Брутальный мужчина с грубыми, словно вырубленными чертами лица спускается в соляную шахту. У него черные от грязи ногти и кожа, изъеденная угольной пылью. «Зря они к нам полезли. На соляных горизонтах стволов больше, чем голов по переписи, — говорит этот мачо-шахтер, неторопливо загоняя патроны в рожок автомата. — Сопливые потомки польских лакеев. Не додавили деды, значит, наша очередь. Отх**рим, как в сорок пятом. Надо качнуть вместе: Крым, Одесса, Николаев, Харьков, Донбасс». Под музыку «и бомбой взорвется румба» мужчина уходит на задание, наступая сапогом на плакат «Тут украинец господар».

Агитка «Донской партизан» взорвала Донбасс. Оружие! Где взять оружие?! Об этом говорят шепотом, толкуют на рынках, в кафе, на площадях и на кухнях. Донбасс полнится слухами, что в соляных шахтах Соледара с тридцатых-сороковых годов остались армейские хранилища — винтовки, пистолеты-пулеметы ППШ, наганы, трофейное немецкое оружие в хорошем состоянии, американские стволы, полученные по ленд-лизу. Но как до них добраться? Что делать? Как защищаться? Ведь западенские фашисты рано или поздно придут на Восток Украины. Хотя, как говорит один мой местный друг, «неужто русский человек не найдет себе палку, которая в нужный момент выстрелит?».

— Вот представьте: мне 20 февраля, после путча в Киеве, звонят мои друзья, серьезные люди за сорок, отцы семейств, полностью устроенные в жизни, и спрашивают: а когда мы будем партизанский отряд создавать? — рассказывает журналист Сергей Шведко. — Я им: какой отряд? Вы чего, ребята?

Я из Новоазовска, что прямо на границе с Россией. Когда в нашем десятитысячном городке собрался митинг в 500 человек против майдана, мы все были в шоке! Никогда такого не было! У людей просто была потребность выйти, их никто не организовывал. А новая власть действует с помощью тактических приемов вчерашнего дня: посадить зачинщиков беспорядков, кому-то пригрозить, кого-то приласкать, переговорить с нужными людьми. И все, мол, успокоится. Одна из причин, почему Донбасс поднялся, — его никто не слышит. Путчисты в Киеве совершают ту же ошибку, что и Янукович с майданом. Он его игнорировал. А майдан теперь игнорирует нас. Для нас нет легальных путей выражения. А если зуб болит, корень забит, то будет флюс. Мы подходим к стадии вил. У нас ведь буйных не меньше, чем на западе. Не будет автоматов, возьмутся за вилы.

Они сидят передо мной, сумрачные и подавленные. Спецназовцы, тренеры рукопашного боя, лидеры донецкого областного фонда ветеранов «ОМОН-БЕРКУТ». Наливают из фирменной фляжки «Беркут» коньяк в рюмочки.

— Первый шаг, который майдановцы сделали, придя к власти, — они поделили Украину на наших и ваших, — говорит писатель, офицер Игорь Маслов. — Мол, «наши» люди, майдановцы — герои, а «ваши» с востока — негодяи. «Беркут» — это люди присяги, а их клеймят как убийц. Если у майдановцев есть аллея героев «Небесной сотни», у нас должна быть своя аллея — тех солдат, что выполнили свой долг. Мы не делили Украину, ее делил Киев. Майдановцы разорвали страну и ввели ее в психоз. Наш народ напуган. Он робко заявил о референдуме по поводу федерации, чтобы как-то обезопасить себя. Мы спросили: какие гарантии русскоязычным? А никаких! Все политики играли до майдана в шахматы, а теперь перевернули доску и начали играть в Чапаева!

Спецназовцу Юрию Сивоконенко говорить тяжело. У него лицо человека, который видит беду, а отвести ее не может. Поздно.

— Эти «беркутовцы» — мои дети, мои ученики, — медленно говорит он. — Мы их учили, как защищать людей, а не убивать. Наш девиз: останови агрессию. Мы УЖЕ сдали своих героев, когда допустили эту фашистскую нечисть с майдана к власти. Те, кто присягнули сейчас на верность рейху, они наверху. А тех, которые отстаивали закон и порядок, мы позволили унизить. Их жгли, били цепями, убивали. Мы сейчас расхлебываем то, что заслужили.

Знаете, мы в декабре поехали в Киев поддержать наших коллег. А с нами в купе ехал британский корреспондент. Ну, мы водку разлили, говорим: третьим будешь? Он отвечает с акцентом: не понял. Ты че, не русский? Не, я англичанин. Ну, выпил он с нами и спрашивает: вы демократию едете поддерживать? А я ему: а что в твоем понимании демократия? Вот представь себе Букингемский дворец, а туда врывается толпа и начинает плевать, мочиться, гадить. Он говорит: не, у нас такого в Англии быть не может. Ну а если в вашего копа швырнут коктейлем Молотова или забьют ногами? Он: ну, тогда сразу «пух», это преступники. А вот у нас тех, кто носит погоны, унижают, их жен и детей запугивают.

Нам уже ясно, что на майдане использовали психотропные вещества. Помните эти бесплатные борщи, супы и чай? У нас один парень из «Беркута» в феврале выпил такого чайку, его три дня перло, спать не мог. Мы же профессионалы, нам картинки достаточно. Вот бежит человек с коктейлем Молотова, а в него резиновой пулей бьют. А он поднимается, как вурдалак, и снова бросается вперед с бешеными глазами. Это что, Великая Отечественная? Наши спецназовцы с ног валятся от усталости, а майдановцы трое суток не спят и бьют дубинками в щит без остановки. Сейчас возвращаются на Восток люди, которые ездили денег подзаработать на майдан. У них идет самая настоящая ломка. Они в больницу бегут, а там их спрашивают: вы давно с наркотиков спрыгнули?

Западенцы с 1992 года готовились к войне с нами в учебных лагерях. А мы — край созидателей и пахарей. Они в 2004 году кричали «ура! свобода!», а наши только плечами пожимали: какая там еще свобода? Пахать надо.

— Да, нас тяжело раскачать, — соглашается офицер спецназа Игорь Маслов. — Но вот раскачали, и здесь не Западная Украина, народ уже не остановишь. Люди здесь привыкли умирать. Какая разница, когда? В шахту человек спускается, а выйдет он на поверхность или нет, один Бог знает. Здесь к смерти спокойно относятся. Просто люди медленно думают, они еще не поняли, что страна будет потихоньку сваливаться в хаос.

А в Киеве сидят зомби. Мои бывшие киевские друзья звонят мне и говорят: «Если тебе не нравится революция, освободи территорию». А я в ответ: «Стоп! Так вам нужны не мы, граждане Восточной Украины, а вам нужна наша территория! А вот хрен вам! Это территория наших дедов и прадедов, а они к Украине не имели никакого отношения». Мы оказались за бортом новой Украины. Первый раз мы потеряли Родину, когда рухнул СССР. Было больно, но мы смирились. Что ж, решили мы, будем служить новой родине. И вот опять: была родина, и вдруг ее не стало. Вы не представляете, как больно проходить через это дважды.

Пролетарский Донбасс поднимается. Медленно, но верно. Прежде это была абсолютно аполитичная территория. Независимые политические организации насчитывали по 30(!) человек, а митинг в сто человек считался мегасобытием. Делом надо заниматься, а не языком болтать. Это был советский заповедник. Только прежде за политику отвечала КПСС, а после перестройки — Партия регионов.

Народ здесь многонациональный (в одном Донецке проживают люди 120 национальностей), по характеру простой, резкий, любящий матерное словцо, деловитый. После работы все силы уходят на семью и посиделки с друзьями. Какая там еще революция в Киеве? Некогда! Политтехнологиям люди не обучены, как себя пиарить — не знают. Единственный способ борьбы с политическим оппонентом — это набить ему морду. Шахтеры раздроблены, у каждой шахты — свой хозяин. Местные СМИ — все прозападные и глубоко презирают собственный народ.

После вооруженного переворота в Киеве люди в Донецке заметались, как курица с отрубленной головой. В массах — разброд и шатание. Овцы без пастыря. Энергии и желания себя выразить — много, а как это делать — никто не знает. Денег на листовки, флаги, микрофоны, музыку — нет. Народ бросился сам собирать, доставая заначки. Сама видела, как пенсионеры последние гривны бросали в общие копилки «на донбасскую революцию».

— Партия регионов не просто умерла, а предала Донбасс, — говорит политолог и член «Русского блока» Сергей Бунтовский. — Люди были возмущены и вышли на улицы. Здесь все стихийно. Лидеров нет, а если они появляются, как «народный губернатор» Павел Губарев, новая киевская власть им тут же сносит голову. Переходить на нелегальные методы мы не можем. Это означает в лучшем случае оказаться на нарах, как Губарев, а в худшем — там, где «небесная сотня» на майдане.

Но в общество вброшен гигантский заряд энергии, и если даже киевская власть удержится, то на этой волне здесь сложатся профессиональные дисциплинированные организации. Мы предполагаем, что Украина станет фашистским государством. Вопрос в том, насколько все будет жестко и плохо. Стихийный бунт на Востоке закончится большой кровью и массовыми арестами. Наша задача — сохранить пассионариев и начать готовиться к реваншу. Кавалерийским наскоком ничего не возьмем, только людей потеряем. Информационное поле здесь абсолютно антирусское. Нужно создавать собственные СМИ.

Мы сейчас находимся в том состоянии, в каком украинство находилось в конце ХIХ — начале ХХ века. Было очень мало интеллектуалов, но они начали создавать украинский миф. Но то, на что раньше уходили десятилетия, сейчас благодаря информационным технологиям можно сделать за месяцы. В «незалэжной» нам 20 лет вдалбливали миф о «единой Украине», которая на самом деле была слеплена из разных кусков. А мы этому противопоставим подлинную легенду о Новороссии, о Донбассе с его русской историей и героями. Мы — реалисты. Майдан хорошо финансировали и готовили десять лет, и мы должны действовать сейчас, как украинцы. Просвещение, пропаганда и агитация. Если помощь из России сейчас придет, это будет чудо, но, как сказал товарищ Сталин, «чудес не бывает».

Эллочка Рыбакова — из шахтерской семьи и сама мать шахтера, неотразимая, решительная женщина в красном берете и с яркими синими тенями на веках, майор милиции в отставке — просто ошеломила меня своим напором. Есть женщины в донбасских селениях!

— Я ничего не боюсь, — решительно говорит она. — Когда мы первый раз брали Белый дом[1], нам сказали: уйдите все, там мина. Но я же мусорша! У меня чуйка! Я им сказала: ребята, нас разводят. Дети и молодежь — назад, женщины — вперед. Менты нас не тронут. И мы второй раз взяли Белый дом.

Надо будет, Эллочка и в третий раз пойдет на штурм. Благодаря таким женщинам Донбасс выстоит. Или, как говорят демонстранты: да вы наших бабушек с тяпками в руках не видели! Вот кто встанет насмерть против бандеровцев! Им терять нечего.

Но с теорией революции у новых повстанцев плохо. Идут буйной толпой, захватывают административные здания, а потом не знают, что с ними делать, и уходят. О том, что надо устанавливать местную власть, объявлять референдум о федерации, создавать отряды самообороны, охранять лидеров, устанавливать посты на дорогах, строить баррикады, брать под контроль милицию и телевидение, как это делали «евромайдановцы», люди даже не думают. Дальше мочилова на улицах мысли не идут.

— Слабость протестов в отсутствие единого центра, — говорит журналист Сергей Шведко. — Все лидеры нас предали. Полная народная самодеятельность. Утром Донбасс просыпается, и начинаются звонки друг другу: «Ну шо? Была вчера движуха в Донецке?» или «А ты поедешь на движуху?» Люди хотят показать, что нас много и мы не согласны. Аппетиты растут. Еще в феврале те, кто выступал за федерализацию, считались чуть ли не сепаратистами, а сейчас они выглядят ретроградами и консерваторами. Не все горят желанием побежать в Россию, но все хотят, чтоб Россия нас защитила. Помните, как сербы кричали: «Россия! Помози!»

Путин для Донбасса сейчас как психотерапевт. Моя знакомая говорит мужу: «Давай детей уложим, а потом Путина посмотрим. Он меня на ночь успокаивает». Кто такой Путин вообще для Украины? Вот разводится семья. Муж-алкоголик бьет работящую, безропотную жену. Она, бедненькая, молчит и терпит, а потом приезжает теща со сковородкой. Вот и Путин стоит со своими танками на границе и обещает: будешь обижать русских, как долбану! И бывший муж начнет вести себя адекватно. Путин помогает нам уже тем, что он есть.

В 2007 году бывший афганец, писатель из Луганска Глеб Бобров написал роман-фантастику «Эпоха мертворожденных» о гражданской войне на Украине, в которой «западенская» армия при поддержке НАТО пытается силой усмирить Восточную Малороссию. Главный герой книги — полевой командир, из «наших», участник беспощадной партизанской войны. Книга оказалась пророческой. Читать ее сейчас и больно, и страшно.

Глеб Бобров похож на большого медведя, медлительного и опасного, особенно когда ворочает головой, стараясь расслышать собеседника (последствия контузии). В Афгане служил снайпером, награжден медалью «За отвагу».

— Существует два пласта нынешней ситуации на Украине: внешний и внутренний, — объясняет Глеб. — Западная англосаксонская цивилизация продолжает поход на Восток с тем, чтобы окончательно забить СССР. Принципиальная позиция — сломать Украину, сделать ее антироссийской. В перестроечные времена была договоренность с Западом (кто ж ее теперь помнит?). Так как отрыв Украины — это вопрос безопасности для России, то, следовательно, новая Украина должна быть нейтральной страной, с внеблоковым и безъядерным статусом. Как только она получила независимость, ситуацию тут же решили переиграть. Кличко уже заявил о том, что приглашает в страну войска НАТО. Для России это катастрофа. Если на восток Украины поставить «Томагавки», то они будут доставать до Урала. Это крушение геополитической системы безопасности. А значит, Россия этого никогда не допустит. Но люди, которые стоят на майдане, они же не мозгами работают, а эмоциями.

Другой пласт проблемы — внутренний. На Украине две ментальности: сельская, хуторская, и городская, русско-украинско-еврейская. Когда создавалась Украина, срочно требовалась какая-то идеология, которая могла бы объяснить создание единого государства из столь разных кусков. За основу взяли идеологию украинского национализма XIX века, поскольку другой не было. Русских в стране официально 8 миллионов, неофициально — 20 миллионов (многие при переписи на всякий случай записывались украинцами). Но самый ошеломляющий факт — русскоязычных в стране 83,7 процента! По данным знаменитого американского института Гэллапа (институт специализируется на изучении общественного мнения). Как проверяли? При тестировании по заказу Госдепа США людей спрашивали, на каком языке им проще отвечать, 83,7 процента ответили: на русском!

Идеология украинства зиждется на сельской ментальности. Вот моя хата, а тут хата кума, а там свояка. И эту сельскую ментальность, как презерватив, натягивают на всю Украину. А она не лезет, она сухая. У села нет государственного мышления и нет мышления на перспективу. Деревня — она упертая. А значит, невозможен компромисс.

Когда русские поддержали независимость Украины, они выдали огромный мандат доверия украинскому народу, который украинцы не оправдали. Для русских, живущих на Украине, есть три принципиальных вопроса, которые нельзя трогать, иначе — война. Первое — этническая принадлежность. Мы не хотим ассимиляции и смены языка. Я по паспорту Глiб (а не Глеб), а дочка Глiбовна. Учите мову, а не хотите, как говорит Ирина Фарион, тогда чемодан — вокзал — Россия. Второй вопрос — история. Мы не хотим, чтобы она переписывалась. Мой отец — фронтовик, прошел Вторую мировую, воевал с японцами. Я физически не могу признать бандеровцев патриотами Украины, а моего отца — оккупантом. Третье: ухудшение отношений с Россией. Для Украины Россия является угрозой самим фактом своего существования, поскольку базис украинского национализма — антироссийская риторика. А для нас Россия — как Мекка для арабов, наша духовная родина. Что делают украинцы? Они тупо продавливают все три вопроса к своей выгоде, доводя дело до войны. Но если придется воевать, я скорее возьму автомат и пойду стрелять в украинцев, чем в русских.

Журналист Андрей Дехтяренко из Луганска — это «новый украинец» с Востока, молодой, оптимистичный, красивый. По его мнению, все образуется, и Восток, как всегда, на следующих выборах одержит победу над Западом. «Нас же больше!» Категорически против вмешательства России, несмотря на то что большинство жителей Луганска митингует за введение на Украину миротворческих российских войск.

— В чем отличие украинца от россиянина? Украинец больше ценит личную свободу, — уверенно говорит Андрей. — Россиянин привык быть солдатом империи, а украинец — индивидуалист. Я не вижу ничего страшного в том, что сюда придут американские ракеты. Я могу быть гражданином мира. У нас страна — проходной двор, ну и прекрасно. Вот вы, Даша, мыслите государственными, стратегическими перспективами, играете, грубо говоря, не за себя, а за муравейник.

— То, что вы, Андрей, называете муравейником, это моя родина, моя страна и мои люди, — отвечаю я. — Вот именно потому, что русские думают не только за себя, а за родину, у нас есть государство, а у вас его нет.

— Зато мы ходим по улицам и не боимся, хотя у нас сейчас нет ни милиции, ни армии, — возражает Андрей. — У нас гражданское самосознание гораздо выше, чем у вас.

— Это вы говорите потому, что вас пока не грабанули мародеры. Вот когда ограбят, куда вы побежите? В милицию. Вы в Киев поезжайте. Там ходят веселые люди в масках и с автоматами в руках. Вам понравится. У вас, новых украинцев, в ходу правовой нигилизм и полное неприятие власти.

— Зато у нас есть романтический запал, — говорит Андрей. — Мы строим новое, свободное государство. Украина — это большой порто-франко.

Мечты о свободе в конкретном городе Луганске рухнули буквально за пару дней. Начались аресты пророссийских активистов. Я встретилась с запуганной красавицей-блондинкой Настей Пятериковой, активисткой «Луганской гвардии». Бедная Настя пряталась, как затравленный заяц, хотя старалась держать себя в руках. Говорила с достоинством:

— Я из города Червонопартизанск, что на границе с Россией, из простой семьи: отец — шахтер, мама — преподаватель в женской колонии. У нас в городке сначала на революцию никто и внимания не обратил: все заняты, работают. А я в это время работала в Луганске танцовщицей в ночном клубе, а потом, когда занялась политикой и вступила в «Луганскую гвардию», стала получать угрозы через социальные сети. А моим родителям листовки с оскорблениями даже в почтовый ящик бросали и довели мою маму до реанимации.

Наши активисты выступают против новой власти и назначенцев из Киева, против людей в масках и беспредела. Люди хотят референдум по федерализации. Некоторые мечтают о присоединении к Крыму или даже к России, хотя об этом им публично запрещено говорить. Тогда сразу арест. Люди в отчаянии. Вчера ночью задержали нашего активиста, причем милиция не показывает удостоверений, не вызывает повесткой, а просто хватает ребят на улице. За мной ведется открытая слежка. В городе появилось много новых сотрудников милиции, явно приезжих. Им наш палаточный городок у памятника Ленину как кость в горле. Нас никто не финансирует, никто не помогает, хотя в организацию записалось уже больше 10 тысяч человек. Мы пока держимся. Но это очень тяжело, когда не знаешь, что будет с тобой завтра.

Политолог Сергей Барышников — большой, вальяжный человек со вкусом к хорошей жизни. Считает себя типичным «революционером из кафе». «Ну, за вас, за нас и за Донбасс!» — говорит он, опрокидывая рюмку хреновухи, и крякает от удовольствия. Взгляды он высказывает отчаянные, за которых людей сразу «винтят».

— Крым идет домой, к маме. Наконец-то! Мы тоже хотим домой, — говорит он с внезапной тоской. — Крым был на шестьдесят лет вырван из естества России, а нас всего девяносто лет назад добровольно-принудительно загнали в Украину большевики. Почему МЫ не можем идти домой?!

Если западенцы осуждают Ленина и сносят ему памятники, они должны осуждать и его деяния: насильственное включение в состав Украины территорий войска донского и запорожского и Новороссии. Большевики, желая увеличить прослойку промышленного пролетариата в советской Украине, обманным путем отрезали западные и частично южные территории России и обозвали все это ужасным словом УССР. Мы тоже сейчас восстанавливаем свою идентичность, свое самосознание. Донбасс, как связанный Гулливер, переворачивается с боку на бок и пытается встать. Давайте называть вещи своими именами: мы ОККУПИРОВАНЫ Украиной!

— Мы боимся тех пятнадцати тысяч отморозков, контуженных на всю голову на майдане и вооруженных до зубов, — говорит писатель-афганец Глеб Бобров. — Эти люди прежде ходили за курами или коровами, а то и вовсе были безработными. А теперь они прикоснулись к истории, получили опыт сопротивления власти, полежали под пулями. И вот они остались ни с чем. А мы, мол, за что тут кровь мешками проливали? А теперь лидер «Правого сектора»[2] Ярош приходит к Яценюку и требует: введи в армию моих людей. Генералы говорят: вы чего, головой тронулись? А Яценюк увольняет генералов и посылает в армию в качестве революционных матросов бандеровцев из «Правого сектора». Они теперь будут судить, насколько лоялен тот или иной офицер «революции».

Но и это не самое страшное. Чего хотят американцы на Украине? Не построения чего бы то ни было, тем более приличного государства. Они хотят, чтобы между украинцами и русскими легла кровь. И здесь огромная надежда на русских, — у них есть исторический дар переступать через кровь, свою и чужую. Русские ведь воевали с западными украинцами с 1945 по 1953 год. Это была большая кровь. А в 60-е годы украинцы уже входили в Политбюро. Только что отгремели две русско-чеченские войны, а вот уже Кадыров и чеченцы едут в Крым уговаривать крымских татар присоединиться к России. Кадыров уже больший патриот России, чем какой-нибудь москвич. И в этом ваша сила. Американцы хотят нас навеки поссорить, но передайте там, в России, всем русским: вот тут обломится товарищам американцам.

«Ну-ка, ребята, грянем заздравную, выше бокалы с вином! Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем!»

Так дружным хором поют люди на площади имени Ленина в Донецке вслед за местным активистом Александром Хряковым.

— Это их победа, победа наших ветеранов! — кричит активист Хряков. — А теперь они принесли ее нам! Мы не уступим фашизму, который сегодня снова поднял голову. И мы обязаны вспомнить о тех, кто сейчас находится на боевых позициях, в Славянске и в Мариуполе, где в эти минуты идет бой. Ребята, держитесь! Победа придет, такая же прекрасная, как тогда, весной 1945 года. Придет время, и наши дети будут вспоминать победу 2014-го!

Празднование Дня Победы в Великой Отечественной войне. Донецк 2014 года

На сцену выходит всеобщий донбасский любимец, командир народного ополчения Мирослав Руденко, энергичный черноволосый добрый молодец:

— Шестьдесят девять лет назад наши предки победили германский нацизм, а в этом году мы поднялись против нацизма украинского и нацизма США, — взволнованно говорит он, и толпа внимает каждому его слову. — Мы имеем дело с мировым нацизмом. Но народ очнулся. Он понял, что нас готовы продать США. Мы очнулись от лживого национализма, который нам навязывали украинские СМИ. Ура нашим ветеранам! Вечная память павшим. У Бога мертвых нет, у Бога все живые. Мы добьемся освобождения наших политзаключенных, как добились освобождения народного губернатора Павла Губарева. Мы подаем пример всей Украине: пускай люди выходят из-под диктата глобалистского проамериканского Киева и создают свои собственные республики. Мы не сепаратисты. Мы хотим восстановить нашу великую общую родину, которая была разрушена в 1991 году, и мы этого добьемся.

Но главная звезда митинга в честь Дня Победы — сухонький, но бодрый старичок, ветеран войны Юрий Константинович Ковальчук, человек с фантастической энергетикой и даром убеждения. От блеска его орденов сверкает вся площадь. От его речи у меня, дочери Советского Союза, мурашки идут по телу и закипают слезы на глазах.

День Победы в Донецке в 2014 году

— Дончане! Патриоты советской власти! — обращается он уверенным голосом к толпе. — Нет на свете другой власти, которая столько бы сделала для народа, для детей, для молодежи. 130 национальностей мирно жили бок о бок. В 1946 году самый злейший враг человечества — фашизм — был повешен на Нюрнбергском процессе. Но мы не знали тогда, что Третий рейх перейдет, тайком переползет в США. Эти люди хотят перечеркнуть нашу победу и переписать нашу историю. Но с нами закон победы. Что же это за закон? Это освобождение Европы от коричневой чумы. Сепаратисты — это не мы с вами, это майдан, организованный американцами за очень большие деньги. Вы хотите, чтоб ваши дети шли в рядах этого отребья, бандеровцев и шухевичей?

— Нет! — дружно кричит площадь.

— Наша Донецкая Народная Республика — это первый камень в восстановлении Союза Советских Социалистических Республик! — восклицает ветеран Ковальчук. — Да здравствует наша Советская Родина! Ура!

Мой сосед по митингу, пятидесятилетний мужчина, с влажными от слез глазами кричит мне: «Американские фашисты споткнулись о Донбасс! Понимаете? Мы здесь, сейчас защищаем Россию! Позади — Москва, отступать некуда». Мы с ним крепко обнимаемся, совершенно счастливые.

Мы еще не знаем, что в этот момент убивают Мариуполь.

— Я вышел во двор, а я в центре живу, возле здания УВД, и вдруг слышу: «Хальт», «Хенде хох!». Я такое только в кино про фашистов в детстве видел. Я руки поднял, а эти подонки-бандеровцы смеются мне в лицо. Это у них типа такое издевательство над нами, над русскими, чтобы приказы нам отдавать по-немецки.

У молодого парня по имени Виктор до сих дрожат руки. 9 мая он вышел в центр Мариуполя на демонстрацию в честь Дня Победы и попал в самый центр ада.

— Я видел, как на тротуар упал парень с простреленными ногами. Он поднял вверх руки, а его все равно застрелили. Видите, вот его кровь осталась до сих пор на асфальте.

Мы стоим напротив кафе «Арбат» с залитой кровью рекламной вывеской. В городе грохочут взрывы, это рвется боекомплект брошенного Национальной гвардией БМП. Его со страху подожгли местные жители. Горят баррикады из шин. Безоружным, насмерть перепуганным людям кажется, что эти жалкие преграды остановят возвращение черногвардейцев (так здесь называют «Правый сектор»).

Кафе «Арбат» с залитой кровью рекламой

— Все началось еще 8 мая, когда у горсовета собрались местные активисты: тогда черногвардейцы обстреляли толпу поверх голов, — рассказывает житель Мариуполя Владимир. — Это было предупреждение. К нам 30 апреля в город прислали нового начальника милиции, ставленника Киева, некоего Валерия Андрощука. Ему дали приказ зачистить город от активистов и не дать провести демонстрацию в честь Дня Победы. А наши милиционеры отказались стрелять в демонстрантов. Тогда этот Андрощук совсем спятил и ранил из пистолета своего подчиненного. Потом заперся в кабинете, начал отстреливаться от своих же сослуживцев и связался с бандеровцами, с так называемой Национальной гвардией, которая сидит в воинской части. Вызвал их на подмогу. Они подкатили на БТРах и стерли здание милиции в порошок. Милиционеры заживо горели в здании; пока могли, отстреливались, звали на помощь, но что они могли сделать. В них били прямой наводкой, а пожарные машины к зданию не подпускали свыше трех часов. А потом черногвардейцы поехали прямо по центру города, расстреливая на тротуарах людей, которые как раз шли на праздник Победы.

Здание УВД сейчас выглядит как декорация к фильму о Сталинградской битве. Его с запоздалым усердием поливают водой из пожарных шлангов. Всюду цветы и свечи. Две девушки и молодой мужчина достают бутылку водки и разливают по стаканчикам. Все трое рыдают.

Здание УВД Мариуполя, расстрелянного «Правым сектором» из БТРов 9 мая 2014 года

Табличка на здании уничтоженного «Правым сектором» УВД Мариуполя 9 мая 2014 года

— Мы поминаем наших сослуживцев, — говорит одна из них, захлебываясь от слез. — Вон мой сгоревший кабинет. А вчера остались наши ребята на дежурстве. Погиб Миша Ермоленко, в реанимации Руслан Пивоваров и Дима Литвинов. Кто из наших жив, а кто умер, мы до сих пор не знаем. Это здание Великую Отечественную войну пережило, а что теперь от него осталось?

По горькой иронии истории на здании УВД осталась табличка: «Во время оккупации Мариуполя в этом здании находилась биржа труда. Отсюда были угнаны в рабство в Германию более 60 тысяч мариупольцев. Каждый десятый погиб в неволе. Всем бывшим узникам — жертвам нацизма посвящается».

Рядом со зданием УВД бьется в истерике седая женщина, которую допрашивают английские корреспонденты: «Это Европа, в которую вы нас звали?! Европа, в которой нацисты убивают наших мальчиков? Да будьте вы прокляты! Вы нашим детям 23 года внушали, что Россия — наш враг, вы посеяли здесь плоды национализма, лишь бы столкнуть два братских народа! Убирайся отсюда, Америка! Обама, слышишь ли ты меня?! Да будь ты проклят!»

У здания сгоревшего и разгромленного горсовета собираются подавленные, дрожащие от пережитого шока люди. Весь город похож на психиатрическую больницу. На врачебном языке это называется «посттравматический синдром». Вдруг какой-то парень бросается к нам с ножом: «Выключайте камеру! Вы — предатели-журналисты!» Его оттаскивают. «Это ж свои, из Москвы!» И тут толпа взрывается. «А почему вы нас бросили? Мы же безоружные, а против нас вся натовская рать. Вы все твердите про моральную поддержку, а где же физическая? Дайте оружие, и мы до Киева дойдем! Вы же братья! Говорят, луганская граница открыта, так перебросьте нам хоть что-нибудь! Почему нас, беззащитных, убивают?»

Я вижу, как плачут взрослые мужчины. «А где же ваши ополченцы?» — недоумеваю я. «Да нет у нас никаких ополченцев. Откуда им взяться? Есть обыкновенные активисты». «А разве подмога из Донецка вчера, 9 мая, не пришла?» — упавшим голосом спрашиваю я. «Не пришла», — отвечают мне. «Одно у нас оружие — вот эта георгиевская ленточка! — кричит молодой мужчина на грани срыва, поднимая символ Победы. — А многие сегодня струсили и спрятали ее. Люди, перестаньте трусить! Мужики! Выходите на улицу!»

Цветы погибшим в Мариуполе милиционерам 9 мая 2014 года

В толпу решительно входит крепкий светловолосый мужчина. «Здравствуйте, товарищи! Я из Донецка, представитель Донецкой Народной Республики. Зовут меня Игорь Дмитриевич. Фамилию назвать не могу. За мою голову в Киеве назначена награда. Я приехал сюда помочь провести вам референдум». Толпа мгновенно окружает его с надеждой в глазах. Сыплются вопросы: «А где ж нам голосовать? Где кабинки, где бюллетени? Что нам делать?» «Прежде всего, не надо паниковать. Граждане, бюллетени будут. Главное сейчас организовать оборону. У меня просьба к офицерам, к бывшим афганцам, милиционерам, ко всем серьезным людям прийти сюда, на площадь. В городе паника, безвластие, мародерство. Это надо остановить». «Дайте оружие!» — кричат отчаявшиеся люди. «А ну тихо! Прекратить истерику! Вот я дам вам сейчас автоматы, а вы постреляете случайных людей! Нет! Автомат — это ответственность. Его надо заслужить. Да и нет у нас сейчас оружия. Пока нет. А обороняться надо».

Я смотрю на этого спокойного, сильного человека и боюсь за него. Он один. А рядом — обезумевшая, отчаявшаяся толпа, люди, потерявшие близких, морально подавленные и вообще не знающие, что им делать. Одно они знают: Украина теперь для них — это враждебная страна.

— Знаете, как они нас там, в Киеве, в соцсетях называют? — спрашивает меня совсем молоденькая девушка. — Донбасскими дебилами. А ведь я была за майдан, за свободу. А теперь мы для майдана — «шашлычки», «копченая сотня». Это майданутые нас так после Одессы называют, где 2 мая заживо сожгли невинных людей в Доме профсоюзов и после того, как 9 мая они расстреляли и сожгли нашу мариупольскую милицию. Как же нам жить вместе после этого?!

В Донецке дивная майская погода и всеобщее радостное волнение. Событие, в которое не верили еще неделю назад, все-таки состоялось. Референдум в Донбассе, на котором местные жители должны ответить на главный вопрос «Поддерживаете ли вы акт провозглашения государственной самостоятельности Донецкой Народной Республики?», вызвал настоящий ажиотаж. С самого утра на избирательных участках длиннющие очереди.

Референдум о независимости ДНР и ЛНР

— А это у нас еще с советских времен привычка, — смеется избирательница Татьяна, пришедшая с маленьким сыном. — Проснулся — и сразу иди исполнять долг гражданина. Мы сегодня сами не свои от счастья. Еще месяц назад такое и представить не могли. Почему я пришла сюда? Да вот ради моего Егорки! Не хочу, чтоб он вырос в фашистской стране. Не хочу, чтоб ему промыли мозги в школе, что он гражданин второго сорта только потому, что для него русский язык — родной.

Молодой парень Тарас работает волонтером на выборах.

— Вот у меня украинское имя Тарас, но я не чувствую себя украинцем. Я прежде всего славянин, — с достоинством говорит он. — Мы все вышли из большой страны СССР. И те, кто душой славяне, не делят друг друга на русских, белорусов и украинцев.

— У нас на референдуме абсолютно крымская ситуация, — объясняет представитель территориальной комиссии Ворошиловского района Михаил Самойленко. — Конечно, 97 % явки мы не ожидаем, но как минимум 70 % будет. Давайте говорить прямо: мы все здесь представители русского мира. Мы все выросли в советской школе, мы воспитывались на стихах Пушкина и Лермонтова. Но когда мне объясняют, что Пушкина мы должны читать в украинском переводе, что Бандера, это ничтожество, чьи бандиты стреляли в наших дедов, — наш национальный герой, с этим смириться я не могу. Для любого гордого человека наступает момент, когда он понимает: ни шагу назад.

Семья у избирательного участка. Референдум о независимости ДНР и ЛНР. 11 мая 2014 года

Да, мы долго терпели. Но мы, Донбасс, — часть русской нации с великим прошлым и имперским мышлением. Мы — наследники Византии. И когда где-нибудь в Донбассе поднимается российский флаг, для нас это значит ВСЕ. Не так, как для вас там, в России. Там вы это не цените. А вот здесь, на линии фронта, мы чувствуем себя больше русскими, чем сами русские.

Люди голосуют на референдуме о независимости ДНР и ЛНР

В атмосфере всеобщего ликования я чувствую, что прямо на моих глазах рождается маленькое независимое государство. И вот почему. С чего начинается независимость? С бланков и печатей. Принцип «без бумажки ты букашка» как никогда актуален в неспокойные времена. Свеженькое, с принтера, удостоверение корреспондента в Донецкой Народной Республике с печатью (солнце и два отбойных молотка) я повсюду ношу с собой. Каждый пацан в черной балаклаве и с палкой в руках, который по возрасту годится мне в сыновья, требует от меня заветную бумажку. Особенно строго рассматривают печать. Не подделка ли?

— А вы на ребят не обижайтесь, — с добродушной улыбкой говорит член президиума ДНР Борис Литвинов. — Для пацанов в балаклавах это игра в революцию, в войну, но также и внутреннее понимание причастности к грандиозному историческому событию, хотя бы по меркам Украины. А ведь и в самом деле историческое событие! Мы на передовой геополитического фронта между Россией и Западом. И думаю, в России люди это понимают.

— А вы не боитесь, что Россия вас не признает?

— Мелькали мыслишки, но страх исчез. Не может Россия нас сдать. Потому что для России это будут такие материальные, психологические, военные, идеологические потери, которые и представить невозможно. Русский народ не простит своим политикам, если они нас сдадут. Потому что народ видит: Россию окружают со всех сторон, зажимают в кольцо. Ну, сдаст Россия Донбасс. Что это означает? Отсюда, из Донецка, чуть больше часа на машине до Ростова и Таганрога. Их вы тоже сдадите?

Вы смотрите глубже. Что сейчас происходит с Украиной? Она формирует образ врага в лице России. Киев притащит сюда натовских советников и натовских наемников. Значит, меньше чем в ста километрах от России появятся натовские войска под украинским флагом. Вам это надо?

Хотя пока Россия нам не помогает. Попросили денег на референдум, а нам их не дали. Я лично потратил на референдум десять тысяч гривен своих собственных сбережений и двухмесячную пенсию своих старых родителей. Но, слава Богу, консервы, картошка, лук у нас есть, а значит, продержимся. Что касается защиты нашей территории, мы это вчера на Совете республики обсуждали. Люди с Краматорска, Красноармейска и Мариуполя едут к нам и говорят: нет управляемости. Особенно в Мариуполе, где расстреляно из БТРов здание милиции со всем личным составом. А значит, как и во все лихие времена, появляются банды грабителей, мародеры. Нужна зачистка. Кто должен взять это на себя? Мы, Донецкая Народная Республика. Может, надо ЧК создавать, Чрезвычайную Комиссию. Мне нравится слово «чекисты». История, как видите, повторяется.

Но мы не отчаиваемся. Вспомните 1917–1918 годы в России. Когда вот такая огромная царская Россия на карте и совсем маленькая красная Россия, петербургская, московская, тульская. Хлеба нет, электричества нет, есть только народное ополчение, против которого интервенция четырнадцати стран. У нас похожая ситуация.

— Едва заявив о независимости, вы тут же попросили Россию рассмотреть вопрос о присоединении к ней, — спрашиваю я. — Не слишком ли поспешно?

— Это был эмоциональный, общий порыв. Россия — символ для нас. Мы хотим войти в русскую семью. И ни в какой другой семье жить не хотим.

Пока я крепко жму на прощание руку Борису Литвинову, к нему в кабинет входят встревоженные люди. Плохие новости. В Красноармейске на референдуме погибли люди.

Картина становится трагически-привычной: кровь на асфальте, очерченные мелом круги, где цветы, свечи и портреты погибших. Рядом плачущие родственники и толпа потерянных, испуганных людей. Ярость и страх. Сжатые кулаки и сдавленные рыдания. Красноармейск. Донецкая область. Еще один расстрелянный маленький украинский город с населением в 65 тысяч человек. В день референдума за государственную самостоятельность Донецкой Народной Республики сюда по приглашению назначенных Киевом властей ворвался батальон Национальной гвардии «Днепр-2».

Цветы погибшим во время расстрела референдума в Красноармейске

— У нас вовсю шел референдум, — рассказывает местный житель Валерий. — Около горисполкома установили палатки. Все шли как на праздник. Я такого даже в советское время не припомню. И вдруг врываются на центральную площадь бронированные машины «Приват-банка» днепропетровского олигарха Коломойского. Оттуда посыпались вооруженные люди и захватили наш горисполком и городской отдел милиции. Мы им: да вы кто такие? Они: батальон «Днепр-2». Сначала стреляли в воздух, по елкам, потом по горисполкому и под ноги людям. Кричат: мы приехали защищать от террористов ридну Украину в Днепропетровской области. А я им говорю: так это вы на сто километров ошиблись. Это уже Донецкая область. Среди них были наемники-грузины. Не на мове разговаривали.

Голос из толпы: «А может, азербайджанцы?»

Хор голосов: «Не, точно грузины. Мы чего, грузин не знаем?»

— Вышел один местный мужчина и говорит гвардейцам: успокойтесь, мы все безоружные, — продолжает Валерий. — А боец в маске ударил его прикладом в зубы и выбил ему челюсть. Одному нашему выстрелом перебили ногу. Люди стали требовать, чтоб эти «спасатели» убирались. Тогда они еще двоих застрелили насмерть, одного прямо в голову, на наших глазах.

— Я с базара шла с веником, и этот веник оказался моим секретным оружием, — рассказывает пышнотелая бойкая украинка Мария. — А тут стрельба! Я этим веником прикрыла голову и рухнула на землю. Слышу по говору: люди с Западной Украины. Я сама родом из Хмельницкой области, давно переехала сюда, и Донбасс принял меня как родную. Мне комфортно и там, и тут. БЫЛО комфортно.

Я вам скажу, кто у нас истинные сепаратисты. Это те мордовороты в Киеве, которые Украину на две части порвали. Сейчас по всем украинским СМИ идет дезинформация: мол, у нас тут террористы. А я первый раз террористов вчера увидела, когда они на площадь к нам ворвались. В медиа пишут: была перестрелка. Да какая может быть перестрелка между гуляющими мирными гражданами в воскресный день и вооруженными до зубов наемниками? Нас тут так прижали! Сейчас весна, посевная начинается, а люди боятся в поля выходить. Вокруг БТРы. А осень придет, что мы будем, извините, жрать?

— У нас сейчас на въезде в город стоит Национальная гвардия, — рассказывает Анатолий Парафинюк, местный активист Донецкой Народной Республики. — Прошлой ночью ехала третья смена шахтеров, у них ведь круглосуточная вахта. И гвардейцы дали очередь по автобусу, один ранен.

Портрет мирного жителя, погибшего во время расстрела референдума в Красноармейске

Внезапно толпа расступается и пропускает двух плачущих девушек с портретом в черной рамке. «Мыколенко Юрий Григорьевич. Вечная тебе память». Они, сдавленно рыдая, ставят портрет на ступеньки горисполкома.

— Да я ж его знаю! — вдруг заплакал мужчина средних лет. — Юрка! Шахтер! Наш! Да как же так?!

— Люди, кто из вас украинцы?! Поднимите руки! — кричит местный житель Валерий с налитыми яростью глазами. И сам поднимает руку. — Я сам украинец. Так вот: с сегодняшнего дня мы все здесь русские! Слышали?!

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой, — начинает напевать на мотив «Священной войны» местный седой поэт, которого все зовут Петрович. — С бандеровскою нечистью, с фашистскою чумой. Пусть «Правый сектор» мечется, как звери в капкане, от этой зверской нечисти избавимся везде.

Петрович декламирует на всю площадь:

— Эти жирные коты в Верховной Раде велели все красные звезды убрать с парламента. Там теперь нацисты засели. А вот вам стишок на злобу дня:

Нам звезды теперь не надо, Без звезды Верховна Рада. А щоб дырку ту закрыть, Надо свастику прибить.

Люди дружно аплодируют и кричат: Верно говоришь, Петрович!

— Эх! Гитлеровские пропагандисты говорили: русских можно победить только тогда, когда украинцы и белорусы поверят, что они не русские, — восклицает активист Анатолий Парафинюк. — А ведь мы — как три пальца одной руки, когда православный крест кладем: Россия, Украина, Белоруссия. От Бреста до Владивостока, от Мурманска и до Кавказа — все это наша земля.

— Эх, была мне Украина — мама, — вздыхает Мария с западенщины. — А теперь — мачеха. Только мачеха может своих детей расстреливать.

Конец июня 2014 года. Перейти украинскую границу в Донбассе уже почти невозможно. На пограничном переходе пусто. Но у меня есть козырь — мой муж Роберт, хорватский журналист. Я объясняю пограничникам, что мой муж едет в командировку, а я — просто жена и переводчица. Все внимание отвлечено на него. «О, европеец! — почтительно восклицают они. — Мы тоже хотим вступить в Евросоюз».

На двухчасовом допросе с меня градом льет пот. «Жарко», — жалуюсь я пограничникам. Но перейти границу — это полбеды. А вот как проскочить через все посты?!

Водилу я нашла в кустах, спал под деревом. Обрадовался. Клиентов-то нет! «Только уговор: молчи, пока не спросят. Разговаривать буду я». И Роберту: «Слушай, хорват! Когда надо, я тебе скажу высунуться, а так молчи, как немой! Понял?»

Первый блокпост — нацгвардейцы, «Правый сектор». Бравый молодец в форме британского спецназа оказался совершенно пьян: «Давай, водила, пой матерные частушки про москалей». Водитель и спел, и сплясал, а потом заявил: «У меня европейский журналист в машине. Хорват». Вояка благосклонно махнул рукой. Мол, езжайте.

Штаб ополченцев. Донецк, июль 2014 года

— Каждый день либо пьяные, либо обкуренные стоят, — объясняет водитель Василий. — Им наркоту свободно доставляют. Я тоже, когда в Афгане воевал, только на траве и не спятил. Хорошая там трава, у нас такой нет. А чего, нацгвардейцам тоже страшно! Ополченцы все время пытаются прогрызть дыру в границе — это раз. Потом укры со своими разобраться не могут и постоянно попадают под дружеский огонь — это два. У нас бандитов много, и все хотят иметь свою армию. Первым сообразил Коломойский. А теперь собственные батальоны заводят все кому не лень — и Аваков, и Кличко. Мода нынче такая. А координации никакой. Впрочем, как и у ополченцев. Бардак! Это ж Украина.

Объявления с информацией на двери в штабе ополченцев. Донецк, июль 2014 года

Ополченцев мы проскочили еще проще. Парням, которые рыли окопы, водила весело закричал: «Картошку копаете, ребята? Молодцы!» «Сейчас мы и тебя возьмем на подмогу», — огрызнулись ополченцы. Но машину пропустили без обыска и допроса.

Потом встретили одинокого молоденького милиционера с потерянными глазами и палочкой в руках.

— Гаишников жалко, — объяснил Василий. — Ну кто за две тысячи гривен будет жизнью рисковать? Вот начнут стрелять, его как ветром сдует. Взяток им больше не дают. Один меня вчера остановил и попросил сигарету. Я ему: че, даже на сигареты не хватает? А он прямо расплакался: не хватает. Совсем пацан. Да и народу у нас нет. Все разбежались. Я вот семью в Россию отправил. Сам я прокормлюсь. Я контрабандист: ничего криминального, шмотки через границу таскаю, которые через одесский порт приходят. У нас в пятиэтажном доме из семидесяти квартир всего тридцать жилых осталось. И все с оружием. У кого что есть.

На въезде в Донецк за нас взялись серьезно. Ополченцы в джинсах и кроссовках, но зато в бронежилетах. Машину основательно перетрясли.

Донецк — город-привидение. Пустые аккуратные улицы. Чьи-то невидимые руки продолжают заботливо подстригать траву, ухаживать за розами, поливать газоны, чистить тротуары. Донецк — совершенно не типичный для юга чистенький город со сверкающими куполами новеньких церквей. Но людей нет. Первое, что бросается в глаза, — полное отсутствие детей. Пустые полки в магазинах. Заколоченные двери шикарных бутиков. Но с продовольствием и с дешевыми сигаретами пока порядок.

Портреты погибших ополченцев. Донецк, июнь 2014 года

В огромной гостинице всего три постояльца. Ресторан закрыт. «А где ж поесть?» — спрашиваю я. «Ой, не выходите на улицу! — умоляет девушка-регистратор. — Уже темно! Комендантского часа официально нет, но лучше не стоит. Грабители совсем распоясались».

Но есть-то хочется! Муж уже спит. Я выхожу на пустынную улицу одна и тут же нарываюсь. Машина, стоявшая с незажженными фарами, вдруг начинает медленно двигаться и подъезжает ко мне. Последний раз такой гоп-стоп я наблюдала в Марселе, когда с меня сорвали сумочку, по счастью, вечернюю, без документов. Я бросаюсь наперерез через дорогу в спасительную темноту огромного парка. А там внутри есть жизнь, я знаю. Огромная пивная со свиными ребрышками. Девушка-официантка приносит пиво, когда неподалеку что-то начинает бахать. Она вздрагивает, крестится, но тут же берет себя в руки: «Это ополченцы, говорят, взяли воинскую часть украинской армии, а те подожгли склад с оружием. Вот и рвутся снаряды. Да вы не бойтесь. Это ж далеко, километров восемь отсюда. Я вот вас обслужу, дождусь мужа на машине и до дому рвану. Страсти-то какие, прости господи!»

Маски сброшены. В прямом и переносном смысле. Нет больше ополченцев и нацгвардейцев в черных балаклавах. На Украине началась настоящая большая война. Люди воюют с открытыми лицами. Утром Донецк проснулся и понял: город окружают. Колонна танков вошла в Марьинку и в Карловку.

В двадцати пяти километрах от города в деревне Галициновка сидит на лавочке старичок, лузгает семечки и считает мины, перелетающие через его огород.

— Вон они на той горочке засели и бьют по соседней Карловке, — говорит старичок. — Там блокпост ополченцев. А в Карловку вы не проедете. Мост-то взорван. Кто взорвал? Так кто ж их знает, милая? Приехали люди, взорвали мост и повесили украинский флаг.

В деревне пахнет порохом, но мой бравый друг-водитель Виталий меня успокаивает: «А здесь всегда так пахнет: либо порохом, либо навозом. И мины не крупные, 82 миллиметра. Не бойся».

Виталий, еще молодой мужик, уже два месяца отращивает бороду, чтоб выглядеть постарше: «Да чтоб в украинскую армию не загребли. Они теперь даже стариков хотят мобилизовать».

Мы пытаемся прорваться в Карловку полем и натыкаемся на украинскую армию. Серьезные ребята, полностью экипированные, на нескольких БМП. Рядом экскаватор и мешки с песком. Явно мужики приготовились окапываться. Нас обыскивают и заворачивают обратно.

Снова поле, и минометный обстрел.

— Поднажать надо, — говорит Виталий. — Ясно, зачем украинцам в Карловку. Так они откроют себе дорогу на аэропорт, где сидят в окружении полторы тысячи гвардейцев. Сидят, постреливают, но ведь и в них постреливают. А еще в Карловке резервное водохранилище. Эти гады планируют сделать с Донецком то же, что и со Славянском. Разбомбят насосы, качающие воду, перекроют крупные дороги, через которые идут фуры с продовольствием, и все — городу хана. Кончились детские игры. И эти гады-укры не хотят вводить военное положение. Мол, антитеррористическая операция. А раз так, то нельзя требовать гуманитарные коридоры, наблюдателей, миротворцев.

Мы въезжаем в Донецк, еще мирный и солнечный, где в кафе сидят люди, а в парикмахерских женщины делают завивки и наращивают ногти. Но повсюду висят плакаты, где написано по-простому: «Мужики! Поднимайтесь на защиту Родины!». А потом я вижу огромную фотографию: солдат прижимает к себе ребенка и подпись «Русский воин! Защити!» И у меня на глаза наворачиваются слезы.

«Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…» — водитель Ваня побелевшими губами отсчитывает секунды. Первая скорая с тяжелоранеными ушла по колее через поле с пшеницей. И тут же раздался взрыв. Сквозь дым мы видим, что скорая проскочила. «Увидели, суки. Теперь начнут пристреливаться», — ругнулся Ваня.

Пока мы прячемся в лесу. Интервал для нашей колонны в три минуты. В нашем грузовом фольксвагене раненые, дети и женщины из Славянска. Они сидят в темном кузове без света, и я слышу, как плачет двухлетняя девочка. Ваня стучит через стенку: «Держитесь, ребята! Сейчас рванем!»

Ваня крестится и на 180-й секунде по полной давит на газ. В открытом поле нас швыряет по ухабам, раненые стонут. Потом мы вырываемся на открытое шоссе, самый страшный участок, и тут «фольксваген» проявляет чудеса живучести, учитывая, что в колесе застрял осколок мины. (Позже это колесо лопнет по дороге, но по милости божьей не сейчас.) Мы мчимся, убегая от смерти. Я сжимаюсь в комочек и обещаю боженьке, что буду очень-очень хорошей. Только вынеси нас отсюда!

Когда, наконец, мы съезжаем в безопасную «зеленку», машина останавливается. Ваня разжимает руки, и я вижу, как у него дрожат пальцы от напряжения. Я тоже трясусь, хотя на улице тридцатиградусная жара. В меня тут же вливают чистый спирт, и он уже не кажется мне таким отвратительным, как несколько часов назад. Впереди долгая дорога до Донецка, через минные поля, но проводник знает, где их можно пересечь. Южный, еще светлый вечер, но кажется, что с утра прошла уже целая вечность.

Утро началось с неприятностей. Когда я подошла к пункту приема гуманитарной помощи в Донецке, на душе у меня заскребли кошки. Я поняла, почему мой коллега-стрингер покрутил у виска, когда я радостно сообщила ему, что собираюсь поехать с гуманитарной машиной в Славянск. Мол, хороший репортаж о людях, каждый день пробивающих блокаду Славянска. «Да ты че, смертница? Ни один журналист не поедет с гуманитаркой! Это ж главная мишень. Машина большая, тяжелогруженая. Бери лучше местное такси». «Но ведь проскакивают они как-то», — легкомысленно заявила я. «Проскакивают, да не все».

У пункта приема грузили машину, большой белый «фольксваген», мишень такая, что лучше не придумаешь. Грузили медикаменты, шприцы, памперсы, туалетную бумагу, консервы, чай, сахар, крупу и главное сокровище — генератор. В Славянске нет ни света, ни связи. Посылки из разных уголков России. А на одной написано «Дед Мороз». «Это кто ж такой?» — спрашиваю я. «Это одна местная женщина, добрейшей души человек, — объясняют мне. — Она всегда ходит в майке „Дед Мороз за правду и справедливость“. Кристальной честности человек, и ей без боязни все донбасские люди приносят посылки. Знают, что все попадет по назначению. Она и сама не раз ездила в Славянск. Ополченцы ее обожают».

Грузим гуманитарку в Славянск

Простреленная гуманитарная машина

Машина вся в пулевых дырках, словно швейцарский сыр. Но Денис, главный координатор «гуманитарки», уверяет меня, что это «всего лишь» осколки от шрапнели после недавнего теракта в Донецке.

— Да чего ты меня дуришь? Дырки такие, что палец легко просунуть, — говорю я.

— Это просто мыши прогрызли, — подмигивает мне водитель Ваня и натягивает легкий бронежилет. — Мой лифчик, — смеется он.

— Вань, а чего ты в униформе? — спрашиваю я. — Мы ж гуманитарку везем. Если украинская армия перехватит, так, может, отпустят. Хоть не убьют. Все-таки мирный груз. Легко проверить.

— Да ты спятила! Порошенко издал внутренний приказ: всех, кто везет гуманитарную помощь в Славянск, расстреливать на месте. Так что я хоть в трусах поеду, но, если поймают, конец вполне предсказуем.

Машину грузят под самое «не хочу». «Вы совсем сумасшедшие?! — возмущается Ваня. — Три тонны! Этот ваш перегруз аукнется нам, когда придется ехать по проселочным дорогам на скорости 140! Да и тормоза не выдержат!» Но раз надо, значит, надо.

В кабину нас набивается четверо: водитель, сменщик, я и Роман, ответственный за груз. Настроение у меня хуже некуда, а Рома весь сияет. Рома влюблен. Его в Славянске ждет девушка Лида, красавица с яркими зелеными глазами.

— Мы познакомились на работе. Она там принимает гуманитарные грузы.

— Что ж ты ее сюда не перевезешь, в безопасное место? — спрашиваю я.

— Но кто-то же должен делать нашу работу. Вот я и мотаюсь к ней каждый день. Зато людям помогаем.

У Ромы маленький револьвер.

— Это не для того, чтоб отстреливаться, — объясняет он. — А чтоб сигнал подать своим, если что не так. Пули маленькие, но я их разобрал и пороха добавил для громкости.

Мы останавливаемся у дома Роминой мамы и сигналим.

— Традиция у нас такая, — говорит Рома. — Мы ей сигналим на пути в Славянск и обратно ночью. Чтоб дать знать: живы, добрались.

На первом же красном светофоре нам не удается затормозить, настолько машина перегружена. Тормоза не держат. Я все больше мрачнею.

— Знала бы, во что ввязываюсь, хоть бутылку водки бы взяла, — с тоской говорю я.

— Не горюй, — смеются ребята. — Мы коньяк взяли. Какой же дурак в Славянск на сухую ездит?!

Мы разливаем в стаканчики коньячок и опрокидываем: «Ну, за то, чтобы вернуться!» Я веселею.

— Прорвемся огородами, без украинских постов. Есть там одна дорога, рядом с Николаевкой идет, — говорит Ваня.

Едем через Артемовск. По дороге забираем у одного бодрого мужичка посылку для его сына, который служит разведчиком в Славянске. Мужичок пришел не просто так, а предупредить. «Ребята, рядом с Николаевкой высадился украинский парашютный десант. Идет бой. Вам там не проехать». Все мрачнеют. Что же делать? «Связи со Славянском нет, и помочь они вам оттуда не смогут. Телевышка рухнула, мобильная связь вырубилась».

Наша группа ждет проводника в Славянск

Задача номер один: найти «дырку» в Славянск. В каждом городе у ополченцев есть свой человечек, проводник, специалист по «дыркам». Наша задача — ждать. А что может быть хуже ожидания? Мы сидим на траве под палящим солнцем, пьем коньяк, закусываем растаявшей шоколадкой и теплым салом. Впервые в жизни алкоголь на меня не действует. Ваня врубает на полную мощь группу «Любэ»: «Ты дай им там прикурить, товарищ старший сержант». «Ваня! — ору я. — Выруби. Чего тоску нагоняешь?!»

Ваня врубает «веселую» песенку про бомжа, у которого большие перспективы в жизни.

Ваня — человек резкий и полностью потерявший страх смерти. Приехал из Мариуполя и попал в диверсионно-штурмовую группу. Из 24 человек их осталось в живых только четверо.

— Это после майской бойни в донецком аэропорту, — говорит он. — Ополченцы тогда потеряли свыше сотни человек. Наша задача была вытащить оттуда людей. А потом группы не стало. А помнишь ту машину с ранеными из аэропорта, которую расстреляли? Никто не выжил, хоть и ехали с белым флагом. Так предатель-наводчик был среди ополченцев. Мы его потом нашли, сама понимаешь, что с ним сделали. И я понял: убивать я не могу. Решил: лучше буду спасать. Вот и мотаюсь каждый день в Славянск.

Минуты тянутся как часы, а проводника все нет. Рома (наш Ромео, как мы его называем) уже купил розы для любимой Лиды из Славянска и нервничает, что они вянут от жары. Ваня мрачнеет: «Может, рванем все же через Николаевку? Ну, шмальнут пару раз по машине. Прорвемся». Я тоже уже на взводе. Лучше ехать, чем ждать неизвестно чего. Но тут нам сигналит проводник.

Странная компания восточно-армянского типа. Молодой Артем с фингалом под глазом и хитрый, с повадками рыночного торговца мужик по имени Саша. Так и кажется, что он запоет привычную песню: «Только для тебя, дорогой! Специальная цена! Себе в убыток продаю!»

Но Саша оказывается стоящим человеком:

— Так, всем стоять и слушать. На последнем нашем посту в Краматорске все сдают оружие, бронежилеты, документы и униформу. Мобильники выключаем и вытаскиваем батарейки.

Дорога пока чистая, но есть возможность летучего украинского блокпоста. Это когда группа бойцов рубит дерево и усаживается посреди дороги. Ваню переодевают в колхозника: треники с пузырями и майка-алкоголичка.

— Да не поможет, — говорит Ваня. — Гуманитарщиков расстреливают на месте.

— Договоримся, — успокаивает Саша. — У меня в кармане 800 долларов. Как-нибудь сторгуемся, если вы гражданские. Всем ехать за мной, след в след. На полях мины. Ну, с Богом!

Я беру бутылку с водой, делаю глоток, и у меня глаза лезут из орбит.

— Это ж спирт! — кричу я.

— А не надо ошибаться, — смеются мои товарищи. — Запей вот «западной пропагандой». — И мне суют под нос бутылку кока-колы.

Полтора часа по деревенским проселкам, по минным полям, под сплошной русский мат, когда перегруженная машина десять раз готова была перевернуться, а Ваня просил ее ласковым голосом: «Давай, моя девочка, давай». И вот он, Славянск! Город мертвых и живых. Постоянный грохот минометного обстрела и военные машины, носящиеся на бешеной скорости. Женщины, старики и убогие, словно во сне, бредущие по улицам.

Нас везут в поселок Артем, к взорванному детскому дому. «Земля. Небо. Между землей и небом война», — гремит в машине песня Цоя, заглушая визг тормозов на поворотах. Скорость здесь — это вопрос выживания.

Среди осколков и руин мы видим двух женщин, Иру и Наташу, выходящих из подвала, словно привидения. Наталья сначала пытается говорить спокойно, а потом просто начинает рыдать:

— Мы работали в этом детском доме, а сейчас его охраняем, спим в подвале. Какая разница, где нас убьют? Выехать отсюда у меня нет денег. У меня мама парализованная, ее нужно трижды в день переворачивать и обтирать. У нее перелом шейки бедра. Как я ее вывезу?! Нужны деньги, машина, мужчины, чтобы ее перенести. У меня в целом свете нет родственников.

С защитниками Славянска. Июль 2014 года

Славянск. Разбомбленный детский дом

Славянск. Последствия обстрела ВСУ детского дома

Фасад разрушенного в результате боевых действий многоквартирного жилого дома в Славянске

Я понимаю, что надо уезжать. Это лишь вопрос времени: смерть придет сегодня или через пять минут. Но куда? Вот вы меня к себе с мамой возьмете?! Мы два месяца без зарплаты. Нас никто не спрашивает: хотите ли вы жить или хотите ли вы есть? А мы сегодня ничего не ели. Нарыли что-то с Ирой, моей коллегой, в кладовке. Мы до шести утра сидели в подвале, потом вылезли и, слава Богу, живые! Здесь много больных людей, которые не могут себя обслуживать. Вот в соседнем доме женщина с больными коленками, она ходить не может. Что делать?! Я детей отправила, и я их полтора месяца не видела. Раньше хоть связь была, можно было поговорить.

Подъезд многоквартирного дома, обрушившийся после обстрела ВСУ в Славянске. Июль 2014 года

Наташа рыдает, и я вместе с ней. И тут мины начинают рваться совсем рядом.

— Быстро в машину! — кричит местный водитель.

Наташа бросается в подвал, а я — в машину, которая резко берет с места. Чистая «Формула-1».

— Сегодня бой был в Николаевке, на той самой дороге, по которой вы хотели ехать, — объясняет он. — Я туда боеприпасы подвозил, три мины рядом легли. Если б не скорость, не ушел бы.

У нашей машины гуманитарной помощи уже толпа. Поначалу сотрудник Роман плачущим голосом говорил: «Люди, не могу вас взять! Запрещено! Машину обстреливают!» А теперь я вижу наше авто, полностью забитое людьми. Это их шанс выжить. Ни у кого из них нет с собой даже личных вещей. Один парень пришел босиком.

Последствия обстрела ВСУ. Славянск

Когда уже под Краматорском мы останавливаемся на перекур под звездным небом, люди блаженно говорят: «Смотрите! Фонари! Электричество! Кафе! Жизнь!» Но и на этом наши приключения не заканчиваются. Под Донецком на блокпосту выбегают истеричные люди, клацая автоматами: «Всем выйти из машины, иначе стреляем! Выключить фары! Руки вверх!» У водителя Вани от ярости вздуваются жилы на шее. «Слушай ты, ублюдок, убери автомат! Там дети, женщины и раненые из Славянска!»

Когда в час ночи мы въезжаем в госпиталь в Донецке, где разгружают раненых, в машине остается только женщина с детьми. Она молчит. У нее пустые глаза. И дети молчат. Идти им некуда. Да, они спаслись. Но перед ними открывается страшный путь: бесконечная угрюмая дорога беженцев.

Я видела, как отряды Игоря Стрелкова покидали Славянск по проселочной дороге. Как уходили ополченцы из Краматорска. Рядом с Константиновкой пылили танки, грузовики, БТРы. Я запомнила обожженные солнцем лица русских мужиков, молодых и старых, с одинаковым выражением усталой ярости. Ехали те, кого впервые опалила война, и ветераны, помнящие бои в Афганистане. Я долго смотрела им вслед, как во все времена женщины смотрят вслед солдатам. С сухими глазами и комком в горле. Так, наверное, смотрели женщины в 1812 году, когда армия Кутузова оставила Москву. Так они смотрели, когда в 1941-м советские войска уходили из Смоленска.

Мы въехали в Краматорск по совершенно пустой дороге. Одна армия уже ушла, а другая еще не пришла. На обочине стоял невменяемый человек в матроске и с георгиевской ленточкой, который кричал, что Краматорск будет стоять до конца. Но город словно умер. Ни одного выстрела. Странная, пугающая тишина. Со здания горисполкома чьи-то торопливые руки поспешно снимали флаг Донецкой Народной Республики. Повсюду с домов сдирали георгиевские ленты, и во мне что-то дрогнуло. Уже было ясно, что будет потом. Доносы на соседей, концентрационные лагеря, предательство близких, расстрелы неугодных.

Отряды ополченцев пришли в Донецк, и там тут же поднялась волна паники. Билетные кассы штурмовали люди, готовые уехать куда угодно подальше от войны. К поездам цепляли лишние вагоны, чтобы вместить обезумевшую толпу.

В вагонах ехала сытая, избалованная молодежь. Мальчики-мажоры с айпадами в руках, которые прежде сидели в элегантных кафе, пили пиво и раздражались, когда их останавливали на блокпостах. Ехали девушки ОЧЕНЬ легкого поведения в шортах, расшитых стразами, в прозрачных блузках без лифчиков и с загаром из Ниццы. Они спешили по платформе, чуть не падая с двенадцатисантиметровых каблуков. Грязные вагоны наполнялись запахом дорогих духов и пудрой, осыпающейся с пуховок. Ехали хитроумные бизнес-мошенники, зная, что при военном положении их просто поставят к стенке. Словом, ехала та русская молодежь, которую ментальным выстрелом в голову еще в детском саду переделали в украинцев. Немножко неправильных, говорящих по-русски, но украинцев. Кто-то ловкий и умный поковырялся у них в головах и вставил нужную пластинку. И теперь эта пластинка пела, что надо бежать на Запад. Там их ждут, там их спасение. Или, как сказала мне одна опытная сорокалетняя красавица (на вид я бы ей дала лет двадцать): «Неужели умная украинская девушка не найдет нужную работу за границей, где местные бабы нам в подметки не годятся?» В поезде она встала в пять часов утра, чтобы расчесать длинные искрящиеся белые волосы и наложить три слоя тонального крема. Вот тут я испугалась, что с Донбассом покончено. А потом вспомнила других, настоящих людей, и устыдилась.

Мой новый товарищ Денис, приехавший из Москвы в Донбасс налаживать гуманитарную помощь, говорит: «Это не ДНР вступит в Россию. Это Россия вступит в ДНР». А сами жители Донбасса говорят: «Мы не сепаратисты, мы возвращенцы. Мы возвращаемся домой, в Русский дом!»

Когда я впадаю в отчаяние, я вспоминаю клоуна из донецкого цирка-шапито Оксану, а ныне депутата ДНР от Красноармейска, оккупированного Нацгвардией. У нее подвижное лицо прирожденной актрисы. Раз в два дня она под видом крестьянки-молочницы входит в свой родной город и ведет там подпольную пропагандистскую работу против фашизма. Когда-то она выступала в шоу гигантских мыльных пузырей, а теперь ушла в партизаны. Их кочующий цирк распался. Гимнасты, жонглеры, акробаты — все ушли на фронт. Часть из них воевала в Славянске.

— Я знаю, против чего мы воюем, — говорит Оксана. — Против нацизма. Я помню лица «милых девочек» в Одессе, которые с коктейлями Молотова шли сжигать своих братьев.

А вот что говорили мне киевляне, которым пришлось бежать от майдана в Донбасс, запуганные, настороженные, не знающие, что ждет их впереди:

— Украинство — это мечта тунеядца. Поход в Европу, растворение в Европе — это не идея. Выравнивание, обезличивание нации — это смерть идеи. Украинцы кричали на майдане: «Мы против совка!» Им невдомек, что больших совков, чем украинцы, трудно представить. Кто такой совок? Это иждивенец, который мечтает о трехстах сортах колбасы на западе. Помните 90-е? Мечта о чистом асфальте, о джинсах в каждом магазине, о платных туалетах. В них это живет до сих пор. Россия это переросла. Русские поняли, что можно спокойно покупать джинсы в магазине, а можно и самим шить, но не надо за это родину продавать. Не стоят они того. Майдан — это совок в чистом виде. Отдать все за американские печеньки.

А Донбасс сейчас — это место, где люди-овощи становятся пассионариями. Когда мы вышли из красного большевистского проекта, наступил глубокий спад. Было утеряно чувство непрерывности, традиции. А вот когда ты видишь, как пара донецких мужиков гоняют на «Ниве» по полю танк, то понимаешь: ничего не потеряно. Донбасс сейчас — это место, где рождается новая славянская общность.

— Ты будешь держать меня за руку?

— Крепко-крепко. Только пригибайся. Нам вот это шоссе перебежать, а дальше — «зеленка».

По мне ручьями течет пот. В Донецке — сорок градусов жары. На мне — двадцать килограммов «железа».

На передовой позиции

— Каску придется надеть, — деловито говорит ополченец с позывным Удав. — Твои красные волосы бликуют на солнце.

— Она сползает с меня. Может, подвяжешь?

— Не надо. Лучше ее пулей собьет, чем тебе шею свернет. Ну, рванули!

Безумный бег под палящим солнцем. Каска тут же сползает на нос, и я бегу вслепую, спотыкаясь об осколки разорвавшихся снарядов. Но Удав держит мою потную руку железной хваткой и буквально тащит за собой.

Вот и спасительная «зеленка». Я прислоняюсь к дереву, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди.

Боец с позывным Удав в блиндаже

Бойцы с позывными Леший и Зеленый

— И ведь никто даже не пальнул, — с оттенком разочарования выдыхаю я.

Удав хохочет:

— Дурочка, это ж хорошо! Значит, не заметили! Нам ведь еще обратно бежать.

Ветки бьют меня по лицу, пока мы пробираемся через лес. Потом — в окопы, и Удав объясняет:

— Эта передовая позиция называется «Туман». Потому что мы тут как ежики в тумане. Тут до «немцев» не больше километра. Ну, до украинцев, мы их так называем, — поясняет он, заметив мой недоуменный взгляд. — Мы ведь на фильмах про Великую Отечественную воспитывались, и бои тогда шли в этих же местах. Мы сейчас в полукольце. Если «немцы» пойдут в наступление, выбраться отсюда нам будет очень непросто. Врага нельзя недооценивать. Украинская армия — профессиональная и хорошо натасканная. Это тебе не 2014 год. И ты там в Москве добрым людям передай: нужны радиостанции, средства наблюдения — дневного и ночного. Все уже приходит в негодность. Пятый год воюем. Уже дольше, чем в Великую Отечественную.

У блиндажа нас встречают Леший и Зеленый, и я еще раз убеждаюсь, как точно позывные отражают характеры и внешность бойцов. Весь обросший седой бородой Леший и впрямь выглядит как лесное привидение. А Зеленый — совсем еще мальчик с хорошей, открытой улыбкой. Снайпер и разведчица с позывным Воробей похожа на маленькую храбрую птичку. Хороша до невозможности. Огромные зеленоватые глаза с длинными черными ресницами и пухлые накрашенные губы. Ее бы на обложку журнала.

— Вы меня не фотографируйте! — говорит она. — У меня пятилетняя дочь и мама в Енакиево.

— Сколько же тебе лет?

— Двадцать три года.

— О, Господи! Когда ж ты все успела?! И ребенка родить, и повоевать. Куда твоя мама смотрит?!

— А мама знает, что со мной спорить бесполезно.

— Она у нас универсальный солдат, — хохочет боец с позывным Талиб. — Она все, кроме миномета, освоила. Даже наш пулемет «Дашку». Почему «Дашка»? Потому что пулемет ДШК. Как его еще называть? А вообще мы должны быть взаимозаменяемыми. Вот хлопнут меня завтра, к примеру, а Воробей займет мое место.

— Как женщина может работать снайпером? — спрашиваю я Воробья.

— А вот так! — с вызовом отвечает юная красавица. — Разве они наших ребят жалеют?! Там же «немцы», нацисты! А вот дочка у меня явно не разведчик. Бегает и всем хвастается: моя мамка воюет! Такую на фронт не возьмешь.

Я смотрю на Воробья и думаю, что чем-то она похожа на знаменитую снайпершу Великой Отечественной войны Розу Шанину. Такая же молодая, красивая и… беззащитная.

В промзоне поселка Спартак меня встречает такса Жуля, внимательно обнюхивает мои ноги. На ошейнике у нее болтается медаль.

— Ворует колбасу, сволочь, — говорят бойцы. — Но в целом собаки еще порядочные, а вот кошки — предатели. Был у нас такой кот. Завтракает у нас, а потом бежит через линию фронта к украм обедать. Отъедался у всех. Но без кошек тут никак. Они от мышей-полевок спасают. А то проснешься утром, а у тебя ботинки съедены.

Боец подразделения «Спарта»

Из противотанкового ружья 1942 года ополченцы сделали снайперскую винтовку «Сепаратист»

Я быстро знакомлюсь с ребятами. Андрей из Донецка, бывший строитель. На руках у него перчатки с обрезанными пальцами. И я тут же вспоминаю историю, рассказанную мне несколько лет назад украинским писателем Дмитрием Выдриным. Война в Донбассе только начиналась, репортеры еще могли снимать на видео бойцов с обеих сторон. С украинской стороны сидели парни в нитяных рабочих перчатках, перебирали картошку:

— Вот, опять гнилье прислали! — возмущались они.

А в Донецке пацаны были в обрезанных кожаных перчатках, мастерски вертели в руках автоматы. Словом, глобальная битва Села и Города.

Андрей демонстрируют мне винтовку «Сепаратист».

— Мы ее сделали из противотанкового ружья 1942 года. Доработали! — с гордостью говорит он. — Снайперский прицел, оптика, приклад поставили получше. Все как надо.

(Я догадываюсь, откуда эти запасы, — с соляных шахт Соледара. Там хранилось огромное количество советского, немецкого и американского оружия времен Второй мировой войны. Устаревшего, конечно, но в умелых руках и консервная банка выстрелит.)

Следом знакомлюсь с сорокалетним шахтером из Красноармейска. Восемнадцать лет отработал под землей.

— У нас в городе осталось три ветерана войны, а в 2014 году в мае одному дедушке отмороженные нацисты нож под ребра засунули, — говорит он. — Потом обстреляли людей на 9 Мая, которые цветочки к памятнику понесли. Затем автобус с шахтерами расстреляли, когда мы на работу ехали. И что я должен был делать, по-твоему? Пошел на фронт. А с войны ведь не вернешься. Запомни. Даже если она закончится. Отвоевал я два года и поехал в Россию на заработки. Хорошие деньги. Но не выдержал, вернулся. Ведь я уже другой. Я хочу автомат в руках подержать, почистить его и попробовать в деле.

— А может, это узы фронтового братства? Тянут, так сказать? — спрашиваю я.

— Может, и тянут. А чего ты хотела? — заводится замполит с позывным Тихий. — Один на шахте горбатился, другой на стройке работал. А пришел сюда — либо в общий кулак сожмешься, либо тебя в одиночку щелкнут и порвут как собаку. Вот они выходят на позиции, и если один из них заснет, то зайдет группа укров и всех вырежут. Убьют насовсем, как у нас говорят.

В 2014-м первыми поднялись в атаку шахтеры и даже уголовники, которые родину пошли защищать и оказались патриотами, как штрафники в Великую Отечественную войну. А еще стояли 14-15-летние пацаны с палками и с отцовскими карабинами. Отожмут у «укропчика» автомат и разгрузку, вот и разжились. А теперь эти пацаны выросли. Потерянное для мирной жизни поколение.

Входит командир роты, здоровенный, солидный мужик с позывным Бизон. Вытирает потный лоб. Все утро под палящим солнцем рыл окопы. И я как-то сразу успокаиваюсь. Есть в нем что-то отцовское, властное.

— Почему сам рою окопы? Подаю пример личному составу, — усмехается Бизон. — А до войны я был частным предпринимателем в Славянске, держал посудный цех. Почему взял оружие в руки? А это воспитание бабушки и дедушки. Надо было встать во весь рост. Вот мой товарищ погиб, а у него отец в Славянске был подпольным миллионером, валютой занимался. Казалось бы, чего еще желать? А вот пошел воевать в самую горячую точку на Семеновке и погиб. И я просто не смог бы иначе. Это нечто, что сильнее тебя. И я был из тех людей, которые завозили в Славянск бойцов Игоря Ивановича Стрелкова в продуктовых машинах и хлебовозках.

Почему оставили Славянск? Нам постепенно отрезали пути снабжения и продовольствия, подачу воды и электроэнергии. Вышли потому, что пожалели гражданское население. Начинался голод, жара, инфекции, болезни. Назревала гуманитарная катастрофа. А своих жалко. Вот поэтому и не можем отжать ту территорию Донецкой области, которая под «украми». Нужна полномасштабная войсковая операция, а это значит, что все придется перепахать. А там ведь свои, русские.

Есть ли обида на Россию? Нет, она нас не бросает и морально поддерживает. Но эти Минские договоренности, будь они неладны… Они нас по рукам связывают.

А если глобально рассуждать, все ведь только начинается. Ведь когда вся эта карусель с «оранжевыми» и «бархатными» революциями закрутилась? Когда Россия мало-помалу начала поднимать голову на мировой арене. Сначала ее пытались раскачать через Кавказ — Чечню и Дагестан. Потом ситуация на Украине подвернулась. А я не хочу, чтобы на моей земле стояли натовские базы, нацеленные на родных мне людей.

Бойцы первого батальона перебрасывают меня на позиции второго на маленькой камуфляжной машинке по кличке «Жук», насквозь прострелянной. (И это была ее последняя поездка. На обратном пути «Жук» рухнул в яму, оставшуюся после взрыва снаряда, и затих навсегда). Встречает меня веселый сорокалетний мужик с позывным Неваляха.

У боевой машины «Жук» на базе первого батальона. 2018 год

— А почему Неваляха? — удивляюсь я.

— А сколько его ни ***, все равно поднимается, как неваляшка, — шутит его сосед.

Неваляха — профессиональный сварщик, во время майдана работал на севере России, в Ямало-Ненецком округе.

— Вернулся с вахты и сразу пошел воевать в Славянск, — рассказывает он. — На работу уже не вернусь.

— А что, руки по металлу не тоскуют?

— Еще как тоскуют! Бывало, увижу в городе сварочные работы, сердце замирает. Ностальгия! Зато здесь адреналин. Самое мучительное — затишье. Нервы сдают. Вот когда бой, все понятно. От кого-то прячешься, куда-то двигаешься, в кого-то стреляешь.

Мы идем через роскошные заброшенные сады, где деревья ломятся от созревших абрикосов, вишен, черешен.

— Мы тут вишни насушили, давай в дорогу дам. Будешь компоты варить.

— Да не умею я, Неваляха.

— Я тебя в пять минут научу.

Пока Неваляха рассказывает мне рецепт компота и одновременно острым взглядом прощупывает территорию, меня внезапно охватывает тоска.

Сколько отменных мужиков я повидала на фронте! Сильных, здоровых, красивых. Золотые руки, храбрые сердца. И хозяйственные. Борщ сварят такой, что пальчики оближешь, и ремонт в доме сами сделают. Вон, даже окопы аккуратно деревом обложили, чтоб земля не летела. Прямо бесценный генетический фонд. А в России бабы стонут без настоящих мужиков. Кто детей-пассионариев будет делать?

— Не, лучше мы тут останемся, а вы баб из России сюда завозите. Вот и будет у нас новое пассионарное поколение. Сделаем, как надо, — смеется он.

После изнурительной жары — блаженная прохлада блиндажа. Тут до передовой четыреста метров. В блиндаже трое. Спокойный семейный 43-летний Мариман из Амвросиевки. Раньше работал «на копанках» (частные мини-шахты). Пошел на фронт «постоять за жену и дочек».

— А у меня знакомые жили в Луганске, — говорит тридцативосьмилетний Русич из Иркутской области. — Как война началась, поехал подсобить. То ли мы фильмов про войну в детстве насмотрелись, то ли сработал какой-то генетический код. Ну, пионерия, тимуровцы. Помочь всем хочется.

— А я думаю, менталитет у нас такой, — говорит Шустрый, сердитый молодой мужик. — Деньги не всё убили. В 2014 году денег никому не платили. Я сам из Артемовска, а пошел воевать, когда у меня друг в Славянске погиб. Он зашел в магазин с пацанами, но отказался купить украинским военным водки. В итоге — три трупа.

Мы шли за идеей, и я хочу, чтобы ее не затоптали. Чтобы к власти пришли идейные люди. Что-то еще теплится в моей душе. В прошлом сентябре мы рыли окопы. Паренек немножко приподнялся, и снайпер ему полголовы снес. Будь такое в четырнадцатом году, разнесли бы на хрен все позиции ближайшие. А тут — перемирие, Минские соглашения, сидите тихо, как мышки. Идти мне отсюда некуда. Квартира осталась на оккупированной украми территории, в Артемовске. Да я другой работы, кроме войны, и не знаю. Ведь как ни крути, а война — серьезная работа.

С фронтовых позиций до центра Донецка всего сорок минут на машине. И как будто в рай попал. Все утопает в цветах. Улицы вылизаны так, что центр Москвы отдыхает. (А я еще помню, как в 2014 году в совершенно пустом городе под артиллерийскими обстрелами коммунальщики по ночам поливали дороги за несуществующую зарплату, а днем подстригали газоны. А сколько из них было ранено и погибло! Я бы им памятник поставила. За храбрость и профессионализм.) Энергичные молодые милиционеры в белоснежных рубашках контролируют движение на перекрестках. Люди здесь по-южному любезные и ласковые. Штраф за мат в общественном месте составляет 102 рубля. Мой коллега лично платил. Пока он с милиционером шел в участок оформлять штраф, наговорил бесплатно еще на пять тысяч рублей.

Бензозаправка в Донецке

Донецк вернул свою советскую репутацию «города миллиона роз». Здесь все помешаны на розах. Они даже в разбомбленных домах растут. В элегантных ресторанах, где щебечут, как птички, вышколенные официантки, днем заседают дамы средних лет, заказывают фуа-гра(!) и модные коктейли, обсуждают, где лучше сделать маникюр и массаж. В ночных клубах, несмотря на комендантский час, полно народу. Модно ходить в театры, куда и билет не достанешь. А совсем рядом с театрами и ресторанами громыхают «прилеты» — взрывы крупных снарядов.

«Стоп — мины». Щит с предупреждением об опасности сходить с дороги. Донецк, 2018 год

Щит «Память погибшим в дорожных войнах». Донецк, 2018 год

— Утром выходишь за водой и хлебом и ищешь в шкафу приличные трусики, — говорит моя подруга Лена. — А знаешь, почему? Потому что по телеку показывают убитую молодую женщину. Голые ноги раздвинуты, а трусы нехорошие. И педикюра нет. И каждая думает: а если я сегодня так лежать буду?

— Так ведь уже все равно, — замечаю я.

— Выходит, что нет. Даже мертвая, а выглядеть должна прилично.

Село Зайцево недалеко от Горловки до войны считалось не просто зажиточным, а богатым. Дома крепкие, кирпичные, заборы высокие и надежные, оплетенные розами. А вот не повезло селу оказаться на самой линии фронта. Но даже в разбомбленных домах видны деревянные конструкции, которые прагматичные жители обрабатывали креозотом от гнили (таскали с железной дороги).

— Здесь еще Россия, а там, на холме, цэ Европа, — иронично говорит Борис, мой новый знакомый из мэрии Горловки.

Людей не видно. Все как вымерло. Только на окраине села встречаю крепкую, дородную женщину, убирающую граблями скошенную траву перед домом.

— Здравствуйте, я — журналистка из Москвы! — лепечу я. — Можно с вами поговорить?

Последствия обстрела ВСУ. Село Зайцево, 2018 год

Разрушенный жилой дом в селе Зайцево. 2018 год

— О чем? — спрашивает она, сразу принимая агрессивный вид. — Как мы тут живем? Нормально! Много вас тут таких шляется! Вот вы там, в Москве, можете нам чем-то помочь?

— Нет, — честно говорю я. — Не могу.

— Ну, так идите подобру-поздорову.

— А вишни здесь какие! — блаженно вздыхаю я. — В Москве такие по триста рублей за килограмм.

— Вишни?! — Женщина оторопело смотрит на меня. — Ну, ладно, меня Лиля зовут. Заходите, угощу вишнями. Если не боитесь, конечно. Огород у нас как раз передовая позиция.

Мы заходим во двор, где надрывается от лая великолепная кавказская овчарка.

Разрушенный дом мирных жителей. Село Зайцево, 2018 год

— Каждый день двор подметаю от осколков снарядов, чтоб собака лапы не порезала. А ночью, как начинает работать артиллерия, собака в дом врывается. Садится у моих ног, дрожит от страха и смотрит в глаза: «Спаси!» Я уж ее стыдила: «Ты же большая, умная. Вон соседская дворняга Цыган, он ко всему привык, все время по ночам шастает». И попугаи наши привыкли. Кошке вообще на все наплевать. А у нашей собаки шерсть клоками лезет. Доктор сказал: это на нервной почве. Мы все деньги на лекарства истратили. На себя жалко тратить, мы продержимся, а животному не объяснишь, что война.

Мы идем в огород, где совсем засохла клубника.

— Плюнула я на нее, — говорит Лиля. — Сколько раз приходилось на землю падать под обстрелами. Да пропади она пропадом. Мы ж прям на линии фронта. Первое время мы в подвале отсиживались, но там еще страшнее. Если прямое попадание, некому откапывать. Заровняют и крест поставят. А сколько пожаров мы в доме тушили! Окна давно железом забили. Так безопаснее. Вы тут на виду не стойте. Платьице на вас белое. Видно, что чужая.

— А неужто украинцам видно?

Поврежденный дом после обстрела со стороны боевиков ВСУ. Село Зайцево, 2018 год

— Да мы у них как на ладони. Вот мой халатик и шлепанцы все знают. Но вы меня не фотографируйте. Был у нас такой дядя Сеня. Через «Ютьюб» комментировал все, что в селе Зайцево происходит. Доп**делся наш дядя Сеня. Укры его легко вычислили, дом спалили и корову убили. Хорошо, что сам в живых остался. Самое страшное было месяц назад. Мочили так, что нос из дома не высунешь. Вот соседи наши, молодая пара, пошли днем помидоры сажать. Потом присели на скамейку полюбоваться своими трудами, и их одним снарядом убило. Мужика сразу, а женщина еще помучилась, кровью истекла.

Детская кроватка в разбомбленном доме в Горловке. 2018 год

Памятник погибшим мирным жителям в Горловке

Голос у Лили внезапно становится сухим и жестким.

— Вот и сестру мою родную (через дом жила) разрывной пулей убили. Попали в копчик, кости разлетелись и весь кишечник изрезали. Страшно умирала. А больше всего я знаете кого ненавижу? ОБСЕ.

— Это Организация по Безопасности и Сотрудничеству в Европе? — спрашиваю я.

— Она самая. Приезжают чиновники такие чистенькие и важные и спрашивают: а откуда у вас выбоины в сарае? Кто стрелял? Я показываю: с украинской стороны. А вы что, военный эксперт? Может, это с Горловки прилетело? Я им: да где ж ваши глаза? Вы что, не видите направление стрельбы? А мы, говорят, не военные эксперты. Врут, гады. А че приехали тогда, спрашиваю? Ну, так, посмотреть. А у вас есть в Зайцево свой военный эксперт? Я им в ответ: вы чего, издеваетесь? Тут людей-то по пальцам можно пересчитать.

А как уедет ОБСЕ, нам через три часа ответка прилетает с украинской стороны. Мстят так, понимаешь? Сколько домов после их визитов повзрывали и людей поубивали и ранили. Уже поговорка пошла: где ОБСЕ проехала, там смерть. Мы их больше в село не пускаем. Вон, после их последнего приезда «стодвадцатка»[3] прилетела. Водопровод перебила, теперь вода по капелькам течет. Пойдем, покажу воронку.

На улице уже собрались селяне вокруг злосчастной воронки:

— Лиля, а как ты определяешь: «стодвадцатка», «стопятидесятка»? — спрашиваю я.

— А чего тут определять? По воронке видно.

— Интересная у вас, ребята, жизнь, — замечаю я. — Полная опасностей и приключений.

— Это точно! — горько хохочут селяне. — Тут хоть кино снимай каждую ночь. Экстремалы мы, понимаешь? Экстремалы.

По руинам знаменитого донецкого аэропорта бегает недавно ощенившаяся сука и рычит на своих четверых щенков.

— Что ж ты, мамочка, на своих деток огрызаешься? — спрашиваю я.

— Правильно делает, — объясняют бойцы. — Давно пора от мамкиной сиськи отвыкать. Уже солдаты.

Мы пьем кофе с офицером с позывным Матрос из знаменитого штурмового подразделения «Спарта», которое брало аэропорт.

В разрушенном аэропорту

Трафарет в разрушенном аэропорту Донецка «101 погибший ребенок». 2018

— Здесь находится общество идейных людей, которые воюют еще с 2014 года, — говорит он. — Хотя и новенькие прибавились. Здесь сознательные люди, добровольцы. И с России есть. К нам приходят ребята прямо после школы. И не потому, что работы нет. В России работы полно. В крымских кафе, где зарплата 50 тысяч рублей плюс 20 тысяч чаевые, официантов не хватает. Пожалуйста, езжай. А идут к нам.

Я пятый год воюю, и у меня сложилось мнение: только решительные наступательные действия приводят к успеху, все остальное — от лукавого. Но нам запрещено продвигаться вперед. Минские договоренности. Приказ есть приказ. А если много думать, можно с ума сойти.

А противник с договоренностями не считается и работает прямо по Донецку, по мирным кварталам. Да мне вот этот аэропорт жалко. 600 миллионов долларов — коту под хвост. Мощнейший инфраструктурный проект!

И знаете, что любопытно? Против нас стоит 56-я бригада. Состоит из трех батальонов. Два из них из Запорожья, один — из Херсона. Это все юго-восточная Украина. А у какой из областей самые большие потери личного состава? На удивление, у Днепропетровской области. Второе место держит Волынская область. А наименьшие потери — Львовская и Киевская.

— То есть Киев и Галичина, которые затеяли майдан, не воюют?!

— Они только смотрящих и карателей посылают. Воюет центральная русскоязычная Украина против восточной.

— То есть русские воюют между собой?! Очень грамотная работа.

— Так и я о том же, — говорит Матрос. — Вот вы в окопе сидите, и у вас рядом товарища убили, с которым вы вместе три месяца кашу хлебали. Что вы будете делать? Пойдете мстить. И вам без разницы, что с той стороны такой же русский, как и вы. И не дай Бог попасть к ним в плен. Замучают, запытают, будут издеваться. Хоть большинство по-украински не говорит.

— Что же делать? Не может же вечно длиться эта позиционная война. Люди гибнут каждый день.

— Все равно украинцам и русским жить вместе и строить государство. Россия может существовать только как империя, и ей придется двигаться на запад.

— Ну, Западная Украина все равно отскочит.

— А почему отскочит? Почему мы должны отдавать земли, за которые наши деды в Великую Отечественную проливали кровь? Этих людей на Западенщине просто переформатировали. Ну, переформатируем обратно. Будут советские люди. Россия идет в рост, Запад идет в минус. Через двадцать-тридцать лет здесь все будет Россия.

В разрушенном аэропорту Донецка

С командиром с позывным Матрос

В окопах. Донбасс, 2021 год

— Даша, в тебе сколько живого веса? — спрашивает Макс.

— Семьдесят килограммов, — откликаюсь я, натягивая здоровенные резиновые сапоги.

— Так, плюс броник. Да на сапоги налипнет килограммов десять грязи. Вот если тебя сейчас в окопе убьют, а я тебя так красиво вытащу, ты меня в своей квартире пропишешь?

Все хохочут.

— Это кто еще кого вытаскивать будет, — бурчу я себе под нос.

Я человек суеверный и терпеть не могу подобные шутки. Пока мы тут подкалываем друг друга, на соседнем фронте снайпер только что убил человека, а потом — двоих его товарищей, которые пытались вытащить тело. Но об этом я узнаю позже.

— Ну, живей! — командует Макс. — Даша, ты идешь в середине. Громко не разговаривать. Позиции укров на расстоянии от 800 до 1000 метров. Звуки разносятся хорошо.

Моросит мелкий, противный дождь. Я шагаю в раскисшую окопную грязь и тут же вязну, как муха в варенье. Ноги становятся неподъемными. Каска больно бьет по носу. Но двигаться надо. А тут еще начинается одышка после только что перенесенного коронавируса. Когда мы наконец вваливаемся в блиндаж, мне он кажется просто раем. Натоплено так, что даже жарко.

Окопная бесстрашная кошка

— Дайте воды! — кричу я.

Отдышавшись, знакомлюсь с бойцами. «Военные, красивые, здоровенные». Трудно представить, что этим амбалам чуть больше двадцати. Война очень быстро старит мужиков. Да взять хоть Васю с позывным Местный. Ему всего-то 23 года, а лицо уже взрослое, грустное.

Буржуйка в окопах

Воин на позициях

— Я вообще-то на автослесаря учился, — застенчиво объясняет он. — А потом ушел на фронт и понял: тут моя жизнь. А то, что руки рабочие, так это очень помогает.

Всего сорок дней назад Васе пришлось выносить на носилках тело убитого командира взвода.

— Хороший был мужик, мой учитель, — тихо говорит он. — Все, что умею как солдат — это от него. Его с беспилотника убило.

— А здесь уже появились? — удивленно спрашиваю я, вспоминая недавнюю карабахскую войну.

— Конечно. Фантомы, квадрики. И разведывательные, и груженые. Но надо просто вовремя найти укрытие. Звук-то сразу слышен.

— Это правда, — замечаю я. — Мне всегда кажется, что рядом зудит оса.

— Жалко, что не оса. Мы уже понимаем, что это новый тип войны. И готовы к нему.

Мы снова ныряем в бесконечную цепь траншей, где есть даже печки-буржуйки. Рядом греется и курит боец.

— Эх, Россия-матушка! — вздыхает он. — Вот уже седьмой год воюем, а домой в Россию Донбасс так и не забрали. А ведь уже дети подросли, которые к обстрелам привыкли, а вот самолета, к примеру, никогда в жизни не видели. Или пассажирского поезда.

Мой коллега Димка Астрахань деловито смотрит на часы:

— Пора сматываться. Четыре часа. Сейчас начнется!

И точно. Только успеваем зайти под бревенчатое перекрытие, как рядом падает снаряд. А настоящий обстрел начинается, когда мы выбираемся из окопов. Я стягиваю пудовые резиновые сапоги и застегиваю изящные замшевые сапожки.

— Даша, под дом! Быстро!

Самые длинные ногти на фронте

Я скачу, как коза, по осколкам, шиферу, битым кирпичам. А когда начинает работать БМП-2, нас загоняют в подвал. Но оторваться от окна невозможно. Я стою с открытым ртом и снимаю на телефон. Приказ Макса русскому человеку вполне понятен, но не печатен: «Вот стоят три дол***ба у окна. А мина сейчас е**ет, и все: три трупа».

В подвале мирно чистят картошку. А Макс, как щедрый хозяин, предлагает несколько видов чаев: с лепестками роз, с бергамотом, с имбирем…

— А че, водки нет? — грустно спрашиваю я.

— Строго запрещено.

И вот мы так светски пьем что-то с лепестками роз, пока наверху творится ад. А ребята ведут интеллигентную беседу о новых фильмах и недавно прочитанных книгах. И это учитывая тот факт, что последние два часа все разговаривали исключительно матом.

— Вы так складно балаболите, — замечаю я.

— А ты думала, что мы совсем дебилы.

— Ну, не совсем… — неопределенно отвечаю я. — Но вот если я начну речь, то буду «экать» и «мэкать». А тут прямо распространенные предложения, восходящие и нисходящие интонации, логические рассуждения. Это на вас чай плохо действует.

Наверху короткое затишье, и Макс любезно предлагает:

— Уе***айте, люди добрые! Не до ночи же вам тут сидеть.

Мы едем через совершенно мертвое село Старомихайловка. Даже собаки не брешут.

— А живые люди тут есть? — тихо спрашиваю я.

— Есть. Только ты их вечером не увидишь. Кому ж хочется помирать раньше времени.

Заброшенный завод в прифронтовой зоне

Еще до войны поселок с неромантическим названием «Шахта 6/7» считался в Донбассе зажиточным, процветающим. Как и сам Донбасс, богатый край работящих людей. Вишневые и черешневые сады, огороды, козы, коровы, куры, свиньи. Все свое, домашнее. Сельчан не смущало даже соседство тюремной зоны: «А чего? Зэки не люди? Ну, сбежит кто-нибудь из тюрьмы. Так он дальше будет тикать. Зачем ему наша деревня?» А теперь зэков жалеют: «Сколько их там полегло от шальных пуль! А было время, когда „укры“ целенаправленно мочили зону. Так что зэков даже вывозили».

— Тут до линии фронта всего пятьсот метров, — рассказывает Галина, местная жительница. — Ах, как мы прежде богато жили! А сейчас в поселке осталось всего 57 человек. Я вас даже в дом пригласить не могу. Крышу разбомбило, вот шифер выдали и покрыли. Окна целлофаном закрываем. Идти мне некуда. Да и почему я должна уходить со своей земли?!

— А чем вы питаетесь?

— Огороды засаживаем. Закупорки делаем. Ну, консервы закатываем. Курей, свиней держим. Красный Крест привозит продукты раз в три месяца. Из Москвы добрые люди теплые вещи присылали. А ведь еще десять котов и пять собак надо кормить. Люди умирают, а животные остаются. Жалко.

Я уже не в первый раз сталкиваюсь в донбасских домах с огромным количеством мяукающих и лающих жильцов. Вот убьют хозяина, и все его питомцы идут к сердобольным соседям. И кто этих бедолаг выгонит?

Разрушенный дом на линии фронта. Поселок «Шахта 6/7», 2021 год

Галина, жительница поселок «Шахта 6/7». 2021 год

Галину первый раз контузило в 2014 году, когда украинские танки вошли в село, а потом их оттуда выбили ополченцы. Шальной пулей Галю ранило прямо у калитки собственного дома в 2015-м.

— Легко отделалась, — отмахивается она. — Вон моя соседка все в огороде копалась, когда бомбили. Говорила: «От судьбы не уйдешь». Так и убило ее в огороде. А мне повезло: пулю мне из плеча наши жители вытащили. Да мы все тут немножко медики. Вот у соседа Сашки отца ранили, он скорую вызвал и меня позвал на помощь. А я уже знаю, какую точку на артерии надо зажать, чтобы кровь остановить. Вообще, убитых за годы войны у нас семь человек, раненых не сосчитать. Один вот сейчас в больнице лежит после последнего обстрела. Свекровь моя в 78 лет оглохла: у нее снаряд над головой разорвался, и перепонки лопнули. Мальчик соседский четырех лет ослеп. Врачи говорят: от постоянного стресса.

Мы идем по мертвому поселку, и вдруг Галя хохочет:

— А вот наша новогодняя елка!

Из земли торчит снаряд, который мой коллега Дима тут же автоматически определяет:

— Раскрывшаяся кассета от крупнокалиберного РЗСО (реактивная система залпового огня). Ну, что-то вроде смерча. В общем, это каркас ракеты, в которой было много маленьких бомб.

— Мы ее забетонировали, — объясняет Галя, — и под Новый год наряжаем. А что? Чем вам не елка? С дождиком и блестками очень даже ничего.

Село Александровка, которое ВСУ бомбят с 2014 года

Разрушенные жилые дома в селе Александровка

Смех Гали резко обрывается. Она берет себя в руки.

— А вот и наша школа, — с горечью говорит Галина. — Хорошая была школа. 22 снаряда на нее упало. Мы там раньше в подвале прятались от бомб, а потом и подвал снарядом разнесло. Там сейчас семья живет.

Мы спускаемся в жуткий черный подвал, и Галя подает голос: «Саша, открой дверь! Свои!» И внезапно полоска света ширится, и мы попадаем в смутное блаженное тепло. Кровать с тремя шипящими кошками. Печка и даже крохотный телевизор. Высокий крепкий Саша, разнорабочий, у которого дом в селе разбомбило, и его кроткая жена Ирина. Просто дети подземелья.

— Мы всего год назад поженились, — смущенно объясняет Ирина. — Да и свадьбы никакой не было. Какие уж тут свадьбы? Раньше здесь только топчан был. А сейчас обустроились: печка, кровать, сковородки, консервы. Жить можно.

И в голосе у нее даже появляются горделивые хозяйские нотки. Мол, все как у людей. Я боюсь расплакаться. Живуч человек. И даже в аду устроиться может.

Мы выходим во двор. Галя притопывает сапожками на снегу, чтобы согреться, и вдруг глаза у нее становятся злыми:

— Знаете, мой брат три года был в плену у «укропов». Вернулся по обмену. Живой, но с простреленными ногами. Восстановился и снова ушел на фронт. Сказал: до конца буду биться. И вот я его все время прошу: поймай мне «укропа». Я его хорошо кормить буду. Обещаю. Только поселю в нашей школе, посажу там на цепь. А потом через пару месяцев спрошу: вот за что вы нас, гады, так колошматите? Что ж мы вам сделали?!

Разбомбленная школа в поселке «Шахта 6/7»

Где-то неподалеку ухают взрывы.

— Это в Гагарино, — прислушивается Галя. — Вы знаете, я боюсь тишины. По нервам бьет. Вот когда два дня тихо, прямо места себе не находишь. Что они там затевают? Потом бахнут, и все, успокоилась. Война.

Все стратегические планы наступления украинской армии на Донбасс рисуют обычно на жирных салфетках в чебуречных. А лучшие чебуреки, с мясом, сыром и грибами, делаются в местных греческих кафе. Уж такова традиция. В кафе забегают донецкие ополченцы перекусить, обняться и узнать последние новости. Имен у них нет, одни позывные. Поэтому я всегда предлагаю: «А давай ты будешь Васей!»

И вот разные «васи» рисуют мне план:

— Украине нужен блицкриг с целью немедленного занятия украино-российской границы и отрезания ДНР и ЛНР от России. Три одновременных удара, которые позволят расчленить территорию Донбасса. Первый удар на южном направлении с Мариуполя на Новоазовск. Максимум час, и они на границе. Дальше пробивается коридор от Новоазовска до Успенки. И мы имеем отрезанный Донецк. Второй удар в районе села Александровка и выход к Снежному. И третий наносится между Дебальцево и Горловкой, тем самым отсекая ЛНР. В города входить не будут. Они отрежут республики от России, возьмут крупные агломерации в кольцо, а дальше будут спокойно их добивать.

— А что же наши? Не помогут? Путин ведь сказал: Донбасс не бросим.

— А тут как у летчиков. Скорость принятия решения. Вот дежурный наблюдатель видит с утра вместо бродящих туда-сюда укров что-то похожее на настоящее скопление сил перед наступлением. Докладывает по цепочке. И комбат привычно говорит: «Опять ложная тревога! Перепроверьте. У страха глаза велики». Перепроверили. Приказ: «Сцепить зубы и не поддаваться на провокации». А часики тикают. Доклад идет дальше по инстанциям и попадает наконец в Россию, где тоже, скорей всего, скажут: «А вы там не преувеличиваете? Перепроверьте». А это снова время. Понимаешь?

Донбасс, как в страшной сказке, уже так устал за семь лет от криков «Волки!», что местные жители стараются не заглядывать в будущее. В центре Донецка идет мирная цивилизованная жизнь: работает великолепный театр оперы и балета, можно посмотреть новый спектакль в драматическом театре, в ресторанах полно людей, которые весело отплясывают под песни советской эстрады. Только слишком узок круг этой цивилизации. В моей гостинице в двадцати минутах езды от центра я была единственным постояльцем, а дальше уже начинались дома с пустыми глазницами окон.

— Украина активно готовится к большой войне, — объясняет бывший ополченец и волонтер Андрей Седлов. — Как ни горько это говорить, но чем быстрее начнется война, тем быстрей все решится. Затягивание конфликта — это лишь углубление проблемы. В войне должен быть победитель. А Россия вынуждена будет вступиться хотя бы по той причине, что здесь уже живут сотни тысяч российских граждан, получившие паспорта.

Что мы наблюдаем сейчас? Сосредоточение сил и средств противника. Когда враг перебрасывает тыловые госпитали — это уже не просто техника, которая катается туда-сюда для накачки мускулов. Здесь прекрасно работает разведка нашего противника, а нам свойственно это недооценивать. Точка кипения близка.

Это все давние англосаксонские дела. Оттягивание старых имперских русских колоний от метрополии. Это мы отлично видим на Кавказе, который всегда опосредованно контролировался англосаксами. Но здесь-то как раз русская земля, и всегда она была русской. Меня часто спрашивают: почему ты из России мотаешься в Донбасс? Это наша Малая земля, где сфокусированы все проблемы Большой земли. Для меня мою Родину просто разорвали на несколько государств. Проблемы России будут решаться здесь, а не в Москве. Центр развития событий и точка решения русских вопросов — Донбасс.

— Вот я — еврей, но русский человек. Мой друг-татарин — тоже русский. Потому что наши деды защищали русскую советскую землю от немецко-фашистских захватчиков. Мы все тут русские! И не важно, какой мы веры и национальности. Не зря так на Украине яростно борются с русским языком, потому что язык — один из маркеров принадлежности к культуре. Там, где русский язык, — там русский мир, там русские люди, там Русью пахнет. Точка.

Мой новый друг Саша Кофман — человек горячий и очень колоритный. (Ой, простите! Председатель Общественной палаты Донецкой Народной Республики и экс-министр иностранных дел Александр Кофман. Вот теперь представила по полной форме.) Он обожает еврейский форшмак и запивает его местной хреновухой, а когда хочет баранины, едет к другу-азербайджанцу. В Донбассе проживает более 120(!) национальностей, и это действительно СССР в миниатюре. Кафе «Комсомолец» мирно соседствует с нарядным золотым новеньким храмом.

В России всегда осторожно использовали термин «русский мир». (Последний, кто официально поднял тост за русский народ, был товарищ Сталин). А Донбасс никогда не был политкорректным, недавно с помпой провел международный форум «Русский Донбасс» и даже выработал русскую доктрину.

— Донбасс сейчас — сердце России, и всегда был! — восклицает Саша. — В 20-х годах даже на плакатах писали «Донбасс — промышленное сердце России». Мы не пытаемся создать русский мир, мы пытаемся напомнить русскому миру, что он есть.

— Легко тебе говорить, — возражаю я. — В Москве к этому осторожнее относятся. Одних мигрантов сколько приезжает и еще с молитвенными ковриками.

— А никто не просит приезжего свернуть свой молитвенный коврик. Россия — мультикультурная страна. Она принимает любую религию без проблем. Просто мужик с ковриком должен понимать, что он находится под сенью русской культуры, в которой есть место и для мусульман, и для католиков, и для иудеев, и для буддистов. И даже для таких атеистов, как я. Русский — это больше, чем национальность. Это история, могилы предков, которые полегли в боях за эту землю.

— А почему ж Украина, где наши исторические корни, не пошла за нами?

— Произошла рагулизация Украины[4]. Западенщина захватила власть. А что мы имеем на Западной Украине? Немного окультуренный поляками Львов, за пределами которого глухая, безнадежно контрабандная деревня. И эти самые люди пытались навязать Донбассу образ гопника и быдла.

Я с большим уважением отношусь к рабочим профессиям. У нас все по Ленину: Донбасс взрастил рабоче-крестьянскую интеллигенцию. У нас любой рабочий завода имел дома библиотеку и знал, кто такой Бунин. Я помню, как еще до майдана сюда приезжали из Киева продюсеры искать таланты. Условие: каждый талант должен спеть «Мурку». Им сказали: валите отсюда, пока вам морду не набили. С «Муркой» — это вам в Одессу.

— А как же красавица Одесса? — с тоской говорю я. — Почему струсили? Почему не поднялось восстание, как в Донбассе?

— Знаешь, когда в городе разом живьем сжигают сто человек, как это было 2 мая 2014 года, все сдуется. Но вообще у страны лишней земли не бывает. Украина сейчас — гальванический труп, подключенный к проводам. Да, это наши корни, которые, к сожалению, заросли метастазами, но спасать-то надо.

Перед отъездом из Донбасса я заезжаю в село Минеральное, которое оказалось прямо на линии фронта, к добродушной паре пенсионеров Татьяне и Анатолию. В селе Минеральное в мирное время процветали дачи (там есть чудесный источник). Мои новые друзья построили себе на старость лет причудливый сказочный домик. Кто же знал, что в домике бомбой снесет крышу, а окна придется заклеивать полиэтиленом. Татьяна хлопочет над заготовками: «Надо вам сала взять домашнего. Это от нашего кабанчика. Мы его всегда на четыре части делим — солдатикам ведь тоже надо кушать. И солонину. Еще компоты возьмите и салаты. Что ж вы там в Москве кушать будете?» Я отбиваюсь изо всех сил. Такое ощущение, что в Москве царит вселенский голод.

Коллекция осколков от снарядов в доме пенсионера Анатолия в селе Минеральное

С Анатолием мы тихо разговариваем в большой зале у заклеенного окна:

— Двигаются украинцы. Мне ли это не знать? Я же в молодости был офицером разведки. А потом уже стал геологом. Люди стали пропадать в «серой» нейтральной зоне. С той стороны у нас друзья остались. Посылают нам сообщения: в ангарах и гаражах скапливаются танки. А у нас село стоит на выгодной для врагов позиции, на высотке. Отсюда весь Донецк и Макеевка как на ладони. Я жену пытался отправить, а она на своем стоит: жить и помирать надо вместе. Да и куда ее отправлять? Вон ее родная сестра из Киева пишет, что мы фашисты и ватники. А какие мы фашисты?

Анатолий вздыхает и внезапно оживляется:

— А у нас в саду целая коллекция осколков от снарядов! Пойдемте посмотрим.

— Вы не волнуйтесь! — Я стараюсь говорить твердым голосом. — Россия вас не бросит. Какие ж мы после этого русские?

28 февраля. Сегодня нас с Толей Ждановым «не взяли на войну». Наша машина была шестой в колонне военных корреспондентов, а разрешено только пять, и нас отсекли. Толя — мой старый товарищ, один из лучших фотографов, которых я знаю, и мы оба немало помотались по свету.

«Прилет» в мирный двор. Горловка. Февраль 2022 года

С бойцом с позывным Шуба на позициях. 2022 год

— Раз уж мы не работаем, пойду-ка я в парикмахерскую, — решила я. — Донесешь мой бронежилет?

— Так воды же в Донецке нет. Кто тебя мыть будет? — удивился он.

— Я оптимистка. Спросить-то всегда можно. Пошли.

В парикмахерской усталая немолодая женщина брила мужика с военной выправкой.

— Воды нет, — бросила она. — И не будет. Хотите, наголо вас побрею. Это можно.

И тут мы с ней разом подпрыгнули от взрывов снарядов.

— Свят-свят-свят! — перекрестилась женщина. — Это где-то близко. — И клиенту: — Пойдемте, голубчик, в подвал. Я вас потом добрею.

Я выскочила к Толе на улицу и услышала вой пожарной сирены.

— Толя! Хватай такси! — закричала я.

— Да нет никаких такси! Все ушли на фронт.

— Тормози любого!

И тут нам повезло. Остановился мужик с яркой восточной внешностью.

— Слушай, дорогой! — быстро заговорила я. — Езжай за пожарными. Сядь им на хвост. Мы хорошо заплатим.

Мы бросили бронежилеты в машину, и таксист дал по газам.

— Вы журналисты? Меня Давид зовут. Я армянин из Нагорного Карабаха, — рассказывает таксист. — Почти тридцать лет назад бежал из Карабаха от войны в Донбасс. И вот попал. Еще как попал.

— Да, от войны не убежишь, — замечаю я.

Давид висит на хвосте у пожарных, и вскоре мы видим клубы черного дыма. В частном секторе яростно горит дом, пожираемый ураганом трескучего пламени.

— Эх! Прямое попадание снаряда! — восклицает Давид. — Живы ли хозяева?

Хозяйка, седая женщина с каменным, строгим лицом, слава Богу, жива. Она молча смотрит на огненную баталию. Потом говорит: «Я во дворе была. Успела выскочить за ворота. А теперь как жить? Ни дома, ни денег, ни документов». Замороженный голос и безумные глаза, в которых отражаются языки пламени.

Снова близкие взрывы.

— Давай, брат, поехали, посмотрим, куда попало! — кричит Толя Давиду. — Это где-то совсем близко.

— Микрорайон Гладовка. Едем, сейчас найдем.

Мы кружим по узким улочкам с бешеной скоростью, проезжаем мимо пустых дворов и вдруг натыкаемся на машину газовщиков. Я выхожу на дорогу и внезапно вижу раненого мужчину в униформе коммунальщика. Из рваной раны на его ноге течет кровь. Он смотрит на меня потусторонними глазами и вдруг говорит: «Моего сына Сашку сейчас убило. Что я матери скажу?!»

Я растерянно отвечаю: «Вы ранены. Вам нужна помощь!» И тут нас накрывает снарядами так, как никогда меня еще не накрывало. Двое газовщиков кричат: «Ложись!», и я падаю на землю, которая содрогается от ужасающих ударов. С каждым взрывом я глубже вжимаюсь в грязь. Из моей сумочки выкатывается французская помада. Я четко вижу собачье дерьмо и кусочки чьей-то розовой плоти. Даже думать не хочу, чьей. Железные когти страха впиваются в мое горло. Жизнь и смерть столкнулись, и исход пока неясен.

Мысли стремительные и самые безумные. Неужели я не увижу весну?! Но, как в любом драматическом эпизоде, паника быстро сменяется надеждой. Мозг начинает работать с холодной ясностью, которой я сама удивляюсь, а глаза зверино-зорко шарят в поисках спасения. И вдруг я вижу под навесом двух растерянных старух с открытыми ртами. Вот оно! Укрытие! Я бегу к ним, низко пригибаясь к земле, и вижу, как к ним же бежит смертельно бледный таксист.

— А ну, бабки, быстро в дом! — кричит Давид. — Подвал есть?

— Есть, сынок, есть. Только помоги нам туда спустить девяностолетнюю бабушку.

Все вместе мы пытаемся засунуть в подвал сухую трясущуюся женщину. Она упирается и руками, и ногами. И тут нас снова накрывает убойной волной.

— Все на пол! — кричит Давид.

— Вот за что нас Украина убивает?! — причитают старухи. — Вот за что?!

Внезапная тишина. Таксист кричит: «Быстро в машину! Укры перезаряжают! У нас есть пять минут».

— Где Толя? — спрашиваю я. И кричу как резаная, выскочив на улицу: — Толя! Отзовись!

— Он в подвал чей-то забежал. Я видел. Ты его сейчас не достанешь, — говорит Давид, засовывает меня в машину и бьет по газам.

Доезжаем за десять минут до центра, и новый прилет. У меня по лбу стекает холодный пот.

— Эти гады украинские за врачами из скорой и за коммунальщиками охотятся, — тихо говорит Давид. — Тактика у них сволочная. Сначала первый прилет. Дома горят, люди ранены. Приезжают пожарные, скорая, коммунальщики, следователи. И сразу второй прилет. Чтоб как можно больше народу положить.

А с Толей случилось вот что. Он просидел час в погребе с местными пенсионерами и консервными банками, звякающими от взрывов. А когда вышел из укрытия, к нему подошел тот самый газовщик, у которого убило сына. И сказал: «Ты фотограф? Сними меня с сыном на память». И он снял отца рядом с сыном… Точнее, с тем немногим, что от сына осталось.

Вечером мы сидели с Толей в кафе, и меня пугало его тяжелое молчание. Мы уже знали, что убитого тридцатилетнего парня-газовщика звали Александр Шевчук.

Я заказала водки.

— Тебе надо выпить, — громко сказала я. — Пей.

— Не могу. Меня тошнит.

— Хотя бы пятьдесят грамм.

Он молча рассматривал фотографию. Ту самую. Меня била дрожь.

— Если ты сейчас не выпьешь, завтра будет хуже. Нам ехать в Горловку, под обстрелы. А у тебя мальчики кровавые в глазах стоят.

Он выпил.

Ночью в ледяной, давно нетопленой комнате в частном доме я вдруг ощутила неописуемый ужас. Вышла на заправку, купила «мерзавчик» водки, вернулась и выпила его в кровати, свернувшись клубочком под одеялом. Как плохо в такую ночь быть одной. Я вдруг подумала: а ведь нас с Толей утром «не взяли на войну».

2 марта. Сегодня шагала километр за километром под Мариуполем. Мы шли на брошенные украинские позиции за саперами на разминирование, нога в ногу. На мне — осенние ботинки на тонкой подошве, бронежилет и советская каска (одолжили). Тропинка узкая, мы шли след в след. Шаг в сторону — и мина. Унылый дождь, раскисшая грязь, бьют «Грады». Когда мы прошли километров шесть, мне уже было совершенно все равно. Я отчасти поняла, что чувствовали наши деды в Великую Отечественную. Просто идешь вслед за товарищами и не думаешь о взрывах. Думаешь об адском холоде, мечтаешь о глотке горячего чая и о кусочке хлеба (с восьми утра в поле на голодный желудок).

Жалко было щенка, брошенного украинцами в блиндажах. Он обрадовался людям и побежал за нами. А его надо отгонять. Он бежит по минному полю. Один взрыв, и мы все погибнем. И мы шугаем бедную собачку. Почему-то запомнила эти щенячьи глаза: «Люди! Не бросайте! Мне тоже страшно!»

28 марта. Во дворах Мариуполя бушует ураганный ветер с моря, выметая остатки прошлой жизни. «У-у-у, — воет ветер. — Ничего не осталось. Только я. Это мое царство смерти и уныния». Один бешеный вихрь из стекла, осколков снарядов, мусора, ветоши, кусков железа. Я иду, сгибаясь, против ветра, под непрерывный грохот канонады. На нее здесь никто не обращает внимания. На дверях подъездов надписи: «Гражданские лица», «Здесь живут люди», «Дети и люди». Надписи умоляют, кричат, призывают. Не ошибитесь! Не стреляйте!

Мариуполь. Март 2022 года

Во дворе дома меня окликает седой мужчина:

— Пойдемте, я покажу, как мы из мусоропровода сделали отличную печку в нашей многоэтажке. Прекрасная вытяжка. Даже мангал поставили и целый месяц на нем готовим.

— Да у вас золотые руки, — восхищаюсь я.

— Так я же советский человек, на все руки мастер. Три года жил и работал на Чукотке. Меня зовут Швец Александр Григорьевич, — представляется он и добавляет с гордостью: — Я — гражданин России.

Я любуюсь мангалом, который действительно ловкие руки устроили прямо у мусоропровода. И вдруг мой собеседник начинает рыдать. Не могу видеть, как плачут старые сильные мужчины.

— Где украинские снайперы прячутся? — задаю я конкретный вопрос, чтобы привести его в чувство.

— Они — везде. — Внезапно его глаза становятся страшными. — Они умные и постоянно меняют место. Занимают верхние этажи многоэтажек, вскрывают кувалдами двери брошенных квартир и бьют оттуда. Особенно их привлекают сгоревшие многоэтажки. Поэтому мы дверь в наш подъезд завалили, чтоб они не могли войти. Только для своих открываем. Я всю жизнь проработал в милиции. Я — розыскник. Я не следователь, а гончая. Как же много я знаю! И про пытки в мариупольском аэропорту донбасских ребят. Там трупы сжигали в домнах. Чтоб следов не оставлять.

Старый человек снова начинает всхлипывать, и я деликатно жду, когда он возьмет себя в руки.

— Запад Украины пришел захватить Восток, — внезапно твердым голосом говорит он. — Вся эта война против Донбасса с 2014 году была сплошным бандитизмом.

30 марта. Меня всегда удивляло, что летом на войне убитых накрывают простыней, а зимой — одеялом. Чтобы мертвым было теплее. В Мариуполе я перестала понимать, что такое смерть. Сегодня чуть не споткнулась об труп. Смерть становится частью пейзажа. Люди лежат во дворах обгоревших многоэтажек, и только одеяла прикрывают их невозможные лица. Это жертвы украинских снайперов, не дающих измученным жаждой жителям принести воду или добыть еду, а вода сейчас — главная ценность.

Также каратели используют подлый трюк, минируя двери подъездов. Так случилось с Валентиной Дудинской, которую я встретила в больнице Новоазовска. Она вышла из дома на несколько часов, а вернувшись, дернула ручку двери подъезда, и раздался взрыв. Валентину, всю израненную и залитую кровью, подобрали российские военные и отвезли в больницу.

Она сидит на кровати, бледная от большой потери крови, с всклокоченными седыми волосами, и растерянно говорит: «Документов, денег и телефона у меня нет. Были штаны на мне, но штанины отрезали, когда из ног осколки вытаскивали, и сделали из штанов шорты. Сапоги тоже разрезали, они были полные крови. Вот сейчас меня без сапог и штанов везут в Донецк на операцию. Как это странно, когда у тебя вообще ничего нет».

В Мариуполе в подобной ситуации множество людей. И совсем без связи. И каждый, кто видит журналистов, дает записочку: «Позвоните, пожалуйста, по указанному номеру. Сообщите сыну (дочери, брату, сестре, маме, папе), что я жив (жива)». В Донецке связь тоже плохо работает. Но мне удается дозвониться до многих стран мира, чтобы коротко сообщить: «Ваша мама жива. Ваш отец жив. Вашу бабушку вывезли». А после звонков я сижу и плачу.

31 марта. Если бы кто-нибудь в феврале 2000 года в городе Грозном, где не осталось ни одного целого здания, сказал бы мне: «Через 22 года тебя будут защищать чеченцы», я бы рассмеялась ему в лицо. Это казалось невероятным! И что же? Именно чеченцы, бородатые рослые парни, удивительно красивые, окликнули меня и французскую журналистку на полностью простреливаемой набережной Мариуполя: «Эй! Вы что, совсем глупые? А ну быстро под дом, а то убьют!» От удивления я широко открыла глаза: «Что вы тут делаете?!» «Как что? Защищаем Россию!» Ну и дела!

Ледяное море ослепительно переливается под солнцем. Гул орудий уже измучил ухо. Я почти оглохла, но с интересом слушаю рассказ чеченцев, которые еще к тому же умудряются соблюдать пост в Рамадан. «А разве Аллах не дает послабления воинам? — удивляюсь я. — Раз вы участвуете в боевых действиях, то имеете право пить и есть». «Дает, но нам легче самим, когда постимся и молимся», — объясняет мне совсем молодой паренек с большими светлыми глазами.

Вот что я узнала от чеченских бойцов:

— Среди украинских снайперов много девчат. Мы их называем «королевские снайперши», а вычисляем по мозолям на руках и вокруг глаз от резиновой оболочки прицела. Одну мы двое суток не могли схватить. Она пряталась за своей же бабушкой на балконе. Мы ее живой взяли. Сейчас мы должны быть особенно внимательными. Наши берут дом за домом, улицу за улицей, и «азовцы» надевают гражданские вещи и сматывают потихоньку удочки. Всех надо досматривать. Почему так долго и трудно мы двигаемся к центру города? Да потому что в городе много мирных, гражданских. Нужно действовать аккуратно. Если б не мирное население, Мариуполь взяли бы за неделю и обложили бы этих гадов из батальона «Азов»[5]. И куда бы они делись? Сдались бы.

1 апреля. Пост военной комендатуры в Мариуполе — это сцена, на которой разыгрываются человеческие драмы. Из города выходят жители — обезумевшие от несчастий, грязные, с черными закопченными руками (месяц готовили еду на кострах во дворе). Везут на тележках стариков. Некоторые совсем без вещей (сгорели при пожаре). Поразила женщина, у которой не было ничего, кроме корзинки с кошкой. Тихая, дрожащая кошка даже не мяукала.

На блокпосту мужчина, вышедший с семьей, бьется в истерике: «Суки! Выйти из города не дают, расстреливают в упор! Подъезжает 152-я гаубица „азовцев“ к подъезду и бьет куда попало. По жилым кварталам! Сейчас горит наш дом, соседние дома горят. На рынке „Солнечный“ побили все многоэтажки, там сидели снайперы. Соседа с пулевыми ранениями пытались вывезти, а я — тестя. Мужика насмерть скосили. Кто стреляет по мирным? Рядом с нами база батальона „Азов“. Они ездят вокруг и долбят, и долбят из кочующих минометов. Поджидают, когда люди выходят за едой или водой». Его жена плачет: «В нашей многоэтажке еще осталось около двухсот человек. Боятся выходить. Мы пили талую воду, процеживали ее через марлю. Что ж это творится?!»

Но чем ближе российская армия продвигается к центру города, тем больше людей намерены остаться, несмотря на тяжелые условия. Мы сегодня ездили с гуманитарщиками, которые привезли еду и воду измученным жителям. Но не всем хватило, и толпа внезапно стала агрессивной: «Что нам делать?! Где еда?! Где врачи? Кто поможет с лежачими больными? Как вывезти бабушек? Что будет с городом?»

Мариуполь, апрель 2022 года

В общей истерике не растерялась только французская журналистка Кристель, много лет живущая в Донбассе, которая вдруг заговорила на русском с ее ужасающим французским акцентом: «Успокойтесь! Все будет не просто хорошо, а очень хорошо. Вот увидите. Очень быстро придет и вода, и еда. Завтра снова приедут машины. У вас будет все. Вы просто не знаете, что такое российская власть. Она быстро строит и восстанавливает города». Люди слушали ее сначала недоверчиво, но с возрастающим интересом: «А разве можно быстро построить дом?» «Конечно. За несколько месяцев. Здесь через год будет новый, красивый город». Ну, прямо Маяковский! «Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть».

Я благодарно пожала руку Кристель: «Спасибо тебе! Ты умеешь говорить с людьми, которые ударились в панику». Она ответила с удивительной убежденностью: «Все будет именно так, как я сказала. Я в этом уверена. Ты еще увидишь новый Мариуполь».

3 апреля. Во дворах многоэтажек спилены все деревья… на дрова! Люди готовят на печурках и кипятят воду из реки. Семилетний Артем, окруженный западными корреспондентами, по-взрослому разводя руками, вещает заученно: «Все кончено у нас. Нет больше нашей Украины». У его матери мстительной слезой блестят глаза. Нате, мол, вам. Слушайте, что дитятко говорит.

«Русский ребенок, переформатированный в свидомого украинца. Вот из таких пацанов и вырастут будущие бандеровцы, если упустить время», — думаю я и сразу вспоминаю далекий 2008 год. Когда я столкнулась с такой же фанатичной мамочкой во Львове, решившей познакомить меня с «будущей новой украинской элитой» в лице своей четырнадцатилетней дочери с редким именем Саломея. Это была юная «пионерия западенщины».

Представьте себе юность и невинность во всем блеске рано расцветающей южной красоты. У Саломеи звонкий «пионерский» голос, честные глаза и доверчивая улыбка. Страстная поклонница Бандеры, она добровольно посещала «Пласт» (организацию украинских скаутов, членом которой в свое время был Степан Бандера). Мы лакомились с ней пирожными в одной из львовских кофеен и беседовали о политике. (По-русски моя юная приятельница болтала с ошибками, но вполне сносно.)

— Бог и Родина — вот наши главные ценности, — убежденно говорила Саломея. — В нашей организации мы молимся и готовимся защищать свою Родину.

— От кого? — спросила я.

— Так в истории повелось, что наш главный враг — москаль. Мой прадед еду носил бандеровцам в лес. Он был богатый. У него было господарство. А его молодая и красивая жена, четырнадцатилетняя, как и я, донесла на него большевикам. Прадеда схватили и пытали три месяца. Бандеровцы хотели мою прабабушку за ноги повесить, а прадед упросил их не делать этого. Это важный урок, нельзя предавать своих. Нас в «Пласте» учат быть патриотами и не говорить на русском языке, даже если мы его знаем.

— А как же быть русским, которые здесь родились? Это тоже их земля.

— Они, конечно, могут жить здесь, только не должны качать свои права.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, требовать, чтобы русский стал вторым государственным языком.

И это 2008 год! Надо отдать должное ошеломительной пропагандистской работе фашистской организации «Пласт», ставившей своей целью воспитать будущих новых бандеровцев и опутавших Украину сетью школ и тренировочных лагерей. Подростки четко знали, кто их противник. Где теперь та Саломея? Может быть, в батальоне карателей «Азов»?

Я вспоминаю замечательного донецкого хирурга Николая Пивоварова, который рассказывал мне: «Я хорошо помню, как из меня пытались воспитать бандеровца. Я учился в одной из центральных школ Донецка, и уже тогда нам присылали учебники истории и литературы, которые печатала канадская украинская диаспора, где все факты подбирались определенным образом. Шла настоящая украинизация многонационального населения Донбасса, перевод имен и фамилий. Так что в паспорте меня записали „Мыколой Пывоваровым“».

На уроках и в учебниках нам рассказывали, что страшные враги украинского народа — это русские. Культивировался миф о Голодоморе, который якобы устроили русские. Это была колоссальная информационная атака на умы. У меня возникло множество вопросов, с которыми в пятом классе я пришел к дедушке и бабушке, ветеранам Великой Отечественной войны. Они прошли всю войну до Берлина, где у них была свадьба. Кстати, бабушка была хирургом, и я пошел по ее стопам. Вот тогда они мне рассказали всю правду о Бандере и нацистах, о том, как в Западной Украине убивали не только большевиков, но самым садистским образом убивали гражданских.

И вот я пришел на урок украинской литературы, где учительница у нас была щирая (сознательная) украинка. И опять она подняла тему, как русские угнетают украинцев. Я встал и сказал: «Нас в классе тридцать человек разных национальностей. Вот пусть ребята скажут, кого из их родителей или родственников угнетали русские?» В ответ — тишина. Как ты понимаешь, выше тройки я оценок по украинской литературе больше не получал. Но пропаганда даром не прошла, и некоторые мои одноклассники стали ярыми бандеровцами.

Да, Коля устоял, Коля упертый и настоящий коммунист. Но скольких людей засосала это воронка ненависти и нацистской лжи?!

От горьких мыслей меня отвлекает симпатичная молодая женщина по имени Саша, которая просит у моих коллег сигаретку. Она с наслаждением затягивается и охотно вступает с нами в беседу:

— Как Путин сказал? Нравится — не нравится, терпи моя красавица. Мы потерпим, не волнуйтесь, — смеется Саша. — Людей просто забили этой украинской мовой. На Донбассе всю жизнь говорили на русском языке. А сейчас все будет хорошо. Нас никто не бросит. И правильно сделал Владимир Владимирович Путин, что ввел войска. Иначе не только бы здесь стояли танки НАТО, но и в такой большой стране, как Россия. Да, сейчас трудно, город разрушен, но жизнь наладится. Вот Донецк и Луганск так восемь лет живут, а мы прожили всего месяц. И ничего страшного.

Украинская власть конченая. Никакие переговоры с ней вести не надо. Были ведь Минские договоренности первые и вторые, а толку? Просто садите в тюрягу этих тварей, Зеленского и Порошенко, а «азовцев» живыми в яму надо закопать за то, что они с людьми делали. Я с 2014 года жду: когда ж мы пацанов своих увидим на танках? Я еще на чеченцев хочу посмотреть. Я Кадырова люблю. Русских мальчишек я уже поцеловала, парней из ДНР уже поцеловала. Теперь хочу чеченцев поцеловать. Они красавцы!

Саша смеется, стреляет еще одну сигаретку и, уходя, весело машет нам рукой.

7 апреля. «Ничего на свете не происходит зря», — говорит мне Александр, завхоз храма архистратига Михаила. Мы стоим внутри храма и смотрим на зияющие пробоины в своде и стенах. Совсем близко слышны разрывы снарядов. В Мариуполе идут тяжелые уличные бои, иногда за каждый дом.

— Откройте Священное Писание. Вспомните историю еврейского народа, который, уходя от Бога, был всегда наказуем, — говорит Александр. — Разве это не урок для всех нас? Да, печально, что многое в Мариуполе сгорело и разрушено, но принять потерю и осмыслить ее необходимо. Господь вообще все может обнулить и таким образом вернуть нас к себе.

— Я не умею так философски и мудро смотреть на жизнь, — отвечаю я. — Я слишком страстный человек. Но я понимаю вашу версию, что потеря — это искупление за грех, и верю, что от креста исходит любое чудо.

Я смотрю на море, все синее и золотое, и сердце мое смягчается. Мы стоим на берегу у разрушенного памятника святому Игнатию, который считается покровителем Мариуполя. В 1771 году грек Игнатий прибыл в Крым в разгар очередной русско-турецкой войны и упросил царицу Екатерину Вторую принять крымских христиан в свое подданство и дать им землю для поселения. Его просьба была исполнена. В 1780 году святой Игнатий вместе с духовенством и тремя тысячами греческих поселенцев прибыл и обосновался в недавно основанном российском городе Мариуполь.

— Я люблю Россию всей душой, — открывает свое сердце Александр. — Я ведь советский человек, я служил в Забайкальском военном округе. Знаете, почему мне нравится российское государство? Потому что это держава, и мы, мариупольцы, хотим на достойных условиях жить в этой державе. Мы, верующие люди, можем сказать, что с Богом и с крепкой державой мы можем жить и служить счастливо. Я бы еще многое мог сказать, но солнце уже заходит. Пора на молитву. Но завтра солнце обязательно встанет. А если вы сомневаетесь, то повернитесь лицом к Творцу и бегите к Богу за любовью и счастьем.

— До победы я абсолютно свободен, — смеется кадровый офицер Сергей с позывным Скульптор. — Вы присаживайтесь, Дарья.

Сергей вертит в руках фигурку Сталина.

— Я, знаете ли, в детстве любил играть в солдатики, — рассказывает он. — Потом двадцать пять лет в вооруженных силах играл. Вышел на пенсию и стал делать фигурки военных и советской техники времен Великой Отечественной войны. Я их моделирую и печатаю на 3D-принтере из фотополимера. Потому у меня и позывной Скульптор. Сидел я спокойно на пенсии, а потом позвонил мне с фронта хороший товарищ и сказал, что солдаты в ДНР отличные, а профессиональных офицеров не хватает. И я приехал. Был ракетчиком, а стал пехотинцем.

Вы там объясните людям в Москве, что война надолго. Мой дедушка прошел войну с августа 1941 по май 1945-го. И то, что он не доделал, нам надо доделать.

— Что вы имеете в виду? — с любопытством спрашиваю я.

— Я считаю, что мы пожалели многих, которых не стоило жалеть. Мы пожалели и Европу, и немцев, и собственных предателей, которых реабилитировали и вернули домой. Надо учесть те ошибки. Мы должны в какой-то степени отбросить жалость.

— А получится?

— Вот и я сомневаюсь. Мы же человечные. Они придут, они раскаются, они сделают вид, что заблуждались. И мы опять пожалеем и простим, а через 70–80 лет получим то же самое. Мы со времен Александра Невского воюем с Европой. Говоря современным языком, отказываемся от евроинтеграции, — смеется Сергей. — Мы чужие для них и никому не нужны, кроме самих себя. Когда кончатся украинцы на поле боя, будут поляки, румыны, немцы. Вопрос в том, что мы все еще не верим, что война идет.

В переговорах смысла нет. Ну, сейчас мы договоримся, а через год-два Украина подготовится и перевооружится. И все у них будет: и самолеты, и танки. Мы, конечно, победим, но другой ценой. Да что мы все о грустном! Вы лучше мои фигурки посмотрите. Они, конечно, дома остались, но на сайте сейчас покажу.

Сергей Скульптор склоняется над компьютером, и в глазах его загорается радостный мальчишеский блеск:

— Вот это — Роза Шанина, знаменитая советская женщина-снайпер, а вот все наши советские танки…

Я с детским интересом рассматриваю эту игрушечную войну, но, как это всегда бывает в военной сумятице, в комнату вбегают люди:

— Даша, чего ты мешкаешь? Машина пришла. Едем на позиции.

— Мы тут на острове Донбасс за девять лет ко всему привыкли. А вот что происходит там у вас, в материковой России? Там у вас командиры солдата с ложечки кормят, и не дай Бог его матом покрыть или прикладом приложить. Если мальчик на учениях поранил пальчик, тут же включается Следственный комитет и прокуратура. Это армия или как? Вы кого готовите? Румяных гимназисток? Оставьте их себе. На хрен все эти либеральные сопли! Мы так войну не выиграем. Там, где армия, там жесткий авторитаризм, там грубая мужская сила. Мы в свое время пытались избавиться от дедовщины и так доизбавлялись, что офицер должен солдата в попу целовать. А у солдата везде попа. В армии не бывает без мата. И хоть я против рукоприкладства, но иногда в особо стрессовых ситуациях переключатель «голова — попа» срабатывает только от хорошей оплеухи.

Батя Харьковский явно бушует. В Донбассе было два Бати — главный Батя, Александр Захарченко, подло убитый, и Батя Харьковский, теперь начальник штаба 87-го стрелкового полка, человек крутого нрава, чьи широкие плечи приняли на себя нелегкое бремя войны. «Вот только ты меня легендарным не называй, — морщится он. — А то сразу веет холодком от могильной плиты и памятника в бронзе».

Легендарный Батя Харьковский

Батя Харьковский — не кабинетный теоретик, а воин, огрубевший в битвах. Он и занятия на полигоне проводит в условиях, приближенных к боевым:

— У нас пули над головой свистят. А что ты хочешь? Через короткое время человек окажется в бою. Основная задача — включить гражданского человека в военную атмосферу. Вот если что-то взорвалось, что сделает житель Москвы? Побежит снимать на телефон. А он должен сначала упасть, потом перекатиться и приготовиться к стрельбе. Если это оказалась ложная тревога, мы лучше потом вместе похихикаем. Сначала падай. Неважно, что прилетело, — может, камень, а может, неразорвавшаяся граната. Ты ложись, а потом соображать будешь. Когда гражданский начал делать так, он уже практически военный. У него шансы выжить значительно повышаются.

Нашу машину швыряет по ухабам, и я стукаюсь головой о потолок. Хорошо, что каска на голове. Первые звуки взрывов вызывают у меня неприятный холодок в животе, который я привычно подавляю. Это только сначала страшно, а потом привыкаешь. Чешский доброволец из Праги с позывным Бегемот прижимает мои плечи своей железной лапой, чтоб меня не растрясло от дорожных ям.

— Каска у тебя хреновая, — говорит он с забавным чешским акцентом. — Я тебе новую подарю, с розовым чехлом внутри, как раз для девочки.

И ведь подарил же! Бегемот — это фигура во всех смыслах. И как личность, и как… бегемот!

— Какой позывной, такой и человек, — смеется он. — Хорошего человека должно быть много. А вообще я клон солдата Швейка и ребенок Советского Союза. В чешских школах русский язык был вторым государственным, и его учили с четвертого класса. Я в Чехии осужден за терроризм на двадцать лет (только одна страна в мире приняла такое решение). Так что мне обратной дороги нет, потому что я хохлов со свастикой обижаю. У меня уже и паспорт российский есть. И жена россиянка.

— Значит, ты тут из-за бабы застрял? — подначиваю я Бегемота.

— Нет, это она из-за меня тут застряла! Мы познакомились на пляже на Кипре. Она думала, что подыскала себе иностранца и будет жить в Праге, а проснулась в Донбассе, в блиндаже.

— Вот попала баба! — восклицаю я.

С чешским добровольцем с позывным Бегемот

— И не говори! Она теперь качественная гранатометчица. И мы с ней — порядочная сепарская семья. Я еще в 2014 году приехал в Чернигов и видел там нацистских тварей, которые зиговали и бабушек обижали, а бабушки песни пели про Катюшу. Я и Киев другим, пророссийским помню, и Парад Победы, и «Беркут» с георгиевскими ленточками. А после майдана украинцы стали хохлами. Я в 2015 году приехал сюда. Нас было шесть чехов. Трое уже на Саур-Могиле покоятся. Там их могилка. Я с другом из Чехии в Донбасс приехал. Позывной у него Кавказ.

— А почему Кавказ?

— А он наполовину человек, а наполовину чеченец, — шутит Бегемот.

Все хохочут, а я вдруг вспоминаю старую сказку о человеке-волке, об оборотне, который ночью убегал в лес, оборачивался волком и загрызал насмерть чересчур смелых путников.

— А ты не смейся. Чеченская кровь, пусть и разбавленная наполовину, очень сильная оказалась, — говорит Бегемот. — У Кавказа в 2019 году ногу оторвало, и ДНР оплатила ему роскошный немецкий протез. А здесь ему сделали поддельную медицинскую справку, что он абсолютно здоров. И он воюет куда лучше, чем люди с четырьмя ногами, если такие бывают.

— Не может быть! — Я открываю рот от изумления. — Брешешь!

Ребята в машине ничуть не удивлены:

— Да тут воюют люди и без рук, и без ног, с протезами. И хорошо воюют. А зачем списывать человека? Он почувствует себя ненужным, в запой уйдет.

И тут я вспомнила одного военкора, Сергея Среду, который годами работает в Донбассе, несколько лет назад он потерял ногу по колено, подорвавшись на мине в лесу. Если б он сам мне не показал протез, я бы в жизни не поверила. Парень двигается ловко и быстро, по утрам делает пробежку, недавно счастливо женился и… продолжает работать военкором. Я помню его насмешливое лицо: «А что, надо в депрессию было уходить и терзать родственников? Ах, какой я бедный и несчастный! Я знаю таких запойных страдальцев, которые клянчат деньги и плачутся на судьбу. И презираю таких. Они любят давить на жалость». И вот тогда я остро его поняла. Я бы тоже не приняла жалости к себе.

Бегемот нетерпеливо прерывает мои воспоминания:

— Да не о том разговор, что чех с позывным Кавказ на протезе воюет. Проблема в том, что его недавно в протез ранили.

— Да как же так?! Бомба в одну воронку дважды не падает.

— Еще как падает! — хором возражают ребята.

— Мы бы моему другу новый протез купили, но санкции мешают. Он его вручную починил — и снова в строю.

Машина тормозит в густых зарослях, и Батя строго говорит:

— Хорош болтать, приехали.

И Бегемот сразу меняется. Никаких шуток-прибауток:

— Даша, первым идет командир, потом — ты. Держи дистанцию пять метров. Пригибайся и беги.

Не знаю почему, но я сразу угадала, что три мужика в блиндаже — местные, с Донбасса. Рабочий класс. Люди с мозолистыми руками, не говорящие пустого, а только по делу. Водитель, железнодорожник и шахтер — самые нужные России люди. Крепкие физически и нравственно русские мужики.

— Да мы и говорить-то не умеем, — растерялась они. — Какие еще интервью?

Я сразу обращаю внимание на их мусорку, собранную из шин.

— Что это вы, ребята, металлолом собираете? — спрашиваю я.

— Ага, у нас день пионерии, субботник, — смеются они. — Поменяем потом на сигареты. Вот это — польские бесшумные мины, братья-поляки присылают регулярно. Летят они тихо, но очень неприятно и обидно, когда они прилетают. А вот это болванки от родимых стодвадцатых мин.

Донбасские мужики сначала дежурно говорят, что у них все хорошо и всего хватает, Родина попросила, а они ответили: есть! А потом заводятся:

— Ваши там в Москве и Питере пока ничего не понимают! А нужна мотивация. Люди живут, в рестораны ходят, у них все хорошо. Они там почему находятся в ресторанах? Да потому что мы здесь! А если мы поменяемся местами, это было бы правильно. Чтобы они поняли, как это бывает. Если у тебя мир во дворе, то кто-то этот мир делает! Да вы посмотрите на тыловые города. Ощущение, что войны и вовсе нет. Сколько дорогих машин! Сколько молодых пацанов на иномарках, кофе пьют в заведениях и с девочками гуляют. А надо идти свою землю защищать. Кофе и девочки будут потом. После победы.

А я вдруг вспомнила комбата с позывным Стальной, который как-то подбросил меня до гостиницы. Он бдительным взглядом ощупывал улицы и твердил: «Вот посмотрите на этих мужиков, сытых, довольных и гладких! Почему не на фронте?!» «Это в вас говорит зуд офицера военкомата, — пыталась я смягчить натянутые струны его военкомовской души. — Вам хочется им повестки вручить». «Еще как хочется», — скрипнул он тогда зубами.

Голос Бати возвращает меня к реальности:

— Мужики, сеанс психологической разгрузки закончен. Я вас выслушал. Я вам даже головой покивал. Работайте аккуратно, и подвигов мне тут не надо.

— Ты отрицательно относишься к подвигам? — удивленно спрашиваю я.

— Конечно. Как всякий военный. Потому что героизм и подвиг — это чей-то косяк, который обязательно нужно искупать кровью. Кто-то из группы должен остаться с пулеметом и прикрыть отход. Скорей всего, он погибнет. Нужно будет раненых эвакуировать. К службе нужно относиться, как к опасной работе. Ну, как у шахтеров. Не надо делать из своей работы что-то героическое. Не надо накручивать жену: ну все, я пошел. Вот шахтер утром уходит на работу, он уверен, что он вернется? Может быть выброс метана, может просто завалить. Если ты в шахте закурил, скорее всего, что-то взорвется. Так что часто подвиг — это нарушение элементарных требований безопасности. Ладно, поехали к «мобикам».

«Мобиками» здесь называют мобилизованных. И мы сразу на дороге встречаем группу из десяти «мобиков», мирно курящих около окопов.

— Вот они, будущие клиенты нашего отделения травматологии! — злится чешский доброволец с позывным Бегемот. — Сколько раз говорили! Не кучкуйтесь! Не собирайтесь группами возле окопов! Они еще и машину рядом поставили. Ведь прилетит же, и по косточкам не соберешь!

— Это еще что! Когда нам зимой привезли «мобиков», сразу же посыпались ролики, что, ах, нас ни к чему не готовили! — вспоминает Батя. — А вы куда ехали?! Вы мармеладку за щеку хотели? Они жаловались, что в окопах мокро и грязно.

Знаешь, что меня беспокоит во внутренней материковой России? Это общее состояние духа населения. Особенно студенчества. Не может поколение тиктокеров победить в войне. Они приезжают на фронт, мальчики с брендовыми прическами, делают фотки и спрашивают: а я хорошо смотрюсь на этом фоне? Нам нужно бороться с глубокой феминизацией общества. Раньше трудовики в советской школе учили мальчиков работать руками, чтобы табуретку сколотить могли. А сейчас, чтобы розетку поставить, специального человека вызывают. Мы просрали комсомольские и пионерские организации. Почему до сих пор не отлажена система НВП (начальной военной подготовки)? Где игра «Зарница»? Не надо ничего придумывать. Возьмите то, что было, и доведите до современного уровня. Это же просто, как автомат Калашникова.

Геббельс говорил: за кем молодежь, за тем и будущее. У меня основные претензии к Министерствам образования и культуры. Каждый фильм одну и ту же хрень вколачивает в головы: Великую Отечественную мы выиграли только потому, что закидали мясом, НКВД занимался только тем, что путался под ногами. Обязательно главные герои — злобный энкавэдэшник и благородный зек. Ребята, хватит. Засуньте себе в одно место всю эту солженицынщину.

Обрати внимание. На Украине проведена чудовищная профессиональная работа. Детям вдалбливают в головы на уровне детских сказок, кто для них враг. Эти дети росли при нацистском государстве восемь лет и сейчас оказались в окопе. Против нас воюют генетические русские люди. Ты обрати внимание, как они упорно сопротивляются. На начальном этапе боевых действий, когда им кричали: «сдавайтесь», то в ответ слышали: «русские не сдаются!» Восемь лет промывки мозгов сработали.

Во мне медленно закипает гнев:

— Лучше не напоминай! Я ведь помню, как я приехала во Львов весной 2013 года, когда Юрий Шухевич, сын главного соратника Бандеры Романа Шухевича, хвастался мне, что они готовятся к войне с русскими. Я тогда общалась с детьми 14 лет, юными фанатиками, членами организации «Пласт» (это такой бандеровский «пионерский» проект). И эти дети с блестящими глазами рассказывали мне, что их главный враг — это «москаль», что «москали» должны заткнуться и знать свое место. А когда я написала статью об этом, то мне редактор заявил, что я «порчу дружбу народов», что на Украине все хорошо, есть сало и горилка. А до майдана оставалось всего несколько месяцев. Где теперь эти «пластуны»? Сгинули в окопах, яростно ненавидя русских, то есть самих себя.

Мы молчим, но вдруг я вспоминаю недавнюю поездку на позиции, и лицо у меня светлеет:

— Ну, не все так плохо! Выросли у нас и свои «Сережки с Малой Бронной и Витьки с Моховой». Главное, чтобы они в живых остались и к матерям, к невестам вернулись. Вот видела вчера на позициях ребят из Иркутска: славные, спокойные, баню обустроили, на отдыхе сибирские пельмени лепят. Они играли в одном дворе, в одной школе учились и вместе по повестке пошли в военкомат.

И словно в подтверждение моих слов мы приезжаем к славным «мобикам».

У Никиты с позывным Чуй девически нежное, розовое лицо и по-детски припухлые губы. И голос такой тихий, тонкий и вежливый. На руках он держит скулящего щенка и гладит его.

— Мы его с прежней позиции привезли, он просто не привык еще, — извиняющимся тоном говорит Чуй. — Он сам к нам пришел, не бросишь ведь такого маленького. И кошки у нас есть. Без таких товарищей скучно.

— А сколько тебе лет, сынок? — мягко спрашиваю я.

— Мне 22 года недавно исполнилось. Я добровольцем в прошлом году сразу пошел.

— А мама не плакала?

— Не плакала. Ей пришлось смириться с моим решением. Я — мужчина, я должен Родину защищать. У мамы выбора не было. Я вообще фильмы про войну в детстве смотрел и рос патриотически настроенным парнем. И друзья мои на фронт пойдут, когда их призовут. Просто призывают сейчас с 25 лет, а им по 22 года. Но вы в них не сомневайтесь, они пойдут, я знаю. Мы, кстати, все тут земляки, с Белгородской области. Да вот, к примеру, Мухомор.

Мобилизованный Чуй

Мобилизованный Мухомор

И я знакомлюсь с Сергеем с позывным Мухомор. Крепенький, плотный паренек с добродушным круглым лицом, тоже из Белгорода. Я с удивлением узнаю, что у него уже трое детей.

— А дочка вообще в феврале родилась, когда я в окопе сидел. Меня даже на побывку отпустили, — с гордостью говорит Мухомор.

— Как назвали?

— Софией.

— Как мою, — с нежностью говорю я. — София — значит, мудрая.

Донбасские мужики на позициях

Мы садимся в машину, и Батя с горечью говорит:

— По-хорошему, этого отца троих детей надо домой отправлять.

— А где мужиков возьмем? — философски говорит чех с позывным Бегемот. — Мужиков много надо. Война долгая. Вот ты в курсе, Даша, что в Чехии увеличивают потолок мостов для проходимости техники и срезают окружные пути? Значит, Чехия снова, как при Гитлере, будет главным производителем оружия для воюющей против России Европы. Моя Чехия как страна уже не существует. Чехи — рабы в собственной стране.

— Вы опять стали колонией Германии и НАТО, — замечаю я.

— Точно. Как будто это Германия в 1945-м выиграла войну, а не русские. Я еще в 2015 году здесь, в Донбассе, слышал по рации чешскую речь. Уже тогда чешские офицеры обучали хохлов, как работать с нашими пушками. Натовские войска уже давно втянуты в войну, а вы все чешетесь да думаете.

Бегемот по-русски резко обрывает разговор и смотрит в окно. А что я ему скажу?

Бахмут. Город-ловушка, где медленно догорает пламя сражений. Гул орудий и грохот взрывов еще символизирует последнюю дрожь поверженного врага. Здесь отчаянно поют птицы, совершенно не смущаясь разрывами мин. Чихать хотели птички на историческую битву. У них работа такая — петь, вот и поют.

Оркестр Вагнера уже давно стал чем-то мифическим. В реальности эти непростые, смелые люди, борющиеся со смертью, поразили меня своей… скромностью. Они знать не знают о своей мировой славе, о том, что они — герои, что вагнера — это бренд и уже легенда. Они так заняты изнурительной работой войны, что информационный шум их не беспокоит.

Я рассказывала им, что, когда я ехала в поезде в Ростов-на-Дону, весь поезд с вояками пил и кутил, празднуя ИХ победу в Бахмуте. Детям покупали мороженое, дамам — водки.

— А что они праздновали? — озадаченно спросили ребята. — Разве ОНИ брали Бахмут?

— Да не о том речь! — нетерпеливо говорю я. — Вы — часть народа. Вы совершили подвиг в Бахмуте.

Они честно пытались объяснить мне, что значит быть вагнерами. Они говорили все вместе, и в этом хоре голосов я услышала главное:

— Нет здесь романтики и не ищите ее. Есть борьба. Есть достойный противник. Мы всегда своего врага уважаем. Такие же люди, как и мы. Украинцы работают, и мы работаем. Иногда в боях максимальная дистанция была всего двадцать метров. Например, наши заскочили в один подъезд, а в соседнем подъезде — украинцы.

Боец-вагнеровец в Бахмуте. Май 2023 года

Да, у нас есть чувство победы. Мы вместе с командиром праздновали свой День Победы — только чаем и тортиком. Здесь строго запрещены алкоголь, наркотические вещества, мародерство. Здесь есть свод определенных правил, которые все соблюдают. Все нарушения караются строго, без жалости.

А вот мирных людей нам в первую очередь жалко. Мы всегда стараемся гражданских вытаскивать из развалин и спасать. В основном это пенсионеры, и война отобрала у них все. Это ведь хороший край, цветущий, богатый. Люди годами строили свои дома. Они не знают, кого ненавидеть. Им без разницы. Но ведь Мариуполь восстановили! Он стал еще лучше! Наша страна все отстроит достойно. И будет еще цветущий Бахмут.

Про людей с трудной судьбой среди нас? Да, их хватает. Вот представьте, человек отсидел десять лет, а потом решил уйти на фронт. Он сидел в четырех стенах, приехал сюда, и у него сразу дезориентация, потому что здесь строгая дисциплина и субординация. Человек сам делает для себя выводы, что можно и что нельзя. Через четыре месяца у него другое мышление. Здесь каждому дается второй шанс, возможность начать с чистого листа. И коллектив его не бросит. И люди принимают разные решения. Один вдруг решает доработать и уехать к жене и детям, попытаться восстановить отношения. Раньше я, мол, занимался нехорошими вещами, а сейчас хочу начать жить заново.

А кого-то дома никто не ждет. Да, человек накосячил в прошлом, но здесь он нужен. Есть люди, которые просто не видят себя на гражданке, им трудно без адреналина и острого чувства товарищества. А здесь их ждет карьерный рост, обучение военным профессиям и просто понимание своей востребованности.

— А вам не обидно, что вы тут воюете, а кто-то шампанское пьет?

— Ну, вот совсем не обидно. Люди живут, и слава Богу. Война — она ведь не для всех. Люди, которые сюда не пошли, — а за что их винить?

— А вы сможете стать хорошими мужьями?

— Конечно! — дружный ответ. — Когда тебя ждут — это дорогого стоит. Жена вагнеровца — это крест, но зато какой статус! (Смеются.) Вот возвращаешься героем. Домик в деревне, беседка, шашлыки и хороший коньяк. Сидеть с любимыми людьми и делиться эмоциями — это же счастье! Или папа едет к сыну с фронта, с подарками. Для сына он — герой. Конечно, мы всего родным не расскажем. А зачем?

Бахмут, 2024 год

У вагнеров я застряла в подземелье на несколько часов. Откуда мне было знать, что у машины, которую выслали за мной, на разбомбленной дороге отвалилось колесо, и работают дроны? Рация молчала. Война чаще всего состоит в том, что ты сидишь и ждешь неизвестно чего. Вагнера забавлялись моим нетерпением: «Ты прямо как наш попугайчик! С красными волосами, чирикаешь и бьешься головой об клетку!» А у них и впрямь жили попугайчики! «Ну, почитай что-нибудь. Мы стараемся здесь читать, чтоб не отупеть».

Я нашла в развалинах роман Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней». Это был сюрреализм чистой воды. Сидеть в подземелье в Бахмуте, слушать взрывы снарядов и пытаться читать о приключениях скучающего английского джентльмена, который на пари отправился в кругосветное путешествие.

Книжку я быстро забросила. Моя пылкая и непосредственная натура не позволяла мне долго церемониться, и, принюхиваясь, словно кошка, я обследовала огромный подвал, комнату за комнатой. Обнаружила громадную печку с отведенными от нее трубами. Вот это была печка! А рядом — настоящая баня! Подлинная роскошь в военных условиях. Я вспомнила, как один из вагнеров сказал мне: «Воевать нужно с комфортом», и я это оценила. Нашла «комнату для разгрузки», всю завешанную коврами, спасавшими от сырости, и случайными картинами. Вот украинская хата, а вот арабский пейзаж, чье-то воспоминание о далекой сирийской командировке. На стульях у печки сушились полотенца. Опрятность — прежде всего. И нравственная, и физическая. Нашла в туалете Камасутру с картинками «52 позы», внимательно рассмотрела и поняла, сколько всего я в жизни упустила. А сейчас уже поздно. Все эти акробатические трюки в любви мне уже не по силам.

Боец Сафрон и его боевой друг квадроцикл. Бахмут, 2024 год

В коридоре обнаружила трех котов. Они были грязные, ободранные, требовательным мяуканьем взывали к моему безграничному могуществу. Из моих рук могла прийти жизнь. Я привела эту банду на кухню, и ребята растерянно почесали в затылках. Что они могли мне предложить? Непритязательное лагерное гостеприимство. «Для вас у нас есть сыр и колбаса, но без хлеба. Мы ведь, понимаете, съезжаем сейчас. А вот для них? Жалко их, конечно, но всех ведь не накормишь». Но все-таки выдали банку паштета. Коты жадно жрали, а я вдруг вспомнила «трехсотую» собаку на позициях под Авдеевкой. Она подорвалась на мине. Собака рычала, не позволяя к себе подходить, и зализывала культю оторванной ноги. Вокруг нее уже кружили зеленые мухи, смерть была совсем близко, а бойцы виновато отводили глаза: «Хорошим она была сторожем. Да что ж поделаешь! Не повезло». Всегда лучше отвернуться от тяжелого. Но перед сном я часто вижу ее человечьи глаза, затуманенные смертной мукой.

Когда машина пришла, мы обнялись на прощание: ребята — сдержанно, а я — пылко. Я хорошо понимаю подобный тип людей. Все мои женские плутни тут не работают. Это боевое братство, крепкое, как масонский орден, спаянное товарищеской клятвой. Они свой выбор сделали.

По пути в Донецк у нас отлетело колесо. Мой водитель, «злой старый волк» Васильич, сталинист и марксист, привычно матерясь, устанавливал запаску. «Чего стоишь? Посвети фонариком!» — ворчал он. А я, опьяненная майской ночью, околдованная ее медленным угасанием, упоенно слушала любовную песнь жаб. Ах, как же они славили всемогущее творение! Это был тот редкий момент, когда ты абсолютно счастлив одним сознанием жизни.

С новыми товарищами в Бахмуте. 2024 год

А уже в полночь в Ясиноватой под Донецком дорога закипела под внезапным ливнем. И в ночи, словно призрак, мимо проплыл уазик с надписью: «ГРУЗ 200». Содрогаясь от ночной свежести и тоски, я прошептала:

— Прощайте, сынки! Прощайте, ребята! Пусть земля вам будет пухом.

Утро в Донецке начинается с нехитрой мысли: «Гроза. Это хорошо. Дождь нам необходим». Потом садишься, полусонная, в постели: «Это не гроза. Бомбят». Следующая нехитрая мысль: «Вода! Надо торопиться, пока не отключили». Я живу в шикарных, по местным меркам, условиях: утром в гостинице вода течет тоненькой желтой струйкой как минимум два часа, и мне завидуют все мои друзья. Наполнил баклажку водой, облился, и готово!

Родные до боли, изувеченные «Градом» ворота гостиницы, и вот я прыгаю в машину. Водитель хмуро ворчит: «Не пристегивайся!» За эту дурацкую московскую привычку меня вечно бьют в Донбассе по рукам. Не дай Бог «прилетит», не успеешь выскочить из машины.

Моя любимая донецкая гостиница «Централь», в которую не раз «прилетало»

Моя боевая машина. Прошла огонь и воду

Сегодняшний маршрут — городок Ясиноватая. Сколько раз я проезжала через него, матеря убитые дороги, сколько раз мы теряли колеса в местных ямах, но никогда не думала, что там ДЕЙСТВИТЕЛЬНО живут люди. Кто будет жить в трех километрах от линии фронта, рядом с печально знаменитой Авдеевкой, откуда вэсэушники молотят по городку «хаймарсами», кассетными снарядами и вообще всем, что под руку подвернулось?!

— Разумеется, люди там живут и работают, — заверила меня моя подруга-журналистка. — И мэр там славный, молодой. Поезжай.

Нашу машину немилосердно кидает и трясет на колдобинах, и недалеко от Ясиноватой мы напарываемся на осколок. «Колесо менять надо», — кряхтит пожилой водитель. Колесо на войне просто так не пробивают. Я внимательно прислушиваюсь к близким разрывам снарядов и понимаю, что колесо мы пробили очень даже удачно. Ясиноватую бомбят всерьез, и как раз окраины города.

Мэр Ясиноватой Дмитрий Шевченко и впрямь оказался молодым, чрезвычайно энергичным человеком. Дел у него невпроворот, а тут еще журналистка прикатила.

— За полчаса до вашего приезда город обстреляли со стороны Авдеевки снарядами калибра 155 мм, — объясняет он. — Разрушено восемь частных домов, пока не знаем, есть ли раненые. У нас с начала СВО 16 тысяч «прилетов» в город, 260 раненых, 60 погибших. Есть среди них и беременные, и дети. Много ампутаций конечностей. Пострадало от бомбардировок 70 процентов частного сектора. Но мы делаем все, чтобы люди остались. Работают все институты власти, никто не сбежал. За три года мы восстановили тысячу частных домов, хотя повторных «прилетов» здесь не избежать. Сейчас в Ясиноватой проживает около семнадцати тысяч человек из прежних сорока тысяч. Работает семнадцать строительных бригад на восстановление города. Да, бывает, что мы один дом ремонтируем, а потом его опять бомбят.

Я с возрастающим изумлением смотрю на Дмитрия:

— А смысл всей этой бурной деятельности?!

Дмитрий понимающе улыбается:

— Вот все задают один и тот же вопрос. Философия всего этого заключается не только в материальном, а в том, чтобы дать человеку надежду. Иначе город умрет. Наши газовщики, энергетики, работники ЖЭКов — это герои, которых мы никогда не забудем и всегда будем ими гордиться. Выполнять работы на открытом пространстве в Ясиноватой — это достойно уважения. У нас ранено десять коммунальщиков, есть среди них и погибшие. Человек, который работает на улице, всегда знает, куда ему бежать и где спрятаться. Мы даже автобусные остановки обкладываем бетонными блоками, потому что были случаи, когда люди гибли на остановках. Если в «материковой», далекой России допускаются сомнения, должен ли город жить, у нас таких сомнений нет.

Ясиноватую бомбят больше десяти лет

Единственное, с чем трудно смириться, — это дети. Здесь невозможно взрослые дети. У них взрослый взгляд. В два с половиной года ребенок понимает, что такое «прилетело», знает, как нужно прятаться и как правильно закрывать голову. Человек ко всему привыкает, но вот смотреть этим детям в глаза… Это трудно.

У мэра Ясиноватой рядом с кабинетом стоит кровать, окно забито фанерой, на подоконнике — бронежилет. И картина на стене висит полезная, закрывающая дырки от снарядов.

— Как вам тут работается? — спрашиваю я.

— Отлично, — смеется он. — Это не работа, а смысл жизни. Дважды контужен. У меня уже пять дней рождений, когда должен был погибнуть, а вот не погиб. Спасибо Боженьке, что бережет. Зато есть что праздновать. Я вообще счастливый человек. Это особая карма. Посыпать голову пеплом здесь никто не собирается. Все у нас будет хорошо.

Ясиноватая. Продавцы строительного магазина разбирают завалы в разбомбленном здании

Я смотрю на Дмитрия и вдруг понимаю, что жизнестойкость — это не просто умение терпеть, это способность все начинать с самого начала. Изумительный он человек, самой высокой пробы. И таких, как он, в Ясиноватой оказалось немало. Золотой фонд земли русской.

Переулок Светлый, улица Гоголя, улица Победы. Зелено-золотая листва, запах гари и частные домики без крыш, без окон и дверей. «Прилетело». После очередного обстрела соседи проверяют друг друга: живые али нет. Терпеливо выметают из домов битое стекло, осколки от снарядов и щебень. Для них рутинная работа.

— Хуже, чем на вулкане, живем. Там хоть сейсмологи работают, предсказывают, — жалуется Вера Ивановна, пожилая женщина в халатике. — А у нас ни днем, ни ночью покоя нет. Поспишь два часа — спасибо Богу. Проснулся — спасибо, что живой. Мы на животных ориентируемся. У них слух тонкий. Вот летит снаряд, собаки гавкают и бегом в укрытия.

— А мои козы сразу ко мне жмутся. У меня их аж семь штук. Хотите козьего молока? — предлагает мне веселая седая женщина, Лариса Анатольевна.

— Кто ж откажется выпить молоко от героических коз, работающих под обстрелом? — смеюсь я.

ВСУ бомбят жилые кварталы Донбасса. 2023 год

В маленьком дворике заливается лаем дворняжка, а в сарае на меня таращатся белые изящные козочки.

— Мои девочки, — ласково зовет их хозяйка.

Я пью чудесное белое молоко из кружки.

— Знаете, как меня в поселке зовут? Партизанка и Разведка, — смеется Лариса Анатольевна. — Я каждый день хожу в поле с моими козами на прогулку. Тут до линии фронта меньше трех километров. Я вижу, кто стреляет, откуда стреляет, мы ведь уже грамотные. А сколько раз «укропы» меня обстреливали!

— Ну и нервы у вас, — с завистью говорю я.

— А меня забота спасает. Я нужна моим козам. Я нужна брошенным собакам и кошкам, им ведь тоже страшно. Мы тут всех без разбора кормим: и своих, и приблудных.

Но нервы выдерживают не у всех. В переулке Светлый бьется в истерике пожилая женщина. «Прилетело» час назад.

— Сколько мы можем страдать?! Когда придут сюда войска, чтобы выгнать этих гадов, «укропов»? — кричит семидесятилетняя Галина Александровна. — Крышу утром пробило прямо над кроватью моей дочери. Хорошо, что она успела в подвал убежать, а теперь сидит там и отказывается выходить! Вы ж поймите, я у соседей живу, пустили добрые люди. Мой дом дважды бомбили, крыши там нет, только сгоревшие стены остались. У меня и вещей своих нет. Я переселилась с дочерью к соседям, а теперь и сюда «прилет». Нас гоняют эти суки из дома в дом! Почему с ними возятся в Авдеевке? Почему с ними нянчатся? Потому что им за восемь лет дали возможность закопаться в землю!

Галина Александровна успокаивается и берет себя в руки:

— Я с прошлого года слезинки не уронила и ослепла на один глаз. Я же понимаю, что «укропы» сидят в Авдеевке, как Гитлер в бункере. Но ведь и Гитлера наши за четыре года выгнали. А мы уже десятый год мучаемся.

«Есть женщины в русских селеньях!» Прав был Некрасов. Каролина Лисовенко, замглавы мэра Ясиноватой, боевая веселая блондинка, острая на язык, отчаянно храбрая. С ней, даже когда бомбят, не страшно. «Запомните, Ясиноватая — город оптимистов! — улыбается она. — Я вам таких людей покажу — вы не поверите!» И приводит меня в… ЗАГС. Вокруг полностью сожженные здания, но ЗАГС работает!

— У нас и свадьбы играют, и детей рожают, — рассказывает директор ЗАГСа Елена Викторовна. — И даже во время торжественных бракосочетаний бывают «прилеты». Марш Мендельсона играет, невеста в белом платье, и тут вся свадьба падает на пол. Бомбят. А падать мы научились очень быстро. Мы вообще за десять лет войны все научились делать быстро. На работе под столом держим для красоты туфельки, а вот домой под обстрелом добежать — кроссовки. Когда «прилеты», мы все, служащие и посетители, прячемся в архиве. Там окон нет и дверь металлическая, которая всегда открыта на всякий случай. Там же стоит тревожный чемоданчик с лекарствами, вода, сухие пайки, одеяла. Нам по долгу службы приходится отправлять почтой множество документов, и поход на почту — это отдельное переживание.

— А где почта находится? — спрашиваю я.

— Да через дом. Но каждый метр несет опасность. Взял документы, перекрестился и пошел. А так у нас все хорошо. Верим в победу.

Рядом с ЗАГСом находится «дорога жизни».

— Это такой участок дороги, где едешь и молишься, — объясняет Каролина Лисовенко. — До Донецка у нас четыре дороги, но вот эта — смертельная и очень быстрая. Тут или пан, или пропал. У нас у всех притупилось чувство опасности. «Ой, проскочу!» Сколько там было жертв! Но мы все под Богом ходим. Вот полторы недели назад в городе беременная женщина попала под обстрел, ей ногу ампутировали, а с ребенком все хорошо. Рядом с трагедией — и такое чудо.

Каролина вся излучает свет. Я смотрю на нее и вижу, что она просто не поняла бы обывательского злобного ворчания: мол, нашли время и место беременеть и рожать. Для нее жизнь — это сегодня и сейчас.

— Мы ничем не отличаемся от людей, которые живут мирной жизнью. Люди хотят кусочек счастья, молодежи хочется молодости. Я вот две недели назад сына женила. Хотя в городе все ходят в кафе, которое находится в полуподвальном помещении для безопасности, но мы отчаянно стараемся жить. А какие у нас парки! Мы вам покажем!

И показали. В этом городе, освещенном по ночам кровавыми отсветами войны и пожаров, жители наделали в парках чудес. Хотя самая опасная профессия здесь — газонокосильщик. Из-за шума машин работники не слышат «прилетов» и не успевают спрятаться.

Я запомнила Галину Юфимец, завхоза местной школы, в которой от «Градов» вылетело 56 окон и «хаймарсом» срезало березы.

— Вы не представляете, какой у нас ландшафтный дизайн в школьном дворике! — восторженно говорила она. — Можно я вам покажу? Это такая красота!

Туя, розы и разрывы снарядов. Как выражаются местные жители: мы тут все одно большое ухо, мы все время начеку.

Город живет под бомбардировками свыше десяти лет

Напротив школы стоит памятник Максиму Горькому… без лица. Выяснилось, что Горькому досталось от кассетных снарядов, которыми Украина уже не первый год молотит Донбасс. Лицо теперь бережно хранят в мэрии. Горожане рвались сами, без помощи специалистов, приклеить лицо Горькому, но потом решили: это не Горький потерял лицо, это Украина его потеряла.

На лавочке перед домом без дверей и с окнами, забитыми фанерой, сидит старушка, божий одуванчик. Анфисе Павловне, вдове ветерана Великой Отечественной войны, уже 88 лет.

— Что ж вы тут сидите? — с невольным упреком восклицаю я. — А вдруг «прилетит»?

— Так уже «прилетало» два раза, — отвечает Анфиса Павловна тихим шелестящим голоском. — Мне воздухом хочется подышать. В доме без окон задохнешься. Пожить еще хочется. Меня не война убивает, а то, что брат брата бьет. Как же мы дружили, как в гости друг к другу ездили, а теперь… А России вы передайте большое спасибо. Терпения вам с нами.

Этот извиняющийся тон, каким часто говорят мои донбасские друзья, всегда вызывает у меня слезы на глазах. Как будто они в чем-то виноваты перед большой, «материковой» Россией.

Из подъезда дома выходят двое молодых мужчин, братья-близнецы. «Два молодца, одинаковых с лица», — весело говорю я и тут же осекаюсь. У одного мужчины, который опирается на костыль, нет руки и сильно посечено лицо.

— Уже разные мы, — объясняет он просто, потом представляется. — Николашины мы, Сергей и Дмитрий. Нас в апреле «накрыло» в центре города. Брата взрывной волной в сторону отбросило. А я в это время по телефону разговаривал. Металлический телефон впечатался прямо в лицо, но спас мне жизнь. Брат шнурок из штанов выдернул и перетянул мою руку, а один военный наложил мне жгут на ногу. Нас четырнадцать человек ранило. Один сразу умер, второй — уже в больнице. Я до последнего старался не терять сознание. Выписался я из больницы, приехал домой, и наш дом разбомбили на прошлой неделе. Сосед забежал с улицы в подъезд, а ему руку осколком оторвало. Вот такие дела.

Я никогда не думал, что со мной что-то может случиться. Я ведь строитель и постоянно работал под обстрелами в городе. Привык. Но падать духом и жить на негативе нельзя. Что было, то было. Какой смысл оглядываться назад? Мне бы хороший протез получить, чтобы на стройке снова работать. Я, когда в больнице 45 дней лежал, все потолок рассматривал и думал: эх, не могут нормально отштукатурить. А у меня руки золотые, то есть теперь одна рука. Но я научусь и протезом работать.

— Вы прямо как в «Балладе о гвоздях» Тихонова. «Гвозди б делать из этих людей: крепче б не было в мире гвоздей», — с уважением говорю я.

— Я пока учусь ходить и жду протез, хочу поступить в строительный техникум, а то мне теории не хватает. Сидеть дома — это не в моих правилах. Так ведь к кровати прилипнешь.

А я вдруг вспомнила слова Галины Юфимец, школьного завхоза: «Мы Россию не подведем! Мы все выдержим. Мы очень сильные!»

Отцов-основателей Донецкой Народной Республики осталось совсем немного. Андрея Пургина, одного из идеологов «Русской весны», я помню еще по 2014 году. Тогда в апреле Донбасс забурлил. И я — свидетель тех удивительных и страшных событий, которые грохотали изо дня в день всю весну и лето 2014 года.

— Все, о чем мы с вами тогда мечтали, сбылось. Донбасс вошел в состав России, но какой ценой. Это того стоило? — спрашиваю я Андрея Пургина.

— Безусловно. Вам жить в неволе или очень дорого купить свою свободу? Все понимали, что Донбасс — это регион, о который Украина будет вытирать ноги и мстить десятилетиями. Мы для них были «схидняки» (восточные люди). До «москалей» они дотянуться не могли, а «схидняки» — это внутренний враг, который вызывает дикую, незамутненную ненависть вплоть до дрожания рук. Вопрос стоял так: остаться жить с согнутой шеей или попытаться вырваться?

В 1928 году Донбасс был присоединен к Украине с формулировкой «для увеличения количества пролетариата». Поэтому сначала Донбасс должен был получить суверенитет, и мы провели самый демократичный референдум в мире. Мы не брали в руки оружие, мы брали в руки бюллетени. Против референдума Украина бросила танки, БТРы, самолеты, вооружила отпетых нацистов, убивающих мирных граждан. Мы заплатили самую тяжелую цену за свободу — отдали жизни лучших сынов Донбасса.

В 2022 году у России не было выбора. Все понимали, что ситуация в Донбассе меняется, как в июне 1941 года. Когда все видят, что вот-вот нападут, но не понимают, когда. Украина «съела» нейтральную зону, откусывала целые «серые» районы, увеличила количество солдат в четыре-пять раз. Это была вынужденная спецоперация по спасению русских людей.

— Вы — идеолог. Сможем ли мы выиграть идеологическую битву?

— Русская цивилизационная матрица конкурентная по отношению к западноевропейской. Поэтому западная цивилизационная модель всегда стремится уничтожить русскую модель. Физически и идеологически. Запад пытается доказать, что есть альтернатива русской цивилизации.

— Вы имеете в виду Польшу, которая веками предлагает альтернативный славянский проект?

— Конечно. Западный проект европейских славян, где славяне являются обслуживающим персоналом. А он отрицает право России иметь собственный цивилизационный проект. Как они нас видят? Есть некие дикари, орки, угро-финны, которые захватили седьмую часть суши и пользуется ею. Надо у них все забрать.

— Что Россия может предложить?

— Русская цивилизация — это цивилизация прежде всего справедливости. Россия фактически объявляет антиколониальный поход к равенству, бросая вызов западному миру. А поход должен быть за правду. Мы должны бороться не за территории, а за людей. Фактически мы выступаем защитниками так называемого «второго и третьего мира» против так называемого «первого». Мы боремся за справедливый мир равных. И, значит, отступать нам некуда.

Не люблю поезд Москва — Ростов-на-Дону. Поезд этот — вроде пирога с начинкой. В этом поезде на юг едут две страны: одна — воюющая, решительная, хорошо знакомая со смертью и упорно бьющаяся за жизнь, верующая в Бога (а куда ж без него на фронте?). Эта Россия чаще едет в плацкарте. Другая — праздная, жирная, буржуазная, мелкотравчатая, обсуждающая курорты, рестораны и удовольствия. Я всегда краснею за ничтожество купейных разговоров. Когда попутчики спрашивают меня, куда я еду, а я отвечаю: «в Донецк» или «в Луганск», в купе повисает неловкое молчание. Я помню одну даму зрелых лет, которая свысока спросила меня: «А что, ТАМ еще бомбят?», и мне мучительно захотелось влепить ей пощечину, чтобы след всей пятерни остался на ее пухлой белой щеке. Ах ты дрянь! Сытая, гладкая сучка, рассуждающая о сортах вин и не желающая знать о бомбах и кассетных снарядах, убивающих детей и взрослых Донбасса уже десятый год подряд.

— Они ведь на зимние курорты рвутся, понимаешь? Им картинки надо в интернете выставить, что жизнь удалась! — рвал и метал один мой знакомый луганский командир. — Поэтому они берут дорогие лыжи напрокат, покупают за бешеные цены билеты. Помнишь, раньше население на сбор картошки посылали? Вот давайте их всех сюда, хотя бы на недельку раз в год окопы рыть, и у них быстро мозги на место встанут.

Поезд качает меня в ночи, словно люлька, а уже в пять утра нас будят проводницы. Я торопливо обжигаюсь чаем и шагаю из теплого вагона в мрак и холод. И беру такси — на войну.

Луганская зима — штука невеселая. Выходишь из гостиницы и сразу падаешь в грязь и дождь. Распутица, черт бы ее подрал! Да такая, что танки вязнут. На фронте, как известно, дорог нет, есть лишь направления. Каждый день я трясусь в «буханке» по несколько часов в день мимо угрюмых, разбитых еще с 2014 года безлюдных поселков. Один раз «буханка» завалилась, и на меня посыпалось сразу все: бронежилеты, автоматы, боекомплекты. Прыгаешь из «буханки» — и в ледяную жижу по колено. И я с ужасом думаю, как спят люди в окопах.

— Как-как! По-разному, — рассказывал мне один военнослужащий. — В пластиковый мешок кладешь спальный, надеваешь две пары носков, термобелье, может, пару часов и соснешь.

После мрака и мокрого холода дорог — тепло командных пунктов и блиндажей, где тебе сразу предложат горячего чайку. И даже с пряниками! И сунут в сумку мандаринов. Новогодние праздники добрались и до фронта вместе с елочками и детскими рисунками со всей страны.

Вечером в гостинице я замачиваю в раковине сапоги с налипшей пудовой грязью, ем в местном кафе надоевшие пельмени, пью поддельный дешевый коньяк, чтобы быстро согреться, и слушаю чужие разговоры.

Луганск — город военных и командировочных. «Слыхал, Витьке руку оторвало? Ему хороший протез поставили, освоился, хочет вернуться». «Молоток-парень! А я в отпуск по ранению еду. Жену повидаю. Внучка без меня родилась. Представляешь?!» Неспешные разговоры истосковавшихся по дому немолодых мужчин.

Я все время слышу о протезах, ранениях, об операциях. Фронт — территория боли. Если болит, значит, живой. Я видела даже молоденьких женщин, воюющих с протезами, которые и замуж успели выскочить. Свадьбы здесь играют быстро и весело. Фронт — это ведь не только близость к смерти. Это жизнь и любовь, стремительная и яркая, как трассирующая пуля, и страстное желание жить здесь и сейчас. А где еще найти хорошего мужика, как не в зоне боевых действий? Вот и рвутся отчаянные девчонки с пистолетами Макарова в кобуре и пухлыми ротиками, откуда легко вылетает трехэтажный мат, — рвутся туда, где страшно и трудно, но интересно. Именно тут настоящие мужики. Лучшие, храбрые, гордые, сильные, ядреные и… красивые. Ах, какие красивые! Особенно те, к которым я приехала в гости. К добровольцам и казакам.

С боевыми девчонками-военнослужащими на полигоне в Донбассе

В кухне роты «Вольный Терек», где шумно и дымно, казаки с холода жадно едят… пиццу. На полках полно аппетитных домашних заготовок, а на стене висит знамя «За веру и святую Русь». Командир роты с позывным Озеро хриплым, сорванным голосом командует: «Всем встать! Сегодня уезжает на лечение наш брат, достойный пулеметчик. Он начинал с нами и прошел весь путь с нами. Нигде не подвел ни одного нашего брата. И со мной последний с позиций уходил, даже меня не бросил и получил за это ранение. За что ему трехразовое!» «Любо! Любо! Любо!» — кричат казаки.

Осетин Эрик с позывным Тофа, застенчиво улыбаясь, обнимается со всеми и говорит: «Спасибо, браты! Я вернусь обязательно. Вот только подлечусь».

Командир роты «Вольный Терек» Сергей Кононов с позывным Озеро

Народ тут колоритный, в кубанках и папахах, с живописными, по-разбойничьи лихими физиономиями. «Ну, прямо картина ХIХ века „Привал контрабандистов“», — смеюсь я, по-женски ими любуясь. Люди разные: русские, осетины, грузины, молдаванин, армянин из Нагорного Карабаха. Есть даже иностранцы: сирийцы и египтянин.

— У нас и негр есть из Нигерии, позывной Ванька, — рассказывают ребята. — Только приболел сейчас, в больнице.

— То есть черный казак? — с удивлением спрашиваю я.

— А что тебе не нравится? Казак и черным может быть. Главное, чтобы человек был хороший и парень боевой. Мы нашего Ваньку очень любим.

Сириец из города Хомса по имени Юсеф, застенчивый высокий парень с добрыми глазами, учился на инженера в Тамбове. По-русски почти не говорит. Только повторяет, что любит Россию и хочет здесь жить. «Как же вы, ребята, с ним на позициях общаетесь?» — с изумлением спрашиваю я. «Жестами. Да он все главное понимает».

Египтянин из Александрии по имении Дус тоже был студентом в Воронеже. Сейчас уже выучил главные слова: «Ложись!», «За мной!», «В укрытие!» У Дуса тоже главная мечта — стать гражданином России и остаться здесь жить. Вот такие мигранты нам нужны! Те, кто с оружием в руках на поле боя готов отстаивать свое право на гражданство.

— Мы хороших людей берем в роту, а национальность нам без разницы. Я вот вообще хохол, — улыбается ротный Озеро.

Казаки роты «Вольный Терек» батальона «Скиф»

— Живой хохол? — удивляюсь я. — И против хохлов воюете?

— Я не против хохлов, а против нацистов воюю. Я родом из самой срединной Украины, из Винницкой области. Я и мову размовляю. И слово «паленица» правильно говорю.

— Но ведь с той стороны фронта ваша родная кровь, — замечаю я.

— Не родные они мне больше. И они первые начали стрелять, разве не так? Я хочу до своих мест с нашей армией дойти, чтобы повоспитывать. Жестко, на лавке с нагайкой, так, чтоб с первого удара кожа лопнула.

— А вас когда-нибудь нагайкой били?

— Было дело. За одного казака заступился, взял его на поруки, а он обманул, подвел. Вот за это я и получил справедливое наказание.

— А что вы думаете про украинцев? Что им головы задурили? — спрашиваю я.

— Нет, они сознательно воюют. Они стали верить в сатану. Они люди без Бога.

— Но не может целая нация заболеть сатанизмом!

— Еще как может! Как можно было церкви разграбить и пожечь, отцов повыгонять, все состояние Украины вытащить и продать?! Страшно не здесь, на фронте. Страшно то, что сейчас на Украине творится. Деды наши сложили головы в Великую Отечественную, погибали в каждом поселке и городе на Украине, в России и в Белоруссии. Сколько их полегло! Им поставили памятники на братских могилах, им подносили цветы и выказывали уважение. В чем виноват воин, который лежит там? А украинцы им все памятники посносили. И в моей Виннице все снесли. Кто ж они по-вашему?

— Дикари, — отвечаю я.

— Верно. Мы идем этих зверей трошки приструнить. Против меня два моих сына воюют в ВСУ, Денис и Юра. Они знают, что против отца воюют. Мне часто задают вопрос: а если ты с ними встретишься в бою, что сделаешь? Отвечаю: если поднимут автоматы, застрелю. И палец у меня не дрогнет, и глаз не моргнет. Если опустят оружие, тогда посмотрим.

Я молчу и вздыхаю. Тяжело.

— Вы ж все-таки отец, — тихо говорю я. — Но прямо какой-то Тарас Бульба. «Я тебя породил, я тебя и убью». Вы же их маленькими на руках держали.

— Держал, и учил, и воспитывал, и дал высшее образование, и все хозяйство оставил. Но говорить с ними бесполезно. Даже моя родная сестра заявила мне: мы зайдем в Крым и всех вас вырежем. Как я должен на это смотреть? Нет, я резать не буду. Я, когда до Винницы дойду, нацистов казнить буду на площади, чтоб каждый шел и видел. Для воспитания. Вот тогда будет дисциплина и порядок, как у Сталина. Он единственный правильно воевал. И у Тараса Бульбы были победы, потому что жестко людей воспитывал. Почему у меня в роте порядок? Есть правила, дисциплина и вера в Бога.

— Вы верите в победу? — спрашиваю я.

— Я не просто верю. Я знаю. Я планирую до Европы дойти, но только до Берлина — это мелко. До Берлина деды наши дошли. Сильно распаскудились мы с европами этими. У них был выбор: усадить украинцев за стол переговоров и направить их к миру. А что европейцы сделали? Напичкали Украину дронами и снарядами, устроили мясорубку, а за это придется держать ответ. Европу и Запад надо наказать за подлость.

В гостях у артиллеристов казачьей бригады «Волга»

Вот скажите: где прошла Америка, там цветы цветут или руины остались? Спросите Сирию, Ирак или Афганистан. Вот русские воевали в Афганистане и оставили после себя школы, дороги, больницы. А что Америка оставила, кроме баз и развалин? Ничего. А Европу мы наставим на путь истинный и вернем к вере.

— А не поздно ли?

— Не поздно. Народ — это стадо. Куда повернешь, туда и пойдет.

— А почему у вас одна серьга в ухе?

— Потому что я последний в казачьем роду, крайний, — вздыхает ротный Озеро. — Сыновья не пошли по моим стопам.

— Да что ты, атаман, — зашумели растроганно казаки. — Ты, батя, нам как отец, а мы — твои дети. Ты всегда впереди, не просиживаешь штаны в штабах. И не допустим мы твоей гибели.

Ротный Озеро от души смеется:

— Ну, значит, не крайний я в роду. Вон сколько у меня детей. Целая рота!

Времена нынче буйные и стремительные настолько, что не успеваешь осмыслить: что же на белом свете делается. События сейчас обгоняют идеи, но страна остро нуждается как раз в свежих объединяющих идеях, в создании новой идеологии и философии. Общество нужно поднимать от обывательского сознания до сознания общенационального. А как это сделать? У атамана Севастополя полковника Андрея Полуханова с позывным Кречет, основателя батальона «Скиф», такая идея есть. Этот массивный, как дуб, человек, прошедший не одну войну, страстно увлечен единой культурой скифского мира.

— Скифский мир является золотыми скрепами для всего евразийского народа, — доказывает атаман. — Это грандиозная и большая общность, оставшаяся в преданиях. Более ста курганов отрыты от Балтики до Дальнего Востока, и все азиатские и кавказские культуры имеют общие генетические маркеры и осколки культуры скифов. Наукой доказано: мы — единый народ. Мы — евразийцы.

— Но это значит, Андрей, что мы возвращаемся к Орде?

— Конечно! К Орде и к СССР, который мы сейчас расшифровываем как Святой Союз Скифской Руси.

— Так именно поэтому нами брезгуют украинцы. Вы, мол, не белая кость, не славяне. Вы — Орда.

— Этим стоит гордиться. Мы — великая Орда, а вовсе не Европа. На территории Донбасса сплошные курганы. Это скифский мир. И потому мы обращаемся к украинцам: вы — наши братья, на которых надели шири манкуртов[6]. Идите к нам, украинцы, как свободные люди, и вместе мы встанем против общего врага — коллективного прогнившего Запада, поддержавшего нацистов. Россия — собирательница скифских территорий, и коды этой древней культуры есть в Осетии, в Якутии и Хакасии, в Казахстане и Киргизии.

— Значит, возвращаемся к Блоку: «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, с раскосыми и жадными очами!»

— А мы переделали так: «Да, скифы — мы! Да, евразийцы — мы, с открытыми и ясными очами!» — смеется полковник Андрей. — И мы в своем батальоне «Скиф» собрали людей разных национальностей. К нам охотно идут другие народы, потому что знают, что отношения у нас здесь человеческие, братские.

И действительно, в батальоне «Скиф» уважают любую форму обрядов, с помощью которых человеческие существа считают нужным поклониться своему Создателю. Да здравствуют великодушие и терпимость ко всем вероисповеданиям! Когда я слушаю рассказы полковника о скифах, я всей кожей ощущаю те бесконечные ночи, где мерцали костры кочевников, я вижу дороги купцов и завоевателей, холмы, где лежат черепки исчезнувших царств.

Полковник Андрей Полуханов, замкомандира батальона «Скиф»

— Наш день начинается с молитвы, — рассказывает полковник Полуханов. — Мы, казаки, читаем боевые молитвы, 90-й Псалом. Мусульмане совершают утренний намаз. А якуты исповедуют тенгрианство. Там Культ Неба и правила природосообразности. Мы уважаем Ясы Чингисхана и всем разрешаем молиться так, как их учили родители и как верили их предки. Мы никому не лезем в душу. Мы многородны, и в этом наши сила и мощь. У нас на базе подскока мусульмане знают, где могут коврик постелить, там же собраны православные иконы со всего Соледара и есть даже чуры, изображения языческих сил, для родноверов. К нам приходят разные люди, которые хотят себя проявить. Мы и женщин берем. Есть и замужние, и с детьми. Медики и снайперы. Сейчас формируется подразделение «Амазоноки».

— А как же вы при такой веротерпимости остаетесь православными казаками? — спрашиваю я.

— Да без проблем! Ты заметила, какая у нас в батальоне «Скиф» атмосфера?

— Заметила. Атмосфера вольницы и свободы, но в рамках военной дисциплины. На обычную армию непохоже.

— Мы называем друг друга позывными или братами, а командира — батькой атаманом. Казаки никогда не были господами, а только братьями. Здесь все равны. Даже атаману могут указать на ошибки. Всегда можно подойти к батьке по-простому, по-человечески и решить вопрос. И телесные наказания, если провинился, полагаются всем — от рядового до командующего. Это казачья справедливость и один из методов воспитания.

Есть знаменитые слова Льва Толстого: какой русский не мечтает быть казаком? Если человек выражает желание стать казаком и проявил себя как доблестный воин, мы проводим обряд верстания — посвящения в казаки. Но мы никому свой казачий уклад в батальоне не навязываем. У нас есть люди сугубо гражданских профессий: бывший диджей, к примеру (у него даже позывной Диджей), есть учитель, которому дети в школе сказали: мол, вот вы нам о патриотизме рассказываете, а почему вы сами не на войне? Он решил пригодиться Родине как мужчина и пошел воевать. Когда он вернется в школу, ему будет что сказать детям.

А вот мой любимый нож мне подарили наши якуты. Этот нож всегда крови просит. Я его даже подержать не даю — все обрезаются. Да пойдем, я тебя с ними познакомлю.

В солдатской столовой так холодно, что пар идет изо рта. На столах сало, соленья и вечные макароны по-флотски. Какая армия без макарон?

Архан Давид, замполит якутской роты «Тыгын Дархан», — человек в теплом полушубке, явно к холоду привыкший.

— Тыгын Дархан — национальный герой Якутии, полководец, объединивший всех якутов в XVII веке, — объясняет он. — Я сам из улуса в Западной Якутии, из тайги. Якутскую роту мы только формируем. Нас пока только 20 человек, но скоро приедет пополнение.

— А что ж вас, якутов, в Донбасс потянуло? — спрашиваю я.

— Мы все россияне и все любим свою Родину. Долг каждого мужчины — защищать свою Родину. Я вообще по первому образованию — дошкольный педагог и психолог. Воспитатель детсада. Я своих солдат как детей воспитываю.

— А чем отличается воспитание ребенка от воспитания солдата?

— Да практически ничем. Кого-то наказать, кого-то похвалить. Но у якутов есть свои особенности. Мы сызмальства приучены к охоте. Каждый якут с первого класса имеет ружье и навык стрелять с детства. Нам на фронте легче, да и холод нам нипочем. В основном наши парни — снайперы. Как в Великую Отечественную войну, когда на всю страну прославились якутские снайперы, которые смогли уничтожить до тысячи фрицев. Я сам в детстве охотился, но в основном на уток и зайцев.

— Но почему вы, якут, оказались в казачьем батальоне «Скиф»?!

— Мы — самый северный тюркский народ Саха, и нашими предками тоже являются скифы. На территории нашей Республики часто находят вещи скифов, даже в моем улусе, такие, как древний знаменитый топор — пожиратель душ. Мы уже договорились с музейщиками Республики, чтобы его на фронт привезти для настоящего шаманского обряда — на поднятие боевого духа солдат. Это и есть суть скифского мира. Мы все — россияне, все едины. Я по крови являюсь скифом и патриотом России.

На войне устроиться с комфортом — дело трудное, но возможное. Все зависит от хозяйственности командира. На базе у знаменитого Амиго, командира батальона «Енисей», царит особая опрятность, свидетельствующая о твердой руке и организаторском таланте хозяина здешних мест.

— У меня тепло, можно в любое время принять горячий душ, есть настоящие унитазы. Представляешь? — хвастается Амиго. — И в бою мы себя не посрамили. Именно мои ребята перерезали дорогу на Часов Яр.

Его ребята только что вышли с позиций. Они идут зимним лесом, запорошенным свежим снегом, поскрипывающим под ногами. Настоящая зимняя сказка. Если б не блиндажи, казалось бы, что и вовсе нет никакой войны. Идут мужчины в самом соку, нравственно здоровые люди, получившие неоднократное крещение огнем. На них приятно посмотреть. Кот, Чака, Русский-2, Узбек, Викинг.

— Ребята, как вы спите на позициях? — спрашиваю я.

— Сидя в сырости, на корточках. Облокотился спиной, прикрылся чем-нибудь и спишь. Нам не до жиру. Если два часа поспал, уже хорошо. Есть сухие пайки и спиртовки. Они бездымные, но для надежности мы их спальником накрываем.

— Сколько суток человек может выжить в таких условиях?

— Наш начмед батальона с позывным Доктор Ватсон под Кременной провел несколько месяцев.

Я с изумлением смотрю на Доктора Ватсона, которому, на минуточку, 69 лет, и он награжден орденом Мужества!

— Господи, что вы тут делаете?! Вам к внукам домой пора!

— А моей внучке уже 18 лет, и она гордится дедом. Приходит тот возрастной рубеж, когда хочется оставить после себя память потомкам. Я солдат и здесь даже помолодел.

Я вспоминаю песню Цоя: «война — дело молодых». Вот тут Цой ошибся. Все чаще я встречаю на фронте мужиков от 60 до 70 лет, которые все еще хорохорятся и сражаются не хуже парней, которые им во внуки годятся. Да и самому Амиго уже 60 лет.

Боец бригады «Волга»

Артиллеристы бригады «Волга»

— Вот что тебя, успешного бизнесмена из Смоленска, понесло на фронт?! — спрашиваю я Амиго.

— Адреналина не хватало. Я только начинаю жить. А если серьезно, когда взрослеешь, начинаешь понимать, что итог жизни важен уже не только для тебя. Он важен для Создателя. Каким ты перед Ним предстанешь?

— То есть ты сейчас работаешь на будущую жизнь?

— Конечно. Я командую одним из лучших батальонов, который Господь Бог носит на руках. Все здесь взрослые, и они сами себе могут выбирать командира. Могут принять тебя, а могут отвергнуть. Если у меня не будет пороха, они меня просто замечать не будут. А силы только у немощных уходят. Крепкое от крепкого лишь сильнее становится.

А я вдруг вспоминаю красивую, но страшную старинную казачью песню: «В доме умирать, лучше не родиться».

— Война — это труд, грязный, черный, неблагодарный труд, — объясняет Амиго. — Ты столько натрудишься, гребя по болоту, копая мерзлую землю, таща на себе боекомплект, что все проклянешь. А как вытаскивать раненого? Плеваться от грязи, блевать от тяжести, потому что он весит сто килограммов, у него ноги разъезжаются, а ты должен тащить его десять километров по грязи и снегу. Хорошо, если есть квадроцикл, но по нему дрон может жахнуть. Можно вытаскивать только по темноте. Мы одного своего товарища с перебитыми ногами шесть суток вытаскивали под минометным огнем. Вот он, в прямой видимости, а подползти не можешь.

Боевая кошка на передовой

— А все-таки это патриотизм и своеобразная романтика, — твердят молодые воины. — У нас почти у всех дети, и эти дети нами гордятся. У их знакомых отцы под кроватью прячутся, а мы — тут. Потом приезжаешь к жене под бок, там тепло, хорошо, но вдруг просыпаешься ночью от тишины, которая давит на уши, и думаешь: «А как же там пацаны без меня?» Мы уже ведь как семья. Война со всех срывает маски. Вот встают в строй сто человек, а на позициях остаются двадцать. Наш Узбек, к примеру, — настоящий русский мужик, хоть и действительно узбек. Но у нас тут нет национальностей. Два раза его ранили, а он все равно на передовую вернулся. У нас тут братство, понимаете?

— Еще как понимаю! А куда вы хотите дойти?

— Я, когда до Одессы дойду, успокоюсь, — говорит Амиго. — Ее матушка Екатерина Вторая строила, а украинцы снесли ей памятник, чем нарушили само понимание истории. Когда кусаешь руку, которая тебя кормит, тебя рано или поздно наказывают. Эта война — правильная, потому что у нее есть идеология. Она не связана с завоеванием территорий. У нас больше мотивация, потому что мы возвращаем свои земли и возвращаем свой народ к истокам.

Амиго топает по мерзлой земле ногой и говорит:

— Вот тут, если копнуть, русские косточки появятся. Цель нашей битвы — возвращение исконных земель, потерянных в результате предательства, совершенного Ельциным и Горбачевым. Они отдали то, что им никогда не принадлежало. Собралась группа предателей в Беловежской пуще и переписала судьбы народов и государства, которые изначально должны были жить вместе. И сделано это было по указке ряда крупных государства, таких, как США и Великобритания.

Мы находимся в ситуации, которая в чем-то сложнее, чем Великая Отечественная война. Тогда все, кто сейчас с нами воюют, были нашими союзниками, и шла большая помощь. У нас сейчас врагов больше, чем в Великую Отечественную. Весь промышленный потенциал коллективного Запада работает против нас. И союзников у нас нет. Но мы должны вернуть свое.