Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Lullaby by The Cure

Blossom by It’s Acrylic

Hollywood’s Bleeding by Post Malone

Bloodletting by Concrete Blonde

bury a friend by Billie Eilish

I Get A Kick Out Of You by Ella Fitzgerald

If We Were Vampires by Jason Isbell and the 400 Unit

Running Up That Hill by Placebo

Moonlight Sonata by Beethoven

Saturn by SZA

Dream A Little Dream by Louis Armstrong

The Hills by The Weeknd

Vampire by Olivia Rodrigo

I Am Not A Woman, I’m A God by Halsey

Cross Road Blues by Robert Johnson

Cry Little Sister by Gerard McMahon

Because The Night by Patti Smith

Дом защищен высоким каменным забором и скрыт заросшим садом. Судя по тому, как скрипят петли кованых ворот, когда я их открываю, вряд ли здесь кто-то был уже много лет. Что странно. Это испанское возрождение на Голливудских холмах должно стоить целое состояние. Заросшая сорняками гравийная дорожка ведет к большой деревянной входной двери с арками. Надо мной возвышаются три этажа с белыми стенами и терракотовой черепицей на крыше.

Мой босс, Джен, сказала пройтись по дому сверху донизу и записать все, что нужно исправить. Любые протечки воды, следы пребывания животных и так далее. Обычно «Торн Групп» не предоставляет таких услуг. Видимо, клиент особенный.

Внутри дома спертый воздух, простыни покрывают большую часть мебели. Здесь чувствуешь себя как в музее. Здесь есть все оригинальные элементы, деревянные стропила на высоком потолке и французские двери, выходящие во внутренний двор. Но общая атмосфера гнетущая. Когда я чихаю от пыли, звук эхом разносится по пустому дому. То же самое касается и моих шагов. Электричество работает, но половина лампочек перегорела, а другая половина слишком тусклая, чтобы быть полезной. Все это усиливает атмосферу дома с привидениями.

Я прохожу комнату за комнатой, неся с собой связку тяжелых, старых ключей от дома, заглядывая в углы и под зачехленные стулья и столы. Здесь нет никакой системы безопасности, но при этом дом ни разу не тронули. Это не что иное, как чудо. Рояль и стена, заставленная книгами в кожаных и матерчатых переплетах, занимают почетное место в гостиной. На стенах висят картины, фотографии и старинные зеркала. А рядом с богато украшенным камином, полным пепла, стоит барная тележка с полупустыми бутылками спиртного. Похоже, что хозяин просто встал и ушел — ушел в середине коктейльной вечеринки или что-то в этом роде.

С балкона третьего уровня открывается потрясающий вид. Весь гламур и грязь Сансет-Стрип. Уличные фонари мерцают внизу, когда солнце опускается на запад. Есть старая поговорка о красном закате. Какое-то предупреждение о погоде и грядущих событиях, но я не могу вспомнить, о чем именно. Холодный осенний ветерок заставляет меня плотнее закутаться в кардиган. Пора заканчивать работу. Дома меня ждут горячая ванна и хорошая книга. А вот еды нет, так что придется зайти в магазин. Салат от Trader Joe's звучит неплохо, как и их пирожные с морской солью, потому что должен быть баланс.

Делая заметки на мобильном, я перехожу из комнаты в комнату, пока наступает ночь. Дом находится в хорошем состоянии для своего возраста. И, если я сосредоточусь на работе, то смогу не обращать внимания на его общую жутковатость — вплоть до того момента, когда ветка скребется об окно, заставив меня вскрикнуть.

Черт.

Я потираю пяткой ладони грудную клетку. Сердце колотится в груди. Обычно Джен не дает мне срочных заданий в последнюю минуту — и слава богу. Исследовать заброшенные здания с плохим освещением — тоже официально не мой конек. Возможно, я захочу добавить что-то в свой контракт на будущее. Ничего из этого не должно было случиться. Я вошла в кабинет Джен, чтобы попросить о повышении, но она забыла, что я назначила встречу, и отправила меня сюда.

Пройдя через верхний, главный и нижний уровни (последний из которых частично встроен в холм), остался только подвал. Еще одна из этих слабых лампочек едва освещает лестницу. Мне приходится заставлять себя сделать следующий шаг и спуститься вниз.

Подвал — примерно то, что я и ожидала: котельная и кладовка в одном огромном помещении. Но огромное количество вещей здесь внушает благоговение. Мебель, картины, деревянные сундуки. Бесконечные стеллажи со старыми пыльными бутылками вина. Как будто у антикварного магазина и виноградника родился ребенок, и этот ребенок выбрал хаос.

Это дико. Кому все это принадлежит? Сколько поколений понадобилось, чтобы собрать все это?

Я пробираюсь вперед, оставляя следы в пыли. Волоски на затылке встают дыбом, и кажется, что за мной кто-то наблюдает. Это нелепо. Но у меня всегда было гиперактивное воображение. Если бы это был один из моих подкастов о настоящих преступлениях, то убийца-психопат вот-вот выпрыгнул бы и схватил меня. И каждый из зрителей качал бы головой и говорил, какая же я идиотка, что зашла в этот жуткий подвал. И они были бы абсолютно правы.

В дальнем углу находится запертая дверь. Она сделана из толстого, покрытого зазубринами дерева, как будто поверхность со временем была обожжена и изъедена. Я не хочу знать, что за ней. Я даже не хочу подходить к ней. Но я натягиваю свои трусики взрослой девочки и ищу нужный ключ в старом кольце с витиеватыми ключами. Как бы я ни старалась не шуметь, ключи звенят и скребут. Не то чтобы это имело значение — здесь нет никого, кроме меня. Я напоминаю себе об этом снова и снова. Однако с каждым мгновением мои плечи поднимаются все выше и выше.

Здесь шесть ключей. Я пробую их все, проверяя на прочность замок. Пока, наконец, не остаюсь с одним. Всеми фибрами своего существа я молюсь о том, чтобы он не сработал. Это значит, что моя работа здесь закончена и я могу тащить задницу домой.

Щелчок.

Но нет. Ключ поворачивается, и звук отпираемого замка эхом разносится по комнате. Я слышала крики и потише. Мое горло так чертовски сжалось, что трудно дышать.

Нет. Я не могу этого сделать. Джен может меня уволить, мне все равно. Я ни за что не поверну ручку и не открою дверь, чтобы посмотреть, что там внутри. Я никогда не была большим любителем неизвестности. Но дурные предчувствия, или что там, черт возьми, исходит от этой двери, слишком сильны, чтобы их отрицать. Я не хочу знать, что там внутри. Я знаю только одно: я ухожу отсюда. Прямо сейчас.

Приняв решение, я испытываю огромное облегчение.

Спокойный и разумный человек не будет торопиться при слабом освещении. Осторожно, чтобы ни о что не споткнуться. Но каждый мой шаг от этой двери быстрее предыдущего. Желание покинуть это место — теперь единственное, что я чувствую.

Когда я приближаюсь к лестнице, откуда-то сзади раздается низкое, угрожающее рычание. Далее следуют медленные, шаркающие шаги.

Этого не может быть, черт возьми. Мои пухлые бедра трутся друг о друга под юбкой, когда я бросаюсь к лестнице. Кровь бешено стучит в ушах. Забудьте о том, чтобы запереть дом. Я просто убегаю. Вверх по лестнице, через дверь, через сад и на улицу. Моя машина рядом — все будет хорошо.

Но две сильные руки, словно стальные прутья, обхватывают меня сзади. В шею впивается жгучая боль. Какой-то глубокий животный инстинкт подсказывает мне, что это острые хищные зубы вонзаются в кожу. Я борюсь и извиваюсь, но ничего не могу сделать. Мой крик эхом разносится по пустой улице в безразличную ночь. Никто не придет, чтобы спасти меня.

Нападение продолжается, истощая мои силы, лишая меня жизни. Это не очень больно, по крайней мере после первого резкого укуса, но чувствовать, как из меня уходит кровь, поддерживающая жизнь, чертовски неприятно.

Перед глазами плывут темные пятна, сердцебиение замедляется почти до нуля. Я чувствую, как меня опускают на землю. Асфальт холодный и шершавый, и все же мой разум спокоен. Неужели это и есть смерть?

Прохладная рука берет меня за подбородок, и бескорыстный голубой взгляд на исхудавшем лице окидывает меня взглядом. Его худые черты словно наполняются на глазах. На его пепельную кожу возвращается намек на цвет. Зубы у него белые, даже для Калифорнии, но что самое странное — это длина и острота клыков. Такие зубы есть у животных. И у других существ, известных тем, что кусают людей и пьют кровь, тоже.

Вещи, которые я не хочу называть, потому что они невозможны, не существуют и, о Боже.

— Все в порядке, — говорит он, встречая мой взгляд.

И это правда. Я должна быть в ужасе, но почему-то не боюсь, и я не понимаю почему.

Если мне придется умереть, то, по крайней мере, я сделаю это в присутствии красоты. Потому что от него захватывает дух. Длинные темные волосы и белая кожа, резкая линия челюсти, угловатые скулы и высокий лоб. Он похож на голливудского героя, а его костюм явно винтажный. Это видно по широким лацканам и мешковатым брюкам. Как будто он только что вышел из старого черно-белого фильма. Что-то с Джеймсом Дином или Джимми Стюартом, как смотрела моя бабушка, когда я была ребенком.

Долгое мгновение он смотрит вверх. Не знаю, смотрит ли он на уличный фонарь, пролетающий над головой реактивный самолет или даже на мигающий свет спутника высоко в ночном небе. Но его взгляд задумчив, когда он снова поворачивается ко мне. Он с новым интересом рассматривает мое лицо и фигуру.

— Я не знаю этого мира, — говорит он, как бы про себя. Затем он поглаживает мою щеку подушечкой большого пальца, а затем накручивает прядь моих волос на палец. — А ты мне кого-то напоминаешь. Как тебя зовут?

— Скай.

— Скай, — повторяет он приятным тоном. — Ты ведь будешь для меня хорошей девочкой, правда, Скай?

Конечно, буду. Я сделаю все, чтобы угодить ему. Но когда я пытаюсь кивнуть или заговорить, ничего не происходит. У меня просто нет сил. Все мое тело кажется легким, неподъемным. Как будто я могу улететь от дуновения ветерка. И тогда я понимаю, что не успела сделать в своей жизни ничего интересного, но вот пришло время с ней попрощаться.

Вздохнув, он подносит запястье ко рту и кусает. Затем он прижимает рану к моим губам и говорит:

— Пей.

Кровь струйкой стекает мне в рот, запах меди и вкус железа ошеломляют. Мне едва удается сглотнуть, но я делаю это, потому что не смею ослушаться его. Острое ощущение пронизывает меня насквозь, проникая в плоть и кости. Это огонь без тепла, и он жестоко поглощает меня.

Когда я пытаюсь отвернуться, он возвращает мою голову в исходное положение, заставляя выпить еще больше. Мне хочется плакать, кричать и блевать одновременно. Кровь течет по моему горлу и телу, и все, что я могу сделать, — это лежать и…

— Почему я? — спрашиваю я, пока мы едем по Западному Голливуду.

— Мне нужен был гид по этому веку, и тут появилась ты.

— Отлично. — Всю свою жизнь я провела так, что меня ни за что не выбирали. Будучи среднего роста, среднего веса и книгочеем, я обычно сливаюсь с толпой. Ни крутые ребята, ни качки не хотели иметь со мной ничего общего в школе, и с тех пор мужчины вроде него смотрели на меня сквозь пальцы. — Это просто замечательно.

— Люди умоляли меня о даре, который я только что преподнес тебе. Предлагали мне богатства, превосходящие воображение. А ты только и делаешь, что ноешь.

— Чувак, ты убил меня. Ты действительно убил меня. Ты всерьез думаешь, что я буду тебя благодарить?

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы забыть об этом?

— Не знаю, — говорю я. — Но, когда я это сделаю, у нас будет долгий разговор о согласии.

Он качает головой.

— Когда я умирала… ты сказала что-то о том, что я тебе кого-то напоминаю?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Может, мне это показалось. Мои воспоминания о нападении и о том, как он обратил меня, в лучшем случае теневые.

Сегодня вечером на улице много людей, и так много транспорта. Должно быть, он уснул где-то в прошлом веке, потому что умеет водить машину. И он водит мой десятилетний «Приус», чтобы я его случайно не сломала. Как, например, сломала деревянные перила, когда мы выходили. Все, что я сделала, это положила на него руку и бах. Очевидно, я не знаю своей силы. Или скорости, если уж на то пошло. Теперь каждое мое движение должно быть медленным, уверенным и осторожным. Учитывая мой общий недостаток терпения, это нелегко.

Запуск автомобиля без ключа и автоматическое переключение передач были для него в новинку. Мне также пришлось объяснять ему, как пользоваться различной электроникой. Некоторое время он просто сидел и ошарашенно смотрел на приборную панель. Видимо, там много лампочек и информации. Теперь я смотрю в окно со стороны пассажира в таком же состоянии. Кажется, я в шоке. Я знаю, что это происходит, но это кажется нереальным. Как будто я наблюдаю за всем этим со стороны.

— Раньше такие женщины, как ты, были более покладистыми, — говорит он. — Менее остроумными.

— Такие женщины, как я? — спрашиваю я.

Он не отвечает. Но в тихом и безмолвном уголке моего сознания появляется слово «домашняя». И я абсолютно уверена, что он имеет в виду именно его. Засранец.

— Как долго ты был в той комнате?

— Некоторое время.

— У нас вообще было право голоса, когда ты в последний раз не спал?

— Да. Это случилось в 1920 году, — говорит он. — Ты не носишь обручального кольца. Ты дева или вдова?

— Ни то, ни другое. Я не замужем. Сейчас термин «дева» не используется.

— Парня нет?

— Нет. И девушки или партнера тоже нет.

— Так ты живешь с семьей?

Я фыркнула.

— У меня есть своя квартира. Большое спасибо.

Он нахмуривает лоб. Как будто судит все мои жизненные решения. И снова.

— Возможно, ты не осознаешь этого, но было проведено множество исследований, доказывающих, что одинокие женщины — одна из самых счастливых групп людей в мире.

— Правда? А что делает эта кнопка? — Он что-то нажимает, и из стереосистемы звучит музыка. Песня Хэлси. — Это если ты хочешь помучить кого-то за рулем?

— Нет, это для удовольствия. Хэлси классная.

Мы останавливаемся на красный свет, и он с интересом рассматривает спортивную машину рядом с нами — вместе с красивым азиатом, сидящим за рулем. Они обмениваются улыбками, и я действительно предпочла бы не участвовать в том, что он делает. Охотится за сексом или кровью, или я не знаю чем.

В городе воздух имеет другой вкус. В том доме он имел вкус пыли и камня внутри, а также сладкого жасмина и аромата от вьющихся роз в саду. А здесь — смог и соленые брызги далекого Тихого океана. У этого есть определенное послевкусие. Как и у людей поблизости.

Я отворачиваюсь, чтобы не зацикливаться на виде крови, бурлящей под их кожей. Голод не будет управлять мной. Я не животное, что бы он со мной ни сделал. Светофор загорается зеленым, и мы продолжаем путь.

— Каковы правила поведения вампира? — спрашиваю я.

— Делай, что я говорю.

Еще чего.

Просто смешно, насколько он привлекателен, с его безупречной кожей, глубокими голубыми глазами и блестящими густыми волосами. Окно со стороны водителя опущено, и ветерок треплет его локоны. Он словно сошел с рекламы одеколона или дизайнерских джинсов. Хотя, наверное, это помогает им заманивать следующую порцию еды.

Его взгляд постоянно в движении. Он рассматривает людей на тротуарах, другие машины на дороге и здания, мимо которых мы проезжаем. Высотки поражают его, а цифровые рекламные щиты завораживают до глубины души. Вместе с группой нарядно одетых людей, высыпавших из бара. За ними следует женщина, которая совершенно не может быть человеком.

— Эта женщина, — говорю я в ужасе. — У нее были янтарные глаза, а зубы… черт возьми!

— Похоже на оборотня, — говорит он. — Они всегда были здесь. Ты больше не восприимчива к человеческому нежеланию видеть то, что перед тобой. Отмахиваться от того, что тебя пугает. Не будь так шокирована. То, что ты считаешь неестественным, на самом деле просто те части нашего мира, которые тебе еще предстоит познать.

Все это меня не радует.

— Итак, что ты пытаешься узнать о моей работе?

— Я еще не решил. Но интересно, что у них были ключи от дома. — Он проводит языком по клыкам, разглядывая людей, пока мы едем. — Стиль одежды определенно изменился.

— Твой костюм устарел. Но сейчас люди носят самые разные вещи. Одеваться в винтажную одежду — обычное дело.

Он кивает.

— Ты когда-нибудь видел телевизор?

— Да. Свой первый я купил на Всемирной выставке 1939 года. — Он показывает в сторону круглого здания Capitol Records. — Когда я видел его в последний раз, они только начали работу над ним.

— Сколько тебе лет?

— Я уже говорил, что твои манеры ужасны?

— Ты напал на меня, выпил мою кровь и превратил меня в вампира. Ты действительно хочешь обсудить манеры?

— Пить кровь — это вопрос выживания, — говорит он. — Я не стану извиняться за это. И я мог бы оставить тебя гнить. И до сих пор могу.

Вот в чем дело. Идея стать вампиром соблазнительна в теории. В фильмах это выглядит так хорошо. Жить вечно и все такое. Но на самом деле процесс нападения и обескровливания травматичен до чертиков. Не говоря уже о всех изменениях в вашем теле. Требование оставить повседневную жизнь позади и принять… что бы это ни было.

Я прижимаю руку к груди, ожидая почувствовать биение сердца. Но оно не бьется. Я задерживаю дыхание и жду. И жду еще.

— Тебе не нужно дышать, — говорит он. — Ты просто делаешь это по привычке.

— Как нас вообще изобрели? Кто создал первого вампира?

— Изобрели? — Он смеется. — Ты говоришь о нас, как о чудовище Франкенштейна. Правда в том, что никто не знает наверняка. Или никто из тех, кого я встречал. Я считаю, что это своего рода магия, хотя, как и почему — неизвестно.

— Магия существует?

— Твое сердце больше не бьется, но ты все еще ходишь. Как бы ты это назвала?

Он прав. Не то чтобы я собиралась это признать.

— Ты не сказал мне своего имени.

— Лукас.

— Лукас. Хорошо. Так, я не сверкаю в солнечном свете, да?

— Нет. Ты сгораешь в пепел. — Его темные брови сошлись вместе. — Сверкаешь. Какая абсурдная идея. С какой стати тебе это пришло в голову?

— Без причины. — У меня заурчало в животе. Приятно знать, что даже нежить испытывает беспокойство. — Поверни налево и припаркуйся где угодно.

— Мы не можем менять облик, как и управлять животными, — говорит он по-настоящему раздраженным голосом. — Надо было выбить все дерьмо из Стокера, когда у меня была возможность. То же самое можно сказать о Полидори и Ле Фаню за то, что они нарушили конфиденциальность и наплели столько фантастических небылиц о нашем роде.

— Минуточку. Ты говоришь о Брэме Стокере? Парне, который написал «Дракулу»? Ты действительно был знаком с ним?

— Нет, — отвечает он в конце концов. — Он был другом… неважно.

«Торн Групп» владеет старым шестиэтажным зданием. Хотя, что считать старым, учитывая мою нынешнюю компанию, спорно. Представьте себе, что у вас есть разногласия с кем-то, уходящие корнями в глубь веков.

Охранник наблюдает за тем, как я осторожно провожу карточкой, и стеклянные двери раздвигаются. У него белая кожа и по-военному короткие волосы. И все его внимание приковано к стоящему за мной человеку в старинном костюме. Тот, кто с изумлением смотрит на раздвижные двери. Видимо, он их тоже раньше не видел.

Не может быть, чтобы я вышла из этих дверей всего несколько часов назад. Я поморщилась от яркого света. Неудивительно, что Лукас предпочитает свечи. Это стандартный вестибюль, со стойкой охраны и парой лифтов в задней части. Здесь есть пара растений в горшках и произведение современного искусства, придающее помещению характер. В соответствии с тематикой сегодняшнего вечера, художественные работы в основном состоят из красных брызг краски.

Как только я переступаю порог здания, на меня обрушивается восхитительный аромат, и у меня начинает сводить рот. Я чувствую кровь человека, теплую и ароматную. Я слышу, как она течет по его венам и как ровно бьется его сердце. Это взывает ко мне, как ничто другое, что я когда-либо знала.

Лукас стоит, обхватив рукой шею охранника. Я даже не заметила, как он пошевелился. Затем он смотрит в глаза мужчине и спрашивает:

— Кто здесь хозяин?

— Мисс Коул, — механически отвечает охранник. Он даже не сопротивляется. Лукас наложил на него какое-то внушение. — Она сегодня работает допоздна. Ее кабинет на верхнем этаже.

— Спасибо. — Лукас жестом подзывает меня ближе. — Иди сюда, Скай. Тебе нужно поесть.

— Нет. Ни в коем случае.

— Это была не просьба.

— Ты не понимаешь. Даже если бы я могла это сделать, за нами следят камеры наблюдения.

— Камеры наблюдения?

— Да. — Потом я напоминаю себе, что он древний. — Как кинокамеры. Но меньше. И они практически везде, когда речь идет об общественных местах.

— Какое ужасающее развитие событий. — Он хмурится и обводит взглядом комнату. — Камеры можно отключить?

— Да, сэр. — Охранник кивает. — Или запись можно удалить. Я буду рад сделать это для вас.

— Я ценю это. Иди сюда, Скай. Не заставляй меня просить снова.

Все мое тело дрожит от потребности.

— Если ты не будешь питаться, ты умрешь, — говорит Лукас. — Это, конечно, выбор, который ты можешь сделать. Но ты должна знать, что это произойдет не сразу. Высыхание занимает некоторое время, даже у новорожденного. Сначала голод овладеет тобой. Мы стоим в центре города. Представляешь, какую резню ты устроишь?

— Ты позволишь этому случиться?

Он только вздыхает.

— Последнее, что мне нужно, — это внимание человеческой прессы или властей. Если ты сделаешь это сейчас, когда я здесь, у тебя будет больше шансов никого не убить. Я сильнее тебя, я могу одолеть тебя, если понадобится. Или просто заставлю тебя вести себя хорошо.

— Обещай, что не позволишь мне никого убить.

Через мгновение он кивает.

— Медленно иди сюда.

Зазвенел лифт, и из него выскочила красивая чернокожая женщина в костюме.

— Подождите! Не причиняйте ему вреда. У меня есть пакеты с донорской кровью.

— Ты выглядишь прямо как твоя бабушка, — с улыбкой говорит Лукас.

— Мистер Торн. Какой сюрприз.

— Видимо, нет.

Он отпускает охранника и берет у нее пакет с кровью. Его нос морщится от отвращения.

— Ты сказала донорская кровь? — Он откусывает конец прикрепленной трубки и высасывает немного. — Это отвратительно. Она холодная, и чувствуется вкус пластика.

Я неоднократно встречала Хелену Коул. На рождественских вечеринках и тому подобных мероприятиях. Она высокая, с натуральными волосами, а ее гардероб просто бесподобен. Все лучшие дизайнеры и обувь, за которую я бы убила. Но все, что я сейчас вижу, слышу и чувствую, — это ее кровь. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это то, как быстро бьется ее сердце, и вена на ее шее.

Я не помню, как приняла решение. Я просто знаю, что собираюсь выпить ее досуха. Осознание этого отражается на ее лице, и она достает из кармана пальто пистолет. Умно с ее стороны. Хотя это ничуть не тормозит меня. Я уже не в состоянии мыслить здраво.

Мое тело рвется вперед, руки тянутся, готовые схватить ее, пока я не врезаюсь спиной в Лукаса. Одна из его рук обхватывает меня, прижимая мои руки к телу, а трубка от пакета с донорской кровью просовывается между моими губами.

— Пей, — приказывает он.

И я с благодарностью выполняю приказ.

Отель Boulevard — одно из старейших заведений Голливуда. Однако дни его гламура давно прошли. В потертом ковре и выцветших обоях чувствуется более чем слабый запах запустения. За стойкой администратора женщина занята своим телефоном. Она даже не удостаивает нас взглядом, пока мы идем к лифтам. В холле нет гостей. Учитывая, что уже близится полночь, большинство нормальных людей, должно быть, уже в постели.

Я уже должна была быть дома и спать. Не то, чтобы по мне кто-то скучал. Давненько я не делила свою жизнь с кем-то особенным (кроме себя, конечно). С тех пор как Джейсон разбил мне сердце и бросил меня ради более худой версии меня, у которой была более восходящая карьерная траектория. И можете не сомневаться, он сказал мне все это в лицо. Настоящий козел.

Но до этого вечера паршивые бывшие возглавляли список моих бед. Наряду с другими обычными житейскими мелочами. Например, как одновременно заплатить за новые шины и за квартиру. До боли обыденно. Нападение на людей, чтобы выпить их кровь, даже не упоминалось.

Лукас заводит меня в лифт, осматривает панель управления и нажимает на кнопку подвального уровня. Самый низкий, куда вы можете спуститься. Небольшая улыбка кривит его губы при виде этого достижения. Это было бы мило, если бы он не был полным психопатом.

— Держись поближе и помалкивай. Семья, которая управляет этим местом, нам не друзья.

Смерть охранника и вырывание сердца Кристоса заставили меня подчиниться. По крайней мере, на данный момент. Никакое количество жестокого телевидения или фильмов не подготовило меня к тому, что я увижу мертвое тело и стану свидетелем чьей-то смерти. Или второй смерти. Лукас даже не колебался, стоит ли его убивать. Этот мир, в который я попала, действительно очень много значит.

Я смотрю на свое отражение в зеркальной стене лифта. Ура, что у меня есть отражение. Бу, что мне понадобилось время, чтобы узнать себя. Моя кожа приобрела такой же безупречный блеск, как и у моего создателя. Подумать только, сколько средств по уходу за кожей я использовала, чтобы добиться именно этого. Мои грязно-светлые волосы теперь густые и блестящие, как у супермодели. Но по-настоящему жуткими стали мои глаза. Привычное, непонятное сочетание цветов сменилось ясным бледно-зеленым.

Может, раньше я и была незаметной, но теперь я официально стала сексуальной и совершенно неестественной. Нужно быть дураком, чтобы думать, что со мной что-то не так. Особенно учитывая зубы. Я гримасничаю, глядя на свое отражение, и в глаза бросаются два длинных клыка, жестоко острые и сверкающие белизной.

— Мы остались такими же, как после смерти, — говорит он. — Только красивее. Это помогает приманивать добычу. Обычные люди не замечают наших глаз и зубов.

— Как это не замечают?

— Что мы хищники? — спрашивает он с лукавой улыбкой. — Я всегда думал, что это отчасти магия, но отчасти и то, что они не хотят этого видеть. Никогда не сомневайся в силе отрицания. В их маленьких безопасных мирках нет места для таких, как мы. Как бы они спали по ночам, если бы знали, что в темноте действительно прячутся монстры?

Приятно видеть, что на этот раз на полу нет ни крови, ни трупов, когда открываются двери лифта. Мы выходим в скучный бетонный коридор, где в ожидании стоит мужчина в аккуратном черном костюме. У него белая кожа, бритая голова и острые зубы. Не человек, а вампир. Как и Кристос, он очень высок и строен. Даже больше, чем мой спутник, рост которого, должно быть, граничит с шестью с половиной футами. А за спиной этого нового габаритного чувака — большая стальная дверь. Такая, как у холодильника.

— Сэр, — говорит он глубоким голосом.

— Берин. — Лукас улыбается. — Рад тебя видеть. Полагаю, он ждет меня?

Гигант больше ничего не говорит. Он склоняет голову и открывает перед нами дверь. Однако он бросает на меня серьезный взгляд. Не знаю, с чем это связано.

Внутри вечеринка в самом разгаре. Переполненное людьми помещение — это speakeasy¹. Красивый бар в стиле ар-деко в упадке. С потертыми диванами из зеленого бархата, пальмами, разбросанными вокруг, и пыльными подвесными светильниками. Здесь есть стена из бутылок со спиртным, сцена и танцпол. Клиенты варьируются от пар в формальных костюмах ушедшей эпохи до того, что напоминает мотоклуб. Так много кожи.

Не уверена, что моя коттеджная эстетика выдержит такой образ жизни. Никто больше не носит ничего похожего на мой серый кардиган, синее цветочное платье, темные колготки и сапоги на плоской подошве.

Насколько я могу судить, у них у всех острые зубы.

Придержите эту мысль. Официантка, флиртующая с посетителем у барной стойки, на самом деле человек.

Из звуковой системы льется музыка, басы достаточно громкие, чтобы вибрировать у меня в груди. Но я все еще слышу, как кровь официантки бьется в ее теле. Как будто все мое существо сосредоточено на этой единственной потребности. Потребности кормиться.

Мои руки начинают дрожать, а во рту появляется слюна. К счастью, я еще не настолько голодна, чтобы нападать. Еще нет. Но жажда уже внутри меня, свернувшись в клубок, ждет, чтобы наброситься. Это отстой. Неужели я действительно могу это сделать? Стать одной из кровососущих нежитей? Ведь единственный вариант — это верная смерть, а это не очень-то привлекает…

Парень официантки-человека непринужденно наклоняется и кусает ее за шею. С блаженной ухмылкой она закрывает глаза и отдается моменту. Мне остается только наблюдать.

Лукас нетерпеливо возвращается ко мне.

— На что ты уставилась?

Я киваю на пару у бара.

— Можно найти желающих жертв. Некоторым из них это даже нравится. Пойдем. — Он берет меня за руку и ведет к двери в задней части бара.

С каждым шагом взгляды прохожих становятся все тяжелее. Никто не пытается остановить нас или заговорить с нами, но все перешептываются и смотрят. Я никогда не была в комнате, полной убийц. По крайней мере, насколько мне известно, нет. Их сверхъестественная красота и изящество настораживают.

Я держусь за его руку так крепко, как только могу. Похоже, Ширли была права: лучше дьявола знать.

Еще один вампир нелепого роста и телосложения охраняет дверь в задней части комнаты. Как будто кто-то создал целую армию нежити. Он кивает Лукасу и отходит в сторону. Никто, похоже, не собирается двигаться, поэтому я протягиваю руку, чтобы открыть дверь. И ручка тут же ломается и отваливается у меня в руке. Упс.

Лукас ругается под нос.

— Прости, — говорю я. — Я пыталась быть осторожной.

Он выхватывает у меня ручку и отдает ее охраннику, который теперь смотрит на меня с выражением легкого ужаса. Повредить фурнитуру — это, очевидно, большой промах. Лукас распахивает дверь и затаскивает меня внутрь. И он говорит, что мои манеры ужасны.

Здесь нет никаких штрихов ар-деко. Просторная задняя комната выкрашена в черный цвет и голая, если не считать множества толстых белых свечей и длинного деревянного стола с пятью креслами, похожими на троны, позади него. В трех из них сидят вампиры. Единственное существо в комнате — один, стоящий в стороне, в длинной черной мантии и с цифровым блокнотом и стилусом в руках. Видимо, он здесь для того, чтобы делать заметки. Сверхъестественный, неживой личный помощник. Ха.

Лукас вырывает свою руку из моего захвата, делает шаг вперед и говорит:

— Вы хотели меня видеть?

— Привет, Лукас. — Сногсшибательная женщина с кожей цвета перламутра и длинными волосами, заплетенными в косу, улыбается ему. Ее кроваво-красное платье спускается спереди, открывая массивный рубиновый кулон. Определенно, это украшение. — Давно не виделись.

— Роза.

— Где Кристос? — спрашивает пожилой мужчина. Он выглядит древним, с белой кожей и седыми волосами. Фасон его костюма чертовски устарел. Что-то столетней или более давности, предназначенный для тусовок в бальных залах или каретах. — Он должен был сопровождать тебя.

— Мои извинения, Арчи, — говорит Лукас. — Он к нам не присоединится.

Он рычит.

— Ты убил его?

— Да.

— Он был моим. — Его губы поджались. — Ты не имел права.

— Неужели меня не было так долго, что ты думал, я буду терпеть слежку? — спрашивает Лукас. — Не говоря уже о его неуважительном поведении. Он убил одного из моих лакеев.

— Никогда не знал, когда нужно держать рот на замке, — говорит последний человек за столом, красивый мужчина со смуглой кожей и темными волосами. — Но ты не можешь просто так убивать таких, как мы, Лукас. По крайней мере, не тех, кто принадлежит к другим семьям, без согласия их отца или совета. Теперь у нас есть правила.

— Какие правила, Хавьер? — спросил Лукас, приподняв бровь. — У нас есть совет?

— Тебя давно не было. Семьдесят лет. Многое изменилось. — Роза постукивает ногтями по столу. Она кивает мужчине, пишущему на своем цифровом блокноте в углу. — Писец обеспечит отправку копии правил тебе, если ты дашь ему свой электронный адрес.

Лукас поворачивается ко мне, вопросительно приподняв одну темную бровь.

— Адрес электронной почты, — говорю я. — Мы можем создать ее позже.

— Дело в том, что теперь мы правим Лос-Анджелесом, — рычит Арчи. — Не ты.

Роуз прочищает горло.

— В конце прошлого века все вышло из-под контроля. Группа младших стала разгуливать и устраивать хаос. Оставляли тела, которые находили люди. Гораздо больше, чем можно было ожидать от их чиновников, чтобы они не обращали внимания или оправдывались. Они поставили под угрозу всю нашу расу.

— Понятно, — говорит Лукас.

— Совет был сформирован, и одним из первых наших решений было провести выбраковку. Нарушители спокойствия были уничтожены вместе со всеми, кто был с ними связан. В этом конфликте погибло много людей, но это было необходимо.

— Это был единственный способ вернуть контроль, — говорит Арчи.

— У нас не было выбора. Они создавали целые стаи новорожденных, чтобы помочь им в их глупости, — говорит Хавьер. — Семидесятые были испытанием, но девяностые — это просто пиздец. Мы были так близки к тотальной войне. Тебе повезло, что ты это пропустил. Хотя музыка была неплохая.

— Когда все закончилось, мы сделали все возможное, чтобы оставить насилие в прошлом. Совет стал регулярно собираться, чтобы обсуждать любые вопросы, касающиеся нашего вида. Мы как можно меньше общаемся с миром людей. Они более чем способны управлять собой сами. Но совет согласился придерживаться ряда правил в течение тридцати лет, чтобы избежать новой выбраковки, — говорит Роуз. — Одним из этих правил был мораторий на создание новорожденных.

— К сожалению, он все еще действует, пока мы не проголосуем за него через несколько дней, — говорит Арчи, обращая свой полный ненависти взгляд на меня. — Ужасно не вовремя с твоей стороны. Поэтому этого придется уничтожить.

Я застываю в ужасе. Они хотят убить меня, а Лукас ничего не говорит. Может, мы знакомы всего несколько часов, но, конечно, я же могла рассчитывать на маленькую лояльность?

Роуз хмурится.

— Он не знал об этом правиле, когда создавал ее.

— Ignorantia juris non excusat². — Арчи ударяет по столу плоской стороной ладони, заставляя толстое дерево застонать. — Я сделаю это сам, если тебе не хватает убежденности. И сделаю это медленно. Это будет достойное наказание за то, что он убил моего охранника.

— Вы собираетесь голосовать по этим вопросам? — спросил Лукас, не обращая внимания на истерику другого мужчины. — Как выбирали членов совета?

— Возможно, некоторые правила будут смягчены. И разве это не очевидно? — Хавьер пожимает плечами. — Мы самые сильные, а наши семьи самые большие.

Лукас кивает.

— Кому принадлежат Холмы?

— Мне, — говорит Арчи. — Центральный Лос-Анджелес — мой. Ты отдыхал на моих землях десятилетиями.

— Должно быть, руны действительно беспокоили тебя. — Лукас засовывает руки в карманы брюк. — Невозможность ступить на мою территорию.

— Когда-нибудь я их разрушу, Лукас. Это я обещаю. И когда я это сделаю, я приду за твоей головой.

— В ближайшие несколько дней без нашего согласия ты не придешь, — говорит Хавьер. — Мне очень жаль, Лукас, но мы не можем оставить в живых твоего новорожденного. Мы уже почти тридцать лет живем без исключений. Мы не можем позволить себе выглядеть слабыми сейчас.

И снова Лукас ничего не говорит.

Ублюдок.

— Подождите. — Я бросаюсь вперед. — Ты не можешь просто убить меня. Снова.

Лукас хватает меня за руку и удерживает.

— Тихо, Скай. Зачем делить город, Роуз?

— Чтобы мы могли следить за соблюдением правил. Либо разделить город и поручить сильнейшим семьям патрулировать территорию, либо создать что-то вроде центральной армии. Первый вариант был самым быстрым в реализации и на тот момент казался лучшей идеей.

Позади нас открывается сломанная дверь, и входит здоровенный чувак. Тот самый, который стоял на страже. Он пытается закрыть за собой дверь, но сломанная ручка останавливает его. Из бара доносится музыка, и о, Боже. Клянусь, шаги монстра сотрясают комнату, он такой чертовски огромный. И он идет прямо на меня. На его лице нет никаких эмоций. Невозможно понять, заботится ли он о том, чтобы превратить меня в пепел, или нет.

— Попрощайся со своим сиром, — говорит Арчи со своей фирменной злобной ухмылкой.

— Пошел ты, — говорю я.

— Язык. — Лукас вздыхает. — Похоже, это, к сожалению, неизбежно.

— Ничего личного, — соглашается Хавьер, — ты же видишь, у нас нет выбора. Правила поддерживают мир в городе уже несколько десятилетий.

— А что будет, если их отменят?

— Не отменят. Не все сразу. Это был бы хаос. Но ослабление некоторых из них позволит вампирам в этом районе вернуться к самоуправлению или управлению семьей.

— Интересно, — говорит тот придурок, который меня обратил.

— Лукас, — шиплю я. — Сделай что-нибудь!

Как и подобает истинному ублюдку, он просто похлопывает меня по руке. Все, что я могу сделать, это уставиться на него в недоумении. Он точно собирается просто стоять и дать мне умереть. Я не верю в это дерьмо.

Затем, как в тумане, он летит на большого вампира и отделяет его голову от шеи.

Как будто руки Лукаса превратились в когти или что-то в этом роде. Или они просто чертовски сильны. Я понятия не имею, почему он стал сильнее. Но слава богу, что так. Кровь брызжет во все стороны, и тело падает с грохотом, превращаясь в пепел. Воздух вокруг нас наполняется серой пылью.

Роуз только вздыхает.

Арчи вскрикивает и поднимается со своего места, но Лукас еще не закончил. Он перепрыгивает через стол и нападает на него. Их тела сливаются воедино, руки Арчи бьют Лукаса в грудь.

Затем Лукас обезглавливает и его. Это намного сложнее, чем извлечение его сердца. Кислота обжигает горло, но я сглатываю ее. Ни Роза, ни Хавьер не выглядят впечатленными таким поворотом событий. Однако ни один из них не вмешивается. Я отступаю назад, пока мой позвоночник не упирается в стену, а мои глаза становятся широкими, как луна. Вампирская политика — это нечто удивительное.

Опустившись на колени на длинный деревянный стол, Лукас во второй раз за сегодняшний день достает носовой платок и вытирает руки. Хотя, учитывая количество пепла, покрывающего его, это напрасный труд.

Роуз опускается на свое место.

— Арчи не должен был угрожать тебе. Это было глупо.

— Большинство людей чувствуют себя лучше после сна, — говорит Хавьер. — Но ты, похоже, проснулся в еще более скверном настроении, чем раньше.

— Мы можем доказать, что он бросил тебе вызов, что и привело к смерти. — Роза хмурится. — Но ты не можешь просто так брать и убивать вампиров. Особенно членов совета. Теперь у нас действительно есть правила. По крайней мере, на ближайшие несколько дней.

— Не заставляй нас охотиться на тебя.

Лукас горько улыбнулся.

— Не могу поверить, что вы хотите регулировать наше существование. Большинство из нас приехали сюда именно для того, чтобы избежать этого.

— Это было необходимо, — говорит Роза. — Ты даже не представляешь, с какими опасностями мы столкнулись.

— Ты действительно веришь, что кто-то из нас согласился бы на это в противном случае? — спрашивает Хавьер.

Лукас ворчит.

— Никто не тронет ни единого волоска на голове моей прелестной новорожденной.

Роза еще раз вздыхает.

— Да. Ты ясно дал это понять.

— Холмы — мои. — Лукас спрыгнул со стола. — Я не хочу видеть еще одного вампира в этом районе без приглашения.

— Мы проследим, чтобы об этом узнали, — говорит Роза. — Но семья Арчи весьма многочисленна, а их преданность ему, мягко говоря, ревностна. На твоем месте я бы ожидала гостей, жаждущих мести. Независимо от того, одобряем мы такие действия или нет.

Лукас кивает.

— Я понимаю.

— Разумеется, тебе разрешено защищаться. Ты займешь место Арчи в совете?

— Нет, черт возьми.

— Лукас. — Роза вздохнула. — Так или иначе, кто-то должен будет представлять твою территорию. Даже если правила будут смягчены, мы надеемся продолжать работать вместе для улучшения нашего рода.

— Я не собираюсь проводить остаток вечности на гребаных заседаниях совета. — Он подходит и встает рядом со мной. Его винтажный костюм превратился в хлам. Белая, в прошлом, рубашка испачкана пеплом. — Рад был увидеть вас обоих. Надеюсь, в следующий раз мы сможем навестить вас как следует и не говорить о делах.

Хавьер просто отмахивается от него.

— Ты выбрал самое неудачное время для пробуждения. Было бы проще, если бы ты и дальше спал, — говорит Роза. — Ты ведь знаешь это, не так ли?

— Знаю, — говорит Лукас. — Но время пришло. Или почти пришло.

— Время для чего? — спрашиваю я, когда мы выходим за дверь. Я изо всех сил стараюсь, чтобы в моем голосе не было ни капли страха. И любого намека на испуг на моем лице. Лукас, похоже, не в восторге от этого.

Обратный путь через бар на этот раз оказывается еще хуже. Посетители больше не довольствуются шепотом и пристальными взглядами. На нас начинают рычать. Что очень грубо. По всей вероятности, это члены семьи Арчи.

— Пора жить, Скай, — говорит он, обнимая меня за плечи. Как будто ночь убийств сделала его веселым. Такой психопат. — Нам пора жить.

За обшарпанной дверью в подвале дома на Голливудских холмах скрывается целая сеть комнат. Это немного похоже на логово Бэтмена, только с меньшим количеством летучих мышей и без технологий. На самом деле здесь довольно уютно: на стенах висят картины, черно-белые фотографии и гобелены. Вся мебель старинная, есть даже люстра.

Дверь открывается в просторную, грандиозную гостиную с коллекцией честерфилдов³, шезлонгов и вингбэков⁴. Здесь же стоит длинный деревянный стол на двенадцать персон. Стена с книгами, которые, похоже, еще старше, чем те, что находятся наверху, и несколько шкафов, полных диковинок. Из комнаты ведет широкий коридор. Там находится спальня, а также множество других запертых дверей.

После нашего возвращения Лукас проходит через спальню в примыкающую к ней ванную, а я следую за ним. По дороге в дом мы почти не разговаривали. Думаю, я была в шоке. Но теперь у меня появились вопросы, и много. Как бы я ни обижалась на Лукаса, он — мой единственный учитель, когда речь заходит о нежити и моей новой жизни.

— Сердце и голова — основные способы убийства вампиров? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он, отряхивая свой грязный пиджак и снимая ботинки. — Уже замышляешь мою гибель?

— Девушке нужны свои увлечения.

Он фыркнул.

— Держись за свое чувство юмора, Скай. Оно сослужит тебе хорошую службу в грядущих веках. Огонь и солнечный свет тоже могут убить, но для этого нужно постоянное воздействие.

— Полагаю, у вас нет магических колец, позволяющих нам ходить при дневном свете?

Он тупо смотрит на меня.

— Просто спрашиваю.

— Такой талисман вполне возможен, но для его создания потребуется много сил. Я никогда не встречал ведьм, которым я так нравился бы, и не встречал тех, кто был бы настолько силен.

— Шокирует, что ты им не нравишься. — В голове у меня полный беспорядок мыслей и чувств. Это действительно была адская ночь. — Ты упоминал о рунах в том вампирском баре.

— Знакомый друид нуждался в быстрых деньгах и согласился поработать на этом месте, когда оно строилось. Он выгравировал руны на каменных стенах, чтобы защитить и сохранить. Считай, что это как заклинание.

Ванная комната выполнена в безупречном черно-белом цвете, с крутыми светильниками прямо из 1920-х годов. В частности, большая старинная ванна на когтистых ножках выглядит привлекательно. Душ подвешен над ней с занавеской, чтобы вода не разбрызгивалась на пол.

— Здесь есть и друиды? — спрашиваю я, приподняв брови. — Защищать — это понятно, но что делают хранители?

— Этот мир больше, чем ты думаешь. По Земле ходят не только люди и животные. Что касается рун, посмотри вокруг. — Он обводит пространство жестом. — Заметила, что эти комнаты не такие затхлые и пыльные, как можно было бы ожидать после семидесятилетнего заточения?

— А вот те, что над землей, — да.

— Обычно мне приходится иметь дело с персоналом наверху. Руны сосредоточены здесь, внизу, в моем настоящем доме.

— И я была первым человеком, который побеспокоил тебя за семьдесят лет?

— Ты, Скай, либо игнорируешь свои инстинкты, либо обладаешь очень сильной волей, — говорит он.

Ни то, ни другое не похоже на комплимент.

— Если говорить о людях, то защита отпугивает любопытных и отговаривает воров. Руны могут только полностью остановить другое сверхъестественное существо без приглашения. — Хватит вопросов. Уйди.

— Еще несколько.

— Это была долгая первая ночь после возвращения. Не заставляй меня обезглавливать и тебя.

— Пожалуйста?

Он застонал и начал расстегивать рубашку.

— Что еще?

— Говорят, ты раньше правил Лос-Анджелесом? Ты что, король вампиров или что-то в этом роде?

Он фыркает.

— Нет. В этой стране нет короля вампиров. Я никогда не правил Лос-Анджелесом. Я просто был сильнейшим в городе какое-то время. Возможно, я и сейчас им являюсь. Я не знаю.

— Создавал ли ты вампиров раньше, и если да, то, где они сейчас?

— Не здесь, — говорит он. — Хотя, по крайней мере, один из них должен быть.

— Можем ли мы по-прежнему есть и пить человеческую пищу?

— А зачем тебе это нужно?

— Потому что пончики. Да. Но погоди, у тебя же есть вино.

— Мне нравится его запах.

— Как тебе удалось убить Арчи? — спрашиваю я, прислонившись к дверному косяку. — Для такого важного человека он был убит довольно легко.

— Сила приходит с возрастом. Я старше и, следовательно, сильнее. Сила того, кто тебя обратил, тоже может сыграть свою роль.

Он снял рубашку, и надо же, сколько мышц на одном человеке. Старый костюм оказал ему серьезную услугу.

Его плечи и грудь были рельефными. Должно быть, я давно не видела полуобнаженного мужчину, потому что не смотреть на него труднее, чем следовало бы. Не то, чтобы он хоть немного знал о том, что я его разглядываю. Я и мои проблемы даже не попали в поле его зрения.

— Арчи был обращен только в 1850 году. Но он был упорным. Он рано убил своего отца и начал собирать себе компанию охранников. Если бы при их создании он не ориентировался на размер и устрашающий вид, а не на реальные боевые навыки, они смогли бы защитить его от меня, и, возможно, он все еще был бы с нами.

— Ему было сто семьдесят?

— Розе около восьмисот, а Хавьер обратился, когда эта страна была колонизирована.

Мои глаза расширились, как луна.

— Ха.

Он расстегивает пуговицу и молнию на своих брюках, и сбрасывает их и боксеры на пол. Нагота, очевидно, не является для него проблемой. Я отворачиваюсь, прежде чем успеваю разглядеть все. Хотя мимолетный взгляд говорит о том, что он мужчина внушительных размеров. Далее я слышу стон труб и шум льющейся воды. Мой слух достаточно чувствителен, чтобы различить мягкие брызги от его шагов, когда он заходит в душ.

— Самые старые вампиры, рожденные до нашей эры, не покидали свои замки и пещеры тысячелетиями. У них есть прислужники, которые приносят им еду, — говорит он. — Но не многим из нас удается прожить так долго. Некоторым просто не хватает воли. Через пару столетий время начинает терять смысл. Когда ты уже все видел и сделал, не всегда есть смысл продолжать. Но, с другой стороны, трудно оставаться незамеченным. Нам нужны люди, чтобы питаться, но они обычно расстраиваются и охотятся на нас, как только начинают накапливаться тела.

— Ты сказал, что мы можем питаться, не убивая.

— Можем. Я не лгал тебе. Просто нужна практика и контроль. Но некоторые предпочитают поддаваться инстинктам и высасывать из жертв всю кровь. Кайф от убийства может быть очень сильным. Будет интересно посмотреть, что подразумевают их новые правила в этом вопросе.

— Ввязываться в вампирскую политику не входило в мои планы, — говорю я. — А как насчет того, чтобы пить кровь животных?

— Этого достаточно, но вкус оставляет желать лучшего, — говорит он. — У тебя уже закончились вопросы?

Вода и мыло, которые он использует, приятно пахнут.

— На сегодня я закончила. О. Где мой телефон?

— Я оставил его у Хелены. Ты знала, что люди могут отслеживать тебя с помощью этих штуковин? — спрашивает он, похоже, удивляясь.

— Когда ты узнал об этом?

— Когда мы только поднялись в ее офис. Ты была занята кормлением. Она объяснила, что оставлять его было бы ошибкой.

— Но я хочу позвонить маме, чтобы она не волновалась и не спрашивала, где я. Я придумала правдоподобную историю. Я скажу ей, что начальство отправляет меня в иностранный офис. Потом подделаю несколько фотографий, где я во Франции или еще где-нибудь. У меня все продумано. Я не знаю, смогу ли я это сделать… быть похожей на тебя. Но я еще не готова снова умереть.

Ничего.

— Думаешь, у охранника была семья?

— Хелена позаботится о них, — говорит он.

Я прислоняюсь головой к дверному косяку и закрываю глаза. Всего на мгновение. Мое тело измождено. Мои силы и жизненная энергия уменьшились. Я все еще не чувствую голода, поэтому не думаю, что это связано с недостатком крови. Однако в голове у меня каша.

— Ты засыпаешь на ногах, — говорит он. — Иди приляг.

— Наверное, уже близок рассвет. Мы ведь спим весь день, верно?

— Нет, — говорит он, когда вода выключается. — Чем старше ты становишься, тем меньше тебе нужно спать. Но ты новорожденная и все еще адаптируешься. Твой мозг справляется с наплывом новой информации, поступающей от твоих обостренных чувств. Ему нужно время, чтобы отдохнуть. Иди приляг. Кровать вон там.

— Я пойду прилягу на минутку, — говорю я и направляюсь в спальню.

— Какая блестящая идея, — ворчит за моей спиной мокрый и голый вампир.

Пока мы прятались от солнца, надземные этажи преобразились. От пыльных покрытий не осталось и следа, все блестит. В воздухе витает аромат лимонного чистящего средства. В гостиной вместо картины повесили телевизор с большим экраном, а в холодильнике полно пакетов с кровью для меня. Даже пианино было настроено, о чем свидетельствует Генри, наигрывая «Лунную сонату». Новые мобильные телефоны и ноутбуки ждут на столе в столовой.

Лукас, однако, сразу же проходит в главную спальню на верхнем этаже и начинает изучать оставленную для него подборку современной одежды.

— Ширли оставила распоряжение, чтобы каждый год в том месте, которое тебе нравится на Сэвилл-Роу, шили новые костюмы. Так что ты будешь в курсе всех событий. Это лишь часть из них. — Генри откидывается на двуспальную кровать, застеленную угольно-серым постельным бельем. — Позволь мне сказать тебе, что те, что были в семидесятых, были чертовски уродливы. Даже твои драгоценные портные не смогли спасти это десятилетие. Однажды вечером мы с Ширли выпили бутылку «Боллинджера» и сожгли их в ее камине. У нас был бал. Однако тебе бы понравилась эпоха панков. Тогда они знали, как веселиться.

— Ты должен был присматривать за ней, — говорит Лукас низким голосом.

— Отец. — Генри вздыхает. — Она умерла от старости в своей постели в окружении любящей семьи. Ничего нельзя было сделать. Люди умирают. Неважно, как сильно мы иногда желаем обратного.

— Она не передумала и не попросила тебя обратить ее?

— Нет. Она оставалась мудрее всех нас до самого конца.

Лукас уставился на одежду с пустым выражением лица.

— Хватит этой унылой чепухи. — Генри спрыгивает с кровати и хватает меня за руку. — Пойдем посмотрим, что они оставили для тебя, сестренка. Хелена держит в штате личного шопера с отличным вкусом. Это я знаю наверняка, мы с ней одно время трахались. Я и личный шопер, то есть. В детстве она меня обожала, но сейчас Хелена, наверное, заколола бы меня на месте. К сожалению, неприязнь ее матери к нам была заразительна.

Учитывая, что ему на вид около двадцати, а мне — солидные тридцать, называться его младшей сестрой, по меньшей мере, странно. Я следую за ним в соседнюю спальню, где тоже прибрано и застелена кровать. Шкаф ломится от одежды, обуви и аксессуаров.

— Ни хрена себе. Это все для меня?

Генри улыбается и начинает рыться во всем этом.

— Я люблю модное разнообразие.

— Здесь много черного.

— Это просто практично. Новорожденные имеют склонность устраивать беспорядок и проливать еду. Черный — единственный цвет, который скрывает кровь.

Не похоже, что здесь есть что-то из моих вещей.

— Они что, сожгли в огне все, что мне принадлежало?

— Подозреваю, Хелена хотела бы, чтобы все выглядело достоверно, — говорит он, поморщившись. — Но я уверен, что она позаботится о том, чтобы твоя семья получила солидную выплату по страховке жизни, если это поможет.

— Деньги не все решают.

— Нет, — допускает он. — Но, если верить тому, кто вырос без денег, это лучше, чем альтернатива.

Я сажусь на кровать и беру себя в руки. Мои родители, должно быть, опустошены. По крайней мере, у них остался мой брат. Мысль о том, что Рождество — это наш последний раз, когда мы собирались вместе, как семья, причиняет боль. Особенно после того, как мы поссорились из-за того, что я решила остаться в Лос-Анджелесе, и я уехала на день раньше. Все эти драгоценные мгновения мы потратили впустую.

Мы предварительно обсуждали совместную поездку на Гавайи в конце этого года. Может, именно это они и сделают с деньгами — купят жилье на пляже. Мама всегда мечтала быть поближе к океану, а папа сможет рыбачить от души.

Моей лучшей подруге Николь придется найти кого-то другого, кто станет ее подружкой невесты. Кого-то другого, с кем можно поделиться секретами, плохими шутками и пьяными откровениями в два часа ночи. Мы собирались копить деньги и однажды вместе открыть книжный магазин. Не то, чтобы кто-то из нас умел обращаться с деньгами или даже особенно любил иметь дело с другими людьми. Но мы обе любили романтические книги и проводить время вместе. Это была прекрасная мечта, а теперь ее нет.

— Почему бы тебе не сходить в душ? — предлагает Генри мягким тоном. — Смыть с себя пепел и грязь, и освежиться. Ты почувствуешь себя лучше.

— Да, — говорю я, сдержанно фыркая. — Думаю, так и поступлю.

Вампиры, видимо, любят вечеринки. И Генри пригласил в дом половину нежити в Лос-Анджелесе. Среди них есть даже живые люди, но они все в курсе. Никто из них не потрудился скрыть следы укусов на своих телах. К счастью, сегодня я контролирую себя немного лучше. Свежее питание не повредит. Но у меня все еще есть дурная привычка таращиться на них. Я официально стала жуткой. Я не хочу быть такой. Кровь зовет меня, и я забываю о себе. Возможно, именно поэтому Генри прилип ко мне, как клей. Чтобы убедиться, что я снова не потеряю контроль и не нападу на кого-нибудь.

Как он сказал бы, неклассично.

Через открытые окна и двери доносится музыка Оливии Родриго. Мы с Генри находимся на заднем дворике рядом со столовой и гостиной. На беседке развешаны гирлянды, а заросший сад приведен в порядок. Даже бассейн почистили и наполнили водой. Здесь царит приятная атмосфера.

Внутри я долго не продержалась. Слишком много голосов, тел и запахов. Слишком много глаз, смотрящих на меня. Для вампиров новорожденная — новинка, видимо. А я — первая новорожденная за долгое время в этом городе. Но да… внутри дома было просто ошеломляюще. Мое тело сегодня тоже ведет себя по-новому. Например, я возбуждаюсь без всякой причины. Даже прикосновения одежды к моей коже достаточно, чтобы вызвать ответную реакцию. Так странно. Однако находиться на улице, на ночном воздухе, очень приятно.

А что действительно удивительно, так это красота мира с моим вампирским зрением. Наверное, прошлой ночью я слишком много переживала, чтобы оценить его. Но изгиб листа или лепестка на цветке может быть ослепительным. Далекие огни раскинувшегося внизу города завораживают меня. А способность видеть простор звезд в небесах, сияющих над головой, просто потрясает. Нет слов.

— Я работал в игровом зале, разносил письма и помогал в конюшне, — объясняет Генри, когда я спрашиваю о его происхождении. — Никаких реальных возможностей, кроме как работать на низкородного ублюдка. Но у меня был талант к карточным играм, и слухи об этом распространились. Потом какой-то засранец-аристократ обвинил меня в шулерстве и застрелил. Отец часто посещал зал и пожалел меня, и вот я здесь сегодня.

— Ты жульничал?

— Конечно, жульничал, милая, — говорит он веселым тоном.

— Все эти люди — твои друзья?

— Некоторые, — говорит он. — В основном это те, кому нужно было видеть отца снова на ногах. Они помогут распространить новости. Когда он сказал, что собирается заснуть на столетие, это вызвало большой переполох. Они должны знать, что он вернулся и с ним не стоит шутить.

— Но он не спит.

— Откажись мы от крови надолго, и мы впадем в нечто похожее на кому. У тебя или у меня не хватит сил, чтобы очнуться. Но отец стар, у него своеобразная воля, и я уверен, что ты пахла просто восхитительно.

Все больше гостей выходят на улицу, чтобы понаблюдать за нами. Так странно.

— Сегодня будет еще одна демонстрация силы?

— Да. Именно так. Вампиры любят хорошую войну за территорию. Они находят все это очень захватывающим, воруя друг у друга дерьмо и убивая так называемых друзей. Им есть чем заняться, чтобы скоротать время. Мы не все такие, но их достаточно, чтобы стать проблемой. Это проблема вечной жизни: человек становится извращенцем. Даже совет и его правила не могут полностью искоренить это. Так что мы сэкономим время, если покажем идиотам, что лезть в нашу семью — плохая идея. Даже если сейчас нас здесь собралось всего несколько человек.

— Но Лукас и Арчи не были друзьями.

— Ни капельки. Они никогда не ладили. Но Арчи не прекращал своих попыток связаться с отцом на протяжении последних тридцати лет только потому, что не хотел, чтобы тот проснулся и заявил о своих правах на его территорию. Полагаю, он был прав. Однако руны не ослабевали, и я оставался рядом, так что вот мы и получили то, что получили. — Он прислонился к одному из столбов беседки, скрестив руки на груди. — Отец нарушил правила, создав тебя, а затем отказавшись позволить им казнить тебя. И нравится ему это или нет, но теперь он — сила, с которой должны считаться, по крайней мере, в этом районе. Люди должны видеть нас сильными и едиными.

— Как эти гости смогли пройти через руны?

— Потому что Лукас позволил им это сделать. — Генри улыбается. — Он может проводить политику открытых дверей, если захочет. Руны ведут себя в соответствии с его желаниями. Особенно теперь, когда он проснулся.

— Руны — это то, с чего начался миф о том, что вампиров нужно приглашать в дом?

— Нет. Это правда. Но в доме должен жить человек. Это должен быть чей-то дом, — говорит он, заправляя прядь светлых волос за ухо. У него несколько пирсингов. — Все эти вопросы. Неужели отец ничего не рассказал?

— Только кусочки и обрывки информации.

— Что бы ни создало нас, у нас были слабости, — говорит он. — Бегать по улицам при дневном свете — поджаришься. Мы не можем войти в человеческий дом без приглашения, но любое другое здание — без проблем. Серебро жалит при прикосновении. Но кол в сердце испортит тебе всю ночь.

— А как же кресты и чеснок?

— Чушь. Полная ерунда. Когда-то на Папу давили, чтобы он придумал, как решить проблему, связанную с тем, что мы нападаем на его духовенство. А потом оказалось, что мы якобы все суперрелигиозны и не любим приправы. Идиот.

— А Лукас чувствует, где мы находимся? — спрашиваю я. — Я знаю, что он может делать такие штуки, когда ты чувствуешь его в середине груди «принуждение». Ну, когда он чего-то хочет. Но может ли он на самом деле сказать, где мы находимся?

— Нет. Мы можем чувствовать это, как ты говоришь, «принуждение» на расстоянии. Это он говорит нам, что хочет, чтобы мы позвонили домой или что-то в этом роде. И он может заставить нас, если мы находимся лицом к лицу. Но это не сверхъестественный GPS. Он не может найти нас через связь. Ты же не думаешь уходить? — Генри наклоняет голову. — Я не лгал, когда говорил, что ты не захочешь сейчас оставаться одна.

— Нет.

— Хм. — Он вздыхает. — Эта жизнь может быть тяжелой и одинокой. Проходят столетия, а мы остаемся неизменными. Человеческие жизни ярки, но быстротечны. Дай семье шанс прирасти к тебе, милая. Никогда не знаешь, может, кто-то из нас тебе понравится.

То, как на нас смотрят, раздражает. И с меня хватит.

Генри ухмыляется.

— Посмотри на себя со своими силовыми приемами.

— Что?

— Ты повернулась к ним спиной. Это значит, что ты не боишься, что они на тебя нападут. Очень по-девичьи. Не оборачивайся, ты все испортишь.

— Мне просто надоело, что они пялятся. — Я качаю головой. — Неужели все должно что-то значить?

— Бессмертные склонны все переосмысливать. Благодаря тому, что у нас столько времени.

— Отлично.

— Отец — что-то вроде легенды среди нашего рода. Это делает их любопытными. Он не создавал других вампиров со времен меня, а это было много веков назад, — говорит он. — Они гадают, что это значит, что он обратил тебя. И им интересно, насколько сильной тебя сделала его кровь. Первые десять лет, или около того, мне постоянно бросали вызов. Утомительно, черт возьми.

— Ты сказал, что он поклялся больше не делать этого.

Он кивает.

— Да. Но это его история. Он бы не оценил, если бы я поделился. Что тебе действительно нужно понять, Скай, так это то, что мы — его семья. Мы одновременно и его сила, и его слабость. Он долгое время был один. Для такого существа, как он, нужно очень многое, чтобы принять концепцию разделения своей долгой жизни с другими.

— Я очень сомневаюсь, что он так или иначе заботится обо мне, — говорю я. — Спасение меня от вампиров прошлой ночью было просто демонстрацией силы, как он и сказал. А создание меня было актом вины или жалости, как ты предположил.

— Возможно. Хотя светлые волосы и зеленые глаза, думаю, стали решающим фактором.

— Ты уже второй раз об этом говоришь. Почему это важно?

— Ты нашла наряд, который тебе нравится? — спрашивает Лукас, появляясь рядом со мной и держа в руках полный бокал вина. Если он и слышал, что я говорила о нем гадости, то не подал виду.

Последние несколько часов он находился на совещании в комнате на нижнем этаже. Не знаю, с кем. Черные брюки, рубашка на пуговицах и туфли на нем выглядят дорого. Неприятно, как идеально они сидят на нем. У этого человека есть привилегии, и еще какие.

Я не хочу, чтобы он меня привлекал. Однако мой взгляд то и дело останавливается на сильной линии его шеи и на том, как три верхние расстегнутые пуговицы открывают вид на его грудь, а это нехорошо. Влюбляться в социопатов — не лучшая идея. Это дурной вкус со стороны моих гормонов — вообще замечать его в таком виде.

Что касается того, что он мой отец, то у меня есть отец, и это не он. Генри и Лукас могут иметь любые отношения. Но, насколько я понимаю, мы — семья в самых общих чертах.

— Да, — говорю я. — Спасибо.

Генри улыбается.

— Она хорошо выглядит. Не так ли, отец?

Лукас кивает и рассматривает мой черный дизайнерский бархатный костюм и туфли на каблуках. Генри убедил меня не надевать под пиджак блузку или бюстгальтер. Но он застегивается на пуговицы чуть ниже моего бюста. Основная часть меня прикрыта, а отсутствие необходимости беспокоиться о гравитации определенно имеет свои плюсы. Да и с четырехдюймовыми каблуками справляться легче, учитывая мою вампирскую грацию.

Генри взял на себя заботу о моем макияже после того, как я случайно сломала дверь в душ и сломала расческу. Контролировать свою силу мне все еще не удается. У моего нового брата множество талантов, включая контуринг лица. Но было бы скучно жить вечно и не учиться чему-то новому.

— Очень мило, — говорит Лукас, неопределенно хмурясь. Как будто он не совсем уверен, что мой наряд допустим. Но у меня в голове всплывает слово «красиво». Что любопытно. Его взгляд задерживается на моих темно-красных губах. Не тот цвет, который я обычно ношу, но Генри был настойчив. Похоже, он был прав.

Лукас поворачивается лицом к гостям, собравшимся неподалеку, и смотрит каждому в глаза. Они все первыми разрывают зрительный контакт. Затем он поворачивается ко мне и протягивает бокал с кровью.

— Выпейте это. Немного отличается от вкуса донорской крови.

— Содержимое взято у одного из сегодняшних гостей. Без связывания и с согласия, — говорит Генри с ухмылкой. — Ни один человек не был принужден при изготовлении сегодняшнего блюда.

Лукас не обращает на него внимания.

— Ты должна опережать голод. Раскрой руку, и я осторожно вложу стакан в твой захват. Постарайся не разбить его. Это подарок императрицы.

— Ты всегда восхищался Екатериной, — говорит Генри. — Помнишь тот случай под Дружбой, когда мы с Бенедиктом напоили тебя, накормив теми опьяневшими аристократами, и ты погнался за медведями?

— Бедные медведи. Спасибо. — Я принимаю бокал как можно деликатнее, и да. Успех. — Если он называет тебя отцом, то, как я должна называть тебя, папочка?

— Мне не совсем нравится, как это звучит. — Мимолетная улыбка пересекает его губы. Он еще красивее, когда улыбается. Ужасающе красив. — Мы можем поговорить об этом позже, если хочешь.

Генри фыркает.

— Это была шутка, — говорю я. — Просто по имени — сойдет. Кто такой Бенедикт?

— Тот, кого здесь нет, — отвечает Лукас, наблюдая за толпой. И это все, что он говорит, как обычно. Секреты не делают его и вполовину таким привлекательным и загадочным, как ему кажется. Ладно, возможно, так оно и есть. Но эта привычка все равно сильно раздражает.

Я делаю еще один глоток крови.

— Хорошо. Следующий вопрос. Получаем ли мы какие-нибудь другие способности, когда меняемся?

— Например? — спрашивает Лукас.

— Не знаю. Например, читать мысли, разжигать огонь с помощью мыслей или что-то в этом роде.

— Я об этом не слышал, — говорит Генри.

Лукас изучает меня.

— Это очень редкое явление. Почему ты спрашиваешь, Скай?

— Просто так. — Я делаю еще один глоток. — Просто посмотрела слишком много фильмов про вампиров, наверное.

Его взгляд сужается на мне.

Я смотрю на него в ответ, как завороженная. Точно так же я чувствую себя с людьми и их неотразимой кровью. Как будто у меня есть потребность, которую может удовлетворить только он, что совершенно не так. Однако то, что мои соски под пиджаком затвердели, не помогает.

— Ты давно кормился? — спрашивает Генри, прерывая соревнование взглядов. Слава богу. — Ты выглядишь немного голодным, отец.

— Это следующее в моем списке дел.

— Моника, — обращается Генри к женщине в облегающем платье, свернувшейся калачиком на коленях у другого вампира. — Подойди сюда, пожалуйста. — Затем он снова поворачивается к нам и говорит: — Мы познакомились в VIP-секции на концерте Stage Dive в прошлом году. Очаровательная девушка и веган, что придает крови такой интересный вкус.

Моника великолепна, с оливковой кожей и вьющимися каштановыми волосами длиной до плеч. Она от природы грациозна. Ей даже не нужна вампирская кровь, чтобы сделать ее такой. И я ни капельки не ревную, потому что это было бы просто странно.

Взгляд Лукаса останавливается на ней, и все его тело становится неподвижным. Как будто он вот-вот набросится или что-то в этом роде. Затем его губы кривит улыбка, и он, не говоря ни слова, берет ее за руку и ведет вглубь сада.

Я почему-то смотрю вслед, пока они не скрываются из виду. Наверное, это свойственно новорожденным. Быть привязанной к вампиру, который убил меня и заставил выпить его кровь, и так далее. Все остальное не имеет смысла. Потому что на самом деле мне все равно, уйдет ли он с кем-то другим.

— Не волнуйся, он скоро вернется. — Генри с улыбкой сталкивается своим плечом с моим. — Ну, может, и не скоро. Он не трахался уже более семидесяти лет. Не удивлюсь, если он забыл, как это делается. Как ты думаешь, мне стоит сходить туда и дать ему несколько советов? Напомнить ему, что куда входит? Здесь наверняка найдутся книги по анатомии, которые мне пригодятся.

Я потягиваю кровь и держу рот на замке.

— Нет. Наверное, ты права. У отца не очень хорошее чувство юмора, — говорит Генри. — Слава богу, что ты здесь, сестренка. Где бы я был без тебя?

— Понятия не имею.

— Я тоже. — Он ухмыляется. — Трахаться и кормиться, очень хорошо сочетается. Тебе стоит как-нибудь попробовать. Учти, смертные могут быть такими хрупкими. Ты хорошо танцуешь?

— Ну…

Изнутри доносится крик, и через французские двери в сад выходит крупная фигура. Это вчерашний охранник с бритой головой и в костюме. Тот самый, который охранял стальную дверь в подвале отеля Boulevard. Все обходят его стороной, но никуда не уходят. Нет, черт возьми. Они все собираются снаружи, глаза горят от возбуждения по поводу того, что сейчас произойдет.

— О, черт, — бормочет Генри.

— Что? — спрашиваю я.

— Лукас, — кричит мужчина. — У нас с тобой дело.

Лукас появляется напротив него в мгновение ока. Он вытирает кровь с подбородка и говорит:

— Привет, Берин.

— Я не бросил тебе вызов вчера вечером, потому что не хотел позорить совет. Но теперь я покинул свой пост. Пришло время ответить за его смерть.

— Арчи не заслуживает твоей преданности.

— Возможно, нет. Но он заставил меня. Я был членом его гвардии почти столетие.

— Как он прошел через руны? — шепчу я.

Генри наклоняется ближе.

— Отец считает его другом. По крайней мере, считал.

— Я понимаю, — говорит Лукас с грустью в глазах. — Это вопрос чести. Ты готов?

Берин кивает.

Все происходит не так быстро, как когда он убивал Арчи или Кристоса. Они набрасываются друг на друга, хватаются за руки и наносят удары. Лукас вырывается и крутится, врезаясь локтем в нос другого мужчины. Я вздрагиваю от звука ломающейся кости. Когда хлынула кровь, среди собравшихся гостей раздается стон, и они подбираются ближе.

Берин бьет Лукаса кулаком в скулу, заставляя его откинуть голову назад. На его лице мелькает вспышка боли, которая тут же исчезает, и я без раздумий бросаюсь вперед.

Генри обхватывает меня за талию и прижимает к своему твердому телу.

— Нет, не надо, милая. Ты только отвлечешь его. Он не поблагодарит тебя за вмешательство.

— Но…

— Смотри внимательно, — говорит он, прижимаясь губами к моему уху. — Ты ведь можешь отслеживать его движения, не так ли? Ты видишь его?

Я киваю.

— Лукас двигается не так быстро, как мог бы. Он позволяет ему ударить себя.

— Верно, — говорит Генри. — Он позволяет своему другу нанести несколько ударов, прежде чем закончить бой. Он делает ему одолжение.

— Разве Берин не знал, что ему не победить?

— Без сомнения. — Генри насмехается. — Но некоторые предпочитают искать смысл в вечности, живя по архаичным кодексам или еще какой-нибудь ерунде. Самодовольные придурки.

Однако Лукас не затягивает с этим. Вскоре он уже держит другого вампира на коленях. Мелкие порезы и синяки на их лицах затягиваются, пока мы наблюдаем. Приятно знать, что у нас ускоренное заживление.

— Не заставляй меня делать это, Берин.

— Клянусь честью, — вот и все, что говорит другой мужчина своим напряженным голосом.

Губы Лукаса поджимаются. Затем он пробивает рукой спину Берина и вытаскивает его сердце. Тело, превратившись в пепел, замирает в его руках. Вот и все.

— У отца было не так уж много друзей, — шепчет Генри. — Теперь у него на одного меньше.

Я ничего не говорю.

Лукас выпрямляется и поворачивается в нашу сторону. Пепел покрывает его прекрасный костюм, а из заживающих порезов на щеке и губе капает кровь. Он позволил избить себя до синевы. Его лоб нахмурен, а взгляд наполнен тенями. Словно все долгие годы его жизни внезапно оказались тяжелым грузом на его широких плечах. Горе и одиночество проступают на его лице.

Некоторые из гостей начинают вежливо аплодировать, а несколько человек поднимают бокалы в знак тоста за его победу. Что за идиоты. Как будто эта смерть была хоть какой-то победой.

Лукас с рычанием поворачивается к ним.

— Убирайтесь из моего дома.

Вся стая бежит, как будто их задницы горят. Если Лукас хотел продемонстрировать свою силу, то это определенно удалось. Но какой ценой?

— Лучшее, что можно сделать, когда он так себя ведет, — это отвлечь его. Иначе уныние будет длиться неделями, — шепчет Генри.

— Что?

— О, отец!

Я вдруг понимаю, что Генри возбужден. Как неловко. Я определенно не специально прижималась к нему. Он просто держал меня так крепко. Я вырываюсь из его захвата, а придурок ухмыляется.

— Чем отвлечь его? — спрашиваю я. — Генри?

Вместо того чтобы ответить мне, он объявляет во весь голос:

— Ты не поверишь. Неудобное время, я знаю. Но ее похоть разгорается, и пахнет она просто охренительно.

— Генри. — Я делаю еще один шаг назад от него. Может, в моих трусиках что-то и происходит, а может, и нет, но это точно никого больше не касается. И то, как Лукас сейчас смотрит на меня, не сулит ничего хорошего. — О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Похоть — это часть перемен, — отвечает Генри. — Это совершенно нормально, и нечего стыдиться. Я с радостью помогу тебе, если хочешь, сестренка.

Я поднимаю руку.

— Пожалуйста, перестань говорить. Просто… умолкни.

Тем временем низкое рычание зародилось в горле Лукаса.

— Отец. — Генри смеется от восторга. — Это ты на самом деле такой собственник или просто немного перевозбудился от кормления и драки?

— Уходи, Генри, — говорит Лукас. — Сейчас же.

Моника выходит из глубины сада, прижав руку к шее. Ее взгляд ошеломлен, цвет лица бледен.

— Эй, что случилось? Кто-то кричал?

— Привет. — Генри улыбается. — Давайте нальем тебе стакан сока, а?

— С водкой, — говорит она. — Он выпил слишком много.

— Не стоит пить водку при истощенной кровеносной системе. — И он направляет ее в сторону дома.

Лукас идет ко мне в своем испачканном пеплом костюме. Порезы на его губах и щеках уже закрылись, хотя пролитая кровь еще не засохла. Он действительно позволил Берину выбить из него все дерьмо.

— Не только крови хочется, когда ты только что обратился.

— Я в порядке. Спасибо за заботу.

— Генри был прав, в этом нет ничего постыдного.

— Я не стыжусь.

— Твое тело претерпевает всевозможные изменения, — говорит он тем же спокойным тоном, приближаясь ко мне. Синяк вокруг его глаза меняет цвет с черно-синего на зелено-желтый и снова становится нормальным. — Увеличение похоти — лишь одно из них.

— Мне жаль, что тебе пришлось убить своего друга. — Я прижимаю руку к его твердой груди, не давая ему подойти ближе. — Но я не новая блестящая игрушка, чтобы отвлечь тебя от проблем.

— Конечно, нет, — говорит он. — Ты другая. Ты моя.

— Что? — Я хмурюсь. — Нет.

— Я создал тебя. Я забочусь о тебе. Ты моя.

— Ты заботишься обо мне? Смело с твоей стороны, учитывая, что ты угрожал убить меня несколько раз за последние двадцать четыре часа.

— И тем не менее ты все еще здесь и невредима.

— Если немного нежить. — Я качаю головой. Быть брошенной на произвол судьбы в мире ночи с ним в качестве проводника — это слишком. — Лукас, я не вижу развития наших отношений таким образом. Необходима ситуация наставничества. Может быть, через век или два, когда я смогу успокоиться и пережить травму от того, что ты меня убил, мы даже перейдем к дружбе. Но не более того. Не с тобой.

Он наклоняется и обнюхивает меня. Как животное.

— Генри был прав. Ты потрясающе пахнешь. И то, как ты выглядишь…

— Спасибо. Но все равно нет.

— Ты забавная. — Он улыбается. — Я не спрашивал.

— Что?

Прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, он поворачивает меня. Мы с Лукасом оказались в той же позе, в которой были с Генри. Моя спина прижата к его груди, а его руки крепко обхватывают меня. — Посмотри на звезды, Скай. Я видел, как ты смотрела на них раньше. Они впечатляют, правда?

— Лукас, — говорю я твердым тоном. — Отпусти меня.

— Тебе нужно научиться доверять мне.

— Я не думаю, что твои слова значат то, что ты думаешь.

Одной рукой он сжимает мои запястья за спиной, а другой уже расстегивает пуговицы моего пиджака.

— Я мало что помню о своей земной жизни. Но я так ясно помню, как в ту первую ночь все небо словно ожило.

— Оставь пуговицы в покое. Ты испачкал мой костюм кровью и пеплом.

— Я куплю тебе другой, — говорит он. — Я куплю тебе все, что ты захочешь. Конечно, тогда не было городских огней, с которыми можно было бы конкурировать. Но все равно это было потрясающе. Не только сила и скорость, но и возможность видеть звезды.

Это не похоже на то, когда Генри держал меня в своих объятиях. Я почти не ощущала его физически. Не поймите меня неправильно, он привлекательный мальчик. Но это именно то, что он есть, — чрезвычайно старый трахальщик.

Лукас, с другой стороны, подпитывает похоть. То, как он держит меня, одновременно и крепко, и нежно. Его тело больше и сильнее, а голос… в нем есть что-то гипнотическое. Когда я сопротивляюсь и ничего не получается, часть меня почти не возражает. Доказываю раз и навсегда, что у моих гормонов ужасный вкус. Просто ужасный. Однако сдаваться нельзя. Только не с ним.

— Мне плевать, что ты не трахался семьдесят лет, — говорю я, пытаясь повернуться и освободится от его хватки, пытаясь вырваться. — Получай свой жалкий секс в другом месте.

Его смех низкий и грубый.

— Никто не разговаривает со мной так, как ты. Даже Генри уважает мои границы. Но ты просто говоришь все, что приходит в голову, не так ли?

— Лукас…

— Расслабься. Мы не будем трахаться. Не думаю, что это было бы хорошей идеей, — говорит он. — Ты производишь впечатление человека, который слишком серьезно относится к половому акту.

— Погоди-ка. Ты думаешь, я никогда не подцепляла кого-то для быстрого перепихона? Правда?

— Подцепить? — повторяет он. — Какая интересная фраза. Как я уже говорил, мне неинтересно переживать увлечение новорожденного, открывшего для себя вампирский секс. Это всего лишь одноразовая помощь. Я просто разберусь с твоей маленькой проблемой, а потом отпущу тебя.

— Как насчет того, чтобы не делать мне одолжений и позволить мне разобраться с этим самостоятельно.

— Нет. — Он расстегивает последнюю пуговицу и распахивает мой пиджак, обнажая мою грудь. Он вздыхает и крепко сжимает мои запястья. — Скай, посмотри на себя. Черт. Ты такая красивая.

— А ты думал, что я домовитая.

Он делает паузу.

— Я никогда этого не говорил.

И это правда. Я слышала эту мысль у себя в голове. Но сейчас я не в настроении говорить об этом.

— Я не хочу этого, Лукас. Ты слышишь меня?

— О, ты хочешь этого. — Он прижимается носом к моей щеке и снова вдыхает мой запах. И то, как он стонет. — Твое тело практически кричит об этом.

— Мое тело — идиот, но мозг знает лучше. И если мы не занимаемся сексом, почему ты меня раздеваешь?

— Как я уже говорил, мне всегда нравился вид из окна. — Кончик его пальца проходит от моего горла вниз, вниз, вниз. Между грудей и по животу. Как только я думаю, что он собирается запустить руку в мои брюки, он проводит ладонью по передней части брюк моего костюма. Это абсолютное облегчение. Любая другая мысль — это аномалия. — То, что сказал Генри, напомнило мне кое о чем, — говорит он. — Ты хотела поговорить о согласии?

— Ты не смешной.

— Должен с тобой согласиться. Юмор никогда не был моей сильной стороной. Но мне говорили, что я хорошо владею руками. — Его рука обхватывает мою промежность и крепко сжимает ее. И это удивительно. Как будто мой любимый вибратор и душевая лейка работают в тандеме.

Мои внутренности крепко сжимаются, и о вау. Это так неправильно. Он все еще тот мудак, который убил меня. Я приподнимаюсь на цыпочки, пытаясь отстраниться от него, но это бесполезно. Он наверняка чувствует, какая я мокрая, даже через материал трусиков и брюк.

Подушечка его большого пальца находит мой клитор и оказывает на него такое же восхитительное давление. Я уже чувствую, как кончаю. Я никогда не бываю такой быстрой и готовой. Наверное, это вампирская особенность.

От макушки до пят меня охватывает жар. Все это сосредоточено на моем оргазме. Соски болят, и каждый дюйм кожи становится сверхчувствительным. Как будто ночного воздуха на груди и животе достаточно, чтобы подтолкнуть меня к этому. Но это его чертовы прикосновения и его голос так влияют на меня.

— Такая красивая, — шепчет он мне в волосы.

У меня в горле застревает стон, и это уже слишком. Луна и звезды могли бы исчезнуть с неба, а я бы не заметила и не переживала. Моя голова откидывается на его плечо, а тело вздрагивает, когда ощущения продолжаются и продолжаются. Еще одно преимущество вампиров, очевидно. Оргазмы, которые выходят за пределы этого мира. Я словно заново родилась для наслаждения и греха. И все это время он держит меня так крепко, словно ничто плохое не может коснуться меня. Ничто и никогда не сможет причинить мне боль. За исключением его, конечно.

Как неловко. Ему было так легко уничтожить меня. Раньше я не чувствовала ни унции стыда, но теперь почему-то я полна им. Я вырываюсь из его объятий, и на этот раз он отпускает меня. И это тоже хорошо. Потом он просто стоит в темноте, красивый, как грех, и смотрит на меня своими бессмертными глазами.

Я судорожно застегиваю пуговицы. Ужасно то, что он снял остроту вожделения. Но я так легко могу упасть на колени и умолять о большем. И он наверняка это знает.

— Что? — огрызаюсь я.

— Честно? — Он пожимает плечами. — Я отчасти ожидал, что ты попытаешься меня ударить.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду к дому.

— Генри, я хочу пойти погулять.

— Деревянные пули. — Лукас рассматривает боеприпасы в своей руке. — Удивительно.

— Добро пожаловать в двадцать первый век, отец, — говорит Генри. — Два покушения на твою жизнь за одну ночь. Вот когда понимаешь, что ты действительно добился своего. В следующий раз к нам в дверь постучит Дракула и вызовет тебя на танцевальный поединок.

Мы вернулись в дом, в гостиную на нижнем уровне. До рассвета еще несколько часов, но спуститься под землю было безопаснее всего. Руны не помешают снайперу выстрелить в нас через одно из окон наверху. Генри сказал, что это маловероятно, потому что деревянные пули не такие тяжелые и прочные, как металлические. Но я все равно думаю, не стоит ли поставить в доме пуленепробиваемое стекло. Единственная хорошая новость на сегодня — никто больше не пострадал в ночном клубе.

Мы убрались оттуда как можно быстрее. Потом Лукас позвонил Хелене, а Генри — кому-то еще, и все пришло в движение. Очевидно, наши задницы прикрыты в случае наличия камер слежения, а также в том, что касается местных властей. Похоже, политика вампиров очень похожа на организованную преступность. Насилие, деньги и секреты. Это если предположить, что все, что мне рассказывали о них по кино и телевидению, правда.

По дороге домой я выпила пакет крови. Хорошо, что в «Роллс Ройсе» был холодильник. В «Торн Групп» действительно обо всем подумали.

Лукас ставит пластинку Луи Армстронга, а я прижимаю к груди шелковую подушку с вышивкой.

— Мы предполагаем, что речь идет об Арчи?

— Похоже на то, — говорит он. — Скай, как ты узнала?

Мой взгляд перескакивает на его лицо.

— Пистолет еще не был на виду, когда ты среагировала, — продолжает он. — Ты спрашивала ранее о возможности получения дополнительных даров при обращении. Ты хочешь мне что-то рассказать?

Я тщательно подбираю слова.

— Сначала я не была уверена, что это что-то значит. В основном это было просто случайное слово, появляющееся в моей голове время от времени. Как будто оно давало мне намек на то, о чем кто-то думает.

Он кивает.

— Потом я посмотрел на водителя «Эскалейда», он уставился на нас, и я услышала в голове слово «пистолет», — говорю я. — Учитывая, что они только что опустили заднее стекло, я пришла к выводу, что они намеревались выстрелить проезжая мимо, а мы были целью, и отреагировала соответствующим образом.

— Ты услышала только одно слово?

— Да.

Генри нахмурился.

— А что, если это слово похоже на «или» и «и»?

— Это было бы невероятно бесполезно, — говорю я. — Но, видимо, все не так. Когда мы были в клубе, я услышала от тебя слово «разочарован». Кажется, это случайная смесь того, что чувствуют люди рядом со мной. И это не постоянно, только время от времени.

— Например, когда я подумал, что ты домовитая, — говорит Лукас.

То, как я колеблюсь, говорит о моих чувствах больше, чем мне хотелось бы.

— Да.

— Отец, — вздыхает Генри. — Как грубо. И вопиюще неверно, хочу добавить. Она великолепна.

— Интересно, можно ли, потренировавшись, научиться настраиваться на разум? — Лукас отстукивает такт на подлокотнике кресла. — Я встречал всего пару вампиров с подобным даром. Один мог перемещать предметы силой мысли, а другой — читать предметы. Чувствовать, где они были, и тому подобное. Эти вампиры были ценными и хорошо охраняемыми членами своих семей. Но оба их дара развились со временем.

— Если бы об этом узнали, другие бы точно захотели ее заполучить, — говорит Генри, его взгляд сужается на мне.

Лукас тоже смотрит так, будто оценивает меня заново. Как будто он удивлен, что у меня есть неожиданная скрытая ценность. Честно говоря, это немного чересчур после всего.

Я поднимаюсь с дивана.

— Я собираюсь принять ванну.

Покрытая песком с тротуара и следами пепла, я бы не отказалась помыться. Старая ванна на когтистых лапах наполняется не сразу. Я сбрасываю свою дизайнерскую одежду на пол и залезаю в нее. Вода восхитительно горячая, а комната полна пара.

Не знаю, почему и когда я начинаю плакать. Опять. Последние две ночи были очень напряженными. Я хочу поговорить со своей лучшей подругой и узнать ее точку зрения на все это. Я хочу услышать голос мамы. И я очень хочу в последний раз выйти на солнечный свет и почувствовать тепло на своем лице. Горе мне.

Дверь с треском распахивается, и Лукас заходит внутрь, закрывая ее за собой.

— Мне не нравится вкус твоих слез.

— Ты чувствуешь вкус моих слез? — спрашиваю я, фыркая. Я прижимаю колени к груди и скрещиваю руки, чтобы прикрыть грудь. — Это так странно. И я была бы очень признательна, если бы ты нашел ключ от этой двери, чтобы я могла запереть ее, когда захочу уединиться.

— Я все равно могу просто выбить ее, если захочу войти.

— Учитывая, как ты расстраиваешься, когда я что-то ломаю, думаю, ты этого не сделаешь, — говорю я.

— Твоя грусть наполняет воздух.

— Уходи, пожалуйста.

— Ты видела меня голым, — говорит он. — Мне запрещено видеть тебя?

— Я не смотрела на тебя. И да, не без согласия с моей стороны.

— Опять согласие. Я же ничего не вижу, пока ты сидишь в такой позе. — Он опускается на колени у ванны, упирается руками в бортик и чувствует себя как дома. Ладно, это его дом, но все же.

— Зачем ты пришел сюда, Лукас? Что тебе нужно?

— Я не знаю. — Он нахмуривает лоб, как будто искренне озадачен. — Я просто не мог сидеть и ничего не делать, пока ты плачешь.

— С каких пор тебя это волнует?

— Опять. Не знаю. Это на меня не похоже. — Он обдумывает это. — Похоже, во время сна я претерпел некоторые изменения.

— На что это было похоже?

— Какое-то время было больно. Первые несколько месяцев голод был нестерпимым, но я был полон решимости переждать его. Потом мое тело начало слабеть, а разум — дрейфовать, перебирая старые воспоминания и тому подобное. Это было похоже на то, что я помню, как сон.

— Почему ты так поступил с собой? — спрашиваю я. — Просто потому, что тебе было скучно?

Он слабо улыбается.

— Нет. Я был… чем-то расстроен. Отвернуться от этого мира на какое-то время показалось мне самым безопасным.

Я киваю. Не то, чтобы я понимала хоть одно чертово слово.

— Время от времени кто-то из древних теряет контроль над разумом. Они становятся дикими, убивают свои семьи и всех, кто находится поблизости. Наводят хаос, пока их не остановят.

— Ты боялся, что это случится с тобой?

Он пожимает плечами.

— Мой гнев был очень велик.

— А теперь?

Край его рта слегка приподнимается.

— Намного лучше, спасибо, что спросила.

Я не стыжусь своего тела, но общаться со случайными, незваными парнями в голом виде — это что-то новенькое.

— Ладно. Я перестала плакать. Можешь идти.

— Тебе не нужна моя помощь, чтобы… — Он просто смотрит на меня, ожидая.

— Веришь или нет, Лукас, но я прекрасно умею мастурбировать. И я думала, ты сказал, что это единоразовая акция. Секс из жалости. Что-то насчет того, что увлечение новорожденного — это плохо и неудобно?

Он поднимается на ноги, весь изящный и сильный. Выражение его лица, однако, просто офигевшее.

— Как ты это назвала, секс из жалости?

— Убирайся.

— Скай, — говорит он, дожидаясь, пока я обращу на него внимание. Затем он говорит: — Ты никогда не была домашней. Я просто вел себя как мудак.

— Я знаю.

На это он кивает головой.

— Приятного купания.

На следующий вечер я просыпаюсь от того, что Лукас снова лежит на кровати рядом со мной. От его элегантного костюма остались только брюки. Все впадины и плоскости его груди выставлены напоказ. Его выпуклые бицепсы, в частности, так и зовут меня. Впрочем, он весь как произведение искусства. Видимо, неестественная похоть все еще дает о себе знать. Потому что я отказываюсь испытывать влечение к этому монстру в обычных условиях. Я должна быть умнее. Конечно.

Сегодня вечером он занят не книгой, а цифровым блокнотом. Когда я вошла к ним, они с Генри играли в «Барбареллу» на ноутбуке, время от времени читая вслух из «Женской мистики», а также обсуждая движение за гражданские права, войну во Вьетнаме и высадку на Луну. Казалось, они устроились на целый день, чтобы подробно обсудить и подискутировать о каждой эпохе, которую Лукас пропустил.

Не будучи жива в 1960-е годы и не надеясь идти в ногу со временем, я легла спать в своей новой черной шелковой пижаме. Это был определенный шаг вперед по сравнению с моими обычными трусиками и старой футболкой. И снова я отключилась, как только моя голова коснулась подушки. Новорожденный вампир нуждается во сне — это не шутка.

— Как ты думаешь, ты из команды Джейкоба или из команды Эдварда? — задумчиво спросил Лукас. — Потому что, честно говоря, мне трудно определиться.

— А оборотни существуют?

— Да. Правда, их обычно не встретишь поблизости, потому что они не любят города. Оборотням нужно пространство, чтобы бегать.

— Ого. Следующий вопрос. Ты знаком с понятием «личная жизнь»?

Его брови сошлись.

— Это моя спальня.

— Нам нужно больше кроватей. Что вообще находится в других комнатах? Этот коридор уходит к середине Голливудских холмов, но все двери заперты.

— Вещи, которые я собирал годами.

— Ты — барахольщик, — говорю я. — Ты ведь знаешь об этом, да?

— Кстати говоря… на прикроватной тумбочке есть кое-что для тебя.

Я переворачиваюсь — и о боже мой! Меня ждут три знакомые тонкие книги в твердой обложке, в красном переплете с золотыми буквами.

— Это то самое первое издание «Гордости и предубеждения», которое было наверху?

— Генри заметил, как ты им любовалась, — говорит он. — Он сказал, что ты расстроилась из-за того, что потеряла все свои вещи во время пожара.

Я не знаю, что сказать.

Лукас вдруг поднимает глаза, бросает блокнот на кровать и выбегает из комнаты. Без единого слова. Как будто он животное, которое уловило запах.

Скорость, с которой я следую за ним, примерно в два раза меньше, чем у него. Но моя реакция работает хорошо, я ни во что не врезаюсь. Я воспринимаю это как победу. Потом Лукас, Генри и я оказываемся на крыльце и смотрим на незнакомца, терпеливо ожидающего в арочных воротах каменной ограды. Он красив, со смуглой кожей и короткими волосами.

— Лесник.

— Отцовское прозвище с давних времен, — шепчет Генри. — Не совсем комплимент. Длинная история.

Лукас бросает на меня раздраженный взгляд.

— Тебе следовало остаться внизу.

Я пожимаю плечами.

— Капитан, — говорит Генри с улыбкой. — Ты наконец-то готов принять мое предложение как следует пообщаться? Мы сто лет не проводили время вместе!

— С 1863 года после осады Виксбурга. — Незнакомец кивает на Генри. — Я усвоил урок, как проводить с тобой время, когда люди попытались сжечь церковь, в которой я спал.

— Откуда мне было знать, что они так обидятся на то, что мы нежить и все такое? — Генри улыбается. — Мы все-таки помогли им победить. Немного благодарности не помешало бы. Но ты не поверишь, Скай, как хорошо на мне сидела эта форма. Синий цвет очень подчеркивал мои глаза.

Незнакомец качает головой.

— Я так и не понял, почему ты обратил его, Лесник.

— Во многом из-за моей развлекательной ценности, — говорит Генри. — Кто-то же должен был быть придворным шутом.

— Мы оба знаем, что в вашей семье ты играешь не эту роль. — Незнакомец вопросительно поднимает бровь. — Ты собираешься пригласить меня войти?

— А Роза знает, что ты здесь? — спрашивает Лукас.

— Знает.

Лукас хмурится, делает паузу, а затем кивает.

— Входи, Сэмюель.

— Давайте дадим им время, хорошо? — Генри обнимает меня за талию и ведет обратно в дом. Конечно, мы останавливаемся у холодильника, чтобы взять для меня пару пакетов с кровью. Затем мы направляемся в гостиную под землей.

— Давным-давно отец был шпионом и силовиком у одного из древних вампиров. Того, кто его обратил. Отец предпочитал полагаться на сарафанное радио, которое делало за него его работу. Он всегда был сторонником того, чтобы работать не столько усердно, сколько умно. Каждое утро, когда детей-вампиров укладывали спать, их предупреждали, что если они не будут вести себя хорошо, то Лесник их заберет.

— Есть дети-вампиры?

— Нет, блядь. Кому нужен бессмертный малыш или малышка? Ты можешь представить себе что-то столь ужасное? — Генри откидывает светлые волосы с лица. — В тот период отец носил с собой этот ужасающий, большой окровавленный топор. Он до сих пор где-то здесь. В основном его работа заключалась в том, чтобы наказывать непослушных. Он отрубил не одну голову и конечности нежити, скажу я тебе.

— Так вот почему они до сих пор его так боятся?

— Милая, за те сорок восемь часов, что ты была вампиром, ты уже видела, как он вырывает сердца и отрывает головы. Я бы сказал, что их страх оправдан, не так ли?

— Тебе разрешено говорить мне об этом? — спрашиваю я. — Вчера ты даже не сказал, сколько ему лет.

Он делает глоток из моего пакета с кровью и гримасничает.

— Фу. Честно говоря, не понимаю, как ты можешь это пить.

— Сосредоточься, Генри.

— Не думаю, что он будет возражать, если я расскажу тебе об этом.

— Я возражаю, — раздается голос со стороны входной двери.

— Упс. — Генри вздрагивает. — Пожалуйста, не отрывай мне голову, отец. Я буду хорошим мальчиком, обещаю.

— Заткнись и иди проверь, нет ли здесь непрошеных гостей. — Лукас входит в подземную гостиную вместе с Сэмюелем. — Скай, не высовывайся, пока он не даст тебе разрешение.

Генри уходит, не сказав больше ни слова. К тому времени, как я допиваю второй пакет крови, он возвращается, и официально заявляет, что использование наземной части дома абсолютно безопасно.

Одна особенность вампира — температура больше не является проблемой. Дует лютый холодный ветер. Не то, чтобы он меня особенно беспокоил. Но я нахожу в шкафу черный свитер и джинсы в тон, а также пару дизайнерских ботинок. В моем гардеробе нет ничего лишнего. Быть членом этой семьи — значит, видимо, одеваться соответственно. Мои волосы завязаны в хвост, и я готова. Нет необходимости общаться с незнакомцами в пижаме.

Когда я спускаюсь вниз, они уже сидят в гостиной. Лукас одет в черную рубашку на пуговицах и туфли. Видимо, не стоит принимать гостей полуголыми. Он жестом приглашает меня присоединиться к нему в шезлонге.

Я делаю, как просят, но оставляю между нами полфута свободного пространства. По крайней мере, я принимаю участие во всем этом. Генри тем временем наигрывает мелодию на рояле, а Сэмюель устроился в кресле в углу.

Снаружи тихая ночь. Если не считать различных насекомых и прочей живности. Соседи слева смотрят кино, а те, что справа, ужинают. Далеко слышен гул транспорта, доносящийся со стороны Сансет-Стрип. Но мне все лучше удается отгородиться от всего этого. Я могу сосредоточиться только на той информации, которая мне нужна здесь и сейчас.

— Когда ты уехал из Лондона? — спрашивает Лукас.

Сэмюель кладет лодыжку на противоположное колено и делает вид, что устраивается поудобнее.

— Чуть больше тридцати лет назад.

— Логично, что она захотела, чтобы ты был с ней во время отбора. Кто-то, кому она могла бы доверить прикрыть ее спину.

— Мы провели достаточно времени порознь.

Генри поднял глаза от клавиш.

— Роза и Сэмюель женаты уже несколько веков, Скай. Это настоящий эпический роман. Они поженились в Марокко в 1762 году. Вот это была вечеринка.

— Ты должна простить нас. — Сэмюель одаривает меня очаровательной улыбкой. — Вампиры такие отъявленные сплетники, что мы полагаем, будто все уже знают о наших делах.

— Отец компенсирует этот факт тем, что ничего ей не рассказывает, — говорит Генри.

Лукас хмурится.

— Я не настолько плох.

— Эх, — говорю я, потому что обратная связь очень важна.

— Сэмюель и Роза — пара. В конце концов они всегда возвращаются друг к другу, — заканчивает Генри.

— То есть, как родственные души? — спрашиваю я.

Лукас качает головой.

— Нет никаких доказательств того, что они существуют.

— И это говорит сверхъестественное существо. — Генри ухмыляется. — Считайте меня романтичным дураком, но я встретил одну очаровательную пару в Берлине некоторое время назад. Это было, когда рухнула стена. Они были вместе даже дольше, чем Сэмюель и Роза. Они познакомились, когда Чингисхан вторгся в Индию, и с тех пор редко покидали друг друга. Представляете?

Лукас поднял брови.

— Провести с кем-то целую вечность? Нет, спасибо.

— А мне показалось, что это было прекрасно. — Генри надулся. — Не то, чтобы я подписывался на это или что-то в этом роде. А ты что думаешь, Скай? Ты ведь на моей стороне, не так ли?

— Мои самые долгие отношения длились едва ли год. — Я улыбаюсь. — Откуда мне знать?

Лукас прочищает горло.

— Тебе следует знать кое-что, Скай. В семье Розы, Сэмюель играет роль шпиона.

— Я, конечно, не могу подтвердить, правда это или нет. — Сэмюель молча смотрит на меня. — Твоя Скай — первый новорожденный вампир в городе за последние тридцать лет. В Лос-Анджелесе давно не было новой крови. Охраняй ее как следует. Некоторые будут завидовать тому, что тебе удалось обойти правила. А некоторые просто набросятся на нее, пытаясь выставить тебя слабаком.

— Что произошло на самом деле? — спрашивает Лукас. — Как в Лос-Анджелесе появились правила и ограничения?

Сэмюель проводит языком изнутри по щеке.

— Самая большая семья в России была недовольна своими охотничьими угодьями. Они решили, что им нужно больше, и обратили свой взор на наш прекрасный город. Руководил операцией наследник Лев. У него хватило денег, чтобы купить себе многочисленную клиентуру среди жадных и глупых. Затем он пополнил их число новорожденными, причем в большом количестве. Все эти существа каждую ночь выходили на улицы, устраивая бедлам и убивая без разбора. В кратчайшие сроки в Лос-Анджелесе начались беспорядки. Семьям ничего не оставалось, как посылать своих охранников ночь за ночью, чтобы разобраться с нарушителями порядка.

— И тогда Лев попытался их убрать? — спрашивает Лукас.

— Да. — Сэмюель смотрит в пустоту. — Ему удалось уничтожить несколько средних семей. Были также попытки покушения на Арчи, Хавьера и Розу. Совет был созван наспех, и они не доверяли друг другу. Казалось, они вряд ли придут к единому мнению. Но все же совет был созван, просто потому, что они так отчаянно искали решение. Льву, к сожалению, удалось сбежать из города и избежать поимки.

— Я был так близок к тому, чтобы разбудить тебя, отец, — говорит Генри, держа два пальца на расстоянии полудюйма друг от друга. — Это было дерьмовое шоу.

Лукас хмурится.

— Лос-Анджелес далеко от России.

— Древние любят захватывать земли. Ты это знаешь. А кровавая большая война всегда на время избавляет от скуки.

— Зачем тридцать лет придерживаться всех этих правил и норм? — спрашивает Лукас.

— Ты должен понять, что то, что произошло здесь в девяностые годы, не было чем-то уникальным, — говорит Сэмюель. — Популяция вампиров повсюду выходила из-под контроля. Нас было больше, чем можно было безопасно разделить с этим миром и его охотничьими угодьями. Проблема усугублялась тем, что мы стали беспечными. Век науки на какое-то время облегчил выживание. Люди стали более рационально мыслить и больше не прислушивались к старым историям. Многие отвернулись от религии и тех, кто мог бы предупредить их о том, что происходит ночью. Но и их на какое-то время стало меньше. В человеческих войнах прошлого века погибло сто миллионов человек. Но вот что хорошо: они трахаются как кролики и быстро размножаются.

Генри играет пару тактов какого-то произведения в быстром темпе. Возможно, это его вариант классической порномузыки.

— Но, что еще важнее, изменились технологии. Изменилось управление. Люди больше не пропадают без вести, не получая никаких результатов от властей. Существуют базы данных отпечатков пальцев и ДНК.

— Генри объяснил мне, как далеко шагнула наука, — говорит Лукас. — Меня не удивляет, что люди несут свою индивидуальность даже в крови. Любой вампир мог бы сказать тебе то же самое.

— И дело не только в ДНК, — продолжает Сэмюель. — Камеры повсюду, и способов отследить нас множество. Наша раса не может позволить себе иметь глупцов или беспечных новорожденных, подвергающих всех нас риску. Мир стал намного опаснее для вампиров, чем раньше, — говорит Сэмюель. — Не только мы принимали решение о мерах по сокращению численности вампиров. Многие семьи запрещали создавать новорожденных и создавали стаи, чтобы уничтожать любых существ, забредших на их территорию. Повсюду вспыхивали войны за охотничьи угодья. Большинство семей уменьшилось. Некоторые даже были полностью стерты с лица земли.

— Это опасные времена. В прошлом году один дурак сидел на пляже на Ибице и ждал, когда взойдет солнце. Он транслировал это в прямом эфире в социальных сетях, чтобы весь мир увидел. Это списали на трюк для рекламы нового фильма ужасов. Повезло, что наши тела, превращаясь в пепел, не оставляют никаких следов. — Генри начинает играть произведение Шопена. — Девяностые годы стали чисткой для нашего вида. Есть предположения, что наша популяция сократилась почти на семьдесят процентов.

— Это все еще происходит? — спрашивает Лукас.

— Нет. По крайней мере, не в таких масштабах, — отвечает Генри. — К новому столетию наша численность достаточно снизилась, чтобы все могли расслабиться. Но, судя по полученным мною отчетам, мир там все еще не такой уютный, как раньше, отец.

— Нам следовало поговорить об этом раньше, — укоряет Лукас.

Генри откидывается на спинку сидения рояля.

— Я только что вернул тебя. Прости меня, если я хотел несколько ночей повеселиться, прежде чем подробно рассказать о том, как мир превратился в дерьмо, пока ты спал.

Лукас опирается рукой на спинку шезлонга и возится с кончиком моего хвоста. Подхватывает прядь волос и наматывает ее на палец. Такое поведение, по меньшей мере, странно. Мы не трогательные друзья. Мы даже не друзья. Хотя, похоже, это серьезный разговор, который лучше не прерывать. Поэтому я слежу за его движениями, но держу рот на замке. Однако мой ботинок нервно сдвигается к персидскому ковру у моих ног. Сегодня вечером мое тело хочет двигаться; сидеть на месте — отстой. Я как неугомонный ребенок.

— Почему ты здесь, Сэмюель? — спрашивает Лукас. — Что тебе нужно?

— Ты должен занять место Арчи, — отвечает он. — В любом другом случае совет будет выглядеть слабым и оставит их открытыми для противостояния. Ты вынудишь их действовать против тебя. Как ты понимаешь, законы были встречены с прохладой. Совет уже публично заявил о своем намерении смягчить их, а также сократить присутствие охранников членов совета на улицах. Но Лев был замечен в Сиэтле. Мы знаем, что его семья не очень хорошо восприняла его неудачу здесь. А беспорядок, который сейчас царит на твоей территории, может понравиться любому, кто ищет место, чтобы создать неприятности.

— Дом на озере Комо прекрасен в это время года, — говорит Генри. — Или пентхаус в Копенгагене. К черту. Даже старый замок со сквозняками в Шотландии был бы терпим, учитывая обстоятельства. На всякий случай, если кому-то интересно, о чем я думал.

— Дело в том, что тебя не было здесь, чтобы помочь разобраться с этим дерьмом, когда нам чертовски нужна была помощь, Лукас, — говорит Сэмюель грубым тоном. — Если ты собираешься остаться в этом городе, ты должен сделать шаг навстречу. Мы не хотим еще одной резни. Но, если Лев снова начнет устраивать хаос, у нас может не остаться выбора.

— Что произошло с семьей Арчи, после его смерти? — спрашивает Лукас, меняя тему.

— Некоторые скрываются. Некоторые присоединились к другим семьям, — сообщает Сэмюель. — Но даже после того, как его семья уменьшилась, один из охранников Арчи, Джошуа, предпринимает шаги. Ходят слухи, что он был семейным убийцей, но нам трудно это подтвердить. Я считаю это маловероятным, поскольку мои источники подтвердили, что именно он заказал убийство тебя прошлой ночью возле того клуба.

— Почему бы ему не сделать это самому, если он действительно убийца? — спрашивает Лукас.

— Я тоже об этом подумал.

— Погоди. Кто-то по имени Джошуа пытался нас убить? — резко спрашивает Генри. — Ты серьезно?

Сэмюель пожимает плечами.

— О, его голова, блядь, моя. Черта с два Джошуа будет платить людям, чтобы те стреляли в нас.

Лукас поднимает руку, призывая к молчанию. Ту, которая не занята игрой с моими волосами. Он делает небольшую паузу, прежде чем сказать:

— Я не помню, чтобы кто-то с таким именем был особенно близок к Арчи. Он был назначенным наследником? Унаследовал ли он семейные деньги?

— Нет. Это и есть самое интересное. — Улыбка Сэмюеля медленная и какая-то злая. — Арчи держал свой кошелек в узде, а свое богатство хорошо скрывал. В случае его печальной кончины все это должно было достаться его любимчику. Но вы уже убрали Кристоса. Джошуа понадобится время, чтобы выяснить, как именно Арчи распорядился всем этим.

— А пока у Джошуа нет никаких собственных средств. Ему всего чуть больше века, и, судя по сообщениям, он не очень-то разбирается в финансах. Он также сделал предложение одному из недовольных членов охраны Хавьера. Тот, кто открыто заявлял о своей неприязни к совету. Джошуа предложил ему серьезные деньги за голову его сына.

— Откуда мы это знаем?

— Хавьер нанял хакера.

— Это человек, который может взламывать компьютерные системы, — объясняет Генри. — Перехватывать электронную почту, сообщения и так далее.

— Кто-то финансирует Джошуа? — спрашивает Лукас. — И если да, то кто?

— Вот в чем вопрос, — говорит Сэмюель. — Но он залег на дно, и я не могу его найти. Я даже не смог найти стрелка, которого они использовали во вчерашнем нападении. Скажу, что такого уровня организации и секретности я не ожидал. Пока мы не выясним, поддерживает ли его кто-то влиятельный, мы понятия не имеем, будут ли продолжаться покушения на вашу семью и насколько серьезными они будут.

Генри вздыхает и играет несколько низких, дрожащих нот.

— Тебе придется послать за ними, отец.

— Я уже послал. — Лицо Лукаса безучастно. — Хорошо, Сэмюель. Пожалуйста, передай совету, что я согласен занять это место.

Мы втроем провожаем Сэмюеля к ожидающему его лимузину. Затем Генри кивает Лукасу и уезжает в ночь. Похоже, он снова рыщет по окрестностям в поисках врагов. У меня на самом деле есть враги. Вроде того. Как странно. Не думала, что у меня когда-нибудь возникнет такая проблема, но вот, пожалуйста. Хорошо быть на ночном воздухе. Здесь так много запахов, видов и звуков. Во мне бушует нервная энергия. По крайней мере, похоть и голод пока успокоились. Или нет?

— За кем ты послал? — спрашиваю я, как только мы остаемся одни.

На высоком лбу Лукаса пролегли морщины. Это ферма морщин. Однако он по-прежнему красив как грех. Дело не только в острых углах его лица. В его глазах есть что-то проникновенное и мрачное. Как будто он слишком часто за свою долгую жизнь заглядывал в бездну.

— Скоро увидишь.

Так и хочется влепить ему пощечину от досады. Но я этого не делаю, так что бонусные очки мне обеспечены.

— Почему ты все же решил занять место в совете?

— Ты знала, что я живу в этом городе с 1862 года?

— Нет.

— Я оставался в других местах и дольше. Но когда я построил этот дом, то хотел пустить корни. Мне нравится город ангелов, и я не намерен его покидать, — говорит он, глядя вдаль на темную и пустую улицу. — А это значит, что нам нужно начать решать здешние проблемы. Давай вернемся в дом. Ты слышала, что сказал Сэмюель, тебе нужно держаться подальше от посторонних глаз, пока мы не получим больше информации.

— Что? Нет, — хнычу я. — Мне надоело сидеть без дела.

— Я заметил.

— И ты не слишком вникал в разговор. Половину встречи ты играл с моими волосами.

Засунув руки в карманы брюк, он возвращается в дом.

— Я пытался тебя успокоить. Все эти твои постукивания ногами и суетливость отвлекали.

— Я не животное, которое можно успокоить, погладив.

— Как скажешь. — Он спускается по лестнице в подвал. — Ты отлично справилась с задачей, быстро осмотрев дом, когда пришел Сэмюель. Я частично ожидал найти отпечаток твоего симпатичного лица на стене моей кухни.

— Я ни во что не врезалась, большое спасибо.

— Тогда, как насчет игры в догонялки?

Я сделала паузу.

— Что?

— Беги, — говорит он, вздернув подбородок. — Только придерживайся подземного пространства дома.

— Но я не могу тебя обогнать.

— Ты теряешь время. Беги.

— Черт, — бормочу я и срываюсь с места. Двигаться таким образом чертовски приятно. Как будто мое тело проносится через дом слишком быстро, чтобы его можно было заметить. Мир проносится мимо в мгновение ока, но мои рефлексы срабатывают так же быстро. Я уворачиваюсь, чтобы избежать мебели, стен и других неподвижных предметов.

Я никогда не была особенно спортивным человеком. Прошло несколько десятилетий с тех пор, как я испытывала острые ощущения от движения на настоящей скорости. Ощущение мощи и простого удовольствия от этого.

Вскоре я уже стою в гостиной подземного логова, а Лукас — прямо за мной. Проклятье. Гостиная просторная, но все же. Как бы я ни повернулась, он уже там, загораживает мне путь. И судя по клыкастой улыбке на его лице, ему это очень нравится. Но, черт возьми, мне тоже.

Он прижимает меня к стене, обхватывает руками по обе стороны, загоняя в клетку.

— Скай, ты даже не пытаешься.

— Пытаюсь.

— Ты просто сдашься и даже не будешь бороться, когда я тебя поймаю? — спрашивает он. — Для меня это слишком просто. Мы вампиры, охота на нас — обычное дело. Тебе нужна эта практика. Старайся лучше. Давай.

Я уворачиваюсь от его руки и бегу. И он отпускает меня. Конечно, отпускает. Иначе я бы ни за что не смогла от него убежать, даже с моими сверхспособностями.

Лукас стар, силен и хитер, как черт. В следующий раз он ловит меня, когда я прижимаюсь грудью к одной из запертых дверей в коридоре. Потому что куда еще, черт возьми, мне было бежать? Как бы мне ни хотелось, дверь не была таинственным образом отперта, обеспечив мне удобный побег. Нет.

— Давай поболтаем, — говорит он, прижимая меня к двери и сильно прижимаясь к моей спине. Этого более чем достаточно, чтобы напомнить мне, что без его разрешения я никуда не убегу. А также более чем достаточно, чтобы напомнить мне, что у него действительно есть член. — Мне вот интересно, ты все еще ненавидишь меня? Потому что я не думаю, что ненавидишь.

— Все еще хочешь секса из жалости, да?

— Это по твоим словам. — Его низкий смех делает со мной странные вещи. То, чего нельзя допускать. — Скай, запах твоей сладкой киски… если бы не знал лучше, я бы подумал, что твои пальцы не совсем справляются с задачей насытить тебя в конце концов. А теперь ответь на вопрос.

— Не лезь ко мне в штаны.

— Отвечай на вопрос, — рычит он.

— Ненавижу ли я тебя? Не знаю. Ты ведь убил меня.

— Это так, но я вернул тебя к жизни. Это должно что-то значить.

— Подожди. Что ты делаешь? Ты меня нюхаешь?

Сначала его нос и губы слегка прижимаются к моей шее. То, что я дышу так быстро, когда мне совсем не нужно дышать, довольно неловко. Затем кончик острого клыка проводит по моей голой коже, заставляя меня вздрогнуть.

— Лукас, — вздыхаю я. — Это щекотно.

— Щекотно? — говорит он с легким возмущением. Но он отступает на шаг и с ухмылкой на лице шлепает меня по заднице. — Вот и все. В следующий раз, когда я тебя поймаю, я тебя укушу. Беги.

— Нет. Никаких укусов.

— Я гребаный вампир. Кусать — это то, что я делаю. А теперь беги.

Коридор ведет в глубь холма, но все эти чертовы двери заперты. В одну из этих ночей я узнаю, что он скрывает.

Кончики его пальцев скользят по моей руке, когда я проскальзываю мимо него и направляюсь обратно в гостиную. Он просто играет со мной. В гостиной я сбиваю дорогую вазу, но он оказывается рядом и поправляет ее прежде, чем она успевает упасть. Слава богу. Через подвал к лестнице. Но, прежде чем я успеваю подняться в дом, он преграждает мне путь. От резкой остановки волосы летят мне в лицо, и я встаю на носочки.

— Я сказал оставаться под землей, — говорит он строгим голосом. — Разворачивай свою задницу.

Я делаю, как сказано, и мчусь мимо мебели, деревянных сундуков и винных стоек. Ничего не сломала. Ура. Его зубы предупреждающе щелкают возле моего уха, когда я огибаю гостиную. Затем его руки обхватывают меня за живот, и я падаю на персидский ковер. Но, видимо, это ситуация типа «поймал и отпустил». Потому что, когда я отталкиваюсь, он позволяет мне бежать дальше. Я прохожу по коридору и попадаю в его спальню, где пытаюсь захлопнуть дверь перед его носом. Но он быстро реагирует и отталкивает дверь, заставляя мои ноги в ботинках скользить по полу.

— Ты меня не укусишь!

— Тогда сделай мне встречное предложение, — говорит он. — Что, по-твоему, у тебя есть такого, что мне нужно?

— Ничего.

Он смеется, и дверь распахивается полностью с последним толчком его силы. Я сдаюсь и прохожу дальше в комнату. Оставить кровать между нами кажется разумной идеей.

Однако он, видимо, решил, что мы закончили играть. Двигаясь быстрее, чем я успеваю уследить, он хватает меня и бросает на матрас с такой силой, что я подпрыгиваю. Но через мгновение он уже прижимает меня к месту.

— Как я и говорил. — Он хватает меня за запястья, чтобы обездвижить. То, как по-хозяйски он чувствует себя в колыбели моих бедер, слишком хорошо. Затем он повторяет: — Что, по-твоему, у тебя есть такого, что мне нужно?

— Абсолютно ничего.

Он ухмыляется.

— Теперь ты знаешь, что это неправда.

Это не так уж и волнующе, когда он весь вот так лежит на мне. Моя похоть новорожденной только что ожила по какой-то другой причине.

— Дай подумать. Я могла бы дать тебе уроки смс.

— Генри уже научил меня этому днем, когда ты спала.

— А как насчет социальных сетей? Я могла бы показать тебе…

— Пас.

— Я не знаю, — говорю я. — Ты уже открыл для себя компьютерные игры? Я уверенна, что ты станешь фанатом Stardew Valley.

— Не интересно, — говорит он. — Думаю, вместо этого я возьму твой рот.

— Мой, что? — спрашиваю я надменным тоном. — Я не буду заниматься с тобой оральным сексом.

Он смеется.

— Я не это имел в виду.

— Оу.

— Как будто я подпущу твои зубы к своему члену, не убедившись предварительно в твоей привязанности.

Я смеюсь.

Затем, без лишних слов, он целует меня.

Сначала я слишком изумлена, чтобы отреагировать. Но он не колеблется. Его рот накрывает мой, язык проникает внутрь. Он действительно знает, как целоваться. Он прослеживает мои зубы и язык, попеременно то нежно, то требовательно. В мгновение ока он добивается от меня ответной реакции, насыщая меня глубокими и влажными поцелуями. Он проникает прямо в мою голову. Никто еще не вкладывал столько целеустремленности в то, чтобы превратить меня в кашу. Его тело давит на меня, а крепкая хватка, которой он держит мои запястья, становится моей погибелью.

Находиться с ним так близко — просто рай. Я могу признаться в этом, но не признаюсь в этом вслух. Он целует меня глубоко, крепко и искренне. Как будто все остальное не имеет значения. Как будто он копил это ночи напролет. Что не имеет смысла. Он богат, горяч, бессмертен и может иметь кого угодно. В то время как моя отличительная черта — неспособность держать рот на замке и не давать ему повода для беспокойства.

И все это не объясняет, почему мои ноги обхватывают его бедра, прижимая его ближе.

— Не припоминаю, чтобы мои тренировки с отцом были такими уж ласковыми, — говорит Генри, стоя у двери.

Лукас стонет и поднимает голову. То, как его ноздри раздуваются при виде незваных гостей, — это чистая ярость животного. Это даже захватывающе.

— Не нам судить, — говорит другой мужчина с любопытным акцентом. Полагаю, нордический. Из него получился бы отличный Тор. Высокий, крепкий, с длинными светлыми волосами и татуировками. — Может, для начала он научит ее борьбе. На кровати. С его языком.

— Где ты, блядь, был, Бенедикт? — спрашивает Лукас.

— То тут, то там.

— Ты должен был прикрывать мою спину.

— У меня были другие обязанности.

— А как же я? — возмущается Генри. — Я самоотверженно присматривал за тобой семьдесят долбаных лет. Где же благодарность!

— Я уверен, что ты сделал все, что мог, — говорит большой незнакомец. — Даже если тебя почему-то не было рядом, когда отец проснулся. Я уверен, что все, что ты делал, было очень важно. Я не осуждаю, младший братец.

— Ты хуже всех, Бенедикт. Абсолютно, блядь, худший.

Бенедикт кивает нам.

— Не стесняйтесь, возвращайтесь к своим тренировкам. Мы не хотели мешать.

— Ты же, конечно, понимаешь, что на самом деле он не собирается ее тренировать. Во всяком случае, не в ближайшее время, — говорит Генри.

— Почему?

— Ему нравится, когда она беззащитная. Это часть того, что делает ее аномалией в его мире. — Генри прислоняется к дверному косяку. — Например, она спит в его постели. С тех пор, как он ее обратил.

— Ты шутишь?

Лукас ворчит, но ничего не говорит. И остается лежать на мне. Чертовски неловко.

— Когда отец обратил меня, он бросил меня в свою темницу на несколько недель, оставляя кувшины с кровью у двери каждую ночь, — рассказывает Генри. — Он не выпускал меня, пока я не пообещал не кусать персонал и не ломать его драгоценную мебель.

— Меня он приковал к дереву, — говорит Бенедикт.

Генри удивленно приподнимает брови.

— Он приковал тебя к дереву? Ты серьезно? И почему я никогда не слышал об этом?

— Ты так много говоришь, что я едва успеваю вставить слово. — Бенедикт пожимает плечами. — Это был большой старый дуб. Очень красивое дерево, но все же… мне приходилось каждый раз зарываться в землю, чтобы укрыться от палящего солнца.

— Ты приковал его к дереву? — изумленно спрашиваю я.

— Это долгая история. — Лукас наконец слезает с меня и протягивает руку. — Он все время пытался меня убить.

Бенедикт кивает.

— Да, это правда. Наш король поручил мне отрубить голову злобной твари. Но Лукасу понравилось, как я сражаюсь, и он обратил меня.

— Средневековье было суровым. Я подумал, что берсерк из викингов может пригодиться.

Я моргнула.

— Ха.

— Чем ты питался, когда был прикован к этому дереву? — спрашивает Генри.

— Каждый день перед рассветом он стоял в отдалении и бросал в меня кроликов, — отвечает Бенедикт все тем же стоическим тоном.

Генри качает головой.

— Что? Живых?

— Нет, — говорит Лукас. — Это было бы жестоко. Я уже свернул им шеи.

— Позвольте мне еще раз извиниться за то, что мы прервали вашу тренировку, — говорит здоровенный чувак с басовитым голосом. — Хотите, чтобы мы ушли, пока вы не закончите?

— Заткнись, Бенедикт, — говорит Лукас. — Рад тебя видеть.

— И я тебя, старик.

Этот вампир, должно быть, почти семи футов ростом. Он просто огромный.

— А это, должно быть, моя новая сестра Скай, о которой я так много слышал.

Когда Бенедикт поворачивается в мою сторону, в голове возникает слово «любопытно». Но оно окружено светом теплых чувств. Как будто он счастлив быть здесь. Похоже, Лукас был прав насчет моего дара и его способности развиваться. Видеть чувство, связанное с этим словом, может быть очень полезно.

— Привет, — говорю я. — Я смотрю, вампиры бывают больших размеров. Как Арчи не украл тебя для своей охраны?

Бенедикт фыркает.

— Он пытался. Много раз. Насколько я понимаю, его больше нет с нами?

— Отец оторвал ему голову. — Генри ставит на проигрыватель пластинку Роберта Джонсона. — Ты же знаешь, какой он, когда в плохом настроении.

— Он бросил мне вызов, — говорит Лукас. — Типа того. Давайте поговорим в гостиной.

Бенедикт возвращается в коридор и устраивается поудобнее на причудливо выглядящем французском стуле. Генри забирается в кресло, а Лукас устраивается на диване. Второй раз за сегодняшний день он предпочитает сесть рядом со мной, что очень странно.

— Я не собираюсь плохо себя вести. — Я киваю в сторону большого старого кресла, которое стоит пустым. — Ты можешь идти и сидеть на своем троне.

Генри смеется.

— Любимое кресло отца действительно похоже на трон, не так ли?

— Мне хорошо и там, где я сижу, — говорит Лукас и кивает Бенедикту.

— Лейла прибудет в город на закате, — докладывает Бенедикт. — Она и ее люди немедленно отправятся в отель Boulevard. Она рассчитывает, что к рассвету он будет под контролем семьи.

— Мы будем там. — Лукас делает паузу. — Она уже решила, будет ли управлять этим местом?

— Она сказала, что посмотрит, что будет чувствовать, — говорит Бенедикт. — Но, между нами говоря, в последнее время ей было скучно. Я видел фотографии этого отеля. Он выглядит дерьмово. А ты знаешь, как она любит хорошие ремонты.

Я поднимаю руку.

— Что? — спрашивает Лукас.

— Кто такая Лейла?

— Ты познакомишься с ней завтра вечером.

— Но…

— Позже, — говорит Лукас. — Дай Бенедикту закончить.

— Что ты делаешь? — Бенедикт хмурится. — Новорожденных так не воспитывают. Ты должен развивать ее любопытство и интерес к этому миру, в котором она теперь оказалась. Как еще она сможет правильно приспособиться к новой жизни?

— Я как раз говорил об этом прошлой ночью, — говорит Генри, который абсолютно полон дерьма.

— Возможно, если бы ты больше времени уделял разговорам и меньше — тому, что ты делал с ней на той кровати… — Взгляд, которым Бенедикт осуждающе смотрит на Лукаса, делает мою ночь спокойной.

Генри кивает.

— Да, отец. Хорошая мысль, Бенедикт. Очень хорошая.

— Ты никогда никого не обращал, Генри, — говорит Лукас.

— Конечно, нет. — Генри морщит нос. — Я не хочу такой ответственности. Фу.

Лукас плотно сжимает веки, словно у него чертовски разболелась голова. Я изо всех сил стараюсь сдержать улыбку, но мне это не очень-то удается. Наблюдать за тем, как его собственная семья устраивает ему разнос, — одна из истинных радостей в моей новой жизни нежити.

— Скай, — говорит Бенедикт. — В нашей семье должность силовика занимает Лейла. Она была швеей у персидской принцессы и была обращена в 1300-х годах.

— О, я обожаю эту историю, — говорит Генри, садясь прямо. — Она бросила отцу вызов в одной игре. Это было что-то вроде ранней версии нард. Тот, кто проигрывал, должен был оказать другому услугу. Она, конечно, разгромила его, и ему пришлось сделать ее вампиром. Разве это не здорово?

Лукас нахмурился.

— Она не побеждала меня. Я хотел обратить ее. У этой женщины ум, который редко встретишь у другого.

— В чем разница между силовиком и наемным убийцей? — спрашиваю я.

— Оба они — отцовский сапог для надирания задниц, — говорит Генри. — В основном они выполняют его грязную работу. Но силовик делает публично то, что наемник делает тайно.

— Насколько велика наша семья? — спрашиваю я. — Что вообще вампиры понимают под семьей, если уж на то пошло?

— Не такая большая, как некоторые. Лукас тщательно выбирает тех, кого обращает, и поощряет нас быть такими же, — говорит Бенедикт. — Наша семья состоит из тех, кого обратил Лукас, а затем из тех, кого обратили мы, и так далее по векам.

— Какие должности занимаете вы с Генри?

— Он придворный шут, — говорит Бенедикт.

Генри игнорирует оскорбление.

— Я переговорщик. Моя работа — доставлять послания отца и вести переговоры с другими семьями, когда это необходимо.

— Но пока Лукас спал, а Генри был свободен, он работал со мной в качестве охранника. — Бенедикт почесал бороду. — Теперь, когда Лукас проснулся, я снова здесь, чтобы прикрывать его спину, а Генри вернется к своей работе — разговаривать с людьми.

Генри нахмурился.

— Я не просто разговариваю с ними. Все гораздо сложнее. А тут еще и шпионская сторона дела. Я очень важная персона, Бенедикт.

— Как скажешь, младший брат.

— Не забегай вперед, — говорит Лукас. — Я все еще не решил, будешь ли ты исполнять обязанности шпиона.

— А что случилось с предыдущим? — спрашиваю я.

Бенедикт ничего не говорит, но его взгляд перескакивает на Лукаса.

— К сожалению, ее убили. — Генри морщится. — Это печальная история. Давайте поговорим об этом в другой раз.

Лукас ничего не говорит, но его хмурый взгляд напряжен. Он протягивает руку вдоль спинки дивана и начинает играть с прядью моих волос. Снова. Он наматывает их на пальцы и потягивает — совсем чуть-чуть. Как будто я его игрушка или что-то в этом роде.

— Все вампирские семьи устроены таким образом? — спрашиваю я.

— Не все, — отвечает Бенедикт. — Не каждый вампир хочет или нуждается в обществе. Есть одиночки и кочевники. Связь с сиром может быть разорвана.

— Есть вампиры, которые просто хотят поймать вайб. — Генри скрестил ноги и покачал ногой взад-вперед. — Жить, учиться и получать опыт. Не ввязываться во все эти политики и войны. У нас более традиционная модель семьи. Но она все еще достаточно распространена. Основные семьи по всему миру действуют одинаково.

— Хорошо.

— Многие семьи распадаются из-за междоусобиц. Или из-за того, что их отец — властный придурок, — говорит Генри. — Но отец не склонен навязывать нам свою волю в заднице. И вообще мы все друг другу нравимся.

— Да. — Бенедикт кивает. — В основном.

Генри бросает ему в лицо шелковую подушку. Бенедикт, конечно, ловит ее и откладывает в сторону. Он поднимается и направляется в коридор.

— Мне нужно оружие. В аэропорту Лос-Анджелеса поднимают такой шум, когда я беру его с собой.

Генри вскакивает и следует за ним.

— Мне будет интересно узнать, что ты думаешь о новых поступлениях, которыми я снабдил арсенал. В частности, переносная ракета выглядит просто потрясающе.

— Мы находимся в центре города, — говорит Лукас. — Ты не будешь стрелять ракетами, Генри.

— Я просто сделаю вид, что не слышал этого.

— Генри, — рычит Лукас.

Генри тяжело вздыхает.

— Да, отец. Отлично. Никаких ракет.

Бенедикт нащупывает старый ключ на раме над одной из старых дверей в коридоре. Взяв его в руки, он отпирает дверь и входит внутрь.

— Ключи все это время лежали над дверью? — спрашиваю я не слишком приятным тоном.

— Да, — отвечает Лукас. — Всем нужен доступ. В конце концов, это семейный дом.

Мне нечего сказать. Абсолютно ничего. А еще я идиотка.

— Что это у отца на лице? — спрашивает Бенедикт своим низким хрипловатым голосом.

— Думаю, это его попытка улыбнуться. — Генри заходит в комнату, которую можно охарактеризовать только как оружейную, и мы все следуем за ним. — Ужасающе, не правда ли?

Это еще одна большая комната с каменными стенами. Но эти стены покрыты аккуратными стеллажами с приспособлениями для убийства. Кинжалы, мечи, копья, луки и стрелы, и так далее. Есть также щиты и различные виды доспехов. В центре комнаты стоят тяжелые деревянные стулья и большой стол, на котором аккуратно разложены щетки и тряпки для чистки оружия. В витрине лежит серебряный топор с выгравированными на металле рунами. А еще здесь есть оружие… много оружия.

Бенедикт машет на них рукой и говорит:

— Но они такие громкие, грязные и современные.

— Я видел тебя в толпе с мечом, старший брат. Вот это было громко и грязно.

— Это было простое недоразумение. Мы потом посмеялись над этим.

— С людьми, у которых к телу были прикреплены все еще целые конечности, — говорит Генри. — Конечно.

Бенедикт только презрительно фыркает.

Вампиры жестоки по своей природе. Я это понимаю. Мы более удалены от источника пищи, чем большинство людей. А еще нужно учитывать политику и междоусобицы. Но эта комната — это уже слишком.

— Здесь достаточно оружия, чтобы начать войну.

— Или чтобы закончить одну. — Лукас смотрит на топор в витрине. — Но будем надеяться, что до этого не дойдет.

Я снова просыпаюсь в постели Лукаса. Он лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит в потолок. Не знаю, о каких глубоких мыслях он может думать. Должно быть, я заснула в гостиной, слушая, как Генри и Бенедикт рассказывают истории о прошлом. Несмотря на мои неоднократные просьбы выделить мне отдельную комнату, Лукас, видимо, перенес меня в свою. Видимо, он все еще не верит, что я не стану разгуливать на свободе. Это просто смешно. Генри, правда, с удовольствием рассказал мне, что ваза, которую я чуть не разбила прошлой ночью, — это Веджвуд 1793 года, одна из первых, стоимостью около полумиллиона. Но я бы не разбила ее, если бы за мной не гнался Лукас, так что вот так.

Мои похороны должны состояться со дня на день. Я не спрашивала, когда они похоронят меня, искусственно поджаренную в пожаре. Возможно, они просто поместят прах в урну. У меня нет никаких особых предпочтений. Такое грустное и ужасное время для моей семьи и друзей. У меня сердце болит при одной мысли об этом. Никому не нравится терять любимого человека или напоминание, что все мы смертные. Жаль, что у меня не сохранились фотографии с телефона или квартиры. Хоть что-то знакомое было бы приятным утешением. Например, моя любимая футболка или несколько украшений, которыми я дорожила. Наверное, старинный серебряный медальон, который мама подарила мне на двадцать пятый день рождения, был бы не у дел, даже если бы его не уничтожило пламя.

Горе — странная штука. И я оплакиваю свою прежнюю жизнь. Разные мелочи. Например, прогулка в кафе на соседней улице в воскресенье утром или случайные текстовые сообщения от друзей. Вся эта жизнь ждет меня всего в нескольких минутах езды отсюда. Но с таким же успехом она может быть и на Луне. По крайней мере, я до сих пор помню мамин голос и папин смех. Или то, как Николь закатывала глаза, когда я пыталась рассказать анекдот, который совершенно не уместен. И я снова и снова проигрываю эти заветные воспоминания в своем сознании.

А пока я живу в вампирском эквиваленте хоббитской норы на Голливудских холмах с кучкой бессмертных мужчин-моделей. Куда только не заводит жизнь. Или смерть, если уж на то пошло.

— Я думал о том, чтобы ты осталась сегодня в доме, — говорит Лукас из ниоткуда. — Но это неправильный выбор. Тебе нужно увидеть, как семья работает вместе. А еще нужно, чтобы тебя видели, как ты вписываешься и занимаешь свое место.

— Ты боишься, что люди увидят во мне слабость.

От него ничего не слышно.

Я переворачиваюсь на бок, чтобы лучше видеть его. Но ничего не происходит. Я кривлю лицо и сосредотачиваюсь еще сильнее.

— Ты пытаешься читать мои мысли? — спрашивает он со слабой улыбкой.

— Не получается.

— Просто спроси, о чем я думаю. Так будет быстрее.

— Хорошо, — говорю я. — О чем ты думаешь?

— О том, что ситуация в Лос-Анджелесе сложнее, чем мне нравится. Но я по-прежнему считаю этот город своим домом. Пока, по крайней мере. — Он кивает подбородком на прикроватную тумбочку. — Выпейте свои пакеты с кровью. Как только солнце сядет, мы уезжаем.

Я сажусь и замираю. Потому что на прикроватной тумбочке вместе с моими вечерними пакетами с кровью лежит старинная красная бархатная коробочка. — Что это?

— Пустяк, я нашел что-то, что валяется без дела. Подумал, что тебе понравится.

Внутри лежат две серьги с бриллиантами. И они не маленькие.

— Ни хрена себе. Это не пустяк. Даже отдаленно.

— Не делай из мухи слона. Я купил их в Бельгии некоторое время назад. — Его темные брови сходятся вместе. — Полезно диверсифицировать инвестиции. Не стоит все связывать с недвижимостью.

— Они прекрасны. Первое издание Остин, а теперь это… Я начинаю думать, что где-то в глубине твоего темного и жуткого сердца я тебе действительно нравлюсь, Лукас.

Он хмыкнул.

— Поторопись и выпей свою кровь. У нас не вся ночь в распоряжение.

Я откладываю дорогое украшение и начинаю сосать красную жидкость.

— Куда мы идем и насколько это будет опасно?

— Все должно быть просто. Арчи владел Boulevard. Его семья в смятении, поэтому мы претендуем на здание и его место в совете.

— А что будет с теми, кто там остался?

— Мы не причиним вреда никому, кто не попытается причинить вред нам. Все его люди, все еще находящиеся в здании, могут переселиться в другое место. Наверняка у него есть и другая недвижимость, которую мы можем использовать для этой цели. — Лукас оглядывает меня. — Скай, ты умеешь стрелять из пистолета или защищаться?

— Я ненавижу оружие. Но я прошла курс самообороны, когда мне было восемнадцать.

— Держись подальше и не высовывайся. Всегда делай то, что тебе говорят, — говорит он. — Я ясно выражаюсь?

— Ты беспокоишься о том, как все пройдет сегодня вечером. — Мне не нужно читать мысли, чтобы понять это. Это очевидно по языку его тела и тону голоса.

— Все будет хорошо. — И это все, что он говорит.

Бенедикт водит пуленепробиваемый Mercedes G Wagon. Он так же огромен и укомплектован, как и сам мужчина. Он серьезно относится к своей работе охранника. Как только мы выходим из дома, его взгляд постоянно устремлен вдаль, ожидая нападения. Количество оружия, которое они с Генри вынесли из оружейной комнаты, было просто диким. Однако они не позволили мне взять даже кинжал. Даже достаточно тупой нож для писем. Что оскорбительно. На мне еще одни черные джинсы, ботинки и футболка. Почти такие же, как и на других. А то, как Лукас сочетает джинсы и футболку с V-образным вырезом, просто поражает воображение. Современная, повседневная одежда ему очень идет. Я игнорирую тихое предложение Бенедикта вытереть слюни с моего подбородка. Кто-то из нас должен вести себя как взрослый.

В один из этих вечеров я перестану быть такой завороженной Лукасом. В любой момент. Это было бы неплохо.

Бриллиантовые серьги все еще лежат в целости и сохранности на прикроватной тумбочке. Я даже не знаю, что думать о подарке. Ничто в этой ситуации не имеет смысла. А причины, побуждающие Лукаса к действиям, как правило, в лучшем случае неясны.

Когда мы подъезжаем к отелю Boulevard, все вокруг жутко тихо. Ни гостей, ни персонала, ни посторонних. Но двери открыты, и свет горит. Женщина в белом брючном костюме на каблуках выходит поприветствовать нас. У нее смуглая кожа и темные волосы длиной до плеч с серебристыми прядями. Ее массивное ожерелье из сапфиров и белого золота потрясает воображение. Так же, как и кинжал, который она носит на бедре. В этой женщине нет ничего скромного. Ее вечная жизнь идет в ногу с высокой модой.

— Ты просто не мог остаться дома и оставить это мне, не так ли? — спрашивает она хриплым голосом с акцентом. — Почему я не удивлена?

Лукас тепло улыбается ей.

— Лейла.

— Привет, старик. Давно не виделись. — Она кивает каждому из нас по очереди, бросая на меня любопытный взгляд. — Добро пожаловать в семью, сестра.

— Спасибо.

— Тогда пойдемте, закончим с этим, — говорит она, поворачиваясь к зданию. — Мои люди уже начали работу на нижних уровнях. Всех, кого мы найдем, задержат в баре для допроса. Почему бы нам не пойти наверх?

Мы поднимаемся по лестнице. В отеле шестьдесят номеров и сьютов, и все они должны быть очищены. Вместе с бальным залом, рестораном и так далее. На других уровнях царит та же атмосфера запустения. Затхлый воздух и плесень на стенах. Изношенный ковер и потрепанная мебель. Я бы дала этому месту максимум две звезды. Как нам сказали, семья Арчи, похоже, сбежала. Отель кажется пустым. Почти.

Моя задача — прислушиваться к двери в поисках каких-либо признаков жизни, затем распахнуть ее и оставаться в стороне, пока Генри проносится по комнате, как ураган. Как только комната будет признана чистой, мы переходим к следующей. Лукасу не нравится, когда я делаю даже так много. Хотя у меня есть четкое ощущение, что моя работа была придумана специально для меня. Генри хотел, чтобы я чувствовала себя причастной. Но неважно. Я не возражаю против того, чтобы остальные занимались более жесткой работой.

То, что мне поручают безопасные обязанности, не мешает мне быть взвинченной с ног до головы. И я ломаю добрых три дверные ручки, прежде чем беру себя в руки. И все это при том, что Лукас смотрит на меня сквозь пальцы. Так что это не помогает.

Мы находим испуганных вампиров, прячущихся на третьем этаже. В моей голове возникает слово «Лесник», окруженное страхом. Когда Лукас не предпринимает никаких действий, чтобы причинить им вред, они выглядят растерянными. Генри спускает их в бар в подвале. Больше на третьем этаже ничего не происходит.

Но один из прячущихся на четвертом этаже открывает по нам огонь из какого-то пистолета. Звук выстрела из пистолета с глушителем ужасен на слух. Слишком напоминает стрельбу у ночного клуба.

Лукас прикрывает меня и прижимает к себе, когда первая пуля пролетает над моей головой. В одно мгновение я стою на ногах, а в следующее — падаю лицом в пол. Слава богу, это убирает меня с линии огня.

Через мгновение в коридоре появляется Лукас с другим сердцем в кулаке. У меня даже не было времени среагировать. Бенедикт просто протягивает мне руку и вздыхает, словно расстроенный тем, что ему не удалось вырвать ничьи внутренние органы. Может, он и охранник, но говорить Лукасу, чтобы он держался в стороне и не мешал, было бы пустой тратой времени. Вампир делает то, что хочет.

Бенедикт осматривает расколотую стену.

— Опять деревянные пули.

Взгляд Лукаса жестокий. Сердце превращается в пепел в его руке, когда он шагает обратно по коридору.

— Скай, тебя ранили?

— Нет.

— Ты уверена?

— Да.

— Запаха крови нет, — говорит Бенедикт. — По крайней мере ее.

Линия челюсти Лукаса складывается в жесткие линии. Как будто в нем накопилось много гнева.

Мне с трудом удается сохранять спокойное выражение лица. Потому что, если бы он не был рядом со мной, я была бы мертва. Мертвее мертвой. Однако ситуация и так напряженная, и последнее, что кому-то нужно, — это чтобы я взбесилась только потому, что уже второй раз кто-то пытается меня убить с тех пор, как я стала кровососом.

Мы осторожно проходим оставшуюся часть этажа без дальнейших происшествий. Из семи надземных этажей только два верхних, похоже, использовались семьей Арчи. Об этом свидетельствуют закрытые окна, разбросанная и брошенная одежда и другие вещи. Похоже, они уехали в спешке. Видимо, остальные пять уровней предназначались для настоящих гостей. Представьте себе, каковы будут отзывы об этом месте. Кто захочет остановиться в захудалом отеле, где вероятность оказаться в меню не меньше, чем вероятность хорошо выспаться?

В то время, как Генри решил никого не обращать, Лейла, очевидно, создала себе армию нежити. Более дюжины ее людей заполонили здание. Похоже, теперь они считаются членами семьи. Они различаются по расе, возрасту и полу. Одни носят тактическое снаряжение, другие — повседневную одежду, как мы. Каждый из них, похоже, точно знает, что делает. То, как они наблюдают за Лукасом со смесью благоговения и настороженности, очень интересно. Как будто он бог среди смертных.

На шестом этаже мы сталкиваемся с новыми проблемами. Раздается громкий удар, затем стены сотрясаются. Пыль и хлопья краски дождем сыплются на всех нас. А одного из людей Лейлы взрыв мгновенно превращает в пепел.

— Черт возьми, Фионн. Глупый мальчишка. Вечно торопишься, мать твою, — шипит Лейла. Никто ничего не говорит, а она, взяв себя в руки, объявляет: — Будьте осторожны. Они установили разрывные заряды. Где Маргарет?

— Идет. — В коридоре к нам присоединяется поразительная женщина с белой кожей и седыми волосами. Она старше Лейлы, и у нее английский акцент высшего класса. — Извините.

— Она человек, — шепчу я.

Лукас поворачивается ко мне.

— Скай, ты взяла себя в руки?

Ее кровь взывает ко мне. Знакомый свистящий звук, с которым она мчится по венам, и ровный стук ее сердца похожи на симфонию. И я более чем осведомлена об этом, находясь так близко. Но при этом меня не трясет и не тянет вцепится в нее зубами.

— Да.

— Маргарет — любовница Лейлы. А еще она ведьма, — рассказывает Генри. — Кусать ее я бы не советовал. Очень хороший способ получить пощечину, сестра.

— Когда это началось? — спрашивает Лукас.

— В 1969 году. Они познакомились на Вудстоке. Помнишь, я рассказывал тебе о том замечательном концерте под Нью-Йорком, где все были свободны в любви и принимали кислоту?

Лукас кивает.

Можно сказать, что мне больше не разрешается открывать двери. Маргарет что-то бормочет и медленно идет вперед, подняв одну руку. За несколькими дверями, расположенными в коридоре, слышен слабый щелчок, когда она проходит мимо. Но больше ничего не щелкает. Слава богу. Она не похожа на стереотипную ведьму. Нет ни драматической остроконечной шляпы, ни чего-то подобного. Только джинсы и облегающий белый топ. На шее у нее висит коллекция серебряных цепочек и кристаллов. Но именно кусок прозрачного кварца она держит в руке, пока идет вперед и разбирается со взрывными устройствами.

На шестом этаже есть помещение для проведения мероприятий. Видимо, из него гостям открывается прекрасный вид на город. И за этими большими дверями я что-то чувствую. Множество мыслей и чувств, среди которых преобладают гнев и страх.

— Там люди, — говорю я. — Они злятся и боятся.

— Это все, что ты уловила? — спрашивает Лукас.

— Да.

Лейла мгновение смотрит на меня, а затем щелкает пальцами. Четверо ее людей выходят вперед, и все они вооружены до зубов. Пистолеты, кинжалы и все остальное. Но Генри и Бенедикт тоже. Лукас — единственный, кто, похоже, предпочитает пользоваться своими руками. Все остальные молча ждут, что будет дальше.

— Отбросьте оружие и ложитесь на пол лицом вниз, накрыв голову руками, — кричит Лейла. — Любое существо, не находящееся в таком положении, когда мы войдем, будет уничтожено. Это ваше единственное предупреждение. Прежде чем вы встретите окончательную смерть.

Через мгновение она кивает своим людям. Четверо расплываются в движении и врываются в комнату. Далее следуют звуки выстрелов и крики. Черт. От всей этой ситуации у меня мурашки по коже. Но я изо всех сил стараюсь не показывать свои мысли и чувства на лице. Тишина, наступившая после схватки, кажется, почти такой же ужасной.

Лейла достает из кармана куртки мобильный телефон и читает сообщение на экране.

— Лукас, тебя разыскивают в подпольном баре. Мы можем закончить здесь сами.

Он кивает, кладет руку мне на спину и ведет нас к лифтам. Бенедикт следует за ним. Генри так и не поднялся обратно после того, как спустил вампиров в подвал. И они там не одни. За столиками с обеспокоенными лицами сидят около пятнадцати членов семьи Арчи. Их охраняет пара людей Лейлы.

Лукас проходит мимо них и направляется в зал заседаний совета, расположенный в задней части здания. Там так же темно и жутко, как и в тот вечер. Но на этот раз вампир с белой кожей и короткими рыжими волосами, одетый в футболку «Лейкерс», привязан к стулу одного из членов совета, а из каждого его бедра торчит кинжал, еще один воткнут ему в живот.

Ой. Учитывая скорость заживления, кожа и плоть, должно быть, уже прилипли к этим лезвиям. Так много крови. Но не человеческой. Я определенно чувствую разницу. Части тела и различные жидкости должны превращаться в пепел только после смерти вампира.

Каким образом, черт возьми, теперь это стало моей жизнью?

— Отец, — говорит Генри с яркой улыбкой. — Это Джошуа. Мы просто играли с ним в игру, которая нам всем очень понравилась, не так ли?

Другой вампир прислонился к ближайшей стене с кинжалом в руке. Он высокий, мускулистый, с темными волосами длиной до плеч. На его руке засохшая кровь и розовая линия заживающего пореза. А на подбородке — исчезающий желтый синяк. У него такой же цвет кожи, как у Лукаса, но он выглядит более растрепанным. Нет ни зачесанных назад волос, ни свежевыбритого лица. Этот мужчина, красив в неопрятной манере, и ему на вид около сорока лет, если не ошибаюсь.

— Нико, он тебя порезал? — спрашивает Лукас. — Ты стал медлительным, пока я спал?

Вампир улыбается.

— Этот был наемным убийцей Арчи. У него есть кое-какие навыки. Я нашел его на нижней парковке, когда он пытался сбежать. Это место изобилует туннелями и тайными комнатами.

— Как интересно. Он был его убийцей, но решил не преследовать меня лично. Вместо этого он послал кого-то, чтобы тот попытался устроить стрельбу. — Лукас подходит к связанному человеку и вытаскивает один из кинжалов. — Почему именно так?

Глаза Джошуа расширяются от боли, но рот остается закрытым.

Нико пускает в ход нож. Он находит свою цель в плече пленника, и все тело Джошуа дергается.

— Честно говоря, — говорит Нико, — я думаю, что у этого засранца просто не хватило смелости пойти на самого Лесника.

Лукас смотрит на Генри, давая ему добро.

— Хорошо, — говорит он, садясь на величественный стол для заседаний. Я очень сомневаюсь в подтексте этого «хорошо». — Вот как это будет происходить, Джошуа. До сих пор мы весело играли, но, как ты видишь, пришел отец. Поэтому пора переходить к делу. Либо ты отвечаешь на наши вопросы, либо…

— Ты все равно меня убьешь, — простонал Джошуа.

— Не могу поверить, что ты меня перебил. Это так чертовски грубо. — Генри откидывает назад свои светлые волосы. Я никогда раньше не видела переговорщика в действии, но это интересно. — И, да. Ты заставил киллера стрелять в отца и его новую фаворитку. Ты хоть представляешь, как долго мы все надеялись, что он найдет себе кого-то особенного? Столетия, чувак. Столетия. А тут появляешься ты и пытаешься убить и ее.

Ничего от Джошуа.

Правда, у Лукаса теперь подергивается мышца на челюсти. Должно быть, от раздражения. Я же, проявляя сверхъестественную силу, умудряюсь не стукнуть Генри по голове. А то, как Нико окидывает меня холодным взглядом, — это лишнее, и не очень-то по-братски и комфортно.

— Итак, конечно, мы собираемся убить тебя, — продолжает Генри. — Но как ты умрешь — это вопрос.

Джошуа не выглядит убежденным.

— Вот что произойдет. Наш семейный убийца, Николас, начнет отрезать от тебя куски. Пальцы рук и ног, потом конечности и так далее. Он просто будет пробираться внутрь. Это его специальность. Ты удивишься, как долго он сможет поддерживать в тебе жизнь, пока расчленяет. И ты будешь говорить. Наслаждаясь всем этим. В конце концов, все начинают говорить.

Джошуа усмехается.

— Я даже не представляю для вас реальной угрозы.

— Правда? — спрашивает Генри. — Подробнее.

— Если ты меня не убьешь, это сделает он. Он дал мне денег, чтобы я нанял стрелка. Без Арчи, который меня защитит, мне в любом случае крышка.

— Арчи дал тебе деньги?

Мужчина качает головой и гримасничает.

— Нет.

— Кто дал деньги и убьет тебя, Джошуа? — спрашивает Лукас.

— Он был с русскими на протяжении веков. Как ты думаешь, кто нашептал Льву на ухо, что Лос-Анджелес — идеальный выбор для нового места охоты? — спрашивает Джошуа. — Ни одна из здешних семей не умела работать вместе до того, как Лев попытался захватить власть. В городе царил хаос. Все было готово и ждало, когда они захватят власть. Но все это было лишь прикрытием для него, чтобы поиздеваться над тобой и твоими людьми.

— Нам нужно имя, Джошуа, — говорит Генри.

Джошуа сплевывает каплю крови мне под ноги. То, как этот засранец потом ухмыляется мне, просто отвратительно… остатки багрового цвета покрывают его губы и зубы.

— И он очень хочет ее. Слышал бы ты его. Он видел запись с камер наблюдения, когда ты убил Арчи. Не знаю, что в ней такого, но вид этой женщины рядом с тобой привел его в бешенство.

Все мое тело напрягается.

— Кто? — спросил Лукас угрожающим тоном.

— Твой брат. — Джошуа смеется. — Ты облажался, Лесник. Он все еще жив.

Когда мы возвращаемся, на улице у дома стоит горящая машина. Сегодняшняя ночь не могла бы стать более странной, даже если бы попыталась. Пламя взвивается высоко в небо, а красные огни пожарной машины кружатся вокруг. Но пожарные быстро берут огонь под контроль. Столько любопытных соседей сгрудились неподалеку. Кажется, что вся улица в огне. Возвращаться домой во время пожара не очень-то приятно. И с каких это пор я стала считать это место домом?

— Что теперь? — со стоном спрашивает Генри.

— Посмотрим, что ты сможешь выяснить, — говорит Лукас.

Генри выходит из машины и направляется к властям с уверенной улыбкой, прежде чем мы успеваем остановиться. Затем Бенедикт заезжает в гараж с пистолетом на коленях. Все на взводе.

— Они могли попытаться взорвать верхние этажи дома, если бы действительно пытались, — говорит Лукас. — Я не знаю точно, остановят ли руны огонь наверху. Но кто бы это ни был, они просто издеваются над нами.

— Полагаю, это очередная ерунда от твоего брата, чтобы отвлечь нас, — говорит Бенедикт.

— Похоже на то.

— Мы переезжаем?

Лукас качает головой.

— Нет. В других владениях нет такой защиты, как в этом, и, вероятно, выследить нас не составит труда. Давайте пока останемся на месте.

Бенедикт только кивает.

У меня, напротив, есть вопросы.

— Что, если кто-то взорвет верхние уровни? Мы просто умрем под обломками или как?

— Руны защитят нас там, внизу, — говорит Лукас. — И будь уверена, в случае непредвиденных обстоятельств оттуда есть не один выход.

— Есть какая-то конкретная причина, по которой твой брат хочет тебя убить? — спрашиваю я, вылезая из машины и следуя за ним через дом и вниз, на уровень подвала.

— Это сложно. — Лукас хмурится. — Но, когда я в последний раз видел Марка, он истекал кровью на полу с набором моих любимых кинжалов в спине. Я также облил его бензином и поджег здание, в котором он находился. Если он выжил, я хотел бы знать, как.

— Нам нужно поговорить, — говорю я.

— Я в курсе, — отвечает Лукас. — Бенедикт, сообщи мне последние новости о том, что происходит в городе. Есть ли какие-нибудь встречи со Львом или его людьми. У Генри тоже есть связи.

Бенедикт кивает.

— Когда ты хочешь разобраться с…

— Позже, — говорит Лукас, прерывая его.

Крупный блондин направляется в оружейную. Они с Генри ранее установили там на столе пару ноутбуков. Видимо, это их новая штаб-квартира.

— Сюда. — Лукас ведет меня по коридору подземного логова. Он достает ключ из рамы и отпирает дверь. — После тебя.

Это еще одна комната, в которой я раньше не была. Внутри — кабинет с большим, богато украшенным письменным столом из красного дерева и соответствующим креслом. Три стены занимают книги и диковинки. Этот человек действительно такой барахольщик. А на последней стене висит потрескавшаяся и выцветшая картина с изображением женщины.

Я определенно вижу сходство. У нее светлые волосы, зеленые глаза и такие же мягкие изгибы, как у меня. Та же тяжелая линия челюсти, полные губы и прямой взгляд. Хм.

— Ты хорошо поработала сегодня. — Лукас закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. — Хотя ты все еще выглядишь очень взвинченной. Надо что-то с этим делать.

Я киваю на картину.

— Расскажи мне о ней.

— Ее звали Анна, и она была женой моего брата, — говорит он. — Это был брак по расчету. Он был старшим сыном и наследником, но я был известен своим умением охотиться. Это давало мне повод проводить большую часть времени в холмах. В нашей деревне напали на человека, и мне поручили выследить виновное существо. Им оказался вампир. Он был впечатлен моими навыками и решил обратить меня. А я предложил ему обратить Анну.

— Но не твоего брата?

— Нет, — говорит Лукас. — Марк всегда был засранцем. Я не хотел провести вечность в его компании. Но у меня были чувства к Анне.

— Они были взаимными?

— Да. Но она свято хранила брачные обеты, которые дала моему брату. Между нами ничего не было. Я знал, что она не согласится на обращение. У нее были дети, которым она была нужна. Мой брат часто был занят в других местах, и она наслаждалась простой жизнью.

Я сажусь в кресло за столом и скрещиваю ноги.

— Хорошо.

— Через год она умерла при родах. Но не раньше, чем мой брат выудил из нее историю о том, как меня превратили в вампира, и моем предложении сделать вампиром и ее. — Лукас скрещивает руки. — Узнав, что у меня есть чувства к его жене… скажем так, он воспринял эту новость не очень хорошо. Марк искал вампира, который мог бы обратить его, и в конце концов нашел. Но он был не так силен, как я, и знал это. Тому, кто обратил его, было всего несколько лет, в то время как мой сир был древним. Вскоре после этого бубонная чума убила большую часть нашего рода. По правде говоря, Марк был моей последней реальной связью с той жизнью, и я не хотел ее разрушать. Каждые сто лет или около того он делал смешные попытки убить меня, но это была словно игра между нами.

— Ты считаешь, что то, что кто-то пытается убить тебя — это игра?

Он вздохнул.

— Пойми, у него было столько же лет, сколько и у меня, чтобы стать экспертом в любом деле. Я знаю, что он учился сражаться у гуннов и рыцарей-тамплиеров. Если бы он был полон решимости убить меня за то, что я влюбился в его жену, я бы знал.

Я хмурюсь.

— Затем в 1955 году он убил моего шпиона, Мериву. Я просил всех держаться от него подальше. Но она не любила недомолвок и хотела тщательнее следить за его передвижениями. Не для того, чтобы убить его, как ты понимаешь, а просто чтобы знать, где он находится и что планирует. Он прислал мне ее прах в серебряном ларце. Она была частью нашей семьи на протяжении четырехсот лет. Тогда я решил, что наконец-то пришло время покончить с моим братом.

— И поэтому ты уснул?

— Их смерть тяготила меня по разным причинам. Однако, похоже, я преждевременно оплакивал своего брата. — Он некоторое время молча наблюдает за мной, а затем говорит: — После того как Анна разбила мое темное и жуткое сердце, как ты его назвала, я старался держаться подальше от всех, кто напоминал мне о ней. До тебя. Я не позволю ему причинить тебе боль, Скай.

— Когда все это началось между тобой и твоим братом?

— Артур только что победил саксов в битве при Бадоне.

— Подожди. Король Артур? Я думала, он не настоящий.

Он пожимает плечами.

— Мифология, связанная с ним, по большей части чепуха, но сам человек был вполне реален.

— В каком году это было?

Его губы перекосились в сторону в раздражении. Этот парень определенно зациклен на своем возрасте.

— Примерно в начале шестого века.

— Тебе, гм, пятнадцать сотен лет?

— Плюс-минус.

— Тебе одна тысяча пятьсот лет. Плюс-минус. И ты все это время возишь с собой ее фотографию. Это либо преданность, либо слишком далеко зашла идея эмоционального багажа. — Мои глаза, должно быть, стали широкими, как луна. — Но ты же знаешь, что я не она.

— О, я знаю. Анна была мягкосердечной. Тебе еще не приходила в голову мысль, которая, по твоему мнению, не нуждается в озвучивании.

— Ты действительно считаешь, что ты первый, кто говорит мне о том, что я слишком громкая или слишком много говорю? — спрашиваю я с горькой улыбкой.

Его взгляд становится жестким.

— Кто тебе это сказал?

Игнорируя его вопрос, я задаю свой собственный.

— Почему ты на самом деле обратил меня?

— Кто так оскорбил тебя, Скай? Я хочу знать их имена.

— Это не имеет значения. Уже нет, — говорю я. — Ответь на вопрос. Почему ты обратил меня?

— Я уже объяснил тебе свои причины.

— Давай вернемся к ним еще раз, чтобы освежить воспоминания, — говорю я, беря со стола тяжелую золотую авторучку. Так и тянет бросить ее в него, но он только поймает. — Я напомнила тебе о твоей первой любви.

— На мгновение. Да. Но я обратил тебя, Скай, потому что ни Генри, ни Бенедикта не было там, где они должны были быть. Я проснулся в новом веке, которого не понимал. Я знал, что ты будешь полезна, чтобы помочь мне адаптироваться.

Я фыркнула.

— Ты надеялась на большее?

— Нет.

— Тогда очень хорошо. Мы выяснили причину, по которой я обратил тебя. — Он качает головой. — Но хочешь узнать, почему ты все еще спишь в моей постели?

— Потому что ты не доверяешь мне, боишься оставить одну, а также потому, что знаешь, что это меня раздражает. Можно подумать, что с возрастом мелочность исчезает, но, видимо, это не так. — Я бросаю тяжелую ручку обратно на стол и поднимаюсь на ноги. — Мы закончили. Спасибо, что наконец-то рассказал мне, что происходит. Уйди с дороги, пожалуйста.

Лукас остается на месте, стоя спиной к двери.

— Заставь меня.

— Я не в настроении играть.

— Очень жаль, потому что я в настроении.

— Тогда иди и найди Монику, — говорю я.

И как только слова слетают с моих губ, я понимаю, что это ошибка.

— Кого? — Его темные брови сходятся вместе. — Ты имеешь в виду человека, у которого я пил прошлой ночью? Того, что на зарплате у Генри?

— Генри действительно платит ей?

— Некоторые готовы продавать свою кровь. — Он смотрит на меня с любопытством. — Ты ревнуешь. Но я был с ней едва ли достаточно долго, чтобы прокормиться. К чему ревновать?

— Я не ревную.

— Нет, ревнуешь. Но все твои эмоции сейчас обострены. И поскольку я твой сир, это нормально — чувствовать влечение ко мне. Обычно я этого не поощряю, но в твоем случае я решил сделать исключение.

— Ха. Нет. Не делай мне одолжений.

— Иди сюда, — приказывает он.

Я чувствую, как у меня в груди все сжалось. Я же просила его не применять ко мне внушение.

— Пошел ты.

Его улыбка больше похожа на клыкастый оскал.

— Сама трахни меня⁹, трусиха.

— Отлично. Ты открыл для себя мемы. — И я ненавижу себя за то, что спрашиваю, но я действительно хочу знать. — Ты все еще любишь Анну?

— Нет. Конечно, нет. Она была хорошей женщиной. Но она мертва уже более тысячелетия. А теперь иди сюда.

Я качаю головой и собираюсь сделать шаг назад. Но он подается вперед и захватывает проймы на передней части моей майки, включая кружевные бретельки бюстгальтера под ней. Я упираюсь в его твердую грудь и совершенно не могу оттолкнуть его от себя.

— Отпусти меня.

— Нет. Никогда, — непреклонно заявляет он. — Особенно если это не то, чего ты на самом деле хочешь.

— Как будто ты знаешь, чего я хочу. Ты такой…

Внезапно он сдвинул нас и поменял положение. Я прижалась спиной к двери. Как бы мне ни хотелось ударить его коленом по яйцам, он переместил нас так, что его обутые в ботинки ноги оказались между моими. Его тело прижимается к моему от коленей до груди. Все, что я могу сделать, — это толкнуть его в грудь или схватить за руки, но ни то, ни другое ни черта не помогает.

Он утыкается лицом в мою шею и глубоко дышит, заставляя меня дрожать. И я ненавижу свою реакцию на него. Это несправедливо — детское утверждение, но тем не менее оно верно.

— Я такой, что…? — спрашивает он, как можно спокойнее.

— Не знаю. Но если ты снова начнешь говорить о моем запахе…

— Почему ты все время не заканчиваешь предложения? — спрашивает он. — Это говорит о том, что ты не хочешь говорить правду.

Если бы мое сердце еще работало, оно бы колотилось. Я рычу от досады, а этот ублюдок на самом деле смеется. Затем он проводит языком по моей шее. Это не должно меня возбуждать. Но сейчас я — скопление нервов, и каждый из них, черт возьми, возбужден этим придурком. Проклятье. Все это напряжение кипит во мне, подталкивая меня к траху, или борьбе, или я не знаю чему.

Тыльные стороны его пальцев беспокойно двигаются по моей коже, где он все еще держит мою майку и лифчик.

— Сколько раз я думал о тебе с тех пор, как моя рука побывала между твоих сладких бедер, — говорит он.

— Тебе не нужно об этом думать. Это не имеет к тебе никакого отношения.

— Но ведь тебе этого недостаточно, правда? — спрашивает он. — Тебе нужен я.

— Твое эго просто… святое дерьмо.

— Ты не только хорошо пахнешь, Скай, но и приятна на вкус. Твоя кровь была самой сладкой из всех, что я когда-либо пробовал. Думаю, тебе пора раздеться.

Я нервно рассмеялась.

— Ни в коем случае.

— Почему?

— Ты не хочешь заниматься со мной сексом. Ты сам так сказал. А что случилось с тем, что увлечение новорожденного — это ужасное неудобство и все такое?

— Как уже сказал, я передумал.

— Передумай еще раз. Я подожду.

— Я пытался, знаешь ли, — говорит он. — Я пытался убедить себя, что это увлечение тобой глупо. Но ничего не вышло.

— Прошло всего несколько дней. Постарайся чуточку больше.

— Нет. Злись сколько тебе угодно. Я, без сомнения, самое эгоистичное существо на Земле. Потому что, как бы ни было лучше, я не откажусь от тебя. Когда ты со мной, когда ты рядом, это делает меня счастливым.

Я наморщила нос.

— Что делает?

— Генри объяснил мне, насколько люди одержимы поиском счастья в наше время. Я с удивлением обнаружил, что согласен. Долг, верность… они не часто согревают по ночам. Но ты, моя дорогая Скай, согрела.

Не говоря больше ни слова, он разрывает переднюю часть моей майки пополам прямо посередине. Подушечки его пальцев скользят по кружеву моего бюстгальтера, а большие пальцы ласкают твердые проступающие сквозь него соски. Он прижимается лбом к моему, держа нас так близко, как только возможно. Черт. Это нехорошо.

А еще нехорошо то, как сжалось все внизу живота. Промежность моих трусиков мокрая от желания. Из-за этого трудно вспомнить, как сильно я ненавижу этого человека. По крайней мере, я думаю, что должна?

— Я скучаю по тем временам, когда женщины постоянно носили юбки, — говорит он. — Ты собираешься превратить снятие этих сапог и брюк в хлопоты, не так ли?

— Лукас…

— Ну вот, ты начинаешь мысль и больше ее не заканчиваешь. Это превращается в привычку. — Его руки обхватывают мою грудь. Его твердеющий член прижимается ко мне, заставляя меня извиваться. И не может быть, чтобы он этого не заметил. — У меня к тебе только один вопрос, Скай.

— Какой?

Он обхватывает мою шею сзади и крепко целует меня. Его язык скользит прямо внутрь и захватывает меня. То, как он прижимает свой рот к моему, карает своей интенсивностью. Я ненавижу то, как он проникает прямо в мою голову и освещает мое тело с ног до головы. Никогда в жизни никто не оказывал на меня такого воздействия.

Когда он отступает назад, чтобы оглядеть меня, оценить мою реакцию на него, он самодовольно улыбается. Я презираю то, как он чертовски доволен собой.

Оy накручивает на палец прядь моих светлых волос, и тогда я вижу ее через его плечо. Картина с изображением Анны. Она смотрит с холста, золотистые волосы, зеленые глаза и пустое выражение лица.

И я отказываюсь быть ничтожным подражанием какой-то мертвой цыпочке, по которой он так сох в давние времена.

Я больше не смущаюсь и не возбуждаюсь. Теперь я еще и праведно разгневана.

Возможно, он прав насчет того, что мои эмоции обострены. Я никогда в жизни никого не била. Но я едва успеваю подумать об этом, прежде чем влепить ему сильную пощечину по его идеальному лицу. На его щеке появляется яростный красный контур моей руки и тут же исчезает.

— Что это было? — спрашивает он раздражающе спокойным тоном.

— Я не Анна.

— Нет, — соглашается он. — Конечно не она. Разве мы это уже не обсуждали?

Прежде чем я успеваю открыть дверь и сбежать, он снова меняет наши позиции. Дверь находится у него за спиной, он охраняет единственный выход, а я снова оказываюсь между ним и столом.

— Я не твоя игрушка, чтобы играть со мной. Какими бы ни были твои причины.

— Возможно, нам придется согласиться с этим.

— Заткнись и слушай. Я не могу отрицать, что между нами есть определенное влечение. Но дальше этого дело не пойдет. По очень многим причинам, но особенно не сейчас, пока у тебя на стене висит эта чертова картина с ее изображением.

— Ты хочешь, чтобы я снял картину?

— Да. А теперь убирайся с дороги.

Он покачал головой.

— Нет.

— Нет?

— Ты меня услышала.

Этот человек пробуждает во мне жестокость. Как он посмел приказывать мне и поднимать на меня руки. Никогда еще никто не командовал мной и не возбуждал меня в равной степени. Мне не нравится чувствовать себя настолько неуправляемой.

Не будет преувеличением сказать, что я понятия не имею, что делаю. На самом деле нет, имею. Но это меня не останавливает и тем более не тормозит. У моей ярости нет времени на рассуждения. Я бросаюсь на мужчину, и он с легкостью ловит меня. Возможно, мне стоит научиться драться, прежде чем браться за Лукаса. Попросить Бенедикта дать мне несколько уроков или что-то в этом роде. Наверное, это было бы разумно, если бы я хотела иметь реальные шансы в аду против этого пятнадцати векового вампира.

Попытка укусить его вскоре превращается в наш поцелуй. Снова. Наши языки яростно переплетаются, а мои зубы впиваются в его нижнюю губу. Как он крепко прижимает меня к себе. Кажется, теперь я понимаю, почему он продолжает обнюхивать меня. Потому что его мужской запах — это нечто потустороннее. Намек на соль, сандаловое дерево и даже не знаю что.

Я кромсаю материал его футболки, отрывая ее от его тела, нуждаясь в том, чтобы быть кожа к коже. Соблазнительная улыбка, которую он дарит мне в ответ, заставляет мои колени дрожать.

В следующее мгновение я ударяюсь спиной о стол, и мои ботинки, носки и джинсы исчезают. Просто исчезли. То же самое касается и остатков моей разорванной майки. Он удивительно искусен в уничтожении одежды. Мои губы онемели и распухли от поцелуев, а голова кружится от головокружения. Я не могу удержаться на ногах. Но то, как сжимается моя киска при виде его полуобнаженного тела, невозможно отрицать. Вся гладкая кожа его груди выставлена напоказ. Его широкие плечи и мускулистая шея, в особенности, заставляют меня сходить с ума от вожделения. Он говорит, что я — его слабость, но он также и моя. Это правда.

— На этот раз мне нравится нижнее белье. — Он стоит у края стола и смотрит на меня сверху вниз. На мои черные кружевные бразилианы. Его ладони скользят по моим мягким бедрам, разводя их в стороны. — Бюстгальтер можешь оставить себе. Пока что.

— Лукас, подожди, — говорю я. Но я могла бы и не говорить.

Он срывает с меня нижнее белье и тащит меня дальше по столу. Ближе к нему. А потом его лицо оказывается зарытым в моей киске.

Я не задумывалась о вампирском сексе. Но это определенно то, что нужно испытать. Его выносливость и сила не знают себе равных. Думаю, за тысячу с лишним лет можно многое узнать об анатомии. Он проводит плоским языком по мне, снова и снова. Затем он сосет мои половые губы, оказывая на них нужное давление. Декадентские, влажные звуки, с которыми он ест меня, непристойны. То же самое можно сказать и о моих стонах.

Мои руки находят его густые волосы и крепко держат. То, как он прижимается лицом к моему телу, просто дико. Его большие пальцы держат меня открытой, пока он трахает меня своим языком. Ни один мужчина не лизал меня с таким энтузиазмом.

Меня слегка смущает, как быстро он заставляет меня кончать. Как быстро ощущения накапливаются в моем позвоночнике, а затем разлетаются по всем частям тела. Он посасывает мой клитор и вводит в меня два пальца. И эти пальцы безошибочно находят свою цель. Мой разум погружается в свободное падение, когда оргазм поглощает меня. Все во мне сжимается, а потом рассыпается. Я — звездная пыль. Меня больше нет. То, что от меня осталось, парит в небесах высоко-высоко.

Он перемещает меня обратно на стол, и я едва замечаю это. Мне требуется время, чтобы прийти в себя. Мне нужно время, чтобы собрать себя воедино. Но когда я это делаю, то вижу, как его тело накрывает меня. Его джинсы спущены, он расположился между моих ног, и о вау. Мы действительно делаем это.

— Ты хочешь, чтобы я был в тебе? — спрашивает он.

— Да.

Одним сильным толчком он глубоко погружается в меня. И его очень много.

Из моего горла вырывается удивленный писк. С длиной все в порядке, а вот к ширине приходится привыкать. Его лицо сурово от потребности, его взгляд приклеен к моему, пока он держится совершенно неподвижно. Мой рот открывается, но ничего не выходит. У меня официально нет слов — что, возможно, впервые.

Он кивает. Он доволен тем, что увидел в моем выражении лица. Одной рукой он крепко держит меня за волосы, а другой — за задницу. Он в идеальном положении, чтобы делать со мной все, что захочет. И именно так он и поступает. Лукас трахает меня с жестокой эффективностью. Мне приходится обхватывать его ногами за талию и хвататься за края стола, чтобы не дать ему свалить нас обоих на пол.

Он толкается бедрами, снова и снова погружая свой твердый член в меня. Мои твердые соски трутся о его крепкую грудь сквозь кружева лифчика. То, как восхитительное трение заставляет меня снова возбуждаться, почти греховно. Кончить дважды за ночь со мной не случалось примерно никогда. Ни с кем другим. Но кровь бурлит во мне, горячая и сладкая. Давление собирается в тугой клубок внизу живота и спины. Все мое внимание сосредоточено на узле напряжения между бедрами.

Голубой цвет его глаз — это весь мой мир: начало, конец и все последующее. Я словно потерялась, и мне даже не приходит в голову заботиться об этом.

Я понимаю, что он уже близко, когда он прижимается лицом к моей шее. Это знак того, что он не может долго контролировать себя. Что вполне справедливо. У него не было секса более семидесяти лет. Его хватка на моей заднице усиливается, и он чуть-чуть приподнимает меня. Достаточно, чтобы широкая, округлая головка его члена начала бить по нужной точке глубоко внутри меня. Я вся горю от макушки до пят.

Когда дело доходит до траха, этот мужчина просто волшебник. Без шуток. Никогда еще я не была так тщательно оттрахана. Быть с Лукасом — это как внетелесный опыт.

Когда я кончаю, раздается громкий треск дерева и треск щепок. Сердце замирает в горле, и все, что мне удается, — это стон. Но мои внутренние мышцы прижимаются к нему, пытаясь удержать его в глубине. Ощущение, что я кончаю, когда он внутри меня, такое сладкое и сильное.

Его рык, когда он кончает, эхом разносится по комнате. А может, и по всему дому. Этот звук потрясает мою душу, я никогда не слышала ничего подобного. Его бедра еще несколько раз ударяются об меня, прежде чем он наконец затихает. Некоторое время его веки остаются плотно закрытыми, но в конце концов он открывает их.

И мы долгое время настороженно смотрим друг на друга. Совершенно неловко, черт возьми.

— Однажды ты запретил мне появляться в твоем кабинете в течение десяти лет только за то, что я осмелился сесть на край твоего стола, — говорит Генри. — То, что только что сделала Скай, гораздо хуже.

Мы собрались в гостиной. Я взяла свежую футболку, чтобы надеть, но Лукас не стал утруждать себя. Причина этого вскоре стала очевидной. Он сидит в своем черном кресле, похожем на трон, а Бенедикт расположился на табурете сбоку. С помощью лезвия и плоскогубцев он занимается тем, что выковыривает пулю из плеча Лукаса. Ну и ну. Ради операции даже включили люстру, кристаллы которой ослепляют своей красотой. Я изо всех сил стараюсь смотреть на них, а не на кровавое зрелище, происходящее рядом.

Иногда жизнь приходит к тебе быстро. Честно.

— Она сорвала декоративный сайдинг из красного дерева, вырезанный вручную, — продолжает белокурый идиот. — Просто раздробила его в щепки.

— Заткнись, Генри, — говорит Лукас, поморщившись.

— Тебе нужно сидеть тихо, — ворчит Бенедикт.

Генри с невинным видом разводит руками.

— Я просто говорю. Фаворитизм начинает понемногу выходить из-под контроля.

А что касается меня, то я хмурюсь от души. Хорошие ощущения от того, что я кончила достаточно сильно, чтобы увидеть целые созвездия, давно прошли. Учитывая, что Лукас вырывал сердца и пытал людей, я бы не заметила на нем ни крови, ни пепла. Но справедливости ради стоит сказать, что Лукас, разгуливающий с пулей в теле с тех пор, как нас обстреляли в коридоре в начале ночи, выводит меня из себя.

Тот факт, что его подстрелили, когда он защищал меня, тоже требует некоторого времени для осмысления. Он встал передо мной и получил пулю. Я не знаю, что делать с этой информацией. Как относиться ко всему этому.

— Почему ты не сказал мне, что ранен?

— У нас были более неотложные дела, — говорит Лукас, как всегда, спокойно.

— В тебя попала пуля. А если бы я схватилась за твое плечо или еще что-нибудь?

— Тогда бы я, наверное, упомянул об этом.

— Не дергайся. — Бенедикт копается в теле щипцами. Какая гадость. Благодаря нашему продвинутому заживлению кожа и плоть продолжают прилипать к инструментам. Он осторожно начинает вытаскивать щипцы из грязной раны. — Ну вот. Все цело.

Лукас с презрением смотрит на покрытую кровью деревянную пулю.

— Это совершенно новый уровень извращения, правда. — Генри удивленно качает головой. — Заниматься сексом с пулей, застрявшей в плече. Твоя сила и терпимость к боли просто смехотворны, отец.

— Я бы плакал, как ребенок, — говорит викинг. — Любовнице было бы неприятно на это смотреть.

— И я тоже, — соглашается Генри. — Но я, например, приветствую то, что жажда отца победила его здравый смысл.

— Моя жажда? — спрашивает Лукас.

— Твоя тоска, скажем так, по нашей дорогой Скай.

— А, — говорит Лукас с пониманием. — Заткнись, Генри.

Я сижу в углу Честерфилда, прижимая к груди подушку. Моя человеческая семья всегда предоставляла друг другу определенное пространство. А вот моя семья нежити — нет. Они с радостью лезут в дела друг друга. К этому придется привыкнуть.

Я не собираюсь в ближайшее время снова заниматься сексом с Лукасом. Даже несмотря на то, что это было потрясающе. Это просто не очень хорошая идея. Наши отношения и так достаточно сложны. И нет причин, по которым наш с ним перепихон должен быть чем-то особенным. Просто потому, что это был лучший секс в моей жизни. Это определенно одна из тех ситуаций, когда мы сделали это один раз, чтобы избавиться от напряжения, и теперь странное влечение между нами закончилось.

— Тебе нужно поесть, — говорит Бенедикт.

— Хочешь, чтобы я позвонил Монике? — спрашивает Генри.

Взгляд Лукаса переходит на мое лицо.

— Нет, — говорит он.

Генри с интересом смотрит между нами.

— Если гендерный вопрос актуален, то по какой-то загадочной причине, о которой мы не будем распространяться, мой инструктор по йоге Густав живет неподалеку. Он серьезно относится к идее «тело — храм». Его кровь настолько чистая, насколько это вообще возможно. А еще стоит обратить внимание на восхитительного Дилана. Это художник из Сильвер-Лейк. Я почему-то нахожу запахи древесного угля и масляной краски на коже такими успокаивающими. Но, возможно, это просто я.

Лукас ничего не говорит, но смотрит на меня определенно косо. Что совсем не подозрительно.

— Я не понимаю, что происходит, — говорит Бенедикт.

— Это вопросы отношений, — отвечает Генри. — Я объясню позже.

И теперь они все смотрят на меня. Отлично.

— Это не мое дело, от кого ты питаешься.

Лукас бросает на меня еще один долгий взгляд, прежде чем спросить:

— Не будешь ли ты так добра принести мне пакет с кровью, Скай?

— Конечно.

— Вот еще одно новое слово для тебя, отец. — Генри сдерживает улыбку. — Симп¹⁰.

Я ничего не говорю и направляюсь на кухню наверху. Уйти от них троих на минутку — чертовски хорошая идея.

Между мной и Лукасом ничего не происходит. События последнего получаса были отклонением. Это был просто секс. Секс, после которого я чувствую себя лучше, чем когда-либо. Как будто чистая энергия разлилась по моим венам. И при этом я расслаблена больше, чем могла бы предположить.

Впрочем, возможно, это просто вампирская особенность, а не специфическая для Лукаса. У него нет волшебного члена. Он также не эмоционально доступен. (Горячие парни никогда не бывают такими. Хотя, если честно, остальные обычно тоже.) Мне также не нужен партнер, который постоянно мной командует. Не говоря уже о довольно большой разнице в возрасте между нами. Так что никому не нужно увлекаться и мечтать о счастливой жизни.

В остальном доме тихо и темно. Хотя я прекрасно вижу благодаря своему вампирскому ночному зрению. С собственной жаждой (крови) сегодня справиться проще. Но я прихватываю из холодильника пакет и для себя.

Через кухонное окно видно, как что-то движется в саду, за пределами двора. Словно из ниоткуда появляется тень.

И там, глядя на меня, стоит смутно знакомый мужчина. Он одет в рубашку на пуговицах под угольно-серым костюмом. Белизна рубашки словно светится в темных тенях в глубине сада. Он даже не пытается спрятаться. Серебристые волосы коротко подстрижены, а лицо покрыто возрастными морщинами.

Лукас говорил, что его брату потребовалось время, чтобы найти вампира, который обратил бы его. Это объясняет разницу в возрасте. Марк выглядит красивым и властным. Хотя, возможно, это объясняется сходством строения костей двух братьев.

Его тонкие губы изгибаются в приветливой улыбке при виде меня, а взгляд смягчается, когда он вглядывается в мое лицо. Но в моей голове появляется слово «Анна», окруженное яростью. Чистой, кипящей в крови яростью. Без сомнения, это существо разорвало бы меня на части, если бы ему представилась такая возможность.

Он поднимает руку и жестом приглашает меня подойти. Как будто я могла быть такой глупой.

— Я и не мечтал больше увидеть это милое лицо, — говорит он. — Как ты на нее похожа.

— Я не Анна.

— Значит, он рассказал тебе о ней. Хорошо. Это хорошо. А ты знаешь, как меня зовут?

— Марк.

— Верно. — Он кивает. — Выходи. Нет необходимости в таком расстоянии между нами, пока мы беседуем.

— Ты ведь не можешь подойти ближе из-за рун?

Его улыбка сползает.

— Нет. Не могу.

— Должно быть, это раздражает.

— Очень. — Он хмурится. — Однако причинение тебе боли не является моим приоритетом.

— Это не твой приоритет? О, так я чувствую себя намного лучше. Спасибо.

Он не может войти внутрь. Пока что я в безопасности. Но это не такое большое облегчение, как должно быть. Потому что то, как он смотрит на меня с таким чувством собственности и права, просто жутко. Даже Арчи не питал ко мне такой ненависти. А он определенно хотел вырвать мое сердце и съесть его — или что-то в этом роде.

— Лукас, — говорю я, мой голос дрожит. — Ты мне нужен.

Через секунду он уже стоит рядом со мной. Слава богу. Он тоже смотрит на незваного гостя в саду, его ноздри раздуваются от гнева.

— Привет, брат. Давно не виделись.

— Не надо было ее обращать, — говорит Марк низким, злым голосом.

— Она не имеет к этому никакого отношения.

Марк насмехается.

— Она имеет к этому самое непосредственное отношение. Анна была моей женой. Моей. Но даже сейчас ты не можешь с этим смириться. Как ты смеешь пытаться дублировать ее с дешевой шлюхой, стоящей у тебя под боком.

— Прошу прощения, — говорю я. — Нет ничего плохого в том, чтобы работать в секс-бизнесе или любить секс, если уж на то пошло. И я не дешевка.

— Это правда, — соглашается Лукас. — Она действительно не такая.

Руки Марка сжимаются в кулаки.

— Я мог бы простить тебя за то, что ты ударил меня в спину и поджег. Мы ведь не развлекались друг с другом все эти годы. Но не это.

Я качаю головой.

— Ты можешь простить его за то, что он ударил тебя в спину и поджег? Да что с вами такое, люди?

Лукас заставляет меня замолчать, а затем поворачивается к брату и говорит:

— Каким бы замечательным ни было это воссоединение семьи… чего ты хочешь, Марк?

Ответная улыбка его брата — сплошные острые зубы.

— Я не позволю тебе использовать эту женщину, как оружие против меня.

— Ты здесь по личным делам или представляешь интересы своих русских друзей?

— Какая горькая ирония, — говорит Марк. — Эта ситуация планировалась годами. Нам потребовалось терпение, чтобы внедриться в «Торн Групп». Затем мы заставили Дженнифер не упоминать о том, что посетителям не следует заходить в подвал, когда она послала своего подчиненного проверить территорию так близко к закату. Я был уверен, что, кого бы она ни послала, он сможет пройти через руны и разбудить тебя. В конце концов, это будет невинный человек, не причиняющий тебе зла, и ни один вампир не внушал ему этого. Никто из нас даже не знал, кто именно это будет.

— Ты это сделал? — удивленно спрашиваю я. — Ты тот самый засранец, из-за которого меня убили?

Марк рычит в мою сторону. Чувак действительно меня недолюбливает.

— Что она окажется так похожа на Анну. И это я неосознанно отправил ее к тебе.

— Почему ты так хотел меня разбудить? — спрашивает Лукас. — Просто из любопытства.

— Я с нетерпением жду возможности отправить тебе ее прах, брат. Шкатулка уже куплена. Из красного дерева с золотой и жемчужной инкрустацией. Весьма привлекательная вещь. Скоро. — И с этими словами Марк делает насмешливый поклон, а затем исчезает.

— Это… вообще-то, я не уверена, сколько раз уже кто-то угрожал мне убийством, — говорю я. — Думаешь, он будет чувствовать себя иначе, если узнает меня получше?

— Нет. Ты в порядке?

Я вздыхаю.

— Я не знаю.

Он просто наблюдает за мной.

— По крайней мере, теперь мы знаем немного больше о том, что, черт возьми, происходит. Жаль, что он не поделился с нами всем своим гнусным планом.

— Это было бы полезно.

Я протягиваю ему пакет с кровью. Он морщится, как большой ребенок.

— Не пей, — говорю я. — Я же не заставляю тебя.

— Все в порядке, — говорит он, отсасывая с не совсем скрываемой гримасой. — Давай вернемся вниз.

Моя челюсть трещит от зевоты.

— Должно быть, уже близок рассвет.

— Пора тебе отдохнуть.

— Ненавижу это. Ненавижу бояться. Жизнь была бы намного приятнее, если бы я никогда не знала, сколько монстров скрывается в темноте. — Я хмурюсь. — Что у нас на завтрашний вечер? Еще больше бедлама? Может быть, с добавлением резни?

— Я еще не уверен. — Его пустое лицо стало непроницаемым. У меня нет ни малейшего представления о том, о чем он думает. — Ты справляешься со всем этим лучше, чем я ожидал. Зачистка отеля. Угрозы от моего брата. Правда, что он направил тебя на этот путь.

— Я сделаю вид, что это был комплимент.

— В принципе, так и было. Я буду защищать тебя, ты же знаешь, — говорит он. — Насчет того, что произошло в моем кабинете. Я думаю…

— В твоем кабинете ничего не произошло. Во всяком случае, ничего такого, что нам нужно обсуждать.

Он просто смотрит на меня.

— Ты можешь расслабиться, Лукас. Я не собираюсь цепляться за тебя, как влюбленный младенец-вампир, который только что открыл для себя хороший секс.

— Только хороший? — спрашивает он.

— Я иду спать, — говорю я, снова зевая. — И я использую четвертую спальню справа. Я узнала у Генри и Бенедикта, и, похоже, она свободна.

Он поднимает подбородок и устремляет на меня взгляд. Такие выразительные глаза. Я почти вижу все мысли, которые роятся в его голове. Но в итоге он ничего не говорит. Это доказывает, что я сделала правильный выбор, оставив между нами некоторое пространство.

Не найти мне уединения в этом доме. Генри сидит на кровати рядом со мной в дизайнерском костюме, когда я просыпаюсь. На краткий миг мне кажется, что это Лукас. И мое глупое сердце радуется, что он рядом. Что он был первым, кого я увижу. Мне нужно провести с собой строгий разговор о правильном выборе. Особенно когда речь идет о бессмертных мужчинах. Не знаю, каковы вампиры-кочевники, но те, что собираются в семьи, похоже, стремятся быть в обществе друг друга. Но вполне логично, что вечным иногда бывает одиноко.

Что касается меня, то я больше привыкла к одиночеству. Прошло уже более десяти лет с тех пор, как я уехала из дома в колледж, а затем поселилась в Лос-Анджелесе по работе. В большом городе может быть одиноко. Завести друзей в зрелом возрасте может быть непросто. Подарок в виде новой семьи, готовой и желающей принять и поддержать меня в эти дикие времена, прекрасен. Я все еще скучаю по своей человеческой семье. Мне не стыдно признаться, что сегодня утром я снова плакала, чтобы уснуть. Мое мертвое сердце болит от мысли, что я больше никогда не увижу их. Никогда не стану частью их жизни. Но я знаю, что Лукас прав, для меня безопаснее держаться на расстоянии.

— Привет, — говорю я. — Который час?

— Солнце село почти час назад, соня, — говорит он. — Счастливый пятый день в качестве одного из неживых. Отец уже ушел в отель. Им с Лейлой нужно кое-что обсудить. Мы последуем за тобой, как только ты будешь готова. Я положил несколько идей нарядов на стул вон там, и я сделаю тебе макияж и прическу.

— Спасибо.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как провел пару лет в гастролях по стране с театральной труппой? — спрашивает он. — Это был 1910 год, и водевиль был в тренде. Там были певцы, танцоры, комики, фокусники, в общем, всевозможные представления. Однажды мы даже пересеклись с Гудини. Такой интересный человек. Ужасно жаль, что с ним случилось. Но в те времена для макияжа использовали только пудру, помаду для губ и тени для век, которые выпускались в виде пасты.

— Так вот где ты научился это делать?

— Мне нравится приобретать навыки то тут, то там. Так интереснее. И делает меня очень популярным среди дам. Женщины любят мужчин, которые умеют быть полезными.

В спальне, где я спала, стоит роскошная чугунная кровать с подушками и одеялами разных оттенков синего. Здесь есть пустой шкаф, резной деревянный стул в стиле модерн и ванная комната, похожая на комнату Лукаса. Правда, не такая большая. На каменных стенах ничего не висело. Не знаю, лучше ли мне здесь спалось. Но мой мозг оценил некоторую удаленность от объекта моих ошибочных и извращенных привязанностей. Шанс привести в порядок факты и мысли. Это был просто хороший секс. Он ничего не значил. И я буду твердить себе об этом до тех пор, пока это не станет фактом.

Картина с изображением Анны прислонена к каменной стене.

— Почему она здесь? — спрашиваю я, беря с прикроватной тумбочки пакет с кровью.

Он лукаво улыбается.

— Отец сказал, чтобы я убрал его и спросил, что ты хочешь с ним сделать.

Я продолжаю потягивать красную жидкость и пытаюсь скрыть свое удивление.

— Мне теперь называть тебя мамой или подождать официального объявления? Мама. Мамулечка. Нет. Ни то, ни другое не подходит. Может, мамочка?

— Заткнись, Генри.

— На самом деле, я впечатлен отцом, — продолжает он. — Он ни хрена не понимает, что с тобой делает. Но бонусные очки за то, что ты уверенно держишься, несмотря ни на что.

Ого, я так многого не хочу говорить.

— Конечно, у него были тысячи секс-подружек и тому подобное на протяжении многих лет. Несмотря на то, что в душе он одинокий волк, у него есть свои потребности. Пару раз мне казалось, что он уже близок к тому, чтобы с кем-то сблизиться. Но он неизбежно всегда дарил им подарок, похлопывал по заднице и отправлял восвояси.

— Ты говоришь о нем как о бессмертном трахальщике.

Генри смеется.

— Пожалуйста, позволь мне быть рядом, когда ты в первый раз назовешь его так в лицо. Я приму это как личное одолжение.

— И как именно он может быть одиноким волком, когда у него есть ты и вся семья?

— Я имею в виду романтические отношения, — говорит он. — Постарайся не отставать, милая. Но наблюдать за тем, как отец на самом деле пытается за кем-то ухаживать, это… как бы это сказать?

— Понятия не имею.

Генри хмыкает.

— Удивительно. Абсурдно. Бунтарски. Что-то в этом роде. Не то чтобы я не поддерживал эту идею всем сердцем, не пойми меня неправильно.

— Я даже не уверена, что он добивается именно меня.

— Нет?

— Нет, — подтверждаю я. — Он убил меня. Не то чтобы его брат не внес свой вклад в эту ситуацию.

— Я не говорю, что это не сложно. Но какие отношения не сложные? — Генри вздохнул. — Я очень сомневаюсь, что он потрудился бы прыгнуть под пули ради меня. Не то чтобы я не верил, что я любимый и ценный член этой семьи. Но все же… мне кажется, ты заставляешь старика чувствовать то, чего он не испытывал уже очень давно.

— Он получает удовольствие от того, что командует мной.

Генри фыркнул.

— Ты всерьез ожидала, что в спальне он будет бета?

— Я не знаю. — Если бы я нахмурилась еще сильнее, мое лицо отвалилось бы. — Думаю, тебе стоит заняться своими делами.

— Ты действительно так против идеи вступить в романтические отношения с отцом? Очень жаль.

— Генри…

— То, что он чудовище, тебя не устраивает? Я понимаю, что вырывать сердца и отрывать головы — это уже перебор. — Генри бурно жестикулирует. — Но, милая, он же не делает это ради удовольствия. Ну. Я имею в виду, это не значит, что он иногда не получает от этого удовольствия. Однажды в Бухаресте… Вообще-то, я не думаю, что он оценит, если я расскажу тебе эту историю. И знаешь, даже если он находит это забавным, не то чтобы он действительно делал это ради удовольствия. Знаешь, сейчас, когда я говорю это вслух, это звучит не так уж и здорово. Но я хочу сказать, что я верю в то, что он в основном делает это только тогда, когда это необходимо. В основном.

Я удивленно смотрю на него.

— Что?

— Ничего, — говорю я в конце концов. — И я понимаю, что все эти вещи связаны с вампирской политикой и так далее.

— Именно. Ты должна помнить, что он не человек. И не был им уже более тысячелетия. Твой современный образ мышления и его мировоззрение могут столкнуться.

— Полагаю, да.

— Ты считаешь отца неспособным поддерживать такие отношения?

Я покачала головой.

— Честно говоря, понятия не имею.

— А может, ты считаешь себя недостойной его внимания? В конце концов, он богат, красив и влиятелен. Я знаю многих, кто готов отгрызть себе конечность за шанс встретиться с ним. — Он делает паузу и улыбается. — Ха. Это было в рифму.

Мой рот открывается, но ничего не выходит. Черт.

— Это тоже был вопрос с подвохом, — говорит Генри, его голос становится все громче. — Сестренка, как ты смеешь опускать себя. Я этого не потерплю!

В этот момент дверь спальни открывается, и появляется Бенедикт. Его длинные светлые волосы заплетены в несколько замысловатых косичек, а сам он одет в темно-синий костюм и майку под ним.

— О чем ты кричишь?

— Я возмущен. Возмущен, говорю тебе. Она не видит, что она — все самое лучшее и горячее в этом мире.

Я громко и раздраженно застонала.

— Ты не видишь своей красоты? — Бенедикт удивленно смотрит на меня. — Скай, я не понимаю. Жители моей деревни были бы в восторге от твоей пышной груди и детородных бедер.

Генри в ужасе смотрит на него.

— Что? — спрашивает Бенедикт.

— О Боже, викинги, — говорит Генри. — Ты не мог просто сказать что-нибудь приятное о ее волосах, глазах или еще о чем-нибудь?

Бенедикт хмурится.

— Я пытался быть честным.

— Подожди, — говорю я. — Почему ты не с Лукасом?

— С ним Николас, — сообщает Бенедикт. — На данный момент ты — главная цель, и твоя безопасность важна для Лукаса. Удачное нападение на тебя также заставит семью выглядеть слабой.

— Верно. — Я допиваю кровь из пакета. — Мне лучше подготовиться, чтобы мы могли идти.

— Это должно быть интересно, если не сказать больше. Они устраивают большую вечеринку в честь его вступления в совет и нашего поглощения Boulevard, — говорит Генри в своем костюме. Точные слова отца: — Это будет приятный вечер без драмы, где все будут вместе или мертвы.

Бенедикт ворчит.

— Посмотрим.

Люди Лейлы стоят на страже порядка у входных дверей Boulevard. Женщина в деловом костюме кивает нам, когда мы проходим мимо стойки регистрации. Отель уже кажется другим. Менее пыльным и обветшалым. Более живым, несмотря на то, что многие обитатели — нежить.

Внизу, на цокольном этаже, в подпольном баре, море людей. Из звуковой системы льется песня Билли Айлиш, официанты снуют туда-сюда, неся подносы. На выбор предлагается бокал мартини с кровью или фужер шампанского. Все бокалы, разумеется, хрустальные — вампиры любят роскошь. Такой вечеринки я еще не видела. Всевозможная одежда представлена на всеобщее обозрение. Шляпа и фрак, кимоно, кружевное платье и сари.

Из глубины комнаты за мной наблюдает пара янтарных глаз. Ни человек, ни вампир.

Генри кивает человеку в высоком белом парике и широком богато украшенном платье.

— Он захочет раздать торт позже. Знаешь, однажды Пьер признает, что Французская революция действительно произошла. В этом и заключается проблема многих представителей нашего рода. Они застревают, а время идет вперед без них.

Лейла держится возле бара с Маргарет под руку. А у двери в заднюю комнату стоит ряд зеленых бархатных диванов. Там сидит Лукас. Как только я оказываюсь в поле зрения, его взгляд перехватывает мой, и все веские и разумные причины, по которым мне следует держаться подальше, тут же вылетают в окно. Не то чтобы здесь были окна.

В качестве акта храбрости, и чтобы дать пинка своей неуверенности в себе, я надела самое горячее платье из предложенных Генри. Оно просто огонь. Черное платье с бретельками, лифом, максимально подчеркивающим мое декольте, и свободной юбкой с разрезом, который демонстрирует слишком много кожи. Волосы убраны в аккуратный пучок, на ногах — шпильки высотой до небес. Я даже достала бриллиантовые серьги на этот вечер, которые он подарил мне.

Когда Лукас встает и протягивает мне руку, я могу признать, что нарядилась по нескольким причинам. Одна из них — получить от него такую реакцию. Чтобы он смотрел на меня так, будто все остальное не имеет значения.

Я ошибалась. Сон в другой спальне ничего не изменил. Кажется, мы столкнулись как никогда раньше. Его хватка тверда, но нежна, когда он притягивает меня к себе. Не произносится ни слова. Между нами странное согласие. Он хочет, чтобы я была с ним, а мне некуда больше стремиться. Это правда.

Он одет в один из тех идеально сидящих черных костюмов с приталенной рубашкой на пуговицах, а его волосы зачесаны назад. Это темный и опасный вид красоты. Ничего похожего на то, что я когда-либо себе представляла.

— Значит, ты влюблен в свою новорожденную. Если бы Сэмюель мне не сказал, я бы ни за что не поверила, — говорит Роза, сидящая неподалеку со своим мужем. — Теперь мне понятно, почему ты оторвал голову Арчи.

Сэмюель понимающе улыбается и берет свою пару за руку.

— Он бросил мне вызов, — говорит Лукас.

— Мм…

— Ты знаешь, как это бывает, Роза. — Лукас передает мне один из бокалов для мартини, наполненных кровью. — Скай помогает мне адаптироваться к новому веку. Вот и все.

— Чушь собачья, — говорит она голосом, не превышающим шепот. — Твой запах повсюду, и то, как ты за ней наблюдаешь… Честно говоря, я не думала, что ты способен на более тонкие чувства. Но я понимаю, почему ты хочешь преуменьшить это. Мы больше не будем об этом говорить.

Я нахмурилась.

— Не то чтобы я не принимала душ.

Лукас ничего не отвечает. Вместо этого он поворачивается к Генри и гримасничает.

— Я просил тебя сегодня одеться поприличнее.

— Это костюм Александра Маккуина с граффити, отец, — говорит Генри. — Я сделаю вид, что ты этого не говорил.

Бенедикт присоединяется к Николасу, прислонившись к стене неподалеку. Они стоят вместе, тихо переговариваясь и наблюдая за толпой. Николас одет в черные ботинки, брюки и рубашку на пуговицах с закатанными рукавами. Он не пытается спрятать пистолет, который носит в наплечной кобуре. Мне не стыдно сказать, что я настороженно отношусь к этому человеку.

И все это время за нами наблюдают. Вампиры, люди и кто знает, что еще. Тяжесть их взглядов — это очень много. Честно говоря, не знаю, как Лукас и Роза выдерживают это — быть в центре внимания, куда бы они ни пошли.

— Минг и Люсия не смогли присутствовать, — говорит Лукас. — Но Хавьер заходил раньше.

Генри кивает.

— Неудивительно, учитывая происходящее.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— В город прибывает много вампиров. Некоторые имеют связи с враждебными семьями из других районов, — говорит Сэмюель. — Пытаться уследить за ними всеми практически невозможно.

— Ты имеешь в виду людей Льва?

— Среди прочих. — Генри смотрит на толпу. — Его сир был очень недоволен тем, что ему не удалось захватить Лос-Анджелес.

— И он до сих пор не отошел от этого?

Роза улыбается.

— Для некоторых несколько десятилетий — не такой уж большой срок.

— Что будет дальше? — спрашиваю я, делая глоток своего напитка.

— Мы ждем, — говорит Лукас. — Больше никаких следов моего брата не было. Но Николас скоро покинет нас, чтобы продолжить охоту. Это его работа — выследить его.

Я просто киваю.

— Кто этот оборотень? — спрашивает Генри.

Сэмюель проводит языком по зубам.

— Он здесь представляет несколько стай. В основном из гор на севере и пустыни на западе.

— Вы говорите об обладателе янтарных глаз? — спрашиваю я. — Этот чувак просто огромный.

— Волки хотят посмотреть, как мы справимся с ситуацией, — говорит Лукас. — Оставил ли Лев идею захватить Лос-Анджелес, или же насилие на улицах вот-вот снова обострится.

— А они вмешаются, если это произойдет? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Лукас опирается рукой на спинку дивана. Вскоре он хмурится, когда понимает, что не может играть с моими волосами, потому что они завязаны в пучок. Но он решает поиграть с молнией на спине моего платья. Потому что, конечно же, ему это нравится. — И мне не нравится не знать.

— Я ненавижу ждать, — говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Это худшая часть политики, — соглашается Сэмюель.

— Ты человек действия. — Роза играет со своим рубиновым кулоном. — Но ты же знаешь, что я вознаграждаю твое терпение.

— Это так, любовь моя.

— О боже, — драматично вздыхает Генри. — И это то, что меня ждет? Веками наблюдать за тем, как отец и Скай милуются и корчат друг другу рожицы?

— Заткнись, Генри, — беззлобно говорит Лукас.

— До меня дошли слухи, что одна из фракций волков выразила заинтересованность в поселении в каньонах, — сообщает Сэмюель.

— Действительно? — спрашивает Лукас.

Внезапно глаза Генри расширяются, и он громко объявляет:

— Зофия, какой сюрприз!

Из толпы появляется не кто иной, как богиня. Правда, не совсем богиня. Длинные каштановые волосы, белая кожа, бледно-голубые глаза и строение костей, словно к ее созданию приложил руку скульптор.

А Роза, Сэмюель и Генри вдруг начинают вести себя очень странно. Они смотрят то на меня, то на Лукаса, то на новоприбывшую с излишним интересом. У меня вдруг появилось такое плохое предчувствие по поводу всего этого.

— Лука, — говорит Зофия хриплым голосом. — Прошла целая минута.

— Действительно, прошла. Как ты?

— Было бы намного великолепнее, если бы ты потанцевал со мной? — Ее улыбка одновременно чувственная и манящая. Даже я хочу с ней потанцевать. Черт побери.

— Конечно. — Лукас поворачивается ко мне и говорит: — Скоро вернусь.

Моя ответная улыбка так слаба, что ее и улыбкой не назовешь. Но это неважно, потому что он уже ушел. Он поднимает руку, чтобы подать кому-то сигнал, и тут же музыка меняется. Они прижимаются друг к другу и раскачиваются на месте под песню Эллы Фицджеральд. Их разговор шепотом перемежается ласковыми взглядами и улыбками. Очевидно, что они очень хорошо знают друг друга.

Я знала, что у него есть история. И очень длинная. Видимо, я не совсем представляла, каково это — встретиться с ней лицом к лицу. Зофия оказалась старше меня примерно на десяток лет, великолепная и изящная. Любой простил бы мне этот момент. Однако он сказал, что скоро вернется.

— Зофия и Лукас — старые друзья, — объясняет Роза с сочувственным выражением лица.

Генри, однако, недоволен.

— Правда, сестренка, в том, что они трахались примерно с того момента, как мы приехали в Калифорнию, и до того, как отец решил вздремнуть. Неполный век.

— Хм. Это долгое время. — Я слабо улыбаюсь. — И подумать только, он сказал мне, что был девственником. Не могу поверить, что он мог солгать мне о чем-то столь важном.

Смех Сэмюеля тихий и низкий.

— Скай, я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как впервые пригласил свою любимую жену на свидание? Я отчаянно пытался произвести на нее впечатление, и тут мы столкнулись с ее бывшим. Не иначе как кронпринц, предназначенный для престола.

— Только очень маленькой страны. Это вряд ли имело значение. — Роза подмигивает мне.

— Я спросил ее, почему она не хочет быть королевой, и она сказала мне…

Взгляд Розы полон тепла.

— Короны чертовски неудобны.

— Это правда, вообще-то. — Генри улыбается, несмотря на себя. — Отец собрал парочку за эти годы. Диадема не так уж и плоха, хотя и может жать. Но полноценная корона, усыпанная золотом и драгоценными камнями… ух. Голова болит, а шея напрягается.

— Уверена, что ты выглядел потрясающе.

— Спасибо, Роза. Так и есть. — Генри оборачивается, чтобы посмотреть на единственную пару, танцующую в клубе. — Насколько я слышал, Зофия обосновалась в Польше. Интересно, что она делает здесь?

Сэмюель качает головой.

— Не знаю.

Генри смотрит на меня долгим взглядом.

— Постарайся не волноваться, милая. Отец может быть чудовищем, но он не обманщик.

— У нас не такие отношения, Генри.

Он не удосужился ответить.

— Как вы тут все поживаете? — спрашивает Лейла, проходя и садясь рядом со мной. Она с минуту наблюдает за танцующими Лукасом и Зофией. Затем ободряюще улыбается мне.

— Утоли мое любопытство, Лейла, — говорит Роза. — Почему ты не сорвалась с места и не стала главой собственной семьи?

— Зачем тратить собственные деньги, если можно воспользоваться деньгами старика?

Генри смеется.

— Вот, например, это место. — Она машет рукой в сторону комнаты. — Чтобы отремонтировать его по моим стандартам, потребуется много миллионов. И хотя Лукас будет оплачивать счета, я буду руководить и пожинать плоды. Конечно, я так честно и открыто делюсь с тобой этой информацией, потому что ты не только близкая подруга нашей семьи, но и, несомненно, твой муж уже шепнул тебе об этом на ушко.

Роза жеманно улыбнулась.

— Он мне о многом шепчет на ушко.

Клянусь, Сэмюель покраснел.

— Если старик когда-нибудь перекроет доступ к деньгам или мы начнем расходиться во мнениях, тогда у нас могут возникнуть проблемы, — говорит Лейла.

— Этого никогда не случится. — Генри качает головой. — Ты единственная из его детей, кто склонен порождать новых вампиров и обучать их быть полезными. Именно поэтому он сделал тебя наследницей.

— Мм. — Лейла откинула волосы на одно плечо. Эта женщина — воплощение гламура. То, что она стала наследницей, для меня новость. Однако она кажется разумным выбором. — Хорошо иметь компанию, маленький брат. Однажды ты можешь встретить человека, без которого не захочешь жить.

— Сомневаюсь, — говорит Генри.

То, как я изо всех сил сопротивляюсь желанию посмотреть на Лукаса… кто-то должен дать мне медаль. Или хотя бы печенье.

— Ожидаете ли вы ажиотажного спроса на новорожденных после отмены правил? — спрашивает Генри.

— Это может случится? — удивленно спрашиваю я.

Роза кивает.

— Я не думаю, что будет такая спешка. Большинство наших сородичей убедились, насколько проще и менее сложна жизнь, когда нас меньше. Но посмотрим. Больше беспокоит реакция на то, что мы уменьшили патрулирование города.

— Нужно быть осторожным, и существа в Лос-Анджелесе это знают. Никто не хочет очередного вымирания. — Генри вздохнул. — Это правда, что два тела были найдены обескровленными и оставленными в общественных местах сегодня утром?

Губы Сэмюеля раздраженно поджались.

— Да. В Лонг-Бич и Пасадене.

— Надеюсь, это просто несколько глупых вампиров, — говорит Роза. — За ними охотятся, пока мы говорим. Но, как я понимаю, некоторые вечеринки в честь смягчения правил были весьма шумными.

— Мы найдем их. Рано или поздно.

Генри закидывает ногу на ногу и ничего не говорит.

Я делаю еще один глоток крови. Не знаю, откуда они берут хорошую кровь, но она намного вкуснее, чем моя обычная из пластиковых пакетов.

— Этот мир такой сложный.

— Чувствуешь себя подавленной? — спрашивает Лейла. — Дай себе время. К этому нужно привыкнуть.

А Лукас и Зофия танцуют дальше. Она откидывает голову назад и смеется. Я не могу этого сделать. Не с этими людьми, наблюдающими за мной из толпы. А все эти эмоции по отношению к нему вообще дезомбируют. Я поднимаюсь со своего места с клатчем в руке и говорю:

— Вернусь через минуту.

— Куда ты идешь? — спрашивает Генри, который уже вскочил на ноги.

— Просто проверить макияж.

— Я сделал тебе макияж. Он безупречен. На что ты намекаешь?

Я думаю о спокойствии и улыбаюсь.

— Генри, будь спокоен. Мне нужна минутка.

— Все эти любопытные засранцы постоянно наблюдают, — говорит Лейла. — Я не виню тебя за то, что ты хочешь отдохнуть. Легенда о Лукасе и Леснике была достаточно плоха до того, как он скрылся на семьдесят лет. Теперь это вышло из-под контроля.

Генри хмыкнул.

— Ты же не собираешься спрятаться и плакать? Отец не любит, когда ты плачешь. Но особенно ему не нравится, когда ты плачешь в одиночестве.

— Нет, я не собираюсь плакать, — говорю я.

Генри просто смотрит на меня. Я понятия не имею, что это значит.

— Мне говорили, что человеческие девушки ходят в туалет группами, — говорит Лейла. — Тебе составить компанию?

— Я в порядке. Но спасибо.

Она кивает и ищет в толпе Маргарет. Ее партнерша стоит у бара с бокалом скотча или чего-то подобного в руке. И их взгляды… Я хочу этого. Открытая привязанность и поддержка, которую они оказывают друг другу. Пройти по жизни вместе, как они. Это прекрасная идея. Хотя, не знаю, насколько она практична, ведь мой нынешний возлюбленный танцует со своей бывшей, которая выглядит как супермодель.

Эх. Неважно. Как однажды сказала мне мама, ты не можешь контролировать поступки других людей, ты можешь контролировать только свою реакцию на них.

— Я провожу тебя до двери, — говорит Генри необычно лишенным дерзости тоном.

Бенедикт смотрит, как мы уходим. Николас, кажется, исчез. Видимо, отправился на охоту.

В темном коридоре сбоку находится ванная комната. Стайка хихикающих человечков, спотыкаясь, проносится мимо меня. Правда, один из них обнажает шею, как я полагаю, в качестве дразнилки. Ему действительно следует быть осторожнее. С каждой ночью мой контроль становится все лучше. Но все еще не очень хорош. Знакомый звук их крови, текущей по венам, тепло их тел и их запах — все это прямо здесь, заставляя мой рот наполняться слюной.

Генри игриво щелкает зубами, глядя на них. Я тороплюсь в ванную и игнорирую их изо всех сил. Подумать только, меньше недели назад я была одной из них. Настоящая живая смертная девушка с бьющимся сердцем, работающими легкими и всем остальным. А теперь я — эта волшебная, беспорядочная тварь. Кто бы мог подумать, что с нежитью связана такая сложная романтическая жизнь?

Генри был прав: мой макияж безупречен. Но я все равно подкрашиваю губы нюдовой помадой. Музыка из бара сводится здесь к приглушенному стуку. Тот, кто построил это место, поставил очень толстые стены. Никто рядом со мной не ждет и не смотрит — это именно то, чего я хотела. Я разминаю шею и разворачиваю плечи. В общем, пытаюсь расслабиться. Иногда нужно немного пространства и тишины. А также здоровая доза самоуважения.

Женщина в зеркале — огонь. Я никогда в жизни не выглядела так хорошо. И если Лукас не ценит этот факт, то он может пойти на хрен. Честно.

В коридоре раздается громкий стук, заставляющий меня подпрыгнуть. Похоже, происходит какая-то стычка. Затем я слышу слабый скребущий звук позади себя — кто-то двигается или что-то в этом роде. Но поворачиваться уже поздно, потому что все вокруг погружается во тьму.

От сильного удара открытой ладонью по щеке я просыпаюсь. Я задыхаюсь и отшатываюсь назад, чтобы уклониться от новых ударов, но ничего не могу сделать. Мне некуда бежать. Я неудобно сползаю на пол. Мои руки прикованы за спиной к стальному столбу, и серебряные цепи жгут мне кожу. Лицо жжет, но боль вскоре проходит. Кажется, меня еще никогда не били — по крайней мере, по лицу, как сейчас.

Последнее, что я помню, — это то, что я нахожусь в ванной и слышу шум за спиной. Мои туфли и клатч пропали. И затылок болит. Видимо, они вырубили меня, чтобы доставить сюда. Хотя, если так, думаю, что такая травма уже зажила бы. Но у меня кружится голова, я чувствую слабость и еще одно неизвестное чувство.

Это плохо. Очень плохо. Похоже, я нахожусь в другом подвале. Однако в нем нет всего того увядшего очарования, что было в подпольном баре отеля. Бетонные стены, три похитителя и набор орудий, идеально подходящих для пыток, разложенных на полу. Молоток, плоскогубцы, пила, несколько ножей и бейсбольная бита. А также ножницы, нож для стейка, банка соли, иголка и нитки. Не знаю, для чего пригодятся последние несколько вещей. Но все это меня не успокаивает.

Двое из похитителей — вампиры, а один — человек. Я слышу, как колотится его сердце в груди. Кто-то еще, кроме меня, нервничает.

Я прожила всю свою земную жизнь, не представляя ни для кого особого интереса. Быть объектом такого внимания — странно и ужасно.

— Она проснулась, — бормочет один из них. — Ты уверен, что убрал все жучки с ее одежды? Последнее, что нам нужно, это чтобы Лесник выследил ее здесь.

Устройства слежения в моей одежде и аксессуарах — звучит очень правильно. Очень по-лукасовски. Засранцы, обнаружившие их, — это нехорошо. Мне нужно сохранять спокойствие и думать. Но у меня есть четкое ощущение, что я на грани самого большого приступа паники в своей жизни. Или смерти. А еще я могу просто провалиться в бессознательное состояние. Перед глазами пляшут черные точки.

Должно быть, кто-то уже заметил мое отсутствие. Семья будет искать меня. Хотелось бы знать, как они вытащили меня из отеля. По всей вероятности, через еще один из тех потайных ходов, о которых говорил Николас. Не хочу показаться грубой, но я официально ненавижу этот отель.

Лукас найдет меня. Я знаю, что найдет. Только не знаю, найдет ли он меня, пока я цела и невредима. Поэтому мне придется помочь себе самой.

— Я заберу это, — говорит еще один из похитителей, вцепившись мне в лицо. Я концентрируюсь на нем, сосредоточиваюсь, ищу неподвижную часть своего разума, и это действительно срабатывает. Слово, которое появляется в моей голове — «скука». Похищения и нападения, видимо, потеряли для него свою остроту. Но эмоция, сопровождающая это слово — «жадность». Это становится понятно, когда он опускается передо мной на колени и вырывает мои бриллиантовые серьги. Просто разрывает крючками плоть моих мочек ушей.

Мой вопль боли наполняет комнату. Несколько капель крови падают на мои голые плечи. Я не терплю боли. И никогда не терпела. Поэтому пытки для меня — проблема. Очень, блядь, большая.

— Тупая сука, — бормочет второй вампир и бьет меня по бедру своими ботинками со стальными носками. Раз, два, три раза, заставляя меня кричать от боли еще громче. Он не останавливается до тех пор, пока треск не раздается в холодном пустом пространстве. Моя верхняя часть ноги представляет собой массу синяков, медленно меняющих цвет на едва заметные отметины. Я заживаю не так быстро, как следовало бы. А он только что с относительной легкостью сломал самую толстую кость в моем теле. Черт.

В этот момент я разрыдалась. Я ничего не могу поделать. Страх полностью владеет мной. Мне никогда в жизни не было так страшно. Даже когда Лукас обратил меня, а это о многом говорит. Кстати, о моем сире, я бы очень хотела знать, где он сейчас находится.

Все трое придурков начинают смеяться надо мной. Похоже, я представляю собой довольно жалкую фигуру, сидя на земле и всхлипывая. Моя нога — сплошная агония. Я беспомощна, и это меня бесит.

— Давай выпьем, — говорит один вампир другому. Затем он поворачивается к человеку. — Присмотри за ней.

— Что? — спрашивает человек высоким голосом. — Ты оставляешь меня одного?

— Со сломанным бедром она никуда не денется, — насмехается второй вампир. — Вот почему мы пустили ей кровь, идиот. Чтобы у нее не было сил на самоисцеление. И она слишком молода, чтобы применить внушение на тебе. Этому дерьму нужно учиться годами.

Человек хмурится от всей души.

— Да, но…

— Ты же не боишься этого жалкого, плачущего новорожденного, правда? Все, что тебе нужно сделать, — это стоять здесь и присматривать за ней. Только не подходи слишком близко. Все будет в порядке.

— Он скоро будет здесь, — говорит первый вампир. И в моей голове появляется слово, окруженное настороженным уважением. Марк. Что вполне логично.

Затем оба вампира выходят, закрывая за собой дверь. Ее гулкое эхо напоминает что-то из фильма ужасов.

Я прижимаюсь к полу, фыркая. Боль в ноге потихоньку стихает, пока кость срастается. Слава богу. Но, черт возьми, это больно. Сломать кость и чувствовать, как она заживает, — это, наверное, самое мучительное на свете.

Однако нередко меня недооценивают. В рабочей среде, со стороны бойфрендов и так далее. И эта ситуация ничем не отличается. Если они думают, что я буду сидеть здесь и покорно ждать, пока меня будут пытать, то они обманывают себя. Я отказываюсь так умирать. Эти засранцы меня не убьют. Не тогда, когда я, будучи нежитью, начинаю показывать такие перспективы.

— Пожалуйста, не делай мне больно, — шепчу я, глядя на него сквозь ресницы.

— Заткнись, — говорит он, уставившись в стену.

— Я могу обратить тебя. Ты ведь этого хочешь, не так ли? Поэтому ты с ними?

Человек достает из задней части штанов пистолет, несомненно, заряженный деревянными пулями. Его брови сходятся вместе, и он хмурится.

— Разве ты не хочешь стать бессмертным и жить вечно?

— Тебя только что обратили. Возможно, ты еще не можешь этого сделать.

— Но меня обратил Лесник. Его кровь сильнее, чем кровь его брата. Ты ведь знаешь об этом?

Он пожимает плечами и хмуро смотрит в пол. Но он слушает. Я привлекла его внимание.

— И я его любимица, — говорю я с принужденной улыбкой. Мне действительно стоило попрактиковаться в контроле разума раньше. Не только в тот раз с Генри. Но я стараюсь изо всех сил, заставляя себя сосредоточиться на нем, и в то же время снова ищу ту часть своего сознания, где царит тишина и спокойствие. То место, где слова и чувства других людей появляются словно из ниоткуда. Это должно сработать. Просто должно. — Он подарил мне эти бриллиантовые серьги. Помоги мне, и он даст тебе еще больше. У него есть машины, драгоценности и все, что ты захочешь.

— Слушай, не мог бы ты просто…

И он у меня. Это действительно работает! Мышцы на его лице расслабляются, а взгляд становится ошарашенным. Вот в чем дело с людьми… их с раннего возраста учат смотреть на людей, когда с ними разговаривают. Ура, у нас хорошие манеры.

— Сними с меня цепи, — говорю я. — Сейчас же.

Он бросается выполнять мою просьбу, роняя при этом пистолет на пол. Несколько слоев моей кожи отслаиваются вместе с серебряными цепями, и это чертовски жжет. Но, по крайней мере, я свободна. Нога поначалу не хочет меня поддерживать. Перелом явно требует времени на заживление. Однако у меня нет времени, чтобы тратить его впустую. Отличная черта административной работы — способность давать четкие и лаконичные инструкции под давлением.

— Возьми оружие и иди стрелять в вампиров снаружи, — приказываю я. — Будь быстр. Используй все пули. Целься на поражение.

Он почти бежит к двери с оружием в руках. Я, прихрамывая, подхожу к набору орудий пыток. Мне понадобится любая помощь. Длинный, острый, зазубренный нож очень соблазнителен. То же самое касается молотка. Но в конце концов я хватаю старую бейсбольную биту с множеством сомнительных темных пятен на дереве. Сохранять некоторое расстояние между мной и ними кажется разумным. Не нужно подходить так близко, чтобы нанести максимальный ущерб, — это главное.

Я взмахиваю им пару раз, чтобы проверить свою руку. Как раз время, когда мои детские уроки физкультуры пригодились.

Снаружи снова и снова раздается звон оружия.

Пора уходить. Если Марк застанет меня здесь, будет невесело. Сломанное бедро будет наименьшей из моих проблем.

Снаружи множество труб и электропроводки с такими же бетонными стенами. Мы находимся в подвале под большим зданием, но это почти все, что я могу сказать. На этот раз бетонные помещения образуют массу коридоров, идущих в разные стороны. Какой-то случайный человек стоит и кричит. Это пронзительный, громкий звук. Кровь сочится из грязной раны на его шее. Ее запах взывает ко мне, заставляя рот наполниться слюной, и я замираю.

Один из вампиров уже лежит на земле с огнестрельным ранением в центре лба. Его тело превращается в пепел на моих глазах. Похоже, мой загипнотизированный человек знает толк в оружии. Повезло мне. Но второй сопротивляется, несмотря на то, что пуля задела его лицо и впилась в грудь.

Мой загипнотизированный человек выпускает оставшиеся пули. Еще одна попадает в центр тела, прежде чем пистолет разряжается. Однако вампир все еще стоит на ногах. Нехорошо. Сегодня с меня хватит страданий, так что этот засранец должен умереть. Прямо сейчас, пока он сосредоточен на человеке, а не на мне. Потому что элемент неожиданности — мой лучший друг.

Не раздумывая, я бросаюсь к нему и замахиваюсь. Мясистый стук биты, ударившей его по голове, отвратителен. Просто охренительно. Как его череп проваливается внутрь и все такое. Он падает и лежит неподвижно у моих ног. Я обнажаю зубы и обрушиваю биту на его голову еще два раза. И тогда он окончательно превращается в пепел.

Кричащему человеку я говорю:

— Замолчи и иди за нами. — Затем я поворачиваюсь к своему другу с пистолетом и приказываю: — Покажи мне самый быстрый и безопасный способ выбраться отсюда.

Человек ведет нас по лабиринту туннелей. С каждым шагом моя нога становится немного крепче, но все равно не очень. Босые ноги скребут по холодной, грязной земле. Когда мы доходим до лифта, мой желудок нервно скручивается. В кино люди всегда попадают именно сюда. Когда они уже почти выбрались и находятся в безопасности. В этот момент появляется плохой парень, и все летит к чертям.

Но вот лифт звякает, двери раздвигаются, и он пуст. Я чуть не плачу от облегчения.

Как только мы оказываемся внутри, я бросаю биту и хватаю парня с пистолетом. Мне нужно то, что есть у него. Мне нужно исцелиться. Как только я впиваюсь зубами в его шею, свежая теплая кровь наполняет мой рот. Она чертовски хороша на вкус. Гораздо лучше, чем донорская. Лукас был прав. Она проникает в меня, укрепляя меня.

Я пью и пью, и мне даже в голову не приходит, что нужно не выпить из него все до последней капли. Ничто не может помешать мне взять его целиком. Это ужасно, но сейчас у меня нет времени думать о морали. Его сердцебиение замедляется и наконец останавливается. Я отбрасываю его тело в угол. Трудно чувствовать себя виноватой, убивая того, кто был более чем готов сделать то же самое со мной.

Второй человек стоит послушно и молча. Но взгляд его глаз говорит, что я чудовище. И он прав. Абсолютно прав. Потому что я только что, не задумываясь, убила человека и готова сделать это снова, лишь бы выбраться отсюда.

Со свежей кровью я чувствую себя намного лучше. Не обращая внимания на подергивания и затяжную боль в ноге, я поднимаю биту и крепко сжимаю ее в руке. Готова ко всему, что нас ожидает. В груди защемило… Лукас тянется ко мне. Но я не могу ему ответить. Я даже не знаю, есть ли у него телефон в доме. У меня также нет ни денег, ни чего-нибудь полезного.

Мы поднимаемся на первый этаж, и двери распахиваются. Это довольно стандартный вестибюль. Ряды почтовых ящиков и пластиковое растение в горшке. И еще один охранник-вампир. Его голова покатилась по полу, а тело обмякло. Затем оба превращаются в пепел.

А там стоит Лукас с топором в руках.

Никогда в жизни я не была так счастлива видеть кого-то. Похоже, мое неживое сердце так же беспорядочно, как и бьющееся. Потому что мне очень хочется броситься в его объятия и разрыдаться. Но, видимо, я становлюсь все более похожей на вампира, потому что мысль о том, чтобы выглядеть слабой, меня раздражает.

— Привет, сестренка, — говорит Генри, стоя позади него. Кровь заливает его белую рубашку на пуговицах. — Мы искали тебя. Так невежливо покидать вечеринку, не попрощавшись. Я, например, был возмущен таким хамским поведением.

— Думаю, мы можем с уверенностью предположить, что это было не по своей воле. — Взгляд Лукаса неистовый, а губы — прямые, как у злюки. — Посмотри на меня. Ты в порядке?

Я киваю.

— Да.

Напряжение в его плечах немного ослабевает от моих слов. Но он все равно не выглядит счастливым.

— Генри, что с тобой случилось?

— Я ждал тебя в коридоре, когда какой-то идиот попытался посадить меня на кол. Ты можешь поверить в это дерьмо? — спрашивает он с комично расширенными глазами. — К несчастью для них, они не справились с задачей и оказались на стороне того самого куска заточенного дерева.

— Слава богу.

— Я нашел вход, который они использовали, спрятанный в стене. Но тебя уже не было. Прости, что подвел тебя.

Я пытаюсь улыбнуться.

— Похищение из туалета не входило ни в одну из наших бинго-карт.

Генри только вздыхает.

Бенедикт подмигивает мне.

— Отличная бейсбольная бита.

— Очень по-отечески зашифрована, да? — спрашивает Генри. — Я же говорил, что они хорошая пара.

Я оборачиваюсь и говорю оставшемуся человеку:

— Беги. Беги в безопасное место.

— Скай, ты хромаешь, и на тебе кровь. Давай я задам другой вопрос, и, надеюсь, на этот раз ты ответишь честно, — говорит Лукас. — Кто тебя ранил?

— Наемники, нанятые Марком.

Лукас рычит во все горло.

— Я собираюсь убить их на хрен. А потом, раз и навсегда, я убью своего брата.

— Ты не можешь.

— О да, я могу.

— Нет, — терпеливо говорю я. — Ты не можешь убить их, потому что я уже сделала это. Но не стесняйся покончить со своим братом. Я буду тебе очень признательна.

Невозможно представить себе удивление на их лицах. Лукас только моргает.

— Ты убила их?

— Да. То есть… мне помогли, но… да.

— Ха, — говорит Генри. — Хорошая работа, сестренка.

Николас одобряюще кивает мне.

Со свежей кровью внутри, мне легче двигаться. Мои волосы наполовину убраны в пучок, а вечернее платье растрепано. Не знаю, какой у меня макияж, но сомневаюсь, что он хорош, учитывая, сколько я плакала. Почти все ногти обломаны или сломаны. Это не должно иметь значения, что я разбита. Но теперь, похоже, все настигает меня.

Лукас протягивает руку, и я тянусь к ней, но моя собственная рука в крови и пепле. Просто покрыта ими. И мне не нравится, как дрожит моя конечность.

Небо за окном светлеет. Я чувствую, как вялость проникает в мои конечности. Рассвет словно притягивает меня к себе. Целая ночь была потеряна из-за этого похищения. Какая потеря.

— Пора принимать решение. Мы остаемся или уходим? — спрашивает Нико.

Я хмурюсь.

— Но Марк…

— Его здесь нет, — говорит Лукас. — Его только что заметили к северу от города. Сэмюель сообщил нам об этом несколько минут назад.

— Его здесь нет?

Лукас качает головой.

— Тебе нужно поесть и отдохнуть. И нам нужно обсудить дальнейшие действия. Мне понести тебя?

— Нет, — говорю я. — Спасибо.

Снаружи стоит G Wagon Бенедикта для нас и мотоцикл Ducati для Нико. Лукас держит меня под руку, пока я хромаю. Мы даже не так далеко от дома или отеля. Головорезы Марка, очевидно, не очень хорошо меня спрятали. Не знать, что у меня есть тайные экстрасенсорные способности, дающие мне толчок в этой жизни, — это одно. Но их общая бестолковость вызывает недоумение. Оставить меня наедине с человеком, которого я, возможно, сумела бы одолеть, и так далее. Не знаю. Это просто не совсем логично. Сегодняшний вечер, вероятно, яркий пример того, что вы получили то, за что заплатили, потому что головорезы Марка не очень хорошо справлялись со своей работой.

Я морщусь, когда нагружаю ногу, вылезая из машины у дома. Но все уже почти в норме. Три этажа белых стен и терракотовой черепицы возвышаются надо мной. Никогда еще это не было таким желанным зрелищем. Аромат вьющихся роз и жасмина. Я вернулась целой и невредимой. Выкусите.

Нико провожает нас до дома, а потом уезжает на скорости. Несомненно, охотится на наших врагов.

Лукас заключает меня в свои объятия и поднимает на руки.

— Достаточно.

— Я могу идти.

— Это замечательно, но на сегодня достаточно.

Я обхватываю его за шею, и мы спускаемся в подземное логово. Он ничего не говорит, пока несет меня через свою спальню в ванную комнату. Там он осторожно усаживает меня, чтобы я могла набрать ванну. Пар начинает подниматься, когда горячая вода медленно наполняет ванну.

Он берет полотенце для лица и смачивает его, а затем берет в руки мой подбородок.

— Давай уберем засохшую кровь с твоего лица.

— Я питалась кем-то и убила его. Человека, который был с ними.

— Ты сделала то, что должна была. — Он бросает грязное полотенце в раковину и опускается на колени, чтобы осмотреть мою ногу. Сильные руки осторожно ощупывают линию кости, ведущую к бедру. Мужчина не выглядит довольным, но все же говорит: — Кажется, все заживает удовлетворительно.

— Да.

Он встает и снимает ботинки.

— Расскажите мне обо всем, что произошло, как можно подробнее. Ничего не упускай.

И я делаю, что велено. Однако то, что он разделся, чертовски отвлекает. Это помогает преодолеть шок. Мой мозг, кажется, лучше справляется с ситуацией здесь и сейчас. Успокоиться и почувствовать себя в безопасности в этот момент.

К тому времени, как я заканчиваю говорить, он уже ничего не соображает. Даже в расслабленном состоянии он привлекает внимание. Не то чтобы я пялилась на его промежность или что-то в этом роде, потому что это было бы неловко. Хотя я не уверена, чем именно мы занимаемся, не думаю, что речь идет о сексе. Кажется, сейчас он не подает таких чувств. И это хорошо. События сегодняшнего вечера заставили меня чувствовать себя хрупкой.

— Встань, — говорит он и расстегивает молнию на моем платье. Лифчик без бретелек и трусики вскоре тоже исчезают. Он забирается в ванну, а затем протягивает мне руку. Приятно знать, что я не одна. Думаю, мне сейчас нужна компания.

Я сажусь между его ног, спиной к нему. Горячая вода просто божественна. А прижиматься к его телу еще лучше. Я дома, в безопасности, и все хорошо. По крайней мере, на данный момент.

Первым делом я смываю с лица всю косметику. Лукас начинает вытаскивать шпильки из моих растрепанных волос и бросать их на пол. Не останавливаясь, пока мои волосы не распустятся. Затем он расчесывает их пальцами, распутывая самые сложные колтуны с большим терпением, чем я могла бы ожидать от него.

— Ты действительно убила двух вампиров и человека? — спросил он с ноткой удивления.

— Да. В принципе. Сегодня ночью я сделала то, что никогда не представляла, что мне придется сделать, и это было… не знаю. Я стараюсь быть добрым человеком. В основном, — говорю я. — Но правила меняются, когда кто-то хочет пытать и убить тебя. Я не знаю, как еще это объяснить. Похоже, мы оба теперь монстры.

Он ворчит.

— И это все, что ты можешь сказать?

Он вздыхает.

— Скай, почему ты хотела уединиться в отеле?

— Мне просто нужна была минутка. Ты привык к таким вещам, к тому, что все на тебя смотрят. Но меня они все равно пугают.

— Ты не ревновала Зофию?

Честно говоря, я совсем о ней забыла. Я снова прислонилась головой к его плечу и задумалась.

— Немного, может быть. Но не совсем.

— Пожалуйста, объясни.

— Мы один раз трахнулись на столе в твоем кабинете, — говорю я. — Это не равнозначно ситуации, когда я считаю, что у меня есть какие-то права на тебя.

— Мм.

— Зофия очень красива. Я бы и сама не отказалась с ней потанцевать.

Он переходит от ленивого проведения пальцем взад-вперед по моей руке к тому, чтобы в одно мгновение крепко обхватить мое горло.

— Не бывать этому, Скай.

— Кстати, о ревности.

— Разница между нами в том, что… я не притворяюсь.

Я не знаю, что на это ответить.

Он прижимает поцелуй к моему лбу и освобождает мое горло. Не знаю, это все вампирские штучки, или только Лукас такой. Но они — эмоциональные зыбучие пески. Я никогда не знаю, где я стою, не говоря уже о том, как быстро я тону.

— Мы даже знакомы меньше недели, — говорю я тихим голосом.

— И при чем тут это?

— Ну…

— Неужели ты думаешь, что после пятнадцати сотен лет я не знаю своего собственного разума? — спрашивает он своим обычным спокойным тоном. — Уверяю тебя, знаю.

— Я не это имела в виду.

— А то, что мне нужна ты, и я собираюсь получить тебя.

Я сморщила нос.

— А как же то, чего хочу я?

— Твои желания и потребности важны и будут удовлетворены. Мной.

— Нет. — Я качаю головой. — Лукас, мы не…

— Да, Скай, мы.

И с этими словами он поднимается и выходит из ванны, потянувшись за полотенцем. Наблюдая за тем, как вода стекает по его телу, я могу вдохновиться на написание плохих стихов. Определенно сложнее злиться на него, когда он обнажен. Не хочу показаться поверхностной или что-то в этом роде. Но великолепие его ягодиц действительно нельзя недооценивать.

— Мне нужно кое-что обсудить с остальными, — говорит он. — Надеюсь, ты сама справишься?

— Этот разговор еще не окончен.

Он даже не удосуживается ответить. Просто проходит в свою спальню, вытирая полотенцем темные волосы.

Во что, черт возьми, я ввязалась?

Я просыпаюсь с криком и резко сажусь на белой чугунной кровати. Мгновение спустя дверь с грохотом распахивается, и на пороге появляется Лукас. Он обнимает меня за плечи и изучает мое залитое слезами лицо. В голове у меня полный бардак. Остатки кошмара исчезают, оставляя после себя смятение и страх.

— Скай, — говорит он твердым голосом. — Посмотри на меня. Ты в порядке?

— Да. Да, я… черт. — Я кладу руку ему на грудь и толкаю. Он откидывается на матрас, давая мне пространство, пока я вытираю щеки насухо. Комнату освещает только тусклый свет от свечей в гостиной. Все вокруг — тени. — Это был просто кошмар.

Он кивает.

— Я даже не думала, что вампирам снятся кошмары или сны.

— Разум — сложная штука, милая, — говорит Генри из дверного проема. — Травмы могут испортить тебя по-разному. Но здесь, с нами, ты в безопасности.

— А может, ты не чувствуешь себя в безопасности находясь в одиночестве в этой комнате. Это легко исправить. — Лукас поднимает меня и одеяло с кровати. Он поднимает меня, как будто я ничего не вешу, и несет так бережно, как будто я драгоценна. Мне это сейчас очень нужно.

— Ты ведь понимаешь, что ты убийца? — спрашиваю я, пока он несет меня по коридору обратно в свою спальню. — Я имею в виду, что ты примирился с этой стороной своей личности.

— О, да, — говорит Генри, идя в хвосте позади нас. — Это старые новости. Я когда-нибудь рассказывал тебе о том времени в Натале, когда он…

И тут Лукас захлопывает перед его носом дверь спальни.

— Сурово, — кричит Генри из коридора.

Лукас усаживает меня на кровать с одним из своих фирменных хмурых взглядов. На нем черная футболка, джинсы и ботинки. Современный образ ему очень идет. Хотя он такой симпатичный, что ему идет все. Я лежу на дорогом постельном белье из льна. На столе мерцает белая свеча. Возможно, он прав: мне нравится его комната. Толстая деревянная кровать с балдахином, запах его одеколона, витающий в воздухе. Картины и так далее. Декор, намекающий на его существование в веках.

— Не хочешь рассказать мне о своем сне? — спрашивает он.

— Нет. — Я качаю головой. — Лучше просто забыть об этом. Который сейчас час?

— Уже почти закат, — говорит он. — Но ты должна попытаться заснуть. Я присмотрю за тобой.

— Защищать меня от демонов в моей голове? — Я играю со свободной ниткой на одеяле. И случайно рву толстый шерстяной материал. Как раз тогда, когда я думала, что держу свою силу под контролем. Неуклюжесть остается моей излюбленной эстетикой нежити.

Он просто сидит и смотрит на меня все это время. В его взгляде такая интенсивность. Как будто он читает меня изнутри и снаружи; все мои надежды и мечты открыты для него. Никто никогда не был так заинтересован во мне. Я буду скучать, когда это пройдет. Когда его внимание переключится на другие темы.

— Ты не должен так на меня смотреть, — говорю я.

— Как я должен на тебя смотреть?

Хороший вопрос. На который я не могу ответить. А может, и не хочу отвечать. Я нервно дергаю себя за хвост.

— Я ревновала тебя к твоей бывшей.

— Я знаю.

Ну и самомнение у этого парня. Я бросаю на него грозный взгляд, который, конечно, ничего не дает.

— Человек, от которого я питалась… во сне я разорвала его на части, чтобы добраться до крови.

— Это, конечно, один из способов сделать это; но есть и менее грязные варианты, — говорит он своим обычным сухим тоном. — И менее склонные к расточительству.

— Ты такой осел.

Край его рта приподнимается в ухмылке.

Я расправляю плечи и делаю глубокий, ненужный вдох. Привычки действительно умирают с трудом.

— Мне нужно знать, не станешь ли ты еще одним из тех людей, которым нравится представление обо мне, но когда они узнают меня поближе, то разочаровываются.

Он сужает свой взгляд, глядя на меня. Затем он встает и подходит к письменному столу. Среди книг и прочего лежит голубой шелковый футляр. С ним и большим белым конвертом он и возвращается. Сначала он протягивает мне футляр.

— Открой его, Скай.

Внутри — пара бриллиантовых сережек и подходящее ожерелье со звездами. Размеры камней варьируются от небольших до поразительных. Наверное, они стоят миллионы. Я не знаю, что сказать.

— Взамен украденных у тебя драгоценностей, — говорит он. Затем он протягивает мне конверт. — Это документы, которые прислала Хелена. В них подробно описывается твоя компенсация от «Торн Групп».

— Ты вскрыл мое письмо?

— Это неважно. Обрати внимание на выплату, которую ты получаешь.

Я пролистала документ и ахнула. Здесь действительно много нулей.

— Ничего себе.

— Я родился в то время, когда женщины считались собственностью мужчин.

— Некоторые идиоты и сегодня так считают.

Он кивает.

— Не буду тебе врать, это привлекательная идея. Я бы хотел владеть тобой. Но ты не из тех, кто процветает в таких отношениях. Ты сочтешь это клаустрофобией и ограничением. Да и я не нуждаюсь в таком контроле.

То, как я сдерживаю все саркастические комментарии. Я заслуживаю награды. А еще мне до смерти хочется узнать, к чему он клонит.

— У тебя есть деньги. И у тебя есть друзья, вампиры, которые готовы предложить тебе свою защиту и помощь. Например, Лейла готова позволить тебе присоединиться к ней в отеле. Она проследит за тем, чтобы тебя больше не похищали из помещения против твоей воли.

— Так ли это?

— Да. Ты должна знать, что Лев пока что уехал на север. Николас следит за ним в цифровом формате с помощью камер и тому подобного. Его человеческие слуги перемещают его в светлое время суток. Мы полагаем, что его призвал создатель. Несомненно, в конце концов он вернется, но опасность для тебя низка, пока он уехал.

— А как же твой брат?

Его взгляд затуманился.

— Охота начнется, как только сядет солнце. Я найду его и убью.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что, строго говоря, я тебе больше не нужен. — Он делает паузу. — И, если ты решишь уйти, я сделаю все возможное, чтобы уважать этот выбор.

Не знаю, почему я улыбаюсь.

— Ты сделаешь все возможное?

— Да, — говорит он. — Бенедикт объяснил, что у современных женщин должен быть выбор. Что их права должны быть равными.

— Бенедикт все это объяснил?

Он кивает.

— Для меня это было бы сложно. Но я немного подумал. Думаю, если бы я оставался рядом с тобой и мог присматривать за тобой, это удовлетворило бы эту потребность во мне. Хотя бы на время.

— Ты действительно только что признался, что планировал преследовать меня?

Он элегантно пожимает плечами.

— То, что я чувствую с тобой, странно и ново для меня. Я не могу этого объяснить, но отрицать это бессмысленно.

— То есть, по сути, ты хочешь сказать, что я могу уйти от тебя, но ты все равно будешь следить за мной.

Он обдумывает это и кивает.

— Примерно так.

— Лукас…

— Тебе нужно поспать. Даже Генри сегодня отдыхал, а у него на столетие больше опыта. Исцеление требует энергии.

Он прав. Но мои мысли заняты до чертиков.

— Я все время думаю об орудиях пыток, которые они выстроили в ряд, поджидая меня в том месте. Ножи, молоток и пила — все это очевидно. Но что они собирались делать с солью, иголкой и ниткой?

— Соль в ране причиняет боль и задерживает заживление.

— О.

— Что касается иголки и нитки… я не уверен.

— Однажды я смотрела передачу, где человеку зашивали губы в качестве какого-то странного наказания. — И от одной мысли о подобном у меня по позвоночнику пробегает дрожь. — Так мерзко.

— От моего брата можно ожидать чего угодно. Хотя я никогда не слышал, чтобы Марк делал такое.

— Я хочу, чтобы ты использовал меня как приманку, чтобы выманить его, — говорю я, прежде чем моя храбрость покидает меня.

— Что? — огрызается Лукас. — Нет. Ни в коем случае.

— Нам нужно, чтобы это закончилось. Я отказываюсь проводить каждую ночь, оглядываясь через плечо. Ждать, что он еще поиздевается надо мной.

— Скай, его найдут и разберутся с ним. Я обещаю тебе.

— Я не хочу, чтобы кого-то еще отправили обратно в виде пепла в коробке.

Его губы поджались.

— Использовать меня имеет смысл. Ты же знаешь. Мы можем обратить его странную привязанность ко мне в положительную сторону. Заманить его в ловушку и покончить с ним раз и навсегда.

— Ты не собираешься оставить все как есть?

— Нет, — говорю я. — Нет. Ты сказал, что это семья, и я должна быть ее частью. Так позволь мне помочь решить эту проблему.

Он тяжело вздыхает.

— Я подумаю над твоим предложением. Но сначала ты позволишь нам с Нико выследить его и попытаться разобраться с ним по-своему.

Я просто киваю. Это лучший ответ, который я могу получить на данный момент.

— Иголка и нитка были обычными.

— Что?

— Иголка и нитка для пыток. Они не были толстыми. Разве не требуется что-то существенное, чтобы проткнуть кожу?

Лукас просто смотрит на меня, долгое время ничего не говоря, а потом:

— Скай, какого цвета были нитки?

— Черного.

— Как твое платье.

— Да.

И он исчезает. Мне требуется еще мгновение, чтобы последовать за ним в ванную, где на полу лежит мое брошенное платье. Лукас осматривает швы, а затем подол.

— Что ты ищешь? — спрашиваю я.

— Не уверен. Но я пойму, когда найду.

— Они оставили одного человека охранять меня, — говорю я, размышляя вслух. — Я знаю, что я всего лишь новорожденная. Но все равно это выглядит странно. А еще то, как быстро ты меня нашел, и то, что Марка даже не было поблизости.

— Нико отследил машину, на которой они приехали. Камеры наблюдения возле отеля и видеонаблюдение сделали процесс довольно быстрым и легким.

— Это всего лишь мои предположения.

Лукас делает паузу и осторожно распутывает отрезок нити. По низу юбки идет шов, который не такой аккуратный и идеальный, как остальные. Из этого отрезка на землю падает серебряный медальон. На нем вырезан какой-то символ. На другой стороне — слова, вьющиеся по кругу. У меня всегда было хорошее воображение, но я никак не могу представить себе плохие вибрации, исходящие от этой вещицы. А теперь, когда все открыто, недоброжелательность как будто свободно вытекает из медали.

— Что это? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы попытаться прочесть ее. Однако надпись сделана на незнакомом мне языке. — Лукас?

— Мощная магия, призванная противодействовать рунам и позволить нашим врагам проникнуть внутрь. Мой брат и его русские друзья, должно быть, заплатили за нее немалые деньги.

В голове все встает на свои места, и мои губы кривятся в вампирском оскале.

— Вот почему они похитили меня… чтобы подложить мне эту штуку и заставить меня принести ее прямо в дом для них.

Он поднимает голову, и я чувствую толчок в середине груди. Это используется связь с сиром — и не только на мне. Это подтверждается, когда Генри и Бенедикт входят в комнату.

— Приготовьтесь, — говорит Лукас. — У нас скоро будут гости.

Даже Марк не желает возиться с солнцем. Или не очень. Когда начинается атака, наша ближайшая звезда только-только заходит за горизонт. Я чувствую, как она все еще предупреждает меня не высовываться, оставаться в укрытии. Нужно обладать сильной волей, чтобы не обращать на это внимания. Либо это, либо жгучая ненависть, взращенная за тысячу с лишним лет, и куча денег.

Марк, должно быть, нанял людей, чтобы те перевезли его и его людей сюда и завели в дом, где нет дневного света. Несколько больших машин припарковались у дороги. Какие-то фургоны, грузовики или что-то в этом роде. У меня такое чувство, что нас сейчас серьезно перевесят. Двери машин открываются и закрываются. Но разговоров не слышно. Не произносится ни слова, только шаги и звук тяжелых коробок, заносимых в дом. Если руны разрушены, то их просто нечем удержать.

Если бы мы не нашли медальон, они наверняка застали бы нас врасплох. Я бы, по всей вероятности, спала и не услышала резни в тихом, и спокойном уголке моего сознания. Я пропустила бы все эмоции, связанные с этими словами. Все предвкушение и гнев.

Остальные вполне могли подумать, что это просто представители «Торн Групп». Подрядчики, нанятые для ухода за домом или садом. Такие рабочие приходили и уходили в светлое время суток. Были и доставки. Очень много доставок. Вещи, которые Лукас просил или которые Ширли собирала для него на протяжении многих лет. Для людей здесь уже поздно. Но это не исключено.

Лукас решил не уничтожать медальон и не выбрасывать его из ближайшего окна. Это его шанс наконец встретиться с братом на родной земле. Он хотел, чтобы я спряталась в туннеле, в одном из тайных выходов, пока все не закончится. Но им понадобится любая помощь. Даже шаткая, не имеющая почти никакого опыта. Николас и Лейла будут здесь, как только солнце полностью сядет. Но у меня есть ощущение, что они опоздают.

Несмотря на то, что наш дом кажется таким обычным, мое волнение просто невыносимое. В гостиной под землей горят свечи, играет пластинка. Билли Холидей поет так сладко. Тяжелая деревянная дверь в задней части подвала приоткрыта на ширину ладони. Это гостеприимная сцена, типичная для того, как проводят дни члены семьи, которым не нужно спать. Те, кто считает себя в безопасности, защищенные рунами.

Мы с Лукасом стоим в стороне от заднего коридора. Настолько близко, насколько он позволяет мне подойти к происходящему. Но я все вижу и держу в руках пистолет. Я согласилась использовать его только в крайнем случае. Никто из семьи не хочет испытать на себе случайный выстрел от члена этой же семьи. Что, честно говоря, вполне может случиться. Однако я ни за что не согласилась бы быть безоружной, когда на нас нападают.

В одно мгновение все началось. Я даже не слышала, как кто-то подошел к двери. Эти люди действительно хороши.

Дверь открывается шире, медленно и бесшумно. И первый из убийц Марка входит внутрь с пистолетом-пулеметом. Он осыпает комнату деревянными пулями, от которых хрусталь и фарфор разлетаются вдребезги, а перья и пух от мебели наполняют воздух. Это гребаный беспорядок.

Бенедикт поднимается из-за шезлонга, и из его руки вылетает кинжал. Конечно же, острие находит свою цель, вонзаясь глубоко в глаз твари. Вампир превращается в пепел на своем месте.

На его место тут же выходит другой. На этот раз это миниатюрная женщина с острыми орудиями. Об этом свидетельствует метательная звезда, торчащая из плеча Бенедикта. Но Генри поднимается из-за старинного шкафа с пистолетом в руке. Одна, две, три пули попадают ей в сердце, и она тоже превращается в пепел.

Все происходит так быстро. На каждое действие — столь же кровавая и жестокая реакция.

Похоже, один за другим они не справляются. Или, возможно, у Марка кончилось терпение. Потому что в комнату вбегают пять вампиров. Первый падает от выстрелов Генри. А у второго из груди вдруг торчит копье. Бенедикт бросается вперед с коротким мечом в руке. Он с относительной легкостью отделяет голову существа от его тела. Но пуля другого существа попадает в Бенедикта, и он корчится от боли.

Генри бросает пистолет и достает из кожаной сбруи на груди пару кинжалов. Это похоже на жестокий танец, когда он и враг кружат друг друга. Затем мелькают ножи, и Генри хрипит, когда на его спине появляется длинная полоса крови. Ой.

Его противник ухмыляется, несказанно довольный. Они начинают двигаться так быстро, что за ними трудно уследить. Тем временем еще один падает под ударами меча Бенедикта. Он наносит удары и парирует их с легкостью, отбивая смерть сталью. Я никогда не видела, как работает берсерк викингов. Но последнее, что увидит враг, — это его маниакальную ухмылку.

Никто из наших врагов даже не пытается дотянуться до меня. Интересно, сказал ли им Марк, что хочет убить меня сам?

Лукас поднимает свой топор и присоединяется к стычке. Острый край его лезвия едва не разрывает ближайшее тело на две части. Такой грязный способ убить человека. Кровь, покрывающая его топор, мгновенно превращается в пыль. Он должен был дождаться появления брата. Сохранить себя для этого боя. Но шансы на то, что он останется в стороне, были невелики.

Я слышу только звон оружия и лязг стали о сталь. Это оглушительная какофония. Пепел от тел лежит кучами по всей комнате. Я стою спиной к стене и жду с пистолетом в руке, чтобы понять, смогу ли я помочь. Впрочем, втроем они прорубаются сквозь врагов с относительной легкостью. Плюс-минус случайная рана от пули или клинка.

Такая резня просто ошеломляет. Неважно, сколько смертей я видела за последнее время. То, что происходит здесь, в нашем доме, — это… должно быть более сильное слово, чем мясорубка. Хотя оно как бы подводит итог. Это было наше безопасное место, а теперь в него вторгаются.

Марк наконец-то появился — и да. Это то, чего я хочу. Чтобы этот мудак умер окончательно. Чтобы он стал лишь неприятным старым воспоминанием. Похоже, я стала кровожадной в каком-то смысле.

Он одет в костюм-тройку. Очень эффектно. То, как он обыскивает взглядом комнату, а потом с усмешкой смотрит на меня, ничуть не улучшает ситуацию. Если Лукасу не удастся остановить его, существо точно разорвет меня на куски. И я очень сомневаюсь, что мы с пистолетом сможем остановить такого древнего, как он.

— Она не доживет до следующей ночи, — говорит он. — Я обещаю это.

Лукас бесстрастно пожимает плечами. Но я уже знаю, почему он так поступает. Скрывать свое сердце — это само собой разумеющееся. Этот мир научил его, что так безопаснее.

Марк рычит от злости.

Сила, с которой Лукас набрасывается на него со своим топором, поражает воображение. И Марк встречает его утренней звездой. Дубинка с металлическим шаром с шипами, прикрепленным к верхушке. Такое я видела только в средневековых фильмах о крестовых походах.

Очевидно, они не торопятся, учитывая, как долго эти двое ждали, чтобы убить друг друга. Потому что я вижу их движения. Оружие они держат так, словно оно является продолжением их тел. Столетия практики придают поединкам особую грацию. В мастерстве им нет равных — ни среди нежити, ни среди живых. Несмотря на ловкость, а может, и благодаря ей, ни одному из них не удается нанести удар. Через минуту или две они отходят от поединка, похоже, по негласному согласию, и каждый кладет свое оружие на землю.

Марк рычит в мою сторону. Как будто у него и так мало дел в жизни. Затем он прыгает на Лукаса, и они снова сталкиваются. Клянусь, земля содрогается от их ярости. Их руки молотят и царапают друг друга. Демоны, выпущенные на свободу из ада, не могли бы стремиться к большему разрушению. Ненависть братьев друг к другу всепоглощающая. Трещат кости, льется кровь, но ни один из них не останавливается и даже не делает паузы.

Генри и Бенедикт, должно быть, расправились с остальными наемниками. Оба ранены, но остальные враги ушли. Однако они не вмешиваются в продолжающуюся схватку между братьями. Как бы мне ни хотелось, чтобы они помогли. Мое полное отсутствие навыков обращения с оружием также исключает и меня. Наш создатель предоставлен сам себе. Возможно, он хочет, чтобы все было именно так, но мне это не должно нравиться.

И тут мне в голову приходит неприятная мысль. Есть небольшая или средняя вероятность того, что я могу испытывать эмоции, когда речь идет о Лукасе. Не только раздражение, гнев и возмущение. Потому что паника, которую я испытываю, когда он сталкивается с такой опасностью, — это крайняя степень. На грани полного срыва с моей стороны. Дело в том, что… я не слышала всех его историй. Я знаю о нем не так много, как хотелось бы. И мысль о том, что наше совместное времяпрепровождение может резко оборваться, чертовски ужасна. Я близка к тому, чтобы расплакаться, глядя на то, как два брата ведут войну друг против друга.

Иметь какие-то чувства к этому монстру — не самое худшее в мире. Мысль о том, что мы важны друг для друга. Это не обязательно должно означать что-то большое или громоздкое. Это прекрасно.

А спустя мгновение, когда Марк бьет брата по лицу, я понимаю, что такая мысль — абсолютная чушь. Просто полная ерунда. Потому что правда в том, что я каким-то образом умудрилась споткнуться и влюбиться в Лукаса. Так неуклюже с моей стороны. Но он владеет всем моим неживым сердцем. Я никогда не испытывала таких чувств ни к кому, ни к живым, ни к мертвым, и я не могу его потерять. Он должен победить. Иначе ничего не получится.

В этот момент Лукас пробивает рукой грудь брата. Он проникает под грудную клетку, чтобы добраться до сердца. Лицо Марка искажается. Он кричит от ярости и боли на весь зал. Однако все его люди — пыль. Никто не приходит ему на помощь, нет ни семьи, ни друзей, которые могли бы ему помочь. В этот момент он настолько одинок, насколько это вообще возможно. Лукас разрывает брата на две части. И окровавленное тело в его руках превращается в пепел.

Марк мертв. Еще мертвее. И слава богу.

Мышцы на челюсти Лукаса сдвигаются, и его холодный, прозрачно-голубой взгляд находит мой. Порезы и синяки на его коже уменьшаются и меняют оттенок. Этому человеку пришлось пережить немало побоев. Но он все еще здесь. С ним все будет в порядке.

Мы смотрим друг на друга долгую минуту. В его глазах читается вопрос, и в кои-то веки я не отворачиваюсь и не оправдываюсь. Неважно, что мы знакомы всего неделю. Или что между нами разница в возрасте, как море. Он хочет быть со мной, а я хочу быть с ним.

Похоже, в этой истории с родственными душами что-то есть. Я не знаю, как еще это объяснить. Медленная улыбка, расплывающаяся по его губам, — это все. Мы выжили. С нами действительно все будет хорошо. Даже неважно, что наш дом лежит в руинах. Осколки керамики разбросаны по полу. Картины испещрены пулевыми отверстиями. И даже не стоит говорить о всех этих прекрасных книгах. Уф.

Я больше не расстраиваюсь из-за того, что он убил меня. Потому что новая жизнь, которой я живу, просто замечательная. Плюс-минус периодические вспышки чрезмерного насилия и так далее. Однако он определенно нуждается в дальнейшем непрерывном обучении по вопросам согласия и равенства.

— Ты улыбаешься, — говорит он мне.

— Да. Мы в порядке. Мы все еще здесь.

— Конечно.

Лукас мог принять нашу победу как данность. Но у меня точно были свои опасения. Я оглядываю комнату.

— Все твои вещи.

— У меня еще есть, — говорит он.

— Гораздо больше. Хотел бы я посмотреть, как твой брат вернется после этого, — бормочет Генри, осматривая кучу пепла у их ног.

Лукас только ворчит.

— О, нет, — печально произносит все еще сильно кровоточащий Бенедикт. — Скай не успела ни в кого выстрелить.

Генри вздыхает.

— Очень жаль.

— Она не должна была пропустить это событие. — Бенедикт серьезно огорчился. — Почему бы тебе не пристрелить Генри прямо сейчас? Я придержу его для тебя.

— Очень смешно, — говорит Генри.

Я просто улыбаюсь.

— Нет. Спасибо.

— Я не буду помогать тебе выковыривать пули из живота и ноги, если ты не будешь со мной любезен, Бенедикт. Я предупреждаю тебя.

Лукас не обращает на них внимания и вытирает пыль с рук, пересекая комнату. Он наклоняется, я поднимаю руку, и мы встречаемся посередине. Как и должно быть. Не представляю, насколько синяки и ушибы на его губах могут быть болезненны. Но я нежно целую его. И этот поцелуй обещает гораздо больше. Годы, эоны и все остальное. Я действительно чувствую, что у нас все может получиться.

В его глазах загорается огонек, когда он говорит:

— Скай может пристрелить кого-нибудь в следующий раз, когда мы снова соберемся вместе.

Бенедикт только кивает.

Но я смеюсь.

— В следующий раз. — Потом я перестаю смеяться. — Подождите. Вы же не серьезно?

— О каком слове я думаю? — спрашивает Лукас, укладываясь на нашу кровать.

Я встречаю его взгляд в зеркале, когда заканчиваю расчесывать волосы.

— То же самое слово, о котором ты всегда думаешь.

— Тебе нужна практика, Скай. Давай.

— Это будет просто секс.

— Может, и не будет.

— Но это будет так.

Его ленивая улыбка… вампир слишком красив для своего блага.

— Но может и не быть.

Прошло больше месяца после разборок с Марком. Дом в основном приведен в порядок. Правда, до сих пор то тут, то там попадаются осколки разбитого стекла и шальные перья подушек. Генри любит называть это военным конфетти.

Лукас побывал на нескольких заседаниях совета, и капитальный ремонт отеля продолжается. Кажется, в городе ангелов все успокоилось. По крайней мере, на данный момент.

— Ты не спросила о шкатулке с драгоценностями, которая стоит у тебя на прикроватной тумбочке, — говорит он, протягивая шкатулку.

Оказывается, он был прав, когда говорил о том, что у него больше вещей в запасе. Вампир, похоже, обладает безграничными ресурсами. И он заваливает меня подарками. Я чувствую себя неживой Золушкой. За пару месяцев я превратилась из отчаянно нуждающейся в повышении зарплаты в независимую богачку с нелепо богатым бойфрендом.

С тех пор как мы достигли взаимопонимания и признали свою привязанность, мы почти не расставались. Я не знаю, как Роза и Сэмюель справляются с подобными узами. Как им удается годами жить в разных странах. Наверное, со временем это проходит. А может быть, ты привыкаешь к тому, что она так глубоко засела в твоем сердце, что от нее уже никуда не деться. Но мы с Лукасом остаемся так близко друг к другу, как только возможно. Я до сих пор не знаю, существуют ли родственные души. Я просто знаю, что счастлива, когда он рядом со мной.

Единственным огорчением за последний месяц стали фотографии, сделанные на моих похоронах. Хелена отправила посылку. Я сама решала, просматривать снимки или нет. Оставить их на десятилетие, может быть, когда боль не будет так близко к поверхности.

В конце концов любопытство победило. Мне не нравится, как моя семья скорбит по мне. Горе на лице моей матери останется со мной до конца жизни.

То, что мой бывший пришел и безобразно плакал на службе, просто дико. Он же меня бросил. Моя лучшая подруга Николь должна была случайно споткнуться и столкнуть его в мою открытую могилу. Это меньшее, чего он заслуживает.

Но Генри был прав, когда говорил, что похороны — это конец той жизни. Есть определенный комфорт в осознании того, что с этим покончено, и мои друзья, и семья, надеюсь, теперь будут жить дальше. Я не знаю. Жизнь и смерть так сложны.

Судя по всему, как я и надеялся, мои родители покупают дом на берегу моря на деньги, выплаченные по страховке жизни. И я рада это слышать.

Но вернемся к текущему моменту.

Лукас бросает мне красную бархатную коробочку с прикроватного столика. И мне удается ее поймать.

— Что это?

— Открой и посмотри. А потом скажи, какое слово у меня на уме.

Я практиковалась в чтении мыслей и эмоций. Укрепление этой способности займет некоторое время. Но мне больше не нужно ждать, пока появится слово. Теперь я могу искать его самостоятельно. Это, несомненно, пригодится мне в новой жизни.

Внутри бархатной коробочки лежит старинное кольцо из платины с бриллиантом-солитером. И оно внушает благоговение. Такое носили королевские особы в былые времена.

Я не знаю, что сказать. Он дарил мне ожерелья, браслеты и серьги. Но кольцо он подарил мне впервые. Дело в том, что… оно выглядит как обручальное. Я очень сомневаюсь, что он намерен нас поженить. Лукас не женат уже более тысячелетия. В то время как мы официально встречаемся и живем вместе уже целый месяц. Очень хороший месяц. Но все равно.

— Я купил его у Картье в Лондоне в начале прошлого века, — говорит он, невозмутимо.

— Оно прекрасно.

— Я рад, что тебе нравится. Читай мои мысли, Скай.

И если слово, о котором он думает, — это секс или член, то я точно швырну в него бархатную коробочку. Но только не кольцо. Оно слишком красивое, чтобы так над ним издеваться.

Я ищу тихий уголок в своем сознании, а затем протягиваю к нему руку. Как будто между его мозгом и моим прокладывается мост. Не знаю, как еще описать это ощущение.

Его эмоции находят меня первыми и потрясают до глубины души. Он действительно нервничает, несмотря на невозмутимую улыбку на лице и спокойный язык тела. Работа Лесника научила его всегда показывать себя с лучшей стороны. Не допускать уязвимости и скрывать свои страхи. С тех пор как я его знаю, он ни разу не нервничал по пустякам. По крайней мере, мне так кажется. Но сейчас он определенно нервничает.

Потому что слово, которое он мне говорит, — брак.

Мои аккуратно уложенные брови взлетают вверх.

— Что?

Он просто наблюдает за мной.

— Вау…

И по-прежнему ничего не говорит.

Разумнее всего было бы подождать год или два. Дать себе время убедиться, что это что-то прочное и настоящее. Но к черту этот шум.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?

Он качает головой.

— Нет. Я не знал. Я подозревал это. Но я счастлив слышать эти слова из твоих уст.

— Ты действительно хочешь жениться?

— Я подумал, что тебе это понравится.

— Что-то, что мне понравится? — Я улыбаюсь. — Лукас, тебе не нужно прятать от меня свое сердце.

— Ты и есть мое сердце, Скай. От тебя не спрячешься, как бы мне этого ни хотелось.

Да. Я не знаю, что сказать. Потому что он только что произнес самую обморочную фразу, которую я когда-либо слышала. Серьезно.

Между тем, не знать, что сказать, — это не проблема Генри, который стоит в коридоре.

— Она сказала «да»?

— Конечно, да, — раздается хрипловатый голос Бенедикта. — Наша сестра — очень разумная женщина, и старик может содержать ее в более чем достаточном комфорте.

— Такой романтический взгляд на вещи. Они любят друг друга, — говорит Лейла. — Я уверена, что все будет хорошо.

— Сколько именно вас подслушивает за дверью? — спрашиваю я, надевая кольцо на соответствующий палец.

— У нас Нико на проводе, — сообщает Генри. — Он хочет новостей. Да или нет, милая? Ты не поверишь, какую вечеринку по случаю помолвки я запланировал. Фейерверки, фонтаны шампанского, ламы, да все, что угодно.

— Ламы?

Уголок рта Лукаса слегка изогнулся. А его взгляд приклеился к кольцу на моей руке.

— Ответ Скай «да».

Из коридора доносятся громкие аплодисменты. Счастливая семья — это хорошо.

Лукас в мгновение ока оказывается у меня за спиной. Он обхватывает рукой мой хвост и проводит губами по моей шее, отчего по позвоночнику пробегают мурашки. Другая его рука обхватывает мой живот, прижимая мою спину к его груди. Одно из самых лучших мест в мире. Я переплетаю свои пальцы с его пальцами и крепко прижимаюсь к нему. Достаточно крепко, чтобы он не смог вырваться, даже если бы попытался.

— Тебе не нужно читать мои мысли, — шепчет он мне на ухо. — Следующее слово «навсегда».

— Навсегда, — повторяю я с улыбкой. — Мне нравится это слово.