен, известных с сельского детства и специально собранных впоследствии в разных частях страны.
А дальше был трудный путь, полный удач и провалов, безденежья, путешествий (в том числе в Петербург), запретов (не стоит думать, что новые правила сербского языка всюду встретили с распростертыми объятиями), открытий и новых удивительных знакомств. Еще одним другом и вдохновителем Вука Караджича стал Яков Гримм — да, тот самый немецкий филолог, брат Вильгельма Гримма, — которого собранные песни и предания привели в такой восторг, что он даже начал учить сербский язык, писал о сборниках Караджича, переводил и редактировал его тексты, знакомил с ними культурную общественность Европы — причем весьма успешно.
Таким образом, Вук Караджич оставил неизгладимый след в сербской словесности, сберег для потомков огромное количество народных песен, а также сказок, пословиц и поговорок, повлиял на то, каким образом Сербию воспринимали за рубежом в XIX веке. Его вклад в развитие сербского языка и литературы трудно переоценить, и в настоящее время память этого человека чтят и сербы, и исследователи сербского фольклора по всему миру.
Вук Стефанович Караджич. Литография Йозефа Крихубера (1800–1876).
Проживший четыре жизни
Еще одним неординарным исследователем балканского — точнее, черногорского и албанского — фольклора и соответствующих обычаев был человек, чья судьба выделяется на фоне ученых, какими бы впечатляющими ни были их достижения. Это
Среди трудов Марко Милянова — все они были опубликованы после его смерти — вспомним «Примјери чојства и јунаштва» («Примеры человечности и героизма», 1901), сборник преданий и историй об отважных героях, иллюстрирующий качества, которыми должен обладать
Вторая книга Милянова, «Племе Кучи у народној причи и пјесми» («Племя кучей в народных преданиях и песнях», 1904), содержит юнацкие песни племени кучей и идеализированное, эпическое изложение их истории. Здесь следует отметить, что он не был историком в современном понимании термина, опирался на устную традицию, в которой реальные события, достойные запоминания, неизбежно превращаются в легенды, — и потому в его повествовании практически отсутствуют даты и хронология в целом не всегда соответствует той, которую можно восстановить, если руководствоваться письменными свидетельствами. Борис Путилов справедливо считал, что «Марко Милянов находился во власти
Воевода Марко Милянов.
И наконец, труд «Живот и обичаји Арбанаса» («Жизнь и обычаи албанцев», 1908) содержит описание жизненного уклада и обычаев албанского народа, который Марко Милянов очень уважал (и к тому же сам был наполовину албанцем по матери) и с которым стремился сохранять добрососедские отношения. Хотя автор признается, что его рассказ не всеобъемлющий, поскольку нацелен в первую очередь на описание народного духа, а не каких-то четко установленных реалий, книга все равно до сих пор представляет интерес как уникальный источник сведений о мироощущении этого балканского народа на рубеже XIX–XX веков.
Королева высокогорной Албании
Черногорские женщины. Эдит Дарем, иллюстрация к книге Through the Lands of the Serb («В сербских краях»), 1904 г.
По образованию Эдит была художницей, ее иллюстрации к кембриджской энциклопедии по естественной истории отличаются хорошей техникой исполнения и любовью к деталям, да и во время своих странствий она делала многочисленные зарисовки, вошедшие в некоторые изданные книги. У нее также случались персональные выставки с графическими и акварельными работами. Но стечение обстоятельств привело к тому, что художница увлеклась этнографией — и Балканами, а позже конкретно Албанией, ее историей, бытом, племенами — и добилась известности именно на этом поприще.
Through the Lands of the Serb («В сербских краях») — так назывались ее путевые заметки, опубликованные в 1904 году. Книга состоит из трех частей, в которых описан маршрут, включавший Котор, Негуши, Цетине, Подгорицу, Риеку, Антивари (Бар), Шкодру, Белград, Смередево, Ниш, Пирот, Крушевац, Колашин, Дечани и закончившийся возвращением в Подгорицу. Уже в первом своем путешествии по балканским землям Эдит старательно избегала мест, предназначенных для туристов, не задерживалась нигде надолго, чтобы увидеть как можно больше, и с горечью отмечала, что множество живописных уголков сровняли с землей из-за желания обеспечить чужакам привычный уровень комфорта. Бытовые неудобства и опасности дорог, где вполне можно было расстаться не только с кошельком, но и с жизнью, ее совершенно не пугали. Она интересовалась всем — от легенд до способов земледелия, специфичных для региона, где кругом одни горы и мало плодородной почвы, — и записывала все, о чем узнавала, выпуская после очередного визита на Балканы новый травелог. Больше всего ее поражали нравы местных жителей с их зачастую трагической, кровавой историей. С каждым разом она приезжала на Балканы все более осведомленной и вовлекалась в их жизнь сильнее.
Язык — одна из интересных особенностей Черногории. Он непростой. Я несколько месяцев выслеживала его в Лондоне, и это привело меня в удивительные места. Школы и курсы, где преподают все языки Европы, Азии, Африки и Америки, не знают его. В ходе погони я поймала румына, венгра и албанца, но так и не приблизилась к цели. Я обратилась за помощью в балканское консульство, которое, как оказалось, состояло исключительно из англичан, не знавших ни слова на искомом языке, но по такому случаю любезно обратившихся в министерство, включавшее, по их словам, исключительно очень обаятельных людей, которые мне, несомненно, весьма понравятся. Министерство растерялось, но возжелало оказать всяческую поддержку. Еще никто и никогда не проявлял такого интереса к их родному языку. Было высказано предположение, что больше всего на роль моего наставника подходит бывший министр, приехавший на похороны королевы Виктории. Он сообщил в вежливом ответном письме, что вскоре должен вернуться в родные края, в связи с чем предложил поручить дело одному доблестному и удалому офицеру, атташе дипломатической миссии, обязав его приходить и беседовать со мной раз в неделю. «Конечно, — добавил он, — доблестному капитану не полагается никакого вознаграждения».
Образцы традиционных боснийских татуировок из книги Эдит Дарем «Некоторые сведения о происхождении племен, законах и обычаях Балкан».
— Но предположим, — неуверенно проговорила я, — что капитану работа придется не по нраву — и тогда мы окажемся в неловком положении, верно?
— Что вы! — радостно воскликнул консул. — Когда он услышит, что это по приказу сами знаете кого, не посмеет отказать.
Будучи не героиней одного из романов мистера Энтони Хоупа[107], а всего лишь обитательницей лондонского предместья, я поблагодарила всех и углубилась в изучение грамматики, ослепленная ярким светом, который мои исследования пролили на устройство этого балканского государства, и озадаченная вопросом, все ли прочие в той же степени готовы приставить к каждому иностранцу с улицы по министру и атташе.
В 1909 году Эдит выпустила третью книгу из семи — High Albania («Высокогорная Албания»), которая до сих пор остается ее самым известным опубликованным трудом и ценным источником информации о жизни албанцев, об их нравах и воззрениях. Впоследствии в своих путешествиях и исследованиях эксцентричная англичанка сосредоточилась на этом регионе, который в начале прошлого века был в Европе одним из самых изолированных и отсталых. Она не только странствовала, записывая наблюдения и образцы фольклора, собирая предметы одежды и украшения для своей коллекции, но и занималась благотворительностью, искала спонсоров, готовых платить за медикаменты и еду для нуждающихся, помогала местным жителям в меру своих возможностей и сил. В конце концов Эдит Дарем стала членом Королевского антропологического института Великобритании и Ирландии, но от участия в теоретических диспутах воздерживалась, поскольку была этнографом-самоучкой, и продолжала вести свои исследования привычным образом.
Чем больше Эдит узнавала Албанию и албанцев, тем сильнее вовлекалась в их жизнь и тем ревностнее отстаивала интересы, в том числе путем политических заявлений, писем и газетных публикаций, которые приобретали все более отчетливую антисербскую направленность, за что ее жестко критиковали оппоненты из числа британских интеллектуалов (но она, как мы помним, ничего не боялась). Албанцы оценили подобную преданность: они называли англичанку Mbretëresha e Malësoreve («Королева горцев») и помнят о ее глубокой любви к Албании до сих пор.
Мы уже познакомились с балканскими богами и святыми, а также с героями эпических песен, юнаками и их противниками. Конечно, ими дело не ограничивается. Кто же еще населял волшебное измерение Балкан, какие новые и необычные (или, наоборот, знакомые под другими именами) персонажи нам встретятся?
Дикие люди, великаны и прочие
Может показаться, что мифическое сознание делит реальность на принадлежащую людям и сверхъестественным существам — демонам, покойникам, духам во всем многообразии форм, о котором речь пойдет в следующей главе. При этом два мира существуют параллельно и соприкасаются лишь в определенных местах, в определенные периоды. Однако есть важный нюанс, о котором не следует забывать: если в потустороннем мире обитали демоны, а человек мог туда попасть лишь в виде исключения (и, как правило, уже не возвращался — разве что ненадолго), то в так называемом мире людей жили не только люди и не только духи вроде водяных, домовых и так далее. Существовали племена и народы, которых Любинко Раденкович в своей подробнейшей статье, посвященной именно этой теме, коротко называет «чужими»[108]. Эти весьма непохожие друг на друга «чужие» были не демонами, а просто
Например, согласно народным преданиям, за пределами изведанного мира (причем его можно понимать как в широком смысле, включающем все человечество — ну, по меньшей мере его балканскую или европейскую часть, — так и в узком, относящемся к определенному поселку и окрестным горам, лесам и прочим формам рельефа) простираются земли
Другая разновидность «чужих» — это народы более экзотические, обитающие намного дальше, в каких-то практически неведомых краях в самых отдаленных частях мира (по-прежнему людского, а не потустороннего). К ним относятся знакомые нам по многочисленным средневековым европейским бестиариям
И наконец, еще две разновидности «чужих», одна из которых, согласно поверью, предшествовала людям, а другая должна была прийти им на смену: первыми были
Любинко Раденкович перечисляет в указанной статье варианты названий представителей исполинского племени, поражающие своим разнообразием: дивы, дивљаны (
Обозначение древнего великанского племени «иудейским» именем — не единственный пример такого рода. Раденкович приводит иные варианты, подразумевающие «гигантизм» греков (
«Чужими» были также цыгане и турки: первых считали настолько нечистыми, что бошняки[111], например, требовали от цыгана сперва покреститься и лишь потом принять ислам. Про вторых же на Балканах говорили, что они любят христианскую кровь, да и вообще имеют хвосты — потому-то не могут сидеть, как все нормальные люди[112].
Легенда о Златороге
Согласно преданиям, бытующим в Альпийском регионе Словении,
Гора Триглав на картине Антона Карингера (1829–1870).
Легенду о Златороге первым опубликовал в 1868 году Карел Дежман (1821–1889), словенский и австрийский политик, историк и археолог, а позже были записаны и другие ее версии, иногда более короткие или с несколько иным сюжетом, в котором все-таки неизменно фигурировало золото. Изначальная история довольно печальна, и содержание ее таково: в долине Трента, там, где в реку Сочу впадает ее приток, Коритница, стоял когда-то трактир, которым владела одна женщина, и была у нее очень красивая дочь. За нею ухаживали все торговцы, в том числе венецианцы, и одаривали всевозможными подарками. Ей же как будто нравился молодой охотник, который был хорош собой и удачлив в своем деле (ему, по слухам, помогали сами фаты), но, увы, не мог похвастать богатством, будучи всего-навсего сыном слепой вдовы. Однажды девушка упрекнула возлюбленного, сказав, что он не принес ей в подарок даже триглавскую розу, а вот венецианцы многим могут одарить. В ответ охотник заявил, что разыщет ключ к сокровищам горы Богатин — и станет богат, как король, так что ни один заезжий торговец с ним не сможет сравниться.
Златорог. Иллюстрация из журнала Die Gartenlaube. 1899 г.
Как и во многих похожих сюжетах, все закончилось плохо: юноша попытался убить Златорога, чтобы заполучить ключ к сокровищам, и не выдержал последнего испытания — уступил соблазнам своего случайного друга, Зеленого Охотника (который на самом деле был самим дьяволом), и не свернул с гибельного пути, когда это еще было возможно. Он разбился, сорвавшись со скалы, и, когда позже его тело вынесло в долину, все увидели сжатый в мертвой руке букет триглавских роз, которые были бы куда лучшим — и достаточным — подарком возлюбленной. Фаты покинули долину, рассерженные вероломством охотника, и золотые времена, когда они всячески помогали местным жителям своим волшебством, безвозвратно ушли в прошлое[113].
Исследовательница словенского фольклора Моника Кропей отмечает, что еще древнегреческий историк Полибий писал, что в Альпах водится некое особенное животное: «…похожее на оленя, но с шеей и шерстью, напоминающими вепря; ниже подбородка оно имеет покрытое на конце волосами мясцо вышиною в пядень и толщиною в хвост жеребенка». Он же пишет о богатейших золотых россыпях в землях обитающих в Альпах таврисков: «…достаточно было углубиться фута на два от поверхности земли, чтобы тотчас напасть на золото»[114]. Иными словами, теоретически легенда о Златороге могла возникнуть гораздо раньше, чем ее записал Дежман, хотя вряд ли удастся установить наверняка.
Битва со змеем
Сюжеты балканских сказок, преданий, легенд весьма разнообразны, однако исследователи фольклора в этом регионе, как и во многих других, выделяют повторяющиеся, архетипические мотивы, по каким-то причинам приобретшие наиболее широкое распространение. Один из таких мотивов, известный в том числе и в других частях мира, —
«Архаический образ змея, одного из мифологических персонажей, с течением времени осложнялся новыми — историческими — чертами либо постепенно вытеснялся образами земных, исторических врагов народа и государства»[115], — пишет Борис Путилов. И в самом деле, применительно к Балканам этот образ на протяжении веков менялся неоднократно, становясь из грозного, но достаточно аморфного куда более конкретным и даже обретая имя, будь то Арапин или Муса Кеседжия. Змей может выглядеть именно так, как мы себе его представляем в первую очередь (то есть как дракон), но не реже появляется в человеческом облике, пусть даже с тремя головами или тремя сердцами.
Со змеями сражаются как отдельно взятые герои конкретных сказок, так и эпические юнаки вроде упомянутого в предыдущей главе Марко Кралевича. Среди юнацких песен можно выделить три основные категории сюжетов об этих существах.
• В первой змей предстает
• Вторая категория универсальна и отлично знакома всем, кто прочитал достаточно сказочных и мифологических сборников, связанных с разными народами, начиная с мифов Древней Греции:
• И наконец, третья группа сюжетов связана со
Условным змеем, в частности, становится
Так или иначе, если в случае столкновения юнака с хозяином источника у того есть шанс одержать верх, поскольку с силами природы не всякий богатырь совладает, у змея-разбойника его нет, и он всегда в подобных сюжетах проигрывает битву.
Бродячий чернокнижник
Схоластическая традиция Средневековья предполагала, что по-настоящему образованный служитель церкви должен был закончить двенадцать школ: четыре грамматические, две гуманистические, две философские и четыре теологические[117]. Народное мифическое сознание добавило к ним несуществующую
Слово «дияк» интуитивно понятно — оно происходит от греческого διάκονος, diakonos — «служитель», как и русское «дьяк». А вот что означает слово «грабанцияш»? Ватрослав Ягич и исследователи, опирающиеся на его работу об этом фольклорном мотиве, опубликованную в 1877 году[118], сходятся во мнении, что это дополненное суффиксом — aš (обозначающим лицо, занимающееся какой-то деятельностью), заимствованное из итальянского и искаженное gramanzia, то есть «колдовство»[119].
Легенды о грабанцияше основаны на предпосылке, что в глубинах определенных озер и болот, на дне колодцев, а также под старыми крепостями и церквями обитают зловредные драконы (один такой —
Колдун и его ученик. Рисунок Джованни Баттисты Тьеполо. Ок. 1745 г.
Книга грабанцияша была одним из его основных атрибутов, наряду с черной одеждой (потрепанной, сильно поношенной мантией или плащом) и некоторыми другими, варьирующимися предметами вроде посоха или шляпы. Книгу эту он получал в тринадцатой школе от своего учителя — согласно ряду интерпретаций, дьявола. Здесь кроется интересный, в какой-то степени завораживающий парадокс этой легенды: дьявол обучал юношей бороться с драконами, которые в средневековых бестиариях, как правило, его и символизировали… Впрочем, уже заметно, что эти чародеи не были добрыми.
Говоря о школе, следует упомянуть и об испытании для выпускников. Их помещали на огромное
Маги, очень похожие на южнославянских грабанцияшей, известны в Венгрии и Румынии: в первом случае они называются примерно так же (garabantzás deák; гарабанцаш деак), а во втором — соломонарами или шоломонарами (solomonari, șolomonari), как принято считать, в честь мудрейшего царя и признанного волшебника Соломона. Представляется вероятным (хотя это и не доказано), что легенда проникла в Румынию посредством венгерского влияния, в период существования Австро-Венгерской империи, частью которой когда-то были Хорватия и Словения. Венгерское национальное меньшинство даже сейчас сохраняет в Румынии самобытность и особый статус. В каждом региональном варианте легенды упоминалось, что такой чародей обязательно должен был отучиться в особой школе — и, что немаловажно, выжить, — хотя иногда включались дополнительные условия, связанные с обстоятельствами зачатия и рождения будущего «черного школяра» или его необычной внешностью. Эти обстоятельства и особенности довольно типичны для народной мифологии самых разных регионов: так, зачатие или появление на свет в запретное время, в большой праздник, рождение в амниотическом пузыре, с зубами, шестью пальцами, хвостом или какими-то другими физическими аномалиями, были верными признаками, что судьба у ребенка окажется, самое меньшее, небанальной, хотя и необязательно посвященной злодеяниям.
Так или иначе, для грабанцияша ключевой момент —
Грабанцияш выделяется на общем фоне, потому что он, во-первых,
Во-вторых, своим внешним видом грабанцияш напоминает еще и священнослужителя. Судите сами: черный наряд (ряса), книга с молитвами, похожими на заклинания, или заклинаниями, похожими на молитвы; столкновение с драконом как аллегория столкновения с дьявольскими силами и последующей победы над ними — все эти элементы довольно красноречивы. По крайней мере, так считают некоторые исследователи балканского фольклора. В частности, профессор Лиляна Маркс пишет: «Мы также можем заметить, что грабанцияш — мифический персонаж, который дальше всех отошел от схожих мифических персонажей и полностью адаптировался к христианству»[122].
Причудливое сочетание архаичности и свойств, появившихся гораздо позднее, слияние шаманизма и книжной премудрости, обучение у дьявола с подразумеваемой продажей души и отправление богослужений с целью экзорцизма — таков грабанцияш, парадоксальный балканский чародей, приносящий вред и творящий добро одновременно.
Один из самых частых мотивов и сюжетных схем в легендах о грабанцияшах выглядит следующим образом: попутчик или прохожий, абсолютно случайный человек, из любопытства заглядывает в книгу грабанцияша, который прилег отдохнуть, и читает вслух что-то из написанных там заклинаний. Магическая формула призывает дракона. Грабанцияш просыпается, и вместе с попутчиком они отправляются верхом на звере в жаркие края, где продают его на мясо. Попутчик получает свою долю золота, а потом в одиночку очень долго возвращается домой из тех мест, куда на спине чудища вместе с чародеем в черном добрался за одну-единственную ночь. Что примечательно, ни одна легенда почему-то не рассказывает, как же на Балканы возвращается сам грабанцияш. Мы можем лишь гадать, идет ли он пешком или летит на плечах у какого-нибудь джинна.
Другие легенды повествуют о том, как грабанцияш изгоняет дракона из болота, озера, колодца и так далее, оседлывает его и улетает неведомо куда, а также о том, как юноша возвращается домой после обучения в тайной школе, демонстрирует новообретенные чародейские навыки отцу — и тот в ужасе проклинает его.
Корона царя Дукляна и уши царя Трояна
Имя «Дуклян» нередко связывают с римским императором Диоклетианом. Но сходство во многом фонетическое, ведь в образе легендарного царя нет никаких черт, связывающих его с реальным историческим лицом, и к тому же имя созвучно в первую очередь с названием древнего города Дукли (Диоклеи), чьи руины расположены недалеко от Подгорицы. «Дуклей» также называлось с IX по XI век государство, которое затем стало Зетой, а еще через несколько веков — Черногорией. Вопрос, называлось ли некогда обитавшее в том регионе племя дуклян в честь города Дукли или наоборот, остается открытым.
Так или иначе, Дуклян из сербских и черногорских песен и легенд — это Сатана, Сатанаил, дьявол собственной персоной; самое меньшее — некий дьявольски строптивый царь, своими поступками бросающий вызов Всевышнему. Кроме уже приводившихся в книге историй, о нем рассказывали немало других. Например, о том, как появилась первая в мире мельница.
На заре времен люди мололи зерно вручную, с огромным трудом, и мука выходила очень плохого качества. Они обратились к святым с просьбой о помощи, и те предложили позвать Дукляна, мастера на всевозможные выдумки.
Пророк Илия. Румынская икона.
Дуклян, однако, помогать отказался, объясняя это тем, что пророк Илия постоянно над ним насмехается. И тот действительно рассмеялся, когда Дуклян все же прибыл к ожидавшим его людям и святым. Как же не рассмеяться, когда царь демонов явился верхом на козле, задом наперед? Лучший в мире выдумщик обиделся и ушел. Пророк Илия послал ему вслед пчелу с наказом слушать внимательно, и та услышала, как Дуклян, раздраженно бормоча себе под нос, выболтал устройство мельницы от начала до конца. Когда она улетала, он ее заметил и крикнул вдогонку: «Пусть тот, кто тебя послал, ест твои извержения!» Когда об этом сообщили Господу, он сделал так, что пчелиные «извержения» стали приятны на вкус и полезны — таким образом, этот этиологический миф одновременно повествует о «дьявольском» происхождении меда и мельницы[123].
Еще один черногорский этиологический миф объясняет в деталях, каким образом неугомонный дьявол изобрел огнестрельное оружие, вызвавшее живой интерес у людей, которые попросили уступить им новинку. Дьявол долго сопротивлялся, якобы опасаясь, что из ружья застрелят его самого, но в конце концов уступил все более настойчивым просьбам и исчез. Как пишет Павел Ровинский, «найдя таким образом самое истребительное средство для человечества, которое оно неизбежно должно было употребить само против себя, дьявол удалился…»[124]
Другим мифологизированным римским императором стал Траян, чье слегка измененное имя —
Руины старинной водяной мельницы в окрестностях Подгорицы, Черногория.
Эту историю обычно возводят к древнегреческому мифу о царе Мидасе, который, выступая судьей музыкального поединка между Паном и Апполоном — между дудочкой и кифарой, — отдал предпочтение первому. Надо отметить, этот поединок комментаторы мифа расценивают как еще одно отражение той самой вражды между культами Диониса и Аполлона, которая уже упоминалась в первой главе. Иными словами, царь выбрал не музыканта, чья игра ему больше понравилась, а сторону в серьезнейшем религиозном конфликте, за что Апполон своеобразно его наказал:
Царь хотел скрыть свой позорный изъян, но не вышло из-за раба, который его брил и был посвящен в тайну: не в силах сдержать свой болтливый язык, но опасаясь за свою жизнь, раб вырыл яму на берегу реки и шепотом обо всем рассказал земле. А через год на том месте вырос тростник и запел на ветру об ослиных ушах Мидаса так, что все услышали…
Из мифа родился сказочный сюжет, известный с вариациями в Европе и Азии (где в роли ушастого царя, как правило, выступает Искандер, то есть Александр Македонский). Цари разные, и фабула разнится в деталях (цирюльник вместо раба, дерево вместо тростника и так далее), но все всегда вертится вокруг ушей — ослиных, лошадиных или козлиных, как в балканской версии, где царя зовут Трояном. Балканская сказка кажется незатейливым морализаторским повествованием, чей смысл сводится к тому, что тайное всегда становится явным, но миф в целом сложнее, и корни его уходят глубже. Евгений Алексеевич Костюхин связывает историю про царские уши с «представлениями первобытных народов о царях-магах, которые, обладая зооморфными признаками, имеют продуктивное влияние на природу»[126]. Нарушение какого-нибудь табу вполне могло привести к утрате царем своей сакральной силы, и он из грозной фигуры превращался в достойную осмеяния. Тот факт, что царский секрет разгласила, по сути, сама природа — сама земля! — а раб или цирюльник выступил лишь в роли одного из инструментов, представляется ключевым элементом сюжета.
Другая сказка о Трояне не касается его ушей. В ней повествуется о том, что каждую ночь он отправлялся в Срем к некоей женщине, а днем не выходил, потому что боялся, что солнце его растопит. Он оставался у этой женщины до раннего утра, пока кони не съедят овес и не запоют петухи. Но однажды ее брат (или муж) вырвал языки всем петухам, а коням вместо овса насыпал песок. Осознав, что скоро взойдет солнце, царь вскочил на коня и помчался к своему городу, но рассвет застал его в дороге — и прикончил[127]. Очевидно, что этот Троян, не терпящий дневного света, не человек, а существо демонической природы. Троян-демон в южнославянском фольклоре также появляется в трехголовом облике: одна его голова пожирает людей, другая — скот, третья — рыбу[128].
Десятое дитя
Один из повторяющихся мотивов в словенских сказках и песнях, как отмечает Моника Кропей и многие исследователи до нее, — это
Десятый сын у словенцев называется desetnik (десетник), а дочь — desetnica (десетница). Предположительно, если в семье рождается десять однополых детей подряд, самому младшему из них уготована особая судьба: он, во-первых, будет обладать даром ясновидения или какой-то другой колдовской особенностью; во-вторых, ему предначертано странствовать по белому свету; в-третьих, что иной раз очевидно из сюжетов и текстов фольклорных произведений, его жизнь окажется связанной с какой-то высшей сущностью (например, в одной из песен десятую дочь Марьетицу забирает к себе (Дева) Мария, в другой — красавицу Яню зовет в зеленый лес вила, рассказывая, что мать пообещала ее отдать сразу после рождения) или с другим таким же десятым ребенком.
Интересно, что в исторической области Словении, которая называется Верхняя Крайна, в ходу именования «роженица» и «роженяк», что можно расценивать как указание на гипотетическую связь десятого ребенка с божествами, отвечающими за определение судьбы человека. Вполне вероятно, он предназначался им в жертву, причем некоторые авторы склонны считать, что в изначальной форме мифа речь шла лишь про
К настоящему моменту для читателя уже совершенно не секрет, что балканская мифология и фольклор в некоторых своих частях очень тесно соприкасаются с библейскими сюжетами, мотивами и персоналиями, чаще всего ветхозаветными. Это происходит посредством взаимного влияния народного творчества и неканонических книг, не входящих в состав Библии. Святые, апостолы, Богоматерь, Иисус и сам Господь в подобных историях, сказаниях, преданиях выступают в роли творцов и странников, подвергают персонажей испытаниям, вознаграждают и карают. Их роли нельзя назвать совершенно необычными с точки зрения традиционного изложения, и все-таки время от времени они удивляют или сочетаются удивительным образом, не соответствующим библейской хронологии.
Предания, песни и поверья, в большей или меньшей степени основанные на Библии и апокрифах, охватывают обширный временной отрезок — начиная с сотворения мира и всего, что в нем есть, с той древней эпохи, когда жили Адам и Ной, когда существовали упомянутые ранее гиганты — или «люди великорослые» (Числа 13:33) из тех времен, когда «были на земле исполины» (Бытие 6:4). В них библейские места — Иерусалим, Галилея — находятся одновременно далеко и близко, а древние и святые персонажи ведут себя так, как могли бы вести современники неведомого сочинителя и те, кому предназначался результат его творчества. Если они действуют чересчур загадочно, это может свидетельствовать о том, что мы имеем дело со сложным гибридом ветхозаветного персонажа и очень древней, дохристианской истории о божестве или демоне, чье настоящее имя навсегда сгинуло в бездне времен. Таково
Довольно многие исследователи балканского фольклора включили в свои собрания апокрифические, библейские легенды или даже посвятили им отдельные работы (Вук Караджич, Веселин Чайканович, Тарас Вражиновски, Албена Георгиева и другие). Немалое место в их материалах занимают этиологические мифы, то есть рассказы о происхождении чего бы то ни было: мужчины и женщины, солнца и луны, звезд, гор, морей, определенных разновидностей растений и животных, ремесел, болезней и так далее. Животные, в частности, могли быть чистые и нечистые — созданные дьяволом или связанные с ним, связанные с миром мертвых, — а также проклятые или благословленные Богом. Растения также делились на проклятых и благословленных.
Существует также группа преданий о творении мира из земли, поднятой со дна моря, которые демонстрируют сходство с апокрифом «О Тивериадском море», где мир — точнее, суша — создается при непосредственном участии дьявола, ныряющего на дно моря, чтобы достать крупицу земли. Есть и другие сюжеты дуалистического характера, в которых часто находят следы богомильского влияния, как, например, упомянутая в предыдущей главе песня про царя Дуклияна и Иоанна Крестителя. О других дуалистических легендах подробнее рассказано в седьмой главе.
И наконец, есть легенды, связанные с библейскими событиями, но переиначивающие канонические сценарии на свой лад: о грехопадении Адама и Евы и изгнании из рая, их жизни в последующий период, возникновении ангельских и дьявольских чинов, Ноевом ковчеге и Потопе, Вавилонской башне, царе Соломоне, крестном древе (дереве, из которого был сделан крест для распятия Иисуса Христа) и так далее. Логическое завершение этой категории придают эсхатологические предания, описывающие конец света.
Балканский фольклор поражает своим разнообразием, и пусть наследие каких-то регионов изучено лучше, а каких-то — хуже, они в равной степени волшебны. Сербские, черногорские, болгарские, словенские, албанские и прочие сказки способны очаровать замысловатыми сюжетами, впечатлить образами, испугать подступающей хтонической тьмой. Мы рассмотрели в главе лишь некоторые мотивы и архетипы, а любопытный читатель теперь может при желании продолжить странствия по балканским сказочным краям, где юнаки сражаются со змеями, чародей грабанциаш летает на драконе, в лесах прячутся дикие люди, а царь Троян бережет тайну собственных ушей.
И над этим прекрасным пейзажем по-прежнему сияет корона царя Дукляна.
Народная, низшая демонология Балкан — область крайне обширная и разнообразная, с трудом поддающаяся классификации, поскольку одно и то же демоническое существо может быть известно в разных регионах под разными названиями, а также (что еще сложнее) выполнять частично или полностью разные функции. Однако именно благодаря устным верованиям, сохранившимся в первую очередь в сельской местности и кропотливо собранным и записанным исследователями фольклора, мы можем получить определенное представление, во что верили люди на Балканах с давних времен и до наших дней. Поверья и обряды, связанные с хтоническими персонажами, сохранились намного лучше пантеона высоких божеств, и как бы ни стремилась церковь превратить дохристианских условно злых духов в демонов и чертей, а условно добрых — в святых покровителей, сквозь многочисленные слои обусловленных соседством и историческими событиями заимствований и неизбежной путаницы, этакой фольклорной энтропии, все равно можно рассмотреть отголоски древних культов, пусть настоящие имена богов и забылись, а смысл ритуалов расплылся. Народная демонология, запечатленная благодаря трудам этнографов, — основа для изучения древней мифологии Балкан, поскольку более надежных археологических и письменных источников в достаточном количестве не существует.
Согласно ряду интерпретаций, многие демоны из тех, что перечислены и описаны в этой главе, имеют манистическое происхождение, то есть возникли из душ умерших людей[133]. Если эти люди умерли до срока, неестественной смертью и не получили того, что им полагалось, они становились «нечистыми», заложными покойниками (термин введен в научный оборот этнографом Дмитрием Зелениным). По этой причине у южных славян похороны парней и девушек, не успевших вступить в брак, с точки зрения обрядности напоминали свадьбу, где роль невесты или жениха могло сыграть, например, деревце. Иначе, как принято было считать, покойник восстанет, ведь он слишком многое не успел сделать из того, что издавна считалось в жизни самым важным. А из восставших, заложных покойников возникала прочая, весьма разнообразная нечисть: утопленники становились водяными и русалками; некрещеные дети — злыми духами, терзающими молодых матерей и младенцев, или коварными прислужниками, готовыми погубить хозяина при малейшей оплошности; погибшие далеко от дома мужья возвращались к любимым женам, чтобы мучить их по ночам. Нечисть могла также вселяться в людей, порождая колдунов и ведьм, которых иногда называют двоедушниками, подразумевая, что источник их силы — злая, проникшая извне неупокоенная душа.
Вместе с тем были и другие покойники — отжившие свое, принявшие свой жребий и готовые с того света помогать живым потомкам. К их числу относится домовой дух, на Балканах чаще всего принимающий облик змеи. Духом предка-защитника некоторые исследователи также называют змея, выступающего в роли борца с демонами непогоды и тем самым оберегающего посевы и виноградники от града.
Но как уже было сказано, низшая демонология с трудом поддается классификации, и любая попытка поделить демонов на какие бы то ни было категории рано или поздно наталкивается на противоречие: даже злой дух мог быть добрым (как вампир, приходящий к своей жене без вреда для нее), а добрый — злым (как вилы, которым помешали развлекаться), не говоря уже о прочих свойствах. Кроме того, в некоторых случаях интереснее выяснять не то, произошел ли конкретный демон от заложного покойника или благодушно настроенного предка, а каким образом он связан с аналогичными персонажами из демонологий и пантеонов других народов. Применительно к Балканам в силу исторических причин можно выявить греческое, римское, славянское, османское и другие влияния. Например, три богини, предрекающие судьбу новорожденного младенца, в большинстве балканских регионов носят имена славянского происхождения, но в длинном перечне встречается и арумынский вариант «касмете», явно связанный с турецким словом «кисмет». В болгарских Родопах наряду с прекрасными самодивами обитают азиатские пери. Все те же болгарские самодивы вместе с сербскими и хорватскими вилами могут быть связаны с участницами древнего культа, совсем не богинями и даже не сверхъестественными существами.
Изготовление ритуального «дерева мертвых» для похорон в Буковинах. Украшенную ветку плодового дерева везли в корзине на кладбище. Фотография первой половины XX в.
Итак, попробуем разобраться, что же собой представляет балканская народная демонология — система верований и обрядов, чьим объектом были разнообразные сверхъестественные существа, с которыми простой человек испокон веков сталкивался чуть ли не каждый день и потому научился защищаться и благодарить, задабривать и избегать — жить рядом день за днем, не мешая друг другу.
Лесная мать
Когда заходит речь о лесной нечисти, первым делом, конечно, мы вспоминаем самого привычного из персонажей такого рода — лешего. Однако у южных славян его нет! Если точнее, среди довольно обширного перечня балканских демонов нет лешего как хозяина леса, а вот некие сверхъестественные существа, обитающие в лесу, разумеется, есть. Просто он для этих существ — не вотчина, где они бы властвовали над живыми и неживыми тварями, а всего-навсего место жительства.
Как уже говорилось в предыдущей главе, дикие лесные люди, как правило, не обладали явными сверхъестественными способностями, пусть и пугали внешним видом и внезапностью своего появления, а определенная свирепость причудливо сочеталась в них с простодушием.
В разных регионах Сербии (особенно на востоке) и Болгарии это существо называли
Шумска майка могла являться людям в разных обликах: она бывала молодой или старой, красивой или уродливой, нагой или в белых одеждах, а еще умела превращаться в животных (корову, козу, свинью, собаку) и даже в нечто неодушевленное (стог сена). В человеческом облике ее характерными чертами были распущенные волосы и очень длинные обнаженные груди, также впечатляющие когти и — в старушечьей ипостаси — торчащие изо рта зубы. Считалось, что она не показывается в селах, потому что не любит шум и яркий свет. По этой же причине ее можно было увидеть, как правило, ночью или с наступлением сумерек.
Про шумску майку говорили, что она прекрасно поет и что перед нею склоняются до земли все деревья в лесу. Еще иной раз ее называли любвеобильной, склонной соблазнять молодых и красивых юношей где-нибудь в чаще или у водоема, а то и ночью на мельнице, но в этом случае не исключено, что поверья о лесной матери смешались с поверьями о вилах и самодивах, для которых, как будет рассказано далее, такое поведение было в порядке вещей. Так или иначе, в облике красавицы шумска майка была более благорасположена к людям, чем в облике старой карги.
Чаще всего в арсенале демонических функций лесной матери упоминаются связанные с новорожденными и молодыми матерями. Считалось, что она способна как насылать на них болезни, так и исцелять от недугов, и именно к ней обращены многие заговоры, направленные на то, чтобы ребенок выздоровел или хотя бы меньше плакал по ночам и лучше спал. Только не стоит думать, что молодая мать или знахарка уговаривает демона сменить гнев на милость — вовсе нет, лесную жительницу пытаются запугать! «У меня есть золотой нож, я выколю тебе глаза, я обломаю тебе зубы»[134] — примерно в таком духе. А далее шумску майку просто выгоняют «в лес и воду» либо требуют, чтобы болезнь перешла с человеческого дитяти на ее собственное.
Если сопоставить образ балканской лесной матери с некоторыми более известными богинями, можно предположить, что она представляет собой очень древний обломок культа богини-матери, чье настоящее имя сгинуло под гнетом тысячелетий, как многие другие имена. В частности, греческая Артемида и римская Диана, которых мы привыкли считать охотницами, владычицами растительного и животного мира, в наиболее архаичных своих ипостасях были также покровительницами женщин, ответственными за родовспоможение. Как и сама природа, эти богини бывали то добрыми, то жестокими. Шумска майка наделена такой же двойственностью, пусть от ее культа и осталась не более чем тень, а сама она утратила величие и превратилась в лесное страшилище, к которому обращаются за помощью со страхом, но без особого почтения.
Бюст богини Дианы из Апулума.
В румынской народной мифологии аналогичный персонаж называется Мума Пэдурий, что в переводе также означает «Лесная мать».
Водяной
Водяной в южнославянской народной демонологии появляется всюду — в основном в тех местах, где существовали заметные водотоки и водоемы либо изобиловали ручьи и болота, а также там, где рыбная ловля была одним из основных занятий местных жителей. Иногда считалось, что он живет в колодце. И, конечно, не будем забывать, что традиционно возле каждой водяной мельницы обитал собственный водяной — он же
Воденяк обычно славился как весьма опасный демон. Он показывался людям в облике невысокого, смуглого мужчины с седой бородой до пояса, с длинным носом, иногда — с козлиными ушами и ногами, в красном колпаке (в котором и была заключена его сила) и чакшире[135]. Выпрыгивая из воды или высовываясь по пояс, он хохотал и трижды звал по имени того, кому не посчастливилось оказаться вблизи от владений зловредного духа. Как нетрудно догадаться, отвечать на зов воденяка не стоило, ведь в этом случае демон мог даже не схватить жертву, а приказать самой пойти и утопиться.
Слободан Зечевич упоминает, что в Восточной Сербии верили, будто существует сотня воденяков, чей вожак, самый старый и опасный, зовется Тартор[136]. Считалось, что он обитает в подводном дворце из стекла, где ему прислуживают утопленники и утопленницы. Хоть его имя и знали, вслух старались не упоминать — и неудивительно, ведь такое существо можно разозлить небрежностью и непочтительностью, если призвать случайно. В Болгарии Тартором называют предводителя чертей как таковых, не только обитающих в воде[137].
С воденяком могли сожительствовать ведьмы-вештицы, жены рыбаков, а сами рыбаки налаживали с ним сотрудничество: жертвовали демону часть рыбы или бросали в воду просфору, за что он награждал их внушительным, завидным уловом. Тем не менее считалось, что рано или поздно такой рыбак, продавший душу нечисти, сам станет жертвой водной стихии и обитающих в ней коварных существ.
Воденяк был опаснее всего со Дня святого Георгия (6 мая) до летнего солнцестояния, то есть главным образом на протяжении того календарного периода, когда людей тянуло искупаться. Говорили, он утаскивает жертв на дно — в свой стеклянный дворец, — опутав им ноги бичом или цепью, а также надев оковы из золота. На ногах любого утопленника искали следы этих пут.
Рассказывали про одного крестьянина, который возвращался домой с виноградника и вошел в воду, собравшись перебраться через реку Орляву, что в Хорватии. Внезапно он почувствовал, как что-то схватило его за голень, и тут же выскочил на берег. На ноге у мужика блестели золотые оковы! Снять их никак не получалось, пока на следующее утро к нему домой не явился сын водяного и не предложил избавить бедолагу от столь причудливого украшения при условии, что тот вернет его законному владельцу. Заодно молодой водяной демон намекнул, что если бы крестьянин столкнулся не с ним, а с его батюшкой, то совершенно точно не отделался бы так легко… [138]
Немало также интересных историй про водяных, собранных в Черногории, можно прочитать у Павла Ровинского.
• Как-то раз один мужик ловил рыбу в лодке над затопленным селом Горнее-Блато (где при малой воде можно услышать звон колоколов и пение), и удочка за что-то зацепилась. Он нырнул и обнаружил, что она угодила в дыру в дверях церкви, и где-то там увидел великаншу необыкновенной красоты с голубыми глазами и зелеными, как трава, волосами длиной до пят. Она как раз их расчесывала и заявила рыбаку: «Счастлив ты, что я занята делом, а то не видали бы тебя больше ни отец, ни мать». Он отцепил удочку и выскочил, но через несколько лет утонул на мелководье, хотя был отличным пловцом.
• В Рикавачском озере, если верить молве, живет огненный змей, который то летает неведомо где, то возвращается и падает в воду с треском и грохотом.
• В Букумирском озере некогда обитали демоны, из-за которых подходить к нему после наступления темноты было смертельно опасно. Тем не менее как-то раз два путника были вынуждены заночевать на берегу. Один из них был
Балканские
Помимо уже перечисленных названий, существуют и другие: в частности, вил могли именовать по месту обитания (
С точки зрения стихий вилы, как правило, изначально связаны с ветром: Уте Дукова указывает, что одно из широко распространенных значений слова «вила» — вихрь, в том числе такой, который поднимает снопы и деревья[141].
Вилы состоят в явном родстве с восточнославянскими русалками, но по своим характеристикам эти две разновидности демонов не совпадают: русалка в целом более мрачный и опасный персонаж, чья принадлежность к категории заложных (нечистых) покойников — очевидный факт. Вила по сравнению с ней значительно ближе к людям, невзирая на все свои особенности. Кроме того, в некоторых регионах Болгарии и Восточной Сербии есть и русалки —
Иллюстрация Уорвика Гобла к «Книге стихов о феях». 1920 г.
Вилы — как правило, молодые женщины, которые появляются (прилетают) вместе с ветром, могут превращаться в ветер, тень или птицу. Они очень красивы, хотя могут иметь некоторые внешние особенности: например, копыта вместо ног или крылья. У вил длинные распущенные волосы, чаще всего золотистые, а носят они белые одежды и в целом предпочитают белый цвет (если мы говорим о преимущественно добрых вилах; выбор черного цвета может свидетельствовать, что мифический персонаж перешел на сторону зла).
В ряде случаев вила имеет при себе лук и стрелы, что сильнее отдаляет ее от образа русалки и сближает с хорошо знакомыми нам богинями-охотницами, уже упомянутыми в разделе про лесную мать, — древнегреческой Афродитой и древнеримской Дианой. С помощью этого оружия вила насылает на своих обидчиков и недругов болезни или паралич. Например, в юнацкой песне
Мужчина не мог быть вилой, но мог, благодаря отношениям с одной из них, обрести некоторые сверхъестественные способности, и тогда он назывался
Появляются вилы обычно группами, и занятия, за которыми их застают герои песен, преданий и сказок, тоже групповые: хороводы, трапезы, купание и любое веселье, какое только придет на ум. Как правило, вилы привязаны к определенному месту
Еще одно важное различие заключается в том, что русалки, русалийки происходят от девушек, умерших преждевременной, не своей смертью, а вот происхождение вил окутано тайной[144]. Иногда говорится, что они рождаются сами, в лесу или на лугу — пробуждаются вместе с природой, а в зимнее время прячутся в потустороннем мире и засыпают.
Считается, что вилы любят необычные деревья: очень старые, с чрезмерно разросшейся, раскидистой кроной, растущие особняком, с замысловатой кривизной ствола и ветвей, причудливым рисунком коры и так далее.
Римский рельеф с изображением сатира и менады. 27 г. до н. э. — 68 г. н. э.
Весной и летом вилы обожают устраивать шумные трапезы с последующими танцами в укромных местах, тенистых и влажных, где пышно цветут травы, буйно раскинули колючие плети ежевика и шиповник. Возможно, где-то там таится могила некрещеного ребенка. Еще вилы любят перекрестки и межи. В том месте, где развлекались — особенно танцевали — вилы, остается выжженный круг (или, как гласят некоторые поверья, вырастает необычно темная, густая трава). Происходят вильские сборища ночью, от заката до первых петухов, и поучаствовать в них без существенного вреда для здоровья могут только скрипачи или дудочники, которых вилы иногда крадут, чтобы организовать музыкальное сопровождение для своего девичника. Всем остальным не следует приближаться ни к вильской поляне, ни к магическим следам, ведь тот, кто помешает мифическим созданиям или осквернит место их отдыха (для чего достаточно всего-навсего ступить в круг), лишится зрения, дара речи, покоя — и впоследствии умрет от тоски, — а то и попросту сойдет с ума. Павел Ровинский пересказывает черногорскую историю о всаднике, который случайно проехал там, где развлекались вилы, совершенно не желая иметь с ними ничего общего, — тем не менее его конь споткнулся и через пять-шесть дней околел, а у ездока отнялась левая половина тела. В конце концов, потратив много денег на бесполезное лечение, он от отчаяния застрелился[146].
Слободан Зечевич отмечает, рассказывая о последствиях вмешательства в развлечения вил, что подобные поверья отражают правила, касающиеся мистерий, табуированных ритуалов, в которых могли участвовать исключительно посвященные, а нарушители платили за свое любопытство — или неудачное стечение обстоятельств — в том числе жизнью. В этом же контексте автор сравнивает вил не только с древнегреческими водными нимфами (наядами), но и с менадами — жрицами Диониса[147], которые во время оргий, будучи в состоянии божественной экзальтации, были способны на убийство: в частности, именно они по преданию растерзали Орфея.
Надо отметить, что вилы и самодивы не так кровожадны, как менады в разгар вакханалии, и обычно наказывают людей только за проступки и нарушение границ. По своей основной функции они хранительницы, которым положено пробуждать и беречь жизнь, а не нести разрушение и смерть. По этой причине существует множество сюжетов о том, как юноша из мира людей и вила / самодива оказываются связаны узами любви и брака. Про богатырей-юнаков в песнях и легендах говорится, что вилы были их матерями или кормилицами, помогали советами, состязались с ними, выступали на их стороне в бою. Таким образом, вила играет роль связующего элемента, необходимого звена, через которое человек (особенно герой какого-нибудь сказания) черпает неистощимую магию родной земли. Важно, чтобы он делал это почтительно, ибо за нарушение запретов, вероломство или даже банальную глупость вилы его покарают.
Название круга и ритуала происходит от имени Вергилия (Врзила), который на протяжении долгих веков был куда больше известен в Европе как чародей и некромант, чем как поэт, каким мы его помним сейчас.
Грозовой дракон
Что в нашу эпоху глобальных изменений климата, что в былые времена — погода всегда была крайне важной для людей, как занятых в сельском хозяйстве, так и тех, кто только пользуется его плодами. Разница лишь в том, что сейчас любой школьник в силах объяснить, в чем заключается суть круговорота воды в природе, а когда-то даже такая простая закономерность была непостижимой и порождала мифические интерпретации, одна замысловатее другой. Считалось, что погодой, всеми атмосферными явлениями, управляют некие существа, живые и разумные. Соответственно, другие живые и разумные существа — люди — могут повлиять на первых и добиться той погоды, которая им нужна.
Одно из волшебных существ —
В окрестностях Гевгелии считали, что ала — зверь с огромной пастью, внушительными зубами и длинным языком, крылатый, хвостатый, с четырьмя лапами. Слободан Зечевич видит в этом образе — а также в том факте, что среди противников алы важное место занимали святой Илия и святой Георгий, — слияние дохристианских представлений о демоне грозы с христианским мифом о сражении с драконом[150].
Иногда говорили, что ала не только вызывает непогоду, но и крадет детей.
Про очень сильного человека в Сербии говорили «jак као ала» — «сильный, как ала». Если чудовище вселялось в кого-то (пример уже встречался нам в одной из притч про святого Савву и святого Симеона), он становился необычайно прожорливым. Время от времени ала покидала его тело, чтобы вредить людям привычным способом: через сильный ветер, бурю и град. Его называли
На Балканах много персонажей, так или иначе связанных со змеями, и время от времени даже местные исследователи в них путаются. Вот и ала тесно смыкается с мифологическим существом иной природы, которое порой заимствует у нее функции. Это
Страж урожая
Ала, демон грозы, существо жуткое и весьма сильное, но противостоит ей создание не менее любопытное —
Кувшин со змеиными мотивами в декоре. Румыния.
«Идеальный пейзаж с юношей, убивающим змею». Картина словенского художника Франца Кауцига. Начало XIX в.
Борец с алами отличался любвеобильностью и частенько сожительствовал с какой-нибудь селянкой. В этом контексте нельзя не сопоставить балканского змея-хранителя с восточнославянским огненным змеем, у которого визиты к чрезмерно тоскующим женщинам, потерявшим возлюбленных, с похотливыми целями — смысл существования. Огненный змей не защищает посевы, и женщины, к которым он наведывается, рано или поздно умирают от истощения, если их не спасут посредством специальных обрядов. Таким образом, восточнославянский змей-любовник во всех своих региональных вариациях — инкуб, упырь, бес, злой дух без всяких оговорок и нюансов. Балканский змей-хранитель, совсем наоборот, изначально добрый мифологический персонаж, только вот увлекающаяся натура. Согласно поверьям, вследствие утех со змеем его возлюбленная теряла силы и влечение к обычным мужчинам, но смерть ей грозила лишь в том случае, если он решит ее похитить, забрать в потусторонний мир. Избавляться от назойливого полюбовника, проникающего в дом через дымоход в виде облака, молнии или бродячей искры, надлежало самостоятельно. Можно было, например, выследить дупло, в котором он прячется в перерывах между визитами, и поджечь; оставить в печи котел с кипятком, чтобы змей упал в него и сварился; обзавестись амулетом — частицей тела змея, сожженного кем-то другим. Считалось также, что змей не вернется к той женщине, которая изменила ему с нехристианином.
Если змей забывал о своем долге, наступала засуха, и тогда сельчане выгоняли его с помощью специального обряда. Видимо, проще было совсем не иметь защитника посевов, чем такого, который все портит.
От близости со змеем иногда рождались дети, которые наследовали его способности и нечеловеческую мудрость. Они также становились защитниками полей или каким-то иным образом себя проявляли (некоторых исторических лиц считали детьми змеев, как, например, уже упомянутого деспота Вука Бранковича).
Тучегонители
На Балканах, у южных славян и не только, широкое распространение получили многообразные, но в принципиальном смысле схожие поверья, в центре которых — животное или человек, наделенный сверхъестественной способностью противостоять непогоде, тем самым защищая свою общину от вредоносных атмосферных явлений (ливней, ураганов и града). Во сне душа этого человека или животного покидает тело, принимая облик зверя или птицы, превращаясь в порыв ветра, и отправляется на битву с демоном грозы или каким-то другим схожим существом. Такого защитника в каждом регионе Балкан называют на свой лад, исходя из преобладающих традиций:
Изображение Болгарии во французском манускрипте XV в. «Книга чудес света».
Здухача трудно определить с первого взгляда, поскольку заметных внешних особенностей у него, как правило, нет. Он или она — просто человек, который, впрочем, может выделяться своим рассудительным и одновременно чудаковатым поведением, а также склонностью к занятиям, предполагающим немногочисленную компанию или даже одиночество (например, здухачами нередко бывали пастухи). Здухач засыпает очень быстро, почти мгновенно, и спит крепко — мертвым, беспробудным сном, — а проснувшись, обнаруживает на теле синяки и раны и к тому же чувствует страшную усталость. Если рядом окажется друг, здухач попросит его посторожить свое тело, размахивая над ним косой или серпом, чтобы прогнать демонов. Иной раз такая просьба приводит к неожиданным результатам: рассказывают, один человек стерег здухача и увидел, как к нему целеустремленно ползет ящерица. На всякий случай рубанул по ней — и после оказалось, что это возвращалась в тело душа хранителя, которому незадачливый помощник своим ударом отсек палец… [153] Еще одна опасность, грозящая здухачу во сне, заключается в том, что если кто-то перенесет его на другое место или перевернет — так, чтобы голова и ноги поменялись местами, — то вернувшаяся душа не сможет снова войти в тело. О человеке, который умирал внезапно, говорили, что он был здухачом[154].
Неочевидные особенности здухача заключались в том, что у него была легкая рука, приносящая удачу. В некоторых регионах верили, что он может становиться невидимым и предсказывать будущее. Считалось также, что змаевиты рождаются с крылышками под мышками, хотя гораздо чаще главным признаком защитника от непогоды было появление на свет в плодном пузыре. Такими же врожденными особенностями наделялись ведьмы, колдуны и потенциальные вампиры. Надо отметить, поддавшийся зову темной стороны здухач также мог превратиться в кровососа, особенно после смерти.
Здухачи бились с демонами один на один — причем иногда защитники сражались друг с другом, как и описанные во второй главе кресники, — а также объединялись в войско. В нем, как указывает Анна Плотникова, могли быть воины разного вероисповедания и происхождения, пола и возраста, а еще оно включало не только людей, но и животных-здухачей (тех, которые встречались в каждом домашнем хозяйстве: кошек, куриц, собак, коров, быков). В Черногории, например, считали, что местные здухачи бьются с прилетающими с другого берега Адриатического моря, в Восточной Герцеговине — герцеговинские с черногорскими, в Боснии — боснийские с герцеговинскими и так далее[155]. Посторонние воспринимали эти сражения уже не просто как грозы с градом, а как настоящие бури (в основном ночные), выворачивающие деревья из земли и сметающие крыши с домов — и могли только прятаться, уповая на победу местных защитников.
Пастушья деревня на высокогорном плато Велика Планина в Словении.
Вот что пишет об этом Павел Ровинский: «В 1884 году март месяц был особенно благоприятен для них. Моя квартирная хозяйка каждую почти ночь слышала, как они свистят в воздухе, носясь с бурею, и однажды разбудила меня послушать их. То было 16 марта перед рассветом; погода была страшная: снег мешался с дождем; порывы ветра несли эту массу в виде густого тумана; сверкала молния, грохотал гром, в воздухе происходила какая-то кутерьма и слышался то свист, то завывание. Растворив окно и высунувшись немного, я слышал эти свист и вой ветра; а хозяйка моя в каком-то благоговейном настроении говорит: “Чу! Как поют они —
Итак, по одну сторону выступали защитники села, люди или животные со сверхъестественными способностями, шаманы. По другую — те, кто хотел не просто лишить противников урожая, но и похитить
В Албании сверхъестественный защитник называется
Драгуа всегда мужского пола, а кулшедра, как ала или хала, всегда женского. Защитник рождается в «сорочке», и у него под мышкой обнаруживаются два или четыре крылышка. Мать драгуа должна молчать о том, что ее ребенок особенный, потому что разоблаченный защитник мгновенно умирает. Упомянутую «сорочку» следовало сохранить. Так поступали не только в случае драгуа. Албанцы, как отмечает антрополог Альберт Дойя, трепетно относились к амниотической оболочке, пуповине и плаценте; последнюю закапывали, считая, что тем самым обеспечивают ребенку защиту и жизненную силу самой земли (аналогично тому, как до рождения он получал и то и другое от матери), а первые две высушивали и помещали в специальный мешочек для ношения на груди, который становился важнейшим амулетом на всю оставшуюся жизнь. Рожденный в амниотическом пузыре мог заполучить дар предвидения и исцеления, мудрость и проницательность, а еще сверхъестественную защиту от утопления, гибели в огне и от потери крови. Действительно, драгуа был почти неуязвимым воином при условии, что никто не знал о его истинном предназначении.
Кулшедра — хтонический демон женского пола, покрытое рыжей шерстью существо громадных размеров с длинным хвостом и грудями до земли, сочащимися ядовитым молоком. Иногда ее представляют в виде колоссальной змеи, которой почти хватает длины тела, чтобы обернуться вокруг всего мира. Еще у нее семь или девять голов с зубастыми пастями, чем она напоминает лернейскую гидру, с которой сражался Геракл. Для драгуа битва с кулшедрой — главный и единственный подвиг, и к тому же он повторяется снова и снова, в исполнении разных действующих лиц, каждый раз во время бури. Драгуа в своем астральном облике (телесная оболочка в это время спит или, по некоторым версиям предания, превращается в бревно) швыряется в кулшедру молниями и метеорами, бросает валуны, мельничные жернова, вырванные с корнем деревья и даже целые дома, бьет ее плугом и вилами. Иногда в конце концов ему приходится ее утопить. Интересный факт: вместо щита драгуа использует свою
Альберт Дойя анализирует миф о драгуа и кулшедре и приходит к выводу, что столкновение между ними носит космический характер, поскольку оба олицетворяют могущественные силы порядка и хаоса, что полностью справедливо, например, для битвы Кресника-бога со змеем, тогда как сражение кресника-шамана и здухача со злыми духами или конкурентами подразумевает резкое уменьшение сакральности происходящего, приближение к приземленным, бытовым проблемам, локальный, а не вселенский масштаб. Но драгуа не просто обеспечивает общине плодородие и благополучную жизнь до следующей грозы. Воин с талисманом из амниотического пузыря и щитом из колыбели, выступающий против мерзкой ядовитой твари, превращается, согласно интерпретации Дойи, в очень древний — иллирийский? пеласгический? — образ, наполненный глубоким смыслом. Каждой своей победой он посрамляет даже не хаос, а
Змея-хранительница
Почти повсеместно на Балканах существовали и существуют поверья, согласно которым у каждого дома есть дух-защитник в облике змеи, обычно белого цвета. Обитает такая змея под порогом или очагом — это важные, сакральные места в крестьянском доме, испокон веков связанные с культом предков и некоторыми домашними ритуалами. Домашний демон традиционно пользовался почетом и уважением и нередко считался духовным двойником домохозяина, который умирал, если кто-то убивал змею. В иных случаях существовала более размытая угроза, и умереть мог любой из членов семьи.
Таким образом, домашняя змея — один из благоволящих человеку демонов; возможно, даже самый беззлобно настроенный из всех, но не безобидный, поскольку в ответ на непочтительность мог устроить в хозяйстве падеж скота, нашествие крыс или другую беду, в зависимости от серьезности проступка. Называется это мифологическое существо в разных балканских языках по-разному:
Культ домашней змеи представляет собой одну из форм выражения культа предков, основанного на вере, что люди не исчезают после физической смерти, их души полностью или частично остаются в растениях (особенно деревьях), некоторых животных, различных предметах и продолжают заботиться о потомках и о домашнем очаге. Домашняя белая змея, согласно ряду интерпретаций, — это первый член рода, умерший
Сторожевая тень
В отличие от домашней змеи, тень-хранительница бережет не конкретный очаг, с которым ее могут связывать родственные узы, и не определенную семью, а строение как таковое — им может быть не жилой дом, а мост, дворец, храм. Иными словами, змея привязана к семье, а сторожевая тень — к месту. Существуют также важные нюансы относительно того, как возникает эта тень.
Происходит она из духа того, чью тень — подлинную, обычную — тайком измерили и замуровали в фундаменте дома или моста. Считалось, что на протяжении сорока дней после случившегося колдовства такой человек умрет от естественных причин, а его тень (иными словами, душа) останется стеречь вверенное строение до тех пор, пока оно будет стоять. Появляться она будет только по ночам, а днем останется невидимой для всех, кроме собак и тех людей, которые родились в субботу. У души-тени также появится возможность принимать облик какого-нибудь животного.
Такой дух может называться
Захарий Княжески, деятель Болгарского национального возрождения, писал, что, согласно поверьям македонцев, ни одно здание не может стоять без таласона; в Охриде эти духи появлялись ночью в старых домах и церквях, в Битоле существовал обычай при строительстве измерять тень случайного прохожего и замуровывать ее в фундаменте, чтобы позже он вернулся бестелесным и немым стражем. В окрестностях города Гевгелия таласон считался злым духом[159].
Согласно Любену Каравелову, еще одному деятелю Болгарского национального возрождения, раз в год ради таласона (или
Впрочем, таласон может проистекать не из случайного выбора, а быть духом конкретного человека, на которого указали высшие силы посредством знамения, видения, вещего сна. Он также может появиться не вследствие тайного измерения тени, а куда более жестоким и кровавым образом — путем замуровывания в фундамент или стену жертвы как таковой, что и случилось, например, с героиней упоминавшейся в третьей главе юнацкой песни «Построение Скадра». Стоит отметить, что в этом варварском обычае нет ничего специфически балканского, с ним можно столкнуться, изучая самые разные культуры.
Мраморный рельеф с изображением героини песни «Построение Скадра».
Еще одна особенность таласона, отличающая его от домашней змеи — домового, — заключается в том, что сторожевую тень, согласно поверью, можно было «прикрепить» не только к зданию или мосту, но и к кладу. В этом случае тень, в полном соответствии со своей ролью genius loci, «духа места» (тогда как домашнюю змею лучше сравнивать с ларами и пенатами), охраняла бы сокровище от любых посягательств до той поры, пока за ним не вернется хозяин.
Бес из яйца или бутылки
Из трех домашних демонов бес — как правило, из яйца, но иногда из бутылки, — безусловно, самый коварный и опасный. Отчасти потому, что он не связан с родом, как домашняя змея, и не скован мощным заклятием, как сторожевая тень. Таких духов призывали люди определенного склада, нацеленные на выгоду, зачастую противоречащую закону или морали, или избравшие стезю черной магии со всеми ее опасностями и крутыми поворотами.
В Сербии, пишет Слободан Зечевич, верования подобного рода сохранились только в некоторых областях; также они есть у словенцев и хорватов. Например, в Банате принято считать, что домашний бес послушен лишь до тех пор, пока хозяин его кормит. Это существо —
Рождается бес из необычного яйца — такого, в котором нет желтка, или снесенного петухом, а также курицей, которая стала кукарекать. «Вынашивает» яйцо сам хозяин — под мышкой, круглосуточно, семь или сорок дней, и все это время ему нельзя ни мыться, ни бриться. Кстати, по схожей причине считалось, что петуха старше определенного возраста обязательно следует зарезать, иначе он снесет яйцо, из которого родится змей и разрушит дом до основания. Ну а что касается домашнего беса, имелся и другой способ заполучить полезного слугу: его можно было просто купить, в частности в Смередево и в Панчево, в аптеке на Старчевском тракте! Идя из аптеки домой с бесом в бутылочке, новый владелец не должен был оглядываться, чтобы не потерять приобретение навсегда[161].
В княжестве Полица (современная Хорватия) считали, что такой бес выглядит как младенец в чепце. Его нужно кормить и поить человеческой едой, а взамен он исполнит любое желание. Если мацич надоест, его придется убить, утопив в кастрюле с кипящим маслом.
На хорватском острове Брач верили, что мацичи носят красные шапки, происходят от душ некрещеных младенцев и бывают сухопутными и морскими. Морские мацичи помогали рыбакам в обмен на первую пойманную рыбу — иными словами, поведением не отличались от водяных. А что касается душ некрещеных младенцев — некрштенцев, — про них подробнее расскажем в одном из следующих разделов.
Жил-был старый сапожник, к которому по ночам приходили шкраты и помогали тянуть дратву. Это обычно случалось в постные субботы[162]. Как-то вечером сидели сапожник и шкрат за работой. Хозяин дал помощнику заготовку и длинную дратву, а себе взял короткую. Они со шкратом поспорили, кто быстрее закончит свою пару обуви. Сапожник победил. Шкрат рассердился и заявил, что теперь они будут драться. Бес взял длинный кнут, сапожник — короткий. Сапожник подошел вплотную к шкрату и сильно его стукнул. Тот не смог дать сдачи, так как у него был чересчур длинный кнут. Когда они поменялись, сапожник отскочил и начал хлестать своего помощника издалека, а бес не мог его достать, потому что кнут у него теперь был короткий.
Наконец сапожник предложил помощнику покачаться на ветке дерева. Сам сел на толстый конец ветки, шкрат — на тонкий. Когда они начали качаться, ветка сломалась, бес полетел в ущелье и разбился. Тут поднялась вода в ручье и унесла его. Вода потом еще долго воняла, а сам ручей на дне ущелья до сих пор называют Шкратковица[163].
На Балканах широко распространены поверья, согласно которым судьбу каждого человека определяют особые мифические существа — чаще всего три женщины, в зависимости от конкретного региона, молодые или пожилые, в белом и с распущенными волосами. Являются они неведомо откуда (возможно, с края света) на третий день после рождения ребенка. Иногда говорили, что они приходят трижды, при этом лишь сказанное на третий день младшей из них действительно становится пророчеством, которое ни одна сила в мире, даже самая могущественная, не в силах опровергнуть или изменить. С одной стороны, эти дамы ведут себя куда приличнее многих демонов; с другой — если их разозлить, не оставив ритуального подношения, участь ребенка окажется, мягко говоря, незавидной.
В Сербии этих загадочных посетительниц называют
В мифологии восточных славян духи судьбы называются рожаницы, а аналогичные румынские персонажи носят имя ursitoarele (урситоареле; от
Чтобы принять суджениц как полагается, следовало навести чистоту, зажечь в комнате свечи и подготовить стол, на котором будут три чаши воды с тремя кусочками сахара, три намазанных медом хлеба, три золотые монетки или золотых украшения. Соблюдение ритуала входило в обязанности повитухи. У рационально настроенного читателя обязательно возникнет вопрос: что же с угощением делали потом? Ничего особенного: его съедали трое случайно выбранных мужчин, если родился мальчик, и женщин — если девочка, а золотые предметы оставались ребенку. Согласно ритуалу, на третью ночь ему под голову клали базилик, а рядом с колыбелью зажигали лампаду.
До визита суджениц мать не выходила из дома. Она старалась их застать (а приходили гостьи около полуночи, проникая в дом через дымоход, по обыкновению многих сверхъестественных существ), но если засыпала, то после стремилась истолковать свой сон, поскольку его считали вещим.
Мойры. Гравюра Филиппа Галле (1537–1612).
В некоторых регионах Балкан верили, что три богини судьбы еще и записывают предсказанную судьбу в особую Господню тетрадь или гроссбух — так называемый «божиjи тефтер». Иногда также говорили, что девы-прорицательницы приходят не с пустыми руками: одна из них держит прялку, другая — веретено, а третья, как нетрудно догадаться, ножницы. Каждый виток нити на веретене означал год жизни, а щелчок ножниц обрывал ее, когда истекал отпущенный человеку срок. В таком варианте особенно заметно, что хотя богини судьбы — общий для многих регионов и культур мотив, на образ суджениц все-таки оказали влияние древнегреческие
В тех регионах, где верили в Усуда, судьба определялась иначе, но была в той же степени предначертанной и необоримой. Считалось, что Усуд обитает где-то очень далеко от людей и каждый день его жилище выглядит по-разному. Тот, кто родился на протяжении суток, пока Усуд — хозяин роскошных палат, и сам в конце концов разбогатеет; а кому не посчастливилось появиться на свет в период, когда Усуд нищенствовал, мог даже не стараться: любые его усилия были обречены на неудачу. Рожденные в один и тот же день у сербов назывались
Происхождение Усуда, в отличие от суджениц, выглядит туманным.
В древние времена считалось, что причина любой болезни — злой дух, вселяющийся в человека или каким-то другим образом причиняющий ему вред в силу своей особой природы. С течением времени эта особенность восприятия мира породила целый класс разнообразных демонов, из которых рассмотрим несколько выделяющихся разновидностей.
Прежде всего,
Бабице — уродливые старухи в черном, однако большую часть времени они невидимы и прилетают ночью, поэтому в доме должны постоянно гореть свечи или лампады. После наступления темноты матери не следует выходить наружу и нельзя оставлять там детские вещи, особенно если погода ветреная, иначе демоны передадут через них заразу.
Меры против бабице делились на превентивные и лечебные. Чтобы не допустить вредного влияния, люди не гасили свечи по ночам, не оставляли детские вещи на улице после захода солнца, а если случилось оставить, то их как можно дольше держали на ярком солнце или у огня. Таким образом, свет и пламя — первое «профилактическое» средство. Особым почитанием также пользовались хлеб и железо как обладающие защитными свойствами: ребенка или его колыбель могли посыпать мукой или пронести под ручкой от котла или цепью; молодая мать замешивала на своей слюне хлебец, который пекла и съедала или держала при себе. Рядом с младенцем и матерью клали значимые предметы: гребень, нож, веретено, разные растения, помогавшие уберечься от злых сил, — особой популярностью пользовался чеснок. Дом могли окуривать, причем главное, чтобы дым был едким, для чего годились даже старые опанаки[166]. Если уберечься от бабице не удалось, прибегали к лечебным мерам, заговорам и омовениям водой, подготовленной особенным образом: в нее заранее помещались металлические предметы и растения, например базилик[167].
Болели, разумеется, не только молодые матери и новорожденные, но ко всем остальным приходили другие демоны —
Милоснице выглядели как женщины в черном, их количество зависело от разнообразности и серьезности болезней, поразивших тот или иной регион. В Восточной Сербии довольно долго сохранялся ритуал, применявшийся в том случае, если какая-нибудь эпидемия уже началась: на въезде в село или на перекрестке разжигали большой костер, рядом с которым пожилые женщины раздавали случайным прохожим угощение, а особое кушание для милоснице оставляли в специально предназначенных местах или бросали в реку. Можно сказать, что это был
И, наконец, особо страшный дух болезни, достойный отдельного упоминания:
Чтобы умилостивить Чуму, ей «дарили» расческу, мыло и воду для купания, поскольку принято было считать, что она крайте трепетно относится к своим волосам, любит содержать их в чистоте. Говорили, что и дом, в котором чисто, она не тронет; то же самое твердили о доме, чей хозяин приютит Чуму, особенно если она с дитем. Еще один способ защиты — борозда вокруг села, выполненная с соблюдением особых ритуалов (например, братьями-близнецами, запрягшими в плуг черных волов-близнецов)[169]. Чума также боялась огня и собак; от последних она не могла скрыться, став невидимой, как и от человека, который родился в субботу.
У греков маленькая рубашка — ее также надо было спрясть, соткать и сшить за одну ночь — выступала в качестве ритуальной жертвы святому Харлампию, покорителю чумы и других болезней. Поверье о рубашке также существовало среди населения Румынии, где она называлась cămașa ciumei или cămașa de izbândă (кэмаша чьюмей, кэмаша де избындэ;
Некрещеные младенцы
Хотя может показаться, что по своей сути эти демоны связаны именно с христианством через обряд крещения (точнее, через его отсутствие), на самом деле они гораздо старше: в любой общине издавна существовали обряды, направленные на то, чтобы новорожденное дитя стало ее полноправным членом, и если по ряду причин эти обряды совершить не удавалось, то душа такого ребенка застревала между двумя мирами, не в силах найти приют где бы то ни было. Мифическое восприятие мира позволяет сделать вполне закономерный вывод, что такая душа неизбежно окажется во власти злых сил.
К
В Болгарии этих демонов называют
Принято считать, что некрштенцы имеют облик птиц — черного цвета либо совсем без оперения, маленьких. Иногда речь о конкретных птицах. Например, в Юго-Западной Болгарии поверья наделяют кулика-кроншнепа зловещей репутацией: принято считать, что он пьет человеческую кровь, особенно кровь некрещеных младенцев, и потому-то его название —
Некрштенцы, хоть при жизни нагрешить и не успели, все-таки были довольно зловредными и опасными демонами: они летали вокруг своих жертв, издавая пронзительные звуки, причиняли вред беременным и молодым матерям, а также новорожденным, пили кровь, высасывали молоко, могли довести до обморока, выкидыша или даже смерти.
Ведьмы
Классическая балканская ведьма —
Румынская ведьма. Рисунок Теодора Амана. 1862 г.
Стать вештицей можно было добровольно, сблизившись с нечистой силой (в том числе в интимном смысле) или ввиду обстоятельств зачатия в канун большого праздника или рождения в недобрый час. Появление на свет в «рубашке» считалось рискованным для девочки именно потому, что предвещало ей в будущем участь моры, а после — вештицы. «Рубашку» можно было сжечь, но это грозило младенице смертью. Еще можно было немедленно объявить всей округе о случившемся, потому что, согласно поверью, разоблаченная вештица теряла свою силу и становилась обычной знахаркой. Дочь вештицы могла сама стать вештицей, и они с матерью вредили людям вдвоем.
Пока ведьма спала, ее вторая, нечистая душа превращалась в птицу или мотылька, черного с красными пятнами, и чинила зло. Можно было поймать мотылька, подпалить ему крылышки и сказать: «Приходи завтра, я дам тебе соли» — или же просто чем-нибудь накрыть, не отпустив на волю. Считалось, что вештица не сможет удержаться и придет за второй душой, тем самым выдав себя. Слободан Зечевич пишет, что поступки, якобы совершенные вештицей, пока ее тело спит, уходят корнями в те времена, когда люди не понимали природу сновидений[172]. Людмила Виноградова отмечает, что мотылек — это злая душа умершего предка, вселившаяся в женщину и сделавшая ее вештицей[173].
Балканская ведьма могла наводить порчу, насылать всевозможные болезни, а также воровать молоко, мед, овечью шерсть и урожай, но не в прямом смысле, а в том, который подразумевает само
Вештицы собирались группами, устраивали раз в году шабаш, на котором рассказывали товаркам и своей предводительнице о том, как им удалось навредить роду людскому. Могли собираться, превратившись в летучих мышей, на перекрестках, в старых сараях или на деревьях, предпочитая грецкий орех, дуб, оливу, черную шелковицу — старые деревья с густыми, тенистыми кронами. Кстати, превращением в летучих мышей и упомянутых выше птиц и мотыльков оборотничество вештиц не исчерпывалось, они могли становиться жабами, кошками, блуждающими огоньками. Павел Ровинский пересказывает забавную черногорскую историю: одна свекровь, подсмотрев, чем занимается сноха-вештица, взяла зелье, которым та намазывалась, чтобы улететь из дома, и действительно тоже взлетела. Но по пути перепутала нужные слова и вместо «Ни о дрво, ни о камен» сказала: «И о дрво, и о камен», вследствие чего в полете вся изодралась, а когда прибыла на место сбора, прочие ведьмы исколошматили непрошеную гостью до полусмерти[174].
Вештицы не считаются календарными демонами, но есть периоды, когда, согласно поверьям, они особенно активны и вредоносны: Юрьев день, Рождество, День святой Евдокии, канун Иванова дня, пятница или суббота Страстной недели, «волчьи дни» и некоторые другие[175].
Боялись вештицы чеснока, волков и мужчин с именем Вук (
Вештицы, как и «живые вампиры», тяжело умирали.
В некоторых балканских регионах верили в существование моры.
Чтобы защититься от моры, можно было лечь спать опоясанным: пояс в целом считался вещью, наделенной магической силой[176]. Еще один способ — перевернуть метлу. Считалось, что в этом случае мора просто не сможет войти. Помогали также чеснок, ветка боярышника, острые предметы вроде ножа или бритвы, магический круг, отборная ругань и кукиш — универсальный жест, защищающий от злых духов, известный в этом качестве в ряде культур и регионов (в том числе на Руси). Нож, например, можно было бросить в сторону моры, и она застывала на месте в чем мать родила.
Считалось, что если девушка-мора выйдет замуж, то она станет вештицей.
Интересно, что морой могло быть и животное. Например, однажды вышло так: некий человек, измученный визитами злого духа, сел на коня и отправился куда глаза глядят. Ночевать он остановился у портного и рассказал ему о своей беде, а потом улегся спать. Портной продолжал работать и в какой-то момент услышал стоны путника. Он схватил свечу и увидел, что по плащу, которым тот укрылся, ползет, как змея, белая нить. Недолго думая, разрезал ее ножницами, которые сжимал в другой руке. Спящий тотчас же успокоился, а утром оказалось, что его конь умер прямо в стойле, потому что, как выяснилось, он и был морой.
Как еще защититься от моры? Дать ей невыполнимое задание, прочитав заговор:
Народная мифология или демонология — совокупность верований, которые так или иначе касаются разнообразных, чаще всего опасных соседей человечества. С демонологической точки зрения вселенная полна сверхъестественных существ, которые, с одной стороны, образуют пеструю и многоликую толпу, озадачивают несовпадением имен, моральной амбивалентностью и странным распределением функций. С другой стороны, каждое из этих созданий подчиняется определенной логике, которую можно понять.
Так, существуют природные демоны — лесные, водяные и атмосферные, причем последние особо важны, поскольку жизнь крестьянина целиком и полностью зависит от урожая, который, в свою очередь, зависит от атмосферных осадков. Именно поэтому туча — прежде всего угроза для полей и виноградников, а то и для жилых домов, с которых может ветром во время грозы или бури сорвать крышу. Не будем забывать о засухах и наводнениях. И как же крестьянин воспринимает все эти события, не имея современных знаний о климате? Разумеется, как воздействие чьей-то злой воли. Получается, образы и фигуры, которые мы иной раз высматриваем в облаках ради забавы, для него вполне материальны и очень опасны: вот распахнула крылья огромная птица, а вот вытянул шею дракон — что они принесут общине? Скорее всего, ничего хорошего.
Тем не менее у общины есть защитник — мифическое мироздание всегда имеет шанс на равновесие, — и у него такой же сверхъестественный статус, как и у антагониста. Существо, которому предписано сражаться за урожай, будущее, саму жизнь своих подопечных, в разных верованиях предстает животным, демоном, полубогом, человеком. Такая причудливая несогласованность объясняется не только региональными особенностями. Культ защитника полей сперва эволюционирует от тотемизма к антропоморфизму — то есть от поклонения животным к приданию им человеческого облика, сопряженного со сверхъестественными способностями. А после, наоборот, деградирует: языческий борец с хаосом уступает свои благие свойства тому или иному святому, и оставшееся обретает форму чернокнижника, который как будто делает то же самое — уводит атмосферных драконов прочь от полей, — но не без оснований вызывает куда больше боязни, чем светлых чувств.
Еще одна особая разновидность природных демонов — прекрасные балканские феи, способные как облагодетельствовать человека, так и поразить его каким-нибудь недугом, искалечить. Они, как сама природа, жестоки. К ним тесно примыкают неупокоенные духи женского пола, также красивые внешне, однако бесспорно злые, и малые богини судьбы, определяющие участь новорожденного.
Совокупность однозначно злых балканских демонов включает также демонов болезней, некрещеных младенцев, ведьм и колдунов, бесов. С точки зрения ряда исследователей, эти существа рождаются из душ тех людей, которые умерли слишком рано и не получили
С точки зрения современного образованного человека, народная демонология — нечто примитивное, идущее вразрез с наукой и рациональным мышлением. Но нельзя отрицать, что по сути своей это очень сложное и красивое явление, как нельзя лучше иллюстрирующее особенности мировоззрения древнего человека, для которого мир был не просто живым, но полным разума и воли.
И да, балканских демонов больше, чем описано в этой главе. Имя им — легион.
Несмотря на разнообразие балканских традиций, в обычаях, связанных с календарными праздниками, прослеживается много общего. У всех славянских народов, как пишет Людмила Виноградова, народный календарь имеет одну и ту же характерную особенность: демонологические поверья включены в его структуру, отражая убеждение в существовании
Один из главных таких периодов — всем известные Святки, которые на Балканах в большинстве случаев носят довольно мрачные названия:
В Восточной Сербии караконджула — существо с длинными лапами, которые оно могло запустить в дымоход, чтобы схватить какую-нибудь женщину или ребенка. В Болгарии оно представало в облике нагого черного человека, иногда с головой коня. Вне дома твари нападали на людей, оседлывали их и катались, пока не пропоет петух или не прокричит осел. В Черногории верили, что нарушительницу сакрального запрета на рукоделие после ужина демоны выманят из дома и утопят. Чтобы не приманить караконджул, в «некрещеные дни» нельзя было прясть шерсть; отвечать, если они позовут; еще следовало иметь при себе чеснок, соль, корку хлеба, если по какой-то причине понадобилось выйти на улицу ночью.
Детям в этот период запрещали мыться и купаться, поскольку считалось, что караконджулы обитают в воде. В отношении детей также существовало поверье, что ребенок, зачатый во время «некрещеных дней», окажется болезненным, неудачливым, а после смерти станет еще одним караконджулой или вампиром. Потому-то от Рождества до Крещения было не принято играть свадьбы (восточные славяне придерживались того же мнения: как гласит поговорка,
Караконджулы бывают мужского и, пусть нечасто, женского пола (у болгар — караконджул, караконджулка). Изгоняли их, как и прочих святочных демонов (насколько это считалось возможным), с помощью колядования и шествия ряженых.
Строго говоря, зимний цикл праздников начинается не с «некрещеных дней», а чуть раньше (хотя есть разногласия, когда именно). Рождество предваряет ряд дней, посвященных святым (Климентию, Катарине, Варваре, Андрею и др.), а также некоторым событиям — в частности, 21 ноября (4 декабря) сербы праздновали
Рождество у словенцев. Иллюстрация Юрия Шубича.
В означенное время запрещено произносить имя волка, чтобы его не потревожить и не призвать. Не разрешается также выполнять женскую работу по дому, связанную с острыми предметами (включая иголку и расческу) и шерстью. Раскрытые ножницы, в частности, символизируют волчью пасть, и кажется логичным с точки зрения мифического сознания, что их лучше в это время не трогать. А если женщина будет шить или хотя бы чинить одежду, тот, кто ее наденет, станет жертвой волков.
Самым опасным днем этих праздников считается последний, который называется
Из зимних праздников, посвященных святым, отметим:
• 30 ноября (13 декабря) — День святого Андрея, когда принято было опасаться не волков, а медведей, потому что, по преданию, покровитель этого дня ездил на нем верхом (и медведей даже запрещено было поминать вслух, разве что иносказательно).
• 4 (17) декабря — День святой Варвары, покровительницы горняков и портных, когда готовили обрядовое кушание
• 6 (19) декабря — День святого Николая, защитника семьи, особенно популярного у сербов и черногорцев. К этому празднику готовили обрядовый калач и
• 26 декабря — День святой Луции у хорватов и словенцев, когда также устраивали шествия ряженых, только руководила ими Луция, а ее свита в белых или черных платьях щеголяла с накладными рогами. К этому празднику также готовили особый обрядовый «хлеб Луции» — lucija, Lucijin kruh.
Это, конечно, не исчерпывающий перечень.
Святая Варвара, святая Екатерина и святая Лусия (Луция).
День перед сочельником у сербов и черногорцев назывался
Региональные версии, помимо различий в названиях, могут выделяться и тем, что касается обрядовой символики: полено-бадняк может быть не одно, а в количестве, соответствующем, например, числу мужчин или женщин в доме; из этих же соображений могут использоваться разные породы деревьев, «мужские» и «женские». Отдельные поленья могут символизировать детей, домочадцев и хозяйство в целом. Их могут располагать в очаге разными способами, а также вырезать крест или пять крестиков в форме креста.
Бадняк срубают по правилам: в сочельник до восхода или перед заходом солнца, пожертвовав ритуальный хлебец, кашу и зерно, произнеся положенные фразы до начала работы (в процессе, наоборот, необходимо молчать). Важна каждая деталь — если дерево, предположим, треснет, упадет не в ту сторону или застрянет в кронах соседей, оно считается негодным.
Вносит бадняк в дом, как правило, хозяин, завернув его в рубаху (мужскую или женскую, белую, чистую, новую) или чистое белое полотно. Хозяйка осыпает полено монетами, орехами, зерном и так далее. В проделанные дырочки льют вино, мед и масло, поверх кладут калач и кусочки мяса, а также серебряную монету. При этом произносят ритуальные фразы, нацеленные на то, чтобы в будущем году в доме царили покой и процветание, чтобы все были живы и здоровы, включая домашних животных, чтобы закрома были полны и так далее.
Есть и другие обряды, связанные с бадняком: где-то через него принято прыгать или проходить под ним, где-то нельзя дуть в сторону полена, пока оно горит в очаге; где-то с нетерпением ждут, когда полено прогорит посередине, поскольку этот момент считается очень важным, и первому заметившему полагается награда.
Срубание бадняка. Иллюстрация из журнала The Graphic за 1909 г.
Пепел и несгоревшие фрагменты полена также наделены силой и могут использоваться опосредованно или напрямую как талисманы в целях, как правило связанных со здоровьем и плодородием: пепел подмешивали в корм для кур, посыпали им корни плодовых деревьев и посевы, из несгоревших фрагментов делали колышки, которые закапывали в саду или поле.
Другие обряды и особенности сочельника у сербов и черногорцев связаны с ритуальной едой — обрядовым хлебом
Следующий после сочельника первый день Рождества назывался
Завершался период зимних праздников, а с ним и «некрещеные дни»,
Полазником также могло быть животное (баран, овца, вол).
Аналогичное украшение у румын называется
Мартеница остается популярным праздничным сувениром в Болгарии.
vetre / Shutterstock
Масленичная неделя (
В первую неделю Великого поста, которая также называется на Балканах Тодоровой неделей, приходили, согласно поверьям, особые демоны —
Первый день Тодоровой недели в Болгарии также называется
Итак, тодорцы — табун коней или отряд всадников (иногда их семеро, но чаще число не определено), которыми руководит Великий Тодор в облике хромого коня или его седока. Эти существа считались злыми и нападали на всех, кто встречался им на пути. Чтобы задобрить тодорцев, для них готовили трапезу: в понедельник Тодоровой недели во дворе расстилали скатерть, раскладывали еду и питье, сено и кукурузу лошадям.
На Тодоровой неделе нельзя было стирать, прясть, ткать, вязать и вообще что-то делать с шерстью; запрещалось работать в поле, а в доме — только до наступления сумерек. Ночью запрещалось выходить на улицу, потому что тодорцы особенно лютовали, но разозлить их боялись круглые сутки. Демоны убивали ударами копыт, оставляя следы в форме подков, а еще потрошили своих жертв и наматывали кишки на какое-нибудь дерево. Они могли причинить вред и без кровопролития, наслав серьезный недуг. Чтобы исцелиться, человек должен был прийти через год на то же место, где попал под удар тодорцев. Считалось, что там он либо выздоровеет, либо умрет.
Тодорову субботу, или Тодорицу, в ряде балканских регионов называли
Лошади в древних культурах выступали в роли психопомпов, переносчиков душ в загробный мир. Тодорова неделя, таким образом, представляет собой период, когда мертвецы из загробного мира проникают в мир живых. Великий Тодор, их предводитель, по-видимому, какое-то древнее божество, чье настоящее имя забылось, а образ слился с фигурой Феодора Тирона.
Нельзя не отметить, что грозные балканские тодорцы очень похожи на куда более известную скандинавскую
В контексте тодорцев привлекает внимание фрагмент из «Повести временных лет»:
В год 6600 (1092). Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами язвою и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области. Потому люди и говорили, что это мертвецы бьют полочан[186].
В пятой главе упоминалось, что на Балканах известны мифические существа «русалии» или «русалийки», аналогичные восточнославянским русалкам. Иногда их отождествляют с вилами и самодивами (которые тоже могут насылать болезни на тех, кто их прогневал), но все-таки характерная особенность этих существ заключается в их появлении в определенный календарный период, связанный с Русальной (Троицкой) неделей. Сам праздник — известный и почитаемый также за пределами Балкан, в Румынии и Республике Молдова — именуется
Русалии упоминаются в средневековых документах церковного характера без особых подробностей, но с однозначным осуждением. Например, в третьей главе Алфавитной синтагмы (словаря церковного права XIV века, который составил византийский канонист, иеромонах Матвей Властарь) указано, что следовать эллинским и римским обычаям, в числе которых Русалии, наряду с врумалиями, совершавшимися некогда в честь Диониса, — «дело погибельное». Чуть дальше уточняется:
Запрещает [правило] и всенародные женские плясания, как возбуждающие к невоздержанию; а также мужчинам надевать женскую одежду или женщинам — одежду, свойственную мужчинам, как это делали на праздниках в честь Диониса; запрещает также надевать личины комические, употребляемые для осмеяния, или трагические, употребляемые для возбуждения сострадания и плача, или сатирические, употребляемые в честь Диониса сатирами и вакхами[187].
Переодевание мужчин в женскую одежду, элементы упомянутых личин — часть сохранившейся русальной обрядности. Не менее важный элемент — танцы, хотя и не всенародные, а требующие особой квалификации и к тому же имеющие магический смысл и сопряженные с рядом условий, запретов и правил явно языческого характера.
Наименование «Русалии» само по себе вносит некоторую путаницу: его принято соотносить с античным праздником Розалии (dies rosae, dies rosationis), который отмечали в основном в италийских областях, в Балкано-Дунайском регионе и на северо-западе Малоазийского региона[188]. Розы у греков и особенно у римлян были цветами, тесно связанными со смертью, погребением, покойниками и так далее. Как следствие, Розалии — не только праздник роз, но и день поминовения усопших. Однако праздник никак не связан с деятельностью демонических существ-русалок, не подразумевает сакральных запретов на определенные виды деятельности, не заставляет людей собираться в русальные дружины, способные хоть как-то воспрепятствовать русалкам или исправить причиненный ими вред. Людмила Виноградова предполагает, что произошло смешение двух разновидностей торжеств, античного и южнославянского, во многом из-за совпадения времени их проведения, и поэтому общеславянский термин «русалка» можно считать поздним, чужим и случайным[189].
Плетение розовых гирлянд Амурами. Настенная роспись в Помпеях.
Путаницу усугубляет тот факт, что русальные дружины могли действовать не только в период Русальной недели — до, во время или после Троицы, — но и в другие периоды, когда нечистая сила проявляла себя во всей красе: на Святки и в Иванов день.
Борцов с русалками было нечетное количество, они надевали меховые шапки с цветочными венками, кожаные лапти, подвешивали к поясу колокольчики. Каждый носил палку из явора, ясенца или кизила. Когда приходили Русалии, больного — пострадавшего от деятельности русалок или другой нечистой силы, возможно, еще в прошлом году — выносили во двор или на ближайшую поляну, где дружинники исполняли вокруг него танцы с круговыми движениями[190]. В Северной Македонии участники русальных дружин не должны были креститься перед едой и на ночь, здороваться при входе в дом и при встрече с односельчанами[191]. Иными словами, на них временно переставали распространяться те правила, которые соблюдали обычные богобоязненные сельчане.
Следующий важный праздник после Русалий —
В Болгарии при сборе трав исполняли особые песни, плели в поле большой венок, через который пролезали все участвующие в обряде. Считалось, что с этого дня можно заготавливать зелень, потому что в ней больше нет злых духов, и к тому же травы в основном приобретали полезные свойства, как целебные, так и откровенно волшебные, связанные с любовной и прочей магией. Было множество видов гадания по собранным венкам и букетам — на суженого, на судьбу и здоровье, собственное и близких людей. С гаданиями связан и болгарский обряд, в котором главное действующее лицо —
Отметим также, что у болгар и словенцев было принято купаться в ночь накануне Иванова дня, поскольку вода в это время становится благословленной (хотя в целом болгарский
Костры в Иванов день у южных славян разжигали в Словении и Хорватии, но в восточной части Балкан этот обычай не слишком распространен — не исключено, из-за в целом жаркого климата, сухого лета и опасности пожаров. Там, где костры все-таки разжигают, через них принято прыгать, чтобы очиститься и быть здоровым.
Согласно известному восточнославянскому поверью, в ночь на Ивана Купалу расцветает
Другим волшебным растением был
Лукашка внимательно слушал старика.
— А что, дядя? Сказывали, у тебя разрыв-трава есть, — молвил он, помолчав.
— Разрыва нет, а тебя научу, так и быть: малый хорош, старика не забываешь. Научить, что ль?
— Научи, дядя.
— Черепаху знаешь? Ведь она чорт, черепаха-то.
— Как не знать!
— Найди ты ее гнездо и оплети плетешок кругом, чтоб ей пройти нельзя. Вот она придет, покружит и сейчас назад; найдет разрыв-траву, принесет, плетень раззорит. Вот ты и поспевай на другое утро, и смотри: где разломано, тут и разрыв-трава лежит. Бери и неси куда хочешь. Не будет тебе ни замка, ни закладки.
В летне-осенний период от Иванова дня до начала зимы уже не устраивали таких ярких и красочных праздников, как описанные ранее в этом разделе, но, разумеется, существовали обычаи, традиции, обряды, как связанные с определенными днями, так и свойственные характерным действиям. Особое место среди этих культурных феноменов занимают обряды вызова дождя, но, поскольку они не привязаны к календарю слишком строго, о них речь пойдет чуть дальше.
Что касается остальных традиций, то, например, обычаи жатвы были в значительной мере магическими. Первый сноп наделяли особыми свойствами, как и последний: плели из них венки, относились уважительно, как будто имея дело с живым существом или духом, которого следует умилостивить, чтобы в следующем году поля были такими же щедрыми или еще щедрее. В Болгарии первый сноп оставляли на поле и увозили последним. Венок из колосьев последнего снопа жнецы с песнями относили в дом и надевали на голову хозяина или хозяйки, а еще из его колосьев плели и красиво перевязывали так называемую
В Болгарии начинали и заканчивали жатву в середине поля, двигаясь против солнца. Считалось, что в последних колосьях сосредоточен
Во время молотьбы в Юго-Восточной Болгарии устраивали представление с ряжеными, которое называлось
Кроме календарных обрядов и ритуалов, есть другие, для которых привязка к определенному периоду или дню — не главное, поскольку они могут совершаться и в другие дни, если того потребуют обстоятельства. Обряды, о которых пойдет речь, связаны с погодой: с засухой и грозами (особенно с градом).
Обряд состоит из вождения по селу девочки-сироты, украшенной зеленью так густо, что ее почти не видно. Использовать могут ветки липы, бука, дуба, бузины, лозы винограда или побеги плюща, лопух, крапиву и так далее. Перед каждым домом процессия останавливается и поет, а девочка-Додола танцует. После исполнения песни и танца хозяева дома окатывают ее водой, а она продолжает крутиться и вертеться, разбрызгивая вокруг себя побольше капель, — это, согласно логике мифического мировоззрения, должно вызвать дождь. Затем участникам процессии вручают подарки, избегая угощений, формой напоминающих град (как, например, яйца). По окончании обряда зелень выбрасывают, купаются и устраивают совместную трапезу.
В Западной Болгарии девочка-
Додола не привязана к определенному дню и исполняется по традиции в период от Джуржевдана (23 апреля (6 мая)) до Вознесения (сороковой день после Пасхи) или Петрова дня (29 июня (12 июля)).
Обряд, как отмечают исследователи, демонстрирует связь с культом предков, поскольку участники процессии перед обходом села посещают кладбище. Есть в нем также признаки жертвоприношений в виде венков и пищи, которые бросали в воду[198].
Еще один обряд вызывания дождя или прекращения ливней, известный в Северной Болгарии и Восточной Сербии, называется
Германа оплакивает и хоронит целая процессия ряженых, в которой участвуют его «родственники» женского пола и «священник», а прохожие ведут себя так, словно столкнулись с настоящими похоронами. Процессия обходит все поля, останавливается у каждого источника воды, и в конце концов у одного из них куклу закапывают в землю или бросают в воду (бросить могут и через некоторое время после «похорон», выкопав Германа), если обряд проводится ради вызова дождя. Если он, наоборот, призван остановить слишком частые ливни, для «могилы» выбирают сухое место. Чем сильнее плачут участники обряда, тем больше вероятность, что желанный дождь случится, но, возвращаясь домой, они перестают рыдать и начинают смеяться — так принято! В конце концов все отправляются на поминальную трапезу, где едят
Пасхальная маска. Подобные маски в Румынии использовались в календарных ритуалах, на похоронах и свадьбах.
Ко всему прочему, Герман — христианский святой VIII века, которого на Балканах считают защитником от града. К нему обращено множество заговоров и ритуальных фраз, направленных на то, чтобы отвратить надвигающиеся градовые облака от своих полей и услать их куда-нибудь в горы Талалейские. Описанный выше обряд могут проводить в его день (12 (27) мая) или по необходимости. Как отмечает Слободан Зечевич, несомненно, этот святой перенял некоторые черты языческого божества или демона, управляющего атмосферными явлениями[200]. Подлинное имя мифического существа забылось, как и многие другие имена.
Подготовка к празднованию Славы включает элементы, уже знакомые читателю по предыдущим праздникам: обрядовые блюда,
Помимо семейной Славы, бывает также церковная и сельская. В этом контексте следует упомянуть
Славский хлеб.
Подле записа совершались действия, в большей или меньшей степени напоминающие жертвоприношения: его поливали вином или маслом, привязывали к стволу цветы и фрукты, а также могли заколоть у корней ритуальное животное, окропить кровью вырезанный крест и раздать мясо участвующим в обряде семьям[202].
Жизнь крестьянина с давних времен была подчинена довольно жестким правилам, отчасти обусловленным его работой в поле, саду, винограднике, необходимостью заботиться о животных и постоянной угрозой голода, который могли вызвать стихийные бедствия или такие малопонятные явления, как эпидемии. Попытки истолковать природу, мироздание, насколько это было по силам человеку, — вот еще одна немаловажная причина возникновения обширного комплекса привязанных к календарю обычаев, в которых накопленное с опытом понимание подлинных свойств животного и растительного мира сочетается с поразительными фантастическими существами, вредящими по графику, и мерами противодействия, нередко совершенно непостижимыми.
Мысль о том, что где-то в Европе все еще соблюдают обряды, проистекающие из древних культов, способна вызвать улыбку на устах знатока современного кино и вопрос, уж не с летним ли солнцестоянием они связаны. Шутки шутками, но да, действительно — с ним, а также с зимним и с некоторыми другими астрономическими и природными феноменами. Имена древних богов забылись и не всегда поддаются восстановлению, но сами культы изучены в меру возможностей современных исследователей. Поклонение предкам и духам природы (которые, возможно, одно и то же), солнцу, воде, очистительному пламени — все это проглядывает сквозь толщу христианских веков, иной раз весьма отчетливо, невзирая на формальное «присутствие» в той или иной церемонии какого-нибудь христианского святого.
Конечно, мы посмеиваемся над верой в приметы и знаем, что раскрытые в неурочный день ножницы или пущенная в ход игла не повлекут за собой нападение медведя или волка в лесу. Но, быть может, изучение мифического мировоззрения и ритуалов, которые начали забываться уже в конце XIX века под воздействием необоримого натиска истории и науки, помогут нам по-настоящему ценить те знания об окружающем мире, которые человечество скопило и научилось применять к сегодняшнему дню.
Певец и музыкант Орфей, спустившийся живым в Аид за своей безвременно умершей женой, возможно, один из самых популярных в современной массовой культуре образов, рожденных древнегреческой мифологией. Существует множество интерпретаций мифа об Орфее и Эвридике в самых разных формах — от литературных произведений и комиксов до фильмов и мюзиклов. Да, героев могут звать иначе, и действие может происходить вовсе не в Древней Греции, а где угодно — даже в Бразилии[203], — но мы знаем основные вехи мифа и без особого труда определяем суть истории. Они любили друг друга, она погибла, он отправился в загробное царство, очаровал своей поразительной музыкой Харона, Цербера и прочих, но вызволить жену не сумел, потому что в самый последний момент нарушил единственное поставленное ему условие — оглянулся раньше, чем Эвридика вышла на солнечный свет.
Впрочем, если верить интерпретации Платона в «Пире», вся эта история была лишь изощренным испытанием, устроенным богами, в котором Орфей был обречен на провал: «Таким образом, и боги тоже высоко чтут преданность и самоотверженность в любви. Зато Орфея, сына Эагра, они спровадили из Аида ни с чем и показали ему лишь призрак жены, за которой тот явился, но не выдали ее самой, сочтя, что он, как кифаред, слишком изнежен, если не отважился, как Алкестида, из-за любви умереть, а умудрился пробраться в Аид живым. Поэтому боги и наказали его, сделав так, что он погиб от рук женщин, в то время как Ахилла, сына Фетиды, они почтили, послав на Острова блаженных…»[204]. Остров блаженных — также часть древнегреческого загробного мира. Иными словами, боги и не собирались возвращать Эвридику в мир живых.
Орфей и фракийцы. Краснофигурный античный кратер. V в. до н. э.
Второй по степени известности (но первый по внутренней хронологии) сюжет, связанный с Орфеем, входит в миф о путешествии за золотым руном. Орфей был в числе аргонавтов и помогал им в пути: в частности, они миновали остров сирен без потерь, потому что он играл на кифаре (лире), заглушая громкой и красивой песней голоса коварных волшебных существ, вознамерившихся погубить очередную команду мореходов. Если верить древним авторам, Орфей мог зачаровать своей игрой диких зверей, камни и деревья, заставить реку изменить русло. Разве могли сирены устоять?
И еще одна, довольно мрачная история связана с гибелью Орфея, которого разорвали на части впавшие в ритуальное безумие дионисийские жрицы — их наслал сам Дионис за то, что поэт и музыкант чествовал Аполлона, небесное пламя, а не хтонический подземный огонь (но есть и версия, согласно которой все дело в ярости отвергнутых женщин: Орфей, вернувшись из Аида и окончательно утратив Эвридику, избегал женской любви и, цитируя Овидия, «[перенес] на юнцов недозрелых любовное чувство»). Когда мужчины вошли в храм, оставив оружие у входа, женщины схватили его и устроили кровавое побоище. Голову убитого Орфея они швырнули в реку, и, когда ее в конце концов выловили, она продолжала петь и пророчествовать. Какое-то время голова провела в святилище, привлекая к себе чересчур много внимания, пока не умолкла по велению завистливого Аполлона, к чьим оракулам перестали приходить. Кифара Орфея попала на небо в виде созвездия Лиры.
Как правило, в контексте смерти Орфея говорят о менадах или вакханках, но фракийских участниц соответствующего культа называли
Отметим, что в древнегреческом мифе Дионис Загрей, сын Зевса и Персефоны, погиб примерно так же, будучи разорванным на части, только его убийцами стали титаны. Они были наказаны, а Загрей — благодаря тому, что его сердце уцелело, — родился вновь как сын Зевса и смертной женщины Семелы. Судьба Загрея — очень важный момент, к которому мы еще вернемся в разделе об орфическом вероучении.
Дионисийский акт разрывания на части называется
Однако все три сюжета — это лишь фрагменты мифа об Орфее.
Самое раннее упоминание о нем относится к VI веку до н. э. Орфей известен нам как персонаж древнегреческого мифа, но, как принято считать, по происхождению он фракиец и в этом контексте отражает представления древних греков о Фракии, ее культуре и верованиях, которые казались довольно экзотичными из-за особого — то есть не соответствующего «Теогонии» Гесиода — взгляда на космологию и божественный пантеон, а также из-за отношения фракийцев к смерти и загробной жизни, основанного на идее бессмертия души. По мнению греков, именно он посвятил их в мистерии Диониса, Кабиров, Деметры и Персефоны[206]. Орфей сам был как минимум посвященным, а некоторые авторы придерживаются мнения, что именно он эти мистерии и изобрел. Например, вот что пишет Павсаний в «Описании Эллады»:
• «Из богов эгинеты чтут больше всего Гекату и каждый год совершают таинства в честь Гекаты; они говорят, что эти таинства установил у них фракиец Орфей»;
• «Деметру Хтонию (Подземную) лакедемоняне почитают, рассказывая, что ее культ передан им Орфеем…»
• «Как мне кажется, Орфей превосходил красотой своих поэм всех бывших до него, но наибольший авторитет он заслужил тем, что его считали знающим, как совершать таинства в честь богов, как производить очищения за безбожные поступки, как врачевать болезни и как отвращать гнев богов… Есть которые говорят, что Орфей нашел себе кончину, пораженный по воле бога молнией. А поражен он был молнией за те речи и откровения, которым, неслыханным прежде людьми, он учил в таинствах и обрядах»[207].
Действительно, в ряде случаев Орфею приписывали обучение людей врачеванию, а также письму и сельскому хозяйству, что, согласно греческим источникам, обычно совершали другие культурные герои и боги (например, Асклепий). Орфическое учение на самом деле содержит ряд наставлений философского, этического и медицинского характера. Аристофан в «Лягушках» устами Эсхила утверждает, что Орфей, включенный им в число великих поэтов наряду с Мусеем, Гесиодом и Гомером, цивилизовал дикарей, научив их «священным обрядам, а также воздержанию от крови»[208].
Доктрина, которую обычно называют
Согласно более «приземленным» версиям мифа, он был сыном Аполлона и музы Каллиопы или сыном фракийского царя Эагра, внуком Харопса. «Сыном Бендиды» он стал позже, когда возвысился благодаря своему учению.
Этимология имени «Орфей» допускает разные толкования. Согласно предложенному А. Фолом, оно происходит от обрядового цвета ὄρφνῐνος, «орфнинос» (смешения красного, черного и белого, обозначающих соответственно «священный брак», «утробу-могилу» и «новое рождение в загробной жизни»)[210]. Другие авторы возводят имя к праиндоевропейскому корню *h₃órbhos со значением «сирота, слуга, раб».
На многочисленных материальных памятниках эпохи — в основном амфорах и других сосудах — Орфей предстает играющим перед слушателями, в которых по одежде и другим атрибутам можно опознать фракийцев. Но лишь современному зрителю кажется, что он просто музицирует, а публика ему внимает. Орфей проповедует свое учение (напомним, что фракийцы были бесписьменным народом, поэтому в их случае устная традиция имела особую важность), и таким образом все прочие персонажи сцен превращаются в тех, кого он пытается обратить или уже обратил. Еще один очень распространенный сюжет — гибель Орфея от рук бассарид. И, наконец, третий важный мотив — изображение головы певца, поэта и пророка, которая, как уже отмечалось, даже после смерти продолжала наставлять тех, кто был готов ее слушать.
Гибель Орфея. Гравюра Иоганна Вильгельма Баура. XVII в.
Итак, кем же был Орфей? Не романтичным поэтом и музыкантом, бесстрашно спустившимся в преисподнюю вслед за любимой женщиной, — все эти роли он получил позднее, — а пророком, магом, царем-жрецом и проповедником, главой культа, разделившим судьбу божества, которому поклонялся.
Теперь давайте разберемся, что это был за культ.
Фракийский орфизм — религия и философия, связанная с личностью мифического поэта, певца и пророка, названная в его честь и распространившаяся по всей Греции, а также за ее пределами, повлиявшая на множество умов сквозь века и тысячелетия. Чтобы лучше понять ее суть, придется вновь обратиться к фигуре Диониса — Вакха, Бахуса, Загрея, Сабазия и т. д. — который в массовой культуре и массовом сознании воспринимается, как правило, в ипостаси бога вина, виноделия и безудержного веселья вследствие обильных возлияний.
Действительно, в орфизме употребляется вино — как же без него, если это течение выросло из ритуалов в честь бога плодородия? Как отмечают разные авторы, в какой-то момент фракийцы открыли способ изготовления вина и испытали опьянение, которое сочли божественным, мистическим экстазом. Возможно, тогда и начали появляться в культе плодородия — весьма жестоком и кровавом, основанном на жертвоприношениях во имя очередного обновления живой природы, — оттенки высокого мистицизма, которым суждено было развиться в философскую доктрину.
Археологические свидетельства демонстрируют, что в VI–V веках до н. э. орфизм уже существовал. Например, найденный в Греции в 1962 году свиток — так называемый папирус из Дервени, старейшая из сохранившихся европейских рукописей, — содержит комментарий к орфическому стихотворению о происхождении богов, которое использовалось в мистериальном культе. Папирус датируется примерно 340 годом н. э., само стихотворение — V веком до н. э.
Центральный миф орфизма связан с гибелью
Дионис Загрей. Фрагмент изображения с фракийского кувшина. IV в. до н. э.
Таким образом, в представлении орфиков у человечества двойственная природа: оно унаследовало свой материальный аспект (тело) от титанов, которые были земными существами, а духовный (божественную искру) — от Загрея, сына Зевса. Они считали, что духовную часть можно развить, участвуя в очистительных церемониях и ведя чистую, аскетичную жизнь. Не слишком-то согласуется с идеей необузданных вакхических оргий, верно? Что ж, если архаичный культ Диониса был немыслим без вина, то в реформированной орфической обрядности оно сохранило свои божественно-возвышающие свойства, однако превратилось в символ. Фокус сильно сместился в сторону духовного «опьянения», экзальтации. Как отмечает Бертран Рассел, «культ Вакха породил так называемый энтузиазм, этимологически означающий вселение бога в поклоняющегося ему человека, который верит в свое единство с богом»[211]. Иными словами, ритуальное оргиастическое безумие постепенно отошло на второй план, уступив место мистическому знанию.
Орфики стремились к духовной чистоте, поскольку благодаря ей они могли вырваться из колеса перерождений — да, орфизм предполагал веру в переселение душ и в этом смысле был удивительно, необъяснимо похож на некоторые постулаты индуизма. По-настоящему чистая душа покидала колесо перерождений и сливалась с богом — Вакхом, Дионисом, Загреем, — становясь его частью. Относительно того, как душе вести себя в загробном мире, существовали специальные наставления, дошедшие до нашего времени в том числе благодаря удивительной археологической находке — золотой Петелийской табличке III–II веков до н. э. — с выгравированным текстом, смысл которого сводится к необходимости испить холодной воды из озера Памяти. Для этого надо было почтительно обратиться к стражам водоема, сказав: «Я дитя Земли и звездного Неба, но спустился с Небес; вы и сами об этом знаете». Следовало также помнить, что нельзя пить воду из другого источника, расположенного слева от чертогов Аида, подле кипариса (как нетрудно догадаться, это Лета — источник забвения). Таким образом, орфики почитали богиню памяти Мнемозину, чья роль была особенно важна в контексте посмертного существования: «Чаще всего [определение памяти в искусстве] происходит через изображение музыкальных инструментов — так, выражением памяти является песня, ибо ее нужно запомнить… Сам Орфей — пример утери памяти. Он не выполнил наказ Персефоны не оборачиваться назад, пока выводил свою жену Эвридику из подземного царства»[212]. Лишь та душа, которая в точности выполнит все наставления, могла рассчитывать на спасение и истинное бессмертие.
Таким образом, архаичный, кровавый, экстатический культ Диониса преобразился в аскетичную орфическую доктрину, чьи идеалы, в свою очередь, отразились в пифагорейском учении, а оно повлияло на учение Платона и через него — на множество других философских школ. Надо отметить, орфизм и дионисийство в изначальной форме не зародились во Фракии, а пришли туда извне. Авторы по-разному определяют, откуда именно и каким маршрутом, ведь чем дальше во времени от нас отстоят некие события и процессы, тем сложнее с уверенностью определить их подоплеку. Так или иначе, в античную Грецию орфическая религиозная мысль проникла именно из Фракии, и в популяризации образа Орфея — пусть как барда, а не пророка — также сыграли решающую роль именно древние греки.
Для орфика жизнь в этом мире является страданием и скукой. Мы привязаны к колесу, которое, вращаясь, образует бесконечные циклы рождения и смерти. Наша истинная жизнь — на звездах, но мы прикованы к земле. Только путем очищения, самоотречения и аскетической жизни можем мы избежать этого круговорота и достигнуть наконец экстаза единения с Богом. Это вовсе не взгляд тех людей, для которых жизнь легка и приятна[213].
Древние орфики для своего времени, возможно, высказывали шокирующие идеи, не соответствующие «Теогонии» Гесиода, но мысль о телесно-духовной двойственности сама по себе вряд ли ошеломит современного исследователя — и даже обычного читателя, — поскольку мы знаем больше (если вообще в вопросах души можно говорить о каком-то однозначном
Краткая история богомильства
Богомильское движение зародилось на территории современной Болгарии, однако его корни протянулись в другую страну — Армению, где в VII веке возникла секта
Основной постулат вероучения павликиан заключался в том, что подлинный Бог связан лишь с духовным миром, а мир видимый создала иная сущность — демиург. Δημιουργός
А вот природу человека павликиане, как и орфики, считали двойственной, состоящей из сотворенной демиургом телесной оболочки и божественной искры, души, связанной с истинным Богом нерушимыми узами. Последняя обуславливала шанс воспринять божественную истину, однако тело этому препятствовало. Интересно, что павликиане не считали случившееся с Адамом и Евой в Эдеме грехопадением, поскольку, как уже было сказано, с их точки зрения, традиционный Бог был лишь творцом материи, предназначенной для того, чтобы удерживать человеческий дух в рабстве. Вкусив плод с древа познания добра и зла, Адам осознал свою высшую природу и суть — и это был необходимый шаг на пути обретения истины.
Другие важные моменты относительно учения павликиан и богомилов (и некоторых других средневековых еретических доктрин) включают следующее:
• они отказывались почитать Богоматерь, считая ее лишь инструментом пришествия Спасителя — божественный Логос, по богомильской версии, прошел через ее правое ухо и сразу же принял человеческий облик, хотя на самом деле его тело имело совершенно иную природу;
• не поклонялись распятию и доктрину искупительной жертвы Христа в целом также не принимали, ведь если у Логоса, как было сказано выше, не было человеческого тела, его страдания и смерть были символическими, а крест как был куском дерева и орудием казни, так им и остался;
• выступали против множества церковных ритуалов, включая крещение, причастие и бракосочетание, ратуя за максимальную (апостольскую) обрядовую простоту и искренность;
• молились в домах, исповедовали друг друга сами, храмы считали обиталищами бесов, осуждали почитание святых, мощей и икон как язычество и идолопоклонство;
• как и орфики, допускали к богослужениям, обрядам и таинству исповеди женщин, то есть придерживались идеи равноправия полов (которая логически вытекала из идеи всеобщего равноправия), за что слыли мерзкими распутниками;
• порицали духовенство, погрязшее в роскоши и распутстве.
Последний пункт, в равной степени религиозный и социальный, оказался крайне важным, потому что оба течения возникли еще и в качестве реакции угнетенных низших слоев общества на процессы, происходящие наверху. Пока власть имущие, включая духовенство, интриговали и воевали, заботясь не столько о нерушимости религиозных ценностей, сколько о собственном авторитете и кошельке, среди простонародья зарождалась грозная волна протеста, который затянулся на целые века. Иными словами, как павликиане, так и богомилы и все, кто за ними последовал, — это не просто схожие по духу и происхождению религиозные течения, но цепь восстаний, объединенных общими идеалами.
Средневековый некрополь Радимля в Боснии и Герцеговине. Предположительно, является богомильским кладбищем.
С самого возникновения павликианской секты ее члены подвергались жесточайшим гонениям со стороны Византии. Попытки подавить сектантов иной раз заканчивались тем, что византийские офицеры переходили на сторону противника, поскольку аргументы захваченных в плен еретиков оказывались очень убедительными. Павликиане сопротивлялись репрессиям упорно и решительно, восставали снова и снова, охваченная ересью территория постепенно расширялась. Особо жестокие преследования во времена императора Льва V Армянина вынудили многих павликиан переселиться в Арабский халифат, где их приняли радушно как врагов Византии. В конце концов павликианам удалось создать свое государство со столицей в крепости Тефрика (сейчас — турецкий городок Дивриги) и полноценную армию, которая провела ряд удачных военных кампаний. Но в 872 году они были разбиты, Тефрика — захвачена византийцами. Население подверглось жестоким чисткам со множеством жертв, а некоторые уцелевшие павликиане бежали в Восточную Армению.
В период заката павликианства византийские императоры переселили армян в пограничные области Фракии с целью организовать защиту от частых варварских набегов и заново освоить регионы, опустевшие после эпидемий. В результате этих действий в X веке при болгарском царе Петре I возникло новое еретическое движение —
Считается, что основателем и первым идеологом движения был поп Богомил, о чьей жизни практически не сохранилось каких-либо фактов. Мы лишь знаем, что он стал первым проповедником новой ереси, поскольку в этом качестве Богомил упомянут в нескольких документах соответствующей эпохи — в негативном контексте, конечно. Например, в Бориловом синодике XIII века про Богомила и его учеников говорится, что они «словно жестокие волки беспощадно разоряли Христово стадо»[214]. Так или иначе, движение носит его имя, которое следует интерпретировать как «снискивающий милость Божию»[215]. В дальнейшем, распространяясь по Европе, богомилы породили множество родственных вероучений и сект с разнообразными названиями, но схожими идеалами, среди которых особого упоминания заслуживают катары и альбигойцы (тиссеранты). В средневековой литературе также упоминаются патарены, мессалиане, евхиты, бабуны, армяне (как секта, а не национальность), павликиане, манихеи и так далее.
Как и в случае павликиан, успех богомильства отчасти основан на недовольстве простонародья — хотя еретики встречались во всех слоях населения, движущей силой были все-таки низшие — постоянными войнами, тяжелой жизнью, деспотизмом властей и высокомерием духовенства, которое также характеризовалось упадком нравственности. В начале XII века богомильство проникло в Константинополь, где еретики приобрели множество сторонников. Анна Комнина, старшая дочь византийского императора Алексея I Комнина, в своем историческом труде «Алексиада» подробно рассказывает, как был выявлен и под ложным предлогом доставлен во дворец главный проповедник того времени — монах Василий, «человек в монашеском одеянии, с иссохшим лицом, безбородый, высокого роста, весьма ловкий в распространении нечестивого учения»[216]. Алексей I Комнин притворился, что хочет стать учеником Василия, и тот, в конце концов ему поверив, изложил постулаты своего учения, «не умолчав ни об одной из своих богопротивных догм». По выражению богослова Евфимия Зигабена, «император, чудным искусством драматических своих действий, извлек из темной души этого животного, как бы из некоего логовища хищных зверей, целую бездну разнородных и разновидных чудовищ»[217]. После этого обман был раскрыт, Василия заключили под стражу вместе с учениками и прочими еретиками, включая представителей знатных семейств. Император несколько раз предлагал ересиарху отказаться от своих заблуждений, но не преуспел.
Далее состоялся весьма жестокий спектакль, целью которого было отделить сомневающихся от истинных еретиков. Как рассказывает Анна Комнина, были разожжены два костра, чье пламя взметнулось до небес, и внутри одного из них стоял крест. Тем, кто вернулся к христианской вере, было предложено выбрать его, а тем, кто упорствовал в ереси, предназначался второй костер. Богомилы, как уже было сказано, не испытывали пиетета к кресту, поэтому император не сомневался, что никто из подлинных еретиков не сможет изобразить раскаяние ради спасения жизни. Когда приговоренные сделали свой выбор, христиан отпустили, а остальных снова бросили в темницу. В итоге некоторые остались там до конца своих дней, а Василий, так и не поддавшийся на уговоры Алексея I Комнина, был сожжен. Сцену казни Анна Комнина описывает подробно, и вполне можно ощутить ужас и стойкость проповедника-богомила, которому выпал роковой жребий.
Но на место Василия пришли новые учителя, новые ересиархи, богомильство продолжило распространяться по Балканам и далее по всей Европе — в том числе благодаря вернувшимся домой крестоносцам — в виде учений с разнообразными названиями, примеры которых указаны выше. Лангедок, Арагон, север Италии, французские и немецкие земли — общины еретиков появлялись всюду, и на борьбу с ними ушло немало времени и сил. Например, расправа с альбигойцами в Лангедоке превратилась в одну из самых кровавых страниц в истории Франции и привела к разорению целого края. Именно в тот период родилась известная крылатая фраза «Убивайте всех, Господь узнает своих» — принято считать, что ее произнес папский легат Арно Амальрик по поводу того, как крестоносцам надлежало действовать во время штурма одной из твердынь альбигойцев, города Безье, который состоялся 22 июля 1209 года. Что ж, именно так они и поступили.
В дальнейшем влияние богомильства повсюду ослабело, хотя и не прекратилось совсем: в Болгарии богомилы были известны вплоть до середины XVIII века, когда их обратили в католичество.
Теперь рассмотрим подробнее суть этого религиозного учения.
Человек как поле битвы двух начал
Богомилы признавали верховного благого Бога, который имел человекообразный вид и тело, созданное из тонкого вещества, а также был един в трех лицах — Сын и Дух были его проявлениями, а собственно сыном являлся Сатанаил[218]. Сатанаил, во всем подобный Богу-Отцу, восседавший по правую сторону от него, был опьянен властью и переманил на свою сторону часть ангелов, за что они все были изгнаны с небес на землю, на тот момент еще не устроенную. Там он и стал демиургом, когда решил пустить в ход те силы, какие имел, и сотворить новое небо, растения и животных, а также людей.
С сотворением человека вышло не слишком хорошо: Сатанаил, как ни пытался, не смог оживить вылепленное из глины и воды тело, зато случайно наделил частицей собственного духа только что сотворенную змею. В конце концов ему пришлось обратиться за помощью к Богу-Отцу, и тот ответил. С той поры у людей, как мы уже знаем от орфиков, двойственная природа: тело, созданное отпавшим от благодати творцом материи, и душа от истинного божества.
Сатанаил пообещал человеку, что его дети займут место ангелов, изгнанных с небес, но потом проникся завистью к собственному творению. Обманув Еву, он возлег с нею, и она родила от него Каина с сестрой-двойняшкой Каломеной, а от Адама — Авеля. За такое коварство Бог лишил Сатанаила божественного образа и сил, так что демиург оказался заперт в собственном творении. Даже ангелы, низвергнутые с небес, восстали против него, когда узнали, что он обещал их место на небесах сынам человеческим, и взяли в жены людских дочерей, чем положили начало племени гигантов. Вопреки многим поздним преданиям, гиганты богомилизма защищали людей, а не пытались их уничтожить, и в результате Сатанаил, разгневанный теми и другими, наслал на них потоп.
В конце концов благой Бог послал человечеству Логос (Слово) — своего Сына, архангела Михаила, ангела высшего совета. Как уже было сказано выше, Логос имел человеческий облик и тело из божественной тонкой материи, и благодаря его деяниям Сатанаил был побежден и сброшен в Тартар закованным в цепи, а еще потерял часть имени и стал Сатаной. Логос занял его место по правую руку от Бога, но в остальном для людей ничего не изменилось — они продолжили поклоняться павшему демиургу в храмах, где обитают демоны, способные также вселяться в тела. Истинно верующие — то есть богомилы — для демонов недостижимы, и даже смерть не имеет над ними власти: они просто меняются, сбрасывают телесную оболочку и становятся частью Логоса.
Богомилы, как упоминалось выше, в Византии слыли распутниками, но на самом деле их вероучение предполагало безупречное следование христианским добродетелям, аскетизм, воздержание и самоотвержение на грани подвига. Они также отличались крайней скромностью в финансовых и имущественных делах, а те, кто стремился к полному совершенству, жили милостыней и усмиряли плоть. Правила требовали не причинять вреда живым существам, из чего логически вытекали вегетарианство и запрет на убийство, даже во время войны. Иными словами, богомильская идеология подразумевала категорическое отвержение соблазнов материального мира во всем многообразии форм. Конечно, далеко не каждый мог возвыситься до такой степени, чтобы побороть абсолютно все искушения, ведь богомилы убивали, защищались с оружием в руках, это очевидно из предшествующей краткой исторической хроники. Но те, кому подобное удавалось, пользовались безграничным уважением собратьев по вере.
Тот, кто отказывался от истинной веры, был обречен на череду перерождений в телах животных — то есть богомилы, как и орфики, верили в переселение душ, — пока не получал второй (или очередной) шанс понять ее и принять в человеческом облике.
Известный болгарский историк Йордан Иванов (1872–1947) в своем труде «Богомилски книги и легенди» («Богомильские книги и легенды», 1925) проанализировал народные предания, бытовавшие наряду со священными книгами еретиков, и объединил их сюжеты в мифическую хронологию, которая берет начало прямиком от сотворения мира и, невзирая на внутренние противоречия, позволяет получить некоторое представление о том, какими были воззрения богомилов.
• Изначально существовали только Бог и дьявол, которые были товарищами или братьями. В другой версии легенды вначале были только Бог и двенадцать ангелов, один из ангелов восстал — он и был дьяволом; или же дьявола Бог создал из своей тени, потому что ему стало скучно.
• Земли не было, а одна лишь вода (море), и, чтобы сотворить твердь, Бог и дьявол сотрудничали. По поручению Бога дьявол поднял со дна морского немного крупинок, застрявших под ногтями. В другой версии легенды земля возникла из морской пены. Из того, что принес дьявол, Бог слепил крошечный островок, который начал расти, и так появилась твердь.
• Согласно одному из вариантов предания, земля выросла, поскольку дьявол таскал Бога поочередно в разные стороны света (хотел сбросить в воду и стать единоличным хозяином тверди) и таким образом случайно сотворил крестное знамение, как и следовало поступить. В другом варианте земля увеличивалась сама по себе, и Бог не мог это остановить — ему пришлось подсылать к дьяволу пчелу-шпионку, которая и услышала, что достаточно взять прутик, совершить им по одному крестному знамению на каждую из четырех сторон света и приказать земле остановиться. В роли мудрого советчика иногда выступает еж.
• Первым деревом был орех — Бог посадил его посреди тверди и подвесил на ветке золотую колыбель, в которой качался, пока не заснул. Из глины Бог создал человека, а дьявол — волка (в некоторых версиях дьявол сотворил волка, когда пытался сотворить человека). И, когда последний украл ягненка из божьего стада, на свет появились пастушьи собаки — из перчаток, которые рассерженный Бог бросил вслед убегающему волку.
• Бог хотел женить солнце (не уточняется, на ком, однако мы уже знаем из других преданий, что невестой была луна), но не пригласил дьявола на свадьбу. Пчела услышала, как дьявол ворчит, что после свадьбы у супругов родятся маленькие солнышки и сожгут весь мир. Бог передумал, и солнце осталось холостяком.
• Когда Бог вылепил из глины человека и оставил сохнуть, подкрался дьявол и проткнул его шилом в 41 месте, чтобы дух не держался внутри. Когда Бог понял, в чем дело, он набрал 40 разных трав и заткнул дырки. Последнюю оставил — через нее душа покидает тело, когда человек умирает. Травы же стали целебными, но большинство из них люди позабыли.
• Бог и дьявол заключили договор: небеса и живые люди будут принадлежать первому, земля и умершие — второму. Договор этот подтверждался скрижалью, хранившейся у дьявола в преисподней. Бог решил забрать скрижаль и подослал ангела (или святого) к дьяволу, чтобы тот притворился его слугой и украл скрижаль, когда представится такая возможность. Слуга предложил дьяволу нырнуть в озеро, а когда тот оставил вещи на берегу, схватил скрижаль и полетел на небеса. Дьявол почти догнал его и ранил в ногу — оторвал кусок стопы, — но беглец все же успел попасть к Богу. Тот в благодарность сделал так, чтобы у всех людей появилась выемка на стопе и ангел / святой мог не стыдиться своего изъяна. В других версиях легенды этим способом — с незначительными вариациями — шпион узнавал, что расторгнуть договор между Богом и дьяволом сможет лишь Сын Божий.
• Вариант предания: договор был заключен между дьяволом и Адамом, который пообещал себя и своих потомков отдать дьяволу за право пахать землю (которая принадлежала ему) или за свет, поскольку за пределами рая повсюду царила тьма. Адам вместо подписи оставил кровавый отпечаток пальца. С той поры все — грешники и праведники — после смерти страдали у дьявола в преисподней.
• Растущее число умерших сделало так, что власть дьявола неуклонно возрастала. Бог понял, что его обманули, и решил разорвать договор. Он узнал, что это по силам лишь Сыну Божиему, который родится у целомудренной девы, если она понюхает определенный цветок (в одной из версий — тот, что Бог носил за пазухой).
• Иисус родился из раны, оставленной копьем брата Девы Марии, когда тот попытался ее убить, считая себя опозоренным из-за беременности незамужней сестры. Дьявол хотел расправиться с Сыном Божиим и внушил людям стремление убивать беременных женщин и новорожденных мальчиков.
• Иисус уничтожил скрижаль, на которой был записан договор с дьяволом, ибо она была спрятана в реке Иордан, и он стоял на ней, пока Иоанн его крестил — под конец скрижаль развалилась. В другой версии легенды Иисус сошел в ад и уничтожил скрижаль, тем самым освободив человечество.
• Вражда между Богом и дьяволом длилась 800 тысяч лет.
Пастушка с собакой. Акварель Теодора Валерио. Около 1867 г.
С точки зрения идей, как отмечает Иванов, все эти народные предания и легенды представляют собой единое целое и поддерживают одну основную религиозно-философскую точку зрения: два творческих начала, Бог и дьявол, участвуют в создании и судьбе мира и человечества, находясь между собой то в дружеских, то во враждебных отношениях, при превосходстве доброго начала — Бога. Другими словами, в таких легендах выражен умеренный дуализм, то есть злое начало играет не равную, а подчиненную роль относительно доброго[219].
Еще раз отметим, что армянское павликианство и болгарское богомильство — не только религиозно-философские доктрины, но и антиклерикальные, антигосударственные движения, бросающие вызов церкви и официальным властям. У народа, как отмечают многие авторы, имелись все основания для недовольства, все поводы для стремления к лучшей жизни и преображения церкви, находившейся в состоянии морального упадка, в соответствии с христианскими идеалами. Но даже краткий пересказ канонов богомильского вероучения демонстрирует, что при некотором внешнем сходстве с христианской традицией оно опиралось на слишком непохожие — явно гностического толка — идеи и принципы, чуждые христианству с самой ранней эпохи его существования. Богомильство, несмотря на свое массовое распространение, не могло соперничать с церковью и было обречено на провал. Тем не менее его постулаты повлияли на европейскую философскую мысль — и, хотя зародилось вероучение в Армении, именно Балканы продлили его существование на века.
В современной массовой культуре образ вампира — один из самых популярных, и даже читатель, которого не интересует хоррор, сможет привести несколько примеров литературных, кинематографических и прочих кровопийц, поскольку их имена на слуху. Первым в этом списке с большой вероятностью будет трансильванский аристократ граф Дракула, приобретший мировую популярность благодаря Брэму Стокеру и его многочисленным последователям. Именно благодаря Дракуле у нас имеются довольно четкие представления о внешности и образе жизни вампиров, и, как правило, именно этот воображаемый образ обыгрывают или деконструируют авторы новых произведений на старую тему.
На самом деле вампиры известны повсюду и очень давно, просто в разных культурах и традициях их называют по-разному, и еще иногда они пьют не кровь своих жертв, а нематериальную жизненную силу — и наоборот, некоторые монстры время от времени кровь пьют, хотя в остальном на вампиров непохожи. Это, конечно, усложняет классификацию. Даже в том, что касается всплеска интереса к вампирской мифологии в западном мире, опубликованный в 1897 году роман Стокера не создал прецедента и не был чем-то абсолютно уникальным (но это нисколько не умаляет его литературной важности), ведь первый значимый «очаг вампиризма» возник примерно на сто восемьдесят лет раньше, и не в вымышленной, литературной Трансильвании, а на страницах газет, где писали о реальных событиях, имевших место на Балканах.
21 июля 1718 года между Австрией и Венецией с одной стороны и Османской империей — с другой был заключен Пожаревацкий (Пассаровицкий) мирный договор, согласно которому последняя уступала первой некоторые территории, включая Северную Сербию. Это был, конечно, всего лишь очередной этап на трудном пути Сербии к независимости от давнего врага и захватчика: Османская империя в 1739 году вернула себе потерянные земли. Но именно тогда Западная Европа впервые обратила внимание на причудливые обычаи, бытовавшие среди сербских крестьян. В частности, из-за мрачной и загадочной истории со скончавшимся в 1725 году
Путь через Балканские горы. Иллюстрация Луиджи Майера из книги 1810 г. «Виды владений Османской империи в Европе, Азии и на островах Средиземноморья».
Благоевич был крестьянином и жил в сербской деревне Кисилёво. В 1725 году он умер в возрасте шестидесяти с лишним лет и был похоронен, а далее случилось странное: за восемь дней умерли девять его односельчан, причем каждый примерно за сутки до смерти был относительно здоров. Пошли слухи, что в происходящем виноват недавно преставившийся Благоевич, который якобы приходил — будучи уже мертвым — к девяти бедолагам, среди которых оказался и его собственный сын.
Мы знаем о событиях в Кисилёво благодаря отчету австрийского чиновника Эрнста Фромбальда, которому пришлось одобрить и вместе со священником засвидетельствовать то, каким образом местные жители решили бороться с вампиром. Выкопанный из могилы труп Благоевича оказался не тронут разложением, во рту у него была свежая кровь, и она обильно хлынула наружу, когда его проткнули колом. Выдержки из официального отчета Фромбальда позже были опубликованы в газете Wiennerisches Diarium (ныне Wiener Zeitung), переведены на другие языки — и Европа, узнав о существовании балканских упырей, сделалась ими одержима.
Неплохо также документирован австрийскими властями случай вампиризма, связанный с сербским гайдуком
Через пять лет в той же Медведже за шесть недель умерло тринадцать человек. Этот случай описан двумя австрийскими врачами, Глазером и Иоганном Флюкингером. Глазер, отправленный в поселок, чтобы проверить, не началась ли там какая-нибудь эпидемия, не обнаружил заразных болезней, которые могли бы вызвать подобную смертность, но отметил в своем отчете, что сельчане жаловались на боли в боку и груди, а также на лихорадку, объясняя симптомы присутствием в Медведже вампиров. Они утверждали, что предпочтут покинуть село, нежели покорно ждать, пока кровопийцы истребят все живое; дежурили по ночам, собираясь семьями в одном доме, и требовали помощи от властей. Изначально в вампиризме заподозрили двух женщин, которые раньше жили в турецкой части Сербии. Одну звали Милица, ей было около пятидесяти лет; другая, двадцатилетняя Стана, умерла при родах[221]. Позже, когда прибыла комиссия во главе с Флюкингером, возникла версия, что Арнаут Павел убил не только четырех человек, но и некоторое количество скота, а те, кто поел зараженного мяса, сами стали вампирами. Было вскрыто несколько десятков могил, и среди умерших за соответствующий промежуток времени обнаружилось семнадцать трупов с упоминавшимися ранее признаками вампиризма. Все были обезглавлены и сожжены, их пепел бросили в реку[222]. Как и в случае Благоевича, о случившемся написали в газетах, чем спровоцировали живой интерес публики и множество теорий. С современной точки зрения представляется вероятным, что в начале XVIII века люди — даже образованные врачи, не говоря о простолюдинах — недостаточно хорошо разбирались в особенностях процесса разложения живой материи, из-за чего некоторые мифы и продемонстрировали поразительную для своей эпохи живучесть.
В Османской империи также были задокументированные случаи «вампиризма». Ничего удивительного, ведь практически все народы, жившие на ее территории, имели свою мифологию об этих существах. Специфические, местные корни феномена тянутся к
В одном судебном процессе начала XVIII века кади[224] города Эдирне (ранее — римский Адрианополь, основанный на месте столицы фракийского Одрисского царства) Мирзазаде Мехмет Эфенди был вынужден разбираться с жалобой по поводу недавно усопшего жителя, чья могила выдавала присутствие злого духа
Еще один интересный факт в связи с вампиризмом в Османской империи относится к инциденту в Тырново, который случился в 1833 году. Джады изводили горожан так усердно, что половина населения сбежала из города. Они нападали, портили вещи и припасы, оставаясь при этом невидимыми. Призванный на помощь экзорцист отыскал на кладбище могилы двух бывших янычар, которые — прославившись при жизни до того буйным нравом и склонностью к насилию, что лишь чудом не были казнены за свои зверства, — после смерти не угомонились. Горожане выкопали трупы, подвергли их описанной ранее экзекуции… и, как в предыдущих случаях, бесчинства «вампиров» прекратились, словно по волшебству[226].
Фарамарз убивает предводителя демонов (гулей). Иллюстрация к «Шах-наме», персидскому эпосу о царях X века.
Еще одним известным — но уже легендарным — сербским вампиром был
Водяная мельница в Зарожье, которую связывают с легендой о Саве Савановиче (разрушена в 2012 году).
Южнославянский вампир объединяет в себе черты упыря, то есть восставшего покойника, и оборотня, который может превращаться в волка. Иногда эти две ипостаси разделены, но, как правило, существуют одновременно. Называют этого демона в разных балканских регионах на свой лад:
Как правило, считается, что народные представления о вампирах тесно связаны с представлениями о душе, которая должна отправиться в потусторонний мир после смерти физического тела. Вариант, при котором душа уходит легко и свободно, годится лишь для людей, которые жили праведно или мало грешили. Тот, кто ни к первым, ни ко вторым не относится, обречен на мучительную смерть, после которой его нечистая душа застрянет между мирами, телом же завладеет злая сила и начнет причинять всевозможный вред. Схожая участь ждала самоубийцу — и даже совершенно безгрешного человека, которого угораздило быть зачатым или родиться в нехороший день.
Есть и другие мнения: Веселин Чайканович называет вампира
Еще одно обстоятельство, связанное с вампирами, относится к ритуалам, совершающимся после смерти человека. Дело в том, что
• гроб обмазывали чесноком;
• покойнику клали в руку соль, хлеб и воск;
• в рот вливали подогретое красное вино, которое символизировало кровь и должно было заранее насытить — и в некотором смысле обмануть — потенциального вампира;
• кожу в ряде мест протыкали металлическим предметом (это было связано с одним необычным свойством балканских вампиров, о котором пойдет речь чуть дальше) и т. д.
Старинное Раяцкое кладбище в Сербии.
Итак, вукодлак — это человек, в чье тело на протяжении сорока дней после смерти вселяется нечистый дух, вынуждающий его восставать из могилы, завернувшись в саван, чтобы убивать людей и пить их кровь. Считается, что днем вукодлак лежит в гробу и лицо у него красное и раздутое. По сравнению с привычным образом вампира из массовой культуры удивляет совсем другой факт: согласно балканским верованиям, у вампира… нет костей! Он фактически представляет собой кожаный бурдюк в форме человеческого тела, наполненный студнем или мясной кашей. Эта особенность помогает упырю проскользнуть в дом даже через самую маленькую дырочку, словно мышь, о чем упоминают, например, Вук Караджич[229] и Павел Ровинский[230], а Чайканович отмечает интересную метафору, которую мы встречаем, например, в «Сатириконе» Петрония Арбитра: utres inflati — «меха надутые», так этот древнеримский автор говорит о людях в целом[231]. Именно с этой «надутостью» связана упомянутая выше мера предосторожности: когда мертвецу протыкали кожу еще до похорон, считалось, что через рану вытечет содержимое, и он не сможет встать из гроба. Этим свойством также объясняется выбор оружия: кол (только не осиновый, а «глоговый»,
В сербском языке есть идиома «ударити глогов колац» («вбить боярышниковый кол»), смысл которой — «покончить с чем-либо насовсем». Это выражение явно уходит корнями в суеверия о борьбе с вампирами.
Вампир в первую очередь стремился вернуться в свой дом, и случалось так, что он вступал в интимные отношения с собственной вдовой. От этого рождались дети —
Впрочем, вампиры могли наведываться и к чужим женам — по крайней мере, некоторые дамы, не без оснований обвиненные в супружеской измене, объясняли случившееся испугом и страхом отказать сверхъестественному, смертельно опасному любовнику. «Черногорские вампиры этим занимаются гораздо меньше, чем далматинские, — отмечает Павел Ровинский, — потому что черногорец тотчас рассчитался бы с женой и с вампиром, если бы застал с нею; они больше только пугают»[233].
Как быть, если вампир уже восстал? На этот случай существовали такие варианты:
• дом покойника окуривали благовониями;
• на дверях смолой рисовали крест;
• вокруг дома прокладывали борозду — считалось, что вампир, как и многие другие демоны, неспособен ее пересечь;
• в окна и двери вставляли боярышниковые ветки, которые вынимали по прошествии сорока дней;
• с четырех сторон от могилы ставили горящие свечи, вокруг нее «рисовали» защитный круг черной шерстяной нитью;
• одежду и обувь покойного сжигали, чтобы ему не в чем было вернуться, и т. д.
Труп также могли «прибить» колом из боярышника, который не давал вампиру подняться вновь, или просто сжечь. Насколько часто в прошлом до этого доходило, можно лишь предполагать, но цитата из Законника Стефана Душана, важнейшего источника средневекового права Сербии, позволяет предположить, что подобные случаи не были редкостью.
И люди, которые с волхвованием достают (покойников) из могил и их сжигают; село, которое это сделаетъ, пусть платит «вражду»[234]; если же поп на это пришел, то да извергнется из священства.
Слободан Зечевич пишет, что большинство вампиров со временем погибали от повреждений острыми предметами или укусов собак, волков. Но если кому-то удавалось выжить, он уходил в другие края, оседал там и становился мясником — да, да, выбирал работу вблизи от источника столь милой его нутру крови. Он мог на время вернуться к жене в облике человека или пса. В одной из записанных историй вампир навещал свою вдову на лугу, где она собирала сено, однако один раз явился к ней как пес и порвал юбку. Когда женщина рассказала об этом мужу, он рассмеялся — она же, увидев застрявшую у него в зубах нить от юбки, лишь тогда поняла, с кем имеет дело. Вновь занявшись сеном, вдова будто случайно проткнула мужа вилами и тем самым покончила с ним навсегда[235]. Вампир, как отмечает Чайканович, зачастую легковерен и глуп[236].
В некоторых областях Сербии верили, что вампиром можно стать при жизни, добровольно впустив в себя злого духа или став его сосудом вследствие какого-нибудь страшного греха. Считалось, что такого полудемона земля не примет, извергнет его кости, и потому его душа обречена скитаться и причинять людям зло. С этим поверьем связано сербское проклятие «Земља ти кости измећала!» («[Чтоб] земля твои кости извергла!»). Оно подразумевает, что объекту гарантированы посмертные муки как черному колдуну, грешнику, живому вампиру.
С другой стороны, в живого вампира можно было превратиться без греха и против воли, в результате стечения обстоятельств. Такая судьба ждала правнука или правнучку ребенка, рожденного вне брака, и еще того, кто что-нибудь принял у умирающего живого вампира, который воспользовался единственным шансом упокоиться и передал свой дар ни о чем не подозревающей жертве.
В Восточной Сербии живого вампира называли
Вера в вампиров — неотъемлемая часть балканского фольклора, широко распространенная как среди христианского населения, так и среди мусульман. Некоторые инциденты с вампирами документированы по меркам эпохи довольно хорошо, и все-таки сведений недостаточно, чтобы с уверенностью предложить рациональное объяснение случившегося. Балканский вампир — неупокоенный мертвец, который может вредить своей семье либо всей общине. Он становится таковым из-за собственных грешных поступков, включая добровольную сделку с нечистью, или в результате неудачного стечения обстоятельств, среди которых чаще всего упоминается осквернение трупа каким-нибудь животным. Использование пресловутого кола (в балканских верованиях — не осинового, а боярышникового) для убийства вампира связано с тем, что это существо не имеет костей и внутренних органов, а представляет собой, по сути, просто ходячий бурдюк, наполненный кровавой кашей. И если пробить стенку «бурдюка», никуда он больше не пойдет.
Современный миф о вампирах, кинематографических, телевизионных и литературных, уходит корнями к образу графа Дракулы. Но загадочный и грозный трансильванский аристократ, в свою очередь, один из отложенных результатов европейской одержимости вампирами, которую мы можем не только датировать началом XVIII века, но и связать с конкретными событиями, произошедшими, как было описано в этой главе, на Балканах.
В этой книге преимущественно идет рассказ не просто о балканских, а о балкано-славянских мифах, и поэтому совокупность легенд, преданий и прочего вымысла об Александре Македонском может показаться несколько чужеродной. Ведь Александр III Великий, создатель колоссальной империи, протянувшейся от Средиземноморья до самой Индии, оставившей неизгладимый след в истории, невзирая на довольно краткий срок своего существования, был греком, то есть представителем совершенно иной культуры.
Вместе с тем мы уже не раз упоминали о греческом влиянии на балканские народы и о параллелях между новогреческой мифологией и другими мифологическими системами, связанными с Балканским полуостровом. Александр Македонский — как персонаж, а не человек, ибо разница между тем и другим огромна, — неотъемлемая часть этого воздействия, и, что самое главное, оно не только охватило Балканы целиком, но и, преодолевая границы, распространилось на другие страны и народы, при этом нисколько не ослабев.
Так что включение мифа об Александре в круг интересующих нас вопросов и тем вовсе не дань уважения одному лишь географическому критерию, согласно которому Греция, греческая Македония и все, что с ними связано, действительно относятся к Балканам. Этот миф — подлинная и важная часть сложнейшей сети культурных связей, что пронизывает как южнославянскую часть полуострова, так и все прочие, одновременно придавая соответствующим культурным традициям неповторимое своеобразие и вписывая их в более широкий региональный контекст.
356 год до н. э. — Александр родился в городе Пелла, столице Древней Македонии. Его отцом был царь Филипп II, а матерью — Олимпиада.
343 год до н. э. — Аристотель становится наставником Александра.
340 год до н. э. — В возрасте 16 лет Александр временно исполняет обязанности регента Македонии, когда Филипп II уходит на войну.
338 год до н. э. — Александр успешно принимает участие в битве при Херонее.
336 год до н. э. — Филипп II убит на свадьбе дочери своим личным охранником. Александр становится царем Македонии в возрасте 20 лет.
334 год до н. э. — Александр начинает свой поход против Персидской империи.
333 год до н. э. — В битве при Иссе Александр одерживает решительную победу над персидским царем Дарием III.
332 год до н. э. — Александр завоевывает Египет и основывает город Александрию Египетскую, который становится одним из крупнейших культурных центров Древнего мира.
331 год до н. э. — В битве при Гавгамелах Александр вновь побеждает Дария III, нанеся Персидской империи сокрушительный удар.
330 год до н. э. — Александр захватывает столицу Персидской империи и сжигает главную резиденцию побежденной династии.
327 год до н. э. — Александр начинает поход в Индию. Он пересекает Гиндукуш и достигает долины реки Инд.
326 год до н. э. — В битве на реке Гидасп Александр побеждает индийского царя Пора, но теряет много людей и решает прекратить дальнейшее завоевание Индии.
323 год до н. э. — Александр возвращается в Вавилон, где начинает готовиться к новым походам. В июне он умирает в возрасте 32 лет. Принято считать, что смерть наступила от естественных причин: малярии, пневмонии или скоротечной лейкемии.
После смерти Александра его империя разделяется между его полководцами, известными как
Жизнь Александра Македонского была полна событий, сражений и интриг, и даже простая хронология в его случае увлекает не хуже какого-нибудь авантюрно-приключенческого произведения. С учетом эпохи, на такой почве не мог не взрасти обильный урожай легенд, подобная личная история не могла не стать поводом для многочисленных литературных опытов, включая откровенные фантазии, не слишком отличающиеся от сказок и прочего фольклора.
И действительно, образ великого полководца быстро обрел мифические черты, и в период поздней Античности — во II–III веке (первоначальная редакция была утрачена, и мы точно не знаем, когда ее написали) — появился роман о его жизни, который с точки зрения современной литературы воспринимается как героическое фэнтези. Автором этого романа в ряде случаев провозглашали
В романе, лишь приблизительно отражающем известные факты жизни Александра, фигурируют фантастические существа, происходят чудеса, и сам герой — сын не Филиппа II, а последнего египетского фараона Нектанеба II, могущественного волшебника, — во время своих странствий и завоеваний посещает не только реальные края, в которых в самом деле побывал или нет, но и те земли, что существуют лишь на мифической карте потустороннего мира. Изначальная, утраченная редакция «Истории Александра Великого» породила множество версий, которые переводились на разные языки, переписывались в прозе и стихах, видоизменялись, теряли фрагменты и обрастали подробностями, тем самым обогащая и усиливая
Золотая монета с профилем Александра Македонского. Македония, IV в. до н. э.
Однако легенды, подлинный фольклор также важная часть этого мифа. Оксана Чёха собрала их, воспользовавшись многочисленными источниками, тем самым продемонстрировав всю степень фантастичности образа великого царя и полководца в народном сознании[237]. Вышло примерно следующее.
• Александр был великаном, ростом до облаков; на обед он съедал триста быков, а вместо кубка для вина использовал бочку.
• Смерть Александра связана с нарушением обета: он не должен был падать, поскольку в этом случае ему не суждено было подняться. Зная об этом, вероломный друг обманул царя, желая отомстить ему за обиду, — спровоцировал вырвать дерево, у которого были подрублены корни (вполне подходящая забава для великана!). Не зная об этом, Александр потерял равновесие и упал навзничь: «А если бы этого не случилось, глядишь, до сих пор бы жил».
• Он был проклят от рождения третьей мойрой, которая предсказала, что этот ребенок будет вечно всем недоволен, и потому в конце концов, неудовлетворенный результатом своих завоеваний, поднялся на вершину горы Скопо, чтобы схватить само солнце. Такая гордыня прогневала Бога, и царь упал замертво.
• Многие легенды связаны с нереидами: одна из них любила Александра и утянула к себе в море, чем и погубила. До сих пор она (или ее сестры) спрашивает у проплывающих мимо моряков, как поживает великий царь, и если услышит, что он умер, то переворачивает лодку. Согласно некоторым преданиям, в нереиду превратилась дочь или сестра Александра, выпив предназначенную ему воду бессмертия.
• Александр был сыном не Филиппа II и даже не Нектанеба, а самого Солнца! Небесный отец изначально предупредил мать будущего царя, что он не навсегда будет при ней, что однажды его заберут на небо. Так и случилось, несмотря на все предосторожности — в частности, Александру нельзя было спать днем без присмотра, и все-таки один раз он задремал в ожидании обеда. Солнце протянуло единственный лучик — и украло своего сына, как и предсказывало.
• Царь либо пил на протяжении какого-то времени воду бессмертия, которую некто вероломный подменил, либо должен был ее выпить, но не сумел, поскольку она благодаря обману или стечению обстоятельств досталась кому-то другому — как упоминалось выше, его дочери, сестре или сестрам, а также служанкам. Сестры / служанки, испившие этой воды, превратились в духов воздуха (русалок), научились летать и с той поры причиняют людям неприятности. В румынской традиции эти существа называются
• Александр за время своих путешествий успел побывать у народа блаженных на краю света, а также в подземном мире, где вся земля — это золото.
• Есть также совокупность преданий, в которых нет фантастического элемента, в них даже иногда отражаются реальные деяния Александра или же он выступает в качестве культурного героя.
От изначальной версии «Истории Александра Великого» у нас остался только перевод на латынь, выполненный Юлием Валерием в IV веке, и поскольку в былые времена переводчики позволяли себе вольности, нельзя утверждать, что он в точности соответствует оригиналу. А в дальнейшем, как уже было сказано, создали очень много версий произведения, среди которых — тысячу лет спустя — и так называемая «Александрия Сербская», написанная, предположительно, на Балканах и изначально получившая широкую известность у сербов, греков и румын. В ней Александр изображен героем, в большей степени соответствующим христианским идеалам, чем это вышло у предыдущих авторов. Важные эпизоды также были снабжены христианской моралью, многочисленными выводами нравоучительного характера о том, какие чувства и эмоции позволительны добропорядочному человеку, а какие выдают злую, языческую суть. В XV веке текст был переведен на русский, и чуть позже сложилась новая русская редакция «Александрии Сербской», которая также отличалась от балканского прообраза.
Укрощение Буцефала. Гравюра Леона Давена. XVI в.
Итак, царь Александр предстает перед нами во всех смыслах великим человеком: «…был он от природы добродетелен, на славу же и богатство смотрел как на что-то тленное и преходящее, был снисходителен к ошибкам людей, целомудрием великим и мужеством отличался»[238]. Иными словами, ему были свойственны четыре так называемые
Мать Александра — Олимпиада, жена Филиппа II, отец — «египетский царь Нектонав, великий волшебник», изгнанный из своего царства, вынужденный скрываться в Македонии под видом врача и кудесника. Согласно двум разным пророчествам, он должен был погибнуть от руки собственного сына и вместе с тем вернуться в Египет через тридцать лет молодым, чтобы отомстить персам-захватчикам, — так в «Александрии Сербской» и в более ранних версиях романа отразился известный мотив об умирающем и воскресающем боге.
«Ибо нет на земле радости, которая не сменялась бы печалью. Так же и слава земная: ненадолго приходит и вскоре погибает. Те, кто надеется на волшебные чары, подобны опирающимся на воду — как только обопрутся, так и погибнут». Эти слова в начале истории произносят скорбящие египетские боги, наблюдая за прибытием персов-захватчиков. А ближе к концу романа их почти в точности повторит сам Александр Македонский, став из молодого бога богом умирающим: «О суетная слава человеческая: по крупицам являешься и вскоре погибаешь. Как верно говорится: нет на земле радости, которая бы не сменилась горем, нет радости, которая бы не погибла на земле…»[239]
Нектонав, обосновавшись в Македонии, отвечает на призыв прекрасной Олимпиады, которая просит избавить ее от бесплодия. Египтянин входит в опочивальню царицы, чарами придав себе облик бога Аммона («голова орла, а на ней рога василиска, хвост аспида, ноги аспидовы и львиные, с крыльями и тремя косами золотыми и багряными»). Олимпиада беременеет, и, когда приходит пора рожать, Нектонав вынуждает ее замедлить схватки, протянуть время, чтобы царь царей появился на свет в час, когда расположение звезд окажется наиболее благоприятным.
Наставником юного Александра становится Аристотель (так оно и было в действительности, не только в «Александрии Сербской» и других романах). Не по годам мудрый царевич вызывает у всех восхищение и зависть. В ходе ссоры со своим вторым наставником, Нектонавом, Александр случайно его убивает, исполняя одно из пророчеств.
Укротив грозного коня — в этой версии романа его зовут Дучипал, хотя Буцефал звучит для многих привычнее, — Александр проявляет себя и на ристалище, после чего Филипп выделяет ему тысячу юношей, чтобы они все вместе учились военному делу.
Далее после череды событий, включающих первые победы Александра на поле боя, а также развод и примирение Филиппа и Олимпиады, македонский царь погибает от руки врага, и будущий великий полководец восходит на престол, чтобы сразу же столкнуться с угрозой со стороны персидского царя Дария.
Дарий — Александру: «Вот посылаю тебе юлу, чтобы ты вертел ее и играл с ней, как другие младенцы играют. А два сундука пустых наполни данью за три года. А два мешка маку, чтобы ты, маковинки пересчитав, узнал число моих воинов».
Александр — Дарию: «Ты сам детскому неразумию уподобился, послав эти игрушки, назвал меня тем самым самодержцем всей земли: круглый обруч этот предвещает мне обладание всей землею, а когда на тебя пойду, словно юла, завертишься передо мной. Мак твой я сжевал, а сундуки твои в подарок принял».
Славный путь Александра описан в романе иногда подробно, иногда бегло, и поскольку нас интересуют мифы и вымысел с мифическими корнями, обратим внимание на соответствующие фрагменты. Так, в романе говорится о военных походах на «волшебные страны», южные царства, которые царь разгромил и дошел до Океана-моря. Он побывал в стране, где есть человекообразные звери, а также двуглавые змеи и дивные женщины с несколькими крыльями и хвостами, с огромными серповидными когтями, убившие за час сотню воинов: «Жили женщины те возле одного озера в тростнике. Александр повелел зажечь тот тростник, а так как женщины те не знали огня, то влетали в пламя и падали на землю. И убили их македоняне до двадцати тысяч».
Оказавшись в Египте, македонский царь узнает о пророчестве Нектонава, который, как уже упоминалось, обещал вернуться на родину через тридцать лет молодым. Свидетельством его прихода должно было стать знамение: венец, слетевший из рук статуи на голову воскресшего фараона. По версии автора «Александрии Сербской», все так и случилось — «и поражены были видевшие это египтяне».
Перед одним из важнейших сражений с Дарием Александру является во сне пророк Еремей (Иеремия) и наполняет его уверенностью в благополучном исходе, велев надеть шлем с камнем, на котором было начертано имя бога Саваофа, и молиться ему же. В той битве войско македонского царя действительно одерживает победу. Позже Еремей навещает Александра еще раз, тоже во сне, и вновь дает мудрые советы.
И вновь Александр отправляется в военный поход на восток, где его ждут чудеса: косматые великанши с пылающими звездным светом глазами, муравьи, способные уволочь в нору коня, люди ростом с локоть, именуемые птицами. В степи, полной человеческих костей, Александр видит столп с изваянием из золота и надписью на греческом языке, от имени царя Сонхоса (Рамзеса II) утверждающей, что дальше пути на восток нет, поскольку там обитают непобедимые дикие люди. Войско македонского царя, столкнувшись с ними, многих убивает, но собственные потери также оказываются велики, и земли дикарей — ко всему прочему, каннибалов — приходится обогнуть.
Свадьба Александра Македонского и принцессы Роксаны, названной в «Александрии Сербской» дочерью Дария.
В глубокой пустыне войско встречает шестиногих и шестируких людей, которые «пошли на Александра войной, но не смогли с ним биться», и взятых в плен сберечь не удается, поскольку никто не знает, чем их кормить. За их землями обнаруживаются владения псоглавцев, с которыми македонский царь также расправляется и продолжает путь, открывая в конце концов остров, где жили потомки переселенцев из эллинских и тратинских (фракийских) земель, покинувших родину вместе с неким царем Ираклием и его супругой, царицей Серамидой. Шесть мудрецов из этого племени присоединяются к царю, желающему проникнуть еще дальше на восток и посетить Макарийские острова.
Макарийские острова, они же Острова блаженных, в «Александрии Сербской» — место обитания потомков Сифа, третьего сына Адама и Евы. Блаженные также названы «нагомудрецами», так как избавились от влияния всех страстей, и
Путь с востока на запад приводит его сперва в Темные земли, откуда спутники Александра выносят много золота, а затем в Индию, которой правит царь Пор — с ним македонскому царю предстоит сойтись в жестокой битве. Впереди новые чудеса: озеро с живой водой и еще одно, в котором обитают женщины, поющие дивными голосами; сражение с кентаврами-исполинами, встреча с племенем одноногих людей с овечьими хвостами и Солнечный город, где царь узнает о своей предстоящей смерти, и это вселяет в него великую грусть.
Обращает на себя внимание эпизод, в котором Александр спускается в пещеру, где пребывают в цепях языческие боги: Аполлон, Крон, Гермес и прочие. Эта сцена характерна именно для «Александрии Сербской», в предыдущих версиях ничего подобного нет[240]. Македонский царь видит ад, в котором страдают «за беззакония и безумства» не только боги, но и неправедные цари, обращенные в звероподобных чудовищ. Как уже упоминалось ранее, южнославянская версия романа об Александре отличается значительным количеством поучений христианского толка, и пещера адских мук явно предназначена для того, чтобы подчеркнуть истинность христианского Бога.
В дальнейшем мифичность и сказочность повествования уменьшаются, и в конце концов история приходит к финалу: достигнув Вавилона, Александр Македонский умирает от яда в питье, которое ему вручил вероломный друг.
«Александрия Сербская» — один из фрагментов мифа об Александре Македонском. Роль этого произведения во многом нравоучительная: с одной стороны, оно демонстрирует преимущества упомянутых христианских добродетелей, с другой — обучает смирению, ведь никакие добродетели, подвиги и соприкосновение со сверхъестественным не изменили того факта, что Александр был смертным и его ждала та же участь, что и всех людей.
Так или иначе, «Александрия Сербская» дает современному читателю хорошую возможность увидеть связь между мифотворчеством и литературным вымыслом и оценить, каких головокружительных высот способно достигать человеческое воображение в попытке осмыслить мир и пересечь границы непознанного.
Итак, все началось очень давно, задолго до того, как Балканы стали называться Балканами. На протяжении веков и тысячелетий на полуострове сталкивались традиции и культуры, воевали друг с другом, и кто-то одерживал победу, кто-то погибал, а кто-то учился выживать, подыскивая себе подходящую нишу, укромный уголок или покровителя.
Боги и демоны поневоле разделяли судьбу народов, которые в них верили. В наше время не существует фракийцев и иллирийцев, и все, что нам осталось, — предметы материальной культуры, отчасти помогающие восстановить древние верования, известные лишь по упоминаниям историков-чужеземцев. Мы знаем, что фракийцы верили в Небесного отца и Великую мать и что в определенный исторический период соперничество между экстатическим культом Диониса Загрея и рациональным культом Аполлона, бога солнца, привело к появлению философско-религиозного течения, в центре которого был пророк и царь-жрец Орфей, по иронии судьбы обретший широкую известность благодаря самому романтическому мифу из всего свода, связанного с его личностью. Приверженцы орфизма отличались от современников тем, что верили в божественную природу человеческой души и ее принципиальное бессмертие. Древним грекам, считавшим, что после смерти от человека остается лишь беспамятный обрывок-тень, чье место в Аиде, это казалось поразительным заблуждением (но чего еще ждать от варваров?). Постулаты орфиков перекликаются с пифагорейскими, и довольно сложно определить, кто на кого повлиял. Так или иначе, отголоски орфизма заметны в учении Платона, и можно констатировать, что фракийский религиозный культ внес свою лепту в развитие европейской философии.
Орфики считали, что небесная искра в человеке происходит от сына Зевса, погубленного титанами по приказу ревнивой Геры. Позднее в такую же божественную частицу, помещенную в недостойный сосуд, верили богомилы — приверженцы религиозного течения, возникшего на балканской земле благодаря переселению в Болгарию армян, среди которых оказалось достаточное количество павликиан, исповедующих одну из гностических ересей. Богомильство на протяжении долгого времени крайне успешно распространялось по Европе, что привело к ряду кровавых битв на юге Франции, где была в конце концов полностью уничтожена родившаяся благодаря «болгарской ереси» секта альбигойцев (а с нею и значительная часть провинции Лангедок). Следует отметить, что богомилы и их последователи были не только философско-религиозным течением, но и реакцией недовольных жизнью, ущемленных и обнищавших общественных низов на то, до какой степени верхи, опьяненные властью и богатством, погрязли в интригах, разврате и войнах. Косвенным образом богомилы повлияли и на Реформацию, случившуюся позже.
Исторические процессы на Балканах, имевшие место в промежутке между появлением орфизма и возникновением богомильства, были масштабными и впечатляющими. К уже бытовавшим на полуострове культурам — фракийской, иллирийской, древнегреческой и древнеримской — добавились славянские племена, сменившие место жительства в ходе событий, охвативших всю Европу. Состоялось также пришествие на Балканы двух религий, впоследствии ставших мировыми, — христианства и ислама. Все это сформировало в конце концов неповторимый культурный облик региона, единый в своем поразительном многообразии.
Наши знания о верованиях славянского периода, связанных с высшими божествами, неполны и во многом представляют собой реконструкции, опирающиеся на косвенные свидетельства, литературные источники, исторические хроники и закономерности индоевропейской мифологии, изученные на примере других традиций. Гораздо лучше обстоят дела с мифологией
Особое место в демонологии занимают существа, связанные с ритуалами защиты полей и жилищ от разгула стихий, в первую очередь от града. Этот фрагмент народной демонологии изучен в свете основной теории мифа В. Н. Топорова и В. В. Иванова, согласно которой одним из важнейших сюжетов является борьба небесного бога-отца и хтонического божества, чаще всего принимающего облик змея. На Балканах мы обнаруживаем целую плеяду змееборцев и змеев разного уровня, от максимально приближенного к полноценному божественному статусу Кресника до позднейших средневековых версий, превращающих языческого бога-защитника в чернокнижника грабанцияша, ученика злых сил, который, возможно, и пытается иногда делать добро, но либо причиняет больше вреда, чем предотвращает, либо действует из корыстных побуждений.
Вера в демонов сформировала и народный календарь, опирающийся на промежутки чистого и нечистого времени, то есть периоды, когда те или иные разновидности сверхъестественных соседей активничают или, наоборот, спят в своих потусторонних обиталищах. Конечно, в каждом балканском регионе имеются свои календарные особенности, праздники и традиции, и все-таки общие черты прослеживаются без особых затруднений.
Понижая степень сакральности, переходим от мифа к преданию и легенде, а от легенды — к сказке. Балканский фольклор крайне разнообразен, и пестрота культур и традиций лишь усиливает его чарующее обаяние. Среди балканских сказочных сюжетов мы находим как уже привычные — включая упомянутую битву со змеем, — так и своеобразные, иной раз жутковатые и намекающие на древние традиции, ритуалы и верования, не сохранившиеся в других источниках. В народном творчестве балканских жителей выделяются несколько особенно важных фрагментов: в случае христиан — совокупность апокрифических легенд, в которых языческие боги нередко творят чудеса под видом святых, а Савва Сербский становится культурным героем; в самом широком контексте — обширный корпус эпических песен, сочетающих повествования о доблестных юнаках, чьи образы иной раз опираются на реальных исторических личностей, с волшебством и сверхъестественными явлениями. Балканский фольклор и особенно эпос оказали мощное воздействие на европейскую литературу и искусство отчасти благодаря своей необычности, но в том числе из-за просветительской деятельности фольклористов, этнографов, лингвистов и других исследователей, включая как профессиональных ученых, так и любителей-самоучек, вложивших всю душу в то, чем они занимались.
Балканы — территория многих государств и народов, традиций и культур, языков и мифов, настоящий гордиев узел, как было сказано во введении. Как же с ним поступить? В известной легенде Александр Македонский справился с неразрешимой задачей при помощи меча. Мы убедились, что даже если каждая нить по отдельности с первого взгляда выглядит самостоятельной, на самом деле в определенный момент она сплетается и срастается с соседними, образуя… нет, не бесформенный узел, а сложнейший узор. Переделать его невозможно, разрубить — значит уничтожить.
Только и остается, что изучать и восхищаться.
3000–1200 годы до н. э. — развитие ранних культур.
XII век до н. э. — приход индоевропейских племен, включая иллирийцев, фракийцев и греков.
VIII век до н. э. — V век н. э. — греческая колонизация и римское господство.
VIII век до н. э. — начало греческой колонизации: греки основывают колонии на побережье Эгейского моря, в Македонии и на побережье Черного моря.
V век до н. э. — греческие колонии в Иллирии, Фракии и на черноморском побережье играют важную роль в торговле и культурном обмене.
338 год до н. э. — битва при Херонее: Филипп II Македонский побеждает объединенные греческие армии и устанавливает контроль над Грецией.
336 год до н. э. — восхождение на престол Александра Македонского.
334–323 годы до н. э. — походы Александра Македонского: завоевание Персидской империи и расширение греческой культуры и влияния на огромные территории от Египта до Индии.
323 год до н. э. — смерть Александра Македонского и раздел его империи диадохами. Влияние эллинистических царств, таких как Селевкидская и Птолемеевская империи, на Балканы.
168 год до н. э. — битва при Пидне: Римская республика побеждает Македонское царство и начинает завоевание Балкан.
146 год до н. э. — разгром Ахейского союза: Рим окончательно покоряет Грецию и превращает её в провинцию Ахайя.
I век н. э. — император Август завершает завоевание Балкан, включая Иллирию, Мезию и Фракию. Рим строит дороги, форты и города.
I–IV века н. э. — расцвет римской культуры и экономики на Балканах. Развитие торговли, ремесел и сельского хозяйства. Распространение христианства.
IV век н. э. — правление Константина I Великого. Христианство становится доминирующей религией.
395 год — раздел Римской империи на Западную и Восточную. Балканы попадают под власть Восточной Римской (Византийской) империи.
IV–VI века — Великое переселение народов: вторжение гуннов, готов, вандалов и других племен разрушает многие римские города. Византийская империя пытается удержать контроль над Балканами, ведя войны с варварскими племенами.
VI–VII века — приход славянских племен на Балканы. Славяне оседают на территории современной Сербии, Хорватии, Болгарии и Греции. Образование первых славянских государств.
681 год — образование Первого Болгарского царства под руководством хана Аспаруха.
IX–X века — расцвет Первого Болгарского царства при царе Симеоне I (893–927).
865 год — принятие христианства болгарским правителем Борисом I.
X век — Византия временно восстанавливает контроль над Балканами после победы над Болгарским царством.
XI–XII века — возвышение Сербского княжества под руководством князя Стефана Немани (1166–1196). Стефан Неманя объединяет сербские земли и закладывает основы сербского государства.
1217 год — провозглашение Сербского королевства и коронация Стефана Первовенчанного.
XIV век — расцвет Сербского царства при царе Стефане Душане (1331–1355), который расширяет территорию государства и провозглашает себя императором сербов и греков.
1354 год — первое вторжение османов на Балканы.
1389 год — битва на Косовом поле: османы побеждают объединенные сербские и боснийские войска, что знаменует начало османского господства на Балканах.
1453 год — падение Константинополя и окончательное утверждение Османской империи на Балканах.
XV век — Османская империя продолжает завоевания на Балканах, включая Грецию, Албанию, Сербию, Болгарию и Боснию.
XV–XVII века — Балканы под контролем Османской империи. Османы вводят систему миллетов, которая позволяет религиозным меньшинствам (православным христианам, евреям) управлять своими общинами. Развитие торговли, ремесел и сельского хозяйства. Балканские города, такие как Сараево, Скопье и Белград, становятся важными торговыми центрами.
XVII–XVIII века — постепенное ослабление Османской империи и рост недовольства среди балканских народов. Частые восстания против османского владычества, особенно в Сербии, Болгарии и Греции. Влияние Австрийской и Российской империй, стремящихся расширить свою власть на Балканах.
1821–1830 годы — греческая война за независимость: греческие патриоты при поддержке России, Великобритании и Франции добиваются независимости Греции от Османской империи.
1876–1878 годы — сербско-турецкая и русско-турецкая войны: сербы и болгары с помощью России ведут борьбу за независимость от Османской империи. Берлинский конгресс 1878 года: международное признание независимости Румынии, Сербии и Черногории, а также автономии Болгарии.
1866–1912 годы — образование и укрепление новых национальных государств на Балканах: Королевство Сербия, Королевство Румыния, Королевство Греция, Королевство Черногория и Княжество Болгария.
1912–1913 годы — Первая Балканская война: Балканский союз (Сербия, Черногория, Болгария и Греция) против Османской империи. Завершилась Лондонским мирным договором, но страны-участницы не были им удовлетворены, что привело к новому конфликту. Вторая (Межсоюзническая) Балканская война: Болгария против Сербии, Греции и Черногории, а также Румынии. Болгария терпит поражение и теряет часть территорий.
1914–1918 годы — Балканы становятся ареной крупных военных действий. Большие потери среди гражданского населения и разрушения.
1918 год — распад Австро-Венгерской и Османской империй. Образование Королевства сербов, хорватов и словенцев.
1923 год — Лозаннский договор: окончательное признание границ Турции.
1941–1945 годы — оккупация Балкан нацистской Германией, Италией и их союзниками. Партизанское движение под руководством Иосипа Броз Тито.
1945–1980 годы — Иосип Броз Тито устанавливает социалистический режим в Югославии, объединяющий шесть республик: Словению, Хорватию, Боснию и Герцеговину, Черногорию, Македонию и Сербию. Тито внедряет идеологию, ориентированную на мирное сосуществование с капиталистическими странами.
1980–1991 годы — после смерти Тито в 1980 году нарастает этническая и политическая напряженность.
1991–1992 годы — объявление независимости Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговины и Македонии.
1992–1995 годы — война в Боснии и Герцеговине. Подписание Дейтонского соглашения в 1995 году.
1998–1999 годы — косовская война. Вмешательство НАТО и последующее провозглашение косовскими албанцами Республики Косово в 2008 году.
2000-е годы — наше время — постепенная стабилизация региона. Восстановление экономики и политических институтов. Словения (2004) и Хорватия (2013) вступают в ЕС. Эпоха новых достижений и новых кризисов.
1. Bericht des Medicus Glaser // Paranormal.de: сетевое издание. — URL: http://www.paranormal.de/vampir/quelleb.html (дата обращения: 19.07.2024).
2. Bonnefoy Y. American, African, and Old European mythologies. — Chicago: University of Chicago Press, 1993. — 296 p.
3. Butler D. The land of the eagle. Albanian Mythology. — Austin: Atmosphere Press, 2022. — 302 p.
4. Calmet Aug. The Phantom World // Project Gutenberg: сетевое издание. — URL: https://www.gutenberg.org/files/29412/29412-h/29412-h.htm (дата обращения: 19.07.2024).
5. Doja A. Mythology and Destiny // Anthropos. — 2005. — Vol. 100. — P. 449–462.
6. Elsie R. The Christian Saints of Albania // Balkanistica. — 2000. — № 13. — P. 35–57.
7. Fol A., Marazov I. Thrace & the Thracians. — New York: St. Martin's Press, 1977. — 160 р.
8. Ivančič Kutin B. Narečna poimenovanja za divje žene z nazaj zasukanimi stopali // Jezikoslovni zapiski. — 2016. — Letnik 22, številka 1. — P. 91–102.
9. Jagić V. Die südslavischen volkssagen von dem Grabancijas Dijak und ihre erklärung // Arhive für Slavische Philologie. — 1876. — Zweiter band. — P. 437–481.
10. Kelemina J. Bajke in pripovedke slovenskega ljudstva: z mitološkim uvodom. — Celje: Družba sv. Mohorja, 1930. — 404 р.
11. Kropej M. Supernatural beings from Slovenian myth and folktales / prevod Nives Sulič Dular in Valentina Batagelj. — Ljubljana: Založba ZRC, 2012. — 284 р.
12. Kropej M. The tenth child in folk tradition // Studia Mythologica Slavica. — 2000. — III. — P. 75–88.
13. Lurker M. The Routledge Dictionary of Gods and Goddesses, Devils and Demons. — London and New York: Routledge, 2004. — 272 p.
14. Marks L. Legends about the grabancijaš dijak in the 19th century and in contemporary writings // Acta Ethnographica Hungarica. — 2009. — Nr. 54 (2). — P. 319–336.
15. Mencej M. Volčji pastir v kontekstu dosedanjih raziskav na področju slovanske mitologije // Studia Mythologica Slavica. — 2001. — № 4. — Р. 159–188.
16. Öktem E. Balkan Vampires before Ottoman Courts // CESNUR. Centro Studii sulle Nuove Religioni: сетевое издание. — URL: https://www.cesnur.org/2009/balkan_vampires.htm (дата обращения: 19.07.2024).
17. Pedeset legendi o Svetom Savi. Izbor sa predgovorom Vladimira Ćorovića / V. Ćorović // Projekat Rastko. Elektronska biblioteka srpske kulture: сетевое издание. — URL: https://www.rastko.rs/knjizevnost/usmena/legende_o_savi.html (дата обращения: 18.07.2024).
18. Riba Faronica. Ljudska pesem // Wikivir: сетевое издание. — URL: https://sl.wikisource.org/wiki/Riba_Faronika (дата обращения: 18.07.2024).
19. Šmitek Z. Kresnik: An Attempt at a Mythological Reconstruction // Studia Mythologica Slavica. — 1998. — № 1. — Р. 93–118.
20. The origins of Vampires in the Ottoman Empire // Islamic History: сетевое издание. — 20.11.2020. — URL: https://historiaislamica.com/en/the-origins-of-vampires-in-the-ottoman-empire/ (дата обращения: 19.07.2024).
21. Wilkes J. The Illyrians. — New Jersey: Wiley-Blackwell, 1996. — 384 p.
22. Ајдачић Д. Старозаветне легенде у фолклору православних балканских словена // Crkvene Studije / Church Studies. — 2005. — № 2. — С. 287–297.
23. Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века / подгот. М. Н. Ботвинник, Я. С. Лурье, О. В. Творогов; отв. ред. Д. С. Лихачев. — Москва; Ленинград: Наука, 1965. — 269 с.
24. Бановић Секула и вила нагоркиња // Викизворник: сетевое издание. — URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Бановић_Секула_и_вила_нагоркиња (дата обращения: 18.07.2024).
25. Бановић Секула и Јован Косовац // Викизворник: сетевое издание. — URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Бановић_Секула_и_Јован_Косовац (дата обращения: 18.07.2024).
26. Березкин Ю. Е. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // Ruthenia. Объединенное гуманитарное издательство. Кафедра русской литературы Тартусского университета: сетевое издание. — URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/i59.html (дата обращения: 18.07.2024).
27. Богомильство // Викитека: сетевое издание. — URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ПБЭ/ВТ/Богомильство (дата обращения: 19.07.2024).
28. Бојковић Б. Епидемије кроз векове — од чуме до шпанске грознице // Радио Телевизија Србије: сетевое издание. — 16.03.2020. — URL: https://www.rts.rs/magazin/Zdravlje/3890177/epidemije-kroz-vekove — od-cume-do-spanske-groznice.html (дата обращения: 18.07.2024).
29. Борилов синодик // Материали по история: сетевое издание. — URL: https://ald-bg.narod.ru/biblioteka/bg_srednovekovie/borilov_sinodik/borilov_sinodik.htm (дата обращения: 19.07.2024).
30. Валенцова М. М. Славянская мифологическая лексика карпатского региона: генезис особенностей (этнолингвистический аспект) // Славянское языкознание. XVI Международный съезд славистов. Белград, 20–27 августа 2018 г. Доклады российской делегации. — Москва: ИСл РАН, 2018. — С. 417–435.
31. Виноградова Л. Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. — Москва: Индрик, 2000. — 432 с.
32. Георгиева И. Народна митология. — София: Наука и изкуство, 1993. — 260 с.
33. Дукова У. Наименования демонов в болгарском языке. — Москва: Индрик, 2015. — 248 с.
34. Евфимий Зигавинос (Зигабен). Богумильство // Азбука веры: сетевое издание. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/bogumilstvo/ (дата обращения: 19.07.2024).
35. Женидба Змај Огњеног Вука // Викизворник: сетевое издание. — URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Женидба_Змај_Огњеног_Вука (дата обращения: 18.07.2024).
36. Жирмунский В. М. Народный героический эпос: сравнительно-исторические очерки. — Москва; Ленинград: Художественная литература, 1962. — 435 с.
37. Законник благоверного царя Стефана // Восточная литература: сетевое издание. — URL: https://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Serbien/Zakonnik_Stefan_Dusan/frametext11.htm (дата обращения: 19.07.2024).
38. Заплакала е гората (Народни хайдушки песни). Събрал и съставил Димитър Осинин / Д. Осинин // LiterNet: электронный ресурс. — URL: https://liternet.bg/folklor/sbornici/osinin_2/56.htm (дата обращения: 23.07.2024).
39. Зелинский Ф. Ф. История античных религий: в 6 т. / пер. И. Г. Бея. — Т. 5, кн. 1. — Санкт-Петербург: Издательский проект «Квадривиум», 2018. — 400 с.
40. Зечевић С. Митска бића српских предања. — Београд: Вук Караџић, 1981. — 223 с.
41. Золотухин В. Боснийский сказитель поет эпос // Арзамас: сетевое издание. — URL: https://arzamas.academy/micro/golos/23 (дата обращения: 18.07.2024).
42. Иванов Й. Богомилски книги и легенди. — София: Наука и изкуство, 1969. — 387 с.
43. Јања мљезиница // Викизворник: сетевое издание. — URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Јања_мљезиница (дата обращения: 18.07.2024).
44. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Весенние праздники / Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР. — Москва: Наука, 1977. — 360 с.
45. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники / Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР. — Москва: Наука, 1973. — 352 с.
46. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники / Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР. — Москва: Наука, 1978. — 296 с.
47. Караџић В. С. Живот и обичаји народа српскога. — Беч: Наклада Ане удове В. С. Караџића, 1867. — 356 с.
48. Караџић В. С. Српски рјечник (1852). — Књига 1. А — П. — Београд: Просвета, 1986. — 853 с.
49. Комнина А. Алексиада / вступ. ст., пер., комм. Я. Н. Любарского; отв. ред. А. П. Каждан. — Москва: Наука, 1965. — 688 с.
50. Костюхин Е. А. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. — Москва: Главная редакция восточной литературы изд-ва «Наука», 1972. — 190 с.
51. Лорд А. Б. Сказитель / пер. с англ. и комм. Ю. А. Клейнера и Г. А. Левинтона; послесл. Б. Н. Путилова. — Москва: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1994. — 368 с.
52. Мериме П. Гусли / пер. Н. Рыковой // Избранные сочинения: в 2 т. — Т. 1. — Москва: ГИХЛ, 1957. — С. 151–244.
53. Муравьева О. С. Из наблюдений над «Песнями западных славян» // Пушкин. Исследования и материалы. — Ленинград: Наука, 1983. — С. 149–163.
54. Песни южных славян / сост. Ю. Смирнов. — Москва: Художественная литература, 1976. — 480 с.
55. Плотникова А. А. Сербская народная мифология в ареальном аспекте // Славяноведение. — 2020. — № 6. — С. 15–27.
56. Повесть временных лет. Прозаический перевод на современный русский язык Д. С. Лихачева // Хронос: сетевое издание. — URL: http://www.hrono.info/dokum/1000dok/povest4.php (дата обращения: 19.07.2024).
57. Путилов Б. Н. Русские и южнославянские эпические песни о змееборстве // Исторические связи в славянском фольклоре. — Москва; Ленинград: Наука, 1968. — С. 31–54.
58. Путилов Б. Н. Экскурсы в теорию и историю славянского эпоса. — Санкт-Петербург: Петербургское востоковедение, 1999. — 288 с.
59. Раденкович Л. Великаны, дикие и иные «чужие» люди // Etnolingwistyka. Problemy Języka i Kultury. — 2008. — № 20. — С. 95–106.
60. Рассел Б. История западной философии: в 3 кн. / пер. с англ.; подгот. текста В. В. Целищева. — Санкт-Петербург: Азбука, 2001. — 960 с.
61. Ровинский П. А. Черногория в ее прошлом и настоящем: в 3 т. — Т. 2, ч. 2. — Санкт-Петербург: Типография Академии наук, 1888. — 660 с.
62. Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича / пер. с сербскохорв.; сост., предисл. и прим. Ю. Смирнова. — Москва: Художественная литература, 1987. — 512 с.
63. Сербский эпос / пер. Н. Берга, Н. Гальковского и Н. Кравцова; ред., исслед. и комм. Н. Кравцова. — Москва; Ленинград: Academia, 1933. — 652 с.
64. Синтагма Матфея Властаря // Азбука веры: сетевое издание. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Matfej_Vlastar/Alfavitnaia_Sintagma/5_3 (дата обращения: 19.07.2024).
65. Славянская мифология: энциклопедический словарь. — Изд. 2-е. — Москва: Международные отношения, 2002. — 512 с.
66. Славянские древности. Этнолингвистический словарь: в 5 томах. — Т. 4. П (Переправа через воду) — С (Сито) / под общ. ред. Н. И. Толстого. — Москва: Международные отношения, 2009. — 649 с.
67. Славянские древности. Этнолингвистический словарь: в 5 томах. — Т. 1. А (Август) — Г (Гусь) / под общ. ред. Н. И. Толстого. — Москва: Международные отношения, 1995. — 578 с.
68. Славянские древности. Этнолингвистический словарь: в 5 томах. — Т. 3. К (Круг) — П (Перепелка) / под общ. ред. Н. И. Толстого. — Москва: Международные отношения, 2004. — 704 с.
69. Словенска митологија: енциклопедијски речник / Р. Мечанин, Л. Раденковић, А. Лома [и др.]. — Београд: Zepter World Book, 2001. — 736 с.
70. Фракийское золото из Болгарии. Ожившие легенды. — Москва: Кучково поле, 2013. — 360 с.
71. Фуррику X. Религия и межрелигиозное сотрудничество в Албании // Власть. — 2007. — № 4. — С. 60–63.
72. Чајкановић В. О врховном богу у староj српскоj религиjи. — Београд: Српска књижевна задруга, 1994. — 397 с.
73. Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. — Београд: Српска књижевна задруга, 1994. — 437 с.
74. Чёха О. В. Новогреческие легенды об Александре Македонском // Живая старина. — 2014. — № 2. — С. 38–42.
Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter
Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture
В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com
Руководитель редакционной группы
Шеф-редактор
Ответственный редактор
Креативный директор
Арт-директор
Дизайн обложки
Корректоры
ООО «МИФ»
Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2025
Пер. С. Шервинского.
Это явление также обозначают латинскими терминами interpretatio graeca и interpretatio romana.
Пер. Г. Стратановского.
Fol A., Marazov I. Thrace & the Thracians. New York: St. Martin's Press, 1977. P. 17–36.
Вотивные предметы — символические подношения, дары божеству, выражающие верность, благодарность или какую-то конкретную просьбу, например об исцелении. В этой роли могут выступать статуэтки, фигурки, таблички с рельефным или нарисованным изображением, текстом, свечи, цветы и т. д.
Напомним, что львы водились на Балканах и были окончательно истреблены в I веке н. э.
Либер — древнеримский бог плодородия, отождествляемый с Вакхом (Дионисом).
Пер. В. Звиревича.
Wilkes J. The Illyrians. Wiley-Blackwell, 1996. P. 241.
Пер. А. Маркина.
Wilkes J. Op. cit. P. 244.
Wilkes J. Op. cit. P. 245–247.
Современный Рисан в Черногории.
Современный Тазут-Ламбез в Алжире.
Зелинский Ф. Ф. История античных религий: в 6 т. Т. 5, кн. 1. СПб.: Издательский проект «Квадривиум», 2018. С. 110–112.
Апостолы от семидесяти — последователи Иисуса Христа, проповедовавшие его учение в I веке н. э.
Георгиева И. Народна митология. София: Наука и изкуство, 1993. С. 17.
Kropej M. Supernatural beings from Slovenian myth and folktales. Ljubljana: Založba ZRC, 2012. P. 16–18.
Георгиева И. Цит. соч. С. 18.
Георгиева И. Цит. соч. С. 21.
Березкин Ю. Е., Дувакин Е. Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог // Ruthenia. Объединенное гуманитарное издательство. Кафедра русской литературы Тартусского университета: сетевое издание. URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/i59.html (дата обращения: 18.07.2024).
Ровинский П. А. Черногория в ее прошлом и настоящем: в 3 т. Т. 2, ч. 2. СПб.: Типография Академии наук, 1888. С.440–441.
Ровинский П. А. Черногория в ее прошлом и настоящем: в 3 т. Т. 2, ч. 2. СПб.: Типография Академии наук, 1888. С. 442.
Kropej М. Op. cit. P. 19.
Пер. Н. Осояну. Оригинал см.: Riba Faronica. Ljudska pesem // Wikivir: сетевое издание. URL: https://sl.wikisource.org/wiki/Riba_Faronika (дата обращения: 18.07.2024).
Караџић В. С. Српски рјечник (1852). Књига 1, А — П. Београд: Просвета, 1986. С. 309.
Пер. Н. Осояну. Оригинал см.: Гергиева И. Цит. соч. С. 40.
Пер. Н. Осояну. Оригинал см.: Гергиева И. Цит. соч. С. 42.
Подробнее см.: Ровинский П. А. Цит. соч. С. 494–496.
Kropej М. Op. cit. P. 24–28.
См. другие истории про Курента: Kropej М. Op. cit. P. 30–33.
Šmitek Z. Kresnik: An Attempt at a Mythological Reconstruction // Studia Mythologica Slavica, 1998, № 1. Р. 93–118.
Kelemina J. Bajke in pripovedke slovenskega ljudstva: z mitološkim uvodom. Celje: Družba sv. Mohorja, 1930. P. 35.
Kropej М. Цит. соч. С. 39.
Kelemina J. Op. cit. P. 255.
Kropej М. Op. cit. P. 51–52.
Kropej М. Op. cit. P. 54.
Mencej M. Volčji pastir v kontekstu dosedanjih raziskav na področju slovanske mitologije // Studia Mythologica Slavica, 2001, № 4. Р. 160.
Чајкановић В. О врховном богу у староj српскоj религиjи. Београд: Српска књижевна задруга, 1994. С. 24–25.
Чајкановић В. Цит. соч. С. 32–36.
См. подробнее: Pedeset legendi o Svetom Savi. Izbor sa predgovorom Vladimira Ćorovića // Projekat Rastko. Elektronska biblioteka srpske kulture: сетевое издание. URL: https://www.rastko.rs/knjizevnost/usmena/legende_o_savi.html (дата обращения: 18.07.2024).
Хала — вредоносный демон, обитающий среди туч. По сути, она была ветром и вселиться могла проще простого — влетев человеку в открытый рот.
Цит. по: Фуррику X. Религия и межрелигиозное сотрудничество в Албании // Власть, 2007, № 4. С. 60.
Butler D. The land of the eagle. Albanian Mythology. Austin: Atmosphere Press, 2022. P. 55–56.
Bonnefoy Y. American, African, and Old European mythologies. Chicago: University of Chicago Press, 1993. Р. 254.
См.: Lurker M. The Routledge Dictionary of Gods and Goddesses, Devils and Demons. London and New York: Routledge, 2004.
Elsie R. The Christian Saints of Albania // Balkanistica, 2000, № 13. P. 43.
Сербский эпос. М.; Л.: Academia, 1933. С. 8.
То есть сеньоров, крупных и мелких феодалов. Все вместе они формировали высшее сословие —
Сербский эпос. С. 30.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 444.
Сербский эпос. С. 32, 51.
Сербские гусли не следует путать с русскими, они относятся к разным категориям музыкальных инструментов: смычковых — в первом случае, щипковых — во втором. Если подыскивать среди восточнославянских примеров нечто схожее с сербскими гуслями, то это будет смычковый инструмент под названием гудок.
Задужбина — монастырь или храм, построенные правителем во имя спасения души.
Пер. Н. Гальковского.
Пер. Н. Гальковского.
Севастократор — как и «деспот», высший титул в Византийской империи, но введенный раньше (в конце XI века).
Песни южных славян. М.: Художественная литература, 1976. С. 437.
Жирмунский В. М. Народный героический эпос. Сравнительно-исторические очерки. М.; Л.: Художественная литература, 1962. С. 27.
Пер. Н. Гальковского.
Пер. Д. Стукалина.
Пер. Н. Гальковского в переработке Н. Кравцова.
«Кто лучший юнак?» (пер. Н. Кравцова).
Пер. Н. Гальковского.
Деспот — введенный в середине XII века высший придворный титул Византийской империи.
Женидба Змај Огњеног Вука // Викизворник: сетевое издание. URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Женидба_Змај_Огњеног_Вука (дата обращения: 18.07.2024).
Пер. Ю. Кузнецова.
Бановић Секула и вила нагоркиња // Викизворник: сетевое издание. URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Бановић_Секула_и_вила_нагоркиња (дата обращения: 18.07.2024).
Бановић Секула и Јован Косовац // Викизворник: сетевое издание. URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Бановић_Секула_и_Јован_Косовац (дата обращения: 18.07.2024).
Сербский эпос. С. 47.
Пер. Н. Кравцова.
Пер. Б. Слуцкого.
Сербский эпос. С. 49.
Сербский эпос. С. 91.
Оригинал см.: Заплакала е гората (Народни хайдушки песни). Събрал и съставил Димитър Осинин // LiterNet: электронный ресурс. URL: https://liternet.bg/folklor/sbornici/osinin_2/56.htm (дата обращения: 23.07.2024).
Сеймены — здесь: болгарские гайдуки.
Погача — маленький круглый хлеб, иногда лепешка; типичный продукт балканской кухни (название произошло от латинского focus — очаг).
Алтун (султани) — османская золотая монета.
Чауш — здесь: воинское звание, аналогичное сержанту.
Пер. Н. Осояну.
Пер. А. Ахматовой.
Пер. М. Черневич.
Далмация и Истрия в настоящее время находятся на территории Хорватии, Крайна — в Словении.
Пер. Н. Фарфель.
Дубровник (Хорватия).
Сплит (Хорватия).
См., например: Мериме П. Гусли // Избранные сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: ГИХЛ, 1957. С. 151–244.
См. подробнее: Муравьева О. С. Из наблюдений над «Песнями западных славян» // Пушкин. Исследования и материалы. Л.: Наука, 1983. С. 149–163.
Пер. А. Адалис.
Пер. Б. Слуцкого.
Пер. Д. Самойлова.
Пер. А. Ладинского.
Пер. Н. Банникова.
Четник — участник четы, нелегального военизированного отряда.
Пер. И. Макаровской и Г. Языковой.
Doja A. Mythology and Destiny // Anthropos, 2005, vol. 100. P. 454.
О битве драгуа с кулшедрой подробнее рассказано в пятой главе.
Санджак — административная единица в Османской империи, меньше вилайета (провинции), но больше кадылыка (уезда). Санджакбей, таким образом, аналог губернатора.
Пер. А. Ладинского.
Пер. М. Павловой.
М. Перри и А. Лорд записывали не только тексты. Одну из фонограмм с исполнением Авдо Меджедовича можно прослушать здесь: Золотухин В. Боснийский сказитель поет эпос // Арзамас: сетевое издание. URL: https://arzamas.academy/micro/golos/23 (дата обращения: 18.07.2024).
Лорд А. Б. Сказитель. М.: Восточная литература, 1994. С. 25.
Подробнее о жизни Вука Караджича можно прочитать, например, во вступительной статье Ю. Смирнова. См.: Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. М.: Художественная литература, 1987. С. 3–22.
Путилов Б. Н. Экскурсы в теорию и историю славянского эпоса. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 265.
Путилов Б. Н. Экскурсы в теорию и историю славянского эпоса. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 267.
Путилов Б. Н. Экскурсы в теорию и историю славянского эпоса. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 269.
Британский писатель Энтони Хоуп Хокинс (1864–1933) прославился благодаря остросюжетному роману «Узник Зенды» (1894) и его продолжению. Действие книг происходит в вымышленной центральноевропейской стране Руритании. Последователи и подражатели развили начатое Хоупом до полноценного направления эскапистской литературы, где главное внимание уделялось политическим интригам и романтическим страстям, но с течением времени популярность таких книг сошла на нет, а сам термин приобрел скорее сатирические коннотации.
Раденкович Л. Великаны, дикие и иные «чужие» люди // Etnolingwistyka. Problemy Języka i Kultury, 2008, № 20. С. 95–106.
Ivančič Kutin B. Narečna poimenovanja za divje žene z nazaj zasukanimi stopali // Jezikoslovni zapiski, 2016, Letnik 22, številka 1. P. 91–102.
Раденкович Л. Цит. соч. С. 96–97.
Бошняки — славяне-мусульмане Боснии и Герцеговины.
Раденкович Л. Цит. соч. С. 102–103.
См. подробнее: Kropej M. Op. cit. P. 59–61.
Пер. Ф. Мищенко.
Путилов Б. Н. Русские и южнославянские эпические песни о змееборстве // Исторические связи в славянском фольклоре. М.; Л.: Наука, 1968. С. 31.
Пер. Д. Самойлова.
Marks L. Legends about the grabancijaš dijak in the 19th century and in contemporary writings // Acta Ethnographica Hungarica, 2009, nr. 54 (2). P. 321.
Jagić V. Die südslavischen volkssagen von dem Grabancijas Dijak und ihre erklärung // Arhive für Slavische Philologie, 1876, zweiter band. P. 437–481.
См., например: Валенцова М. М. Славянская мифологическая лексика карпатского региона: генезис особенностей (этнолингвистический аспект) // Славянское языкознание. XVI Международный съезд славистов. Белград, 20–27 августа 2018 г. Доклады российской делегации. М.: ИСл РАН, 2018. С. 426.
К этому колесу мы вернемся в пятой главе.
См., например: Marks L. Op. cit. P. 328.
Marks L. Op. cit. P. 330.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 497–498.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 500.
Пер. С. Шервинского.
Костюхин Е. А. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. М.: Главная редакция восточной литературы изд-ва «Наука», 1972. С. 117.
Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. С. 422–423.
Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М.: Международные отношения, 2002. С. 467.
См. подробнее: Kropej M. The tenth child in folk tradition // Studia Mythologica Slavica, 2000, III. P. 75–88.
Јања мљезиница. Пер. Н. Осояну.
Ајдачић Д. Старозаветне легенде у фолклору православних балканских словена // Crkvene Studije / Church Studies, 2005, № 2. С. 288.
Ђевојка, удовица и пуштеница // Викизворник: сетевое издание. URL: https://sr.wikisource.org/wiki/Ђевојка,_удовица_и_пуштеница (дата обращения: 18.07.2024).
Виноградова Л. Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М.: Индрик, 2000. C. 79. Также: «Маны» — обоготворенные души умерших, культ которых относится к древнейшему периоду истории Рима. См.: Сербский эпос. С. 103.
Зечевић С. Митска бића српских предања. Београд: Вук Караџић, 1981. С. 19.
Чакшире — шаровары характерного фасона (очень узкие ниже колена и очень широкие выше), которые носили в некоторых балканских регионах.
Зечевић С. Цит. соч. С. 23.
Дукова У. Наименования демонов в болгарском языке. М.: Индрик, 2015. С. 207.
Зечевић С. Дукова У. Наименования демонов в болгарском языке. М.: Индрик, 2015. С. 30.
П. А. Ровинский считал, что название озера произошло от богумилов, и таким образом демон предрек их роковую судьбу. Но по современным источникам, все гораздо проще: букумиры — полукочевое пастушье племя, обитавшее на границе между Черногорией и Албанией. По вероисповеданию они были христианами, позднее часть приняла ислам. Букумиры действительно сгинули («перессорились и перебили друг друга»), а оставшиеся в живых где-то осели и постепенно растворились среди других народов Черногории.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 503–506.
Дукова У. Цит. соч. С. 24.
Зечевић С. Цит. соч. С. 41.
Плотникова А. А. Сербская народная мифология в ареальном аспекте // Славяноведение, 2020, № 6. С. 17.
См. подробнее: Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 30–60.
Пер. Ю. Вронского. Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. С. 37.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 512.
Зечевић С. Цит. соч. С. 40, 44–45.
Караџић В. С. Српски рјечник. С. 127.
Дукова У. Цит. соч. С. 200.
Зечевић С. Цит. соч. С. 64.
Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. Београд: Српска књижевна задруга, 1994. С. 263–264.
Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. Београд: Српска књижевна задруга, 1994. С. 68.
Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. Београд: Српска књижевна задруга, 1994. С. 150.
Словенска митологија: Енциклопедијски речник. Београд: Zepter World Book, 2001. С. 196.
Словенска митологија: Енциклопедијски речник. Београд: Zepter World Book, 2001. С. 197.
Доброго им пути!
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 529.
Doja A. Op. cit. P. 449–462.
Зечевић С. Цит. соч. С. 111.
Зечевић С. Цит. соч. С. 111.
Зечевић С. Цит. соч. С. 115.
День прихода бесов в оригинале — kvatrna sobota («четвертная суббота»). Подразумевается суббота в любой из четырех трехдневных постов (у словенцев и хорватов — kvatre; англ. Ember days), включающих также среду и пятницу. Христиане-католики держат их после Дня святой Люции (13 декабря), перед первым воскресеньем Великого поста, по случаю Пятидесятницы и Воздвижения Креста Господня.
Kelemina J. Op. cit. P. 306–307.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 515–517.
Пер. Д. Самойлова.
Опанаки — простая крестьянская обувь южных славян.
См. подробнее: Зечевић С. Цит. соч. С. 89–92.
См. подробнее: Зечевић С. Цит. соч. С. 94.
См. подробнее: Зечевић С. Цит. соч. С. 96.
Бојковић Б. Епидемије кроз векове — од чуме до шпанске грознице // Радио Телевизија Србије: сетевое издание. 16.03.2020. URL: https://www.rts.rs/magazin/Zdravlje/3890177/epidemije-kroz-vekove-od-cume-do-spanske-groznice.html (дата обращения: 18.07.2024).
Подробнее см.: Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 79.
Зечевић С. Цит. соч. С. 140.
Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 238.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 522.
Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 239.
Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 226–227.
Пер. Н. Осояну. Оригинал см.: Караџић В. С. Живот и обичаји народа српскога. Беч: Наклада Ане удове В. С. Караџића, 1867. С. 216–217.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 518.
Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 100.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники. М.: Наука, 1973. С. 266.
Славянские древности. Т. 4. М.: Международные отношения, 2009. С. 18–20.
Славянские древности. Т. 1. М.: Международные отношения, 1995. С. 127.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники. С. 249.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники. С. 262.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Весенние праздники. М.: Наука, 1977. С. 246.
Повесть временных лет. Прозаический перевод на современный русский язык Д. С. Лихачева // Хронос: сетевое издание. URL: http://www.hrono.info/dokum/1000dok/povest4.php (дата обращения: 19.07.2024).
Синтагма Матфея Властаря // Азбука веры: сетевое издание. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Matfej_Vlastar/Alfavitnaia_Sintagma/5_3 (дата обращения: 19.07.2024).
Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 197.
Виноградова Л. Н. Цит. соч. С. 196.
Славянские древности. Т. 4. С. 495.
Славянская мифология. С. 415.
Славянская мифология. С. 194.
Славянские древности. Т. 3. М.: Международные отношения, 2004. С. 630.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. М.: Наука, 1978. С. 204.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. М.: Наука, 1978. С. 228.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. М.: Наука, 1978. С. 235.
Славянская мифология. С. 138.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. С. 201.
Славянские древности. Т. 1. С. 499.
Зечевић С. Цит. соч. С. 59.
Пер. Н. Гальковского.
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. С. 205.
Точнее, в Рио-де-Жанейро. См.: «Черный Орфей» (1959 г., реж. Марсель Камю).
Пер. С. Апта.
Пер. Н. Чистяковой.
Фракийское золото из Болгарии. Ожившие легенды. М.: Кучково поле, 2013. С. 222.
Пер. С. Кондратьева.
Пер. Н. Цветкова.
См., например: Фракийское золото из Болгарии. С. 14.
См., например: Фракийское золото из Болгарии. С. 15–16.
Рассел Б. История западной философии. СПб.: Азбука, 2001. С. 50.
Фракийское золото из Болгарии. С. 226.
Рассел Б. Цит. соч. С. 55.
Борилов синодик // Материали по история: сетевое издание. URL: https://ald-bg.narod.ru/biblioteka/bg_srednovekovie/borilov_sinodik/borilov_sinodik.htm (дата обращения: 19.07.2024).
Евфимий Зигавинос (Зигабен). Богумильство // Азбука веры: сетевое издание. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/bogumilstvo/ (дата обращения: 19.07.2024).
Комнина А. Алексиада. М.: Наука, 1965. С. 419.
Евфимий Зигавинос. Цит. соч.
Богомильство // Викитека: сетевое издание. URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ПБЭ/ВТ/Богомильство (дата обращения: 19.07.2024).
Иванов Й. Богомилски книги и легенди. София: Наука и изкуство, 1969. С. 357–360.
Арнаутами турки называли албанцев.
Bericht des Medicus Glaser // Paranormal.de: сетевое издание. URL: http://www.paranormal.de/vampir/quelleb.html (дата обращения: 19.07.2024).
Calmet Aug. The Phantom World // Project Gutenberg: сетевое издание. URL: https://www.gutenberg.org/files/29412/29412-h/29412-h.htm (дата обращения: 19.07.2024).
The origins of Vampires in the Ottoman Empire // Islamic History: сетевое издание. 20.11.2020. URL: https://historiaislamica.com/en/the-origins-of-vampires-in-the-ottoman-empire/ (дата обращения: 19.07.2024).
Кади — обладающий административными полномочиями судья, который вершит суд согласно шариату.
Фетва — решение конкретного вопроса, а также умозаключение и предписание, основанное на принципах шариата; производный источник мусульманского права.
Подробнее см.: Öktem E. Balkan Vampires before Ottoman Courts // CESNUR. Centro Studii sulle Nuove Religioni: сетевое издание. URL: https://www.cesnur.org/2009/balkan_vampires.htm (дата обращения: 19.07.2024).
Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 205.
В Черногории — «потенчити се», а вампира там называют
Караџић В. С. Српски рјечник. С. 132.
Ровинский П. А. Цит. соч. С. 525.
«Ткни в человека — и дух вон; ходим — меха надутые» (пер. А. К. Гаврилова).
Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 209.
Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 527.
«Вражда» в этом случае означает пеню за убийство.
Зечевић С. Цит. соч. С. 133.
Чајкановић В. Стара српска религија и митологија. С. 213.
См. подробнее: Чёха О. В. Новогреческие легенды об Александре Македонском // Живая старина, 2014, № 2. С. 38–42.
Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века. М.; Л.: Наука, 1965. С. 81.
Перевод О. Творогова.
Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века. М.; Л.: Наука, 1965. С. 250, прим. 171.