История познания — это еще и хроника саморазвенчания человека. Пожалуй, первый удар вселенскому тщеславию нанес Коперник, после которого Земля перестала мниться средоточием мироздания и со временем окончательно заняла в наших глазах место рядовой планеты, обычной звезды на окраине заурядной Галактики. Второй, потрясший самомнение удар связан с именем Дарвина, который сорвал с человека нимб божественного избранничества и кровно побратал нас с животными.

Уже на нашей памяти малоприятную для человеческой гордыни операцию произвела кибернетика, не без успеха попытавшаяся вдохнуть уникальный, казалось бы, дар мышления в бездушный компьютер. Так мы одну за другой теряли регалии избранничества, и — странное дело! — всякий шаг по пути этого самоумаления оборачивался приобретением все большего могущества. Впрочем, что же тут странного? Не в самоумалении как таковом было дело, не в попрании себя, а в постепенном отказе от иллюзий, в лучшем, стало быть, ви́дении реальности, а чем точнее постижение мира, тем, естественно, успешней можно действовать в нем.

Все закономерно.

Все как будто закономерно, потому что сегодня в эту закономерность всякий может кинуть увесистый камень. «Могущество, говорите вы? Научно-техническое? Все большее и большее? Да, без сомнения. Но что же в итоге? Не оно ли делает возможным то, что обрисовано в фантастике хотя бы вот этого сборника?»

Резонный вопрос! Только давайте спросим себя, когда же он нам пришел в голову? Сегодня? Вчера?

В тот исторический миг, когда запыхтела первая паровая машина? Когда именно мы осознали угрозу экологической катастрофы и что этому предшествовало?

Память возвращает меня к тому времени, когда я был сотрудником отдела науки одной из центральных газет. Ни до, ни после не возникало ощущения такой сопричастности большим и малым событиям дня, такого прикосновения к пульсу забот, радостей, дел и тревог целой планеты. В отдел стекалась самая свежая научная информация, со своими идеями, разработками приходили ученые едва ли ни всех специальностей, мы сами активно вылавливали в науке все самое новое, значительное и проблемное, словом, были, что называется, в курсе событий переднего края познания. Известно ли было нам тогда, что не все безоблачно в наших взаимоотношениях с природой? Да, известно, сам, помнится, написал статью под громким заголовком «Река зовет на выручку» или что-то в этом роде.

Знакомо ли нам было слово «экология»? Поднатужившись, я, пожалуй, мог бы вспомнить, что это какой-то малораспространенный научный термин, означающий… минуточку… Ну, да, неважно! Потребуется, загляну в справочник. Спроси нас кто-нибудь тогда, что мы думаем об угрозе экологического кризиса, мы бы, наверное, пожали плечами: какой кризис, где?!

Даже не верится, что это было всего двадцать лет назад.

Проще простого все объяснить природной человеческой недальновидностью и, стало быть, изначальной слабостью по части долгосрочных прогнозов. Разумеется, в этом объяснении есть резон, потому что биоэволюция действительно не наделила нас, сапиенсов, инстинктом дальнего предвидения, да и не могла наделить. К чему он первобытному охотнику и собирателю? Предугадал ближнее, позаботился о запасах на зиму — и достаточно; чтобы выжить, большего и не требовалось.

А вот сегодняшнему человеку — требуется. И мало ли чем не вооружила нас природа, ведь и математика тоже не записана в генах. Легко ли, однако, было предвидеть ту же экологическую угрозу, если в нашем сознании, между прочим, твердела очередная, быть может, последняя цитадель исключительности? Цитадель, на стенах которой сиял горделивый лозунг: «Человек — покоритель природы!» Пусть не ее избранник, не отмеченный всевышней благодатью венец творения, но царь, повелитель, неограниченный властелин всего живого и неживого в природе! Кто молод, тот уже не помнит, с какой гипнотической силой эта иллюзия царила в умах, как ее подкрепляли все более громкие успехи деятельности и познания, как законная гордость победами слепила умы, мешая различить уже отчетливые кое-где тени недобрых последствий.

Однако и горький урок — благо, если его опыт учтен и есть шанс исправить главное. Избавившись от иллюзий имперского своего владычества в природе, мы обрели новую зоркость и тем самым возможность не просто преодолеть опасность, но, учтя урок, возвысить здание цивилизации на новом, более прочном фундаменте, ибо как-никак уже сейчас прояснилась стратегия прогресса, следуя которой можно предотвратить беду и сохранить перспективу лучшего будущего. Положение, короче говоря, трудное, но вовсе не безнадежное.

Сколько, однако, на этом пути расставлено мин! Возьмем хотя бы такую: угроза экологического кризиса потрясла нас своей внезапностью. Но если человеческое мышление оказалось недальновидным здесь, то где гарантия, что оно не подведет нас на очередном повороте?

Вот опасность, быть может, не менее злободневная, чем острое ухудшение экологической ситуации!

Не скажу, что она оказалась в центре внимания, как того следовало бы ожидать, но один необходимый поиск все же был предпринят: частым гребнем были прочесаны научные и литературные труды прошлого. Неужто никто не предвидел возможности экологической катастрофы, неужто слепота целиком поразила человеческий род? Выяснилось, нет! Отчетливый намек на возможность такой катастрофы сделал, оказывается, еще Леонардо да Винчи! Суровые предостережения о диалектических сложностях и опасностях освоения природы содержались в трудах великих философов XIX столетия. В фантастике возникновение экологической, как мы ее сейчас бы назвали, темы можно датировать 1836 годом, а, скажем, полвека спустя вышел двухтомный роман, который вполне уместно назвать дальновидным романом-предостережением, ибо в нем весьма впечатляюще описана испакощенная Земля (Ричард Джеффрис, «После Лондона», 1885 г.).

Итак, предостережения были: научные и художественные, авторитетные и не очень — всякие. Человечество не слепо, оно видит гораздо дальше собственного носа! Другой вопрос, почему и в науке, и в литературе предостережения не составили мощного потока, почему даже прозвучавшие сигналы не были услышаны. Одной причины мы уже коснулись, других пока трогать не будем, и потому что это уведет нас далеко в сторону от книги, и потому что психологический момент преобладает в литературе, а перед нами не научный или философский трактат, — сборник зарубежных научно-фантастических повестей и рассказов на темы экологии, следовательно, надо исходить из имеющегося материала.

Все произведения сборника были написаны уже после того, как грянул набат экологической тревоги. И его раскаты звучат в них тем громче, что многие авторы сборника — американцы, а экологическую обстановку в США достаточно характеризуют две цифры: самая могучая страна капиталистического мира ответственна не менее чем за треть всех продуктов загрязнения, какие обрушиваются на планету, тогда как ее население составляет лишь двадцатую часть человечества.

Отсюда особый накал американской фантастики, когда она обращается к теме экологии. Тревога! Тревога и еще раз тревога! Однако тревога тревоге рознь: есть парализующая, а есть мобилизующая. В западной фантастике предостаточно произведений того и другого рода, но лучших фантастов «сценарий ужасов» ради самих ужасов не очень-то привлекает, ибо талант тесно связан с гражданственностью; одно дело — живописать опасность, которую, допустим, видишь ты и не видят другие, и совершенно иное — смаковать страшненькое, а то еще и кричать под руку: «Все пропало, бросай весла, наслаждайся моментом, пока есть возможность!» Все-таки мало, прискорбно мало в мировой фантастике было экологических романов-предостережений, тут задним числом ей может быть предъявлен счет: ведь если бы они составили тот же все возрастающий поток воздействия на умы, что и произведения, возбудившие тягу в космос, то, возможно, и сама экологическая опасность была бы осознана раньше? Что гадать! — извлечем урок на будущее и запомним, что в фантастике ценна не только возвышенная мечта.

Характерно, что в сборнике «Солнце на продажу» нет ни одного произведения, принадлежащего холодному перу ремесленника или любителя пощекотать нервы, спекулируя на злободневной теме. То в одном, то в другом рассказе прорывается гневная страсть писателя: «Да что же мы делаем, это ж безумие, вглядитесь в тенденцию, пока не поздно!»

Вглядитесь в тенденцию прогресса технического развития при капитализме, и вы увидите пожираемый автомобилями Нью-Йорк (У. Эрлс «Транспортная проблема»), Бостон, где чудом уцелело, да и то ненадолго единственное дерево (А. Лентини «Дерево»). Гибнущую в ядовитом смоге Америку…

Дальше некуда, все, конец. И никому не откажешь в реализме; дуют уже над Америкой кислотные ветры, дуют они и над Западной Европой, и мертвеет вода озер, и никнут леса, и слезится древний камень шедевров архитектуры, а люди… Сколько жизней на счету у лос-анджелесского смога, смога других городов?

Иная, более спокойная что ли, линия зарубежной фантастики отчетливей всего проявляется в короткой повести Д. Уайта «Смертоносный мусор». Право, ни здесь, ни в других случаях мне не хочется литературоведчески осмысливать произведение, вникать в психологию его персонажей, оценивать с позиций эстетики. Конечно, это все тоже немаловажные моменты в литературе, но мне хочется подчеркнуть другое: существуй какой-нибудь «Комитет завтрашних проблем человечества», я бы первым долгом отнес повесть туда. Слишком важен ее прогностический момент, ведь и космос не беспределен, и он может быть загрязнен вокруг Земли, как суша, как океан, и думать об этом надо заранее, а не рваться туда с новым оружием, как мечтают о том в Пентагоне!

С иного края мы снова подошли к проблеме человеческой якобы близорукости и виновности прогресса как такового. Кое в чем весьма существенном тут, думаю, нам поможет разобраться трагедийная повесть У. Пауэрса «Нечем дышать». Помнится, еще в конце шестидесятых годов, когда в Америке стало формироваться мощное общественное движение за сохранение среды обитания и соответственно возник вопрос о главных виновниках пагубного загрязнения природы, адвокаты монополий выдвинули такой довод: «Автомобиль рабочего также загрязняет среду, как и автомобиль мистера Форда».

Действительно также, ничего не скажешь! А раз так, следовательно, и рабочий, и мистер Форд одинаково ответственны за порчу среды, все одинаково должны досыпать голову пеплом и во имя спасения природы принять на себя равную долю тягот. А не подействует довод насчет автомобилей, можно сослаться на зловредный научно-технический прогресс, который всех втравил в беду, на человеческую непредусмотрительность, которая не позволила разглядеть в нем дьявола-искусителя, заодно воззвать к традиционным ценностям простого, естественного бытия на Земле. И неважно, какой довод подействует, лишь бы сработал социальный громоотвод и разряд общественного негодования не опалил главных виновников!

Лучшая часть американской, да и не только американской фантастики приняла бой по всем этим направлениям. Повести У. Пауэрса «Нечем дышать» никакие откажешь в остром, хотя и не до конца идущем анализе социально-психологических причин возможной в будущем катастрофы. Не стану комментировать содержание, повесть говорит сама за себя, это фантастика, но это еще и на редкость правдоподобный отчет национального самосознания, которое с ужасом открыло в себе рассадник бацилл экологической смерти.

И не случайно в повести особое внимание уделено Пентагону, его отутюженным генералам, которые и на краю пропасти хладнокровно твердят свое: «Не отвлекайтесь, главное — это военное могущество Америки, все прочее должно быть подчинено ему».

Увы, то, что они говорят в повести, слишком напоминает то, что порой слышится из уст иных политиков западного мира. А это тем чудовищней, что давний лозунг милитаризма «Пушки вместо масла» в наши дни уже неточен, неверен; ныне он должен звучать так: «Пушки вместо воды, воздуха, самой жизни!» Ибо всепланетная экологическая ситуация сейчас такова, что нарушенное равновесие природы еще можно восстановить, для этого есть средства, возможности, время, но времени отпущено немного, а средства готов пожрать очередной виток гонки вооружений. У разрядки международной обстановки, как выясняется, нет альтернативы и в плане предотвращения кризиса среды нашего обитания.

Перо фантастов вновь и вновь указывает на стяжательство как на важнейшую социально-психологическую причину экологических зол и бед. Рассказ Р. Шекли «Индетерминированный ключ» на первый взгляд выглядит остроумной перефразой известной сказки о волшебном горшочке. Вот только персонажи рассказа никак не дети, не простоватые обыватели, а дипломированные специалисты, которые, казалось бы, легко могли сообразить, что глупо включать неведомую сверхмашину, не побеспокоившись заранее, а как же ее выключить. Однако герои рассказа околдованы, и мистика тут ни при чем, их сознанием завладел демон наживы (о зловещей власти и роли подобных «демонов, призраков, идолов» без малого четыре столетия назад писал видный английский мыслитель Френсис Бэкон).

Мотив демонической власти стяжательства, мотив хищнического эгоизма пульсирующим нервом пронизывает целый ряд произведений сборника, начиная с повести «Нечем дышать» и кончая рассказом Ллойда Бигла-младшего «Памятник». Плевать беззастенчивому дельцу и на экологию, и на людей, он и планету испоганит, и ее обитателей обречет на вымирание, был бы профит! Так тема экологии закономерно смыкается в западной фантастике с темой буржуазного хищничества, агрессивности и расизма (последнее особенно отчетливо проступает в рассказе Лестера Дель Рея «Крылья ночи»).

Будучи в сущности завуалированным, а то и откровенным грабежом, присвоением лишка за счет ближнего, стяжательство всегда выглядело делом аморальным, и потребовались сумерки буржуазного сознания, чтобы опо обрело, если не на словах, то на деле, некую общественную респектабельность. Теперь же все отчетливей проступает еще одна мерзкая, чем далее, тем все более опасная, черта хищничества и общественного эгоизма: грабеж ближнего сопровождается грабежом природы. Тут попрана не только справедливость, тут расхищается сама основа существования человека на Земле, под ударом оказываются все нынешние и будущие поколения людей. Уже по одной этой причине зло стяжательства перестало быть только этической или экономической категорией, оно превратилось в усугубляющую компоненту экологического кризиса. И фантастика Запада, где стяжательство процветает махровым цветом, остро, хотя, пожалуй, скорей интуитивно почувствовала эту все возрастающую угрозу и атаковала ее пером лучших своих представителей. Вот этот момент осознания стяжательства как угрозы всему живому, целой планете, ее прошлому, настоящему и будущему — явление, пожалуй что, новое, по крайней мере если говорить о масштабах этого осмысления в литературе (оговорка необходимая, так как в марксистской философии все это было осознано раньше, точнее и глубже).

«Демон стяжательства» завораживает героев рассказа Р. Шекли «Индетерминированный ключ»; «демон стяжательства» правил бал в «Нашем прекрасном городе» Р. Хайнлайна; с ним в тридесятой звездной системе сражаются герои рассказа «Памятник» Л. Бигла-младшего; он едва не довершил гибель вымышленной цивилизации селенитов в «Крыльях ночи» Л. Д. Рея, и он же умерщвляет вполне реальную цивилизацию Америки в повести У. Пауэрса «Нечем дышать». И за ним, как всадники Апокалипсиса, следуют агрессивность, безжалостность, тупость; где стяжательство, там и культ грубой силы, недаром ее адепт в рассказе Ф. 0‘Донневана «Пушка, которая не бабахает» отмечен еще и печатью алчности.

Бациллы стяжательства не знают границ, а в них теперь яд разрушения всего, чем мы дышим и чем живем. Общая ошибка, будто человек может и должен покорить природу, кратковременна и ныне изжита. Не меньшая ошибка — полагать, будто земли, воды, воздуха у нас сколько угодно, а природа, в случае чего, справится с любыми отбросами, — эта ошибка, к счастью, изживается тоже. Но оголтелый, социально хамелеонствующий эгоизм, стремление урвать для себя побольше, а там хоть трава не расти, — вот это не кратковременно, многоформенно и живуче, всячески мимикрирует, прячется в тень там, где условия для него неблагоприятны, но его можно отыскать всюду, где природе нанесен урон.

Природа. «Если мы не будем постоянно ощущать ее рядом с собой в ночи, — говорил один из героев Брэдбери, — мы позабудем, какой она может быть грозной и могущественной. И тогда в один прекрасный день она придет и поглотит нас». Что верно, то верно; если мы утратим ощущение природы, чему городской асфальт и бетон немало способствуют, то и при самых наиблагих намерениях все может кончиться плохо. Что же, назад к природе? Но тогда как и куда? К курной избе? А может быть, прямо в пещеры? Проблема есть, нет простого решения. Легче всего охаивать научно-технический прогресс, видеть в нем причину всех напастей, сидя в теплой квартире с водой, светом, канализацией и газом. Талантливые фантасты не поддались этому модному на Западе поветрию походя поносить науку и технику. И рассказ А. Азимова «Движущая сила» можно даже считать своеобразным ответом бойким витийствованиям на тему о том, как все будет естественно, прекрасно и человечно без этого самого прогресса. Человечно? Растения — и те прогрессируют, иначе с ними происходит то, что случилось с некогда могучими папоротниками; кто хочет, пусть завидует их судьбе.

А лучшее — не на словах, на деле — постижение природы откроет нам многое и драгоценное как в пей самой, так и в человеке. Неизбежно откроет, и обнаруженное пригодится нам в любых звездных далях, пусть и не так, как об этом пишет К. Смит в рассказе «Игра с крысодраконом». Конечно, не так — фантастика не пророчество. Тем не менее одно скорей всего будет так, как в этом рассказе: расширение нравственного и эмоционального горизонта тех, кто понял природу и, постигнув, сумел приблизить ее к себе как партнера, соратника, друга. Только так теперь может возрасти духовное и материальное могущество нашего рода.

И это возможно, это растет в нас, и это будет, если, разумеется, на новом витке истории не оживет надменный призрак царственной роли человека, как это произошло в рассказе Р. Сильверберга «Звероловы». Что ж, иные призраки сознания, увы, возрождаются в новом обличье, будем надеяться, что этот не вернется к нам никогда.

Не вернется? Никакой настоящий человек не может прожить без гордости, без ощущения особой своей роли в этом безграничном мире, без чувства, что его дела, помыслы и свершения не пустяк, не атом в безнадежном круговращении природы, не песчинка, тут же смываемая волнами времени. Человек, от этого не уйти, должен чувствовать свою значимость даже на фоне всего мироздания.

Тем более человечество.

Что ж, величие нам не запрещено. Не призрачное и обманное, а истинное и реальное, единственно возможное в мире величие — величие разума в нем и добра, оно достижимо. Будет это — все остальное приложится.

День похищения солнца вызвал большие перемены в поведении Мартина Хэмблтона. Он всегда казался немного странным — буквально каждые пять минут убегал в свою мастерскую в конце сада. Но уж если вам удавалось завязать с ним разговор, вы убеждались, что Мартин приятный и интересный собеседник. Он был таким, даже когда речь шла не о науке.

К тому же Мартин был красивым мужчиной. И прежде, чем началась история с похищением солнца, я была, что называется, заинтересованной стороной. В то время наши отношения еще не нашли точного определения, но мы много времени проводили вместе и мне довольно часто слышался издалека звон свадебных колоколов.

Меня зовут Джудит Картис. В те дни я работала младшим репортером в местной газете «Вопль Вудбриджа» и жила по соседству с семьей Хэмблтон. Я была недурна собой: коротко стриженные вьющиеся волосы, зеленые глаза. При этом все говорили, что я очень хорошею, когда злюсь. И видимо, в то воскресное утро я тоже смотрелась весьма неплохо.

Мы собирались устроить пикник на весь день. По этому случаю Мартин привел в порядок мопед, а я испекла кукурузное печенье. С каким нетерпением я ждала этой поездки! В половине восьмого утра камушек ударил в окно моей спальни. Верхом на заборе, разделяющем наши сады, сидел Мартин; шевелюра его развевалась под утренним ветром. Он поманил меня рукой — и в мгновение ока я оказалась в саду.

— Пикник отменяется, — заявил Мартин.

Едва я открыла рот, чтобы возразить, он перебил:

— Ничего не поделаешь, есть кое-что поважнее. — Мартин показал в сторону мастерской; он был явно взволнован. Я не раз видела его в подобном состоянии и потому несколько минут объясняла, чего стоит его новое изобретение.

— Лучше пойди посмотри, — сказал он, — то, что я придумал, всколыхнет весь мир.

— Это я уже слышала! Не далее как когда ты изобрел мопед для езды по воде. Полгорода собралось провожать тебя в Европу, до которой ты хотел добраться на английской соли. А далеко ли ты уехал?

— Я сумел добраться до почты, а для науки это — немалый шаг, — сказал он с достоинством. — Оставалось кое-что доделать… Пошли, ты не пожалеешь, не будем терять времени.

Что-то новое появилось в его интонациях: в обычной взволнованности я уловила самоуверенные нотки, каких прежде не было. Я поверила, что изобретение Мартина может всколыхнуть мир. И я надеялась на это: ведь Мартин мне очень нравился.

Впервые за долгое время я увидела, что сарай тщательно прибран. Он был почти пуст, только посреди стояли какие-то две машины, которых раньше не было. Одна походила на электрогенератор, а другая помещалась в огромном металлическом ящике, занимавшем не меньше пяти квадратных футов. Обращенную к входу сторону ящика покрывали бессчетные циферблаты и кнопки. Машины были соединены между собой проводами.

— Твои агрегаты не поражают красотой, — заметила я. — Что с ними делать?

Мартин подтолкнул меня поближе. Сверху на ящике была установлена подвижная рама. Над нею находился прибор, напоминавший два гигантских компаса.

— За дело! — сказал Мартин энергично. Он взял карту Большого Лондона и закрепил ее на раме. — Можешь внести свою лепту, — добавил он милостиво. — Дай мне точные географические координаты этой местности.

Я назвала цифры. Он повернул стрелки на нескольких приборах.

— Теперь укажем масштаб карты.

Он установил еще какую-то стрелку, потом нажал одну из двух красных кнопок.

В тот же миг сарай как-то странно завибрировал.

— Где мы находимся? — спросил Мартин.

Я молча показала на карте Вудбридж.

— Хорошо, будем считать, что радиус действия установки — три мили. — Он опять покрутил какие-то стрелки.

— Центр здесь, — продолжал он, отводя стрелки назад, пока они не остановились на зеленом пятне нашего парка.

— Теперь открой дверь, — скомандовал Мартин, — и скажи мне, подходит ли погода для пикника?

Я взглянула на небо: облака плотной завесой скрывали солнце, хотя день был теплый.

— Загорать бы не пришлось. Но все равно жаль, что мы не поехали. Ну, а что дальше? — спросила я.

Мартин не ответил. Он только загадочно улыбнулся и нажал вторую красную кнопку.

Ошеломленная, я отпрянула от двери. В глаза хлынул яркий свет, словно внутрь сарая направили прожектор. Весь сад купался в солнечных лучах. Они лились со сверкающего неба, а облака, нет, не уплыли, у них не было на это времени, они просто исчезли.

Развернув машину, Пит Перкинс остановился у стоянки Ол-Найт и гаркнул:

— Эй, Паппи!

Сторож на стоянке был человеком немолодым. Бросив взгляд на позвавшего, он ответил:

— Через минуту буду к твоим услугам, Пит.

Старик занимался тем, что рвал на узкие полосочки воскресный выпуск комикса. Недалеко от него танцевал маленький смерчик. Он подхватывал обрывки старых газет, уличную пыль и швырял их в лица прохожих. Старик вытянул руку, в которой трепетал длинный яркий бумажный вымпел.

— Вот, Китти, — откашлялся он. — Иди сюда, Кити…

Смерчик замер, затем заметно вытянулся, перепрыгнул два автомобиля, оставленные на стоянке, и закружился рядом со стариком.

Было похоже, что он расслышал приглашение.

— Возьми, Китти, — мягко сказал старик и позволил яркому вымпелу скользнуть между пальцами.

Смерчик подхватил бумажную ленту и, вращая, втянул в себя. Старик отрывал клочки один за другим; они штопором влетали в гущу грязных бумаг и мусора, составлявших видимое тело воздушного вихря. Наткнувшись на холодную лужу — их здесь в каменном ущелье улочки было множество, — смерч ускорил свое движение и еще более вытянулся, пока цветные ленты, подхваченные им, не превратились в фантастически вздыбленную прическу. Старик с улыбкой повернулся:

— Китти любит новую одежду.

— Оставь, Паппи, или ты заставишь меня поверить в это.

— Ты и не должен верить в Китти, тебе достаточно ее увидеть.

— Ну да, конечно… но ты ведешь себя, словно она… я имею в виду оно… способно понимать твои слова.

— Ты в самом деле не веришь? — мягко и терпеливо спросил Паппи.

— Брось, Паппи!

— Хмм… дай-ка мне твою шляпу. — Паппи протянул руку и сдернул шляпу с головы Пита Перкинса. — Сюда, Китти, — сказал он. — Вернись!

Смерчик, плясавший над их головами несколькими этажами выше, ринулся вниз.

— Эй! Что ты собираешься делать с моей шляпой? — осведомился Перкинс.

— Минутку… Кити, сюда! — Словно избавившись от какого-то груза, смерчик резко опустился еще ниже. Старик протянул ему шляпу. Смерчик подхватил ее и погнал вверх по длинной крутой спирали.

— Эй! — заорал Перкинс. — Ты соображаешь, что делаешь? Кончай свои шутки — этот колпак обошелся мне в шесть кусков всего три года назад.

— Не беспокойся, — спокойно сказал старик. — Китти принесет ее обратно.

— Как бы не так! Скорее всего она окунет ее в речку.

— О нет! Китти никогда не роняет ничего, что не хочет уронить. Смотри. — Шляпа танцевала над крышей отеля на противоположной стороне улицы. — Китти! Эй, Китти! Принеси ее обратно.

Смерчик замедлил свое движение, и шляпа спустилась двумя этажами ниже. Затем она снова остановилась, и смерчик начал лениво жонглировать ею.

— Принеси ее сюда, Китти, — повторил старик.

Шляпа поплыла вниз по спирали и, внезапно закончив свое движение мертвой петлей, шлепнула Перкинса по лицу.

— Она пыталась надеть тебе шляпу прямо на голову, — объяснил сторож. — Обычно это у нее получается довольно точно.

— Вот как? — Перкинс поймал шляпу и, открыв рот, смотрел на завихрение.

— Убедился? — спросил старик.

— Ну, ну… — Он еще раз посмотрел на свою шляпу, потом на смерчик. — Паппи, я чувствую, мне надо выпить.

Они пошли в сторожку; Паппи отыскал стаканы, а Перкинс наполнил их из прихваченной в машине почти полной бутылки виски и сделал два внушающих уважение глотка. Повторив эту процедуру, он снова наполнил стаканы и опустился на стул.

— Это было в честь Китти, — сказал Перкинс. — Будем считать, что сие возлияние — компенсация за банкет у мэра.

Паппи сочувственно пощелкал языком:

— Тебе надо о нем писать?

— Мне надо выдать очередную колонку хоть о чем-нибудь, Паппи. Прошлым вечером Хиззонер, наш мэр, окруженный уникальным созвездием профессиональных шантажистов, взяточников, лизоблюдов и махинаторов, дал торжественный банкет в честь своего избрания… Придется написать об этом, Паппи: подписчики требуют. Ну почему я не могу, как все нормальные люди, немного расслабиться и идти отдыхать?

— Сегодня у тебя была хорошая колонка, — подбодрил его старик. Он развернул «Дейли Форум»; Перкинс забрал газету и скользнул взглядом в низ полосы, где обычно помещалась его колонка.

— Питер Перкинс, — прочел он. — Наш прекрасный город.

Перкинс пробежал глазами текст:

«Что случилось с экипажами? В нашем земном раю по традиции принято считать, что было хорошо для отцов-основателей, вполне подходит и нам. Мы спотыкаемся о ту же выбоину, в которой дедушка Тозье поломал себе ногу в 1909 году. Мы радуемся, зная, что вода, вытекающая из ванны, не пропадает бесследно, а возвращается к нам через кран на кухне, благоухая хлором. (Кстати, Хиззонер пьет только газированную воду из бутылок. Можете убедиться в этом сами.)

Но тем не менее я должен сообщить вам ужасающую новость. Куда-то делись все экипажи!

Вы можете мне не верить. Общественный транспорт ходит так редко и движется так медленно, что разница почти неразличима; и все же я могу поклясться, что не так давно видел на Гранд-авеню колченогую колымагу без всяких признаков лошадей поблизости. Не иначе, внутри ее была какая-то электрическая машина. Даже для нашего атомного века это уже чересчур. И я предупреждаю всех горожан…» — тут Перкинс разочарованно фыркнул.

— Паппи, это стрельба из пушек по воробьям. Этот город прогнил насквозь, и он останется таким навечно. Почему я должен напрягать мозги из-за этой ерунды? Дай-ка мне бутылку.

— Не расстраивайся, Пит. Смех для тиранов страшнее, чем пуля убийцы.

— Хорошо излагаешь. Но мне не до смеха. Я потешался над ними, как только мог, — и все кошке под хвост. Все мои старания — такое же пустое сотрясание воздуха, как и у твоего друга, танцующего дервиша.

Окно вздрогнуло от резкого удара ветра.

— Не говори так о Китти, — серьезно заметил старик. — Она чувствительна.

— Прошу прощения, — Пит встал и, повернувшись к двери, поклонился. — Китти, я приношу свои извинения. Твои хлопоты куда как важнее моих. — Он повернулся к хозяину. — Давай выйдем и поговорим с ней, Паппи. Лучше общаться с Китти, чем писать о банкете у мэра… Будь у меня выбор…

Выходя, Перкинс захватил с собой пестрые остатки располосованных комиксов и стал размахивать в воздухе бумажными лентами:

— Сюда, Китти! Сюда! Это тебе!

Смерчик спустился и, как только Перкинс выпустил бумагу из рук, сразу же подхватил ее.

— Она глотает все, что ей ни дашь.

— Конечно, — согласился Паппи. — Китти словно архивная крыса. Все бумажки прибирает себе.

— Неужели она никогда не устает? Ведь должны быть и спокойные дни.

— По-настоящему здесь никогда не бывает спокойно. Так уж на этой улице, что ведет к реке, стоят дома. Но, я думаю, она прячет свои игрушки где-то на их крышах.

Газетчик уставился на крутящуюся струйку мусора.

— Бьюсь об заклад, у нее есть газеты за прошлый месяц. Слушай, Паппи, я как-то выдал колонку о нашей службе очистки и о том, как мы не заботимся о чистоте улиц. Было бы неплохо раскопать парочку газет, что вышли примерно года два назад, — и тогда я мог бы утверждать, что и после публикации они продолжают валяться по городу.

— Зачем ломать голову? — сказал Паппи. — Давай посмотрим, что там есть у Китти. — Он тихонько свистнул. — Иди сюда, малышка, дай посмотреть Паппи твои игрушки.

Смерчик, плясавший перед ними, изогнулся, его содержимое закружилось еще быстрее. Сторож прицелился и выдернул из этой мешанины кусок старой газеты.

— Вот… трехмесячной давности.

— Попробуй еще…

— Попытаюсь, — он выхватил еще одну газетную полосу. — За прошлый июнь.

— Это уже лучше.

Прозвучал автомобильный сигнал, и старик поспешил открыть ворота. Когда он вернулся, Перкинс все еще продолжал вглядываться в столб бумажного мусора.

— Повезло? — спросил Паппи.

— Она не хочет мне ничего давать. Так и рвет из рук.

— Китти, ты капризуля, — сказал старик. — Пит мой друг. Будь с ним полюбезнее.

— Все в порядке, — сказал Перкинс. — Мы просто не были с ней знакомы. Но посмотри, Паппи, ты видишь этот заголовок? На первой полосе.

— Она тебе нужна?

— Да. Посмотри поближе — видишь в заголовке «Дью» и под ним что-то еще. Но не могла же она хранить этот мусор с предвыборной кампании 98-го года?

— А почему бы нет? Китти крутится здесь столько, сколько я себя помню. И она постоянно все тащит к себе. Подожди секунду… — Он мягко сказал что-то Китти, и газета очутилась у него в руках. — Теперь ты можешь ее рассмотреть.

Перкинс впился в листок.

— Да я завтра же буду сенатором! Ты понимаешь, что это такое, Паппи?

Заголовок гласил: «Дью вступает в Манилу». На листке значилась дата — 1898 год.

Двадцать минут спустя, прикончив бутылку виски, они все еще продолжали беседовать. Газетчик не отрывался от пожелтевшего ветхого листа бумаги.

— Только не говори, что это болталось по городу без малого восемьдесят лет.

— А почему бы и нет?

— Почему бы и нет? Ну, ладно, я еще могу согласиться, что улицы с тех пор ни разу не убирались, но бумага столько не выдержала бы. Солнце, дождь и все прочее сделали бы свое дело.

— Китти очень заботится о своих игрушках. Уверен, в плохую погоду она все прятала под крышу.

— Но, ради всего святого, Паппи, не веришь же ты в самом деле, что она… Нет, тебя не переубедить. Хотя, откровенно говоря, мне не так уж важно, где она раздобыла эту штуку. Официальная версия сведется к тому, что этот грязный клочок бумаги невозбранно носился по улицам нашего города последние восемьдесят лет. Ну и посмеюсь же я над ними, старик!

Он аккуратно свернул газету и принялся засовывать ее в карман.

— Нет-нет, не делай этого, — запротестовал хозяин.

— Почему? Я возьму ее в редакцию, чтобы там сфотографировать.

— Ты не должен этого делать. Это вещь Китти, я ее только одолжил…

— Ты что, псих?

— Она рассердится, если мы не вернем ей газету. Пожалуйста, Пит, она позволит тебе посмотреть на нее в любое время, когда ты только захочешь.

Старик был настолько серьезен, что Пит задумался.

— Я боюсь, что мы ее никогда больше не увидим, — сказал он. — А у меня это будет отправной точкой для раскрутки темы.

— С твоей стороны это не совсем хорошо… История должна была бы быть про Китти. Но не беспокойся — я скажу ей, что эту бумагу терять нельзя.

— Ну, ладно, — они вышли, и Паппи что-то серьезно объяснил Китти, а затем вручил ей обрывок газеты за 1898 год. Китти сразу же подняла его на самый верх своей покачивающейся колонны. Перкинс попрощался с Паппи и двинулся к выходу, но вдруг резко повернулся, не скрывая легкого смущения.

— Слушай, Паппи…

— Да, Пит?

— Но на самом деле ведь ты не веришь, что эта штука живая, правда?

— Почему бы и нет?

— Почему бы и нет? Ты хочешь сказать…

— Ну, — рассудительно сказал Паппи, — а откуда ты знаешь, что ты живой?

— Но… да потому, что я… хотя, если разобраться… — он остановился. — Сам не знаю. Ты мне заморочил голову, приятель.

Паппи улыбнулся.

— Значит, ты понимаешь?

— Хм… Хочу надеяться. Всего, Паппи. Всего, Китти. — Он приподнял шляпу, обращаясь к смерчику. Пыльный столбик качнулся в ответ.

⠀⠀

С высоты пятидесяти тысяч миль планета выглядела очень привлекательно. Земного типа, с преобладанием зеленых и голубых тонов, без видимых признаков цивилизации. Что же касалось фауны…

Я повернулся к Клайду Холдрету, приникшему к термоскопу.

— Ну, что ты можешь сказать?

— Температура подходящая, много воды. Мне кажется, надо садиться.

В рубку вошел Ли Давидсон. На его плече сидела одна из тех голубых мартышек, которых мы поймали на Альферазе.

— У нас есть свободные вольеры? — спросил я.

— На целый зоопарк!

— Я за посадку, — вмешался Холдрет. — Нельзя же возвращаться на Землю лишь с парой мартышек и муравьедами.

Кроме поисков внеземных животных для Зоологического управления Министерства межзвездных дел мы попутно занимались и картографированием планет, а в эту систему еще не залетали земные звездолеты. Еще раз взглянув на голубой шар, медленно вращающийся на обзорном экране, я занялся расчетом посадочной траектории. Из вольеров доносились сердитые вопли голубых мартышек, которых Давидсон привязывал к противоперегрузочным креслам, и недовольное похрюкивание муравьедов с Ригеля…

⠀⠀

Что бы там ни говорил мистер Томпсон, день для ловли лягушек и рыбы выдался отменный. Вокруг утреннего солнца был двойной ободок, так что погода обещала быть ясной. Мама еще спала, когда я встала. Отыскав кусок зачерствелого пирога, который мама спрятала накануне вечером, я схватила болотные сапоги и сетку и побежала к ручью. Мне и впрямь следовало уносить ноги побыстрее. Они считают, что мне вообще нельзя спускаться к ручью — мол, там, внизу, опасно.

Глупости, просто нужно знать, как себя вести. Держись подальше от розовых разводов на воде — и ничего с тобой не случится.

Я далеко обошла владения Бакстеров. Наверное, папа прав — там что-то неладно. Доктора Бакстера давно уже не видели на поселковой сходке, и папа думает, что какие-нибудь больные могли вселиться к Бакстерам и выжить их.

Я пробралась сквозь заросли ежевики к опушке, где растут молодые деревья. Был чудесный солнечный день, с севера дул славный, душистый ветерок — в том направлении на сотни миль нет ни одного города.

По дороге я наловила цикад, крупных таких, с длинными крыльями, — отличная наживка для шипастой рыбы, что водится на отмели. Нужно только прицепить их к сетке и опустить ее в воду. Шипастая рыба на них так и набрасывается! Правда, мистер Томпсон говорит, что есть ее вредно. Тоже мне знаток нашелся: я-то ее ем — и хоть бы хны!

Я направилась прямо к лощине Гнилой Колоды. Там есть отличная заводь и галечная отмель. Если не зевать, лягушек можно наловить видимо-невидимо. Они любят прятаться под лопнувшим трубопроводом, в пене. В последний раз я наловила не меньше десятка.

Для начала я прошла вдоль берега, глядя в воду — надо же знать, что там есть. Вода была спокойная, да и пены собралось не ахти сколько. Правда, рыбы тоже не было, так что я присела на теплую гальку, съела пирог и натянула сапоги. У них длинные голенища, и папа велит мне всегда натягивать их до самого верха. Э, меня это давно не волнует — можно подумать, помру я от капли воды!

Немного погодя я со всеми предосторожностями вошла в воду — тихо-тихо, чтобы не спугнуть лягушек. Пробралась на середину ручья и принялась их высматривать. Сетка так и осталась у меня за поясом — не для лягушек она.

Только я притаилась в ручье, как вдруг ни с того ни с сего с обрыва летит куча камней и травы, а следом — этот парень из города и все норовит по дороге за кусты уцепиться. Труба его задержала — он так о нее и шмякнулся, но воду всю перебаламутил.

Через минуту-другую он стал подниматься, да долго так — все молотил руками вокруг и тянулся назад, к трубе. Всех лягушек распугал. До того я обозлилась, что заорала:

— Эй, мистер, может хватит?!

Черт возьми, ну и реакция! Он уставился на обрыв, завертелся, будто его окликнули из Службы инфекционных заболеваний или чего-то вроде, глаза помутнели, и весь затрясся. Прежде чем он успел шлепнуться еще раз, я крикнула:

— Да это я, мистер, внизу, в ручье.

Он поменял положение, для верности ухватившись за трубу. Я подождала, пока он устроится понадежней, и сказала:

— Так вы мне всех лягушек распугаете.

— Лягушек распугаю! — взвыл он, словно лягушки были какими-то чудовищами.

— Ну да. Хочу поймать несколько штук. Можете вы хоть минуту посидеть спокойно?

Мне было видно, что он задумался. Наконец он опять тихо так опустился на трубу, будто дух из него выпустили, и действительно спокойно сказал:

— А почему бы и нет?

И, откинув голову назад, закрыл глаза.

Пока он спал, я поймала трех лягушек, больших и жирных. Продела прутик им через глотки и опустила трепыхаться в ручей, чтобы не сдохли. Я уже почти поймала четвертую, когда парень проснулся.

— Послушай, — заорал он, — где это я?

— В лощине Гнилой Колоды.

— А где это?

И охота же ему глотку драть! Пусть подойдет поближе, чтобы не орать так.

— От разговора шуму меньше. Может, я все-таки поймаю лягушек, если мы не будем кричать.

Он оттолкнулся от трубы и поплелся по берегу, спихивая грязь и камни в воду.

— Привет, — сказала я, когда он подошел поближе.

— Здравствуй.

Он все еще ужасно нервничал, и вокруг глаз у него были забавные круги, чем-то похожие на черепаший панцирь.

— Как тебя зовут?

Он изо всех сил старался казаться дружелюбным, и хоть мистер Томпсон зудит без конца, что на свете-де нет дружелюбных незнакомцев, уж кого-кого, а этого парня я наверняка обведу вокруг пальца.

— Алтия, — сказала я вежливо, как учила мама. — Но друзья зовут меня Торни. А вас?

— Гм, — он оглянулся, потом снова посмотрел на меня. — Стэил-Стэн. Зови меня просто Стэн.

Видно было, что он врет. Даже соврать толком не умел. Но я сказала, что конечно же его зовут Стэн, а потом подождала, не скажет ли он еще чего-нибудь.

— Тебе здесь нравится? — спросил он.

— Ага. Я часто сюда хожу.

— Значит, живешь недалеко?

Дурацкий вопрос. Вот уж истинно — горожанин он и есть горожанин. Может, он думает, что у нас в деревне подземка ходит? А он все поглядывал на трубу, словно ждал, что оттуда выскочит куча народу.

— Да, у Бакстеров.

Вранье, конечно, но он первый начал, а потом папа говорит, чтобы я никому не рассказывала, где живу, — на всякий случай.

— А где это?

Он сделал вид, будто и не интересуется вовсе, вроде наплевать ему, где дом Бакстеров, — просто хотел лясы поточить с кем-нибудь. Я показала за спину и сказала, что, если идти по дороге, до Бакстеров будет с милю.

— А много народу там живет?

— Не очень. Человек шесть-семь. Собираетесь переселяться, мистер?

Тут он рассмеялся тем пронзительным смехом, который похож на всхлипывания. Мой брат Дэви всегда так плачет. Нехорошо, когда шестилетний ребенок так пищит. А уж такой, как этот Стэн — или как его там, — и вовсе никуда не годится.

— Что здесь смешного, мистер?

Я бы ушла и оставила его, да заметила, что он почти вляпался в зеленую жижу, которая течет из трубопровода и выносится на берег, поэтому немного громче сказала:

— А вам бы лучше уйти отсюда.

Он сразу замолчал, а потом спросил:

— Откуда? Почему?

Ох, ну и нервный же тип!

— Отсюда, — я показала на лужу, чтобы попугать его. — Эта штука вредная. Она может обжечь, если вы к ней не привыкли.

Конечно, это не совсем так. Некоторые вообще не могут к ней привыкнуть, но меня она никогда не обжигала, даже в первый раз. Как говорит мистер Томпсон, это значит, что селективные мутации адаптируются к новым условиям окружающей среды. Мистер Томпсон думает, раз он генетик, так уж и знает все на свете.

Стэн так рванулся прочь от зеленой жижи, словно та вот-вот готова была вцепиться в него.

— Что это?

— Не знаю. Просто грязь, которая течет из трубы. Два года назад в Санта-Розе взорвалась насосная станция, труба лопнула, и из нее стала сочиться эта зелень. — Я пожала плечами. — Она не вредная, только старайтесь до нее не дотрагиваться.

Похоже, Стэн опять готов был рассмеяться, и я выпалила:

— Спорить готова — вы из Санта-Розы, верно?

— Из Санта-Розы? А почему ты так думаешь?

Точно, он и в самом деле начинал нервничать, стоило только спросить его о чем-нибудь.

— Да так. Санта-Роза — первый крупный город отсюда на юг. Я и подумала, что вы скорее всего могли прийти оттуда. А может, из Сономы или Напы, но это вряд ли.

— Почему ты так говоришь?

Теперь он чуть не плакал, а его пальцы без конца сжимались в кулаки.

— Очень просто, — ответила я, стараясь не смотреть на его руки. Судя по тому, как он то и дело сжимал и разжимал пальцы, он наверняка был болен, — Главное северное шоссе еще открыто, да только уж не то, что между Сономой и Санта-Розой.

Он закивал.

— Да, да, конечно. Именно так.

Потом посмотрел на меня, опять расслабив пальцы. «Слава богу», — с облегчением подумала я.

— Извини, Торни. Сам не думал, что могу так нервничать.

— Пустяки, — ответила я.

Мне не хотелось опять заводить его.

Стэн отошел назад и следил за мной, пока я высматривала лягушек. Потом он спросил:

— А здесь никому на ферме работники не требуются, ты не знаешь?

Я ответила, что не знаю.

— Может, есть школа, где нужны учителя? Думаю, я мог бы кое-чему научить ребят. У вас ведь не так уж много хороших учителей?

Нашел, чем хвастать!

— Мой папа преподает в старших классах. Может, он сумеет помочь вам подыскать работу.

Нам-то учителя не требовалось, но если Стэн смыслит в преподавании, глядишь, он пригодится и для чего-нибудь другого.

— Ты здесь родилась?

Стэн рассматривал лощину с таким видом, будто не понимал, как здесь вообще можно родиться.

— Нет. Там, в Дэвисе.

Это было местечко, где папа занимался вирусологией растений до того, как он, и Бакстеры, и Томпсоны, и Вейнрайты, и Омендсены, и Левентали купили здешний участок.

— На ферме?

— Да, что-то вроде этого.

Послушать, как он говорит, можно подумать, что родиться на ферме все равно, что спасти морские водоросли или полететь на Луну.

— Я всегда мечтал жить в деревне. Может, теперь наконец-то удастся.

Он поплелся по берегу к песчаной прогалине напротив отмели и сел. Господи, ну и странный же он!

— Там змеи, — сказала я как можно мягче.

Конечно, он тут же взвился, визжа, как поросенок миссис Вейнрайт.

— Да не тронут они вас. Просто поглядывайте по сторонам. Змеи кусаются, только если их разозлишь.

Раз уж он так скачет вверх-вниз, лягушек мне точно не видать как своих ушей. Не иначе, придется терпеть его разговоры.

— Есть на этом берегу хоть одно безопасное место? — спросил он.

— Конечно, — улыбнулась я. — Как раз там, где вы сидели. Просто будьте начеку. Змеи здесь два фута длиной и такого красноватого цвета. Как иголки на соснах. — Я показала вверх на обрыв. — Вот как на этой.

— Боже правый! А давно это с иголками?

Я пробралась на глубокое место.

— Лет пять-шесть. Это все смог.

— Смог? Здесь нет никакого смога.

— У него же нет ни цвета, ни запаха. Мистер Томпсон говорит, что он везде, просто не разберешь, есть он или уже исчез. Но деревья-то знают. Поэтому они так и перекрашиваются.

— Но они погибнут, — сказал он очень печально.

— Не исключено. А может, изменятся.

— Но как? Это ужасно.

— Сосны — те выдерживают, а почти все секвойи к югу от Наварро-Ривер давным-давно погибли. То есть многие деревья еще стоят, — торопливо пояснила я, заметив, что он опять меня не понимает, — но они уже неживые. А здешние сосны — они еще не погибли, а может, и погибать не собираются.

В его глазах мелкнула догадка, и я поняла, что проболталась. Я изо всех сил постаралась исправить свой промах.

— Нас учат этому в школе. Говорят, что мы должны будем как-то справляться с этими напастями, когда вырастем. Мистер Томпсон рассказывает нам о биологии.

Последнее по крайней мере было правдой.

— Биология? В твоем возрасте?

Этот разговор все-таки меня доконает!

— Послушайте, мистер, мне пятнадцать лет, а этого вполне достаточно, чтобы смыслить в биологии. И в химии тоже. Если отсюда далеко до Санта-Розы, это не значит, что мы здесь не умеем читать и все такое прочее.

Я разозлилась не на шутку. Конечно, ростом я не вышла, но, черт подери, в наши дни коротышек полным-полно.

— Я не хотел тебя обидеть. Просто меня удивило, что у вас здесь такие хорошие школы.

Ну совсем он не умеет врать, этот Стэн!

— А чему учат там, откуда вы пришли?

Я знала, что от этого вопроса Стэн опять полезет на стенку, но уж очень мне хотелось поставить его на место.

— Ничему интересному. Истории, языку, изобразительному искусству. И почти ничему о том, как выжить. Вот, например, когда в прошлом семестре некоторые ученики попросили администрацию ввести такие дисциплины, как лесное хозяйство, изготовление корзин и прививка черенков, администрация вызвала службу и начался бунт. Один из службы, — Стэн как-то странно облизнул губы, — попал в засаду, и его повесили на фонарном столбе вниз головой.

— Паршиво, — сказала я.

Действительно, дело дрянь. Впервые я поняла, как плохо стало в городах.

Стэн все улыбался, рассказывая, что они сделали с этим парнем из службы. Слушать его было противно, хотя Стэн и старался выбирать слова. Он сказал, что в последний раз эту штуку проделали во время столкновений белых с неграми.

И этот парень хотел преподавать в наших школах! Он сказал, что на собственной шкуре испытал, что это такое, когда всюду полно людей, и мог бы внести свой вклад в наше общество. Я прямо-таки видела, как застывает папино лицо от того, что говорил Стэн. А тот все долдонил, что, по его разумению, для людей самое главное — понять общину, и его объяснения здорово смахивали на что-то религиозное. И, поверите, мне стало страшно.

— Пятнадцать — это слишком много, — продолжал он. — У тебя есть братья или сестры помоложе?

Я постаралась ответить похитрее.

— Два брата. И сестра.

Я умолчала, что Джемми уже занимается исследованиями, а Дейви ничего не делает. Или что Лайза готовилась обосноваться в соседнем поселке, чтобы в наших семьях не было слишком уж много кровосмешения.

— Старше или моложе?

— Старше главным образом.

Вот я и опять соврала. По крайней мере это у меня получалось неплохо. Ему и в голову не пришло выспрашивать о них дальше.

— Очень жаль. Мы должны изменить то, что происходит. Военное положение, обыски без ордеров, конфискации… Это ужасно, Торни, ужасно.

Не иначе как он думал, что мы здесь ничего не слышим и не видим. Он все говорил, как плохо, когда везде солдаты и какие они делают ужасные вещи. Я знала и это, и многое другое. Знала о бандах, которые убивают людей ради грабежа, и о клубах убийц, которые убивают ради развлечения. Черт возьми, Жюль Левенталь когда-то служил психиатром в клинике и немало порассказал нам о том, как ведет себя толпа и сколько людей доставляют беспокойство остальным.

— А как обстоят дела севернее? — спросил Стэн.

— Неплохо. В округе Гумбольдта все нормально, а в районе Кламат-Ривер народу уже много.

Мне совсем не хотелось, чтобы такой тип, как Стэн, оставался у нас. Я подумала, что, если наговорить ему про житье на севере, глядишь, он туда и подастся. Но он еще не пришел в себя и все кивал — ни дать ни взять как тот чокнутый проповедник, который несколько лет назад хотел, чтобы мы все отдали души за господа бога.

— Правда, это страна секвой, так что через несколько лет и у них могут быть неприятности.

Он уставился на меня тяжелым взглядом.

— Торни, а ты смогла бы объяснить, как добраться до округа Гумбольдта?

Дурак он и есть дурак, уж можете мне поверить. Ему бы просто топать по старой дороге 101 — вот и все. А этот псих даже на карту не взглянул. А может, и взглянул, да старался загнать меня в ловушку, только меня голыми руками не возьмешь.

— Можно и дальше идти по главному шоссе, — я старалась, чтоб мой голос звучал искреннее. — Но там впереди могут быть люди из службы — знаете, возле Юкии или Виллитса. Лучше бы свернуть к побережью и идти дальше вдоль берега.

«Ну вот, — подумала я. — Это его должно пронять. Он и так уже достаточно психовал».

— Да, да. Это лучше всего. Там Юрека, а это океанский порт, и будет связь…

Стэн распинался в том же духе еще минут пять. Он, видите ли, хотел организовать нападение на общину, чтобы защитить людей, но ради другой общины. Он твердил о правах, говорил, откуда ему известно, чего люди хотят на самом деле, что он изменит все, чтобы они это получили. Он сказал, будто знает, что для них самое лучшее. Ух, жаль мистер Левенталь не мог его послушать.

— Ну а что же ты? Ты ведь должна быть в школе, верно?

— He-а, — протянула я. — У нас занятия всего два раза в неделю. Остальное время мы свободны.

Интересно, стоило ли говорить ему так много. Пожалуй, мы не должны особенно распространяться насчет школы.

— Но ты же зря теряешь время, неужели тебе это непонятно?

Стэн присел на берегу, похожий на тощего кролика, который сидит на корточках.

— Сейчас тебе самое время изучать философию политики. Ты должна узнать, как функционирует общество. Это очень важно.

— Я знаю, как функционирует общество, — сказала я.

В конце концов, это известно всем ребятам, которые учились у мистера Вейнрайта. Да и сами Вейнрайты переехали сюда вместе с нами отчасти из-за того, что политиканам из Сакраменто не нравилось, как мистер Вейнрайт учил о том, как они функционировали. А они были обществом.

— Да не то общество, — надменно возразил он и на мгновение напомнил мне мистера Томпсона, когда тот бывал чем-то недоволен. — Я имею в виду города, населенные центры.

Он все говорил и говорил, когда я увидела двух лягушек, которые ползли по дну. Я посмотрела, куда они ползут, а потом нагнулась над ними, задержав дыхание, едва лицо коснулось воды. Мне удалось поймать одну, а вторая удрала.

— Тратишь время на ловлю лягушек, — съязвил Стэн.

— А что? Они очень вкусные. Мама начиняет их маслом и жарит.

— Ты хочешь сказать, что вы их едите? — побледнев, пискнул он.

— Конечно. Это же мясо, разве не так?

Я пробралась к прутику с насаженными лягушками и прибавила новую. Стэн поерзал, подергался, но вскоре успокоился.

— Лягушки… — пробормотал он, — все же как вы можете есть лягушек?

— Очень просто.

Вряд ли он поверил, будто мы едим лягушек. Но для верности я дотянулась и схватила прут с лягушками. — Видите? Вот эта, — я ткнула большим пальцем в живот лягушки, — жирнющая. Самый что ни на есть лакомый кусочек.

— И ты видишь их под водой?

Я повернулась и взглянула на него. Он стоял на противоположном берегу выпрямившись, и в его глазах был прежний страх.

— Конечно. Надо же видеть, что ты хочешь поймать.

— Но в этой воде…

— А, просто я не открываю глаз так, как это делаете вы, — сказала я как бы между прочим. — Я за ними охочусь вот с этим. — И я мигнула мембранами.

У Стэна был такой вид, точно он проглотил саламандру.

— Что это было? — испуганно спросил он.

— Мигательная перепонка — меня так и проектировали с самого начала.

— Мутанты, — завопил он, — уже!

Он попятился, стараясь выкарабкаться на берег и не отрывая от меня взгляда, будто я оборотень какой. Он скользил и спотыкался, пока не взобрался наверх, а потом умчался прочь — было слышно, как он ломился сквозь кустарник, шуму от него было больше, чем от стада оленей.

Когда он исчез, на прогалине было полно листьев, сучьев и гальки, и я поняла, что сегодня ни лягушек, ни рыбы мне уже не поймать. Я взяла снизку с лягушками, сняла сапоги и направилась домой. Конечно, мама будет недовольна, но я надеялась, что мой улов смягчит ее гнев. Наверное, следует рассказать им о Стэне. Они не любят, когда здесь появляются посторонние.

И в самом деле, дома мне учинили хорошенький разнос. Самое смешное — их больше всего разозлило, что я показала Стэну свои мембраны. Есть о чем говорить, какая-то крохотная кожная заслонка, которую нам закодировал мистер Томпсон. Паршивый кусочек лишней кожицы возле глаз!

А послушать, как мистер Томпсон говорит об этом, — можно подумать, он перевернул всю Вселенную!

Дэвис свернул с 42-й улицы на третью скоростную полосу, к старому рокфеллеровскому центру, спустился по четырехполосному переезду и затормозил на четвертом ярусе. Он задержался на мгновение, прежде чем выйти из машины, стараясь отдышаться: даже при усиленной работе фильтров воздух в салоне был ужасным. Он надел противогаз, вышел на площадку, хлопнув своей левой дверцей о дверцу «кадиллака», паркованного рядом.

— Так ему и надо, не будет высовываться за свою линию, — проворчал Дэвис. Он едва успел отскочить в сторону, когда «Мустанг-5» промчался мимо него и, обогнув угол, ринулся по эстакаде к улице. Дэвис послал ему вслед проклятие.

Он выглянул из прохода между машинами, прежде чем кинуться бегом через проезжую часть к лифту на противоположной стороне. Лифтер поспешил ему навстречу, чтобы потребовать ежедневную плату в тридцать долларов, но тут же отступил почтительно, как только Дэвис показал ему свой жетон управляющего движением.

Кабинет Дэвиса находился в нижнем этаже Управления дорог и движения. Выйдя из лифта, он обнаружил, что в холле столбом стоит пыль и яростно стучит пневматический молоток. Человек с молотком был одет в голубой комбинезон Отдела дорожного строительства. Дэвис вспомнил, что обходную полосу на втором ярусе 57-й восточной улицы наметили провести именно здесь, но не ожидал, что это произойдет так быстро.

Одна стена кабинета была сорвана, и деррики укладывали стальные фермы для дорожного полотна. Рабочие крепили их к бетонному полу, загоняя магнитные заклепки.

Дэвис подошел ближе, один из рабочих хотел отстранить его, но он показал ему свой жетон.

— Это еще мой кабинет. — Дэвис подошел к контрольной панели и позвонил директору.

— На проводе Дэвис, — произнес он.

«Кажется, старому негодяю уже нужен рапорт», — подумал он.

— Есть, — ответила секретарь директора. — Я передам.

От стола аварий ему помахал рукой Лейнген. Он только освободился от дежурства. «Везет же, будет через три часа дома, если сумеет…» — невольно подумал Дэвис.

Отчет об авариях был ужасным: на 4,3 процента больше, чем вчера, — на одной только эстакаде в районе здания ООН семнадцать смертных случаев. Дэвис набрал номер дорожной службы.

— Дорожная, — отозвался голос на другом конце провода.

— Говорит управляющий движением. Пришлите птицу. Я хочу поглядеть с воздуха. — Он просмотрел еще несколько сообщений. Два столкновения на пятом ярусе Таппанского моста, и в обоих случаях «форды» позапрошлого года. Эти черти вообще не имеют права показываться на улицах в машинах двухлетней давности. Дэвис позвонил в Отдел арестов.

— Все старые «форды» удалить с улиц, — приказал он.

— Есть. — Он следил за красными точками на табло: это были «форды», которые сгоняли на боковые эстакады. Он включил телекамеру на одном из участков: бульдозеры теснили скопившиеся машины.

Шум вокруг все нарастал, с потолка стали сыпаться куски облицовки.

— Поставьте защитный экран, — приказал он. Но никто ему не ответил. Он посмотрел на рабочего, который загонял заклепки в ферму. «Джонса-то нет», — подумал он вдруг. Конечно, нет — ферма стоит там, где был его стол. Без Джонса ему будет тоскливо.

— Это не первоочередная работа, приятель, — сказал ему рабочий. — Если вам нужен экран, получайте его от строительства.

Сидя за своим столом в пыльной конторе фирмы «ААА — Абсолютная адекватная апробированная очистка планет», Ричард Грегор коротал время, раскладывая пасьянс необыкновенной сложности. Хотя было уже за полдень, но Арнольд, его компаньон, пока не появлялся.

В прихожей раздался громкий треск. Дверь конторы приоткрылась, и в щель просунулась голова Арнольда.

— Гуляем? — спросил Грегор.

— Полчаса назад я сделал нас с тобой миллионерами, — ответил Арнольд и театральным жестом распахнул дверь. — Вноси, ребята.

Четверо взмыленных грузчиков втащили в контору большой черный ящик размером со слоненка.

— Вот он! — гордо объявил Арнольд. Он расплатился с грузчиками и, заложив руки за спину, принялся рассматривать аппарат сквозь полуприщуренные веки.

Медленными движениями человека, которого уже ничем не удивишь, Грегор смешал карты, поднялся из-за стола и обошел ящик кругом.

— Ладно, сдаюсь. Что это?

— Считай, миллион долларов у нас в кармане.

— В этом я и не сомневался. Но как его зовут, этот миллион?

— Это — Даровой изготовитель, — торжествующе улыбнулся Арнольд. — Иду я сегодня утром мимо лавки межпланетного старьевщика Джо и вдруг вижу: эта штука красуется прямо на витрине. Отхватил ее просто за гроши. Джо и понятия не имеет, что он продал за бесценок.

— Я тоже не имею, — ответил Грегор. — А ты?

Арнольд ползал перед машиной на четвереньках, пытаясь прочитать инструкцию, выгравированную на передней панели. Не поднимая головы, он спросил:

— Тебе доводилось слышать про планету Мелдж?

Грегор кивнул. Так называлась третьеразрядная планетка на северной оконечности Галактики, вдали от торговых путей. В давние времена ее цивилизация достигла небывалого расцвета благодаря так называемому Древнему Знанию. Само Древнее Знание давно утрачено, но созданные в ту пору машины время от времени обнаруживают в разных забытых уголках Галактики.

— Так это плод Древнего Знания?

— Вот именно. Это Мелдженский даровой изготовитель. Вряд ли их осталось больше четырех-пяти штук. Воспроизвести их невозможно.

— А что именно он изготавливает?

— Почем я знаю? — ответил Арнольд. — Будь добр, передай мне мелджо-английский словарь.

Грегор с плохо скрытым возмущением повернулся к полкам.

— Ты его купил, даже не поинтересовавшись, что он изготавливает?

— Я просил словарь. Благодарю. Какое это имеет значение? Что бы эта штука ни изготавливала, самое главное, что она делает это бесплатно. Даром! Она берет энергию из воздуха, от Солнца, из космоса, откуда придется. Ее не надо ни включать в сеть, ни смазывать, ни обслуживать. Она будет работать вечно.

Арнольд раскрыл словарь и принялся переводить инструкцию.

— Даровой энергии не бывает…

— Древние ученые тоже были не дураками, — прервал его Арнольд, записывая одновременно перевод надписи в свой блокнот. — Изготовитель черпает энергию из окружающей среды. Поэтому совершенно несущественно, что именно он изготавливает. Сколько бы ни дали за конечный продукт, в накладе мы не останемся.

Грегор с сожалением посмотрел на щуплого энергичного компаньона, и его грустное вытянутое лицо сделалось еще печальнее.

— Арнольд, позволь мне напомнить тебе кое о чем. Прежде всего ты — химик, я — эколог. Мы оба ровным счетом ничего не смыслим в технике, а в сложной технике чужих цивилизаций — тем более.

Арнольд рассеянно кивнул и повернул диск на панели. Изготовитель сухо кашлянул.

— Больше того, — продолжал Грегор, отступив на несколько шагов назад, — наше дело — очистка планет. Ты не забыл об этом? За каким чертом нам надо ввязываться…

У изготовителя начался припадок кашля.

— Готово, — сказал Арнольд. — Здесь написано: «Мелдженский даровой изготовитель — последний триумф Глоттенской лаборатории. Фирма гарантирует его неразрушаемость, неуничтожаемость и бездефектность. Изготовитель не требует источника энергии. Включается нажатием кнопки, выключается индетерминированным ключом. При обнаружении любых неисправностей просим немедленно сообщить в Глоттенскую лабораторию».

— Должно быть, ты не понял меня, — снова начал Грегор, — мы с тобой занимаемся…

— Не будь занудой, — перебил Арнольд. — Как только мы включим с тобой эту штуку, нам уже незачем будет работать. А вот и кнопка.

Машина угрожающе заскрежетала, затем скрежет сменился ровным гудением. Прошла минута, другая, третья — видимых результатов не было.

— Ей надо прогреться, — неуверенно пробормотал Арнольд.

Из отверстия в панели посыпался серый порошок.

— Должно быть, отходы производства, — сказал Грегор.

Прошло четверть часа, а порошок продолжал сыпаться.

— Удача! — завопил Арнольд.

— Да, но что это? — поинтересовался Грегор.

— Не имею представления. Надо будет проделать анализ.

С видом победителя Арнольд отобрал в пробирку немного порошка и направился к лабораторному столу.

Грегор стоял перед изготовителем и молча смотрел, как из машины сыплется серый порошок.

— Не выключить ли его пока? — проговорил он наконец.

— Ни за что! — возразил Арнольд. — Чем бы этот порошок ни оказался, он стоит денег.

Арнольд зажег бунзеновскую горелку, налил в пробирку немного дистиллированной воды и принялся за работу.

Грегор пожал плечами. Он уже привык к сумасбродным затеям Арнольда. С того самого дня, как они основали собственную фирму, Арнольд, не переставая, искал легких путей к богатству. Как правило, усилий эти легкие пути требовали больше, а денег приносили меньше, чем простая добросовестная работа. Но Арнольд быстро забывал о прошлых неудачах. «Что ж, — подумал Грегор, — все лучше, чем сидеть сложа руки. По крайней мере хоть не так тоскливо». Он принялся раскладывать самый сложный из своих пасьянсов.

Несколько часов в конторе было тихо. Арнольд кропотливо трудился, добавляя реактивы, отбирая осадок и поминутно заглядывая в толстые справочники. Грегор сходил за кофе и бутербродами. Поев, он принялся расхаживать по комнате, наблюдая, как из машины сыплется серый порошок.

Постепенно гудение машины сделалось более громким, а тоненькая струйка заметно потолстела.

Час спустя Арнольд встал.

— Дело в шляпе, — торжествующе провозгласил он.

— Что же это такое? — осведомился Грегор, втайне надеясь, что Арнольд хоть раз в жизни попал в точку.

— Это не что иное, как тангриз, — ответил Арнольд и выжидающе посмотрел на партнера.

— Тангриз, говоришь? Не может быть! Ты уверен?

— Абсолютно.

— Тогда будь так добр и объясни, что такое тангриз! — заорал Грегор.

— Я был уверен, что ты знаешь. Тангриз — это основная пища мелдженцев. Взрослый мелдженец съедает за год несколько тонн этого порошка.

— Пища, говоришь? — Грегор с уважением посмотрел на толстую струю. На машине, которая безостановочно, двадцать четыре часа в сутки производит пищу, можно неплохо заработать. Особенно, если эта машина не нуждается ни в энергии, ни в обслуживании и себестоимость продукта равна нулю.

Арнольд уже раскрыл телефонный справочник и набирал номер.

— Алло, это Галактическая корпорация пищевых продуктов? Соедините меня с президентом. Что? Вышел?.. Тогда с вице-президентом… По очень важному делу… Что? Изложить в письменном виде?.. Послушайте, я могу снабдить вас практически неограниченным количеством таигриза — главной пищи мелдженцев… Вот именно!.. Я так и знал, что вас это заинтересует. Подождать у телефона?.. Так и быть, подожду.

Арнольд посмотрел на Грегора.

— Эти крупные корпорации воображают, будто… Да, сэр! Совершенно верно, сэр!.. Ваша фирма торгует тангризом?.. Превосходно…

Грегор подошел поближе, пытаясь расслышать, что говорят на другом конце провода. Арнольд отпихнул его.

— По какой цене? А какая сейчас средняя рыночная цена? Ах, так… что ж, пять долларов за тонну, конечно, не бог весть что, но я могу… Как вы сказали?.. Пять центов за тонну? Оставьте шуточки! Давайте говорить серьезно!

Грегор отошел от стола и уныло опустился в кресло. С безучастным видом он слушал, как Арнольд говорит:

— Да… да… понимаю… Нет, этого я не знал… да… понимаю… что ж, извините за беспокойство.

Арнольд повесил трубку.

— Похоже, что в данный момент тангриз не пользуется особым спросом. На Земле сейчас всего 50 мелдженцев, а транспортные расходы на перевозку в южное полушарие очень высоки.

Грегор поднял брови и посмотрел на машину. Надо полагать, она вышла на полную мощность, потому что порошок хлестал из отверстия, словно вода из пожарного шланга. В комнате все предметы покрылись толстым слоем серой пыли. Куча порошка перед машиной была уже по щиколотку.

— Не унывай, найдем другое применение, — проговорил Арнольд, раскрыв еще более толстый фолиант.

— Не лучше ли до поры до времени ее выключить? — спросил Грегор.

— Ни в коем случае, — ответил Арнольд. — Как ты не понимаешь? Порошок достается даром. Считай, машина печатает денежные купюры.

Арнольд углубился в справочники. Грегор принялся расхаживать по комнате, но ноги вязли толстом слое порошка. Он плюхнулся в кресло, сожалея, что в свое время вместо экологии не занялся разведением цветов.

⠀⠀

— Войдите, войдите!

За высокой конторкой сидел человек. У него был длинный нос, костлявое лицо, запавшие глаза, коричневая родинка на левой щеке, тонкие и бескровные губы.

Человек сказал:

— Я — мое преподобие Клайд Бидл Сизрайт. А вы, конечно, мистер Кармоди, которого так любезно направил к нам мистер Модели. Садитесь, пожалуйста. Надеюсь, ваше путешествие с планеты мистера Модели было приятным.

— Распрекрасным, — пробурчал Кармоди. Пусть это прозвучало и невежливо, но внезапные переброски из мира в мир ему уже изрядно осточертели.

— Ну, как поживает мистер Модели? — спросил Сизрайт с сияющей улыбкой.

— Расчудесно. А где я?

— Разве мой секретарь в приемной не объяснил вам?

— Не видел я никаких секретарей и никакой приемной не видел!

— Ай-яй-яй! — нежно закудахтал Сизрайт. — Наверное, приемная опять выпала из фазы. Я уже раз десять ее чинил, но она вечно десинхронизируется. Знаете, это и клиентов раздражает, а секретарю приходится еще хуже — бедняга тоже выпадает из фазы и иногда не может попасть домой, к семье, по неделе и больше.

— Да, плохи его дела, — сказал Кармоди, чувствуя, что уже близок к истерике. — А не намерены ли вы все-таки, — продолжал он, еле сдерживаясь, — объяснить мне для начала, что же это за место и как мне отсюда попасть домой!

— Успокойтесь, — сказал Сизрайт. — Может быть, чашечку чаю, а? Нет? Так вот, это, как вы изволили сказать, место — Всегалактическое Бюро Координат. Наш устав — на стене. Можете ознакомиться.

— А как я сюда попал? — спросил Кармоди.

Сизрайт улыбнулся, поиграл пальцами.

— Очень просто, сэр. Когда я получил письмо от мистера Модели, то я распорядился предпринять розыск. Клерк нашел вас на Земле В3444123С22. Это была явно не ваша Земля. Конечно, мистер Модели сделал все, что мог, но определение координат — не его специальность. Поэтому я взял на себя смелость переместить вас в бюро. Но если вы хотите вернуться на ту вышеупомянутую Землю…

— Нет, нет, — сказал Кармоди. — Я только никак не пойму, где… Вы, кажется, сказали, что это какая-то служба по определению координат?

— Это Всегалактическое Бюро Координат, — вежливо поправил Сизрайт.

— Значит, я не на Земле?

— Конечно, не на Земле. Или выражаясь более строго, вы не в каком-либо из возможных, вероятных, потенциальных или темпоральных миров земной конфигурации.

— Так значит, — взревел Кармоди, — вы никогда не бывали на Земле! Так почему же, черт вас возьми, вы сидите в этой комнатенке при свечах да еще нахлобучив цилиндр, словно вы из книжки Диккенса? Почему, а? Я знаю сам. Меня опоили каким-то зельем. И все мне чудится… И вы сами чудитесь со всеми вашими ухмылками.

Кармоди шлепнулся на стул, пыхтя как паровоз и победно взирая на Сизрайта. И ждал, что теперь все вокруг рассыплется, все его нелепые видения исчезнут, а сам он проснется в своей кровати, в своей квартире, или на диване у приятеля, или, на худой конец, на больничной койке.

Но ничего не рассыпалось. Триумф не состоялся, и Кармоди почувствовал, что уже ничего не соображает, но и на это ему наплевать — так он устал…

— Вы закончили ваш монолог? — ледяным тоном спросил Сизрайт.

— Кончил, — вздохнул Кармоди. — Простите.

— Не терзайтесь, — спокойно сказал Сизрайт. — Вы переутомились, это естественно. Но я ничем не сумею помочь вам, если вы не возьмете себя в руки. Разум может привести вас домой, истерика не приведет никуда. Что касается этой комнаты, которая так вас напугала, то я декорировал ее специально для вас же. Конечно, эпоха подобрана приближенно, но это все, что мне удалось за недостатком времени. И лишь для того, чтобы вы чувствовали себя как дома.

— Это вы хорошо придумали, — сказал Кармоди. — Значит, и ваша внешность?..

— Конечно, — улыбнулся Сизрайт. — Я и себя декорировал, так же как и комнату. Это не слишком трудно. Но нашим клиентам такие штришки нравятся.

— Мне тоже нравится, — согласился Кармоди. — Теперь я понимаю, что это успокаивает.

— Я и хотел, чтобы успокаивало, — сказал Сизрайт. — А насчет вашего предположения, что все это сон, что ж… в нем что-то есть!.. Ведь строго говоря, — продолжал он, — между воображаемыми и подлинными событиями существенной разницы нет. Разница лишь в терминах. Между прочим, сейчас вам ничего не снится, мистер Кармоди. Но будь все это сном, вы должны были бы действовать точно так же.

— Ничего не понимаю, — сказал Кармоди. — Только верю вам на слово, что все это в действительности…

— Тогда подумаем, как доставить вас домой. В гостях хорошо, а дома лучше. Не так ли?

— Конечно, лучше, — согласился Кармоди. — А вам это очень трудно?

— Трудно? Я бы так не сказал, — протянул Сизрайт. — Это дело, конечно, сложное, требующее точности и даже связанное с известным риском. Но трудным я бы его все-таки не назвал.

— А что вы считаете действительно трудным?

— Квадратные уравнения, — не задумываясь ответил Сизрайт. — Никак не могу научиться их решать, хотя пробовал миллион раз. Вот это, сэр, трудно!

— А вы знаете, куда ушла моя Земля? — спросил Кармоди.

— «Куда» — это не проблема. «Куда» вас уже доставили, правда, толку от этого не было, поскольку «когда» оказалось таким далеким от искомого. Но теперь, я полагаю, мы попадем в ваше личное «когда» без лишней возни. «Какая» Земля — вот в чем фокус!

— Это непреодолимо?

— Да что там! — сказал Сизрайт. — Всего-навсего рассортировать Земли и выяснить, которая из них ваша. Дело простое. Как сказали бы у вас: все равно что подстрелить рыбу в бочке.

— Никогда не пробовал, — сказал Кармоди. — А это легко?

— Какая рыба и какая бочка. Акулу в ванне вы подстрелите сразу. Значительно труднее попасть в кильку в цистерне. Зависит от масштабов. Но вы все-таки должны признать, что и в том и в другом случае принцип один и тот же, и весьма простой.

— Да, наверное, — согласился Кармоди. — Но хоть это в принципе и просто, не понадобится ли слишком много времени, если будет слишком много вариантов?

— Не совсем так, но верно подмечено, — просиял Сизрайт. — Сложность, знаете ли, иногда полезна. Она способствует классификации и идентификации.

— А что теперь?

— Теперь к делу! — воскликнул Сизрайт, энергично потирая руки. — Мы с коллегами подобрали тут некоторое количество миров. И между прочим, полагаем, что ваш мир должен оказаться среди них. Но опознать его можете, конечно, только вы сами.

— Я должен буду присмотреться?

— Что-то в этом роде. Точнее, вы должны в них вжиться. И каждый раз, как только разберетесь, сообщайте мне, попали мы с вами в ваш мир или же в какой-то иной. Если это ваш мир — делу конец. Если иной, мы переместим вас в следующий из вероятных.

— Весьма разумно, — сказал Кармоди. — А много у вас этих вероятных земель?

— Невероятное множество! Но у нас есть надежда на быстрый успех, если только…

— Что «если»?

— Если только хищник не догонит вас раньше.

— Мой хищник?

— Он все еще идет по следу, — сказал Сизрайт. — И, как вы теперь знаете, устраивает вам ловушки, а материал для ловушек берет из ваших воспоминаний. Эти «земноформные сцены» — я так бы их назвал — должны убаюкать вас, обмануть и заставить, ничего не подозревая, идти к нему прямо в пасть.

— И он будет вторгаться во все ваши миры?

— Конечно! Безопасного убежища нет. Но запомните: все доброе действует открыто. Все злое непременно хитрит, трусливо прикрываясь иллюзиями, масками, грезами… Ну что ж, пока вам удавалось уходить благополучно…

— Да, мне везло. Пока.

— Значит, вы счастливчик. Вот у меня есть мастерство и нет везения. Кто скажет, что важнее? Не я, сэр. И, конечно, не вы. Так что мужайтесь, мистер Кармоди. Смелость, знаете… э-э, планеты., берет! Верно? Так что изучайте миры, берегитесь иллюзий, выходите сухим из воды и не прозевайте с перепугу свой подлинный мир.

— А что, если я нечаянно прозеваю? — спросил Кармоди.

— Тогда ваши поиски не кончатся никогда. Число возможных земель не бесконечно, но у вас просто жизни не хватит осмотреть их все и опять начать сначала!

— Ну, ладно, — неуверенно сказал Кармоди. — Видимо, другого пути нет. Прошу вас, мистер Сизрайт, приступайте. И благодарю вас за заботу и терпение…

— Пожалуйста, — сказал Сизрайт, явно довольный. — Будем надеяться, что самый первый мир и окажется тем, который вы ищете.

…И вот куда-то мы попали, но кто знает, куда, когда и на какую Землю? Будьте уверены, только не Кармоди, который оказался в городе, очень похожем на Нью-Йорк. В очень похожем, но в том ли?

— Это тот Нью-Йорк? — спросил Кармоди.

— А черт его знает! — ответил кто-то.

Кармоди огляделся и сообразил, что голос принадлежит выигранному им в галактической лотерее говорящему Призу и исходит из черного зонтика, который он держит в руке.

— Это ты, Приз? — спросил он.

— Конечно, я. А ты подумал — это шотландский пони?

— А где ты был раньше?

— В отпуске. В кратковременном, но заслуженном отпуске, — сказал Приз. — И ты не имеешь права на это жаловаться. Отпуска оговорены в соглашении между Амальгамированными Призами Галактики и Лигой Реципиентов.

— Я и не жалуюсь, — сказал Кармоди. — Я просто так… А, неважно!.. Вот что: это место точь-в-точь моя Земля! Точь-в-точь Нью-Йорк!..

Вокруг был город. Потоки машин и людей. Вспышки вывесок. Полно театров, полно киосков, полно народу. Полно магазинов с объявлениями о дешевой распродаже по случаю банкротства. Полно ресторанов — самые большие назывались «Северянин», «Южанин», «Восточник», «Западник», и во всех — фирменные бифштексы и картофельная соломка. Кроме того, были еще «Северовосточник», «Югозападник», «Восток-северовосточник» и «Западсеверозападник». Кинотеатр на той стороне улицы анонсировал «Апокриф» («Грандиозней, многокрасочней и увлекательней, чем Библия!!! Сто тысяч статистов!»). Рядом был дансинг «Омфала», где выступала труппа народного рок-и-ролла по имени «Шитлы». И девчонки-подростки в платьицах мидллесс танцевали там под хриплую музыку.

— Вот это жизнь! — воскликнул Кармоди, облизывая губы.

— Я слышу только звон монет в кассе, — заметил Приз тоном моралиста.

— Не будь ханжой, — сказал Кармоди. — Кажется, я дома.

— Надеюсь, что нет, — ответил Приз. — Это место действует мне на нервы. Присмотрись как следует. Помни, что сходство — не тождество.

Но Кармоди же видел, что это угол Бродвея и 50-й улицы! Вот и вход в метро — прямо перед ним! Да, он дома! И он поспешил вниз по лестнице. Все было знакомо, радовало и печалило одновременно. Мраморные стены гноились сыростью. Блестящий монорельс, выходя из одного тоннеля, исчезал в другом…

— Ох! — вскрикнул Кармоди.

— В чем дело? — спросил Приз.

— Ни в чем… Я передумал. Пожалуй, лучше пройтись по улице.

Кармоди поспешно повернул назад — к светлому прямоугольнику неба. Но дорогу преградила откуда-то взявшаяся толпа. Кармоди стал проталкиваться сквозь нее к выходу, а толпа тащила его назад. Мокрые стены метро вздрогнули и начали судорожно пульсировать. Сверкающий монорельс соскочил со стоек и потянулся к нему, будто бронзовое змеиное жало. Кар-моди побежал, опрокидывая встречных, но они тут же вставали на ноги, словно игрушки-неваляшки. Мраморный пол сделался мягким и липким. Ноги Кармоди увязли, люди сомкнулись вокруг него, а монорельс навис над головой.

— Сизрайт! — завопил Кармоди. — Заберите меня отсюда!

— И меня! — пискнул Приз.

— И меня! — завизжал хищник, ибо это он искусно притворился подземкой, в пасть которой так неосторожно влез Кармоди.

— Сизрайт!

И ничего!.. Все осталось, как было, и Кармоди с ужасом подумал, что Сизрайт мог отлучиться: вышел пообедать или же в уборную или же заговорился по телефону. Голубой прямоугольник неба становился все меньше, выход как бы запирался. Фигуры вокруг потеряли сходство с людьми. Стены сделались пурпурнокрасными, вздулись, напряглись и начали сдвигаться. Гибкий монорельс жадно обвился вокруг ног Кармоди. Из утробы хищника послышалось урчание, обильно пошла слюна. (Давно известно, что все кармодиеды неопрятны как свиньи и совершенно не умеют вести себя за столом.)

— Помогите! — продолжал вопить Кармоди. — Сизрайт, помогите!

— Помогите, помогите ему! — зарыдал Приз. — Или же если это вам трудно, то помогите хотя бы мне. Вытащите меня отсюда, и я дам объявления во все ведущие газеты, созову комитеты, организую группы действия, выйду на улицы с плакатами, все сделаю для того, чтобы убедить мир, что Кармоди не должен остаться неотомщенным! И в дальнейшем я посвящу себя…

— Кончай болтать, — сказал голос Сизрайта. — Стыдно! Что касается вас, Кармоди, вы должны думать, прежде чем лезть в пасть своего пожирателя. Моя контора создана не для того, чтобы вытаскивать вас всякий раз из петли в последний миг!

— Но сейчас-то вы меня спасете? Спасете, да? — умолял Кармоди.

— Сделано! — сказал Сизрайт.

⠀⠀

Диксону показалось, что сзади хрустнула ветка. Он обернулся и успел краешком глаза заметить скользнувшую под кустом черную тень. Он замер на месте, вглядываясь в заросли. Стояла полная тишина. Высоко над головой какая-то птица вроде стервятника парила в восходящих потоках воздуха, что-то высматривая внизу, чего-то ожидая.

И тут Диксон услышал в кустах тихое нетерпеливое рычание.

Теперь он точно знал — звери крадутся за ним. До сих пор это было только предположение. Но смутные, едва заметные тени рассеяли его сомнения. По дороге на радиостанцию они его не тронули — только в нерешительности следили за ним. А теперь они готовы действовать.

Он вынул из кобуры дезинтегратор, проверил предохранитель, снова сунул оружие в кобуру и зашагал дальше.

В кустах опять послышалось рычание. Кто-то терпеливо преследовал его, вероятно, ожидая, когда он минует заросли кустарника и войдет в лес. Диксон ухмыльнулся про себя.

Никакой зверь ему не страшен. У него есть дезинтегратор.

Если бы не это, Диксон ни за что не решился бы отойти так далеко от корабля. Никто не может позволить себе просто так разгуливать по чужой планете. Но Диксон мог. У него на поясе болталось оружие, с которым не могло сравниться никакое другое, — абсолютная защита от всего, что только может ходить, ползать, летать или плавать.

Это был самый совершенный пистолет, последнее слово техники в области личного оружия.

Это был дезинтегратор.

Диксон снова оглянулся. Меньше чем в полусотне метров позади показались три хищника. Издали они напоминали собак или гиен. Они зарычали и медленно двинулись вперед.

Он взялся за дезинтегратор, но решил пока не пускать его в ход. Успеется — пусть подойдут поближе.

Альфред Диксон был человек небольшого роста, с широченными плечами и грудью. У него были светлые волосы и светлые с закрученными кончиками усы — они придавали его загорелому лицу свирепое выражение.

Его любимым местонахождением были земные бары и таверны. Там он, одетый в видавший виды походный костюм, мог громким, воинственным голосом заказывать себе выпивку и пронзать собутыльников взглядом прищуренных глаз цвета вороненой оружейной стали. Ему доставляло удовольствие снисходительно растолковывать пьяницам разницу между лучевым ружьем Сайкса и тройным кольтом или между адлепером с Марса и венерианским скомом и наставлять их, что следует делать, когда на тебя в густом лесу кидается рогатый танк с Раннара, или как отбиться от крылатых блестянок.

Некоторые считали Диксона трепачом, но избегали высказывать это вслух. Другие относились к нему хорошо, несмотря на его непомерное самомнение. «Он просто слишком самоуверен, — объясняли они. — Это дело поправимое — стоит ему только погибнуть или покалечиться».

Диксон свято верил в силу личного оружия. По его твердому убеждению, покорение Дикого Запада в Америке представляло собой не что иное, как состязание между луком и кольтом 44-го калибра. Африка? Копье против винтовки. Марс? Тройной кольт против метательного ножа. Водородная бомба может испепелить города, но занимать вражескую территорию приходится людям, вооруженным винтовками и пистолетами. Зачем измышлять какие-то непонятные экономические, философские или политические объяснения, когда все так просто?

И на дезинтегратор он, конечно, полагался целиком и полностью.

Оглянувшись, Диксон заметил, что к трем хищникам прибавилось еще с полдюжииы. Они уже перестали прятаться и понемногу приближались, высунув языки.

Он решил еще немного подождать, прежде чем открывать стрельбу. Чем ближе они подойдут, тем сильнее будет впечатление.

В свое время Диксон сменил немало профессий: был геодезистом, охотником, геологом, работал на астероидах. И всегда ему не везло. Другие вечно натыкались на заброшенные древние города, подстреливали редких зверей, находили рудные залежи. Но он не унывал. Не везет, что поделаешь? Теперь он работал радистом — обслуживал десяток радиомаяков на незаселенных планетах.

А главное — ему было поручено провести первое полевое испытание самого совершенного личного оружия. Изобретатели надеялись, что оно завоюет всеобщее признание. На всеобщее признание надеялся и Диксон.

Он приблизился к опушке тропического леса. Корабль, на котором он прилетел, стоял в лесу, милях в двух от опушки, на небольшой поляне. Войдя в лес, Диксон услышал возбужденный писк древолазов. Эти небольшие оранжевые и голубые существа внимательно следили за ним сверху.

«Похоже на Африку, — подумал Диксон. — Хорошо бы повстречать какую-нибудь крупную дичь. Привезти с собой в виде трофея две-три страшных головы с рогами…»

Дикие собаки уже приблизились метров до двадцати. Это были животные величиной с терьера, серо-бурого цвета, с челюстями, как у гиены. Часть их побежала через кусты, чтобы отрезать ему путь.

Пора было продемонстрировать дезинтегратор.

Диксон вынул его из кобуры. Оружие имело форму пистолета и было довольно тяжелым да к тому же еще и плохо сбалансированным. Изобретатели обещали в следующих моделях уменьшить вес и сделать дезинтегратор более прикладистым. Но Диксону он нравился именно таким. Он сдвинул предохранитель и поставил кнопку на одиночную стрельбу.

Стая с лаем и рычанием кинулась на него. Диксон небрежно прицелился и выстрелил.

Дезинтегратор издал едва слышное гудение. Впереди, в радиусе сотни метров, часть леса исчезла.

Это был первый выстрел из первого дезинтегратора.

Луч из его дула веером расходился до четырехметровой ширины. В гуще леса на высоте пояса появилось конической формы пустое пространство длиной в сотню метров. В нем не осталось ничего — исчезли деревья, насекомые, трава, кустарник, дикие собаки, бабочки. Свисавшие сверху ветки, которые задел луч, были срезаны, будто гигантской бритвой.

Диксон прикинул, что истребил по меньшей мере семь собак. Семь животных за полсекунды! И не надо думать об упреждении, как при стрельбе из обычного пистолета; не надо беспокоиться о боеприпасах — запаса энергии в дезинтеграторе хватит на восемнадцать часов работы. Идеальное оружие!

Он отвернулся и пошел дальше, сунув дезинтегратор в кобуру.

Наступила тишина: лесные обитатели осваивались с новым явлением. Но уже через несколько мгновений их удивление бесследно прошло. Голубые и оранжевые древолазы вновь закачались на ветках у него над головой. Стервятник в небе опустился пониже, и откуда-то издалека появилось еще несколько чернокрылых птиц. А в кустах снова послышалось рычание диких собак.

Они все еще не отказались от преследования. Диксон слышал, как они перебегают в зарослях по обе стороны от него, скрытые листвой.

Он снова вытащил дезинтегратор. Неужели они осмелятся попробовать еще раз?

Они осмелились.

За самой его спиной из-за кустов выскочила пятнистая серая собака. Дезинтегратор загудел. Собака исчезла на лету во время прыжка — вокруг только ветром шевельнуло листья, когда воздух ворвался в возникший вакуум.

Еще одна собака бросилась на Диксона, и он, слегка нахмурившись, уничтожил ее. Нельзя сказать, чтобы эти звери были такие уж глупые. Почему же они никак не поймут, что против него, против его оружия они бессильны? По всей Галактике живые существа быстро научились остерегаться вооруженного человека. А эти?

Еще три собаки прыгнули на него с разных сторон. Диксон переключил дезинтегратор на автоматическую стрельбу и скосил их одним движением руки. Взлетела пыль — воздух заполнил вакуум.

Он прислушался. Рычание раздавалось по всему лесу. Новые и новые стаи собак сбегались, чтобы урвать кусок добычи.

Почему они не боятся?

И вдруг его осенило. Они не видят, чего нужно бояться!

Дезинтегратор уничтожает их быстро, аккуратно, тихо. Попавшие под луч собаки чаще всего просто исчезают — они не визжат в агонии, не воют, не рычат.

А главное — не слышно громкого выстрела, которого они могли бы испугаться, не пахнет порохом, не щелкает затвор, досылая новый патрон…

«Наверное, у них просто не хватает ума сообразить, что эта штука смертельна, — подумал Диксон. — Они просто не понимают, что происходит. Они думают, что я беззащитен».

Он зашагал быстрее.

«Никакой опасности нет, — напомнил он сам себе. — Пусть они не понимают, что это смертоносное оружие, — от этого оно не становится менее смертоносным. Но все равно нужно будет сказать, чтобы в новые модели добавили какое-нибудь шумовое устройство. Наверное, это будет нетрудно».

Теперь осмелели и древолазы — они, оскалив зубы, раскачивались почти на уровне его головы. «Наверное, тоже хищники», — решил Диксон и, переставив кнопку на автоматический огонь, прорезал огромные бреши в кронах деревьев.

Древолазы с воплями скрылись. На землю посыпались листья и ветки. Даже собаки на мгновение отступили.

Диксон ухмыльнулся — ив тот же самый момент распластался на земле, придавленный огромным суком, который луч дезинтегратора перерезал у основания. Удар пришелся по левому плечу.

Дезинтегратор вылетел из руки Диксона и упал метрах в трех, продолжая уничтожать ближние кусты. Диксон выполз из-под сука и бросился к оружию, но его уже схватил один из древолазов.

Диксон ничком кинулся на землю. Животное с торжествующими воплями размахивало дезинтегратором. На землю валились гигантские деревья, в воздухе потемнело от падающих листьев и ветвей, землю избороздили рытвипы. Луч дезинтегратора прорезал ствол дерева, у которого только что стоял Диксон, и взрыл землю у самых его ног. Диксон отскочил в сторону, и луч едва миновал его голову.

Диксон пришел в отчаяние. Но тут древолаза одолело любопытство. Весело тараторя, животное повернуло дезинтегратор дулом к себе и попыталось заглянуть в отверстие.

Голова животного беззвучно исчезла.

Диксон тут же перескочил рытвину, схватил дезинтегратор, прежде чем им смогли завладеть другие древолазы, и тут же выключил автомат.

Несколько собак вернулись. Они стояли поблизости и внимательно следили за ним. Стрелять Диксон не стал. У него так тряслись руки, что это было бы опасно не столько для собак, сколько для него самого. Он повернулся и заковылял в сторону корабля.

Собаки последовали за ним.

Через некоторое время Диксон пришел в себя. Он посмотрел на сверкающий дезинтегратор, который держал в руке. Теперь он испытывал к этому оружию куда большее уважение. И изрядно его опасался. Во всяком случае, больше, чем собаки. Те, очевидно, никак не связывали с дезинтегратором разрушения, произведенные в лесу. Все это показалось им внезапно налетевшей бурей.

А теперь буря прошла, и можно возобновить охоту.

Диксон шел сквозь густой кустарник, прожигая себе дорогу. Собаки по обе стороны не отставали. Время от времени то одна, то другая попадала под луч. Но их было несколько десятков, и они приближались.

«Черт возьми, — подумал Диксон, — почему они не подсчитают свои потери?» Но тут же сообразил, что вряд ли они вообще умеют считать.

Он пробивался вперед. До корабля было уже совсем недалеко. Диксон занес ногу, чтобы переступить через лежащее на пути толстое бревно, — и тут бревно ожило и злобно распахнуло огромную пасть под самыми его ногами.

Он нажал на спуск и не отпускал его целых три секунды, чуть не задев собственные ноги. Существо исчезло. Диксон всхлипнул, покачнулся и съехал в яму, которую только что разверз сам.

Он тяжело упал на дно, подвернув левую ступню. Собаки окружили яму, щелкая зубами и не отрывая от него глаз.

«Спокойно», — сказал себе Диксон. Двумя выстрелами он очистил края ямы от хищников и попытался выбраться наружу.

Но у ямы были слишком крутые стенки, и к тому же они оплавились, превратившись в стекло.

В панике он снова и снова, не жалея сил, бросался на гладкую поверхность. Потом остановился и заставил себя подумать. В эту яму он попал из-за дезинтегратора; пусть дезинтегратор его отсюда и извлекает. Нажав на спуск, он прорезал пологий откос и, преодолевая боль в ноге, выполз наружу.

На левую ногу он с трудом мог ступить. Еще сильнее болело левое плечо. «Этот сук, наверное, сломал мне ключицу», — подумал Диксон и заковылял дальше, опираясь на ветку, как на костыль.

Собаки несколько раз бросались на него. Он расстреливал их, но дезинтегратор в руке становился все тяжелее. Стервятники опустились на землю и уселись на аккуратно разрезанные лучом трупы собак. Глаза у Диксона время от времени застилало тьмой. Он старался взять себя в руки — нельзя терять сознание, когда вокруг собаки.

Корабль был уже виден. Диксон неуклюже побежал и тут же упал. Несколько собак вцепились в него.

Он выстрелом рассек их на части, срезав полдюйма собственного сапога в непосредственной близости от большого пальца. Шатаясь, он поднялся на ноги и двинулся дальше.

«Вот это оружие, — подумал он. — Смертельно опасное для всех, включая стрелка. Изобретателя бы сюда! Надо же быть таким идиотом — построить пушку, которая не бабахает!»

Наконец он добрался до корабля. Пока он возился с люком воздушного шлюза, собаки окружили его плотным кольцом. Двух, которые подскочили ближе всех, Диксон уничтожил и ввалился внутрь. В глазах у него снова потемнело, к горлу подступил комок. Из последних сил он захлопнул люк и сел на пол. Спасен!

И тут он услышал тихое рычание.

Одна из собак проникла внутрь вместе с ним.

У него уже, казалось, не было сил удержать тяжелый дезинтегратор, но он все же медленно поднял руку с оружием. Собака, еле различимая в полумраке корабля, кинулась на него.

Диксон похолодел от ужаса: он почувствовал, что у него недостает сил нажать на спуск. Собака уже подбиралась к горлу. Его спасло непроизвольное движение сжавшихся пальцев.

Собака взвизгнула и умолкла. Диксон потерял сознание.

Придя в себя, он долго лежал, наслаждаясь одним радостным сознанием того, что жив. Он решил немного отдохнуть. Потом он смоется отсюда, пошлет к черту все чужие планеты и приземлится в первом же попавшемся баре. Вот когда он как следует напьется! А потом он разыщет этого изобретателя и вобьет ему в глотку дезинтегратор. Поперек. Изобрести пушку, которая не бабахает, мог только маньяк-убийца!

Но это потом. А пока — какое наслаждение быть живым, лежать на солнышке, всем телом чувствуя…

Солнышко? Внутри корабля?

Он сел. У его ног валялась одпа собачья лапа и хвост. А перед ним в корпусе корабля зияло зигзагообразное отверстие шириной сантиметров в восемь, тянувшееся больше чем на метр. Сквозь отверстие светило солнце. А снаружи в щель внимательно смотрели четыре собаки.

Убивая последнюю собаку, он прорезал корпус своего собственного корабля.

Теперь он увидел еще несколько брешей. А откуда взялись они? Ах да, это, наверное, когда он пробивался к кораблю. Последняя стометровка. Несколько выстрелов, вероятно, задели корабль.

Он поднялся и начал внимательно разглядывать повреждения. «Чистая работа, — подумал он с равнодушием отчаяния. — Это точно, уж такая чистая работа, что чище некуда».

Вот перерезанные кабели управления. Вот тут было радио. А здесь он ухитрился одним выстрелом угодить сразу в кислородные баллоны и в цистерну с водой — вот это меткость! А вот… да, конечно, только этого еще и не хватало. Самый удачный выстрел — он перебил топливную магистраль. Все горючее, согласно закону тяготения, вытекло наружу — под кораблем стояла лужа, которая понемногу впитывалась в землю…

«Неплохо для первого раза, пришла ему в голову безумная мысль. — Даже газовым резаком лучше не сработать».

Впрочем, газовым резаком он тут ничего бы не сделал. Корпус космического корабля резаком не взять. А вот старым, добрым, верным, надежным дезинтегратором…

Год спустя, так и не дождавшись от Диксона никакого сообщения, Земля послала за ним корабль. Экипажу было приказано устроить подобающие случаю похороны, если удастся разыскать останки, и привезти обратно опытный образец дезинтегратора.

Спасательный корабль приземлился рядом с кораблем Диксона, и его экипаж принялся с большим интересом разглядывать изрезанный и выпотрошенный корпус.

— Есть же люди, которым нельзя давать в руки оружие, — сказал механик.

— Вот это да! — удивился пилот.

Из леса донесся какой-то стук. Они поспешили туда и обнаружили, что Диксон жив. Он работал, горланя песню.

За год Диксон построил деревянную хижину и посадил вокруг овощи. Огород был окружен частоколом. Когда спасители подошли, Диксон заколачивал в землю новый кол взамен сгнившего.

— Ты жив? — вскричал кто-то.

— Точно, — отозвался Диксон. — Правда, дело было плохо, пока я не построил этот частокол. Сволочи эти собаки. Но я их проучил.

Он ухмыльнулся и показал на прислоненный к частоколу лук. Он был вырезан из упругого, крепкого дерева, а рядом лежал колчан, полный стрел.

— Научились остерегаться, — сказал Диксон, — когда увидели, как их приятели кувыркаются со стрелой в боку.

— А дезинтегратор?.. — начал пилот.

— А, дезинтегратор! — воскликнул Диксон с веселым огоньком в глазах. — Не знаю, что бы я делал без него.

Он продолжал свою работу. Кол быстро уходил в землю под ударами увесистой плоской рукоятки дезинтегратора.

Благодаря успешному созданию укомплектованной людьми базы на поверхности Луны мы имеем теперь возможность дать вполне определенный ответ на вопрос, с давних пор занимающий умы ученых, — а именно, из чего состоит поверхность нашего естественного спутника.

До сих пор существовали три конкурирующие гипотезы. Особенно популярны среди специалистов были две из них; первая предполагала, что поверхность Луны состоит из вещества, напоминающего пепел и лаву, извергаемые земными вулканами; согласно второй гипотезе Луна из-за непрерывной бомбардировки метеоритами покрыта слоем мельчайшей пыли, сходной, естественно, по своему химическому составу с пылью, рассеянной в пространствах космоса.

Однако исследования, проведенные нами на месте, подтвердили, и притом совершенно неожиданным образом, истинность не двух вышеупомянутых, а третьей гипотезы.

Прежде чем перейти к деталям, необходимо остановиться на двух следующих обстоятельствах. Первое: согласно нынешним теориям, объясняющим происхождение Солнечной системы, первоначально Земля и Луна не были шарами раскаленного газа (как думали раньше) — они, как теперь полагают, сгустились из вращавшегося облака сравнительно холодных газов и пылевых частиц, и есть предположение, что ко времени, когда образовались планеты, уже существовали сложные органические молекулы, давшие начало жизни, как мы ее понимаем.

Специалисты утверждали, что, хотя обнаружить на Луне какие-либо существа не удается, там тем не менее вполне может оказаться, фигурально выражаясь, такое сырье, из которого развилась жизнь на Земле. Хочу напомнить: из опасения, что земные бактерии могут вступить в химико-биологическое взаимодействие с предполагаемым на Луне запасом протоорганических молекул и, таким образом, лишить нас доступа к ценнейшей информации, проливающей свет на происхождение жизни, были приняты все мыслимые меры, чтобы обеспечить надежную стерилизацию посланных на Луну ракет.

Во-вторых, хочу напомнить, что в период, непосредственно предшествовавший нашему успешному прилунению, один из оснащенных телеобъективами спутников, в задачу которых входило выбрать место прилунения, сошел с заданной орбиты и упал неподалеку от места, где потом была построена наша база «Луна-1». За время, истекшее с момента создания базы, мы тщательно обследовали обломки спутника. Подробный отчет о результатах обследования будет направлен вам позднее: подготовку отчета пришлось отложить из-за условий, в которых мы работаем.

Однако, как было установлено, спутник сошел с заданной орбиты из-за находившегося внутри его постороннего предмета. В связи с этим прошу провести в пункте запуска тщательное расследование, чтобы установить, кто именно из техников несет за это ответственность: не составит большого труда выяснить, кто из наличного штата сотрудников подвластен велениям своего желудка настолько, что приносит сэндвичи на рабочее место, кладет их возле себя во время работы, а потом о них забывает. Дело в том, что именно такова природа постороннего предмета, о котором мы упоминали выше, — это большой сэндвич, от которого откусили один раз.

От удара о поверхность Луны телеспутник раскололся на несколько частей, и сэндвич, ио-видимому, выбросило наружу — мы нашли его в двух шагах от обломков. Теперь, боюсь, мы можем только гадать, был ли сэндвич единственным фактором, определившим нынешнее состояние лунной поверхности, или же действовали и другие; лично я полагаю, что других не было.

Предупреждавших, что земные бактерии могут вступить во взаимодействие с протоорганическими молекулами, можно поздравить: их предсказание сбылось. Техника, забывшего сэндвич в спутнике, следовало бы повесить, колесовать и четвертовать — но здесь решение за вами. Или посадите его так, чтобы только голова торчала наружу, в бочку славного зрелого лимбургского сыра, сэндвичи с которым он так любит, и пусть сидит в ней до тех пор, пока не потеряет способность не то что есть этот сыр, но даже на него смотреть. Тогда он поймет, каково нам здесь сидеть и с каждым глотком консервированного воздуха вдыхать эту вонь.

Да вы уже, наверно, и сами чувствуете, как благоухают листы отчета. Со всей авторитетностью могу заявить, что благодаря этому проклятому сэндвичу Луну теперь с полным правом можно считать покрытой зеленым сыром.

⠀⠀

Сначала показались верхушки пальм, растущих как бы прямо из океана, и только потом, много времени спустя, всплыл плоский диск острова, обрамленный каймой пляжа. Эрт стоял на понтоне и смеялся. Это было спасение. Он уже не чувствовал жжения потрескавшейся кожи и жара тропического солнца, которое будило бессильную ненависть, длящуюся до сумерек. Дни скитания по океану, их кошмары отступали, становясь прошлым.

Небольшой остров окружали коралловые рифы, у которых белой линией пены и водоворотов гремел океан. Эрт, однако, не испытывал страха — спасательный понтон проскользнет через один из многочисленных узких проходов. Его не огорчала мысль, что остров может быть необитаем. Он предполагал даже, что так оно и есть. Скорее, было бы удивительно встретить здесь людей. Но робота-наблюдателя он найдет наверняка. Их не было только на одиночных отдаленных рифах, постоянно заливаемых волнами, а здесь, как и на всех островах Земли, он должен был быть.

Эрт поднял маленький парус и сел. При всем невезении выпала ему и крупица счастья. Виной всему, собственно говоря, были станции погоды. Когда на одной из них случалась авария, другие не могли своевременно справиться с температурой и влажностью. Конечно, Тихий океан — это не какая-нибудь лужа вроде Балтийского или Средиземного морей, но допустить появление циклона — грубейший недосмотр. В этом он был уверен. Они отплыли на яхте в короткий, всего на несколько дней, рейс при благоприятном прогнозе. Циклон захватил их врасплох. Конечно, часть вины лежала и на них самих (они не слушали сообщений), но ведь прогноз давался на длительный период. Впрочем, прикинул он, у них все равно не было бы времени на поиски убежища — яхта плыла по пустынным просторам Тихого океана, ближайшие острова были в тысяче километров. Правда, они могли бы попытаться уйти с пути циклона. Эрт старался не думать о товарищах. Он был уверен, что они погибли вместе с яхтой. После катастрофы он никого не обнаружил — трудно было что-нибудь увидеть среди бьющих о понтон водяных гор. Он закрылся в понтоне и припал к окну. Понтон подпрыгивал, трещал под ударами волн, но выдержал. Не выдержала только радиостанция. Когда через несколько часов Эрт очнулся и подполз к ней, то напрасно крутил ручки и нажимал клавиши. Только потом он заметил на ее корпусе глубокие вмятины. По ней ударил опреснитель воды; такое было трудно даже вообразить, так как опреснитель был закреплен на другой стороне. Эрт не пытался разгадать эту загадку — когда он был без сознания, ситуация явно не принадлежала к числу тех, что могли предвидеть конструкторы понтона.

Опреснитель, однако, уцелел. Несмотря на повреждения, он давал в сутки два литра воды, которые вполне могли утолить жажду одного человека. Эрт назвал это «счастливым невезением» — если бы, наоборот, вышел из строя опреснитель, но уцелела радиостанция, то его спасли бы через несколько часов. За время своего более чем недельного дрейфа в океане он не раз представлял себе дисколет, совершающий сужающиеся круги над океаном, центром которых был подскакивающий на волнах понтон, испускающий пульсирующий сигнал.

Действительность, однако, не располагала к мечтам: аварийный запас пищи кончился и подошел момент, когда он был вынужден открыть коробку с питательными таблетками. А перед этим он пробовал ловить рыбу. Он вызвал в памяти сцены из фантомовизийных фильмов о море и древних людях, называвшихся рыбаками. Эрт даже сделал крючок на манер виденных им когда-то в музее. И как те, что были на экране, насадил на острый конец приманку и бросил на леске за борт. Но он ничего не поймал и в конце концов прекратил попытки, не желая зря тратить остатки пищи. Почти все время он лежал в тени у жилого отсека и бессмысленно смотрел в небо. Иногда до него долетал гул. На недосягаемой для глаза высоте пролетали межконтинентальные ракеты. Конечно, с них его не могли заметить. На этот счет он не обманывался.

Теперь остров был гораздо ближе. Сильное течение несло понтон к белому барьеру клубящейся пены. Эрт встал и внимательно огляделся; как он и предполагал, проходов было много. Он свернул парус и стал грести. Но это почти не помогало; течение несло понтон прямо к широкому проходу между рифами, поэтому достаточно было удерживать его на главном течении, чтобы выплыть на спокойные внутренние воды. Когда грохот прибоя уже остался позади, он бросил весло и стал смотреть на приближающийся берег. Несколько минут работы веслом напоминили ему, что он истощен и голоден, а кожа его в трещинах.

Понтон подплывал к косе. Эрт заметил поломанные деревья и следы, которые оставили далеко на суше волны. И этот остров не миновал циклон. Дно понтона заскрежетало по коралловому песку. Эрт вышел на берег, с трудом сохраняя равновесие. Потом он вытянул понтон и упал в тени первой же пальмы.

Когда слабость прошла, он проглотил таблетку и напился. Надо было подождать несколько минут, пока вернутся силы. Робот, если он заметил подплывающий понтон, мог появиться в любую минуту. Но минуты шли…

Эрт надел сандалии и, опираясь на весло, пошел искать робота. Подойдя к линии деревьев, Эрт остановился.

— Робот! Робот, ко мне! — крикнул он.

С минуту Эрт прислушивался. Кругом царила тишина, нарушаемая только шелестом пальмовых листьев и отдаленным шумом прибоя. Он пошел дальше. У первых деревьев он зацепился ногой за валяющуюся проволоку, немного дальше лежали пластиковые столбы, подмятые упавшим деревом. В чаще что-то зашелестело. Он остановился. Шелест повторился ближе. Потом сквозь жужжание мух до него долетело слабое попискивание. В путанице ветвей ползло какое-то создание. Эрт раздвинул лианы, чтобы лучше его рассмотреть, и с отвращением попятился. Это был какой-то зверек величиной с кролика, весь покрытый слезящимися язвами. Задние лапы животного тащились за распухшим, израненным туловищем. Почувствовав чье-то присутствие, зверек повернул голову в сторону Эрта. Тот пошел дальше, с трудом преодолевая тошноту.

— Робот! Робот, ко мне! — со злостью крикнул Эрт.

Заросли поредели. Он вышел на край скалистой долины, отлого спускающейся к далеким голубым водам залива. Щуря ослепленные солнцем глаза, он разглядел беспорядочное нагромождение огромных серого цвета фигур. Кубы, призмы, усеченные и ступенчатые пирамиды являли собой хаос форм и размеров. Эрт прикинул, что самое высокое из сооружений не превышает трех-четырех метров.

— Робот! Робот, ко мне! — снова закричал он, приложив ладони ко рту. Через минуту издалека донесся плаксивый звук сигнала. Эрт сел. Он ждал, оглядывая далекую бухту. Не без удивления он понял, что через песчаный пляж тянется проволочное заграждение. Робот приближался очень быстро. Его назойливый сигнал звучал все громче. В нем было что-то тревожное. Эрт вскочил. Из пальмовых зарослей на противоположной стороне долины выскочил робот. Он бешено несся на своих гусеницах, оставляя за собой тучи пыли.

Эрт с удивлением пригляделся к нему. С таким типом машин он еще не встречался, хотя… Возможно, он рассчитан для ведения археологических раскопок? Да, теперь он был уверен в этом, он видел эту модель в фильме, посвященном историческим памятникам, музеям… Сигнал смолк, и робот резко остановился в нескольких шагах от Эрта. Эрт подошел к роботу. Автомат вздрогнул и предостерегающе завыл.

— Выключи сирену! — рассерженно приказал Эрт. — Какая модель? Доложить не умеешь?!

— Немедленно беги! — крикнул робот. Немедленно покидай остров!

Эрт задрожал от гнева.

— Ты еще будешь мне приказывать?! Ты что, поврежден…

— Здесь находится старое кладбище радиоактивных отходов! — крикнул робот. — Беги отсюда! За рифы! Ты уже получил такое количество рентген, что тебя трудно будет спасти. Помощь тебе окажут через тридцать минут.

Эрт обратился в бегство. Колючие ветви рвали одежду, царапали кожу, хлестали по лицу. Не чувствуя боли, он продирался к берегу, падал, поднимался. Казалось, сердце разорвет грудь, не хватало воздуха. Голубой берег становился ближе. Наконец он упал, запутавшись в лежащей на земле проволоке, и не смог подняться. Через пляж он уже полз, задевая лицом горячий песок. Сзади доносился тревожный сигнал двигающегося за ним робота. Эрт сознавал только одно — как можно скорее выкупаться и как можно дальше отплыть в море, за рифы. Пересиливая чудовищную усталость, он уперся в борт понтона и с трудом, сантиметр за сантиметром, начал сталкивать его в воду.

⠀⠀

Уютно, словно в гнездышке пристроив в ладони очередной экспонат, Джарис провел большим пальцем по неглубокой выемке на отполированной поверхности.

— Вот воистину жемчужина моей коллекции, — сказал он, — только она до сих пор безымянная. Правда, мысленно я подобрал ей подходящее название: гипноглиф.

— Гипноглиф? — задумчиво повторил Мэддик и отложил в сторону изысканно ограненный венерианский опал величиной с доброе гусиное яйцо.

Джарис снисходительно улыбнулся гостю: тот был значительно моложе хозяина дома.

— Гипноглиф. Да вот, поглядите. — Он любезно протянул вещицу.

Ладонь Мэддика бережно приняла предмет, о котором шла речь; большой палец нежно прошелся по выемке, остальные принялись легонько поглаживать диковинку.

— Жемчужина коллекции? — недоверчиво протянул Мэддик. — Да ведь это обыкновенный кусочек дерева, не более.

— Аналогичное определение можно дать и понятию «человек»: «обыкновенная глыба мяса, не более», — возразил Джарис. — Однако человек подчас бывает наделен и кое-чем необыкновенным.

По-прежнему лаская пальцем неглубокую выемку, Мэддик обвел взглядом все несметные сокровища, принадлежащие хозяину дома.

— Это уж точно. В жизни не видывал необыкновенного в таком количестве.

Джарис ответил мягко — по-видимому, пропустил мимо ушей алчные нотки в голосе младшего собеседника.

— Ну, у вас еще не так много лет за плечами. Глядишь, и вам выпадет на долю что-нибудь необыкновенное.

Мэддик вспыхнул, едва заметно надув губы, пожал плечами.

— Для чего, собственно, предназначена эта штучка? — поинтересовался он. Вещицу он поднес чуть ли не к самому носу и, любуясь ею, поглаживал то одним, то другим пальцем.

Джарис улыбнулся с прежней снисходительностью.

— Именно для того, что вы с нею проделываете. Эта, как вы изволили выразиться, штучка срабатывает безотказно. Стоит только взять ее в руки — и ваш палец безотчетно принимается поглаживать ямочку и столь же безотчетно противится любым попыткам заставить его прекратить свое занятие.

Мэддик заговорил с теми самыми интонациями, какие припасены у молодежи на случай, когда, хочешь не хочешь, приходится ублажать ветхих старцев.

— Приятная вещица, — похвалил он. — Но к чему такое претенциозное название?

— Пре-тен-ци-озное? — удивленно протянул Джарис. — А я бы сказал — описательное. Гипноглиф-то и на самом деле оказывает гипнотическое воздействие на всех без исключения.

Он с улыбкой наблюдал за тем, как ласкают вещицу пальцы молодого человека.

— На рубеже двадцатого и двадцать первого веков (вы, наверное, это проходили) такими материями занимался один ваятель, некий Гейнсдэл. Он даже породил новое направление в скульптуре — так называемый тропизм.

По-прежиему поглощенный необычной забавой, Мэддик пожал плечами.

— В ту эпоху кто только не основывал новые направления… Но о тропизме мне, кажется, не доводилось слышать.

— В основе тропизма лежала прелюбопытнейшая гипотеза, — продолжал Джарис, вертя в руке арктурианский астрокристалл и следя за переливчатой игрой преломленных солнечных лучей. — Гейнсдэл утверждал (притом, насколько мне дано судить, не без оснований), что поверхностному слою любого животного организма свойственны те или иные врожденные осязательные реакции. Коту изначально присуща любовь к почесыванию за ухом. Подсолнуху изначально присуща тяга к свету.

— А ушам изначально присуще стремление вянуть, — подхватил Мэддик. — Вы преподнесли мне несколько основополагающих фактов. Что же из них вытекает, какова мораль?

— Интересны не столько сами факты, сколько способ ими распорядиться, — отвечал Джарис, не обратив внимания на колкость младшего собеседника. — Гейнсдэл просто-напросто довел свое осознание тропизма дальше кого бы то ни было. Во всяком случае, дальше, чем любой другой житель Земли. Гейнсдэл утверждал, что каждому участку человеческой кожи изначально присуща специфическая реакция на определенные формы и фактуры, и задался целью ваять такие предметы, которые, как он сформулировал, приносили бы тем или иным участкам кожи первозданное наслаждение. Он создавал специальные предметы для растирания шеи, для поглаживания лба. Даже уверял, будто умеет таким способом исцелять людей, страдающих головными болями и мигренями.

— Это же не что иное, как древняя китайская медицина, — блеснул эрудицией Мэддик. — Да вот не далее как с неделю назад я приобрел талисман — изделие, датированное восьмым веком, — для растираний при ревматических болях. Антикварная вещь.

— Бесспорно, Гейнсдэл был знаком с восточной глиптикой, — вежливо сказал Джарис. — Но он пытался систематизировать идеи, лежащие в ее основе, и выстроить их в упорядоченную теорию. Даже ударился в возрождение нэцкэ — фигурок, посредством которых японские самураи подвешивали к поясу трубки и кисеты. Ведь своим ваянием Гейнсдэл стремился охватить подспудные реакции всех частей человеческого тела. На одном из этапов своего творчества он даже взялся за бижутерию и сконструировал браслеты, приятные руке. Позднее переключился на конструирование кресел, неотразимых для ягодиц.

— Тоже искусство, — вставил Мэддик; все это время он то перекатывал диковинную вещицу в кулаке, то возвращал в излюбленное положение — выемкой к большому пальцу, чтобы удобнее поглаживать. — Скульптор-то поистине ухватился за суть тела.

Он улыбнулся Джарису, как бы приглашая оценить шутку, но не встретил ожидаемого отклика.

Опустив глаза, Джарис перевел взгляд на руку гостя: пальцы по-прежнему оглаживали гипноглиф, словно обрели самостоятельную жизнь.

— После этого, — продолжал Джарис, не обратив внимания на выпад, — Гейнсдэл перешел к конструированию спальных принадлежностей: создавал деревянные подушки наподобие японских чурбаков, уверяя, будто такая подушка навевает сладостные сновидения. Но плодовитее и охотнее всего он творил для кисти человеческой руки, так же как мастера японской пластики предпочитали творить именно нэцкэ. Ведь у человека пальцы рук наряду с осязанием наделены подвижностью, поэтому они с особо обостренным наслаждением реагируют на фактуру и массу раздражителя.

Джарис положил астрокристалл на место; теперь он смотрел, не отвлекаясь, только на пальцы Мэддика.

— Точь-в-точь как сейчас ваши, — добавил он. — Гейнсдэл добивался такой формы, перед которой не устояла бы рука человека.

Мэддик перевел взгляд на вещицу: пальцы теребили ее так самозабвенно, словно после долгого ожидания только сейчас наконец-то остались с нею наедине, вдали от взрастившей их руки и управляющего ими мозга.

— Должен признать, ощущение приятное, — сказал он. — Но, думается, теорийки ваши притянуты за уши. Едва ли можно утверждать, что удовольствие это абсолютно неотразимо. Если человеком овладевает жажда подобного наслаждения и он над нею не властен, то отчего мы с вами до сих пор не вцепились друг другу в глотки, не передрались из-за права на удовольствие гладить эту штуковину?

— Наверное, оттого, что мое желание слабее вашего, — мягко ответил Джарис.

Мэддик обвел взглядом сокровищницу хозяина дома.

— Да, вы, черт возьми, и без того как сыр в масле катаетесь! — вырвалось у него, и на какой-то миг его голос утратил обычную вкрадчивость. Однако Мэддик тут же понял, что выдает себя с головой, и поспешил сменить тему беседы. — А я-то полагал, вы коллекционируете исключительно предметы внеземного происхождения. Как же затесался сюда этот экспонат?

— Да, действительно, любопытное совпадение, — отозвался Джарис. — Вернее, одно из звеньев в цепи любопытных совпадений. В руке у вас экспонат внеземного происхождения.

— А прочие любопытные совпадения? — не унимался Мэддик.

Джарис раскурил зловонную манильскую сигару.

— Начну-ка я, пожалуй, с самого начала, — произнес он сквозь клубы дыма.

— Я так и чувствовал — не миновать мне длинной истории, — отозвался Мэддик. — Узнаю коллекционера, все вы на один лад. Великие мастера плести небылицы. Ради этого, я считаю, и собирают коллекции.

— Профессиональная болезнь, — улыбнулся Джарис. — Сакраментальный вопрос: собираем мы коллекцию ради того, чтобы плести небылицы, или плетем небылицы ради того, чтобы собрать коллекцию? Если свою небылицу я изложу достаточно складно, то мне, быть может, посчастливится и я заполучу в коллекцию вас самого. Усаживайтесь-ка поудобнее, а я уж приложу все старания: как-никак новая аудитория — новый стимул.

Радушным взмахом руки он указал Мэддику на кресло, причудливо вырезанное из слоновой кости, придвинул поближе к гостю вентилятор-увлажнитель, ароматические пастилки и графин с дунайским бренди, сам же расположился за письменным столом и опять-таки знаком предложил Мэддику угощаться.

Выдержав неизбежную эффектную паузу, в какой не откажет себе ни один рассказчик, Джарис заговорил:

— Этой безделкой я дорожу по многим причинам, но по крайней мере одна из них чрезвычайно проста: гипноглиф мне достался в последнем моем дальнем рейсе. Как видите, — прибавил он, небрежно поведя вокруг рукой, — я допустил ошибку: вернулся разбогатевшим, и богатство убило во мне тягу к странствиям. Пожадничал — и вот теперь до конца дней своих прикован к Земле.

Все еще поглаживая большим пальцем выемку, Мэддик вставил:

— Насколько я понимаю, если у человека денег куры не клюют, то это не самая страшная беда.

Но Джариса не так-то легко было отвлечь от нити повествования.

— Вел я тогда поиск астрокристаллов вблизи Денеб-Кайтоса, и мне вдруг сказочно повезло: я наткнулся на пояс астероидов, а те буквально ломились от феерически красивых самоцветов. Набили мы ими звездолет так, что нам вполне по карману оказалось бы дважды купить такую планету, как Земля, со всеми потрохами, и уж собрались было в обратный путь, как вдруг обнаружили, что вокруг Денеб-Кайтоса обращаются какие-то планеты. До нас там шарило еще несколько экспедиций, и никто в своих отчетах даже словечком не обмолвился о планетной системе, сами же мы до того увлеклись погрузкой кристаллов на борт, что не очень-то озирались по сторонам. После уж я сообразил: то, что мы приняли за астероидный пояс, на самом деле было обломками погибшей планеты, они по-прежнему обращались вокруг своего светила. А поскольку в тех обломках содержание самоцветов составляло восемь процентов, можно было надеяться, что где-то неподалеку отыщется главная жила. Мы в темпе произвели съемки всей системы, сделали необходимые экспресс-анализы и приняли решение высадиться на восьмой планете — собрать там образцы пород, а также данные о формах жизни. Признаки жизни отмечались и на ДК-6, но не настолько явные, чтобы стоило там бросать якорь. А вот на ДК-8, судя по всему, жизнь отличалась многообразием. В этом случае вполне можно было всерьез надеяться на премию Галактической федерации. Конечно, когда у тебя на борту груз астрокристаллов, экипажу корабля даже миллион юнитов покажется разменной монетой, но ведь всякому лестно войти в историю, всякий мечтает стать первооткрывателем новой формы разума. Сами понимаете, колумбов комплекс и т. д.

В общем, высадились мы на ДК-8, и там-то я раздобыл вещицу, которой вы забавляетесь. На ДК-8 она служит охотничьей принадлежностью.

Мэддик был озадачен.

— То есть как охотничьей? — переспросил он. — Вы имеете в виду тот способ, каким Давид разделался с Голиафом? Камень для пращи?

— Да нет же, — Джарис брезгливо поморщился. — Это вовсе не метательный снаряд. Это приманка. Манок. Аборигены расставляют в лесу такие манки и с их помощью отлавливают диких зверей.

Не переставая вертеть диковинку в пальцах, Мэддик пригляделся к ней повнимательней.

— Да полноте! — сказал он. — Что же с нею можно поймать? Выходит, там попросту раскладывают в лесу такие игрушки и ждут, пока в них наползут муравьи, чтобы после их съесть? А приманкой служит эта выемка?

— В глубоком космосе приключаются и не такие чудеса, — голос Джариса прозвучал резче обычного, но тут же смягчился. — Вы молоды, у вас еще все впереди. Вот, например, это орудие охоты; вы наверняка не поверите, что на нем зиждется целая культура. Вы еще не подготовлены к тому, чтобы уверовать.

Улыбка Мэддика означала: «В конце-то концов, нельзя же надеяться, что я всерьез развешу уши, выслушивая подобный вздор!». Вслух же он сказал:

— Небылица и есть небылица, какой с нее спрос. Выкладывайте дальше.

— Да, — согласился Джарис, — пожалуй, звучит неправдоподобно. В известной мере именно это и характерно для космоса: там на каждом шагу тебя подстерегает что-нибудь неправдоподобное. Спустя какое-то время начинаешь забывать о том, что же такое норма. Тогда-то и становишься заправским астронавтом. — Он обвел глазами свою уникальную и бесценную коллекцию. — Взять хотя бы ДК-8. Коль скоро к встрече с разумной жизнью нас подготовил индикатор, мы ничуть не удивились, увидев там гуманоидов. Уже в то время стала общеизвестной истина: разумная жизнь возможна только в форме приматов или квазиприматов. Кто лишен надбровной дуги и цепкой, приспособленной к хватанию конечности, у того просто-напросто отсутствуют предпосылки к зарождению разума. У обезьяны развиваются хватательные конечности, они позволяют ей держаться за ветви, когда она лазает по деревьям; развивается и глаз, он позволяет прикинуть расстояние при перескакивании с ветки на ветку; и вот благодаря этому обезьяна оказывается приспособленной к окружающей среде. Но тут случайно выясняется, что лапой можно подбирать с земли различные предметы, а глазом — производить визуальные исследования; минул исторически обозримый срок — обезьяна вовсю подбирает предметы, пристально их разглядывает, и у нее появляются какие-то идейки. Вот она уже пользуется какими-то орудиями труда. Копытным и за миллиард лет не додуматься до этого, им нечем эти орудия держать. По-моему, никакими здравыми доводами невозможно опровергнуть вероятность появления разумных ящериц, но вот до сих пор таковые что-то не появлялись. Надо полагать, эти существа слишком низкоорганизованны.

Джарис спохватился, поняв, что увлеченный собственной логикой невольно повысил тон.

— Простите мне это отступление, — сказал он с улыбкой. — В дальних космических полетах принято вести подобные дискуссии, и страсти при этом накаляются. — Голос его опять смягчился. — Итак, я остановился на том, что мы не слишком-то удивились при виде гуманоидов, будучи заблаговременно предупреждены о наличии разумрюй жизни на планете…

— Очень странно, об этом я впервые слышу, — перебил Мэддик. — А ведь такого рода информация — мой конек, я за ней слежу внимательнейшим образом. И конечно же, если форма жизни достаточно близка к нашей…

— Дело в том, — в свою очередь прервал его Джарис, — что об этой форме жизни мы никому не докладывали.

Возмущению Мэддика не было предела.

— Боже правый, и вы об этом так хладнокровно заявляете? Ведь я же могу сообщить в Главное управление Космической федерации. — Его глаза хищно обежали сокровищницу, как бы составляя каталог, губы на миг хитровато поджались. — Если, конечно, поверю вам на слово.

Джарис откинулся на спинку стула, словно погруженный в задумчивость, казалось, голос его доносится откуда-то издалека.

— В общем, это не имеет значения, — сказал он. — А кроме того, — тут к нему вернулась улыбка, и голос его зазвучал не так приглушенно, — вы же мне все равно не верите.

Мэддик не сводил глаз со своей руки, а рука тем временем поглаживала полированные бока вещицы. Большой палец с маниакальным упорством сновал по выемке. Внутрь-вверх-назад, внутрь-вверх-назад. Не поворачивая головы, Мэддик перевел взгляд и в упор посмотрел на Джариса.

— Разве я не прав в своем неверии? — спросил он. И вновь обшарил взглядом сокровищницу, дольше всего задержавшись на горке с астрокристаллами.

Перехватив его взгляд, Джарис улыбнулся.

— Зачастую я и сам подумываю, какой идеальной жертвой мог бы стать для шантажиста.

Мэддик поспешно отвел глаза.

— В том случае, если шантажист примет вашу выдумку за чистую монету.

— Всегда остается доля сомнения, — усмехнулся Джарис. — Хотите, я поклянусь, что родство двух рас предельно близкое и земляне успешно спаривались с декайцами?

Прежде чем ответить, Мэддик с минуту следил за тем, как его пальцы обвивают и поглаживают чудесную вещицу. Наконец, он тряхнул головой, будто отгоняя какую-то докучливую мысль.

— Теперь меня ничем не проймешь. Как ни странно, я вам верю. Хотя, как ни странно, сознаю, что должен с пеной у рта отрицать всякую возможность такого спаривания. — Неожиданно он дал волю своему раздражению. — Послушайте, к чему вся эта пустопорожняя болтовня? — вскипел он. И тут же утихомирился. — Впрочем, ладно. Конечно же, я вам верю. Ясно, как дважды два, что я спятил, но вам я верю.

— Верите ровно настолько, чтобы выдать меня федеральным властям?

Не отвечая, Мэддик залился румянцем.

— Боюсь, вам там ответят только, что этого не может быть, — сказал Джарис. И утомленно прибавил: — А жаль. Я ведь говорил, для шантажиста я — лакомый кусок. — Помедлив, он ласково посоветовал: — Не стоит волноваться, сынок.

В голосе Мэддика не слышалось злости. Он смотрел вниз, на кисть своей руки, которая все поглаживала гипноглиф.

— Это угроза? — осведомился он безучастно.

Джарис качнул головой:

— Жалость. — Выпустив изо рта клуб дыма, он заговорил чуть оживленнее: — К тому же чересчур убедительны доводы в пользу полнейшей немыслимости подобного явления. Лишь при одном условии могут две разные формы жизни, соединившись, дать потомство и тем самым навести мост между двумя ветвями дивергентной, расходящейся эволюции: если у них был общий предок. Например, лев и тигрица, лошадь и осел. Совсем иное дело — эволюция конвергентная, то есть параллельная. Не исключено, что где-то в дальнем космосе эволюционирует биологический вид, сходный с Homo sapiens, а при бесконечности пространства и времени высока вероятность того, что таких видов появится великое множество. Однако химия и физиология клеток и генетических структур — дело слишком тонкое, при отсутствии общего предка не может быть речи о сходстве и тем более совместимости. Тем не менее земляне могут соединяться браком с декайскими женщинами, что они и проделывали, получая при этом потомство. Здесь, в моем доме, все это звучит совершеннейшим бредом, но я давно убедился, что в глубинах космоса ничего неправдоподобного не бывает.

— В глубинах космоса, — промурлыкал Мэддик: казалось, он ласкал языком эти слова с тем же чувственным наслаждением, с каким его пальцы вертели полированную вещицу.

Уловив изменившуюся интонацию, Джарис понимающе кивнул.

— У вас-то все впереди. Вы-то там побываете. Но вернемся к ДК-8. Единственное различие между декайцами и землянами — в строении волос и кожи. На ДК-8 атмосфера крайне плотна. Влажный воздух, высокий процент углекислоты, вечный туман. Сквозь такую атмосферу лучи светила пробиваются с неимоверным трудом. К тому же на всей планете царит тропический климат. Поэтому животный мир там никогда не сталкивался с необходимостью в волосяном покрове. Зато в ходе эволюции кожа живых организмов стала необычайно чувствительна к тем скудным лучам солнца, которые на нее попадают. Она мягкая и мертвенно-бледная, как у слизня. Если уроженец той планеты хоть на несколько минут угодит под прямые лучи нашего солнца, он тут же погибнет от солнечного удара.

Вынув изо рта сигару, Джарис дунул на горящий кончик.

— Природа вечно ухитряется сдавать по два козыря сразу, — пояснил он. — Цепкая конечность эволюционировала для одной цели, а пригодилась для другой. Точно так же сверхчувствительная кожа декайцев, первоначально предназначенная к тому, чтобы поглощать возможно большее количество солнечных лучей, со временем превратилась в орган сверхъестественно развитого осязания. То же самое относится и к более низкоорганизованным формам жизни. Их осязательные реакции превалируют над всеми прочими. Стоит зверю лишь лапой провести по такой вот игрушке, как у вас, — и он просто не в состоянии уняться.

Мэддик улыбнулся и, ничего не ответив, взглянул на свою ладонь. Тускло поблескивали полированные бока гипноглифа, по выемке описывал спирали большой палец. Вниз-вбок-вверх, вниз-вбок-вверх.

— Не опасаясь преувеличений, утверждаю: культуру осязания декайцы довели до непостижимого для нас уровня. На ДК-8 в нее вкладывают всю ту энергию, которая у нас затрачивается на производство средств производства. По нашим понятиям, тамошнее общество стоит на одной из низших ступеней общественного развития: племенной строй, жесткий матриархат, орудий труда — раз-два и обчелся, причем ими разрешается пользоваться только женщинам, да и то далеко не всем, а только представительницам определенного клана. Остальные праздно слоняются по живописным холмам или лежат себе недвижно — только знай впитывай в себя солнечную энергию да занимайся колдовством на основе гипноза и осязательных эффектов. — Голос рассказчика зазвучал проникновенно и чуть сдавленно. — Как и следовало ожидать, они чудовищно полнеют. Поначалу противно становится при виде этих разлегшихся туш. Но ведь на ДК-8 полнота — условие, необходимое для выживания индивидуума. Ведь чем полнее существо, тем больше поверхность его тела и тем большее количество солнечных лучей она улавливает. А телом своим тамошние женщины владеют до того виртуозно, что остаются статными и пропорционально сложенными.

Джарис откинулся на спинку стула и зажмурился.

— Феноменально владеют, — пробормотал он едва слышно. Потом вдруг как-то неожиданно хмыкнул: — Вас же, наверное, удивляет, каким образом они полируют твердое дерево, не располагая практически никаким инструментом. А вы присмотритесь повнимательнее и заметите полное отсутствие древесных волокон. Да это и не дерево, а этакий громадный орех, нечто вроде косточки авокадо. Как известно, свежая косточка авокадо подобна глине, высохнув же, становится в высшей степени твердой. В высшей степени.

— В высшей степени, — поддакнул Мэддик отрешенно.

— Женщины привилегированного клана изготавливают такие вещицы, а мужчины раскладывают по лесу. Как нетрудно догадаться, декайские мужчины — народец тщедушный, и будь охотничья удача хоть как-то связана с мужскими статями да отвагой, не говоря уж о физической силе, там все бы давно повымирали с голоду. Однако благодаря охотничьим принадлежностям ничего подобного не происходит. Звери, все как один необычайно восприимчивые к гипнозу осязания, проходят лесной тропой и натыкаются на гипноглиф. Начинают его ощупывать, поглаживать — и уже не в силах остановиться. Мужчины их даже не убивают; забоем и разделкой ведает правящий клан женщин. А мужчины в лесу всего-навсего дожидаются, пока добыча впадет в состояние гипнотического транса, после чего отводят зверя на территорию бойни — все еще одурманенного, разумеется.

— Разумеется, — согласился Мэддик. Пальцы его любовно и ритмично выполняли свою монотонную работу.

Джарис откинулся на спинку стула. Его хозяйская вежливость оставалась безукоризненной, но в голосе нарастало торжество.

— Собственно, не мешало бы вам узнать еще одну подробность. Во времена оны на декайских мужчин порой находили приступы неуправляемой ярости. А потому сложилась традиция подвергать их перманентному гипнозу практически с момента рождения. Этот обычай восходит к седой старине.

К сожалению, природа коварна, хоть и не злонамеренна. Если тот или иной биологический вид достаточно долго удерживать в слепом повиновении, у этого вида исчезнет стимул к эволюционному совершенствованию. Потомки неисчислимых загипнотизированных поколений, нынешние декайские мужчины напрочь лишены воли к жизни, они нежизнеспособны, и впридачу год от года их рождается все меньше и меньше. К моменту нашей высадки на ДК-8 там мужчин оставалось ровно столько, чтоб было кому расставлять по лесам манки.

С улыбкой Джарис подался вперед, к собеседнику.

— Представляете, каким подарком судьбы предстал перед вождессами племени наш экипаж, когда выяснилось, что между нами возможны смешанные браки и что такие браки дают потомство! Новые энергичные и предприимчивые мужчины, начало новой жизни, свежая благотворная струя крови.

Он помедлил, а когда продолжил, голос его звучал сухо и непреклонно.

— Теперь вам, наверное, понятно, отчего из всего экипажа вернулся на Землю один только я. Перед вами единственный во всей Вселенной мужчина, когда-либо покидавший ДК-8. Впрочем, — поправился он, — на самом деле я в известном смысле слова тоже так и не покидал той планеты.

— Так и… не… покидал… той планеты… — с запинкой повторил Мэддик.

Джарис кивнул, выбрался из-за письменного стола, подошел к гостю и, наклонясь над ним, выпустил клуб дыма в его широко раскрытые глаза. Мэддик даже не моргнул. Взгляд его был неотрывно устремлен вперед, в одну точку, он сидел не шевелясь. Двигалась только кисть правой руки, то так, то этак обхватывая полированную диковинку; большой палец без устали сновал по выемке.

С прежней грустной улыбкой Джарис распрямился, взял со стола изящный колокольчик и коротко, отрывисто звякнул.

В дальнем конце зала распахнулась дверь; за дверью, в затененном алькове, виднелось нечто массивное и бледное.

— Готов, дорогая, — произнес Джарис.

⠀⠀

— Черт подери всех марсияшек! — тонкие губы Толстяка Уэлша выплюнули эти слова со всей злобой, на какую способен оскорбленный представитель высшей расы. — Взяли такой отличный груз, лучшего иридия ни на одном астероиде не сыщешь, только-только дотянули до Луны — и, не угодно ли, опять инжектор барахлит. Ну, попадись мне еще разок этот марсияш-ка…

— Ага. — Тощий Лейн нашарил позади себя гаечный ключ с изогнутой рукояткой и, кряхтя и сгибаясь в три погибели, снова полез копаться в нутре машинного отделения. — Ага. Знаю. Сделаешь из него котлету. А может, ты сам виноват? Может, марсиане все-таки тоже люди? Лиро Бмакис тебе ясно сказал, чтоб полностью разобрать и проверить инжектор, нужно два дня. А ты что? Заехал ему в морду, облаял его дедов и прадедов и дал ровным счетом восемь часов на всю починку. А теперь хочешь, чтоб он при такой спешке представил тебе все в ажуре… Ладно, хватит, дай-ка лучше отвертку.

К чему бросать слова на ветер? Сто раз он спорил с Уэлшем — и все без толку. Толстяк — отличный космонавт, но начисто лишен воображения, никак не позабудет бредятипу вроде той, что люди, мол, для того и созданы, чтоб помыкать всеми иными племенами. А впрочем, если бы Толстяк его и понял, так ничего бы не выиграл. Лейн и высоким идеалам цену знает, что от них толку.

Он-то к окончанию университета получил лошадиную дозу этих самых идеалов да еще солидное наследство — хватило бы на троих — и вдохновенно ринулся в бой. Писал и печатал книги, произносил речи, беседовал с официальными лицами, вел переговоры в кулуарах, вступал в разные общества и сам их создавал и выслушал по своему адресу немало брани. А теперь он, ради хлеба насущного, перевозит грузы по трассе Земля — Марс на старой, изношенной ракете; на четверть ракета — его собственность. А тремя четвертями владеет Толстяк Уэлш, который возвысился до этого без помощи каких-либо идеалов, хотя начинал уборщиком в метро.

— Ну? — спросил Толстяк, когда Лейн вылез наружу.

— Ничего. Не могу я это исправить, слабовато разбираюсь в электронике. Что-то разладилось в реле прерывателя, но по индикаторам не поймешь, где непорядок, а наобум искать опасно.

— Может, до Земли дотянем?

Тощий покачал головой.

— Навряд ли. Лучше сядем где-нибудь на Луне, если ты сумеешь дотащить нашу посудину. Тогда, может, и найдем поломку, прежде чем кончится воздух.

Толстяку тоже это приходило в голову. Пытаясь как-то уравновесить перебои в подаче горючего и кляня лунное притяжение — хоть и слабое, оно порядком мешало, — он повел ракету к намеченному месту: посреди небольшой равнины он высмотрел на редкость чистую и гладкую площадку, без каменных обломков и выбоин.

— Пора бы тут устроить аварийную станцию, — пробурчал он.

— Когда-то станция была, — сказал Лейн. — Но ведь на Луну никто не летает, и пассажирским кораблям тут садиться незачем, проще выпустить закрылки и сесть в земной атмосфере, чем тратить здесь горючее. А грузовики вроде нас не в счет. Странно, какая ровная и чистая эта площадка, мы в миле, не выше, и ни одной метеоритной царапинки не видно.

— Стало быть, нам повезло. Не хотел бы я шлепнуться в какой-нибудь кратеришко и сбить дюзу или пропороть обшивку. — Толстяк взглянул на высотомер и на указатель скорости спуска. — Мы здорово грохнемся. Если… эй, что за черт?

Тощий Лейн вскинул глаза на экран: в тот миг, как они готовы были удариться о поверхность, ровная площадка раскололась надвое, половинки плавно скользнули в стороны — и ракета стала медлительно опускаться в какой-то кратер; он быстро расширялся, дна не было видно; рев двигателей вдруг стал громче. А экраны верхнего обзора показали, что над головой опять сошлись две прозрачные пластины. Веря и не веря собственным глазам, Лейн уставился на указатель высоты.

— Опустились на сто шестьдесят миль и попались в ловушку! Судя по шуму, тут есть воздух. Что за капкан, откуда он взялся? Бред какой-то!

— Сейчас не до того. Обратно не проскочить, пойдем вниз, а там разберемся. Черт, неизвестно еще, какая внизу площадка.

В таких вот случаях очень кстати, что Толстяк не страдает избытком воображения. Делает свое дело — опускается в исполинском кратере, будто на космодроме в Йорке, и занят только неравномерностью вспышек из-за барахлящего инжектора, а что ждет на дне, ему плевать. Тощий удивленно посмотрел на Толстяка, потом вновь уставился на экраны — может, удастся понять, кто и зачем построил этот капкан.

⠀⠀

Сегодня я в первый раз увидел дерево. Мама не отставала от папы две недели, и наконец он согласился и повез нас в Третий район Восточного Бостона. По-моему, потом он сам был доволен, что мы поехали, потому что, когда мы возвращались домой, он все время улыбался.

Папа до этого много раз рассказывал мне про деревья — он их видел, когда был мальчиком, тогда еще кое-где деревья росли. Правда, их уже оставалось немного, градостроительная программа действовала вовсю, но почти все, когда шли в первый класс школы, видели своими глазами уже хотя бы одно дерево. Во всяком случае, тогда было не так, как теперь. Пластиковые деревья и я видел — сейчас нет улицы, где бы не стояло несколько. Но если ты хоть раз брал в библиотеке видеозапись с изображением настоящего дерева, ты сразу поймешь, что пластиковое дерево не настоящее, а искусственное. А теперь, когда я сам увидел настоящее дерево, я знаю, что искусственное — это совсем не то.

С самого утра сегодня мы все очень суетились. Мама набрала цифры легкого завтрака, только тосты и синтетическое молоко, чтобы мы управились побыстрей. После этого мы поднялись на лифте на четвертый уровень, а оттуда перелетели по воздуху в Бруклин, там спустились на лифте на главный уровень, проехали монорельсовым экспрессом до Двадцать седьмой станции междугороднего метро и сели на поезд, который идет по второму нижнему уровню в Бостон. Не могли дождаться, когда доедем, и мы с папой были даже рады, когда мама снова начала рассказывать о том, как обнаружили это дерево.

Дом О’Брайенов — один из нескольких старинных деревянных домов, которые уцелели во время кампании за обновление города, проходившей в Бостоне на рубеже столетий. Владельцы дома смогли предотвратить снос благодаря своему богатству и политическому влиянию, и дом так и переходил от одного поколения к другому. У последнего владельца наследников не оказалось, после его смерти дом пошел с молотка, и его купил район. И когда представители местных властей явились осмотреть дом, они обнаружили задний двор, иметь который в нашем поясе запрещено.

Во дворе росло настоящее дерево, «дуп» — так его назвала мама.

Когда люди узнали о дереве, очень многие стали приходить, чтобы поглядеть на него, и местные власти поняли, что это может давать доход. Они стали брать деньги с тех, кто приходил смотреть, и даже начали рекламировать дерево как достопримечательность. И теперь все время приезжают смотреть школьники целыми классами и отдельные семьи — ну, как мы.

Наконец мы прибыли в Главный Бостон, поднялись на лифте на поверхность, там снова пересели на монорельсовый поезд и на нем приехали в Третий район Восточного Бостона. Такси на воздушной подушке доставило нас со станции к самому дому О’Брайенов.

Сам дом — ничего особенного. С современными зданиями и сравнить нельзя — ни больших стекол нет, ни блестящей стали, цвет какой-то тоскливый белый, я даже краска кое-где облупилась. Папа заплатил за вход, и пятнадцать минут экскурсовод водил нас по дому — это было довольно скучно. В комнатах везде протянуты веревки, чтобы люди ни до чего не могли дотянуться и потрогать. Я ни о чем не мог думать, кроме дерева, и не мог дождаться, когда осмотр дома кончится, но наконец через потайную дверь, замаскированную под книжные полки, мы вышли во двор. Двор был большой, десять на двадцать футов самое меньшее, и я очень удивился, когда по обе стороны бетонной дорожки, сделанной для туристов, увидел настоящую траву. Но на траву я смотрел недолго — едва я увидел дерево, я уже не мог оторвать от него глаз.

Оно стояло в конце двора, и его окружала высокая ограда из металлической сетки. Форма у него такая же, как у пластиковых деревьев, но в нем много и такого, чего у тех совсем нет. Оно куда сложнее, чем любое сделанное растение — в искусственных не увидишь и половины того, что увидишь в настоящем. Это дерево О’Брайенов — живое. Кто-то давным-давно вырезал на коре свои инициалы, и ты теперь видишь это место — рану, которая залечилась. Но лучше всего был запах. Какой-то свежий, живой, совсем необычный для нас, привыкших к металлу, стеклу и пластику. Мне хотелось потрогать кору, но из-за сетки не удалось. Мама и папа просто дышали глубоко, смотрели на него вверх и улыбались. Мы постояли во дворе немножко, а потом экскурсовод сказал, что надо уступить место следующей группе. Мне не хотелось уходить и, пожалуй, даже хотелось плакать.

На обратном пути мама и папа молчали, и я стал читать брошюрку, которую нам, как и другим, выдал экскурсовод. Когда я прочитал, что со следующего года дом О’Брайенов закроют, я расстроился. Хотят снести его и построить на этом месте огромный дом какой-то страховой компании, и дерево исчезнет, как и дом О’Брайенов.

Пока мы ехали домой, я сидел и ощупывал у себя в кармане то, что подобрал в траве около дерева. По-моему, то, что я подобрал, называется «жолудь».

⠀⠀

Земля превратилась в огромный парк. Всю сушу покрывала буйная растительность.

На борту пассажирского лайнера Луна — Земля Лу Тансония мрачно наблюдал, как медленно увеличивается диск планеты. Длинный выступающий нос придавал печальное выражение его лицу, но сейчас это полностью соответствовало настроению молодого ученого.

Прежде Лу никогда не покидал Землю на столь длительный срок, и предвкушение не слишком приятного периода адаптации не улучшало его состояния, хотя не это служило причиной той грусти, что охватывала Лу по мере приближения к родной планете.

Издали, пока Земля оставалась огромным, сверкающим в солнечных лучах шаром в белых пятнах облаков, она сохраняла свою первозданную красоту. Казалось, ничто в ней не изменилось с тех пор, как триста миллионов лет назад жизнь впервые выкарабкалась из моря и двинулась по суше, чтобы завоевать ее.

И только когда корабль приблизился к атмосфере, стало заметным влияние человека на земную растительность. Девственной природы больше не существовало.

Леса стояли стройными рядами, и на каждом дереве чьи-то заботливые руки повесили табличку с указанием породы и места происхождения. Злаки на полях росли и менялись в строгом соответствии с законами севооборота, подкормка растений и прополка осуществлялись автоматами. Учитывались и немногие оставшиеся домашние животные, и Лу подозревал, что известно даже число травинок.

Дикие животные были так редки, что встреча с каким-то из них становилась сенсацией. Даже насекомых поубавилось, а крупные млекопитающие сохранились лишь в национальных парках, число которых неуклонно сокращалось. Почти исчезли кошки — более современным считалось держать дома белку.

Следует внести поправку! Уменьшился лишь животный мир Земли. Общая масса живых организмов не изменилась, но ее большую часть, почти три четверти, составляли представители одного вида Homo sapiens. И несмотря на все усилия, прилагаемые, во всяком случае на словах, Всемирным бюро экологии, эта часть из года в год медленно, но неуклонно возрастала.

И сейчас, впрочем, как и всегда, Лу думал об этом со все возрастающим чувством потери. Присутствие человека не бросалось в глаза. Даже теперь, когда корабль делал последние витки вокруг планеты, он не видел и следа цивилизации. Гигантские, расползающиеся города исчезли. С большой высоты среди густой растительности еще можно было различить лучи старых автострад, но вблизи они стали невидимы. Человечество, миллиарды людей с их городами, машинами, энергетическими станциями, транспортными тоннелями, ушло под землю. Использование солнечной энергии позволило забыть страх перед голодом или недостатком тепла.

Приближаясь к планете, Лу с волнением думал, что ждет его на Земле. Сегодня после долгих месяцев-неудач он добился личной встречи с Адрастусом, ставшей его последней надеждой.

Ино Адрастус возглавлял Всемирное бюро экологии. Мало кто знал о функциях этой организации, да и вообще о ее существовании, но в действительности Адрастус занимал самый важный пост на Земле, потому что бюро контролировало все.

⠀⠀

Именно об этом и говорил Ян Марли, удобно устроившись в кресле перед столом Адрастуса.

— Клянусь своими книгами, это самый важный пост на Земле. Об этом я и хочу написать.

Адрастус пожал плечами. Его приземистая фигура, каштановые с сединой волосы и светло-голубые глаза, окруженные паутиной морщинок, уже не один десяток лет были неотъемлемой частью административной машины. Он возглавлял Бюро экологии с начала его существования. Для тех, кто его знал, слова Адрастус и экология были синонимами.

— По правде говоря, едва ли я что-то решаю, — заметил он. — Директивы, которые я подписываю, в действительности принадлежат не мне. Я их подписываю лишь потому, что подпись компьютера вызвала бы трудности психологического характера. Но вы же понимаете, что только компьютеры могут выполнить предварительную работу.

Ежедневно бюро переваривает невероятное количество информации. Данные поступают со всех концов земного шара и касаются не только рождения и смерти людей, миграции населения, производства и потребления, но и любых изменений в животном и растительном мире, не говоря уже о состоянии основных компонентов окружающей среды — воздуха, океана и почвы. Вся информация классифицируется в банках памяти, откуда мы и получаем ответы на все наши вопросы.

— Так ли уж на все? — спросил Марли, пристально посмотрев на Адрастуса.

— Мы научились не беспокоить компьютеры вопросами, не имеющими ответа, — улыбнулся тот.

— И в итоге — экологическое равновесие?

— Совершенно верно, но равновесие особое. Видите ли, равновесие поддерживалось в течение всей истории нашей планеты, но сохранялось оно лишь благодаря катастрофам. Каждый раз после периода временной неустойчивости экологическое равновесие достигалось голодом или эпидемиями, резким изменением климатических условий. Теперь каждодневный контроль и внесение соответствующих коррективов позволяют нам пресекать развитие опасных тенденций, таким образом, мы поддерживаем равновесие, избегая катастроф.

— Именно вам, господин Адрастус, принадлежит фраза: «Движущая сила человечества — сбалансированная экология».

— Говорят, что это так.

— Но ведь именно ее я читаю на стене у вас за спиной.

— Мои только первые три слова, — сухо ответил Адрастус.

На световом табло над его головой ярко горели слова:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ _{^{ДВИЖУЩАЯ СИЛА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА…}}

— Заканчивать фразу совсем не обязательно, ее и так все знают.

— Чем еще могу быть вам полезен?

— Я хотел просить вас позволить мне посмотреть, как вы работаете.

— Вы увидите высокопоставленного клерка.

— Я в этом не уверен. Не могу ли я присутствовать на одной из встреч, назначенных вами на сегодня?

— На сегодня у меня назначена лишь одна встреча. С молодым ученым Лу Тансония. Можете остаться. Это сотрудник одной из наших лунных лабораторий. Слава богу, что у нас есть Луна. Иначе все эксперименты пришлось бы проводить на Земле, а нам и без того хватает хлопот.

— Вы имеете в виду эксперименты с радиоактивными веществами?

— Не только…

⠀⠀

Едва подавляемое волнение и предчувствие беды отражались на лице Лу.

— Я рад, что мне представился случай встретиться с вами, господин секретарь, — начал он.

— Очень жаль, что это не произошло раньше, — ответил Адрастус. — Я получил превосходные отзывы о вашей работе. Познакомьтесь, пожалуйста, это Ян Марли, писатель. Надеюсь, он нам не помешает.

Лу мельком взглянул на писателя, кивнул и тут же повернулся к Адрастусу.

— Господин секретарь…

— Присядьте, — прервал его Адрастус.

Лу довольно неуклюже, еще не привыкнув к земной гравитации, сел в кресло и продолжил:

— Господин секретарь, я обратился к вам лично по поводу моего проекта…

— Я знаю, о чем вы говорите. Компьютеры ознакомились с его содержанием. Проект отклонен.

— Да! Поэтому я попросил меня принять!

Адрастус улыбнулся и покачал головой.

— Вы ставите меля в неловкое положение. Неужели вы рассчитываете, что я найду в себе смелость отменить их решение?

— Но вы должны это сделать! — с жаром воскликнул Лу. — Я специалист в области генной инженерии…

— Я знаю.

— Пусть сегодня, — продолжал Лу, не слушая Адрастуса, — она лишь придаток медицины, но ее возможности гораздо шире.

— Меня удивляют ваши слова. Вы же получили медицинское образование, и ваши работы в этой области широко известны. Мне говорили, что года через два ваши исследования позволят покончить с диабетом.

— И что из того? Излечение диабета приведет лишь к снижению уровня смертности и к увеличению численности населения на Земле.

— Мне известна такая точка зрения.

— Но ведь и вы думаете не иначе, господин секретарь. Вы писали об этом в своих работах. И любому мыслящему человеку, а вам тем более ясно, что происходит. Перенаселение означает ухудшение условий существования, а приспособление к новым условиям будет происходить за счет ограничения личных интересов каждого.

— Вы долго репетировали эту речь, мистер Тансония?

Лу слегка покраснел.

— К тому же виды и численность животных и растений, кроме тех, что идут нам в пищу, неуклонно сокращаются. С каждым годом экологическая система становится все проще.

— Но она остается в равновесии.

— Да, теряя при этом разнообразие и краски. И мы даже не знаем, насколько хорошо это равновесие. Мы принимаем его лишь потому, что ничего не можем предложить взамен.

— А что вы хотели бы предложить?

— Спросите компьютер, который отклонил мой проект. Я хочу начать широкую программу исследований по генной инженерии, основанную на использовании генного фонда животного и растительного мира. На этой основе я хочу получить новые виды, прежде чем окончательно исчезнут старые.

— И с какой целью?

— Чтобы создать искусственные экосистемы на основе растительных и животных видов, отсутствующих в природе.

— Что же вы в итоге получите?

— Не знаю. Если бы я мог предсказать результат, эту работу не стоило бы и затевать. Но зато мы выясним, что движет экосистемой. Пока же мы взяли то, что дала нам природа, затем все погубили и разрушили и теперь приспосабливаемся к оставшемуся. Почему бы нам не создать что-то самим и не изучать свое творение?

— Вы предлагаете строить экосистему вслепую, надеясь на случай?

— Наши знания не позволяют идти другим путем. Генная инженерия полагает, что в основе развития лежит случайная мутация. Применительно к медицине такая случайность должна сводиться к минимуму, так как в каждом исследовании требуется определенный результат. Я же хочу максимально использовать элемент случайности.

Адрастус на мгновение нахмурился.

— И где вы собираетесь создать такую экосистему? Что, если она соприкоснется с существующей на Земле и приведет к нарушению последней? Этого мы не можем позволить.

— Я намерен проводить эксперименты на астероидах. К этому выводу я пришел уже после того, как проект передали на заключение компьютерам. Быть может это обстоятельство изменило бы их решение. Используем несколько небольших астероидов. Создадим на каждом из них нормальные условия существования, снабдим их источниками энергии. И наконец, заселим каждый группой растений и животных, способных образовать замкнутую экологическую систему. Посмотрим, что из этого выйдет. Если система окажется нежизнеспособной, постараемся понять причину, исключим или, скорее всего, что-то добавим или изменим соотношение различных видов. Мы создадим прикладную экологию — науку, по сложности и значимости превосходящую генную инженерию.

— Но какая от всего этого будет польза?

— Вероятно, трудно назвать что-то конкретное. Но разве можно утверждать, что пользы не будет? Увеличатся наши знания в той области, где они нам особенно необходимы, — Лу указал на горящие над Адрастусом слова. — Это же вы сказали: «Движущая сила человечества — сбалансированная экология». Я предлагаю провести экспериментальные исследования экологической системы в целом, которые ранее не проводились.

— Сколько вам нужно астероидов?

Лу заколебался.

— Десять, — и с возрастающим возбуждением добавил, — для начала.

— Берите пять, — сказал Адрастус, пододвинул к себе проект Лу и, зачеркнув заключение компьютера, быстро написал свое решение.

— Вы и теперь, отменив заключение компьютеров, станете утверждать, что являетесь лишь высокопоставленным клерком? — спросил Марли после ухода Лу. — Вы действительно полагаете, что предложение молодого человека заслуживает внимания?

— Я в этом не убежден. Вряд ли что-нибудь получится. Проблема настолько сложна, что, несмотря на весь его энтузиазм, для получения значительного результата потребуется гораздо больше средств, чем имеется в нашем распоряжении.

— Вы в этом уверены?

— Так считает компьютер. Поэтому он и отклонил проект.

— Тогда почему же вы отменили это решение?

— Потому что я, да и весь наш общественный институт существуем для того, чтобы сохранить нечто гораздо большее, чем экологическое равновесие.

Марли наклонился вперед.

— Простите, я что-то не понимаю.

— Дело в том, что вы неверно цитируете сказанное мною много лет назад. В свое время я сказал две фразы, которые потом трансформировались в одну, а возможность вновь разделить их мне уже не представилась. Вероятно, человечество не желает принять их в истинном виде.

— То есть слова «Движущая сила человечества — сбалансированная экология» принадлежат не вам?

— Совершенно верно. Я говорил: «Главная потребность человечества — сбалансированная экология».

— Но у вас за спиной написано — «Движущая сила человечества…»

— Это начало второго предложения, которое люди отказываются повторить, но я никогда не забуду: «Движущая сила человечества — дух творческой неудовлетворенности». Я отменил решение компьютера не ради экологии. Она нужна нам лишь для того, чтобы жить. Я отменил его, чтобы сохранить жажду созидания и творческий дух этого юноши. Перестав творить, человек перестанет быть человеком. Сохранить дух творчества гораздо важнее, чем просто существовать.

Марли поднялся.

— Господин секретарь, я подозреваю, что вы не случайно выбрали время для интервью. Вы хотели, чтобы я опубликовал ваши слова, не так ли?

— Будем считать, — улыбнулся Адрастус, — что я просто хотел восстановить истину.

⠀⠀

Главы из романа. Публикуется с сокращениями.

Журналы и газеты, давно прекратившие существование. — Прим. пер.

Все «друзья», которых встречает Кармоди в иллюзорном городе детства, — кинозвезды. — Прим. пер.

«Пуститься в странствие» — стать наркоманом, принимающим ЛСД (жарг.). — Прим. пер.