Не могу не начать с того, что ваше письмо доставило мне глубокую радость. Прежде всего сама ваша мысль написать о Денисе Мостове книгу представляется мне бесконечно важной. О нем пишут сейчас много, но почти всегда не столько о нем, сколько о том, что с ним связано. Пишут о том, что сопутствовало, а не о том, что составляло его суть, словом, пишут не то и не те.

Неудивительно, что я, говоря старинным слогом, замкнула уста. Когда один деятельный малый замыслил нечто вроде сборника воспоминаний, я уклонилась. Но тут другое дело — напитать вас, дать вам почувствовать этого человека, рассказать о нем то, что не бросалось в глаза даже хорошо знавшим его, это по мне. Это не значит, что я не буду говорить о себе. Буду, и очень много, так мне проще и легче, но ведь в ваше творение все это не войдет, останется только вспомогательным материалом, свидетельством моего доверия к вам, которое поистине беспредельно.

В самом деле, ведь мы относительно мало знакомы и совсем не часто общались, — вы живете в Ленинграде, я — в Москве, у нас разная географическая среда и разная повседневность, но с первого же дня я сказала себе: вот человек, который мне близок, и эпизодичность встреч уже ничего не могла изменить. Скорее наоборот, свежесть отношений сохранялась, привычка их не обесценивала, и были праздниками ваши редкие наезды в столицу и мои — в ваш классический город.

Мне будет легко писать вам, важно то, что вы — женщина; сколь ни приятно дружить с умным, все понимающим мужчиной, а все же ему всего не скажешь. Важно то, что вы старше, и я кожей чувствовала нечто материнское в вашем взгляде. Наконец, ваш нравственный авторитет безусловен, а стиль выше всяких похвал. Вы истинный театровед, самоотверженно любящий театр, этот странный организм, пребывающий в повседневных судорогах, из которых, в сущности, складывается его жизнь, любите его со всей его пестротой, мельканием, вечной гонкой и почти истерическим страхом упустить и опоздать. Я, хоть и много писала о нем, никогда не чувствовала, себя в нем своей, вы же преданы ему всей душой, именно это придает вашим большим и малым работам такое властное обаяние. Хорошо и то, что вы не входили в окружение Дениса, — расстояние и здесь окажет вам лишь услугу и сообщит вашему перу не бесстрастие, разумеется, но беспристрастие. Я бы сказала, что у вас объективный мужской ум, если бы это определение не казалось мне глубоко несправедливым. Женский ум достаточно тонок и, во всяком случае, менее прямолинеен. Неспособность к логике, в которой нас упрекают, — одна из стойких легенд. Просто мы часто видим, что логика — это щит, за которым удобно укрыться, бегство от неуютности противоречий, составляющих истинную, а не придуманную жизнь. Я не беру под защиту вздорных баб, но и по вздорности иные мужчины дадут нам сто очков вперед. Поэтому я буду писать вам все подряд, — это издержка вашего ко мне обращения, — буду вспоминать, как говорят в таких случаях, фрагментарно, хотя «сумбурно» — более точное слово. Вам предстоит отыскивать в этой куче те зерна, которые вам пригодятся, впрочем, у опытного мастера все идет в дело. Я не сильна в композиции, но ведь ее от меня и не требуется, она — по вашей части. Я убеждена, что вы напишете превосходную книгу — монографию, исследование, биографический роман — то, что сами найдете нужным. Я же хочу хоть несколько приблизить вас к вашему герою и этим посильно послужить его памяти. Возможно, вы слышали, что жизнь моя сложилась счастливо, и иные даже осуждают меня за это. Одна задушевная ненавистница сказала мне, что мое лицо выдает глубокую женскую удовлетворенность. Должно быть, так оно и есть.

Я знаю, что человек, которого я люблю, был бы недоволен тем, что я откликнулась на вашу просьбу. Он вообще не любит, когда я вспоминаю Дениса, а уж писать о нем, да еще так длинно, должно быть, в его глазах — почти измена. Однажды я помогла провести вечер памяти Мостова, и при всей своей терпимости, а ее он тщательно в себе пестует, он не смог скрыть того, что неприятно задет. «Не делай из себя вдову», — буркнул он, надо сказать, не слишком вежливо. Я долго не могла понять этих странных и таких несвойственных ему проявлений, должен же он видеть, что никого, кроме него, для меня нет на этой земле, но мужчины устроены особым образом, ревность к прошлому они переживают едва ли не острее, чем к сущему.

Наверно, потому, что эта ревность неутолима, — в прошлом ничего нельзя изменить, здесь невозможны ни реванш, ни возмездие. А я меньше всего хотела бы огорчить того, кого люблю, слишком полное счастье он мне дал, и, если правду сказать, я все реже и глуше вспоминаю Дениса.

Ощущая это, я испытываю и грусть и вину. Как все непрочно, ах, как непрочно! Добро бы забылись одни черты, звук голоса, смешные повадки, но ведь уходит и то, что было вроде бы неотторжимым! Не скрою, ваше письмо сильно меня взволновало. И я отозвалась на него с такой готовностью не только потому, что помочь вашей работе — моя обязанность. Признаюсь, я не вполне бескорыстна, хочется и вспомнить ушедшее, и оправдаться перед собой за то, что оно ушло, за то, что зарастает память души.

Вы, разумеется, знаете композитора Бориса Ганина, в нашей среде все знают друг друга, эта ее особенность многое упрощает и многое усложняет одновременно, а Ганин к тому же достаточно популярен. Мы с ним много лет были добрыми приятелями, любили встречаться и чесать языки, пожалуй, я чувствовала и некоторый его мужской интерес, впрочем, самую малость, как некую приправу к блюду, это придавало нашему товариществу дополнительную и, надо сказать, весьма привлекательную краску. Ганин любил именовать себя моим поставщиком. Он утверждал, что поставляет мне книги, знакомства, художественные впечатления. Послушать его, я была слишком созерцательна, чтобы самой проявить к чему-либо активный интерес. Тут была частица истины, но только частица. Впрочем, я никогда, по негласной договоренности, не оспаривала этого преувеличения. Пусть будет так, если ему это нравится или хотя бы забавляет.

Однажды в мартовский вечер Ганин явился с загадочным видом и сообщил, что сегодня поведет меня смотреть спектакль в театре «Родничок».

Я уже слышала об этом театре, московские слухи распространяются если и не с той быстротой, что в провинции, то все же достаточно энергично. Слышала о том, что появился коллектив с неопределенным статусом, он находится в лоне концертной организации, существует без своего помещения, но зато уже со своим зрителем, относящимся к нему весьма пылко. В репертуаре у него всего два спектакля, с ними он кочует по дворцам, по клубам, по Подмосковью, иногда его засылают и в другие города. Труппа невелика — полтора десятка энтузиастов, безоглядно поверивших своему лидеру, которого зовут Денис Мостов. Цель их более чем возвышенна — познакомить нашу публику с народным творчеством, возвратить искусство к его истокам и явить нам их жизненность и поэзию, главное же — их неисчерпанность.

Подобные попытки предпринимались и раньше и были, как правило, недолговечны. Я иной раз задумывалась над этим и пришла к выводу, что причин было три. Во-первых, они были прямолинейны, почти механически переносили на сцену то, что не для нее назначалось. Во-вторых, они не отвечали духу времени, то есть не учитывали перемен, происшедших в аудитории, не только ставшей более сложной, но еще и гордящейся своей сложностью. В-третьих, им не хватало таланта.

Когда по дороге в «Родничок» я поделилась этими соображениями с Ганиным, он, помедлив самую малость, ответил, что на сей раз случай иной. Что касается главной причины, названной мною в последнюю очередь, то Мостов, безусловно, талантливый малый. Что до первой причины, то он находит весьма остроумные и свежие формы, это не старое вино в старых мехах, и наконец, второй причины, быть может, и вовсе не существует. Время движется, как известно, причудливо, и то, что вчера казалось исчерпанным, сегодня оказывается ожившим. Зритель действительно стал сложнее и действительно дорожит своей сложностью, но тем отчетливее потребность прикоснуться к ясности и прозрачности, с которой начинался наш путь. Волга вылилась из родничка; очевидно, Мостов имел это в виду, дав театру такое название. Всегда, когда ноша постигнутых или отвергнутых истин становится чрезмерно увесистой, общество обнаруживает склонность к ностальгии. Он, Ганин, полагает, что сейчас мы переживаем подобный период.

Как живо мне помнится этот вечер! Мы ехали по темнеющим улицам, уже загорались фонари и освещались окна, еще белели полоски снега, похожие на несвежие свалявшиеся бинты, но был о ясно, что срок зиме вышел. Я — москвичка со дня своего рождения, мои отношения с Москвой — настоящий роман, как и у каждого москвича; я люблю ее черты, ее стать, ее морщины, я отдаю должное новым кварталам, но всякая тесная связь и приносит и отбирает, я люблю старые названия, за которыми мне слышатся шаги тех, кто ушел, я болезненно сжимаюсь от переименований, нет для меня большего наслаждения, чем идти по московским улицам, в эти минуты словно свершается полное слияние с городом. Москва мила мне в любое время, но острей всего мое чувство в рубежный срок, когда весна уже пришла, но не вполне еще победила. Ее дыхание уже разлито в воздухе, и Москва становится обещанием радости, верится в счастливые повороты и неизбежные перемены.

Мы с Ганиным вышли на Октябрьской площади, потом в трамвае, одном из немногих покуда выживших, отправились на Шаболовку, где в фабричном клубе должен был состояться спектакль.

Это было старое здание, верой и правдой послужившее не одному поколению, оно, бесспорно, знало лучшие времена, расцвет его, видимо, пришелся на довоенную эпоху. В наши дни клубы должны преобразоваться либо смириться с ролью прокатных площадок. Дело в том, что они были задуманы как очаги массового общения, которое ныне предпочитает более интимные формы. Даже если Ганин прав и мы переживаем период ностальгии, она вряд ли распространится на эти почтенные коробки. Вот и остается крутить старые фильмы и читать лекции, на которые никто не ходит, если после них не включить радиолу. Возможность потанцевать еще ценится. Но сегодня здесь было много народу, и я с удивлением отмечала знакомых, — неведомый Мостов привлек внимание.

— Эге, — сказал Ганин, — и Ростиславлев тут.

Он показал на невысокого плотного человека, с умными маленькими глазами, с миниатюрными, не то женскими, не то мальчишескими руками. Он был так отчаянно беловолос, что его можно было назвать альбиносом.

О Ростилавлеве я была наслышана, — исследователь литературы, отчасти критик, впрочем, в этом качестве он выступал редко. У него было хлесткое энергичное перо и тот не ведающий сомнений тон, который и в печатном виде обладает силой внушения. Имя его так часто мелькало в журнальных дискуссиях и сшибках, что уже само по себе звучало полемически. Его интерес к народному творчеству был известен, и появление на спектакле «Родничка», понятно, не было неожиданным. Однако, как я уже сказала, были и те, кого я никак не предполагала здесь встретить.

— Публика премьер, — усмехнулся Ганин.

В самом деле, завсегдатаев было немало.

Но то и дело мелькали совсем новые лица — бородатые мужчины, бородатые молодые люди, девушки в подчеркнуто строгих платьях, у одних волосы вольно падали на плечи, у других были стянуты в старомодный пучок, — они негромко переговаривались, были возбуждены, но сдержанны. И, судя по всему, близко знали друг друга. Рядом с Ростиславлевым стояла неестественно худая брюнетка с впалыми щеками, с пронзительным и неумолимым взором. Белые до лунности волосы и брови Ростиславлева подчеркивали ее черноту. Она была выше его и, чуть наклонясь, что-то жарко ему шептала на ухо, почему-то озираясь при этом.

У входа я увидела двух мужчин. Тот, что стоял впереди, был в мятом пиджаке, в небрежно повязанном галстуке, темноволосый, смуглый, с красными руками, вылезавшими из коротковатых рукавов, а чуть поодаль переминался подвижный человек выше среднего роста. Он был голубоглаз, с крупным носом, с внушавшим доверие разворотом плеч, видимо, физически крепкий, его стати не соответствовала его нервность. Он секунды не мог оставаться спокойным, делал уйму ненужных движений, и нетрудно было заметить, как он сильно волнуется; впрочем, он не старался этого скрыть. Русая прядка падала ему на лоб, который он беспрерывно утирал платком. Прядка мешала ему, он отбрасывал ее нетерпеливым жестом. Между тем она была ему к лицу, и мне стало жаль, что он так свирепо с ней обходится.

Ганин приветственно помахал, навстречу метнулся темноволосый, он пожал Ганину руку и вручил клочок бумаги, на котором были указаны наши места.

— Познакомьтесь, Александра Георгиевна, — сказал Ганин, — это ваш тезка Александр Михайлович Фрадкин. Во-первых, он ученый, а во-вторых, заведующий литературной частью театра «Родничок».

— Сегодня, во-первых, я — завлит, — сказал Фрадкин.

— Понимаю, — кивнул Ганин, — резонно. А это и сам Денис Мостов. Денис Алексеевич, приблизьтесь. Перед вами та самая женщина, от коей зависит ваша репутация. Может быть, даже ваше будущее. (Мои друзья усердно создавали мне такой ореол, шутливая интонация только подчеркивала, что говорят они совершенно серьезно. Не думаю, что я заслужила свою корону, меня, во всяком случае, она тяготила, однако об этом — в другом месте.)

Мостов посмотрел на меня скорее растерянно, чем приветливо, и пробормотал:

— Спасибо, что пришли.

Я ответила какой-то дежурной фразой.

Когда мы с Ганиным отошли, он сказал мне, что Фрадкин — известный этнограф; находясь в экспедиции в одном старинном городке и не зная, как убить время, он пошел в местный театр, где показывали сказку о царевне Василисе. Спектакль этот предназначался для детей, но в силу некой экстремальной ситуации, которые так часты в театрах, его в тот раз играли вечером.

Фрадкин пришел в отчаянный восторг, пробился за кулисы, познакомился с режиссером, проговорил с ним всю ночь, вступил в переписку, а когда, спустя год с небольшим, Денис появился в Москве и возглавил «Родничок», стал в его театре завлитом, идеологом, офицером связи. Обязанности его носили самый разнообразный характер, причем исполнял он их вполне бескорыстно, в свободное от основных занятий время.

Рассказ Ганина вызвал у меня скорее предубеждение против спектакля, который мне предстояло увидеть. Восторг Фрадкина больше насторожил, чем растрогал. К этнографии я привыкла относиться с сомнением. Я допускала, что она может быть помощницей искусству, но злилась, когда она пыталась его подменить.

Отец с юности внушил мне, что искусство это прежде всего  в ы с в о б о ж д е н и е  художественного начала из данности, независимо от того, что представляет собой эта данность — стихию звуков, стихию красок, стихию дум. Вычленить из хаоса нечто законченное — такова задача художника. Когда я говорила, что и сам хаос способен воздействовать эстетически, он возражал, что это одна из наших иллюзий, — у этого вольного, на первый взгляд, потока есть своя форма, и моя задача — ее обнаружить.

Те этнографы, с которыми мне приходилось общаться, как все увлеченные люди, были склонны к крайним выводам. Сплошь и рядом они отказывались проделать эту необходимую работу или хоть признать ее необходимость, рассматривая свои изыскания как завершенные произведения искусства. А я была убеждена, что, ставя художественную цель, надо начинать с того, где они останавливались.

Я поделилась этими соображениями с Ганиным, который относился к отцу весьма почтительно.

— Но ведь Георгий Антонович, — напомнил он, — всегда подчеркивает, что цель — понятие сознательное, а результат, которого достигает искусство, часто удивителен для него самого. Тем вернее это, когда речь идет о народных памятниках, об истоках дальнейших завоеваний.

Пусть понятие сверхзадачи существовало еще до того, как было сформулировано, оно, как бы то ни было, позднейший этап. Это целенаправленное стремление поставить искусство на службу обществу, стремление достойное и оправданное, но не изменяющее того факта, что неожиданный результат ближе к совершенству, чем заранее вычисленный. Как все естественно рожденное предпочтительней сконструированного. В конце концов, живой организм имеет преимущества перед машинной программой, даже если он и глупее ее.

— Не вижу никакого противоречия, — сказала я. — Неожиданный результат может увенчать вполне сознательные усилия, если они естественны и органичны. Конструкции решительно ни при чем.

— Моцарт говорил, что он не пишет музыку, а слышит и записывает ее, — возразил Ганин.

— Вы только подтвердили мои слова, вернее, слова отца, — я засмеялась. — Моцарт обладал даром услышать в ней то, что надо услышать. Иначе говоря, высвободить из нее самое прекрасное. Как это ему удавалось — его тайна.

Звонки прервали нашу дискуссию, мы поспешили занять свои места. Свет погас, наступила заветная пауза перед путешествием в неведомый мир.

Я уже писала, что не чувствовала себя в театре своим человеком, хотя актеры и театралы считают меня влиятельной особой. Я всегда ощущала грань между нами, которую мне так и не дано было переступить. Беда была в том, что мне попросту не хватало простодушия, необходимого не только для того, чтобы создавать, но и для того, чтобы воспринимать созданное. Впрочем, мне ли одной? Такое мифотворчество очень характерно для театроведения, тем понятней мое восхищение трезвостью и точностью вашего взгляда.

И все же странное волнение неизменно охватывало меня в темном зале, волнение ожидания. Отец часто говорил, что ожидание вообще лучшее из человеческих состояний, оно рождает надежды. Может быть. Когда я сидела перед готовящейся ожить сценой, я часто вспоминала его слова.

Несмелый вечерний свет разлился над подмостками и обозначил женщину в белой рубахе, смотревшую из-под руки куда-то вдаль. Она неспешно повернулась, я увидела молодое лицо, которое меня поразило. Не красотой, отнюдь — такой нежностью и такой болью, что в сердце у меня вдруг возник острый, режущий холодок.

Из левой кулисы, неслышно ступая, что-то держа за спиной, вышел человек. Поглядел насмешливо и грустно, вдруг выбросил руки вперед, в них оказалась скрипка. Скрипки я не ждала, мысль моя шла привычным ходом, свирель, свистулька, дудка показались бы мне уместней, но в который раз мне пришлось убедиться, что от привычного до точного — как от юности до зрелости.

Скрипач пропел-сказал высоким голосом:

— У сестренки голос тонкий, тело легче легкого. Я в руке ее несу, у плеча ее держу.

Он взмахнул смычком, скрипка отозвалась протяжно, плачуще, а молодая женщина медленно повела мелодию, словно распрямляла скрутившуюся нить:

— Мать дитятко в зыбке качала, мать пела-напевала, говорила-приговаривала: ох, вырастешь, дитятко, вырастешь… Уйдешь из дома родительского, из-под догляда материнского, из-под руки отеческой… Пойдут ноженьки по дороженьке… А дороженька вьется кольцами… Сначала она песчаная, потом она топкая… а уж там каменистая… Чем дальше она, тем ногам трудней. Да только, чем дольше, тем век длинней…

Не могу объяснить, что со мной происходило. Память о материнской ладони, о родном дворе, о долгих днях, когда все прозрачно, не о чем сожалеть, слезы быстры и не копятся в колодце души, плачешь от ушиба, от каприза, не от угрызений, не от тоски, память эта сама по себе может вывести человека из равновесия. Но тут была не столь прямая и очевидная связь. Я и сегодня не берусь постичь то странное, неожиданное для себя состояние. То был не зов детства, во всяком случае, не моего только детства, а голос прадетства, голос детства земли. Я вдруг не то что увидела, но ощутила ее юной, как эта женщина, и почти незаселенной, пустынной. Между женщиной и мною оказались вдруг не пять шагов от третьего ряда до подмостков, а, по крайней мере, тысяча лет. Прежде всего я поняла, как это  м а л о — тысяча лет, как мгновенно они пронеслись и как мало мы изменились. Все так же кольцами вьется дорога, песчаная, топкая, каменистая, все так же уходит в мир твоя плоть, твоя кровь, и ты не знаешь, как ее защитить, как сберечь.

Это чувство родства, замешенного на одной тропе, на одной беде, — и женской, и только ли женской? — с такой властью меня подчинило впервые. Раньше я часто о нем задумывалась, и — понятное дело! — оно тревожило, но в тот вечер я его испытала, а это совсем другое дело.

Как скоро я поняла, Мостов замыслил показать через песню, обряд, игру путь человеческий. Те или иные события соответствовали ступеням жизни, и каждое было воплощено в своем песенном или игровом образе.

Ребенок рос, мужал, становился работником и с первым весенним днем, на Егорья, вышел в поле.

Вновь взмахнул смычком скрипач, вновь улыбнулся насмешливо и грустно (эта улыбка долго меня преследовала), и закрутилось колесо жизни. Все началось с торжества весны («Юрий на порог весну приволок», — пели девушки), с праздника первой травы, первого молока, первого сева и первого приплода, а там пошла ни на час не отпускающая страда, до конца октября, до Егорья осеннего.

«Егорий придет — соха в поле пойдет». Находка Мостова заключалась в том, что из каждого нового усилия, из каждого нового события, выраженного обрядом, заклинанием, песней, наш человечек выходил преображенным, причем в прямом смысле этого слова, — мальчик на глазах превращался в мужа. Эта спрессованность времени говорила и о том, что работа растит быстро, и о том, что один год схож с другим, нет меж ними большого различия, приходит пора, люди бросают в землю зерно, разводят скот, зерно набухает, стебель выгибает на ветру узкую спинку, коровы собираются в стада и бредут на пастбища, ржут кони, блеют козы, настает черед первого покоса, а там и второго, время уборки и обмолота, поля пустеют, в вечерний час исходят от них печаль и покой, стерня уже темна и колюча, облетают рощи, самый срок играть свадьбы.

Удивительно действовала эта повторяемость, я бы даже сказала — неизменность перемен, причем говорю это без всякой охоты поиграть словами.

Было странно, что этому нервному, легко возбудимому человеку, лишь недавно перешагнувшему тридцатилетие, удалось ощутить, да еще передать, поэзию и мудрость устойчивости. Такое по плечу почтенным философам, вовсе не молодым честолюбцам, задумавшим покорить столицу. Но даровитые души живут своей, не всегда нам понятной жизнью.

Смычок порхал, мелодия была проста, и девушкам было с нею легко, они вели свой вечный диалог с землей и небом, радовались росе («Свят Ягорья взял ключи златы, пошел в поле росу выпустил, росу теплую, росу мокрую»), выпрашивали дождя («Дождь, дождь! На бабину рожь, на дедову пшеницу, на девкин лен, поливай ведром»), вместе с пастухами выгоняли освященной вербочкой скот («Матушке-скотинке травка-муравка, зелененький лужок, они в поле-то идут да побрыкивают. Они из поля-то идут да поигрывают»).

Впоследствии Денис мне объяснил, почему он нанизал свой замысел на егорьевские обряды. Они обнимали почти все стороны этой строгой, целокупной и естественной жизни. Сначала заботы о плодородии, потом оберег скота, а там человечек созрел, он уже человек, мужчина, ему нужна его женщина, одна на всю дорогу, она разделит с ним его труд и продлит его род.

Свадьба была поставлена с полной самоотдачей, то была подлинная кульминация спектакля. Позже я поняла, что роль Фрадкина была немаловажной, он был, как шутил Ганин, узким специалистом по свадьбе, автором нескольких работ, но ясно было, что все это действо могла одухотворить и направить одна душа, одна воля. Думаю, что Денис интуитивно почувствовал это смешение узаконенного обряда, достоверного быта и поэзии. Лирическая сила, и это открылось мне, когда я узнала его ближе, составляла самую пленительную часть его дарования, и едва ли не самую главную часть. Да и вообще правильней говорить в этом случае не о режиссере, а о самом Денисе, не о таланте, а о человеческом существе.

Что такое лирическая сила как не способность увидеть в обыденном его тайну, а это постижение редко приводит к ликованию, скорее к нежданной печали. Печаль эта может быть пушкински светлой, но она тревожит, она не дает покоя, кто обладает вторым зрением, тот ее знает.

К три игре, которую затевает невеста перед появлением жениха, к ее просьбам укрыть ее, уберечь, спасти, к ее мольбам, обращенным к родителям, Денис отнесся с полной серьезностью. И вдруг я отчетливо поняла, что, внешне воспроизводя обрядовую форму, он прежде всего воссоздает реальность, которая предшествовала рождению обряда.

Я должна сказать, что ему необычайно повезло с исполнительницей роли невесты. Это была худенькая, я сказала бы даже — тощенькая, девушка, невидная собой, с незначительным на первый взгляд личиком.

Но лишь на первый взгляд. Внезапно обнаружилось, что эта дурнушка обладает немыслимой притягательностью. Из таких и выходили в мир истинные трагические актрисы, маленькие женщины, все время пребывавшие в состоянии  п р е о д о л е н и я. Сначала они преодолевали тусклую внешность, глуховатый голос, потом трудные обстоятельства, на которые неизменно была щедра их фортуна, потом недоверие публики, тернии славы, чью-то стойкую ненависть и чью-то зыбкую любовь. Последнее испытание бывало особенно тяжким, любовь, что выпадала на долю этих женщин, была неизбежно связана с мучительством, мукой, мучением, в ней было мало радости и много скрытых слез.

Я смотрела на девушку и почему-то думала о Стрепетовой, о Кадминой, обо всех этих судьбах, меченных бедой, скверное предчувствие волновало меня.

Сейчас на сцене  п р е о д о л е н и е  было так очевидно, веселость являлась несмело, смущенно, лишь для того, чтобы спрятать страх.

Слово «тоска» потеряло былую силу, оно означает дурное настроение, в крайнем случае — устойчивое дурное настроение. В старину тоска, как и радость, была уделом редких натур. В ней было то самозабвение, которым, казалось, могла одарить лишь любовь. Та же неизбывность. Не простуда — чума. Удар господень, поразивший душу. Эта дурнушка тосковала так исступленно, так вольнолюбиво, что об игре не могло быть и речи, — мороз подирал.

— Матушка, что во поле пыльно? — спрашивала она негромко, и в глазах ее, чудодейно расширившихся, был передавшийся мне страх.

— Матушка, во двор гости едут, матушка, на крылечко гости идут. В нову горницу! За стол садятся! — истинный ужас, истинное отчаянье.

И как неуверенно, с такой же болью отвечала мать:

— Дитятко, не бойсь, не выдам, свет, милое мое, не бойсь, не пужайся.

Всюду, однако, были уже поезжане, вот-вот должен был появиться и сам жених. Я много думала о том, почему я так легко подчинилась этой, в сущности, далекой стихии. Потом, когда волнение улеглось, стало ясно, что страсти не были захлестнуты бытом, той этнографией, которой я боялась. Мостов понял, что свадьба эта прежде всего побег от прошлых и предстоящих будней, это мир воображения, в котором оказались реальные, вполне земные люди.

Он четко обозначил грани этого вымысла в четырех превращениях жениха. В приговоре наш герой представал как явление мистическое, потустороннее, нечистая сила, черный кот. В причете он очеловечивался, но какой ценой! Беспощадный пришелец, вор-злодей, остудник чуж отецкий сын. Однако тайна и страх заключают в себе не один ужас, в них, на дне колодца, дышит поэзия. А где поэзия, там и восторг. И на смену причету рождалась песня, и разбойник оборачивался перелетным соколом. В этой метафоре уже было признание. Стало быть, недалеко было и до величальной, в которой жених назывался князем.

Как видите, чувства пренебрегали мерой. От черного кота до ясна сокола, от супостата до князя — путь немалый. Но и в приговоре и в величании на полдороге не останавливались. Подлинное рождалось тогда, когда отказывались от видимого, неподдельное не уживалось с привычным. И меня обожгла грустная мысль, — как долго блуждало искусство, пока пришло к постижению этой истины.

Никогда не забуду причета невесты. Эту погребальную безысходность, этот плач над самой собой. («Ой, меня за чу-жо-го-то, за чу-же-ни-на…») Чужой, чужой… Это слово повторялось по многу раз, точно вколачивалось — гвоздь за гвоздем — в гробовую доску.

Еще раз замечу, что Денис был мало озабочен этнографической чистотой. Сила воздействия была важней для него. На свадьбе нет зрителей, там все участники действа, но здесь-то зрители были, и он крепко это помнил. Плач и вопли, расставание с «дивьей красотой», что была означена лентой в косе невесты («Не срони дивью красоту, волюшку-ту вольную, негу-ту нежную! Она не плотно привязана… на трех волосиночках»), все эти прощальные заклинания, столь естественные для Севера, в конце концов сменились буйной развязкой южной свадьбы. Судя по всему, Денис хорошо понимал катартическую суть любой ритуальной игры, в том числе брачной. Впоследствии он и Фрадкин говорили мне, что само понятие очищения пришло в античную трагедию из очистительного обряда. Да и могло ли быть иначе? Прежде всего надо было освободиться от темных духов зла и печали.

Финал свадьбы, который шел под все усиливавшиеся рукоплескания, представлял настоящий бой двух родов — невесты и жениха. Сначала сваты и дружка изощрялись во взаимных оскорблениях, потом от обидных слов перешли к рукоприкладству. Дело обстояло серьезно: чья дружина одолеет, чей род выстоит, тот и будет коноводить в дальнейшей жизни.

Страсти разгорелись нешуточные, скрипач едва успевал взмахивать смычком, и бесовский мотив дурманил головы. Всем стало уже не до юной четы, а, право же, стоило поглядеть, как, разделенные воителями, они откровенно нетерпеливо ждали друг друга, — бой словно поджег их. В конце концов родня невесты заперлась в своем дворе, а жениховы родичи снесли ворота, — дошло до драки, и мне казалось, что дрались не на живот, а на смерть, самым серьезным образом. В тот миг, когда я уверилась, что дело кончится худо, пошел занавес.

Антракт, да еще на премьере, это еще один театр, но мне не захотелось выходить в фойе, если так можно было назвать узенькое пространство перед залом. Что я могла увидеть? Хорошо знакомый народ, глубокомысленные или снисходительные лица, нервное возбуждение, душевную несвободу, напряженность. Я вспомнила глаза невесты, грустную усмешку скрипача и задержалась в опустевшем зале. Ганин, разумеется, остался со мной, но разговаривали мы скупо, с каким-то усилием.

— Кто эта девочка? — спросила я.

Он незнающе пожал плечами.

Действие продолжилось. Начался новый год. Прошли крещенские гаданья, зимние коляды, гулянья на масленицу, опять настали вешние дни. Пришла пора вьюнишника, многозначительного обряда, он праздновался на Фоминой и включал в себя не только заклятие урожая, но и пожелание молодой семье блага и счастья в новой жизни, в которой поджидало много тягот и мало радостей.

Начинали с окличек («Еще дома ли хозяин со хозяюшкой? Он велит ли окликать, молодых величать?»). Позволение было дано, и вьюничники славили вновь созданный очаг («крышу бархатную» и «печь муравленую») и впервые называли молодых по именам-отчествам, на свадьбе это делалось крайне редко: потом Фрадкин объяснил мне, что имена скрывались, чтоб не привлечь внимания злых сил, оттого родилось слово «невеста», оно означает «неведомая».

Это толкование пленило меня. Не своей простодушной конспирацией, а невольно заложенным в него смыслом. Неведомая, неразгаданная, непознанная…

Еще предстояло ее почувствовать, понять, разгадать. Еще ему предстояло узнать, кто она, кому вручена его жизнь, эта девочка, эта соломинка с ее странным взглядом, который вдруг непостижимым образом ее преображал.

«О лелю, молодая, о лелю, ты по горнице пройди, о лелю, покажи свое лицо, о лелю…» И она выходила, и рядом с ней ее муж, вчерашний юнец, в последний раз были они «юн да юница», задабривали окликальщиков, выносили им «куличу да перепечу», а те призывали мир на их дерево, на их дом-терем, где на вершине щелкал соловушка, в середке жужжали ярые пчелы, а над комелем высилась кровать тесова, где молодые познавали друг друга.

«О лелю, молодая, о лелю…» Она выходила с венком на голове («с веном»), а в ней уж дышала новая жизнь. «С веном я хожу, с животом я хожу…» Она выходила в круг, ровно королева, да она и была ею, хозяйка, хозяюшка, будущая мать, отныне она полноправна, семья признана, община ее приняла, и вокруг шумел вьюнишник, праздник плодородия, и я поняла, как все в нем слитно, — новая чета, новый урожай и новый человечек, он уже ждет своего часа. Последний праздник в вашу честь, молодой с молодухой, последний раз в твоих глазах такой свет, такой мир, хоть ты еще не знаешь об этом.

Не знала и я, но чувствовала, да, пожалуй, уже и знала, — нет большей угрозы человеку, чем безоблачное небо. Стоит тебе поверить в счастье, и ты уже наказан, судьба на страже, ты ходишь по краю, остерегись благодушества. И подобно тому, как с неправдоподобной скоростью произошло на наших глазах превращение мальчика в мужчину, так же быстро, на самой высокой ноте оборвалась его жизнь.

Уже давно я подозревала, что всякий символ имеет силу, если под ним — живая почва. Лишь бытовая основа делает метафору действенной, иначе грош ей цена, одна претензия, высокопарная фраза, пестрая этикетка. Только что, во время вьюнин, дерево означало дом, и вот реальное, обычное деревцо, ольха или осина, которую хотел повалить муж, застонав, пало и придавило его. Рухнуло дерево, рухнул дом, рухнула жизнь.

Если свадьба восхитила меня, то похороны потрясли. Чего угодно я ждала, но не такого прощанья. Впоследствии Денис рассказал, что он шел от святочных покойницких игр. Тогда, в тот вечер, меня поразило странное возбуждение в погребальный час. И, однако ж, тут не было ничего кощунственного, — за этой суетой я угадывала вызов смерти, нежелание ей покориться, смех ей в лицо, в ее беззубый оскал.

Не я одна почувствовала этот языческий умысел, когда при зажженных свечах вдруг, заглушая плач и чтение псалтыри, вспыхивала песня, звучал озорной мотив, — ничего оскорбительного, лишь нежелание отдать ушедшего небытию, лишь порыв приобщить его к продолжению жизни, к каждодневным деяниям тех, кто остался.

Весь зал, как мне казалось, ощутил эту схватку со смертью за душу живу, и волна со сцены, опоив зрителей, возвращалась от них, многократно усилившись, к исполнителям; всем почудилось, будто мы сейчас подошли к таинственному порогу, страшному и влекущему одновременно, подошли и заглянули за него.

А потом молодая вдова осталась одна, и вновь она устремила на нас свои глаза, в которых дна не было, одна пропасть, все начала и все концы, и рука ее торжественно и неспешно сделала несколько плавных движений, и, прежде чем она заговорила — запела, я поняла, что передо мной не девочка, не юница, не жена, а мать, что человечек уже пришел, он здесь и готов начать свой путь, свой круг. Она самую малость приоткрыла белые бескровные губы, и до меня донеслось знакомое:

— Мать дитятко в зыбке качала, пела-напевала, говорила-приговаривала: ох, вырастешь, дитятко, вырастешь… пойдут ноженьки по дороженьке… а дороженька вьется кольцами… Чем дольше она, тем ногам трудней. Да только чем дольше, тем век длинней…

Свет медленно гас, вот уж не видно ее, одно печально усмешливое лицо скрипача, и вдруг взметнулся его высокий голос, захлебнувшийся на оборванной ноте:

— У сестренки голос тонкий…

Конец. Аплодисменты раздались не сразу. Была важная пауза, когда увиденное, уже отойдя, еще в глазах, еще явственно, и то, что прожито, еще не пережито, продолжает держать в своей сети. Такие мгновения в театре редки. Однажды, когда я была совсем молода и только-только начала ходить на спектакли не с одной лишь целью получать, а чтобы самой давать оценки и пуще всего боялась довериться душе — судья не должен следовать эмоциям, — мне привелось испытать подобное. И вот кто-то спросил меня — уж не я ли сама? — «Но для чего это?», и я не нашла быстрого ответа и злилась на тех, кто подстерег меня и вдруг обнаружил мою слабину, и язвила себя за то, что поддалась, слилась со всеми этими людьми, которые и не думают усомниться в правомерности своего восторга. Теперь-то я знаю, что для таких минут и рожден театр, пусть спросят меня «для чего?» — я знаю, что ответить.

Мы вызывали артистов, а они вызывали своего режиссера, и, когда Мостов наконец появился, рукоплескания заметно усилились. Он стоял не кланяясь, отбрасывая со лба прядку, лицо его то бледнело, то снова румянилось, смена красок происходила мгновенно, потом я поняла, что то был признак сильного волнения. Неожиданно он улыбнулся; мне показалось, что это произошло помимо его воли, улыбка высветила то, что он, верно, хотел удержать при себе, — неприкрытое торжество победителя. Передо мной стоял чуть смешной и по-своему трогательный петушок, с воинственной радостью вздернувший свой алый гребень. Но это длилось недолго; спустя миг лицо его вновь стало строгим и недоступным.

— Как это называется? — спросила я Ганина, когда мы выходили из зала.

Он посмотрел на меня удивленно. Забавно, но я и в самом деле забыла спросить, как называется действо, на которое он меня пригласил.

— «Дороженька», — сказал Ганин.

В фойе я вновь увидела Мостова, принимавшего поздравления. Рядом стоял Фрадкин, излучавший счастливое сияние. Он радовался, как дитя. Мостов выглядел усталым, посеревшим. Казалось, что из него вдруг вышел воздух. Эту опустошенность после подъема мне приходилось наблюдать у очень одаренных и очень нервных людей. Петушок исчез, передо мной был медвежонок, не чаявший, как уползти в берлогу.

Рядом ним размахивала своими длинными худыми руками давешняя брюнетка, из глаз ее изливалось буйное фанатичное пламя, похоже было, что от него во все стороны с треском разлетаются искры, с губ срывался невнятный восторженный клекот. Внезапно она страстно поцеловала триумфатора.

— Кто это? — спросила я Ганина.

— Кажется, ее фамилия Камышина, — отозвался он. — Если не ошибаюсь, поэтесса. Извините, поэт. Женщины терпеть не могут этого слова в женском роде.

Вокруг толпились молодые бородачи и девушки. Они почтительно слушали Ростиславлева. Он что-то говорил, голос его звучал веско, — привычно веско, подумалось мне, — но вместе с тем и взволнованно, — это расположило меня в его пользу. Белесые волосы показались мне взлохмаченными. Он крепко пожал Мостову руку и, сопровождаемый молодой компанией, направился к выходу.

Мостов огляделся, и я поняла, что он ищет меня. Сама не ведаю, почему я это решила, не было никаких оснований, но вместе с тем я не сомневалась, что это так.

И в самом деле, улыбка на сей раз совсем не победоносная, а смущенная и растерянная, как у мальчишки, уличенного в чем-то стыдном, появилась на его уставшем, точно выжатом лице.

Я поблагодарила его.

— Вам в самом деле понравилось? — спросил он.

Я уверила его в этом.

— Ну, спасибо, — сказал он. — Страшно рад. Я ведь читал вас.

И он назвал одну из моих книжиц, которая не слишком тешила мое тщеславие. Я была удивлена тем, что она так пришлась ему по душе. Удивлена, но и растрогана. Авторы, даже самые искушенные, в конечном счете простодушные создания! Поэтому люди, подобные вам, почти лишенные привычных слабостей, внушают некоторый трепет. Писать вам мне значительно легче, чем говорить с вами.

Я сказала Денису, между прочим, что он удивил меня, введя скрипача. Это было первой внезапностью в его спектакле.

— Ожидали балалаечника? — усмехнулся Денис.

А Фрадкин сказал с некоторой снисходительностью:

— Скрипотчики — из первых музыкантов. Как и валторнисты, впрочем.

Его интонация рассердила меня, и я, не отреагировав, сказала Денису:

— Балалайку не ждала, а рожку бы не подивилась.

Фрадкин и тут вмешался:

— А рожок, он ведь тот же корнет.

— Вы это открыли? — спросила я с едва спрятанной иронией.

Фрадкин ответил совершенно серьезно:

— Нет, один литовец. Он живет в Ленинграде.

Его невосприимчивость к моему уколу примирила меня с ним.

Денис смотрел на меня, и я вновь почуяла, что я сейчас для него не только ученая молодая дама, из тех, кто создает или низвергает репутации. Было нечто в его взгляде, что трудно было расшифровать. Грусть, изумление, досада. «Но почему грусть?» — неясно откликнулось во мне. «Оттого, что я сейчас уйду», — тут же вспыхнуло в ответ, и я почувствовала острое удовольствие, а вслед за ним что-то болезненное. Мне тоже стало не по себе от ощущения, что это завязавшееся сейчас оборвется. Неожиданно для себя самой я взглянула на Ганина и поняла, что он наблюдает за нами.

— Еще раз поздравляю, — сказала я. — До свидания.

— Хотелось бы, — сказал Денис.

Я не сразу сообразила.

— Чего?

— Свидания, — усмехнулся он.

Ганин многозначительно покачал головой.

— Ну что же, — сказала я, — приходите. Сговоритесь с Борисом Петровичем, он вас приведет.

— Сговоримся, — заверил Ганин.

— Можно? — обрадовался Денис. — Я приду.

— Буду рада, — сказала я.

Мы шли с Ганиным по темной Шаболовке. Трамвая долго не было, решено было пойти пешком, авось попадется зеленый огонек. Шли молча. Неожиданно Ганин сказал:

— Ах, Сашенька, легкомысленно я поступил, завлекши вас к этому родничку.

Я засмеялась. И поймала себя на том, что смеюсь с тем же острым удовольствием, которое испытала, поняв, что Денис опечален. Очевидно, теперь меня порадовал ганинский вздох, ведь усмешливость его тона не могла скрыть, что ему не по себе от моего оживления.

Занятно, однако же, устроен человек, причем вполне добропорядочный и отзывчивый. Для того, чтобы почувствовать некоторую радость, ему необходима чья-то маленькая боль. Очевидно, иначе самоутверждение неполно. Это открытие огорчило меня, но тут же пришло и другое, — дело не в досаде моего спутника. Дело в том, что мне приятно думать о Денисе, приятно знать, что он так выделил меня из всей этой подчинившейся ему толпы. Маленькая победа над победителем? Нет, не только. Что-то завязалось. Да, что-то завязалось.

Был холодный мартовский вечер. Снег еще не стаял, во дворах лежали горбатые с темными проломами сугробы, дул ветер. Но я знала, что длинная и надоевшая зима на исходе, и оттого, что я это знала, на душе моей было празднично и светло.

Прежде чем продолжить, я должна признаться: сейчас я испытываю неудобное и неуютное ощущение. Дело в том, что мне придется говорить о себе и о своей семье. Именно — придется. С вашим знанием людей вы можете заподозрить меня в неискренности или, по крайней мере, в самообмане, ведь говорить о себе всегда приятно, наша собственная личность, как правило, полна для нас интереса, и нам почти невозможно допустить, что окружающих она занимает значительно меньше. Но даже если я не вполне свободна от этой слабости, то все равно — обрисовать дом, в который попал Денис, необходимо. Иначе в дальнейшем обнаружатся досадные пробелы и многое покажется вам попросту неясным.

И все же я отчетливо понимаю, что говорить о себе не только признак недостаточного вкуса, это еще и неумно и даже опасно. Тут и искренность тебе не подмога. Представим, что ты себя в чем-то винишь или ругаешь, хотя кто-то и заметил, что это тонкая самореклама, в действительности ты достигаешь лишь одного — все спешат, причем очень охотно, с тобой согласиться. И напротив, стоит сказать о себе нечто лестное, и все станут только посмеиваться — ни цены, ни веры не будет твоим словам. Что ж мне делать? Стараться быть точной по мере сил, хотя в рассказе о себе это еще никому не удавалось. Больше всего я рассчитываю на вашу мудрость и вашу доброту.

Как вы знаете, мне повезло с родителями, — отец так известен, что о нем нет нужды и говорить; мать моя была женщина по-своему удивительная, — ни в ком больше я не встречала такой способности понять другую душу, понять и в самом деле простить, если потребуется, — эти расхожие слова переставали быть стертыми медяками, когда вы знакомились с ней ближе. И какое достоинство! Возможно, оно несколько подмораживало нас, грешных, но вместе с тем было отнюдь не самоцелью, а глубоко естественным состоянием души.

Большая удача начать жизнь рядом с такими людьми, и тем не менее детство мое не назовешь золотым. Мне не исполнилось и четырех лет, когда родители расстались.

Проще всего было обвинить в этом отца. Я уже сказала о превосходных качествах моей матери, а отец был человек, подверженный «кружениям» (он любил это словечко), знаменитый пианист, попасть на концерт которого считалось праздником, человек, окольцованный почитателями, ученицами, кликушами обоего пола, да еще награжденный эффектной внешностью, — я и сама всегда любовалась его львиной гривой, бесовскими цыганскими глазами, его носом с горбинкой и небольшими для пианиста руками. К тому же в его жизнь вошла Ольга Павловна, и мать, верная себе, поспешила разрубить возникший узел, перебравшись из Неопалимовского, где мы жили, к своей сестре на Ордынку. И все же я воздержусь от безоговорочных суждений, тем более что сама мать всегда меня от них остерегала и сохранила с отцом больше чем корректные отношения.

Думаю, что дело было еще и в том, что при всей своей безупречности она была наделена таким чувством трагизма, что столкновение с иронией, легкостью, терпимостью отца к своему разношерстному окружению (мать называла ее неряшливостью) было, если хотите, предопределено. Кстати, мать это сознавала.

Эти свойства отца не раз его подводили, а впоследствии еще раз сыграли с ним злую шутку; впрочем, о том я скажу позднее.

Я и сама, когда стала старше и наблюдала отцовские эскапады, мысленно разводила руками. Однако Ольга Павловна была ведь не только пичужкой, примостившейся на его подоконнике, просвистевшей свою песенку и полетевшей дальше, нет, она вошла в его дом и свила в нем гнездо, пусть даже не без косвенного содействия моей матери, подтолкнувшей своим ригоризмом такое развитие событий. Не случайно и мать почувствовала, что здесь все серьезнее, чем обычно.

По-видимому, отцу полюбились в его новой избраннице ее непосредственность, бессознательное нежелание всяческих сложностей, искренняя, хотя и несколько шумная восторженность (ирония отца в этом случае заметно слабела, впрочем, кто устоит, когда тобой восхищаются так безоглядно); добавьте и то, что Ольга Павловна была красивая дама. Мать относилась к этому союзу настороженно, помню, как однажды она сказала моей тетке:

— Ольга Павловна — милая, привлекательная женщина, но слишком экзальтированна, взбалмошна. Она, безусловно, восторгается Георгием, но мало за ним следит. Он производит впечатление неухоженного человека.

Тетя улыбнулась и мягко заметила:

— Так, Верочка, мы устроены. Чаще всего мы знаем, что нужно делать, а поступаем наоборот. Тут есть какая-то закономерность.

— Возможно, — пожала плечами мать, — но я не слишком ее понимаю.

— То, что нужно делать, не всегда хочется делать, — вздохнула тетя.

— Нет, не понимаю, — сказала мать, помолчав. — Нужно делать верное, а не приятное.

Обе они были правы, каждая по-своему. Мать жила так, как говорила, и, видит бог, это была нелегкая жизнь. Тетя нередко возражала ей в своей мягкой манере, но эти споры никогда не подтачивали их отношений. Теперь, когда их обеих нет на свете, я часто думаю, что не так уж много видела им подобных — никогда не повышавших голоса, умевших прислушиваться друг к другу, не возводивших несогласие до обиды. Сколько навидалась я ущербных людей, легко ожесточавшихся, с наслаждением доставлявших ближнему боль, убежденно глухих к чужим аргументам, сколько грубости, злости и попросту вульгарной крикливости привелось видеть! Сколько раз мне самой хотелось отпустить узду, но всякий раз я вспоминала двух сестер в тесных комнатках на Ордынке, и мне становилось горько от собственной слабости.

Мать никогда не говорила с отцом об Ольге Павловне, только осведомлялась о ее здоровье, я же, много лет спустя, когда мы вели с ним одну из наших откровенных бесед и коснулись его «кружений», не удержалась и сказала, что видела между ним и его второй женой не слишком много общего. Отец ничуть не обиделся, он засмеялся и потрепал меня по голове.

— Аленька, — сказал он, — в отношениях с женщинами юмор часто отказывает.

Отец появлялся на Ордынке часто, всегда с подарками, всегда с каким-нибудь шутливым сюрпризом, я забиралась к нему на колени, а он, целуя и гладя меня, затевал с матерью какой-нибудь разговор, в котором я мало что понимала. Тетка уходила «соорудить чай», задерживалась надолго, а родители все говорили и, казалось, никак не могли наговориться. Больше всего они говорили о новых концертных программах отца, потом о его педагогической деятельности, которой он начинал уделять все большее внимание, но нет-нет и разговор принимал опасно откровенный характер. Чем дальше, тем чаще приходил отец, теперь я думаю, что с возрастом страсть матери все драматизировать становилась ему понятнее и уже не отпугивала, как прежде. Может быть, даже он ощущал в своей шумной и пестрой жизни необходимость таких встреч. В каждом из нас, в одном больше, в другом меньше, живет потребность в исповеди, и что́ это, если не тайное желание отдернуть полог и увидеть то, чего мы предпочитаем не видеть? Однажды я сидела и перелистывала принесенную отцом книгу и вдруг услышала его недоуменный голос:

— Но почему же? Он производит отличное впечатление.

— Нет, — сказала мать, — это невозможно.

Помедлив, отец сказал:

— Вера, Наташа смертна, ты это знаешь. И потом, сестра это только сестра.

— Она не только сестра, — ответила мать. — И кто знает, чей черед первый…

Отец хотел что-то сказать, но она остановила его:

— Нет, Георгий, это невозможно.

Помню, что отец ушел в тот раз без обычной шутки, а мать стояла у окна и смотрела ему вслед.

Вечером тетя Наташа неожиданно сказала:

— Эти разговоры плохо на тебя действуют.

— Иногда, — возразила мать, — надо прогладить душу утюгом. Жжет, но выпрямляет.

Это выражение привилось, и тетка порой посмеивалась:

— Что-то пора утюжку появиться.

Или:

— А вот и утюжок звонит.

«Кто знает, чей черед первый…» Первым все же оказался черед тетки, я и не знала, как была она больна. Помню, как мы вернулись с Калитниковского кладбища, помню, как ушли знакомые, в большинстве своем старые строгие дамы, поздно вечером ушел отец, мы остались с матерью одни, она внезапно прижала меня к груди, и мы точно застыли, стояли, не говоря ни слова. Слез не было, но безотчетная тревога наполняла мое сердечко.

Неожиданно мать сказала:

— Храни тебя небо.

Я не успела удивиться этим словам, как она произнесла совсем буднично:

— Давай, Сашенька, уберем со стола посуду.

Спустя год не стало и матери.

Я часто думаю о таинственной зависимости нашей судьбы от строя души. Если такая зависимость действительно существует, а я чем дальше, тем больше склонна этому верить, то моя мать была обречена. Опасно видеть в будущем одну лишь угрозу — своей любви, своей семье, своему здоровью. Опасно воспринимать жизнь как долгую череду утрат и разлук и в светлый день сразу спохватываться, что он быстротечен. Впрочем, что толку в таких заклинаниях? Мать с ее привычкой осмысливать любое событие, самое незначительное, любое душевное движение, несомненно, все это сознавала. Но ведь наша природа сильнее соображений. Поистине нужно быть титаном воли, чтобы хоть как-то ею управлять. И все равно рано или поздно она свое возьмет. Все, что делала мать, было неразумно. Нельзя было уходить от отца, без которого ей не хватало воздуха, нельзя было любить меня так исступленно, эта страсть лишала ее способности жить своей жизнью, состарила прежде времени, иссушала дурными предчувствиями. Вообще по части ожидания бед вряд ли кто-нибудь мог с ней сравниться. Самоубийственное свойство, особенно в любви. Любовь — вся в настоящем, бывает, что она питается прошлым, но для матери она всегда связывалась с будущим, причем с будущим драматическим. Поэтому она не могла быть счастлива своей любовью и мешала быть счастливыми тем, кого любила. Не было жалоб, красноречивых вздохов, ее кодексу это противоречило, но люди чуткие и неравнодушные неизменно ощущали вокруг нее некую трагическую ауру.

Похоронили ее рядом с тетей, и тут же отец забрал меня к себе, так я вернулась в Неопалимовский. Медленно и смутно вспоминала я дом, который оставила семь лет назад, иногда меня точно обжигало ощущение чего-то хорошо знакомого, почти родного, что-то словно шелестело в душе. Мне едва исполнилось одиннадцать лет, но я уже не была ребенком — слишком болевым оказалось детство. Я вытянулась — худенький, длинноногий зверек, мать звала меня стебельком, отец нарек меня аистенком, Ольга Павловна каждый день давала мне новое имя: то я была кофточкой, то муфточкой, то рукавичкой. Все это было похоже на игру и, признаюсь, сильно мне досаждало.

После сдержанной Ордынки Неопалимовский, с его шумной хозяйкой, ежевечерними застольями, хороводом учеников, учениц и плохо закамуфлированных отцовских поклонниц, казался какой-то каруселью, которую забыли остановить. Люди, окружавшие меня, были по большей части занятными, остроумными, образованными, и все же — странное дело! — порой я чувствовала себя взрослее их. Правда, в отношении отца этого ощущения никогда не возникало, очень уж много прочитывалось в его скуповатой улыбке, главное же, я всегда понимала, что еще больше остается непрочтенным. Я не случайно воспользовалась этой формулой, она родилась естественно и непроизвольно — настолько нераздельно связано чтение с образом отца. Никогда не увидеть мне такого книгочия. Сколь это ни странно звучит, но я не уверена, что музыка занимала его больше. Иногда мне казалось, что она ему мешает, отрывает от главного дела, от книг, которые громоздились на рояле, на подоконниках, на столах. То была поистине могучая страсть. Охотней всего он читал мудрецов и мемуаристов, то соглашаясь, то споря, то отвергая, то развивая их мысли. Часы за книгой были часами дискуссий, молчаливых, но от этого не менее напряженных, автор всегда был его собеседником. Неудивительно, что к пианизму он прилагал морально-философские идеи.

Все писавшие об отце начинали с того, что он был «мыслящий художник». Это, разумеется, справедливо и все же неизменно настораживало меня. В этом определении я ощущала, возможно против воли употреблявших его, какую-то одномерность. Я вспоминала, что додекафонисты отвергали утверждение Крауса, в сущности мне близкое, о том, что «музыка омывает мысль», на том основании, что музыка сама есть мысль. Между тем отец относился к ним уважительно, но с опаской.

— Это были храбрые ребята, — сказал он однажды, — как они кинулись в бой в начале столетия! Теперь они сами академики и их атакуют новые еретики или… старые святые.

И так отчетлива была нежность, когда он говорил о старых святых.

Однажды он назвал творцов новой музыки великими конструкторами. Багров, прославленный архитектор, его старый приятель и наиболее частый гость, сказал, что это естественно, они — дети технического века.

— «Тэхне», из которого вышла техника, у эллинов означало «искусство», — задумчиво сказал отец.

Композиторы любили отца, он не уставал повторять, что материал рождает форму и приемы исполнения, но многие из них, поклонявшиеся диатоническому ряду, утверждали на практике обратную связь — приемы рождали материал.

Однажды — в ту пору я была уже студенткой — мы заговорили о Шенберге. Кому-то из нас вспомнилась его знаменитая фраза: «Никто не захотел быть Шенбергом — пришлось стать им мне». Меня эта реплика сильно сердила, отец же лишь благодушно посмеивался.

— Что ты хочешь, — возражал он, и глаза его весело поблескивали, — этот человек ощущал в себе харизматическую силу.

— Харизма требует, чтобы человек о ней не подозревал, — говорила я запальчиво.

— Помилуй, — смеялся отец, — все пророки знали себе цену.

— Потому они и напыщенны, — ворчала я.

— Всякое мессианство комично и величественно одновременно, — сказал отец неожиданно серьезно. — Важно, какое определение стоит первым.

Однако, никогда не отказывая в уважении даже далеким ему мастерам, любить он мог только избранных. Как известно, он был выдающимся шопенистом. Да и могло ли быть иначе? Ведь прежде всего отец был поэтом. И его энциклопедичность никак не мешала поэзии. Склонна думать, что скорее она ей помогала. Наблюдая отца, я впервые задумалась над справедливостью утверждения, что знания мешают непосредственности. Жалкое утешение невежд!

Когда специалисты рассуждают о том, как следует исполнять Шопена, их соображения носят, как правило, остерегающий характер: не будьте слишком чувствительны, можно рассиропиться, не будьте слишком сдержанны, можно все засушить, не будьте манерны, не будьте поверхностны.

Что и говорить, негативные добродетели имеют немалую цену, соблюдая меру и условия игры, не рискуешь, во всяком случае, оскорбить общественный вкус, но отец исходил не из предосторожности, а из  ч у в с т в а  о х в а т а. Он сам изобрел этот «несовершенный термин», как он его характеризовал, и часто поминал его, занимаясь с учениками. Охватить все произведение было для него важнейшей задачей, почувствовать его сердцевину, его суть, угадать тайну творца, говоря яснее — постичь побуждение, вызвавшее творение к жизни, вдруг ощутить себя тем далеким, некогда исторгшим из себя эту стихию или этот ручей, этот гнев или эту мольбу, вдруг увидеть его перед собой, приникшего к темному окну или сгорбившегося над клавиатурой, увидеть в час зачатья и в час рождения — вот что было его целью, хоть он и считал ее недостижимой.

— Мое целое — его часть, — говорил, бывало, отец, когда речь заходила о великом человеке. — Но я должен убедить публику, что знаю его целое.

Меня отец, во всяком случае, убеждал. Что ни говорите, шопеновские сонаты не нашли лучшего истолкователя. Впрочем, слово «истолкователь» здесь не точно. В нем слышится нечто суховато-ученое, гелертерское, вдруг возникает образ лысого знатока, втайне уверенного, что комментарий важнее комментируемого. Нет, не истолкователь — певец Шопена, пусть это и звучит недостаточно строго. Два поэта сливались воедино, и я уже не знала, где чувство, где мысль, что было завязью, что — цветком, что из чего выплеснулось на свет божий. Не противоречу ли я себе, ведь я только что сказала, что он прилагал к своему искусству самые весомые идеи, в кругу которых он жил ежечасно. Ничуть, ибо идеи существенно отличаются от концептов, на которые охочи люди более рационального склада. Еще раз повторю, идеи не только не исключали для отца поэзии, но и несли ее в себе. Отец всегда помнил или даже знал, что в их основе лежат страсти.

Никогда не забуду, как он играл бемольную сонату. До сих пор встречаю людей, способных говорить часами об этой его вершине. Я же всегда думала о том, как рождался в искрометном человеке, так любившем жизнь и ее радости, этот почти мистический трепет, как ему удавалось «отдернуть полог и заглянуть», а главное, как он этого не страшился?

Вначале я видела объяснение в том необъяснимом даре перевоплощения, о котором я уже говорила, в той слиянности с автором, на которую он был способен (отец шутил, что способность отдаться иногда даже сильнее способности взять, и настоящему мужчине она свойственна ничуть не меньше, чем женщине). Однако позже я поняла, что дело не только в этом. Натура отца была и богаче и многозначней, чем мне это представлялось, его усмешка была не столько его сутью, сколько щитом, а ему было что защищать, в этом я убедилась.

Надо сказать, что и малые формы находили в нем удивительного интерпретатора. Шопеновские прелюдии, вальсы, мазурки всегда обнаруживали свое родство со «старшими сестрами». И здесь поэзия была сердцем мудрости. Позволю высказать убеждение, что столь характерная для отца афористичность находила в миниатюре свое идеальное выражение. Отец не считал себя великим виртуозом, он всегда шутливо вздыхал по поводу своих небольших рук («Эти две аристократки крепко меня ограничили», — любил он говорить), но я подозреваю, что он и не стремился к виртуозности, хоть и всегда внушал ученикам, что «уверенность увеличивает независимость». Иной раз мне казалось, что к виртуозности он относится с некоторым подозрением. Странная позиция для знаменитого концертанта, не правда ли? И тем не менее я убеждена, что это так. С того командного пункта, которым было для него его  ч у в с т в о  о х в а т а, многое было ему видней, и он хорошо понимал, что порой виртуозность ущемляет музыку. Он с опаской относился ко всякой форсировке, к чрезмерному темпу, которым любили щегольнуть некоторые ученики. «Не надо спешить», — повторял он то и дело. Он, считавший страсть первоосновой, а темперамент отличительной метой художественной натуры, никогда не одобрял его внешне подчеркнутого проявления. За роялем его отличала строгая посадка, а маленькие руки парили над клавишами, будто их не касаясь. «Еще ни одного инструмента я не разнес в щепы, — говорил он, смеясь, но тут же добавлял уже серьезно: — Склонность к истерике еще никого не украшала». Вместе с тем унылая имитация глубины выводила его из себя. Ничто не было более противопоказано всей его личности, чем тягучая тяжеловесность. Он частенько вспоминал шутку Глазунова, обращенную к одному композитору: «Мне кажется, вам предложили выбор: сочинять музыку или идти на виселицу». Отец утверждал, что еще большее отношение имеют эти слова к пианистам, и добавлял, что так называемое грамотное исполнение сплошь и рядом является виселицей для музыки. «Фарш фюнебр», — ворчал он в этих случаях.

Я уже говорила, что «жизнь в разуме» была для отца органичной. Он и сам признавал, что для него мысль и есть его естество, в чем-то отличающее его от прочих организмов, и он не намерен от него отказываться в пользу «чистого» инстинкта, хотя и признает его первичность. «Талант — это инстинкт, помноженный на разум», — любил он повторять.

Впрочем, сам же он говорил, что определения ничего не определяют. Способность к импровизации в конечном счете решает, неожиданно заключил он, но импровизация не рождается сама по себе, в этом все дело, она созревает. У истинного таланта воплощение шире замысла, в то время как у нас, смертных, замысел всегда больше и глубже. Однако без замысла не обходится никакой талант.

Думаю, что скромность отца была данью его вкусу. К нам, «смертным», я бы никак его не отнесла, более того, я не знала человека, столь способного к озарениям. Но он был прав: сами по себе они не рождались, вначале было  ч у в с т в о  о х в а т а. Поэтому он часто бывал суров к современным авторам. Особенно к тем, кто больше всего был озабочен, как очевидней разорвать все связи с предшественниками.

Помимо прочего, он укорял их и за непоследовательность. Когда один из них сказал, что его средства полнее выражают дисгармонию мира и дают возможность явственней воплотить эсхатологические настроения, столь естественные в ядерный век, отец возразил с неодобрением:

— Нужно вспомнить, с чего вы начали. Если некогда формула, что лиризм не может существовать без правил, была воспринята как откровение, то почему же смятение должно быть бесформенно? И в нем есть начала и концы, свои взлеты и спады, развитие и угасание. Реквием человечеству может звучать так же отчетливо, как реквием человеку. Прощаясь с первым, вы прежде всего прощаетесь со вторым, ибо, какое бы малое место ни занимал он в планетарном масштабе, он остается материком, так до конца и не освоенным.

— Последний гуманист, — смеялся Багров, и я была согласна с такой характеристикой.

Отец между тем напоминал ему:

— Вот как кончают ваши конструкторы. В конце концов конструкции тяготят, и спасения ищут в этаком луддизме. Так всегда бывает, когда в творчестве пользуются заемными средствами. Блочный метод до добра не доводит. Как наглядно это в литературе! Какою стертой монетой в ней стал фантасмагорический элемент или даже прямой абсурдизм. А давно ли казался он новым словом? Но то, что должно быть взглядом на мир или хотя бы углом зрения, было поставлено на поток и запущено в серийное производство. А что может быть абсурднее сконструированного, запрограммированного абсурда?

То же и в музыке, милый друг. Имитировать можно решительно все. Можно имитировать хаос. Но все это призраки, — природа творчества двойственна, оно и текуче и замкнуто.

Пусть простят меня коллеги отца, но музыканты с трудом выдерживали с ним сравнение. Подобное заявление в устах дочери может вызвать скептическую улыбку, но сколько людей его подтвердят! Сожалею, но его братья по цеху, по крайней мере те, кого я знала, были односторонней и площе. Среди них были очень даровитые люди, но, оторванные от своей скрипки или флейты, они сильно проигрывали. Не случайно приятели и собеседники отца были, как правило, из других сфер. Он был всегда любопытен к людям. Известно, что с возрастом мы сужаем круг. Это не относилось к отцу. Я бы даже сказала, что он охотно его разнообразил, в доме то и дело появлялись новые люди, и это порою вызывало легкую досаду у Ольги Павловны.

Когда я стала старше, мои друзья в полном смысле слова оккупировали Неопалимовский. Отец любил проводить с ними свободные часы, а на его долю редко выпадали досуги.

Впоследствии, частенько наблюдая общение зрелых людей с молодежью, я не могла отделаться от ощущения, что в нем много оттенков, не слишком выгодных для первых. Есть потребность самоутверждения, иногда духовного, иногда биологического («Мы еще не так стары»), тлеет неприязнь, мелькает зависть, иной раз искательство, есть стремление к полемике (она редко бывает плодотворной), есть довольно самонадеянное желание учительства, хотя обратить в свою веру удавалось столь малому числу миссионеров, что история сохранила их имена. Одним словом, сколь это ни грустно признавать, в подобном общении, если оно, разумеется, активно, много нервного, напряженного, много всевозможных подтекстов. Утверждаю, что всякие связи отца не только с учениками, что вполне понятно, но и с теми моими приятелями, кто был далек от музыки, не дневал и ночевал в Большом зале консерватории, были свободны от упомянутых наслоений.

Секрет был прост: прежде всего отец был покоен, я всегда завидовала этому его свойству и всегда им восхищалась. Он спокойно выслушивал оппонента, спокойно излагал свои аргументы, он создавал вокруг себя атмосферу равновесия. У него был свой взгляд на любой предмет, но он никогда не казался авторитарным, что в глазах молодых людей едва ли не самый большой грех.

Но главное заключалось в том, что его отношение к молодым людям было пронизано огромным участием, я с трудом удерживаюсь, чтобы не сказать — сочувствием, он смотрел на них, сознавая с болью, как дьявольски сложно их настоящее с вечной необходимостью отстоять себя в мире, как мгновенна молодость, неясно будущее, он знал, что время не всегда союзник, чем дальше, тем больше оно обнаруживает враждебность.

Разумеется, мои друзья не подозревали, что вызывают подобные чувства, а если бы узнали, то могли и обидеться, ведь они были веселы и победоносны, я и сама только теперь начала понимать то, о чем вам пишу, но все мы ощущали некую нежность, которая исходила от этого человека. Вот и рождалась ответная благодарность. Кроме того, в отце всегда ощущалось нечто прочное и веское, — вместе с симпатией неизменно возникало уважение. Это был очень естественный человек, а естественность — редкий металл, дороже любого золота, мало кому удается быть самим собой; одни этого и хотят, да не могут, другие если и могут, то не хотят, считают это либо глупым, либо опасным. Помимо всего прочего, мы втайне редко себе нравимся, ведь если ты не вполне табуретка, тебе сразу же хочется себя изменить.

Понимаю, что отец уделил самовоспитанию немало времени, но он этого и не скрывал, он не выпячивал своих сильных сторон и не прятал слабых. Он полагал, что интерес человека к самопознанию в сократовом смысле вполне оправдан, и не мог согласиться с одним из славных своих коллег, который вслед за Паскалем любил повторять, что «я» — всегда ненавистно, ибо оно заслоняет мир.

Кто из них прав? Все конечно же зависит от личности, но, бог мне судья, сколько важных открытий принесли мне усилия постичь, что же я, в конце концов, собой представляю. Вряд ли время, им отданное, заслонило мир, для этого он слишком всесилен, между тем если я даже не все поняла в себе, то в людях стала разбираться получше.

Возвращаясь к его книгомании, а говоря об отце, к этому приходишь снова и снова, я должна сказать, что его отношения с создателями книг напоминали самые настоящие романы со всеми известными их этапами, — острый интерес, бурная влюбленность, долгие выяснения отношений, иногда охлаждение, иногда отчуждение, иногда разрыв. Лишь Пушкин и Толстой были незыблемые твердыни. Но если Пушкин был Бог, то Толстой — Друг, хотя чаще бывает наоборот. С Толстым он мог спорить, уличать его в непоследовательности, но жить без него он не мог. Когда бы я ни заглядывала к нему, на его столе, в изголовье его широкой старой тахты я находила книгу в переплете свинцового цвета из бесценного девяностотомника.

Надо сказать, в этом чувстве была еще одна — совершенно неожиданная — грань, словно бы родительская гордость гениальным сыном. Он не просто любил его, он им любовался. Сам Толстой со своих вершин пророка и миссионера, верно, изумился бы, если б узнал, что моего отца он умилял. Право же, мне трудно подыскать другой глагол. Он умилял его своей неистовостью, молодой страстностью. «Гений всегда ребячлив», — говорил о нем отец, покачивая головой. «И в гении начисто нет педантства — вот в чем его обаяние. Мы вместе с ним проходим его путь, он ничего не таит, а мы лишь вскрикиваем. Сегодня — одно, завтра — другое. Но все крупно».

— Аля! — слышала я, бывало, голос отца в какой-нибудь неподходящий час, иногда среди ночи. Я на ходу набрасывала халат и вбегала в его кабинет.

— Что, папа? — спрашивала я тревожно и тут встречала его счастливо лукавый взгляд.

— Послушай, что он пишет! — Голос отца звучал ликующе, и мне не было необходимости осведомляться, кто этот «он». — Нет, ты только послушай! Больше всего он предпочитал у Гоголя «Коляску»! «Это весело и без предвзятости». Какая прелесть! Ах, душенька ты моя, ах ты, мой голубчик! Вот, оказывается, что его покоряло. «Весело и без предвзятости»! А сам-то всю жизнь… Шекспир и Данте мне дороги, но их искусство не подходит под мою оценку того, что есть искусство. Да только ли это… До рассвета не перечтешь. И вот — пожалуйте! В «Коляске» нет «предвзятости»! Нет-нет, к словам исполинов нельзя относиться как к догматам, они слишком подвержены настроениям, а способность эволюционировать у них почти фантастична, много больше, чем у рядовых людей. Петр Петрович если что освоил, то на всю жизнь. — Вдруг спохватившись, он себя прерывал. — Я не разбудил тебя? — спрашивал он виновато. — Ты не сердишься?

Но я не могла на него сердиться. И эта его потребность сразу же разделить со мной внезапное наблюдение или новорожденную мысль трогала меня бесконечно. Я была за нее благодарна отцу. Такие веселые находки, как вы понимаете, однако же были только привалами в дороге, переменкой после урока. К догматам отец не был склонен, что всегда возвышало его в моих глазах, но потребность впитывать и учиться была ему свойственна в высокой степени. Это отличие истинно творческих натур; как правило, люди с особым наслаждением отказываются от учителей, ученичество для них означает не стремление к развитию, а зависимость и несамостоятельность. Возможно, это одна из форм борьбы с собственной неполноценностью.

Но отец не был подвержен этим тайным демонам, сокращающим наши дни. Великая книга была для него не только собеседницей, но и учебником, верной помощницей в его неустанном самостроительстве, он и мне то и дело напоминал, что она целебна.

Помню один из черных своих вечеров. Я стою у окна, смотрю на темный Неопалимовский, тоска точит все мое существо, и будущее кажется сходным с этой заоконной мглой. И вдруг я чувствую, что стою не одна, он здесь, рядом, ладная маленькая рука лохматит седеющую львиную гриву.

— Папа, мне худо, — говорю я чуть слышно.

— Потрудись, — слышу я негромкий уютный голос. — Лев Николаевич говаривал, что, когда дурно, работа мысли плодотворна.

Тогда я отнеслась к этим словам с недоверием, но очень скоро признала их правоту. Кстати, отец часто возвращался к этой мысли, говоря о созидательной силе хандры. В этом состоянии, полагал отец, человек более всего способен к доброй воле, а именно она создает истинное искусство, то искусство, в котором нет чрезмерного стремления привлечь внимание к собственной особе. В звездные, победные часы нашей жизни такое желание неизбежно примешивается к творческому процессу, порой даже против убеждений художника, и соответственно окрашивает произведение, придает ему нечто вызывающее. Между тем во всяком вызове есть некая ограниченность.

— Разве взлет не стимулирует вдохновения, разве душевный подъем не предшествует творческому? — спрашивала я.

— Кто знает, когда нас посещает душевный подъем? — в свою очередь спрашивал отец. — Не всегда находишь его на жизненных высотах. Соответствие вершин и глубин — это редкий феномен.

Есть часы, которые словно вырываются из потока и остаются с тобой навсегда. Иначе почему так часто я вспоминаю тот тягостный вечер? Иной раз мне кажется невероятным, что от него отделяет меня столько лет. Я стою у окна нашей столовой, смотрю на улицу, на которой все неразличимо, рядом со мной стоит отец.

— Папа, мне худо, — признаюсь я ему.

— Потрудись, — негромко советует он.

Ласка его была ненавязчива, зато удивительно своевременна. Чем больше я взрослела, тем скупей она проявлялась, но кто еще был так заботлив и нежен? Кроме того, мы нравились друг другу. Мы хорошо смотрелись рядом. Я никогда не забывала, что кроме того, что он мой отец и знаменитый музыкант, он — весьма привлекательный мужчина. Впрочем, его неистовые поклонницы вряд ли бы дали об этом забыть.

Отцу также была по душе моя внешность. Не нужно напоминать вам, что я не красавица, но отец говорил, что отсутствие броскости, случается, привлекает внимание. Он находил у меня правильные черты лица, утверждал, что им свойственна мягкость (не любил слова «женственность», уверяя, что в приложении к женщине оно звучит двусмысленно), кроме того, моим глазам он приписывал некую одухотворенность. Мою прическу он считал старомодной («Начало века», — вздыхал отец), впрочем, признавал, что для меня она естественная. Наконец, я худа и длиннонога, что он также заносил в мой актив, называя при этом меня аистенком. Когда я стала студенткой, он часто шутил, что аистенок превратился в аиста, а ведь аисты, как известно, приносят детей. Должна сказать, что за этой шуткой я живо чувствовала его тревогу. Говорят, отцы ревнивей любовников, в этом, бесспорно, есть доля истины. Хотя он всегда вел себя безупречно, я порой ощущала, что причиняю ему боль.

Однако я забегаю вперед, ибо до того, как я вступила в нервный период душевных бурь и пробудившихся инстинктов, должно было пройти немало времени и предстояло случиться важным событиям. Как я уже мимоходом сказала, наиболее близким приятелем отца был Владимир Сергеевич Багров, архитектор, которого представлять нет нужды.

Я употребляю слово «приятель», потому что отец своим отношениям с людьми, вызывавшими его симпатию, придавал именно такой характер. Когда однажды мы с ним заговорили об этом, он сказал, что «приятель» — отличное слово, означающее, что человек приятен. Очень важно, чтоб он таким и остался, сохранить труднее, чем обрести.

Эта умеренность отца меня огорчила. Мои дружеские связи были самозабвенны и пылки. Поиск родственной души был моей насущной потребностью, и находка дарила мне счастье. Однако чем полней оно было, тем болезненней были охлаждения, в особенности когда они происходили без ясно видимых оснований. В одну из таких печальных минут я спросила отца, в чем тут дело. Он помедлил с ответом, мне вдруг показалось, что этой темы ему не очень хотелось касаться. Смысл его слов сводился к тому, что дружеским отношениям присуще непроизвольное коварство. Когда расходишься с друзьями, многие, и ты сам в том числе, не могут уразуметь причины. Между тем все достаточно просто — ты устаешь от человека. Так бывает и в браке, но в нем, чаще всего, перетерпишь, пройдешь сквозь кризис. В дружбе, свободной от брачных обязанностей, ты предпочитаешь (что порой неразумно) отойти в сторону, а там и растаять.

— Ты считаешь подобное неизбежным? — спросила я.

— В большинстве случаев.

— Как же быть, чтобы сохранить человека?

— Не сходиться с ним слишком близко, — сказал отец, — не опутывать обязательствами друг друга — одним словом, держать дистанцию.

— Грустно, — вздохнула я.

— Разумеется, — согласился он, — но тут смысл не только в пользе, а и в душевной гигиене.

Итак, среди отцовых приятелей Багров занимал, я это свидетельствую, бесспорно первенствующее положение. То был человек незаурядный, не только потому, что незаурядным было его дарование зодчего. Работы его широко известны, и я не стану о них говорить. В нем чувствовалась неутихающая, какая-то бессонная работа души. Это достойное уважения свойство было, однако, сильно окрашено весьма изнурительным самоедством. Внешне это проявлялось в устойчивой хмурости, неохотном участии в спорах (впрочем, если тема задевала его за живое, он за словом в карман не лез). Отец однажды высказал мысль, что успех, в особенности официальный, действует на людей по-разному. Одних изумительно раскрепощает, преисполняет особой уверенности, других смущает и сковывает непостижимым образом. Создается впечатление, что им не по себе от пролившегося на них дождя благ и отличий. Багров принадлежал ко вторым, он очень серьезно относился к своему труду, и Борис Петрович Ганин однажды высказал мнение, что его беспокоит заметная разница между судьбой, например, Ван Гога и собственной. Отец возразил, что в наше время художников предпочитают поощрять, ныне родители не рвут волосы, если их дети, вместо того чтобы служить в банке, идут в артисты.

Так или иначе, Багрову достался трудный характер, и, если бы не ощущение значительности, которое от него исходило, он мог показаться изрядным занудой. Некоторые, впрочем, таковым его и считали. Но не отец. Тот знал ему цену и был, безусловно, к нему привязан. Багров, в свою очередь, искал его общества, восхищался талантом и не пропускал ни одного концерта. Он был женат дважды, и оба раза — неудачно. Впрочем, возможно, неудачно вышли замуж его жены. Так или иначе, в те годы, когда я его увидела впервые, он жил один. От обоих браков у него были дети, сын и дочь, и, как я узнала со временем, он был любящим отцом, не слишком счастливым в отцовстве. Сводные брат и сестра также были далеки друг от друга. Таким образом, «на полпути земного бытия» этот завоеватель жизни оказался без домашнего очага, почти убежденный в невозможности его создать, — у Ольги Павловны, когда она говорила о нем, всегда звучала сострадательная интонация, казалось бы, неприложимая к такому любимцу фортуны. Событие, которое основательно встряхнуло наш дом, случилось приблизительно через два года после того, как я в нем появилась. Мне было немногим больше тринадцати, когда Ольга Павловна ушла к Багрову.

И тогда я мало поняла этот шаг, и теперь могу предложить весьма вольную версию. Все же, мне кажется, она близка к истине. Думаю, что прежде всего ее утомило то кликушество, которое всегда сопровождало отца. Его почитатели, и в особенности почитательницы, могли вывести из себя даже ангела (я тоже порядком от них хлебнула), а Ольга Павловна была женщиной, рожденной не для служения идолу. Она была не из жен-рабынь, не из жен-соратниц, а из жен-соперниц. Полагаю, что поначалу отца это ее качество даже привлекало, ведь он не сталкивался с ним у женщин, которых знал, но потом оно перестало быть внове и, очевидно, утратило свою пикантность. Возможно, Ольга Павловна почувствовала, что обаятельная ирония отца обратилась на нее, а перенести это ей было трудно.

Однако больше другого, и в этом я убеждена, ее травмировала та дистанция, которую привык держать отец. Смириться с этим ей, жене, к тому же личности равноценной (а с этим ощущением она жила), было для нее оскорбительно. Главное же, эта недоступность отца поселяла в ней страх и неуверенность, — неизвестно, что он выкинет завтра. Расстался же он из-за нее с моей матерью, достоинств которой она не могла отрицать. Быть может, до нее доходили слухи, что отец не всегда оставался безучастен к обожанию, которым был окружен. Кто знает, как может все обернуться, — сперва снизошел, потом возгорелся, с такими натурами это бывает.

Разумеется, только к добропорядочному и надежному супругу, несмотря на потребность в твердой почве, Ольга Павловна никогда бы не ушла. При всей своей доброте и щедрости, она была дама амбициозная. Но Багров был и знаменит и обласкан, зато в отличие от отца не был человеком подмостков, с ним глаза могли отдохнуть от резкого света прожекторов. И если насмешливый взор отца внушал ей тайные опасения, то мрачноватая основательность Багрова ей безусловно импонировала. Сыграло роль и его одиночество. И само по себе оно способно растрогать, а в человеке крупном еще и увлекает. Неудача освобождается от бытовой тусклости и приобретает романтическую окраску. Насколько я знаю Ольгу Павловну, она не могла не отреагировать. Почти в равной степени были задеты ее природное добросердечие и склонность к значительным сюжетам. Что касается самого Багрова, то тут я могу только догадываться. Поступки мужчин и двадцать лет спустя во многом для меня не понятны. С одной стороны, они бывают так прямолинейны, что ставят в тупик, с другой — ни один психоаналитик в них не разберется.

Как сочетать решение Багрова с его разочарованностью в институте брака? С тем, что он знал Ольгу Павловну немало лет и в ней не было «прелести неизвестности»? Наконец, с его искренней приязнью к отцу? Обо всем этом остается гадать. Будем думать, что пути мужчины к женщине неисповедимы, трудно объяснить, почему вдруг бьет ток и вспыхивает искра. Несомненно и то, что Багров не был рожден для жизни холостяка, а в неизвестности он не усматривал прелести, после пережитых вьюг все неведомое его лишь пугало. В Ольге Павловне он ощущал участие и, как ему думалось, понимание, которого прежде не находил. Его развороченная душа, травмированная обеими женами и слишком сдержанными детьми, отогревалась и рубцевалась в благодатном присутствии моей мачехи. Я уж не говорю о том, что она была хороша собой, в том возрасте, когда женщина приперчена опытом и оттого вдвойне привлекательна. Такие дамы очень милы, они умеют распорядиться своими достоинствами и не выпячивать своих слабостей. Что же касается его симпатий к отцу, то, видимо, он укротил их на время, а может быть, Ольга Павловна исподволь сумела внушить ему успокоительную мысль об известной исчерпанности отношений. Очень возможно, что она была искренна. Чего доброго, Багров мог даже решить, что он разрубает гордиев узел, после чего всем троим станет легче. Такое убеждение для него было бы крупным моральным подспорьем. И кстати, я могу допустить, что оно соответствовало положению вещей.

Как отнесся отец к происшедшему? Я была пусть не по годам развитым, но все же тринадцатилетним подростком и, естественно, не могу с уверенностью судить о тогдашнем его состоянии. Безусловно, он не производил впечатления человека, пережившего драму. Он остался ровен, невозмутим, в глазах по-прежнему мерцала усмешка. Разве только стал деятельнее обычного, больше времени проводил за роялем. («Потрудись», — говаривал Лев Николаевич.) Однажды я все же заговорила на эту щекотливую тему и высказала по адресу мачехи неодобрительное недоумение. Он сразу прервал меня и сказал, улыбнувшись, что, когда являются неприятности, их причину надо искать в себе.

Нечего и говорить, что его поклонницы осуждали Ольгу Павловну дружно, тем более самого Багрова. Зато меня густо обволокла умиленно паточная атмосфера. Меня задабривали и передо мной заискивали, более того, мне льстили. Если бы не отец, я запросто могла уверовать в свою исключительность. В возрасте, который называют переходным, такая опасность вполне реальна. Но отец одною своею улыбкой быстро приводил меня в чувство. Однажды он сказал как бы в шутку, что похвала имеет ценность, только если она бесцельна. Чего никак не скажешь о лести. Бьющий тебе поклоны захватчик не молится, а оккупирует. Все, что говорил мне отец, никогда не звучало как воскресная проповедь, всегда — между прочим, всегда — мимоходом, но именно эта необязательность его суждений меня отрезвила. Юность не выносит учительства, но боится показаться смешной. Поэтому шутливая фразочка, которую он непонятным образом ухитрялся вовремя обронить, была удивительно эффективна. В итоге я стала огнеупорной и не расплавилась от пламенных чувств. Но каково же было общее потрясение, когда спустя известный срок Ольга Павловна и Багров вновь появились в нашем доме. Багров стал бывать едва ли не чаще, чем до великих перемен. А Ольга Павловна была так внимательна, так нежна к покинутому супругу, что иной раз казалось, будто все идет как прежде. Я не сразу привыкла, что в конце вечера она идет в прихожую не проводить Багрова, а облачиться в шубу и уйти вместе с ним.

Иные — их было меньшинство — выражали тихое неодобрение, но мощный хор идолопоклонников заглушил этот робкий ропот, признав в таком повороте событий особую нравственную высоту, недостижимую для простых смертных.

Сам отец не усматривал в своей терпимости ничего заоблачного, он во всем был естественен. Поскольку он сохранил симпатию и к Багрову, и к бывшей жене, он не видел смысла лишаться их общества. К тому же, чем старше человек, дал он мне однажды понять, тем трудней заводить ему новые связи. Предпочтительнее сберечь старые, но при этом «держать дистанцию». Последнего он не сказал вслух, но я к тому времени хорошо его знала и умела слышать непроизнесенное. Так я стала «женщиной в доме», и отец то и дело называл меня хозяюшкой, хранительницей очага. Иной раз мне казалось, что Ольга Павловна несколько ревниво воспринимает мои титулы. Впрочем, может быть, я и ошибалась. Но сама я получала большое удовольствие.

Когда пришла пора вплотную заняться будущим и окончательно выбрать стезю, поначалу не возникало сомнений. Можно ли было в этом птичьем гнезде, наполненном звуками, думать о чем-либо, кроме музыки? А так как за роялем меня вряд ли ждали лавры, и время было упущено, и одержимости не хватало, а дочери Георгия Антоновича не пристало быть скромной тапершей, путь мой, естественно, лежал в теоретики. Отец, казалось, был доволен, так или иначе круг интересов оставался общим, внутрицеховым; хотя и с некоторым отклонением, путь династии был продолжен. Тем более, пошучивая надо мной, он все возвращался к своему наблюдению, которое было хорошо мне знакомо, — я слишком мудра, чтобы стать виртуозом. Вообще с наивностью, ему несвойственной, он любил щегольнуть умом своей дщери, сильно преувеличивая мои возможности. Именно с легкой руки отца за мной впоследствии установилась весьма обязывающая репутация этакой московской Сивиллы, современной мадам Рекамье. Ничего хорошего из этого не проистекло. В конце концов люди, которые, как правило, не слишком уверены в себе и оттого склонны драматически преувеличивать значение своих решений, привыкли обращаться ко мне за указаниями и советами, хотя следовали им чрезвычайно редко. Люди поступают не так, как должно, а как им свойственно. Но я уже стала телефонным оракулом, службой помощи, некой пифией, и Борис Ганин заявил, что отныне я не Александра, а Кассандра Георгиевна, а его приятель и мой тезка Бурский в своей легкой и небрежной манере стал звать меня Пифочкой, что привилось. Впрочем, я забежала вперед.

При всей логичности моего решения, я очень быстро заскучала на выбранном мною факультете. По незрелости я не взяла в расчет некоторых опасных излишеств, заключенных в моем генетическом коде. А их следствием оказалась склонность к повышенной экспрессии и соблазнам воображения. Добавьте к этим коварным качествам мою всегдашнюю нетерпеливость. Одним словом, мою мысль отличала живость, возможно, известное своеобразие, но не научность, да еще в том смысле, который вкладывают теоретики в это слово.

Проучившись два курса, я решила не настаивать на ошибке и перевелась на театроведческий, полагая, что с Мельпоменой у меня больше общего. Представляю, с каким неодобрением вы проглядываете эти строки. Вложить в свои книги столько знаний, отдать им так много лет и сил и прочесть простодушное признание в том, что бежала я в вашу державу, ибо почувствовала себя недостаточно глубокомысленной. Нечего сказать, нашла оазис! Но я рассчитываю в который раз! — на ваш юмор и вашу снисходительность.

Итак, я начала почти с белого листа, и на этот раз мое студенчество прошло без осложнений. Движение было относительно плавным. Те стороны театра, которые в будущем оказались для меня чужеродными, долгое время представлялись мне лишь его оболочкой, живописной и оттого не лишенной приятности. Связи видимого и сущего мне открылись позднее.

Но и в пору своего увлечения театром я не жалела о тех годах, которые завершились так грустно. Отец боялся, что неудача подточит мою веру в себя, он слишком подчеркнуто одобрял мое дезертирство и говорил, что если люди слушают музыку, то музыковеды — скорей музыкантов, но, право же, то были напрасные страхи. В жизни мало что проходит бесполезно — бесследно, а в годы ее строительства — в особенности. И сегодня я готова поверить, что музыка — главная составная часть моего несовершенного существа, нет нужды, что я не стала профессионалом. Совсем не случайно было замечено, что музыка — одна из основ гуманизма, да и может ли быть иначе? Чем мы человечнее, тем отчетливее она в нас звучит, и разве наши усилия приподняться над суетой страстишек не направлены к тому, чтобы ее услышать?

Все, что недостаточно музыкально, будто подает мне сигнал о дисгармонии в подпочве. Когда ужесточившееся время закрыло мелодию ритмом, это был первый звонок, возвестивший, что человеческая душа теряет способность к сопротивлению и пытается приспособиться к данностям. Когда же торжествует бессмыслица, рвутся и ритмы, воцаряется хаос. Разумеется, гаммельнские крысоловы умеют отлично играть на дудочках, а злодеи часто предпочитают прозрачные рождественские мотивы, но это говорит лишь о том, что они знают, как себе придать нормальный человеческий облик, и понимают, что без этой уловки предстанут во всей своей лютой звериности. Эти попытки «услышать музыку», в юности вполне неосознанные, сопровождали всю мою жизнь. Вот почему я с благодарностью вспоминаю два неудачных года, когда я стремилась приобщиться к ее алгебре. Неудачи подсказывают, что нужно искать свои тропинки к зарытому кладу.

В одной из наших бесед отец признался, что испытывал сходные ощущения. Он говорил, что часы занятий, и упоенных и самозабвенных, давали ему весьма относительное чувство приближения к музыке. Вот-вот, казалось, она мелькнула и тут же исчезла, как дальний свет. В сущности, труд исполнителя, направленный, чтобы пройти по ее следу, но никогда ее не объять, труд бессмысленный. Отец говорил, что подчас ему кажется, что, будучи мастером, он обманывает аудиторию, заставляя ее поверить, что он-то преуспел в своем поиске. В молодости он сильно страдал, теперь же считает, что есть высшая честность в том, чтобы знать, что обман неизбежен, ибо музыка недостижима. Он добавлял, что все его муки, должно быть, не идут ни в какое сравнение со страданиями композиторов, которые, связанные тьмой условностей, могут лишь робко намекнуть на существование музыки. Но все-таки где-то она есть, одно это оправдывает жизнь…

Тогда я не поняла отца, передо мной мгновенно возникали молитвенно внемлющие залы, которые он себе подчинял, я помнила слезы в глазах людей, чужих друг другу и вдруг сроднившихся, я знала его высшую власть, не отягчающую, а возвышающую, — и это он говорит об обмане, о том, что музыка ему не далась?

Понадобилось прожить полжизни, чтобы понять его правоту и прежде всего, что чем больше художник, тем больше он знает о невозможном. Время с умом применить свой опыт еще не настало, зато незаметно пришла пора его обретать.

Выяснилось, что я пользуюсь успехом, причем не только у моих однокурсников. Это было приятное и неожиданное открытие. Как вы понимаете, в нашем институте, хотя бы в силу его специфики, девушки были как на подбор. Смелые, с дразнящим опережением моды, как правило, легко возбудимые, они были созданы кружить головы, что и делали очень искусно. Но оказалось, что и на этом фоне, достаточно эффектном и ярком, ваша скромная корреспондентка не затерялась. Более того, нежданно-негаданно стала лидировать.

Возможно, сработал закон контраста. Мои товарки были так современны, что некоторая старомодность моей внешности, то пресловутое «начало века», над которым отец любовно подтрунивал, производило сильное действие. Я выслушала немало слов о загадочности, о тайне, о неоткрытом материке. Причем кандидатов в первопроходцы было, пожалуй, больше, чем нужно.

Однако первые увлечения не очень-то меня просветили на собственный счет. Короткие вспышки ничего не оставили помимо кисло-сладкой оскомины. Ближе всех к истине был отец, который, как я уже заметила, крепко тревожился за меня.

— В тебе, Аленька, есть эта force vitale — и сила жизни, и вкус к жизни, за эти дары придется платить. Но хорошего тоже будет немало.

Помолчав, он добавил:

— Ты — в меня.

Я пожала плечами. Мне он казался более дичью, чем охотником. Да и могло ли быть иначе, когда толпилось столько преследовательниц? Отец не любил распространяться на эту деликатную тему, иногда лишь бросал с нарочитой небрежностью:

— Сегодня не жди меня, я задержусь.

Это значило, что он уступил каким-то очередным домогательствам. Свою же собственную загадку мне удалось разгадать не скоро. Я догадывалась о своих женских возможностях, но им суждено было раскрыться спустя много лет, совсем недавно, когда пришла последняя страсть, которой и впрямь суждено стать последней. Не знаю, кто был ошарашен больше — я или он. Наверное, я. Однако до этих важных открытий мне еще предстояло дожить. Тем более странно, что очень скоро, вполне неожиданно для себя, я вышла замуж. Смех, да и только! Мой муж не готовился ни в рецензенты, ни в актеры, он был постарше меня и к тому же совсем другой профессии. Весьма гуманной. Он был врачом.

Ума не приложу, как все это вышло. Думаю, что и в этом случае торжествовал принцип отталкивания. К четвертому курсу наши мальчики несколько меня раздражали. Печальная реплика отца о том, что частое общение почти неизбежно утомляет или разочаровывает, вновь оказалась справедливой. Вокруг меня было слишком много мелькания, толкотни, пустопорожних речей, слишком много пестрого и декоративного. В душе моей медленно вызревала настороженность к сцене и к кулисам. Мой новый знакомый, как мне теперь ясно, явился вовремя для себя. В нем был напор и некоторый магнетизм. На какой-то срок он сумел мне внушить, что именно он будет тем благодетелем, которого род людской заждался. Именно он его спасет от самых смертоносных недугов, ибо понял, что их источник всегда один, и в этом пороховом погребе гнездятся в эмбриональном состоянии все наши будущие хвори. Он был нейрохирургом и, по словам знатоков, совсем не бездарным. К сожалению, его способностям помешало то, что всегда им мешает, а именно госпожа Амбиция. Доктор был уверен, что два-три усилия — и панацея будет в его руках.

Но тогда и меня он заразил своей верой. Подустав от ораторов, я потянулась к деятелю. Сама не пойму, как это вышло, но я оказалась в его квартирке. Ни смышленость, ни язычок, ни школа отца не помогли мне. По натуре я простодушна и проявления этого свойства обнаруживаю в себе до сих пор.

Но не в добрый час дала я клятву моему Гиппократу. Не судите строго. Все мы отступники и клятвопреступники, разумеется, в той или иной мере. Как легко мы даем обещания, как легко присягаем на верность вчера еще неведомым людям! В этих поступках скрыто великое пренебрежение к будущему, которое, как нам кажется, никогда не наступит. Мы еще подводим мелкую философию под нашу страусову политику: надо жить настоящим, ловите день, не заглядывайте вперед, там ничего, кроме ямы! Много придумано звонких фразочек, чтобы лишить нас способности рассуждать. Ее ведь принято чуть стыдиться, как ущербности, как некой проказы, оттого так охотно мы с нею боремся. Очень возможно, в нас существует тайная склонность к помешательству.

Мой недолгий брак таил в себе нечто комическое. Меньше чем через год я ушла от доктора, как это, впрочем, предвидел отец. Беда этого союза была и в том, что я поминутно их сравнивала, отца и мужа. Бедняжка! Подобное сравнение было гибелью для него. К тому же я ведь была юна и худо умела себя контролировать, он быстро понял, в какой невыгодной роли выпало ему пребывать.

Нечего и говорить, что очень скоро я убедилась, что живу в бедламе. Чем большими были его претензии, тем острей оказалась и ущемленность. И она приводила его в такое состояние, что жалко было на него смотреть. Как это обычно бывает, спаситель человечества был бессилен спасти хотя бы свое лицо. Я попеременно испытывала то сострадание, то ненависть. С течением времени все прошло. Совсем недавно я его увидела на каком-то спектакле и подивилась: ни одна струнка не шевельнулась, не издала хоть легкого дребезжания! Ничегошеньки, кроме изумления, что этот одутловатый мужчина с невыразительным лицом в незапамятные времена при всей нашей тканевой несовместимости был моим мужем, что около года мы лежали в одной постели и его толстые волосатые ноги по-хозяйски касались моих.

Когда я решилась признаться отцу, что не блестяще выбрала мужа, он сказал:

— Не знаю, как тут утешиться. Не заводить же второго в придачу? Да и вряд ли ты склонна к полиандрии. Утомительно. Одиночество легче. Там будет видно. Ты молода.

Так во второй раз за недолгую жизнь я вернулась на Неопалимовский. Мы выпили с отцом шампанского. Он был в своем парадном костюме, цыганские очи лукаво посверкивали.

— Ну что ж, эскулапонька (так он звал меня последнее время), будем считать, что твой эксперимент состоялся. А негативный результат имеет свою позитивную ценность.

— Боюсь, что я сбилась с пути, — призналась я.

— Об этом не думай, — сказал отец, — путь возникает, когда идешь.

В дальнейшем я часто убеждалась в правоте этих слов. А в тот вечер я всласть «прогладила утюгом душу». Перед тем как разойтись по комнатам, отец обнял меня, и мы долго стояли, прижавшись друг к другу, как в тот день, когда схоронили мать.

— Эксперимент состоялся, — повторил он задумчиво.

С той поры слово «эксперимент» так и закрепилось за моей попыткой создать семью. Оно даже стало своеобразной точкой отсчета. Бывало, отец говорил: «Ну, это было до эксперимента». Или: «В то смутное время эксперимента». Или: «Это уж случилось сразу после эксперимента, в дни сумасшедшего ликования».

Он был прав. Избавившись от своего лекаря, я испытывала необыкновенный подъем. Жизнь казалась многоцветной и многообещающей. Вскоре я защитила диплом, начала работать в издательстве, и мало-помалу мое бытие начало обретать определенную стабильность. Это не значит, что отныне я была застрахована от вспышек. Моя force vitale оставалась при мне. Однако теперь я стала осмотрительней, да это и не требовало чрезмерных усилий. Кто знает, может быть, я была награждена последней любовью за то, что фактически не изведала первой. Сама не решу, что было тому виной, — обстоятельства, книжное воспитание или брачная неудача? Это не значит, что мне не приходилось ходить по самому краю обрыва. Я вспоминаю, как однажды мы встречали у нас Новый год. Народу в ту ночь собралось немного: Багров с Ольгой Павловной, ученица отца — серьезная немолодая девушка, всегда появлявшаяся одна, его ассистент со своей женой. Ждали Ганина, испросившего позволения привести с собой приятеля. («Я, как обычно, поставщик», — не преминул он сказать, получив согласие.) Они явились незадолго до боя курантов. Спутником Ганина был Бурский, — думаю, вы о нем наслышаны, — в нашей журналистике он не из последних.

Надо сказать, что эти двое были и схожи и несхожи. Оба знали юмору цену, но Ганин предпочитал усмехаться про себя, а Бурский, как вскоре обнаружилось, был фонтанирующий остроумец. Ганинские шутки были мрачноваты, они отвечали его скрытой мизантропии, а Бурский и впрямь был веселый малый. Кажется, и однолетки, но молодости в Бурском было больше, молодость была его стилем, между тем в Ганине чувствовалась ранняя зрелость. Бурский был человек блестящий, в Ганине угадывалась трудная подводная жизнь. Бурский с первых шагов завоевал репутацию репортера высшего класса, к Ганину успех пришел далеко не так быстро и не прибавил ему сияния. Однако при столь различных качествах оба были весьма привлекательны, хотя, безусловно, каждый по-своему. Пути обаяния неисповедимы.

— Ну что ж, проводим, — сказал отец, — прощай, старина!

— С богом, проказник! — напутствовал Бурский уходивший год.

— Еще один исчерпавший себя неудачник сходит со сцены, — добавил Ганин.

При этих словах Багров кивнул. Такие характеристики были в духе его умонастроения. Думаю, что эта вечная озабоченность была для Ольги Павловны знаком его избранничества. Во всяком случае, она была ей ближе отцовской усмешки. Бурский быстро подметил во Владимире Сергеиче эту черту и решил, по-видимому, что для человека преуспевающего она не может быть естественной. Должно быть, он счел, что это маска либо некоторая напыщенность (потом он признал, что ошибался). Во всяком случае, ему захотелось несколько заземлить Багрова, и, обратившись к нему по какому-то поводу, он назвал его Праксителем. Будь Багров самую малость площе, страдай он повышенным самоуважением, он бы, безусловно, обиделся. Однако Бурский ему понравился, он даже несколько оживился. На Бурского было трудно сердиться, ему было свойственно чувство меры, какая-то первородная легкость. Он не был склонен к выяснению отношений и, когда ему возражали, предпочитал уйти от спора. Но при этом нельзя было сказать, что он капитулировал, признав поражение. И здесь ощущалась все та же грация, дарованная ему богами. И ум у него был грациозный, не подберу другого слова, живой, с удовольствием переносящийся с предмета на предмет.

— Упаси вас бог решать проблемы, с ними надо жить, — повторял он часто.

Вообще он предпочитал видеть приятные стороны — способность, редкая в нашей жизни. Природа наградила его завидной внешностью, о чем он, разумеется, догадывался, это был обольститель, существо опасное. Правда, он не упускал случая подчеркнуть, что избегает обременять друзей и подруг трудно выполнимыми обязательствами. Это значило, что и себя он нагружать ими не намерен. Такая нескованность на первых порах выглядела весьма соблазнительной. В ней было нечто юное, студенческое, когда у каждого все впереди. Ясно, что многие клевали на эту приманку, а потом скорбно томились, уж очень большой это был чаровник, и терять его было невесело.

— Ну, держитесь, — сказал мне Ганин в ту памятную новогоднюю ночь. И сопроводил свои слова знакомой мрачноватой усмешкой. Он знал, что говорил. Я пала довольно скоро, вызвав многозначительные шутки отца. Но они не слишком меня задевали. Уж очень радостным было поначалу общение. Не самое подходящее слово, но в этом случае удивительно точное. Общаться с Бурским было даже приятнее, чем обнимать его. Умел он творить вокруг себя искристую, праздничную среду, пожалуй, несколько театральную. Жаль, что жизнь не состоит из одних карнавалов.

Но когда я стала к нему привязываться, я сразу заметила, что это не слишком веселит моего победителя. «Быть привязанным — значит быть на привязи», — обронил он однажды. Моя гордыня пришла мне на помощь, и я стала усердно ему подыгрывать — увеличивала паузы между встречами и следила, чтобы им всегда сопутствовал вполне определенный фон, беспечный, подчеркнуто легкомысленный, благородно небрежный.

Итак, боясь прорасти друг в друге, мы сознательно предпочли игру, а всякой игре приходит конец. Спустя положенный срок наваждение минуло, и мы остались добрыми приятелями. Обычно в этих расхожих словах, когда речь идет о бывших любовниках, таится нечто искусственное, даже фальшивое, но Бурский на то и был Бурским, что с ним такой поворот отношений был и возможен и органичен. Он продолжал к нам захаживать, даже чаще, чем раньше. Допускаю, что центром притяжения оставался Георгий Антонович, но, боясь показаться нескромной, скажу, что со мной ему было занятно, и он не хотел бы меня лишиться.

Вообще же он обладал отменным качеством — не предъявлял прав на женщину, которая когда-то ему принадлежала, и тем более не давал понять, что был с нею близок. Что ни говори, в Бурском была куча достоинств. И если отвлечься в конце концов от его убежденного холостячества, то во всех своих человеческих связях он был, как принято говорить, безукоризненно аккуратен, а товарищем был и вовсе надежным. Так или иначе, без всякой надсады, даже с некоторой веселостью я вспоминала о наших летучих праздниках. В сущности, древние киренаики правы: счастье зависит не от событий, а от верного к ним отношения. Нет, не возьмусь говорить о счастье, но что касается равновесия — это бесспорно и безусловно.

В период этого моего кружения Ганин появлялся не так уж часто. Я знала, что он много работает, а кроме того, его собственный, изрядно спутавшийся клубок, по слухам, стал сильно ему досаждать. Уже много лет ему приходилось состоять при одной властной особе, которая сильно на нем отплясывала, впрочем, не щадя и себя. Он никогда меня не расспрашивал о своем удачливом друге, избегал говорить и о себе. Но, по забавному совпадению, обе связи — и долгая и короткая, столь непохожие одна на другую, — завершились почти одновременно. Помню, однажды в этот период мы с ним отправились на концерт отца, помню наше общее состояние — пожалуй, близкое к эйфории. Рахманиновскую прелюдию, завершавшую вечер, мы слушали просто самозабвенно, а к финалу и вовсе парили над залом.

Первая кульминация была исполнена с такой отдачей, что казалось немыслимым, чтоб у отца остались силы для нового взлета, и наступивший длительный спад был словно задуман композитором, дабы помочь пианисту добраться до цели, но — это было похоже на чудо — новый вал — в репризе — был еще безудержней. Не дождавшись последней ноты, мы, не сговариваясь, громко выдохнули. При этом — совершенно синхронно. Шумок во время священнодействия! Меломаны в ужасе на нас воззрились и, ничего не понимая, узнали в святотатцах дочь концертанта и известного композитора. Могу представить, как они были обескуражены.

Но я отвлеклась. А между тем время заверчивало свои ритмы, часовой входил в суточный, они вместе — в циркадный, менялись сезоны, увядали годы. Мы старели, но, не желая в этом сознаться, внушали себе, что мы взрослеем. Мы прощались с молодостью, но предпочитали уверять себя, что не стоим на месте. У каждого из нас, в конце концов, были на то свои основания. Все что-то делали, производили, выпускали на общее обозрение. У меня появлялись статьи, даже книжицы, и однажды я и впрямь обнаружила, что, оказывается, создаю репутации, тем самым укрепляя свою. Мы вступили в ту самую пору жизни, когда вдруг она кажется устоявшейся и, что самое важное, объясненной. Все казалось и понятным и маркированным. Все имело свой смысл или бессмысленность, свое время и место, исток и итог. Возможность каких-либо извержений или значительных перемен представлялась вполне иллюзорной, и только достаточно чутким душам вдруг открывалось, что такое представление и является самой большой иллюзией. Но это грозное озарение было коротким и преходящим.

Я очень задержала ваше внимание своей особой, но не только потому, что говорить о себе доставляет людям острое удовольствие. Наш дом, наша семья и есть та сцена, на которой большей частью будет развертываться действие. Поэтому мне нужно было обрисовать обстановку, в которую должен был вписаться Денис и те люди, которых он с собою привел. Впрочем, не стоит и писать, поминутно хватая себя за руку, — страх перед собственной искренностью не лучше страха перед собственной мыслью, и та и другая могут завести далеко, но и тот и другой страх унизительны. Однако душевная открытость дается едва ли не трудней, чем поиск истины. Во втором случае мы порою отваживаемся на беспощадность, но в первом — бессознательно прихорашиваемся.

Даже если мы уверены, что наш дневник не прочтет ни один человек на свете, мы не рвемся предстать в неприкрашенном виде. Тем естественней заподозрить в этом меня, у которой будет пусть единственный читатель, зато такой, что стоит многих. И все же, с риском себя уронить, я представлю отношения с Денисом такими, какими они были. Дело не в моей особой правдивости, дело в потребности разобраться, была ли я в чем-либо виновата. Ибо сознание неясной вины посещает меня все чаще. И я надеюсь когда-нибудь услышать, что́ вы об этом думаете.

Вскоре после спектакля Борис Ганин привел к нам Мостова. В своей обычной манере — усмешливый тон не соответствовал мрачному взгляду — он сказал:

— Ну вот, гранильщица, этот самородок средних лет. Придайте сему алмазу блеск и обтешите его углы.

Как это ни забавно, эта фраза придала нашему общению определенный характер. И на длительный срок. Похоже было, что возникла негласная договоренность, шутливая только наполовину. Я направляю, а он следует моим руководящим советам. Неуклюжий провинциал и изощренная столичная штучка. Такие отношения чреваты опасностью — Пигмалион в юбке рисковал ничуть не меньше своей Галатеи, на этот раз явившейся в образе весьма плечистого молодца. Впрочем, сперва мы об этом не думали.

Вообще говоря, я всегда с опаской относилась к роли московской Минервы. Меня не прельщали привилегии дам, объявивших себя последней инстанцией. Ими вслух восторгаются, а втайне посмеиваются. Они создают общественное мнение в силу некоего свойственного им гипнотизма и странной уверенности, что у них есть это право. Не мне судить о своих магнетических свойствах, но подобной уверенности во мне не было вовсе. К тому же я знаю, что хотя таких женщин побаиваются, но, когда они малость выходят из моды и их мнение утрачивает силу вердикта, их свергают с особой радостью. Верноподданные берут реванш, будто расплачиваясь за годы унижения. «Пифочка», «Кассандра Георгиевна» — уже в самих этих прозвищах я ощущала скрытый протест, попытку отстоять независимость. Нет, меня совсем не манило повелевать нашей нервной элитой. И тем не менее я отчетливо чувствовала прелесть своего положения. Мне его навязывали. Люди томятся от авторитарности, но томятся и по ней — в этом все дело.

Разумеется, я рассказала отцу о посещении спектакля «Дороженька» в театре, названном «Родничком». Против моего ожидания отец с интересом отнесся к моим впечатлениям. Удовлетворенно тряхнув своей гривой, он сказал, что мой рассказ отвечает его наблюдениям. В чем-то они были близки догадке Ганина о родничке, из которого вылилась Волга. Даже экологическая тоска, отклик на зов гонимой природы — не только естественная реакция на статьи ученых. Дело сложней. Разумеется, тут слышна тревога. Человек, снедаемый дурным предчувствием, как известно, спешит на встречу с пенатами, которая может быть последней. Но это всего одна сторона, она не исчерпывает явления.

Я спросила отца, что он имеет в виду, но он не ответил, заметив только, что рад свести с Мостовым знакомство. Впечатление, которое сложилось от Дениса, было, пожалуй, благоприятным, хотя между ними было мало общего.

Благодушный, владеющий собой отец, незримо охраняемый своим именем, своим старым московским жильем, всей устойчивостью, которой дышал его быт, — роялем, шкафами с книгами, креслами, — и почти всегда возбужденный, словно озирающийся Денис, с тем обостренным самолюбием, которое неизбежно в людях, пробивавшихся долго, не избалованных удачей, еще до конца не поверивших ей, — пришло нечто зыбкое и непрочное, одно лишь неловкое движение — и отнимут.

— Непосредственное существо, — сказал отец, — и, видимо, одаренное. Похоже, ему нелегко пришлось.

Узнать у Дениса о его «дороженьке» было весьма и весьма непросто. Иной раз, когда на него нисходило элегическое состояние духа, он мог рассказать о себе щедрей, но чаще он отделывался куцей фразой, пожалуй подчеркнуто косноязычной. Это означало, что расспрашивать дальше — по меньшей мере бесполезное дело. Все, что мне удалось узнать, я, можно сказать, собрала по крупицам. Он родился в Мценске, зеленом городе, удостоенном невысокого ранга районного центра. Отец был мелиоратор, но на Орловщине он находил скромное применение своей профессии. Он и приехал сюда вслед за женою — мать Дениса была медицинской сестрой. «Высочайшей квалификации», — добавлял он всегда.

Отец то и дело бывал в разъездах, и в соседней Брянщине, и подальше. Человек суровый, немногословный, внушавший уважение. «Это немалое везение, когда уважаешь мужчину в доме, — сказал мне однажды Денис задумчиво, — и не очень уж частое, смею уверить».

У его товарищей сплошь и рядом дело складывалось труднее. Послевоенная безотцовщина, случайные спутники матерей, не добиравшиеся даже до положения отчима; да и те из сверстников, кто имели отцов, иной раз ощеривались недобро или вели себя пренебрежительно. Люди, вернувшиеся с фронтов, заставшие дома разор, бедность, вместо юных жен пожилых женщин, не очень-то склонны были миндальничать. Те, кто характером был пожиже, пили, последовательно проходя все стадии — веселое ухарство, потом, напротив, какое-то мрачное самозабвение и, наконец, потеря лица, всегдашняя зависимость и униженность. Бывали и жестокие пьяницы, — эти не слабели душой, наоборот, затвердевали, становясь недоступными ни милосердию, ни способности рассуждать. Они, как мины замедленного действия, оставшиеся после войны, постоянно таили в себе угрозу, и дети должны были существовать, что называется, в боевой готовности.

Алексей Денисович был другим — работником с головы до ног, он и на войне был работником, побывал в саперах, наводил понтоны. Иногда он брал Дениса с собой, и мальчик своими глазами увидел, что такое разрыхление, вспашка, прокладка траншей, изнурительный труд на болотах. («Пройти полтысячи километров закрытого дренажа — не шутка», — сказал он однажды с угрюмой гордостью.)

Он прожил в Мценске немногим больше девяти лет, но детская память — цепкая память, многое, что нам приходится видеть в зрелые годы, блекнет, уходит, самые экзотические картины не удерживаются в сознании, мы снова тасуем фотографии, пытаемся восстановить урбанистические пейзажи, изящные пряничные ландшафты, морские дали, чужие берега. Можно вспомнить, можно с тщеславным чувством сказать себе: я побывал и тут, можно вслух повторить имена, нельзя — оживить. Мертвое дело.

И только твои детские улицы устоят. Они выдержат и атаки, когда драматические события и яростные повороты судьбы делают все, чтоб стереть их из сердца, выдержат и осаду времени, которое словно берет на измор чередованием схожих дней. Нет, эти маленькие твердыни всегда с тобою, они твои первые и последние рубежи. Так и остались с Денисом ложбинки, пригорки, бугорчатые холмы, палисадники и сады, дома, домики и домишки, белые, салатные, розовые, Зуша, текущая в Оку, Висельная гора, которую местные жители звали Висельской, с нее можно было увидеть весь Мценск.

Все было исхожено и изучено — и Амбарная, и Кузнечная, и Цыганская, и Ефремовская, на которой он жил. Все эти улицы вливались как струйка в Амбарную площадь с ее торговыми рядами.

В воскресные дни здесь было людно: разноголосый, немолчный ор стоял с рассвета до заката, даром что выбор был небогат. С одного конца приезжали из Воли, даже из Болотова, с другого — из Лехановки, из Зарощи.

Площадь делила улицу Ленина, которая упиралась в Зушу, а за Зушей был неприятельский лагерь, лихая Стрелецкая слобода. Над нею высилась церковь Петра и Павла, а неподалеку, всегда загадочная, гремела железная дорога, неслись таинственные поезда и, как живой, подрагивал мост, пересекавший путь на Орел.

Мценская жизнь кончилась внезапно, — в осенний день погиб отец. Погиб до жути нелепо, бессмысленно. Выть хотелось от несправедливости. Пройти войну почти без царапины и угодить под случайную пулю свалившегося невесть откуда охотника. Мать сразу же почернела, ссохлась, то женское, чего в ней не выжгло даже военное лихолетье, вдруг словно покинуло ее, отлетело. Денису явился другой человек, отчасти даже малознакомый, — куда ушла привычная мягкость? Эту заледеневшую душу не отогрело и материнство, скорее оно ей стало в тягость, и мальчик будто переместился на задворки ее существования. Все, чем можно было бы жить, все способности к сопротивлению сжирала обида на злодейку-судьбу. То было поистине неутолимое чувство. И вначале все оно было обращено на незадачливого стрелка. Мать преследовала его исступленно, все приговоры казались ей мягкими, — окончательно забросив Дениса, она ездила в область, потом в Москву, требуя самой лютой кары. Таяли и силы и средства, таяла и она сама. Старые стены ее давили; собрав остатки былой энергии, она перебралась в Орел, где жила двоюродная сестра. Эта не слишком ей близкая женщина, с которой и встречи-то были редки, вдруг обнаружила все то, что оставило мать, — готовность к участию и готовность принять жизнь, как бы она ни повернулась.

Маленький одноэтажный дом на Пушкинской сразу стал Денису родным. Родственность с жильем возникает мгновенно или же не является вовсе. Тихо поскрипывали всегда начищенные половицы, в комнатах было тепло зимой и прохладно летом, вообще-то в них было темновато, но, когда по утрам Денис просыпался, а на улице либо бело от снега, либо солнечный свет золотит клен, почти заглядывающий в окно, ему казалось, что мир сияет. И вспоминалось, как в мценскую пору мать возвращалась с отцом из походов, в которые они оба ходили в редкие свободные дни. Она всегда приносила с собой множество полевых цветов, терпко пахнувших медом и свежестью. В кувшинах светились желтые степные мальвы, и от них в комнате было солнечней. И сама мать дышала сильным свежим запахом разнотравья, и зрачки ее казались Денису такими же желтыми, как мальвы.

Денис полюбил Орел, он кожей почуял притягательность этого города задолго до того, как ему ее объяснила литература. К тому же здесь было столько новых, неизведанных территорий, которые предстояло открыть. Стоило выбежать из дому, вскочить на трамвай и, оставив за своею спиной одну за другой Курские улицы, перевалить через Красный мост и как бы взобраться с пологого берега на крутой берег Оки, как сразу же появлялось чувство, будто он пересек невидимую границу.

Между прочим, еще не так давно, по рассказам тетки, почти до войны такое чувство было понятным — деление было весьма ощутимым. Жизнепорядок не столь устойчив, как человеческая природа, но и его не просто сдвинуть. То, что сформовано чуть не веками, стремится оставить хотя бы пеньки в память о снесенной дубраве.

Жизнь кланами, гильдиями, цехами, жизнь слобод была крепко укорененной. И в Орле была своя Стрелецкая, была Веселая Слобода, была Песковская и Подкупецкая, была Монастырка и, наконец, Дворянское гнездо — сочетание слов, вызывающее после волшебных взмахов тургеневского пера особый трепет. Все эти названия и прозвища держались долго, обнаружив большую устойчивость, неуступчиво поддаваясь переименованиям. Понадобилось нескольким поколениям благополучно или трагически закончить свой путь и навек улечься рядом с предками на Троицком кладбище, на Афанасьевском, на Крестительском, чтобы старые меты несколько стерлись и слободская автономность перестала таить в себе угрозу для беспечного чужака. Но образ города был сбережен, и, когда я много лет спустя побывала в нем, я убедилась, что наши ощущения сходны. И к Московской и к Комсомольской, имевшим по-своему парадный вид, жались старые улицы, густо заставленные зелеными, желтыми, коричневыми домами, основательно вросшими в землю, словно подожженными буйным румянцем садов.

Я стояла на подвесном мостике, переброшенном через Орлик напротив базара. Я знала, что прежде его не было, был деревянный, напротив банка, а весь бугор — в вишневом цвете. И я сразу вспомнила рассказ Дениса о девушке, собиравшей вишню, с руками, красными от вишневого сока. Любопытно, какою она была? Вдруг она мне сегодня встретилась на Октябрьской или в сквере Танкистов?

Орлик был тих, ясен, мне с трудом верилось, что здесь половодья так часты, что всего несколько лет назад Ока, приняв в себя его мирную волну, вдруг вышла из своих берегов и, затопив улицы, отрезала их, даже еду приходилось подвозить на лодках.

В Денисе рано обнаружилась его музыкальность, но не без понуканий тетки он стал ходить в школу имени Калинникова. Его способности были странными, один раздосадованный преподаватель назвал их даже дикарскими. Дело, очевидно, было в его врожденной ненависти к каким-либо правилам. Гармонии он терпеть не мог, зато любил воспроизводить звуки, даже шумы. Он имитировал гудки, шум поезда, стук падающего железа, даже всхлипы капели. В одну из немногих умиротворенных минут мать вспомнила, как в двухлетнем возрасте он мог заплакать и от звонка и от звона рюмок, она смутно догадывалась, что дело тут совсем не в испуге.

Денис сравнительно быстро осваивал тот или иной инструмент, трубил, подсвистывал, стучал по клавишам, умел заставить запеть струну, но приохотить его к занятиям не было никакой возможности. Единственное, что делал он с удовольствием, — пел в хоре. Он сохранил к нему пристрастие с той поры и впоследствии заставлял петь своих артистов. («Ничто так не ставит голоса, как хоровое пение», — говорил он часто.) Но вместе с тем оно рождало у него странное, до жути сладкое ощущение — некоего отказа от собственной личности. Моментами кажется, что от тебя отлетает твое «я» и ты переходишь в иное качество. Дениса это ощущение и притягивало и отталкивало, возможно, уже тогда он чувствовал, что его «дороженька» — совсем другая. Так или иначе, мечта тетки сделать из мальчика музыканта быстро явила свою беспочвенность. Тетка терзалась, переживала, матери было все равно.

Зато его отношения с природой были острей и многозначительней, чем у ровесников. То резкое чувство, которое приходит на закате жизни, сопутствуя близящемуся прощанию, та зоркость, которую придает неизбежное скорое расставание, пришли к Денису на удивление рано. Он понимал язык времен года, — и пробуждение земли, тот ликующий ее час, который зовут «весной света», голоса вернувшихся соек, жаворонков и зябликов и долгие июльские дни с их прочным оранжевым блистаньем, с прозрачным пологом над головой, с плывущими медленно облаками, похожими на снопы в поле, и милые знаки бабьего лета — погожий листопад, песнь скворца, пожелтевшие иглы лиственниц — самая грибная пора. А там и осень, кулики и грачи собираются в дальний полет за летом, на стерне хозяйничает воронье, только ели да сосны в хвое, осины голы, липки беззащитны, над желтой горчицей и красной гречихой гуляет ветер — зима уж близко.

Достаток семьи был скромней скромного. Денис, вообще говоря, и мечтать бы не мог провести длинное лето в деревне, — пионерские лагеря не в счет, там он жил свою смену среди себе подобных по привычному распорядку, — но у тетки его была свойственница, десятая вода на киселе, они и сами понять не могли, кем все-таки приходились друг другу. Звали ее Анной Михайловной, жила она в махонькой деревушке из нескольких дворов на крутом пригорке, почти отвесно стоявшем над Цоном, который, делая здесь петлю, приближался к поджидавшей Оке.

Это была разбитная женщина, она сама о себе говорила: где упану, там встану. Так оно и было. Муж ее пропал на войне, скорее всего погиб в окружении, с тех пор она жила одиноко и охотно привечала Дениса. То были его счастливые дни. Хорошо было, проснувшись на зорьке, смотреть на серебряное колечко реки, на пойменный лужок с ивняком, на дальние березовые рощицы, — чем ближе к осенней поре, тем больше напоминали они ему золотые веера-опахала. И хоть Михайловна охлаждала его: здесь жить — только любоваться, а работать — нужен вертолет, — что было истинной правдой, пригорок был на отшибе, — все равно душа Дениса томительно дрожала, когда он озирал эти словно подаренные ему места.

Как вдруг забывался он в эти минуты! Удивительная способность. Он и сам не мог ее объяснить, она, во всяком случае, была не по возрасту. Еще было рано накопить запас не только дум, но и чувств. Смерть отца хоть потрясла его, но известно, что детское горе отходчиво. Однако же эти погружения случались частенько. Однажды Михайловна, застав его в такой миг отрешенности, спросила, не заснул ли он. Денис смутился, точно его уличили в нехорошем поступке. Желая ободрить его, она сказала:

— А ты не тушуйся. Нет богаче земли, слаще сна, дороже жизни.

Эти слова он крепко запомнил. Вообще слушать ее было для него удовольствием. Рассказывая о ней, он над собой посмеивался:

— Да, как это ни банально звучит, а и у меня была Арина Родионовна. Жалко, что я не стал писателем. Я ведь сразу почувствовал, что говорит она вкусно.

Михайловна к нему привязалась. Это было совершенно естественно. Жила она одиноко, как, впрочем, и все остальные. Малолюдство по-своему их обстругало, гостевание не было в заводе — не принято было мозолить глаза. Чаще других захаживали колченогий Кузнецов и кругленькая крохотная соседка, тезка Михайловны, она была значительно старше, но все ее звали попросту Аннушкой. Михайловна объяснила это Денису тем, что Аннушка так и осталась в девушках. Сама Аннушка относилась к этой немаловажной подробности своей биографии вроде бы и легко и шутейно, даже посмеивалась над собой, однако же Михайловну считала удачницей за то, что та хоть и недолго, а побыла в бабах. Михайловна для вида отмахивалась:

— Эка радость — муж… одно названье что муж, только приладились друг к дружке, тут он и запропал, как не было.

— Не сам по себе, — назидательно говорил Кузнецов, — общее бедствие.

— А хоть и не сам, мне-то не легче, ведь только поняла, что к чему, — ворчала Михайловна.

Аннушка, не соглашаясь, качала головой и вздыхала с улыбкой:

— Все равно, милая, тебе счастье выпало…

— Чего ж ты от своего счастья-то отвернулась? — спрашивала Михайловна.

Это была известная история, но Аннушка любила о ней вспоминать. По слухам, к ней сватался один пришлый паренек, но она отказала ему, слишком показался велик.

— А я ему сказала: какой у нас с тобой замуж будет, какая семья? Я маненькая, а ты — вон какие стропила, что ж тебе весь век едва складываться?

Говоря это, Аннушка счастливо смеялась, а глаза ее светились.

— Ну и ошибку ты дала, — говорил Кузнецов. — Длинного мужика издаля видать.

— Уж что говорить-то, — усмехалась Михайловна. — Сразу видно, кто казак, а кто — с койки бряк.

Эти слова Кузнецов обыкновенно принимал на свой счет и обижался:

— Что ж ты причитала, когда замуж шла? Стал-быть, и тебе нечем хвалиться-то?

Тут Михайловна переставала прибедняться.

— Так ведь тогда самый причет и есть. В девках один раз бываешь, как по девичеству не причитать?

От Михайловны Денис впервые услышал причеты. Видимо, то была натура артистическая; причитая, она словно будила в себе давно схороненное, и Денис уже не мог разобрать, когда она плачет по причету, когда по правде.

Много людей проходят мимо нас, со многими скрещивает судьба, но не всем дано в нас остаться. А женщина, жившая на пригорке над Цоном, осталась, да еще и каждое ее словечко запомнилось, и, как вы увидите, еще не раз она возникала в жизни Дениса. Однако не всегда срабатывают прямые связи, в искусстве тем более, к самому себе редко избираешь кратчайший маршрут. Поэтому, должно быть, и запоминаются те счастливчики, которые без видимых усилий, естественно себя обретали. Денис к их числу не принадлежал. Все, что я о нем сейчас написала, — недолгое общение с отцом, оба города, в которых прошло его детство, дарованное ему чувство природы, привычка к труду, помощь Михайловне, когда он почасту живал у нее, его слух, все вбиравший, и острое зрение, — казалось бы, все вело к «Родничку». Все это так, и все не так, ибо сначала вторглись книги, которые он яростно пожирал, причем книги эти, как правило, не имели касательства к миру, который его обступал. Они, сменяя одна другую, точно стремились увести подальше от всего, что он успел испытать и узнать, и чем это больше удавалось, тем они становились нужней. А в последних классах пришел театр, и все перестало существовать. И снова чем живописней наряды, чем непривычнее имена, чем звонче слова, тем ближе к сердцу. Очень часто мы склонны переоценивать обаяние достоверности. В нашу с вами пору ее цена дорожает, но на возрастных полюсах, когда притягательней путешествия (в юности — вдаль, в старости — вглубь), много важнее воображение. Возможно, тому, кто начинает, и тому, кто заканчивает, с разных сторон открывается предпочтительность игры.

Разумеется, Денису очень скоро захотелось испытать свои силы. Начались посещения кружков, первые радости репетиций, начались увлечения и романы, неизбежные в этой атмосфере. Все эти девушки и юноши, объединенные как чарами сцены, так и желанием иллюминировать жизнь, все они быстро влюблялись друг в друга, тяготились надоевшим ученьем и мечтали о браках, суливших исполнение желаний. Только самые честолюбивые обычно придерживают себя, ибо смотрят дальше и метят выше.

И Денис ждал окончания школы с нетерпением. В последнем классе даже те, кто не уверен в будущем, торопят время, — десять лет за партой хоть кого утомят. Ностальгическое умиление, романтизация школьных будней — все это явится много позже, когда от бесчисленных передряг и тем более от истинных драм ищешь подобия утешений в разных традиционных сборах и прочих чувствительных встречах с прошлым.

Здесь следует остановиться на миг и сказать о том, как Денис учился; вас, наверное, это интересует. В биографиях известных людей существуют обычно два варианта. Либо столь блестящи были способности, что науки давались сами собой, либо искра божья мерцала так страстно, так целенаправленно и сосредоточенно, что ни на миг не могла отклониться и осветить что-нибудь, кроме призвания. Уделом будущего героя были единицы и двойки, отчаянье педагогов и горе родителей.

Денис, пожалуй, не подходил под эту схему, хоть она и естественна. У него не было особых проблем, он знал, что рассчитывать ему не на кого, надо было сдавать экзамены и переходить из класса в класс. Не было и больших дарований, разве только хорошая память. Он был бы середняком, если б не тяга к лидерству.

Механизм этой странной способности до сих пор не исследован до конца. Мой нейрохирург внушал мне даже, что она сама по себе — отклонение. Очевидно, он видел его и в себе, толкуя его с лестной для себя стороны. Как бы то ни было, ясно одно: если лидер не подсадная утка, не паяц на веревочке в хитрых руках тех, кто предпочитает остаться в тени, то есть если он  н е  с д е л а н, а сам себя сделал, в нем, безусловно, должна присутствовать такая яростная убежденность в своем праве вести за собой других, что она этих других заражает. Ей сначала пытаются противостоять — иронией, отказом, протестом, иногда и прямым сопротивлением, — бесполезно, в конце концов большинство, причем чаще всего большинство абсолютное, позволяет себя убедить.

Неудивительно, что человек, вокруг которого группировались, чьей дружбы искали, кто неизменно был центром притяжения компании, кружка или застолья, — неудивительно, что он нравился девушкам и, хотя подсознательно он опасался сделать выбор, появилась та, которая оттеснила товарок.

Денис не любил о ней вспоминать. И не потому, что девушка провинилась. Виноватых не было, была молодость, жар плоти, отличная погода. Эти сами по себе превосходные вещи создали не одну семью, обреченную изначально. Денису и его избраннице было относительно легче — их союз не успел получить, так сказать, юридического оформления. Саднило иное. Та же обида, которая долго жгла и меня. Первая любовь обошла. Не состоялась. А по сути — ее и не было. Не повезло.

Вообще в наших с ним биографиях, при всей их, казалось, несопоставимости, было не так уже мало общего, — оба мы начинали с музыки, оба от нее отказались и оба жить без нее не могли, оба не сразу определились, оба так или иначе исполняли роли этаких маленьких светил, вокруг которых происходило вращение крохотных солнечных систем.

И в биографиях наших душ обнаружилось тоже немало сходного, — наши раны долго не рубцевались. Дело было, по-видимому, в том, что и я, и он не умели вовремя обуздать разгулявшееся воображение и, как следствие, плохо переносили действительность. Слишком медленно переставали ныть всяческие шрамы и шрамики.

Девушка, и ее можно было понять, не хотела отказываться от Дениса, а он и жалел ее, и желал ее, и был по-своему к ней привязан, но каждый новый день обнаруживал роковое отсутствие сердечной дрожи. Ни кратковременная разлука, ни встреча, ни ожидание встречи — ничто не рождало того трепета, того сочетания восторга и боли, без которого не имеют цены самые яростные объятия.

Денис призывал на помощь память, всегда имевшую над ним власть, снова и снова он воскрешал день впервые испытанного волнения, — сад точно в пунцовой пене, она, смеясь, собирает вишню, руки в царапинах, капельки крови смешиваются с вишневым соком, и все, как в румянах, в красных пятнах — щеки, губы, локти, ладошки. Но память шла неохотно на выручку, искусственно возрождаемый образ, который когда-то так обжег, не оказывал былого воздействия. Отзвук был непрочным, недолгим, душа оставалась нерастревоженной, и после утоления жажды Денисом владело одно желание — оказаться подальше от места свиданья.

Все это кончилось бурно и грозно. Девушка дважды покушалась — и на себя, и на Дениса, — оба раза, по счастью, неудачно. Было много обиды и мало решимости. Это событие всполошило город, а самодеятельный кружок, который свел участников драмы, прекратил свое существование. Так Денис впервые познал на себе, что искусство стоит на огнедышащей почве, что если оно и род игры, то игры опасной, порой жестокой, и очень легко переходит грань, отделяющую от жизни.

Впрочем, урок не пошел впрок. Как вы понимаете, меньше всего мне хотелось бы бросить тень на Дениса и уронить его в ваших глазах. Но вам надо знать, каким он был, а без женщин он не умел обходиться. Все становилось тусклым и пресным и, как он признавался, лишалось смысла. Видимо, он уверил себя, что его готовность к работе находится в самой прямой зависимости от готовности потерять голову. А может быть, так и было в действительности. Столько лет занимаясь постижением так называемого процесса творчества, я не могу сказать, что поняла условия его возникновения. Я знала взыскательных мастеров, которым лишь замкнутость, отрешенность, этакая добровольная схима помогали исполнить задуманное. И знала не менее незаурядных, нуждавшихся в пороховом воздухе. Знала таивших в себе свой замысел и знала выплескивавших его наружу. Иной раз я приходила в растерянность, но, право же, созидательный импульс приводился в действие разрушительной силой, точно в людей вселялись демоны.

Приблизительно в то же время, когда совершались эти события, мать Дениса скончалась. Это был тот случай, о котором им не приходилось читать, но всегда с сомнением, что человек умер, ибо жить было нечем. Мне казалось, что это все же слова, что убить нас могут только болезни. Теперь я знаю — это не так. Беспощадное самосожжение, когда каждый день предъявляешь счет за обиды и беды, до добра не доводит. А в споре с судьбой на что рассчитывать? Судьба и любимчиков не щадит. Единственно, в чем она улыбнулась несчастной непримиримой женщине, — конец был относительно легким. Не удалась жизнь, но удалась смерть. Как вы поняли, связи Дениса с матерью не были прочными и глубокими. Тетка была ему много ближе. Винить за это его нельзя. Есть люди, тягостные для окружающих, покойница принадлежала к ним. Но события, связанные с любовной историей, и кончина матери, и утомительное внимание к его делам и горестям, все вместе взятое, подвело черту под этой второй главой биографии. Точно так же, как мценский, орловский период завершался трагедией, и какой-то срок Денис испытывал подлинную растерянность. Призыв в армию был для него в известном смысле решением проблем. В который раз убеждаешься в том, что отсутствие выбора бывает и благом. Иногда и для очень активных натур.

Служба далась ему не легко, но легче, чем многим. Прежде всего он не был изнежен сахарным детством, а главное, сжавшаяся было пружина теперь, под воздействием новой среды, защитно выпрямилась, вернувшись на привычное место. Институт ветеранства — из самых устойчивых; отслуживающие второй год любят свой нрав показать и напомнить, что салажонку до них далеко. Серьезная проверка характера! И Денис ее выдержал. Очень скоро самые непонятливые смекнули, что этого парня лучше не трогать. Кое-что понял и Денис. И в частности, что человек в стремлении себя утвердить подчас обнаруживает такие свойства, о которых и помыслить непросто. Много всякого в нем намешано, о чем не прочтешь в известных книгах.

Их часть стояла в северном городе, в заветные часы увольнительных Денис знакомился с его жителями. Много в них было своеобычного, непохожего на земляков, быт был устойчивей, ритмы замедленней, во всем строе жизни что-то эпическое.

Само собой, увлечение театром в разлуке с ним стало еще резче. Способности молодого солдата не остались скрытыми, и Денис очень скоро стал популярен, — он и пел, и стихи читал, и занятия музыкой тоже, естественно, пригодились, однажды он заменил певице аккомпаниатора, опоздавшего из-за какой-то нелепицы. А потом он попал и на подмостки местного театра. Ставилась пьеса об одном весьма героическом событии, связанном с историей города. Спектакль потребовал от труппы включения всех наличных сил и скрытых резервов, а они были, естественно, ограниченны. Кроме того, размах сюжета предусматривал массовые сцены, в которых наряду с цивильными гражданами действовали и вооруженные. Не то театр шефствовал над воинской частью, не то воинская часть над театром, так или иначе командование выделило солдат, как-то зарекомендовавших себя в самодеятельности, на помощь искусству. Разумеется, среди них был Денис.

Спектакль не имел большого успеха. Он был из тех мероприятий, которые отвечали больше нуждам создателей, нежели потребности зрителей. Не то чтобы был обречен сам замысел, но, исполненный прямолинейно и скучно, без выдумки, без огня, без изящества, он, конечно, не мог высечь искры в зале. Городские острословы клялись, что артистов на сцене больше, чем публики. «Но зато нас смотрят отборные люди», — отшучивались сами актеры.

Для Дениса, однако, этот спектакль сыграл важную роль. Его в театре узнали, его заметили, его выделили. К концу службы он стал в нем своим человеком, а после демобилизации остался в городе. Исполнял он в театре все обязанности, был рабочим сцены, был бутафором, непременным участником массовых сцен, но хватило ему и ума и воли поступить в театральное училище. Не бог весть какое заведение, но Денису, загруженному работой, не имевшему ни кола ни двора, к тому же стабильно недоедавшему, было непросто пройти его курс. И все-таки славный день настал — он получил тяжело доставшийся документ, посвящавший его в актеры.

Теперь предстояло подумать, что делать. Денис понимал, что остаться в городе было не очень-то перспективно. К нему относились в общем неплохо, но совсем не так, как ему хотелось. Трудно было рассчитывать на то, что в нем вдруг увидят не Денисика, не вчерашнего бойкого солдатика, не мальчика на подхвате, не статиста, не человека при театре, ставшего будничным и привычным, как ворчун кассир, выпивоха пожарник или болтушка билетерша. Для домашних нет великих людей, опасно, когда к тебе привыкают, — не заметят ни сути, ни перемен.

Возможно, что некто проницательный мог бы что-то и разглядеть в полуголодном и плохо одетом, примелькавшемся молодом человеке. И годы, по внешности незавидные, которые он провел в этих стенах, открылись бы в истинном их значении. Возможно, что этот наблюдатель обнаружил бы недюжинную устремленность и умение не дать себе потачки, не расслабиться, не махнуть рукой, не поплыть по течению, что соблазнительно. Всенепременно он бы отметил и похожую на епитимью, непонятную отдаленность от женщин, которая и сама по себе нелегка, а для натуры нервной и страстной — поистине тяжкое испытание. А ведь это был вполне сознательный, наложенный на себя запрет. Дело было даже не в том, что орловский опыт устрашил Дениса. Он отдавал себе отчет, что с его способностью прыгать в омут можно легко поставить крест на всех своих распрекрасных замыслах. Поначалу подобное целомудрие давалось тяжко, он признавался, что сильно издергался и намучился, а потом попривык и даже сделал не слишком лестное для нас открытие, что без женщин можно и обойтись.

Но среди тех, кто знал Дениса, столь зоркого наблюдателя не было. Люди поглощены преимущественно постижением собственной особы, которая крайне их занимает, актеры тем более испытывают весьма обостренный к себе интерес. Денис недурно их изучил в годы, которые он назвал «эпохой первого скитальчества». Ибо еще одна глава кончилась и новая глава началась. Денис простился с северным городом, в котором провел почти шесть лет, едва ли не самых трудных и важных.

Впрочем, последовавшие за ними годы тоже не были выстланы бархатом. Он помотался по стране, вдоволь хлебнув горького и кислого. Жизнь маленького актера может показаться почти нестерпимой, если не видеть в ней своих радостей. Но, как и все максималисты, Денис их почти не замечал. Мелькали общежития, неуютные комнаты, бивачный быт, непрочные семьи, уж на них-то он нагляделся. Ему, одинокому и молодому, порой доставалась женская ласка. Одни желали разнообразия, другие — партнерства, третьи — опоры, его плечи выглядели надежно. Он не искал душевной близости, больше того, он ее не хотел. Было опасно найти нечто родственное, привязаться, может быть, полюбить, — это значило сдаться, сложить оружие. Денис предпочитал неустройство даже легкой удовлетворенности. Испытать ее значило для него сделать шаг по пути капитуляции. Стоило ли приходить в искусство, чтоб участвовать в этом калейдоскопе? Восемь грошовых пьесок в сезон, еле выдерживающих два десятка спектаклей, режиссеры, давно ничего не желающие, на их лицах начертано крупными буквами: «Мы-то знаем, что пульса нет», старые комики с любимой присказкой: «Играть надо, голубчик, играть», социальные герои, резонеры, характерные, лирические пичужки с их деланным трепетом, сорокалетние героини, прошедшие бенгальский огонь и мутную воду, рыхлые пожилые дамы с прокуренными голосами. С малозаметными вариациями везде один и тот же набор.

Неудивительно, что Денис нигде не задерживался надолго. И все неотвязней была тревога. Однажды, трясясь на плацкартной койке в сырую бесприютную ночь, глядя на черные влажные стекла, он вспомнил все эти города, в которых ему пришлось побывать, — и новые, еще не обжитые, точно стоящие на юру, и старые, с их старыми улицами, — работу, не давшую ему счастья, ночные застолья после премьер, бессмысленные, бесплодные толки, как электричеством заряженные претензиями, комплексами, амбициями («На рогоже стоим, с ковра кричим», — когда-то говорила Михайловна). И вот ему уже тридцать, нет, больше, а чего он достиг и что постиг? Ничегошеньки, ровным счетом. Целый сезон он был кукловодом, и может статься, что он тогда и стал подумывать о режиссуре. Денис мне как-то шутя сказал, что он из тех, кто к мысли идет от образа. В таком случае послушные его пальцам фигурки должны были подсказать ему многое. А кроме того, он подсознательно давно хотел расстаться с актерством. Бывают нелепые парадоксы, здесь перед нами один из них. Денис безусловно любил театр, но не жаловал тех, на ком он стоит. Может быть, он любил идею театра, а не сам театр? Не думаю, он бы тогда не создал свой «Родничок», и все же, мне кажется, в этой догадке есть резон. Он корил себя за свою антипатию, но сколько раз и с какой издевкой он говорил об этом быте, густо замешенном на истерике, о женщинах, утративших женственность от своей мужской хватки, от борьбы за роли, от косметики, въевшейся в кожу и душу, говорил о мужчинах, уставших от пьянок, от халтур, обабившихся от грима, от бесконечных переодеваний, примерок, казенного белья. Бывало, я на него сердилась, говорила, что надо любить людей, воплощающих твои замыслы; он чувствовал мою правоту, сам себе не нравился и страдал от этого. Насколько я узнала Дениса, он мог выдержать конфликт с целым светом, но от малейшего недовольства собой просто терял под ногами почву. Можно только вообразить, как тягостны были его лучшие годы, которые как бы и предназначены для ошибок и неверных шагов. Но то, что все принимают как должное, для него было сущей пыткой.

Город, сыгравший такую роль в его судьбе, был старым сибирским городом, но по стечению обстоятельств труппа была молодой по составу и малочисленной до трогательности. Трудно было развести и две пьесы, меж тем работа в одном лишь стационаре, без малых гастролей, без выездных спектаклей, могла поставить на грань финансовой бездны. Все же, по молодости, не падали духом. Автобус был старенький, поездки часто кончались плачевно, но карусель как-то кружилась.

Однажды выехали засветло сыграть в колхозном клубе комедию. Добрались к десяти часам, зрители ждали, не расходились, беды не было, все получилось складно, — только к половине одиннадцатого должны были с фермы прийти доярки. Решено было их дождаться. Играли в охотку, кончили ночью. В широкой комнате за сценой, в которой гримировались все вместе, мужчины и женщины, было затеяно ночное обильное чаепитие. Денис потихоньку вышел из здания, сел на ступеньку, прислонился к стене, не то задремал, не то задумался.

Мысли были так смутны и дробны, так текучи, что он никак не мог их собрать, а состояние полусна точно вбирало в себя часы, он и опомниться не успел, а небо уж начало бледнеть, сначала лишь робкая полоска, потом обретающий силу свет.

Рядом остановилась женщина. Она смотрела на него внимательно и, как показалось Денису, насмешливо. В рассветном сумраке он различил темное немолодое лицо цвета ореха.

— Замечтались? — женщина улыбалась. Он виновато кивнул.

Она присела рядом, помолчав, сказала:

— Это хорошо, что вы нас дождались, мы уж коровенок своих в дым исчихвостили, вечно, мол, из-за вас никуда…

Денис не стал рассказывать про застрявший автобус.

— Вам понравилось? — спросил он.

— Представление ваше? Ничего. Сказка как сказка.

— Какая ж это сказка? — удивился Денис.

— А разве нет? — она пожала плечами. — Что ж тогда сказка?

— То есть как?.. — Денис не сразу нашелся. — Ну, Иванушка-дурачок…

— Какая же это сказка? — возразила женщина.

— А разве нет? — повторил он ее вопрос.

— Для детишек, допустим, а для нас с вами — нет, — сказала женщина. — Я сама Иванушка-дурачок.

— Уж будто? — рассмеялся Денис.

— Ну, Нюрочка-дурочка, это без разницы. А ты, я вижу, еще молодой. Не придуришься — не проживешь.

Денис отрицательно помотал головой.

— Я уж не молодой, — сказал он. — Но это не для меня… придуряться.

— Дай тебе бог, — кивнула женщина. — Люди, конечно, не на одну масть. Коровы и те разные. Вон у меня Тамарка-ведерница погулялась, так у нее от причина вымя с лукошко. А у другой вымечко и не вспухнет. Но только и тебя обломают.

— Мороз по коже… — Денис покачал головой.

— А ты не бойся, — усмехнулась она. — Мало ли баба языком треплет. Коли ты мужик, не отбрехивайся. Делай свое.

— Вот теперь веселей.

— Так мы все веселые. Бывает, туда-сюда с песняками ходим.

Было почти светло, и Денис уже различал улицу, пересекавшую полянку, на которой стоял клуб, пятистенки за плетнями, за крайним выглядывал колодец, а дальше начиналось поле в высоких зеленых стебельках.

— Это пырей? — спросил Денис.

— Пырей, а то что ж, — кивнула женщина. — Тот, что пониже, — визил. У нас всюду пырей, визил, вострецы. — И с досадой добавила: — Надо идти.

— Посидите еще, — попросил Денис.

— Тамарку надо кормить, — вздохнула она.

— Закормите, так не растелится, — рассудительно остерег Денис.

Этими словами он хотел дать ей понять, что он в деревне не гость, знает, что к чему. Но она не заметила его умысла. Ореховое лицо потемнело еще больше.

— Корове солому посоли, она съест. Вкус есть, а что толку?

«Реп-реп-реп…» — донеслось издали. И почти сразу же то заливисто, то испуганно раскатилось: так-террах-тэк! Сладкая истома вновь сковала Дениса. Он чувствовал, что глаза его заливает теплая золотая волна и точно ослепляет, ничего не видно, кроме этого разлившегося во всю ширь золота.

— И-и, милый, да ты носом клюешь, — донеслось до него. — Ну отдыхай, наработался, значит…

Неожиданно для себя он привалился к ее плечу, и, пока он был неведомо где, она сидела недвижно, боясь шевельнуться и спугнуть его дрему.

«А ведь мы плывем, — не то думал, не то чувствовал Денис. — Похоже, что я сейчас на плоту и нас несет. И сквозь нагретое дерево осязаешь этот теплый поток. А все оттого, что уткнулся в бабье плечо, которое пахнет не то молоком, не то сеном, но то просто утренним полем. А может быть, пахнет совсем другим. Чем-то давным-давно ушедшим. Пылью на Амбарной площади в Мценске, ветерком с Орлика или Цона. Но кто сказал, что сибирские цветы не пахнут? Все имеет свой запах, свой цвет и голос. Сейчас мне так много слышно всего… И это «реп-реп», и чей-то ответ, и скрип колодезного журавля. Когда-то ты так же слышал всхлип самой первой весенней капли. Ты даже мог ему подражать. И вою ветра тоже. И колокольному звону. Но годы смешивают все звуки в один темный неясный гул, так же как смешивают краски и запахи. И все становится неотличимо. Пока не приходит такой рассвет. Со своим рыжим теплым потоком. Который вдруг тебя понесет…» Сквозь дрему он слышал, как женщина напевает, точно баюкает младенца:

— Шила милому ширью-верью, ширью-верью на ять, чтобы шиверью-навыверью ширью-верью продать…

«Шиверью-навыверью — это, верно, шиворот-навыворот, — догадался Денис. — Да, именно так, все идет шиверью-навыверью, но все это до поры… до коры… до теплого света. Нужно понять. Нужно понять самое главное. Мы легко отдаем то, с чем приходим, — способность чувствовать. А что взамен получаем? Синяки и шишки. Называется опытом. Так красивей. Лучше звучит. Неплохо махнулись. Ничего не скажешь. Действительно, шиверью-навыверью. Но этому нельзя подчиняться. То, что мы чувствовали, не ушло. Оно осталось. Но где и в чем? В этой теплыни? В этом «реп-реп»? В старой песне? Или просто — в напеве?.. Оно есть, и надо его вернуть. Хотя бы уметь возвращать на время…» Он открыл глаза и увидел склонившееся над собой темное доброе лицо.

— Проснулся? — спросила женщина.

«Реп-реп-реп…» — вновь услышал Денис и спросил:

— Это коростель?

Она кивнула. И тут же донесся испуганный отклик: так-террах-тэк!

— А это кто ж? — он медленно приходил в себя.

— Зорянка. Ты нездешний?

— Орловский.

— По-вашему — малиновка. В каждом приходе — свои святцы.

— Как вас зовут? — спросил Денис.

— Анной Петровной.

Он подумал, что она чем-то схожа с Анной Михайловной, и сказал ей об этом.

— Тезка, — улыбнулась женщина. — Тоже орловская? Нас, Нюрок, много. Страна больно длинная.

Потом, в городе, Денис подробно записал эту встречу. Не так давно, разбирая его бумаги (а у меня их осталось немало — писем, заметок, случайных листков и любопытных маргиналий), я подумала, что он выделил ее не случайно. Что-то означила она и в душе, и в сознании. Женщина эта, по ее словам, жила одна. Сын из армии не вернулся и давно уж не подавал вестей, носился по России, как перекати-поле, а дочь «вышла замуж в Ишим», приезжала редко. Это старение в опустелости еще острей вызывало в памяти Михайловну.

А особенно запомнился разговор о сказке. Бывает так, что судьба словно намекнет о будущей перемене. Вскоре вокруг Дениса собралась группа юных актеров, и он поставил с ними несколько небольших вещиц. Цели этих молодых людей были скорей утилитарны, — необходимы были приработки. Но работа Дениса была удачной и не прошла незамеченной. Однажды главный режиссер пригласил его к себе и предложил поставить детский спектакль, — в репертуаре такого не было, необходимость в нем ощущалась, да и местные руководящие органы напомнили главному, что не след забывать об интересах юного зрителя. Денису была предоставлена карт-бланш, он мог сам выбрать сказку, сам ее инсценировать — одним словом, чувствовать себя свободно. Денис отнесся к этой возможности с чрезвычайной серьезностью. Главное же, что он ощущал одновременно смутно и отчетливо (бывают и такие, казалось бы, взаимоисключающие ощущения), что это не случайно подвернувшаяся работенка, не вынужденная посадка, а как раз то, что ему нужно, то, что он ищет. Он перечитал всего Афанасьева, и ему точно открылась неведомая земля. Выяснилось, что весь он был будто распаханное поле, готовое принять зерно.

Он все не мог решиться и сделать выбор, поистине разбегались глаза; в конце концов он остановился на «Жар-птице и Василисе-царевне». Я расскажу об этой работе дальше и подробней, она столько определила в судьбе Дениса, что о ней нельзя говорить походя, пока же скажу, что каждая сказка поражала его своей многослойностью. Чем больше он в нее углублялся, тем ощутимее казалось, что, будто срезая пласт за пластом, он продирается к девону. Анна Петровна была права, сказка была жизнью, причем совсем неприкрашенной, даже в торжестве, даже в сбывшейся мечте был несомненный привкус горечи.

Странные сказки! Их счастливые концы оставляли смутное, тревожное впечатление. В самом деле, так ли уж радостно, что Василиса досталась этому прохиндею стрельцу? По усам текло, а в рот не попало…

В сказке не было ни идиллии, ни лести миру, в котором было столько жестокости, а человек то и дело злее зверя. Конечно, и звери и птицы — тоже люди, но люди не от мира сего. Эти зашифрованные существа сплошь и рядом добрей и мудрее тех, кто сохранил человечье обличье, — царя, холопа или жадной старухи. Тут есть секрет — может быть, он в том, что мудрость и доброта уязвимы и до поры до времени их не следует обнаруживать.

Правда, и звери очень часто принимали законы мира охотников — сказка и им не давала потачки. Чего стоила сказочка, как боров заманил зверей в яму, где от голода они поедали друг друга. Одна только хитрая лиса спаслась, приспособив простодушного дрозда. Сначала велела накормить себя («иначе твоих детей поем»), потом напоить, потом вытащить из ямы. «Дрозд горевать, дрозд тосковать, как вытащить лису». Однако ж додумался, наметал палок, по ним и выбралась лиса из ямы. Но нет на свете благодарности. «А теперь, — говорит, — рассмеши меня, не то детей твоих поем». Уж очень жалко было дрозду своих дрозденят, которых неведомо как должна была съесть злодейка лиса. Однако и этот пернатый Иванушка закалился в борьбе за выживание. «Я, — сказал он, — полечу, а ты за мной». Так и привел ее к воротам богатого мужика да и стал кричать: «Бабка, бабка, принеси мне сала кусок». Знал, что делал, у богатых сала не допросишься, выскочили собаки и разорвали лису.

Но больше всего потрясла Дениса сказка «Липовая нога». Он очень часто к ней возвращался, рассказывая о горьком ужасе, которым она в нем отозвалась. Денис и меня заразил этим чувством. Вы, верно, читали ее когда-нибудь, но она стоит того, чтобы ее напомнить.

Сделали мужики облаву на медведя; убить медведя не убили, а только отсекли ему топором лапу. Сам же Мишка и на трех ногах ускакал. Вот одна старушка выпросила себе медвежью лапу, остригла с нее шерсть и содрала кожу. Мясо поставила старуха варить, кожу подостлала под себя и села прясть медвежью шерсть. Пряла, пряла — запрялась до полуночи; как вдруг слышит: кто-то под окном рявкает и скрипит. Выглянула старуха в окошко и обомлела от страху: идет медведь на деревяшке, клюкою подпирается и ревет:

Но оказывается, что старуха перехитрила бедного инвалида. Отперла подполье, задула огонь и залезла на печь. Вломился медведь в избу, стуча своей деревяшкой, стал шарить впотьмах — да в подполье и угодил. Старуха захлопнула подполье и побежала соседей звать. Пришли соседи и поймали медведя. Никогда не забыть мне, как рассказывал Денис про липовую ногу. Точно живые вставали предо мной беспощадные мужики и несчастный медведь, бредущий на своей деревяшке. И какая душераздирающая, исполненная тоски и поэзии медвежья песнь: «И земля-то спит, и вода-то спит. Все по селам спят, по деревням спят». И точно ножом в сердце: «Одна баба не спит, на моей коже сидит, мою шерстку прядет, мое мясо варит». Это «мое мясо варит» и впрямь может свести с ума, недаром Денис казался мне безумным, когда чуть слышно выговаривал эти слова.

И разве это предел мучениям? Хитрая старуха загнала безлапого в подполье, позвала соседей, те его и поймали. Счастливый конец? Да, если заведомо признать смерть медведя торжеством справедливости. «Скирлы, скирлы, скирлы! На липовой ноге, на березовой клюке…» Так и звучит у меня в ушах этот жуткий зов. Кого он зовет? — спрашивал Денис. Друзей, оставивших его? Людей, надругавшихся над ним? К кому обращается? К лесу? К ночи? К своей разнесчастной доле?

Тук-тук… На липовой ноге, на березовой клюке. Скирлы-скирлы… Каждый скрип деревяшки будто отдается во мне. И какое одиночество! «И земля-то спит, и вода-то спит…» Какой горестный вздох: «Все по селам спят, по деревням спят…» Сделали свое дело, отрубили ногу и спят, все спят, и совесть спит, спать не мешает.

И, наконец, самое страшное: «Одна баба не спит, на моей коже сидит, мою шерстку прядет, мое мясо варит». Это едва можно произнести: «мое мясо варит». «Мое мясо варит»… Да ведь это меня, меня поджаривает на медленном огне злая безжалостная старуха. Это сама смерть, костяными пальцами разводя огонь, варит мое мясо. И какая бессмысленная затея — посчитаться с ней. Куда я иду? В яму смертную. В руки ее соседей, на верный конец, а ведь иду, иду, и как не пойти, когда за стеной сидят на моей коже, прядут мою шерсть и варят мое мясо?

Спектакль «Жар-птица и Василиса-царевна» так много определил в судьбе Дениса, так круто ее повернул, что обойти его нет никакой возможности. Сейчас мне предстоит заняться театроведением в чистом виде, то есть (не сердитесь за эти слова) определенным мифотворчеством. Я должна попытаться реконструировать спектакль, который я не видела. Я могу лишь опереться на то, что удалось услышать от Дениса, на его заметки (партитуры спектакля как таковой нет), наконец, многое мне рассказал восторженный Фрадкин. Надо признать, что глаз у него оказался таким же памятливым, как душа. И все же я понимаю, что покажусь вам скучной, — моей записи не хватает непосредственности очевидца, поэтому я буду рассчитывать не столько на свой рассказ, сколько на ваше воображение, которое помогло вам с такой жизненной сочностью воссоздать спектакли даже прошлого века. Это дар особый, и лишь вы им владеете. Мне приходилось читать рецензии о работах Дениса, — как всегда это бывает, его наиболее сильные стороны давали основания как для похвал, так и для нападок. Все мы привыкли к знаменитой формуле о недостатках, порожденных достоинствами. Наиболее прозорливые понимают и то, что достоинства являются порой следствием некоторых наших слабостей, в особенности таких, как чрезмерность и избыточность. Тот, кто настаивает на своих недостатках, иногда убеждает в своей правоте, — в основе таланта таится воля и вера в себя, это всем известно. Вообще же оценка тех или иных свойств зависит от многих обстоятельств — от времени, от места, от настроения публики, — от чего только она не зависит!

Наиболее распространенный упрек, который вызывало творчество Мостова, — упрек в излишествах и несдержанности. Упрекали в этом и «Жар-птицу».

Я не хочу оспаривать этих утверждений, более того, высоко ценю способность художника к самоограничению. Я отлично понимаю, что тяга к аскезе — это, прежде всего, стремление уйти от общих мест и тем самым сохранить свою личность.

Но ведь это достоинство непервородно, оно возникает как протест, как ответ, возникает от некоторой пресыщенности, а для Дениса все начиналось с игры, в которой мы все равны и едины. Я имею в виду не только профессиональную общность, — сегментируется аудитория, искусство, это процесс взаимодействующий.

Не потому ли так ценится неповторимость формы? Начиная от ее простейших видов до самых сложных и кажущихся на первый взгляд элементами содержания. Позвольте всего на миг отвлечься, — когда человек весьма продуманно покрывает свою одежку заплатками, они, с одной стороны, кажутся щегольством, и даже франты начинают подумывать, не обзавестись ли им такими же? Но, с другой стороны, эти заплатки должны свидетельствовать и о неприхотливости, и тут уже они исполняют вполне содержательную функцию.

Отметим и обратную связь. Человек становится воплощением той или иной добродетели, — то Настоящего Мужчины, то Друга Великого Покойника, то Порядочного Человека, — и далеко не всегда очевидно, что содержание здесь формально, а потому искусственно.

Это взаимопроникновение видимого и сущего, приводящее к их двойственности, весьма нередко случается в жизни, и искусство мгновенно реагирует на этот процесс. Кажущееся несоответствие формы и сути не всегда говорит о беспомощности, — на высшем витке творчества оно свидетельствует, что противоречива суть.

Но если жизнь  м о ж е т  быть двойственной, то искусство двойственно изначально, и Денис это остро чувствовал. С одной стороны, театр стремится соответствовать жизни, столь далекой от его условностей, с другой — хочет взглянуть на нее глазами зала, подчеркнуть в ней то, что зрелищно и заразительно.

Вы лучше меня знаете это умение вдруг по-шекспировски увидеть мир и объявить его театром. Но встреча сказки и театра имеет свои особенности. Условен театр, но условна и сказка. Одна игра будто смешивается с другой — поистине танец на канате: неловкое движение — и летишь вниз.

Как я понимаю, задачей Дениса было извлечь из сказки ее жизненную основу, но сохранить ее подчеркнутую наивность. Он вообще высоко ценил это свойство — и в создателях действа (иначе как броситься в омут?), и особенно в зрителях, поначалу готовых к сопротивлению. Поэтому он, что называется, честно открывал свои карты, — вот вам жизнь, а вот игра, я ничего от вас не утаиваю.

Он вспомнил прошлое кукловода и построил на втором плане нехитрое сооружение старых петрушечников — два музыканта, гусляр и рожечник, в рубахах из рогожки, в берестяных шлемиках заполняли собой необходимые паузы («Что нам время? Мы — дудино племя»), а иной раз и прямо вмешивались в действие, апеллируя к залу. Между тем куклы воспроизводили героев. И если на сцене богатырского коня изображал дюжий парень с добродушным лицом, украшенный обильной гривой и опоясанный хвостом, а жар-птицей была хрупкая девушка в ярком платье с огненно-алым пером в кудрях, то над ширмой (она была одновременно задником, на котором попеременно высвечивались разнообразные места действия) скакал конь, порхала птичка причудливой расцветки, и от сопоставления с людьми, игравшими зверей, звери-куклы неожиданно выглядели всамделишными — муляжи сообщали достоверность! — и, что самое удивительное, не теряли в убедительности и куклы, изображавшие людей.

Был и хор, однако необычно активный, создававший не только музыкальный, но и действенный фон. То были девушки, всегда готовые к песне и плясу, вступавшие в дело в тот самый миг, когда лишь мелодия могла дать выход, и вдруг обрывавшие ее на самой высокой ноте, как бы оставляя вас в высшей точке сопереживания. Эти мгновенные обрывы нити в действительности закрепляли возникшую связь сцены и зала и оказались, как утверждал Фрадкин, замечательной находкой Дениса. Девушки были словно заряжены ритмом, и я готова поверить Фрадкину, ибо ритм и был той почвой, на которой Денис строил свои действа. По его словам, первое, что он понял, столкнувшись с народным творчеством: ритм — это преодоление всего непосильного, всего угнетающего — в быту, в труде. Он — з а р о д ы ш  игры. Но второе, что было понято, — ритм снимает томительное не только в жизни, но и в самой игре. Он сообщает ей радость и ограждает ее от скуки, ведь игра, исходно ограниченная условиями, рискует стать еще однообразней, чем быт.

Роли гусляра и рожечника распределялись следующим образом: первый творил мелодическую основу, что называется, задавал тон (в этом случае будет вернее сказать — тональность), второй дополнял диалоги артистов словом, лежавшим за пределами прямой речи. Но он не столько сказывал, сколько пел, и слово не воспринималось как комментарий. Музыка, заключенная в каждой фразе, извлекалась из нее самым непосредственным образом.

В этом вмешательстве — и ведущих и хора — не было ни грана морализаторства, оно снималось точно найденной интонацией. Фрадкин определил ее как удивление, но в сочетании с покоем, даже с юмором (удивляешься, но, в сущности, чему удивляешься?). Это был точно выраженный народный взгляд, — потрясения были привычны, встречать их следовало без суеты, защищаться усмешкой. А уж о менее значительных событиях нечего даже и говорить, им отводится их скромное место.

Впоследствии, когда «Родничок» был создан, в частых поездках, которые порой напоминали научные экспедиции, Денис нашел подтверждения своей догадке. Он воспроизводил мне хоровод «Кострома», диалог, удивительный по своеобразию интонационной окраски:

«Здорово, Кострома». — «Здоровеньки». — «Уморилася?» — Уморились». — «Ну, отдыхайте».

«Здорово, Кострома». — «Здоровеньки». — «Что у вас случилось?» — «Болела-болела да померла». — «А-а, ну ладно».

А несколько столетий назад так же деловито переговаривались халдеи в пещном действе:

«Эти дети царевы?» — «Царевы». — «Нашего царя повеления не слушают?» — «Не слушают». — «А мы вскинем их в печь?» — «И начнем их жечь!»

Денис восторгался, как отчетливо проявлены в этом диалоге характеры — энтузиаста и соглашателя, постепенно заражающегося истовостью собеседника. При этом и тот и другой — хитрованы и иронисты.

В «Жар-птице» Денис тоже был озабочен, чтобы характеры лиц лепились резко, как требует сказка, и тем, чтобы явственно проступила их неочевидная суть. Он по-своему прочел стрельца-молодца, который вроде бы занимал в сказке место героя, да и прекрасная Василиса, увенчавшая искателя приключений, обнаружила весьма странные свойства. Когда Денис сдавал работу, Главный заметил, что она предназначена скорее взрослым. Денис вспомнил Анну Петровну и усмехнулся про себя. Впрочем, Главный был благодушным малым, спектакль принял, а Дениса поздравил.

Фрадкин рассказывал, что когда погас в зале свет, озарилась сцена, появился ражий парень с добрым лицом, опоясанный конским хвостом, а рядом с ним маленький, ладненький смазливый юноша, с аккуратным пробором в приглаженных волосах, с нетерпеливо стреляющими глазками, а сзади над ширмой-задником, на котором вдруг высветилось степное приволье, появились они же, но уж в кукольном облике, — зрители радостно рассмеялись. Но смех быстро умолк, когда вышли девушки, когда ударил по струнам гусляр и певуче заговорил рожечник: «В некотором царстве, за тридевять земель, в тридесятом государстве жил-был сильный и могучий царь (явился и царь, пока еще куклой). У того царя был стрелец-молодец (рожечник вздохнул, а стрелец приосанился), а у стрельца-молодца конь богатырский (тут вздохнул конь). Поехал стрелец-молодец поохотиться, едет он дорогою, едет широкою…»

«Едет он дорогою, едет широкою…» Уже сами эти слова странным образом передают движение, а когда их еще спружинил ритм полупесни-полусказа, когда медленно стали покачиваться девушки и поплыли куклы — стрелец на коне, — иллюзия оказалась полной. Мелодия была широка и задумчива, точно предвещала события грозные и чреватые большими опасностями. Так оно, впрочем, и оказалось. «Наехал стрелец на золотое перо жар-птицы: как огонь перо светится!»

«Как огонь перо светится!» — повторял на все лады восхищенный стрелец, а в ладони у него точно играл язык пламени.

«Не бери золотого пера, — вздохнул конь, — возьмешь — горе узнаешь».

Но падок был стрелец-молодец до золотого цвета, поднял перо жар-птицы.

«Коли поднять да царю поднести, ведь он щедро наградит, а  ц а р с к а я  м и л о с т ь  кому не дорога?»

Не послушался стрелец своего коня, привез перо жар-птицы, подносит царю в дар. Запели трубы, и степенно явился царь. Это был старый, высохший от своей деятельности, богато одетый коротышка (и он и стрелец сильно проигрывали рядом с конем) с ненасытными, завистливыми глазами.

«Спасибо! — пропел он тонким голосом, потрепав стрельца по его волосенкам. — Да уж коли ты достал перо жар-птицы, то достань мне и саму птицу; а не достанешь (тут голос царя стал совсем ласковым, отеческим) — мой меч, твоя голова с плеч».

Стрелец-молодец залился горькими слезами и пошел к своему богатырскому коню.

«О чем плачешь, хозяин?»

«Царь приказал жар-птицу добыть».

Конь только вздохнул да гривой тряхнул:

«Я ж тебе говорил: не бери пера, горе узнаешь! Ну да не бойся, не печалься: это еще не беда, беда впереди!»

И рожечник подхватил задумчиво: «Ну да не бойся, не печалься: это еще не беда, беда впереди!»

И девушки пропели протяжно: «Ну да не бойся, не печалься: это еще не беда, беда впереди!»

Денис рассказывал, что эта присказка просто пронзила его насквозь, в ней поистине не было дна, ему точно открылась вся история, весь этот длинный и торный путь, и грех роптать на нынешний день, когда не знаешь, каков будет завтрашний. Не было б хуже, терпи да пошучивай! Это ли не урок мужества?..

Вековечный призыв не впадать в отчаяние, не спешить, не мельтешиться. «Помолись богу и ложись спать. Утро вечера мудренее».

А потом мудрый Саврасушка дал совет:

«Возьми у царя сто кулей белоярой пшеницы».

«Сто кулей?!» — испуганно отозвался стрелец.

«Сто кулей. Да по чистому полю разбросать их скорей».

По оклику царя выходили «рабочие люди» — так представил их лукавый рожечник. Ни о чем не расспрашивали, не удивлялись, ничего не выражали их лица. Уверенно-четкие взмахи рук в лад пению девушек, — быстро и споро исполнили царский приказ. В нерассуждающей сноровке было нечто пугающее, и еще предстояло убедиться в справедливости этого ощущения. Денис всегда придавал чрезвычайное значение «визитной карточке» и не боялся подчеркивать определяющую черту, особенно когда это касалось вторых лиц. Да и в героях всегда был готов ее выделить. По его убеждению, это никак не мешало многослойности образа, центральная краска сама по себе обладает контрастной резкостью. Во всяком случае, он твердо знал: исчезает характеристическое — воцаряется приблизительное. Тогда все просто и все недостижимо.

Поэтому актеры часто кряхтели, он ни на миг не давал им расслабиться. Даже полное слияние с ролью не обещало передышки. Денис уже понял, что чувство самоотречения, которое его посетило, когда он пел в хоре, было кажущимся. Радость рождалась от сознания собственных возможностей, от дразнящего ощущения, что еще один шаг — и я стану другим.

Перечитывая все эти строки, я вижу, что главного я не написала. Из сказанного можно понять, что у Дениса было вдоволь наблюдательности, чтоб подметить то, что выделяет личность, и то, что объединяет массу. Он видел «индивидуальное зернышко» и некий общий стереотип. У него хватало юмора укрупнить и сделать то и другое. Хватало изобретательности столкнуть характер с неожиданным обстоятельством. Но всех этих качеств было бы мало для настоящего достижения. Вы скажете, дело в угле зрения (все сводится к концепции, замечал еще Гёте). Не мне оспаривать мнение титана, это неблагодарная роль, тем более я согласна с вами обоими — свежесть взгляда оправдывает усилия. И все же — насколько я успела понять моих соотечественников — у нас мысли созревают в душе. Сила Дениса крылась в его уязвимости, именно она сообщала его лиризму ту дрожь, ту боль, которые неизменно вызывали ответную волну.

И когда зашумели лес и море и прилетела жар-птица клевать пшеницу — девушка с алым пером в кудрях, почти девочка, такая хрупкая, что, кажется, дунь — и вновь улетит, — сюжет непостижимым образом вдруг отошел на второй план. Внезапно всем становилось ясно, что это хрупкое существо на краткий миг явилось в мир обжечь его мечтой о несбыточном, чтобы исчезнуть и — навсегда.

Наступил конь копытом на ее крыло, повязали жар-птицу — и к царю. Тут коротышка и вовсе стал медоточив:

«Коли ты жар-птицу достал, достань же мне невесту, Василису-царевну. Она там, за тридевять земель, на самом краю света, где восходит красное солнышко. Достанешь — златом-серебром награжу, а не достанешь — то мой меч, твоя голова с плеч!»

И вновь стрелец-молодец, обливаясь горькими слезами, отправился к своему богатырскому коню.

«О чем плачешь, хозяин?» — спросил конь, неприметно вздохнув.

«Царь приказал Василису-царевну добыть», — рыдая, простонал молодец.

Конь только гривой повел:

«Эх, каши бы тебе из березы, чуть что — так в слезы. Не плачь, не тужи, сердца не береди. Это еще не беда, беда впереди!»

Успокоив таким образом своего храбреца, велел конь попросить у царя палатку с золотой маковкой да разных припасов, и напитков.

Пора и в путь. И вновь над ширмой взлетел конь с богатырским хвостом, а на нем робкий авантюрист со своими приглаженными волосенками. Это выглядело весьма забавно, но вот тут настроение и сменилось. Только что все вокруг улыбались, и вдруг повеяло чем-то другим. Запели и задвигались девушки, заиграли гусляр с рожечником, раздался дробный цокот копыт, а там неожиданно запел и стрелец — будто дальняя дорога ударила по уснувшей струне, и та встрепенулась.

В бумагах Дениса я обнаружила вариант этой стрельцовой песенки. Поначалу текст был весьма озорным: «Кто крестится, кто молится, кто в пекло норовит. И хочется, и колется, и матерь не велит». Денис говорил, что слова ему нравились, и он не сразу от них отказался. И все-таки вариант был отвергнут. Это был  д р у г о й  тон, д р у г о й  стиль, д р у г о й  юмор. Тут самое время сказать о том, что отношение Дениса к юмору было вовсе не однозначным. Он высоко его ценил, в особенности его оптическую способность увеличивать изображение. Но он его и опасался. И прежде всего — его коварного свойства всегда выходить на первый план и занимать главное место.

В этом случае юмор становился разрушительным не только для выбранной мишени, но и для всего произведения, — он делал его и проще и площе.

Оно и понятно, в известном смысле смех предшествует отчуждению, а конечная цель художника — соучастие. Он его сам предлагает, и он его требует взамен.

Впрочем, нам еще, бесспорно, придется поговорить о ликах юмора. Он смягчает боль, и он же ее порождает, он проясняет смысл и обнаруживает бессмыслицу. Порою и сам ее творит. Он сталкивает добро и зло в тот миг, когда они ближе всего друг другу.

Денис перебрал много песен, не сочиненных, а записанных, и песня стрельца зазвучала совсем по-другому: «То не пыль в поле запылилась, это сиротинушка едет. Свищет соловей по подлесью, горе сиротинушку ищет…»

Молодец испытывал к себе жалость, все было грозно и враждебно, даже соловьиный свист звучал для него зловеще. Он пел, девушки подхватили, куда подевалась их веселость, стала она гаснуть и в зале. Эта песнь с ее протяжной тоской была в устах стрельца неожиданной и оттого производила, с одной стороны, впечатление комическое, с другой — странным образом рождала тревогу.

Предстоял долгий нелегкий путь, кто знает, что ждет за поворотом. С дорогой не пристало шутить, во всяком случае, для Дениса она всегда означала нечто важное и, позволю себе сказать, судьбоносное. С ней связывались душевный подъем и предвестие перемен, опасных, но и необходимых. Играют гусли, звучит рожок, ритмически бьют копыта об землю, певучие девичьи голоса сливаются с мужским тенорком: то не пыль в поле запылилась, это сиротинушка едет…

Причудливая игра света, багровые закатные блики, тени сумерек, звездочка в бледном небе, стремительно темнеющий мир… «Свищет соловей по подлесью, горе сиротинушку ищет…» Естественно, такой сгусток душевной смуты требовал резкого переключения звука. Он и последовал. Вновь ухарски сверкнули глаза музыкантов, прозвенела уже знакомая присказка: «Дорожка дрожит, время бежит. А что нам время? Мы — дудино племя…» И впрямь дудино племя. Это ведь с давних пор, — и швец, и жнец, и на дуде игрец. Была же некая сила, которая срывала с места и начинала вертеть и крутить человека, и уж не было для него ни скоротечности, ни предела — вольная воля, скоморошья доля…

Но об этом — в дальнейшем. Пока же «долго ли, коротко ли, — приезжает стрелец-молодец на край света, где красное солнышко из моря восходит» («Обетованная наша земля, — записал Денис, — край света!»). Разбил стрелец палатку с золотой маковкой, расставил кушанья и напитки, сел, угощается, Василисы дожидается. А тут и девушки запели, и над ширмой серебряная лодочка поплыла, а в ней Василиса-царевна сидит, золотым веслом  п о п и х а е т с я. На сцене же явилась девица крупная, плечистая, стрелец-молодец рядом с ней показался еще неказистей, впрочем, вел он себя предприимчиво, послал богатырского коня в зеленых лугах гулять, свежую травку щипать (конь тактично удалился, оставил парочку наедине).

«Здравствуй, Василиса-царевна, — поклонился наш герой искательно и нагловато в одно и то же время, — милости просим хлеба-соли откушать, заморских вин попробовать».

Стиль был явно не рыцарский, а купеческий. Да и сам молодец был ни дать ни взять — приказчик в лавке. Наконец он почувствовал себя в своей стихии, стали они есть-пить, веселиться. Денис очень озорно показал начало романа. Галантерейные ухватки маленького вьюна, жеманство его могучей гостьи, умильные песенки, беспечный пляс, и вот наконец то ли подействовало заморское вино, то ли все эти игры, но пьяненькая царевна заснула, а исполнительный холоп «крикнул богатырскому коню, снял палатку с золотою маковкою, сел на коня, берет с собой сонную Василису и — в путь-дорогу, как стрела из лука». Цокот копыт, девушки поют, играют гусли, трубит рожок. На сей раз ритм упруг и весел, да и как иначе, боевое задание выполнено, — напоили женщину и везут к немилому. А где тут сказка, где жизнь, — решать вам.

Возвращение стрельца-молодца было триумфально. Девушки славили его, били барабаны, пели трубы, население восторженно встречало героя, который кланялся во все стороны («Раскланивается», — записал Денис), царь пришел от Василисы в восторг, коротышка решительно потерял голову, увидя такое дородство и стать, «наградил стрельца казною великою и пожаловал большим чином». Молодец решил, что ухватил бога за бороду, и был, что называется, на вершине счастья. Рано, как мы увидим вскоре.

Между тем Василиса проснулась и узнала, что далеко она от синего моря, увидела вокруг чужой край, чужие лица, старого урода, головой ей по пояс, который, оказывается, и должен был стать ее судьбой. А где же тот, кто заставил ее забыться? Вот он нежится под завистливыми улыбками придворных, отведя от нее шкодливый взор, старательно изображая почтительность. А волосики приглажены, пробор сияет, усы — тонкой ниточкой над губой, сам стоит ровно цирюльник с кисточкой («Новый кафтан на нем, как ливрея», — записал Денис). И заплакала Василиса-царевна.

Вновь усмешка уступила место сочувствию. В «плаче Василисы» не было пародийных нот, хотя Денис и считал, что пародия не только вышучивает традиционное, но, поданная в разумной дозе, даже и утверждает его. Его убеждение заключалось в том, что истинное чувство всегда свежо, пусть даже формы его воплощения были устойчиво освоены. Поэтому к «плачу» он отнесся с чрезвычайной серьезностью. На какое-то время девушка преобразилась. Забылась спесь, забылось жеманство, нелепое при ее статях. Была женщина, поверившая и обманутая, потерявшая и любовь и родину.

«Не увидеть мне солнца красного, как оно на зорьке лазоревой выходит из моря синего…» Фрадкин рассказывал, что голос этой простодушной капризницы вдруг зазвучал такой тоской, что ему померещилось преображение. Мне было интересно узнать, что возможность таких преображений ставилась Денисом перед молодыми сподвижниками как одна из самых важных задач. Человек носит в себе много миров, мы можем явить их через те или иные состояния его духа. Когда впоследствии он нашел у Лобанова слова о «богатстве состояний», он радовался, как дитя. То, что он, тогда еще, по сути дела, новичок и дилетант, мыслил сходно с прославленным режиссером, наполнило его гордостью.

Нечего и говорить, что Василиса отвергла брачные домогательства влюбленного монарха. Вернее, поставила заведомо неисполнимое условие:

«Пусть тот, кто меня привез, поедет к синему морю, посреди того моря лежит большой камень, под тем камнем спрятано мое подвенечное платье — без того платья не пойду замуж!»

Но как она произнесла эти слова — «пусть тот, кто меня привез», как посмотрела на стрельца-молодца, как ожгла его горьким презрением, неизжитой любовью, желанием мести! Знала ведь, что не достать ему из-под камня подвенечного платья, не изловчиться на этот раз!

Стрелец-молодец на глазах терял свой победный облик, он прямо линял, усыхал стремительно, будто из него воздух выпустили. Только что озирал весь мир как подарок, поднесенный на блюде, а сейчас только утирал пот со лба и то расстегивал, то застегивал на новом кафтане золоченые пуговки. А что же царь? А известно что:

«Достань платье да привези сюда — пришла пора свадьбу играть!»

«Пришла пора свадьбу играть», — сказал и топнул ногой, сказал, чуть не взвизгнув, по всему видать — невтерпеж стало.

«Достанешь — больше прежнего награжу, а не достанешь — то мой меч, твоя голова с плеч!»

Ну, это напутствие стрельцу знакомо, а ежели еще посмотреть на лица придворных, то белый свет с овчинку покажется. Вроде сочувствуют, а уж так рады, вроде вздыхают, а рты — до ушей!

Реакция молодца на превратности судьбы не баловала разнообразием, — залился горькими слезами и пошел к своему богатырскому коню.

«О чем плачешь, хозяин?» — устало осведомился конь.

«Вот когда не миновать смерти, — всхлипывая, отвечал стрелец. — Царь велел со дна моря достать Василисино подвенечное платье».

Конь не преминул напомнить:

«А что, говорил я тебе, не бери золотого пера, горе наживешь?»

Эти справедливые слова повергли молодца в полное отчаяние, и, видя, сколь он безутешен, конь только покачал мудрой головой:

«Есть замах, а удару нет.

Что плакать? — семь бед, один ответ».

«Есть замах, а удару нет» — рядом с этими многозначительными словами Денис записал: «Черта распространенная и опасная для тех, кто ею обладает». Нельзя с ним не согласиться. В контексте всей роли коня это двустишие показалось мне чрезвычайно уместным, и я мысленно похвалила Дениса. Закончил конь уже знакомой присказкой: «Ну да не бойся. Это еще не беда, беда впереди! Садись на меня, да поедем к синю морю». (Слова «Садись на меня» были трижды подчеркнуты Денисом.) Когда я спросила его, почему он придал им такое значение, он ответил: понять их — понять все. Коня не стреножили, не оседлали, даже не приручили, он  с а м  предложил на себя сесть.

— И кого же он выбрал в хозяева! — заметила я.

— В этом все дело, — отозвался Денис. — Он предложил себя не оттого, что восхитился героем, а оттого, что пожалел недотепу. (Слово «пожалел» Денис выделил.)

Долго ли, коротко ли — приехал стрелец-молодец на край света (на этот раз Денис позволил себе маленькое озорство, заунывное пение стрельца сопровождалось весьма мажорным аккомпанементом гусляра и рожечника, ритм был почти маршеобразный, — Денис сказал, что всякий повтор таит в себе некий комизм, даже если повторяется нечто неприятное. Во всяком случае, восприятие повтора со стороны именно таково, и чуть заметным штрихом Денис давал понять зрителю, что он с ним заодно. Зритель принимал сигнал, и это усиливало его реакцию).

Остановились у самого синего моря. Богатырский конь увидел, что морской рак по песку ползет, и наступил ему на шейку своим тяжелым копытом. (Для того чтобы показать это действие, Денис вновь призвал на помощь кукол. Кстати, в своих записях он любопытно его прокомментировал: «Характерный момент! Вновь убеждаюсь, что сказка редко пользуется одной краской. Характеры достаточно противоречивы. Не говорю даже о стрельце и Василисе-царевне. Но уж на что симпатичен конь, а как подчеркнуто в нем его холопство. Как он истово служит своему хитровану! Это уже не только верность. И как охотно прибегает к грубой силе, как всегда готов придавить копытом… То наступил им на крыло жар-птицы, то — на шейку рака, — вы лишь представьте шейку под копытом! Он надежен, но он и опасен. Да, сказка беспощадна, и потому Анна Петровна права: для взрослых сказка жизненна».) Я привожу его слова, уверенная, что они много вам скажут. В наши дни толки о фантастическом реализме стали признаком хорошего тона, с легкой руки латиноамериканцев мифы вводятся в быт, хотя соединительная ткань сплошь и рядом оказывается искусственной. Не всем хватает ума перечесть Гоголя и Гофмана и лишний раз увидеть, как гении опережают время, а с ним — художественный процесс. Но обратите ваше внимание: в сибирском городке вчерашний актер на вторые роли, человек с  п р и б л и з и т е л ь н ы м  образованием, задолго до общего бума и моды задумался над тем, что, быть может, составляет самую суть искусства. Я думаю, с нашей стороны справедливо будет воздать ему должное, — у него было подлинно умное сердце и подлинно темпераментный ум.

Прошу прощения за отступление, — оно выплеснулось само собою.

Возговорил морской рак (в своем живом воплощении это была славная девушка, на ее спинке трепыхались серовато-алые вперемешку лоскутки-клешни):

«Не дай мне смерти, а дай живота! Что тебе нужно, все сделаю».

При этом девушка-рак пыталась пятиться, но не тут-то было, конь знал свое дело.

«Посреди синя моря лежит большой камень, под тем камнем подвенечное платье Василисы-царевны. Достань это платье!»

Рак сначала свистнул (!!), потом громким голосом — на все сине море — крикнул. Всколыхнулося море, набежало раков тьма-тьмущая (это, пожалуй, преувеличение, но ведь надо и принять в расчет ограниченные возможности маленького театра). Девушка-рак была среди них главной, старшим раком. Она отдала приказание, и вытащили раки из-под великого камня подвенечное Василисино платье. Этот эпизод был поставлен в том же ключе — озорное настроение перерастало в иное, на сей раз впечатление возникало почти эпическое. После того как раки с пением, которое должно было им облегчить их усилия (песнь сильно смахивала на «Дубинушку»), с шумом столкнули великий камень, в наступившей тишине (пауза очень четко фиксировалась) под торжественные хоральные звуки, под мелодию почти серафическую, словно приобщавшую к таинству, медленно взмыло и явилось на свет божий белое подвенечное платье. А девушки пели, как девочки в храме. Но возвышенное состояние духа длилось недолго, до той лишь поры, пока стрелец-молодец не вернулся к царю с платьем, с улыбкою на устах, предвкушая казну и повышение в чине.

Ах, любовь, что ты делаешь с нами, женщинами? К тому же обманутая любовь! Как засверкали глаза царевны, сразу дохнуло близкой бедой.

«Не пойду я, царь, за тебя замуж, пока не велишь ты стрельцу-молодцу искупаться в горячей воде!»

А царь рад угодить, что ему холопская жизнь! Чем вернее служишь, тем быстрей пропадешь. И вот уже входят «рабочие люди» с нерассуждающими лицами, борзо приносят чугунный котел, споро водой его заливают да ставят его на большой огонь. Котел гудит, а вода кипит, прощай, стрелец-молодец, теперь не вывернуться, вот уж девушки-вспевальщицы тебя отпевают. А как ладно поют, а как солнышко светит, как красен мир, как жить хорошо!

«Вот беда, так беда! — шепчет стрелец. — Зачем я брал золотое перо жар-птицы?»

И рожечник только вздохнул протяжно, и гусляр печально кивнул, и вспевальщицы подхватили:

«Зачем я брал золотое перо жар-птицы?»

В самом деле, зачем?

И тут вспомнил стрелец богатырского коня («Как всегда в беде», — записал Денис).

«Царь-государь! Позволь перед смертью пойти с моим конем попрощаться».

«Ступай, прощайся», — позволил царь.

А конь тут как тут, на котел посматривает, гривой трясет да хвостом машет.

«О чем плачешь, хозяин?»

«Да вот Василиса сказала царю, чтобы тот велел в кипятке искупаться».

Конь в сердцах копытом притопнул:

«Правду сказать, что с нее взять, что ни творит, все наобум. Волос длинен, да короток ум».

Помолчав, добавил:

«Не бойсь, хозяин, будешь жив!»

И наскоро заговорил стрельца.

Вот этот заговор: «Не бойся ни грома, ни тучи, ни смерти неминучей, ни беды незрячей, ни воды горячей». В тексте сказки я его не нашла (как, впрочем, и многого другого), тем не менее он мне очень понравился. Я чувствовала, что Денис овладел средой и умеет распорядиться постигнутым. Весь дрожа, вернулся стрелец на помост, стал кланяться в разные стороны, прощаясь с народом. Те, кто недавно его встречал одними восторженными криками, когда он вернулся с похищенной девушкой, перекинутой через седло, теперь без особого огорчения провожали его на верную смерть. Денис говорил мне: тут нет осуждения. Жизнь и смерть ходят рядышком, как добро и зло. В особенности на тех вершинах, куда стрелец возмечтал изовраться. Хотел ли он что сказать — неизвестно, подхватили его рабочие люди — и прямо в котел. Гул прошел по толпе, не каждый день такое увидишь!

Но тут гусляр подмигнул рожечнику, а рожечник кивнул гусляру, один тронул гусли, другой дунул в рожок, и выпорхнули несмелые звуки, словно робко пробуя крылышки. Что-то было в них утреннее, рассветное, «реп-реп», будто позвал коростель, «тэк-террах-так» — точно малиновка откликнулась, и медленно высунулась из котла рука, потом — другая, и во весь рост встал стрелец-молодец, но он иль не он? Куда девались слезливость, угодливость, то упоенность, то отчаянье, — в самом деле, молодец молодцом! И облик стал совсем иной. Не волосенки, уложенные на приказчичий пробор, — шелковистые кудри вьются, уже не смазлив, а просто пригож, а самое непонятное — росту прибавил. Был, верно, тут и некий секрет, да ведь без чуда ни сказки, ни жизни! Народ как ухнет, царевна как ахнет, и надо было видеть царя. Коротышка попросту взвыл от зависти. Смотрел на воскресшего слугу исподлобья, сжимал кулачонки и бормотал:

«Вишь какой, похитрее лиса. Ну, мой черед! Пожди, Василиса…»

А потом завопил во всю мочь:

«Господи боже, милостив буди! Дров подбросьте, рабочие люди!»

И полез сдуру в воду. А те рады стараться, такой огонь развели, что он тут же сварился. («Не иди чужой дорожкой, — записал Денис. — Чужая удача не твоя».) Так сварился царь, а на его место выбрали стрельца-молодца.

Ох и голосили:

«Стрельца желаем! Стрельца в цари! Хотим стрельца!»

Стрелец покланялся во все стороны и тут же объявил, что женится на Василисе. Народ этот его выбор одобрил.

«Женись на Василисе! Женись! Пусть Василиса будет царицей».

Надели на них венцы, и началась свадьба. Денис ее поставил буйно и звонко, — веселье было таким искренним, будто и не было недавней казни. Все рядышком, повторял Денис, искусство родится на этих стыках, на пересечениях света и тени, а жизнь так уж на них щедра. Впрочем, он хитро улыбался и говорил: стрелец-то  п р е о б р а з и л с я. Если ты не безнадежный злодей, возможность всегда существует.

Предполагаю, что эта свадьба стала репетицией другой, той, что Денис поставил в «Дороженьке». Естественно, она была не столь яростна, не так самозабвенна, как та. Спектакль, что ни говори, был сдан как детский, и если не дышал целомудрием, то все же не переходил границ. Здесь не было того исступления, с которым жених и невеста в «Дороженьке» так очевидно ждали встречи. И все же Денис не был бы Денисом, если бы не прошла ненароком тень Эроса. Даже Фрадкин что-то почувствовал.

— Ничего не попишешь, — лукавил Денис, — сказка откровенней, ибо чище. Она не бесстыдна, она не знает стыда, это совсем другое дело. Ей просто незачем его знать.

Возможно, что это и так, но я знала, что кроме сказки был еще сам Денис, для которого самым ругательным словом было слово «бесполый».

Но вернемся на сцену. Странное дело! Чем веселее шумела свадьба, тем явственней было одиночество богатырского коня. Он точно физически ощущал свою позабытость и ненужность. И когда глуше стала музыка и тише пляс, отчетливо прозвучал его голос, и сколько было в нем желчи, обиды, издевки над самим собой:

«Еще не беда, беда впереди, лучше сам на себя погляди. Слишком ты, конь-богатырь, вальяжен, слишком важен да авантажен. Довольно ходить богатырским конем, становись коньком-горбунком. Твое же конское дело — горбатиться, пора в путь-дорожку, тебя тут не хватятся. Спеши к Ивану. Он дожидается. И не горюй, все повторяется, — будешь по свету с ним скитаться, будет и он в кипятке купаться, ему сойдет, царю не сойдет, все повторится да и пройдет. Что ни случится, знай тверди: еще не беда, беда впереди».

И все, согласно кивнув, чуть слышно сказали:

«Еще не беда, беда впереди…»

Тут-то и произошло второе преображение — богатырского коня в конька-горбунка. Он весь сжался, тряхнул гривой, махнул хвостом и исчез — и вознесся уже кукольным, лихим, беспечным, с огромным горбом. («Героическо-величавый облик не принес удачи, — записал Денис, — может быть, уродец-чудак, весельчак-озорник будет удачливей?») Может быть. Но это еще  з а п о в е д а н о. А пока вновь возникла мелодия движения, тревожная и печальная вместе. Что будет — неведомо, впереди — неизвестность, сейчас — одиночество. Эта тема дороженьки, тема странничества, видимо, уже тогда жила в подсознании Дениса Мостова. Сравнительно скоро, как мы убедимся, она станет едва ли не главной нотой в той песне, которой он нас одарил.

Спектакль имел настоящий успех. Дениса долго не отпускали со сцены. Когда занавес наконец закрыли и Денис пошел к выходу, в коридорчике, примыкавшем к сцене, его остановил темноволосый смуглый человек с красными руками, вылезавшими из коротковатых рукавов. Глаза его извергали пламя, с губ срывалась невнятная речь. Это был Фрадкин. Тут же, прислонясь к стене, они начали свою беседу, и Денис опоздал на вечеринку, которую по случаю премьеры затеяли артисты. Впоследствии Денис вспоминал: «Мы столько важного сказали друг другу, я совсем забыл, что все меня ждут. Мы проговорили два часа, и я не заметил, как они пробежали. Что нам время — мы дудино племя».

Первое признание твоего труда не забывается, как первое признание в любви, которую ты зажег в чьей-то душе. И в том и в другом случае это награда, но если во втором вы ей ничем не обязаны, так уж сошлось, вы оказались выбранной (не всегда заслуженно), то в первом — ее значение исключительно важно. Она означает, что ваши сознательные и целеустремленные усилия не прошли бесследно, они поняты, приняты, оценены. Сколько дарований засыхали без своевременной похвалы, неуверенность почти всегда сопутствует дебютанту, она тем неизбежней, чем требовательней он к себе.

Я не видела людей, для которых признание не было бы важным. Можно не подчеркивать своей зависимости от него, поднабравшись опыта, многие осваивают эту науку, но и здесь не все обстоит так просто, — нет зрелища более жалкого, чем в тайне заискивающее высокомерие. Разумеется, дисциплинировать себя необходимо, опасно терять почву под ногами из-за каждой улыбки или гримасы, но художник изначально зависим. Он трудится не в пустоте и в надежде на отзвук.

Бывают монашески суровые натуры, в своей келье они озабочены лишь тем, чтоб излиться, все остальное — не их забота. Это особый, редкий вид избранничества, и я склонна согласиться с тем, что люди высшего порядка остро чувствуют прелесть безвестности, все знают, как мало думал Тютчев о том, чтобы слово его было услышано возможно большим числом людей. (И — все же! Его лишенное всякого пиетета отношение к своему творчеству всегда казалось мне слишком подчеркнутым. Не мог он не понимать собственного значения, да ведь надо было защититься от непонимания других, он и сделал это, причем самым достойным образом.)

Но и служитель пера чаще всего рассчитывает воздействовать на умы и души. Трудно при этом — да и надо ли? — оставаться равнодушным к людскому отклику.

Что ж говорить о режиссере, для которого сценические подмостки — его гладиаторская арена, кого зритель волен казнить или миловать? И что, тем более, сказать о Денисе, который и сам еще не знал, вправе ль он назвать себя режиссером? Возможно, он просто выручил театр, пополнил репертуар «детским спектаклем», дилетантски «развел» актеров, дилетантски слепил мизансценки да еще вписал где-то отысканные или присочиненные тексты, чтобы придать композиции стройность? Нет, решительно все это чистейшая любительщина, упражнения кустаря.

И вот, точно чертик из шкатулки, выпрыгивает смуглый человек с безумно выпученными глазами, с красными руками, торчащими из рукавов, не по размеру коротких, и, схватив тебя в темном коридоре за пуговицу, начинает яростно и безудержно выплескивать свое восхищение. Было от чего почувствовать себя счастливым, забыть обо всех и обо всем!

Фрадкин был прирожденный энтузиаст. И хоть был он немногим старше Дениса, его энтузиазм выглядел несколько старомодно. Ныне самый увлеченный и деятельный подвижник хочет казаться строже и сдержанней, понимая, что иначе он рискует услышать, что «взбивает пену» или «пылит». Фрадкин, казалось, принадлежал к тому поколению, которое с мальчишеским пылом воспринимало каждый успех, встречало его транспарантами, маршами, неистовым праздничным ликованием, веря, а может быть, даже веруя, что каждый шаг — шаг семимильный, и до цели — рукой подать. Эта восторженность, возможно, шокирует нынешних юношей, но в ее чистосердечии есть благородная трогательность. Фрадкин, бесспорно, был простодушен и, как все простодушные люди, считал себя крайне проницательным и, напротив, — простаками других. «Наивный вы человек», — говорил он часто и озабоченно качал головою, понимая, что должен научить уму-разуму, иначе бедняге несдобровать. Многоречивость его была опасной, начав, он не мог остановиться, нужно было находиться в эйфорическом состоянии Дениса, чтобы безропотно ему внимать. Говорил он напористо, энергично, подкрепляя каждое положение вопросом: «Понимаете, какая штука?» Впрочем, вопрос этот был риторическим, он не спрашивал, он утверждал.

Да, общение с ним было трудным делом, но его бескорыстие было так очевидно! Он был ненамного старше Дениса, но относился к нему по-отцовски, уверенный, что без его опеки с ребенком что-нибудь произойдет.

Однако, при всех забавных свойствах, Фрадкин был знающим человеком, а это всегда внушает доверие. Денис от него услышал то, что ему надо было услышать, скажу больше, что он желал услышать, хотя, возможно, сам этого не сознавал.

Содержание их беседы я знаю из отдельных рассказов Дениса и Фрадкина.

Пафос фрадкинской речи сводился к тому, что этот спектакль не должен стать в биографии Дениса случайным. Денис обязан понять, что именно сейчас он познает свое призвание. Его задача возродить на сцене богатство, оставленное народным творчеством, и, бережно его преломив сквозь свое художническое восприятие, явить его зрителю, который в массе не знает, чем он располагает.

Денис отныне должен себя посвятить этой деятельности, в существе своем просветительской, но пусть его не пугает это слово, эта деятельность откроет ему материк, полный художественных сокровищ.

Фрадкин был потрясен совпадениями, обнаруженными им в прочтении Денисом старой сказки с его собственными ощущениями. Так, его порадовала догадка о введении характерного начала в героический образ, что сближает героическое с повседневным, — высокая суть в «низком» обличье. Превращение богатырского коня в горбунка — это не снижение, а приближение, это преображение, едва ли не большее, чем преображение стрельца. («Понимаете, какая штука? Сами додумались? Наивный вы человек, не знаете своих возможностей!»)

Вообще он оказался зрителем чутким, уловил стремление Дениса к многомерности сказочных персонажей, в которой высвечивается их жизнь. Его восхитила смена настроений, выраженная в смене ритмов («Вы удивительно своевременно чувствуете исчерпанность шутки!»), он хвалил мелодическую основу («А вы знали, что рожок — это, в сущности, тот же корнет? Нет? Однако у вас интуиция!»), одним словом, не буду повторять то, о чем я писала и что он заметил. Вместе с тем он выразил сожаление, что Денис уделил мало внимания обрядовой стороне. Сам Фрадкин, как вы знаете, был уважаемым знатоком в области свадебного обряда и, естественно, посвятил много времени тому, как Денис поставил свадьбу. («Очень лихо, но в чем-то и приблизительно».) «Но ведь я не этнограф», — сказал Денис. «Согласен, но это отнюдь не достоинство. Это пробел, его нужно заполнить. Вы совершаете распространенную ошибку — противопоставляете обряд и обрядовую позицию. (Денис даже и не подозревал, что он, оказывается, настолько дерзок.) В любом случае, — сказал ему Фрадкин, — свадьба у вас вышла чисто южная. В ней больше веселой игры, не правда ли? А северная свадьба — серьезное дело. Это прежде всего плач и прощание. Нужно понять раз и навсегда: этнографические реалии несут в себе символический смысл. Необходим систематический подход. Например, новогодний «овсень» принадлежит среднерусской обрядности, а величальное «виноградье» — это севернорусская форма. Смешивать их было бы безграмотно».

Денис запротестовал, он сказал, что свадьба не может быть демонстрацией обрядов, свадьба — это свадьба. («Вы ошибаетесь, — возразил Фрадкин, вырывая из пиджака Дениса пуговицу, — свадебная обрядность вобрала в себя большую часть календарных обрядов! Именно свадьба! Ну, призадумайтесь! Понимаете, какая штука?!») И объяснил, что неспроста занимается свадебными обрядами. Но Денис стоял на своем. Если ему придется снова ставить свадьбу, он не будет думать о зонах, он будет добиваться соучастия зала, — если плач невесты лучшим образом выразит то, что нужно выразить, то последует плач, где бы ни было действие, хоть бы в самой южной точке России. Если же понадобится игра, то он вторгнется с нею даже на Север.

Поначалу Фрадкин весьма огорчился. Но потом он дал себя успокоить. «В конце концов, есть же аффинитет. Вы не знаете, что это значит? Странно. Все-таки чертова у вас интуиция! Вы же сами сказали о сближении форм в условиях этнических контактов. Поразительно! Кстати, а эти куклы? Вам известен хоровод «Кострома»? «Кострома» бывала ведь иногда не живым человеком, а куклой. Вы знали? Как? Не слышали даже? Нет, невозможно! Боже мой, наивный вы человек, ничегошеньки про себя не знаете!..»

Все же он добавил, что если бы били не в барабаны, а в барабанки («такие специальные доски, по ним стучат палками»), то эта краска сказала бы зрителю очень многое. Денис решил, что одной потерянной пуговицы с него достаточно, и согласился.

Мой несколько шутливый тон не должен создавать впечатления, что Денис отнесся к словам Фрадкина не слишком серьезно. Наоборот. То воодушевление, которое в нем рождалось от печали, плывущей с ночных полей, от случайно подслушанных разговоров в сельской чайной, от невзначай оброненных слов, крепких, крупных, каленых, с цветом и запахом, от причетов старых женщин над Цоном, это странное смутное состояние, изумлявшее его самого, стало теперь и понятным и ясным. Недаром всегда оно сопровождалось вдруг обдававшим холодком, сулившим нечаянную радость, тот непонятный душевный взлет, который несколько высокопарно принято называть вдохновением.

Фрадкин находился в одной из очередных экспедиций, через полтора месяца он рассчитывал вернуться в Москву, они обменялись адресами и условились о переписке.

Сколько таких договоренностей возникает между людьми, как искренне они верят, что осуществят их, и как быстро все забывается. Но не на этот раз. Встреча с Денисом произвела на Фрадкина самое глубокое впечатление, переписка завязалась бурная, пламенная, духовная связь между этими столь несхожими людьми крепла, а спустя некоторый срок в одной из столичных газет появилась небольшая статейка Фрадкина о «Жар-птице».

Впервые Денис читал о себе печатное слово, и воздействие его на молодого режиссера и ближайших сподвижников трудно было преувеличить. Хотя восторг автора, как видно, не без влияния редакции, принял более сдержанную форму, апологетический тон звучал достаточно явственно. Молодые люди, возбужденные неожиданным резонансом, который вызвал их спектакль, как бы вырванные из рутины провинциальной актерской жизни, нетерпеливо бурлили. Вкусив хмель творчества и успеха, они не хотели возвращаться к прежнему укладу, при котором их театр мало отличался от обычного учреждения. Они поверили в своего лидера, готовы были за ним пойти и требовали от него действий. В конце концов Денис решился. Небольшая группа выделилась из состава театра и ринулась в путешествие небезопасное, с сильным привкусом авантюры.

Нашлась областная филармония, которая приняла дерзнувших под свое крыло, нарекла их вокально-драматическим ансамблем, после долгих дебатов было принято название «Родничок» (к нему пришли не сразу, спорили ожесточенно, Фрадкин ежедневно присылал телеграмму, иногда и две, с новым вариантом. В конце концов восторжествовало предложение одной артистки).

Началась гастрольная жизнь, период, который Денис окрестил «вторым скитальчеством». Надо сказать, что в чем-то это второе скитальчество было потрудней первого. Тогда и сам Денис был моложе, бездумней, главное же — сам по себе, теперь он был куда более зрелым, кое о чем уже пришлось поразмыслить. И отвечал он уже не за себя одного, вокруг были доверившиеся ему люди.

Впрочем, он не был убежден, что каждым из них владела «идея», так сказать, во фрадкинском смысле. Денис сознавал, что были и те, кому важно было найти пристанище, — те только прикинулись единомышленниками. Он предвидел, что не избежать расставаний.

Волновал его и некоторый «певческий перекос». И филармонии, и администрации самого ансамбля было легче и удобней «торговать песнями». Однако, отводя песне значительное и важное место, Денис тщательно оберегал свое театральное первородство, — целью его были спектакли, и он понимал, что, если отступишься, совершить задуманное не суждено. Вместе с тем он следил, чтобы все пели. По-прежнему хор был в почете. Денис все больше убеждался, что ничто так не ставит голоса, как хоровое пение. А еще — душа его хранила память о том, как в хоре отлетало от него собственное «я». Он подумал, что воспитать это ощущение у его подопечных было бы небесполезно, — оно помогло бы создать их общность. Сейчас, когда все эти люди должны стать одним организмом, это было задачей первостепенной важности. Но скоро сказка сказывается, и много медленней делается дело. Частые переезды, мелькание городов и весей, общежитий, гостиниц, неожиданных ночлегов, дворцов культуры, летних театров, клубных эстрад — все это грозило засосать в некий омут с песнями и плясками, придать их движению вполне определенный характер, заменить покинутую ими рутину другой. Нельзя сказать, что не оставалось свободного времени, оно было, но уходило на посиделки, на встречи, на новые и, по большей части, случайные знакомства. Денис называл это  о с в о е н и е м  города. Кроме того, молодость и кочевье располагали к недолгой, не обремененной обязательствами любви, в труппе часто заключались и распадались брачные союзы, Денис озабоченно бурчал, что скоро вся она будет состоять из родственников.

Добавьте к этому, что не реже чем раз в две недели он получал страстные эпистолы Фрадкина, требование, чтобы он не забывал о своем миссионерском назначении, — было от чего растеряться! Одно, во всяком случае, не подлежало сомнению: плыть по течению дальше — опасно, ансамбль пользовался известным успехом, это было еще опасней.

Прежде всего Денис задумал использовать «певческий перекос» на благо делу. Он предложил придать деятельности «Родничка» своеобразный исследовательский характер. Это был верный тактический ход, служивший, однако, большой стратегии. Надо иметь в виду, что у Дениса нашлись и оппоненты, яростные сторонники чистого вокала, и у них был свой веский аргумент — благодарный зрительный зал. Не нужно объяснять, что мелодии вообще и песни в особенности лучше и легче воспринимаются публикой. Денис приглашал спорщиков подкрепить свои декларации делами, отныне будут предприниматься концерты-экспедиции, песни будут записываться там, где они рождались и где их хранят. Против этого нечего было возразить. В очередном письме Фрадкин выразил радость, что «их полку прибыло». Но у Дениса были далеко идущие планы. Он хотел приобщить своих горожан к той почве, на которой возникло искусство, вызвавшее их сообщество к жизни. Он верил, что этот антеев порыв откроет в актерах новые качества и что идея, о которой шла речь, перестанет быть фразой, обретет свою плоть.

Он не ошибся, новое направление позволило освободиться от ненадежных спутников, для которых такое служение делу показалось чрезмерно утомительным. Пришли другие, и среди них было немало любителей. Поначалу Денис их поощрял (больше страсти и меньше штампов). Но потом все чаще стал пофыркивать: и меньше талантов. Он был прав. Искусство, основанное на иллюзии, само порождает бездну иллюзий. И среди них едва ли не самую горькую — иллюзию своей доступности. Сколько лет наблюдаю я этот поток девочек и мальчиков, свято уверенных, что они ничем не хуже тех, кто дурманит их бедные головы, и каждый раз мое сердце сжимается. Так отчаянно, так болезненно жаль их! Я всегда вспоминаю пушкинскую Клеопатру, требовавшую головы за ночь любви. А тут так безжалостно расправляются со своей единственной жизнью за куда более скромную цену.

Но бывают же исключения из правил! Как не быть. Вот и буду я исключением! И колесо продолжает вертеться. В том-то и дело, что исключения есть. На многих выступлениях Денис замечал устремленные на него упорные и одновременно отрешенные громадные смоляные глаза. Они принадлежали худенькой, невзрачной девушке с неестественно бледным лицом какого-то мертвенного цвета, его оживляли лишь несоразмерные этому тельцу глаза. Денис недоумевал, каким образом девушка оказывалась там же, где выступает «Родничок». Не ездит же она за ним? Оказалось, что именно за ним она ездила. Недавняя школьница, потом воспитательница в детском саду, потом непременная участница разных хоров и кружков, она погибла, не подберу другого слова, при первой же встрече с «Родничком». Как она переезжала из города в город, где жила, как питалась, в чем держалась душа ее — об этом легче спросить, чем ответить. В конце концов Денис ее подстерег и осведомился об этом загадочном совпадении маршрутов ансамбля и зрителя. Тут-то все выяснилось. Денис был растроган и скорее из благодарности, чем из любопытства, согласился ее посмотреть. Когда она пришла и он снова увидел ее впалые щеки (не было сомнений, что она давно недоедает), он шепотом проклял свою судьбу. Как взвалить на себя палаческую обязанность сказать ей, что она не подходит? Но казнить не пришлось. Он с истинной радостью убедился, что девушка даровита. Столько внутренней силы вдруг оказалось в ее неожиданно густом голосе, столько одержимости в огромных глазах! Вы, разумеется, догадываетесь, о ком я говорю. Это и была Наташа Круглова, которую я увидела в «Дороженьке». (Ничто не подходило этой соломинке меньше, чем ее же фамилия.) Так «Родничок» обрел свою примадонну, а Денис — самую верную соратницу и фанатичную идолопоклонницу.

Мысль Дениса, придавшая деятельности театра новый характер, оказалась счастливой. Прошу извинить за тяжеловесную и не очень-то свежую метафору, то был ствол, который соединил крону с корнями. Нелегкие поездки по тряским проселочным дорогам, то в дряхлом автобусе, то в плечевом фургоне, иной раз и в кузове грузовой машины, чувственное, не головное, постижение мира, который они должны были воспроизвести, ощутимо меняло юношей и девушек, сплотившихся вокруг Дениса. Денис постоянно твердил им, что все важно, что мелочей нет, главный же секрет состоит в том, что нет ничего само собой разумеющегося. Так, он всегда обращал их внимание на музыкальные инструменты, восхищаясь изобретательностью их создателей. Он испытывал странное волнение, когда видел похожую на параллелепипед доску, полую изнутри, и понимал, что это и есть та барабанка, о которой рассказывал ему Фрадкин. Однако особый его интерес вызывали рожки, которые неистовый этнограф уподобил корнетам. Они дивили его своим разнообразием. Всегда разной длины и формы, всегда со своим тоном, своим голосом. Он бережно держал их в ладонях — маленькие трубочки с узким раструбом и длинные деревянные дуды, переходившие в основательный металлический раструб. Были цельные деревяшечки, были и комбинированные, из двух половинок, когда раструб делался из медного самовара и повязывался берестой, вот вам и бас.

Замечательны были владимирские рожки, впрочем, назвать их владимирскими можно было лишь условно, на Владимирщине их обнаружили. Впоследствии ученые люди рассказали Денису, что они неоценимы при изучении сигнальной музыки. Денису в полной мере открылось, что игра на них требовала профессионализма, и те, кому они подчинялись, были истинными мастерами — и свадебные музыканты и пастухи.

Оказывается, и пастухов нанимали в зависимости от их умения владеть этим незамысловатым, на беглый взгляд, инструментом. Летом они пасли стада, зимой целиком отдавались музыке. И где только они не играли! На ярмарке (даже на Нижегородской), в ресторанах и перед царской фамилией. Необычно и странно звучал варган, с которым когда-то ни одна трехрядка не могла сравниться в популярности. Теперь его с трудом отыскали в одной из смоленских деревень под новым и незнакомым прозвищем, на слух, пожалуй, комичным — дрында (так называли и соху). Денису и его следопытам предстала коса с прикрепленной к ней палочкой, коса поворачивалась таким манером, что от соприкосновения с палочкой рождался редкий по мелодичности звук. Эта палочка, в общем едва заметная, и была варганом. На этом варгане артистам был исполнен свадебный марш. Они записывали хороводы, в том числе знаменитую «Кострому». Это было уже в Дорожове, в Брянской области. Дорожовский хоровод был, по сути дела, аналогом святочной игры «умрун», все роли в нем исполняли лишь женщины. Здесь-то Дениса восхитила эта неповторимая смесь лукавого интереса, участия и незыблемого покоя: «Здорово, Кострома». — «Здорово». — «Чё делаете?» — «А плетем». — «Ну, бог помоги».

Неоднократно возвращаясь к природе юмора, Денис убеждался, что в его основе лежит эта глубоко естественная и богатая красками статика. Он находил в ней полное достоинства и душевного здоровья отношение к жизни. «Чем драматичней ситуация, тем больше покоя. Чем больше покоя, тем больше комизма», — повторял он часто и каждый раз вспоминал «Кострому». («Болела-болела и померла». — «А, ну ладно».)

Однажды он мне сказал: если трагикомедия — вершина искусства, лучше всего выражающая катастрофизм времени и его сумятицу, порой абсурдную, то надо поистине быть слепым, чтобы не увидать в этих древних играх трагикомическое восприятие мира.

Он всегда подчеркивал многоцветье этих песен и игр, в которых можно было найти, по его убеждению, любые оттенки настроений в самом крайнем их выражении. Они записывали в тульских селах протяжные песни — завывания, точно отравленные тоской, и там же — веселые озорные подблюдные песни и гаданья, песни, в которых нарочно фальшивили, чтоб разогнать нечистую силу и звучные вызывания снега. И плачу взахлеб, и смеюсь от души, и никогда не теряю лица. Сколь ни странно, для этого самоучки и практика была чрезвычайно характерна подобная аналитичность, — в ней словно находила выход поистине бессонная работа его неспокойного, нервного (не подберу другого слова) ума. Однажды я сказала ему, что, наблюдая за ним, я наконец ощутила (именно ощутила, а не поняла), что эмоциональное может быть и следствием обобщения (раньше я полагала, что оно может лишь предшествовать ему). «Разумеется!» — радостно закричал Денис.

Его тяготение к Северу было несомненным, но он не ограничивал себя его пределами. Где они только не побывали! Юг дарил им и казачьи песни и молоканские песнопения, записанные под Дилижаном в Армении. О духовных я скажу чуть ниже; что же до казачьих, то Денис чрезвычайно ценил их многоголосие, он говорил, что в этом им, пожалуй, нет равных. Старые тексты не умещались в этой все разветвляющейся мелодии и точно требовали развития, новых слов, раздвигающих привычный размер. «Растворите вы мне темницу, дайте мне сиянье яркого белого дня».

Сам Денис (у него был сильный баритон, иной раз казавшийся высоким басом) очень любил петь «Напрасно казачка, жена молодая, утро, вечер выходит на Север смотреть», — эта песня звучала у него раздольно и томительно одновременно. Пел он вместе с девушками и задорную «По лужку по зеленому, ой порвала рукава».

Как я уже говорила, у него был вкус к необычному слову, он почти по-детски радовался каждой встрече с ним и старался привить это чувство своей молодежи. Однажды, услышав, как казаки поют «Зимовой дворец», и узнав, что это попросту Зимний дворец, он пришел, по его собственному признанию, в «неприличный восторг». Свежее ухо, то есть не замусоренное словесной шелухой, ничего не упустит. «Пчелочка златая, что же ты журжишь», — ведь это Державин. «Деревня не дура, — говорил он, — она не только дает, она и берет».

Разумеется, он не мог пройти и мимо духовных песен, также «взятых», — слишком о многом они говорили, а у него был достаточно чуткий слух. Думаю все же, что в основе его интереса лежало эстетическое волнение.

Мы часто возвращались к этой теме, подходя к ней то прямиком, то окольными тропками. Я видела, как трогают его псалмы Давида, сохраненные еще со средневековья, видела, что, когда он поет: «Я сказал в опрометчивости моей: всякий человек — ложь», он хочет постигнуть это неожиданное покаяние, слышала в обращении «Господи, услыши голос мой» истинный, непритворный трепет. Но это был прежде всего отклик восприимчивой души, скажу еще проще — души артиста.

Его весьма занимала, даже тревожила грозная судьба староверов, он не ленился ездить по Забайкалью, отыскивать потомков смоленских переселенцев, находить в Бурятии обломки старых кланов, поселившихся здесь во времена Алексея Михайловича, в его царствование началось переселение, захватившее и соседний век, вплоть до самой Екатерины. Он живо чувствовал боль их песен, это неясное  в о с п о м и н а н и е  о долгих дорогах, о дальней стороне. Он ощущал их волю к жизни, силу плоти, ее игру в озорстве их припевок, в том, как они переделывали жестокие романсы, большей частью решительно непечатно. Он чувствовал нечто зловещее, грозное в том, как они пели, казалось, будничное: «Мы лисиц выдаяли, мы волков стрявали», — чувствовал, понимал, возжигался, но все оставалось в пределах искусства.

— Всегда хотелось постичь людей, способных верить, — сказал он однажды и добавил: — Не думаю, что мне удалось.

Похоже, его сердило это открытие, и он не хотел смириться с тем, что не все на свете подвластно даже самой художественной душе.

Мне не раз приходилось слышать крайнюю, но оттого не менее жизнестойкую точку зрения, что осознанное национальное чувство неизбежно религиозно. Что таково своеобразие многовековой биографии моего народа, что сращение этих двух начал его исторически сложившегося характера, его, так сказать, духовного состава, неразрывно, и одно из них не может быть отторгнуто без ущерба для другого. Нет, я не могу согласиться. Национальное чувство широко, оно не может быть достоянием избранных. Всякая попытка подчинить это чувство тому или иному догмату, в том числе и теологическому, безусловно грозит самому чувству весьма опасным перерождением. Всякая претензия на монопольную духовность не что иное, как проявление духовной агрессии.

Впрочем, я еще только входила в круг этих необычных проблем, столь драматически ужесточившихся, и не хочу забегать вперед.

Песни, причеты, сказы, которые записывали актеры, безусловно, сыграли немалую роль в воспитании их чувств. Но, разумеется, много важнее было узнавание самих исполнительниц.

Молодые люди ощутили вкус слова, чего так долго добивался Денис, но еще больше их взволновали пожилые женщины, в которых, как в старинном ларце, хранилось все это богатство. Да и делились они им, к слову сказать, охотней и щедрей, чем их дети и внуки, — впрочем, обычно они жили одни.

Артисты переживали пору повального бурного увлечения, и Денис даже несколько умерял их восторженность, «заземлял», хотя подобная трезвость, вообще говоря, не была ему свойственна. Ничего удивительного в таком восторге не было, для городского жителя он характерен. В его основе — всяческие причины, от достойных уважения до надуманных. В прошлом веке, как правило, преобладало ощущение социальной вины (я имею в виду даже не теоретиков, не мыслителей, о них особая речь, а более массовое явление, воплощенное в прекраснодушном интеллигенте). В наши дни это чувство отличается еще большим разнообразием красок.

Вскоре после моего посещения «Дороженьки» мы говорили об этом с отцом. Помнится, за столом были еще Багров с Ольгой Павловной и Ганин. Владимир Сергеевич согласился с Ганиным, что успех «Дороженьки» в большой мере — плод ностальгических настроений.

Как я уже писала вам, мой отец не оспаривал этой точки зрения, но сказал, что она не исчерпывает проблемы. Сам он, впрочем, ограничился замечанием, что эта ностальгия (а по своей привычке музыканта он воспринимал ее прежде всего на слух и утверждал, что звучит она горестно-надсадно, в звуке слышится нечто дребезжащее), ностальгия эта в конечном счете бесплодна. Воздействие ее несомненно, но действенность невелика. Она, безусловно, способна растрогать, но вряд ли что-нибудь изменить. К тому же в судьбе крестьянства с его испытаниями, с его превращениями и завоеванными им городами.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила я.

— Как правило, всегда торжествуют центростремительные силы, — улыбнувшись, развел руками отец. — Хотя бы на определенный срок. Обычно за ними — последнее слово. Снявшись с привычных мест, деревня медленно, но верно приручила город, привила ему свой взгляд, свою хватку, свое жизнеустройство, свой культ землячества да мало ли что еще? Путь к торжеству всегда лежит через предварительное потрясение, если, конечно, не иметь в виду потрясения планетарного.

Ганин добавил с присущим ему мрачноватым меланхолическим юмором:

— Некоторые книжники с комплексами — вроде наглядного пособия для этого вашего заключения. Одно удовольствие с ними общаться. «Мой друг рыбак Петр Степанович Трошин, — говорит один как бы между прочим, — очень любит ловить на мормышку»; «Мой приятель охотник Николай Лукич Панюшкин, — бросает как бы между делом другой, — обычно вгоняет в левый ствол жакан, в правый — дробь». Третий с такой же великолепной небрежностью зачисляет в братья водопроводчика, который пять лет над ним куражится, каждый раз устанавливая негодный кран. И все это — вранье и фантазии, в лучшем случае — сладкие иллюзии. Никакой Трошин ему не друг, и Панюшкин ему не приятель, они вообще едва знакомы, если даже те существуют на свете. Все — от зыбкости, от ущербности, от неуверенности в себе, наивное, пошлое самоутверждение, одна из самых жалких его разновидностей.

Багров с Ольгой Павловной долго смеялись, а я неожиданно загрустила, — ганинские шутки неизменно вызывали во мне сложное чувство.

— Папа, — спросила я, — что, по-твоему, дает почву под ногами?

— Надо быть мастером своего дела, — сказал отец.

«Не упрек ли это?» — подумалось мне тогда. Отец никогда не укорял ни меня, ни других, но такой способ довести до сознания собеседника свою мысль был для него весьма характерен.

Как вы понимаете, Денис Мостов, так уж сложилась его биография, был свободен от заискивания, подмеченного Ганиным, пусть даже и непроизвольного. Он знал и достоинства крестьянина, знал и то, что не всегда его красило, — например, расчет и стремление к выгоде не только в повседневных делах, но и в человеческих отношениях.

Впрочем, и крестьянин не тот, — если исключить стариков, доживающих век, — в нем все меньше крестьянского, не сразу скажешь, с чем он больше связан — с полем или с асфальтом. Время его изменило существенно. Сработали Перелом и Война. Миграция и машинный век.

С тем большей нежностью относился Денис к ветшающим, уходящим людям, им ведомо то, что нам неведомо, они унесут свои тайны, свой мир, а нам предстоит еще их постигнуть, да только будет ли по плечу? Это чувство возникло сперва неосознанно, с давних пор, когда в жизнь его вошла тетка, потом Михайловна с крошечной Аннушкой, с годами он перенес их на всех, кому оставался шаг до порога.

Невесела была эта жизнь! В сибирском селе девяностолетняя Комариха объясняла свою незадачливость просто: нарекатели пьяные были, счастье худо нарекли, ничего не нарекли.

О скором конце она говорила спокойно: «Что на том свете будет? Это закрыто и не дано».

Все же были и юность, и ожиданья любви. И, видно, любить она умела, говорила о муже с неутихшей тоскою, призналась, что полюбила его, еще не узнав, только прослышав, что просватана.

Наташа Круглова озабоченно ее спросила:

— Как же вы его любили, если не видели?

— И-и, милая, — улыбнулась уголками запавших губ, — когда не знаешь, любовь еще пуще. Тут ей ни удержу ни укороту.

Другая актриса, побойчей, поинтересовалась:

— Бабушка, а муж вас не обижал?

Комариха посмотрела на нее с жалостью:

— Чё ж ему меня забижать-то? Я из его рук смотрела. Мужик не баба — даром не брешет.

Причетов она знала великое множество и причитала самозабвенно — как Михайловна: не разберешь, по причету плачет или по правде.

Однако же, сколь ни обогатительна была эта деятельность, она не могла всецело удовлетворить Дениса. В известной мере то был его полигон, а точнее, его университеты. Главным делом были спектакли, он их задумал, он их выращивал в себе самом, до поры до времени он не спешил открыть свой секрет, томительный и сладкий секрет; теперь он понял: пора настала.

Признаться, я завидую всем, в ком бьется созидательный импульс. Счастливчики, им было предвестие, обжигающий ветерок, ни с чем не сравнимое состояние, когда все кажется достижимым. Оно особенно плодоносно на том перекрестке, где происходит встреча молодости и зрелости. Вот он, пик жизни, — и можешь и знаешь.

Денис вспоминал, что сам себе иной раз казался бочкой с порохом, к которой уже поднесен фитиль; мгновение — и разнесет на клочья! С организмом творилось нечто странное, — внутри все набухло и напряглось, что-то из области физиологии. Все увиденное и все подсмотренное, все услышанное и подслушанное, все прочувствованное и познанное в часы бессонной работы души соединилось и обрело форму. Казалось, что составные части естественно и без насилия плотно входят в свои пазы, не оставляя и зазорчика, все точно, прочно, на диво пригнано, на месте, изготовилось, ждет!

В это же время в его жизни свершилось важное и загадочное событие, — говорю загадочное, ибо на нем так и остался некий полог. Дело в том, что Денис женился. Он почти никогда не говорил о своем браке, нигде не появлялся с женой и всегда располагал своим временем. Расспросы были ему неприятны, и тот, кто не был достаточно понятлив, вдруг обнаруживал, что его избегают. Я сама знаю о ней очень мало. Они познакомились случайно, жили в одной и той же гостинице, «Родничок» гастролировал в этом городе, она была там в командировке. Профессия ее не ясна, но достаточно далека от театра, — статистик или экономист. Она была москвичкой, обстоятельство важное, ускорившее появление Дениса в столице и бросавшее на него некую тень. Рождались нелестные догадки об условности этого союза. Но Денис отмел их и твердо и резко, и никто не дерзнул на них настаивать. Я, прошедшая школу отца (а он не любил задавать вопросы), почти не касалась этой темы, хотя наши с Денисом отношения давали мне некоторые права. Он ценил мою сдержанность, и я это чувствовала.

Переезд в Москву, естественно, порождал новые трудные проблемы. Трансплантация театра — сложное дело. Пришлось расстаться со многими сподвижниками, и это был драматический акт. Но, видимо, способность быть мудрым включает в себя и способность к прощаниям. Те, кто склонен к излишней чувствительности, затрудняются принимать решения и, главное, претворять их в жизнь. Основа успеха — готовность к действию, этим качеством Денис обладал.

Фрадкин был вне себя от восторга, мечта энтузиаста сбывалась. Он составил десяток обращений в разнообразные инстанции. Одни подписывал сам Денис, другие — авторитетные люди, которых Фрадкин сумел привлечь. В конечном счете все состоялось, столичная концертная организация приняла «Родничок» в свое лоно. Разумеется, ему и далее предстояли кочевья без собственного жилья, но к этому «Родничок» привык, бивачная жизнь его не страшила. Освободившиеся вакансии были довольно быстро заполнены, началась работа над спектаклями, — театр нуждался в репертуаре. Была воссоздана «Василиса», был поставлен вечер-концерт (вынужденная дань обстоятельствам), а через семь или восемь месяцев была сыграна премьера «Дороженьки».

Вскоре после того как Денис появился в Неопалимовском, появились и отклики на «Дороженьку». Написала Камышина, непосредственно, живо, у нее был острый, внимательный взгляд, — к сожалению, обилие восклицательных знаков вызывало и некоторое недоверие. В этом же духе была статья известного поэта Ивана Евсеева. Но отозвались не только поэты. Спустя определенный срок в популярном еженедельнике была напечатана статья Ростиславлева, наделавшая большого шума. Эта статья вам, конечно, известна. Ростиславлев в знак особых чувств, на которые, вообще говоря, он не слишком щедр, прислал Денису машинописный экземпляр. В коротком письме он сообщал, что здесь статья «такова, какой она вылилась». Очевидно, в окончательном виде в нее вместилось далеко не все — во всяком случае, я приведу главные положения, рискуя повторить и то, что вы знаете.

«Мысль показать жизнь народную-человеческую через смену обрядов, ее сопровождающих, — писал Ростиславлев, — была поистине счастливой мыслью, не потому, что она ввела этнографию в сюжет — это было бы лишь приемом, не более, — суть дела в другом. Находка эта возвращает нас к тому содержанию, которое эти обряды выразили. И так как содержание это сама жизнь, то можно сказать, что обрядово-ритуальная традиция выше и весомей умозрительных моральных заповедей. Не случайно ритуализм есть основа народного театра. Самые плодотворные идеи нуждаются в определенных формах, без которых они расплываются и не закрепляются в сознании. Обряды и были этой формой, они внедрили в народную человеческую жизнь идею нерасторжимости двух этих начал. Причем внедрили ее самым надежным — не рассудочным, а эстетическим, то есть эмоциональным, путем. В этом смысле обряд и есть та традиция, которая  с т а б и л и з и р у е т  жизнь». (Помню, когда отец прочел это место, он сказал: «Справедливо. Всякая традиция нуждается в эстетике. Возьми, например, обряд присяги. Та же клятва Гиппократа — эстетизация этики». Однако вернемся к Ростиславлеву.)

«Для всякого восприятия, тем более для восприятия новой идеи, необходима известная раскрепощенность. В этом плане трудно переоценить роль игрового начала, присутствующего в обряде. Игра всегда  о с в о б о ж д е н и е. Исходная условность, ей присущая, помогает преступить запреты. Ты в игре — и можно решительно все, ты вне собственного, привычного (вяжущего) образа — и преград нет. Во время коляд парень одевался в женское платье и в этом наряде вовсю обнимал встречную девушку. Та отлично знала, что озорница — это соседский сын, но ей и в голову не приходило противиться. Ведь это уже не сосед к ней жмется, не сосед целует ее уста — какая-то ласковая молодка». («Вот почему в любовь часто играют», — усмехнулся, читая, отец.)

«Но игра не только шутка, — точно услышав его, возразил Ростиславлев, — не только шутка и не столько шутка, сколько проба сил, испытание возможностей. Игра — и в мистериях, но в них решались нешуточные вопросы. В «пещном действе» русский человек ощущал свою мощь, он вступал в поединок с нечистой силой, с потусторонним злом, страшным в своей непознаваемости, в нем  в ы с в о б о ж д а л и с ь  потенции, запрятанные до поры до времени, он являл совершенно новый лик, и еще предстояло понять, какой из них истинный: привычный или же столь неожиданный. Плоско было бы подчеркивать в обряде одно лишь игровое начало. В слове «обряд» укрылось слово «ряд», а в нем ощущение хорового начала, ощущение общности, связи. Фонетически оно близко слову «род». Ряд за рядом проходят годы, рядовой человек — это прежде всего человек, готовый разделить общую участь, сначала рода, потом народа.

Однако и это лишь одна сторона дела. Известно, что эта общность выражает себя всего сильней в бытовой стороне. Многие по-своему замечательные мыслители видели в этой опоре на быт вернейшее средство сохранить национальное своеобразие. Но не один бытовой уклад определяет это своеобразие и не одно хоровое начало его выражает — нерасторжима связь этноса с любым его представлением, связь целого с единичным, когда они рождены одной почвой, когда у них общая историческая судьба. Поэтому не случайно в этом спектакле жизнь народа явлена через жизнь одного человека».

Далее Ростиславлев останавливался вскользь на актерском исполнении, на музыкальной основе «Дороженьки», на достоинствах режиссуры Мостова и вновь возвращался к общим проблемам.

«Нельзя сказать, что деятельность двадцатого века не созидательна, — писал он. — Создается многое, причем создается с размахом, фантазией, даже величием. Это созидание свойственно и трудовой и политической жизни. В первой — рождаются индустриальные гиганты, мегалополисы, новые города, во второй — новые общественные и социальные структуры, новые межгосударственные отношения. Век характерен решительностью и крупномасштабностью. Но этой созидательной стихии сопутствует и разрушительная. Люди отрясают прах со своих ног и сжигают за собою мосты, с тем чтобы отрезать себе путь к возвращению.

Возвращаться, допустим, и бесполезно, возвращаться, может быть, и бесплодно, время действительно необратимо, но  п о м н и т ь — и важно и плодотворно, но взять с собой в путь то, без чего нельзя обойтись, без чего скудеют душа и дух, без чего нет смысла в любых достижениях, более того, без чего они превращаются из благодеяния в угрозу, — сделать это жизненно необходимо. Мы поняли — с трудом, — что нужно охранять памятники нашей истории, но мы еще не поняли, что гораздо существенней охранять то, что составляет сердцевину жизни народа, — его национальную суть. А это значит — его характер, его творчество, его философию повседневного бытия. Ибо сегодняшнее не упало с луны; слово «индустрия», переведенное на русский язык, означает «трудолюбие», забывать это глупо.

Обряд как символ труда, который сделал нас такими, какие мы есть, обряд как игра, высвобождающая наш творческий дух, обряд как спутник жизни и смерти, позволяющий без страха пройти первую и встретиться со второй, обряд, помогающий понять неизбежность циклов, смену времен, неизбежность ухода и неизбежность продолжения жизни, обряд, вобравший в себя мудрость, наблюдательность и богатство чувств наших отцов и матерей, — обряд не должен быть только памятником. Он должен ожить, чтобы жить, чтобы сопровождать поколения, утверждать связь живых с историей семьи, рода, народа, с историей своей земли и своего государства.

Выше я сказал о символической сущности обряда. Она органична. Национальное выражается в символе пре́жде, чем формулируется в идее. Моя корневая принадлежность сначала ощущается мною, и это ощущение ищет символа. Ощущение предшествует знанию. Мы предчувствуем, чувствуем, затем осмысляем. Этой последовательности еще никогда никому не удавалось нарушить. Именно поэтому я приветствую спектакль и не тороплюсь назвать его — нет, не недостатки, — его недостаточности. «Дороженька» родилась естественно — она глубоко символична, то есть глубоко национальна, но, разумеется, это лишь первый шаг, ибо осмысление необходимо. Спектакль идет к идее ощупью, он чувствует, что она существует, но еще не знает, в чем ее смысл. Художник слишком целеустремленно понял свою задачу — явить судьбу через обряд. Мы вправе сказать, что ему не хватило дерзости оторваться от бытовой основы и показать назначение своего героя, а оно не только в том, чтобы бросать в землю семя и продолжать род. Наша отечественная мысль давно бьется над этим вопросом вопросов, и каждая эпоха отвечала на него в соответствии с тем, что преобладало в общественном климате на том или ином историческом вираже. Мы можем понять неизбежную ограниченность этих ответов, но понять не значит принять. И если это назначение в том, чтобы существенным, а возможно, и решающим образом повлиять на будущее этого мира, то в представленном нам бытовом человеке надо видеть человека государственного, а именно это его качество сознательно отрицали и игнорировали мыслители, о которых я говорил выше. То была их историческая ошибка, которая сегодня так же очевидна, как их искренность.

Мы не те Иваны, что не помнят родства. Мы благодарны тем предтечам, кто впервые напомнил и своим и чужим о нашей особости, нашей сути. Мы понимаем всех, кто отстаивал национальный традиционализм, они из него возникли и его утверждали.

Но подлинно благодарны мы тем, кто утвердил наше самосознание. Мы и в первых ищем то, что способствовало деятельности вторых. Нам далеки идилличность и умиленность, нам нужны боевитость и смелость. Они — восхищенные созерцатели, мы — убежденные люди действия. Им — лирический восторг, нам — твердые руки и еще более твердые сердца. Кротость и умение принять судьбу — весьма привлекательные вещи, но сейчас важней самая откровенная гордость. Она ведет сильных и укрепляет тех, кто слабей. Она и есть, если угодно, самосознание, ощущение ноши себе по плечу.

Нет, не случайно на этом свете, на громадных и суровых пространствах основалось это кровное братство. Недаром оно не сгорело в огне, не пошло ко дну, уцелело в потоке нашествий, выстояло среди всех испытаний.

Нет, не всеядное добросердечие, которое наполняло одних, не эсхатологический мистицизм, завораживавший других, — совсем иное чувство  с о з р е л о, иная мысль, иная цель.

Чуть не век безусловно достойные люди, чьи благие намерения неоспоримы, внушали urbi et orbi, что наш народ, в своем существе, негосударственный, что политическая жизнь ему враждебна, ибо она разрушает его мораль. То было опасное заблуждение. Их уверенность, что истина выше авторитета, глубоко абстрактна, ибо в конечном счете истина действенна лишь тогда, когда она авторитетна. Рискну утверждать, что есть даже эпохи, когда лишь авторитет воплощает истину.

Вот почему нам не нужны ни далекое прекраснодушие, ни более позднее апокалипсическое предчувствие, ни поиски своей причастности мировой душе, ни, тем более, трагизм, будто бы свойственный людям космической эпохи.

Нам нужна, повторяю, гордость. Гордость своей исторической целью, гордость тем, что она нам по силам. Все это представляется ясным, и все же произведение искусства нельзя судить за то, чего в нем нет. Надо быть благодарным за то, что в нем есть. Есть же в нем не только «лица необщее выраженье» — это естественное достоинство художества, — в нем есть, возможно и бессознательно, и д е я  необщего выраженья лица как насущная и необходимая потребность времени. Спектакль «Дороженька» появился, ибо не появиться не мог. Мы его ждали, вот он и родился. Денис Мостов пробудил то, что в ком-то уснуло, от кого-то ушло, заслонено «планетарными» заботами. Можно сказать без боязни преувеличить, что стандартизация — одна из главных опасностей века. Мы погружены в мир, не только извергающий стереотипы, но и стремящийся к ним свести все без разбора, от медицинских рецептов до нравственных постулатов. В этом стремлении для него нет неприкасаемого — унифицированию подлежат не только вкусы, но и взгляды. Люди терпеливы, часто пассивны, предпочитая плыть по течению, они привыкли отдавать без борьбы даже самое сокровенное. Но когда речь заходит о том, что составляет их главное отличие — о принадлежности к своему корню, — они обязаны устоять. В этом их долг перед матерью и отцом, перед их дедами и прадедами, перед всеми неведомыми сородичами и соплеменниками, которые десятки столетий выковывали тот образ, духовный и душевный, внешний и внутренний, который священен и неповторим, дает человеку чувство особости и чувство общности одновременно, отдать который означает предать, причем не только живых, но и мертвых.

Не странно ли, что понадобилось явиться неизвестному режиссеру из дальнего города, создать сплоченный отряд подвижников, чтобы мы, заверченные пестрым колесом необязательных премьер и вернисажей, толками о книжках, что вспархивают, как бабочки, и живут, как бабочки, не дольше дня, замороченные дурацкими фильмами о далекой нам всем, придуманной жизни, чтобы мы вдруг поняли, кто мы есть. И если рассматривать этот спектакль как первый шаг, как первый благовест, то, как знать, возможно, художник и прав, несколько сузив свою задачу. Сначала вспомним полузабытое, затем — двинемся дальше».

— Да, это манифест, — сказал отец, — я же говорил тебе, что тут не одна ностальгия.

«Вот что он имел в виду, — подумала я, — когда уходил от ответа. Я ведь чувствовала, что он чего-то недоговаривает». И хоть я и привыкла к его фигурам умолчания — отец не любил говорить больше того, что считал нужным, — я была тогда раздосадована. И спектакль, и его создатель вызвали во мне повышенный интерес, мне не терпелось обсудить все с ними связанное — и явное, и то, что надо было прояснить. Между тем отец уклонился. Он чувствовал в «Дороженьке» некую скрытую полемику, а он не любил полемики в искусстве, хотя и понимал, что без нее не обойтись. Он признавал, что многие замечательные произведения были рождены боевым духом их авторов, но не мог избавиться от ощущения, что в этом боевом духе есть нечто зависимое от злобы дня и, значит, обреченное быть преходящим. Я называла это «парнасскими настроениями», но он не соглашался со мной.

— Нет, Аленька, тут не искусство для искусства. Речь идет о том, что оно должно заниматься главным, а не суетным.

— Но разве то, что волнует людей, не главное? — спрашивала я.

— Не обязательно, — смеялся отец, — люди часто волнуются по пустякам. Да и вообще, попробуй напомнить им спустя короткий срок, что их волновало, и они совершенно серьезно начнут доказывать, что тебе это приснилось. Сделай такой опыт, если есть охота.

Я сказала ему, что, на мой взгляд, в «Дороженьке» затронуто нечто, выходящее за пределы модной тематики. Он не стал спорить.

Отец сделал над собой усилие (он не жаловал театр) и вместе с Багровым посетил спектакль. Подействовали моя заинтересованность, знакомство с Денисом и статья Ростиславлева.

В тот вечер мы сидели с Ганиным (он писал музыку к одному фильму, впоследствии собравшему большую аудиторию, и принес несколько тем «на суд и выбор»).

— Итак, вы даже Георгия Антоновича завербовали, — сказал он, узнав, что отец отправился на «Дороженьку». — Вижу, что с моей легкой руки наш Мизгирь Алексеевич прижился в сем доме.

— Это у вас-то легкая рука? — засмеялась я. — С каких пор?

— Для вас она легкая, — возразил Ганин.

Уж не имел ли он в виду, что свел меня с Бурским, а потом с Денисом? Во всяком случае, формула, которую он избрал, была достаточно деликатной.

— Успокойтесь, — ответила я, — в конце концов я не Василиса Прекрасная.

— Не Василиса, — подтвердил Ганин.

— И не Прекрасная, — повторила я.

— Не знаю, — сказал он почему-то печально. — Но в вас есть порода. Иногда это действует еще сильней.

Вышло так, что я напросилась на похвалу, причем самым примитивным образом. Однако я испытала удовлетворение и вдруг поняла, что мне приятно слышать о себе в сочетании с Денисом. Это было важное открытие.

— Ну-ну, — поощрила я его, — продолжайте в этом же духе.

Оглядывая меня своими меланхолично-насмешливыми темными глазами, он сказал негромко:

— Уверяю вас, все обстоит именно так. Ваше продолговатое личико, безусловно, от какой-то породистой лошадки, но вместе с тем в ваших чертах и вашей пластике есть что-то от кошачьей мягкости. В вашей внешности нет вызова, и вам это идет. Вы бы понравились Чехову, честное слово.

— Еще бы, «начало века», — вспомнила я слова отца.

— Ну как же! Определение Георгия Антоновича. А он редко ошибается, — кивнул Ганин. — Этот благородный идейный пучок девушки с Бестужевских курсов — раз…

— Взгляд одухотворенный — два, — смеялась я.

— Ходьба благородная — три, — Ганин загибал пальцы. — Я бы перечислял и дальше, да, боюсь, это будет нескромным. Так или иначе, для бедного землянина вы — существо с иной планеты.

Меня чуть царапнуло, что он назвал Дениса бедным землянином, хотя этому выражению нельзя было отказать в известной меткости.

Ганин почувствовал, что я недовольна, и сразу же перевел разговор. Я искоса посматривала на него, дивясь его чуткости.

Он был плотный, но не грузный человек, лет ему было основательно за сорок, но выглядел он много моложе — видимо, следил за собой. Он казался медлительным, но это было следствием образцовой шлифовки, — как я понимаю, от природы он был импульсивен, преследовал в себе это свойство и почти изжил его. Когда мы познакомились, его неторопливость почудилась мне слишком подчеркнутой, но потом либо я к ней привыкла, либо он сам вжился в свой образ. У него был чуть выдававшийся подбородок, который аккуратно делила надвое весьма симпатичная ложбиночка — чрезвычайно привлекательная деталь его внешности, она делала лицо одновременно юным и мужественным.

Я уже упоминала, и не раз, о его склонности к меланхолии. Меня она весьма занимала, — для нее не было заметных причин, он был удачливым человеком. Как правило, все, что он делал, нравилось и безоговорочно принималось. Возможно, это его и тревожило. В конце концов, в удаче ли дело? Багров, тот и вовсе схватил бога за бороду, а я не помню, чтоб он хоть раз улыбнулся.

Счастье зависит не от удачи, а от того, как сделан человек. Подобно тому как не в коня корм, так и везучий не обязательно счастлив. Сколько ни ублажай мизантропа различными дарами судьбы, его не сделаешь жизнелюбцем.

Неловкость, которая вдруг возникла, разрядилась благодаря вмешательству внешних сил. В прихожей хлопнула дверь, зазвучали голоса, мы поднялись навстречу — отец вернулся из «Родничка», с ним были Багровы, а сзади переминался Денис. Увидев его, я ощутила радость, которой удивилась сама.

— Мы решили, как в старые времена, кончить ночь после театра у нас, — весело сообщил отец. — Благо нынешние режиссеры ставят короткие спектакли. Ты видишь, Аленька, кого мы привезли?

— Я сам напросился, — сказал Денис смущенно.

— Вот и отлично, — воскликнула я.

И тут же поняла, что потеряла контроль над собою. Я была уверена, что Ганин отлично видит мое состояние.

— Хозяюшка, — попросил отец, — я чаю, будет и чаю, и к чаю?

— Будет, будет, — успокоила я его.

— Муфточка ты моя, — умилилась Ольга Павловна, — рукавичка…

Вспоминая эти ласковые прозвища, она внимательно гляделась в трюмо и поправляла прическу. Багров церемонно поцеловал мне руку — то была давняя наша игра. Я с некоторым облегчением удалилась на кухню, чувствуя, что мои обычно бледные щеки подозрительно вспыхнули. «Похоже, я малость влюблена, — сказала я сама себе, — только этого не хватало…» Но на душе моей было празднично, и все решительно было приятным: кипятить чай, раскладывать всякую снедь на тарелках, жарить гренки в духовке (любимая еда отца), а главное — прислушиваться к голосам в столовой. Я вспомнила душевный подъем, испытанный после просмотра «Дороженьки», — я объяснила его художественным впечатлением, теперь стало ясно, что дело было не в одном искусстве.

Когда я присоединилась к гостям, они говорили о спектакле, — я поняла, что они взбудоражены, и ощутила странную гордость.

— Согласен с вами, — говорил отец Ганину, — и сказал о том Але, еще не видя «Дороженьки». Спектакль нашего друга, — он поклонился Денису, — не родился на пустом месте, хотя это ни в какой степени не умаляет его самобытности. Ростиславлев прав, когда пишет, что его ждали. Несомненно также, что ждут не всегда одного и того же. Да и видят тоже совсем по-разному.

— Чем больше произведение, тем больший круг оно вовлекает в поле своего притяжения, — сказала я.

Отец посмотрел на меня, потом на Дениса и улыбнулся. Улыбнулся и Ганин.

— Безусловно, родная, — сказал отец. — Я это и имел в виду, когда говорил, что для одних это возвращение на круги своя носит несколько нервический характер, связанный с горькими предчувствиями, для других же имеет смысл программный. Если первые чувствуют в нем тот студеный, всемирный сквозняк, который предшествует новому содому и новому потопу, то вторым оно возвещает, что блудные дети вновь греются у домашнего очага. Каждый по-своему воспринимает «зов почвы». Один припадает к ней, чтоб набраться сил, другой — чтоб проститься.

— Мостов — из Антеев, — сказал Ганин.

— Его счастье, — устало вздохнул Багров.

— А вы — нет? — спросил Денис чуть задиристо.

— И я — да, — усмехнулся Багров, — я ведь воспитываю молодежь. Я просто обязан прочно стоять на земле. Иначе…

— А что иначе?

— Иначе — ам! — Багров сделал глотательное движение. — У молодых — крепкие челюсти и прекрасный аппетит.

Ольга Павловна забеспокоилась, что Владимир Сергеевич может произвести невыгодное впечатление. Когда-то она так же нервно относилась к иронической манере отца, ей всегда казалось, что он будет неверно понят.

— Уж не строй из себя такого утилитариста, — сказала она с несколько искусственным смешком, — чего доброго, тебе поверят. Ты сам говорил, что всякая монументальность мертва, если не рождает мистического трепета.

— Способность испытывать его и способность внушить — это разные дары неба, — пробурчал Багров.

— Очередной пароксизм скромности, — недовольно поморщилась Ольга Павловна.

Она заговорила об иррациональном в искусстве, о таинственном хаосе нашей душевной жизни, то была ее любимая тема.

— Все это верно, — сказал Ганин, — но беда в том, что и здесь возможен рациональный подход. Некоторые жрецы быстро постигают, что темность, невнятность и недосказанность имеют спрос, а значит, и товарную цену.

— Довольно, Борис, не хочу вас слушать, — сказала Ольга Павловна.

— Между тем он прав, — сказал отец. — Одно дело, Оленька, когда дух томится, печаль безотчетна и поэзия возникает на зыбкой грани между предчувствием и догадкой, но когда мистический гардероб призван придать значительность и импозантность, замаскировать серое, затемнить бледное, одним словом, когда тайное не исторгнулось, а придумалось, оно выглядит достаточно плоским.

— Как любая претензия, — кивнул Багров.

— Не понимаю, — пожала плечами Ольга Павловна, — зачем мне думать о спекулянтах?

— Если б то были одни пройдохи, — покачал головой отец. — Забавней всего, что подобный расчет может иметь своей основой бескорыстнейшую любовь.

— Поехали парадоксы… — она махнула рукой.

— Я имею в виду любовь к искусству, — улыбнулся отец. — Чем больше его любишь, тем больше хочешь понять секрет.

— В этом и кроется главная ошибка, — сказала Ольга Павловна победоносно.

Я посмотрела на Дениса. Он слушал с плохо скрытым нетерпением, то и дело отбрасывая со лба русую прядку, а она не покорялась, все возвращаясь на старое место. «Почему он так нервничает?» — подумала я.

— Это не ошибка, — сказал Багров, — это стремление придать форму. Таинственный хаос душевной жизни, о котором ты говоришь, становится искусством, лишь приняв форму. И стало быть, сия иррациональная стихия в конечном счете предстает как триумф организации.

— У вас нынче какой-то дух противоречия, — воскликнула Ольга Павловна.

— Не сердись, Оленька, — мягко сказал отец, — если хочешь, ты — единственный среди нас художник. Мы грешные люди, нам нужен результат, а тебе значительно важнее процесс.

Но Ольгу Павловну не смягчило его смирение. Она была недовольна. Багров тоже решил ее умаслить.

— Именно так, — сказал он. — А уж мы, архитекторы, прежде всего деловые люди. Наши воздушные замки должны иметь под собой почву. Оторваться нам не дано.

— Но ведь это ваш Шёффер сказал, что отрыв от поверхности земли стимулирует умственную деятельность, — напомнил отец.

— Ну, Шёффер, — вздохнул Багров. — То была космически устроенная голова. Недаром он хотел, чтобы солнце заменило ему прожектор.

— И все-таки он был прав, когда уверял, что больше всего досаждает человеку собственный вес.

— Особенно собственный общественный вес, — мрачно усмехнулся Владимир Сергеевич.

Я снова взглянула на Дениса и поразилась: нервное нетерпение сменилось угрюмостью, почти отчаянием. Внезапно я поняла: он почувствовал себя забытым. Вот уж четверть часа не говорят о его спектакле! Он был огорчен и обескуражен. И не диво — он еще не успел привыкнуть к этим застольным разговорам, когда, виток за витком, собеседники все дальше удалялись от исходного пункта. На языке отца это называлось «обежать землю». За вечер мы обычно успевали совершить несколько таких «кругосветок». Непосредственность Дениса меня умилила. Я сказала:

— Думаю, что вы залетели еще выше Шёффера. Уж во всяком случае — дальше. Все началось, насколько я помню, со спектакля, на котором вы побывали.

— Ничто не забыто, — сказал отец, который мгновенно все понял. — Со спектакля не только все началось, спектакль и дал толчок нашим парениям. В сущности, весь этот спор, если его можно так назвать, имеет основой те претензии, если и их так можно назвать, изложенные в известной статье, мы говорили о ней доро́гой. Речь идет о мере быта вообще и юмора в частности в произведении.

— Мне что-то боязно, — сказал Денис. — Статья, как говорят, замечательная, я — лицо заинтересованное, судить не берусь, но ведь она требует от меня такого масштаба, который вряд ли мне по плечу. А юмор, мне кажется, необходим, если он ненавязчив, конечно.

— Юмор навязчив по своей природе, а уж старый юмор, с которым вы имеете дело, тем более, — сказал Багров. — Я вам сознаюсь, что этот юмор с его демократическим соленым привкусом меня не очень-то веселит. Ни отечественный лубок, ни фарсы и фаблио, ни фацетии. Я всегда был равнодушен к Рабле, на которого нынче такая мода, а уж брандтовский корабль дураков не вызывал у меня даже улыбки.

— Не знаю, — хмуро сказал Денис, — я говорю вам, что ставлю «Странников». Выдержать все тяготы скитальчества без улыбки было попросту невозможно.

— Думаю, — сказал отец, — что беда в нашей старческой изысканности. Я имею в виду наш век, не ваш возраст, — он шутливо поклонился Багрову. — Грубоватость той далекой поры кажется наивной и меньше воздействует.

— Грубоватость всегда наивна, — заметила я, — в этом ее сила и эффективность. А ее юмор не кажется мне исчерпанным. Другое дело, что надо иметь к нему вкус.

— Благодарю вас, — сказал Багров, — в устах прелестной молодой особы этот призыв особенно впечатляет.

— Ах, как хочется быть молодой и прелестной, — я печально вздохнула, — но профессионал не имеет ни пола, ни возраста. Дело не в далекой поре, которую перешагнуло время. Сельская и городская улица творят с тою же, если не с большею, интенсивностью. Бесспорно, отходы этой речевой стихии неимоверно велики, но именно с юмора и начинается отбор. С ним грубость перестает быть лишь грубостью.

— Делает первый шаг к художеству, — сказал Ганин с комической торжественностью.

— Если хотите — да, — подтвердила я с вызовом.

— Браво, прекрасная матерщинница, — сказал Ганин.

— Я думаю, что Александра Георгиевна права, — сказал Денис, не сводя с меня глаз, — во всяком случае, я так ощущаю.

— Александра Георгиевна всегда права, — кивнул Багров. — Как известно, это ее специфика. Почти профессия. Но в русском скитальчестве, с которого начался наш разговор — Сашенька не присутствовала при его начале, равно как и Борис Петрович, — в русском скитальчестве я усматриваю прежде всего глубоко драматическую основу, да зачастую еще религиозно окрашенную. Ваш будущий спектакль, Денис Алексеевич, будет весьма односторонен, если не примет во внимание этой посылки.

— Естественно, — сказала я, — но ведь именно драматический пласт лежит на поверхности. Скиталец вызывает традиционное участие. Он бредет в рогожке и лыковых лапоточках, бредет в стужу и зной, днем и ночью, он сир, наг, его неблагополучие дано исходно. Однако здесь не только судьба, здесь и выбор судьбы, и тайное удовлетворение ею, а значит, и преодоление, которое без юмора почти невозможно. Что же до религиозности, то она ему не помеха. Монахи были первыми ерниками.

— «Монашеские шутки» ничуть не противоречили их благочестию.

— Я полагаю, что, одурев от своей аскезы, они с особым удовольствием развлекались, — заметил отец. — Иначе трудно было бы выдержать эту жизнь с ее чередой молитв, служб и самоограничений.

Вмешательство отца было своевременным. Почувствовав, что поле боя остается за мной, Ольга Павловна заволновалась. Она могла спорить с Багровым, но не любила, когда с ним спорили — да еще небезуспешно — другие. Отец чутко ощущал ее настроение и с большим искусством приводил наши дискуссии к почетному для всех сторон ничейному итогу.

Справедливости ради должна признаться, что известие о новой работе Дениса не было для меня неожиданным. Он уже успел рассказать мне о «Странниках», о том, что трудится над ними с гро-мад-ным (он любил это слово и очень смачно его произносил) увлечением, и я имела время поразмыслить над этим замыслом. Но справедливо будет сказать и о том душевном подъеме, который я испытывала, произнося свои монологи. Я видела, как смотрит на меня Денис, видела, что он любуется мной, и казалась себе в самом деле и молодой и прелестной. Казалось, что я легко, с особой грацией двигаюсь, что глаза мои лучатся больше обычного, что в них и впрямь есть некая одухотворенность; я была уверена в каждом своем жесте, в том, что говорю, в том, как говорю, — великое дело вдруг почувствовать себя предметом восторга! Изредка я ловила на себе взгляд Ганина, и мне чудилось, что он понимает, откуда этот свободный полет, но даже эта догадка меня не смущала — то был миг прекрасной раскованности, и я была благодарна Денису.

Разошлись поздно. На прощанье Ганин сказал:

— Вы были в ударе. Бедный Мизгирь!

— Уверены, что бедный? — спросила я, чувствуя, что от меня исходит прямо-таки неприличное сияние.

— Уверен, что все обстоит как раз наоборот, — сказал Ганин. — Рассматривайте этот эпитет как дань стереотипу.

Перед тем как закрыть за собой дверь, Денис шепнул просяще:

— Придете на репетицию?

Я кивнула. Его шепот, мой кивок, улыбки, которыми мы обменялись, — все это было похоже на некий условный знак, пароль, шифр, какой-то тайный договор, вдруг, почти неожиданно возникающий между мужчиной и женщиной, отделяющий их от всех остальных как заговорщиков. Я побывала не на одной репетиции. Денис не упускал случая посоветоваться со мной, но я была так осторожна, что не узнавала самое себя. Я чувствовала, что любые советы могут ему лишь повредить, в жизни его настал тот счастливый, ведомый каждому истинному артисту период, когда обстоятельства складываются наиболее благоприятным образом, — он еще молод, но не птенец, еще может, уже знает, уже понимает необходимость сказать свое, отличное от других, слово, слово, которого от него ждут; его удача еще внушает симпатию и не вызывает раздражения, он ощущает прилив сил, и все, что сопутствует, их увеличивает: предчувствие любви и удачи, каждодневное пробуждение — как подарок, свидание с творчеством — как свидание с женщиной, а встреча с женщиной — та же творческая эйфория.

У меня еще будет возможность рассказать о «Странниках» и о той реакции, которую они вызвали. Вы знаете, что в центр этого спектакля Денис поставил повесть о Горе-Злочастье, одну из самых гениальных страниц старой русской словесности. Пожалуй, ни одно другое сочинение не вызывало во мне такого восторженного состояния. Страшусь сказать, но даже великое «Слово» о походе князя Игоря трогало меня меньше. Понимаю, что это дерзкое заявление носит сугубо личный характер, но что поделаешь? Разумеется, знаменательно, что источником вдохновения стала не победа, а поражение, что восславлен не торжествующий, а трагический герой, — тут сказалось исконное — в час беды князь стал ближе, понятней, беда объединила народ с властителем, в нашей истории так случалось не раз, и все же пафос «Слова» — военный, державный, слава дружине и слава консолидации во имя грядущего величия.

Но в «Горе-Злочастье» совсем другой герой, его радости жалки, а на бедах вовсе нет печати государственной драмы, они вполне стоят его утех; но почему же так много он мне говорит, мне, отделенной от него и другой порой, и другой судьбой? И как обжигает этот ледяной дорожный ветер! Не тот ли это студеный сквозняк истории, о котором однажды сказал отец, сквозняк, вдруг вздыбливающий русскую землю, гасящий уютный огонь в очагах и срывающий людей с привычного места? Чем защититься? Да кто ж знает? Разве что слиться и стать частицей рокового движения — «за нагим-то горе не погонится, да никто к нагому не привяжется…».

Кроме «Горя-Злочастья» Денис вводил в композицию кусочки из «Азбуки о голом и небогатом», из «Росписи о приданом» и даже из «Послания дворительного недругу». Но «Горе» было становым хребтом всего действа.

Денис говорил мне, что эта тема, вообще тема горя как спутника человеческой судьбы, характерна для русской литературы. Он утверждал, что подобно тому как в «Горе-Злочастье» есть отзвуки «Даниила Заточника», так в «Горе от ума» есть отзвуки «Горя-Злочастья». Того, кто наделен даром чувствовать и мыслить, предают особенно охотно. (Позже я много думала о том, что люди, наделенные этим даром, умеют еще и провидеть свою участь.) Почему-то его всегда волновало предшествующее или сопутствующее Горю предательство. Стрелец-молодец из «Жар-птицы», надежен друг (а по сути, недруг-соблазнитель) из «Злочастья», наконец, Алексей Степаныч Молчалин (не говорю о самой Софье) — все это были ипостаси одного и того же образа.

Однако при всех этих драматичных мыслях сам Денис сохранял отличное настроение. Более того, никогда не видела я его таким счастливым и увлеченным. Его глаза еще больше поголубели, это была ничем не омраченная голубизна летнего дня. День изо дня возводить этот дом скорбей и ощущать такую светлую радость! Вот почему я всегда с опаской относилась к настоящим художникам. Грустно, но наши жизни, наши волнения для них лишь строительный материал, и, право, нельзя их за это винить, такими они изначально созданы. Они чувствуют острее, чем мы, но порой наши переживания надежней и длительней. Между тем поэтам (я называю этим словом не одних стихотворцев) достаточно излить свою боль, чтобы ее преодолеть, а возможно, и вылечить. Гёте был близок к тому, чтобы пустить себе пулю в лоб, но это сделал за него его Вертер, а сам автор жил еще долго и бурно. Впрочем, не надо забывать и о том, что такой выход находится не всегда, способность чувствовать чрезмерно остро приводит и к фатальным последствиям, — не будем поэтому слишком завидовать.

Но и я вспоминаю те дни как дни радости. Праздником было видеть эти репетиции, праздником было видеть Дениса, самым же радостным было видеть — с каждым днем все отчетливей, — что я сильно способствую его душевному подъему. Он этого и не скрывал. Однажды он спросил моего совета относительно финала, предложив на выбор несколько вариантов. Я уклонилась от ответа, зная, что он никому не передоверит решения.

— Вы сами поймете, что вам надо, — сказала я. — У вас хорошая голова.

— Но вы же видите, что я ее теряю, — пробормотал он. В этот миг у него было то выражение лица, которое всегда меня трогало, — он походил на обиженного мальчишку.

Это было объяснение — и какое прямое! — но я предпочла его не понять и ответила ничего не значащей шуткой. Я боялась. Слишком уж мы несхожи, мы слеплены из несхожей глины. Да мы обдерем друг друга в кровь, одни углы, колючки и изгороди! Кто-то должен будет подчиниться, а оба предпочли бы крушение, чем хоть в малости поступиться собой. Пожалуй, это было единственное, в чем мы совпадали. Как всякий мужчина, которому в голову ударяет этот весенний хмель, Денис не хотел далеко заглядывать. И, как всякий мужчина, был убежден, что он в любом случае вне опасности. Но я издалека ощутила угрозу и приготовилась к защите. Уж лучше я буду хорошим товарищем. Однажды, с согласия Дениса, я привела с собою Бурского. Я знала его способность к отклику на все выходящее из ряда — вот кто придет Денису на помощь в его борьбе за стационар. Бурский высидел всю репетицию без заметного напряжения. Не могу сказать, что он впал в экзальтацию (журналисты редко ее испытывают), но, безусловно, заинтересовался и обещал посмотреть «Дороженьку» (что действительно вскоре сделал). К несчастью, в тот же день там была Камышина, и, в отличие от Бурского, ее энтузиазм не вмещался ни в какие границы.

— Денис Алексеич, голубчик вы мой, — шептала она в каком-то трансе, — да что ж это… да вы же бог… И сами того не знаете… Правда! Я точно на двести лет моложе…

Бурский фыркнул, и Камышина тотчас взвилась:

— Что вы нашли в этом смешного?

— Ничего, — сказал Бурский, — произвожу подсчеты.

— Коли вы меня не поняли, мне вас жаль, — сказала Камышина.

Эти слова прозвучали бы театрально, если бы одновременно на ее глазах не выступили слезы.

— Мария Викторовна, — сказала я, — успокойтесь, когда вы ближе узнаете Александра Евгеньевича, вы поймете, что нет причин обижаться.

— Вот именно, — сказал Бурский, — у нас все впереди.

Камышина пожала плечами. Заговорил Фрадкин. Он начал объяснять то, что мы видели, причем объяснять удивительно подробно, я бы даже сказала — дотошно. Как всегда, его захлестывал энтузиазм, высоким градусом своих переживаний он напоминал Камышину, но если та ограничивалась невнятными междометиями и загадочными всхлипами, то у Фрадкина всегда была наготове средних размеров диссертация, которую он спешил обнародовать. Многоречивость его была утомительна, и я иногда удивлялась терпению Дениса. Но Мария Викторовна терпением не отличалась, Фрадкин был ей противопоказан; во время его монологов она с досадой закрывала глаза, прикладывала длинные худые пальцы ко лбу и морщилась, как от головной боли. Фрадкин был славный человек, но его всегда было слишком много.

Как я понимаю, присутствие представителя прессы подействовало на него тонизирующе, и он вознамерился заранее отвести от спектакля возможные претензии. Смысл его речи сводился к тому, что замысел Дениса имеет значение не только познавательное, но важное и для наших дней, ибо странничество было не только бегством, не только отторжением от среды, но и своеобразным поиском правды. Мысль эта отдаленно напоминала то, о чем говорил Багров, с той разницей, что Фрадкин подчеркивал более нравственный, нежели теологический, характер этих исканий.

— Виноват, — прервал Бурский этот поток, — талантливость Дениса Алексеевича и того, что мы увидели, не нуждаются в доказательствах, но если позволят мои тезки Александра Георгиевна и Александр Михайлович, я бы все же подумал над этой посылкой, в особенности если речь идет о современном звучании. Проблема эта не так проста, как может показаться. Некогда странник был правдолюбцем, искателем истины, личностью, выломившейся из заземленной среды, согласен. Нынче перекати-поле почти типичная фигура, она имеет скорее множественное, чем единичное значение, вопрос миграции поистине стал вопросом вопросов. Сегодняшний искатель правды мужественно держится за пядь родной земли, горестно глядя на заколоченные избы. Я мало теоретизирую, но много езжу. Примите мои слова как вздох эмпирика, не более того.

— Вы правы, должно быть, — сказал Денис, — я ведь думаю о том не меньше. У всякого времени свои болевые точки. Говоря о странниках, я не хочу ни поднять их в ваших глазах, ни уронить. Я хочу понять, что́ срывало их с мест, что́ за люди, которым всегда неймется.

— Что за гвоздь у них в стуле? — рассмеялся Бурский.

— Вот-вот, — кивнул Денис, — что за гвоздь в душе? Это то, что звали раньше томлением духа. Но что оно означает, в конце концов? Если они хороши, то чем хороши? Если плохи, чем плохи? Перекати-поле, вы говорите, — это верно. Куда же катится это поле?

— Вот именно, — пробормотал Бурский, — куда катится поле?

Нас слушали артисты, их было несколько человек, самых близких, тех, кто последовал за Денисом, уйдя из театра, — Слава Прибегин, долговязый, с длинным конским лицом, с фанатичными неистовыми глазами цвета каленого каштана; Николай Гуляев, невысокий, крепенький, молчаливый, неизменно думающий свою неведомую думу, и Максим Рубашевский — веселый, бесшабашный человечина с льняными кудрями, с широкой, никогда не оставлявшей его улыбкой, общий любимец, ночной гитарист. Несколько поодаль сидела Наташа Круглова. В который раз меня поразило ее выражение — как всегда, молитвенно устремленный на Дениса взор, как всегда, в нем волнение и тревога, ей страшно, что ее бога обидят, и вместе с тем есть в этих очах что-то далекое, отрешенное, не принадлежащее этой минуте. Вся она, бесплотная, бледная, почти белая, без красок в лице, тоненький, чуть живой стебелек, занесенный невесть откуда ветром.

Камышина подошла к Денису и поцеловала его в лоб.

— Я буду звонить Серафиму Сергеевичу, — сказала она, комкая в руке платок, — храни вас небо.

Серафимом Сергеевичем звали Ростиславлева.

Бурский чуть слышно хмыкнул. Такие проявления чувств всегда казались ему искусственными. Между тем Камышина была вполне искренна. В высшей степени странное существо! Безусловно даровитая, с легко воспламеняющимся умом, но сколько экзальтации, граничившей почти с истерией, сколько лютости и нетерпимости к людям, думавшим несходно или попросту ей немилым, — она не давала себе труда хотя бы держать себя в руках. И какая растрата нервной силы — казалось, под смертельным напряжением дрожат обнаженные провода.

— Кстати, ангел мой, — она вдруг повернулась к Наташе, — почему вы говорите «бранный плат»? Что в нем военного? Я не поняла.

Фрадкин даже не дал Наташе разомкнуть ее бескровные уста.

— «Браный» через одно «н», Мария Викторовна, — начал он объяснять, по обыкновению, сильно жестикулируя, — это значит узорчатый, понимаете какая штука? Могу вас заверить, это было удивительное искусство; об узоре как таковом можно было бы написать книгу. Вы даже не можете себе представить, какой виртуозности достигало рукоделье! Вы ничего не слышали о берчатых занавесях? Это что-то особенное! Редчайшее! Льняная узорчатая ткань! Понимаете какая штука?!

На лице Камышиной было столько страдания, что мне стало даже жаль ее. Мало того, что она не переносила Александра Михайловича — по-моему, он внушал ей почти физиологическую антипатию, — слушать от него объяснения, допустить, чтобы  о н  растолковывал ей значение незнакомого слова, которое она опрометчиво приняла за хорошо известное, было свыше ее сил. Все без исключения видели ее терзания, только один простодушный Фрадкин ничегошеньки не замечал.

— Ну, довольно, — не выдержала Камышина, — я устала от ваших диссертаций.

Фрадкин громко расхохотался, ее слова почему-то его рассмешили.

Стали прощаться. Бурский пожелал всего лучшего актерам, пожал руку Денису и Фрадкину, Камышину он неожиданно поцеловал в лоб, явно пародируя лобзанье, которым она только что наградила Дениса. От неожиданности Мария Викторовна на короткий срок потеряла дар речи, за это время мы с Бурским вышли на улицу.

— Что это вам вздумалось? — спросила я его.

— Я решил, что здесь так принято, — отозвался мой спутник. — Все прикладываются к челу друг друга. А вообще — занятный экземпляр эта дева Мария. Я думал, съест она бедного Фрадкина. Любопытно было бы ее приручить.

— За чем же дело стало? — усмехнулась я.

— Нет уж, увольте, — поморщился Бурский.

Помолчав, он сказал озабоченно:

— Талантливый зверь ваш приятель, хотел бы я знать, куда его понесет…

— Что вы имеете в виду? — я не поняла его мысли.

Но Бурский уже улыбался.

— А вы, значит, нотр дам де «Родничок»? Или только муза артиста? Помните картину Анри Руссо?

— «Муза, вдохновляющая поэта», — поправила я его.

Разумеется, я помнила это восхитительное произведение. Да и как забыть эту дивную парочку? Он — малый лет сорока пяти, в длинном черном сюртуке, темноволосый, с короткой стрижкой, со смуглым, продолговатым лицом, исполненным самоуважения и плохо скрытой ущемленности одновременно. Она — восторженная пожилая гусыня в легких одеждах, круглолицая, пухлощекая, с экзальтированной улыбкой на устах. Нет, пусть мы были моложе, меня не прельщала такая роль.

— Странная, однако, ассоциация, — покачала я головой.

— Пренебрегите, — великодушно сказал Бурский, — легкость в мыслях, ничего больше.

Тем не менее его слова заставили меня задуматься. Было нечто двусмысленное в моем положении, так сказать, заметной москвички, опекающей малоизвестного завоевателя из провинции. Не столь даже странное, сколь книжное. Нашим отношениям не хватало естественности, той самой, к которой стремился — я это чувствовала — Денис.

С каждым днем он делался все требовательней, он уже заявлял на меня права, меня это и сердило, и радовало. Он позволял себе ревновать, словно я дала ему обязательства. При виде Бурского или Ганина он мрачнел, ему казалось, что я связана или была связана с тем или другим не только приятельством, которого он не допускал меж мужчиной и женщиной. И пусть его подозрения в том, что касалось Александра, делали честь его интуиции, сама эта прямолинейность меня удручала. Я терпеливо ему доказывала, что такое стремление все упростить непонятно в художнике, что в конце концов оно обеднит его искусство. Он упрямо возражал, что сложность, которую я защищаю, лишь грим, изменяющий черты, маска, скрывающая лицо, удобная ширма, ничего более. Однако я не вполне ему верила. Чего стоил хотя бы его собственный брак! (Но это была запретная зона.) Да и его неприятие непростых отношений, связывающих между собой людей, само по себе не казалось простым. В нем также была подспудная тема, допускаю, что неосознанная. Так, прочная дружба отца с Багровым вызывала в нем неоднозначное чувство. Готова держать любое пари, что если, с одной стороны, она бесила его, то, с другой — привлекала. Он ощущал за нею традиции далекого и притягательного круга. Оттого он и вкладывал в свое раздражение ничем не объяснимую страстность, безусловно, искал выход досаде на себя самого.

Несоответствие творчества природе творящего бывает в самом деле разительным. Очень возможно, что мы тут сталкиваемся со своеобразной компенсацией. Тяга Дениса к душевным глубинам, к исследованию, к постижению явлений причудливым образом сочеталась с непосредственностью его натуры, отрицавшей дружеские отношения отца и Владимира Сергеевича. Напрасно я ему объясняла, что в них нет ничего удивительного, что жизнь Ольги Павловны с отцом зашла в тупик, и ее уход к Багрову, очевидно, был благом для всех троих, что то неподдельное уважение, которое они питали друг к другу, исключало взаимное ожесточение, — Денис только хватался за голову:

— Ведь она же была его, а теперь — другого! Как это можно видеть, да еще дружить! Вымороченные люди!

(Этот прирожденный ревнивец на сей раз мучился за отца! С еще большей неистовостью впоследствии он допытывался о моем прошлом, ворошил мои забытые связи, терзал меня и терзался сам.)

Однако, как я уже сказала, эта «вымороченность» его притягивала. Я видела, что против воли он завидует способности беречь свою духовную слитность и ценить друг друга. Именно то, что это было ему недоступно, выводило его из себя.

Все это не согласовывалось с отказом от сложности. Достаточно было наблюдать за тем, как он смотрит на Багрова, озабоченного и снисходительного, утомленного собственной биографией, но и свободного от необходимости что-либо доказывать, чего-то добиваться, — какие разнообразные чувства переживал при этом Денис! Была и досада, и раздражение, и неожиданное ощущение превосходства, которое дает даже относительная молодость, что мне твои регалии, у меня впереди длинная жизнь, а борьбы я не боюсь. Если б он знал!

Отец любил говаривать, что талант — это инстинкт, помноженный на разум. Когда он поближе узнал Дениса, он однажды обронил, что в нем «инстинктов сверх головы». Видимо, это означало и то, что голова Дениса пасует перед его инстинктами. Отец не любил осуждающих фраз, но умел прояснить свою оценку. Я уж писала, что ни у кого я не встречала таких красноречивых фигур умолчания. Вы можете возразить, что умолчание несет тот же оттенок фальши, что и приблизительное слово, что они равно способны ввести в заблуждение. Оборванная реплика, пробел в изложении, многозначительная пауза — какая разница, в конце концов? Все это так, но при общении с отцом никогда не возникало подобной мысли. Его умолчание было всегда проявлением деликатности и какой-то особой душевной грации.

Впрочем, он хорошо относился к Денису — тот, безусловно, его занимал, — называл его Дионисием, говорил, что имя дано ему не случайно, у него — дионисийская натура.

Хотя непроницаемость отца не давала понять, говорит он это с усмешкой или с одобрением, я однажды заметила, что он заблуждается. Дионисийское начало рассматривает экстаз как конечную цель, а он связан с утратой индивидуального, между тем Денис так дорожил своим «я»! Но и отец по-своему был прав. Экстатическая стихия была в Денисе преобладающей, и именно она определила наши с ним отношения. Отказать ему было, в сущности, невозможно. Он так остро реагировал на мою твердость, обида его была так пронзительна, что я невольно чувствовала себя виноватой. Моих резонов — а они были весьма основательны — он попросту не хотел слышать. Он искренне страдал, и, думаю, не столько от того, что я не сдавалась, сколько от подозрений, что им пренебрегают, чего, уверяю вас, и в помине не было. Была тут еще какая-то идея — должно быть, не сознаваемая им до конца — некоего странного реванша. То, что отец сохранял меж ним и собой дистанцию — а я уж говорила, что отцу это было свойственно всегда и со всеми, — Дениса глубоко задевало. Ему казалось, что Георгий Антонович, которым он втайне восхищался, тем самым подчеркивает, что он, Денис, из другого теста. Только так он прочитывал сдержанность отца (столь непохожую на собственную бурность), казавшуюся таинственной замкнутость и даже дружбу с мужем своей бывшей жены.

Одним словом, получить меня стало для Дениса едва ли не делом чести.

Однажды он без предупреждения вдруг пришел меня навестить — я выздоравливала после какой-то простуды, но еще не вставала, была в постели. Это обстоятельство до странности меня обезоруживало, его же, напротив, привело в исступление. Он бросился на меня, как на врага (убеждена, что в ту минуту он меня так и воспринимал). Тщетно доказывала я, что моя уступчивость не принесет нам обоим радости, — было ясно, что я могу отбиться лишь ценой полного разрыва, чего мне, естественно, не хотелось. Я уж не говорю о том, что ночная сорочка — плохая кольчуга. Как я и предвидела, это поспешное и неловкое соединение не принесло мне удовольствия. Но он был слишком захвачен своим торжеством и не придал моей отчужденности большого значения. А может быть, принял ее за уловку, за этакий фиговый листок, которым я надеюсь прикрыть свое поражение. Все мы, грешные, предпочитаем толковать события в выгодном для себя свете.

Однако же если в тот, первый раз его мало волновали мои ощущения, то впоследствии, когда встречи наши стали регулярны и радостны, он всегда требовал от меня подтверждения того, как я им довольна. Иногда мне казалось, что моя похвала дает ему больше удовольствия, чем моя ласка. Все-таки непонятный характер! Такое стремление к суверенности и тут же полнейшая зависимость от признания его достоинств — неважно, творческих или мужских. Еще один веский аргумент в пользу столь нелюбимой им сложности.

Как реагировал отец, когда узнал о нашей связи? Понять это было не легко. Должно быть, прежде всего подумал о пресловутой force vitale, которой он наделил свою дочь. С Денисом он стал еще предупредительней и, как мне показалось, теплей.

Я отчетливо сознавала, что сделала рискованный шаг. Могут ли двое столь непохожих создать нечто подлинное и прочное? Может быть, как заметил Бурский, я и впрямь играла в музу-вдохновительницу? И, как это случается, — заигралась? Что ждет Дениса? Что ждет меня?

Не судите меня за мою откровенность. Но я пишу это и снова вижу и постигаю все, что было. Словно входишь в комнату, где много лет не убирали и не проветривали. Лишь откроешь окно, лишь смахнешь пыль, и опять пора запереть дверь до следующего раза, а когда-то он будет?

Удача продолжала вести с Денисом свою лукавую игру. По известному закону светлой полосы, все сбывалось и удавалось — «Родничок» получил стационар. Несуразное строение в районе Зацепы, между Стреляным и Строченовским переулками. Некогда в нем был клуб, потом склады, потом конторы, потом все захирело, пришло в негодность, и слух о том неведомо как долетел до Фрадкина. Энтузиаст вновь проявил свою недюжинную энергию, вместе с Денисом он побывал, по крайней мере, в десятке ответственных кабинетов. Его руки, неизменно выпиравшие из коротковатых рукавов, пребывали в неутомимом движении — то вздымались ввысь, то простирались по направлению к собеседнику, оказываясь в пределах опасной близости, то трагически распластывались в воздухе, словно их обладателя распинали. Они дополняли, и весьма энергично, речь Фрадкина, неудержимую, бурную, сбивчивую.

Нельзя сказать, что этнограф был наделен большим обаянием, скорее наоборот, его бьющий через край динамизм вызывал раздражение, но неблагоприятное впечатление уравновешивалось той притягательностью, которую излучал Денис. Есть люди, которым трудно отказать, и, думаю, вы со мной согласитесь, что Мостов принадлежал к их числу. В его присутствии запущенный на все обороты фрадкинский маховик работал не вхолостую. Добавьте вновь составленные письма и обращения, украшенные вереницей громких имен, примите в расчет, что особо мощных претендентов на освободившиеся хоромы, в сущности, не было, и чудо свершилось — у «Родничка» появился свой дом.

Однако до поры до времени этот дар судьбы был скорее символом, нежели реалией. Совершенно неясно было, как сделать из этой конюшни театр. Но Денис оказался не одинок. Рядом объявились добровольцы-художники и добровольцы-архитекторы. Был составлен очень простой, очень экономичный и вместе с тем остроумный проект (впоследствии это признал сам Багров), все артисты проводили свое свободное время на строительной площадке (слишком громко сказано, но все же известная перестройка понадобилась), мыли полы и окна, красили стены, устанавливали кресла. Им помогало множество молодых волонтеров, страстных приверженцев «Родничка». В итоге удалось вместиться в отпущенные, весьма скромные средства.

Фойе было узенькое и короткое, напоминало отрубленный шланг, гримуборных выкроили лишь две — мужскую и женскую, в остальных комнатах разместились кабинеты — один побольше, принадлежавший Денису, который воплощал верховную власть, являясь одновременно и директором и главным режиссером; другой, совсем маленький, был отдан его заместителю, старому театральному администратору, удалившемуся было на покой, но потянувшемуся к новому делу; обе комнаты разделял закуток, в котором должен был находиться секретарь. Было еще одно крохотное гнездышко, в котором, после того как туда были внесены стол и шкаф, мог помещаться лишь один человек; этот странный ящик отдали Фрадкину, учитывая, что основная его деятельность протекала вне «Родничка». Денис рассказывал, что он умолял Фрадкина отказаться от шкафа, с тем чтобы в комнату мог войти какой-нибудь гипотетический посетитель или собеседник, но Фрадкин проявил редкую непреклонность, заявив, что без шкафа он не может исполнять свои обязанности. При этом он был так патетичен, что о возражениях нечего было и думать. Шкаф занял остаток скудной площади, а Фрадкин с превеликим трудом пробирался за стол.

Остается сказать о зале. Это была скорее огромная комната, в которой, впрочем, разместилось более трехсот стульев; пространство меж сценой и первым рядом было скорее воображаемым и сама сцена была небольшим возвышением почти без глубины. Бедность театра, казалось, бросалась в глаза. И вместе с тем рождалось непонятное чувство уютности, скажу больше — обжитости. Было похоже, что люди поселились здесь давным-давно, с течением времени им, правда, пришлось подтянуть пояса, сводить концы с концами стало трудней, но они тщательно следят за своим домом, здесь всегда чисто, всегда прибрано, на всем печать пустившей крепкие корни жизни.

Удивительно, что это ощущение возникло уже при первом знакомстве. Денис устроил своеобразную экскурсию в новое помещение, которое он задумал торжественно открыть «Странниками». Уже кончался октябрь, стояла дурная слякотная погода, томило предчувствие долгой изнурительной зимы, но здесь, в древних стенах, древних, несмотря на свежую краску, было неожиданно тепло, укромно, общая миниатюрность настраивала на домашний лад, мне показалось, что я пришла в гости к старым друзьям. Мне даже вспомнились две старушки, которых я иногда навещала, их прочный старомосковский быт с его благородной ветхостью. Странной была эта ассоциация в молодом театре, только начинавшем свою жизнь: то ли замоскворецкие переулки за окном навеяли мое настроение, то ли сам чудом выстоявший теремок, со всех сторон стиснутый великанами?

В этот вечер народу было немного («Придут самые близкие», — предупредил Денис. Впрочем, мне он разрешил привести кого я хочу — я пригласила кроме отца Ганина и Бурского). Были, естественно, Ростиславлев, Камышина, поэт Иван Евсеев и художник Корнаков — последний, кстати, участвовал в создании проекта, а также всего облика театра. В фойе висели очень симпатичные пейзажи — как выяснилось, художник был почти земляком Дениса, родители его по сей день жили в Болхове. И на холстах были чаще всего эти милые Денисовой душе места: лесное хвойное царство, лесные пруды, лесные мшистые болота, багульник и брусника. Впрочем, Корнаков был известен и как портретист, поэтому не случайно то тут, то там на меня смотрели суровые обветренные лики пожилых людей — по их твердым опытным глазам можно было понять, что они прожили нелегкую жизнь. Я сразу решила, что это знакомые и близкие художника. Я спросила его об этом, он подтвердил мою догадку.

— Так точно, — сказал он, — болховитяне. Народ весьма достойный. Этот, например, в молодости был отменный кожемяка. Между прочим, болховские кожевенники известны на всю Русь. А это мой дед, — он показал на старца, уже отрешенно глядевшего с полотна, — восемьдесят восемь ударило. Таких мужиков теперь раз, два и обчелся.

Последние слова он произнес с некоторым вызовом.

Это был человек лет сорока с примечательной наружностью. Высокий, плечистый, дородный, с маленьким, почти детским подбородком, тем не менее выделявшимся на его полнощеком лице своей четкой очерченностью.

Евсеев, напротив, был коренаст, художнику по плечо, его редкие блондинистые волосы разительно контрастировали с обильной кустистой бородой, густо прошитой белыми нитями. Но глаза его были юношески беспокойны, и я подумала, что, сбрей он свои заросли, он помолодел бы на двадцать лет.

Всюду на затейливых подставках стояли резные фигурки, изображавшие то дятла-дровосека, то белку с кедровой шишкой, то охотника с борзой, то мастера в кузне, — все они были выполнены с немалым искусством. Корнаков рассказал, что их делает один молодой человек, работающий медбратом. Все его досуги посвящены резьбе по дереву.

— Не боитесь, что зрители растащат? — спросил Бурский.

— В добрый час, — сказал Корнаков, — он новых напилит.

Меня вновь удивила подчеркнутая твердость его интонации. Казалось, он отдает приказ.

Я украдкой следила за Денисом. Он показывал свои владения с улыбкой завоевателя. Его захлестывало ликование, и когда я ловила его взгляд, я читала в нем откровенное приглашение восхититься его победой и им самим. А еще в этих устремленных на меня глазах был новый отсвет — не только любование, которым он избаловал меня в последние месяцы, появилось нечто новое, хозяйское, точно и я, как этот с бою взятый сарай, была частью территории, отвоеванной им у Москвы.

Денис рассказывал, как артисты мыли полы и окна, как обживали помещение, и я поймала себя на мысли, что эта потребность искусства в своем доме роднит его со зрителями, с семьей, с ее традицией и оспаривает соображение о его страннической природе.

— Я уж думал об этом, — признался Денис, — в самом деле занятный поворот. Я ведь скоморох, мое дело шастать по ярмаркам да площадям, веселить народ под открытым небом, нынче здесь, завтра там…

— Вот-вот, — сказал Ростиславлев с усмешкой, — с идеи дома начинается элитарное искусство. Сначала мой дом, потом моя крепость, мое убежище. В нем творят избранники, в него допускаются избранные.

— А ведь верно, Денис Алексеевич, — подхватил Бурский, — что-то новое. Тяга к келейности. В келье есть нечто влекущее, правда? И давно вами владеют эти монастырские мотивы?

— Ну нет, — покачал головой Денис, — в монастыре я быстро дам дуба.

— Ради бога, не делайте этого, — попросил Бурский, — вы были актером, и чтобы похоронить вас в этом монастыре, понадобится разрешение патриарха. Как это было с Федором Волковым.

— Типун вам на язык! — с чувством сказала Камышина.

— Не смущайтесь, — улыбнулся Денису отец, — в конце концов, убежище помогает сосредоточенности, а с нее начинается всякое искусство. Не только элитарное.

Неожиданно отца поддержал Корнаков.

— Искусство — это война, — сказал он, — а на войне как на войне. Без тылов не повоюешь. Тут твой тыл.

Поддержка была своеобразной, отец рассмеялся. Денис громко вздохнул.

— А ставлю «Странников», — он шутливо развел руками, — первое отступление.

Было похоже, что это противоречие и впрямь его тревожит.

— Задали вы себе задачу с этим спектаклем, — буркнул Ростиславлев, — и как вы сведете концы с концами?

— Серафим Сергеич, — воскликнула Камышина, — вы ведь под руку говорите!

— Прошу прощения, — недовольно сказал Ростиславлев, — но после драки поздно кулаками махать. Если говорить о странничестве, то нужно ясно понимать, что в нем корень многих бед и неурядиц.

Я поймала заинтересованный взгляд Бурского и вспомнила, что на репетиции, которую мы с ним смотрели, он говорил Денису нечто похожее.

«Странное время, — подумалось мне, — вот еще одна из его загадок. Все так перемешано, что два столь несхожих человека вдруг стучатся в одну и ту же дверь. Но что хотят они за ней обнаружить?»

Денис насупился. Я знала, что он нервничает перед премьерой, да и могло ли быть иначе? В рождении спектакля скрыта та же тайна, что и в рождении человека. Как не страшиться того, что из эмбриона может явиться урод? Между тем ставка была высока. О «Родничке» много говорили, много спорили, он привлек внимание. Теперь в новом качестве ему необходимо было закрепить с таким трудом занятые позиции. Опасения Ростиславлева напоминали Денису, что сделать это будет совсем не просто. Как лучи прожекторов на самолете в ночном небе, так самые разноречивые мнения скрестились на вдруг появившейся театральной звездочке. Знакомым нервным движением Денис отбросил со лба своенравную прядку.

Впрочем, морщины на его челе разгладились, когда он привел нас в свой кабинет. «Бедняжка, — подумала я с нежностью, — ведь это первый кабинет в его жизни!» И, точно почувствовав эту волну тепла, он ответил мне таким торжествующим взором, что все понимающе заулыбались. Я подумала, что и столице и мне придется еще долго учить его самообладанию. Один Фрадкин ничего не заметил. Он сиял, как медаль.

— А ведь все началось с нашей встречи с Фрадкиным, — сказал Денис благодарно.

— И где произошло историческое свидание? — осведомился Бурский.

— В «Славянском базаре», — хмыкнул Ростиславлев.

Евсеев хитро усмехнулся в бороду, а Камышина расхохоталась. Но Фрадкин был простодушен.

— Я бросился прямо за кулисы, — сказал он с удовольствием. — Мы сели на какую-то скамью и проговорили два часа.

— Было дело, — кивнул Денис.

Заговорили о «Дороженьке». Ганин спросил Дениса, давно ли родился в нем этот замысел.

— Не помню, — Денис озабоченно сдвинул брови, — иногда кажется, что очень давно.

— Это была счастливая мысль, — сказал Ганин.

Фрадкин обратился к Ростиславлеву:

— Вы очень верно заметили в вашей статье, что обрядовая традиция выше догматов, потому что идет от жизни.

Ростиславлев сдержанно принял его похвалу.

— Догматы догматам рознь, — сказал он, — вы, этнографы, мыслите утилитарно. Вам важно прежде всего увидеть в обрядах их внецерковность.

Евсеев назидательно добавил, что между тем есть сферы, свободные от прагматических интересов. Фрадкин настолько растерялся, что не знал, что ответить. Отцу стало его жаль.

— Возможно, и так, — сказал он Евсееву, — но эти сферы не обязательно связаны с культовым началом, которое вовсе не гарантирует от политических противоборств.

— Например? — спросил Ростиславлев.

— Например, вопрос, имеет ли экуменизм будущее, безусловно, более политический, нежели теологический.

— Это всё наслоения двадцатого века, — поморщился Ростиславлев.

— Хорошо, вернемся к истокам, — согласился отец. — Христианство начиналось как политический бунт и лишь впоследствии предстало нравственным кодексом. Религиозные революции неоднозначны и подвержены преображениям. Разумеется, видоизменяться — их право, и все же нет смысла забывать, с чего они начались.

Евсеев достал расческу и аккуратно провел ею по редким волосам.

— А все же, догматы догматам — рознь, — сказал он убежденно.

— Не знаю, — сказал отец. — В каждом из них заключено высокомерие, а оно всегда ограничивает.

Это была одна из наиболее выношенных мыслей отца, от которой он никогда не отступал. Иногда я спорила с ним, доказывая, что людям необходимы некоторые незыблемые опоры, но он всегда стоял на своем и объяснял, что нерассуждающему верованию и нерассуждающему отрицанию свойствен одинаковый синкретизм мышления. В религиозно сытых людях, утверждал он, так же нет томления духа, как в духовно голодных.

Денис сказал, не сводя с меня глаз:

— Теперь я прошу освятить эту стену. Пусть каждый напишет, что сочтет нужным.

Корнаков достал из недр своего широкого пиджака массивный черный карандаш и передал его Денису. Денис с поклоном вручил его мне.

— Откройте счет, Александра Георгиевна, — проговорил он чуть слышно.

В голосе его была такая нежность, что все, как мне кажется, ее ощутили. Отец улыбнулся, а Ганин едва заметно повел головой.

Немного поразмыслив, я написала: «Начать — еще не все, но начать — это так много».

— Прекрасно, — сказал Евсеев, а Денис поцеловал мне руку.

Я высвободила ее из его ладони чуть поспешней, чем надо бы, и передала карандаш Камышиной. Мария Викторовна несколько мгновений смотрела на стену остановившимися очами, а потом решительно написала: «Родничку». Под этим заголовком она начала наносить строку за строкой. Ее худые пальцы двигались с лихорадочной, какой-то самозабвенной скоростью, казалось, что она не пишет, а бьет по стене маленьким молотком.

Денис поцеловал руку и ей, а она вновь, как тогда на репетиции, коснулась губами его лба.

— Молодчина, Маша, — сказал Евсеев.

Сам он написал нечто шутейное и задиристое: «Вам будет трудно. Ну и чудно! Не сдавайтесь!»

Ростиславлев оставил следующее напутствие: «Понять свое назначение — это почти победить. Не думайте о симпатиях зала, думайте о долге перед ним». Почерк у него, к моему удивлению, оказался четким, аккуратным, почти детским.

Дошла очередь до Ганина. Он быстро написал: «Будет интересно вам — будет интересно нам», — и передал карандаш Корнакову.

Художник почесал карандашом полную румяную щеку, потом энергично вывел: «Без борьбы нет победы».

Под этими словами появилась, естественно, надпись Бурского: «В искусстве тот, кто может, — делает, кто не может — борется».

Корнаков пожал плечами, а Ростиславлев заметил:

— Истинные деятели всегда борцы.

— Я остаюсь при своем мнении, — лениво возразил Бурский и отдал карандаш Георгию Антоновичу.

Помедлив самую малость, отец написал: «Бороться — с собой. Трудиться — для всех».

Глядя на стену, Денис усмехнулся:

— Столько напутствий — голова кругом.

— Доверьтесь сердцу, — сказала Камышина пылко.

— Ах, Марея, — покачал головой Бурский, — где ваше холоднокровие?

— Оставьте меня, Александр Евгеньевич, — она с досадой дернула узким костлявым плечом.

— Вы пишете «не думайте о симпатиях зала», — сказал Денис Ростиславлеву. — Знаете, как это трудно для артистов?..

— Что поделаешь, — решительно произнес Ростиславлев, — иногда нужно выбирать. Тем более зал неоднороден. Есть зритель, есть публика. Между ними та же разница, что между народным творчеством и массовой культурой.

— Так и скажите — публика и народ, — засмеялся Ганин. — Кажется, именно это деление предложил Аксаков?

— Сейчас вы вспомните, как у него украли часы, — мрачно сказал Ростиславлев. — Все это не имеет отношения к тому, о чем я говорю.

(Позже отец рассказал мне эту историю, как после появления статьи «Публика и народ» у Аксакова украли в церкви часы и вместо них положили в карман записку. В ней стояло: «Пока публика молилась, народ украл у вас часы».

— Ну, это могла сделать лишь публика! — сказала я, смеясь.)

— Нет, — сказал отец серьезно, — анекдоты и байки здесь ни при чем. Что же до массовой культуры, то она, безусловно, имеет много отталкивающих свойств, они очевидны. Но ведь нельзя не видеть и того, чем она порождена, а порождена она более демократическим характером потребления культуры как таковой.

— За что все наши просветители и боролись. «Белинского и Гоголя с базара понесет», — несколько назидательно напомнил Евсеев, — Белинского и Гоголя.

— Это прекрасно, — кивнул отец, — но ведь процесс не вполне управляем. Сегодня я несу Белинского и Гоголя, завтра могу принести и других. Доступным стал не один Гоголь. То, что интригует, будоражит, наконец, то, что модно, всегда будет иметь приоритет над бессмертным, которое, как мы утешаем себя, никуда не уйдет. Ведь мы всегда «успеем в Третьяковку», а гастролер завтра исчезнет. Каждое сегодня имеет перевес над вечным, и только в итоге обнаруживается, что злободневное умерло, а вечное устояло. Но тем временем накатывается новое преходящее, новая злободневность и в конце концов сумма этих преходящих интересов также образует нечто вечное, — назовем его вечным круговоротом. Вот так они и живут рядом — вечные ценности и вечный круговорот. По-своему их сосуществование неразрывно и, если хотите, закономерно. Это то, что я могу сказать о качественном содержании проблемы. Что же до количественной стороны, то, разумеется, возникновение массовой культуры увеличило вес того, что мы назвали вечным круговоротом. Но, поскольку всякому следствию причина есть, отнесемся к этому явлению с тою серьезностью, какой, требует всякая неизбежность. Демократизация предполагает доступность, доступность — некоторое упрощение. Пессимисты могут усмотреть в этом конечный итог, оптимисты предпочитают видеть определенный этап, за которым откроются новые вершины.

Как правило, отец избегал говорить долго, предпочитая отжатую реплику, в которой он как бы суммировал существо спора или проблемы. Он сказал мне однажды, что ничто не доставляет ему такого наслаждения, как «окончательные вещи», так он называл эти похожие на формулы суждения. Мыслить точно и излагать кратко — разумеется, не в ущерб полноте самой мысли — всегда представлялось ему величайшим достоинством полемиста.

Поэтому я невольно задумалась над тем, что побудило его произнести столь длинную речь. Возможно, она явилась следствием какой-то скрытой напряженности, потребовавшей такой разрядки, — впрочем, мне оставалось только гадать.

Так или иначе, возражений не последовало («Я никого не убедил, но, во всяком случае, утомил», — невесело шутил отец, когда мы потом дома обсуждали с ним этот вечер). Денис пригласил нас в зал, где, как он сообщил, нас ждут артисты. Все покинули кабинет.

Вышло так, что мы с Денисом замыкали шествие, и вот, пока остальные спускались по лестнице, пахнувшей свежим лаком, он неожиданно привлек меня к себе и стал осыпать поцелуями. Я пыталась утихомирить его, но это плохо мне удавалось, и я сама испытывала волнение от этих лихорадочных прикосновений. Очевидно, несколько месяцев близости нимало не успокоили нас.

— Довольно, — сказала я с усилием, — ты сошел с ума.

— Разве я спорю? — произнес он жалобно.

— Что это вдруг на тебя нашло?

— Ты совсем не смотришь на меня, — шепнул он обиженно.

Что прикажете делать с таким господином? Ему померещилось, что я недостаточно поглощена его особой, делю внимание между ним и прочими, и он тут же вознамерился восстановить свои права. Ощущать их ежеминутно было ему попросту необходимо, чтоб сохранять душевное равновесие.

Когда я вошла в зал, щеки мои пылали, и я не знала, куда девать глаза. Впрочем, кажется, никто ничего не заметил.

Нас пригласили на сцену, на ней стоял длинный стол, дымился самовар, на тарелках была разложена нехитрая снедь.

— Капуста и хлеб? — весело крикнул Ростиславлев. — Совсем как на «русских завтраках» у Рылеева!

Бурский осведомился у Дениса:

— Надеюсь, этим вы ограничитесь? А то мы с Ганиным дали клятву на Воробьевых горах не ходить на Сенатскую площадь.

— А еще есть бадьянная водка! — оживился Ганин, озирая стол.

— Из раманейных высетков, — добавил Бурский.

Ростиславлев угрюмо заметил:

— Большой вы, однако, остроумец. Неимоверное чувство юмора.

— Что есть, то есть, — кивнул Ганин.

Бурский неопределенно улыбнулся и наполнил стакан.

Иван Евсеев предложил тост за «Родничок». Он сказал, что по весне из земли начинают бить родники, выйдя из нее, они ее поят, взяв от нее, ей возвращают. Где родник, там земля дышит, где родник, там и жизнь. Родная Денису Ока начинается в неглубокой заболоченной балке, близ небольшого села на юге Орловщины, а потом, набравшись сил, стремит свой путь почти на полторы тысячи верст. Как же нужно беречь родник, из которого родится река! Как нужно беречь леса, которые укрывают воды. Надо делать все, чтобы не грязнилась их чистая глубина. От замочки конопли гибнет рыба. Так и в искусстве народа иссякает живая вода, ежели порубить леса; так гибнет в нем жизнь, коль замутить его занесенной невесть откуда шелухой.

Потом он прочел несколько строк, обращенных к тем местам, откуда был родом. При этом голос его дрожал от волнения. Стихи Евсеева мне понравились. Возможно, в них не было нового слова, но искренность их показалась мне несомненной. Все его шумно благодарили.

То была не последняя речь в этот вечер.

Говорили о театре и его назначении, о Денисе и о его сподвижниках. Все были празднично возбуждены, были, кажется, даже склонны простить Бурскому его шутки, а Фрадкину — его многословие. Впрочем, кто из нас без греха? Наши застолья тем и приманчивы, что люди охотно в них распахиваются, щедро выплескивают свои суждения и хотят решить все жгучие вопросы. Хорошо известно, что не только решения — даже относительного единства достичь трудно, но это мало кого останавливает. Общение составляет едва ли не самую значительную часть нашего бытия и, во всяком случае, самое существенное наше отличие от другого образа жизни. В какой-то мере оно — хлеб и еще больше — воздух. Смысл его не столько в обретении той или иной истины, сколько в сохранении температуры, которая поддерживает работу духа. Гельвециевы «мускулы ума» слабеют без каждодневной тренировки.

Я наблюдала за артистами, прежде всего за теми, кого знала ближе. Как всегда, меня особенно притягивало бескровное лицо Наташи Кругловой, ее устремленные на Дениса огромные угольные очи. Это было самое бескорыстное идолопоклонничество, которое мне привелось увидеть. У нее, разумеется, не могло быть и доли сомнения о характере наших с Денисом отношений, но я вовсе не ощущала какого-либо недоброго чувства с ее стороны. Скорее — наоборот. Все, что делал Денис, не подлежало обсуждению. Он меня выбрал, и, значит, так нужно, так хорошо, так должно быть.

Основательный Коля Гуляев был из тех, о ком говорят «он крепок землей», чувствовалось, что он стоит на ней прочно. По обыкновению, говорил он немного, выделяясь этим из общего круга. Он внимательно слушал Ростиславлева, который, судя по всему, производил на него своей энергичной диалектикой большое впечатление.

Слава Прибегин и Максим Рубашевский негромко переговаривались. Вскоре я поняла — о чем. Была принесена гитара, Рубашевский задумчиво провел пятерней по кудрям, потом решительно опустил ее на струны. На миг мне показалось, что под этой десницей они задохнутся и либо жалобно заскулят, либо останутся безгласны, но струны отозвались певуче и нежно. Наступил его звездный час.

Рубашевский, как выяснилось, был бардом «Родничка», он творил его песенную летопись, впрочем, не ограничиваясь ею одной. Он был автором и стихов, остроумных и необычных, и мелодий, незамысловатых, но выразительных.

Но нас не ждал час беззаботного веселья, как я решила поначалу, то, что пел Максим, вовсе не было забавным. Было истинное переживание, горечь, нервная страстность. Стало ясно, что за время странствий по Руси этот веселый гигант изрядно разворотил свою душу и много всякого в ней проросло.

О чем только не были его песни! Об осени в северных городках, о телевизорах и транзисторах, об ожиданиях в аэропортах, об олимпийских стадионах и о пригородных электричках, о крутосклонах и неудобях, о заколоченных деревенских домах, об огне, что сияет, и огне, что жжет, о дорогах, привалах, бессонных ночах, о всей мешанине обид и радостей, о человеческой реке, несущей в неведомое море свои дни и годы, свой труд и груз.

Но про что бы он ни рассказывал своим мягким баритоном, слишком мягким для такого большого тела, пусть даже о горестном и больном, — во всем звучало и какое-то озорство. Оно было точно некая кольчужка, но не из твердого неуступчивого металла, а из странного хитрого вещества — в миг опасности сжимается, пружинит и будто с виноватым смешком отходит назад, чтоб, избежав удара, распрямиться вновь. Озорство, да еще с оттенком беспечности! («Ухарь-певец», сказал о нем Бурский.) Оно окрашивало все песни и сообщало им особую интонацию: перемелется, провернется, пройдет, хотя, возможно, и вместе с нами, таков уж век, он не любит задерживаться даже на самых важных предметах.

В каких неожиданных обстоятельствах, в каких, казалось бы, неподходящих местах, в каких только комнатах и комнатенках, в вагончиках, на дебаркадерах, на палубах, на вокзалах, в степи, у лесных костров не возникал человек с гитарой! Мы не раз толковали с отцом об этом феномене последних десятилетий. Кажется, столько прошло веков после Бертрана де Борна и Вальтера фон Фогельвейде, и вновь возникло это певучее племя — сквозь тысячи нынешних децибелов пробивается чей-то упрямый голос.

Не правда ли — новое самоутверждение, своеобразное доказательство нашего присутствия в мире; чтобы подчеркнуть его, кто затягивает песнь, кто пускается в пляс. Мы ли так эволюционировали, отказали ли прежние аргументы, но понадобилось призвать на помощь музыку.

Ничего не поделаешь, всему свой срок — картезианский семнадцатый век в доказательство своего существования приводил способность мыслить! Руссоистский восемнадцатый — способность чувствовать, во второй половине нашего столетия мы услышали новые песни. «Я танцую, значит, я есть», — вовсю надрывались профессор Маркузе и его обожаемые бунтари. (Пляска смерти свидетельствует о жизни!)

Но, с другой стороны, этот музыкальный взрыв говорит не только о легкомыслии, но и о пресыщенности столетия. Оно не способно воспринять мысль иначе, как в пестрой упаковке, причем яркость должна быть не только визуальной, но и звуковой. Самой трагической идее предстоит сперва быть оформленной в ритме, способном вас зажечь и увлечь, иначе она оставит вас равнодушным. Читаем же мы о священнослужителях, обращающихся к своей пастве под синкопы. Впрочем, сам Христос стал героем рок-оперы. Вечные проблемы становятся долгоиграющими пластинками.

Удивляться нечему — девальвированному слову, если оно хочет быть не только произнесенным, но еще и услышанным, требуются мелодические опоры. Возможно, труверы былой поры прибегали к лютне, чтобы расцветить свои монологи. Нынешние берут гитару, чтобы не отпугнуть претензией сказать нечто важное.

Рубашевский произвел впечатление и получил заслуженные им лавры. Он был счастлив и этого не скрывал — должно быть, впервые он представился такой избалованной аудитории не только в качестве исполнителя, но и автора. Только теперь я поняла, как отчаянно он волновался.

Несколько минут он пребывал в состоянии сладостной размягченности, потом снова потребовал внимания.

Давно известно, что эйфория, сопутствующая успеху, опасна. Как мороженое в знойный день охлаждает на очень короткий срок, так и публичное восхищение недолго тешит наше тщеславие. Да простят меня благородные тени, но я с некоторым недоверием читала строки: «быть знаменитым некрасиво» или «молитесь на ночь, чтобы вам вдруг не проснуться знаменитым». Лишь сами знаменитые поэты могут это писать. Сытый голодного не разумеет. (Хотя отчаяние и безнадежность способны утешения ради произвести на свет подобную мысль.)

Однако я не в силах представить, чтобы она родилась даже у знаменитого артиста. Самые длительные овации не могут насытить актеров; пауза, возникающая после них, кажется им нестерпимо пресной.

Мало кому из них дана способность вовремя уйти — такая важная в нашей жизни! Однажды я была свидетельницей того, как некий прославленный лицедей до рассвета держал своих собеседников, демонстрируя свое искусство. Он угощал их с палаческой неумолимостью; бедняги отчаянно хотели спать, послушно-заученно восторгались, надеясь этим купить пощаду, и не понимали, что каждой похвалой лишь отдаляют срок избавления. Кончилось все это прескверно — зрители задремали в самый патетический миг.

Оказывается, Рубашевский сочинял еще и пародии. Жанр этот почти всегда встречает теплый прием, но простодушный Максим не учел, что все мы нынче были настроены несколько торжественно, что он и сам почти час утверждал в нас это состояние духа, а кроме того, мы не всегда были знакомы с объектами его сатирических игр. Тем не менее все улыбались, посмеивались, когда он изобразил Фрадкина, даже поаплодировали («Знаете вы, что такое свадьба? Нет, вы не знаете, что такое свадьба! Невеста — это еще не все. Надо учитывать обрядовую функцию жениха. В ней все дело! Понимаете, какая штука?» Тут Рубашевский делал стремительное движение рукой, после чего из его ладони сыпались на пол — одна за другой — пуговицы, очевидно вырванные из пиджака собеседника. Больше всех хохотал сам Фрадкин). Однако тут Максим решил показать Дениса.

Не могу отрицать, что наблюдательностью природа его не обошла. Он очень живо воспроизвел и нервность, и подвижность Дениса, и даже его безуспешную борьбу с прядкой, падающей на лоб. Не укрылась от него и Денисова одержимость. И все же были воссозданы лишь черты, лежавшие на самой поверхности, до характера дело не дошло. Помнится, мне тогда же подумалось, что если бы пародист углубился в предмет, то он бы увидел, как оглушенность Дениса порой переходит в глухоту по отношению к окружающим. Но он не обнаружил тревожного, он довольствовался комичным. Между тем известно, что все на свете предпочитают выглядеть даже порочными, но не смешными. Денис не представлял исключения. Ему хватило ума улыбнуться, но я-то видела, что он задет, еще немного — и он надует губы.

Но, как вы думаете, кто возмутился? Если бы вспылил Слава Прибегин с его фанатизмом, если бы вдруг отверзла уста Наташа — это было бы закономерно. Любой из артистов мог выразить неодобрение, и это никого бы не удивило. Но то, что запротестовал спокойный, непроницаемый Гуляев, было просто ошеломительно. Эту загадку еще предстояло разгадать. Гуляев сказал, что юмор вещь важная, но не все является предметом юмора. Есть люди, которых он предпочел бы не видеть в качестве мишеней застольных шуток, — удовольствие сомнительно, а вред очевиден.

И артисты, и тем более гости никак не ждали подобной вспышки. Сам Денис был смущен этой защитой. Но в голосе Гуляева была убежденность, которая заставляла с собой считаться. Рубашевский растерялся. Интервал между розами и шипами оказался слишком коротким. А когда Ростиславлев резко сказал, что вполне понимает Николая Семеновича, Максим окончательно пал духом. Отцу захотелось его ободрить.

— Не огорчайтесь, — сказал он, — вам еще повезло. Вы живете не в семнадцатом веке. Никита Гладкий за свой острый язык едва не лишился головы.

— Наше столетие, — заметил Бурский, — тоже имеет пригорки и ручейки.

— Вы не виноваты, — сказал Ганин Рубашевскому со своей обычной меланхолической улыбкой, — для посвященных идолов нет.

— Совершенно верно, — согласился отец, — никто не чувствует себя в церкви так свободно, как ее служители. Они и есть главные остряки.

— Допустим, что так, — сказал Ростиславлев, — для попика редкое удовольствие побалагурить про митрополита. Но это негодная модель.

— Однако существовала же «священная пародия», — напомнил отец. — Пародировались даже псалмы.

— Пародировались и литургии, — пожал плечами Ростиславлев, — но если уж возвращаться к истокам, то вспомните, что очень часто пародировался и пародист.

— Убить пересмешника, — предложил Бурский.

Рубашевский невольно вздохнул. Отец засмеялся.

— Даже и тогда, — сказал он, — жила потребность в конкретном объекте. Тогда пародист приносил себя в жертву. В высшей степени самоотверженный акт, свойственный широкой душе. В сущности, то был решающий шаг от литературы к зрелищу. Толпа смеялась над потешником, а он над теми, кто смеялся над ним.

— Толпа бывала и заодно с потешником, — сказал Евсеев, запустив ладонь в бороду.

— То-то и оно, — негромко произнес Корнаков.

— Да, — ответил отец, — ее лучшая часть. И с нею вместе он смеялся над другой ее частью. Так он расслаивал свою аудиторию.

— Именно так Максим обошелся с нами, — сказал Бурский.

— Но он плясал отнюдь не на своих костях, — вмешалась Камышина. — Максим, голубчик, вы даровиты. Но дар — это, если хотите, постриг. Дело, которое вы избрали, не терпит эстрадной вседозволенности. Что же касается ваших стрел, то, право, есть более подходящие цели.

— Я с вами согласен, Мария Викторовна! — воскликнул Фрадкин. — Смеяться, конечно, не грешно, но в своей среде нужно смеяться по-доброму. Кстати, я убежден, что Максим…

Когда Фрадкин возражал, Камышина еще владела собой, но когда он ее поддерживал, она тут же срывалась.

— Ах, да не говорите вы вздора! — прикрикнула она на этнографа. — Смеяться по-доброму… Что за сопли?! Какой еще, господи, «добрый смех»?..

— Почему бы и нет? — я решила прервать ее, чтобы она не наговорила лишнего. — Смех часто делает доброе дело…

— Доброе дело может сделать лишь злой смех, — довольно жестко сказал Ростиславлев. — Простите, Александра Георгиевна, но добрый смех вообще — бессмыслица. Такая же, как дружеский шарж или, например, хорошая зависть. Пустое сочетание слов, дань нашей пакостной привычке обходить углы и сглаживать противоречия. Смех мучителя — злой смех, смех мученика — тем более; стон не бывает добрым, а смех обличителя полон яда. Смех — это оружие и лишь в этом качестве имеет цену. Но оружием нужно пользоваться с умом, глупо брать его, чтобы поражать им соратников. И уж совсем непростительно, когда им крушат свой дом. А ведь по милости отечественной словесности это стало популярным занятием. Наши писатели считали, что таким образом они отведут подозрения в традиционализме.

Рубашевский выглядел совершенно убитым. Последнее обвинение его доконало, сколь ни лестной была эта неожиданная параллель. Отец едва сдержал улыбку.

— Что поделать, — сказал он, — отечественная словесность, можно сказать, рождена тоской по справедливости. Пока она не догадывалась, что сущее неправедно, она лишь жаловалась, но стоило догадаться, и жалоба перешла в обличение. Когда же она прозрела настолько, чтобы понять, что неправедное — нелепо, обличение возвысилось до смеха, то есть до чувства превосходства. Причем именно до превосходства нравственного, превосходство силы почти всегда — у высмеиваемого. Стало быть, наши писатели не только отвергали традицию, они и осваивали ее. В конце концов все русские люди учились грамоте по Часослову, а уж как в нем сильны элементы пародии.

Ростиславлев сделал неопределенный жест рукой, давая понять, что аргументы отца его не убедили. Спор не был закончен, все это понимали, понимали и то, что благостное настроение не вернется, и, не сговариваясь, начали собираться.

Улучив минуту, Денис спросил меня:

— Завтра?

— Я позвоню, — шепнула я, — нужно прояснить обстановку.

Надо сказать, встречаться нам было не просто. Мы всегда преодолевали препятствия. Я редко приглашала Дениса к себе, хотя и не сомневалась в деликатности отца. Вот мы и зависели от его друзей и моих приятельниц.

— Мы уже три дня не виделись, — пожаловался он.

— Уповай, — улыбнулась я.

Помогая мне надеть пальто, он на миг прижал меня к груди. Оставалось надеяться, что никто этого не заметил.

— Ты в самом деле обиделся на Рубашевского? — спросила я.

— Ерунда, — махнул он рукой, — если бы тебя не было, я бы и бровью не повел.

Я снова оценила его непосредственность. Неожиданно он сказал:

— А вообще-то, в последнее время у моих ребятишек слишком много пряников. Пора отведать им и кнута…

«Ого!» — подумала я.

На улице Корнаков и Евсеев простились, а Ростиславлев с Камышиной пошли с нами — всем было по дороге. Было ветрено, я озиралась, надеясь увидеть машину с зеленым глазком, отец простужался с поразительной легкостью, эта его способность держала меня в постоянном напряжении.

Какое-то время мы обсуждали неожиданный финал вечера.

— Не возьму в толк, с чего вдруг кинулись на этого актера? — ворчал Бурский. — Он хотел нас развлечь. Никакой благодарности. Кстати, то, что он делал, насколько я смею судить, было отмечено наблюдательностью.

— Может быть, — отозвался Ростиславлев. — Я вообще не люблю пародии. Жанр этот исходно вторичен и паразитирует на чужом труде. Но это еще полбеды. Главное, что он создает иллюзию доступности и будничности того, что не может быть ни доступным, ни будничным по самой своей природе.

— Но ведь вы против элитарности, — напомнил Ганин.

— Истинно народное искусство еще менее доступно, чем искусство парнасское, — сказал Ростиславлев. — Вторым еще можно овладеть, а первое должно владеть вами.

— Максим показывал Мостова, а не искусство Мостова, — возразил Ганин. — Тем более не искусство Фрадкина.

— При чем тут Фрадкин? — поморщился Ростиславлев.

— Бедняга Рубашевский, — выразительно вздохнул Бурский, — он не сумел остановиться.

— Это почти неизбежный крест «души общества», — усмехнулся отец. — Ты не смеешь умолкнуть, как тамада за восточным столом. Вот почему находиться в центре внимания — опасно. За это всегда расплачиваешься.

— Помните, что было сказано о Любови Дмитриевне? — спросил Ганин. — Чтобы остаться Прекрасной Дамой, ей надо было лишь промолчать.

— Некоторые молчат так громко, что от их молчания уши болят, — с некоторым раздражением произнес Ростиславлев.

Заговорили о поэтах. Камышина спросила меня, что я думаю о стихах, которые прочел Евсеев. Я сказала, что они мне понравились.

— И только? — воскликнула Мария Викторовна. — Родная моя, ведь это ж могучий талант, богатырь, вы еще будете гордиться тем, что знали его. Георгий Антонович, вы нынче их слушали. Вы сами — музыка, ваша душа на нее отзывается, может быть, как ничья другая; ответьте, сказал ли кто о любви к своей женщине, как он — о любви к своей земле?

— Не знаю, — вздохнул отец. — Разумеется, всякое объяснение в чувствах заслуживает бережного отношения. Но ведь любовь поэта должна иметь свою особость. Тем более — к родине. В любви Гоголя к России было все — от надежды до страха, у Блока вы ощущаете груз вины, всеприятие, неотторжимость, в есенинской любви — и приговоренность и предугаданность прощания. Любовь же Ивана Матвеевича окрашена, как мне кажется, неким вызовом, некой полемической нотой.

— Ах, вы услышали ее? — усмехнулся Ростиславлев.

— Я обязан иметь слух, хотя бы для того, чтобы оправдать лестные слова Марии Викторовны, — отец шутливо склонил голову. — Да, я ее услышал, и она меня тревожит, полемика в признании неуместна. Он уж не объясняется, он борется, что, правда, приветствует Петр Глебович Корнаков.

— А вы не допускаете, что любовь может быть неуступчивой и непреклонной? — нервно проговорила Камышина. По тому, как дрожал ее голос, я поняла, чего ей стоит сдерживать себя.

— Пожалуй, — миролюбиво согласился отец, — но тогда она потребует для своего выражения специфической формы — это будет не то декларация, не то ультиматум. Признание по своей природе не может быть агрессивным. — И он чуть слышно добавил: — «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим». Как видите, здесь нет самоутверждения.

— Вы в этом уверены? — с неопределенной интонацией произнес Ростиславлев. — «Как дай вам бог любимой быть другим». Это может означать, что другой так любить не сможет.

— Нет, — твердо сказал отец, — никогда. Это уж было бы не пожеланием, а угрозой. Нет. «Я не хочу печалить вас ничем».

— Все это прекрасно, — сказал Ростиславлев. — Пушкин, разумеется, наша святыня, все мы молимся на нее. Никто столько не сделал для отечественного самосознания. Но именно благодаря ему оно развилось, выпрямилось, стало многообразней. Возможно, строй чувств стал менее возвышенным, менее олимпийским, но зато он приобрел в своей целеустремленности, в своей мощи, близости к почве. Демократическое искусство всегда раздражало элиту, но от этого его значение и назначение не стали меньше. Когда-то государственное мышление называли ограниченностью, а государственное чувство — агрессивностью, но лишь они создают искусство, которое имеет будущее.

В темноте я отчетливо видела его белые брови, казалось, что от них шел резкий лунный свет. Камышина смотрела на него с почти молитвенным обожанием.

Я почувствовала, что отец сильно задет, в каком-то смысле ему было указано его место, и место это было не слишком завидным.

— Не знаю, — пожал он плечами, — государственное мышление закономерно, но в вашем варианте оно связано с обособленностью, для меня же, как вы догадываетесь, — с сообществом наций. Государственная идея для меня и тех, кто близок мне, исходно идея федеративная. Впрочем, новое время — новые песни, пусть даже они не вполне новые. Может быть, вы правы, и сила уравновешивает трагизм.

— Т о л ь к о  сила уравновешивает трагизм, — сказал Ростиславлев, и в голосе его было подлинное воодушевление. — Поэтому народ должен ощущать и сознавать свою силу.

Ганин, который почти все время молчал, вдруг сказал:

— Вы, Серафим Сергеевич, говорите о демократическом искусстве. Это бы хорошо. Но уж больно часто под ним понимают искусственный демократизм.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Ростиславлев.

— Я имею в виду, что демократическое искусство заботится о тех, кто его потребляет, — сказал Ганин, — а искусственный демократизм — о тех, кто его производит. Первое действительно занято проблемой общенародной, второй — скорее проблемой кастовой. Что до элиты, то она иногда возникает в самом неожиданном месте, хотя выдающийся талант очень часто обвиняют в чувстве избранности. Вы сказали, что мы молимся на Пушкина, но ведь это достижение позднейшего времени. Иных критиков он раздражал своей избранностью, его дар словно обессмысливал деятельность коллег, подчеркивавших свой демократизм, но не желавших замечать, сколько сделал их аристократический противник для своего народа. Я уж не говорю о демократах вроде Булгарина и ему подобных. В своей борьбе они прежде всего рассчитывали на абсолютизм. Таковой, как это ни странно, казался им наиболее надежным гарантом сословного равенства. В дальнейшем встал вопрос уже о приоритете.

— Ну, Булгарин — это запрещенный прием, — буркнул Ростиславлев.

— Почему же? — возразил Ганин. — Часто именно крайности все проясняют. Полемика требует известного бесстрашия.

— «Приходи ко мне, миленок, ставить точки над i», — пропел Бурский.

Дома отец сказал:

— Мне понравился нынче Ганин. Иногда он кажется мне слишком желчным, но сегодня это, пожалуй, придало ему меткости.

Я видела, что он был благодарен Ганину за поддержку, видела и то, что он был удручен. И не тем, что внезапно устал от спора, а той жестокостью и неколебимостью, которую почувствовал в оппоненте. Я вдруг ясно увидела, что он стареет, не случайно он заговорил о трагизме, впервые он ищет от него защиты, — мне было его бесконечно жаль. Но я бы покривила душой, если бы сказала, что мои ощущения были однородны. Я сознавала, что испытываю нечто незнакомое прежде. Я уже поняла, что вместе с Денисом, с тем, что он делает, что его питает, и с тем, чем насыщает людей он сам, в мою жизнь вошло что-то новое и значительное. Убежденность Ростиславлева в том, что лишь сила может противостоять трагизму, безусловно, произвела на меня впечатление. И мне было радостно вдруг ощутить в себе родственность этой грозной, но и спасительной силе, ощутить и себя ее частицей. Это открытие словно давало надежду и найти себя, и выдержать ношу времени, в котором всем нам выпало жить.

Слух о событии обладает скоростью звука. Да и может ли быть иначе? Событие взрывает повседневность, и это придает ему в наших глазах особую ценность. Кто не ловил себя на том, что даже горестная весть таит в себе нечто притягательное? Такова уж наша природа — ничего нет тягостней рутины, мы готовы порой дорого заплатить, лишь бы нам уйти от обыденного.

Перед скромным подновленным зданием на Зацепе толпилось столько народу, что войти в единственную дверь было не так-то просто. Хорошо, что отца узнавали и все же давали ему дорогу. Мы просочились внутрь как бы под его осеняющим крылом. Бурский сказал Ганину, что у него впечатление, будто мы идем по минному полю, по узенькому проходу, шаг в сторону — и нас разнесет в клочья. Ольга Павловна озабоченно вздыхала, как всегда, она тщательно готовилась к выходу и теперь не без основания опасалась, что ее усилия пойдут прахом. Багров недовольно морщился. Нас изрядно помяли.

Фрадкин, ринувшийся нам навстречу, горестно заломил руки. Его вина, его опрометчивость, ах, боже мой, надо было предвидеть и провести нас через служебный вход. Но он потерял голову. Алчущих набралось, по крайней мере, в три раза больше, чем может вместить зал. Пришли люди, которым на дверь не покажешь, пожарная охрана грозилась даже отменить спектакль, понимаете какая штука?

Я увидела Дениса и мысленно отметила происшедшие перемены. Он уже не дергался, как в тот мартовский вечер, когда мы пришли смотреть «Дороженьку». Не такой уж большой срок миновал, а сколько перемен! И этот скворечник, отданный в его владение, эта толпа, отзванивающая своими именами и регалиями, всегда знающая, где и когда ей положено быть, этот праздничный гул, этот щекочущий предпремьерный холодок — все вместе и составляло его успех. Завидев меня, он лукаво улыбнулся, он не хотел и не мог скрывать торжества. Я подумала, что для него ведь и я — одно из свидетельств его победы.

Камышина до хруста сжала мою руку. Легко было заметить, до какой степени она напряжена. От ее глухого черного платья с треском отлетали электрические искры.

— Ничего, — ободряюще сказал ей Бурский, — с нами бог.

Она презрительно дернула плечом и отошла. Вокруг Ростиславлева, который тоже был в черном костюме, как всегда, клубились молодые бородачи и их подруги. Неподалеку возвышался могучий Корнаков, его маленькое лицо разрумянилось больше обычного. Рядом с ним, скрестив руки на груди, стоял Евсеев.

Спектакль задержался минут на десять, зрители никак не могли усесться. Билетеры сбивались с ног; неожиданно показался встревоженный Фрадкин, он тащил сразу два стула, проходы были забиты, всюду, где можно, стояли люди, то и дело вспыхивали негромкие перебранки. Наконец все как-то разместились, и в зале начали медленно убирать свет. Гул стих, наступила нервная, точно притаившаяся тишина.

И сцена, и люди на ней обозначились на сразу. Сначала было лишь смутное, тревожное марево. Денис мастерски использовал свет — казалось, ветер гонит не то волну, не то облако, что-то темное, колышущееся, то самое перекати-поле, о котором он говорил тогда на репетиции. Я мгновенно вспомнила его вопрос, его голос, даже эту недоуменную интонацию: куда катится поле?

В самом деле, куда? Вот уже обрисовалась человеческая масса, кто бос, кто в лапоточках, едва прикрыта плоть, бредут…

Это только потом я поняла, что они оставались на месте, что лишь синхронное качание тел, странный ритм, глухое пение, в котором нельзя было разобрать ни словечка, что все это вместе создавало иллюзию движения. Вначале мне казалось, что они идут медленно, но неотвратимо, прямиком на нас, что еще шаг, и они опрокинут стулья, на которых мы расположились, что наши праздничные наряды смешаются с берестой да лыком, рогожей и соломой, еще шаг — и эти полунагие тела окажутся рядом, дохнут на нас дорожным потом и пылью, сомнут, разворотят, поглотят всех. Могу поклясться, что это ощущение было не у меня одной, весь зал точно съежился, сжался, замер. Света прибавилось, и уже можно было различить, что масса неоднородна, потом в ней ясно обрисовались три группы. Первые были отчетливо страховидны. Лица были болезненно-страстны, от них исходило некое исступление — то были юродивые. Другие были веселы в большей или меньшей мере, нетрезвы, в них чувствовалось какое-то беспечное озорство, кто приплясывал, кто на руках ходил, кто прятал себя за потешным ликом, — скоморохи, поняла я.

На заднем плане возвышались мрачные фигуры в длинных черных одеяниях, лиц их не было видно — чернецы, монахи. И вдруг — разом — пение смолкло, донесся тонкий, словно жалующийся голос:

— Шел бы я в гости, да никто меня не зовет!..

Никто. Никто на всем белом свете. Уж потом я вспомнила, что встречала эти слова в «Азбуке о голом и небогатом…», а сейчас мне было не до того, они отозвались в моей душе непонятной дрожью.

— Шел бы я в гости, да никто меня не зовет!..

Монахи будто ответили, угрюмо и басовито:

— Избави, господи, вечные муки, а дай нам, господи, светлый рай…

Но тут же с шутейной торжественностью вступили скоморохи:

— А в начале века сего тленнаго сотворил бог небо и землю, сотворил бог Адама и Евву, повелел им жити во святом раю, дал им заповедь божественну: не повеле вкушати плода виноградного…

Вторя друг другу, веселясь, приплясывая, выводили на разные голоса:

— Не вкушати, не вкушати, не вкушати плода, плода, плода.

И — торжествующим хором:

— Виноградного! Ох, виноградного!..

Это неуемное веселье вдруг остановила резкая яростная нота, крик:

— Ино зло племя человеческо!

Скоморохи смолкли, а юродивые затянули, и такое отчаяние было в их голосах, что не понять было: то ли они карой грозят, ю ли вымаливают пощады.

— И за преступление великое господь бог на всех разгневался, и изгнал бог Адама с Еввою из святого рая, из едемского, и вселил он их на землю на нискую…

Корчась от великой боли и страдания, катаясь по этой «ниской» земле, они не столько пели, сколько плакали:

— А се роди пошли слабы добру божливи, а на безумие обратилися и учели жить в суете и в неправде…

Вновь вырвался из жуткого хора тот непримиримый, отравленный тоской голос:

— Ино зло племя человеческо!

Монахи подтвердили:

— И за то на них господь бог разгневался, попустил на них скорби великия, злую, немерную наготу и босоту.

— Наготу и босоту, наготу и босоту, — печально прошелестело по толпе.

И вдруг — из скоморошьего племени — все с тем же беспечным озорством:

— Нагия, веселитеся!

И остальные игруны-потешники будто подхватили:

— Не быть бражнику богатому, не бывать костарю в славе доброй! Поставь крушку ишему сладково, вскрай поставь зелено вино, поставь пиво пьяное!

С хохотом, с посвистом, с притопом-приплясом повторяли, словно пробуя на вкус, заветное зелье:

— Пиво пьяное, пиво пьяное… Пиво пья-но-е!..

Наконец все смолкло и вроде бы стало пусто вокруг. Мать и отец провожали сына. Горький миг, а куда деваться? Чадо выросло, окрепло, хочет само испытать, почем лихо, не век сидеть под родительским крылом.

Все это так, а стонет материно сердце, да и отцово — не из железа.

— Милое ты наше чадо, послушай учения родительскаго… Не ходи, чадо, в пиры и в братчины, не садися ты на место большее, не пей, чадо, двух чар заедину! Еще, чадо, не давай очам воли, не прелщайся, чадо, на добрых, красных жен, на отеческие дочери…

Старые вечные слова. Вечно новое испытание. Сколько их было, тих прощаний, несть им числа. Вот он, роковой перекресток, вот он, бел-горюч камень. Налево, направо, прямо — разбежались дороги. Какой пойти? Куда ни пойдешь — пропадешь.

На родителей было грустно смотреть. До полусмерти запугала их жизнь, и напутствовали они, поминутно озираясь, будто внушали запретное. Жалко втягивали плечи, сами не заметили, как сошли на шепот, не ровен час — услышат.

— Не ложися, чадо, в место заточное, не бойся мудра, бойся глупа, чтобы глупые на тя не подумали, да не сняли бы с тебя драгих порт… не знайся, чадо, з головами кабацкими…

Было ясно, что эта бессильная любовь способна навести на молодца одну тоску, что слушает он их из приличия и жалости, ждет не дождется, когда его оставят в покое, а они боязливой скороговоркой все учили его уму-разуму:

— Не прелщайся, чадо, на злато и серебро… не безчествуй, чадо, богата и убога, а имей всех равно по единому… и з други надежными дружися…

Вот и последний взмах руки — перекрестить, прикоснуться, погладить, — и исчезли, истаяли отец и мать, точно их и не было.

Молодца играл Слава Прибегин. Помню, когда я об этом узнала, я изумилась: почему же не Рубашевский? Он был бы превосходен в роли этого переростка-несмышленыша. И сейчас, когда я глядела на узкое прибегинское лицо, точно подожженное фанатическими очами, я ощутила непонятную тревогу. Что это значит? Кого он играет?

Неожиданно молодец сказал, тихо и убежденно:

— А хочу я жити, как мне любо.

В том, как он произнес эти слова, вовсе не было инфантильности. Ни упрямства, ни бахвальства, ни вздорности юного баловника. Была какая-то неожиданная нота.

«Что это значит?» — думала я озадаченно, чуть не сердясь на Прибегина, на Дениса, на себя.

Итак, птенец выпорхнул из гнезда. Но хоть было оно тесным, да ведь и теплым было. И потребность в тепле живет еще долго. Не сразу остуживает мир, сквозь многое нужно пройти, чтобы после выдержать климат одиночества, а юность любит многолюдство и шум. Не случайно толпились вокруг молодца пятьдесят другов, все они к нему прибивались, в род-племя причиталися.

Но сколь ни прост он был, а понимал, что другое так много не водится, кто их поймет, к нему ль они тянутся али зарятся на его драги порты, на его пятьдесят рублев. И среди веселых братчин, в гуле льстивых речей, похвал и здравиц одолевали его сомнения. Эта робкая опаска, эта наивная осмотрительность были точно последним отзвуком отчего дома, где наживали да копили добро, фамильного инстинкта, которого сам молодец втайне стыдился, который хотел в себе подавить. Для того ль он шагнул за родной порог, чтобы оглядываться и осматриваться? Только нашелся бы верный товарищ, тогда и впрямь ничего не страшно! Тут и явилось новое лицо. На сей раз — Рубашевский. Я уж говорила, что Максим был хорош собой, статен, наделен обаянием, а в этой роли он и вовсе был неотразим, само благожелательство, сама сердечность! Все было светлым — улыбка, кудри, одежка, обувка, светел лик, светел взгляд — сплошное сияние. Все сулило счастливый союз, неудивительно, что молодое сердце распахнулось настежь. Так возник в его жизни мил надежен друг, названый брат, плечо-опора. Вот кто покажет, куда пойти, даст, наконец, свободу душе, свободу от собственных ее пут, значит, в чем-то и от самой себя. Вот кто научит самой трудной науке — жити, как любо. Жити, как любо. И надежен друг оправдал ожиданья, он зазвал его на кабацкий двор, завел его в избу кабацкую и поднес ему чару зелена вина.

— Испей ты, братец мой названый, в радость себе, и в веселие, и во здравие. Испей чару зелена вина, запей ты чашею меду сладкова, хошь и упьешься, братец, допьяна, ино где пил, тут и спать ложися, надейся на меня, брата названова. Я сяду стеречь и досматривать… зберегу я, мил друг, тебя накрепко!..

Это веселие в кабацкой  и з б е, эта радость высвобождения были показаны с тем буйством и щедростью красок, которые отличали Денисову режиссуру. Даже создавая смутное, неясное настроение, он избегал полутонов. Простите невольный парадокс, но у него и прозрачность была резкой, иначе не умею сказать. Мне кажется, что он кожей чувствовал — тот мир, который ему выпало воссоздать, не был склонен к пастели, к кружевам, к воздушному акварельному письму — то был мир противостояний, мир аритмии, в нем безмолвие почти всегда предшествовало взрыву, а взрывы обладали почти мистической способностью вдруг сходить на нет, точно их погребали ими же созданные бездны. Впрочем, этот мир всегда существовал на краю бездны, шла ли речь о жизни духа или о жизни бытовой.

Нагия, веселитеся! Хохотали корчемники, в прах проигрывались костари, плясали да пели лихие бабенки:

— Не давай, чадо, очам воли, не прелщайся, чадо, на добрых красных жен, — давясь от смеха, повторяли они родительский наказ. — Не ложися, чадо, в место заточное!

Нет твердости, одна круговерть, да оттого и весело, все зыбко, да то и сладко. И пил молодец зелена вина, пил пива пьянова, а надежен друг всякий раз доставал черный плат, да и утирал ему губы. Вот этот черный плат и вызвал первое тревожное чувство. Сначала цветом — уж больно не вязался со светлым образом названого брата. Откуда вдруг — чернота? А потом и сам плат показался страшен. Клок ткани, изогнутый наподобие хлыста. Черный плат, черный клок, черный хлыст. Почему бы?

Между тем на убыль пошло веселие, вдруг разом все стихло, упала ночь, и сковал молодца сон. Лишь прозвучал в тишине лукавый голос:

— Упился он без памяти и где пил, тут и спать ложился: понадеялся он на брата названого.

И, точно рассмешили последние слова, вновь подхватил скомороший хор:

— На брата названого, на-зва-ного, на-зва-ного!

А дальше уж без слов — одними губами — обволакивающий мотивчик с тайной усмешкой на самом донышке. Я не сразу поняла, что это издевательски переиначенная колыбельная. Подобно тому как озоровали женщины в кабаке, будто выворачивая напутствие отца с матерью, так сейчас, гася издевку, баюкала молодца привычная с младенчества мелодия. И вершились под ее распев темные дела. Долог был сон, и горестно пробуждение.

— От сна молодец пробуждаетца, в те поры молодец озирается, а что сняты с него драгие порты, чиры и чулочки — все поснимано; рубашка и портки — все слуплено, вся собина у его ограблена, а кирпичек положен под буйну его голову…

Еще не придя в себя, услышит молодец о жалком своем состоянии и не сразу поймет, сострадают или потешаются. А что понимать, — вот прошел перед ним, отплясывая, один, потом другой, хохоча — руки в боки, — плывут недавние подружки, самая бойкая не сдержалась, бесстыдно задрала рубашонку на гузке, чтоб совсем его с грязью смешать, а по слову корчемника уж выносят ему гунку кабацкую прикрыть срам да лапотки-отопочки, чтоб было в чем по дороге шагать.

— В ногах у него лежат лапотки-отопочки, в головах мила друга и близко нет…

Нет мила друга, брата названого, нет плеча-опоры, родной души. И смех уж отзвучал, пора путь продолжать, кончилось гульбище, кончились игрища, нет больше ни гостей, ни хозяев, ни певунов-плясунов, одни странники. И вместе со всеми, почти неотличимый от спутников — в гунке и лапотках, — молодец. Нет мила друга, вновь одиночество. Самое лютое — то, что в толпе.

Вновь — дорога, постоянно возникающая у Дениса. Она, как всегда, и зовет и грозит, как всегда — и радость и грусть. В сущности, истинный талант никогда не может исчерпать своей темы и своих образов — сколько бы ни кружился, неизменно к ним возвращается. Недаром сам Денис говорил, что «Странники» — его «третье скитальчество».

Бредут… А к их склоненным спинам тянутся костлявые руки, и, точно проклятье, несется вслед:

— На безумие обратилися, прямое смирение отринули. Человеческо сердце несмысленно! Ино зло племя человеческо!

В этом странном зрелище юродивые производили на меня едва ли не самое сильное впечатление. Денис знал воздействие повтора и использовал его с блеском.

Вместе с тем в каждом таком взрыве явственно ощущалось нечто непредвиденное. Денис, безусловно, поощрял некоторую импровизационность и создавал такую температуру, при которой она была почти неизбежна. Мне пришлось в этом убедиться на следующих спектаклях. Четыре раза смотрела я «Странников», и каждый раз юродивые преподносили нечто новое. Впоследствии по этому поводу разгорелся спор. Было высказано мнение, что Денис не вправе уравнивать юродивых, скажем, со скоморохами. В отличие от последних их нельзя рассматривать как художников, которых «влечет неведомая сила». При всей своей зрелищности, даже театральности, жестокий ригоризм юродства представляется слишком целенаправленным для стихийного порыва, вдруг нисходящего на подлинного артиста.

Убедительно. И все же в этом споре я была на стороне Дениса. Юродство этикетно? Пусть так, но ведь в определенном смысле этикетно и искусство, несмотря на все старания разрушить всякую этикетность. Те, кому это удается, устанавливают на свой срок свои нормы и формы.

Эту точку зрения разделял и отец, а уж он ли не был художником с головы до ног? Он соглашался с тем, что юродство отрицает эстетику, в то время как искусство без нее не живет. Но ведь различны средства, а цель у того и другого равно учительская, даже если они вкладывают в это понятие несхожий смысл. И ведь отрицать еще не значит быть свободным от того, что отрицаешь. Отец говорил, что он с трудом представляет, что юродивый сознательно шел на дневное самоистязание, сносил побои и поношения зрителей, а ночью как бы подводил итоги своим усилиям на пути к совершенству. Тут, бесспорно, была и страсть быть в центре внимания, и экзальтация, доведенная до безумия, пусть временного, и, наконец, импровизация, под власть которой подпадал импровизатор. А ведь неуправляемость — это уже начало искусства, ибо она прежде всего сокрушает регламентацию. Контроль приходит позже вместе с понятием мастерства. Это весьма сложная грань. Разумеется, в самой этимологии искусства заложено понятие искусного. Но — и это очень важно — еще и понятие  и с к у с а. И для того чтобы пойти на этот искус, нужно в какой-то мере обладать свойствами юродивого, уметь  о т д а т ь с я. Мастера подчиняют себе стихию, художники рождаются из нее.

Однако вернемся к нашему герою. Это «публичное одиночество», отдельность его существования (Денис в своих записях назвал ее «параллельным движением») и были, пожалуй, первым ключиком к загадке прибегинского образа.

Я вспомнила, что и раньше, в сцене «Кружения», в кабацком разгуле, нет-нет да и ловила его  о с о б ы й  взгляд. Точно со стороны разглядывал он и других и себя, прежде чем в других раствориться и себя потерять.

Но — ненадолго. Неожиданно он отделялся. Вот и теперь — ушли спутники, точно растаяли в мареве, а он двинулся  с в о е й  дорогой. Это внезапное отъединение, эта потребность слиться с остальными и неспособность с ними слиться что-то означали. Но что? Я вслушалась в интонацию, с которой он произнес «таково слово», и мне почудилась горькая усмешка над самим собой:

— Житие мне бог дал великое — ясти-кушати стало нечево! Как не стало денги, ни полуденги — так ни друга, ни полдруга. Род и племя отчитаются, все друзи прочь отпираются.

Очень скоро я убедилась, что верно почувствовала его настроение. «Все начинается с самооценки» — это была одна из любимых мыслей Дениса. Он говорил, что она важна не только для персонажей, не только для исполнителей, ничуть не меньше для тех, кто сидит в зале. Впрочем, не буду забегать вперед.

Печально затянули монахи:

— Стало срамно молотцу появитися к своему отцу и матери и к своему роду и племени…

Тут же подхватили скоморохи: срамно, срамно, срамно!

И раздался — точно в ответ — торжественный и тягучий колокольный звон. Знак ли в том усмотрел молодец, зов ли чей услышал, а только вздохнул да решился:

— Пойду я на чюжу страну, далну, незнаему.

И пошел под бой колоколов, не зная, не ведая, что его ждет.

А ждал «двор что град», изба на дворе, что высок терем, а в избе идет великий пир. Сидят за столами добрые люди, пьют, едят, потешаются; а колокола звонят. Тут лишь понял молодец, что означал этот позвавший его в путь благовест. Попал он к истинно добрым людям, для которых честен мир не простое дело, а священное. Потому и колокола гудят, пока они пьют да едят. А как степенны, как основательны — и сидят за столом прочно, а уж на земле стоят еще прочней. Кафтаны бархатны, рубахи шелковы, бороды окладисты — положиться можно. Легко ли по свету одному бродить, так найти хочется плечо-опору.

«О, добрые люди!» — записал Денис. Мала пометка, а много в ней всякого. Тут и вздох, и боль, и тайная злость. Отсюда и колокольный звон, сопровождающий поглощение вин и яств, отсюда эти могучие животы, крепкие выи, свиные опытные глаза. Я уж говорила, что Денис всегда искал резких красок, в особенности для эпизода, пуще всего он боялся пустот, рожденных приблизительностью — можно так, можно этак. Промелькнуло, провалилось, исчезло, не отпечатавшись в сознании. С этим он никогда не мирился, мог репетировать до изнеможения, а оставшись один, не знал покоя, искал «единственную гиперболу», как однажды сказал шутя. Но я знала, что это не шутка, «крупный план» был его страстью, он помогал высветить мысль, которой Денис не упускал никогда, ни при каких обстоятельствах.

Поэтому с такой неприязнью он относился к дробной, рваной мизансцене, расщепляющей восприятие.

Молодец поклонился добрым людям «чюдным образом», бил челом им на все четыре стороны, а перво-наперво крестил «лице свое белое».

Эта обходительность произвела самое благоприятное впечатление, ибо добрые люди любят, когда соблюдают заведенный ритуал.

— Горазд креститися, — сказал о молодце один из гостей.

— Ведет он по писаному учению, — подтвердил другой.

И другие подтвердили рассудительно:

— Горазд, горазд…

— Все по писаному…

Было в нашем молодце обаяние. Простили ему даже кабацкую гунку и лыковые отопочки. Да и перед кем похвалиться достатком, как не перед разоренным и обнищавшим? А хвалиться тут умели, то было, как мы увидим, главной страстью!

И вразвалочку, с солидным притопом, емлють его люди добрые под руки, садят за дубовый стол («Не в болшее место, не в меншее, садят его в место среднее, где сидят дети гостиные»). И вот уж сидит молодец среди гостиных детей, жирных, мордастых недорослей. А пир идет своим чередом, «гости пьяны-веселы, все друг перед дружкой похваляютца». И чем ясней гостям, что «молодец невесел, кручиноват, скорбен», тем приятней ощутить свою прочность, тем приятней добрым людям проявить доброту. И начали они выспрашивать:

— Зачем ты на пиру невесел седишь, кручиноват, скорбен, нерадостен, ни пьешь ты, ни тешышься, да ничем ты на пиру не хвалишься?

На этой странности в поведении молодца, по-видимому больше всего поразившей гостей, Денис решил заострить внимание. Добрые люди буквально подступали к молодцу, тормошили его, с искренней тревогой допытывались:

— Зачем ты на пиру не хвалишся? Зачем ты на пиру не хвалишся?

Были, верно, тому свои причины, и каждый выдвигал свою:

— Чара ли зелена вина до тебя не дохаживала?

— Или место тебе не по отчине твоей?

— Или глупыя люди немудрыя чем тебе молотцу насмеялися?

— Или дети наши к тебе неласковы?

Этот живой интерес к его горестям утешил молодца. Ничто так не действует, как участие. Он раскис, размяк, начал каяться. Но тут, как всегда, резким движением, поворотом незримого рычага Денис убирал всякий юмор. Делу — время, потехе — час. Он отнесся к этой сцене со всею серьезностью, исключавшей какую бы то ни было иронию. Он говорил мне — и не однажды, — что в покаянии неизбежно заложен поэтический элемент, в своей основе оно лирично, но может подняться до трагической ноты. Потребность к очищению живет в человеке, и она тем больше, чем больше он, человек.

Я признаюсь в своем несовершенстве, чтобы уменьшить его, я стремлюсь излить себя, чтоб себя постичь. Если люди находили известное освобождение даже в обнажении плоти (в этом спектакле Денис ясно обозначивал связь наготы с волей), то в обнажении духа они обретали его тем полней. Я исповедуюсь, значит, и каюсь, какая исповедь без покаяния? Не церковь меня ему научила, она его подслушала в моей тоске, осмыслила и вернула в более сложном образе. Она подсказала, что покаяние не принижает, а поднимает. Я каюсь, значит, я исповедуюсь, а со способности к исповеди начинается художник. Чем отчетливей в кающемся искра божья, тем неподдельнее вдохновение. Исходя из этой посылки, Денис и решал ответ молодца. Внешность Прибегина как нельзя больше отвечала такому замыслу. Запавшие щеки, запавшие фанатические, прибегинские очи, волосы, давно нечесанные, длинно отросшие, сбивчивая, прерывистая речь. Сатирическая кисть, которой Денис пользовался, рисуя добрых людей, была отложена — следовал характерный для него, казалось бы, неожиданный слом настроения.

— Государи вы, люди добрыя! Скажу я вам про свою нужду великую, про свое ослушание родителское и про питье кабацкое… Господь бог на меня разгневался…

Воистину он не щадил себя, рассказывал про свои «скорби неисцелныя и печали неутешныя, про скудость, недостатки и нищету последнюю».

— Укротила скудость мой речистый язык, изъсушила печаль мое лице и белое тело… сердце невесело, лице унынливо… Отечество мое потерялося, храбрость молодецкая от мене миновалася!

И тут он воззвал с таким отчаянием, что у меня защемило сердце:

— Скажите и научите, как мне жить на чюжой стороне, в чюжих людех, и как залести мне милых другов?

Какая тоска была в этой мольбе о милых другах и какая незаросшая память о том, кто предал… С усилием, точно не давались ему слова, он повторил:

— Скажите и научите, как мне жить?..

Он произнес это почти шепотом, но кто не услышал его в притихшем зале?

Добрые люди были растроганы, но и в растроганности сохраняли безграничное самоуважение.

— Доброй еси ты и разумный молодец! — сказали они ему, но, скорее, то было не обращением к пришельцу, а суждением, которое они о нем вынесли. Ибо, переглядываясь друг с другом, они удовлетворенно кивали мощными головами — человечка стоило поддержать и приспособить, из него еще может получиться достойный член общества. И один за другим следовали наказы-напутствия:

— Не буди ты спесив на чюжой стороне…

— Покорися ты другу и недругу…

— А что слышишь или видишь, не сказывай…

— Не имей ты упатки вилавые…

— Смирение ко всем имей…

— За твое смирение и за вежество будут у тебя милыя други, названыя братья надежныя!

Последний посул — самый желанный. И простер молодец к ним руки, а они стали степенно его обнимать, передавая от одного к другому, окружили плотной  н а д е ж н о й  стеной, а когда расступились и мы вновь увидели молодца, то поначалу и не признали его — вот и на нем кафтан бархатный, рубаха шелкова, и борода не лохматится, не топорщится, послушно легла на широкую грудь.

Я уж писала о том, какое значение придавал Денис  п р е о б р а ж е н и я м. И в «Василисе», и в «Дороженьке» они подчеркивали повороты судьбы, новые состояния человека и его духа, важные перемены. Однако нигде не отводилась им такая роль, как в «Странниках». Здесь их функция была больше чем метафорической. Она была самой сутью действия. Я имею в виду не только молодца. Но и он преобразился удивительным образом. Можно ли было представить себе Прибегина медлительным, тучным, со щелочками вместо глаз, заплывших жиром. Да и вся его ряшка, весь он лоснился, сочился сытостью и самодовольством. Теперь он стал одним из добрых людей, они проделали первоклассную работу, на диво освинячили человека. Он сидел среди них как равный меж равных, вкушая и пия под торжественный перезвон. Ублажен, благополучен, достаточен.

Чего ж еще? Осталось пустить корни, продлить род. Уж невесту сыскали под стать — вот ее проводят перед ним, как телку на ярмарке, дородную, вальяжную, тех же добрых кровей. Давно ли был он наг и бос, и вот всего достиг, добился вежеством, сноровкой, великим разумом. Доказал, что способен  ж и т и  у м е ю ч и. Теперь самое время похвалиться достигнутым, иначе какая в нем радость? И в этом он понял добрых людей, во всем решительно стал с ними вровень. Победительно посверкивая глазенками, раскрасневшийся, размордевший, он едва не вопит на всю округу, на весь мир:

— Наживал я, молодец, живота болшы старова!

И вдруг неясная, невнятная тревога — откуда она явилась? Точно темным крылом взмахнула неминучая беда, точно из мрачных глубин донеслось грозное напоминание:

— А всегда гнило слово похвалное…

Кто это сказал? А старичок, седенький, с добрым лицом угодника, притулившийся в уголке.

— Похвала живет — человеку пагуба…

Утер свою стариковскую плешь черным платком и был таков.

Странные чудеса творятся на свете! Уже не свиными щелочками — во все глаза глядит молодец, смотрит, видит, не может понять…

Почему лента на невесте, что означает «дивью красоту», черного цвета и загибается, словно хлыст? Почему у каждого гостя того же цвета и формы свадебный бант на груди? Какой в этом смысл? И тут я вспомнила черный плат — черный клок в руке мила друга, которым он утирал молодцу мед на губах. Черный клок, черный хлыст, чертов хвост! Знак Злочастия!

В грозной, будто оскалившейся тишине прозвучал вкрадчивый голос:

— Не хвались ты, молодец, своим счастием, не хвастай своим богатеством! Бывали люди у меня, Горя, и мудряя тебя и досужае, и я их, Горе, перемудрило, учинися им злочастие великое…

И вот уж все миновалось, нет гостей, нет невесты, все будто сон, да то и был сон, первый вещий сон, привидевшийся молодцу. Каким же было преображение Горя-Злочастья на сей раз? Вновь неожиданным и вновь отвечавшим общему замыслу Дениса. В отличие от Несчастья, Злочастье всегда прельстительно. Оно манит призрачным исполнением желаний, оно сулит либо праздник, либо процветание. Всегда сулит и всегда предает. Вероломное, обманное, злое счастье. Пригож и светел был надежен друг, названый брат, еще надежней казались добрые люди, одни радости обещала невеста. Но все эти недолгие и зыбкие удачи, все эти счастья и счастьица оборачивались злочастьем, и тогда открывался второй и главный образ этого двуликого и двусмысленного спутника человеческого — образ Горя.

В этом неразрывном двуединстве роли были распределены раз и навсегда. Злочастье возносит, Горе развенчивает. Злочастье сеет иллюзии, Горе сталкивает с нагой и жестокой правдой. Злочастье и было той изначальной роковой ошибкой, тем сладким проклятием, что стали судьбой племени человеческа. Горе же — его искупление. В Злочастье — бесовский соблазн, в Горе — Суд. Вот почему первое всегда мнимо, а второе всегда подлинно. Первое ведет игру, второе предъявляет счет.

Поняв это, я уже не была удивлена, когда в первом вещем сне в образе Горя явилась Наташа Круглова. Я уже не воспринимала Горе как врага, и поэтому к совету мудрой женщины, которая «всех перемудрила», стоило прислушаться. А то, что высказало ее устами Горе, и впрямь заслуживало внимания:

— Откажи ты, молодец, невесте своей любимой; быть тебе от невесты истравлену, еще быть от тое жены удавлену, из злата и сребра быть убитому! Ты пойди, молодец, на царев кабак, не жали ты, пропивай свои животы, а скинь ты платье гостиное, надежи ты на себя гунку кабацкую…

Дальше следовали слова удивительные, то было истинное откровение, почти прозрение:

— Кабаком то Горе избудетца… За нагим-то Горе не погонитца. Да никто к нагому не привяжетца…

Какая проповедь отказа от благ, какой неожиданный способ «избыть горе»: отдай все — и спасешься, вот путь, вот выход.

Однако же не сразу можно стать вровень с такой мудростью, всей убежденности, заключенной в Наташе Кругловой, оказалось недостаточно. Молодец не поверовал. Да и как бросить все то, что гляделось таким прочным, завидным, отвоеванным у лиха?! Понадобилось новое, еще более действенное  п р е о б р а ж е н и е.

Архангелом Гавриилом Горе молодцу явилося.

Архангел предстал в виде Николая Гуляева, и я вновь ощутила, сколько силы таится в этом невысоком человеке, — если решится он ее обнаружить, трудно ему противостоять. Денис безошибочно нашел исполнителя.

— Али тебе, молодец, неведома нагота и босота безмерная? На себя что купить — то проторится, а ты, удал молодец, и так живешь!

Что можно на это возразить? Он ли, молодец, не знал «великой леготы-безпроторицы», когда был наг, бос и сам черт был ему не брат? А Гавриил вразумлял терпеливо и неотразимо:

— Да не бьют, не мучат нагих-босых, и из раю нагих-босых не выгонят, а с тово свету сюды не вытепут, да никто к нему не привяжется — а нагому-босому шумить розбой!

Не могу отделаться от чувства, что Денис вел тут странную игру. Разумеется, Горе «излукавилось», приняв в первом вещем сне облик самой мудрости, во втором — явившись архангелом, но в чем погрешило оно против правды?

Разве не черным знаком были мечены и невеста и гости? Разве будущая жизнь с этой белотелой квашней не означала медленной смерти — удавки? («Быть тебе от тое жены удавлену, из злата и сребра быть убитому!»)

Безусловно, не явись Горе в двух вещих снах, молодец и не узнал бы о той угрозе, которую несло в себе его сытое беспечальное житье-бытье, и может быть, впрямь неведенье нам радость, а всеведенье — Горе? Но я уже смутно догадывалась, что для того существа, которое воплощал Прибегин, эта блаженная слепота была хуже самой злой муки — на иной лад настроил неведомый настройщик эту душу.

Нет, все было верно и неизбежно: и мудрость в Наташином обличье, и нежданно возникший Гавриил. Было преображение, но не ряженость, было новое лицо, но не богохульное лицедейство. Недаром же смолчали и юродивые, и скоморохи, и монахи, а с ними и тот, кто «в начале века сего тленнаго» разгневался на племя человеческо.

И разве святость не к лицу Горю? Разве не известно, что рай для тех, кто был бос и наг на этой земле? «Из раю нагих-босых не выгонят, а с того свету не вытепут». С того свету сюды не вытепут! Не случится самого страшного. Где ж тут диавольское искушение, где злодейский умысел? Их нет и в помине.

Так или иначе, молодец поверовал. С архангелом не поспоришь. Почти похожий на себя прежнего, еще не проснувшийся вполне, но уже стряхнувший тяжелую после пиршества дрему, молодец встал с пуховиков, высадил дверь плечом — и был таков. Бедный жених перед самой свадьбой вернулся на круги своя.

И вот он вновь в царевом кабаке, и с непостижимой быстротой, как листья с дерева в осеннюю пору, слетают с него парча, бархат и шелк — долой все, что может напомнить о тех сытых днях! Еще раз, почти физически я поняла, что это обнажение — освобождение: чем безбоязненней нагота, тем полней воля. Вновь вокруг бескорневые людишки, вновь подносят ему «ищущему сладкова», все как прежде, и все — другое. Тогда, в первый раз, он был соблазнен милым другом, ровно какой несмышленыш, теперь он пришел сюда, хоть и по трубному архангельскому гласу, которому поверовал, но и по своей воле, понимая, что нет иного пути сохранить душу живу. Тогда, в первый раз, он искал здесь веселия, теперь — спасения, «к нищему не привяжется»!

Какое радостное буйство, какой жаркий хмель были в этом празднике избавления! Потонули голоса юродивых, возобладал скомороший хор, примолкли монахи, и — завертелось, понеслось: вчерашние словолитцы и рукавишники, котельники и резцы, мыльники и капустники, люди основательных прочных профессий, забывшие и свое ремесло, и дом, и семью, поднятые неведомым вихрем с места и ринувшиеся в свое странствие-поиск (зачем странствуют? чего ищут?), все бросились в пляс, в пляс, да еще и с песней — до хрипа, до стона, до сорванных голосов. А с ними — и беглые, беззаконные, всякая прочая босота, ускользнувшие иноки, забубенные головы, небезопасный ночной народ. Кружатся озорные бабенки, что́ стыд, что́ срам? Кто их придумал? Задрать подол, показать потаенное — дело житейское, привычное. Что прятать нагое, когда все голы? Что таить, когда и тайного нет? И коли прежде посмеялись над наказом родительским, то как теперь не потешиться над несыгранной свадьбой? Почему бы здесь ее не сыграть? Вот эта плясунья, хоть и простоволоса и боса, чем не невеста? Решено — сделано. И вот уж поп-расстрига ведет гулящую девку да молодца к венцу, а невестины дружки вовсю хвалятся ее богатством. Оказывается, идет за невестой «хоромное строение» — два столба в землю вбиты, а третьим покрыты. Есть липовые два котла, правда, сгорели дотла. Есть дегтярный шандал да помойный жбан. Имеется и челядь — полтора человека с четвертью.

И тут же выкатились два урода-обрубка, чтобы все мы увидели, что это значит.

Весь честной народ покатывался с хохоту — и хороша невеста, и достаточна, за ней не пропадешь. Повеличали и жениха: «Живешь ты, господине вкупе, а толчеш в ступе, и то завернется у тобя в пупе!»

Обвенчал расстрига молодца с девкой, а скомороший хор посулил им веселую да ладную семейную жизнь:

— А как хозяин станет есть, так не за чем сесть, жена в стол, а муж под стол, жена не ела, а муж не обедал.

Однако теперь, когда они повенчаны, им предстоит их первая ночь. Слезами заливается бедная невеста — страх разбирает, напрасно утешают подружки. И молодца напутствуют его приятели, просят — не посрамить мужской чести и победить в предстоящей битве.

Эрос всегда занимал в Денисовом творчестве — в полном соответствии с его дионисийской натурой — заметное место. Денис утверждал, что, в отличие от мысли, плоть не может быть греховной уже потому, что она естественна. Земля всегда ждет семени, а все земное — разумно и прекрасно. И казалось бы, здесь, где люди сбрасывают с себя все, что их стесняет — от одежд до правил, где всё — игра и повод для смеха и обряд и ритуал, здесь, где всё — на миру, а на миру смерть красна и любовь не грешна, — здесь, казалось бы, и разгуляться его язычески чувственному дару. Но нет, вновь вступил в действие невидимый рычаг — и замер гогочущий хоровод. Никогда Денис не шутил со смертью, ни тем более с любовью, и, дойдя до черты, вдруг словно показывал залу, что они не могут быть предметом пародии. И я свидетельствую, что зал с простодушной благодарностью, с невольным торжеством воспринимал этот поворот. Вновь занимался рассвет, и ночь отступала, вновь странники шли своим путем, а молодец — своим. Ибо, как было сказано, не могли до конца слиться их дороги.

То, что Денис ввел в сюжет «Горя» эту псевдосвадьбу (тут, как вы заметили, и «Роспись о приданом» и «Послание… недругу» пошли в ход!), не было лишь дополнительной фреской, и дело конечно же не в том, что развитие событий давало ему эту возможность. Я шутила, что там, где поблизости Фрадкин, не удастся обойтись без свадебного обряда, но Фрадкин слишком серьезно к этому относился, ему-то такая пародия могла показаться даже непозволительной, почти кощунственной.

Эта изнанка общепринятого, это «шиверью-навыверью» были необходимы Денису именно для того, чтобы явить нам те пропасти, по краю которых ходит, барахтается и самоутверждается дитя человеческое.

Одни, заглянув в них, и вовсе теряют равновесие, а иные вдруг обнаруживают устойчивость, волю к новому  п р е о б р а ж е н и ю.

Способность к последнему, столь важная, пожалуй, решающая (как увидели это еще в «Василисе») способность, едва ли не определительная для героев Дениса, и в «Странниках» признавалась им не только за Горем-Злочастьем.

Однако до нового состояния духа путь молодцу еще немалый. Еще надо было пережить то горькое, похмельное утро, когда вышел он на берег реки, которая в иных обстоятельствах могла бы называться и Стиксом и даже Летой. Только перевозчики, странные Хароны, не были ни равнодушны, ни бескорыстны.

— Дай нам, молодец, перевозного, дай нам, молодец, перевозного…

— Что ж мне вам дать, коли дать нечего?

— А не повезем мы тебя безденежно!

Темнеет небо, проходит день, угасает за перевозом чуть слышная песнь, куда пойти молодцу, куда деваться человеку? Вот он, край тоски, край жизни!

— Ахти мне, Злочастие горинское, до беды меня, молотца, домыкало!

Вслушайтесь в это признание! С каких древних пор вложен разный смысл в слова «горе» и «беда». «Раз-два, горе не беда», — пели русские солдаты. «Это еще не беда, беда впереди», — утешал своего молодца богатырский конь в «Василисе Прекрасной». Горе не беда, а быть может, даже щит от беды, как мы увидим дальше. Горе это жизнь, а беда уже смерть. Так неужто же горе все-таки довело, домыкало до беды? Похоже, что так.

— Ино кинусь я, молодец, в быстру реку — полощь мое тело, быстра река, ино еште, рыбы, мое тело белое! Ино лутчи мне жития сего позорного. Уйду ли я у Горя злочастного?

И здесь мне до конца стало ясно, почему нервному, неутоленному Прибегину, а не обольстительному Рубашевскому была поручена эта роль. Нет, не глупый сын, а сын непокорный, не гуляка, а странник, ищущий — не себе — душе своей место! А где оно, и есть ли оно? Где найти ей убежище и равновесие? Куда деваться? Куда деваться? Видно, и впрямь — на речное дно! Не понадобятся и перевозчики.

Но тут, в последний отчаянный миг, выскочил из-за камена другой молодец, до жути схожий с нашим, так же бос, так же наг, нет на нем ни ниточки, лишь лычком подпоясан — само Горе. И воскликал этот второй богатерским голосом:

— Стой ты, молодец; меня, Горя, не уйдешь никуды! Не мечися в быстру реку! Не хотел ты отцу-матери покоритися, а хотел ты жить, как тебе любо есть. Так выучю тебя я, Горе злочастное. Нет меня, Горя, мудряя на сем свете. Поклонися мне, Горю, до сыры земли! А в горе жить — некручинну быть. Ты будешь перевезен за быструю реку.

И взглянул молодец на Горе и видит, как оно нынче с ним схоже, ни его от себя, ни себя от него не отличишь! Все равно как близнята! То ли Горе им стало, то ли он им стал. А куда от себя самого денешься?! И поклонился он Горю до сыры земли да запел хорошую напевочку:

— Беспечална мати меня породила, гребешком кудерцы розчесывала… Ино я сам знаю и ведаю, что не класти скарлату без мастера, не утешыти детяти без матери… Да хотел я жити, как мне любо есть!..

«Хотел я жити, как мне любо есть…» Какую ношу взваливаешь себе на плечи вместе с этим стремлением! Отстаивая свободу, очень часто теряешь и ее подобие. Только поняв это, можно объяснить многовековую покорность рабскому состоянию. Стерпи — не было б хуже. (Я сказала — объяснить. Ибо те, кто хотят  о п р а в д а т ь, предпочитают говорить о смирении. Нет спору, в нем больше притягательности, в сравнении с ним терпение проигрывает. Ведь смирение предполагает сознательный акт, а терпение рождается скорей от безысходности, чем от убеждения. Смирение обуздывает дух, терпение применяется к обстоятельствам. Смирение — по-своему действенно, терпение — казалось бы, пассивно. И вместе с тем оно оставляет больше надежды. Многотерпеливый человек еще способен к неожиданной перемене, смирившийся — никогда.)

Да, «жить, как мне любо» — не столько свобода, сколько неволя, но есть особые сердца, они идут на эту неволю, ибо выбрали ее сами, а ту, другую, выбрали за них и для них. И вот уж прояснившимся взором, весел-некручиноват, посматривает молодец вокруг себя, открывая преимущества своего нового состояния:

— Когда у меня нет ничего, и тужить мне не о чем!

Поистине странный аналог почти буддистской мудрости на отечественной почве! Но только — «почти»! Это освобождение от забот принесла не нирвана, его даровало Горе. Существенное обстоятельство. Покорися мне, Горю, и никто к нагому не привяжется. Удивительным образом открылась жизнь: только горе — спасение, только оно — защита. Лишь убедившись, что человек заслонен горем, она, эта жизнь, пройдет мимо, пощадит, не добьет окончательно. Так поклонися мне, Горю, до сыры земли, и ты будешь перевезен за быструю реку.

И в самом деле, на сей раз корыстные Хароны перевезли молодца и не взяли у него перевозного. Но зато и попытка нарушить условие оказалась тщетной.

Напрасно надел он порты крестьянские, нет, не крестьянствовать ему, не укорениться, не жить оседло на своей стороне — он приговорен к скитальчеству. Ибо стоило ему тронуться «на свою сторону», как вновь явилось пред ним на чистом поле Горе и напомнило, что отныне они неразлучны.

— Ты стой, не ушел, доброй молодец! Не на час я к тебе, Горе злочастное, привязалося… кто в семью к нам примешается — ино тот между нами замучится! Такова у нас участь и лутчая! Хотя кинся во птицы воздушный, хотя в синее море ты пойдешь рыбою, а я с тобою пойду под руку под правую!

«Не на час я к тебе, Горе злочастное, привязалося»… Так что ж это — вековая судьба? А как же спасительная способность к преображению? Слышите, как возликовали скоморохи?

— Полетел молодец ясным соколом!

Но тут же отозвался зловещий хор юродивых:

— А Горе за ним белым кречатом.

— Молодец полетел сизым голубем, — настаивают скоморохи.

— А Горе за ним серым ястребом, — не унимаются юродивые.

— Молодец стал в поле ковыль-трава!

— А Горе пришло с косою вострою, — закаркали непримиримые прорицатели.

Это так. Горе стоит, как смерть с косой, уже не защита, а возмездие человеку, который задумал вновь взбунтоваться, уйти, жить по своей воле, поспорить с вековой судьбой. «Не на час я к тебе привязалося». И вот оно уж оскаливает в торжествующем хохоте свои клыки:

— Быть тебе, травонка, посеченной и буйны ветры быть тебе развеянной!

Все эти попытки молодца спастись, убежать, уйти от своей участи, взмыть под сине небо или ковылем срастись с землей Денис явил нам самым впечатляющим образом. Он знал, что в решающие мгновения напряжения духа сценическая динамика бессильна, и, наоборот, всегда полагался на внутреннюю мощь статики.

Прибегин все это время, пока, следя за его усилиями, яростно спорили оба хора, оставался неподвижен. Но свет то захватывал из тьмы его лицо, то угасал, словно уступая ночи, — сцена то озарялась, будто вспыхивал луч надежды, то погружалась в мрак. И все мы неотрывно смотрели в эти — точно пульсирующие — глаза, и все будто спрашивали себя: куда деваться человеку? Злая участь. Злая часть, Злое счастье. Зло и счастье ходят рядом, как ад и рай, я меж злом и счастьем, как меж адом и раем, разрывается человек. Он не может быть праведником, не хочет быть грешником, он измотан этой вечной жизнью-борьбой на рубежной черте. О чем же он возмечтал? Об убежище.

Удовлетворенно, воздев длани, запели монахи:

— Спамятует молодец спасенный путь, и оттоле молодец в монастыр пошел, а Горе у святых ворот оставается.

Исход? Ответ? Укрыться в монастыре от Горя? Но разве можно укрыться от искупления? От бога в душе? От высшего суда? И Денис будто услышал нас и воскликнул: нет! Нет того китежа, нет тех кущ, где нашел бы приют и покой этот вздыбленный мир. Пусть сурово поют монахи:

— А сему житию конец мы ведаем. Избави, господи, вечные муки, а дай нам, господи, светлый рай. Во веки веков. Аминь.

Пусть. Сквозь их торжественный хор мы слышим несмирившийся человеческий голос:

— А хотел я жить, как мне любо есть. А хотел я жить, как мне любо есть.

И вновь видим, как, то возникая, то исчезая, в зыбком рассветном мареве движется рогожная, берестяная, лыковая Русь, бредут странники. Бредут. Куда же катится поле? Куда он ведет, вековой путь? Дуют вихри, метут снега, все та же песнь звучит над степью, над бором, над прибрежной волной. А жить хочется, как любо душе. Что ж любо ей? Монастырские стены? Скит? Убежище? Усыпительный день над озерцом, затянутым ряской? Чего она хочет, эта душа? Неужто же лишь этой дороги, со встречным ветром, с падучей звездой, лишь этой тропы меж адом и раем, меж горем и счастьем, злом и добром? Бредут. Бредут…

Мне нет нужды писать вам о совершенно исключительном успехе «Странников». Если вы были на премьере, то помните, что Дениса, в полном смысле слова, не отпускали со сцены. Прошло уже много времени, а он все стоит перед моими глазами, бледный, в кожаном пиджаке, уже владеющий собой и потому внешне спокойный, но прядка на лбу так и пляшет, и через пять рядов меня опаляет исходящее от него пламя.

Странно было увидеть, что Ростиславлев ушел нахмуренный. За ним, что-то жарко объясняя, почти бегом следовала Камышина. Ее лицо, обычно смуглое, с некоторой желтизной, на сей раз было в красных пятнах, точно она торопливо и неумело намазала его помадой. Тут же шагал массивный Корнаков, неопределенно покачивавший маленькой головой, а вслед за Ростиславлевым семенил Евсеев, его мальчишеское личико в полуседой бороде выглядело растерянным, и он смахивал на озабоченного лисенка.

Все выяснилось на следующий день, когда Камышина мне позвонила. Серафим Сергеевич был недоволен. Он сказал, что Денис больше думал о зрелище, о пластике, о сценических эффектах, быть может, даже о грубоватых, но надежных средствах воздействия на зал, одним словом, об успехе, но не о сути дела. Грустно видеть, что он насквозь человек театра и аплодисменты для него дороже всего. Впрочем, не он первый, не он последний, для кого овации выше творческой миссии. Еще печальней, что все это можно было предвидеть. Он, Ростиславлев, с самого начала почувствовал в этом замысле серьезный изъян. Он сразу ощутил эту подспудную апологию скитальчества, издавна разъедавшего те основы, на которых стояла народная жизнь. Ему жаль было лишний раз оказаться правым. Видит бог, он бы предпочел ошибиться.

Денис, который относился к Ростиславлеву с безусловным уважением, на сей раз взбесился. Довольно, он не мальчишка, которого ведут за руку. Он сам знает, куда ему двигаться, и не намерен ни у кого просить прощения за свой успех. Между тем именно этот успех, нараставший от спектакля к спектаклю, выводил Ростиславлева из себя. Чем громче были доносившиеся до него раскаты, тем суровее он становился. Трещина между ним и Денисом росла день ото дня, и было ясно, что ее трудно будет заделать. Камышина потеряла сон и звонила мне беспрерывно. Каждое утро я должна была выслушивать очередной монолог, потом она стала будить меня по ночам, убежденная, что я также бодрствую. Смысл ее лихорадочных фраз заключался в том, что мыслителю и художнику необходимо объясниться, иначе они потеряют оба, а больше всего утратит искусство.

— Только вы, дорогая, можете это сделать, — заклинала она меня. — Ваше влияние на Дениса Алексеевича огромно. Возможно, что Серафим Сергеевич несколько сгущает краски, я даже допускаю, что он чрезмерно концептуален, но таланту такого масштаба, как Мостов, необходима ясная цель. Если говорить о сверхзадаче, то она должна быть не только в спектакле, но и в жизни. Я не хочу знать, кто прав из них больше в этом частном случае, я знаю одно: они необходимы друг другу.

Должна сознаться, что я не осталась равнодушной к ее призывам. При том, что совсем не все в Ростиславлеве было для меня безусловно, а спор после новоселья «Родничка» оставил во мне сложный осадок — боль за отца, недовольство собой, — я все же продолжала ощущать воздействие личности Серафима Сергеевича. Главное же, в его словах я находила много близкого. Мысли еще можно сопротивляться, но влияние на ваши чувства почти непобедимо. Было что-то искусительно завораживающее, не подберу других слов. Тем более, как мне показалось, Денис испытывает потребность в опоре. Руководящее начало для дарования необходимо, без него оно способно лишь на игру. Наконец, я была убеждена, что для дара Дениса естественно и органично развитие на той почве, которую в нем укоренял Ростиславлев.

Было решено, что я соберу близких людей и в домашней, непринужденной обстановке постараюсь примирить оппонентов. Я осторожно сказала об этом отцу — я не была уверена, что он будет в восторге от этой сходки, — но, против моего ожидания, он легко согласился.

— Ну что ж, — сказал он, — если понадобилось вече, то собери его. Я полагаю, что твоя чимароза налагает на тебя определенные обязанности.

Чимарозой отец называл мои отношения с Денисом — по имени композитора, прогремевшего, как известно, оперой «Тайный брак».

Разумеется, я была благодарна отцу и вновь восхитилась его широтой, однако поймала себя на мысли, что он, видимо, не прочь еще раз увидеть и послушать Ростиславлева — похоже, тот сильно его занимал, хотя отец и чувствовал в этом беловолосом и белобровом человеке обидную неприязнь.

«Собрать вече» оказалось не так-то просто. Мне пришлось основательно подумать над тем, кого звать. Нельзя было не оповестить Фрадкина, а я знала, что Серафим Сергеевич и Камышина едва его терпят. Нельзя было обойтись без Камышиной и Евсеева, между тем оба они, особенно Мария Викторовна, своей несдержанностью могли только сгустить атмосферу.

Надо было подумать и о людях, милых отцу, и поэтому я пригласила Багровых. Самой мне очень хотелось позвать Ганина и Бурского, но я понимала, что, приглашая Александра, рискую многим.

И Ганин и Багровы относились к Ростиславлеву и его приверженцам сдержанно. Но если Багров был слишком величав, а Ганин слишком ленив, чтобы это обнаруживать (Борис Петрович частенько говорил, что его лень заменяет ему — и с успехом! — хорошее воспитание), то на Бурского трудно было надеяться. Бурский был человек колючий и ради красного словца не пощадил бы не только Ростиславлева. Он симпатизировал Денису, но с окружением Дениса у него не возникло контакта.

Особенно доставалось от него Евсееву. Бедняга болезненно реагировал на его шутки, а Бурский не унимался, изъяснялся с ним подчеркнуто-выспренне, обращаясь к нему, говорил «Иоанне» или «брадатый друг мой», иной раз с деланным участием осведомлялся: «Родимый, ты скорбен?» Он подмечал его слабости и на некоторых искусно играл. Однажды он сказал мне, что поэт хочет, чтобы его считали пьющим. И в самом деле, стоило Александру увидеть на челе Евсеева тучи, он как бы ненароком вздыхал по поводу приверженности последнего к алкоголю, и лицо поэта от удовольствия светлело. Между тем пил Евсеев, к его чести, более чем умеренно.

Камышину Бурский вообще отказывался принимать всерьез, был к ней несправедлив; когда я говорила о ее одаренности, морщился, как от зубной боли: «Оставьте, Сашенька, нынче все одаренные, даже слишком. В особенности — склонностью к эпатажу. Кто приходит в Большой театр в шортиках, кто надевает кокошник — один черт. Верьте слову, зря вы ее привечаете. Боярыня Морозова для очень бедных».

Сталкиваясь с Камышиной, он делал вид, что находится под сильным впечатлением от ее достоинств, печально вздыхал и приговаривал: «Уж ты меня, сударушка, иссушила».

Однако при всей своей экзальтированности Мария Викторовна была совсем не глупа. Она отчетливо видела эту игру и легко теряла равновесие. Тягаться с Бурским в острословии она не могла и потому говорила дерзости, приводившие Бурского в полный восторг.

Не обходил он своим вниманием и Ростиславлева. Как вы догадываетесь, Серафим Сергеевич был не из женолюбов, он жил другими страстями. Неудивительно, что ему не везло в браке. Две попытки наладить семейную жизнь не принесли успеха, он был женат в третий раз, но, как говорят, тоже не слишком удачно. Бурский, разумеется, не упустил из виду этой вынужденной смены жен. Либо он, имея в виду несомненное влияние Ростиславлева на своих адептов, называл его «атаман-эротоман», либо, изрекая какое-нибудь подчеркнуто общее место, обращался к Ростиславлеву как бы за поддержкой, добавляя доверительно с глубокомысленным видом: «Вы, как полигам, должны это знать». Ростиславлев, сильно шокированный, от негодования белел еще больше, чем обычно, но, надо отдать ему должное, держал себя в руках.

Все эти выходки заставляли меня сильно задуматься, а было еще одно беспокойство.

Как вы помните, некоторые высказывания Бурского о странничестве удивительным образом совпадали с обвинениями Ростиславлева, и я опасалась, что Денису достанется с двух сторон. Весь смысл присутствия Бурского был в создании определенного равновесия, а его-то как раз могло и не возникнуть.

И все-таки я позвала Александра, вопреки всем этим ясным доводам рассудка. Очевидно, я втайне была уверена, что он не даст Дениса в обиду, да и видеть его мне всегда хотелось.

Очень возможно, в моем решении это наименее важное обстоятельство играло самую важную роль.

Поначалу Бурский категорически отказался:

— Нет, Сашенька, увольте, я не гожусь для таких сборищ. Опять ваш тяжеловесный Серафим будет чревовещать на перепутье, а Мария — молитвенно закатывать очи. Чего доброго Иоанн станет читать вирши, а Фрадкин будет объяснять смысл пятидесятницы. Нет, нет, освободите.

— Сделайте это для меня, — попросила я. — Боюсь, что может быть жарко, и холодный душ  в  у м е р е н н о й  д о з е  (эти слова я подчеркнула) будет небесполезен.

— Так я понадобился для водных процедур, — рассмеялся Бурский. — Ну что ж, пользуйтесь тем, что я вам не могу отказать.

Этот человек вел ту или иную игру с каждой женщиной, которая ему встречалась, даже если ему ничего не было от нее нужно. Потому-то каждая и оставалась в уверенности, что она ему небезразлична. Даже мне, которая, в отличие от многих, успела узнать его достаточно близко, эти слова были приятны. Так уж мы устроены, бедные созданья, — в сущности, нам немного нужно.

Впрочем, по-своему Бурский был ко мне привязан, а к Георгию Антоновичу испытывал неподдельную нежность.

К великой радости Камышиной Ростиславлев и — вслед за ним — Евсеев приняли мое приглашение. Багров колебался, но Ольга Павловна, которая любила подобные застолья, быстро его уговорила. Ганин также сказал, что придет, хотя не преминул обронить:

— Помяните мое слово, Сашенька, ни к чему не приведет сие ристалище духа. Человек странно устроен, его можно победить, но нельзя убедить.

Больше всех сопротивлялся Денис.

— Я сказал все, что мог, и все, что хотел. Не разобрались — пусть еще раз смотрят спектакль. Не желают разбираться — их дело. На кой черт мне это толковище?

Я попыталась успокоить его. Кажется, еще никогда я не была столь медоточива. Я ласково повторяла всякие прописи, стараясь приспособить их к нашим делам. Я говорила, что театр коллективен по своей природе, что самый блестящий его деятель не может жить в вакууме, самый независимый дух зависим, если он реализуется в этой сфере, — зависим от сподвижников, от аудитории, от общественных настроений, от направления критической мысли. Театр полемичен в своей основе, а если он хочет сказать свое слово, полемичен вдвойне, и потому, вступая в ежевечернюю битву, не может обойтись без союзников. После этой преамбулы я заметила, что Ростиславлев — сильный и целенаправленный ум, пусть даже он не свободен от крайностей, почти неизбежных для человека его темперамента. Нет сомнений, что стучится он в ту же дверь, он ищет там же, где ищет Денис, хотя, безусловно, не всегда концепцию можно примирить с интуицией. Тем не менее для серьезного конфликта — я в этом убеждена — оснований нет. Страсти иногда затемняют действительное положение вещей, необходимо прежде всего их умерить. Стремление к истине начинается с умения слушать друг друга.

Меня горячо поддержал Фрадкин. Схватив Дениса за пиджак, он призвал его к большей терпимости, он выразил уверенность, что, несмотря на все свои претензии к «Странникам», Ростиславлев предан той идее, которая вызвала рождение «Родничка». Кроме того, нужно быть благодарным — Серафим Сергеевич своей деятельностью способствовал тому, что театр получил стационар.

Последний аргумент подействовал на Дениса — наш странник так наслаждался обретенным домом, что не мог сердиться на одного из тех, кто поселил его в нем.

В назначенный вечер все собрались в Неопалимовском. Я постаралась, Камышина мне помогла, и когда гости увидели накрытый стол, они сразу пришли в доброе расположение духа.

— Было много путей достичь победы, — сказал Ростиславлев, — истребить неприятеля, пленить его, задушить в объятьях, но самый действенный путь — накормить его.

— Что касается Иоанна, то его надо напоить, — сказал Бурский.

Евсеев весело усмехнулся и потер ладони.

— В таком случае, — сказал Ганин, — первая здравица должна быть за наших кормильцев и поильцев.

Он чокнулся со мной и с отцом.

— Охотно, — сказал Ростиславлев, — но я думаю, что наших хозяев не обидит, если я скажу, что в эти слова я вкладываю еще более широкий смысл.

— Не обидит, — сказал отец, — я приветствую ваше стремление идти от частного к общему.

По крайней мере полчаса гости отдавали дань моему скромному искусству, и мне даже показалось, что все забыли о том, что́ их сюда привело. Видимо, Камышину встревожила эта мысль, и она попросила слова.

Мария Викторовна начала издалека, она вспомнила дни рождения «Родничка», трудную пору поиска своего лица. Молодость — лучшее наше время, хотя это время ежечасных преодолений. «Родничок» молод и нынче, но его первая весна прошла в пути, в дороге, в скитальчестве. Не случайно с таким трепетом возвращается он к этому мотиву, мотиву вечного движения. Так родилась «Дороженька», так родились «Странники». Вот что лежит в основе создания этих спектаклей — первое волнение, первые впечатления бытия — это должен помнить Серафим Сергеевич, весь поглощенный содержанием своей миссии. Мария Викторовна подчеркнула, что она говорит это не для того, чтобы преуменьшить значение тех претензий, которые Ростиславлев предъявляет театру. Она не побоится открыто сказать, что считает Серафима Сергеевича одним из тех редких людей, которых называют, вслед за поэтом, «светильниками разума», совестью поколения, одним из тех столпов мысли, которые не дают заснуть общественному сознанию, биологически склонному к конформистской инертности. Но, преклоняясь перед мощью мыслителя, она не вправе не помнить о той бережности, в которой нуждается истинный талант, а именно таким предстает нам Денис Мостов, человек, явившийся из глубин Руси и меньше чем за год покоривший ее взыскательную столицу. Те первые впечатления, о которых она уже говорила, имеют особую власть над талантом, и он не может двигаться дальше, пока не выразит их с исчерпывающей полнотой. Однако теперь, теперь, когда «Странники» выплеснулись, когда акт рождения состоялся, Денис наверняка готов принять в себя новые семена, задуматься, взглянуть вперед, увидеть, чего ждут от театра те, кому он так дорог и нужен. Он должен понять, что если без него, Дениса, не было бы «Родничка», то теперь «Родничок» принадлежит уже не одному Денису — такова странная, но безусловная закономерность, сопровождающая появление истинно живого организма. Значение «Родничка» огромно, заслуги Мостова неоспоримы, но еще огромней и неоспоримей те задачи, которые вызвали этот театр к жизни и которым он обязан служить. В этом великом деле нет места для личных страстей, самолюбий, обид. Все должно быть забыто перед лицом высшей цели. Возможно, Серафим Сергеевич показался Денису чрезмерно жестким, чрезмерно суровым, но человек, взваливший на себя подобную ношу, просто не может быть иным. Возможно, Денис уязвлен, услышав сквозь гул общих восторгов этот строгий, требовательный голос. Но надо понять, что это не хула врага, а призыв друга. В нем жар, в нем горечь, в нем напоминание о твоем назначении. Сколь дороже он «усыпительных похвал», сколь важно услышать в отрицании утверждение, в обвинении признание твоих возможностей. Известно с античных времен, что драмы между своими — самые яростные, но сегодня нет причин говорить о драме. Два человека, равно значимые каждый в своей сфере, должны понять, что не могут существовать друг без друга. Они — одного корня, у них — одна любовь, одна боль, один нравственный идеал. Только нечистоплотные людишки, которым этот идеал чужд, могли бы выиграть от разрыва личностей такого масштаба. Нужно ли доставить им радость и причинять горе всем нам?

Когда Камышина закончила, в ее глазах стояли слезы, и она, почувствовав это, поспешно опустила веки. Краски отхлынули от ее лица, оно вновь приняло темно-желтый цвет и стало до странности похожим на индейскую маску. Я шепнула об этом Бурскому.

— Вы правы, — шепнул он в ответ. — Это лицо хочется тут же повесить на стену.

Речь Марии Викторовны, которую она, безусловно, много раз твердила наедине с собой, прозвучала с исповедальным жаром. Наибольшее впечатление она произвела на Фрадкина, несколько раз он прерывал ее возгласами: «Вы правы! Умница! Вы абсолютно правы!» Камышина, как всегда, болезненно морщилась от этих похвал.

Евсеев тоже был взволнован. Запустив руку в бороду, он грустно покачивал редковолосой головой. Не остался безучастен и Ростиславлев. Он то хмурился, то негромко барабанил пальцами по столу, а когда Камышина умолкла, после некоторой паузы сказал:

— Вы, Мария Викторовна, точно защищаете Дениса Алексеевича…

— Я не защищаю, — пылко воскликнула Камышина, — я просто хочу, чтобы вы поняли друг друга.

— Нет, почему же отказываться от своих слов, — возразил Ростиславлев, — вы защищаете. И в этом вовсе нет худа. Защищать Дениса Алексеевича надо. Только не от меня — тут ваша ошибка, — а от него самого.

Денис улыбнулся, и Ростиславлев, заметив это, сердито насупился. Он отвел взор и вновь устремил его на Марию Викторовну.

— Никак не меньше вашего ценю Мостова, — сказал он веско. — Думаю, что мне смешно это доказывать. Вы многого от него ждете? Я — еще больше. Именно поэтому я должен найти в себе силы противостоять хору и сказать свое мнение, хотя бы оно шло вразрез с общими эмоциями. Тем более что все эмоции зыбки, а театральные — и вовсе эфемерны. Взбудоражить премьерную публику не так уж трудно, она  х о ч е т  быть взбудораженной, талантливый человек знает чувствительные местечки этого организма и обладает средствами воздействия на них. Но восторги проходят, чтобы смениться новыми. Остается лишь дело. А дело делается не тем, чтоб заставить хлопать в ладоши. Дело в том, чтобы заставить головы работать верно.

Ростиславлев помолчал и, приподняв свои белые брови, почему-то строго взглянул на меня.

— В этой работе Денис Алексеевич неточен. Вы все время напоминаете, что он художник, я не люблю этого слова, его примеряет на себя всякий, кому не лень, но пусть будет по-вашему — художник так художник. Однако художество начинается с точности. С точности общей мысли и с точности каждого звена. О неточности общей мысли я уже говорил, хотя вернуться к этому все равно придется. Но вы неточны и в частностях, ибо они — следствие все той же неверной первопричины. Ведь в странничестве нет правых и виноватых, все бредут одной толпой неведомо куда, все слилось, все смешалось. И в итоге в этом едином потоке вы свели юродивых и скоморохов. Между тем нет никого дальше друг другу!

— Почему же? — пожал плечами Денис.

— Потому что они — враги, — резко сказал Ростиславлев.

— Враги иной раз ближе друзей, — возразил Денис. — В конце концов юродивый — это содрогнувшийся скоморох.

— А скоморох — это юродивый, отринувший страх, — сказал Ганин.

— Все это игра словами, — махнул рукой Ростиславлев. — Но то, что вы побратали юродивых со скоморохами, — еще полбеды. В конце концов, и те и другие выломились из жизни, и тех и других ветер носит. Но ведь у вас и мужик в этой компании, вы и его с земли сорвали, и точно внушаете мне: вот теперь, когда он бросил очаг, он и чище и выше. Если он хочет дочь замуж выдать, зажить своим домом, укорениться в мире, он вам тут же становится противен или несносен. И уж вы сумеете его испаршивить, у вас на это средств хватит. На то вы, как уже сказано, — художник. Взмах вашей талантливой кисти — и вот уже нет людей, одни свиные рыла.

Эта горячая и достаточно живописная реплика прозвучала — должна в этом сознаться — вполне убедительно. Ольга Павловна произнесла с одобрительным смешком:

— Однако какой вы полемист. Не хотела бы я иметь вас противником.

Багров хранил молчание, но я видела, что Ростиславлев вызывал у него интерес. Ганин еле заметно улыбался, и я не взялась бы сказать, что означает эта улыбка. Отец хмурился, мне вдруг показалось, что он не то удручен, не то озабочен и что мысли его — далеко. Я посмотрела на Дениса. Он нервно комкал салфетку. Положение его было и впрямь непростым. В защите собственного произведения всегда есть что-то жалкое, вместе с тем он не мог не видеть, что слова Ростиславлева оказали свое влияние.

— Позвольте, — сказал Бурский, — что значит: нет людей, одни свиньи? Свинство в роде людском — черта распространенная. Если свести жизнь к печеву и хлебову, к душевной и умственной неподвижности, освинячиться очень и очень можно. Люди на то и люди, чтоб не уткнуться в корытник.

Не скрою, что я была очень благодарна Александру, тем более что помнила его упреки Денису и боялась еще одной атаки.

«Слава богу, пронесло», — мысленно я облегченно вздохнула.

Но я поторопилась.

— Однако ж, Александр Евгеньевич, — сказала Камышина, — вы и сами говорили Денису Алексеевичу, как опасно это перекати-поле, несущееся по стране…

«Памятлива ты, — подумала я с раздражением. — Вспомнила б заодно, как тебя эти опасения злили!»

— Мария, ангел мой, — вздохнул Бурский, — я — скрытый парнасец и люблю искусство. Я люблю быть взволнованным, это моя слабость. Кроме того, я могу высказать наблюдение, может быть, даже мысль, но пусть они даже вышли из моих уст, они не должны командовать мною. Это противоестественно. Хоть мир и полон противоречий.

— Справедливо, — сказал отец. — Мог же Леонтьев со всем своим охранительским пафосом вдруг пожелать победы Парижской коммуне.

— Вот что такое фанатики! — усмехнулся Ганин. — Он считал, что тогда-то все увидят невозможность экономического равенства. Пусть погибну я, пусть падет все, что мне мило, но пусть все убедятся, что я прав!

— Ну что ж, — сказал Ростиславлев, — правоту редко удается доказать без жертв.

Мне почудилось, что в этот миг его глаза побелели под цвет резко сошедшихся на переносице бровей. Все смолкли, даже Ольге Павловне, обычно не склонной обращать внимание на грозовые перепады, возникающие в застольных беседах, даже ей стало не по себе. Мне почудилось, что колючий холодок коснулся моих лопаток.

Видимо, желая разрядить атмосферу, отец сказал:

— Леонтьев был еще и эстет, все буржуазное вызывало у него этакую феодальную брезгливость. Что бы он ни думал о коммунарах, Тьер был для него невыносим.

— Вот вам еще один пример, — сказал Багров, — Каховский обвинял Петра I в том, что он лишал Россию всего национального, а разве декабристы не мечтали о просвещенном европеизме для своей родины? Да с него они и начались.

— От него и кончились, — сказал Ростиславлев. — Противоречия надо изживать, а не коллекционировать. Противоречия не только следствия жизни, они причина концов. Странничество оказалось разрушительным именно потому, что оно лишало народную жизнь ее основ, а если нет своих основ, тогда можно жить и по чужим образцам. Но чужое для нас всегда на одну колодку, поэтому там, где образец, там стандарт, а свое не по стандарту творится и потому многообразно. Вы, уважаемый Владимир Сергеевич, — он посмотрел на Багрова со странной усмешкой, — по роду своей весьма почтенной деятельности возводите великолепные чертоги, за что и взысканы столь щедро. Но ведь давно уж известно, что созданную народом культуру постигают не по дворцам, а по избам.

— Мир хижинам, война дворцам, — сказал Бурский.

Ольга Павловна радостно рассмеялась. Мне почудилось, что она отреагировала на реплику Бурского с несколько подчеркнутым удовольствием. Багров, однако, даже не улыбнулся. Зато Ростиславлев озлился.

— Все шуточки, Александр Евгеньевич, — воскликнул он нервно, — все игра в словечки. Да что толку? Можно, конечно, назвать родовой очаг корытником, это дело совести, но если этот очаг совсем развалится, худо будет. Петр, само собой, был силач, да только и Каховского понять можно. Царь вместе с бородами много чего состриг. Национальная жизнь — та же экологическая среда: насилия над собой не терпит. Оно ведь как бывает? Глаз царапает, а душу лечит. Представьте себе такой курьез. Вы, разумеется, знаете про замок Вартбург, где Мартин Лютер нашел свой приют? Там по сей день сохранилась его комната с чернильным пятном на стене. Есть предание, что однажды ночью, когда Лютер трудился, он поднял голову, увидел черта и запустил в него чернильницей. Черт исчез, а пятно осталось. И вот вообразите какого-нибудь ретивого администратора — для этого большого воображения не нужно, — который чистоты ради решил это пятно вывести. Зачем оно, в самом деле, только вид портит!

Фрадкин громко захохотал. Мысль о побелке Лютеровой стены развеселила его чрезвычайно. Мария Викторовна неодобрительно на него посмотрела, как бы призывая к порядку.

— Смешного тут мало, Александр Михайлович, — сказал Ростиславлев строго, — хоть Аристотель и говорил, что безобразное смешно. Не знаю. Меня оно не смешит, а мучит. И еще раз скажу: не все, что на вид неказисто, надо сводить на нет. Да, может, оно и неказисто только для стороннего взгляда. А для своего — мило. Уже потому, что изначально.

— Позвольте, — Багров наконец разомкнул уста, и уже по первому звуку его глуховатого голоса я поняла, что он задет. Неизменное выражение прочной усталости, к которому я так привыкла, исчезло, будто некто невидимый стер его резким движением, я увидела твердо обозначившиеся скулы.

— Позвольте, — сказал он, — коль скоро вы напомнили нам Лютера, я напомню слова другого немца: «Отличительной чертой истинных достоинств является их причастность всечеловеческому».

— И напоминать не надо, — Ростиславлев с горячностью поднял руку, будто хотел закрыть Багрову рот, — я знаю Гёте недурно. То, что он сказал, вполне последовательно. Что еще мог он сказать, коли не пощадил собственного народа? И предал этот народ сам себя, и готов дать волю самым низменным инстинктам, и судьба однажды его накажет. На месте его соплеменников я бы этого не забывал…

— Но, черт возьми, — прервал его Бурский, — обернитесь всего на сорок — пятьдесят лет назад, и вы увидите, как он был прав!

— Да кому нужна эта правота?! — почти закричал Ростиславлев. — Быть правым — это дело истории, а не отдельного лица. Кому нужны эти арбитры, поставившие себя над нацией? Либо ты ее часть, либо ты изгой.

— Бесспорно, — сказал отец негромко, — великий художник — часть народа, но, возможно, лучшая его часть. Быть в народе не значит льстить ему. Да и вообще, любовь исключает лесть.

— Высокомерно, Георгий Антонович, величественно, высокомерно и холодом веет, как со всякого пьедестала. И с каких же пор преданность считается лестью?

— «Кто ж он, преданный без лести?» — с едва заметной усмешкой осведомился Ганин.

— Не Аракчеев, Борис Петрович, отнюдь! И эпиграммой тут не отделаешься, хоть бы и пушкинской. Тот, кто не возвышается над своей землей и ее детьми, не судит их свысока, не ставит ни ультиматумов, ни отметок. Тот, для кого их грехи — его собственные грехи. Кто не выносит им приговор, а сам приговорен к их судьбе — и в беде, и в славе. Заметьте, что знаменитые авторы редко совпадают с таким представлением. Хотя, чтобы совпасть, не нужно богатырских усилий. Меньше эзотерического чувства, больше чувства общей судьбы, не жить наособицу — жить вместе, не быть лучшей частью, быть просто частью. А разве наш Лев Николаевич не таков? Эта жажда быть всечеловеком, вселенной, верховным судией, апостольскими устами! Да ведь это ж своеобразное вознесение! Что за стремление к высшей объективности? Голос народный не может и не должен быть объективен. Он пристрастен, и в этом его правда.

Я была убеждена, что отец дал себе слово не проронить за весь вечер ни звука. Но эту атаку он, конечно, не мог оставить без внимания. Однако он понимал, что защита Толстого далеко его заведет, и потому предложил вернуться к автору «Фауста».

— Гений не может быть односторонен, даже когда на одной стороне весь народ. Я понимаю Гёте.

— Дело не в Гёте, он к слову пришелся, да и впрямь что-то угадал, — махнул рукой Ростиславлев. — Хотя не грех и вам умом пораскинуть, на чем коричневые взошли. Не на бауэре. На люм-пен-стве. На бро-дя-гах. На людях без корня. Было на чем сыграть. Из грязи да в князи! Ну да ладно, Гёте, в сущности, не моя печаль, это немецкая забота. Уверяю вас, наши властители дум дадут в этом смысле Иоганну Вольфгангу ба-а-льшую фору. Начиная с Михаила Евграфовича Щедрина, который не стеснялся предъявлять своим соотечественникам всякие условия. Вот с этой позиции он их примет, а с этой — подите прочь! Он, видите ли, признает народ как понятие демократическое, а как историческую величину принять не может. Оно и естественно: понятие — вещь эфемерная, а об историческую величину можно и ушибиться. Нет, никогда у меня не было преклонения перед этим мрачным умом. Демократ-то он демократ, да весь его демократизм не мешал ему выставлять свой народ в самом скотском виде. Я был еще ребенком, но и в ту пору «Город Глупов» не вызывал у меня даже улыбки.

«А ведь он в самом деле был когда-то ребенком», — подумала я удивленно, точно этот беловолосый человек мог сразу родиться взрослым. Я попыталась увидеть нахмуренное, неулыбчивое личико, тогда, несколько десятилетий назад, но в этом вызванном мною образе было нечто искусственное, я не могла найти в нем ничего детского. Камышина слушала оратора едва дыша, и лицо ее напоминало уже не маску, а пожелтевшую от времени икону.

— Нет, — сказал Ростиславлев и повторил решительно: — Нет. Русский народ может за себя постоять и как явление этическое, и социальное, и как субъект истории. У него есть свое, лишь ему принадлежащее. Ему и более никому. Это Достоевский всем голову замутил своей Пушкинской речью. Уж очень ему захотелось взлететь над всеми, оказаться над схваткой, явиться, как говорит Георгий Антонович, неодносторонним, объять необъятное — обычная потребность слишком гордых людей. Федор Михайлович горазд был призывать: смирись, гордый человек! А сам был не то что гордости полон — самой бешеной гордыни. Подай ему венец пророка — «дешевле он не помирится!», говоря его же словами. А какое смирение может быть, когда речь идет о принципах?! Святой Николай Мирликийский дал Арию пощечину на соборе. Вот вам и святой! Но он в этом-то и свят и прекрасен! В том и отличие истинных учителей от лжепророков, что им важно повести за собой, убедить — не словом, так затрещиной. А пророчествующие писатели — всегда гордецы. Это только кажется, что они ищут единомышленников, среди единомышленников им сразу тесно. Им только одиночество подавай, одиночество укрепляет их в сознании своей избранности — неспроста же Толстой тяготился толстовцами! Вот и Достоевский… «Всемирность, всечеловечность» — да ведь это и есть пустыня! И еще Пушкиным распорядился. Берите его, вручаю его всей земле, как Мадонна божье дитя. «Всемирность, всечеловечность…» А ведь не мог не знать, что мысль эта чужеродная, не родная. Звонко, что и говорить! Сразу всех потянуло объединяться…

— Естественно, — сказал отец, — Пушкин всегда объединяет.

— Допустим, но ведь этим дело не кончается. Всякое слияние сплошь и рядом носит условный характер, вроде империи Габсбургов, — поляризация в природе вещей. Пушкин объединил, а потом Станкевич с Грановским пошли в одну сторону, а Аксаков с Киреевским — в другую. Белинский разошелся с Гоголем, Некрасов с Тургеневым. Герцен любил Хомякова, а табачок врозь. Один, когда путешествовал по Англии, носил мурмолку и зипун, а другому судьба назначила в Англии остаться и стать Курбским девятнадцатого столетия. Нет, ничего не сошлось, прорицать не дело писателей.

— Недаром истинные пророки их не любят, — вздохнул отец.

Все, кроме Марии Викторовны, невольно рассмеялись. Даже Евсеев хмыкнул в ладонь.

Ростиславлев смутился, но лишь на миг.

— Благодарю вас, — сказал он хмуро, — очень польщен незаслуженной честью. Но пророки имели на то основание.

— Может быть, они их просто ревнуют? — спросил отец, старательно гася улыбку. — Ведь в них много общего. Как у юродивых и скоморохов. Первые исходили из морали, вторые — из художества, а и те и другие в существе своем — лицедеи.

— Пальцем в небо, Георгий Антонович, уж простите мне эту резкость. Впечатление лицедейства рождается лишь тогда, когда витийствуют ваши любимые художники. Тут не сразу поймешь, где поиск истины, где — игра в поиск. Они ведь люди настроения, для них важней всего эффект, а в аудитории — способность к аффектации. После той же Пушкинской речи чего только не было! Радение, да и только! Барышни визжат, юноши хлопаются в обморок. Ах, мы странники, ах, Вечные Жиды! Аксаков от себя отрекся, Тургенев трясет серебряной гривой, руки растопырил, идет обниматься. Точно забыл, на чем стоит его добрый знакомый — орловский мужик, точно не он писал в «Рудине»: да поможет бог бесприютным скитальцам. Вот ведь какое самозабвение! А когда поостыл да в себя пришел, сам же назвал эту декламацию лубочной. Конечно, такого рода пророчества на эстраде или в журнале отдают лицедейством. А все — от убежденности в своем праве над всем вершить суд, всему выносить вердикт. Лев Николаевич, тот и вовсе ни перед чем не останавливался. Вот уж где была духовная вседозволенность. Шекспир для него сомнителен, ну уж ладно, но ведь он и «Слово о полку Игореве» не больно одобрял.

— Было, — сказал Евсеев печально.

— А все потому, что Игорь воевал на половецкой земле, — усмехнулся Ростиславлев. — У него и Кутузов умер оттого, что пришло время пойти на Париж. Не о-доб-рял.

— Между прочим, — сказал Бурский, — в Париже русские офицеры набрались всяких западных соблазнов.

— Э, не так все просто, сударь мой, — Ростиславлев махнул рукой. — Войдя в Париж, они наконец испытали гордость, оттого что они — русские. Это всех соблазнов важней. Нет, у графа был очень своеобразный патриотизм.

Отец невольно улыбнулся.

— Представьте себе! — глаза Ростиславлева засверкали. — Патриотизму должна быть свойственна безоглядность и органическое отсутствие критицизма. Это как вера.

— «Верую, ибо абсурдно?» — усмехнулся Ганин.

— Вот именно! Цитата к месту! Морализирование тут ни при чем. Оно уже слишком рационалистично. Патриотизм — чувство природное, с ним рождаются, но он — и чувство политическое, оно пестуется. А политика не может существовать в повседневных путах объективности и раз навсегда данных догматов. Да и к понятию героизма, от патриотизма неотделимого, у Льва Николаевича — странное отношение. Народная традиция имеет ясный и четкий образ героя — это богатырь. Илья, Добрыня, Алеша Попович. Это добрый молодец — Василий Буслаев…

— Гаврила Олексич, — вставил Евсеев.

— Одним словом, это могучий и красивый человек. Но Толстой стесняется такой определенности. Для него статный и плечистый — уже не герой. Прежде чем разрешит человеку быть героем, непременно сделает его пигалицей. Не зря у него Тушин какой-то сморчок-недомерок, ручки тоненькие и пищит, как скопец.

Денис наклонился ко мне и стал жарко шептать на ухо. Я не сразу разобрала, что он вспоминает преображение богатырского коня в конька-горбунка. «Я и впрямь интуитивист», — проговорил он.

— Так Лев Николаевич стесняется? — спросил отец, покачав головой.

— Вот именно. А стесняться-то нечего.

— Все-таки, согласитесь, усомниться в патриотическом чувстве автора национальной эпопеи — значит быть слишком подозрительным.

— Какой-то особый патриотизм, — сказал Ростиславлев хмуро. — Патриотизм, все время напоминающий: не преследуй недруга своего, не добивай. Сплошные заповеди. Даже поразительно, что он отменил «не убий». Впрочем, временно, на ограниченный срок и только в экстремальных условиях. У него с пленными только что не целуются. Будь нежен, добр, милосерд, и я восславлю. Все те же щедринские условия: будь таким, чтоб мне нравиться! Но ведь легко любить такого нежного и чувствительного соплеменника. Тут и камень будет патриотом.

— Итак, патриоту стесняться нечего?

— Вот именно, — повторил Ростиславлев свое любимое выражение. — Как можно стесняться инстинкта? А подлинный патриотизм — это инстинкт.

— Но тогда есть смысл инстинкты культивировать, — попробовала рассмеяться Ольга Павловна. Однако Ростиславлев не был склонен к легкой беседе.

— Как все органическое и естественное, — подтвердил он жестко. — Вся беда от теорий. Возьмите инстинкт самосохранения — он дан от рождения.

— Бывает, и через него переступают, — сказал отец задумчиво. — Ну а как быть с инстинктом насилия?

— В природе и насилие оправданно, — отрубил Ростиславлев. — Неоправданно насилие во имя теорий.

— Удивительно, — сказал Бурский. — Такое отношение к теории — в ваших устах!

— Когда речь о святом, какие могут быть теории, Александр Евгеньевич, — вдруг крикнула Камышина, голос ее предательски задрожал. — Я без всяких теорий горжусь, что меня родила русская баба.

— То-то и оно, — подтвердил Евсеев.

Бурский внимательно на нее посмотрел.

— Ах, Мари, — сказал он с подчеркнутой грустью, — хвастать родителями — последнее дело. Самому, значит, нечем…

Камышина хотела ответить, но не смогла. Лицо ее стало таким несчастным, что я испугалась. Она неловко вскочила, опрокинула стул и рванулась в прихожую. Я бросилась за ней.

— Что с вами? — я попыталась ее обнять. — Машенька, да что в самом деле?

Никак не попадая в рукав своей шубки, она почти сомнамбулически бормотала:

— Нет, нет, все не то…

И когда я спросила ее, что же «не то», всхлипывая заговорила:

— Все не то, все… Поймите, его, — я не сразу поняла, что она имеет в виду Дениса, — окружают не те люди. Этот равнодушный Ганин, Бурский с его жестокостью, ваш Багров, который давно уже стал преуспевающим администратором, наконец, этот Фрадкин… — Тут она брезгливо поморщилась. — И ваш отец, милая, он — большой артист, не мне судить его, но он слишком много разъезжал по белу свету с гастролями, слишком много спальных вагонов и международных отелей. Ему не дано, не дано… Эта его «широта» — не то, что сейчас нужно Денису. Чем больше талант, тем большая ему нужна определенность! Простите, и вы — не та женщина, которая должна быть с ним рядом. Женщина значит очень много, в особенности для человека такой судьбы.

Странно, но я на нее не обиделась, столько искренней горечи было в ее голосе.

— Печально, — вот все, что я ей сказала.

Неожиданно она прижалась головой к моей груди, плечи ее затряслись, но это длилось лишь несколько мгновений, тут же она шепнула что-то, кажется, извинение — я не смогла разобрать, — и быстро выбежала на лестницу.

Впоследствии я много думала над тем, что она говорила, над странными, хоть и не слишком справедливыми, характеристиками, которые она дала моим друзьям, но тогда, в полутемной прихожей, было не до того. Было остро жаль и ее и себя.

Я медленно вернулась в столовую, где продолжали кипеть страсти.

— Если на то пошло́, то и православие его сомнительно, говорил Ростиславлев. — Православие определяется восточной аскезой, оно отрицает гордыню, все подвиги совершаются втайне! Ему чуждо сознание непогрешимости, отсюда его противостояние папству. А Толстой и горд и непогрешим. Прямой папа Яснополянский.

— Если уж на то пошло, — сказал Фрадкин, — ему ближе буддистское самоотречение.

— Ох, подождите же, Александр Михайлович, — вспылил Ростиславлев. — Если уж на то пошло, то не об отречении надо говорить, а о единобожии. Вот именно! Человеку такой гордыни, тайно себя обожествлявшему, не могла не импонировать идея единого бога. Поэтому он и к иудаизму относился с симпатией. Еще бы! Ведь христианство считает высшей целью человека его личное спасение, а для иудеев это лишь возвышенный эгоцентризм, им подавай спасение человечества.

Бедный Фрадкин не рад был, что вмешался. Отец, как всегда, поспешил на помощь.

— Когда Хомяков на свой манер, — сказал он, — а Достоевский на свой говорили о всесветном назначении православия, они также занимались человечеством. Религия с трудом замыкается на отдельной личности.

— Христианство, во всяком случае, к этому стремится, — сказал Ростиславлев.

— Согласен. Но ведь и хасиды утверждали, что бог обитает всюду, куда мы его впускаем.

— Ну еще бы, — кивнул Ростиславлев, — уж эти куда только не тянули бога, чтоб освятить им все свои грешки и страстишки.

— Вот-вот, — сказал Бурский. — «Царство божие внутри нас», а чего в нас нет?! Недаром графа предали анафеме.

Ростиславлев сделал усилие, чтобы вновь не вспыхнуть. Тон Бурского раздражал его еще больше, чем его шутки.

— Вот в этих ухмылочках — все беды наших интеллектуалов, — сказал он.

— Да какой я интеллектуал? — запротестовал Бурский. — Я репортер, а не интеллектуал.

— Лев Николаевич, бесспорно, сознавал свое значение, — сказал отец. — Или, точней сказать, — назначение. Но думаю все же, что личность его определяла не гордость, а стремление к любви. Гений и неискренность — две вещи несовместные. Еще более, чем гений и злодейство.

— Мало ли к чему мы стремимся, — вздохнул Ростиславлев. — Хотим, да не можем. У него ведь и любовь имела основанием гордость. Ведь он странный христианин не оттого, что хотел любить, а оттого, что ставил любовь выше страха божия. Как это — я да убоюсь? А страх и есть та изначальная дисциплина, без которой нет веры.

— Вот тут вы абсолютно правы, — не удержался Фрадкин. — Весь смысл великого поста в дисциплине, как единственном пути к познанию…

— Благодарю за поддержку, — прервал его Ростиславлев, — но я не то имел в виду. Я ведь, в отличие от вас, — он усмехнулся, — не богослов. Я признаюсь, что обделен верой. Тем более мне важен наш вековой опыт. Мы живем в разломное время, многое может смутить душу. И мощь моего народа — моя опора. Вот я и хочу ее признания.

— Что ж, — сказал отец, — Лев Николаевич с вами согласен. Он тоже говорил, что русское свойство — в бессознательном обладании мощью.

— Очень здорово, — восхитился Денис. — Если я каждый миг свою мощь сознаю, она уж точно перестанет быть достоинством.

— Но ведь на то ты художник своего народа, чтоб сознавать то, что он несет бессознательно, — сказал Евсеев.

— Но коли я стану втолковывать ему это осознанное, внедрять его, то ведь я буду тем самым извращать его естество, — возразил Денис.

— О, не бойтесь, — Ростиславлев улыбнулся устало. — Он останется, каким был. Если уж верить, так только в это. Чем его ни пытали, ни испытывали, ни искушали, он вытерпел всё.

— Эта спинушка все выдюжит, — подтвердил Евсеев.

— Ну и до терпения доехали, — махнул рукой Бурский. — Так уж вспомните и «талант повиновения», о нем еще Карлейль Герцену писал. Было б вам сразу взять быка за рожки. Терпи, казак, и весь разговор. Нет, Иоанне, ты терпи, и вы, Серафим Сергеевич, терпите, вы, как полигам, терпеть обязаны, а уж я — погожу. Покойный Алексей Константинович Толстой нам об этом на память узелок завязал: «И к тому ж мы терпеливы, этим нечего гордиться…»

— От Алексея Константиновича христа ради избавьте. Я не люблю шуток, тем более рифмованных. И вообще шутов не люблю.

— А я не люблю уменьшительных суффиксов, — возразил Бурский. — Всяких спинушек, которые вытерпят. Кстати, почему «Родничок», а не «Родник»? Почему «Дороженька», а не «Дорога»?

— Ну вот опять за меня взялись, — сказал Денис.

— Уймись, Саша, — посоветовал Ганин.

— Или, например, у парня лапа в три обхвата, сорок седьмой размер, а он хнычет: ноженьки притомились…

— «Ноженьки» — так ему говорила мать, — негромко сказал Евсеев.

— Мало ли, как мать называла мои конечности и меня самого, — отозвался Бурский. — Еще не повод оглашать это всенародно. Впрочем, зовите, как хотите, только не требуйте, чтобы я терпел.

— Вы, я вижу, сегодня — в ударе, — усмехнулся Ростиславлев.

— Каждому свое, — сказал Бурский. — Вы за терпение, а я — за терпимость. Вы шутов не любите, а я люблю.

— Дело вкуса, — хмуро сказал Ростиславлев.

Денис, который ходил из угла в угол, вдруг остановился.

— А Иван-дурак? — спросил он негромко.

Ростиславлев только пожал плечами.

— Вопрос по существу, — засмеялся Ганин. — Прямо относится к героической традиции и богатырскому образу. Вы говорили о критическом писательском взгляде. Но ведь это ж отбор. С него всякое творчество начинается. И вы отбираете то, что вам по сердцу. А кто не по душе — тех долой! Например, шутов.

— Да какой же Иван-дурак шут? — закричал Ростиславлев высоким голосом. — Он для шутов шут. Это он-то не герой? Он герой из героев. Он — лазутчик во вражьем стане. Сменил одежду и высматривает до поры до времени. Выйдет срок таиться, и все увидят, что это самый что ни на есть добрый молодец, и начнут ему сватать царскую дочь. А он еще подумает: брать ли?

— Нет уж, — решительно возразил Бурский, — не отдам. Что ваше, то ваше, а что мое, то мое. Вы Иванушку у меня не заберете. Ни в разведчики, ни в царские примаки. О том и речь, что шутам языки рубили, а они шутки шутили. Вот и судите, всегда ли герой, как яблочко, румян, да всех на свете под себя подмял. И вообще, шуты — нужный народ. Не дают запсоветь.

Неожиданно Ростиславлев почти миролюбиво поднял руки:

— Будет вам, Александр Евгеньевич. Никто не посягает на вашу суверенность. И за Алексея Толстого вступаться не нужно. Тем более — за Толстого Льва. За них кто не вступится? Да и кто их обидит? Это ведь вам не Мария Викторовна. Ее, бедную, пальцем тронь, из нее уж кровь хлещет. А памятники стоят и будут стоять. Все при них — и гений, и слава. Но грехи — тоже. Наши писатели все не без греха. Страсть к обличению выработала особый тип, потом его назвали учителем жизни. А если учишь, всегда распекаешь. И невдомек, что самому надо учиться. Где уж было поклониться традиции, на которой образовался народ, коли только и заняты тем, как ее улучшить или даже преобразить. Вот они ее и подтачивали, чуть ли не каждый на свой манер.

Задумчиво глядя на него, отец произнес:

— Мне не все понятно. Вы говорите о традиции, но разве же вы — традиционалист? Я ведь помню вашу статью о «Дороженьке». Тут Александр Евгеньевич сказал, что противоречия ничего не доказывают. Это так. Но не много ли противоречий? Вы сочувствуете Каховскому, когда он сетует, что Петр Россию вздернул на дыбы; но ведь именно таким путем этот силач, как вы его назвали, утвердил государственное начало. Если я и могу обнаружить в вас верность традиции, то, во всяком случае, — традиции византийской, с ее культом государства.

Ростиславлев взглянул на него с интересом. Странно, это был интерес почти благожелательный. И заговорил он неспешно, без присущей ему горячности. Возможно, спокойный голос отца несколько разрядил атмосферу.

— Противоречие кажущееся, — сказал Ростиславлев. — То, что Петр укрепил государство и поднял его на новую ступень, очевидно, для этого не все нужно было переиначить. Слишком много взмахов топора. И топора кровавого, рубящего под корень. Ведь и Иван Калита укрепил государство, но он еще сохранил Русь. Из этого не следует, что я не вижу достоинств нашего Всадника, я не слеп, но ведь отношение к исполину никогда не бывает однозначно. Вот и Пушкин то любуется им, то называет истуканом. Он-то восхищен, что царь Россию вздернул, и убежден, что вздернул он ее на высоту, над бездной, в которую она уже готова была упасть. Если поэт чем и смущен, так это тем, что держава на своем пути поглотила обезумевшего человечка. А нам, сегодняшним, ясно, что государственность, державность — главная заслуга Петра. Верно, те мыслители, которые и нам дороги, отрицали «государственного человека». Вот здесь-то, кстати, Толстой был тут как тут; единственно, в чем он разделял их мысли, так это в том, что мы «не государственный народ». Но традиция, о которой я говорю, не замыкается этой идеей. Она много шире. А эта идея — что ж, она себя изжила. Да были ли они и тогда правы? Община им представлялась оплотом против столь чуждой и опасной державности. Кстати, для Толстого и община была ненужной. Для него ведь все соборное — от лукавого. Вплоть до веча. Но сейчас речь не о нем, а о них. Были ли они правы? — я спрашиваю. По их убеждению, община заслоняет от державы. А разве артель, та, которую они знали, блюла государственный интерес? Они и сами твердили, что артель — свободный союз, стало быть — нечто необязательное, временное, сплошь и рядом — кочующее. И наоборот, оседлость, которую утверждала община и которая так им была важна, как раз отвечает державной цели.

— То-то и оно, — веско сказал Евсеев. — Одно дело — шабашник, другое — хозяин на земле.

— Недаром же не так давно, в тридцатых и сороковых, — продолжал Ростиславлев, — ощущалось стремление придать артели общинный характер, стремление укоренить человека.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — воскликнул Бурский.

— Вы очень кстати вспомнили про него, — кивнул Ростиславлев.

— Еще бы некстати, — усмехнулся Бурский.

— Что делать? — сказал Ростиславлев. — Оседлость связана с дисциплиной, а всякая традиция без дисциплины невозможна. Это и есть те реалии, которые я имел в виду. Кое о чем я писал в статье, помянутой Георгием Антоновичем, когда спорил со славными тенями. Ведь им было что охранять — гнездо, веру, обычай. Нам где взять это? Мы живем в достаточно бескорневом мире. Нет у нас родовых очагов, нет и не будет. Нет и веры, мы верить уже не можем, сколько бы иные ни притворялись. Религия для нас, при самом лояльном отношении, скорее наука, предмет анализа, то есть то, чем вера изначально быть не должна, чего она не допускает. Обычаи мы бы хотели вернуть, но будем трезвы, сегодня их восстановление носило бы вполне искусственный характер, они лишь утрачиваются быстро, а утверждаются веками. Стало быть, наши усилия должны исходить из обратного движения — от государственности к возрождению ее первоисточников; впрочем, это задача не одного поколения. В этом смысле мы только в начале пути… Да я и не убежден, годимся ли мы для великих дел; догмы имеют над нами привычную власть, сколько бы мы их ни отрицали. Должны прийти помоложе и посильнее нам на смену, они взглянут на свою историю глазами детей, а не пасынков, они будут иметь связи и корни вместо того, чтобы строить воздушные замки на голой земле.

— Воздушные замки строят в воздухе, — засмеялась я.

— А голая земля и есть воздух, — сказал Ростиславлев. — Вот вам и ответ о моем византизме, Георгий Антонович. И мне, как Царьграду, не хватает силенок. Но если без шуток, до коих я не охотник, то тут исчерпывающей формулой не обойтись. Государственность Византии была скорее эмоциональной, теоретической, скорее даже, говоря современным языком, протокольной, чем реально влиятельной, заряженной, кинетически мощной. Уж давно понятно, что если в плане религиозном там была жизнь самобытная, полнокровная, то в державном — эта жизнь несла в себе нечто рудиментарное, в сущности, это были последние судороги Рима. Само собой, я не отрицаю роль Византии для нашей истории. Византизм собрал Русь. Он, если хотите, ее централизовал. Без идеи центральной национальная идея бессильна. Но бессильная она никому не нужна. Мария Викторовна, святая душа, затеяла мирить меня с Денисом Алексеевичем. Но пусть он поймет сначала, чего я хочу, к чему зову, может быть, нам и спорить не надо? А хочу я увидеть на его сцене не пропойц, не бродяг, не людей без кола без двора, без роду и племени, нет, людей, имеющих под ногами почву, ту почву, с которой их не сдвинешь. Мне важно увидеть не их неблагополучие — о нем я наслышан, — их незыблемость. Я хочу узнать, что мой народ устоит. Я хочу, наконец, ощутить и даже осознать его мощь, лишь тогда гоголевское «постараниваются другие народы и государства» будет оправданным. Денис Алексеевич мечтает поставить Аввакума. Но как подступиться к этой глыбе, если не видеть, что протопопова сила была в его национальной идее, а в отрицании государственного интереса был его исторический просчет? Между тем опасность пройти мимо этого противоречия для нашего друга вполне реальна. И даже не вследствие недостаточных знаний. Знания наши всегда ограниченны, не в этом беда. Беда в том, что и те знания, которые мы имеем, нас не обязывают. Новые оценки мы даем не по причине новых знаний, а по воле новых обстоятельств. В этом смысле, — он поклонился отцу, — вы вправе считать мою позицию охранительной.

— Да нет, — отец покачал головой, — в национальной идее скорее нечто взрывчатое, чтоб не сказать революционное, а впрочем, можно сказать и так, «революционность» — слово многозначное, на него всегда претендентов много. Да и откуда иначе возникли бы симпатии Герцена к славянофилам и с чего бы они безотчетно тянулись к этому, как вы шутите, новому Курбскому?

— Так взрывчатое и рождалось из тех ошибок, о которых я говорил, — сказал Ростиславлев.

— Тут не ошибки, — негромко сказал отец. — Тут, как нынче говорят, сопротивление материала. Все, что есть в этой идее высокого, противится обособленности, о которой мы с вами говорили однажды в поздний час.

Я вспомнила возвращение из «Родничка», властный голос Серафима Сергеевича, отца, растерянного, вдруг сникшего, и сочувствие с острым привкусом горечи, что пронзило меня в тот смутный вечер, вновь болезненно отозвалось.

Призрак обособленности был для отца, пожалуй, одним из самых грозных. Потребность в межнациональном братстве, с которой он радостно вступил в жизнь в давние довоенные годы, сохранилась в нем во всей своей свежести. Он и сам любил подчеркнуть, что чувство человеческого экуменизма, как он обычно называл его, для людей его поколения и изначально и первородно.

— Если ж вернуться к тому, с чего начали, — отец задумчиво покачал головой, — к творчеству Дениса Алексеевича, к тому, что он сделал, и к тому, что он сделает, то должен сказать, что ваши суждения, сами по себе интересные, для художника, как говорится, чреваты. Вы все массами ворочаете, а он имеет дело с чьей-то судьбой. Да и народ, нация, социум, назовите, как вам угодно, — все они состоят из людей, стоит забыть одного только человека, и это кончается прескверно. «А хотел я жить, как мне любо есть» — это ведь не эгоизм, нет, — одно желание сохранить душу живу. Там, где самоподавление, там и смерть. Впрочем, навряд я вас убедил, вы иначе мыслите.

— Общая ментальность — явление редкое, — усмехнулся Ростиславлев. — Но ведь вы не против инакомыслия? — Он хитро прищурился. — Или против?

— Я — за разномыслие, — сказал отец. — Новые идеи рождает не инакомыслие, а разномыслие. Инакомыслие тоже односторонне.

Голос отца был грустен. Все, что он говорил, было так похоже на него, на моего «последнего гуманиста». Но от беловолосого человека исходил некий гипноз, и я отчетливо чувствовала его силовое поле.

Неожиданно Багров разомкнул уста.

— Однажды в далеком городке, скорее даже поселке, — проговорил он, точно ни к кому из нас не обращаясь, — мне одна женщина сказала: «Порознь люди всё понимают, начнут толпиться — так жди беды».

Эти его слова показались мне примечательными. Багров был в высшей степени общественным человеком, невозможно было его представить без людей, которых он, правда, умел вести за собой.

Да и все мы, казалось, привыкшие к себе прислушиваться, оберегающие эту способность, больше всего нуждались в общении — видимо, так изваяло нас время. «Блестящая изоляция» — не для нас, тем более  о т д е л ь н а я  жизнь.

Впрочем, недобрым глаголом «толпиться» Владимир Сергеевич, как я поняла, обозначил одно из тех состояний бестолковости и суеты, к которому испытывал стойкую антипатию.

— Ну вот и до женщин дошло, — засмеялся Ростиславлев и лукаво подмигнул нахмурившейся Ольге Павловне, — Что с вами, лириками, делать?

— Лирическая сила не слабее другой, — сказал Ганин. — Жаль, что ваш завидно целеустремленный интеллект ее отбрасывает. В жизни она большая помеха, но в творчестве ее недостача непременно скажется.

Денис вдруг резко встал и отставил стул.

— Голова гудит, господа хорошие, — сказал он сердито. — Вот и работай тут, смех и грех. Куда ни пойдешь, шею свернешь.

Лицо его стало обиженным и растерянным, и в этот миг моя нежность к нему была острей, чем всегда. Говорят, женщины тянутся к несокрушимым мужчинам. Возможно. Но лишь тогда, когда эти утесы обнаруживают потребность в защите, мы начинаем их любить.

— Идите, дружище, своей дороженькой, — сказал Бурский. — Вперед, назад, вбок — ваше дело. Пейте из своего стакана́. Иоанне, ты, кстати, не больно усердствуй.

Евсеев встрепенулся и машинально пригубил стоявшую перед ним едва початую рюмку.

Я ожидала взрыва, но Ростиславлев только свел на переносице свои белые кустики. Бурскому прощалось то, что другому не простилось бы никогда. Ганин приписывал это его обаянию. Отец не спорил, но однажды выразительно покачал головой:

— Да, разумеется… Обаяние… Однако ж и печать… Тоже ведь держава.

Ростиславлев сказал Ганину:

— Эва, как повернули. Нет, я не против лирики. Отнюдь. Если только за нею есть что-то кроме слюней. И истинное творчество глубоко уважаю. В частности, творчество Дениса Алексеевича. К нему потянулось не одно мое сердце. Он очень многим стал дорог и нужен. Я потому и сказал ему нынче слово горькой правды, что хорошо знаю, с чего начинается разрушение почвы. Той самой, не общечеловеческой, а своей, на которой лишь и возможно творчество.

Он помолчал и добавил значительно:

— А вообще говоря, мы лишь в начале пути.

Это был несомненный шаг навстречу. Взрыва не произошло, не было и разрыва. Было понятно, что Бурский и Ростиславлев не обменялись оливковыми ветвями — тут уж все ясно, не поладят, — но с Денисом Серафим Сергеевич выкурил трубку мира. Цель вечера была достигнута, и смятенная Мария Викторовна могла бы вздохнуть спокойно. Пусть «Странники» так и не удостоились индульгенции, неистовый миссионер сказал ясно, что Денис остается его надеждой, а значит, он остается с Денисом. Одним словом — почетная ничья.

Но какая-то невнятная тревога мешала почувствовать облегчение. И впрямь, это еще только начало. Долго я не могла заснуть в ту ночь. Вдруг всплывал меланхоличный взгляд Ганина, мерцала усмешка Бурского, грозно светились под белыми бровями ростиславлевские глаза. А потом я видела погасшее лицо Фрадкина и слышала грустный голос отца.

Что будет с ними, с нами, со мной и Денисом? За окном было холодно и темно.

В тот год зима точно играла с нами в кошки-мышки. То подморозит улицы, то вдруг отпустит. В погоде была изматывающая неопределенность, смутность, совсем как в давних и исчерпавших себя человеческих отношениях, — вдруг станет жаль ушедшего и потеплеет, а потом за это расплачиваешься какой-то нудной слякотью.

Но приходил вечер и скрадывал потеки, лужи и лужицы, тусклый цвет предзимья в небе и на земле. Под светом фонарей Москва хорошела, вновь становилась той Москвой, которую я так преданно, почти по-девичьи любила. Так определял мое чувство отец. «Верный признак, что ты еще молода, — посмеивался он. — В молодости остро любят столичные города и бурно их поэтизируют. В мои годы приукрашиваешь провинцию».

Он был прав, Москва все еще была полна для меня тайн и ожиданий. Душу мою всегда волновали ее тихие, точно укрывшиеся от проспектов и площадей, переулки, старые названия, старые дома, уцелевшие от перемен и перестроек, но и от ее нового облика, от шума и огней тоже сладко кружилась моя голова. В юности я даже стеснялась этого чувства, что-то суетное в нем было, но впоследствии я убедила себя, что имею на него право. Здесь я родилась, оно естественно.

А в те месяцы к этой московской гордости прибавлялась еще и гордость женщины, которая любима и желанна, — кто меня не поймет? Наши чувства в своей первооснове очень наивны — в этом их прелесть. То обстоятельство, что Денис не может быть спокойным, когда я рядом, до смешного меня возвышало в собственных глазах. Вскоре после ноябрьских праздников он собрался в Орел. Я не ждала от него известий, ведь он уезжал на короткий срок. Однако за два-три дня до его возвращения я получила от него письмо. Он написал мне, хотя легко мог без этого обойтись, — это говорило о том, что мы переживали голубой период. Впрочем, слово «голубой» можно употребить очень условно. Этот цвет вызывает в сознании нечто идиллическое и, во всяком случае, безоблачное. Таких благорастворенных дней вкусить нам не удалось. И все же…

Но о характере наших отношений я поразмышляю, с вашего позволения, чуть позже, а пока вернусь к пребыванию Дениса в Орле. Это было, с одной стороны, целебное, а с другой — трудное погружение в себя и в прошлое. Я имею в виду встречи, в которых мы все испытываем тайную потребность, — встречи с теми, кто знал тебя никем. В этой смешной и чуть жалковатой игре, которую мы ведем сами с собой и которая называется самоутверждением, таким встречам предназначена особая роль. Они даруют недолгое, вполне индюшечье сознание жизненного успеха и преисполняют тебя постыдно приятным ощущением.

Но похмелье, если ты не безнадежен, наступает сравнительно быстро. Не хочется раздражать людей своим самодовольным видом, главное же, горько понимать, как быстро исчерпываются темы бесед. В мечтах и ожиданиях все было настолько ярче, щедрей, теплее. Впрочем, я лучше приведу его письмо. Несомненно, подлинный документ вам важней, чем все мои рассуждения.

Вот что писал Денис (я сделала лишь самые необходимые купюры):

«Город изменился, но, главным образом, за счет моих собственных ощущений. Выясняется, что он скромней в своих пропорциях, хотя Московская, как и прежде, кажется бесконечной. Когда я отъехал от вокзального здания и она вдруг бросилась под колеса машине, сердце непроизвольно сжалось. Но потом, когда я ехал, ранним и холодным утром, мне почудилось, что из города выветрился былой уют. После я оттаял, хотя, что говорить, я приехал не в лучшую пору, — в отчаянную беспогодицу. По счастью, к вечеру вдруг выпал снежок, на душе стало мягче и покойней. Когда я вижу снег, на меня всегда нисходит покой. Приятный и меланхоличный, как Борис Ганин.

Тетка стара и слаба, однако не жалуется. Поит меня медовухой собственного приготовления, делает пышки и прочее печево, — приготовься увидеть этакого кабанчика с откормленной ряшкой. Знаменитый сад сейчас являет скорбное зрелище под темно-белой осыпью (сейчас снег нестоек, похож не на соль, а на грязноватый рафинад). Сюда надо приезжать ближе к лету.

Вообще же, здесь есть и свои преимущества. Московская жизнь оказалась более утомительной, чем я ожидал. Ты заподозришь меня в неискренности или неблагодарности. Святой истинный крест, я не придуриваюсь. Нежданно-негаданно я стал слоном напоказ. (Известно, что слоны в диковинку у нас.) На меня ходят смотреть, меня демонстрируют. Жизнь стала пестрой и нервной. Самое же в ней трудное, что я весь — в нравственных долговых обязательствах. И как незаметно это произошло! Ты убеждена, что общение с Сергеичем мне на пользу. Не спорю. Котелок у него — повышенной мощности, но как бы в нем не свариться, он ведь всегда — на сильном огне. Кроме того, это тот род критики, которую искусство должно обслуживать. Ей-ей, это не игра в парадоксы. Похоже, что он так распределил наши роли: он высказывает то или иное положение, а я должен эмпирически его подтвердить. Роль незавидная. Поверь, тут нет ущемленности, но, черт возьми, художество все же первично! Я выучил это с младых ногтей и не пойму, с чего бы мне переучиваться? Да, я знаю, мы любим одно и то же, но его любовь слишком требовательна. Бывают любящие родители, от которых сбегают дети. Впрочем, ты уже сердишься, и я умолкаю. Клянусь прахом предков, я отдаю ему должное. Но чем больше я думаю о своем Аввакуме, да и о прочих замыслах, тем отчетливей кажусь себе учеником на экзамене — ощущение не из лучших. Помнишь, «есть грозный судия, он ждет». Одним словом, есть над чем подумать, — весь сезон впереди. Не говорю уж о том, что сам театр — не дом отдыха. Скорее — «дом, где разбиваются сердца», или еще проще — сумасшедший дом. Как известно, он живой организм. (Чрезмерно живой.) Уже подпорченный шумом и треском, понюхавший фимиама, ощутивший успех, который всегда (всегда!!) отвлекает от дела, попавший в эпицентр страстей. На нашем «Родничке», только-только набирающем силу, что-то очень много всего скрестилось и заклинилось. Этак мы можем не стать родником и останемся с уменьшительным суффиксом (рискуя вызвать усмешку Бурского). В Наташе Кругловой я уверен. Можно, разумеется, положиться и на Гуляева. Прибегин предан, но беда его — в женском характере, слишком подверженном настроениям. (Прости, к тебе это не относится, хотя ты женщина — и какая!) Но вот Рубашевский не больно стоек, а он — нарасхват. Кажется, этот убийца Кинематограф уже к нему подобрался. А там — очередь остальных. За популярность платишь так дорого, что поневоле усомнишься, стоит ли она того. А с другой стороны, актеры ее жаждут, они убеждены, что театр без популярности — это фикция, что так называемый «свой зритель» — снобистская выдумка. Они хотят нравиться всем и каждому на этом ежевечернем аукционе. «Вот тут и вертись». Черт его знает, как, однако, лезут на язык цитаты. Кажется, на любой случай что-нибудь уже сказано. И ведь хорошо сказано, поневоле займешь. Только бы эта заемная речь не перешла бы в заемную жизнь. Мне иной раз мерещится, что мы, театральный народ, растащили себя по чужим репликам, мыслям, мыслишкам, по чужим страстям. И как же тогда пробиться к подлинному? Оно ведь должно быть обеспечено собственным золотым запасом, а не тем, что находится в обращении. Ты сейчас, верно, идешь по улице Горького, которую так пламенно любишь. Наша орловская улица Горького тоже прекрасна, прямая, тихая, вся в березах и кленах (сейчас, увы, нагих, сиротливых). Хорошо бы по ней походить вдвоем, в золотые майские дни. Вот я и сбился на лирические вздохи.

Расскажу лучше о том, что побывал у Михайловны. На первый взгляд, мало что изменилось. Тот же темный сруб на пригорке над Цоном, тот же ивняк на том берегу, но сама старуха стала еще старей. Поначалу я был готов умиляться. В день приезда все вокруг было под снегом, я стоял на дороге, дышал полной грудью, мимо прокатилась старая, чудом выжившая бестарка, старикан в кепчонке лихо подхлестывал муругого конька. Снежная ископыть обдала мне лоб и щеки. Хорошо! Однако благостные картинки не очень-то долго меня веселили. Мается Михайловна на всю катушку, хотя юмор и сохранила, не жалуется, предпочитает посмеиваться над собой. Пошли мы с ней к проруби за водицей. Когда я спросил ее, как она к ней спускается в ледяной день, когда прихватит мороз, она только фыркнула: «Спускаться-то что? Спускаешься, гололед — помога. Своим ходом пойдешь — упанешь, так я сажуся и вниз качуся. На гузне. У меня оттого и гузно студеное, никаким солнышком не отогреть. А вот обратно взберись с полным-то ведерком, это задача! Семь раз вниз поедешь, на восьмой — расшибешьси, отряхнешьси, да на девятый и взлезешь».

Вечером приковылял колченогий Кузнецов. Михайловна не преминула его щипнуть: «Почуял, что приложиться можно? Гляди, осрамишься-то посля первого приема». Кузнецов вознегодовал: «Я с человеком пришел повидаться. Больно нужно прикладываться. Тебе бы только боднуть». Михайловна махнула рукой: «И рада, да нечем. Комолая корова хоть шишкой боднет, а у меня и шишки нет». Покочевряжившись, Кузнецов с удовольствием выпил.

Рассказала Михайловна о событии, чрезвычайно ее растревожившем. «Вызвали в Совет: «Будешь теперь к пензии прибавку иметь». — «Это за что же?» — «За мужика». — «Да провались ты, я уж его позабывать стала, а теперь за пятерку каждый раз душу травить!» Однако пришла домой, соседушки вскинулись, пуще всех этот кочерыжка, — она кивнула в сторону гостя. — Деньги, мол, невелики, а месяц к месяцу, все ж таки набирается. Ну, воротилась я в Совет: «Ладно, говорю, давай за мово мужика прибавку».

Кузнецов сказал авторитетно: «Он заслужил. Был танкач». — «Не тебе чета», — тут же откликается Михайловна. «Это почему же, я ногу отдал!» — «А потому, что на рыбалку пьяный ходишь». — «А кому какое дело?» — «Вот рыба у тебя и не ловится». — «А ей какое дело?» Последний вопрос Кузнецов задает с искренним гневом. Допекла его подлая рыба.

Своих родичей Михайловна тоже пробрала с наждачком. Но и себя, по обыкновению, не пожалела. «Они от ума уехали, а я от глупости осталась. Ну да все равно, — дом кидать нельзя». Я спросил осторожно, не слишком ли все же ей тягостно жить здесь одной. Она дернула острым плечом: «А куды я отседа поеду? В город? Там таких — рупь за ведро». И повторила: «Нельзя дом кидать». Спрашиваю, где Аннушка. «Сулилась прийти». «Куда ж она делась?» — допытывается Кузнецов. «К ухажеру пошла, — говорит Михайловна. — Бабенка больно молодая».

Но наутро оказалось, что Аннушка слегла. Когда мы пришли к ней с Михайловной, она застыдилась. Не то неприбранной комнаты, не то своей немощи. От смущения она все пыталась улыбаться да пошучивать. Пришел и Кузнецов, озабоченно тряс головой, бормотал, обратясь к Михайловне: «Совсем расшилась тезка твоя».

Михайловна сердито кивала: «Да уж послал бог тезку. Две Анны — обое драны. В больницу тебе, тезка, надоть». — «Зачем?» — спросила та. «А здоровье чинить». Аннушка махнула рукой: «Пошли бог здоровья — хорошу смерть». — «Все на бога надеишься?» — «Надеюся». — «Ну, давай, — разрешила Михайловна. И бросила, усмехнувшись: — На него почему надеются? Он богатый, даром не отберет».

В больницу мы Аннушку свезли. Она вяло протестовала: «Ох, не вернуся я…» Мне дала в подарок («на память») листок с псалмом — все, что имела. Прочти его, я такого не встречал. Надо будет спросить Фрадкина, может быть, он знает… И не суди ее за ошибки — в церковной грамоте старуха не сильна.

«Святый боже, святый крепкий, святый безсмертный… Сохрани тя во всех путях твоих, на аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия. Аминь».

Когда мы с Аннушкой попрощались, я все вспоминал, с каким удовольствием она рассказывала о ничем не кончившемся сватовстве длинновязого претендента. И смех и грех, а сватались все-таки!

Милые несдающиеся старухи! И ведь все пошучивают! На вокзале в Орле встретил я девяностолетнюю бабку, отстала от поезда, а ехать ей в Красноярскую область. Диктует дочери телеграмму: «Сижу Орле на вокзале какие твои планы?» Женщина, которая пишет, вздыхает нетерпеливо: «Да напишите вы просто, чтобы денег прислала». Бабка так удивилась, что даже прыснула: «Дак откуда ж у нее деньги-то?» Разыграл я орловского Гаруна-эль-Рашида, купил бабке билет. Когда рассказывал про нее Михайловне, про то, как посмеивалась она над бедой, старуха моя только головой кивнула: так нас печь спекла.

Ну, довольно, погода меня разбередила. Вчера опять потеплело, опять развезло. Всюду — течь. Снег в потеках — точно рукодельница промережила полотенце. Промозгло, сыро, зябко, бесконечная осточертевшая морось. Погода унылая, как бобылка, с подвязанной от флюса щекой. Святый крепкий, скорей бы тебя увидеть. Ты скучаешь по мне? Скучай, но не слишком. Когда такая женщина, как ты, скучает сильно, это всегда опасно. Какой-нибудь Бурский тут как тут. Я смотрю в окно, на гроздья огней, разбросанных на том берегу, я вижу тебя, я слышу тебя. Святый крепкий, как просто было нам разминуться. Решительно все было против нас. Разные города, в которых мы родились, разные дороги, разные люди рядом, все разное, решительно все, все несовместимо. И чем ясней мне это, тем мне радостней, тем страшней, тем все упрямей я силюсь понять: смог ли бы я прожить без тебя?»

Жизнь каждого человека, если она продлилась хотя бы треть столетия (особенно коли речь идет о нашем с вами), дает ему много оснований задуматься над пережитым. Биографии редко бывают гладкими, точно полированный шар, даже если в них мало громких событий. Тревожащего и еще не постигнутого всегда предостаточно, личный опыт просится на бумагу. Все это понятно, но биограф накладывает на себя определенные обязанности. Казалось бы, ясно, что предмет его воспоминаний, сколь бы родственным ни ощущал его автор, не может быть поводом для самопознания. Есть границы, которые переступать нельзя. Есть и правила хорошего тона. Все это мне хорошо известно, и все же я, вновь — в который раз — прошу снисхождения, я не способна остаться на должной высоте. Слишком тесно переплелись наши жизни — моя и Дениса. Итак, вы сами произведете надлежащий отбор, а мне позвольте чувствовать себя свободно.

Дни без Дениса мне надолго запомнились. Вполне естественно. То была наша первая и, в отличие от последующих, не драматичная разлука. Но главным чувством, которое меня посетило, было изумление — что ж это значит? Уехал всего один человек, не так уж давно я его узнала, а многомиллионный город стал пуст. От этого открытия я растерялась. Казалось бы, нечему и дивиться, коль скоро мы уже были близки, но ведь в наше время сближение предшествует любви, и только ли предшествует? Бывает, им начинается и им заканчивается…

В сущности, вот что должно потрясать, — то, что мы встречаемся с теми, кого когда-то ласкали, как с малознакомыми и даже вполне чужими людьми, и это для нас — в порядке вещей. Мы ли необратимо переменились, виною ли век, внушивший исподволь, что нельзя  п р и в ы к а т ь, когда все непрочно, — сейчас не время постигать эту метаморфозу, самое жестокое, что она происходит.

Но вот обнаружилось, что сейчас — все по-другому. Вот его нет, и я тоскую, и свет не мил. А потом открывается, что в этой боли есть свой подарок, — она преходяща, она минет, а я скоро его увижу, и какая утеха, что боль эта есть!

Я встретила его утром на Курском. Среди озабоченно спешивших людей мы, верно, привлекали внимание, — так кинулись, так рванулись друг к другу, головокружительная минута! И зашагали в толпе оглохшие, ослепшие, должно быть мешая всем остальным.

Потом, в вагоне метро, он стащил с моей руки перчатку и отогревал ладонь — палец за пальцем, а я чувствовала, как на меня накатывает хорошо знакомый сладкий дурман.

И завертелось московское колесо. Денис готовился к новой работе, я возобновила хождение в архивы, а дома перечитывала пьесы Андреева, который давно меня занимал. И, читая, ловила себя на том, что мне приятно думать об орловском происхождении автора. Любая мелочь полна значения. Мы с Денисом признавались друг другу, что, уже прощаясь, начинаем готовиться к новой встрече. Но и только. Задумываться о будущем избегали и я и он.

И вряд ли случайно. В эти же дни, когда отношения достигли пика, обозначились резко и наши несхожести, которые в конце концов нас развели.

Я бы покривила душой, сказав, что не ощущала их прежде, но, видно, мы оба за собой следили, когда завоевывали друг друга. Продуманно или инстинктивно, мы прятали все, что могло насторожить. Теперь же, казалось, нужды не было в особой бдительности, и мы совершили ту же ошибку, что все любовники, когда они достаточно познали друг друга. Дело не в том, что нельзя быть собою, а в том, чтобы остаться такими, какими были недолгий срок.

В живой жизни причины и следствия часто меняются местами. Иногда мне чудилось, что из Орла вернулся почти незнакомый Денис, озабоченный, раздраженный, насупленный, что именно эта его поездка прочертила меж нами незримый барьер.

Но ведь еще никогда с такой неизбывностью обоих нас не влекло друг к другу. Право, после его возвращения было трудно не видеться даже день. Именно там, в Орле, он понял — и повторял это неоднократно, — как я нужна ему, но, поди ж ты, чем нужнее я ему становилась, тем он ревностней оберегал независимость. И чем меньше ему это удавалось — у него была редкая способность раствориться в дорогом человеке, — тем чаще он чувствовал себя обделенным, не получившим всего, что хотел. Я должна была и думать и чувствовать, как думает и чувствует он. Эта безудержная натура, умевшая так щедро себя отдавать, требовала в ответ подчинения.

Какое-либо несовпадение мыслей приводило его в неистовство. Он осыпал меня упреками, твердил, что не может быть самозабвенности (а на меньшее он конечно же не был согласен!) там, где есть «вечная приглядка», он устал от «досмотра», это «не любовь, а таможня». С трудом верилось, что передо мной тот человек, который минуту назад одаривал меня такими восторженными признаниями и неумеренными хвалами. Оказывается, он умел быть грубым, а иной раз даже вульгарным. Трижды выругал меня свирепо, не слишком выбирая слова. Однажды с нескрываемым раздражением заметил, что в одетой и малознакомой женщине всегда предполагаешь множество тайн, когда же оба эпитета уходят в прошлое, не обнаруживается ни одной.

Требовалось изрядное самообладание, чтобы прощать ему такие выходки. Помогала моя уверенность, что он не может без меня обойтись.

Я объясняла все эти вспышки гипертрофированной непосредственностью. Большой мальчишка! Даже в лице его есть что-то неистребимо детское. Я вспоминала, что у людей, отмеченных печатью таланта, долго сохраняются детские лица. В самом деле, когда я впервые увидела портрет двадцатидвухлетнего Бальзака, я ахнула: лицо подростка! Но и в более зрелые годы нечто непобедимо отроческое остается в возмужавших чертах. Возможно, так отражается их наивность, с которой начинается творчество? Их доверчивость? Или их откровенность? Таланту сопутствует открытость. Однако же в нашей повседневности эта черта не всегда уместна. То и дело я злилась на Дениса за то, что все написано у него на лице. Так жить нельзя, говорила я. От явного доброжелательства люди быстро теряют чувство дистанции, а явного неприятия никогда не прощают. Но с Денисом ничего нельзя было поделать. Либо он бурно и глупо влюблялся в подвернувшегося собеседника, либо решительно не мог скрыть, что человек ему неинтересен. Глаза его мгновенно скучнели, казалось, его настигает сон. Легко представить число обиженных. Поистине «большой мальчишка» осложняет жизнь еще успешней, чем ее украшает, поверьте на слово.

Странное и нервное время! Никогда еще не был он так заряжен, как в эту зиму. Приступал к Аввакуму, мечтал о царе Максимильяне, тогда же задумал «Дураков». Вообще говоря, в неоформленном виде этот замысел бродил в нем давно. Преображение богатырского коня в горбунка свидетельствует достаточно ясно. Очень многое, по собственному его признанию, разбудоражила фразочка Бурского «шуты — нужный народ», но все прояснила поездка в старый домишко над Цоном.

Склонность Михайловны (да и соседей) к шутейному слову, даже к ерничанью, нежелание говорить всерьез, некое скрытое удовольствие (которое Денис подглядел) от того, что  п о м е щ а е ш ь  себя в чудны́е, нелепые положения, — а если попросту, склонность к тому, что на Руси называют издавна коротким и точным словцом  п р и д у р и в а т ь с я, — предстала Денису вполне сложившейся, целой (и целостной) традицией. Защитой от всяческой напасти. Защитой достоинства. Защитой того, что дано человеку в минуту рождения, его  т а й н ы, в которой его отличие, откроешь ее — и утратишь всё. А защищаешь себя ты сам. «Т о т  далеко, — сказала Михайловна, — ему наших свечек не видать». Чем ты серьезней, тем уязвимей. Стало быть, иди в молчуны, но это не каждому дано и несподручно в рабочей жизни. Тогда и взбивают со дна души древний скомороший заквас.

Однако о «Дураках» — позднее. Как известно, в жизни Дениса они сыграли особую роль. Но в ту пору, о которой речь, он был почти целиком поглощен своим протопопом.

Многие художники не любят оповещать о том, что они намерены сделать, и тем более обсуждать незавершенное. Они предпочитают, чтоб заветное семя поднималось в тишине и безвестности. Им важно хранить в себе секрет, который в один прекрасный день они откроют «городу и миру». Денис не походил ни на одного из этих схимников. Все, что в нем зрело, должно было быть тут же выплеснуто, явлено, получить одобрение, — в творчестве он от него зависел ничуть не меньше, чем в любви.

На меня яростно исторгались все вспышки его воображения, с которыми можно было и помедлить, дожидаясь, пока они превратятся в устойчивое и ровное пламя. Но не было ничего несовместней, чем Денис и терпение! Он говорил, что на мне проверяет жизнеспособность своих догадок. Да, разумеется, но благодарность к кролику приходила после, а поначалу мне доставалось. Малейшее сомнение приводило его в бешенство. Он еще мог держать себя с другими, но зато совсем не стеснялся со мной. Мое назначение было восторгаться и тем «вливать в него силы». Сперва я отчаянно терзалась, подвергая себя его нападкам, потом привыкла и мужественно их сносила. Проходило время, он успокаивался, и оставалось лишь удивляться его безропотности, — к забракованным мною идеям он никогда не возвращался. Это даже заставляло меня тревожиться — не переусердствовала ли я? Вдруг, в своей самонадеянности, убила нечто живое? Но Денис столь же яростно заверял, что я была права, не нужно даже вспоминать о незаслуживающем внимания вздоре. И вдруг  п р и д у р и в а л с я: «Это все издержки ученичества. Тяжело в ученье, легко в гробу».

Я сразу же обрывала его. Я не терпела подобных шуток. К чему без нужды задирать судьбу? В ответ Денис только смеялся.

Само собою, больше всего мы спорили об Аввакуме. Тайное чувство мне подсказывало, что это как раз тот скользкий лед, на котором легко упасть. Но Денис был увлечен, и моя опаска его раздражала и сердила.

— Как ты не видишь, что здесь исход и начало начал, — говорил он пылко. — Здесь столько всего, голова идет кругом. И фанатизм и юмор — свойства, как правило, исключающие одно другое. И мученичество и жизнелюбие. И лидерство и смирение. А Марковна? В ней все декабристки, все эти женщины, что в горящую избу входили. «До самыя до смерти». «Ино еще побредем».

— Столько всего, — вздыхала я, — слишком много. Тебе надо ясно знать, что ты хочешь сказать.

Фанатизм? Во имя чего? Жизнелюбие? Но истинный мир начинался для Аввакума за гробом. Юмор? Но то было единственное средство справиться с каждодневным ужасом. Русская церковь признавала акривию — иначе говоря, не допускающее компромиссов мученичество, но икономию, то есть применение к существующим обстоятельствам, вовсе не считала приспособленчеством и даже предпочитала ее. Икономия была лишена ореола, и потому следовать ей было еще самоотверженней.

— Превосходно, — соглашался Денис. — Почему же тебя пугает то, что должно радовать? Это и есть те противоречия, которые нельзя распутать. А только такие определяют трагедию. И зачем мне эти церковные контроверзы?

— Но ведь он не только Аввакум, он  п р о т о п о п  Аввакум, — говорила я.

— Он писатель Аввакум. Режь меня, не поверю, что он погиб за двоеперстие. Тут ведь столкнулись мораль и политика. Сражаться за мораль — писательское дело, точно так же как религия насквозь политична. Это история драматическая. Если хочешь, история одной дружбы. Ведь Никон был его другом и единомышленником. Оба были «ревнителями благочестия». И вдруг этот благочестивец вырастает в диктатора. Аввакум видит: вчерашний сподвижник становится деспотом и хочет подчинить духовную жизнь политическим задачам. И еще он видит, что ради этого Никон не остановится ни перед чем. Надо было либо сдаться, либо на железную волю патриарха ответить такой же несокрушимой волей. Только так можно было показать, что дух выше силы и всех расчетов, которым сила — опора. Неужели не ясно?

Очень ясно, и это-то меня тревожило. Ведь Денису доставались не одни объяснения в любви. Я знала немало людей, и среди них вполне достойных, весьма сдержанно относившихся к «Родничку». Думаю, что в какой-то мере играла свою роль и личность Ростиславлева, как бы взявшего «Родничок» под свое крыло. Такой резко очерченный человек имел не одних друзей и поклонников. На явный или скрытый холодок Денис реагировал болезненно, он был убежден, что не заслужил критических тумаков. В особенности его задел один достаточно авторитетный отзыв, проникнутый смутной подозрительностью. Промелькнула даже грозная фраза — о «любовании стариной». Денис долго жаловался на общественную приверженность к разнообразным стереотипам, которая мешает понять смысл его — столь прозрачных — стремлений. Я старалась его успокоить. «Что ты хочешь, — смеялась я, — если исключить взрывные периоды, а они бывают не каждый день, общество неизбежно статичней индивида. Тому присущ естественный динамизм, нужно занять место под солнцем, доказать, утвердиться, вот он и штурмует. У общества иная задача — ему нужно прежде всего устоять. Оттого ему необходимо время — убедиться, что индивид не опасен».

Но Денис не был расположен к шуткам и, что очень меня огорчало, видел причину этой настороженности исключительно в фигуре Ростиславлева. Человек такой нетерпимости должен был, но убеждению Дениса, поляризовать его аудиторию.

Я порицала такие жалобы. Не дело, человека, который знает, чего он хочет, обвинять в своих заботах других, он обязан нести свою ношу. И уж договаривай до конца, ты все еще не можешь простить критики «Странников». Рана, оказывается, не заросла! И после этого обвинять Ростиславлева в нетерпимости! Силы небесные! Кто ж еще так нетерпим, как ты? И так неблагодарен? Ты вспомни, кто первый протянул тебе руку.

— Интерес уже был, — бурчал Денис. — Тогда-то Сергеич и появился.

— Не мог же он узнать святым духом, что ты есть на свете, — я пожимала плечами, — И не в том дело, когда он пришел. Он  п р и ш е л. И сказал про тебя во весь голос. Пойми, ты не должен быть одинок. Ростиславлев — е с т е с т в е н н ы й  соратник. Ты создаешь театр. Значит, обязан иметь программную идею. Твоя деятельность не может преследовать одни познавательные цели, ты ведь не этнограф, как Фрадкин.

— Наоборот, — горячился Денис. — Я-то как раз хочу показать, что народное творчество не музейно, что оно может плодоносить и нынче.

— Очень хорошо. Но этого мало. Тут нет наступательной энергии. Если ты последователен, ты не можешь остановиться.

— Я не хочу наступать, — возражал он. — Я хочу работать. Хочу работать.

— Не все зависит от нас, — говорила я. — В «излюбленной идее», о которой говорил Пушкин и без которой нет ни творца, ни творения, всегда ведь заключена полемика. Или явная, или скрытая. И это, если хочешь, прекрасно.

— Что тут прекрасного? — произносил он ворчливо.

— Именно она дает и силу, и пламя, и ощущение живой, не застывшей жизни. Нельзя утверждать не отрицая.

— Может быть, — его голос звучал устало. — Я эту диалектику знаю. Но знаю и диалектику борьбы, — можно забыть, с чего ты начал. Ничто так не опустошает, как спор. Не верю, что в нем что-то рождается. Пусть это изъян характера или души, я могу что-то делать лишь в состоянии радости. Полемика мне ее не дает.

Эти все учащавшиеся дискуссии меня безмерно удручали. В них в самом деле ничего не рождалось, кроме взаимного раздражения. И чем больше его копилось, тем сильнее требовало оно выхода. Разумеется, я была уверена в своей правоте. Я была убеждена, что Ростиславлев необходим Денису. Но умалчивала о том, что Серафим Сергеевич нужен и мне, а это было, должна сознаться, важное обстоятельство.

Похоже, что от Дениса оно не укрылось, да и что могло от него укрыться?

— Заразилась от Марии Викторовны? — спросил он однажды. — Все бабы на один лад. Им надо на кого-то молиться. Но если уж это так неизбежно, чем я хуже этого альбиноса? Молись, в конце концов, на меня.

Так вновь проявилась его настороженность к Ростиславлеву, которую тот вряд ли даже замечал. Для него Денис был учеником, пусть даже строптивым учеником. Это означало лишь то, что Мостов тем более нуждается в руководстве. Но именно эта позиция выводила Дениса из равновесия. Непокорный дух бунтовал, а все выплески обрушивались на мою бедную голову.

После таких бесед, если только их можно назвать столь мирным словом, будущее нашего союза представлялось мне весьма зыбким, я издавна слабо верила в постоянство, оно слишком зависимо от самых разных условий, в постоянстве должно быть нечто нерассуждающее, чуть ли не заложенное в генетическом коде, иначе ему трудно совладать с нашей тягой к переменам.

Тем наивнее было полагаться на прочность Дениса. Да и что может быть прочно, когда имеешь дело с таким непредсказуемым существом? Как можно знать, что ему взбредет на ум, какой твой неловкий взмах опрокинет домик? Однажды, в одну из исповедальных минут, он рассказал мне историю тягостных отношений с некой бедняжкой (я сильно подозревала, что речь шла о жене). Он признался мне, что мог думать лишь об одном, о том, как быстро она стареет, какой дряблой становится кожа на ее шее, на пальцах, на кистях, какими сиротскими стали ноги. Он просто не мог с ней нормально общаться, плохо слушал, что она говорит, только смотрел на эту кожу.

Естественно, я им возмущалась, а он поспешно со мной соглашался, клялся, что сам себя казнит, но, что поделать, такой он фрукт. И я не могла на него сердиться, его прямота обезоруживала, в самом деле, такой он фрукт, любит силу, свежесть, весенние краски.

Но, однако же, как своеобразна была природа его недовольства! Он злился не столько на себя, не столько даже на ход времени, на его жестокий закон, сколько на женщину, словно она была виновата в своем старении. Суть была в том, что он сознавал, что предстает не в лучшем свете, и женщина отвечала за то, что он оказался в моральной ловушке, за то, что он собой недоволен. В этом, казалось бы, невозможно признаться, но его непосредственность не знала меры.

Я понимала, что это одна из тех натур, для которых привязанность — это привязь. Любовь для них то же сильное средство, как алкоголь или никотин. Им нужна, либо они себя уговорили в этом, жизнь на точке кипения, на пределе, как же пренебречь таким допингом?

И с подобными качествами оказаться в театре, который катализирует страсти и ускоряет их развитие? В театре, где столько красивых дам и красивых сюжетов, ежевечерне разыгрываемых под сочувственные аплодисменты зала! А ведь он к тому же и режиссер. Романы режиссеров со своими артистками общеизвестны. Они ведь отождествляют актрис с образами, которые лепят. И эти Галатеи почти всегда получают своих ваятелей.

Когда я говорила об этом Денису, он смеялся. Он говорил, что слишком хорошо знает актерок, чтобы ими увлечься. Они для него все — наподобие Наташи Кругловой — существа бесполые. Разница лишь в том, что Наташа лишена пола от рождения, весь ушел в талант, а они сами лишили себя своих женских признаков, вытеснив их чужими чувствами и заболтав чужими словами.

В таком случае, возможно, мне следует опасаться поклонниц? Ну, те и вовсе не в счет. Актрисы хоть живут в сочиненном мире, эти же в нем лишь прозябают, довольствуясь огрызками бутафорских пиров. Иллюзорное существование в квадрате! К тому же это жалкое племя, несчастные телки, не нашедшие себе применения. Актеры всегда сетуют на эту добровольную клаку, но он не очень-то верит в искренность этих жалоб. Сами виноваты, не могут обойтись без ежедневных восторгов, либо не хватает уверенности в себе, опрятности, душевной строгости. Все это бабство, и еще раз бабство, совсем уж несносное в мужиках.

Тут я готова была согласиться. То, что Денис говорил о женском характере Прибегина, вовсе не являлось только его, прибегинским, достоянием. И вообще, актеры «Родничка» были еще не вполне законченными представителями своей профессии. Лишь набирались ума-разума. Но того, о чем говорил Денис, я за свою недолгую деятельность навидалась с избытком. Столько раз воспетый свет рампы, привычка к гриму, казенный реквизит, главное же, вся атмосфера, с ее состязательной горячкой и постоянной экзальтацией, плодит немало обабившихся натур. О самих женщинах лучше я помолчу, хоть и сочувствую им всем сердцем. А уж зависимость актеров от печатного слова когда-то казалась мне почти неправдоподобной, их реакции то и дело ставили в тупик. Помню, как один почтенный лицедей показал мне рецензию, в которой было сказано, что «роль известному мастеру не вполне удалась». «Я приемлю любую критику, — произнес он дрожащим голосом, — но не площадную же брань». Трудные дети! Те, кто смог устоять, заслуживают особого уважения.

Как видите, Денис достаточно критически относился к театру, и это не было столь распространенное кокетливое ворчание, прикрывающее самую преданную любовь. Театр и в самом деле во многом был  н е  п о к а з а н  Денису. Мне кажется, как это ни странно, ему не хватало легкомыслия.

Мне боязно писать это вам, восславившей театр, как никто другой из пишущих о его искусстве, но я дала себе слово быть искренней. Слабость театра — в его ограниченности. Сила театра — в ней же. С этим надо считаться. Литература воссоздает жизнь, театр вылущивает из жизни сюжет. Но кто посмеет отрицать притягательность сюжета?

Театр с трудом выдерживает давление мощных пород, этому Атланту не всякий груз по плечам, он адаптирует жизнь применительно к своим пристрастиям и возможностям и потому предпочитает слову словцо, периоду — реплику, то, что легче слушается и легче усваивается. Но зато он ищет в событии то, что в нем наиболее резко, то, что лучше смотрится. Даже если он призван явить серый быт, он стремится показать его ярко. Вы и сами писали, что театр — праздник, что иначе в нем не стоит бывать, вот почему он везде ищет зрелищное. Зрелищное для него празднично. Поэтому для театра и смерть сценична, да простится мне эта дерзость. Сколько раз от смерти на подмостках зритель испытывал тайную радость вдруг оказаться на недоступной вершине чувств. Вы скажете мне об очищении. Я не знаю человека, который так выручил театр, как Аристотель. Своим катарсисом он сделал его почти величественным (впрочем, античность, которая всякий день беседовала с богами, не могла быть иной). Но признайтесь, что это очищение по-своему умащает душу.

Разумеется, в свои звездные минуты театр знал состояния потрясений, бывало, все стрелы сходились в пучке, — исторический час прозрения автора, взлет артистов, взрыхленность зрительских душ — все вдруг завязывалось в тугой узел, и рождалось чудо.

Но звездные миги редки, и то чудо, которого требует повседневный театр и в чем он вряд ли когда признается, должно быть  п р е д у г а д а н н ы м  чудом — лишь тогда оно дарует публике настоящее удовлетворение.

Когда Денис ставил сказку, все было ясно. Когда он вознамерился показать жизнь через вереницу обычаев и обрядов, это также встретило отклик зала. Те, кто не желал задумываться, могли, по крайней мере, видеть и слышать, наконец, утолять свою ностальгию. Уже «Странники» были дерзкой игрой, опасной ставкой, — слишком были они нагружены мыслью, но и тут пособил великий сюжет, были сочность картин и буйство жизни.

Но что делать с неистовым протопопом? Слишком много выходов, слишком много пластов, исторических и теологических. Слишком много идей и страстей, политических реалий и моральных императивов. Денис еще только приступал к работе, а уж не знал, куда деваться от предостережений. Он нервничал, а тут еще я поддавала жару.

Рождение театра, как говорится, зависит от расположения светил. И они, по моему убеждению, благоприятствовали Денису. Стрелы вдруг собрались в пучок, чудо почти уже состоялось.

Все сошлось удивительным образом — запрограммированная условность сказки или притчи, в которых всего охотнее выражает себя народное творчество. Потребность немалой части общества вернуться к корням, к истокам, к истории. И одновременно — потребность в новых именах, в свежих художественных впечатлениях. Нужно было использовать все дары обстоятельств, союзничество времени, зрительских настроений, наконец, собственного таланта, освоить взятую территорию, закрепиться, чтобы идти дальше. Я боялась Аввакума на сцене, главное же, не была я уверена, что театру эта тяжесть по силам.

Думаю, что наедине с собой Денис и сам это понимал. Больше всего он опасался, что театр захочет  п р и с п о с о б и т ь  к своей одежке, точно пригнанной, ладно скроенной, ту бурю, которая в нем поднялась. Нет, никаких кошек-мышек со зрителем, никаких выверенных пропорций — здесь заставить его напрячься, тут отпустить, позволить расслабиться и вдруг — шарахнуть по голове. И все — по нотам, к взаимному удовольствию. Нет. То пламя, что он в себе носит, не допускает, не терпит игр, он не даст  у п о р я д о ч и т ь  ураган.

Денис не уставал повторять, что, в сущности, этот культ сценичности камуфлирует ущербность культуры. Как всякий культ. Не зная богатств языка, охотно обходишься жаргоном. Где мысль ленива и ничтожны знания, п р и е м ы  выходят на первый план.

Меня всегда трогала его нежность к книге, не подберу другого слова. Он и в руках ее держал, как ребенка, точно боясь нанести вред. С какой горечью он говорил, что столького недобрал в детстве, что приходится за это платить. Я не видела человека, который, столкнувшись вдруг с бескультурьем и в особенности с псевдокультурой, страдал бы так, как страдал Денис. Затертые мысли, блочные фразы его бесили больше невежества. А расхожие суждения, популярные, как модная ткань или модный мотивчик, причиняли физическую боль. Он безошибочно отличал знание, словно впитавшееся в кровь, от нахватанности недоучки. Думаю, в его отношении ко мне немалую роль играло и то, что я была дочерью Георгия Антоновича. Он тянулся к нему и скрывал эту тягу. Он ощущал в нем нечто далекое и вместе с тем необходимое. Это было сложное и больное чувство. Далекость, которую он ощущал, ущемляла эту самолюбивую душу, заставляла держаться на расстоянии. А он хотел его преодолеть!

Все, что испытывал он к отцу, зеркально отражалось на мне. Эти переходы от влюбленности, от восторга к раздражению, чуть ли не к враждебности! Все это могло утомить и более стойкую натуру. Я часто чувствовала усталость от беспрерывного напряжения.

Его любимым развлечением было меня «оприродить» (его термин). Я скоро поняла, что в эту забаву он вкладывал определенный смысл. Помню один веселый денек, который мы с утра до вечера провели вместе. (Запомнить его мне было тем легче, что такие дни выдавались редко.) После обеда он лежал, прижав щеку к моей груди, а я рассказывала ему о старом итальянском театре.

Я говорила, между прочим, что бывают странные периоды, когда искусство, вдохновленное поэзией, мифом, воздействует на зрителя даже больше, чем искусство непосредственных наблюдений. В доказательство я приводила победу, одержанную графом Гоцци над Карло Гольдони. Казалось, он слушает меня внимательно, его реплики это подтверждали, но в то же время я ощущала его ласку, поначалу нежную и как бы «попутную», а потом все более настойчивую и целеустремленную. В конце концов я почувствовала, что не в силах продолжать свой доклад и капитулировала.

Видели бы вы, как он был доволен. С той поры у нас появился новый пароль: навестим графа? Или: съездим в Венецию?

Однако я рассказываю это не для того, чтобы потешить вас этакой фацетией. В этой забавной интермедии было не только влечение, был и вызов. В такие минуты я не могла отделаться от мысли, что все это похоже на своеобразную войну, и он не столько нежит меня, сколько стремится нанести поражение.

Листая в памяти эти дни, я так и не могу определить точно, когда же в наших отношениях, говоря словами Дениса, «задул сиверко».

Взрыв случился, потому что не случиться не мог. Как обычно, все началось с Аввакума. Мы вновь долго спорили, и в конце концов я сказала, что он переводит весь пафос деятельности своего героя в чисто этическую сферу, а этические задачи всегда абстрактны. Денис ответил с необычной запальчивостью, что это глубокое заблуждение. Там, где нет этической основы, этического воспитания, следует вполне конкретная расплата.

Я спросила, разве не был Аввакум выразителем национального духа? Разве Москва не была для него Третьим Римом? Новая обрядность, которая на его глазах торжествовала, буквально выводила его из себя. Не он ли твердил, что Никон «устрояет все по-фряжскому», что никониане — «немцы русския». Нужно было кровно ощущать свою связь с народной массой, чтобы испытывать такие чувства. Денису следовало бы их разделять и понять, что такой художник, как он, не может быть только моралистом. Его призвание…

Он нетерпеливо меня оборвал:

— Почему ты внушаешь мне с утра до вечера и с вечера до утра, в чем смысл моего призвания? Непонятное миссионерство. Это дело Ростиславлева. Он одержимый. Зачем взваливать на себя его заботы? На свете есть другие, не менее важные…

— Например?

— Например, — он посмотрел на меня чрезвычайно язвительно, — как подняться от проруби на пригорок с полным ведром, да еще в гололед. Могла бы смекнуть, что меня не надо учить народолюбию, оно у меня не столичного разлива. И пришел я к нему не в умных спорах за обильным столом.

Естественно, я была очень обижена. Не в последнюю очередь той открытой злостью, которая прозвучала в его голосе. Возможно, она была адресована не только мне, но и мне тоже. Я не хотела быть московской дамочкой. Я потому и загоралась, слушая Серафима Сергеевича, что чувствовала в себе нечто новое, вселяющее в меня уверенность. Я готова была укорить Дениса в самом дешевом высокомерии. Выходит, что взрослому человеку недоступно то, что дается в детстве. Но ведь зрелое чувство еще дороже, еще ответственнее и взвешенней. И меня радостно волновала эта обретенная сопричастность чему-то громадному, пусть не вполне познаваемому, но родственному. Даже некоторая неловкость, возникшая между отцом и мною, — мы впервые не были до конца откровенны, и с его чуткостью он не мог этого не ощутить, — даже она не смогла повлиять на мое приподнятое состояние.

Однако я пыталась сдержаться. Я сказала, что не думаю его воспитывать, я хочу только напомнить, какие надежды на него возлагают.

И тут я увидела, что он сжал кулаки.

— Плевать мне сто раз! — крикнул он вдруг и яростно тряхнул головой. Прядка, как испуганная пичужка, взлетела со лба. — Плевать мне сто раз на чьи-то надежды. Я хочу оправдать свои! Говорю тебе, сыт я этой таможней! Этим соглядатайством!.. Сыт до ушей!

Я понимала, что он себя не слышит, что завтра он будет себя казнить, но и мои нервы сдали. Долго копившаяся обида хлынула как сквозь плотину в проран.

Изменившимся от сдерживаемых слез голосом (он мне самой был неприятен), я предъявила свой счет.

Я сказала, что ни у кого не буду просить прощения за то, что рождена москвичкой, за то, что я дочь своего отца. Я горжусь им, и если он избавил меня от многих тягот, то уж вовсе не глушил во мне способности переживать глубоко и сильно. Наоборот. Мне неведомы Денисовы горести? Но и ему неведомы мои. И смею уверить, моя боль — отнюдь не острая приправа к душевному комфорту, у меня его не было и в помине. Я не знаю, любит ли он меня, любил ли когда-нибудь или все время брал у чего-то и кого-то реванши, но я женщина, а не трофей, и ему придется в этом убедиться. Я прошу его уйти.

Он ушел, а я еще долго приходила в себя. «Вот и все, — говорила я себе, — вот и все». Но втайне я не верила, что это так. Я была убеждена, что он придет или позвонит. Однако прошли дни, потом недели, Денис не появлялся. Я извелась и однажды надерзила отцу, он только грустно усмехнулся.

Неожиданно позвонила Камышина.

— Значит, это правда, Александра Георгиевна? — спросила она драматически.

Я сказала, что мне не очень ясен этот вопрос, но, во всяком случае, я ничего не хочу обсуждать. Могу лишь напомнить ее же слова, что я не тот человек, который нужен Денису Алексеевичу.

— Непостижимый выбор, — вздохнула она. — Воображаю, как Бурский веселится.

Я ничего не поняла. Какой выбор? При чем тут Бурский?

— До свидания, — сказала я и повесила трубку.

На душе у меня было тревожно и мерзко. Мне показалось, что с Денисом что-то стряслось и от меня это все скрывают. Я решила завтра же позвонить в театр, сегодня мне предстоял трудный день, и нельзя было его нагружать сверх меры.

Уже темнело, когда я возвращалась домой. В метро был час пик, толпа несла меня по лестнице, потом по эскалатору, и я послушно подчинялась ее течению. Я даже прикрыла глаза, устав от мелькания лиц, которые, как всегда в конце зимнего рабочего дня, были серыми и озабоченными.

Я пропустила два поезда, в третий втиснулась, но в вагоне было столько людей, что я вылезла и перебежала в соседний, мне показалось, что там просторней. Тут же двери закрылись и защемили полу моего пальто. Я стояла, боясь пошевелиться, еще оторвешь ее неловким движением. Поезд гудел и летел сквозь тоннель, я вдруг почувствовала, как тяжелы, словно железом налиты, мои веки. «Точно у Вия», — вспомнилось мне. Не без усилия я подняла их и сразу увидела Дениса. Он стоял в углу вагона рядом с маленькой худенькой женщиной, уткнувшейся лицом в его грудь. В одной руке он держал ее варежку, другой отогревал ее пальцы. Совсем как в то утро, когда мы ехали с Курского.

«Какое публичное одиночество», — подумала я автоматически и тут же узнала Наташу Круглову. Я понимала, что мне надо пройти, пока они меня не заметили, но об этом нечего было и думать, двери крепко держали меня за пальто.

Гремел поезд, неслись огоньки за стеклами, я смотрела на безразличные лица попутчиков; любопытно, оживились бы они хоть несколько, если б поняли, какой трагифарс разыгрывается на их глазах? Лучший спектакль «Родничка» и лучшая роль Наташи Кругловой. О такой роли можно только мечтать. Какой бесконечный перегон. Вот что имела в виду Камышина. «Непостижимый выбор». О, нет. Тут — без таможни. Это уж точно. Не смотреть в их сторону, не смотреть. Поезд шумно замедлил ход. «Белорусская». Двери разъехались в стороны и выпустили мое пальто, я тут же выскочила на платформу. Выходя, я невольно обернулась. Денис задумчиво глядел мне вслед. По счастью, новый косяк пассажиров оттер меня быстро. «Осторожно! Двери закрываются!» И поезд с грохотом скрылся в тоннеле. До «Парка культуры» я доехала следующим.

Помню, как шла по зябкой улице, в скверный час между сумерками и темнотой, когда фонари уже зажжены, но день еще не вовсе погас, и оба света — чуть видный естественный и желтый электрический свет, замурованный в молочных чашах, — озаряют студеные тротуары, один тлеет, другой набирает силу.

Я миновала издательство «Прогресс», потом — Теплый переулок (я все называла его по старинке), миновала Зубовскую площадь и свернула в Неопалимовский. Всю дорогу меня сопровождал какой-то противный дробный стук. Только выйдя из лифта и поворачивая ключ, я поняла, что это стучат мои зубы.

Я вошла в столовую. В кабинете отца было темно, но он был там. Я слушала, как растекаются звуки. Это была шопеновская фа-минорная мазурка. Когда отец играл ее в темной комнате, это значило, что у него на душе невесело. Я подумала, сколько боли принесло ему наше отчуждение. Надо было бы вбежать к нему в кабинет, забраться, как бывало, с ногами в его дряхлое вольтеровское кресло и слушать, слушать, боясь шелохнуться, свернувшись под оренбургским платком. Но я чувствовала, что сил мне не хватит, и стояла у окна неподвижно, глядя на темную мостовую.

Я не услышала, как оборвалась музыка, и, лишь ощутив на плече его руку, обернулась. Он улыбнулся и провел ладонью по моим волосам.

— Потрудись, — сказал мне отец.

Я не ответила. Только кивнула Я потружусь. Поучусь уму-разуму. Мне еще многому нужно учиться. Тяжело в ученье — легко в гробу.

И сегодня меня не отпускает болезненное ощущение, когда я думаю о той поре. Будто какая-то ржавая железка тупым концом царапает грудь. Я мало спала, а когда засыпала, сны были сплошными неудачами. Каждый раз что-то не получалось, — не смогла, не сделала, не успела. И все это при громадных усилиях сделать и успеть. Сны были одним сплошным поражением. Особенно запомнился мне один: я спускаюсь по лестнице, вот уже остались какие-то две-три ступеньки. Я не могу совладать с нетерпением, я решаюсь прыгнуть, чтобы ускорить дело, и вот я лечу вниз, и конца-краю нет этому полету в бездну, я ничего не в силах понять, не может расстояние в две ступени длиться целую вечность! Если б я не проснулась, то разбилась бы наверняка.

Но и дни мои были не лучше ночей. «Пустыня», — призналась я отцу. Он грустно усмехнулся в ответ.

Отец много думал, чем занять мой растерявшийся ум. Однажды он сказал, что мне лучше отложить драмы Леонида Андреева, временно отойти от театра. Он вспомнил о моем интересе к истории музыки, когда я была консерваторкой и увлекалась старыми русскими композиторами. Его совет оказался весьма своевременным. В самом деле, необходимо сменить свои привычные занятия, вырваться из привычного круга.

На какой-то срок мной завладели Опекалов, Маркел Безбородов и Федор Христианин. Я погрузилась в торжественную сумрачность знаменного распева.

Говорят, слушать музыку есть непрерывное усилие. Если вспомнить, что усилие — вся наша жизнь, начиная с того, которое мы совершаем, чтобы явиться на этот свет, то с этим конечно же не поспоришь. Но для меня музыка — и вне нас, и внутри нас, она — наша среда обитания. Возможно, поэтому с такой остротой я ощущала естественность старых распевщиков.

Соприкосновение с этим возвышенным миром могло бы оказаться и целительным, но их наследие мгновенно связалось с Денисом! Вот кто смог бы их оценить! Я ругательски ругала себя за то, что ограничилась лишь разговорами и не познакомила его с ними ближе. Эта мысль причинила мне новые терзания. И я напрасно внушала себе, что меня печалит мое упущение, меня угнетало воспоминание. Я видела, как близок распев к лирической народной песне, и сразу же думала о Денисе. Когда я читала, что крюки, которыми некогда фиксировалась мелодия, чуть не по сей день используют староверы, я не могла не думать о том, как продвигается его работа о раскольнике-протопопе. Я вслушивалась в сохранившиеся чудом псалмы, и Русь, расколотая, взбаламученная, возникала передо мной. Все было в этой тревожной музыке — и смятение духа, и жажда мира.

Я вспоминала частые споры о месте мысли в музыкальной стихии, о том, составляет ли она ее основу или являет собой нечто привнесенное, и думала о схоластике этих диспутов. Разумеется, мысль — это оформившееся выражение хаотического переживания, и лишь она дает ему стать прозрением. И все же — вы можете меня упрекнуть в своеобразном пиетизме — мудрость мы прежде должны  п р о ч у в с т в о в а т ь, а уж потом шлифовать интеллектом. Я объясняю это тем, что, в отличие от знаний, которые — общее достояние, она глубоко индивидуальна. А значит, ее нельзя воспринять, ее можно только выносить, в ы с т р а д а т ь. Другое дело, что на инкубационный период может не хватить целой жизни.

Я вспоминала, как моя мать, когда уже жила у сестры, любила нечастые встречи с отцом, чтобы «прогладить утюгом душу». Но сама я избегала таких бесед, хоть потребность в них и была велика. Очевидно, как это ни печально, есть барьер меж родителями и нами. Мы их часть, которая с момента зачатья стремится к самостоятельной жизни, и для нас всякое признание в слабости — точно признание в несостоятельности, точно отказ от независимости, завоеванный с немалым трудом. Мне поэтому было много легче заговорить на больную тему с Борисом Ганиным, чья всегдашняя сдержанность гарантировала меня от сочувствия. Да и его меланхолический юмор был как нельзя более кстати.

Разумеется, я очень старалась, чтобы никак не проскользнуло недоброе чувство к Наташе Кругловой, а впрочем, этого чувства и не было. Было скорее изумление. Я никак не могла взять в толк, с чего его вдруг потянуло к этому заморышу, которого сам он назвал бесполым.

Ганин только пожал плечами.

— Такие блаженные, как эта девочка, сплошь и рядом своего добиваются. Срабатывает слепая преданность, о которой втайне мечтает каждый мужчина. В особенности тот, кто себя считает носителем некой божьей искры, опять же священного огня и прочих мистических источников света. В каком-то смысле наш друг Денис не составил тут исключения.

Я соглашалась с ним. Мне нужно было себя уверить, что потеря моя не столь велика. Память услужливо подбрасывала мне случаи, когда Денис обнаруживал свои слабости — то нетерпение, то раздражительность, то непонятную инфантильность. Я убеждала себя в том, что, в сущности, это эгоцентрик, ослепленный и оглушенный собой. Трудный экземпляр, невыносимый характер. И зачем он мне с его театром, с его окружением, с его странным браком, который ни к чему не обязывал и, по-видимому, был соглашением между двумя невысокими договорившимися сторонами. Я устала от этой оглушенности — работой, замыслами, самим собой, — от этой непредсказуемой смены настроений. Слава богу, кончилась моя чимароза.

Так я уговаривала себя, но эти заклинания помогали мало. Когда обрушивается разлука, важно не поддаться первой волне тоски. Будет и вторая и третья, но с первой волной шутки плохи. Она может запросто исказить личность. Не дай бог затеять игру с ржавой железкой. Не дай бог запустить ее в сердце. Мазохистские упражнения обладают притягательной силой, но они не доводят до добра. Не вспоминайте заветных мест, любимых маршрутов, условных словечек. Сразу же затопите сознание, займите душу важной работой, как можете изнуряйте мозг самой непомерной задачей. Будьте деятельны, всякая праздность дает вам отличную возможность заклевать себя мыслями о невозвратном. Необходимо также не думать о возможности восстановить дом, рухнувший после землетрясения, такие надежды расслабляют. Ваше дело — накапливать дни. И тогда в одно прекрасное утро вы просыпаетесь с чувством удивления. Боль, сопутствовавшая вам так долго, исчезла. Вы недоумеваете, куда она делась? По инерции вы ее долго ищете в разных потаенных углах, не завалялась ли она где, а может быть, — и такое случается, — лежит на видном месте как ни в чем не бывало, но по каким-то причудам оптики не попадает в поле вашего зрения?

И вдруг понимаете: боль ушла. Это открытие даже пугает вас, ведь вы к ней привыкли, больше того, она уже стала вашей частью, вам даже жаль ее потерять. Вы испытываете некоторое разочарование в самой себе, в своей значительности. Неужели вы так поверхностны? Ведь способность печалиться для нас издавна свидетельство собственной глубины. Но что поделаешь? Боль ушла.

Вот и я, впервые поняв, что испытываю не только горе, но и чувство освобождения, поначалу упрекала себя в некой душевной недостаточности. Выходит, то было существование под слишком высоким напряжением, и я не выдержала экзамена. Неужели Денис и впрямь был прав и столичная круговерть на меня наложила свое тавро? Неужели я то городское растение, о котором он так беспощадно судил, специфическое изделие, исходно нестойкое в привязанности, неспособное сохранить безоглядность «такой души, которая знает, что такое страданье и… хочет опять страдать!». Нет, я не хотела. Стихи старого греческого поэта были не про меня.

Но все это обнаружилось позже, а сперва нужно было  н а к о п и т ь  д н и. Та зима катилась по Москве изнурительно долго. К ее затянувшемуся финишу я испытывала тяжелую усталость, от ее несвежего снега, постоянной промозглости, от серого неба, серых улиц и серых стен. Едешь в автобусе, держишься за металлический поручень, чтоб устоять на ватных ногах, смотришь в оконное стекло, а за ним — предсумеречный, полутемный город, мелькают нахохлившиеся фигуры, лиц их не видишь, и трудно поверить, что это проносятся мимо тебя самостоятельные миры.

Иногда думалось: что, если б я была пришелицей с дальней звезды, какими бы мне они показались? Странные создания в странной одежде, передвигающиеся на двух отростках, с двумя отростками повыше, которыми они жестикулируют. Из двух отверстий под маленькими кустиками сочится странный нервный свет…

Я входила в метро, странные существа приближались и переставали казаться странными, в них обнаруживалось нечто близкое, почти родное, я уже понимала их молчание, их морщины, их складки у губ и по мерцанию их глаз читала их заботы, их мысли. Это были мои соотечественники и современники, не инопланетяне, а земляки, те, с кем мне выпало пройти во вселенной отпущенный мне кусочек вечности. В метро было тепло и шумно, стоял плотный, почти осязаемый гул, обтекавший со всех сторон, — в нем были слиты шаги, дыханье, обрывки фраз, дальний гром поездов. Потом этот гром становился все ближе, темный холодный зев тоннеля, похожий на громадную пасть, теплел, становился совсем ручным, желтым, домашним, как абажур в столовой у тети на Ордынке, рельсы тоже золотисто поблескивали и показывался головной вагон.

Долгое время я входила с опаской — воспоминание было незажившим, на нем еще не было ни одного струпа. Потом, как я уже говорила, пришла безбоязненность, а с ней и уверенность, что эта встреча ничем не грозит.

Однажды я поднялась из метро и вдруг, будто по чьей-то подсказке, неожиданно огляделась. Сзади, раскачиваясь в воздухе, висел изогнувшийся Крымский мост, подсвеченный светляками машин. Напротив тянулись Провиантские склады. Все было привычно, но я почувствовала, что вечерний воздух полон ожидания, а вечерние огни улыбчивы, точно сообщники. И ветер тоже не был враждебен.

Он совсем не был теплым, наоборот, он еще пробирал основательно, но все дело в том, что у него был  д р у г о й, не зимний запах. То был запах еще не видного глазу, но зарождавшегося цвета, набухавшего под снегом побега. Он исходил от этих голых, казалось, бессильно поникших ветвей, уже не беззащитных, уже сознающих, что в них пробуждается вешняя жизнь. Если у надежды возможен запах, то он, безусловно, должен быть таким. Впрочем, кто сказал, что наши настроения живут вне материи, — я всегда знала, что у них есть свой вкус и свой звук.

Я остановилась на перекрестке. Вдали в дырявых сугробах лежала Большая Пироговская улица, справа угадывалась громада Новодевичьего монастыря. Я вдыхала ветер торопливо и жадно, мной владело тревожное состояние, но не то, что давит и угнетает, оно волновало невнятным предчувствием, и это предчувствие было радостным.

Откуда оно на меня налетело? Зачем вдруг явилось вместе с ветром, который будто шептал мне на ухо что-то лукавое и обнадеживающее? Все это предстояло понять.

Я вспомнила, как однажды Денис сказал мне, добродушно посмеиваясь:

— Стоит сорвать кору с осины — и увидишь ее краснину. Слетит с человека привычный образ — и открывается самое главное.

«Неужели же, — думала я удивленно, — суть моя — в этой короткой памяти? Я была о себе лучшего мнения».

Но эта достойная самокритика мало что могла изменить в моем стремлении заполнить вакуум. Да это и было трудней всего. Скоро сказывается лишь сказка. То предчувствие, о котором я вам пишу, только сулило выздоровление. Потому и сожалеешь о боли, что долго нечем ее заменить.

С первым настоящим теплом я побывала в гостях у Камышиной. Года два назад она задешево купила сруб в одной обезлюдевшей деревеньке. Там она проводила часть лета в вызывающем одиночестве. И вот — надо сказать, неожиданно — Мария Викторовна пригласила меня. Поколебавшись, я решила к ней съездить. Думаю, дело было не в том, что меня потянуло на встречу с природой, ни даже в потребности отдохнуть, это было, скорее всего, данью еще не изжитой поре моей жизни. Умный Ганин, кажется, догадался об этом, он сказал, покачивая головой:

— Сентиментальное путешествие.

Я внимательно на него посмотрела, надеясь обнаружить улыбку, но она, как всегда, надежно укрылась в аккуратной ямке на подбородке, делавшей его лицо молодым.

Дорога до незнакомой станции заняла три часа. На пустой платформе я сразу увидела Камышину. Она еще больше похудела, на смугловатом ее лице еще отчетливей проступала нездоровая желтизна. Мы обнялись, она воскликнула:

— Дорогая, оказывается, я по вас соскучилась! — и трижды меня поцеловала.

С полчаса мы ехали в автобусе, кроме нас в нем были еще три женщины, две постарше, одна помоложе, обсуждавшие неприятный казус: в прошлый четверг в такой же автобус вошли три вооруженных бандита, забрали все ценное и сошли. Водитель и пассажиры так напугались, что заявили в милицию только вечером, да куда там, спустя лето по малину не ходят.

— Ну что в Москве? — спрашивала Камышина. — Что там слышно? Как Серафим Сергеич? Вышел уже его сборник? Нет? Бог мой, издательский процесс медленнее, чем в прошлом веке! Такие книги должны появляться мгновенно, ведь это же наш хлеб насущный!

— А главный покрикиват, да все с насловьем, — рассказывала женщина помоложе. — Тетка одна начала их стыдить, ясно, свое отдавать обидно, а он ей: «Тихо, разговорилась, у злой Натальи — все люди канальи».

Пожилые сокрушенно вздыхали.

Мы прошли с полкилометра пешком, когда добрались, был час обеда. Жилье Камышиной было довольно просторно, она с удовольствием его мне показывала, с еще большим удовольствием произнося: тут горница, тут поветь, тут клеть.

Я спросила ее, хорошо ли ей пишется.

— Кое-что начинает складываться, — ответила она мне загадочно.

Я попала в пору цветения трав, цвел боярышник, дикая конопля, но больше всего дурманил голову опасный черемуховый угар. Камышина ласково предупреждала, что следует быть весьма осторожной. Вообще в ее голосе, обычно восторженном, появились учительские ноты, она приобщала меня к своей жизни с какой-то торжественной снисходительностью. Казалось, что все, что было вокруг, в известной мере обязано ей тем, что живет и существует. Эта хозяйская интонация могла бы достаточно отравить мое пребывание, но Камышина была слишком поглощена столицей, чтобы задерживаться на прочих темах. Однажды я спросила ее, как сложились ее отношения с соседями. Она пожала острыми плечиками.

— Соседей здесь раз-два и обчелся, — сказала она. — Я редко их вижу. Я ведь сюда приезжаю не к людям, а от людей. И спасаюсь до Никитина дня. Здесь мой скит, Сашенька. Хотите послушать новое?

Стихов она читала мне-много. Должна признаться, что мне нелегко выразить общее впечатление. «Еретическая простота» — общепризнанная цель хороших поэтов — очевидно, относится к изложению, но еретически простые раздумья вряд ли способны вас взволновать.

Нельзя сказать, что у Марии Викторовны не было самобытных строк, но их захлестывали заклинания, отдающие явной риторикой. Нельзя было отказать ей и в искренности, так истово она исповедовалась, но все чудилась какая-то странная игра, какой-то рассчитанный эксгибиционизм. Казалось, что она обнажается с тайной целью прикрыть наготу.

О Денисе она почти не упоминала. Безусловно, то было проявлением деликатности, но я втайне была разочарована. Я чувствовала себя достаточно исцеленной, чтобы элегически вздохнуть о прошлом. Кроме того, мне хотелось знать, как идет работа над «Аввакумом». Я ее об этом спросила. Она озабоченно наморщила лоб:

— Никого не зовет, ничего не показывает. Все это, Сашенька, очень тревожно. Серафим Сергеевич что-то невесел.

О Наташе она буркнула нечто невнятное:

— Все это не может быть долгим, он тронут преданностью, но этого мало. Теперь некому его остеречь. Бог нас наказал за то, что я роптала на ваш союз. Простите меня. — И с чувством добавила: — А вообще, мужчины — большие скоты.

После чего заговорила о Бурском. Бедный Александр у нее вызывал неимоверное ожесточение. Вот о ком она могла говорить часами и лишь со злобой, с издевкой, с надсадой. Напрасно пыталась я указать на светлые стороны его натуры, во враге и достоинства превратятся в пороки.

— Разве вы не видите, что он страшен? — воскликнула она однажды. — Это холодное, черствое сердце. Цинизм, помноженный на самоуверенность. И в придачу палаческая способность решительно все на свете высмеять. А эта пошлая избалованность!..

Как-то вечером, почему-то понизив голос, возбужденно блестя очами, она сказала, что отправила Бурскому послание, в котором высказала все, что о нем думает, и показала черновик.

Письмо было длинное, на восьми страницах, с перебором восклицательных знаков и совершенно неуместных цитат, да еще с претензией на объективность. «Вы — человек по-своему блестящий. Природа даровала вам живой, хоть и поверхностный, ум, находчивость и бойкий язык. В соединении с внешней привлекательностью (в ней повинны, как вы понимаете, только ваши родители) это образует то свойство, которое неверно и неточно принято называть обаянием и которое Вы охотно эксплуатируете, не задумываясь, что это, в сущности, есть вид изощренной проституции. Успех, завоеванный такими средствами, относительно легко достигается, но он неуклонно влечет за собою повседневное обмеление вашей души. Вспомните слова Тагора: «Закрыли дверь, чтобы туда не вошло заблуждение, но как же теперь войти истине!» Ничего глубокого, ничего выстраданного, ничего истинно дорогого!» И так далее, все в этом же духе.

Я читала, а она жадно следила за мной, пытаясь понять, какое впечатление произвела на меня эта эпистола.

— Ну, что? — говорила она лихорадочно. — Страшно прочесть такое, правда? Не желала б я быть на его месте!

Мне не хотелось ее огорчать, но я знала, что ее адресат снесет эти вопли довольно спокойно. (Так оно и оказалось впоследствии. «Как вам это нравится? — спрашивал Бурский, недоуменно пожимая плечами. — Откуда известно ей, что мне дорого? Я с ней двух серьезных слов не сказал. А уж лютость! Точно с цепи спустили».)

Разумеется, я не посвятила Камышину в то, о чем думала. Я отмалчивалась. Да и поддерживать такой разговор при моих дружеских отношениях с Бурским было бы попросту непорядочно. Мария Викторовна была откровенно раздосадована моей неконтактностью.

— Боюсь, что я попала впросак, — сказала она, кусая ногти, — я вижу, вам это все неприятно. Вас что-нибудь связывает?

— Старая дружба, — ответила я возможно нейтральней.

Спустя несколько длинных дней я уехала. В Москве мне казалось, что тишина в сочетании с красотой этих мест, о которой взахлеб писала Камышина, окончательно меня исцелят. Но все вышло не так, как мне рисовалось, хотя я и нашла все, что было обещано.

Есть различие меж тишиной и беззвучностью. Очень скоро мне стала ясна ошибка. После этой долгой и горькой зимы я себя ощущала вычерпанной, пустой, как снятая кожура. Вот и кинулась в камышинский скит, куда она никого не пускала, сделав для меня исключение, надеясь, что со своей пустотой я придусь ко двору в ее пустыне. Но теперь я вспомнила, что когда-то я сталкивалась с противостоянием этих двух понятий. И в самом деле, заполнить пустоту еще можно, в этом смысле она дает надежду, а пустыня уже обрела завершенность.

За несколько дней, проведенных с Камышиной, я испытала перенапряжение. Я была вынуждена к ней применяться, во всяком случае, ей соответствовать. Хотела я или не хотела, мне пришлось войти в образ, которого ждали. Немудрено, что, вернувшись в Москву, я чувствовала себя еще больше уставшей, словно после нелегкой работы. Что удивительного? Даже шаг в сторону от себя обходится непомерно дорого. Вы можете сказать мне, что в человеке умещается много разных особей, тут же вспомнится чеховская «душечка», какой-нибудь современный Протей, двуликий или многоликий Янус. Все так. Но «душечка», многократно меняясь, всякий раз оставалась самою собой, она была естественна в своих ипостасях.

Пусть в каждом из нас — толпа людей, они органически сосуществуют. Само их множество и создает тот человеческий состав, который всех их объединяет. Допускаю, что можно себя изменить целенаправленным воспитанием, но и это — естественный процесс.

И совсем другое — напялить маску, войти в образ, как говорят рецензенты, подогнать себя под модель экрана, литературный персонаж или просто действовать соответственно стилю, принятому в той или иной среде. Утрачиваешь свое естество, становишься куклой, а между тем ни один побег не приносит счастья — ни в гульбу, ни в отшельничество, ни, тем более, в искусственное существование.

Быть естественным еще вовсе не значит быть счастливым. Ни в коей мере. Но это значит, во всяком случае, не поддаваться критическому отношению, с которым ты сталкиваешься, едва родившись.

Лето минуло, я сдала статью о старых композиторах, и она была принята. Отец поздравил меня, чрезвычайно довольный. Не думаю, что он ждал моего возвращения в лоно музыковедения, но он был уверен, что отпуск, взятый у Мельпомены, нужен мне нравственно и физически.

Я вернулась к Леониду Андрееву. Я читала попеременно то прозу, то пьесы, и все размышляла над тем, насколько декоративней, сочиненней и площе был его театр и что именно в нем он стяжал трескучий, почти неправдоподобный успех. Здесь за личной судьбой угадывалась определенная закономерность, и мне очень хотелось в ней разобраться.

Между тем открылся театральный сезон, на стенах и тумбах запестрели афиши, газеты печатали интервью с руководителями театров, на телеэкранах вновь мелькали знакомые лица, сулившие зрителям разнообразные подарки. Сообщалось и о том, что в ближайшие дни возобновятся спектакли и в «Родничке», вернувшемся из гастрольной поездки по Западной Сибири. Вскоре от Ганина я услышала, что Денис собирается показать «Аввакума». Это должен был быть закрытый просмотр для маленькой группы избранных зрителей, просмотр, который для судьбы спектакля имел важное, если не решающее, значение. По слухам, Денис сильно нервничал.

— Вы пойдете? — спросил меня Ганин.

Я ответила, что не пойду. Прежде всего, меня не звали. Разумеется, получить приглашение ничего не стоило, только дать знать, что я интересуюсь спектаклем, но я подумала, что для меня это будет чрезмерное испытание.

— Не хочу отвлекать собою внимания от того, что происходит на сцене, — объяснила я, улыбаясь.

Улыбка моя вышла натянутой, но Ганин сделал вид, что мои слова его изрядно развеселили. Мы условились, что после прогона он приедет ко мне и все расскажет.

В этот день работа не то что не спорилась, она не продвинулась ни на шаг. Возможно, вам ведомо это постыдное ощущение невозможности собрать свои мысли в какой-то порядок. Если нет, ваше счастье. Меня оно посещало часто, а в тот осенний денек и вовсе с ним нельзя было совладать. Работа, к которой я привязалась, вдруг показалась ненужной, бесплодной, не имеющей никакого будущего. Все мои важные размышления вдруг показались мне приблизительными, тусклыми общими местами, захватанными чужими пальцами. Слова были пыльной шелухой, которой место в мусорном ящике. Мой Андреев, который неизменно вызывал во мне искреннюю симпатию, сегодня отчаянно раздражал. Я вдруг забыла о его даре, достаточно мощном, чтобы взлететь над относительно скромными знаниями, о его простодушии, о сострадательности, о короткой славе, короткой жизни, о черной неизбывной тоске. Я видела надменность, тщеславие, самоуверенность недоучки, вознамерившегося решить неразрешимые вопросы, от века терзавшие род людской. Почему я должна ему отдавать свои ограниченные силы? Сейчас уже половина второго, должно быть, кончается первый акт. Я представила себе Ростиславлева, его воинственно сведенные белые брови, Евсеева, запустившего руку в полуседую бороденку, я точно увидела перед собой маленькую голову Корнакова над могучим дородным туловом, Камышину в черном глухом платье, нервно комкающую платок, увидела дергающегося Фрадкина, потом других неизменных участников таких просмотров и среди них влиятельного критика Лукичева, автора той колючей статьи, задевшей Дениса за живое, где было сказано о «любовании» отжившей обрядностью. Самого Дениса я старалась не замечать. Но я знала, что он сидит в глубине, на уровне десятого ряда, за маленьким режиссерским столиком, прядка пляшет на лбу, рука его судорожно сжимает остро заточенные карандаши, и расширившиеся голубые глаза шлют сигналы на сцену над темным залом.

Ганина я ждала к четырем, но он пришел поздно, в начале восьмого, непохожий сам на себя. Я еще не видела его таким раздраженным, он был человеком отменной выдержки, не демонстрировавшим свои настроения. А в тот день он не слишком заботился, какое впечатление производит.

— Дайте, Сашенька, чего-нибудь пожевать, — сказал он, едва со мной поздоровавшись, — я лязгаю зубами, как сорок тысяч волков.

Я провела его в нашу кухню и поспешно соорудила ужин. Потом села за стол и с непонятным вниманием стала наблюдать, как он ест. Он так непосредственно утолял голод, что на него приятно было смотреть. Его немолодое мальчишеское лицо живо отражало удовлетворение.

Дела Дениса оказались плохи. Он никому не угодил «Аввакумом». В зале собрались несхожие люди, но каждый предъявил ему счет.

Ганин живо нарисовал картину томительного обсуждения, состоявшегося в кабинете Дениса после того, как завершился спектакль, тянувшийся три с половиной часа. Никто не хотел начинать первым. Все сосредоточенно смотрели на стены, испещренные надписями почетных гостей. Денис нервно рисовал завитушки на длинном и узком листе бумаги. Ему всегда нарезали ее таким образом. Подходили один за другим разгримировавшиеся артисты, в комнате становилось тесно и душно. Наконец кто-то начал, а там уж пошло…

Представители науки, по ощущению Ганина, были изрядно смущены. Один профессор так и сказал, что личность героя остается неясной. Что явилось причиной его подвижничества? Каково отношение театра к расколу? В чем правда опального протопопа? Зритель может этого не понять. Настойчиво подчеркивается гордость Аввакума. Это очень сложный вопрос. Известно, что он своей гордости боялся. Да иначе не могло и быть. В ней всегда угроза греховности. Надо сказать, что в нескольких случаях постановщик вольно обращается с хронологией. Вообще в композиции спектакля ощущается фрагментарность.

Евсеев сказал, что эти претензии ученого коллеги не случайны. Они следствие того, что Аввакум оторван от своей почвы, он не выражает никого, кроме себя самого.

Камышина, по словам Ганина, так волновалась, что на нее было жалко смотреть. Она сказала, что видит много талантливого, например, исполнение роли Марковны Натальей Кругловой. (Ганин подтвердил — скороговоркой, и я мысленно отметила его деликатность, — что Круглова играет истово, с какой-то пугающей самоотдачей, кажется, еще минута — и она на сцене испустит дух.) Но ее, Камышину, огорчила аморфность, то, что профессор назвал фрагментарностью. Много сцен (спектакль непомерно длинен), но они не спрессованы единым стержнем. Масса блесток бесспорного дарования, но нет руководящей идеи. Протопоп, в конце концов, неопределим, он иной в каждой новой сцене, поэтому суть его ухватить трудно. В сценах своих бесед — он деспот; когда оплакивает трех исповедниц — почти средневековый трувер. Человеческое существо многогранно, но в нем есть главное, тем более когда речь идет о такой несгибаемой натуре.

Все присутствующие с большим интересом ждали, как выскажется Лукичев, человек чрезвычайно авторитетный, от суждения которого немало зависело. Он был хмур и сказал, что спектакль недодуман. И идейный и эмоциональный центр — отношения Аввакума с воеводой Пашковым — отношения странные, в чем-то болезненные. «Ваш Аввакум, — сказал он Денису, сам хочет понять, кто кого мучит — Пашков ли его, он ли сам Пашкова. В конце концов, они чуть ли не привязались друг к другу. Что это?» Не хочет ли Денис сказать, что вражда связывает почти как дружба? Вполне экзистенциалистский подход. Почему отстаивание своей позиции приводит к бессмысленной жестокости? Ведь протопопу даже смерть симпатичного ему Еремея желаннее, чем его спасение, лишь бы свою правоту доказать. Какой вывод из этого можно сделать? Борьба с Никоном — борьба двух властолюбцев. Один домогается реальной власти, другой хочет власти духовной, но оба одержимы этим демоном. Зритель будет повергнут в недоумение — кому сочувствовать и чему сочувствовать? Очевидно, Аввакуму. Ибо он — протестант. Но перед нами протестантство во имя самого протестантства. Ибо не ясен социальный фон, социальный пафос раскола. Непонятно, что он религиозный наряд социального бунта, а с другой стороны, смазана его ретроградная сущность, в конце концов приведшая к бегству от жизни.

Вскоре после своего выступления Лукичев ушел, а слово взял молчавший до поры Ростиславлев. Он сказал, что дело предыдущего оратора сказать о смутности социального фона, ему же хочется допытаться, кто таков представленный протопоп? Он не вполне согласен с Камышиной, что у Мостова нет главной идеи. Главная идея, пожалуй, есть. Она в том, что Аввакум — один против всех, что он истово отстаивает свою независимость, и в этом смысле слова Лукичева о протесте ради протеста имеют некое основание, если, конечно, не считать личную суверенность конечной точкой человеческого развития. Коли Мостов такого мнения, они с Ростиславлевым не сойдутся. Ибо Аввакум был выразителем народных страстей и настроений независимо от той оценки, которую им можно дать с вершин двадцатого столетия. Вот почему правомерен вопрос: на какой почве все происходит? В чем отличие этого борца от Кампанеллы? Или от Савонаролы? В чем виден его национальный характер? Что питает его непреклонность? Ведь не упрямство же, не своенравие. Мостов хочет объять необъятное и упускает основное. Ему мало того, что Аввакум героичен, он хочет показать, что он и суетен, и тщеславен, и женолюбив. Его отношения с Феодосьей, или, во всяком случае, отношение к Феодосье, выглядят безусловно двусмысленно, в них ощущается вполне явственный эротический интерес. Все эти смутности и неясности имеют более чем ясную цель: лишить героическое ореола. Такая практика не нова, считается, что светотени делают героя человечным и приближают его к повседневной жизни, показывают, что необыкновенное доступно решительно всем и каждому. Он, Ростиславлев, убежден, что эта исходная позиция более чем неплодотворна и противоречит народной традиции, по которой герой — существо необычное, богатырское духом и плотью. Поэтому обращение театра к фигуре протопопа Аввакума может быть оправдано лишь в одном случае: не исследованием раскола, имеющего интерес исторический, даже не анализом его социального фона, пусть извинит его уважаемый Лукичев, а исключительно утверждением героического характера непреклонного русского человека, отстаивавшего свою самобытность так, как он ее понимал. Теперь, когда спектакль поставлен, он, Ростиславлев, лишний раз с огромной горечью убеждается, как был он прав в оценке «Странников», когда восстал против общего хора, что потребовало даже известного мужества. Там в зародыше были все те ошибки, которые обусловили сегодняшнее поражение, — подозрительность к прочности, укорененности, к неколебимости своего места в жизни и в необъяснимой симпатии руководителя театра к мятущимся, полным противоречий, лишенным вечных твердынь натурам. Когда эти пристрастия пришли в соприкосновение с негнущимся характером богатыря, обвал оказался неизбежным.

Голоса в защиту были несмелыми. То ли все безмерно устали, — затянувшееся зрелище, затянувшийся разговор, — то ли крах вчерашнего победителя рождает тайное удовлетворение (Ганин, например, был уверен, что шумный успех первых спектаклей, несомненно, имел обратную сторону), то ли, наконец, авторитеты подавили доброжелателей; так или иначе, по существу никто из выступивших их не оспорил. Кроме Фрадкина, разумеется.

О своем собственном выступлении Ганин рассказал очень уж скупо. Положение его было не из легких: в глазах критиков-профессионалов он был, в конце концов, лишь композитором, добрым знакомым постановщика.

Все же он сказал о праве художника рассматривать всякий характер в движении, и тем более героический. Ибо что же такое героизм как не постоянное преодоление? Видимо, не все получилось, похоже, Мостов пожелал пренебречь ограничителями, которые предъявляет театр, и природа зрелища, небеспредельная в своих возможностях, взбунтовалась. Во всяком случае, он, Ганин, считает, что режиссер сам поймет, что нужно сделать. Тут Ростиславлев саркастически хмыкнул.

Актеры подавленно молчали. Молчал Гуляев, игравший Аввакума, Рубашевский — Пашков и Прибегин — Никон.

Денис глухо сказал, что всем благодарен. Он понимает, сколько сил отняло у пришедших это испытание. Он все обдумает и примет решение. Еще раз — спасибо. Всего хорошего.

Начали медленно расходиться. У всех были напряженные лица, точно в комнате оставался покойник, покинувший свет не без участия тех, кто нынче пришел с ним проститься. Выталкивали в застоявшийся воздух ничего не значащие словечки, похожие на гладкие камешки, отшлифованные водой.

И вдруг сорвалась Наташа Круглова. Она истерически закричала.

Как известно, на панихиде даже вдовы сдерживают рыданья. Существует заведенный порядок, и что бы мы делали, если бы он не регламентировал наши действия? От нашей откровенности мир давно бы взорвался. Все должны соблюдать протокол, предписывающий правила поведения. Вы пишете своему супостату, но начинаете неизменно: «Уважаемый Иван Иванович». Таким образом, страсти заключены в благопристойную упаковку, к тому же достаточно огнеупорную. Эта предусмотрительность общества помогает ему совершать обороты вокруг своей собственной оси.

Но этот стебелек на ветру существовал по своим законам. Она видела, что на ее бога подняли руку, что ему худо, и разве она могла смолчать? Но чем она могла возразить этим холодным специалистам? Такой же холодной аргументацией? Неизвестными фактами? Новым взглядом? Ничего этого у нее не было. Была только вера в своего идола, который выше своих гонителей и лучше их знает, в чем правда.

Из всех ее лихорадочных выкриков только это и можно было понять. Она кричала, что никто не смеет убить родившееся дитя, что это жестоко, несправедливо, что этот день будет черным днем в биографии каждого, кто участвовал в казни или хотя бы при ней присутствовал. Все не знали, куда девать глаза, а она, понимая, что вместо помощи окончательно портит дело, уже не могла остановиться. В самый патетический миг ей стало плохо, и Ганину показалось, что Наташа потеряла сознание. Камышина ее увела.

На такой почти трагической ноте и завершился этот день. Вам, разумеется, понятно, как истово я себя ругала за то, что из ложных соображений решила не идти в «Родничок». По чести сказать, я не находила никаких оправданий своему дезертирству. Теперь оставалось только гадать, что ж случилось с этой работой, забравшей столько нервов и сил.

Позвольте мне забежать вперед. Как вы знаете, у меня впоследствии очутились бумаги Дениса. Среди них я нашла немало листков, посвященных работе над «Аввакумом». Допускаю, что некоторые из них сделаны уже не в процессе самих репетиций, а после рокового просмотра. Две-три заметки не очень ясны. Но, насколько я знаю вас, милый друг, у вас есть склонность к такому розыску, — даю вам возможность поупражняться. Вот некоторые из этих записей:

«Не начный блажен, но скончавай».

«Протопоп — человек открытых страстей, экстраверт, он ничего не мог таить в себе самом. Гуляев, наоборот, интроверт по складу характера, человек закрытый. Но это единственный артист в моей труппе, в котором есть сила. Задача — сообщить этому подпольному темпераменту кинетический заряд. Нужен энергетический выброс».

«Противоборство с Пашковым, при всех зигзагах, приводит к взаимному уважению. Меня вновь будут укорять в этическом пафосе. Но, в конце концов, не возникает ничего жизнестойкого вне человеческих отношений».

«Все больше убеждаюсь, что нравственность начинается с независимости. Это относится и к личной и к общественной морали».

«Отстаивание независимости. Власти понадобилось ограничить суверенность церкви, но ведь она питала духовную жизнь народа. Последнее прибежище».

«А скоморохи? Они всегда — наособицу. Однако как были к ним беспощадны сами «ревнители благочестия», и среди них — мой протопоп!»

«И столько скоморошьей желчи — в самом! Столько скоморошьего пламени! «Фарисей с говенною рожею!» Надо уметь так сказать».

«Но какая лирическая стихия при этом! «О, горе стало! Горы высокие, дебри непроходимые, утес каменной, яко стена стоит!»

«Так или иначе, последнее слово — за одержимостью. Помноженная на убеждение, она-то и рождает подвижников».

«Утомительные споры артистов, какую сторону народной души выразил и обнажил раскол. Стремление сберечь старину или отстоять сокровенное? Что он? Покорство наследию предков или, наоборот, непокорство, которому почти все равно, чем себя осенять — топором иль крестом».

«Эти споры решительно непонятны. «Разъять, как труп» национальный состав значительно труднее, чем музыку. Сошлось все — низкое и высокое, ретроградное и бесстрашное, слилось зоркое и слепое, мыслящее и нерассуждающее. Смешались гордыня, гнев, отчаянье, даже мучительство и жертвенность».

«Вообще говоря, Саша права. Подвижники склонны считать себя грешниками. Подвиги совершаются втайне. Во всех патериках и минеях мы читаем об этих страдальцах, изнемогающих от своей греховности. Отсюда — молчальничество. Все так. И все же, что может быть истинно общего между Аввакумом и, например, Саввой Новым?»

«Разве то, что все это — люди экстремы, и, как у всех подобных людей, их жизнь была соединением полюсов. Так, юродство могло быть вполне сознательно, от него можно было отказаться (как это сделал тот же Савва). Оно было немыслимо  о д н о в р е м е н н о  и без самоуглубления и без зрителей».

«Он — добр? Скорее, он отзывчив. В сущности, это разные вещи. Отзывчивость требует воображения, которым он был наделен сверх меры. Но — доброта? Слишком много жертв, принятых протопопом как должное».

«Он родился, чтобы вести за собой. Нужды нет, что сам он лишен свободы, он знает, что, прозвучав однажды, слово его подчинит паству, пусть отделенную многими верстами. «Родион! Хочешь ли, я тебе сию игрушку в душу посажу! Да хотя мы и в дальнем расстоянии, да слово божие живо и действенно проходит до членов же и мозгов…»

Слово божие — это его, Аввакумово, слово. «Елена — дурка!.. Меланья! Слушай-ко ты…» «Слушай-ко, игумен Сергий!» Он и с белым светом, с самой природой, говорит так же архангельски трубно: «Ужаснись, небо, и вострепещи, земле!»

«Нет, смирение не для этого раба господня!»

«А как любит жизнь этот аскет!»

«Дочь Агриппина и сыновья — Иван, Прокопий, Корнилий, еще один, родившийся в студеной Сибири».

«Неистребимая мужская сила. Думаю, духовные дети в нем рождали не только отцовские чувства, — столько страсти не могла поглотить лишь вера».

«Преданность Феодосьи Морозовой должна была ему и льстить, как льстит простолюдину любовь аристократки».

«Свет моя, еще ли ты дышишь? Друг мой сердечный, еще ли дышишь?..» Кто этих слов не слышит, тот глух».

«О, свет моя»… Так можно сказать лишь женщине, которую любишь. И я бы мог вот так же сказать той, которую я люблю: «О, свет моя…»

«Но не сказал».

«Бывают мгновения, его боль становится моею болью. Но не кощунство ли переливать в него свою боль? Не могу иначе. Если иначе — все мертво».

«В сущности, эта борьба с патриархом была не только служением вере, но и потребностью самоопределения. Возможностью испытать характер».

«Почему помимо двоеперстия и пятиперстие допустимо, а троеперстие — «шиш антихристов»? Чем больше я думаю о нем, тем мне ясней, что все его клятвы умереть за «единый аз» — лишь одежда, привычная всем и каждому. Писать «Исус» или «Иисус» — достаточная ли причина для смерти? Мне напомнят про первый из великих христологических споров, когда Никейский собор, как известно, «не отступил ни на йоту». Но ведь эта йота, внесенная в слово, меняла и само слово, и его суть и решала — единосущен или единоподобен спаситель. Согласитесь, что это другое дело».

«Ересь, истина. От одной до другой меньше шага. Так же, как от второй до первой. Велика радость посягнуть на догмат. Неспроста называлась ересь прелестью. Соблазн, прельстительность. Нечто колдовское».

«У него не было чувства иерархии. Царя земного он в грош не ставил, думаю, что и с царем небесным чувствовал определенное равенство. Бог — союзник, единомышленник, свой. И с грешниками разговаривает, как сам протопоп: «Отъидите от мене, проклятии!»

«Никон — это политик, игрок. Аввакум выше игры и политики. Никогда не определял возможного, никогда не хотел считаться с реальностью. Не было никакой дистанции, даже крохотного зазора, между натурой и судьбой».

«Жил, как учил, но так ли, как чувствовал? Весь земной, во всем земной, каждой своею жилкой — земной. Он и грех осуждает, как грешник. Со вкусом. «Какову-де бабу захотел, такову-де и вали под себя». Само осуждение его искусительно».

«И как артистичен! С головы до пят. «Изящное страдание». Каково?!»

«Поп ты или распоп?»

«Ярость и нежность. Печаль и неистовство. Но над всем — самая гордая гордость. Вел счет страданиям, но при этом выглядеть жертвою не хотел. Сам претерпел, и врагам досталось».

«Удивительно, но меж ними возникала некая странная связь. Вот неожиданный итог его отношений с воеводой: «Десеть лет он меня мучил или я ево — не знаю; бог разберет в день века».

«Добро, Петрович. Ино еще побредем».

«Только люди, уверенные в своем назначении, могут внушить женщине чувство, какое внушил он Настасье Марковне».

«Он-то «любил со славными знатца», ей нужен был только он один».

«На каждую новую удавку — все тот же ответ: «Добро, Петрович!»

«И молитва, и долг, и ночная бездна. Мария Волконская прежде, чем мужа, поцеловала его кандалы. А здесь было неподдельное пламя. Настасья ему родила пятерых. Смерть легче разлуки».

«Но все же, все же… Было и это, почти античное: «Аз тя и с детьми благословляю: дерзай проповедати… а о нас не тужи… а егда разлучат, тогда нас в молитвах своих не забывай…»

«Любил он ее с такой безоглядностью? Жалел до муки, болел душой. А остального мы не узнаем. «Это закрыто и не дано».

«Наташа. Если бы… «В борьбе неравной двух сердец…»

«Икона, от древности почерневшая. То раздвигается, то сходится, впуская и выпуская людей. То затемняется, то высвечивается. Расколотые врата».

«Откуда-то, неизвестно откуда, словно бы из подземных недр, зарождается некий звук. Что-то зловещее и тревожное. Некая тайная угроза. И то торжественное, что смутно присутствует во всякой трагедии. Дрожит. Набирает силу. Слабеет. И осторожно уходит в потай».

«Ино что у нас в Москве учинилося:

С полуночи у нас в колокол звонили?»

«Цвет темный, словно бы опаленный редкими огнеподобными сполохами. Грозный цвет насильственной смерти».

«Ах, нынешна зима не погожая была,

Не погожая была, все метелица мела,

Завьяла, замела, все дорожки занесла…»

«Раскол умов. Раскол чувств. Расколотый мир».

«Чьи имена сохранила память, кроме имени самого протопопа? Имена его жены и детей? Даже имя последнего сына безвестно. Имена Епифания, Федора, Лазаря, разделивших его судьбу. Еще десяток имен, с ним связанных. Но эти тысячи, прошедшие с ним торным мученическим путем… Кто они? Где их истлевшие кости?»

«Подите, братцы, на святую Русь

Приходит мне смертынька скорая…

…Мне жаль-то малых детушек,

Осталися детушки малёшеньки,

Малёшеньки детушки, глупешеньки,

Натерпятся голоду и холоду».

«Поп ты или роспоп?»

«Полно про то говорить. И сами знаете, что добро «до́бро».

«Как начал, так и скончал!»

«А впредь, что изволит Бог!»

Остальные записи (разумеется, вы их также получите) относятся непосредственно к композиции. Возможно, в них вы не обнаружите чего-либо нового и вам неизвестного. В отличие от этих заметок. Думаю, что вашему проницательному взгляду они скажут многое, очень многое.

Чем чаще я их перечитываю, тем больше я убеждаюсь в том, что у Дениса со своим героем возникли сложные отношения, и он выяснял их с какой-то надсадой. («Поп ты или роспоп?») Поздней мне стало достаточно ясно, что в ту пору наш прирожденный лидер пересматривал свое отношение к лидерству, что и выплеснулось в этом несчастном спектакле.

Из душевной путаницы может родиться музыка, стихотворение, книга, но театр — в основе — искусство грубое и в своем морализаторском пафосе требует четкости задачи. Казалось, главный принцип Дениса, который требовал резкой конкретности и отрицал условные образы, соответствовал этим требованиям. Так, да не так. Пока он ставил сказки и притчи, преобразование канонических масок в реальных людей, действующих в реальной среде, сообщавшее его работам такую мощную эффективность, вызывало шумное плескание рук. Но на сей раз это рентгеново зрение, сколь ни странно, его подвело. Он боялся идеи в чистом виде — даже самой возвышенной и героической, — и, быть может, ее-то сильней других. Чем он дольше жил со своим героем, тем больше видел в нем проявлений, не всегда согласных с великой легендой.

Однажды я сказала ему, что это свойство ему помогает при встрече с вымышленным лицом, но оно может стать небезопасным, когда он столкнется с лицом историческим. Слишком много появится оппонентов, привыкших к забронзовевшим чертам. Он припомнил мне тут же все мои прозвища — и Пифочку, и Кассандру Георгиевну, — к несчастью, я оказалась права. Наше мышление и тем более восприятие привычно к некой определенности, которой мы сплошь и рядом избегаем в своей повседневной жизни. Так или иначе, на сей раз театр вступил в конфликт с этой достойной потребностью.

Было бы лестью самой себе сказать, что все это стало мне ясно, когда я узнала об исходе просмотра. До этого было еще далеко. А в тот вечер мы сидели с Ганиным в кухоньке, рассеянно глядя сквозь окно на темный осенний Неопалимовский.

Бывают минуты, когда одиночество действительно почти нестерпимо. Я смотрела на его хмурое, усталое лицо пожилого мальчишки и остро чувствовала, как бесконечно ему благодарна за то, что он здесь, рядом со мной, грузно сидит на потертом стуле и мрачно отхлебывает из чашки свой крепкий, медного цвета чай.

Печальная судьба «Аввакума» вам известна. Денис принял решение не выпускать спектакля, и я могу лишь догадываться, с какою мукой далось ему это решение. До сих пор не пойму, верно он поступил или сделал ошибку. С одной стороны, его мотивы естественны: те суждения, которые он выслушал, предвещали бурю, и он не захотел ставить под удар «Родничок». С другой стороны, для судьбы театра любое потрясение было менее болезненно, чем капитуляция. Порою общественное неприятие способно сплотить единомышленников, но уклонение от боя всегда сеет панику и неуверенность. Благородные соображения лидера либо остаются в тени, либо не принимаются в расчет. Он может потерпеть поражение, но он не смеет в нем признаться, да еще загодя. В искусстве, как и в самой жизни, опасно расписываться в несостоятельности, предпочтительней даже провал.

Некоторый срок я ничего не знала о том, что делает Денис, — отец стал прихварывать, и новые грустные заботы почти целиком завладели моей душой. Правда, несколько раз звонила Камышина, но из ее беспорядочных фраз трудно было сделать сколько-нибудь толковое заключение. В последнее время она словно усовершенствовала свою способность начинать новую тему, не закончив старой.

Однажды Бурский пригласил меня на выставку театральных художников. Он собирался о ней писать, и, как он заявил, «обмен впечатлениями будет отличной пристрелкой для его творческой мысли».

Мы отправились на Пушечную, в Центральный Дом работников искусств, толкались среди знакомых и незнакомых людей, раскланивались, обменивались ничего не значащими словами и глубокомысленно разглядывали эскизы декораций к классическим и современным пьесам. Почему-то все время мне было невесело. То ли от лиц завсегдатаев — я все думала о том, как они мне приелись, и о том, как они неуклонно стареют, — то ли от самих эскизов, хотя иные из них были отмечены дарованием и выдумкой.

Дело в том, что невольно приходило на ум, в каких муках и надеждах, в каких изнурительных страстях рождался каждый спектакль, вызвавший появление этих холстов. Сколько связывалось с ними ожиданий и как недолог был цвет! Утихал премьерный шум, желтели программки, обессмысливались даже споры, и ничего не оставалось, кроме рецензий, состоящих чаще всего из общих мест.

При выходе мы столкнулись с Фрадкиным. Он так обрадовался нам, что мне стало даже неловко. Признаться, я о нем почти забыла, или велела себе забыть, — ведь в моем представлении он был неотделим от Дениса и как самостоятельную величину я его слабо воспринимала. Фрадкин вызвался нас проводить, заверив, что ему по дороге.

Думаю, что ему просто хотелось выговориться. Я это поняла очень быстро. Однако начал Александр Михайлович бодро, сказал, что Денис, судя по всему, превозмог некоторую депрессию, трудится весьма энергично и готовится выпустить «Царя Максимилиана».

— Так, — сказал Бурский, — на царей замахнулись.

— Это что, — не без удальства отозвался Фрадкин, — Денис Алексеевич подумывает о «Посланиях и лицедействах Грозного».

— Что и говорить, — покачал головой Бурский, — веселый был монарх.

— Иван Васильевич очень любил игрища, — разъяснил Фрадкин, — а опричники сплошь и рядом участвовали в скоморошьих забавах.

— Оказывается, опричник — это скоморох, — меланхолично заметил Бурский, — и как я сам не додумался?

— Это уж вольность, — сказал Александр Михайлович. — «Опришный» значит «особый», «отдельный».

— Особый юмор, — согласился Бурский.

— Запомните? — спросил дотошный Фрадкин.

— Не сомневайтесь, — успокоил его Бурский. — Мнемотехника. Теперь — намертво. Хоть ночью разбудите.

Эта мнемотехника очень позабавила Фрадкина. Но ненадолго. Какая-то забота его томила. Я спросила его, как он чувствует себя.

— Закис несколько, — сказал он со вздохом, — пора в экспедицию. Там я совсем другой человек.

И почти без перехода начал рассказывать, как умеют «сковать свадебку» в Полесье, о веселых каравайницах, о «хлебном деревце», о шутейных препонах на пути жениха.

— В театре я, в общем-то, пришлый человек, — сознался он вдруг. — В нем свои правила игры. Понимаете какая штука?

Как я почувствовала, ему пришлось несладко. Многие артисты прямо винили его в неудаче «Аввакума». Гуляев даже сказал, что настоящий завлит — это идеолог, который был обязан остеречь художника от ошибок. Больше всего огорчило Фрадкина, что Денис защищал его вяло и неохотно. Сколь ни горько это писать, я была не слишком удивлена. Зная натуру Дениса, я понимала, что охлаждение между ним и Фрадкиным было в порядке вещей, тем более что неуемность Александра Михайловича в те трудные часы, когда сам Денис, судя по всему, не был расположен к активному общению, должна была его раздражать.

Я сказала, что всякие настроения преходящи. Но Фрадкин тоскливо усмехнулся.

— Должно быть, это неизбежно, — сказал он. — Друзей на то и заводят, чтобы их бросать.

Странно было мне слышать такие скорбные, почти патетические слова в устах этого простодушного человека. Видимо, он замечал и чувствовал много больше, чем обнаруживал.

Впрочем, кое о чем можно было догадаться и прежде. Я вспомнила, как однажды Ростиславлев сказал Александру Михайловичу, что для таких, как Фрадкин, зиждитель — прежде всего интересный собеседник. Между тем вера не нуждается в уважении.

Бурский, неожиданно для меня, осведомился, как поживает Наташа Круглова. В моем присутствии этот вопрос звучал достаточно бестактно, но я поняла, что Бурский задал его из лучших чувств. Очевидно, он хотел удовлетворить мое любопытство или любознательность, это уж зависит от того, кто как смотрит на такую заинтересованность.

Однако Фрадкин, как это и было ему свойственно, не нашел в этом вопросе ничего пикантного.

— Она — в плохом настроении, — сказал он, — там у них не все благополучно.

— Бедная овсянка, — вздохнул Бурский.

— А ведь правда — похожа! — воскликнул Фрадкин.

— Все люди похожи на птиц, — сказал Бурский авторитетно. — Вот ваш шеф делает вид, что он сокол-сапсан, а на самом деле он — дрозд-рябинник.

Не могу сказать, что эта характеристика Дениса пришлась мне по душе, но задуматься она меня заставила.

Александра Михайловича эта игра привела в восторг.

— И вы каждого можете уподобить? — спросил он, загоревшись.

— А что же тут трудного? — пожал плечами Бурский. — Гуляев — это дятел, Прибегин — журавль. Рубашевский — золотой фазан, а Корнаков — дрофа.

Невозможно было отказать ему в меткости взгляда.

— А Евсеев? — Фрадкин даже зажмурился от удовольствия.

— Иоанн — это крапивник, — сказал Бурский убежденно, — а Ростиславлев — белоголовый сип.

— Ну а как же я? — выдохнул Фрадкин и замер, предвкушая ответ.

— Вы — пеликан, — отрубил Бурский.

Восторг Фрадкина превзошел все ожидания. Выяснилось, что ничего более лестного Бурский не мог сказать.

— Поразительно! — захлебывался он. — Вы действительно так считаете? Нет, это невероятно! А вы знаете, как назывался пеликан? Неясыть! По легенде, он вскармливал птенцов своей кровью. Это символ искупительной жертвы! Понимаете какая штука?!

Орнитологические изыскания Бурского сильно развеселили Фрадкина, и он простился с нами в приподнятом настроении. Бурский же, наоборот, помрачнел.

— Бедняга, — сказал он негромко.

Мы отправились обедать в Дом журналиста, но и там он выглядел рассеянным и озабоченным, будто какая-то неотвязная дума не давала ему покоя. Ни ласковый щебет официанток, у которых он явно был фаворитом, ни мои шутки не возвращали его в обычное состояние.

А я, напротив, повеселела. И не могу отрицать, что причиной было сообщение о неблагополучии между Наташей и Денисом. Где-то, на самом донышке души, пусть на короткий срок, возникло не делающее мне чести, но приятное ощущение. Впрочем, скоро его вытеснили не столь умиротворяющие мысли. Ночью я долго не могла заснуть, бесплодно думая о Денисе.

Странный человек! Мое «учительство» его раздражало; в сущности, он не терпел даже обычного спора; вместо того чтобы искать аргументы, сразу же сетовал на непонимание, но вот, оказывается, и безответственность, это столь женское саморастворение в любимом человеке, выводили его из себя не меньше. Что же тогда ему нужно? Я не находила отгадки.

«Царь Максимилиан» был выпущен и, как вы знаете, принят весьма прохладно. В чем тут было дело? Мне кажется, что на сей раз Денис  н е  н а ш е л  з в у к а. Тому есть свои объяснения. Он все еще был во власти Аввакумовой трагедийности и не мог воспринять  д в о й с т в е н н о й  природы той народной драмы, за которую взялся.

Более того, он начал наводить мосты между этими столь разнородными потоками, искать несуществующие связи. В спектакле возник некий голос, обращенный к мучителю Максимилиану, и то был, безусловно, голос самого протопопа, решительно здесь неуместный, хотя точное имя Максимиана, римского кесаря, к которому он якобы обращался, действительно было Максимилиан. Однако если Аввакум пользовался им для того, чтобы запустить еще одну молнию в царя Алексея Михайловича, то Максимилиан из народного действа был для этого неподходящей мишенью.

Весь гнев, все угрозы и обличения неслись мимо цели. «На́-вось тебе столовые, долгие и безконечные пироги и меды сладкие, и водка процеженая, с зеленым вином! А есть ли под тобою, Максимилиян, перина пуховая и возглавие?.. а подтирают ли гузно то у тебя?.. Бедный, бедный, безумное царишко! Что ты над собою сделал!»

Все это производило смутное впечатление. Разумеется, само действо было навеяно историческими ассоциациями. Вполне вероятно, в отношениях царя с сыном Адольфом как-то странно, кривозеркально, отразилась история Петра и Алексея, возможно, потому и спешил на помощь несчастному царевичу исполинский рыцарь — римский посол (в народе немало говорилось о связях наследника с Римом), быть может, тут возник даже какой-то отзвук сыноубийства, совершенного Грозным, но все эти мотивы были слишком погружены в стихию ярмарочного представления, чтобы отнестись к ним академически серьезно, во всяком случае при сценическом воплощении.

Денис уж очень твердо помнил, что он ставит народную драму. Это, разумеется, так и было, и безвестные создатели наверняка трепетно относились к кровавым событиям, о которых поведали. Но у времени свои линзы, сквозь которые оно смотрит и видит. Денис вознамерился дать бой иронии, он решил показать, насколько наивность и чистосердечие глубже и плодоносней, но для этого генерального сражения он выбрал не самую подходящую территорию.

В этой драме слишком все смешалось. Царь Максимилиан, язычник, поклоняющийся «кумирическим богам», его сын с чужеземным именем Адольф, готовый умереть за «православную веру», в чем его поддерживает исполинский римский посол. Речи Аники-воина, звучащие вполне пародийно («Этого до сей поры не бывало и быть никогда не может»), и неожиданный «жестокий романс» Адольфа («Я в темницу удаляюсь от прекрасных здешних мест»). Возвышенный монолог Брамбеуса, в котором чувство соседствует с декламацией, и хитроватое придуривание кузнеца, и извечная мудрость гробокопателя, мудрость от повседневных встреч с беспощадной гостьей. Столько следов, столько напластований! От жизни и литературы, от сказки и обихода. Все это требовало другого взгляда, другого тона. Хотелось больше остроты, больше озорства. Даже в открытом переживании, даже в появлении смерти, выносящей свой приговор, должно было дышать простодушие балагана.

Это не значит, что в спектакле вовсе не было удач. Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но мне кажется, что и у Гуляева — царя и у Прибегина — Адольфа были счастливые мгновения. Особенно запомнился Рубашевский в маленькой роли кузнеца. Это был как бы эскиз, первый подступ к Ивану-Емеле, которого ему вскоре предстояло играть.

Но выигрыши, если так можно выразиться, носили тактический характер. Стратегически Денис этот бой проиграл, и исход его был предопределен еще до начала. Денис не отошел от «Аввакума», не освободился от него, он все мечтал что-то спасти, перелить в другой сосуд, произнести непрозвучавшее.

Что же до юмора, то, безусловно, он был к нему не расположен. Во всяком случае, в ту пору. Среди его записей, относящихся к периоду работы над «Максимилианом», я нашла и такую: «Деспоты могут обеспечить порядок, но чувства юмора они лишены. Юмор — свойство демократическое».

Эта запись симптоматична, не правда ли? Такое своеобразное алиби. Денис точно предваряет обвинения, которые он явно предчувствовал.

Деспоты редко обладают юмором — Иван Грозный и Генрих Восьмой весьма сомнительные исключения, — но быть  п р е д м е т о м  ю м о р а  они вполне могут. И кто мешал самому режиссеру олицетворять демократическое начало, о котором он пишет?

Но юмор, который Денис высоко ценил, не был самой сильной его стороной. Думаю, что втайне он его опасался, ему казалось, что веселье делает все более плоским, — выше я уже говорила о том, что он пребывал в состоянии полемики с иронией. И если он, не без влияния Ростиславлева, сомневался в правомерности «доброго смеха», то «злой смех» — чем дальше, тем явственней — оказывался для него не бичом, не издевкой, не ударом под дых (как для Серафима Сергеевича), это был вырвавшийся у мучимого стон. Глум палача вызывал глум жертвы.

В бумагах Дениса я наткнулась на запись, сделанную вскоре после премьеры: «Здесь ничего не прощают». Ясно, что Денис имел в виду театр, вечное ристалище, где неудаче нет снисхождения. Впрочем, где ее прощают? Другое дело, что на этих подмостках ты распинаешь себя под огнями прожекторов и тысячами глаз, что каждый неловкий шаг — на виду.

Мало где благодарят за былые заслуги, но в искусстве прошлые достижения становятся, как это ни странно, дополнительным аргументом в списке обвинений, — они как бы свидетельствуют о коротком дыхании, об ограниченных возможностях, об исчерпанности.

Жажда новых имен поистине неутолима, и в избавлении от привычных, тех, что на слуху, есть некое острое удовольствие. Будто сбрасываешь старую одежку и начинаешь новую жизнь. И будто мстишь за недавнее подчинение.

Все это неудивительно. Изумляет, как быстро прошел Денис путь от дебютанта до столичной знаменитости, уже успевшей несколько примелькаться. Безусловно, он был обязан этим тому, что стал не только явлением искусства, но и точкой пересечения общественных страстей. Это обстоятельство и катализировало и ускорило естественный процесс. Я уже писала, что Ростиславлев и его адепты много этому поспособствовали.

Но что же дальше? Разбирая заметки Дениса, я вижу, как он метался. Очень долго он всерьез думал о Грозном — пристрастие царя к лицедейству серьезно его занимало. То и дело он возвращался к его шутовству, к участию в игрищах, к издевательским проделкам и письмам. Мысленно он уже ставил охальное венчание Симеона Бекбулатовича на царство, приемы литовских послов и крымских гонцов, однако в конце концов отказался от этого замысла.

Думал и об «Оживших картинках». Ему хотелось развернуть перед зрителем целую вереницу лубочных героев — и Фому, и Ерему, и Парамошку. И мужика Пашку с братом Ермишкой. Закружить этот бесшабашный хоровод то в шуме гуляний, в мелькании лиц, в сумятице красок и звуков, то в трактире, то в банном пару. Он хотел обрушить на зал неунывающую, срамную, озорующую Русь, выворачивающую наизнанку освященный уклад.

В этой связи он часто задумывался о раешнике. Он видел в нем прежде всего его театральную природу. Рифма разрушала будни, преображала привычное, а что такое театр, как не преображение? (Как видите, к понятию преображения Денис возвращался неизменно — здесь вам есть над чем поразмыслить.)

Однако и старые лубки не ожили, не стали спектаклем. Лишь некоторые персонажи из них, как это уже бывало у Дениса, вошли в его новую работу, которая завладела им без остатка. Денис начал ставить «Дураков».

Я погрешила бы против истины, если б сказала, что эта работа была для меня совсем неожиданной. Однажды Денис обронил невзначай, что эта тема его задевает. Я рассмеялась и ответила, что это делает честь его чутью — такая работа обречена на успех. Он спросил, почему я так думаю. Я сказала, что уже потому, что это будет смешно и весело, главное же, что этот спектакль ответит ожиданиям публики. Между тем, при всем интересе к сюрпризам, зрительный зал ничто так не ценит, как соответствие своим представлениям. Во-первых, подобное подтверждение возвышает его в своих глазах; во-вторых, учитывает его подсознательную потребность оградить свой душевный комфорт. Всякий пересмотр дается трудно, а в этой теме он вряд ли возможен.

— Ты в этом убеждена? — усмехнулся Денис.

Я объяснила свою мысль. Я сказала ему, что если дурак стал одним из любимых народных героев, то относительность этого ярлыка очевидна. Ясно, что речь идет о личине, за которой скрывается весельчак и умник. Я попыталась, так сказать, исторически представить зарождение образа. Обстоятельства заставляли вертеться, чтобы устоять на ногах, и тут обличье этакого простофили было как нельзя более кстати. Совсем неглупая игра с жизнью, которая почти всегда была враждебна. Добровольный дурачок как бы внушал ей, что он мишень, не заслуживающая внимания, воробей, на которого, безусловно, смысла нет тратить ядра. Он понял, что среде важней обломать гордого, сильного, неуступчивого, что лишь от такой победы она испытывает удовлетворение, и вот он обманывал ее видимой доверчивостью и открытостью, покорной готовностью к любой беде.

А уж утвердившись в этой роли, дурак идет дальше, он становится сознательным шутом, он, смеясь, обличает; в а л я я  д у р а к а, говорит правду. Он ведь дурак, что с него взять, он нищ, а потому независим.

Помню, Денис ответил коротко, что все это так, но не исчерпывает образа. И дурак не всегда остается нищим, очень часто к нему приходит богатство. Я ответила, что тут не в золоте дело, что это награда за сметку, за смелость, а традиция требует, чтобы добродетель была достойно вознаграждена.

Денис только покачал головой и заметил, что сказке сплошь и рядом присущ реалистический взгляд — награждаются не одни достоинства.

На этом закончился наш разговор, достаточно случайный и мимоходный. Но я сразу же вспомнила о нем, когда спектакль был сыгран.

Это вовсе не было озорным действом, напоенным неукротимым весельем, которого ждали решительно все. Да и сам герой был непривычен. Начать с того, что был он двухслоен. Иван-дурак то и дело оборачивался дураком Емелей, и это было одно из самых странных и неожиданных  п р е о б р а ж е н и й, на которые Денис был таким мастером.

Я не буду напоминать вам сказку о дураке Емеле, вы хорошо ее знаете с детства. Но это было ошеломительное соседство, даже не соседство, а двуединство — ведь и Ивана и Емелю играл один и тот же роскошный Рубашевский. Нелегким делом было увидеть их столь тесно слитыми — и Иванушку, терпеливого работягу, вечную жертву злых братьев, исправно получающего колотушки, и Емелю, воинствующего бездельника, наглого лежебоку, с его неизменным «я ленюсь!», Емелю, анафемски везучего, приручившего щуку и отныне «по щучьему веленью» имеющего все, чего ни пожелает его ненасытная душенька, — все делается само собой и без единого усилия, — ведра сами идут, топор сам колет дрова, сани сами едут, давя всех на пути, а счастливчику только и остается лежать на печи в тепле и холе.

Но как расправлялись с братьями оба — и Иван и Емеля! Мне сразу же вспомнился тот доведенный до отчаяния дрозд, о котором когда-то рассказал Денис. «Дрозд ну горевать, ну тосковать, как лисицу рассмешить». Погоревал, а потом и привел ее на богатый двор, где рыжую растерзали собаки.

Много-много дней спустя, роясь в бумагах Дениса, просматривая его заметки, я обнаружила в них и упоминание о Храбром Назаре из армянской сказки, нахале и трусе, ставшем царем, и имена реально существовавших фигур, оставшихся в истории, несмотря или благодаря своему ничтожеству. Я вспомнила его слова, что тема дурачества не исчерпывается одним лишь благородным Иваном, она объемна, есть добрый умница, а есть хитрюга себе на уме. Всего каких-нибудь два шага в сторону — и вместо распахнутой души, с улыбкой встречающей испытания, вдруг оскалится ленивый и злобный хвастун, который может стать опасным, если ему поверят.

Вы знаете, как был встречен спектакль. Все почувствовали себя обманутыми. Шли на комедию, а им показали чуть ли не драму. Ждали увидеть одного и цельного, а увидели двух и разных. («Не монолитный Иван, а двуликий Янус», — шутил Ганин.) Даже самые доброжелательные вздыхали, что, как это ни прискорбно, Денис не свел концов с концами.

— Да ведь и Емеля не так уж плох, — сказал ему Бурский. — И он защищается. И кто же откажется по волшебному слову иметь все, что ни пожелаешь. Это же вековая мечта!

— Опять он всем не угодил, — озабоченно сказал Ганин.

Бурский предвидел, что особенно будет неистовствовать Ростиславлев. Он утверждал, что Серафим Сергеевич воспримет спектакль как ренегатство.

— Верьте слову, — уверял Александр, — уж он ему напишет письмо Белинского Гоголю.

Самое удивительное, что шутка Бурского оказалась простой констатацией факта. Впоследствии в бумагах Дениса я действительно нашла эпистолу Ростиславлева, этакий «короткий вызов иль картель», этакое «иду на вы», предварявшее его выступление в печати.

(Когда я показала это письмо Бурскому, тот лишь мрачно повел головой. «Нда-а… — буркнул он, отложив конверт в сторону, — с подленьким скверно».)

Но если рецензия Ростиславлева своим прокурорским тоном заставила поежиться даже тех, кто разделял ее пафос, то спокойная и обстоятельная статья Лукичева нанесла Денису самый чувствительный удар.

Лукичев писал, что двойничество Ивана и Емели было, с его точки зрения, и неоправданным и чужеродным. Он видел в этом определенное развенчание любимого образа, и в этом смысле спектакль Дениса представлялся ему серьезной ошибкой.

— Худо дело, — вздохнул отец, когда прочел эти веские и крепко отчеканенные формулы.

— Ничего страшного, — сказал Багров, — за одного битого…

Вообще говоря, Владимир Сергеевич имел все основания припомнить старую истину. Он прошел свой путь не по ковровой дорожке, однако в конечном счете дождался признания. Но на сей раз прав оказался отец. Следующий шаг Дениса ошеломил и друзей и врагов. Он объявил, что уходит из театра, который некогда вызвал к жизни.

Передо мной лежит исчерканный вдоль и поперек черновик его письма-обращения к труппе. «Дорогие друзья, — писал Денис, — милые мои странники, спутники мои по дорогам Руси и искусства! Грустно далось мне это письмо, да что ж делать? Поразмыслив наедине с собою, я пришел к убеждению, что сейчас я не могу вести наш театр, для этого нужно ясно понимать, куда идешь. Когда в свое время я позвал вас в путь, я был убежден, что мне все понятно. Передо мной было много волшебных ларцов и малахитовых шкатулок, с трудом вмещавших свои сокровища. Достать их на свет, отчистить от пыли, взглянуть незамутненным взором — такой я видел свою задачу. Я чувствовал, что в тех богатствах, которые таятся в народной истории, в народном творчестве, в народных обычаях, является и душа народная, не устающая собой удивлять.

В ней есть и то, к чему привыкли, и то, о чем мы давно догадываемся, есть и то, о чем мы не думаем. Мы собрались, чтоб не только воспеть ее, но и чтобы раскрыть возможно полнее. Есть цель художественная, без нее нет просветления, и есть цель познавательная, без нее нет развития. Лишь осознав себя, движешься вперед, избавляясь от того, что мешает.

Художник чаще всего исследует характер человеческий, он знает, что, минуя характер, не создашь тип. Очень может быть, что мы шли в обратном направлении, — стремились постичь общую суть, чтоб резче увидеть каждый характер. А возможно, я был исходно неправ и это стремление к конкретности не позволило мне увидеть целого.

Так или иначе, я понимаю, что вызвал законное недовольство, что я утратил ваше доверие и не оправдал ожиданий. Руководитель должен быть удачлив, от него должен исходить запах успеха. Только тогда он способен зажечь и поднять соратников на эксперимент, чаще всего непредсказуемый, но без которого немыслимо творчество.

Сегодня я не чувствую права подвергнуть вас новым испытаниям».

Это поистине драматическое письмо не могло быть написано тем Денисом, которого я, казалось бы, знала. Вероятно, если бы я прочла его тогда же, оно бы меня насторожило. Но и в самом отказе от театра, отказе от собственного детища, было нечто не вяжущееся с его натурой и даже противоречащее ей, нечто ненормально болезненное. И я конечно же была обязана понять, что с Денисом не все в порядке. Но мне и в голову не пришло, что Денис может быть нездоров, тем более что день ото дня тревожно ухудшалось состояние отца, и это лишало меня способности еще на чем-то сосредоточиться. Я с болью видела, как он слабеет, как старится дорогое лицо.

Врачи решительно потребовали, чтобы он прекратил концертную деятельность. Его первой реакцией на их ультиматум были растерянность и изумление.

— Вот, значит, как это все происходит, — сказал он мне, и я ощутила смятение в его голосе, взгляде, даже в поникшем носе с горбинкой, во всей его пластике — куда девалась ее стремительность, летучесть, победность? — Вот как все это происходит? Но как быстро… Как быстро все прошло. Просто смешно, Аля, ведь правда? Так долго чувствуешь себя молодым…

Я смотрела на него с жалкой улыбкой. Я отчетливо сознавала, что должна сейчас же найти слова, на которые мог бы опереться его уставший, дрогнувший дух. Но я этих слов не находила. И только физически ощущала, как сдвинулась под ногами почва, как разом накренился мой мир.

Однажды, примерно в середине марта, мне позвонили.

— Здравствуйте, говорит Зоя Романовна, — донесся чуть глуховатый голос.

Зоя Романовна звонила не впервые. В свое время, два или три раза, она передавала мне — очень четко и точно — поручения и просьбы Дениса. Я поняла, что это была либо секретарша, либо ассистентка, и отметила про себя, как вышколил Денис своих сотрудников. Когда я поделилась с ним этим наблюдением, он ничего не ответил, лишь усмехнулся.

Зоя Романовна сообщила, что Денис лежит в клинике с характерным диагнозом «сильное нервное истощение», сейчас ему, пожалуй, несколько лучше, появился некоторый интерес к происходящему. Она спросила меня, не хочу ли я его навестить, Денис был бы рад меня видеть.

Разумеется, я ответила, что приеду. Зоя Романовна объяснила — так же четко, как обычно, — когда и куда я должна явиться, назвала мне номер палаты и пожелала всего хорошего.

Несколько мгновений я сидела с трубкой в руке, пока настойчивые короткие сигналы не дошли до сознания и не напомнили мне, что разговор уже окончен. Так он болен?! Было б сразу мне догадаться! Не мог же Денис, которого я знала, всегда удивлявший своей неуемностью, вдруг добровольно сложить оружие. Мы сравнительно быстро постигаем ограниченность собственных сил, но выносливость ближних нам кажется безмерной, они ведь могут снести решительно все, и когда мы слышим о катастрофе, наше удивление еще сильней, чем печаль.

В назначенный день я отправилась в клинику. Было сыро, ветрено, под ногами чавкали рыхлеющие сугробы, весна была еще далеко от Москвы, и ее первые приметы, пожалуй, скорее угнетали, чем поднимали настроение.

Я долго ехала на автобусе, потом на трамвае, наконец, забравшись на горку и пройдя мимо будки вахтера, зашагала в толпе мужчин и женщин с кульками, пакетами и кошелками; на лицах у всех было почти одинаковое озабоченное выражение, должно быть, такое же, как у меня.

Я вошла в приземистый невысокий корпус, стоявший среди таких же строений, пересекла темноватый вестибюль с гардеробом, где оставила верхнее платье, миновала продолговатый зал — там больные принимали гостей — и вошла в палату Дениса.

Он полулежал, опершись на локоть, глядя в окно на снег в потеках, что-то новое было в его лице, я не сразу поняла, что строптивая прядка была на сей раз аккуратно зачесана. Увидев меня, он улыбнулся и протянул вялую кисть.

— Я принесла тебе апельсинов, — сказала я.

— Спасибо, — он взял у меня кулек. — Признаться, я предпочел бы гренок.

Эти слова полоснули меня, я ощутила прежнюю боль.

— В следующий раз будут гренки, — сказала я, силясь придать голосу непринужденную интонацию.

— Нет, — сказал он, — твое меню требует другой обстановки. Впрочем, я думаю скоро выйти. Говорят, сделал большие успехи.

Сказал он об этом столь безразлично, что я усомнилась в правоте его слов.

— Что это вдруг ты вздумал киснуть? — спросила я с подчеркнутым недоумением.

Он помедлил с ответом, видимо, сразу уловил фальшивую ноту, но глаза смотрели так отрешенно, что об этом можно было лишь догадаться.

— Что поделаешь, — проговорил он, — любил протопоп со славными знатца, люби же и терпети, горемыка, до конца.

— Будь он неладен, твой протопоп! — сказала я с неожиданным пылом.

— Ты права, — усмехнулся Денис. — Не мое было дело ворошить историю. Но, как видишь, и в сказках я маху дал. — И добавил, покачав головой: — Да-а, подвел меня мой поскребыш.

Я поняла, что так он зовет «Дураков», последнее и несчастное детище.

— Не будем об этом говорить, — сказала я чуть поспешней, чем нужно, — ты прости меня. Как-то случайно вырвалось.

— Не будем, — согласился Денис.

Но мы знали, что огнеопасны все темы; какой из них ни коснись — обожжет. И фразы, которыми мы перебрасывались, были, в сущности, необязательны, все до одной не о том, что болело.

Вдруг он вспомнил далекие дни, когда актерствовал в Сибири. Сказал, что время это было нелегким, он никогда не чувствовал себя на сцене свободно, это отчаянно его злило, он ничего не мог понять.

— А дело было в том, что не хватало непосредственности. Во мне сидел еще один человечек, все время приглядывался ко мне, все время оценивал мои действия. И оценивал неизменно критически.

— Этот человечек был режиссер, — сказала я.

— Очевидно, так. Вот окаянная профессия! Наверно, только еще писатели такие же про́клятые люди.

— Возможно, — кивнула я. — Ты читал «На воде» Мопассана?

— Нет, не читал. Подожди секундочку, я запишу.

Он быстро черкнул в своем блокнотике, лежавшем на тумбочке наготове. «О чем он там пишет?» — подумала я.

Впрочем, о сибирском периоде он говорил с хорошим чувством. Особенно о летней поре, когда они оставляли город. Он любил тогда оставаться один и, спрятавшись в зародах с сеном, слушать, как шепчутся земля и вода, как переговаривается птичье общество.

Я вспомнила, как он изображал трель коростеля и отклик зорянки. Он засмеялся и подтвердил, что с детства был мастер имитировать звуки (когда-то он мне об этом рассказывал) — и стук колес, и тележный скрип, и даже почти невоспроизводимые, например, рожденные соприкосновением ладони или лапки с водой. И, возвратясь к сибирскому лету, тут же старательно показал, как вдруг крохаль садится на воду, а потом суматошно по ней бежит. Я подивилась его слуху.

— Мне надо было идти в музыканты, — вздохнул он горестно, — милое дело. Даром, что ли, я посещал хоровое отделение? Целых три курса. Значит, тянуло. Чертов театр. Так и не дал стать человеком.

Но, помолчав, грустно признался:

— Все-таки очень жаль «Родничка». Гуляев его не сбережет. Он ведь тупой, как сибирский валенок. — И тут же резко себя прервал: — Не мне, однако, судить кого-то. Я сам с усам. Что говорить…

Но меня порадовал этот всплеск. Все что угодно — раздражение, несправедливость, даже злость, лишь бы не эта отрешенность, которая так меня придавила.

Я спросила, кто его навещает.

— Что-то никого не хочется видеть, — сказал Денис — Был однажды Фрадкин. Уж очень шумлив. И вообще… слишком много жестикуляции. А что после драки кулаками махать?

Он снова погрузился в раздумье. В палату заглянула сестра.

— Надо идти, — сказала я. — Я приду еще. Хорошо, Денис?

Он кивнул и сказал:

— Я скоро выпишусь. Не первая на волка зима.

— Все-таки я еще приду.

Он махнул рукой, и я быстро вышла, думая, как бы не зареветь. Но — странно все-таки мы устроены! — выходя из корпуса, я ощутила, пусть всего на одно мгновенье, довольство здорового человека, который сам — на другом берегу.

Впрочем, возможно, то был неясный и непроизвольный защитный инстинкт. Тяжесть на сердце была такая, что я с трудом передвигала ноги.

Я не сделала и трех шагов по дорожке, ко мне метнулась какая-то фигурка, метнулась так судорожно и неловко, что в первый миг я испугалась. Но тут же узнала Наташу Круглову.

— Ну, что он? Как он? Ему лучше, правда? — заговорила она торопливо, слова наскакивали одно на другое, будто стремясь обогнать друг друга. — Скажите, как вы его нашли, он очень изменился? Действительно очень?

Щеки ее еще больше запали, стали еще бледней, — хотя куда же еще? — они были какого-то мертвенного цвета, словно у клоуна под слоем белил в некой печальной пантомиме, а в круглых смоляных глазах застыло странное выражение, мне почудилось, что она не в себе.

Я пыталась ее успокоить и в то же время внимательно ее разглядывала. И вдруг меня опалила догадка, сразу же ставшая уверенностью.

— Вы ждете ребенка? — спросила я.

Из губ ее вырвался невнятный звук, не то вскрик, не то всхлип, она его подавила и чуть слышно выговорила:

— Он не знает. И ничего не должен знать. Вы мне обещаете? Обещаете?

Неожиданно для себя я ее обняла, и, словно в ответ, под моей рукой затряслись ее острые, выпирающие лопатки. Она прижалась лицом к моему лицу.

— Обещаю вам, — пробормотала я.

Она пошла меня проводить. По дороге она сбивчиво рассказала, что ушла из «Родничка» «на лечение», но, видимо, туда не вернется, что-то оборвалось в душе. Она никогда не простит актерам, что, в сущности, они без протеста примирились с уходом Дениса, ничего не сделали, чтобы его отговорить. Никто, никто ему не сказал, что без него нет и не может быть театра, никто не бросился вслед за ним, не удержал, не лег на пороге. Предательство! Иначе не назовешь! Оно-то и подсекло Дениса, что бы ни утверждали врачи.

Бог ты мой, так быстро забыть, чем они все ему обязаны! Кто они были до встречи с ним? Гуляев, возглавивший теперь театр, лишь рад такому повороту событий, где-то кому-то он уж сказал, что Денис отошел от своей же программы и в этом причина всех неудач. Но и Прибегин все принял как должное! Что же говорить о других? Все испытывают, она уверена в этом, некое тайное облегчение, хотя и не желают в этом признаться. Отныне они не канатоходцы, а артисты московского театра и все у них будет «как у людей».

Вы, верно, догадываетесь, что сейчас я упорядочила ее речи, внесла относительную последовательность в тот лихорадочный монолог. Но можете мне поверить на слово, продраться сквозь этот неуправляемый поток восклицаний и междометий, несвязных выкриков, рваных фраз, стоило немалых усилий.

Вулканическое существо! Вот так, должно быть, она извергалась на обсуждении «Аввакума». Но о том, почему они расстались, Наташа почти не говорила. По ее словам, все это было и естественно и закономерно.

— Я не тот человек, который ему нужен, — повторяла она, не сводя с меня глаз, будто стараясь уговорить меня. — Но, когда он сказал, что я нужна ему, не спорить же было?! Раз нужна, так нужна. Он просто-напросто ошибался, ему так казалось, тут нет вины. Вы подходили ему много больше, я об этом ему говорила. Я могла только слушать его, все, что от него исходило, мне казалось необыкновенным. И я знаю, что так оно и есть. Но ведь необыкновенное всегда под угрозой. Я должна была остеречь его, но я не знаю, как это делается. Я только сходила с ума от восторга. И не сумела его уберечь. Камышина мне однажды сказала, что от женщины много зависит. Всё правда, я перед ним грешна.

Домой я вернулась почти больная. В столовой я застала Багровых, они пришли навестить отца, и дожидавшихся меня Ганина с Бурским. Отец полулежал на тахте, ноги его были прикрыты пледом. Ольга Павловна разливала чай.

Я извинилась и прошла к себе. Голова моя раскалывалась на части. Я приняла сразу две таблетки и с четверть часа просидела не двигаясь, слыша и не слыша голоса, долетавшие из соседней комнаты. Наконец боль меня отпустила, но я чувствовала, что она не ушла, затаилась в каком-то уголке, готовая вновь на меня броситься. Я нехотя присоединилась к гостям.

— Ну что там? — коротко спросил отец.

Я рассказала о Денисе, потом, не знаю почему, — о Наташе, умолчав, разумеется, о ее беременности. Ольга Павловна всплеснула руками.

Бурский сказал:

— Кто б мог подумать? Такая камерная по виду девушка — и такие при этом циклоны!

Ганин недовольно повел плечом. Он выглядел хмурым и озабоченным.

— Все образуется, — сказал отец. — В конце концов, возраст возьмет свое.

Он задумчиво улыбнулся. Я вдруг поняла, что имел он в виду, присела к нему и тихонько погладила его уютную ладонь. Он благодарно пожал мне пальцы.

— Истинные художники всегда неврастеники, — грустно вздохнула Ольга Павловна, почему-то глядя на мужа.

— Как же быть с народным искусством? — лениво осведомился Багров.

— А оно суммирует индивидуальные опыты, — парировала Ольга Павловна с живостью. — Масса сама по себе слишком здорова.

— Вы в этом уверены? — спросил Ганин. — Все определяется теми или иными условиями. «Поем уныло. Грустный вой песнь русская…» Это, знаете, не свидетельствует о душевной неуязвимости.

— Никогда ваш Серафим Сергеевич не простит Пушкину этих слов, — усмехнулся Багров.

— Борис, — предложил Бурский, — создай вокальный ансамбль «Грустный вой». Будешь иметь большой успех.

Однако Ганин не поддержал шутки. Неожиданно он проговорил, ни к кому не обращаясь в отдельности:

— Меня всегда интересовало, какой из апостолов Дениса его предаст? Но чтобы все отступились — этого я никак не мог ждать.

Я привела слова Наташи о Гуляеве. Бурский веско кивнул:

— Она права, Гуляев, — человек подпольного темперамента.

— Надежен друг из «Горя-Злочастья», — вспомнила я.

— Не совсем, — сказал Ганин. — Он одержим идеей власти, оттого он так яростно повиновался. Я ведь не забыл того вечера, когда бедняга Рубашевский погорел со своими пародиями. Думаете, дело было в его шуточках, между прочим, вполне невинных? Просто ему дали понять, что с начальством нельзя фамильярничать, оно и неприкосновенно, и неприкасаемо. И вообще, на войне как на войне. Принял присягу — не валяй ваньку. Я тут же про Гуляева понял, что этот малый взлетит высоко. Как видите, он тогда грудью встал не за Мостова, не так он был предан, он вступился за иерархический принцип — вот и стал законным преемником. На такого человека положиться можно.

Я не могла не отдать должного проницательности Бориса Петровича, но видела я и то, что он стал не похож сам на себя. Он был склонен к некоторой мизантропии, но выражалась она обычно в чуть подчеркнутой флегматичности, от чего и выглядела вполне благодушной. С недавних же пор в ней зазвучала самая неприкрытая желчь, которая сильно меня тревожила.

— Борис, — торжественно сказал Бурский, — ты созрел для философской музыки.

— Философская музыка очень часто — холодная музыка, — буркнул Ганин.

Безусловно, он был не в духе, но эту реплику, странную в устах композитора, я слышала от него не в первый раз. «Если вы не рассчитываете на сопереживание, — убеждал он меня однажды, — вам остается обнародовать ваши раздумья. Очень возможно, что они заслуживают и уважения и внимания, но, будем откровенны, лишь слово может выразить мысль в ее полноте, музыка может ввести в круг, дать толчок, настроить на глубокомыслие, даже побудить к размышлению, но  и с п о л н и т ь  з а  в а с  ту работу, которую проделывает интеллектуальная литература, она, сколь ни грустно, не в состоянии. Другое дело — мир настроений. Здесь воздействие семи нот способно превзойти даже силу слова».

Я думаю, все эти суждения свидетельствовали только о том, что в своей работе Ганин встретился с неожиданными испытаниями и очень трудно с ними справлялся. Всем нам приходится менять шкуру, когда она ветшает и больше не греет, — возможно, не один раз за жизнь, — что ж говорить о творческих людях? И если мы чувствуем свою отжитость лишь в старости, то они сплошь и рядом — в цвете сил. Ужасно, когда твое дитя негаданно не встречает отзвука, никакая мука не сравнится с этой. Ужасно почувствовать свое одиночество в жизни сменивших тебя поколений. И все-таки не нужно сдаваться. Тому же Ганину еще предстояли новые радостные дни.

Как вы понимаете, отец не был согласен с такими крайностями. Холодная музыка? Он-то знал, что в «музыке мысли» может жить мощный лирический заряд. «Мысль — это оформившееся чувство», — говорил он часто.

Но, охотно вступавший в полемику и по-своему даже ее любивший, сегодня он от нее уклонился.

— Как знать, — он покачал головой и больше не произнес ни слова.

И снова колючая железка будто прошлась по моей груди. «Слабеет», — вздохнула я про себя.

Зато Ольга Павловна, не в пример, была даже активней обычного.

— Все имеет свои причины, — сказала она весьма назидательно. — Дело, в конце концов, не в злой воле Гуляева и присных, Денис Алексеевич был нетерпим к чужому мнению. Не раз люди самые доброжелательные, в том числе и я, с ним щедро делились впечатлениями о его работе. Право же, стоило прислушаться! Но на художника порой нападает необъяснимая глухота. Разумеется, он должен быть самостоятельным, но самонадеянность — совсем другое.

Она еще долго говорила, а я думала не без некоторой брюзгливости, что умные люди чем больше стареют, тем молчаливей, а те, кто умом не обременен, заболевают недержанием речи.

Похоже, и Ганина допекло. И, в отличие от меня, он не сумел скрыть раздражения.

— Мнений много, — сказал он резко, — а решение, которое принимают, одно. Ах, беда мне, шумим, шумим, один шум стоит. Главное, чем дальше, тем больше.

— Звучно на этом свете, господа — подтвердил Бурский.

— Монах-арианин Юлиан наверняка оттого и вернулся к языческому многобожию, — сказал Ганин с этой новой для меня желчной усмешкой, — что ему осточертели христологические споры.

Все, кроме Ольги Павловны, рассмеялись, а я заверила Ганина, что отныне буду звать его Борисом-отступником.

Но Ольга Павловна всерьез обиделась и заторопилась домой. Владимир Сергеевич тайком улыбнулся и, простившись, направился в прихожую. Я встала, чтобы их проводить.

— Сидите, Аленька, — остановил он меня, — вы отменно смотритесь рядом с Георгием Антоновичем. И вообще, вы хорошая дочь.

Он вернулся и с нежностью потрепал отца по плечу. Я уловила в его словах некую печальную ноту, но сейчас мне было не до нее. Впрочем, я слышала, что у Багрова сложные отношения с дочерью.

Когда супруги ушли, отец сказал виновато:

— Я, пожалуй, пойду к себе.

Мы остались втроем. Борис Петрович проговорил озабоченно:

— Надо бы ему в санаторий.

Очевидно, я сильно изменилась в лице. Ганин понял мое состояние, он перевел разговор на Бурского и, явно стараясь развеселить меня, стал подтрунивать над Александром, чего, по врожденной деликатности, обычно себе не позволял.

— Как поживает Мария Викторовна? — спросил он, лукаво мне подмигнув.

Бурский нахмурился. Надо сказать, он не привык быть предметом шуток.

— Благодарит за внимание, — проворчал он.

Это была в известном смысле трагикомическая история. Женское чутье меня не обмануло. Бурский поколебал равновесие Камышиной, и это открытие ее повергло в состояние нравственного шока. По-своему она была цельной натурой и поэтому показалась себе ренегаткой. Однако страсти, как бывает всегда, возобладали над всеми доводами. И внезапно она явилась к Бурскому почти в невменяемом состоянии. Не берусь воссоздать весь ее монолог, но в конце концов она объявила, что его она любит и ненавидит, себя же за это презирает, а потому намерена на его глазах сейчас же выброситься в окно. Подозреваю, что подсознательно, скрывая это от себя самой, она ждала какого-то ответного порыва, но Бурский только напомнил ей, что здесь достаточно высоко. Эти слова Мария Викторовна, очевидно, приняла как издевку — Александр жил на девятом этаже, и в такой справке необходимости не было. Самое грустное, что в соседней комнате укрылась приятельница Бурского, особа с острым язычком. Выйдя из своего убежища, она сказала, что пришедшая без приглашения дама вправе распоряжаться собственной жизнью и никто не смеет препятствовать ей привести в исполнение свой замысел. Во всяком случае, она просит Камышину либо немедленно сигать из окна, либо удалиться обычным манером, ибо сама законная гостья ограничена во времени и не может ждать, пока роковое решение будет принято.

Все кончилось тем, что Мария Викторовна убежала «с какими-то заклятиями» (Бурский впоследствии так и сказал — не «с проклятиями», а «заклятиями»), дома же пыталась себя отравить — слава богу, медицина оказалась на высоте.

Скверная история. Вдобавок она не осталась в тайне — приятельница Бурского была болтуньей. Все это не прошло бесследно, — Камышина стала сильно похожа на городскую сумасшедшую, а Бурский заметно помрачнел. И хотя сама по себе такая реакция говорила в его пользу, мне было жаль прежнего Бурского, от чьей победоносной улыбки, бывало, кружилась моя голова.

— Ах, Александр, — вздохнул Ганин, — погубят тебя твоя красота и боеспособность! Помяни мое слово.

У Бурского бедная Мария Викторовна не вызвала никакого сочувствия.

Мы простились. Некоторое время их голоса доносились с лестницы, потом смолкли. Стараясь ступать осторожно, я тихонько вошла в кабинет. Отец спал. Лицо его было уставшим, словно после тяжелой работы, и, как мне показалось, обиженным. Я медленно отошла к окну и стала смотреть на Неопалимовский, чувствуя, как ко мне возвращается свербящая головная боль.

За стеклом был привычный московский март. На проезжей части лежал бугорчатый, темно-сизый снег, и она была похожа на небритый подбородок, покрытый редким седым волосом.

Впервые меня совсем не радовало несомненное приближение весны. Я не ждала от нее ничего доброго.

В ясный, совсем уже летний день я обнаружила в почтовом ящике конверт внушительного объема, надписанный знакомым почерком. Я вскрыла его, не веря глазам, от поспешности надорвав первый лист.

«Милая Саша, — писал Денис, — сей монолог я начал на орловском вокзале, куда я явился за билетом. Касса долго была закрыта, очередь — зело велика, времени у меня было с запасом. Не уверен я, что тебе приятно и тем более нужно это письмо. Но мне написать его — необходимо. Что делать? Всегда я прежде всего думал о том, что нужно мне. В этой скверной привычке — причина всех бед. И моих и чужих. Теперь-то я понял.

Как видишь, я очутился в Орле. Зачем? Что рассчитывал тут найти? Не знаю. Ни завершенной мысли, ни попытки сыграть античного юношу, припадающего к родимой почве, — что-то безотчетное было в этом движении, почти неожиданно я оказался в вагоне, захваченном приборостроителями.

Они также устремились в мой город — на всесоюзное совещание. Допоздна обсуждали свои дела, всякие новости и новостишки, пили чай и армянский коньяк. Полночи я простоял в тамбуре, лег последним, но первым встретил рассвет. Замелькали знакомые станции — сперва Отрада, потом Стальной Конь. От рассады поднимался туманец, означавший, что за окном — прохладно, стоит приняться теплу — всё блестит.

День у тетки, совсем одряхлевшей, с головой ушедшей в свое цветоводство, — круглые сутки она в саду, где вслух разговаривает с цветами — своеобразное помешательство, впрочем, не худший его вид, ведь так проявилось оно у Офелии? Одиночество шутит с нами горькие шутки, мы все же худо к нему приспособлены, даже самые стойкие и привычные.

Снова блуждал по холмистым улицам, потом через Выгонку двинул в Прокуровку, а там — и в новый микрорайон. Орел садов и монастырей нынче шагает в ногу со временем, так сказать, наравне с веком. Строит вычислительные машины, гордится сталепрокатным заводом и рождает новый фольклор. Когда-то самым ходким названием было «дворянское гнездо» — беседка-ротонда над Орликом, зеленая чаща в самом центре, теперь же — «китайская стена», жилой дом, растянувшийся на квартал, по дороге в щеголеватый мотель.

Я не искал старых приятелей, совсем не то что в прошлый приезд, когда я здесь гарцевал победителем. Немного понадобилось времени, чтобы поставить меня на место. Сейчас было бы трудно потешить свое провинциальное тщеславие, раздувшееся на столичных дрожжах. И когда я вдруг повстречал знакомого, который, ликуя, возвестил, что строит в Веселой Слободе дачку, стало ясно, кто оседлал мустанга!

Я провел утомившую меня ночь, то засыпая, то просыпаясь под невнятное теткино бормотанье, встал я поздно, с пудовой больной головой, медленно приходил в себя, без охоты завтракал, без охоты обедал, а потом вдруг собрался к Михайловне, торопясь, чтобы успеть засветло. Порадуйся за меня — я успел.

Беда по беде, как по нитке идет. Я застал ее уже умирающей. Впрочем, сознание ее было ясным.

— Откуда прознал? — спросила она. Я политично отмолчался.

В больницу везти ее было поздно. И невозможно. Врач сказал, что больная нетранспортабельна, надо рассчитывать на организм, если выдержит до утра, можно будет решиться на перевозку. Старуха просила ее не тревожить, — дышала редко и тяжело.

Грех на мне, Саша, не удержался и спросил ее, страшно ли ей. Знал, что ей было не до вопросов, но так мне был важен ее ответ!

Попыталась она улыбнуться, чуть слышно пошевелила губами:

— Смерточка сгребет — ума не будет… пужаться неча…

Через час она умерла.

Всю ночь я сидел у ее изголовья, глядя на язычок свечи, и точно слышал ее присловье: ему наших свечек не видать.

Неужто и впрямь ей не было страшно? Или придумала — для меня?

Заснул я, должно быть, уже под утро. А разбудил непонятный стук. Лежа с закрытыми глазами, я старался сосредоточиться, подстегнуть отказавшую память, вспомнить, о чем он мне говорит. Наконец я сообразил. «Скирлы — скирлы…» — так вот стучала медвежья липовая нога.

Я вышел во двор. Внизу, под пригорком, Цон разворачивал свою петлю. На том берегу, как всегда, зеленел пойменный лужок — с ивняком.

Старик Кузнецов стучал топором, ловко раскалывая поленца. Мы поздоровались. Рядом курил плешивый мужчина в рубашке навыпуск, младше его на десяток лет. Он оказался орловским родичем, мужем его внучатой племянницы, приехавшим на воскресный денек покейфовать и порыбачить.

Нежданно-негаданно погода расщедрилась. Солнце не только светило — грело. Я прижался небритой щекой к кленовому стволу, сильно вздутому в комле. Был он весь в буграх, которые молча, но веско свидетельствовали о его возрасте. Старик Кузнецов был чем-то с ним схож, должно быть, обилием морщин и складок. Он отрастил длиннющую бороду и походил бы на писателя-народника, если б не выгоревшая и дырявая зеленая пилотка на голове. Она не вязалась ни с бородой патриарха, окладистой и серебряно-снежной, ни с крепкою суховатой палкой, заботливо прислоненной к плетню. Я подумал невесело: срок пришел. Надоело бодриться, не нужно бриться.

— Вяз? — спросил я, кивнув на чурку.

Он степенно сказал:

— Вяз не пойдет. Вяз — на полозья, а дуб — на кресты.

И застучал. Скирлы-скирлы… Стук отзывался смертным холодом, а теплынь меж тем набирала силу.

— Удался денек, — заметил плешивый.

Кузнецов ничего не ответил.

— Работа разговора не любит, — подмигнул мне гость, задетый молчанием.

— Работаешь рогами в землю, — хмуро отозвался старик, — а забот все одно выше крыши.

— Забота не работа, — подхватил родич, — в лес не убежит.

И засмеялся.

Вокруг была сводящая с ума красота. И ивы, купавшие в воде свои ветви, и березовая рощица перед леском, и сам Цон, оглушенный солнцем, даже неудоби и крутосклоны, напоминавшие о скромной пашне, — все было вызывающе праздничным, будто пело, как радостно жить на земле. А если уж приходит твой срок — что ж, все мы, на ней произрастающие, — в сущности, травы под сенокос. Может, лишь повилика с сурепкой и выживут. На то они и сорняки.

Но вот ведь и эти целебные мысли, с которыми легче коротать многие бессонные ночи, были бессильны в этот день. И чем он был ярче и лучезарней, тем холоднее было в душе.

Весь этот год я читал запойно. Как Георгий Антонович, ничуть не меньше! Стал таким же наркоманом от чтения. Я решил проштудировать все скрижали, которые ученые судьи обрушивали на мою бедную голову. Я физически уставал от книг, но читал до рези в глазах, до беспамятства. Неожиданно я стал ощущать тяготение к формуле. Будь снисходительна! Долгое погружение в слово вряд ли может пройти бесследно. Иногда мне чудится, что все эти книги поселились во мне, беседуют, спорят, а я лишь слушаю, время от времени осмеливаясь подать свой голос. Существование наше — их и мое — проходит уже не поврозь, а слитно, словно бы я их в себя вобрал, иной раз мне кажется, что и они успели узнать меня и — отзываются.

Но даже из глубоких колодцев полной горстью не зачерпнешь. Стоишь на крутом пригорке над Цоном и видишь его в студеный февраль, когда старуха трижды на дню спускается к проруби и ползет обратно, единоборствуя с гололедом, силясь не расплескать ведра́. (Помнишь то место у Аввакума — «Кольско гораздо!»? Беда, как скользко!) «Семь раз упанешь, назад поедешь, на восьмой — расшибешься, потом отряхнешься да на девятый, глядишь, и взлезешь…» А я к ней ездил когда за лаской, когда согреться ее любованием, в этот раз за утешеньем прибыл. Она и утешила. «Пужаться неча…» Это  о н а  м е н я  жалела! Значит, я конченый человек.

Нищих недаром не уважали, даже сочувствуя их убожеству. Они не молились, они вымаливали. «Не христа ради, а ста ради» — так? Жалобщик корыстен не меньше. Участие для него подаяние, вовсе не укрепление духа. Теперь я понял: песенка спета. И нотки не осталось в запасе.

Должно быть, мы гибнем от ненасытности. Ведь, если подумать, судьба сложилась так пышно, как даже мечтать не смел сирота из Мценска, орловский парень. Откуда ж всегдашняя неудовлетворенность, вечный осадок: не то, не так. Все мы, кого называют «художниками» (довольно напыщенное слово), устроены на особый манер: нам меду, так уж и ложкой.

Странно, странно идет наша жизнь — словно бы мы на другой звезде. Ну, растолкуй мне, как соотносятся с покойной старухой все эти бури вокруг народности искусства и его национальной основы. Статьи Серафима? Стихи Ивана? Тропические плачи Марии? Во всей этой лихорадочной деятельности первенствует самовыражение, а значит, и жажда себя утвердить. Ничего удивительного. Две эти страсти нерасторжимы, как сиамские близнецы. Боль и сознание вины могут побудить тебя к творчеству, но чем полнее и безотчетней ты отдаешься его потоку, тем дальше отходит все побудившее, внезапно ты уже не испытываешь ни вины, ни боли — лишь упоение. Лишь гордость от собственного могущества, неважно, подлинно оно или мнимо.

Дурно ли это? Должно быть, нет. Уж такова твоя дорожка. В конце концов, каждому — свое, но отчего же это «свое» так драматически несравнимо с другим уделом, с другой судьбой?

Вопрос риторический. И неумный. Ответа и нет и не может быть. Но коли так, то есть ли смысл многим отчаянным полемистам так истерически лезть из кожи? Слитность и родственность их мира, достаточно умело возделанного, с миром старухи — вполне иллюзорна. Слитность и родственность нам даются одною общею повседневностью, в противном случае они достигаются разве что всенародным бедствием, от чего, конечно, избави бог.

Короче, вспомни Кориолана. «Он любит свой народ, но с ним в одной постели спать не станет».

Ты скажешь, что эти полемисты преданы национальной идее. Что они ею честно воодушевлены. Но это не очень меня успокаивает и располагает в их пользу. С недавних пор я отчетливо понял, что эта идея во мне вызывает ясный и непритворный страх. Что-то уж слишком она приятна и удобна своим приверженцам. Ведь святые идеи в быту трудны, особенно для тех, кто им служит. Возможно, что в своем идеальном, так сказать «дистиллированном», виде она плодотворна и высока, но кто ее сможет герметизировать и сохранить неприкосновенной? Подобно человеческим чувствам идеи на месте не стоят. Им, знаешь, свойственно самодвижение. И если идею, о коей речь, предоставить естественной динамике, ох быстро же станет она опасной. Эта динамика, как известно, приводит ее почти неуклонно к патологии, если не к зоологии. Лестно поверить в свою особость, а там — полшага до вседозволенности.

И сколько их было, претендентов на вакансию избранного народа — эллины, иудеи, римляне! Британцы. (Недаром же островитяне!) Пришло девятнадцатое столетие, по Гегелеву знаку стали избранниками спиритуальные немцы, а там заговорили и о миссии славян.

Каждый из наших миссионеров представлял свои доказательства, каждый искал наше место в истории и наше отношение к ней.

Один говорил о полной свободе от ее наследия, что обеспечило нашу духовную суверенность. Другой утверждал, что нам дано постичь мистический субъект истории и воспринять ее как откровение. Третий — христолюбивый демон — предложил как вернейшее ее мерило свой высокомерный эстетизм — в отличие от освиневшей Европы нам подобала любовь к красоте.

(А разве наш великий писатель не сказал о нашей всемирной отзывчивости как о нашей же исключительности? Исключительность — в исключительном даре от нее отречься! Но вновь — она.) Бесспорно, у истории есть свои навязчивые идеи, и, видимо, эта — одна из них.

Меньше всего я теоретик, я бродяга и на дуде игрец, и гляжу я со своей колокольни. Так вот, в искусстве эта идея в конечном счете может создать весьма доктринерскую эстетику. Холодом от нее будет веять, несмотря на лирические всхлипы и кликушеские завыванья.

Только вспять может быть обращен ее взгляд, потому что там — ее вдохновение. Златая пора — ничего от лукавого и все, казалось бы, лишь свое. Само собой. Бес всегда иноземец, зато святой — всегда земляк.

Ты возразишь, что эта идея патетична. А я скажу, что сегодня это чисто умственный пафос. Поэтому в нем не огонь, а стужа. Ты скажешь, что нашу жизнь остуживает не традиция, а отказ от нее. Справедливо. Но разве не я хотел сделать традицию полнокровной? Поэтому меня и тошнит, когда ей отводится пошлая роль старца генерала на свадьбе — много показного почета, мало настоящего чувства.

Когда гроб был сколочен, яма вырыта и формальности соблюдены (много, однако, ушло на них времени!), мы схоронили ее за пригорком. Там же и Аннушкина могилка. («Две Анны, обое драны» — помнишь? Рядком прожили, рядком улеглись.)

Близ пруда густо раскиданы раздвоенные лепестки белого клевера. У реки по обрыву дрожат колокольчики и колеблются полевые гвоздики скромного брусничного цвета, почти непохожие на своих вызывающе ярких садовых сестер. Кузнецов и муж внучатой племянницы отдыхают от плотницкого труда. Принимают и скромно закусывают.

— Горбушку придвинь…

— А я — картохой…

— Картошка глупей хлеба, — говорит Кузнецов.

Никак я не мог привести в соответствие эту его снежную бороду и пилотку на голове. Теплый ласковый ветерок, точно ладонью, ерошит волосы. Пронзительно пахнет — всюду кашка, обычная белая и сиреневая. Запах этой сиреневой кашки сладко и тревожно дурманит.

Кузнецов и родственник поминают Михайловну и глубокомысленно рассуждают.

— А ты знаешь, зачем человек родился?

— Я то знаю…

— Родился не родился, а помер, — авторитетно вздыхает гость.

— Помер, а сдвиг государству дал, — возражает ему Кузнецов.

Я подумал, что эти слова очень понравились бы Серафиму. Ведь он политик до мозга костей и для него всякие толки о «негосударственности» совершенно невыносимы. Здесь межа, отделяющая его от «предтеч» (именно так он их называет). Мое восприятие политизировано в меньшей степени, но я согласен, что жизнь Михайловны и оставила след, и «дала сдвиг». Я уважаю наших этнографов, к Фрадкину был и вовсе привязан, но разве сельские мафусаилы уместны только для диссертаций? Уж одно сохранение очага придает содержание этой старости. В этом смысле моя старуха была и впрямь государственным человеком.

Другое дело, что Ростиславлев блюдет полемические интересы. Его «государственные люди», даже если их сто миллионов, всегда величественны и импозантны. Во всяком случае, так он их видит. Он может восславить народные будни, но будничное — не для него. Его народ постоянно — на сцене (разумеется, на исторической сцене), где ежечасно творит историю. Как полагается герою драмы (разумеется, исторической драмы), он освещен прожекторами и по-своему даже эффектен.

Я был всегда убежден, что художество не терпит помпезности и не терпит заискивания. Уродство живет с красотой в обнимку, трусость — его не замечать. Но говорить о нем с придыханием — право же, не меньшая трусость.

Сколько бы ни поглотил я книжек, я не книжник, я земляной орех. Я-то знаю и взлеты и бездны, на которые мы способны. Все, что есть в массе, это ведь отзвук (естественно, громоподобный отзвук) того, что гнездится в каждом из нас. Бесспорно, что в куче мы сильнее, но не во всех случаях — лучше. Багров вспоминал слова одной женщины: «Начнут толпиться — так жди беды». От этих слов отмахнется иной мыслитель, но не тот, кто хоть немного художник. Багров и даровит и умен — вот и почувствовал воздух правды, но он и не ведает, в какой мере эта правда может быть беспощадна. Когда я думал о «Капитанской дочке», мне кажется, я заглянул ей в очи. Впрочем, об этом — чуть поздней.

Да, жизнь завораживает всем, что в ней есть, — вершинами, пропастями, страстями. Горем-злочастьем и горем-счастьем. Я верил, что лишь на этой почве только и может возникнуть песнь, названная нами искусством. Но тут и поджидала ловушка, в которой я заметался как мышь. Ведь искусство все равно этикетно. Оно стремится придать форму и тому, что по сути своей — бесформенно. Ты скажешь: ну, что ж, к тому ты и призван. А я уж не знаю, кто я такой. Что-то со мною произошло.

Кощунственно замкнуть этот мир на слове, цитате или том, что называют концепцией. Старая племенная идея, под чью защиту снова, как некогда, хотят укрыться, нас не спасет. Ни рифмы, ни проповеди, ни заклинания не умилостивят двадцатый век. Совсем иные потребны средства.

Тебе не приходило на ум, что люди сплошь и рядом живут в уже несуществующем мире? При этом так деятельно и напряженно, как наш Серафим и его серафимы.

Похоже, однажды, давным-давно, в развитии их случилась пауза. Сковала внезапная летаргия. И, очнувшись, они продолжили с места, на котором она их тогда застигла. Вот уже новые фавориты скачут в этой старой упряжке. Меж тем за этот период спячки все решительно стало иным.

Когда, к удовольствию разных маньяков, мы ощутили в нашем времени опасный канун, подобное мышление уже не только провинциально, но и абсурдно. Ведь человечество стало землячеством. Всех нас ждет небывалая общность судьбы. Кто-то невидимый ее выразит. В добрый час! Хоть и гложет, что это не я.

Мне же жить с этой мценско-орловской болью. С дрожью, которая всякий раз бьет меня на пригорке над Цоном. Дело тут не в моей чувствительности и не в теориях наших друзей. Есть на свете понятие нераздельности личной судьбы и общей судьбы. Я — часть целого, но лишь потому, что это естественное мое состояние, оно не требует от меня ни объяснения, ни усилий.

Мы зависим один от другого. Я — от него, оно — от меня. Это не мания величия, это та самая взаимосвязь, когда сыновнее чувство переходит в родительское, — ты ведь знаешь, на протяжении жизни отец и сын или мать и дочь меняются попеременно местами.

Немыслимо оборвать эту нить. Бунин уехал из этого города сначала в Москву, потом — в Париж, все дальше его уводила дорога, и с каждым шагом был ближе дом. Эта земля, казалось отторгнутая, и оживала и оживляла — то памятью о первой любви, то зовом весны, то легким дыханием, пронесшимся над ночным кладбищем.

Ты возразишь, что Бунин велик, но, чтоб ощущать такое воздействие и воздействовать самому, не обязательно быть великим. От неизвестного солдата также исходит обратный ток.

Оттого-то и плодоносна общность, а разъединение иссушает. Оттого-то у народной идеи столь мощный нравственный перевес над идеей племенной. Вторая помогает частице удобно устроиться под сенью целого и — главное — за его счет. Громогласна, ждет здравиц, насыщающих гордость, и расцветает в дни торжеств. А первая молчаливо живет в твоей сердцевинке и ничем не заявляет о себе, ничем, кроме боли, когда целое ранят. Ее пора — часы испытаний.

Могут ли эти идеи совпасть? Сегодня они не совпадают. Они — в разных временны́х поясах.

Населению не до племенной патетики, ей суждено было возродиться в хорошо известном тебе кругу с его сильным псевдозащитным инстинктом. Рехнуться! Пути высоколобых поистине неисповедимы. Ростиславлев даже однажды сказал, что, покуда этносы инстинкту следовали, они не подвергались опасности.

Вообще же, этот «этнический гон» — от клана к этносу, теперь от класса к этносу — стал напоминать бег по кругу. Извини меня, но он приедается. Слишком малое отношение он имеет к подлинной народной заботе.

По-твоему, я слишком подчеркиваю то обстоятельство, что долгое время теории могут не дать результатов? Нет, дружочек, меня тревожит не эта видимая бесплодность, — бесплодным бывает и донкихотство, — тревожат умысел и расчет.

Ты скажешь, что я несправедлив? Но разве мои друзья и наставники, которых я вдруг обрел в столице, не повели со мной злой игры? Сегодня возвысят, завтра бросят, но никогда не забудут напомнить, что я им обязан решительно всем.

Странные люди! Они и впрямь ушли от «предтеч», как уверяли. Во всяком случае, хоровое начало здесь приняло столь измельченный вид, что соборность переродилась в сообщество, если хочешь, в своеобразный сговор. В их раскладе моя работа должна была стать всего лишь средством. Что до цели, то она, разумеется, — дело не моего ума. Чем это кончилось, ты знаешь. Накинулись все, кому не лень. Ну, вместе и отца бить удобней.

В далекое время один юродивый сказал, что нам «не надобен хлеб — мы друг друга едим и с того сыты бываем». Совсем не глупо, ты не находишь? Впрочем, юродство не обязательно свидетельствует о слабоумии. Авраамий писал стихи и трактаты, а Синдонит выигрывал диспуты. Кстати, имя его — Серафим (!!).

Я рассердил тебя? Закономерно. Не мне кого-либо обвинять. Я и подавно других не лучше. Вся «дороженька» — из утрат и измен. О Наташе пристойнее промолчать. Не отмоешься. Одно оправдание: человеку не по силам быть богом. Грешному человеку тем паче. Ты не знаешь о Фрадкине? Что с ним? Я и перед ним виноват.

Как бездарно я потерял тебя… Но не стоит продолжать. Бесполезно. Факт, что рядом было много людей. А теперь — никого. Осталось каяться и влагать в отверстые раны персты. (По изжитой, казалось, модели юродства.)

Глупо все же я был сотворен. Ни единой незамутненной минуты. Ты поражалась: «Вынь да положь». В этом и состояло проклятье. Нетерпение, да еще самоедство. Поистине я пожрал сам себя.

Если бы у меня был сын, я бы ему постарался внушить: быть как все — это уже достоинство. Кто выделяется, тот урод. Как дромадер среди верблюдов. У всех два горба, а тут — один.

Знаешь, я сам не могу объяснить, но с первых же головокружительных дней я чувствовал, что у моего счастья — исходно короткое дыхание. И сегодня я все пытаюсь понять, почему же я не удержал театра, какая же нечистая сила вырвала из моих рук «Родничок»? Отчего я вдруг оказался не нужен — ни артистам, ни зрителям, ни друзьям, ни недругам. (А ведь эти последние в нас нуждаются сплошь и рядом сильней, чем друзья.)

Может быть, все мое горе в том, что не по Сеньке была шапка? Всех нас, прыгнувших в этот котел, подстерегает одна опасность, тем более грозная, что она неизбежна, — мы питаем искусство своею плотью. Иначе и не может быть, это ясно, но, значит, решительно все зависит от нашего собственного предела.

Теперь я вижу, что оказался заурядней своих же замыслов. Перевесило  б е с п о к о й с т в о, поганый завоевательский дух. Я вошел в этот круг страстей, где почему-то необходимо ответить, убедить, доказать. А искусство, как известно, не терпит слишком обильных телодвижений, судорог, собачьей грызни. Не терпит единоборств, реваншей и тем более сведения счетов.

Однажды мне показали поэта. С первого взгляда было ясно, что каждый встречный волен обидеть это пожилое дитя. При этом безо всякого риска. Обида попросту не была бы замечена. Ты жалеешь его? Я ему позавидовал.

Но если бы я смирился с тем, что мне отпущено малой мерой! Возможно, я был бы среди процветающих. Не человек искусства, так человек рампы. Но — ко всем своим бедам — я не смог к этому  п р и с п о с о б и т ь с я. Я устыдился своей натуры, честолюбивой и поспешной, всякий раз я хотел подняться над ней, а это не делается по команде. И вообще, дорогая Саша, одно дело — взлет, другое — полет. Усилие, бывает, исторгнет вспышку, но постоянная высота дается  е с т е с т в е н н ы м  с о с т о я н и е м — размахом крыльев и врожденной способностью преодолевать сопротивление воздуха. Если нет этой  д л и т е л ь н о й  силы, начинаешь осматриваться и примериваться.

Но ведь было же что-то во мне и другое, и если бы кто догадался внушить, что это другое и есть важнейшее! Была же, черт побери, своя песенка, мое «реп-реп-реп», только мое! А я — по щучьему веленью и вовсе не по своему хотенью! — варил из нее чужую музыку, нечто среднее между молитвой и гимном. Ничего из этого не могло получиться.

Последнее дело — кивать на дядю. Но согласись, — я от всех зависим. От художника, бутафора, радиста. От тех, кому я сдаю работу. От зрителя, от всесильной прессы. Наконец — сильнее и больше всего, — от своих бесценных единомышленников. Имею в виду моих артистов.

Первая трещинка задребезжала еще на «Странниках», ты это знаешь. Но ведь актеры — люди успеха, а «Странники» имели успех. И все же уже тогда Гуляев держал сторону Ростиславлева.

Нюх у моих оппонентов был. Они почуяли, что в моем молодце есть нечто принципиально иное. Герой «Дороженьки» был  ч а с т и ц е й, с первого до последнего дня он проходил общий путь, уготованный и его сыну. Герой «Странников» был, если можно так выразиться, не частицей, а  ц е л ы м, ты меня понимаешь? «А хотел я жити, как мне любо есть». Он уже постиг: человеку кроме массовой жизни дана и потребность в личной судьбе, право выбора для него законно. Я ведь знаю, что в «Аввакуме» от меня ждали явления «выразителя духа», а явился непонятный мятежник, не укладывающийся ни в какие рамки. Не то мученик, не то ретроград. Не то гордец, не то бунтарь. Не то обскурант, не то великий писатель. Но ведь он был и тем, и другим, и третьим и умер, чтобы остаться собой.

Все, что я делал от спектакля к спектаклю, казалось изменой «хоровому началу», в особенности когда я понял, что и в выборе материала этот путь ведет меня к единоличному автору.

С протопопом (за давностью лет) дорогие сподвижники примирились, но, стоило мне заговорить о «Капитанской дочке», началось брожение. Мое ли дело заниматься Гриневым? Надо ли вместе с ним выяснять, в чем притягательность стихии и в чем ее ужас, в чем — свет, в чем — тьма? А я уже знал, что орловское семя однажды меня приведет к Лескову, я уже думал о Головане и знал, он — не только кусок породы, он и изверженный ею выкидыш, ему осталось лишь стать легендой. Я это понял, и я ушел.

Звучит нескромно, но что поделаешь? За эту нескромность я заплатил. И — не чинясь. Всем, что имел.

Дальнейшее тебе известно. Бессонница, больница, тоска, великолепное одиночество. Но, кажется, я собрался выздороветь.

…Ведь все-таки за окном — Орел, мой город, мой дом, мое начало… Все равно как услышать старый мотив — сразу разворошит угли. Дочке великого пианиста, думаю, мало что говорят наши плебейские мелодии. Была ты хоть раз на танцплощадке? Сомнительно. А меня и сейчас эти полузабытые звуки возвращают в потерянный рай.

Двое бредут по уснувшему городу, через несколько кварталов — прощанье. Рядом, за соседнею улицей, катит свою волну Ока. Зыбкое, туманное время, но как моя голова горела, как радостно томилась душа. Что будет? Будет одно хорошее. Что ждет меня? Все заветное ждет. Ну вот, осталось еще полквартала. Прощай, я, скорее всего, уеду. Прощай, не поминай меня лихом, мир беспределен, а ночь тепла. И молодость никогда не кончится, надежда никогда не уйдет.

Жизнь таких людей, как я, это одна сплошная надежда. Надежда — это ведь жизнь в будущем, именно так я всегда и жил. Горячечно торопя минуты, веря, что лучшее впереди. Только бы свершить и свершиться, только бы воплотить свое тайное и воплотиться самому.

А стоило бы понять это  т а й н о е, постичь наконец, что тебя точит, с утра до ночи, с детства до старости, и почему тебе недоступно то, что доступно всем другим?

Какая теплынь! Цветут каштаны, кремовые продолговатые тельца в нежной изумрудной листве… Хотел проехать к Сабуровской крепости, там некогда был крепостной театр, и не доехал, дорога — жуть! Но как хорошо было вокруг! Подрагивают дубки на ветру — дрожат светло-зеленые листики в частых махоньких ноготках. Всюду белый и желтый цвет. Белый — от нашей буйной черемухи, видела б ты, как она разрослась! А желтый — этот от одуванчиков. Самый стойкий в мире цветок (маленький оловянный солдатик!) — пробьется даже через асфальт.

Не правда ли, достойный пример? Но пока я стою в вокзальном здании и неотрывно смотрю на доску, на которой весьма подробно размечено движение пригородных поездов. «Светлая жизнь» — туда десять копеек, туда и обратно двадцать копеек. Но зачем же обратно? Хочу лишь туда, пусть это стоит дороже, чем гривенник.

Дует пустотою, мой друг. Завтра вернусь в дом на пригорке. Михайловна мне его отписала, я обязан его принять. (Я никогда тебе не рассказывал, как однажды я заревел, услышав марш, который гремел во всю мочь из заколоченного домишки? Хозяин, уехавший навсегда, забыл в спешке выключить радио.) Бумажные хлопоты займут дня три. Потом проведу два дня у тетки (в знаменитом саду!), потом — в Москву. А что меня ждет в ней, никто не ведает. Я — меньше всех. Но, так или иначе, вопреки всему я намерен выплыть. Довольно потворствовать своему норову. Он сыграл со мною скверную шутку. Я не должен был отдавать «Родничок». Не смог создать рыцарский орден и — спасовал. Безответственный жест безответственного мальчишки. За это ты вправе меня презирать.

Отныне я буду самим собой. Ни оружием, ни орудием. Мои замыслы требуют всех запасов. А они не исчерпаны. Я готов побороться. Я не выдохся. И, во всяком случае, знаю, чего ищу и хочу.

Знаю и то, что теперь придется рассчитывать на себя одного. Тем лучше. Меня это вдохновляет.

Пусть ты слаб и пусть всякий раз переоцениваешь свои силенки, пусть удача от тебя отвернулась — надейся на одного себя. На  т о г о  не надейся. Т о т  далёко — ему наших свечек не видать».

Я читала, захлебываясь от слез. Я уже знала: ровно неделя, как Дениса нет больше в живых.

Долгое время я просыпалась от одного и того же сна: какой-то корабль былых времен, то ли фрегат, то ли бриг, расколот надвое ураганом и вот, кренясь обрубленным боком и захлебываясь волной, с протяжным человеческим стоном зарывается в водоросли и песок.

Эта картина кораблекрушения, откуда-то вычитанная в детские годы, а может быть, тогда же рожденная разыгравшимся воображением, неотступно стояла передо мной.

Как написала тетка Дениса, он решил выкупаться в Цоне. Старик Кузнецов его видел последним. Он и понял, что Денис утонул, — заметил на бережке одежду. Тело нашли только сутки спустя, его отнесло далеко от места. Причиной был мозговой спазм, настигший Дениса во время купанья. («Смерть завидная, да уж слишком ранняя», — задумчиво проговорил отец.)

Я долго была сама не своя, и чаще всего мне вспоминался мартовский вечер, когда мы с Ганиным пришли в «Родничок» и к нам метнулся голубоглазый человек с прядкой, свалившейся на лоб. А потом память мне все подбрасывала то одну, то другую сцену, то словечко, то жест, то взгляд. Очень четко я слышала его интонации, мне всегда нравился его голос. Я сказала отцу, что слишком трудно оставаться с памятью наедине. Отец только вздохнул: «Пройдет…»

Мне захотелось прочесть друзьям последнее письмо Дениса. Мне это казалось необходимым. Пусть оно адресовано мне, в нем сказано слишком много важного, чтоб оно пылилось в моих бумагах. И, когда я читала его, мне чудилось, что в нашей столовой сейчас Денис — волнуется, сердится, убеждает, — так ясно я слышала его интонации с их неожиданной сменой ритмов — от длинных периодов до резких выкриков.

Никто ни разу меня не прервал, даже Бурский, привыкший комментировать походя. Да и потом заговорили не сразу. Лица были хмуры и строги.

Молчание нарушил Багров. Он словно выталкивал из себя короткие рубленые фразы. Казалось, он вколачивал гвозди.

— Искусство — это минное поле. Жизнь легче прожить, чем его перейти. Мало шансов вернуться целым. К тому же оно не склонно к взаимности. Чем ты неистовей, тем оно холодней. И на выслугу лет не стоит надеяться. Удачи приходят в начале пути. Как поощрение, как приманка. А в нашем возрасте они редки. Поэтому-то мы не торопимся. Единственная защита — процесс. — После маленькой паузы он заключил: — Мостов был слишком нетерпеливым.

— Не совсем то, — возразила я. — Он был жаден до работы. Это другое.

— «Вынь да положь», — напомнил Багров.

— Если уж вы заговорили о его постоянной неудовлетворенности, — сказал отец, — то дело тут все же не в жажде немедленного признания. Здесь вновь — разновидность максимализма, свойственного нашей породе. Он присутствует и в душевной жизни, и равным образом в том, как мы мыслим. «Или все, или ничего» — это русское отношение к миру.

— Как раз то, о чем он писал! Прошу принять мои поздравления! — Бурский поклонился отцу. — Вот и вы обнаружили исключительность.

— Исключительную помеху жить, — мягко отшутился отец.

— И помеха бывает предметом гордости, — сказал Бурский. — Нет уж, покойник был прав. Поверить в свою необычность лестно. Этот ключ или эта отмычка всегда работали безотказно. Но самое главное, что он схватил, — это ожившее шеллингианство на отечественный манер производит комичное впечатление.

— Бедный Шеллинг, — развел руками отец.

— Нужно отвечать за последователей, — не унимался Александр. — Ведь это ж у него каждая народность выражает одну черту человечества, а значит, должна ее развивать, чтоб подчеркнуть свой особый характер.

— Надо признать, странный призыв, — пожал плечами Владимир Сергеевич. — С одной стороны, изволь ограничиться только тебе присущим свойством. С другой стороны, обнаружь в нем нечто, что дает тебе право повелевать.

— Никакого противоречия нет. — Бурский в тот вечер был неуступчив. — У ограниченности — потребность ограничить собою весь мир.

Ганин, почти все время молчавший, вдруг спросил:

— А Денису что было делать? У него и выбора не было. Талант в направление не вместишь.

— Да, но бывают соображения, — невесело усмехнулся Багров.

— Соображения тут бессильны, — довольно жестко сказал Ганин. — Все определяется вашим масштабом и вашей способностью жить без союзников.

Я почувствовала, что Багров задет. Он сказал, что письмо Дениса при всей энергии его мысли показывает, что с душевным здоровьем тут не все обстояло благополучно. Что-то схожее с манией преследования. Взять хоть место, где он пишет о сговоре.

— Разумеется, он был возбужден, — согласился Ганин, — но примите в расчет, чего только он о себе не наслушался, чего он о себе не прочел. Ведь эти критические умы не столько волнует тайна искусства, сколько — искусство декодирования; вот оно их действительно занимает. Бесспорно, Денису все время казалось, что его раздевают у всех на глазах.

Слова Ганина меня и растрогали и подняли мое настроение, причем не только своей правотой. Дело в том, что все наши разговоры отчаянно меня раздражали. Не так рисовался мне этот вечер. Казалось, что все эти славные люди, которые знали Дениса достаточно близко, собравшись вместе и выслушав его предсмертную исповедь, совсем иначе на нее отзовутся. Хотелось сильного, теплого слова, значительного пусть не анализом — чувством, хотелось увериться, что эта смерть больно ударила по их душам. Что вместе с Денисом ушло нечто важное, как-то влиявшее на их жизнь. Что до сих пор его место пусто, и лишь вспомнишь — чуешь ответную дрожь.

Поначалу казалось, что так и будет. Та возникшая сама собой пауза после того, как я кончила чтение, обещала и нежный и звучный отклик. Но все, что говорилось потом, было слишком холодным и слишком далеким от того, что должно было выплеснуться. Багров, казалось бы, начал верно, но тут же сбился, стал толковать о нетерпении, о жажде успеха. И пошли эти умные рассуждения об особости, о Шеллинге — зачем им Шеллинг? — о максимализме и исключительности.

Да и собой я была недовольна. Наверно, я читала бесстрастно, не смогла донести всего, о чем думала, всего, что во мне всколыхнуло письмо. Решительно, все мы словно отравлены этим ежедневным обменом нашими пестрыми размышлениями, нашей претензией на всеведение, мысль наша не пытлива, а суетна, не горяча, а беспокойна. Только что до нас долетел прощальный призыв, зов с того света, и как мы откликнулись на него? Один лишь Ганин его и услышал, сказал нам то, чего я ждала, и слова его всех наконец растревожили.

Отец задумчиво произнес:

— Одно утешение: ранняя смерть — одно из мистических условий бессмертия.

— Мерси, перебьемся, — буркнул Бурский.

— Нет, в самом деле, — сказал отец со странной, смутившей меня улыбкой. — Когда завершает жизнь старик — это ведь в порядке вещей. Иной раз даже его современники испытывают и облегчение. А молодого действительно жаль. Уже́ основание для легенды.

— Ну, эта себя не заставит ждать, — Багров положил на стол газету. — Прочли небось статью Ростиславлева?

Оказалось, никто ее еще не видел. Бурский вызвался быть чтецом.

Наверно, нет нужды напоминать вам этот талантливый некролог. Ростиславлев писал, что путь Дениса был сложен, порой противоречив. Но разве известен большой художник, избежавший противоречий? Суть его творчества в том, что оно оставило необычайно яркий и — главное — н е о б х о д и м ы й  след. Есть замечательные дарования, которые делятся своим богатством. Денис сделал значительно больше — он открыл нам, как богаты мы сами. Он — из тех, кто смог повернуть наш взгляд в сторону нашей собственной совести. («Совесть — любимая категория», — тут же прокомментировал Бурский.)

Статья заканчивалась убеждением, что творчество Дениса Мостова нужно тщательно изучать. Его значение очевидно, и даже известные всем ошибки приобретают особый смысл — они облегчают путь другим. Покойный уже потому был художником, причем удивительно самобытным, что «знал одной лишь думы власть». Ей он служил своим искусством, ей он посвятил свою жизнь, такую короткую и прекрасную. Теперь, когда его больше нет, его наследие — достояние всей нашей культуры, но этого мало, оно непременно должно стать действенным и острым оружием.

— Итак, Денис перестал быть Денисом, он стал аргументом, — сказал отец.

— И приобщен к лику святых, — кивнул Бурский.

— Привилегия мертвых, — развел руками Владимир Сергеевич.

— Вас-то канонизировали еще при жизни, — не удержался Александр.

Багров ничего ему не ответил.

Ганин сказал с неожиданной страстностью:

— Когда я помру, пусть мне оставят привилегию живого: хулу. Прошу уважать последнюю волю.

— Черный юмор, — поежился Багров. — Вы не находите?

Ганин не ответил. Его лицо, заметно похудевшее в последний год, лицо немолодого мальчишки, было насупленным и угрюмым.

Вскоре после этого вечера мне позвонила Зоя Романовна и попросила с нею встретиться «по делу, связанному с Денисом Алексеевичем». Этот звонок меня растрогал, я подумала, что преданные сотрудники, оказывается, не полный миф. Есть и такие — с уходом шефа (причем не только с места работы) их верность не испаряется в воздухе. Я пригласила ее к себе, на следующий день она приехала.

Договорились мы с ней к восьми, и когда раздался звонок, я взглянула на циферблат и восхитилась — ровно восемь! Я вспомнила, как говорила Денису, что он «вышколил свой персонал».

Я открыла дверь почему-то волнуясь. На площадке стояла невысокая женщина, лет этак сорока с небольшим, с приятным, но бескровным лицом какого-то пепельного оттенка. На ней был легкий черный костюм под стать волосам дегтярного цвета, разделенным прямым пробором и схваченным на затылке узлом. В руке ее была желтая сумка настолько внушительных размеров, что смахивала на чемодан. Мы поздоровались.

В столовой она без предисловий сказала, что принесла бумаги, оставшиеся от Дениса.

— Ими уже интересовались, но я решила, что будет лучше, если они перейдут к вам. Денис Алексеевич о вас отзывался с большим уважением и теплотой.

Эти столь лестные слова прозвучали в ее устах очень строго.

Я чувствовала себя растерянной и смущенно поблагодарила ее. Она не ответила и деловито распахнула свою громадную сумку. Только сейчас я поняла, почему она так объемиста. В ней было несколько толстых папок.

Я их раскрыла. Три общих тетради, два десятка писем (слегка покраснев, я увидела и свои конверты) и целая куча отдельных листков, исписанных вдоль и поперек его энергичным, стремительным почерком, — все это были по большей части отдельные, короткие записи, почти не связанные меж собой.

— Ну, вот и все, — сказала она.

Я предложила ей поужинать. Она отказалась. Чашку чая? Нет, к сожалению, она спешит. Мы прошли в прихожую. Она пожала мне руку и сказала, что отныне спокойна. Но глаза ее были так суровы, что мне вдруг стало не по себе.

Я ответила ей, что, в свою очередь, благодарю ее за доверие, но еще больше — за ее отношение к Денису Алексеевичу и его архиву.

Немного помедлив, она ответила:

— Так и должно быть. Я его вдова.

И сразу ушла, не дав мне опомниться.

Не раз я задумывалась о незнакомке, с которой Денис был «связан узами». Я предлагала сама себе всевозможные варианты. Переходила от самых лестных до самых невыгодных для нее заключений. То представлялась почти нереальная, почти монашеская натура, склонная к жертвенности и отшельничеству, то рисовалась авантюристка, имеющая свои тайные цели. Но мало-помалу Денис приучил не прикасаться к этой теме. Я убедила себя, что такт и похвальная деликатность запрещают мне проявлять интерес, тем более что так нам было удобней. И все же я не могла забыть об этом факте его биографии. Теперь, увидев воочию ту, кого Денис так тщательно прятал, я попросту испытала растерянность. Что значил этот странный союз? На каких условиях он был подписан? Почему эта женщина, которой нельзя было отказать ни в гордости, ни в достоинстве, пошла на такой непонятный брак? Мне оставалось искать ответ в некой магии, присущей Денису. Есть души — они устоят перед силой, но идут в добровольное рабство к таланту. Да ведь я и сама ощущала вполне унизительную зависимость.

Архивы Дениса поступят к вам, и вы их изучите без моей помощи. Скажу лишь, что кроме известных вам записей об Аввакуме я там нашла заметки о «Капитанской дочке» и разнообразные лесковские штудии, в которых я, естественно, выделила все относившееся к Головану.

Как я понимаю, он замыслил спектакль о горькой и бесплодной любви. Он выписал эпиграф, предваряющий повесть: «Совершенная любовь изгоняет страх», сопроводив его пометкой: «Совершенная — несвершенная».

И так как эта любовь, по его суждению, пусть добровольно, а не насильственно, но была фактически оскоплена, он назвал Голована и Павлу «Абеляром и Элоизой Орловской губернии». Аналогия более чем сомнительная, но безусловно впечатляющая. Оба не могут жить друг без друга, но (но слову бабушки) любят «ангельски».

Денис отметил, что совсем не случайно добро, творимое Голованом, когда оно объяснено, выглядит даже непостижимей, чем в легенде, — вот почему оно предназначено ею остаться, через легенду его нам легче понять.

Легендарность — непременная спутница святости. Стремиться к последней — дело бессмысленное и в конечном счете неплодоносное. Она обнаруживает свою недоступность, когда ее поверяют реальной жизнью. Подобно тому как Голован, приобретая все свойства мифа, прослыл «несмертельным», но в действительности был обречен умереть в «кипящей ямине», так и всякий миф на житейской почве оборачивается иной стороной, чтоб не сказать — противоположной. Поэтому-то для Дениса Голован не воплощал никого, кроме как самого себя. «Миф исходно не обладает силой положительного примера», — писал он, и в этих его словах я угадывала знакомого мне Дениса с его неуступчивостью и чутким слухом, на версту различавшим мертворожденную ноту. Жизнь творят не праведники, а грешные люди; чем они естественнее, тем ближе, и чем ближе, тем меньше в них исключительности.

Если добавить, что, судя по записям, Денис задумывался и о «Мертвых душах» («Гоголь не все написал, но все понял, — во всяком случае, все угадал»), то ясно, что будущее «Родничка» он видел в той самой литературе, с которой так круто конфликтовал уважаемый Серафим Сергеевич. Несомненно, движение Дениса от безымянных авторов к столь известным Ростиславлев воспринял бы как измену или, по крайней мере, как сдачу крепости.

Впрочем, нашлась и пачка листков с общей пометкой — «Солдатские песни». Денис вознамерился показать долгий многовековый путь русского ратного человека. Куда его не бросали походы, где только он не вздыхал о доме, который отчаялся увидеть вновь!

Денис записал, что «жизнь в солдатчине была исторически одним из самых распространенных (и вероятных) вариантов судьбы» и что «для вчерашнего работника пусть бессознательно, но было важно найти в ней созидательный смысл. Вот эту потребность, с ее переходами от надежды к тоске и от боли к гордости, удивительно запечатлела песня». Он писал, что «от века рядом в строю шли подвиг и мука, любовь и смерть».

Этим замыслом он, как видно, делился, — я почти одновременно узнала, что его реализует Гуляев (с невнятной и невразумительной ссылкой на удалившегося отдел предшественника). Но во всяком замысле важна его тайна, ее знает лишь тот, в ком она зародилась и которую сам он не всегда может выразить. Спектакль Гуляева, как вам известно, не имел ни признания, ни успеха.

Наступили жаркие дни. Москва точно сочилась от зноя. Всюду летал тополиный пух. Воздух был раскален и плотен. Асфальт обжигал через подошвы. У ларьков с мороженым и фруктовой водой, у автоматов с газировкой толпились изнемогавшие путники. Все знали, что жажды не утолишь, но «миг — да наш!» — старый девиз, с которым невозможно расстаться.

Пусть это и покажется странным, но я люблю Москву в эту пору. Я не страдаю от жары и тем, кто не скупится на жалобы, говорю, что лето должно быть летом. Должно быть, втайне я испытываю чувство некоторого превосходства, а это всегда приносит радость, независимо от того, чем оно вызвано. Но сейчас не ищите в моих словах бравады. Отец всегда утверждал, что я — северянка по недоразумению.

Однажды в такой день на Полянке я носом к носу столкнулась с Камышиной. Невзирая на палящее солнце, она была в длинном темном пальто, желтизна на ее щеках проступала отчетливее обычного. Нам редко доводилось встречаться, а когда это происходило, она поспешно бросалась в сторону, все это выглядело довольно нелепо. Но на сей раз, привычно отшатнувшись, она вдруг совершила замысловатый зигзаг, потом прижалась к моей груди, громко всхлипнула, и вдруг ее губы несколько раз жарко коснулись моей щеки, обдав меня кислым сырым облачком. Я не успела ничего ей сказать, с такой быстротой она исчезла.

Эта встреча испортила мне настроение. Не потому, что Мария Викторовна внушала мне недоброе чувство, — скорей я испытывала к ней симпатию, не вполне понятную мне самой, возможно, впрочем, что я принимала за симпатию сострадание, — но Камышина, на свою беду, была свидетельницей тех дней, когда мне вдоволь пришлось помучиться. Считают, что в прошлом милы даже горести — я, напротив, торопилась забыть, сколько было в них сильного и волнующего, богатого вспышками и бурями. При этом не только роковыми. Они щедро оплодотворили душу — к слову сказать, для нее утраты важны не меньше приобретений. Но я возмечтала о равновесии, до которого было еще далеко. Так же, как и до воспоминаний.

Я обходила стороной театр на Зацепе. Я была уверена, что мне полезней его не видеть. Слишком много было очарований, слишком много надежд. И когда я слышала, что в театре не все обстоит ладно, что многие артисты уходят, возникало странное ощущение — было горько думать, что Денисово детище оказалось не очень-то жизнеспособным, но рождалось и стыдное удовлетворение, — чем хуже, тем лучше! Поделом!

Не радовало и здоровье отца. Оно нисколько не улучшалось, и я нетерпеливо ждала очередного выпуска в консерватории, чтоб увезти его из Москвы. Мне все чаще казалось, что запрещение давать концерты произвело обратное действие. Я заговаривала о лечении, прельщая возвращением на эстраду, он решительно меня обрывал: теперь я преподаватель, и только.

Но педагогика — я это видела — уже не захватывала его, как прежде. Мне оставалось лишь вспоминать, сколько времени проводил он когда-то со своими учениками, добиваясь того, чтоб его пожелания были реализованы уже в классе. Все было одинаково важно, — он никогда не отделял искусства от техники и, лишь посмеиваясь, говорил, что «выращивает в виртуозе поэта». Он ухитрялся извлекать из молодого человека и зрелость, и мудрость и — почти чудодейственно — возбуждал в нем способность к душевной жизни такой интенсивности и активности, что сам ученик бывал ошарашен.

Теперь уроки стали короче и быстро утомляли его. Все больше он оставался один и слушал свои старые записи, чаще всего свою любимую фа-минорную мазурку Шопена и его же первый концерт. Отец исполнял его беспримерно, и в особенности — финал. Это был поистине искрометный ливень, в котором — неведомо каким образом — не пропадала ни единая капля, каждая являла свой собственный, ей лишь присущий цвет и звук. Я замирала от восхищения, а он слушал хмуро и озабоченно, точно был собой недоволен. Вообще же он больше полеживал, погрузившись в чтение, то и дело вдруг откладывая книгу в сторону и уставившись в потолок. Когда я заставала его за этим занятием, я пугалась. И не могла понять — отчего?

Никакие мои мольбы не могли заставить его обратиться к спасительной руке медицины. Приглашение очередного светила стоило мне таких мучений, что впору было самой прибегнуть к помощи вызванного врача.

— Природа знает, что она делает, — говорил мне отец и добавлял: — Все записано в книге судеб.

Впрочем, целители не находили, как они говорили, «ничего выдающегося». Георгий Антонович, по их словам, крайне устал и нуждается в отдыхе. На воздухе он быстро окрепнет.

Хотелось верить, что они правы, но, вообще-то, мне было трудно примениться к профессиональной манере, с которой они вели беседы. Один из них очень мило шутил:

— Что делать? Смертность ведь стопроцентна. У всякой жизни — летальный исход. Мы ведь боремся лишь за отсрочку, приговор же обжалованию не подлежит.

Такие шутки мало меня успокаивали. Да и сам улыбчивый подражатель чеховскому доктору Дорну, лишенный его ума и изящества, пышущий отменным здоровьем, при коем очень легко сообщать эти неоспоримые истины, вызывал во мне недоброе чувство.

Допускаю, что я несправедлива, но кто пережил сходное — меня поймет.

Наконец выпускные экзамены кончились, что позволило мне вздохнуть с облегчением — много сил они отняли у отца. По обыкновению, у нас собрались его дипломированные ученики, было и несколько педагогов. Отец любил эти вечера, и я хотела доставить ему удовольствие. Я вглядывалась в оживленные лица, прислушивалась к обрывкам фраз и обнаруживала в себе какое-то старческое волнение, непонятное в мои годы. Я посмотрела на отца, его лицо было печально. Я тихонько пожала его руку. Он не удивился ничуть, мы были с ним как два заговорщика, связанные одною тайной.

Произнесено было много тостов, педагоги выступали охотно. Обращаясь к бывшим ученикам, а теперь к своим молодым коллегам, они говорили о великом деле, которому отдана отныне их жизнь и которое потребует ее без остатка.

Когда наступил черед отца, он так долго не начинал, что вокруг даже начали перешептываться.

«Что с ним?» — подумала я с тревогой.

Наконец он заговорил:

— Вы, конечно, знаете, что я скажу вам. И что вообще могут сказать почтенные люди вроде меня. Если они прочли несколько книжек, то непременно вспомнят Сенеку: «Время — единственное, что нам принадлежит, и это единственное наше достояние мы готовы безжалостно раздарить каждому встречному». Если оратор — не эрудит, он все равно скажет то же самое. Есть сферы, где личный опыт сливается с общим. Достигая известного рубежа, человек возвещает: цените время!

Я скажу похожее, но не совсем то. И вообще — скажу не о музыке, слишком много я вам о ней говорил в эти годы. Жизнь не замыкается клавиатурой, хотя нам с вами трудно это признать. В жизни всему отыщется место и решительно все требует времени, которое, как сказано, нужно ценить.

Так вот, те из вас, кто честолюбив и намерен покорить мир, который они скромно зовут «местом под солнцем», те должны безоговорочно следовать этому мудрому совету. Берегите время, жадно тряситесь над каждой отпущенной вам минутой, будьте всегда скупыми рыцарями и цените мгновенье на вес золота. Наполняйте его работой, усердием, усилием, самоотречением. Стисните зубы — и вам воздастся, вы получите то, чего пожелали.

Но тем из вас, кто беспечен, легок, простосердечен, я скажу иначе: не насилуйте собственной природы, живите, повинуясь своему существу, меньше — будущим, больше — настоящим, не пестуйте наполеоновских замыслов, не взваливайте на плечи непомерной ноши. Пусть девушки любят не слишком мудрствующих, зато надежных молодых людей, а юноши — добродушных девушек, далеких от занудства и мировой скорби. Будьте порядочны с друзьями, благожелательны к ближним — воздастся и вам. Проживете достойно и жизнерадостно. Помните, что добро всегда молодо, хотя и может выглядеть старым. Зло всегда старо, хоть может выглядеть молодым. Впустите его — и вы быстро засохнете. Есть еще одно небесполезное правило. Следуя ему, по крайней мере, можно избежать опасности показаться пошлым — не пыжьтесь и никогда не осмеивайте того, чего не дано вам понять. Все понимать — необязательно, нет ровно никакого стыда, если вам что-то не проявилось. Каждый должен быть только собой. Может быть, самую малость лучше. Быть собой — великое счастье, ни с чем не сравнимое достоинство. Я глубоко уважаю тех, кто верен себе и своей сути.

Слушателям речь отца понравилась, хотя я не уверена, что они ее приняли. Молодость не признает умеренности, в особенности, если ей выпало греться у костра искусства. Здесь свой отсчет — вторых не жалуют, все — первые.

Но и старшее поколение было несколько смущено. Мысли, высказанные отцом, лишь отдаленно вязались с призывами, прозвучавшими в этот вечер. К отцу подплыла дама-профессор, читавшая историю музыки, женщина важная и титулованная, привыкшая себя уважать и требовавшая от прочих того же.

У нее были пухлые руки и щеки, только губы были неестественно тонкими.

— Оригинален, как всегда, — она натянуто улыбалась. — Но вы дали щедрую индульгенцию возможной инертности и духовной лени. Артист должен жить напряженной жизнью.

— Он не должен, — мягко сказал отец. — Он либо живет ею, либо нет.

— Парадоксалист! — улыбнулась дама, попытавшись не без кокетства сложить свои узкие губы сердечком, из этого, впрочем, мало что вышло. — Кстати, вы видели мое выступление?

«Видели» — ибо накануне она выступала по телевидению. Я видела. Она так надувалась, так изображала значительность, с таким пророческим озарением возвещала копеечные прописи, что я едва не разбила пепельницей бедный неповинный экран.

— Врачи и это удовольствие отняли, — вежливо ответил отец, но я-то знала, что он слукавил.

— Большой резонанс, — сказала дама и так же вальяжно отплыла.

— Тяжелый случай, — отец поежился. — А нелегко иногда быть хозяином.

— Ты уж имеешь право вспылить, — заметила я недовольным тоном.

— Еще того хуже, — сказал отец. — В моем возрасте — отдает бессилием. Кажется, у Карамзина это сказано: зимние тучи не громоносны.

— Терпеть не могу эту черепаху, совсем не надо было ее звать.

— Ну-у, Аленька, ее тоже жаль, — он взял мою ладонь в свою, как делал это, когда я была маленькой и он водил меня на прогулку. — Состоять на службе у своей биографии — утомительное занятие. Строишь башню с младых ногтей, а построишь и отойдешь в сторонку полюбоваться архитектурой, тут постройка и рушится. На твоих глазах.

То была одна из его навязчивых тем, и меня удручало, что в последнее время он слишком часто к ней возвращается. Для поживших людей, объяснял он мне, почет — это замена любви. Вот почему, с его точки зрения, дело их обстоит печально. Любовь сымитировать еще можно (хотя бы призвав на помощь жалость), сыграть уважение почти немыслимо, притворство обнаружится сразу.

Почет должен рождаться естественно, и некогда так он и возникал. В почти мифические периоды устоявшихся форм жизни старцы были живым воплощением этой стабильности и присущей ей мудрости. Когда верования возвышались над знаниями, в особой цене был личный опыт, а кто же, спрашивается, им обладал, если не преклонные люди? То, что они располагались на высших ступенях любой иерархии — общественной или цеховой, было само собой разумеющимся и никого не могло раздражать.

Но время давно уж пришло в движение, давно не кажется окостеневшим. Его сотрясают атмосферные колебания и тектонические толчки. Все, что пытается его удержать, встречает протест и неприятие. Таким образом, старость обречена. Ее претензии, не подкрепленные силой, вызывают смех, а в противном случае — страх. И то и другое в равной степени не имеет общего с уважением, хотя боязнь частенько с ним путают.

«Я смотрю вокруг, — говорил он с улыбкой, — и вижу, что начинаю мешать. Я мешаю цветущей поросли, уверенной, что она  з н а е т. Знает, что нужно, чего не нужно, знает, что делать и кто виноват.

Что ж остается моим ровесникам в качестве жизненного трофея? Только счастливчикам простодушным еще выпадают отдельные радости. Стоит ли их за это пинать?»

Нечего даже и говорить, как меня огорчали его настроения. Вот и общение с учениками, всегда возбуждавшее его дух, становится тягостным для него. Похоже, и этот праздничный вечер настроил его на печальный лад.

Спустя неделю мы переехали за город. Я старалась его не оставлять, но порой приходилось ездить в Москву — и дела того требовали, и непредвиденности, да и хотелось иной раз проветриться, в чем я себе не признавалась. Он становился все молчаливей, это худо действовало на меня.

Когда я возвращалась, отец всегда встречал меня у палисадника, я вспоминала слова Дениса о том, что родителям и детям случается меняться местами.

Разумеется, кликни я только клич, и старый загородный дом был бы полон с утра до вечера. Приезжали б коллеги, и не только они. Приезжали бы и его питомцы, — личность отца была для них по-прежнему неотразима: наконец, словно обнаружив проран, сменяя друг друга, хлынули бы женщины, которых он некогда дарил вниманием. Милые дамы вступили в возраст, когда уход за предметом былой страсти почти заменяет саму страсть. Кроме того, присутствие в доме их подняло бы и в своих глазах, и в глазах просвещенного общества.

Но отец не любил принимать забот и не очень был расположен к встречам — ни с коллегами, ни с учениками, ни, тем более, с постаревшими музами. Он однажды обмолвился, что слишком бережно относится к собственным воспоминаниям. Тем более старость дает нам право на законное одиночество. Да и нужды во внимании нет, он чувствует себя много лучше. И вновь я позволила себя убедить.

В августе Наташа Круглова родила недоношенного мальчика. Я решила ее навестить и попросила Ганина мне сопутствовать, не хотелось идти одной. Борис Петрович с готовностью согласился. Мы купили два комплекта бельишка, костюмчик на вырост и отправились. Наташа жила в новом доме в Давыдкове — приблизительно год назад театр выхлопотал ей комнату.

Я была уверена, что она мне обрадуется. Я помнила, как она ко мне бросилась, когда я была у Дениса в клинике. И разве ж я ей тогда не ответила таким же естественным порывом? Тем более ей должно быть приятно увидеть меня в такую минуту.

Я ошиблась. Не то чтобы нас ждала враждебная или холодная встреча, ей было попросту не до нас. Отныне она была неспособна хоть как-то дробить свое внимание. Наташа могла существовать лишь в состоянии неделимости. Будто уткнувшись в одну точку, ничего, никого не видя, не слыша. Она была рождена служить, растворяться, дарить свою жизнь. Все, что захватывало ее душу, становилось как бы ее естеством. Не только дорогим и родным — ею самою, и не иначе. Е е  «Родничком», е е  Денисом. И уж тем паче — е е  ребенком.

Подобное отречение от своей личности, разумеется, можно и осудить. Мы ничего так не уважаем, как знаки отличия, особенно те, которые нас отделяют от прочих. Мы так бережем их и культивируем, что всякое невнимание к ним в лучшем случае может вызвать только презрительное сочувствие.

Но я почему-то не ощущала преимуществ своего положения.

Для всех нас и, сколь мне ни больно сознаться, в известной мере и для меня, Денис уже стал воспоминанием, для кого — больным, для кого — скандальным, для кого — тепловато-лирическим. Но для этого странного существа Денис остался реальной жизнью, причем единственно реальной, ибо собственная ее жизнь кончилась, вместе с любимым пошла ко дну. Я вдруг отчетливо поняла, какой выношенной, исступленной болью вскормила она свою протопопицу в злополучном спектакле об Аввакуме. То была ее клятва: «Добро, Петрович…» И впрямь: «До самыя до смерти…»

И мужичок с ноготок в кроватке, беспомощный пискун, был Денисом не только по имени, унаследованному от отца. Я понимала, что для Наташи переселение души, продолжение жизни — не метафора, не поэтическая вольность, даже не вера с ее торжественностью, а самая бытовая подлинность. Сейчас перед ней был тот самый Денис, но целиком от нее зависящий, наконец принадлежащий лишь ей.

Легко было предсказать ее будущее, и было не по себе при мысли, что станется с ней, когда мальчик вырастет, откроет свой собственный белый свет. Вовек она не даст ему права на самоопределение. Я словно увидела завязь неизбежной трагедии и кривую усмешку времени.

Я смотрела на сморщенную, розовую, точно резиновую мордашку и вспоминала письмо Дениса: «Будь сын у меня, я внушил бы ему…» Вот он, сын, но не очень-то я уверена, что Денис мог чему-либо научить, слишком был он непредсказуем, даже для самого себя. Впрочем, все отцы ограничены в своих возможностях передать опыт. Дети сами учат себя, иногда они учат нас. Но вряд ли вы со мной согласитесь.

Заговорили о «Родничке», и я увидела, что Наташа так же непримирима, как прежде. Она просит переменить тему. Она ничего не хочет знать об этих предателях и изменниках, которые утратили цель, яростно обвиняют друг друга и бражничают больше обычного. Но в полном противоречии с этой преамбулой она засыпала нас новостями — правда, многие были уже известны.

Спектакль Гуляева не имел успеха, Рубашевского пригласили в Малый, Прибегин тоже смотрит на сторону. Сейчас Гуляев готовит программу — не то представление, не то концерт, добивается гастрольной поездки. Вновь крен в этнографию как таковую, а ведь Денис всегда говорил, что это лишь почва, на ней нужно строить а не топтаться, всё можно вытоптать. У ансамбля — одни задачи, у театра — свои, их путать нельзя. Но ведь она Гуляева знает. Нет у него ничего за душой, кроме плохо усвоенных статей Ростиславлева, фанатизма и лютой жажды командовать. Нет, она туда не вернется.

Запищал Денисик. Она выжидательно взглянула на нас — пора кормить его грудью. Мы поняли, что сейчас мы лишние. Можно ли ее навещать? Разумеется. Она будет рада.

Когда мы вышли. Ганин вздохнул:

— Трудно будет мальчишке жить. Очень уж непростые родители.

Я поразилась, и я — о том же! Ганин усмехнулся:

— Остается надеяться, что парень пойдет в какого-нибудь пращура. Так бывает чаще всего.

— Жаль, если от «Родничка» ничего не останется, — сказала я без видимой связи.

— Возможно, Наташа сгущает краски, — предположил Борис Петрович. — Уж очень она ожесточена. Что актеры погуливают, так это, знаете, почти профессиональный признак. Едва Петр Первый создал в Москве какое-то подобие театра, лицедеи стали буянить. «Непрестанно по гостям в нощные времена ходя пьют».

— Трудно приручить скоморохов, — сказала я с вымученной улыбкой.

— Все можно, — Ганин махнул рукой. — Даже сатиру приручали. Прибирали и скоморохов к рукам. В сущности, кто такие халдеи? Дело не в господах артистах, проблема — в Гуляеве.

Он был прав. Я много думала о человеке, сменившем Дениса, — мысли были невеселы. Что такое сила без нежности? Без трепета? Без всего того, что некоторые считают слабостями? Цель у Гуляева была, Получить театр. Само собой в интересах дела.

— Да, конечно, — кивнул в этом месте Ганин, и губы его иронически дернулись.

— Допустим даже, что он был искренен, — сказала я, — или убедил себя в этом. Но цель достигнута. Что же дальше? Цель всегда должна быть за горизонтом…

— Если вам доведется встретиться, не вздумайте объяснять ему это, — Ганин прервал мои рассуждения. — «Этому народу что-то втолковать — все равно что в воду гвозди забивать».

Я вновь отметила про себя, что он становится все раздражительней.

Мы подошли к его «Запорожцу», дожидавшемуся нас за углом, он не без труда в него втиснулся и недовольно проворчал:

— Драндулет для таких березок, как вы, и уж никак не для нашего брата.

Он аккуратно вел машину, но я чувствовала на себе его взгляд. Наконец он осторожно сказал:

— Вы непозволительно печальны. Надеюсь, не я тому причиной?

— Все вместе, — сказала я. — Грустно, вы правы.

— Пожалуйтесь, — предложил он просто.

— Нет, — покачала я головой. — Покойная тетка уверяла, что жаловаться — «не дворянское дело».

— Поедем ко мне и выпьем винца, — сказал он подчеркнуто небрежно.

Я согласилась. Все слишком сошлось, мне трудно было остаться одной. То я видела перед собою сморщенную пунцовую мордочку, то голубые глаза Дениса. Думала и о своем отце, переменившемся так заметно, и о том, как я жила на Ордынке и как пустеет Неопалимовский, — много всего уже позади, и как непрочно и зыбко все сущее!

Я была благодарна Ганину за то, что он был со мной у Наташи, за то, что он со мною сейчас. И может быть, — каково это выговорить и тем более написать! — я подсознательно стремилась отсрочить возвращенье на дачу. Знал бы отец! А быть может, и знал.

В квартирке Ганина было прибрано, многолетнее холостячество приучило его к порядку. Но много валялось нотной бумаги — в самых неподходящих местах. И на каждом месте что-нибудь начатое, скопление нот на первых линейках — будто бы нехотя брошенных в мир и сразу же задохнувшихся звуков.

Мы ритуально продегустировали бордовую тягучую жидкость. Он — сидя в продавленном кресле, я — стоя, прислонившись к роялю, занимавшему половину комнаты. Потом он поднялся, отставил стакан и медленно подошел ко мне.

Я сказала с нервным смешком:

— У вас торжественный и угрожающий вид.

— Можете говорить что угодно, — откликнулся он не слишком приветливо. — Я долго устраивал чужое счастье. Пора подумать и о себе.

Можно было еще отшутиться. Но, точно задирая его, я провела мизинцем по впадинке, раздваивавшей его подбородок.

Он меня обнял, да так крепко, что пространство между нами исчезло, а время замерло. Я вдруг поняла, как давно я этого ждала и хотела. И только вымолвила:

— Сдаюсь.

Когда Ганин повез меня на дачу, уже темнело, за кольцевой дорогой нас настиг вечер. От летевшей земли, от нахохлившихся лесов несло прохладой, предвещавшей осень.

Я прижалась щекой к его плечу, чувствуя усталость и счастье. Я твердо знала — все, что случилось, было верно, даже необходимо в равной степени и мне и ему, и я снова была готова к жизни.

Лишь когда мы свернули на тихую улочку и я увидела у калитки неподвижную фигуру отца, сердце мое болезненно сжалось.

— Прости, папа, — сказала я, — ты не очень поволновался?

— Ну что ты, — он меня остановил, — спасибо, что привезла гостя.

— Я не гость, а таксист, — бормотнул Ганин.

Мы прошли в комнаты. Я видела, что Борис испытывает неловкость, и это наблюдение меня порадовало. «Вечно мальчишеское», всегда проступавшее в его лице, сейчас обнаружилось в его смущении. Казалось, его пробирает страх, что отец все поймет и надерет ему уши. Но почти сразу же он заметил перемену, случившуюся с отцом, и она его, видимо, поразила.

— Как самочувствие, Георгий Антонович? — спросил он подчеркнуто бодрым голосом.

— Было лучше, а будет хуже, — отец старался попасть ему в тон. — Настало время четвертой музыки.

Ганин посмотрел вопросительно, и отец напомнил, что древние греки различали дорийскую музыку, возбуждающую отвагу, фригийскую — музыку торжества, эолийскую, приносящую нам блаженную умиротворенность, и лидийскую — в этой звучит тоска.

— В общем-то, в этой классификации отражена вся наша жизнь. Юность с ее отчаянной смелостью, зрелость, когда мы весело празднуем наши победы и достижения, осенние годы с их потребностью в заслуженном равновесии духа и старость с ее печальной бессонницей, когда посещают дурные мысли. Недаром уже давно замечено, что музыка — процессуальна.

— Замечено и другое, папа, — сказала я с натужной беспечностью, — все врут календари.

— Ну, не все, — он мягко покачал головой. — Лидийскую музыку слышишь ясно.

Мы старались говорить несерьезно о самых серьезных на свете вещах, старались пошучивать и посмеиваться, и поэтому были неестественны. Отец, должно быть, это почувствовал и стал расспрашивать о Наташе. Я сказала, что ее озлобление меня огорчило. Отец кивнул.

— Да, зло старит, и преждевременно старит, — повторил он то, что уже говорил молодым музыкантам у нас дома. — А ведь, в сущности, оно следствие слабости.

Ганин с сомнением усмехнулся.

— Слабость, потерявшая разум, это уж сила, поверьте на слово. И добро бы она сама страдала от этого помраченья. Куда там! Худо приходится от нее миру.

— Вы что-то смутны в последнее время, — сказал отец, — я ведь приметливый. Что вы пишете?

Он попал в больное место.

— Ничего не пишу, — Ганин насупился. — Вообще надоело святое искусство. Делу — время, потехе — час.

— Что это значит, «потеха» и «дело»? — спросил отец. — Понятия не полярные. Такая меж ними текучая грань… Сегодня — потешные полки, а завтра — армия под Полтавой. Нет, потеха — серьезная вещь. Игра незаметно становится делом, а дело перестает быть игрой.

— Очень может быть, — сказал Ганин мрачно, — но когда я слушаю музыку, я часто испытываю раздражение.

— Вам, композиторам, нелегко. Уж очень зависите от нашего брата, — сказал отец. — А мы — эгоисты. Слишком выпячиваем себя. Я только сейчас стал понимать, как надо играть Шопена.

— Ну, это оставьте… — возразил Ганин, — всему есть предел. Даже требовательности.

— Я не кокетничаю, — сказал отец. — Мы заслонили его нашим тщеславием, демонстрацией собственного богатства. Поймите, подлинно большое явление предполагает очерченный круг, за который у нас нет прав выходить. Если бы воротить время! Только сейчас начинаешь догадываться… догадываться о самом важном…

Когда отец говорил об очерченном круге, я вдруг, по странному ходу мыслей, подумала, что я поняла, отчего у Гуляева не ладится дело.

В сущности, он не имел ничего, кроме само́й программной идеи, слишком общей, слишком расплывчатой. Чтоб перейти в эстетический ряд, видимо, необходимо решить основную художественную задачу — сперва ограничиться, затем углубиться.

Когда я сказала об этом вслух, Ганин с досадой махнул рукой:

— При чем тут Гуляев? Это ж воитель. В искусстве одаренные трудятся, а бездарные борются. Давно известно. Я убежден, Георгий Антонович, напутствие, которое вы написали на той стене, в кабинете Мостова, закрасили давным-давно.

— Но ведь Гуляев совсем не бездарен, — сказала я, пожав плечами.

— Будь по-вашему, — способный квадрат. Кой черт ему думать об ограничении? Он сам ограниченный господин.

Я вспомнила, как тогда, в клинике, Денис сказал о своем преемнике: «Он тупой, как сибирский валенок» — и вдруг передо мною мелькнула укрощенная прядка над бледным лбом.

Но этот острый укол памяти тут же стерся. Все, что тревожило, даже усталый взгляд отца, было в тот день не слишком действенным. Я пишу вам об этом и даже сейчас чувствую, как стучат виски, приливает кровь, а знакомая железка с зазубринками все въедливей вгрызается в сердце. Дорого дается мне моя искренность, но я обещала себе не кривить душой и не стараться себя подкрасить. В душе была озорная радость, и, глядя на Бориса, я видела, что он испытывает то же самое. Нам и спорить было приятно. От этого открытия стало весело.

Отец задумчиво сказал:

— Бывают периоды, когда этикетность искусства в большей цене, чем само искусство. Приоритетно то, что оно обозначает, а не то, что оно есть. Для Дениса такой поворот стал роковым.

— Еще бы, — буркнул Ганин, — ведь он был не знак, а звук.

Я пошла его проводить. Он попросил:

— Позвоните завтра.

— Будьте спокойны, — я рассмеялась. — Еще бы мне вам не позвонить…

Мы торопливо поцеловались. «Точно дети», — подумала я.

Когда я вернулась, отец сказал:

— Хорошо бы тебе выйти за Ганина. Он немножечко невропат, но, по-моему, в допустимых пределах.

Я обняла его:

— Хочешь сбыть меня с рук?

— Хочу, — ответил он вдруг серьезно. — Мне было б спокойнее за тебя.

Я постаралась не заметить тайного смысла этих слов.

— Брак — институт несовершенный.

— Но люди другого еще не придумали, — грустно развел руками отец.

Я пошла приготовить ужин, а когда вернулась, отца не было в комнате. Оказалось, что он уже в постели. Он лежал на спине с книгой в руке, но не читал, — как обычно в последнее время, словно бы всматривался в потолок. Я почувствовала знакомый страх и спросила его:

— Ты не будешь ужинать?

— Что-то не хочется. Я устал.

— Ты заснул бы, пана.

— Тоже не хочется. Знаешь, Аленька, мне всегда казалось, что сон — это маленькое самоубийство.

— Что за фантазия?! — я всплеснула руками.

— Нет, в самом деле, но собственной воле на какой-то срок уходишь из мира.

Он все еще пытался шутить, но глаза его, почти вовсе утратившие свой лукавый цыганский блеск, выдавали томившую его тревогу. Я села в его ногах и спросила:

— О чем ты думаешь, когда так вот смотришь?

Он захотел меня успокоить:

— Не знаю, о всякой ерунде. — И, улыбнувшись, сказал неожиданно: — Все беды от пылкого воображения. Где-то читал я об ужасе смерти, который охватывал вдруг Державина среди пиров… Быть поэтом опасно. Насколько все же мудрей старуха, о которой тебе писал Денис — Приподнявшись на локте, он напомнил: — «Смертушка сгребет, ума не будет, — пужаться неча…» Ах, умница! Самое замечательное, что так же себя утешал Толстой. Другие слова, а смысл тот же. Одинаково укрощали страх. Но как поразительна эта общность меж старой необразованной женщиной и все постигнувшим великаном. И сколь о многом она говорит.

— Зачем ты об этом? — я взяла его руку и прижала ее к своей щеке.

— Я заканчиваюсь, — сказал он негромко.

Я прервала его:

— Ты будешь жить долго…

— Я не о том, что умираю, — он поморщился с некоторой досадой, — дело хуже, я вымираю. — И, видя, что я его не поняла, добавил с насильственной улыбкой: — Я вышел в финал, а это значит — хоронить каждодневно то, что любил.

Я должна была что-то сказать, возразить, но слова почему-то не находились. Всё привычное, что шло на язык, удручало мелкостью и заурядностью. Поэтому я сидела молча и только гладила его руку, проклиная себя за это молчание.

— Занятно, — вдруг прошептал отец.

— Что занятно, папа?

— Да вся карусель. Оказывается, мы не взрослеем. Никак не поверишь, что общий закон распространяется и на тебя. И только спрашиваешь: неужели? Да быть не может! И это — я? Уже не малыш, уже не мальчик с нетерпеливыми глазами, а износившаяся плоть. И это моя не чужая — жизнь являет собой не вечно новое и загадочное, а ясное и завершенное, сюжет, который можно рассматривать и оценивать со стороны. Нет, — и голос его осекся, — нет, невозможно, бесчеловечно! И хоть бы кто-нибудь объяснил, откуда в этом комочке глины такая способность ждать и страдать.

Я слушала, внутренне холодея. Что должно было произойти, какие пропасти он увидел, чтоб он, который больше всего боялся выглядеть патетичным, выплеснул эту тайную боль? Должно быть, уж много дней и часов он мечется в своем одиночестве, смотрит на стены и потолок и так же, как нынче, просит ответа.

— Что мне сделать? — спросила я.

Но он уже пожалел о своей несдержанности.

— Иди спать, Аленька, — проговорил он. — Поздно.

Я поцеловала его в лоб и вышла. Но не легла. Я долго сидела за столом и пыталась собрать свои мысли. Но это плохо мне удавалось. Слишком насыщен был этот день, много всего в нем перемешалось.

Я прошла на веранду, спустилась во двор, подошла к калитке, толкнула ее и вышла на затихшую улицу. Она была пуста и темна.

Тишина была такой полновластной, что, казалось, она и была тем пределом, к которому рвется наш смертный дух. Все в ней было тайной и знанием, вечным движеньем и вечным покоем.

Смерть отца была не последней в том черном году. В октябре я узнала о гибели Фрадкина, потрясшей меня своей нелепостью.

В начале осени он уехал с группой студентов на Алтай, где, как он рассказывал, сохранились интересные свадебные обряды.

На одной из свадеб и случилось несчастье. Возлияния разожгли страсти, — гости стали сводить давние счеты. Заварилась остервенелая драка. Фрадкин кинулся разнимать, упал и ударился головой об пень. Все кончилось страшно — его не стало.

Печально я встретила Новый год. О будущем я почти не задумывалась, все оглядывалась назад. И видела — молодость миновала, начинается четвертый десяток, утрат и разлук было с избытком, а сколько их еще меня ждет!

Не знаю, справилась бы я с собою, если бы не Борис Ганин. В эти дни я вновь убедилась в надежности этого странного человека, часто смущавшего всех, кто знал его, то молчаливостью, то вспышками, то своими исчезновениями. Все время я чувствовала, что он рядом, и стоит лишь мне к нему воззвать, он явится и отогреет.

Круг близких людей заметно редел. Куда-то вдруг запропал Бурский, у Багрова были свои напасти. Дочь его от первого брака три года назад связала судьбу с одним аспирантом, заезжим славистом. Теперь ее муж возвращался на родину, и Владимиру Сергеевичу предстояло драматическое расставание с внуком. Между тем он буквально на нем помешался. Еще в прошлом году он признался отцу:

— На склоне лет меня посетила истинная большая любовь.

Ольга Павловна печально шутила:

— Оказывается, он способен на страсть.

На Багрова было жалко смотреть. Никого он не видел, ничего не слышал. Глупо было его утешать. То было настоящее горе, скрутившее этого силача, которого я привыкла видеть твердым, властным, преуспевающим. И какая зависимость обнаружилась от двухлетнего смуглого карапуза! Однажды я встретила их на прогулке — передо мной был другой человек, постаревший, с потухшим взглядом; изменилось все — и стать, и походка, даже голос утратил привычный металл.

— Когда еще я его увижу? — спросил он, глядя мимо меня. — Теперь не скоро. Допустим даже, что и увижу. Это ведь будет совсем другое, уже чужое мне существо.

Мальчику надоело стоять на одном месте, он тихо поскуливал:

— Дед, идем… Ну, идем… дед…

Багров махнул рукой, и они пошли по направлению к Страстному бульвару. И вдруг я заметила нечто общее в массивном сгорбившемся человеке и малыше. Потом поняла — оба ступали по земле неуверенно, с усилием передвигая ноги.

Ранней весной снесли театр на Зацепе — по генеральному плану на этом месте должен был вымахнуть многоэтажный корпус, какой-то административный гигант. «Родничку» посулили новое здание, но я опасалась, что это было из тех обещаний, которых ждут значительно дольше, чем три года. Пока суд да дело, весь коллектив, обновившийся больше чем наполовину, отправился в длительные гастроли. Никто не мог мне точно ответить, когда он должен вернуться в Москву.

В начале апреля на столицу точно хлынул солнечный свет, снег истаял, подсохли лужи, и скоро ничто не напоминало о долгой агонии зимы. Однажды у станции метро «Кропоткинская» я столкнулась с Серафимом Сергеевичем. Он радостно вскинул белые брови и предложил посидеть в ближнем кафе, которое одни называли «Адриатикой», а другие — «Ядраном».

Я согласилась. Он неизменно вызывал мое острое любопытство, и мне было интересно узнать, что он делает, чем он теперь живет.

По дороге он выразил мне соболезнование.

— Знаю, знаю о вашей беде… ужасно… Я хотел звонить, да не мог понять, нужно ли это вам, до того ли? На прошлой седмице совсем уж собрался, да помешала чертова жизнь — с сука на сук, и всё недосуг. Я уважал Георгия Антоновича, хоть и спорили мы частенько. Человек это был крупный, глыбистый, о таланте нечего и говорить.

Когда мы уселись у окна в креслах, обитых красной кожей, я спросила его, чем он занят. Ростиславлев помедлил, потом сказал:

— Завершаю книгу о раннем Горьком.

Видимо, на моем лице отразилось некоторое недоумение, — Горьким он прежде не занимался. Ростиславлев развел руками:

— Она же будет моей диссертацией, об этом уже есть договоренность. Что делать, кума, всему свой час. Когда-то время разбрасывать камни, когда-то время остепениться. Имею в виду степень докторскую.

— Дойдете до степеней известных, — я улыбнулась не без ехидства.

Он сказал с неподдельной грустью:

— Сказывается возраст, кума. Душа и плоть просят покоя.

Я слышала, что не так давно на одной научной конференции Серафиму Сергеевичу изрядно досталось от влиятельного критика Лукичева. Разумеется, я ни словом не обмолвилась на эту скользкую тему, но он неожиданно произнес:

— Говорил я покойному Георгию Антоновичу: нам на смену должны прийти помоложе и посильнее. А мы — что ж? Какие сами — такие сани.

Я сказала ему, что отец не раз говорил о занятной разновидности отечественного фрондерства, той его части, что сохраняет тайную нежность к истэблишменту и всегда ищет его защиты.

После маленькой паузы он сказал:

— Ну что же… видимо, заслужили. И все-таки это не вовсе так. И Толстой так считал, но и он ошибался. И ему казалось, что здесь охранительный пафос. А пафос — вполне революционный… Вот силенок у нас небогато, вы правы. Так я всегда твердил: мы — в начале пути.

Я спросила, уверен ли он, что ни исходе двадцатого века его позиции можно обосновать. Он возразил с былой горячностью:

— Не все нужно обосновывать, Александра Георгиевна. Не все нуждается в доказательствах. Да и кто воспринимал аргументы? В том-то ведь и была ошибка Алексея Степаныча Хомякова при всем его незаурядном уме — он хотел обосновать свою веру в миссию славянства научно. Между тем подобное убеждение не может быть чисто рациональным, оно теряет тогда чуть не всю свою мощь. Он концептуально отрицал государственное начало, а если проникнуться высшей правдой, правдой чувств, то обе эти идеи — национальная и державная — окажутся вполне совместимы, более того — органичны.

— Как показал итальянский и немецкий опыт? — спросила я с невиннейшим видом.

— А вы — злючка, — он покачал головой.

— Не мое, — призналась я честно. — Я изложила эту посылку, она ведь — из самых ваших любимых — нашему общему знакомому, он-то и задал мне этот вопрос. Знаете, я не нашла ответа.

— Конечно же Ганин или Бурский? — он усмехнулся. — А вы убоялись? Так и ловят эстрадные диалектики. Что же до аналогий, то чаще всего они субъективны и недобросовестны.

— Убоялась, — сказала я. — Иногда это — не во вред. Катастрофе предшествует фанатизм — пусть погибну я, пусть падет все, что мило, но пусть моя вера окажется правой!

Ростиславлев выпил остывший кофе, потом негромко проговорил:

— Это к любому фанатизму относится.

Я согласилась:

— Безусловно.

Он посмотрел на меня со странным выражением:

— Дочь своего отца — и этим все сказано. Ладно уж, уберите колючки. У меня-то пороху не хватает, я ведь вам откровенно сказал… Это правда, что Фрадкин погиб?

Я рассказала, как все случилось.

— Н-да-а… — он покачал головой, — занесло ж козла на медвежью свадьбу!..

Он оборвал себя и махнул рукой.

— «Родничок» снесли, вы, наверно, уж слышали? — спросил он, прощаясь. — Бедный Денис…

Мы расстались. Я долго смотрела вслед, на душе моей было смутно. Этот беловолосый и белобровый, с пронзительными глазками-иглами, с невесть откуда взявшейся силой, поселившейся в его тщедушном теле, столько лет — что скрывать — направлял мои мысли, столько времени был близок душе. Я уверила себя, что ему-то и ведомо нечто истинное и прочное, не подверженное переменам. Я стремилась это внушить Денису, я отдалилась от отца. Что же поколебало уверенность? Неужели же я настолько женщина, что для этого было вполне достаточно появления нового возлюбленного? Может быть, мне было б легче так думать, хоть такое открытие и не делает чести. Но я четко знала, что это не так. Слишком много и прожито и пережито.

Мне припомнилось снова, какие страсти кипели прежде в Неопалимовском. Куда все делось, куда ушло? Нет отца, нет Дениса, нет энтузиаста-этнографа, да и сам Ростиславлев сегодня был непонятного пепельного цвета. И чем больше храбрился, тем грустнее казался. Словно оборвалась тетива. В чем тут дело? В том ли, что мы стареем, в том, что время необратимо, или нечто искусственное, сочиненное было в жизни, которой мы жили? И когда она пришла в своей подлинности, рухнул еще один карточный домик?

Однажды вечером вместе с Ганиным явился Бурский. Он пришел проститься. Весело потирая руки, он все приговаривал: лед тронулся. Слова эти нужно было понимать в их прямом смысле — Бурский имел в виду недавно открывшуюся навигацию. Выяснилось, что он собрался в антарктическую экспедицию. Мы расставались почти на год.

— Послушай, викинг, — сказал Борис, когда мы все трое уселись за стол, — не забудь только, что говорил Амундсен: к холоду привыкнуть нельзя.

— Мое перо растопит льды и согреет сердца, — заверил Бурский. — А вот меня пора подморозить. Я закис в последнее время. Такой духовный гипокинез.

— Так и ты полагаешь, что дорога лечит? — усмехнулся Ганин. — Что ж, в добрый час. Еще одним странником стало больше.

— Все мы странники на белом свете, как подметил еще покойный Мостов, — сказал Бурский. — Да будет земля ему пухом.

И медленно осушил свою рюмочку. Мы последовали его примеру.

Бурский стал расспрашивать о Наташе и Дениске, у которых я недавно была. Я сказала, что мальчик заметно окреп, и сама Наташа стала контактней, возможно, оттаивает понемногу. Потом рассказала о Ростиславлеве, не утаив своих ощущений.

— Ну, отпевать его преждевременно, хотя он и несколько пожух, — сказал Бурский. — Очень рад, Прекрасная Дама, что вы перестали глядеть ему в рот. Тем более нет пророка в своем отечестве, хотя дым его нам приятен и сладок, ибо дыма нет без огня.

— Саша! — устало взмолился Ганин.

— Виноват, — сказал Бурский, — больше не буду. Страх сугубой серьезности. Детская болезнь. Думаю, Серафим оправится и вновь взмахнет своими крылами. Денис был прав, когда писал, что у истории есть навязчивые идеи. Приходит пора, они изнашиваются, вслед за ними изнашивается их одежка. Но вдруг — заметьте — стиль возвращается. Время показывает свою терпимость и в однажды отринутом обнаруживает не только исчерпанное и смешное, но даже и нечто привлекательное. Вдруг современные поэты ощущают вкус к архаической лексике, к старой строфике. Это простой пример, к тому же лежащий на поверхности. Поучительно проследить другое — как интерес к формальным признакам реанимирует и суть. Ищут сходства, а видят общности.

Я прервала Бурского и рассказала, как Ростиславлев однажды мне посоветовал присмотреться к разным веселым картинкам, ко всяческим комиксам. Потом он спросил: вам не вспомнились житийные клейма?

— Он и мне говорил, — добавил Ганин, — что даже и в тех очевидных случаях, когда сходство носит пародийный оттенок, оно свидетельствует о прочности, — существует то, что нельзя изжить.

— Да, это его заздравная песня, — задумчиво подтвердил Бурский. — Неизживаемое, непознаваемое, предопределенное и судьбоносное. То, что связывает его, Ростиславлева, и еще нескольких посвященных с могилами неизвестных оратаев. Застарелая хворь интеллектуалов. Денис, которого вы, друзья мои, считали неуравновешенным малым, был здоровее многих других. Не виноватил себя, не заискивал и не оправдывался всю дорогу. Не клялся в любви к родным косогорам и не мешал их любить другим. Я не хочу, чтоб меня отлучали разного рода монополисты. Где отлучение, там злая гордыня. Истина может быть суровой, но она не может быть злобной.

— Ну прямо-таки античный философ, — покачал головой Борис.

— Философия — это любовь к мудрости, — возразил Александр, — но не к истине. Любовь к истине мудрой не назовешь.

— Я тоже надеюсь, — сказала я, — что вы еще сделаете много глупостей.

— Веселей будет жить, — ответил Бурский.

Уже на пороге он со вздохом сказал:

— А жаль, что я — не античный философ. Занятно было бы покантоваться в те лазоревые деньки. Выйдешь за финиками, а навстречу какой-нибудь красавец этруск…

Пришла пора завершать эти письма, которыми я вас исправно потчую и которые вы усердно читаете. Сколь ни странно, я совсем не испытываю ни радости, ни облегчения. Скорее, мне сейчас даже грустно при мысли, что это письмо — последнее. Жизнь моя все это время была богата уже потому, что я перелистывала ее заново, стараясь воскресить ее бури, понять ее и понять себя. Не знаю, удалось ли мне это. Все мы — путаные созданья, и всем нам, конечно, урок не впрок. Спасибо за ваше долготерпение, вы мне позволили вновь пережить возможно самые драматические, но и самые полнокровные годы. Пусть этот эпистолярный взрыв станет подспорьем в вашей работе.

В начале лета я примкнула к экскурсии, направлявшейся в Спасское-Лутовиново. Не так уж редко мы совершаем непредсказуемые поступки, но тут у меня был целый план. Посещение тургеневских мест, если признаться, было лишь поводом.

Но стоило мне очутиться в Спасском, и я поняла, что на этот раз меня незаслуженно наградили. Стоило только войти в усадьбу, остановиться близ усыпальницы, а после — у скромных могил солдат, отбивших и спасших этот приют, увидеть  с а м о й  прославленный дуб, превратившийся из веселого отрока в иссохшего старого великана, и эту воспетую аллею, в которой заглохло столько шагов, как в душу мою вошла тишина. Не та, что исполнена тайной тревоги и грозных предчувствий, а та, что светла и вдруг возносит в такую высь, где вы и бесстрашны и неуязвимы.

Ни пышности, ни пестроты, ни оперной декоративной роскоши. Такою и должна была быть земля Дениса, и такою я хотела ее увидеть. Было отрадно и грустно думать, что по ней в такой же вот летний день шагал мальчонка, едва поспевая за суровым и немногословным отцом.

Как, в сущности, это было недавно, — три десятка как день промелькнувших лет, — колючее прикосновенье стерни, ветер, пахнущий теплой пылью, пение дальних перепелов. Я словно видела, да и слышала, как он выспрашивает у отца имена птиц и названия трав.

Вы поймете, что в доме я оставалась не слишком долго. В его стенах нить обрывалась, Денис исчезал. Я почтительно постояла перед овальным столом, диваном, перед холстом с прудом и лодкой и портретом щекастенького Щепкина. Дольше всего я задержалась в савинской комнате, в милой светелке, где окна глядели прямо в сад. Мне было легко сюда поместить юную изящную женщину, принявшую лестный и тяжкий груз — любовь великого человека, последнюю старческую любовь.

Но меня тянуло из комнат наружу, точно в парке меня поджидал Денис. И в самом деле, едва я вышла, я вновь почувствовала его присутствие. И с какой пронзившей меня отчетливостью! Как хотите, но он тут был! Ощущение было настолько сильным, что внутренне я была готова услышать рядом его шаги.

И почти тут же я их услышала. Не берусь передать, что я испытала. На какой-то миг я вовсе утратила все свои связи с реальным миром и даже медлила оглянуться, не то не решаясь вернуться в него, не то боясь увидеть Дениса.

Я обернулась, с трудом дыша. Ко мне подходил сотрудник музея, невысокий прихрамывающий человек с умными горестными глазами. Он спросил, почему я оставила спутников, я что-то пробормотала в ответ, все еще не понимая, где я. Очевидно, о чем-то он догадался, потому что сразу же замолчал. Мы вновь остановились пред дубом — и на коре точно лик проступил — мощные надбровные дуги, вдавленный нос, крупная челюсть. Я поделилась своим наблюдением, мой спутник сказал, что оно справедливо, и в этом нет ничего удивительного — дуб давно уж очеловечен, во всяком случае одухотворен.

Цвели лютики, зеленел подлесок. Мы медленно шли по аллее, меж липами, под немолчный птичий щебет и свист, старались дрозды, щеглы, малиновки, томились зяблики и соловьи. Темные шапки старых лип словно смыкались над головой, почти скрывая далекое небо, но свет, струившийся с высоты, пробивался сквозь зеленую крышу и золотил невидимой кистью и землю, и стволы, и листву, — когда ее шевелил ветерок, она будто стряхивала с себя легкие золотые капли.

Мы дружно молчали. Лишь у пруда, затянутого чешуйчатой ряской, я выдохнула:

— Как хорошо…

Он окинул меня своим мудрым взглядом и усмехнулся:

— Да… здесь отмякают. — Потом помрачнел: — А озерцо сохнет… Плотина сдает…

На обратном пути он мне рассказывал, как бесшумно и грустно Спасское осенью — иней уже лежит на траве, густой туман едва расползается к полдню, в безветренную погоду тихо — лишь посвистывают серые белобрюхие поползни да старый ворон кряхтит на еловой поляне. Лиственница важно роняет желтые листья с темными шишечками, и ежатся оголенные клены.

Когда экскурсанты пошли обедать в ресторанчик «Дубок», я сговорилась с владельцем сизого «жигуленка», и он повез меня в город Орел. Я замыслила это еще в Москве.

И вот Спасское с его садами, прятавшимися за зелеными изгородями, осталось за нами, и по дороге, через переезд, вниз — вверх, вниз — вверх, сквозь березняк с обеих сторон, мы быстро выбрались на шоссе, миновали Лехановку, миновали совхоз под названием «Орловские цветы» и почти незаметно въехали в Мценск.

Я понимала, что он изменился, как изменилось все остальное — улицы, транспорт, архитектура. Вряд ли в дни Денисова малолетства был завод алюминиевого литья, ресторан «Мценск» и многоэтажки, которые теперь можно встретить решительно во всех городах. И все же я жадно сопоставляла то, что видела, с тем, о чем он рассказывал, и многое оказалось знакомым. Вот она, эта пестрая смесь — сиреневый, желтый, зеленый цвет, белый, розовый и салатный. Вон бывшая Амбарная площадь, бывшая Цыганская, бывшая Кузнечная — улицы его бывшего детства. Разумеется, в мальчишечью пору все больше и шире, все расстояния кажутся почти бесконечными, и все же на каком пятачке клокотало его сердечко! Понятно, что так неодолимо его тянуло за городскую черту, что при каждом удобном случае он увязывался за отцом.

Как все же были несопоставимы наши дорожки. Все несходно! Здесь босоногий пацаненок прятался в торговых рядах, изображая партизана, здесь он дрался со слободскими, потом возвращался в тесную комнату, нехотя садясь за урок, а под вечер выбегал на Тургеневскую (бывшую Широкую), через которую лежала дорога на Москву, и вдруг — неведомо почему — душе становилось тревожно и сладко. А я в это время ходила в сад, потом на Девичку, потом гуляла то на Гоголевском, то на Суворовском; однажды днем меня нарядили, повели в Большой зал на улице Герцена, солнце весело играло на дереве, сотни незнакомых людей, и вдруг все яростно забили в ладоши, точно кто-то им дал сигнал, я видела, как блестят глаза у мамы, тети, у всех вокруг, сияли восторженные улыбки, которые делали взрослые лица почти детскими, — меня это поразило, — а на сцене стоял мой отец, папа, с львиной гривой, с этой родной горбинкой на вершине его могучего носа, и он смотрел, я готова была поклясться, на меня, на меня одну!

Ах, да что говорить! Без конца я могла бы вспоминать эпизод за эпизодом, ни в одном невозможно было представить мальчонку из этого городка. Точно так же, как московскую девочку — в пыльном предместье, где вдруг иссякают асфальт и камень, встречают дорога и поле и сначала под ногами — песок, а потом — тимофеевка или овсяница, которые скоро станут сеном.

И чем дальше, тем больше нас разводило, — какие лежали меж нами пространства, какие повороты судьбы! Казалось бы, ни в единой точке не могли они пересечься! И все же встретились, переплелись. Недолго было нам по пути, однажды на роковом перекрестке вновь раздвоилась колея, но как же сильно вошли мы друг в друга, если в одном перегоне от смерти ты вспомнил меня и окликнул меня, если нынче я вдруг ощутила почти кровно родственным твой городок. Ведь я давно уже сознаю, что ты  р а с ш и р и л  мое чувство родины.

А между тем вон уже Зуша, вон и Висельная Гора, и уж истаивают позади старые домики, палисадники, гаражи, сараи, пригорки, ложбинки, и вновь вытягивается шоссе в струну, дрожащую под колесами.

Шумит тополиная листва, приземистые многоствольные вязы машут переплетенными сучьями, летят незнакомые обозначенья — Воля, Первый Воин, Болотово, а там все ближе и ближе Орел — Становое, Ивановское, речка Оптуха, Спецкая Лука — и вот, наконец, мы вкатываемся в его предместье.

Не я первая на себе испытала притяжение этого города. В чем оно? В этой чересполосице его нови и старины? В нежности красок? В зеленых оазисах? В обилии незабвенных имен?

Еще отчетливей я поняла, почему Денис вспоминал Бунина так часто и так сопричастно. Даже в том, в последнем письме. Будто ожили торопливые строки, тот воскрешенный им напоследок, опалявший его юность костер. «Что будет? Будет одно хорошее. Что ждет меня? Все заветное ждет». И это, не сказанное вслух признание той давней подружке: «Прощай, я, скорее всего, уеду. Прощай, не поминай меня лихом, мир беспределен, а ночь тепла». Не правда ли, бунинское беспокойство? Узок и тесен стал Орел. «Мир беспределен, а ночь тепла». Но на сей раз мне почему-то увиделся не летний, а морозный денек и снег, оседающий под ногами с праздничным рождественским хрустом. Стучат каблучки — ладошки в муфтах, — проносятся румяные барышни, они задерживают глаза на южном необычном лице. Бунин стремительно входит в редакцию, греет руки на самоваре и, обжигаясь, пьет чай с баранкой.

— Куда вы торопитесь, Иван Алексеевич? — лукаво спрашивает хозяйка.

— Еще не знаю, но тороплюсь.

Загадочная усмешка. Во взгляде — стойкий честолюбивый огонь.

Своего Андреева, наоборот, я увидела в весеннюю пору. Май, половодье, перед закатом на Волховской — одна молодежь… Солнце — на куполах церквей, солнце — на крышах, солнце — на улицах, на тихих Пушкарных и на Посадских и на той, холмистой, где родился Грановский, в коричневом домике в пять окон.

В натуре Андреева — я предвижу, что это вас несколько удивит — я находила еще больше общего с Денисом, нежели в бунинском пламени. Взять эту сходную ненасытность и поистине детскую доверчивость к жизни! «Молодость никогда не кончится, надежда никогда не уйдет». Петушиная удаль и беззащитность. И стремление объять необъятное при очерченном круге отпущенных средств. Странным, необъяснимым образом один помогал понять другого.

Вот все-таки я на твоей земле! Не помогла никакая броня. Куда ни шагнешь, повсюду видятся растерянные голубые зрачки. Все, казалось бы, затвердело, унялось и вошло в берега, но о чем же я думала, когда стояла у памятника Лескову и всматривалась в крутолобого народоведца? О том, как трудно ему досталась независимость от соотчичей, которых он так всеохватно знал, а любил, не выронив словечка лести! Дорого платил он за эту любовь, свободную от идолопоклонства! Но пусть он орел, а ты лишь дрозд — разве не заплатил и ты? Как ты писал мне тогда отсюда? «За эту нескромность я расплатился. И — не чинясь. Всем, что имел».

Памятник был открыт недавно, но успел стать гордостью орловчан. Бронзовый Лесков в запашном «озяме» восседал в похожем на скамью кресле, внимательно глядя на быстрый Орлик. Вокруг него вздымались колонны, которые были одновременно постаментами его героям — соборянам, Грушеньке с Иваном Северьянычем, Любови Онисимовне и Аркадию, Катерине Измайловой, Левше. Было грустно, что нет среди них Голована.

Справа, за спиною Лескова, была часовенка, слева — церковь Михаила Архангела, разделенные крохотной Пушкарной. На длинных порожках стояли люди, пришедшие поклониться писателю. Старик в старомодном синем костюме, лысоватый, в усах, проследил мой взгляд и, видимо, угадав во мне гостью, сказал, утирая со лба испарину:

— Это театр для юношества, а перед ним, видите, здание? Ему двести лет. Екатерина построила. Народное училище. Потом уже в нем была гимназия. Николай Семенович в ней учился. И не он один. Леонид Николаевич Андреев, Мясоедов, Якушкин, физик Краевский, должно быть, помните, автор учебника… Хотя вы-то по другому учились. Теперь в этом здании — ПТУ.

Все, что он говорил, было мне интересно, и все-таки слушала я вполуха. Вы скажете, что весь этот день провела я в литературном мире, а я к тому же еще добавлю, что этот мир имел мало общего и с ритмами городской суеты, и с лицами, меня окружавшими. Что всё стало бесповоротно иным — не лесковским, не бунинским, не андреевским, — было до резкости очевидным, но концентрация духовной силы, выделенной этой землей, была стойкой и ощутимой.

И все же нет ничего сильнее, чем сегодняшний день, чем та минута, которая и есть моя жизнь, — как бы ни властно было прошлое и как бы будущее ни влекло, вы никогда из нее не вырветесь. И я признаюсь чистосердечно: до всех музеев и мемориалов я посетила главный почтамт, где, по моим предположениям, меня должно было ждать письмо. Я не ошиблась, оно там было.

Письмо, как вы уже догадались, было от Ганина. Писал он его еще тогда, когда я была в Москве, с тем расчетом, чтоб я получила его в Орле. Писал о том, что все уже поняли, что поняли наконец и мы. Пора было соединить наши судьбы, завершить голубой период романа и начинать эпоху семьи.

«Хвалю себя за то, — писал Борис, — что я дождался своего часа и вот — заявил свои права. Полагаю, что они у меня, черт возьми, есть. Я ли не заработал их выдержкой и самообладанием? А также терпением и терпимостью. Мне часто приходилось несладко, но я вас не ставил о том в известность и, как мне кажется, умел ждать».

Голос Ганина в этом письме было не так-то просто услышать, — он точно утратил свою элегичность, в нем звучали некие новые ноты, что-то захлебывающееся и беспокойное. Он буквально обрушивал поток периодов, не слишком сцепленных между собой, словно боялся, что не успеет довести их до моего сведения — и то, что было значительным для нас обоих, соседствовало с второстепенным и, казалось бы, необязательным.

Он писал, как прочно все, что нас связывает, писал и о том, что я уже знала, письмо сильно смахивало на дневник. Так, например, он сообщал, что трудится как одержимый, пишет концерт для виолончели с оркестром и что «вчера долго слушал Мессиана» — Оливье Эжен писал «длинную музыку». Я узнала о том, что он «сам не свой» — как прожить без меня целые сутки? — и о том, кого он видел, где был. Читая всю эту странную смесь, я только радостно улыбалась — понимала, что все, что с ним происходит, отныне происходит со мной, что я уже не существую отдельно, должна знать и о том, что у него пошла, сдвинулась наконец работа, и о том, что сегодня он ел и пил. И в самом деле, мне в равной степени было важно и то и другое. И — что самое удивительное — окончательно ясно это стало в Орле.

Солнце царственно нисходило с небес, когда наконец я добралась до Пушкинской, до старого одноэтажного дома. Мне открыла совсем уже ветхая женщина с голубыми Денисовыми глазами. Они были девичьей чистоты и неправдоподобной яркости. Такими же — с другого лица — были алые свежие губы. Но вокруг этих юных губ и глаз была уже не кожа, а паутина, истончившаяся до предела. Достаточно легкого ветерка, неосязаемого взмаха — и эти ниточки оборвутся.

Я назвалась, она улыбнулась, — Денис столько рассказывал ей обо мне, оттого она и написала, коротко, правда, и бестолково, да что тут тянуть, человека нет, просит прощения за каракули, писать ей трудно, рука дрожит.

Она не спеша повела меня в сад. Мне показалось, что мое появление не вызвало в ней заметных эмоций, потом поняла: для душевных всплесков в ней уже нет ни охоты, ни сил.

Сад, о котором я столько слышала, не обманул моих ожиданий, — было ясно, что это не только сад, но место жизни и сама жизнь. Я затруднилась себе представить, что делает хозяйка зимой, как проходят тогда ее дни и ночи.

Здесь были кусты багрово-желтой настурции. Тянулись узорчатые, все в зубцах, листья еще не расцветшего махрового мака и ирисы — нежные фиолетовые и бело-синие и светло-лиловые («Хороши для печени», — сказала старушка). Качались громадные белые чаши уже расцветших томных пионов — сладко пахнущие шары — и узкие пирамидки люпинов. Рядом дрожали стройные стебли с красноватыми злыми шипами — вот-вот зацветут и розы. Сад окружали кусты ежевики («Это мой сторож, за ней мне спокойно», — сказала хозяйка и вновь улыбнулась).

Она кормила меня до отвала — я вспомнила то письмо Дениса, в котором он так весело жаловался на жизнеопасное ее хлебосольство, — но скупо рассказывала о племяннике, — смутен он был в последний период, не впрок пошла московская жизнь. Однажды спросил: «Тетка, ты меня любишь?»

— Я отвечаю ему: «Дениска, ну какая у нас может быть любовь? Ты мой племяш, у меня к тебе жалость». А он мне на это: «Ну вот и славно. Больше ничего и не надо».

Горе победителям! Горе-злочастье… Так мальчишески боялся он жалости, так желчно и жестко о ней говорил, а вот ведь больше ничего и не надо.

Неспешно, словно бы даже бесстрастно, она мне рассказывала о его детстве, как подражал он любому звуку («обезьянничал»), средне учился, плохо спал, все твердил: «Уеду, тетка…»

— А я ему, бывало, скажу: «Эх, Дениска, все в мире кругло. И земля — круг, и человек — круг. Откуда уйдешь — туда придешь».

Слушая ее бормотанье, я вспомнила и про «очерченный круг», и про то, как Денис писал о Бунине — «все дальше его уводила дорога, и с каждым шагом был ближе дом».

И повторила слова отца:

— Рано, рано…

— Неизвестно, — вдруг откликнулась тетка, — может, рано, а может, в срок. А вот что дома — его удача. Потому и не мучился, что дома! Дома жить — так и сяк, а помирать легче.

Я мягко сказала ей, что Денис искал выхода на простор  е с т е с т в е н н о — у него был крупный дар, острый ум.

— Сам-то был прост, — она махнула рукой.

Не пойму отчего, но эти слова будто хлестнули меня по сердцу.

После обеда мы отправились на Афанасьевское кладбище, благо оно было неподалеку. Когда мы пришли, там было пустынно и только истошно кричали грачи. Они тревожно кружили над гнездами, которые дегтярными пятнами чернили зеленый убор тополей.

Мы прошли мимо светло-синего дома, потом мимо желтого, почти игрушечного, с зеленой пристройкой — на нее вела такая же зеленая лесенка, — миновали деревянную церковь травянистого цвета и вышли к могилам. Сначала тетка остановилась у плиты Иосифа Петровича Бородкина, потом близ супругов Горбуновых, взяла направо и сказала: «Вот здесь».

Был холмик с махонькой черной плитой и крупными золочеными буквами. «Денис Алексеевич Мостов. Покойся с миром», — прочла я надпись. Мы молча разбросали цветы, тетка сказала, что пройдет «проведать» сестру и подруг, лежащих поблизости, и я осталась с Денисом одна. Лишь стайка палевых голубей копошилась у тонконогой осины.

Солнце все ниже клонилось к земле, готовясь с ней слиться, и чем было ближе, тем светило ярче и расточительней. Его сияние мне мешало, думалось совсем о другом.

Всю эту зиму я то и дело представляла себе эту минуту, так часто переживала ее, что теперь испытывала растерянность. Я постаралась собрать свои мысли, но они были до того беспорядочны, что трудно было придать им стройность.

«Прости меня», — подумала я неожиданно для самой себя, с саднящим сознанием своей вины перед этим бедным завоевателем. Поистине тяжела была ноша, которую я, вместе с другими, обрушила на его плечи.

Видимо, все мы подспудно уверены, что всякий мессия должен явиться в прямом смысле этого слова, в наш век — прилететь или приехать. Родиться среди нас он не может, он должен откуда-то прибыть. Поэтому с таким вечным волнением мы вглядываемся в неизвестных пришельцев.

И с тою же тягостной виноватостью я точно увидела перед собой этих отважных провинциалов, увидела их неспокойное отрочество — ни беспечности, ни бездумности, ни щенячьих радостей их ровесников, — оно уже отравлено будущим. Дни и ночи думают они все о ней — о далекой и прекрасной столице. Мы живем от них за тысячи верст, мы не знаем об их существовании, но уже одним тем, что живем, поселяем в них опасные страсти. И заметьте, мы их всегда побеждаем, даже тогда, когда с женской готовностью (говорю сейчас не только о женщинах) уступаем им и их признаем. Их победа — почти всегда подчинение, она достигается за счет того, что они отказываются от себя ради того, чтобы слиться с нами. Мы капитулируем лишь на этих условиях и тем вернее ими овладеваем.

«Дрозд ну горевать, ну тосковать, как лисицу рассмешить…» Тосковать о том, как рассмешить, — да ведь это и есть удел художника. Но как ее рассмешить, лисицу? Разве что с риском для собственной жизни.

Здесь он лежит, мой дрозд-рябинник, притворившийся соколом-сапсаном. А впрочем, его ли мне в том винить? Откуда нелепая убежденность, что руководствовать и наставлять — прямая обязанность особ вроде меня? Непостижимо.

Зачем я искала ему соратников? Он — сам по себе. Зачем твердила о полемическом темпераменте? Ловчим птицам, возможно, он важен, а певчая птица и так споет. Немало я знала способных людей, чьи способности деятельно служили интересам или пристрастиям, но есть ведь и те, кто черпают жизнь только во всем ее многообразии.

Зато им и ведомы эти минуты, высшее состояние духа, когда он способен взмыть над собой и освободиться от собственной власти. Эти минуты их посещают в творчестве, в постижении мира и — я свидетельствую — в любви. Совсем не каждый дает разгореться этим искоркам, если даже они тлеют, то и дело их профилактически гасят. Должно быть, они пугают возможным исчезновением нашей личности, с которой мы привыкли носиться и которая нас под конец гнетет. Недаром отец вздохнул однажды: так себе надоешь, что и смерть не страшна. Он мог позволить себе эту шутку, но не всем она по зубам — слишком много в ней горькой правды.

— Прости меня, — сказала я вслух, точно Денис мог меня услышать, и тут же оборвала себя. «Сладкая водица и умыться не годится», — часто говорил мне Денис. Да и всякое произнесенное слово было сейчас ненужным и лишним, так же как лишними и ненужными оказались все наши раздоры и споры. Жизнь его не пройдет бесследно, как бы ни повернулся век. Впрочем, век на исходе, а что там в следующем? Как говорила старая Комариха, «это закрыто и не дано». И все-таки должен прийти этот день, когда люди устанут от апокалиптики, о которой писал мне Денис, и попробуют жить по разуму. В конце концов, все, в чем нет любви, бессмысленно. Самые дерзкие замыслы. Самые большие дела. Самые гордые победы.

Я ощутила, как во мне крепнет ожидание счастья, завтра я буду в любимом городе, в котором сейчас торопит время любимый и любящий человек. Словно пытаясь задобрить судьбу, я сразу напомнила себе, что ждать счастья — рискованное занятие; те, кто ждет его, счастливы не бывают, радости внезапны и коротки, и не для счастья приходим мы в мир, надежность — только в твоем призвании, если, к тому же, не ты избрал его, а оно избрало тебя.

Понимала я, что этот жар ожидания очень скоро станет воспоминаньем, сначала — нашим, а после — о нас. Прошло столько людей на моих глазах, пройдем и мы, никуда не денешься. Но думать об этом сейчас не хотелось, хотелось жить — полней, безоглядней. Кто это однажды сказал — в конце концов, жизнь это всего лишь тридцать тысяч дней, если тебе повезет? Значит, нужно дорожить каждым днем.

Я огляделась. Нет никого, лишь те же голуби у осины. Кто-то содрал с нее кору, и она пламенела красниной, почти бронзовой в разливе заката. Казалось, полыхавшее солнце, особенно щедрое напоследок, поило землю праздничным светом и медлило расставаться с нею — так была она хороша! И я теперь знала, где был отец, когда часами смотрел в потолок в свои рубежные мгновенья.

Но я знала и то, что слезы в глазах, с которыми я уже не боролась, — те слезы, которых я так ждала. В них больше отрады, чем печали, надежды, что все еще впереди.

И, глядя сквозь них на летний мир, я тихо прощалась с моим Денисом и думала о том, что ушло, о том, что открылось, и еще о чем-то, что я чувствовала, но не умела назвать.

1981—1983